Проценко Владимир Валерьевич

Успеть на войну [СИ]

Я ПОМНЮ… Я ГОРЖУСЬ… Я ЧТУ… Моему деду Ивану прошедшему три войны посвящается…

1

Ну вот я и пенсионер. Сегодня получил свое пенсионное удостоверение и все, не надо теперь утром спешить на работу, толкаться в транспорте, стоять на разводе слушая нудные инструкции от отцов-командиров и гадать, кого сегодня тебе дадут на посты, нормальных прапорщиков и сержантов или опять питекантропов и бабуинов в форме, за которыми нужен глаз да глаз. Но чувствую, что этого дурдома мне первое время будет не хватать

Я вышел на кухню, закурил свои дешевые сигареты, открыл форточку, сделал глубокую затяжку и стал смотреть на приближающуюся грозу. Так, что у меня в позитиве, первое – пенсия, я никому не подчиняюсь и ни от кого не завишу, второе – что я умею, а умею я проводить досмотры, полные и неполные обыски, владею приемами рукопашного боя. Заточенного на задержание и удержание, потому что нас, работников СИЗО, учили только этому – задержать и удержать до прибытия оперативной группы, могу одеть правильно наручники, вскрывать сейфовые замки (научили бандиты, когда я несколько раз забывал ключи от сейфов дома), в СИЗО каких только умельцев не сидит. Да, есть еще одно умение, сослуживцы называют это мое умение "Чуйка", с большой буквы. Я сам внятно это объяснить затрудняюсь, возьмем пример – прибыл в наше СИЗО этап заключенных, построили их, пересчитали, приступили к обыску, что-то нашли, что-то не нашли, опять построили, потом старший группы обыска просит меня (просили последние три года) пройтись вдоль строя. И вот я иду, не спеша, вглядываясь в лица, примечая мимику лица, выражение глаз, нетерпение или показное равнодушие, в общем, они сами начинают себя выдавать. Вывожу со строя, как правило, трех-четырех человек и провожу повторный обыск после которого на обыскном столе остаются, к примеру, колода карт, малявы,[1] деньги, наркотики, золото, как правило в виде коронок, воровские прогоны[2] и т. д. и т. п. Спрятанные уж очень ухищренным способом, например, лейкопластырем крепится к голой подошве ноги или между булок привязывается к гениталиям, одним словом – голь на выдумки хитра. Вот такая вот чуйка появилась у меня во время службы в СИЗО на должности старшего по корпусу (примерно равняется должности старшего надзирателя, этакого Косоротова) в звании старшего прапорщика. Поехали дальше, еще я отлично стреляю с макарки из тридцати возможных выбиваю двадцать восемь – двадцать девять с калашникова из пятидесяти возможных сорок семь – сорок восемь и все, нет не все, как же я забыл о аккордеоне, ведь я на нем могу играть, например, в переходах метро или на остановках и меня будет ждать почтенная публика, оглушительный успех, бутылка водки и вытрезвитель, тьфу. Да, чуть не забыл, могу копать, могу не копать. А теперь вопрос на засыпку – что из всего этого мне пригодится в повседневной жизни на гражданке. Вот такие пироги с котятами. Однако, гроза разгулялась не на шутку, гром и молнии по ощущениям грохочут и сверкают прямо над головой, надо пойти отключить компьютер и телевизор, а то получится как в прошлом году во время грозы сгорела сетевая плата. Потушив окурок, я только потянулся к форточке чтобы прикрыть ее, так как капли дождя стали попадать на кухню, когда в форточку влетел шарик белого цвета диаметром с СД-диск. Охренеть. Ну ведь знал же, что нельзя делать резких движений, но все равно резко отдернул руку, шар, повторяя ее движение, полетел ко мне, я для того чтобы защититься, рефлекторно вытянул другую руку. Боль, темнота.

2

Я не видел туннеля, не видел света, я ничего не видел, я только чувствовал и чувствовал только нарастающую боль всего тела, лица, головы. Потом послышался, какой-то бубнеж, как ни прислушивался, разобрать его пока не мог. А потом включили четкий звук.

— Ну, что скажете, доктор?

— У него серьезная черепно-мозговая травма, возможно трещина в черепной коробке, однозначно надо срочно госпитализировать, иначе…

— А может он симулирует, как считаете, Аристарх Евгеньевич.

— Это исключено.

— Жалко, повезло гаденышу, унесите его.

Меня подняли, положили на носилки и понесли. Пока несли, я пытался пошевелиться, открыть глаза, кричать, все было тщетно я чувствовал свое тело, но не мог им управлять и тут у меня началась паника жуткая, страшная но, слава богу, непродолжительная, так как мое сознание вовремя отключилось.

Сколько продолжалось беспамятство, не знаю, но очнулся я от запаха, знакомого такого запаха. Пахло тюрьмой, это специфический запах потных людей, баланды, табака, туалета, сырых вещей и еще чего-то необъяснимого, что присуще только подобным заведениям, и еще я через неплотно закрытые глаза увидел узкую размытую полоску света, будто смотришь, сильно сощурившись, как я обрадовался, что снова вижу, несколько минут меня переполняли эмоции. Проклятая молния. Пробую пошевелиться и случается чудо, мне удалось пошевелить пальцами на ногах и мизинцем на правой руке, меня опять захлестнули эмоции, бешено заколотилось сердце, значит, я не парализован это, наверное, из-за травмы головы, как там доктор говорил, что возможно у меня трещина в черепе. Только вот кто-то называл меня гаденышем и говорил, что мне повезло, ну и запах тюрьмы. Где же я, все-таки, нахожусь – непонятно. Больниц с такими запахами не бывает, кроме тюремной больницы, а в тюрьме мне вроде находится незачем. Разговаривать я не могу, пытался – губы склеены и ужасно болят, во рту вместо языка какой-то комок боли – наверное прикусил, когда меня шандарахнуло молнией. Я прислушался, в палате тишина, наверное я нахожусь в реанимации, только не слышно работы медицинских приборов, которые устанавливаются в таких палатах. Где-то за стенами палаты слышны шаги и голоса, то приближающиеся, то удаляющиеся. А вот это уже плохо, слышу как в дверь вставляется ключ, проворачивается два раза, дверь открывается. В больницах двери в палатах НЕ ЗАПИРАЮТСЯ и там нет раздаточного окна, в народе – "кормушка", только в тюремных. Что же я такое натворил после удара шаровой молнии. Зашедший подходит ко мне, наклоняется, и я чувствую, как от него исходит ТЮРЕМНЫЙ запах… Значит, все-таки тюрьма.

— Эх, парень, как же ж тебя отделали и не посмотрели, что мальчишка. Ну, ты давай выкарабкивайся назло им всем. На вот, попей.

И мне в губы уперся край кружки и сквозь опухшие губы полилась восхитительная, холодная, такая мокрая вода, ХОРОШОООО. Человек что-то еще говорил, а я медленно погружался в сон.

Проснулся я от того, что мне пытались залить в рот какую-то гадость.

— Пей, парень, пей, тебе сил набраться надо, а то приходил уже твой следователь, интересовался тобой.

Я дернул веками и у меня открылись глаза.

— Ну вот ты в себя пришел, молодец, теперь давай выпей этот бульон, он конечно не настоящий, я с баланды юшку сцедил, немного картошки помял, пей, парень.

Чего это он меня все время парнем зовет, по возрасту я его старше лет на десять. Попытался его спросить, но только полупростонал, полупромычал.

— Ты молчи, слабый ты еще, а меня Максимычем здесь зовут, я санитаром тут оставлен работать после приговора. Ну вот, покушал, хорошо, я пойду, у меня еще в другой камере лежачий есть, надо его тоже покормить, все, отдыхай.

Он поднялся со стула, чем-то погремел у меня в изголовье, наверное ставил посуду, подошел к двери, оглянулся на меня и несмело постучал в двери, открылось раздаточное окно-кормушка, оттуда что-то спросили, потом открылась дверь и он вышел.

Я лежал и разглядывал тюремную дверь – охренеть, я арестован ко мне приходил следователь и я в тюрьме, что же я такого натворил. Попытался пошевелить ногами, получилось только очень больно, такое ощущение, что по ногам били палками, руки согнулись только в локтях, я увидел свои кисти, они были опухшие, сине-фиолетовые с характерной полосой от наручников. Вот это я попал, так, стоп, еще раз надо глянуть на свои руки. Это не мои руки! Эти опухшие руки были раза в два меньше моих нормальных рук, охренеть. А ноги?! Опустив руки, стал пальцами подтягивать одеяло, пока не показались ступни. Ноги тоже не мои, у меня были сорок пятого, а эти, наверное, сорокового или меньше, охренеть. Что случилось с моим телом?!

Так. Попытаемся рассуждать логически, меня ударило молнией, я потерял сознание и очутился в тюрьме. В чужом теле, значит я умер, и мое сознание перенеслось в другого, который тоже, наверное, умер, или – нет?

— Эй, есть тут еще кто? — я мысленно обратился сам к себе.

Тишина.

Значит я попаданец, только в кого я попал, лежу в тюремной больничке, избитый, не дай бог, окажусь насильником или маньяком, убьют что те что эти. Надо собрать больше информации у этого, как там его, Максимыча, он здесь оставлен санитаром, ходит из камеры в камеру, должен много знать, но надо аккуратно, если оставлен здесь, а не пошел по этапу, значит стучит оперу, а может и не одному. Да, еще надо узнать в каком городе я нахожусь? Потому что таких камер в нашем СИЗО нет, и, главное, фамилию, имя, отчество, статью. Как это ни странно, шока от переноса в чужое тело у меня нет, может оттого, что я любитель книг о попаданцах и не раз представлял себя на их месте, а может из-за травмы головы, наверное что-то вкололи. Кстати, можно попробовать сымитировать потерю памяти, чтобы выиграть больше времени на адаптацию.

Сколько времени я пролежал, строя разные наполеоновские планы, не знаю. Но вот в замке дверей загремели ключи, дверь открылась, и ко мне вошли Максимыч и, наверное, доктор.

— Здравствуйте, как самочувствие?

Я промычал в ответ, показывая этим, что речь мне недоступна.

— Откройте рот, так-так, замечательно.

— Повернитесь, что у нас здесь? Теперь согните ноги, смелее, еще согните, все, ложитесь как вам удобно. Вот что я вам скажу, внутренние органы в порядке, ничего не отбито, переломов у вас нет, а синяки пойдут. Голову я вам смотрел утром при обходе, когда вы спали, там тоже сравнительно хорошо, так что недельки через две вы будете здоровы, речь к вам вернется не сегодня так завтра.

Говорил он уверенно, но смотрел на меня с жалостью, понимая, куда после выздоровления я вернусь. Записав что-то в большой блокнот, спросил у Максимыча, ходил ли я в туалет и какого цвета у меня моча, на что Максимыч ответил:

— Аристарх Евгеньевич, он ведь до нас двое суток в карцере был, а там только хлеб и вода, да у нас трое суток в беспамятстве, утром только бульон ему дал так что ходить ему нечем.

— Максимыч, сейчас будет ужин, ему надо, чтобы он ел сам, тело молодое, быстрее восстановится. Все, пошли в следующую.

Они подошли к дверям, постучали, двери открылись, и я увидел надзирателя в необычной форме и еще обратил внимание на спину доктора, которую не до конца закрывал медицинский халат. А там было интересно – на докторе было ХБ под ремень и галифе с сапогами, галифе были синими. Интересно, даже очень интересно, насколько я помню сапоги отменили в 1994-м, а синие галифе – в 1969-м, гимнастерку, одетую на надзирателе – в 1972-м. Вопрос – где я, нет, не так – когда я? Скоро ужин, придет Максимыч, надо попытается его спросить, одновременно дать понять, что у меня амнезия, а пока потренируюсь говорить, точнее промычать "Где я и кто я?"

3

— Да ты не торопись, пытайся пропеть, — это Максимыч пытался помочь мне говорить.

— Кааак меняяя зооовууут?

— А ты что, это тоже не помнишь? Подожди, я сейчас, — он подбежал к двери камеры, постучал, когда открылась кормушка, что-то сказал наружу и опять подошел к моей кровати.

— Сейчас доктор придет, он тебе все скажет, и расскажет, ты только не волнуйся.

Через какое-то время дверь камеры-палаты открылась, и вошел давешний доктор в таком же старомодном белом халате, который завязывается завязками на спине

— Ну, что случилось? — спросил он.

— Аристарх Евгеньевич, надо пошептаться, — зашептал Максимыч, косясь на меня.

Они отошли к двери, и Максимыч стал тихо рассказывать, иногда поворачиваясь ко мне лицом, делая при этом жесты руками и дергая подбородком в мою сторону.

Ну, сейчас начнется первая проверка, вон уже идут ко мне. Доктор в айболитовском халате начал осматривать мне голову, глаза, язык, и все молча, будто я глухой, даже рот я открыл, догадавшись только когда он поднес к губам медицинскую ложечку

— Где ты находишься, знаешь? — спросил, а сам смотрел за мимикой моего лица.

— Как твое имя? — и опять пристальный взгляд.

— Какой сейчас год?

— Неезнаааю, — пропел я.

— Ничего страшного нет, вот к тебе речь возвращается и память вернется. Отдыхай, завтра я к тебе загляну. Максимыч, иди ко мне.

Они отошли к двери и опять зашептались, только теперь доктор размахивал руками и кивал в мою сторону.

Так, если он поверил, то должен доложить в оперчасть оперативному работнику, за которым я закреплен, а тот уже моему следователю. А вот дальше они на меня насядут, будут проверять – действительно амнезия или…

Ну, наконец вышли, а теперь подумаем, Максимыч сказал, что я в тюрьме, но не сказал в каком городе, также не сказал как меня все же зовут, но зато когда ко мне наклонился доктор, из-под халата, на воротнике, я заметил петлицы с одной шпалой и медицинской змеей. И, если я правильно помню, это означает военврач 3-го ранга, а еще это означает, что я нахожусь примерно в 1935–1943 году. Одним словом – попал, как нормальный попаданец, на войну. Интересно, война уже началась и, не дай бог, я дезертир или им подобный – стенка обеспечена, а может я в теле шпиона или диверсанта, тогда мне хана. Охренеть. Надо выкручиваться.

На следующее утро я проснулся, чувствуя себя хорошо, подвигал руками-ногами – все работало, видимо я адаптировался с телом полностью. Попробовал встать и у меня получилось. Простояв несколько минут, сделал несколько шагов, расставив в сторону руки – немного пошатывает, наверное это от слабости, глянул на себя сверху-вниз, да-а-а сине-фиолетовый цвет мне точно не к лицу. Где, интересно, одежда, меня ведь не голым сюда поместили. Оглядев камеру-палату, заметил на другой стороне возле ножки кровати груду грязного белья, это оказались кальсоны и нательная рубаха – все грязное, в крови, в блевотине и почему-то в саже, там же стояли сапоги с обрезанными по самое не хочу голенищами, похожие на галоши В другом углу заметил ведро, накрытое деревянной крышкой – ага, вот и параша, в паре метров левее был умывальник, дальше стол примерно на четыре человека с прикрученной лавкой. Вначале – к параше, открыл крышку и с минуту стоял над пустым ведром, пытаясь отлить – как не странно, но у меня ничего не вышло. А ведь я несколько дней не ходил в туалет, может из за карцера, в котором хлеб только с утра, а воду можно и в обед и ужин без ограничения, здесь же только вчера в ужин баланды похлебал, но голода я не испытывал. Ладно, потом разберусь. Пошел к своей одежде. Да-а это одевать на себя я не буду, в рукомойник, пусть откиснет, а я пока похожу как Адам в райском саду, в санчасти тепло, может не заболею. Закинув одежду в рукомойник и набрав туда воды, я сел на кровать, завернулся в больничное одеяло и стал ждать завтрак или Максимыча.

Пока сидел, тренировался разговаривать, получалось не очень, приходилось тянуть гласные, но получше чем вчера. За дверью зазвенели ключи и вошел доктор с Максимычем, который нес миску с баландой и кружку с чаем.

— Здравствуйте, я вижу вы уже поднимаетесь, голова не кружится, не тошнит? — засыпал меня вопросами доктор.

— Кружиится, тоошниит, — я решил не разочаровывать доктора, у меня все-таки травма головы и по идее должно быть сотрясение.

— Ну, за ночь вспомнили что-нибудь? — спросил доктор, опять заглядывая мне в глаза.

— Неет, не вспооомнил, — и тут же спросил.

— Каакой сейчас гоод, как меня зовут? — а эта жаба в айболитовском халате меня проигнорировал и, достав медицинский молоточек, стал водить перед моими глазами вверх-вниз, влево-вправо, пробурчав что-то про себя, спросил.

— Что ты помнишь последнее?

Ах, ты так, ну ладно.

— Моолния, вспыышка и Максимыч пытается напоиить меняя водой, вот и все.

— А родителей, друзей, сослуживцев, девушку, школу, наконец?

— Неет, неекого нее помню, ни лиц, ни иимен. Дооктор, почему я в тююрьме, как мееня зовут, какой сейчас гоод.

Эта дрянь в белом халате меня опять проигнорировала.

— Ну, во-первых, гражданин доктор, а во-вторых, раз вы уже встаете, начинайте ходить по палате вдоль стеночки и в следующий раз я думаю, вы встретите меня одетым. Вопросы есть, нет, до свидания – встав, подошел к двери постучал, махнул рукой Максимычу и, как только дверь открылась, сразу вышел.

АХРЕНЕТЬ. Эта сука полностью меня игнорировала, но он спросил, помню ли я сослуживцев – значит я служил. Поднявшись с кровати, я поковылял к умывальнику и, в окрашенной розовым воде, начал себя разглядывать. Что я там увидел? Да почти ничего – лицо с заплывшими глазами и опухшими губами, без определения возраста, с короткой стрижкой. Да-а, я непонятного возраста, военный, нахожусь в тюрьме и ко мне применили физическое воздействие.[3] Ладно, пойду завтракать, в тюрьме ведь как – поел не поел, а посуду сдавать придется, затем займусь постирушкой.

Прошло два дня за это время ко мне никто не заходил, еду давали через кормушку, параша не выносилась, я же стал нормально ходить, говорить, чувствовать свое новое тело, синяки на мне начали желтеть, опухоль на лице и теле спадать, все было хорошо, если бы не было так плохо. Где-то после обеда открылась дверь и я наконец услышал свою новую фамилию.

— Чуйко, без вещей на выход и пошевеливайся.

Голому собраться только подпоясаться, поэтому я немедля пошел, нет, пошаркал (я ведь болен и должен оставаться больным как можно дольше, пока все не прояснится) к дверям.

— Руки за спину, лицом к стене, — дверь за мной закрылась.

— Пошел вперед, голову опустил, — конвоир чуть подтолкнул меня в спину.[4]

Шли мы недолго, спустились на этаж ниже и подошли к дверям, на которых висели таблички от одного до десяти.

— Лицом к стене, голову опустить, — конвоир только открыл дверь под номером 7, как оттуда раздался голос.

— Привел? Заводи.

В комнату, в которую меня завели, в моем времени называли "допросная", там находился стол с бумагами, стул и табурет, прикрученный к полу, а также невысокий коренастый человек неопределенного возраста с бритой головой и невыразительным лицом в военной форме тридцатых годов двадцатого века с петлицами вместо погон, на которых находилось по одной шпале.

— Все, свободен, — сказал он конвоиру и стал меня рассматривать.

— Ну что, гражданин Чуйко, я вижу вы выздоровели и мы можем продолжить нашу беседу, — сказал этот лысый, не сводя с меня глаз.

Ну что же, начнем игру на выживание.

— Извините, кто вы и как вас зовут? — спросил я, спокойно смотря ему в лицо, вернее в точку на переносице – так собеседник не может поймать твой взгляд и немного теряется. Я думал, он своим взглядом дырку во мне просверлит, так и смотрели друг на друга около минуты – он мне в глаза, я ему в переносицу. Наконец, он отвел свой взгляд, развернулся, пошел к столу и, усевшись на стул, опять посмотрев на меня произнес:

— Мне доложили, что у тебя проблемы с памятью, расскажи, что ты помнишь и присаживайся, — указывая мне на табурет.

— Спасибо.

— Рассказывай, я слушаю.

— Я не помню кто я, что я, последнее мое воспоминание – какая-то молния и я открываю глаза в тюремной больнице и меня пытается накормить или напоить человек. назвавшийся Максимычем, вот и все.

— Да, негусто. Ну а родителей своих помнишь, дом родной, девушку, друзей?

— Нет, я фамилию свою только сейчас узнал, вас вот вижу в первый раз.

— Ха-ха-а. Ха-ха-а, — захохотал этот тип.

— Так, говоришь, впервые меня видишь, — отсмеявшись, спросил он.

— В первый.

— А кто нашей страной руководит, ты помнишь? — прищурившись, спросил следователь.

— Помню (эх, была – не была), товарищ Сталин, — ответил я.

— Молодец, вспомнил, ну и остальное вспомнишь. То, что я твой следователь ты уже вспомнил.

— Нет, догадался, только фамилию и имя-отчество ваши я не знаю.

— Обращайся ко мне "гражданин следователь" или "гражданин военюрист 3-го ранга", а теперь ответь мне, ты часто выполнял поручения гражданина Гарбовича?

— А кто это? — спросил я, при этом искренне удивился.

— Гражданин Гарбович был твоим непосредственным начальником.

— Ну я же говорил, что ничего не помню, я не помню, кем я работал и где.

— Да нет, не работал – служил под его началом и занимался антисоветской деятельностью.

— Так я что, военный? — спросил я, хотя уже и так понял, что военюрист 3-го ранга, сидящий напротив, гражданскими делами заниматься не будет.

— Бывший военный, бывший младший политрук, а теперь преступник и враг народа, который сидит передо мной и ломает тут комедию.

— Встать, — заорал лысый и, выскочив из-за стола, двинулся ко мне.

Я вскочил и успел подумать что все, "добрый следователь" закончился, как этот урод двинул мне в солнечное сплетение на моем выдохе и пока я, лежа на полу, пытался сделать вздох, эта самка собаки пинал меня своими сапогами, при этом еще что-то выкрикивая. Хорошо, что это продолжалось недолго, он быстро выдохся и плюнув на пол и одернув гимнастерку пошел усаживаться за стол. Я лежал и слушал, как он чиркает спичками, пытаясь закурить, вот он притих, видно прикурил, выпустил с шумом дым.

— Гражданин Чуйко, вы долго будете лежать на холодном полу, поднимайтесь, присаживайтесь и мы продолжим, — и голос такой заботливый и участливый.

— Кстати, гражданин Чуйко, доктор меня заверил, что вы здоровы и больше не нуждаетесь в лечении, поэтому я перевел вас в обычную камеру, вы рады?

— Спасибо, гражданин следователь, за вашу заботу.

— Пожалуйста, — и доверительным голосом доброго следователя спросил.

— Вы ведь помните, куда ходили по поручениям гражданина Гарбовича.

Вот ведь какой настырный, подумал я, ему же уже известно о моей амнезии или он не верит?

— А пока вы вспоминаете, распишитесь здесь и здесь, — и подсовывает мне два листа протокола моего допроса.

— Прошлый раз из-за вашего плохого самочувствия вы не успели подписать… — а глаза честные-честные и голос такой сочувствующий.

— Я уже вам говорил, что ничего не помню и кто такой Гарбович – не знаю, и без прочтения этих листков, я подписывать ничего не буду.

— Ну неужели вы, Чуйко, забыли своего благодетеля Гарбовича, который, заметьте, вас только что закончившего училище не направил в войска, где большая нехватка политруков, а оставил в штабе и пристроил на должность инструктора политотдела дивизии и по совместительству начальником клуба, которую должен занимать минимум политрук, к тому же вы несколько раз ездили куда-то по поручениям бывшего дивизионного комиссара, а ныне врага народа Гарбовича. И когда вы подпишете эти бумаги, то получите десять лет лагерей по своей 58-1г статье,[5] а не расстрельную, которую вы своим неразумным поведением хотите себе приписать.

— Ну что, Николай Григорьевич, подпишете, а? — и опять участливо посмотрел мне в глаза

— Я ничего подписывать не буду (тут бы переварить информацию, которую я от тебя получил, лысая дрянь), — подумал я. Наверное, два последних слова я сказал вслух, потому что эта самка собаки, с визгом выскочил из-за стола, сильным ударом ноги сбил меня с табурета и принялся с остервенением пинать мою тушку, бормоча нечленораздельные ругательства и взвизгивая при этом. Наконец он устал, сел на табурет и, шумно дыша, сказал.

— Ты пожалеешь, что не подписал, я сделаю тебя участником заговора против товарища Сталина и тогда тобой займутся настоящие специалисты нашего ведомства и подписывать ты будешь все и даже не читая.

— Конвой, — крикнул он, а когда, открыв дверь, вошел конвоир, приказал.

— Этого заключенного поместить в карцер и держать там до моего распоряжения… Все, уводите его.

— Встать, руки за спину.

Преодолевая боль во всем теле, и качаясь на подгибающихся ногах я, наконец, поднялся.

— Вперед, голову опустить.

И мы пошли, совсем другим путем куда-то вниз, иногда звучала команда: "лицом к стене", и кого-то конвоировали нам навстречу.

Что такое карцер? Это помещение длиной 2,5 метра, шириной 1,5 метра, в котором находится одна или две подвесные нары, не больше, и цепями пристегиваются к боковой стене с пяти часов утра и до двадцати трех ноль-ноль (подъем на час раньше, отбой на час позже) с вмурованными табуретом и столом, зарешеченным окном под потолком и туалетом. То, куда меня поместили, карцером назвать можно с большой натяжкой, помещение оказалось большим – где-то 3–4 метра с двумя окнами, заложенными кирпичом почти до конца, с мутным стеклом, возможно бывшая камера, переделанная под карцерное помещение. С середины камеры начинался каменный постамент высотой около 60–70 см, шириной около двух метров, делящий камеру пополам. Этот постамент заменял нары, стены были грязно-серого цвета от вытертой и осыпавшейся побелки, в ближнем углу находилась параша – невысокая железная бочка, одиночная лампочка под потолком с тусклым светом и все – ни стола, ни стула, ни рукомойника, только четыре таких же страдальца, как и я.

— Здравствуйте, — поздоровался я и остался стоять у дверей, потому что пройти в камеру без приглашения, если там находится хоть один человек – это сразу пойти на конфликт со всеми обитателями камеры, который может закончиться летальным исходом для вошедшего.

— Здорово, проходи, присаживайся.

— Спасибо, — я подошел к постаменту, разулся, забрался на эту импровизированную нару, сел в полуметре от этой компании и стал ждать когда мне начнут задавать известные мне вопросы.

— Какая статья? — спросил пожилой мужчина с обвислой кожей на лице, наверное, когда-то он был полным.

— 58-1 г.

— Ну вот, прибыл еще один пособник врагам народа. Кем был?

— Военный.

Мужчина немного подождал, посмотрел зачем-то по сторонам и начал спрашивать дальше.

— Осудили или под следствием.

— Под следствием.

— Когда арестован.

— Не знаю, потерял память после допроса.

Все вопросы мне по-прежнему задавал все тот же пожилой мужчина, а остальные, молча, меня разглядывали.

— Кто ведет следствие.

— Не знаю, фамилию он свою мне не сказал, сам невысокого роста, бритая голова, невыразительное бледное лицо, возраст от тридцати до сорока пяти, в звании военюриста 3-го ранга.

— Понятно, у этого следователя фамилия Громов, та еще цаца, ну а ты кто, представься нам.

— Чуйко Николай Григорьевич, год рождения не помню, откуда родом – тоже.

— Ну что же, давай знакомится, я – Крюков Иван Семеныч, парторг второго хлебозавода, статья 58, английский шпион. Слева от тебя Моисей Давидович Керзон, полковник, командир полка, статья 58, финский шпион; справа – майор Асмолов Игорь Иванович, комбат, статья 58, немецкий шпион и Слинько Пал Палыч, майор, начальник штаба полка, статья 58, финский шпион. Видишь, уголовников среди нас нет, да они сюда и не попадают, здесь только враги народа и шпионы, которые отказались подписывать на себя ложные обвинения. Ну а теперь, если есть желание, спрашивай.

— Иван Семенович, в каком городе я нахожусь, и какое сегодня число и год?

— Что, Коля, ничего, что я тебя по имени – ты среди нас самый младший – действительно все забыл, или…

— Действительно все забыл и свою фамилию узнал только сегодня.

— Тогда слушай, ты находишься в колыбели революции в славном городе Ленинграде, а здание, в которое ты помещен в народе называют тюрьмой "Кресты", где содержатся воры, рецидивисты, мошенники, грабители и остальной криминальный элемент а также мы, враги народа и их пособники. Насчет числа и года – год 1938-й, а число – 3 или 5 октября, точнее из нас никто не знает, давно тут находимся. Еще если что-то интересует, спрашивай.

— Иван Семенович, что означает моя статья, а то я только номер и знаю.

— Ну, Коля, тут тебе повезло и не повезло одновременно, у тебя уникальная статья называется, знал но не сказал, понимаешь о чем я, — дождавшись моего кивка, он продолжил.

Наши статьи хоть и одинаковые – 58, но разница есть в буквах и цифрах после номера статьи, моя 58-1 а – измена Родине, у военных 58-1 б – то же самое, а приговор – один расстрел с конфискацией имущества, твоя же 58-1 г, если доказана – 10 лет лагерей, а если не доказана, то возвращение в часть подальше от этих стен, так что все почти в твоих руках, правда со следователем тебе не повезло, ну тут уж ничего не поделаешь. Э-э-э, Коля, я вижу ты носом клюешь, здесь днем спать запрещено – накажут всех, а ты, я вижу, только с допроса, тебе уже досталось, давай садись со мной спина к спине и с часик можешь поспать, через глазок охранник не увидит, что ты спишь, а там и отбой скоро. Давай, не тяни.

Я послушался совета, к тому же этот способ сна в карцере я знал не понаслышке, приходилось наблюдать воочию. Пересев и облокотившись на широкую по сравнению с моей спину, я расслабил свое многострадальное дело и тут же забылся в коротком сне.

Проснулся я от толчка и не спеша повернулся лицом к открывающимся дверям.

— Крюков, Керзон, Асмолов – на выход по одному.

Когда они вышли, я спросил у Слинько.

— Пал Палыч, а куда их?

— На ночной допрос повели, обратно могут привести утром или следующим вечером. Ты, как завтра утром получишь пайку хлеба, отложи половину для них. Там, где они будут, кроме побоев ничего не получат.

Примерно часа через два со стороны дверей раздалась команда "отбой", которая сопровождалась ударом по дверям чем-то тяжелым.

— Ложитесь, Николай, рядом со мной, ночью будет не так холодно.

Улегшись спина к спине, задумался, хотя хотелось спать и тело побаливало от утреннего допроса. Нужно узнать как можно больше о дивизионном комиссаре Гарбовиче и всех, кто проходит с ним по одному делу, а также узнать, каким боком я вписываюсь в их уголовное дело. То, что у них расстрельная статья понятно любому. Но вот меня скорей всего взяли из-за моего начальника Гарбовича и, возможно, не из-за общения с ним. Что может быть общего между младшим политруком и дивизионным комиссаром[6] наверное, я та самая щепка, которая летит, когда лес рубят. Значит не все потеряно, главное, ничего не подписывать и узнать какие поручения Гарбовича я выполнял, а что я помню о 1938-м, вроде Берия стал замнаркомом НКВД. В сентябре-ноябре Берия начал убирать из НКВД людей Ежова – так называемая, Большая чистка уже закончилась, я и мне подобные – последние жертвы этой чистки. Одно время, в середине девяностых, я увлекался появившийся литературой, описывающей репрессии конца тридцатых годов и, если я правильно помню, Берия начал реабилитировать многих выживших – тех, которых не расстреляли, тех, которые не подписали на себя сфабрикованные документы, так что надо держаться, если хочу выжить, а прогрессорством займусь, когда выберусь отсюда. С этими мыслями я и уснул.

На пятый день пребывания в карцере у меня появилась апатия, усталость и пропало чувство сильного голода. Пропало не от обилия пищи, а как раз наоборот. Посудите сами, утром дают пайку хлеба 400 гр черного и три кружки воды, это на целый день. Из этой пайки примерно половину надо отложить для тех, кто находится на ночном допросе – типа общак, потому что они будут на допросе с ночи и до ночи – утром, когда выдают пайку, в камере их нет, а отсутствующим пайка не положена. В обед дают баланду, настоящую Баланду с большой буквы, если сравнить с тем, что дают в наше время, можно сказать наши заключенные питаются исключительно изысканной ресторанной кухней. В первый раз получив карцерный обед[7] в деревянную миску, я обнаружил грамм 350 мутной жидкости, два кусочка мелко нарезанного не гнилого картофеля и где-то ложку полусваренного пшена с какой-то шелухой, соль отсутствует, а вкус, вкус, как говорил Аркадий Райкин – списфический. Эту баланду я мог съесть сам, ничего никому не оставляя. Ужинать я должен по идее тем хлебом, который получил утром и кружкой воды. Поэтому первые четыре дня было очень тяжело, постоянно хотелось есть, глаза сами искали то место в камере, где лежали отложенные кусочки хлеба, замотанные в кусок нательной рубахи. Сегодня это чувство голода притупилось, вернулись с очередного допроса майор Асмолов и Моисей Давидович Керзон. Крюков Иван Семеныч с допроса не вернулся, и к нам подсадили сразу троих, как ни странно уголовников опять не было, зато среди них был человек, который меня немного знал.

— Колька, земляк, здорово, и ты, значит, угодил в шпионы, — и протянул мне руку для пожатия.

— Извини, я тебя не помню, — сказал я, пожимая его здоровенную ладонь.

— То есть, как "не помню", это же я – Сеня Семин, вечный дежурный по штабу, я же у тебя в клубе одно время жил, мы ведь вместе с тобой на танцы к нашим девчонкам бегали.

— Сеня, присаживайся рядом, я правда не помню ничего. После допроса я память потерял (и ты мне ее будешь восстанавливать), — подумал я но вслух, конечно же, не сказал.

— Коля, что, вообще ни черта не помнишь?

— Вообще.

С этого дня Семен, хотя он настаивал на имени Сеня, по доброй воле рассказал о себе и обо мне все, что помнил. Так я узнал, почему он назвался "вечным дежурным" по штабу.

Сеня Семин был русским богатырем краснодарского разлива, оказался к тому же моим земляком, в звании старшего лейтенанта двухметрового роста с замашками Казановы и служил взводным в комендантской роте и если бы не его любовь к девушкам, то возможно он давно был ротным в звании капитана. Так вот, однажды доблестные красные командиры отмечали какой-то праздник и, как водится, наотмечались до опупения. Пришлось некоторых до КПП на руках доставлять, а двухметрового Сеню с его 120-ю килограммами нести не могли, нашли строительную тачку. Худо-бедно, разошлись по домам.

Утро. Компания "нормально" себя чувствующих после вчерашнего, стоит, курит подле КПП. Тут в поле зрения нарисовывается Сеня, явно в себя до сих пор не пришедший. Ручки трясутся, глазки друг друга наxpен посылают, ножки заплетаются – красавчик, слов нет. Ессесьно тут же родилась мысль поглумиться над пострадавшим от зеленого змия и происходит примерно следующее:

— Привет, Сеня!

— Привет, мужики… Как вчера все прошло-то, не помню я…

— Да нормально все, повеселились хорошо и разошлись не поздно. Одно хреново – ты, когда отрубился, мы тебя до КПП на тачке через плац повезли, а комдив как раз из штаба вышел. Правда, не сказал ничего, посмотрел издалека, сел в "Эмку" и укатил. Тебе бы сейчас неплохо бы подойти к нему. Скажешь, мол, так и так, не серчайте, ногу подвернул, сослуживцы помогли, домой отправили. И их не наказывайте, молодцы ребята, не бросили в беде. Понял?

— Да-да, конечно, о чем речь-то…

— Ну, вперед.

Страдалец, покурив для храбрости, сильно прихрамывая на, якобы, подвернутую ногу, направился к зданию штаба. К счастью комедии не суждено было затянуться, так как хромой столкнулся с комдивом буквально на пороге. Комдив, на ходу надевая фуражку, торопился к машине.

— Товарищ генерал майор, разрешите обратиться!

— Обращайтесь, только быстрее…

— Я по поводу вчерашнего… Вы не серчайте уж на ребят, я ногу подвернул, поэтому меня на тачке через весь плац и везли. Сам бы я не дошел уж точно…

Комдив, в своих мыслях, особо не слушая отвлекающего его от дел военного, кивал на ходу головой. За ним что было сил "хромал" главный герой.

— Да-да, Семин, все нормально, не бери в голову, забудь, тачка, так тачка. Все, давай.

— Разрешите идти?

— Да, иди.

Сеня развернулся и, подумав про себя "пронесло", поплелся с чистой совестью обратно.

И тут территорию потряс рев командира:

— СЕМИН, ЁПДУГУМАТЬ! КАКАЯ, НАФYЙ, НОГА, КАКАЯ, НАФYЙ, ТАЧКА ЧЕРЕЗ ПЛАЦ! НЕ УМЕЕШЬ ПИТЬ – СОСИ ДЕРЬМО ЧЕРЕЗ ТРЯПОЧКУ!!!!! А ЗА ТО, ЧТО НОРМУ НЕ ЗНАЕШЬ – БЫТЬ ТЕБЕ ВЕЧНЫМ ДЕЖУРНЫМ ПО ШТАБУ.

От ржания затеявших клоунаду сослуживцев стекла тряслись еще час…

Рассказал он и за что его арестовали. Был он дежурным по штабу, когда к штабу подъехали две машины с бойцами в синих фуражках – они сразу разоружили и заменили часовых у входа и начали задерживать всех входящих и выходящих. Сеня в это время что-то докладывал комдиву, старший нквдист быстрым шагом направлялся к Сене, крича классическую фразу

— Положь трубку, я кому сказал, положь трубку.

Ну, Сеня трубку не положил, а так как комдив был на связи, он ему доложил.

— Товарищ комдив, штаб захвачен НКВД, караул разоружен всех арестовывают.

Больше он сказать ничего не смог, трубку вырвали, пистолет наставили. А комдив видно догадался, что это пришли за ним, и пока шли к его кабинету успел застрелиться, знал что его ждет. Сеню же назначили козлом отпущения, за то что предупредил, обозвали пособником врагам народа и арестовали вместе с комиссаром Гарбовичем и начштаба Ружевичем и еще пятью командирами. Рассказал и я ему свою историю, вернее ту часть, которую узнал от следователя.

— Эх, Коля, прости меня, это из-за меня ты тут сидишь.

— Как это из-за тебя, ты в своем уме, Сень?

— Из-за меня, Коля, из-за меня, те поручения, которые ты выполнял, это ведь я их тебе давал от имени дивизионного комиссара Гарбовича.

— Зачем, Сень, — и тут он меня ошарашил.

— А затем, что эта традиция, нагрузить работой молодого только с училища командира, дабы служба не казалась медом, ты помнишь первый пакет? Ах да, ты же ни хрена не помнишь, — Сеня почесал затылок, покосился на меня, вздохнул, и продолжил.

— Вообще поручение дал мне комиссар, он где-то у кого-то, увидел шикарный письменный стол, поручил мне найти хорошего столяра, ну я и нашел. Правда на другом конце города, договорился с ним встретиться на следующий день на площади в центре города и должен был привезти деньги и рисунок, и тут вспомнил, что в это же время у меня свидание с Леночкой из столовой, а тут ты такой весь правильный и ничем не озабоченный. Ну, я взял конверт, положил туда рисунок и деньги, опечатал пятикопеечной монетой и вручил тебе, сказав, что это распоряжение комиссара. Второй раз надо было передать через посыльного записку от комиссара врачу горбольницы к нему на дом для консультации, у комиссара старые раны разболелись, а тут опять ты, уже назначенный начальником клуба вместо арестованного Ампилова гоголем ходишь, ну я опять конверт, печать, пятак. Коль, прости а, я просто хотел пошутить.

И что тут скажешь, армейский прикол, и обижаться глупо.

— Сеня, все нормально, на твоем месте я тоже бы пошутил, поэтому я не обижаюсь. Я тебе спасибо еще сказать должен, а то так бы никогда не узнал по каким поручениям и куда ходил.

— Кстати, Коля, могу насчет поручений сказать следователю, по твоей исповеди у них на тебя больше нет ничего.

— Не, не надо, а то себе еще какую-нибудь статью навесишь, зато у меня появился шанс выйти от сюда, понимаешь, Сеня, если меня вспомнит столяр и доктор, то…

— Дурак ты, Коля, "если меня вспомнит столяр и доктор, то…" – передразнил он меня, — то они пойдут как соучастники заговора, вот лучше как молчал, так и молчи, а если я случайно вспомню как подшучивал над тобой, вот тогда у тебя действительно появится шанс. На меня у них тоже нет ничего, ну разговаривал я по телефону ну и что, я минут за десять до захвата разговаривал с одной прекрасной девушкой, которая работает в городской библиотеке и договорился о свидании, и она это подтвердит, и ни с каким комдивом в тот момент я не разговаривал, вот так вот.

А что, Сеня прав, действительно появится шанс, в логике ему не откажешь, как там говорят в Одессе, будем посмотреть,

Через день, вечером увели Сеню и еще троих человек, меня опять никто никуда не вызывал. Наверное следователь решил меня таким способом, потомить, чтобы я морально устал, сломался, и от безысходности сам стал проситься на допрос, до сих пор есть такой прием в правоохранительных органах, чтобы подписать на себя компромат. На следующий день после обеда меня вдруг вывели из камеры и выводной с моей камерной карточкой повел меня по переходам, временами выкрикивая команды, лицом к стене и голову опустить, меня явно переводили в другую камеру, жалко Сеню, не дождался. Из своего опыта я знал, что камерная карточка – это документ, который заводится на арестованного по его прибытию в СИЗО и сопровождает его до убытия. На камерной карточке отражаются все перемещения арестованного по СИЗО из камеры в камеру, по виду режима, а также убытия и прибытия на ИВС[8] или суд. Для вывода к следователю или адвокату используют выводной талон – значит меня куда-то переводят, я не боялся – это только в плохом кино могут вновь прибывшего посадить с уголовниками. На самом деле система четко регулирует политических – к политическим, уголовников – к уголовникам, при этом соблюдая номер изоляции (подельников, проходящих по одному делу содержать в разных камерах). Встретиться политические и уголовники могут только после приговора суда при этапировании, а также в колонии. Вот наконец-то пришли, мы остановились возле очередных дверей с номером 137.

Камера в которую я попал, была маломестной рассчитанной на четыре человека, я был восьмой. После обязательной программы представления дали кусок хлеба и отправили на пальму[9] отсыпаться от карцера. Лежа наверху, в относительно спокойной обстановке, я стал анализировать все то, что раньше рассказывал обо мне Сеня Семин, мы, оказывается со слов Сени, были хорошими друзьями, хотя мне кажется, Сеня просто меня использовал как новенького молодого и как начклуба, точнее помещение, которым я заведовал, для своих донжуанских целей, но я не в обиде. Сеня принадлежал к категории тех людей, на которых невозможно долго сердиться или обижаться, такие люди находят себе друзей-приятелей просто перекинувшись парой-тройкой слов, и вот его уже считают своим, обмениваются адресами, приглашают в гости и т. д и т. п. Одним словом такие люди считались душой компании.

Так вот, в июне этого года я закончил двухгодичное Ташкентское военно-политическое училище, в которое был направлен по комсомольской путевке в 1936 году. После успешного окончания училища и присвоения мне звания младшего политрука, положенный отпуск провел дома, в Краснодаре в кругу матери, имени-отчества Сеня не помнил, и сестры Наташи четырнадцати лет от роду, отец погиб в начале 30-х годов гоняясь за бандами белоказаков. После отпуска прибыл для дальнейшего прохождения службы в Ленинградский военный округ в штаб 92-й стрелковой дивизии, где приглянулся дивизионному комиссару Гарбовичу. За месяц до моего прибытия был арестован начальник клуба старший политрук Ампилов, вот меня временно на его место и назначили. Проработал я начклубом полтора месяца и взяли меня, когда я ездил в город за новыми кинофильмами, где-то между городом и военным городком. Еще от Сени узнал, что в училище меня приняли в 17 лет, то ли помогли сослуживцы отца, то ли я написал небожителям письмо, а может и то и другое вместе, но факт остается фактом – я в теле, которому 19 лет. Настоящий Николай Григорьевич Чуйко скорей всего погиб при допросе, потому что еще какого-либо присутствия в этом теле я не чувствую, так что, Коля, будем жить, а теперь – спать.

Ночью я был разбужен сокамерником, с которым теперь делил спальное место, перед тем как забраться наверх спать, он вручил мне непонятную квадратную конструкцию, похожую на ящичек без крышки и со словами, ужин, и в два приема забрался на верхнюю нару. Квадратная конструкция оказалась банальной тарелкой, наполненной ячневой кашей, состоящей из пяти свернутых в несколько раз газет, видя мое удивление, сокамерники с видимым удовольствием шепотом рассказали о данном ноу-хау, берется пять половинок газет, каждая сворачивается в несколько слоев и одна из сторон натирается стеарином (свечкой), потом собирается натертой стороной внутрь и скрепляется между собой хлебным мякишем, но только горячее наливать-насыпать нельзя, только остывшее,[10] иначе стеарин растает, мякиш раскиснет. Вместо ложки дали хорошо подсушенную корочку хлеба, кушай, Коля. И потом всю ночь развлекались задавая мне как новенькому банальные вопросы что, где, когда. А утром после завтрака была баня, как я ее ждал, то что мои кальсоны и рубаха[11] из белых превратились в вонючие и черные от въевшийся грязи и пота, это здесь сплошь и рядом, но то, что на теле появились потертости, покраснения и маленькие язвочки, меня сильно раздражало, заставляло постоянно чесаться и чувствовать дискомфорт. Нас вывели из камеры, построили по два и два выводных – один впереди, один сзади, наконец-то повели нас в баню. Тюремная баня – это отдельная песня, общий зал, где все разуваются и оставляют свою одежду на лавках покамерно, то есть каждая камера отдельно, слева и справа находятся душевые на 2, 4, 6 и 10 человек, но так как тюрьма переполнена, загоняют где для 2–4 человек, 4–8 человек и т. д. Банщик (только сотрудник) объявляет каждой камере время помывки 10–15 минут и если в предыдущую помывку камера чем-то провинилась, время помывки может быть сокращено (помощник банщика назначается только из уголовников, по команде банщика откручивает или закручивает вентиль холодной и горячей воды), а за отведенное время нужно помыться и успеть постираться, при этом мыло выдается одно на четверых, как хочешь, так и мойся. Все это я знал из прошлой жизни, поэтому раздеваться не стал, только разулся. Чтобы успеть помыться и постираться, надо в одежде стать под душ и пока она отмокает, мыть голову, потом тело, начиная сверху, постепенно раздеваясь, а вот стирать в первую очередь нужно со штанов, я думаю это понятно – на рубаху времени может просто не хватить. Мне, как самому грязному, дали мыло первому и пустили под душ, мой тезка бывший комсорг какого-то института, с которым я делил душ с помощью сложенной в несколько раз нитки и еще одного человека резал второй брусок мыла на четыре части.

Как же хорошо быть чистым, сразу улучшается настроение, даже мокрое белье его не портит и все проблемы, пусть и временно, уходят на задний план, мы идем по переходу, возвращаясь к себе в камеру. Вдруг нас останавливают.

— Чуйко, Чуйко твою мать, оглох.

— Я.

— Головка от корабля, выйти со строя.

— Есть.

— В дупе шерсть, Чуйко, ты что, издеваешься, ты не в царской армии, еще скажи "так точно", давай руки за спину и вперед.

Что-то я туплю после бани, расслабился. Куда это меня, вон у него в руках моя камерная карточка, значит опять переводят, и не спросишь, можно получить и это будет не талон на усиленное питание.

— Голову опустить, лицом к стене.

Значит все-таки к следователю, а карточка тогда зачем. После блужданий по переходам, мы пришли туда, где меня допрашивали прошлый раз и остановились около двери с номером 2, конвоир, открыв двери, спросил.

— Заводить?

— Да, заводи, — послышалось из кабинета голос с каким-то легким акцентом.

— Заходи.

Конвойный пропустил меня вперед, закрыл двери и, подойдя к столу, передал мою камерную карточку мужчине лет 30-ти в военной форме с одной шпалой в петлице.

— Свободен, а вы, Николай Григорьевич, присаживайтесь.

— Спасибо.

— Меня зовут Тамази Ираклевич Бахия, лейтенант государственной безопасности, теперь я виду ваше дело.

— А где предыдущий следователь.

— Это пока не важно, я зачитаю ваше обвинительное заключение, а потом мы поговорим

Пока он читал, я лихорадочно соображал, первое – поменялся следователь, это хорошо, второе – новый оказался грузином (хотя больше похож на прибалта) а это значит, что Берия убирает людей Ежова и ставит своих. Третье – возможно, мой бывший следователь арестован и находится где-то здесь в Крестах. Четвертое – бериевцам нужны факты перегиба в арестах, расстрелах и фабрикации дел ежовцами, а мое дело, спасибо Семе, как раз одно из таких. Вон он меня сразу по имени-отчеству назвал, без приставки, гражданин…

— Николай Григорьевич, Николай Григорьевич, вам плохо? — донеслось откуда-то издалека. Вот это задумался, нужно аккуратнее.

— Извините, голова закружилась, уже прошло.

— Так вот, Николай Григорьевич, проведя тщательное расследование, следствие пришло к выводу, что ваше дело сфабриковано бывшим военюристом 3-го ранга Гройсманом.

— Простите, товарищ лейтенант государственной безопасности, но фамилия моего следователя Громов.

— Гройсман его фамилия и сейчас следствие выясняет, с какой целью он ее поменял, но это вас, Николай Григорьевич, не должно волновать. Так вот, дело ваше прекращено, виновные будут наказаны, а вы свободны и можете, возвращается к месту своей службы. Сейчас вас проводят в сборное отделение, где вам выдадут вещи и документы, а пока прочитайте и распишитесь здесь и о неразглашении того, что видели и слышали в этих стенах.

— Э-э-э, товарищ Бахия, простите, не запомнил ваше имя-отчество можно вопрос?

— Никто с первого раза не запоминает, спрашивайте.

— Понимаете, здесь я встретил своего сослуживца старшего лейтенанта Семина, это преданный партии и товарищу Сталину человек, и я уверен, что у него тоже сфабрикованное дело, помогите разобраться.

— Семин-Семин, где-то слышал я эту фамилию, хорошо, я разберусь, а теперь, прощайте. Эй, конвой, отведите в сборное отделение, — и он протянул руку для пожатия.

В сборном отделении первым делом обыскали (это делается для того, чтобы не дать вынести за пределы тюрьмы письма, записки и другие предметы от заключенных, для передачи родственникам или подельникам), потом проверили документы на освобождение, затем отправили к кладовщику, который выдал мне мою форму, комплект белья, сапоги, портянки, портупею, кобуру и фуражку, дали кусок мыла и перед тем как отправить в душ (на сборном отделении всегда есть две душевые кабинки М и Ж), усадили стричься и бриться.

ВОТ ОНА, СВОБОДА!!!!! Выйдя из тюрьмы, я повернулся, нашел глазами купола церкви, которая находится на ее территории и трижды широко перекрестился, а потом быстрым шагом пошел прочь от тюрьмы и толпы изумленных женщин, принесших передачу своим сыновьям, мужам, отцам.

4

— И чтобы я от тебя этого больше не слышал, я все сказал, у тебя есть 14 дней, вот и покажи, чему ты в училище научился за два года, все, кру-гом, шагом марш.

Ага, покажи ему. Ему, это новому моему начальнику, полковому комиссару со знаменитой фамилией Иванов и не менее знаменитым именем-отчеством Иван Иванович. После того как арестовали все командование дивизии и полка, который квартировал вместе со штабом, многие, кого не коснулись "ежовые рукавицы" подросли в должности и звании. Вот и Иван Иванович был батальонным комиссаром в соседней дивизии, а теперь получил третью шпалу и назначение к нам вместо несчастного Гарбовича. Командиром дивизии у нас теперь полковник Волков Иван Степанович, ну а остальных я еще не запомнил. Так вот, на третий день моего возвращения в часть вызывает меня ИИИ и спрашивает, как я веду подготовку к празднику, я удивился и спросил о каком празднике идет речь, вот тут он мне и выдал.

— Товарищ младший политрук, то, что вас выпустили из НКВД, где вы потеряли память, не дает вам право забывать о дне рождения Комсомола, который будет отмечаться 29 октября. И вы, как начальник клуба, должны были уже подготовить программу праздничного концерта и предоставить мне на утверждение и смотрите, вы себя слишком много ведете! Я вообще не понимаю, как вам, мальчишке, могли доверить такую должность. Я снимаю с себя всякую ответственность по подготовке концерта и возлагаю ее на вас, за все, что вы натворите сами и будете отвечать. Кстати, Чуйко, что вы как маленький, опять не брились!

— Голова болела, плохо себя чувствовал вот и не успел.

— Как это голова болела? Это же одна кость, она болеть не может! Запомните, Чуйко, что губит командира? Пьянство, воровство, женщины. Не пей, не гуляй, не воруй! Если еще и работать будешь, слава сама тебя найдет!

Да-а, вот это сказанул, он хоть сам понял.

— Товарищ полковой комиссар мне нужны люди, которые умеют играть на музыкальных инструментах, а те которых приписали к клубу, пока я отсутствовал, они могут только копать или не копать.

— Это как? — удивленно посмотрел на меня он.

— Они не умеют играть вообще, ну разве только на нервах.

— Так научите их, товарищ Чуйко, играть на разных там балалайках.

Он что так шутит, нет вон лицо какое серьезное, мама дорогая куда я попал.

— Товарищ полковой комиссар если я начну их учить то к 29-му концерт подготовить мы не успеем, прошу разрешения отобрать людей в комендантской роте и у связистов.

— Что, их будете учить?

АХРЕНЕТЬ вот это у меня начальник, про таких только в книгах читал.

— Нет, я надеюсь, там найдутся красноармейцы, уже умеющие играть на балалайках.

— Хорошо, но смотрите мне, здесь вам не там, понятно.

— Понятно, товарищ полковой комиссар.

— Все, идите, Чуйко, мне не до вас.

Через несколько дней я случайно услышал разговор двух командиров, так вот наш ИИИ попал в армию в прошлом году по какому-то там спецпризыву, он абсолютно не готов к армейской жизни, до этого он работал парторгом в собесе и наверное его в армию просто сбагрили. Образование только начальное, завышенное самомнение, авторитетом на старом месте не пользовался, в царской армии не служил, но Гражданскую войну встретил начальником вещевого склада, в этой должности он и провоевал всю Гражданскую. Наверное, там он и научился разговаривать как фельдфебель, одним словом пустой, никчемный человек, неожиданно получивший много власти. Ладно, это все лирика и я направился к себе домой, точнее говоря на службу, так как дом и служба у меня совмещены. Как начальнику клуба мне достались: киномеханик, художник, скрипач, трубач (было больше, но осенью ушел на дембель почти весь оркестр) и мой заместитель замполитрук со старшинской пилой в петлицах Шишко Тарас Романович.

— Тарас, ты знаешь, что у нас праздник на носу, — спросил я сидевшего напротив меня за столом в моей комнате и разливавшего из чайника чай по кружкам своего зама.

— День комсомола 29-го будет, — осторожно поставив чайник на стол, ответил Тарас.

— Так вот, дорогой Тарас, праздника не будет, если мы его не подготовим. Слушай сюда, нам, вернее тебе, придется побегать и поискать среди красноармейцев, умеющих играть на каких-либо инструментах, умеющих петь и танцевать, разрешение от начальства получено, понятно.

— Понятно, а вы чем будете заниматься, Николай Григорьевич?

— А я пройдусь по командирским женам, вдруг там певуньи есть.

— Ага, по бабам значит.

— Дурак ты, Тарас, и уши у тебя холодные, сказано – певуньи нам нужны и пианино вон простаивает и вообще, начальство не обсуждают. Все, давай, иди, озаботь личный состав уборкой клуба, а мне надо еще план концерта набросать за пару часиков, — зевая, сказал я.

5

— Колька, живой, выкарабкался.

Пытаясь понять кто держит меня на весу и сжимает мою тушку так, что вот-вот затрещат ребра, я очумело хлопал сонными глазами.

— Сеня, медведь, отпусти, чертяка, задавишь.

Поставил он меня и пока выставлял на стол из большого кулька всякие вкусности, вкратце рассказал свою эпопею. Когда его забрали ночью на допрос, он решил помочь мне выпутаться и, если получится, себе. Допрашивал его следователь а рядом присутствовал лейтенант государственной безопасности прибалтийской внешности который сидел молча только до того момента, пока Сеня не начал каяться, что он плохо пошутил над своим сослуживцем и теперь его замучила совесть, так как из-за его шуточек сослуживец попал сюда обвиненный черт знает в чем. Этот не представившийся нквдист очень подробно расспрашивал, какие поручения я тебе давал и почему, затем потребовал твое дело, а меня отвели в другую камеру. И уже оттуда трижды вызывали на допрос, моего следователя я не видел, допрос вел этот нквдист оказавшийся грузином. Вел как-то странно, больше спрашивал о следователях, а не о моем деле, ну а сегодня утром с меня сняли все обвинения и вот я здесь. У начальства я уже был, и ты видишь перед собой не вечного дежурного по штабу, а командира комендантской роты.

— Давай, Коля, выпьем за то что мы выбрались из такой передряги из которой мы не должны были выбраться.

— Давай, Сеня, за жизнь, за новую жизнь.

— Эх, хорошо пошла, ну а теперь, Коля, говори, что у тебя за проблемы.

— Да нет никаких проблем, хотя… — и я рассказал ему и о новом начальстве, о празднике и проблемах с этим праздником связанных.

— Тю-ю, дурной, слушай меня, музыкантов мы тебе подберем, насчет концерта… я тебе вот что скажу, в прошлом году тоже был концерт, значит так, там спели пару песен о комсомоле, пару о партии и товарище Сталине, станцевали "Яблочко" и кадриль, был номер из солдатского юмора. Все длилось около часа, начальство осталось довольным.

— Давай, наливай.

Утром меня разбудил Тарас.

— Товарищ младший политрук, а товарищ младший политрук, вставайте, через двадцать минут построение перед штабом.

Да-а-а, вот это мы дали, Сеня спал на моей кровати в гимнастерке, кальсонах и сапогах. Сапоги лежали на подушке, я оказывается, спал на полу, постелив шинель. На столе был ожидаемый бардак, разбросанные и надкусанные куски хлеба, сыра, колбасы, лука, две банки из-под кильки в которые мы кидали окурки. Растолкав Сеню, я принялся искать гимнастерку и портупею, Сеня с мрачным лицом сев за стол и что-то там выбрав начал есть, потом придвинув одну из банок кильки в томатном соусе и поковырявшись вилкой резко наколол рыбку, это он так думал, то был окурок в томатном соусе, и отправил себе в рот. Охренеть, я даже перестал одеваться и смотрел на Сеню с открытым ртом. Тот, берет вилкой еще окурок и бросает в рот. Пережевывает и изрекает, мол какая-то жесткая, и горькая килька. Тут меня побило на хи-хи, потом я просто ржал как ненормальный, тыкая в Сеню пальцем.

— Колька, я тебе сейчас по шее дам, ты что, надо мной смеешься. Ты что, потерял список кого бояться надо? Тебе напомнить?

Я отвечаю, что он не кильку ест, а бычки в томатном соусе. Он берет банку и тыча пальцем в надпись "Килька", и упорно мне доказывает что это не бычки, бычки, мол, крупнее.

Стоя в строю во время построения возле штаба я незаметно потирал раскалывающийся затылок, этот гад все-таки дал мне подзатыльник, когда разобрался что он ел. И слушал вполуха бубнеж нашего комиссара… В едином строю, бу-бу-бу… как один, бу-бу-бу… под знаменем Ленина-Сталина… и т. д и т. п.

— Разойдись.

Ну наконец закончилось

— Младшего политрука Чуйко к комиссару.

Блин, а ведь хотел по-быстренькому слинять.

— Товарищ полковой комиссар, младший политрук Чуйко…

Иванов нетерпеливо махнул мне рукой.

— Чуйко, слушай меня внимательно, мне сегодня сообщили, что к нам на праздник приедет командующий Ленинградским военным округом комкор Хозин и наши шефы. Поэтому делай, что хочешь, бери кого хочешь, но чтоб концерт был не хуже, чем в Большом театре, ты понял меня?

— Да, товарищ полковой комиссар, понял, только где я найду столько балерин?

— Каких таких балерин, ты в своем уме, Чуйко?

— Разрешите доложить, в Большом театре танцуют балет, но концерт я сделаю не хуже. Но есть одна просьба.

— Давай говори свою просьбу, остряк.

— Так как времени осталось мало, я прошу, чтобы меня освободили от дежурств, построений, караулов и занятий.

Что-то долго он думает, наверное не разрешит официально посачковать, вон даже пальцы загибать начал наверное на сколько суток меня на губу отправить за дерзость о балете, но…

— Хорошо, ну смотри у меня, не справишься, пойдешь народное хозяйство подымать где-нибудь на Колыме. Все, иди с глаз долой.

И куда мне направить свои стопы, к Сене или к Тарасу… Не, пускай Тарас сам занимается, зам он или не зам, пойду к Сене.

— Ага, сам пришел, отравитель.

Сеня сделал зверское лицо и вытянув в перед руки с растопыренными пальцами, пошел на меня как Отелло.

— Сень, ну ты же сам ел, я ведь тебя насильно не кормил этими бычками.

Рядом стояли два лейтенанта и с улыбкой смотрели на меня, пятившегося и Сеню.

— А что произошло, — спросил один из них.

— Да вот, Сеня бычками траванулся немного вчера у меня дома.

— Не бычками а килькой в томате.

— Ну тебе видней, Сень.

И меня опять пробило на ржач, Сеня, смотря на меня тоже не удержался, а через минуту к нам присоединились оба лейтенанта. И вот стоим мы четыре идиота, кружком и ржем как жеребцы а недалеко стоят Сенины бойцы и глядя на нас тоже начинают заводиться.

— Все, Сеня все, прекращай, у меня живот уже болит, — держась за живот я присел на корточки и опустил голову вниз, чтобы не смотреть на этих троих смеющихся клоунов и снова не завестись.

— Я к тебе за помощью пришел, а ты…

— Хух, повеселились… за какой помощью?

Пришлось напомнить о концерте и об обещании помочь с людьми. Два лейтенанта тоже слушали очень внимательно, интересно, видишь ли, им.

— Сень, тут вот какое дело, концерт с участием одних мужиков – это, конечно, замечательно, но, как поется в одном водевиле "Без женщин жить нельзя на свете, нет", нужны женщины, умеющие петь и танцевать. Ты же у нас любимец публики, со всеми хорошо знаком и в хороших отношениях, подскажи, кто может помочь.

— Тогда с тебя магарыч и я потом еще что-нибудь придумаю.

— Согласен.

— К пяти часам будь в своем клубе, всех кого я найду, буду направлять к тебе.

Ну, в клубе так в клубе, кстати там Тарас должен уже кого-нибудь привести и я направился в клуб обдумывая по дороге репертуар.

…

— Все кто умеет играть, три шага вперед.

Стоящий переломной строй красноармейцев в количестве 42 человек качнулся и восемь бойцов отбарабанили три строевых шага.

— Умеющие петь, два шага вперед, шагом марш.

На этот раз шагнуло человек двадцать.

— Я так понимаю, остальные – это умеющие плясать и танцевать, так?

— Слушаем меня, все те, кто умеет играть, идут на сцену, выбирают себе инструменты. Танцоры готовятся показать свое умение, ну а певцы вспоминают песни и через пять минут по одному подходят ко мне, все, разойдись.

И началось, каких только песен я не выслушал: веселые, грустные, заводные и протяжные а еще частушки, это что-то. Голоса правда у всех, кроме двоих, вторые. Из этих двоих, один – почти Киркоров, другой – Лещенко, а ведь нигде не учились. Танцоры, нет не так – танцюристы, я плакаль, все поголовно исполняли "присядочку". А что ты хотел, все оказались деревенскими очень молодыми парнями, смысл их танца – потоптался, присел, потоптался, присел, и так весь танец только одни топчутся влево, другие вправо и машут руками как мельница. Да, это будет проблема, если не будет девушек. Музыканты, вот с музыкантами мне повезло один хорошо играл на альте скрипичном (большая скрипка), второй на басовой скрипке (предок виолончели), и еще трубач, барабанщик, двое гармонистов, балалаечник и гитарист, кроме гармонистов и балалаечника, все учились в музыкальной школе.

Незаметно пролетело время, бойцов я отпустил на обед, сам отправился к себе и свой обед провел плодотворно, убирая объедки со стола, что мы оставили с Сеней и поиском еще какой-либо еды.

— Товарищ младший политрук.

— Тарас, я ведь тебе говорил, если мы вдвоем, обращайся по имени. Чего тебе?

— Я насчет тех, что привел, ну музыкантов?

— А что с ними случилось?

— Да нет, я хотел узнать, подходят они или нет?

— Подходят, подходят, слышишь, Тарас, у тебя нет чего-нибудь пожрать, а то я с утра голодный и со вчера ничего не осталось.

— Да откуда? Сходи в столовую или буфет, сегодня в буфете пирожки были.

— Тогда так, ты поел? Уже хорошо, остаешься здесь и когда придут музыканты и певуны, пусть разучивают песню "Дан приказ ему на запад", а я в буфет, ну все, я побежал.

Все, что я приобрел в буфете, нормальной едой назвать можно только с большой натяжкой, потому что десяток бутербродов и полтора десятка пирожков с лимонадом, пива не было, можно назвать только одним словом, закусь, И вот справившись со своим завтрако-обедом и отложив пирожки с бутербродами на ужино-завтрак, я взял блокнот с чернильным карандашом, которые нашел в тумбочке, сел на кровать, задумался. То, что концерт без помощи мне не осилить, это понятно, но и заново очутиться в НКВД по обвинению в срыве праздничного концерта я не хочу. Иванов навешает на меня всех собак и первый напишет в НКВД, если концерт окажется провальным. Отсюда вывод, пора заняться прогрессаторством в музыкальной сфере, возможно Высоцкого я и не перепою, но попробую. Нужно найти людей которые перенесут на ноты все чем я поделюсь – это раз. Нужны музыканты, которые эти ноты смогут исполнить – это два. Нужны певцы – это три. Вопрос, где я могу все это найти? Кто может помочь? И я знаю ответ, это – комсомол. Сейчас 1938 и влияние комсомола огромнейшее, стоит вспомнить хотя бы лозунги – "Молодежь – на самолеты, танки…" и т. д и т. п. А кто сможет отказать, если помощь будет просить военный, военных сейчас любят и уважают. Решено, буду действовать через комсоргов, профоргов, в крайнем случае парторгов.

6

— Девушки милые, здравствуйте, меня зовут Николай Григорьевич Чуйко, спасибо, что откликнулись на мою просьбу и пришли сюда.

Это я, чтобы сразу не разбежались, так приветствовал женский пол, который Сеня по моей просьбе пригласил в клуб для беседы. Кстати старше двадцати пяти не одной не было, вот Сеня жук.

— Вы все знаете о приближающимся празднике, двадцатилетия со дня рождения комсомола, вы – жены и дочери наших командиров, вы сами знаете как нелегка наша служба, как редко бываем мы дома. Еще реже присутствуем на праздниках и тем более концертах, так помогите организовать этот праздник-концерт для ваших мужей, братьев и красноармейцев. А теперь прошу по очереди подходить ко мне, будем знакомиться и вы мне расскажите кто что умеет.

Итак, мы имеем девять девушек, умеющих хорошо танцевать (какая девушка не умеет танцевать) вальс, мазурку и немного танго. К сожалению петь умели все, но только в хоре.

— Девушки, теперь слушайте меня, завтра с утра здесь будут красноармейцы, которых я отобрал для танца, но не умеющих танцевать, вам задание научить этих медведей движениям танца. Старшим завтра будет мой заместитель замполитрука Шишко Тарас Романович. Тарас, подойди сюда, вот прошу любить и жаловать.

— Николай Григорьевич, а под какую музыку нам танцевать.

— А под любую, главное – научить моих медведей правильно двигаться, а потом я покажу новый танец под новую музыку. На этом все, до свидания, все свободны.

Вечером проинструктировав Тараса о том чтó он должен делать в мое отсутствие и как, попутно съев с ним бутерброды и пирожки (опять остался без завтрака), улегся наконец спать.

Утром, забежав к своему любимому начальнику и выпросив штабной автобус на нужды к подготовке концерта и получив звиздюлей для профилактики, я на ГАЗ-05 мчался по нашим дорогам в Ленинград со скоростью 45 км в час, имея с собой аккордеон и 459 рублей которые я у себя нашел в старом сапоге. Сказав водителю, чтобы по приезду в город рулил к ближайшему справочному бюро, я принялся разглядывать все то, что мы проезжали, интересно ведь, первый раз еду в прошлом или это другой мир в смысле параллельный. Вот проехали поле и лес, лес чистый, не загаженный, без кульков, пластиковых бутылок, бумаг, битого стекла. Местные жители набирают воду из чистых ручьев и чистых речек, в моем времени эти ручьи и речки превратились в помойки и клоаки. И если сейчас люди используют речную воду для стирки и приготовления пищи, то в моем времени даже поливка огорода опасна из-за химии, которая находится в воде. Все, не буду о грустном, вон уже город показался.

— Девушка, вы не дадите мне справку с адресами ближайших музыкальных школ, училищ, консерваторий и еще где можно записать звуковое письмо, заранее спасибо.

— Вам придется немного подождать, товарищ командир.

— Хорошо, я подожду.

Примерно через полчаса, получив справку в справочном бюро, я ехал по первому адресу записывать звуковое письмо.

— А могу я записать звуковое письмо музыкальное? Инструмент у меня с собой.

Я сидел в кабинете с девушкой, которую мне представили как старшую смены в студии звукозаписи и включил все свое обаяние для того, чтобы она разрешила запись.

— Ну, я не знаю, мы такого еще не делали и кабинки у нас небольшие как вы там поместитесь с вашим инструментом, я не представляю.

— Вот на мне первом и попробуем, смотрите как хорошо, получится у вас появиться новая сфера услуг для наших советских граждан, где каждый советский человек сможет послать своей маме или любимой не только звуковое письмо но и музыкальное.

— Может вы, товарищ командир, попробуете в другом месте записать свое музыкальное письмо, у нас ведь нет такой возможности.

— Скажите, вы комсомолка?

— Конечно, я являюсь комсоргом на нашем предприятии.

— Вы можете помочь мне как комсомолка комсомольцу, я проездом в городе и вот я увидел вашу записывающую студию и мне так захотелось отправить музыкальное письмо одному человеку, ну вы понимаете, и искать другую студию у меня просто нет времени вон на улице стоит автобус, который ждет меня.

— Ладно, уговорили, давайте попробуем.

Хух, еле уболтал, теперь надо записать несколько пластинок для танца и пару мелодий без песен.

Меня провели к кабинкам, они были чуть больше, чем кабинки на почте, в которых находятся междугородние телефоны, из-за того, что там был стол, на котором стояла записывающая аппаратура (одна из первых записей "Техника-молодежи" 1937-11-12 стр 55), большой ящик с микрофоном и эбонитовыми наушниками. Покрутившись немного в этой будке и поняв, что играть я смогу только стоя в ней боком, я попросил зарядить аппарат и понеслось. Я, конечно, не виртуоз, но все, что я играл, я играл не в первый раз, по-моему получилось очень даже хорошо. Девушки только успевали менять пленку (для звукозаписи использовалась пленка как рентгеновский снимок), а вот девушек собралось вокруг очень много, но, правда, все стояли за дверями и только вытягивали шейки чтобы посмотреть на меня, такого замечательного.

— Какая красивая музыка, это ваше, вы сами ее пишете?

Это их комсорг, как самая главная здесь, засыпала меня вопросами, как только закончили записывать и я начал собираться.

— Нет, конечно, это я где-то услышал, запомнил и вот сегодня исполнил.

— А вы песни не пробовали писать на эту музыку?

Вот прицепилась на мою голову со своими вопросами, собираться мешает. Я укладывал аккордеон в футляр и сетовал о том, что забыл взять папку куда теперь бы смог положить пластинки.

— Писать песни не пробовал, но какие наши годы, да, кстати, у вас не найдется папки для бумаг, куда я смог бы положить пластинки а то я очень боюсь их помять или поцарапать.

И вот после полутора часов проведенных в студии звукозаписи, я с аккордеоном и подаренной папкой, едем по следующему адресу.

Директор курса музыкального образования, так до 1940 года назывались музыкальные школы, совсем не желал мне помогать и проявлял прям чудеса изворотливости и красноречия. Ну что ж, сам виноват, я понимаю, что действую грязно, не по правилам, но мне надо, одним словом сам напросился.

— А скажите мне, Петр Олегович, вы троцкист?

Вот так в лоб и сразу вижу, я его ошарашил, вон как рот разевает.

— Пппростите, тттоварищ командир, с чего вы взяли, я всегда поддерживал наше правительство и к троцкизму не имею никакого отношения.

— Возможно я ошибся, вы не троцкист, а принадлежите к зиновье-бухаринской группировке, но вы все равно враг народа.

— Да с чего вы взяли, товарищ командир.

— С чего я взял, ну слушайте. К вам приходит командир Рабоче-крестьянской Красной армии и просит оказать ему помощь в подготовке праздничного концерта, посвященного двадцатой годовщине рождения комсомола. Вы своим отказом в помощи саботируете и срываете концерт, в чьих интересах вы действуете, в этом разберется НКВД. И когда вся страна встала на борьбу с троцкистко-зиновьевско-бухаринской бандой, когда враги народа, ненавидящие Красную армию, нашу партию и комсомол, вы…

Короче, он сломался после фразы "…разберется НКВД", но я не мог остановиться, меня несло, и только заметив как клиент медленно съезжает со стула, закатив глаза, я умолк и кинулся ему помогать. Какой же я идиот, а если бы он загнулся? Побрызгав на него водичкой и слегка похлопав по щекам и приведя клиента в чувства, я продолжил свой спектакль для одного зрителя, а куда мне деваться, мне нужна его помощь.

— Как вы себя чувствуете, Петр Олегович, вам лучше, давайте я вам помогу сесть на диван. Что, не хотите?

— Э-э-э, товарищ командир, вы меня не так поняли, я готов оказать любую помощь нашей родной Красной армии, я просто вас не понял, простите старика.

Ну вот, чуть не довел до инфаркта, но довел человека до слез, какая я все-таки скотина и ведь абсолютно не чувствую никаких угрызений.

— Ну-ну, Петр Олегович, успокойтесь, давайте с вами заново попробуем понять друг друга я еще раз расскажу о своей проблеме а вы решите, сможете мне помочь или нет, хорошо.

Второй час играю на аккордеоне в каком-то классе, за столом сидят две девушки и парень, записывают партитуру, а я и еще восемь человек пытаемся изобразить то, что я наигрывал. Слух у меня хороший, память – тоже, музыку к песням могу разложить по инструментам, но проблема в другом, чем заменить синтезатор или к примеру электрогитары, вот и я не знаю. А директор наверное точно троцкист, дал студентов, музыкальные инструменты, выделил помещение, но ни дал не одного преподавателя и сам самоустранился. Типа все дал, всем обеспечил, а то, что у них ничего не получилось, виноват товарищ младший политрук, то есть я. Ну, товарищ директор, на вашу хитрожопость у меня есть винт. Я всех этих музыкантов, которых он мне выделил сагитировал выступить на моем концерте, плюс ребята подсказали и привели еще троих певцов и одну хореографичку или хореографа, не знаю как правильно. Принесли патефон, поставили мои пластинки с танцевальной музыкой и я с хореографом Зиночкой стали продумывать танец под эту музыку. Когда-то в школьную пору я танцевал под эту музыку хороший танец и, как ни странно, я прекрасно помнил все танцевальные па разученные тридцать лет назад, тьфу какие "назад", короче, в мои пятнадцать лет. В мою школьную юность проводились всякие смотры, конкурсы, олимпиады, слеты и еще многое другое. Вот в каком-то из этих мероприятий нашему классу надо было подготовить танец. Так вот, чьи-то родители нашли профессионального хореографа, и благодаря этому замечательному хореографу наш класс занял первое место среди таких же классов за лучшее исполнение танца. Но проблема была в том, что если я хорошо помнил и станцевал мужскую партию, то женскую я станцевать не смог, так как почти ее не помнил. Поэтому нам с Зиночкой пришлось почти заново придумывать танец, и под патефон исполнять придуманное Зиночкой и вспомненное мной. После обеда раздав певцам тексты песен и пластинки с музыкой, предварительно исполнив песни для того, чтобы они имели представление об их звучании, отправил их искать себе патефоны, пусть тренируются. Захомутав водителя нашего пепелаца, а то спит он, понимаешь ли, в кабине, когда у командира уже все в мыле… О, как складно получилось… и отдав его с Зиночке на растерзание вместо себя, отправился искать этого скрытого троцкиста, для еще одной неприятной для него беседы.

— Так вот, Петр Олегович, нужно, чтобы вы оформили всех этих ребят, которые помогают мне, в какую-нибудь, к примеру творческую командировку, практику до конца месяца или куда там вы отправляете студентов.

— Помилуйте, товарищ командир, это невозможно, у них идет учебный процесс и никуда отправить их я не могу. Я и так сделал для вас все, что мог.

Вот же какая скотина, быстро же он оклемался, он ведь может мне все испортить. Придется опять на него давить.

— Я-то помилую вас, товарищ скрытый троцкист, а вот органы НКВД за срыв известного вам мероприятия могут устроить вам процесс и не учебный. Если вам повезет, отправят белых медведей музыке учить, или карельскую березу заготавливать для музыкальных инструментов. Поэтому стоит мне сейчас позвонить из вашего кабинета и дождаться приезда опергруппы, как это замечательное учреждение получит нового директора. Ну что, звонить?

— Зачем звонить, не надо никуда звонить, вы меня опять не так поняли, простите, запамятовал ваше имя-отчество.

— Николай Григорьевич.

— Дорогой Николай Григорьевич, я просто выразил сомнения в целесообразности отрывать студентов во время их учебы на длительное время, но я не против.

— Помогать Красной Армии, вы считаете нецелесообразно?

— Ой, вы опять не так меня поняли.

— Да как же вас понять-то, вы мне скажите проще, отпускаете студентов или нет, два слова – да или нет.

— Да, да и еще раз да.

— Ну вот и отлично, сегодня подготовьте все документы, а завтра я их заберу, и студентов и документы, у вас ко мне есть какие-либо вопросы, нет, вот и хорошо, тогда до завтра, до свидания.

— До свидания, Николай Григорьевич.

Теперь надо пойти обрадовать студентов и ехать в часть договариваться с начальством, а потом, потом будет видно.

Вернувшись в аудиторию застал всю гоп-компанию о чем-то бурно спорящую.

— Ну как, товарищ младший политрук, что сказал директор?

— Все нормально, товарищи, вы до конца месяца поступаете в мое распоряжение, сегодня подготовят документы, а завтра мы с вами поедем в воинскую часть, где и продолжим наши репетиции. К завтрашнему утру вам надо подготовить себе вещи и инструменты, да еще не забудьте взять патефон и пластинки, что я вам оставил, а теперь задавайте вопросы.

И посыпались вопросы как из рога изобилия: где мы будем жить, что есть, как добираться, что еще брать с собой и т. д. и т. п. Еле от них отбрехался, так как сам еще не знал что, где и как. Все это знало только мое начальство, но оно не знало, что это на него свалилось, поэтому забрав размякшего от девичьего внимания водителя, я помчался в ближайший галантерейный магазин, где купил на все деньги яркой ткани на платья для танцовщиц. Пошьют платья они себе сами, девушки сейчас в большинстве своем рукодельницы, не то что в моем времени, а какие надо я наверное смогу вспомнить. Ну на сегодня вроде все намеченное сделал, пора в родную часть, чтобы успеть озаботить до вечера мое дорогое начальство.

И вот стою я перед начальством по стойке "смирно", и смотрю на него взглядом лихим и чуть придурковатым, жду решения своей участи.

— Скажите, Чуйко, а без привлечения гражданских лиц обойтись было нельзя, ведь есть же у нас в части музыканты, ну и те кто петь умеет, а?

Это командир дивизии Волков Иван Степанович, по-видимому неплохой дядька.

— Иван Степанович, а я ему говорил, что надо обходиться своими силами, так он, видите ли, мало того, что посторонних сюда пригласил, еще и девушек хочет сюда привезти.

Это батальонный комиссар Иванов Иван Иванович мой непосредственный начальник и командир.

— Подождите, Иван Иванович, пускай он сам сейчас объяснит, — комдив глянул на меня и добавил.

— И хватит строить из себя идиота, вы не в царской армии.

Хух, теперь можно и поговорить, все-таки комдив нам достался с адекватной реакцией.

Это большая удача, что они оба мне встретились, когда я подходил к штабу, а то ведь сейчас командир без комиссара и комиссар без командира никаких решений не принимают. А я потом бегай от одного к другому, один разрешит, другой запретит, одному объясни, другому объясни – вот день и пропал.

— Понимаете, товарищ комдив, все наши музыканты и певцы месяц назад демобилизовались, то что прислали на замену может только окопы копать или не копать – ни музыкантов ни танцоров среди них нет.

— Как нет, я же тебе разрешил брать из других подразделений людей, умеющих играть и танцевать. Иван Степанович, видите, он провалит нам все мероприятие, мы опозоримся перед командующим, я вам говорил, надо убирать этого деятеля и ставить другого.

Ого, вот это перл, прям как в кино, заберите у них брак и выдайте им другой, вон как комдив на него зыркнул, тоже наверное понимает, какая цаца нам досталось.

— Продолжайте, Чуйко.

— Товарищ комдив, из тех людей, что я выбрал, играть на музыкальных инструментах умеют пара человек, остальных только обнять и плакать – самоучки, насчет танцоров я вообще молчу, танцевать не умеет никто, деревенские пляски танцем назвать нельзя, с ними можно поставить один, максимум два номера. Вот я и взял на себя смелость договорится с музыкальной школой, чтобы они помогли нам с концертом своими музыкантами и певцами. Очень не хочется ударить в грязь лицом перед командующим.

— А вот зачем он, товарищ комдив, девушек набрал, пусть скажет нам.

— Товарищ полковой комиссар, я считаю, что концерт без девушек – это не концерт, это сборище мужиков.

— Сколько ты пригласил.

— Пятнадцать человек.

— Ну что, комиссар, может дадим ему шанс, видишь как переживает за родную дивизию, не хочет, чтобы мы опозорились.

— А где мы их поселим, ну, парней можно в казарме, а девушек где?

— Товарищ комдив, товарищ полковой комиссар, я все обдумал, можно я скажу.

— Ну говори, думальщик.

— У меня в клубе есть четыре гримерки, если там прибраться и поставить койки, там поместятся все. В клубе кухня есть небольшая и душевая с туалетом и по расположению части шататься не будут.

— Как-то сумбурно ты говоришь, волнуешься наверное, так поздно волноваться, ты уже все сказал и все сделал. Как, комиссар, дадим ему шанс?

— Я бы не давал но деваться некуда, я согласен, сегодня я пришлю красноармейцев для уборки и пусть твой старшина придет, получит продукты и спальные принадлежности. Все, убирайся, чтобы глаза мои тебя не видели. Да, чуть не забыл, с завтрашнего дня мы переходим на зимнюю форму одежды.

Я козырнул и бегом ломанулся к себе в клуб. Надо напрячь как можно больше народа сегодня, чтобы не заниматься этим завтра. Одним словом вечер прошел в беготне.

7

— Стоп-стоп-стоп, прекратили играть, что это за игра – кто в лес, кто по дрова. Баянисты, а что вы играете, это не "Прощальная комсомольская", это какой-то похоронный марш. Вы ритм слышите, пластинка для кого играет?

Это я руковожу сборным оркестром Красной армии в лице нашей дивизии, пытаемся выучить уже как неделю две песни. На большее их не хватит, ребята хоть и стараются, но кроме двоих, все остальные – индивидуалисты-самоучки и играть в оркестре не умеют, а времени осталось всего пять дней. Вся надежда только на студентов музыкального училища, вот у них все хорошо, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Пока я вожусь с красноармейцами, студенты почти подготовили пять номеров музыкальных и один танцевальный. Хотя возможно, я на себя наговариваю, танец, как это ни странно, получился почти сразу, хотя его и танцевали вчерашние крестьяне, а все почему, а потому что я нашел танец который мои красноармейцы знают чуть ли не с пеленок. Вспомнил я об этом танце случайно, как-то проходя мимо отдыхающих в курилке красноармейцев, услышал как один из них, натирая бархоткой сапоги, напевал "Ой ты, Порушка-Параня, ты за что любишь Ивана?" И тут меня посетила как мне казалось замечательная идея, я вспомнил отличный сериал который смотрел семьдесят семь лет тому вперед – "Сваты. 5-й сезон", так вот там Степанович вместе с Берковичем исполнили гениальный, я так считаю, народный танец "Топотуха", правда слова у песни были другие там звучала, Варенька-Варенька, ну да это не важно, музыка одна и та же. Поэтому, взяв ноги в руки, я помчался в клуб чтобы как можно быстрей донести свою идею в массы. Пока бежал, меня посетила еще одна идея, что если совместить, топотуху, с ирландской чечеткой. Чечетку сплясать наверное никто не сможет, а вот саму идею синхронного танца большой группы танцоров можно позаимствовать. Идея моя понравилась, оказалось, что в деревнях что-то подобное было еще с царских времен, чечетка не чечетка но больше похоже на степ. Вот мы с парнями и выбрали самые лучшие и простые па из всего, что они мне по очереди показывали, а потом и исполнили, задорно с молодецким посвистом. Но надо тренироваться еще, чтобы все пятнадцать человек танцевали как один, как одно тело. Зиночка посмотрев наши пляски тут же моих танцоров припахала для кадрили, что мы с ней придумали, но там они танцуют уже в паре с женами и дочерями командиров. Поначалу я опасался за солдатиков, а ну как какой-нибудь летеха приревнует солдатика к своей жене, подруге, невесте, могли разгореться нешуточные шекспировские страсти. Возможно, с членовредительством и, не дай бог, смертоубийством. Но нет, должен отдать должное красным командирам, они понимали, что станцевать с партнершей и не обнять ее за талию невозможно, к тому же сами командиры вечером обязательно присутствовали на репетициях, даже пару раз пришлось всех выгонять потому что начали мешать и смущать моих артистов своими криками восторга и хлопаньем в ладоши. В общем, оставив музыкантов и дальше мучить инструменты, пошел к себе в комнату, где меня наверное уже ожидал Сеня. Сеню я тоже припахал на участие в концерте, пообещав ему лавры юмориста разговорного жанра. А как он хотел, чтоб я пропустил такую колоритную фигуру, он же вылитый персонаж из рассказа Евдокимова "Из бани", где "Морда красная…", вот этот-то рассказ мы с Сеней и учим втайне от всех, будет сюрприззз. Сеня, когда прочитал воспроизведенный по памяти мною рассказ, долго ржал, при этом упал со стула и, держась за живот, не мог успокоиться, пока я не вылил на него кружку воды. Теперь вот учим, спрятавшись от всех у меня в комнате.

— Сеня, гад, хватит лыбиться, ты должен говорить серьезно, вздыхать тяжко, вроде ты раскаиваешься но пока не знаешь в чем, а ты опять лыбишься. Пойми, будешь улыбаться когда рассказываешь смеяться будут с тебя а не с рассказа.

— Ну и зануда ты, Колька, стал, прям как наш комиссар.

— Ты давай не отвлекайся, начинай сначала… Так, молодец, теперь после фразы "Че делаешь-то! Второе весло уже сломал! Чем теперь гребсти-то будешь? Иди давай отсюдова…" сделай удивленно-добродушное лицо – ты ведь добрый и никому зла не желаешь.

— Ага, добрый я.

И Сеня опять заржал как конь, тьфу ты, ну что ты с него возьмешь. Вот так я с ним и мучаюсь, а куда деваться, обещал сделать звездой, будет он у меня звездить, никуда не денется.

Пока Сеня перед большим зеркалом, которое незнамо где достал Тарас, кривлялся, пытаясь читать без смеха, я перебрался за стол где меня заждался мой обед. Ем я сейчас вместе со своими студентами еду, приготовленную женскими руками, в столовую не хожу, ну ее. Утром готовят студентки, в обед кто-то из командирских жен, не занятых в концерте, но присутствующих почти на каждой репетиции и пытающихся помочь нам хотя бы в бытовом плане, вечером опять студентки. Что там сегодня у нас на обед было, приподымаю крышку со стоящей на столе сковородки. Ого, жареная картошечка с салом и малосольные огурчики и капустка квашеная с брусникой в отдельной тарелочке, это какой-то праздник сегодня, вчера были макароны по-флотски, а позавчера суп из пшенной каши с пшенной кашей. Что-то чувствую какой-то дискомфорт, тихо почему-то. Я посмотрел на Сеню, его взгляд напомнил мне кота из мультика про Шрека.

— Коля, может я пока прервусь, щас перекусим, а потом я продолжу. Ты как, за?

— Семин, как говорил один умный человек, чтоб к артисту пришло вдохновение, артист должен быть голодным. Поэтому пока не расскажешь без своей улыбочки, фиг что получишь.

— Жмот ты, Коля, тут же на двоих и то много будет, а ты своему товарищу кусочек хлеба пожалел, эх ты.

— Ладно, уговорил, корочку хлеба я тебе выделю, давай присаживайся хитропоповец ты наш.

Следующие пятнадцать минут прошли в молчании которое прерывалось стуком ложек о сковородку да хрустом огурцов.

— Ну вот, поели, теперь можно и поспать, — голосом мультяшного персонажа пошутил я.

— Как это поспать, а работать кто будет? — Сеня не смотрел мультик, поэтому юмора не понял, а смотрел на меня очень даже недоуменно-осуждающе.

— Сень, это шутка.

— А-а-а.

— Сеня, у меня есть к тебе разговор, о котором никто не должен знать.

Семин отложил в сторону недоеденный огурец и, посмотрев на меня серьезным взглядом, сказал.

— Говори.

— Ты ведь помнишь, что я потерял память?

— Помню.

— Я хочу чтобы ты помог мне ее вернуть.

— Ты только скажи как, и я сделаю все, что смогу.

А голос у него все же напряженный, он что, ждет, что я ему покушение на члена правительства предлагать буду.

— Видишь ли, я забыл как разбирается и собирается оружие, я не помню ни одного устава, я не знаю, что вообще должен делать младший политрук, я не готов к любым боевым действиям и если я об этом сообщу нашему начальству, меня просто уволят из армии.

— Фу-у-у-ух, я думал у тебя что-то серьезное, а у тебя… — он покрутил рукой возле головы и чтоб показать что моя проблема не стоит выеденного яйца махнул рукой, при этом заметно расслабившись.

— Какое оружие ты забыл?

— Все, Сеня, все – наган, ТТ, винтовка, автомат, пулеметы, ну говорю же все.

— Значит так, Коля, твоей беде я могу помочь совершенно официально но через магазин, ПИВО-ВОДЫ, начальство наше даже одобрит твое рвение. Смотри, ты обращаешься к своему начальству полковому комиссару Иванову, что хочешь повысить свою военно-профессиональную подготовку, ну к примеру хочешь лучше всех стрелять, быстрее всех разбирать-собирать, одним словом стать примером для красноармейцев. Оно тебя горячо поддерживает и направляет ко мне в роту для тренировок, где я тебя уже официально учу всему, что знаю сам. Как тебе мой план?

— Отлично, Сень, я сам почему-то не догадался, только обращусь я после концерта сам видишь, времени нет совсем, а теперь мой дорогой и прожорливый, хорош болтать – вперед к зеркалу, рассказывать свою сто первую рассказку.

— Товарищ младший политрук, вас вызывает комдив, срочно.

Глянув мельком на посыльного я махнул рукой своему музыкально-танцевальному коллективу.

— Продолжаем репетицию, я скоро, веди давай, Сусанин.

— Я не Сусанин, я – Колесников, товарищ младший политрук.

— Ну веди, давай, Колесников.

Одев шинель и буденовку (мечта золотого детства), мы побежали, ибо когда тебя вызывает начальство, это как правило, не для объявления благодарности, а как раз наоборот.

— Товарищ полковник, младший политрук……

— Подойди сюда, — не дав мне доложить, произнес комдив.

— Скажи мне, Чуйко, только подумай хорошо, ты сможешь подготовить концерт или нет, пока у нас есть время отказаться от проведения концерта, ведь на кону не только концерт, но и твоя судьба, ты представляешь, что с тобой сделают за срыв и из Крестов ты уже не выйдешь. Мне комиссар предлагает снять тебя с должности и отправить в полк и я почти согласился, когда у тебя неожиданно появился защитник в лице моей жены. Так вот, она говорит что у тебя может получиться. Затем и вызвал, чтобы лично узнать – справишься или нет?

— Товарищ полковник, я не знаю как вас убедить, я могу только сказать, Я – СПРАВЛЮСЬ.

— Ладно, Чуйко, иди, верю я тебе и жене своей верю, понимаешь меня.

— Да, товарищ комдив, понимаю.

Отдав честь и повернувшись кругом, я вышел из кабинета и пошагал к своим музыкантам, до концерта оставалось три дня.

Сидя в зале я смотрел и слушал как все по очереди показывали свои номера, когда в зал вошла жена комдива Галлия Тутаевна с двумя женщинами, несшими несколько бумажных пакетов. По слухам, ходившим в дивизии, жену свою наш комдив то ли украл, то ли отбил у какого-то курбаши, когда воевал с басмачами в Средней Азии.

— Вот, Коля, мы сделали то, что вы нам нарисовали, не скажу, что нам всем это не понравилось, понравилось очень, только слишком необычно и девушки немножечко стесняются.

— Здравствуйте, Галлия Тутаевна.

— Здравствуй, Коля, вот тут сарафаны с косынками, как ты и просил и эта громадная рубаха, даже не знаю, кому она подойдет, наверное и твоему Семину будет велика.

— Так Сене она и пойдет, а вы плечи на рубахе накладными сделали?

— Сделали, а зачем, у него и так плечи очень большие, а с этой рубахой вообще неохватные станут.

— Галлия Тутаевна, это нужно для его сценического образа этакого добродушного человека-медведя, да вы скоро сами увидите и поймете.

— А когда?

— Завтра, Галлия Тутаевна, завтра после обеда, приходите с мужем на генеральную репетицию, там все и увидите и услышите. А теперь пускай наши девушки переодеваются и на сцену.

Ну вот, совсем другое дело, отличные сарафаны получились и девчонки в них прекрасно смотрятся, правда длина немного короче, чем сейчас носят, но ведь это танцевальные платья, на сцене наверное такие можно. Не будут же они в длинных платьях танцевать кадриль образца восьмидесятых. Наверное я ввел в моду ношение короткого платья. Не мини, конечно, но для этого времени и по колено – уже революция, сейчас ведь носят по щиколотку, как бы не побили меня за это нововведение. Хотя навряд ли, вон девчонкам нравится, вон у же кокетничают – знают, что хорошо выглядят.

— Так, разобрались по парам. Музыканты, приготовились, начали.

8

Праздничный день начался как обычно – подъем, зарядка, завтрак, а вот после завтрака приехало оно, большое начальство аж на пяти автомобилях, не считая автобуса с охраной, и началось. Вначале построение на плацу, затем самые главные сказали поздравительные речи каждый минут по двадцать, ну а потом…

— Равняйсь! Смирно! Для прохождения с песней! Поротно, первая рота прямо, остальные напра-во, шагом – марш.

Досмотреть и дослушать мне помешал посыльный.

— Товарищ младший политрук, комдив передал, что после парада все придут сюда к вам.

— Хорошо, свободен.

Я отошел от окна из которого наблюдал за действиями моих однополчан и направился к своим артистам.

— Ну что, товарищи артисты, вот и наступил наш черед показать всем как мы подготовились к празднику. Помните, что судить вас за выступления никто не будет, в зале будут находиться ваши друзья, родные, знакомые, для которых вы и будете выступать и показывать свое мастерство и я верю, что после этого концерта многие захотят научиться тому, что умеете вы, станут подражать вам, потому что вы лучшие.

9

— Здравствуйте, товарищи. Мы начинаем наш концерт посвященный 20-летию нашего комсомола. Сегодня перед вами выступят не профессиональные артисты, а ваши товарищи, жены наших командиров и учащиеся музыкальной школы. Мы все очень старались и оценивать свой труд мы будем по вашим аплодисментам. Открывает наш концерт песня о первых комсомольцах, которые ушли защищать молодую Советскую республику. "Прощальная комсомольская".

Фух, вот это я дал, сам не ожидал от себя такого красноречия и почти на негнущихся ногах ушел за кулисы, а на сцену в это время выходил хор которому суждено было начинать концерт. Солисты отказались выступать отдельно от хора и я разрешил петь в хоре но только в первом ряду, что поделаешь, если им страшно. Забежав, наконец, за кулисы, где разместились музыканты, потому что если посадить их на сцене вместе с хором то танцевальный коллектив не сможет выступить из-за тесноты – у нас все-таки не Большой театр. Так, хор занял свои места, музыканты готовы, как скажет Гагарин, "Поехали". И началось…

Дан приказ: ему – на запад,

Ей – в другую сторону…

Уходили комсомольцы

На Гражданскую войну.

Уходили, расставались,

Покидая тихий край.

"Ты мне что-нибудь, родная,

На прощанье пожелай".

И родная отвечала:

"Я желаю всей душой, —

Если смерти, то – мгновенной,

Если раны – небольшой.

А всего сильней желаю

Я тебе, товарищ мой,

Чтоб со скорою победой

Возвратился ты домой".

Он пожал подруге руку,

Глянул в девичье лицо:

"А еще тебя прошу я —

Напиши мне письмецо".

"Но куда же напишу я?

Как я твой узнаю путь?" —

"Все равно, — сказал он тихо,

Напиши… куда-нибудь!"

Дан приказ: ему – на запад,

Ей – в другую сторону…

Уходили комсомольцы

На Гражданскую войну.

Пока исполнялась песня, я посматривал свои записи, быть конферансье – это вам не хухры-мухры, можно от волнения и текст забыть или объявить не ту песню или номер, в зал я не смотрел, чтобы не пугаться, я ведь тоже первый раз выступал перед такой аудиторией. Так, вот и аплодисменты. Нормальные такие, ну так песня для них не новая, но в данный момент очень популярная. Пора, мой выход.

— Наш концерт продолжает песня о Гражданской войне, "А ну-ка, шашки подвысь", исполняют солист красноармеец Зимин и сводный хор.

Вон начальство зашевелилось, не слышали вы такой песни, а мы посмотрим, как вы будете на нее реагировать. Не зря я ее с детства полюбил. И певца замечательного подобрал, не Мулерман, но с Лещенко будет почти на равных.

А ну-ка шашки подвысь,

Мы все в боях родились,

Нас крестила в походах шрапнель.

Пеленала шинель,

Да шальная метель

Колыбельные песни нам пела.

А ну-ка шашки подвысь,

Мы все в боях родились, мы в боях родились.

Наш командир удалой,

Мы все пойдем за тобой,

Если снова труба позовет.

Если пуля убьет,

Сын клинок подберет

И пощады не будет врагу.

Наш командир удалой,

Мы все пойдем за тобой, все пойдем за тобой.

А мы пришпорим коня

И до победного дня

Будем вместе в едином строю.

И Отчизну свою,

И родную семью

Защитим мы в смертельном бою.

А ну-ка шашки подвысь,

Мы все в боях родились, мы в боях родились.

Наш командир удалой,

Мы все пойдем за тобой, все пойдем за тобой.

Ого, как их проняло, аж встали, хлопая. Да, заводная песня, согласен, вон у генералов как глаза блестят, вспомнили, наверное, свою юность. То ли еще будет. Так, пора мне, мой выход.

— Песня "С чего начинается Родина", исполняет учащийся Ленинградского музыкального училища Александр Земнухов и сводный хор нашей дивизии.

С чего начинается Родина?

С картинки в твоем букваре,

С хороших и верных товарищей,

Живущих в соседнем дворе,

А может она начинается

С той песни, что пела нам мать,

С того, что в любых испытаниях

У нас никому не отнять.

С чего начинается Родина…

С заветной скамьи у ворот,

С той самой березки, что во поле

Под ветром склоняясь, растет.

А может она начинается

С весенней запевки скворца

И с этой дороги проселочной,

Которой не видно конца.

С чего начинается Родина…

С окошек, горящих вдали,

Со старой отцовской буденовки,

Что где-то в шкафу мы нашли,

А может она начинается

Со стука вагонных колес,

И с клятвы, которую в юности

Ты ей в своем сердце принес.

С чего начинается Родина…

Ах, как хорошо поет, вот что значит профессионал, и зал реагирует отлично. Вон, опять генералы встали и с ними весь зал, стоя слушают. Охренеть. Это что же я тут устроил?

Генералы и многие другие, но не молодежь, стояли и мне хорошо было видно из-за кулис как по их щеках текли слезы. Молодым эту песню наверное так не прочувствовать, для этого надо немного больше прожить. Таких аплодисментов мне слышать не приходилось или это называется овациями, вернее, продолжительными и несмолкаемыми. Наверное, мне пора, а то они будут долго хлопать. И я вышел на сцену как и все хлопая в ладоши все еще кланявшемуся певцу.

— Ну а теперь, дорогие товарищи, давайте отпустим, наконец, нашего Александра и продолжим наш концерт.

Я подождал, пока все немного успокоятся и рассядутся по своим местам, проводил взглядом уходящего певца и продолжил.

— Сейчас перед вами выступит танцевальный коллектив нашей дивизии с танцевальной композицией "Топотуха", под исполнение песни, "Порушка-Параня". Прошу на сцену.

Пока ребята выходили, я заметил, как из-за кулис мне машет рукой Зина с растерянным выражением лица, что-то случилось. Включив дежурную улыбку, я поскакал к Зиночке.

— Зин, в чем дело?

— Семин отказывается выходить на сцену, хотел уйти я закрыла его в гримерке, он стучит там и ругается, а я испугалась, не знаю что делать.

— Веди, давай быстрей, хотя нет, бегом ко мне в комнату, там под кроватью бутылка коньяка, неси в гримерную, давай, Зина, давай.

Как не вовремя-то, эх, Сеня, Сеня. Подбежав к гримерке, в которую закрыли Сему, я услышал его удары в дверь и ругань.

— Сень, это я, Николай, отойди от двери, я ее сейчас открою.

В замочной скважине дверей торчал ключ который я провернул и открыл дверь, на пороге стоял злой Сеня и сверлил меня взглядом. Надо его чем-то ошарашить, сбить с толку, а то этот медведь может в самом деле уйти.

— Фу, Сеня, ты цел, — я бросился его обнимать и тискать, краем глаза, так можно и косоглазие заработать, наблюдая за его уже ошарашенным лицом.

— Сеня, присядь, у тебя ничего не болит, голова не кружится, как ты себя чувствуешь, — начал тараторить я, чтоб еще больше сбить его с толку.

— Коль, а что случилось и перестань меня лапать, я тебе не девка.

— А ты точно хорошо себя чувствуешь?

— Точно, я это, Коль, хотел тебе сказ…

— Молчать, — я не дал ему закончить, потому что знал что он скажет.

— Я лечу сюда думая, что мой лучший друг лежит при смерти, ведь только это может не дать Семену Семину участвовать в концерте… Я сказал, молчать, и ему нужна помощь. А ОНО, да именно ОНО, после того как на него было потрачено уйма времени и сил становится в позу обиженного страуса и заявляет что не пойдет на сцену.

И плевать ему на друзей, коллектив, товарищей которые ждут его выступления, на меня наконец, собственный страх ему видите ли, важней. Какой ты тогда нафиг друг, товарищ, комсомолец, наконец. Запомни, Сеня, своим отказом выступать ты меня отправляешь туда, откуда сам и вытащил или тебе хочется, чтобы я вспомнил изумительный вкус баланды, так я его не забыл.

— Коль ну что ты в самом деле, я же не отказываюсь – мне как-то страшно стало, когда я в зал глянул, там столько народу, просто жуть.

Он сидел низко наклонив голову, наверное, чтобы не встречаться со мной взглядом и теребил низ рубахи, уши его были красные будто намазанные красной губной помадой.

Тут открылась дверь и показалась запыханная Зина с бутылкой в одной руке и тремя стаканами во второй, А-БАЛ-ДЕТЬ. Спроси ее сейчас, зачем три стакана, сама не найдет что ответить.

— Заходи, Зин, давай что принесла, спасибо, дальше я сам, — подождав, пока она вышла, крепко закрыв за собой дверь, я повернулся к этому испуганному медведю.

— Сеня, ты смотри на свое выступление проще, представь, что выступаешь перед своей ротой, кстати, там и твоя рота сидит, ты ведь своей роты не боишься, нет? — дождавшись, когда он кивнет головой, я продолжил.

— И вот представь, в твою роту пришли знакомые твоих красноармейцев, и чтобы всем было слышно, ты залез на возвышение и оттуда их смешишь. А теперь давай по сто пятьдесят для храбрости и я побежал объявлять следующий номер, а потом твой. Ну как, не подведешь меня?

— Нет, Колька, теперь не подведу, беги, можешь на меня рассчитывать, а коньяк мы после выступления выпьем.

Выбежав из гримерной комнаты, я понесся на сцену, потому что аплодисменты еще звучали, и мои танцюристы уже начали появляться за кулисами. Подождав, пока последний выйдет со сцены и сам немного успокоившись, я снова включил радушную улыбку и вышел на сцену.

— А сейчас выступает сводный ансамбль песни и пляски с плясовой композицией "Кадриль". Прошу поприветствовать наших артистов.

И, хлопая в ладоши, удалился за кулисы. На сцену вышли наши девушки в красивых, ярких и немного укороченных сарафанах, что даже за кулисами был слышен вздох восхищения, а также парни, переодетые в косоворотки различных цветов которые где-то то ли выменял по бартеру, то ли выпросил мой замполитрука, замначклуба Шишко Тарас, большое ему за это спасибо. А со сцены уже полилась музыка.

Когда-то россияне —

Ванюши, Тани, Мани,

Танцуя на гулянье,

Открыли новый стиль:

Штиблеты и сапожки

Под русские гармошки,

Под бересту и ложки

Прославили кадриль.

Теперь почти забытая,

Гитарами забитая,

Но все же непокорная,

Жива кадриль задорная.

Эх…

Та ри да ри да ра та,

Та ри да ри да ра та,

Та ри да ри да ра та,

Та ри да ри да.

На дедов мы похожи,

Веселье любим тоже,

Кадриль забыть не можем —

Улыбка в ней и стать.

Окончена работа,

Опять пришла суббота,

И нам с тобой охота

Кадриль потанцевать.

Кадриль моя сердечная,

Старинная, но вечная,

Фабричная, колхозная,

Смешная и серьезная.

О, как задорно поют и танцуют. Не, ну а что, заводная песня, заводной танец, вон и в зале кого вижу, ногами потихонечку притоптывают, а начальство от них не отстает, отсюда хорошо видно как они улыбаются, а раз улыбаются, значит нравится. Так, где мой Сеня, сейчас его будет выход. Ага, вот он.

— Ну ты как, Сень, готов, сейчас твой выход будет и помни главное – не бойся, тебя там не съедят.

Мы подождали пока начали стихать овации и я вновь пошел на сцену.

— А сейчас, дорогие товарищи, перед вами выступит артист разговорного жанра, всем вам хорошо известный Степан Семин с миниатюрой "После бани", прошу на сцену.

И подмигнув Сене, удалился за кулисы готовить следующий номер. Пока я разговаривал с одними, давал указания другим, покрикивал на третьих, из зала раздавался рев, смех, какие-то непонятные звуки, похожие на хрипы и стоны больных людей, собранных вместе.

Надо пойти посмотреть, интересно все-таки, подойдя к кулисам и выглянув я увидел как говорил один киношный персонаж картину маслом. Сеня стоял, молчал, видно ждал, пока успокоятся. В зале же была вакханалия, одни сползли со стульев на пол и бились в конвульсиях от хохота, другие держались за животы низко наклоняясь, третьи зажимали лицо руками и т. д. и т. п., начальство на полу не валялось, но за животы держалось и у всех морды красные. На сцене хор почти весь лежал на лавках, а кое-кто и на полу, они ведь тоже не слышали этого рассказа. Блин, а я хотел сейчас песню объявлять, они же ее сейчас не услышат даже… Что делать, что делать… О, придумал, махнув Сене, чтоб закруглялся, сам побежал к моим танцюристам.

— Парни, выручайте.

— Что случилось, товарищ младший политрук? — они с тревогой смотрели на меня и прислушиваясь к шуму доносившемуся из зала, они находились в дальней гримерной комнате, поэтому не знали что происходит.

— Нужно выступить еще раз, но хор и музыканты вам помочь не смогут.

— Это как, без музыки и хора?

— Да и идти надо сейчас, сможете? Надо, ребята, очень надо. Выручайте, комсомольцы.

— Мы постараемся, товарищ младший политрук.

— Тогда пошли.

Выйдя на сцену и сказав удивленному Сене, который так и не закончил свою миниатюру, чтобы поклонился и уходил.

Начал объявлять в зал который меня даже не слышал.

— По просьбе зрителей выступит танцевальный коллектив нашей дивизии с танцевальной композицией "Топотуха".

И, махнув ошарашенным от увиденного парням, смылся за кулисы.

Пока ребята отдувались, танцуя без хора и музыки, я навестил музыкантов, где почти всем начал раздавать отнюдь не пряники, двое для успокоения даже получили совсем не легкое похлопывание по щекам.

— А ну, приходим в себя, работнички смычка и барабана, сейчас парни закончат танцевать без вашей музыки, а потом если кто-то не сможет нормально сыграть, то отправится на Север учить белых медведей игре на балалайке.

Пришлось попугать этих икающих от переполнявшего их смеха в сущности мальчишек для того, чтобы они отвлеклись и успокоились и смогли, наконец, закончить этот концерт.

Все, побежал на сцену а то вон парни топотать сейчас закончат. Выглянул из-за кулис и удовлетворенно хмыкнул, как и ожидал, все уже успокоились и с удивлением и немного ошарашенно смотрели на сцену, где молчаливо и без музыки топали мои танцоры.

— Спасибо, Колька.

Я аж подпрыгнул от неожиданности.

— Ты чего подкрадываешься, Сень, у меня чуть штаны сзади не наполнились.

— Извини, не хотел я думал…

— Сеня, подожди, сейчас я объявлю песню, а ты, пока ее будут исполнять, соберешь всех возле кулис для заключительной и сам чтоб здесь был, понял.

— А… ладно, понял.

— Сень, не тормози.

— Чего не делай?

— Соображай, говорю, быстрее. Все, мне пора.

Выйдя на сцену я пару минут просто стоял и смотрел в зал и ждал когда закончатся немного жидковатые аплодисменты, жидковатые не оттого, что ребята плохо станцевали, а потому что зрители пришли в себя и возможно поняли для чего был этот танец.

— Следующая песня посвящается людям, которые первыми подымались в атаку, первыми выходили на клич "Добровольцы, шаг вперед", которые сейчас исполняют свой интернациональный долг в далекой Испании. Песня называется "Комсомольцы-добровольцы", исполняют солисты Андрей Минайлов и сводный хор.

Хорошо над Москвою-рекой

Услыхать соловья на рассвете,

Только нам по душе непокой,

Мы сурового времени дети.

Комсомольцы-добровольцы,

Мы сильны нашей верною дружбой.

Сквозь огонь мы пойдём, если нужно

Открывать молодые пути.

Комсомольцы-добровольцы,

Надо верить, любить беззаветно,

Видеть солнце порой предрассветной,

Только так можно счастье найти!

Поднимайся в небесную высь,

Опускайся в глубины земные!

Очень вовремя мы родились,

Где б мы ни были – с нами Россия!

Комсомольцы-добровольцы,

Мы сильны нашей верною дружбой.

Сквозь огонь мы пойдём, если нужно

Открывать молодые пути.

Комсомольцы-добровольцы,

Надо верить, любить беззаветно,

Видеть солнце порой предрассветной,

Только так можно счастье найти!

Лучше нету дороги такой,

Всё, что есть, испытаем на свете.

Чтобы дома, над нашей рекой,

Услыхать соловья на рассвете.

Комсомольцы-добровольцы,

Мы сильны нашей верною дружбой.

Сквозь огонь мы пойдём, если нужно

Открывать молодые пути.

Комсомольцы-добровольцы,

Надо верить, любить беззаветно,

Видеть солнце порой предрассветной,

Только так можно счастье найти!

И снова бешеные овации, ой, чувствую после этого концерта у меня будет куча проблем, как хороших, так и не очень.

— Зина, Сеня, вы все помните?

Стоящие рядом со мной Зина и Степан синхронно кивнули головами.

— Как только я начну говорить, все выходят на сцену.

— Да помним мы сколько можно, Колька, не занудствуй. Лучше иди давай, а то зрители себе все руки поотбивают.

— Дорогие товарищи вот и подошел к концу наш концерт, мы очень надеемся что вам он понравился, сейчас на сцену выходят все, кто принимал участие в подготовке и проведении праздничного концерта, чтобы исполнить заключительную песню и надеемся что вы нам поможете. Итак, "Интернационал".

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Никто не даст нам избавленья —

Ни бог, ни царь и ни герой.

Добьёмся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

Чтоб свергнуть гнёт рукой умелой,

Отвоевать своё добро,

Вздувайте горн и куйте смело,

Пока железо горячо!

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Лишь мы, работники всемирной

Великой армии труда,

Владеть Землёй имеем право!!

Но паразиты – никогда!

И если гром великий грянет

Над сворой псов и палачей,

Для нас всё также Солнце станет

Сиять огнём своих лучей!

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Весь зал встал и, забивая оркестр, очень мощно подхватил "Интернационал", я тоже стоял на сцене и открывал рот, имитируя, что пою, так как кроме первого куплета и припева слов не знал. С последними словами гимна я объявил об окончании концерта.

— Уважаемые товарищи, наш концерт окончен, всего вам доброго, до свидания.

И через пару секунд послышалось с разных концов зала: Взвод связи, встать на выход… комендантская рота… химики на выход. Ну наконец-то закончилось это кошмарное утро, посмотрев на часы, вот это да еще и одиннадцати нет. Это получается концерт всего час шел, а по ощущению часа три, тогда пора сваливать, пока не припахали отцы-командиры.

— Младшего политрука Чуйко к командиру.

Тьфу ты, опять не успел, ну тогда будем получать пряники от начальства спонтанно, (а хотелось обдуманно) что дадут.

— Давай, Колька, иди, начальство не любит ждать, — Сеня слегка ткнул меня кулаком в плечо.

Возле сцены собралось все начальство с приближенными, они о чем-то разговаривали и негромко посмеивались. Вот туда я и направился. Подойдя к этой колоритной группе, я подошел к своему комдиву, стоящему рядом с командующим Ленинградским военным округом комкором Хозиным и обращаясь как бы ко всем, представился.

— Инструктор политотдела дивизии, временно исполняющий обязанности начальника дивизионного клуба Красной армии младший политрук Чуйко.

Хозин оглянулся на комдива 92-й стрелковой дивизии Волкова и на полкового комиссара Иванова.

— Почему временно и почему младший политрук?

— Товарищ комкор, я могу объяснить, — это влез со своими объяснениями полковой комиссар Иванов.

— Временно потому что предыдущий начальник клуба был осужден как враг народа, и пока не прибыла замена, назначили младшего политрука Чуйко, которого тоже арестовало НКВД и вот дней пятнадцать назад его выпустили.

— Если выпустили, значит не виновен, так, товарищ Софин? — обратился Хозин к полковнику, стоящему рядом, на рукаве у которого был шеврон со щитом и мечом.

— Да, товарищ комкор, если выпустили, значит проверенный и надежный товарищ.

— А скажи-ка мне политрук, что за песни, откуда, я никогда их не слышал, но за душу берут.

— Товарищ комкор, из-за потери памяти, я не помню, где слышал эти песни, но посчитал их достойными этого концерта.

Тут выступив вперед опять влез наш комиссар Иванов.

— Он врет, товарищ комкор, мне доложили, что он сам писал и музыку сам придумал.

Ну что за человек, везде без мыла залезет, не хотел я брать на себя авторство, но видимо придется, и мне еще интересно кто ему стучит на меня, какая крыса завелась и одна ли.

— Ты смотри, он еще скромный, что скажешь, политрук Чуйко?

— Младший политрук, товарищ комкор, не хотел я брать на себя авторство, вдруг не понравились бы.

— Понравились и очень, а насчет… — Хозин посмотрел но нашего комдива.

— Иван Степанович, я думаю, что политрук Чуйко достаточно проходил в ИО и приказ о назначении ПОЛИТРУКА Чуйко НАЧАЛЬНИКОМ дивизионного клуба Красной Армии я увижу завтра вечером у тебя в кабинете. Ну, а ты что хочешь, политрук?

— Товарищ комкор, у меня есть просьба, надо всем участникам вручить почетные грамоты о принятии участия в концерте особенно ребятам из музыкальной школы. В дальнейшем возможно это им может пригодиться, и написать благодарственное письмо в ту же школу, их учителям, о том каких замечательных музыкантов и певцов они готовят.

— Ну что ж, не вижу причин отказывать. Батальонный комиссар Иванов, вы слышали, так вот через два дня грамоты и письмо должны быть вручены, по исполнении доложить, понятно.

— Да, товарищ комкор, понятно.

— А теперь, политрук, есть просьба к тебе, сегодня вечером в Ленинграде в доме Красной армии и флота состоится концерт и я хочу чтобы ты с твоими артистами там выступил и показал всем, какой должен быть концерт, и это, не забудь этого, ну у которого морда красная, — ухмыльнулся он.

— Хорошо, товарищ комкор, только надо поговорить с артистами и нужны четыре автобуса и гостиница или общежитие где они смогут отдохнуть после концерта.

— Будет тебе и гостиница и праздничный ужин для твоих, и автобусы.

Он поискал кого-то взглядом, кивнул головой и к нему подбежал капитан и стал по стойке "смирно".

— Юра, нужно обеспечить товарищей автобусами, гостиницей, и праздничным ужином сегодня после концерта в Ленинграде.

— На сколько человек?

— На пятьдесят девять.

— Хорошо, автобусы будут в семнадцать часов, разрешите воспользоваться телефоном у дежурного по части, иначе не успею.

И получив разрешение от комдива и сопровождающего к штабу, ушел быстрым шагом. Ну а меня взяв под руку отвел в сторонку наш комдив.

— Спасибо, Чуйко, за концерт, я до начала все время сомневался и мои сомнения все время подогревали некоторые личности, а сейчас я рад, что поверил тебе. Скажи, что я могу сделать именно для тебя, моими возможностями.

— Иван Степанович есть у меня просьба, хочу пройти полную подготовку в нашей дивизионной разведке.

— Зачем тебе это, — удивился он, — твое оружие – блокнот, карандаш, газета да политинформация.

— Вот поэтому мне это и нужно, хочу стать настоящим боевым командиром, чтобы не только словом вести за собой бойцов, но и делом показывать им пример.

— Ладно, быть посему, как только закончится это все, ты приказом временно будешь назначен политруком в роту разведки, только смотри, разведчики народ особый, не подведи меня и сам не опозорься. А сейчас беги к своим артистам, вам еще к выезду готовиться. Давай, беги.

И я пошел, а по пути думал о том, что на первом этапе я своего добился, концерт провел, воинскому искусству буду учиться у самых подготовленных, военных разведчиков дивизионного уровня. А учиться, придется только на отлично, потому что впереди две войны, с финнами на которую я, возможно, попаду и немцами, на которую я попаду обязательно. Возможно, я не увижу день победы, но я буду стараться, чтобы он наступил. А сейчас я сделаю все для того, чтобы успеть подготовится к войне.

10

— Все, товарищ политрук, вы убиты, вставайте, да и в часть пора возвращаться.

— Олег, что так официально, мы же договорились когда одни, то можно по имени.

Вставая со снега и опираясь на снайперскую винтовку я посмотрел на человека, стоящего в паре шагов от меня в таком же самом белом маскхалате и с такой же винтовкой ожидая ответа на свой вопрос.

— А так быстрее поймете, товарищ политрук.

— Что быстрее пойму?

— Ну, то, что снайпером, я имею, в виду, настоящим снайпером, вам, товарищ политрук, стать не получится, вы хорошо учились, отлично стреляете, наверное даже лучше меня, умеете хорошо маскироваться, замечательно выбираете места для засад, но в вас нет самого главного – усидчивости и терпения, а без этих качеств снайпером вам не быть, стрелком – да, снайпером – нет.

Он замолчал и пытливо посмотрел мне в глаза стараясь наверное угадать обиделся я или нет.

— Да что я опять не так сделал? Давай говори уже, гуру казарменный, — обратился я к старшине Олегу Лущеву, лучшему снайперу нашей дивизии который два месяца обучал меня снайперскому делу.

— Хорошо, слушай. Вот скажи мне, Коля, какого ляду ты выполз из хорошо подготовленного тобою же укрытия и пополз ближе к дороге? — он смотрел на меня пытливо. — И когда условный противник появился на дороге, ты оказался на открытой местности от леса в 30 метрах и первый твой выстрел был бы для тебя последним, потому что ни укрыться, ни замаскироваться времени у тебя не было.

— Хотел поближе подобраться, — промямлил я и почувствовал как мне становится неуютно под взглядом Олега.

— Зачем? У тебя лежка оборудованная в 130 метрах от дороги, кусты ее скрывают полностью, скроют огонь и погасят звук выстрела, ты мог бы поразить несколько целей и остаться незамеченным. Чего ты полез вперед или ты решил стрелять из пистолета?

— Да бог его знает, чего меня понесло, Олег, когда начал ползти к дороге, думал что делаю правильно, а когда приполз, понял что сглупил.

— О, вот ты и бога вспомнил, товарищ политрук, теперь еще и перекрестись.

— Ну, Олежа, хватит уже над товарищем командиром изгаляться, в следующий раз я так не опозорюсь.

— А следующего раза, Коля, не будет, ты знаешь все, что должен знать снайпер, учить мне тебя больше нечему, только самоподготовкой ты сможешь повысить свой уровень, если захочешь. Да, кстати, в норматив ты не уложился, поэтому с тебя два пива. Ну, что стоишь, пошли в часть, обед скоро.

И мы пошлепали в сторону леса к моей лежке, где я оставил свои и его лыжи. Вообще-то мы с Олегом специально выбираем места, где не очень удобно устраивать засаду. Я помню, что в этом году начнется Финская война и проходить она будет в сложных для нашей армии условиях: глубокий снег, сильный мороз, снайпера на деревьях, кукушки, финские егеря, бездарное командование и линия Маннергейма. Поэтому я и стараюсь, очень стараюсь научиться выживать и воевать в зимнем лесу, хорошо, что в учителях проблем нет. В роте есть два настоящих таежных охотника которые обучают меня не бояться зимнего леса, глубокого снега, мороза, так что я теперь могу на снегу спать, хотя лохматость у меня и не повысилась. А Олег обучал меня только снайперскому делу и ничему другому не потому что не хочет, а потому что бегать, ползать, ходить тихо, ориентироваться в лесу меня учат другие. Пока мы с ним идем на лыжах в расположение разведбата, я вспомнил как радовался, когда только прибыл к разведчикам. Воображение рисовало картины как я становлюсь супер-пупер разведчиком, умеющим снимать часового, бросать ножи, с помощью рукопашного боя раскидывать противника и т. д. и т. п. Реальность ошарашила когда командир роты знакомил меня с личным составом после представления на плацу.

— Николай, у меня в роте самые лучшие бойцы, сам отбирал, когда половина роты демобилизовалось, упросил комдива, чтобы из нового пополнения первым набрать в разведроту. Вот и выбрал. Орлы. Теперь наша рота самая лучшая в дивизии, да что в дивизии – в корпусе. Одних боксеров пятеро, пловцов четверо, легкоатлетов четверо да еще трое шахматистов, они уже полковой турнир выиграли. А еще два шорника (специалист по изготовлению конской сбруи), три сапожника, двое портных, кстати они форму нашему комиссару полка шьют. Правда здорово!

— Правда, Федор, — сказал я уныло, потому что понял, это не разведрота, а получается какая-то спортивно-хозяйственная рота.

— А ты заметил, какие в казарме табуреты, а в Ленинской комнате стол и стулья, это, брат, сделали мои столяр, плотники и резчик по дереву, я их сам сманил из саперной роты, — ротный гордо посмотрел на меня.

Так началась моя служба в разведроте. Потом, конечно, я узнал что не все так плохо как показалось вначале. Остались еще люди не случайные в разведроте их набирал и обучал еще старый ротный, по слухам он сейчас был в Испании, а может быть рубил деревья где-то на Колыме. В первые дни, разрываясь между политзанятиями, политинформациями и других мероприятий в роте, я упорно искал людей, которые могли меня обучить профессии военного разведчика. Так я узнал о старшине Олеге Лущеве, который до службы в армии был охотником-промысловиком. Лущев в первые свои стрельбы как-то умудрился на полковом стрельбище побить все нормативы по стрельбе и попасться на глаза большому начальству, которое это впечатлило и отправило молодого солдата в школу снайперов. После окончания школы, Олег вернулся в часть, где регулярно стал занимать призовые места по стрельбе и когда его служба подошла к концу, написал рапорт и остался на сверхсрочную. Когда мы с ним подружились, он и познакомил меня еще с двумя детьми леса, которые взялись меня обучать лесной премудрости и еще одним специалистом по вооружению, который потом обучил меня пользоваться всем вооружением, которое есть в наличии. А вот в роте, вернее в вооружении роты все было ужасно. Скажите мне, зачем разведчикам трехлинейка? Вот и я не знаю, или зачем три пулемета "Максим", они же весят 65 кг каждый. Я сначала пытался поговорить с начальником разведки о замене трехлинеек, стрелять из которых можно прицельно только примкнув штыки, хотя бы на кавалерийские карабины, которые короче на 20 см. Но мне сказали, что как только нас переведут в кавалерию, так сразу получим карабины, шашки и коней впридачу. И вообще по штатному вооружению у вас все есть что положено, так что идите, товарищ политрук, и занимайтесь своими прямыми обязанностями. Ну, я и пошел, но только к особисту, потому что вопрос с перевооружением разведроты может решить только он, вернее его ведомство.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, — постучав в обитую дерматином дверь и сразу ее открыв, поздоровался я.

— А-а, Чуйко, заходи, ты-то мне и нужен, — сказал начальник кабинета, двигая бумаги и закрывая папку которую до этого просматривал, — заходи, присаживайся.

Кабинет у особиста наверное был походный, так как кроме стола, двух табуретов и большого сейфа больше ничего не было.

Как только я уселся на скрипящий табурет, особист с вкусной фамилией Крендельков спросил.

— Скажите, товарищ политрук, с кем это вы собрались воевать и какая такая большая война нас ожидает? На проводимых вами политзанятиях вы уже несколько раз высказывались в этом плане.

Ого, надо за языком следить, получается, стучат на меня, а возможно еще и присматривают. Придется выкручиваться, а то могу снова в подвалы НКВД попасть из-за очень бдительных товарищей.

— Ну как же, а фашисты Италии, а нацисты Германии, они уже развязали войну в Испании, Абиссинии или вон милитаристы Японии уже у нас на Хасане. Это можно рассматривать как их подготовку к большой войне. Может вы думаете, что они любят наше государство? Да они спят и видят как уничтожить нас, и я считаю, что будет война, большая война, вон их сколько, но мы их все равно разгромим…

— Стой, Чуйко, стой, я понял тебя, понял, ты прав много их и все они против нас, но разговоры о большой войне все-таки прекрати. Хорошо?

Я кивнул головой.

— Вот и отлично, так чтó ты ко мне пришел, давай выкладывай.

Тут я ему и выложил все что думаю о вооружении разведроты и применении этого вооружения в реальном бою.

— Постой, все, что ты говоришь надо хорошо обмозговать и автоматы у нас все же есть.

— ППД-34, который как выяснилось, есть только у комбатов, но им-то он не нужен, им в разведку не ходить, к тому же автомат один на батальон, — с жаром сказал я.

— А что предлагаешь ты, Чуйко, или ты только критиковать умеешь.

— Могу кое-что предложить.

— Ну-ну, давай, предлагай.

— Во-первых, на валенки нужны калоши.

— Чего? Калоши ха-ха-а ох-ха-а-ха-ха.

Крендельков ржал минут пять, вытирая руками слезящиеся глаза, я сидел на табурете и с отрешенным лицом ждал, когда он успокоится, потому что эту реакцию я предвидел.

— Фух, Чуйко… хи-хи, ты так хорошо рассказывал о улучшении боеспособности разведроты, хи-хи… И вдруг калоши.

— Сейчас поясню, хотя тут не смеяться, а плакать надо.

— Ты это брось, политрук, никто плакать из-за отсутствия калош не будет, да и зачем они красноармейцам?

— А затем, как проводит время разведчик на задании зимой? Он лежит на снегу и наблюдает за противником, так?

— Так.

— Еще он много ползает как в тыл к противнику, так и обратно, а мы где несем службу?

— Где?

— В Ленинградском военном округе, который славится как край озер и болот.

— И что ты этим хочешь сказать.

— Сказать хочу, что валенки зимой у нас будут мокрые, а это простуда, переохлаждение, обморожение.

— Чуйко, в каждом подразделении есть сушилки для сушки одежды и обуви.

— Ага, и в тылу у врага и в окопе?

Крендельков задумался, посмотрел на меня, потолок, дверь, достал из лежащей перед ним пачки папиросу, помял ее пальцами, понюхал и положил на стол.

— Все равно никто не даст разрешения и средств для покупки калош для красноармейцев.

— Я все продумал, покупать и выделять средства не понадобится, подойдут старые автомобильные покрышки которые свалены в авторемроте, на дивизию, конечно, не хватит, но пару рот переобуть можно и если командование одобрит, можно поискать покрышки в МТС или в автохозяйствах Ленинграда. Нужно только разрешение хотя бы в качестве эксперимента.

— Ты знаешь, политрук, сначала я подумал, что ты псих, теперь вижу, что-то в твоей идее есть. Хорошо, я попробую получить разрешение в виде эксперимента, у тебя все?

— Как это все, а во-вторых?

— Ладно, давай во-вторых.

— Нужны пистолеты-пулеметы на роту примерно 70 штук, вместо финок кинжалы или штык-ножи обоюдоострые.

— Эк ты хватил, 70 автоматов, наша промышленность получается на тебя одного будет работать, а чем тебя карабины не устраивают?

— Понимаешь, э-э-э…

— Перейдем на "ты", Борис, — он протянул руку для пожатия.

— Николай, — протянул руку в ответ. — Понимаешь, Борис, в разведгруппе может быть от трех человек до 15–20, разведка в тылу врага как правило в открытый бой не вступает и если ей пришлось вступить в открытый бой, огневая мощь должна быть такой, чтобы разведгруппа смогла задержать, оторваться или уничтожить противника в кратчайший срок до подхода противнику подкрепления. Ну а какая мощь может быть у трехлинейки или карабина, вот для этого и нужны автоматы: легкие, удобные, компактные, скорострельные. А наш родной ППД-34 под эти параметры не подходит в снаряженном состоянии он весит 5,45 кг. Как с таким по тылам бегать плюс запасной диск, гранаты, вещмешок. К тому же представь как с винтовкой или карабином действовать в окопе врага где надо поворачиваться очень быстро на 360 градусов, это надо ствол подымать кверху, чтобы не цеплять стенки окопа или опускать ствол к земле.

Пока я все это рассказывал Крендельков очень внимательно меня слушал, даже что-то записал, взяв лист из папки и как только я умолк, встал из-за стола, сделал пару кругов вокруг меня, вернулся за стол и, немного жмуря левый глаз, будто прицеливаясь, спросил.

— И откуда ты такой умный взялся на мою голову, а, Николай?

— Из подвалов НКВД, откуда же еще.

— Ты, Чуйко, не шути так, — голос у него стал строгим и он как-то сразу набычился, даже смотреть на меня стал с каким-то подозрением. — НКВД – щит и меч нашей страны…

— Да какие шутки, ты мое дело, наверное, читал, до того как с меня сняли все обвинения и оправдали, я потерял память, вот после потери памяти из меня и полезли всякие мысли, идеи, песни и еще кое-что. Это кое-что я покажу тебе вечером, а пока мне надо бежать в роту, давай, до вечера.

Вечером я ему показал получертежи-полурисунки английских автоматов СТЕН и СТЕРЛИНГ.

В прошлой жизни я, как многие, увлекался ВОВ и вооружением и как-то посмотрев документальный фильм, услышал там фразу, что СТЕНы собирали чуть ли не в веломастерских и, засев за комп я почитал, посмотрел все о СТЕНах и там же наткнулся на СТЕРЛИНГ. Да, эти автоматы были самыми дешевыми в производстве и, как писалось на одном из сайтов, изготавливались почти из сырого железа в мастерских. Только затвор и ствол изготовлялись на заводе, вот это я по памяти и нарисовал, потому что чертежом это назвать было нельзя, так как размеров я не помнил. Единственное, что я изменил – это поместил магазин не сбоку а внизу, были такие СТЕНы, поставлялись американским солдатам.

Крендельков, разглядывая рисунки, засыпал меня вопросами на которые я как дилетант пытался дать ответы. Но именно это убедило его что автоматы мои и только мои. Тогда же Крендельков, видя простоту и дешевизну автоматов, принял решение на базе дивизионных мастерских изготовить опытные образцы, а студентов, инженеров, мастеров на все руки в армии всегда хватало, только сейчас они все были в красноармейской форме. Нам выделили небольшое отапливаемое помещение в рембате и пятнадцать красноармейцев из бывших на гражданке студентов, инженеров, мастеров на все руки и сказали – дерзайте. Все это было полтора месяца назад, а сегодня вечером Крендельков должен был привезти затвор, изготовленный на Ленинградском заводе, точнее не изготовленный, а доведенный, как я надеюсь, до ума, а то наших мозгов не хватило. Сами автоматы сделали довольно быстро, да там и деталей-то минимум, особенно в СТЕРЛИНГе, а вот с затвором свободного типа повозились. Хорошо Крендельков по ведомству НКВД смог найти специалиста. Что он там наговорил своему начальству, но к нам четыре раза уже приезжали какие-то люди из НКВД в гражданской одежде и по форме интересовались прототипами автоматов, чертежами, материалами из которых сделаны прототипы, что-то записывали, я в это время был на занятиях и меня не трогали но мной интересовались, ребята рассказывали. Одним словом проявляли здоровый интерес, они же привезли нам четыре ствола под ТТшный патрон, одно плохо все стволы были разной длины. Мы тоже оказались не пальцем деланные, собрали по одному нормальному автомату и по одному укороченному, только мне кажется, наши нормальные все ровно короче оригинала, ну не помню я длины ствола у СТЕНа и СТЕРЛИНГа наверное из-за этого пришлось ставить деревянные накладки на ствол для левой руки.

Магазин по моим рисункам сделан изогнутым, как у АК-74, думаю так будет удобней стрелять с земли, бруствера и т. д. и т. п. А сейчас я и старшина Олег Лущев торопимся на лыжах в часть, чтобы успеть на обед а вечером немного пострелять из наших игрушек. Ох чувствую, настреляюсь, ох настреляюсь.

Пострелять мне не пришлось, так как прилетела птица обломинго, в виде посыльного с письменным приказом о том, что командировка моя закончилась и пора возвращаться в альма-матер. А Борька Крендельков сейчас на стрельбище с нашими прототипами номером один и два развлекаться будет несправедливо. Решено – завтра закрываю командировку и домой, а сейчас – на стрельбище. Забежав в роту и предупредив дневального, я быстрым шагом направился на стрельбище, находящееся в двух километрах от расположения. Это я погорячился, два км, конечно не расстояние, но попробуйте сами в длинной шинели, буденовке, которую нельзя отвернуть, так как будет нарушение формы одежды, можно только в сильный мороз, сапоги и куча снега, а идти можно только по колее которую пробила проходящая ранее машина. Шаг влево, шаг вправо и ты утонул в снегу по самые… в общем, почти по пояс. Уже подходя к стрельбищу, я услышал стрекотание наших автоматов, винтовочные выстрелы и хлопки гранат. Прям войнушка идет. Стрельбище было большое и делилось на две части – одна половина предназначалась для стрельбы стрелковым оружием, вторая – для метания гранат и стрельбы из ротного миномета.

Пройдя через КПП на стрельбище, я почему то пошел не к своим, а повернул туда, где слышались винтовочные выстрелы и взрывы гранат. Очень уж любопытно мне стало – если стреляют из винтовок, почему тогда взрываются гранаты, а если кидают гранаты, зачем тогда стреляют? Подойдя примерно к двум стрелковым взводам, находящимся в пяти метрах от огневого рубежа, я с открытым ртом стал смотреть как очередная пятерка красноармейцев, вставив в стволы своих винтовок какую-то хрень, присев уперли приклады в снег, доложились и выстрелили этой хренью в сторону мишеней. Оба-на, это что же за супероружие у нас тут, надо разобраться, только поаккуратней, а то могут и за шпиона принять. В метрах двухстах бабахнуло пять небольших взрыва. Так это же винтовочные гранаты, я вспомнил как смотрел документальный фильм об американской армии и там видел как стреляли из М14 похожей гранатой. Только я даже не мог подумать, что янки опять идею у нас слямзили. А зачем, интересно, они ее в ствол вставляют, проще же изготовить подствольник или еще никто не додумался? Постояв еще немного и посмотрев как работает это чудо-оружие, одновременно обдумывая идею с подствольным гранатометом, я направился искать особиста Борьку.

— Чего опаздываешь, ведь договаривались, — это первое, что он сказал, увидев меня рядом, при этом меняя магазин на автомате.

— И вам здравствуйте, товарищ Боря, — с легким сарказмом поздоровался я.

— Ну, привет, — Крендельков отложил прототип автомата под номером 1 и протянул мне руку. — Ты чего опоздал, мы здесь уже цинк патронов расстреляли, кучность изумительная, особенно у прототипа номер 2, но дальность выше у первого. И вот еще что, после доводки переводчика огня у второго в место одиночного выстреливается по три патрона.

— Все нормально, Борь, это я попросил так сделать, просто тебя не успел предупредить. Тут другая проблема нарисовалась, меня в дивизию отзывают, закончилась моя командировка, вот такие, блин, пироги.

— Тю, нашел проблему, знаю я об этом, меня, кстати, тоже переводят в дивизию и всех наших механиков. Мое начальство, — Боря поднял глаза к небу, — заинтересовано вооружить после испытания прототипов спецподразделения НКВД. И, кстати, пора уже дать название нашим автоматам, а то "прототип 1" и "прототип 2" как-то не звучит. Ты как, согласен?

— Согласен, Боря, согласен и название я давно придумал, сейчас, подожди немного.

Я подошел к красноармейцам, которые набивали пустые магазины патронами.

— Бойцы, отставить все, стрельб больше не будет, собираемся и возвращаемся в часть.

Развернувшись, пошел обратно к недоумевающему Борису.

— Колька, ты чего, я хотел еще немного пострелять, — Крендельков с обиженным выражением смотрел на меня.

— Боря, нас вызывают в дивизию, значит будут смотреть наши автоматы, а ты их сейчас расстреляешь в хлам и что мы тогда там покажем, ведь нового ствола и ствольной коробки у нас пока нет. Поэтому ты сейчас опломбируешь ящик, куда они сложат автоматы и откроешь его только в дивизии.

— Так их сперва почистить надо.

— Вот в дивизии и почистят, кстати, ты на машине, подвезешь?

— Подвезу, а что ты там о названии говорил?

— Вечером, Борь, все вечером, поехали.

Подождав, пока Крендельков опечатает деревянный ящик, куда сложили наши автоматы и дождавшись, когда бойцы с этим ящиком направятся к машине, стоящей возле КПП, я не спеша двинулся туда же вместе с Борькой.

— Послушай, Борь, тут мне одна идея пришла в голову, только не перебивай, — я пинаю камушек лежащий на моем пути. — Идея такая, на базе винтовочных гранат изготовить подствольный гранатомет для наших автоматов.

— А на кой, если уже есть винтовочные гранаты, и как из-под ствола ты собираешься ими стрелять? — Борис смотрел на меня с явным недоумением.

— Понимаешь, Боря, гранатомет должен работать автономно от автомата, одновременно гранатомет усиливает огневую мощь автоматчика и группу где есть такой гранатомет. Еще гранатомет можно использовать как легкий миномет с простейшим прицельным приспособлением для полупрямой наводки, а также дальности с помощью дистанционной шкалы и отвеса, подвешенного на оси прицела. Но для винтовки и карабина такой гранатомет не подойдет. Вот представь, ты штурмуешь здание неприятельского штаба, из окон по тебе ведут огонь, но ты добросить гранату в окно не можешь, потому что далеко, с нашим гранатометом ты можешь стрелять по окнам с двухсот, а то и с трехсот метров, при этом не вставляя всякую хрень в ствол автомата, понимаешь меня?

— Понимать-то понимаю, но визуально пока подставить не могу, перед глазами крутится наш автомат с приделанным винтовочным стволом. Ты представляешь, Коля, сколько автомат с твоим гранатометом будет весить, или я чего-то не понял?

В это время мы подошли к нашей машине, куда бойцы уже поставив в кузов ящик стояли, ожидая нас.

— Ладно, Борь, как приедем еще поговорим. Так, бойцы, чего стоим, в машину.

И сам полез в кузов полуторки. Пока ехали, немного замерз, машина без тента была, а сейчас не май месяц, хотя и март, но снега по колено, правда солнышко уже пригревать начинает, но все равно в кузове холодно, вон бойцы буденовки распустили, под подбородками завязали и им хорошо а я так не могу – невместно. Пока ехали, вспомнил как хотел сегодня зайти к ремонтникам, у них там Т-26 на ремонте стоит, чтобы договориться с экипажем изучить вооружение, а возможно и управление основным танком РККА, но видимо не судьба. Плохо, это очень плохо, сейчас март 1939 года, а я еще мало что умею, скоро должен начаться конфликт на Халхин-Голе, потом Финская то ли в октябре, то ли в ноябре, точно не знаю. Так вот, я стал бояться, что не успею на войну, точнее подготовиться к войне, а на войну я попаду, вот только каким? О, кажись, приехали.

— Давай рассказывай, что ты там придумал с названием для наших автоматов, хотя я не пойму почему ты пистолет-пулемет упорно называешь автомат?

Я откинулся на спинку стула, закинул ногу за ногу, сложил руки на груди и ответил.

— Так для меня проще, долго говорить пистолет-пулемет, автомат – короткое емкое слово. Да, я знаю чем отличается ПП от автомата, но мне так проще, понятно? А насчет названий вот что я придумал, многие бойцы называют оружие именами, например СВТ-38 зовут "Светкой", ДП-27 – "Дегтярем", да взять того же "Максима". Вот и я подумал о названии наших автоматов… Ну, хорошо, пусть будет ПП, а то ты на меня смотришь как на врага. Название должно быть кратким, емким и хищным первый прототип я назвал ОСА-15 (это похожий на СТЕН), второй назвал ШМЕЛЬ-9 (это похожий СТЕРЛИНГ).

Я замолчал и стал ждать реакции от Кренделькова смотрящего на меня с задумчивым выражением лица.

— А почему ОСА-15 и ШМЕЛЬ-9, а не ШМЕЛЬ-1 и ОСА-1?

— Ну тут все просто, ты помнишь сколько человек работало над первым прототипом?

— Примерно 10–12 человек, я точно не скажу, не помню. К чему это ты?

— К тому, Боря, что ОСУ-15 создавали 15 человек, включая нас с тобой, а ШМЕЛЯ-9, как ты наверное догадываешься, 9 человек. Наши автоматы созданы коллективом и давать им твою, мою или еще чью-то фамилию я не хочу, работали все. Насчет гранатомета, я также решил назвать его нейтрально ГП-? КОСТЕР (гранатомет подствольный), цифру поставлю когда определюсь сколько людей будет работать над ним. А выглядеть он будет примерно так.

Я вытащил из нагрудного кармана сложенный лист бумаги на котором за час до этого разговора нарисовал ГП-25 как я его помнил и передал Борису.

— Колька, ты сукин сын, понимаешь, что ты придумал, — после десятиминутного разглядывания рисунка выдал мне Крендельков. Вскочив со стула, он начал носиться по кабинету, размахивая моим листком. — А вес, вес какой у него будет, ты уже прикинул?

— Вес, Боря, около полутора-двух кг, это если делать из алюминия или дюрали.

— А гранаты какие?

— С гранатами, Боря, придется повозиться, не знаю, подойдут ли винтовочные гранаты или еще какие. Надо спрашивать у оружейников в ГАУ, у них там много чего есть.

— Ничего, Колька, если надо, я через родное НКВД узнаю, если есть подходящие боеприпасы, оно поможет. Значит так, рисунок я оставляю у себя, завтра по прибытию в дивизию иду к своему начальству и получаю добро на изготовления прототипа, а сейчас давай за успех по чуть-чуть, ты как, будешь?

— А ты не слишком самоуверен, Борь, может сначала сделаем, а потом ты доложишь?

— Сам дурак, ты даже не понимаешь чтó придумал, а начальство мое поумнее нас с тобой будет, оно сразу увидит кучу преимуществ этого оружия.

Говоря мне все это, Крендельков открыл нижнее отделение своего сейфа и стал доставать оттуда какие-то консервы, галеты и залитую сургучом бутылку водки. Ну а мне пришлось убирать чистые бумаги со стола и стелить газету. Сегодня выпить еще можно, а завтра в путь.

11

— Товарищ полковник, политрук Чуйко прибыл из командировки для дальнейшего прохождения службы.

— Вольно, политрук, присаживайся. Эк как ты в плечах раздался, сразу видно на пользу командировка тебе пошла. Об успехах твоих тоже наслышан, но вызвали тебя по другому вопросу. Командующий нашим округом обратился ко мне с просьбой, — комдив помолчал, взял со стола листок, посмотрел на меня и продолжил. — Вот приказ об организации первомайского праздничного концерта в доме Красной Армии имени С. М. Кирова. Ты, политрук, прости, что без твоего желания я дал согласие на твое участие в организации этого концерта, я даже не подумал что у тебя такие серьезные семейные проблемы. Для решения своих семейных вопросов даю три дня, больше, извини, не могу.

Тут у меня отвисла челюсть, какие такие семейные проблемы, у меня что, жена есть, но вроде я не женат, Сеньку я хорошо расспросил, а может это с матерью моего тела связано?

— Но ты, политрук, не переживай, как сказал мне один доктор, клин клином вышибается, — тут он поднял трубку телефона сказав в нее одно слово. — Пригласи.

Через минуту открылась дверь и в кабинет робко вошла довольно молодая еще женщина лет сорока в длинном темном пальто с пушистым платком, повязанным на голове, обутая то ли в высокие ботинки коричневого цвета, то ли в сапоги. Взгляд ее скользнул по полковнику и уперся в меня. Это была МАМА, неважно чья, смотреть ТАК на своего ребенка после долгой разлуки может только МАМА. В этом взгляде было сразу и радость и какой-то страх, переживание, тревога, счастье, надежда, одержимость защитить свое чадо. Нет слов описать МАТЕРИНСКИЙ взгляд, чтобы увидеть его нужно посмотреть в глаза своей матери. И вот, смотря на эту женщину с мокрыми от выступивших слез глазами, стоящую на пороге кабинета и зажимавшую свой рот обеими руками чтобы не кричать, я вдруг понял что не вправе лишать МАТЬ своего сына, которого она вскормила, взрастила, гордилась им когда он стал военным. Нет я не смогу причинить ей боль.

— МАМА?

— Коленька, сыно-о-о-ок!

С этим криком души она бросилась мне на грудь и разрыдалась. У меня подкатил комок к горлу выступили слезы, и я гладя ее по вздрагивающей спине, пытался успокоить ее и себя. Так мы и стояли, она что-то говорила мне, я что-то отвечал, пока нас не прервал комдив.

— Александра Ивановна, политрук, присядьте. Чуйко, дай матери воды. Александра Ивановна, не переживайте, никуда он от вас уже не денется в ближайшие три дня. Я, пока тебя не было, политрук, рассказал твоей матери о твоей амнезии, как ты выпал из машины на ходу, получив при этом травму головы и амнезию, — при этом он моргнул мне давая понять что истинного положения она не знает. — Вот мы и решили помочь тебе вернуть память с помощью стресса и я вижу, что мать ты узнал первым, значит сработало. Маму твою мы поселили у тебя, места там хватает, так что бери мать и веди ее домой.

— Спасибо, Иван Степанович, за все, — я подошел к комдиву и протянул руку для пожатия, он глянул мне в глаза, улыбнулся как-то по-отцовски, еще раз подмигнул и крепко пожал мою руку. Потом я обернулся к матери, держащей стакан с водой. — Мам, нам пора идти. у Ивана Степановича много дел, не будем ему мешать.

— Да-да, сынок, пошли. Спасибо вам, Иван Степанович, до свидания.

— До свидания, Александра Ивановна, а тебя, Чуйко, жду через три дня.

Забрав стакан у матери, комдив проводил нас до дверей.

Выйдя из штаба, я мягко перевел мать на левую сторону от себя – для того, чтобы мог козырять правой рукой, приветствуя старших и отвечать младшим. Мама шла держа меня крепко за рукав шинели, будто я собирался сбежать и наверное через каждые десять метров заглядывала мне в лицо, робко при этом улыбаясь. Подходя к клубу заметил вышагивающего возле входа старшину Шишко.

— Тарас, — крикнул я и махнул рукой привлекая внимание. — Иди сюда.

Подбежав ко мне с радостным выражением лица он тут же попытался доложить кинув руку к козырьку буденовки.

— Товарищ политрук…

— Стой, Тарас, не кричи, просто скажи, у нас все в порядке?

— Да, все в порядке, маму вашу разместил еще вчера, белье выдал, консерву, шо була у вас, отдал.

— Хорошо, тут такое дело, Тарас, я ведь только приехал, ничего у меня нет, а мне хотелось сегодня вечером посидеть по-семейному за хорошим столом. Ты тоже приглашен, сможешь организовать стол и позвать еще Сеньку и со мной прибыл особист старший лейтенант Борис Крендельков, он сейчас в штабе у своего начальства, сможешь все устроить, Тарас, а?

— Смогу, чего тут сложного-то, товарищ политрук, щас по-быстренькому пробегу, возьму шо надо, не переживайте.

— Тарас, сколько можно повторять, когда мы одни, я для тебя Николай или Коля.

— Так мы же не одни, — он скосил глаза на мать.

— Ладно, беги куда хотел.

— Пойдем, ма.

Но сюрпризы сегодня не закончились, как только я вошел в место которое считал своим домом был тут же оглушен визгом и чуть не сбит с ног чем-то феерическим, кинувшимся на меня.

— Ииииии, Колечка!

Этим "чем-то" оказалась девчонка в ярком разноцветном платье невысокого роста с симпатичной мордашкой, которая обхватила меня руками и ногами, не переставая визжать от избытка переполнявших ее эмоций. Сестра, точно сестра Наташка, больше вроде в семье нет никого. Я прижал к себе этого сверхподвижного ребенка, который с этой минуты, этой секунды становился для меня родным и дорогим мне человеком.

— Наташка, ну ты меня напугала, я чуть обратно за дверь не выскочил.

— Я говорила, я всем говорила, что Коля нас забыть не может, — стала она эмоционально выкрикивать, шмыгая носом и вытирать о мое плечо катившиеся из глаз слезы.

Потом мы сидели за столом и я слушал как они жили, как волновались, когда от меня перестали приходить письма, за это я получил салфеткой по спине от Наташки. Рассказали, как мать писала в часть, но ответов не было, и вот, дождавшись отпуска, они поехали в Ленинград искать своего непутевого сына и брата. Что когда добрались до военного городка, где находится наш штаб, на КПП их остановили и вызвали особиста, но тут проезжала машина с комдивом и все уладилось, их поселили, накормили, рассказали о беде, приключившийся с их Колей и пообещали помочь. И как они рады, что я быстро нашелся и со мной все хорошо, вот только через пять дней им нужно ехать обратно. И если я еще раз так буду мало и редко писать, то они мне ноги и руки повыдергивают (где логика, у меня вроде же амнезия была, как я мог писать да и с оторванными руками писать тоже проблематично). Затем меня простили и попытались накормить тремя сортами варенья, которое они привезли с собой и чаем. Пришлось напомнить матери и поставить в известность Наташку, что через два с половиной – три часа у нас будут гости, поэтому маму отправил чистить и варить картошку, Наташку озаботил уборкой, а сам стал проверять наличие у меня и Тараса продуктов питания ну и выполнять общее руководство подготовительным процессом.

Отвлек меня от этого занимательного процесса красноармеец, принесший от Тараса картонную коробку, набитую разными вкусностями (и где этот буржуй их только и нашел). Через минут двадцать пришел еще один боец, принесший два ведра – одно наполненное чашками-блюдцами, а второе – тарелками, вилками, ложками – ничего не скажешь, оригинальный способ транспортировки посуды. Потом подтянулся Семен с бутылкой вина и бутылкой казенки, чуть не раздавив их об меня, тиская от радости мою усталую тушку.

Познакомив его со своей семьей, сразу припахал его для переноски стола и стульев на середину комнаты. За ним следом явился Тарас с примусом, парой сковородок и бутылкой вина. Его я сразу отправил с Наташкой на кухню в помощь матери, разжечь второй примус, показать где что лежит, то, се. Сеньку, как самого здорового, заставил вскрывать консервы и выкладывать их на тарелки, которые я мыл над умывальником. Одним словом, озаботил всех, в том числе и себя, одновременно слушая свежие новости от Сени, моя под краном посуду, вытирая ее и расставляя на столе, прям как многорукий человек.

А через полчаса пришел Борис Крендельков и его встретил спаянный общей работой коллектив и шикарный стол. Перезнакомив еще раз всех со всеми, мы наконец устроились за столом, где первый тост был за Сталина, второй – за маму и третий – за мое возвращение.

Потом уже пошли разговоры, расспросы, тогда-то я и поведал всем о приказе мне организации первомайского праздничного концерта в доме Красной Армии имени С. М. Кирова. Каждый воспринял это известие по-разному Тарас – озабоченно, Сенька – с затаенной радостью, наверное надеется поучаствовать, мама – с удивлением, Наташка – с восхищением, Крендельков – поморщившись недоуменно с немым вопросом – а как же наши автоматы? Потом все загалдели, зашумели обсуждая новость, один Боря сидел молча и смотрел на меня, ожидая пояснений. Как только все немного успокоились, я сначала озадачил Тараса найти всех наших людей, участвовавших в прошлом концерте и через три дня предстать передо мной. Сене пообещал новый текст юмористического рассказа, ну а Борису сказал, что все теперь на нем – и прототипы и ГП, до моего возвращения в часть.

После всех этих новостей застолье пошло как-то вяло, наверное каждый обдумывал сложившуюся ситуацию и свои действия в дальнейшем, и примерно через час начали потихонечку разбегаться. Ну а мы, убрав со стола и помыв посуду уставшие завалились спать, я – у Тараса, а мать с Наташкой – у меня в комнате. Лежа на скрипучей раскладушке и медленно проваливаясь в сладкий сон, у меня мелькнула мысль, что зря я засветился с этими новыми песнями и концертами, могут ведь забрать меня из дивизии и приписать к штабу округа, тогда прощай война и… Сон накрыл меня.

Эти три дня пролетели в какой-то лихорадочной суматохе. Сначала ездили по магазинам, выбирая и покупая заказы от многочисленных маминых знакомых, одежду для Наташки и мамы, какую-то посуду, обувь, белье и т. д. и т. п. Слава богу, хоть деньги у меня были, за время моей командировки у меня скопилась значительная сумма, так как свою зарплату я вообще не тратил, жил там на всем готовом, не потому что жадина, а потому что некогда было за учебой. Деньги я сразу отдал матери, оставив только на билеты им в обратную сторону и еще небольшую сумму на дорогу – как чувствовал, что им денег может и не хватить. Дал денег Тарасу, чтобы купил им обратный билет в купе, а сам с ними в последний день пошел в Эрмитаж, где не единожды слышал их восторженные охи и ахи – теперь им будет что вспомнить и рассказать друзьям и знакомым.

Вечером третьего дня, посадив их в поезд, отдав все деньги, которые у меня остались и те что занял у Семы и Тараса с моими инструкциями как их потратить и чертежом погреба, смахивающего на штабной блиндаж, который они должны построить, отправил их в Краснодар. Считаю, что после проведенной с матерью беседы о начале войны в 1941-м, о бомбежках, холоде и голоде, ожидающих их если они не подготовятся, о том что их ждет если они будут готовиться явно, или кому-нибудь расскажут о надвигающейся беде. Я сделал на данном этапе все что мог. Осталось дело за ними. А мне с утра ехать в Ленинград готовить концерт. Хорошо, что мне подчинили всех в доме Красной Армии, включая тамошнее начальство, но с условием – концерт должен быть не хуже прошлого, и песни разрешили все, какие я им спел. Все разрешили, все одобрили – иди, работай, сказали, ох чувствую я им наработаю, ой наработаю.

12

— Стоп, стоп, ребята, вы же не на плацу по стойке смирно стоите, я как вам говорил двигаться, а вы? Вот ты, Дима, после слов "следить буду строго", грозишь пальцем в зал и делаешь строгое лицо, "мне сверху видно все, ты так и знай", а ты стоишь как провинившийся салабон перед старшиной. Ладно начали заново на счет три – раз, два, три.

Тяжеленько приходится, хотя нет, вру, полегче, чем в первый раз, концерт устраивал все-таки в доме Красной Армии, профессиональные музыканты и исполнители есть. Только черт меня дернул создать ВИА и назвать его "Молодая гвардия", Название есть, ансамбля нет. Подобрал трех исполнителей: бас-баритон, тенор и девочку с сопрано, ударника и баяниста и все, остальных подбирал методом проб и ошибок, ведь здесь еще нет электрогитар, хотя за бугром вроде уже появились, синтезаторов, усилителей и т. д. и т. п. Одним словом, получилось то, что получилось. И сейчас мы разучивали советскую попсу 50-80-х годов, более позднюю могут просто не понять. Тут еще исполнители на сцене ведут себя как истуканы, абсолютно не могут и, наверное, не хотят двигаться, стоят столбами по стойке смирно, как будто так и надо. Это вам не Киркоров со своим балетом, это конец тридцатых. Ладно, пусть репетируют, а я пока схожу гляну чем Сеня занят, опять наверное девчонок из танцевального развлекает своими рассказиками. Выйдя из большой комнаты, где происходила репетиция ансамбля, я направился в концертный зал, где должны были проводить репетиции танцевальная группа и военный хор с оркестром. Но дойти я не успел, меня перехватило местное начальство, пытавшееся на протяжении всего времени моего нахождения здесь вставлять мне палки в колеса, так как согласно приказу они все временно подчинялись мне.

— Товарищ политрук, товарищ Чуйко, подождите.

Они так профессионально перекрыли мне дорогу в концертный зал, что мне пришлось остановиться, дабы не столкнутся с этой парой.

— Здравствуйте. Я вас внимательно слушаю, товарищ батальонный комиссар.

Но говорить начал майор интендантской службы, по совместительству главный дирижер с характерным носом (все музыканты-капельмейстеры почему-то имели интендантские звания), фамилию его за все время так и не смог запомнить, то ли Швеин, то ли Штеин, то ли еще как-то.

— Товарищ политрук, — это он подчеркивает, что выше меня по званию. — Вы даете нереальные сроки, мы не можем выучить столько мелодий, люди работают по двенадцать часов, без выходных и все равно не успевают сыграться к первому числу. Я слагаю с себя всякую ответственность, — он трагически вздохнул, достал платок и стал вытирать сухое лицо, поглядывая победно на меня.

— А со своей стороны я хочу сказать, — подал голос батальонный комиссар, — ваши песни возможно хороши, но они не рассматривались ни на одном худсовете, редколлегии, я уже не говорю о критиках и устное разрешение на исполнение – это все же не письменное. Неизвестно, как то же начальство отнесется к вашим песням после концерта. К тому же, у вас нет ни одной песни о партии и о товарище Сталине. Поэтому я тоже умываю руки.

— Ну что же, товарищи СТАРШИЕ командиры, спасибо за откровенность и предупреждение. Опасения мне ваши понятны, я сам не так давно вышел из мест не столь отдаленных, а насчет песен – людям они нравятся и только ради этих песен они сейчас добровольно работают по двенадцать часов, я их не заставляю. На празднике народ будет нам худсоветом, редколлегией и критиком и он решит куда нас – поднять до небес или опустить в глубины земные. А насчет песен о партии и товарище Сталине, то я молодой еще, рано мне писать о таких людях как товарищ Сталин. И, кстати, я тоже работаю двенадцать-четырнадцать часов. Теперь извините меня, я очень тороплюсь.

Обогнув этих перестраховщиков, я наконец попал в зал, где хор с оркестром исполняли песню Олега Газманова "Ты морячка, я моряк", а на сцене девчонки в матросках исполняли что-то отдаленно похожее на "Яблочко", хорошо так исполняли. Самое интересное происходило в зале – он был полон!!! В зале были военные, гражданские и стайки вездесущих мальчишек и девчонок, какие-то рабочие и работницы, одним словом представители всех людей, проживающих в Ленинграде. Но самое удивительное было в том, что было тихо-тихо. Оправившись от первоначального шока, я быстрыми шагами направился на сцену, дождался окончания песни и, подойдя к оркестру, замахал руками и громко объявил перерыв на десять минут, затем вышел на середину зала и попросил всех посторонних покинуть зал. А нечего мне тут сюрпризы для концерта портить.

Что тут началось: возмущенные выкрики, свист пацанов, галдеж. Ко мне подошли несколько военных, в званиях комбриг, комдив и пара полковников, даже какой-то морской чин с полосками на рукаве, но без петлиц, бог его знает в каком он звании и дружно попытались поставить меня по стойке "смирно". Пришлось выкручиваться, говорить что ИХ я не могу выставить, что ОНИ могут присутствовать на репетициях, а вот всем остальным вход будет закрыт, дабы не отвлекать и не нервировать артистов. За пояснениями, почему я так поступаю пускай обращаются к командующему Ленинградским военным округом комкору Хозину. После этого заявления вопросы ко мне сразу пропали, испросив разрешения удалиться, я быстренько слинял за кулисы, где и столкнулся нос к носу с Сеней.

— Ты-то мне и нужен, друг мой ситный, — схватив Сеньку за рукав, я потянул его в сторонку. — Сень, ты где целый день шляешься, я тебе говорил что после обеда ты будешь мне нужен, говорил?

— Коль, а что случилось?

— Ты мне вопросом на вопрос не отвечай, ты мне ответь, почему не пришел, опять с девчонками трепался?

— Да что случилось, Коль, на фига я тебе нужен был, ты ведь целый день со своим ансамблем репетировал, вот я и подумал…

— Подумал он, — перебил я Сеню. — Я уже забыл, зачем ты мне нужен был, но теперь знаю зачем будешь нужен теперь. Мы с тобой знаем, что свои юмористические рассказы ты выучил и отрепетировал со мной же от и до, поэтому слушай приказ – берешь сколько нужно красноармейцев и перекрываешь все входы и выходы с задачей не пропустить посторонних на репетиции концерта. Одним словом, организовываешь караульную службу с пропускным режимом, понятно.

Надо наверное выйти на улицу, немного остыть, что-то я совсем забегался, может на один денек передышку себе сделать? А то на следующей неделе генеральная репетиция, могу физически не выдержать, я ведь реально по восемнадцать часов работаю.

Так, размышляя, я вышел через боковой выход на улицу. А там весна!!! Хорошо!!! Постояв немного, подышав весенним вкусным, но еще немного холодным по вечерам воздухом, немного продрогнув, вернулся опять к своим артистам. Вот уже три дня как все перешли на летнюю форму одежды. Сняли шинели, зимнюю красивую буденовку, а взамен летнюю гимнастерочку и летнюю буденовку, которую стыдно одеть на голову – шишак и купол быстро мнутся и придают неряшливый вид. Вентиляция далеко недостаточна. Поэтому среди командного состава распространено ношение летних шлемов, пошитых из сукна по индивидуальному заказу, теперь и мне нужно где-то заказывать, а где деньги, Зин?

Вернувшись в зал, застал его девственно чистым, а куда это все подевались, интересно?

Выйдя в фойе я увидел их всех возле стойки буфета: разговаривающих, жующих, пьющих чай, праздно шатающих. Выйдя на середину я стал хлопать в ладоши, привлекая к себе внимание.

— Дорогие мои, мне трудно вас отрывать от принятия вами пищи, но хочу вам напомнить, что десятиминутный перерыв закончился пятнадцать минут назад. И если через минуту не начнется репетиция, каждый пятый лишится премии, каждый десятый поедет поднимать сельское хозяйство где-нибудь в Каракумах. Поэтому все по местам – время пошло, артист должен быть голодным и злым, тогда он настоящий артист. После моих слов все ломанулиь по своим местам подальше от страшного меня, а я не спеша вернулся в зал, подошел к капельмейстеру.

— Маэстро, будьте добры начните с "Наша служба и опасна и трудна", а я послушаю солиста и хор.

На этом концерте я также отвел себе роль конферансье, а что, я тоже хочу получить после концерта пряников, и Сеньке не помешает. Он у меня будет рассказывать две миниатюры, одна – всем известная про "Второй девятый вагон", а вторая – "Записки охотника за кирпичами". Ох, ржали на репетициях все – и те, кто на сцене был и те, кто за кулисами и Сеня. А вот с песнями я немного помучился, ну не хотелось мне в первомайский праздник песни о войне о партии, комсомоле и т. д. и т. п. Нужны были другие песни, вот я и выбрал для ансамбля несколько на мой взгляд достойных – "На дальней станции сойду", "Там, за облаками", "Мой адрес – Советский Союз", "Мы желаем счастья вам", "Не надо печалиться".

С хоровым пением пришлось повозиться, хоровое пение у меня намечалось с подтанцовкой, а много ли вы знаете таких песен, вот и я немного. Плюс танец должен быть под песню, и если песни я помнил, то с танцами была проблемка. Правда через пару дней она решилась с помощью двух штатных хореографов. Скинув на них эту проблему, предварительно объяснив и немного показав, что я хочу увидеть под мои песни, дал им полную свободу действий, пусть дерзают.

13

— Блин ну как же все не вовремя, и стрельбы, и генеральная репетиция, Боря, а перенести на после праздника стрельбы нельзя было?

— Куда переносить и так переносили по твоей просьбе два раза, гранатомет готов, автоматы готовы, гранаты новые под гранатомет тоже, куда переносить? Да и начальство мое и твое в нетерпении заждалось. Лично я не вижу проблем, оставь вместо себя зама, на один день всего выезжаешь, не на месяц.

— Да некого оставить, Борь, и зама у меня нет.

— А эти? — он махнул головой в сторону потолка, намекая на местное начальство.

— Эти сняли с себя всякую ответственность. О, придумал, у меня ведь есть Сеня.

— Вот, а говорил зама нет. Значит послезавтра в восемь я за тобой заеду, — поднявшись со стула Борис Крендельков протянул руку для пожатия.

В машине было теплее, чем на улице, жалко что в шинельке уже нельзя.

— Колька, что насупился как сыч, — Крендельков пихнул меня плечом. — Не переживай, у нас все будет хорошо.

— Хорошо-то хорошо, Борь, а только показ оружия я бы перенес.

— Так, — он опять меня пихнул плечом. — Хватит хандрить, ты реши для себя. что важнее – оружие или твой концерт?

— Вот я и решаю, и чем больше думаю, тем уверенней начинаю считать, что концерт, а оружие… оружие надо еще дорабатывать.

— Это ты так пошутил, Коля?

— Да какие тут шутки. Вот смотри, наш народ достоин хороших песен?

— Конечно достоин.

— Во-о-от, а что сейчас поют: "Если завтра война", "Три танкиста", "Смело мы в бой пойдем", "Дальневосточная" и т. д. и т. п.

— Ну и чем они тебе не нравятся, — набычившись спросил Крендельков. — Хорошие песни.

— Слов нет, Боря, песни замечательные, но они, как тебе сказать… В парке девушке этими песнями свою симпатию не выскажешь, и под слова "Если завтра война", ее не обнимешь, я понятно говорю? — дождавшись кивка, я продолжил. — Нужны песни такие, вспоминая которые у бойца, вне зависимости на войне он или нет, вставала перед глазами его мамка, батя, сестры, братья, любимая девушка, наконец, дом родной, соседский яблоневый сад, одним словом все то, что мы называем РОДИНА. Чтобы вспоминал как целовался с девушкой под лирические песни, как хорошо он жил дома, а не о том как готовился к войне, и на каком пути стоит его бронепоезд, — я замолчал, ожидая реакции на свои слова.

Борис задумчиво посмотрел на меня.

— Возможно, Коля, ты в чем-то, да нет, точно прав, вот ты и давай всем нам таких песен, под которые можно будет обнять девушку, — и он весело засмеялся. — А то я сейчас представил как под "Три танкиста" пытаюсь целоваться со своей Машкой, — он снова начал смеяться, посмотрев на него и представив его фантазии я тоже начал ржать.

Так мы и не заметили как приехали на стрельбище. А там от начальства яблоку негде упасть было – и свое, и чужое, и из Наркомата вооружения. Мое непосредственное начальство в лице комдива полковника Волкова Ивана Степановича тепло меня встретило, выслушало мой рапорт и повело меня и Кренделькова к группе отдельно стоящих командиров. Бог мой, да тут почти все с ромбами на петлицах,[12] комкоры, комбриги, комдивы. Подойдя к ним и конкретно ни к кому не обращаясь, я представился сразу всем, приложив руку к головному убору.

— Политрук Чуйко прибыл для проведения стрельб экспериментальным оружием.

— Ага, так вот ты какой… — сразу подумалось сакраментальное, "северный олень".

Один из обладателей четырех ромбов подошел ко мне взял за плечи и стал с улыбкой меня разглядывать.

— Ну-ка расскажи нам, политрук, для каких целей ты придумал все это вооружение и нужно ли оно Красной Армии, — он оглянулся на других ромбоносителей, кого-то нашел глазами, хмыкнул и добавил. — А то некоторые не понимают.

— Разрешите, — дождавшись кивка от незнакомого, но уже вызвавшего во мне симпатии командарма 2 ранга, я подошел к Борису Кренделькову, о чем-то разговаривающего с майором государственной безопасности (один ромб в петлице). — Товарищ майор государственной безопасности, разрешите обратиться к старшему лейтенанту Кренделькову.

НКВДшник глянул на меня, а потом кивнул головой и отошел к остальным ромбоносителям.

— Борька, где наше оружие?

— А вон, видишь, две полуторки стоят – это наши, они там за машинами должны были столы расставить и разложить все, я сейчас узнаю, как там и если все в порядке, махну рукой, хорошо?

— Ладно, давай, да кстати кто это подходил ко мне?

— Ну ты, Колька, и даешь, это ж новый командующий Ленинградским военным округом командарм 2 ранга Мерецков Кирилл Афанасьевич.

— Спасибо, ну беги давай.

Пока Борис бегал проверять, сам направился к начальству и не доходя метров пяти увидел машущего руками Бориса, значит все готово, пора начинать. Ну что ж, начнем.

— Прошу внимания, — подождав пока все на меня посмотрели, продолжил. — Товарищи командиры, прошу пройти со мной к образцам вооружения для наглядного ознакомления, — о, как сказанул, теперь осталось место за малым, рассказать, показать и дать пострелять.

Подойдя к одному из трех больших столов, на котором находились мои автоматы и взяв один из них в руку, я начал.

— В руках я держу пистолет пулемет Оса-15 с укороченным стволом и убирающимся прикладом. Масса 2,87 кг, длина 750 мм, длина ствола 180 мм, калибр 7,62 мм, патрон 7,62х25 ТТ, принцип работы – свободный затвор, скорострельность – 700 выстрелов в минуту, прицельная дальность 150–200 м, магазин коробчатый на 30–35 патронов, — говоря все это приемной комиссии, я одновременно разбирал "Осу" и аккуратно уложил детали на стол, для того чтобы они оценили как мало этих самых деталей. — Оса-15 предназначена для младшего и среднего комсостава, а также для спецподразделений РККА. А именно разведчиков, экипажей танков, бронемашин, расчетов орудий, десантных подразделений…

— У меня вопрос, — один из командиров чуть вышел вперед. — Зачем десантным подразделениям этот ваш пистолет пулемет, там и так хватает как легкого вооружения так и тяжелого.

— Ну, во-первых, хоть десантники и вооружены хорошо, но десантируются они с одними наганами, а остальное вооружение десантируется отдельно хорошо упакованным в герметичных контейнерах или спецмешках. Во-вторых, после приземления десантник тратит какое-то время на поиск и распаковку контейнера с вооружением, вести боевые действия активно он не может. Имея на вооружении компактную Осу-15 или аналогичный Шмель-9, десантник уже будет десантироваться с этим вооружением и при приземлении сможет сразу вступить в активные боевые действия, как говорится – с неба в бой. К тому же основным вооружением десантников является карабин, а если вооружить хотя бы половину подразделения, представьте во сколько возрастет огневая мощь этого подразделения.

— А боеприпасы? — кто-то подал реплику.

— Насчет боеприпасов, так ведь не нужно все время стрелять очередями, пистолет-пулемет Оса-15 стреляет и одиночными. Сейчас вы все можете подойти и сами оценить Осу, стоящие рядом со мной инструктора помогут вам.

Пока начальство толпилось возле стола и, по моему мнению, всячески пыталось поломать или еще как-то испортить мои автоматы, ну прям как дети, я зашел за одну из машин и начал энергично приседать, одновременно размахивая руками, я банально замерз. Все это начальство было тепло одето – кто в кожаные куртки, кто в кожаные плащи, даже Борис что-то поддел себе, один я как дурак в гимнастерке. Кто только придумал в северном округе в апреле переходить на летнюю форму? Так, немного согрелся пора выходить на презентацию Шмеля-9, вроде они уже Осой наигрались. Подойдя к группе командиров с умными лицами смотрящих как инструктор словно фокусник быстро и ловко собирает и разбирает автомат, я попросил всеобщего внимания и предложил пройти к следующей игрушке для настоящих мужчин.

— Товарищи командиры, прошу пройти к следующему столу для ознакомления с двумя новыми типами вооружения, — подождав пока они соберутся возле меня, я начал.

— Перед вами находится пистолет пулемет Шмель-9 со складывающимся прикладом и подствольным гранатометом ГП-6.

Масса без ГП – 2,6 кг, с ГП – 3,0 кг;

Длина – 690 мм;

калибр – 7,62 мм;

патрон – 7,62х25 ТТ;

принцип работы – свободный затвор;

скорострельность – 800 выстрелов в минуту;

прицельная дальность – 100–180 м;

магазин – коробчатый, на 30–35 патронов;

Гранатомет подствольный ГП-6 съемный;

Масса без гранаты – 0,4 кг;

Калибр – 40 мм;

Вес гранаты – 300 гр;

Вес ВВ – 50 гр;

Длина заряда – 115 мм;

Начальная скорость – 80 м/с;

Дальность, в зависимости от вида гранат – 80-100 м;

Пистолет-пулемет Шмель-9 имеет два вида открытия огня непрерывный и серией по два патрона.

Оса-15

Шмель-9

ГП-6 гранаты осколочные(ГО-1, ГОЗ-2)

— Предназначен для разведывательно-диверсионных групп (РДГ), штурмовых, ОСНАЗа, пограничников и спецвойск НКВД. Прикрепленный к Шмелю ГП-6 может стрелять прицельно и по-минометному двумя видами гранат с круглой головкой осколочные (ГО-1), с цилиндрической осколочно-зажигательные (ГОЗ-2). Граната осколочно-зажигательная ГОЗ-2 в мягком корпусе, помещенный в нее небольшой заряд ВВ и ампулой с воспламеняющейся жидкостью применяется для уничтожения живой силы противника в ДОТах, ДЗОТах, укрепленных огневых точках, домах и легкой бронетехники. Сейчас вы все можете подойти и сами осмотреть Шмель-9 и ГП-6, стоящие рядом со мной инструктора помогут вам, гранаты на столе учебные.

Как же я замерз, меня уже от холода потряхивает, наверное надо опять за машину бежать и там поотжиматься, иначе околею. Интересно, а куда Крендельков слинял или я один буду тут выкручиваться? Но не успел.

— Скажите, политрук, это вы и новые боеприпасы к гранатомету изготовили?

— Нет, конечно, просто на складах скопилось много корпусов гранаты № 15 1915 г. и ручной гранаты обр. 1916 г. "немецкого образца" российского производства. Вот из них, предварительно немного переделанных, и были изготовлены гранаты к ГП-6.

— Понятно, а скажи, политрук, почему у твоих автоматов такой хлипкий приклад, как он будет вести себя в рукопашной, наверняка сломается, а?

— Конечно, сломается, вы правы… но это оружие не предназначено для рукопашных схваток, это оружие я подчеркиваю, для спецподразделений, где ж это диверсанты или разведчики, да хотя бы экипажи танков и броневиков ходят врукопашную?

— Политрук, — один из комбригов подошел ко мне держа в руках Шмель с присоединенным к нему гранатометом, — а давай проверим твои игрушки в действии, показуй, куда идти.

Я оглянулся и возле третьего стола заметил Кренделькова, достававшего что-то из ящика, находившегося под столом.

— Товарищи командиры, прошу подойти к третьему столу, где старший лейтенант Крендельков проведет стрельбы из нового оружия, прошу, товарищи, проходите к столу.

Борька, как услышал, что он проводит стрельбы, резко поднялся, чуть не ударившись головой об стол, держа в руках несколько пачек патронов, глянул на меня так, что я понял, придется пить мировую, и поспешил к подходившим к столу командирам. А я быстренько направился к одной из машин, не стал я ни приседать, ни отжиматься, а юркнул сразу в пустую кабину. И тут меня начало не по-детски колотить, все, точно заболел, зубы стучат, руки трясутся, как все не вовремя. Тут открылась дверь в кабину и держась за ручку двери на меня с интересом мой комдив.

— Чуйко, ты чего здесь сидишь? — он протянул руку, потом с удивлением дотронулся до моего запястья. — Да ты, брат, горишь весь, а ну-ка… Лыков, — позвал он стоящего возле второй машины водителя. — Живо отвезти политрука в наш госпиталь, сдашь главврачу, скажешь – я приказал, вернешься и доложишь все. Чуйко, ты не переживай, все пройдет хорошо, всем уже все понравилось, езжай, выздоравливай.

14

— Ну как ты, больной, болеешь?

— И тебе, Сеня, здравствуй. Наконец хоть пришел проведать самого больного человека в мире, — с карлсоновской интонацией произнес я. — Проходи, вон табурет бери, садись поближе, у меня капельница еще минут десять будет капать.[13]

Сеня в накинутом халате прошелся к соседней пустой кровати, где возле тумбочки стоял табурет, ухватил его, подошел к моей постели, поставил рядом табурет, бухнулся на него и только потом протянул руку, здороваясь со мной.

— Извини, Коля, вчера не смог, бегал от поклонников, пока не спрятался у одного знакомого… Да ты и так уже все знаешь к тебе Борька должен был прийти и рассказать о концерте.

— Борька-то был, но он все без подробностей рассказывал, в общих чертах, так сказать. Сказал, что все прошло замечательно, что вас всех на бис вызывали, что требовали автора, что присутствовало не только армейское начальство, но и партийное, вместе с товарищем Ждановым. Так что давай, рассказывай.

Рассказ он начал с того, что после проведения генеральной репетиции к нему подошел какой-то чин из НКВД и сообщил, что я попал в госпиталь с воспалением легких и теперь он, Сеня, как мой заместитель становится главным и за все несет личную ответственность.

Вот тут Сеня и понял, что если сорвется концерт, то в лучшем случае его ждет уборка снега где-нибудь на Магадане – надо действовать. Этот хитрый жук стал действовать методом "от противного", типа кто нам мешает, тот нам поможет. И на следующий день среди высокого начальства как военного так и гражданского, которое регулярно приходило на репетиции, он убитым голосом бросал фразы "жаль, по радио наши люди не услышат этот концерт", или вот "если бы концерт записать на пластинку", и "эх, нам бы конферансье толкового", при этом сокрушенно вздыхал. Как он этого добился, я не знаю, но первого мая в зале была записывающая аппаратура, концерт передавали по радио, да и еще концерт вел молодой конферансье артист Ленинградского театра эстрады и миниатюр Аркадий Райкин – охренеть, где Сеня его нашел?

Про концерт говорить не буду, для меня это было ожидаемо, а вот для неискушенного обычного советского человека, это был оглушительный успех, нет громоподобный, ошеломительный… Скажу только, согласно приказу товарища Жданова и командарма 2 ранга Мерецкова, концерт шел еще два дня.

Плюшки получили все, даже я получил благодарность от командования и премию 300 рублей, кстати, большие деньги. Сеня и ребята из ансамбля "Молодая гвардия" тоже получили свои пряники, а в придачу толпы поклонниц, от которых Сеня прятался где-то у знакомых, а ребята спасались в казарме. И еще приказом все тех же отцов-командиров мы с Сеней переведены в Ленинградский дом Красной Армии имени С. М. Кирова, я заместителем начальника, а Сеня артистом разговорного жанра. Жалко, что не удалось, остаться в дивизии, у меня еще столько планов. Ну ничего, надеюсь не надолго, Борька говорил, что все наше оружие приняли на вооружение как оружие для спецподразделений Красной Армии и НКВД, возможно как один из создателей, я больше буду работать с оружейниками на заводе, а не в клубе.

После ухода Сени я лежал и думал, где я нахожусь – в моем мире или в параллельном, ведь по моим, пусть и неполным воспоминаниям, сейчас уже должен начаться второй пограничный конфликт с Японией, первый у озера Хасан уже был, а второго – нет. Так куда я попал?

В день моей выписки из госпиталя 17 мая я узнал, что конфликт на Халхин-Голе уже идет, хотя никаких заявлений, обращений ТАСС не было.

Итак, мне дали три дня для переезда на новое место жительства и новое место службы. Если с местом службы все просто и понятно, то с местом жительства – не очень. Общежитие, в которое меня направили, было переполнено командирами из недавно прибывших частей и койку мне пообещали, но только на следующей неделе. Пришлось топать на свою новую службу в Ленинградский дом Красной Армии имени С. М. Кирова, искать начхоза и заселяться в одну из гримерок, ждать когда врежут замок, занесут кровать, постельное… одним словом день пропал. Тут еще принесли приказ в письменной форме – не иначе начальничек мой новый постарался, помнит как опростоволосился со мной. А приказ простой до безобразия – я и ВИА "Молодая гвардия" отправляются в турне по дальним гарнизонам для поднятия и укрепления любви к Родине, партии, армии, морального духа и т. д. и т. п., без указания срока. Наверное меня хотят сплавить подальше и надолго. Ну что же, это наверное даже лучше всего, буду учиться в дальних гарнизонах ведь есть же у них пушки и танки, да хотя бы броневики, хотя броневик водить я уже умею, но из пушки не стрелял. Расписавшись в приказе пошел искать свое ВИА, нужно парней предупредить о предстоящей поездке ведь не все из них срочники, есть еще оставшиеся на службе, и по-моему двое уже женаты, вот пускай и готовятся.

— О, привет, больной, — кинулся обниматься ко мне Сеня, с которым я столкнулся в дверях репетиционной комнаты ансамбля.

— Сам больной, ой задавишь, отпусти, медведь, — выскользнув из Сениных тисков я остановился в паре шагов от него покрутив пальцем возле виска. — Ты что, медведь, ты же меня чуть не раздавил как комара, а я сейчас – твое начальство, которое нужно любить и лелеять, — и засмеявшись сам подошел и обнял этого вроде как обидевшегося на меня медведя. — Сеня если бы ты знал как приятно вновь тебя видеть.

— Не приставай ко мне, может ты не только больной, а еще и заразный, то пихается и обзывается, а то вдруг обниматься лезет, тебя точно, Коля, выписали?

И мы вместе заржали как лоси весной в гон, проходившие рядом сотрудники нашего дома Красной Армии шарахались от нас и постоянно оглядывались на двух ржущих придурков в военной форме.

— Коль, тебе приказ приносили?

— Приносили!

— Ну и…

— Поступаешь в мое полное распоряжение как артист разговорного жанра на все время командировки. А это, Сеня, беспокойная и чрезвычайно увлекательная жизнь для тебя, ну и для меня.

— Это как, — он почесал запястье, с интересом глядя на меня.

— А так, ты танк водить умеешь, а броневик, а стрелять из пушки или миномета?

— Да откуда, хотя из миномета в училище стрелял, да в дивизии за шнур дергал на учениях у гаубицы.

— Вот, а со мной ты не только дергать будешь, ты наводить научишься, ну и вождению само собой

— Зачем, Коля? — с удивлением посмотрел на меня.

— Я тебе потом расскажу как-нибудь. Сейчас нужно продумать что с собой брать, и потихонечку начинать собираться, у нас только три дня а потом придется все время быть на подножном корму.

— Ладно хватит меня стращать, пошли в буфет там сегодня пиво привезли и раков, — он аж зажмурился. — Во каких, — и развел ладони почти на полметра.

— А, пошли, Винни-Пух ты мой.

— Коль, а кто такой Винни-Пух?

— Это, Сеня, такой медведь, который мед любил как ты пиво.

Мы опять заржали и пошли искать пиво и раков.

На двух автобусах и выделенной полуторке с крытым верхом мы выехали по первому маршруту, указанному в путевых листах: Пулково, Пушкин, Слуцк, Красный Бор, Мга.

Кто составлял такой маршрут для меня осталось тайной, хотя я честно пытался узнать, там же почти нет воинских частей. Части, конечно, есть, но это не те, которые мне нужны, там в основном связисты, химики, разные БАО (батальон аэродромного обслуживания), ремонтники, хотя ремонтники что-то же ремонтируют, и это что-то надеюсь, имеет гусеницы и стволы.

Поездка проходила спокойно, по крайней мере для меня, я ехал один в головном автобусе нагруженном под завязку казенным имуществом, нет, не музыкальным инструментом, а сухпаем, постельным бельем, двумя палатками на десять человек и двумя четырехместными, где только нашли на 19 человек из них 14 – это ВИА, три водителя, и мы с Сеней. Четырехместную одну я себе с Сеней забрал, а что, имею право, вторую трем девчонкам, ну а большие парням. Вообще я не думаю, что нам придется спать в палатках, но чем, как говорится, черт не шутит. А Сеня – предатель, сбежал от меня в другой автобус, и мне даже сюда слышно как они там песни горланят. Обыдна, да. Грузовичок наш был тоже забит почти под завязку матрасами, подушками, набитыми душистым сеном, музыкальными инструментами и еще какой-то хренью, типа плакатов, транспарантов, портретов вождей.

У меня наконец-то появилось время посмотреть как живут люди, обычные советские люди, а то у меня все бегом и бегом получается, вот и посмотрю как они тут жили перед войной. Первый наш выездной концерт прошел как-то буднично, по приезду в Пулково, я сходил в комендатуру отметил путевку и договорился о концерте на следующий день. Нормального помещения не было, пришлось выступать в городском парке. Из военных присутствовали связисты, саперы, комендантский взвод и наверное почти все жители города, это мне так показалось. Сначала были только военные и вездесущие мальчишки, но примерно со второй песни парк стал заполнятся обычными людьми, окончившими свой трудовой день – концерт мы специально начали после солдатского ужина, чтобы парней не дергали, ну и чтобы гражданские поучаствовали в сцепке армии и народа. Сеня не участвовал на данном мероприятии из за банальной рассеянности людей, отправивших нас в эту командировку, громкоговорители, усилители и микрофоны нам дали, а человека умеющего его устанавливать, забыли. Если поющий и играющий ансамбль хорошо слышно на улице, то человека рассказывающего юмористические рассказы слышат только первые два-три ряда, остальные же, если не умеют читать по губам, только жестикуляцию. И сейчас Сеня с двумя связистами пытался нарисовать схему подключения всего нашего оборудования, потому что был назначен мной техником-установщиком, ну и чтобы не шлялся без меня где не надо, а что, я начальник, могу хотя бы немного побыть хитрым самодуром.

Концерт как всегда удался, парни почти полтора часа играли и пели, новые песни исполняли по несколько раз по просьбе зрителей, нам даже цветы подарили какие-то девчонки. Комендант города нас в приказе отметил за добросовестное исполнение и высокий профессионализм, выписку из приказа я на следующий день на всякий случай взял, а то мало ли, вдруг потребуют отчета. На следующий день после хорошего завтрака мы отправились дальше, правда партийные отцы города пытались нас удержать еще на день, но я сослался на командировочное предписание и поспешил покинуть Пулково. Где-то там впереди, я надеюсь, меня ждет учеба на грозных танках и бронеавтомобилях.

15

— Сень, и какого спрашивается, ты туда залез, я ведь тебе человеческим языком сказал, что это не для тебя, это вообще не танк даже, это танкетка. Прям как дите, сил на тебя никаких нет, — с досады я даже сплюнул.

Приехали, значит, мы в Слуцк, я как всегда побежал отмечаться и договариваться о концерте, затем поехали в казармы отведенные нам на ночлег и там я узнал о том, что попали мы на ремонтную базу танковой части – мечты начинают сбываться. После первого концерта, прошедшего как всегда аншлагом, я дал себя уговорить остаться еще на несколько дней, мол не все подразделения присутствовали, не все оповещены и т. д. и т. п. Но с одним моим условием – научить меня управлять и стрелять из танка, я конечно тут же приврал, что мечтаю перейти в танкисты и только злые начальники этого не разрешают, одним словом меня пожалели и пообещали помочь. Уже второй день я потихонечку вожу по двору ремонтной базы Т-26, но сегодня за мной увязался Сеня и в одном из боксов увидел это чудо технической мысли с размером в горбатый запорожец моего времени, под названием танкетка Т-27. Я ведь ему еще и сказал когда садился в танк, что она ему маловата будет и пусть на нее не облизывается. И вот, сделав несколько кругов по двору, я увидел отчаянно машущего мне руками моего инструктора. Заглушив и вылезши из танка увидел картину маслом – возле бокса, чуть выехав из него, стоит танкетка, вокруг нее прыгают и что-то кричат техники и наверное экипаж два человека в комбинезонах небольшого роста около 160–165 см и громко матерившегося Сеню, по плечи сидящего на месте механика-водителя. Очевидно он застрял, да, так и есть – застрял, как он вообще там поместился с его двухметровым ростом? Пора спасать этого Винни-Пуха пока не поломал пацанам их драндулет.

Танкетка Т-27

— Чего ржете, сволочи, помогайте… ай не тяни меня за шею ты мне голову оторвешь.

Два ремонтника стали тянуть за гимнастерку… Треск и вот они стоят с воротником в руках.

— Так, стоп, никто и ничего сейчас не делает, — подойдя поближе, я спросил Сеню. — Ты зачем, дурик, две руки в люк засунул?

— Залезть хотел, — буркнул он.

— Залез?

Не дождавшись ответа повернулся к мужикам.

— Какие будут предложения?

— Может его внутрь затолкать, тогда он сможет руки вверх поднять и легко вылезет, — сказал один из ремонтников.

— Куда его там заталкивать я сам там еле помещаюсь, а он даже сидя выше меня, стоящего, нет там больше места, — подал голос механик-водитель.

— А что, если обмазать его солидолом, потом продеть под мышками веревки и вместе дернуть? А что, я так в детстве видел как пьяного трубочиста вытаскивали из трубы, — подал идею второй ремонтник.

Посмотрев на Сеню, я решился, была не была и развернувшись к ремонтнику лицом, произнес знакомую всем служившим в армии аксиому.

— Твоя идея – тебе и исполнять, тащи солидол и веревку. Да, чуть не забыл спросить, почему вместо квадратного люка он у вас круглый?

Мне ответил механик-водитель.

— От вибрации у нас лопнула верхняя плита, а здесь на рембазе предложили приварить люк от Т-38, вот круг на квадрат и наварили.

Тут прибежал ремонтник с трехлитровой банкой солидола, ловко запрыгнул на корпус танкетки, поставил банку перед носом у Сени и с вопросом посмотрел на меня.

— Давай обмажь люк, и все что с ним соприкасается, спину тоже не забудь, но сначала продень веревки ему под мышками, а то он потом в солидоле весь будет.

Пока обмазывали люк и Сеню, мне почему-то вспомнился мультик с застрявшим в кроличьей норе Винни-Пухом, чтобы вылезти ему пришлось чихнуть, а что, это идея. Найдя оторванный Сенин воротник и оторвав полоску материи я стал распушивать один конец.

— Коля, а что ты делаешь? — спросил меня обмазанный солидолом страдалец.

— Это, дорогой мой застрявший друг, то, с помощью чего, я надеюсь, ты покинешь приютивший тебя пепелац! — со вздохом сказал я.

Сеня смотрел на меня с явным опасением.

— Коля, ты что собираешься со мной делать, если что, я не дамся, — немного истерично заявил он.

— Куда ты денешься когда разденешься, — и, смотря на его перепуганную физиономию, не выдержал и заржал. — Не боись, боец ребенка не обидит, — тут над моей шуткою начали ржать все присутствующие. Подождав, пока все успокоятся, я начал объяснять. — Значит так, когда-то я слышал, что с помощью чиха вытащили один персонаж застрявший, в норе – вот на тебе я и хочу это проверить, пощекочу тебе нос, ты чихнешь и попытаешься освободиться, а поможет нам в этом солидол. А сейчас покрути плечами, чтобы хорошо смазались, да начнем помаленьку.

Ну что тут сказать, у нас все получилось после третьего Сениного чиха, который получился двухсторонним, сверху и снизу, он как-то немного крутнулся и начал привставать, освободил одну руку затем вторую, постоял пару минут под ободряющие выкрики и вылез, попутно собрав на себе весь солидол на рваной гимнастерке, но со счастливой улыбкой на губах.

— Ну что, Винни-Пух, рад за тебя, иди давай мойся, переодевайся у тебя сегодня вечером показательный концерт для этих ребят, — я развел руками, показывая на всех присутствующих. — Завтра я тебя с собой беру, будем учиться из пушки стрелять, поэтому после концерта много не пей.

Сегодня утром мне удалось договориться с экипажем танка БТ-5 взять нас на завтрашние стрельбы, им заменили танковую пушку и завтра они ее будут пристреливать, а мы – учиться стрелять, а для слишком любопытных, если что, все законно, не придерешься.

Стрельба из танка оказалась не такая как я ее себе представлял, а управление башней это вообще отдельная песня.

— Теперь правой рукой плавно наводи на мишень. Я говорю плавно, а не рывками.

— Да я пытаюсь, не получается у меня плавно. Ну вот, теперь мишень потерял, — я в сердцах крутанул маховик поворота башни в обратную сторону и оторвался от прицела.

— Как вы вообще через этот прицел что-то видите, у меня такое ощущение что смотрю через театральный бинокль.

— Не переживай, политрук, еще научишься. У меня все-таки танковое училище за плечами плюс опыт. Давай-ка начнем все заново, смотришь через смотровую щель, замечаешь цель, теперь через прицел наводишь пушку, левая рука управляет маховиком поднятия и опускания ствола, правая – поворот башни. Для начала делай это не спеша. Когда наведешь, нажми правой ногой на педаль.

Подвел, совместил, нажал, бабахнуло здорово, инструктор, он же лейтенант Леха, дернул за рычаг и из затвора выскочила горячая и дымящаяся латунная гильза, в нос шибануло запахом сгоревшего пороха.

— Ну, попал? — спросил меня танкист.

— А хрен его знает, — честно ответил я. — Я не видел куда снаряд улетел.

— Ладно, Коля, пойдем другим путем, сейчас я наведу пушку на мишень, ты посмотришь через прицел, запомнишь, затем я собью прицел, а ты уже сам попробуешь навести так как было, понял?

— Понял.

Вот так я и учился, через полчаса и два десятка снарядов, я уже уверенно попадал в мишень, но только когда танк стоял на месте. Ничего, время еще есть, научусь.

Через две недели когда мы прибыли на станцию Мга, я мог управлять танковой пушкой не хуже какого-нибудь лейтенанта только что закончившего танковое училище, но и не лучше.

Так мы ездили с выступлениями по дальним гарнизонам еще месяц, пока на одной из застав нас не догнал приказ о прекращении нашего затянувшегося турне и срочном возврате в родную часть.

Ехали назад мы три дня, останавливаясь только на обед и ночлег, совмещая его вечером с ужином, а утром с плотным завтраком. Вот, пока мы ехали, я от нечего делать, решил подбить итоги своей поездки, так сказать плюсы и минусы. Начну с минусов. Несмотря на то, что я в конце 1938 года, а точнее в декабре, отправил письма Сталину и Берии: об отвратительной подготовке войск РККА как в обороне, как и в наступлении, также о демаскирующем на поле боя обмундировании командного состава, о начале Польской компании первого сентября 1939-го, о прибытии в СССР для подписания пакта министра иностранных дел германии Риббентропа, описал и Финскую войну, о нападении на СССР в 1941, и о многом другом – никаких положительных сдвигов, я не заметил. За полтора прошедших года основной подготовкой красноармейцев осталась шагистика по плацу, а также разборка и сборка с последующей чисткой трехлинейки. Без изучения нового вооружения, без рытья окопов, только индивидуальные стрелковые ячейки, без марш-бросков с полной выкладкой, без интенсивной огневой подготовки. Это что же получается, во время войны бойцы не смогут хорошо стрелять, потому что почти не стреляли, но зато смогут красиво пройти строем. Окопаться в рекордно короткий срок и тем самым спасти себе жизнь при обстреле или бомбежке они не смогут, но зато смогут провести политинформацию о положении дел у нас и за рубежом. Я так подозреваю, что и в атаку они будут ходить в лоб, на пулеметы, за своим впереди идущим командиром, которого убьют впервые минуты. Почему? Да потому что командир, вольно или невольно, привлечет на себя внимание вражеских стрелков, как ходячая разноцветная мишень, будет впереди всех в синих галифе и фуражке с красным околышем и размахивать пистолетом.

Ну это ладно, уже не переделать, это только большая война может исправить, а вот как быть мне? Откровенно, я даже не знал, что своими концертами, рою себе яму. Вот как мне теперь спрыгнуть с этого музыкального олимпа и вернутся в дивизию хотя бы на роту? Как сделать так, чтобы поучаствовать в Финской войне и набраться реального боевого опыта? Надо думать. Хотя, если совершить какой-либо проступок… Нет, какой-либо не пойдет, а то и посадить могут, а вот напиться и немного подебоширить, я думаю, будет самое то. Тут как раз у Сени днюха, вот там и попробую подебоширить. Черт, нужно еще подарок искать, а денежек пока нет, это большой такой минус. Что-то много минусов, приводящих меня в уныние. Тогда посчитаем плюсы. А в плюсах у меня знания и умения работать с любым стрелковым вооружением РККА. Водить танк, броневик, машины местного автопрома, стрелять из пушки, даже из танковой, не факт, что попаду, опыта почти нет, но все же. Немного стал разбираться в тактике на уровне ротного, спасибо за это Сене. Из полезного пока все. А вообще я какой-то попаданец неправильный, плюшек мне не дали, я не могу к примеру регенерировать себя, метко стрелять из двух рук, помнить о всех битвах и сражениях будущей войны, открывать порталы, легко зарабатывать деньги, стать незаменимым советником самого Сталина, да много чего еще не могу. Могу только не успеть на войну, если и дальше останусь музыкантом.

16

Мы с Сеней решили не откладывать это дело в долгий ящик, а совместить два мероприятия в одно – его день рождения и мою премию, а отметить это в каком-нибудь ресторане, находящемся подальше от центра города и комендатуры. Гостей много приглашать мы не собирались – с моей стороны ребята из ансамбля, с его – то же самое, плюс девушки. До сих пор понять не могу, как они его делят между собой? Самое интересное, к нему хорошо относятся все девчонки и те, с которыми он встречался, и те, с которыми встречается, даже те, на которых он лишь глаз положил. По моим наблюдениям, за Сеню все они готовы любого порвать как Тузик грелку. Мероприятие наметили на субботу, предупредили всех своих приглашенных, чтобы пошли в цивильном, а то заявятся в форме, выпьют, загуляют, выйдут из ресторана, а тут патруль и все неприятности им – мол, позорят своим пьяным видом нашу Красную армию и нам, почему допустили.

Начиналось все просто замечательно. Для нас в ресторане сдвинули несколько столов, заставили их всякой вкусной вкуснятиной, плюс к этому хорошие вино, шампанское, водка, коньяк, а когда основная масса гостей собралась, в зал вынесли основное блюдо – трёх молочных поросят, приготовленных в каком-то умопомрачительно пахнущем соусе, обложенных фруктами и зеленью. Одним словом – праздник начался. На небольшой сцене ресторана играл оркестрик и немного вульгарно одетая, на мой взгляд, певичка бальзаковского возраста исполняла какой-то романс. Потом пошли поздравления, тосты, поздравляли Сеню, меня, хотя Сеню больше, и все девушки поздравлявшие Сеню обязательно его целовали, ох и везёт же этому Винни-Пуху. Я сначала старался сильно не налегать на спиртное, но у меня не получилось и как тут получится, если пить приходилось, и за здоровье Сени, и за свое, а наливали все время разное, хотя я начинал с вина, но после каждого тоста у меня в рюмке оказывался или коньяк или водка. Вот прозвучал очередной тост, и я почувствовал вкус шампанского в своем бокале, тогда я понял, что праздник будет веселым.

В самый разгар веселья мы решили поздравить Сеню песней, которую мы готовили втайне от него. Я подошел к сцене обратился музыкантам с просьбой дать нам сыграть для именинника, договорившись, махнул ребятам рукой, мы быстро разобрали инструменты, я попросил минутку внимания, объявил песню.

— Сеня, мы приготовили для тебя еще один подарок и этот подарок песня, песня называется "Наш Сеня – бабник".

После моих слов он заерзал, с тревогой оглядывая зал ресторана. В самый разгар пения в зал вошли темные личности, не в смысле черные как негры, а в смысле местный криминалитет, количестве 6 человек. Типичная шпана, наглая, развязанная, шумная, устроившаяся за соседним столиком, пришедшая отмечать какой-то свой праздник. И пока мы пели, они подошли к нашему столику и попытались пригласить на танец наших девушек. Нашлись три дурочки, которые пошли с ними танцевать. Не, ну что за народ, они что. не понимают с кем пошли, и во что это может вылиться для них и для нас, но, как ни странно, после песни этих дурочек привели на место и, вежливо раскланявшись, удалились к себе, ну и мы уже спокойно вернулись за стол и продолжили наш банкет. Я уже не помню, что мне наливали, меня уже немного повело, а тут подошёл руководитель оркестра и попросил разрешения на исполнение нашей песни очень уж она им понравилась. Необычная, весёлая и хулиганистая в меру, они просили её ещё раз исполнить, да и Сеньке она тоже понравилась. А что, нам не жалко, мы опять поднялись на сцену и ещё раз её исполнили. Потом меня понесло, я спел дюновскую песню "Если б море было пивом", ребята мне немножко подыграли, получилось очень здорово, все хлопали, всем было весело. Но опять, эти три Сениных дуры, снова пошли танцевать с криминалитетом и после окончания песни, эти романтики с большой дороги, уже хорошо подогретые спиртным, не захотели их отпускать, а потянули к себе за столик. Те, видимо начали понимать, куда вляпались, стали сопротивляться вначале тихо, старались отпихнуть ухажеров, а когда те взялись за них серьёзно, тогда они наконец-то стали звать на помощь. Мы в это время Сене вручали еще один коллективный подарок – семиструнную гитару, когда и услышали призыв о помощи. Пара блатных грубо тянула двух наших девушек к себе за столик, остальные уроды, сидя за этим самым столиком, пьяные ржали, и с комментариями тыкая в них пальцами.

…

Ой, как голова болит, это что ж вчера, было, не помню, а-а-а вспоминается, день рождения Сени и моя премия, и зачем я так напился, что даже не могу глаза открыть, помогая себе непослушными руками разлепить глаза, я обнаружил, что моё лицо несимметрично, особенно левая сторона, на ощупь выглядит больше и болит сильнее. Ба, да я наверное в драке поучаствовал. Открыв, наконец, глаза, вернее правый, левый так и не открылся, я наконец смог осмотреться. То, что я увидел, оптимизма мне не добавило. Вокруг были до боли знакомые стены и потолок, а запах, запах был камерный. Я что, снова в НКВД? А нет, камера-то небольшая и ребята мои вон лежат на парах в костюмах, гитара стоит прислонённая к стене, о, а эти вроде бы те самые урки, с которыми я наверное подрался, ну точно – они. Хотя я и не помню, кто кого победил, но если они с нами в одной камере, значит мы в милиции, в так называемой, предвариловке. Интересно, почему я лежу на блатном месте возле окна на нижней нарке, здесь по идее должен спать криминальный авторитет, так называемый вор в законе, хотя нет, это название появится после войны, они сейчас по-моему себя называют иванами или паханами.

Я приподнялся на наре, пытаясь обозреть всю камеру, когда услышал сиплый голос.

— Хомяк, артист, проснулся, иди, дай человеку воды, видишь, ему хреново.

Кто-то встал с соседних нар, прошёлся к двери, возле которой стояло на табурете помятое, но надраенное до блеска железное ведро, накрытое сверху деревянной крышкой, набрал в стоящую на крышке такую же мятую кружку воды и направился в мою сторону.

— На, артист, выпей тебе полегчает, на, пей.

Этот подошедший тип сунул кружку с водой прямо мне в руки, и остался стоять рядом, дожидаясь, когда я напьюсь этой, теплой, немного затхлой воды, чтобы забрать кружку. На его скулах было два кровоподтека, фиолетовое опухшее ухо и почему-то отвисшие щеки.

— Эх, хорошо-то, как стало, спасибо, парень, как зовут тебя, — я протянул ему пустую кружку, смотря в его почему-то растерянные глаза.

— Хомяк, — тихо произнёс он, забирая у меня кружку.

— Подожди, как "хомяк"? — ошарашенно спросил я.

— Как-как, быстрый! — со злостью ответил он мне.

— Не понял, "Быстрый хомяк", это что, фамилия у тебя такая?

В углу громко заржали, и голос оттуда же произнёс.

— Ага, фамилия у него теперь такая, ты же сам его вчера перекрестил.[14] Был он сявкой[15] по кличке Быстрый, а стал Быстрым хомяком, и снова заржал.

Ахренеть, это что же я вчера учудил. Нужно кого-нибудь из ребят разбудить да хорошенько поспрашивать, может мне уже пора сухари сушить?

Опустив ноги и удобно сев на нарку, я стал осматривать одним глазом – ну прям как Кутузов на Бородино – контингент, находящийся в камере, заметил Сеню, который лежал надо мной на верхней нарке, лицом к проходу, лицо было чисто, синяков, опухоли на лице не было, повезло Винни-Пуху.

— Сень, слышишь, вставай давай, я тебе говорю, вставай, — потолкав его немножко и не добившись результата, окинул камеру на предмет, кто еще из наших не спит, ага, вот сидит, прислонившись к стене, наш гитарист Иван Гога, и с интересом наблюдает за моими потугами, разбудить Сеню. Перебравшись нетвердой походкой к нему под стеночку и плюхнувшись рядышком, сразу решил поставить все точки над і.

— Привет, Вань, что вчера было, расскажи, а то я сейчас как склеротик – ничего не помню, — с мольбою обратился я к нему.

— А что ты последнее запомнил? — с сочувствием посмотрел он на меня.

— Ну-у, помню как поздравляли, затем вот эти вот, — кивнул я головой в сторону будущих лесорубов Крайнего Севера – стали цепляться к нашим девчонкам, и все, очнулся уже здесь.

Пока я говорил, Иван кивал головой, как бы соглашаясь со всем сказанным, затем хмыкнул, глянул на меня весело, и сказал.

— Ну, тогда слушай, что было дальше: вообще-то ты поступил как настоящий ХЕРОЙ, девчонок-то ты отбил, но вот зачем нужно было обзывать этих, — он указал глазами на блатных. — Они же извинятся начали.

От его слов меня бросило в жар – выходит все сюда попали из-за моего длинного языка. Вытерев тыльной стороной ладони мокрый лоб, я с робостью спросил.

— А сильно я их обзывал?

— Та нет, сперва не сильно, вот этого, — он ткнул пальцем в парня с обвислыми щеками, дававшего мне воды, — ты обозвал хомяком и фраером ушастым, он возмутился и сказал что Быстрого ещё никто безнаказанно не оскорблял, мол обзовись, кто ты есть.

— А я?

— А ты сказал, что тебе до лампочки всякие быстрые хомяки, и если этот быстрый хомяк ещё раз полезет к нашим девчатам, то он ему пасть порвет, моргала выколет, и что он после этого всю жизнь на лекарства работать будет. Его товарищи после твоих слов стали над ним смеяться и обзывать Быстрым хомяком.

Ну на фига как я разошелся, не-ет надо бросать пить, так спьяну можно договорится до расстрельной статьи, страшно становится, но нужно же узнать где морду мне разбили, хотя и так ясно.

— Вань, а дальше что?

— Дальше, дальше он тебе в глаз дал.

— А я?

— А ты ему в ухо.

— Ваня, дорогой, ну не тяни ты кота за хвост, говори уже, что дальше было.

— А что говорить-то, тут все вскочили, и наши и ихние, тебе опять в глаз дали, ты упал, ну а все остальные кинулись в драку, а когда пришла милиция – все уже лежали, кроме Семёна.

— Да-а уж, а девчонки наши где, тоже где-то здесь?

— Не-е девчонок ещё до прихода милиции мы успели отправить по домам.

— Ваня, а больше я не чудил?

— Как это не чудил, а кто здесь в милиции концерт устроил? — весело усмехнулся он.

Я схватился руками за свою больную голову – ни фига себе премию обмыл. Мало того, что с бандюками подрался, так ещё и в милиции отличился.

— Вань, а Вань, а какой я концерт здесь устроил, — с тоской в голосе и предчувствием бесплатной поездки к северным оленям спросил я.

— Как какой, музыкальный! И песни исполнял такие интересные, я таких и не слышал никогда. Шансон вроде бы ты сказал, они называются, или блатняк, я тут немного не понял.

— Песни?

— Ну да, как только нас закрыли здесь, вон тот, — он показал на лежащего к нам спиной худощавого парня, — стал тихо напевать какую-то грустную песню о судьбе арестантов. Ты немного послушал, а затем встал и говоришь, мол что за туфту тут поют, спели бы какой-нибудь блатняк или шансон, а то своим воем позорят честных ЗК. А их главный тебе и говорит, мол, что ты понимаешь в арестантских песнях, если на киче ни разу не сидел.

Я вытер рукавом пот, снова обильно выступивший у меня на лбу. Пора бросать пить, водка это зло и проблемы, о которых узнаешь только на следующий день.

— А дальше?

— А дальше ты подскочил к их главному и давай кричать, мол, кто, я не сидел, это я не понимаю, да если бы у тебя была гитара или аккордеон, то ты бы показал им, как и что надо петь и за свои слова ты отвечаешь. Их главный и спрашивает, мол, все слышали, что ты сказал, и готов за свои слова ответ держать перед обществом. Потом он подошёл к двери, постучал, поговорил о чем-то с пришедшим на стук милиционером тот ушёл и через несколько минут принёс гитару, что мы подарили Сене. Пока он ходил, ты заснул, мы еле тебя разбудили, эти уже хотели тебя на какую-то правилку[16] поставить. Ну, тут мы тебя наконец растолкали, пытались дать тебе гитару, а тебя разморило, ты даже "мама" сказать не мог внятно, нес какой-то бред.

— Какой бред?

— Да чепуху разную, я уже почти и не помню, — он немного задумался. — Ну называл себя попаданцем, это понятно, ты постоянно в какие-то истории попадаешь, потом хотел перепить какого-то Высотского, — вероятно я говорил перепеть, но мой пьяный язык выговорить смог только, перепить, — построить зачем-то лесопилку, присобачить куда-то командирскую башенку, в общем, сам видишь, бред.[17] Спасибо Сене, он объяснил, что все очень серьёзно и если ты не начнешь петь, то тебя зарежут, не сейчас, конечно, а через день, через месяц, через год. И тебе не спрятаться, тебя будут искать как человека обманувшего воров. Так вот, Сеня тебя обливал водой, тер тебе уши, хлопал по щекам, пока ты не пришёл в себя, понял, что от тебя хотят и начал играть. Пел ты, конечно, паршиво, многие слова просто глотал или не мог выговорить, ну и бренчал так же, как и пел. Первые две песни мы так и не поняли о чем они были, но вот третью, "Заповедь", ты спел шикарно. Особенно всем понравился припев:

Не предавай – не предавал,

Не убивай – не убивал.

Не пожалей – отдам последнюю рубаху.

Не укради – вот тут я дал,

Вот тут я дал,

Вот тут я дал, в натуре маху.

— Подпевали тебе все, даже за дверью, — он кивнул в сторону закрытой двери и ненадолго замолк.

— Вань, ну не тяни, я тебя умоляю.

— Да не тяну я, не тяну, я вспоминаю, чтó тебе сказал их главарь после следующей песни, как она там… "Гоп-стоп" по-моему – и он тихо мне напел розенбаумовский шлягер 80-х.

Гоп-стоп,

Мы подошли из-за угла.

Гоп-стоп,

Ты много на себя взяла.

Теперь расплачиваться поздно,

Посмотри на звёзды,

Посмотри на это небо

Взглядом, бля, тверёзым,

Посмотри на это море —

Видишь это всё в последний раз.

Он замолчал, потом зыркнув на меня продолжил.

— Вот скажи мне, Коля, как ты, политрук, представитель партии и комсомола, воспитатель так сказать, душ советской молодёжи, исполнитель и сочинитель замечательных песен, мог опуститься до прославления воров и воровской романтики?

Говоря это, он привстал на колени и повернулся ко мне лицом.

— Ты знаешь, как мне хочется луснуть тебе по физиономии, но бить тебя я не буду, не потому что боюсь ответственности, я знаю, ты не сдашь меня особисту, а потому что ребята наши простили тебя дурака. Помимо этого непотребства, которое ты здесь исполнял, у тебя всё же есть талант, а таланту прощается многое, — он сделал паузу. — Многое, но не все.

Он опять уселся рядышком, двинув слегка локтем мне под ребра.

— В общем, Коля, как говорят у нас не журись. Они, — кивок в сторону криминалитета, — приняли тебя за своего, и это они ещё не знают, что ты – красный командир, политрук и ещё партийный.

При этих словах Иван тихо заржал, прикрывая рот ладонью, чтобы не разбудить сокамерников. Смотря на давящегося смехом Ивана, я сам стал тихонечко хихикать, представив себя на месте криминального авторитета, с партийным стажем и на должности политработника. Так мы и ржали минут пять, пока кто-то не шикнул на нас. А ещё через пять минут в дверях заскрежетал ключ и милиционер увел с собой Сеню, а потом вызвали меня.

— Как же так? Два красных командира, да ещё и с подчинёнными, устроили с посетителями пьяную драку в ресторане. Разбили посуду, разломали мебель, напугали персонал. Не стыдно? — седой майор в синей милицейской форме, вот уже минут двадцать капал нам на мозги, изгаляясь в своём красноречии, меряя шагами свой кабинет и помахивая перед нашими носами нашими командирскими удостоверениями.

В кабинет к нему мы попали после того как показали дежурному свои командирские книжки – нас сразу же отправили к вышестоящему милицейскому начальству. В кабинете находилось хмурое начальство, сидевшее за массивным столом в звании майора милиции, рассматривающее наши документы под веселую музыку, звучавшую из большой чёрной тарелки репродуктора, висевшего в углу возле окна.

— Ну здравствуйте, краса и гордость Рабоче-Крестьянской Красной армии, — с лёгкой издевкой поздоровался майор. Глянув на мой заплывший глаз и порванную одежду, тихо хмыкнув, он продолжил. — А вы, наверное, политрук Чуйко, — и не дождавшись моего ответа продолжил. — И это вас должны бояться все империалистические армии? Позор! Своим жалким видом вы напугаете разве что законченного алкоголика, и возможно, смотря на вас, он испугается и бросит пить.

Милиционер встал, вышел из-за стола, обошёл нас вокруг, рассматривая с неподдельным интересом, как рассматривают покупатели на базаре заинтересовавший, но им не нужный товар.

А потом он продолжил объяснять нам как космические корабли бороздят просторы Большого театра и так ещё минут двадцать. Самое интересное, чем больше он говорил, тем больше у него улучшалось настроение, тем больше он улыбался и смотрел на нас уже не так грозно. Под конец он заявил, что не будет передавать нас комендантскому патрулю, так как свидетели заявили, что драку начали не мы, что претензий ресторан к нам не имеет, и он отпустил бы нас, но ему хочется посмотреть на наше начальство, которое воспитало таких героев и передать нас им из в рук в руки вместе с подчиненными. Тут вдруг он замолчал и прислушался к тому, что говорил диктор по репродуктору, а говорил он, что по многочисленным просьбам сейчас мы услышим ансамбль "Молодая гвардия", под чутким руководством автора музыки и текста, а также исполнителя замечательного меня, Николая Чуйко. Майор раскрыл одно удостоверение, вчитался, посмотрел на меня, опять на удостоверение, вновь на меня, глаза его при этом стали раскрываться по мере понимания кто перед ним стоит все шире и шире.

— Это вы? — махнул он рукой с зажатым удостоверением в сторону репродуктора.

— Мы! — а что тут ещё скажешь.

— Аа-а? — вопросительного посмотрел на Сеню.

— Чтец и декламатор,

— Аа-а? — кивок в сторону дверей.

— Там остальной коллектив.

Он смотрел на нас и на лице у него расплывалась шикарная улыбка.

— Голуби вы мои… что же вы стоите, — он развел руки, как бы пытаясь нас обнять. — Садитесь, ой извините, присаживайтесь, насидеться вы уже успели, — майор сунул наши удостоверения себе в нагрудной карман и аккуратненько стал подталкивать нас к стене, вдоль которой стояли несколько стульев. И пока толкал нас к стульям, стал само радушие.

— Ну как вам у нас… Ах да, о чем это я, чаю хотите? — и не дожидаясь нашего ответа, подбежал к дверям, открыл, и куда-то в коридор крикнул. — Дежурный, три чая мне в кабинет и закуски.

Мы с Сеней переглянулись, и Сеня мне тихонечко сказал. — Я водку пить не буду.

А майор, вот что значит опыт плюс выслуга, плюс хороший слух.

— Какая водка, какая водка, только коньяк! У меня сидят ТАКИЕ люди, а я вам буду водку предлагать, да со мной после этого последний сявка перестанет сотрудничать.

Он закрыл двери и быстро-быстро подошёл к своему столу, схватил трубку телефона и, весело поглядывая на нас, стал накручивать диск.

— Алло, Пал Палыч, это вас Стрельников беспокоит, вы не представляете, кто сейчас находится у меня в кабинете… нет, это не Васька Штырь… и не Мишка Кольцо… Ну дай же сказать, это "Молодая Гвардия"… Как "какая", ты радио слушаешь… и кто поет – не знаешь? Это они и поют… Да… Нет… Я не знаю, откуда они узнали, но сегодня они выступят на нашем концерте… Сами пришли… Хорошо, я понял, до свидания.

Он положил трубку и повернулся к нам.

— Ребята, сегодня наших нескольких сотрудников будут награждать за обезвреживание банды преступников, терроризировавших пригород и окрестности, а потом будет небольшой концерт в их честь. Ну, как концерт, наши же сотрудники, кто умеет, выступят на этом концерте, споют и спляшут. Поэтому у вас есть уникальная возможность поучаствовать в этом концерте, — он, прищурившись и слегка улыбаясь, посмотрел мне в глаза. — Или вызвать комендантский патруль? Вам решать.

Сеня посмотрел на меня, я на него.

— Мы согласны, — сказал я. — Только мы одеты не по форме, и инструментов у нас с собой нет, и вон у Коли с лицом большая проблема, как ему с таким фингалом на сцене?

— Ну, с формой проблем нет, есть у нас несколько комплектов красноармейских. В логове банды, которую наши сотрудники уничтожили, было несколько тюков с этой формой. Где-то в начале весны они захватили интендантскую машину с продуктами и с формой, возвращавшуюся со склада. Вся эта форма сейчас находится на нашем складе, и я думаю, если вы временно воспользуетесь несколькими комплектами, то ничего страшного не случится. А вот насчёт лица… хотя… — майор задумчиво посмотрел на потолок. — У нас там гример есть, наверное, он вам поможет, я так думаю. Да, и ещё, чуть не забыл, хотелось бы послушать песни о милиции и если можно исполните, пожалуйста, какую-нибудь песню о беспризорниках.

— О ком? — от удивления у меня, по-моему, заплывший глаз открылся.

— О беспризорниках. Там среди награждаемых, будут два моих хороших товарища, когда-то они были беспризорниками, потом попали в детский дом имени Дзержинского на перевоспитание, а когда выучились, выросли, по комсомольской путёвке были направлены работать в органы правопорядка, и это благодаря им банда была уничтожена.

— Товарищ майор, так ведь нет у нас такой песни, скажи, Коля… Или я чего-то не знаю?

Сеня так выразительно глянул мне в лицо…

— Ну-у, не знаю, — затянул я. — Есть одна песня, только ребята её не знают, разве что я один её исполню.

— Вот и договорились, вот и хорошо, — майор энергично потер ладони. — А теперь давайте обговорим, что вы будете у нас петь… — и жестом пригласил нас за стол.

…

Концерт удался. Нет, конечно, были нюансы, особенно когда я вышел на сцену в рваной на груди тельняшке, коротких потрепанных штанах и клетчаткой кепке, с опухшим и белым от грима лицом, но загорелыми ушами, шеей и кистями рук, а заплывший глаз, подсказал этим сидящим в зале парням, умеющим логически мыслить, отчего я похож на клоуна. Одним словом, ржали они минут пять, вот пока мы выходили на сцену, они и ржали как жеребцы, вгоняя меня в краску, хоть это и не видно под белилами, но от ушей, я это чувствовал можно было, наверное, прикуривать.

Вообще нас привезли в этот зал часа за четыре до начала концерта. Переодели, даже дали съесть по бутерброду и выпить стакан теплого чая, принесенного из местного буфета, а потом начался аврал. Кто-то узнал, что мы те самые, которые выступают по радио и началось паломничество. У меня сложилась впечатление, что к нам в гримерку не заглянул только ленивый. Все, абсолютно все, заглядывали к нам, только по делу, и на секундочку. Веник приходили просить три раза, забытую расческу искали два раза но коллективно, по трое человек, а также сумочку, платок, туфли и платье. Затем ребята ушли на сцену подбирать инструмент и репетировать, а я остался с девчушкой, которая взялась меня загримировать. Минут пять она ходила вокруг меня, охая и ахая, а потом спросила таким жалостливым голосом.

— Скажите, вы мужественный человек?

О как, что-то меня настораживает такой провокационный вопрос.

— Как вам сказать, э-э-э…

— Мила.

— Очень приятно познакомиться, Николай, можно просто Коля. Так вот, Мила, я не знаю, как ответить на ваш вопрос. А к чему вы спросили?

Она потупила глазки, и перебирая пальчиками какие-то оборочки на платье, шмыгнула носом, и тихо на грани слышимости сказала.

— Я не знаю, как исправить ваше лицо. Нашим мальчикам я иногда гримировала синяки, но они не были такими… — последние слова я почти прочитал по губам.

— Такими большими, вы хотели сказать? Так это же хорошо, — бодро и весело сказал я, хотя у самого сердце екнуло от предчувствия безысходности. — Вот на мне и потренируетесь прятать такие синяки.

Одним словом она меня намазала какой-то мазью, посыпала пудрой и что-то там ещё кисточкой подкрасила возле глаз. Когда я, наконец, увидел себя в зеркале, то чуть не упал со стула. Вот это да! На меня смотрел вампир с тоской в глазах, белым лицом, подбитым глазом и опухшими губами которые по идее скрывали клыки. Вызывающий не ужас, летящий на крыльях ночи, а жалость и сострадание.

— Ну как? — спросила меня Мила, нервно кусая ногти на правой руке, а в левой сжимая кисточку, так что побелели пальцы, стиснутые в кулак.

— Просто нет слов, одни запятые, — девчонка от моих слов сразу зашмыгала носом, лицо ее сморщилось, и я понял, сейчас прольется водопад слез. — Эй, а ну прекратить разводить здесь сырость, ты сделала все как надо.

— Правда?

— Правда, правда, — и тут мне пришла в голову идея. Слушай, Мила, а есть у вас здесь костюмерная.

— Есть, только там костюмов очень мало, в основном здесь пьесы ставили о крестьянском быте, да революционные, ну и один раз "Ревизора" ставили.

— Вот это то, что мне и нужно, я буду исполнять по просьбе местного начальства две песни о беспризорных, так вот мне нужно всего лишь одеться как беспризорник, тогда на моё лицо и внимание не обратят. Правильно, как ты считаешь?

— Ну не знаю, — она скептически оглядела меня. — Для беспризорника вы, Николай, слишком взрослый. Я кино смотрела о беспризорных, так там совсем мальчишки.

— Значит, я буду взрослым беспризорником. Вы поищите мне, пожалуйста, какую-нибудь рваную тельняшку, такие же рваные штаны, кепку, и что-нибудь на ноги, желательно разномастное. Хорошо? А мне сейчас нужно на сцене с моими архаровцами успеть немного порепетировать.

С этими словами я поднялся и отправился совершать свой трудовой подвиг.

— Ну, хорош уже ржать, жеребцы прямоходящие, вот уйду я от вас, сами потом выкручивайтесь.

— Э нет, Коля, ты эту кашу заварил, теперь все вместе расхлебывать будем.

— Сень, ну не могу я с таким лицом объявлять программу, это же не концерт получиться, а клоунада. Вон Ванька Гога пусть объявляет, он репертуар наш хорошо помнит, не то что некоторые, — я мстительно уставился Семёну в глаза.

— Эй, отцы-командиры, — Иван, услышав свою фамилию, материализовался возле меня. — Что за злодейство вы придумали для бедного Ивана?

— Понимаешь Ваня, — я ухватился его под руку, чтобы не сбежал. — С таким лицом, как сейчас у меня, выходить на сцену и объявлять программу, я как ты понимаешь, не могу, засмеют. А этот, — кивок в сторону Семена, — "человек с мордой красной", представляешь, до того зажрался, что не знает нашего репертуара, он же, гад, отбарабанит два своих монолога и сразу с девушками знакомится, а что мы там поем, о чем, ему и дела нет. Представляешь?

Иван понял, что куда-то попал и на рефлексах попытался вырваться. Наивный!

— Вот я и хочу, чтобы ты сегодня поработал конферансье, ты как согласен?

— Э-э-эй, вы чего это удумали, отцы-командиры, мне нельзя, я в основном составе играю.

— Вот-вот, будешь играть и нас заодно объявишь. Выручай, Вань.

— Не, так не пойдёт, — он начал вырываться. — Во-первых, отпусти мою руку, во-вторых, если вы немного подумаете, то поймёте, что конферансье уже есть, — он кивнул в дальний угол сцены, где какой-то мужчина в черном костюме с тетрадью в руках кланялся в сторону пустого зала, затем заглядывал в тетрадку и что-то говорил, жестикулируя рукой. Мы дружно посмотрели на странного мужика, а затем друг на друга.

— Ага, по-моему, он прав, Сень, а?

Тот, смотря на мужчину продолжавшего видимо репетировать, пожал плечами.

— Ну, вроде бы похож, но надо спросить, а вдруг он какой то чтец или ещё кто-нибудь.

— Вот ты и спросишь, если это конферансье, то и договоришься. Стой, Сеня, — я жестом прервал его попытку заговорить. — Времени спорить нет, договаривайся, список наших песен возьмёшь у ребят, запомни только – первые две песни будут о беспризорниках, а дальше согласно очередности. А мы с Иваном как раз сейчас и пойдём репетировать эти песни. Все, Сеня давай разбегаться.

А дальше был концерт, нет, сначала конечно было чествование и награждение героев, а затем концерт. Я исполнил, как и обещал две песни. Нет, сначала я конечно поздравил награжденных, после того как они перестали смеяться с моего экстравагантного вида, даже сказал небольшую речь, мол песни на сцене о беспризорниках нельзя исполнять в костюме или в форме. Рассказал ещё, что песни, которые сегодня прозвучат, я услышал от одного бывшего беспризорника оставшемся сиротой ещё при царизме во время войны. Меня выслушали, похлопали, и я начал. Начал я с песни из кинофильма "Генералы песчаных карьеров", название я как-то не придумал, поэтому сказал что песня без названия, ну не буду же я её называть "Генералы песчаных карьеров", могут нежелательные вопросы, а оно мне надо?

Я начал жизнь в трущобах городских,

И добрых слов я не слыхал.

Когда ласкали вы детей своих,

Я есть просил, я замерзал.

Вы, увидав меня, не прячьте взгляд,

Ведь я ни в чем, ни в чем не виноват.

За что вы бросили меня, за что?

Где мой очаг? Где мой ночлег?

Не признаете вы мое родство,

А я ваш брат, я человек.

Откройте двери, люди, я ваш брат,

Ведь я ни в чем, ни в чем не виноват

Край небоскребов и роскошных вилл,

Из окон бьет слепящий свет.

Ах, если б мне хоть раз набраться сил,

Вы б дали мне за все ответ.

Вы поклоняетесь своим богам,

И ваши боги все прощают вам.

Вы знали ласки матерей родных,

А я не знал, и лишь во сне,

В моих виденьях детских, золотых

Мать иногда являлась мне.

Ах, мама, если б мне найти тебя,

Была б не так горька судьба моя.

Пел я конечно один, без подпевки, без ансамбля, под одну гитару, ужасно плохо. Но, как ни странно, у женщин, находившихся в зале, потекли слезы, которые они украдкой вытирали платочками. Ну, тут моей заслуги нет, сама песня, точнее её слова проникали людям в душу. Потом мне долго хлопали, просили спеть её ещё раз, долго не успокаивались, пока я не напомнил об ещё одной песне. Думаю, и этот хит пойдёт в народ, а что, песня замечательная, заставляет переживать и задуматься о тех, кому нелегко в жизни. Вторая была скорее хулиганской, и больше подходила настоящим беспризорникам и вызвала немного грустные улыбки у некоторых зрителей. Она тоже была без названия, к тому же тоже ещё из детского кинофильма "Кортик".

У Курского вокзала

стою я, молодой.

Подайте, Христа ради,

червонец золотой.

Вот господин какой-то,

а рядом – никого.

Цепочка золотая

на брюхе у него.

Куда спешишь ты мимо?

Послушай, не греши,

отдай цепь-цепь, цепочку,

а после уж спеши…

Живём мы по подвалам,

Вокзалам, чердакам

Во всех одна надежда

Уехать в Амстердам

А в Амстердаме мани,

Все в шляпах и перстнях

И золото в кармане,

Все в розовых очках

И стану я голландец,

Голландский изучу,

Найду себе голландку,

Голландку полюблю

Забуду про вокзалы,

Подвалы, чердаки,

Дырявые штиблеты,

И рваные штаны

Но кореш мой, Володя,

По шее треснул мне,

Виденья с голодухи

Пришли ко мне во сне

Проигрыш

Стою я на перроне

С протянутой рукой

Подайте, Христа ради,

Червонец золотой,

Подайте, Христа ради,

Червонец золотой.

После этой песни, хлопали мне тоже хорошо, и я, чтобы долго не задерживаться на сцене, пару раз поклонился и сбежал за кулисы. Дальше парни уже будут выступать без меня. А я пойду в гримерку, нужно костюмчик почистить, зашить, а если получится то и погладить, а то форму сдать придется, ее, ведь нам только для выступления дали. Только в гримерке я своего костюма не нашел, а нашел там целого майора милиции Стрельникова. Расхаживающего по гримерке с мрачным видом. Того самого, который нас развел на концерт.

— Проходи, политрук, присаживайся, вещи свои не ищи, девчата забрали их в чистку, там и зашьют, и погладят. А мне нужно с тобой поговорить, вернее, задать тебе несколько вопросов, — как-то довольно сухо сказал майор.

Я, не понимая, что нужно от меня этому, ставшему вдруг неприветливым майору, прошел к ближайшему стулу и приготовился слушать. Вроде все хорошо, концерт идет, договор свой мы выполнили, или он меня опять развести на что-то хочет, потому и хмурый такой. Но первые, же его вопросы меня удивили, вернее даже ошарашили.

— Скажи-ка мне, политрук, зачем ты так рвешься на Северный полюс? Ты так сильно хочешь увидеть белых медведей? — и он вопросительно уставился на меня.

— Какие медведи, какой полюс, товарищ майор? — обескуражено ответил я.

— Тот самый полюс, куда ты отправишься лет на двадцать, ухаживать за белыми медведями, — раздраженно ответил майор. — Ну-ка, рассказывай, от какого старого беспризорника, ты слышал эти песни, и без вранья, возможно, я смогу тебе помочь.

— Да что не так с этими песнями? — удивился я. — Хорошие песни, людям нравятся, вон даже просили их повторить.

— Песни замечательны, слов нет. Только, как ты там, — он скрестил пальцы на руках, изображая решетку, — будешь пояснять такие слова: "Край небоскребов и роскошных вилл", или "Вы поклоняетесь своим богам, И ваши боги все прощают вам." Где у нас ты видел небоскребы и виллы, да и про богов все не так однозначно.

Вот что тут скажешь, думать нужно было, прежде чем песни петь, а то распушил хвост, как павлин. А тут люди серьезные сразу суть ухватили, что песни чужие, по крайней мере, одна.

— Товарищ майор, вы моего дела не знаете, так вот, я уже был в подвале у бывшего наркома Ежова, вот в одной из камер, где я дожидался билета на Северный полюс, от одного из сокамерников, я и услышал эти песни. Потом его увели, обратно он не вернулся, а меня через какое-то время выпустили, вернув звание и должность.

— Таа-к, — майор, сцепив руки за спиной, стал быстро ходить по гримерке. — Так эти песни ты слышал от врага народа, а потом еще и исполнил их по моей просьбе.

— Почему сразу от врага, может его тоже выпустили, — стал хорохориться я.

— Ага, выпустили, мозги ему выпустили. Значит так, политрук, слушай и запоминай, повторятся не буду. От этого возможно зависит твоя свобода и моя. Песни ты сегодня исполнял впервые? — дождавшись моего кивка, продолжил. — Песни ты услышал в поезде, когда ехал в Ленинград, от соседа по плацкарту или купе, сам выберешь время, когда действительно ехал. Пел их подвыпивший старый, для тебя – старый моряк, лет сорока. Он тебе рассказал, что первую песню, он услышал от иностранного моряка, город наш портовый, иностранные моряки есть. Ему ее напели, перевели, и такой ты ее услышал и запомнил. Тебе она понравилась, так как там пелось об угнетенных детях, которых проклятые капиталисты лишили родителей, детства и довели до нищеты и голода. Хорошо запомни это, проработай детали, кто еще был в купе, как выглядел, где сошел с поезда, в чем одет. И не вздумай где-либо сказать, что услышал песни в подвале НКВД, от врага народа. Ты все понял политрук?

— Понял, товарищ майор, спасибо.

— Да не за что мне спасибо говорить, я больше себя спасаю и свою семью. А ты, будешь бездумно, за всеми, песни петь, быстро сядешь. Сейчас посиди здесь, до конца концерта, подумай, а мне пора, негоже мне долго отсутствовать, не поймут.

И, разгладив гимнастерку под ремнем, решительно покинул гримерку.

Вот это я чуть не влип, или влип. Ну почему так-то. Вроде одну жизнь прожил, дураком не считали, а сейчас, вон майор, уходя так на меня, глянул… но, никак не назвал. Это наверное, из-за молодого тела, у меня действие опережает мысль, вначале делаю, потом думаю, а должно бы, с моим-то опытом, быть наоборот. А майор прав, нужно обдумать насчет песен, кто, где, когда, а то возьмут, буду иметь бледный вид.

Но все прошло спокойно, концерт ребята отыграли, отдали форму, получили свою вычищенную, выглаженную одежду, попрощались тепло со всеми и отбыли в расположение своей части. А вот на следующий день…

— Вы понимаете, что вы позор нашей Красной армии? — батальонный комиссар Шуст, вот уже полчаса бегал вокруг меня и всяческими словесными извращениями пытался донести мне всю глубину моего морального падения. — Вы еще посмели заявиться на службу в форме командира Красной армии? Вы лицо свое в зеркале видели, нет? Так сходите, посмотрите, заодно и себя покажете, пусть на вас тоже все посмотрят. Хотя вас, наверное, уже все видели. Трудно не заметить "великого" певца, композитора, поэта, кем вы там еще являетесь, ах да изобретателя, с опухшей, рыхлой мордой лица разнообразных нездоровых оттенков – от подчеркнуто сизого с одной стороны, до бледно-землистого с другой. Что молчите, отвечайте, это вам зеленый змий такой шикарный бланш поставил, принимая в ряды забулдыг и бухариков, или вы были участником пьяной драки?

— Товарищ…

— Молчите, Чуйко, молчите.

— Но товарищ батальонный комиссар…

— Что, неужели вы хотите мне рассказать, как неудачно упали и в результате заполучили синяк на пол-лица? Так вот, мой дорогой, чтобы получился такой синяк, вы должны были упасть не менее пары раз и все левой стороной лица. Про стесанные костяшки правой руки я промолчу, пусть дальше работает ваша фантазия. Одним словом, я жду от вас письменных объяснений, немедленно. Садитесь за стол, бумагу и ручку я вам сейчас дам.

Он достал из лежащей на столе папки пару листов писчей бумаги и бросил на стол передо мной и подвинул чернильницу с ручкой.

— Садись, пиши.

Ну, писать так, писать. Только не объяснительную, кто же сам на себя пишет? А писать я буду рапорт, на перевод в любую воинскую часть, сам ведь хотел, а тут для них такой шикарный повод избавиться от меня. И я, решительно сев на стул, придвинул к себе бумагу.

Через пару минут, я закончил писать, отложил в сторону ручку и, встав из за стола, с ожиданием посмотрел на батальонного комиссара.

— Что, уже написал? Что-то быстро.

Он не спеша подошел к столу и, взяв мой рапорт, начал его читать. Как это ни странно, но ни кричать, ни ругать меня он не начал, а наоборот, чем дольше он читал, тем больше успокаивался. Затем отложил мой рапорт и молча стал разглядывать меня, немного хмыкая, когда наши глаза встречались. Наконец ему это видимо надоело и он с легкой издевкой спросил.

— Чуйко вы что, правда, считаете себя самым умным?

— О чем это вы, товарищ батальонный комиссар?

— Вот об этом самом, — кивком головы он указал на мой рапорт.

— А что не так? — сделав удивленное лицо, спросил я.

— Где объяснительная? Многоликий вы наш.

— Товарищ батальонный комиссар, объяснительная будет только устная, я упал и ударился, писать об этом я не вижу смысла. А так как вы мне не верите, я написал рапорт о переводе в другую часть, — с трагической ноткой в голосе закончил я.

Батальонный комиссар взял мой рапорт сложил его пополам, подошел ко мне, и глядя мне в глаз медленно порвал его на четыре части.

— Сбежать хочешь, певун ты наш.

— Куда бежать, товарищ батальонный комиссар? — почти с искренним непониманием спросил я.

— Не смей перебивать старших по званию, — он потряс кулаком с зажатыми в нем обрывками моего рапорта у меня перед лицом. — Ты заварил здесь такую кашу своими песнями и плясками, ты устраиваешь концерты, на которые приходят старшие командиры этого города со своими женами. Ты не знаю что, но что-то там изобрел, а нам сюда дополнительно прислали работника НКВД, от которого мы не знаем чего ждать. Теперь пишешь рапорт о переводе в другую часть в надежде улизнуть отсюда, и оставить всех нас расхлебывать все, что ты здесь напридумывал и исполнил. Вот тебе, а не перевод, — он сунул мне под нос свой кукиш. — Ничего у тебя не выйдет, сам будешь хлебать свою кашу, а не будешь, вылетишь из армии с позором за дискредитацию звания советского политработника. А теперь идите отсюда, не хочу вас видеть.

Молча отдав честь и повернувшись кругом, я вышел из кабинета. Было немного обидно, меня не так поняли и сделали неправильные выводы, но идти оправдываться я не стал. Подставлять я никого не хотел, но по словам батальонного комиссара, получалось, что своим уходом я дискредитирую свое нынешнее руководство, которое меня должно было отпустить. Ведь компетентные органы поинтересуются, за что они меня такого хорошего перевели в другую часть, да и коллектив наш песенно-танцевальный, скорее всего без меня быстро распадется, а с кого спросят – с них и спросят, они будут виноваты, и отвечать придется им же. Видимо придется мне остаться. Не получится повоевать, не получится проверить свои новые знания и умения, хотя… Не знаю как на Финской, а в Великую Отечественную были же всякие выездные концертные бригады, группы, ансамбли. Может попробовать организовать свою бригаду, когда начнется Финская кампания, а там как получится, может в войсках останусь, или еще как. Решено, так и сделаю, только нужно все хорошенько обмозговать, чтобы никто от моих действий не пострадал, а потом действовать.

17

Ну наконец-то отпустили, пусть не в боевую часть, но все же поближе к Карельскому перешейку. И вот в середине января я, вернее, мы – ВИА "Молодая гвардия", наконец отправились в 7-ю армию в распоряжение политотдела по направлению самого 1-го секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП (б) А. А. Жданова. Как написано в предписании "для поднятия бодрости и боевого духа среди бойцов и командиров РККА". Оттуда нас направили в Н-ский полк Н-ской дивизии, стоящий на Карельском перешейке, но сначала пришлось дать концерт для штабных, показать, как говорится лицом нашу программу, ничего так, им понравилось. Вот теперь мы, уставшие после концерта, пробираемся на нашем автобусе по заснеженным дорогам. Со скоростью бешеной черепахи небольшой колонной, состоящей из штабного автобуса и полуторки, выделенной нам политотделом 7-й армии с сопровождающим в чине младшего политрука с чарующим именем Нахир с иврита "Ясный" и не менее волшебной фамилией Рабинович с отчеством Иванович. Нам он был придан не только как сопровождающий, но и как агитатор, а еще скорее всего как политический наблюдатель за мной и моими ребятами. Сначала он нагло устроился с нами в автобусе, затем видя, что мы дремлем, решил нас взбодрить, начав проводить политинформацию о финских рабочих и крестьянах, которые ждут от нас помощи в борьбе с финскими угнетателями. Политинформацией взбодрить не получилось, тогда он начал долбить нас цитатами Ленина и Сталина, наверное, хотел поднять наш боевой дух. Наконец мне это надоело, очень хотелось спать, а тут этот…

— Сень, попроси остановить автобус, — а сам повернулся к замолчавшему младшему политруку.

— Товарищ Нахир…

— Рабинович.

— Да мне все равно, а не пошли бы вы… — тут я немного замялся, нельзя же так с человеком, которому так не повезло с именем и фамилией, не он же их выбирал, и немного перестроил предложение, — в головную машину, а то я боюсь, как бы водитель не сбился с дороги, или не заснул, сидя один и без присмотра.

Он все понял, да я и не сомневался, нет среди них дураков. Посопев немного, он попросил нашего водителя посигналить впереди идущей, и дождавшись остановки, с кислым лицом молча вышел из автобуса, прихватив при этом одно из одеял, лежавших стопкой на сиденье.

— О, смотри, Коля, цирк на дороге, — толкнув меня плечом, Сеня кивком головы указал мне на дорогу. Мы как раз поворачивали направо, и было хорошо видно стоящую на лесной дороге небольшую колонну, состоящую из двух трехтонок и приткнувшуюся между ними легковушку. Но не это привлекало внимание, а красноармеец, стоявший на коленях почти под кузовом последней машины, скрестивший руки над головой в жесте, запрещающем проезд. И тут началось: машина, ехавшая впереди, внезапно вильнув, стала поперёк дороги, уткнувшись радиатором в сугроб, загораживая проезд. У нашего автобуса вдруг осыпалось лобовое стекло и водитель стал заваливаться набок. Автобус, забирая вправо, проехал до обочины, где и заглох, также уткнувшись в сугроб, перегородив окончательно дорогу.

— Всем на пол, не высовываться, — закричал Сеня, одновременно сталкивая меня с сидения на пол автобуса.

— Ты чего, Сень? — Я, ещё ничего не понимая, пытался подняться на четвереньки, когда получил чувствительный тычок в бок и снова завалился на мокрый пол автобуса.

— Лежи, придурок, по нам стреляют. Всем лежать и не вставать, это засада.

Повернувшись немного боком, а то лежать уткнувшись лицом в мокрый от растаявшего снега пол как-то не очень удобно, я уже полностью придя в себя, спросил.

— Все живы, никто не ранен?

— А чёрт его знает, шофёра точно зацепило, сейчас проверю.

Сеня ползком приблизился к лежащему возле своего сидения шоферу.

— Убит!

Да-а, вот это мы попали, хотя…

— Парни, ну-ка доложили, кто ранен, кто пострадал. Иван, ты как?

— В порядке.

— Кто там возле тебя?

— Сейчас, товарищ политрук, разберёмся.

За упавшими в проход вещами и музыкальными инструментами послышалась возня, негромкий разговор с матерком и тихий стон.

— Товарищ политрук, все живы, только Анохину на голову аккордеон упал, он без сознания был, сейчас уже пришел в себя.

— Хорошо, слушаем меня. Мы попали в засаду, так как стрельбы больше не слышно, засада снайперская. Поэтому – лежать не двигаться, до выяснения обстановки, и если что, передвигаться только ползком. Все меня услышали?

— Да, поняли, — раздалось из-под сидений.

Я повернулся к Сене.

— Ну что, Сеня, влипли?

— Влипли.

— Что делать-то будем?

— Лежать, Коля, будем, лежать, мерзнуть и ждать помощи или темноты. В наших серых шинелях мы будем отличными мишенями на фоне белого снега, если попытаемся выбраться из автобуса.

Я расстегнул свою шинель на груди, немного распахнул, привлекая внимание Сени, стал тыкать себя в гимнастерку.

— В этом мы до вечера можем не дотянуть, уже сейчас без движения становится холодно, а дальше будет только хуже. Вначале начнут замерзать ноги в сапогах, затем руки, а там и до обморожения недалеко.

— Ты что-то хочешь предложить? Наверное, какую-то авантюру? Так вот, Коля, никаких авантюр, лежим и ждём помощи. Все равно мы сделать ничего не можем.

— Как не можем, Сень, а я, я, Сеня…

Тут раздались винтовочные выстрелы, стреляли недалеко от автобуса. Мы замолчали, прислушиваясь. Затем раздался болезненный вскрик, и снова стало тихо. Было понятно, что кто-то ранен в перестрелке со снайпером, а может и убит.

— Ну говори уже, что ты придумал, — Сеня пихнул меня, отвлекая от накатившей хандры.

— Да вот хочу с финскими снайперами побороться, но все упирается в отсутствие маскхалата, лежу и думаю, чем его можно заменить.

— А отсутствие винтовки тебя значит, не сильно волнует? — ехидно спросил Сеня.

— А что винтовка, винтовка вон у покойного водителя в кабине закреплена, а под сиденьем подсумки выглядывают, там, наверное, и патроны есть, ну винтовка точно заряженная, сам видел, как он перед выездом обойму заряжал.

— Тогда я знаю, чем заменить маскхалат.

— И чем же ты его заменишь? Нательным бельем?

— Молодца, сам догадался.

— Сеня, ты сумасшедший, да? Я не полезу на мороз в кальсонах и рубахе, я через пять минут замерзну, а через десять превращусь в сосульку.

— Да ты выслушай, никто тебя в одном белье на мороз не выставляет. Нам всем перед командировкой выдали по два комплекта нижнего белья, ты одеваешь поверх формы моё нательное, так как у меня самый большой размер. Шинель мы заменим на телогрейку водителя, сапоги – на его валенки. Ты как не побрезгуешь, с мёртвого?

— А куда я денусь, — почему-то шепотом ответил я.

— Тогда готовимся. Эй, парни, найдите мой чемодан, достаньте кальсоны и рубаху и бросьте нам, только осторожно, не поднимаясь. Ну а мы займёмся бедолагой водителем.

Примерно через час я был готов. На мне поверх галифе были одеты Сенины новые кальсоны, сверху на телогрейку белая нательная рубаха, на голове ещё одна рубаха, намотанная вокруг буденовки навроде чалмы. За пазуху засунут пистолет ТТ, в руках винтовка с пятью патронами, в подсумках патронов не оказалось.

— Ну что, я готов.

Сеня меня критически оглядел, что-то поправил, вздохнул.

— Не спеши, Коля, нá пока перчатки натяни, а я дверь тихонечко открою.

Сеня подполз к двери, ухватился за ручку, потянул её вниз и медленно стал открывать автобусную дверь.

— Всё, хватит, дальше я пролезу. Ты главное минут через сорок не забудь пошуметь, отвлекая снайперов на себя. На гитару надень форму и буденовку – будет вместо чучела, воткни деку в мой чемодан, он побольше твоего, привяжи веревку с двух сторон и тягайте его перед окнами. Может и клюнут. Только, я тебя умоляю, Сеня не геройствуй, делайте все лёжа. Я найду их.

— Ты повторяешься, Коль, третий раз говоришь это.

— Я и в четвёртый могу сказать, это снайпера, Сеня, одна ошибка и тебя, или ребят нашпигуют пулями. Будь очень осторожен. Всё, я пополз.

Выбравшись ползком из автобуса, я стал осматривать в первую очередь дорогу и подступы к лесу. Мне нужно незаметно попасть в лес, обойти финнов справа, дождаться, когда они клюнут на приманку из чучела, засечь, а затем уничтожить. Вроде всё просто, только у меня винтовка без оптики, одет я не для этого мороза и долго, наверное, не продержусь, замерзну. Маршрут я себе наметил. Прикрываясь автобусом, перевалился через сугроб в который врезался наш автобус и медленно пополз к лесу. Пополз, это громко сказано, скорее полез как крот. Снег свежий, пушистый, хрустящий на морозе, без наста, он есть, но где-то там ниже. Тело провалилось в снег как в мягкую перину, перед глазами снег, а голову поднимать нельзя, можно вавку в эту самую голову заработать. Ну ничего, доберусь до леса, там снега поменьше. До леса ползти метров 30–35, преодолел я это расстояние минут за десять, быстрее не мог, снайпер или его второй номер наверняка присматривали за подступами к лесу. Меня, наверное, спасло то, что я буквально утонул в снегу, полз, не поднимая головы, и не сильно загребал снег. Ну, наконец-то первая ель, аккуратно обогнул её, и только возле следующей остановился для оценки обстановки аккуратно чуть-чуть приподнял голову.

А обстановочка не очень, отсюда хорошо видно дорогу, машины, людей которые лежали на холодном снегу, укрываясь за машинами и тех, кто это сделать не успел. Нужно поторапливаться, а то спасать будет некого. Углубился в лес, и побежал параллельно дороге в сторону финнов, ну как побежал, проще говоря, быстро побрел. Бежать по глубокому снегу, утопая почти по колено, спотыкаясь об ветки и корни, лежащие под снегом, без лыж, без снегоступов, удовольствие сомнительное, плюс мороз, плюс карамультук и ещё немного страшно, вдруг не смогу, не успею. Одним словом, когда я добрался до точки перехода через дорогу, я был мокрый, уставший, дышал как загнанная лошадь. Да что там говорить, ноги тряслись, руки тряслись, и от меня валил пар, будто я выскочил из парной. Нужно немного отдышаться и осмотреться, а то вылезу снайперам в лоб, и тоже навсегда останусь на этой дороге. Полежав пять минут, и немного остыв, так что стали мерзнуть пальцы в перчатках, я очень осторожно и медленно переполз дорогу. Стрельбу я слышал только со стороны дороги, финны не стреляли, понять, как далеко от них я нахожусь, пока было нереально. Поэтому перебравшись на другую сторону дороги, я затихарился, ожидая, когда Сеня начнет с ребятами тягать чучело в салоне автобуса. Просто лежать на снегу без движения, при этом медленно остывать, было очень тяжело, так и хотелось похлопать себя по плечам или хотя бы поприседать. По времени Сеня с парнями уже минут двенадцать тягают импровизируемый манекен по автобусу, а финны все молчат, или не видят или не ведутся на мою уловку. Если так пойдет и дальше, моя война закончится здесь на этой лесной дороге. Нет, ноги как ни странно у меня не замерзли, вернее не замерзла та часть, которая находится в валенках, а вот то, что выше уже начало немного неметь от холода и одежда стала похрустывать. Два почти синхронных винтовочных выстрела, как всегда говорится, прозвучали неожиданно.

Стреляли из глубины леса метрах в семидесяти от меня. Повернувшись на звук, и чуть приподняв голову, я стал всматриваться, пытаясь определить, где они засели. Но что можно разглядеть в глубине зимнего леса – только сам лес. Придется ползти туда, поближе к финнам, а там как повезет, кто первый себя обнаружит тот и останется здесь навсегда. И я пополз от куста к кусту, от дерева к дереву, плотно прижимаясь к снегу стараясь быть незаметной кочкой на фоне сугробов. А ведь еще нужно было выискивать снайперов, поглядывать по сторонам и еще смотреть на деревья, а то вдруг кто-то из них сейчас смотрит на меня через прицел. Проползши еще примерно метров двадцать, я наконец-то услышал и увидел как с краю небольшой прогалины в метрах сорока левее меня оттуда, где раздался выстрел, появилась небольшая взвесь снега. Вот они где залегли, ушлепки. Умостившись поудобней, я внимательнее стал всматриваться туда, где был замечен выстрел, затем заметил, как сугроб пошевелился и что-то выбросил вправо от себя. Туплю, ой туплю, это он передернул затвор, а вправо вылетела гильза. Так, один есть, где-то рядом должен быть и второй, а вот где – это уже другой вопрос. Понаблюдав еще несколько минут и не найдя второго снайпера, я после еще одного его выстрела решил валить слишком ретивого стрелка, а то он по нашим стреляет, может даже по моим парням. А вторым займусь потом. Прильнув щекой к ложу приклада, я аккуратно прицелился и, задержав дыхание, нажал на спусковой крючок. Оглушительно прозвучал выстрел, передернув затвор, выстрелил туда же еще раз. А вот выстрелить третий раз, не получилось, винтовка вдруг дернулась влево, чуть не вырвав из рук. Не знаю, наверное, на инстинктах я уткнулся в снег и как рак начал быстро пятится назад, пока не влез в какую-то ямку, таща за ремень винтовку. И только тут увидел, что винтовке хана, пуля прилетевшая откуда-то справа, от второго снайпера, попала в ствольную коробку и засела там. А там где я только что лежал, взвился небольшой фонтанчик снежной пыли и совсем рядом от меня, раздался еще один выстрел, и еще одна пуля взбила снег там откуда я только что уполз. Осторожно положив в снег винтовку я, стараясь делать минимум движений, достал из-за пазухи ТТ и взвел курок. К моей старой лежке быстро приближался тот самый второй снайпер в белом маскхалате с большой бородой, обвешанной сосульками и винтовкой, прижатой к плечу. Он выстрелил еще раз и, не отнимая приклада от плеча, быстро передернул затвор, при этом он не переставал двигаться. Ну а дальше все было банально. Дождавшись когда этот "дед мороз" приблизится максимально близко, я положил его тремя выстрелами в грудь. Затем, полежав около минуты, и не дождавшись от него каких-либо телодвижений, не спеша поднялся, все время, держа его на мушке, обошел по короткой дуге, не приближаясь, сделал два контрольных выстрела, и только поменяв магазин, подошел к финну. Ну что сказать, обычный мужик с бородой лет сорока, даже не военный, скорее всего охотник, одетый в самодельный маскхалат под которым просматривался овчинный кожух, обутый в унты или что-то подобное и короткие лыжи по ширине не уступающие снегоступам, я не помню, как они называются, но подобное уже видел. Подняв его винтовку, я удивился, она была без оптического прицела, обычная трехлинейка. Закинув ее на плечо, направился к первому снайперу. А вот первый меня удивил, он лежал под белой маскировочной сеткой, в белом маскхалате и белой мохнатой папахе, одним словом весь "белый и пушистый". Мои пули были для него обе смертельные, одна попала в шею, вторая под левую лопатку, так что шанса выжить у него не было. Перевернув его на спину, я понял, почему это второй снайпер попер на меня буром, этот оказался, скорее всего, его сыном, так как лежащий передо мной был мальчишкой лет четырнадцать или пятнадцать. А кого могли так хорошо экипировать и замаскировать для стрельбы. Возможно, папаша приучал пацана к крови, к человеческой крови. Ведь кто мы для них? Оккупанты. Оккупанты, напавшие на их родину, которую они от нас защищают всеми доступными способами. Ладно, все это лирика, не пройдет и полугода, как такие же пацаны, только с нашей стороны будут защищать уже нашу родину от немецких оккупантов, да-а вот такие дела. О, а у этого винтовка с оптическим прицелом, нужно забрать, да и к своим пора, а то замерз уже как собака. Выйдя из леса я криком и маханием руками привлек внимание тех кто лежал на дороге и дождавшись когда оттуда махнут в ответ двинулся к нашим, и первым, кто меня встретил был, конечно, Сеня.

— Коля, ты как, в порядке? — он сразу кинулся меня вертеть и ощупывать.

— Да в порядке я, в порядке, ай не задави, медведь. Ты лучше скажи, наши все живы.

Он как-то виновато посмотрел на меня, что в груди все аж захолонуло.

— Кто?

— Младший политрук Рабинович, — и, не дожидаясь следующего вопроса, стал рассказывать. — Он приполз к нам сразу, как только ты скрылся в лесу, ну я ему все и рассказал о твоей задумке. Он сразу стал нам помогать в изготовлении чучела, а потом лежал с нами и ждал когда нужно начинать. Вообще когда пришло время, и мы стали тягать чучело, снайпер не клюнул на эту приманку, тогда младший политрук поднялся и прошел по салону сам, первый выстрел был мимо, а вот второй… А ты его еще Нахером обзывал, — Сеня тяжело вздохнул.

— Ладно, Сеня, пойдем, — я передал ему одну винтовку.

— Пошли, там как раз начальство чужое засуетилось, — закидывая винтовку на плечо сказал он.

— Что за начальство? — с интересом спросил я.

— Да подполковник, то ли комполка, то ли начштаба, я с ним еще не говорил, так краем уха услышал, когда к тебе бежал.

Пока шли, я все думал о лицемерии нации Рабиновича, ведь не верят они в коммунистическую идею, но почему-то в армии занимают должности политработников, да и не только в армии. Они тянутся на руководящие посты и тянут за собой своих, своих детей они стараются переженить между своими, между собой нас они называют гоями. Плевать они хотели на всех, но считают что "своим нужно помогать". И тут такой подвиг, по-другому это не назовешь, подвиг. Вот как к ним относится?

Пока думал думу, не заметил, как вышли на дорогу где нас уже встречали наши ребята и незнакомый пока подполковник в белом полушубке и белой меховой неуставной шапке.

Он шагнул ко мне первым и протянул руку.

— Ну, давай знакомиться, политрук, я подполковник Розанов начальник штаба Н-ского полка, спасибо тебе за помощь.

Не успел я в ответ представится, как он меня сграбастал, и начал мять как медведь, хлопая при этом по спине. Чтобы меня окончательно не задавили, я решил начать процедуру представления, а там глядишь он меня и отпустит.

— Товарищ подполковник, разрешите доложить, — меня тут же отпустили, даже одернули задравшуюся рубаху.

— Ну, докладывай.

— Политрук Чуйко, руководитель ВИА " Молодая гвардия", следуем в расположение вашего полка для дачи концерта. При перемещении в расположения штаба Н-ского полка попали в снайперскую засаду, в результате боестолкновения засада была уничтожена. Наши потери: водитель автобуса, водитель сопровождающей машины и сопровождающий младший политрук Рабинович. Хочу добавить, что благодаря героическому поступку младшего политрука Рабиновича мне удалось уничтожить снайперскую засаду.

Пока я рапортовал, подполковник внимательно меня слушал и как только я закончил снова кинулся трясти мне руку.

— Молодцы, спасибо еще раз, а про Рабиновича не волнуйся, все сделаю, чтобы его достойно наградили и тебя не забыли. Сейчас погибших загрузят в машину и можно будет ехать. Хотя…

Он оглянулся, нашел кого-то и махнул рукой, подзывая.

— Политрук, давай-ка свое предписание, есть у меня хорошая идея, зачем вам ехать в штаб, я же здесь. Тут недалеко один из наших батальонов дислоцируется, они только сегодня прибыли, все необстрелянные и сразу на передовую, понимаешь. Так вот ты сейчас, — он взял у подбежавшего красноармейца планшет, открыл его и стал что-то быстро писать, дописав, протянул мне, — ты сейчас со своим ансамблем поедете туда, чтобы взбодрить и поднять так сказать воинский дух. Командир там молодой, капитан Фурцев, недавно назначен, эта служебная записка для него. Выступите там и возвращайтесь ко мне в штаб.

А дальше он на карте показал куда нам двигаться, поинтересовался, сможем ли мы доехать сами или лучше выделить бойца для сопровождения, хотя тут же поправился, что бойцы сами еще не знают куда мне ехать, одним словом бардак. Водителя нам не дал, но забрал машину покойного Рабиновича, дождался когда Сеня выедет из сугроба и развернется в сторону перекрестка, помахал нам рукой, сел в машину и покатил по своим штабным делам. Ну а мы двинулись поднимать боевой дух бойцам и командирам комбата Фурцева.

18

Я смотрел как батальон шел в самоубийственную атаку в длинных шинелях по глубокому снегу, на доты, через стереотрубу было видно когда роты прошли большую половину поля где застыли скорбными памятниками сожженные ранее танки и броневики, заработала финская артиллерия и минометы, перемешивая бегущих людей с землей и снегом. Когда до финских передовых окопов оставалось метров восемьдесят и у бегущих в атаку людей появилась надежда вырваться из артиллерийского ада, ударили их пулеметы. Было хорошо видно как залегших людей несколько раз то тут, то там пытались поднять на последний бросок, как вскакивал один призывно махал зажатым в руке оружием, рядом с ним подымалась небольшая группа несомненно очень смелых людей и почти сразу падала прошитая безжалостным пулеметным огнем. Атака захлебнулась в крови.

— Все, хана батальону, — высказал общее мнение Сеня, оторвавшись от бинокля. — И отходить наверно уже некому.

— Как же так, целый батальон без подготовки, без зимних маскхалатов, днем, в лобовую, на доты? Мы ведь всего два часа назад им играли и пели, а сейчас они все, понимаете, все лежат там, убитые, — гитарист группы "Молодая гвардия" медленно съехал спиной по бревенчатой стенки блиндажа, уткнулся головой в колени и тихо заплакал.

Посмотрев на своих бледных артистов и растерянных связистов, оставленных уже покойным комбатом на своем НП, решил что нужно их как-то встряхнуть, занять делом.

— Отставить истерику, командиром батальона временно, до выяснения обстановки назначается старший лейтенант Семин, я беру на себя обязанности комиссара, — глянув на удивленного Семена, я продолжил. — Теперь слушайте боевой приказ, собрать всех оставшихся здесь; связистов, поваров, обозников, врачей, будем готовиться к приему раненых. Нужны бинты, горячая вода, носилки, пока все, разойдись.

Подождав пока все выйдут, подошел к стоящему как столб Сене и сказал.

— Встряхнись, на тебя люди смотрят, давай принимай командование, нам нужно в первую очередь вытащить тех, кто ближе всего, остальных только ночью, и еще нужны белые маскхалаты, иначе всех, кто пойдет за ранеными положат из пулеметов.

— Ладно, я понял, — он вышел из НП, затем снова зашел, глянул на меня, сделал круг по блиндажу, подошел ко мне вплотную и тихо спросил.

— Коль, а что сам-то… — он не договорил и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Блин, Семен, у тебя военное училище за плечами, плюс ротой командовал, а у меня политическое, и я ничем и никем не командовал, так что могу быть только комиссаром.

— Спасибо, Коля, — он повернулся к двум связистам, склонившимся над своей аппаратурой и излишне громко стал отдавать распоряжения. — Связь с полком мне, живо, — он ткнул пальцем в одного из них – ты, собрать здесь на НП всех командиров, вплоть до ефрейторов через десять минут, выполнять.

Связист выскочил из НП пулей, второй забубнил в трубку армейского аппарата.

— Сосна, Сосна, я Ольха, как слышите, Сосна, я Ольха, ответьте. Сосна, Сосна, я… Сосна? Дайте шестого… товарищ шестой? — он торопливо протянул трубку Семену.

— Товарищ шестой, докладывает старший лейтенант Семин, временно принял командование над остатками батальона капитана Фурцева. Что? Нет. Все командование батальоном участвовало в этой атаке, назад никто не вышел. Мы – группа артистов, дававших концерт этому батальону. Да, кадровый. Обычное пехотное… комиссар – политрук Чуйко. Понял, понял, сейчас буду.

Семен отдал трубку связисту и повернулся ко мне.

— Значит так, Коля, нам с тобой приказано принять остатки батальона, собрать всех боеспособных, закрепиться, эвакуировать раненых, а мне явится немедленно в штаб полка, все.

Сеня одернул свой белый полушубок, поправил буденовку и только собрался выйти из блиндажа, как навстречу ему шагнули из проема два младших командира и, синхронно приложив руки к своим головным уборам, по очереди представились.

— Сержант Иванов помощник командира взвода обеспечения.

— Старшина третьей роты Иванов.

— Вы что, родственники? — спросил я, разглядывая не похожих друг на друга Ивановых.

— Однофамильцы, товарищ политрук.

— Новый командир вашего батальона старший лейтенант Семин, политрук Чуйко назначен комиссаром, он ответит на ваши вопросы, — Семен повернулся ко мне и протянув руку для пожатия сказал. — Ладно, давай тут действуй без меня, а я в штаб, — и стремительно вышел из блиндажа.

Проводив взглядом ушедшего Семена я продолжил.

— Сколько у вас людей?

— Со всего батальона в атаку не ходило 44 человека по различным причинам оставленным в тылу, — начал старшина.

— Это по каким таким причинам?

— Товарищ политрук, вам подробно смог бы рассказать только тот, кто приказал им остаться, я лишь смогу сказать только о своих, — с какой-то злой обидой ответил старшина.

— Ладно, старшина, извини, погорячился, говори что знаешь, — я примирительно хлопнул его по плечу.

— В общем, из тех, кого мы сейчас собрали, оказались: 22 красноармейца, 6 поваров, 3 связиста, врач с санитаром приползли минут пять назад с ранеными, 9 водителей машин с машинами, а остальные это обозники, 17 легко раненых из тех что сами смогли приползти, и нас двое. Да еще ваши артисты с вами и водителями, всего значит 19 человек. Итого 80 человек.

— Да-а, дела, — неожиданно вырвалось у меня. — Ну что ж, будем воевать с теми, кто есть. Нам сейчас нужно в первую очередь вытащить и спасти раненых, больше двух часов они на снегу не выдержат, замерзнут. Поэтому приказываю: старшина Иванов, обеспечить маскхалатами, хотя бы штук двадцать, брезентом или плащ-палатками и…

— Нету маскхалатов товарищ политрук, не получали мы, — неожиданно перебил меня старшина. — Я как раз ездил на склады за этими чертовыми маскхалатами, их нигде нет, а выдали мне вместо них 160 комплектов постельного белья, поэтому-то я и не успел принять участие в атаке батальона.

Говорил он тихо и спокойно, но блестящие влагой глаза выдавали его терзания оттого, что не смог выполнить приказ доставить в батальон маскхалаты, и душевную боль о погибших бойцах его роты, которым пришлось идти в атаку по глубокому снегу в серых длинных шинелях. Мне даже стало жаль его, но он нужен мне собранным и готовым к действию, а скорбеть будем потом, если выживем.

— Хватит терзать себя, старшина, ты лучше скажи плащ-палатки у тебя есть?

— Есть, штук тридцать в повозке лежат, я на склад не сдал как чувствовал, что могут пригодиться, а для чего они?

— Для раненых, для чего еще, — он посмотрел на меня с недоумением. — Не понял, смотри, берешь простынь и пришиваешь ее к плащ-палатке. Одна сторона получается белой и на снегу незаметна, вяжешь один из углов узлом, привязываешь веревку ползешь к раненому, расстилаешь сбоку от раненого белой стороной вверх, перекатываешь раненого и накрываешь его другой простынею чтобы финны не видели как ты будешь его тащить по снегу и тянешь за веревку. Понятно?

— Понятно, товарищ политрук, можно даже две плащ-палатки обшитых брать и одну длинную веревку метров сто, один конец в окопе оставить другой с собой, тогда получится двух раненых вытащить, одного из окопа за веревку будут тянуть, другого – я.

— Хорошо, попробуем, тогда ты занимаешься плащ-палатками, а сержант подберет людей, которые поползут. Из простыней, те кто поползет пусть делают себе наподобие накидок, и ищет веревки. Все, разойдись, и запомните времени у нас практически нет.

И вот ползу я по этому снежному полю от одного серого бугорка к другому, живых пока не нашел, в одной руке веревка с привязанными плащ-палатками, в другой телефонный провод. Длинных веревок не нашли, зато у связистов было много катушек с телефонным проводом по сто метров каждая, вот их и решили использовать. Вот еще один бедолага, подползаю ближе, прикладываю руку к лицу лежащего на боку красноармейца, ага, лицо теплое. Некогда мне смотреть куда он ранен, если еще не истек кровью, значит кровотечение остановилось, есть шанс, что выживет. Подтянув и подстелив под спину раненому плащ-палатку, я аккуратно и медленно перевернул бойца, из противогазной сумки достал одну из двух простыней и накрыл ею слабо застонавшего красноармейца. Теперь нужно хорошенько привязать его и простынь к плащ-палатке и к петле, сделанной на плащ-палатке, привязать телефонный провод. Проверив все, я дернул несколько раз за провод, дождавшись ответного рывка, дернул еще два раза. Провод натянулся и плащ-палатка с раненым медленно заскользила по снегу к нашим окопам. Я немного расслабился, думал, отдохну и поползу дальше, одновременно наблюдая как вытягивают раненого. Как вдруг правее меня финны открыли пулеметный и ружейный огонь по группе бегущих к нашим окопам красноармейцам, которые пробежав метров 10–15 попадали на снег, кто убитым, а кто живым. Видимо начали замерзать, раз решились на этот рывок, значит мне тоже нужно торопиться. Оглядевшись и приметив впереди небольшой сугроб, а за ним небольшую воронку на краю которой лежало два тела я осторожно пополз. Сугроб оказался не сугробом, а убитым в маскхалате красноармейцем, в правой руке он сжимал Шмель-9 с прикрепленным к нему гранатометом ГП-6. Это наверное боец из штурмовой роты, кто-то мне говорил, что они вчера здесь наступали и почти все здесь же и легли. Такое оружие нельзя оставлять, к тому же у меня только ТТ, а Шмель придаст мне уверенности.

Прости, подумал я мысленно обращаясь к убитому, и стал разгибать окоченевшие пальцы с автомата, затем перевернув его на спину, отцепил два брезентовых подсумка с магазинами и гранатную сумку с четырьмя гранатами от гранатомета, одна из них оказалась осколочно-зажигательная ГОЗ-2. Кое-как закрепив это богатство под импровизированным маскхалатом и взяв в левую руку автомат в правую веревку с прикрепленной плащ-палаткой, я пополз к выбранной мной ранее воронке. Первое тело, лежавшее перед воронкой, принадлежало адъютанту старшего батальона.[18] Снаряд разорвался перед ним и он лежал на спине головой обращенной к нашим окопам во взлохмаченной по всей длине осколками шинели и обезображенным лицом. Здесь я ничем помочь не мог, нужно ползти к воронке, там еще один лежит и вроде тоже кто-то. Когда я подполз к воронке, увидел в ней раненого комбата с перевязанной бинтами головой и руками, рядом с воронкой лежал убитый санитар с медицинской сумкой на боку и размотанным бинтом в руках. Как только я дотронулся до комбата, проверяя жив он или нет, он тут же открыл глаза. И не узнавая меня, хриплым голосом спросил.

— Ты кто?

— Свой я.

— Вода есть, "свой"?

Молча отстегнув фляжку с водкой, поднес к его губам, это ему сейчас нужнее, чем вода, дождавшись пока он сделает несколько глотков, так же молча убрал флягу и стал подтаскивать плащ-палатку.

— Слышишь, боец? — комбат попытался приподняться, опершись на перевязанные руки, но охнув завалился на бок с каким-то рычащим стоном.

Вот блин, он сейчас все свои раны разбередит, кровью изойдет, не надо ему сейчас шевелиться, и так путь в наши окопы неблизкий.

— Потерпи, комбат, сейчас я тебя вытащу, ты только не шевелись, — подтянув плащ-палатку и вытащив простынь, чтобы накрыть комбата когда буду тащить его из воронки, я ухватился за ворот его шинели, как он вдруг дернул головой и хриплым голосом остановил меня.

— Стой боец, стой, — закашлявшись, он сплюнул на снег розовым сгустком и продолжил. — Что там батальон, прорвал оборону, где он сейчас, почему не слышно стрельбы, где комиссар?

— А нет комиссара, — со злостью ответил я. — Нет и батальона, все легли там, возле дотов.

— Как легли? Ты что такое говоришь? Ты кто? Ты враг! — он лежа попытался пнуть меня ногой, но нога только вяло ткнулось в край воронки и снова зашелся в кашле.

— Я тот самый артист, который несколько часов назад развлекал тебя и твой батальон со своим ансамблем и которого ты пригласил на НП посмотреть как героически ты поведешь батальон в атаку, а теперь пытаюсь собрать то, что уцелело от батальона. Ну а кто из нас враг, пускай в НКВД решают.

Пока я все это говорил, Фурцев смотрел на меня сначала зло, а по мере осмысливания взгляд поменялся на затравленный.

— Я выполнял приказ о наступлении, я не виноват что приданный гаубичный дивизион и танковая рота не успели к началу атаки, а приказ о наступлении я выполнил, — капитан говорил все это тихо, тусклым голосом, как бы выталкивая слова из себя, понимая, что оправдывается передо мной.

— Конечно, ты выполнял только приказ, а подумать не пытался? Даже я знаю, что при прибытии на место новой дислокации ты обязан произвести разведку, если нужно, разведку боем для выявления слабых мест в обороне и огневых точек противника. Для того, чтобы когда подойдут артиллерия и танки, передать им координаты этих огневых точек для уничтожения при наступлении. Ты же положил весь батальон, триста пацанов у которых не будет завтра, не будет уже никогда детей, внуков и сам их род прервался из-за твоей некомпетентной дурости, об их матерях и отцах я лучше промолчу.

Говоря все это ему, я одновременно укутал комбата простынею и с последними словами выдернул его из воронки, возможно из-за резкого рывка он потерял сознание, ну и хрен с ним, мне проще будет укладывать его на брезент. Перевернув бесчувственного комбата на расстеленный брезент и крепко привязав, я пополз к нашим окопам, подтягивая за собой на веревке раненого. Что-то долго я ползаю тут, уже темнеть начало хотя сейчас около четырех часов, нужно торопиться, жалко, разбил свои часы, где, хоть убей не помню. Выбрав направление на подбитый броневик, я надеялся по его колее быстрее добраться до своих. По колее легче мне тащить комбата будет, да и корпус броневика прикроет немного от финских пулеметов – постреливают, падлы. Доползя до сгоревшего броневика воняющего жженой резиной, каленым металлом и еще какой-то химией и затянув комбата в колею, решил немного передохнуть, а то чувствую, могу не доползти, тут правда осталось метров сто, ну так и я уже наверное все триста туда обратно прополз. Мокрый весь, вплоть до нижнего белья и усталость навалилась, хочется свернуться в калачик и покемарить. Сейчас еще пару минут отдохну и нужно ползти, а то расслаблюсь и останусь здесь с комбатом в виде замороженных тушек напоминанием для других о том, что сон на снегу это плохо. А что там с комбатом, наверное нужно ему еще пару глотков влить, это я мокрый, а он с утра на морозе раненый в воронке пролежал. Подтянув тюк с комбатом к себе вплотную и откинув простыню с головы сначала прислушался, дышит он или я зря его тащил. Да нет, вон пар изо рта поднимается, живой. Отстегнув флягу и отвинтив пробку, поднес горлышко к его губам.

— Эй, комбат, на, глотни немного, согреешься. — стал тормошить его я.

— А-а-а, это ты, артист, — прошептал он.

— На, хлебни, — поднеся горлышко фляги к губам, дождался пары глотательных движений убрал флягу со словами. — Сейчас дальше поползем, осталось метров сто и мы у своих.

— Подожди, — он закашлялся, отдышавшись, с хрипом продолжил. — Послушай, нельзя мне к своим, виноват я, ты правильно все говорил. Я виноват в гибели батальона, хотел отличиться, доказать кому-то, что достоин на большее, чем быть просто комбатом, славы захотелось, — он опять закашлялся, теперь кашель был какой-то захлебывающийся с минуту он успокаивался затем продолжил. — Ты не тащи меня, здесь оставь с моим батальоном, или пристрели, я сам не могу, рук ниже локтей совсем не чувствую. Помоги, артист,

Я лежал рядом и думал, вот лежит человек осознавший свои ошибки, совесть у него проснулась, не хочет он возвращаться и смотреть в глаза выжившим, просит помочь уйти, искупить так сказать свою вину пулей. Вроде нужно помочь, пожалеть, избавить его от страданий, от угрызения совести, от допросов в НКВД. Но, если я его сейчас не вытащу, не сдам особистам, не доведу дело до трибунала, а пожалею и пристрелю, то возможно какой-нибудь другой комбат Фурцев пошлет свой батальон в лобовую на пулеметы ради своих амбиций и желания получить награду. И плевать ему на горе матерей, отцов, жен, плачущих над полученными похоронками. Ничего не ответив комбату, я молча поправил простынь, ухватился за веревку, закрепленную на плащ-палатке и пополз к нашим окопам, подтягивая комбата. Еще дважды я останавливался на отдых, пока не дополз до окопа, и два бойца помогли мне в него спуститься, усадили, аккуратно прислонив к стенке, потому что стоять я не мог, ноги от слабости подгибались. Следом втянули комбата.

— Так, бойцы, это ваш комбат, он ранен в обе руки, несите его скорее к медикам.

Один из них наклонился, откинул простынь, что он там делал мне было не видно, затем он поднялся и повернувшись ко мне сказал.

— Та товарищу комадыр, вин вже нэ живый, у нього куля у груди, вин мабуть у дорози ще помер, нащо до мэдиков нэсти, мы его зи всэми поховаем в братской могылы.

— Не судьба значит, — я вздохнул и попытался вытянуть ноги, как ко мне подошел второй боец.

— Товарищ политрук, комбат приказал как только вы появитесь, срочно прибыть вам на НП.

— Тьфу ты, — в сердцах сплюнул я. — Хорошо, сейчас иду, помоги встать, — и протянул ему руку, что тут поделаешь нужно идти.

Не доходя до НП повстречал устало шагавшего доктора направлявшегося на НП для доклада.

— Доктор, вы к комбату?

— Да, товарищ комиссар, к нему.

Идя друг за другом по траншее я вдруг вспомнил, что не знаю как прошла наша операция по спасению раненых, не зря ли мы весь день ползали на нейтральной полосе. Нужно спросить доктора, он обязан быть в курсе.

— Много раненых удалось вытащить, а то я сам только приполз, вас вот первого вижу из командиров.

— Это как посмотреть, вынесли 47 человек, вроде бы и много, но на фоне погибшего батальона это очень мало ну там еще около десятка сами приползли.

Пока он это говорил, мы подошли к НП, доктор пропустил меня вперед, придержав край плащ-палатки заменявшей входную дверь. Не успел я войти как подскочивший ко мне Семен схватил меня за грудки и с яростью принялся меня отчитывать.

— Ты какого хрена полез на нейтралку, ты чего себе позволяешь, я тебя спрашиваю, а если бы тебя там грохнули или в плен увели, ты где должен был находиться, ты вообще понимаешь что бросил вверенное тебе подразделение на произвол судьбы, а?

Все это он выкрикивал мне в лицо приподняв меня над полом и с силой встряхивая так что моя голова моталась из стороны в сторону, таким Сеню я видел впервые, медведь, натуральный медведь.

— Се-е-е-ня, от-п-у-у-у-сти-и-и.

Он перестал меня трясти, внимательно посмотрел на меня, затем аккуратно поставил, подскочил к сколоченному из снарядного ящика столу, схватил стоящий там чурбачок заменявший табурет, поставил его возле меня и мягко надавив мне на плечи усадил на него.

— Коля, ты как цел, не ранен, — повернувшись к стоящему и офигевающему от всего увиденного здесь врачу, крикнул – доктор, что вы стоите, посмотрите его, он наверное ранен.

Доктор метнулся ко мне пытаясь снять с меня тряпки заменявшие мне маскхалат, но я остановил его.

— Все в порядке со мной, я не ранен, я просто устал, док ты же шел со мной, видел же что я не ранен, так что не суетись, присядь вон лучше, тоже ведь устал, целый день на ногах. Ну а ты товарищ комбат, — я посмотрел на почти успокоившегося Семена – расскажи что тебе хорошего в штабе сказали.

Семен снова внимательно посмотрел на меня, хлопнул по плечу, прошелся туда-сюда, подошел к столу уперся об него руками…

— В общем так, сначала доктор расскажет что там с ранеными, а затем я расскажу какой получил приказ, давайте доктор докладывайте.

Доктор вскочил с импровизированного табурета, одернул шинель, поправил портупею и чуть усталым голосом стал докладывать то что я уже от него узнал.

— В результате проведенной спасательной операции, с поля боя было вынесено 52 человека с различными тяжестями ранения и обморожения, из них умерло 5 человек, остальные после оказания им первичной неотложной помощи машинами отправлены в корпусной госпиталь. Еще к нам обратилось 11 человек самостоятельно приползших с нейтральной полосы с различными степенями переохлаждения, им тоже оказана медицинская помощь, оставлены мною в батальонном медпункте.

— А почему этих оставили?

— Обморожения у них несильные, в основном они сильно замерзли, их напоили горячим, растерли спиртом, жиром, и уложили в тепло спать. Завтра, если не будет температуры они могут вернуться встрой.

— Хорошо, — Семен махнул доктору, чтобы тот сел, прошелся до двери, откинув плащ-палатку, выглянул наружу, вернулся к столу и продолжил, — Теперь слушайте, что мне сказали в штабе. Нам поставлена задача имитировать активные наступательные действия на нашем участке для сковывания финских резервов и содействию настоящего наступления. Нам выделено две маршевые роты из резерва, без ротных, гаубичный дивизион, рота танков. Завтра вечером звено бомбардировщиков нанесет на нашем участке бомбовый удар, затем артиллерия двадцать минут будет обрабатывать финские позиции, потом пойдем мы и танкисты. На подготовку нам дали весь завтрашний день, атака назначена на семнадцать часов, как раз наступят сумерки и финским пулеметчикам будет трудней в нас попасть. Да, чуть не забыл, пополнение прибудет через три часа, танки и артиллерия утром. Вопросы?

Сеня оглядел наш небольшой военный совет и остановил взгляд на мне. Ну что, ж не буду его разочаровывать.

— Скажи-ка, Сеня, когда запланировано настоящее наступление, сколько раз нам ходить в атаку, на какую глубину, будет ли еще пополнение и какое?

Он вздохнул и начал.

— Настоящее наступление начнется через три или четыре дня, сам понимаешь, точную дату мне никто не скажет, все эти дни мы должны ходить в атаки, столько сколько нужно, чтобы приманить сюда как можно больше войск и резервов противника. А вот насчет пополнения знаю точно – все из запаса, кадровые только эти две роты из резерва которые должны скоро подойти.

— Это сколько же народу положат здесь за эти три-четыре дня? Сень, надо что-то думать, а то мне немного страшно становится, как мы потом жить-то будем?

— Что тут думать, приказ нужно исполнять, или вон как старый комбат самому на пулемет идти. Эх, — махнул он рукой.

— О, а это идея, — сказал я.

— Что, под пулеметы идти?

— Почти, сейчас, подожди немного, — я выскочил за дверь и заметил топтавшихся не далеко связистов. — Эй, бойцы, ко мне.

— Товари…

— Погодите, — я нетерпеливо махнул рукой, перебивая их доклад. — Вы сержанта Иванова знаете?

— Знаем, — хором рявкнули они.

— Вот, найдешь его и скажешь, — я ткнул пальцем в ближайшего ко мне красноармейца. — Нужно достать автоматы и снаряжение погибшей здесь штурмовой роты, передашь ему, что мы понимаем, как все устали, но это очень нужно, передашь чем больше он найдет автоматов сегодня – тем меньше народа погибнет завтра. Все, давай беги.

Я вернулся назад в землянку, где под вопросительными взглядами усевшись на чурбачок, сказал.

— У меня есть идея!

— Какая? — в один голос спросили Сеня с доктором.

— Авантюрная, но если она получится, то мы и приказ выполним и людей в атаках не положим. Слушайте, только чур не перебивать, идея еще сыроватая. Для начала формируем штурмовую группу 15–20 человек, вооружаем ее автоматическим оружием которое сейчас собирают на нейтральной полосе, одеваем ее в маскхалаты и завтра вечером после бомбардировки и артобстрела финских позиций вместе с одной из рот идем в атаку, но рота пойдя метров 100–150 залегает и потихонечку отползает на исходные позиции поддерживаемая из наших окопов стрелковым оружием. Штурмовая группа остается на месте, ждет темноты, а затем незаметно преодолевает оставшееся расстояние и врывается во вражеские окопы, зачищая их от противника, одновременно блокируя дот.

Затем, после зачистки окопов, занимает круговую оборону и ракетой подает сигнал. Комбат, увидев ракету, посылает нам подкрепление, мы закрепляемся и тем самым приковываем противника к себе, заставляя его бросать против нас свои резервы. А оборонятся, это вам не в атаку ходить, потери будут конечно но не такие большие. Так мы и приказ выполним и людей сбережем. У меня все.

Минут пять стояла полная тишина, все обдумывали предложенную идею, затем поднялся доктор и обратившись почему-то ко мне сказал, что он поддержит любое наше решение, но так как не имеет военного образования, то не может давать грамотных советов, просит отпустить его к себе в медчасть. Что ж, придется решать самим.

— Нам никто не даст разрешения провернуть это, — сказал Сеня после ухода доктора.

— А мы не будем спрашивать это разрешения, доложишь, когда мы будем уже в финских окопах. Ну а если нам не удастся, доложишь, что мы погибли во время атаки.

— Ты что, собрался сам идти в штурмовой группе? — с недоумением посмотрел на меня Сеня – не пущу, не имеешь права идти, на тебе целый батальон, вот и соответствуй, а туда пойдет кто-нибудь из пополнения, лейтенантов там хватает.

— Нет, Сеня, абы какой лейтенант не подойдет, ты не забыл чем я занимался до войны с финнами, так я тебе напомню, пока кто-то кобелировал, — я выразительно посмотрел на Семена, — я учился у лучших разведчиков, снайперов, таежников, танкистов и артиллеристов, так кто же если не я?

— Коля, — Семен позвал меня каким-то тихим и грустным голосом, — ты понимаешь, что на смерть идешь? Я не буду тебя отговаривать, ты верно все сказал и насчет меня, и насчет себя, и насчет подготовки, только ты сможешь провернуть это дело, но я хочу, чтобы ты знал – такого друга как ты у меня никогда не было, — о-н помолчал немного, видимо ему тяжело давалось откровение. — Ты для меня стал больше чем друг, ты для меня стал братом, все что я сейчас имею, это только благодаря тебе, мне тяжело посылать тебя на смерть, но запомни, — Сеня встал, ухмыльнулся и добавил. — Если тебя убьют, я тебя удушу! А теперь давай, брат, обнимемся, — он подхватил меня с чурбачка на котором я сидел и крепко прижал к своей огромной груди до хруста моих костей.

— Сеня, брат, ты решил меня сейчас удушить, или все-таки дождешься когда меня убьют, а? — прохрипел я.

— Ой, прости, Коля, я нечаянно, — он наконец выпустил меня из своих объятий и оглянулся на двери через которые входили два командира.

— Командир взвода лейтенант Иванищев прибыл в ваше распоряжение.

— Командир взвода лейтенант Спиридонов прибыл в ваше распоряжение.

Подготовка к завтрашней атаке шла полным ходом, из простыней шились маскхалаты так как обе роты прибыли без них и без полушубков, длинные шинели я приказал обрезать под сапог, останемся живы заменим, а нет так и суда нет. Отобрал себе добровольцев в штурмовой отряд, добавил пару саперов, взрывчатку нашел старшина Иванов где-то в обозе, вообще интересный дядька, ничего у него нет но если очень нужно, быстро находит и в нужном количестве. Сейчас вот принес шесть автоматов ППД и двенадцать пистолетов ТТ к тем двенадцати, нет, к тринадцати – свой Шмель забыл посчитать – автоматам, добытым на нейтралке. На 25 человек автоматов не нашлось, поэтому шестерых решил вооружить пистолетами ТТ, по два на каждого. Когда заварится каша, им сподручней будет с пистолетами, чем с винтовкой или наганом, только вот запасных магазинов нашлось всего по пять штук на человека. Предлагали заменить один ТТ на наган, но я отказался, пока этот наган перезарядишь, не один раз смогут убить, а с пистолетом, нажал кнопку магазин выпал, сразу новый вставил и стреляй. На 25 человек, включая меня, пришлось шесть ППД, шесть Оса- 15 и семь Шмель-9, из них только два с подствольным гранатометом ГП-6, правда гранат на подствольник оказался целый ящик.

Снова отличился старшина Иванов, где он только этот ящик достал, ведь нет на вооружении батальона подствольных гранатометов, я ж говорю, что непростой дядька. Еще он умудрился найти на всю штурмовую группу полушубки, валенки, по шесть магазинов на каждый автомат и пять цинков патронов к автоматам, и это все сделал не какой-то там зампотыл, а простой ротный старшина, как говорится, не сходя с места, уважаю. Ну а я пока показывал своим добровольцам как пользоваться автоматами, они ведь видели их в первый раз, одновременно рассказывал как нужно вести себя после крика "граната", мы ведь берем с собой Ф-1,[19] она небезопасная в атаке, но очень удобна в обращении – дернул за кольцо и кидай, а вот РГД-33 – это реально геморрой. Перед использованием гранаты необходимо было взвести пружину в рукоятке, поставить гранату на предохранитель, вложить в неё запал, а перед броском освободить предохранитель на ручке. За счёт взмаха внешняя часть рукоятки с ударником соскакивала с боевого взвода и накалывала капсюль запала. Я как только представил, что это нужно делать лежа под обстрелом, сразу сказал нафиг-нафиг, обойдемся. Пока я рассказывал парням, что они должны делать, как действовать в той или иной обстановке, нам шили маскхалаты и готовили из брезента пять гондол, набитых под завязку патронами, гранатами, взрывчаткой для уничтожения дота, немного продуктов и медикаменты с бинтами. Их мы потащим за собой, так как на себе это не унести, а так на длинной веревке потянем потихонечку, там это нам, ой как пригодится.

Вот так мы и готовились. Примерно в полночь пришел Сеня и отдал приказ всем, кто завтра а может уже и сегодня пойдет в атаку, немедленно лечь спать в землянках, меня шатающегося от усталости, он за ручку как ребенка отвел в облюбованную им землянку, находящуюся недалеко от НП. По-моему я заснул еще на подходе к землянке, так как абсолютно не помню, как туда попал. Мое пробуждение было тяжелым – меня кто-то толкал, пихал, бубнил что-то на ухо, а я элементарно не мог открыть глаза, как только меня прекращали трогать, я снова проваливался в сон. Выстрел над ухом подкинул меня, я вскочил с деревянных нар очумело вертя головой и ничего не соображая, но запутавшись в шинели, которой был укрыт, рухнул на земляной пол, вскочил, и опять упал, и только с помощью Семена я смог подняться и очухаться.

— Колька, угомонись, все нормально, это я стрелял, ты не просыпался, вот и пришлось…

— Придурок, я чуть не обгадился со страху. А если бы я тебя пристрелил спросонья, ты об этом подумал?

— Сам дурак, я из твоего стрелял. Все, давай приводи себя в порядок, до начала атаки осталось три часа, минут через сорок прилетят бомбардировщики и начнется… Я – на КП, как соберешься, подходи.

Бросив на нары мой пистолет и разогнав толпившихся возле входа бойцов, прибежавших на выстрел, ушел. Не спеша одевшись и позевывая от недосыпа, направился к своему отряду. На улице было морозно, ветра не было, срывался небольшой снежок, красота, идти в атаку и умереть в этот день абсолютно не хотелось. Дойдя до своих добровольцев, уже одетых в белоснежные маскхалаты, получив от старшины Иванова такой же, приготовленный для меня, сшитый в виде большой рубахи и таких же огромных штанов с завязками, тут же с помощью бойцов напялил этот костюм Ильи Муромца на себя.

— Ну что, братцы-кролики, повторим пройденный материал? Иванищев, как ты будешь бежать в атаку?

— После преодоления первых пятидесяти метров падаю и сразу откатываюсь влево на пару метров, считаю до десяти, вскакиваю, пробегаю семь-десять шагов, падаю и откатываюсь вправо.

— Молодец, Спиридонов, когда ты должен прекратить перебежки, затаиться и по возможности замаскироваться?

— Когда увижу красную ракету, означающую, что рота прекращает атаку и начинает отступать.

— Хорошо, а где наши саперы?

— Здесь мы, товарищ политрук, — раздалось у меня из-за спины.

— А ну расскажи как будете двигаться вы?

— Ну мы идем вторым эшелоном, эта, бежим и разматываем веревку, за которую привязан груз. Как веревка закончилась, так мы груз к себе и подтягиваем и так, пока рота не начнет отступление, затем с наступлением темноты ползем в точку сбора правее подбитого танка метров тридцать и ждем вас.

— Хорошо, вижу запомнили, запомните еще – до темноты лежать где упали и не шевелиться. В точке сбора я буду вас ждать до полуночи, кого ранят, выбирайтесь сами мы помочь вам не сможем. Моим замом назначается лейтенант Иванищев. Все, разойдись, можете покурить, чуть не забыл, оружие проверить и снаряжение подтяните, чтоб не бренчало.

Сам тоже решил еще раз проверить свое снаряжение, подтянул ремень на гранатной сумке, там у меня лежало пять осколочных и одна осколочно-зажигательная для ГП-6. Проверил набивку магазинов для моего Шмеля-9, по три в двух подсумках и один вставленный в автомат, попробовал как входит и выходит нож из ножен, попрыгал, вроде нормально, не бренчит, не звенит. Взял одну из касок, специально приготовленных для нас и покрашенных известью или мелом в белый цвет, и только хотел нацепить как услышал…

— Летят! Наши летят!

Повернувшись на голос и проследив за взглядом восторженного бойца, увидел три высоко летевшие, увеличивающиеся точки. Летевшие почему-то с финской стороны. Точно, наши СБ, одно звено, три самолета. Что, интересно, они одним звеном сделать смогут? Как-то в интернете читал о СБ, так там бомбовая нагрузка что-то около шестисот килограмм, одним словом шесть бомб по сто килограмм или две по двести пятьдесят. А бомбить им придется дот, финские позиции и предполье, вычищая его от минных и проволочных заграждений, а также от бетонных надолбов. Вот они довернули, теперь они летели вдоль линии фронта уступом приближаясь к нашей полосе наступления. Сам момент сброса бомб я не видел, заметил только как на финских позициях заплясали султанчики небольших взрывов, прокладывая огненную дорогу от одного края финских позиций до другого. Вероятно ошибся, столько соток в бомбардировщик просто не влезет, возможно я стал свидетелем применения кассетных бомб РРАБ-3 калибром 250 кг.[20] Она представляет собой тонкостенную оболочку-контейнер, которую снаряжали мелкими авиабомбами. Отбомбившись. самолеты развернулись на второй заход, а окопах красноармейцы от лицезрения результата бомбежки, пришли в неописуемый восторг и повели себя прям как дети на утреннике, разве что хороводы не водили, а также прыгали, кричали, свистели, подкидывали вверх каски и буденовки.

— А ну угомонились все. Прекратить, я кому говорю, — я сделал строгое лицо, хотя губы сами растягивались в улыбку, смотря на радостные лица этих в сущности еще мальчишек.

— Товарищ политрук, да после такой бомбежки там и финнов уже живых нет, во, опять заходят на бомбежку, щас опять каа-к дадут.

Стоящий в паре шагов от меня красноармеец пританцовывал на месте от избытка переполнявших его эмоций, не понимая, что финнов в окопах скорей всего нет, а сидят они в надежных укрытиях и ждут окончания авианалета, чтобы встретить нашу атаку во всеоружии.

— Дадут, — со вздохом сказал я. — Затем артиллерия даст, но дот останется неповрежденным, значит, действуем по ранее отработанному плану. И никакой отсебятины, это приказ.

Сделав два захода, бомбардировщики улетели на свой аэродром, а за финнов принялась наша артиллерия. Двадцать минут долбили они позиции финнов, за пять минут до окончания артподготовки по цепи передали команду: приготовиться к атаке! Я подошел к ближайшей лесенке, изготовленной из снарядных ящиков, поставил ногу на ступеньку, примеряясь как мне ловчее выскочить из окопа, глянул на часы, как тут слева послышалась повторяемая по цепи команда "в атаку"! Проорав для своих "в атаку", я оттолкнулся от лестницы и выпрыгнул на бруствер окопа одним из первых. Теперь – вперед, слева и справа от меня бегут слегка пригнувшись мои бойцы, хотя слово бегут слишком громко сказано, скорее быстро идут, по глубокому снегу бежать наверное можно, но очень недолго. Финны пока молчат, видимо еще не оклемались, хотя нет, вон правее нас скорее всего из ДОТа засверкал вспышками пулемет. Добежав до отмеченного мною рубежа сразу рухнул на снег и перекатом ушел влево, приподнявшись на локтях, оглядел свое воинство, которое в это время падало и перекатывалось, четко выполняя мои инструкции. Не дав им отдышатся, подал команду: "слева по два мелкими перебежками – вперед!" Дождавшись своей очереди, вскочил и, пригибаясь, рванул к намеченной мной небольшой воронке, оставленной миной или небольшим снарядом.

Передвигаясь таким макаром, мы преодолели почти половину нейтрального поля под огнем очухавшихся финнов. Ракету я увидел когда перебегал к следующему укрытию, красная ракета прочертила кривую в начавшем темнеть небе, осветив кровавым светом поле боя, бойцов стреляющих по врагу, сгоревшие танки и трупы красноармейцев, погибших в своей последней атаке. Устроившись за немного занесенным снегом трупом погибшего вчера красноармейца, я стал крутить головой, стараясь одновременно наблюдать за отступающей ротой и за действием финнов. Финны в это время подключили орудия и минометы, стреляющие по пустому месту, туда, где по логике должна находиться наступающая рота, они или не придали значения нашей ракете, или не заметили нашего отступления. Что ж, это хорошо, значит рота сможет спокойно отойти на ранее занимаемые позиции, а значит потери будут небольшие, ну а нам остается дождаться темноты при этом не выдать своего присутствия.

19

— Все, пора, больше ждать нельзя, будем считать что они ранены и вернулись назад. Спиридонов, Иванищев давайте со своими вперед, саперы, вы – на месте, если что прикроете. С богом, ребятки.

На место сбора нас приползло двадцать два человека, троих мы скорее всего потеряли во время атаки, некритично, но чем нас меньше, тем нам тяжелее придется у финнов в окопах. Подождав лишние полчаса, вдруг объявятся, и оказав помощь саперам, подтянув сюда все баулы, я дал команду на выдвижение. Первой пошла группа Спиридонова, ее задачей была подготовка относительно безопасного маршрута к позициям финнов. Ведь чем ближе к окопам, тем больше понатыкано разной гадости в виде мин, колючей проволоки, спиралей Бруно и т. д. и т. п, задача группы Спиридонова как раз и была убрать все это тихо и аккуратно. А вот группа Иванищева должна, не поднимая шума, снять часовых, наблюдателей и блокировать блиндажи и землянки с финнами до подхода основной группы во главе со мной. Ну а дальше блокируем ДОТ, минируем, подаем сигнал своим и пытаемся продержаться до подхода подкрепления. Подождав десять минут, я шепотом подал команду на движение. Переползая по примятому бойцами и слегка поскрипывающему снегу, невольно прислушивался, ожидая выстрела или взрыва, но пока было тихо. Вот мы уже добрались до группы Спиридонова… Что там впереди, сколько нам еще ждать сигнала? Эта неизвестность и ожидание начали потихонечку заводить меня, мозгами я понимал – если тихо, значит все идет хорошо, но вот воображение рисовало совсем другую картину: всех поймали и впереди нас ждет засада.

— Товарищ политрук, сигнал, — рядом лежащий Спиридонов тронул меня за руку.

— Где?

— Вон, правее смотрите.

Глянув туда, куда указывал лейтенант, успел заметить синий кружок фонарика, мигнувший последний раз.

— Сигнал саперам, все вперед.

Перевалившись через бруствер, я тихо спустился в глубокий окоп, обшитый с двух сторон досками, при этом чуть не наложил в штаны, когда сзади меня кто-то придержал, чтобы я не упал и быстрым шепотом попытался сделать мне доклад.

— Товарищ политрук, все в порядке, часовые сняты, блиндажи блокированы, но надо торопиться, мы не знаем когда они будут менять часовых и наблюдателей.

— Иванищев, ты? Напугал меня, черт, — так же шепотом начал я. — Не делай так больше, а то у меня с собой запасных штанов нет. Зови давай Спиридонова и помогите саперам.

Дождавшись, когда подойдут командиры групп, я решил подкорректировать план, так как мы вышли немого правее ДОТа.

— Значит так, ты, — я ткнул пальцем в Иванищева, — остаешься со своими здесь, постарайся первым огня не открывать, действуйте ножами или штыками. После открытия огня уничтожай тех, кто в блиндажах и землянках, потом проверишь, чтоб живых не было – пленные нам не нужны, а раненые могут нам в спину стрельнуть. Спиридонов, ты начинаешь первый, занимаешь окопы слева от ДОТа, я с саперами занимаемся ДОТом. Все, мужики, начали.

Группа Спиридонова шла первой, мы за ними, по пути пару раз пришлось переступать через трупы часовых и наблюдателей, встретили двух бойцов из группы Иванищева, караулящих вход в блиндаж. Один из них держал в руках по здоровенному тесаку, это если кто решит вдруг выйти из блиндажа, убрать его, не поднимая шума, второй держал в руках по гранате, готовый забросить их в блиндаж по сигналу.

Вот мы подобрались к ДОТу, не встретив ни одного живого финна, я сразу послал двух саперов минировать боковые амбразуры закрытые тяжелыми стальными заслонками, фронтальные пока подождут нам сейчас главное – себя обезопасить, а потом можно заняться и фронтальными. Сам же с двумя бойцами направился ближе к ДОТу. В конце траншеи виднелась закрытая железная дверь. Подошли, прислушались. Внутри тихо, спят. Показав жестом на вещмешок одного из бойцов, дождавшись когда он его развяжет и достанет подготовленный заряд – скрепленные между собой несколько двухсотграммовых толовых шашек и примотанный к нему штык вместо деревянного колышка, земля-то мерзлая. Сам воткнул его возле двери, налегая всем телом, чтобы штык глубже вошел в промерзшую землю. Второй заряд установил рядом, ну теперь осталось только ждать.

Стрельба началась, как всегда, неожиданно, хотя мы к ней готовились, ждали. Оттуда, куда ушла группа Спиридонова, сначала раздались крики, хорошо слышимые в тихую морозную ночь, затем прозвучал винтовочный выстрел и сразу же в ответ закашлял наш автомат. Все, началось. Сзади, где осталась группа Иванищева, загрохотали приглушенные гранатные взрывы, чиркнув теркой по капсюлю-воспламенителю, я бросился со всех ног к ближайшему окопному повороту, чтобы укрыться от взрыва и ударной волны, мои уже были там. Заскочив за угол чуть не перелетел через голову присевшего бойца, державшего в руках по гранате, но меня вовремя притормозил второй боец, уперев в мою грудь свои руки.

— Пригнитесь, товарищ политрук, сейчас… — он хотел еще что-то, когда за моей спиной прозвучал сдвоенный взрыв и через пару секунд еще один, но немного в стороне, — боковые амбразуры взорвали.

— Вперед! — выдохнул я из себя непонятно кому, так как рядом со мною уже никого не было. Оглянулся, а мои ребята уже подбегали к сорванным взрывом металлическим дверям ДОТа, держа в руках гранаты.

Когда я подбежал они уже были внутри, нырнув в дверной проем, я оказался в тамбуре, где с одной стороны оказался тупик с амбразурой, дававшей осажденным безнаказанно простреливать этот тамбур, а с другой вход в боевое отделение, возле которого и примостились мои бойцы, готовя к броску гранаты. Как в руках у меня оказалась граната, я не помню, но забежал в ДОТ я уже с ней, поэтому не долго думая, катнул ее за угол, следом один из бойцов катнул другую. Два взрыва прогрохотали почти синхронно в замкнутом помещении, почти оглушив нас, кричали ли финны, не знаю, у меня заложило в ушах, я выскочил вслед за своим бойцом из-за укрытия, готовый стрелять во все, что шевельнется, следом за мной двигался второй боец, прикрывая мне спину. Стрелять ни в кого не пришлось, две гранаты Ф-1 в закрытом помещении превратили доблестных финских солдат в кровавый фарш с элементами униформы. Кошмар и ужас. Осторожно переступая через еще парящие лужи натекшей крови и борясь с рвотными спазмами, я пробираться к пулеметам для того, чтобы осмотреть их на пригодность, ну и чтобы скрыть от своих свое жалкое состояние. Выстрела из пистолета я не услышал, меня что-то дернуло, повалило на коробки с пулеметными лентами. Падая, я больно ударился плечом об пулеметный станок и услышал короткую автоматную очередь, а затем какой-то приглушенный взрыв гранаты.

— Товарищ политрук, вы живы? — один из моих бойцов кинулся ко мне на помощь.

Я прислушался к себе, вроде все в порядке.

— Жив и наверное здоров, только не понял, что это было, наверное поскользнулся? Ну-ка помоги подняться.

— Да не поскользнулись вы, по вам финн стрельнул из пистолета, высунулся из какого-то люка и стрельнул. Мишка его из автомата срезал, а потом гранату в тот люк закинул, щас проверяет есть еще кто там или нет. А вы пока полежите, а я вас осмотрю, — говоря все это, он умудрился всего меня ощупать на предмет лишних дырок и наконец вытащил у меня из-за пояса ракетницу с деформированным стволом. — Во, куда пуля попала, чуть-чуть в сторону и хана, — показывая мне смятый ствол ракетницы восторженно тарахтел он.

— Ладно, видишь у меня все в порядке, — я неуклюже попытался встать с коробок, на которых лежал, но у меня ничего не получилось, тогда я протянул ему свою руку. — А теперь помоги мне встать, и пойдем, глянем куда это твой Мишка бросал гранату.

Пока поднимался, Мишка сам пришел.

— Товарищ политрук, вы как?

— Нормально, Миша, докладывай.

— Значит так, там есть люк, он ведет на нижний ярус, внизу две комнаты, одна заставлена кроватями в два яруса, во второй боеприпасы и небольшая каморка с сухим пайком. Живых нет, все здесь легли, кроме одного, того который стрелял. Все, — и протянул мне финский пистолет L-35 Lahti.

— Нет, Миша, оставь себе, это твой трофей и спасибо.

— А спасибо за что?

— За меня, за то, что не дал ему второй раз выстрелить. Ладно, это все лирика, ты, — я пальцем указал на второго моего бойца, — как звать?

— Костя, ой, красноармеец Макаров.

— Вот что, красноармеец Костя, ракетницу мою видишь, испортили, — я покрутил в руках изуродованную ракетницу и отбросил ее в сторону. — Я не смогу подать нашим сигнал, что дот уничтожен, а они естественно не придут нам на помощь. Твоя задача вернутся к нашим живым и здоровым, и передать, что мы их очень сильно ждем, что будем держаться сколько сможем. Все, иди, Костя, иди, вернее ползи той дорогой, которой мы пришли, саперы там дорогу проверили – мин нет.

Хлопнув его по плечу, я развернулся ко второму.

— Миша, твоя задача проверить какие пулеметы целые не посеченные осколками, снять их, вынести из дота и установить. Они нам скоро понадобятся, если что, я наверху рядом.

Когда я вышел из ДОТа на воздух меня дожидались двое посыльных и два сапера, копавшихся в своих вещмешках. Небо стало немного сереть, мороз крепчать, а слева и справа слышалась какая-то вялая стрельба. Странно, финны не контратакуют, спят, что ли?

— Товарищ политрук, — подскочил ко мне один из связных, — я из группы Спиридонова, нами захвачены около пятидесяти метров окопов первой линии, три пулемета, из них один неисправен, пять пленных, много боеприпасов и оружия, уничтожено четыре блиндажа с живой силой. У нас двое убитых и два легкораненых. Какие будут приказания?

Кивнув ему, мол я понял, посмотрел на второго, он торопливо шагнул ко мне и начал докладывать.

— Товарищ политрук, группа лейтенанта Иванищева захватила около восьмидесяти метров окопов, уничтожила четыре блиндажа, захватила два исправных пулемета, а также другое вооружение и боеприпасы. Убитых и раненых нет.

— Молодцы, а теперь слушайте приказ. Группам закрепиться, поставить на флангах по пулемету, завалить ходы сообщения и заминировать, приготовится к отражению атаки. Держаться до последней возможности, раненых отправлять сюда в ДОТ, это будет наш последний рубеж. Все, разбежались. Теперь вы, братцы-саперы, — развернулся я к ним. — Почему не взорваны фронтальные амбразуры, почему я должен… — я не успел договорить как недалеко рванул снаряд. — Все в укрытие, — и первым ломанулся в ДОТ, по пути чуть не сбив выходящего Михаила с какой-то бандурой в руках.

— Товарищ политрук, вы куда?

— Давай обратно, Миша, обстрел начался, давай-давай быстрей, сзади еще люди.

Мы ввалились обратно, сзади подталкивая меня в спину заскочили саперы. Успели. Пока над нами грохотало, я решил узнать что за карамультук тащил Мишка. Оказалось это чудо финской мысли ручным пулеметом Lahti-Saloranta M-26 с коробчатым на 20 патронов магазином.

Лахти-Салоранта М-26

— Миш, а нормального пулемета не смог взять, а? Вон же два, Максима, стоят, или похожие на них.

— Товарищ политрук, они нерабочие, у одного кожух осколком разрезало, а второму ствольную коробку помяло. Остались целыми только эти с боковых амбразур, и магазинов к ним много, я внизу собрал уже снаряженные, — немного обиженно ответил он.

— Ну что ж, тогда будем воевать тем, чем снабдили нас финны. Значит так, бойцы, за подкреплением я послал, нам главное продержаться до подхода этого самого подкрепления. Поэтому один сапер остается в ДОТе, уничтожает оставшиеся амбразуры, чтобы враг, если мы погибнем, не смог ими воспользоваться, второй после артобстрела минирует подходы к ДОТу со стороны финнов. Ну а мы с красноармейцем Мишей будем это дело прикрывать пулеметами. Да, еще уберите здесь, скиньте все это, — я обвел рукой на останки гарнизона ДОТа, — в подвал, здесь будут наши раненые и я не хочу чтобы их кровь смешивалась с финской, к тому же это будет наш последний рубеж обороны. Все понятно? Тогда готовимся.

Взял протянутый мне второй пулемет, тяжелая дура, по весу наверное как наш Дегтярев-пехотный ДП-27, но у нашего 47 патронов, а здесь только 20, ну как с таким воевать? Правда магазин менять и набивать удобно, примерно как в АК, но кто ж мне даст во время боя набивать магазины. Прислушавшись, я понял, скоро артподготовка закончится, взрывы стали раздаваться за ДОТом, значит сейчас горячие финские парни пойдут в атаку.

— Приготовиться к отражению атаки, сейчас закончится обстрел и на нас полезут, Миша, бери больше магазинов, как выскочим из ДОТа, ты направо занимаешь позицию, я – налево, стрелять начнешь, когда финны подойдут на 150–200 метров.

Говоря все это, я набивал карманы маскхалата магазинами для пулемета, хорошо, что я настоял на том чтобы мне на маскхалат нашили эти самые боковые карманы, а то куда б я все это рассовывал. В это время над нами прозвучало два взрыва и наступила тишина, обстрел закончился.

— Пора, парни, пошли.

И первым выскочил из ДОТа в серый морозный сумрак начинающего утра, сразу повернув налево по ходу сообщения, выискивая себе удобное место для стрельбы. Место, которое я себе нашел, была ровная тыльная не оборудованная стенка окопа. Ну не готовились финны отражать атаки с тыла. Поставив этот недопулемет на сошки, определив для себя сектора стрельбы, я заметил впереди какое-то движение, присмотрелся – ба, да это же финны. В белых маскхалатах, с оружием обмотанным бинтами или чем они там его обматывали, очень грамотно используя складки местности, небольшими перебежками, без криков, шли в атаку на нас. Повернув голову на сдвоенный глухой взрыв в ДОТе, это саперы уничтожили амбразуры, я заметил одного из саперов который дерибанил контейнер с боеприпасами перекладывая в противогазную сумку гранаты.

— Сапер, сапер, — дождавшись когда он посмотрит на меня, крикнул. — Принеси пару гранат.

Тот понятливо мотнул головой и побежал ко мне.

— Слушай, сапер, — беря из его рук две Ф-1. — Минировать нет времени, поэтому находишься возле контейнера и оттуда бросаешь гранаты, понял? Будешь нашей артиллерией, не стреляешь, не высовываешься, только бросаешь гранаты, понятно? Ну, тогда с богом.

Поймав его изумленный взгляд на мое пожелание, я занялся своим автоматом, а именно вставил в гранатомет осколочную гранату, снял с предохранителя и прислонил к стенке окопа в шаге от себя, чтобы не мешался под ногами, но был в досягаемости, а то на плечо его не повесишь – свалится, за спину закинешь – быстро не снимешь. Затем достал пару магазинов к пулемету и положил их рядом с левой рукой, так быстрее и удобнее будет перезаряжать этот. карамультук.

Слева и справа затарахтели пулеметы – это группы Спиридонова и Иванищева вступили в бой. Получается, финны нас с трех сторон атакуют, решили, значит, одной атакой с нами покончить. Оглянулся назад на наши позиции, не видно ли подкрепления, по времени связной должен уже дойти, если не погиб по дороге. Если подкрепления не будет, значит ляжем здесь все зря, финнов еще раз провести не удастся и придется потом другим идти в лоб на пулеметы и ложиться навечно в этот снег.

Взяв на мушку особо ретивую небольшую группу финнов, дождался когда они начнут перебежку и нажал на спусковой крючок, одной очередью опустошая магазин.

Блин, он же лягается как дикая лошадь из дикого леса, чуть плечевой сустав мне не выбил, не ожидал я такой отдачи, не ожидал. Нужно сильнее прижимать приклад, а то останусь без руки.

Справа заработал пулемет Миши, он не в пример мне, стрелял короткими в два-три патрона очередями. Прижав приклад, я тоже стал короткими очередями прочесывать место, где по моим прикидкам залегли финны. Затем взял автомат и выстрелил гранатой туда же. А еще через минуту со стороны финнов раздался свисток и они начали отползать назад в свои окопы. Первую атаку мы отбили, хотя атакой это назвать трудно, скорее разведка боем. Они выявили наши огневые точки, вооружение, количество активных штыков, в данном случае стволов, подтянут подкрепления, артиллерию, и попытаются задавить нас, пока мы не успели укрепиться. Оглянувшись на наши позиции и не заметив там движения, подумал, наверное не дошел красноармеец Макаров до наших, сложил где-то свою голову. С этими невеселыми мыслями, сняв с бруствера пулемет и подхватив автомат, я направился к саперу, который разложив перед собой с десяток гранат наблюдал за мной.

— Сапер, зови второго и подходите сюда, и пусть пулемет заберет с собой.

Сам плюхнулся на грязный снег, достал два расстрелянных магазина и стал набивать их патронами, поглядывая в сторону, куда ушла группа Спиридонова, там еще раздавались редкие выстрелы.

— Товарищ политрук, мы пришли, — раздался неожиданно у меня над головой голос сапера, что я аж дернулся.

— Фух, напугал ты меня, сапер, пригнитесь, или вон лучше присядьте на снег.

Дождавшись когда Миша сел напротив меня, примостив пулемет между ног, а сапер присел на корточки, я продолжил.

— Значит так, бойцы, первую атаку мы отбили, теперь они на нас пойдут большими силами, теперь они примерно знают сколько нас здесь. Поэтому когда начнется артподготовка мы уходим в ДОТ, пережидаем ее, затем возвращаемся на свои места. Ты, — я пальцем ткнул в сторону сапера. — Располагаешься между нами и прикрываешь нас гранатами. Финнов будет много, гранат не жалей. Да, кстати, а где второй сапер, которого я посылал минировать проходы? — я вопросительно посмотрел на своих бойцов.

Миша пожал плечами, а сапер оглядевшись по сторонам неуверенно сказал.

— Я его видел последний раз, когда он набрал взрывчатки, гранат, и срезал ножом большой кусок телефонного провода, а потом начали стрелять и куда он делся я уже не видел.

Следующий мой вопрос был прерван разрывом снаряда метрах в ста от нас.

— Начинается, давайте в ДОТ, — и первым встав на ноги заскочил в черный провал двери.

В ДОТе было темно и холодно, правда в одной из ниш светился тусклым мерцающим светом толком ничего не освещающий, чудом уцелевший плафон, забранный в защитную металлическую сетку. Наверное гореть ему осталось немного, пока в аккумуляторе не закончится заряд питавший этот светильник. Пропустив всех вглубь ДОТа, сам вернулся ко входу, прислонив рядом пулемет к мелко вибрирующей от близких разрывов стене, попытался согреть замерзшие руки засунув их под одежду, одновременно прислушиваясь к разрывам снарядов. Жалко, что где-то посеял свои рукавицы. Руки уже отогреваются и ладони начинает жечь огнем, всю кожу с ладоней я оставил на металле оружия, а еще на патронах, которые набивал в магазины. Вытащив руки из-под одежды и набрав снега, заброшенного сюда взрывом, стал катать снежок, чтобы приглушить немного начавшую усиливающуюся боль в моих ободранных ладонях. Пока катал снежок, пришла мысль, что возможно мы здесь остались одни, что группы Спиридонова и Иванищева уже погибли. Стрельба с их сторон прекратилась, раненых они сюда не привели и посыльных не прислали. Значит получается, или у них нет раненых, или их всех там накрыло.

— …трук.

Я напрягся, прислушиваюсь к канонаде, разрывам снарядов, свисту осколков. Показалось.

— Па-ли-трууук, — голос был сиплый, то ли простуженный, то ли сорванный.

Нет, не показалось, точно зовут, и где-то рядом с ДОТом.

— Здесь, — крикнул я. — Кто зовет?

— Помоги, я с раненым.

Придвинувшись ближе к выходу, я быстро осмотрелся, и у ближайшего поворота траншеи увидел лежащего на боку человека в красном от крови маскхалате, подтягивающего за собой то ли брезент, то ли шинель. Крикнув своим, чтобы прикрыли, сам быстро пополз навстречу раненому бойцу, моля об одном чтобы финны не перенесли обстрел влево иначе нас накроет. Ну вот и боец.

— Ты как, сильно ранен?

— Нет, контузило только, а Игнат без сознания. Давай, браток, помогай, я уже выдохся.

Перехватив у него край брезента, я пополз назад к ДОТу, подтягивая его за собой, сзади полз контуженный как бы прикрывая нас с тыла. Когда до входа в ДОТ оставалось несколько метров, сапер с Мишей выскочили, перехватили у меня раненого и, пригнувшись, затащили его в ДОТ. Ну а мне пришлось на карачках тащить второго, ухватив его за воротник, сам ползти он уже не мог, выдохся. Чуть придя в себя я сразу спросил прибывшего скорее всего из группы Спиридонова.

— Ты от Спиридонова?

— Да.

— Докладывай.

— Группы нет, погибла, прямое попадание снаряда в блиндаж. Меня оставили наблюдателем в окопе, а они все спустились в блиндаж, когда начался артобстрел. Почти сразу в дверной проем залетел снаряд и разорвался на входе, в живых остались Спиридонов и Игнат, обоих посекло осколками, — он тяжело вздохнул. — У Игната вся спина посечена и в сознание до сих пор не пришел, а у Спиридонова ноги побиты сильно. Он мне и говорит…

— Кто говорит, Спиридонов?

— Ага, Спиридонов. Тяни, говорит меня к пулемету, а сам с Игнатом – к политруку. Я его перевязал, перетащил, две ленты пулеметных ему оставил, автомат и три гранаты. Он сказал, что минут двадцать у нас будет, а дальше мол сами. Ребят, попить нету, а?

Он с мольбою посмотрел на нас.

— Откуда, все замерзло. Сами снег жуем, — Миша набрал горсть серого, наметенного внутрь ДОТа снега и сунул тому в руки. — На, пожуй.

Тут меня за рукав дернул сапер.

— Слышь, политрук, вроде артиллерия огонь перенесла, в атаку щас пойдут. Выбираться надо.

Я прислушался, точно, огонь стал пожиже и немного в стороне.

— Ну что, мужики, по местам, возможно это наш последний и решительный…

Подхватив пулемет и запасные магазины пригибаясь побежал не оглядываясь к своему ранее облюбованному месту. А чего оглядываться, все всё знают, ну кроме пришлого, но он сейчас нам не помощник, сам еле на ногах стоит. Добежав, первым делом глянул что на нас идет. А шло на нас примерно около роты, даже наверное чуть больше, наверное собрали всех свободных и наименее нужных. Эта толпа, которая шла на нас была одета разномастно, кто в чем: в шинелях, полушубках, маскхалатах, в каких-то куртках, я такие видел у водителей. Скорее всего тех, что в маскхалатах усилили тыловиками, чтоб выбить нас до подхода подкрепления как к нам, так и к ним, не думаю, что командование этим участком обороны похвалят за то, что они нас прошляпили, а потом сразу не выбили из ДОТа. Стрелять начал сразу, стараясь в первую очередь выбить тех в белых маскхалатах. Эти в маскхалатах самые опытные, передвигались броском, падали, откатывались и снова бежали, поливая пространство перед собой из автоматов, пули которых начали посвистывать непосредственно возле моей головы.

— Приготовить гранаты, — повернув голову к своим бойцам проорал я. Сам же схватив автомат упер приклад в бруствер и из подствольного гранатомета произвел выстрел в сторону финнов. — Гранатами, огонь. Я и забыл, что у меня заряжена зажигательная граната, никакого урона финнам она нанести не могла, но зато своим ярким горением помогла мне скорректировать дальнейшую стрельбу. Выстрелив предпоследнюю гранату по уже залегшим финнам, услышал как слева затарахтел, захлебываясь длинными очередями, Спиридоновсий пулемет.

— Сапер, — закричал я, стараясь перекричать звуки боя. — Сапер, мать твою! — дождавшись когда тот найдет меня глазами, продолжил. — Влево смотри, оттуда щас полезут, — и, не дожидаясь его ответа, стал заряжать последнюю гранату. Спиридоновсий пулемет видимо дожевав ленту смолк, а затем через минуту в той стороне прозвучал сдвоенный гранатный взрыв. Все, хана мужику. Поднявшись над бруствером, я выпустил веером весь магазин в набегавших финских солдат и последнюю гранату, крича от накатившей на меня ярости. — " Это вам за Спиридонова, суки, это вам за всех нас". После этого я плохо помню что было дальше, я стрелял, менял позицию, опять стрелял, что-то кричал, рядом мелькали лица моих бойцов. В себя я пришел от близкого разрыва который кинул меня на дно траншеи. Грохотала по-моему вся финская артиллерия, разрывы вставали и справа и слева и еще где-то за траншеей. Было страшно, от разрывов дрожала земля, я прижался спиной к обшитой нестругаными досками стене траншеи. Метров через пять от меня кто-то из моих бойцов – кто я так и не узнал, с черным от дыма и грязи лицом, с сумасшедшинкой в глазах, радостно, сверкая белыми зубами, улыбаясь во весь рот что-то мне кричал, тыкая пальцем в противоположную стену траншеи.

— Извини, парень, но понять я тебя пока не могу, — то ли крикнул ему, то ли подумал я, подтаскивая к себе за ремень свой автомат лежащий от меня на вытянутую руку.

Беда, автомат был безнадежно испорчен, осколком вмяло ствольную коробку. Оглядевшись по сторонам, дергая непроизвольно головой от близких разрывов, в надежде найти что-нибудь из оружия, откинул в сторону искореженный автомат, мне вдруг пришла нелепая мысль. — Финская артиллерия помогла нам отбить атаку, начав стрелять по своим. Да нет, это бред, должно быть другое объяснение. Тут передо мной упал ком земли, посмотрев туда откуда он прилетел я снова увидел своего бойца делающего мне непонятные знаки и что-то при этом кричавшего.

— …трук …шиии.

Только после третьего его крика я догадался что он кричит "НАШИ". Устало сев на корточки, прислонившись плечом к стенке траншеи и переждав пару недалеких взрывов, я выглянул чтобы посмотреть. Да, это действительно наши. По полю широким фронтом, вздымая за собой снежный шлейф, стреляя на ходу, двигались наши танки, около полутора десятков, за ними густо бежала пехота. На мой взгляд пехоты было примерно раза в три больше, чем у нас оставалось с Семеном. Сами собой мои губы растянулись в счастливую улыбку.

— Наши! Ребята, это наши! — заорал я, оглядываясь через плечо.

А за плечом у меня стоял финский солдат с винтовкой наизготовку. Не успел я удивиться, как ножевидный штык с каким-то хрустом обжег мне грудь. Все что я успел сделать, это не применить прием рукопашного боя, даже не закричать, а только ухватиться за ствол, который выплюнул в меня еще одну горячую боль и наступила темнота.

20

В себя я пришел в тот момент когда подо мной меняли белье, очнулся от того что меня ворочали. Скажу я вам, премерзкие ощущения, особенно когда поворачивают на больной бок, тогда я видимо застонал. Сразу теребление моей тушки прекратилось, меня положили на спину и не успел я оглядеться как чуть-чуть не оглох.

— Доктор, Рудольф Адольфович… он пришел в себя… Скорее, доктор, скорее.

— Что же вы так кричите, Мариночка, вы сейчас своим криком мне всех пациентов переполошите.

Откуда-то сбоку ко мне подошел типичный, но довольно молодой доктор в белом халате в круглых очках с белой шапочкой на голове.

— Ну здравствуйте, больной, напугали вы нас однако, долго были без сознания, но теперь-то все у вас будет хорошо. Мариночка дайте ему пожалуйста немного воды, через час еще раз, а там можно и покормить.

При этом он все время меня щупал, тыкал пальцами по моим ощущениям в самые болючие места, оттягивал мне веки, да заглядывал в рот. При этом смотрел на мою реакцию, ничего не спрашивая у меня. Садист. Говорить я не мог, во рту у меня как с перепоя стоял сушняк и я еле дождался когда сестричка поднесла ко мне поилку. Боже, как же хорошо, вода, прохладная вода, самая вкусная вода. Я пил и не мог напиться, там где-то что-то говорили, а я пил и пил, пока эта крикливая не забрала от меня поилку, злюка. А потом мои глаза сами собой закрылись и я провалился в умиротворяющий сон.

Неделю спустя, лежа в обычной палате, я с интересом слушал как Сеня рассказывал о том бое.

— …тогда мы позалазили на танки и рванули вам на выручку, а резервы все подходили и подходили, — он помолчал немного. — Тебя мы нашли не сразу, ты лежал весь в крови, держа винтовку за ствол, рядом лежал мертвый финн, его кто-то из твоих в спину убил, живых там не было.

— А раненые, раненые в ДОТе должны были быть? — я даже разволновался.

— Раненые были, пятеро. Трое в ДОТе и двое лежали на входе, охраняли их, хотя сами держались из последних сил. Мы посчитали тебя мертвым, но когда стали переносить, ты застонал. Ну а дальше тебя и твоих раненых положили на сани, нашли их там, только без лошади, прицепили к танку и в госпиталь. Там тебе сделали операцию и сюда в Ленинград на самолете, здесь еще одна операция, ну а дальше ты знаешь.

— А ребята?

— Ребята тоже здесь, то есть в Ленинграде, но в другом госпитале, вас с аэродрома по разным госпиталям развезли. Я уже у них был, у них все хорошо, привет тебе передавали, я от твоего имени небольшие посылочки передал, нечего серьезного, так фруктов немного и по казенке каждому. Ты как, не против?

— Спасибо, Сень, ты все правильно сделал, — у меня от этой заботы дыхание перехватило и в глазах началась резь.

Сеня видимо заметил мой состояние сразу перевел тему в другое русло.

— Да, кстати за тот бой нас всех представили к награде, пока не знаю к какой, там политуправление что-то готовит, но ты уже у нас награжден за уничтожение снайперской засады. Вот, смотри.

И он дол мне газету, которую до этого держал в руках. Там обведенная красным карандашом была моя фамилия с инициалами и название награды медаль "За боевые заслуги", а выше также обведенная карандашом значилась фамилия Рабинович и его награда "За отвагу" с припиской, посмертно. Не забыл подполковник Рабиновича, спасибо ему, дал то что мог, видимо опасаясь что наградной в вышестоящем штабе могли просто не утвердить. Сеня еще что-то бубнил о наградах, а я вдруг подумал, что все чему я научился, мне может не хватить в будущей войне, мало оказывается еще знаний у меня. Нужно больше учиться у специалистов своего дела. Успею ли я попасть на войну высокоподготовленным командиром или остановиться на достигнутом и героически погибнуть в первых боях? Возможно второй шанс мне дан для того, чтобы я стал той песчинкой, которая попав в жернова немецкой машины, сломает ее и победа наступит значительно раньше. Вот только песчинка должна быть умелой, решительной и отважной. Ну что же, как сказал один местный классик, будем "учиться, учиться и снова учиться".

Конец

Примечания

1

Малява – письмо из одной колонии, камеры в другую

2

Прогон – письмо вора в колонию.

3

Это так по-умному называется избиение

4

Конвоир – осуществляет перемещения к следователю, адвокату, оперу, на отпечатки.

5

Недонесение со стороны военнослужащего о готовящейся или совершенной измене влечет за собой лишение свободы на 10 лет.

6

чтоб понятней было – между лейтенантом и генералом

7

Для карцера пища готовится отдельно.

8

Изолятор временного содержания

9

Пальма – верхняя нара.

10

Посуда (тарелки, ложки, кружки) после приема пищи изымаются.

11

По инструкции у военных всегда в тюрьме отбирали военную форму.

12

До 1940 года генералов а РККА не было все командиры находящиеся на генеральских должностях насилии на петлицах ромбы.

13

капельница в СССР появились в тридцатых годах. Стеклянные бутылки и резиновые шланги. Капали физраствор, глюкозу и гемодез. Кровь при прямом переливании. Во время войны лили физраствор и кровезаменитель.

14

Перекрестить – поменять кличку, статус, воровскую профессию.

15

Сявка – вор-карманник низкой квалификации.

16

Правилка – воровской суд (устар.)

17

Каждый уважающий себя попаданец, в зависимости от времени и места, пытается внедрить прогресс в тот временной промежуток где он в данный момент находится, например: строит лесопилки в VIII–IX веке, в XX ставит командирскую башенку на Т-34, или придумывает промежуточный патрон и т. д. и т. п.

18

Так до 1945 г. называлась должность начальника штаба батальона.

19

Ручная противопехотная оборонительная граната, радиус поражения осколками – 30–40 м.

20

РРАБ-3 – ротативно-рассеивающая авиационная бомба – тип советского авиационного боеприпаса для массового применения малогабаритных авиабомб, ранняя кассетная бомба.

Content

Проценко Владимир Валерьевич Успеть на войну [СИ]

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания