Буалем Сансаль

2084: Конец света

Возможно, религия и обязывает любить Бога, но лучше всего ей удается вызывать отвращение к человеку и ненависть к человечеству.

Bualem Sansal

2084

La fin du monde

Перевел с французского А. Г. Доронин

Издание осуществлено в рамках Программ содействия издательскому делу при поддержке Французского института

Cet ouvrage a bénéficié du soutien des Programmes d'aide à la publication de l'Institut français

© Éditions Gallimard, Paris, 2015

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. ООО «Издательство «Пальмира», 2018

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Предуведомление

Читателю не следует полагать, что изложенная здесь история правдива или отражает какие-либо известные события, произошедшие в реальности. Нет, на самом деле здесь всё сплошная выдумка: персонажи, факты и прочее. И в доказательство тому действие перенесено в далекое будущее и в другой мир, нисколько не похожий на наш.

Это сочинение – чистейший вымысел, а мир Бигая, описанный мною на страницах романа, не существует и не имеет никаких оснований существовать в будущем. Точно так же и воображаемый мир Большого Брата, столь ярко и мастерски описанный Оруэллом в его величайшем шедевре «1984», не существовал в его времена, не существует в наши дни и не имеет абсолютно никаких причин существовать в будущем. Поэтому спите спокойно, наивные простаки, все это совершеннейшая ложь, а остальное у нас под контролем.

Книга первая,

в которой Ати едет в Кодсабад, свой родной город и столицу Абистана, после двух долгих лет отсутствия: один год он провел в санатории в краю Син на горе Уа, а дальше долго и нудно тащился домой в составе разных караванов. В пути он знакомится с Назом, следователем из могущественного министерства Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий, – тот возвращается из экспедиции к недавно обнаруженному археологическому памятнику древних времен, предшествовавших Блефу и Великой войне, раскопки которого вызвали странное волнение в рядах Аппарата и даже, говорят, внутри Справедливого Братства.

Ати потерял сон. С каждым разом тревога овладевала им все больше и больше – когда гасли огни, и даже раньше, когда сумерки опускали свою тусклую завесу, а больные, обессиленные долгим днем скитаний из палаты в коридор, а оттуда на террасу, начинали возвращаться к своим кроватям, еле волоча ноги и обмениваясь скромными пожеланиями благополучно провести ночь. Ведь до завтра кто-нибудь мог и не дожить. Йолах велик и справедлив, по своей воле он и дает, и забирает.

Затем наступала ночь. Она так быстро обрушивалась на гору, что заставала ее врасплох. Не менее внезапно наступал обжигающий холод, обращая дыхание в пар. Снаружи без передышки бушевал ветер, способный на все, что угодно.

Привычные звуки санаторного быта немного успокаивали Ати, даже если напоминали о людском страдании и его оглушительных сигналах или же о постыдных проявлениях человеческой механики. Однако они не могли заглушить призрачное урчание горы: из глубины земли исходило далекое эхо, которое Ати скорее воображал, нежели слышал, и оно полнилось сквернами и опасностями. Сама гора Уа на окраинах империи воспринималась мрачной и гнетущей не столько по причине необъятных размеров и жуткого вида, сколько из-за тех слухов, которые расползались по долинам и проникали в санаторий по пятам паломников, два раза в год пересекавших местность под названием Син. Они всегда сворачивали с дороги и проходили через госпиталь, чтобы согреться и захватить скудное пропитание в дальнейший путь. Они являлись издалека, со всех уголков страны, пешком, в лохмотьях, страдая лихорадкой и преодолев многие опасности. В их таинственных рассказах находилось место и чудесам, и мерзостям, и преступлениям. Говорили они приглушенными голосами, замолкая от любого шума и поглядывая искоса через плечо, что делало их повествования еще более волнующими. Как и все остальные, паломники и больные всегда держались настороже, опасаясь, что их застукают надзиратели, а то и сами грозные V, и объявят макуфами, проповедниками Великого неверия, этой тысячу раз опозоренной секты. Ати любил пообщаться с пришедшими издалека странниками, искал встречи с ними, ведь они приносили из своих беспрестанных скитаний столько разных историй и открытий! Эта страна была такой необъятной и такой неведомой, что ему хотелось с головой погрузиться в ее тайны.

Однако передвигаться по стране дозволялось лишь паломникам. Да и то не тогда, когда им захочется, а строго по календарю, по размеченным знаками дорогам, сворачивать с которых не разрешалось. Пути проходили по засушливым плоскогорьям, бескрайним степям, по дну каньонов – по тем местам, где, как говорится, нет ни единой живой души, а в некоторых заброшенных уголках были оборудованы стоянки для отдыха. Там паломников пересчитывали и разделяли на группы, подобно воинам во время похода, которые ютятся под открытым небом вокруг тысячи костров, дожидаясь приказа собираться и пускаться в путь. Остановки для отдыха порой длились так долго, что кающиеся грешники успевали пустить корни в бескрайних бараках и вели себя как беглецы, о которых просто забыли, уже почти не понимая, на что еще недавно уповали. Из затянувшегося привала они извлекали один урок: главным является не цель, а остановка. Пристанище, даже будучи ненадежным, обеспечивает отдых и безопасность, подтверждая таким образом практический ум Аппарата и любовь Посланца к своему народу. Вялые солдаты и измученные, но резвые, как мангусты, комиссары веры выстраивались вдоль дорог в самых уязвимых местах, чтобы следить за движением паломников и не допустить нарушений. Неизвестно, случались ли побеги и приходилось ли ловить дезертиров, – люди шли по дороге так, как им велели. Лишь когда усталость брала верх, у некоторых заплетались ноги, и ряды паломников редели. Но в остальном все было досконально упорядочено и искусно отлажено: без специального распоряжения Аппарата ничего произойти не могло.

Причины этих ограничений стерлись из памяти. Так было испокон веков. По правде говоря, подобный вопрос никому даже не приходил в голову – порядок существовал так давно, что не было никаких причин для беспокойства. Даже болезни и смерть, которые в пути случались чаще, чем определено природой, не могли ослабить моральный дух людей. Йолах велик, и Аби его верный Посланец.

Паломничество было единственной причиной, которая позволяла передвигаться по стране, за исключением перемещений по деловым и торговым вопросам, однако в этих случаях эмиссары имели с собой специальный пропуск, компостируемый на каждом этапе командировки. Повторяющиеся до бесконечности проверки требовали огромного множества контролеров и компостеров, которые вряд ли уже имели какой-то смысл, оставаясь пережитком далекой забытой эпохи. В стране то и дело спонтанным и таинственным образом вспыхивали разнообразные войны, да это и понятно, ведь враг был везде, он мог появиться как с востока или запада, так и с севера или юга. Никто не знал и не представлял, на кого похож противник и чего добивается. Его просто называли Врагом с большой буквы, произнося слово с нажимом, и этого было достаточно. Помнится, когда-то приняли решение, что было бы дурно называть Врага как-то иначе, и это утверждение показалось вполне обоснованным и очевидным, ведь, если трезво подумать, нет никакого смысла давать другое имя предмету или человеку, которого никто никогда не видел. Со временем Враг приобрел невероятные и ужасающие размеры. Но однажды, без какого-либо указания сверху, наименование вышло из употребления. Иметь врагов – все равно что признать собственную слабость. Победа должна быть полной, или это не победа. Тогда заговорили о Великом неверии и макуфах; этим новым словом назвали невидимых и вездесущих вероотступников. Внутренний враг заменил собой врага внешнего. Или наоборот. Затем пришло время вампиров и демонов. Во время торжественных церемоний стали упоминать имя Шитан, олицетворявшее собою все зло. Еще говорили так: «Шитан и его клика». Некоторые воспринимали фразу другим способом сказать: «Вероотступник и его приспешники». Это выражение было хорошо понятно людям. Мало того: тот, кто произносит имя Лукавого, должен был плюнуть на землю и три раза повторить вошедшее в обиход выражение: «Да изгони его и прокляни его Йолах!» Позднее, презрев опасения, Дьявола (он же Лукавый, Шитан, Вероотступник) назвали его настоящим именем – Балис. Соответственно, его последователи-вероотступники стали называться балиситами. Тогда все сразу прояснилось; правда, люди еще долго задавались вопросом, почему едва ли не целую вечность употреблялось так много фальшивых имен.

Война была долгой и более чем ужасной. То здесь, то там, а по правде говоря, везде – вдобавок к войне случались и другие несчастья, землетрясения и прочие катастрофы – видны ее благоговейно сохраненные следы, которые превратили в художественные объекты, доведенные до грандиозных размеров и торжественно явленные вниманию публики: развороченные остатки зданий; изрешеченные пулями стены; целые кварталы, разрушенные до основания; каркасы зданий с обвалившимися перекрытиями; гигантские воронки от взрывов, превратившиеся в зловонные выгребные ямы и гниющие болота; фантастические нагромождения искореженного, разорванного и расплавленного металла, на которых виднеются какие-то надписи; а в некоторых районах – обширные запретные зоны в несколько сот квадратных килосикков или илабиров, огражденных в местах проходов уже частично поваленными грубыми заборами; пустынные территории, продуваемые ледяными или палящими ветрами, где, как кажется, произошли события, выходящие за рамки воображения, – то ли осколки солнца упали на планету, то ли черная магия вызвала адские огни; а что же это еще могло быть, если и земля, и скалы, и создания рук человеческих сплошь превратились в стекло, и от переливающейся всеми цветами радуги магмы исходит назойливый хруст, от которого волоски на теле встают дыбом, гудит в ушах и бешено стучит сердце. Этот феномен привлекает любопытных, они толпятся вокруг гигантских зеркал и развлекаются, глядя на свои встающие торчком, как на параде, волосы, на краснеющую и вспухающую прямо на глазах кожу и кровавые капли, текущие из носа. Живые существа, населяющие те места, причем как люди, так и животные, болеют невиданными болезнями, а их потомство появляется на свет со всевозможными уродствами, но поскольку никакого объяснения хворям не нашли, то они никого и не напугали, и все продолжали благодарить Йолаха за его благодеяния и хвалить Аби за преисполненное любви посредничество.

Установленные в подходящих местах информационные плакаты объясняли, что после войны, которой дали название Блеф, или Великая священная война, разрушения были поистине беспредельны, а количество убитых, этих новых мучеников, достигло сотен миллионов. В течение многих лет, даже целых десятилетий, всю войну и еще долго после ее окончания, на работу нанимали крепких мужчин, чтобы собирать трупы, перевозить их, складывать в штабеля, кремировать, посыпать негашеной известью, зарывать в бесконечных траншеях, сваливать в штольни заброшенных шахт и в глубокие пещеры, входы в которые затем подрывали динамитом. Указом Аби этим далеким от похоронных обычаев верующих людей действиям на определенный необходимый срок был придан легитимный статус. Долгое время профессии собирателей и сжигателей трупов были популярны. Любой мужчина, не обделенный мускулами и крепким сложением, мог заняться такой работой на постоянной основе или даже временно, посезонно, однако в конце концов при деле оставались лишь настоящие здоровяки. Они разъезжали по разным регионам вместе со своими подмастерьями и рабочим инструментом – тележкой с ручками, тросами, лебедкой, фонарем, а некоторые, самые оснащенные, еще и с тягловым животным, – получали лицензию согласно своим возможностям и приступали к труду. В памяти старших поколений еще сохранился образ этих суровых миролюбивых колоссов, бредущих вдалеке по тропинкам и ущельям, в своих кожаных фартуках, полы которых бились об их массивные бедра. Они тянули за собою тяжело груженые телеги, а за ними следовали подмастерья, а иногда и семьи могильщиков. За утилизаторами, а иногда и перед ними, всюду тянулся аромат их ремесла, въедаясь во все вокруг. Это был вызывающий рвоту затхлый запах гниющей плоти, выгоревшего жира, забродившей негашеной извести, грязной земли и смертных испарений. Со временем эти здоровяки исчезли, страну очистили, и остались только редкие молчаливые и неспешные старики, которые нанимались за гроши на работу при больницах, богадельнях и кладбищах. Печальный конец для героических собирателей смерти.

Ну а Враг – тот попросту исчез. Не нашлось никаких признаков передвижений Врага по стране или его жалкого присутствия на земле. Победа над ним, согласно официальной доктрине, была «полной, окончательной и бесповоротной». Йолах покончил с Врагом и обеспечил своему народу, верящему в него с новой силой, обещанное еще в самом начале превосходство. Была названа одна дата, появившаяся непонятно при каких обстоятельствах и когда, но она прочно укоренилась в мозгах и стоит на всех памятных обелисках возле развалин: 2084. Имела ли она какое-то отношение к войне? Может быть. Не уточнялось, соответствовал ли год началу конфликта или его концу, или же какому-то отдельному эпизоду. Люди изобретали сначала одно, потом другое толкование, более изощренное, связанное со священными событиями из жизни страны. Нумерология превратилась в национальный спорт: народ прибавлял, вычитал, умножал, в общем, делал все, что только было возможно сделать с цифрами 2, 0, 8 и 4. Одно время придерживались мысли, что 2084 – просто-напросто дата рождения Аби или же дата его озарения божественным огнем, спустившимся на Посланца в день его пятидесятилетия. Но главное, уже никто не сомневался, что Господь отвел ему новую и исключительную роль в истории человечества. И вот именно в то время страна, которую называли не иначе как «страна верующих», получила очень даже красивое имя Абистан, которое использовали члены правительства, Почтенные, Секретари Справедливого Братства и служащие Аппарата. Простой же люд по-прежнему придерживался старого названия «страна верующих», а в повседневных разговорах, позабыв о рисках и опасностях, совсем уже сокращал, говоря «родина», «дом», «у нас». Таков беззаботный и совершенно не изобретательный угол зрения представителей народа, которые не видят дальше двери своего дома. Впрочем, такое поведение можно было бы счесть и своего рода учтивостью с их стороны: все, что находится снаружи их дома, имеет своих хозяев, поэтому смотреть туда – значит посягать на чью-то личную жизнь, нарушать соглашение. В названии «абистанец», а во множественном числе – «абистанцы», слышалась некая подавляющая официальность, навевающая тоску и призыв к порядку, а тут и до вызова в суд недалеко, поэтому сами люди между собой называли себя просто «люди», будучи убежденными, что и так сумеют узнать друг друга.

В другой же момент загадочная дата привязывалась ко времени образования Аппарата, а еще до того – к созданию Справедливого Братства, собрания высших должностных лиц, избранных из наиболее преданных верующих лично самим Аби, после того как Господь Бог призвал его для исполнения колоссальной задачи по управлению народом верующих и направлению этого народа в мир иной, где каждый будет допрошен Ангелом справедливости насчет мирских поступков. Народу было сказано, что в свете того мира тень не прячет, а наоборот, обличает. Именно в те дни, когда одно за другим произошли эти потрясения, Богу было дано новое имя: Йолах. Времена изменились, как и было сказано в первичном Завете, – на очищенной и предназначенной для истины земле под взором Бога и Аби на свет явился новый мир, а значит, следовало все переименовать, все переписать так, чтобы новая жизнь никоим образом не пятналась прошедшей и отныне недействительной Историей, уничтоженной, будто ее никогда и не было. Справедливое Братство наделило Аби неприметным, но в то же время крайне недвусмысленным именем Посланец и сочинило в его честь скромное и трогательное приветствие, которое звучит так: «Аби Посланец, будь он благословен», после чего следует поцеловать друг другу тыльную часть левой ладони.

Все эти рассказы распространялись до тех пор, пока все не утихло и вернулось к порядку. История была переписана и подтверждена Аби собственноручно. Все, что могло бы еще зацепиться в глубинах вымаранной памяти о старых временах, – какие-то отдельные фрагменты или не успевшие улетучиться обрывки, – стало пищей туманных домыслов слабоумных стариков. Но для поколений Новой Эры даты, календарь, История имели не большее значение, чем следы ветра на небе. Настоящее стало вечным, сегодняшний день непреходящ, а время в его совокупности полностью находится в руках Йолаха, он разбирается в любых вещах, решает, что они значат, и сообщает об этом тем, кому сам посчитает нужным.

Как бы то ни было, год 2084 стал основополагающей датой для страны, хотя никто не знал, какому событию эта дата соответствует.

Процедура паломничества, простая и сложная одновременно, но никак не бессмысленная, была организована следующим образом. Кандидаты записывались в очередь на посещение какого-либо святого места, назначенного за них Аппаратом, и ожидали вызова для присоединения к готовому отправиться в путь каравану. Ожидание разрешения длилось один год или всю жизнь, оно было бессрочным, поэтому в случае смерти подателя свидетельство об ожидании разрешения наследовал его сын, но только старший из сыновей и ни в коем случае не дочь: святость не делится и не меняет пол. Ради такого случая устраивался грандиозный праздник. Когда подвижничество переходило к сыну, честь семьи крепла. По всей стране насчитывались миллионы и миллионы ожидающих разрешения, самого разного возраста и положения, и все они отсчитывали дни, отделявшие их от великого дня, когда им позволят отправиться в путь, – Благословенного Дня, или Благодня. В некоторых регионах страны установился обычай раз в году собираться огромными толпами и с шумным весельем и танцами вволю бичевать себя хлыстами с гвоздями на концах в доказательство того, что страдание совершенно не умаляет счастья ожидания Благодня. В других регионах были популярны собрания, где люди садились тесным кругом, поджав ноги, и слушали старых опытных кандидатов, дошедших до полного истощения, но не потерявших надежду; те рассказывали о своем долгом и блаженном мучении, которое так и называется: Ожидание. Каждая фраза сопровождалась одобрением надзирателя, который, используя мощный громкоговоритель, повторял: «Йолах справедлив», «Йолах терпелив», «Йолах велик», «Аби защищает тебя», «Аби с тобой» и т. д., после чего ему вторили десятки тысяч объятых эмоциями глоток. Затем сообща, бок о бок, все молились; громко, что есть силы, читали псалмы и распевали оды, написанные рукою самого Аби; потом начинали все сначала, и так до полного изнеможения. Кульминационным моментом становилось перерезание горла баранам и откормленным быкам, причем целыми стадами. Для этого требовались наиболее искусные раздельщики туш, так как речь шла о жертвоприношении, а тут ведь дело сложное: перерезать горло – значит не убить, а преподнести. Затем все это мясо нужно было зажарить. Пламя костров виднелось издалека, а воздух, напоенный жиром и приятным ароматом испеченной на огне баранины и говядины, приятно возбуждал всех, кто находился в радиусе десяти шабиров и был наделен носом, рылом, мордой или клювом. Пир напоминал оргию, бесконечную и грубую. Привлеченные запахом дыма, стремительно сбегались нищие, которые не могли устоять перед таким изобилием истекающей вкусными соками плоти. Состояние крайнего восторга, в которое они приходили, становилось причиной далекого от религии поведения. Впрочем, их ненасытность была как раз к месту, иначе что делать с таким количеством освященного мяса? Выбрасывать его считалось кощунством.

Страсть к паломничеству бесконечно подпитывалась специальными кампаниями, включающими в себя призывы, проповеди, ярмарки, конкурсы и разнообразные мероприятия, разработанные очень могущественным министерством Пожертвований и Паломничества. Монополией на Шумиху, или муссим, владела очень древняя и очень добродетельная семья, члены которой слыли любимцами самого Аби. И проводили они Шумиху с приличествующей религии точностью под коммерческим девизом, известным даже детям: «Лучше больше, да лучше». Представители многих других профессий тяготели к делу Пожертвований и Паломничества, и многие знатные семьи прилагали все силы, чтобы принести как можно больше пользы. В Абистане не существовало никакой другой экономики, кроме религиозной.

Вышеупомянутые кампании продолжались в течение всего года, но пик их деятельности приходился на лето, на время Сиама – священной недели Абсолютного Воздержания, совпадающей с возвращением паломников из далекого чудесного путешествия в один из тысячи и одного открытых по всей стране для поклонения объектов: священных земель, мавзолеев, мемориалов славы и мученичества в святых местах, где народ верующих одержал несравненные победы над Врагом. Так уж сложилось благодаря неким непременным случайностям, что объекты эти всегда располагались на другом краю света, вдали от дорог и населенных пунктов, и посему паломничество превращалось в длительную и почти непосильную экспедицию, которая длилась годами. Люди пересекали всю страну от края до края, исключительно пешком, продвигаясь, как того требовала традиция, самыми трудными и заброшенными путями, и потому возвращение стариков и больных становилось крайне маловероятным. Но в том-то и состояла истинная мечта претендентов на паломничество, чтобы умереть на дороге святости; они будто понимали, что достичь совершенства при жизни не так уж и хорошо, поскольку оно накладывает на избранника такое бремя ответственности и обязанностей, что он неизбежно не оправдает чести, в один момент растеряв все преимущества, накопленные за годы, принесенные в жертву ожиданию. И потом, как иначе наслаждаться совершенством в этом столь несовершенном мире, кроме как повторить подвиг великих?

Никто, ни один заслуживающий уважения верующий не допускал мысли, что рискованные паломничества суть есть эффективный способ очистить страну от избыточной массы людей, предложив им прекрасную смерть на пути к совершенству. Точно так же никто даже не подумал, что и Великая война преследовала ту же цель: превратить бесполезных и ничтожных верующих в прославленных и полезных мучеников.

Само собой разумеется, что главной из всех святынь считался кое-как сложенный из камней маленький домик, в котором родился Аби. Эта никчемная лачуга была самым жалким творением рук человека, но чудеса, которые в ней происходили, выходили далеко за рамки удивительного. Не нашелся бы ни один абистанец, который не хранил бы у себя дома изображение святого жилища. Оно могло быть сделано из папье-маше, дерева, нефрита или золота, но всегда свидетельствовало о равной любви к Аби. Никто не предупреждал, а люди просто не замечали, что каждые одиннадцать лет вышеупомянутый домик меняет свое местоположение в соответствии с секретным распоряжением Справедливого Братства, которое организовывало ротацию чудесного сооружения для поддержания равенства между шестьюдесятью провинциями Абистана. Особо об этом не распространялись, но тут действовала одна из наиболее тайных программ Аппарата, согласно которой задолго планировалось очередное место размещения, а тамошние местные жители готовились к исполнению роли будущих исторических свидетелей, которые расскажут паломникам, что для них значит жить по соседству с уникальной в мировом масштабе хижиной. Кающиеся грешники их щедро благодарили в ответ, не скупясь на возгласы одобрения, слезы и мелкие подарки, что выливалось в полное религиозное единение. Без очевидцев история не существует: нужно бросить затравку, чтобы другие могли закончить рассказ.

Система, перегруженная всяческими ограничениями и запретами, пропагандой, наставлениями, культурными предубеждениями, стремительно возникающими обрядами, личной инициативой, которую следовало проявлять и которая учитывалась при распределении привилегий, – все это в совокупности выработало у абистанцев особый дух, и благодаря ему они непрерывно суетливо занимались неким делом, не зная о нем ровным счетом ничего.

Возможность встречать сияющих свежеобретенной святостью паломников по возвращении из долгого отсутствия, приветствовать их, потчевать разными лакомствами, принимать от них мелкие подарки – безделушку, прядь волос, какие-нибудь мощи – превратилась в шанс, который население и кандидаты на Благодень не упустили бы ни за что на свете. На рынке реликвий эти сокровища были бесценны. Но это еще не все: от милых сердцу паломников узнавали о разных чудесах, ведь путники своими глазами видели мир и его наисвятейшие места.

В прихотливом сплетении предрассудков и таинств Ожидание стало испытанием, которое кандидаты переживали со все возрастающим счастьем. Перво-наперво их учили тому, что терпение – синоним веры; это слово означает путь и цель, так же как и подчинение и покорность характеризуют истинно верующего. Поэтому в течение времени Ожидания, в каждое мгновение дня и ночи, под взглядами людей и Бога, следовало оставаться достойным среди достойных. Не было ни единого Ожидающего, которого с позором вычеркнули из блаженного списка кандидатов в паломничество по святым местам. Аппарат любил распространять подобные абсурдные байки, но они никого не обманывали: каждый знал, что народ верующих не станет укрывать лицемеров, ведь все понимали, что бдительность Аппарата неусыпна и любые инакомыслящие подлежат уничтожению еще до того, как их отравит намерение одурачить кого бы то ни было. Деза, провокация, агитпроп – все это несет с собой беду; народу нужны ясность и ободрение, а не ложные слухи или завуалированные угрозы. Аппарат в своем искусстве манипуляций заходил слишком далеко вплоть до того, что придумывал ложных врагов, которых затем до изнеможения разыскивал, чтобы в конце концов уничтожить своих же друзей.

Ати проникся настоящей любовью к паломникам, искателям приключений в дальних странствиях; он слушал их якобы с безразличным видом, чтобы не вспугнуть и не встревожить их чувствительные внутренние антенны, которые были всегда настороже, но, поддавшись порыву, не выдерживал и принимался, точно ребенок, жадно и настойчиво засыпать их вопросами «почему» и «как». Впрочем, его голод так и оставался неутоленным, в связи с чем чувство тревоги и возмущения только возрастало. Где-то возвышалась некая стена, которая мешала ему видеть дальше россказней несчастных поднадзорных странников, вынужденных распространять химеры по всей стране. Как ни ранила эта мысль, Ати не сомневался, что этот исступленный бред вложен в уста паломников теми, кто издалека, из глубины Аппарата контролирует их убогие мозги. Надежда и вера в чудеса – лучшее средство, чтобы посадить народ на цепь, ведь тот, кто верит, – тот боится, а кто боится – верит еще более слепо. Позже, во время мучительных размышлений, ему в голову пришла мысль: надо разорвать эту цепь, которая скрепляет веру с безумием, а истину со страхом, чтобы спастись от полного подавления.

Во мраке и суете огромных, переполненных больными палат им овладела странная и настойчивая тревога, от которой он затрепетал, как трепещут ночью лошади в стойле, чувствуя рыскающего вблизи хищника. Госпиталь показался ему прибежищем смерти. Ати запаниковал, и это чувство не оставляло его до самого рассвета, когда дневной свет рассеял копошащиеся ночные тени, а утренняя смена, переругиваясь и грохоча кастрюлями, приступила к работе. Гора всегда внушала ему страх: Ати был городским человеком, рожденным в пекле тесноты, а здесь он потел и задыхался в своей убогой кровати, не в силах вынести мощь и гигантские размеры Уа, а ее серные испарения душили его.

Однако именно гора его и вылечила. В санаторий Ати прибыл в жалком состоянии с тяжелой формой туберкулеза; он сплевывал кровь большими сгустками, совершенно обезумев от кашля и жара. А уже через год почти поправился. Лавина ледяного воздуха безжалостным огнем сжигала маленьких червей, которые пожирали его легкие, – так возвышенно описывали процесс больные, полагая, что вирус на самом деле исходит от Балиса Вероотступника, а выздоровление определяет божественная воля. Санитары, неотесанные жители гор, и не думали иначе; в строго определенное время они раздавали грубо скругленные пилюли и вызывающие рвоту отвары, не забывая обновлять талисманы, когда прибывали новички, появление которых сопровождалось невероятными слухами. Что же касается доктора, который со скоростью ветра пролетал раз в месяц, не проронив в сторону пациентов ни единого слова, разве что щелкнув пальцами, то никто не осмеливался даже задеть его взглядом. Он был не из народа – состоял в Аппарате. Когда появлялся врач, больные бормотали извинения и старались спрятаться в первую попавшуюся щель. Управляющий приютом очищал перед ним путь, размахивая в воздухе тростью. Ати знал об Аппарате только одно: этот орган, во имя Справедливого Братства и Аби, портрет которого украшал каждую стену страны от края до края, имел власть надо всем. Ах да, вышеупомянутый портрет, следует знать, являлся образом всего Абистана. На самом деле он представлял собой игру теней, вроде лица в негативном изображении, с магическим, ярким, как бриллиант, глазом в центре, наделенным такой волей, которая могла пробивать броню. Все знали, что Аби человек, причем из самых бедняков, но не такой человек, как прочие. Он был Посланцем Йолаха, прародителем всех верующих, наивысшим властителем мира, а в довершение всего милостью Божией и благодаря любви всего человечества он был бессмертен. И если никто никогда не видел его, это просто потому, что он излучал ослепляющий свет. Нет, на самом деле он был чересчур драгоценен, чтобы выставлять его на всеобщее обозрение. Вокруг его дворца на территории запретного района, который находился в центре Кодсабада, концентрировались сотни отлично вооруженных людей, расставленных непроницаемым кольцом, так что без разрешения Аппарата и муха не пролетела бы. Этих крепышей отбирали с момента рождения, их воспитывали под тщательным надзором Аппарата, они подчинялись исключительно ему, ничто не могло их отвлечь, ввести в соблазн, заставить отвернуться; они не знали сострадания, их жестокость была неумолима. Неизвестно, оставалось ли в них что-нибудь человеческое или мозг им удаляли еще при рождении, что могло бы объяснить их упрямство и одержимый взгляд. Простые люди, которые не упускали возможности дать меткое определение любому непонятному явлению, называли их Шутами Аби. Их считали выходцами из отдаленной южной провинции, из некоего оторванного от остального мира племени, которое якобы было связано с Аби каким-то невероятным обязательством. Племени люди тоже дали говорящее о многом имя: легаби, то есть легион Аби.

При столь грандиозных мерах безопасности и мысли не возникало, что вышеупомянутые несокрушимые роботы охраняют пустое гнездо, то есть ничто – всего лишь идею, некую аксиому. Тайна превращалась в игру: каждый в силу своей неосведомленности добавлял частицу собственных домыслов, но при этом все знали, что Аби вездесущ, одновременно находится и здесь и там, и в одной столице провинции и в другой, в таком же плотно охраняемом дворце, откуда излучает народу свет и жизнь. В этом сила вездесущности: центр находится в каждой точке, так что ежедневно разгоряченные толпы процессиями кружили вокруг шестидесяти дворцов, чтобы преподнести Посланцу свое наивысшее благоговение и обильные дары, не прося взамен ничего, кроме райской жизни после смерти.

Идея представить Аби в таком виде, с одним-единственным глазом, спровоцировала многочисленные споры и самые разнообразные гипотезы: для одних Посланец уже появился на свет одноглазым, для других стал таковым вследствие пережитых в детстве страданий; еще говорили, что у него изначально всего один глаз посреди лба, что свидетельствует о пророческом предназначении, но с той же уверенностью утверждалось, что образ служит лишь символом, сочетающим в себе дух, любовь и тайну. Распространяемый в таком масштабе, сотнями миллионов экземпляров в год, портрет мог бы вызвать сумасшествие от пресыщения, если бы искусство не придало ему сверхмощную притягательную силу, которая излучала всепроникающие дивные вибрации, подобно тому как завораживающее пение китов в брачный период заполняет океан. Портрет покорял с первого взгляда, а очень скоро внушал и счастье; любой абистанец ощущал себя чрезвычайно защищенным, любимым, обласканным, но и подавленным тем величием, которое подразумевало колоссальное насилие. Перед гигантскими, великолепно освещенными портретами, которые украшали крупные фасады административных зданий, скапливались группы людей. Ни один художник в мире не смог бы изобразить такое чудо, его воплотил в жизнь сам Аби, вдохновленный Йолахом; такова была истина, которой он вкусил очень рано.

Однажды в углу одного из портретов Аби появилась надпись – неразборчивая фраза, начерканная на неведомом языке, древним шрифтом, существовавшим до первой Великой священной войны. Люди были не только заинтригованы, они ждали какого-то выдающегося события. Потом пошел слух, что фраза переведена шифровальным отделом Аппарата, и таинственная надпись гласит на абиязе следующее: «Бигай блюдет вас!» Смысл был непонятен, но имя оказалось настолько благозвучным, что народ сразу же стал употреблять его, и вскоре самого Аби начали ласково называть Бигаем. Повсюду только и слышалось: Бигай то, Бигай се, Бигай горячо любимый, Бигай справедливый, Бигай ясновидящий, и так до тех пор, пока Справедливое Братство не издало указ, согласно которому использование дикого прозвища каралось немедленной смертью. Вскоре после этого в официальном сообщении ФН, то есть «Фронтовых новостей», за номером 66710 было победоносно объявлено, что гнусный пакостник, написавший злосчастную фразу, схвачен и казнен на месте, как и вся его семья и друзья, а их имена стерты изо всех реестров, начиная с первого поколения. В стране воцарились тишина и покой, но многие задавались вопросом: а почему это в указе запрещенное слово было написано вот так: «Биг Ай[1]»? Кто допустил такую ошибку? Переписчик из ФН? Управляющий новостями Почтенный Сюк? Не мог же это быть Дюк, Верховный Командор, шеф Справедливого Братства. Ну и совсем маловероятно, чтобы вина лежала на Аби – он же сам изобрел абияз и точно сумел бы избежать каких бы то ни было ошибок.

Итак, Ати уже был не таким бледным и чувствовал себя лучше. Выходившая с кашлем мокрота еще оставалась густой; дышал он тяжело; по-прежнему, и даже больше, стонал, много кашлял, но кровь уже не сплевывал. А в остальном – гора сделала все, что могла; жизнь была тяжелая, к старым лишениям добавлялись новые, что и составляло повседневность, если можно так выразиться. Разрушение жизни начиналось в самом ее начале, и это естественно. Так высоко в горах и так далеко от города упадок происходил быстро. Санаторий служил гарантированной конечной остановкой для многих – стариков, детей, неизлечимо больных. Таковы бедные люди: смирившись со своей долей, они начинают заботиться о себе, лишь когда жизнь в конце концов оставляет их на произвол судьбы. Их манера кутаться в бурни – широкие шерстяные накидки, ставшие непромокаемыми благодаря слою грязи и тысячам заплаток, – выглядела несколько траурно и весьма величественно, будто они обрядились в королевский саван, готовясь вот-вот последовать за смертью. Пациенты не оставляли бурни ни днем, ни ночью, словно боялись, что неизбежность застанет их врасплох и придется уйти из жизни обнаженными и пристыженными; по сути, они бесстрашно дожидались конца с непритворной легкостью и даже, можно сказать, угодливостью. А смерть особо не медлила – косила тут, там и там, и еще дальше. От новых жертв у нее только разгорался аппетит, и она глотала двойными порциями. Уход обитателей санатория проходил незаметно – здесь некому было их оплакивать. Недостатка в больных не наблюдалось; прибывало их больше, чем убывало, так что не знали даже, где их размещать. Койка умершего долго не пустовала: больные, ютящиеся на полу широких коридоров, продуваемых сквозняками, жестоко дрались за нее. Даже заключенные заранее договоры не всегда обеспечивали мирное наследование кровати.

Кроме нехватки всего и вся, еще были сложности, связанные с местными условиями. Пропитание, медикаменты, любые материалы, необходимые для существования санатория, доставлялись грузовиками – безобразными громадинами с помятыми боками, не моложе самой горы, которые ничего не боялись, во всяком случае, до первых горных хребтов, где уже не хватало воздуха для их огромных поршней, – а затем на спинах людей и мулов, не менее отважных и выносливых, и к тому же искусных скалолазов, но ужасно медленно: они шли, когда позволяли капризы погоды, состояние горных троп и выступающих скальных карнизов, настроение и распри между местными племенами, которые с легкостью могли блокировать проходы, меняя маршруты.

Здесь, высоко в горах на краю света, каждый шаг означал риск для жизни, а санаторий находился в самом отдаленном уголке смертоносного тупика. И никто со времен давних и темных не удосужился задаться вопросом: зачем надо было забираться так высоко в горы и так глубоко в холод и запустение, чтобы изолировать туберкулезников, которые ничем не заразнее других, ведь жертвы проказы и чумы бродили по всей стране, как и больные так называемой горячкой, хотя, по правде говоря, эти болезни придерживались своего сезона и своего ареала распространения. Никто не помирал, дотронувшись до туберкулезника или встетившись с ним взглядом. Принцип заражения все еще не изучили как следует, но человек-то умирает не от того, что болеют другие, а от того, что заболевает он сам. В конце концов, тут ничего не попишешь: в разные времена появляются свои страхи, и в какой-то момент туберкулезу выпала доля нести знамя самой страшной болезни, наводящей ужас на население. Колесо жизни вращалось, приходили новые грозные беды, опустошая цветущие регионы и заполняя их кладбищами, а затем отступали, а санаторий стоял все там же, удивляя своей окаменелой вечностью; сюда продолжали посылать чахоточных и других легочных больных, вместо того чтобы дать им умереть в родном доме или недалеко от него, среди страдающих прочими болезнями. Там туберкулезники угасали бы естественно, окруженные заботой близких, но вместо этого их выпихивали на вершину мира, где они умирали позорно, изводимые холодом, голодом и плохим обращением.

Бывало, начисто исчезали целые караваны – люди, животные, товары. Иногда солдаты, мобилизованные для их защиты, сбегали, а иногда и нет; после нескольких дней поисков охранников находили на дне какого-нибудь ущелья – с перерезанным горлом, искалеченных, наполовину изъеденных стервятниками. Но от ружей не оставалось и следа. Никто не говорил прямо, но некоторые намекали, что караван пошел по запретному пути и нарушил границу. Так считали старики, и взгляд их при этом был очень выразительным. «А откуда такие сведения?» Тотчас атмосфера накалялась; старики тушевались, словно сболтнули лишнего, а молодые вдруг резко настораживали уши. Мысли у них в голове бились так громко, что их можно было услышать издалека: «Запретный путь!.. Граница!.. Что за граница, какой еще запретный путь? Разве наш мир не вмещает в себя все сущее? Разве мы не можем везде чувствовать себя как дома благодаря милости Йола-ха и Аби? К чему нам пограничные столбы? Кто-нибудь объяснит?»

Новость о пропаже каравана погружала санаторий в оцепенение и подавленность; пациенты прибегали к самобичеванию, согласно обычаям своих регионов: бились головой о стену, раздирали себе грудь, выли смертным воем, – подобное событие было губительной для верующих ересью. Какой же еще мир может существовать за так называемой границей? Найдется ли там хоть лучик света и хоть клочок земли, способный удержать божье творение? В какой здравый ум придет идея покинуть царствие истинной веры ради небытия? Только Вероотступник мог внушить подобную мысль, или же макуфы, пропагандисты Великого неверия, эти-то способны на всё.

Неожиданно такое событие превращалось в дело государственной важности и спешно сводилось на нет. Утерянный груз, будто по мановению волшебной палочки, богато компенсировался лакомствами, дорогостоящими лекарствами и эффективными талисманами, и недавняя история полностью рассеивалась, не оставив даже отголосков эха; более того, очень быстро создавалось стойкое убедительное впечатление, что ничего такого досадного вовсе не случалось. Предпринимались переводы на другую работу, происходили аресты и исчезновения, но никто ничего не замечал, так как всеобщее внимание отвлекали чем-нибудь другим: еще не все горящие угли потухли в царстве, и в различных церемониях недостатка не было. Убитых охранников повышали до ранга мучеников; из сообщений ФН через надиры (электронные стенгазеты, установленные во всех местах страны) и сеть мокб, где молились девять раз в день, люди узнавали, что конвоиры с честью пали смертью храбрых на поле боя во время героической битвы, представленной как «мать всех сражений», равной всем реальным и воображаемым сражениям, которые случались ранее и случатся в грядущие века. Иерархии среди мучеников не было, как не было пока конца Великой войне, который наступит в тот момент, когда Йолах сокрушит Балиса в соответствии с Обещанием.

Какие войны, какие битвы, какие победы, против кого, как, когда, зачем? Таких вопросов не существовало, их не задавали, поэтому и ответов на них ждать не приходилось. «Священная война – это понятно, это суть доктрины и теория всех теорий! Но если одновременно вот так запросто плодить всякие домыслы, не останется ни веры, ни мечты, ни искренней любви, и мир будет обречен» – так думали люди, когда земля уходила у них из-под ног. И правда, за что еще зацепиться, кроме невероятного? Лишь в него и можно верить.

Сомнение вызывает тревогу, а за ней и беда не за горами. В таком состоянии и оказался Ати, потеряв сон и предчувствуя невыразимый ужас.

Во время его прибытия в санаторий, в самый разгар прошлой зимы, как раз исчез один караван вместе с охранниками, которых позже обнаружили замерзшими на дне ущелья. В ожидании затишья, когда можно будет отвезти трупы в город, их разместили в морге. Госпиталь скрежетал всеми своими зубами, санитары носились туда-сюда со жбанами и метлами в руках, больные стаей топтались на общем дворе, искоса поглядывая в сторону узкого темного прохода, ведущего по спирали в морг с покойниками, находившийся на пятнадцать сикков ниже, а на самом деле – в окончании местами обвалившегося туннеля, который вился под крепостью и был вырыт в скалистой породе еще в эпоху, когда здесь бушевала первая Великая священная война. Никто не знал, где находится другой конец туннеля, терявшийся где-то у подножия горы. Служил ли он путем для побега или же складом продовольствия, подземной тюрьмой или катакомбами, а может быть, там размещалось тайное убежище для женщин и детей в случае нашествия Врага или капище запрещенного культа, какие время от времени обнаруживались в самых невероятных местах? Эта подземная кишка губительно влияла на людей, она полнилась яростью оставшихся в прошлом миров, столь непонятных и пугающих, что иногда жерло туннеля изрыгало из своих глубин мрачное урчание. Там царил вечный леденящий холод.

Как ни ужасно, но стало известно, что вдобавок к ранам, полученным после головокружительного падения в ущелье, солдаты были самым мерзким образом покалечены. Отрезанные уши, язык, нос; половой орган, воткнутый в рот; раздавленные яички, выколотые глаза. Один старик в конвульсиях произнес было слово «пытка», но он не знал его значения – то ли забыл, то ли не хотел говорить, что лишь добавило страха. Пятясь, он вышел, бормоча при этом что-то вроде: «…Заговор… демократ… против… Храни нас Йолах». В душе Ати это происшествие положило начало скрытому процессу, который мог привести к бунту. Бунту против чего или кого, Ати и представить не мог; в застывшем мире цель не угадать, можно только почувствовать, что начал бунтовать, а против себя ли самого, против империи, против Бога – не разберешь; да и вообще, как шевелиться в неподвижном мире? Самое большое знание склоняется перед пылинкой, которая препятствует мысли. Ате, кто противостоял смерти на этой горе, кто пересек запретную границу, – они обладали знанием.

Но если выйти за пределы, то куда идти?

Да и зачем было убивать тех несчастных бесов в униформе, почему бы не взять их с собой и просто бросить на произвол судьбы на горе? Где ответ? Солдаты, которых перебежчики пощадили и которые смогли вернуться, понесли кару, назначенную трусам, предателям и безбожникам: под одобрительные возгласы толпы их казнили на стадионе в день великой молитвы, предварительно проведя по городу для всеобщего обозрения. Закрытие любого государственного дела всегда сопровождалось зачисткой свидетелей в той или иной форме.

Для Ати существующая за пределами времени больница обладала дестабилизирующим действием; каждый день здесь появлялись потрясающие новости, которые в городском шуме прошли бы незаметно, но здесь заполняли собой пространство и захватывали дух, который постоянно находился в тревожном, подавленном и униженном состоянии. Объяснением тому была изолированность санатория. В пустоте жизнь становится причудливой ничто ее не сдерживает; она не знает, на что опереться и в какую сторону двигаться. Кружение на одном месте вокруг себя – зрелище довольно жалкое, а слишком долго существовать наедине с собой губительно для духа и тела. Тогда и болезнь, со своей стороны, разит с большей уверенностью, поскольку смерть не терпит истин, которые намерены превзойти ее, и уничтожает их. Существование границы ошеломляло. Получается, что мир разделен, что он вообще разделим и человечество многообразно? С каких это пор? Наверняка так всегда и было, ведь все сущее существует целую вечность, ибо спонтанного зарождения не бывает. Только если того пожелает Бог, ведь он всемогущ; но разве Бог добивается разделения людей, разве он работает над своими творениями отдельно, по случаю?

Да что же это за граница, черт побери, что там за нею?

Известно, что на небе обитают ангелы, в аду кишат демоны, а на земле живут верующие, но для чего граница в пределах нашего мира? Кого от кого или от чего она отделяет? Сфера не имеет ни начала, ни конца. На что же похож невидимый чужой мир? Если его жители наделены разумом, знают ли они о нашем присутствии на земле и понимают ли немыслимый факт, что мы не подозреваем об их существовании, кроме разве что жутких невероятных слухов, причудливых отголосков стертой в памяти эры? Значит, победа над Врагом в Великой священной войне не была «полной, окончательной и бесповоротной»! Значит, на самом деле нас накрыло прахом поражения, пока мы непрерывно праздновали победу.

Так где же мы в таком случае? Наверняка в самом жалком положении: мы побеждены, лишены всего и отброшены на дурную сторону границы. А ведь и правда наш мир похож на стан проигравших, на лавку старьевщика после погрома, а приукрашивание реальности служит всего лишь румянами для смерти, придающими ей смехотворный вид. А Йолах со своим Посланцем Аби, что они делают с нами на этом убогом дрейфующем плоту? Кто спасет нас, откуда придет помощь?

Все эти вопросы витали в воздухе, наполняли его; Ати не осмеливался их видеть, но он их слышал и мучился ими.

Иногда, несмотря на суровые методы наблюдения и «оздоровления», сомнение проникало в чье-нибудь сознание и оттуда просачивалось к другим. Единожды вспыхнув, воображение изобретает множество тропинок и запрятанных поглубже загадок, но смельчаки неосторожны и очень скоро сами себя выдают. Свойственное им внутреннее напряжение электризует окружающий воздух, и этого достаточно, ведь V обладают сверхчувствительными антеннами. Верить, что будущее принадлежит нам, потому что мы его знаем, – это распространенная ошибка. В идеальном мире нет будущего, а есть только прошлое со своими легендами о волшебном начале; нет никакой эволюции и никакой науки, есть только истина, единственная и непреходящая, данная нам раз и навсегда, а рядом с ней – высшая сила, которая ее охраняет. Знание и сомнение являются результатом развращенности, присущей бренному миру, миру мертвецов и мерзавцев. Никакой контакт между ним и миром верующих невозможен. Таков закон: птичка, вылетевшая из клетки, обязана исчезнуть, если успела хоть раз вспорхнуть крылышками; она не может вернуться обратно, иначе посеет разногласия своим фальшивым пением. Но кое-чему помешать не удастся: если один человек что-то узнал, предположил или просто увидел в мечтах, позже в другом месте другой человек тоже это увидит, почувствует или подумает, и возможно, именно ему удастся вытащить это на свет, чтобы его увидел каждый и восстал против давления смерти.

Тревожащие вопросы, злость от необходимости им сопротивляться и невольное разочарование сбивали Ати с толку, и он не сомневался, что причина именно в этом. Во всей стране, во всех ее шестидесяти провинциях, все было по-прежнему, не происходило ничего заметного, жизнь сохраняла прозрачность, порядок оставался несравненным, а религиозное единение в лоне Справедливого Братства под взором Аби и благосклонным наблюдением Аппарата достигло наивысшей точки. На такой вершине совершенства жизнь замирает, ибо нечего исправлять, переделывать или превосходить. Застывает даже время – что ему отсчитывать и зачем пространство в состоянии неподвижности? Аби успешно завершил свой труд, и благодарное человечество могло прекратить свое существование.

«Наша вера – душа мира, а Аби – его бьющееся сердце», «Подчинение – это вера, а вера – это истина», «Аппарат и народ – ЕДИНЫ, как ЕДИНЫ Йодах и Аби», «Йолаху мы принадлежим, Аби мы повинуемся», и так далее, – вот такими были девяносто девять основных постулатов, которые изучали с самого раннего возраста и твердили всю оставшуюся жизнь.

Санаторий основали очень давно: на монументальных главных воротах в крепость виднелся каменный картуш с выгравированной на нем меж двух полустертых таинственных знаков датой – если это вообще была дата – «1984»; возможно, год закладки здания. Короткий нижеследующий текст, несомненно, пояснял цифры и предназначение постройки, но был написан на незнакомом языке – то есть, видимо, в словах содержался какой-то смысл, как утверждали некоторые старые безумцы, ныне ушедшие в небытие, однако никто его не понимал или не помнил; так или иначе, мир по-прежнему вращался тем же раз и навсегда заведенным порядком, что и вчера, и точно так же будет вращаться завтра и послезавтра. Иногда в течение недель или даже лет простому люду недоставало самого необходимого, на города и жизни абистанцев обрушивалось зло, но и такие испытания считались нормальными и справедливыми, так как нужно беспрерывно укреплять веру и учиться презирать смерть. В довершение всего, коллективные молитвы, придающие ритм часам и дням, вводили паству в состояние блаженного отупения, а чтение псалмов в перерывах между девятью ежедневными молитвами, передаваемое через неутомимые громкоговорители, установленные в правильных местах, отражалось от стен, перегородок, коридоров и палат, до бесконечности множа успокаивающее эхо, чтобы на непроизвольном уровне удерживать внимание пациентов. Звуковой фон так глубоко въелся в подсознание, что никто не замечал его исчезновения во время перебоев с электричеством или поломок дряхлой воспроизводящей аппаратуры: в таких случаях сами стены и память больных принимали эстафету и продолжали читать псалмы с той же правдоподобностью, как и в самой настоящей реальности. В отсутствующем взгляде молящихся блистал неизменный ласковый и трепетный свет согласия, который никогда не исчезал. Кстати, слово «согласие», или Гкабул на абиязе, служило и названием религии Абистана, а также заголовком Священной Книги, в которой Аби изложил свое божественное учение.

В свои тридцать два или тридцать пять лет – он сам не знал точно – Аби уже считался старым. Однако он все еще сохранял следы очарования былой юности и своей расы: высокий, стройный, со светлой, пусть и потемневшей от жгучих ветров горных вершин кожей, которая подчеркивала его зеленые, с золотыми искорками глаза. Врожденная неспешность придавала его движениям кошачью чувственность. Если расправить плечи, закрыть рот с испорченными зубами и обозначить намек на улыбку, Ати мог бы показаться привлекательным мужчиной. Разумеется, раньше он таковым и был, но вспоминал о тех днях с отчаяньем, поскольку физическая красота – это порок, к которому тяготеет Вероотступник, к тому же она вызывает насмешки и агрессию окружающих. Женщины, защищенные плотными вуалями и бурникабами, замотанные в ткани и всегда остающиеся под пристальным наблюдением в своих тесных комнатушках, не особенно страдали, но для мужчины красота превращалась в нескончаемую пытку. И хотя косматая борода и грубые манеры вкупе с безобразным облачением могли свести привлекательность к нулю, увы, к несчастью для Ати, мужчины его расы были безбородыми и отличались любезностью манер, которая у него умножалась юношеской робостью, вызывая у похотливых мужиков повышенное слюноотделение. Раньше Ати вспоминал свое детство как беспрерывный кошмар. Потом он перестал о нем думать, окружив эти мысли непроницаемой стеной стыда. И только в санатории, где оставшиеся наедине с собой больные дают волю низменным инстинктам, воспоминания вновь вернулись к нему. Ати страдал, наблюдая, как бедные мальчишки пытались убежать от насильников и отчаянно сопротивлялись, но в конце концов сдавались, не в силах более противостоять одновременно грубости преследователей и их коварным уловкам. Детские стоны в ночи разрывали ему сердце.

В отчаянии Ати силился понять, почему развращенность приумножается пропорционально совершенствованию мира. Он не осмеливался сделать противоположный вывод – что с ростом беспорядка добродетель не растет; ему никак не верилось, что порок является пережитком Тьмы, которая царила до того, как Аби принес с собою свет, и теперь существует для испытания верующих, чтобы они постоянно ощущали угрозу. Для любого изменения, даже самого чудесного, требуется время, поэтому добро и зло сосуществуют рядом вплоть до окончательной победы первого. Но как узнать, где начинается первое и заканчивается второе? Да и вообще, добро ведь может оказаться лишь зеркалом зла, уловки которого как раз и состоят в том, чтобы нарядно облачиться и красиво петь, в то время как в природе добра – быть покладистым до мягкотелости, а там и до предательства иногда недалеко. В Гкабуле, его второй части, стихе 618 главы 30 сказано: «Человеку не дано понять суть Добра и Зла, ему достаточно знать, что Йолах и Аби трудятся ради его блага».

Ати не узнавал сам себя; он страшился того, другого, который вторгся в его мысли, но сам с каждым днем становился все неосторожнее и смелее. Он слышал, как этот другой подводит его к вопросам и дает непостижимые ответы… и Ати его слушал, навострив ухо, умолял объяснить всё до конца. Вынужденное общение один на один изматывало Ати. Его повергала в трепет мысль о том, что его вот-вот заподозрят и разоблачат как – он даже не осмеливался подумать – безбожника. Он не понимал значения этого скверного слова: его не произносили из страха материализовать, поскольку здравый смысл базируется на вещах знакомых, которые повторяют, не задумываясь о них. Без… бож… ник – очевидно ложная абстракция, ведь в Абистане никого не принуждали верить, и его никто не пытался увлечь и завоевать, ему просто навязали поведение глубоко верующего, вот и все. Ничто в речи, манере или одежде не должно было отличать человека от типичного портрета истинно верующего – портрета, созданного Аби или неким безвестным должностным лицом, вдохновленным Справедливым Братством на идеологическую обработку. Аби обрабатывали с раннего детства, поэтому еще до наступления половой зрелости с ее неприкрытыми грубыми инстинктами он неизбежно должен был стать истинно верующим, не ведающим даже возможности другой жизни. «Бог велик, Ему нужна абсолютная покорность, Он не приемлет гордыни и сомнений» (.Гкабул, часть 2, глава 30, стих 619).

Страшное слово беспокоило Ати все больше и больше. Не верить – значит отказаться от веры, в которой состоишь по рождению, а самое ужасное, что человек не может освободиться от одной веры без того, чтобы не перейти в другую; так излечивают от наркотической зависимости – заранее подбирают разные лекарства-заменители. Но что тут подберешь, если в идеальном мире Аби не существует никакой замены, никакой конкурирующей мысли, никакой даже видимости допущения, позволяющей уцепиться за хвост какой-нибудь мятежной идеи, представить себе ее продолжение и создать историю, которую можно противопоставить общепринятой? Все потайные тропы просчитаны и стерты, сознание каждого предустановлено по официальному канону и его регулярно подправляют. В царстве Единодушия неверие просто немыслимо. Но тогда почему Система запретила неверие, если она сознает его абсолютную невозможность и всячески ее укрепляет?.. И вдруг интуиция подсказала Ати, что на самом деле план совсем прост: Система не хочет, чтобы люди верили! Сокровенная цель именно такова, ведь если люди верят в какую-то одну идею, значит, можно верить и в другую, например, противоположную, и сделать ее главным козырем в борьбе с первой идеей, обманчивой. Но поскольку смехотворно, невозможно и опасно запрещать людям верить в идею, которую им же навязывают, предложение превратилось в запрет неверия. Великий Распорядитель говорит об этом другими словами: «Не стремитесь верить, вы рискуете уклониться с пути в сторону другой веры; просто запретите себе сомневаться, говорите и повторяйте, что наша вера единственная и настоящая, и такой она всегда и будет в вашем сознании, и не забывайте, что ваша жизнь и имущество принадлежат мне».

В непрерывном познании искусства ухищрений Система давно поняла, что истинно верующие создаются лицемерием, а не верой, которая по своей подавляющей природе неизбежно влечет сомнения, чреватые бунтом и безумием. Система также обнаружила, что настоящая религия не может быть ничем иным, кроме как хорошо упорядоченным ханжеством, доведенным до монополии и поддерживаемым постоянным страхом. Остальное уже было делом техники: всё от рождения до смерти, от рассвета до заката, привели к Системе, и жизнь истинно верующего превратилась в бесконечную череду движений и слов, подлежащих повторению; она не оставляла ему никакой свободы действий для мечтаний, сомнений, размышлений, случайных прозрений и, быть может, веры. С трудом Ати пришел к заключению: верить – значит не верить, а обманывать; а не верить – значит верить в противоположную идею, то есть обманывать самого себя и создавать ложную догму для другого. Так обстояло дело в условиях Единомыслия… а в свободном мире? Перед этим препятствием Ати отступил – он не знал свободного мира и просто-напросто не мог представить, какова связь между догмой и свободой, а также что из них сильнее, первое или второе.

В голове у него что-то сломалось, но он не понимал, что именно. Между тем, он ясно осознал, что больше не хочет быть тем человеком, которым до сих пор был в этом мире, внезапно показавшемся ему ужасно гадким и грязным; Ати сам возжелал метаморфозы, которая начинала зарождаться в муках и стыде, пусть даже она его убьет. Он хорошо понимал, что истинно верующий человек, которым он был до этого, умирает в нем, на смену ему приходит новая жизнь. Ати находил ее захватывающей, в то же время она неизбежно сулила жестокое наказание, несла уничтожение и проклятие для него самого, гибель и ссылку для его близких, поскольку, и это было очевидно, как божий день, он не мог сбежать из этого мира, он принадлежал ему душой и телом, неизменно и до скончания веков, когда от него не останется ничего, даже пылинки, даже воспоминания. Он даже безмолвно не мог оспаривать Систему: ему не в чем было ее упрекнуть и, по сути, нечего ей противопоставить; она исполняла свое предназначение. И кто вообще способен ее оспорить, пошатнуть, причинить хоть малейшее неудобство? Ничто ее не сломит, наоборот: она лишь сделается сильнее. Она такой и родилась – господствующей и величественно безразличной к миру и человечеству благодаря грандиозным амбициям ее создателей. В этом-то и суть, что Система – она вроде Бога; все происходит из нее и все в ней же и существует, добро и зло, жизнь и смерть. По сути, нет ничего, даже Бога, есть только она одна.

Аппарат обязательно вскоре обнаружит его и сотрет с лица земли, это несомненная и бесспорная истина, а возможно, машина уже давно настороже, да она и всегда находится в ожидании подходящего для удара момента, точно кот, который притворяется спящим, пока мышка не решит, что опасность уже миновала. Ати был лишь клеткой некоего организма, всего лишь муравьем в муравейнике, а ведь нарушение в одной точке моментально чувствуется во всем теле. Боль, мучившая его, должно быть, отдается щекотанием в глубинах Системы, из ее недр появляются необычные сигналы, зафиксированные инстинктом; они проявляются в вибрации струн или мыслительном потоке V, автоматически запускающемся в нервном центре локализации нарушений, верификации и бесконечно сложного анализа, который, в свою очередь, включает другие, не менее сложные механизмы коррекции, исправления, а при необходимости – и уничтожения, а затем перезагрузки и забвения, с тем чтобы предотвратить вредные воспоминания и приступы ностальгии, которые могли бы продолжаться впоследствии, и все это, вплоть до мельчайшей частицы информации, будет закодировано и архивировано в неторопливой безошибочной памяти, чтобы жевать и пережевывать до бесконечности, и в результате выходят указы властителей и практические наставления, призванные упрочить механизм и не дать будущему превратиться в нечто иное, кроме точной копии прошлого.

В Книге Аби, в ее первой части, главе 2, стихе 12 написано: «Откровение одно, единственное и универсальное, оно не требует ни добавлений, ни пересмотра, ни даже веры, любви или критики. Только Согласия и Покорности. Йолах всемогущ, Он сурово карает высокомерных».

Адалее, в части 42, главе 36, стихе 351 Йолах уточняет: «Высокомерного поразят молнии гнева Моего, он будет освежеван, расчленен, сожжен, прах его развеют по ветру, а его близких, предков и потомков, ждет печальный конец, и даже сама смерть не спасет их от Моего отмщения».

По сути, разум – всего лишь машина, слепой механизм, холодный вследствие самой своей чрезвычайной сложности, которая обязывает его все постигать, все контролировать и беспрерывно приумножать контроль и страх. В разнице между жизнью и машиной и заключается все таинство свободы, которой человек достигает лишь со смертью, а машина преодолевает без доступа к сознанию. Ати не был свободным и никогда им не станет, он силен лишь благодаря своим сомнениям и своим страхам, сейчас он чувствовал себя подлиннее, чем Аби, больше, чем Справедливое Братство и его спрутоподобный Аппарат, живее, чем вся инертная суетливая масса правоверных; он достиг осознания своего положения, и в этом заключалась его свобода: мы не свободны, но наделены возможностью бороться за свободу до самой смерти. Ему казалось очевидным, что настоящая победа кроется в заранее проигранных, но доведенных до конца битвах. На основании этого Ати понял, что смерть, которая настигнет его, будет его собственной, а не осуществленной Аппаратом, она будет следствием его личной воли, его внутреннего бунта, и никогда не станет наказанием за высокомерие или несоблюдение законов Системы. Аппарат может его уничтожить, стереть, даже переделать его, перепрограммировать, внушить ему безумную любовь к покорности, но Аппарат не сможет лишить его того, чего никогда не видел, никогда не имел, никогда не получал и не давал, но что тем не менее больше всего ненавидит и бесконечно преследует – свободу. Ати знал это так же, как любой человек знает, что смерть – это завершение жизни. Он знал, что свобода, эта неуловимая по своей сути вещь, является его отречением и концом, но в то же время и его оправданием, так как главная цель Системы – препятствовать появлению свободы, порабощать людей и убивать их; в этом ее интерес, а также единственное наслаждение, которое она может извлечь из своего жалкого существования. Раб, который осознает себя рабом, будет всегда свободнее и сильнее своего хозяина, пусть тот даже властелин всего мира.

Вот так, с мечтой о свободе в сердце, Ати и хотел умереть. Он этого жаждал, это стало необходимостью, так как он знал, что большего не получит и что жизнь в Системе означает не жизнь, а вращение в пустоте, ни для чего и ни для кого, и смерть, подобную тому, как разлагаются неодушевленные предметы.

Сердце у Ати стучало так сильно, что ему сделалось плохо. Странное дело – чем больше страх овладевал им, выворачивая чрево, тем больше у него появлялось сил. Он ощущал себя храбрецом. В глубине его сердца выкристаллизовывалось крошечное зерно настоящего мужества, этакий бриллиант. Ати обнаружил, не зная, как выразить это по-другому, если не софизмом, что жизнь достойна того, чтобы за нее умереть, потому что без нее все мы – мертвецы, которые никогда и не были ничем иным, кроме как мертвецами. И перед смертью он решил пожить той жизнью, которая возникает из тьмы, пусть даже на время вспышки молнии.

А ведь еще недавно он принадлежал к тем, кто желал смерти любому нарушителю правил Справедливого Братства. В случае серьезных проступков он присоединялся к самым суровым гонителям, которые требовали зрелищных казней, считая, что народ имеет право на эти моменты тесного единения, вызываемого брызгами горячих потоков крови и несущим очищение страхом, который извергался подобно вулкану. От этого вера Ати усиливалась и обновлялась. Однако на подобные требования его вдохновляла не жестокость или другое гнусное чувство; просто он верил, что любой должен отдавать Йолаху лучшее, с равной силой ненавидя врагов и любя ближних, одинаково вознаграждая добро и наказывая зло, как в мудрости, так и в безумии.

Бог пылок, и жить ради него надо со страстью.

Но все это, как теперь он совершенно уверился, были лишь слова, высеченные в его памяти едва ли не с рождения, непроизвольные реакции замедленного действия, внедренные в гены и непрерывно совершенствующиеся с возрастом. И внезапно ему открылась глубокая реальность психологической обработки, которая делала из него, как и из любого другого, ограниченную машину, гордящуюся своей ограниченностью; верующего, испытывающего счастье от собственной слепоты; зомби, приученного к покорности и раболепию, который живет автоматически, лишь по необходимости, и готов по щелчку пальцев убить все человечество. Это откровение озарило Ати светом, позволило ему увидеть то скрытое существо, которое овладело им изнутри и против которого он хотел восстать… да нет, на самом деле не хотел. Противоречие бросалось в глаза и было обязательным, ведь оно и являлось главным в психологической обработке! Верующего следовало постоянно поддерживать в точке, где покорность и бунт сливаются в любовной связи: покорность беспредельно восхитительнее, когда ощущаешь возможность освободиться, но по той же самой причине мятеж становится невозможным, ведь рискуешь многое потерять, жизнь и небо, и ничего не получить, а свобода в пустыне или в могиле – просто другая тюрьма. Без этого тайного соглашения покорность была бы слишком неопределенным состоянием, неспособным пробудить в сознании верующего понимание своей абсолютной ничтожности, а тем более – великодушия, всемогущества и безмерного сострадания своего властителя. Покорность порождает бунт, а бунт растворяется в покорности: вот что нужно, эта неразлучная пара, чтобы поддерживать самосознание. Таков путь: нельзя познать добро, не познав зла, и наоборот; таков принцип, согласно которому жизнь существует и продолжается только при наличии антагонистических сил и благодаря их противоборству. Каждому дан удивительный изворотливый ум; каждый мечтает о жизни, добре, мире, истине, братстве, приятном и спокойном постоянстве, однако добивается их, да еще с изрядным рвением, только посредством смерти, разрушения, лжи, коварства, власти, извращений и жестокой несправедливой агрессии. И в смешении исчезает противоречие; разногласия между добром и злом прекращаются, поскольку они есть два качества одной и той же реальности; вот так же едины действие и противодействие, приходящие к слиянию, чтобы обеспечить равновесие. Уничтожить одно означает уничтожить и другое. В мире Аби добро и зло не противопоставляются друг другу, они смешиваются, так как не существует жизни, чтобы познать их, отделить друг от друга и обнаружить их двойственность; они составляют единую и единственную реальность, реальность нежизни, или же смертожизни. В этом-то и заключается вся вера; вопрос добра и зла с точки зрения морали – это вопрос второстепенный и бесполезный, окончательно отброшенный; добро и зло есть ничто иное, как столпы устойчивости, не имеющие собственного значения. Истинная священная религия, Согласие, Гкабул, состоит в том, и только в том, чтобы провозгласить: нет Бога, кроме Йолаха, и Аби его Посланец. Все остальное – дело закона и судов; они превращают человека в покорного и прилежного верующего, а толпу – в неутомимые когорты, которые исполнят любой приказ любыми средствами, которые вложат им в руки, и при этом будут хором кричать: «Йолах велик, и Аби его Посланец!»

Чем мельче становятся люди, тем более великими и сильными они себя ощущают. И только в момент кончины они с изумлением обнаруживают, что жизнь им ничего не должна, поскольку они ей сами ничего не дали.

И какое значение имеет их мнение, если их высосала, как вампир, та Система, защитниками и рабами которой они стали? Хищник и жертва неразделимы в бессмысленности и безумии. Никто им не объяснит, что в жизненном уравнении добро и зло переставлены местами и что в итоге место добра заняло меньшее зло; уравнение не оставляет другого пути, так как установлено, что человеческим обществом можно управлять лишь посредством зла, причем зла постоянно растущего, чтобы ничто и никогда, ни снаружи ни изнутри, не могло ему угрожать. Таким образом, зло, которое противопоставляется злу, становится добром, а добро превращается в удобный способ принести зло и оправдать его.

«Добро и зло Мои, вам не дано различать их; Я посылаю и одно и другое, чтобы указать путь истины и счастья. Беда тому, кто не слышит Мой призыв. Я – Йолах всемогущий» – написано в Книге Аби (часть 5, глава 36, стих 97).

Ати хотел бы поговорить с кем-нибудь о своих волнениях. Облечь мысли в слова и произнести их, услышать в ответ насмешки, критику, а быть может, и одобрение, – ему это казалось необходимым на нынешнем этапе, когда гибель стала значительно ближе. Уже не раз у него возникал соблазн затеять разговор с каким-нибудь больным, санитаром, паломником, но он сдерживал себя: его могли принять за сумасшедшего, обвинить в богохульстве. Стоит проронить одно слово – и мир рухнет. Сразу сбегутся V, скверные мысли для них нектар. Он знал, как люди натренированы на предательство; он и сам усердно предавался этому занятию на работе в своем районе, особенно против соседей и друзей. Он был на хорошем счету и ему неоднократно аплодировали во время Днеград, или Дней наград, о нем писали в «Герое», авторитетной и очень уважаемой газете ПДПС, Правоверных добровольных поборников Справедливости.

С течением дней и месяцев он перестал воспринимать знакомые слова, которые постепенно принимали другие оттенки. За пределами влияния социального ошейника и полицейской машины, которые держали верующих на правильном пути, все понятия размылись – добро и зло, правда и ложь прежних четких границ, а вместо них проступали другие, причудливые и извилистые. Все стало туманным; все стало далеким и опасным. Чем больше копаешься в себе, тем больше увязаешь.

Изолированность санатория все усложняла, к ней добавлялись несчастья, идеологическая обработка ослабевала. Всегда находился какой-нибудь повод, чтобы помешать проведению занятий, а также благотворного скандирования и таких расслабляющих молитв, вплоть до отмены Святейшего Моления в Четверг: то на перекличке не хватало больных, то лавина или оползень перекрывали дорогу, то паводок уносил пешеходный мостик, то молния рассекала на части опору, то учитель местной школы срывался в ущелье, возвращаясь из города, то ее директор отправлялся в центр по вызову вышестоящих начальников, то надзиратель, повторявший молитвы, лишался голоса, то привратник не находил своей связки ключей; голод или холод, или эпидемия, или нехватка чего-нибудь, или массовое убийство – тысячи пустячных или смертельно серьезных препятствий. Вдалеке от цивилизации, когда все вот-тот развалится, бедствиям есть где разгуляться. Когда предоставлен сам себе и сидишь сиднем, когда лишен почти всего – напряжение становится чрезмерным, и вот ты среди жалких робких больных, которые смотрят в глаза смерти, скулят о своих горестях, блуждают от одной стены к другой, а ночью, в своей ледяной постели, затерянные во тьме, точно плот в океане, перебирают в мыслях, чтобы согреться, редкие счастливые воспоминания, всегда одни и те же, которые принимают навязчивое значение. Казалось, будто больные хотят заявить о чем-то; они куда-то двигались, возвращались, толпились. Иногда, в течение одного короткого момента, который старались растянуть, задерживая пленку воспоминаний, добавляя к каждому кадру новые обстоятельства и оттенки, больные ощущали, что возвращаются из небытия, что они все-таки существуют, что кто-то в эфире хочет говорить с ними, слушать их, предложить им свою помощь; что это какая-то сочувствующая душа, пропавший друг, доверенное лицо. Значит, есть в этом мире вещи, которые нам принадлежат, – не так, как вещи, которые продаются и покупаются, но как правдоподобие, утешение. Забыться, доверившись, – это счастье. Постепенно проявлялся незнакомый мир, в котором ищут незнакомые слова, которых никогда раньше не встречал, разве что мельком, как тени, мерцающие где-то в сумятице слухов. Одно слово очаровало Ати: оно открывало дверь во вселенную красоты и неисчерпаемой любви, где человек являлся богом, силою своих мыслей творившим чудеса. Безумное ощущение повергало его в трепет; понятие, которое обозначало это слово, не просто казалось реальным: все говорило о том, что лишь оно и есть единственно по-настоящему реально.

Однажды ночью Ати услышал собственное бормотание под одеялом. Звуки выходили сами по себе, будто пробивали дорогу меж сомкнутых губ. Ати сопротивлялся, стиснутый страхом, потом расслабился и насторожил уши, чтоб услышать это слово. Электрический разряд пронзил его тело. У него перехватило дыхание, и он услышал, как его губы, запинаясь, по слогам повторяют очаровавшее его слово, которое он никогда не использовал и даже не знал: «Сво… бо… да… Сво… бо… да… Сво-бо-да… свобода… свобода…» Не закричал ли он ненароком? Не услышали ли его больные?.. Как знать? Это был его внутренний крик…

В то же мгновение замогильный гул горы, который наводил ужас на Ати со времени прибытия в санаторий, прекратился. Страх исчез, да и ветер приутих, и Ати вдохнул свежий, острый и воодушевляющий горный воздух. Из глубоких ущелий поднималась к вершинам веселая мелодия. Ати слушал ее с наслаждением.

Той ночью Ати не сомкнул глаз. Он был счастлив. Он мог уснуть и видеть сны, поскольку блаженство истощило его силы, но он предпочел бодрствовать и дать волю воображению. У этого счастья не было завтрашнего дня, поэтому хотелось успеть им воспользоваться. С таким же спокойствием он уговорил себя снова спуститься на землю, все рассчитать, мысленно подготовиться – ведь совсем скоро он покинет больницу и вернется домой, снова окажется у себя… в своей стране, Абистане, о которой, как он выяснил, он на самом деле ничего не знал и которую ему предстояло побыстрее узнать, чтобы получить шанс на спасение.

Прошли еще два тягостных, как могильная плита, месяца, прежде чем пришел дежурный санитар и сказал, что доктор одобрил разрешение на его выписку. Он показал Ати историю болезни. Там было два измятых листка, формуляр, заполненный при поступлении, и разрешение на выписку, на котором нервным почерком вывели заключение: «Держать под наблюдением».

Ати стало дурно. Неужели V засекли его грезы?

Ранним погожим апрельским утром Ати со щемящим сердцем покидал санаторий. Холод был все еще убийственный, но в его дуновениях уже угадывалась нота близящегося летнего тепла, один совсем ничтожный намек, однако его было достаточно, чтобы вызвать желание снова жить и бежать со всех ног.

Еще глубокой ночью караван приготовился к отправке. Не было недостатка ни в чем, ждали только приказа. Вся немногочисленная компания каравана в полном составе в терпеливом ожидании собралась у подножия крепости: ослы в привычном положении, валетом по двое, завтракали чахлой горной порослью; носильщики, устроившись поудобнее под навесом, жевали какую-то волшебную траву; охранники потягивали обжигающе горячий чай, с чисто военным удовольствием ковыряясь в затворах винтовок; а в стороне, вокруг горящей жаровни, с важностью закутавшись в полярные шубы и перебирая дорожные четки, стояли комиссар веры и его обслуга (среди них, незримый и озабоченный, один V, разум которого телепатически прочесывал окрестности). В перерывах между тихими репликами они шумно молились Йолаху, а втихомолку возносили хвалу Жабилу, горному духу. Спуск в скалах – дело нелегкое; он сложнее подъема, поскольку при пособничестве гравитации легко поддаться искушению идти быстрее. Бывалые люди, чертовы провидцы, без конца напоминали об этом новичкам, ведь человеку свойственно бежать в сторону падения.

Пассажиры каравана держались поодаль, под осевшим навесом, растерянные и испуганные, будто незаслуженно осужденные на смерть. Виднелись только белки их глаз. А по частому дыханию было понятно, что людям не по себе. Среди них были вырвавшиеся из западни и едущие домой пациенты, а также административные служащие, прибывшие за всякими бумагами и не желающие ждать благоприятного сезона. Среди прочих, опершись на сучковатую палку, закутанный в несколько непромокаемых от грязи бурны, стоял Ати. Он держал узел, в котором лежало все его имущество: рубашка, кружка, миска, пилюли, молитвенник и талисманы. Пассажиры ожидали отправки, переминаясь с ноги на ногу и похлопывая себя по бокам. Сияющий свет необъятного неба резал глаза, отчего веки потяжелели – они привыкли к сумрачной и неторопливой санаторной жизни. Там жесты, дыхание, зрение – все было направлено вниз, чтобы дать возможность выжить в до невозможности аскетической крепости, подвешенной в пустоте на высоте более четырех тысяч сикков.

Ати с сожалением вспоминал о ледяном аде больницы, ведь благодаря ему он выздоровел и предстал перед реальностью, о существовании которой раньше даже не задумывался, хотя это была реальность его мира и никакой другой он не знал. Есть такая музыка, которую слышишь только в одиночестве, за пределами социальных рамок и полицейского надзора.

Ати боялся возвращаться домой и одновременно с нетерпением ждал этого. Ведь именно рядом с близкими людьми – и против них – ему придется бороться; ведь именно там, посреди ежедневной суеты и неразберихи невысказанных слов теряется понимание глубоких вещей, прячась за поверхностным и притворным. Санаторий придал ему сил и открыл глаза на немыслимый факт: в их мире существует другая страна, как существует и отделяющая ее неведомая, а значит, непреодолимая и смертельная граница. Как можно воспринимать собственный мир, если даже не знаешь, кто живет в твоем же доме, только в другом конце коридора?

Очень занимательно задаваться вопросом, который сводит с ума: продолжит ли человек свое существование, если его перенести из мира реального в мир виртуальный? Если да, то может ли он умереть? А от чего? В виртуальном мире нет времени, а значит, нет и неурядиц, старости, болезней, нет и смерти. И как там можно покончить с собой? Станет ли и сам человек таким же виртуальным, как его мир? Сохранит ли он память о другой жизни, о смерти, суетливых людях, скоротечных днях? И разве можно назвать виртуальным мир, который позволит все это ощущать?

Ну да ладно, хватит домыслов, гипотез, игры ума; Ати уже тысячу раз перебирал их в своем воображении и ни до чего не дошел, кроме страхов и головной боли. А еще злости и бессонницы. И стыда с назойливой скорбью. А что действительно нужно срочно сделать – так это отправиться на поиски границ и пересечь их. На той стороне и увидим, что так долго и тщательно запрещают, используя разные хитрости, там и узнаем, с ужасом или облегчением, кто мы такие и каков наш мир.

Ати говорил это сам себе еще и для того, чтобы убить время, так как ожидание – источник тревоги и проблемных вопросов.

Внезапно отовсюду и ниоткуда, из какой-то далекой долины, донесся звук: сочный, мощный, наполненный плавностью и гармонией, он поднялся до вершины горы и до санатория, – прекрасное чарующее пение, эхо которого сплеталось и трепетало, чтобы затем странным образом, печально и поэтично, растаять. Ати нравилось слушать этот звук и мысленно следовать за ним по его затихающему пути до полного исчезновения в звездной тишине. До чего же приятно пение горного охотничьего рога!

Авангард каравана, вышедший из санатория при первых проблесках солнца, добрался до горных хребтов, до первой остановки – многофункциональной стоянки, где располагались лавки безлюдного сейчас базара, логово шамана и разнообразные административные конторы, которые гнездились в самом низу. Стоянка находилась за двадцать шабиров птичьего полета. Преодолеть такое расстояние хватало сил только у горного рога. В данном случае он оповещал, что дорога свободна и проходима. Это и был тот сигнал, которого ожидали.

Караван мог отправляться в путь.

Каждый час будет звучать охотничий рог со следующих горных хребтов, чтобы указать время и обозначить путь, а караванный горн станет отвечать им, что время, по воле Йолаха, идет своим чередом и пока не довело до полного изнеможения пассажиров – выздоравливающих больных, лишенных сил и альпинистских навыков, и несчастных чиновников, полностью потерявших форму.

В санатории наступил волнующий момент. Столпившись на террасах, у бойниц и на земляных валах вокруг крепости, больные смотрели вслед исчезающему в утренней дымке каравану. Они махали руками и молились скорее за храбрых путешественников, чем за самих себя, пленников изнурительных болезней. Мертвенно-бледные, какими они всегда и были, завернутые в свои обтрепанные и залатанные бурни из грубого полотна, окруженные странным светлым ореолом, они напоминали сборище привидений, пришедших поприветствовать конец чего-то непостижимого.

На изгибе тропинки, пересекающей остроконечную вершину, Ати обернулся, чтобы последний раз взглянуть на крепость. Когда он снизу вверх посмотрел на нее, укрытую дрожащим отсветом неба и подернутую дымкой, она впечатлила его своей величественной и даже наводящей ужас мощью.

У крепости была долгая история, которой не знали, но чувствовали. Казалось, она вечно стояла на этом месте, познала множество миров и несметное число народов и видела, как они исчезали один за другим. От тех времен почти ничего не осталось, разве что призрачная, насыщенная тайнами и шепотом атмосфера, тщета прежних неведомых дел и выгравированные в камне знаки: кресты, звезды, полумесяцы, начертанные грубо или изящно; кое-где изображения с непонятными каракулями в готической манере; в других местах – полустертые, безнадежно испорченные рисунки. Должно быть, они что-то означали, иначе их не стали бы вырезать: такое старание несомненно имело смысл; да и не будь они преисполнены столь большого значения, их не пытались бы затереть. Во время Великой священной войны крепость оказалась на линии фронта, проходившей вдоль горного хребта Уа, и была задействована во время боев; стратегическое значение крепости сделало ее неприступным военным объектом; укрепление в ее стенах сначала принадлежало Врагу, а затем народу верующих – или наоборот; в любом случае, она не раз переходила из рук в руки. В конце концов ее отважно и окончательно отвоевали солдаты Аби, ибо на то была воля Йолаха. Есть даже одна легенда, которая гласит, что в окрестностях осталось столько трупов, что ими можно заложить все ущелья Уа и запросто пройти по ним, как по ровной земле. Это очень даже возможно, ведь цифры потерь объявлялись астрономические, использованное оружие по своей мощи превосходило солнце, а битвы растягивались на десятилетия, уже никто и не знает, на сколько именно. Удивляет только, что крепость после таких невзгод осталась невредимой. Если даже половина тех рассказов, которые ходят по стране, правдивы, то можно с уверенностью сказать: где ни поставишь ногу в этой стране, наступишь на труп. Удручающее соображение, ибо невозможно избавиться от мысли, что в следующий раз, когда копнут землю, придет очередь и твоего трупа.

После войны, которая разрушила все и радикально изменила историю мира, нищета выбросила на улицы всех шестидесяти провинций империи сотни миллионов несчастных; это были дикие племена, потерявшиеся семьи или то, что от них осталось, вдовы, сироты, инвалиды, умалишенные, больные проказой и чумой, пораженные отравляющими газами и радиацией. Кто мог им помочь? Ад был повсеместно. Бандиты с большой дороги кишмя кишели, они собирались в целые армии и грабили всех, кто еще выжил в этом несчастном мире. Долгое время крепость служила пристанищем для бродяг, которым хватило сил и мужества встретиться лицом к лицу с преградой горного хребта Уа. То был своего рода Двор чудес[2], куда приходили издалека, чтобы найти убежище и справедливость, а встречали разврат и смерть. Можно даже сказать, худшего мира, чем тот, свет не видывал.

Со временем порядок был восстановлен. Разбойников поймали и казнили в соответствии с обычаями каждого региона, машины смерти работали днем и ночью, изобретались тысячи способов их усовершенствования, но даже будь в сутках тридцать шесть часов, их не хватало бы для выполнения ежедневной работы.

Вдов и сирот попристраивали в разных местах и позволили им заниматься разным мелким ремеслом. Больные и инвалиды продолжали нищенствовать, брошенные на произвол судьбы, и без медицинского ухода помирали миллионами. Именно в целях очистки города и деревни от трупов, пропитавших всё своим зловонием и служивших рассадником стольких болезней, и создали тайную, но очень эффективную гильдию сборщиков мертвых. Для организации их деятельности были изданы специальные законы, а Справедливое Братство обнародовало религиозный эдикт, который придал сакральное значение тому, что главным образом касалось вопросов общественной гигиены и корпоративных интересов. Очищенную, прибранную, отремонтированную крепость сделали санаторием, куда выдворяли чахоточных. Уже забылось, в результате какого запутанного умозаключения всех убедили, что они являются причиной всех напастей человечества. Против больных туберкулезом мобилизовали все силы, их изгнали из городов, а затем и из деревень, где необходимо было возобновлять сельскохозяйственные работы. Вместе с оттепелью суеверие ушло, но на практике ничего не изменилось: чахоточных продолжали ссылать сюда.

У больных и паломников, которые прибывали со всех концов необъятной империи, Ати научился многому. Он узнавал названия других городов и обрывки их истории и обычаев, слышал чужой акцент и видел чужую повседневную жизнь, впитывал неожиданные и поразительные сведения. Крепость предоставляла возможность глобального ви́дения народа верующих в его бесконечном разнообразии, каждую группу с присущими только ей характером и поведением. Можно было слышать и язык паломников, на котором они приглушенно говорили меж собой, подальше от посторонних ушей, причем с таким воодушевлением, что невольно хотелось понять, о чем же идет речь. Но шушуканье тут же прекращалось: чужаки были осмотрительны. Когда Ати немного окреп, он стал бегать из палаты в палату и весь превращался в глаза, уши и даже нос, потому что у каждой группы был еще и запах, очень характерный: любого можно было выследить по запаху. А еще они узнавали один другого по акценту, по внешнему виду и чуть ли не по взгляду, и, не успев обменяться тремя знаками, бросались друг другу в объятия, всхлипывая от избытка эмоций. Было трогательно видеть, как они ищут своих, точно на переполненном базаре, собираются в каком-нибудь темном углу и лепечут на своем наречии, будто хмельные. Что они говорили друг другу целыми днями? Лишь слова, но они явно поднимали моральный дух собеседников. Это было прекрасно, но более чем неосмотрительно: закон предписывал разговаривать исключительно на абиязе, священном языке, которому Йолах обучил Аби, чтобы объединить верующих в одну нацию, а другие языки, плоды случайных обстоятельств, считались бесполезными: они разъединяли людей, обосабливали их в отдельные группы, развращали душу придумыванием вранья. Уста, которые произносят имя Йолаха, нельзя осквернять неподлинными языками, которые извергают зловонное дыхание Балиса.

Ати никогда об этом не думал, но если бы раньше ему задали вопрос на эту тему, он ответил бы, что все абистанцы похожи между собой, что все они такие же, как и он, как и его соседи по району в Кодсабаде – единственные представители человечества, которых он когда-либо видел. Однако теперь стало ясно, что люди настолько многогранны и разнообразны, что в итоге каждый из них представляет собой отдельный мир, единственный и неизмеримый, а это некоторым образом подвергало сомнению понятие о едином доблестном народе, состоящем из сплошных близнецов. Ведь тогда люди превратились бы в очередную идею, противоречащую принципу человечности, сконцентрированной в каждом отдельном индивидууме. Захватывающее и тревожное чувство. А что же тогда есть народ?

Крепость исчезла в тумане, за пеленой слез Ати. Он видел санаторий в последний раз. Он будет хранить о нем мистические воспоминания. Именно там он узнал, что жил в мертвом мире, и именно там, в самом центре драмы, на дне одиночества, ему явилось потрясающее ви́дение абсолютно непостижимого иного мира.

Возвращение домой продолжалось целый год или около того. Ати пересаживался с повозок на грузовики, с грузовиков в поезда (в тех регионах, где железной дороге удалось выдержать войну и одолеть ржавчину), а с поездов на телеги (там, где цивилизация опять пропадала). А иногда и пешком или на муле, через крутые горы и дикие леса. Тогда караван полагался на волю случая и своих проводников и продвигался со всем упорством, какое только возможно.

В конце концов состав прошел не менее шести тысяч шабиров, прерываясь на изводящие еще больше бесконечные остановки в самых разных местах, в лагерях для перегруппировки и диспетчерских центрах, где огромные толпы людей в полной неразберихе встречались и расходились, терялись и находились, формировались и расформировывались, а затем безропотно размещались, чтобы разумно распорядиться временем. Караванщики ждали приказов, которые не приходили; грузовики ждали запасные детали, которые никак не могли достать; поезда ждали, пока восстановят рельсы и реанимируют паровоз. А когда наконец все было готово, вставал вопрос о машинистах и проводниках, нужно было срочно бросаться на их поиски, а затем вновь терпеливо ждать. После множества розыскных уведомлений и неожиданных встреч выяснялось, что они уже чем-то заняты. Причины назывались самые разные, использовались как избитые темы, так и новые: машинисты отбывали на чьи-то похороны, проведывали тяжелобольных друзей, решали семейные проблемы, участвовали в неких церемониях, отдавали пропущенные ранее пожертвования, но чаще всего – и это абистанцы беспринципно считали самым незначительным грехом – они бросались заниматься какой-нибудь волонтерской работой, чтобы набрать положительные баллы перед следующим Благоднем. Они оказывали помощь там, где в ней нуждались: здесь восстановят башню какой-нибудь мокбы, там выкопают могилы или колодцы, перекрасят мидру, проверят списки паломников, помогут спасателям, поучаствуют в поисках пропавших людей и тому подобное. Такая добродетельность подтверждалась обычной запиской, без каких-либо печатей, которую предъявляли в комитет Благодня в своем районе; никто не жульничал, так как представление документа сопровождалось принятием присяги. В общем, теперь каравану оставалось только найти высокопоставленного чиновника, который выдаст разрешение на выход из лагеря. Разумеется, наверстать потерянное время уже не представлялось возможности, так как дорога, по которой предстояло идти, сулила лишь очередное мучение, достигавшее кульминации в сезон дождей.

На все это и ушел целый год. При исправном грузовике, хороших дорогах от начала и до конца, благоприятной погоде, надежных проводниках и полной свободе передвижения шесть тысяч шабиров можно было бы преодолеть стрелой, за какой-нибудь месячишко.

Как и любой другой абистанец, не считая паломников и караванщиков, которые заходили чуть дальше и знали чуть больше, Ати не имел никакого понятия о размерах страны. Он представлял ее необъятной, но как можно говорить о необъятности, если не видишь ее своими глазами и не касаешься руками? И что это за рубежи, которых никогда не достичь? Уже само по себе слово «рубеж» провоцирует вопрос: а что же там, за рубежом? Только Достойные – великие пастыри Справедливого Братства и начальники Аппарата – знали и это, и все остальное, они определяли и контролировали знания. Для них мир был мал – они держали его в руках; у них имелись самолеты и вертолеты, чтобы проноситься по небу, и быстрые суда, чтобы бороздить моря и океаны. Все замечали, как мчится их транспорт, все слышали, как рычат моторы, но самих Достойных никто не видел, поскольку они никогда не приближались к народу, а обращались к нему через надиры, установленные во всех точках страны настенные экраны, да и то посредством напыщенных комментаторов, которых простолюдины называли «попугаи», или же через голос имеющих большую аудиторию мокби, которые в своих мокбах девять раз в день исповедовали благоверных, ну и, конечно же, через V (правда, никто не знал, каким образом), этих таинственных существ, некогда именуемых джиннами, которые владели телепатией, способностью становиться невидимыми и вездесущими. Говорили также – правда, своими глазами никто не видел, – что у пастырей есть подводные лодки и летающие крепости, приводимые в движение таинственной энергией, и на них Достойные беспрерывно контролируют глубины морей и небесную высь.

Позже Ати узнал, что по диагонали Абистан простирается от одного своего края до другого на просто-таки фантастическое расстояние в пятьдесят тысяч шабиров. У него закружилась голова. Сколько же нужно прожить жизней, чтобы преодолеть такие просторы?

Когда Ати решили отправить в санаторий, он был в полусознательном состоянии. Во время перевозки он ничего не видел, кроме фрагментов пейзажей в промежутках между обмороками и коматозным состоянием. Он вспоминал, что путешествие казалось ему бесконечно долгим и что приступы становились все более частыми и болезненными, из-за них он терял много крови и не раз призывал себе на помощь смерть. Это был грех, но Ати говорил себе, что Йолах пощадил бы того, кто страдает от таких мук.

Как в том путешествии, так и в нынешнем не было ничего роскошного; повседневная жизнь кочевника заключалась в том, чтобы вытряхивать, расчищать, заделывать, толкать, тянуть, распиливать, укреплять, засыпать, снимать, укладывать и вытаскивать разные грузы. Ати это делал с задором и помогал себе голосом. А в перерывах предавался отправлению религиозных обрядов. Все остальное время, пока перед его глазами проплывал однообразный пейзаж, он считал часы.

Одна вещь не давала Ати покоя, а затем и вовсе стала навязчивой, как настоящая галлюцинация: страна была пуста. Ни одной живой души, никакого движения или шума – только ветер, заметающий дороги, и дождь, увлажняющий их, а иногда и смывающий напрочь. Обоз буквально погружался в небытие, в некую серо-черную пелену, лишь изредка пересекаемую светлыми сверкающими полосками. Однажды, в перерыве между двумя зевками, Ати пришла мысль, что так, верно, и было на заре мироздания: мира еще не существовало, ни его оболочки, ни его содержания, и пустота обитала в пустоте. Это сравнение вызвало в нем тревожное и волнующее чувство; ему показалось, что те первозданные времена вернулись, а значит, и теперь все точно так же возможно, наилучшее и наихудшее, достаточно сказать «я хочу», чтобы из небытия явился мир и упорядочился по его желанию. Ати уже собрался было высказать свою волю, но сдержал себя, и не потому, что боялся быть услышанным, а потому, что почувствовал и самого себя в состоянии первичной неопределенности. Высказанное желание могло подействовать в первую очередь на него и превратить в… жабу, быть может, потому что первыми появившимися на земле созданиями были как раз эти твари, скользкие и бугристые, рожденные благодаря неудачному повелению неопытного Бога… Не следует искушать жизнь или подгонять ее, она способна на все.

Два или три раза Ати замечал вдалеке военные конвои, двигавшиеся решительно, с торжественной и автоматической непреклонностью, и даже более того, упрямо и целеустремленно, с той неодолимой силой, которая велит огромным стадам саванны приходить в движение и мигрировать в направлении жизни или смерти (какая разница?), когда значение имеют только движение вперед и конечный пункт. Все это вызывало впечатление таинственной экспедиции, явившейся из другого мира. За вереницей неповоротливых, груженных пушками и пусковыми установками грузовиков, по ее пыльному следу, тянулось бесчисленное множество воинов в тяжелой амуниции. Ати никогда не видел столько солдат; ему встречались лишь отряды числом не более дюжины, которые вмещались в патрулирующий город грузовик; в помощь им давали случайных ополченцев, сколько получится, крайне буйных и неутомимых, вооруженных мачете, прутами и хлыстами, на случай больших мероприятий на стадионе, массовых казней и религиозных служб для призыва к Великой войне, во время которых возбуждение достигало состояния экстаза; здесь же солдат было больше, чем муравьев в разгар лета. Шли они на войну или с нее возвращались? И что это за война? Новая Великая священная? Но против кого, если на всей земле нет ничего, кроме Абистана?

Что касается войны, то в ее реальности Ати убедился в тот день, когда они увидели вдали конвой, который вел бесконечную колонну пленных – тысячи людей, закованных в цепи по трое. На том расстоянии не удавалось различить детали, которые позволили бы идентифицировать ведомых, да и какие могли быть детали? Старики, молодые, бандиты, безбожники? Все же по кое-каким признакам угадывалось, что среди пленных есть женщины: самые далекие тени были одеты в голубое, цвет женских бурникабов, к тому же они двигались в самом хвосте колонны, на дистанции в сорок шагов от остальных, как и велит Святое Писание, чтобы солдаты и каторжники не могли ни видеть их, ни учуять их диких запахов, к которым к тому же страх и пот добавили еще и невыносимую едкость.

По пути каравану также встречались не менее впечатляющие вереницы паломников, скандирующих стихи из Книги Аби, а также разные лозунги путников: «Я паломник, я иду, я паломник, ду-дуду!», «Мы ступаем по земле, мы взлетаем в небеса, жизнь у странника хо-ро-ша!», «Еще шабир, еще шабиров тысяча, стыдись, факир, не побледнеем сгоряча!» и тому подобное с обязательным добавлением формулировки, подчеркивающей каждую фразу: «Йолах велик, и Аби его Посланец!» Их величавое пение разносилось по окрестностям, а на него накладывалось эхо, пробивающее тишину, которая сжимала мир в своих объятиях.

Вдали на большом расстоянии угадывались деревни и невидимые поселки, через которые путь не проходил. Бросалось в глаза, что жизнь и правда никогда не наведывалась к их жителям; в воздухе веяло лишениями и большой бережливостью. Столь убогая деревня почти ничем не отличается от кладбища. На лужайках щипали траву коровы, но ни одного пастуха видно не было, – имелись ли вообще у этих коров хозяева? В детском взгляде животных угадывался тупой серый страх, идущий от пустоты, одиночества, тоски и самой крайней нищеты. При виде каравана коровы водили глазами во все стороны. Если бы их подоили тем вечером, молоко было бы прокисшим.

Любому путешествию приходит конец. Однако тут конца пришлось ожидать долго. До Кодсабада оставалось недалеко – всего три дня птичьего полета. Приближаясь к цели, караваны топтались на месте: по старому обычаю вначале посылали разведчиков провести рекогносцировку местности с деликатным поручением договориться о дружественном приеме; остальные использовали время ожидания для восстановления сил после путешествия, так как вход многочисленной толпы в город становился причиной изнуряющих возлияний, непрерывной череды празднеств, нескончаемого ночного бдения. Поэтому важно было иметь подобающий внешний вид и не терять бдительности. Когда возвращаешься домой, всегда остается вопрос, узнаем ли мы наших близких и узнают ли они нас после столь долгой разлуки.

В воздухе витало нечто такое, что говорило о приближении большого города; пейзаж на глазах терял дикий непокорный вид и приобретал цвета запустения и истощения, а также запахи гниющей на солнце плоти, как будто какая-то злая слепая сила приводила в негодность все вокруг – жизнь, землю, людей, и разбрасывала их изуродованные останки. Никакого объяснения не было, вырождение существовало само по себе, питалось своими же отбросами, изрыгало их, чтобы затем сожрать снова, и хотя первый пояс предместий был еще далеко впереди, за несколько десятков шабиров, аппетит у этой мерзости был здесь крайне велик. Ати не очень хорошо помнил, но вроде бы в его районе Кодсабада, хотя воздух был и не лучше, им все же можно было дышать, ведь дома всегда приятнее, чем у соседа.

В караване, к которому Ати присоединился в последнем диспетчерском центре, были чиновники, возвращавшиеся из командировки, разного рода управляющие, студенты, замотанные в ученические бурни, длинные черные рясы на шесть пальцев выше лодыжек, и следующие в столицу ради совершенствования в некоторых очень утонченных отраслях религии; кроме того, держась немного в стороне, как и подобает знати, с караваном шла горстка богословов и мокби, которые возвращались с места духовного уединения на Абирате, священной горе, где Аби, еще будучи ребенком, любил уединяться и где его посетили первые видения.

Среди них был и Наз, государственный служащий, не старше Ати, но в отличной форме; смуглый от загара, он возвращался с раскопок одного пока еще секретного археологического памятника, призванного однажды стать знаменитым объектом паломничества. Оставалось только подшлифовать его историю: Назу было поручено собрать различные исходные данные, которые позволили бы теоретикам министерства Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий доработать ее, подробно изложить и согласовать с общей историей Абистана. Случай был и впрямь удивительным: обнаружили прекрасно сохранившуюся древнюю деревню. Как ей удалось не сгинуть в Великой священной войне и избежать вызванных ею разрушений? Почему ее не обнаружили раньше? Немыслимое дело, но получается, что Аппарат допустил ошибку, даже еще хуже – что Аппарат вообще способен на ошибку, а это значит, что на священной земле Гкабула есть места и люди, избежавшие благодати и юрисдикции Йолаха. Еще одну загадку представляло отсутствие скелетов на улицах и в домах. От чего умерли жители этой деревни, кто забрал тела, куда их дели – на все эти вопросы Наз должен был найти ответ. Однажды вечером, во время беседы вокруг костра, он проговорился, что среди служащих министерства ходили слухи, будто некий Диа, великий Достойный Справедливого Братства и шеф могущественного департамента Расследования чудес, положил глаз на эту деревню, с тем чтобы использовать ее для сочинения собственной легенды и завладеть будущим объектом паломничества первой величины на правах частной собственности. Наз взялся выполнять задание с воодушевлением и растущим страхом, так как хорошо понимал, что оказался на поле крупных ставок и бесконечно сложного соперничества между разными кланами Справедливого Братства. А однажды, совершенно забыв о всяких мерах предосторожности, он разоткровенничался и заявил Ати, что при раскопках были обнаружены предметы, способные произвести коренной переворот символических основ Абистана.

Во время того разговора Ати особенно заинтересовал взгляд Наза: это был взгляд человека, который, как и сам Ати, сделал волнующее открытие: религия может основываться на противоположности истине и в силу этого стать ярым охранителем изначальной лжи.

Книга вторая,

в которой Ати возвращается в свой квартал в Кодсабаде, к своим друзьям и работе, и замечает, как повседневная рутина быстро вытесняет воспоминания о санатории, тамошних страданиях и печальных мыслях, заполнивших его больной разум. Но что сделано, то сделано, вещи не исчезают, когда от них удаляешься, за внешней видимостью кроется невидимое со своими тайнами и смутными угрозами. И есть судьба, которая все ставит на свои места, подобно архитектору, искусно и последовательно завершающему свое творение.

Ати изрядно окреп после необычайного путешествия. Если и оставались последствия болезни, они не бросались в глаза: восковая бледность на лице, впалые щеки, кое-где морщинки, незначительный некроз, хруст суставов, неприятный хрип в горле – ничего опасного; он был ничем не хуже окружающего невзрачного народа. Соседи и друзья оказали ему теплый прием и дружной гурьбой сопровождали во всех хлопотах. Возвращение в гражданскую жизнь – беготня, ожидание, подача и получение документов, всякие вопросы, решение которых нужно урегулировать; тут иногда можно и растеряться. Но наконец все нити вновь сплелись, Ати был у себя дома, жизнь вернулась в обычное русло. Кроме того, он фактически даже выиграл от последних перемен: раньше он был внештатным работником в каком-то ненадежном муниципальном управлении, а теперь оказался в мэрии, на серьезной должности в бюро патентов, где торговцам выдавали важные документы; ему было поручено под руководством начальника делать с бумаг копии и архивировать их. Уровень новой должности давал право и обязанность носить зеленую с белой полоской нарукавную повязку младших членов городского муниципалитета, а во время молитв в мокбе Ати полагалось место в восьмом ряду. Раньше он жил в сырой комнате, пахнущей крысами и клопами, в подвальном помещении, что и стало причиной туберкулеза, а теперь ему предоставили маленькую симпатичную однокомнатную квартирку на солнечной террасе ветхого, но еще крепкого дома. В давние времена, когда в трубах еще текла вода, приводя в восторг живущие здесь семьи, тут было помещение для стирки, открытое всем ветрам и голубям, куда женщины поднимались стирать белье, а пока оно сохло на солнце, обменивались шутками, наблюдая за мужским обществом, праздно шатающимся внизу здания в уличной пыли; тут царил настоящий бардак, замеченный в конце концов гражданским комитетом, после чего злосчастное место взяли приступом и реквизировали указом Бальи – судьи; затем с помещения сняли порчу и передали одному честному школьному учителю, который в свободное время кое-что починил, законопатил щели и сделал здесь уютное гнездышко. Недавно учитель умер, не оставив после себя ни семьи, ни воспоминаний, только неразборчивые рукописи и впечатление стертого из памяти человека. Солидарность среди верующих была делом обязательным и на ежемесячной аттестации отмечалась особо, но немалое значение приобретали недуги и восхищение их преодолением. Ати в своем квартале стал героем: победа над страшным туберкулезом и возвращение живым из такого далека считались подвигом, достойным верующего, которого осенил милостью сам Йолах, так что знаки внимания ему оказывали без вопросов. Ати поведал самое малое о своей жизни в санатории, климате и путешествии, но и этого хватило, чтобы коллеги и соседи цепенели, слушая его рассказы. Для людей, которые никогда не выходили за рамки собственных страхов, чужие края равнозначны пропасти. Позже, много позже Ати узнает, что чудесное продвижение по социальной лестнице было вызвано совсем не сочувствием людей, не его подвигами и даже не милостью Йолаха, а всего лишь рекомендацией одного служащего Аппарата, отправленной на имя всемогущего министерства Нравственного здоровья.

Затем незаметно наступило забвение и все рассеялось в невнятном бормотании и тишине. Религиозные обязательства, околорелигиозная деятельность и связанные с ней мероприятия оставляли слишком мало времени для раздумий и бесед, от которых попросту отказались. Не то чтобы люди опасались, что их в чем-то заподозрят, схватят или просканируют посредством V, или что на них нападут Правоверные добровольные поборники Справедливости или ополченцы-волонтеры, а то и передадут в руки полиции и правосудия, – нет, на самом деле горожане обладали подспудным недостатком: они быстро уставали от всего, что отвлекало от религиозных и околорелигиозных обязанностей и в конечном итоге неизбежно приводило к потере баллов, за чем следовало наказание Йолаха. Ати подходила такая жизнь; он не видел ничего лучшего, чем снова полностью окунуться в существование правоверного, внимательного к общей гармонии; он не чувствовал в себе ни сил, ни смелости добровольно становиться на путь неверия.

Со всей серьезностью и энергией он отдавался выполнению своей работы в мэрии и в районной мокбе, а в волонтерской службе превосходил сам себя, бросаясь от одной стройплощадки к другой, даже не успев вытереть со лба пот. Убиваться на работе – самый лучший способ, чтобы забыться и обо всем забыть, поскольку все-таки что-то еще шевелилось у Ати в голове и неотвязно преследовало его. Даже умирая от усталости, он никак не мог уснуть и потому как можно дольше просиживал вечерами на занятиях в мокбе, что невероятно льстило мокби, а также вторящим ему надзирателям и заклинателям. Ати пояснял, что за время пребывания в санатории серьезно отстал в науке и благочестии, поскольку, несмотря на все прилагаемые усилия, больничному священнику и его помощникам явно недоставало знаний и проникновенности и при первых же затруднениях они скатывались до сказок и магии, если не до тарабарщины и ереси. Кроме того, мешали болезнь и прочие беды; смерть косила, как на войне, а еще голод и холод; да и тоска по дому притупляла разум и не давала как следует усвоить науку благочестия.

Что касается остальных занятий, помимо работы и религии, Ати с великим тщанием избегал их. Все, что некогда доставляло ему удовольствие и услаждало, теперь вызывало отвращение: шпионить за соседями, отчитывать рассеянных прохожих, давать оплеухи детям, заставлять работать женщин, собираться в небольшие группы и слоняться по кварталу, изображая народное рвение, обеспечивать порядок во время крупных мероприятий на стадионе, раздавая удары дубинкой, ассистировать палачам-добровольцам во время публичных казней. Он не мог забыть, что в санатории пересек опасную черту: оказался виновным в крайнем безверии, мысленно совершил преступление, мечтал о бунте, свободе и новой жизни по ту сторону границы; он предчувствовал, что это безумие может однажды выйти на поверхность и наделать много бед. Ведь на самом деле даже просто сомневаться опасно, нужно двигаться прямо и всячески держаться подальше от тени, не возбуждать подозрений, потому что тогда уже ничто не остановит машину инквизиции, и оступившийся сам не заметит, как окажется на стадионе в окружении сообщников, которых выявят всех до последнего.

Те действия, которые некогда Ати умел исполнять совершенно естественно, теперь дорого ему давались и причиняли боль. Он разучился кричать: «Йолах велик!» или «Слава Йолаху и Аби, его Посланцу!» и выглядеть при этом искренним; вместе с тем его вера была непоколебима, он умел взвешивать за и против, различать добро и зло согласно правильному вероисповеданию, но, увы, ему чего-то не хватало для полной праведности – эмоций, быть может, изумления, выразительности или лицемерия, да того необычайного ханжества, без которого вера не способна существовать.

Разум Ати отвергал не столько религию, сколько подавление ею человека. Он уже не припоминал, какое направление мысли привело его к убеждению, что человек существует и познает себя лишь в бунте и посредством бунта, и что этот самый бунт не может быть истинным, если не обратится в первую очередь против религии и воинства ее служителей. Он даже склонялся к тому, что, возможно, алчет не истины, будь она божественная или человеческая, священная или мирская, но что его мечта, слишком великая для постижения во всем ее безумстве, состоит в том, чтобы обрести человечество и обитать в нем, точно монарх у себя во дворце.

Со временем пришло успокоение, и Ати действительно вернулся к идеальной рутине. Он превратился наконец в такого же верующего, как прочие, и перестал бояться опасности. Он снова почувствовал радость жить сегодняшним днем, без мыслей о дне завтрашнем, и счастье верить, не задавая вопросов. В закрытом мире, из которого нет ни единого выхода, бунт невозможен. Истинная вера заключается в самозабвении и покорности, Йолах всемогущ, и Аби непогрешимый пастырь всего стада.

Когда однажды утром Ати узнал, что на следующий день для проведения ежемесячной проверки персонала в мэрию прибудет комиссия Нразда, или Нравственного здоровья, и что он, как и все остальные, вызван для Аттестации, он отнесся к этому событию с облегчением и пониманием всей его важности. Он действительно чувствовал себя вновь вовлеченным в коллектив верующих. До сих пор его держали на некотором расстоянии, освобождали от исповедей и демонстрации набожности – считалось, что в его состоянии выздоровления он еще не полностью владел собой, мог пока стать добычей какого-нибудь психоза и, сам того не желая, обидеть Бога и его представителей. По возвращении из санатория Ати рассчитывал, что, дождавшись полного выздоровления, его прослушают в районной мокбе по месту жительства, а затем оттуда пошлют рапорт в местное отделение Нразда. В Книге Аби в нескольких стихах настоятельно говорилось о том, что верующие обязаны полностью отвечать за свои слова, чтобы о них могли судить надлежащим образом.

Периодическое инспектирование было, можно сказать, таинством, знаменательным событием в жизни каждого верующего, сильнейшим литургическим деянием, по важности не уступающим обрезанию крайней плоти у мальчиков, клиторидэктомии у девочек, девяти ежедневным молитвам, Святейшему Молению в Четверг, Сиаму – святейшей неделе Абсолютного Воздержания, Воздню – Дню воздаяния, когда награждали выдающихся верующих, и даже Ожиданию долгожданного Благодня, невероятного Благословенного дня, когда счастливые избранники, допущенные к совершению паломничества, отправлялись в путь к Святым местам. Никто не старался обратить на себя «внимание» Нразда, к нему относились по-другому: вместе с этой комиссией люди сообща принимали участие в упрочении народной гармонии в свете Йолаха и досконального знания Гкабула, ведь Йолах ведает, что является правильным и целесообразным. Инспекцию ожидали с нетерпением. Оценка, полученная по результатам ответов на шестьдесят разнообразных релевантных вопросов, вписывалась в зеленую книжечку с полосками сиреневого цвета, которая называлась Удостоверение доблести, или Удодоб. Каждый носил Удодоб с собой всю жизнь как нравственное удостоверение, его с гордостью демонстрировали, по нему определяли место в социальной иерархии, оно служило путевкой в жизнь.

В государственных учреждениях инспекция проводилась пятнадцатого числа каждого месяца. От нее зависело множество вещей: в первую очередь, заработная плата (оценка могла как удвоить ее, так и в два раза уменьшить), продвижение по карьерной лестнице, доступ к социальным пособиям, предоставление жилья, материальная помощь на обучение детей, выплаты при рождении ребенка, продовольственные карточки, внесение в списки паломников, назначение на Благодень и всевозможные другие привилегии в соответствии с социальным статусом человека. Шестьдесят баллов из шестидесяти возможных считались чудом, о котором мечтал любой. Обладатель такой оценки стал бы живым мифом, но (наивные честолюбцы об этом как-то не думали) подобное признание превратило бы его в ярмарочную диковину, которую водили бы по градам и весям до полного изнеможения. Но еще прежде завистники могли смешать счастливчика с грязью и объявить вероотступником.

Инспекция оценивала уровень веры и нравственности верующего и вдобавок, уже без его ведома, снабжала различные службы Аппарата полезной информацией. Раздел, касающийся самокритики, в случае особенно удачного проведения проверки вызывал эмоциональный срыв и приводил к непроизвольным признаниям, способным послужить хорошим поводом для охоты на ведьм. Короче говоря, полученная оценка была универсальным ключом, открывающим и закрывающим все двери в жизни. Если кто-либо из умерших имел хорошие оценки от начала и до конца своего земного существования, его семье позволялось ходатайствовать о его канонизации. Никто еще никогда ее не получил, но процедура существовала и к ней активно призывали в рекламе, проводимой Всеобщей похоронной службой, монополией планетарного масштаба, которая принадлежала одному влиятельному члену Справедливого Братства – Достойному Долу, бывшему к тому же еще и директором департамента Исторических национальных памятников и государственного недвижимого имущества. Самым веским доводом в пользу канонизации служила гарантия, что каждый член семьи официально признанного святого непременно попадет в рай и однажды лично увидит Аби или хотя бы его тень через занавеску. Похороны по первому классу для кандидатов на канонизацию стоили в тысячу раз дороже погребения любого знатного лица, а по сравнению с закапыванием в землю простого рабочего вообще неизвестно, сколько нулей следовало добавить, – это к размышлению о том, являлось ли причисление к лику блаженных делом рентабельным для страховых агентов и прочих могильщиков.

Если же оценка была плохой в течение шести месяцев кряду, и при этом состояние здоровья подсудимого не являлось очевидной причиной такого уклонения от выполнения долга, дело передавалось под юрисдикцию Иссо – Исправительного совета. Такой неполноценный верующий вскоре получал оформленную надлежащим образом повестку и сразу же исчезал. Об Иссо никто ничего не знал, но думали о нем часто; в этом смысле он был подобен смерти: живые с ним дела не имели и рассказать о нем не могли, а те, кто с ним познакомился, больше в дольнем мире не появлялись и тоже ничего не сообщали. Об исчезнувшем, сразу же исключенном из всех списков и учетных карточек, говорили: «Иссо его забрал, Йолах сочувствующий» или «Иссо его вычеркнул, Йодах справедливый», а затем возвращались к своему благочестию. Незнание препятствует страху и облегчает жизнь.

Такая тоталитарная система прекрасно всех устраивала, возможно как раз именно из-за этого, потому что ее вдохновил Йолах, задумал Аби, воплотило в жизнь Справедливое Братство, а присматривал за ней непогрешимый Аппарат, в конце концов, ее отстаивал и сам народ, для которого она – свет на пути к конечной Цели.

Председателем комиссии Иссо, состоящей из двух мокби и одного служащего Аппарата, был священник, подчиненный Достойному из Справедливого Братства, который курировал данную сферу деятельности или данный регион. Самым главным из комитетов считался тот, что оценивал персонал государственных учреждений. В столице он пользовался особой славой мощной организации, руководящей множеством подкомитетов, которые действовали в разных службах и районах города. Их различали по кодам. Подкомитет, который работал в квартале Ати С21, располагавшемся в южной части Кодсабада, так и назывался: Комитет С21. Следует знать, что он имел репутацию неумолимого, но безошибочно справедливого. Председателем там был старик Хуа, заслуженный ректор-священник, в молодости – знаменитый борец за веру.

Вновь окунувшись в атмосферу святой Аттестации, Ати почувствовал волнение: по большому счету, это была простая формальность (всего лишь ответить на неприятные вопросы и признаться в мелких нарушениях), но все же она могла уготовить какие-нибудь неожиданности, именно поэтому Ати держался спокойно и гордо, но в то же время напряженно и озабоченно. Комиссия прибыла с большой помпой в древнем, но отлично сохранившемся седане со служащим Аппарата на месте водителя, в окружении пешей команды атлетически сложенных ополченцев, и была встречена высшими чиновниками мэрии под приветствия собравшейся на крыльце толпы и персонала. Никого из членов комиссии Ати не знал. Это было в порядке вещей, так как их меняли каждые два года во избежание коррупции, вызванной длительным контактом между судьями и подсудимыми, а именно два долгих года Ати и отсутствовал.

Пока судьи заседали в зале для мероприятий, который теперь превратился в место для допросов, персонал занимал себя подготовкой. Тут повторяли избранные отрывки из Гкабула, там обменивались информацией о состоянии дел в стране, предоставленной надирами и газетами, в частности, из сообщений «Фронтовых новостей»; еще дальше оттачивали аргументы, зубрили лозунги, полировали мысли, наводили глянец на фразы, декламировали молитвы, рассуждали, расхаживая взад и вперед, дремали в углу, завернувшись в бурни. Вокруг царила атмосфера ночи накануне сражения: все будто ожидали своей очереди отправиться на фронт, но без особого беспокойства, поскольку знали, что девять патронов из десяти холостые.

Ати переходил от одной группы к другой, пытаясь заглянуть через плечо и расслышать хоть что-нибудь в гомоне коридора.

Наконец подошла его очередь. Как новичка в мэрии, его оставили напоследок. Он был представлен комиссии лично самим мэром, низведенным в данный момент до уровня швейцара, но так как мэр и сам когда-то, в другой жизни, был мокби, он понимал всю важность происходящего. Судьи-экзаменаторы сидели за установленным на возвышении столом. На покрытом шелком столике лежал Гкабуя, открытый на странице 333, где виднелось название главы: «Путь к окончательному Свершению» и, в частности, стих 12: «Я повелел собрать комитеты из наиболее мудрых среди вас, чтобы судить ваши дела и надзирать ваши сердца, и это для того, чтобы наставить вас на путь Гкабула. Будьте правдивы и честны с ними, они Мои посланники. Сожжен будет тот, кто хитрит и утаивает; Я Йолах, Я знаю все и могу все».

На столе лежали кипы личных дел работников, разложенных с учетом выслуги лет.

Экзаменаторы обладали взглядами судей и приветливыми голосами, их можно было бояться, но вместе с тем от них исходило своеобразное человеческое тепло, не слишком соответствующее их статусу; такое впечатление, без сомнения, создавали почтенный возраст председателя и слащавые лица членов комиссии. На своих бурны из высококачественной шерсти они носили зеленые с ярко-красными полосками звезды судей Нравственного здоровья. На голове ректора Хуа была черная пушистая шапочка, оттеняющая незапятнанную белизну его кудряшек. Бегло ознакомившись с личным делом стоявшего перед ним Ати, председатель сказал:

– Прежде всего, выслушайте мое благословение и мои молитвы и засвидетельствуйте мое смирение. Преклоняюсь пред тобой, Йолах справедливый и могущественный, и пред Аби, твоим чудесным Посланцем. Хвала вам во веки веков на всех просторах вселенной, да будут благословенны ваши слуги из Справедливого Братства и да воздастся им должное за их преданность. Прошу тебя, Йолах, дать нам силу и разум исполнить возложенную тобой на нас задачу. Да будет все по установленному тобой закону.

Выдержав паузу, Хуа обратился к Ати со следующими словами:

– Ати, да помоги тебе Йолах в этом испытании на искренность. Он тебя видит и слышит. У тебя есть две минуты, чтобы доказать ему, что ты наивернейший из всех правоверных, наичестнейший из всех работников и наидружелюбнейший из собратьев. Мы знаем, что долгое время ты болел, находился вдалеке от дома и отстал в науке и благочестии. Как велит Йолах и ежедневно исполняет Аби, его Посланец, на сей раз мы будем снисходительны к тебе. Говори, но не заговаривайся: Йолах не любит болтунов. А после твоей речи мы более подробно расспросим тебя, а ты отвечай просто «да» или «нет».

Члены комиссии согласно закивали.

В голове Ати молниеносно пронеслась безумная мысль, что он никому ничего не должен доказывать, но окружающая его действительность слишком давила, чтобы с ней можно было бы не считаться. Да и как обратиться против полученного тобой же воспитания покорного верующего? Такое никому не под силу. Он перевел дух и начал так, как предписывалось:

– Прежде всего, я добавляю к вашему благословению мое смиренное изъявление похвалы Йолаху всемогущему и Аби, его чудесному Посланцу, и перед вами, мои добрые судьи, я преклоняю колени, преисполненный уважения.

Досточтимый председатель и высокоуважаемые члены комиссии, Йолах велик и справедлив; поставив вас на столь высокие должности, он проявил свою любовь по отношению к вам. Явив меня здесь, перед вами, он показал, насколько я мал и несведущ. Всего несколькими словами вы обучили меня многому: тому, что Йолах – сострадающий властитель, он отметил вас своею милостью, о чем свидетельствует ваше великодушие по отношению ко мне; тому, что Аби – живой образ, достаточно во всем подражать ему, чтобы быть истинно верующим, честным работником и братом для каждого члена нашей общины. И если я стою здесь, вернувшийся живым из санатория в краю Син после изнурительного путешествия, то за все это я должен благодарить Йолаха. Я молился ему каждый день, на каждом шагу, и он слышал меня и поддерживал с начала и до конца. В Кодсабаде он точно так же был ко мне милостив – меня приняли как истинно верующего, искреннего брата и честного работника. Вот почему я верю, что я именно таков, каким вы хотели меня видеть, но я также знаю, что мне предстоит еще много пройти по пути совершенствования. Мое мнение о собственной ничтожной личности не имеет значения, вам предначертано меня судить и сделать из меня истинного служителя Йолаха и Аби под светлым руководством Справедливого Братства.

Комиссия была под впечатлением, но Ати не совсем понял, чем именно отличился, – убедительностью или всего лишь красноречием.

Слово опять взял председатель Хуа:

– Мокби твоего квартала и твой начальник в мэрии в докладных записках пишут, что ты проявляешь большую прилежность и старание. Это из-за честолюбия, лицемерия или чего-либо другого?

– По зову долга, достопочтенные судьи, чтобы соблюдать благочестие и жить в гармонии с братьями. Болезнь слишком долго держала меня вдали от моих обязанностей и друзей.

Член комиссии, представлявший Аппарат, с недоверчивым видом уточнил:

– Учеба укрепляет веру. Как по-твоему, можно ли выучиться с целью набраться всякой ереси, которая поносит веру? А тот, кто приближается к своему кумиру, желает любить его больше прежнего или же хочет подольститься, а затем предательски убить?

– Владыка, я не могу поверить, что подобные люди существуют, Гкабул – это свет, который затмевает ярчайшее солнце, никакая ложь не укроется от него, никакие ухищрения не в силах его погасить.

– Твои друзья и коллеги думают точно так же?

– Уважаемые учителя, каждый день я вижу, что они истинные верующие, испытывающие счастье от жизни на правильном пути и воспитывающие своих детей согласно правилам священного Гкабула. Я горжусь дружбой с ними.

– Отвечай только да или нет, – напомнил председатель.

– Да.

– Ты сказал бы нам, если бы кто-нибудь из них пренебрегал своими обязанностями?

– Да.

– Поясни немного… Наложил ли бы ты на него справедливую кару, если бы судьи его разоблачили?

– Вы хотите сказать… убил ли бы я его?

– Именно это я имею в виду, казнь.

– Ну-у… да.

– Ты засомневался. Почему?

– Я задумался, смогу ли я это сделать. Кара должна быть наложена чистыми руками, а я не уверен, что достаточно очистился молитвой.

Тут снова заговорил ректор Хуа:

– А теперь у тебя есть одна минута на самокритику. Слушаем тебя… И помни – мы с тебя глаз не спускаем.

– Я не знаю, что сказать, достопочтимые судьи. Я человек ничтожный, недостатки у меня те же, что и у простых людей. Я робкий, не такой добрый, как хотелось бы, иногда не могу сдержать зависть. Долго мучившая меня болезнь усугубила мои слабости, лишения усилили мой аппетит. Учеба и волонтерская деятельность, которым я посвящаю все свое время, помогают мне взять себя в руки…

– Ладно, ладно, можешь идти. Мы поставим тебе хорошую оценку, чтобы поощрить тебя на пути преданности и стараний. Почаще ходи на стадион, чтобы научиться наказывать предателей и нехороших женщин, среди которых, конечно же, встречаются сторонники Балиса Вероотступника, получай удовольствие от казней. Напоминай себе, что просто верить еще недостаточно, нужно еще и действовать, только так верующий становится истинным, сильным и отважным верующим. – И Хуа добавил, вставая: – Действовать – значит верить дважды, а ничего не делать – значит быть десять раз неверующим; вспомни, так написано в Гкабуле.

– Спасибо, досточтимые судьи, я раб Йолаха и Аби, а также ваш преданный слуга.

Всю ночь Ати не смыкал глаз, сцены Аттестации прокручивались у него в голове, как бесконечно повторяющийся фильм. Это был фильм об изнасиловании по согласию, которому он должен подвергаться раз в месяц в течение года, и так всю жизнь. Одни и те же вопросы, одни и те же ответы, то же самое сумасшествие в действии. Какой отсюда выход? Ати видел только один вариант: прыгнуть головой вниз с крыши своего дома.

Хотя Ати никак не мог опомниться, жизнь в мэрии на следующий же день вошла в свое русло, будто и не было никогда того, что случилось накануне. Сила привычки, а что же еще? Повторяемое теряется в суете ежедневной рутины и забывается. Разве кто-то замечает, как он дышит, моргает, думает? А разве изнасилование по согласию, повторяющееся изо дня в день, из месяца в месяц, всю жизнь, не превращается в любовные отношения? В утешительную привычку? Или дело в принципе неведения, который без конца работает снова и снова? И правда, на что можно сетовать, если ничего не знаешь и ничего от тебя не зависит? Ати хотел с кем-нибудь об этом поговорить, со своим начальником, например, глубоким стариком, но того занимали другие мысли: он приказал Ати не забыть закончить копирование дел за прошлый месяц и разложить их в нужном порядке по соответствующим ящикам.

Тогда Ати пришла в голову мысль, что инспекция не имела другой цели, кроме как держать людей в страхе, но, едва выдвинув эту гипотезу, он тут же от нее и отказался – ведь никто не выглядел перепуганным, никто не боялся изнасилования и не опасался, что Иссо его заберет, и, между прочим, никто и не собирался запугивать аттестуемых, ни комитеты, ни ополченцы; абсолютно все и каждый были заняты одной заботой – угодить Йолаху. Да здесь и нечего понимать: бараны, которых ведут на убой, не более безучастны к своей судьбе, нежели люди, которые идут на проверку нравственной инспекции. Все-таки Йолах на самом деле наисильнейший.

И Ати сразу же захотелось узнать, на каком этапе социальной реабилитации он находится: завершилась она или же, не успев начаться, стала окончательно невозможной?

Он близко сдружился с коллегой из конторы, одним человеком утонченной натуры, который стал для Ати настоящим поводырем в запутанных дебрях мэрии. Звали его Коа. Он все знал, много чего мог, владел искусством говорить людям именно то, что они хотят услышать, и все просто обожали его общество. Ему не отказывали ни в чем. Поскольку коррупция в мэрии являлась неотъемлемой частью жизни, вроде второго дыхания, Коа стал надежным поставщиком воздуха. Сам он научился жить в состоянии задержки дыхания, и со стороны никто даже не сказал бы, что ему нечем дышать; вдобавок он умел без смущения смотреть, как остальные вокруг чешутся и пыхтят, точно собаки. Он обучил своему искусству Ати, отчего у того моментально прошла изжога.

– Главное – это правильное дыхание, – говорил Коа своему коллеге, видя, как тот улыбается от удовольствия. – Не наживать себе врагов легче не в одиночку. Тогда можно друг другу прикрывать спину.

Еще он говорил:

– С волками жить – по-волчьи выть, или делать вид, что воешь, но уж во всяком случае не блеять.

Однако на самом деле имелся у Коа один недостаток: он был добрый, неизлечимо доброжелательный, что усиливалось неисправимой искренностью, которую, как ему казалось, он умело скрывал и облекал в оболочку скотского цинизма. Люди приходили поплакаться ему в жилетку, чтобы прямо на месте получить то, чего от других приходилось долго ждать, да и стоило оно немало. Такое отношение подрывало рынок и разоряло коллег, но, поскольку Коа говорил им именно то, что они особенно желали услышать, на него не слишком обижались и лишь снова, уже в последний раз, конечно же, просили перенаправить просителей в нужную дверь, не дожидаясь, пока они прольют первую слезу.

С течением дней и разговоров Ати и Коа обнаружили общую страсть: таинство абияза, святого языка, который явился на свет вместе со Священной Книгой Аби и стал единственным и всемогущим национальным языком. Они мечтали познать его загадку, так как были убеждены, что она является ключом к революционному пониманию жизни. Каждый из них своим путем пришел к мысли, что абияз не является обычным языком для общения, как все другие, потому что слова, соединяющие людей, проходили через модуль религии, который лишал их самостоятельного значения и заряжал невообразимо потрясающим посланием, словом Йолаха, содержащим в себе колоссальную энергию, что излучала поток ионов космического масштаба, который воздействовал на вселенные и миры, а также на клетки, гены и молекулы отдельного индивидуума, трансформируя их и поляризуя в соответствии с первозданной схемой. Непостижимо, каким образом, разве что посредством инкарнации и повторения и благодаря отсутствию свободного обмена словами между людьми и учреждениями, этот язык создавал вокруг верующего силовое поле, которое изолировало его от внешнего мира, априори делало человека глухим к любым звукам, отличным от астрального чарующего пения абияза. В конце концов священный язык превращал верующего в совершенно другое существо, не имеющее ничего общего с тем, каким он был от природы – порождением случайности и разных телодвижений, по отношению к которому верующий не испытывал ничего, кроме презрения, и растоптал бы его каблуками, поскольку не мог смоделировать его по своему подобию. Ати и Коа верили, что при передаче религии человеку святой язык в корне изменял его, и не только его мысли, вкусы и мелкие привычки, но и все его тело, его взгляд и манеру дышать, с тем чтобы все человеческое, бывшее в нем прежде, исчезло, а рожденный из его останков верующий смог облечь себя телом и душой в новой общине. И уже более никогда не будет другой идентичности, даже мертвой и растоптанной, кроме этой: верующий в Йолаха и Аби, его Посланца, а кроме того, все потомки верующего до конца времен будут носителями той же идентичности еще до того, как родятся на свет. Народ Йолаха не ограничится живущими и почившими, он объемлет миллионы и миллиарды верующих, которые явятся в грядущие века и сформируют армию космического масштаба. И еще один вопрос занимал мысли Ати и Коа: если существуют другие идентичности, то какие они? Ну и еще два, дополнительных: каков человек без идентичности, который пока еще не знает о необходимости верить в Йолаха, и что вообще значит понятие «человеческое»?

Эти вопросы Ати ставил перед собой еще в санатории, когда сомнение только начинало пробивать путь в его душе и когда он наблюдал за своими единоверцами, доживающими в полной подавленности тот недолгий остаток жизни, который им отпущен. Что превращает человека, наполненного божественной сущностью, в примитивное и слепое ничтожество, вот в чем загвоздка. Неужели сила слов? В той средневековой крепости на краю света, где проходили невообразимые границы, шорохи жизни и вещей имели странную основу, вылепленную из неразгаданных тайн и хладнокровной жестокости, которая с течением времени превращала больных в блуждающие химеры, или даже в витающих призраков, что скитаются в лабиринте, чуть оторвавшись от земли, стонущие и измученные, и как по волшебству исчезают между двумя проблесками света и движением неразличимой тени. Именно во время отключений электричества, которые случались довольно часто, Ати заметил, что исходящие из громкоговорителей звуки не прекращаются, но только теперь они исходили не с магнитной пленки и не из ниспосланного провидением магнитофона, а из человеческих голов, где слова, заряженные магией молитв и бесконечно повторяющимся скандированием, инкрустировались в хромосомы и изменили их программу. Хранимые в генах звуки переходили из тел пациентов в землю, а из земли – в стены, которые принимались вибрировать и модулировать воздух в соответствии с частотами молитв и их воплощением, а мощные каменные своды добавляли реквиему замогильное эхо. Сам воздух трансформировался в приторный едкий легкий туман, который заполнял внутренности крепости и действовал на больных и кающихся грешников лучше любого галлюциногена. Весь этот невероятный темный мир жил будто внутри заупокойной молитвы. Силе микроскопически малого движения ничто не может противостоять, никто даже ни о чем не догадывается, а в это время микроволна за микроволной, ангстрем за ангстремом передвигаются целые континенты под ногами и образуются в глубинах фантастические перспективы. Именно в то время, когда Ати обдумывал эти выходящие за рамки понимания феномены, на него и снизошло откровение, что святой язык имеет электрохимическую природу, а вдобавок, без всякого сомнения, еще и ядерный компонент. Этот язык не взывал к разуму, он его разрушал, а из получившегося мягкого безвольного осадка лепил аморфных верующих и бессмысленных гомункулов. Книга Аби говорит об этом в своей недоступной для понимания манере в части первой, главе 1, стихе 7: «Когда Йолах говорит, Он не произносит слов, Он создает вселенные, и эти вселенные – жемчужины лучезарного света вокруг Его шеи. Слушать Его речь – это видеть Его свет и в тот же миг преображаться. Сомневающийся осужден на вечное проклятие, и на самом деле оно уже началось для него и для его потомков».

Коа двигался иным путем. Для начала он прошел углубленное изучение абияза в Школе Божественного слова, престижном учебном заведении для особо отличившихся учеников, а Коа как раз более чем заслуживал такого звания, так как его покойный дед был прославленным мокби Кхо в кодсабадской центральной мокбе, проповеди которого стали знаменитыми, а великолепные и емкие афоризмы (вроде парадоксального боевого клича: «Идем на смерть, чтобы жить счастливо», принятого впоследствии абистанской армией в качестве девиза на штандарте) собрали бесчисленный контингент добрых и героических ополченцев, которые все до одного погибли смертью мучеников во время предыдущей Великой священной войны. Коа, который еще во времена юности испытывал чувство некоторого протеста по отношению к довлеющей личности деда, со временем остепенился и стал преподавателем абияза в школе в одном из разоренных предместий, и там, в загородной лаборатории, предоставленной в его распоряжение, смог в естественных условиях проверить силу святого языка и воздействие, которое тот оказывает на умы и тела юных учеников, которые были рождены и воспитаны в условиях тех или иных вульгарных и нелегальных языков отдельных кварталов. Хотя обстановка в той среде обрекала детей на афазию[3], вырождение и блуждание в разобщении, уже всего лишь после триместра изучения абияза они превращались в пламенных верующих, способных искусно вести полемику и единогласно судить общество. Сборище громогласных и мстительных выучей сразу же заявляло, что готово двинуться на завоевание мира с оружием в руках. С ними даже происходили физические изменения: они уже были не те, что раньше, и выглядели так, будто прошли через две или три Священные войны, – становились коренастыми, сгорбленными, покрывались шрамами. Многие из них считали, что уже достаточно знают и уже не нуждаются в дальнейшем обучении. А ведь Коа не сказал им ни единого слова о религии и ее планетарных и космических целях, не научил ни одному стиху из Гкабула, кроме традиционного приветствия: «Йолах велик, и Аби его Посланец», которое для избранных счастливчиков служило всего лишь несколько напыщенным способом поздороваться. Так в чем же состояла тайна священного языка? Коа задавался еще одним вопросом, более личным: почему эта тайна не затронула его, ведь он был рожден в среде абияза и Гкабула, досконально владел ими, а его предок был виртуозом по части манипулирования массами? Но для начала нужно было выяснить, который из вопросов наиболее опасен. Так или иначе, Коа понял: когда поджигаешь фитиль, жди последствий. В движении мысли и формировании событий есть определенная последовательность, пусть даже не заметная глазу: огнестрельный выстрел в окно – это чья-то смерть на другой стороне улицы, и время течет не в пустоте, а является связующим звеном между причиной и следствием. В последний день учебного года несчастный Коа подал в отставку, будто испугавшись и дальше жить среди учеников, вернулся в город и принялся искать стабильную и прибыльную работу. Тайну языка он не раскрыл и не надеялся раскрыть в будущем, но о безграничной силе абияза уже получил представление.

Кем стали его ученики? Добрыми и честными мокби, мучениками, в честь которых курят фимиам, ополченцами, которыми восхищаются, профессиональными нищими, а может быть, бродягами и богохульниками, закончившими свои дни на плахе? Этого Коа не знал; все, что происходило в разоренных пригородах, оставалось делом темным, ведь они были оторваны от мира, окружены стенами и рвами, а население там обновлялось несколько раз в течение жизни среднего горожанина. Все взимало с провинций свою долю: болезни, нищета, войны, бедствия, невезение и даже успех, который возносил подхалимов и делал из них врагов; никто не был застрахован, все в конце концов умирали, но поскольку одновременно и прибывало не меньше мигрантов, беженцев, переселенцев, изгоев, ссыльных, перебежчиков и прочих неудачников, то разобраться было невозможно; эти внеземные существа, что местные, что пришлые, все были на одно лицо. Как и везде – а у людей точно так же, как и у хамелеонов, – каждый принимает цвет стен, а стены были облупившиеся и трухлявые, в том-то и заключалась трагедия. Так в Коа рассуждал циник, который являлся его неотъемлемой частью.

Оба приятеля проводили свои посильные исследования в нескольких направлениях. Они прилежно посещали мокбу, изучая там Гкабул, слушая комментарии мокби к тысячу раз перевранным легендам Абистана и наблюдая, как паства всякий раз впадает в состояние каталепсии, когда зазывалы приглашают ее на молитву приветствием: «Слава Йола-ху и Аби, его Посланцу», которое затем хором повторяли надзиратели и толпы молящихся, причем все это в напряженно-сосредоточенной атмосфере с подозрительными взглядами украдкой. Процесс напоминал потрясающий фокус: чем больше смотришь, тем меньше понимаешь. Верующими двигала нерешительность; иногда трудно было даже понять, живые они или мертвые и ощущают ли они сами разницу между одним и другим.

Ати и Коа также занимались друг у друга дома, когда можно было ввести в заблуждение бдительность так называемых Гражкомов, или Гражданских комитетов квартала, которые имели безусловное право проникать всюду, где заподозрят наличие подозрительной активности. Потому что болтать по-дружески после работы – это уже слишком, к таким глупостям мог склонить только Шитан. Зеленые с желтыми флуоресцентными полосками бурни членов Гражкома были видны издалека, но комитетчикам не запрещалось прибегать ко всяким уловкам, чтобы захватить врасплох тех, кто их высматривает, что и являлось причиной страха, испытываемого жителями даже тогда, когда дверь закрыта на два оборота замка. «Откройте во имя Йолаха и Аби, это Гражданский комитет такой-то и оттуда-то» – этот выкрик никому не хотелось услышать. Машину слежки никому не удавалось остановить: после первого же вызова на допрос подозреваемые оказывались на стадионе, чтобы почувствовать на себе удары хлыстом и каменный град.

Следует знать, что Гражкомы являлись комитетами бдительности, сформированными самими гражданами с одобрения властей (в данном случае службы Общественной нравственности при министерстве Нравственности и Божественного правосудия совместно с отделом Гражданских ассоциаций по самообороне при министерстве Ополчений), и имели целью предотвращение отклоняющегося от нормы поведения в каждом квартале, выполнение мелких уличных полицейских операций и исполнение роли локального правосудия; некоторые комитеты были в почете, как Гражкомы нравов, к другим же испытывали неприязнь, и в первую очередь к Гражкомам, которые выступали против праздного образа жизни. Вообще же их была тьма-тьмущая, причем часто весьма недолговечных, сезонных, без какой-либо определенной цели. Существовало и место сбора – казарма Гражкомов, где рядовые комитетчики отдыхали и тренировались и откуда отправлялись в рейды по кварталу.

Учитывая вышесказанное, Ати и Коа предпочитали шататься по пустынным пригородам, где еще сохранялась капелька убогой свободы – слишком скромной, чтобы возыметь эффект, ведь для покушения на секреты, которые лежат в основе несокрушимой империи, свободы требуется много. Но вообще говоря, это уже был бунт в чистом виде: друзья дошли до того, что твердо рассматривали возможность однажды удалиться в какое-нибудь гетто смерти, как называли отдаленные анклавы, где еще осталось древнее население, вопреки всему продолжающее цепляться за исчезнувшие даже из архивов старые ереси. «Я дал им жизнь, а они повернулись ко Мне спиной и примкнули к Моему врагу Шитану, презренному Балису. Мой гнев велик. Мы вытесним их за высокие стены и сделаем все, чтобы самым страшным образом умертвить их» – так про отступников говорилось в Книге Аби.

Попасть на те территории представлялось делом почти невозможным, так как головокружительной высоты стены, которые непроницаемо окружали анклавы, беспрерывно патрулировались военными, которые стреляли в нарушителей без предупреждения. Кроме того, нужно было преодолеть минное поле и плотное ограждение из препятствий-рогаток, которые отделяли гетто от города, ускользнуть от радаров, видеокамер, сторожевых вышек, собак и, что совершенно немыслимо, от V. Речь шла не только о тщательной изоляции вредной для здоровья территории, как при карантине, но и о защите верующих от смертельных миазмов Шитана, поэтому в список тяжелого вооружения следовало добавить безмерную мощь молитв и проклятий.

Тем не менее, недостатка в способах для незаметного проникновения в гетто не было. Они существовали благодаря деятельности Гильдии, клана торговцев, которые нелегально, причем за немалые деньги, занимались поставками продовольствия в гетто через разветвленную сеть подземных ходов, охраняемых, как говорили, покрытыми панцирем и невероятно кровожадными троглодитами.

В конце концов друзья все-таки решились на рискованный шаг: на той стадии, до которой они дошли, иначе поступить было нельзя. В побег они вложили все свои сбережения до последнего диди. Ати, испытывающему нехватку средств после двух лет вынужденного бессилия, пришлось продать несколько прекрасных реликвий, полученных в качестве подарков от паломников, которых он повстречал в горах Син.

В своем отделе мэрии Ати с Коа под вымышленным именем зарегистрировали патент и пошли в местное отделение Гильдии, где представились коммерсантами, желающими вести выгодную торговлю с гетто. Однажды вечером, сразу после обхода патруля, они отправились в путь и в скором времени оказались у широкого, хитро замаскированного колодца, вырытого на заднем дворе полуразрушенного дома рядом с древним кладбищем, про которое ходили нехорошие слухи. Там их ожидал прекрасно видящий в темноте карлик, который тут же усадил псевдокоммерсантов в коляску, позвонил в звонок и потянул два рычага, после чего транспортное средство начало головокружительный спуск в недра земли. Спустя с десяток часов и тысячу поворотов в гигантском муравейнике, таящемся под земляными валами и минными полями, они очутились в так называемом гетто вероотступников, самом большом в стране, при одном лишь названии которого слабонервные верующие падали в обморок, а власти бились в истерике. Было утро, и над гетто светило солнце. Анклав простирался на несколько сот квадратных шабиров к югу от Кодсабада, за местностью, которую называли Семь Сестер Скорби; она представляла собой семь невысоких, изрытых оврагами холмов, граничащих с кварталом Ати. Вероотступники, которых люди называли диссидентами, свой мир именовали Хором, а самих себя – хорами. Коа считал, что название является производным от «ху», слова из наречия умников – старинного языка, на котором пока еще изъяснялось несколько десятков его носителей в местности, прилегающей к Кодсабаду с севера, и который Коа немного изучал. «Ху», или «хи», означало нечто вроде «дом», а еще «ветер» или «движение». Таким образом, «Хор» переводилось как «открытый дом», или «территория свободы», а «хоры» – «свободные жители», «люди, свободные как ветер» или же «люди, гонимые ветром». Коа припомнил, как узнал от одного аборигена из умников, что далекие предки их народа поклонялись богу по имени Хорос или Хорус, которого изображали в виде сокола, символизирующего свободное, летающее в любых ветрах существо. С течением времени и исчезновением из памяти многих вещей Хорос стал Хорсом, от которого и произошли слова «Хор» и «ху». Но никто не знал, почему в те канувшие в Лету времена слова состояли из двух слогов, как «Хо-рос», или даже из трех, как «ум-ни-ки», а то и четырех и более вплоть до десяти, в то время как сегодня все языки, еще оставшиеся в ходу в Абистане (подпольно, разумеется, следует ли напоминать), использовали лишь односложные, в крайнем случае двусложные слова, включая абияз, святой язык, при помощи которого Аби основал на планете Абистан. Кстати, если кто-то думал, что со временем и развитием цивилизаций языки будут усложняться и обретут новые значения и новые слоги, то произошло как раз наоборот: слова укоротились, уплотнились, свелись к набору возгласов и восклицаний, а по сути, просто оскудели и превратились в набор примитивных криков и хрипов, ни в коем случае не позволяющих развивать сложные мысли и достигать с их помощью высших материй. В конце концов воцарится полная тишина, которая станет мучительным бременем, поскольку заключит в себе всю тяжесть вещей, исчезнувших со времен сотворения мира, и это бремя станет еще мучительнее оттого, что многие вещи вообще не явятся на свет из-за недостатка слов, воспринимаемых человеком. Но это было лишь мимолетное размышление, навеянное хаотической атмосферой гетто.

Не то чтобы нам хочется останавливаться на такой теме, но все же нужно сказать пару слов для Истории: о гетто и торговле с ними рассказывали много чего. Слухи словно нарочно запутывали, чтобы помешать узнать правду. Говорили, что за Гильдией маячит тень Достойного Хока из Справедливого Братства, директора департамента Протоколов, Церемоний и Поминаний, влиятельного и выдающегося деятеля, который определял и задавал ритм всей жизни страны, а также его сына Кила, который был известен как самый предприимчивый коммерсант Абистана. А в определенных кругах даже допускали мысль, что гетто изобрел непосредственно Аппарат. Эта идея основывалась на том, что авторитарный режим может существовать и удерживать власть только в том случае, если контролирует всю страну до самых потаенных ее мыслей, а это задача невыполнимая, поскольку, несмотря на любые ухищрения по части контроля и репрессий, если однажды сформировавшейся мысли удастся вырваться наружу и создать оппозицию там, где этого никто не ожидал и где она подкрепляется подпольной борьбой, народ, который обычно расположен испытывать симпатию к борцам против тирании, поддержит оппозиционеров, если увидит хоть тень надежды на их победу. А для того чтобы удержать абсолютную власть, диктатуре необходимо предпринять упреждающие действия и самой создать некую оппозицию, а затем постараться, чтобы ее возглавили настоящие оппозиционеры, которых власть сама же породит и организует в соответствии со своими нуждами, и пусть они потом противостоят уже собственным оппозиционерам, всяким экстремистам, инакомыслящим, честолюбивым приспешникам, предполагаемым наследникам, спешащим занять их место, которые, как по волшебству, мигом полезут изо всех щелей. Несколько нераскрытых преступлений то тут, то там помогут поддерживать машину войны. Заставить противника искать врага в своих же рядах – гарантия победы при любых обстоятельствах. Разумеется, такую систему непросто внедрить, но стоит ей заработать, и она начнет раскручиваться сама, все будут верить в то, что им покажут, и никому не удастся избежать подозрений и страха. И действительно, многие погибнут от ударов, которые для них станут неожиданными. Чтобы люди верили и отчаянно цеплялись за свою веру, нужна война, настоящая война, которая гарантирует множество смертей и никогда не заканчивается, а также враг, которого нигде не видно, или же видно везде, но при этом обнаружить его не удается.

Вот почему абсолютный Враг, против которого Абистан вел одну священную войну за другой с момента Откровения, имел и другое, более важное назначение: он позволил религии Йолаха занять все пространство на небе и земле. Никто никогда не видел Врага, но он существовал, самым настоящим образом, фактически и в принципе. А если у него были лицо, имя, страна, границы с Абистаном, то разве что в темные времена, предшествующие Откровению. Кто их теперь вспомнит? Зато об отголосках войны ежедневно напоминали официальные, захватывающие дух заявления ФН, которые люди жадно читали и комментировали, но поскольку абистанцы никогда не покидали пределов своего квартала, а географическими картами страны, по которым можно было бы наглядно определить зоны военных действий, они не владели, кое-кому могло бы показаться, что на самом деле Великая война существует лишь в сообщениях ФН. Мысль тревожная, однако дерево познается по плодам его, и люди имели возможность видеть реальность войны по воздвигнутым повсюду памятным доскам, говорившим о великих сражениях и перечисляющим имена погибших мучеников-солдат. Имена убиенных – их трупы появлялись то тут, то там, в овраге или в реке, а то вдруг обнаруживалась целая груда тел, – вывешивали в мэриях и мокбах. Общее количество жертв было ужасающим и убедительно свидетельствовало о привязанности народа к своей религии. Пленных ожидала печальная участь: говорили, что армия собирает их в лагерях, после чего незамедлительно отправляет на смерть. Торговцы рассказывали, что встречали на дорогах нескончаемые вереницы заключенных, ведомых к одному из таких лагерей. Это мог подтвердить и Ати: в краю Син он сам видел зарезанных и брошенных в ущелье солдат, а по дороге домой наблюдал устрашающую картину нескончаемой колонны пленных в сопровождении механизированного армейского отряда.

Никто не сомневался, что захваченных врагом в плен абистанских солдат ожидала та же печальная судьба. Правда, не давал покоя один вопрос: куда Враг мог их увести и как он умудрялся это сделать с такой безукоризненной скрытностью?

У Великой войны были свои тайны.

Гетто и населяющие его вероотступники, или вероотступы, были вполне конкретными и преследовали только одну цель: строго контролировать верующих в их повседневной жизни. Чтобы курятник хорошо охранялся, неподалеку нужен лис. Беспорядок, который царил в гетто, служил прикрытием, причем настолько совершенным, что никто ничего не замечал. Можно было безо всякого риска, что прицепятся гражкомовцы, погулять по улицам, подойти к людям и посплетничать, снять бурни, пропустить время молитвы, зайти в одно из уютных и шумных заведений, немыслимых в Абистане, где всего за один диди или рил можно получить чашку горячего руфа и лика или же отличные освежающие напитки, часть которых, особенно ценимые потребителями, например зит, обладали способностью туманить взгляд и разум. В подобных заведениях где-то в глубине за штабелями ящиков или засаленной шторой всегда можно было найти подозрительный коридор или узкую темную лестницу, невольно вызывающие вопрос, куда же они ведут.

Уверенности в том, что все эти свободы служат какой-то великой цели, не было, и это чертовски возбуждало. Самое удивительное, что вероотступы, которые в своем бедламе привыкли к небывалой независимости, любили посещать Кодсабад, или Ур, как они его называли, чтобы сбыть свои товары и разное старье из прошлых времен, очень ценимое знатью, а взамен привезти домой лакомства для родных и близких. Вероотступники тоже пользовались тоннелями Гильдии и платили проводникам. Аппарат беспощадно выслеживал их, и было совершенно очевидно, что те, кого удастся поймать, закончат свои дни на стадионе в следующий же четверг, сразу после Святейшего Моления. Их казнь превращалась в изысканный спектакль, часто открывающий разные торжества. Для ловли контрабандистов создали специальную полицию, Антиотступ, которая знала, как обнаружить ловких призраков, выследить их и должным образом схватить. Было замечено, что погрязшие в дикости и грабеже существа оказывали гораздо большее сопротивление, чем погрязшие в круговерти слишком многочисленных и строгих обрядов верующие. О таких вещах открыто не говорили, чтобы не порождать слухи и не наносить ущерб безопасности государства, но похоже, что даже V, возможности которых были безграничны, не могли идентифицировать характеристики мозгового излучения вероотступов, потому что оно смешивалась с излучением летучих мышей, ультразвуковые волны которых забивали радары V и глушили их. Хуже того: если мозговой поток вероотступов был прицельно направлен на какого-нибудь V, излучение могло вызвать у того болезненное кровотечение, в высшей степени оскорбительное для внушающего такой страх существа, слывущего мастером невидимости, вездесущности и телепатии. Но все это было на уровне догадок и тем для обсуждения, так как никто и никогда не видел ни одного V, тем более с кровоточащим носом или ухом. Факт же состоял в том, что ни в чем не повинные рукокрылые периодически становились объектом массового уничтожения, в котором активно участвовало население, с целью освободить эфир от их волн, но природа наделила летучих мышей еще одной удивительной способностью: они размножались с молниеносной скоростью. Так вот именно в сумеречное время, когда эти маленькие вампиры просыпались и вылетали на охоту, хоры выходили из своего гетто и разбредались по Кодсабаду, где их уже ожидали сообщники и клиенты, а на рассвете, когда наевшиеся летучие мыши возвращались в свои пещеры, отступали обратно и обитатели гетто. Теперь понятно, почему хоры с почтением относились к этому животному.

Армия тоже принимала участие в уничтожении вероотступов: ее артиллерия, старые вертолеты и беспилотные летательные аппараты регулярно бомбили гетто, особенно во время крупных памятных мероприятий, когда население Кодсабада толпами собиралось в мокбах и на стадионах и испытывало наибольшее возбуждение. Про налеты тоже ходили разные слухи: якобы армейские геликоптеры сбрасывали бомбы наугад, скорее над заброшенной местностью, чем над центром гетто, домами и укрытиями, а сами бомбы и снаряды якобы заряжались порохом только наполовину, они производили шум, кого-то ранили, некоторых убивали, но не более того, и тому подобное; в догадках недостатка не было. Объяснение находили в том, что, в соответствие добрым напутствиям Гкабула, Гильдия выступала за сугубо символическое уничтожение вероотступов; конечно, они отвратительные существа, грязные нечестивцы, но вместе с тем и хорошие клиенты, они уже и так пленены в своих ужасных гетто, и вполне можно сохранить им жизнь – доказывала Гильдия везде, где только могла добиться права голоса. Торговля и религия всегда могут договориться между собой – одна без другой не обходится. Отсюда можно прийти к выводу, что Гильдия подкупала армейских командиров и предупреждала вероотступов о готовящихся против них рейдах, чтобы минимизировать потери. Уравнение было сложным: Абистан нуждался в вероотступах ради того, чтобы жить, и точно так же он нуждался в их убийстве ради того, чтобы существовать.

Кодсабадское гетто не было лишено привлекательности, хотя и находилось в жутком состоянии – ни одно каменное строение не держалось вертикально само по себе, целый лес подпорок и всевозможных хомутов и стяжек, установленных как попало, едва удерживал здания в равновесии. Наваленные повсюду горы строительного мусора свидетельствовали о недавних, а кое-где и давних обрушениях, но в обоих случаях указывали на незаслуженные беды. Дети в лохмотьях играли в салочки и рылись в развалинах в поисках чего-нибудь на продажу. Грязь нашла здесь свое царство; во многих местах отбросы накапливались до уровня крыш на домах, а в других – застилали поверхность земли по колено. Закапывание мусора уже давным-давно исчерпало все свои возможности, его не могли ни вывезти, ни сжечь (в этом случае все гетто вместе с его населением превратилось бы в дым), поэтому отходы просто складывали под открытым небом, ветер разносил их во все стороны, и таким образом гетто поднималось на кучах своего же мусора. И днем и ночью царила тьма. К отсутствию электричества добавлялась блокада с ее пагубными последствиями, а также узость улиц, хаотическая городская застройка, разрушения, рев сигналов тревоги, спонтанные бомбардировки, тяжелые часы, проведенные в бомбоубежищах, и все остальное, что быстро плодится в осажденных городах. Все это омрачало жизнь хоров и здорово ее тормозило. Однако, несмотря на невзгоды, здесь ощущалось оживление, существовала целая культура сопротивления, экономика демонстрировала чудеса изворотливости; это был маленький мир, который беспрерывно вращался и находил средства для выживания и надежды. Жизнь текла своим чередом, искала новые пути, цеплялась, изобретала, шла навстречу любым трудностям и возобновлялась, насколько хватало человеческих сил. О гетто можно много чего рассказать, о его реалиях и тайнах, его преимуществах и недостатках, драмах и надеждах, но что там было на самом деле необыкновенное и чего никогда не видели в Кодсабаде, так это вот что: наличие на улицах женщин, за которыми признавался статус человеческих существ, а не бродячих теней, то есть они не носили ни масок, ни бурникабов и явно не стягивали повязками грудь под рубашкой. Более того, они пользовались свободой передвижения и на улице занимались своими делами: неряшливо одетые, будто у себя дома, торговали всякой всячиной в общественных местах, участвовали в гражданской обороне, пели, одновременно выполняя какую-либо работу, сплетничали в перерывах, а еще загорали на тусклом солнце гетто, поскольку никогда не упускали случая пококетничать. Ати и Коа так разволновались, когда одна из женщин подошла к ним, предложив купить какую-то вещь, что опустили головы и задрожали всем телом до кончиков пальцев. Это была жизнь наоборот, и друзья не знали, как себя вести. Женщины понимали, с кем говорят, так как абистанские недотепы не знали никакого другого языка, кроме абияза, и в гетто к ним обращались на местном наречии, неразборчивом и немного шипящем, сопровождая свои слова поясняющими жестами, одной рукой размахивая предлагаемой на продажу вещью, а на пальцах другой показывая количество рилов, которое нужно заплатить за нее, бросая при этом насмешливые взгляды в публику, будто ожидая аплодисментов. Так как разговор дальше продолжаться не мог, потому что Коа исчерпал весь свой запас знаний о диалектах, накопленный во время лингвистических опытов в разоренных предместьях, друзья купили то, что смогли купить, и в дальнейшем старались держаться подальше от женщин, а тем более от уличных мальчишек, которые умели одурачить простофилю еще быстрее, чем их матери отрубали голову курице.

Священный язык в гетто понимали лишь несколько вероотступов, которые вели торговые переговоры с представителями Гильдии и имели обыкновение бывать в Кодсабаде по своим мелким контрабандным делам. Но все, что они знали, ограничивалось сферой торговли и выражалось цифрами и жестами. Основная масса обитателей анклава ни шиша в абиязе не понимала, и он не оказывал на хоров совершенно никакого влияния, хоть сунь им в ухо целый Гкабул. Значило ли это, что священный язык действует только на верующих? Нет, невозможно, Гкабул обладает всемирным масштабом, Йолах – властелин вселенной во всей ее полноте, а Аби его эксклюзивный Посланец на Земле. Значит, тот, кто не внемлет его языку, попросту глухой.

Ну а напоследок мы оставили факт, кошмарный даже для свободных от предрассудков (или скажем так – сомневающихся) верующих: стены гетто были покрыты граффити, выцарапанными гвоздем, начертанными углем и даже… о ужас, нанесенными человеческими экскрементами, и все они насмехались над Абистаном, его верованиями и религиозными обрядами. Лозунги были написаны на том или ином из языков, которыми пользовались в гетто. Хватало и непристойных рисунков, понятных и без слов. Кое-где на стенах попадались граффити на языке умников, которые Коа мог расшифровать, – богохульство в чистом виде, даже повторять не хочется. Было написано: «Смерть Бигаю», «Бигай – дурак», «Бигай – король слепцов или государь невежд?», «Аби = Биа!» (на языке умников «биа» означает нечто вроде «заразная крыса» или «человек, вывернутый наизнанку»), «Да здравствует Балис», «Балис победит», «Балис – герой, Аби – отстой», «Йолах – пустозвон». Все эти ужасы Ати и Коа постарались как можно скорее забыть, потому что когда они вернутся в Кодсабад, слова, оставшиеся в памяти, выдадут их V, которым даже не придется долго сканировать их локатором, чтобы засечь крамолу. При одной мысли об этом наши друзья затрепетали от страха.

В Кодсабаде были уверены, что именно в этом гетто смерти приземлился Балис, после того как Йолах изгнал его с небес. Больше всего абистанцы, и в первую очередь жители Кодсабада, боялись, что Балис со своей армией вырвется из гетто и ринется захватывать святую землю Абистана. Конечно, Враг не сумеет навредить Аби, который пользуется высоким покровительством Йолаха, а тем более его непобедимому Легиону, но простым людям может причинить много зла. В конечном счете стало казаться, что вся эта армада вокруг гетто, наблюдение, которым она занимается, и ее якобы смертельные бомбардировки, уже не говоря о смехотворной блокаде, имеют целью скорее успокоить добропорядочный народ Абистана, чем помешать вероотступам взять приступом Кодсабад. Аппарат хорошо владел искусством делать одно вместо другого и создавать видимость противоположного.

Напомним, что Ати и Коа просто хотели разобраться в тех непонятных вопросах, которые не выходили у них из головы: Какая существует связь между религией и языком? Может ли религия существовать без священного языка? Что первично – религия или язык? Что формирует верующего – слово религии или музыка языка? Создает ли религия для себя особый язык, поскольку нуждается в усложнении и психическом манипулировании, или же язык, достигнув определенного уровня совершенства, изобретает для себя идеальный мир и неминуемо делает его священным? Всегда ли верен постулат: «Тот, кто имеет оружие, рано или поздно применит его»?Иными словами, всегда ли религия по сути своей тяготеет к диктатуре и убийству? Однако речь не шла об общей теории, более точно вопрос ставился так: Абияз создал Гкабул или наоборот? Вопрос синхронности не рассматривался, яйцо и курица не рождаются одновременно, одно обязательно должно предшествовать другому. Не было здесь места и случайности, ибо все в истории Гкабула указывало, что существовал некий исходный план, амбиции которого со временем все возрастали. Были и другие вопросы: Как насчет вульгарных языков черни, придуманы ли они, и кто их создал? Наука и материализм? Биология и природа? Магия и шаманизм? Поэзия и чувственность? Философия и атеизм? Но что означают все эти понятия? И при чем тут могут быть наука, биология, магия, поэзия, философия? Разве они не истреблены Гкабулом и неведомы абиязу?

Друзья хорошо осознавали, что подобные развлечения не только пусты и нелепы, но и опасны. Вот только чем себя занять, если кроме бесполезных и напрасных дел, да еще и неизбежно опасных, больше заняться нечем?

А вопросы на самом деле опасные, подумали Ати с Коа, когда вновь оказались на глубине в сто сикков под землей, в гигантском лабиринте подземных галерей, а несколько часов спустя – в старом полуразрушенном доме на краю кладбища, к югу от Семи Сестер Скорби, в тот момент, когда совы и летучие мыши заполнили небо своими таинственными тенями и в объятьях серых и холодных сумерек казалось, что весь мир стоит на пороге неминуемой смерти.

Возвращение к свету Кодсабада вызвало чувство облегчения, тревоги и невыразимой гордости. С одной стороны, дело было самым банальным: два друга прогулялись в гетто, чем агенты Гильдии в поисках выгоды занимались ежедневно, принимая там разные заказы, а по дороге дразня Вероотступника; в обратном направлении точно так же из гетто в Кодсабад приходили мелкие контрабандисты, чтобы сбыть свои товары и стащить курицу. Но с другой стороны, случай из ряда вон выходящий: Ати и Коа преступили границу времени и пространства, запрещенный рубеж, они перешли из мира Йолаха в мир Балиса, и при этом небо не упало им на голову.

Теперь, возможно, самым сложным для них, на работе и в родном квартале, будет держаться естественно и стараться ввести в заблуждение судей из Нравственной инспекции и Гражкомы, в то время как отныне всё в них, даже сама манера жить и дышать, отдает грехом. Теперь друзья носили на себе неповторимый и несмываемый запах гетто, который въелся в их бурни и сандалии.

Из своей одиссеи в запретный мир они узнали о четырех потрясающих обстоятельствах: 1) под разделительными стенами пролегают соединительные туннели; 2) гетто населены людьми, рожденными от родителей-людей; 3) граница – это вздор, выдуманный верующими; 4) человек может жить без религии и умереть без священника.

Кроме того, они получили ответ на давнюю загадку: слово «Бигай», которое так шокировало, когда его видели начертанным дерзкой рукой на одном из десяти миллиардов плакатов Аби, развешанных на стенах Абистана, в гетто было в обычном употреблении. Виновником являлся, конечно же, какой-то вероотступ, который перед возвращением в свое логово решил оставить след своего проникновения в Абистан. А человек, которого арестовали и казнили, был, несомненно, просто неизвестным беднягой, которого случайно схватили на улице. Сопоставляя слова, Коа догадался, что «Бигай» – жаргонизм из языка умников, означающий нечто вроде «Большой Брат», «старый озорник», «закадычный приятель», «важный начальник». Таким образом, понятие «Бигай» в указе Справедливого Братства интерпретировалось неправильно и в любом случае такого его значения не существовало ни в одном из языков Абистана или гетто, а происходило оно, вероятно, от одного из древних наречий, исчезнувших еще во времена Блефа и Первой священной войны, когда все население севера, не покорившееся Гкабулу, полностью исчезло. На основании этого Ати пришел к выводу, что текст, выгравированный в камне над подъемным мостом санатория, был написан именно на таком языке, потому что существование самой крепости восходит к тем временам, если не раньше, а символ «1984», возможно, обозначал нечто другое, а не дату. Но, по правде говоря, не было никакой возможности получить какое-либо представление о дате, поскольку понятие о ней, как и об эпохе в целом, абистанцам было неведомо; верующим время представлялось единым, неделимым, неподвижным и незримым, начало было концом, конец – началом, а сегодня – всегда сегодня. Тем не менее, все же существовало исключение: 2084. Это число во всех головах олицетворяло некую вечную истину, то есть нерушимую тайну, а значит 2084 должно существовать во всей необъятной неподвижности времени, только оно одно. Но как разместить во времени то, что является вечным? Об этом друзья не имели ни малейшего понятия.

Между собой Ати и Коа решили, что однажды вернутся в гетто, чтобы разузнать побольше.

Книга третья,

в которой в небе Абистана появляются новые знаки, добавляющие к уже существующей Легенде новые легенды, и это предзнаменование побуждает Ати отправиться в новое путешествие, отмеченное разными таинствами и бедами. Дружба, любовь, истина – могучие силы, заставляющие двигаться вперед, но что они могут в мире, где правят бесчеловечные законы?

Это был удар грома среди сонного неба Абистана. Ну и ну, какая поднялась суматоха и сколько было пересудов! Всего за какую-то недельку из семи дней новость тысячу раз обошла всю страну посредством надиров, газет, ФН, мобилизованных на двадцать четыре часа в сутки мокб, не говоря уже об общественных глашатаях, которые не жалели ни глоток, ни мегафонов. По наказу Аби Верховный Командор Справедливого Братства Дюк распорядился учредить сорок один день беспрерывного ликования. Были организованы масштабные коллективные молитвы и такие же масштабные благодарственные церемонии для выражения признательности Йола-ху за чудесный дар, который он преподнес своему народу. С целью постройки красивого защитного сооружения объявили сбор средств, и уже через неделю накопилась сумма, эквивалентная государственному бюджету. Люди дали бы и больше, если бы правительство не издало официальное коммюнике, в котором призвало к сдержанности, поскольку нужно приберечь хоть немного денег на все остальное.

Если оставить в стороне мнения, которые добавляли к относящейся к делу информации различные официальные учреждения, несколько тысяч страниц пояснений, напечатанных в прессе, и сотни часов ученых комментариев через надиры, суть дела можно обозначить так: обнаружено новое святое место первостепенного значения! После проведения незначительных работ, финансируемых из собранных средств, его откроют для паломничества, как тотчас же оповестила настойчивая рекламная кампания, вызвав колоссальный интерес у публики и не менее колоссальную деловую активность. Были оглашены головокружительные цифры: двадцать миллионов кающихся грешников уже в текущем году, тридцать в будущем и по сорок в последующие годы. Места бронировались на десять лет вперед. Все бросились упаковываться, люди занервничали, цены резко подскочили, а стоимость бурны, котомок для путников, туфель без задников и дорожных посохов вообще достигла заоблачных высот, так как они могли стать дефицитом. Зарождалась новая эра.

И это еще не всё: религиозных историков, докторов права и великих мокби на протяжении грядущих десятилетий ожидала большая работа, они уже затачивали перья и запасались бумагой, так как им предстояло переписать историю Абистана и Гкабула, пересмотреть основополагающие трактаты, и даже более того – подогнать главы Священной Книги. Сам Аби признал, что его память могла давать осечки, ведь он прожил такую сложную, полную потрясений жизнь, ему приходилось править целой планетой, а Йолах весьма требователен.

Новое святое место было не каким-то там заурядным, оно служило предвестником чего-то неведомого, открывало новые перспективы. Вот только один пример из сотни: в существовавшей до сих пор версии Гкабула Кодсабад находился в центре Истории, а ведь на самом деле все было иначе – до Откровения Кодсабад вообще не существовал, а на его месте располагался процветающий мегаполис под названием Ур, где теперь прячется кодсабадское гетто, а Аби жил в другом регионе. И только позже Посланец обосновался в Уре, куда его привела коммерческая деятельность. В новую редакцию Священной Книги предстояло включить тот факт, что Аби несколько лет скрывался в чудесной деревушке, после того как был вынужден покинуть Ур, преследуемый властителями этого развратного города, продавшегося Балису и Врагу. В те времена Балиса еще звали Шитан, а Враг был всего лишь врагом, так как не приобрел еще мифической ауры, которой окружен сегодня, и врагом этим являлась совокупность выродившихся варварских народов, земли которых именовались Верховные объединенные регионы Севера, или Лиг на абиязе. Наверное, можно было просто подождать, пока все они сами вымрут, их в любом случае ждал печальный конец, но они являлись носителями зла и могли заразить им верующих, таким образом развратив их. Именно в этой деревне, в простоте своей новой жизни, Аби и начал слышать и толковать слова нового бога Йолаха, которого в наше время называют не иначе как Бог. Его послание несло свет и заключалось в лозунге: «Бог есть всё, и всё – в Боге», – прекрасный способ сказать, что нет другого бога, кроме Бога. Напомним, что тогда Аби и сам носил другое имя, уже не известно, какое именно, но когда Бог признал его своим единственным и окончательным предвестником, Посланец назвался Аби, что означает «любимый прародитель верующих».

Только в тот момент, когда жатва новообращенных набрала критическую массу, способную запустить цепную реакцию, которая сотрет в порошок старый мир, Бог явил свое имя: Йолах, и под этим именем он и простирается над всею вечностью. Опять-таки в той же деревне однажды ночью при вспышке света Йолах обучил Аби священному языку, при помощи которого тот должен был собрать рассеянных по всему миру людей и повести их, кающихся и благодарных, по пути Гкабула. Бог также поведал своему Посланцу, что одной веры недостаточно: как бы огонь ни разгорался, он всегда тухнет, а люди – создания несносные, их нужно подчинить, как заклинатели подчиняют змей, и остерегаться их, а для этого необходим мощный язык, обладающий глубоким и продолжительным гипнотическим действием. Аби добавил к новому языку два или три собственных изобретения и нарек его абиязом. Его мощное действие Посланец проверил на своих же товарищах: уже после нескольких уроков эти некогда нищие негодяи, в ужасе от мысли, что Бог существует и наблюдает за ними, превратились в харизматичных и невероятно обаятельных повелителей, они стали мастерами красноречия и военных хитростей. Коа в свое время провел тот же эксперимент на детях в разоренном предместье и получил не менее ошеломляющий результат: после месяца занятий маленькие неучи изменились до неузнаваемости. «Со священным языком мои последователи будут доблестными до самой смерти, для овладения миром им больше не понадобится ничего, кроме слов Йолаха. Как эти слова сделали из моих товарищей гениальных полководцев, они сделают из моих последователей отборные войска; победа, полная и окончательная, будет скорой» – таковы слова Посланца, как они записаны в Книге Аби, части 5, главе 12, стихах 96 и далее. И именно из этой чудесной деревни, окруженный зародышем своей армии, он объявил Блеф, первую Великую священную войну Гкабула. Можно было бы задаться вопросом, как так получилось, что Аби забыл о пристанище, которое явилось переломным моментом в его карьере и становлении всего человечества, но никто подобным вопросом не задавался; Аби – Посланец, и Йолах вдохновляет его при любых обстоятельствах.

Через какое-то время, когда Аби основал Справедливое Братство и сделал из него свое правительство и высшую государственную инстанцию, поставленную над всеми прочими светскими и религиозными организациями, он ввел абияз в качестве официального языка во всей вселенной и объявил дикими и кощунственными все остальные языки и наречия, существовавшие на планете. История не упоминает, кто создал Аппарат, какими функциями он обладал, какое место занимал на шахматной доске и кто им руководил; любопытные, которые хотели докопаться до правды, ничего не узнавали и больше уже никогда не пытались.

Достойный Роб, служивший в те времена пресс-секретарем Справедливого Братства и наместником Аби по связям с общественностью, через прессу и в своем очень трогательном выступлении в центральной мокбе Кодсабада дал следующее объяснение: милый сердцу Посланец был искренне убежден в том, что деревня, принявшая его по-братски и взявшая тем самым на себя, с учетом опасной обстановки в Уре, огромный риск, была уничтожена во время той или иной Священной войны и стерта с лица земли Врагом, и только поэтому Аби не проронил о ней ни единого слова аж до нынешнего года, пока ниспосланный Йолахом ангел не явился ему во сне и не поведал, что добрая деревушка все еще там, крепко стоит на ногах и бережно хранит сладкое благоухание его пребывания. Восхищенный таким божественным благодушием, Аби немедля распорядился отправить туда разведывательную экспедицию. Деревня действительно была на месте, в том же виде, в каком она ему и приснилась, – нарядная и пронизанная сверхъестественным светом. Когда Аби показали снятый там фильм, Посланец прослезился: он узнал неприметную хижину, предоставленную в его распоряжение местными жителями, и не менее скромную, весьма забавную из-за своего языческого вида мокбу, радушно построенную селянами, после того как Аби обратил их в истинную веру Гкабула. По обыкновению исполненный энтузиазма, Аби настоял, чтобы Достойный Хок дал распоряжение министру Пожертвований и Паломничества все подготовить, чтобы в скором времени достойные верующие смогли посетить эту блаженную деревню и возрадоваться.

А Достойному Диа, таинственному Диа, члену более чем влиятельного Справедливого Братства и начальнику департамента Расследования чудес, Аби повелел провести все надлежащие изыскания и подготовить экспертное заключение: степень сохранности деревни свидетельствует о наличии чуда, и данный феномен непосредственно связан с проживанием в ней Аби. Что Диа и сделал, уложившись в очень короткий срок. Верующие единогласно высказались за провозглашение чуда и его официальное признание. В очередной раз все абистанское общество показало свою верноподданническую кротость. В знак признательности Аби пожаловал Диа титул Достойнейшего меж Достойных и передающуюся по наследству концессию на паломничество в новое святое место. Все Достойные очень обрадовались за собрата, но Посланец пошел еще дальше и распорядился пересмотреть всю существующую систему соглашений, отчего члены Справедливого Братства и Аппарата впредь разделились на два лагеря: за и против Диа.

При закрытии праздничных мероприятий провели казнь нескольких тысяч заключенных, среди которых были вероотступники, разные прохвосты, развратники и просто туземцы. Очистили тюрьмы и лагеря, организовали нескончаемые шествия по улицам, чтобы и народ мог поучаствовать в искупительном массовом жертвоприношении. Великий мокби в центральной мокбе Кодсабада торжественно открыл святую резню, собственноручно вскрыв горло под похотливыми объективами телекамер одному злосчастному бандиту, заросшему волосами оборванцу, которого случайно нашли в каком-то приюте. Поскольку нищий оказался невероятно толстокожим, слабенькому старичку лишь с десятой попытки удалось добраться до трахеи.

Как только объявили об обнаружении деревни, Ати понял, что дело связано с тем археологическим памятником, где работал Наз. Новость вызывала удивление, не более того. То, как эту историю подавали в средствах массовой информации, мало в чем соответствовало рассказанному Назом во время их долгого возвращения в Кодсабад, ведь на деревню без всякого ангельского предупреждения набрели паломники: они попросту сбились с пути из-за проливных дождей, которые затопили громадные территории, размыли дороги, повалили дорожные знаки, учинили угрожающее опустошение. Странникам пришлось пойти в обход зоны бедствия по таким гнетущим местам, что даже невозможно представить, ступала ли там вообще когда-либо нога человека. В поисках убежища, где удастся укрыться от шквалистых порывов ветра, чтобы отдохнуть и помолиться, путники и наткнулись на это место. Оно казалось живым, радостным, без малейшего признака неприветливости; казалось, жители вышли за покупками и вот-вот вернутся. Однако очень скоро кающиеся грешники вынуждены были признать, что оказались в совершенно мертвой, будто забальзамированной деревне, которую уберегли от посягательств времени и людей исключительная изолированность от мира и сухой климат. Стало ясно, что жители деревни поспешно покинули ее. По некоторым признакам – столам, накрытым для еды, перевернутым скамейкам, как принято в мидре, распахнутым дверям – угадывалось, что люди обратились в бегство утром, между третьей и четвертой молитвами. Когда? Очень давно – это все, что можно было сказать; в воздухе чувствовалось нечто древнее и отдаленное, такое, что делало привычные пространственно-временные ориентиры ненадежными и туманными. Но, возможно, гнетущее впечатление было вызвано всего лишь бесконечным уединением тех мест. Наз даже говорил, что при входе в деревню ему показалось, будто его перенесли в другое измерение. Паломники решили пересидеть там бурю и, воспользовавшись передышкой, исследовали удивительную деревню, а по вечерам усаживались вокруг костра и припоминали изгнанные из памяти старинные легенды.

Прибыв в лагерь, паломники с широко раскрытыми от удивления глазами рассказали о своей находке, а в подтверждение сказанного продемонстрировали собранные на месте разнообразные предметы, как простенькие безделушки, так и по-настоящему необычные вещицы, которые никто, ну надо же, не сумел даже опознать! Поскольку дело было из ряда вон выходящее, настоятель лагеря вышеуказанные предметы конфисковал, о чем отчитался перед своим начальством, и уже спустя несколько недель в лагерь отправилась экспедиция из Кодсабада под руководством Наза. Другая же экспедиция, посланная по распоряжению Аппарата на вертолетах, имела целью схватить злосчастных паломников и после экспресс-допроса на месте выслать в секретное убежище на карантин. Ни одна газета, ни один надир ни о чем таком не сообщали – ни о таинственном исчезновении жителей деревни, ни о загадочных предметах, найденных в ней, ни о несправедливом заточении паломников. Комиссар веры, проводник и охранники, посмевшие отклониться от официально утвержденного пути, были строго наказаны, так как паломничество имело четко определенный маршрут, со своей продолжительностью и своими испытаниями, через которые нужно было пройти; маршрут обладал таким же священным значением, как и его цель – святое место, к которому он вел, и никакая сила в мире не могла его изменить, включая самого Аби, хотя он и не стал бы этого делать.

Итак, Наз стал первым, кто изучил изъятые у паломников предметы, и первым, кто после них вошел в деревню. Увиденное повергло его в глубокие раздумья. Он не распространялся об этом, хотя Ати наседал на него со всех сторон. Недавняя дружба не позволяла Назу забыть о принципах соблюдения секретов, к которым обязывала должность следователя, давшего присягу министерству Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий. И только однажды вечером, сидя у костра и обреченно глядя вдаль, дрожащими губами Наз позволил себе обронить слова о том, что недавнее открытие способно потрясти символические основы Абистана, и тогда правительству и Справедливому Братству ради поддержания порядка в его невинной девственности придется прибегнуть к крайне мучительным мерам: массовой депортации, обширным разрушениям и удушающим ограничениям. У Ати заявление товарища вызвало лишь улыбку – подумаешь, какое-то село, ничтожное отклонение, найденное в пустыне, всего-то горстка семей, потерявшихся по дороге в город. Такова судьба всех деревушек: они или исчезают в прахе веков, или же город надвигается на них и проглатывает одним махом, никто их долго не оплакивает. Однако Наз явно недооценил правительство, коль скоро ему не пришло в голову, что оно с такой легкостью найдет столь идеальное решение: вознесет деревню до уровня святого места, решив таким образом все проблемы – озаренная благодатным светом, святыня будет защищена от любого лицемерного взгляда, от любых кощунственных домыслов. Обнаружение какого-нибудь нежелательного факта было не в силах пошатнуть систему, она лишь укреплялась путем подчинения этого факта себе.

Честно говоря, Ати думал совсем о другом: о той печальной участи, которая ожидала свидетелей, так как все они теперь, один за одним, были призваны исчезнуть – проводник и его охранники, настоятель лагеря и его помощники. Что касается самих паломников, то очень скоро они затеряются где-нибудь в пустыне и сгинут там. Надиры отрапортуют о трагедии, которая послужит поводом для девятидневного общенационального траура. А погибнут они мученической смертью, и это главное, – так объявят в завершение церемоний. И в связи с этим Ати волновался за Наза – главного свидетеля, который не только видел деревню, но и осознал глубокое значение увиденного.

Бесполезно было спрашивать название той деревни. Его не знали, оно было утрачено, с ним покончено, поэтому его заменили на абистанское. Справедливое Братство, собравшись на торжественном съезде, нарекло новую святыню Маб, что являлось сокращением от «мед Аби», убежище Аби. С момента образования Абистана все названия мест, людей и предметов предыдущих эпох были запрещены, как и старые языки, традиции и все остальное, таков был закон, и не было никакой причины делать исключение для этой деревни, тем более что ее возвели в ранг привилегированных святых мест Абистана.

Когда прошло первое волнение, связанное с официальным заявлением о найденной деревне и с приливом чувства гордости за своего друга Наза, имя которого теперь навсегда будет связано с этим чудом, Ати вспомнил некоторые подробности. Он вспомнил, как Наз говорил ему, что деревня была совсем не абистанской, ее построили не абистанцы и жили в ней не они, тысячи деталей подтверждали это: архитектура, домашняя утварь, одежда, посуда. То, что казалось похожим на мидру и мокбу, было расположено совершенно иначе, чем в Абистане. Все документы, книги, календари, почтовые открытки и другие образчики словесности были написаны на неведомом языке. Что за люди там жили, какова была их история, к какой эпохе они принадлежали и как оказались в Абистане, в мире верующих? Наз, опытный археолог, был более чем поражен уровнем сохранности деревни и отсутствием человеческих останков. Выдвигалось множество разнообразных гипотез, но ни одна из них не удовлетворяла фактам. Вариант первый: на деревню напали, а население собрали и депортировали одному Богу известно куда. Допустим, но почему нет никаких следов сопротивления и грабежа? А если жители деревни были убиты в бою, то где же трупы? Еще одно допущение: население ушло само, добровольно, – но тогда почему оно бежало с такой поспешностью? Ведь душевный покой, похоже, был их жизненным принципом и основной линией поведения.

Ати и Коа много спорили на эту тему. Совершенно не рассматривая гипотезу, основанную на чуде, они склонялись к предположению о неизменно сухом климате для объяснения сохранности деревни, а также к маловероятной, но очень романтической гипотезе, объясняющей отсутствие человеческих останков тем, что в деревне все еще оставались несколько выживших ее обитателей. Тогда ситуация выглядела бы следующим образом: однажды, по неизвестной причине, жителям деревни пришлось покинуть свои дома; затем они или погибли в дороге или же не сошлись меж собой в том, по какому пути нужно следовать, но в любом случае несколько селян, изнуренных и отчаявшихся, повернули обратно и снова украдкой поселились в прежних домах, при малейшей опасности убегая и прячась в пустыне или в горах. Услышав издалека, как на них, подобно наводнению, неминуемо надвигается армада паломников, несчастные решили, что им пришел конец. Если предположение друзей было верным, то где же селяне теперь, когда их прибежище захвачено, оккупировано, перестроено и охраняется, точно Святой Грааль? Умерли в пустыне? А может быть, подались в какой-нибудь мегаполис в надежде раствориться в первой попавшейся толпе? Так-то оно так, но сколько у них шансов перехитрить враждебный недоверчивый мир, как им удастся ускользнуть от администрации, Гражкомов, V, шпионов Аппарата, антивероотступов, армейских патрулей, Правоверных добровольных поборников Справедливости, ополченцев-волонтеров, судей Нравственной инспекции, мокби и их надзирателей, доносчиков всех мастей, собственных соседей, пыл которых не остановит ни одна стена? Знают ли обо всем этом затерянные в неизвестном утопающие? Знают ли они, что Бигай своим магическим глазом видит всех и вся, а надиры транслируют любое изображение (причем тех, кто на них смотрит, экраны записывают, после чего читают их мысли)? В любом случае конец был неотвратим, и это довольно легко себе представить, так как беглецы не были приверженцами Гкабула и говорили на запрещенных языках. Наилучшим выходом для них самих и ради выживания их рода было по-быстрому добраться до ближайшего гетто, если, конечно, в их регионе они еще существовали. Возможно, селяне так и сделали, а возможно, нашли какое-то новое место, еще более уединенное, чем деревня, и устроили там убежище от всех невзгод. Ати знал, насколько необъятна и слабо обжита страна, затеряться в ней навсегда было проще простого, если бы не тучи ослепленных неудержимой верой паломников, которые бороздили ее от края до края.

Все эти мысли привели Ати к тому, что он задумал проведать Наза у того в министерстве, так как это был единственный адрес, который знал Ати.

Своим намерением он поделился с Коа, и они тут же принялись громоздить план за планом. Поскольку они никогда не выходили за пределы своего квартала – ведь это запрещалось законом, тем более суровым, оттого что он был неписаным и никто не знал его содержания, – они понятия не имели ни в какую сторону идти, ни у кого спросить дорогу в министерство, и даже не могли вообразить, как им удастся преодолеть препятствия, которые будут возникать перед ними на углу каждой улицы. Они пришли к выводу, что не знают города и не представляют себе, на что он похож и какие люди его населяют. До определенного момента вселенная для них была лишь продолжением их квартала, однако существование неприступного гетто и загадочной деревни показало, что и у Системы есть свои слабые места и даже потайные миры. По пути из санатория Аби видел, какая пустота царит в Абистане, гнетущая пустота, в которой, казалось, слышен шепот множества параллельных миров, скрываемых сверхмощной волшебной силой. А как же автократический дух Гкабула? Лучезарный ум Бигая? Очистительная волна Великих священных войн?

Йолах велик и его мир довольно сложен.

Оставалось лишь придумать способ вырваться за пределы квартала и дойти до министерства Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий.

Пришло время подвести небольшой итог: Ати и Коа составили список преступлений и правонарушений, которые они совершили за последнее время. Положение не слишком обнадеживало: одной лишь прогулки в гетто, в это адское логово Балиса и вероотступов, было достаточно, чтобы их уже с десяток раз отправили на стадион. Ну а для общего счета можно добавить и остальное: подделку патента, противозаконное проникновение в чужой дом, указание ложной информации в государственных документах, присвоение полномочий должностного лица, нелегальную торговлю в составе организованной банды, хранение краденого и прочие мелкие сопутствующие злодеяния. Бесполезно было уповать даже на малейшую снисходительность – мэрия, Гильдия, мокба, судьи Нравственной инспекции, коллеги по работе и соседи выступили бы суровыми обвинителями, крича в один голос об обмане, безбожии и вероотступничестве. А на стадионе разбушевавшаяся толпа охотно будет топтать их тела, а затем протащит трупы по улицам, пока от них ничего не останется, кроме ошметков плоти на костях, за которые станут грызться между собой собаки. Правоверные добровольные поборники Справедливости на этом заработают себе хорошую репутацию и проведут в квартале погром, который войдет в историю.

А между тем, никакие крамольные, а тем более нечестивые мысли ни на мгновение не посещали головы друзей: Ати и Коа просто-напросто хотели узнать, в каком мире живут, и не для того, чтобы с ним бороться, – такое не по силам никому, ни человеку, ни богу, – а для того, чтобы научиться осмысленно переносить его и, насколько возможно, познать. Если идентифицировать боль, ее можно терпеть, и даже сама смерть превратится в способ существования, когда вещи называешь своими именами. Ну да, правда (и это тяжкое святотатство), они лелеяли надежду из этого мира сбежать: безумие, нечто невозможное, ведь мир настолько велик, что теряется в бесконечности, сколько же жизней подряд нужно прожить, чтобы выйти за его пределы? Но надежда часто двигается наперекор реальной действительности, и друзья повторяли себе как некую аксиому, что безграничного мира быть не может – ведь, не имея пределов, он растворился бы в небытии, не существовал бы, а раз есть рубеж, значит, его можно пересечь, более того, его нужно пересечь любой ценой, поскольку очень даже может быть, что именно по ту сторону границы и находится недостающая часть жизни. Но, Господи великодушный и непреложный, как же убедить верующих, что пора прекратить надоедать жизни, ведь она и так любит и принимает того, кого захочет?

Ати чувствовал себя виновным в том, что втянул благодушного Коа в свои фантазии. Пытался сам себя успокаивать, говоря себе, что его друг – врожденный бунтарь, первоклассный авантюрист, ведомый некоей первозданной силой. Внутренне Коа страдал и носил в душе тяжелую ношу, а кровь, текущая у него в жилах, обжигала сердце, ведь его дед был одним из самых опасных безумцев страны, который отправил на три последние Великие священные войны миллионы молодых мучеников, а его смертоносные проповеди до сих пор изучались в качестве поэзии в мидрах и мокбах, в силу чего количество добровольцев смерти продолжало расти. С самого детства Коа испытывал жгучую ненависть по отношению к этому миру, считающему себя выше других. Он бежал от него, но бежать недостаточно – бывает, приходится остановиться, и тогда мир догоняет и заключает в ловушку. Аби чувствовал отвращение к Системе, а Коа испытывал ненависть к людям, служившим Системе; это не одно и то же, но в конце концов первое без второго не обходится, поэтому можно было без труда представить себе, как их обоих повесят на общей веревке.

Понимая, как далеко они зашли, два друга вынуждены были признаться себе, что перешли ту грань, за которой движение в том же направлении означало бег навстречу смерти. Таким образом, действовать вслепую было нельзя. Уже то, насколько они продвинулись в своем возбуждении, до сих пор не обнаружив себя, можно считать своего рода чудом. Покамест они находились под прикрытием своего статуса: Ати был ветераном, пережившим туберкулез и вернувшимся из леденящего душу санатория в краю Син, а Коа носил знаменитое имя и числился выпускником не имеющей себе равных Школы Божественного слова, или ШБС.

Свой план они обсуждали между собой, советовались друг с другом, ожидали удачного момента, ежедневно оттачивая технику маскировки, безо всяких затруднений проходили по многу раз контрольно-пропускные пункты, умели, как никто другой, показать свои высокие достижения в набожности и гражданской дисциплине, за что квартальный мокби и судьи Нравственной инспекции ставили их в пример другим. В остальное время приятели занимались поисками тайных каналов, сбором информации, проверкой различных предположений. Они узнали очень многое, поняли, с какой легкостью можно найти то, что скрупулезно ищешь, и насколько разные уловки и нелегальное положение способствуют развитию изобретательности и как минимум быстроте реакции. Им уже стало известно следующее: все министерства и крупные учреждения сосредоточены в гигантском комплексе, расположенном в историческом центре города. Они и раньше слышали об этом, но чисто гипотетически, не принимая эту информацию всерьез. Речь шла об Абиправе, руководящем органе правительства Аби, в центре которого возвышалась Кийиба, величественная пирамида высотой не менее ста двадцати сикков и наземной площадью фундамента в десять гектаров, облицованная зеленым гранитом со сверкающими выступами красного цвета, этакая гигантская застывшая глыба, с глазом Аби на каждой из четырех сторон верхушки пирамиды, зорко наблюдающим за городом, непрерывно обшаривая верующих своими телепатическими лучами. Там размещалась штаб-квартира Справедливого Братства. Даже сто тысяч бомб не заставили бы это здание покачнуться. В основе проекта лежала забота о безопасности, да и об эффективности тоже, почему бы и нет, но первой и главной целью было показать мощь Системы и непостижимую тайну, на которой она зиждется; абсолютистский режим формируется именно таким образом, вокруг не поддающегося расшифровке колоссального тотема и вождя, одаренного нечеловеческими способностями; иными словами, идея в том, что мир и его составные части существуют и держатся исключительно потому, что вращаются вокруг избранного.

В пирамиде десятки тысяч управленцев трудились семь дней в неделю круглыми сутками, и каждый божий день несколько десятков тысяч посетителей, чиновников и торговцев, прибывших из всех шестидесяти провинций, толклись у входа в разнообразные учреждения, чтобы подать письменное прошение, записаться в какую-нибудь ведомость, сдать бухгалтерский отчет или пройти аттестацию. Дела попадали в недра гигантской машины и пускались в долгое путешествие протяженностью в несколько месяцев, а то и лет, после чего их отправляли в административные подземелья, где они подвергались особой обработке – какой именно, никто не знал. Наши друзья слышали разговоры о том, что подземелья тянутся до другого, совершенно непостижимого мира и что там есть один секретный, прорытый очень глубоко в земле туннель, ключ от которого имеется только у Верховного Командора и который предназначен для того, чтобы по нему в случае народного бунта Достойные могли удрать в… гетто! Ну надо же, когда люди ничего не знают, они и правда выдумывают что попало. На самом же деле вероятность бунта почти равнялась нулю, но еще менее вероятным было предположение, что у Достойных возникнет пошлая идея ползти под землей в гетто, к своему исконному врагу, в то время как они являются властелинами мира и на своих вертолетах и самолетах могут за короткое время достичь любой точки земного шара, а их летающие крепости, повсеместно зондирующие небесные просторы, способны уничтожить все живое на земле. Некоторая информация ничего не стоит, только отвлекает внимание. Скорее всего, туннель нужен был для того, чтобы Достойные и их благородные семьи добирались по нему до аэропорта или дворца Аби, который мог служить для них бомбоубежищем в те времена, когда Враг еще был могущественным и ежедневно сбрасывал на Абистан атомные бомбы.

В одном из старых выпусков журнала теологических наук Ати и Коа нашли фотографию, на которой был изображен Достойный Дюк, Верховный Командор и шеф Справедливого Братства, в окружении нескольких Достойных, среди которых находился и очень могущественный Хок, директор департамента Протоколов, Церемоний и Поминаний; все присутствующие были облачены в плотные зеленые бурни, прошитые золотыми нитками, и соответствующие рангу красные шапки. Фото сделали по случаю торжественного открытия новой административной службы – Бюро лунных астрономических таблиц. Событие подавалось в статье как неоценимое достижение для правильного соблюдения ритуалов Сиама, священной недели Абсолютного Воздержания. В качестве скрытой угрозы в статье также говорилось: «Верховный Командор выразил уверенность, что Бюро положит конец беспрестанным спорам между великими мокби разных провинций о точном времени начала и конца священной недели Сиама». Угроза абсолютно напрасная, так как даже сама Книга Аби очень туманно толковала этот вопрос и в конечном счете предписывала проводить визуальные наблюдения за луной, а такой метод естественным образом ведет к появлению ошибок, тем более что его исполнение возложено на достопочтенных мокби, в равной степени слабовидящих даже при дневном свете и глухих к каким-либо доказательствам. Мы не имеем в виду, что они были упертые, как кирпич, будем уважительны по отношению к ним, мы только хотели сказать, что и кирпичи бывают более здравомыслящими, чем старые мокби. А на заднем плане фотографии вырисовывался шикарный правительственный комплекс – скопление разнородных строений и старинная военная крепость посреди разоренного города. Башни зданий доставали до облаков, а пристройки и служебные помещения переплетались таким образом, что вызывали в воображении макиавеллиевские планы. Безо всякого труда можно было представить, какие тайны и мучения скрывало в себе нутро комплекса, и какая никоим образом неисчислимая энергия бушевала в сердце этого исполинского реактора.

А совсем вдали виднелась оконечность исторического города: извилистые узкие улочки, заваливающиеся один на другой дома, ветхие облупившиеся стены и люди, которые, казалось, были вписаны в пейзаж со времен античности в качестве бесспорных свидетелей невзрачной жизни. Именно в этом нескончаемом лабиринте и жили чиновники различных государственных учреждений. Его называли Двочин, Дворец чиновников. Подобно тому, как муравьи преданы своей муравьиной матке, чиновники душой и телом принадлежали Системе. Они добирались на работу через сеть плохо освещенных туннелей, которые внутри Абиправа разветвлялись в не менее сложную паутину лестниц, распределявшую управленцев по этажам, поэтому их мировосприятие ограничивалось кишками, скелетом и клетками этого строения. Система напоминала роботизированный военный завод, который внушает страх, зато гарантирует пунктуальность. От одного коллеги из Службы по надзору за путями сообщения, чей двоюродный дед, будучи чиновником в министерстве Целомудрия и Прегрешений, из-за неудачно внедренной реформы однажды оказался на стадионе вместе с сотней своих коллег во главе с самим министром и всей его семьей, Ати и Коа знали, что каждое учреждение имеет свой жилой сектор. Служащие министерства Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий занимали сектор М32. А это значило, что именно там и обитает Наз.

Также они узнали, что центральная мокба, в которой Достойные по очереди совершали богослужение во время Моления в Четверг, находится в одной из пристроек Абиправа и может вместить до десяти тысяч правоверных. Каждую неделю один из Достойных, назначенный собратьями согласно слишком сложному для понимания обычного верующего протоколу, читал молитву, после чего комментировал несколько стихов из Гкабула в связи с актуальными событиями, в частности с ходом Священной войны – текущей или предстоящей, к которой в тайне готовились. Правоверные отмечали его фразы мощными и мужественными выкриками вроде: «Йолах велик!», «Гкабул – наш путь!», «Аби победит!», «Будь проклят Балис!», «Смерть врагу!», «Смерть вероотступам!», «Смерть предателям!». После этого, отмывшись от своих прегрешений, паства направлялась прямиком на большой стадион, который мог вместить столько народу, сколько потребуется.

Коа раньше знал эти места, но теперь уже мало что помнил. Будучи внуком авторитетного мокби, священника центральной мокбы, и сыном блестящего квестора принадлежащей Достойному Хоку ложи духовенства, он родился в жилом анклаве Достойных. Там на все смотрят хозяйским глазом, поэтому простых людей не видят и не слышат, знакомств с ними не заводят. В школе Божественного слова, в здании Кийибы, вблизи от Бога и святых, Коа со временем забыл даже, что живет на земле. По правде говоря, он никогда не догадывался, что простые люди тоже относятся к человеческому роду, ему просто об этом никто не сказал. Но настал день, отличный от прочих, когда случилось так, что чудесным образом глаза у Коа открылись и он увидел, как несчастные людишки вертятся у него под ногами. С тех пор страстное желание мятежа не оставляло его.

После долгого периода умственного напряжения наши друзья пришли к выводу: то, что получилось единожды, имеет шансы получиться дважды. Поэтому они состряпали некую повестку, чтобы со специальным заданием отправиться в Абиправ. И вот они уже снаряжены бежать по улицам, как прилежные и честные работники, готовые сгореть на работе.

Однако неожиданности не заставили себя ждать. Когда уже пожитки были собраны и ничто не мешало пуститься в путь, оказалось, что Коа вызвали в окружной трибунал. У посыльного блестели глаза и капало с носа, так как дело было серьезным: Коа приказывал явиться в трибунал сам его светлость и превосходительство старший заведующий судебной канцелярией лично. На месте древняя надутая крыса с белой бородой в затертом до блеска бурни сообщила Коа, что СЛВК, Собрание лучших верующих квартала, единогласно и во имя Йолаха избрало его на роль вырубщика в судебном процессе над некой шлюхой, обвиненной в богохульстве третьей степени, и что его кандидатура без промедлений уже утверждена в высоких сферах. Далее ему велели поставить свою подпись в знак согласия оказать необходимую услугу и передали копию судебного дела. Событие считалось знаменательным, ведь последний процесс над ведьмами проходил очень давно, никто уже и не надеялся однажды поучаствовать в таком расследовании. А если религии долго не доставлять неприятностей, она истощается и теряет злобу. А восстанавливает она свои силы равным образом как на стадионе или на поле боя, так и во время безмятежных учений в мокбе. В ходе ссоры с соседями одна бесстыжая молодая женщина пятнадцати лет, перед тем как хлопнуть дверью, осмелилась сказать, что справедливый Йолах совершил большую ошибку, дав ей таких скверных соседок. Это прозвучало как гром среди ясного неба. Разумеется, мегеры в один голос дали против нее свидетельские показания, и Гражкомы, примчавшиеся что есть духу, были с ними солидарны. Дело было ясным, долго раздумывать не пришлось – для вынесения приговора хватило бы пяти минут, и вопрос затягивался лишь для того, чтобы полюбоваться, как злобная тварь будет закатывать глаза и гадить под себя. По дороге прихватили и мужа вместе с их пятью детьми; позднее их заслушает комитет Нравственного здоровья, где им придется добавить и свои свидетельские показания, а также подвергнуть себя самокритике, перед тем как, если понадобится, дело будет принято к производству Исправительным советом. Для такого процесса в роли изрыгающего проклятия требовался участник с ореолом над головой, лучший из лучших, поэтому и назначили Коа. Его имя, а главным образом имя его деда, служило маяком, который был виден издалека. Для трибунала отдаленного от центра квартала чиновник со столь символичным именем становился почетным призом. Народу соберется много, дело станет настоящим событием, закон одержит триумфальную, как никогда, победу, вера приумножится, и все это привлечет внимание Кийибы. Богохульница принесла удачу: в рядах работников правосудия грядут молниеносные повышения.

«Что делать?» – таким был вопрос. Два друга говорили об этом часами. Коа отказывался принимать участие в заранее объявленном человеческом жертвоприношении. Ати полностью поддерживал его. По его мнению, другу надо было сбежать и укрыться в гетто или же в одном из тех опустошенных предместий, где он некогда любил учительствовать. По правде говоря, Коа колебался, он надеялся, что еще есть возможность избежать предписания трибунала, поскольку в каком-то указе Справедливого Братства якобы предусмотрено, что вырубщиком назначают человека солидного возраста, как минимум пять лет отработавшего в каком-нибудь признанном почетными верующими собрании, или принимавшего участие в одной из Священных войн, или обладающего завидным послужным списком в должностях мокби, надзирателя, чтеца псалмов, заклинателя, а Коа этим требованиям не соответствовал: он прожил лишь каких-то тридцать бесславных лет, ярым приверженцем сектантских организаций никогда не был, религиозные науки не преподавал, оружия никогда ни против кого, будь то друзья или враги, не поднимал. Однако над всеми соображениями превалировал другой аргумент: если отказаться помогать правосудию, это сочтут святотатством, и Коа закончит свои дни на стадионе вместе с осужденной. Поэтому вопрос «Что же делать?» был по-настоящему серьезным. Ати предложил воспользоваться предстоящей встречей с Назом, чтобы попросить того подключиться к делу и заступиться за Коа. Будучи первооткрывателем самого знаменитого святого места в Абистане, он несомненно имел доступ к благодарному уху своего министра, по приказу которого Коа могли бы взять на службу в министерство, а на том стратосферном уровне освобождаются от любых нарядов вне очереди и на то, что творится внизу, внимания уже не обращают. Коа к идее друга отнесся скептически. Может, у Наза и есть доступ к уху министра, но это не значит, что министр послушает его; очень даже может быть, что министр услышит как раз противоположное.

Коа фыркнул и заявил:

– Они меня хотят? Ну ладно, я им покажу! Я им такое устрою, что худо станет.

Ати содрогнулся, потому что тревожился за друга.

Вырубщик считался главным действующим лицом в процессе над ведьмами. Он приходил в зал судебных заседаний не для того, чтобы выступить в защиту кого бы то ни было – обвиняемого, общества или потерпевшего; он приходил, чтобы громогласно и твердо известить о гневе Йолаха и Аби. Кто же лучше языка пламени великого мокби Кодсабада и бывшего ученика сногсшибательной Школы Божественного слова сможет найти слова и интонацию, чтобы изобразить приступ ярости Высочайшего и его Посланца?

Люди уже забыли, откуда появилось слово «вырубщик», потому что официально должность называлась «Свидетель Йолаха», хотя скептики переименовали его в «Шута Йолаха». А происходит термин «вырубщик» от того, что некогда, в те мрачные времена, когда господствовал Враг и повсюду роились орды Балиса, Свидетели Йолаха систематически применяли по отношению к безбожникам кол, которым на самом деле рассекали пытаемого, как лезвие топора раскалывает ствол дерева. Частые гости судебных заседаний, взяв за основу произносимые вырубщиками проклятия, дали им другое имя, более благозвучное, а именно «Папаша Горе» или «Братец Горе», принимая во внимание, что все их вдохновенные послания начитались словами «Горе вам, кто!..», «Горе тем, кто!..», «Горе вот этим, кто!..». На самом деле они заимствовали обороты речи мокби, когда те призывали к Священной войне. Особо выдающихся вырубщиков, а некоторые из них умудрялись растрогать даже самого осужденного, провозглашали «Друзьями Йолаха и Аби», и такое звание давало право на широкие привилегии. Благодаря своему имени, своим знаниям и своей энергии Коа несомненно должен был с триумфом войти в этот пантеон и заработать много денег и уважения, но вот надо же, он выбрал судьбу бедняка и мятежника, короче говоря, очень неспокойную жизнь.

Посовещавшись, два друга решили последовать первоначальному плану: отправиться на поиски На-за и заручиться его помощью. В случае неудачи, думали они, Коа скроется в гетто, растворится где-нибудь в разоренном пригороде или… подчинится судьбе и вырубит так, как ему подскажет его сердце.

Время поджимало: судебное заседание назначили на одиннадцатый день следующего лунного месяца. Дата была неудачной, в этот день люди доходили до бешенства – отмечали ДНВ, ежегодный День Небесного Воздаяния. Разочарованных на таких праздниках всегда больше, чем избранных, здание суда переполнено толпой, а дорога на стадион как никогда кишмя кишит публикой; побивание камнями бесстыдницы не получится чистым, ее растопчут в прах уже на полдороге. Запутывая дело, где только можно, судьи наверняка захотят приумножить беспорядок и количество несчастных случаев с целью извлечь из процесса большую выгоду для себя, и все знали какую: привлечь внимание какого-нибудь Достойного, а может быть, даже Верховного Командора, а почему бы и не самого Аби, и однажды получить почетное звание «Друг Йолаха и Аби», которое являлось первой ступенью к облагораживанию. Вдобавок звание давало право владеть поместьем, иметь свиту и охрану, а также чрезвычайную привилегию взять слово в мокбе во время Святейшего Моления в Четверг, чтобы обратиться с речью к общине.

Итак, за две недели до роковой даты, ранним утром, под звуки голоса глашатая мокбы, прихватив свои узлы и запасшись щедро проштемпелеванными бумагами, которые превращали их в старательных чиновников, следующих с конфиденциальным поручением в министерство Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий, Ати и Коа миновали последнюю оконечность своего квартала и с неистово колотящимися сердцами пустились в путь, прямо в Абиправ. У них даже был план, начертанный стариком Гогом, архивариусом, которому показалось, что он помнит, как однажды, незадолго до Третьей священной войны или же сразу после нее, в общем, в те времена, когда он был личным посыльным омди, его превосходительства Наместника области, он сопровождал того в Абиправ, где видел множество чудес: впечатляющие строения, похожие на гранитные горы с нескончаемыми коридорами и галереями, теряющимися в подземной ночи; не поддающиеся описанию машины, причем некоторые из них шумные, как стихийное бедствие, а другие – ужасающе мигающие и звякающие, будто ведущие обратный счет, которому нет конца, машины – сортировщики дел и целая сеть пневматических труб, по сложности превышающая человеческий разум; промышленные типографии, миллионными тиражами печатающие Святой Гкабул и плакаты с изображением Аби, а также огромное количество предельно сконцентрированных людей, с виду вроде как одеревенелых в своих сияющих бурни и, очевидно, принадлежащих к особому совершенному виду рода человеческого. В них чувствовалось холодное самообладание, хотя, возможно, это было всего лишь угасшее безумие, вроде пепла после пожара. Они не разговаривали, не смотрели ни налево, ни направо, каждый аккуратно и точно делал только то, что должен был делать. В них была заметна холодность, отсутствие жизни или же, в лучшем случае, ее остатки, но лишь самые элементарные, а собственно жизнь заменялась привычкой, которая запускала очень четкую систему машинальных взаимодействий. Именно эти автоматы обеспечивали жизнедеятельность Абистана, но сами они, само собой разумеется, этого не осознавали; у них не было обоняния, чтобы различать запах, и они никогда не выходили на дневной свет, так как религиозные предписания и правила Системы им это запрещали. Между трудом и молитвой им едва хватало времени добраться до туннелей и пройти по ним до своих лачуг. Сирена на контрольно-пропускном посту звучала всего один раз, и конвой не медлил. За пределами своей текущей работы, кроме которой они никогда ничего не делали, служители были неуклюжими и слепыми. Если они допускали ошибку или промах, их отстраняли от службы и списывали в утиль или выбрасывали в мусорный бак. Потому что, будучи неприспособленными к жизни в государстве, они беспокоили своих коллег, соседей и близких, которые в свою очередь тоже становились неприспособленными. С таким методом предупреждения инфекции ряды служителей стремительно редели, потому как тревога и неуклюжесть сами по себе распространяются с эпидемической скоростью. Таким был Абистан, шел предначертанным ему путем столь преданной и бескомпромиссной веры в Йолаха и Аби, что этот путь постоянно побуждал его верить все с большей силой и все с большим ослеплением.

Очень скоро, через день или два, друзья почувствовали себя увереннее; они переходили с одной улицы на другую так, словно между ними и не было никаких границ, никаких запретов, никаких правил добрососедства. Они с удивлением обнаружили, что люди вокруг во всем похожи на жителей их квартала С21, за исключением акцента; кое-где он был певучим, гортанным и отрывистым, а в другом месте носовым, шипящим и с придыханием, что раскрывало большой секрет: за внешней видимостью единообразия действий и бытия люди на самом деле очень разные, и у себя дома, в семье, с друзьями говорят на иных, отличных от абияза языках, точно так же, как и в С21. Акцент выдавал людей, равным образом как и запах, взгляд или способ ношения национального бурни, а всякие там официальные контролеры, Гражкомы, Правоверные добровольные поборники Справедливости, волонтеры-ополченцы, дружинники в составе полиции, они же свободные чауши, этих фальшивых нот различить не могли, так как сами были местными и завербованными в той же территориальной зоне. Да, V могли бы уловить вольнодумство, они много чего могут, но существуют ли они вообще на самом деле?

Командировочные листы наших друзей, защищенные очень уж официальными печатями, оберегали их, но все-таки – осторожность и еще раз осторожность – Ати и Коа старались изо всех сил перенимать акцент и манеры той или иной местности, или же притворялись больными, у которых нет сил разговаривать, а то и тугими на ухо простачками.

Но если разобраться, главная заслуга в деле скрытности принадлежала улице, которая представляла собой живой хаос, в котором и родного брата не узнать. Силы контролеров, которых дергали со всех сторон, от выполнения многочисленных обязанностей очень быстро истощались; надсмотрщики бегали от одного места к другому, бросив одну жертву, чтобы схватить другую, и в итоге только добавляли суеты во всеобщую суматоху.

Находясь на чужбине, Ати и Коа привлекали к себе внимание, как магнит притягивает гвозди. Вот в очередной раз к ним прицепилась какая-то группа контролеров. Сбежалась толпа и окружила чужаков. Зеваки не пропускали ни малейшей крупицы разговора и без колебаний подсказывали контролерам правильные вопросы. Но в итоге допрос всегда оставался одинаково банальным; Ати и Коа уже выучили его наизусть.

– О… Эй вы, чужаки… да, вы… ну-ка подойдите сюда!

– Здравствуйте, о братья и уважаемые контролеры.

– Именем Йолаха, Аби и Верховного Командора, не забывая и Достойного нашего района, да будут они спасены, кто вы такие, откуда идете и куда путь держите?

– Да воздастся благодать Йолаху, Аби и нашему Верховному Командору, не забывая и про вашего Достойного, мы государственные служащие, исполняем конфиденциальное поручение, мы следуем из С двадцать один и держим свой путь без промедления в Абиправ.

– С двадцать один?.. Это что еще такое?

– Это наш квартал.

– Ваш квартал?.. Ну и где ж он находится?

– Вот там, на юге, за три дня пешего хода… но, быть может, только час птичьего полета.

– У птиц нет кварталов, насколько нам известно. А в святом Кодсабаде, кроме нашего квартала Н сорок три, других кварталов нет. Значит, вы идете из другого города. А что у вас за дела в Абиправе?

– Мы несем туда секретные дела, предназначенные для министерства Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий.

– Ну и что же такое Абиправ?

– Это правительство, Справедливое Братство и остальное…

Толпа, не теряя бдительности, в нужный момент вмешивалась:

– Эй! Контролер, проверь их документы и обыщи их, а то за последние дни в квартале было много краж.

Контролеры опять брались за дело:

– Предъявите ваши документы, командировочное предписание, Удостоверение доблести и карточку записи в мокбу.

– Пожалуйста, отважные и неутомимые контролеры… Наша карточка была проверена в вашей мок-бе, где мы совершили утреннее моление и где проведем ночь в медитации и посте.

– Я вижу, что у вас хорошие оценки и что на молитвах вы занимаете первые ряды, это говорит в вашу пользу.

Тут толпа напирает опять:

– Будь внимателен, контролер, это мошенники! Попроси их пересказать Святой Гкабул… и обыщи их, во имя Йолаха!

– Проверим вот это: перескажите мне стих семьдесят шесть главы сорок два книги седьмой Святого Гкабула.

– Это несложно, там сказано следующее: «Я, Аби, Посланец милостью Йолаха, повелеваю, чтобы вы честно, искренне и безоговорочно подчинялись контролерам, будь они назначены Справедливым Братством, Аппаратом, Администрацией или по частной инициативе кого-то из моих преданных правоверных. Мой гнев будет велик против тех, кто обманывает, прячется или уклоняется. Да будет так».

– Ладно, ладно… Вы хорошие и честные правоверные… Не найдется ли у вас немного денег для доблестных контролеров, прежде чем мы прокомпостируем ваше командировочное предписание и позволим вам продолжить путь? Мы принимаем также и реликвии, если их можно продать.

– Мы мелкие чиновники с небольшой зарплатой и можем предложить вам только два диди и талисман, привезенный из края Син, он защищает от туберкулеза и холода, за него точно можно получить медовый пирожок или леденец.

Вот таким был переход через Кодсабад, во время которого на самом деле произошло мало приятных вещей, несмотря на огромные размеры города и его многомиллионный и тысячу раз священный статус: изнурительное общение с народом, обязательное посещение всех мокб, которые встречались по дороге, прохождение контроля на всех перекрестках, череда религиозных церемоний, импровизированные митинги кандидатов для отправки в паломничество, иногда зрелищные потасовки и аресты вероотступов, сумасшедших или преступников, находящихся в розыске; кроме того, случались и другие угнетающие сцены: осужденных вели на стадион, заключенных конвоировали в лагеря и каторжные тюрьмы; также следует добавить обязательные остановки перед надирами (если на экране для чрезвычайного заявления появлялся Верховный Командор). А перед плакатами с изображением Аби, счет которым велся на тысячи, обычай требовал прочесть какой-нибудь стишок и отойти, пятясь назад, ну и не следует забывать о нищих: все силы уходили на то, чтобы увернуться от них, а они сновали везде; закон обязывал каждому из них дать хоть что-нибудь маленькое – один диди, кусочек хлеба, щепотку соли, реликвию, которую можно продать, в крайнем случае, любой предмет, который хоть чего-то стоит и который можно на что-нибудь обменять.

Ати и Коа, можно сказать, успешно выдержали все испытания, так как их фальшивые документы были лучше настоящих. Толпа злословила в их адрес, но это не помешало друзьям убедительно общаться с официальными представителями правопорядка. А если некоторые Гражкомы оказывались надоедливее других, то исключительно по причине их невежества; этих убогих негодяев следовало бы вообще прибить, они не умели читать и ничего не соображали, поэтому приходилось объяснять, растолковывать, повторять и через каждые две фразы отмечать их доблесть и отрадную набожность. Имея на руках командировочное предписание, согласно которому они направлялись в Абиправ по государственному делу, Ати и Коа имели право говорить с контролерами свысока и заставить их подметать перед собой улицу, однако они воздерживались от спеси, так как ситуация в любой момент могла обратиться против них, и тогда месть была бы ужасной.

Главное было, не сбиваясь с пути, следовать строго на север в сторону Абиправа, откуда со всех четырех сторон света, как восходящее солнце, виднелась знаменитая сверкающая Кийиба. До нее оставалось три дня ходу.

Продвигаясь вперед, два друга открывали для себя город, не упуская из виду ни одной мелочи. Места хоть и были на самом деле до бесконечности точным повторением их бедного квартала, но, объединенные в единое целое таким прерывистым способом, в атмосфере начала или конца света, части города создавали совершенно необычное впечатление. Как говорил дрожащим голосом старик Гог:

– В своем квартале всегда чувствуешь себя легче, здесь есть знакомые, у каждого свои обязанности, всегда найдется тот, кто тебя похоронит. А там кто тебя подберет, кто отгонит собак?..

Кодсабад был столь велик, что и представить невозможно: этакое перевернутое вверх тормашками бескрайнее пространство, над которым царил непреложный закон, предусматривающий абсолютно все. Вследствие столь парадоксального устройства создавалось впечатление окончательной вселенской катастрофы, каким-то безумным образом превращенной в обещание небесного рая, где правоверные находили точную копию земной жизни. Священная война будет длиться во всех мирах, и в здешнем, и в Высшем, а счастье человеческое так навсегда и останется несбыточной мечтой, даже когда люди превратятся в ангелов или демонов. Вера в Йолаха в таких обстоятельствах была явлением более чем изумительным; понадобилась сила фантастической рекламы, чтобы мечта и реальность слились воедино и превратились в одно целое. Но если уж кто попадал в эту фантасмагорию, то Кодсабад служил таким же горнилом, как и другие места; в нем можно было сегодня чувствовать себя несчастным, как крыса, а завтра – счастливым, как солнце; так и проходила вся жизнь без окончательного разочарования, у каждого оставался один шанс из двух умереть удовлетворенным.

Поскольку два друга по виду явно диссонировали с окружающими, на протяжении всего пути к ним подбегали зеваки и надоедали вопросами, всегда одними и теми же и абсолютно банальными:

– Кто вы такие, черт побери, откуда идете и куда теперь следуете?

Люди не понимали, как можно удалиться от домашнего очага, от своей мокбы, от кладбища, где покоятся родные, ну разве что пойти на Священную войну или в паломничество; они никогда не слышали ни о квартале под номером С21, ни о знаменитейших Семи Сестрах Скорби, которые граничили с упомянутым районом и отделяли его от гетто, известного многим благодаря своей репутации. Тут жили в кварталах М60, Х42, Е16… о которых, в свою очередь, Ати и Коа никогда не слышали, думая раньше, что лишь их квартал и образует святой город Кодсабад. Гетто здешних обитателей не очень волновало, потому что они не знали, где оно прячется, зато им внушали ужас Балис и проклятые вероотступы, которые под покровом ночи похищают детей правоверных, чтобы использовать их кровь для своих колдовских дел. Тем не менее, все местные обладали таким прекрасным абистанским качеством, как гостеприимство, поэтому совершенно естественно приглашали путешественников помолиться вместе с ними в их мокбе, а также принять участие в волонтерских рейдах, чтобы повысить положительную оценку к следующему Благодню. Люди также угощали друзей едой и питьем, а деньги, которые требовали взамен, были всего лишь формой вежливости, своеобразным возвращением залога, проявлением щедрости в ответ на щедрость. Однако по причине подспудной военной хитрости и человеческой слабости перед представителями государственной власти местные обитатели забывали о своем дружелюбном расположении и неизменно подавляли чужаков.

Чем ближе друзья подходили к Абиправу, тем более пирамида Кийибы раскрывала свой фантастический и величественный размах. С каждым шагом в ее направлении она увеличивалась со скоростью два сикка на каждый сажень, и вскоре ее верхушка скрылась в раскаленной глубине небес.

Наконец путники почти добрались до цели, им осталось преодолеть всего один квартал, А19, который представлял собой хаотическое нагромождение построек, как в Средние века вокруг владений сеньора; какие-то сморщенные существа жили там чуть ли не на головах друг у друга в тесных, не знавших гигиены лачугах, которые испугали бы даже прокаженных. Причину подобных условий следует искать в учебнике по истории трущоб, если такой существует. Сначала люди селились вокруг какого-нибудь города, чтобы наняться на работу к богатым господам, строили им красивые жилища, для безопасности хозяев обносили эти жилища крепостными валами и башнями, а когда работа была сделана, оставались за пределами стен у разбитого корыта, в полной безысходности. Раб без хозяина – это хуже всего. Куда теперь податься? Семья уже разрослась, связи с соседями по несчастью сотканы, «расставанье равносильно смерти»[4], затем приходят безработица, мелкие халтуры и незаконная торговля; человек надолго обосновывается во временном состоянии, одни листы железа наслаиваются на другие, одни доски прибиваются к другим, щели конопатят соломой, чтобы почувствовать себя дома, а детей готовят к принятию эстафеты. Квартал А19 пока находился на примитивной стадии развития; когда-нибудь здесь будут прочные здания, улицы со сточными канавами и канализацией, появятся площади, где будут устраивать базары и разные мероприятия, и сколько угодно приютов для бродяг и контролеров.

Два друга пересекли этот район по прямой линии, удивляясь тому, что им это удалось, без того чтобы их останавливали и отвлекали каждые три шага.

Когда они миновали последние трущобы, перед ними предстал правительственный город, или Город Бога, во всей своей гигантской фараоновой красе. Человеческих величин здесь не было вовсе, здесь работали на Бога, и Йолах воистину был величайшим, сегодня и всегда. От неожиданности у друзей перехватило дыхание: Город Бога окружала стена высотой с гору и толщиной в несколько десятков сикков! Черт возьми, как же ее преодолеть? Гог про стену не сказал ни слова. В памяти архивариуса обнаружились провалы, причем, как в данном случае, довольно заметного размера. Иначе его неосведомленность объяснялась только тем, что стену соорудили позже. Во времена своего визита в Абиправ, когда он был личным посыльным Наместника области, Гогу было каких-то пятнадцать лет, он бегал впереди своей тени и не смотрел по сторонам; теперь же он дряхлый старик и не в ладах с памятью. За это время много чего случилось: были нашествия и Великие войны, одна из которых, атомная, крупнейшая из всех, привела к самому заметному за человеческую историю всплеску размножения в мире бандитов и мутантов; происходили грандиозные революции и титанические репрессии, породившие миллионы сумасшедших и бродяг, неоднократно возникали голод и эпидемии планетарного масштаба, разрушившие целые регионы и оставившие после себя миллионы обездоленных, а еще разразился климатический коллапс такого масштаба, что он добил все остальное и произвел переворот в географии всей планеты, ничего не оставив на своем месте, – моря, суша, горы и пустыни свихнулись до такой степени, что будто бы и не формировались под воздействием геологических периодов, и все это произошло в течение жизни одного человека. Всемогущего Йолаха оказалось недостаточно: для защиты Справедливого Братства и его приспешников понадобилась крупногабаритная стена. С тех пор как Гог побывал в Абиправе, получив массу удовольствия, в живых остался только Аби, но ведь он Посланец, бессмертный и бессменный. Ну и еще оставался Гог, простой смертный, который уже очень подошел близко к своему концу.

Как бы то ни было, любая проблема остается проблемой, пока не находится ее решение. А иногда решение даже искать не надо, оно появляется неожиданно, или же проблема исчезает сама по себе, как по волшебству. Именно так и произошло: один прохожий, тащивший тяжелую поклажу на спине, увидел, как двое друзей в отчаянии охают у подножия колоссальной стены, и обратился к ним со следующими словами:

– Если вы ищете вход, то он там, южнее, еще около трех шабиров, но охраняется капитально, а контролеры ко всему придираются и денег не берут. Мы уже не раз пробовали… Если вы спешите или у вас есть что прятать, можете пролезть через мышиную лазейку, найдете ее в ближайшей сотне сикков отсюда, если пойдете направо; она выводит прямо к жилищу чиновников. Мы лазаем по ней, чтобы сбывать овощи и контрабанду, а взамен покупаем разные документы и разрешения, которые перепродаем по всему Абистану. Если хотите попасть в какое-нибудь министерство или Кийибу, понадобится повестка или командировочное удостоверение. Их можно купить у Тоза, найдете его в лавке рядом с мокбой. Скажете ему, что вы от меня, грузчика Ху, он сделает вам скидку. Что бы вам ни понадобилось, вы все сможете найти у него. Здесь, в А девятнадцать, можно передвигаться в открытую, контролеров тут нет, они сейчас притихли, но есть немало шпионов, вот этих остерегайтесь. Удачи, и да хранит вас Йолах.

Семимильными шагами два друга пробежали сикков двадцать направо, там действительно нашлась мышиная лазейка. Правда, мышь была великовата или же дырку со временем расширили так, чтобы могли проехать ручные тележки и даже грузовики, эти допотопные монстры, изрыгающие клубы дыма, которых осталось пока несколько экземпляров; не одному поколению упертых контрабандистов чудесным образом еще удавалось поддерживать в них жизнь.

Город Бога представлял собой архитектурный ансамбль, не поддающийся воображению: лабиринтообразный и хаотичный до невозможности, иначе и не скажешь. Но и очень впечатляющий, ведь меж его стенами концентрировалась государственная власть Абистана во всей своей полноте, а Абистан – это и есть целая планета. По мнению Коа, который разбирался немного в древней истории, Кийиба Справедливого Братства являлась копией великой пирамиды двадцать второй провинции, территории Большой Белой реки. Как учила верующих Книга Аби, строительство Кийибы явилось чудом, исполненным по воле Йолаха в те давние времена, когда его еще звали Ра, или Раб. Когда Йолах явился людям Белой реки, чтобы убедить их перестать поклоняться идолам и полюбить только его, ему в доказательство своих слов пришлось сотворить несколько чудес. Что он и сделал. Этот архитектурный монумент возвели в течение одной ночи, при этом ни шума ни пыли не было. Эффект получился молниеносным – хозяева вместе с рабами бросились на землю, повторяя слова, которым Йолах их только что обучил: «Нет бога, кроме Ра, и мы Его рабы», что превратило их в преисполненных свободой правоверных, отчего они незамедлительно разбили статуи своих бывших богов, освободившись от цепей, в которых их держали лжеслужители культа. Чтобы заключить с людьми союз на продолжительный срок и ободрить их по части будущего потомства, Йолах пообещал в кратчайший срок отправить к ним Посланца, который обучит их детей ведомому и неведомому и поможет жить в радости подчинения.

Министерства и крупные правительственные учреждения с течением времени как попало разрослись, в высоту и в ширину, да и сам Абистан не переставал растягиваться во всех направлениях до самых отдаленных окраин планеты. А однажды, упершись спиной в стену, устроители заметили, что во всем Абиправе больше не осталось ни единой пяди свободной земли для подъездных путей и расселения служащих. Но никто не растерялся: близлежащие деревни были конфискованы, включены в состав Города Бога и предоставлены для проживания служителям, которых отбирали среди лучших верующих Абистана и насильно обучали, а пути сообщения были проложены под землей. Система безопасности напоминала таковую в муравейниках, то есть в основе лежал принцип лабиринтов, перегородок, тупиков, разветвлений и сужений. Без имеющего надлежащий допуск проводника нельзя было ни войти, ни выйти, поэтому организовали специальную систему транспортировки персонала, которая беспрепятственно доставляла служащих из дома прямо в рабочие кабинеты при помощи туннелей и лифтов, соединенных непосредственно с коридорами административных учреждений. Уж тут-то мог принимать решение только Аби, ну или Верховный Командор Дюк, который посчитал, что служащим больше незачем выходить из Города Бога, здесь они защищены и от нужды, и даже от влияния извне. Далее все развивалось в силу привычки, необходимости и традиции: служащие стали троглодитами и постепенно превратились в подобие муравьев. Одетые в черные люминесцентные бурни и приводимые в действие при помощи импульсов, посылаемых из единого центра, они даже превосходили по степени подчинения настоящих муравьев.

Гог своим неуверенным архаичным слогом пояснял, что, судя по немногим признакам, которые ему удалось увидеть, у него сложилось впечатление, будто Абиправ является гигантским заводом по производству тайн, на котором сами работники не понимают, для чего он нужен и как он функционирует; персонал был обучен выполнять, а не понимать. Архивариус даже использовал одно несуществующее в абиязе и довольно труднопроизносимое слово: он сказал, что Абиправ – абстракция, но не сумел даже приблизительно объяснить, что означает это слово. Очень сложно прощать стариков, с раздражением рассуждал Коа, все ж таки возраст должен уметь передавать знания, а иначе какой смысл стареть. Вот так и получается, что есть два вида образованности: та, которая приумножает знания, и более типичная, которая приумножает бессилие. Издавна Гога мучил один и тот же кошмар: ему представлялось, будто он блуждает по адскому нагромождению коридоров, туннелей и лестниц, полных странных звуков, терзаемый чувством, будто некая тень то преследует его, то крадется впереди, а иногда он ощущал ее дыхание с отвратительным запахом у себя на шее. И всегда просыпался в один и тот же момент: когда он, как ошалелый, мчался по узкому туннелю, и неожиданно позади него и перед ним, как ножи гильотины, с ужасным грохотом падали две тяжелые решетки. Он попался! В этот момент он испускал крик отчаяния и… вскакивая и обливаясь ручьями пота, просыпался. От одного лишь воспоминания об этому старого архивариуса захватывало дух.

Ати и Коа отважно прошли под стеной через мышиную лазейку.

По ту сторону они встретили толпу благожелательно настроенных людей; был базарный день, функционеры запасались свежими овощами, которые воняли отравленной землей и гниющей водой: тщедушной морковкой, взгрустнувшими луковицами, помятой картошкой и тыквами-мутантами, сплошь покрытыми прыщами. Товар был отличного качества и очень вкусный, – так кричали торговцы, обманывая напропалую. Базар собрался в узком проходе, заваленном неубранным строительным мусором, меж двух глухих стен. В толкотне Ати и Коа имели возможность как следует рассмотреть окружающую картину. Мертвенная бледность правительственных работников и отсутствие в этом уголке контролеров наводили на мысль о скрытых намерениях: Аппарат сам или организовал, или поощрял уличную торговлю, чтобы дать возможность своим сотрудникам подышать свежим воздухом и улучшить питание, ведь то скудное и черствое довольствие, которым их снабжало правительство, состояло всего-навсего из сероватой, неизвестно из чего сделанной муки, и маслянисто-красноватого, неизвестно откуда выжатого пойла. Когда ингредиенты смешивали, получалась розоватая каша с запахом подлеска после бури и ядовитых грибов. Ати хорошо знал это блюдо: в санатории оно составляло утреннее, дневное и вечернее меню, и так каждый день. Каша не отличалась такой уж невинностью, какую изображала: в нее тайно подмешивали разные вещества – бромид, слабительное, успокоительное, галлюциногенное и прочие препараты, развивающие склонность к смирению и покорности.

Эта каша, гир, которой народ питался пять раз в день, была бедна на питательные элементы, зато богата на вкус и запах, а достигался такой эффект поливом слегка обжаренной муки зеленой жидкостью – настоем на разных травах с добавлением двух-трех специальных веществ, относящихся к наркотикам и прочим ядам. Какая разница, главное, что люди от этой каши балдели.

Случалось, что торговцы привозили неведомые в Абистане продукты: шоколад, кофе, перец. Чиновники привыкли к экзотическим добавкам и рассчитывались за них важными государственными документами. У некоторых даже развилась наркотическая зависимость от перца или кофе, они имели страсть их жевать и нюхать. Эти продукты продавали из-под полы по цене до двадцати диди за грамм.

Момент был очень благоприятный, и два друга ухватились за него: пользуясь чувством блаженства, которое испытывали ответственные работники при виде овощей, вдыхая опьяняющий для них свежий аромат, Ати с Коа приблизились к одному из них, который казался сообразительнее своих коллег:

– Мы бы очень хотели встретиться с одним нашим другом, известным человеком, он из министерства Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий… Может быть, вы его знаете, его зовут Наз…

Славный чиновник вздрогнул, покраснел и невнятно пробормотал, оборачиваясь через плечо:

– Я… э-э… нет… я… я его не знаю. – После чего, не дожидаясь сдачи, удрал.

Остальные реагировали примерно также, вздрагивали и убегали. Людям, которым укоротили язык или отключили ту часть мозга, которая отвечает за речь и мышление, разговаривать совсем не просто. Последний, к кому обратились друзья, вообще запутался в противоречиях:

– Я… м-м… никогда не слышал… я… я его не знаю… Он пропал… и его семья тоже… мы ничего не знаем, оставьте нас!

И он тоже смылся, не оглядываясь.

Ати и Коа были обескуражены; огромный риск, который они на себя взяли, и их невероятный поход через Кодсабад представлялись напрасными. Они сами поставили себя в опасную ситуацию вне закона; по возвращении домой их ждет стадион, и на этом процессе они станут звездами: судьи возлагали слишком много надежд на имя Коа, они будут смертельно унижены и отомстят за предательство самым радикальным образом, прибегнув к помощи кола или чана с кипящим маслом. Таким образом, возможность возвращения с повинной даже не рассматривалась.

Друзья повторяли на все лады: «Пропал!.. Как это пропал?» Они отказывались понимать это дурацкое слово, оно повергало их в ужас: «пропал», да что же это значит – что Наз мертв, что он арестован, казнен, похищен, или что он сбежал? Но зачем? А что еще может быть? Значит ли это, что его искали, выслеживали? Но почему? А его семья – где она, в тюрьме, в морге или прячется? «Пропал!.. Почему пропал?»

Вопрос «что делать» опять стал актуальным. Толком не зная, куда это их заведет, друзья отправились в мокбу, про которую говорил Ху. Она оказалась малюсенькая, симпатичная, деревенского вида, с полом, укрытым добротной соломой; молящиеся там напоминали агнцев, щиплющих траву в стойле. Друзья сразу же почувствовали усталость, накопившуюся за время перехода через Кодсабад, им требовались покой и прохлада, чтобы поразмыслить. Ситуация была безнадежная: и отступать нельзя, и идти вперед нет возможности.

Видя, что новые правоверные чем-то озабочены, к ним подошел мокби:

– Ху заходил сюда и рассказывал мне о вас. Я вижу, что вы взволнованы и вам некуда идти. Эту ночь вы можете провести здесь, но завтра ранним утром вам придется уйти. Я не хочу неприятностей, тут везде шпионы. Они не любят чужаков… Лучше всего вам встретиться с Тозом, он знает, как вам помочь. Скажете ему, что вы от мокби Рога, он сделает вам скидку.

Да кто же такой этот Тоз, если его везде рекомендуют? Завтра они пойдут к нему и проверят, есть ли такой человек и действительно ли он может найти выход из любого положения.

Ночь друзья провели в размышлениях. По всей мокбе раздавался храп крепко спящих людей, в каждом углу лежала завернутая в бурни тень: странствующие без гроша, всякие неудачники, бездомные, а то и те, кто находился в розыске. Присутствующих объединяло общее отвратительное чувство: чувство страха, липкого и болезненного, потому что будущее представлялось мрачным и сулило лишь трагедию, к тому же непосильно давила тайна, которая здесь, у подножия монументальной Кийибы Справедливого Братства, ощущалась сполна. Тут не пытались узнать, что же это такое, – действительно полезное учреждение или же громадная загадка меж четырех стен, и, по правде говоря, никто не задавался вопросами, выходившими за пределы неукоснительной покорности, ведь людям нужно было как-то терпеть ежедневные тяготы. Привычка притупляет способность замечать дисгармонию. Два друга осознали, что Справедливое Братство правит Абистаном каким-то странным способом, всеобъемлющим и уклончивым, вездесущим и избегающим сближения, и что, кроме абсолютной власти над людьми, Братство, похоже, владеет и другими силами, неведомыми и таинственными, находящимися в неизвестно каком параллельном или высшем мире. Достойные являлись людьми, но при этом, хоть и немного меньше, чем Аби, разумеется, но все же они являлись, как и он, бессмертными, всемогущими, всеведущими. Полубоги, в конечном счете. Как же иначе объяснить размах их власти на земле? Но тут кроется парадокс: если они боги или полубоги, что они делают среди людей, этих ничтожных существ, погрязших во вшах и бедах? Разве люди когда-нибудь смешиваются с клопами, червями или прочими насекомыми-однодневками? Нет, они их давят и идут своей дорогой. Сравнения не всегда уместны, это правда, но жизнь полна вопросов, а не ответов.

Прежде чем отойти ко сну, друзья решили все-таки сейчас же пойти к знаменитому Тозу. Если он все знает, все может и способен на все, что ему приписывают, то он объяснит, что случилось с Назом, позволит встретиться с ним, если он жив, или же сведет с его семьей, если Наза нет в живых или он находится в тюрьме. Кроме того, они попросят Тоза найти им убежище, что не должно представлять сложность в А19, где порядка, похоже, не было никогда. У Коа имелась одна вещь по цене золота, ни один верующий не смог бы удержаться, чтобы не пожертвовать всем ради обладания ею: письмо, отправленное лично Аби деду Коа, в котором Посланец приветствовал идеологическую позицию, призывающую к Священной войне.

Тоз оказался настоящим хамелеоном, это бросалось в глаза с первого взгляда: он мог принимать выражение лица, соответствующее обстоятельствам. Ати и Коа он принял как друг, который переживает за своих ближних. Гостеприимно жестикулируя, он произнес:

– Заходите, заходите! Брат Ху и мокби Рог рассказали мне о ваших заботах, чувствуйте себя как дома, здесь вы в безопасности.

Чувство доверия захлестнуло друзей.

А самое удивительное, что Тоз не носил национальный бурни и держался при этом совершенно естественно, а ведь раньше Ати с Коа ни разу не встречали человека в другой одежде. Бурни в Абистане был не просто нарядом, но своеобразной униформой верующего: бурни носили, как носят в себе веру, никогда не расставаясь ни с тем, ни с другим. Тут нужно немного пояснить. Бурни придумал и сконструировал лично сам Аби в начале своей карьеры в качестве Посланца. Бурны был призван отличить верующего от массы неверных и паршивых и придать величественности и уверенности в себе. Легенда гласит, что, выходя к неблагодарной толпе, требующей объяснений относительно нового бога, которого навязывали народу, Аби бросил себе на плечи первое, что попалось под руку, и это оказался отрез зеленой ткани, и Посланец предстал перед маловерными горлопанами в таком виде. И вот когда он появился, величественный, с длинной огненной бородой и в развевающейся на ветру накидке, толпа его увидела, моментально преобразилась и без каких-либо дальнейших уверток признала его пророком. Когда на следующий день Аби вышел к народу, чтобы наставить его на путь истинный, народ обратился к нему:

– О Аби, где же твой плащ? Надень его, чтобы помочь нам услышать твое учение об истине.

Вот оттуда все и пошло; народ обнаружил, что судят по наружности и верующего узнают по одежде. Импровизированное облачение, которое завязывалось шнурком на шее и, расширяясь, спускалось ниже колен, вскоре стало униформой Достойных, а затем мокби, а дальше и всех государственных работников, и так потихоньку распространилось на всех: мужчин, женщин и детей из простонародья. Чтобы распознать, кто есть кто, внизу облачение украшалось тремя параллельными полосками разного цвета: первая для определения пола – белая для мужчин, черная для женщин; вторая говорила о занимаемой должности – розовая для государственных чиновников, желтая для коммерсантов, серая для контролеров, красная для священнослужителей; третья же сообщала о социальном статусе, принадлежности к низшему, среднему или высшему сословию. Со временем полосатый код модернизировался, и для учета разнообразных ситуаций к полоскам стали добавлять звезды, затем полумесяцы, а после начали использовать изображения головных уборов – куфий, колпаков, фесок, тюбетеек или чепчиков; потом в ход пошли сандалии, а затем борода и ее разновидности. Однажды, после какой-то лихорадки, опустошившей несколько регионов, женские бурни удлинили до самых пят и укрепили системой повязок, которые сдерживали сочные выступающие части тела, а также дополнили плотно сжимающим голову капюшоном со вшитыми в него наглазниками; это одеяние назвали бурни каб, то есть бурни для женщин, отсюда и получилось слово бурникаб; одеяние изготовляли черным с зеленой полосой для замужних женщин, с белой полосой для девственниц и с серой для вдов. Бурни и бурникабы шились из суровой необработанной шерсти. Но так как всякому почет по заслугам, бурни для Достойных, называемые бурни шик, делали из бархата, всячески украшали, обшивали золотом и блестками, дополняли шелковой подкладкой, декоративной тесьмой с золотыми нитками и шапочкой из горностая и сандалиями из кожи козленка, сшитыми серебряной нитью. В комплекте шел пышный посох из розового дерева, инкрустированный драгоценными камнями. Писари и охранники Достойных тоже наряжались вовсю. Поэтому хватало одного взгляда, чтобы понять, с кем имеешь дело. В основе принципа подчинения лежал принцип единообразия и маркировки. Но реальная жизнь вносила свои коррективы: простые люди были не слишком дисциплинированными, а беднота не очень-то ценила разнообразие цветов, тем более с блестящим отливом, поэтому довольствовалась своими однообразно серыми и грязными, сплошь покрытыми латками бурни. Абистан жил авторитарной жизнью, но на самом деле на практике применялась лишь малая часть законов.

Тоз, похоже, чувствовал себя очень удобно в своей необычной одежде. Поскольку подобных вещей в Абистане не существовало, он называл их словами, которые сам придумал или нашел неизвестно где: на нижней части его тела, начиная с талии, были надеты брюки, а верхнюю половину аж до шеи прикрывали рубашка и пиджак, ноги заключались в непроницаемые туфли, и все это было застегнуто на пуговицы, скреплено, завязано и опоясано. Выглядел Тоз настоящим клоуном. Однако перед выходом на улицу он возвращался в нормальное состояние: разувался, подкатывал штанины брюк до середины икр, вставлял ноги в славные сандалии-вездеходы, набрасывал на плечи бурни преуспевающего коммерсанта и в таком облачении становился невидимым в безликой толпе.

Подсобное помещение его лавки, куда он живо провел двух друзей, было до краев заполнено диковинками, доставленными словно с другой планеты. Тоз не уклонялся от ответов; каждой вещи он нашел название и знал, для чего она служит. По мере продолжения разговора, который получился довольно оживленным, он показывал новые предметы своим гостям, объясняя, что сидят они на стульях вокруг стола, что висящие на стенах раскрашенные доски – это картины, и что те маленькие вещички, расставленные на тумбочках и столиках на одной ножке, – это безделушки. И так он продолжал, называя каждую вещь своим именем, ни разу не запнувшись и ни разу не сбившись. Как можно запомнить столько названий неизвестных предметов, да еще на неведомом языке? Загадка, которую два друга даже не пытались разгадать.

Умиленный их благожелательным удивлением, Тоз добродушно произнес:

– Я вижу, эти вещи кажутся вам необычными, но если бы вы знали, вы бы поняли, что здесь нет ничего особенного, так жили в те забытые времена, о которых вам никогда ничего не рассказывали. Я смог, набравшись терпения и преодолев множество трудностей, воспроизвести в своей лавке и в своем жилище малую часть того мира, по которому очень тоскую, хотя и не знал его, разве что из… наверное, вы не знаете, что это такое, книги… Я вам их покажу, у меня в доме наверху их много… Еще я вам покажу каталоги, рекламные буклеты, они очень красочные, так что вы все поймете без труда… Я их показываю только друзьям… и, если честно, здесь у меня их нет… Настоящее наслаждение всегда эгоистично… Когда я продаю эти вещицы, вместе с ними я передаю клиенту и мое наслаждение, а сам ищу другое.

Ати и Коа были просто очарованы, Тоз и правда оказался удивительным, они могли слушать его хоть целый божий день. Они даже не представляли, что на земле существуют подобные личности. Они были счастливы и польщены, Тоз доверял им так же, как и они ему, он говорил с ними совсем как… как открытая книга.

Затем Тоз перешел к цели их визита. В двух фразах он показал им, что знает все, а об остальном догадывается, и что нет совершенно никакой необходимости путаться в объяснениях.

– Я знаю, что вы ищете одного своего друга по имени Наз, археолога при министерстве Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий. Отличный парень, которому было поручено обследовать Маб, деревню, где на нашего чудесного Посланца, да будет благословенно его имя, снизошло откровение священного Гкабула. На черном рынке мышиной дыры вы своими вопросами потревожили нескольких честных чиновников, которые, естественно, доложили о вашей выходке своему начальству и судьям Нравственного здоровья. За то, что чиновники оказались на том базаре и услышали ваши вопросы, они были сурово наказаны, вот беда какая… А уже оттуда информация пошла из уст в уши и добралась до меня. Все рано или поздно доходит сюда, я приятельствую со всеми. Итак, теперь выкладывайте, как вы познакомились с Назом, а также расскажите о себе. Если вы хотите, чтобы я вам помог, придется все мне рассказать.

Ати и Коа не колебались ни секунды. Ати поведал, как познакомился с Назом где-то в дороге, когда возвращался из санатория в краю Син в родной Кодсабад, а также пересказал их долгие разговоры о таинственной деревне, обнаруженной паломниками. Наз был взволнован, он говорил о странных вещах, которые Ати не мог как следует понять, вроде того, что открытие станет чуть ли не отрицанием всего Абистана и его вероисповедания. Затем слово взял Коа и рассказал о себе, о своем бунте против членов семьи, поддерживавших политику геноцида, о своих первых изысканиях в поездках по опустошенным пригородам и заброшенным деревням; он рассказал также о прогулке в гетто Балиса и переходе через Кодсабад, от которого у друзей осталось четкое впечатление, что Абистана не существует и что Кодсабад – всего лишь некий артефакт, театральная декорация, скрывающая за собой кладбище, и даже еще хуже, от которого в их головах отпечаталось страшное ощущение того, что жизнь уже давно погибла, а люди страдают от собственной бесполезности и уже не понимают, что они лишь туманные остатки жизни, болезненные воспоминания, блуждающие в потерянном времени.

Закончили они свой рассказ ужасной историей, которая заставила их оставить родной квартал и отправиться просить помощи у Наза: назначением Коа вырубщиком в судебном процессе над молодой женщиной, матерью пятерых детей, обвиненной в богохульстве, которую неизбежно ожидал стадион.

Большую часть дня они обсуждали все эти вещи, но чтобы выразить то, что выходит за рамки понимания, простой беседы недостаточно, поэтому они принимались философствовать о жизни вообще, а такой процесс требует времени и разжигает аппетит. Тоз предложил оригинальную закуску из неизвестных им продуктов: белого хлеба, паштета, сыра, шоколада и горького обжигающего напитка, который хозяин назвал кофе. А в конце он достал из буфета корзинку с фруктами – бананами, апельсинами, инжиром и финиками. Ати и Коа подпрыгнули до потолка: они думали, что фрукты исчезли с лица земли еще до их рождения и что последние урожаи предназначались для Достойных. Дальше Тоз вытащил из кармана маленький приборчик, при помощи которого смастерил белый стержень длиной в четыре толщины пальца, набитый сухой травой, вставил его себе между губ, поджег торчащий конец и принялся испускать дым. Ужасный запах не был ему противен, он им наслаждался. Он рассказал о сигарете и табаке и признался, что это его крошечный грешок. Очень непросто самому признаться в грехе, зная, что в этом мире грех карается смертью.

Вывод напрашивался сам собой: Тоз жил в собственной вселенной, ничего общего с Абистаном не имеющей. Да был ли он вообще абистанцем? Откуда он явился, из чего происходит его власть, что он делает в заурядном квартале, который живет и выживает лишь благодаря подачкам, которые Абиправ сбрасывает с высоты своих бастионов? Сам Тоз был неказистый на вид, невысокий, широкозадый, сутулый, с тонкой шеей и до смешного маленькими ручками, дряблый и седой, лет пятидесяти. Выделялся он лишь острым взглядом, образованностью, своим умом и своим обаянием, а также особой аурой таинственности, которая исходила от него. Каким образом лавочник приобрел эти качества, неужели он таким родился – гением, который выходит во всеоружии со своей волшебной лампой, – или же он обзавелся необыкновенными умениями в течение жизни? В любом случае, именно эти качества сделали его тем, кем он был: королем квартала.

Тоз надолго замолчал, выкурив за это время две сигареты и выпив маленькими глотками две чашки кофе, затем повернулся к гостям и сказал им уверенным тоном:

– Вот что мы сейчас сделаем: я отведу вас в одно укромное место, в мой склад в двух шагах отсюда, побудете там, пока я наведу справки о вашем друге. А там посмотрим. – Потом он добавил с усмешкой в глазах: – А что вы можете предложить мне за труды?

Коа вынул из потайного кармана своего бурны тряпочку, развернул ее, вытащил бумагу, которая там лежала, и протянул ее Тозу. Тот прочитал ее, посмотрел на гостей и рассмеялся. Он сунул листок в ящик стола и сказал:

– Спасибо, это очень ценный подарок, он пополнит мою коллекцию интересных реликвий. Так, теперь мне нужно уйти, у меня встреча с клиентом… Давайте я отведу вас наверх. Не шумите, не подходите к окнам, очень вас прошу. Я вернусь в конце дня… А с наступлением ночи отведу вас на склад.

Сказав это, хозяин обулся в сандалии, натянул бурны и исчез в уличной пыли.

Предоставленные сами себе, два друга воспользовались возможностью и принялись изучать жилище таинственного и симпатичного Тоза. Они были совершенно растеряны – все, что они там видели, происходило будто с другой планеты. Как назвать эти предметы и на каком языке? Как и в подсобном помещении лавки, здесь были стол, стулья, тумбочка, множество картин и очень забавные безделушки. И другие действительно странные предметы. Если подобные жилища и существовали в Кодсабаде, они наверняка принадлежали каким-нибудь богатейшим сановникам, а кому же еще, и эти богатейшие сановники неминуемо знали поставщика, Тоза; такого больше не было во всем Абистане, да он и сам это сказал. Закон един для всех, а Тоз служил чудесным исключением, этот закон подтверждающим. Как один человек смог сохранить свою уникальность в спрессованной в одно целое массе, это и правда оставалось загадкой. Народ же ничего не знал о столь чудесных оригинальных вещах, а жил себе, терпя невзгоды, в тусклом мире, в разрушенных кварталах, ветхих зданиях, шатающихся бараках, в одной или двух пустых комнатах с туалетом в углу, где все делал на полу: готовил пищу, ел, спал, имея один бурни на человека, который бесконечно штопали до того последнего дня, когда этот бурни становился его посмертным саваном, и пару сандалий, к которым бесконечно долго прибивали новые подметки. Скверный процесс: так как старое нельзя чинить новым, это делали при помощи старого, причем того же возраста, и таким образом сами поддерживали то зло, от которого стремились избавиться. Да, но где найти новые идеи в старом мире?

Тоз вернулся под вечер крадущейся походкой. Он выглядел изнуренным и задумчивым. Рухнул на стул, выпил две чашки кофе и выкурил две сигареты, чтобы прийти в чувство. И вдруг внезапно обрушился на гостей, зачарованно следящих за струйками дыма, которые выходили у него из ноздрей и которые он заглатывал ртом, со странным вопросом:

– А вы ничего не слыхали про нечто под названием Демок?

– Де… Димук? Это что такое?

– Нечто призрачное… секретная организация… никто не знает… Ну мало ли, бывает, люди говорят об этом, – ответил хозяин с некоторой показной усталостью, за которой угадывались досада и недоверие.

Ати и Коа ничего не понимали. Они удивленно посмотрели друг на друга, почти напуганные; им пришло в голову, что открывать мир – это значит погружаться в сложности и чувствовать, что вселенная представляет собой черную дыру, откуда сочатся тайны, опасность и смерть; это значит, что в самой истине уже заключена сложность и что видимый мир и его простота являются для истины всего лишь маскировкой. Это значит, что понимание невозможно, так как сложность найдет самое привлекательное упрощение, чтобы не дать себя понять.

И тут на Ати нашло нечто вроде вдохновения… В его памяти ожили воспоминания… санаторий… холод, одиночество, голод… и бред во время сна… Да, он помнил… караваны, исчезающие высоко вверху, у самых небес, в переплетении вершин и ущелий, а на самом деле – за неизвестно какой границей… воображаемым рубежом… Искалеченные и убитые солдаты… молчание людей… которые не говорили, потому что они не говорили никогда, потому что ничего не знали и даже не могли знать… А ведь за всеми этими исчезновениями, этими убийствами, этой атмосферой, насыщенной угрозами, неизбежно стояло что-то, кто-то… тень… призрак… какая-то сила… секретная организация… Неужели это и есть та… тот… Демок… Димук? Ати не сомневался, что раньше уже слышал это слово или что-то очень на него похожее… но это был болезненный бред… Кто-то уже говорил про де… демо… демок… демон?.. Тот пациент еще упоминал о пытках… но Ати не знал, что означает это слово…

Когда наступила ночь, Тоз повел их на склад, который находился не в двух шагах от лавки, как обещал хозяин, а на другом краю квартала, и туда они добирались невероятно путаным путем, который не поддавался никакой человеческой логике. Любой лабиринт являет собой результат деятельности большого ума, но этот – нет, дорога петляла во все стороны, как дуновение ветра. Темнота обступала их на пустынных улицах, через которые время от времени проплывали еле заметные тени. Тоз руководствовался каким-то чутьем. Но вот наконец они пришли. Это мрачное место, эта огромная темная масса и была складом в форме куба, с бетонным основанием, покрытым ржавыми листами железа. Лишь безлунное с редкими звездами небо давало возможность различить жалкие призрачные лачуги справа и точно такие же слева, сжимавшие между собой маленькую улочку, по которой шатались изнуренные голодом, золотухой и подлыми ударами судьбы кошачьи и собачьи семьи, впрочем, как и все остальные собаки и кошки Кодсабада. В этом гнетущем небытии то вдали, то рядом слышались таинственные звуки: то ли плачущий ребенок, то ли мать, поющая колыбельную. С металлическим эхом Тоз открыл дверь. Зажег спичку, отчего появились гигантские ночные тени и бросились в дикую пляску по стенам. Спертый воздух ударил гостям в лицо; запах был смешанным: гнилье, ржавчина, перебродившие фрукты, дохлые животные, изъеденные плесенью вещи. Хозяин чиркнул еще одной спичкой и зажег свечу в тяжелом подсвечнике. Посреди дрожащего мрака появился желто-черный слабый свет. Мебель тут и там, чемоданы, мешки, бочки, кувшины, механизмы, статуэтки, ящики, до краев наполненные безделушками. В глубине металлическая лестница, а сверху две проходные комнаты с низким потолком. Во второй корзинка с посудой, у стены сундук, скамейка и сложенные на этажерке одеяла; в углу наполненное водой ведро и рядом с ним ночной горшок. На внешней стене форточка, которую Тоз поспешил завесить старой тряпкой.

– Мой помощник, зовут его Му, по ночам будет приносить вам еду. Его передвижений никто не заметит; он знает, как оставаться невидимым. Он будет оставлять корзинку в углу у входа в склад. Не разговаривайте с ним, он глухой и немного простоватый. Сидите тихо, никуда не выходите, никому не открывайте; шпионы работают не покладая рук днем и ночью, они были бы не прочь подзаработать на вас деньжат… Кто-то задействовал их, какой-то муаф из Аппарата, комиссар округа… или кто-то из высокопоставленных, – предупредил Тоз, после того как поселил друзей. А перед тем как уйти, он добавил: – Будьте терпеливы… Я должен соблюдать меры предосторожности, дело это деликатное… очень даже деликатное.

Два друга обследовали свое новое жилище почти на ощупь, так как в темноте можно было различить лишь свои пальцы.

Склад имел довольно прискорбный вид; за долгий срок службы он явно пережил не одно разорение, а теперь трясся и скрипел во всех местах. А старый хлам, который в нем хранился, только добавлял уныния. Тоз же дорожил своей коллекцией, как настоящим сокровищем, в его глазах ценность представляло только все старинное, да и то пропорционально количеству прожитых лет. Но если Тоз собирал столько сокровищ, значит, они шли на продажу, а если он их продавал, значит, находились покупатели, и это была еще одна загадка. В общем, слово «загадка» то и дело всплывало у друзей в голове.

Этой ночью они спали крепко как никогда. Сказались накопившиеся усталость, напряжение, ожидание и наполнявшие воздух загадки.

А посреди ночи, когда Ати в очередной раз привиделось время медленной смерти, которое он провел в санатории, ему опять где-то вдали послышался плачущий ребенок и нежный женский голос, напевающий колыбельную. Жизнь еще не окончательно мертва, – подумалось ему во сне.

Ожидание затягивалось до бесконечности. Нескончаемая неделя прошла в абсолютнейшей пустоте. Два друга терзались в догадках, каждую секунду спрашивая себя, не забыл ли о них Тоз или не погорел ли он где-нибудь из-за своего расследования. Они успокаивались лишь к вечеру, приблизительно к седьмой молитве святого дня, когда слышали, как верный Му крадучись проникал в склад, оставлял принесенную корзинку с баллоном воды и тихонько исчезал. Хозяин дома не забыл про них – во всяком случае, про их хлеб насущный. Вдоволь испробовав суровых радостей Кодсабада, друзья без труда могли себе представить, чем грозило одно только проникновение в Абиправ. Задавать вопросы машинам, которые вообще не знают, что при желании способны разговаривать, или подходить к начальникам, без всякого сомнения, невидимым и грозным, чтобы выудить из них какие-то секреты, казалось совершенно невозможным. Но Тоз – это был Тоз, для него не было ничего невозможного.

Очень быстро, за день или два, Ати с Коа научились жить по-старинному, держаться на стульях, не испытывая при этом головокружения, чинно восседать за столом, есть каждый из своей тарелки разную пищу, названия которой они не могли произнести и даже не представляли, безвредная она или смертельно опасная, законная или незаконная, а также пить кофе, который вынуждал их бодрствовать, как сов, всю ночь напролет. И все-таки им начинало ужасно недоставать гира, национальной похлебки. Иногда, если легкий ветерок дул в нужном направлении, с улицы поднимался ее аромат подгорелых пряностей и приятно ласкал им ноздри. Тогда они приоткрывали форточку, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и чихали от удовольствия. Дымок исходил из лачуги напротив, откуда временами, когда ночная тишь усиливала все звуки, до них доносился плач маленького ребенка и нежное женское пение, которое неустанно сопровождало его.

Одним блистающим светом и легкостью утром они заметили прежде невидимую женщину с таким мелодичным голосом: она вышла на свой двор в десять забетонированных квадратных сикков, с грудой хлама в одном углу, цистерной с водой в другом и тазом посередине, рядом с котелком на треноге, под которым догорали дрова, с засохшим деревом напротив стены, на котором было развешено белье. Немолодая женщина имела размеры и округлости, которых хватило бы на всю семью; большие, ослепительные своей белизной груди были способны накормить целый выводок маленьких обжор; ребеночек не переживал за свое питание и комфорт и спал со сжатыми кулачками в корзинке, подвешенной на нижней ветке дерева. Счастливая мама присела на корточки перед тазом, предоставляя взору свой задний план, открывшийся в особо привлекательном ракурсе, и с видом счастливого человека занялась стиркой. Она принялась старательно отмывать пеленки и слюнявчики, напевая при этом романтическую песенку, припев которой звучал примерно так: «Твоя жизнь – это моя жизнь, и моя жизнь – это твоя жизнь, и любовь породнит нас». В абиязе рифма полнозвучна, жизнь произносится как «vi», любовь как «vii», а род как «vy». А все вместе звучало так: «Тиви ис миви и миви ис тиви, и вии сии ниви». Ошибка исключалась: признание в любви было адресовано Аби, а замечательные строки появились из Гкабула, книги 6, главы 68, стиха 412, но в данных обстоятельствах подспудное внутреннее чувство было совсем другим. У преданной своему ребенку мамы слишком много дел, чтобы пускаться в религиозные раздумья, ее жизнь и ее счастье заключаются в ее ребенке, в том неуемном плаксе, который всегда умеет потребовать то, что ему причитается. Не обошлось и без мужа: как-то два друга украдкой заметили проплывшую тень, облаченную в бурны бродяги. Мужчина возвращался поздно вечером, и то, как он кашлял и задыхался, не оставляло сомнений в его скорой и неминуемой кончине. Это семейство являло собой образец семейной жизни, милой и трагической.

А однажды они услышали выстрелы. Стреляли ориентировочно с расстояния в два шабыра откуда-то со стороны монументального входа в Абиправ. Потом прозвучал взрыв (реактивного снаряда, бомбы, гранаты?), от которого склад затрясся. Мама, которая в это время, напевая, подметала свой дворик, ни четверти секунды не раздумывая, спрятала ребеночка меж своих противоударных грудей и, нагнув голову, забежала под укрытие в дом, который любая мельчайшая буря взметнула бы в воздух, даже не заметив. Два друга подумали о вероотступах, которые попытались проникнуть в Абиправ, или, почему бы и нет, о возвращении Врага. Об этом событии они тотчас же забыли; тревоги в Кодсабаде были самым обычным делом, после них ничего особого не происходило, а цель этих предупредительных выстрелов состояла в том, чтобы не давать покоя нерадивым верующим и напоминать им об обязанностях. В царстве Гкабула вера начиналась со страха и продолжалась в повиновении, стадо должно было держаться вместе и двигаться прямо в сторону света; правильные ни в коем случае не должны были платить за неправильных.

Скука становилась гнетущей, и нечем было облегчить тоску. Содержимое склада, несмотря на всю свою удивительность, не могло надолго отвлечь внимание двух ненасытных умов, стремящихся к действию и познанию истины. В продолжение последних месяцев Ати и Коа не испытывали недостатка в ни приключениях, ни в отчаянных ситуациях и волнующих вопросах, но теперь вынужденный отдых в замкнутом темном пространстве изматывал их сильнее всего прежнего. Их уже подстерегал синдром отшельника. Да, нужно было как-то реагировать, но как?

На девятый день заточения, когда друзья, печально вздыхая, занимались приготовлением пищи, среди мрака перед ними внезапно засияла идея настолько увлекательная, что они немедленно загорелись ею: к черту риск и предосторожности, они выберутся подышать свежим воздухом, а еще лучше – пройдутся до главного входа в Город Бога, да хоть взглянут поближе на впечатляющий Абиправ, святую и такую невероятную Кийибу, таинственную и притягивающую четырьмя гранями своей пирамидальной верхушки, уходящей ввысь к небесам Йолаха, на магический глаз Бигая, без устали прощупывающий весь мир и души, его населяющие. Они бы смогли взглянуть и на прекрасную элегантную центральную мокбу, где в течение трех десятилетий совершал богослужение мокби Кхо, дед Коа. Именно там его волшебный голос, усиленный мощными динамиками, овладевал толпами в несколько десятков тысяч человек, собравшихся вокруг, завораживал их до состояния транса и без особых церемоний отправлял на смерть во имя Йолаха. Большая часть отрядов последних трех Великих войн шла как раз оттуда, с ушами, полными героических воплей мокби Кхо.

Два друга между собой решили: невозможно, чтобы теперь, пройдя через жерло вулкана и столкнувшись со столькими непривычными безумствами, они не добрались до своей цели, а ведь она совсем рядом, под рукой, в двух или трех шабирах от них. Размышляя таким образом, они припомнили наставление в форме четверостишья, которое изучали в гкабулистической школе и которое гласило следующее:

Кто от сердца помолится у подножья Кийибы

И верой подтвердит покорность Аби —

Как смерть придет, искупит тысячу больших

и малых грехов

И облегчит душу перед встречей с Йолахом.

А Коа заодно поведал, как его соученики в Школе Божественного слова, сплошь сыновья высочайших сановников и богатейших торговцев, а также умелые пародисты, переложили стих на игривый лад, что в итоге стоило им тысячу беспристрастно распределенных ударов шелковой плетью:

Кто от сердца извлечет свой пипец

И верой без одежды наиграется с шарами,

Тот подергает его большими и малыми трудами

И обратно вставит облегченный конец.

Ну и посмеялись друзья, а что такого? Ведь в этих жизнеутверждающих строках не было ни богохульства, ни вранья.

Как две тени, Ати и Коа нырнули в темноту. Где-то злобно лаяла собака, предвещая смерть своему извечному маленькому врагу, который, забравшись, без сомнения, на безопасную высоту, изредка отвечал ей коротким невинным мяуканьем.

Друзья подошли к домику, который очаровывал их детским плачем и песнями любви, и напряглись, как во сне, чтобы прислушаться к журчанию спокойной жизни, попытаться уловить его добрую нежность и вдохнуть запахи и тепло сладкого убежища.

Однако медлить было опасно. Друзья овладели собой и тронулись в путь.

Чуть дальше, под навесом полуразвалившегося строения, когда-то, похоже, служившего мидрой или соку, крытым рынком, они заметили группу мужчин, со сдержанным пылом спорящих между собой; в руках они держали кто чемодан, кто корзину, кто сверток, кто ящик, и проворно обменивались товарами, передавая их друг другу. Шагов за десять от компании виднелись тени прислонившихся к стене вышибал, задачей которых было держаться настороже и обеспечивать безопасность важных шишек. Вне всякого сомнения, это был организованный черный рынок, на котором встретились умелые, закаленные в боях торговцы, спекулянты, контрабандисты. А среди них – и вероотступы всех мастей; эти толклись везде, поскольку обладали выдающимися способностями в деле обмена и всегда договаривались о сделке раньше других; так как вероотступы находились в изоляции, подпольная торговля служила единственным ресурсом для снабжения гетто, и это ремесло переходило от отца к сыну. Но как им удавалось добраться сюда издалека и не дать себя схватить? Особый запах и настороженность ночных птиц выдавали их с первого взгляда.

Два друга пошли своим путем – у них ничего не было на продажу, они ничего не собирались покупать, да и лишних забот старались избегать.

За поворотом, еще через шабир, наших приятелей ожидал сюрприз. Грандиозное и умопомрачительное зрелище: вот он наконец, единственный и несравненный Город Бога, Кийиба, центральная мокба и Абиправ, всемогущее правительство верующих всей земли. Какое волнение! Ведь здесь и находится центр мира и вселенной, точка отправления всего и точка прибытия всего, самое сердце святости и власти, магнитный полюс, вокруг которого вращаются народы и отдельные индивидуумы, чтобы восхвалять Создателя и взывать к его представителям.

В этом месте атмосфера была так насыщена мистицизмом, что любой рьяный атеист лишился бы разума немедленно, вера так овладела бы им, что он сразу освободился бы от всех своих надменных притязаний, бросился бы на колени и забился лбом оземь, и от него, рыдающего и дрожащего, во всеуслышание понеслось бы признание веры, которая сделала из него одного из самых преданных правоверных: «Нет Бога, кроме Йолаха, и Аби его Посланец». Он сам, человек, счастливый верующий или несчастный заблудший, в этой формуле не рассматривался, во взаимоотношениях между Йолахом и Аби он не учитывался, это было дело личное. Йолах создал Аби, и Аби признал Йолаха, или наоборот, но тут все и останавливалось.

Ати и Коа чувствовали себя раздавленными этим величием; все выглядело колоссальным, неизмеримым, за пределами любых человеческих представлений. У подножия крепости простиралась безграничная, щедро освещенная площадь, которую никто не смог бы охватить одним взглядом; мощеная полупрозрачной плиткой, окрашенной во все оттенки зеленого, она занимала более тысячи квадратных гектосикков и носила величественное имя площадь Наивысшей Веры. Вход в Город обозначался гигантской аркой под названием Великая Арка Первого дня, свод которой терялся в облаках. Соответствующего размера опоры насчитывали шестьдесят сикков в ширину, а между ними под сводом было расстояние в триста сикков; арка служила частью крепостной стены фараоновских размеров, которая окружала Город Бога, как футляр для сказочных драгоценностей: Кийибы, Абиправа и центральной мокбы, а также казарм элитной абиправской гвардии, ну и еще дальше – прячущихся в своих же нагромождениях и соединенных с городом невидимыми туннелями жилищ правительственных чиновников. Меж непоколебимых крепостных стен концентрировалась вся суть мира: вечность, могущество, величие и тайна. А вне их лежал мир людей, и однажды, быть может, он получит право на существование.

Еще одна неожиданность: площадь была черна от народу; два друга еще никогда столько людей сразу не видели, даже во сне. Здесь толпились всегда, днем и ночью, круглый год. Люди прибывали со всех шестидесяти провинций целыми паствами пешком, на поездах, на грузовиках; при входе их надлежащим образом проверяли, считали, размещали. Огромное скопление посетителей разделялось на три отдельные группы коридорами, ограниченными металлическими перегородками, где прохаживались, точно мелкие царьки у себя в имениях, чауши, вооруженные хлыстами и ковами, ручными пулеметами эпохи, предшествовавшей Откровению. Сначала впускали первую группу – паломников (несколько десятков тысяч), которые собирались у подножия Кийибы, перед тем как отправиться в далекое паломничество. Затем шла группа всевозможных просителей, чиновников, коммерсантов и простых граждан (множество десятков тысяч), снабженных разными документами и ожидающих своей очереди на вход в Абиправ, чтобы попасть на прием в какое-нибудь министерство или учреждение. И наконец, третья группа, волонтеры (несколько тысяч), которыми восхищались праздношатающиеся из толпы и дети, удерживаемые по краям площади; одни добровольцы пришли просить немедленной отправки на фронт, другие явились записаться на участие в следующей Священной войне, так как хотели присутствовать на ней с самого начала, дабы прочувствовать все ее прелести. И повсюду сновали услужливые и жужжащие, замечательно изобретательные в вопросах, как обдурить чауша, продавцы закусок, торговцы водой, дельцы, предлагающие напрокат одеяла, принимающие вещи в стирку, знахари-целители, юноши, которые продавали места в очереди и нанимались эти места стеречь, так как ожидание могло длиться недели и месяцы. Здесь не было ни дня, ни ночи; все одинаково бурлило круглый год. В очередях рассказывали всякие истории, надо же было как-то убить время; часто ходили слухи про одного пожилого человека, который провел аж год с лишним в очереди для просителей, а когда наконец попал к окошку пропускного пункта, не смог вспомнить, о чем собирался хлопотать. А кому не о чем ходатайствовать, входной билет не выдают. Старик был забывчивый, но не дурак: свое место в очереди он выставил на продажу на аукционе. И этот лот отхватил один богатейший торговец, который не мог оставить свои дела дольше чем на сутки, так как без его присутствия бизнес прогорел бы. Сделав себе состояние, страдающий амнезией старик обзавелся крышей над головой, сочетался законным браком в седьмой раз, взяв себе в жены симпатичную девятилетнюю девчонку, у которой только-только вышла первая кровь, сделал ей семь или одиннадцать симпатичных малышей и прожил счастливо до конца своих дней. И буд учи на смертном одре, когда уже никто ничего у него не спрашивал, старик вдруг вспомнил, что же его некогда привело в очередь просителей: он хотел разузнать о решении, которое было принято в ответ на его просьбу о выделении жилья… или устройства на работу… или срочной помощи… – просьбу, поданную за год, хотя, возможно, за десять или тридцать лет до этого.

Два друга узнали, что на расстоянии одного шабира на восток есть еще и четвертая группа, которую держат в темном и тихом месте: группа заключенных, всего несколько тысяч, закованных в кандалы по сотне, которые ожидали благословения перед отправкой на фронт. Среди них были военнопленные, захваченные у Врага, которые не захотели отправляться в лагеря смерти и предпочли принять веру Гкабула и вернуться на фронт, но на этот раз уже с праведной стороны; остальные же были абистанскими осужденными, разными негодяями, мятежниками, бандитами с большой дороги, которые, вместо того чтобы помирать на стадионе или в лагерях, решили стать камикадзе; их отправляли к самой линии фронта, чтоб они подорвали себя в стане Врага. Попасть в эту группу считалось снисхождением, которое даровалось далеко не всем осужденным на смерть (и никогда – вероотступам), но исключительно тем, кто проявлял истинное желание служить Абистану во имя Йолаха и Аби, да будет честь им и хвала. Об этом Ати и Коа рассказал один старый бездельник, так как у него самого сын избежал стадиона, потому что изъявил желание стать добровольцем и пойти поздороваться с Врагом.

С горделивым смехом старик объяснил:

– Он погиб как мученик, а я за это получил хорошую пенсию и обслуживание без очереди в государственных магазинах.

Ати взволнованно подумал о своем друге и попутчике Назе. Здесь он жил в величии и тайне, в беспросветном безумии и абсолютном подчинении. Что с ним произошло, где он? Ати рассчитывал на содействие Тоза, надеясь узнать судьбу Наза и прийти ему на помощь.

Тут к двум товарищам подошел человек, явно профессионал: у него был вид действительно честного и опытного жулика, за которого он себя и выдавал, так что даже родную мать сумел бы провести. Какое-то время он наблюдал за Ати и Коа, пока те не обратили на него внимание. Тогда незнакомец сказал им:

– Если желаете хорошее место в очереди, у меня для вас есть отменные предложения… По такой стоимости, которую я беру только с друзей.

– Все в порядке, брат, мы просто прогуливаемся…

– Могу также достать разные документы, устроить встречи, раздобыть дефицитные продукты и всякие сведения…

– Ну что ж, посмотрим… что ты можешь нам сообщить о некоем Назе? Он работает в Абиправе, в археологической службе.

Торговец услугами улыбнулся с хитрецой, будто готовился раскрыть великий секрет:

– А что именно вы хотите узнать?

– Все, что ты нам можешь о нем поведать.

– А конкретнее?

– Ну, где он живет, например. Мы не прочь навестить его…

– Дайте мне аванс и приходите завтра, получите интересующую вас информацию… А за небольшую доплату я провожу вас к вашему знакомому или даже приведу его сюда.

Двум друзьям быстро наскучила игра «побеждает тот, кто хитрее». Пришло время возвращаться на склад, пока не начало светать: вот-вот на тропу войны выйдут шпионы.

Уже через десять шагов, предупрежденные шестым чувством, развившимся у них за время рискованного и абсурдного турне по Кодсабаду, они обернулись и увидели, как торговец услугами указывает на них пальцем патрульным. Торговец тоже оказался шпионом и предателем.

Не колеблясь ни секунды, приятели взяли ноги в руки. Чауши тоже не мешкали: они принялись кричать и палить во все стороны из оружия. Ати крикнул Коа:

– Бежим в разные стороны!.. Ты давай налево… Встретимся на складе… Беги… быстро!

Узкий темный лабиринт А19 был на руку беглецам, но со стороны преследователей оставалось численное преимущество, к тому же усиленное примкнувшим к ним подкреплением из числа уличных зевак.

Но уже на первом повороте беглецов поглотила ночь.

Откуда-то издалека до них доносились выстрелы, потом… все стихло.

Ати бежал изо всех сил час или два. Ноги ужасно болели, а легкие бывшего туберкулезника горели огнем. Наконец он нырнул в узкий тупик и спрятался за кучей отбросов, которую решительно охраняли двенадцать исключительно бандитского вида котяр. Сначала они шипели пришельцу в уши, выставляя вперед клыки и когти, а затем, увидев, сколь жалок их противник, опять вернулись к несению сонной охраны на вершине своего продовольственного хранилища.

Час спустя Ати продолжил свой путь и кое-как, кружа и блуждая, дошел до склада как раз в тот момент, когда в мокбах звоном начинали созывать верующих на первую молитву святого дня. Было четыре часа утра. На другом краю города ночь пропустила первый луч света. Ати добрался до своего ложа, завернулся в одеяло и уснул. А перед этим успел подумать, что скоро к нему присоединится и Коа, и что приятно будет видеть своего друга целым и невредимым, спокойно дрыхнущим, будто ничего и не случилось.

Еще солнце не успело полностью высвободиться из лап ночи, как на склад неожиданно примчался Тоз и бесцеремонно вырвал Ати из кошмара, в котором тот барахтался во сне. Ати вскочил с постели, будто на него набросились, чтобы задушить, десять патрульных. Не успев как следует опомниться, он тут же опять впал в отчаяние, увидев, что Коа не вернулся: постель друга была пуста.

– Просыпайся, черт возьми, просыпайся! – кричал Тоз.

Тоз был не из тех, кто мог растеряться в споре, он прекрасно владел собой. Он схватил Ати за грудки и хорошенько встряхнул. В голосе лавочника хватило бы авторитета, чтобы поставить целую компанию мятежников по стойке «смирно».

– Сядь и рассказывай, что случилось, – велел он.

– Я… э-э… мы вышли подышать свежим воздухом… ну и прогулялись до Абиправа…

– И вот результат: квартал оцеплен, повсюду рыщут чауши, а люди выдают друг друга наперебой… Такого нельзя было делать ни в коем случае…

– Я очень сожалею… А Коа – вы о нем что-то знаете?

– Пока ничего… Я переведу тебя в другое место; здесь, на складе, уже небезопасно… Так как выйти теперь невозможно, будешь прятаться в чулане, который я устроил внизу за фальшивой стеной, чтобы хранить редкие вещи… а сегодня вечером или завтра один человек придет за тобой, чтобы отвести в другое укрытие… Его зовут Дер, просто иди за ним и ничего не спрашивай… Ладно, я пошел, мне нужно принять кое-какие меры.

– А как же Коа?

– Я наведу справки. Если он был схвачен или убит чаушами, я узнаю об этом сегодня же, а если нет, то придется подождать… Или он спрятался где-нибудь и рано или поздно объявится… или лежит мертвый в какой-нибудь яме, где его труп скоро обнаружат.

Ати схватился руками за голову и разразился плачем. Он чувствовал себя виноватым, он нес ответственность за все случившееся, отдавал себе отчет в том, какое пагубное влияние оказывал на Коа, даже не попытавшись умерить его природный пыл. И того хуже: Ати воспользовался наивностью друга, вдохновил его своими россказнями сержанта-вербовщика о добре и зле, призывая отправиться на поиски истины. Разве Коа мог противиться этому? Он был бунтовщиком от рождения, стоило только указать, против чего бунтовать.

Ати возбужденно носился по складу. Он разыскал все дыры и щели, которые только были в обшивке сарая, и при малейшем шорохе бегал от одной к другой по очереди, пытаясь рассмотреть, что происходит снаружи, готовый в любой момент вернуться в свое потайное укрытие в чулане. Посмотрев в форточку, он заметил тень за окном домика напротив, силуэт женщины с пышными формами. И вздрогнул: она смотрела на него и указывала пальцем кому-то, стоящему за ней, в его сторону. Ати отпрянул назад. Постарался успокоиться, как мог: ему это показалось, оптический обман, уговаривал он сам себя, ласковая мама служила олицетворением женской невинности, ее внимание привлек отблеск на раме форточки, или же она показывала что-то своему ребеночку, чтобы его позабавить, – облако занятной формы, ящерицу, ползающую по доскам, голубя, который мило чистит крылышки на водостоке сарая.

Ати снова спустился вниз и заперся в чулане, стараясь глубоко дышать, чтобы успокоить биение сердца и совладать со страхом. На душе было тяжко, а все тело превратилось в одну ноющую рану. Очень скоро он даже почти перестал дышать и впал в глубокую летаргию.

Так он провел весь день в полубессознательном состоянии, между нервным сном и погружением в смерть.

Он проснулся, когда день подходил к концу и приобретал грустноватые сумеречные цвета, а потрескивания сарая становились все мрачнее и громче. Ати попытался встать, но его члены не слушались его, они затекли, отдавшись во власть мурашек, а его дух умер, потеряв чувствительность от боли.

Протекло немало времени, пока в голове Ати какой-то голос неутомимо твердил издалека: «Встань… встань… встань… вст…» Наконец гол ос дошел до некой чувствительной точки и сработало зажигание; Ати приоткрыл глаза, и немного света проникло в мозг… Острая стреляющая боль пронзила его тело, в то время как голос все настойчивее твердил: «Вставай… Ты же жив, черт возьми… будь готов…»

Усилием воли Ати встал и принялся ковылять из одного угла чулана в другой, чтобы размять затекшие конечности и проветрить голову.

Выпив одним махом целый кувшин кофе, остававшегося со вчерашнего дня, он все-таки умудрился вернуть мозг в рабочее состояние. Нужно было поразмыслить. Что-то тут неладно. И даже много чего.

Ати прокрутил в голове весь ход событий. В первую очередь он понял, насколько они с Коа неосторожно поступили. Конечно же, и теперь это совершенно очевидно, площадь Наивысшей Веры находилась под пристальным наблюдением, она была нашпигована видеокамерами и легионами чаушей со шпионами, высматривающими нарушителей во все глаза; да и не могло быть иначе: место слишком уж примечательное. С другой стороны, друзья уже приобрели некоторую привычку жить вне закона и вне религии в этом мире, погрязшем в тирании и самой архаической набожности, поэтому в их манерах, в их голосе, конечно же, чувствовалась какая-то, пусть даже малая, но ненормальность; ее замечали, ее слышали, она беспокоила, и с этой точки зрения два друга выглядели самыми что ни на есть еретиками, менее всего уважающими закон. Ну а если они к тому же интересовались человеком по имени Наз, которого особые законы поместили в ряды первых врагов Абистана, то и они сами вызвали подозрение и превращались в противников Абистана. Таким образом, проблема заключалась в следующем: указал ли торговец услугами на них патрулю только потому, что обратил внимание на экзотический вид путников – на всякий случай, так сказать, – или же выдал их потому, что они интересовались Назом? Во втором случае вставал непростой вопрос: как бедолага, живущий мелкой подпольной торговлей с толпой потерянных баранов, которые со всех сторон осаждали Город Бога, мог знать о существовании Наза? Археологи на улицах не валяются, Наз был всего лишь одним из ста пятидесяти тысяч служащих Абиправа. И еще одна, даже более странная вещь: откуда доносчик узнал, что Наз замешан в чуть ли не самом секретном деле государства, за которое может быть арестован, убит или, возможно, депортирован? А может быть, мелкий спекулянт был на самом деле высоким полицейским чином или шефом какой-нибудь специализированной структуры Аппарата или шпионской сети, связанной с тем или иным кланом Справедливого Братства? Отдавал ли лжеторговец приказ патрульным, показывая пальцем на Ати и Коа, или негодяй просто хотел выслужиться перед полицией, чтобы его похвалили? А возможно, он давным-давно следил за Аби и Коа?.. Ну да, точно… с того момента, как они вышли из склада… или даже раньше, когда они обратились к Тозу… или когда наводили справки о Назе на рынке мышиной лазейки… а до этого за чужаками тенью следовали другие, кварталом за квартал, передавая эстафету во время всего пути их следования через Кодсабад, которая теперь дошла и до спекулянта услугами… И даже еще гораздо раньше… уже долгое время… с дня их прогулки в гетто, по доносу какого-нибудь подручного Гильдии или вероотступа, по случаю работающего на антивероотступов… А если говорить об Ати, то еще раньше – когда он вышел из санатория и вернулся в Кодсабад… когда его по необъяснимым причинам наградили должностью мелкого служащего и жильем в крепко стоящем доме… Теперь он отчетливо вспомнил, как доктор при выписке внизу истории болезни сделал пометку: «Держать под наблюдением» и дважды подчеркнул ее. Но тогда возникает серьезный вопрос: для чего? Кем Ати был в глазах властей, что заслужил подобное внимание?

А что касается Коа – он под наблюдением с того дня, как покинул лоно семьи и благодаря родовому имени превратился в символ, в коллекционный экземпляр. Он был дитя Системы, а Система опекает своих. Ангелы-хранители тем более горячо радели о нем, так как знали о его беспокойном нраве, направленном против семьи, которая процветала благодаря репутации прославленного мокби Кхо.

Если посмотреть как следует, все становилось очевидным и легко укладывалось в единую логическую цепь.

И вдруг возник еще более волнующий вопрос: каким же образом Тоз так быстро узнал о том, что случилось на подступах к Городу Бога, ведь в инциденте принимали участие лишь главные действующие лица, то есть Ати и Коа, мелкий спекулянт, который их выдал, и патрульные, которые пустились за ними в погоню. Кто проинформировал лавочника? Тот, кто выдал нарушителей, или сам патруль? Но как и зачем? А если цель состояла в том, чтобы арестовать друзей или убить, то зачем было так долго тянуть? И почему именно сейчас?

Все это фактически сводилось к одному-единственному вопросу: кто же такой Тоз на самом деле?

Если машина сомнений запущена, она работает без остановки. Очень скоро Ати оказался в осаде тысячи самых неожиданных вопросов. И внезапно спину будто обдало страшным холодом: до него дошло, чем чреваты текущие проблемы; ему надлежало предпринять решительные действия, и он не знал, хватит ли ему смелости их осуществить. Без Коа он обречен, ведь на протяжении месяцев все их поступки и размышления складывались в одно целое, они думали и действовали сообща, как неразлучные близнецы. Оставшись в одиночестве, Ати превратился в беспомощного калеку, который не в состоянии соображать и передвигаться.

И тут совершенно неожиданное сомнение одолело Ати с новой силой, тем самым показывая, что для него нет ничего святого, никаких поблажек, никакого исключения; однако новая мысль была недоступна пониманию, не дозволена; он почувствовал позывы к рвоте, ему хотелось выть и биться головой о стенку… Злобный и коварный внутренний голосок указывал на… Коа… брата, друга, спутника, сообщника! Ати слышал, как голос нашептывает: «Ничто не противоречит тому, что этот блистательный молодой человек послан с заданием завязать с тобой дружбу, и задание это он выполнил великолепно…» Но с какой, черт возьми, целью? Да я же ничтожество, я Ати, неудачник, который с горем пополам выживает в слишком для него совершенном мире… Чем я заслужил внимание государства или не знаю кого еще, уделившего наблюдению за мной столько времени и средств?.. Ну, что же ты молчишь?.. «Ах, дорогой Ати, вот какой ты забывчивый… Ты ведь всё знаешь, ты долго раздумывал над подобными материями в санатории, на крыше мира… С незапамятных времен дух суждения и бунта был стерт с лица земли, искоренен полностью, и только прогнивший дух покорности и злого умысла витает над поверхностью трясины… Люди – сонные бараны, и должны такими и оставаться, не надо их беспокоить… так нет же, в сожженной пустыне, какой является Абистан, вдруг обнаружился росток свободы, который из последних сил пробился в разгоряченной чахоточной голове, пережил холод, одиночество, бездонный ужас горных вершин и за короткое время сочинил тысячу святотатственных вопросов. Заметь, вот что важно: несдержанная природа сомнения и, в качестве дополнения к нему, постоянный поиск объяснений. Речь как раз о тех вопросах, которыми ты задавался, пусть даже в виде намеков или безмолвно, но зато их прекрасно слышали те, кто никогда таких вопросов не задает, ведь девственные уши сверхчувствительны к ним, а ты терзал всех поочередно, твои слова и вопрошающие взгляды слышали больные, санитары, паломники, погонщики верблюдов, которые затем докладывали о них, а Бюро подслушиваний скрупулезно фиксировало… не говоря уже о том, что V обшаривали твой мозг денно и нощно… Но такой ядовитый бурьян сразу не вырывают, наоборот, к нему проявляют интерес, хотят узнать, каков он, из чего вырос и до чего способен дотянуться… Те, кто убил свободу, не знают, что же такое эта свобода на самом деле; в действительности они свободны даже меньше тех, кому затыкают рот и кого отправляют на погибель… однако они, по крайней мере, догадались, что сумеют понять суть свободы только в одном случае: если дадут тебе возможность двигаться и тогда, наблюдая за тобой, поймут то, что ты поймешь сам… Уясни, дружище, ты в роли подопытного кролика в этом необычайном лабораторном эксперименте: на тебе, маленьком безликом человечке, великая тирания учится и познаёт вкус настоящей свободы!.. Это безумие!.. В финале тебя, конечно же, убьют, в их мире свобода ведет прямиком к смерти, ведь свобода оскорбляет, она беспокоит, она является святотатством. Даже для тех, у кого в руках абсолютная власть, назад дороги нет, они пленники Системы и тех мифов, которые сами же сочинили для покорения мира, превратившись в результате в ревностных хранителей догмы и усердных прислужников тоталитарной машины.

А самое удивительное в этом деле, что когда-то где-то в самом сердце Аппарата кто-то из высочайших чинов, читая рапорт, взятый наугад из множества бессодержательных докладов, которые машина получает беспрерывно и на всякий случай архивирует тоннами, мог сказать себе: „Погоди, погоди… Вот это что-то необычное!" Изучив комментарий, составленный каким-нибудь живущим в пыли и скуке бумагомарателем, а затем поспешно проведя экспресс-расследование, функционер приходит к выводу, который поражает обнаружением свободного электрона, вещи, немыслимой в космосе Абистана: „Перед нами безумец нового типа или мутант, он является носителем давным-давно исчезнувшего духа противоречия, к нему следует присмотреться пристальнее". Поскольку желать себе добра и ревниво относиться к своим открытиям не запрещено, начальник может вбить себе в голову идею назвать именем Ати новую душевную болезнь, которая займет несколько строчек в справочнике по истории Абистана. Можно придумать что-то вроде „ересь Ати“ или „отклонение Син“, потому что именно этого прежде всего боится Аппарат – ереси и отклонений.

А мятежный мутант, которому угрожает сумасшествие и который является потенциальным носителем новой болезни – это ты, дорогой Ати, и я готов биться об заклад, что твое личное дело дошло до самых верхов в иерархии Аппарата, а может быть, всего Справедливого Братства. На том уровне люди знающие, и даже слишком, но только их знания находятся в спячке, Достойные давно пережевывают лишь старое, замшелое и покрытое пылью, а вот это новенькое их взбодрит и возбудит, в пользу чего свидетельствует совершенно особое значение, которое они сразу же придали открытию революционной деревни, способной уничтожить основополагающие истины Абистана. Твоя встреча с Назом уже сама по себе невероятна… Какие шансы имел такой ничтожный человек, как ты, пересечься со столь выдающимся археологом и услышать от него настолько опасные откровения? А совсем уж немыслимо, если бы эта встреча оказалась непредвиденной: тогда, получается, она была бы вписана в глубинную динамику жизни, которая стремится, чтобы подобное тянулось к подобному; рано или поздно капля воды попадает в море, а пылинки становятся землей; другими словами, это была бы взрывоопасная встреча Свободы и Истины. С тех пор, как Аби усовершенствовал мир принципом покорности и поклонения, подобная случайность никогда не происходила. То, чего всегда боялось Справедливое Братство, хоть и не могло дать ему название, заключалось здесь, на эмбриональной стадии, и несли его в себе чахоточный, заточенный в самом изолированном месте Абистана, и государственный чиновник, проявивший слишком большую сообразительность в порученном ему деле».

Однако думать о чем-то – еще не означает поверить. Ати лишь посмеялся над собой: все это были болезненные мысли, беспочвенные гипотезы, высосанные из пальца рассуждения, слишком невероятные, чтобы даже в теории представляться возможными. Диктатуре ничему учиться не нужно, она по своей природе знает все, что ей требуется знать, она не нуждается ни в каких основаниях, чтобы свирепствовать, она бьет наугад, и в этом заключается ее сила, которая доводит до максимума внушаемый Системой страх и пожинаемое ею уважение. Диктатуры всегда проводят судебные процессы постфактум, после того как обвиняемый заранее сознаётся в содеянном им преступлении и выражает признательность собственному палачу. А в данном случае далеко заходить и не придется: Ати и Коа объявят макуфами, богохульниками и членами позорной секты Балиса. Тот, кто попадает на стадион, безусловно виновен, ведь народ знает, что Бог никогда не обидит невинного, Йолах справедлив и могуч.

Было уже поздно. Дер, посыльный Тоза, не пришел. Ати проглотил остатки вчерашней пищи и залез под одеяло. У него не было такой веры, как у праведников, но он изо всех сил просил Бога жертв, если такой есть, чтобы он спас его дорогого брата Коа.

День тянулся в тоске и унынии. Еще один. Ати раз за разом продолжал прокручивать позавчерашние события и каждый раз находил новое зернышко, которое принимался перемалывать. Толку было мало, но что делать, надо же чем-то занять мысли. Ему зверски не хватало Коа, а от плохих предчувствий было тошно.

Дер явился как раз во время седьмой молитвы. Квартальные мокбы голосом и звуками рога созывали верующих. Тут голову ломать не приходилось, у этой молитвы был один лишь смысл: она обозначала конец дня и начало ночи, очень символично.

Болтуном Дер уж точно не был, как и его предшественник Му. Едва войдя, он принялся хватать все, что могло навести кого-нибудь на мысль, будто на складе кто-то жил. Он заметал следы так умело, словно заранее знал, где эти следы искать. Собрав полный мешок косвенных улик, он крепко его завязал, взвалил себе на плечо и, последний раз осмотрев помещение, безразличным тоном предложил Ати следовать за ним на расстоянии пятнадцатидвадцати сикков.

Они долго двигались быстрым шагом, избегая площадок для разделки мяса перед мокбами, где постоянно толпились кучки праздношатающейся публики, слишком настойчиво предлагающей прохожим присоединиться к милым беседам. По дороге Дер выбросил мешок в одну из куч мусора, которые украшали город в самых неподходящих для этого местах. Добравшись до дороги, где ходил транспорт, Дер и Ати спрятались в подворотне и принялись молча ждать. Слева мяукали коты, справа лаяли собаки. Где-то вверху очень неубедительно блестела луна, глаза всматривались, но ничего не видели. Из домов, заполняя улицы своим благоуханием, распространялись запахи гира и горячих лепешек. Счастливые люди.

Час спустя ночную мглу на горизонте пробили две фары. Приближаясь, машина поморгала огнями, на что Дер ответил широкими взмахами рук, выйдя на середину шоссе. Автомобиль резко затормозил прямо перед проводником. С почти бесшумным мотором, просторный, величавый, то был правительственный автомобиль зеленого цвета со специальными обозначениями, изображающими герб одного из Достойных, на передних крыльях. От машины веяло властью; кто осмелился бы встать у нее на пути? Водитель открыл дверь и предложил Ати сесть внутрь. Какая честь, какая непостижимая честь! Миссия Дера на этом закончилась, он повернулся спиной и, не произнеся ни слова, зашагал в ночь. С приятным шорохом автомобиль тронулся с места и набрал скорость. Первый раз в жизни Ати ехал в машине, и эта была явно из наилучшего гаража. Он заулыбался от гордости; в своем бездонном несчастье он обрел более чем совершенное счастье крупной привилегии езды в личном транспорте, но уже очень скоро призвал себя к спокойствию и смирению. Такими чудесами владели только чиновники высочайшего иерархического уровня и безмерно богатые коммерсанты, чья связь с группой властей предержащих была доподлинно известна. Никто понятия не имел, откуда берутся эти транспортные средства, о которых дозволялось только мечтать, кто их производит, кто продает, это была непостижимая тайна. Из-за недостатка информации говорили, что они являются из другого мира, что есть неведомый способ их доставки; упоминались невидимые границы. Урчание мотора было таким нежным, сиденья такими удобными, в салоне так хорошо пахло, а неровности дороги так прекрасно амортизировались, что Ати очень скоро потянуло в дремоту. Он сопротивлялся, сколько мог, но недолго, и, несмотря на терзающую его тревогу, вскоре окунулся в блаженный сон. Куда его везут, что его ждет в конце? Тоз был не менее скрытным, чем странным.

Когда Ати проснулся и слегка удивился, обнаружив себя словно парящим в невесомости, автомобиль все еще ехал, грациозно и сладострастно рассекая ветер, подобно стреле Амура. Навскидку, похоже, миновали уже сотню шабиров.

Вдали Ати увидел огни – настоящий гейзер, стреляющий до облаков и поджигающий их; явное злоупотребление – для Кодсабада дело, мягко говоря, нечастое. Подачу электроэнергии строго нормировали, а стоила она так дорого, что доступ к ней имели только высокопоставленные ответственные работники и богатые торговцы; первые за нее не платили, а вторые устраивали так, что за них расплачивались клиенты. Воздух здесь был влажным, с ярким запахом – смеси соли с острой свежестью. Из глубины ночи доносился шум водяной массы, бившейся о стены или скалы. Неужели это море, неужели оно существует на самом деле, подходит прямо сюда, и к нему можно приблизиться, чтобы оно при этом не унесло тебя и не поглотило? Дальше дорога заканчивалась. Автомобиль проехал под гигантскими воротами, охраняемыми целой армией, и вырулил в огромный парк с величественными деревьями, романтическими рощицами, массой очаровательных цветов, задумчивыми беседками, лужайками и прудами, насколько хватало глаз. Вдоль дороги на одинаковом расстоянии один от другого стояли пышные осветительные приборы, отбрасывавшие тени в нежном свете. Под колесами авто поскрипывал мелкий гравий (днем Ати увидит, что он розового цвета). Дом, освещенный искусно спрятанными мощными прожекторами, был гигантских размеров и тянулся от одного края горизонта до другого. Он, собственно, состоял из центрального корпуса – полного симметрии и гармонии царского дворца – и дополнительных сооружений, больших и малых, высоких и низких, круглых или квадратных, разбросанных по территории в разных местах, тем не менее, на значительном расстоянии друг от друга. Среди них выделялась прекрасная мокба, облицованная зеленым мрамором и украшенная фресками тонкой работы. Повсюду – в парке, на террасах и крышах, на площадках сторожевых вышек – дежурили тяжело вооруженные охранники: одетые в бурны служащие и покрытые кольчугами гражданские, а также закованные в латы военные. Попадались и патрульные с огромными страшными псами неведомой породы, полубульдогами-полульвами. Вдали на холме, огороженном колючей проволокой, была установлена решетчатая опора высотой сикков в тридцать, увешанная какими-то внушительного размера металлическими побрякушками в виде направленных во все стороны параболических цилиндров, и громадная металлическая конструкция, которая вращалась вокруг своей оси.

А еще дальше находилось то, что Ати, как и любые десять абистанцев из десяти, всегда мечтал увидеть вблизи: летающие машины. Перед огромным ангаром, аккуратно выстроенные в ряд, стояли самолеты (один большой, несколько средних и маленьких), а также вертолеты разных размеров и форм. Раньше Ати наблюдал их лишь далеко в небе, в виде проплывающих с гулом маленьких точек, и, как и многие, попросту не знал, чему верить. Что же это: машины, птицы, магия, голограммы? Друзья или враги? На самом ли деле то, что видишь, по-настоящему существует, и как понимать эти незнакомые звуки? Был еще и другой ангар, поскромнее, там в идеальном порядке выставлялись впечатляющие автомобили: малолитражки, седаны, грузовики, какие-то особые модели. Откуда вся эта техника, из какого мира она прибыла, по какому секретному каналу?

Ати не успевал рассмотреть все, что появлялось перед глазами. Поместье было огромным, а машина ехала быстро – ясно, что водитель хорошо знал дорогу. Они остановились вдали от центра, среди особняков, которых насчитывались две или три дюжины. Дома были один другого краше, окруженные художественно постриженными деревьями. Водитель попросил Ати выйти и проследовать за ним к белому домику, на котором значился номер 15. Внутри обнаружились вестибюль, выходящий в центральную гостиную, кухня, ванная и еще три комнаты, в которые вел неприметный коридор. Все было роскошно оборудовано и обставлено мебелью, украшено картинами и изящными вещицами того сорта, что с любовью и ностальгией коллекционировал Тоз. Ати даже не представлял себе, что такое жилье существует и что в нем можно жить и при этом хорошо себя чувствовать. В Кодсабаде подобных вещей не водилось, обычным людям здесь было бы неуютно, а то и страшно, ведь они привыкли ощущать землю под ногами и любили простую обстановку, ничего лишнего, а особенно им нравилось находиться всем вместе в одной комнате, делить между собой хлеб и гир, беречь тепло, молиться и болтать наперебой.

Водитель сообщил Ати, что тот будет жить в этом доме до нового распоряжения. На кухне, вытянувшись по стойке смирно, стояли двое мужчин, одетых в белые бурш прямого покроя. Их можно было различить без труда: один, черный, крепкий, с приплюснутым носом, звался Анк, а другой, маленький, бледноватый, с раскосыми глазами, откликался на имя Кро. Водитель, белый, элегантный, толковый мужчина по имени Хек, небрежно представил их как слуг. Он пояснил, что в каждом домике есть по двое или трое слуг, предоставляемых в распоряжение гостей Его Милости. Анк и Кро подтвердили сказанное приветственными кивками в адрес Ати.

– А кто это, Его Милость? – робко спросил он. Водитель самодовольно ответил:

– Его Милость – это ЕГО Светлейшая Милость… Достойный Бри!

Перекусив, Ати лег в постель и провел большую часть ночи в борьбе с собственными мыслями и страхами. Он чувствовал себя в западне и предвидел наихудшее. Усталость одержала над ним верх в тот момент, когда на горизонте начинало подниматься солнце. И почти сразу же его разбудил рожок мокбы, зазывающий на первую молитву. Ати еще не успел прийти в себя, когда явился Анк и сообщил, что у входа его ожидает молодой служащий, чтобы отвести в мокбу. Пришлось пойти. Мокба была полна людей. У каждого свое место: сановники в первых рядах, за ними – особо ответственные государственные служащие, и так далее до последнего секретаря; слуги и подручные совершали молитвы на своих рабочих местах, а охранники – в казармах. Все они заботились о том, чтобы не пропустить молитву, наблюдение не прекращалось никогда, а наказание было одинаковым для всех: сто ударов палкой пониже спины, а в случае повторного нарушения – и того больше. Ати разместили в крыле для приглашенных. Молитва на рассвете была очень важна, на нее спешили все – она означала конец ночи и начало дня, очень символично.

Чуть позже Ати узнал, что у Его Светлейшей Милости есть во дворце собственная мокба, смежная с тронным залом. В должности мокби там состоял камергер Его Милости, а функции сторожа, зазывалы, начетчика, заклинателя, певчего и чтеца стихов исполняли его помощники. А по Святым Четвергам, если Его Милость не был уставшим, он приходил в общелагерную мокбу, чтобы самому провести молитву. Жители поместья считали его появление великой честью. Никто не упускал возможности его послушать. А когда выпадала очередь Его Милости руководить Святейшим Молением в Четверг в центральной мокбе Кодсабада, которую среди своих называли мокбой Кхо, Его Милость Бри выезжал туда в сопровождении большого кортежа и с соблюдением чрезвычайных мер безопасности, оставляя при этом свою территорию в состоянии крайней безнадежности. Но зато его возвращение во второй половине дня становилось настолько же неслыханным праздником. А когда Его Милость отсутствовал несколько дней, заседая, в частности, в Кийибе, где его правительственная канцелярия, свита и многочисленные службы занимали несколько этажей, лагерь погружался в спячку, денно и нощно оплакивая отсутствие хозяина.

После окончания молитвы служащий повел Ати в огромное здание, располагавшееся рядом с царским дворцом.

– Здесь находится управление поместьем, которым руководит Его Превосходительство Виз, главный камергер Его Милости… Тебя ожидает Рам, глава его канцелярии и советник, к мнению которого очень прислушиваются.

На слове «прислушиваются» молодой служащий, которого звали Био, сделал особое ударение, которое казалось не совсем подходящим, но, скорее всего, подразумевало, что к мнению Рама не просто прислушиваются, а беспрекословно принимают его. Они миновали служебную дверь, прошли по длинному подземному коридору и оказались перед лабиринтом лестниц, коридоров и кабинетов, где благоговейно суетились странно похожие между собой сотрудники, а в конце лабиринта начинался широкий, помпезный и очень тихий коридор, ведущий в кабинет камергера. Ати, чья способность к наблюдению обострилась благодаря опыту пережитых опасностей, заметил, что все надписи здесь составлены на неизвестном языке; слова выглядели тонко очерченными, полными узоров и изящных орнаментов и очень отличались от абияза, который, будучи искусственной конструкцией, представлял собой язык военных, задуманный так, чтобы олицетворять твердость, лаконичность, подчинение и любовь к смерти. Да, сколько же на самом деле удивительного кроется в высших сферах Абистана! Каким же тогда все должно быть у Его Светлейшей Милости и еще выше, у Верховного Командора? Мысли о Посланце Аби вообще лежали за пределами воображения, сплошь несравненные тайны и чудеса.

Ати завели в скромно меблированную комнату: одно кресло, один стул, один невысокий стол. На этом миссия Био была закончена, и он, чуть заметно усмехнувшись, вышел.

Можно было пока расслабиться. Ати уселся в кресло и вытянул ноги. Ожидание оказалось долгим. Но к такому виду терзаний он уже привык: за последнее время он им подвергался в избытке. В санатории Ати достиг гималайской вершины терпения. Он научился ждать, углубляясь в свои мысли и занимая себя их расшифровкой. Обычно это заканчивалось болью в голове и страхом в утробе.

Размышления Ати прервал зашедший в комнату человек невысокого роста, с утонченными манерами, приветливый на вид, неопределенного возраста, скорее всего, чуть за тридцать. Одет он был в черный бурни, что уже необычно. Ати мигом вскочил. Человек встал перед ним, уперев руки в бедра, долго всматривался ему в глаза с откровенно задиристым видом, а затем, улыбаясь, неожиданно сказал:

– Значит, ты и есть Ати!.. – И добавил, стуча себе в грудь: – А я Рам!

В глубине его глаз таилось еще что-то, скрытое за хорошими манерами, – какая-то бесчувственность, даже, возможно, жестокость, или же просто пустота, придающая взгляду угрожающий отблеск.

– Ладно, садись и слушай меня, не перебивая! – велел Рам, пододвинув стул к креслу; сел в него, расставил ноги, локтями уперся в колени и наклонился к Ати, как будто хотел признаться ему в чем-то важном. – Для начала скажу тебе без церемоний, что твои друзья Наз и Коа погибли; как ни прискорбно, так и есть. Именно для того, чтобы их смерть была не напрасной, я и пришел попросить тебя присоединиться к нашему делу… Об этом я тебе расскажу чуть позже, ну а сначала я должен сообщить тебе кое о чем и дать тебе время поразмыслить. Наз покончил с собой, это официальное заключение, похоже, открытие Маба потрясло его до глубины души. Информацию о его смерти мы утаили, чтобы не нервировать его коллег, поскольку Абиправ для осуществления своей нелегкой миссии нуждается в спокойствии, а такое известие могло вызвать самые худшие подозрения. С полной достоверностью мы по-прежнему не знаем, почему он свел счеты с жизнью. Он оставил жене письмо, но без особых объяснений, он лишь сообщил, что его терзали сомнения насчет веры и он не мог дальше жить в неуверенности и притворстве. Наз был очень порядочным человеком, поэтому реагировал так болезненно. Однажды он исчез, оставив семью, соседей и коллег в тревоге. Были предприняты поиски, но они остались безуспешными. Его супруга Шри и сестра Это проявили большое упорство, они неуклонно пытались хоть что-нибудь выяснить, но трагедия очень быстро стала государственным делом самого высокого уровня, а именно Справедливого Братства, так как касалась секретных данных. Мы уже никогда не узнаем, что произошло в голове у Наза: однажды, совершенно неожиданно, он вернулся в деревню Маб с неизвестной целью – то ли подумать над чем-то, то ли что-то проверить, то ли завершить поиски или уничтожить некие экспонаты; во всяком случае, именно там, в одном из домов, рабочие, явившиеся на место, чтобы подготовить его к прибытию первых паломников, и нашли тело Наза… Он повесился… при нем обнаружили письмо, адресованное жене.

По возвращении из экспедиции на то историческое место он составил изобилующий доказательствами отчет на имя своего министра, в котором выдвинул гипотезу, что Маб – не абистанская деревня, а принадлежит более ранней цивилизации, гораздо более развитой, чем наша, и управляемой на основе принципов, совершенно противоположных постулатам священного Подчинения, заложенным Гкабулом. Более того: Наз якобы обнаружил свидетельства того, что Гкабул, наш Гкабул, существовал уже в те времена – следовательно, еще до рождения Аби, нашего Аби, Посланца, чего быть не может, – и будто уже тогда все пришли к выводу, что Гкабул представляет собой безнадежно дегенеративную форму одной блистательной религии, которую история и разные несчастья направили по неверному пути. Наз считал, что разоблачил и выделил все элементы той религии, содержащие потенциальную опасность. Вроде бы предыдущей цивилизации со стороны Гкабула был нанесен такой ущерб, что она погибла. На планете воцарились беспорядок и жестокость, но триумф Гкабула, тем не менее, не привел к восстановлению мира на земле. Если даже хотя бы одно слово из отчета Наза правдиво, это означало бы смерть Абистана, конец света, это говорило бы о том, что мы наследники и продолжатели мира безумия и невежества. Своим поступком Наз показал, что совершенно запутался, он повернул порядок вещей в противоположную сторону, потому что на самом деле сомнительным является не откровение Аби, а предыдущие верования, опровергнутые учением Аби… Поскольку дело приобрело высочайшую важность, Верховный Командор, естественно, раздал копии отчета всем Достойным, чтобы узнать их мнение… Инцидент вызвал настоящую бурю в Кийибе. Уже собирались стереть с лица земли проклятую деревню, закрыть министерство Архивов, Священных книг и Сокровенных изысканий, разогнать его персонал, арестовать всех, кто мог хоть что-нибудь знать об этой истории… и ты был первым в списке, поскольку больше всех провел времени с Назом, когда тот возвращался из этой своей экспедиции, преисполненный всяких странных идей и, несомненно, желания с кем-то ими поделиться. Огонь погасило вмешательство самого Аби, он вспомнил, что жил в этой деревне и что именно там получил откровение Гкабула и абияз. Был положен конец полемике, но не конфликту интересов.

В соответствии с правилами нашей священной религии останки Наза кремировали, а пепел развеяли над морем… Так как Наз испытывал сомнения по поводу нашей религии и совершил самоубийство, его нельзя было хоронить в земле Абистана, освященной Гкабулом и кровью миллионов мучеников. После того как мы убедились, что его жена Шри и сестра Это не заражены сомнениями их мужа и брата, мы выдали их замуж за добрых и честных верующих: чиновника из Абиправа и коммерсанта. Я говорю «мы», потому что решение было принято Верховным Командором от имени Справедливого Братства. Сегодня, когда горе уже позади, обе женщины ведут здоровую и счастливую жизнь. Можно устроить встречу с ними, если ты захочешь и если они сами и их мужья согласятся; но они, конечно же, не будут против, потому что ты был другом Наза… Это живет в квартале для чиновников Города Бога, а Шри – в Н сорок шесть, спокойном районе, прилегающем к А девятнадцать.

Рам сделал паузу, чтобы дать Ати время прийти в себя, перед тем как нанести следующий удар.

– Все в порядке? – спросил он Ати, потрепав его по плечу.

– Угу…

– Ну так я продолжаю… Что касается Коа, как это ни прискорбно говорить, но он погиб самой отвратительной смертью… Убегая, он упал в яму и напоролся на кол, который проткнул ему бок… Он истек кровью в какой-то берлоге, куда залез в поисках убежища… Его труп через два дня нашли дети. Собаки, этот бич Кодсабада, уже до него добрались. В знак признания заслуг Великого Мокби Кхо, близкого друга Его Милости, мы похоронили Коа здесь, на территории поместья. Ты сможешь проведать его могилу.

Тоз сообщил нам о вашем появлении в А девятнадцать, как только вы вошли с ним в контакт. Он выдающийся член нашего клана. Он немного чудаковат, предпочитает жить в нищете А девятнадцать, а не здесь, среди равных и друзей. Расследование продолжается, однако, похоже, мы не единственные, кого заинтересовали судьба Наза и ваши с Коа похождения. Некоторые Достойные опасаются за свое положение или стремятся извлечь выгоду из этого дела. Достойный Диа, которому была пожалована наследственная концессия на паломничество в Маб, не мог допустить ни малейшего сомнения относительно святости какого бы то ни было места поклонения, тем более того, где родилось Откровение. Он получает за счет пилигримов колоссальную прибыль, настолько огромную, что это угрожает равновесию в лоне Справедливого Братства; высокомерие Диа уже не знает границ. Ему удалось добиться от Командора Дюка и самого Аби распоряжения, согласно которому все копии отчета Наза необходимо изъять из обращения и уничтожить посредством сожжения. По требованию Диа была созвана Аби-джирга в белых закрытых одеяниях. Ты не знаешь, что это такое, так вот: это торжественное собрание всех Достойных, включая Верховного Командора, у самого Аби, во время которого участники клянутся перед Посланцем на святом Гкабуле в своем абсолютном повиновении, а в данном случае – в том, что каждый из них всецело, полностью и честно выполнил приказ об уничтожении отчета и стер все касающиеся его следы, а это, как ты сам догадываешься, грозит тяжелыми последствиями всем, кто к этому отчету приближался. Я лично считаю принятое решение проигрышным и ошибочным, ведь умалчивать, прятать и уничтожать – не значит решить проблему. Я думаю, Наз понял, что где-то наверху начались брожения и что он очень сильно рискует, и к смятению добавился еще и страх. Возможно, Диа надавил и на министра, который тоже умер при странных, скажем так, обстоятельствах, и на На-за, чтобы тот пересмотрел свои выводы.

Это что касается Диа, однако заговор затеял не только он один. Некоторые из наших великих Достойных, и в частности грозный и очень амбициозный Хок, глава департамента Протоколов, Церемоний и Поминаний, не огорчились бы, если бы Его Милости Бри – Достойному, отвечающему за Помилования и Канонизацию, а кроме того, возглавляющему список преемников Верховного Командора, чье хрупкое здоровье ухудшается изо дня в день, – навредила бы неприятная история, произошедшая у него в поместье, которое к тому же находится в А девятнадцать, где расположен Город Бога, благодаря чему Его Милость исполняет там обязанности губернатора и префекта полиции. Расследование, проведенное нашими лучшими сыщиками и шпионами, показало наличие заговора. Тот, кто вас выдал так называемым чаушам, работает на организацию, связанную с подлой собакой Диа, а также с Хоком и его сыном Килом. Последнего нам удалось похитить – с помощью одной из наших наисекретнейших организаций, чтобы в случае чего не запятнать имя Его Милости. После искусно проведенного допроса Кил во всем признался. Мы укрепили наши тайные каналы и увеличили количество осведомителей, которые предупредят нас в том случае, если против нашего клана замыслят недоброе. Похищенного мы держим под рукой в секретном месте, убеждаем его работать на нас, а также неспешно и терпеливо готовим такой ответный маневр, который Достойный Диа и его друзья запомнят надолго.

Ну да ладно, все это внутренние проблемы Справедливого Братства, о которых тебе знать не следует.

Ты последний выживший свидетель, твои друзья мертвы, и я понимаю, какую боль ты испытываешь и в каком ужасном одиночестве оказался. Помоги нам уничтожить наших врагов, как мы помогли тебе от них сбежать, и подготовить светлое будущее, которое наступит в Абистане, и чем раньше, тем лучше, когда Его Милость, с помощью Йолаха и Аби, да будут благословенны их имена, станет Верховным Командором Справедливого Братства. С Его Милостью Гкабул на самом деле будет единственным истинным светом во всем мире, мы никому не позволим посягать на него всякими нелепостями и фантазиями. Да будет так.

– А как же я вам помогу?.. Я ничего собой не представляю… несчастный беглец, зависящий от милосердия первого же попавшегося убийцы… Если вы меня выставите на улицу, я даже не буду знать, куда идти… У меня и дома-то нет.

Рам принял вид одновременно загадочный, надменный и дружелюбный:

– Мы тебе все объясним в нужном месте и в нужное время. Пойди соберись с мыслями на могиле своего друга Коа, повстречайся со Шри и Это, вырази им свои соболезнования (встречу мы организуем), пройдись по парку и полюбуйся на море, оно в пяти шабирах отсюда, а если через парк, то всего в двух. Отдохни и приведи в порядок нервы, здесь ты в безопасности: в радиусе трехсот шабиров простирается наше поместье, без моего разрешения сюда и птица не залетит. Био, тот молодой клерк, который доставил тебя сюда, проведет тебя везде, где позволено… если чего-нибудь захочешь, попроси у него, он все устроит. До скорого!

Дойдя до дверей, Рам обернулся:

– Все, что ты услышал в этой комнате, никогда сказано не было. Мы с тобой и дня не проживем, если хотя бы одно слово из нашего разговора просочится хотя бы в коридор. Не забудь об этом. Храни тебя Йолах!

Книга четвертая,

в которой Ати обнаруживает, что один заговор может скрывать в себе другой и что правда, как и ложь, существует лишь в том случае, если в нее верят. А еще он узнает, что знание одних не компенсирует незнание других и что человечество всегда равняется на своего самого невежественного представителя. В царстве Гкабула Великая Работа закончена: незнание господствует над миром, оно дошло до той стадии, где все знает, все может и всего хочет.

На краю кухонного стола, под заботливыми взглядами Анка и Кро, Ати составил для себя программу. Она насчитывала целых шесть пунктов: 1) сходить на могилу Коа; 2) побывать внутри самолета и вертолета; 3) осмотреть дворец Его Милости; 4) увидеть море и окунуть в него хотя бы палец; 5) встретиться со Шри и Это и рассказать им, как он любил Наза и восхищался им; 6) серьезно поговорить с Тозом, а также спросить у него между делом, почему он рассмеялся, когда Коа в знак благодарности за помощь и гостеприимство отдал ему благодарственное письмо, которое Аби написал деду Коа, мокби Кхо из центральной мокбы Кодсабада.

На следующий день Био вернулся с той же программой, но пересмотренной и укороченной Рамой. Он объяснил, что аэропорт и дворец – места чрезвычайно уязвимые, туда не пускают, об этом даже и думать нечего, там стреляют без предупреждения, даже если всего лишь сунуть палец в окружающую их металлическую ограду. А в остальном никаких проблем. Правда, организация встречи со Шри и Это потребует определенного времени, так как вопрос довольно сложный: если попросить у мужей свидания с женами, те могут воспротивиться, рассердиться и призвать к ответу своих женщин, которые никогда не выходили за пределы жилища своего господина и хозяина; таким образом жены окажутся в опасном положении, поскольку им придется объяснить, как и почему незнакомец, который выдает себя за друга их покойного мужа и брата, захотел выразить им свои соболезнования, тогда как время траура давным-давно прошло и вдова и сестра Наза сочетались законным браком с другими мужчинами. Но волноваться не следует, Рам все устроит самым безобидным образом. Также никаких хлопот не будет и со скрытным Тозом; каждый четверг он приезжает в лагерь обедать со своей семьей: его старшим братом является не кто иной, как Бри, Его Наисветлейшая Милость, а его братом – близнецом является не кто иной, как Виз, Великий Камергер, а его племянником является не кто иной, как Рам, сын Дро, брата Тоза, который уже давно загадочным образом погиб во время одного из тяжелейших эпизодов войны между кланами. По всему Абистану насчитываются миллионы погибших, но о них ни у кого не сохранилось воспоминаний, а История ничего не зафиксировала. Однажды наступил мир, а миру свойственно неминуемо стирать из памяти все предыдущие события и выставлять счетчики на ноль.

Они отправились на кладбище, которое тоже считалось очень уязвимым объектом, так как там располагались, тщательно разграниченные и охраняемые, участок мучеников, участок особо ответственных государственных работников и, на покрытом цветами пригорке, участок правящей семьи, куда Его Милость приходил предаваться печальным размышлениям раз в месяц. За кладбищем прекрасно ухаживали, что служило положительным признаком ценностей, которых придерживались в поместье, хотя, по правде говоря, в этом лагере все было просто прекрасно: он полностью соответствовал образу рая, каким его представлял Ати. Не хватало лишь пары-тройки вещей, относящихся к сфере развлечений, фривольностей и прочих забав, запрещенных в этой жизни святым Гкабулом, однако надлежащим образом сформулированных и обещанных им же в последующей жизни.

Могила Коа находилась на участке, расположенном немного в отдалении; там хоронили умерших, не принадлежащих к клану. Согласно погребальной традиции этого района Абистана, могила была совсем скромной: земляной холмик, на котором сверху лежала каменная плита с именем усопшего, в данном случае «КОА».

Ати расчувствовался… и засомневался, задавая себе вопрос, кто же на самом деле здесь погребен: имя не удостоверяет личность, а могила не является доказательством. Рассказ Рама слишком изобиловал искренними и простодушными интонациями, чтобы в него верилось до конца. Сколько в нем было правды? То, что отчет Наза спровоцировал волнения в лоне Справедливого Братства, это понятно, ведь с гипотезой о блестящей цивилизации, опередившей бесконечное совершенство Абистана, верующим, получающим удовольствие от собственного избранничества, смириться трудно. И потом, даже если существуют различия в интересах, враждебность, амбиции, пороки – словом все, что превращает человека в примитивное и недостойное существо, – все же блистательный Рам посвящен в слишком многие дела и обладает слишком большой властью, чтобы выступать ангелом-хранителем, за которого себя выдает. Фактически ему присущи все черты заговорщика, который умеет плести интриги и искусно запутывать их еще больше, чтобы одним выстрелом убивать несколько зайцев, не выходя из кабинета. Если Ати правильно понял, в данном случае амбиции Рама были гигантскими: он собирался одновременно свалить Диа, ограничить влияние Хока, уничтожить его сына Кила, обременить вредоносными хлопотами старого патриарха Дюка, чтобы свести его в могилу и ускорить престолонаследование в пользу своего дядюшки Бри, а в последующие дни без промедления искоренить все, что может представлять опасность, даже отдаленную и косвенную, для установления безукоризненного порядка Гкабула. Если и существуют исключительные честолюбцы, держащие к тому же в руках всех четырех тузов в этой бесконечной комбинационной и смертельно опасной игре – знание, власть, ум и безумие, – то Рам, без сомнения, был лучшим из них.

Ати встряхнул головой, чтобы прогнать навеянные обстоятельствами мысли, встал на колени, потер руки о могильную плиту, чтобы они покрылись земным прахом, скрестил их над смиренно опущенной головой, как делают во время Святейшего Моления в Святой Четверг, и зашептал:

– О усопший, кем бы ты ни был, лежащий в этой могиле, приветствую тебя и желаю всего наилучшего, что потусторонний мир может предложить людям доброй воли. Если ты не Коа, как я думаю, прости, что надоедаю тебе своими речами. но я должен исповедоваться и облегчить свою боль, поэтому позволь мне, несчастному, обратиться к тебе, как если бы ты был моим другом… А если, согласно нашим верованиям, усопшие в загробном мире объединяются, то я очень тебя прошу передать ему мое послание.

Дорогой Коа, мне недостает тебя, я ужасно страдаю. Я задаю себе много вопросов о тебе; мне не верится, что ты умер из-за падения в яму, как рассказывает этот краснобай Рам, это на тебя не похоже, ты так же хорошо владел своим телом, как и своим умом… и ты никогда не испытывал недостатка в смелости, даже тяжело раненный ты нашел бы в себе силы добраться до склада, где я сделал бы все для твоего спасения… А еще проще, ты постучал бы в дверь первого попавшегося дома и попросил бы о помощи… Люди не отказали бы тебе, еще не все чувства умерли в них под небом Абистана… Пока люди дают жизнь детям, живут под крышами домов и разжигают огонь, чтобы согреться, жизнь еще теплится в них, а значит, и инстинкт ее сохранения… Дорогой Коа, я страшно упрекаю себя в том, что во время нашего бегства мне пришла в голову мысль разойтись в разные стороны; я думал, таким образом мы удвоим шансы на спасение. Получается, в итоге я разделил их надвое и тебе оставил худшую половину; надо было мне бежать налево, а тебя отправить направо… С той стороны не было никаких препятствий, кроме нескольких псов, которые просто обнюхали мне ноги… Вернувшись на склад и увидев, что тебя там нет, я должен был тут же отправиться искать тебя… А что я сделал… о, горе мне… я завернулся в одеяло и уснул… Мне стыдно, Коа, мне очень стыдно; я трус… Я бросил тебя, брат мой, и именно поэтому ты умер в какой-то собачьей конуре или же тебя убили профессиональные убийцы… Я не пытаюсь приуменьшить свою вину, но, не знаю почему, я все же где-то в глубине души храню надежду, что ты жив, пусть даже сидишь в тюрьме, но это надежда безо всяких иллюзий, потому что теперь я немного понимаю, кто такие Достойные, правящие нашим многострадальным миром… Я узнал, что Наз, с которым я так хотел тебя познакомить, возможно, тоже мертв… Он якобы наложил на себя руки в таинственной деревне, которая так некстати обнаружилась на священной земле Абистана… Я ни на секунду не верю в его самоубийство: Наз был ученым с холодной головой, который стремился к изучению и познанию, а в мечтания и иллюзии не вдавался… Его убили те, кого он потревожил своим открытием… и он знал, что все так и случится; однажды вечером у костра он сам мне сказал. Что касается меня – я как неупокоенная душа, мертвая и блуждающая… Но и в несчастье есть благая частица… тут, где я теперь нахожусь по милости клана Достойного Бри, у меня есть слабая возможность хоть немного разузнать о тебе и Назе… Меня хотят использовать для реализации какого-то неизвестного мне плана, поэтому Раму обязательно придется посвятить меня в некоторые секреты… Он не станет стесняться, поскольку знает, какой меня ожидает конец… но какое значение имеет моя судьба, если этот мир слишком угнетает меня, я не испытываю к нему никакой привязанности и не собираюсь цепляться за него ни за какую цену… Очень скоро, дорогой Коа, я присоединюсь к тебе, и тогда, в потустороннем мире, мы сможем совершенно, как я надеюсь, безнаказанно продолжить наши приключения и невероятные поиски истины. Обнимаю тебя и до скорого свидания.

Ати пал ниц четыре раза, как было принято, отряхнул руки, чтобы символически воссоединить прах с прахом, и подошел к Био, который ожидал его в стороне, улегшись под деревом и безмятежно пожевывая стебель маргаритки.

– Спасибо, дорогой Био, за твое терпеливое ожидание, – сказал Ати. – Теперь давай вернемся в мир живых, о которых мы точно знаем, что они живы; я сказал моему другу Коа то, что должен был сказать, а он теперь обдумает мои слова. Раз наш начальник Рам не возражает, отведи меня на море. Я всегда знал, что оно существует, не имея возможности представить его себе… Такое сложно представить, поверь мне, когда вокруг видишь только песок, пыль и засыхающие источники. Я даже не в силах понять, как в таком обширном поместье питьевая вода течет днем и ночью, а вы расходуете ее так, будто она падает с неба и ничего не стоит.

– Очень просто, – ответил Био с широкой хитрой улыбкой. – Мы повернули реку вспять, теперь она течет только для нас, а в поместье есть гигантские цистерны, в которых мы храним воду, горючее и много чего другого. Жизнь здесь никогда не останавливается, потому что нет такого, чего бы для нее не хватало.

– Ну вот теперь ты меня успокоил, дорогой Био! Идем же без промедления на море, и давай поспешим, а то никогда не знаешь, дождется ли оно нас.

Они пошли через лагерь, этот путь был короче. Перспектива пройти расстояние в два шабира по покрытым цветами лужайкам и в тени деревьев абсолютно не пугала.

Море начиналось на горизонте. Можно было подумать, что источник его находится именно там, а уже оттуда оно проистекает на землю. Это было первое, что отметил про себя Ати. Но по мере приближения к морю неясная дрожащая линия, обозначающая горизонт, постепенно расширялась и становилась четче, превратившись в колоссальную колеблющуюся массу воды, которая занимала все пространство, затем вышла за его пределы и потоком нахлынула на Ати, в самый последний момент остановившись у его ног; он почувствовал себя окруженным водой со всех сторон. Невозможно было удержаться от восторга и страха; море представляло собой совокупность всех противоположностей, и чтобы в этом убедиться, хватало всего нескольких секунд, после которых появлялось весьма отчетливое чувство, что море в одно мгновение может смести абсолютно все, от наилучшего до наихудшего, от самого прекрасного до самого мрачного, от жизни до самой смерти.

В тот день, по случаю первого визита Ати, море было дружелюбным, как и накрывающее его небо, как и играющий с невысокими волнами ветер. Хороший знак.

Ати храбро подошел к морю, к самому его краю, где оно скрывалось в песке. Еще один шаг – и чудесное соприкосновение свершилось. Под весом тела вода и песок просачивались между пальцев ног Ати, массируя их более чем самым чувственным образом.

Но что это? Все зашаталось, закачалось; Ати почувствовал, как земля ускользает из-под ног, голова закружилась, легкая тошнота пробежала в животе, однако в то же самое время где-то внутри разливалось прекрасное ощущение избытка чувств. Его охватило чувство полной гармонии с морем, небом и землей, разве можно желать большего?

Ати улегся на теплый песок, закрыл глаза, подставил лицо лучам солнца, а тело – брызгам морской воды и предался мечтаниям.

Он вспомнил необычайный горный хребет Уа, его вершины, его головокружительные пропасти и кошмары, которые они ему навевали, – ужас в чистом виде, но вместе с тем Ати испытывал и восторг, вдохновленный невероятным величием тех суровых мест, свидетелей древнейших времен. Именно там в нем зародилось неведомое ранее потрясающее чувство свободы и силы, которое затем постепенно, пока болезнь подвергала его мучениям и опустошала ряды его соседей, привело Ати к открытому бунту против такого гнетущего и такого подлого мира Абистана.

Море, несомненно, вызвало бы иные умозаключения, иные бунты. Кто знает, какие именно.

– Мой дорогой Био, – обратился Ати к провожатому, – будем возвращаться, я надышался воздухом и солью с ароматом зеленых водорослей на год вперед, если жизнь соблаговолит дать мне такую отсрочку. Я чувствую себя заполненным до предела и готовым ко всему. Я уже познал необъятный страх гор, а теперь испытал колдовские чары моря и зной солнца на соленой коже, я вполне счастливый человек, хотя чувствую голод и сонливость. Мне не терпится перейти к следующему этапу программы – встрече с двумя женщинами, которых я не знаю, но которых полюбил с того самого дня, как муж одной из них и брат другой поведал мне о них. Я хотел бы взять их с собой, нежно любить и окружить заботой, но Справедливое Братство в своем бесконечном уважении к жизни отдало их незнакомцам, один из которых – честный функционер из чиновничьего квартала, а другой – не менее совестливый коммерсант, так как они избраны теми, кто о порядочности и любви знает все.

Давай, идем, дорогой Био, и расскажи мне немного о себе, у тебя ведь есть жизнь, как я предполагаю, семья, друзья, а то и враги, и уж конечно мечты – о том, о чем мечтать позволено. Я хочу знать, о чем подданный Его Милости думает изо дня в день.

– О чем я думаю?

– Ну не важно о чем, о том или о другом… Расскажи мне о… о твоей работе, например… В чем она заключается, счастлив ли ты, а также что ты доложишь Раму о нашем чудесном сегодняшнем дне и тому подобное.

И все послеполуденное время они рассказывали друг другу о себе. По сравнению с жизнью Ати, который носился от одного края огромного неведомого Абистана к другому его краю в поисках неприятностей, увлекая за собой друзей и обрекая их на смерть, жизнь Био казалась невесомой, у нее не существовало никаких измерений – ни ширины, ни длины, ни плотности, ухватиться было не за что; он, можно сказать, родился без всякой цели, но его это не печалило. С громким смехом Био провозгласил лозунг поместья: «Поклоняйся Йолаху. Почитай Гкабул. Чти Аби. Служи Его Милости, твоему хозяину. Помогай брату. И жизнь твоя будет прекрасна».

Рам решил поступить следующим образом: встреча Ати со Шри и Это состоится в самой секретной, насколько это возможно, обстановке. Никто и никогда не должен заподозрить, что к организации встречи хоть каким-то образом причастен клан Достойного Бри. В противном случае задуманный Рамом план не только не принесет успеха, но гораздо хуже – он навредит клану. Вторая причина секретности заключалась в том, что Ати разыскивала вся государственная и частная полиция Абистана; на свободе он бы и двух шагов не сделал, как его схватила бы одна из них или убила бы другая. Поскольку Ати избороздил всю страну начиная с крайне отдаленных гор Уа, вел нелегальную торговлю с гетто, незаконно пересек тридцать кварталов Кодсабада, чтобы попытаться проникнуть в Город Бога, а также исчезал в одном месте, чтобы появиться в другом, он выглядел настоящим чудовищем. Он превратился во врага народа номер один, и все полицейские жаждали его изловить, даже не зная, за что, а если и знали, то лишь малую часть всей истории, впрочем, им было не интересно: они ведь получили приказ.

Толпа, подобно узникам лагеря, обладает повышенной чувствительностью, малейший слушок вызывает в ней волнение. Стоит только услышать, что грядет нехватка гира или он подорожает на один ди-ди, как тут же страсти разгораются на всю страну, предрекается наступление конца света и без колебаний раздаются укоры в адрес Йолаха, который оставил своих детей.

В квартале А19 и внутри Города Бога атмосфера царила уже более чем болезненная, слухи и опровергающие их контрслухи не утихали. Шпионы, агитаторы и прочие любители половить рыбку в мутной воде только нагнетали напряжение, народ совсем измучился сомнениями и задавался вопросом, что же все-таки происходит. Верховного Командора Достопочтенного Дюка слышно не было, на надирах он больше не появлялся. Живой ли он, помер ли? А чем занимается Справедливое Братство? И вообще, где оно, это правительство? В замурованном обществе воздух спертый, люди отравлены собственными миазмами. В каждом разговоре поминали Врага и Балиса и уже толком не знали, кем был первый и кем второй. Жестокое, безудержное и ненасытное негодование вылилось наружу. Кропотливые и хорошо организованные агенты Рама работали просто чудесно, впрыскивая яд в нужный момент, в нужных местах и в правильной дозировке, так что подопытные реагировали на него в точности также, как во время тестирования в лабораторных условиях. Вспоминали и других злоумышленников, Достойных и их министров, на них всячески намекали, не пропуская ни Диа, ни Хока, чья репутация сама говорила за них, ни жалких Нама, Зука и Гу, которые обкрадывали народ и позорно жульничали с весом и составом гира насущного; не миловали также хвастуна Тока и троицу безумных глупцов на букву «X» – Ху, Хукса и Ханка, Достойных сторонников Тотальной войны, которые только и болтали, что о битвах, батальонах и бомбардировках; в частности, не обошли стороной и Зира с Мосом, которые бесконечно усиливали ополчения, наращивали количество тренировочных лагерей и не отказывались ни от одной провокации, убежденные, что в битве всегда побеждает тот, кто ее развязал. Зир написал маразматический трактат о молниеносной войне и мечтал реализовать его в широком масштабе, гетто Кодсабада было его головной болью, а мысль о существовании вероотступов не давала ему жить. Он придумал план, как покончить с ними за три дня: один день, чтобы захватить все перепуганное население гетто; второй день, чтобы все там сровнять с землей, и третий день, чтобы добить раненых и вернуться на исходные позиции. В то же время Мос в своей блестящей диссертации придерживался идеи, что только перманентная и всеобщая война без каких-либо перемирий, передышек или отсрочек соответствует духу Гкабула, а мирное состояние не достойно народа, являющегося носителем настолько мощной веры. Поэтому для нанесения удара совершенно нет необходимости в каком-либо поводе. Разве Йолах нуждался в оправдании, чтобы создавать и разрушать созданное? Когда он убивает, он убивает, а рука у него тяжелая, бьет он решительно и с особой жестокостью, не щадя в итоге никого. Аби говорит об этом в своей Книге (часть 8, глава 42, стихи 210 и 211): «Остерегайтесь закрывать глаза и дать себе потерять бдительность, именно этого и ждет Враг. Ведите с ним тотальную войну, не жалейте ни своих сил, ни сил ваших детей, чтобы Враг никогда не знал ни покоя, ни радости, ни надежды вернуться домой живым». Еще Посланец говорил следующие слова, которые подпитывали воинственный аппетит Моса: «Если вы думаете, что у вас нет врагов, это значит, что враг сокрушил вас и довел до состояния раба, который радуется своему ярму. Правильнее искать врагов, чем позволить себе возомнить, что живешь в мире с соседями» (книга 8, глава 42, стихи 223 и 224).

Распри навевали скуку и к тому же были привычны, но для имеющего натренированное ухо и острый глаз становилось ясно, что в хоре толков и пересудов появились новые нотки. И они таки были новыми. Сошли с протоптанных тропинок и двинулись широким, невообразимым и невероятным путем. Браво, Рам: чем больше вес, тем тяжелее удар. Впервые заговорили о мифическом существе, пришедшем неизвестно из какого мира, которое не являлось ни Богом, как Йолах, ни антибогом, как Балис, а было оно непонятным творением из солнечной энергии, состоящим исключительно из света и интеллекта, ума и мудрости, которое учило одной вещи, неведомой в стране Святого Повиновения: революции, ведущей к гармонии и свободе. Эта революция выступала против грубой гегемонии Йола-ха и тлетворного плутовства Балиса, противопоставляя им силу добра и дружбы. В чем тут был смысл, и кто проповедовал новые истины? Из толпы в толпу распространялось одно имя, но его не совсем уверенно выговаривали: Димук… Дмок… Демок…

Рассказывали также об одном человеке, смиреннейшем абистанце, живущем в среде других смиреннейших, который будто бы служил в некотором роде предвестником солнечного существа и предвещал Возвращение. «Возвращение, что за возвращение?» – терялась в догадках улица. Возвращение к былым временам, когда другие боги господствовали на земле и другие люди населяли ее. Конечно, жизнь была тяжелой, богам и людям сложно уживаться вместе, ведь они не ровня друг другу, однако ничто, ничто и никогда за все эти тысячелетия страданий и невзгод, не смогло погасить надежду, и именно она позволит богам и людям сопротивляться собственным противоречиям и преуспевать иногда в свершении добрых дел: какое-нибудь чудо здесь, какая-нибудь революция там, а еще где-нибудь подвиг, и в конечном итоге жизнь по-прежнему стоила того, чтобы ее прожить. В те времена люди, тяжко отчаявшись, говорили: «Живем надеждой». Означает ли это, что в данном случае Возвращение будет возвращением надежды? Скажем, возвращением идеи, что надежда существует и что она при необходимости способна помогать жить, мы ведь всего лишь люди, простые смертные, и не следует слишком многого требовать от жизни. Говорили, что имя предвестника – Ита Абистанец и что у него уже есть первый апостол по имени Ока Непокорный. В мире, рожденном в религии, каждый предвестник – это пророк, а каждый сопровождающий его – апостол, прибывший издалека. Кто сомневается и цепляется к мелочам – вероотступник.

Неутомимый Рам посреди такой необычайной неразберихи чувствовал себя как рыба в воде. Это был его мир, а его мечта и его план заключались в том, чтобы этот мир контролировать от начала и до конца. Все составные части общей головоломки уже давно были расставлены для начала решающей атаки, однако не хватало маленького пускового механизма, который позволил бы задействовать все силы и уверенно победить. Встреча Ати со Шри и Это как раз и должна была обеспечить его таким механизмом. Если одна песчинка способна заблокировать работу самой совершенной из машин, то извлечение этой песчинки позволяет самым изящным способом запустить механизм вновь. На таком принципе основывался метод Рама: добавить то, что заклинивает, а потом убрать препятствие, после чего план уверенно пойдет по намеченному пути.

Над осуществлением плана усердно и детально трудилась вся канцелярия Рама с того дня, как Ати и Коа прибыли в А19. Для Рама известие о двух странствующих оригиналах было незначительной мелочью: несколько малопонятных наблюдений, исходящих от так называемого всемогущего министерства Нравственного здоровья и его дурацких подкомитетов; парочка тревожных предупреждений, поступивших от одной из сотен и тысяч якобы непогрешимых гражданских наблюдательных ячеек Аппарата – сборища неведомых бюрократов, которые из-за постановки на учет всего, что только возможно, создавали невыразимый гомон; несколько намеков, выдернутых из тонн разных будто бы набожных замечаний, в которых Генеральная инспекция мокб, она же ритуальная полиция, докладывала о состоянии благочестия верующих; сюда же добавились два-три донесения, выловленных из потока сообщений, присылаемых множеством неизвестно каких и специализирующихся неизвестно на чем контор, и тому подобное. Но у каждого клана были свои, легко направляемые на конкретного субъекта и исключительно полезные собственные инструменты. В этом смысле клан Бри обладал большими возможностями, а Рам лично заботился о безукоризненном функционировании механизма. Никаких случайностей, никаких песчинок. В противоположность другим кланам, которые инвестировали свои колоссальные состояния в грубую силу и Аппарат, клан Бри вкладывал деньги в анализ и прогнозирование, в организацию и эффективность, в лабораторные исследования и практические испытания. Благодаря этому на очень ранней стадии у Рама появился интерес к наблюдению за двумя восторженными сумасбродами и к подталкиванию их в нужном направлении. Они могли для чего-нибудь пригодиться. Вот так друзья и оказались у Тоза, куда их направил не такой уж анонимный прохожий, потому что он назвался именем Ху, а также мокби Рог, который при ближайшем рассмотрении больше напоминал проводника нелегальных эмигрантов, чем святошу, исполняющего почтенные духовные обязанности. Короче, двоих путников заранее ожидали, а дальнейший их маршрут уже был выписан в форме судьбы, дарованной Богом.

Так закончился первый этап. Хитрюга Тоз замечательно обвел их вокруг пальца – заточил на складе под видом помощи в подготовке к бегству, а они ему поверили, да еще и хлопали в ладоши от радости. Отлично получилось.

Интересно, что двое чудаков не принадлежали ни к одному клану, исповедовали взгляды, прямо противоположные Единой мысли, да еще к тому же оказались своевольными, дерзкими, но и наивными, как взрослые дети. Кроме того, каждый из двоих обладал особым козырем: один встречался с Назом и слышал разговоры о существовании таинственной деревни, а другой был внуком неизмеримо выдающейся личности, которая во многом обозначила саму Историю и систему взглядов Абистана, – мокби Кхо. Таким образом, они привнесли бы в общий план некий мистико-религиозный фон, который впечатлил бы народ и судей. С такими действующими лицами в канцелярии Рама могли собрать совершенный часовой механизм, который для каждого определит точное время смерти.

План-минимум, позволяющий организовать встречу между Ати и Шри в присутствии избранных свидетелей и без побочных негативных последствий для клана Бри, требовал вмешательства третьего лица, особой личности, которая соответствовала бы нескольким щекотливым требованиям: посредник должен быть известен своими тайными связями с кланами Диа и Хока; не иметь ни малейшего контакта с кланом Бри; быть знакомым с Назом, Ати и Коа или хотя бы когда-либо к ним приближаться и достаточно о них знать; ну и, кроме всего прочего, он должен быть талантливым актером. Такого человека, такую редкую птицу, Рам уже имел под рукой: это был продавец услуг с площади Наивысшей Веры, шпион, который выдал Ати и Коа чаушам Диа, их общего работодателя. Специалисты Рама по ментальным манипуляциям переубедили торговца и в конце концов заставили работать на них, активно готовя его к первому заданию, самому главному из всех заданий – если вообще последуют другие – на службе клану Бри. Согласно сценарию, его будут звать Тар: имя настолько распространенное, что идеально подходит для подставного лица. Этот Тар превратится в успешного и амбициозного коммерсанта, чьи конторы и склады располагаются в квартале Н46. У него будет супруга по имени Неф… Оре или Ча… нет, лучше Миа: такое имя подойдет женщине своевольной, жестокой и влиятельной.

Детальный план, выписанный до последней запятой, состоял в налаживании деловых связей между коммерсантом Тарой и коммерсантом Буком. Этот последний, специализировавшийся в области производства жестяных тазов и посуды для коллективных кухонь, и был мужем Шри. В день икс Тар явится к нему с предложением закупать его продукцию десять последующих лет по хорошей цене, как для лучшего друга, поскольку сам он подписал контракт на тот же срок с компанией, совладельцами которой являются Диа и Кил и которая занимается продажей и сдачей в аренду походных буфетов и кухонного оборудования для организаций, ведающих паломничествами и религиозными слетами (все они функционируют под покровительством Диа или дружественного ему клана, занимающегося Шумихой, знаменитым коммерческим девизом которого, как мы помним, является выражение: «Лучше больше, да лучше»), а также армейским батальонам и ополченцам разных кланов и местных лидеров. Ошеломленный таким предложением, свалившимся как жареный петух ему прямо в тарелку, Бук, конечно же, посчитает своим долгом пригласить Тара отпраздновать договор, и уже очень скоро они несомненно станут неразлучными друзьями, как случается с деловыми людьми, стремящимися поскорее совершить сделку. При необходимости Тар подстегнет игру и увеличит количество поводов для встреч. Они будут приглашать друг друга семьями, как принято между друзьями, обмениваться подарками. Сестру Наза Это с мужем также пригласят, и они обязательно придут, если смогут получить разрешение на выход из Города Бога. Для Шри и Это Миа станет сама доброта и предупредительность. На следующей стадии деловых отношений между семьями Тар познакомит их со своим двоюродным братом Нором (эта роль возлагалась на Ати), который придет проведать друзей родича, преисполненный любовью и профессиональными заботами. Затем Тар объяснит, что его родственник является успешным коммерсантом, связанным с группой Кила, а иногда и с группой Диа. В уединенной беседе, которую устроит Миа, Нор поведает Шри, что был другом Наза и познакомился с ним, когда тот работал на территории таинственной деревни, обнаруженной паломниками, и что однажды Наз передал ему отчет о своих исследованиях и попросил хранить до нового указания, однако так и не вернулся. С тех пор как Нор узнал о странном исчезновении друга, он без конца размышляет, что же ему делать с документом, и вот как-то случайно он услышал от Тара, что супруга его товарища и компаньона Бука – вдова Наза. До чего же странное и чудесное совпадение! И вот тогда произойдет событие, ради которого весь этот план был так старательно выткан: Нор передаст отчет Шри и порекомендует ей никому о нем не рассказывать, как и завещал Наз, разве что за исключением ее невестки Это. Он также не забудет о своем обещании и расскажет вдове друга, как был очарован Назом, человеком, от которого перенял прекрасную черту характера, велящую всегда говорить только правду, чего бы это ни стоило, иначе правда станет ложью, и всегда разоблачать ложь, несмотря ни на какой риск, поскольку в противном случае ложь становится правдой. Однако Нор не будет говорить, что находит Шри красивой и очаровательной: в доме мужа подобные речи неуместны.

Конец спектакля и конец роли, отведенной для Ати. Она продлится два часа во время ужина у Бука, из них две минуты займет уединенная беседа со Шри, когда он передаст ей вышеупомянутый отчет, спрятанный в редкостном подарке – силе, отрезе шелковой ткани из Верхнего Абистана.

Ати не узнает, что продолжение спектакля будет крайне мрачным, а финал примет форму мировой войны. После окончания ужина, передачи отчета и обмена любезностями его вывезут из Н46 и отправят в лагерь Его Милости.

Во втором акте в мистических декорациях из глубокого ущелья раздастся дрожащий от священного гнева Голос, который поведает миру о невероятной мерзости, сотворенной двумя великими властителями Абистана, взлелеянными Аби и Верховным Командором. Голос предоставит доказательство, что два змия, Диа и Хок, стоят во главе невероятного заговора против Справедливого Братства и – безмерное и страшное богохульство – против самих Аби и Йолаха. Эти подлецы нарушили правила Аби-джирги и сохранили копии отчета Наза, а затем, движимые черным замыслом, приказали выкрасть несчастного археолога, извратили его показания, снабдив собственными выводами, а самого Наза убили в деревне, где Аби получил Святое Откровение. Потом они убили и Коа, достойного потомка мокби Кхо. На разглашении реальных фактов Голос не остановится, он выявит всю подноготную: Диа и Хок задумали не что иное, как уничтожение Абистана самым отвратительным способом – подрывом истинности Гкабула. Вот абсолютное доказательство того, что они служат Врагу и Балису.

Ничто уже не сможет спасти Диа и Хока, и никому из их кланов не удастся избежать смерти. Сотнями их поведут на стадионы и тысячами – в самые жуткие лагеря, в места уничтожения вероотступов, которые испытают облегчение, когда увидят, что не они теперь самые презираемые в мире, и, может быть, даже обрадуются соседям по тележкам, везущим их в последний путь. Верховного Командора Дюка призовут с достоинством сделать себе акири на площади Наивысшей Веры или стать отшельником в самой негостеприимной из пустынь в качестве искупления вины за свою ошибку, так как он не сумел защитить Справедливое Братство и позволил двум змиям осквернить Кийибу и замарать Гкабул.

Вздыхая, Голос добавит, что Его Милость Бри такого бы никогда не допустил, уж он-то знает, что истина – это истина, а порядок, который ее обеспечивает, никогда не должен давать слабину, ни на мгновение ока, иначе это будет уже не порядок, а хаос и рассадник лжи.

В действительности, за исключением нескольких деталей, все так и случилось, как было предусмотрено в сценарии. Как только Ати вернулся в лагерь, органы власти, многие из которых уже были настороже благодаря пресловутым безвестным информаторам, работающим на Рама, получили письмо от анонимного отправителя, где сообщалось, что в стране по рукам ходит отчет Наза и заражает предательским ядом кровь народа. Также упоминалось, что за этим преступлением стоят Достойные Диа и Хок, а некоторые прочие выступают в роли их сообщников. Второе письмо, присланное другим неведомым отправителем, снабжало следователей подробностями, до которых, несмотря на их очевидность, сами полицейские могли и не докопаться: там сообщалось, что отчет передан Шри неким Нором, сообщником Тара, который в свою очередь получил его от человека из окружения Диа, утверждавшего, будто его уполномочил на это Наз незадолго до исчезновения. Далее в письме разоблачался план Диа и Хока взять власть в свои руки и провозгласить себя Командором и Заместителем Командора. С ноткой презрения там также упоминалось, что на самом деле парочку идиотов использовали в качестве пешек в апокалиптическом замысле, задуманном и вдохновленном Врагом и Балисом, конечной целью которых было заменить Аби на Демока, а Справедливое Братство – на палату представителей, и вскоре сделать абистанцев, искренних обожателей Йолаха, обыкновенными балиситами, еретиками, свободными людьми.

Канцелярия Рама тысячу раз отрепетировала сценарий и произвела все необходимые приготовления на местах. Тар уже был дома и в настоящий момент обсуждал с Буком покупку нескольких тысяч жаровен, котелков, тазиков и других важных предметов домашней утвари. Составили список тех, кому суждено исчезнуть, и для осуществления этой задачи назначили исполнителей; одному из них (Миа?) поручили помочь Тару покончить с собой выстрелом в упор в тот самый день, когда отчет попал в руки Шри. Первое звено цепи уничтожалось первым, чтобы последнее осталось невредимым. Это было начало конца: скоро кланы сойдутся в долгой и беспощадной войне.

В этом деле Шри неизбежно оказывалась в опасности. Ати, который винил себя в том, что бросил своего брата Коа умирать, никогда бы не подумал, что поступает неправильно. Поручая передать вдове отчет Наза, Рам заверил Ати, что Шри будет приятно получить последнюю работу покойного супруга. А деликатный и вместе с тем дерзкий способ передачи всего лишь призван не раздражать ее нынешнего мужа, это логично. Когда же супружескую чету придут допрашивать и весь Абистан накроет широчайшая волна арестов на всех уровнях, от самого высокопоставленного вельможи до самого неприметного служителя, Ати уже там не будет.

Никогда еще в человеческой истории, разве что, быть может, в древние времена, не случалось такой грандиозной облавы за столь короткий период времени. Набрав скорость, машина очень скоро доходит до промышленных масштабов, ведь когда дело ареста и уничтожения стольких людей выходит за рамки обычной полицейской операции, главным и решающим неминуемо становится вопрос логистики.

Ати никогда не узнает, что спектакль, в котором он сыграет маленькую эпизодическую роль, будет иметь продолжение и столь грандиозный финал. Наивность, как и глупость, – состояние перманентное. Ати ни на секунду не задумался об очевидных даже для ребенка вопросах. Он считал, что разработанная Рамом военная хитрость имела лишь одну цель: дать ему встретиться со Шри, не раздражая при этом ее мужа, и выразить ей свои соболезнования, а также между делом передать ей доклад Наза, как того хотел Рам. Но как этот доклад оказался у Рама? Может, достопочтенный Бри сохранил одну копию и солгал на Аби-джирге? Тогда зачем расставаться с документом, который так долго прятали и который, по словам Рама, мог произвести революционный переворот во всем мире? А был ли переданный Шри документ подлинным докладом? Какие выводы он предлагал своему читателю? Почему для передачи доклада избрали именно его, Ати? Кем на самом деле был Тар, который привел его к Буку и за столом выдавал себя за двоюродного брата Ати? К тому же лицо у него выглядело знакомым, отчего вопрос становился еще более правомерным. Не исключено, что под красивым бурни успешного коммерсанта скрывалась подлая и подозрительная личность.

Вот возможное объяснение доверчивости Ати: гибель Коа и Наза лишила его защиты; их смерть предвещала его собственную, а замужество Шри и Это убили в нем тайную надежду посвятить жизнь и силы защите вдовы и сироты.

Анк и Кро гордились тем, что обслуживали знаменитость. После возвращения из Н46 Ати надолго принял у себя Рам, передав ему поздравления от Великого Камергера и слова благодарности от Его Милости. Такой чести Ати удостоился благодаря тому, что согласился передать доклад Наза его вдове таким образом, чтобы в деле не был напрямую замешан клан Бри.

Рам признался:

– Нас очень донимала эта история, так как она ставила нас в неудобное положение по отношению к Аби-джирге и Справедливому Братству. Его Милость был не в курсе дела, Великий Камергер тоже, они такими второстепенными вопросами не занимаются, так что пришлось разбираться мне; мы ведь на самом деле получили два отчета – один официальный, который по требованию Верховного Командора вернули обратно, и другой, присланный неизвестно кем, каким-то рассеянным служащим или умеющим хранить тайны другом, желающим нам добра, вот мы и не знали, что с этим отчетом делать… Как объяснить его нахождение у нас?.. Что подумают наши друзья из Справедливого Братства, которые нам так доверяют?.. Мы могли бы уничтожить документ, но правильно ли будет так поступить? Ведь это же редкостное произведение, доклад об археологическом исследовании уникального памятника, элемент наследия, тем более ценный, что он является последним и единственным экземпляром, потому что все остальные были сожжены в присутствии Аби, Верховного Командора и собрания Достойных в полном составе… Отсюда и родилась идея отдать доклад вдове, для которой он послужит завещанием мужа, памятью для нее и ее потомков… В конце концов, все хорошо, что хорошо кончается, и теперь на душе спокойно…

Рам владел искусством все делать простым и ясным, ведь ситуация со вторым докладом, будто свалившимся с неба на парашюте и проникшим через крошечную лазейку, на самом деле нуждалась в том, чтобы на нее пролили немного света.

В соответствии с установленным этикетом Ати, который не являлся членом клана и был простого происхождения, не имея ни поместья, ни состояния, ни высокопоставленной должности, не мог быть принят на столь высоком уровне, каким обладали Его Милость и Великий Камергер, о чем эти последние искренне сожалели. Здесь речь не о презрении, просто существуют правила приличия, которых следует придерживаться. Ати никаких почестей и не ждал, но он хотел бы как-то приблизиться к этим персонажам спектакля, посмотреть, как они правят миром, полюбоваться их прекрасными дворцами, которые, как он себе представлял, исполнены тяжеловесных и пышных прикрас или же, совсем наоборот, блистают великолепной и роскошной простотой.

Ати и Рам успели немало пофилософствовать, ведь времена были тяжелые, ходило вдоволь всяческих слухов, которые только огорчали народ и никакой радости не несли. В этом собеседники сошлись. И правда, в воздухе, как никогда более прогорклом и суровом, носилось предчувствие конца света, которое следовало за Абистаном со дня его рождения. Оба участника разговора придерживались мнения, что беспорядки нельзя счесть поверхностными, что они обусловлены глубокой природой вещей, но говорили ли Ати и Рам об одном и том же? С истинной энергией и приподнятым тоном, обращенным в будущее, Рам давал понять, что совсем скоро страна избавится от давних бед и изменится снизу доверху, что новому Абистану потребуются новые люди, и в связи с этим Ати мог бы, если пожелает, добиться завидного места в лоне клана, поскольку обладает глубоким чувством свободы и достоинства, которое творит великих служителей государства. Ати слушал молча. Лишь кивал и кусал губу, пытаясь заставить себя мыслить здраво: чего же он, собственно, желал, на что надеялся? Он спрашивал свое сердце и свой мозг… но ничего не приходило на ум… какие-то отзвуки детских мечтаний, явно неосуществимых… Он воздел руки к небесам… Он не находил никакого ответа, не желал ничего… На самом деле он бы скорее хотел отказаться от всего, что ему дал Абистан, но от чего именно – у него не было ни работы, ни жилища, ни хоть какой-нибудь социальной принадлежности, ни прошлого, ни будущего, ни религии, ни традиций… действительно ничего… кроме неприятностей, исходящих от правительства, и смертельных угроз со стороны разных кланов… Он был бы рад посвятить остаток своего времени тому, чтобы вдыхать свежий воздух под небом и вбирать пьянящие ароматы моря. Ати почувствовал себя способным любить его, море, с настоящей страстью, несмотря на его непостоянство и изменчивость. Рам и впрямь оптимист, если думает, что Абистан изменится. Скорее у кур вырастут зубы, а петухи научатся петь на абиязе. На самом деле ничто и никто не в силах изменить Абистан, он в руках Йолаха, а Йолах есть сама незыблемость. «Что написано, то написано» – разве не так сказано в Книге Аби, его Посланца?

Рам попросил Аби поразмыслить над его словами.

– Я встречусь с тобой позже, сейчас мне нужно много чего сделать, изменения вступят в силу без промедления, – сказал он, поднимаясь, и добавил, потрепав Ати по плечу: – Не стоит подвергать себя риску за пределами лагеря… Здесь ты у себя дома.

Рам вроде бы пошутил, но при этом сверкнул напряженно-жестким взглядом, а в его голосе послышались воинственные нотки.

Тем утром Анк и Кро вдвоем явились к Ати в комнату и сообщили, что у дверей стоит Био и принес он чрезвычайную новость:

– Его Превосходительство Тоз оказал вам честь приглашением в свой музей, – хором выпалили они.

– В музей?.. А что это такое?..

Этого бедняги не знали – как и Ати, который впервые услышал это слово. В абиязе его не существовало, так как в соответствии с недавним постановлением верховного комиссариата по абиязу и абиязознанию, где председательствовал Достойный Ара, выдающийся лингвист и беспощадный противник многоязычности как источника релятивизма и святотатства, имена нарицательные, происходящие из оставшихся еще в употреблении древних языков, должны были иметь в качестве префиксов или суффиксов, в зависимости от слова, элементы аби или аб, йод или йо, Гка или Гк. Все принадлежало религии, одушевленное и неодушевленное, и названия тоже, поэтому следовало это обозначить. Таким образом, слово «музей» или входило в число исключений, предусмотренных тем же указом и на какое-то время еще допускаемых, или же пришло из древнего языка, ныне запрещенного, но до сих пор употребляемого кое-где в отдельных анклавах, и тогда для этого слова не существовало ни толкований, ни переводов. Также случалось, что в обыденной жизни люди порой выражались абы как, несмотря на риск быть выданными своими же детьми, слугами или соседями, а поместье обладало всеми свойствами частной, а то и даже суверенной жизнедеятельности.

– Ну и что тут чрезвычайного? Я знаком с Тозом, я пил кофе у него дома в А девятнадцать, я и жил в его потайном складе, о котором вы ничего не знаете, потому что никогда не выходили за пределы поместья, – сказал Ати, натягивая бурт.

– Но… но… он еще никогда никого не пускал в свой музей… Только один раз, в самом начале, по случаю торжественного открытия, он пригласил своих братьев Его Милость и Главного Камергера, своего племянника господина Рама, который всем управляет, и с тех пор больше никого… никогда никого…

Ага, вот теперь дело становилось очень интересным.

Био был еще больше взволнован: бедный посыльный надеялся укрыться в тени Ати и вместе с ним войти в музей, чтобы наконец увидеть, что же там происходило в течение стольких лет. В лагере давно замечали, как к музею то и дело подъезжают грузовики, откуда выгружают какие-то ящики; как выбрасывают упаковку, привозят и увозят нанятых в отдаленных городах рабочих, которые за все время ни разу не высовывали носа наружу, находясь взаперти внутри здания.

Зависть прямо-таки повисла в воздухе. Проходя по территории поместья, Ати заметил, что люди преисполнены благожелательного любопытства; их взгляды говорили:

– Ох, чужеземец, как же тебе повезло, сейчас ты увидишь то, чего нам не увидеть никогда… Почему ты, а не мы, члены клана?..

Био и Ати двигались быстрым шагом целый час, отчего ноги у них немного отяжелели; спутники пересекли обширный земельный участок, где, как гордо объявил Био, трудились технические работники электрической и гидравлической станций, затем промышленную зону, заполненную шумными содрогающимися цехами, затем проследовали вдоль незастроенной и тщательно огороженной территории, предназначенной для стрельб и тренировок армии Его Милости, где, согласно математическим расчетам Био, могли бы разместиться по крайней мере три деревни, и в конце концов вышли на просторный, покрытый зеленью участок, в центре которого возвышалось пышное белое строение в обрамлении безукоризненно постриженного газона. Позже Ати узнал от Тоза, что это здание было уменьшенной в пять раз копией древнего авторитетного музея гигантских размеров под названием Лувр или Луфр, который был разграблен и стерт с лица земли во время Первой священной великой войны и захвата Абистаном Лига, или Высших Соединенных Регионов Севера. Ати также узнал, что единственной страной, которая оказала сопротивление силам Абистана, была Ангсоц… или Ансок, и то потому, что ею правил сумасшедший диктатор по имени Большой Брат, который использовал в сражении весь свой ядерный арсенал, но в итоге и это государство было повержено и утоплено в собственной крови.

Тоз уже находился там, полулежа-полусидя в каком-то диковинном кресле: отрезе брезента, натянутом между четырьмя деревянными брусками. Ати услышал, как Тоз назвал его нелепым словом «шезлонг». Неужели в нем удобно сидеть? Надо будет попробовать. Тоз улыбался, а в его взгляде угадывалась насмешливая нотка; он будто говорил: «Я таки обдурил вас, Коа и тебя, очень сожалею, но, как видишь, не со злым умыслом». Вдруг взгляд Его Превосходительства омрачился, а лицо чуть искривилось в горькой гримасе. Ати догадался, что Тоз подумал о несчастном Коа и что он все-таки некоторым образом упрекал себя за случившееся.

Тоз потрепал по плечу Ати и подтолкнул его ко входу в здание:

– Добро пожаловать в Музей ностальгии!

Затем одним движением оттолкнул тень несчастного Био, который изо всех сил тянул шею, чтобы хоть одним глазком заглянуть за приоткрытую тяжелую дверь. Что он там увидел бы? Да ничего, только широкий, совершенно белый и совершенно пустой вестибюль. Дверь захлопнулась у него перед носом.

– Заходи, любезный Ати, заходи… будь моим дорогим гостем… Я пригласил тебя в мой тайный сад в качестве извинения за то, что злоупотребил вашим доверием… а еще и потому, признаюсь, что ты мне нужен… Путешествие во времени и пространстве, к которому я тебя призываю, поможет мне в моем исследовании, а то я уже дошел до того, что сомневаюсь во всем, начиная с самого себя. Присядем на минутку… да, прямо здесь, на полу… Я бы хотел подготовить тебя к тому, что ты сейчас увидишь. Ты ведь не знаешь, что такое музей, потому что в Абистане их просто нет… Такова наша страна, она была рождена с абсурдной идеей, что все, существовавшее до пришествия Гкабула, является ложным и пагубным, а значит, должно быть разрушено, уничтожено и забыто, как и любое Иное, если оно не подчинилось Гкабулу. Музей – своего рода отрицание этого безумства, мой бунт против него. Мир существует как с Гкабулом, так и без него, отрицание или разрушение не упраздняет его; напротив: отсутствие этого мира делает воспоминания о нем более яркими, более ясными, а в отдаленной перспективе – вредоносными для самой идеи его отрицания, так как ведет к идеализации и сакрализации прошлого… Но в то же время, и ты это, наверное, почувствуешь, музей – это парадокс, подлог, не менее вредоносная иллюзия.

Восстановление исчезнувшего мира – это всегда в определенной мере его идеализация и одновременно в некотором смысле разрушение его во второй раз, поскольку мы вырываем прошлое из одного контекста, чтобы вставить в другой, и таким образом фиксируем его в неподвижности и тишине или же побуждаем его говорить и делать такое, чего он, возможно, не говорил, не делал. Рассматривать его в таких условиях равносильно разглядыванию трупа человека. Ты можешь смотреть на него сколько угодно, помогать себе прижизненными фотографиями этого человека, ты можешь прочитать все, что об этом человеке было написано, но ты никогда не сможешь прочувствовать на себе ту жизнь, которой этот человек жил и которая жила вокруг него. В моем музее хранится множество предметов определенной эпохи – двадцатого века, как называли ее современники, – расположенных в зависимости от предназначения и использования, для которых они создавались; ты увидишь также поражающие своей правдоподобностью восковые фигуры мужчин и женщин, изображающие их в повседневной жизни, восстановленной до мельчайших деталей, однако всегда будет чего-то недоставать: какого-то движения, дыхания, тепла, без которых картина есть и всегда будет лишь натюрмортом, мертвой натурой. Воображение, каким бы большим оно ни было, не в силах наделить жизнью… Возьмем, например, тот шезлонг, в котором я сидел или лежал только что и который вызвал твое удивление. Он принадлежит своему времени, он был создан благодаря определенному восприятию жизни… Если бы я рассказал тебе об отпуске, развлечениях, туризме и превосходстве по отношению к природе, поставленной на службу человека, если бы ты узнал, что все это значит, и смог бы прочувствовать все эти вещи в их тогдашней полноте, ты увидел бы шезлонг таким, каким он был на самом деле, а не куском брезента, натянутым на четыре деревянных бруска, как ты, конечно же, подумал, увидев его.

Я бы хотел, чтобы после посещения музея ты рассказал мне, если, конечно, захочешь, какие чувства ты испытал, к каким размышлениям тебя подтолкнуло увиденное. Я смотрю на музейное собрание уже так давно, что между нами образовалась определенная дистанция, если когда-то ее вообще могло не быть… Иногда мне кажется, что я набрел на кладбище, которое встретилось мне на дороге; я вижу могилы, читаю имена, но ничего не знаю об умерших, не знаю, какими они были при жизни, где и когда они жили.

Не забудь, что все это строжайшим образом запрещено нашей религией и нашим правительством, вот почему я соорудил музей здесь, в нашем поместье, а не в А девятнадцать, где живу среди людей… Вот почему я торгую подержанными вещами, а украдкой еще и антиквариатом, к великому сожалению моих братьев Бри и Виза, которые считают, что такое поведение не пристало моему положению, а также моего молодого, умного и очень амбициозного племянника Рама, которому я прибавил работы по обеспечению моей безопасности и созданию благоприятных условий для моей экономической деятельности, но я делаю вид, что не замечаю его усилий, чтобы он не старался еще больше… В А девятнадцать меня уже считают этаким тайным властителем, однако все вокруг меня контролируют полицейские держиморды. Я нашел призвание в старых вещицах и антиквариате, они позволяют мне держаться подальше от Абистана и тайно работать над проектом по воссозданию в моем музее двадцатого века. Давай же, начинай свою экскурсию по прошлому, по богохульству и заблуждениям… А я буду тебя ждать на выходе, чтобы не отвлекать от осмотра.

Музей представлял собой анфиладу более или менее просторных залов, и каждый был посвящен одному из эпизодов человеческой жизни, которые, наверное, и сами воспринимались отдельными мирами, герметичными и независимыми друг от друга. Это побудило Тоза разделить залы запертыми на ключ дверями, а ключ от каждой следующей двери был спрятан где-нибудь в нагромождении экспонатов предыдущего зала. Чтобы пройти в следующий зал, он же следующий эпизод жизни, нужно было отыскать ключ, причем время было ограничено: жизнь – это движение, она не ждет. Создавая такое препятствие, Тоз хотел поставить посетителя (но кого же еще, как не себя?) в естественное состояние человека, который не знает своего будущего и постоянно, спеша и преодолевая трудности, находится в его поисках.

В первом зале были представлены роды, появление на свет и раннее детство. Все было очень достоверно, родовой зал на самом деле выглядел кричащим, почти слышались крики мамы и первый плач младенца. На стендах, столиках и даже на полу демонстрировались обычные для этого периода жизни предметы: колыбель, ночной горшок, детская коляска, ходунки, погремушки и другие игрушки… Картины и фотографии на стенах изображали повседневную жизнь: играющих, едящих, спящих, купающихся и рисующих детей под присмотром родителей.

Следующие залы посвящались подростковому и взрослому периоду и разделялись по различным общественным статусам, историческим периодам, видам деятельности и другим обстоятельствам. Один из залов особенно впечатлил Ати: там размещался поражающий своей реалистичностью макет развороченного поля боя с грязными траншеями, хаотичным переплетением колючей проволоки, с противотанковыми ежами и поднимающимися в атаку изнуренными солдатами. Картины и фотографии иллюстрировали другие аспекты войны: разрушенные города, дымящиеся развалины, изможденных пленных в лагерях смерти, блуждающие по дорогам толпы беженцев, спасающихся от врага.

В другом зале экспонировалось оборудование для спорта и развлечений, а висящие на стенах фотографии показывали кинотеатр, каток, полет воздушного шара, прыжок с парашютом, стенд в тире, цирк и т. д. Игра, спортивные достижения, острые ощущения были страстью той эпохи. Так как после Победы и Великой Чистки подобные вещи в Абистане исчезли, Ати мог только гадать, откуда Тоз смог раздобыть столько экспонатов. И за какую цену.

Была еще мрачная комната, посвященная орудиям пыток и умерщвления, а другая освещала экономическую деятельность, торговлю, промышленность и транспорт. В соседнем зале размещалась симпатичная инсталляция, весьма похожая на то, что Ати и Коа видели в гетто вероотступов: барная стойка, официант, виртуозно снующий между столами, посетители, сосредоточенно пьющие разные напитки, всякие психи, демонстрирующие свои татуировки, усы и накачанные, как у грузчиков, руки и флиртующие с очень привлекательными женщинами, а в глубине комнаты даже виднелась узкая лестница, исчезающая в полутьме и многозначительности. На стене висел офорт, явно послуживший образцом для всей инсталляции. Рядом с ним была приклеена карточка с текстом: «Французское бистро, хулиганы былых времен, цепляющиеся к женщинам легкого поведения».

Гравюра была подписана: «Лео Безумец (1924)». Антикварная вещь бель эпок – начала двадцатого века.

Экспозиция предпоследнего зала посвящалась старости и смерти. Смерть одинакова для всех, однако погребальные обряды очень многочисленны и разнообразны. Там Ати долго не задержался: вид гробов, катафалков, крематориев, траурных залов для прощания с умершими и анатомического скелета, которого, похоже, забавляло собственное положение, его не воодушевлял.

Ати не замечал, как шло время, ведь он никогда не был в таком путешествии – целый век открытий и догадок. Бродя по музею, он вспоминал свои чувства во время нескончаемого странствия по Абистану, от края Син до Кодсабада. Живой музей раскинулся на многие тысячи шабиров: бесконечная анфилада регионов и мест под различными названиями, пустынь, лесов, руин, заброшенных лагерей, разделенных пусть и невидимыми, но в символическом смысле не менее непроницаемыми границами, чем запертые на висячий замок двери (особенно если забыл сделать отметку во въездной визе). Огромное разнообразие народов, обычаев, поселений, домашней утвари, рабочих инструментов постепенно изменило взгляд Ати на Абистан и на собственную жизнь. Дойдя до Кодсабада, Ати стал другим человеком, он никого не узнавал, и его самого узнавали только благодаря слухам о том, что прежде он, любимец Йолаха, был чахоточным больным, чудесным образом исцеленным в краю Син. Неужели этого ожидают от музея? Рассказывать, будто книга, о жизни, подражать ей ради удовольствия, переделывать людей? Предметы, картины, фотографии, макеты – неужели они действительно обладают некой силой видоизменять представления человека о жизни и о себе самом?

В конце экскурсии в большом пустом зале Ати встретился с Тозом, и тот разъяснил ему свою задумку: Ати вошел в музей через пустую комнату и выходит из него также через пустую комнату. Это символический образ самой жизни, находящейся меж двойного небытия: небытия до творения и небытия после смерти. Жизнь ограничена этими пределами, она располагает лишь отведенным ей временем, непродолжительным, разделенным на не связанные между собой отрезки, если не считать того багажа знаний, который человек таскает за собой от начала до конца выделенного ему срока в виде сомнительных воспоминаний о прошлом и смутных ожиданий будущего. Переход от одного отрезка к другому не выражается явно, он остается тайной; однажды хорошенький младенец, неисправимый соня, исчезает, что никого не тревожит, и на его месте появляется маленький непоседливый и любознательный ребенок, похожий на эльфа, что также не удивляет маму, которая остается с двумя неуклюжими бесполезными грудями. Позже происходят другие, не менее скрытые перемены: стройного улыбчивого молодого человека, который только что был здесь, без предупреждения сменяет потолстевший озабоченный добряк, а затем, в свою очередь, неизвестно при помощи каких фокусов страдающий мигренью мужичок уступает место сгорбленному неразговорчивому старикашке. Удивляются лишь в конце, когда еще теплая смерть скоропостижно смещает молчаливо замершего в своем кресле у окна деда. Эта трансформация уже излишняя, хотя, тем не менее, иногда желанная.

– Жизнь проходит так быстро, что ничего не успеваешь увидеть, – так потом скажут по дороге на кладбище.

Время пополудни Тоз и Ати, испытывая неподдельную печаль, провели в философствованиях. Тоз жил в состоянии ностальгической тоски по тому миру, которого не знал, хотя надеялся, что правильно его воссоздал в виде натюрморта, в который хотел бы теперь вдохнуть жизнь. А для чего это нужно? Они пришли к выводу, что вопрос бессмысленный, так как пустота является сущностью самого мира, однако, тем не менее, не мешает этому миру существовать и заполнять себя пустяками. Это тайна нуля, которая существует для того, чтобы сказать, что ее не существует. С этой точки зрения Гкабул служил безукоризненным ответом: на абсолютную бесполезность мира можно ответить только абсолютным и утешительным повиновением всех существ небытию. Мы и есть ничто, мы этим ничем и останемся, и прах возвращается к праху. Ати посмотрел на этот вопрос с другой стороны и пришел к мысли, что конец мира начинается в момент его зарождения, а первый крик жизни является также и первым предсмертным хрипом. С течением времени и накоплением страданий он убедился: чем дольше продолжалось какое-либо несчастье, тем скорее наступал конец мира и тем раньше жизнь начинала новый цикл. Следовало не ждать чего-то с полной головой вопросов, а форсировать процесс, так как умереть с надеждой на новую жизнь все-таки более достойно, чем жить доведенным до отчаяния в ожидании смерти.

Ати и Тоз искренне сошлись в том, что великой бедой Абистана стал Гкабул: он предлагает человечеству подчинение освященному невежеству в качестве ответа на насилие, присущее пустоте, и, доведя рабское состояние до отрицания самого себя, до саморазрушения в чистом виде, Гкабул отказывает человечеству в бунте как в средстве выдумать для себя подходящий мир, который, по крайней мере, помог бы ему уберечься от окружающего безумия. Религия и впрямь лекарство, которое убивает.

Какое-то время Тоз интересовался историей Гкабула. Он родился под сенью Гкабула, хоть и не видел его; Гкабул был воздухом, который он вдыхал, водой, которую он пил; он носил его у себя в голове, как носят бурни на теле. Но очень рано Тозу стало не по себе: уже в школе он обнаружил, что государственное образование – это бедствие, источник всех несчастий, вещь настолько же коварная, неотвратимая и беспощадная, как сама смерть. Он был по-настоящему увлечен процессом образования и в итоге превратился в маленького навязчивого и злобного нравоучителя, потребителя мрачных сказок и мальчишеских фантазий, декламатора нелепых стихов, тупых лозунгов и оскорбительных проклятий, а на занятиях по физкультуре – в безукоризненного погромщика и участника всевозможных линчеваний. Для остальных, факультативных предметов – поэзии, музыки, гончарного ремесла и гимнастики уже не оставалось ни времени, ни внимания. Как сын Достойного, брат Достойного и, возможно, и сам в будущем Достойный, Тоз, кроме того, слепо дорожил своим призванием служить главным машинистом своих поступков и своего паровоза. Немного изучив Гкабул, чтобы подкорректировать движение и перевоспитать себя, он потерял и надежду, и чаяния, так как в действительности Гкабул не пробуждал несчастного, а балластом тянул его ко дну. И школа тут ни при чем: бедное учреждение учило тому, чему позволяли учить, и делало это довольно сносно – редко кто выживал. Уже было слишком поздно – Гкабул внедрил свой гипноз глубоко в тело и душу народа и господствовал над ним как абсолютный владыка. Сколько же веков потребовалось бы, чтобы снять с абистанцев эту порчу? Таков был единственный уместный вопрос.

С невинным видом Тоз ступил на запретный путь и посвятил себя ему целиком. Выход был только один – тот, который вел из глубин времени. Раз Гкабул колонизировал настоящее на все грядущие века, от него можно было избавиться только в прошлом, до его воцарения. Люди до нас не были такими уж дикими животными, ограниченными и ослепленными злонамеренностью. Тоз немного заплутал на своем пути – сама История терялась в дебрях, не нашлось ни малейшей стоящей тропинки, все они были прерваны и затерты. Наиболее закаленные историки смогли добраться только до отметки 2084, не более того, не дальше этого предела. Как без святого невежества и приведения мозгов в состояние абсолютной апатии удалось бы убедить несчастные народы, что до рождения Абистана существовала лишь невоплощенная и не поддающаяся познанию вселенная Йолаха? Проще простого: достаточно выбрать дату и остановить время на этом мгновении; люди превратятся в скованных повиновением мертвецов, они поверят всему, что им скажут, и возрадуются своему возрождению в 2084 году. У них не будет другого выбора: либо жить по календарю Гкабула, либо вернуться в состояние своего изначального небытия.

Открытие прошлого едва не убило Тоза. Несмотря на всю свою образованность, он не подозревал ни о существовании 2083 года, ни о том, что можно углубиться в еще более ранние времена. Круглая земля – головокружительно драматичное открытие для тех, кто считал ее плоской, обладающей краями. И когда вопрос: «Кто мы?» внезапно становится вопросом: «Кем мы были?», моментально представляется что-то совсем другое, покрытое мраком и уродством, преломляется сам краеугольный камень, на котором покоилась вселенная, и вот уже у несчастного Тоза земля уходит из-под ног и он живет, как призрак, среди древних призраков. Никто не в состоянии вернуть времени линейность и последовательность, если они были нарушены таким образом. А Тоз до сих пор не сумел восстановить свое время и находился где-то между вчера и сегодня.

После множества исследований и усилий однажды ему удалось преодолеть временной барьер и прокрутить перед собой ведь двадцатый век. Это было равносильно чуду, ведь верующему в течение всей жизни не суждено ускользнуть от исключительного притяжения Гкабула. Тоз пришел в восторг. Он обнаружил истину, которую любой человек, способный видеть, принял бы за первейшую: до света существует свет и после света он тоже продолжает существовать. Тоз открыл для себя целое столетие, настолько богатое, что там хватало всего: языков, исчисляемых сотнями, десятков религий, в изобилии стран, культур, противоречий, безумств, безудержных свобод и непреодолимых опасностей, но также и многочисленных и серьезных надежд, налаженных механизмов, добровольных наблюдателей, охотившихся за нарушениями, выносливых отказников и людей доброй воли, которых труд не обескураживал, а воодушевлял. Жизнь безудержна и ненасытна как в хорошем, так и в плохом, и в продолжение столетия она это доказала. Двадцатому веку не хватало лишь одного: всего-навсего механического приспособления, чтобы помчаться осваивать звезды.

Тоз также открыл для себя очень рано замеченное всеми, но недооцененное людьми вследствие их неуклюжести, страха, расчетливости, проницаемости воздуха или просто потому что тем, кто бил тревогу, не хватало убедительности и голоса, – предвестие того, каким вскоре станет мир, если ничего не предпринять, чтобы все поставить на свои места. Тоз видел наступление 2084 года, он наблюдал за Священными войнами и массовым уничтожением посредством ядерных ударов; более того, он видел рождение совершенного оружия, которое не нужно было ни закупать, ни производить, – бешенства целых народов, зараженных страшным насилием. Для прозорливых все было очевидно, но тех, кто говорил: «Такого больше будет, – и повторял: – Такого больше нельзя допускать», – тех не слушали. Как в 1914-м, такив 1939-м, и 2014-м, и в 2022-м, и 2050-м все начиналось сначала. Ну а в тот раз, в 2084-м, дело решилось окончательно. Старый мир свое существование закончил, а Абистан приступил к вечному господству на планете.

Что делать, когда, заглядывая в прошлое, видишь, как на наших предшественников надвигается опасность? Как их предупредить? Как сказать уже своим современникам, что вчерашние бедствия, неумолимо раскручиваясь, скоро коснутся и их? Как убедить их, если их религия запрещает им верить в собственную смерть, если они убеждены, что места в раю забронированы и ожидают их, будто роскошные апартаменты в дорогой гостинице?

С удивлением Тоз обнаружил для себя первоисточник Гкабула. Не было никакого спонтанного зарождения. Все случилось очень просто, никакого чуда, Гкабул не был созданием Аби, вдохновленным Йолахом, как нас на полном серьезе и с гордостью учили начиная с 2084 года. На самом деле он пришел издалека как следствие внутреннего разлада одной древней религии, которой некогда поклонялись и в которой находили радость многочисленные крупные племена пустынь и равнин. Из-за грубого и ненадлежащего обращения в течение столетий пружины и шестерни этой религии сломались; кроме того, ситуацию усугубило отсутствие компетентных мастеров по ремонту и внимательных инструкторов. Гкабул родился по причине нехватки соответствующего ухода, необходимого для религии, которая, будучи квинтэссенцией всех предшествующих ей религий, претендовала на то, чтобы стать будущим всего мира.

Кто болеет, тот слабеет и попадает под власть негодяев. Объединившись в банду под названием Братья-предвестники, авантюристы, почувствовавшие, что скоро всему вокруг придет конец, решили создать новую религию на обломках старой. Отличная мысль! Они заимствовали все, что еще оставалось действенного в первом учении, и добавили к учению собственному. Религия Братьев-предвестников привлекала к себе толпы благодаря новизне своих рассуждений, тактических ходов, коммерческого маркетинга и милитаристической агрессивности. Их преемники пошли еще дальше: они пересмотрели основные символы, придумали Аби и Йолаха, написали Гкабул, построили Кийибу и Город Бога, основали Справедливое Братство и присвоили сами себе титул шик, то есть Достойный (чтобы отмежеваться от грубых Братьев-предвестников). Создав крепкие символы и сильную армию, они разорвали все связи со старой религией, которая была уже ни к чему и умирала вместе со стариками и старухами, а также с несколькими сбившимися с пути учеными, которые верили в чудо Воскресения и возможность вечной Молодости. Вопрос был скорее в том, чтобы заставить забыть о прошлом и отловить ностальгирующих – они представляли опасность, так как могли возжелать воскрешения мертвых.

– Разумеется, это была лишь рабочая гипотеза: в религиях и военных стратегиях, которые, честно говоря, являются двумя подходами к одному и тому же делу, всегда полно тайн и дезинформации… Надо бы еще над этим поразмыслить, – добавил Тоз.

Ати ощутил, как им овладело странное чувство: ему очень не хотелось задавать вопрос, который, тем не менее, не выходил у него из головы. Ведь в том, что Тоз рассказал о своих исторических изысканиях и размышлениях, уже подразумевался готовый ответ. Но если Ати и решился задать свой вопрос, то только потому, что сейчас для него был самый благоприятный момент, который вряд ли еще повторится.

– Скажи мне, Тоз, ты, конечно же, читал доклад Наза… Можешь рассказать мне о нем?

– Ну… даже не знаю, что тебе сказать… Это государственная тайна, и мне не положено ее знать. Кроме того, что я брат Его Милости, у меня нет никаких официальных полномочий… ну и потом все очень сложно… На самом деле вот что: нет никакого доклада… Доклад Наза никогда и не существовал, это выдуманная часть выдуманного плана… его писали постепенно… По возвращении из экспедиции Наз, осознав опасность, которую несло в себе открытие деревни, сделал своему министру устный доклад с глазу на глаз. Как я себе представляю, министр приказал ему держать язык за зубами… Наверное, сказал еще, что подумает, посмотрит, поразмыслит. Затем Наз исчез, и только тогда заговорили о каком-то докладе… а потом об этом конкретном докладе… ну и, как часто случается, когда долго повторяют некую идею, она становится реальностью… Так появился доклад Наза… Стали говорить ТОТ самый доклад Наза… Отчет окружили особой атмосферой, он стал легендой… На этой стадии дело дошло до обсуждения, поэтому с несуществующего доклада сняли копии и перед совещанием Справедливого Братства передали их Достойным… В этом отчете, написанном безвестным автором из Справедливого Братства или Аппарата, описывалась всякая ерунда… Вроде бы деревня была форпостом Врага, где скрывался пресловутый Демок, якобы еретики основали там общину, подчинявшуюся Балису, ну и тому подобное. Я сам ездил в деревню вместе с группой экспертов, отправленной Верховным Командором с целью пролить свет на странную историю… Бри назначил меня в комиссию, куда каждый клан старался втиснуть своего представителя. Под председательством Тата, начальника канцелярии Верховного Командора, мы составили технический рапорт, который сразу же получил гриф абсолютной тайны. Он-то и стал ТЕМ самым докладом Наза. Не выдавая какой бы то ни было тайны, скажу тебе, что мы действительно выявили в той деревне кое-какие тревожные факты. Судя по всему, там размещалась община, которая пыталась соблюдать особый образ жизни и управления, руководствуясь свободным волеизъявлением каждого. Это недоступно для понимания большинства из нас: непонятно, как можно самоорганизоваться без предварительного сплочения вокруг вождя, религии или армии. Такая информация обнаружила бы всю трагедию Абистана: мы придумали настолько абсурдный мир, что нам самим каждый день нужно становиться чуточку абсурдней, только чтобы найти свое вчерашнее место. Короче говоря, в конце концов сочинили этот доклад, изложив в нем то, чего мы боимся и о чем не хотим даже слышать. История в своем безумии тянет нас за собой. Было и еще одно драматическое последствие: это дело посеяло раздор внутри Справедливого Братства и изменило в нем соотношение сил, а у нас это неминуемо сводится только к одному: к войне.

После таких философских излияний и комментариев к окружающей действительности два исследователя абистанской души пришли к единственному по-настоящему уместному вопросу: «Что же теперь делать?»

Тоз уже давно разработал детальный план: он продолжит свои изыскания, поскольку однажды они наверняка пригодятся; когда люди доброй воли научатся считаться друг с другом и смогут мобилизовать свои силы, они воспользуются его материалом, собранным с таким трудом. В остальное время он будет помогать своему племяннику Раму: за его маской неисправимого заговорщика, который жаждет стать халифом, сменив другого халифа, кроется реформатор, а это значит – настоящий революционер, на самом деле внедряющий реформы, вместо того чтобы рассказывать о них басни. Тоз согласен с ним по многим пунктам: распустить Справедливое Братство, ликвидировать Аппарат, открыть свободный доступ в Город Бога, из Кийибы сделать музей тысячелетий, развенчать абсурдный миф про вечно живого Аби, пробудить людей, учредить представительный орган и правительство, ответственное перед ним, – замыслы поистине захватывающие. Народ, возможно, не выдержит перемен, он цепляется за своих богов и свои несчастья, но останутся дети, в них еще есть искренность, они быстро обучатся новому способу предаваться мечтам и вести войны, мы призовем их спасти планету и отважно сразиться с торговцами иллюзиями. Опасность того, что Рам станет мерзким халифом, существует, и Тоз это знает, поэтому он также хочет умело подготовить переходный период, который даст толчок к появлению цепких и сведущих конкурентов… Он считает так: если все хотят быть халифами и каждый из них хочет занять место халифа, им придется уничтожить друг друга, поэтому они будут вынуждены договориться, чтобы иметь возможность и дальше проворачивать свои дела; в конце концов до них дойдет, что проиграть – совсем не значит неизбежно быть убитым, а выиграть – не значит обязательно кого-то убивать… Наоборот, не надо мешать им мечтать… Как раз те, кто не мечтает, они и есть самые опасные: у них ледяные души…

Тоз продолжал развивать свои идеи. Они были правильными и практичными, но невыполнимыми, и он это знал. Он пытался убедить самого себя. Революция, к которой рвался Рам, закончится кровавой резней и ничего не изменится – Абистан есть Абистан и останется Абистаном. Достойные и их сыновья, которые уже видят себя Достойными на местах своих Достойных отцов, они тоже замышляют и сговариваются, чтобы стать халифами вместо халифа. Разве кто-нибудь согласится уступить место лучшему? Все они такие же лучшие, как и лучший среди них, каждый из них считает себя гением, которого ждет народ.

Внезапно Тоз замолчал. Он понял: а ведь он так много говорит лишь потому, что в действительности ему сказать нечего и, по правде говоря, сам он ни единому своему слову не верит. Тогда он спросил:

– А ты, Ати, что ты хочешь делать?

Ати даже не пришлось раздумывать, он давно знал, чего хочет, уже несколько месяцев… Со времени своего пребывания в санатории в краю Син он ни на секунду не переставал мечтать об этом. Он знал также, что его выбор скверный, неосуществимый, непоправимый и приведет к ужасному разочарованию, нечеловеческим страданиям, верной смерти… ну и пусть, таково его решение: он выбирает свободу.

Тоз по-прежнему ждал ответа:

– Ну да, скажи мне… что ты собираешься делать, куда пойдешь?

– Дорогой Тоз, как ты считаешь, Рам позволит мне покинуть поместье… до окончания революции?

– Да, конечно… Я тебе гарантирую.

– А как ты думаешь, если я попрошу его отвезти меня и оставить в какой-нибудь части Абистана, он согласится?

– Почему бы и нет, если ты не задумал ничего такого, что могло бы поставить под угрозу его планы. Тут я тоже сделаю все возможное, чтобы его убедить…

Ати немного помолчал, а потом заговорил:

– Скажи мне еще, Тоз… недавно ты спрашивал нас, меня и Коа, знаем ли мы, кто такой Демок… который существовал, не существуя, или наоборот… Я бы хотел в свою очередь задать тебе похожий вопрос…

– Я помню наш разговор… Слушаю тебя.

– Знаешь ли ты что-нибудь о… Границе?

– Границе?.. Какой… ах да, Границе… Да, я знаю. О ней говорят, чтобы напугать, все равно как детям рассказывают про волка. Это розыгрыш, уловка, чтобы отвадить всяких беглецов, контрабандистов, подпольщиков, которые разъезжают без разрешения… Им рассказывают, что как раз оттуда вот-вот выскочит Враг и перережет им горло…

– Есть ли хоть один шанс из тысячи, что Граница существует?

– Ни одного на миллион… На земле есть только Абистан, и ты хорошо это знаешь…

– Ты уверен?

– Ну… может, и есть где-нибудь тут или там некий, например, остров, который до сих пор прячется от юрисдикции Абистана…

– А еще есть гетто… Я сам видел большое гетто Семи Сестер Скорби. Его только называют гетто, но это страна… совсем маленькая, но все же страна, а ее народ – народ мужчин и женщин, а не летучих мышей-мутантов… И там как раз есть Граница, к тому же крепко охраняемая. Я уже не говорю о Границе всех границ, которая наглухо изолирует Город Бога… или о тех рубежах, которые без надобности разделяют шестьдесят кварталов Кодсабада и шестьдесят провинций Абистана…

– Да ерунда все это, милый Ати, капля в море, анахронизмы, глупости, свидетельство некомпетентности Аппарата, который из-за своих игр с огнем сам обжегся и разбил страну на квадраты для порядка. Ну а что касается вероотступов, то они… э-э… они – часть Абистана. Народ и Система нуждаются в них, такого типа отклонения необходимы, чтобы было куда направлять ненависть и гнев, чтобы было чем подкреплять идею о чистой и сплоченной высшей расе, которой угрожают паразиты. Старо, как мир… Так в чем, собственно, заключается твоя идея? Однако, боюсь, я уже и сам понял… но это же чистое безумие!

– Да, именно так, дорогой Тоз… я хочу, чтобы Рам отвез меня на гору Син, что в хребте Уа, и оставил в таком месте, где есть хоть один шанс на миллион обнаружить Границу… Если каким-то чудом она существует, я найду ее и пересеку… и тогда я своими глазами увижу тот двадцатый век, который ты так правдиво воспроизвел…

– Это сумасшествие… Как ты можешь верить в такое?

– У меня есть тысяча причин в это верить. Я в это верю, потому что Абистан живет ложью, потому что в Абистане ничему не удалось избежать фальсификации, и точно так же, как он изменил Историю, он мог изобрести и новую географию. Людям, которые никогда не выходят за пределы своего квартала, можно вбить в голову все, что угодно… А с тех пор, как я познакомился с тобой, Тоз, я в это верю все больше и больше… Ты же поверил в свое двадцатое столетие и возродил его, оно здесь, во всей своей красе и обольстительности, в твоем замечательном музее… Ты разобрался в этом столетии, ты видел, что его обитатели владели науками и технологиями, а также некоторыми добродетелями, которые, несмотря на всю надменность людей, позволили им сохранить плюрализм мнений и даже испытывать терзания… Кстати, насчет технологий – в них в Абистане недостатка нет, так откуда же они происходят, если мы их не производим?.. Значит, откуда-то из-за той Границы, которая существует и позволяет им доходить до нас?.. Ты же поверил, дорогой Тоз, что в Абистане есть люди доброй воли и что они когда-нибудь смогут научиться считаться друг с другом и сумеют мобилизовать силы ради спасения страны и своих душ… Ты как раз и есть такой человек, и так считают многие в несчастном квартале А девятнадцать, таком близком и таком далеком от Города Бога. Почему же мне, со своей стороны, не верить, что не все люди двадцатого века канули в небытие после Священных войн, массовых боен, лагерей смерти и принудительного обращения в другую веру?.. Почему же мне не причислить себя к людям доброй воли, посчитать себя таким человеком, который мобилизует силы ради установления, восстановления связи между нашим миром и миром двадцатого века? Да, почему бы и нет, дорогой Тоз, почему бы и нет?.. Мне известно – я узнал об этом именно там, в санатории в краю Син, – что иногда целые караваны пропадают за этой… Границей. Если бы они заблудились, они в конце концов отыскали бы верную дорогу и вернулись бы, так? А если историю про Границу и выдумали, чтобы пугать детей и контрабандистов, то не потому ли, что знали о ее существовании?.. Так, может, от нее еще остался маленький участок где-нибудь в покрытых льдами окрестностях Уа. Я хочу пойти на эту авантюру: в том состоянии, до которого я дошел, у меня нет выбора… Жизнь в этом мире для меня закончена. Я хочу, я надеюсь начать ее заново по ту сторону Границы…

Тоз помолчал. А когда ответил Ати, губы у него дрожали:

– Я спрошу у Рама… Да, так я и поступлю, сделав все, чтобы убедить его. А ты, когда попадешь на ту сторону, каким-нибудь образом дашь мне знать и поможешь дополнить мой музей… Быть может, придет день, когда я вдохну в него жизнь.

Наступила долгая, очень долгая тишина, которую неожиданно прервал Ати:

– Дорогой Тоз, только для того, чтобы мне так и не помереть идиотом, ответь вкратце на три вопроса: во-первых, почему ты рассмеялся, когда Коа отдал тебе письмо, которое Аби адресовал мокби Кхо, выражая ему благодарность за то, что тот послал на смерть стольких молодых?

– Мокби Кхо был другом семьи, мы все знали о его непомерном пристрастии к славе. Он всю страну завалил копиями этого письма, которое сам же написал и дал Верховному Командору, чтобы тот отнес его на подпись к Аби. По результатам деятельности Кхо и ввиду признания его заслуг, Бри, как Достойный, отвечающий за Помилования и Канонизацию, предложил причислить его клику святых, что, без сомнения, и будет сделано в ближайшие дни, ведь для таких вещей нужно время. Что еще?

– Как тебе удалось так быстро узнать, что на площади Наивысшей Веры на нас напали чауши? Этот вопрос не дает мне покоя.

– Как я уже тебе говорил, Рам организовал вокруг меня целую систему безопасности; всех, кто ко мне приближался, тщательно проверяли и в случае малейших подозрений очень жестоко отстраняли. Вы же были моими протеже, если можно так выразиться, поэтому за вами наблюдали… через кого именно, я не знаю… через вашу соседку и ее мужа, моего доверенного помощника Му, через кого же еще? А мой агент Дер примчался, чтобы разбудить меня и рассказать, в какую беду вы попали по неосмотрительности.

– Ну хорошо, а что это за изящный язык, который используется для надписей на табличках перед кабинетами, где находится Великий Камергер?

– Ты заметил!.. Молодец. Это язык, на котором была написана Священная Книга, предшествовавшая Гкабулу… язык очень красивый, богатый, образный. Так как он склоняет к поэзии и риторике, его ликвидировали в Абистане и заменили абиязом, который принуждает к почтению и подчинению. Концепцию абияза заимствовали из новояза, которым пользовались в Ангсоце. Когда мы оккупировали эту страну, наши тогдашние правители обнаружили, что ее необычайная политическая система опирается не только на силу оружия, но и на феноменальную мощь языка, новояза, специально разработанного в лабораторных условиях и имеющего способность сводить на нет волю и любознательность говорящего. Наши тогдашние руководители приняли за основу своей философии три принципа, которыми руководствовались при создании политической системы Ангсоца: «Война – это мир», «Свобода – это рабство» и «Незнание – сила». К ним они добавили три принципа собственного изобретения: «Смерть – это жизнь», «Ложь – это правда» и «Логика – это вздор». Таков и есть Абистан – настоящее сумасшествие.

Бри и Виз упрекают меня за тоску по двадцатому веку, однако сами тоскуют по новоязу и его очарованию. Они даже, бывало, писали поэмы и декламировали их в кругу семьи… Но подожди… это же государственная тайна, она не должна выйти за пределы поместья. Ты доволен?

– Не совсем, но несколько секретов стоит оставить для другой жизни, если она, конечно, существует и если там будет позволено выражать свои мысли.

Эпилог,

в котором мы узнаем последние новости из Абистана. Они были собраны из разных источников в средствах массовой информации («Голос Кийибы», телеканал Кодсабада «Надир-1», ФН, газета ПДПС, или Правоверных добровольных поборников Справедливости, под названием «Герой», «Голос мокб», «Гражданское братство», «Военное обозрение» и другие). Эти новости следует воспринимать с большой осторожностью, так как абистанские средства массовой информации прежде всего являются инструментами умственных манипуляций на службе разных кланов.

Первой эту информацию предоставила газета «Голос Кийибы». По сути, она повторяла официальное сообщение, зачитанное Расом с трибуны президиума Справедливого Братства:

Сегодня утром канцелярия святой Кийибы уведомила, что Его Превосходительство Светлейший Достойный Дюк, Верховный Командор всех верующих, глава Справедливого Братства, единственный Владыка своих подданных, рассредоточенных во всех шестидесяти провинциях Абистана, почувствовал легкое недомогание, из-за которого некоторое время будет отсутствовать.

На время его отсутствия исполнение обязанностей Командора Справедливого Братства возложено на Его Милость Достойного Бри. Согласно особому приказу Аби Посланца, будь он благословен, и собравшегося в полном составе Справедливого Братства народ и учреждения призваны преданно ему повиноваться и делать все необходимое для облегчения его работы.

Подписано: от имени Справедливого Братства, собравшегося на внеочередное совещание, и по поручению временно исполняющего обязанности Командора всех верующих Достойного Бри,

начальник канцелярии,

Кандидат в Достойные Jam

Неделю спустя телеканал Кодсабада «Надир-1» на фоне неподвижной картинки, изображающей проходящие на стадионе массовые казни, сообщил следующую информацию:

Нам стало известно, что на основании религиозного постановления Верховного суда присяжных при Справедливом Братстве и после ожидаемого подтверждения министерством Нравственности и Божественного Правосудия должны быть осуждены к смертной казни двести пятьдесят преступников. Слава нашим блестящим агентам, которым за столь короткий срок удалось выследить и разоблачить злоумышленников. Если временно исполняющий обязанности Верховного Командора Его Милость Достойный Бри отклонит поданную ими просьбу о помиловании, их всех обезглавят на различных стадионах столицы после Святейшего Моления в Четверг. Согласно источнику, близкому к Кийибе, преступники были замешаны в распространении невразумительных, заслуживающих самого глубокого презрения, смехотворных, никогда ранее не встречавшихся на святой земле Абистана слухов о том, что по причине резкого ухудшения состояния здоровья Верховного Командора Дюка его якобы эвакуировали ночью на президентском самолете в неизвестное место, обозначенное неким бессодержательным словом «Заграница», где ему якобы будет оказана специализированная медицинская помощь, которую Абистан не может и не умеет предоставить. Какой позор! Что значит «Заграница», где это, кто это? Любой абистанец, ни секунды не сомневаясь, собственноручно привел бы в исполнение справедливое наказание, объявленное Верховным судом присяжных по отношению к этим макуфам. Весь народ единодушно обращается к Верховному Командорус просьбой самым решительным образом отклонить их просьбу о помиловании. Обезглавливание такого отродья уже само по себе является большим снисхождением, их следовало бы подвергнуть сажанию на кол, четвертованию, обвариванию в кипятке.

Да вернет Йолах здоровье нашему Верховному Командору Дюку и да хранит Йолах здоровье нашего Бри, временно исполняющего обязанности Верховного Командора.

В свежем выпуске ФН передала следующую информацию:

Согласно источнику, близкому к министерству Войны и Мира, в настоящий момент на пустынных территориях юго-востока Абистана продолжаются ожесточенные бои. По мнению наших информаторов, в сражениях участвуют свободные ополченцы, подконтрольные определенным кругам, более или менее связанным с членами правительства. Подтверждают ли эти бои слухи, циркулирующие уже некоторое время, что Справедливое Братство собирается на конклав для избрания нового Командора? Согласно другому источнику, ситуация складывается по-иному, но она еще сложнее: якобы Справедливое Братство разделилось и собирает в двух секретных местах два конклава. В данных обстоятельствах следует иметь в виду, что армия, которую каждый обвиняет во всех бедах, не покидает свои лагеря и казармы. Кому бы ей пришлось подчиниться в случае противоречивых приказов? В нашем следующем выпуске новостей мы предоставим судьбоносную информацию, которую в настоящий момент получают наши репортеры от одного высокопоставленного лица в правительстве. Ожидается, что будут подтверждены с указанием подробностей сведения, которые нынче ночью, за несколько минут до начала типографского набора газеты, нам поведал один грузчик из аэропорта Справедливого Братства, а именно: бригада врачей, назначенная канцелярией Справедливого Братства, села на борт самолета, чтобы отправиться в ту самую Заграницу, о которой сейчас так много говорят, с тем, чтобы констатировать смерть нашего Верховного Командора и доставить в страну его августейшие останки. Да примет его Йолах в своем раю.

«Военное обозрение» опубликовало следующее официальное сообщение (без чьей-либо подписи):

Принимая во внимание невероятную волну всевозможных слухов, несущих угрозу стабильности Абистана, Генеральное командование армии считает необходимым напомнить, что армия находится на службе правительства и Справедливого Братства – верховных государственных структур, объединенных под властью Достойного Бри, временно исполняющего обязанности Верховного Командора. Командование решительно опровергает слухи о том, что якобы в каком-то регионе планеты проходят напряженные бои. Армейские разведывательные службы не зафиксировали ничего, кроме обычных, пусть даже иногда чрезмерно острых, столкновений между местными представителями власти, стычек между армейскими формированиями и контрабандистами, перестрелок между бунтовщиками и силами правопорядка, а также сведений счетов между соперничающими бандами преступников. Генеральный штаб призывает всех успокоиться и сосредоточиться исключительно на служении Справедливому Братству под мудрым руководством Достойного Бри, временного Командора всех верующих.

Следующая длинная и странная история была выловлена в «Гражданском братстве», грязной газетенке, принадлежащей САГО (Свободной Ассоциации Гражданских Ополченцев). Учитывая уровень крайнего невежества бумагомарателей из этой бульварной газеты, ясно как день, что текст написал некий внештатный аноним, оказывающий услуги издательству:

Некто по имени Афр, по профессии бродяга, которого Гражданские Ополченцы уже огромное количество раз колотили, что его нисколько не исправило, сам явился в их казарму в восьмом округе квартала Н46 и заявил, что третьего дня видел некоего Ати, перебежчика, уже несколько недель разыскиваемого в его родном квартале С21. Заинтригованный тем, что увидел Ати так далеко от квартала, откуда и сам был родом, Афр пошел за ним следом. Ати был в компании незнакомца, представительного на вид мужчины. Афр видел, как они вошли в дом одного честного коммерсанта, жестянщика Бука. Движимый своей безалаберной и жуликоватой натурой, Афр проник во двор этого дома и в окно увидел странную сцену: перебежчик Ати чинно беседовал с заслуживающей уважения супругой жестянщика, которой он преподнес подарок, завернутый в красивый шелк. Так как законного супруга в это время в комнате не было, Афр заподозрил преступление прелюбодейства. Он уже предвидел, как получит двойное вознаграждение во время следующего Благодня – и за выдачу находящегося в розыске перебежчика, и за раскрытие преступления супружеской измены. Вот был бы праздник! Гражданские Ополченцы, которые живут среди населения и пользуются его абсолютным доверием, захотели разобраться в этой истории, однако перебежчик Ати и его сообщник скрылись. Когда господина Бука вызвали и потребовали объясниться, он криком кричал, оправдываясь, что Тар представился ему богатым коммерсантом и предложил покупать производимые им кастрюли и тазы в течение десяти лет, чтобы выполнить обязательства по контракту с компанией, принадлежащей Достойному Диа. А на торжественный ужин, организованный Буком в честь успешной сделки, Тар пришел со своим двоюродным братом, который проездом был в квартале Н46, и звали его Нор, а никакой не Ати.

Гражданские Ополченцы составили рапорт и отправили куда следует, но, как всегда, не получили в ответ ни благодарности, ни информации о дальнейшем развитии событий дела. Позже, узнав, что двое подозрительных типов прокрались в Город Бога и что один из них был пристрелен свободными чаушами в квартале А19, мы связали это событие с перебежчиком и его сообщником, и в дополнительном рапорте в органы власти выдвинули гипотезу, что мошенники в Н46 и бандиты в А19 являются одними и теми же людьми, а следовательно было бы полезно передать это дело Гражданским Ополченцам квартала А19.Так и поступили, но наши собратья из А19 в своем расследовании далеко продвинуться не смогли, так как труп человека, убитого чаушами, исчез. Нет трупа – нет преступления, а значит, нет и дела; что касается второго типа, то он просто-напросто испарился. Также необходимо с сожалением отметить, что полномочия Гражданских Ополченцев в А19 были самым беспощадным образом ограничены указом Достойного Бри, губернатора и префекта полиции этого квартала.

Вот до чего довели безопасность в нашей стране: опасный перебежчик свободно перемещается из квартала в квартал, честного жестянщика обводят вокруг пальца липовые коммерсанты, человека убивают неизвестные чауши, а его труп, который очень хорошо видели игравшие на пустыре дети, исчезает как раз в тот момент, когда его хотят опознать, его сообщник бесследно испаряется… и при этом верховные власти бездействуют, не объявляют чрезвычайное положение, не устраивают прочесывание или облаву и даже никого не арестовывают. Хорошенькое правосудие в Абистане! Остается только спросить: а какой тогда смысл быть Гражданским Ополченцем в этой стране?!

Что касается газеты «Голос мокб», то она опубликовала довольно тревожный призыв к бдительности. В нем говорилось следующее:

В последнее время мы наблюдаем некий новый и вызывающий озабоченность феномен: неизвестно откуда взявшиеся люди расхаживают по стране и призывают проявлять еще больше правоверности в соблюдении наших религиозных обрядов. Пока что они бесчинствуют в маленьких мокбах, потому что за ними наблюдают или недостаточно, или вообще никак, но мы видим, что смутьяны расхрабрились и проникают во все дыры, а сколько их в Абистане – один Бог знает. Совершенно ясно, что эти ученые обезьяны действуют по указке хозяина, который хорошо их выдрессировал, потому что они везде слово в слово повторяют одно и то же. Увы, но наши юные верующие прислушиваются к их памфлетам, призывающим взяться за оружие и убивать честных людей. С ужасом мы узнали, что эти бесы носят на себе подготовленные к взрыву бомбы и, будучи разоблаченными или попав в безвыходное положение, приводят заряды в действие. Такой дьявольский способ самообороны делает невозможным любое расследование, которое позволило бы узнать, кто они такие, откуда взялись и на кого работают. Ассоциация мокби призывает своих членов, и в особенности тех, кто служит в маленьких мокбах, удвоить бдительность и самым конфиденциальным способом сообщать полиции о тех, кто будет заподозрен в причастности к адскому полчищу заговорщиков. Также ассоциация обращается к ПДПС, Правоверным добровольным поборникам Справедливости, с призывом усилить свое влияние на молодежь на улицах, иначе нам придется аннулировать выданное ПДПС разрешение осуществлять функции религиозной полиции в общественных местах. Пусть осуществляют эти функции хотя бы у себя дома, по отношению к собственным детям. Нет смысла иметь кота, который будет только облизываться и разгуливать по дому; он должен ловить мышей.

Газета «Герой», орган Правоверных добровольных поборников Справедливости, напечатала свой осуждающий отклик на статью в «Голосе мокб»:

«Голос мокб» призывает нас к бдительности. Ладно, мы и сами это понимаем. События и правда развиваются без нашего ведома. Но в статье нас упрекают не только в недостатке внимательности. Нас обвиняют в попустительстве распространению зла, а значит, в том, что мы причастны к неизвестному заговору против нашей святой религии; нас, простых верующих, жертвующих своим временем ради помощи согражданам, религиозной полиции и Нравственной инспекции, клеймят тем, что мы не боремся против терроризма, который пытается устроить в стране эта дикая орда. Неужели мы должны стать еще и военными и полицейскими? Мы знаем, что очень обязаны нашим уважаемым мокби, но в данном случае мы говорим «нет» газете, являющейся их рупором, ведь она так и называется – «Голос мокб», или же голос мокби, что в итоге одно и то же, и мы в свою очередь обвиняем их в недостатке бдительности и серьезности, потому что кто же, как не они, доводят до населения учение о нашей святой религии? Это делает мокба, то есть они! Кто дает оценку уровню нравственности верующих в кварталах и районах? Опять-таки мокба, то есть они! Кто, наконец, обладает законным правом объявлять рихад и разворачивать широкую операцию по оздоровлению умов и нравов? И еще раз все та же мокба, то есть они! Сделали ли они это? А делают ли они это? И собираются ли делать? Пока на все эти три вопроса один ответ: нет. Тогда пусть избавят нас от беспочвенных обвинений. Мы – добровольцы, денно и нощно мы приносим себя в жертву во имя нашей религии, и мы хотим, чтобы нас признавали и уважали. Имеющий уши да услышит!

Бесплатная листовка, отпечатанная на копировальном аппарате по инициативе одного богатого торговца из региона Син, небольшое количество экземпляров которой разошлось по стране благодаря караванщикам, поведала вот эту маленькую историю, похожую на какую-нибудь горную сказку:

Гражданские стражники деревни Дрю сообщают, что в окрестностях горного перевала Зиб, что к северо-западу от известного санатория в краю Син, был замечен производящий маневры вертолете изображением герба Достойного Бри на борту. Мы не знали, что Достойный Бри, наш нынешний временно исполняющий обязанности Верховного Командора, да поможет ему и сохранит его Йолах, имеет какие-то интересы в этом районе. Мы бы с радостью приветствовали его среди нас, по-братски и с почтением поспособствовали его делам. Но нет, вертолет лишь покружил и высадил на плато какого-то человека, оснащенного высокогорным снаряжением. Все последующие дни он неоднократно попадался на глаза караульным: одетый несколько странным образом, скажем так, по-старинному, он бегал там и сям, спускался вниз и снова поднимался, будто что-то искал – то ли потерянную тропинку, то ли легендарные развалины, то ли потаенную переправу, а то и запретную дорогу. Заинтригованные его поведением, жители деревни Дрю снарядили группу молодых людей, чтобы те поднялись и расспросили его, а затем помогли ему, если он нуждается в помощи, или прогнали, если он вынашивает злые намерения. Однако они его так и не нашли, его нигде не было, он пропал. Они все искали и искали, даже выспрашивали в более отдаленных деревнях. Ровным счетом ничего. В конце концов жители Дрю пришли к выводу, что человек прибыл на поиски пресловутой Границы и что он, если не погиб на дне ущелья или не унесен горным потоком, обвалом, оползнем или лавиной, то, должно быть, нашел искомое или же убрался восвояси, поджав хвост. Молодые люди смеялись над бедолагой, попивая чай вокруг костра, пока с новой силой не пошел снег, сгладивший любой человеческий след. А затем, вынужденные сидеть в своих жилищах, жители делились рассказами о том, как они сами и их родители безрезультатно искали мифическую Границу. Сейчас они уверены, что ее не существует, во всяком случае, в их местах, а если она и есть, то, видимо, где-то по ту сторону перевала, на юго-востоке, где лежат территории деревень Буд и Рак, за вершиной Гур или же где-то еще, потому что жители и Буда, и Рака в свою очередь почти уверены, что Граница пролегает в деревне Дрю или даже еще выше, в деревне Шер, которая соперничает за небо с орлами.

Байка о Границе – одна из самых удивительных. Если самой Границы нет, а это можно утверждать с полной уверенностью, то легенда о ней как раз есть и до сих пор в ходу. Еще предки наших далеких предков говорили о ней, однако в наших горах на вершине мира есть граница лишь между добром и злом. Если взять кочевников и контрабандистов, то они хорошо знают, что никакая граница не может отделить одну гору от другой, одно ущелье от другого, одного кочевника или контрабандиста от другого. Граница – это связь между ними. И если иногда одни караваны исчезают, а другие подвергаются нападению и истреблению, всем известно, что виноваты в этом сами караванщики, те из них, кто нарушил божественные законы, чтобы предаться грабежам и злодеяниям.

Примечания

1

От англ. Big Eye – Большой Глаз.

2

Квартал средневекового Парижа, где ютились нищие.

3

Нарушение речи и неспособность понимать чужую речь.

4

Крылатая строка из стихотворения Эдмона Арокура (1856–1941).

Content

Буалем Сансаль
2084: Конец света

Предуведомление

Книга первая,

Книга вторая,

Книга третья,

Книга четвертая,

Эпилог,

Примечания