Неизвестная

Книга первая

Олег Гончаров

Роман основан на фактах, домыслах и реальных событиях

© Олег Гончаров, 2016

© Сергей Кузьмин, дизайн обложки, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОТ АВТОРА

Хотелось бы сказать большое спасибо тем людям, которые помогали в создании данного произведения.

Прежде всего Сергею Гурьянову, который и словом и делом способствовал тому, чтобы «Неизвестная» появилась на свет.

Большое спасибо Татьяне Жмайло, благодаря труду которой роман стал таким, какой он есть.

Спасибо Евгении Меркуловой и Сергею Кузьмину за то, что они подарили роману лицо.

Спасибо Владимиру и Марине Радионовым за поддержку и помощь.

Отдельное спасибо Славяне и Кристине — моим дочерям, которых я очень люблю.

Спасибо родным, близким и дальним, без которых мы не появились бы на этот свет и не стали бы такими, какие мы есть.

И главное спасибо и искреннее посвящение моей жене для которой я писал роман «Неизвестная»…

Веронике, с благодарностью, любовью и нежностью.

*****

— Так вы хотите, чтобы я рассказала все с самого начала? Что ж… ночь длинная, дорога дальняя, а спать, я так понимаю, вы не собираетесь.

Ладно. Слушайте, если вам так интересно…

Кстати, коньячку не хотите? Нет? Ну пейте свой чай, а я, пожалуй, глоточек сделаю. Он полезный… для кровообращения хорошо. Конечно же, в небольших количествах, потому мне одного глотка вполне хватит.

А знаете — я впервые еду в «Красной Стреле», раньше не доводилось как-то… Да еще в мягком… Не было бы счастья, да несчастье помогло.

Так вы не будете? Ну как знаете. А коньяк здесь подают неплохой. И лимон свежий… удивительно…

С чего же начать? Да пожалуй…

Помните у Блока: «Ночь, улица, фонарь, аптека…»

Аптеки, правда, не было, да и фонари уже не горели…

глава 1

Было холодно. Ветер с залива метался по пустынным улицам испуганно затаившегося города, словно злой демон из страшной сказки. Стонал с подвывом — тоскливо и обреченно — в узких проходных дворах, гнал по першпективе колючую ледяную крупу, закручивал ее в грязные смерчи и бросал шрапнелью в потухшие окна. Хотя… разве место демону в промозглом Петрограде, да еще зимой, да еще в конце февраля восемнадцатого года двадцатого века? Разве место ему там, где и самого бога давно отменили? Потому он, наверное, и злился… а может, и не по этому. Кто его, ветер, поймет?

Будто назло этой ночи, этой зиме и этому ветру по озябшей набережной шли трое озябших людей. Двое чуть приотстали, стараясь укрыться от кусачих льдинок за спиной третьего: кутались на ходу в длинные серые солдатские шинели, тискали задубевшими пальцами ремни до смерти надоевших трехлинеек и тихо матерились и на эту ночь, и на метель, и на самого председателя совнаркома.

Третий — ростом не из богатырей — с презрением шагал сквозь тьму, смело подставлял озверевшему ветру грудь, затянутую в черный матросский бушлат, и оттого казался выше. Он вразвалочку вышагивал по набережной, сметая клешами ледяную крупу с мостовой, и кричал этим сухопутным воякам:

— Разве же это ветер? Вот когда мы с самим Колчаком на норд ходили, вот там были ветра́!

Но они его все равно не слышали. Им хотелось в тепло. Моряку тоже хотелось, но тот странный тревожный вызов, что выгнал этих троих в зимнюю ночь и заставил прорываться сквозь петроградскую метель, был срочным и безотлагательным. Так было написано в ордере, что лежал в кармане бушлата. Моряку поручили разобраться, и потому он упрямо шагал вперед.

У всех троих на рукавах, словно метки для ампутации[1], алели повязки с пришитыми к ним двумя литерами «ЧК».

*****

— Чтоб вы околели, быдло чекистское! — прошипел случайно глянувший в окно третьего этажа бывший лейб-гвардии штабс-капитан.

Он брезгливо задернул штору, поморщился, потер здоровой ладонью культю оторванной германским осколком левой руки и бросил быстрый взгляд на постель. Там сквозь ночь проглядывалось что-то бесформенное, темное, храпящее. И хоть знал бывший штабс-капитан, что это всего лишь кухаркина дочка Дуська, но почему-то страшно стало ему. Он нашарил правой рукой спички, кое-как вынул одну, прижав культей коробок, чиркнул серной головкой по шершавому боку, и неясный огонек отбросил на серые стены изломанные тени.

В армейском зеркале, лежащем на резной этажерке, всполохом мелькнуло отражение — давно небритое, исковерканное неверным светом лицо. Он узнал в образине себя и поморщился. Но тут заметил на зеркале полоску белого порошка, бегущую по идеальной стеклянной поверхности, а рядом — тонкую серебряную трубочку, и все забылось.

— Неужто вчера оставили? — мелькнула мысль.

Он секунду замешкался, решая, как бы в одной руке удержать и спичку, и трубочку. Понял, что это невозможно, нагнулся, резко втянул носом «дар индейских богов» и сразу почувствовал, как в ноздрях что-то взорвалось холодом и радужные пузырьки побежали по телу, по лицу, по векам, по ушам, собрались в тугой узел возле затылка и ринулись сквозь черепную коробку в самые потаенные уголки мозга.

— Ай! — вскрикнул бывший штабс-капитан, роняя догоревшую до пальцев спичку.

Комната вновь погрузилась в ночь. Что-то забормотала во сне Дуська, а постылый ветер громыхнул по крыше оторванным кровельным листом. И бывшему лейб-гвардии штабс-капитану все стало так просто и ясно, что он невольно улыбнулся этой ночи и этому миру.

Он зажег новую спичку и бросил равнодушный взгляд на пышнотелую деваху, раскинувшуюся по штабс-капитановой кровати. Как был — босой, в мятой исподней рубахе и галифе, — пошел в ванную комнату, прикрыв за собой дверь спальни. Спичка потухла на полпути. Но свет ему был не особенно нужен. Он прожил на этой квартире уже столько лет, что не мог заблудиться даже в темноте.

В ванной было немного теплей, чем в нумере, и хотя выложенные майоликой стены на ощупь казались холодными, пол из армянского туфа приятно грел ступни. Дверь за ним закрылась. Он оказался в кромешном мраке, постоял так немного, потом выдернул из кармана галифе маленький дамский браунинг, сунул ствол в рот и нажал на спусковой крючок.

Раздался громкий щелчок и… больше ничего.

Он постоял пару мгновений с пистолетом во рту, потом со злостью отшвырнул предателя, и тот со скрежетом залетел под большую чугунную ванну, стукнулся о литую ножку и затих.

— Вот ведь говно… — выдохнул бывший лейб-гвардии штабс-капитан и засмеялся.

*****

А патруль упрямо прорывался сквозь петроградскую вьюгу. Даже бравый матросик и тот сгорбился под очередным бешеным порывом ветра и уже не вспоминал ни Колчака, ни загадочный «норд».

Наконец совсем заледеневшие, мало похожие на людей, они остановились у избитого вьюгой меблированного доходного дома.

— Тута? — простонал с надеждой один из солдат.

— Тут, — просипел в ответ отважный покоритель северных льдов. — Парадная заколочена. Айда через черный… — махнул он в сторону подворотни.

И через миг на першпективе уже не было никого. И ветру стало скучно.

Тихо скрипнула дверь черного хода, люди торопливо втиснулись в теплое чрево доходного дома. На лестнице тускло горела лампочка, а чугунная батарея исходила жаром. Один из солдат подлетел к ней, присел на корточки, громыхнув винтовкой, привалился спиной к раскаленным ребрам и застонал то ли от удовольствия, то ли от боли.

— Тут будь, — сказал ему морячок. — Никого не выпускать и…

— Никого не впускать, — хрипло закончил солдатик давно заученный приказ и оскалился щербатым ртом.

— Вот-вот, — кивнул морячок, увидел как от промерзшей шинели солдатика повалил пар, зябко поежился и повернулся ко второму служивому:

— Митроха, за мной…

Митроха помялся, зыркнул на морячка недобро, но винтовку с плеча сдернул.

Морячок бодро взлетел на пролет лестницы, а солдат заковылял по ступеням, опираясь о приклад винтовки, словно о посох.

На площадке была всего одна дверь — добротная, обитая ватином и хорошей кожей, с фигурными медными гвоздиками, изящной витой ручкой и отполированной посеребренной табличкой:

«г-н Степанъ Евграфович Околесинъ»…

…и чуть ниже:

«Дворникъ»

Под табличкой была аккуратно прибита медная стрелка с гравировкой «Крутить для вызова!», которая указывала на барашки звонка.

Морячок крутанул. Потом еще раз. И еще.

— Ни черта не слышно!

— А может, звонок сломатый, — тихо изрек Митроха и подул на замерзшие пальцы.

— Это навряд ли… впрочем, — и морячок уже занес кулак, чтобы стукнуть им в посеребренную табличку, но тут за дверью послышалось — «И кто тама?» — приглушенно, но вполне отчетливо.

— ЧК! — рявкнул Митроха так, что моряк даже подпрыгнул от неожиданности. — Вызывали?

— Ну, наконец-то… — в замке мягко щелкнуло, дверь бесшумно распахнулась.

— Слава богу, граждане-товарищи, а то я уж испереживался весь. Что же долго-то так? — на пороге стоял маленький тщедушный старичок с реденькой бородкой и блестящей лысиной.

«Чистый гриб», — подумал моряк, который рядом с этим плюгавеньким выглядел даже высоким.

Одет был старичок в добротный гобеленовый жилет, синие в тонкую полоску английского сукна порты, заправленные в начищенные до блеска хромовые сапоги. Из-под жилета выглядывала желтая атласная косоворотка, на жилете блестела дворницкая бляха с выбитым номером.

— Нам пролетки не досталось, — стал вдруг извиняться Митроха, — пехом пришлось…

— Гражданин Околесин? — перебил его моряк.

— Так точно! — выпрямился, выпятив цыплячью грудь, старик.

— Вы телефонировали в ЧК?

— Так точно! — покосился он на красную повязку на рукаве Митрохи.

— Ну и на кой? — делово спросил чекист.

— Так ведь девка… я же дежурному доложился…

— Какая девка?

— А… да… — махнул ручонкой дворник. — Пройдемте-с, граждане-товарищи, я покажу-с.

Старичок вышел на площадку, бережно прикрыл дверь и осторожно вставил ключ в замочную скважину. «Как раз на уровне глаз», — хохотнул про себя морячок.

А старик повернул ключ в замке и, прислушавшись к работе механизма, остался весьма доволен. Потом аккуратно отодвинул в сторонку дылду Митроху, просочился мимо моряка и начал подниматься вверх по лестнице:

— Идемте, граждане-товарищи. Тама она, стерва, на четвертом этаже, — поманил он чекистов за сбой.

Морячок поморщился, точно медузу проглотил — не любил он дворничье племя. Вспомнились ему мельком те славные деньки, когда капитан второго ранга Колчак позвал его как самого молодого и смышленого в экипаже минера на новенький ледокол «Вайгач». Как напился он тогда от счастья, как рвался в пьяном угаре к возлюбленной своей Татьяне-курсисточке, чтобы попрощаться навек, и как вот такой же сука-дворник как младший полицейский чин сдал его адмиралтейскому патрулю. И ушел Колчак на норд без него…

— Ну, тот-то помордастей был, — отогнал он от себя смутное желание пальнуть из маузера в тощий зад старичку, да чтобы задымились от пули синие старичковы штаны. — Тот… помордастей… — и пошел вслед за дворником.

Митроха немного согрелся и уже бодрее пошагал за командиром.

— Я, значится, граждане-товарищи, у парадной снежок обмел, — торопливо затараторил старичок, привычно оглядывая ступени (все ли с ними в порядке?), окидывая взглядом стены (не пошла ли трещиной краска?) и потолки лестницы (нет ли где ненароком паутины?), — котельню затопил, а то вчерась дамочка из восьмого нумера жаловались, что в комнатах прохладно. А Силантий, наш кочегар, еще в январе расчет взял да в деревню к себе подался.

Дворник поднимался все выше по чистой лестнице освещенного и протопленного черного хода.

— А где сейчас кочегара-то наймешь? Кочегары нынче во власть… Так я все сам… все сам. Потом решил запоры чердачные проверить, ну а тут она, аккурат на четвертом, да… под чердачным притвором. А замки-то на притворе нетронуты… И мимо меня никто вроде не проходил… Не местная она. Своих-то я всех… Ну я ее попервости прогнать… А потом… ох, — вздохнул старичок. — К себе спустился да в чеку позвонил… у меня же телефонный аппарат еще с царских времен… Я хоть ныне и отстранен в отставку как чуждый алимент, только непорядок это, чтоб в таком-то виде по домам-то шляться. Тут ведь люди порядочные, степенные… и детишки проживают. Ну и не стерпел я… Вызвал… Барышня на станции расторопной оказалась, а вас все нет и нет…

— Так что случилось-то? — моряку надоела эта болтовня.

— Так ведь вот-с, граждане-товарищи…

— Мама родная! — вырвалось у Митрохи, и он чуть не перекрестился ненароком.

— Ну и че? — хмыкнул морячок. — Голой девки не видал, че ли?

— Такой не видал, — разлыбился солдатик.

— Да-а… — протянул морячок, приглядевшись, и на всякий случай потянул за ремешок кобуры маузера.

— Вот и я говорю — странно енто как-то, — поддакнул дворник, отступая за спины чекистов.

Она стояла перед ними. Совсем еще девчонка — лет шестнадцати, от силы семнадцати, совершенно обнаженная и совершенно не стыдящаяся своей наготы. Девка как девка… Ну голая, ну красивая…

— Тощевата… Но — хороша! — прошептал Митроха, и тут же простил моряку и злой ветер, и колючую изморозь, стегавшую по глазам, и то, что тот заставил его, совсем промерзшего, подниматься на эдакую верхотуру.

«Кондрат-то, дурак, пущай у батареи греется», — вспомнив оставленного на страже патрульного, он украдкой взглянул на темный треугольничек внизу ее живота, покосился на овальчики сосков, потом отвел глаза в сторону и почувствовал как кровь быстрее побежала по его озябшему телу. И непогода вдруг забылась, и стало жарко. Очень жарко.

А вот что действительно поразило морячка, так это ее взгляд — растерянный, немного грустный и будто все понимающий и заранее прощающий. Так смотрит младенец на мать, когда та дает ему грудь. Он обхватывает ее ручонками, деловито причмокивает и смотрит, смотрит, смотрит прямо в душу…

А еще припомнилась старенькая деревенская церквуха, в которой служил добрый попик отец Онуфрий. И почудилось, будто он — маленький, босой и бесштанный — снова залетел в эту церковку, да так и застыл, уставившись на икону… «Это Казанская божия матушка», — тихо сказал ему тогда отец Онуфрий и провел шершавой ладонью по голове будущего «грозы морей»… пожалел. И добавил зачем-то: «Я ее в юности сам списывал».

У богоматери были такой же взгляд, как у этой девицы. Не девицы, нет. Девушки… Девы…

— А тепло тут у вас, — ляпнул Митроха. — Дровами топите?

— Пока уголек есть, — отозвался дворник, — да и на ту зиму, может, хватит… А может, и нет, — спохватился он, словно почуял — отберут, отберут же нехристи! Чем тогда жильцов согревать…

— Она живая? — почему-то шепотом спросил морячок.

— Стоит же, не лежит, — снова покосился на девушку солдат.

— И как она тут? Привел кто? Или сама зашла? А может, снасильничал кто? Обобрал? — вопросы чекиста посыпались как из пулемета.

— Так чего ты на деда-то? — вступился за дворника Митроха. — Ты у нее самой спроси.

Повернулся чекист, к девушке шагнул… «Не надо!» — хотел крикнуть Степан Евграфович, да не успел…

А ничего такого страшного и не произошло. Ну… или почти ничего. Только девка напряглась, словно морячок переступил невидимую черту. На чекиста зыркнула, потом будто скукожилась, сжалась на миг, и вдруг морячок увидел, как она преображается, наполняется внутренней силой, мужественностью какой-то и напором. Пара ударов сердца, и чекисту пригрезилось, что перед ним стоит сам Колчак.

Нет, конечно же, это была та самая девка — телешом и без стыда, только в фигуре ее, в повадке, в манере держать голову морячок сразу узнал адмирала.

Строго взглянула бесстыжая девица на чекиста и вдруг сказала:

— Что ж ты, Кузминкин, так меня подвел… Напился как порося, дебош устроил. А мне тебя так не хватало… там, на норде… Vous me décevez[2].

Потом девка хохотнула и добавила препротивно скрипучим голосом:

— А осенью пятнадцатого там, у маяка, в десанте на вражий берег… Помнишь, как со страху обосрался, когда зольдатн германский в тебя из карабина пальнуть хотел? Если бы не осечка, не топтать бы тебе, Кузминкин, сейчас русской земли… А обдристался ты тогда знатно! Небось, до сих пор в штанах склизко, — подмигнула морячку, нос наморщила, словно и сейчас от него тем страхом воняет, и расхохоталась гортанно, гнусно, обидно.

Отпрянул чекист, отскочил, захотелось ему убежать из этого натопленного светлого дома в ночь, в пургу, да хоть к самому черту в зубы, лишь бы подальше от этой проклятой девицы. А когда он увидел, что его напарник, этот солдатик, эта дылда деревенская, чурбан неотесанный, узнал то, что минный кондукто́р Кузминкин не то что от чужих, от себя прятал — стоит Митроха и нагло лыбится, и рожа у него препротивная, — рука сама дернула за ремешок кобуры, крышка со стуком откинулась и пальцы быстро нашарили ребристый бок маузера…

— Дюнхор! — вдруг вскрикнула девка, и словно рассыпался Колчак, отек, а вместе с ним и она сама обмякла.

Руки ее безвольно обвисли вдоль бедер, голова чуть отклонилась в сторону, взор потух, а с полураскрытых губ тонкой струйкой заскользила по подбородку слюна.

— Все, — сказал дворник, — сломалась она. Теперь часа два безопасная. Граждане-товарищи, заберите вы ее, Христа ради, а то она мне всех жильцов перебудит, а у меня тут почтенные люди живут. На втором этаже зубной техник Ставридис, и на третьем — писатель Барченко с женой…

— А ты-то сам к ней подходил? — Кузминкин успокоился, руку с маузера убрал, но кобуру оставил открытой.

— Подходил, — Степан Евграфович вдруг потупился, стал еще меньше, почти карликом, и проговорил тихо:

— Два раза подходил…

— Ну?

— Второй был еще гаже первого… Эх, граждане-товарищи, ведь разве ж я думал… Разве ж нарочно… Я же потом всю жизнь грех отмаливал. Эх! — Чекисту Кузминкину показалось, что на щеке дворника блеснула слеза. — Потому и знаю, что она теперь не страшнее агнца господня. Заберите ее, граждане-товарищи. Ради Христа, заберите!

— А на кой она нам-то? — спросил вдруг Митроха. — Она же дура. Вон всякую околесицу мелет. Ей скорую карету вызывать надо, и пусть ее доктора пользуют, а нам убогие без интересу. Правда ведь, товарищ Кузминкин?

Переглянулись дворник с морячком и ничего не сказали. Только чекист подумал: «…если понят, то не так.*[3] Ну и слава тебе».

Он опасливо, но настойчиво шагнул снова к девушке.

Ничего не произошло.

На этот раз действительно ничего.

— Надо бы одежку ей какую-никакую, — сказал он вслух. — Тут бабы какие-нить, тьфу ты, женщины, живут? Или только зубники? — спросил он у дворника.

Надевать на девушку мужскую одежду ему почему-то не хотелось, словно шинель или пальто могли раздавить это ценное, но необыкновенно хрупкое чудо. Страшно стало за нее. Страшно и все.

— Так ведь я же говорю — на третьем писатель с женой квартиру снимают-с.

— Митроха, пулей туда. Буди, требуй. Да ищи чего потеплей. Экспроприацию у щелкопера устрой. С него, небось, не убудет.

— Так ведь, как же так? Как же жильцов-то… — испуганно прошептал дворник, когда тяжелые солдатские каблуки загрохотали по ступеням.

— А ты ступай к себе, — сказал чекист Степану Евграфовичу, — телефонируй на Горохувую[4]. Хоть до товарища Петерса, хоть да самого Феликса дозвонись, только чтоб извозчик здесь был немедля. Пусть хоть из-подо льда достают.

А с третьего этажа уже зазвенело горласто: «Отворяй! ЧК!».

— Точно, всех перебудит. — Дворник, уже не таясь, перекрестился и поспешил исполнять приказание.

— А ну, отворяй! Кому говорю! — вопил Митроха и молотил прикладом в дверь. Стучать, как ни странно, пришлось довольно долго. Уже и на нижнем этаже скрипнула дверь, уже послышался голос дворника, успокаивающего кого-то и что-то кому-то вежливо объясняющего. Уже и сам старикашка, позвякивая на ходу связкой ключей, с молодецкой прытью пролетел мимо Митрохи и бросил на ходу:

— Ты зачем же ботами да по обивке-то, гражданин-товарищ? — но ответа дожидаться не стал, спешил очень.

Хотел ему Митроха сказать все, что на душе его солдатской накипело. И про эту дверь, и про дом, и про весь Питер, стольный град рухнувшего мира, и про революцию — будь она неладна, ибо закружила голову рязанскому парню, завертела, приподняла, да пока не опустила. Так сказать хотел, чтобы стены в доме задрожали.

Не довелось.

Дверь отворилась.

На пороге стоял немолодой уже человек: седеющие виски, офицерская фуражка с темным пятном от кокарды, френч без знаков отличия с серебряным галуном на левом рукаве[5], в одной руке небольшой чемоданчик, в другой — потертая шинель с оторванными погонами. На ногах добротно подшитые валенки, а на носу — совершенно неуместные круглые очки. За спиной человека в темном коридорчике кто-то всхлипнул, а человек сказал спокойно:

— Я готов.

— К чему? — опешил Митроха.

— Ну… вы разве не за мной?

— Да нет, — помотал головой солдат. — Не за тобой… До тебя еще очередь дойдет в свое время. Мне женка твоя нужна…

— Наталья? Зачем?

— Ну коли спрашиваю, стал быть — нужна.

— Она спит.

— Так разбуди, в лоб твою мать!

За спиной офицера ойкнули, а потом появилась миловидная женщина с покрасневшими от недосыпа и слез глазами, в скромном халате, подпоясанном почему-то мужским поясным ремнем.

— Погодите, Александр Васильевич, — сказала она, выступив вперед. — Коли это меня спрашивают, так я сама и отвечу, — и тихонько мужа вглубь квартиры потеснила, словно загородила собой от этого озлобленного на весь свет солдата.

— Я Наталья Барченко. Что вам угодно?

Митроха совсем растерялся. Весь его пыл и пал и вся недавняя злость полыхнули молнией да потухли. И чего это он как с цепи сорвался? Вон и дамочка какая пригожая, да и муж ейный тоже не из контры, по всему видать. Ведь у Митрохи тоже нашивка на рукаве имеется, только красная[6]. Под повязкой ее не видать, а ведь она там, куда же ей деться-то. Может, они в одних окопах от пуль германских ховались, а он на него по матушке…

— Тут это… — сказал солдат примирительно. — Не найдется ли у вас, гражданка, каких-никаких теплых вещей.

— Каких вещей? — не поняла женщина.

— Теплых, — повторил Митроха, — Ну там… пальте какое-нить или шубейка с тулупчиком.

— Шуба есть, — сказал офицер.

— Да, — согласилась его жена. — Есть шуба.

— Вот и славно, — обрадовался солдат. — Я ее у вас экс-про-при-ирую, — старательно по складам проговорил он. — А взамен, — он сунул руку за пазуху, поискал что-то там и вытащил на свет сложенный вчетверо листок серой бумаги. — Вы получите расписку о том, что ВЧК изымает у вас, значит, ваше добро в пользу революционного пролетариата. Вот, — ткнул он дулом винтовки в поднятый листок. — И печать имеется, и подпись товарища Дзержинского.

— Наташенька, неси шубу, — сказал офицер, поставил чемоданчик на пол, но шинель так в руках и держал. — Вы пройдете?

— Да не… — отмахнулся Митроха. — Мы здесь подождем.

— А что там за возня наверху? — кивнул жилец в сторону лестничного пролета.

— Так ведь то не ваше дело, — строго сказал Митроха, а тут и жена офицерская с шубой вернулась.

Хорошая шуба… лисья, длинная, хоть и поношенная, но вполне справная.

— Вот, — сказала женщина. — Возьмите.

— Ага, — кивнул Митроха, шубу забрал, на руке подбросил. — Легкая, что гусиное перышко.

— Это мне Рерихи… жена его… но вам она, видимо, сейчас нужнее…

— Ага — снова кивнул солдат и взамен шубы подал женщине расписку.

Та, даже не взглянув на нее, сунула в карман халата.

— До свидания, — сказала сухо и скрылась в темном коридоре квартиры.

— Что-нибудь еще, гражданин чекист? — спросил офицер.

Митроха помолчал, лоб наморщил, прикидывая что-то в своем солдатском уме, и сказал офицеру:

— И это… валенки тоже…

Офицер мгновение поколебался, но валенки с себя стянул.

«Вот ведь и портянки на нем солдатские», отметил про себя Митроха. Но вслух ничего не сказал, забрал и валенки, кивнул — благодарствую, мол — и поспешно бросился наверх. Уже на середине лестницы он обернулся и крикнул глядевшему ему вслед офицеру:

— Зайти в квартиру! Дверь запереть и носа не казать! А то пальну.

Дождался, когда жильцы выполнят его приказ, оглядел валенки, к ботинкам своим солдатским приложил, хмыкнул довольно и ринулся на четвертый этаж.

А бывший окопный прапорщик немного постоял перед закрытой дверью, отдышался, потом усмехнулся чему-то, пристроил на вешалку шинель. Сверху повесил фуражку. Свил с ног портянки, бросил их небрежно на обувную тумбу, сунул ноги в домашние турецкие тапки с задранными носами и без задников и пошлепал в комнаты.

А чемоданчик оставил стоять у двери. До следующего раза. Обещал же тот чекист…

Жена уже лежала в постели. Он разделся, осторожно забрался под одеяло и обнял ее.

— Что-то Евграфыч сегодня расстарался. Жарко.

— Это я его вчера попросила… — сказала Наташа. — Ты же кашлял…

Потом помолчала и выдохнула:

— Слава богу…

— Бог спит, — сказал писатель, поцеловав жену в шею. — И ты спи.

А потом сам вздохнул и прошептал:

— Он бы такого не допустил…

*****

Этот дом на Гороховой видел многое: и балы, что любил давать лейб-медик матушки Екатерины, и тайные церемонии масонских лож, и торжественные собрания блистательных дворян, и подчеркнутую холодность охранного отделения. Слышал прекрасную музыку, секретные формулы новоявленных жрецов и даже выстрелы, когда стреляли в градоначальника. Однако того, что творилось здесь сейчас, старый дом никогда не видывал и не слыхивал.

Шумно было в доме на Гороховой.

Шумно и дымно.

Курили все.

Кто-то уходил в промозглую ночь, кто-то, замерзший и усталый, возвращался. Кто-то стучал одним пальцем по клавишам машинки, старательно шевеля губами в такт напечатанным словам. Кто-то громко требовал адвоката, а кто-то смеялся над этим требованием как над забавной шуткой. Где-то лязгал дверной запор, где-то — затвор винтовки. Там кто-то пел, отвратительно коверкая мотив, тут кого-то били…

Дом жил.

Сто человек работало в то время в ВЧК. Да еще батальон пехотный придан для уличных патрулей, облав на притоны бандитские и сходки офицерские, ну и ежели кого в расход пустить понадобится или, как тогда говорили, «шлепнуть» — как малыша по попке… А еще дом набит был шушерой всех мастей: грабителями, домушниками, проститутками и просто гулящими, карманниками, фармазонщиками, марафетчиками…

Как-то нелепо, неправильно и странно было видеть рядом с этим шумным развязным скопищем представителей столичного дна шикарных дам в дорогих манто и муаровых платьях, бывших генералов и князей, ученых с мировым именем и известных буржуа. Казалось, что они были здесь ни к чему, но они здесь были — осколки рухнувшего в одночасье блистательного мира.

Дом на Гороховой не спал. Давно. Уже несколько месяцев. Некогда было…

— Ладно тебе, — хлопнул по плечу пожилой чекист молодого сослуживца. — Еще отоспишься… там тебя дело ждет…

— Да слышал уже, — вздохнул молодой. — А правда, что она даже без панталон?

— Ну не знаю, — пожал плечами старший. — Сам и разберешься.

Засмеялся и пошел по забитому людьми коридору — худой, длинный, с аккуратной бородкой-клинышком, с острым, проницательным взглядом.

— Дон Кихот! — восхищенно посмотрел ему в спину молодой человек.

А молодой человек был действительно молод. Лет восемнадцати. Небольшого роста, белокурый, с неглубокими залысинками над высоким лбом. С прямым, чуть длинноватым носом, с чуть пухлыми чувственными губами и несколько маловатым подбородком, прикрытым рыжеватой порослью. Приятный на вид молодой человек. Вот только если присмотреться, внимательно присмотреться, то можно было заметить, что волосы у вьюноша крашеные, на кончиках век гримом нанесены легкие, почти незаметные штрихи, но из-за них кажется, что у чекиста совсем другой разрез глаз. И бородка — то ли для солидности, то ли просто из прихоти — тоже слегка подкрашена театральной краской и оттого кажется гораздо гуще…

Ну так это, если сильно присматриваться. А кто это будет делать в дыму, гомоне и суматохе дома на Гороховой?

Людям и так некогда.

— Товарищ Владимиров!

Окрик вывел чекиста из оцепенения. Тот повернулся:

— Здравствуйте.

— Вот ордера вам снизу просили передать.

— Много?

— Восемь штук.

— Уф, Моисей Соломоныч, запалили они меня совсем. Я же только вернулся…

— Ну и как сходили? — Урицкий передал бумаги чекисту, поправил пенсне и, подхватив молодого человека под локоток, увлек его по шумному коридору.

— Хорошо сходили, — ответил Владимиров. — Тут бандюки повадились под ЧК рядится, граждан-буржуев щипать. Да с мокрухой. Три семьи вырезали, ну а нынче они на Лиговке ювелира Гользмана решили на гоп-стоп взять. Нам соседка их сдала. Дескать, она их из окна увидела и главного ихнего признала, бывшего мичмана Солодуху. Он ее как-то в шестнадцатом году на балу тискал, чести девичьей лишил, а потом испарился — словно его и не было…

— Поматросил, значит, мичман и бросил, — хохотнул Урицкий.

— Вот-вот, — кивнул чекист. — Так она решила, что если он в ЧК, то от нее голубчик уже никуда не денется. За честь свою девичью поруганную решила отомстить. Взяла и на номер самого Феликса телефонировала. Дескать, чекист ваш, Солодуха Анатолий Петрович, такой-растакой охальник и стрикулист. А сейчас он у ювелира Гользмана обыск делает, так смотрите, чтоб чего себе не прикарманил, ибо, дескать, на том памятном балу он серебряную конфетницу спер…

— Ну, а Феликс? — Моисей Соломонович продолжал придерживать Владимирова за локоть, и его пальцы словно невзначай перебирали ткань гимнастерки на крепкой руке чекиста. Ладонь начальника чрезвычайного штаба петроградского комитета обороны, то сжималась на предплечье Владимирова, то разжималась, словно ощупывала руку молодого человека. Это было похоже на странную игру, которая не слишком нравилась чекисту, но, видимо, весьма забавляла Моисея Соломоновича. Эту странную манеру Урицкого отмечали его современники.

— Так Феликс Эдмундович, — терпел Владимиров, — велел мне про того Солодуху проверить. А я же всех наших помню. Нет среди них мичманов Солодух, даже бывших, да и никого мы на Лиговку нынче не посылали. Ну, я двух красногвардейцев с собой взял и туда.

— Анархистов? — Урицкий сильно стиснул локоть чекиста, но тот выдержал.

— Ну да, — кивнул он. — Они ребята хваткие.

— Ну-ну?

— Успели мы. Они как раз сейф потрошили. Тут мы их и прижали. Одного нашего, правда, ранили, но они и сами там легли.

— А Гользманы?

— Старшего Гользмана уже зарезали. Кровищи было как с быка. И мальчонку-наследника тоже. Его ножом всего искололи. Видимо, ювелир не хотел ключ от сейфа давать. А жена его с сестрою и горничной под перекрестный огонь попали. Сестру сразу в голову, горничную — в живот. Она еще с полчаса пожила. А ювелиршей один из налетчиков прикрывался, так красногвардеец сперва в нее, а потом в громилу.

— Сами-то в порядке? — обеспокоено оглядел молодого человека Урицкий.

— Ни царапины.

— Правильно сделали, товарищ Владимиров, что расстреляли этих сволочей. Тех, кто прикрывается мандатом чекиста и творит такие непотребства, надо уничтожать безжалостно[7]. Ну, а ценности?

— Доставили, Моисей Соломоныч. Там бриллиантов несчитано, два крупных сапфира, весьма достойный рубин и так, по мелочи… Меня сейчас Дзержинский благодарил, — ненавязчиво вырвался-таки из цепких клешней начштаба чекист.

— А ведь я, Константин Константинович, из-за вас в такую пургу приехал из Смольного, — блеснул стеклышками пенсне Урицкий и остановился возле широкой парадной лестницы. — Вы же знаете, — он заглянул в глаза молодому человеку, — ВЧК переезжает в Москву, а мне поручено создание Петроградской чрезвычайки. Я хотел бы, Константин, чтобы вы остались… Мне нужны такие люди, как вы.

«Ну уж нет!», — подумал молодой человек. — «Знаю я ваши шалости, Моисей Соломонович. Да и кто о них не знает, только… я девочек люблю». А вслух сказал:

— Спасибо, товарищ Урицкий, за доверие. Только я же солдат революции, куда она прикажет, там мне и место.

— Но вы принципиально согласны? — взгляд из-за стекол пенсне был настойчив.

— Если Дзержинский разрешит, я не против.

— Вот и хорошо, — Урицкий снова поймал и начал тискать руку чекиста. — Очень рад. Ведь вы — левый эсер?

— Точно так.

— Угу… Ну Феликса я беру на себя. И думаю, мы с вами неплохо сработаемся, — улыбнулся он.

— А пока позвольте… — Владимиров помахал перед носом начштаба обороны листками ордеров. — Мне бы срочно…

— Да-да, конечно, — Моисей Соломонович нехотя отпустил Константина Константиновича. — Не смею вас задерживать.

И поспешил по широким ступеням вверх по лестнице. А Владимиров перевел дух и прошептал:

— Так тебе Феликс меня и отдаст — держи карман шире!

Потом с тоской взглянул на ордера, аккуратно сложил их и сунул в карман галифе.

— Ничего, до завтра буржуйчики потерпят. А сейчас спать…

Он направился было в свой потаенный уголок на чердаке этого старого дома, где у него была оборудована неплохая берложка, не известная ни начальству, ни тем более подчиненным. Там, в закутке за горячей кирпичной трубой котельной, скрытый от посторонних глаз, стоял старенький обтертый диванчик. И на нем так хорошо спалось утомленному тяжелыми революционными буднями старшему уполномоченному всероссийской чрезвычайной комиссии Константину Константиновичу Владимирову.

Правда, маман от рождения называла его Симхой, а еще шайгец и шлимазл[8], а отец, когда был в хорошем расположении духа, величал не иначе как Янкель бен Гершев. И фамилия у парня в детстве была совсем другой, только этого в старом доме на Гороховой не знал никто… Или почти никто… Но об этом пока — тс-с-с!

На полдороге Владимиров остановился. Подумал, что неплохо было бы зайти в кабинет за шинелькой, а то на чердаке нынче все-таки холодновато. Но вспомнил, что в кабинете его ожидает какая-то полоумная девица, которую зачем-то приволок сюда патруль, а Феликс велел разобраться с ее делом. Константин чертыхнулся и побрел сквозь строй бывших сливок аристократического петроградского общества, а так же воров, разбойников, грабителей и озлобленных от постоянного недосыпа и хронической усталости охранников к осточертевшему кабинету.

У двери стоял часовой.

— Как она там? — спросил его Владимиров.

— Сидит как кукла, — пожал плечами солдат. — Вроде смирная.

— Что же, посмотрим. Без панталон, говоришь? — спросил чекист, тихонько хмыкнув, и толкнул дверь, строго приказав часовому: — Никого не впускать!

Кабинет был крошечным. Массивный дубовый стол под зеленым сукном, два стула: один для хозяина — обычный, венский, второй для подозреваемого — массивный, с крепкими буковыми подлокотниками и прямой, обитой вытертой кожей спинкой («Трон правды», как называл его Костя). Несгораемый шкаф и тренога-вешалка, на которой висела почти новая генеральская шинель, прихваченная недавно на эксе[9], и почти новый бобровый треух с красным околышем по искристому меху.

На столе — лампа под кроваво-красным абажуром, письменный прибор в виде двух резвящихся нимф в весьма фривольных позах, а рядом строгий кубик телефонного аппарата с потускневшими латунными рожками, на которых покоилась сильно поцарапанная трубка. Возле аппарата стопка документов — паспорта недавно убиенных Гользманов с их чадами и домочадцами. Один из них упал и раскрылся, на нем четким каллиграфическим почерком царского еще чиновника было старательно выведено имя случайно погибшей горничной — Юлия Вонифатьевна Струтинская. Все, что осталось от человека.

Стены крашены в серое. Под высоким потолком — электрическая лампочка на витом проводе, которая давала ядовито-желтый свет и делала ночь за окном похожей на жутковатую бездну. Вот и все убранство, даже занавески на окне нет. Развернуться практически негде, зато кабинет отдельный. Без шума и гама.

На троне правды восседала королева. Так, во всяком случае, в первый миг показалось Константину Константиновичу. Классический профиль девушки эффектно смотрелся на фоне черного провала окна. Длинная стройная шея, обрамленная пышным лисьим воротником дорогой шубы. Густые рыжие волосы — прямые, коротко стриженные, с остро обрезанными завитками у щек (кажется, тронь — уколешься) по моде, введенной эмансипатками с начала войны. Идеально прямая посадка, задумчивый взгляд, устремленный куда-то вдаль…

«Клеопатра! Истинная Клеопатра!» — невольно восхитился молодой человек. Но тут он увидел, что из-под шубы у королевы торчат ноги в грязных солдатских обмотках, обутые в разбитые башмаки, а руки притянуты к подлокотникам обрывками бельевых веревок, и очарование вмиг улетучилось. Как отрезало.

Появление Владимирова не произвело на девушку никакого впечатления. Она все так же задумчиво смотрела куда-то, словно не серая стена была перед ней, а неведомые дальние дали.

Чекист громко протопал сапогами и шумно уселся за стол напротив девушки. Она словно не заметила этого. Или вправду не заметила?

— Как тебя зовут? — громко, как для глухой, задал вопрос Константин.

Никаких эмоций.

— Слышь! Зовут тебя как?

Без результата.

— Ладно, — чекист вынул из ящика тоненькую папку, открыл ее, прочитал листок рапорта патруля и показания дворника Околесина.

Ничего не понял…

Перечитал еще раз.

Задумался.

Посмотрел на девицу.

Снова вчитался в рапорт…

— Неизвестная… — проговорил он и почесал затылок.

Девушка никак не реагировала.

— Что-то я не понял, — Владимиров отложил тонкую папку дела в сторону, потер уставшие глаза, встал и пристально посмотрел на девушку:

— Да кто ты такая, черт бы тебя побрал?!

Прямая спина, гордо вздернутый подбородок, взгляд вдаль — точка.

Костя немного поколебался, потом решительно снял трубку с аппарата и постучал по рычажкам.

— Коммутатор? Барышня, это Владимиров, соедините с Дзержинским…

Подождал немного, нервно стукая пальцем по столу. Затем взял в руку раскрытый документ горничной, пробежал его глазами, хмыкнул на смешное отчество убитой, закрыл паспорт и положил его в общую стопку.

Наконец, в трубке раздался резкий щелчок — соединили.

— Феликс Эдмундович, это Владимиров. Что-то я никак не пойму…

И тут девушка дернулась, вышла из оцепенения и недоуменно посмотрела на чекиста.

— Где я? — спросила она испуганно.

— Простите, Феликс Эдмундович, кажется, она приходит в себя… Да, непременно доложу, — он положил трубку на рычажки.

— Где я? — повторила девушка.

— Ты в ЧК, милочка, — хмыкнул Владимиров и уже открыл рот, чтобы задать вопрос, как вдруг девушка взглянула на него строго и отчетливо сказала:

— Окест пессимум локум. Сангвис. Долор. Тимор. Кур эдуксисте ме, Каезар?.. Это плохое место. Кровь. Боль. Страх. Зачем ты привел меня сюда, Цезарь?

И тут же кокетливо улыбнувшись, хитро посмотрела в глаза чекисту:

— Ты хочешь поиграть со своей девочкой, мой Гай? — она чувственно облизала верхнюю губку.

Владимиров опешил. Он снова ничего не понял, а чертовка тряхнула плечиком, и мех соскользнул, обнажив смуглое плечо и представив на обозрение чекиста соблазнительную ложбинку на небрежно распахнутой груди.

— Куиденим экспетас? Чего же ты ждешь? Их хоб дих либ. Я люблю тебя. Фэло фермоте пасас, Хочу твоего тепла, мой Гай, мой Цезарь, моя любовь.

— Гражданочка, да ты и впрямь рехнувшись, — покрутил пальцем у виска Константин Константинович.

Но сумасшедшая так томно посмотрела чекисту в глаза, что ему стало стыдно за свои слова… и мысли. А мысли в его голове в это мгновение и впрямь были не слишком возвышенными. «Да дались тебе эти панталоны», — одернул он себя и попытался угомонить вдруг прыгнувшее к горлу сердце.

— Ты мне это… Хватит тут глазки строить! — строго рявкнул Владимиров. — Феликс велел отчет о тебе дать, а ты мне дуру валять удумала. Если бы ты и впрямь полоумной была, то он бы тебя в дурку, а не ко мне отправил. Так что ша, гражданочка. Я сказал — ша!

А она вдруг спину как мартовская кошка выгнула, потянулась к нему, и хоть путы ее далеко не пустили, только она их будто и не заметила.

— Штил, родненький, тише, — прошептала страстно. — Пихенете ва, иди сюда. Я тебя ласкать хочу, — из ее груди вырвался тихий стон, от которого у Константина Константиновича засосало под ложечкой.

Да и какой мужчина такое выдержит? Не выдержал и Владимиров.

— Варвос дерфсту дос? — спросил он на идиш, расстегнул верхнюю пуговку на гимнастерке и повторил уже по-русски: — Зачем тебе это нужно?

— А ты неужели не понял? — прошептала она и резко раздвинула колени. Шуба распахнулась, и вопрос, который мучил его все это время, отпал.

— Воло аутем вос, я хочу тебя, мой Гай, мой Цезарь, мой Юлий… — она уже не стонала, она хрипела, захлебываясь от желания.

Ну не стерпел он… И разве сможет хоть кто-то такое стерпеть? Молоденькая совсем, красивая словно нераскрывшийся бутон, и запах от нее такой… И кожа под губами нежная…

Он припал к ее груди, лицом в нее зарылся, наткнулся губами на сосок, легко коснулся его и впился, словно хотел высосать ее без остатка…

— Яша, Яшенька… Ту нихт азой, балд вет маме кумэн, не делай так, скоро мама придет, — вдруг простонала она. — О-о-о, мой Юлий…

И его ладонь уже заскользила по ее упругому животу, а сам он, путаясь в меховых полах проклятой шубы, пытался поудобней устроится меж ее ног, как внезапно его словно молнией прошибло:

— Как?! Как ты меня назвала?

— Что, Яшенька, помнишь Розочку? — она вдруг скривилась презрительно и отпихнула его ногой.

Он потерял равновесие, завалился набок, но тут же вскочил как ошпаренный. А ее передернуло, выгнуло дугой так, что стул под ней заскрипел, и она прошипела змеей подколодной:

— А хорош-ш-ша была девочка… помниш-ш-шь, все Юлием тебя называла… Цезарем… Сла-а-аденькая… просила тебя больно ей не делать, а ты ее… Асар цукер нихт гезунт… Много сахара, это вредно. Удавилась Розочка. Из-за тебя, Яш-ш-ша, повесилась. А какая девочка была, круглая отличница…

— Заткнись! — взревел чекист.

Подскочил к сумасшедшей, замахнулся… И вдруг почуял запах кирпича. Да-да, несомненно, это был запах отсыревшего кирпича — заплесневелого, покрытого каплями влаги… А потом он увидел этот кирпич. И стену, в которой это кирпич лежал в одном ряду с другими такими же кирпичами. Стену из кирпичей увидел… Стену кирпичную… Холодно было у этой стены. Зябко. Не так, как на улице нынче… Совсем не так. По-особому… Так зябко в подвалах бывает.

— А ву тут дир вэй? Где у тебя болит? — словно издалека, слышался голос девушки.

И рука, занесенная для удара, опустилась и прижалась ладонью к груди. Туда, где сердце…

— Тут болит… — прошептал он.

И повернулся. И увидел, что на него наставлены дула винтовок… И увидел глаза, что безразлично смотрят на него сквозь прицелы этих винтовок…

И стало ему страшно. Так страшно, что он понял — этот страх ему не одолеть, не задавить, не зажать в пятерне и никак не справиться с ним… И тогда он понял, что может его только заглушить, и запел первое, что пришло ему в голову. «Вставай, проклятьем заклейменный… Весь мир голодных и рабов…»

И тут полыхнуло.

И страх кончился.

И боль ушла…

Он осознал себя в своем кабинете…

Он почувствовал, что голова его покоится на коленях девушки. Она почему-то больше не была привязана к стулу, а нежно гладила маленькими теплыми ладошками по его волосам. При этом задумчиво смотрела куда-то, словно не серая стена была перед ней, а неведомые дальние дали…

Он с трудом оторвал взгляд от ее лица, повернул голову и увидел, что в дверях кабинета стоит Феликс Дзержинский и с интересом наблюдает за немыслимой в стенах всероссийской чрезвычайной комиссии сценой. А из-за его плеча выглядывает перепуганный часовой.

*****

— Так эта история и началась. Наверное, кому-то она покажется невероятной. Оно и понятно. Обывателю часто нет никакого дела до того, что происходит вне его уютного мирка. Что-то, что не вписывается в привычные рамки размеренной, но серой и скучной жизни, сразу же объявляется вздором и выдумкой. Так мозгу проще держать нас в узде. Но могу вас заверить, что все было так, как я рассказала. Да и впредь постараюсь говорить только правду и ничего кроме правды… Ну или почти ничего…

А теперь давайте немного о вас… Что вы так улыбаетесь? О нет… Я не собираюсь вас о жизни расспрашивать: где родился, когда женился, почему развелся… Это для отдела кадров. А вот, скажем, прошедший тысяча девятьсот сороковой год…

глава 2

Стулья в этой приемной были крайне неудобными. Вроде и добротные, вроде бы и сиденья у них, обшитые кожей, мягкие. Вот только спинки у этих стульев слишком прямые и высокие. Да и если признаться, в такую жару да в этих новых галифе, да на кожаном сиденье, да еще так долго — это просто ох! Спарился… Неловко чувствует себя Данилов. Неуютно. Ерзает тихонько, да изредка касается рукой кармана, в котором между партийным билетом и удостоверением лежит древний медный ножичек — талисман на удачу. А удача ему сейчас очень нужна.

А тут еще сапоги в подъеме жмут — разносить не успел. Да и как тут успеть? Его же нежданно вызвали. Он только на обед собрался, как в кабинет влетел Ерохин.

— Ты чего? — уставился на него сквозь стекла очков Данилов. — Видок у тебя, Гриша, словно ты с дуба рухнул.

— Николай Архипыч, тут телефонограмма пришла. Тебя в Москву вызывают. Срочно. Горыныч перетрухнул малость, когда телефонограмму принимал, аж во фрунт вытянулся, — гыгыкнул Гриша, и Данилов живо представил своего начальника, прозванного Горынычем за «страшный зрак и великий рык», стоящим по стойке смирно перед стареньким телефонным аппаратом.

— Короче, собирайся — вечером выезжаешь…

Переполох и впрямь случился нешуточный. Командировочные, проездные документы, суточные талоны, купон на проживание — вся эта бумажная волокита отняла часа три. Так и остался Данилов без обеда. А когда уже на вокзал собрался, Горыныч его просто добил:

— Приказ о переходе на новую форму месяц как вышел, а нам ее только третьего дня прислали. Нельзя тебе в старой туда являться, стыдно… Так что, — и бахнул на стол Данилову вот эти самые сапоги да еще объемный пакет из серой мятой бумаги. Потом достал из кармана маленький холщевый мешочек и примостил сверху:

— Это шевроны, петлицы… По дороге подошьешь.

А Гришка Ерохин еще и фуражкой все это прикрыл — выходной.

И пришлось Данилову всю ночь в тамбуре петлицы и шевроны подшивать. Уже под утро проводница его пожалела:

— Что же вы тут-то?

— Да со мной в купе семья с девочкой. Она при свете спать не может.

— Пойдемте ко мне, у меня хоть лампа поярче, да и удобней вам будет сидя-то.

— Зато тут курить можно, — попытался отшутиться Данилов.

— С вашими петлицами, — сказала она серьезно, — и в купейке у начальника состава курить не запретят…

Так и получилось, что вечером Данилов вошел в поезд в старой форме, а утром в Москве вышел в новенькой. Зато не выспался совершенно. И если не считать кренделя да четырех стаканов чаю, вот уже сутки Николай ничего не ел. Думал у вокзала столовку найти, про нее Горыныч после своей командировки рассказывал, мол, дешево да сердито. Только с перрона вышел, а его за рукав хвать:

— Товарищ Данилов, мы вас ждем. Машина у бокового выхода…

И лица у ребят такие, что не спросишь, а где тут у вас пожрать можно?

И вот уже два с четвертью часа Данилов парился в этой приемной, то и дело протирал очки, пытался тихонько шевелить затекшими пальцами ног, ерзал украдкой на проклятом стуле и прислушивался к урчанию пустого живота.

Одним словом, боялся.

А вы бы не испугались?

Сорвали бы вас с места, посадили в поезд, привезли в столицу, промчали бы на всех газах по столичным улицам в черном паккарде, да так, что остальные машины в стороны от вас шарахались, а постовые-ОРУДовцы при этом еще и честь отдавали. А провожатые ваши — ребята, по всему видно, суровые — не проронили бы ни слова. И с таким видом ехали, словно сослуживца встретили да сразу и похоронили.

И вот домчали вас до известной на всю страну площади, завели в не менее известное здание, сдали под расписку, словно дитятю, с рук на руки сержантику молоденькому, а он возьми и ляпни:

— Товарищ нарком сейчас занят, но непременно встретится с вами. Просил обождать в приемной. Пройдемте, я покажу…

Данилов перетрухнул и даже тихонько сказал себе: «Хорошо хоть кишки пустые, а то ведь можно и не сдержаться по такому случаю».

А тут дверь, словно гром с неба, бац — и раскрылась. А из нее тот самый сержантик:

— Товарищ Данилов! Лаврентий Павлович вас ждет.

И осталось только взмокший лоб платочком вытереть…

Не кадровый он, Данилов. Из «хлястиков». До того, как в органы его призвали, истфак закончил и три года в школе учителем отработал. А тут еще эти сапоги… Отчеканить шаг у него не получилось, но отрапортовал четко:

— Товарищ народный комиссар внутренних дел, старший лейтенант госбезопасности Данилов по вашему приказанию прибыл!

Потом быстро окинул взглядом кабинет — небольшой, скромный, притемненный тяжелыми шторами на окнах. Остекленный книжный шкаф, почему-то пустой. Рядом «несгорайка». В дальнем затененном углу три стула вокруг небольшого столика, приставленного торцом к большому тяжелому столу. На том — лампа, телефон, строгий письменный прибор зеленого малахита с черной ручкой, чернильницей-непроливайкой и перекидным календарем, небольшая стопка казенных бумаг и не слишком пухлая папка какого-то дела — Данилов разглядел литеры на корешке. За столом сидел нарком, и Николай чуть повернулся в его сторону, но стойку «смирно» сохранил.

Из тени на него блеснуло. Это солнце отразилось в стеклах пенсне. Солнечный зайчик мазнул Данилова по глазам, рука невольно дернулась, чтоб поправить очки, но он сдержался.

Через мгновение привык Николай и к полумраку кабинета.

Лаврентий Павлович недоуменно взглянул на вошедшего. Узнал его — фото видел в личном деле — усмехнулся, словно вспомнил что-то.

— Николай Архипович, — он старательно выговорил имя и отчество Данилова, — здравствуйте. Рад вас видеть. Да… вольно, вольно.

И старший лейтенант госбезопасности, Данилов Николай Архипович, тысяча девятьсот третьего года рождения, член ВКП (б) с двадцать девятого года, разведенный, мало пьющий, но много курящий, не евший и не спавший уже почти двое суток, выдохнул. С облегчением.

А нарком скрипнул кожаным креслом, встал и вышел из-за стола.

Роста среднего, телосложение плотное, лицо круглое, чистое. Глаза темно-карие, с мешками от недосыпа, взгляд проницательный, зрение слабое — носит пенсне. Нос прямой, губы тонкие, ямочка на подбородке. Лоб высокий, с залысинами. Стрижка короткая. Волосы темные, одет… — привычно отметил про себя Данилов.

А Берия уже подошел ближе.

— О! — удивился он, разглядывая Данилова. — Я-то думал, что вы у нас русский богатырь Иван Поддубный, а вы немногим выше меня… Как же вы тех троих-то взяли?

— Так я, товарищ нарком…

— Знаю, — перебил его Берия. — Вы у Ощепкова уроки брали?

— Так точно. Я тогда во Владивостоке в университете учился, а Василий Сергеевич у нас группу вел…

— Эх, — вздохнул нарком. — Сколько этот злобный карлик Ежов полезных людей загубил… Ну ничего, — он поднял глаза на Данилова. — А вы молодец. Уроки даром не прошли… Кстати, ваш подопечный Нехлюдов весьма интересным господином оказался.

— А вот резидент ушел, — потупился Данилов.

— Ничего, — ободряюще похлопал его по плечу Лаврентий Павлович. — Мы эту сволочь все равно достанем. Сколько вы его группу раскручивали?

— Двадцать шесть месяцев…

— Больше двух лет. Неплохо… неплохо…

— Нехлюдов так и не понял, как мы ему сумели столько дезы за это время слить.

— Хорошая работа, — кивнул Берия. — А они еще говорят, что очкарики ни на что не годны…

— Так мы на ощупь, товарищ нарком.

— На ощупь? — Лаврентий Павлович внимательно посмотрел в глаза Данилову и вдруг рассмеялся. — Это точно. На ощупь.

Он широко махнул рукой, словно зазывала на ярмарке:

— Присаживайтесь, Николай Архипович. Будем разговоры разговаривать.

«Я уже тут и так насиделся», подумал Данилов, но вслух, конечно же, ничего не сказал.

— Ах, да! — спохватился Берия и позвал громко:

— Васенька!

Тут же из-за дубовой двери показалась физиономия сержантика.

— Слушаю, Лаврентий Павлович.

— Ты бы в столовую сбегал, да поесть нам чего соорудил. Товарищ с дороги, проголодался, наверное. Да и я, пожалуй, пообедаю, а то потом не до того будет.

— Я сейчас, — кивнул Васенька, и дубовая дверь затворилась.

— Хороший мальчик. Умненький, — сказал нарком и повернулся к Данилову. — Чего же вы стоите, Николай Архипович, в ногах правды нет. Сейчас откушаем.

Данилов только слюну сглотнул, гимнастерку оправил и за наркомом к столу пошел.

— А как вам новая форма, товарищ Данилов? — спросил вдруг Лаврентий Павлович.

— Хорошая, — ответил Николай, присаживаясь за стол.

— Мне тоже нравится, — сказал нарком. — Жаль, что вам ее теперь носить почти не придется…

Только спустя час нарком внутренних дел встал из-за стола. Данилов тут же вскочил. Его слегка качнуло, но он быстро выправился. Обед был сытным, разговор долгим.

— И вот еще что… — Берия взглянул на свой чуть располневший живот и вздохнул. — Вы, Николай Архипович, оставайтесь здесь. Это теперь ваш кабинет.

— Так ведь… — хотел сказать что-то Данилов, но нарком его перебил.

— Нет, — усмехнулся он. — Мой кабинет этажом повыше.

На миг Данилов растерялся. Такого он уж точно ожидать не мог, да и все, что случилось за этим странным обедом, было для него совершенно ненормальным и абсолютно неожиданным.

— Итак, запомните: вы подотчетны только мне, обо всех обстоятельствах расследования докладывать мне лично.

— Слушаюсь, товарищ нарком.

— Хорошо, — кивнул Берия уже от двери. — И называйте меня Лаврентий Палыч.

— Так точно, Лаврентий Палыч.

И ушел народный комиссар, а Николай в кабинете остался. Постоял мгновение и обратно на стул плюхнулся. Рванул ворот гимнастерки, вдохнул глубоко… потом еще раз… и еще… Отдышался. Очки снял, глаза пальцами потер, еще раз вздохнул и почувствовал, что сердце стало биться ровнее.

«Вот ведь занесла-то меня нелегкая…»

Да, обрушилось на Данилова за эти два дня — не приведи такого никому. «Впрочем», — подумал Николай, — «все могло быть гораздо хуже».

*****

Он пришел в ОГПУ в тридцать втором. Точнее карающий орган революции сам пришел за ним. В прямом смысле — явился в виде двух приятных на вид молодых людей. Он как раз экзамены у выпускников принимал. Устал. Уже домой собрался, по дороге занес экзаменационные листы к директору школы, а они его там ждут.

— Здравствуйте, товарищ Данилов. А мы к вам…

«Хорошо, что не сказали — мы за вами», — подумалось тогда учителю истории.

Побеседовали. Оказалось один из них тоже у Ощепкова дзю-удо (именно так тогда называли борьбу Дзю-до) занимался. Так что общий язык они быстро нашли. Ну а тема для разговора и так имелась.

Только что японцы создали Великую Маньчжурию, их агенты наводнили Приморье и весь Дальний Восток. В Харбине беляки-недобитки устроили эмигрантский вертеп, готовили террористические акции, постоянно совершали провокации против советских служащих и даже учредили фашистскую партию. На Китайско-Восточной железной дороге участились случаи саботажа и вредительства, и в контрразведке катастрофически не хватало кадров. А тут молодой коммунист из известной в городе семьи, которая во время японской оккупации Владивостока была важной частью большевистского подполья. И сам Колька со своим дружком Сяо по ночам расклеивал листовки, которые печатало большевистское подполье в подвале китайской аптеки на Светланской улице.

С Сяо они дружили давно. Прямо как их отцы. Он был еще совсем мальчишкой, когда аптекарь дядя Чен стал брать его вместе со своим сыном в тайгу на поиски лечебных корешков и трав. Они уходили в мае и пропадали там на целый месяц, а порой и на два. Дядя Чен был неплохим наставником, однако Кольке все эти лютики-цветочки были не слишком интересны. Гораздо интересней были ежедневные занятия китайской гимнастикой, в которой дядя Чен был большой мастер. Особенно нравились им с Сяо парные упражнения Та Лу. Это когда нужно вывести партнера из равновесия, а самому остаться на ногах. Сяо росточка был небольшого, как, впрочем, и его отец, однако уродился крепким, юрким и смышленым. Так что в этих гимнастических поединках побед и поражений у них было поровну. Потому и занятия были интересны.

Кольке пошел уже тринадцатый год, когда во время одного из таких походов они забрели в странное место на невысокой сопке. Здесь, на свободной от тайги, ровной, словно срезанной ножом плоской вершине, они увидели верхушки гранитных глыб, торчащих из зеленой травы. Камни выглядывали из земли где-то на полметра, где-то и того меньше, и сразу было видно, что они расположены в строгом порядке, образуя то ли спираль, то ли замысловатый лабиринт. Даже мальчишке было понятно, что это не причудливая игра природы, а дело рук человеческих.

Они с Сяо бросились наперегонки к этой невидали, но дядя Чен резким окриком остановил их. Вообще он был человеком добрым и мягким, но не в этот раз.

— Не ходите туда! Нельзя! Внутрь нельзя!

А потом вручил растерявшимся мальчишкам по лопатке и велел выкопать какие-то корни каких-то трав, потому что в этих местах они особенно сильны и потому хорошо помогают от слабости кишечной. Кольке не хотелось этого делать, да и притихший вдруг Сяо поглядывал в сторону каменных глыб, но так уж было заведено, что в тайге дядю Чена слушались беспрекословно.

Тогда-то Колька и поднял из земли свою первую находку. Пока дядя Чен и Сяо копали на дальнем конце вершины, он подобрался поближе к одной из гранитных глыб, в самом начале каменного лабиринта. Как ему показалось, в этом месте было особенно много сон-травы, корешки которой они собирали.

На граните отчетливо просматривался выбитый рукой древнего мастера рисунок. То ли солнечный диск, то ли колесо с двумя ободьями и сломанными спицами. Кольке разглядывать узор было некогда, он опасался, что дядя Чен заругается на него, а ему бы этого не хотелось. Потому он быстро выбрал самый крупный пучок нужной травы и торопливо подцепил лопаткой дерн, чтобы оголить корешки, сковырнул его в сторону и прямо под ним увидел небольшой, позеленевший от времени кованый кусок металла.

— Ух ты! — вырвалось у мальчишки.

Дядя Чен услышал возглас и строго посмотрел в его сторону.

— Я же сказал — нельзя!

И Колька быстро отбежал подальше от запретных камней.

— Дядя Чен, что это? — показал мальчишка свою находку.

Китаец повертел ее в руках, понюхал и протянул обратно Кольке:

— О, как тебе повезло, — улыбнулся он. — Это древний медный нож. Такая находка принесет тебе большую удачу.

— Так может, покопаем вон там? — Сяо показал на каменную спираль. — Это же тоже древнее. Там может быть много таких ножей.

Видно было, что ему тоже хотелось поймать удачу, но отец отрицательно помотал головой.

— Нет, сынок, — категорично заявил дядя Чен. — Туда нам никак нельзя.

Уже вечером у костерка, пока они перебирали собранные за день травы и коренья, китаец рассказал ребятам, что в этих местах когда-то жил народ Мо Хэ. Сильный крепкий и совсем не похожий ни на китайцев, ни на корейцев, ни на монголов. Как говорят, они-то и строили невдалеке от своих селений эти странные каменные спирали. Зачем? Непонятно. Только не любят люди приходить в эти места.

— Если между камней зайти, — говорил дядя Чен, — голова болеть будет, тошнить будет, живот выворачивать. А самое страшное — мужская сила из неосторожного человека уходит. Совсем. И даже я не смогу от этого недуга рецепт составить. Так что вам там делать нечего. Да и мне вести вас сюда не стоило, однако как раз время пришло сон-траву[10] собирать, а самой сильной она бывает в этих местах, — и показал им пожухлый цветок.

— А что за люди такие — Мо Хэ? — спросил Колька.

— А почему сон-трава здесь особенная? — спросил Сяо.

Дядя Чен посмотрел внимательно, потом улыбнулся и сказал:

— Каждый из вас все узнает. Всему свое время.

Колька взглянул на нож и спрятал его в котомку. Так и протаскал его с собой весь поход. А потом дома в квасе отмочил, зубным порошком почистил, и стал этот ножичек его талисманом.

Прав был дядя Чен — всему свое время. Через три года Сяо уже помогал отцу в аптеке и разбирался в травах не хуже него. Ну или так казалось Николаю. А сам он перешел в выпускной класс гимназии. История стала его любимым предметом, и он уже сказал родителям, что собрался поступать в университет и заняться археологическими изысканиями в родном Приморье.

И тут пришла революция — шумная, бурная и отчего-то очень веселая. А затем все закончилось — во Владивосток вошли японцы, и потянулись долгие дни оккупации и подпольной работы.

Потом японцы вырезали семью дяди Чена: и самого аптекаря, и дружка Сяо, и его маму — тихую, скромную тетушку Лин. Узнали, что помогают большевикам, ночью пришли и печатный станок в подвале обнаружили. Они сопротивлялись — дядя Чен двух солдат покалечил, а Сяо офицера убил, но японцев было слишком много. Они тогда сильно зверствовали, подполье практически разгромили, но до Даниловых не добрались.

А Николай той ночью немецкие спряжения учил, у него на утро был назначен экзамен в гимназии. Хоть оккупационные войска все учебные заведения запретили, директор договорился с учителями, и те по квартирам у выпускников экзамены принимали. Коля сдал на «отлично». Из дома преподавателя Карла Густавовича вышел, тут его знакомый шкет и огорошил:

— Ты слышал, что аптекарь Чен большевиком оказался…

Уже когда в городе восстановили советскую власть, он пошел на китайское кладбище и долго плакал, пряча слезы от посторонних глаз.

У отца в то время было много работы — в городском совете народных депутатов ему поручили заняться образованием. Во многом благодаря ему, во Владивостоке вновь заработал университет. Туда Николай и поступил на исторический факультет. Там он узнал, что это за народ Мо Хэ — древние жители Приморского края стали основным предметом его изучения. Учился он жадно и с удовольствием. Каждое лето уходил в тайгу — искал ту сопку с торчащими гранитными глыбами. Не нашел. Не до того им с Сяо в детстве было, чтобы дороги и тропинки запоминать — их дядя Чен вел. А теперь ему страстно хотелось увидеть ту спираль. Но всему свое время.

А еще во время учебы он познакомился с замечательным человеком — Василием Сергеевичем Ощепковым. Тот долгое время прожил в Японии, был профессиональным разведчиком и первым русским, которому присвоили второй дан по дзюу-до в токийской академии Кудокан. Он пришел как-то на комсомольское собрание университета и предложил студентам заняться борьбой.

Кольке это предложение показалось неинтересным. Все, что было связано с Японией, вызывало боль, гнев и обиду. Но отец сказал ему:

— Ну и балбес ты, Колька. Японцы — наши враги, и я их ненавижу не менее твоего. Но борьба эта — их оружие, а нам необходимо знать оружие врага.

И Николай записался в группу Ощепкова. Оказалось, что дзюу-до чем-то похоже на ту гимнастику, что они с Сяо очень любили в детстве. Принцип тот же — устоять самому, а врага из равновесия вывести. А стоять крепко на ногах Николая еще дядя Чен учил. Получалось у него легко. Осваивал приемы быстро и своих партнеров укладывал одного за другим. Василий Сергеевич пророчил ему большое будущее, но в двадцать девятом Ощепкова вызвали в Москву…

После университета Данилову стало не до археологии. Отец скоропостижно скончался. Однажды на заседании горисполкома у него просто остановилось сердце. Нужно было маму содержать, вот он в свою же гимназию и устроился. Правда, звалась она теперь второй городской школой пролетарского среднего образования, но учителя остались прежними.

Там он встретил Зою. Она была дочкой учителя физики и частенько заглядывала к папе на работу. Ему пришлось побороться за ее внимание с преподавателем гимнастики. Тот тоже имел свой интерес, но тягаться с привлекательным и остроумным Даниловым не смог.

Свадьбу сыграли скромно — время было трудным, и Николаю в ту пору казалось, что жизнь его определена, и он до самой старости будет вбивать в головы малолетним оболтусам даты Пунических войн и Крестовых походов.

Зря надеялся. Он отработал три года учителем истории, и к нему пришли.

Учебный год в школе закончился, и Данилов оказался на новом месте работы. Недалеко — на Алеутской[11].

Что было в следующие четыре года, то пылится на архивных полках в папках под грифом «Секретно» с синим штампиком «Хранить вечно». Два пулевых ранения, багровый шрам от ножа под лопаткой и шрам на плече от самурайского меча — память о его работе в пятом отделе[12].

А еще от него ушла Зоя. Тихо, банально, к учителю гимнастики. Однажды он вернулся, а ее нет. Он еще поймал себя на мысли, что почему-то не сильно расстроился. Ну ушла и… ушла. Пусть ей будет лучше.

В тридцать шестом маму сбила машина. Он как раз в то время был в Шанхае и даже не смог ее похоронить. Спасибо ребятам, все сделали как надо.

А потом, в Харбине, на конспиративной квартире его ждала засада. Он сумел уйти, но японцы устроили за ним настоящую охоту. И руководство решило перевести его подальше от Приморья.

В канун Нового — тридцать седьмого — года он в последний раз прогулялся по улочкам родного города, подышал сырым морским ветром с залива, полюбовался на освещенный яркой иллюминацией строй боевых кораблей. Потом добрался до вокзала, сел в поезд и отправился в Большую Россию. Очень он в тот день огорчился, что не сможет встретить Новый год с друзьями. Знал бы он тогда… Прямо на новогодней вечеринке его сослуживцы были арестованы, обвинены в работе на японскую разведку, а чуть позже расстреляны.

Это новый нарком внутренних дел показал народу свои «ежовые рукавицы», Николай Ежов, генеральный комиссар госбезопасности, нарком внутренних дел. Милый, маленький человек, со скромным взглядом и детской улыбкой. Его на это место поставили после того, как сумели спихнуть «императора Яго́ду». По задумке ЦК, он должен был зачистить от раковой опухоли заговора, что метастазами пронизали военные и партийные органы, страну, идущую к Светлому Будущему. И поначалу на Николая Ивановича нарадоваться не могли. Бойко взялся за дело, со знанием и сноровкой.

Кто же мог знать, что у скромника Ежова такой лютый нрав?

Ангелок оказался кровопийцей.

И полетели клочки по закоулочкам. И головы тоже полетели.

Очень Данилову повезло. Во Владивостоке его с довольствия тогда сняли, и в списках Приморского НКВД он уже не значился, а до Воронежа, куда лежал его почти трехнедельный путь через всю страну, он еще не добрался.

*****

Данилов наконец отдышался. Привычно тронул карман с талисманом и улыбнулся. Ждал-то худшего, а вон как оно получилось. Даже кабинетом обзавелся и покровительством «самого». Разве же это не удача? Вот только…

Он встал, взял со стола тонкую папку дела. Хотел раскрыть, но потом положил ее в несгораемый шкаф, защелкнул замок, а ключи сунул в карман галифе. Окинул взглядом стол, на котором стояла початая бутылка сухого вина, два бокала, несколько тарелок, чашка из-под чая и нелепый в этом соседстве письменный прибор с перекидным календарем и датой: второе августа тысяча девятьсот сорокового года. «Фаза луны — убывающая. Продолжительность дня — шестнадцать часов девять минут», прочитал Николай на листке календаря.

— Надо будет как-то прибраться, — сказал он вслух и вышел из кабинета.

— Товарищ сержант, — позвал он.

— Слушаю, товарищ капитан!

— А… вы уже знаете…

— Так точно, — улыбнулся Вася. — Мне Лаврентий Палыч документы о вашем переводе в Москву велел в строевую часть передать. Там был и приказ о досрочном присвоении вам внеочередного звания. Поздравляю.

— Спасибо. А он вам сообщил, что вы поступаете в мое распоряжение?

— Так точно!

— Хорошо. Тогда… как вас по имени отчеству?

— Ермишин Василий Афанасьевич, но… можно просто Василий, или Вася.

— Хорошо, Вася. Меня Николаем Архиповичем зовут. Так что, давай без чинов.

— Есть без чинов!

— И попроще.

— Попроще так попроще, — согласился Вася. — Вы что-то хотели, Николай Архипыч?

— Да, Вася, хотел. Не подскажешь, где тут у нас туалет?

— Так вот, налево по коридору. Там в конце дверца с табличкой…

— Понятно. Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

*****

Зимой тридцать седьмого в Воронеже Данилов оказался и к месту, и ко времени. Местный НКВД как раз выполнил ежовский «план по чистке». Почти тысяча старых партийцев, руководящих работников и чекистов были расстреляны. Органам снова не хватало кадров. А тут еще на авиационном заводе затеяли секретный проект, и поблизости тут же оказались какие-то странные люди, которым почему-то был очень любопытен новый самолет «Стрела». Потому Горыныч «товарищу с Дальнего востока» был очень рад. Он сам совсем недавно возглавил пятый отдел. Взлетел по карьерной лестнице в силу понятных обстоятельств и очень боялся этого нежданного взлета. А тут опытный оперативник — чем не удача!

— В городе тебя никто не знает, связи с местными органами не просматриваются, значит, могут клюнуть, — пробасил ему Горыныч прямо в день приезда.

И Николая сразу загрузили работой.

Устроили Данилова на авиазавод в то самое конструкторское бюро, что занималось «Стрелой». Легенду подготовили: молодой инженер, сын какой-то мелкой шишки из наркомата, талантлив до чрезвычайности, потому приглашен в КБ. Но разгильдяй редкостный, любитель легкой жизни, доступных женщин, шумных застолий. И азартен до безобразия — только карты увидит, руки начинают трястись. Потому и холостой до сих пор, что бабник и к семейной жизни негодный.

Поселили его в заводском общежитии, только там он практически не появлялся — все по злачным местам да квартирам подозрительным ночевал. Бабы к нему липли — как мухи на мед, каждая же думает, что только ей под силу такого жеребчика буйного захомутать. Рестораны, застолья, охи-вздохи при луне. При этом на работу он не опаздывал и претензий от начальства не имел. Все, что поручали, выполнял, да еще и с лишкой. Однако личная жизнь для страны не менее важна, чем общественная. Уже через месяц его крепко проработали на заводском партсобрании, и ушел он с него сильно озлобленный. Ну прямо настоящая находка для шпиона.

И шпионы не заставили себя ждать. Прав был Горыныч — клюнули. И клюнули так, что поплавок совсем скрылся.

Как-то поближе к ночи Данилов заглянул в интересное местечко на Монастырке, где одна дородная вдовушка притончик картежный имела. Его здесь знали и самогончику сразу же поднесли.

Данилов было отказался, но…

— Закон заведения, — строго сказала ему хозяйка.

Хлопнул он рюмочку да об пол ее жахнул.

— Эх, — говорит. — Злой он у тебя.

Хозяйка охнула, но Николай ей сразу в руки пять рублей сунул, она язык и прищемила, деньги за пазуху спрятала, за веником поспешила.

— Кто он-то? — спросил один из четырех мужиков, но Николай так зыркнул в ответ, что вопрошающий поперхнулся.

— А честной гоп-компании физкульт-привет, — оглядел он тускло освещенную комнату.

Двое за столом, один — любопытный который — у этажерки, бутылками заставленной, трется. «Выпивоха» — назвал его Данилов.

А еще один в тени сидит — да так, что и лица не разглядеть. Развалился на диванчике, ногу на ногу положил, только сапог до блеска надраенный покачивается.

Подсел Данилов за стол, а там банчик мечут, в очко режутся. И банк на столе немаленький — целая горка мелочи, а мятых бумажных купюр еще больше.

Николай карту взял. Туз ему пришел бубновый. Банкомет на него посмотрел вопросительно, ну Данилов и рявкнул:

— На все!

— В банке с вашими двести пятьдесят шесть рублей будет, — сказал вдруг приблатненный мужичок, сидевший напротив.

— Да-да, — закивал банкомет. — Коли перебор у вас случится, чем отвечать будете?

— Да ты не переживай, — усмехнулся Николай. — Я отвечу.

— Ну-ну, — скривился мужичок, а банкомет ему карту сдал.

Девятка пришла, итого — двадцать.

— Себе, — сказал Данилов, карты рубашками вверх на стол положил и рукой прикрыл.

— Ну, — оскалился банкомет, — себе не вам, перебора не дам.

Вскрыл свою карту, а там тоже туз.

«Хреновенько», — подумал Николай, но виду, конечно, не подал.

— Айн, цвай, десятка вылезай, — прошептал банкомет и карту из колоды потянул.

— Валет, — выдохнул мужичок. — Тринадцадь.

А банкомет уже другую карту рядом положил.

— Дама, — крякнул мужичок и добавил:

— Ши-ши, короля ишшы!

А банкомет очень внимательно на Данилова посмотрел… подумал… затылок почесал. Потом через левое плечо плюнул и третью карту потянул.

— А вот и он! — заржал мужичок, словно это он банк сорвал. — Родименький!

И перед банкометом на стол лег красавчик крестовый король.

— Как заказывали, — нервно хихикнул банкомет. — Двадцать!

Николай раздраженно швырнул свои карты на стол.

— Ого! — взглянул на них приблатненный. — Да ты снайпер, Аркаша! Просто по глазам! Настоящий ворошиловский стрелок! В пользу банка! — и похлопал банкомета по плечу.

А тот на Данилова посмотрел и раскрытую ладонь протянул.

— Извольте расплатиться.

«Ох, и нагорит мне от Горыныча», — подумал Данилов. — «Но он сам эту легенду разрабатывал».

— Не извольте беспокоиться, — в тон банкомету ответил Николай. — За нами не заржавеет.

Руку во внутренний карман рабочей блузы-инженерки запустил и… портмоне там не обнаружил. «Насадили», — подумал он. И еще одна мысль промелькнула: «Приплыл!».

— Ну? — нетерпеливо сглотнул слюну банкомет.

А в голове Николая зароились мысли. И все нехорошие: «Где? Скорее всего, в трамвае… Там ту пятерку доставал… Когда?.. Когда выходил… У дверей толкучка образовалась, на Сталинском проспекте много заводских на пересадку выходит… Как?.. Толкнули меня в тот момент… Почему не почуял?.. Занят был. Навалились так, что едва за поручень удержался. Не до карманов в такой момент… Теперь не выпустят!» И еще одна мысль пришла, самая гадкая: «Что теперь делать?».

— Ну, гражданин инженер, — банкомет встал и руку в карман сунул.

«Нож у него там… Чую, нож…»

— Расплачиваться будем?

— Карточный долг, он выше долга родине, — приблатненный сплюнул прямо на пол и на Николая прищурился.

— А чего же не расплатиться-то, — привстал Данилов и рукой как бы невзначай спинку стула зацепил.

«Если что, отмахнуться можно будет… Потом — сапогом в столешницу, чтобы второго придавить. Третий — ссыкло, навряд ли ввяжется. На него прицыкнуть, так он и не рыпнется. А вот четвертый… Тот, что на диванчике присел да ножкой покачевает… От того можно всего ожидать. Хреновенько.»

— Да, что вы, ей-богу, — это тот, что на диване, голос подал. — Товарищ вполне платежеспособен. Вот, Николай Архипович, не вы ли портмоне обронили?

И Данилову его же кошелек протянул.

— Вот вам и здрасте, — Николай портмоне взял. — А все из-за этих, чтобы им пусто было!

— Гы-гы… — хохотнул тот, что у этажерки. И непонятно было, то ли его так находка развеселила, то ли в бутылке глоток самогона разглядел, то ли это у него от страха так.

А Николай спокойно портмоне раскрыл, двадцать пять червонцев отслюнявил и шесть целковых мелочью на банк бросил.

— Вот это я понимаю! — хлопнул себя тонкой ладошкой прирожденного щипача приблатненный. — Ты чего, Аркаша, стоишь, глазенки выпучил? — окликнул он ошалевшего от таких денег банкомета. — Стук у тебя, милай. Не зевай — раздавай.

«А ведь я тебя, щусенок, еще в трамвае срисовал, не догадался… Минус мне…», — подумал Данилов и уже спокойно обратно на стул сел.

— А я-то подумал, что по дороге потерял, — сказал банкомету. — Благодарствуйте, — кивнул нежданному благодетелю. — В наше время честный человек — большая редкость. А вы откуда меня по батюшке? Мы знакомы?

Но тот ничего не ответил, будто и не расслышал. Так и сидел на своем диванчике.

— Да уж… — сказал чуть оттаявший банкомет и принялся судорожно тасовать колоду.

— Эх! Люблю стук, — весело воскликнул приблатненный. — Все, что со стука снимешь, все твое, Аркаша!

— Ты ученого не учи, — отозвался Аркаша и сдал Николаю и приблатненному по карте. Ну и себе, конечно, одну положил, а потом торжественно по столу постучал и объявил, как массовик-затейник в доме отдыха:

— Стук, товарищи!

Николаю пришел валет.

«Два очка — не одно…», грустно подумалось Данилову. «На клочки меня Горыныч порвет за растрату социалистических финансов. Да еще первая рука… А она, как известно, хуже дурака».

— Мне на соточку взвесь, — сказал он банкомету.

— Э-э-э, гражданин инженер, — погрозил ему длиннющим пальцем приблатненный. — На стуке либо все, либо ничего.

— Кто сказал? — ухмыльнулся Данилов.

— Закон заведения, — это хозяйка стекла от разбитой стопки наконец-то подметать начала.

— Ладно, — кивнул Николай. — На все, так на все.

— Вот это я понимаю, — заегозил шустрыми пальчикам щипач, а Аркаша даже крякнул от удовольствия.

— Мамка, водки дай, — сказал вдруг выпивоха, а хозяйка ему в ответ кукиш показала.

— Так, получите, — банкомет швырнул Данилову карту через стол.

Дама. Итого — пять.

— Еще.

И новая карта прошуршала по замызганной скатерке.

Король.

Девять.

— Еще.

И опять дама пришла.

Двенадцать.

— Еще.

— Во зачастил! — воскликнул щипач радостно. — Аркаша, отдай ему всю колоду. Пусть сам с собой в пьянюшку играется.

Но банкомет скривился и еще одну карту Данилову выдал.

Николай приподнял уголок над столом, заглянул: «Как так?!». Третья дама пришла.

Пятнадцать.

Следующей картой был валет.

«На семнадцати дальше не идут», вспомнил он, как учил его играть в карты один приморский шулер.

— Еще.

Банкомет даже рот раскрыл. Помешкал немного, но карту дал.

Посмотрел на нее Данилов и одну за другой все шесть карт на стол выложил. И седьмую, последнюю, перевернул. А с нее улыбнулся банкомету все тот же красавец крестовый король.

— Очко, — сказал Николай и за банком потянулся.

Не стерпел Аркаша. Тысяча рублей — четыре месячных рабочих оклада — из-под носа уплывает. Вот у него душа и затосковала. Ножик словно сам из кармана в руку прыгнул. Хозяйка взвизгнула коротко. А выпивоха пустую бутылку об стол грохнул и розочкой Николаю в шею уперся.

— А ну-ка ша! — раздалось с диванчика, и в комнате повисла тишина.

— Все по закону, Аркаша, — сказал щипач. — Так что перышко-то спрячь. Не ровен час, порежешься, — и из-под стола револьверный ствол показался, как раз напротив Аркашиной ширинки. — Гражданин инженер у тебя по-чесноку банк сорвал, так что стук твой окончен.

— Мамка! — крикнул выпивоха, и острая розочка царапнула Данилову кожу на горле. — Мамка! Водки дай! Подпишу ведь коммуниста!

— Хорошо-хорошо, Владленчик, ты только стеклышко мне отдай, — тихо сказала хозяйка. — А я тебе самогончику налью.

— Водки! — взвизгнул Владлен.

— Водки, — согласилась хозяйка, и осторожно его за руку взяла.

Выпивоха нехотя розочку ей отдал и обратно к этажерке отшатнулся, словно он тут совсем ни при чем.

— Вы уж его простите, — шепнула Данилову хозяйка. — Он у меня так-то смирный. В честь самого Владимира Ленина назван.

— Деньги-то забирайте, Николай Архипович. Они вами честно заработаны, — встал с дивана загадочный тип. — Пойдемте, мы вас до дому проводим. Нынче ветрено. Не дай бог, еще простудитесь.

Так Данилов познакомился с Нехлюдовым и его подручным Кешкой-карманником — странной парочкой, работавшей на немецкую разведку.

Николай, конечно же, вначале немного покочевряжился, но потом дал себя завербовать. Сошлись на том, что Данилов будет давать отчеты о работах по объекту «Стрела», делать копии чертежей узлов нового самолета, интересных абверу, и передавать их Нехлюдову через Кешку. В свою очередь Нехлюдов через того же карманника будет снабжать Данилова деньгами.

Они немного поторговались насчет суммы вознаграждения и, в конце концов, сошлись на тысяче рублей в месяц.

— К вашему окладу в шестьсот рублей это будет неплохим приварком, — сказал на прощание Нехлюдов Николаю.

На том они и расстались.

Через три дня на конспиративной квартире Горыныч довольно потирал руки:

— Об операции доложено в Москву и получено добро на ее проведение. Сам замнаркома[13] одобрил.

Ох и игра затеялась! Такая игра…

И эта большая игра затянулась на два с лишним года. И притом всем было интересно и хорошо. Нехлюдов отправлял данные в Германию. Данилов гнал ему хорошо подготовленную дезинформацию, Горыныч подсчитывал немецкие деньги, которые теперь можно было использовать против врагов Советского Союза.

Постепенно Николай все глубже проникал в структуру немецкой агентуры. Ему все больше доверяли и ценили. В итоге Данилов узнал, что воронежская сеть напрямую связана с московской, а ниточки ее тянутся в посольство Германии. К сожалению, ему так и не удалось подобраться к резиденту абвера. Даже имени его узнать не получилось.

Наконец, пришло время поставить все точки над «i». Тем более что для этого подвернулся весьма подходящий случай. После проведения серии испытательных подлетов, самолет решили переправить в Жуковский, чтобы там провести контрольные продувки в аэротрубе. «Стрелу» разобрали, загрузили на автомобиль и отправили в Москву. Сопровождал секретный груз Данилов.

Не без труда Николаю удалось подкинуть Нехлюдову мысль о возможности похищения самолета. Тот долго связывался с резидентом, взвешивал все «за» и «против», ведь для такой дерзкой акции нужно был задействовать германскую шпионскую сеть в обоих городах и на пути от Воронежа до Москвы. Данилов несколько раз думал, что ничего не получится, но резидент согласился с доводами Нехлюдова и сам решил возглавить операцию, о чем Кешка сообщил Николаю накануне его отъезда.

Все это время они с Горынычем разрабатывали план контроперации. Казалось, предусмотрели все. Но всего не предусмотришь… В результате Николай оказался в крошечной комнате дежурного на маленьком колхозном аэродроме, где-то между Сергиево и Кукуем, в пяти километрах от того места, где ждала засада НКВД. Вместе с Даниловым в той комнатенке оказались еще четверо. Кроме Нехлюдова с Кешкой там был еще резидент, который представился Иваном Степановичем, — роста среднего, возрастом за пятьдесят, без особых примет, если не считать черных кожаных перчаток, полувоенной фуражки и просторного прорезиненного плаща. С ним был телохранитель — здоровенный бугай совершенно бандитского вида. Рядом с громилой высокий и худой Нехлюдов казался еще худее.

Бугай держал в руках вальтер, который своим дулом упирался Данилову в лоб.

— Так что, товарищ Данилов, — сказал Иван Степанович спокойно и безразлично, — можете молиться своему пролетарскому богу, — скривился презрительно и кивнул бугаю: дескать, в расход.

Толстым, как свиная сосиска, большим пальцем бугай взвел курок, а указательным уже почти надавил на спусковой крючок… Почти… надавил…

Не успел.

Данилов резко отбил руку с направленным на него пистолетом, другой сгреб за шкирку коротышку-щипача и швырнул его на бугая. Пуля ударила в потолок, осыпав всех белой известкой. От выстрела у всех на секунду заложило уши. Николай врезал Нехлюдову носком сапога под коленку. Тот так и не смог достать наган из-за пояса бриджей, охнул и подломился. Удар локтем под дых и второй — ладонью в нос, окончательно вывели его из строя.

Иван Степанович запутался рукой в складках плаща и все никак не мог отыскать карман. Его глаза были полны ярости, а презрительная ухмылка превратилась в звериный оскал.

Данилов бросился к нему, но на пути встал шустрый Кешка. Карманник растопырил длиннющие пальцы и выкинул руку вперед, стараясь выколоть чекисту глаз. Данилов отшатнулся, но щипач все же достал его. Средний палец мазнул по щеке, оставив глубокую царапину на коже, и попал в полуоткрытый рот Николая. Тот машинально сжал челюсть и мотнул головой. Кешка на миг опешил, потом удивленно посмотрел на то, как кровь капнула на его лаковый штиблет, взглянул на руку, глаза его закатились, и он как куль обрушился вниз.

Вовремя.

Бугай прицелился в Данилова, но тот плюнул ему в лицо откушенным пальцем. Неожиданное падение Кешки и брызги кровавой слюны заставили бандюгу опустить глаза. Этого хватило, чтобы Николай успел схватить со стола тяжелый телефонный аппарат и двинуть им бугая промеж глаз. От удара тот отлетел к стене, врезался затылком в дверной косяк и ополз.

А немецкий резидент правой рукой легко подхватил тяжелый табурет, замахнулся и, чтобы сподручней было ударить, чуть вытянул вперед левую. Николай цепко схватился за прорезиненный рукав, ввернулся под ноги Ивану Степановичу, упал на колени и потянул шпиона вниз, пытаясь перебросить через себя. Рукав затрещал, и Данилов вдруг осознал, что отрывает этот рукав от плаща, а вместе с ним отрывает и руку. Он успел удивиться, прежде чем получил страшнейший удар по затылку.

Теряя сознание, Данилов услышал на улице шум, потом досадливый вздох, стук двери, и уже проваливаясь в пустоту, рефлекторно прижал к груди оторванную руку немецкого резидента.

Только через несколько дней в больнице, когда Николай немного пришел в себя, Горыныч рассказал ему, как догадался, что вражеские агенты изменили место посадки немецкого транспортного самолета. Как ребята лихорадочно соображали, куда вражины могут отогнать грузовик со «Стрелой». Как кто-то вспомнил про этот аэродромчик, и они мчались напрямую — сквозь перелесок и через колхозные поля. Как увидели трех шпионов, разбросанных по полу дежурной комнаты, а среди них бездыханного Николая.

— Немецкий самолет так и не сел, — рокотал Горыныч, — покружил и убрался. И эта сволочь однорукая ушла. Зато мы всю агентурную сеть от Воронежа до Москвы одним разом взяли. Нехлюдов уже на Лубянке показания дает. Так что вот, — протянул они Данилову синий картонный кубик-коробку. — Это тебе от нашего отдела, товарищ старший лейтенант госбезопасности. Всем коллективом… так сказать… Открывай.

Данилов открыл коробку.

В ней на синей бархатной подушке лежали часы.

— Настоящие! — расплылся в улыбке Горыныч. — Швейцарские. С самовзводом. Рукой машешь, а они заводятся. Прикинь! А еще дату показывают и месяц. Правда, месяц немецкими буквами, но, думаю, разберешься.

— Спасибо, — сказал Данилов, разглядывая подарок.

— Это тебе спасибо. На отдел благодарность пришла от самого наркома.

— А водитель как? — спросил Николай.

— Ты его не сильно… Оклемался уже и велел передать, что зла на тебя не держит. А вот двух ребят из охраны «Стрелы» мы потеряли.

И уже на выходе из палаты хитро подмигнул Николаю:

— Мы тебе ту руку протезную в подарок хотели, но нельзя, вещдок, — и рассмеялся.

А вечером врач сказал ему:

— Ваша черепно-мозговая травма оказалась несколько серьезнее, чем мы предполагали. Вот прочтите, что тут написано, — и листок с каким-то текстом протянул.

— Не могу, — сощурился Данилов. — Расплывается все.

— А вы поближе к глазам поднесите.

— Не вижу.

— А еще ближе.

— Да. Вижу.

И прочитал:

— «Два килограмма сахара на два килограмма малины». Что это?

— Проверка, — ответил доктор, листок забрал и в карман халата сунул. — Ну ничего. Мы вам очки выпишем. От очков еще никто не умирал.

Через месяц Данилов вышел из больницы. Уже в очках. Прав был доктор, от очков не умирают. Сперва непривычно было, потом освоился.

Горыныч его от оперативной работы отстранил, велел пока старые дела в архив подшивать. А чтобы скучно товарищу старшему лейтенанту не было, он ему в помощники сержанта Гришу прикомандировал. Веселый парень оказался. Разговорчивый. Так они с ним два месяца и проразговаривали.

А потом пришел вызов из Москвы…

И стоит теперь Данилов в служебном туалете известного на всю страну дома на Лубянской площади, смотрит на себя в зеркало, вспоминает свою прошлую жизнь и думает: «В чем тут подвох? Как всесильный нарком не сумел человека в стране найти? Да ему же только пальцами щелкни… Что-то тут не так… Что-то не так».

*****

Данилов сполоснул руки, умылся, утер лицо казенным полотенцем, тщательно протер очки, тронул карман, в котором талисман лежит, выдохнул резко, чтобы усталость стряхнуть, и вернулся к себе. В приемной попросил сержанта решить вопрос с расквартированием и довольствием и прикрыл за собой дверь кабинета. Стол уже был прибран.

«А и вправду малец далеко пойдет».

Отомкнул несгорайку, достал оттуда папку. Сел за стол, положил папку перед собой, снял надоевшие уже тесные сапоги и блаженно улыбнулся, шевеля пальцами ног: «У-у-у, хорошо…». Потом поправил очки: «Как же так? Зачем же он меня из Воронежа сюда перевел? Неужели здесь никого не нашлось? Чего он хочет?»

Раскрыл папку и посмотрел на фотографию, прикрепленную железной скрепкой к единственному листку дела, на котором было выписано несколько адресов. На не слишком четкой старой карточке, снятой где-то на лесной поляне, было четырнадцать человек. Двое мужчин в полувоенных френчах. Один из них бывший офицер — по выправке видно, и бинокль у него на груди висит командирский, и стоит обособлено, словно за взводом своим бдит. Второй — какой-то мешковатый, будто френч на нем с чужого плеча. Трое штатских: мужики не крупные и на вид приличные. Еще один, одет как будто в кухлянку… Так и есть — кочевник. В середине ребенок и несколько деревенских баб в странных нарядах. Левее явно городская — красивая женщина в светлом пальто, вязанном кашне в крупную полоску и большом смешном картузе. А чуть ниже и ближе, опершись головой на руку, полусидит-полулежит очень приятная лицом девушка, одетая в распахнутый тулуп: простоволосая, коротко стриженая, глаза посажены достаточно глубоко, брови красивые, лицо худое — но это ее не портит, нос прямой, подбородок острый. Ее изображение было обведено химическим карандашом, а рядом разместился маленький синий вопросительный знак.

И вот что интересно — все на снимке смотрят в объектив камеры, а она, задумчиво, куда-то в неведомые дальние дали…

— Так зачем же ты понадобилась наркому внутренних дел? — спросил Данилов, вглядываясь в лицо девушки, словно фотокарточка могла ему ответить.

Николай взглянул на листок, подшитый к делу. В самом верху было разборчиво и аккуратно выведено: «Юлия Вонифатьевна Струтинская».

Капитан закрыл дело, с тоскою посмотрел в окно и тихо прошептал:

— И кто ты вообще такая?

*****

— Ну? Вы так и не узнали, зачем на самом деле она ему понадобилась? Какой вы молодец. Если честно, то я не была уверена, что эту загадку вы отгадаете до конца. Потом поделитесь, хорошо?.. Кстати, вы не находите, что здесь немного душновато? Нет, прошу вас, не открывайте окно. Меня от сквозняка будет ужасно мучить насморк. А разве вам нужна шмыгающая носом соседка по купе? Но все же, не мешало бы немного освежиться. Вы не будете возражать, если я недолго постою у окна в коридоре? Я даже дверь в купе не буду закрывать. А может, и вы со мной? Тогда я вам расскажу одну занятную историю…

глава 3

…Свет… тьма… свет… тьма… свет… тьма… И уже потом она поняла, что это — день и ночь. И от осознания этого стало грустно…

*****

«Среди грохота, пены и шума,

Словно пение наших сердец,

Звонко-острые стрелы Амура

Миру старому прочат конец…»

Стишки были дрянные, да и сам поэт был каким-то ненастоящим: плюгавенький и скучный, он подвывал надрывно и протяжно. В такт своим виршам притоптывал затянутой в узкие клетчатые брюки-дудочки худой ножкой. И все время затравленно оглядывал зал, словно опасаясь получить оттуда по физиономии гнилым помидором.

Только помидоров в ту пору не было. А еще не было мяса, молока, масла, круп, да и хлеба оставалось в городе всего на три дня.

Зато была осень.

На улицах, в домах и в душах людей было холодно, голодно, слякотно и кроваво.

Восемнадцатый год. Петроград. Вечер.

В переполненном актовом зале бывшего собрания господ офицеров, а ныне клуба революционного Балтфлота, яблоку негде было упасть. Выпить нечего — сухой закон в Питере. Ежели кого пьяным заметят, тут же к стенке поставят и шлепнут. Нет, брат, шалишь, дураков в другом месте поищи.

А вот «кокосу» занюхнуть, это — пожалуйста. Властью не возбранялось, тем более что братва этого добра много по аптекам наэкспроприировала. Вот и растягивали революционные моряки длинные белые дорожки прямо по мраморному подоконнику курительной комнаты. В тяжелых портьерах, в красной бархатной занавеси над резными дверями, как теперь ее называли, «курилки» еще остался тонкий аромат дорогих кубинских сигар. И сколько не дымили морячки махрой, но дух навсегда ушедших времен вытравить оказалось не так уж и просто.

Но красных балтфлотцев это не сильно смущало. Они шумно втягивали носом «снежную пыль» и крякали смачно, точно стопку на грудь приняли. Раньше этой дурью заморской все больше господа офицеры развлекались, только господ уже год как нет. И офицеров пачками расстреливают и в заливе связками топят. Говорят, в Петропавловке весь двор штабелями из «бывших» завален. «Красный террор» называется.

А еще тут тепло и светло, да и пожрать дают ближе к полуночи. По селедке на нос и хлебца-черняшки пополам с отрубями, правда, только осьмушку в руки. Хлеб пекли прямо здесь, на кухне, и крепкий хлебный дух перемешивался с крепким моряцким табачным, щекотал ноздри и заставлял бурлить отощавшие животы революционного морского воинства. Потому каждый вечер набивался просторный дом на Литейном по самый шпиль.

— Слышь, Карась, а про товарища Урицкого ты все брешешь!

— Да я за что покупаю, за то и продаю! — взвился молодой морячок, громко хлопнув сиденьем кресла.

Поэт на сцене смешно подпрыгнул, словно услышал звук выстрела, оборвал стихи на полуслове и затравленно рванул за кулисы. Вслед ему засвистели, заулюлюкали и застучали ботинками по ножкам бархатных кресел.

— Селедки ему не давать! — гаркнул какой-то комендор из второго ряда. — Не заслужил, с-с-сука!

Этот выкрик был воспринят публикой весьма позитивно. Кто-то захлопал в ладоши, а кто-то пальнул из нагана в воздух, но тут же был усмирен товарищем — звонкий удар в ухо отрубил дебошира, тот выронил оружие и кулем осел между спинками кресел. Это вызвало еще большее оживление в зале. К тому же один из красногвардейцев, строго следящих за порядком в клубе, рванулся к месту происшествия, но споткнулся — то ли о складку замызганной ковровой дорожки, то ли о выставленную кем-то ногу — и с грохотом покатился по проходу.

Но молодой морячок, казалось, не заметил всей этой кутерьмы. Он был задет за живое и очень обиделся на неверие товарищей.

— Да, чтоб мне крабом подавиться! — рубанул он рукой воздух. — Вот ты, товарищ Кузминкин, сам рассуди, на кой ляд мне врать-то?! Человек, который мне про эти шуры-муры рассказал, надежный и проверенный. Мы с ним не один пуд соленой водицы вместе выпили…

— Ну… ты, ладно, угомонись, — Кузминкин потянул его за рукав. — А то как вон того рьяного сейчас выведут, — кивнул он на красногвардейцев, волочивших по проходу обмякшее тело бузотера.

— Ладно, — примирительно кивнул молодой и уселся на место.

— Ну? И че? — пихнул его в бок другой моряк.

— Да че… — махнул парень. — Вишь, Канегиссер этот вроде как в полюбовниках у Урицкого значился. А сам на другого, на Перельцвейга глаз положил…

— А теперь, товарищи! — На сцену вышел усатый боцман. — Известный куплетист, товарищ Амброзий Заливайло исполнит революционные частушки на злобу дня!

И тотчас из-за кулис выскочили двое музыкантов — один с аккордеоном, а другой с семиструнной гитарой, кивнули друг другу и резво вдарили «Яблочко».

Пропустив пару тактов, из противоположной кулисы сноровисто и вертко выкатился пузатенький здоровячек в широченных матросских клешах, в туго обтянувшей круглое пузо тельняшке и в маленькой, не по размеру, бескозырке, словно гвоздем прибитой к мясистому стриженному затылку. Казалось, еще мгновение, и бескозырка упадет, но она каким-то чудом оставалась на месте. А танцор, лихо выделывая кренделя ногами, подскочил к авансцене и запел приятным тенором:

«Эх, яблочко,

Куды ты котисси?

В ВЧК попадешь —

Не воротисси!..»

Этот выход произвел впечатление на зал. Моряки одобрительно зашумели и захлопали в ладоши.

— Ну? И че? — снова ткнул молодого сосед.

— Да че… — покосился Карась на сцену и продолжил: — Моисей Ленчика к Володьке приревновал и велел Перельцвейга к стеночке приставить, кирпичей понюхать. Ну а Ленчик от любовного томления в дорогого Моисей Соломоныча и пальнул. Так и не стало пламенного революционера товарища Урицкого.

— Вот ведь… — вздохнул любопытный сосед, — любовь… — и тихо хихикнул.

А товарищ Кузминкин сказал:

— Ты, это… помалкивал бы. А то язык длинный до добра не доведет, — и покосился на сидящего чуть поодаль молоденького мичмана с кроваво-красной атласной лентой, пришитой прямо на тулью фуражки.

Странным был тот мичман. Вроде годами не богат, а сидит, словно дед старый — скрючился весь, скукожился, то ли спина у него болит, то ли геморрой донимает. Вон и вместо кокарды у него на околыше дыра. Точно пулю мичману всадили промеж глаз. И взгляд у него какой-то скользкий. То ли ветром в глаза надуло, то ли заплакать хочет.

Кузминкин его вроде даже признал, а вот где они виделись и зачем, он никак вспомнить не мог. Это как слово, которое вертится на языке. Кажется, еще чуть-чуть и ухватишь его за шершавый хвост, и оно сорвется с губ, и станет сразу все так ясно и просто. Только не дается оно, никак его не вспомнишь и не прищемишь, и оттого все сложно вокруг и запутано. Так и лицо этого товарища: склизкое оно и потому — подозрительное.

Но напрасно переживал товарищ Кузминкин, мичману было не до бабских сплетен. Он не слышал, о чем там судачила матросня. Он и куплетиста-затейника, что залихватски резвился на сцене, практически не слышал. Не до того ему было.

В нем сидел страх.

Животный страх.

Так, со стороны, в глаза не бросалось, но на самом деле товарища мичмана била мелкая дрожь.

«Они меня убьют». Эта пакостная мыслишка никак не хотела убираться из его головы: «Они меня обязательно убьют».

И его действительно хотели убить. Всего три месяца тому назад в Киеве, прямо на Крещатике, в него всадили шесть пуль. Две, слава богу, по касательной, а одна — навылет. Но три пришлось доставать. Благо пистолетик был маленький, браунинг дамский. Пули — что твои дробинки, только местных громил пугать. Доктор смеялся, когда их выковыривал:

— Они бы еще солью в вас пальнули. Хохлы — как дети, право слово! Им только спички давать нельзя — обожгутся…

А когда уже пошел на поправку, в больничное окно бросили бомбу. Сиганул он тогда с кровати горным бараном да за дверь выскочил, оттого и в живых остался.

Вот тогда и пришлось ему в Рыбинске спрятаться да раны там потихоньку зализывать. Только в схороне долго сидеть стало скучно. А тут еще оказия подвернулась — путину закончили, он все дебеты с кредитами подогнал, и у молодого счетовода пара дней свободными оказались. Вот он в Питер и рванул.

В Москве его кто-то опознал, хоть он себе усы наклеил и рыжий парик нацепил. Пасти стали. Как волка загонять.

Сперва он решил, что они его потеряли. Особенно после того, как в загаженной уборной Николаевского вокзала сменил личину, запихнул осточертевший парик в щель между облупленным зеркалом и грязной, исписанной похабщиной стеной. Проморгали его в тот раз.

Ему даже понравилось, как он чинно прошелся мимо незадачливого соглядатая, который глаз не спускал с двери уборной, а от наглого мешочника только отмахнулся… Но, видимо, все же выпасли. Только за прошедшие сутки его дважды пытались убить.

Первый раз вчера, в забитом мешочниками поезде, когда он добирался из Москвы в Питер. Тогда он еще не был мичманом. Никто из попутчиков не мог бы отличить его от остальных спекулянтов. Замызганный зипунишко, кепка с рваным козырьком, большая торба, которую он опасливо прижимал к груди, и грязная тряпица, обмотанная вокруг щеки, словно у него разболелись зубы, надежно, как ему казалось, скрывали его. Он ошибался. И понял это, когда почуял на себе чей-то пристальный взгляд.

Чуть отпустив от себя торбу, набитую этой самой мичманской формой, двумя пистолетами, патронами и снедью, он нагнулся, словно поправляя онучи, и украдкой взглянул назад, в дымное марево переполненного вагона. Так и есть. На деревянной скамейке боковухи примостился подозрительного вида типчик в сером, не по размеру большом армяке и офицерской фуражке. Он усиленно делал вид, что внимательно смотрит в заляпанное грязью вагонное окно. Слишком внимательно.

А тут еще хлопнула дверь тамбура, и в проходе показался вооруженный патруль.

— Граждане, приготовьте документы! — перекрикивая гомон, скомандовал старший, и от этого в вагоне стало совсем шумно и суетно.

Эта суматоха была как нельзя кстати.

Мичман сорвался с места и быстро засеменил к противоположному от патруля тамбуру.

— Куды прешь, нелюдь! — дородная бабища обширным пузом загородила проход.

— Отвали, лахудра! — зашипел на нее мичман и двинул торбой.

Баба охнула, сверкнула толстыми ляжками в синих прожилках вен и опрокинулась под ноги взбудораженным мешочникам. Не раздумывая ни мгновения, мичман наступил на нее, оттолкнулся и рванул сквозь людей к спасительной двери тамбура.

— Раздави-и-и-и-ли! — резанным поросенком заверещала бабища.

— Куда же ты, гражданин Владимиров?! Стой, падла! — этот окрик заставил мичмана вжать голову в плечи и прибавить ходу.

А за спиной раздался сухой щелчок, словно кто-то кнутом щелкнул, а потом еще один. Свиста пуль мичман не услышал. Только краем глаза заметил, как рядом молодой парнишка ойкнул, взмахнул рукой, осел и уставился на красное пятно, что расползалось по его почти новой косоворотке.

— Он меня убил… — прошептал удивленно парень и умер.

«А хочет убить меня!» — страшная мысль обожгла Владимирова словно кипящим маслом, и сбежать из набитого телами вагона захотелось еще сильнее.

И в этот миг громкий хлопок заглушил крики перепуганных людей, бабий визг, детский плач и даже стук вагонных колес. Волна от выстрела ударила мичмана по ушам, шибанула в нос горелым порохом, и стало очень тихо.

Он обернулся и увидел того странного пассажира, что пялился в загаженное окно и делал вид, что ему очень интересно. Человек привалился к стенке. Фуражка с него соскочила, обнажив плохо стриженую голову. В его правом виске дымилась большая круглая дыра, а левого виска у него не было. Как, впрочем, не было и всей левой половины головы. Она была разбрызгана по стене и окну и медленно стекала вниз кровавыми ошметками.

Рядом с убитым валялся браунинг.

Один из патрульных в потертой кожаной куртке и черной фуражке железнодорожника стрельнул из трехлинейки почти в упор.

Старший патруля окинул взглядом притихший вагон и сказал:

— Ша! Граждане, приготовьте документы для проверки! — А потом подмигнул своему напарнику: — Лихо ты его.

— А чего он тут пистолетиком размахался, — ответил железнодорожник и деловито передернул затвор.

Стреляная гильза со звоном ударилась о перегородку вагона, попыталась закатиться под лавку, но уперлась в чей-то пухлый мешок.

— Картошку везете? — спросил патрульный сидевшего над мешком мужика.

— Агась, картоплю, — поспешно закивал мешочник и украдкой перекрестился.

— И чего хочешь взамен?

— Так ведь… — испугано промямлил мужик, но старший патруля перебил его.

— А ну-ка, обыщи убиенного.

— Я? — удивился мешочник и закрестился уже открыто: — За что же, граждане?.. А может, картопли вам отсыпать… — с робкой надеждой взглянул он на патрульного.

— Я сказал — давай!

— Агась… — кивнул мужик, боязливо покосился на размазанные по стене вагона мозги, быстро обшарил карманы трупа и полез убитому за пазуху.

Все это время в ошалевшем от страха вагоне стояла тишина. Только колеса мерно стучали на стыках, да возле убитого паренька тихо причитала невесть откуда взявшаяся монашка.

— Вот, — тихо сказал мужик и протянул старшему патруля выуженную из под армяка бумажку.

Старший взял ее:

— Мандат… — пробежался глазами, хмыкнул. — Эсер, — скривился он.

— Тут вон еще… — мешочник выудил второй сложенный листок.

Железнодорожник его развернул и прочитал бегло:

— Постановление центрального комитета партии социалистов-революционеров номер шестнадцать дробь четыре… Приговорил провокатора и предателя дела партии Владимирова Константина Константиновича к смертной казни… Приговор привести в исполнение безотлагательно и при первой же возможности…

— Выходит, казнили, — понимающе посмотрел на патрульных мужик-мешочник. — А этот, — кивнул железнодорожник на убитого паренька, — выходит, Владимиров?

— Скоро станция, там разберемся, — сказал старший патруля и спрятал в карман листок. — Я последний раз говорю, граждане, приготовьте документы для проверки!

Только тут Владимиров понял, что смерть обошла его стороной. Он вздохнул и достал из торбы мандат о срочном вызове в петроградский комитет кооперативных работников младшего счетовода рыбинской артели «Красный рыбарь» Исаева Максима Максимовича…

*****

А вы-то сразу и не догадались, что мичман был совсем не мичманом? Да это и немудрено. Вот уж кто умел личины менять, так это он… Владимиров Константин Константинович…

Он тогда счетоводом значился. Тихоньким таким бухгалтером, застенчивым и скромным. Между прочим, дочка председателя артели на него с большим интересом поглядывала…

Его же эсеры к смерти приговорили как провокатора, а ВЧК — к расстрелу. Вот он в рыбачьей артели и отлеживался. Ему бы там еще с полгодика… а он не выдержал, в Петроград помчался, чтобы с ней повидаться…

*****

Второй раз Владимирова, или, как он теперь значился по документам, Исаева, пытались убить сегодня…

— Вы за нее не беспокойтесь, товарищ чекист, — Бехтерев тряхнул гривой густых длинных волос. — Мы делаем все, что в наших силах… Заметный прогресс… Весьма заметный… Вы же видели.

— Да, Владимир Михайлович, я вам полностью доверяю, — Константин кивнул и невольно поморщился.

Резкая боль ударила в висок, и в глазах на мгновение стало темно.

— Что с вами? — озабоченно спросил Бехтерев.

— Это так, — ответил Константин. — Контузия. Пару месяцев назад в Киеве бомбу кинули…

— Вы ранены?

— Три пули из меня вытащили, но теперь все в порядке… До свадьбы заживет, — улыбнулся чекист.

— В газетах писали…

— Врут! — отрезал Владимиров. — Вот только контузия…

— Позвольте вас осмотреть.

— Не стоит… Со мной все в порядке, — он натянул на голову мичманку с кровавой атласной ленточкой, пришитой к тулье. — Мы с товарищем Дзержинским очень надеемся на положительный результат. Вы понимаете, товарищ Бехтерев?

— Конечно-конечно, — профессор оправил полы халата, — передайте Феликсу Эдмундовичу, мы очень стараемся.

— Хорошо, Владимир Михайлович, — сказал Владимиров и добавил: — У меня тут обстоятельства возникли… Так что даже не знаю, когда смогу вас снова навестить…

— Понимаю, — Бехтерев бросил быстрый взгляд на мичманскую форму Константина. — Работа есть работа…

— Вот за что я вас, генерал, уважаю, — Константин Константинович внимательно посмотрел профессору в глаза, но тот взгляд выдержал. — За то, что вы очень понятливый человек.

— Что же, — Бехтерев встал из-за стола и протянул Владимирову руку. — Не смею вас задерживать. А меня пациенты ждут.

Константин поспешно вскочил со своего стула, пожал протянутую руку и решительно зашагал из кабинета, но вдруг остановился, обернулся и посмотрел на доктора, словно побитый щенок:

— Владимир Михайлович, ради бога… Ежели со мной что… Вы уж приглядите за ней…

— Хорошо, Костя. Не беспокойтесь.

Владимиров вышел из здания Института мозга, прошел через маленький аккуратный садик, выбрался на Миллионную улицу и зашагал в сторону бывшего Марсова поля, а ныне площади Жертв революции.

«Лев! Сущий лев», — подумал Владимиров о Бехтереве. — «Он ее не оставит…»

Но тут его размышления прервал резкий звук выстрела, и совсем рядом в дерево ударила пуля.

«Опять!»

И Костя рванул что было мочи.

Прежде чем он бегом пересек открытое поле и добежал до Летнего сада, еще один выстрел заставил втянуть голову в плечи. Он сайгаком метнулся в сторону, и пуля только смачно чавкнула, врезаясь в столб решетки. Костя обернулся и заметил стрелявших. Их было двое. Один в черной кожанке и автомобильном картузе, другой — в короткой кавалерийской тужурке и белой засаленной «спортсменке». Тот, что в картузе, припал на колено и стал выцеливать Владимирова из маузера.

«Нет! Шалишь!» — Костя бросился вдоль набережной Мойки.

Возле моста через Лебединую канавку были люди, но это не смутило убийц. Два сухих хлопка, и народ бросился врассыпную. Это помогло Владимирову благополучно пересечь мост и припустить вдоль решетки Летнего сада в сторону Фонтанки.

Уже на Пантелеймоновской он понял, что погоня отстала, но страх заставлял его бежать дальше. На бегу он пару раз пытался свернуть во дворы, но проходы были наглухо закрыты, и Владимиров, ругая всех и вся, мчался вперед, стараясь как можно дальше оторваться от убийц.

Кто они? Зачем они так? Косте было все равно. Они хотели его смерти, и этого было достаточно.

Наконец он свернул на Литейный, добежал до клуба революционных моряков, перед которым как раз начали собираться те самые революционные моряки на ежевечернюю порцию хлеба и зрелищ. Мичманская форма оказалась как нельзя кстати, и он проворно юркнул в толпу.

Его пропустили в клуб, и только тут он почуял себя в безопасности.

— Вот суки! — прошипел он тогда и прямиком направился в уборную.

Тут какой-то щедрый кочегар залихватски опрокинул жестянку из-под монпансье на подоконник и крикнул на всю уборную комнату:

— Налетай, товарищи! У нас нынче богато кокос уродился!

Когда в ноздри брызнула морозом добрая порция кокаина, его отпустило.

Константин зашел в полупустой зал, уселся посредине последнего ряда и совсем успокоился.

Но потом начался концерт, в зал набилась матросня, и к Косте вновь вернулся страх.

*****

А на сцене соловьем заливался Амброзий:

«Эх, яблочко,

Да в рваной кепочке!

Становись, буржуй,

Прямо к стеночке…»

И вспомнилось мичману давнее видение — сырость подвальная ему в нос ударила… И человек за спиной засмеялся раскатисто и торжествующе.

— Они меня все равно убьют, — прошептал мичман.

— Вот ведь что шельмец вытворяет! — радостно заорал сосед мичмана, сорвал с головы бескозырку, подбросил вверх, ловко поймал ее, нахлобучил на голову и громко захлопал в ладоши, когда куплетист-затейник растянулся по сцене в глубоком шпагате. — Давай, товарищ! Наяривай!

Это вырвало мичмана из тяжелых дум. Он с благодарностью взглянул на соседа и тоже пару раз хлопнул в ладоши.

Заливайло долго не отпускали. Прямо на сцене ведущий вручил и ему, и музыкантам по свертку «краснофлотского пайка». Куплетист поспешно вырвал сверток из рук ведущего, раскланялся с публикой и с высоко поднятой головой прошагал за кулисы.

— Сколько еще ждать-то? — молодой моряк, прозванный Карасем, нетерпеливо стукнул ладонью по подлокотнику кресла. — А то от духа хлебного в животе урчит.

— Потерпишь, — похлопал его по плечу товарищ Кузминкин. — Сперва лектор выступит. Вначале хлеба знаний, а уж потом и хлеб насущный… Вон в яме оркестровой уже хлеборезы ножами зазвенели… Пайки режут…

— Ох, — вздохнул третий моряк. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь… — прошептал, и украдкой перекрестился.

— И надолго эта бодяга? — Карась с неприязнью взглянул на вышедшего на сцену лектора.

— Да не-е, — сказал третий моряк. — Ребят надолго не хватает. Вот на днях тут один сморчок выступал, про это… как его…

— Про размножение бабочек, — подсказал Кузминкин.

— Во-во, — кивнул моряк. — Мне понравилось.

— А эта контра нам про что рассказывать будет? — молодой кивнул в сторону лектора.

На сцену, едва не столкнувшись с куплетистом, вышел человек в тщательно отглаженном офицерском френче, в надраенных сапогах и портупее. На рукаве френча отчетливо виднелась серебристая нашивка о ранении. Только погон не хватало, а так — вылитый враг трудового нарда, из тех, кто скапливает свои черные силы на подступах к колыбели мировой революции.

«Как это так?» — подумал в тот момент Исаев, он же, если помните, Владимиров, он же… А впрочем, всему свое время.

— Кой черт сюда занес эту гниду?! — крикнул Карась и презрительно загудел, словно гудок буксира. — Долой!

И опешившие было морячки подхватили.

Недовольный гудеж наполнил актовую залу бывшего офицерского собрания. Так здесь в последний раз гудели накануне Великой войны, когда подвыпивший Шаляпин объявил господам офицерам, что они глупцы, если ратуют за вступление матушки-России в дурацкую европейскую бойню, и прямо перед выходом отказался давать концерт.

На этот раз гудеж был гораздо сильнее.

— Сволота офицерская!

— Контра!

— Кто его сюда пустил?!

— В ЧК его!

— В Петропавловку!

— Да мы его прямо здесь порешим…

Зал разошелся не на шутку. Красногвардейцы-охранники на всякий случай скинули с плеч винтовки, а один из них передернул затвор. Но люди этого словно и не заметили. Пропитанный ароматом свежевыпеченного хлеба, воздух зала вдруг наполнился тревогой, и Константину показалось, что он кожей чувствует, как ярость здесь набухает, вскипает и вот-вот обрушится на стоящего на сцене офицера.

А человек на сцене снял фуражку, отдал ее боцману и невозмутимо вышел на авансцену. Он с интересом стал разглядывать клокочущий зал. Косте подумалось, что так обычно разглядывают заморских зверушек или пестрых рыбок в аквариуме. Ему стало от этого не по себе, и холодок недавнего страха вновь шевельнулся в животе.

Гул в зале достиг своего форте-фортисимо, когда офицер вдруг улыбнулся, взъерошил жесткий ежик седеющих волос на голове, пригладил щегольские усы, сладко потянулся, словно только что пробудился ото сна, развел руки широко в стороны и очень громко хлопнул ладонью о ладонь.

Постоял немного и хлопнул второй раз.

Люди в зале совершенно не ожидали такого. Их недовольство словно наткнулось на что-то неправильное, неестественное и совершенно неуместное здесь и в эту минуту…

А человек в третий раз хлопнул звонко и отчетливо, и недавнее негодование зрителей сменилось удивлением и любопытством.

— Чего это он? — перестав гудеть, спросил Карась.

А Кузминкин отчего-то вспотел и прошептал:

— Где же я его видел?

После четвертого хлопка в зале воцарилась абсолютно не свойственная этому месту тишина. Революционные моряки, морские волки, буревестники мировой революции как один в недоумении и ожидании уставились на этого странного офицера.

А он постоял мгновение, словно наслаждаясь звенящей тишиной… Потом оглядел притихших зрителей, зачем-то учтиво кивнул Константинову, отчего тот еще больше съежился и вдавился в спинку кресла, а потом улыбнулся и сказал:

— Спасибо, товарищи, за столь теплый прием.

А потом…

Потом он четыре с половиной часа рассказывал голодным, озлобленным, затуманенным кокаином морякам об истории древних цивилизаций. О том, как в незапамятные годы наши предки достигли коммунизма, и как над всей землей воссияло солнце свободы, равенства и братства. О том, каких высот достигло познание природы в том счастливом и справедливом обществе. Как предки тех самых моряков, которые собрались в этом зале, свободно летали по воздуху на своих огненных колесницах, как накапливали токи самой земли в огромных пирамидах, как силой мысли плавили гранит и перебрасывали невообразимые глыбы на немыслимые расстояния…

— А потом все кончилось, — негромко сказал лектор. — Случилась катастрофа вселенского масштаба.

И зал разочарованно выдохнул.

— Но крупицы знаний древних гигантов сохранились до наших дней, — успокоил моряков лектор. — И мы знаем, где их искать. И мы их найдем, товарищи. Мы с вами их добудем, с их помощью очистим землю от всяческой мерзости, и тогда вновь наступит время всеобщего счастья! Время Всемирной Коммунистической Федерации!

И зал взорвался овацией.

В едином порыве революционные моряки вставали с мест и стоя аплодировали этому странному офицеру, которого еще совсем недавно хотели поставить к стенке, а теперь были готовы идти за ним на поиски знания древних.

Костя с удивлением осознал, что неистово хлопает в ладоши вместе со всеми. В этот миг он почувствовал себя частью чего-то большого и важного, и стало ему очень спокойно. И страх прошел.

— Это знание, — продолжал лектор, как только зал немного притих, — сокрыто в тайных подземельях далекой страны Шамбалы, где мудрые учителя человечества оберегают их от капиталистического зла. Древняя наука, или Дюн Хор…

От этого самого «Дюн Хор» по телу Владимирова пробежала волна дрожи, словно молнией пронзило — да прямо в темя и до самых пяток.

А товарища Кузминкина и вовсе передернуло так, словно он вместо стакана холодного первача жахнул теплого керосина. И промелькнула у Кузминкина перед глазами картинка, а на ней — стылый подъезд, девка голая и жилец, офицер-недобиток.

— Так вот ты кто…

И тут заметил Кузминкин, что мичманочка того странного, что ему сразу не понравился, так же, как и его самого, тряхнуло. И посмотрел он на Владимирова, а Костя посмотрел на него. И что-то поняли они вдруг и отвернулись друг от друга.

А офицер со сцены еще целый час вещал о том, как сложно живется пролетариату Шамбалы, со всех сторон окруженной британскими колониалистами. Как нужно подать руку помощи братскому народу. О том, как…

У лектора это хорошо получилось.

Так хорошо, что уже далеко за полночь, когда он наконец закончил свою лекцию, в набитом до отказа зале был создан Особый Комитет Революционных Моряков Балтфлота по освобождению пролетариата Шамбалы от гнета мировой буржуазии. Было составлено требование в петроградскую чрезвычайную комиссию о создании и отправке добровольческой бригады на помощь хранителям древних знаний Дюн Хор.

«Что за бред», — подумал Максим Максимович Исаев, он же, Константин Константинович Владимиров, когда поймал себя на том, что стоит в длинной очереди из возбужденных моряков, готовых записаться в добровольческий батальон бригады «Красная Шамбала».

А лектор спокойно огладил усы, взъерошил на затылке подернутую сединой щетку волос, забрал у боцмана-ведущего фуражку, взял сверток с хлебом и селедкой и через кулисы направился к служебному выходу.

Здесь его и перехватил запыхавшийся Владимиров.

— Простите великодушно, — окликнул он офицера.

Тот остановился и взглянул на мичмана.

— Слушаю вас.

И Костя стушевался, растеряно оглянулся. Взгляд его задержался на нашивке за ранение, и он, наконец, спросил:

— Где это вас?

— Под Августовом, на севере Польши, — сказал офицер. — В девятьсот пятнадцатом.

— Извините… Разрешите представиться, — Костя взглянул офицеру в глаза. — Владимиров, Константин Константинович.

— Барченко, — в свою очередь назвался офицер и не отвел взгляда. — Александр Васильевич. Чем обязан?

— Александр Васильевич, ради бога… что это было?

— Вы о чем?

— О вашей лекции.

— И откуда вы знаете про Дюн Хор?! — из полутьмы коридора на свет вышел товарищ Кузминкин.

Барченко сверху вниз оглядел моряка, бросил быстрый взгляд на Владимирова.

— А вы, товарищи, собственно, кто?

И они оба, не сговариваясь, выдохнули:

— ЧК!

И удивленно посмотрели друг на друга.

— Что же… — понимающе кивнул Барченко и покрепче перехватил сверток с едой. — Пойдемте.

— Вы не так поняли, — Константин поправил мичманку. — Мы… Вы где живете?

— Я? — Барченко пожал плечами. — Мы с женой сейчас квартируем в буддийском дацане…

— Тот, что на Приморском? — деловито спросил Кузминкин.

— Точно так, в Старой Деревне, — кивнул офицер и добавил: — Там не так голодно.

— Это часа два ходу, — Владимиров шагнул к двери. — Александр Васильевич, позвольте вас сопроводить.

— У нас тут кое-какие вопросы имеются, — деловито сказал Кузминкин.

— Что ж… извольте.

*****

Изнуренный тревожным ожиданием, город старался забыться в коротком сне, чтобы хоть на мгновение задавить в себе мысли о еде и страхе за завтрашний день. Красный террор и беспросветный, ставший хроническим голод загнали обывателей в норы квартир. Тех, кто еще остался. Тех, кому некуда было бежать. Пусто было той ночью на Лиговском, и на Выборгской набережной было пусто.

Словно мираж, словно невероятный морок, как вспышка памяти в затянувшемся кошмаре реальности, прямо посредине пустой темной мостовой непринужденно и даже несколько вальяжно вышагивал бравый офицер и что-то оживленно рассказывал, подкрепляя свои слова широкими жестами. Рядом с офицером шел молоденький мичман, который с восторженностью щенка смотрел на офицера, кивал, соглашаясь со сказанным, и изредка поглядывал на третьего спутника — бравого моряка. Моряк так же внимательно слушал говорившего, изредка пытался вставить какое-то слово, но когда ему представлялась такая возможность, только раздувал щеки и многозначительно вздыхал.

Ночь оказалась теплой и казалась бледной от полной луны. И зачем фонари, когда и так светло? До буддийского храма они шли долго. От клуба революционных моряков, с Лиговского до дацана было всего километров десять, но они не спешили.

Разговор оказался интересным. Так бывает, когда кто-то увлечен, а слушатели готовы воспринимать его идеи. И словно не было пятичасового выступления в клубе, словно не было голодного, злого города вокруг. Речь Барченко увлекала Костю и Кузминкина в такие неведомые дали, что все вокруг теряло значение и очертания.

Александр Васильевич прижимал левой рукой скромный краснофлотский гонорар, а правой широко размахивал, будто хотел наглядно продемонстрировать слушателям всю мощь забытых знаний древних цивилизаций…

— …представьте себе воздушные корабли, — рассказывал Барченко, когда они подошли к Смольному собору. — В древнем трактате «Виманика шастра» есть подробная инструкция по их созданию и управлению. Воздушные суда, там они называются «виманами», были огромными летающими крепостями…

— Вот бы такой, да на стражу революции! — вырвалось у Кузминкина.

— Именно! — рубанул рукой воздух Барченко.

А Константин вдруг содрогнулся всем телом и выхватил из кармана револьвер.

— А ну, бросай пукалку, контр-р-ра! — раскатисто раздалось из темной подворотни.

— Они меня точно убьют, — спокойно сказал Владимиров и выпустил три пули в темноту.

Хлесткое эхо разнесло звук револьверных хлопков по набережной, и почти сразу в ответ вспыхнул и гулко саданул по барабанным перепонкам выстрел трехлинейки.

Пуля звонко ударила в литое ограждение парапета и ушла в сторону реки. Кузминкин схватил Барченко за рукав и потянул его на мостовую. Александр Васильевич сграбастал революционного моряка и завалился наземь, прикрывая того своим телом. Сверток с хлебом и селедкой вывалился из рук, но Барченко не обратил на это внимания.

Владимиров упал на живот, перекатился и снова выстрелил.

— Ах, мать твою так! — раздалось из подворотни и снова бабахнуло.

— Что?! Не нравится?! — злобно рявкнул мичман, сделал кувырок вперед и с колена еще дважды жахнул в темноту.

Он еще нажал на спусковой крючок револьвера, но курок лишь лязгнул металлом об металл. Барабан револьвера был пуст.

— Не стрелять! — выбравшись из объятий Барченко, громко заорал Кузминкин. — ЧК!

— Какая на хрен «ЧК»?! — раздалось из подворотни.

— Такая! — крикнул моряк и рванул из-за пазухи мандат. — ЧК! Уполномоченный я!

— И документ есть?

— Вот же. Мандат.

— Да что ты их слушаешь? — Костя трясущимися пальцами поспешно засовывал в барабан револьвера непослушные патроны.

Один вывалился-таки из его рук, прокатился по мостовой и остановился перед носом лежащего на животе Барченко.

— А чего тогда стреляете?!

— А вы?

— Дык… оно…

— Выходи на свет! — Владимиров справился с револьвером.

— Еще чего! — послышалось в ответ из подворотни. — Вы у меня под прицелом. Дернетесь — перестреляю как кутят.

— Ах, ты… — Константин взвел курок.

— А тебя, мичманок, первым порешу, падла!

— Погоди, — остановил Владимирова Кузминкин и встал в полный рост. — Слышь! — крикнул он в темноту. — Тебя часом не Митрохой зовут?

Некоторое время никто не отвечал. Наконец, послышалось:

— Митрохой… Ну и че?

— Живой, чертяка, — сказал моряк и разлыбился. — Митроха, это же я — Кузминкин?

— Какой Кузминкин?

— Как — «какой»? А кто тебя по весне от расстрела спас?

— Степан Иваныч? Ты?

— Ну!

— Здравия желаю.

— И тебе не хворать. Выходи, потолкуем. А то народ в округе, небось, уж подумал, что Юденич город взял.

— Ниче. Переживет народ. Ты только мичманка шутоломного угомони, а то мне самому боязно.

— Товарищ Владимиров, — посмотрел Кузминкин на Константина.

Тот кивнул, поднял руку вверх, револьвер стволом направил в небо, словно хотел выстрелить в равнодушную круглую рожу полной луны.

— Все! — крикнул он. — Шабаш!

— Ну, то другое дело, — на освещенный полнолунием тротуар набережной вышел солдат.

Кузминкин бросился ему на встречу.

— Митроха!

— Степан Иваныч!

Костя презрительно хмыкнул и спрятал револьвер в карман.

— Эх, Константин Константиныч, — Барченко подошел к Владимирову и по-отечески приобнял его за плечи. — Что же вы, мил человек?

— Да… даже не знаю, — замялся Костя.

— Это испуг в вас куражится. Вы чего-то боитесь, оттого и нервничаете по пустякам.

— Извините, Александр Васильевич, и вправду нервишки что-то расшалились.

— Вам бы отвар пустырника попить, он хоть и горький, но хорошо успокаивает. Вот помню…

Кузминкин с Митрохой, что-то бурно обсуждая на ходу, подошли поближе.

— …Эх, голова твоя бедовая, я же сам как-то на бабе погорел. А тут и вовсе за дезертирство шлепнут и не почешутся, — увещевал моряк солдата.

— Я же аккуратненько, Степан Иваныч, — оправдывался солдат. — Если бы ты ее видел… И здесь, — Митроха в воздухе нарисовал рукой округлости, — и здесь… все как полагается…

— Дурень ты, паря, — сказал Кузминкин.

А Митроха с подозрением покосился на Владимирова, а потом с любопытством взглянул на Барченко, точно припоминая что-то.

— Ось! — вспомнил он. — Что, контра? Говорил же я, что будет время, и за тобой придут… А я, слышь, — повернулся он к Кузминкину, — валенки у него эксприровал… Еще потом на боты австрийские их променял… — выставил ногу, чтобы все могли полюбоваться его новыми ботинками.

— Ошибся ты, Митроха, — хлопнул его по плечу Кузминкин. — Товарищ Барченко — наш человек, проверенный.

Митроха еще раз взглянул на офицера.

— Ну, тогда звиняй, товарищ.

— Ничего-ничего… — принял извинение Барченко.

— Ну, этого… — сказал Митроха. — Мне в казарму надо. Завтра на фронт… Рад был повидаться, Степан Иваныч.

— Давай, Митроха, — Кузминкин протянул ему пятерню. — Семь футов тебе под килем.

Пожали они друг другу руки, кивнул Митроха офицеру, а на Владимирова с укоризной посмотрел и поспешил в казарму, чтобы завтра на фронт отбыть.

— Вот ведь, Карась, — бросил ему в след Кузминкин. — В самоволку к бабе из части сбег. Только обратно собрался, а тут ты, товарищ Владимиров, в него палить начал. Говорит, чуть со страху не обделался. Думал, патруль по его душу. А он уж однажды под расстрелом был, вот и испугался. Эх, Митроха… Как есть дурень.

— Нервы ни к черту, — поправил фуражку Владимиров.

— Товарищи, — сказал Барченко. — Меня уже жена заждалась…

— Извините, Александр Васильевич, — Константин подобрал с мостовой пакет со снедью и передал его Барченко. — Так на чем мы остановились?

Утром Владимиров и Кузминкин вышли из дацана.

Город ожил. На набережной было непривычно людно, словно лучи холодного осеннего солнца прогнали ночные кошмары, и жизнь продолжила свой неторопливый бег.

— Вот что, Кузминкин, — сказал Константин и сладко зевнул. — Меня в Питере пока не будет, так ты за Василича головой отвечаешь. Я с Дзержинским переговорю, тебе на то особый мандат выпишут.

— Есть, товарищ Владимиров, — кивнул моряк.

— Нет, ну каков умница! — воскликнул Костя. — Калиостро! Настоящий граф Калиостро!

— Кто? — не понял Кузминкин.

— Про Василича я, про Барченко, — сказал Константин и свистнул свободному извозчику.

— Понятно…

— Эх, Степа, — Владимиров взобрался на подножку пролетки, — нам бы с десяток таких людей, и мировая революция закончится победой уже завтра, — и бросил извозчику небрежно: — На Московский вокзал.

*****

А славная нынче удалась ночка… Словно опять я в тех временах оказалась — голодных, холодных, злых, но таких хороших… Наверное, все потому, что страна была еще очень молода… И мы были молоды…

Вы заметили, что люди — весьма странные существа. Они порой боятся того, чего на самом деле боятся вовсе необязательно. Ведь как оно бывает… Скажем, боится человек темноты, так боится, что без ночника и спать не может, а тут вдруг раз, а у него в пояснице прострел случился. Надевал носок на ногу, его скрючило — и ни сесть, и ни встать, словно лом проглотил… Вот ведь незадача… Получается, что все это время человек совсем не того боялся…

Вы, кстати, спать не хотите? Нет? Вот, признайтесь — вы же тогда совсем не того испугались… Совсем не того…

глава 4

Восемнадцатое августа сорокового года Данилов встретил в столовке Центрального аэроклуба СССР имени товарища Чкалова. В Тушино. Ровно в полночь массивные часы, стоящие рядом со стойкой буфета, заскрежетали и громко пробили двенадцать раз.

— Так вот, товарищи, — продолжил свою речь генерал Власик, как только часы замолчали. Было видно, что он старается сдержать тревогу. — Всех подробностей сообщить не могу, но по оперативной информации сегодня во время воздушного парада весьма вероятно покушение на руководителей нашего государства и лично товарища Сталина…

По столовой прокатился взволнованный ропот.

— Тише-тише, товарищи, — поднял руку Власик. — Мы и собрали здесь всех вас, свободных на сегодня, чтобы этого не произошло.

Власик заметно нервничал, и Данилов понял, что это — не учебная тревога.

Потом целых четыре часа был инструктаж. Каждого сотрудника вводили в сектор ответственности, распределяли по территории и давали указания. Николай Архипович даже вздремнуть успел — так, вполглаза. Его еще не дергали, не отвлекали. Его вообще не замечали. В огромном здании на Лубянской площади его словно не было. Нет, конечно же, на довольствие его поставили и отдельную квартиру выделили, что в переполненной Москве было роскошью, а тут еще и обставленную, с посудой, постельным бельем и с большим американским радиоприемником — Николай даже не знал, что такие бывают. Да еще с патефоном и набором пластинок, и надо сказать, очень приличным набором. Правда, на всем имуществе были проставлены инвентарные номера, но к этому капитан уже давно привык.

— Ничего себе! — воскликнул Вася Ермишин, когда проводил Данилова по адресу. — Кучеряво заживете, Николай Архипыч!

Данилов хотел было даже новоселье устроить, но это почему-то не вызвало большого энтузиазма у сослуживцев. Тогда-то Николай и прочувствовал холодок коллег по отношению к себе. Нет, конечно, с ним здоровались в коридорах, охрана козыряла исправно, но отношение к нему было как к чужаку — здравствуйте, до свидания…

Данилову это не нравилось. Он уже две недели в Москве, а знакомыми и приятелями так и не обзавелся. Даже с помощником Васей сложились исключительно деловые отношения. Да и не пристало как-то капитану НКВД дружить с сержантом. Оттого Данилов чувствовал одиночество.

Для него это чувство было внове. По специфике своей работы он все время был среди людей. Пусть они были врагами, пусть даже полным отребьем (однажды в Харбине ему пришлось две недели шнырять с одним мокрушником, чтобы через него выйти на главаря боевиков «Национальной организации русских фашистов»), но и во Владивостоке, и в Воронеже он чувствовал себя свободно среди своих и был счастлив, когда коллеги встречали его по завершению операции. А тут, в Москве… Было даже немного обидно.

Впрочем, он понимал, что отношение к нему в коридорах Лубянки вполне естественно: появился какой-то выскочка из провинции, чем занимается, совершенно непонятно, подчиняется Самому. Скорей всего, стукач. От такого лучше держаться подальше. Вот и держались.

А Данилову было тоскливо. За эту неделю он дважды звонил ребятам в Воронеж, но у них свои дела, у него — свои…

— О! Данилов? — голос Горыныча был немного растерянным. — Как там жив-здоров, Николай Архипыч?

— Все нормально, а вы там?

— Да тоже ничего. Как Москва?

— Стоит. Как жена? Как дети?

— Спасибо, хорошо. Ты извини, но мне тут…

Вот и поговорили.

Да и с делом все оказалось не так гладко, как хотелось бы. За прошедшую неделю Данилов о Струтинской не узнал ничего. Вообще ничего. Абсолютно!

Среди уголовниц Юлия Вонифатьевна не значилась. Об этом доложил Василий и в подтверждение своих слов положил на стол справку из архива. Почему-то капитан этому не удивился. По политическим делам она так же не проходила. Это Николай выяснил сам. Запрос на всесоюзный розыск он отправил, но решения пока не было.

Данилов снова и снова вглядывался в фотографию и уже в сотый раз перечитывал вложенный в папку дела листок: Струтинская Юлия Вонифатьевна, год рождения — тысяча девятисотый. Русская. Рост — выше среднего, волосы темные, стриженные… и так далее. Примерно то же самое, что Николай и сам видел на фотокарточке. Только главного в том листке не было — зачем она так понадобилась Лаврентию Берии и где ее искать?

И тут в голову Данилова пришла совершенно простая и логичная мысль, а что если…

Но его прервал Василий:

— Николай Архипыч, общий сбор.

И теперь он сидит в столовке Тушинского аэродрома и ждет, когда ему выделят зону ответственности.

— Товарищ капитан, — окрик вырвал Данилова из полудремы.

— А?.. Слушаю…

— К генералу!

Власик окинул его строгим взглядом.

— Что это вы, капитан, в такой момент здесь спаленку устроили?

— Виноват, товарищ генерал, — потупился Николай. — Сморило.

— Виноватых бьют, — хмыкнул какой-то лейтенант из окружения Власика, с маленькой, точно дамская мушка, родинкой над верхней губой. — Как фамилия?

— Капитан Данилов.

— Данилов… Данилов… — генерал быстро пробежал глазами список личного состава. — Данилов Алексей Алексеевич?

— Никак нет — Николай Архипович.

— Странно, — хмыкнул Власик. — Здесь такого нет. И вдруг крикнул резко: — Тревога!

И словно у фокусника, в его руке невесть как оказался маленький браунинг, и Данилов увидел черный срез дула, направленный прямо ему в лоб.

Остальные отреагировали не так быстро, но уже через секунду на Николая было направленно около сотни стволов. Данилов поспешно поднял руки вверх.

— Что же вы, суки, нас совсем за идиотов держите? — спросил Власик.

И Данилов почувствовал, как мир вокруг сжимается, перекручивается и натягивается как рояльная струна. Один неверный жест, взгляд или слово, и струна лопнет. Он уже испытывал такое, когда в Шанхае ему пришлось столкнуться с бойцами Триады, а потом под Воронежем… Но здесь-то были свои.

— Товарищ генерал! — голос Васи Ермишина разорвал напряженную

тишину. — Товарищ генерал, я объясню.

Сержант протиснулся сквозь толпу чекистов, кивнул Данилову, подошел к Власику и зашептал ему на ухо. Генерал слушал внимательно, не спуская глаз с Данилова. А Вася что-то тихо объяснял Власику. Данилов смог разобрать только слово «нарком», да еще имя Лаврентия Павловича. Наконец Ермишин замолчал. Власик кивнул ему, и так же внезапно как появился, браунинг исчез.

«Лихо», успел подумать Данилов, прежде чем генерал сказал:

— Отбой!

А когда напряжение немного спало и чекисты убрали оружие, Власик оглядел оперативников.

— Плохо, товарищи! Очень плохо. Медленно и неуверенно! Если вы так же медленно будете реагировать на настоящего врага, это никуда не годится.

Потом посмотрел на Николая и добавил:

— Спасибо, товарищ капитан, что помогли в проведении проверки боеготовности личного состава. Руки можете опустить. А остальным… Бдительность, бдительность и еще раз бдительность!

— Служу трудовому народу, — рефлекторно ответил Данилов.

— Можете быть свободны.

— А как же…

— У вас свободный поиск, — Власик отчего-то опустил глаза и принялся перебирать бумажки на столе. — Смешаетесь с толпой. Походите среди гостей парада, посмотрите. Если что-то заметите — сразу сообщите ближайшему оперативнику.

— Есть, товарищ генерал.

— Идите.

Данилов развернулся и пошел, а генерал внимательно посмотрел ему в след.

На выходе из столовки Николая догнал Ермишин.

— Что это было? — спросил сержанта Данилов.

— Извините, товарищ капитан. Это мой недогляд. В строевой забыл внести вас в тревожный список.

*****

В шесть утра к празднично украшенной цветами и лентами арке входа на Тушинский аэродром подъехал грузовичок. Из кузова бойко выпрыгнули молодцеватые парни в форме военно-воздушных сил. В руках парней блестели трубы, валторны и прочий музыкальный инструмент. Бравого вида дирижер дал музыкантам покурить и прочистить легкие и взмахнул палочкой. Звуки бравого марша разнеслись над еще пустым летным полем

А потом в Тушино началось настоящее столпотворение. Сказать, что народу на парад пришло много — значит не сказать ничего. Данилову показалось, что вся Москва собралась на аэродроме. Люди ехали на открытых грузовых и легковых автомобилях, на велосипедах, на забитых до отказа пригородных поездах, плыли по реке на катерах и лодках и нескончаемым потоком шли, шли, шли от города.

Николай еще ни разу в жизни не видел столько народу. Ему показалось, что на него надвигается огромный вал неукротимой, непонятной, непредсказуемой и потому опасной энергии. Людская волна накрывала жаром, буйством эмоций, гамом голосов и каким-то беспокойным напряжением.

Однажды Данилов побывал на электростанции. Там, в турбинном зале, он почувствовал такую же неодолимую мощь. И стало как-то не по себе от своей мелкости в сравнении с этой могучей силой. Сейчас Данилов испытывал что-то очень похожее. Это чувство вернулось тревогой и ожиданием чего-то. Он взял себя в руки и задавил в себе это чувство, тем более что ребята из милиции работали четко. Распределяли огромную массу людей по секторам, направляли толпы москвичей и гостей столицы так, что особой толчеи и скученности практически не наблюдалось. Бурный человеческий поток умело разбивался на реки, а потом на тонкие ручейки, которые быстро успокаивались, растекаясь по смотровой площадке, холмам и поляне перед летным полем аэроклуба.

Рядовой обыватель практически не замечал этой неброской работы. Да ему до того вообще не было никакого дела. Люди пришли отдыхать, развлекаться и получать наслаждение от небывалой крепости авиации страны Советов, от умелости и выучки ее летчиков, от полета мысли конструкторов, от чувства единения со всеми этими достижениями государства, народа и правительства.

Почетная трибуна пока была пуста. Люди, как и сам Данилов, часто поглядывали в ее сторону в надежде не пропустить момента, когда там появится человек, с самим существованием которого связаны все печали и радости их жизни. Человек, который для многих и был той движущей силой, что смогла поднять на небывалые высоты могущество Союза Советских Республик.

В то же время, как Данилов ее не давил, тревога возвращалась. Просто он знал то, чего все эти люди не знали. Он знал, что среди целого миллиона советских граждан, собравшихся на праздник, среди огромного скопища наземных и крылатых машин, среди бесчисленных работников, техников, летчиков и зрителей затаился жестокий и коварный враг.

В восемь утра начали подъезжать члены правительства. Погода была прекрасной, день обещал быть жарким и потому в одежде вождей и членов их семей преобладал белый цвет. Данилову это показалось даже красиво — синее небо, зеленая трава, празднично одетые люди…

Но разглядывать красоты Николаю было недосуг. Он вглядывался в лица зрителей — они были счастливые. Люди смеялись, разговаривали, шутили и шумели. Они пришли на праздник и праздновали от души. Народ приветливо махал руками вождям, а вожди махали в ответ народу. Только среди этих радостных людей находился тот, чья улыбка была лишь маской, под которой скрывалось зло. Данилов знал, что он должен это зло обнаружить и обезвредить. Он был готов, если потребуется, то и жизнь свою отдать, лишь бы эти люди и дальше радовались и смеялись.

— Мама, мама! — какая-то рыжеволосая девчушка дергала мать за подол.

— Чего тебе, Таська?

— А папа когда полетит?

— Скоро. Лимонада хочешь?

— Конечно, хочу.

А чуть подальше на зеленой траве разместилась группка оживленно спорящих о чем-то молодых людей. Там, за флагштоком с огромным полотнищем красного знамени, заразительно хихикала розовощекая толстушка, а здесь, у самой кромки летного поля, кто-то пытался петь.

Данилов, извиняясь, протискивался между зрителями, осторожно перешагивал через расстеленные на земле плащи и пиджаки. Со стороны могло показаться, что этот очкарик — скорее всего, учитель или бухгалтер небольшой конторы — отбился от своих и теперь ищет их среди моря ожидающих чего-то грандиозного людей.

— Эй, товарищ, — окликнули его из одной компании. — Давай к нам!

— Спасибо, спасибо, — поспешно закивал Николай, — но только…

— Ну как знаешь, — и уже забыли про него, засмеялись громко, а Данилов заспешил дальше.

Пока ничего подозрительного не наблюдалось.

«Мало вводных», — ворчал себе под нос Николай. — «Черт его знает, что они там задумали. Может, они с самолетом что, а я тут…»

Он знал, что ребята работают и среди летчиков, и на аэродромах подскока, где разместились многочисленные самолеты и планеры, готовые устроить над Тушинским полем настоящее представление. Он знал, что сейчас чекисты по сотому разу проверяют и перепроверяют всех, кто может представлять хоть какую-то опасность. Он все это знал, но все равно душа была не на месте.

«Прошляпили!» — ругался он на своих бывших сослуживцев из контрразведки. — «Ну как так можно?! Чтобы в последний момент… Эх!»

И тут кто-то из толпы зрителей выдохнул чуть слышно:

— Сталин!

И Данилову показалось, что это тихое восклицание моментально заглушило все другие звуки. Крики, смех, звуки оркестра — все смолкло. И люди встали в едином порыве и повернулись к правительственной трибуне.

Данилов увидел его. И сперва даже не узнал.

Николай со своего места хорошо видел фигуру вождя. На фоне белых одежд членов правительства Сталин заметно выделялся. Он был невысокого роста, в обычном полувоенном френче горчичного цвета и фуражке. Данилов знал, что Иосиф Виссарионович — обычный человек, но где-то в глубине души ожидал увидеть… великана?., героя?., колоса? А тут… Впрочем, сила в этом человеке была. Мощная, серьезная сила. И основательность.

— Слава товарищу Сталину! — заверещала бойкая девчонка-комсомолка.

И миллион человек закричали, захлопали в ладоши. Волна ликования захлестнула Тушинский аэродром. И Николай аплодировал вместе со всеми и вместе со всеми кричал:

— Слава товарищу Сталину!

А Сталин скромно улыбался с трибуны, кивал людям, рукой делал движения, словно стараясь успокоить, угомонить не в меру расшумевшихся детишек…

Краем глаза Данилов заметил странное, не характерное для этого места и этого мгновения движение. Дальше сработал рефлекс. Данилов выбросил вправо руку, перехватил направленную мимо него стремительную силу, проконтролировал ее и направил в удобную для себя точку. Потом по дуге развернул движение объекта в противоположную строну и рванул на себя.

Только после этого Данилов понял, что произошло.

На земле, примяв пузом зеленую траву, лежал молодой человек в полосатой футболке и грязно-песочного цвета кепке. Рука молодого человека была выкручена винтом и крепко прижата к груди Данилова. Чекист стоял на одном колене, а другим придавливал голову лежащего к земле. Одной ладонью Николай фиксировал кисть парня, другой контролировал его плечо. В скрюченных пальцах молодой человек сжимал небольшой дамский кошелек. Парень пытался сбросить кошелек, но захват не позволял ему избавиться от улики. — Ты че, дядя? Ты че? — растерянно бормотал парень.

— Тише… тише… — сказал Данилов и быстро огляделся по сторонам.

Никто не заметил этого инцидента. Все были слишком заняты выражением восторга любимому вождю.

— У кого? — спросил Николай.

— Да… ай! — Парень скривился от боли, когда Данилов чуть довернул руку.

— Я тебе сейчас пальцы переломаю, — Николай придавил щипача коленом.

— Все, дядя! Все! — запричитал карманник.

Капитан ослабил захват, и воришка стал отплевываться от набившейся в рот травы.

— Ну? — строго спросил чекист.

— Вон дамочка, в лапсердаке лазоревом, — кивнул карманник в сторону.

Данилов взглянул и то, что он увидел, ему очень понравилось. Ей было лет тридцать пять, но выглядела она гораздо моложе. Ее длинные пышные волосы были собраны в замысловатую, совершенно не по нынешней моде прическу и покрыты кокетливой шляпкой…

*****

Мне всегда было интересно — почему мужчинам нравятся те или иные женщины? Кому-то нравятся блондинки, кому-то брюнетки, а кто-то вообще без ума от лысых. Ну… я утрирую, конечно. И тем не менее. Потом поняла. Мы как-то проделали эксперимент… Впрочем, об этом позже, а пока…

Мужчине угодить несложно. Просто нужно быть беззащитной, чтобы он рядом чувствовал себя большим и важным. Кроме того, нужно быть сильной, чтобы он мог спрятаться в твоих объятьях от жизненных передряг, ну и, конечно же, нужно быть невинной, правда, при этом чувственной и обольстительной. А еще вкусно готовить, шить, стирать, быть экономной хозяйкой и заботливой нянькой — для него и детей. Ах да… еще восхищаться его мыслями о том, как нужно перестроить окружающий мир.

Если коротко, надо быть такой, какой мужское сознание рисует идеальную женщину. А кто таковой является в представлениях мальчика? Мужчины — это все те же мальчики, сколько бы им ни было лет… Кто остается в их памяти, как эталон женственности и красоты? Признайтесь, все дело в матери… В вашей матушке. Та женщина в Тушино… она же была так похожа на вашу маму.

*****

— Простите, это не вы обронили? — Данилов протянул кошелек.

— Ой, вот я растяпа! — голос у нее был приятным, с очень милым, как показалось чекисту, прибалтийским акцентом.

У Николая что-то екнуло в сердце, сжалось и растеклось теплом по груди.

— Не корите себя, с кем не бывает, — сказал Данилов и отчего-то смутился.

А она благодарно улыбнулась ему.

И все.

Покушения не было. То ли чекисты отпугнули вражин, то ли это была просто вброшенная деза. В любом случае парад прошел спокойно, и когда Сталин с окружением покинули Тушино, Данилов смог вздохнуть с облегчением.

Он дождался ее на выходе.

Весь день он поглядывал на нее со стороны и понимал, что девушка ему нравится все больше и больше. Ему нравилось, как она улыбается, как машет рукой пролетающим над головами звеньям сталинских соколов, как хлопает в ладоши и скачет, словно маленькая восторженная девочка, когда юркие истребители закладывают в небе неимоверные виражи.

Он был бдителен и сосредоточен. Он оглядывал отдыхающих, стараясь по глазам, по жестам, по нехарактерному для этого места и этого времени поведению выхватить подозрительных личностей из массы счастливого советского народа. Он, словно акула, скользил среди ничего не подозревающей публики, готовый в любой момент броситься на добычу. Он то расширял, то сужал круги своих поисков, но неизменно в центре этих кругов была она. Он то приближался, то удалялся от нее, но ни на мгновение не выпускал ее из виду.

Данилов скоро понял, что она была с шумной компанией — видимо сослуживцев из какого-то учреждения не самого высокого уровня, которые пришли на праздник вместе с чадами и домочадцами. Однако он сразу почувствовал, что она одинока и не слишком вписывается в довольно дружный коллектив. Вокруг нее вились двое холостяков, но Николай видел, что у них нет никаких шансов.

В то же время Данилов заметил, как она иногда потирает безымянный палец на правой руке, словно ищет что-то, что было, но исчезло и теперь этого исчезнувшего не хватает. Но больше всего ему нравилось, как иногда она рефлекторно трогает локоны, поправляет шляпку и оглядывается, словно выглядывает в толпе кого-то, словно ждет встречи с кем-то, с кем- то нужным, и ожидание это для нее очень важно.

«Может меня?» — буркнул он тихо, и сам же себе ответил: «А почему бы и нет…»

Как только Николай увидел в толпе, стремящейся к выходу из аэроклуба, знакомую шляпку, он сразу же вступил в бурный людской поток.

— Простите… извините… позвольте… Сам пошел!

Нельзя сказать, что это было просто. Однако Данилов рассчитал точно и уже недалеко от выхода как бы случайно оказался рядом с ней. И она узнала его и улыбнулась.

— Ой, здравствуйте! Это же вы мне кошелек вернули!

А Николай мысленно поблагодарил Нехлюдова за то, что тот научил этому фокусу. Ничто так не располагает человека, как внезапно возвращенные деньги.

— Да, — ответил он и улыбнулся в ответ.

— Меня зовут Мария.

— Мария? Маша?

— Не так… Мария, — сказала женщина, и акцент проявился чуть сильнее. — А вас?

— Николай.

И людской поток понес их дальше. Вместе.

А Вася Ермишин посмотрел им вслед и усмехнулся. Он стоял в стороне от выходивших из аэроклуба людей и наблюдал, как Данилов и та женщина в чудной шляпке приближаются к выходу.

Сержант снял кепку, платком вытер взмокший лоб и пошел в сторону дежурной части аэроклуба.

Здесь царило оживление. Уставшие милиционеры — а прошедшие сутки действительно были не из легких — шумно обсуждали праздник и предвкушали обещанный начальством банкет в честь успешного проведения «мероприятия государственного уровня».

Вася на входе показал свое удостоверение, кивнул козырнувшему милиционеру и прошагал прямо в кабинет дежурного по изолятору. В кабинете за рабочим столом немолодой уже капитан милиции что-то писал, обмакивая ручку в непроливайку и тихо чертыхаясь из-за неудобства казенного пера. Ермишин представился, снова показал удостоверение и сразу приступил к делу.

— Товарищ капитан, — сказал он дежурному. — Вам сегодня человечка доставили.

Вытянул из кармана листок и прочитал:

— Коноваленко Богдана Тарасовича…

— Минутку, — сказал капитан, пробегая взглядом по списку задержанных. — У нас сегодня, как в Большом театре, полный аншлаг… Ага, вот. Есть такой. Пятнадцатого года рождения…

— Да, это он, — сказал Ермишин. — Мне нужно, чтобы вы его отпустили.

— Как так? — не понял капитан.

— Кошелька же при нем не обнаружили?

Капитан посмотрел в другую бумагу

— Нет, скинул, скорей всего.

— И заявления от пострадавших нет. Так что вы его только на сутки задержать можете. Так какая разница, сейчас или через… — он взглянул на часы, — через тринадцать часов…

— Но ведь есть… — попытался возразить капитан.

— Не беспокойтесь, — поспешно успокоил его Василий. — Вот письменное распоряжение, — и протянул листок милиционеру.

*****

— Нача-а-альник… Отпусти, нача-а-альник… — скулил у дверей какой-то шкет.

— Приткнись, гнида, — рявкнул на него Богдан.

И шкет приткнулся. Сполз вниз, примостился на корточках, привалившись поясницей к серой стене камеры, и только тихо попискивал, точно побитый щенок.

Тут в двери лязгнуло железом и открылось оконце надзирателя.

— Коноваленко! — раздался голос вертухая.

— Я! — отозвался Богдан.

— На выход!

Богдан встал с нар, протиснулся между многочисленными временно задержанными гражданами, врезал щелбан нытику-шкету и уже возле двери обернулся к переполненной камере.

— Счастливо оставаться, бродяги! — и пальцами, словно веером, пробежался по козырьку кепки.

Спустя три часа он был уже на Солянке.

Богдан покружил по окрестным переулкам, украдкой заглядывая в стекла витрин. Пару раз останавливался, чтобы перевязать непослушные шнурки на штиблетах. Трижды резко менял направление движения, быстро окидывая взглядом спешащих по своим делам прохожих. И только после того, как убедился, что слежки за ним нет, завернул в небольшой дворик. Он пересек двор, отворил маленькую дверку в полуподвале старого особнячка, прошел через узкий коридор, пару секунд повозился с замком подвала, привычно огляделся — нет ли кого? — и нырнул в подземелье.

Здесь, в подвалах бывшего соляного рынка, среди раскуроченных лабазов и забитых хламом и пылью складов, под сводчатыми арками одного из самых зловещих московских подземелий у него было обустроено весьма комфортное логово. В огороженной каморке он отлеживался, если наверху припекало, тут же, в тайничке, хранил свой хабар.

Богдан поддел ключом потайную пружинку на двери и провернул встроенный в дверь английский замок на два оборота. Хорошо смазанные петли даже не скрипнули, и он шагнул во мрак своего лежбища, достал из кармана коробок и чиркнул спичкой.

На мгновение каморка осветилась желтым светом. Стол. Стул. Керосиновая лампа на столе. Початая бутылка водки, стакан, недоеденный вчера ломоть хлеба и кусок жаренной рыбы на не слишком чистой столовской тарелке. Справа от стола стоял довольно приличного

вида комодик с резными ножками и маленькой конторкой. На комодике — кружевная салфетка, придавленная вазой синего стекла и выстроенные в ряд двенадцать фарфоровых слоников. Слева от стола — роскошный диван, обшитый зеленым бархатом и покрытый стареньким лоскутным одеяльцем.

На диване сидел человек.

— Ты бы хоть прибрался тут, — сказал человек и смачно высморкался в большой носовой платок.

— Уф… напугали вы меня, Иван Степанович, — перевел дух Богдан, зажег догорающей спичкой фитиль, прикрыл лампу стеклянной колбой и прикрутил огонек. По каморке поплыл чуть горьковатый запах сгоревшего керосина, а свету стало больше.

— Ну? — спросил Иван Степанович.

— Да все нормально, — воришка смахнул со стола крошки и тихонько хохотнул. — Этот идиот второй раз на один и тот же крючок попался.

— Хорошо, — кивнул Иван Степанович и громко чихнул. — И как ты в пылищи эдакой обитаешь?

— Да привык как-то, — пожал плечами карманник.

А Иван Степанович снова платком утерся, на коленке его, словно простыню, разложил, одной правой рукой свернул и в карман сунул.

— Хвоста за тобой не было? — спросил и левую руку, затянутую в черную кожаную перчатку, на стол положил.

— Обижаете, — сказал карманник.

— А если серьезно? — хмыкнул Иван Степанович.

— Да вроде увязался за мной какой-то… — воришка так и стоял у стола, не решаясь присесть. — От дежурки до станции за мною топал… Топтун.

Только на вокзале я от него оторвался…

— Точно?

— Точно, — сказал Богдан уверенно. — Я потом по городу покружил, проверил. Может и не топтун, а так, привиделось мне… Но, как говорится…

— …береженого бог бережет, — закончил за Коноваленко гость.

А Богдан все никак в толк взять не мог, как это Иван Степанович к нему в каморку-то забрался. Ведь про это место ни одна живая душа не знала, да и замочек-то на двери с секретом.

«Как бес какой», — подумал он.

Боялся он своего незваного гостя. Сильно боялся. Но форс держал и испуга своего не показывал.

— Ну, стало быть, справился, — с прищуром взглянул на карманника Иван Степанович.

— Да, — кивнул Богдан.

— Хорошо, — сказал гость и запустил здоровую руку во внутренний карман светлого льняного пиджака.

Коноваленко напрягся, но Иван Степанович успокоил его:

— Да, не ссы, паря. Не дергайся. Чай не первый год знакомы, — вытащил из кармана не слишком толстый конверт и бросил на стол. — Вот. Пересчитай.

— Не первый, — согласился Богдан и хотел добавить: «И никогда не знаешь, чего от тебя, чертяка, ожидать».

Но промолчал, только покосился на гостя. Опасливо, словно бомбу, взял конверт, раскрыл его и быстро пробежался длинными тонкими пальцами по купюрам.

— Все точно.

— Ты же знаешь, у нас не обманывают, — сказал Иван Степанович и придвинул поближе к Богдану небольшой листок бумаги, который достал из того же кармана, пока карманник пересчитывал деньги. — Внизу закорючку поставь. Расписка это. В получении.

— А чем? — пожал плечами Богдан.

— Ох, — вздохнул Иван Степанович и в третий раз полез в карман. — Вот, держи.

— Ого! — карманник взял ручку и с уважением взглянул на гостя. — «Паркер»!

— Ты ее только вернуть не забудь, а то…

— Что вы, что вы… как можно, — сказал Богдан, разглядывая ручку.

— Знаю я вас… Подписывай, давай, — и добавил, когда Богдан Тарасович Коноваленко поставил свою закорючку на листке: — А красивая она.

— Ага, хоть и старовата, — согласился Богдан, с неохотой возвращая ручку хозяину, но тут же встрепенулся:

— Так вы все видели?

— Ну… — притворно смутился Иван Степанович.

— А чего же расспрашиваете?

— Рассматриваю ситуацию с разных точек зрения, — наконец улыбнулся Иван Степанович и спрятал «Паркер». — Чего стоишь-то? Наливай. Это дело стоит отметить.

*****

…Ночь… день… снова ночь… Все было так неясно… расплывчато и зыбко.

Но постепенно мир начал приобретать грани и углы. Потом я увидела окно.

А за окном ветку дерева. Меня это потрясло… Я знала, что это окно. Я знала, что это ветка. Откуда я это знала?

Я не знала.

Потом пришел Дед Мороз. Он хотел казаться мудрым, важным и строгим… Только меня ему провести не удалось. Я видела, что под седой бородой сокрыто очень доброе сердце, а под внешней суровостью прячется обычный любопытный мальчишка. Я видела, как он может радоваться первому снегу, как ему важно переживать за близких и подопечных… как он плачет над погибшей собакой…

Он был добрым, как и положено быть Деду Морозу…

Собака?

Мальчишка?

Дед Мороз?

Это тоже слова. Слова, которые я знала.

— Ну-с… Юлия Вонифатьевна, — сказал Дед Мороз. — Вы у нас сегодня молодцом.

И улыбнулся.

глава 5

В августе двадцатого года Константин Константинович Владимиров наконец вернул себе свое доброе имя — то, которое получил при рождении. Скрываться уже не было никакого смысла. Та сложная многоходовая операция, которую они с Дзержинским придумали еще зимой семнадцатого, завершилась.

Феликс Эдмундович на коллегии ЧК торжественно объявил:

— Товарищи, разрешите вам представить человека, благодаря которому нам удалось поганой метлой вымести из руководящих органов всю эту эсеровскую шушеру, — после чего вызвал в кабинет Владимирова.

— Яков Григорьевич Блюмкин, прошу любить и жаловать, — сказал Дзержинский ошалевшим от неожиданности чекистам, похлопал Костю, или, точнее, Якова по плечу и добавил: — Впрочем, сильно любить вовсе не обязательно.

— Здравствуйте, товарищи, — это все, что смог сказать в тот момент Блюмкин.

Маски были сброшены, и Яша — он же Костя, он же Максим, он же Симха — даже представить себе не мог, что для него эта чехарда с переодеваниями только начинается. И ему еще предстоит побывать в шкуре комбрига Белова и криптографа Владимирова, и ювелира Исаева, и владельца палестинской прачечной Гурфинкиля, и даже примерить тивару буддийского монаха Кончека. Но все это будет потом, а пока коллегия ВЧК отпустила ему все прежние грехи и благословила на новые. Наградила и направила его, как проверенного и заслуженного героя революции в академию РККА.

Ох уж этот Блюмочка… Яша Блюмкин… На самом деле он обожал все эти переодевания, гримы, накладные усы и парики… Знаете, он каждое утро себе «красоту наводил»… Что вы смеетесь? Он так сам эту процедуру называл. Зато, говорил он, у врагов замешательство случится, когда его разные люди описывать будут. И ведь прав он был. Ведь прав…

Наверное, именно за это умение менять внешность и путать карты врагам Дзержинский его и приметил. Яша как нельзя лучше подходил для той большой игры, которую задумал Феликс.

Вы же знаете, что революцию в октябре делали не одни большевики. С ними и анархисты были, и левые эсеры — социалисты-революционеры то есть, и прочие примкнувшие. А когда из слабеющих рук либеральной шушеры, что называла себя «временным правительством», власть вырвали, то попутчики вроде как и лишними стали.

Дзержинский раньше всех понял, что рано или поздно от балласта нужно будет избавиться. Гэтовился к этому. А пока в самое сердце партии эсеров своего человека пропихнул — Яшу Блюмкина. Придумал ему легенду, документы на имя Владимирова Константина Константиновича, левого эсера, выправил. И якобы от одесской организации в питерский комитеї пристроил. На самом деле Яша в Одессе ни разу и не был, но кто будет это в революционной суматохе проверять? Да и в Одессе вскоре Антанта высадилась, оккупацию устроила. Так что Владимирова почти не проверяли. А когда он себя как очень надежный товарищ показал, то и совсем охота проверять его у эсеров отпала. Работает человек, взносы платит, партийную дисциплину соблюдает и политику партии в массы несет.

И должность у него важная… Фактически начальник собственной безопасности ВЧК. Ценили его эсеры, очень ценили. А Дзержинский ждал. И дождался. На доске фигуры так как надо выстроились, и Феликс Эдмундович шах и мат объявил.

Вы же помните, с чего разгром левых эсеров и анархистов начался''

Правильно, с убийства немецкого посла Мирбаха. А кто в него из нагана стрелял, а потом бомбу бросил? Правильно, левый эсер Блюмочка, он же Владимиров… А кто ему приказ отдал? Как — не знаете? Ну тогда я вам подскажу — Феликс Эдмундович. Лично.

Вы об этом Наталью Розенель, вдову Луначарского, расспросите. Она вам расскажет… Откуда ей-то известно? Так ей сам Блюмкин про это… Лично.

Троцкий, который случайно узнал о роли Владимирова-Блюмкина в этой истории, предлагал Яшу на растерзание эсерам отдать. Дескать, материал отработанный. Но Феликс решил такого способного агента в живых оставить. Прикрывал всячески.

За гнусную провокацию эсеры его убить хотели. Несколько покушений устроили, но ведь выжил Блюмочка. Не ошибся в нем Железный Феликс. А Троцкий вдруг разглядел в Блюмкине «буревестника революции»… То «отработанный материал», то — «буревестник». Такой он, Лев Давидович, был ветреный… Даже помощником своим Яшу назначил. Только все это потом было. Потом… А пока…

— У вас, Яша, неделя отпуска, а потом за учебу, — сказал Дзержинский, когда члены коллегии разошлись. — Восточному отделению необходимы такие люди.

— Феликс Эдмундович, — Яков посмотрел на начальника, — а можно…

— В Питер хочешь? К ней? — привычно прищурил глаз Дзержинский.

— Да, навестить, — кивнул Блюмкин. — Мне Бехтерев писал, что у нее заметный прогресс. Очень заметный.

— Хорошо. У нас завтра в Петроград Глеб отправляется. Бокий. С ним и поедешь.

— Спасибо, Феликс Эдмундович, — улыбнулся Блюмкин и торопливо направился к выходу.

— Да, вот что, Яша, — остановил его Дзержинский. — Помнится, ты мне про офицерика рассказывал…

— Кого? — обернулся Яков.

— Лектора-гипнотизера…

— Про Варченко?

— Да, про него. Если он жив, сведи его с генералом…

— Он жив. Я попросил одного товарища из петроградского ЧК за ним приглядеть…

— Это очень неплохо. Пусть Бехтерев с ним познакомится. Заодно шепни Владимиру Михайловичу, чтобы он к этому Варченко присмотрелся… Стоит он того, или просто языком мелет… Ну а если стоит, попроси генерала его к себе под крыло взять… Может, у них что-то и получится.

— Хорошо, Феликс Эдмундович. Я их сведу.

А сам подумал: «Хитер Дон Кихот. Никогда ничего просто так не делает».

Глебу Бокию как главе секретного отдела ВЧК полагался отдельный вагон — скромный, без чрезмерной аляповатой помпезности, которой грешили бывшие кочегары, плотники и мелкие чиновники, коих волна революции вынесла на самый верх… Кто был ничем, тот станет всем… Вот они и стали. Им бы вкуса еще немного, и скромности тоже не помешало бы. Но вагон Бокия был совсем не таким. Это понравилось Якову.

С владельцем вагона Блюмкин был мало знаком. Так, пересекались иногда и только. Однако Яков хорошо знал, что Глеб Иванович долгое время был личным секретарем Ленина, которого Яша видел всего однажды, и тот произвел на молодого чекиста огромное впечатление. Потому Блюмкин немного оробел, когда увидел нужный вагон на перроне Николаевского вокзала. Но виду, конечно, не подал, да и понял вскоре, что его робость совсем напрасна…

*****

Они ехали из Москвы в Петроград почти, как мы сейчас. Познакомились поближе, выпили, как водится, разговорились. И оказалось, что на многие вещи, происходящие в этом безумном мире, они смотрят похоже. И оба поняли, что, несмотря на различия в возрасте и положении, могут стать друзьями.

Вы же слышали о Яше Блюмкине? А Глеба Бокия помните? Конечно, сейчас даже фотокарточек от них почти не осталось… Постарались ретушеры — мастера, что тут скажешь… А ведь когда-то… Что? Помните? Да и как же их не помнить…

*****

Уже под утро, будучи изрядно навеселе, Яков рассказал Глебу о странном офицере, который в голодном восемнадцатом году так закрутил, завертел и увлек пьяную от власти и крови революционную матросню, что та готова была идти за ним хоть в Тибет, хоть к самому черту на рога…

— Варченко… Варченко… — задумался Глеб. — Кажется… Помню!

— Откуда? — удивился Блюмкин.

— Еще при царе книгу читал — «Доктор Черный»… Это же он, Варченко, написал… Погоди-ка…

Бокий закрыл глаза, сосредоточился и, вспоминая, медленно заговорил: «солнце повисло над самым горизонтом, когда Беляев с только что купленным в Петербурге пледом в руках вышел из вагона на маленькой

промежуточной станции Финляндской железной дороги. Снег, кое-где маячивший во время пути по сторонам полотна, здесь исчез и мелкий гравий, напитанный весеннею сыростью, мягко скрипел под ногами. Редкие лужи кое-где подернулись стеклышками льда под вечерним морозом, но самый воздух, казалось, дышал еще весенним теплом. Беляеву в его ватном зимнем пальто было не на шутку жарко. Не успел он дойти до конца усыпанной гравием платформы, как его со всех сторон обступили бритые скуластые финны в кожаных, собачьего меха шапках с меховым помпоном или пуговицей на темени, с закушенными на сторону короткими трубками…»

— Это что? — спросил Блюмкин.

— Это, Яша, он и есть. Барченко Александр, роман «Доктор Черный».

— И ты наизусть помнишь?!

— Видишь ли, Яша, у меня такая особенность. Если что-то когда-то видел, читал или слышал, то вспомнить могу. Память у меня хорошая. За то и Владимир Ильич меня ценит… Да и не только он.

— Вот бы мне так…

— Тренируй память. Читай, пересказывай, проверяй, снова читай и все

у тебя получится. Было бы желание.

— А какой он? — наконец решился Блюмкин.

— Кто?

— Ленин.

— Обычный… Только умный, в отличие от нас, — сказал Бокий и рассмеялся.

— А давай, Глеб Иванович, за его здоровье! — Яша потянулся за рюмкой.

— А давай! — согласился Бокий.

Выпили, закусили и поехали дальше, разговаривая о том и сем, и все больше и больше проникаясь уважением и симпатией друг к другу.

— Глеб Иванович.

— Что, Яша?

— А хочешь, я вас познакомлю.

— С кем?

— С Варченко.

— А почему бы и нет. Интересно. Роман мне его понравился. Очень понравился.

— Он и человечище замечательный… Вот увидишь… настоящий Калиостро. Не вру!

— Верю.

В Мраморном дворце, который еще в семнадцатом году был отдан Бехтереву под Институт мозга, никто, кроме самых близких профессору людей, не знал о пациентке по имени Юлия Струтинская. Зато многие знали, что в подвалах дворца есть отдельная запретная зона, куда вход разрешен только самому Владимиру Михайловичу да еще нескольким сотрудникам института, которые умели очень хорошо держать язык за зубами.

Среди студентов и аспирантов даже ходила байка, что там «старик» пытается создать Красного Франкенштейна. Армия таких гомункулов должна совершить мировую революцию, а в дальнейшем заняться созидательным трудом на благо победившего пролетариата.

Эта история, рассказанная вечером в общежитии, в комнатах первокурсниц, производила неизгладимое впечатление на молоденьких студенток. Подробности этого жуткого эксперимента, которые были тем ужасней, чем изощренней была фантазия рассказчика, заставляли девушек искать защиты у «опытных» старшекурсников и придвигаться к ним поближе, а иногда позволять им кое-что большее.

«…Всякий индивид, оказавшийся перед лицом подлинной или мнимой опасности, испытывает ощущение беспокойства, неуверенности и страха, что является естественной реакцией организма, старательно стремящегося к сохранению жизни. Индивидуальность ищет поддержки у себе подобных, при этом снимаются некоторые внутренние запреты…».

Лекцию читали на третьем году обучения и, конечно же, первокурсницы об этом не знали. Кстати, «опытные» старшекурсники этим бессовестно пользовались.

Никакого Франкенштейна, конечно же, не было. Хотя… это с какой стороны посмотреть.

В закрытую зону Бехтерев провел Якова Блюмкина, которого, как вы помните, он знал под фамилией Владимиров.

— Признаюсь, Константин, я не понял вашего желания наблюдать за пациенткой здесь. Я же вам говорил, что она уже практически освоилась и восстановилась. Ни студенты, ни преподаватели, ни даже медперсонал не заметил в ней признаков недуга. Мы уже трижды выпускали ее в свет. Разумеется, под пристальным присмотром…

— Она вспомнила?

— К сожалению, нет, — досадливо тряхнул гривой Бехтерев. — Но вы даже не представляете себе, Костя, как она быстро прогрессирует, — сказал ученый, закрывая за собой двери на ключ. — Это потрясающе и совершенно необъяснимо.

— Это хорошо?

— Конечно же! Да вы сами взгляните…

— А как же…

— Не беспокойтесь, — сказал Бехтерев. — Вокруг палаты в стены, в пол и потолок вставлены стальные листы. Они гасят все мозговые волны…

— То есть…

— Она вас не почует.

Они прошли по белому коридору и остановились у массивной, окрашенной так же в белое, двери.

— Она здесь? — спросил Блюмкин.

— Здесь, — кивнул профессор.

— А как?

— Ну, — сказал Бехтерев, — если вы так переживаете, то внутрь заходить я бы пока не рекомендовал… Вот, извольте сюда.

Владимир Михайлович увлек молодого чекиста за собой в небольшую темную комнатушку рядом. Здесь, на стене, на небольшом бумажном экране, словно в кинематографе, отражались внутренности соседнего помещения. Правда, все это было лишь иллюзией.

— Это мне один профессор оптики соорудил, — почему-то шепотом сказал Бехтерев.

— Камера Обскура? — так же тихо спросил Блюмкин.

— Все несколько сложнее, — сказал генерал. — Тут сложная система зеркал, и через преломление света… Впрочем, я в этом не сильно понимаю…

Но Яков его уже не слышал. На стене он увидел ее.

Она сидела в белой комнате, за белым столом, на белом стуле и читала книгу в коричневом переплете.

— А оптик тот не проболтается случаем?

— Вполне человек надежный, — заверил Бехтерев. — Зато теперь у нас появилась возможность постоянного наблюдения, без личного, так сказать, контакта.

— И что она читает?

— Это Блок. Саша мне как-то свою книжку подарил… Я ей рекомендовал, — сказал профессор и огладил бороду.

А Яков все смотрел и смотрел и не мог отвести взгляда от ее профиля.

Ничего не происходило. Бехтерев молчал, она читала, Яков смотрел. И вдруг она оторвалась от книги, повернула голову и взглянула Блюмкину прямо в глаза. Или Яше это только показалось? Однако он отпрянул, и ему отчего-то очень захотелось уйти из этой комнаты. Он отвернулся от экрана и заторопился наружу. Профессор последовал за ним.

— Так вы говорите, что она готова к обычной жизни? — спросил Яков в коридоре.

— Я так думаю, — не слишком уверенно сказал Бехтерев.

Блюмкин взглянул на профессора, и тот решительно кивнул:

— Готова.

— Хорошо, — Яков посмотрел на дверь той странной комнаты, словно хотел вернуться туда, но передумал.

— Владимир Михайлович, — сказал он, когда они вновь оказались в кабинете Бехтерева, — вы случайно не слышали о некоем Варченко?

— Как же! — тряхнул профессор гривой седых волос, уселся в свое рабочее кресло, поправил лежащие на столе папки и указал Блюмкину на стул напротив. — Конечно же, знаю. Александр Васильевич — очень интересный человек: настырный, въедливый, настоящий естествоиспытатель… Мы с ним еще в седьмом году познакомились. Помнится, заспорили о вегетарианстве… Помилуйте, как человек может обходиться без мяса… Силы-то, силы где он брать будет? В траве? А что собственно…

— Ничего особенного. Интересуюсь, — Блюмкин сел и вкратце рассказал, как познакомился с Варченко, естественно, опуская подробности.

— Это он умеет, — рассмеялся профессор. — Как-то, году эдак в восьмом… Хотя нет, это было в девятом. У Рерихов собирался… ну, наверное, это можно назвать кружком по интересам… Елена Ивановна собирала. Книги Блаватской, помнится, обсуждали. Был и Варченко с женой. Как же ее? Наталья — милая девочка… Так вот, тогда Александр Васильевич заявил, что никакой магии не существует, а оккультизм — это просто вздор. Елена Ивановна возмутилась, а Варченко, как аргумент, забавный эксперимент учудил, сделал там что-то, а потом и говорит: «Вам не кажется, что вода шумит, уж не трубы ли у вас прорвало». Мы слышим, и впрямь как будто вода. Николай Константинович только дворника хотел кликнуть, а вода уж в гостиную добралась и пол заливать стала, да бойко так. Женщины за туфельки обеспокоились, на диваны запрыгнули. Мы, мужчины, и те перепугались. А Варченко сидит, как ни в чем не бывало. «Что же вы, Александр Васильевич?» — Рерих ему, а он в ответ: «А чего такого?». И в ладоши — хлоп! Смотрим, а пол-то сухой. Не было никакой воды. Причудилось нам… А точнее, Варченко на нас наваждение навел.

— Как это? — не понял Яков.

— Да как на тех матросиков… Я думаю, что тут гипноз, но странный. Массовый. Хотя сам Варченко говорил, что гипноз тут совсем ни при чем… Мы с ним последний раз еще в пятнадцатом виделись, после его ранения. Как же он?

— В добром здравии. И на особом попечении…

— Понимаю… А знаете что, — встрепенулся вдруг Бехтерев и дернул себя за бороду. — Как же я не догадался…

— Что такое, Владимир Михайлович?

— А ведь то, что она вытворяет с людьми, очень похоже на эксперименты Александра Васильевича… Точно, похоже. Интересно… интересно.

Бехтерев раскрыл на столе толстую, в синем бархатном переплете, записную книжку, лежащую рядом с пухлой папкой «История болезни», достал из кармана халата карандаш, сказал: — Извините, я должен записать, — и что-то начал строчить на последних страницах книжки.

Блюмкин терпеливо ждал.

— Ну вот, — закончил Бехтерев, отложил книжицу в сторону и спрятал карандаш.

— Знаете, — сказал он Якову. — Мой учитель словесности, бывало, говаривал: тупой карандаш порой полезней острого ума, — и рассмеялся.

— А не может ли Барченко быть причастным к этой истории? — спросил Блюмкин.

— В каком смысле? — не понял профессор.

— А если она… плод неудачного эксперимента?

— Ну… — задумался Бехтерев. — Я рассматривал такую версию. И она мне кажется вероятной… Однако мне также кажется, что Александр Васильевич здесь ни при чем… Здесь было, если оно, конечно, было, воздействие несколько другого свойства. И к тому же, — он быстро пролистал историю болезни и вынул оттуда листок бумаги. — Вот, полюбуйтесь.

— Что это? — Блюмкин взглянул на непонятные карандашные линии.

— Это зарисовка. Зимой девятнадцатого нам выделили излучатель Х-лучей профессора Рентгена. Знаете?

— Да, — кивнул Яков, — знаю. Мне когда пули удаляли…

— Вот и хорошо, что знаете, — тряхнул бородой Бехтерев и продолжил: — Мы просветили голову пациентке… Это зарисовка. Вот, — ткнул он пальцем в пятнышко на рисунке, — видите?

— Вижу. И?..

— Конечно же, прибор несовершенен, и я могу ошибиться, однако это очень похоже на чужеродный предмет. В правой лобной доле.

— Вы уверены?

— Весьма вероятно. Признаюсь, я попытался вытащить его, но, к сожалению, не смог. Тот, кто его туда поместил, должен быть нейрохирургом высочайшего класса. Я таких даже не встречал, хотя всех нейрохирургов знаю.

*****

Вам когда-нибудь вводили раскаленную иглу в мозг? Нет? Но представить- то это вы можете?

Чтобы было понятней, представьте, что вы лежите на большом, покрытом белой простыней столе. Стены и потолок, кстати, тоже белые. Как и люди, что суетятся вокруг. Люди одеты в белые халаты и потому почти неразличимы на фоне стен и потолка. Но вы-то знаете, что они там есть, и знаете, что они хотят с вами сделать.

А еще у вас чешется кончик носа. Так свербит, что кажется — вы умрете, если не почешете его немедленно. Но приходится терпеть. Терпеть изо всех сил. А свербит все сильнее, и уже чешется между лопаток, потом на животе, а потом и вовсе в затылке. Именно. В затылке. С внутренней стороны черепной коробки. Потом начинает изнутри щекотать глазные яблоки, а вы лежите, как манекен, и ничего поделать не можете, ведь ваши руки широкими кожаными ремнями привязаны к столу. Как не рвись, оторваться не получится. Кстати, ноги привязаны тоже.

Отчего-то вы знаете, что с вами собираются сделать. Точно знаете. Наверняка. И это знание вам совсем не нравится. Вы даже видите, как самый главный из этих безлицых белых людей берет в руки ту самую иглу и начинает раскалять ее в огне спиртовки.

Кончик иглы быстро становится красивого малинового цвета. Безлицый доволен. Он что-то резко выкрикивает, и все вокруг начинают суетиться еще больше. А вы понимаете, что на вас надвигается нечто необратимое, нечто равнодушное и безжалостное.

И весь мир начинает медленно схлопываться, скручиваться, стягиваться, сжиматься в крохотную точку. Сосредотачиваться в кончике той проклятой иглы. Эта игла нацелена прямо в ваш правый глаз.

Она приближается.

Она заполняет собою все.

Вам страшно?

Зря.

Вы ничего не почувствуете. В мозге нет нервов. Мозг не знает боли. Ему все равно.

Яков посмотрел на профессора и спросил:

— Так вы считаете, что она из-за этого?..

— Не знаю, — сокрушенно вздохнул Бехтерев. — Не уверен даже, что там действительно что-то есть. И это не искажение аппарата. Мы еще только встали на путь познания тайн мозга, и ничего определенного пока сказать не можем. Так что на данном этапе любая гипотеза имеет право на существование… А почему вы заговорили про Варченко?

*****

Лекция, безусловно, удалась. Кузминкин понял это, когда увидел толпу возбужденных студентов, которые вывалили из парадной института, что- то бурно обсуждая.

— У него всегда так, — сказал Кузминкин Якову.

Они стояли поодаль от центрального входа в Мраморный дворец, стараясь не слишком привлекать к себе внимание.

— Я ему за это время сумел несколько лекций организовать, нужно же им с женой на что-то жить, — Кузминкин вздохнул. — Что там, в Москве-то, думают?

— Все решено уже, — ответил Яков. — Вчера сам Феликс велел средства выделить. Прямо в гостиницу мне телеграфировал. Интересовался.

— Ну вот и хорошо, — кивнул Кузминкин. — А то за это время только дважды паек выделяли, и то тушенкой, а Васильевич мяса не ест. Пришлось на рынке на рис и гречу менять, да и своим пайком делиться. Мне-то ненакладно, конечно…

— Все, все теперь будет по-другому, — улыбнулся Блюмкин и полез в карман. — Ты теперь официально курируешь Варченко. Приказ из главного управления уже пришел. Я сам под роспись передал. Так что, Степан, ты теперь за Василича головой отвечаешь. Понял?

— Понял, — кивнул Кузминкин.

— Вот, — протянул Блюмкин сложенные листки чекисту. — Дуй в контору, возьмешь машину и сегодня же перевезешь.

*****

Бехтерев был возбужден ничуть не меньше своих учеников. Его впечатлило даже не само содержание лекции. Тема знаний, оставшихся от погибших древних — «допотопных» — цивилизаций, всегда волновала Варченко, и он уже много лет носился с ней, как бабка со ступкой. Старого профессора привело в восторг то, как это лекция была прочитана.

— Александр Васильевич, поздравляю! — горячо тряс Бехтерев руку Варченко. — Мои бабуины, — так профессор именовал своих студентов, — аудитория не из легких. Тут же… Простите великодушно, я наблюдал за вами и вдруг поймал себя на мысли, что сам чрезвычайно увлекаюсь вашей подачей материала. Как точно вы завлекаете публику, как заставляете следить за ходом вашей мысли, как верно управляете вниманием слушателей. Мне даже показалось, что аудитория впала в некое странное состояние, похожее на трансовое… Почти триста весьма скептически настроенных, ну как все студиозусы в этом возрасте, бабуинов реагировали на ваши апп-арты словно единый человек. Сразу вспомнился Гамельнский крысолов. Если бы вы поманили их в реку, они бы последовали за вами. Потрясающе! Что же вы стоите? Присаживайтесь. В моем кабинете чувствуйте себя как дома, — и придвинул стул.

— Спасибо, Владимир Михайлович, — ответил Варченко, устраиваясь на стуле. — Я хотел бы поблагодарить вас за возможность выступить перед…

— Что вы, что вы! — перебил его профессор. — Информация, представленная вами, безусловно, интересна и многообещающа. Даже преподавательский состав в восторге. Нет, ну, конечно же, есть среди профессуры прагматики, да тот же Иванов-Смоленский, например, но даже он отнесся к вашей лекции весьма благосклонно.

— Признаюсь, — сказал Варченко. — В своих лекторских выступлениях я без зазрения совести использую ваши наработки. Ваша книга «Внушение и его роль в общественной жизни» произвела на меня потрясающее впечатление.

— Рад. Искренне рад… Но держать внимание такой массы народа, так долго и так увлекательно — это мастерство. А знаете что, — хитро взглянул профессор. — Знаете что…

Он вскочил из-за стола, достал с нижней полки пробирного шкапа старенький потрепанный фонограф, а из ящика стола фольгированный валик.

— Уверен, что это вам будет любопытно, — сказал профессор и сдвинул рычажок привода.

Валик закрутился, игла коснулась фольги, и из небольшого раструба фонографа послышалось скрипучее шипение.

— Терпение, — сказал Бехтерев, — сейчас…

И в этот момент из фонографа раздался душераздирающий женский крик.

— Вот, сейчас, — повторил Бехтерев спокойно.

Крик затих так же внезапно, как и возник. Несколько мгновений было слышно лишь шипение, а потом Варченко сумел разобрать, как из помех и щелчков все отчетливее и отчетливее стало проступать бормотание. Это был все тот же женский голос. Александр Васильевич прислушался.

— А?! Каково?! — через некоторое время воскликнул Бехтерев и гордо тряхнул бородищей.

— Что это? — спросил Варченко.

— Немецкий и французский я тут разобрал. Правда… — он немного замялся, — это старофранцузский… А вот здесь она говорит: «Этот пройдоха Кромвель не хочет казнить короля!» — это уже английский.

— Погодите-ка… Она произнесла «Дюн Хор»?!

— Да… кажется так.

— Чья это фонограмма? — заволновался Александр Васильевич.

— У меня есть пациентка…

— Я хочу ее видеть! — вскочил со стула Варченко.

— Всенепременнейше, — хохотнул профессор. — Но чуть позже… А пока, едемте ко мне, — и махнул рукой в сторону двери кабинета. — Наталья Петровна уже телефонировала: стол накрыт.

Варченко несколько замялся, но Владимир Михайлович решительно увлек его за собой.

— Тем более что у меня к вам есть весьма серьезный разговор.

На Каменном острове, в гостиной дома на набережной Малой Невки, собственного дома, который нынешние власти оставили профессору, заканчивался ужин. Наталья Петровна, жена профессора, прекрасно знала о вегетарианстве Варченко, а потому постаралась сделать так, чтобы гость остался доволен приготовленными блюдами. Надо сказать, ей это удалось.

Кроме самой Натальи Петровны и Варченко с Бехтеревым на ужине были дочь профессора Ольга и еще одна девушка.

«То ли племянница, то ли просто дальняя родственница», — подумал Варченко при встрече. В первый момент он заметил, как девушка ненадолго сосредоточилась, а потом взглянула на него удивленно. Это длилось всего мгновение, и Александр Васильевич не придал этому значения, тем более что Наталья Петровна сразу же пригласила гостя за стол, а Варченко чувствовал себя довольно проголодавшимся. Он, конечно, не подал виду, но прошедшая лекция прилично разрядила его. Организм требовал питания для подзарядки жизненных сил.

Весь ужин профессор, который при посторонних старался выглядеть требовательным и суровым, был в прекрасном расположении духа, шутил и балагурил. Расспрашивал гостя о жене и житье-бытье, сам рассказывал байки из жизни своих студентов и, разумеется, не называя имен и обстоятельств, о «чудачествах» своих пациентов.

— …представляете, — говорил он. — Машка-засранка, медсестричка наша, зачем-то принесла спички и оставила их в смотровой. Так этот господин спички умыкнул, волосы на голове дыбом взбил и поджег. Бегает по палате и кричит: «Аутодафе! Е эра ель гран инкисидор!»14. И где слова- то такие взял, он же книжек отродясь не читал.

— Ну, может, от заказчиков услышал? — предположила Ольга.

— А может, из прошлой жизни. Как индусы… — сказала Наталья Петровна.

— Индусы в реинкарнацию верят, — согласился Варченко.

— Но он-то не индус! — засмеялся Бехтерев. — Сапожником был до белой горячки! Так и сгорел бы, дурень, если бы Машка замешкалась да водой его не окатила.

Между тем Ольга положила вилку и нож на тарелку и вздохнула.

— Александр Васильевич, — сказала она. — Надеюсь, вам понравилась наша с мамой стряпня.

— Безусловно, — сказал Варченко. — Все чрезвычайно вкусно, — и с благодарностью посмотрел на Наталью Петровну.

— А я бы сейчас не отказалась от хорошей говяжьей котлеты, — возразила Ольга. — И почему вы не едите мяса? — посмотрела она на Барченко.

— Ольга… — мать с укоризной взглянула на дочь.

— Очень просто, — ничуть не смутившись, сказал писатель. — Это все солнце.

— Простите… — не поняла Ольга.

— Ну, — Барченко поправил очки, — надеюсь, вы не будете возражать, что

жизнь на земле существует благодаря той энергии, что дает солнце.

— Да, это так, — согласилась Ольга.

— Так же бесспорно вы знаете, что лучшими накопителями этой энергии являются растения, и в частности — злаки.

— Возможно, — кивнула Ольга.

— Еще в пятнадцатом году Нобелевскую премию вручили, — поддержал Бехтерев, — за открытие хлорофилла…

— Совершенно верно, — согласился Варченко. — Хлорофилл и является накопителем жизненной силы солнца, а следовательно, чтобы лучше напитать человеческий организм солнечной энергией, предпочтительно потреблять растительную пищу. Недаром те же самые индусы, особенно йоги, самые посвященные представители своего народа, совершенно игнорируют мясо…

— Те же буддисты… — вставила слово Наталья Петровна.

— Не совсем так, — тихо сказала «то ли племянница, то ли дальняя родственница».

Бехтерев при встрече представил девушку Барченко, но почему-то Александр Васильевич сейчас никак не мог вспомнить ее имя. Видимо, он в тот момент отвлекся, и имя просто пролетело мимо. Слово не воробей… Но он чувствовал себя от этого неловко и надеялся, что рано или поздно кто-нибудь из домочадцев этого гостеприимного дома обязательно обратится к ней, и тогда уж Барченко точно его запомнит…

— Что вы сказали? — переспросил Бехтерев.

— Это не совсем так, — чуть громче сказала девушка.

Все присутствующие с любопытством посмотрели на нее.

— Блюдо, которое попросил Будда перед тем, как уйти в нирвану, было

из отварной свинины, — девушка справилась со смущением. — И потом, полезные компоненты и кислоты, содержащиеся в мясе, необходимы организму. Они дают силы и подталкивают человека к развитию.

— Но йоги… — возразил Варченко.

— Йоги мяса не едят. Это верно, — сказала девушка. — Но ведь они и не созидают. Не создают. Не творят. Они пассивны. Они не развиваются. И чем тогда их жизнь отличается от смерти?

— А вы считаете, что жизнь это… — Бехтерев придвинулся ближе к столу, чтобы лучше слышать девушку.

— Но они работают, — практически одновременно с профессором сказал Варченко. — Только это работа не с внешним миром, а с миром внутренним.

— Жизнь — это развитие, — сказала девушка Бехтереву серьезно. — Это опыт. Накопление знаний и воплощение их в мир.

Она повернулась к Варченко.

— Согласна, — сказала она. — Внутренний мир важен, но согласитесь и вы, что если бы человечество развивало и преображало лишь его, то мы до сих пор жили бы в пещерах, если вообще жили бы.

— В точку! — воскликнула Ольга.

— И потом, — девушка положила свои столовые приборы на тарелку совершенно так же, как это недавно сделала дочь Бехтерева, но никто не обратил на это внимание. — Человечество создано всеядным. Наш организм прекрасно усваивает и растительную, и животную пищу. Не кажется ли вам, что несколько неправильно лишать его одной из частей естественного питания?

— Оленька, — сказала Наталья Петровна. — Там на кухне остались с обеда отбивные…

— Хм, — задумался Варченко. — В этом есть здравое зерно. Стоит подумать…

— Но в то же время, — улыбнулась девушка. — Вы, конечно же, были правы, когда сказали, что мир внутренний не менее важен для нас, чем мир внешний. И если человечество все свои силы направит исключительно вовне, то, боюсь, результат окажется не менее плачевным. Общество, которое может только потреблять, так же обречено. Ресурсы рано или поздно закончатся, и человечество вымрет. Как мне кажется, человеку необходим баланс между материальным и духовным.

— Золотая середина! — сказал Бехтерев.

— Так этому и учил Будда, — добавил Барченко.

— Только, наверное, многие это забыли… — вздохнула Наталья Петровна.

— Так можно мне отбивную или нет? — спросила Ольга.

— Ну, — сказала девушка. — Если организм просит, то почему бы и нет?

— Тогда, пожалуй, и мне, — сказал Бехтерев и рассмеялся.

Наконец ужин подошел к концу, и хозяйка дома получила свою добрую порцию похвалы и благодарности.

— Так о чем вы хотели со мной говорить? — спросил Барченко, когда Наталья Петровна подхватила тарелки и вынесла их из гостиной.

— Юленька, — обратился Бехтерев к своей «то ли племяннице, то ли дальней родственнице», — Вон там, — указал он на угол гостиной, — рояльчик притаился. Не хотите ли исследовать?

В углу гостиной, между банкеткой и тяжелой портьерой, и впрямь стоял небольшой салонный рояль под легким с белой бахромой покрывалом. Когда-то, в старые времена, он своими звуками славно веселил многочисленных гостей этого приятного дома, но после октября семнадцатого года о рояле почти забыли, хотя Наталья Петровна не реже

одного раза в месяц снимала с него покрывало и смахивала пыль с темной полировки.

— А и верно, — сказала Ольга. — Пойдем.

И Ольга увлекла девушку к инструменту.

«Надо запомнить — Юленька, Юля, Юлия», — подумал Варченко.

— Так вот, Александр Васильевич, — Бехтерев встал из-за стола. — Прошу в кабинет.

У дверей профессорского кабинета Варченко чуть задержался. Из гостиной слышалось робкое и не совсем гармоничное блямканье рояля. Словно за инструментом сидит ребенок, которому впервые позволили побренчать по клавишам. Ему и нравится то, что он слышит, и в то же время страшно — а вдруг нажмет куда-нибудь не туда, и рояль сломается.

— Юля, — хмыкнул Варченко и прикрыл дверь.

— Так вот, Александр Васильевич… — повторил Бехтерев…

Разговор оказался недолгим, примерно три четверти часа. И в самом его начале профессор Бехтерев предложил Александру Варченко место в исследовательском отделе института.

— Простите, Владимир Михайлович, — сказал Варченко, — предложение, признаюсь, лестное, но я должен вам напомнить, что у меня не окончен медицинский факультет…

— Но три курса вы экзаменовались? — перебил его профессор.

— Да, — кивнул Варченко. — С высшим балом.

— Вот и отлично! — воскликнул Бехтерев. — Считайте, что данный вопрос решен.

В гостиной раздавались дисгармоничные, корявые аккорды, и Варченко невольно поморщился. Профессор же, напротив, улыбнулся и закивал.

— Нужно сказать, что ваш опыт и ваши… так сказать… способности… необходимы институту, особенно в данный момент. Ученый совет института весьма заинтересовала докладная записка о необычной эпидемии, захлестнувшей север Кольского полуострова. Вам известен такой термин — «мерячение»?..

Новый аккорд бахнул невпопад.

«Бедный инструмент», — подумал Варченко.

Еще минут через двадцать Бехтерев пожал руку своего нового сотрудника.

— Конечно, Иванов-Смоленский возражал, — продолжил Бехтерев, усаживаясь в кресло. — Он у нас рефлексами занимается, но у самого они иногда подтормаживают, — засмеялся раскатисто, бородищей тряхнул. — Но когда узнал, что финансировать экспедицию будут из Москвы, причем с самого верха, и он согласился, но с условием.

— Так что, моя лекция на конференции… — предположил Варченко, садясь напротив.

— Совершенно верно. Ученый совет решил таким образом с вами познакомится. Могу вас заверить, что знакомство прошло успешно.

— И сколько времени у меня на сборы?

— Считаю, что к весне вы должны управиться, — профессор огладил бороду. — Экспедиция планируется длительная, так что желательно все предусмотреть.

Из гостиной вновь донесся аккорд и, как показалось писателю, на сей раз он был несколько гармоничней.

Несколько минут заняло обсуждение деталей экспедиции, возглавить которую и было предложено Варченко.

— Кольский и летом суров, — Бехтерев взглянул на карту обоих полушарий, висевшую на стене кабинета, карту старую, на которой еще были обозначены границы Российской Империи. — А вам там зимовать придется.

— Так база же в Мурманске будет, — сказал Варченко. — Думаю, справимся.

Между тем из гостиной раздавались уже мелодичные звуки. Варченко живо представил себе, как ловкие пальцы хорошего пианиста пробежали по клавишам недавно истерзанного дилетантом рояля. Несколько сильных слаженных аккордов — и по дому профессора Бехтерева полилась красивая мелодия.

— Ну… наигрался ребенок, — улыбнулся Бехтерев

— Это Оленька? — спросил Варченко.

— Да что вы, Александр Васильевич, — махнул на него ладошкой Бехтерев. — Олька с детства к музыке не пригодная — слон на ухо наступил. Это Юленька. Кстати, как она вам?

— В каком смысле? — не понял Варченко.

— Да в прямом. В самом что ни на есть прямом.

— Простите, я что-то запамятовал, кем она вам доводится?

— Пациенткой, — сказал Бехтерев. — И это второй вопрос, который нам надо обсудить.

А звуки музыки, словно набравший силы весенний поток, все текли и текли по комнатам этого когда-то шумного и веселого, а ныне совсем присмиревшего дома.

— Ее привезли к нам в институт, — говорил Бехтерев в такт мелодии, встряхивая седой гривой, — зимой восемнадцатого. Ретроградная амнезия. Полная. С потерей ориентации во времени и пространстве. И еще одна особенность, которая, пожалуй, уже по вашей части…

— Вы о чем? — Варченко поймал себя на том, что носком сапога отстукивает такты волнующей и несколько необычной мелодии.

— Понимаете… Стоило Юлии оказаться вблизи человека, как она, а на самом деле девушку зовут Юлия Струтинская, впадала в состояние, близкое к каталепсии, но имеющее особенность — это, скорее, каталепсия суггеста. Она словно раскрывает свое сознание и впускает в себя сознание другого человека. Это не слишком приятно для ее визави. Порой она вытаскивала на свет такие вещи, о которых человек не то чтобы забыл, а скорее, старался забыть.

— То есть?

— Ну… у всех у нас есть свои скелеты в шкапу, и не каждый готов этот шкап открывать… Надеюсь, понимаете, о чем я говорю…

— Кажется, я понял.

— Вот и славно, — сказал профессор и продолжил: — Знаете, я вчера Юлию привез сюда, и ее очень заинтересовал рояль. Раньше, а я могу это подтвердить, она его никогда не видела. Сегодня при вас я разрешил ей его изучить…

— Да, я помню.

— Те звуки, от которых вы морщились с полчаса назад… Это она… изучала. Теперь же, — Бехтерев указал рукой в сторону гостиной — Слышите? Она изучила. Вы же знаете языки?

— Да, знаю, — сказал Варченко. — Немецкий, финский, немного шведский, совсем плохо английский. На санскрите могу читать…

— Так вот, она сидела на ужине напротив вас. Уверен, что Юля теперь знает эти языки. Она, как губка воду, впитывает в себя все возможные знания…

— Но… как?

— Понятия не имею, — пожал плечами профессор и рассмеялся. Потом посерьезнел и сказал: — Дорого бы я дал за то, чтобы узнать, как она это делает.

— Признаюсь, — сказал Варченко. — Я сразу и не подумал, что Юлия не совсем… обычный человек.

— Два года, — Бехтерев нагнулся, отомкнул дверь тумбы стола и вынул оттуда пухлую папку. — Вот история болезни.

— Юлия Вонифатьевна Струтинская, — прочитал Александр Васильевич на титульном листе.

— Сейчас же вероисповедание не пишут. Только национальность, — ткнул Владимир Михайлович в соответствующую строку. — Мы ее русской записали, потому как черт ее разберет, что в ней за крови намешаны…

— Тысяча девятисотого года рождения. Ровесница века.

— Вот, изучайте, — указал Бехтерев на папку. — Два года проб и ошибок, удач и… Тут все.

— Но…

— Сейчас Юлия Вонифатьевна чувствует себя как вполне нормальный человек. Было нелегко, но мы с ней все же немало поработали, и теперь она — на вид — обычная девушка двадцати лет от роду. Может быть, немного странная, но… Вы же сами сказали, что не заподозрили в ней моей пациентки. Хотя… черт его знает, когда у нее рванет…

— За что же мне такое доверие? — Александр Васильевич с любопытством разглядывал папку.

— В своей лекции вы поминали древнюю науку… и потом, на фонографе… эка вы встрепенулись… Как вы называли?

— Дюн Хор, — сказал Барченко.

— Совершенно верно, — согласился профессор. — Вот здесь, — похлопал он ладонью по истории болезни. — Эти два слова упоминаются сто тридцать четыре раза.

— Как?! — удивился Александр Васильевич.

— А вот так, — сказал Бехтерев — Каждый ее, если так можно сказать, приступ заканчивается возгласом «Дюн Хор». Я себе голову сломал, пытаясь понять, что это значит… А тут вы, — профессор улыбнулся. — Мне кажется, что в России нет большего специалиста в этой области. Теперь я понимаю, что он был прав, когда рекомендовал вас в качестве опекуна Струтинской.

— Он?

— Да, — профессор взял папку и переложил ее на сторону Барченко. — Владимиров. Вы же его знаете?

— Костю? Конечно. Весьма интересный молодой человек.

— ВЧК очень заинтересован в этой девушке. Сам Дзержинский заинтересован. Ну да это не мудрено. Какой иностранный дипломат или агент сумеет скрыть свои тайны, если рядом окажется Юля, — Бехтерев заговорщически подмигнул своему новому сотруднику. — Кстати, все расходы на вашу экспедицию так же берут на себя чекисты. Так что можете не стесняться в средствах, — а потом добавил серьезно: — Главное, чтобы экспедиция принесла результаты.

Звуки рояля еще кружили в воздухе, когда Барченко и хозяин дома вышли из кабинета. Александр Васильевич зажимал подмышкой объемный сверток, сделанный профессором из прочитанных газет. В свертке была история болезни Струтинской, и Александру Васильевичу не терпелось познакомиться с ней поближе. Однако он был, как всегда, сдержан, подтянут и спокоен.

Юлия играла самозабвенно. Она закрыла глаза и погрузилась в странное состояние. Казалось, что руки ее живут совершенно отдельной от тела жизнью. Они перебирают клавиши то проворно, то с замиранием, и в результате неровного бега пальцев рождаются всполохи звуков и образов.

Рядом на банкетке сидели Ольга и Наталья Петровна. Дочь профессора прижалась к матери, обняла и, положив голову ей на плечо, тихо улыбалась, глядя в пустоту.

А Наталья Петровна сложила руки на коленях и плакала, совершенно не замечая, как слезы текут по ее щекам.

Варченко с профессором застыли на пороге гостиной и с интересом наблюдали эту картину, но тут задребезжал телефонный аппарат, и рояль умолк, а Ольга капризно скривила губки, оторвалась от матери и сладко потянулась.

— Ну зачем? — промурлыкала она.

— Что с вами? — Юля очнулась и взглянула на Наталью Петровну с тревогой.

— Это ничего, — улыбнулась хозяйка и прямо краем передника вытерла мокрое от слез лицо. — Это хорошо. Это просто мелодия душевная…

Бехтерев подошел к аппарату, снял трубку и проговорил:

— У телефона! Так… Хорошо… Отлично! Это снимает многие вопросы…

А Варченко разглядывал Юлю. С интересом. С большим интересом.

Она сразу поняла, что на нее смотрят, но сначала не подала виду. Потом все же решилась и взглянула Александру Васильевичу в глаза. Варченко нисколько не смутился, а вот во взгляде Струтинской он заметил сперва вызов, потом напор, а затем растерянность, которая быстро сменилась робостью и настороженным вопросом.

— Все будет хорошо, Юленька. Все будет хорошо, — тихо сказал Александр

Васильевич, и она почему-то поверила ему.

— Это Владимиров, — пояснил профессор, положив трубку на рычаги. — Документы на ваше попечительство оформлены. Сейчас за вами пришлют автомобиль. Наталья Петровна, надо бы собрать гостей в дорогу.

— Да-да, — заторопилась хозяйка. — Оля, помогай.

— Вам выделяют отдельный — на три спальни — нумер в «Астории», — продолжил Владимир Михайлович, глядя на Варченко. — Вашу жену и пожитки из дацана уже перевезли. Так Владимиров сказал. Еще с авто должен прибыть комиссар экспедиции, некто товарищ Кузминкин. Заодно и познакомимся с соглядатаем от ЧК.

— Я его знаю, — сказал Александр Васильевич. — Очень хороший человек.

— Что ж… — усмехнулся Бехтерев — Это неплохо. Юленька, — обратился он к Струтинской, — вы поступаете под покровительство Александра Васильевича. Сейчас поедете с ним. Не беспокойтесь, Александр Васильевич вас не обидит. Можете доверять ему так же, как мне.

— Я поняла, — тихо сказала Юлия и закрыла крышку рояля.

— Наталья Петровна! — покликал Бехтерев — Шубу, шубу не забудьте. Представляете, — тихо сказал он Варченко, — ее к нам доставили в одной шубе, прямо на обнаженное тело. Но не переживайте, Ольга одного с ней роста и комплекции, она согласилась поделиться своими нарядами, так что в одежде Юлия нуждаться не будет.

— Это не столь важно… — сказал Варченко.

— В наше время это очень важно, — не согласился Бехтерев — Юлия, передайте, пожалуйста, Наталье Петровне, чтобы из пайка муки дала. Килограмма четыре. И перловку пускай не забудет. Вам, — сказал он писателю, — на первое время хватит. И это тоже сейчас важно.

*****

Не прошло и четверти часа, как на бывший Каменный, а ныне — остров Трудящихся въехал автомобиль. Он немного поколесил по парку «Тихий отдых», проехал вдоль забора бывших великосветских дач, ныне — детской трудовой колонии, свернул на Западную аллею, вырулил на набережную Малой Невки и наконец подкатил к парадному входу особнячка.

Рядом с шофером восседал Кузминкин. Он легко выпрыгнул из авто, пролетел несколько ступеней лестницы и дернул за цепочку звонка. Послышался переливчатый звон колокольчиков, засов чуть слышно скрежетнул, дверь отворилась, и чекист увидел на пороге самого хозяина.

— Товарищ Кузминкин? — строго спросил профессор, видимо вспомнив, что когда-то носил звание генерала.

— Так точно, Кузминкин, — чекисту невольно захотелось вытянуться, расправить плечи и замереть по стойке смирно, но он вовремя себя остановил.

— Проходите, — освобождая проход, двинулся в сторону Бехтерев. — Мы вас ждем.

И Кузминкин шагнул в прихожую, а профессор прикрыл дверь.

— Вот сюда, — сказал Бехтерев, — и разуваться совсем не обязательно.

Чекист прошел по маленькому коридору, и профессор последовал за ним. Кузминкин открыл следующую дверь и вошел в довольно просторную прихожую. Здесь его ждали. Барченко с увесистым свертком подмышкой и узлом в руке Кузминкин узнал сразу и приветливо кивнул. Пожилая женщина держала у ног мешок, одна молодая сжимала в руках маленький чемоданчик-балетку, а вот другая…

Кузминкин встретился с ней глазами… и рванул вон из комнаты, словно его ошпарили кипятком. Он уперся головой в широкую грудь генерала, поскользнулся, едва не упал, но удержал равновесие и зарылся лицом в генеральскую бороду.

— Что с вами?! — в один голос воскликнули Ольга и Бехтерев.

— Степан Иванович, — тихо сказала Юля. — Не стоит, право слово. Я никому ничего не скажу.

Наталья Барченко ждала мужа в номере гостиницы «Астория». Сегодня утром, когда Наталья проводила Александра Васильевича на лекцию в Институт мозга, она даже не представляла, что уже днем сонное спокойствие дацана встревожит шумный визит ЧК.

Кузминкин влетел на второй этаж, громко стуча ботинками по деревянной лестнице, прогрохотал по коридору, заглушая пение лам в молельном зале, и постучал в дверь их с Александром Васильевичем обиталища.

— Наташа, собирайтесь! — сказал он молодой женщине, когда та отворила дверь. — Вы переезжаете.

— Тише, — сказала Наталья. — Служба идет.

— А-а… — отмахнулся чекист. — Они в своей нирване ни черта не слышат.

И деловито начал помогать растерявшейся Наталье паковать нехитрый скарб.

Потом была поездка по Петрограду в авто. Потом — эти шикарные апартаменты, после скромной комнатушки в дацане показавшиеся Наташе великолепными и роскошными. Потом Кузминкин убежал, а она осталась одна.

Некоторое время она потратила на то, чтобы разложить их с Александром Васильевичем немногочисленные пожитки — заодно и номер оглядела. Он был действительно внушительным — с балконом, гостиной, тремя спальнями и большой ванной комнатой. Номер произвел на Наташу сильное впечатление. Особенно ее поразило то, что в ванной из крана бежала горячая вода.

Как только женщина закончила с вещами, она снова поспешила туда, разделась, с огромным наслаждением забралась в большую чугунную ванну и погрузилась с головой в горячую воду. Вынырнула и рассмеялась. Такого наслаждения Наташа не испытывала давно.

Через некоторое время тело ее расслабилось и глаза невольно закрылись. Она даже задремала, разнежившись в чуть остывшей воде, потому не услышала, как Варченко с Юлией зашли в номер.

Кузминкин дотащил мешок с перловкой до дверей, опустил его на пол, вручил Варченко ключ, попрощался с писателем, покосился на Юлю и быстро убежал, сославшись на то, что авто ждут в главном управлении ПетроЧК.

Варченко недолго повозился с замком, и они с Юлией вошли в их новое жилище.

— Наташа! — позвал писатель. — Наташенька!

— Она не слышит, — сказала Юля. — Она очень занята. Вон там, — рукой указала в сторону ванной комнаты и решительно сама пошла в том направлении.

Варченко поспешил за ней.

Девушка распахнула дверь, и Александр Васильевич увидел жену, безвольно лежащую в переполненной ванной.

— Наташа! — испуганно закричал он.

— А! Что! — воскликнула Наташа и резко, так что вода выплеснулась на мозаичный пол, приподнялась.

— Уф… — выдохнул Варченко. — Как же ты меня напугала…

— Все хорошо, — сказала Юлия уставившейся на нее испуганной женщине.

— Вот, — сказал Александр Васильевич. — Это Юлия Струтинская. Она будет жить с нами.

— Очень приятно, — машинально проговорила совсем растерявшаяся Наталья Варченко.

— И еще, Наташенька, — весело сказал писатель. — Помнишь шубу, что тебе Елена Рерих подарила?

— Да… — неуверенно сказала Наташа, не спуская глаз с Юлии.

— Ты не поверишь… но она вернулась.

глава 6

Когда суматоха с неловким знакомством, с распаковкой привезенных Варченко продуктов и вещей, с ужином, который условно можно было назвать праздничным — новоселье же! — поутихла, Наташа, сославшись на усталость, ушла в спальню, а Александр Васильевич, наконец-то, смог задать Юле вопрос, который давно вертелся у него на языке:

— Юлия Вонифатьевна, скажите, откуда вы знаете про Дюн Хор?

— Про что? — непонимающе посмотрела на него Юля.

— Простите, — Александр Васильевич раскрыл папку истории болезни. — Но профессор Бехтерев сказал, что здесь упомянут «Дюн Хор». Вами упомянут, — посмотрел он на девушку. — Сто тридцать четыре раза. Что вам известно о Древней науке?

— Древней науке? Что это? — Юля не стала отводить взгляда, и Варченко понял, что она не врет.

— Как же так? — пожал он плечами. — А разве профессор вас не спрашивал об этом?

— Я такого не помню.

— Как же так…

— Я, кажется, понимаю… — сказала Юля после небольшой паузы, повисшей в номере гостиницы «Астория».

— Что?

— Я понимаю, почему эти слова ни о чем мне не говорят, — Юля встала, подошла к окну, отдернула занавеску и вгляделась в ночную темноту. — Когда я… Когда у меня наступает то состояние… Ну, профессор вам, наверное, об этом говорил. Я словно выпадаю… Перестаю быть… Теряю сознание и не могу отвечать за то, что делаю или говорю.

— Владимир Михайлович сказал, что вам удалось подчинить свой дар…

— Не подчинить, — девушка повернулась к Варченко. — Не допустить провала… выскальзывания из реальности — так он это называл. Он научил меня переключать внимание и сосредотачиваться на отстраненном предмете или понятии, и тогда я могу оставаться собой… теперешней, — добавила она.

— Теперешней? — переспросил с интересом Варченко.

— Ну да… той, которая сейчас… здесь…

— Вы хотите сказать, что были когда-то не здесь и не сейчас?

— А разве вы всегда здесь и сейчас? — вопросом на вопрос ответила Юлия.

— Ну… — задумался Александр Васильевич. — Наверное, вы правы. Иногда я думаю о будущем… иногда живу воспоминаниями прошлого…

— Но ведь прошлого уже нет, а будущее…

— Кто в наше время может думать о будущем? — это сказала сонная Наташа, которая выглянула из спальни.

— Наташенька, — встрепенулся Варченко. — Мы тебя разбудили?

— Да нет, — сказала Наташа.

Ей просто приснился дурной сон, и она в испуге вскочила с постели и тихонько выглянула в гостиную. Юля стразу почувствовала тревогу и даже уловила смутные отрывки того дурного сна. Волна подкатила, но Струтинская сумела перевести внимание на папку с историей болезни, лежащую перед Варченко, и удержать себя в руках.

— Просто я подумала, — сказала Наташа, — что уже поздно, а вы, Юля, устали, наверное. Давайте спать. Утро вечера мудренее.

— Хорошо, — поспешно согласилась Юля. — Давайте спать. Спокойной ночи, — сказала Александру Васильевичу, кивнула Наталье и пошла в свою спальню.

А Варченко с интересом посмотрел ей вслед, а потом умоляюще взглянул на жену.

— Наташенька, солнышко, я немного задержусь… Тут, — кивнул он на папку, — кое в чем разобраться надо… А ты ложись. Не беспокойся…

Так они и познакомились. Въедливый, дотошный, увлеченный и немного чокнутый естествоиспытатель и сумасшедшая, с точки зрения революционных масс, девушка. Они, как никто другой, чувствовали этот мир, а он далеко не всегда был приятным на ощупь. Впрочем, как говорится, на вкус и цвет товарищей нет. Но они сумели. Они стали товарищами.

Наташа, жена Александра Васильевича, конечно немного понервничала. Это было в самом начале. Ну и как может отнестись женщина к тому, что рядом с ее мужчиной появляется интересная девушка? Но вскоре она поняла, что у мужа со своим секретарем, а Юлию оформили в институте как секретаря начальника экспедиции и даже выделили зарплату и паек, исключительно деловые отношения. И никаких более.

А когда Александр Васильевич рассказал жене историю Струтинской и доходчиво объяснил, как им с Наташей повезло, просто посчастливилось оказаться причастными к данному феномену, тревога и вовсе пропала.

Почему-то ей не было страшно находиться рядом с Юлией. Наташа теперь знала, что, возможно, для Струтинской она — открытая книга. Но в ней жила уверенность, что в жизни ее нет ни одного испачканного листа и нет никаких оснований опасаться за свои тайны. Она была права.

Юлия сразу «просветила» Наташу. Для нее не составило труда ощутить себя обнаженной женщиной, сидящей в горячей воде ванной и растерянно смотрящей на влетевшего без стука мужа, который привел с собой в их новое, еще не обжитое, внезапно свалившееся на голову жилище совершенно незнакомую девушку.

Струтинскую слегка кольнул чужой испуг, потом повеяло удивлением, стыдом, легким возмущением, но все перебила вспышка интереса и желания разобра ться в ситуации.

— Она может взять себя в руки, — отметила Юлия и подумала, что Наташа ей нравится.

И действительно, они очень быстро нашли общий язык и стали подругами. А уже через несколько дней Наташа вдруг ощутила, что ей почему-то не хватает Струтинской. Это случилось, когда Юля с Александром Васильевичем задержались на работе. Подготовка экспедиции на Кольский полуостров шла полным ходом…

— Представляете, — рассказывал Варченко своим женщинам за ужином, — в докладной записке местного доктора говорится о том, что весь север Кольского полуострова, в районе Ловозера и Сейдозера, поразила странная болезнь — полярная истерия. Или, как назвал ее Мицкевич в своих исследованиях — мерячение.

— Это что-то заразное? — спросила Наташа, накладывая Александру Васильевичу перловой каши.

— Пока судить трудно, но навряд ли, — Варченко перемешал кашу с топленым маслом, целую крынку которого подарил Кузминкин на новоселье.

— Это психическое расстройство, — сказала Юлия.

— Совершенно верно, — подтвердил писатель. — Тут что-то посложнее микробов и бактерий. Понимаешь, Наташенька, тут целые деревни вдруг ни с того ни сего срываются с места и бредут в сторону севера. А то и того интереснее — к доктору обратился лектор, которого из Петрозаводска направили к лопарям, ну… местным… аборигенам, то есть, лекции- разъяснения читать о том, что в стране делается… У-у-у… Горячая!

— А вы подуйте, Александр Васильевич, — Наташа, словно маленькому, вытерла платочком губы Варченко. — Вы подуйте.

— Так вот про лектора, — продолжил Варченко, после того, как прожевал и проглотил первую ложку каши. — Он к Ловозеру приехал, там поселение лопарское. Лекцию читает, разъясняет, так сказать, политику партии и правительства республики и вдруг замечает, что слушатели себя странно ведут…

— Ну, конечно, они были внимательны, — сказала Юлия, которая уже слышала эту историю 8 институте на заседании ученого совета, куда была допущена как секретарь руководителя предстоящей экспедиции.

— Да. — кивнул Варченко. — Слушали внимательно. Но, представляешь, Наташенька, лектор заметил, что аборигены начинают повторять его, лектора, движения. Тот рукой махнет, и они машут, тот на стуле поерзает, и они ерзать начинают… Сначала один, потом двое, а потом и все обезьянничать начали. Причем как мужчины, так и женщины… — естествоиспытатель отправил еще одну ложку каши в рот и сосредоточенно принялся жевать.

— И ведь что забавно, — словно подражая манере писателя, сказала Юля, пока Александр Васильевич жевал перловку, — оратор лекцию укоротил, да завершить поскорее захотел. «Да здравствует пролетарская революция!» — говорит и руками вот так… кверху… И они… так же. А он — «Да здравствует рабочий класс!», и опять руками… И они… «Да здравствует товарищ Ленин!», и они ему хором — «Ленин!».

— А он им, — Варченко зацепил ложкой еще каши и, как дирижерской палочкой, помахал ею в воздухе, словно показывая движения лектора. — «Вперед, товарищи, к победе мировой революции!», а они ему — «К победе революции!», и так же руками машут…

— Осторожней, Александр Васильевич, — сказала Наташа. — Всю перловку просыплете.

— Ага… — спохватился писатель и отправил ложку в рот.

— Ну, лектор совсем растерялся, — подхватила рассказ Юля. — Бочком- бочком, да вон из чума-читальни… А лопари за ним.

— А он им — «Что с вами?!», — сказал Варченко.

— А они ему — «Что с вами?!», — сказала Юля.

— А он им — «Отстаньте от меня!», — сказал Варченко.

— А они ему — «Отстаньте от меня!», — подыграла Струтинская.

— А он — «Помогите!».

— А они ему — «Помогите!».

— Лектор — бежать, — Александр Васильевич вскочил из-за стола и принялся показывать, как бежал незадачливый лектор.

— А они, — Юлия так же увлеклась игрой, — бежать за ним.

— Он выдохся и сел, — присел писатель на стул.

— А они присели рядом, — Юля плюхнулась на небольшой диванчик.

— Так они его до самого села и гнали, — закончил Варченко и вздохнул.

— Да вы прямо настоящий театр устроили, — рассмеялась Наташа и захлопала в ладоши.

— А каша нынче удалась, — Варченко чмокнул жену в лобик, как обычно детишек чмокают. — Спасибо.

— Это потому, что вчера… я училась готовить, — сказала Юля. — Она и подгорела. А сегодня Наташа готовила…

— Да будет тебе, — махнула на нее Наташа. — И ты научишься.

На самом деле это могло показаться смешным. Люди, попавшие под влияние синдрома, будто теряли себя, утрачивали волю, становились зеркальным отражением других людей и друг друга. Говорили на непонятных языках и беспрекословно исполняли любые, даже самые нелепые команды. Вот только Юле от этого было грустно.

Что-то роднило ее с этими людьми, ведь она тоже в любой момент может стать таким же зеркалом. Она была благодарна Бехтереву за то, что ему хватило выдержки, сил и терпения, хватило желания и умения, чтобы научить ту испуганную, совершенно не понимающую — где она, кто она, зачем она? — растерянную девушку обуздать свой буйный дар, так похожий на проклятие.

Владимир Михайлович был большим умницей.

— Вы же не понимаете, — сказал он ей однажды. — Вы же чудо природное! Вы совесть ожившая! Любой, кто приближается к вам, смотрит не на вас, он смотрит на себя, и это дает ему огромный шанс все исправить. Очистится. Принять все, что ему дает этот мир…

Она действительно не понимала. Совесть или что-то там еще… это было неважно для нее. Юле гораздо важнее было понять — что оно такое? Именно так. В среднем роде. Она осознала, что она — женщина только через полгода. Признала, что ее зовут Юлия через девять месяцев. Поняла, что за чехарда творится вокруг, какая революция, какой «мы наш, мы новый мир построим», только через год своего пребывания в Институте мозга.

Что творила она сама все это время, ей потом рассказала та самая Маша- медсестричка, над которой так любил подшучивать профессор.

— Вы, барышня, — говорила Маша, вытирая влажной губкой ее пристегнутое к больничной кровати тело, — чудачества свои заканчивайте. Это я к разным штукам-дрюкам привычная, да профессор и не такого в своей жизни повидал, но других-то пожалели бы. Вон доктора Мясищева от вас так пугнуло, что дамская истерика с ним приключилась. Насилу отпоила его, а то ведь рыдал навзрыд.

Потом Юлю перевели в подвал, в специально оборудованную палату, и стало легче. Тот гомон из обрывков чьих-то мыслей, лоскутков чужих чувств, ощущений и внезапных видений, что все это время терзал ее, резко затих. Смолк. Растворился в небытие, как только за ней закрыли стальную дверь. И началось выздоровление. Так, во всяком случае, посчитал профессор.

Пусть ему. Он хороший человек, и Юлии совсем не хотелось его расстраивать. На самом деле выздоровления не было. Только передышка. Это позволило девушке сосредоточиться на себе, а не отвлекаться на разные мелочи типа ревматических болей в коленях, что испытывала та же Маша, но скрывала ото всех в страхе, что может потерять работу. Или галлюцинации старика-шизофреника из соседней палаты, который мнил себя султаном Стамбульским и в своих видениях не вылезал из гарема. Кстати, благодаря ему, Юля осознала себя женщиной.

Здесь, в подвале, было тихо. По-настоящему тихо. Это позволяло анализировать и сопоставлять и приводило Юлю к неутешительным выводам. Однажды она поняла, что выздоровление в данном случае невозможно. Она просто была такой. Это была ее жизнь, ее естество. Ей с этим нужно было смириться.

Почему? Зачем? Как все это происходило?

На эти вопросы пусть отвечает профессор. Она же решила приспособиться к своему состоянию, привыкнуть к нему, начать контролировать. Самой решать, кого впускать, а кого не впускать в свое естество. Научиться выживать в этом странном, отчего-то совсем непривычном для нее мире.

Надо отдать должное Бехтереву. Он ей очень помог. Каждый день он возвращал ей себя. Потихоньку, по чуть-чуть, по капельке. И вскоре дело пошло. Они старались, и старания были не напрасны. Только одно осталось и для нее, и для профессора загадкой — как она оказалась в том доме на черной лестнице, где нашел ее дворник Околесин, и что с ней было до этого. Сколько они ни бились, сколько ни старались — стена оказалась неприступной. В остальном же, как говорил Бехтерев: «Прогресс! Большой прогресс!»

Прошел еще год, и теперь она оказалась здесь. В семье этого странного человека, которого она… впрочем, об этом ей еще предстояло подумать…

Она ходила по улицам, уже не боялась встречных прохожих и редких автомобилей, разговаривала в институте с докторами. И хоть доктор Мясищев, да и некоторые другие врачи и персонал старались избегать встречи с ней, другим людям ее зажатый в крепкий кулак дар или, если хотите, проклятье, ничуть не мешал. Просто она научилась закупоривать в себе джина, который все же иногда норовил вырваться из бутылки, но с каждым днем становился все слабее.

Она казалась нормальной. Во всяком случае, с точки зрения живущих в этом мире людей. Она вела себя совсем как девушка ее возраста. Она даже могла зайти в магазин и купить себе что-нибудь, благо зарплата секретаря ей это позволяла.

Единственным неудобством, с которым ей пока не удавалось справиться, была толпа. Однажды они с Барченко оказались вовлеченными в демонстрацию, посвященную годовщине Октября…

Юля давно не испытывала такого прорыва эмоций и разгула страстей, и от этого ей было очень не по себе. Но Барченко вовремя заметил, что его подопечной стало плохо, вырвал ее из возбужденной толпы и увел в тихую подворотню, где Юля смогла отдышаться.

— Ну почему?! — посмотрела она на Александра Васильевича с надеждой точно он знал ответ на этот вопрос.

— Тише, Юленька, тише, — Варченко поддерживал несчастную девушку и чувствовал, как ее трясет. — Потерпи, милая. Может, на Кольском и найдем ответы. Потерпи. Я очень хочу тебе помочь. Очень. Да ты и сама, наверное, это чувствуешь.

— Не чувствую, — призналась Юля. — Вас не чувствую.

— Как?! — удивился Варченко.

— Я и сама не знаю, — Юля немного пришла в себя, и они пошли дальше, стараясь обойти шумную демонстрацию.

— Тогда, у профессора дома, — с каждым шагом прочь от скопления людей девушке становилось лучше. — Вы же помните нашу встречу. Я не смогла вас прочитать. Совсем не смогла.

Варченко с интересом взглянул на Юлию. Теперь он понял. Он вспомнил тот удивленный, вперемешку с растерянностью и страхом взгляд, который был у девушки при их первой встрече.

— Как ты думаешь — почему? — спросил Александр Васильевич. — И откуда все-таки ты знаешь про Дюн Хор? Откуда?

— Может быть, — улыбнулась Юля, — Кольский подскажет?

А подготовка к экспедиции шла семимильными шагами. ВЧК выделило приличные деньги, и Кузминкин, который был назначен не только комиссаром, но еще и завхозом экспедиции, осваивал эти средства.

Он очень переживал. Не силен он был во всей этой бухгалтерии, а начальство требовало точного отчета за трату каждой копейки: квитанции, чеки, расписки, дебет и кредит, приход и расход… От цифр и бумажек чекисту порой становилось дурно. Голова шла кругом, и Кузминкину снилось по ночам, как он тонет в бескрайнем бумажном океане. Он изнемогал.

Неожиданно помощь пришла, откуда он и не ждал.

Наташа Варченко. Так ее звали.

Она живо взялась помогать Степану Кузминкину, и надо сказать, помощь оказалась весьма кстати. Практически все подсчеты, сведение баланса и прочую рутинную бумажную работу Наташа взяла на себя. С ее легкой руки все начало налаживаться, а их роскошный номер в гостинице превратился в штаб.

Кузминкин же целыми днями мотался по складам и магазинам в поисках теплой одежды, крупы, муки, веревок, сапог и топоров, которые могли пригодиться экспедиции.

— Э нет, Александр Васильевич, — возражал он Варченко, который возмущался количеством предназначенных для закупки спичек. — Не скажите. Вот спичка — тьфу, дрянь. А где вы ее в тундре возьмете?

— Чушь! Отсыреют спички, и что тогда? А денег на более важные вещи может не хватить, — стоял на своем Варченко.

А Наташа носик поморщила, лобик напрягла и сказала:

— Степан Иванович, а если вместо спичек закупить кресало да кремень. Дешевле же обойдется, да и надежней. Сырости камень не боится.

— Ой! — смутился чекист. — А как же я-то не подумал?!

Наташа оказалась важным членом команды, и Бехтерев не стал возражать против того, чтобы включить ее в штат экспедиции, в качестве лаборанта и счетовода.

Вообще у профессора с Варченко сложились весьма доверительные отношения. Владимир Михайлович был доволен своим новым сотрудником. Помимо подготовки экспедиции, на которую, признаться, не отважились его коллеги по институту, предпочитая оставаться в благоустроенном Петрограде, а не кормить гнус в далекой тундре, Варченко предложил профессору провести серию экспериментов по весьма интересной теме. И профессор дал свое разрешение и даже решил сам поучаствовать в некоторых опытах.

Александр Васильевич пригласил своего давнего приятеля, очень известного в ту пору дрессировщика — Анатолия Анатольевича Дурова. Тот с удовольствием согласился помочь естествоиспытателю в его опытах и пришел в институт с песиком Пикки.

— Смотрите, Владимир Михайлович, — говорил Варченко профессору, когда дрессировщик начал работать со своим питомцем. — Насколько собака точно и радостно выполняет команды человека.

— Да, — согласился Бехтерев. — Такое чувство, что они с Анатолием Анатольевичем составляют единое целое…

— Именно, — согласился Варченко и обратился к Дурову — Толя, а вы можете теперь ни жестом, ни словом не проявлять себя, а мысленно попробовать руководить собакой?

— Хм, — сказал Дуров. — Попробую…

— Просто сядьте и попытайтесь сосредоточиться на какой-либо команде.

— Хорошо, — Анатолий Анатольевич уселся на стул, стоящий среди комнаты. — Пикки, — позвал он пса, и тот, радостно замахав пушистым хвостом, уселся у ног дрессировщика.

— Смотрите, Владимир Михайлович, — тихо сказал Варченко.

Дуров сидел неподвижно. Пикки некоторое время внимательно смотрел на Дурова, затем лег, потом снова сел, но вдруг встал на задние лапы и сделал пируэт. Потом отошел от дрессировщика в угол комнаты и лег там, свернувшись калачиком.

— Все точно! — воскликнул Дуров.

— Вот видите, — сказал Варченко профессору. — Мне представляется, что электромагнитные волны, которые рождает мозг во время формирования мысли, могут улавливаться другим мозгом и приниматься как команда к исполнению.

— Телепатия? — Бехтерев посмотрел на собаку, затем на дрессировщика. -

А вы как думаете, Анатолий Анатольевич?

— Я сосредотачивался на команде, как велел Саша, простите, Александр…

Мне кажется, из этого может получиться очень забавный номер…

— А вы, Юлия Вонифатьевна, — повернулся профессор к Струтинской, которая все это время тихонько сидела в сторонке и записывала этапы проведения эксперимента. — Что думаете по этому поводу?

— Я? — Юля оторвалась от дневника наблюдения.

— Да, — сказал Бехтерев.

Немного помолчав, она вдруг спросила:

— Александр Васильевич, а можно между собакой и человеком поставить вон ту ширму?

— Отчего же нельзя, — Барченко выполнил просьбу своего секретаря.

Между Дуровым и Пики оказалась легкая белая ширма.

— Интересно, — огладил бороду Бехтерев.

— Толя, — обратился к дрессировщику Александр Васильевич. — Давайте-ка еще раз и в той же последовательности.

— Да легко, — ответил Дуров и сосредоточился.

Прошло некоторое время, но, сколько не напрягался дрессировщик, Пикки все так же лежал в своем углу.

— Александр Васильевич, — тихо сказала Юля. — Уберите, пожалуйста, ширму.

Варченко свернул ширму и поставил ее к стене.

Практически сразу пес вскочил со своего места, подбежал к Дурову и радостно выполнил все команды по второму разу.

— Спасибо, родненький, — заулыбался мокрый от натуги дрессировщик и потрепал по загривку понятливого пса.

— Вы думаете, все дело в ширме? — спросил Бехтерев.

— Навряд ли, — покачал головой Варченко. — Мне с трудом представляется, что ткань смогла бы задержать мозговые волны. Тогда почему?

— Мне кажется, — сказала Юля. — Что дело вовсе не в этом…

— Погодите, — остановил ее Александр Васильевич. — Толя, ты можешь еще раз проделать то же самое.

— Саша…

— Понимаю. Тяжело. Вижу, что устал… Ну, пожалуйста, это очень важно. Ради науки.

— Ну если ради науки…

И в третий раз умница-песик исполнил все мысленные приказания Дурова.

— Я понял! — радостно сказал Варченко, который все это время внимательно наблюдал за дрессировщиком. — Толя, дай мысленно псу команду «Лежать!»… Ага… лег. А теперь, пожалуйста, отошли его обратно в угол. Угу… все сходится.

— Вы о чем? — спросил Бехтерев.

— Когда Анатолий дает про себя командует «Лежать!», у него едва заметно поднимается левая бровь. Толя, будь так любезен… Вот видите! А когда он дает команду «Место!», уголки рта опускаются чуть вниз.

— А ведь так оно и есть, — согласился Бехтерев.

— Значит, пес, видя эти изменения на моем лице, — с интересом взглянул Дуров на Пикки, — воспринимает их как полноценную команду.

— Ну, — развил эти умозаключения Бехтерев. — Может не только лицо, но и взгляд, и микроскопические изменения в теле. Совокупность факторов…

А Юля… она углубилась в свои записи, стараясь не мешать ученым делать выводы из данного эксперимента, и только тихонько улыбалась.

*****

Пока Кузминкин добывал необходимое снаряжение, а Наташа осваивала нелегкую профессию счетовода, Александр Васильевич провел еще одну серию экспериментов. После опытов с Дуровым он не оставил своей идеи, что мозг, подобно радиопередатчику, генерирует поток волн, которые при определенных условиях и достаточном старании можно уловить и расшифровать. Ведь если это получалось у Юлии, то, значит, может получиться и у других. И тогда «феномен Струтинской», как называл это Александр Васильевич, может быть разгадан и подчинен воле любого человека.

Как всегда в беспокойное время, когда у народа нет уверенности не то что в будущем, но даже в завтрашнем дне, когда совсем непонятно, то ли через неделю хлеб будет стоить в два раза дороже, то ли его не будет совсем, когда старые, привычные схемы жизни перестают действовать, а устои рушатся, когда постоянно в воздухе носится ощущение тревожности, нервозности и растерянности, тогда, словно по мановению волшебной палочки, из всех щелей начинают лезть всяческие гадалки и гадатели, ясновидцы и спириты, готовые с радостью паразитировать на страхах обывателя и набивать себе карманы, пользуясь доверчивостью граждан.

В Питере зимой двадцатого года таких салонов «колдуний в третьем поколении», «ясновидящих древней египетской школы» и «наследников вавилонских тайных посвящений» было хоть пруд пруди. Среди этой пестрой братии вполне мог оказаться человек, который помог бы Варченко разгадать тайну Юлии Вонифатьевны.

В «Петроградском вестнике», частной газетке объявлений, между объявлением «Сифилис. Венерич. Мочепол. Доктор Эльцис» и «Вспомоществование в родах и акушер. Половые. Нервные. Доктор Л. Ж. Микицинский», было помещено объявление следующего содержания: «Только одну неделю! Институт по изучению мозга и психической деятельности приглашает для экзаменации и документального подтверждения своих экстраординарных способностей всех лиц, обладающих даром предвидения, ясновидения и проч. Время приема заявок — ежедневно с 12.00 по 18.00» и номер кабинета в Мраморном дворце.

Газетка была не из многотиражных.

— Ничего страшного, — сказал на это Варченко. — Если у человека есть способности, он это объявление увидит и, скорей всего, придет.

Александр Васильевич оказался прав. Неизвестно какими путями, но слух о том, что Институт мозга, может дать «железную» бумагу всем питерским колдунам и ведьмам, такую бумагу, что даже фининспектору показать можно будет, моментально разлетелся по городу. А следом полетел другой слух — о том, что без справки из Института мозга ЧК будет арестовывать гадалок и провидцев и выселять их из города…

— А мы что? Мы ничего, — пожимал плечами Варченко и при этом заговорщицки перемигивался с Кузминкиным.

И народу в назначенное время пришло много. Даже очень много.

Юлия, которая записывала многочисленных ведьм, потомственных гадалок, спиритов и прочих, сразу стала делить всех этих людей на несколько категорий.

Сумасшедших, которые свободно общались с духами убиенной венценосной семьи, а так же с архангелами и даже самим господом богом, она заносила в один список — лично для профессора Бехтерева. Он как раз собирал материал для новой книги.

Заблуждающихся, которые искренне верили в свою исключительность, но, к сожалению, были обычными людьми. Таких Юля отправляла на встречу с Александром Васильевичем, который после непродолжительной беседы выпроваживал их восвояси, не давая никаких конкретных обещаний.

Откровенных мошенников и шарлатанов, которые прекрасно знали о своем мошенничестве, но надеялись проскочить, прошмыгнуть, «подмазать, чтобы прокатило» и дальше заниматься своим грязным делом. Этих Кузминкин обещался не забыть.

И настоящих. Тех, у кого Юля ощущала хоть что-то, хоть легкий намек на способности.

Для девушки эта затея оказалась нелегким испытанием, но и хорошей тренировкой. Вначале, после «обследования» всего трех человек, она запросила отдыха. И Варченко ей разрешил поспать полчаса, несмотря на возмущение пришедшей публики. Следующий перерыв ей понадобился уже после седьмого экстраординара в кавычках, который оказался всего лишь ловким фокусником, умело дурившим головы и без того замороченным дамочкам, желавшим «присушить одну весьма привлекательную особу». Он пообещал Юле пару шелковых чулок, чтобы «проверка прошла гладко… ну вы понимаете», а после того, как девушка возмутилась подобной наглостью, к чулкам прибавился еще и комплект белья. Тут Юля не выдержала и сорвалась.

— На сегодня прием закончен! — резко объявил Варченко толпившимся в холле претендентам на заветный документ. — Приходите завтра, к полудню.

Экстраординары было завозмущались, ведь до заветных восемнадцати оставалось еще целых двадцать минут, но когда из кабинета санитары вынесли вопящего на разные голоса самого Исидора Танчини, того самого «кудесника любовных приворотов», что пытался всучить Юле взятку, надо сказать, весьма популярного в то время в Питере «мастера по разрешению пикантных дамских дел», то как-то поутихли и быстро разошлись.

— Юля, спать! — приказал Александр Васильевич Струтинской. — Спать и без возражений.

И она подчинилась этому приказу. Улеглась на топчанчик здесь же. в кабинете, и немедленно заснула. И проспала до следующего утра. А Варченко просидел всю ночь подле нее. Благо Кузминкин пообещал предупредить Наташу о том, что они не придут ночевать.

— Чтобы не волновалась.

На следующий день желающих записаться на экзаменацию было еще больше. Еще бы! Слух о том, что «Сам Исидор», оказался слабаком и выскочкой, подхлестнул служителей «тайных обществ и сакральных знаний», а так же любопытствующих и сочувствующих — в основном дамочек бальзаковского возраста, которые когда-то доверили судьбу «великому и ужастному мастеру присушки и отсушки». Так ведь и в объявлениях писал — «Великий и Ужастный!». И от этого вздорного, твердого «Т» дамочки верили в него еще сильнее. И так ошибались… Так ошибались.

Народу собралось много, и Александр Васильевич с тревогой поглядывал на Струтинскую. Но на этот раз Юле было легче.

— Она быстро учится, — одобрительно хмыкнул Бехтерев.

— И это замечательно, — согласился с ним Варченко.

Перерыв Струтинской понадобился только после десятого проверенного.

— Да что же это, Александр Васильевич, — сказала она, засыпая. — Одни шарлатаны…

— Ничего, ничего, — Варченко поправил Юле одеялко, — даже среди кучи навоза один кочет жемчужину нашел.

— Кочет? — не поняла девушка.

— Да, — сказал Варченко, — так в наших местах петушков называют.

Но Юля его уже не слышала. Она спала.

Через полчаса Александр Васильевич вздохнул, но разбудил девушку.

За неделю они управились. Самым длинным оказался список для Кузминкина. Прохиндеев всех мастей набралось много. На втором месте были сумасшедшие. Ну а настоящих, как сказала Юля, раз-два и обчелся.

— Этого и следовало ожидать, — пожал плечами Бехтерев.

На самом деле их было шестеро. Тех, в ком Юля почувствовала нечто большее, чем просто обычную человеческую энергию.

На следующем, довольно простом испытании: нужно было угадать карту — черную или красную, отсеялись еще трое. Ну а после третьего испытания, уже посложнее, а именно — выбрать из шести листков, перевернутых изображением вниз, тот, на котором изображен кружок, удалось только одному. Назвался этот уникум Станиславом Валерьяновичем Картуз- Залесским. И был он профессиональным картежником.

— Ну на Залесского он совсем не похож, даже с картузом. Скорее на Пиндюшкина, — сказал профессор, оглядывая дебиловатого паренька, одетого в дорогой английский пиджак — строгий, черного бархата, как до революции было модно среди лавочных приказчиков, жилет, рубашку- апаш с отложным воротником. В узких антрепренерских штанах и белых лаковых штиблетах. Голову франта венчало соломенное канотье с такими широкими полями, что им мог позавидовать и китайский кули.

— Клоун, — хохотнул Бехтерев и легонько ткнул Варченко локотком в бок.

— Не смотрите на внешность, — тихо ответил Александр Васильевич. — Наша плоть лишь одежда. Кто знает, что может скрываться внутри этого тела… И потом… Нам в экспедицию мужские руки нужны, а ваши аспирантики от меня по углам прячутся. Все вдруг такие занятые стали…

— Ну их понять можно, — заступился за своих профессор. — У них сейчас пубертатный период в самом разгаре, все на любви повернуты. Со своими самками расстаться боятся. Бабуины же… Тьфу!.. Был бы я помоложе… Искра в людях пропала, искра познания.

— Не скажите, — возразил Варченко. — Новые люди идут на смену старому миру. Жадные до знаний, ищущие, даже наглые…

— Наглые, это да… — тряхнул гривой седых волос Бехтерев, внимательно рассмотрел лицо победителя отбора, заметил оспинку на его широком лбу, хмыкнул и бросил быстрый взгляд на Юлю:

— Юлия Вонифатьевна, голубушка, давайте-ка, милая, выводите господина Картуз-Залесского из кататонии. Посмотрим на это чудо природы.

Юля глубоко вздохнула, потянулась и открыла глаза.

Одновременно с ней вздохнул, потянулся и открыл глаза Картуз- Залесский.

— Здравствуйте, Станислав Валерьянович, — приветливо улыбнулся Бехтерев, ошалело оглядывающемуся картежнику. — Меня зовут профессор Бехтерев.

*****

Владимир Михайлович был прав. При ближайшем рассмотрении Станислав Валерьянович Картуз-Залесский оказался Парамоном. Родился в Тамбовской губернии, где намеревался всю жизнь и прожить. Однако судьба — штука интересная.

Парамоше было шестнадцать лет, когда во время грозы их саманная, крытая соломой изба вдруг вспыхнула после страшного столба огня, обрушившегося с неба, да тотчас и погасла, залитая ливнем. Громовой раскат по селу вихрем пролетел, аж колокол на церквушке звякнул.

Народ после грозы, конечно, полюбопытствовать решился. Батюшка, сельский священник, сам пришел и дверь в сенцы с молитвой отворил.

— Гэсподи, Исусе Христе, сыне божий, помилуй мя грешного, — прошептал.

В сенцах — головешка обугленная, все, что от козы осталось, а в самой избе… В самой избе пятеро лежат. Целехонькие, словно только что уснули. Только не дышат совсем. Мертвые.

А среди них сидит паренек. Лицо и руки черные, волосы дыбом стоят. Рубаха лоскутами разошлась, тлеет. А на торчащем из прорех пузе недоросля синей змейкой знак, словно молонья через него проскочила. Сидит и ошалело на батюшку таращится.

Батюшка перекрестился, отрока перекрестил, здорового злыдня как дитёнка на руки взял — к слову, он ему совсем легким показался, словно молния его высушила — и на свет белый вынес. А пока Парамоша на руках поповских восседал, молния с его пуза исчезла. Рассосалась.

Семья погибла сразу: отец, мать, три младшие сестренки. А еще убило козу, что держали в сенях избы. Так Парамоша остался один.

Вскоре оклемался парень. В себя пришел и из сельца своего в большой мир подался. В сам Санкт-Петербург отправился. Что его дома удержать- то могло — пепелище, что ли? А в столице думал работу какую найти, хоть полотером, хоть мальчишкой на побегушках. Все лучше, чем на развалинах дома от тоски выть. Вот и батюшка его поддержал, даже денег на дорогу да на обустройство дал, а взамен Парамон бумагу подписал, что земля его, в наследство оставшаяся, храму отходит. Добрый батюшка. Человек хороший.

До Тамбова Парамон с мужиками обозными добрался, а в городе билеї на паровоз купил. Сперва на Москву, а затем и до самого Петербурга поехал.

Здесь, в поезде, он с одним человеком познакомился. Афанасием его звали. Он в вагонах третьего класса с пассажирами в карты на деньги играл. И как правило, выигрывал. Пара мошу он сразу срисовал, когда тот из узла у кассы деньги доставал, чтобы за билет расплатиться. У парня тогда еще мелочь серебром на пол просыпалась… Афанасий к нему и подсел. Дескать, в картишки перекинуться не желаете? Ну парень и повелся. И Афоня его уже раскатать хотел, да только все по-другому получилось.

После того, как в него молния ударила, появилась у парня странная причуда — если глаза закрыть да напыжиться, то мог Парамоща на мир чужими глазами посмотреть. Того, кто ближе всех к нему стоял. Правда, недолго и потом голова болела, но оно того стоило.

Рассказал парень про это батюшке. Тот ему велел язык за зубами держать, чтоб сельчане не пугались, а сам начал Парамошу на отъезд настраивать. От греха подальше. А теперь в поезде причуда эта пареньку пригодилась.

Закончилась карточная игра тем, что Афанасий, человек смышленый, убивать недоросля не стал, деньги выигранные Парамону все до копейки оставил и предложил ему вместе по поездам промышлять.

Три года они в вагонах, считай, жили. Деньжат подзаработали. Парамон жизни хлебнул… А потом Афоню с поезда скинули. На полном ходу его колесом вагонным перерезало. Парамоша это сам видел и тогда едва живым ушел.

За это время парень кое-какие знакомства свел, а потому решил в Питере остановиться, благо перед Великой войной здесь притонов и игорных заведений было предостаточно.

В Питере Парамон и войну, и революцию, и новую войну пережил. Тогда и обзавелся документом на имя Картуз-Залесского. Теперь уж и не упомнить, как он тот документ выиграл. С голодухи парень не пух, азартные люди во все времена найдутся, но как-то в последнее время он стал замечать, что игра ему совсем наскучила. Не радует. Затосковал. Занедужил. А тут ему про объяву шепнули, про то, что мозгоправы людей с ненормальностями к себе приглашают. Случайно получилось. Просто к разговору пришлось. Но почему-то запало. И в назначенный день отправился Парамоша, или теперь уже Станислав Валерьянович, в Институт мозга.

*****

— Вот видите! — воскликнул Варченко, когда история Парамона оказалась известна. — Я же говорил, что электричество здесь играет важнейшую роль!

— То есть, вы считаете, — сказал профессор, — что удар молнии стал главным фактором? Включателем дара этому оболтусу?

— Несомненно! — Варченко возбужденно зашагал по кабинету.

— Александр Васильевич, — сказал Бехтерев, — Прекратите, ради создателя, маячить туда-сюда. Меня это жутко раздражает.

— Извините, — смутился Варченко и остановился. — Но согласитесь, что все это чертовски интересно!

— Так кто же возражает, — хохотнул профессор.

— Простите, — сказала Юля. — Но уже поздно. Все очень устали. Наверное, стоит остальную работу отложить назавтра.

— Вот и я говорю, — согласился Парамон. — У меня уже от ваших мудреностей голова кругом. Устал я. Домой хочу.

— Конечно, конечно, — согласился Варченко

— Ну… — вздохнул профессор. — Завтра, так завтра.

Назавтра Парамон не пришел. Послезавтра тоже.

Только через четыре дня Кузминкин нашел его. В морге.

Его повесили той же ночью. Кто? Неизвестно. Может быть, обиженные экстраординары, увидевшие в выскочке конкурента, а может быть кто-то другой… Следы борьбы… ссадины и синяки… это все присутствовало, но чьими глазами смотрел на себя парень в последние секунды жизни, так и осталось тайной.

А «железный» документ Институт мозга так никому и не выдал. Зато после чекистской зачистки в Петрограде зимой двадцатого года практически не осталось ясновидящих, яснослышащих, яснознающих и прочих мистиков, жуликов и аферистов.

Ну что вы пригорюнились? Неужто Парамошу Картуз-Залесского жалко стало?

Вот ведь как иногда бывает — дает вселенная в руках подержать, а потом отбирает, точно издевается. Как знать, может тот парень, что умел глазами других смотреть на этот мир, стал бы тем ключиком, что отворил бы дверь в волшебную вселенную волнующих тайн. И узнала бы Юлия, кто она и зачем. Вот только ключик этот — раз… и потерялся.

Но, как ваш дядя Чен говорил, всему свое время…

*****

Больше всех из-за гибели Парамона расстроился Варченко. «Лишние мужские руки», на которые он рассчитывал в экспедиции, заполучить не удалось.

Наверное, это может показаться несколько циничным, но в то время отношение людей к потерям было несколько проще. Мировая война, революция, гражданская война, голод, разруха, красный террор — все это делало как жизнь, так и смерть человека не слишком важными для окружающих.

«Планиды так сошлись», — говорил обыватель и продолжал жить дальше. Несмотря ни на что.

И планиды так сошлись, что вскоре к экспедиции примкнул еще один участник. Он внезапно свалился на голову. Впрочем, ни Александр Васильевич, ни Наташа, и уж тем более Юля не верили в такие случайности.

Как раз приближалось рождество. И хотя праздник новой властью был признан чуждым и вредным, тем не менее рождество потихоньку праздновали. Скромно, в кругу семьи.

Готовились к празднику и члены экспедиции. Наташа и Юля уговорили Кузминкина выделить из запасов немного продуктов — «Ведь все равно мы это съедим. В конце концов, какая разница, здесь или там?» — и теперь стряпали что-то для праздничного стола. Кузминкин раздобыл где-то маленькую елочку и украшал ее обрезками бумаги и снежинками, а Александра Васильевича еще не было. Варченко был на ученом совете института. На сегодня был назначен отчет по научной подготовке экспедиции.

Все прошло довольно гладко, и только Иванов-Смоленский задал пару вопросов по трате институтских средств на закупку медной проволоки, которую Варченко хотел использовать для сооружения индукционной катушки, чтобы замерять электропроводимость кожи пациентов.

Но остальные торопились по домам, а потому слушали Александра Васильевича довольно рассеяно и быстро отпустили.

Он как раз возвращался домой.

Этой зимой в Питере было красиво — неожиданно снежно и морозно. Каналы замерзли, и даже Нева покрылась ледяной коркой. Война откатилась к границам РСФСР и в бывшей столице было спокойно. Все так же голодно, но спокойно. Городская милиция с урками и бандюгами особо не церемонилась, потому в городе давно забыли о грабежах и разбое. Так что по вечерам по Питеру, так жители стали называть Петроград, можно было гулять практически безбоязненно.

Александр Васильевич спешил домой, то есть в гостиницу. За эти годы он столько раз менял место жительства, что считал домом то место, где его ждала жена. А теперь ждала еще и Юля… Ну и Кузминкин обещался быть. Чекист уже давно стал своим человеком в доме, что-то типа дальнего родственника, «семиюродного брата», — усмехнулся Варченко.

Степан Иваныч столько раз выручал семью Варченко продуктами, ордерами на лекции и выступления в рабочих и солдатских клубах, на профсоюзных собраниях… Александр Васильевич был ему за это очень благодарен, но понимал, что за спиной Кузминкина стоят другие люди. Может, тот же Владимиров, а может, кто и повыше. И рано или поздно они потребуют от него услуги… И он не сможет им отказать.

Да и вряд ли захочет.

Варченко принял революцию. Он был рад ей. И пусть пока в молодой республике тяжело, голодно, холодно и порой опасно, но Александр Васильевич знал, что новый большевистский строй более справедлив, чем разрушенный три года назад. Он дает свободу творчества, невиданную ранее, и возможность развития личности. Строительство социализма, которое объявили своей задачей пришедшие к власти коммунисты, Варченко считал прогрессом в развитие человечества. Он знал, что он прав. Он был уверен в этом. Более того, Александр Васильевич революцию ждал еще с пятнадцатого года. Он знал — она обязательно произойдет.

После ранения он лежал в Петроградском военном госпитале, устроенном лично государыней императрицей в одном из залов Зимнего дворца. Тогда-то и попала ему в руки книга «Археометр» маркиза Сент-Ива д'Альвейдра.

С работами этого ученого Варченко был знаком уже давно. Еще в девятьсот десятом ему посчастливилось заполучить рукопись Сент-Ива под названием «Миссия евреев». Это в кругах мистиков того времени была большая редкость, ведь сам автор уничтожил весь печатный тираж. Однако один экземпляр остался цел, и с него кто-то заботливо сделал рукописный список. Семь толстых тетрадей, переплетенных кожей, попали в руки Александра Васильевича всего на несколько дней и очень впечатлили.

Из-за этого у него с Рерихами, на самом деле — большими друзьями, даже весьма серьезный спор возник.

— Да он же пройдоха-француз… — возмущался Николай Константинович. — Да-да, пройдоха. Ну а как можно назвать человека, который женился на женщине гораздо старше, причем исключительно ради денег, да еще на эти деньги и титул маркиза себе умудрился купить!

Но Александру Васильевичу рассуждения француза показались довольно логичными и разумными. Тем более что Сент-Ив в своей работе открыто говорил о Древней науке, а эту тему Варченко раскапывал давным-давно. Потому и возразил художнику:

— Но ведь Сент-Ив в книге рассказывает об Агарте. Разве эта загадочная страна не похожа на Шамбалу, о которой вы с Еленой Ивановной так много рассуждаете?

— Нет, — отрезал Рерих. — В Шамбале — духовные учителя. Зачем им, постигшим тонкие миры, какие-то бестолковые технические штуковины, о которых пишет этот… маркиз.

— Ну не скажите, — распалился тогда Варченко. — Разве не могут сведения об Агарте и Шамбале быть просто разными сторонами одной медали? Уж слишком много совпадений…

— Вздор, — Рерих не хотел уступать очевидному. — Это только лишь совпадения. И вообще, вирши французика мне напоминают романы Жюля Верна…

Ну а дальше — слово за слово, рассорились… И каждый остался при своем.

И вот теперь еще одна книга оказалась у Варченко. И не просто книга, а настоящее руководство к действию. В ней Сент-Ив доказывал, что история развития человечества имеет довольно четкую цикличность, и прослеживал некую закономерность в событиях от глубокой древности до конца девятнадцатого века.

Проверил Варченко расчеты Сент-Ива и понял, что маркиз прав. Войны, потрясения и революции при определенных расчетах и построении модели словно накладывались друг на друга. Француз даже описывал прибор, состоящий из нескольких окружностей, наложенных одна другую, который помогал в подобных расчетах. Несложный. — Александр Васильевич сделал его из картонных листов, которые принесла ему в палату Наташа. Она, чтобы быть поближе к раненному мужу, поступила в императорский госпиталь сестрой милосердия.

— Посмотри, солнышко, — сказал ей Варченко, когда прибор был собран и запущен. — Получается, что в семнадцатом-восемнадцатом годах нас ждут большие потрясения. Как французская революция, только гораздо мощнее.

— Вы бы, Александр Васильевич, об этом помалкивали, — тихо сказала ему жена и оглянулась на залу, заставленную койками с раненными офицерами. — Как бы не услышал кто, а то потом беды не оберешься…

Прибор не обманул.

И вот теперь, зимой двадцатого года, в канун отмененного новой властью рождества Варченко шел по тихому заснеженному городу и размышлял о цикличности развития цивилизации. «А может быть, в аборигенах Кольского еще осталась память о том, что где-то там на севере… вот они и идут на древний зов, словно…», но тут его размышления прервались.

Он вышел к магазинчику «Колониальные товары», подобных почти не осталось в городе, но этот сохранился. В витрине магазинчика был выставлен туркестанский ковер прекрасной работы. Строгий геометрический узор из кругов и многоугольников заставил Варченко остановиться перед витриной.

«Вот ведь!» — невольно воскликнул Александр Васильевич. Он сразу узнал в рисунке ковра элементы археометра — прибора, разработанного Сент- Ивом.

«Вот тебе и пройдоха», — припомнил Варченко давнишний спор, ухмыльнулся и ногой нарисовал на припорошенной снегом мостовой треугольник, а внутри его круг. Затем вокруг треугольника очертил квадрат, совсем как на археометре и на ковре.

— Здесь небольшая ошибка, — услышал он голос и обернулся.

Рядом с ним стоял довольно молодой человек, одетый в старую «инженерскую» шинель и фуражку-пинкертонку с отвернутыми крылышками наушников. Молодой человек внимательно разглядывал художества Александра Васильевича.

— Извините… — сказал Варченко, который сразу и не заметил, как подошел этот человек.

— Вот здесь, — указал человек на рисунок на снегу. — Здесь нужно круг дорисовать. Старик Сент-Ив не учел еще две переменных, — и ребром подошвы ботинка дочертил недостающие элементы. — Так будет более удобно.

— Вы знакомы с работами маркиза? — удивленно взглянул Варченко на незнакомца.

— Да, — просто ответил молодой человек. — И как мне кажется, нашел места, где Сент-Ив ошибся… Простите… Позвольте представиться — Александр Кондиайн. Астроном.

*****

Кстати, о совпадениях. Как вы думаете, это было совпадением? Вы считаете, что вот так, случайно, астроном оказался в то же время и в том же месте, что и естествоиспытатель? Это случайность, что оба столкнулись у ковра, на котором был тот узор? Совпадение, что оба увлеклись идеями маркиза Сент-Ива?

Возможно… Однако вряд ли можно посчитать совпадением то, что Александр Кондиайн искал на Пятой линии Васильевского острова один весьма редкий прибор, который он собирался использовать в своей экспедиции на Кольский полуостров.

Да-да, Кондиайн готовился к экспедиции на Мурман. Только посылали его от московской Главнауки. В следующем году должен был случиться весьма интересный феномен. И лучшей точкой наблюдения за феноменом на территории страны был как раз Кольский…

Ну… тогда, наверное, совпадением можно назвать все, что угодно. Даже то, что вам, Николай Архипович, полгода назад пришлось пережить, просто совпадение.

глава 7

Данилов проснулся за полчаса до будильника. Он надавил на пуговку звонка, подхватил с прикроватной тумбы и напялил на нос очки.

«Только бы ее не разбудить», — подумал Николай и осторожно выбрался из-под одеяла.

Зябко прошлепал босыми ногами по холодному полу в сторону туалета и у выхода из спальни оглянулся, чтобы еще раз полюбоваться спящей женщиной. Он смотрел на нее и почему-то не верил, что все это правда, а не затянувшийся сон.

Ее волосы разметались по подушке. Несколько прядей выбились из-под сетки и рассыпались по белой наволочке.

Ох уж эти волосы! Когда она впервые распустила при нем свою пышную прическу, он был поражен и восхищен. Он просто такого не ожидал — густые блестящие прямые волосы рухнули вниз водопадом почти до самого пола.

— Ух! — вот и все, чем Данилов смог выразить свое восхищение.

— Трудно, — рассмеялась она тогда. — Очень трудно… как это… чесать.

— Расчесывать, — поправил он, не желая отводить взгляда от ее великолепных волос.

— Расчесывать, — послушно повторила она.

— Какая ты красивая! — сказал он, и она прижалась к нему доверчиво.

Николай тихонько прикрыл дверь спальни, заглянул на кухню, накачал и разжег примус, водрузил на него чайник и только после этого пошел в ванную.

Когда он вышел оттуда умытый, чисто выбритый и причесанный, она уже была на кухне. Готовила завтрак.

Вместо вскипевшего чайника на примусе стояла тяжеленная чугунная сковорода, на которую она положила два крупных ломтя черного хлеба. Сердцевина у ломтей была выбрана, и в эти выемки было залито по куриному яйцу. До встречи с Марией Данилов не знал, что яичницу можно так готовить. До встречи с Марией он вообще многого не знал.

Он и представить себе не мог, что любовь может быть такой.

— Ну зачем ты так рано встала? — Данилов и расстроился оттого, что все- таки разбудил ее, и обрадовался тому, что она проснулась и сейчас здесь, с ним.

— Ничего, — улыбнулась она. — Ты же знаешь, мне для сон мало надо. Совсем чуть-чуть.

На ночь она прятала волосы под тонкую сеточку, но они все равно непослушно выбивались из-под нее. Теперь же Мария собрала их в толстый конский хвост. Она любила ходить так, и ему это очень нравилось. Волосы свободно струились вдоль спины, ниспадали на обнаженные бедра, спускались до колен и заканчивались, прикрыв точеные икры ее стройных ножек. Данилова поражала красота этих волос. Его сводил с ума их запах. Он любил зарываться в них лицом и вдыхать аромат степных трав с тонким отзвуком мускуса, который щекотал ноздри и рождал шальной огонек в животе.

Вот и сейчас он почувствовал прилив желания. А она, словно почуяв его порыв, повернулась к нему — обнаженная, открытая, ждущая… И он шагнул к ней навстречу, но…

Но в это время зазвенел будильник.

— Ай! У меня тут сгорит! — спохватилась она, схватила обеими руками ручку сковороды, сдернула ее с примуса и тяжело опустила на каменную подставку. — Ты на работу опоздаешь!

— Ешь, — сказала она, когда они сели за стол.

Завтрак оказался вкусным. Хлеб все-таки подгорел, но совсем чуть-чуть, и это пошло ему на пользу.

— Вкусно, — сказал Данилов, уминая за обе щеки эту необычную яичницу.

— Вот, пей, — подвинула она ему большую чашку. — Чай.

— Угу, — кивнул Николай и отхлебнул из чашки.

— Мой мужчина должен быть сильно, — улыбнулась Мария.

— Я и так сильный, — он согнул руку в локте и показал крепкий бицепс.

— Я знаю, — сказала она.

— Тебе не холодно? — спросил он.

— Нет, — она отрицательно покачала головой, но потом улыбнулась хитро: — Ты хочешь, чтобы я оделась?

— Нет, — сказал он категорично.

— Тогда ешь и не болтай.

Он доел.

— У тебя сегодня что? — спросил он.

— Все то же, — вздохнула она. — Кульман, чертеж, — и передразнила своего начальника: — Здесь у вас помарочка, товарищ Орсич. Внимательней надо, внимательней.

— Хочешь, я с ним поговорю?

— Не надо, — махнула она ладошкой. — Он не злобный. Он хороший. А ты опять допоздна?

— Постараюсь сегодня пораньше.

*****

Но пораньше не получилось.

Едва он зашел в кабинет, как Вася показал ему огромную кипу папок. Они лежали на столах, на стульях, на кресле, на подоконнике и на полу.

— Наконец-то прислали, — сказал Данилов.

А Вася развел руками:

— Вот, Николай Архипыч, здесь семьсот двадцать Струтинских. Весь Советский Союз. Личные дела с адресами и прочая.

— Сколько?! — удивился Данилов.

— Ровно семьсот двадцать, — сказал Вася. — В тридцати двух населенных и лагерных пунктах.

— Ну что поделаешь, — вздохнул Николай. — Давай разбираться.

И целый день Данилову с Ермишиным пришлось просматривать папки личных дел.

Уже стемнело. Данилов взглянув на часы. На циферблате большая стрелка приближалась к девятке, а малая застряла возле семи. В маленьком окошечке стояла дата — девятое, а в окошке побольше — месяц, как сказал тогда Горыныч, немецкими буквами: ноябрь.

— Ого! Уже без четверти семь, — вздохнул он расстроенно. — Обещался же…

— Николай Архипыч, — окликнул его Вася. — кажется, что-то есть!

Видок у Ермишина был забавный. Пиджак висел на спинке стула, ворот сорочки расстегнут, рукава закатаны по локоть, сам взлохмачен, как болонка, глазищи — красные от напряжения, а под ними черные круги, словно сержант трое суток не спал.

Данилов представил себя со стороны и понял, что выглядит ничуть не лучше.

«Вот бы сейчас меня Мария увидела», — подумал он.

— Николай Архипыч, — Вася помахал над головой папкой дела.

— Что там? — спросил Данилов.

— Как вам… — открыл он папку и зачитал: — «Струтинский Гай Вонифатьевич, тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения». Может брат?

— Я так понял, старик Струтинский себя Цезарем мнил…

— Как это?

— Гай в девяносто девятом… Юлия в девятисотом… Цезаря-то Гаем Юлием звали.

— Вот дает Вонифатий! — рассмеялся Вася.

— Давай, — протянул Данилов руку за папкой, — познакомимся с гражданином Гаем Струтинским…

*****

Он пришел домой поздно вечером, около одиннадцати. Она ждала его.

Ужин стоял на столе и был еще теплым.

— Как же ты умудрилась? Сама устала, наверное.

— Ты же знаешь, — улыбнулась она. — У нас так принято.

— Знаю, — поцеловал он ее. — Спасибо.

— За что? — искренне удивилась она. — Ты же еще не кушал.

— Все равно спасибо, — он прижал ее к груди и постоял так мгновение, стараясь запомнить это ощущение. — За то, что ты есть, спасибо.

За ужином она была очень мила, рассказывала что-то о своем начальнике- самодуре, шутила, коверкая и путая русские слова, смеялась над своими шутками. Он смеялся вместе с ней, и все смотрел и смотрел на нее, не в силах отвести взгляда.

— Мне надо уехать, — сказал он, и она перестала улыбаться. — Ненадолго.

— Когда? — спросила она серьезно.

— Завтра. Но это ненадолго.

— Ты уже это говорил, — сказала она.

— Но это, правда, ненадолго. Постараюсь обернуться за неделю.

— Хорошо, — кивнула она.

— Ты поживешь здесь?

— Ты хочешь, чтобы я переехала? Совсем? С вещами?

— Да. Хочу.

— Замуж зовешь?

— Замуж.

— Надо подумать… Ты поел?

— Да, — сказал он. — Спасибо. Все вкусно.

— Я титан истопила. Быстро в ванную и в постель, — скомандовала она шутливо.

— Есть, мой генерал! — ответил он ей в тон.

Вначале Данилов решил, что у Марии прибалтийский акцент. Немудрено, прибалтийские республики только-только вошли в состав CCCР люди стали свободно перемещаться по своей новой огромной стране. Много их оказалось в Москве. Кто-то поехал за лучшей жизнью в Новгород, кто-то на учебу в Самару или Ленинград. А кого-то из тех, кто не захотел принять волю народа, решившего присоединится к Союзу, повезли в Сибирь, на выселки, для перековки. Так что жителей Эстонии или Латвии в столице встретить было несложно.

Однако Данилов ошибся.

Акцент у нее не прибалтийский. Мария была хорваткой.

Он, конечно же, проверил ее данные, тем более что на то у него было полное право и все возможности. Ее имя было Мария Орсич. Она оказалась в Союзе всего восемь месяцев назад. Ее мужа, коммуниста Златко Орсича, в прошлом, тридцать девятом году убили хорватские националисты — усташи. Марии так же угрожала большая опасность, но товарищи вывезли ее сначала в Белград, а потом через Болгарское царство в Советский Союз, в Москву.

Здесь жене коммуниста выделили койку в двухместной комнате общежития Коминтерна и устроили на работу в чертежное бюро, благо у нее были нужные навыки. Язык она учила быстро, только порой путала ударения, ставя их как бог на душу положит, но это было даже забавно.

Полгода она честно трудилась у кульмана, обживалась на новом месте в новой стране, находила общий язык с соседкой по комнате, негритянкой из Франции по имени Жюстин, которая просила называть себя Фросей. Мария знала немецкий и немного французский, но Жюстин-Фрося категорически отказывалась разговаривать на «языке буржуа и империалистов» и требовала только русского. Это стало хорошей практикой для Марии.

А на работе она «выдавала норму», ругалась с начальством, ходила на партийные и профсоюзные собрания, а попутно отбивалась шутейно от холостяков-ухажеров из бюро, пока однажды, на авиапараде в Тушино, не встретила его.

Так что Мария была проверенным хорватским товарищем, а Данилов был счастлив. Они — люди взрослые, и оба прекрасно знали, чего им хочется. Однажды это случилось, и с тех пор каждое утро Николай просыпался с идиотской улыбкой на лице. Ведь любовь, говорила Мария, это «твией будале» — два дурака, которые больны друг другом.

Вот уже почти три месяца они были вместе. Вот уже месяц, как Мария иногда остается на ночь в служебной квартире Данилова. Вот уже неделя, как Николай мечтает о том, чтобы Мария согласилась выйти за него замуж. Дважды за эту неделю он делал предложение и дважды Мария говорила, что подумает.

— Разве нам плохо вместе? — спрашивала она.

— А разве, если мы распишемся, будет хуже?

— Еще года не прошло, как мой Златко… — говорила она.

И Данилову становилось стыдно, будто бы это он виноват в гибели ее мужа.

— Значит, так было надо, — успокаивала она себя и его.

— Значит, так надо, — соглашался он.

Почти три месяца они были вместе, и вот теперь им предстояло расстаться. Для Николая это было тяжело, словно отрывалось по живому. И хотя он знал, что разлука будет недолгой, сильно переживал.

Но работа — есть работа… Потерпит он. А в разлуке их чувства только закалятся. Так уверял себя Данилов и временами даже действительно в это верил.

*****

Ноябрь пришел в Москву с дождями и мокрым снегом. Город напоминал огромную стройку улицы расширяли, дома переставляли, старые усадьбы взрывали, а на их месте разбивали сады и парки. Шла гигантская перестройка — сталинская реконструкция Москвы, оттого среди новостроек реками текли потоки песка, глины и строительного мусора.

Сыро сверху, сыро и грязно снизу. Осень.

Иван Степанович терпеть не мог месяц ноябрь, осень вообще недолюбливал, а Москву просто ненавидел. Он же петербуржец, до мозга костей. Думал, что «где родился, там и пригодился», надеялся и покой обрести в холодной петербуржской земле. Не случилось. Хотя… Как знать, как знать…

А пока Иван Степанович кутался в прорезиненный плащ, здоровой рукой придерживал, чтоб не сбило порывом ветра, шляпу и тихо сокрушался, что не прихватил зонтик.

Под ногами было хлябко. Его добротные английские ботинки, заляпанные желтой глиной, воду пока сдерживали, и ноги в шелковых носках с тонкими каучуковыми подтяжками, прикрытые дорогими, английской же шерсти, широкими брюками, были в тепле и сухими. Это радовало.

На брюках и плаще бурыми каплями виднелась грязь. Это огорчало.

Дождь, наконец, стих. Но ветер только усилился. Говорят, в такую погоду хороший хозяин собаку из дому не выгонит. Но для Ивана Степановича и дождь, и ветер были самыми подходящими. Меньше народу, меньше любопытных глаз, а за эти годы Иван Степанович хорошо узнал цену одиночества.

У старинного полуразрушенного купеческого дома, на месте которого скоро поднимется огромная махина в стиле сталинского классицизма, Иван Степанович свернул с улицы. Ему было жаль — еще один уголок старого мира навсегда исчезнет с лица земли, а он ничего с этим не может поделать… Хотя, как знать… Как знать…

Он зашел в забитый строительным хламом дворик и уверенно направился к разрушенному флигелю. Крыша у строения провалилась, рамы из окон выбиты, а вокруг громоздился вал битого кирпича, прикрытого мокрым снегом.

Иван Степанович довольно ловко поднялся по валу и нырнул в провал окна. Ему было грустно приходить в такие места, но лучшего варианта передачи закладки еще никто не придумал.

Среди полуразрушенных стен с остатками оранжевой штукатурки и лоскутами замызганных обрывков тряпок, которые когда-то назывались шелковыми шпалерами, был обустроен тайник.

Отодвинув несколько кирпичей в сторону и поддев протезом кусок обвалившейся штукатурки, Иван Степанович, стараясь не сильно запачкать штаны, неловко оперся на левую руку. Протез сильно надавил на культю. Это было больно.

Иван Степанович правой рукой пошарил в открывшейся нише и достал маленькую, сложенную в восемь раз записку.

«Вот зараза…» — разозлился он. — «Будто не знает! Или, может, издевается…»

Он привалил кирпичи на место, выбрался из развалин и бойко зашагал в сторону Воробьевых, или, как теперь быдло называло их, Ленинских гор, старательно обходя лужи и промоины.

Остановился только в крошечном скверике, остатке той старой Москвы, которую Иван Степанович считал утерянной навсегда. Уселся на обшарпанную скамейку, достал из кармана свертыш, придерживая протезом, развернул записку и прочитал корявенькие буковки:

«Очкарик» тайга 7-14. Выезд — 11. «Малец» Харьков. Выезд — 12. «Малец» № 1. Доложить»

Иван Степанович еще раз пробежал глазами записку, вздохнул, подпалил бензиновой зажигалкой уголок листка, дождался, когда он сгорит до черной трухи, и сказал: «Что ж, господин лейб-гвардии штабс-капитан, приказ получен. Значит, за работу».

И тут притихший было мокрый снег с дождем упал с неба и накрыл Ивана Степановича, и скверик в котором он сидел, и всю Москву.

*****

Двенадцатого ноября сорокового года начальник Чердынлага, который входил в систему многочисленных лагерей Пермского края, майор Рисенчук встретил Данилова весьма радушно. Не каждый день в эту глухомань добираются гости из Москвы. А когда Данилов показал выписку из приказа о его, Данилова, чрезвычайных полномочиях, и вовсе расплылся в умилении и подобострастном верноподданичестве.

— Как же вы, товарищ капитан, через такую хлябь и бездорожье до нас добрались? — со щенячьей преданностью в глазах заботливо интересовался майор Рисенчук. — Небось устали да промокли. Отдохнуть бы как следует надобно. А мы вам баньку соорудили. Добрая банька.

— Ну банька, так банька, — согласился Николай.

Он и правда совсем промок и продрог. Дорога была очень тяжелой. Недавно здесь выпал первый снег, затем зарядили дожди, и грунтовку развезло. Потом колея ледком покрылась, и Данилов уговорил Славика, водителя из местного пермского управления, довезти его хотя бы до главной конторы Чердынлага. Мог бы и приказать, но посчитал, что уговорить надежней будет.

Водитель согласился, но позже сильно пожалел об этом.

Под ледком была все та же непролазная грязь. Николаю приходилось выбираться из «Эмки» и, проваливаясь по колено в ледяную хлябь, выталкивать машину из очередной колдобины. Несколько раз его посещала мысль о возвращении в город, но перспектива провести здесь, вдали от Марии, хотя бы один лишний день…

— Как морозом грунтовка схватится, так и поедете… — увещевали его в управлении.

Они еще от годовщины революции не отошли, а тут им на голову этот въедливый москвич свалился. Кругом непролазно, а ему Чердынлаг подавай.

— Это долго? — тянул из них жилы Данилов.

— Да, пару-тройку дней всего-то…

Ну уж нет! Это было выше его сил.

И Данилов, стиснув зубы, снова и снова толкал тяжелую машину, отплевывался песком, летящим в лицо из под колес, и подбадривал совсем скисшего водителя.

— Ничего, вот сейчас на тот пригорок выберемся…

Добрались только к вечеру. Устал Данилов, потому, хоть и лизоблюдом показался ему начлаг, предложение попариться в баньке он принял с радостью.

*****

Вы же лучше моего знаете, что в лагерное начальство в наше время штрафников ссылают — тех, кто на своем месте опростоволосился. Так что это еще посмотреть надо, сильно ли заключенные от своих охранников отличаются. По большому счету, сидельцы — и те, и эти. И товарищ майор Рисенчук совсем не исключение. И ведь погорел-то по глупости, на кабанчике… А вы не знали?

Он в начальниках районного управления безопасности ходил. Дослужился верой, так сказать, и правдой. На кого-то наступил, кого-то подсидел, пару доносов черканул, кому-то лизнул в нужный момент и нужное место… В общем, старался. И в один прекрасный день оказался Рисенчук в кресле районного начальника на Полтавщине. Думал, что это только ступенька на пути повыше, в места посытнее. Но…

Ох уж это «но». Вечно оно не к месту влезает.

Прямо в первый же день на новой должности в его не обжитой еще кабинет влетела бойкая бабенка, которая через двоюродного брата шурина и шуринова кума сумела добраться до Рисенчука по важному вопросу.

Мать, она за дитя хоть в самое пекло спустится, а тут как раз такой случай. Сына ее забрали. Шельмец в колхозный сад залез, а тут объездчик…

Ну нет бы мальца нагайкой по спине перепоясать да через все село домой до мамкина подола прогнать… Так ведь нет! Приволок к местному участковому, а тот хлопчика в район отправил. Она, как узнала, так вдогонку и сорвалась. Всю родню — и ближнюю, и дальнюю — в райцентре подняла, чтобы узнать, куда ее чадо определили, и рванула прямо в управление НКВД сына вызволять.

Ядреная была бабенка, во всех отношениях интересная, и ради сына на все готовая. Слезно молила оболтуса домой отпустить, а в благодарность за хлопоты обещала поросенка из личного хозяйства закабанить и мясо, ливер да «сало гарное» — все майору отдать. Словно знала, окаянная, больное место Рисенчука. Он от сала просто с ума сходил. А тут еще только переехали они с семьей, не обустроились как следует, не обсиделись…

Посмотрел Рисенчук дело, а там и вправду ничего особого не предвиделось. Малому только одиннадцать, до уголовного возраста еще семь месяцев с хвостиком. Напутал участковый — только с двенадцати малец под суд попадал. Так что посчитал майор, что кабанчик ему с неба упал.

Да только порося этот слишком тяжелым оказался и майора чуть совсем не придавил.

Кумом шурина двоюродного брата бойкой бабенки оказался рисенчуков заместитель. Тот в районе с младых ногтей жил, свою маленькую карьеру делал и думал, что займет место начальника, которого по ежовской разнарядке как раз в утиль списали. А тут этот хрен с бугра, Рисенчук то есть, на его законное место…

Сдал он Рисенчука. С большой радостью сдал.

— Ты бы еще борзыми щенками брал! — орало на него областное начальство.

Однако начальство это Рисенчуку кое-что должно было, и не по- маленькому, так что дело на тормозах спустило. Под суд за взятку отдавать не стало, а послало в Гулаг, тем более что оттуда разнарядка пришла. Даже в звании Рисенчук не потерял.

Повезло.

«Везет тому, кто везет», — сказал тогда Рисенчук жене, и на новом месте начал задницу драть, чтобы из глухомани этой поскорее выбраться.

Ему же не привыкать. Он же рад стараться.

*****

И начлаг Рисенчук расстарался — баня была протоплена на славу, и банщики свое дело знали. После хорошей пропарки с веником и добрым ушатом ледяной воды на разомлевшее от жары тело усталость испарилась. Николай выполз в предбанник, закутался в белую, услужливо поданную кем-то из банщиков простыню и растекся по широкой лавке. Отдышался, огляделся.

Здесь был накрыт отменный стол с бутылкой холодной водки, солеными огурчиками, тушеными овощами и запеченным на углях мясом. Посреди стола, особняком, стояло большое блюдо, на котором тонкими, прозрачными на свет, розовыми ломтиками было порезано вкуснейшее сало. Данилов отправил кусочек в рот и блаженно улыбнулся.

Следом за Николаем из парилки выползли раскрасневшийся Славик и розовый, словно поросенок, начлаг.

— Чем богаты, так сказать… — С видом балаганного зазывалы Рисенчук указал на стол: — Откушайте, гости дорогие.

Водитель, не раздумывая долго, хлопнул в ладоши, потер их одна о другую и уселся за стол.

— А вы что же, товарищ капитан? — посмотрел он на Николая.

— Уф, — выдохнул Данилов. — А я что? Я только «за»!

— Позвольте, товарищи, поднять этот бокал, — начлаг взглянул на наполненную водкой граненую стопку, — за лучшего из лучших, мудрейшего из мудрейших, величайшего из великих — за вождя мирового пролетариата товарища Сталина!

— За Сталина! — подхватил свою стопку водила Славик.

— Ура! — кивнул головой Данилов, встал с лавки, поправил прилипшую к телу простыню и поднял свою рюмку.

Он уже потянул холодную горечь водки, уже почуял, как в глотку потекло приятное тепло, уже дернул кадыком, проглатывая первую порцию напитка, как вдруг ощутил, что простыня соскальзывает с плеч, поперхнулся, стушевался, но допил рюмку до конца и поставил ее на стол.

— Простите, товарищи, — сказал, поправляя простыню. — Нескладно как-то получилось, голышом за товарища Сталина пить…

— Да будет вам, товарищ капитан, — подбодрил его водитель. — Мы же в бане.

— Конечно-конечно, — поспешно закивал начлаг. — В бане все голые, — и засмеялся.

«А ведь доложит», — подумал Данилов. — «Хреновенько…». Но мысленно махнул рукой: «A-а! Пускай докладывает!»

— Ну, между первой и второй перерывчик небольшой! — Рисенчук снова разлил водку по стопкам. — За нашу великую партию!

Данилов покрепче затянул узел на плече и хлопнул свою стопку смачно — одним глотком.

— Вот это я понимаю! — одобрительно сказал Славик.

— И закусывать… закусывать… — радушный хозяин подвинул капитану миску с солеными огурчиками. — Вот, из наших, так сказать, парников, — а сам, словно украдкой, толстенькими пальчиками подцепил с блюда ломтик сала и быстро отправил его в рот.

Потом была третья рюмка и четвертая… Данилов почувствовал легкий шум в голове, и ему стало совсем хорошо.

Неизвестно откуда на столе появилась новая бутылка водки, но Николай отрицательно покачал головой.

— Не-е… не части, — погрозил он пальцем начлагу. — Пускай то впитается, а потом уж…

— Ну как скажете, — вздохнул Рисенчук разочаровано, но бутылку на столе оставил.

— Товарищ майор, — обратился к нему водитель, — по управлению слушок ходит, что у вас тут самодеятельность художественная хорошо поставлена. Это правда? — и подмигнул начлагу.

Тот слегка растерялся, на Данилова покосился, но Славик ему кивнул, дескать, не сомневайся, товарищ из Москвы — человек надежный.

— Да, — наконец сказал начлаг. — Вы, — повернулся он к Данилову, — в парилку проследуйте, у нас тут полагается вторая пропарка… А я пока распоряжусь.

— На счет чего? — не понял Данилов.

— Пойдемте, Николай Архипович, — сказал ему водитель. — Там уж, небось, веник размок… — И подхватив Данилова под руку, повел его в парилку.

После второй пропарки вся водочная дурь из Николая с потом вышла. Зато во всем теле образовалась потрясающая легкость.

— Ох, — вторя его ощущениям, сказал Славик. — Хорошо-то как! Не помереть бы!

— Ну, — отшутился Николай, — помирать нам еще рановато.

Он выбрался через духмяную парную пелену обратно в предбанник, да так и застыл на пороге.

— Нежданно, — сказал он, когда увидел за столом трех недурных собой голых девиц.

— С легким паром, начальник, — весело подмигнула одна из них Данилову и выпила стопку водки.

— Это что? — спросил Николай.

— Это трио «Кукушечка», — сказал начлаг. — Лучший коллектив нашей самодеятельности.

— А чего голые?

— Так в бане все голые… — хохотнул Рисенчук.

— Понятно, — сказал Николай, посмотрел на девиц, потом на начлага. — И петь умеют? — спросил.

— А как же! — дерзко взглянула прямо в глаза Николаю та, что только что выпила водки. — Девки, — повернулась она к товаркам, — давай-ка, потешим начальника.

Одна из девушек вальяжно взмахнула рукой и промурлыкала:

— Раз, два, три… раз-два-три… раз-два-три…

Чайка смело пролетела

Над седой волной,

Окунулась и вернулась.

Вьется надо мной.

Ну-ка, чайка, отвечай-ка,

Друг ты или нет.

Ты возьми-ка отнеси-ка

Милому привет.

— Нам тут на днях фильм привозили, как раз на октябрьские, — тихо сказал Рисенчук, дожевывая последний кусочек сала с блюда и закусывая его кусочком хлебушка. — «Моряки» называется. Вот они оттуда песню и заучили. На слух.

А Данилов захлопал в ладоши, перебивая певиц, и объявил громко:

— Молодцы, гражданки артистки, спасибо за отличный концерт. А теперь, — повернулся он к начлагу, — контингент в расположение, чтобы через пять минут у них отбой наступил. Я проверю. А вас, товарищ майор, попрошу через десять минут быть в своем кабинете. Если всем все ясно, попрошу исполнять!

Рисенчук поперхнулся, кусок ему поперек горла встал.

— Эх, начальник… — вздохнула самая бойкая из кукушечек, налила себе еще стопку водки и жадно выпила ее.

— Цыц! — шикнул на нее начлаг. — Сказано исполнять!

Ровно через девять минут и тридцать секунд майор Рисенчук робко постучался в дверь собственного кабинета.

«Войдите!» — услышал он голос Данилова и протиснулся в приоткрытую дверь, распахнуть ее полностью не решился.

— Товарищ капитан государственной безопасности, начальник Чердынского лагеря особого назначения майор Рисенчук…

— Знаю, что пока майор, — хмыкнул Николай.

— Товарищ капитан, — заегозил начлаг, — я все объясню…

— Рисенчук, — взглянул на него Данилов, — мне объяснять ничего не надо. Я сюда не с проверкой приехал. Дело у меня.

— Слушаю, товарищ капитан!

— Вам должны были передать распоряжение подготовить личное дело Струтинского Гая Вонифатьевича.

— Так точно, — прищелкнул от усердия каблуками майор Рисенчук. — Готово. Желаете ознакомиться?

— Желаю.

— Есть!

Рисенчук обошел стол, отомкнул несгораемый шкаф, на дверце которого был вытеснен штамп «Особый отдел НКВД» и дата «1933», и достал две пухлые папки:

— Вот.

— Он у вас давно?

— С первого января тридцать седьмого, — четко доложил начлаг. — Как Дед Мороз…

«Ежовский, значит», — отметил про себя Данилов и почему-то вспомнил своих ребят, что провожали его во Владивостоке в большую Россию. «Злобный карлик Ежов», — помянул Николай слова Берии.

Посмотрел на увесистые папки:

— Что-то слишком много накопилось для трех с небольшим лет… Он что, отказник? Злостный нарушитель режима? — Николай сел за стол и открыл первую папку.

— Никак нет, — сказал Рисенчук. — Он у нас рационализатор.

— Не понял…

— Горазд придумывать приспособления разные, — пояснил начлаг. — Улучшать, так сказать, условия и производительность труда.

— И?..

— Улучшает, — пожал плечами майор. — Все его предложения к делу подшиваются, вот и получилось две папки.

— Значит, голова у него варит?

— Так точно! У нас уже два года перевыполнение плана по лесозаготовкам.

— Что ж, хорошо, — сказал Данилов и посмотрел на подшитый к делу чертеж. — А это что?

— Позвольте?.. — Рисенчук заглянул через плечо Николая. — Это подъемный кран, так сказать. Три зэка, простите, осужденных, с помощью этого крана грузят на машину сразу пять бревен…

— А это что за приблуда? — Данилов ткнул пальцем в чертеж.

— Это подъемник. Сюда два человека становятся и идут, ну как белки в колесе… Знаете? Подъемную силу создают. А один крепежом занимается. Удобно.

— Ясно. Ну и где он?

— Кто?

— Струтинский.

— Извините, товарищ капитан, но вы про дело меня спрашивали, а не про самого, так сказать…

— Так где он? — настойчиво переспросил Данилов.

— Он ведь на пятом лагпункте… Там транспортер из строя вышел, чтобы щепу от теса грузить. Мы ее прессуем, и потом вместо дров в печах сжигаем… для обогрева, так сказать, бараков. Кстати, тоже Струтинский придумал.

— Пятый лагпункт… Далеко это?

— Двадцать два километра, если по прямой…

— Недалеко, — сказал Данилов. — К утру он должен быть здесь.

— Товарищ капитан, да как же? — попробовал возразить майор. — Первый час ночи… Дороги развезло… вы же сами знаете…

— Ничего, — хмыкнул Данилов. — Если голова дорога, то дорога не такая уж и дальняя. Вы же не хотите, чтобы история с вашей «художественной самодеятельностью» получила ход?

Рисенчук отрицательно мотнул головой.

— Вот, — сказал Данилов, — вижу, что успеете. — И для пущей прыти прикрикнул на Рисенчука: — А то развели тут бордель, мать вашу за ногу! Я тебе покажу — трио «Кукушечка»! Ты у меня сам кастратом запоешь, да так. что мало не покажется! Чтоб к утру Струтинский был здесь!

— Есть! — выдохнул майор. — Разрешите идти?

— Идите.

Всю ночь Данилов просидел в кабинете начлага. Изучал лагерное дело номер тридцать четыре сто двадцать пять, пятьдесят восемь дробь четыре — пятьдесят восьмая статья, часть четвертая: «Оказание каким бы то ни было способом помощи той части международной буржуазии, которая, не признавая равноправия коммунистической системы, приходящей на смену капиталистической системе, стремится к ее свержению». Дело заключенного Гая Вонифатьевича Струтинского, тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения, беспартийного, уроженца города Харькова, окончившего петроградский университет, работавшего инженером-механиком в автотанкоремонтных мастерских Харьковского военного округа и осужденного на три года и шесть месяцев с частичной конфискацией имущества. Статья была плевая, не настолько серьезная, но в деле была еще одна бумага.

«А вот это уже интересно», — пробубнил себе под нос Данилов.

За два месяца до окончания срока начлаг добавил Струтинскому три года «за кражу туалетных принадлежностей у заключенного Поросюка Афанасия Кондратьевича по кличке Шкворень, отбывающего срок заключения за двойное убийство по статье…»

Дальше Данилов уже не читал.

«Так вот почему в управлении так Рисенчука нахваливали», — поправил Николай очки и откинулся на спинку удобного кресла. — «Передовой лагерь, рекорды по выработке бьет. Майор благодарности и премии получает, но — куркуль, секретами и передовым опытом с другими лагерями не делится, зажимает. А тут, оказывается, все дело в одном человеке, Струтинском. Решил его начлаг при себе оставить…»

Данилов отложил в сторону документы о новом сроке и принялся разглядывать чертежи, прикрепленные к делу. Талантливым человеком оказался Гай Вонифатьевич, механиком с большой буквы. Помимо крана и транспортера еще придумал передвижную электростанцию и баню на колесах, ленточную пилу и какую-то замысловатую приспособу для выкорчевывания пеньков. И что интересно, в качестве двигателя Струтинский везде использовал человеческую силу.

— Экономия, едреныть! — выругался Данилов, закрыл папку, снял очки, потер уставшие глаза и взглянул на часы: — Без пяти восемь. Ну? И где он?

В ту же секунду в дверь снова робко постучали.

— Войдите!

Это оказался водитель Славик.

— Вот, товарищ капитан, я вам поесть принес, — и поставил на стол поднос с чаем, булкой, двумя вареными яйцами и коровьим маслом на маленьком китайском блюдце. — Или, может, чего посущественней желаете?

— Нет, спасибо, — отозвался Данилов, и вспомнилась ему та яичница, что Мария готовила на завтрак.

— Товарищ капитан, — сказал Славик, когда Николай разрезал булку и начал намазывать масло на бутерброд. — Вы извините, что так получилось. Я же как лучше думал… ну с устатку… ну банька… ну выпили… Они же сами… из гулящих они… бывших гулящих… и поют красиво.

— А ты, значит, песни любишь?

— Ну… и песни тоже.

— Ладно, не переживай. Рапорта не будет.

— Спасибо, товарищ капитан!

— Что там Рисенчук?

— Так он еще ночью умчался куда-то на бричке. Жеребца запряг и укатил.

— Как появится, пусть сразу сюда…

— Есть! Разрешите идти?

— Машина в норме?

— На ходу.

— Хорошо. Иди.

Рисенчук приехал через двадцать минут. Данилов позавтракать успел, в уборную сходил, умылся и привел себя в порядок. Только за стол уселся, а тут и начлаг подоспел. А вместе с майором в кабинет зашел высокий, худой и угловатый зэк.

— Вот, товарищ капитан, — Рисенчук подтолкнул зэка поближе. — Заключенный Струтинский по вашему приказанию доставлен.

— Хорошо, — сказал Данилов, разглядывая Гая Вонифатьевича.

Рост выше среднего, худощавое телосложение, длинные пальцы пианиста. Волосы черные, с проседью, курчавые, коротко стриженные. Лицо открытое, заросшее трехдневной седой щетиной, щеки впалые. Глаза большие, немного навыкате. Нос с маленькой горбинкой, длинный. На вид лет сорок пять-пятьдесят. Одет в ватник, черные, заляпанные грязью, штаны и кирзовые сапоги. В руках казенная шапка-ушанка, на плече тряпичная котомка. Взгляд неуверенный, но при этом подбородок высоко вздернут над длинной шеей.

— Здравствуйте, Гай Вонифатьевич, — сказал Данилов.

— 3-здравия желаю, гражданин начальник, — ответил зэк.

— Товарищ майор, вы свободны, — взглянул Николай на Рисенчука.

Тот кивнул, развернулся, отчеканил три строевых, вышел из кабинета и тихонько прикрыл за собой дверь.

Данилов вышел из-за стола, посмотрел на Струтинского снизу вверх и протянул руку.

— Здравствуйте, Гай Вонифатьевич, — сказал уже по-простому. — Очень рад вас видеть.

— Ч-чем обязан? — спросил Струтинский, помедлил, но все же пожал протянутую руку.

— Присаживайтесь, — указал Данилов на стул. — Сумку можете прямо на спинку повесить.

— С-спасибо, — заключенный уселся, долго не мог решить, куда положить шапку, наконец примостил ее у себя на коленке.

— Товарищ майор! — позвал Данилов.

— Слушаю, — тут же из-за двери показалась физиономия Рисенчука.

— Распорядитесь, чтобы поесть принесли. Там после вчерашнего остаться должно…

— И это? — начлаг щелкнул себя пальцами по кадыку.

Данилов посмотрел на Струтинского, а потом на Рисенчука:

— Как-нибудь обойдемся.

— Ага, — и физиономия начлага исчезла.

Данилов обошел заключенного и присел в кресло.

— Гай Вонифатьевич, — сказал он. — Как же вы умудрились? Срок к концу подходил, готовились на свободу с чистой совестью выйти и вдруг у Шкворня зубной порошок украли?

— Думаю, г-гражданин начальник, — сказал Струтинский спокойно, — у вас т-там… — кивнул он на папки, лежащие перед Даниловым. — У вас там все н-написано.

— И вы считаете, я поверю, что вам в голову могло прийти уголовника- убийцу обокрасть?

— Н-не мне, — Струтинский потупился и тихо повторил: — Не мне.

— Понятно, — сказал Николай.

— Зато мы в этом году п-план на сто восемьдесят п-процентов…

— И это тоже понятно.

Дверь в кабинет отворилась, и в проеме показался человек в белом поверх армейской формы переднике и измятом поварском колпаке.

— Товарищ капитан госбезопасности, — сказал человек. — Начлаг велел вам стол накрыть.

— Давайте, да побыстрей, — раздраженно сказал Данилов и сдвинул папки с делом Струтинского в сторону.

— Мясное рагу, хлеб, чай, — человек в колпаке расторопно вкатил тележку в кабинет. На тележке стоял чугунок с варевом, нарезанный хлеб на алюминиевой тарелке, миски и ложки. Тут же позвякивал крышкой чайник с кипятком и две жестяные кружки. Человек застелил угол начальственного стола, выставил варево и приборы, разлил по кружкам горячий чай.

— Чайник здесь оставь, — сказал Николай.

— Есть оставить чайник, — бодро ответил человек. — Разрешите идти?

— Спасибо, идите.

Человек выкатил тележку в коридор и закрыл дверь.

— Угощайтесь, Гай Вонифатьевич, — Данилов придвинул чугунок с варевом поближе к краю стола. — Можно прямо отсюда.

— Мне… до вашего сведения д-донести нечего, — сказал Гай Вонифатьевич, посмотрел на накрытый стол и не сдержался, сглотнул слюну.

— А у вас тут только за доносы доппаек полагается?

— Начлаг говорит, что «хавка — дело дорогое, за нее п-платить надо».

— Ну, я не начлаг, — усмехнулся Николай. — Так что угощайтесь, угощайтесь.

Струтинского больше уговаривать не пришлось. Он подхватил ложку, придвинул к себе поудобней чугунок, взял хлеб и принялся наворачивать «мясное рагу» за обе щеки.

«Он их тут что, совсем не кормит?», подумал Данилов о майоре, когда увидел с какой жадностью и скоростью Струтинский поглощает варево.

Когда в чугунке осталось не больше трети рагу, а на алюминиевой тарелке только один кусочек хлеба, Николай спросил:

— Гай Вонифатьевич, вам известно имя Юлии Вонифатьевны Струтинской?

Заключенный перестал есть, посмотрел Данилова и ответил:

— Известно. Это… м-моя сестра.

*****

Помните, как у вас в тот момент забилось сердце? Как вы обрадовались тому, что ваша догадка о Гае и Юлии нашла свое подтверждение? Старик Вонифатий был большой затейник, но вы-то, вы оказались настоящим умницей, который так легко нашел кончик ниточки. Только одно вас в тот момент смутило — почему о сестре Гая Вонифатьевича нет ни слова в его личном деле?

Ну что вы заерзали? Не переживайте так, вы же сами хотели, чтобы я рассказала все. Или я что-то сказала не так? Вот видите…

Я вообще заметила, что люди очень не любят, когда им напоминают об их ошибках. Люди любят быть успешными. Им важно, чтобы другие замечали их достоинства и не обращали внимания на небольшие недостатки. Да у кого их нет? Но порой что-то случается вдруг, их будто под локоть подталкивают, и люди делают что-то, за что им бывает стыдно. И мучаются потом, страдают.

И ведь даже не поступки такой стыд вызывают, а только намерения, а то и вовсе дурные мысли. Или ошибки. Вот думает человек, что истину за хвост ухватил, что понял, как оно все на самом деле… А потом, глядишь, а все совсем не так, как ему представлялось. И признать, что ошибся — вот на что настоящее мужество нужно. А вы ведь человек мужественный, не так ли?..

Что это за станция там промелькнула?

Не знаете… Да, вы правы, столько таких станций-полустаночков на нашем пути встречается, что все и не упомнишь… А может есть смысл остановиться на таком полустанке, оглядеться, увидеть, как этот мир хорош… Полной грудью вздохнуть… Но нет, нам все вперед и вперед двигаться нужно… Точно бежим от чего-то…

глава 8

К концу марта двадцать первого года к экспедиции на Кольский почти все было готово. И гостиная в номере «Астории» стала напоминать обычный склад. Тюки, мешки, ящики… Для житья места почти совсем не осталось.

Кузминкин по-хозяйски осматривал тюки и ящики и довольно похлопывал ладошкой по полной бочке спирта, которую он, пользуясь служебным положением, выклянчил у петроградского комитета здравоохранения на «опыты и препараты».

— Степан Иванович, — Наталья сидела возле окна и пришивала пуговицу к кавалерийской бекеше Александра Васильевича. — Вы слышали, что Саша Кондиайн эту штуку, — посмотрела она на висящий на стене большой картонный круг, расчерченный на сегменты и испещренный пометками, цифрами и знаками, — археометр этот самый усовершенствовал. Три новых переменных ввел.

— Знаете, Наташа, — отозвался Кузминкин, доставая из кармана кисет и сворачивая самокрутку. — Я же человек технический, я же до революции минером был, торпедами занимался… Так вот, не верю я во все эти фиговины. Чудные они, но, на мой взгляд, бесполезные…

— Вы бы не курили тут, товарищ чекист, — строго взглянула на него Юля, которая разбирала отчеты по экспериментам в Институте мозга.

— А я что? Я ничего, — вздохнув, Кузминкин поспешно заложил за ухо уже готовую самокрутку.

— Не понимаю вашего скептицизма, Степан Иванович, — сделав узелок, Наташа откусила лишнюю нитку и разгладила ладошкой сыромятину под пуговицей на бекеше. — Саша рассказывал, как с помощью археометра вычислил, что в январе двадцатого Колчак будет арестован, а в феврале погибнет…

— Зря он во все это ввязался, — снова вздохнул Кузминкин.

— Вы о ком? О Кондиайне? — Наталья воткнула иглу в большую катушку.

— Об адмирале, — потупившись, Кузминкин украдкой взглянул на Струтинскую и решительно продолжил: — Колчак был человеком чести. И предали его союзнички хреновы. Ему бы Норд изучать, север то есть. Острова и проливы открывать, а он во всю эту катавасию полез. Верховный правитель России… тьфу, пропасть! А человек-то был ищущий, душевный был человек. Вон Юлия Вонифатьевна не даст соврать.

— Вы о чем? — Струтинская оторвалась от отчетов и недоуменно взглянула на чекиста.

А бывший моряк только рукой махнул. Самокрутку из-за уха вынул, в пальцах помял и обратно за ухо сунул. Успокоился.

— Не стоит так-то, — сказала Наталья. — Адмирал Колчак расстрелян как враг трудового народа, а вы тут такое говорите, — и добавила шепотом: — Вы же чекист.

— И что, что чекист, — Кузминкин вынул из кармана коробок спичек, в руках закрутил. — Я же как есть говорю, как думаю.

— Да я к тому, чтобы вы особо-то, Степан Иванович, — Наташа повесила бекешу на вешалку возле двери, — не нервничали… Вы нам на Кольском ой как нужны будете. Куда же мы без вас!

— Там, на Норде, — вдруг сказала Юлия голосом Колчака, посмотрела на Кузминкина строго, а потом прыснула в кулачок.

— Да ну вас! — выхватив из-за уха самокрутку, чекист потряс спичечным коробком, проверяя наличие спичек, протиснулся между тюков и ящиков, с трудом открыл балконную дверь и. прикуривая на ходу, выбрался на балкон.

— И вправду, чего это с ним? — пожала плечиками Наталья.

— Никотин в нем весь вышел, вот и психует, — хмыкнула Юлия и углубилась в отчеты.

И тут в комнате лопнула струна.

Басовая.

Словно перетянул ее неумеха-контрабасист. А контрабас стальной был, оттого особо звонкий.

Бум-м-м!

И показалось Юле, что по гостиной сквозняк пробежал, и листы отчетов зашуршали. Она на балконную дверь взглянула — может, Кузминкин забыл за собой притворить — но дверь закрыта была. Да и запаха дыма она не почуяла…

А потом началось…

— Юленька, что с тобой! — услышала она оклик, и осознала себя у двери. Только что за конторкой сидела, а уже у двери очутилась. Как? Почему? Не помнит. И пальтишко уже на плече, и рука в рукав нырнула…

— Степан Иваныч! — голос Наташи был где-то далеко… совсем далеко…

— У Юли приступ! Я ее не сдержу!

— Сейчас я, сейчас…

Краем глаза Струтинская заметила, как пробирается Кузминкин от заваленного балкона.

— Мне надо! — Юля сразу и не поняла, что это ее голос. Чужой он был. Совсем чужой. Будто не она говорила, а кто-то другой. Женщина. — Надо!

— Куда? Зачем, Юлия Вонифатьевна?

Чекист уже рядом, к стене ее прижал.

— Ну что ты, Степушка, — смутилась она. — Люди же смотрят. Экий ты однако, прыткий, — а сама все к двери поближе.

Но Кузминкин крепко ее держит. Руки у него, словно крабьи клешни, цепкие. А Юля… Или не Юля уже, а та Таня-курсисточка, что занозила сердце минного кондуктора аж в двенадцатом году, поцеловала Кузминкина в губы. Знойно поцеловала. И к телу мужскому прижалась. Плотно…

— Пойдем, миленький… Ко мне пойдем. Мама с папенькой на дачу укатили, а у Глаши-горничной нынче выходной. Пойдем, не пожалеешь…

— Тише, тише, Юлия Вонифатьевна, — это Кузминкин ей, и никак из его рук не вырваться.

— Надо мне! — рявкнула Юля, и коленкой чекисту промеж ног врезала.

Взвыл Кузминкин, начал на пол от боли оседать, хватку крабью ослабил. А ей того и надо. Шаг шагнуть и желанная дверь… Но Наташа у нее на пути встала.

— Наташа, — сказала Юля. — Наташа, милая… как же ты не поймешь, надо мне… Пусти… Пусти, говорю! Александр Васильевич… беда…

— Что? — испуганно заглянула ей в глаза Наташа. — Что с ним?!

— Где он? Где?! — Юля почти на визг перешла. — Где он бродит, Варченко ваш? Он же не ведает, что творит! Нельзя!

— Уф, — вздохнула Наташа облегченно. — В Москве они с Кондиайном. Ну успокойся, чего ты… чего…

— Милая, милая моя Наташенька, — обняла ее вдруг Струтинская и к груди прижала. — В Москву мне… в Москву надо…

А струна снова бам-м-м!

И словно схлынуло все.

Сразу.

Как холодная вода из ушата.

Она в себя пришла.

И увидела Юля, что стоит одетая перед дверью номера и Наташу Варченко обнимает, а у их ног Кузминкин на полу корчится и воет тихонько. От боли.

— Наташа, это я. Юля. Струтинская. Настоящая, — сказала она, и добавила серьезно: — Мне в Москву надо. Иначе беда.

*****

Знаете, как это бывает. Стоит человек на берегу тихого лесного озера, в руке камень держит, а вокруг красота… Вечереет… Птицы поют, кузнечики в траве стрекочут. Где-то вдали рожок пастушеский красиво поет. Солнце к горизонту катится и облака в розовое выкрашивает…

А человек размахивается, и камень в озерную гладь бросает.

Камень в воду — бултых! И снова все спокойно. Только круги по воде.

Волна от камня в прибрежный камыш упирается, и оттого он колышется слегка. И невдомек человеку, что на стебле камыша там, под водой, у самого дна, икринка висит — малюсенькая, неприметная, но живая. Под напором волны отрывает ее, к берегу несет. Еще чуть-чуть, и зароется она в песок…

Но уже не судьба. Окунек ее — раз, и проглотил. Что с него взять, проголодался, а тут добыча.

И все.

Была икринка, и нет ее. А значит, и рыбы нет. Большой рыба вырасти могла, того же окунька во много раз больше… А пролетело бы лет десять, и мор и глад, и недород в те места пришли, и человек, изголодавшийся и измученный, к озерку лесному пришел, рыбу ту поймал бы… Она ему жизнь спасти могла. Могла… Но не сможет уже…

И невдомек человеку, что он только что собственную жизнь оборвал… Он и про камень уже забыл, и про круги от него… Это же мелочь, безделица какая — камень в воду… И вообще, отдохнул он у лесного озерка и по своим делам дальше пошел…

Иногда мне кажется, что наши поступки на тот камень похожи. Только как просчитать, к чему они привести могут? Как понять, что всколыхнут круги на воде…

*****

Варченко и Кондиайн последние полчаса оживленно спорили. Ехали в трамвае и спорили. Кондиайн — высокий, худой и немного нескладный — одной рукой за петлю ременную держался, а другой перед собой размахивал, словно муху назойливую отгонял.

— …точно. Я вам точно говорю, Александр Васильевич! Я семь раз пересчитывал. Тридцать шестой год.

— Ну что ты так нервничаешь, — Варченко стоявший рядом, старательно уворачивался от руки Кондиайна. — Я тоже по Сент-Иву считал. Не получается. Тридцать шестой безобиден, и вообще до шестьдесят первого все спокойно.

— Да как же спокойно?! — наседал Кондиайн. — Сент-Ив в девятом году почил, а с того времени новые закономерности проявились. Цикличность солнечной активности, например. После моих вводных отчетливо прослеживается наложение восемьсот двенадцатого на тридцать шестой.

— В двенадцатом Наполеон… А сейчас я в Европе Наполеонов не наблюдаю. Одни наполеонишки, — Варченко надоело мотать головой, и он перехватил руку Кондиайна. — Хватит, Тамиил. Ты мне хочешь глаз выколоть?

С легкой руки Александра Васильевича все в экспедиции называли

Кондиайна Тамиилом — падшим ангелом, научившим людей математике и наблюдению за звездами. Это были две самые большие страсти молодого астрофизика.

— Извините, — стушевался он, но через мгновение снова заспорил: — Это сейчас нет, но за пятнадцать лет что угодно может произойти…

— Может, — согласился Варченко. — Но Антанта слишком ослабла, чтобы затевать новую войну. И потом, с кем? — он пожал плечами. — Австро- Венгрия и Германия в руинах. Вы же слышали, в Баварии семья с голодухи младшую дочку съела. А от нас они только что по зубам получили.

Тут Варченко сильно толкнули в спину

— Пройти дай. балабол!

По трамвайному проходу пробирался к выходу серьезного вида громила в драповом пальто, косоворотке и большом кепи с захватанным до сального блеска козырьком. Это он толкнул Александра Васильевича.

— Что вы себе позволяете! — прикрикнул на громилу Кондиайн.

— Забухни, контра! — рявкнул на него громила.

Пассажиры трамвая оживились, предчувствуя заварушку. А хамло отцепилось от поручней и потянулось к Тамиилу с желанием схватить его за шкирку. Кондиайн напрягся, готовый отразить атаку, а Варченко быстро взглянул в окно, чуть согнул колени, и поднял одно плечо вверх.

Пассажиры затаили дыхание. Даже кондукторша чуть-чуть привстала со своего места, чтобы лучше разглядеть, что происходит.

И в это время трамвай пошел на поворот и на приличной скорости чуть накренился в вираж. Это оказалось неожиданным для всех, кроме Александра Васильевича. Он этот поворот в окно увидел.

Громилу повело влево, он потерял равновесие, а Варченко, как бы случайно, выпрямил ноги и плечом подтолкнул его в бок, несильно, но этого хватило, чтобы громила кубарем полетел в проход.

— Ух! — выдохнули пассажиры, а кондукторша рассыпала мелочь.

В трамвае на мгновение повисла тишина. Александр Васильевич быстро оглядел растерянных пассажиров, взглянул на громилу, который барахтался на полу, на кондукторшу, отклячившую толстый зад в поисках рассыпанных монет, на изумленного Кондиайна, а потом захохотал громко и стал в громилу пальцем тыкать. И трамвайный вагон вслед за Варченко взорвался хохотом.

Пассажиры смеялись над неудачливым громилой, а тот, пристыженный и понурый, встал с полу, отряхнулся, зло зыркнул на кондукторшу, распихал стоящих на подножке пацанов, шагнул из трамвая и, уже оказавшись на мостовой, погрозил кулаком удаляющемуся вагону.

— Обратил внимание? — спросил Варченко развеселившегося Тамиила.

Александр Васильевич уже не смеялся. Давно не смеялся. Ему уже были глубоко безразличны и громила, и пассажиры… Ну разве что кондукторша, которая собрала, наконец, мелочь, уселась на свое место и отвернулась, зардевшись лицом, к окну…

— А ведь она думает, что это над ней, — отметил Варченко.

— Вы про что? — сквозь смех спросил Кондиайн.

Вместо ответа Александр Васильевич обратился к кондукторше:

— Простите, не подскажите… Нам бы к Боткинской больнице поближе…

— Отчего же не подскажу, — оживилась кондукторша. — У меня же работа такая. Боткинская?

— Да, — поддакнул Кондиайн.

— Это та, что Солдатёнковская… В декабре переименовали, — сказал кто-то, и смех в вагоне затих, у людей появилось новое развлечение.

— А-а… — закивала кондукторша. — так бы сразу и сказали… Сейчас перекресток будет, там и выходите. А потом с Беговой к Ходынке повернете, там проезд есть… как бишь его… ну там не заблудитесь. И по нему шагов пятьсот, не больше.

— Не-е… — сказал какая-то женщина из пассажиров. — Там и трехсот не наберется…

— Да какие триста?! — возразила ей приятельница. — Как-то, лет пять назад…

— Спасибо, — сказал Варченко. — Тамиил, идем…

— Так ты понял, что произошло? — спросил Варченко, когда они с Тамиилом оказались на грязной, залитой талыми водами улице.

Мартовский снег превратился в мокрую кашу и предательски скользил под ногой.

— Вы про то хамло? — спросил Кондиайн, поскользнулся и едва не шлепнулся на раскисший тротуар.

— И про громилу тоже, — подхватил его под руку Александр Васильевич. — Но главное — про людей.

— Да, — согласился Тамиил, выглядывая, куда бы поудобней шагнуть. — Странно себя повели…

— А почему?

Но Кондиайн только пожал плечами.

— Вот смотри, — Варченко увидел тот самый проезд и повернул к нему. Кондиайн последовал за ним. — Люди устали. Давка. Трудная дорога. А тут развлечение — то ли драка, то ли ссора намечается… Каждый пассажир уже для себя примерно картинку нарисовал, как оно дальше развиваться должно, а тут — бац! — трамвай тряхнуло, и все совсем не так, как им думалось, пошло. Они и растерялись… Ну а дальше я им только знак подал, манеру поведения показал. Они в растерянности за нее ухватились…

— А если бы… — что-то хотел спросить Тамиил, но Александр Васильевич предвосхитил его вопрос:

— Если бы я в момент всеобщей растерянности зевнул, то все бы рьяно начали зевать вслед за мной. Так же, кстати, у всех стадных животных. Непривычный звук или шорох — растерянность, один побежал, и все остальные бегут за ним, не раздумывая.

Кондиайн, чуть подумав, согласился:

— Пожалуй, так бы оно и было.

— И даже не «пожалуй»… осторожней, Тамиил, тут лужа… я такой эксперимент несколько раз проводил. Каждый раз удачно, — Варченко уверенно перескочил через мокрое месиво, ловко удержался на островке утоптанного снега и добавил: — Так что профессор Бехтерев совершенно прав, называя своих студентов бабуинами. По большому счету, мы все бабуины.

Они уже третий день жили в Москве. Приехали, так значилось в вызвавшей их телеграмме, «за особыми распоряжениями» и некой суммой денег, предназначенной в качества аванса участникам экспедиции. Направились прямиком во Всероссийскую чрезвычайную комиссию, которая через Блюмкина-Владимирова обеспечивала финансы.

Варченко деньги получил. Но для этого пришлось на Лубянке не один кабинет обойти, а везде очереди, суета, неразбериха. Так что на все бюрократические проволочки столько сил и времени потратили… А сегодня утром их сам Владимиров, так по старой привычке называл Блюмкина Александр Васильевич, у себя принял.

Варченко всегда забавляла манера молодого чекиста менять обличие. Когда они познакомились, на Константине была мичманская форма. Потом они виделись еще дважды. В первый раз на Владимирове была длинная шинель, перетянутая портупеей, во второй — рваный армяк, лапти и побитая паршой кроличья ушанка.

На этот раз Блюмкин-Владимиров выглядел настоящим франтом: он чуть располнел, округлился, и это пошло ему на пользу. Лицо его на этот раз украшали щегольские черные усы, а волосы на голове были тщательно уложены. В дополнение к образу на нем был хорошо скроенный чесучовый пиджак песочного цвета, синяя сорочка с галстуком, точно подобранным к гамме, мягкие брюки и дорогие немецкие сапоги из добротной рыжей кожи.

«Дэнди! Истинный дэнди!» — наверное, так мог бы назвать себя Яков, если бы у него такое желание было.

Блюмкин встрече обрадовался, долго тряс Барченко руку и учтиво раскланивался. Потом взглянул на Тамиила:

— Здравствуйте, Александр Александрович.

Блюмкин протянул руку Кондиайну.

— Мы знакомы? — удивился Тамиил.

— Вряд ли, — сказал Блюмкин. — Но я о вас многое знаю.

— Это Константин Константинович, — представил чекиста Барченко.

— Ну… — несколько стушевался Яков. — Пусть будет так, — и снова повернулся к Барченко: — Александр Васильевич, как она там?

И еще долго расспрашивал о Струтинской и все сетовал, что она не поехала в Москву, а осталась в Питере.

— Да вы бы сами. Костя, наведались как-нибудь, — сказал ему Барченко.

— Но вы же знаете, — стушевался Блюмкин. — Дел в последнее время невпроворот… Но я заеду, обязательно заеду.

— Так что это за «особые распоряжения»? — спросил Александр Васильевич.

Блюмкин, спохватившись, вынул из ящика стола несколько листков, в задумчивости подержал их… Пауза несколько затянулась. Видимо, что-то важное вспомнил Костя, что-то важное…

— Что с ним? — тихо шепнул Кондиайн.

— Костя, — позвал Варченко.

— Вот, — Блюмкин встрепенулся, точно очнулся, — подпишите. Вы как руководитель несете полную материальную ответственность за имущество экспедиции. Это, — посмотрел он на заголовок и положил перед Александром Васильевичем второй лист, — подписка о сохранении секретности. А это, — протянул он третий маленький листок, — это чек- купон. В нашей бухгалтерии вы по нему получите наличные. Касса номер четыре на втором этаже. Вы для своих аванс получили?

— Да, — кивнул Варченко.

— Хорошо. А это… личная премия, так сказать… За отличную подготовку экспедиции. На ближайшие расходы.

— Много?

— Ну, — улыбнулся Блюмкин, — особо не пошикуешь, но…

— Ого! — невольно вырвалось у Кондиайна, когда он увидел цифры на чеке.

— Это все? — спросил Барченко, подписывая бумаги и пряча чек-купон во внутренний карман.

— Нет. Не все, — Блюмкин промокнул подпись пресс-папье и аккуратно сложил листы в отдельную папку. — Александр Васильевич, у вас в экспедиции не хватает врача.

— Позвольте, — возразил Барченко. — Я вроде как сам к медицине причастен.

— А если что не так с вами? — спросил Яша, он же Костя.

— А почему собственно…

— Вам нужен врач экспедиции, — тоном, не терпящим возражений, сказал Блюмкин.

— Ну, — Варченко развел руками, — врач так врач.

— Отлично! — воскликнул чекист. — У меня как раз есть кандидат на эту должность.

И вот теперь Варченко и Тамиил добирались до Боткинской больницы, чтобы познакомиться с этим самым врачом.

*****

А в этот же день в Петрограде Кузминкин едва поспевал за сумасшедшей девицей. Юля бежала к Московскому вокзалу. Спотыкалась, едва не падала, со всхлипом втягивала сырой холодный воздух.

— Надо успеть… Надо успеть… — бормотала как молитву, когда останавливалась на мгновение, чтобы перевести дух, и, едва отдышавшись, снова стремилась вперед.

— Юлия Вонифать… Юлия… Юля… — Кузминкин задыхался, но старался не отставать.

А в Струтинскую словно что-то вселилось, что-то сильное, быстрое, выносливое. Она бежала по мостовой, дробно стуча маленькими каблучками ботиков о едва припорошенный снежной крупой булыжник мостовой и с трудом понимая, зачем она это делает. Ее несла невиданная сила. Ее несло странное неотвратимое желание сбежать из этого города, который уже казался родным. Ей непременно хотелось оказаться в Москве, причем желательно немедля.

— Надо успеть…

Что успеть, зачем успеть, она не знала. Понимала только, что желание неодолимо, и не могла, да и не хотела сопротивляться ему.

— Юля! — не выдержал Кузминкин, схватил ее за пальто. — Погоди, Юля.

— Степан Иванович, надо успеть…

— Погоди… дай отдышаться…

Он остановился прямо посреди дороги, рванул ворот вытертой кожаной куртки, сдернул фуражку, подставил голову весеннему ветру и, жадно ловя ртом воздух, согнулся, упершись руками в колени.

— Степан Иванович, миленький… Осталось-то всего ничего. Два шага шагнуть…

— Сейчас, — старался вдохнуть побольше воздуха в горевшие огнем легкие бывший минный кондуктор, а ныне старший оперуполномоченный ПетроЧК, — Сейчас…

«Вам бы курить бросить…» — хотела сказать Юля.

И в этот момент на них вылетел конный экипаж. И откуда он только взялся? Серый жеребец шел спорой рысью, легко, словно не чувствуя тяжести коляски за собой. Лихой извозчик не мешал жеребцу, а лишь слегка подправлял его ровный бег. Сверкая черным лаком в скупых лучах заходящего петербуржского солнца, экипаж споро катил по улице.

В коляске сидел задумчивый человек в серой пехотной шинели и простой солдатской фуражке, совершенно неподходящих к такому дорогому выезду. Но человека это не смущало, он безразлично смотрел прямо перед собой.

Этот выезд очень хорошо знали в Петрограде. Так же многие знали человека, сидящего в экипаже, потому прохожие с почтением расступались перед бегущим рысью жеребцом и невольно ускоряли шаг.

А экипаж несся по улице прямо на Кузминкина, который все еще не мог отдышаться, и Юлю, тянувшую его за рукав.

Она заметила опасность слишком поздно. Жеребец навис над ними, как неизбежность…

Ей запомнился глаз перепуганного животного. Ей запомнился его перекошенный рот с большими чуть желтоватыми зубами и стальными мундштуками в углах губ, прижатые крупные уши, серая круглая скула… ремешок сыромятной узды… медные бляшки на ремешке. Ей запомнилась его сильная шея с тонкими струйками пота по короткой приглаженной шерсти… Ей запомнился запах — резкий, мускусный, стойкий, а потом все померкло.

Всего на мгновение этот мир выключился.

Совсем.

Потом моргнул светлым пятном и…

Включился снова.

Жители славного города Питера, спешащие по своим делам, на секунду- другую остановили свой бег и застыли, наблюдая за душераздирающей трагедией, развернувшейся на их глазах. Великолепный жеребец, запряженный в великолепный экипаж, неминуемо должен был врубиться широкой грудью в зазевавшихся простофиль, оказавшихся на его пути.

Кто-то живо представил себе сам момент столкновения, кто-то поморщился, осознав, что сейчас произойдет, какой-то студент закрыл глаза, чтобы не видеть, как экипаж сомнет этих двоих, как затрещат переломанные кости и кровь разлетится брызгами по брусчатке, а какая- то дамочка пронзительно завизжала…

Они ошиблись. Столкновения не произошло. Жеребец встал как вкопанный в нескольких дюймах от Кузминкина и Струтинской.

Степан Иванович видел, каких усилий требуется коню, чтобы сдержать инерцию тяжелой коляски, напиравшей сзади. Как буграми вздуваются его мышцы. Как извозчик с изумленным видом летит с козел, бьется грудью о просевший к земле круп жеребца и стекает на мостовую. Как в коляске важный задумчивый человек подается вперед, фуражка слетает с его головы, он со всего маху врезается лбом в деревянный резной поручень и сползает на пол экипажа.

— Надо успеть! — слышит Кузминкин и понимает, что это Юля упрямо тянет его за рукав.

Куда? Зачем?

Ах, да! В Москву!

Граждане отбывающие почти не обратили внимания на запыхавшуюся парочку, влетевшую в здание Московского вокзала. Таких граждан опаздывающих полно на любом вокзале. Они только мешают предусмотрительным пассажирам отбывать и потому вызывают лишь неловкое раздражение, а еще маленькую гордость — ведь они-то прибыли вовремя и никуда не опаздывают. И не более того.

Кузминкин, доставая на ходу мандат, ринулся к кассам, а Юлия, пробежав через центральный зал вокзала, выскочила на перрон. Она увидела лишь последний вагон уходящего поезда, который уже оторвался от ленты перрона и, набирая ход, скрывался вдали. Юлия остановилась, руки безвольно упали вдоль тела, колени слегка подогнулись, а голова чуть отклонилась в сторону. «Сломалася она», — когда-то назвал это дворник Околесин. Наверное, можно сказать и так.

Граждане провожающие потянулись мимо нее в сторону здания, а она все стояла, словно сломанная кукла, которую кто-то из граждан отбывших забыл погрузить в багажный вагон.

Минут через сорок к ней подошел Кузминкин:

— Вот, — потряс чекист перед ее носом корешками железнодорожных билетов. — Поезд через четыре часа. А завтра мы уже в первопрестольной…

И она очнулась.

Где-то в груди шевельнулось что-то мягкое и теплое, и появился лучик надежды:

— Надо успеть!

Варченко с Кондиайном довольно долго блуждали по коридорам Боткинской больницы, прежде чем нашли нужную палату. На ходу Тамиил довольно бурно продолжал их давешний разговор, так бурно, что в одном из больничных переходов шустрая нянечка, протиравшая полы, шикнула на них:

— Ну-ка, тише, товарищи! Здесь у нас больные!

— Хорошо-хорошо, — сбавил тон Кондиайн и дальше старался сдерживать эмоции.

— Ну представьте себе, что в моих расчетах есть хотя бы доля истины. Хотя бы доля. И тогда шанс, что новая мировая война может начаться, становится катастрофически большим. И новый Наполеон объединит под своим началом Европу и ударит по ослабевшей после всех, обрушившихся на нее несчастий, России. И Россия не выдержит, падет под натиском цивилизованных варваров. А что потом? Царство зверя? Мир, зажатый в кулаке? Пирамида, на вершине которой воссядет Мировой император?

— Так чего же ты от меня-то хочешь? — Варченко уверенно вышагивал по коридору, изредка поглядывая на номерные таблички на дверях. — Черт! Опять не туда свернули, — остановился он так внезапно, что Тамиил едва не налетел на него.

— Александр Васильевич, — сказал Кондиайн. — После расчетов… Я долго думал… После расчетов…

— Ну и?..

— Александр Васильевич, нам нужен Герой.

— Герой?!

— Да, Александр Васильевич. Нам нужен Герой.

— Что за вздор? — Варченко с сомнением взглянул на математика. — Это больничный воздух на вас…

— Нет, — серьезно сказал Тамиил. — Я все просчитал.

— Погодите, — Александр Васильевич нашел нужное направление и свернул на развилке коридора. — Но вы же прекрасно знаете, что развитие цивилизации циклично: подъем, расцвет, падение. И так снова и снова. В наших ли силах изменить вращение этого колеса жизни?

— Но ведь попробовать-то можно, — поспешил за ним Кондиайн. — Посудите сами, Александр Васильевич, что было бы с Россией, если бы не гений Кутузова, или вы хотите республику отдать под орду еще лет на триста?!

— Ну что ты, как маленький, Тамиил? Какая орда, какой Кутузов?

— Боюсь, что Кутузов в этом деле не поможет, — Кондиайн старался подстроиться под уверенный шаг Варченко, но все время сбивался с ноги. — Вот если бы вашего любимца — Гэсэр-хана…

— Ну, любимец, положим, не мой… Скорее, Рериха, — снова остановился Варченко и растерянно огляделся. — Опять не туда… Да где, черт бы ее побрал, эта триста двадцать четвертая палата?

— Может, спросить? — сказал Кондиайн. — Вон, медсестра наверняка знает.

И уже собрался заговорить с миловидной сестрой милосердия, но Варченко остановил его:

— Грош мне цена, Тамиил, если я, начальник исследовательской экспедиции, ведущий людей в тундру, самостоятельно не смогу сориентироваться в обычной московской больнице. — И гордо вздернув подбородок, прошествовал мимо симпатичной медицинской сестры.

— Тем более, согласно традиции, дух Героя может быть вызван в случае великой нужды, а нужда такая имеется, — Тамиил пошел следом.

Спустя еще полчаса блужданий по Боткинской больнице Варченко с Кондиайном добрались до нужного коридора.

— Вот, — сказал Тамил, указывая на одну из палат — трехсотая. Значит триста двадцать четвертая должна быть там, — и махнул рукой вперед.

— Ну ладно, — сказал Варченко. — Пусть Гэсэр. Но как ты его воплотить-то хочешь?

— Не я… — Кондиайн придержал Варченко за локоть и посмотрел на него с видом заговорщика: — Вы, Александр Васильевич.

— Я?! — удивился Варченко и вздохнул.

— Да, — кивнул Тамиил. — Помните, на прошлой неделе вы рассказывали, как беловодский… этот, как его… старец костромской…

— Беловодский ведун Михаил Круглов, — сказал Варченко. — И если повезет, то вы с ним тоже встретитесь.

— Хотелось бы, — согласился Кондиайн. — Так вот, ту историю про мальчика…

— Про то, как он мальчишке братика подсадил? Как же… помню. У парня опухоль на плече, как вторая голова выросла, а дед Миша ее вылечить взялся.

— Но ведь вылечил же, — всплеснул рукой Тамиил.

— Да, — сказал Варченко и добавил задумчиво: — Показал, как это делается…

— А я про что?! Ведь попытка — не пытка.

— Знаешь, Тамиил, — Варченко остановился у желанного номера и посмотрел на спутника. — Ты мне порой и вправду падшего ангела напоминаешь. Искушаешь ведь… Искушаешь.

Поправил на носу пенсне и приоткрыл дверь палаты.

*****

Юля спала беспокойно. Кузминкин весь вечер просидел возле нее. В вагоне было холодно, народу немного, и «надышать Африку», как тогда говорили пассажиры неотапливаемых вагонов, не получилось. И хотя на дворе уже начиналась весна, по ночам прихватывал мороз, и поезда выстуживались во время пути.

Кузминкин подоткнул поудобней полу своей куртки, которой поверх пальто накрыл спящую девушку.

— Вы приглядите за ней, — попросил он соседей по плацкарте. — Прихворнула она у меня.

— Хорошо, приглядим, — согласилась приличного вида женщина лет сорока пяти, а ее соседка кивнула головой.

— Я ненадолго, — полез Кузминкин в карман за кисетом. — Курить хочется, аж язык распух.

— Идите, не беспокойтесь.

Кузминкин пробрался по узкому вагонному проходу, открыл дверь, выскользнул в промерзший тамбур и тихо, чтобы не разбудить придремавшего рядом с выходом пассажира, прикрыл за собой дверь.

Здесь было очень холодно. Полушерстяной френч, это вам не матросский бушлат. Кузминкин было пожалел о том, что не взял куртку, но вспомнил, где эта куртка сейчас, и засовестился.

— Ничего, — сказал он себе, сворачивая самокрутку. — Сейчас согреюсь.

Он спрятал кисет в карман, из другого кармана достал огниво. После того случая со спичками, когда Варченко пристыдил его расточительность, он действительно закупил на всю экспедицию этих старых, но надежных приспособлений для добывания огня, и научил всех пользоваться нехитрым инструментом.

Кузминкин нажал на рычажок, пружина ударила кремнем по кресалу, брызнуло искрами, и вставленный в огниво трут задымился. Чекист раздул огонек и ткнул в него кончик самокрутки, бумага вспыхнула на мгновенье и погасла, а Кузминкин с наслаждением втянул в себя горький дым первой затяжки. И закашлялся — табачок был крепким. Он сдул нагар с самокрутки, послюнявил палец и потушил трут, затем с удовольствием сделал еще одну затяжку.

За окном почти совсем стемнело, только стук колес и завывные песни ветра. А еще холод. Он поежился. Собрался засунуть огниво в карман, но чуть замешкался, делая новую затяжку.

Дверь заскрипела и в тусклый, едва освещенный тамбур вывалился изрядно подвыпивший гражданин в легком овчинном тулупе, наброшенном на плечи, и фетровой шляпе с короткими опущенными полями, прозванной в народе «залупкой».

Кузминкин узнал в гражданине того пассажира, что спал возле самой двери, когда он выходил в тамбур.

«Когда это ты так нажраться-то успел?», — мелькнула у чекиста мысль.

— Товарищ, — гражданин с трудом сфокусировал взгляд на Кузминкине и икнул. — Т-товарищ, закурить… ик… не найдется?

— Найдется, — Кузминкин вздохнул, пристроил самокрутку в угол рта и полез за кисетом.

Но как только кисть чекиста оказалась в кармане, гражданин вдруг протрезвел, из-под полы тулупа гадюкой выбросилась рука с финским ножом-пуукко, и острый кончик лезвия кольнул Кузминкина в бок.

— Тише, товарищ, тише, — сказал гражданин спокойно. — Не рыпайся и не трепыхайся.

— Чего хочешь? — спросил Кузминкин.

— Знамо что, товарищ, — хмыкнул гражданин. — У тебя вона на френчике портмоне топорщится. И дамочка с тобой явно не из рабоче-крестьян. Так что доставай-ка, товарищ, свой гомонок. От тебя не убудет, а у меня детишки с голоду пухнут.

— Дурак ты, парень, — сказал Кузминкин, и окурок выпал из его рта и упал на грязный пол тамбура.

Гражданин машинально проследил за полетом окурка и упустил драгоценное мгновение. Чекист махнул свободной рукой, и зажатым в ней огнивом со всего маху врезал сверху вниз по переносице грабителя. Кость хрустнула, усы и подбородок гражданина сразу залились кровью. Но только гражданин оказался калачом тертым и не раз в своей жизни битым, потому на кровь особого внимания не обратил и боль в сломанном носу выдержал. Только охнул от неожиданности, поморщился и финку в бок Кузминкину сунул.

Острый кончик пуукко полушерсть френча вспорол, подкладку вискозного шелка проткнул, на холщевом исподнем дырку проколол, но до тела так и не добрался. Успел Кузминкин чуть в сторону повернуться, и этого оказалось достаточно, чтобы финка вскользь прошла. Сильный был удар — грабитель в него по-серьезному вложился — но не точный.

А гражданина вперед понесло. На противоходе чекист его и встретил.

И как умудрился увернуться грабитель от такого резкого удара правой, Кузминкин понять не успел — тот локтем врезал ему в челюсть. На мгновение потемнело в глазах у чекиста. Померкло все, но всего лишь на мгновение. Не успел грабитель к нему развернуться, а он уже в себя пришел, только поплыло все вокруг, а так ничего, дальше за жизнь свою биться можно.

Узко в тамбуре, места мало, для удара не размахнешься и для защиты далеко отскочить не получается. Потому эта битва, призом в которой стала человеческая жизнь, больше была похожа на мышиную возню в шляпной картонке. Тесно, страшно и неудобно.

Гражданин между тем ловко перехватил финку и ударил снизу вверх. Брюхо Кузминкину хотел распороть. Но чекист его за предплечье обеими руками перехватил. А пальцы у Кузминкина крепкие, будто крабьи клешни, коли вцепятся, то не отдерешь. Обхватил он руку грабителя возле кисти с ножом. У того ни ударить не получается, ни из захвата руку выдернуть. Только пыжится, глаза выпучил, дышит ртом тяжело, шляпа-залупка на сторону съехала, из-под нее чуб засаленных волос выбился, а кровь у него по лицу горным ручьем течет и полы тулупа заливает.

Надавил гражданин сильнее, да на том и погорел. Вместо того чтобы новому напору сопротивляться, Кузминкин хватку ослабил и по дуге руку грабителя направил. А тут еще на стыке вагон подбросило, и все получилось быстро и аккуратно.

Конечно же, гражданин-грабитель этого не хотел, только поделать с законами физики он ничего не мог, хотя даже и не знал о них, а теперь уже никогда и не узнает. Напоролся он со всего маху на собственный нож. Отведал пуукко человечинки, по самую рукоять в плоть вошел.

— Эх, товарищ, — просипел гражданин и к ногам Кузминкина рухнул.

Прямо на окурок, что чекист выплюнул, тот даже потухнуть не успел. Щекой гражданин огонек к полу придавил, но боли от ожога уже не почувствовал.

Только через десять минут Кузминкин в купейку вернулся.

— Как она? — спросил у попутчиц, что за Юлей приглядывали.

— Спит она, спит, — сказала приличного вида женщина и зевнула, ладошкой прикрывшись.

— А что там за шум в тамбуре был? — вторая с верхней полки спросила.

— Да… — замялся Кузминкин и прикрыл ладонью дырку на френче. — Накурил сильно, пришлось наружную дверь открывать, чтоб проветрить.

— То-то я смотрю, сквозняком по ногам понесло, — снова зевнула приличного вида женщина.

— Уж простите, — сказал Кузминкин, потер ушибленную скулу, поправил на тихо сопящей Струтинской сбившуюся куртку и легко забрался на свою полку. — Я как лучше хотел.

— Да ладно вам, — улыбнулась женщина. — Ну и как там?

— Где? — спросил чекист.

— Снаружи?

— Холодно.

Палата триста двадцать четыре, в которую зашли Александр Васильевич и Кондиайн, была очень просторной. Даже и не палата, а скорее небольшая, залитая электрическим светом аудитория. Сходство усиливали четверо молодых студентов и две весьма хорошенькие студентки в белых халатах с открытыми тетрадями и карандашами в руках.

После притемненного коридора резкий свет больно ударил Варченко по глазам. Он не сразу разглядел, что кроме студентов, старательно записывающих лекцию, в помещении еще двое.

Первой была женщина-врач. Невысокого роста, крепкая и коренастая, она показалась Варченко похожей на эдакий грибок-боровичок.

Перед врачом стоял большой обитый жестью стол, на котором обычно препарируют покойников. Александр Васильевич хорошо помнил такие столы. Он не один день провел в мертвецкой Тартуского медицинского факультета, изучая анатомию. Там стояли точно такие же.

Поверх стола были установлены носилки, на которых лежал обнаженный мужчина. Яркий свет заливал его тело мертвенной белизной, и Кондиайн подумал, что человек мертв. От осознания этого Тамиила передернуло. Не его это дело — трупы разглядывать. Ему бы небо чистое и звезд побольше. А тут… Нет, увольте.

Но человек был пока жив. Кондиайн заметил, что он дышит. Грудь его едва заметно вздымалась и опадала.

— Без сознания, — решил Тамиил.

Он был прав. Человек на столе был без сознания.

— …так и записывайте, — продолжала лекцию врач. — Пациент «Д», сорок два года… Двадцать четвертого марта у него родился сын. Бурное празднование, чрезмерные возлияния, неумеренное потребление пищи в течение длительного времени, а как следствие — алкогольная интоксикация и острый аппендицит. К врачу обратился только на второй день развития заболевания. Заведующим хирургического отделения нашей больницы товарищем Розановым была проведена аппендэктомия. Помимо удаления аппендикса сделана широкая резекция слепой кишки…

— Гнойный перитонит, — прошептала одна из студенток.

Врач ее услышала.

— Совершенно верно, товарищ Ермолаева.

Студентка зарделась и уткнулась в свои записи.

— Скромница, — подумал Кондиайн.

— Разлитой гнойный перитонит, — продолжила врач. — На фоне периаппендикулярного абсцесса. Принюхайтесь. Чувствуете запах?

Кондиайн невольно принюхался и почувствовал, как тошнотворный комок подкатывает к горлу. Его замутило.

— Александр Васильевич, — шепнул он Барченко. — Мне надо выйти.

— Хорошо, хорошо, — кивнул Александр Васильевич, который внимательно слушал лекцию и с большим интересом разглядывал несчастного пациента.

Кондиайн рванул из палаты.

Вышел в темный коридор, прикрыл дверь и прижался щекой к холодной стене. Голова кружилась и ослабевшие колени била мелкая дрожь.

Отдышался, сглотнул ком, и стало немного легче.

Через некоторое время двери широко распахнулись, едва не задев астрофизика. Двое студентов не погнушались работой санитаров, вынесли пациента, прикрытого белой простыней.

— В двести тридцатую палату! — услышал Кондиайн голос врача.

— Мы помним! — отозвался один из носильщиков, и студенты довольно бойко прошли с носилками мимо Тамиила.

За ними шумливой стайкой поспешили остальные. Затем из палаты вышли Барченко и женщина-лектор. А Кондиайн задумчиво смотрел вслед удаляющимся носилкам.

— Саша! — окликнул его Барченко.

— Да?! — обернулся Тамиил.

— Познакомьтесь, — сказал Александр Васильевич и подтолкнул Кондиайна к врачу. — Лидия Николаевна Шишелова.

— Шишелова по мужу, — сказала женщина и протянула руку Кондиайну. — Будем знакомы, товарищ…

*****

Да, Лидочка была Шишеловой только по мужу. Причем мужа своего она видела только однажды, во время регистрации их брака. Это все Блюмкин устроил. Блюмочка…

Ее девичья фамилия — Маркова. Дочь знаменитого Маркова Второго… не знаете, кто это? Ах, ну да. Вы же тогда еще пешком под стол ходили. Жили в Приморье. Какое вам дело было до того, что происходит в столице империи.

А между тем Лидочкин папа, Николай Марков, прозванный Медным всадником, коллежский советник и талантливый инженер-архитектор, являлся одним из организаторов черносотенного движения. Депутат третьей государственной думы, монархист.

После революции папочка начал бороться с новой властью. Был одним из родоначальников белого движения. Служил у Юденича, и когда того разбили, сбежал за границу. А дочь ехать с ним категорически отказалась. Лида как раз заканчивала медицинский, была влюблена в «милого мальчика» Яшу Блюмкина и втайне от отца помогала большевикам.

Узнал бы папенька, что его дочка по ночам плачет от безответной любви к еврею-революционеру, наверное, убил бы. Идейный антисемит был очень суров и скор на расправу. Как-то самого Родзянко назвал негодяем и накинулся на него с кулаками. Однако в восемнадцатом попал в ЧК, только связи дочери спасли его от расстрела.

Марков обосновался в Германии. Был очень близок к великому князю

Кириллу Романову, а еще стал важным звеном в довольно сложной афере. В Москве, в алмазном фонде Гохрана, начались крупные хищения драгоценностей. Камушки переправлялись заграницу.

Вот тогда Блюмкин и вспомнил о своей давней воздыхательнице. Она написала рекомендательное письмо отцу, в котором очень расхваливала молодого знатока ювелирных камней Максима Максимовича Исаева. А как вы помните, это была одна из личин Блюмочки. Надо сказать, не самая любимая. Очень он не любил вспоминать свое детство в семье петербуржского ювелира. Суров был папа Гершев, спуску наследнику не давал. Не любил его Яша. Даже придумал себе биографию, дескать, из рабоче-крестьян и вообще одессит… Только вы бы его руки видели, совсем не рабочего руки. Ну а еврей-крестьянин — это совсем анекдот.

Но знания о драгоценных камнях, вбитые отцом в голову «шлимазла Янкеля», в данном случае очень пригодились. И Марков, не почуяв подвоха, рекомендовал господина Исаева своим друзьям.

Когда вся цепочка была выявлена, афера вскрылась. Весной двадцать первого года в Гохране начались аресты, в эмигрантских кругах — паника. Медный всадник тогда чудом остался в живых и публично поклялся уничтожить родную дочь, которую считал виновницей всех несчастий. «Я ее породил, я ее и убью!», — ревел он.

Тогда Блюмочка и придумал, как спасти Лиду от праведного отцовского гнева. Прежде всего, он устроил ей фиктивный брак, и она стала Шишеловой, ну а потом он придумал отправить ее в дальнюю экспедицию.

«На Кольском тебя точно никто не найдет. А потом, как шум уляжется…» — сказал Блюмкин Лидочке, чмокнул в лоб и прикрыл ее обнаженное плечо одеялом.

А она… А что она… Согласилась, конечно. Тем более что Яша обещал, что группа Барченко будет всегда находиться под его, Блюмкина, присмотром, а значит, они будут видеться чаще…

В тот момент Лидочка даже представить себе не могла, какую роль она сыграет во всей этой истории.

*****

Лидии Марковой и Кондиайн, и Варченко понравились. Первый — своей целеустремленностью и молодецким напором, второй — спокойствием и рассудительностью. Цели экспедиции так же показались интересными.

Она была еще совсем юной, когда ей в руки попала книга «Тайная доктрина». Однажды отец застукал ее за чтением этой, как он назвал, «крамольной книжонки».

«Только не это!» — воскликнул он, отбирая у дочери книгу. — «Еще не хватало, чтобы ты пошла по стопам своей сумасшедшей бабки! В огонь эту ересь! В огонь!»

Тогда она и не знала, что доводится автору книги Елене Блаватской внучатой племянницей. Вообще тема этой «ненормальной» была в семье Марковых под запретом, что только подогрело интерес юной Лидочки к оккультизму и мистике.

Потом все это конечно прошло. Гимназия, а после медицинский факультет быстро вернули любознательную девушку на путь материального познания мира, и вот теперь она вновь соприкоснулась с людьми, чьей работой было исследование нераскрытых тайн мироздания.

Оказалось, что ее ум готов к восприятию непознанного и непознаваемого, а рассуждения Александра Васильевича на тему Древних знаний и воплощения их в современную жизнь показались логичными и убедительными.

Весь вечер они проговорили о подготовке к «путешествию в страну шаманов и северного сияния» — так Кондиайн назвал предстоящую поездку на Кольский полуостров. И Лидочка поймала себя на мысли, что с каждой минутой ей становится все интересней и интересней. Наверное, потому ее не слишком удивило, когда Тамиил (а с легкой руки Варченко она решила так именовать Сашу Кондиайна) предложил ей помочь в проведение эксперимента.

— Мне кажется, — сказала она, — что это глупая затея. Но если таким образом можно спасти жизнь умирающего человека, то почему бы не попробовать.

— Ия про то же! — воскликнул Тамиил и взглянул на Варченко. — Вот, Александр Васильевич, и медицина меня поддерживает, — а потом достал из портфеля толстую тетрадь и карандаш и начал что-то быстро подсчитывать.

— Лидочка, — с укоризной посмотрел Варченко на Маркову. — Вы зря дали Тамиилу такой серьезный козырь. Он меня со своей идефикс целый день донимает. Теперь совсем замучает.

— Но Александр Васильевич, — сказала Лида, — в клятве Гиппократа…

— Так, — перебил ее Варченко, — значит вас уже двое.

А Тамиил оторвался от своих записей.

— Завтра у нас воскресение, — задумчиво сказал Кондиайн. — Двадцать восьмое марта тысяча девятьсот двадцать первого года. Девятнадцатый лунный день. Луна убывает! Видимость будет восемьдесят шесть процентов… Маловато, но на пределе… Значит попробовать можно… Шанс — семьдесят на тридцать, — и посмотрел на Варченко.

— Ну что ты так уставился, Тамиил? — Александр Васильевич достал из кармана носовой платок, протер стеклышки пенсне и водрузил их на нос.

— Мы же, в конце концов, естествоиспытатели, — серьезно сказал Кондиайн. — Так какого черта мы не попробуем?!

— Ладно, — вздохнул Варченко. — Уговорили.

— Тем более что завтра, — сказала Лида, которая действительно загорелась идеей Тамиила, — кроме дежурных врачей в больнице никого не будет.

— Ну и кого вы порекомендуете в качестве подопытного? — спросил Варченко Лиду.

— А давайте, — сказал Кондиайн, — того бедолагу с перитонитом. Мне его жалко.

— Он действительно не жилец, — согласно закивала головой Маркова. — Третий день в беспамятстве. Классический случай. Как сказал доктор Розанов, шансов — ноль.

— Может, Гэсэр-хан ему поможет? — Кондиайн показал Варченко исписанную какими-то цифрами, значками и графиками страницу своей рабочей тетради. — Тут все сходится.

— Хорошо, — Варченко огладил усы и взъерошил волосы на затылке. — Лида, вы не помните из истории болезни, когда он родился?

— Кажется… — Лидочка подняла вверх глаза.

— Ну? — нетерпеливо спросил Кондиайн.

— Восемнадцатого декабря тысяча восемьсот семьдесят восьмого, — сказала Маркова.

— Точно? — спросил Александр Васильевич.

— Это по новому стилю, — закивала Лида.

— Тамиил, рассчитай новую дату так, чтобы на двадцать первое декабря приходилась. На солцеворот.

— Сейчас, — Кондиайн принялся за расчеты.

Лида с Варченко с любопытством заглядывали через плечо математика.

— Получается, — наконец, сказал Тамиил и указал на листок, — двадцать первое декабря тысяча восемьсот семьдесят девятого, — потом посмотрел на Маркову и добавил: — По новому стилю.

Варченко решительно стукнул себя кулаком по колену.

— Лида, пожалуйста, завтра к полудню раздобудьте мне дюжину церковных свечей, большое зеркало, пару чистых полотенец и три кило соли.

— Александр Васильевич, — всплеснула руками Лидочка. — Где же я в наше время столько соли возьму.

— На черном рынке, где же еще, — пожал плечами Варченко. — В Москве есть черный рынок?

— Конечно, есть, но…

— Тамиил, — повернулся Александр Васильевич к Кондиайну. — Выдай из моих премиальных, сколько там надо, новому врачу экспедиции…

*****

Москва встретила Кузминкина и Струтинскую шумом, гамом и грязью. На Николаевском вокзале всегда многолюдно и суетно. Полы главного зала были покрыты слоем темно коричневой жижи. Это встречающие и провожающие нанесли с улицы.

Рыжие ботики, подаренные сердобольной Ольгой Бехтеревой, сразу испачкались, но Юлия этого не заметила. Она выбежала из центральных дверей и провалилась по щиколотку в лужу, припорошенную серым снегом. К счастью, промокнуть не успела. Кузминкин, едва поспевавший за девушкой, ловко подхватил ее и выдернул из расхлябистого месива.

— Как же ты?! — заругался на нее чекист, но она выскользнула из его рук и опрометью припустила вдоль вереницы груженых дровами и углем подвод.

— Товарищи пассажиры! — рявкнул стоящий у входа в вокзал станционный глашатай. — Поезд из Вышнего Волочка задерживается на полтора часа!

— Тьфу ты, черт! — выругался Кузминкин. — Напугал!

— Не задерживайтесь, товарищи! Не скапливайтесь у дверей! — глашатай не заметил ругани. Привык, наверное.

— Юля! — окликнул Струтинскую чекист. — Куда ты, Юля?! Погоди! Ну что тут поделаешь! — с досадой махнул рукой и побежал следом, ловко огибая лужи.

Он перехватил ее на углу.

— Юля!

Она остановилась, обернулась и внимательно поглядела Кузминкину в глаза. Он не выдержал взгляда.

— Зачем ты его сбросил? — спросила Юля.

— А куда мне его?! За пазухой таскать, что ли?

— Сообщил бы начальнику поезда.

— Ага, — отмахнулся Кузминкин. — А потом дня три в Твери бы просидели. Протоколы, опознания, допросы… Оно тебе надо?

— Нет, — отрицательно покачала головой девушка. — Мне надо… — и собралась снова пуститься в бега, но Кузминкин схватил ее за плечо.

— Погоди ты! Прыткая больно! — крикнул он на нее сердито. — Куда надо?

— Больница, — тихо сказала Юля.

— Что?! — не расслышал чекист.

— Больница, — повторила девушка громче, и еще громче: — Больница!

— Сумасшедшая, что ли? — опасливо покосилась на них бабулька-прохожая и на всякий случай перекинула связанные за ручки набитые сумки с одного плеча на другое. — Понаедут с деревень!

— Вы проходите, проходите, гражданочка, — строго сказал чекист. — Мы тут разберемся…

— Больница! — упрямо топнула ножкой Юля.

Мокрый снег брызнул из-под ее каблука.

— Какая больница? Ты можешь объяснить какая больница?

— Солда… маленький солдат… — пыталась что-то сказать Юлия, но у нее почему-то не получалось. — Больница солдатик… нет. Солдати… больница.

— Военный госпиталь, что ли?

— Нет-нет, Больница солдат… тенко…

— Может, ей Солдатенковская больница нужна? — спросил носильщик- татарин, который остановился со своей тележкой неподалеку, прихлебывал что-то крепкое из плоской армейской фляжки и внимательно наблюдал за этой сценой.

А что? Развлеченье же. Да и за погляд денег не берут.

— Да! Да! — закивала Юля и запрыгала на одной ножке, словно гимназистка, сдавшая трудный экзамен по русской словесности. — Солдатенковская. Ее Солдатенков построил. Хороший человек, купец первой гильдии.

Кузминкин вопросительно посмотрел на носильщика.

— Это вам на Ходынку надо, — сказал носильщик, сделал большой глоток из фляги и поморщился.

— Далеко? — спросил Кузминкин.

— Не близко, — кивнул носильщик. — На Беговую… О! — пришла ему

мысль. — Постереги, — кивнул он на тележку, — казенная же.

Сделал еще глоток, крякнул, нехотя завинтил пробку на фляжке, положил ее в карман фартука и быстро ушел.

Появился он так же быстро. Кузминкин даже соскучиться не успел.

— Вон там, — махнул носильщик в сторону площади, — видишь, пролетка в зеленый цвет выкрашена.

— Это с гнедой кобылой?

— Она самая. Дуй туда, скажи, Ахметка послал. Он довезет.

— Спасибо, Ахмет, — сказала Юля. — И не переживайте вы так, все с дочкой вашей будет хорошо. Внук скоро родится.

— Откуда знаешь? — спросил носильщик удивленно.

— Так в Красной книге написано, — улыбнулась Струтинская.

— Она у нас все знает, — сказал Кузминкин. — Дюже умная. Спасибо, товарищ.

— Вам спасибо, — ощерился вдруг протрезвевший татарин. — Большой спасибо.

— А пить бросай, — сказала Юля. — Коран говорит, самогон пить нельзя.

— Нельзя, — согласно кивнул Ахмет.

И Кузминкин со Струтинской пошли на площадь, а носильщик смотрел им вслед.

— Товарищ носильщик, — голос вырвал его из раздумий. — Не подскажешь, где тут можно чего для сугреву раздобыть. Мне шепнули, что ты знаешь…

Татарин, не глядя, достал из кармана фартука фляжку и, не отрывая глаз от странной парочки, протянул ее измаявшемуся выпивохе:

— Забирай.

— Сколько? — выпивоха потряс почти полную флягу.

— Так забирай.

— Спасибо, добрый человек, — и выпивоха жадно потянул пойло из фляги. А носильщик все смотрел на эту девушку, смотрел и почему-то улыбался, — ну а ты? — довольный выпивоха протянул флягу татарину.

— Я не пью, — сказал Ахмет. — Коран не велит.

Извозчик их вез почти час.

Пробки.

Улицы, как назло, были забиты гружеными подводами. Они заполонили дорогу, не давая зеленой пролетке ходу Прямо посреди Беговой две подводы — одна с сеном, а другая с чугунными чушками — зацепились друг за друга оглоблями, и образовался большой затор.

Возницы заспорили, заругались друг с другом. Каждый доказывал свою правоту. Вспыхнула драка. С ближних подвод ругались и матерились. Кто- то стал растягивать дерущихся, кто-то засвистел и заулюлюкал, а кто-то попытался выкрутиться из затора, но получилось только хуже, сани развернуло поперек, и создалась еще большая толчея.

— Да что они, охренели совсем! — сказал Кузминкин извозчику. — Нынче же воскресение. Откуда они понаехали?

— По последнему снегу торопятся, — вздохнул извозчик. — Снег сойдет, распутица начнется.

— Воскресение… — тихо сказала Юлия. — Воскресение…

И вдруг встрепенулась и задергала Кузминкина за рукав куртки:

— Воскресение! Нельзя воскресение!

— Ты ее, что ли, в больницу везешь? — покосился на девушку ИЗВОЗЧИК.

— Ее, — сказал Кузминкин и приобнял, чтобы не слишком рвалась. Юлю.

— Так может вам на Канатчикову дачу надо? В Солдатенковской психических не лечат.

— Солдатенковская… — упрямо сказал Юля и очень зло посмотрела на извозчика. — Воскресение никак нельзя!

Извозчик испуганно отдернулся, поерзал на козлах и потянул вожжи.

— Ладно, — сказал он. — Сейчас попытаемся…

Он, несмотря на ругань и обрушившиеся на него проклятья, вывернул пролетку в сторону, и громко огрызаясь в ответ матюкам возниц, направил кобылу в ближайший переулок.

Как только они съехали с главной дороги, стало легче.

— Придется тебе десять тысяч рублёв доплатить, — сказал извозчик Кузминкину.

— Ладно, — согласился тот. — Ты только поскорей довези.

— Воскресенье нельзя… скорее… — умоляюще посмотрела Юля на чекиста. — Скорее.

Извозчик дернул вожжи, кобылка фыркнула и пролетка покатилась по кривым улочкам и переулкам — в объезд затора.

*****

— … я же говорил, что могу что-нибудь напутать, — оправдывался Варченко. — Ты же сам давал только семьдесят на тридцать… Да и луна почти на пределе…

Они с Марковой и Тамиилом вышли из здания больницы.

— А чего вы ждали? — спросила Лидочка Кондиайна.

— Ну не знаю, — пожал плечами Тамиил. — Что он встанет… Ну или хотя бы глаза откроет…

— Но ведь температура понизилась на два градуса, — пожала плечиками Лидочка.

— И что? — хмыкнул Александр Васильевич. — Тут может быть столько причин, что…

— Наверное, вы правы, — согласилась Лида.

А Кондиайн разочаровано махнул рукой:

— Жалко, конечно…

Они уже собрались уходить, но Тамиил вдруг сказал:

— Александр Васильевич, смотрите-ка, — вскинул он руку. — Это же наши.

Варченко посмотрел в направлении, указанном Кондиайном, и заметил стоящих чуть поодаль от входа Струтинскую и Кузминкина.

— Что случилось?! — поспешил он им навстречу.

— Уже ничего… — прошептала Юля. — Уже ничего…

— Что с Натальей? — Варченко бросил озабоченный взгляд на чекиста и посмотрел на Юлю.

— С Натальей полный порядок, — сказал Кузминкин. — Тут вот… — кивнул он на Юлю. — Не в себе она…

Лида с интересом разглядывала вновь прибывших членов экспедиции, а Кондиайн осторожно взял ее под локоток.

— Идемте, я вас познакомлю.

— А кто это? — спросила Лидочка.

— Интереснейшие люди, скажу я вам, — улыбнулся Кондиайн. — Кстати, — хмыкнул он, — Как звали-то того больного? Все равно жалко его, бедолагу…

— А-а-а, — поняла о ком речь Лидочка. — Джугашвили. Иосиф Джугашвили… Сталин.

Что это вы встрепенулись? Задергались? Да не переживайте вы так…

И озираться, пожалуй, не стоит… Купе добротное, стенки глухие.

Вы же про него, про Сталина, про Кобу, из краткого курса истории ВКП (б) знаете. И из биографии… Там, конечно же, таких подробностей нет. Там вообще мало… Впрочем, наверное, так надо.

В то время Иосиф Виссарионович был человеком не самым известным. Ленин, Троцкий, Дзержинский — вот кто был на слуху у обывателя. А кому интересен комиссар по делам национальностей? В семнадцатом стол в вестибюле Смольного поставил, вот и весь комиссариат. Да и в двадцать первом он в тени был, и газеты о нем практически не писали. Даже медперсонал Боткинской, которую в то время москвичи по привычке называли Солдатенковской, о нем почти не слышал. Не велика сошка, хоть и член ЦК.

Зато в кругу своих Кобу любили — за шумные застолья в честь побед Красной армии на фронтах гражданской, на праздники и дни рожденья… Балагур, тамада и пьяница… Да ладно вам, что было, то было.

Как-то Троцкий на него Ленину нажаловался, дескать, у нас сухой закон, а Коба кремлевский винный подвал вскрыл, винцо царское столетнее попивает. И счет запыленным за век бутылкам уже на третий десяток перевалил. Но Ильич только отмахнулся: «Он же грузин! Он не может не пить!»

Так бы и спился, наверное, но весной двадцать первого у будущего вождя мирового пролетариата сын родился, Вася. А ведь мог бы сынок папу не увидеть. Аппендицит у счастливого папочки случился с гнойным перитонитом… Врачи шансов не давали. Как раз классический случай, хрестоматийный. Вон даже практикантам его демонстрировали. Не выжил бы он, и все бы в этой жизни пошло по-другому. Не знаю, лучше или хуже, но по-другому.

А он выжил.

Кондиайн расчеты сделал, Маркова в историю болезни Джугашвили- Сталина новую дату рождения поставила, а Варченко старинный обряд провел…

Сам-то Александр Васильевич тогда решил, что обряд не сработал. Да и не верил он во все это колдовство. Возможно, он был прав, только на следующий день больной в себя пришел, есть попросил. И на поправку дело пошло. А через полгода Сталин снова к работе вернулся.

Лишь близкие заметили — стал меняться Коба. Решили, что это после болезни. Пить он почти перестал, и хоть от шумных застолий не отказался, но из тамады-балагура как-то незаметно в хозяина превратился, во главе стола сел. А дату рождения — ту, что Маркова ему написала, за правильную стал считать. Даже в документы ее внес. Двадцать первое декабря тысяча восемьсот семьдесят девятого года. На год и три дня моложе. Видимо, тут тоже болезнь повлияла.

Вы и этого не знали? Или считаете это случайностью?

Скорее всего, так и есть. Совпадение. Стечение обстоятельств.

Ну а если так, то простым стечением обстоятельств, случайностью, можно назвать что угодно. Это же случайно ваш папа встретил вашу маму. Случайно у них возникли чувства… А ведь она была не первая, на кого он заглядывался, да и маме вашей он сперва совсем не приглянулся… Но случайность.

Считаете, что вы получились с первого раза? А если бы не получились? А если бы не вы? Случайность? Беременность была тяжелой. Мама вас однажды чуть не скинула — поскользнулась, упала, боялась, выкидыш случится, но господь миловал. Вы все же родились. Случайно.

А родились вы пуповиной обмотанный, синюшный и бездыханный, но совершенно случайно повитуха оказалась опытной, и вы ожили… И это только начало пути… Сколько раз потом вы оказывались на грани «или- или», но по счастливой случайности все же дожили до нашего с вами разговора…

Может, все не просто так? Может, все неслучайно?

Как бы там ни было, но команда Варченко собиралась. Теперь, через годы, зная, к чему все приведет, легко говорить о случайностях и закономерностях, а тогда… тогда они еще не знали, какую кашу заварили и как ее расхлебывать придется…

О! Я смотрю вам интересно… Что же… Это еще не конец истории. Можно сказать, и не середина даже…

глава 9

В самом начале апреля двадцать первого года два вагона, первый для проживания — оборудованная теплушка, а второй — грузовой, с запасами, пожитками и приборами, были прицеплены к товарному составу Р104/1, который отправлялся из Петрограда в Мурманск.

Яша Блюмкин как бы случайно оказался в Петрограде и как бы по делу зашел на сортировочный перрон, с которого отправлялась экспедиция. Прошлую ночь он провел с Марковой, и казалось, что товарищ Блюмкин пришел проводить свою подругу в далекое путешествие, однако он почему- то встал возле бытовки обходчиков, в отдалении от грузивших в теплушку пожитки членов экспедиции. В тень встал, чтобы случайно на глаза не попасться. И оттуда наблюдал… Нет, не за Марковой, за Струтинской… Все глаза проглядел.

«Клеопатра… Истинная Клеопатра…» — прошептал он, глядя как Струтинская, взвалив на себя тяжеленный тюк, с трудом тащит его к вагону.

— Юля, бросьте немедленно, — заругался на нее Кондиайн. — Александр Васильевич, вы только поглядите на нее!

— Тамиил, — спокойно сказал Барченко. — Вместо того, чтобы советовать всякие глупости, лучше бы помог.

— Ох, — ойкнул Кондиайн и схватил тюк.

— И давайте его сюда, — Александр Васильевич принимал вещи, стоя в широких дверях теплушки. — Да осторожней там! В тряпках бутыль аммиака завернута. Разобьете, так мы тут задохнемся все к чертовой бабушке.

— А ты говоришь — брось! — пронес Кузминкин мимо растерявшегося астрофизика ящик с тушенкой. — Александр Васильевич, вы его во-о-он в тот уголок присуньте, — чекист тяжело поставил ящик на пол теплушки. — Только волоком его, заразу, а то надорветесь.

Кондиайн осторожно положил тюк рядом с тушенкой.

— Вот, — сказал он. — Ничего с вашим аммиаком не случилось.

— Я тоже нашатыря взяла, — сказала Маркова и подала наверх саквояж.

— Давайте, Лидочка, — из вагона показалась Наташа и взяла из рук Марковой ее ношу.

— Александр Васильевич, — Кондиайн позвал Варченко.

— Что случилось, Тамиил?

— Можно вас на секундочку.

— Хорошо. Сейчас.

Варченко спрыгнул на перрон.

— Если можно, тет-а-тет, — кивнул Кондиайн в сторону.

— Э, нет, — сказала Маркова. — Что за секреты?

— Да никаких секретов, собственно, — зарделся Кондиайн.

— Идем, только быстрее, — сказал Варченко.

Они отошли на пару шагов от вагона и остановились.

— Что? — спросил Александр Васильевич. — Снова какая-то безумная идея?

— Ну можно сказать и так, — Тамиил снял с головы шапку, вытер лоб носовым платком и вновь водрузил шапку на голову.

Он почему-то сильно нервничал и хотя пытался это скрыть, легкая дрожь пальцев выдавала его.

— Ну и?

— Александр Васильевич, — сказал Тамиил серьезно. — Официально я оформлен от Главнауки…

— Ты же знаешь, что это формальность…

— Да. Понимаю… Я там справлялся и мне разрешили… Но вы, как начальник экспедиции… вот, — и протянул Варченко листок.

Александр Васильевич взял листок, развернул и быстро пробежал глазами по тексту.

— Ничего не понимаю, — Варченко вернул листок, снял очки и с прищуром посмотрел на Тамиила. — Какая жена? Что это значит?

— Я не говорил… Думал, что это не так уж и важно… Но потом…

— Что ты мямлишь? — Варченко снова водрузил очки на привычное место. — Если нетрудно, постарайся объясниться членораздельно.

— Хорошо, — сказал Кондиайн, взглянув на товарищей по экспедиции, которые продолжали загружать вагон, и выпалил:

— Я влюблен, Александр Васильевич. Серьезно влюблен.

— Так это же замечательно, — улыбнулся Варченко. — Поздравляю.

— Я думал, что экспедиция, мои наблюдения… Пара лет — не такой уж и большой срок. Но на днях я вдруг ощутил, что это целых семьсот тридцать дней… Семнадцать тысяч пятьсот двадцать часов… Семнадцать тысяч… и… — Тамиил опустил глаза. — Мы вчера расписались… Александр Васильевич, я теперь женатый человек и, согласно правилам Главнауки, имею право взять жену с собой в экспедицию…

— Главное, вовремя, — хмыкнул Кузминкин.

Кондиайн подняв глаза, увидел, что все члены команды прекратили погрузку и уставились на него. От этого ему стало еще более неловко.

— Прекратите, товарищ Кузминкин, — строго взглянул Варченко на чекиста.

— Поздравляю, Тамиил! — Наташа спрыгнула с подножки вагона и обняла Кондиайна.

— От души поздравляю, — улыбнулся Варченко. — Если Главнаука разрешила, то чего же ты от меня…

— Но начальник экспедиции…

— Да как я могу возражать? — пожал плечами естествоиспытатель.

— Спасибо, — расплылся в улыбке Кондиайн.

— И где она? — спросил Кузминкин.

— Так здесь же! Здесь! — сказал Тамиил. — Она замечательная!

— Где же вы?! — вдруг отчетливо произнесла Юля. — Выходите же! Мы не кусаемся!

— А я и не боюсь, — раздался довольно приятный женский голос, и из-за угла кирпичного пакгауза вышла миловидная девушка с большим этюдником в руках.

Кондиайн бросился к девушке, забрал этюдник, предложил руку, и они гордо, словно на церемонии бракосочетания, подошли к группе Варченко.

— Здравствуйте, товарищи, — сказала девушка и улыбнулась.

— Разрешите представить, — торжественно произнес Тамиил. — Элеонора Максимильяновна… Кондиайн. Художница. Моя жена.

— Добро пожаловать, душенька, — Наталья, словно радушная хозяйка, раскрыла объятья. — Добро пожаловать.

А Юля на мгновение насупила брови, сосредоточилась и вдруг пропела:

— О, майн либе, Августин… Августин… Августин…

Маркова внимательно посмотрела на Струтинскую, потом на Элеонору и спросила:

— Простите, вы немка?

— По отцу, а что? — ответила жена Кондиайна.

— Нет-нет. Ничего… — поспешно сказала Лида. — Просто проверяю…

— Я же говорил, — шепнул Кузминкин врачу. — Она все про всех знает.

Между тем железнодорожный состав содрогнулся, дернулся и чуть подался назад. А к группе подбежал молодой чумазый железнодорожник в испачканных маслом рабочих штанах, большом, не по росту, ватнике и с летней фуражкой на голове.

— Товарищ начальник экспедиции, — обратился он к Варченко. — Начальник состава поторопиться велел. Паровоз подцепили, через пять минут отбываем.

— Хорошо, — кивнул Варченко и повернулся к своим. — Все, товарищи, заканчиваем церемонию знакомства и по вагонам! Тамиил-шельмец, все же надо было предупредить…

— Так я и сам до вчерашнего дня был неуверен, — попробовал оправдаться Кондиайн, но Варченко только махнул на него рукой.

— Товарищ Кузминкин, — обратился он к чекисту. — Поставить нового члена экспедиции на довольствие.

— Александр Васильевич… — что-то хотел возразить Степан, но Варченко его перебил:

— И никаких возражений.

— Есть, товарищ начальник экспедиции, — сказал Кузминкин и вздохнул.

— Идемте, Элеонора Максимильяновна, — подала Наташа руку художнице.

— Можно просто Эль, — сказала девушка.

— Как только тронемся, обязательно отметим вашу женитьбу… Ну и познакомимся поближе, — сказал Варченко. — А пока, в путь, товарищи, в путь.

— Эль… — точно пробуя слово на язык, тихо сказала Юля. — Красиво. Как колокольчик…

Прошло не пять, а целых восемь минут. Наконец паровоз простуженно прогудел, обдал перрон белым облаком пара, двинул поршнями, поелозил колесами по рельсам, зацепился и сдернул тяжелый состав. Вагоны нехотя двинулись, скрипя и постукивая на рельсовых стыках. Экспедиция, к которой команда Варченко готовилась полгода, началась.

*****

Когда последний вагон оторвался от перрона, Яков Блюмкин покинул свое убежище. Он посмотрел вслед ушедшему составу, вздохнул и пошел прочь.

Сегодня утром он сделал вид, что очень спешит. На самом деле спешить ему было некуда. Его поезд на Москву отходил только вечером. А после Москвы — Астрахань. Его назначили начальником штаба семьдесят девятой бригады. Крестьяне там восстание против новой власти подняли, а в бригаде нашлись им сочувствующие. Надо разбираться. Но это потом, а пока у Блюмкина был полностью свободный день. Однако Якову почему- то хотелось как можно быстрее уйти из гостиницы.

Он уже давно заметил за собой такую черту. Бзик — так он это называл. Вечерами ему хотелось женщину, и, как правило, это желание было удовлетворить несложно. А вот утром… Утром ему всегда почему-то становилось стыдно. Он старался как можно быстрее покинуть «жаркое ложе страсти» и забыть о том, что было минувшей ночью.

Юля была права, когда напомнила ему ту давнюю историю с соседской девчонкой-гимназисткой Розочкой… Тогда он был потрясен. Теперь же он не хотел вновь испытывать то ужасное, отвратительное, гадкое чувство, потому и спешил по утрам, стараясь не смотреть в глаза той, что была так желанна еще пару часов назад.

Сегодня он особенно спешил. Вскочил в темноте, поспешно нашарил рукой штаны, запрыгнул в них, попал двумя ногами в одну штанину и чуть не растянулся на холодном полу.

Он старался все делать тихо, но Лидочка от этой возни проснулась.

— Уходишь? — сонно спросила она.

— Надо, — почему-то шепотом ответил он. — Опаздываю уже… Номер проплачен до полудня, так что спи.

Лидочка вздохнула, потянулась и открыла глаза.

— Да и мне уже вставать пора, — промурлыкала она и повернулась в сторону Блюмкина. — Мы сегодня уезжаем.

— Я знаю, — кивнул Яков, надевая френч.

— Скучать будешь? — спросила Маркова.

— А как же, — чекист даже не взглянул в ее сторону.

— Врешь ведь, — Лида сжала кулачки, вытянула руки в стороны и сладко зевнула.

— Лидка, ты же знаешь, что я никогда не вру.

— Ага, — кивнула Маркова и перекатилась на ту сторону постели, где еще сохранилось тепло Якова, уткнулась носом в его подушку и шумно втянула в себя воздух.

— Ты чего? — Блюмкин застегнул портупею и оправил голенища яловых сапог.

— Запах твой запомнить хочу. Все-таки расстаемся надолго.

— Глупость все это, — Яша накинул шинель.

— Для тебя, может, и глупость, а мне надо…

— Ладно, — сказал он с порога. — Пошел я.

И уже положив ладонь на ручку двери, задержался на секунду.

— У меня к тебе просьба будет…

— Что? — не расслышала Лидочка.

— Просьба к тебе, — повторил он чуть громче.

— Какая просьба?

— Ты за Струтинской присмотри.

— Она что, неблагонадежная? — Маркова села на кровати.

— Нет… Это не задание. Это просьба.

— Не поняла… — Лида взглянула на темный силуэт у двери номера. — Блюмкин, ты дурак?

— Почему?

— Ты переспал со мной, а после хочешь, чтобы я…

— Ты просто присмотри и все, — Яков, решительно открыл дверь и шагнул в освещенный коридор гостиницы.

Но все это было утром. А теперь он шел по перрону, понурив голову и шаркая подошвами сапог. Шел в сторону, прямо противоположную той. в которую катил бойкий паровозик.

— Почему ты не подошел? Почему?! — спрашивал он себя сурово.

— Да потому, что я трус! Истинный трус! — отвечал он себе же.

— Что? — переспросил его, пробегавший мимо тот самый паренек, что предупредил Варченко об отправке.

— Да пошел ты! — рявкнул на него Блюмкин, выпрямил спину, поднял подбородок и браво зашагал в сторону вокзала.

А свистящий, пыхтящий, лязгающий поршнями и шестеренками паровоз легко тянул состав, в самом хвосте которого Варченко и его команда неслись навстречу неразгаданным тайнам страны шаманов и северного сияния.

*****

Свадьба получилась шумной. Всем был чертовски весело, все были возбуждены и не скрывали своих чувств. И к тому же Лида Маркова достала из своего бездонного саквояжа склянку медицинского спирта.

Варченко попробовал возразить, но Маркова была непреклонна:

— Э, нет, Александр Васильевич, у вас в команде, — именно она впервые назвала эту группу людей командой, — у вас в команде появилось два новых человека. Заметьте, женщины…

— И заметьте, красивые женщины, — поддержал ее Кондиайн, чуть сжав пальцами ладошку Эль.

— Да, — согласилась Наталья. — Красивые.

— И вроде как свадьба у нас к тому же, — глядя на склянку, Кузминкин огладил усы, а потом покосился на бочонок, который стоял в дальнем углу теплушки.

Он-то свой спиртик до Кольского решил приберечь.

Юля непонимающе оглядела всех, а потом улыбнулась:

— Это будет интересный опыт, — сказала она.

— Ладно, — согласился Варченко. — Столько у нас сегодня событий…

— Эль, Юля, — сказала Наташа. — Давайте накроем на стол. Степан Иванович, — посмотрела она на чекиста. — Выдавай нам суточный паек…

— Есть! — улыбнулся Кузминкин. — Позвольте, — протянул он руку за склянкой. — Я водичкой разведу.

— Дамам некрепко, — сказала Наташа.

— Ага, — Маркова отдала спирт чекисту и задвинула саквояж под лежак. — А то напьемся и буянить начнем…

А потом, когда выпили за молодых, пожелали им совет да любовь, покричали «Горько!» и закусили под стук вагонных колес, Александр Васильевич взял слово.

— Товарищи, — сказал Варченко и качнулся, то ли давно не пил алкоголя, то ли вагон подпрыгнул на стыке. — Друзья… Мы долго готовились… Так уж случилось, что сегодня мы отправляемся туда, где нас ждут загадки и приключения. И как знать, может нам посчастливится заглянуть за ту тонкую грань, за которой скрываются все величайшие тайны вселенной. Я знаю, где-то там… — махнул Александр Васильевич рукой по ходу поезда. — Там нас ждет Нечто. Нечто, которое может быть большим, а может быть бесконечно маленьким, но это — Нечто. И оно изменит наши жизни. Запомните этот миг, послушайте его, почувствуйте кожей, попробуйте на язык. Этот миг… Он прекрасен. Он прекрасен ощущением ожидания, радостного ожидания встречи с неведомым, — Варченко поднял свою кружку и оглядел всех присутствующих. — С началом нашей экспедиции, товарищи!

На мгновение все замерли и прислушались к стуку колес, к потрескиванию дров в печурке, к тихому скрипу деревянных лежаков, к грустной песне ветра в вытяжной трубе и к веселому свистку бойкого паровоза. Пространство вокруг наполнилось волнами тонкой вибрации и казалось, что теплушка вдруг превратилась в деку виолончели и звучит, словно хорошо настроенный инструмент. Этот звук был правилен, гармоничен и прекрасен. Он сливался с ледяными шорохами замерзших полей и шумом деревьев на холодном ветру, с криками птиц и ватным скрежетом друг о друга темных тяжелых туч. Он словно вписался в мировой оркестр, звучащий в едином порыве симфонии планеты.

— Я слышу музыку, — сказала Юля.

Она захмелела. Опыт с алкоголем оказался не слишком удачным. Голова ее кружилась, и неприятный ком все время хотел подняться из желудка по пищеводу.

А за столом уже было шумно.

— За нас, товарищи! — воскликнул Кондиайн и поцеловал Эль.

— За нас! — сказал Кузминкин и взглянул на Наталью, и она не отвела взгляда.

— За нас! — улыбнулся Варченко.

— Смотрите-ка, — сказала Маркова. — Струтинскую, кажется, укачало…

А Юле действительно было дурно. Стены теплушки плыли, словно вмиг потеряли твердость. Пол под ногами плясал в такт колесному стуку… И этот проклятый ком. Она не смогла его сдержать…

— Юля! — воскликнула Наталья. — Степан Иванович, нам нужна тряпка.

— Ничего-ничего, — Эль едва успела отскочить, чтобы не запачкаться содержимым Юлиного желудка.

А Юля икнула и повалилась в беспамятстве на лежак.

— Ну вот… — сказал Маркова и лихо хлебнула разбавленного спирта, задержала воздух, проглотила жгучий напиток, сунула в рот жмень квашеной капусты — благо, Кузминкин с Натальей на зиму целый жбанчик ее заготовили от цинги — залила огонь в глотке кислым соком, поставила кружку на стол и нагнулась за своим саквояжем. — Нашатырчик и пригодится.

Спустя час Юля уже тихо спала, заботливо укрытая Кузминкиным лисьей шубой, которую ей отдала Наташа Варченко, а ноги ее чекист еще и своим полушубком накрыл. Она приткнулась лбом к стенке вагона и улыбалась во сне.

— Аки младенец, — хмыкнула Маркова и, прикрывшись ладошкой, зевнула.

Печурка в теплушке щедро делилась теплом, а после выпитого, съеденного и пережитого морило и тянуло в сон.

Кондиайны о чем-то ворковали в противоположной части вагона. Наталья велела Кузминкину прибить там веревку и повесила занавеску из платков и шалей. Теперь они обживали свое гнездышко.

А Наталья, Варченко и Кузминкин пили травный чай. Предлагали и Марковой, но она была занята со Струтинской, да и травные чаи не любила. У нее в саквояже была припрятана жменька настоящего чая, но она приберегала его до особого случая.

А Кузминкин прихлебнул из большой жестяной кружки ароматный напиток, почесал затылок и сказал:

— Эх, Александр Васильевич, какой же вы человек! Какой человечище! Вот вы знаете, как я вас с Натальей уважаю?! Как уважаю!

— Тише, Степан Иванович, Юлю разбудите, — сказала Наталья.

— Да… да-да… — закивал Кузминкин и продолжил уже тише: — Ведь вы же… вы же… ведь мечту всей моей жизни, Александр Васильевич… Ведь мы же на Норд… Эх, — махнул он рукой и снова прихлебнул из кружки.

— Все хорошо. Все хорошо, — сказал Варченко, и это было последним, что услышала Лида Маркова, прежде чем погрузиться в сон.

*****

Да, не слишком удачным оказался первый опыт Струтинской. Знакомство с алкоголем получилось сложным, но интересным. Потом она привыкла. Нет, не подумайте, что она вдруг стала горькой пьянчужкой. Конечно же нет. Не в тот раз…

Варченко строго за этим следил, да и команда подобралась практически непьющая. Разве что только по праздникам, по чуть-чуть. Или по необходимости. Как-то на Алтае, с одним известным в тех местах шаманом, пришлось всем упиться в зюзю, иначе он и говорить не хотел… Там еще Струтинскую змея ужалила… которую другой, Черный шаман, подкинул… Впрочем, простите, я забегаю вперед…

Кстати у нас тут еще в графинчике осталось. Очень любезно со стороны железнодорожников в мягких вагонах, в купе, ставить графинчик коньяку и лимон на блюдечке. «Красная Стрела» — образец советской заботы о нуждах пассажиров.

Я знала, что вы на этот раз не откажетесь. Никуда я не убегу, вы же знаете… Ну, давайте-ка, за интерес. Я же говорила, что коньяк весьма недурен. Лимончик не забудьте.

Вы никогда не задумывались, что заставляет людей срываться с насиженных мест и мчатся сломя голову вдогонку за горизонтом?

А я вам скажу — все дело в интересе. Если человеку что-нибудь интересно, он же горы свернет. А если интереса нет, то он найдет тысячу причин, чтобы остаться на месте. Забавно, правда?

Сначала появляется любопытство. Оно, как комар — звенит над ухом и мешает сосредоточиться. Часто этот комар такой назойливый, что никак от него не отмахнуться. А ведь он еще и кусается. Ну, в смысле, кровушку пьет, кровожадный, тварь… Любопытство, оно не только кошкам покою не дает… но человек-то не кошка…

А уж коли этот комарик ужалил, то пиши пропало. Любопытство становится интересом. И тогда уже не уснуть.

Потом возникает желание узнать, разобраться, осмыслить, понять… Сколько еще глаголов можно использовать, и не посчитать. Глаголить у славян значило — не болтать, а действовать. И человек уезжает в экспедицию, зарывается в книги, садится за чертежи, берется за молоток или затачивает скальпель… Так желание превращается в действие.

Это похоже на чесотку, на постоянный зуд. До дрожи в руках, до скрежета зубовного человек жаждет удовлетворить свой интерес. Он копает все глубже и глубже, бежит все дальше и дальше, он познает, получаеі бесценный опыт и… И почему-то не радуется. А совсем наоборот, огорчается, если его желание исполняется. Интерес гаснет… наступав пустота. Многия знания — многия печали, так ведь в Екклесиасте?

И после этого нужны силы, чтобы вновь разжечь в себе это чувство. Чувство интереса к жизни…

Иногда мне кажется, что мир и существует только потому, что это кому-то интересно.

А теперь представьте, что человек не один. Что интерес его общий. Что есть команда таких же, как он, и всем им чертовски интересно. Представляете, у человека и его близких общий интерес… Возможно, это и есть счастье… Нет, как написал в тридцать девятом один хороший писатель, «счастье каждый понимает по-своему». Но мне кажется, что оно именно в общности интересов.

Лет пять назад Константин Сергеевич Станиславский, это тот, который в Москве Художественный театр открыл, сказал мне, что его детище может существовать только во взаимном интересе всех участников процесса. Счастливые люди… Но коллектив — механизм весьма сложный, симпатии, антипатии, даже зависть и ревность… ревность… ревность…

*****

А состав уже третьи сутки катился на север. Команда Варченко с нетерпением ждала остановки в Петрозаводске. Всех уже утомило бесконечное качание в вагоне, и всем хотелось пройтись по твердой земле. Но поезд шел гораздо медленней, чем они рассчитывали. Кондиайн заметно нервничал, да и всех это немного раздражало.

Снаружи становилось все холоднее, но в теплушке было даже жарко. Кузминкин не жалел уголька, и маленькая раскаленная буржуйка щедро отдавала тепло. На печурке сопел большой чайник и, словно подражая паровозу, парил из носика белой струйкой.

Наталья и Юля занимались сортировкой узлов с вещами, распределяли их «по сезонам». Маркова пристроилась у краешка стола, поближе к окошку, и читала томик Джека Лондона, который прихватила с собой из Москвы. Эль сидела на своем «семейном», как его назвали в команде, лежаке и делала какие-то зарисовки в альбоме. А Варченко с Кондиайном разложили по столу бумаги и обсуждали новое неожиданное открытие.

Еще перед отъездом Александр Васильевич попросил Тамиила поискать соответствие революций и войн последнего времени с цикличной активностью Солнца.

Вагон сильно качало, но все старательно смирялись с постоянной болтанкой и делали вид, что не обращают на это внимания.

— Александр Васильевич, — Тамиил указал Варченко на какой-то график, вычерченный на разлинованном тетрадном листке. — Вот здесь просматривается определенная связь. Смотрите — вот французская революция, вот здесь поход Наполеона, тут восстание декабристов, и, наконец, здесь первая Крымская война… видите? Видите? Я еще не все посчитал, но, думаю, картина не изменится…

— Значит, — хмыкнул Варченко. — Моя догадка оказалась верной…

— Безусловно, — сказал Кондиайн. — Вот. Я тут посмотрел… тысяча восемьсот десятый год — начало шестого цикла — через два года Наполеон переходит Неман… вот… по моим расчетам пик «горячего Солнца» совпадает с пожарами в Москве.

— Думаю, что тогда и на земле, и в небе было жарко, — согласился Варченко. — Ты уверен?

— Можете проверить сами. Особенно бурные события совпадают с периодами наиболее частых наблюдений северного сияния в высоких широтах.

— Да, — Варченко внимательно разглядел график. — Не думаю, что это простое совпадение.

— А вот тут… я тоже посчитал… смотрите, — Тамиил указал точку на графике. — Это уже наш век, тридцать третий год. Начало нового, семнадцатого цикла. И если взять среднюю продолжительность в одиннадцать лет, то мы снова упремся в тридцать шестой. В этот год светило начнет разогрев.

— Так значит война? — Наташа с тревогой взглянула на Тамиила.

— Ну, эти пятнадцать лет еще прожить надо, — сказал ей Варченко.

— А ты что читаешь? — спросила Юля Маркову.

— «Сороковую Милю», — ответила Лида, не отрывая глаз от страницы.

— Интересно? — Струтинская заглянула ей через плечо.

— Да, — сказала Маркова и захлопнула книгу.

— Товарищи, — от печки подал голос Кузминкин. — Кипяток подоспел. Наташа, нынче мы с чабрецом пьем или липовый цвет распакуем?

— С чабрецом. Липу до места побережем. Вдруг простуда… — и Наташа вздохнула. — Все равно, война это страшно. После гражданской все и так в разрухе, а тут опять…

— Война так война, — сказал Варченко. — А пока, Тамиил, собирай свои расчеты. Будем чай пить. В данное время это гораздо важнее.

Кондиайн собрал листы и сложил их в довольно увесистый портфель. Женщины принялись накрывать на стол, а мужчины им помогали.

Пока все были заняты делом, Кузминкин водрузил чайник на стол, а сам — бочком, бочком — пристроился возле вытяжного оконца и закурил приготовленную заранее самокрутку. Дым тонкой струйкой втягивался в отверстие под потолком, и чекист невольно загляделся на это действо.

Первой наморщила носик Юля.

— Товарищ чекист, — сказала она. — Вы нас тут потравить хотите?

— Да я что? — ответил Кузминкин. — Я же аккуратненько. Я же в вытяжку.

— А мне нравится, — сказала Маркова, пряча книгу в саквояж.

— Кстати, в Амазонии и на Карибских островах считается, что табачный дым отгоняет злых духов, — сказал Тамиил.

— Все равно. Это вредно и неприятно, — сказала Юля.

— Знаешь, милочка, — Маркова с вызовом взглянула в глаза Струтинской, — в нашей жизни столько вредного, что лучше пусть уж табачный дым, чем запах гниющей плоти. И вообще, — она передала свою кружку Александру Васильевичу, который принялся разливать чай. — Я как медик могу заверить, что и сама жизнь — штука вредная, от нее умирают, — и рассмеялась своей шутке.

— Ну чего вы все на нее накинулись, — вступилась за Юлю Эль. — Не нравится человеку, вот она и высказывает. Это и есть свобода.

— А я покурил уже, — сказал Кузминкин и прислюнявил пальцем бычок. — Вы уж простите меня, Юлия Вонифатьевна, только мне без табака никак нельзя. Дурею я без него.

— Я думаю, — сказал Варченко, — тут все дело в никотиновой кислоте. Зависимость.

— Так с любой зависимостью можно бороться, — сказала Юля. — Вон Бехтерев даже алкоголиков гипнозом лечит…

— Алкоголики что… алкоголики тьфу… — помахал рукой, разгоняя остатки дыма, Кузминкин. — Я же к Владимиру Михайловичу обращался. Помните, вы. Юля, меня по осени саркомой легкого пугали. Так я на другой день к нему побежал. Он сеанс провел. Выспался я у него, как давно не высыпался, а как проснулся и от него вышел, так первым делом за цигаркой потянулся. Не сумел он.

— Да, — усмехнулась Маркова. — Иногда медицина бессильна.

— Ладно, — Наталья подвинулась на лавке. — Степан, садись уже. Чай остывает.

— Юля, будь любезна, передай мне чаю, — попросила Струтинскую Эль.

Девушка взяла наполненную Варченко кружку, и в этот момент Маркова как-то неловко повернулась, словно невзначай чуть подтолкнула Струтинскую под локоток. Юля охнула, ее качнуло, кружка опрокинулась, и кипяток вылился прямо на случайно оказавшуюся здесь руку Наташи.

— О, господи! — воскликнула она. — О, господи! — и потеряла сознание.

Кузминкин едва успел ее подхватить, а то разбилась бы, падая с лавки.

— Наташа, что с тобой? — испуганно бросился к жене Варченко.

— Что же ты наделала! Корова, — заругалась Маркова на перепуганную Юлю.

— Это же ты… — гневно посмотрела на нее Эль. — Это ты!

— Не говори глупостей, — огрызнулась Маркова. — Все же видели, что это она, неумёха…

— Нет, — упрямо сказала Эль. — Это ты.

— Да какая разница, — прикрикнул на женщин Тамиил. — Лида, ты врач! Делай уже что-нибудь!

— Жене своей будешь указывать, — резко ответила Маркова, но достала свой саквояж.

— Что-то ты разбушевалась, Лидочка… — сказал Кузминкин, укладывая бесчувственную Наташу на лавку.

— А ты бы, вообще, помолчал бы, — Маркова так посмотрела на чекиста, словно хотела ему во лбу взглядом дыру пробуравить.

— Вот это да… — хлопнул ладонью по столу Кондиайн.

— Лидия Николаевна, вы забываетесь, — сказал Варченко. — Возьмите себя в руки. И немедля. У вас пациент в бессознательном состоянии. Вы обязаны ему помочь, а уже потом выясним кто, что да как…

— А не пошли бы вы все подальше! — сказала Лида.

— Вот это да… — Тамиил снова хлопнул по столу, словно муху припечатал.

А Юля вдруг посмотрела на Наташу, потом на Лиду и сказала:

— Камень. Брошен. В воду…

*****

Кочегар паровозика, бойко тянувшего состав, в последнем вагоне которого назревал довольно серьезный и неожиданный скандал, как раз зацепил широкой лопатой черный глянцевый уголек. Он подождал, пока помощник машиниста дернет за рычаг притвора, раскроет стегнувшую жаром топку, и отправил новую порцию угля в огонь.

Он был похож на черта в аду, который старательно разжигает костер под котлом с грешниками. Мокрый от пота, черный от гари и угольной пыли, он метался от угольного тамбура к топке и обратно и все подбрасывал и подбрасывал уголь.

— Будя! — наконец сказал машинист, и кочегар устало опустился на угольный гурт.

— Что, брат, запалился? — спросил его помощник машиниста.

— Да не, ни че, — ощерился кочегар. — Мы Юденича не испугались, а тут все просто — бери больше, кидай дальше. Эх, если бы не контузия, я бы показал…

Но что хотел показать бывший солдат, а теперь, после серьезного ранения, кочегар Северо-Западной железной дороги, так и осталось тайной.

Паровоз подбросило. Он на мгновение оторвался от железнодорожного полотна, завис в воздухе, словно и впрямь решил улететь. Скорость была приличная, и некоторое время его несло вперед, но сила тяготения накренила его, и он начал заваливаться на левый бок.

— Держись! — крикнул машинист, но сам не успел ухватиться за поручень, и его выбросило из кабины.

— Твою мать! — заорал помощник.

А кочегар только вцепился руками в дверцу, как угольный тамбур начал заваливаться вслед за паровозом. Уголь посыпался на него и через мгновение накрыл тяжестью.

Паровоз еще не коснулся земли, когда вниз потянуло первый вагон, за ним второй, третий… Волна прошла по составу, опрокидывая один вагон за другим. Груженый товарняк на хорошей скорости сходил с рельсов, и ничто в мире было не в состоянии этому помешать.

Что творилось в это время в последнем вагоне, не трудно себе представить. Узлы, тюки, люди, посуда — все сорвалось со своих мест и сначала бросилось вперед, по ходу поезда, а потом отлетело назад, к задней стенке теплушки. Как не опрокинулась печка, так никто и не понял, зато многим досталось от того злополучного чайника, который, щедро поливая людей кипятком, носился по теплушке.

В это мгновение состав выгнулся дугой и рухнул с насыпи. Паровоз ударился о землю, заклепки срезало словно ножом, бак помялся, треснул и взорвался. Взрывом тамбур подбросило. Кочегар вместе с углем, большими кусками порванного металла, ветошью, брызгами кипятка и мазута взлетел на воздух. Падая, он врезался в колючие кусты, щедро оставляя на голых ветках лоскуты собственной кожи.

Шмякнулся об землю.

Услышал, как в левой ноге хрустнула сломанная кость.

Зашелся криком от резкой боли.

Успел увидеть, как мимо него проносится ошметок тела и голова помощника машиниста, которого взрывом разорвало в клочья, и потерял сознание.

А вагоны все падали, ломая придорожные деревья и сминая кустарник, корежа металл и перемалывая дерево в щепу.

Один за другим…

Один за другим…

Словно костяшки домино, они осыпались вниз, но волна затихала, пока совсем не остановилась возле предпоследнего вагона. Его лишь оторвало от полотна, но сцепка сломалась, и колеса с лязгом встали обратно на рельсы. Последний вагон лишь качнуло и все.

*****

Первой пришла в себя Наташа. Все это время она была без сознания. Катастрофа смела ее с лавки, куда ее заботливо уложил Кузминкин. Она соскользнула на пол, и это спасло ее бесчувственное тело от более серьезных повреждений. Спустя пару минут после крушения, когда все закончилось и скрежет изломанного металла, звон посуды и крики людей сменились звенящей тишиной, она открыла глаза, осмотрелась и сказала:

— Что случилось? Что за кавардак?

— Наташа! — Варченко выполз из под «семейного» лежака, весь в пыли и паутине, с большой ссадиной на щеке. — Ты как, Наташа?

Кровь залила его подбородок, но он ее просто не заметил.

— Хорошо, — сказала Наташа и села. — А здесь что за сумасшедший дом?

— Кажется, поезд с рельсов сошел, — сказал Кузминкин и потер ушибленное плечо.

— Все целы? — подал голос из-под стола Кондиайн.

Во время аварии он успел схватить и подмять под себя Эль, что спасло ей жизнь. Буквально через мгновение злополучный чайник с кипятком пролетел в том месте, где была голова молодой женщины. Если бы Тамиил не успел… Но он успел.

Теперь же Эль лежала на нем, как на мягкой перине, и плакала, уткнувшись лицом в его грудь.

— Ну что ты? Что ты? — прошептал Кондиайн и исцарапанной ладонью погладил жену по волосам. — Все. Уже все.

Струтинскую и Маркову отнесло к дальней стене теплушки. Здесь были матрацы и тюки с одеждой, так что обе отделались лишь испугом. Так получилось, что их головы оказались рядом. Они лежали лицом к лицу.

— Ревность, это большая глупость, — сказала Юля, глядя Марковой в глаза. — Не переживай. Он мне даже не нравится.

— Врешь, — сказала Лида.

— Тогда неправда и то, что твой папочка раз в неделю, по четвергам, снимал с вас, девочек-сестричек, панталончики и порол самолично ремнем во избежание дурных мыслей. Уже взрослых порол. Всех пятерых. Как же вы ненавидели эти дни…

— Замолчи, — сказала Лида, отвела взгляд и ладошкой утерла накатившую слезу, шмыгнула носом и вдруг заревела навзрыд.

— Ну тише-тише… — обняла ее Струтинская.

— Так что же все-таки случилось? — снова спросила Наташа.

— Как твоя рука? — Варченко наконец выбрался из-под лежака и на четвереньках подполз к жене.

— Какая рука? — недоуменно взглянула на него Наташа и посмотрела на свои руки.

— Кипяток… ожег же… какая?., правая?., левая?..

А Кузминкин между тем с трудом поднялся на ноги. Его шатало, но он держался.

— Какой ожег? — Наташа словно не понимала, чего от нее хотят.

— Ну давеча… За чаем, — Александр Васильевич с интересом разглядывал кисти рук жены. — Они же должны… ожоги…

Даже следов от ожогов не было. Совсем.

Кондиайны вылезли из-под стола, а Кузминкин добрался до двери теплушки и потянул за запор. Дверь с шумом отъехала в сторону, и в теплушку ворвался сырой холодный ветер.

— Вот мать твою за ногу, — чекист выглянул наружу и увидел страшный результат катастрофы.

— Что там? — спросил Кондиайн.

— Паровоз всмятку, вагоны вповалку! Вот свезло так свезло…

И вдруг расхохотался — громко и раскатисто.

— Это шок, — сказал Варченко.

— Да нет, — сказала Эль. — Это радость.

— Что? — спросил Тамиил нетерпеливо. — Телескоп там в вагоне. Телескоп!

Ему очень хотелось оказаться возле Кузминкина и самому разглядеть то, что так рассмешило чекиста, но он опасался оставлять жену без присмотра и остался на месте.

— Да свезло нам, говорю, — весело ответил чекист. — Все вагоны на земле, а наши два вагончика стоят целехоньки.

— Там могут быть раненые, — Маркова вытерла ладошкой лицо и потянулась к своему саквояжу.

Она почти выбралась из вороха одежды, тюков и матрацев, но задержалась на минуту и обернулась к Струтинской.

— Прости, — сказала Лида.

— И ты меня, — ответила Юля.

— Как?! Почему?! — Варченко сидел на полу возле Наташи, все никак не мог оторвать взгляда от рук жены.

Он очень старался, но что-то мешало ему осознать и принять случившееся.

— Это только круги по воде… — тихо прошептала Юля. — Круги… по воде…

*****

Через двадцать минут в кустах нашли кочегара. Маркова занялась им, и парень остался жив. Еще через двадцать минут к составу доковылял машинист, которого выбросило из кабины. Через полчаса Кузминкина и Кондиайна отправили на ближайший полустанок, чтобы сообщить о катастрофе.

На следующий день, на рассвете, к месту аварии подогнали паровоз с ремонтной бригадой. Люди остались разбирать завал на путях, а паровоз зацепил вагоны экспедиции и потащил их в Петрозаводск. Самым странным оказалось то, что причину крушения так и не установили.

Вы спросили, куда подевался ожег на руке Наташи? Я правильно поняла?

Хорошо. Скажем так — когда вы дослушаете эту историю до конца, у вас, надеюсь, никаких вопросов не останется.

Я заметила, что вы вообще человек нетерпеливый… Нет?.. Я ошиблась?

Что ж… всем нам свойственно ошибаться. Вот бы еще научиться эти ошибки признавать… и цены бы нам не было.

А ведь вы же только тогда догадались, что ошиблись, правда? Когда Гай Струтинский рассказал про свою сестру…

глава 10

Сильный удар в челюсть — и искры брызнули из глаз. В прямом смысле. Полумрак подвала на мгновение осветился будто от яркой вспышки. Тусклая лампочка под сводчатым потолком не смогла бы так ярко осветить толстые обшарпанные стены с обвалившейся штукатуркой и проплешинами красного кирпича, остатки разбитой мебели, какой-то то ли церковной, то ли театральной утвари, старый, с выпирающими пружинами диван, ломберный столик и прочий хлам, покрытый паутиной и толстым слоем серой пыли.

Будто что-то взорвалось в мозгу и вспыхнуло. Вспышка была короткой, словно фотограф полыхнул магниевым порошком, а потом все померкло и пришла боль.

Голова от удара откинулась, пот со лба брызнул в стороны. Одна капля оказалась особенно удачливой, долетела до дальнего конца подвала и шмякнулась на искусственную руку — протез, затянутый в черную кожаную перчатку.

Обладателем протеза был наш старый знакомец, Иван Степанович. Он не заметил упавшей капли, потому что был очень увлечен одним важным делом. Он чихал — громко, раскатисто, так что могучее «а-а-ап-чхи!» словно эхо в горном ущелье металось среди массивных штукатуренных стен подвала, пока не затихало в слое белесой пыли.

— Черт бы побрал эту пылищу! — наконец-то выбив нос в платок, простонал Иван Степанович, а потом осмотрелся смущенно и перекрестился: — Прости меня грешного…

В это же самое время в подвале находилось еще два человека. Первый из них бил наотмашь, а второго били.

Первого звали Михаилом. Он был могуч и суров. В девятьсот семнадцатом году ему только исполнилось двенадцать годочков, однако он хорошо помнил, как его батюшку — почтенного городового, главу одной из уважаемых черносотенных ячеек, надежду и опору крепкой и дружной семьи — революционное быдло, возглавляемое каким-то кучерявым еврейчиком, затоптало насмерть, а потом еще долго куражилось над трупом.

Михаил видел все это своими глазами. И запомнил. Навсегда запомнил.

И тогда он, мальчишка, убежал помогать восставшим в Кронштадте. Прибился к обозу генерала Юденича, перебрался к немцам под Нарву, а потом в оккупированную Малороссию. По дороге знакомился с разными людьми — и хорошими, и плохими. Немцы ему премию выписали за ценные сведения про расположение большевистских войск, а немецкий офицер даже усыновить хотел. В Малороссии обобрали как липку, а барон Врангель георгиевский крест прямо на фронте вручил.

Так Миша взрослел.

Потом были отступление и Перекоп и ревущая от ужаса толпа на причалах Севастополя, глядящая вслед последнему уходящему в Турцию пароходу, бегство из Крыма — от кровавой расправы над оставшимися на полуострове белогвардейцами, учиненной Розалией Самуиловной Залкинд, известной среди большевиков под псевдонимом Землячка, и венгром Белой Куном. Несколько лет мытарств, две отсидки по мелкой уголовке. Астраханский бунт, тамбовское восстание, волнения на Дону — он был всегда там, где большевикам становилось жарко. Он был там, где мог отомстить за смерть отца и за свой мальчишеский страх.

Он ненавидел и жил этой ненавистью.

А потом случилась встреча со старыми друзьями. Они нашли его и передали привет от того немецкого офицера, что под Нарвой обещал усыновить Михаила. Он в немецкой разведке не последним человеком оказался, и про Мишу вспомнил. Друзья вывезли его в Германию, в разведшколу определили. А когда он экзамены на отлично сдал, перевели в другое, совершенно закрытое от посторонних глаз учебное заведение.

Там, в горах, на юге Баварии, в красивом замке на берегу альпийского озера, его еще целый год обучали искусству делать человеку больно. Наука оказалась тонкой и довольно сложной, но Миша был очень прилежным учеником. Он уже на новом месте обживаться начал, но у начальства оказались на него совсем другие виды.

Недавно его обратно в Советский союз отправили. А теперь он у Ивана Степановича в подручных. Тот знал, что Михаил был отмечен отдельной папкой личного дела, стоящей на отдельной полке в Берлине. На папке — особая пометка «Der Henker»15 и агентурная кличка «Идиот». А другого однорукому и знать не положено.

Миша в точности соответствовал кличке. Костью в папеньку пошел — большой, сильный и на вид не слишком умный. Настоящий идиот. Так, во всяком случае, думал о нем Иван Степанович. Но не знал опытный резидент, что Миша к нему не просто так приставлен. И помимо разведки еще на одну организацию работает, более сильную, но менее известную, чем всемогущий «Абвер».

Не так глуп был Идиот, как казался. Совсем не глуп.

Второго человека, того, которого бил Михаил, звали Василием. Васей Ермишиным. И был он сержантом государственной безопасности. Дело было вечером. Дело было в Харькове.

Сюда Вася Ермишин приехал по заданию Данилова — навестить семью местных Струтинских, а так же навести справки об этих людях и при необходимости помочь им.

Людей оказалось немного. Всего двое. Все, что осталось от некогда большой и славной семьи. Бабушка и внучка, которых почему-то обошла волна ежовских репрессий.

Он пришел к Струтинским под видом работника областной комиссии по пенсионному обеспечению граждан. Дескать, ошибочка вышла и мы вам, хозяюшка, пенсию за пять лет задолжали, но с удивлением обнаружил, что практически ни в чем бабушка и внучка нужды не испытывают. Боле того, живут довольно неплохо. Это весьма озадачило сержанта, но он виду не подал и все причитающиеся… так сказать… выдал. Под расписку, конечно.

А потом разговорились они, даже чайку попили. Уж что-что, а людям в доверие втираться Вася очень хорошо умел. И во время разговора Ермишин узнал такое, что решил немедленно об этом Данилову сообщить. Потому от Струтинских на главпочтамт бегом побежал, телеграмму в Пермское управление отбивать. На имя Данилова Николая Архиповича.

И добежал. И отправил. А как из почты вышел, так и обомлел.

Он увидел Богдана Тарасовича Коноваленко собственной персоной. Вора- карманника, того самого, которого на Тушинском авиапараде Ермишин из кутузки вызволил. Не по своей воле он тогда это сделал. Так ему сам нарком, Берия Лаврентий Павлович, приказал и даже распоряжение лично подписал. Когда Иосиф Виссарионович из Тушино уехал, Берия ненадолго в аэроклубе задержался. Он Васю сразу после парада к себе подозвал. Нарочного за ним прислал.

Вася тогда так и не понял, зачем Берии вдруг свобода для мелкого воришки понадобилась. Кто он и кто Берия? Однако приказы командования не обсуждаются. Вася и не обсуждал, только бумагу по назначению передал и все. Хотя нет, не все. Слукавил он тогда. Захотел узнать, что за человек такой, почему для Берии так важен? Решил проследить за ним. Но какое там… Воришка его вокруг пальца обвел и со слежки спрыгнул.

А Вася в этом деле не из новичков. Он же, прежде чем в аппарат на должность попасть, не последним из топтунов числился. Всю Москву пешком вдоль и поперек прошел… Глупо он тогда карманника упустил.

Коноваленко объегорил Ермишина как пацана, как желторотика- несмышленыша. Лишь на мгновение Вася бдительность потерял, раз — и нет карманника.

Огорчился тогда Ермишин, но сильно не расстроился, не его это было дело, а он в него влез. Вот и получил по сусалам.

«И поделом», — сказал он себе тогда. Однако у Васи заноза осталась. Ушел от него гражданин Коноваленко, чем весьма гордость сержанта ущемил.

И вот теперь нарисовался Богдан Тарасович, как новый рубль — шагает себе по улице и в ус не дует. Как он в Харькове-то оказался? Вот узнать бы.

«Ну какое тебе до него дело», — сказал себе Вася и вслед за Коноваленко пошел. Не хотел он — ноги сами понесли.

Он в городе свои дела закончил. До поезда время еще есть, отчего же по Харькову не прогуляться и местные красоты не посмотреть? А то, что в одну сторону с Коноваленко идет, так это просто случайность. Разве нельзя?

А тот с улицы в переулок свернул. Вася за ним, конечно. Это как с охотничьей собакой, если она носом в след воткнулась — все. А тут след свежий совсем.

Богдан налево и Вася налево. Богдан направо и Вася за ним. Богдан в подворотню, Вася тоже туда заглянул и… нос к носу с Коноваленко столкнулся.

— Гражданин начальник, — укоризненно сказал ему вор. — Какие же вы, мусора, предсказуемые. Прав был Иван Степанович: легавый — он и в Харькове легавый. Ему наживку на след кинь, он уже не сорвется.

— Вы мне, товарищ? — хотел сержант Ермишин сделать вид, что он тут совсем ни причем, но не сумел. Сзади по затылку его чем-то тяжелым жахнули, и он отключился.

Очнулся уже здесь, в пыльном темном подвале. Коноваленко тут не было. Зато были однорукий гражданин и Миша-Идиот. Как зовут громилу, Василий узнал от однорукого. Тот так и сказал: «Осторожней, Миша, а то зашибешь товарища».

А что идиот — было и так видно. Эх, если бы не связанные руки… Но руки были крепко связаны и притянуты к спинке стула. Пока Михаил Ермишина мутузил, тот все старался узлы ослабить, но это было делом безнадежным.

Однорукого Вася тоже признал. Дело со «Стрелой» было известным, да и Николай Архипович про этого субчика рассказывал. Ермишин тогда еще удивился, такая особая примета, приметища даже — отсутствие левой руки почти по самый локоть, что никак ни спрятать, ни замаскировать, а немецкий агент все еще оставался на свободе.

— Значит, он хитрее нас с тобой, — сказал тогда Данилов.

Теперь Вася убедился, что его начальник был прав. Вон как хитро его в ловушку заманили. И еще одна очевидность ему открылась — вор Коноваленко работал на немцев, а Берия велел его отпустить. Получалось, что нарком тоже на немцев работает?

Да, получалось…

«Значит Берия враг?!» — пришла Ермишину дурная мысль. — «Как же так?»

Но тут новый удар вышиб из Васи эту мысль. А так же другие мысли — и дурные, и хорошие.

Нокаут!

Однако вода да прямо в лицо не позволила ему надолго отключиться. Холодно в подвале, и вода ледяная, куда уж тут забыться?

— Я же тебя предупреждал, осторожней! — рявкнул на Мишу однорукий.

— Не извольте беспокоиться, — спокойно ответил палач. — Все будет как надо.

— Иван Степаныч, — вспомнил Вася имя немецкого агента.

— Да, Васенька, — ответил ему однорукий. — Живой, я смотрю… Живучий… — а потом Михаилу сказал строго: — Иди-ка, дружок, перекури. Нам потолковать надо. Если что, я тебя кликну.

Миша пожал плечами, дескать, как скажете, кулак об Васин пиджачок обтер и вышел.

А однорукий над Ермишиным нагнулся и пальчиком кровь на губах потрогал. Посмотрел на красное пятно на холеном ногте и поморщился.

— Ты уж не обессудь, Васенька. Сам понимаешь, работа такая, — и чихнул прямо в лицо сержанту.

Хотел ему Ермишин ответить что-нибудь такое-этакое, но не нашелся. Видимо и вправду Миша-Идиот ему мозги отшиб. Может это и к лучшему? С дурака и спрос не велик.

— Ну, — сказал Иван Степанович, вытирая нос платком, — пока Миша на на воздусях остывает, ты мне расскажи-ка, любезный дружок Васенька, что вы про нее узнали?

— Про кого? — едва шевеля разбитыми губами, простонал Василий.

— Про нее, — Иван Степанович скомкал платок и сунул в карман, — про картотеку… У нас, в Абвере, ее называют «Черная папка». А у вас?

— Какая папка? — Василий действительно не понял, чего от него хочет фашист.

— Ты, быдло чекистское, не забывайся, — голос Ивана Степановича вдруг стал жестким, а взгляд колючим. — Ты еще пешком под стол ходил, а я уже вас, краснозадых, давил. Так что сказки ваши я наизусть знаю. Сначала корячитесь и в несознанку кидаетесь, а потом… Ты у меня тоже птахой петь начнешь. Придавлю как цыпленка!

— А одной рукой давить сложно, наверное? — спросил Ермишин.

Ну так, с языка сорвалось. Потом пожалел, конечно.

Немецкий агент схватил Васю за волосы, рванул их назад и вниз, запрокинул голову чекиста залитым кровью лицом вверх, взглянул Василию в глаза и заговорил быстро и четко:

— Вы ищете какую-то даму. Эта дама знает, где спрятана «Черная папка». Эта папка нужна Берии. Эта папка нужна нам. Вы в поисках уже три месяца. Вопрос: где та дама и где «Черная папка»?

— Я не понимаю… — прохрипел Ермишин.

— Ну да, ну да, — Иван Степанович разжал кулак, и голова сержанта упала на грудь. — Миша! — позвал он ласково. А когда в дверях появился Идиот, сказал: — Врежь-ка ему еще пару разочков, для просветления…

*****

А в это самое время за тысячу километров от харьковского подвала, в котором Михаил освежал память сержанта Ермишина, среди пермских лесов, в управлении Чердынлага, Николай Архипович допрашивал Гая Струтинского.

— Так вы утверждаете, — Данилов поправил очки, — что Юлия Вонифатьевна Струтинская ваша сестра?

— Да, — ответил осуждённый. — Моя сестра.

— А почему о ней ничего не сказано в вашем личном деле?

— П-потому, — вздохнул бывший инженер, — что Юлю убили в восемнадцатом году в Ленинграде. П-правда… тогда его П-петроградом называли, да это не суть важно.

— Как убили? — Данилов почувствовал, что почва уходит у него из-под ног.

— Застрелили, — просто сказал Гай.

— Расстреляли?

— Нет… застрелили.

— Не понимаю… — открыв папку дела сидельца, Николай пересмотрел быстро листки с протоколами допросов, закрыл папку, отложил ее в сторону и посмотрел на Гая Вонифатьевича. — Не понимаю…

— Я тогда в Петроградском П-политехническом учился, механике, а Юля со мной… Нам т-тетка отцовская — мы ей, значит, внучатые п-племянники — мансарду выделила, как раз на две спальни… Нас маменька в столицу п-послала… в люди выбиваться, чтоб не росли д-дураками. Сестра сперва курсы сестер милосердия п-посещала, а как их закрыли осенью семнадцатого, так горничной в семью одну устроилась. Ювелиры. Какие-то очень д-дальние родственники наши. Тетка даже письмо им п-писала, потому и взяли. Уж не помню, как их по фамилии… Гроссманы… Гройсманы… Нет, не п-помню…

Маменька из Харькова помощь присылала, на п-пансион и учебу. У нас там пошивочная мастерская была, модная, не бедствовали, но тут революция, неразбериха, мастерскую у маменьки отобрали, и нас… совсем без средств оставили. Вот она и устроилась. Горничной, к Гользманам… Надо же, вспомнил… Она хотела, чтобы я учебу закончил. Мне всего-то п-полтора курса оставалось… Платили неплохо… А потом… п-потом ограбление… Убили их всех и ее тоже. Из-за каких-то камней, будь они не ладны, застрелили. Я сам в морге ее тело опознавал, — и Струтинский, взрослый человек, мужчина, инженер и изобретатель, шмыгнул носом. — Так я у маменьки один остался, потому ее в личном деле нет, гражданин начальник, — взял себя в руки Гай Вонифатьевич.

Данилов давно заметил, что когда мужчины оказываются вырванными из домашней обстановки, из привычного круга родных и знакомых, будь то армия, тюрьма или дальняя командировка, они становятся довольно сентиментальными и тщательно это скрывают, держат фасон. Но иногда чувства вырываются наружу, причем порой в самый неподходящий момент. Так случилось и теперь со Струтинским.

Впрочем, и с ним самим было неладно. Он все время помнил о Марии, и оттого щемило сердце. А еще ему стало грустно оттого, что еще одна, казавшаяся такой надежной, ниточка к загадочной женщине, которую он знал под именем Юлия Струтинская, оборвалась. А ведь такой крепкой казалась… Такой крепкой.

«Три месяца», — подумал Данилов. — «Целых три месяца. Все архивы… Все сидельцы и поднадзорные… Сотни запросов по адресным столам и картотекам… А тут не ниточка даже, а канат пеньковый, и на тебе… Пенька-то с гнильцой. Он же теперь с меня с живого шкуру спустит…» — это он уже про Лаврентия Павловича подумал.

Нрав своего начальника Данилов уже знал. Ровно через четыре недели после начала поисков нарком вызвал его на отчет.

— Я тебе ноги выдерну! В самый дальний лагерь у меня завхозом пойдешь! Как — никаких результатов?! Ты, капитан, зря свой хлеб ешь и зарплату пропиваешь! — и так далее, и так далее.

Берия орал на него так, что Данилову казалось, еще немного и очки с носа ветром сдует. Расстроился тогда Николай. Хотел плюнуть на все и в тайгу сбежать. И сбежал бы… Что она ему, эта Москва. И Струтинская эта — на кой хрен она ему далась? Он историк, копатель… Контрразведчик… ему шпионов ловить. Не сыскарь он, не сыскарь!

Но Вася Ермишин его успокоил.

— Не переживайте, Николай Архипыч, — говорил сержант. — Он со всеми так… Люди от него седыми выходят, только за это время он всего двоих упек, и то одного за темные делишки, а другой — с бабой напился и удостоверение потерял. Не переживайте, метода у него такая…

Николай и успокоился.

А месяц назад снова был наркомом востребован. Тот поорал сначала для острастки, потребовал, чтоб капитан головой по делу пошустрее ворочал, а потом сказал:

— Красивую бабенку ты себе подцепил… — и, хохотнув, строго добавил: — Проверял хорватку свою?

— Так точно. Ничего подозрительного не обнаружил…

— Что, на ощупь проверял?

— Никак нет!

— Да не ори ты так. Я не глухой. Проверь еще раз, а то неудобно, знаешь, когда приходится у своих же в белье копаться… Проверь.

— Есть.

— А вообще… Не о бабах, о деле думать надо. Впрочем, твое дело и есть баба, — и громко рассмеялся.

Хорошее настроение было у наркома. Очень хорошее.

— Лаврентий Павлович, — сказал Данилов. — Мы же и так стараемся изо всех сил…

— Знаю, — сразу посерьезнел Берия. — Мало стараетесь. Мало!

А неделю назад Николай сам на доклад напросился. Ему тогда показалось, что дело сдвинулось. Несмотря на поздний вечер, ночь почти, Берия его принял.

Про Гая Вонифатевича капитан наркому рассказал. Берия в каких-то бумагах порылся, папку какую-то посмотрел, а потом спросил:

— Гай Струтинский… Он инженер?

— Так точно, — ответил Данилов. — Он в автобронетанковых мастерских Харьковского военного округа служил. В группе Цыганова. Проект «Черепаха». Танк БТ-СВ. Струтинский там ходовой занимался. Арестован по доносу в тридцать седьмом, осужден по пятьдесят восьмой статье, часть четвертая…

— и тут злобный карлик нашкодил, — сказал Берия, снял с носа пенсне и принялся тщательно протирать стеклышки носовым платком. — А почему он до сих пор сидит?

— Второй срок на месте схлопотал, — ответил Данилов.

Задумался нарком.

— А у Кошкина на тридцать четверке как раз с ходовой проблемы… — пробурчал себе под нос. Наконец водрузил пенсне на место. — Вот что, Николай Архипович, — посмотрел на Данилова. — Ты его допроси. Приглядись к человеку. Перековался он или все такой же враг народа, как про него в деле пишут. А может он буйный какой, несознательный. Ты на месте там разберись.

— Есть, Лаврентий Павлович.

— А как там Васенька поживает? — вдруг спросил нарком.

— Работает, — пожал плечами Данилов.

— Ты его в Харьков пошли, пусть он с семьей Струтинского повстречается. По-тихому, без лишних глаз и ушей. Может быть, им надо чего…

— Есть!

И вот теперь Данилов понял, что на очередном докладе получит по самое не балуйся.

— Ну и черт с ним! — махнул он рукой.

— Что? — переспросил его Струтинский.

— Нет, ничего, — сказал Николай и спросил зека: — Гай Вонифатьевич, так откуда же тот донос взялся? Почему посадили?

— А, это… — потупил глаза Струтинский. — Наверное, я кому-то дорогу п-перешел.

— А что вы о Кошкине скажите?

Сиделец вздрогнул и с тревогой посмотрел на Данилова. Заговорил горячо:

— Михаил Ильич? Замечательный человек. Верен беззаветно народу и партии. П-пламенный…

— Погодите, — перебил его Данилов. — А если по-простому?

— А по-простому… — Струтинский на мгновение задумался. — Если по- простому, Кошкина танковый бог в темя п-поцеловал…

— Ладно, — сказал капитан.

— А что с ним не так, гражданин начальник?

— Не беспокойтесь, все с ним в порядке. Работает товарищ Кошкин. Кстати, а вы не хотели бы на родину тоже поработать?

— Я уже говорил, — Гай Вонифатьевич сразу упрямо набычился.

— Нет, — улыбнулся Данилов, — я не собираюсь вас в стукачи вербовать. Я о танках…

— Что? — Николай заметил, как в глазах Струтинского вспыхнул огонек.

— Пока ничего не могу обещать, — и Данилов увидел, как огонек погас. — Но есть мнение, что такие нужные стране люди, как вы, принесут больше пользы, не деревянные краны на ручном приводе изобретая, а занимаясь своим непосредственным делом. Вы как? Не забыли еще?

— Нет, — вздохнул Струтинский. — Мне танки иногда во сне снятся. Такие интересные п-придумки порой всплывают…

— Ну я в вас не сомневаюсь, гражданин Струтинский, — Николай допил уже остывший чай..

— Вы это серьезно? — спросил Гай Вонифатьевич.

— А разве я похож на шутника? — вопросом на вопрос ответил Данилов. — Я же сказал, есть мнение…

— А можно еще спросить? — Гай Вонифатьевич посмотрел в глаза капитану.

— Смотря что, — ответил Данилов.

— Вы о сестре моей интересовались… зачем?

Данилов помолчал.

— Я п-понимаю, — сказал Струтинский. — Не мое дело…

— Да ничего, — отозвался, наконец, Николай. — Мы тут женщину одну ищем. Видите ли, она с вашей сестрой полной тезкой оказалась… Случайность.

— Погодите-ка, — Гай Вонифатьевич заерзал на стуле. — Вы знаете, я долго думал, все п-прокручивал… Знаете, здесь много о п-прошлой жизни думаешь… А ведь я после опознания никаких Юлиных документов не п-получал. Не до того как-то было…

— Так, — встрепенулся Данилов. — А свидетельство о смерти или паспорт?

— Я же говорю, не до того. И потом, сами п-понимаете, революция, неразбериха…

— Понятно, — вздохнул Данилов.

— Уж не знаю, связано это или нет, — растерянно проговорил Струтинский. — Тут один случай п-произошел… еще до того… до ареста… Но…

— Да, Гай Вонифатьевич, я вас слушаю.

— Как бы это объяснить… В феврале тридцать седьмого, за месяц до… к нам домой одна женщина п-приходила, тоже Юлей интересовалась.

— Что за женщина?

— Я ее только мельком видел. У нас как раз ходовые испытания «Черепахи» начались, п-поздно пришел… она все больше с маменькой беседовала, а еще с Софочкой, дочкой моей. Она же без матери… Только бабушка да я… А я поздно пришел… п-поздно, она уже уходить собиралась. Знаете, она же нам камень тогда подарила, большой такой рубин. Сказала, что п-подругой Юле была, задолжала сильно, обязана вроде как… Вот, почти через двадцать лет долг решила отдать…

— Какой камень?

— Говорю же, рубин. Маменька его оценщику п-потом носила… Сказала, что он б-больших денег стоит. Каких-то неожиданно больших.

— И где этот камень? У вас же статья с конфискацией.

— У меня часть четвертая, с частичной…

— А женщина? Вы ее запомнили?

— Не знаю… Столько времени п-прошло, а у меня, знаете, плохая п-память на лица… Вот чертежи… стоит только глаза закрыть…

Данилов расстегнул верхние пуговицы френча и достал из внутреннего кармана конверт. В нем он хранил фотокарточку, что вручил ему нарком. Чернильный кружок он свел, и теперь фото было, как новое. Единственное фото с Юлией Струтинской… Или как ее там на самом деле…

— А здесь, — положил он фото на стол и подвинул к Гаю Вонифатьевичу. — Здесь ее случайно нет?

Струтинский долго разглядывал фото. Даже в руки взял, отчего Данилов сразу напрягся, к глазам поднес, потом отдалил, чтобы лучше посмотреть.

«Вот ударит ему в голову», — подумалось Николаю. — «Возьмет, и порвет… застрелю тогда суку… и рука не дрогнет».

Но Гай Вонифатьевич фотокарточку рвать не стал. На стол перед собой положил, подумал немного и пальцем в середину фотографии ткнул:

— Вот она. Узнал я ее. Сначала вроде… А п-потом… Точно она.

— Вы уверены? — спросил Николай.

— Совершенно уверен. Как и в том, что вот это, — он постукал грязным ногтем по изображению женщины рядом с мнимой Юлией Вонифатьевной. — Да, вот это… Это Лидочка Маркова.

— Кто? — Данилов взглянул на фото.

— Лидочка Маркова. Медичка. Мой институтский товарищ, Гоша Смирнов за ней ухлестывал. Даже на Осеннем балу ее как свою «шер-зами», очень близкого друга, ну, вы понимаете, представлял. Умная, п-помниться была девушка, но капризная…

— Они поженились?

— Да нет, что вы?! У нее папа был каким-то государственным деятелем… еще при п-проклятом царском режиме… Крут был папенька… Гошку в кутузку отправить грозился, чтобы тот от Лидочки отстал…

«Данилов, ты конченный болван!» — подумал тогда Николай, а вслух сказал:

— Гражданин Струтинский, вы точно уверены, что на данном фото изображена женщина, которая приходила к вам домой в Харькове, а так же известная вам гражданка Маркова?

— Да, она п-приходила, — кивнул головой Гай Вонифатьевич. — Здесь она, п-правда, несколько моложе… Но вот это точно Маркова. Совершенно уверен, гражданин начальник.

— Хорошо, — сказал Данилов, взял фотокарточку и спрятал ее в карман. Еще про себя отметил, что руки у него трясутся. Не сильно, почти незаметно, так, легкий тремор в пальцах. — Вы мне очень помогли, гражданин Струтинский.

— Да? — сиделец взглянул на капитана и тихо спросил: — Так у меня… есть надежда?

Данилов окинул его взглядом, помедлил немного и кивнул. Уверенно.

Струтинская совсем не Струтинская. Владимиров совсем не Владимиров. С этими перевертышами и запутаться недолго. Ну вы-то человек умный, думаю, не запутаетесь и не заплутаете на извилистых дорожках нашей истории. У каждого человек свой путь. И пути эти сходятся, расходятся, пересекаются и разбегаются, чтобы не сойтись больше никогда.

Так и у камней…

Я про тот рубин. Интересный был камушек. Очень интересный. Уж и не знаю, сколько он рук поменял, сколько хозяев. Знаю только, что крови на нем много, а жизней человеческих еще больше.

Как камень оказался у Юли — отдельная история, и мы до нее еще доберемся. Если вы захотите, конечно… Только камень на этот раз благому делу послужил. Людям помог. Может он тем самым очиститься захотел… скверну с себя содрать… Кто его, камень, то есть, понять-то сможет? Он хоть и прозрачный, хоть и красный, хоть и красив так, что глаз не отвести, только камень же. Не человек. А камни совесть не грызет. И боли они не знают…

*****

Боль. Все мы в жизни испытываем боль. По разным причинам. И это очень неприятно — боль.

Хотя если прислушаться к себе, понять — что, как и почему, то и боль эта во благо Она спасает нас. Кричит о том, что в организме что-то не так, что отлаженный за тысячелетия механизм нашего тела дал сбой, забарахлил, может сломаться совсем. Боль — это сигнальная система, без боли человечество не сумело бы выжить.

Но боль боли рознь. Одно дело, когда у тебя болит печень оттого, что вчера изрядно напился и надо расторопши ложечку проглотить да стаканом холодной воды запить. Или горло красное, тогда липовый цвет или мать- и-мачеха с ромашкой помогают, боль уходит.

Совсем другое, когда болит все — оттого, что тебя мутузит здоровенный громила, с кулачищами, что твоя голова, со злобой, от мощи которой может чайник закипеть. Со знанием дела мутузит, врезая то с правой, то с левой туда, где почувствительней. Хотя… у такой боли есть одно очень интересное свойство. Через какое-то время она меняется. Сперва притупляется, и кажется, что тело становится мягким, как пуховая подушка. А затем… затем, она даже начинает доставлять удовольствие, подавая сигнал уставшему мозгу, что еще не все потеряно. Что тело еще живет и, несмотря ни на что, организм еще может восстановиться. Что надежда еще не угасла. Что…

Новый удар в очередной раз выбил сознание из Васи. И новая порция ледяной воды не дала возможности забыться. Исчезнуть из этого мира хоть на пару минут, хоть на пару мгновений… Но нет, это слишком большая роскошь. А потому — вода в лицо, и сознание возвращается обратно в нескончаемую, в невыносимую боль.

— Так про «Черную папку» вы, любезнейший, ничего не знаете? — из-за шума в ушах голос Ивана Степановича казался очень далеким, ненастоящим.

— Н-не… п-понима-а-аю… — булькнул сгустком крови Василий.

— Может, он и вправду… — подал голос уставший от своей работы Миша- Идиот.

— Что ж, выходит Берия этих дурачков «в темную» пользует… Ладно, — махнул рукой Иван Степанович, — добивай.

Громко чихнул и вышел из подвала.

— Ну это мы с удовольствием, — сказал Миша вслед своему начальнику.

Затем развернулся к залитому кровью, обмякшему и обессиленному, примотанному вервием к стулу, чтоб измываться сподручней было, телу и внимательно осмотрел то, что еще совсем недавно было красивым парнем двадцати семи лет от роду.

Мама когда-то звала его Васильком, отец водил на Москву-реку, на рыбалку, а дружки во дворе, шумном дворе на Пресне, величали уважительно Ермишей. Голодные годы революции и гражданской войны он не помнил — маловат был.

Зато запомнил, как раненный отец вернулся с гражданской. Испугался он тогда. Даже в платяной шкаф с перепугу залез. Еще бы не бояться! Ввалился в их комнатушку хромой, заросший щетиной, пропахший карболкой и потом страшный мужик, сграбастал мальчонку и ну тискать да обнимать.

— Сынок! Васятка! Сыночек! — приговаривал. — Не стращайся. Отец я твой. Папка.

А Вася же знал, что его папка вовсе не этот вонючий мужик в серой шинели, а герой войны, красный командир. И на Васю-Василька должен быть похож, ведь мама говорила, что он — вылитый папка. Ну как две капли воды, красивый и сильный, а вовсе не хромой и страшный, как дворовой дурачок Саня Сопля. У того тоже щеки щетиной заросшие, на голове ни одного волоска нет.

Еле вырвался Вася из объятий того мужика, в шкафу спрятался, и сколько не уговаривал его мужик — даже куском сахара приманивал — уперся мальчишка и ни в какую вылезать не хотел. А потом мамка прибежала, на шею тому мужику кинулась и ну его, страхолюду, целовать.

Это уже позже он понял, как здорово, что у него есть отец. Пусть не такой писаный красавец, как мамка рассказывала, не чудо-герой, а обычный. Он любил играть отцовским орденом Красного знамени, и осколком, который только спустя три года вышел из отцовской ноги. Маленький такой осколочек. Колючий.

Еще он помнил веселые майские демонстрации, куда родители брали его с собой. И потом, когда они ходили на них всем курсом, было тоже весело. И позже, когда он стоял в новенькой форме с малиновыми петлицами в охранении Красной площади. Все равно было весело, хоть и служба.

А вот теперь почему-то совсем невесело. Место веселья заняла боль. Василию казалось, что весь мир наполнился этой болью. И только одна мысль все еще оставалась проблеском в его измученном сознании: «Скорей бы уже… скорее…»

Но палач не спешил.

Михаил оглядел Ермишина, обошел, словно вокруг новогодней елки.

— Красота, — хмыкнул довольно, то ли Васю похвалил, то ли дело рук своих.

Прищурился, разглядывая в полумраке подвала распухшее обезображенное лицо чекиста. Увидел большую трещину на скуле, красный ручеек, стекающий по щеке и срывающийся тяжелыми каплями с подбородка на расшитую косоворотку и лацканы пиджака. Полюбовался разбитыми губами с багровыми корками запекшейся крови, рассеченной бровью над затекшим левым глазом, синюшным пятном на нижней челюсти и довольно потер окровавленные кулаки.

— Как же тебя да поудобней бы? — спросил Миша и почесал стриженый затылок.

— Только давай быстрей, — простонал Ермишин из последних сил.

— Э, нет, шалишь, — улыбнулся Миша.

Он потрогал разложенный на ломберном столике хирургический инструмент, покачал головой, достал из кармана маленький перочинный нож, раскрыл его и попробовал пальцем лезвие.

— Быстро только кошки родятся. Потому у них котята слепые. А нам спешить некуда. Сейчас ты мне расскажешь то, что при нем, — Миша кивнул на арку выхода из подвала, в которой скрылся однорукий, — умолчал. Все про нее расскажешь.

— Я не знаю про папку вашу… Ничего не знаю…

— А причем тут папка? — хмыкнул Миша. — Это ему, — кивнул он в сторону арки подвальной двери, — ему папка нужна. А меня сама барышня интересует.

Потом опять была боль.

И все, что было до нее, показалось лишь детскими шалостями. Что там кулаком в челюсть. Так, цветочки. А ягодки — они совсем не такие.

Эта боль пронзала ржавым гвоздем, разламывала, разбивала на куски и заставляла орать тогда, когда казалось, что уже и на удар сердца больше нет сил. И Вася рассказывал. Рассказывал все, что знал о Струтинской, Данилове, Берии, маме, папе, даже про Маринку, девчонку из соседнего подъезда, рассказал. Как сох он по ней и вечерами тайком к окошку ее подбирался, подглядывал, когда она в корыте купалась. Даже это вспомнил и рассказал.

— Пой, пой, красножопый, — шептал восторженно Миша-Идиот. — Ори.

Это же музыка… — и с изысканным наслаждением истинного ценителя орудовал ножичком, словно дирижер своей палочкой, который старается добиться того, чтобы оркестр звучал именно так, как ему хочется.

Наконец оркестр взорвался громогласной кодой, дошел до пика немыслимого крещендо…

И все кончилось…

Совсем…

Несколько долгих мгновений Вася все никак не мог понять — он уже умер или еще нет.

Потом понял — нет.

Не умер.

Живой.

Он с трудом разодрал слипшиеся от крови ресницы и открыл глаза.

Первое, что он увидел, был Миша-Идиот. Он корчился на земляном полу и смешно сучил ножкой. Взгляд Миши были очень испуганным. Ужас был в его глазах, звериный ужас — такой, что по порткам, там, где гульфик, у Васина мучителя расползалось большое мокрое пятно.

Пальцами левой руки он судорожно скреб по полу. Они то разжимались, то сжимались, словно хотели захватить в пятерню как можно больше земли. Грязь забивалась под ногти, но он этого не замечал.

Правая рука очень крепко сжимала рукоять перочинного ножа, которым всего пару секунд назад он с ловкостью фокусника и сноровкой живодера освежевывал Васю. Теперь лезвие ножа погрузилось в шею палача. Локоть ходил из стороны в сторону, вперед и назад, словно Миша-Идиот пилил буханку хлеба. Только резал он не хлеб, а старательно вскрывал собственное горло.

Он сопротивлялся. Пытался удержать вдруг вышедшую из повиновения руку, хрипел и упирался, стараясь остановить движение, но ничего не мог поделать. Неведомая сила придавила его к полу и заставляла делать то, что ему совсем не хотелось.

Над поверженным Михаилом стояла женщина и внимательно наблюдала за тем, как Идиот режет себе горло. Вася все никак не мог разглядеть ее лица, но почему-то догадался, кто она. А еще почему-то ему было все равно.

Наконец Миша дорезал до артерии, кровь высоко брызнула веселым фонтанчиком, палач судорожно дернулся всем телом и затих. А женщина подняла глаза на Ермишина и прошептала:

— Ничего. Ничего. Ты только потерпи.

Вася хотел ей что-то ответить, но не успел. Потерял сознание.

*****

А Данилов выспался, помылся, побрился, плотно поел и вернулся в Пермь. Обратная дорога оказалась не слишком тяжелой. Мороз схватил колею, и водитель бодро довез его до города и подкатил к зданию областного управления НКВД.

— Товарищ капитан, — водитель с мольбой посмотрел на Николая перед прощанием.

— Сказал же, рапорта не будет. Так что не ссы, — отрезал Данилов и хлопнул дверцей.

Дежурный, проверив документы и козырнув капитану, протянул ему два листка:

— Вот, товарищ капитан, это вам из Харькова. Телеграмма и телефонограмма. Телеграмма еще вчера вечером, а телефонограмма сегодня в семь тридцать утра пришла. Получите и распишитесь. — и придвинул поближе к Данилову журнал.

Николай в соответствующих графах поставил свою закорючку, пробежался глазами по телеграмме, хмыкнул, пробежался по тексту телефонограммы, перечитал еще раз и с тревогой посмотрел на дежурного:

— Товарищ младший лейтенант, как мне быстрее попасть на аэродром?

И уже через два часа на военно-грузовом борту «Дугласа» вылетел в Харьков.

Данилов на самолете летел впервые. Так уж случилось, что ему никогда до этого не доводилось подниматься в небо. Когда работал на авиационном заводе по проекту «Стрела», он несколько раз просил ребят-испытателей покатать его на аэроплане, хоть на У-2 каком-нибудь, но то погода была нелетная, то обстоятельства складывались так, что ему было не до этого.

«Рожденный ползать, летать не может», — вспоминал он строчку из «Песни о Буревестнике» и вздыхал.

И вот теперь его давнее желание осуществилось. «И взлечу я над суетой», — подумал Николай, взбираясь по лесенке, словно Иона в чрево кита, в салон «Дугласа».

Все внутреннее пространство самолета было заставлено армейскими ящиками и засыпано снизками связанных попарно юфтевых сапог.

— Вы курящий? — спросил второй пилот.

— Да, — кивнул Данилов.

— Придется потерпеть. В самолете курить нельзя.

— Потерплю, — вздохнул Николай.

— Вот сюда, товарищ капитан, к свету поближе, — летчик услужливо показал ему свободное местечко у квадратного иллюминатора. — Вы как к болтанке?

— Я у Тихого океана вырос, — ответил Данилов, усаживаясь на окрашенный в цвет хаки ящик. — Морской болезнью не страдаю.

— Это хорошо, — улыбнулся летчик. — А то разные случаи бывают.

— Не в этот раз, — улыбнулся в ответ Данилов.

Но улыбка получилась какая-то вымученная. То ли оттого, что повод для полета был невеселым, то ли потому, что капитан немного побаивался. Оттого рука его машинально коснулась груди, где в кармане лежал заветный талисман, который всегда приносил капитану удачу.

— Вы, главное, держитесь. А то груз закреплен, а вы нет.

— Хорошо, — сказал Данилов.

— Мы сейчас на Ульяновск, потом на Воронеж, там у нас погрузка- разгрузка, и через девять часов будем в Харькове, — показал командир воздушного судна Данилову планшет с картой полета.

— Быстро, — удивился Николай.

— Не очень, — усмехнулся летчик. — Это не истребитель. Зато надежно.

Когда самолет оторвался от взлетной полосы и земля стремительно рухнула вниз, Данилову стало не по себе. Еще сильно раздражал запах юфтевых сапог. Очень хотелось курить, но Данилов терпел.

Чтобы немного отвлечься, Николай Архипович посмотрел в иллюминатор. Лучше бы этого не делал. Он вдруг осознал, что в данный момент находится в маленьком самолетике, эдакой летающей цистерне, прямо посреди облаков, а от бездны под ногами его отделяет только тонюсенькая обшивка, и сразу закружилась голова.

«Рожденный ползать, летать не может», — повторил он и поморщился от вони, исходящей от новой кожи. — «Чем они их пропитывают? Креозотом что ли?»

А тут еще самолет рухнул в воздушную яму. Данилова подбросило вверх, и он на мгновение завис, а потом шмякнулся задом на ящик. При этом ему показалось, что желудок прыгнул к горлу и вот-вот вырвется через глотку наружу. Николай едва сдержал липкий ком.

«Эх, чтоб тебя!» — сдерживая рвоту, громко выругался капитан. И как не странно, стало немного легче. — «А еще говорил — на океане вырос, болтанки не боится…» — передразнил он себя.

Так, сдерживая противные позывы и матерясь, промучился до самого Ульяновска.

Один раз Николай все же отважился выглянуть наружу. Как раз пролетали над Волгой, и Данилов внизу увидел широкую, блестящую на осеннем солнце ленту великой реки, но тошнота вновь накатила на него, и он быстро отпрянул от иллюминатора.

Когда самолет пошел на снижение, капитану стало совсем плохо. Ему пришлось собрать всю волю в кулак и крепко стиснуть зубы, чтобы не заорать благим матом.

— Что-то вы, товарищ капитан, не очень… Позеленели чего-то, — сказал ему летчик, когда самолет коснулся шасси земли, прокатился по зеленой траве взлетки, остановился возле грузового пакгауза, чихнул двигателями и замер.

— Ничего… ничего, — сказал Данилов. — Я в порядке.

— Вы бы наружу вышли, проветрились, — сказал второй пилот. — Еще конфетки помогают, кисленькие… монпансье. Мы сейчас в контору. Вам купить в буфете?

— Да, не откажусь, — сказал Николай и понял, что ему совсем не хочется

отрывать задницу от ящика.

— Ладно, — кивнул пилот. — А вы бы все равно проветрились. Твердая земля под ногами дорогого стоит, — и ухмыльнулся.

От этой ухмылки Данилову стало неуютно. Он заставил себя встать, выбраться из «Дугласа» и спрыгнуть на твердую землю. Сразу рука потянулась к карману с папиросами. Неверной походкой он отошел подальше от самолета, чиркнул спичкой и с удовольствием закурил. Горький дым обжог легкие, но это принесло заметное облегчение.

Пока самолет разгружали, потом снова загружали, Данилов совсем пришел в себя. Так что через час, когда «Дуглас» снова загрузили и пилоты заняли свои места в кабине, ему уже было совсем хорошо.

— Вы, если что, конфетку в рот, — крикнул капитану пилот. — Рекомендую зелененькие, они покислей.

— Спасибо, — сказал Данилов и открыл жестянку с монпансье.

То ли оттого, что разгрузили сапоги, и в самолете не было этой юфтевой вони, то ли потому, что леденцы уняли тошноту и желание курить, но следующую часть пути Данилов перенес гораздо легче. Он даже сумел полюбоваться закатными, окрашенными в ярко-розовое облаками.

Ближе к вечеру «Дуглас» приземлился в Воронеже. У Данилова был целый час до отлета. Он уже уверенно, словно всю жизнь летал, направился к новенькому красного кирпича зданию аэропорта.

Сперва думал до города добраться, благо недалеко, да своих повидать, но потом отказался от этой затеи. Ну что это за встреча «здрасьте — до свидания»… Если уж встречаться, то как полагается. Потому он прошел в комнату связи, предъявил удостоверение охраннику и переговорил с телефонистом.

— Товарищ связист, мне связь с Москвой нужна немедля. Это возможно?:

— Конечно, товарищ капитан. На какой номер?

Данилов взглянул на часы, прикинул в уме и сказал:

— Вот на этот, — и назвал номер своего домашнего телефона.

Телефонист снял трубку аппарата, подергал за рычажки, щелкнул тумблером и крикнул в трубку:

— «Ваза», «Ваза», я — «Графин». — Услышал ответ и сказал уже потише: — «Ваза», соедини меня с «Чашкой»… «Чашка»?… мне «Самовар» нужен… да. жду… — посмотрел на Данилова. — Сейчас, товарищ капитан… О, «Самовар»… на связи «Графин»… Слышу тебя, «Самовар»… Мне номер… городской… запиши «по служебной»… Ага, диктую… — и назвал номер, продиктованный Даниловым, немного подождал и, наконец, протянул Данилову трубку.

— Гудки пошли, товарищ капитан.

Данилов взял трубку и выразительно посмотрел на связиста. Тот молча кивнул и вышел из аппаратной.

Данилов приложил трубку к уху. Несколько длинных, показавшихся ему бесконечными, мгновений он слышал только гудки… Он уже почти отчаялся, когда наконец в трубке щелкнуло и на другом конце провода раздалось:

— Халло… — даже помехи на линии не сумели испортить ее мелодичный голос.

— Мария, — сказал Данилов и улыбнулся. — Мария, это я.

— Николай! Где ты?! — она старалась быть сдержанной, но Данилов услышал, как у нее дрогнул голос.

— Здесь, недалеко, — ответил он.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Все в порядке. Просто… хотел услышать тебя. Соскучился.

— Я тоже. Ты будешь завтра?

— Хотел бы… Но не получится. Нужно еще задержаться ненадолго. Тут обстоятельства…

— Понимаю… — Николаю показалось, что в голосе Марии промелькнула грусть.

Он мгновение помолчал, а потом сказал:

— Я очень хочу сказать, что люблю тебя.

— Я тоже…

— «Графин»! «Графин», это «Самовар»! — крикнул прямо в ухо Данилову противный женский голос. — Что у вас там за шуры-муры по служебной линии?

И их разъединили. Он даже не успел попрощаться, что его очень разозлило.

— Ну, «Самовар», держись! — выдохнул он в трубку резко, однако ответа не последовало.

Данилов бахнул трубкой по аппарату, достал папиросы из кармана, вспомнил, что здесь курить запрещено, и вышел из узла связи.

— И чего это я, — на воздухе он немного успокоился. — Это же служебная линия.

В Харькове приземлились ночью. Данилов поблагодарил летчиков, пообещав проставиться при случае, отчего пилоты шутейно отмахнулись:

— Мы — люди военные, нам не положено, — и тепло попрощались с Николаем.

А Данилов добрался до дежурного по аэропорту, вытребовал себе служебную машину и прямиком отправился в Харьковский военный госпиталь.

Доехав до улицы Культуры, водитель остановил автомобиль.

— Вон тот дом, — мотнул он головой.

— Спасибо, — сказал Данилов, и чуть не бегом поспешил к зданию госпиталя.

Двери, конечно же, оказались заперты. Ночь на дворе. Все спят — и больные, и здоровые. И врачам тоже отдыхать нужно.

Капитан не стал стучать, обошел здание и обнаружил дверь приемного отделения. Здесь был электрический звонок, на него он и надавил. Почти сразу дверь открылась, заспанная медсестра уставилась на Данилова. Видок у него был совсем не респектабельный — щетина на щеках, помятая фуражка, забрызганный грязью плащ, грязные сапоги. Даже очки, и те были запачканы.

— Чего тебе, мил-человек? — спросила медсестра и сразу добавила: — Спирту не дам!

— Мне дежурного врача, — сказал Данилов и полез в карман за удостоверением.

Через десять минут он уже спешил по больничному коридору, стараясь не слишком топать сапогами, чтобы не будить больных.

— Есть ли шанс, доктор? — с тревогой спросил он молодую бойкую женщину в белом халате, которая вела его за собой.

— Я, честно говоря, не знаю, как он до сих пор еще жив, — ответила врач. — Его будто в железной бочке со стратостата скинули. Четыре ребра сломаны, ключица перебита, два пальца на левой руке отсутствуют, а все лицо и вся грудь в порезах, — она немного помолчала, потом сказала: — Я не знаю, что там случилось, но вместе с ним привезли и того изверга, который с ним такое сотворил. Он в морге. На судмедэкспертизе. Горло себе перерезал. Сам. Перочинным ножом. Не представляю… Это каким же чудовищем надо быть…

— Я его не разбужу?

— А вы думаете, с таким ранами можно уснуть?

И она открыла дверь палаты.

Здесь было светло. Рядом с больничной кроватью сидела нянечка, которая смоченным в воде бинтом осторожно протирала разбитые губы больного.

— Как у нас дела? — спросила врач нянечку.

— Жар, — ответила та. — Температура тридцать девять и восемь.

— Ясно, — врач нагнулась над больным. — Василий… Вася… вы меня слышите?

— Да, — чуть слышно сказал Ермишин.

— Он приехал, — сказала врач. — Как вы просили.

Вася попытался открыть глаза. Не получилось.

— Ник… колай Архипыч?

— Да, Вася, да. Это я, — Николай взглянул на сержанта, и ему стало плохо. Очень плохо. Совсем не так, как давеча в самолете, а по-настоящему плохо. До боли в сердце.

— Пусть выйдут, — тихо сказал Ермишин. — Важно… Пусть выйдут…

— Да как же так? — спросила нянечка и посмотрела на Данилова. — Жар у него. Бредит.

— Товарищ военврач, — повернулся Данилов к доктору. — Не могли бы вы…

— Хорошо, хорошо, — сказала та. — Клава, идем…

— Но… — попыталась возразить нянечка.

— Ступайте, — строго сказал ей Данилов.

Нянечка нехотя поднялась со стула и пошла вслед за доктором.

— Как же так, Васенька? Как же так? — спросил Данилов, как только они с Ермишиным остались одни.

— Дурак потому что… Дурак, — прошептал Вася. — Но это не важно. Я ее видел, Николай Архипыч.

— Кого?

— Струтинскую.

— Как?!

— Это она Мишу… Она его заставила…

— Ты же мне в телеграмме сообщил…

— Знаю. Струтинская мертва, но ее… ее-то как назвать?

— Пусть будет, как будет… Мне Гай про свою сестру рассказал. Настоящая Струтинская погибла еще в восемнадцатом…

— Я ее видел.

— Ты уверен?

— Да. Если бы не она… — и Вася заплакал.

— Тише-тише… Тише, Вася, тебе силы беречь надо…

— Уже не важно… — прошептал Ермишин.

— Очень важно. Тебе еще выздоравливать…

— Она к Струтинским приходила… Камень принесла. По описаниям…

— Это я тоже знаю. Телефонограмму твою читал. Гай про нее тоже говорил. А камень?

— Они в ломбард рубин заложили… Девчонку, дочку Гая, поднимать надо, а бабушке даже пенсию не платили… Как кормильца забрали, они еле-еле концы с концами сводили… Тогда и камень… Квитанция из ломбарда у них на руках… Просрочена.

— Ясно. Ищи-свищи его… — хмыкнул Данилов.

— И еще… Берия — враг.

— Что?

— Берия — враг, — отчетливо сказал Вася. — Помните Тушино? Вы воришку еще задержали… А Берия велел его отпустить… А карманник-то на однорукого работает. Это они меня… Вы же сами говорили, что однорукий всегда себе в помощники карманника и бугая берет… Так и было.

Вася вдруг задышал тяжело, кашлянул, в уголке рта появилась темная, почти черная кровь. Данилов хотел позвать врача, но Вася его остановил.

— Лаврентию Берии нужна Струтинская… Она знает, где «Черная папка». Однорукий тоже папку ищет…

— Что за черная папка?

— Не знаю, но что-то очень важное… Очень важное… Эта «Черная папка»… немцам она очень нужна… Очень… и Берия им… он карманника… — Вася замолчал, и Данилов беспокойно оглянулся на дверь, но Ермишин заговорил вновь. — Мы куда-то влезли… куда не надо… Вы уж осторожней, Николай Архипыч… — и застонал.

Данилов растерянно снял очки, затем надел их и снова снял:

— Ты держись, Вася, держись.

— Вы побудете со мной, товарищ капитан? Мне немного страшно…

— Конечно, побуду.

— Спасибо… И осторожней… что-то тут не так… что-то не так…

В горле у Ермишина булькнуло, и по его телу прошла судорога.

— Доктор! — крикнул Данилов. — Доктор!

*****

Однажды Миша Булгаков, это писатель такой, пока не сильно известный, сказал мне, что кирпич на голову просто так не падает. Знаете, мне кажется, он был прав. Конечно, это слабое утешение, но может быть, Вася Ермишин и родился на этот свет как раз для того, чтобы вы узнали о «Черной папке». А может быть, я ошибаюсь, и наша жизнь — только череда случайностей.

Все же мне его жаль. Знаю, что и вам тоже. Мне кажется, он хороший человек… вот видите… я не ошиблась…

А жизнь идет дальше. И все происходит своим чередом. Все развивается, все изменяется, и мы все спешим куда-то, стараясь непременно успеть. А куда спешим? Зачем спешим? К чему подгоняем время, совершенно забывая о том, что «вчера» уже нет, а «завтра» еще не наступило? Что «сегодня» и «сейчас» — лишь краткий миг между прошлым и будущим, но это самый ценный миг нашего существования. Миг, в котором мы на самом-то деле живем. И это единственное, чему нужно радоваться.

Один вздох, один удар сердца, всего один короткий шаг секундной стрелки по циферблату, и его уже нет… Он уже в прошлом, и его невозможно прожить заново. Никак не возможно… И только память… Память возвращает нас туда, где мы уже никогда не будем…

глава 11

Команда Варченко успела вовремя. Седьмого апреля тысяча девятьсот двадцать первого года экспедиция прибыла в Мурманск. Они очень спешили, и на то были причины.

У Саши Кондиайна было особое задание от Главнауки. Для этого ему дорогущий цейсовский телескоп выделили, и за него он больше всего переживал, когда случилось крушение. Но каким-то чудом телескоп не пострадал. Как впрочем и остальное имущество экспедиции. Да и сами участники отделались лишь синяками, ссадинами и попорченными нервами. Из-за этого крушения экспедиция опоздала более чем на сутки.

Всего год прошел с того момента, как в Мурманске сменилась власть. Город выглядел жалким. Основанный в шестнадцатом году на Мурманском Поморском берегу как военно-морской порт у незамерзающей Семеновской бухты, он стал последним городом, заложенным Российской империей и уже в восемнадцатом оказался под оккупацией интервентов. Антанта высадила десант. Потом сюда пришла Красная Армия и прогнала оккупанта.

Западные вояки уходили в спешке. Даже «чемоданы» свои — красные домики из гофрированного железа с круглой крышей и большими проушинами наверху — в спешке оставили. Мурманский оккупационный корпус — полторы тысячи британских и около сотни американских морских пехотинцев — размещался еще недавно в этих домах, а теперь они стояли ровными рядками, словно багаж, забытый великаном-растеряхой: пустые, холодные и никому не нужные.

— Ох уж эти русские… — сказал капитан американского крейсера «Олимпия», который забирал интервентов. — Обманщики и негодяи!

Он был отчасти прав. Ведь разрешение на интервенцию Мурманска дал сам наркомвоенмор товарищ Троцкий. Даже несколько совместных боев против белофиннов провели, а потом рассорились.

Ну откуда ему было знать, что на заседании Реввоенсовета Сталин, мало известный широкому обывателю Сталин, словно мальчишку отчитал всесильного председателя Реввоенсовета. Наорал на Льва Давидовича тогда Коба. Сильно наорал: «Не для того поморы те края веками для России берегли, чтоб какой-то Бронштейн их своим приятелям из Британии и Америки продал!»

Он вообще — Сталин, то есть, — в выражениях не стеснялся. Особенно, когда выпивал. В тот раз, наверное, тоже принял. Хотя товарищи, сколько потом не допытывался у них Лев Давидович, запаха от Кобы в тот день не заметили.

Тогда же и было принято решение: договор Троцкого с Антантой считать недействительным, от предложенных денег отказаться и те, что уже поступили как предоплата «временной аннексии», вернуть, а оккупантов считать врагами.

Приняли большинством голосов — впервые доводы Троцкого были отвергнуты.

Лев Давидович очень тогда на Кобу обиделся.

На всю жизнь.

*****

А между тем экспедиция спешно разгружалась.

— Да… — сказал Кузминкин, глядя на рассыпанные по берегу бухты домишки и бараки вдоль только намеченных улиц и переулков. — А городок-то дрянь.

— Это еще не город. Это только зародыш города, — сказал ему Александр Васильевич и похлопал чекиста по плечу. — Вот лет через двадцать-тридцать…

— А по-моему, — Эль Кондиайн опустила на платформу свой этюдник. — Очень даже живописно.

— Это же здорово — оказаться в самом начале, — поддержал жену Тамиил.

— Вначале чего? — переспросила Маркова.

— А чего угодно, — ответила ей Наташа.

Юля отошла чуть подальше, вдохнула холодный сырой воздух и с тихим удивлением сказала:

— Домом пахнет…

— Что? — спросил Варченко.

— Нет, ничего… — ответила девушка и поспешила на помощь Лидочке, которая зацепилась большим узлом с вещами за какой-то крюк у дверей теплушки.

— Ой, — вдруг встрепенулась Наталья. — Смотрите! От города люди бегут.

— Это, наверное, с выездной лаборатории. Мне обещали, что телеграмму им отстучат, чтобы встретили нас, — сказал Александр Васильевич.

— Это Мошонкин, — улыбнулся Кондиайн. — Радиоинженер. Да, точно он, я вам про него рассказывал. Михаил Яковлевич! — крикнул он и приветственно помахал рукой спешащим к станции людям.

Кузминкин же осторожно поставил ящик с телескопом на деревянный настил платформы и огляделся.

— Не понимаю, — сказал чекист. — Это же Норд, а теплее, чем в Питере. И снега нет.

— Это ничего, — усмехнулся Тамиил. — Посмотришь, Степан Иванович, что к вечеру будет.

И к вечеру началось.

Северный ветер накрыл Мурманск. Холодный, влажный, со снежными бомбами, которые с глухим буханьем разбивались о стены барака. С жутковатым завыванием и барабанной дробью льдинок по стеклам маленьких окошек. Со скрежетом по железной крыше. С порывами «от сильного до очень сильного», как называли это метеорологи.

Их было двое, метеорологов, в толстых вязаных свитерах, нестриженных и бородатых. Ребята молодые и веселые.

Кузминкину они очень понравились. И вообще, люди, встретившие их на станции, помогавшие перевезти скарб экспедиции сюда, в просторный бревенчатый барак на самом берегу, были очень радушны.

И сам Мошонкин, и его помощники, и эти двое бородатых, как деревенские попы, метеорологов, и аспирантка Ольга, которая сразу нашла общий язык с женщинами экспедиции, и какие-то люди, с которыми чекист еще не познакомился, все радостно галдели, обнимались, засыпали приехавших вопросами о том, что там творится на Большой Земле.

Все они были с юга. Все приезжие, чужие в этом краю. Пришлые. И здесь, за тысячу километров от цивилизации, воспринимались как родные люди. Это как в шумном заграничном городе среди иноязыкой толпы выхватить звук родного слова, понятного с рождения языка. Даже где-нибудь в Бомбее с его постоянным шумом и гомоном, сравнимым с шумом Ниагарского водопада, мозг моментально среагирует на родную речь. И этот случайно встреченный соплеменник будет казаться роднее самых близких людей.

А здесь, на краю вселенной, любая весть, любой новый человек, приехавший оттуда, где все так привычно, комфортно и понятно, воспринимался как маленькое чудо. Как друг, товарищ и брат.

— Вот он, Норд, — улыбнулся тогда Кузминкин.

— Не-е. Это Лапарский переулок, — сказал чекисту один из метеорологов, то ли Сева, то ли Леша. Кузминкин пока еще не запомнил, кто есть кто.

— А переулок-то где? — удивленно оглядел чекист пустынный берег.

— Будет, — рассмеялся то ли Сева, то ли Леша. — Обязательно будет.

— Идемте, товарищи, идемте, — словно радушный хозяин Михаил Яковлевич Мошонкин, руководитель мурманской выездной лаборатории Главнауки, радист милостью божьей, как назвал его Тамиил, пригласил экспедицию в барак. — За вещи не беспокойтесь, ребята разгрузят, а для вас уже и столы накрыты.

— Извините, Михаил Яковлевич, — сказал Барченко. — Только сперва с поклажей разберемся, а уж потом и за столы можно.

— Леша, — обратилась Ольга к одному из бородатых. — Сколько времени-то у нас?

И пояснила тут же Наталье и Лидочке:

— Ребята сегодня к вечеру бурю наколдовали.

— Я так думаю, что часа три, — отозвался один из метеорологов, и Кузминкин, наконец, разобрался, кто из них кто.

— От силы два с половиной, — возразил ему Сева.

— Вот и поторопитесь, — сказал им Мошонкин.

Они оба ошиблись. Буря накрыла Мурманск через четыре часа.

За это время экспедиция устроилась, распаковала вещи и приборы. Под базу Барченко выделили новый барак, пахнущий свежетесаным деревом и снедью. Посреди барака стоял длинный стол, заставленный едой, и приезжие косились на него с большим интересом. Но, как сказал начальник экспедиции, сначала разгрузка, а все остальное потом.

Кузминкин уверенно распоряжался добровольными носильщиками, деловито указывая, куда ставить ту или иную поклажу. Еще в Питере они с Наташей постарались распределить и упаковать все так, чтобы потом не возникало путаницы. Каждый ящик был пронумерован, а тюк или узел имел специальную бирку.

Тамиил первым делом кинулся к телескопу. Он с опаской и надеждой открыл ящик. Все было в порядке. Труба телескопа покоилась в мягком бархатном чехле на ложе из мягких опилок. Кондиайн с облегчением вздохнул и принялся собирать треногу.

— Завтра некогда будет, — сказал он Эль. — С утра трубу на монтировку кинем, и порядок.

— Тебе помочь? — спросила его жена.

— Нет, справлюсь. Ты лучше просто рядом постой…

— А как же…

— Да они справятся. Глянь, сколько народу. Думаю, вполне обойдутся без хрупкой красивой женщины, по которой очень соскучился ее муж…

— Тамиил, — с напускной строгостью взглянула она на него, — Прекрати, люди же кругом, — и улыбнулась.

— А я что? Я ничего, — улыбнулся ей в ответ астрофизик.

Лидочка отгородила себе угол барака белой простыней и прицепила к пологу картонную табличку, которую сделала еще в поезде. На табличке было одно слово «Медпункт» и маленький красный крестик в углу.

— Боишься, что кто-нибудь может заблудиться? — спросила ее Наталья.

— Не боюсь, — ответила Маркова. — Так положено.

Сама Наталья занялась обустройством спален. Ольга показала ей клети с топчанами, которые перегородили жилую часть барака.

— Матрацы набили сеном, — рассказывала она Наташе о подготовке к приему гостей. — Как из Москвы телеграмма от Дзержинского пришла, так тут даже маленький переполох случился. Начальник порта молодой, а службист из него — ух! Этот барак только недавно поставили, так он его для вас… А Михаил Яковлевич лично следил, как его под жилье готовили…

Мошонкин между тем куда-то убежал. Вернулся через час с двумя длинными досками.

— Вот, — сказал он. — Надо на табуреты положить, а то за столом все не рассядемся…

— Ой, какая прелесть! — Возглас Юли относился совсем не к расторопности Михаила Яковлевича. Она зашла в отведенную ей Наташей клеть, села на мягкий матрац и вдруг заметила, как по грубой тканине ползет маленький черный жучок. Да настырно так, целеустремленно. — Ой, какая прелесть! — тогда и воскликнула девушка.

— Что там у тебя? — Наташа с Ольгой с любопытством заглянули к коморку Струтинской.

— Да вот… жучок потешный, — ответила Юля.

— Позвольте… — в клетушку протиснулся один из местных. — Посмотрим, посмотрим… — сказал он, встал на колени перед постелью и принялся разглядывать насекомое.

Со стороны он был похож на рыцаря, преклонившего колени перед прекрасной дамой — перед Юлей, сидевшей на матраце. Только какого-то растрепанного рыцаря, словно он только что сразился со злым сарацином, но проиграл.

— Это наш биолог, — шепнула Ольга Наташе. — Он у нас немного чокнутый…

— Как это? — так же шепотом спросила ее Наташа.

— На жучках-паучках своих… Ну потом расскажу.

А биолог сказал:

— Это Симекс Лактулариус. Причем прекрасный экземпляр.

— Кто? — переспросила Наташа.

— Ну-ка, — посторонила Ольгу Маркова, и в каморке стало совсем тесно. — Позвольте, профессор…

— Я не профессор, — смутился биолог.

— А… — протянула Лидочка. — Понятно. Веселая нас ждет ночка, товарищи. И не одна.

— То есть? — не поняла Наташа.

— Это же клоп, — сказала Маркова.

— Ну да, — кивнул биолог. — Симекс Лактулариус, постельный клоп.

А Лида развела руками:

— Только этого нам и не хватало.

— Это, наверное, из-за сена, — Ольга почувствовала себя неловко.

— Травить надо, — решительно сказала Маркова.

— Никого травить не надо, — они не заметили, как к ним подошел Варченко.

Александр Васильевич жестом попросил выйти Маркову из клети, сам занял ее место, подцепил клопа на палец и торжественно вынес его из барака. Естественно все последовали за ним. Даже Кузминкин, который пересчитывал все ящики, ящички, бочки и баулы. «Тьфу ты, сбился», — чертыхнулся чекист и пошел за остальными.

— Ты вот что, — сказал Варченко клопу. — Ты нас не кусай. И своим передай, что вот эта тетенька, — кивнул он на Лидочку. — Все твое племя вытравить обещала.

Опустил клопа на землю и пошел обратно в барак.

— Ну что, товарищи, — сказал он на ходу. — Спасибо за помощь. Михаил Яковлевич, теперь уж можно и за стол.

И все шумно и весело последовали за ним.

Только Маркова ненадолго задержалась.

— Лида, ты чего? — спросила ее Ольга.

— Идите, я сейчас, — отозвалась Лида.

— Мы ждем.

Когда дверь барака закрылась, Маркова быстро нашла то место, куда Александр Васильевич отпустил клопа. Она разглядела насекомое, сидевшее на высохшей былинке, и решительно припечатала его каблуком к земле.

— Вот так надежней будет, — сказала и пошла к остальным.

А потом было шумное застолье. Речь Мошонкина — как принимающей стороны, речь Варченко — как стороны приезжей, тосты и шутки, рассказы о делах питерских и байки о местных приключениях, и даже пение под гитару. Оказалось, что «заполярная интеллигенция», так окрестил Яков Михайлович своих подопечных, по вечерам собирается, чтобы попеть.

— Ну не в карты же здесь играть, — сказал Леша.

— И не пить же здесь каждый вечер, — сказал Сева, кстати чокнулся с Кузминкиным и глотнул спирта из кружки.

— Товарищи женщины, — на правах хозяйки, подняла свою кружку Ольга. — Давайте поднимем наши бокалы за наших мальчиков. Что бы мы без них делали?

— А что это за напиточек такой? — поинтересовалась уже порядком захмелевшая Лидочка. — Весьма приятный…

— Это у нас Жеррард Апполинарьевич, химик-лаборант, делает. «Северное сияние» называется. Говорит из морошки… А из чего на самом деле, лучше не спрашивать.

— Жеррард Апполинаьевич? — спросила Наташа.

— Можно просто Жора, — ответил один из лаборантов Мошонкина.

Другой лаборант прекрасно играл на гитаре. Сева на губной гармонике, а у самого Мошонкина оказался красивый баритон и абсолютный слух. Так что в результате получился маленький приветственный концерт.

Потом Барченко с Михаилом Яковлевичем принялись обсуждать перспективы развития детекторных радиоприемников, женщины о чем-то своем ворковали в дальнем конце стола, Леша с Жорой и лаборант- гитарист по имени Иван бросились помогать Тамиилу устанавливать тяжелую трубу телескопа на треногу. А тот все сокрушался, что буря не утихнет и завтра будет пасмурно.

— И все коту под хвост, — ворчал он.

— Не… — успокаивал его Леша. — Распогодится.

Но Кондиайн почему-то не верил своему новому другу.

Между тем Кузминкин с Севой решили выйти на воздух покурить, как вдруг чекист встрепенулся:

— Александр Васильевич, а где Юля?

И в этот момент в стену ударила первая снежная бомба.

Ветер взвыл в трубе жарко натопленной печи, и по стеклу оконца наждаком прошелся легкий скрежет. Это своими шершавыми лапами царапнула город давно обещанная буря.

— Юля? — отвлекся от интересного обсуждения Барченко.

— А кто это? — тихонько спросила Ольга, но Наташа только отмахнулась от нее и в тревоге вскочила с табурета.

— Она уже с полчаса как вышла. Я думала, по нужде, — сказала Маркова и прихлебнула «Северного сияния».

— Вот ведь! — Кузминкин привычно заложил за ухо самокрутку и накинул на плечи кожанку. — Я поищу.

Обитая собачьим мехом дверь, придавленная порывами ветра, поддалась с трудом, но чекист с ней справился и выскочил наружу.

Ему на мгновение показалось, что буря только того и ждала. Снежный заряд ударил в Степана и чуть не опрокинул. Но моряк есть моряк, пусть даже и бывший. Кузминкин удар сдержал.

Он быстро огляделся, но кроме какого-то местного аборигена, который издали с любопытством разглядывал приезжего незнакомого человека, в будущем Лопарском переулке никого не было.

— Куда ж тебя?! — чертыхнулся Кузминкин, и словно в ответ на это, ему в лицо ударил плотный снежный ком.

С трудом очистив от липкого снега глаза, чекист наконец увидел ее. Только что не было и вот…

Она шла от залива к бараку по засыпанному внезапным снегом переулку. Легко и плавно, словно и не шла вовсе, а парила, подхваченная ветром. Она не замечала ни бури, ни снега. Только меховой воротник той самой злополучной лисьей шубы ерошился возле ее чуть раскрасневшегося лица, да снежинки падали на ее ресницы и тут же таяли, словно ресницы могут быть горячими.

— Что, товарищ чекист, — спросила она Кузминкина, — напились уже? Отдышаться захотелось?

— Эх, Юлия Вонифатьевна, — сказал ей Степан. — Переполошили вы меня.

Буря-то какая… Ветер.

— Да бросьте, товарищ чекист. Разве же это ветер… — рассмеялась Юля, прошла мимо Кузминкина и прикрыла за собой дверь барака.

На улице остался только Кузминкин, да еще тот, стоящий поодаль, одетый в кухлянку абориген, что все это время наблюдал за ними.

Кузминкин на всякий случай приветливо кивнул кочевнику, но тот отвернулся и быстро зашагал в пургу.

— Вот ведь, — уже спокойно сказал чекист. — Это и есть Норд.

Напрасно Кондиайн переживал о непогоде. Новый друг Леша-метеоролог на этот раз оказался точен. На следующий день было ясно. Вчерашний снег быстро стал рыхлым, серым и ноздреватым. Он осел под солнечными лучами и поплыл грязными ручьями в сторону залива.

Солнечный зайчик пробил мутное стекло барачного оконца, скользнул по лицам спящих людей и остановился на щеке Юли Струтинской. Она открыла глаза и улыбнулась.

— Солнце. Вы только посмотрите, какое солнце!

— Черт! Проспали! — воскликнул Тамиил и вскочил с постели. — Опоздаем!

И в тот же миг все пришло в движение.

Уже спустя несколько минут из барака, который на время экспедиции превратился в базу, лабораторию и дом для команды Варченко, вытащили телескоп на тяжелой треноге, деревянный стол, табуреты и лавки.

Всеми командовал Тамиил. Это было его время, и даже Александр Васильевич только подчинялся приказам астрофизика.

— Степан Иванович, осторожней! Ставьте монтировку сюда! Наташа, нужно найти что-нибудь, подложить под ножку… Эль, милая, а где фотопластины?

— Несу, несу!

— Александр Васильевич, вы будете хронометрировать.

— Хорошо, Саша.

— Юленька, вот вам стекло, закоптите его. Степан Иванович, у вас есть спички?

— Откуда?! — сказал Кузминкин. — Сами же велели огнива…

— Тогда подпалите тряпку. Мне надо, чтобы стекло было черным.

Это было похоже на странный хоровод. Все суетились, спешили, то вбегали в барак, то выбегали из него с какими-то приборами, расставляли их на столе и убегали снова.

— Александр Васильевич, время!

— Девять ноль две!

— Отлично! — радостно дирижировал суетой Тамиил. — Юля! Стекло!

— Готово!

— Давайте сюда, — и он установил этот светофильтр на телескоп.

— Юленька, — сказал Варченко. — Там, — кивнул он в сторону барака, — еще стекла должны быть… для нас…

— Юлия Вонифатьевна, — Кузминкин подкручивал винт на монтировке. — Ящичек помечен цифрой пять…

— Я найду, — сказала Юля.

— Мы укладываемся, Тамиил? — спросила Наташа Кондиайна.

— Александр Васильевич…

Варченко взглянул на хронометр:

— Девять тридцать семь…

— Укладываемся…

К бараку в Лопарском переулке подтягивались любопытствующие. В основном это были местные мальчишки, но среди них и несколько взрослых, которые живо обсуждали происходящее. Кузминкин заметил вчерашнего молчаливого кочевника и даже кивнул ему приветливо, но абориген отвел взгляд и пристроился поодаль, привалившись плечом к углу барака. Он старался выглядеть невозмутимым, но с трудом скрывал любопытство.

— Степан Иванович, — окликнул Кузминкина Тамиил. — Не спать!

— Да-да, — спохватился чекист.

— Ну? — спросила Эль.

— Девять часов пятьдесят минут! — тревожно произнес Варченко.

Тамиил заглянул в окуляр телескопа, направленного прямо на большой желтый солнечный диск, низко висящий над горизонтом.

— Все, — сказал он и улыбнулся. — Начинается.

— Юля, где же ты? — нетерпеливо позвала Наташа.

— Несу, — отозвалась Струтинская, выбежала из барака и начала раздавать черненые стеклышки членам экспедиции.

И тут случилось немыслимое.

Яркое весеннее солнце вдруг ослабило свечение. Всего на чуть-чуть, но это сразу стало всем заметно.

— Эль! — не отрывая глаз от окуляра, крикнул жене Кондиайн. — Пластину! Время?!

— Девять пятьдесят три, — сказал Варченко.

— Отлично! Наташа, записывайте…

*****

Михаил Распутин, тот самый абориген, которого приметил Кузминкин, еще никогда в жизни не испытывал такого ужаса.

Кузминкин не ошибся. Распутин был действительно аборигеном этих мест. Наметанный глаз чекиста увидел в его вполне европейском лице что-то особенное, отличное от привычных Степану Кузминкину лиц. Это как отличить немца от австрийца. Вроде и на одном языке говорят, а все равно разные.

Михаил Распутин был лопарем с Ловозера. Он был саамом. Правда сами эти люди зовут себя «кильд», но только кто об этом помнит?

Он пришел третьего дня в Мурман потому, что ему приказала Анна Васильевна.

Она была нойда. Шаманка.

Михаил Распутин был крещенным в православии, и священник Сердитый- отец-Евлампий строго на строго запрещал якшаться с «этой безумной девкой». Однако появлялся божий человек на Ловозерском погосте не чаще одного раза в два-три месяца, и саамы вспоминали о боге тоже нечасто. В остальное время со своими бедами и невзгодами они по прежнему обращались к ней, к нойде.

Рыбу в сети загнать, вывих вправить, пошептать на погоду, это у нее, у Анны Васильевны то есть, хорошо получалось. Молодой она была, но сильной. Вся в бабку.

Та, когда помирала, всю свою силу внучке отдала вместе с бубном и целым сундуком разных «сильных вещей»: связкой черных перьев для разгона облаков, белым песцовым хвостом для помощи роженицам, медным колокольчиком, что приманивал своим звоном духов Ловозерской тундры.

Много в сундуке старой нойды разных вещей хранилось. Про большинство Михаил Распутин даже не знал.

Анна совсем молодая была, а как бабкин сундук приняла да в бубен ударила, так и переменилась. Словно ей не семнадцать лет, а все сто и с хвостиком. С той поры стали саамы новую нойду звать уважительно — Анной Васильевной.

Михаил Распутин уже несколько лет Сердитого-отца-Евлампия не видел. Слышал только, что ушел он с иноземцами, когда царя скинули и в Мурманск новые начальники пришли. Ну да бог с ним, пусть у него все хорошо будет. А Анна Васильевна со своим народом осталась. Куда же ей уходить? Да и зачем? Что царь, что новая власть — духам это не интересно, оленям это не интересно, рыбе это не интересно, так и саамам-то тоже без разницы.

А потом у Михаила Распутина сын заболел, Федор, старший сын. В город рыбу повез. Там как раз иноземцы стояли. Платили за снизку рыбы двадцать патронов. Хорошая цена. При царе пятнадцать давали. Федор и поехал. Там заболел. Сначала просто кашлял, а как иноземцы с Сердитым-отцом-Евлампием сбежали, так совсем плохо Федору стало. Кашлянет — и кровь на снегу.

Повел Михаил Распутин Федора к Анне Васильевне. Та взглянула на него, в бубен ударила, а потом наземь упала и завилась в олений рог, засипела и пену ртом пускать стала. С духами разговор завела. Это у нее с детства случалось. За то ее… ну этот… как его… священник-то… он ее «этой безумной девкой» величал, а старая нойда во внучке дар углядела.

А когда Анна Васильевна успокоилась, то приказала Михаилу Распутину в город идти, там три дня сидеть и трех знаков ждать. Так он и сделал. И вот нынче он понял, зачем он так долго в городе сидел.

Этих новых людей он еще вчера приметил.

Как они на паровозе по железке приехали, злые ветер и снег на город накинулись. Он как раз неподалеку оказался. И понял, что это знак.

Хотел уж мимо пройти, а тут смотрит — девка из барака выпорхнула. Прямо в пургу. И ее ветер, словно пушинку лебяжью, подхватил, закружился, снежком ей волосы припорошил и пошел вокруг кучерявыми завитками.

И она словно учуяла его. И рассмеялась.

Тут из барака человек выскочил, и Михаил Распутин понял, что это начальник, а еще он понял, что это знак. И всю ночь просидел у стены барака.

А нынче эти странные люди суету устроили, пляски какие-то. Михаил знал, что русские так не пляшут. А потом еще пушку вытащили и на солнце ее направили. Вроде и не стреляли, а только прицеливались, а солнце возьми и потухни. Вот и третий знак. Жуткий.

Никогда такого ужаса Михаил Распутин не испытывал. А ведь он многое на своем веку повидал. И тонул, и три дня от медведя прятался, а однажды… Да что уж там. Всяко бывало. Но чтобы вот так, в начале месяца апрелмаанн, солнце потухло и все вокруг накрыла тьма… Да это же… это вправду страшно…

Остальные зеваки — мальчишки с девчонками, бабы и мужички — с криками врассыпную бросились. Всех из Лопарского переулка словно ветром сдуло.

А эти новые люди от радости еще больше плясать стали. Радуются, веселятся, словно их бог умер. А вместе с ним и Михаил Распутин. Но не умер он, так стоять и остался. Стоял и на померкший мир смотрел. А потом решил убить этих могучих колдунов, что погасили в мире солнце. Убивать человека нельзя. Это и Сердитый-отец-Евлампий говорил и Анна Васильевна. Да и как можно человека убить? Но тут другое дело. Не люди это. Колдуны это. Солнце погасили и радуются… И уже карабин с плеча сорвал и затвор дернул, но тут встретился глазами Михаил Распутин с той девкой, с той самой девкой, что вчера игралась с ветром, словно с большим лохматым псом.

— Погоди… — услышал он.

Чудно как-то услышал. Девка вроде молчала, а вроде как и говорила сразу.

— Ты погоди. Это четвертый знак, самый главный…

И тут солнце снова засветило. Сперва не сильно, а потом во всю прыть. У Михаила Распутина даже глаза заслезились.

*****

Полное солнечное затмение за полярным кругом случилось восьмого апреля тысяча девятьсот двадцать первого года. Именно к нему так спешили Кондиайн и Варченко. И ведь успели. Успели же!

Вот и радовались как дети.

— Это будут потрясающие снимки, — улыбался Тамиил.

Он упаковывал фотопластинки в черную бумагу и передавал их Александру Васильевичу, который бережно укладывал свертки в ящик под номером пять.

А Кузминкин, схватив за руки Наташу и Эль, исполнял неимоверную кадриль, меся своими сапогами землю, едва подсохшую после вчерашней пурги. Он был потрясен! Он был восхищен! Он был возвышен и окрылен! Он никак не мог совладать со своим восторгом, да и не хотел этого…

— Три-та-ти-ра ти-ра, — напевала Наташа, приплясывая по расхлябанному месиву своими видавшими виды сапожками. — Три-та-ти-ра ти-ра.

Юля стояла чуть в сторонке, приложив ладошку ко лбу и смотрела на вернувшееся в мир солнце. А неподалеку, так же прикрыв глаза ладонью, стоял и смотрел на солнце Михаил Распутин.

— Юлька, ты осторожней, — крикнула ей раскрасневшаяся от пляски Эль Кондиайн. — Глаза сожжешь.

А Кузминкин уже закручивал ее под руку и все приговаривал:

— Вот так Норд! Вот так Норд!

И тут же так лихо вертанул за руку Наташу, что она, закружившись волчком, подкатилась к нему…

— Три-та-ти-ра ти…

И не удержался чекист, не совладал с собой, не сумел — вдруг прижался губами к Наташиным губам, замер так на мгновение… и резко отпрянул, испуганно глянув на Варченко. Их взгляды встретились, и в воздухе повисла неловкая пауза.

Наташа зарделась и потупилась, словно провинившаяся гимназистка.

Эль недоуменно уставилась на Кузминкина, а Тамиил с тревогой на Александра Васильевича…

И в этот момент из барака показалась взъерошенная, заспанная и слегка помятая Лидочка Маркова. Она с прищуром взглянула на застывших экспедиционеров и спросила сипло:

— Вы чего расшумелись?

— У нас тут солнечное затмение, — взглянула на нее Юля.

— A-а… понятно, — тряхнула взлохмаченными кудрями Лида и зевнула.

— Ты все проспала, — пожала плечиками Юля. — А мы тут веселимся в честь этого знаменательного события.

— Понятно, — Маркова посмотрела на Кузминкина. — Степан Иваныч, вы бы поосторожней. После вчерашнего вон как раскраснелись. Я же предупреждала, что у вас может случиться гипертонический криз.

— Хорошо, товарищ доктор, — сухо ответил чекист. — Я постараюсь.

— Тамиил, — сказал Варченко остолбеневшему астроному. — Запаковывайте ящик.

*****

Михаил Распутин вернулся на Ловозерский погост через четыре дня. Он доехал до своей тупа — деревянного сруба на высоких пеньках. В этой избушке на птичьих ножках зимовала его семья. Приказал жене дать ему новую пэска, сшитую из теплых шкур осеннего оленя. Надел ее, подпоясался выходным ремнем, который раньше надевал только когда ходил на проповеди Сердитого-отца-Евлампия, подвесил ножны с ножом, кошелек с медными амулетами и пошел к Анне Васильевне, у которой все это время лежал и болел сын Федор.

Он рассказал нойда все, что увидел в городе. И про новых людей, и про пургу, и про колдунов, заставивших вдруг зажмурится солнце. А еще про девушку, которая говорила с ним, не раскрывая рта, а потом велевшая солнцу моргнуть и открыть свой блестящий глаз… Он рассказал ей все, только про страх свой умолчал. Не пристало как-то…

— Ты думаешь, это она? — спросила Анна Васильевна.

— Я не знаю, — сказал Михаил Распутин.

А потом он забрал Федора, положил его на легкие саамские нарты — ноартсоанн — укутал медвежьей дохой, понукнул ездового оленя и помчался в город Мурманск.

У парня была чахотка в открытой форме. Так сказала Маркова после осмотра. Еще она сказала, что парень не жилец, что уже легкими отхаркивает. Но старый лопарь ей не поверил, он сказал, что «нойда новых людей» его сына вылечит, а за это он ей отдаст свой кошель с талисманами, новый пояс, десять связок рыбы и еще пять ездовых оленей в придачу.

— Не меня, вот его проси, — шепнула ему та девушка, Юля, что говорила на его языке, и показала на главного колдуна, самого большого начальника — строгого на вид и в очках.

И Александр Васильевич за парня взялся.

Маркова для него в бараке угол отгородила.

— Чтоб он тут всех нас не перезаразил к чертовой матери, — пояснила она Наташе, повелела всем марлевые повязки надеть и руки спиртом протирать. — Туберкулез, да еще такой запущенный, отрытая форма, это же жуть.

Вздохнул Кузминкин, но спирт выделил.

— Для медицины он уже мертв, — согласился с ней портовый врач, которого Лидочка пригласила для консультаций.

— Ну, — сказал Варченко, — значит, солнечные ванны ему точно не помешают.

И велел парня раздеть догола и на улицу вынести.

Специально для этого носилки соорудили.

В первый день вынесли на пять минут. Холодно на улице было, ветрено, хоть и солнечно. Солнце, точно стараясь наверстать упущенное за время затмения, светило во всю. Эль боялась, что парень замерзнет, но Юля обещала за ним приглядеть. Так и была все время лечения подле него.

На второй день на десять минут на солнце оставили. На третий, Федор под солнечными лучами пятнадцать минут пролежал. Так его всю неделю и таскали.

А на седьмой день парень сам на улицу вышел. Слаб был, шатало его, и если бы не Юля, точно упал бы. Но она вовремя плечо подставила и Федор на солнышко выбрался, на носилки лег.

Еще через неделю у мальчишки аппетит появился. Отец ему оленины привез и для всей экспедиции тоже, а то чего им на консервах-то сидеть.

К концу мая Тамиил свой доклад «Об особенностях наблюдения солнечного затмения за полярным кругом» закончил, и вместе с Эль они в Питер собрались, отчет для Главнауки сдавать. Тогда вся команда деньгами скинулась — а где их здесь, в Заполярье, тратить? — для Федора на дальнейшее лечение.

— Это невозможно! — изумился приглашенный для контрольного осмотра портовый доктор.

Но Маркова только руками развела. А Варченко сказал:

— Это меня один финский колдун научил.

— Колдовство — вздор и мракобесие, — сказал доктор.

— Вот и я говорю, — согласился с ним Варченко и со Струтинской переглянулся.

— Ему бы, конечно, сейчас на юг куда-нибудь, в Крым, — вздохнул доктор и на Маркову посмотрел с тоской. — Вы согласны, коллега?

— Безусловно согласна, — сказала Лидочка. — Йодистый воздух и тепло. Опять же солнца много. И овощей с фруктами.

— Так мы уже решили, — сказала тогда Наташа.

Она все последние дни тихая была. И Кузминкин тоже.

— У Тамиила в Ялте близкий друг живет, однокашник. Он согласился Федора у себя на лето поселить.

— Повезло тебе, парень, — похлопал доктор больного по плечу.

А Федор только улыбнулся в ответ.

Провожали Кондиайнов, а с ними и лопаря, шумно. И Мошонкин на проводы пришел, и аспирантка Ольга с ним, и еще несколько человек из «заполярной интеллигенции», с которыми успели познакомиться и подружиться Тамиил и Эль.

Федора пришел проводить отец. Они постояли в сторонке молча. Потом Михаил Распутин снял с пояса кошель с оберегами, отдал сыну, вздохнул и поклонился ему в пояс. А сын поклонился в ответ. Вот и попрощались.

А после того, как поезд тронулся, он помахал ему вслед рукой. И по дороге со станции пристал к Александру Борисовичу:

— Куда тебе оленей перегнать?

Тот посмотрел на старого саама и сказал:

— Оленей ты себе оставь.

— Как оставь! — взмолился саам. — Нельзя оставь! Я духам слово дал, отплатить должен. От чистого сердца.

— Хорошо, — сказал Варченко. — Ты отплатишь.

Я не знаю всех подробностей договора, который заключили Александр Васильевич и Михаил Распутин, только с этого момента перед экспедицией открылась вся Ловозерская тундра.

Вы даже представить себе не можете, как она красива летом. Неброские цветы, зеленые лишайники и огромный мир, населенный духами, карликами, древними верованиями и суевериями.

*****

Михаил Распутин оказался на Ловозерском погосте человеком уважаемым — председатель туземного совета, что-то вроде вождя или старейшины. И потому экспедицию Варченко пускали туда, куда чужакам вход был запрещен.

Их принимали радушно и открыто. Только нойда Анна Васильевна почему- то уехала из селения, едва Распутин сказал ей, что Варченко хочет на лето перебраться на погост. Молча собралась, погрузила пожитки в лодку и поплыла по Ловозеру, даже не оглянувшись на родное селение.

— Пути нойды не знает и сама нойда, — вспомнил Михаил Распутин старую поговорку и пошел встречать гостей.

Встреча оказалась радостной, только молодежь немного стеснялась и с опаской поглядывала на пришлых. Но Наталья быстро нашла общий язык с матерями и бабушками саамских мальчишек и девчонок, а потом и с самими ребятами. Она записывала сказанья и поверья, перенимала приемы пеленания детей и приготовления еды. Наблюдала за бытом саамских хозяйств и заносила заметки в толстую черную клеенчатую тетрадь, которую повсюду носила с собой.

Лидочка Маркова провела осмотр практически всего населения погоста. Отметив в своих записях опрятность, чистоплотность и отменное здоровье жителей.

— Вот это да! — говорила она Кузминкину. — У них все зубы целы!

— Да и сами ребята крепкие, — согласился Степан.

— Вот он, — подытожила Маркова, — настоящий естественный отбор.

Юлю встретили с великим почтением. Даже чересчур великим. Детишки, которые гроздьями висли на Наташе и Кузминкине, бросались врассыпную, стоило только ей появиться на погосте. Мужчины замолкали и кланялись, а женщины почтенно прерывали работу и замирали в благоговении. Одним словом — настораживались, точно она могла наказать их за какое-то непослушание.

— Почему? Я ведь не читаю их, — сказала она Александру Васильевичу в первую поездку на Ловозерский погост. — Или они закрыты, или у них и впрямь нет никаких мыслей. Даже Распутин, и тот мутный какой-то.

— Так же, как я? — спросил Варченко.

— Нет. По-другому. Вы для меня совсем как провал, черное пятно. А вот они… словно в дымке все, словно в тумане.

Потому Юля редко приезжала на погост, только по чрезвычайной необходимости. Все остальное время она оставалась в Мурманске, на базе экспедиции. На нее легла ответственность за систематизацию всей полученной информации. Струтинская сводила все заметки в одну стройную систему. Большой черновик.

Раз в неделю Кузминкин приезжал в город, привозил ей листы, исписанные быстрым почерком Александра Васильевича, или округлым почерком Наташи. А иногда чекист передавал ей заметки Марковой. Та занялась сбором материала к статье по евгенике, и от Лидочкиных закорючек у Юли болела голова.

Потом, когда экспедиция закончится и они вернутся в Петроград, Александру Васильевичу будет легко написать и отредактировать доклад об итогах этой поездки.

Материала было много, и скучать Струтинской было некогда. Лишь иногда она выбиралась из барака, чтобы дойти до станции и с машинистом передать в Петроград пакет с копиями записей. В Питере эти заметки получал Тамиил. Он раз в неделю специально ходил на станцию. В свою очередь Кондиайн отправлял с тем же машинистом свои расчеты в Мурманск.

Изредка Юле удавалось погулять по окрестностям. Недолго. Почему-то гулять одной ей совсем не хотелось. К тому же в одиночестве к ней приходила одна и та же мысль:

— Кто я?

Она много, много-много раз пыталась… Она старалась вспомнить хоть что- то… из той… прежней, настоящей ее жизни… Хоть на чуть-чуть приоткрыть тот глухой занавес, что отделял от нее все, что было до того момента, как она осознала себя в палате Института мозга.

И Бехтерев, и Варченко искренне хотели помочь ей.

Вспомнить. Вспомнить. Вспомнить!

Но все было напрасно.

— Кто я?

Странный вопрос… Однажды, уже здесь, на Кольском, в тот первый день, когда была вечеринка, ей показалось… Но только показалось…

А потому та, которую близкие ей люди называли Юлией Вонифатьевной Струтинской, загружала себя работой, восхищалась красочными заметками Наташи, радовалась четким записям Варченко и чертыхалась, стараясь разобрать «лекарский почерк» и жутковатые в своем цинизме идеи Лидочки Марковой. Лишь бы этот проклятый вопрос — кто я? — хоть ненадолго оставил ее в покое.

В день солнцеворота, двадцать первого июня двадцать первого года, Юля проснулась от ощущения зыбкости этого мира. Ей вдруг показалось, что если она сейчас же не откроет глаза, то все вокруг так и останется в вечном мраке.

Она вскочила с постели и решительно выбежала на улицу, прямо навстречу солнцу. Побежала прочь от города, совершенно не замечая, что босиком, что только одна ночная сорочка прикрывает ее тело. Ей это было неважно.

Мир представился ей всего лишь декорацией. Выгородкой большого спектакля, в котором ей отведена совсем не главная роль. Так чего же тогда стыдиться? Зачем думать о холоде или ветре, если все это не настоящее, а только придуманный кем-то и воплощенный обман.

Но кто этот художник, что, не скупясь на краски, густыми мазками красит небо в синее? Кто тот музыкант, что наполняет все вокруг звуками? Свист ветра, рокот волн, набегающих на берег, щебетание птиц и шум в деревьях и травах. Музыка…

Кто тот писатель, что бросил в этот мир слова? Простые слова о простых вещах.

Кто тот творец, который соединил в себе все достоинства и недостатки и художника, и музыканта, и писателя. Тот Мастер, что собрал воедино отголоски собственных мыслей, чаяний и надежд, чтобы выплеснуть их во вселенную и овеществить, наполнить жизнью, наградить разумом.

И в этот момент она вдруг вспомнила обрывок сна, который заставил ее сегодня выбежать из ставшего надежной и уютной крепостью барака в большой и волнительный мир… И слова, которые пришли ниоткуда за мгновение до пробуждения. Слова, которые сложились во фразу, и она стала главной:

— Это… ты…

Она остановилась, огляделась вокруг и ощутила, как меняется запах тундры, как тяжелые серые валуны приобретают правильные формы, как через пустоши и топища пролегают широкие дороги и легкие пути…

Это было лишь видение. Морок. Шутка ума. Это длилось только мгновение, и все распалось, словно лист мокрой газетной бумаги. И вокруг раскинулась суровая пустошь Мурмана.

— Я схожу с ума, — подумала Юля, но потом вспомнила, что она и так сумасшедшая, и почему-то стало холодно и сыро, и ей захотелось обратно в протопленный теплый барак.

В бараке ее ждал Кузминкин. Он привез очередную партию экспедиционных заметок.

— А я уж заволновался, Юлия Вонифатьевна, — сказал чекист.

Вид Струтинской его не смутил. Привык уже.

— Да неужто и вправду, товарищ чекист? — всплеснула Юля озябшими руками.

*****

На Ловозерском погосте у команды Варченко работа шла полным ходом. Саамы проникались все большим доверием к чужакам. Многие уже не обращали на них внимания, и это было хорошим знаком. Чужие становились своими на погосте. А однажды, как раз накануне солнцеворота, восемнадцатого июня, так пометил он в своих записках, Александру Васильевичу пообещали показать саму Луот-Хозик — оленью Хозяйку.

Для этого Распутин сварил сильно пахнущий грибами, черный по цвету и горький до колик в желудке отвар. Потом они уехали в тундру, туда, где паслось стадо оленей, стадо Михаила Распутина.

Саам развел огонь посреди покрытой берестой и оленьими шкурами куваксы. На очаг поставил полный котелок с водой из Ловозера, положил на камушек рядом деревянный черпачок с интересной резьбой, пригласил Александра Васильевича подсесть поближе к огню, сел напротив, достал из чехла на поясе варган и заиграл долгую как тундра мелодию.

Они просидели так три дня. Ничего не ели и только пили теплую воду, черпая ее черпачком из котелка..

На третий день, как раз двадцать первого июня двадцать первого года, Распутин перестал играть, достал кожаную флягу с черным варевом, и они с Варченко сделали по несколько глотков. Потом вышли в тундру и сели на большой теплый камень, прямо лицом к солнцу. Распутин вновь поднес к губам варган и зацепил пальцем язычок… и Александр Васильевич увидел мир таким, каким видит его саам.

Этот мир был похож на тот, к которому он привык, но в тоже время был совсем другим. Нет, все так же олени разбрелись по тундре, все так же солнце висело над горизонтом, а берег возле куваксы все так же омывали воды Ловозера, только Александр Васильевич заметил то, что раньше не видел или просто не обращал внимания.

Он увидел тени, скользившие вокруг стада, радужные переливы волн на поверхности озера, диковинных птиц и невиданных зверей, летящих по мерцающим небесам и бегущих по разноцветной тундре. Он увидел тонкие струны, пронизывающие все пространство от земли до неба.

Он даже увидел нечто совсем уж странное — большой город на горизонте, залитый огнями и яркими вспышками невиданного света. Эти вспышки напомнили ему магниевые пукалки фотографов, но светились мягче и не резали глаза. Вспышки носились над городом, а потом взмывали вверх и пропадали в синей выси. Затем спускались вниз и, как ни в чем не бывало, продолжали свои круги над городом.

У Александра Васильевича появилось странное ощущение, что он одновременно смотрит на этот город со стороны и сверху — с высоты птичьего полета. И от этого смещения точек зрения у него кружилась голова.

Сам призрачный город был далеко. Так, во всяком случае, показалось Варченко. Но этот город был огромен. Шпили и высоченные башни занимали центр. Их силуэты отчетливо вырисовывались на фоне синего неба, а по бокам от исполинов стояли здания пониже. Потом еще ниже и еще.

Со стороны казалось, что он похож на пирамиду, но почему-то Варченко был уверен, что город сверху выглядит как круг. Идеальный круг с большим кольцом мощеной гранитными плитами дороги, широкой и ровной, как Лавозерская тундра. По дороге двигались странные повозки, а по обочинам ее светились красным яркие полосы.

Когда зрение вернулось в норму, Варченко осознал, что призрачный город находится на юго-западе от того места, где они сидели с саамом. И Александр Васильевич хорошо запомнил направление.

— Что это? — спросил он саама.

— Где?

— Да вот же, — показал Александр Васильевич в сторону города рукой, но тут видение исчезло.

Город растаял словно мираж.

И следа от него не осталось.

— Там Сейд-озеро, — ответил Распутин, а потом толкнул Варченко в бок. — Смотри! Она! Луод-Хазик, — и с удвоенной силой заиграл на варгане.

Александр Васильевич повернулся и увидел, что среди оленей танцует молодая стройная обнаженная девушка. Он хотел спросить, откуда она взялась, но понял всю глупость своего вопроса.

Он ударил ладонью по камню, и камень вдруг отозвался густым рокотом, точно большой тяжелый бубен. Александр Васильевич ударил по камню снова, и камень завибрировал, а по тундре прокатилась упругая волна. И естествоиспытатель застучал по камню, стараясь попасть в ритм мелодии варгана. Варган пел. Камень гудел. А Луод-Хазик танцевала. Что может быть естественней танца под музыку?

Девушка грациозно взмахивала руками, встряхивала белыми плечами и плавно скользила на длинных легких ногах между оленей и камней, стараясь не задеть струны мирозданья, соединяющие небо и землю.

Она то взвивалась над оленями и парила над стадом, раскинув руки и согнув в колене левую ногу, то стелилась по земле, подныривая под брюхами самок, то кралась хищной волчицей, то хохлилась полярной совой, а то вдруг становилась гибкой как былинка, пригнутая к земле холодным ветром.

Танец ее был изящен, гармоничен и неимоверно чувственен. Ноздри естествоиспытателя шекотнул тонкий мускусный аромат разгоряченного женского тела, и по позвоночнику Варченко прошла горячая волна.

Что-то знакомое было в этой девушке. Александр Васильевич присмотрелся сквозь запотевшие стеклышки очков, и ему показалось, что эта волшебная нимфа, это нездешнее создание неземной красоты… это аспирантка Оленька, лаборантка Михаила Яковлевича Мошонкина.

И что-то кольнуло его в сердце. Легонько, точно мягкая кошачья лапка решила выпустить острый кончик коготка. И кровь ударила ему в лицо, и разлилась жаром по чреслам.

— Как? — изумился Варченко.

Но тут девушка задела рукой одну из великих струн, все вокруг заполнилось чарующим звуком, и… осыпалось. Исчезло. Испарилось.

Варченко вдруг понял, что сидит на большом камне и смотрит на оленье стадо. Рядом сидит саам и играет на своем варгане. И нет той девушки, похожей на Ольгу, и нет никаких струн и радужных вод. Обычная тундра с оленьим стадом и синим небом над головой.

— Действие отвара кончилось, — подумал естествоиспытатель, и словно саблей резануло живот, резануло так, что Александру Васильевичу показалось, если б не стекла очков, глаза выскочили бы из глазниц.

— Что же вы, Александр Васильевич, — ругалась на него потом Маркова, а сама все размешивала марганцовку в большой склянке для промывания. — Разве же можно тянуть в рот всякую гадость? Ну-ка, пейте немедля, и вот вам тазик.

— Ну… — простонал Варченко. — Оно того стоило.

— Понятно, — взглянула на него Лидочка с сомнением. — Я так думаю, нужно еще и клизму поставить.

А ближе к осени, в конце августа двадцать первого года, ночное небо над тундрой озарилось всполохами полярного сияния. И в Лавозерский погост пришла эпидемия мерячения.

Первой заболела жена Михаила. Она убила свою пятимесячную дочь, размозжила ей голову о большой серый валун.

Красное на сером. Жутковатое сочетание.

— Без паники, — сказал своим Александр Васильевич. — Мы для этого сюда и приехали.

*****

Есть в этом что-то абсолютно противоестественное — мать, убивающая своего ребенка. Что-то мерзкое на уровне естества. Такое же мерзкое, как ребенок, убивающий мать. Как в том, так и в другом есть угроза самому человечеству — нам как виду, виду разумных животных. Опять же материнский инстинкт… Одним словом — это табу, запрет, запрятанный где-то очень глубоко… А вот запрета на убийство взрослого взрослым у нас почему-то нет. Еще со времен Каина и Авеля.

Вот все знают, что один укокошил другого. И это было первое убийство человека человеком. В Библии. Вы же должны были изучать, вы же историк. Курс атеизма в вашем университете был? A-а, вы еще в гимназии проходили?

Хорошо… тогда не буду пересказывать эту историю. Лучше о причинах и следствиях…

Представьте себе, что вы крестьянин. Ну попробуйте, представьте…

Вы обрабатываете землю. Все лето, как одержимый, пашете, сеете, сажаете, удобряете и поливаете. Тяжело, в поте лица своего, трудитесь и стараетесь. Вы знаете, что впереди зима и, как говорится, что потопаешь, то потом и полопаешь… ага?

Вот ближе к осени, когда урожай поспел и ваши нивы и огороды полны плодов и злаков, вы готовитесь убрать урожай, предвкушаете, как острый серп срежет первый сноп жита… А хренушки!

Однажды вы приходите на поле и видите там вашего родного брата. Он у вас скотовод. Овец пасет и жизни радуется, пока вы вкалываете как проклятый на своей пашне. Итак на вашем поле брат, и он не один. И пришел не для того, чтобы помочь. Совсем наоборот. Он пригнал на вашу ниву свое стадо. И овцы поели все, над чем вы трудились.

А на резонный вопрос — а на кой? — он ответил: «Все вокруг колхозное, все вокруг мое». Ну как в той песне.

Заметьте, это не я сказала, это вы сами сказали: «Я б его убил…»

Каин так и сделал. И за это получил свою печать. И был проклят и порицаем… Ну кто же не знает негодяя Каина, который убил брата своего?

Но самое забавное, что эту историю придумали скотоводы. Как известно составители Библии в то время были кочевниками. А если бы они были пахарями? Вы не думаете, что у этой истории появилась бы совсем другая мораль?

глава 12

В высокое серое здание с белыми колоннами на углу улиц Чернышевского и Совнаркомовской, в самом центре Харькова, словно разбушевавшийся ураган, влетел офицер по особым поручениям наркома внутренних дел капитан государственной безопасности Николай Данилов.

У дежурного глаза на лоб полезли, а раскрытая ладонь рванулась к козырьку, когда он увидел документы вошедшего.

Данилов быстро поднялся по лестнице и, широко распахнув дверь, ввалился в кабинет начальника харьковского управления НКВД майора Сафонова.

Сафонов собрался возмутиться столь бесцеремонным поведением подозрительного очкарика в полувоенной кепке, заляпанном грязью кожаном плаще и запачканных сапогах, но бумаги — этот наглый капитан просто сунул их майору под нос — заставили Петра Сергеевича застегнуть верхнюю пуговку кителя.

— Что же вы, мать вашу растак и разэдак! Проглядели! Прошляпили! Проморгали!

— Что случилось?

— Это я вас спрашиваю, что случилось?! Немецкий резидент разгуливает по Харькову, как по Берлину, а вы тут сидите и в ус не дуете!

— Товарищ капитан…

— Что, товарищ майор?!

— Разрешите доложить…

— Что?! Докладывайте!

Майор подтянулся, хотя куда еще-то? И так как струна — грудь колесом, глаза навыкате, лысоват, но бравый. Набрал Сафонов воздуха в легкие и выдохнул.

— Товарищ капитан, харьковское управление в полном составе, согласно штатному расписанию, в данное время проводит запланированные мероприятия по плану, утвержденному наркоматом внутренних дел! Доложил начальник управления майор государственной безопасности Сафонов.

Посмотрел на него Николай Архипович, но ничего не сказал, только рукой махнул да еще подумал: «Вот ведь болван».

Майор после доклада слегка расслабился, но поспешил.

— Немедленно сюда собрать всех начальников отделов. Личный состав поднять по тревоге. Выполнять!

— Есть!

Через полчаса были перекрыты железнодорожный вокзал и аэропорт.

Пассажиров пропускали только после проверки документов и досмотра багажа — вещь невиданная. Еще через час по городу пошли патрули.

— И не забудьте, — сказал Данилов расходящимся по делам начальникам отделов. — Человек с протезной левой рукой и женщина около сорока лет. Ну как однорукого-то пропустить?

— Товарищ капитан, — обратился Сафонов к Данилову, когда они остались одни.

— Слушаю, товарищ майор, — Николай устало уселся в кресло начальника управления.

— Товарищ капитан, вы сказали, что однорукого лично знаете…

— Да. Это точно.

— Тут одна идея… Художник.

— Что? — переспросил Двнилов.

— Художник у нас есть. Человек проверенный, — голос майора чуть дрожал.

— У вас тут что, кружок по интересам?

— Никак нет, товарищ капитан, — сказал Сафонов. — Разрешите, объясню?

— Давай.

На самом деле то, что придумали в Харькове, имело смысл. И не таким уж болваном оказался майор Сафонов, как вначале показалось Данилову. Ну чего не случится после трудного пути до Харькова. Перелета этого… Николай даже сейчас вздрагивал при мысли о воздушных ямах. Потом Вася Ермишин… Зол был Данилов, очень зол, вот под горячую руку Сафонов и подвернулся.

А майор дельную вещь предложил. Они в помощники местного художника приспособили, Генриха Барекяна. Он был старшим сыночком Арчила Барекяна, известного в Харькове шашлычника с колхозного рынка, которого и близкие, и дальние, да и вообще все харьковчане звали уважительно — Папа. Папа Арчил. Хороший, кстати, друг майора Сафонова.

Большим мастером был Папа Арчил. Такой шашлык делал, что у Петра Сергеевича однажды печеночная колика случилась. Ел сочное мясо и никак остановиться не мог. Но это так, частности.

Генрих Арчилович оказался отличным художником. Талант имел. Настоящий талантище! Настолько большой, что, как ему казалось, мог обеспечить и Папу Арчила, и все многочисленное их семейство.

Генрих Барекян деньги рисовал. Обычными цветными карандашами. Хочешь, рубль со стахановцем нарисует, хочешь — пятерку с летчиком. Только за червонец Генрих Арчилович никогда не брался, стеснялся очень, говорил: «Мне Ильич никак не дается…»

Настоящий талант.

Когда Генрих в своем художественном училище буфетчице такой рубль за сдобную булку сунул, а она ему семьдесят пять копеек сдачи отсчитала, юное дарование подумало, что оно удачу за жабры зацепило. Ошиблось.

На другой день Генрих Арчилович Барекян был арестован при попытке сбыта фальшивой купюры достоинством в пять рублей.

Фальшивомонетчики — это было по части НКВД. Папа Арчил к своему другу Пете-джан, майору Сафонову то есть, кинулся. Помог ему по старой дружбе Сафонов. А у паренька еще один талант открылся. С перепугу, наверное. Он по описанию лица подозреваемых легко на бумагу переносил. Словесный портрет реальным делал. И пристроил Генриха Барекяна майор Сафонов при управлении. Даже зарплату платил, чтобы больше не вздумалось юному таланту деньги рисовать.

— Здравствуйте, товарищ капитан, — сказал Генрих, и Данилову показалось, что крупный, с едва наметившейся горбинкой нос юного дарования заложен насморком.

— Здравствуйте, — поздоровался Николай. — Вы художник?

— Так точно, — по-армейски ответил Генрих. — Дядя Петя сказал, чтобы я портрет набросал. Так вы позволите?

— Да, конечно.

И Барекян разложил на столе цветные карандаши и листы бумаги.

Данилов от майора уже знал историю художника и теперь, глядя на россыпь карандашей, усмехнулся.

Генрих заметил усмешку, но ничего не сказал, а делово взглянул на капитана:

— Скажите, товарищ капитан, что в лице того типа вам сразу бросилось в глаза? Нос, уши, шрамы, родинки?

— Наверное, рот… Да, знаете, крепко сжатые тонкие губы…

Пока художник рисовал однорукого, Николай немного успокоился, и даже расслабился. Все же прошедшие двое суток были чрезвычайно напряженными. А тут еще…

Сначала он думал, что не выдержит. Но Генрих Арчилович оказался парнем очень легким, веселым и бойким на язык. Он сразу схватывал суть примет, потом скрупулезно выспрашивал детали и так просто и доходчиво задавал Данилову вопросы, что, даже не заметив как, Николай с точностью до последней морщинки вспомнил лицо немецкого шпиона. А ведь со времени их единственной встречи прошло уже почти два года.

Через полтора часа портрет Ивана Степановича, проходящего по документам НКВД, под кличкой «Однорукий», агента немецкой разведки «Абвер», едва не убившего Николая Данилова на маленьком сельском аэродроме под Воронежем и мучителя Васи Ермишина, был готов.

Портрет очень точный. Данилов поразился мастерству Генриха. Сходство было фотографическим.

— У вас, молодой человек, действительно талант, — восхитился Данилов, разглядывая рисунок.

— Вам нравится? — улыбнулся довольный похвалой Генрих Арчилович.

— Ты молодец, — сказал Данилов и устало откинулся в кресле начальника управления.

— Спасибо, — ответил Генрих, собирая карандаши и бумажные листы, разбросанные по столу. — Разрешите идти?

— Идите, — сказал капитан. — Погодите, — остановил он художника. — Вы когда-нибудь были в Москве?

— Не довелось.

— Хорошо, — кивнул Данилов и еще раз взглянул на портрет Однорукого. — Идите. И пригласите сюда майора Сафонова.

— Есть, — сказал Генрих и шмыгнул простуженным носом.

Данилов был очень доволен. Майор это сразу понял, как только вошел в собственный кабинет.

— Нет, ну каков талантище! Каков сукин сын! — и Николай показал майору портрет.

— Похож? — спросил Сафонов.

— Как две капли.

— Ну вот, мы сейчас в фотолаборатории распечатаем, — он забрал лист у Данилова и внимательно, с прищуром, посмотрел на портрет Однорукого, — и часа через полтора у каждого опера, у каждого постового будет фотокарточка.

— Хорошо, товарищ майор, — кивнул Данилов.

— А однорукого пропустить легко, товарищ капитан, — сказал Сафонов. — Руку в карман сунул, и все. Или надо проверять всех, кто держит руки в карманах? А с фотокарточкой никуда он, голубчик, не денется.

После обеда с шашлычком от Папы Арчила капитана Данилова потянуло в сон. Он же не двужильный. А за последнее время на него столько навалилось, что и двужильный не выдержит. Разморило его от вкусного мяса и хорошего вина, но он тронул свой талисман, взглянул на часы и сказал майору Сафонову

— А Барекяна я все-таки в Москву заберу.

— Какие же вы, москвичи, жадные, — сказал Сафонов, сделал глоток сухого вина и глаза закрыл от удовольствия.

Расстарался Папа Арчил и шашлык был сегодня великолепен.

— Как увидите что-то стоящее, так и норовите к себе в столицу утянуть.

— Ты же должен, Петр Сергеевич, понимать, что таким людям, как Генрих, надо служить не только замечательной Харьковской области, но и всему Советскому Союзу… Кстати, я сам-то в Москве… Еще и полугода нет…

— Николай Архипович, — спокойно отвечал Сафонов. — Я это прекрасно понимаю и думаю, что Генрих бы с радостью… Но… Папа Арчил. Ах, негодник, какой шашлык… Это же наркотик настоящий… Но мальчишку он в Москву не отпустит.

— Ладно, — сказал Данилов. — Разберемся.

Николай встал из-за стола, потянулся до хруста в костях и встряхнулся, словно перед поединком на татами. Он всегда так делал, когда уставал сильно. Так на тренировках его еще Ощепков учил. Помогало.

— Николай Архипович, — сказал Сафонов. — Может вам отдохнуть немного. Уже номер в нашей гостинице приготовили. Генеральский. Поспите, а мы, если что, сообщим…

— Петр Сергеевич, а ты что сейчас сказал? — с интересом посмотрел Данилов на майора.

— Гостиница… — растерялся Сафонов. — Номер…

— Нет, — рубанул воздух рукой Николай.

— Про Папу Арчила… шашлык…

— Наркотик, — сказал Данилов.

— Да я же говорю — настоящий…

Но Николай его уже не слушал. Он на несколько мгновений застыл, задумался, потом произнес тихо:

— А то у меня не срасталось…

— Что? — не понял Сафонов.

— Это я про Васю Ермишина, — сказал Данилов, и майор опустил глаза.

— Жалко его конечно, — вздохнул Сафонов.

— Вот что, товарищ майор, — Данилов протер очки и снял с вешалки плащ. — Вы пока здесь, а мне отлучиться надо. Проверить кое-что. Хочу сам посмотреть, что да как…

— Есть, товарищ капитан, — сказал Сафонов. — Машина внизу ждет.

Данилов вышел на улицу, вдохнул полной грудью и тряхнул головой, чтобы прогнать усталость. Так тряхнул, что очки едва с носу не соскочили.

У подъезда ждала черная Эмка. За рулем сидел меланхоличного вида шофер, с угрюмым равнодушием смотрящий на окружающий мир.

— В морг, — сказал Николай, усевшись на заднее сидение и хлопнув дверцей машины.

— В морг так в морг, — буркнул водитель.

Харьковский городской морг располагался всего в паре километров от здания управления. Речку переехали… как там ее… Лопань, кажется. Да, точно — Лопань. А там уже недалеко. Улица Дмитриевская.

За это время Данилов постарался хоть немного отдохнуть. Развалился на заднем сидении Эмки, глаза прикрыл, даже сон увидеть умудрился — смутный, клочковатый, пестрый словно лоскутное одеяло. Вспышки образов и переживаний: Вася Ермишин, Однорукий, земля, убегающая вниз под крыло самолета, Гай Струтинский и трио «Кукушечка»… Спутано все, нечетко…

А потом ему приснилась Мария.

И она улыбалась. И он улыбнулся ей в ответ.

— Товарищ капитан, — услышал он голос водителя. — Приехали.

— Ага. Ждите.

В морге Данилов застал старшего судмедэксперта за работой. Женщина лет тридцати, на вид приятная и ладно — местами даже слишком ладно — скроенная, она ловко препарировала труп какого-то бедолаги.

Вид у нее при этом был довольно впечатляющий: рыжая челка, пара завитых локонов, выбившихся из-под грязноватой синей косынки, пухлые губы капризульки и насмешницы. Одета в мышиного цвета халат, туго обтягивающий ее выдающийся бюст, и большой прорезиненный фартук, забрызганный мелкими каплями плоти и крови. Данилову почему-то показалось, что под халатом на ней больше ничего нет. Или только показалось?

На чуть полноватых, но стройных ногах женщины красовались совершенно лишние здесь лакированные красные туфли. А еще несколько портили вид резиновые электротехнические перчатки и хирургическая пила, которую она сжимала в правой руке.

Судмедэксперт как раз вскрыла грудную клетку покойника и с интересом разглядывала внутренности бывшего человека. Увлеченно разглядывала.

Она напомнила Николаю гарпию из греческих мифов, привратницу Аида, которая жаждет полакомиться грешной душой и кровожадно копается в свежем трупе. Однако гарпии были дамами страшными, а эта — ничего себе так, даже очень ничего. Может, в другой обстановке Николай познакомился бы с ней поближе. Может даже пофлиртовал бы… Но лежащий рядом на столе голый мужик со вскрытой грудной клеткой к флирту не располагал.

— Извините, — окликнул Данилов медэксперта.

— А?! — вздрогнула женщина.

— Здравствуйте, я…

— Капитан из Москвы? — посмотрела она на Николая, словно не живой человек перед ней, а покойник, ну или кандидат в покойники. — Мне Сафонов звонил. Ну и видок у вас, товарищ капитан.

— У меня?! — удивился Данилов.

— У вас, — сказала она, отложила пилу в сторону и начала стягивать резиновые перчатки. — Под глазами круги, сосуды в глазных яблоках расширены, ишь глаза-то красные… И щетина, дня три на вид…

«Это точно», — подумал Николай. — «Последний раз брился еще в „Чердынлаге"… Черт! Я же в Эмке свой чемоданчик забыл! С бельем… И бритва с помазком там же остались… что я теперь Марии скажу?!»

— К вам сегодня с перерезанным горлом…

— Я еще не успела… Работы много, а тот вроде как неспешным был, — перебила капитана судмедэксперт.

— Ясно, — сказал Данилов и почувствовал, что эта баба начинает его злить.

— Э-э, товарищ капитан, да вы еще и выпимши, как я посмотрю, — медэксперт наконец-то стянула с себя перчатки.

— Это вы по цвету лица определили? — спросил Данилов с вызовом.

— Нет, — покачала головой судмедэксперт. — От вас запашок идет, — она принюхалась и посмотрела на капитана с укором: — Шашлычок кушали и сухеньким запивали?

— Как вы… Здесь же формалин… и вообще… — растерялся он. — Как вы запах-то учуяли?

Она помедлила минутку, улыбнулась и хитро взглянула на Данилова:

— Да мне Сафонов по телефону сказал.

— Ясно. Так вы мне его покажете?

— Кого? — удивленно спросила она. — Сафонова?

— Сафонова я только что видел, — усмехнулся Данилов. — Мне нужно осмотреть вещи самоубийцы и сам труп…

— А-а-а… — понимающе кивнула она. — Пойдемте.

— А откуда он узнал, что я в морг загляну? Я же не говорил…

— Кто? Труп?

— Да нет. Сафонов.

Она на мгновение остановилась, обернулась и посмотрела на Данилова, как ему показалось, с легким презрением.

— Что ж вы, товарищ капитан, думаете, что только в Москве люди работать умеют… Ох уж эти москвичи…

— Я не москвич, — сказал Данилов.

— Странно, — окинула она его взглядом с ног до головы. — А по виду — вылитый москвич. И выговор у вас…

Данилов оглядел заляпанный грязью плащ, со следами пермской еще глины сапоги и сказал:

— Чего это по виду? Я из Приморья родом. Владивосток.

— Эка вас нелегкая-то закинула, — вздохнула медэксперт сочувственно. — Бывает. Чего же вы встали-то? Пойдемте.

Она завела его в узкую каморку, где, разложенные по деревянным ящикам, хранились вещи умерших.

— Мы опись сделали, товарищ капитан. Список в отчете судмедэкспертизы. Но тут одна интересная штучка… — медэксперт покопалась в одном из ящиков и достала маленький бумажный пакет. — Вот посмотрите сами.

Данилов взял пакет, раскрыл его, перевернул, и на ладонь капитана выскользнул блестящий медальон на серебряной цепочке. Николай рассмотрел медальон.

Это был кругляшок белого металла, что-то вроде маленького колесика с двумя ободьями — один внутри другого — и двенадцатью спицами. Только спицы какие-то ломанные. Словно зигзаги-молнии. Что-то знакомое было в этом талисмане. Но что? Николай никак не мог вспомнить.

— Это он на шее носил, — голос медэксперта вырвал его из раздумий. — Сектант что ли?

— В смысле сектант? — не понял Данилов.

— Ну крестики там всякие, талисманы… Мракобесие, одним словом.

Данилов хмыкнул, сунул руку во внутренний карман, коснулся кончиком пальца своего медного ножичка, достал рабочий блокнот с карандашом и зарисовал медальон.

— Больше ничего необычного не находили? — спросил Николай, положил медальон обратно в пакетик, а пакетик в ящик с вещдоками.

— Вы осторожней, товарищ капитан. Наш красавчик перед смертью обмочился. Не испачкайтесь.

Николай невольно отдернул руку, но увидел насмешливый взгляд медэксперта и смутился.

— Больше ничего не было. Ни документов, ни записок. Ничего, — разочарованно вздохнула женщина.

— Ладно, — Николай отодвинул от себя ящик.

— А я смотрю, вы молодцом, — сказала медэксперт, выходя из каморки.

Многих здесь у нас выворачивает. Даже бывалых следователей порой тошнит.

— A-а… вы про запахи, — Данилов пошел вслед за ней по тускло освещенному узкому коридору.

— Да.

Она остановилась возле обитой дерматином двери с табличкой «МЕРТВЕЦКАЯ».

— Я как-то полгода в морге проработал, — сказал Николай. — Принюхался.

— В каком же? — с интересом взглянула она.

— Далеко, — усмехнулся он. — В Шанхае.

— Ой, как интересно, — она коснулась пальцами непослушных локонов и неосознанно накрутила один из них на пальчик. — Вы расскажете?

— К сожалению, это секретно.

— Жаль, — она капризно поджала пухлые губки. — Идемте, — и открыла дверь.

Из мертвецкой повеяло холодом.

На большом пальце правой ноги Миши-Идиота был привешена маленькая картонная бирка. На ней синими чернилами было написано: «Н.М. 18.11.40» — «Неизвестный мужчина. Поступил восемнадцатого ноября тысяча девятьсот сорокового года».

— Вот этот, товарищ капитан, — указала медэксперт на труп. — Причина смерти очевидна.

Данилов посмотрел на бирку и сказал:

— Считайте, что он известный. Михаилом его зовут.

— А фамилия?

— Вот этого я не знаю, — пожал плечами Николай.

— Хорошо. Я в документы занесу. А пока… Вы позволите, там, — кивнула она в сторону анатомички, — весьма любопытный случай цирроза.

— Да, конечно, — сказал Данилов. — Если что, я позову.

— Ну не буду мешать, — улыбнулась медэксперт и ушла.

— Какая-то она с прибабахом, — прошептал капитан ей в след, и понял, что флиртовать с этой женщиной ему совсем не хочется. Потом, осмотрев холодное помещение мертвецкой, где на обитых жестью столах лежало несколько трупов, с головой прикрытых серыми простынями, добавил: — Не мудрено тут свихнуться.

Николай стянул простыню с мертвеца.

— Что, Миша? — спросил Данилов покойника. — Нравилось тебе при жизни людей мучить? Давай знакомиться, гнида.

Но Миша ничего не ответил. Он был мертвым. Самозарезавшимся.

Данилов представил, как этот здоровенный мужичара ножом пилит себе горло, и поежился.

— А Однорукий привычки не меняет, — бурчал под нос Данилов, осматривая труп. — Карманник при нем и вышибала. И ведь карманника я тогда за руку поймал. А Берия велел его отпустить… Странно это все как- то… хреновенько… Может, щипач в Тушино случайно оказался? Просто по работе. А нарком здесь при каких? А еще папка эта черная всплыла… Что за папка? Какая папка? Почему черная-то?.. В черной-черной комнате стоит черный-черный гроб… — вспомнил Николай детскую страшилку, которой пугали друг друга мальчишки еще в приготовительном классе гимназии. — Черная папка… черный гроб… И что в результате?

Данилов с трудом перевернул Мишу на живот. Правая рука трупа сорвалась со стола и повисла.

— Так, что мы имеем? — продолжал вслух размышлять капитан, внимательно разглядывая старые шрамы на спине Миши. — На фотографии, что дал Берия, Юлия Вонифатьевна совсем не Юлия Вонифатьевна… Подделка… Рядом с ней Лидия Маркова, которую вспомнил Гай Струтинский, брат настоящей Юлии… Случайность? А если нет? О Марковой надо справки навести: кто такая, откуда и где сейчас? Так, далее… Кто там еще на фото? Может, с этого и надо было начинать, а я, как дурак, не туда пошел, не там искал… Говорил же наркому, что не сыскарь я… Оперативник. Пока пусто у нас тут, но с перспективой… Ладно.

Данилов громко зевнул. Осмотрелся. Вспомнил, что вокруг нет никого, кто бы его за такой шумный зевок устыдил, и снова забормотал:

— Однорукий…. Ему тоже нужна та женщина. Неизвестная. Нет, Струтинская, пусть будет Струтинская, так привычней, — Николай снял очки, потер пальцами уставшие глаза и огладил ладонью колючую щетину на щеках. — А чемоданчик я все-таки забыл зря. У Славика в машине… На самолет очень спешил, за Васю переживал… Придется в Пермь звонить, чтобы почтой выслали…

Данилов продолжил осмотр.

Чего он хотел найти?

След. От укола след.

Несколько лет назад в Шанхае, который местные жители называют Заньхэ, на улице Джян Дзие Род, известной своими опийными притонами, у него была встреча со связным.

Они с китайским товарищем сидели в маленькой открытой харчевне, когда дверь одного из притонов с грохотом распахнулась. На мостовую кубарем выкатился худющий китаец, он сильно ударился оземь, но, словно не почувствовав боли, тут же поднялся и угловатой крабьей походкой подскочил к ближайшему торговцу, продающему жареное рубленое мясо, пятерней загреб тлеющие в жаровне угли и швырнул их в лицо торговцу. Тот испуганно отскочил, заругался громко и зло. А наркоман схватил нож с деревянной подставки для разделки мяса и, дико захохотав, перерезал себе горло. Так же, как этот Миша.

— Это йао-наркотик, — сказал связной китайский товарищ, спокойно наблюдавшей за кровавой сценой. — Немцы из Циндао завезли. Тут сейчас таких много. Зачем опий курить, зачем Да Ма — анаша — сущить-веять? Один укол, и человек боли нет, сна нет, весело, работает без усталости. Пей ци йао. Очень сильный наркотик. Ам Вэй Тай Мин. Если доза большой — человек себя не любит. Так не любит, что себя убивает. Сюда колят.

И китайский товарищ ткнул себя большим пальцем в бок.

Немцы сделали. Немцы. А Миша на них работал.

— Неужели ты думаешь, — сказал Данилов Мише, — что я поверю, будто женщина смогла заставить такого бугая горло себе перерезать? Не рассказывай мне сказки. Вася просто не в себе от боли, а в таком состоянии… Может, и не было там никого. Примерещилось ему. Примерещилось. Ну-ка, признавайся, Миша…

Данилов зашел с другой стороны стола, зацепился бедром за ногу лежащего на соседнем столе покойника, поправил на нем простыню и стал рассматривать другой бок громилы.

— Признавайся, засранец, ты себе амфетамин колол, да переборщил. Так ведь? Ведь так? А от этого самоубиться захотел… Только где же место укола? Неужели ты думаешь, что меня перехитришь? Что молчишь, скотина?

Но труп ему ничего не ответил. Да и не думал он ничего. И не собирался даже. На кой ему, мертвому, думать-то?

— Ага… — Данилов увидел подмышкой трупа, под той самой рукой, что свесилась со стола, темное пятнышко, совсем не похожее на родинку. — Вот куда…

Данилов попытался разглядеть пятно получше. Как он ни пристраивался, как ни крутил головой, только лампа в мертвецкой висела так, что пятно оказывалось в его, Данилова, тени.

— Черт бы тебя побрал, — выругался Николай Архипович, подцепил труп одной рукой за ногу, другой под руку, и повернул Мишу набок.

Так было удобней. Лучше видно. Данилов протер очки, словно лупу, поднес стеклышки к пятну и, наконец, смог рассмотреть его как следует.

— Вот тебе и здравствуйте, бабушка…

Пятно оказалось маленькой татуировкой. Круглой, темно-синей, даже чем- то красивой. Тот же символ — колесо со сломанными спицами.

— А следов от уколов так и нет, — Николай уложил Мишу, как и полагается укладывать покойника, и прикрыл простыней. — Не срослось.

После морга Данилов велел водителю отвезти его на то место, где бдительный гражданин обнаружил истерзанного Василия. Ермишин сумел выползти на улицу, здесь на него и наткнулась немецкая овчарка, которую с утра пораньше выгуливал тот бдительный гражданин. Собачник вызвал милицию.

Милицейский наряд отправил Васю в больницу, осмотрел развалины недавно взорванной церкви, в подвал которой вел кровавый след. Там, среди старого хлама, на расчищенной кем-то площадке они обнаружили сломанный стул, обрывки веревок, небольшой старинный ломберный столик, на зеленом сукне которого был аккуратно разложен хирургический инструмент, и Мишу. Тот лежал посреди темно бурого кровавого пятна с ножом в руке и с перерезанным горлом.

По дороге Николая снова сморило. Нынешний день казался ему бесконечно долгим. С самого утра он то погружался в дремотное состояние, то вновь выныривал в реальность.

— Как дельфин, едреныть, — тихо ругнулся на себя Николай и прикрыл глаза. — Усталость…

— Что, товарищ капитан? — спросил его меланхоличный водитель.

— Это я о своем, — сказал Данилов и, прикрыв рот ладонью, зевнул.

— А-а-а, — и водитель оставил его в покое.

А Данилов провалился в тревожный сон.

Ему приснился Миша. Палач нагло щерился и показывал Николаю кукиш. Посиневший большой палец мертвеца тыкал Данилову в лицо, и если бы не очки, наверное, выколол бы капитану глаз.

Потом приснилась судмедэксперт. Причем в совершенно непотребном виде. Она стояла над ним, бесстыдно раздвинув ноги. Данилов осознал себя лежащим на столе в мертвецкой. Острые каблучки ее лакированных ярко красных туфелек упирались в жесть столешницы слева и справа от притянутых ремнями к столу рук капитана. В правой руке она держала измазанную кровью ножовку, а пальцами левой ласкала большой, набухший, темно коричневый сосок своей огромной груди. «Какой цирроз! Какой интересный цирроз!» — повторяла она глухим замогильным голосом, и от этого Данилову было жутко.

А потом появилась женщина. Темный силуэт на сером фоне. Она прогнала и Мишу, и развратницу-судмедэксперта, и Данилову стало спокойно. Он все пытался разглядеть ее лицо, но оно было неясным, нечетким, словно тот рецепт малинового варенья, что подсунул ему воронежский доктор. Николай щурил глаза, стараясь удержат ее в поле зрения, но женщина все время ускользала, словно туманный призрак.

Но тут Николай увидел тот самый знак-колесо и вспыхнул яркий свет. Все вокруг стало ясно и четко, и Данилов сумел, наконец, увидеть ее. Ясно и четко. Он узнал ее. Узнал! Прямые длинные волосы, собранные в конский хвост, ниспадали почти до самого пола, а взгляд… Эти глаза Данилов узнал бы среди миллионов людских глаз. Это была она.

— Мария… — прошептал Николай, потянулся к ней в желании коснуться своими губами ее губ и…

И громкий хлопок вырвал его из сна. Эмку подбросило вверх, и Данилов едва не расшиб себе голову о потолок салона.

— Ну вот, я так и знал — сказал водитель.

— Что случилось? — спросил ошалелый ото сна Данилов и потер ушибленный затылок.

— Баллон лопнул, — водитель спокойно заглушил мотор и посмотрел на Николая. — А я ведь завгару говорил, — и выбрался из машины.

Данилов поправил съехавшие набок очки, достал папиросы и коробок спичек, прикурил, коснулся ладошкой того места на груди, где во внутреннем кармане лежал его счастливый талисман, и выбрался из подраненной Эмки.

— Надолго? — спросил он водителя.

Тот откручивал гайки на лопнувшем колесе. Спокойно. Даже слишком спокойно.

— Завгар запаску зажал. Не разрешает с собой возить. Говорит, что так целее будет, вот и не выдал, — сказал водитель. — Это же форменное вредительство.

— Что? К стенке его поставить? — спросил Данилов.

— А хоть и к стенке, — сказал водитель. — Он же, скупердяй, очковтиратель и враг трудового народа.

— Ну так рапорт на него напишите, — сказал Данилов. — Думаю, Сафонов разберется.

— Писал уже, — буркнул водитель, и первая гайка звякнула об асфальт.

— И что? — спросил Николай, сделал глубокую затяжку и закашлялся от горького дыма.

— Товарищ майор сказал, что завгар все правильно делает. Сказал, чтобы я в нем не сомневался. Только… — водитель открутил вторую гайку, — он все равно враг народа.

— Так надолго эта канитель? — еще раз спросил Данилов и посмотрел на часы.

Ему стал неприятен этот, показавшийся поначалу таким славным, водитель.

— Не знаю, товарищ капитан. Надо аварийную бригаду вызывать. Вот аварийка приедет…

— Понятно, — перебил его Николай и отшвырнул окурок.

— Да тут осталось-то шаг шагнуть, — ткнул водитель ключом куда-то в прикрытые снегом дворы. — Если напрямки, то минут двадцать ходу.

— Туда? — посмотрел Данилов в сторону указанную водителем.

— Так точно, — сказал водитель. — В этом районе все дворы проходные, а дороги к церкви ведут. Мне бы пришлось вокруг объезжать, а напрямки гораздо короче. На горку прибрежную подниметесь и развалины увидите, не пропустите.

— Ладно, — сказал Данилов. — Занимайтесь тут. Потом за мной подъедете.

— Есть, товарищ капитан, — водитель принялся медленно откручивать третью гайку.

«Такими темпами он их еще час откручивать будет. Стахановец хренов», — подумал Николай, зевнул и пошел.

Эмка с меланхоличным водителем-стукачом, колдовавшим над лопнувшим колесом, почти скрылась за углом дома, когда Данилов обернулся и увидел, как возле нее остановилась еще одна легковушка. Видимо, кто-то решил помочь. Николай хотел было вернуться, чтобы напроситься в попутчики, но потом передумал. Лучше взбодриться на воздухе, а то и вправду уснет. А нельзя. Пока эта однорукая сволочь где-то здесь, в Харькове, пока есть хоть один шанс, что чекисты его найдут, ему спать нельзя.

И капитан решительно прибавил шагу.

Он уже не видел, как из того остановившегося авто вышли двое. Первый принялся помогать шоферу с колесом, а второй — в черном драповом пальто и широкополой фетровой шляпе — пошел вслед за Даниловым.

— Неужели Вася не напутал? — вслух размышлял Данилов, минуя один за другим заснеженные дворики. — Неужели она была там, и Ермишин ее видел. Не может быть… Не может? А вдруг? Если предположить, тогда возникает еще больше вопросов. Как она там оказалась? Почему? Зачем? Никак не срастается.

У Николая в голове творился форменный кавардак.

— Так. Еще раз, — приказал он себе. — Что нам известно? Берия ищет Струтинскую. Немецкая разведка ищет ту же Струтинскую. Если Вася все правильно понял, то немцам она нужна, потому что знает, где находится «Черная папка». Судя по всему, эта папка так же нужна Берии…

Николай начал раскладывать все, что ему было известно, по полочкам:

Юлия Струтинская — имя ненастоящее. Настоящая Струтинская погибла в восемнадцатом году. Фальшивая Струтинская приходит в семью настоящих Струтинских и отдает им дорогой камень. Резидент немецкой разведки Иван Степанович, он же Однорукий, в помощниках имеет карманника, которого он, Николай, задержал почти полгода назад во время авиапарада. А Берия приказал его отпустить.

Здесь, в Харькове, Однорукий похищает Ермишина, чтобы узнать про Струтинскую и «Черную папку». Заманивает Васю в западню тот самый карманник, которого приказал отпустить Берия. Васю пытает Михаил, у которого на шее висюлька в виде колеса. Такое же колесо наколото у него подмышкой. Значит, для Миши это что-то очень важное.

Однорукий приказывает убить Васю. Михаил собирается исполнить приказание, но тут появляется Струтинская. Она каким-то непостижимым образом заставляет Михаила перерезать себе горло, потом развязывает Васю. Вася выползает из подвала на улицу, где его находят. Струтинская исчезает…

«Чертовщина какая-то… полная чушь… хреновенько…»

— Ай! — Данилов поскользнулся и едва не упал. — Хоть бы песочком присыпали! — разозлился он.

Но нерасторопность работников коммунального хозяйства была только поводом. На самом-то деле он злился на себя. Еще ни разу Николаю не приходилось распутывать такую замысловатую головоломку. Он и впрямь не чувствовал надежной опоры под ногами. И еще усталость. Как же хочется спать… Отсюда и раздражение.

«Ведь почти никаких зацепок… Нужно найти Однорукого… Сафонов, миленький, работай, работай, дорогой… А еще эту — как ее? — Маркову проверить… Она на одном фото со Струтинской».

И в этот момент Данилов понял, что за ним следят. Почему понял? Может, он потому и выжил, что всегда кожей чувствовал слежку. Вот и теперь — по спине пробежали мурашки, волосы на затылке противно шевельнулись.

Он пока не видел того, кто сел ему на хвост, но знал, что соглядатай где-то неподалеку. А значит, скоро проявится.

Данилов глубже натянул кепку и потер ладонями замерзшие уши.

«Ну хоть что-то хорошее», — вздохнул капитан и потопал бодрее.

Свои и так знали, куда и зачем он пошел. Майор Сафонов не стал бы посылать за ним филера из наружки. Если только в качестве охраны. Ну а на кой охраннику прятаться? Больше никто, даже Берия, не знал, что Данилов в Харькове. Не успел он доложиться. Однорукий мог просчитать, что Данилов примчится в город, как только узнает про Васю. Приманка-то хороша. А значит, это могли быть только немцы.

«Иван Степаныч, да и карманник — русские», — поправил себя Николай и усмехнулся: — «Да какие они на хрен русские?»

Капитан не знал города, потому решил не петлять и не отрываться от топтуна. Еще заблудишься в этих двориках, заставленных рабочими двухэтажками, кильдимами сараев и погребов, крошечными огородиками и голубятнями. Здесь даже кур умудрялись разводить, а где-то неподалеку верещал поросенок.

Хорошо, что шофер показал, куда идти. Данилов начал подниматься на пригорок. Дорога петляла между сараев и запорошенных снегом палисадников, но как будто бы вела в нужном направлении.

«Так, Стахановец сказал, что разрушенную церковь не пропущу. Надеюсь, что не обманул», — Николай миновал очередной взгорок, завернул за угол почти развалившейся дровницы, и быстро обернулся: «А вот и он. О-па! Ты кто, голубчик?»

Данилов думал, что увидит того карманника, что прищучил на аэродроме, или, если повезет, самого Однорукого, но это был незнакомый капитану человек в черном драповом пальто и фетровой шляпе, коренастый и уверенный в себе.

«А пальтишко он, наверное, специально надел, чтобы на снегу лучше видно было», — усмехнулся Николай и пошел дальше.

Через пару десятков шагов, после очередного изгиба кривой улочки, Данилов увидел развалины.

Впереди, в трех-четырех сотнях метров от Николая, на невысоком холме у берега реки виднелись остатки внушительного сооружения. Судя по всему, церковь взорвали недавно. Кирпич, камни, горы щебня и прочий мусор еще не успели вывезти. Едва присыпанные снегом развалины казались поверженным чудовищем, сказочным змеем Горынычем, которого с неба на землю низвергла мозолистая рука пролетария. И теперь его уже никому не нужный труп, бесформенный и холодный, валялся, укрытый снегом, словно саваном.

— Религия — опиум для народа, — хмыкнул Данилов и закурил папиросу.

Судя по всему, церковь была большой. В лучах заходящего солнца руины выглядели довольно зловеще.

По-осеннему быстро смеркалось, и Николай спешил.

— А то тебя, чертяку, впотьмах не разглядишь, — тихо шепнул капитан топтуну, словно тот мог его услышать.

А того уже и след простыл. Только Николай — воробей стреляный, резанный и колотый, его так просто не проведешь. Он знал, он точно знал, что шпион где-то поблизости.

— Ладно, — Данилов на мгновение притормозил, протер платком запотевшие на легком морозце очки, сделал глубокую затяжку, выплюнул папиросу и вдавил ее каблуком в снег.

Пока топтун где-то прятался, можно было и о важном подумать.

У Данилова не выходил из головы тот странный медальон, что недавно болтался на шее другого помощника Однорукого — Михаила. Это колесо. Еще в морге Николаю показалось, что он где-то видел что-то похожее. Но где? Когда? Нет, сколько ни старался, но припомнить никак не мог. Потом его отвлекла медэксперт, потом он почти забыл… Но ведь это колесо… Он же его точно где-то видел!

Уже на подходе к руинам Данилов внимательно присмотрелся к грудам битого кирпича, и что-то в его сознании щелкнуло. Словно молния полыхнула, и Николай вдруг увидел картинку из далекой, совсем другой жизни.

Он маленький…

Сяо еще живой…

Дядя Чен, такой спокойный и рассудительный.

И рука Николая привычно потянулась к груди, где во внутреннем кармане лежал его счастливый талисман.

Спираль!

Там, далеко, очень далеко и в пространстве и во времени. На невысокой сопке среди приморской тайги. На камне, под которым он нашел свой заветный медный ножичек…

Точно! На граните, пупырем торчащем из земли, был такой же знак. Двойное колесо со сломанными спицами.

Потом, когда он занялся изучением истории народа Мо Хе, никогда ему не попадался такой символ. Ни на посуде, ни в украшениях. Нигде. Никогда. Николай совсем забыл про него. Ну мало ли что мальчишке привиделось… И вот теперь, на другом конце страны, у немецкого агента на шее и подмышкой… Странно.

— Разберемся, — сказал Данилов и вошел в разрушенную церковь, точнее в то, что от нее осталось.

Здесь было ветрено. Сквозняки гуляли. Николай подышал на ладони, потер их друг о друга, согрел и прикрыл ими уши. Постоял так немного и начал искать вход в подвал, в котором пытали Васю.

«Гады они все-таки. Настоящие гады».

Вход он отыскал достаточно быстро. К нему была протоптана довольно широкая дорожка. Видимо, ее протоптали сыскари, которые вели следственные действия на месте преступления. Дорожка привела его к деревянному щиту, сколоченному из горбыля. Щит прикрывал кирпичную арку — вход в церковное подземелье.

— Почему часового нет? — возмутился Данилов, но потом вспомнил, что сам же велел личный состав харьковского НКВД поднять по тревоге и все силы бросить на поиск немецкого шпиона.

Капитан нагнулся, подхватил рукой ком снега и протер им лоб и щеки. Чтобы взбодриться хоть немного. Потом попытался отодвинуть загороду, но у него не получилось. Щит был прибит коваными костылями прямо к кирпичу.

— Кувалдой они, что ли?

Николай поискал, чем бы поддеть деревяшки, увидел торчащий из кучи мусора витой обломок железного церковного креста. Он раскидал куски штукатурки, битые обломки камня, потянул и выдернул железяку.

— Так-то оно сподручней будет, — чекист подложил под стену каменюку, подсунул обломок креста под щит, уперся в камень и надавил на рычаг.

Щит немного посопротивлялся, но сдался — один из горбылей с громким треском лопнул в том месте, где был прибит к стене. Николай подналег и сумел оттянуть загороду на себя. В образовавшуюся щель можно было протиснуться. Данилов уже собрался это сделать, но тут услышал характерный щелчок за спиной. Николай не спутал бы этот звук ни с каким другим.

Так щелкает затвор пистолета ТТ, когда его взводят.

Сам он огнестрельное оружие не любил, на задания никогда не носил и не раз убеждался в том, что делал абсолютно правильно. Сколько ребят на этом погорело. Сколько хороших ребят.

Если есть пистолет, возникает чувство безопасности. Плохое чувство, когда вокруг враги. Да и соображалка в сложных ситуациях без ствола в кармане работает лучше. Инстинкт самосохранения обостряется. А потому его табельный ТТ лежал в оружейке красивого большого здания на Лубянской площади.

Не любил капитан все эти пистолеты, пулеметы, винтовки. Не любил, но дисциплинированно содержал свое оружие в порядке, регулярно чистил и норматив по стрельбе сдавал на «очень хорошо». Правда, после травмы головы ему стрелять еще не доводилось. Как-то все недосуг было. Сначала госпиталь, потом перевод в Москву… Но этот звук, этот тихий лязг металла о металл…

И вся сонливость, усталость и раздражение ушли.

Данилов знал, что должно произойти нечто подобное. Знал с того самого момента, как почуял слежку. Все правильно. От Васи немцы ничего не добились, а тут он. Сам, так сказать, один и без охраны.

Это было, конечно, большой наглостью — зная, что сейчас весь Харьков на дыбы поднялся. Чуть ли ни на каждом углу постовой стоит. Хотя, с другой стороны, расчет верный. По всем правилам агентура должна на дно залечь, по схронам сховаться и не отсвечивать. Даже в голову никому не придет, что шпионы вот так запросто будут по развалинам разгуливать.

Потому, как только Николай заметил топтуна, решил, что тот его обязательно захочет сграбастать. Убивать не будут, сперва про «черную папку» расспросить захотят. И не только про нее. Сейчас, наверное, однорукому Ивану Степановичу не меньше, чем капитану, знать хочется, как и почему Миша себе глотку вскрыл. А любопытство, как известно, и кошку сгубило.

А немецкий агент осторожен. Данилов вида не подает, но чувствует, как тот тихонько к нему подходит. Чувствует, но не слышит. Видно, хорошо вражину в шпионской школе учили, даже снег под ногой не хрустнет. Очень Николаю повернуться хочется и в глаза агенту посмотреть. Только он себя сдерживает. Он же как понял, что его непременно взять захотят, свою контригру затеял, вот и терпит.

— Железячку брось! — услышал Николай тихий голос и почувствовал, как ствол пистолета уперся ему в затылок.

Данилов руки кверху поднял, но обломок креста не бросил, так и держал его крепко в руке.

— Правая или левая? — спросил Данилов шпиона, не поворачивая головы.

— Что? — не понял немецкий агент.

— Скорее всего, правая, — сказал капитан, слегка качнулся влево, а потом перенес тяжесть тела на другую ногу и быстро сделал поворот вокруг правого плеча.

Удар обломком креста пришелся агенту как раз в руку, сжимавшую ТТ. Правую руку. Раздался громкий хруст перебитых костей. Пистолет вылетел и упал где-то за мусорной кучей. А обломок креста вырвался из руки чекиста, отлетел в сторону, воткнулся витым навершием в горку битого камня и застрял между двумя большими каменюками.

Шпион взвыл. Николай ввернулся под локоть противника, оказался у него за спиной, сзади захватил шею и потянул предплечьем на себя. Крепко придавил, даже фетровая шляпа со шпика слетела. Данилов хотел придушить немчуру слегка, чтоб потом допросить можно было, узнать, где Однорукий прячется.

Но шпион оказался не из простых. Несмотря на сильную боль в перебитой руке, решил просто так не сдаваться, затылком Николаю в переносицу двинул, потом здоровой рукой в предплечье Данилову вцепился, прыгнул вверх, поджав колени, а потом приземлился и всем телом капитана потащил за собой. Хотел бы Данилов удержаться, но противник был тяжелее его. Оторвало капитана от земли, ноги взлетели вверх и, описав широкую дугу в воздухе, утянули Николая.

Он сумел подстраховаться, но удар всем телом о притоптанную снежную тропинку оказался сильным.

— Хак! — выдохнул Данилов, чтобы смягчить падение.

Николай не стал ждать, когда вражина прыгнет на него. Перкатился вперед, на колено оперся и на ноги вскочил. Одна нога поехала, но он все же сумел удержаться.

— Ах ты, сука! — шпион с левой зарядил капитану в ухо.

Хорошо попал. С Данилова слетели очки и зарылись неподалеку в снег. Как-то они с Сяо забрались в большой медный котел, в котором дядя Чен варил свои снадобья. Маленькими они были, в прятки играли. А тетушка Лин, мать Сяо, решила над ними подшутить и вдарила по стенке котла деревянной ложкой. У Кольки потом целый день звон в ушах стоял. Вот и теперь у него в голове зазвенело.

Была бы у шпиона здоровой вторая рука, он бы Николаю в челюсть сунул, и поминай как звали капитана госбезопасности Данилова Николая Архиповича. Но рука-то сломана. Агент ею, конечно, ударил, тело на рефлексе сработало, но вместо того, чтобы чекиста в нокаут послать, он только себе больнее сделал. До помрачения глаз и скрежета зубовного.

Николай успел в себя прийти, за рукава драпового пальто агента схватил, назад заваливаться стал, а подошвой сапога противнику в живот уперся. «Томоэ-нагэ» — так этот прием Ощепков называл. У Николая он всегда неплохо получался. А в этот раз прошел безупречно. Наверное, учитель за такую технику похвалил бы. Если бы жив был. Если бы десятого октября тридцать седьмого года его не забили стальными прутьями ежовские палачи в камере Бутырской тюрьмы.

«Томоэ-нагэ». Легче провести прием, чем его название выговорить.

С криком пролетел над капитаном мужчина средних лет в черном драповом пальто, а Николай еще ногой его вверх подкинул. Для скорости. И немецкий агент спиной в ту самую кучу камней врезался, в которую перед этим обломок креста торчком воткнулся. На этот обломок шпион и приземлился. Головой вниз, а ногами кверху.

Железный прут, пропорол драп пальто, полушерсть френча и хлопок исподнего, проколол кожу агента, втиснулся между ребер, проткнул легкое, разодрал какой-то крупный сосуд и вылез снаружи. Данилову показалось, что у шпиона бабья сиська вдруг выросла, вон как вспухло черное пальто на его груди. Только одна почему-то, и очень острая.

— Ах ты, тварь фашистская, — побулькал кровью в горле шпик.

Красная струйка выбежала из уголка его рта, пробежала по щеке и собралась лужицей на надбровной дуге открытого глаза. Это небольшое углубление быстро наполнилось, и кровавый ручеек покатился дальше — по бровям, по лбу — и, наконец, сорвался с темени и упал каплей в снег.

— Что?! — не понял Данилов.

Правое ухо капитана совсем перестало слышать, затылок ломило так, что казалось, он вот-вот взорвется, а в висках стучали молотки. Он пошарил в снегу, отыскал очки, быстро отряхнул и попытался водрузить их на нос. Он тяжело дышал, руки его тряслись, а в голове стоял тяжелый звон от давешнего крепкого удара. Потому это сделать было непросто, но кое как Данилов справился. И только теперь капитан сумел как следует разглядеть агента.

— Не может быть! — Николай Архипович узнал его.

Конечно, сложно опознать человека, когда он с пробитой грудью, мертвый, вверх ногами лежит на куче камня. Особенно, когда лицо его заливает кровью из раскрытого рта. Но здесь была особая примета, которую Данилов спутать не мог. Родинка над верхней губой. Маленькая, аккуратненькая, словно кокетливая дамская мушка. Николай запомнил эту родинку, она была у чекиста, который стоял рядом с генералом Власиком в ту ночь на Тушинском аэродроме. Чекиста из личной охраны Сталина.

«Виноватых бьют», — капитан даже вспомнил слова чекиста, сказанные в столовке аэроклуба накануне того дня, когда он встретил Марию.

— Не может быть! — повторил он растеряно и добавил: — Я не виноват!

Данилов упал на колени перед убитым, пошарил у него по карманам и вытащил оттуда какой-то рецепт, два фантика от карамелек «Ильич» кондитерской фабрики «Большевик», кошелек с деньгами и билет на поезд Москва-Харьков, помеченный тем же числом, что и у Васи Ермишина.

— Одним поездом ехали?

В другом кармане был перочинный ножик, бензиновая зажигалка, синяя пачка папирос «Москва-Волга» с двухпалубным теплоходом «Иосиф Сталин». Данилов сам такие курил, их выдавали в ежемесячном пайке для комсостава. Николай добрался до внутреннего кармана и сразу наткнулся на удостоверение старшего лейтенанта первого отдела (охрана высших должностных лиц) Главного управления НКВД СССР Косовцева Сергея Никаноровича.

— Я же думал… — прошептал Данилов, разглядывая фото и печать на документе. — Я же думал… — повторил он, рассовал все, что нашел по карманам своего плаща и с кучи стащил труп на ровную землю. — Я же думал… — Николай закрыл глаза мертвому. — Я же думал — ты немец. Что же ты натворил, паря?! — глубоко вдохнул и выдохнул: — Хреновенько.

Почти стемнело.

Данилов быстро огляделся, не наблюдает ли кто за ними? Вроде нет. Это место совсем не для прогулок. Да и на что тут любоваться горожанам после трудового дня? На горы мусора?

Данилов поднялся, подскочил к деревянному щиту, рванул его на себя, и тот с треском отлетел в сторону.

Он вернулся к мертвому, подхватил Косовцева подмышки и потащил в арку подвального входа. Лейтенант был тяжелым. Данилову пришлось как следует поднапрячься, он уперся каблуками сапог в притоптанную дорожку, и только так смог сдернуть мертвеца с места. Дальше было легче. Капитан, словно рак — задом волок за собой убитого им Сергея Никаноровича. Настырно волок. Упорно. И наконец доволок. Передохнул пару секунд и потащил дальше, вглубь подземелья. Вот только, миновав арку входа, он увидел над ней надпись. Старую, почти осыпавшуюся после взрыва вместе со штукатуркой надпись:

«Ваш отец диавол… не устоял в истине… ибо он лжец и отец лжи»

А ниже свежая дописка куском мелёной штукатурки по красному кирпичу: «Она тебе лжет!»

*****

Сознайтесь, Николай Архипович, вы же сразу поняли, кто это написал, про кого это написано и кому предназначалось это послание. И при этом вам стало по-настоящему страшно. И вы поняли, что до этого совсем не того боялись. Совсем не того…

Ой, а вот и станция. Видите? Подъезжаем. Бологое. Мы здесь стоим полтора часа. Ну чего вы пригорюнились? Да не берите вы в голову.

А знаете что? Я хочу есть. Проголодалась, просто жутко…

Офицер, угостите даму. Здесь, на вокзале, ресторан круглосуточный.

Отведите меня туда и накормите как следует. А то не довезете — с голоду помру. Да и графинчик с коньяком уже опустел. А мне бы сейчас слегка взбодриться не помешало… Ой, что-то меня немного повело. Надо же… Все- таки укачало…

Да и вам не помешает ноги размять, по твердой земле походить…

Что?

Вот спасибо…

Иду…

Post Scriptum

«Красную Стрелу» в Бологом всегда ждали.

Каждую ночь многочисленные бабушки, дедушки, внучки и жучки бросались наперегонки по перрону, как только поезд, окутывая пути паровым облаком, подходил к станции.

Они были местными. Они продавали. Продавали все — от игральных карт до маленьких горшочков с маринованными грибочками и солеными огурчиками, от мягких игрушек до семечек, от кваса и морса до… Нет, продажа самогона была под строжайшим запретом — пять лет лагерей, кто же на такое отважится! Алкоголь можно было приобрести только в привокзальном ресторане, только по двойной цене и только при условии заказа комплексного обеда.

Всем остальным торговали. Коммерция.

Сколько раз этот пережиток проклятого прошлого пытались задавить. Каждый новый начальник станции начинал с приказа о запрете торговли на перроне, а заканчивал тем, что махал рукой на свой же запрет. Не позволять продажу товаров местным садоводам и огородникам, рукодельникам и кустарям, белошвейкам-надомницам и грибникам- рыболовам было бесполезной тратой времени, нервов и сил.

Говорят, что однажды сам Иосиф Виссарионович проезжал через Бологое, и, чтобы не раздражать вождя, начальник станции, договорившись с местным НКВД, за час до прибытия поезда при поддержке милиции разогнал всех торговцев с перрона. Поезд остановился, Сталин вышел из вагона, огляделся и недоуменно развел руками: «А бабушки-дедушки где? Я же хотел варенья земляничного купить. У меня Светланка так здешнее варенье любит…»

Говорят, что начальник станции в ту ночь поседел.

После этого было принято специальное постановление Совнаркома, разрешающее на привокзальных перронах мелкую частную торговлю плодами труда местных жителей. И налог, между прочим, за это не взимался.

С тех пор в Бологом очень ждали «Красную Стрелу», а так же все прочие поезда. Ждали и днем и ночью. А поездов было много. Бологое же посередине пути между Москвой и Ленинградом. А у «Красной Стрелы» вообще единственная остановка, так что народу на перроне станции Бологое всегда было много.

И эта теплая летняя ночь не стала исключением.

Как только мощный паровоз, гордость советского машиностроения, на подъезде к станции дал приветственный гудок, расторопные «коммерсанты» бросились занимать лучшие, на их взгляд, места.

Они как бы шутейно толкались, незлобиво переругивались, стараясь удобней расположиться на перроне. Особо удачливым считалось место, где останавливались два вагона класса люкс или, в просторечии — «мягкие». В таких вагонах обычно ездили известные по кинолентам артисты, знаменитые музыканты и писатели, не менее знаменитые инженеры и конструкторы, прославленные летчики и отважные покорители северных широт, знатные доярки и хлеборобы-стахановцы. Все те, о ком жители Бологого, как, впрочем, и остальные граждане Страны Советов, узнавали из газетных фоторепортажей, из кадров кинохроники и выступлений по радио.

Состав «Красной Стрелы» будто специально формировали так, что вагоны класса люкс, как и купейные, и плацкартные, каждый раз непредсказуемо оказывались то в голове, то в хвосте, то в середине поезда. И кто знает, где они остановятся в этот раз. Что-то вроде лотереи. Даже существовало особое правило — где встал, там и торгуй. И не важно, остановился перед тобой плацкарт, или «мягкий». Причем с прибыльной стороны было удобней, если перед торговцем останавливался плацкарт — продаж больше. Зато у вагона класса люкс было интересней.

На этот раз один «мягкий» был в голове поезда, а второй — в середине. И если у первого вагона класса люкс привокзальным торговцам удалось увидеть саму актрису Любовь Орлову и сталевара-орденоносца Михаила Крестникова, которые, о чем-то оживленно беседуя, прошли в комнату отдыха вокзала, а так же еще кучу знаменитостей, которые вышли на перрон прикупить чего-нибудь вкусненького, то тем, кому достался второй «мягкий» вагон, повезло меньше. Точнее совсем не повезло.

Вагон оказался практически пуст. Всего два человека.

Мужчина под сорок, чуть лысоватый, крепкий на вид, одетый в добротный летний костюм, легкие брюки и светлые мягкие туфли. Вполне себе такой обычный мужчина в очках-велосипедах и со шляпой в руках, похож то ли на бухгалтера, то ли на учителя.

И женщина лет тридцати — тридцати пяти, а может, и сорока… Никак не понять, сколько же ей лет на самом-то деле. С модной стрижкой «боб- каре», острыми — тронь, уколешься — слегка подвитыми кончиками темных волос и точно выверенной челкой. В строгом жакете и плотно облегающей бедра юбке, в чулках, туфлях-лодочках и с маленькой бисерной сумочкой в руках. Из украшений на женщине был только серебряный медальон в виде колесика с двумя — один внутри другого — ободьями и изломанными зигзагом-молнией двенадцатью спицами. Медальон висел на тонкой серебряной цепочке, которая заканчивалась маленьким замочком на красивой шее.

Мужчина первым вышел из вагона, надел шляпу и подал руку женщине. Та спустилась следом, взяла мужчину под руку, и они пошли в сторону ресторана.

— Это кто ж такие будут? — толкнула торговка пирожками Антонина Семеновна свою подругу Никитичну, которая продавала маринованные грибки.

— Что-то не признаю, — ответила Никитична растерянно. — Никак не признаю?

— Вот незадача, — пожала плечами Надька, которая продавала пассажирам семечки. — А говорила, что всех знаменитостей в лицо знаешь. Ой, гляньте- ка, бабу-то вроде как качнуло… Да она, кажись, поддатая…

— Дура ты, Надька, — презрительно взглянула на нее Антонина Семеновна. — По всему видно, что люди порядочные.

— Так у меня чуялка-то о-го-го! И глаз наметанный. Я же сразу душок уловила…

— Они муж с женой, — наконец обрела дар речи Никитична. — Он — известный изобретатель. Изобрел луч, который вражьи самолеты сбивает. Только это пока секрет и военная тайна. А она — докторша знаменитая, — врала и не краснела торговка. — Она самому Папанину новое сердце вставила, когда он свое на полюсе отморозил. Ей товарищ Калинин орден за это вручил, а сам товарищ Сталин руку жал. Я в кинохронике видала, — уверенно уперла руку в бок торговка.

— А зовут как? — пристала неугомонная Надька.

— А вот как зовут, из головы вылетело. Не припомню, — вздохнула Никитична.

Она поддержала свое реноме всезнайки и была очень довольна.

Но Никитична не знала, как не знали привокзальные торговцы, как не знали пассажиры, гуляющие по перрону, делающие покупки, ждущие отправления поезда в зале ожидания, отдыхающие в комнате отдыха и сидящие за столиками ресторана, что в трех сотнях километров от Бологого из небольшой сторожки на маленьком полустанке вышел путевой обходчик.

Его звали Алексеем Михайловичем. Был он немолод, но вполне здоров, крепок и бодр. Чего желал и всем своим близким и родным, и всем хорошим людям, живущим на земле.

Алексей Михайлович чиркнул спичкой и подпалил фитиль керосинового вагонного углового фонаря, которым было удобно освещать пути при обходе. Обходчик отрегулировал огонь, захлопнул боковую крышку с круглым окошком-линзой и надписью «Ново-Сергиевский завод» и громко свистнул.

— Ты где там блудишь-то? — строго спросил обходчик большого лохматого пса, который выбрался на зов из ближних кустов.

Пес завилял пушистым хвостом и, точно и впрямь чем-то провинился, опустив голову, подошел к Алексею Михайловичу.

— Ну вот, — вздохнул обходчик. — Опять репьев нацеплял. Погоди, не егози.

Алексей Михайлович разобрал собачьи космы, выдрал колючки вместе с клочками шерсти, вытянул и отбросил подальше пару репьев.

Пес ткнулся носом в руку обходчика, тот улыбнулся, достал из кармана кусочек подсушенного хлебушка и протянул другу.

— Эх, балбес ты у меня. Чего с тебя взять?

Пес понюхал лакомство и отвернулся.

— Ну мяса для тебя у меня нету, — обиделся Алексей Михайлович. — Губа толста, так и кишка пуста. Ты у меня еще попросишь.

Он положил хлеб обратно в карман, в одну руку взял фонарь, в другую — молоток на длинной ручке.

— Пошли, что ли, — сказал собаке. — А то скоро уж «Красная Стрела» пролетит, а мы с тобой тут рассиживаемся.

И пошел по путям, освещая себе дорогу фонарем и постукивая молоточком по рельсам.

Тюк-тюк. Тюк-тюк. Тюк-тюк.

А пес побежал за ним.

Они уже немало прошли, обходчик даже немного устал. Звезды померкли, и только Венера еще ярко светила на небосклоне, но Алексей Михайлович ее не видел, она как раз была за его спиной. Небо просветлело. Еще немного подождать и можно будет фонарь гасить.

Тюк-тюк. Тюк-тюк, — шли на запад обходчик и его собака.

И вдруг пес остановился, насторожился, и шерсть на холке встала дыбом, а косматый хвост взлетел высоко вверх и завернулся кренделем.

— Ты чего? — спросил собаку Алексей Михайлович.

А пес зарычал и потянулся вперед.

Обходчик посветил фонарем.

— Ох ты! — Алексей Михайлович заметил вдалеке на полотне какой-то странный бугор. — Это что такое?

Они подошли ближе, и пес не выдержал, сорвался с места и рванул.

— Стой! — крикнул обходчик. — Я кому говорю!

Но собака, словно не слышала хозяина. Она подлетела к бугру и принялась его громко облаивать. Обходчик подошел еще ближе и вдруг увидел, как бугор начинает расти. Алексея Михайловича даже оторопь взяла. Но потом он пригляделся и понял, что это никакой не бугор, а человек в широком брезентовом плаще с капюшоном, как у постовых милиционеров, только сером. Отчего с насыпью сливается, и сразу не угадаешь, это плащ или правда бугор из гравия и щебенки.

— Эй! — окликнул человека обходчик. — Эй!

— Псину убери, — повернулся человек к обходчику, но тот так и не смог разглядеть лица. Капюшон слишком низко надвинут, вот и не видно.

— Иди сюда! — крикнул обходчик псу, и тот наконец-то услышал, подбежал, пристроился у ноги Алексея Михайловича.

Шерсть на холке у собаки все так же топорщилась, и взгляд ее был настороженным.

— Ты кто таков? — строго спросил обходчик незнакомца.

— По грибы я… Да вот… заблудился… — сказал человек.

— Грибник значит? — обходчик взглянул на собаку и дал команду — Рядом!

— Ага, — продолжал незнакомец. — Грибник. Заплутал. Хорошо хоть на чугунку вышел. Только в какую сторону идти, не знаю. Думал — обходчика дождусь, он и подскажет.

— Спокойно, — огладил Алексей Михайлович собаку и посмотрел на незнакомца: — Считай, дождался. Я обходчик.

— Так город-то где? Там? — ткнул незнакомец в розовеющее небо за спиной Алексея Михайловича. — Или там? — махнул он рукой себе за спину.

— Там Ленинград, — обходчик подошел совсем близко.

Он осветил незнакомца лучом фонаря, увидел на земле лукошко, прикрытое темной тряпицей, и заметил большую лунку, вырытую под самым стыком рельсов. Еще раз оглядел незнакомца, но тот отвернулся от яркого света и Алесей Михайлович снова не сумел увидеть его лица.

— Так какие же грибы в июне? Да и сушь стоит, ни одного дож…

Незнакомец вдруг развернулся, сделал шаг навстречу обходчику, левой рукой зацепил его за шею и потянул, правая выскользнула из-за полы, в ней был зажат нож. Человек в плаще рванул обходчика на себя и ловко насадил его на клинок.

Алексей Михайлович удивленно посмотрел на убийцу и только теперь увидел его глаза. Они были равнодушными, точно тот только что не человека убил, а клопа придавил ненароком.

Обходчик всхрапнул и попытался вырваться.

А незнакомец совершенно спокойно, словно продолжался обычный разговор, и ему, наконец, представилась возможность вставить слово, сказал:

— Вот и я говорю, откуда в июне грибы? Надо было сказать, что пришел по ягоды.

И Алексей Михайлович осел, словно мешок, упал на колени и из последних сил выдохнул прямо в ухо собаке:

— Взять!

И пес пошел в атаку, а человек отвел для удара правую рук с ножом чуть в сторону и назад, а левую сунул прямо в оскаленную пасть собаки.

Конец первой книги.

Примечания

1

Во время Первой мировой войны в армейских госпиталях красными нитками обозначались места ампутации раненых конечностей.

2

Вы меня разочаровали

3

Окончание поговорки «Дуракам закон не писан…»

4

ВЧК находилась по адресу: ул. Гороховая, д. 2

5

Отличительный офицерский знак за ранение на Первой мировой войне

6

Солдатский знак ранения

7

Урицкий был противником массового террора и расстрелов. В бытность его председателем ПетроЧК расстрелов не было. Однако он вел жестокую борьбу с коррупцией в органах и требовал расстреливать на месте бандитов, выдающих себя за чекистов. По иронии судьбы его смерть стала толчком к развязыванию «красного террора». В первый же день объявленного террора только в Питере было расстреляно девятьсот человек.

8

Пройдоха и неудачник.

9

Так в ЧК называли для краткости экспроприацию.

10

В китайской народной медицине настоем и сухим экстрактом прострела раскрытого (сон-травы) лечат амебную и бактериальную дизентерию

11

Во Владивостоке на ул. Алеутской, 44, располагалось здание Приморского управления ОГПУ, позже НКВД

12

Контрразведка НКВД

13

В то время этот пост уже занимал Берия

Content

Неизвестная
Книга первая
Олег Гончаров

глава 1

глава 2

глава 3

глава 4

глава 5

глава 6

глава 7

глава 8

глава 9

глава 10

глава 11

глава 12

Post Scriptum

1