Эмерсон Ру

Хэмбли Барбара

Красавица и чудовище

Ру Эмерсон, Барбара Хэмбли

Красавица и чудовище

Маски. Песнь орфея

Посвящается матери, дату и особенно линусу

К читателю

Как известно, написанное слово и экранное изображение представляют собой два совершенно различных вида искусства, и законы, по которым создастся одно из них, часто неприменимы к другому. Это вечная ловушка для писателя, которому было бы смешно желать обратного.

При пересказе трех сюжетов, которые я решила представить в этой книге, я руководствовалась своим собственным суждением о том, как это должно быть сделано. Я знаю, что найдутся люди, которые не одобрят сделанный мной выбор. В ряде случаев такие изменения были минимальными — некоторые эпизоды опущены или собраны воедино либо постоянные персонажи появляются в тех эпизодах, где они и должны были бы быть, если бы актер смог своевременно сняться в данной сцене. Я решилась также довольно значительно сдвинуть хронологические рамки и в связи с этим сначала тщательно проверила всю последовательность действия. Я сделала это в надежде на то, что рассказанная мною история будет лучше смотреться в виде книги, чем если бы она была просто подстрочником трех эпизодов, а также на то, что я смогу гораздо яснее раскрыть тему, общую для всех трех историй, если они будут собраны под одной обложкой.

Я должна извиниться перед теми, кто предпочел бы простой подстрочник, и могу сказать в свое оправдание лишь то, что у меня были причины для такого решения. Я лишь надеюсь, что даже те, кто и не согласится с ним, тем не менее, испытают наслаждение от этих историй, изложенных как одно целое.

Ру Эмерсон

Маски

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Много лет прожив в Лондоне, она забыла, что в это время года с наступлением темноты в Нью-Йорке становится довольно прохладно. После душного театра, трудного, многочасового выступления в «Лебедином озере» перед переполненным залом и уютной натопленной артистической уборной, с щедрым ароматом роз и гвоздик, ночной воздух ударил ей в лицо ледяным холодом. Лиза Кэмпбелл подняла воротник своего темного зимнего пальто, оставив Наверху черные блестящие волосы, уютно закуталась в красный шарф и остановилась, чтобы изучить открывающийся перед ней проход. Это Манхэттен-Линкольн-Центр, а не Бронкс, решительно напомнила она себе. Однако после стольких лет это была незнакомая территория, которая, следовательно, представляла собой угрозу. При серебристом свете уличных фонарей узкий проход от двери театра до переулка отдавал жутковатым, мертвенно-синим цветом. Свет отражался от окон домов, стоящих вдоль прохода, от рифленого металла и от мокрого тротуара. Улица была совсем рядом, всего в нескольких шагах, надо лишь одолеть полдюжины бетонных ступенек. Но ее не было видно с того места, где она стояла.

Повсюду были кучи вещей, оставшихся от прежних балетов и постановок. Они были сложены вдоль стен справа и слева от нее. Прекрасное убежище для крупных и мелких охотников за чужим добром, наводнивших город, подумалось ей. Но не они сейчас были ее заботой. Ей предстояло улизнуть от более искусного охотника, чем любой из тех, кого мог предложить Нью-Йорк.

Лиза прислонилась к тяжелой металлической двери и поначалу позволила себе лишь повращать глазами из стороны в сторону и разобраться в том, что находилось в непосредственной близости от нее. Никого и ничего возле двери, никаких звуков, свидетельствующих о том, что ее преследовали, с другой ее стороны. В данный момент этого было достаточно. Никто не должен знать. Особенно Коллин Хеммингс.

Воздух был настолько холодный, что она едва могла дышать, но все же чище, чем тот, который она вдыхала час назад. Вспомнив об этом, она испытала одновременно радость и горечь: вереница поклонников, пробравшихся за кулисы, чтобы, краснея и заикаясь от волнения, похвалить ее исполнение и сам балет, со знанием дела поговорить о «Лебедином озере» и выделить ее из числа балерин, танцевавших Белого и Черного Лебедя. Это всегда было приятно, как и аплодисменты, — и для этого она жила. Но многие пришли, чтобы напомнить ей, как много лет прошло с тех пор, как она была в Нью-Йорке в последний раз, и с тех пор, как они видели ее дебют — Синюю птицу в «Спящей красавице», как будто ей нужно было напоминать о том, как давно она стала танцевать соло и как много лет осталось позади! И все это время Коллин Хеммингс, посланный ее мужем телохранитель с холодными глазами, маячил в дверях с притворной непринужденностью, которая никого не могла обмануть. Его ледяные голубые глаза следили за всеми. Он с подозрением вслушивался в каждое сказанной ей слово и каждое ее слово, чтобы доложить обо всем Алэну, как он делал каждый вечер.

Коллин был ей не нужен. Она едва ли могла бы находиться с ним в одном городе, не говоря уж о театре или гостинице. У нее мурашки бегали по телу, когда он был с ней в одной комнате. Но Алэн не способен был это понять и упорно настаивал «Чтобы защитить тебя, ангел мой». И он добился, чтобы она отправилась на гастроли в США с Коллином либо вообще не поехала — и никаких танцев!

Хватит! — приказала она себе. Думай об аплодисментах, о балете — приказала она себе. О музыке, которая по-прежнему могла захватить ее своей неожиданностью и заставить плакать, о прекрасной возможности танцевать в достойной ее труппе и выступать в главных ролях в больших городах и прославленных театрах, о возможности возвратиться в Нью-Йорк. О завтрашней «Жизели» — ах, какая роль! — или лучше о заключительном спектакле «Ромео и Джульетта». Подумать о сцене на балконе. Ее юная влюбленная Джульетта всегда вызывала у зрителей слезы. Они принимали ее в этой роли, не замечая ее возраста и видя в ней Артистку, каковой она и была в действительности. Как и Фонтейн, которая танцевала Джульетту, когда ей было за пятьдесят. Они увидят…

Думать о том, что будет через час, в полночь, когда она сможет рассказать о своих неприятностях единственному в мире человеку, с которым она могла говорить. Однако надо спешить, прежде чем Коллин обнаружит ее исчезновение в гримерной и узнает, куда она ушла. Прежде, чем он поймает ее с уличающим конвертом.

Еще когда она направлялась в театр, прошел небольшой дождь, и вся мостовая блестела. Миниатюрные клочья тумана, висящего над лужами, вихрились и кружились, когда она спускалась вниз по лестнице, торопясь выйти на улицу Хотя дорога была неровная и коварная, она молча двигалась легкой походкой балерины. Высокие каблуки ее сапожек едва касались асфальта, а узкое пальто из твида отнюдь не сковывало движение ее длинных ног.

Недалеко от подножия лестницы она нашла то, что хотела: над металлической решеткой одного из бесчисленных городских туннелей поднимался пар. Она встала на колени, вытащила из внутреннего кармана пальто конверт и вдруг услышала отдаленный шум машин. Машин? Или же кто-то отбивал по трубе послание?..

Конечно, это было глупо. Подобные звуки не могли доноситься так близко от поверхности. Никто туда не заходил, разве что работники городских служб, и звуки эти могли вызвать нездоровый интерес. Кроме того, шум поездов и приводящих их в движение моторов наверняка заглушил бы глухие звуки, производимые металлом по трубе. Однако найдется же кто-нибудь в этом туннеле, кто обнаружит и доставит ее записку. Она не смела думать ни о каком другом варианте. На конверте более четким почерком, чем ее обычные каракули, было написано только одно имя — Винсент. Через час она увидит Винсента…

Когда она склонилась над решеткой, ноздри ее ощутили воздушную тягу снизу. Ее обволокли запахи во всевозможных комбинациях — тепло, машинное масло, выхлопные газы, — то непередаваемое сочетание ароматов, означающих для нее дом. Дом. Мучивший ее долгое время мышечный спазм за грудиной вдруг отпустил ее, и ей захотелось смеяться, или плакать, или сразу все вместе. Она потрясенно улыбалась. Перевернув конверт, она поцеловала печать, прежде чем пропустить его через металлические стержни решетки.

Она все улыбалась, пробежав вверх по лестнице к проходу, а затем в театр и в свою гримерную. Один час. Время, достаточное для возвращения в «Плазу» в номер Алэна и улизнуть оттуда в парк. Она высвободила волосы из-под поднятого воротника; шаг ее стал легче и быстрее. Столько лет прошло с тех пор, как я покинула туннели, подумала она. Я очень изменилась, выполнила то, что обещала. Я стала личностью — значительной личностью. Он будет гордиться мной, и все будут. Ночной воздух бодрил и возрождал ее к жизни.

Она повернулась, чтобы взглянуть на свою легкую, аккуратную тень на стене, и почти налетела на Коллина, молчаливо и неподвижно стоявшего посреди коридора. На какое-то мучительное мгновение сердце ее остановилось, а затем бешено заколотилось. Она вдруг вся похолодела. Как долго он тут стоял? Видел ли он, как она склонилась над решеткой, видел ли?..

Она подняла глаза на его холодное, бесстрастное, бледное лицо и ничего там не прочла. Но и на ее лице нельзя было прочесть, какую непередаваемую ненависть она испытывала к нему и какой страх постоянно охватывал ее в его присутствии. Светлые волосы, голубые глаза, широкие плечи под элегантным темным пиджаком. Он мог бы быть красивым. Но была какая-то аура вокруг него, напоминавшая ей о наемниках и террористах из ночных новостей и о фашистах из старых черно-белых фильмов, которые так нравились Алэну. И у него были самые холодные глаза, которые Лиза когда-либо видела. Холоднее даже, чем стали у Алэна в последние годы, когда она обнаружила, что стала для него не столько женой, не столько объектом любви и желания, сколько одним из его приобретений. Чем-то, что нужно крепко держать, охранять и постоянно контролировать. Уже до этого открытия…

Но нет, она не будет думать об Алэне!

На помощь ей автоматически пришли годы сокрытия своего настоящего «я» от Алэна и людей, подобных Коллину. Она издала удивленный короткий возглас, но ухитрилась каким-то образом не отпрянуть от него. Она даже исторгла из себя короткий беззаботный смешок, который прозвучал вполне естественно, и встретилась с ним взглядом.

— Волшебная ночь, правда, Коллин? — спросила она, задержав дыхание.

Он, конечно, не понял. Лицо его оставалось бесстрастным.

Полное отсутствие воображения! — раздраженно подумала она.

— А может, просто холодно, — продолжала она, и в голосе ее послышалась досада.

Брови его сошлись на переносице, а глаза сузились и подозрительно уставились на нее. О, как она ненавидела этот взгляд! Она взяла его за воротник, почувствовав хотя бы какое-то удовлетворение от того, что он удивленно отпрянул от ее прикосновения, и соединила концы воротника на его груди.

— Вам следует застегнуться, — ласково пробормотала она и обошла его.

Походка ее была уже не столь энергичной, но спину она держала прямо, плечи расправила, и от ее шагов полы пальто обвивались вокруг сапог.

— Пусть он ничего не увидит, — прошептала она. Знал ли он о том, что она сделала, или нет, он ее подозревал — всегда. Так же, как и Алэн. Убежать невозможно. Во всяком случае, не сегодня, Коллин теперь не спустит с нее глаз, и ей не удастся отделаться от него сегодня вечером. Ее охватило отчаяние. «О, Винсент»… Что он подумает?

Возможно, он и не увидит ее записки. А если получит, то не придет. Почему он, собственно, должен приходить?

Всю дорогу до двери на сцену она чувствовала на себе тяжелый, недоверчивый взгляд Коллина.

* * *

Четырехугольный конверт лежал в тени возле изгиба рельсов. Следовавший в северном направлении поезд отбросил его в сторону. Когда прошел последний вагон, конверт медленно скользил вдоль бетонной стены.

Из тени по ту сторону путей возник парнишка — либо низкорослый мальчонка лет десяти, либо высокий, но худой восьмилетка. Он стал на корточки и посмотрел на квадрат плотно пригнанных металлических решеток Наверху. Опять городские бросают мусор, подумал он с раздражением, забывая, что всего год назад он, Джулиан, тоже был одним из городских Сверху. Он задумчиво воззрился на лежащий там предмет, наклонив в сторону голову на слишком длинной и худой шее. Он тряхнул своими короткими, темными, курчавыми волосами, потирая гладкий подбородок непроизвольно скопированным с кого-то жестом. Наконец он встал на ноги и перепрыгнул через рельсы, чтобы взять конверт и отнести его туда, где был свет.

— Винсент, — прошептал он.

Джулиан нахмурился. Бумага была хорошей, дорогой, не от какого-то там Вулверта. Осторожно понюхав ее, он ощутил слабый запах цветов. И все-таки кто, кроме Катрин, знал о Винсенте там, Наверху?

Он еще какое-то время разглядывал конверт, потом, покачав головой, засунул его за пояс своей плотной рубашки. Еще один поезд — своими босыми ногами он почувствовал, как вибрирует земля. Не следует здесь оставаться. Отец предупреждал, что его не должны видеть. И не его это дело, откуда пришло это письмо. Его дело — доставить его куда следует.

Несколькими ступенями ниже у выступа была дверь в машинное отделение. Он толкнул ее и тут же закрыл за собой — как раз когда на рельсы упал свет из дальнего туннеля и грохот стал оглушающим. В маленьком машинном отделении было темно, горела только оранжевая лампочка. Сразу за ней стоял металлический шкаф, где держали провода и инструменты. Джулиан встал на четвереньки, сдвинул шкаф в сторону, так чтобы можно было проникнуть за него, потянул на себя ручку, чтобы поставить шкаф на место и скрыть от глаз потайной вход.

Здесь уже был другой мир: по обеим сторонам простирался тускло освещенный аварийными лампами туннель. Он свернул налево и побежал. Хотя рабочие обычно появлялись здесь ночью только в экстренных случаях, все равно негоже находиться так близко к поверхности, будь то даже не отмеченный на карте туннель, вроде этого.

Ребята рассказывали страшные истории о тех, кого здесь поймали и отправили Наверх. И ему как-то не хотелось узнать, правда это или нет.

Туннель закончился ведущей вниз, в темноту, бетонной трубой и ветхой, зелено-коричневой от старости лестницей, сделанной из прочного тюбингового металла. Перепрыгивая через две ступеньки, Джулиан очутился на крошечной, покрытой грязью площадке и нырнул в низкий, разбитый выступ в трубе. Здесь уже был свет — фонари и светильники со свечами. В верхней части стены по правую руку пролегали трубы — штук десять разного диаметра. Приблизительно через каждые десять футов они были стянуты широкой металлической лентой. С некоторых стекали мелкие капельки жидкости. Здесь ощущался какой-то специфический запах — смесь грязи, нечистот, запах керосина, соединенный со свечным воском, отдаленный запах горящих поленьев и еще чего-то, похожего на кулинарно обработанные яблоки. Джулиан вскочил от того, — что труба над его головой зазвенела на тонкой ноте. Короткое молчание — и затем все повторилось где-то подальше. Перекличка. Он знал несколько способов передачи основных посланий, хотя и не выучил еще все фразы. Он ничего не понял из того что услышал.

Он пошел по левому рукаву до площадки, где пролегали бетонные трубы диаметром в семь футов и более. Они расходились в разных направлениях. Он снова пошел налево, потом направо и направо, затем налево и спустился по другой лестнице, на этот раз короткой, перепрыгнув через глубокий поток в цементном ложе. Теперь недалеко.

Через два уровня он вышел на место, где жили все обитатели Подземелья — такие же, как он, ребята, которые никому не нужны и у которых не было возможности вырасти целыми и невредимыми там, Наверху. Здесь жили и взрослые, у которых было не меньше причин отвергнуть так называемую цивилизацию Нью-Йорка, такие как Отец. Проходя мимо комнаты Отца, Джулиан замедлил шаг, остановился и повернул назад. На его юном лбу появилась морщинка. Люди, подобные Отцу, основали этот приют Отец как-то назвал его вторым шансом. Джулиану это понравилось.

И люди, подобные Винсенту, внешне настолько отличавшиеся от других людей, что Наверху у них не было бы никакого шанса выжить. Джулиан посмотрел через плечо туда, куда он направлялся. Комната Винсента была уже недалеко. Джулиан познакомился с Винсентом всего несколько месяцев назад, несмотря на то что был в Подземелье почти год, и все еще немного стеснялся его. Иметь такое лицо, такие руки — и быть таким добрым. Джулиан встречал добрых людей. Такой человек, как Винсент, с таким лицом, с такими руками и такой сильный, вполне мог сделать больно человеку, которого он любил, — своими необычайно сильными руками и длинными, смертоносными зубами, которые он редко обнажал при улыбке. Один взгляд на это лицо мог отпугнуть любого. А Винсент выбрал понимание, нежность и любовь — и это ставило Джулиана в тупик.

Может, лучше отнести письмо Отцу, а тот передаст его Винсенту. Он кивнул, и лицо его прояснилось. Так он и сделает.

Отец нашел-таки обещанную ему книгу стихов немецких поэтов начала двадцатого века. Прекрасный золотого тиснения кожаный фолиант. Винсент поднял взор на стоявшую возле него свечу и увидел, что она сгорела почти на дюйм с тех пор, как он сел читать. Он прижал плечи к спинке стула.

За моим порогом целый мир,

Густо-синий воздух — смесь кобальта и дыма,

И он притягивает меня —

Моя устаревшая душа пробуждается —

И я вступаю, с обновленным сердцем, в его тень.

Я позволяю темному теплу обволакивать меня, наполнить меня собой.

Я приветствую ночь, и она зовет меня домой.

Он вздохнул и продолжал сидеть, держа на коленях раскрытую книгу и устремив невидящий взор своих глубоко посаженных голубых глаз в дальнюю стену. Свечи отбрасывали от них на щеки глубокие тени, окрашивая его гриву в красновато-золотистый цвет.

— Я приветствую ночь, — прошептал он и почувствовал внутреннее удовлетворение, которое испытывал всякий раз, когда чьи-то слова затрагивали глубокие струны его души и находили там подтверждение.

Он очнулся, услышав шаги у своей двери. Едва он успел положить все еще раскрытую книгу на стол, как вошел Отец.

— A-а, вот ты где, Винсент.

Винсент взглянул на него, сдвинув брови: что-то случилось. Лицо Отца было напряженным, а взор — обеспокоенным. Его короткие с проседью волосы выглядели так, как будто он только что провел по ним руками. Плащ его был надет как-то криво, будто он накинул его, не заботясь о том, как он будет сидеть на нем.

— Что случилось, Отец?

Если это Катрин — но нет, у нее все в порядке, он знал это. Авария? На дальней восточной стороне обрушился один из проходов на большой глубине, но, как сообщили, дыра была заделана. На днях доложили, что возникли проблемы с одним из тайных ходов к северу от парка. Неужели его обнаружили эти маленькие бандиты с улицы?

— Тебе письмо. Оттуда.

Винсент посмотрел на него. Отец достал из шерстяной фуфайки запечатанный слегка потрепанный конверт и протянул его Винсенту так, как будто он мог пройти сквозь его пальцы. Винсент в изумлении уставился на него, потом, взглянув на Отца, взял его и перевернул на лицевую сторону. Его имя… он узнал этот почерк.

Узнал и Отец.

Что-то зашевелилось в его подсознании, возможно, еле ощутимые отзвуки давнего, прочно забытого страха. У него вдруг пересохло в горле. Он поспешно сломал печать и вытащил единственный листок бристольской почтовой бумаги. Наверху готическим шрифтом выгравировано ее имя — Лиза Кэмпбелл. А под ним — ее быстрым, размашистым почерком: «Приходи в полночь. На наше место. Лиза».

— Лиза, — сказал он.

Это имя имело инородный привкус во рту. Он чувствовал на себе устремленный на него взор Отца, чувствовал его напряжение и неуверенность. Возможно, у Отца были основания для опасений. То было — было — плохое, тяжелое время. Винсент отстранился от него много лет назад. Он долгое время не вспоминал о Лизе. Но сейчас он четко видел, каким он был тогда: молодой и высокий, слишком высокий для своего веса. Он снова ощутил всепожирающую печаль, словно металлическая балка стиснувшую его грудь, чувство вины, грозившее поглотить юношу, который до того момента представлял любовь как нечто хрупкое и прекрасное.

Сквозь годы в его голове эхом отозвался его собственный надтреснутый голос, взвившийся до верхнего регистра и дрожащий от невыплаканных слез, оставивших соленый привкус в горле.

— Я должен ее видеть, Отец. Пожалуйста, позволь мне. Ну пожалуйста!

И тихий ответ Отца:

— Она ушла. Ушла Наверх.

Было ужасно больно. И теперь еще больно. Оглядываясь назад, он понимал, что и Отцу, по всей вероятности, было не менее больно.

— Это из-за меня. — Слова эти почти беззвучно прошли сквозь его сведенное судорогой горло. Он почувствовал тепло руки Отца на своем плече, затем обеих на плечах. Но впервые Винсенту не принесло облегчения ни это объятье, ни его слова.

— Ты не сделал ничего плохого, Винсент, — наконец убежденно произнес он — человек, вдруг подумал Винсент, старающийся убедить себя в том, что оба они ничего плохого не сделали.

Но если я ничего плохого не сделал, горестно размышлял Винсент, снова вернувшись в настоящее и глядя на дорогую бумагу на которой было написано Лизино письмо, то кто виноват? И вообще — что произошло? Ответа не было.

Лиза… Что-то было не так, он чувствовал это. Лиза в нем нуждалась. Он взглянул на Отца и увидел, что тот еще более обеспокоен.

— Я должен пойти, — просто сказал он.

Отец почти ожидал этого. Он лишь склонил голову и вышел. Винсент тщательно сложил записку и вложил ее в конверт, который он положил на стол и прикрыл томиком стихов Рильке.

— Я верю в ночь, — прошептал он. Однако его последнее воспоминание о Лизе было в ореоле света.

До места, которое Лиза назвала «нашим», было недалеко: от его комнаты меньше мили по хорошо знакомым туннелям. Узкий круглый колодец с железной лестницей был сразу за первой аркой. Он бросил на него взгляд и отвернулся.

Сколько лет тому назад это было? Сейчас казалось, что прошла целая вечность. Но он хорошо помнил долгий подъем по этой лестнице. Лиза была впереди. Он едва ли заметил, сколько они прошли. Ее маленькие ножки были вровень с его грудью, длинные развевающиеся юбки обвивались вокруг ее щиколоток и слегка задевали его горло и щеки. А тьма и все вокруг них было заполнено увертюрой к «Лебединому озеру» Чайковского. Сейчас Наверху было тихо: слишком поздно для балета, или оперы, или что там играли сегодня вечером.

Он проследовал ко второй арке, где она скоро появится, только с другой стороны. Вернется во второй раз.

Прошло так много времени, так много лет. Пощадили ли ее годы? Что он почувствует, увидев ее?

Он ходил взад-вперед уже несколько часов. Было далеко за полночь. А она все не появлялась. Он направился к туннелю, который приведет его в его комнату к томику стихов. Однако после некоторого колебания вернулся назад. Она еще могла прийти. В записке было что-то тревожащее. Он подождет…

Прошел час, затем другой. Он перестал ходить взад-вперед и уставился невидящим взглядом на лестницу и сцену там, Наверху. Видимо, она все-таки не придет. Наверное, беспокойство его ни на чем не основано — это все эмоции. Возможно, увидеться с ним было ее прихотью, о которой она забыла, или же Лиза променяла их встречу на что-то более важное. А может, она задержалась по не зависящим от нее обстоятельствам. Это мучило его. Он на мгновение закрыл глаза и сделал пару быстрых вдохов, чтобы прояснились мысли. Переживания и беспокойство, помноженные на застарелую боль, не принесут ему никакой пользы и не помогут Лизе. Тут могло помочь только одно. Только один человек — Катрин. Ее имя прозвенело внутри него, смягчая черты лица, согревая кровь и сразу успокаивая его. Он попросит Катрин помочь ему.

Когда он, несколько запыхавшись, добрался до ее дома, внутри было темно. Но она, вероятно, не успела еще крепко заснуть, потому что он почти сразу услышал ее голос, тихонько постучав в застекленную створчатую дверь, ведущую из крохотной комнаты на небольшую веранду.

— Винсент?

— Катрин, это я!

— Я сейчас.

Он повернулся, посмотрел вниз на парк и мириады огней Манхэттена. И тут появилась она в теплом халате, уютно облегающем ее тело. Ее обычно гладкие темно-русые волосы были взъерошены, а глаза затуманены сном. Он смотрел на нее, и она улыбнулась в ответ, как бы разделяя его спокойную радость. Она молча выслушала его рассказ о Лизиной записке и его ожидании.

Катрин прогнала со своего лица последние остатки сна, откинула назад свои роскошные волосы и задумалась. Лиза Кэмпбелл — она соединила названное им имя с его обладательницей и удивленно посмотрела на него.

— Она из туннелей?

Винсент тотчас же кивнул головой.

— Ты знаешь ее — знал ее?

Опять кивок. Она молча стояла некоторое время.

— Тебя это взволновало, — мягко заметила она. — Почему?

Слегка пожав плечами, он отвернулся и устремил взор поверх парка.

— Это было… послание в ночи, очень короткое, но я… когда я увидел его, я почувствовал, что ее заставила написать мне острая необходимость. Острая нужда.

Лоб Катрин пересекла маленькая морщинка. Она знала, что Винсент тонко чувствует такие вещи. Это было еще одной гранью его отличия от других.

— Но она ведь не пришла.

Он покачал головой:

— Да. И я как бы представил все это. Представил, что она снова здесь, — сказал он еле слышно.

Его отчаяние было почти осязаемым. Ей было больно видеть его таким расстроенным. Но она постаралась избавиться от этого ощущения, чтобы найти какое-то практическое решение ближайшей задачи — найти Лизу Кэмпбелл.

— Сейчас здесь на гастролях одна балетная труппа. Может, она с ними.

Он повернулся и посмотрел на нее, и она мягко заметила:

— У тебя, должно быть, с ней связаны большие воспоминания.

Он взглянул на нее и сразу же отвел взгляд. Он глядел поверх линии городских огней, но она знала, что он ничего не видит.

— Она ушла от нас много лет назад, но мы слышали об ее успехах. Нам сообщали наши Помощники.

— Я видела, как она танцует. — Катрин улыбнулась, вспоминая об этом. Золушка — музыка Прокофьева все еще напоминала ей о Лизе Кэмпбелл. — Она танцевала с большим вдохновением.

Это по какой-то непонятной причине усугубило его странное состояние обеспокоенности.

— Да, — пробормотал он.

Взор его остановился на каменном выступе балкона, на дальней улице внизу. Он рассеянно чертил узоры пальцем на покрытом росой маленьком столике.

— Винсент, — прошептала она.

Ни звука. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, никак не связанную с температурой на улице.

— Что с тобой, Винсент?

Должно быть, он почувствовал ее тревогу. Когда он снова посмотрел на Катрин, он уже видел ее. Он проглотил слюну.

— Если ты найдешь ее… Пожалуйста, скажи ей… Скажи ей, что у нее есть дом. И — что я здесь.

Загадки и предчувствия — они тревожили ее, никогда еще она не видела Винсента таким несчастным. Она страшно переживала за него.

— Я скажу ей.

И немедленно напряжение его спало, будто она сняла с него тяжелую ношу. Кто такая эта Лиза и что она значила для Винсента? — с беспокойством спросила она себя. Здесь что-то не так, и, к несчастью, Винсент прячет это «не так» внутри себя.

А может быть, это было связано с Подземельем, и ему не разрешалось говорить об этом?

— Она покинула туннели, чтобы иметь возможность танцевать? — спросила она наконец.

Молчание. В какой-то момент она подумала, что он вообще не ответит. Он снова вернулся к узорам на столе, следя глазами за движениями пальца.

— Нет, она ушла не по этой причине, — сказал он тихим, бесцветным голосом. — Хотя со временем это могло бы быть причиной.

— А почему она ушла?

Винсент поднял голову и посмотрел на нее. В глазах его была глубокая боль, и слова, которые он произнес, звучали как чужие.

— Потому что я люблю ее.

Она озадаченно глядела на него широко раскрытыми глазами. Он тоже глядел на нее минуту или час, затем повернулся и исчез в ночи. Катрин смотрела ему вслед затуманенным, встревоженным взором с болью в сердце отчасти за него, отчасти — совсем неожиданно! — за себя.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Так получилось, что Катрин довольно быстро удалось найти Лизу Кэмпбелл. В «Таймс» было огромное объявление: известная лондонская балетная труппа дает еще четыре представления в Линкольн-Центре. На темном фоне анонса в маленьком белом квадрате, обрамленном причудливыми завитушками в викторианском стиле, красовалась надпись: «Солистка — приглашенная балерина Лиза Кэмпбелл». На той же странице была рецензия, где хвалили вчерашний спектакль «Лебединое озеро» и особенно превосходное исполнение Лизой партий Белого и Черного Лебедя.

Она начала с двух лучших гостиниц, расположенных вблизи Линкольн-Центра, но ни в одной из них не остановилась Лиза Кэмпбелл. Положив трубку, Катрин задумалась. Наконец, покачала головой. Гостиниц было очень много, она могла остановиться у друзей либо под другой фамилией или же просто попросить администрацию никому не говорить о том, что она у них проживает. Ну, что ж, есть другой способ найти Лизу Кэмпбелл, и она с удовольствием пойдет на балет. В последние дни она мало развлекалась, так как у нее было много работы. Однако могут быть сложности с билетами. Она позвонила в кассу. Если она будет одна или согласится сидеть одна, то на вечернее представление осталось целых четыре билета.

Она еще позвонила в несколько мест, прежде чем нашла человека, который бы смог проводить ее за кулисы после спектакля. Это мог бы сделать отец, но его не было в городе: он вел переговоры о заключении контракта от имени своего клиента. В конце концов, ей удалось найти его приятеля, знавшего одного из руководителей Линкольн-Центра. Положив трубку, она бросила взгляд на часы, быстро проглотила остатки холодного кофе, состроила гримасу и собрала бумаги на своем столе. Сейчас слишком многое поставлено на карту, и она — мелкий чиновник, помощник окружного прокурора — не должна опаздывать. Особенно если хочет успеть переодеться. Она затворила дверь своей квартиры, заперла ее и вызвала лифт. Неплохо бы сначала хорошо поесть. Ей это почти не удавалось всю неделю.

Может, стоило подождать до конца недели: она, вообще-то, предпочла бы пойти на «Ромео и Джульетту», да и без того насыщенный день был бы менее напряженным. Но, вспомнив лицо Винсента и его глаза, когда он говорил о Лизе… Нет, подумала Катрин, выйдя на улицу в этот утренний час пик. Она не знала, почему Винсент был так встревожен, но что он был встревожен — это точно. Ладно, она попробует разобраться в этом.

Она все думала о нем, идя на работу и даже оказавшись на короткое время в переполненном лифте, пока он не доставил ее на нужный этаж. А потом уже не было времени ни о чем думать — надо было заниматься делами.

В результате она так толком и не пообедала, просто соорудила себе какой-то бутерброд на кухне, который и проглотила, пока переодевалась, сменив плиссированную шерстяную юбку и кофту на ярко-синее платье и темно-синие туфли на высоких каблуках. У нее уже не оставалось времени уложить волосы, поэтому она просто тщательно расчесала их, и они темно-золотым дождем растекались по ее синему платью. В зале уже начал гаснуть свет, когда она пробралась на свое место. Зал наполнился жизнерадостной музыкой Адана, поднялся занавес, и началась первая сцена «Жизели». Появление Лизы на сцене было встречено бурными аплодисментами, но во время сольных номеров стояла полная тишина. Как она хороша, подумала Катрин, когда Лиза начала танцевать. Но потом эта история так ее захватила, что она забыла о Лизе Кэмпбелл. Она видела только Жизель — крестьянскую девушку, которая любила жизнь и любила танцевать, которую предал принц Альбрехт, и она сошла с ума и умерла. Во втором акте девушки в белых прозрачных одеяниях танцевали при лунном свете; призраки обманутых молодых женщин довели до смерти молодого крестьянского парня. Умер бы и принц Альбрехт, если бы его не спасла Жизель. Благодаря Лизе Кэмпбелл этот излишне драматизированный сюжет приобрел трогательную реальность.

Балет закончился, и Катрин с трудом заставила себя вернуться к действительности. Она стоя вместе со всеми долго аплодировала, вызывая артистов на бесчисленные поклоны. Лиза выходила раз шесть — одна и с партнером, танцевавшим партию принца Альбрехта. Публика бурно приветствовала ее, бросая цветы, конфетти и маленькие букетики.

С трудом пробравшись через переполненный зал и фойе, Катрин наконец-то очутилась у офиса. Приятель приятеля ее отца, поболтав с ней несколько минут, сунул ей в руку свою визитную карточку с ее именем и показал дорогу на сцену.

За кулисами все еще были танцоры: маленькими группками стояли артисты кордебалета. Они приходили в себя после спектакля, сплетничая, перебраниваясь с костюмершей, пытаясь увернуться от рабочих сцены, которые убирали декорации последнего акта и готовили сцену к завтрашнему спектаклю, с тем чтобы пораньше уйти домой. Пытаясь сориентироваться, Катрин остановилась и несколько минут наблюдала за ними. В конце концов она поймала пробегавшую мимо костюмершу. Та выглянула из-под огромной кучи белых прозрачных пачек и блестящих крылышек, которые она держала в руках и которые мешали ей видеть.

— Простите, вы не скажете, где гримерная Лизы Кэмпбелл?

Женщина с трудом освободила руку и, стараясь удержать падающие пачки, показала в сторону сцены.

— Конечно, дорогая, — весело, но не без ехидства сказала она слегка прерывающимся от быстрой ходьбы голосом. — Их апартаменты вон там, у лестницы.

Катрин посмотрела в ту сторону. Да, там, кажется, была какая-то дверь. Она направилась через сцену, улавливая на ходу обрывки фраз, оброненных танцорами и рабочими сцены. Она улыбнулась двум девушкам из кордебалета, кокетничавшим с молодым человеком, который все еще был частично облачен в костюм королевского придворного. Лестница была в конце короткого, темного коридора. После открытой сцены здесь было слишком тепло и душно. Она старалась ступать с большой осторожностью из-за разбросанных повсюду декораций: они свисали со стен и даже валялись на полу.

Дверь была открыта, а сама Лиза сидела за туалетным столиком. Волосы ее все еще были уложены для последнего акта, лицо сильно загримировано, и на расстоянии это выглядело экзотически, но даже слишком резкие контуры глаз и темная губная помада и румяна не могли скрыть прекрасное лицо, чудесные широко поставленные глаза и знаменитую улыбку. Она сменила сценическую одежду на цветастое розовое кимоно и тепло улыбалась седовласому мужчине, который, запинаясь, расхваливал ее на все лады. Катрин встала снаружи, опершись на косяк двери. Запах роз, тубероз и гвоздик был таким же сильным, как в цветочном магазине; из-за цветов было не видно столика у дальней стены.

— Я видел вас здесь во всех спектаклях. — Он был весь красный, и щеки его были почти такого же алого цвета, как и у Лизы.

— Во всех? — переспросила Лиза.

Этот простой вопрос прозвучал с оттенком скрытого кокетства. Сразу потеряв дар речи, он кивнул.

— А что вам понравилось больше всего?

— Разумеется, «Жизель»! — с жаром воскликнул он. — Двадцать третьего декабря тысяча девятьсот семьдесят восьмого года.

Она удивленно подняла брови и, наклонив голову, засмеялась.

— Да уж, я тогда с трудом смогла дотащиться до гримерной.

Она пытается его обольстить, подумала Катрин, и у нее это получается довольно мило. Ее престарелому поклоннику будет чем вспомнить Лизу Кэмпбелл.

— Позвольте мне сказать, миссис Кэмпбелл, что сейчас вы выглядите еще более обворожительно.

— Зовите меня Лизой.

— Лиза.

— Благодарю вас за цветы.

В ее голосе был едва уловимый намек на то, что разговор окончен. Гость понял намек, и, когда Катрин отвернулась, он склонился к руке Лизы, не смея поцеловать ее.

— Благодарю вас, миссис Кэмпбелл.

Увидев стоящую позади него Катрин, он густо покраснел и поспешил к выходу. Лиза повернулась к туалетному столику и стала снимать балетки.

— Мисс Кэмпбелл? Можно войти?

Взглянув через плечо, Лиза увидела еще одного посетителя и улыбнулась.

— Пожалуйста.

Сделав три шага, Катрин остановилась. Теперь, когда она здесь очутилась, она не знала, с чего начать.

— Вы сегодня прекрасно танцевали, — промолвила она наконец.

Лиза склонила голову — жест, как бы означавший благосклонное принятие комплимента и одновременно скромную оценку своей персоны. Здесь не было ни малейшего намека на знаменитое высокомерие Лизы Кэмпбелл. Такой она была давно, во время своих последних выступлений в Нью-Йорке.

— Вы часто ходите на балет? — спросила Лиза, одновременно пытаясь распутать узел на тесемках.

Катрин кивнула головой.

— Так часто, как могу. — Она глубоко вздохнула, чтобы немного успокоить себя. — Вообще-то я пришла по просьбе друга. Нашего общего друга.

Лиза снова взглянула на нее, продолжая заниматься узлом.

— Вот как?

— Это Винсент.

Она произнесла это имя тихо, но оно эхом отозвалось в крохотной, наполненной цветами гримерной.

Лиза устремила взор на маленькое зеркальце у нее на столе. Пальцы ее застыли на балетной тапочке; улыбка исчезла, все ее тело словно окаменело. Она посмотрела на Катрин настороженным взглядом.

— Вы оставили записку, — тихо продолжала Катрин. — Он ждал вас. Он встревожен.

Лиза не двигалась. Катрин смотрела на ее и недоумевала. Лиза явно боялась, но кого? Лиза положила руки на колени, выпрямилась и, отвернувшись от столика, посмотрела Катрин в глаза.

— Кто вы? — спросила она.

Катрин заговорила мягко, успокаивающе, словно Лиза была маленьким испуганным зверьком, готовым убежать при первом резком слове или движении.

— Меня зовут Катрин Чандлер. Я обещала Винсенту найти вас. — Она помолчала. Лиза продолжала глядеть на нее своими большими карими глазами, которые казались еще больше, чем на самом деле, из-за толстого слоя грима и длинных накладных ресниц. — Убедиться, что все в порядке, — неловко закончила она.

Обдумав ее слова, Лиза улыбнулась. Но сейчас ее знаменитая улыбка коснулась лишь ее губ.

— Все в полном порядке, — бодро сказала она.

Это была явная, намеренная ложь, и Катрин даже не нашлась что сказать. Лиза одарила ее одной из своих ничего не значащих ослепительных улыбок, закончила развязывать тесемки и сосредоточенно принялась завязывать длинными лентами свои балетки.

— Вы много значите для Винсента, и он хотел, чтобы я напомнила вам об этом, если вы забыли.

— Вы увидитесь с ним? — спросила она низким, настойчивым голосом.

Катрин кивнула. Но она так и не узнала, что хотела сказать Лиза: глаза ее скользнули мимо Катрин и остановились на открывающейся двери, а пальцы сильно стиснули руку Катрин.

Но прежде чем Катрин смогла сказать, что ей больно, прежде чем она сумела сформулировать вопрос или повернуть голову в ту сторону, в поведении Лизы снова произошла перемена — и в худшую сторону. Опять на ее лице заиграла сияющая, пустая улыбка, руки ее переместились на плечи Катрин, и она слегка сжала их, а голос ее, когда она заговорила, был таким же нежным, бодрым, сердечным и неестественным, как и ее улыбка.

— Спасибо, что зашла ко мне, Катрин. — Взгляд ее переместился к двери, и она продолжала тоном, сильно сдобренным иронией: — Проходи, пожалуйста, Коллин.

Катрин обернулась. Человек, непринужденно стоящий в дверях, был одет в элегантный, сделанный на заказ темный костюм и выдержанный в строгих тонах галстук. Его светлые волосы были хорошо подстрижены. От его лица у нее озноб пошел по коже. Он улыбнулся в ее сторону легким движением бледных, тонких губ, в то время как глаза его были устремлены на Лизу.

— Мистер Таггерт ожидает вашего звонка.

Он говорил с акцентом — кажется, английским, а может быть, австралийским, отчего слова, произносимые им, казались резко-усеченными, но она и не представляла себе, что этот человек может быть дружелюбным.

— Передайте Алэну, что ко мне пришла давняя подруга, — любезно ответила Лиза. — Коллин, это Катрин Чандлер. Мы учились в одной школе, — добавила она, и голос ее вновь стал резким и саркастическим, — А это Коллин Хеммингс, мой бесстрашный, верный страж.

Катрин потребовалось немалое усилие, чтобы встретиться взглядом с его ледяными голубыми глазами и выдавить из себя:

— Здравствуйте.

Она была рада, что не протянула ему руки: он в ответ даже не улыбнулся, а продолжал стоять в дверях со сложенными на груди руками, глядя на нее, словно доберман или питбуль. Недоверчиво и с подозрением…

Лиза отошла, чтобы повесить свои балетки. Вздохнув, она обернулась па ходу.

— Не будьте таким суровым, Коллин! — бросила она раздраженно. — Это вам не идет.

Он никак не отреагировал. Катрин особенно и не удивилась. Неудивительно, что Лиза так напряжена. Этот человек действовал на нее точно так же, а ведь она встретилась с ним всего несколько минут назад. Сузив глаза, он, не мигая, смотрел на Катрин.

— И какая же это была школа? — вдруг спросил он.

— Брукхилл, — тотчас же ответила Лиза, улыбнувшись Катрин, — Ну, конечно же, старый, добрый Брукхилл — школа искусств.

Катрин тоже улыбнулась, в надежде, что Лиза воспримет это как благодарность за то, что выручила ее. Недомолвки и подводные течения в этой маленькой комнате были сильнее, чем неодолимый запах цветов. Она бросила взгляд на Коллина, который по-прежнему открыто и неотступно наблюдал за ней. Наверняка придумывает очередной вопрос. Она вдруг поняла, что не может больше продолжать эту игру и быть свидетелем этой сцены.

— Ну, что ж, — сказала она бодрым голосом. — У тебя, наверное, планы на сегодняшний вечер. Не хочу тебя задерживать. Да и мне пора.

Лиза подошла и взяла ее за плечи. Катрин обняла ее и нежно поцеловала в щеку. Лизины пальцы напряглись, словно мешая ей приникнуть к Катрин, но, оторвавшись от Катрин, она продолжала улыбаться:

— Позвони мне. Давай позавтракаем вместе до моего отъезда.

Катрин согласно кивнула головой:

— Это было бы здорово. Уж тогда бы мы все наверстали.

Лиза наконец отпустила ее. Повернувшись, она встретилась взглядом с Коллином, но теперь в его глазах явно читалось вежливое безразличие.

— Рада была познакомиться с вами, мистер Хеммингс, — сказала Катрин.

Он едва кивнул в ответ и посторонился, чтобы дать ей пройти. Она вышла в коридор и, сделав несколько шагов, остановилась. Она могла поклясться, что чувствовала спиной сверлящий взгляд Коллина. Однако, обернувшись, она увидела, как он уже сокращал расстояние между собой и Лизой Кэмпбелл; затем дверь с шумом захлопнулась за ним. На сцене было очень тихо — так же, как и там, откуда она пришла.

Она посмотрела на закрытую дверь долгим встревоженным взглядом. Все это было так неприятно, совсем не так, как она ожидала. Было что-то ужасное в мире Лизы Кэмпбелл.

На следующий день, наскоро перекусив йогуртом и горсткой крекеров прямо за рабочим столом, она закончила наконец один отчет, который должна была подготовить давным-давно. Обеденный перерыв она провела в библиотеке, считывая с экрана все данные о Лизе Кэмпбелл, содержащиеся на микропленке. Там были статьи из газет и журналов за последние десять с лишним лет: Лиза Кэмпбелл в Белом доме, в Линкольн-Центре, у Дороти Чандлер в Лос-Анджелесе, в Американском театре балета Сан-Франциско… Более ранние рецензии были хорошо иллюстрированы, занимали несколько колонок и щедро сдобрены такими эпитетами, как «великолепная», «воздушная», «обворожительная». Более поздние были значительно меньше и более сдержанны. Говорили о разочаровывающем исполнении, вспоминали, как стремительно она ворвалась в мир танца, и намекали на возможность столь же стремительного падения.

Она уехала из Соединенных Штатов вскоре после своего выступления в Далласе, которое, как обнаружила Катрин, было полным провалом. В течение двух сезонов она выступала с Королевским балетом в качестве приглашенной балерины, и ей в какой-то степени удалось вернуть себе репутацию своеобычной и талантливой балерины, однако танцевала она крайне редко. Потом она выступала во все еще знаменитом, хотя и менее престижном Лондонском балете.

В последней заметке из папки Катрин была фотография Лизы, улыбающейся хорошо одетому человеку. Подпись гласила: Кэмпбелл покидает Лондонский театр балета ради финансиста. Катрин увеличила заметку и прочла ее, а потом стала изучать зернистую фотографию. Алэн Таггерт — слышала ли она это имя раньше? Английский финансист… Это ей ни о чем не говорило. Ведь финансистом мог быть всякий, имеющий в своем распоряжении много денег или товаров. Это было общее определение, которое занимало много места по обеим сторонам закона. Трудно было сказать что-либо определенное по газетной фотографии, но она все-таки разглядела, что лицо его было напряженно-настороженным. Почти как у этого Коллина, подумала она и внутренне содрогнулась. «Представляю себе бабочку Лизу замужем за этим…» Дальше ей не хотелось представлять. Ей пришло в голову, что теперь, но крайней мере, могло быть хоть какое-то объяснение присутствия Коллина. Объяснение довольно-таки неприятное: некоторые мужья считали жен своим приобретением. У богатых это доходило до крайностей, которые только они могли себе позволить. Они окружали своих жен телохранителями, соглядатаями и шпионами из числа слуг.

Бедная Лиз Кэмпбелл.

Она постарается разобраться во всем этом, если, конечно, сможет, до того как поговорит с Винсентом. Он был глубоко встревожен тем, что она рассказала ему накануне ночью, судя по подводным течениям, которые она ощущала в гримерной. Но, с грустью подумала Катрин, выключив аппарат и кладя микрофильм на место, встревожен не только он. Никогда я не видела его столь далеким — не только от меня, от всего. Это так не похоже на Винсента, которого я знаю.

Что же так его расстроило и какова роль Лизы во всем этом? А главное, почему он не хочет мне все рассказать?

В тот вечер (в пятницу) Лиза была чрезвычайно довольна собой и жизнью вообще. Ее Аврора была еще лучше, чем Жизель. Зал был заполнен до отказа, зрители восторженно встречали ее с первого момента появления на сцене. Весь вечер прошел в восхитительном оцепенении, и даже неизбежное присутствие Коллина рядом с ней на устроенной после спектакля вечеринке не смогло омрачить ее настроения.

Один из спонсоров турне, Карлос Пальмиери, пригласил на эту маленькую вечеринку лишь избранных. Теперь в ее честь редко устраивали приемы, и Лиза получила огромное удовольствие, выслушивая комплименты в свой адрес, которые она принимала грациозным кивком головы, обольстительно улыбаясь.

Она наказала Коллину вести себя прилично, и, как ни странно, он ее послушался и не допрашивал ее в присутствии гостей, а также не задавал невежливых вопросов о других, как он сделал в ее гримерной, когда пришла прелестная молодая Чандлер. И он даже не попытался увести ее с вечеринки прежде, чем она выпьет свой первый бокал вина, как он нередко поступал, и не вставал между ней и любым мужчиной, уделявшим ей элементарное внимание. Должно быть, его предупредил Алэн. Должно быть, он наконец-то внял ее просьбе поговорить с Коллином. Разумеется, Пальмиери был очень богат, также как и остальные приглашенные, за исключением танцоров труппы, конечно. Алэн был неизменно вежлив с людьми со средствами.

Для него это был бы случай, когда рука руку моет, мрачно подумала она. Только у Алэна не все чисто с финансами, в отличие от Карлоса Пальмиери и любого другого участника вечеринки. Мысль эта промелькнула в ее голове, исчезнув так же быстро, как и возникла.

Она стала пробираться сквозь толпу, прежде чем Коллин начнет проявлять нетерпение и бросать красноречивый взгляд на часы, поблагодарив Пальмиери и окружавших его людей. Не то чтобы ей хотелось уйти, но таким образом она рассчитывала заслужить благосклонность Коллина, конечно, если она у него была, эта благосклонность.

Она позволила ему накинуть на блестящий белый лиф и оголенные руки шаль с густой бахромой и направилась к выходу. Ее длинная в оборках юбка путалась в ногах, обутых в изящные туфли на высоких каблуках. Коллин ждал по крайней мере с налетом внешней учтивости, в то время как она пробиралась сквозь толпу гостей, и только слегка суженные глаза выдавали его напряженность. Казалось, каждый из гостей хотел еще раз сделать ей комплимент, пожелать спокойной ночи или сказать какое-то напутствие.

Они прошли короткий путь до «Плаза-отель», как обычно, в молчании: Коллин никогда не поддерживал светский разговор и вообще редко говорил с ней — только когда это было крайне необходимо. Было пасмурно и необычно тепло, несмотря не поздний час, теплей, чем в вестибюле гостиницы. Коллин открыл дверь в апартаменты Алэна своим ключом — она так и не смогла убедить Алэна, что не хочет, чтобы у Коллина был второй ключ. Она удивилась, когда он не вошел вместе с нею. Она прошла в большую гостиную, зажигая на ходу свет, налила себе бокал белого вина и, опершись на камин, пригубила.

Она напрягла и расслабила икры, чувствуя движение мускулов, сделала круговое движение плечами. Они не были слишком напряжены, как можно было ожидать. Аврора требовала большей отдачи, особенно если учесть, что она танцевал через день после «Жизели», а до того — в «Лебедином озере». «Но Фонтейн танцевала все эти партии в пятьдесят», — прошептала она и подняла бокал к большому квадратному зеркалу над камином, где отражалась все еще молодая женщина — настолько молодая и красивая, что могла позволить себе безжалостно зачесывать назад волосы, открывая лицо. «В пятьдесят и больше, а мне еще очень далеко до этого». Она улыбнулась своему отражению и дала волю своим мыслям. Это турне вернет ее туда, где ей и надлежит быть — Наверх. Балерина хороша настолько, насколько хороши последние рецензии о ней. Эти гастроли в Линкольн-Центре помогли ей снова быть на коне — единственное, чего она всегда по-настоящему хотела и чем она поступилась ради обеспеченной жизни, выйдя замуж за Алэна.

Но — снова быть окруженной музыкой, когда осветители выхватывают ее из всех других на сцене, танцевать и испытывать радость или отчаяние в зависимости от роли, которую она исполняет, и жить этой ролью! Никто не знал лучше, чем Лиза Кэмпбелл, как много труда, репетиций и тренировок уходило на то, чтобы сделать балет законченным и отшлифованным, каким его видит публика. Но когда она была на сцене, все это не существовало более, была только музыка, свет, сюжет и остальные танцоры, помогающие ей его передать. Порой аплодисменты зрителей во время танца заставали ее врасплох.

А вдруг Коллин обнаружил ее записку Винсенту? Но нет! — остановила она себя. «Не думай о Коллине», — убеждала она себя шепотом. «Жюльетта» — она настолько приучила себя вытеснять ненужные мысли, что без всяких усилий прогнала боль, которую она испытывала, и стала думать о приятном. Она снова погрузилась в свои размышления, как вдруг услышала щелчок ключа отпираемой двери. Поставив бокал с вином на полочку камина, она обернулась, и в это время вошел Коллин. Без приглашения, сердито подумала она. Наверняка он даже не удосужился постучать!

У нее все внутри остановилось: Коллин улыбался. А он улыбался только тогда, когда знал, как задеть ее, проникнув сквозь стену, которую она воздвигла, чтобы держать его на расстоянии. Он знал об этой стене, знал, как она его ненавидит. И у него было много способов отплатить ей.

А у нее были свои — и к тому же достаточно практики. Она изобразила улыбку, которая должна была казаться истинной. Взглянув краем глаза в зеркало, она убедилась, что ей это удалось. Он сел на край заваленного вещами стула и молча взглянул на нее.

— Что случилось, Коллин?

Он заулыбался пуще прежнего.

— Планы изменились. Мы уезжаем в Лондон сегодня вечером.

Она засмеялась:

— Не валяйте дурака. У меня еще три спектакля.

— Они отменены.

Сердце ее болезненно забилось.

— О чем вы говорите? — Голос ее звучал неестественно высоко. Она постаралась говорить ровным голосом, без эмоций. — Я ничего не отменяла.

— Вы обсудите это с мистером Тагтертом, когда мы вернемся в Лондон.

Он говорил, как один из ужасных лондонских мальчишек, и она вдруг страшно разозлилась. Она крепко ухватилась за камин: у нее чесались руки стереть эту наглую ухмылку с его физиономии.

— Что вы ему сказали? — спросила она.

— Вы меня переоцениваете, — напыщенно произнес он, напомнив ей Алэна.

— Неужели?

Улыбка исчезла, и он холодно воззрился на нее.

— Послушайте. Я делаю то, что мне приказывают. Предлагаю и вам так же поступать.

Он встал и наклонился, чтобы взять конфету из открытой коробки на маленьком столике возле кресла. Противная ухмылка опять появилась на его лице, когда он засунул конфету в рот и провел по ней языком, словно смакуя ее. Одновременно он наблюдал за ней в надежде обнаружить хоть какие-то признаки переживаний, которые — он знал это! — она испытывала.

Она вынуждена была отвернуться. Он понимает, что поймал меня на этот раз, с бешенством думала она. Но он думает, что я боюсь возвращаться — и все потому, что Алэн опасается, что я всем расскажу о том, что узнала за эти последние страшные годы! Что — она не желала знать и никогда не думала об этом, не позволяла себе думать. Ужасные вещи, как, например, каким образом Алэн нажил себе состояние, которое, как она тогда полагала, сделает ее жизнь безбедной — это было тогда, когда она была еще ни в чем не замешана…

Это не имело значения, было ничто по сравнению с тем, что сделал он. Коллин, конечно, не понимал, что он натворил. Ее карьера была разрушена раз и навсегда. Какая труппа, какой театр, какой спонсор снова поверят в нее теперь, когда к тому, что было за несколько лет до замужества, прибавится еще и это? Она без всяких объяснений и без предупреждения отменила три спектакля. Она отменила! Колючая боль застряла у нее в горле, и она не могла ее проглотить. Даже если бы она и осмелилась кому-нибудь сказать об этом (допустив, что Алэн отпустит ее и она опять сможет танцевать), кто ей поверит, что спектакли отменил ее муж, что он запретил ей танцевать, так как это то, чем он не может обладать, потому что снова хотел иметь в своем подчинении и потому что единственное, чего она хотела, — танцевать?

Почти физическим рывком она вернула себя в настоящий момент и осторожно поставила бокал на камин (ей хотелось разбить его вдребезги). Когда она повернулась лицом к человеку Алэна, она улыбалась, голос ее был беззаботен и даже весел.

— Ну что же! Если я не буду танцевать, то можно и возвращаться.

Он встал и медленно пошел к ней.

— Рад, что вы так думаете. — Он явно не верил ни одному ее слову.

Она прижалась к камину, чтобы не упасть. Она чувствовала себя нечистой, когда он так на нее смотрел. Он заставлял ее стыдиться тонкой, облегающей тело материи и оголенных плеч. Это один из его способов запугивания, — напомнила она себе. Он не имеет в виду ЭТО. Она выпила глоток вина.

— Вы ведь дадите мне время переодеться и упаковать вещи? — Она жестом показала на свою длинную шифоновую юбку и голые плечи — одежду, совершенно не подходящую для трансатлантического перелета.

Он провел бледным языком по своим бледным губам. Он все еще был слишком близко от нее и понял, что происходит в ее душе и что она вцепилась в камин, чтобы не отпрянуть назад. Если бы он дотронулся до нее или сделал хотя бы один шаг в ее сторону, она бы вцепилась ему в лицо и закричала. Но он просто сказал:

— Ну разумеется, — и добавил со значением — Я буду тут за дверью, — повернулся и вышел, плотно прикрыв дверь.

Она стояла, не двигаясь, даже не дыша, пока не услышала звук защелкнувшегося замка. И тогда она оторвалась от камина и выбежала в маленький холл. В какой-то безумный момент ей захотелось закрыть дверь на медную цепочку, но она тотчас же передумала. Он услышит, откроет дверь своим ключом и легко сломает цепочку. А так у нее будет сколько-то времени…

Времени? Для чего? Она не могла думать, пространство сокращалось вокруг нее, стены давили на нее. Выхода не было: заперта в этих комнатах, затем такси и самолет с Коллином, сидящим по ту сторону прохода, потом вечное затворничество в Алэном в окружении холодных, бессердечных людей… Она побежала через комнату, прерывисто дыша и чувствуя, что предметы теряют свои очертания по мере возрастания ее панического настроения. Ее побудил к действию приглушенный деревянной дверью голос Коллина:

— Лиза, осталось пять минут!

— Да, я знаю, Коллин, — крикнула она, рванувшись к окну.

Выбраться! Она должна отсюда выбраться — прямо сейчас!

Окно было старинного образца — подъемное и тяжелое. Она резко дернула, немного приоткрыла его и, поднырнув, распрямилась на своих длинных ногах танцовщицы. И окно внезапно поддалось и мягко открылось полностью. На ее лице от ветра трепетали занавески. Откинув их в сторону, она бросила испуганный взгляд через плечо, потом на страшно узкую стальную сетку и видимую сквозь нее улицу далеко внизу. Ни секунды не колеблясь, она присела, чтобы снять туфли, и вылезла на металлическую решетку, крепко прижимая туфли.

Обычно она до смерти боялась даже небольшой высоты; сегодня же она видела только пожарную лестницу на углу здания. Запасной выход. Выход. Избавление! И снова паника клещами сжала ей грудь и сделала прерывистым дыхание. Она всхлипами проникала ей в горло, в то время как она на руках и коленях пробиралась по узкому карнизу. В конце его были перекладины — между ней и лестницей, ведущей с этого этажа на другой, а за ней — еще лестница. Она ухватилась за поручни, так что волна боли пронзила ее от самых плеч до рук. Они слегка закачались, но места оказалось достаточно — в самый раз! — для того, чтобы ей развернуться и проскользнуть между ними. Он не мог бы пройти этим путем. Но он был сильнее и решительнее, чем она…

Лиза бросила испуганный взгляд на все еще пустой проем окна и вниз. Все поплыло у нее перед глазами, куда-то отступило, затем снова вернулось. Спазм скрутил ей желудок. Она вцепилась в поручни, откинулась назад и отвела глаза от этого страшного пятна, прежде чем страх прикует ее к этому месту; потом зажала в зубах опасно длинную юбку и задом продвинулась к лестнице. Она спускалась по ней, словно в тумане, остановившись на площадке только затем, чтобы надеть туфли, — слабо удивившись, что у нее хватило ума взять их, — и стала спускаться по открытой металлической лестнице.

На первом повороте она посмотрела вверх и в освещенном окно увидела исчезающую светлую голову Коллина. Вид его словно дал крылья ее ногам. Он будет искать и найдет ее, она не сможет убежать от Коллина…

Бежать, бежать, бежать! С каждым шагом по громыхающей лестнице это слово молотом стучало в мозгу — наперегонки с глухо бьющимся сердцем. Она почти чувствовала, как он, взбешенный, спускался за ней по пожарной лестнице, словно черная туча или одеяло, чтобы накрыть и пленить ее, почти слышала, как он с грохотом несся по гостиничной лестнице, чтобы перехватить и поймать ее. Тело ее содрогнулось от внезапного перехода от металлической лестницы к бетонному покрытию тротуара за гостиницей. Она затравленно огляделась вокруг себя, увидела перед собой дверь и отчаянно дернула за ручку, видя в ней только дорогу в темное, безопасное место. В следующее мгновенье она поняла, что дверь заперта, что она приведет ее в гостиницу и прямо… Нет! Она повернулась, снова схватила руками юбку и понеслась вниз по небольшой лестнице к пандусу, поднимавшемуся от служебного подземного гаража. Затем, лавируя между пешеходами и машинами, побежала по тротуару, до самого конца и исчезла в темноте Центрального парка. Парочка, прогуливавшая огромного черного пуделя, в изумлении посмотрела на нее, а потом друг на друга. Швейцар, помогавший даме сесть в такси, озабоченно глядел на промелькнувшее белое платье, быстро исчезающее между деревьев.

В это время Коллин пулей вылетел из двери у пожарной лестницы, которую Лиза только что пыталась открыть. Зацепившись за ручку, он шлепнулся прямо на бетонные ступеньки. Подняв голову, он увидел металлическую лестницу, высокую кирпичную стену и занавески, развевающиеся в открытом окне Наверху. Он резко повернулся; лицо у него было такое же безумно-озабоченное, как и у Лизы. Она ушла, и он не имел ни малейшего представления, в каком направлении и куда она могла убежать.

Мистер Таггерт его убьет, если он ее не найдет. В отчаянии он стал яростно ругаться…

От гостиницы Лиза пошла напрямик через парк к бетонной сточной трубе — кратчайшее расстояние до обитателей Подземелья. Однако едва ли это было сделано обдуманно. Инстинкт вел ее к этому входу, к Винсенту, к их всегдашнему месту встреч. Когда легким ее стало не под силу поддерживать заданный ногами темп, она вынуждена была остановиться. Она прислонилась к огромному клену, рыская взглядом во все стороны, пытаясь сквозь тьму увидеть Коллина. Он ведь непременно отправится на поиски и обнаружит ее раньше, чем она найдет Винсента, заберет и вернет ее в Лондон Алэну…

Тело ее стало медленно оседать, и она вцепилась пальцами в кору, чтобы сохранить равновесие, стараясь глубоко дышать через опаленное ветром, саднящее горло и скопить силы, чтобы идти дальше, прежде чем появится Коллин. Продвигаясь к противоположной стороне дерева, она вдруг обнаружила тоненькую струйку воды, вытекающей из огромной бетонной канализационной трубы. Оказывается, она пробежала дальше, чем предполагала. Осознание этого факта придало ей силы. С трудом оторвавшись от корявого ствола, она, шатаясь, побрела дальше.

Обдирая руки о край бетонной трубы, она плюхнулась одной ногой в воду по самую щиколотку. Боль, холод и неприятное ощущение мокрой, хлюпающей туфли немного привели ее в чувство. Она заставила себя идти медленнее и смотреть, куда ступает. Она все еще тяжело, но уже без боли дышала, когда наткнулась на железную решетку и закрытые ворота, которые отделяли ее от Подземелья.

Закрыто. Она снова была во власти паники: била кулаками по бесчувственному металлу, затем прислонилась к воротам, чтобы не упасть, если подкосятся колени. «Пожалуйста, о, пожалуйста, будь здесь». Она готова была разрыдаться и рухнуть прямо в грязь, когда услышала за спиной низкий голос и ощутила чье-то присутствие.

— Я здесь.

Она быстро повернулась и увидела гриву золотистых волос и длинную черную накидку.

— Винсент! Винсент!

Слезы застлали ей глаза, она обвила руками его шею и крепко обняла его.

Винсент глядел на потрясенную женщину в сверкающей одежде, вдыхал исходящий от нее тонкий аромат. Лиза. Он пропустил через себя это имя, ни с чем его не ассоциируя, потом нежно взял ее за плечи и притянул к себе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Только немного успокоившись, Лиза заметила в нем перемену — именно перемену в нем, а не в его размерах, хотя он подрос с тех пор, как она видела его в последний раз. Ей пришлось поднять руки, чтобы достать до его шеи; руки ее ощутили крепость мускулов там, где раньше были просто длинные, тонкие юношеские руки.

Однако, хотя он держал ее крепко, как бы защищая, в его прикосновении не было никакого чувства, будто он был ее партнером на танцах всего несколько часов назад. Она отступила назад, чтобы хорошенько рассмотреть его, и глядела с восхищением и удивлением.

На него было удивительно приятно смотреть: высокий рост и осанка вовсе не казались несовместимыми с львинообразным лицом. Лиза, пожалуй, не могла бы вспомнить время, когда не знала его. Она сразу же приняла его как лучшего друга, но не переставала удивляться его внешности, никогда не воспринимая это как нечто само собой разумеющееся. Она запомнила Винсента молодым и энергичным, всегда готовым выполнить все ее желания. «Добровольный раб», как говорили девочки. Он никогда не был спокоен, по крайней мере когда они были вместе; был таким же веселым, как и она, когда они вместе бегали и играли, и потом, когда они исследовали туннели, он говорил и говорил — бесконечно. Он был необычайно грациозен, по крайней мере до переходного возраста, когда он вдруг стал бурно расти, и это застало его врасплох. Но и тогда он не выглядел неуклюжим и угловатым, как многие другие мальчишки.

Ее глаз танцовщицы отметил в нем гармонию и изящество. Он сильно вырос. Лицо его стало — нет, не старше, но более зрелым, брови — более густыми, лицо — более тонким. Слабый свет, падающий на него из бокового туннеля, резко очертил его скулы. Волосы стали темнее и гуще, подумалось ей.

Внутренняя гармония и сила придавали его движениям грацию танцовщика, но это было не только физическим аспектом. В нем ощущалось какое-то внутреннее спокойствие, эмоциональный покой, и это тоже было новым.

А может, это она болтала без умолку, а он внимал ее словам. В те редкие моменты, когда она предавалась воспоминаниям, она не могла припомнить, что говорил ей Винсент.

Она не могла сказать, сколько времени она стояла и глядела на него. Он тоже смотрел на нее своими прекрасными, синими, как небо, глазами — и ждал. Она стряхнула с себя последние остатки ужаса и счастливо рассмеялась.

— Винсент. Дай же мне как следует рассмотреть тебя!

— Лиза.

У него был низкий, звучный, ласкающий голос. Образ холодного Коллина сразу развеялся, будто его никогда и не существовало.

— Ты очень изменился, — сказала она и обняла его — на этот раз от переполнявших ее чувств. — Ты единственный из всех в этом мире, о ком я вспоминала.

Она взглянула на него. Он просто наблюдал за ней, и она не могла прочесть, что выражали его глаза. Ей стало как-то неловко, улыбка застыла на ее лице.

— Я забыла, какой ты спокойный. — Она действительно забыла. Ведь это она тогда трещала как сорока, а он слушал. А он все молча стоял, не делая попытки подойти к ней и дотронуться до нее.

— Ты сердишься, потому что я вчера не пришла?

Он покачал головой. А действительно ли она намеревалась сказать ему всю правду? И как ей такое могло прийти в голову! Даже если он и остался прежним Винсентом, она не сможет заставить себя сказать все как есть, не сможет выразить словами все эти мерзости, не может позволить ему думать о себе так, как было на самом деле.

Она весело рассмеялась, провела пальцем по решетке, загораживающей вход в туннель, и вдруг сделалась необычайно разговорчивой.

— Я бы пришла, если б могла. Я хотела, но, видишь ли, мистер Пальмиери… — Коротко вздохнув, она снова повернулась к нему лицом. — Наш патрон мистер Пальмиери пригласил меня на ужин. Он впервые увидел меня на сцене, когда мне было двадцать два года. — Ложь полилась уже гораздо свободнее. Она улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой. — И… в общем, он подписал с нами контракт на весь сезон…

Улыбка вдруг стерлась, поглощая слова, скрытое извинение — и ложь. А он молча стоял, наблюдая за ней.

Винсент смотрел на нее и старался не показывать своего огорчения. Он почти совсем забыл Лизу, какой она может быть. Тогда, много лет назад, она приводила его в отчаяние, валяя дурака, когда нужно было быть серьезной, и работая под дурочку и отчаянно флиртуя в самое неподходящее время. Будто она абсолютно ничего не понимала, будто для нее имела значение только она сама, ее красота и ее одежда. Но ведь он поощрял ее, как, впрочем, и другие. Она так и не отучилась говорить неправду. Неужели она думает, что никто не догадывается, что она лжет. Он посмотрел в глубь туннеля, где была водовыводящая труба и внешний мир. Совсем близко, и оттуда пришла Лиза, будто преследуемая всем злом мира.

Она проследила за его взглядом, и после всех этих долгих лет, проведенных Наверху, к ней вернулась прежняя выучка. Это место не должно быть обнаружено, о нем никто не должен знать: от этого зависело благополучие многих, и в данный момент и ее жизнь. Он опасался за Подземелье, боялся, что она может подвергнуть их опасности.

— Не беспокойся. Я была в Нью-Йорке. Я просто… — Она набрала в легкие воздуха. — Просто хотела увидеть тебя, Отца и всех.

— Но раньше ты не приходила.

Он не хотел, чтобы это звучало обвинением, но она восприняла его слова именно так. Лицо ее сразу же превратилось в маску безо всякого выражения.

— Это верно, — тихо промолвила она, и теперь он не мог определить, что было у нее на уме. — Воспринимай меня как свою беспутную сестру, давно потерянную и всеми забытую, которая наконец пришла в свой дом.

Как она могла так притворяться? Как могла забыть проведенные вместе годы?

— Ты была мне больше чем сестра.

Ее глаза потеплели, и нежная улыбка неожиданно коснулась ее губ. Она подошла к нему, и на мгновение ему показалось, что она опять обовьет его шею руками. Но она стояла и смотрела на него встревоженными глазами. Наконец она робко протянула руку к его горлу, как бы говоря: я знаю.

Указав в сторону туннеля, он произнес:

— Идем, — моментально почувствовав, с каким облегчением она подошла к нему, и они отправились в путь.

Сначала это был длинный, грязный коридор, затем металлическая лестница. Лиза закусила зубами подол юбки и первая полезла Наверх по бетонному выступу параллельно глубокому потолку, морщась от запаха керосиновых ламп. Потом он вел ее по узкой винтовой лестнице. В темных местах он брал ее за руку, которая пассивно лежала в его руке. За всю дорогу она не сказала ни слова.

Он не догадывался, о чем она думает, не знал, что она как раз думает о том, что уже не может угадать, какие мысли его занимают.

Проходя мимо Большой Залы, они встретили там нескольких обитателей Подземелья — детей. Две маленькие девочки остановились и завороженно уставились на ее роскошное, с блестками платье, потом, потрясенные, с благоговением посмотрели на нее. Лиза улыбнулась им, высвободила руку из руки Винсента и вернулась, чтобы с ними поболтать. Тут подошли те, кто знал ее раньше. Когда Винсент повел ее дальше, сзади у нее, как у кометы, образовался хвост, и голоса девочек, возбужденно обсуждающих счастливую встречу, на время заглушили звуки, издаваемые перестукивающимися по трубам людьми, и далекий грохот поездов подземки, проходящих высоко Наверху.

Когда Отец вышел из своей комнаты, чтобы узнать, что за шум, Лиза остановилась как вкопанная. Лицо ее превратилось в маску. Но тут же она снова заулыбалась, бросилась к нему и обняла.

— Отец, я так рада снова видеть тебя! — Глаза ее увлажнились слезами. Она немного отступила назад, все еще держа руки на его плечах. — А знаешь, я запомнила твои однорукие объятья, так как в другой руке ты всегда держал какую-нибудь книгу! — Она подняла его руку с книгой — «Сокрушительные высоты» — Бог ты мой!

Отец улыбнулся — во всяком случае губами:

— Рад снова тебя увидеть, Лиза. Ты прекрасно выглядишь.

Она кивнула головой и улыбнулась, словно не замечая недосказанности в его словах и настороженности во взгляде. Как будто не было тогда последних минут разговора между ней и Отцом. Она не хотела портить эту встречу подобными воспоминаниями.

— Заходи, поговорим, — добавил он.

Он занимал большую комнату, казавшуюся гораздо меньше своих размеров из-за обилия книг: полки с книгами были на всех стенах; все свободное пространство от пола до потолка тоже было заполнено книгами. Книга лежали па стеллажах и в связках в невероятных зигзагообразных «позах» — фолианты в кожаном переплете поверх современных романов, с которых еще даже не сняли суперобложку, томики в мягкой обложке, тяжелые энциклопедии, огромные иллюстрированные книги. Положив свой томик на стол, заваленный открытыми и закрытыми книгами, Отец принялся зажигать свечи. К тому времени, когда комната была полностью освещена, Лиза выбрала себе самое лучшее место, и ее тут же окружили девушки, восторженно глядящие на нее широко открытыми глазами, застенчивые юноши и остальные.

Отец уселся в свое любимое кресло, откинулся назад, упершись ногами в край стола, и обвел взглядом комнату, ища Винсента. Винсент занял место в полуосвещенной части комнаты. Он стоял прислонившись к стене, со скрещенными на груди руками. Лицо его ничего не выражало, задумчивый взор устремился на чудное создание, находящееся в центре внимания всех присутствующих.

Отец был встревожен. Все эти годы после ухода Лизы Винсент ни разу не заговорил о ней — с того самого дня, как он, Отец, взял это дело в свои руки и отослал ее, — до получения Лизиной записки. Он не знал, как Винсент объяснил себе все происшедшее тогда. Он не имел права спросить, но он обязан быть рядом с Винсентом, если тот того хочет. Но вот Лиза вернулась… Он опасался, как воспримет такую яркую, очаровательную женщину не только Винсент, но и Эндрю — юный Энди, который смотрел на нее так, будто нашел редкий драгоценный камень. А также маленькая Саманта, — все еще дитя и такая впечатлительная, — которая с упоением ловила каждое слово Лизы.

Но ведь не захочет же она сюда вернуться! Еще девушкой она уже не была частью этого мира. Теперь, став взрослой женщиной, она не сможет быть здесь счастливой! А что, если она хочет вернуться или по какой-то причине вынуждена это сделать? Все это ему совсем не нравилось. Не нравилось то, что могло за этим последовать. Громкий смех вернул его в действительность. Лиза развлекала их своими рассказами.

— А потом, когда я танцевала в России…

— В России? — выдохнула Саманта.

Несмотря на свою озабоченность, Отец улыбнулся. Саманта наверняка представила себе Лизу, танцующей ни больше ни меньше как в Зимнем дворце для царя, как она видела в своих книжках.

Лиза кивнула головой, одарив ее обворожительной улыбкой.

— С ленинградской балетной труппой. — Она прижала руки к груди и закрыла глаза. — О! Видели бы вы этот театр! Просто постоять на этой сцене! В жизни не встречала ничего подобного! Такое чувство, будто танцуешь в храме.

Русские были просто счастливы иметь ее, русские обожали ее. Среди них она чувствовала себя сказочной принцессой. Воспоминания согрели ее, и теплота эта отражалась в ее глазах, когда она посмотрела на девочку… Саманта — вспомнила она. Саманта вся подалась вперед, ловя каждое слово Лизы. Да и все остальные тоже. А почему бы и нет? Она так мечтала об этом — чтобы они восхищались тем, чего она достигла и чем стала.

— А вы правда выросли в туннелях? — Судя по выражению глаз и голосу, Саманта не могла себя заставить поверить в это.

Лиза улыбнулась и, доброжелательно рассмеявшись, склонилась над девочкой.

— Да. А знаешь, как много людей спрашивали меня, где я родилась и где научилась танцевать!

Саманта во все глаза глядела на нее. Потеряв дар речи, она лишь покачала головой.

— Запомни одно, Саманта, — весело добавила Лиза. — Восемьдесят процентов очарования женщины — в ее загадочности.

Все так же пожирая ее глазами, Саманта торжественно произнесла:

— Я запомню.

— В сущности, — продолжала Лиза, обводя всех ласковым взором, — если бы я не была здесь, то вообще бы не танцевала.

На нее нахлынули воспоминания, и улыбка замерла на устах. Жизнь до Подземелья, жизнь после Подземелья. Отмахнувшись от них, она стала искать глазами Отца. Он, сгорбившись, сидел за столом, полуприкрыв глаза, и она ничего не могла прочесть в них.

— Отец нашел мне учителя, — продолжала она, перемещая смягченный дорогими воспоминаниями взгляд на Винсента. И даже в неярком свете свечей она увидела ответное тепло в его глазах. — А Винсент — ну конечно же, это был Винсент! — впервые повел меня на балет.

Винсент отошел в глубь комнаты, чтобы можно было смотреть на нее издалека. Он вспомнил, как она всегда любила представлять перед публикой, очаровывая буквально всех своей хрупкой, почти неземной красотой, своей грацией, веселым смехом и черными, бархатными глазами. Когда-то ему нравилось смотреть, как она играла на публику — как сейчас. Но теперь ему было грустно, потому что он понимал, что она именно играет. И улыбка у нее была какая-то нервная, а движения неестественно быстрые, хотя, как и прежде, исполненные изящества, только теперь в них чувствовалась некая уязвимость и напряженная суетливость. Что-то там, Наверху, опалило крылья этой бабочки, что-то темное омрачило ее веселость.

Ее первый балет. Он был тогда так молод, так беззаботен и невероятно наивен. А она — это обворожительное создание — была непередаваемо красива. Она появилась в туннелях совсем маленькой. Он считал, что она не помнит как жила до них. Он был ее самым первым и самым любимым товарищем, дорогим другом — и рабом. Он как-то процитировал ей Байрона: «И шествует в красе своей, как ночь…» Она засмеялась, услышав эти стихи, засмеялась так чудесно и спросила: «Правда, Винсент? Я так хожу?» — и нежно дотронулась пальцами до его лица.

Она очень любила поэзию и рыцарские романы, и он заучивал наизусть огромные куски из «Идиллий короля» Теннисона, когда она влюбилась в Ланцелота и плакала по поводу расстроенной свадьбы Джейн Эйр. Однако самое большое значение имели для нее музыка и танцы, — еще когда она была совсем маленькой. В подростковом возрасте это стало наваждением. Она моментально разучивала все танцы, которые исполнялись на Празднике Зимы и других празднествах — отрывки из балетов и современные танцы. Она по книгам учила экзерсизы и убедила сделать в углу Длинной Залы станок — для нее и еще нескольких девочек. — Но только она относилась к этим занятиям с религиозным почтением и спустя какое-то время осталась единственной, кто там работал.

Но на первый балет ее сводил он, Винсент. Он вспомнил, как торжественно вел ее по длинному, затемненному проходу и лишь покачивал головой, когда она задавала вопросы, пытаясь выведать, куда они идут. Она напоминала маленькую девочку, с нетерпением ожидающую Рождества. Он остановился, когда они вышли на маленькую открытую площадку, от которой во все стороны и вверх и вниз расходились тускло освещенные туннели и трубы. Один проход зиял полной темнотой. Она изящным движением расправила юбки и сложила пальцы, как балерина, — она видела это на рисунке в книжке. Это растрогало его. Она была такая молодая, такая непосредственная и восторженная! Она с беспокойством взглянула на него: «Мое платье в порядке? Как я выгляжу?»

Это всегда занимало ее в первую очередь. «Ты прелесть». Она углубилась вслед за ним в темноту, шурша юбками от соприкосновения с ее ногами и с ним. Он остановился, она — тоже. Тускло светил фонарь, принесенный им заранее. Почти на уровне их ступней зияло отверстие, но внутри этого бездонного колодца находилась лестница, поднимающаяся снизу вверх. Винсент посмотрел Наверх. Проследив за его взглядом, Лиза услышала доносившийся оттуда шум — шум аплодисментов.

Лиза дотронулась до его руки и прерывисто вздохнула, как будто у нее пересохло в горле. «Слушай, Винсент», — прошептала она. Это действительно были аплодисменты. Едва они замерли, как услышали музыку: «Лебединое озеро», ее любимый балет. Он чувствовал, как ее всю трясло. «Ты нашел дорогу».

Винсентa забавляло ее возбуждение. «Нужно спешить». Взяв ее за руку, он повел ее к лестнице, но сначала дал ей подняться на несколько ступенек, а потом стал взбираться сам.

Они вышли к скрытому за металлической решеткой вентиляционному отверстию, выходящему прямо на сцену. Он был уверен, что она не видела этой решетки и едва ли ощущала его присутствие за своей спиной. А он стоял, готовый ее подхватить, если она упадет. И в ту минуту, когда он впервые положил свою руку на ее, она повернулась и одарила его своей самой очаровательной улыбкой.

Нужно было быть сделанным из камня, чтобы не влюбиться в нее. Даже если бы он уже не любил ее всем пылом своего юного сердца.

Потом она снова повернулась к решетке. Все переполнявшие ее чувства отражались в ее глазах. Я ведь смотрел балет. Кажется, да, — пронеслось у него в голове. Но я помню только музыку, великолепный сплав счастья и трагедии — и лицо Лизы.

Казалось, она даже не дышала на протяжении всего спектакля — когда вызывали несчетное количество раз, кричали «Браво!» и «Брависсимо!» и бросали на сцену цветы. Как только занавес опустился в последний раз, она заговорила, не сводя глаз со сцены и танцоров — со ставшего каким-то будничным света и болтающих мужчин и женщин, спешащих уйти, как будто здесь только что не произошло Чудо. «Когда-нибудь, Винсент, — произнесла она тихим, страшно напряженным голосом (и казалось, что она сама вибрирует, стоя высоко на неудобной перекладине), — я тоже там буду. И буду танцевать для всех, танцевать для королей. — Она повернулась и посмотрела на него, и глаза ее потеплели. Она нежно улыбнулась и слегка дотронулась до его плеча. — Но танцевать я буду только для тебя».

И он был так молод и наивен, что поверил ей. Он тщательно обдумал мысль и в конце концов отверг ее. Лиза именно это и хотела сказать, она не лукавила. Тогда она была так же наивна и молода, как и он. В тот момент не было никакого предупреждающею знака — им обоим. Он не мог знать и никогда бы не поверил, будь у него возможность предвидеть будущее. Это не его и не ее вина. Он улыбнулся этим воспоминаниям и тут же отбросил их. Во всяком случае этот эпизод не мог вызвать неприятных воспоминаний.

Он вдруг снова вернулся в действительность, почувствовав запах книг Отца и свечей. Гордость Отца — настольная лампа из бело-зеленого стекла отбрасывала яркий свет на полудюжину открытых книг на его столе. Ох уж эта лампа! — улыбнулся Винсент. Единственной слабостью, которую позволял себе Отец, было хорошее освещение на письменном столе. Отец даже пошел на то, чтобы модернизировать эту старинную, прекрасной работы бронзовую лампу батарейками для карманных фонариков. Спасибо одному из их Помощников. Он понял, как важны для Отца книги, и по мере надобности посылал ему перезаряжающиеся батарейки.

Винсент осторожно понюхал воздух, ощутив слабый (экзотический для этого места) аромат Лизиных духов. Его ушей достиг голос Лизы, продолжающей рассказывать свои истории, и у него было ощущение, что он ничего и не пропустил. Возможно, так оно и было: у памяти свое время, не имеющее никакого отношения к реальному миру.

— … И тогда я поняла все, — завершила она свой рассказ. Взор ее, смягченный воспоминаниями, потеплел. Она посмотрела на сидящих у ее ног девочек. — Видите, мечты сбываются. — Она легко поднялась на ноги и поклонилась, как будто на сцене.

Девочки молча наблюдали. Наконец, Саманта нервно заерзала и робко выдавила из себя:

— А вы научите меня танцевать — когда-нибудь?

Лиза кивнула:

— Конечно научу. — Потом, после паузы, метнула быстрый взгляд на Отца, который пристально смотрел на нее.

Она не хотела встретиться с ним глазами и повернулась к девочкам.

— Если, конечно, Отец разрешит мне здесь остаться на некоторое время.

Он все еще задумчиво смотрел на нее.

— Ты можешь оставаться здесь столько, сколько пожелаешь. — Он подумал, что голос его звучал не слишком-то радостно, но он ведь и не испытывал никакой радости по этому поводу. — А как же твои спектакли?

Он попал в самую точку, только не знал, какую. Она вдруг затихла и долго стояла не двигаясь. Потом, покачав головой, печально улыбнулась и с нарочитой небрежностью повернулась в другую сторону.

— В общем, — весело начала она, и он понял, что она выдумывает какую-нибудь небылицу — для них обоих. — Гастроли закончились. Мне об этом сообщили вчера на обеде.

Ему все это очень не нравилось, но он не знал, что делать. Сказать «нет»? А вдруг окажется, что у нее была веская причина, чтобы спешно покинуть Верхний мир? Ладно, решил он. Пусть она пока останется со своей ложью и своими иллюзиями. Он только сказал:

— Ну, что ж, в таком случае оставайся.

Но Лиза уже опять сосредоточила внимание на своих юных обожателях.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Катрин проснулась от того, что увидела страшный сон. Винсент в опасности? Это было единственное, что она запомнила. Она снова легла и, закрыв глаза, стала досматривать сон. Он был на одной стороне пруда, а она — на другой. Он протягивал к ней руки. Он ничего не говорил, но она видела, что он просит помощи. Ее вдруг охватила паника. Даже во сне она ощутила, что он нуждается в помощи. Но она была не в силах отвести от него свой взор, не в силах сдвинуться с места и обойти вокруг пруда или еще как-то помочь ему. Вдруг появились крылья, много белых крыльев. Они обдавали ветром ее лицо, развевая волосы и окропляя щеки водой. Винсент исчез за этими крыльями. Но она понимала, что если исчезнут крылья, то Винсента там не будет.

Немудрено, что я запаниковала, подумалось ей. Но, проанализировав сон, она пришла к выводу, что все это не так уж и страшно: это была просто-напросто сцена из «Лебединого озера». И белые крылья тоже. Она тихо лежала с закрытыми глазами и улыбалась, переживая вызванные подкоркой образы. А почему не черные крылья? — пришло ей в голову. Черные крылья — и среди них лицо Лизы Кэмпбелл?

Улыбка угасла. Вздохнув, она открыла глаза и привстала, чтобы посмотреть, который час. Половина четвертого. Она не должна вот так лежать и бодрствовать: завтра еще только пятница — рабочий день. Она вздохнула. В общем-то, это не имело большого значения: она почти не спала и всю прошлую ночь, вернее, остаток ночи, после того как ушел Винсент.

Она откинулась назад, поправила подушку и уставилась в потолок. Все это так неприятно. Но особенно неприятно видеть, как сильно переживает Винсент, с тех пор как получил Лизину записку. И растущее чувство отстраненности, как будто он не допускал ее в какую-то свою жизнь. С ним — с ними — такого не случалось за все время их знакомства.

«Что тебя тревожит, Чандлер?» — тихо спросила она, глядя в потолок. Потому что, если уж быть с собой честной, она встревожена. А что, если он больше не придет? «Этого не может быть», — громко произнесла она — и знала, что это правда. И теперь, когда эта мысль воплотилась в слова, было бы глупо бояться, что кто-то или что-то сможет изменить отношение к ней Винсента. «Потому что, что бы ни случалось со мной и кто бы ни входил в мою жизнь, это никогда не отразится на моей любви к Винсенту». Подумав об этом, она улыбнулась. «Что бы он ни сделал, что бы ни случилось, это не имеет никакого значения: наше чувство не изменится никогда».

Но если отбросить эти чувства, то она сейчас чувствовала себя такой беспомощной и безумно страдала от своей беспомощности! Когда они виделись в последний раз, она почти физически ощущала нерешительность и боль Винсента, так что чуть не заплакала от жалости к нему. Как может она облегчить его боль, если он не просит ее об этом, если не говорит, какова ее причина?

Ключом к разгадке была Лиза Кэмпбелл. «Я узнала о ней все, что можно, — пробормотала Катрин, — но это ничего не прояснило». Лиза была для нее загадкой, когда принимала ее вечером в гримерной. Она все еще была занята мыслями о Лизе Кэмпбелл, когда уже стало настолько светло, что можно было различать предметы в спальне. Она надрывно вздохнула, сбросила с себя одеяло, проследовала на кухню, бросила горсть кофейных зерен в миниатюрную кофемолку и, пока варился кофе, пошла принять душ. У нее на столе — куча неотложных дел, и, коли уж она не может заснуть, почему бы ей не использовать это время с толком?

Она подготовила материалы для одного дела, которым занимался Джо, просмотрела показания свидетелей еще одного и нашла там массу несоответствий, что могло пригодиться кому-то в дальнейшем. К десяти она разобралась с множеством мелких, требующих кропотливой работы дел, так что на столе ее практически не осталось бумаг. Она вышла выпить кофе, и там ее нашел Эдди. Остаток утра прошел, слава Богу, сносно. Потом она вдруг почувствовала, что две ночи не спала, несмотря на то что выпила двойную дозу кофе. Во второй половине дня Джо отослал ее вместо себя в суд, где она провела несколько часов, сидя на жесткой скамье и делая героические усилия не заснуть, ожидая, когда начнут рассматривать его дела, и стараясь не думать о том, как велика будет стопка бумаг на ее столе, которые принесут за время ее отсутствия, с тем чтобы она поработала над ними, когда вернется в свою каморку.

Она возвратилась на работу, когда уже стемнело и большинство сотрудников уходило домой. Как она и предполагала, дел скопилось много, три с пометкой «Срочно», «Безотлагательно» и «Сначала сделайте это. Это более срочно и безотлагательно, чем предыдущие срочные и безотлагательные дела. Джо». Ну что ж, по крайней мере, она хоть предусмотрительно захватила бутерброд и бутылку яблочного сока.

Вскоре она с головой ушла в работу. Просматривая папку, которую держала в руках, она пыталась не уронить разложенные на коленях бумаги, как вдруг услышала голоса, тяжелые шаги и стук открывающейся и закрывающейся двери комнаты Джо. Ей не пришло в голову, что он все еще здесь. Она сгребла с колен бумаги, засунула их в папку и, освободив место в более или менее не заваленной части стола, положила туда папку. Потом написала себе памятку на большом листе желтой линованной бумаги, приклеенной к пишущей машинке. Шаги послышались в холле, и кто-то проследовал дальше. Джо повернул за угол и четко обозначился в снопе света ее настольной лампы. Она подняла голову. Кивнув, он улыбнулся ей.

— Вот это мне нравится, — одобрительно заметил он. — Упорным трудом отрабатываете деньги налогоплательщиков?

Катрин непочтительно хихикнула, с шумом захлопнула папку и поднялась со стула.

— Да я как-то не думала об этом. Я сама себе плачу.

Он покачал головой:

— Выбросьте эту идею из своей головы!

Все так же улыбаясь, она снова села и открыла папку.

— Доброй ночи, Джо, — сказала она ему вслед.

Когда он исчез из поля зрения, она задумалась. Как интересно! Долгое время она не позволяла себе так шутить с Джо, да, впрочем, и с остальными.

— Должно быть, привыкаю, — размышляла она вслух.

Она снова услышала шаги, пальцем заложила страницу в папке, на которой остановилась, и подняла на него глаза. На этот раз он вошел в накинутом на плечи пальто.

— Послушайте, это вы спрашивали меня об одном англичанине — Алэне Таггерте?

— Я, — подтвердила она.

Он наклонился над ее столом и тут же отдернул руку, так как лежащие там бумаги угрожающе сдвинулись.

— Так вот. Знакомое имя. Я слышал его от приятеля. Он работает в прокуратуре США. — Джо слегка нахмурился.

— Ну и?.. — подстегнула его Катрин.

— Ну да. Он что-то вроде посредника в международной торговле оружием. Парень, играющий по выходным в гольф с Олли Нортом. Продает оружие террористам. — Он еще больше нахмурился. — Я слышал, его скоро осудят. — Он смотрел на нее задумчиво и немного подозрительно. — А почему вы интересуетесь таким человеком, как он?

Она пожала плечами, пытаясь выдавить из себя улыбку, хотя улыбаться ей вовсе не хотелось. Не нужно заставлять его волноваться, — напомнила она себе. Джо вменил себе в обязанность держать ее под стеклянным колпаком и оберегать от всего и вся. Это казалось смешным — ведь именно Джо в первые месяцы ее работы здесь посылал ее на самые опасные задания на улицы Нью-Йорка.

— Просто услышала это имя, и мне стало любопытно, — небрежно ответила она.

Она не могла сказать, поверил ли он ей. Не знала, что ответит, если он продолжит свои расспросы. Она просто не могла это обсуждать. Джо с ухмылкой искоса взглянул на нее, как бы говоря: «Неужели?» — но сказал лишь:

— Ладно. Увидимся утром.

Она высвободила руку из-под громоздкой папки и махнула ему:

— Пока! — едва успев подхватить падающую папку.

Как только дверь за Джо затворилась и он удалился, улыбка исчезла с ее лица. Она положила папку на пол у своих ног, расчистила место на столе и, подперев ладонями подбородок, начала анализировать то, что знала, в свете только что услышанного?

Теперь многое нашло свое объяснение: взвинченность Лизы и этот тип Коллин. Если Таггерт был в числе тех, кто играет в гольф с Олли Нортом, как тонко выразился Джо, кто же был Коллин? У нее мороз пошел по коже. Может, это он обменивал полуавтоматические винтовки на деньги? Или «успокаивал» слишком чувствительных потребителей, если они вдруг раздумают заключить сделку?

У таких, как он, рука не дрогнет, и они не задумываются об опасности или последствиях. Но это были предположения, а не факты, ее личные наблюдения, подсказывающие ей, что она видела подобные физиономии закоренелых убийц, которые отнюдь не страдали бессонницей из-за своих деяний.

Или взять Алэна Таггерта. Кто он: просто подозрительный и ревнивый муж, движимый такого рода любовью? Или он боится разоблачения? А может, и то и другое?

Одно было ясно: Таггерт в то время не мог знать о приговоре, иначе он не отпустил бы свою жену на гастроли. Катрин переместила с одной руки на другую и невидящим взором уставилась на противные стопки желтых блокнотов, протоколов, папок, факсов и записных книжек. С другой стороны, вполне возможно, что Лизе Кэмпбелл неизвестно, как зарабатывает деньги ее муж.

Но как это возможно скрыть от жены? Как долго жена, окруженная людьми вроде Коллина Хеммингса, может обманываться невинными объяснениями относительно больших доходов семьи?

Полученные ею сведения порождали больше вопросов, чем давали ответы. А ей необходимо было все знать ради Винсента, ради себя самой и даже ради Лизы. Там, в гримерной, Катрин почувствовала, как испугалась Лиза. И что бы она ни натворила, живя в Подземелье, какое бы горе ни причинила Винсенту, она не заслужила такой жизни — в постоянном страхе.

Катрин посмотрела на часы и, вздохнув, открыла папку. Еще один час, только один — и она пойдет домой и, возможно, даже успеет поесть чего-нибудь горячего, перед тем как лечь спать. Может, сегодня ночью ей удастся заснуть.

Самые интересные байки Лиза рассказала вначале. Она продолжала свои истории и после того, как детей отослали спать, хотя и без прежнего воодушевления. Ненадолго задержались те, кто знал ее маленькой девочкой, но теперь, когда не было Саманты, смотревшей на нее с восторженным обожанием, она утратила прежнюю живость и выглядела уставшей — как-то сразу утомленной, испуганной и напряженной. Наконец, в комнате остались лишь Отец, перелистывающий книгу с единственным желанием поскорее открыть ее, Винсент и она сама. Винсент подал ей руку, помогая встать, и она потухшим голосом пожелала Отцу спокойной ночи.

— Я вдруг почувствовала себя такой уставшей.

Слабо улыбнувшись, он сказал всего одну фразу:

— Доброй ночи, Лиза.

Когда они с Винсентом входили в туннель, Лиза оглянулась. Отец уже раскрыл книгу, положил ее на стол и уже был полностью поглощен чтением.

Она в самом деле очень устала. У нее дрожали колени, и было трудно даже дышать. И неудивительно. Утром репетиция, фотографирование и интервью для журнала «Люди», а потом спектакль. Теперь Аврора забирала у нее больше сил, чем в 1978 году. С большой неохотой она вынуждена была это признать. Но это был не возраст, а вхождение в форму. В первые три дня мышцы ее потеряли свою упругость. Она не тренировалась несколько недель, и приходилось затрачивать массу усилий, чтобы вновь обрести форму. Другое дело — молодые, двадцатипятилетние, у которых и сухожилия эластичные, и мышцы упругие. Я слишком часто отвлекалась, в отчаянии заключила она. И на слишком долгое время — после того как вышла замуж за Алэна. Он был рад, что она ради него бросила балет. Она назвала это временным отпуском — и он согласился. Потом он много раз говорил, что не станет возражать против того, чтобы она танцевала в труппе Нуриева, если он ее пригласит, или по каким-то особым случаям. Но когда она заговаривала об этом, он всякий раз ссылался на какую-нибудь более раннюю договоренность — один раз это был круиз по Средиземному морю, другой раз — поездка на Бермуды. В общем, всякий раз была уважительная причина, почему он должен ехать в сопровождении своей очаровательной жены.

Всегда был какой-нибудь благовидный предлог. Когда предстояли гастроли в Нью-Йорк, у него были какие-то важные дела или проблемы, а то он непременно бы выдумал что-нибудь, чтобы предотвратить ее поездку. Зато он взял с нее обещание каждый вечер звонить ему — и послал Коллина «оберегать» ее.

Перед ними был длинный, грубо отделанный туннель, и она прикрыла глаза и сморщила нос от запаха дыма и воска. Коллин, не отступающий от нее ни на шаг и вечно подозревающий ее. Он вывел из себя репортера из журнала «Люди», засыпал вопросами Катрин Чандлер. А как он глядел на нее в апартаментах Алэна! Но нет! Она не будет о них думать. Ни об Алэне, ни о Коллине. Не будет думать сейчас и вообще никогда.

Она ушла от них обоих, и как бы ни сложилась в дальнейшем ее жизнь, с ними покончено раз и навсегда.

Она вдруг отчетливо и полно осознала присутствие Винсента, хотя подсознательно и ощущала его, идущего немного позади и справа от нее — достаточно близко, чтобы можно было дотронуться до него, не дотрагиваясь. Они прошли его комнату и дюжину переходов, которые она прекрасно помнила, несмотря на то что ходила здесь много лет назад. Они прошли половину расстояния до гостевой комнаты, а он так и не произнес ни слова. Она вдруг заговорила с отчаянием, удивившим ее самое:

— Отец меня ненавидит.

Она чувствовала на себе его взгляд — печальный, серьезный, изучающий, хотя ее глаза были устремлены в проход и на свечи всевозможных размеров в кованых светильниках-торшерах и фонарях из битого стекла и в обыкновенных блестящих стаканах, вделанных в каменную стену и равномерно расположенных на гладком каменном полу.

— Он не ненавидит тебя, — произнес он наконец.

Она снова поразилась глубине и звучности его голоса.

Но он не был окрашен никакими эмоциями, и она не могла понять, что он думает на самом деле, ей стало как-то не по себе. Раньше он был для нее раскрытой книгой; мысли его отражались у него на лице, в жестах и словах. Теперь же…

— Нет, ненавидит, — тихо, но с чувством сказала она. — Если это не так, то почему он так оскорбительно любезен со мной?

Ты можешь здесь оставаться столько, сколько пожелаешь, с горечью вспомнила она, в то время как каждая клеточка его лица и тела источала изящно подаваемую ложь, а его глаза и жесткая складка у рта яснее ясного говорили, что он категорически не желал ее присутствия здесь.

Он считает меня виноватой во всем.

Винсент не видел ее лица, но видел ее словно застывшие оголенные плечи и напряженно вытянутую шею.

— Может, отчасти это так, — мягко согласился он.

Хоть бы она сказала что-нибудь! Ах, если бы они могли вернуться и то далекое время, когда так понимали друг друга! На какое-то мгновение ему показалось, что это возможно. Но она покачала головой и сказала:

— Давай не будем говорить об этом.

Да, это так похоже на Лизу, грустно подумал он. Бедная Лиза; она не впускала ничего темного в свой светлый мир. Она считала, что если она отвернется от плохого, то оно исчезнет. Катрин так никогда не делает. Катрин… Ему вдруг страшно захотелось увидеть ее прямо сейчас, дотронуться до нее, почувствовать ее безраздельную любовь и ее силу…

— Лиза, — осторожно начал он неожиданно для себя. — Есть вещи, о которых ты не знаешь.

Она опять покачала головой, взглянула на него и слабо улыбнулась.

— Винсент, пожалуйста, не надо.

— Я имею в виду мою жизнь после того, как ты ушла.

Она слегка дотронулась до его руки и, повернувшись, широко развела руки, как бы обнимая все вокруг.

— Я предпочитаю помнить приятное.

Он просто не мог достучаться до нее. А разве мне это когда-нибудь удавалось, подумал он, и ему стало невыразимо грустно. Он услышал ее смех. Когда она к нему повернулась, глаза ее светились ностальгической мечтательностью.

— Помню, как я девочкой носилась по туннелям. Они были такие длинные и темные, и я всегда бежала к свету, яркому свету. — Лицо ее совершенно преобразилось от этих детских воспоминаний. — А дети все так же купаются голенькими в бассейне за водопадом?

Он как-то об этом раньше не думал.

— По-моему, да.

— А скалы… Ты помнишь скалы?

Он улыбнулся и кивнул головой:

— Помню.

Она тихо рассмеялась.

— Мы ныряли в самые глубокие места и оставались под водой, пока хватало дыхания… — Она вздохнула и замолчала, но он почти физически ощущал, как мысли ее переходят от одного приятного воспоминания к другому.

— Тебе здесь было хорошо, — наконец промолвил он.

Она с удивлением взглянула на него:

— Ну конечно же мне было хорошо!

Она отвернулась, и улыбка исчезла. Мне было хорошо, подумала она. Здесь, когда я была маленькой, и потом, когда я открыла для себя балет, когда танцевала здесь и Наверху. Если у меня это отнять — навсегда, — что от меня вообще останется? Она чувствовала, как мороз прошел по всему ее телу и остановилось дыхание, словно она только что умерла. Никогда не танцевать… Она подошла к нему и позволила взять себя за руку. Некоторое время они шли молча.

— Я чувствую себя такой уставшей, — проговорила она и убрала руку.

Она повернулась и пошла дальше, а Винсент нерешительно глядел ей вслед, не зная, что делать.

— Гостевая комната совсем близко, — сказал он.

— Я сама найду дорогу, — ответила она. — Не надо меня провожать. — Она улыбнулась ему своей обворожительной улыбкой, а глаза ее оставались тревожными. — Я ведь знаю дорогу.

Он отошел, теряясь в догадках: опасалась ли она находиться рядом с ним, или это только его предположения, продиктованные чувством давней вины и беспокойством за нее? Она удалялась от него — легко и быстро. В конце туннеля она уже почти бежала.

Провожая ее глазами, он прошептал:

— Спи спокойно.

Она шла, почти бежала с ощущением, что для нее всегда будет музыка, вечно. Наверное, она не слышала. Он тоже услышал музыку — внутри себя.

Он резко повернулся и отправился в обратный путь. Дойдя до своей комнаты, он увидел хорошо знакомый выступающий булыжник у входа в комнату Отца. Пройдя через Длинную Залу, он спустился по Большой лестнице, повернул направо и пошел по узкому маленькому коридору, затем, грохоча, спустился по металлической лестнице вокруг глубокого, темного колодца. Он швырнул туда несколько камушков и услышал, как далеко внизу они с шелестящим, резонирующим всплеском коснулись воды. Еще один ответвляющийся низкий переход, потом другой за каменоломней и старыми балками, который трудно обнаружить, если не знать, где он находится. Там ему пришлось нагнуться, чтобы не разбить голову. Стояла почти кромешная тьма.

— Да, давненько я здесь не был, — пробормотал он, и слова его были тотчас же погребены в низеньком проходе. Ему казалось, что раньше не надо было так нагибаться.

Это был самый короткий переход, и дети всегда выбирали этот путь, когда шли купаться. Выйдя на открытую площадку, он услышал плеск воды. Маленькие капельки попали на его лицо и блестели в его волосах. Он стоял на широком выступе. Поблизости было совсем мелко, становясь глубже и глубже ближе к водопаду. Вода низвергалась широким пенистым потоком. Отклонив голову назад, он увидел утес, где начинался водопад и откуда маленькие храбрецы ныряли в глубину. Там, наверху, мерцал фонарь, и еще один в нише слева от него, и два на другой стороне озерка, очевидно, забытые там детьми, и что-то ярко-зеленое подле них. Он пошел по мокрому бетонному и галечному покрытию, нагнулся и поднял совсем новую футболку. Прочел надпись «Нью-Йоркские реактивные самолеты» и улыбнулся.

Все ясно. Это Билли был здесь и забыл свою драгоценную футболку. Он, Винсент, вернет ее мальчику. Положит в ногах на кровать, чтобы он ее сразу увидел, когда утром встанет.

Он аккуратно сложил ее, задумчиво глядя на озерную гладь.

Он и Лиза… Он вспомнил, как она впервые пришла к ним — маленькая худышка лет пяти, как Билли. Детство ее прошло в одном из бедных кварталов города. Отца не было, мать больше занимали наркотики и мужчины, чем собственная дочь, что вскоре и привело к печальному исходу. Первыми впечатлениями Винсента от Лизы были ее огромные черные глаза, лицо, обещавшее в будущем стать прекрасным, ее чудесная улыбка, когда она узнала, что ей не надо возвращаться домой и вообще Наверх; ее живость и то, что она сразу приняла его. Тогда он неохотно знакомился с вновь пришедшими детьми, несмотря на то что Отец да и другие осторожно подготавливали их к встрече с Винсентом — и к его особенностям.

Для Лизы это не имело значения.

— Она любила меня ради меня самого, — сообщил Винсент водопаду. Но было нечто большее, в чем он долгое время не хотел себе признаться. — И еще потому, что я исполнял все ее прихоти.

Однако многие дети, а позже многие мальчики были ее добровольными рабами. Но она проводила больше времени с Винсентом, чем с кем-либо еще.

Он вспомнил, как поначалу раздражали его Лизины истории — та невероятная, удивительная ложь, которую она придумала про своего отца и свою мать. Про то, как одна злая тетя выкрала ее, живущую с богатыми и знатными родителями, и привела в трущобы. Отец старался найти ей какое-то оправдание: «Она не может вспомнить ничего хорошего из своей жизни, Винсент. И она так не уверена в себе. Если нам удастся дать ей веру в себя и убедить, что она — личность сама по себе, она забудет про свои фантазии».

Собственная значимость и вера в себя. Винсент переменил позу, бросил взгляд на сложенную футболку. Благодаря Отцу, все это у него есть. Юный Билли тоже обретет эти качества, отделается от страха и сбросит броню отчуждения от людей. А Лиза — верила ли она вообще в их любовь? Или же принимала ее, по-прежнему считая себя недостойной? И кто виноват, если это было именно так? Да и виноват ли?

Он встал на ноги и взял в руки фонарь и рубашку. Путь предстоял далекий, и ему нечего здесь делать, разве что вспоминать о том, о чем он может вспоминать в любом другом месте.

Пройдя через лаз и поднявшись по металлической лестнице, он теперь хорошо видел свечи. Они, оказывается, были везде. Большая Зала, правда, была не так ярко освещена, как во время праздников, когда здесь собирались все обитатели туннелей, но этого было достаточно, чтобы прогнать тьму и увидеть стены, благодаря светлым кружкам на потолке. И он слышал музыку, ее любимую музыку. Лиза… Ее длинные черные вьющиеся волосы откинуты назад, оттеняя нежное, овальное, обворожительно-прекрасное лицо. Она сделала ему сюрприз и надела костюм балерины: лиф на тонких бретельках, оставляющий открытыми ее плечи и спину, и длинную прозрачную юбку, которая оборачивалась вокруг ее ног или развевалась, когда она танцевала, и опускалась, когда она не была в движении.

А потом был самый большой сюрприз, как она его назвала. Она двумя руками изящно приподняла юбки и показала ему розовые балетные тапочки. Потом взяла за плечи и потащила в большие двери. Дверь была открыта, и она поставила его в проем. «Стой так, Винсент». Он слышал грохот металлических ступенек и эхо от своих шагов, поднимаясь в настоящее и в то же самое время слыша Лизин высокий молодой голос, эхом отзывающийся в полуосвещенной Большой Зале. Голос был веселый, кокетливый — и слегка покровительственный, исполненный уверенности, что он так и сделает.

Возражал ли он? Он не помнил, что сказал, когда понял, чего она от него требовала; помнил лишь ее голос и как она отошла, чтобы продолжить танец: «Стой спокойно, Винсент. Не нужно ничего делать, просто будь там. Ты будешь моим Принцем».

Она танцевала вокруг него, для него, с ним, обволакивала его своей грациозностью и шармом. И чудесное платье подчеркивало ее красоту и изящество. Музыка, радость от того, что она свободно исполняла все эти па, прыжки и повороты, — все это придавало ей уверенности.

Он сейчас переживал то, что испытывал тогда юный Винсент, хотя ноги несли его через переходы и узкий мостик и он слышал грохот поезда где-то близко над головой. Лишь на какой-то один миг ему удалось проникнуть в мир Лизы, где музыка и движение дополняли друг друга.

И вдруг внезапная ужасная перемена: кошмар боли, гнева и утраты, — и его собственный крик, до сих пор звучащий. в его ушах, и голос Отца, уводящего его от этой звериной ярости и душевного крика.

Винсент остановился, прислонился к стене, скрестил руки на груди и усилием воли заставил себя вернуться в настоящее. Это еще было не все. То немногое, что он сейчас вспомнил, заставило его внутренне мучиться: ведь знал, чем все закончилось.

— Господи! Как мне забыть все это? — прошептал он. Взгляд его стал беспокойным, горестные мысли одолевали его. Пришло время разворошить прошлое и честно разобраться в том, что произошло много лет назад, проанализировать раздиравшие его чувства.

«Почему я оттолкнула его? — спросила себя Лиза, сидя на кровати в гостевой комнате и уставившись на противоположную стену. — Ведь я не боюсь его, не боюсь быть рядом с ним». Она не была уверена, что это так. Но так было легче — верить тому, что говоришь, хотя это неправда. Она слишком устала, чтобы задумываться, была ли она честной с самой собой. Она сказала ему: только приятные воспоминания. По крайней мере, это была сущая правда.

«Я не должна отталкивать Винсента, он единственный…»

Она подавила подступившие слезы, закрыла глаза и устало провела рукой по волосам. Потом вытащила шифоновые цветы из шиньона и распустила волосы, насколько можно: они были жесткими от лака, и она не могла сквозь них продраться, пытаясь пригладить их рукой. Винсент не единственный, кто у нее здесь остался, другие тоже любили ее, они придут ей на помощь и защитят ее.

Но из всех, кто любил ее, только Винсент жил в Подземелье — это была суровая правда. Чтобы найти кого-нибудь из них, она должна была снова выйти в мир Алэна и Коллина, а она вовсе не была уверена, что сможет когда-либо появиться Наверху. Ах, если бы только Винсент не напоминал ей о неприятных моментах прошлого! И что толку вспоминать о выражении лица Отца в тот последний вечер. Забыть его слова, когда он пытался уверить, что не винил ее, тогда как взгляд его ясно говорил обратное.

Но хватит об этом; у нее сейчас были другие дела, чтобы заниматься воспоминаниями: на ногах у нее появились волдыри, так как она целый день носилась в туфлях на высоких каблуках, предназначенных для коротких «выходов в свет». Она осторожно сняла чулки и промассировала пальцы ног и своды стоп.

Интересно, что предпримет Коллин, не обнаружив ее, и через какое время сообщит об этом Алэну. Торжествующе-мрачная улыбка появилась на ее лице. Пусть Коллин узнает, что Алэн может срываться не только на свою жену! Противный, страшный человек! Поделом ему!

В конце концов она отказалась от попыток привести в порядок волосы — нужно их вымыть, но не сегодня. Она не хотела выходить из гостевой комнаты в поисках воды и мыла, а потом мыть голову, согнувшись над тазиком, желая только одного — чтобы ее скальп и пальцы поскорее перестали соприкасаться с холодной водой. Сейчас она чувствовала себя предельно уставшей и изнуренной.

Наконец-то она сможет спать спокойно, несмотря на всю неопределенность своего теперешнего положения. А завтра начнет строить планы.

Она аккуратно разложила на стуле свой наряд, тщательно расправив юбки. Подол весь промок. Удивительно, что она в горячке побега не порвала их, слава Богу. Это ее любимое платье в этом сезоне.

На кровати в ногах она обнаружила плотную рубашку с длинными рукавами. Она с удивлением подумала: когда я в последний раз спала в одежде, принадлежавшей другому человеку или даже другим людям? Такие слова, как поношенный и перешедший другим, отсутствовали в лексиконе Лизы Кэмпбелл лет десять, если не больше. Но рубашка была мягкая и теплая и пахла детством и родным домом. Она надела рубашку и, прижимая ее к телу, пошла босиком гасить свечи, оставив одну на шатающемся столике возле кровати. Потом, забравшись под кучу лоскутных одеял, задула и ее.

Сначала тьма была кромешной. Она совсем забыла, как бывает темно в те моменты, когда потушишь свечу и глаза привыкают к темноте. Скоро она уже различала в коридоре слабый свет — Наверху и немного в стороне, где была трещина в потолке. Она закрыла глаза и дала себя убаюкать давно знакомым звукам.

Коллин Хеммингс лежал на Лизиной постели на верхнем этаже отеля «Плаза», слушая доносившиеся из открытого окна звуки ночного города. Она еще могла вернуться сюда сегодня ночью. В таком случае завтра утром она встретит его с надменным выражением лица и какой-нибудь невероятной ложью, которую с привычной легкостью произнесут ее красиво очерченные губы.

Это на нее похоже, и он надеялся, что так и произойдет. Хотел бы он видеть выражение ее лица, когда, проскользнув в комнату, она обнаружит, что он подстерегает ее здесь.

Но если отбросить мстительные чувства, он в самом деле надеялся, что она будет действовать в своей обычной манере. В его распоряжении были всего только одни сутки, потом мистер Таггерт хватится их. За это время ее необходимо найти, каким-то образом доставить на личный самолет Таггерта и улететь из города. В противном случае придется звонить в Лондон. Мысленным взором он пробежал список людей, которых она знала, и места, где она могла бы находиться. Он подождет до рассвета, а потом начнет систематические поиски.

В полицию она не пойдет. Что она там скажет? Знаете, муж хочет, чтобы я вернулась домой, а я не хочу? У нью-йоркской полиции есть дела поважнее, и она не станет возиться с какой-то чересчур экзальтированной балериной. Коллин был уверен, что Лиза никогда не выставит себя в глупом свете.

Нет, она может пойти к другу или к кому-нибудь из Центра, связанному с балетом. Утром он первым делом позвонит этому Пальмиери. Или лучше свяжется с кем-нибудь из местных мужиков и попросит, чтобы его жена или подружка поспрашивали и поискали Лизу под видом ее знакомой. Они с Лизой должны улететь в Лондон. К тому же Пальмиери его недолюбливает. Он может занервничать, узнав, что Лиза исчезла, и пойти в полицию.

Выстроив стратегию, он разрешил себе вздремнуть. Если она придет, он ее услышит, как бы тихо она ни двигалась на своих маленьких шустрых ножках.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Хорошо отоспавшись, Катрин проснулась рано утром отдохнувшей, в ожидании чего-то приятного. Впервые за долгое время у нее впереди был целый субботний день, и она постарается использовать его наилучшим образом, как в доброе старое время — закружится в вихре удовольствий и станет общаться с приятными людьми. У нее давно уже не было такого желания; тем большее удовольствие она получит от этого дня, который она себе подарила. А за окном синело ясное небо; был чудесный день, какого она не могла припомнить за долгое время. И необычно теплый для октября. Накинув легкое кимоно, она вышла на веранду, бросая восторженные взгляды вокруг.

Нельзя сказать, что было тепло, но и не было намека на холод прошлой ночи, разрумянивший ей щеки, когда она шла с работы. Ни единой тучки на небе, только опавшие с вязов и кленов желтые и красные листья на траве и дорожках парка напоминали ей, что это не поздняя весна.

«Чудный день», — сказала про себя Катрин и поспешила в комнату, чтобы переодеться. Шелковое платье, которое хорошо смотрится с широкополой шляпой с шелковой розочкой на черно-белой полосатой ленте, весьма уместно надеть на открытие модной картинной галереи. После Рэдклиффа ее давняя подруга Эйлин Клэнси надолго исчезла из ее жизни. И вдруг по почте приходит небольшое, аккуратное извещение на тисненой бумаге, подпорченное чернильным отпечатком пальца Эйлин и ее беспорядочными каракулями на обратной стороне. Привет, Чандлер, хошь повидаться со мной до того, как я стану известной и перестану тебя узнавать?

После открытия (она очень рассчитывала, что ей удастся ненадолго затащить Эйлин в укромный уголок и поговорить о том, что произошло в их жизни за это время) она обещала отцу вместе позавтракать. Как всегда острил Чарльз, он подкупил ее хорошей едой терпеть его присутствие, — они, конечно, от души посмеются над этим явно несправедливым замечанием.

Она искусной рукой сделала макияж и долго расчесывала волосы, пока они не сделались блестящими. Потом надела шляпку, лихо сдвинув ее на ухо, взглянув в зеркало, состроила себе гримасу, прихватила жакет на случай, если вдруг похолодает, и пошла ловить лифт. И, ожидая его, думала о своем отце (в такие чудесные дни, как этот, ждать приходилось долго, и ей следовало бы догадаться, что половина жильцов будет завтракать не дома). Как обычно, Чарльз почти все лето провел на Лонг-Айленде, и, будучи, очень занята, она не смогла навестить его. В сентябре у нее выдалась пара свободных дней, но он с Ким был в это время в Германии — в круизе по Дунаю, осматривая замки и другие достопримечательности. Он позвонил два, нет, три раза после своего приезда, но им так и не удалось повидаться.

— Нам нужно почаще быть вместе, — пробормотала Катрин, и в этот момент лифт со скрипом остановился, и двери нехотя открылись. По крайней мере, они увидятся сегодня и пару часов поболтают, подшучивая друг над другом за великолепно приготовленной едой и чашечкой каппуччино.

Потом она пойдет на вечеринку — обычная встреча за коктейлем, которые она обычно пропускала. Но в данном случае это было неофициальное мероприятие, чтобы поздравить и пожелать счастливого пути ее подруге по юридическому колледжу Дженине Ван Гульден, которая наконец получила вожделенное место в Лос-Анджелесе. Катрин слышала, что несколько молодых людей сложились, чтобы купить ей доску для серфинга. Она вышла из лифта, улыбаясь при мысли о жутко неспортивной и плохо владеющей телом Ван Гульден с этой доской на море. А еще пытающейся втиснуть ее в чемодан…

Все еще улыбаясь, она вышла на улицу и стала ловить такси.

Она бы узнала Эйлин повсюду — даже если бы у нее не было чернильных пятен на руках и коротко подстриженных ногтей с ярким полуоблупившимся лаком. В колледже ей здорово доставалось из-за этих ее рук. Катрин подозревала, что на ней будет одна из старых блузок, которые она носила еще в колледже. Это была все та же жизнерадостная Эйлин. Она встретила Катрин бурными проявлениями радости, показывая ей написанные тушью рисунки, которые были действительно замечательны.

— Это моя вторая, то есть первая в Нью-Йорке выставка, — радостно щебетала она. — «Таймс» обещала прислать кого-нибудь для интервью, а может, это была какая-то другая газета, — с сомнением в голосе сказала она, проводя измазанной чернилами рукой по коротким встрепанным волосам.

Им все же удалось поболтать, хотя и не так долго, как они обе хотели.

— Можно встретиться позже, — сказала Эйлин, перехватив очередной взгляд Катрин на часы. Времени у нее оставалось ровно столько, чтобы успеть встретить отца у входа в ресторан, если, конечно, повезет с такси. — Или у нас с тобой будет как в анекдоте про пижонок, которые не могут найти друг для друга место в своем расписании?

Катрин рассмеялась и крепко обняла подругу.

— Ну, мы-то как-нибудь найдем. Позвони, если у тебя есть мой телефон. Или я позвоню, хорошо? Я так горжусь тобой, Клэнси!

— Ладно. Я и сама собой горжусь, — ответила Эйлин и тоже прижалась к Катрин. Потом отпустила ее и вперила в нее изучающий взгляд. — И тобой горжусь, Чандлер. То, что делаю я, требует простой решимости, а то, что делаешь ты, — мужества, и я не уверена, что оно у меня есть.

Катрин улыбнулась:

— К тебе придет рецензент из отдела искусства «Таймс», и ты считаешь, что у тебя нет мужества? У меня бы душа в пятки ушла, а ты!

Смех Эйлин все еще сопровождал ее, когда она вышла на улицу.

Она появилась у ресторана за несколько секунд до отца. Он улыбался, выйдя ей навстречу и беря ее руку в свои.

— Секунда в секунду!

Она наклонила голову, чтобы увидеть его лицо из-под широких полей шляпы, и улыбнулась в ответ.

— Если ты помнишь, теперь в моем лексиконе нет выражения «приходить поздно, как это принято в высшем обществе».

Они говорили в основном о Дунае, о Рейне и замках.

— В следующий раз думаю поехать в Штудгарт на Моцартовский фестиваль.

— Как, — сухо заметила Катрин, — ты планируешь свои поездки за четыре года вперед? Я слышала, что можно приобрести билеты именно через четыре года.

— Верно, но не на все путешествия, — ответил он. Официант принес кофе, и он сказал, взяв руку Катрин: —Это была чудесная поездка, Катрин. Жаль, что тебя там не было.

— Я знаю, — тихо промолвила она.

— Когда я видел что-нибудь интересное, я говорил Ким: Катрин следует это посмотреть или… — Он помедлил, пожал плечами и, отпустив ее руку, стал мешать ложечкой сахар в кофе.

— Достаточно было одной Ким, — с шутливым упреком сказала Катрин.

Чарльз рассмеялся, глядя на нее поверх чашки, но глаза его покаянно признали, что она права.

— Ты бы вся изнервничалась, пытаясь угнаться за нами… Приходи как-нибудь на днях, посмотришь фотографии. Ким, конечно, нужно было купить «кодак» для этой поездки.

— Это ты виноват, что купил ей маленький фотоаппарат, — весело парировала Катрин. — Но я, конечно, обязательно приду. В первый же свободный день, как сегодня.

Наступило молчание. Но, в отличие от прежних времен, оно не тяготило… Чарльз до сих пор не мог взять в толк, что побудило его дочь отказаться от перспективной работы в его фирме, которая бы когда-нибудь перешла в ее собственность, если бы дела пошли так, как он рассчитывал. Однако выглядела она значительно более удовлетворенной жизнью, чем когда работала у него в качестве наследницы. Правда, его беспокоило, что она слишком много работает, слишком мало ест и испытывает большую нервную нагрузку на работе. К тому же ей приходилось бывать в бедных кварталах и заходить в квартиры и дома, расположенные в местах, в которых лично он не отважился бы появиться даже на машине, закрыв при этом двери и окна.

Конечно, это просто отцовские переживания. Все хорошие отцы тревожатся за своего ребенка, даже без всякой на то причины. Или, наоборот, если ребенок сам в состоянии о себе позаботиться. Она была довольна, она делала то, что хотела, и у нее это хорошо получалось. Можно ли желать большего?

Он дождался, когда официант принес счет и скромно удалился, и только потом выложил свой сюрприз.

— Как ты смотришь на то, чтобы встретиться в канун Дня всех святых?

— В канун Дня всех святых? А какой это день недели?

— Не знаю. Какое это имеет значение? Приглашаю тебя на костюмированный бал.

— О, это было бы здорово! — воскликнула она после секундной паузы. — Не помню, когда я в последний раз была на костюмированном балу. Где это?

— Сейчас скажу. Помнишь Джона Бреннана?

— Конечно помню.

— Так вот, прием этот частично по случаю Дня всех святых. Если ты помнишь Бреннана, то должна знать, как он любит всякие маскарады. Но вообще-то это в честь Бриджит О’Доннел.

Катрин в восторге хлопнула в ладоши и посмотрела на отца:

— О, ты хочешь сказать, что она там будет?

Он утвердительно кивнул головой и рассмеялся, довольный произведенным впечатлением.

— Я говорил с Джоном на прошлой неделе, и он упоминал об этом вечере. Я знаю, что приглашены многие из твоей старой компании. Но когда он сказал, что придет Бриджит О’Доннел, я вспомнил, что ты рассказывала мне о ее книгах и какого ты высокого мнения о ней. — Он вдруг в замешательстве увидел, как улыбка погасла на ее лице. — Катрин, ты в порядке?

Она стряхнула с себя какие-то свои мысли, и улыбка снова вернулась к ней.

— Я в полном порядке, отец. Я… я просто думала об одном человеке, который познакомил меня с работами Бриджит.

Она уже несколько часов не вспоминала о Винсенте и чувствовала себя немного виноватой. Это ему ничего не даст, если она останется дома и будет хандрить. Он ее не поблагодарит за это. Жалко, что он не сможет познакомиться с Бриджит О’Доннел.

Она осознала, что Чарльз наблюдает за ней с видом отца, старающегося не вмешиваться в личную жизнь дочери.

— Для меня большая честь пойти с тобой, даже если там не будет Бриджит. Спасибо, папа, — сказала она с нежностью, слегка сжав его пальцы.

Поразмыслив, она пришла к выводу, что готовиться нужно начать уже сегодня.

— Я планировала устроить стирку после нашей встречи, но теперь думаю, что лучше заказать маскарадный костюм. Нужно ли нам быть героями какого-нибудь литературного произведения?

— А тебе хочется быть Скарлетт? Прошлой весной Ким достала мне костюм Роберта Ли. Почему бы не надеть его на это раз, как ты считаешь?

Он проводил ее до угла. Она решила пройтись пешком, вспомнив, что магазин был всего в нескольких кварталах отсюда, а каблуки не слишком высокие. Заметив, что он повернулся в ее сторону, сидя на заднем сиденье такси, она помахала ему рукой.

Нет, только не Скарлетт, твердо решила она, входя в магазин, который скорее напоминал сарай. Повсюду была развешана — одежда — по обеим сторонам окон и на прикрепленных к потолку вешалках. Так. Семнадцатидюймовые талии и семидесятидюймовые кринолины не для меня. А вот посмотрим, как быстро мне удастся выбраться отсюда, подумала она, взглянув на часы. День пролетал быстро, а надо было еще посетить Дженину, а перед этим заскочить домой и надеть что-нибудь потеплее, сменить обувь, не забыть жакет и, разумеется, празднично оформленную коробочку с золотым браслетиком и двумя брелоками — в форме яблока и пальмы. Пусть они будут напоминать о ней Дженине в Стране Лотоса. Во всяком случае, это более практичный подарок, чем доска для серфинга.

Понедельник был, как обычно, суматошный: Морено психовал, потому что один из свидетелей по делу о мафиозной группировке Чайна-тауна бесследно исчез, возможно даже утоплен в Ист-Ривер, а два других вдруг заявили, что никого не видели. Три адвоката, обступившие оператора процессора, говорили все разом, и бедная девушка не могла уразуметь, чего от нее хотят. Документы, которые она пыталась обработать и распечатать, прошли через муниципалитет еще в пятницу. Новенький факс опять вышел из строя, и женщина, которая божилась, что не верит во всякие новомодные штучки, озабоченно склонилась над ним и готова была заплакать оттого, что не могла прочесть какие-то данные. Катрин шла через весь этот бедлам и была почти уже у своего стола, когда Джо, высунувшись из своей комнаты, поманил ее.

— Есть дело, Рэдклифф. Не желаете ли пойти в федеральный суд и пообщаться с мафиози?

Примостившись на стуле для посетителей, она быстренько посчитала, сколько срочных дел у нее на столе.

— Я бы не прочь, но это холдингвудское дело…

— Я поручу его кому-нибудь другому, если вы поздно вернетесь. Мне надо быть у судьи Битти ровно в девять сорок пять, и это может затянуться на все утро. Черт! — Он провел рукой по волосам, еще больше разлохматив их. — Вы же знаете Битти. Это может занять весь день. Да, ничего не скажешь, черный понедельник.

— Тринадцатое, пятница, которая пришлась на понедельник, — с улыбкой поправила она.

Он обдумал сказанное и захохотал:

— Неплохо, неплохо. Но вернемся к федеральному суду дело Переса — Хека. От вас требуется немного: вы там будете в качестве наблюдателя на предварительном слушании. Я дам вам свои записи; они уже напечатаны, и вы легко их прочтете. Ну, а что нам надо, вы знаете.

Она кивнула:

— Предумышленное убийство.

— При отягчающих обстоятельствах, — дополнил он. — Генеральный прокурор полагает, что должен быть прецедент, так как эти ребятки ухитрились переправить целый самолет с кокаином, из-за чего все и началось. — Он смерил ее критическим взглядом. — Вы прекрасно справитесь. А теперь идите к себе, разгрузитесь, приходите сюда, и я провожу вас вниз, передам свои записи и прочее. Хорошо?

— Прекрасно. При условии, что освободите от Холлингвуда, — добавила она.

Джо снова захохотал:

— Высокие слова, Чандлер. Вы говорите, как юрист.

Она шла в федеральный суд со смешанными чувствами: у нее была не слишком-то большая практика в этой области, но с другой стороны, это хорошая возможность поднабраться опыта. К тому же, если у нее останется немного свободного времени, когда не нужно будет изучать записи Джо или кучу процедурных вопросов в делах, которые он ей сунул в лифте, она намеревалась заловить кого-нибудь, кто мог бы дать ей информацию о деле Алэна Таггерта: вынесли ли ему приговор, можно ли об этом узнать, имеется ли список свидетелей. Возможно, Лиза Кэмпбелл уже находилась в каком-нибудь безопасном месте. Одно это было стоящей информацией, особенно в связи с сообщениями в субботних вечерних газетах.

Нельзя сказать, что все газеты уделили этому главное внимание: просто три из них поместили маленькую заметку — и даже не на первой полосе. Только «Таймс» в своем воскресном выпуске опубликовала сообщение в рубрике «Искусство» на первой полосе и статью критика, рецензировавшего «Лебединое озеро» с ее участием на другой полосе.

«Балерина отменяет свои выступления в Линкольн-Центре» — и никакого объяснения со стороны Центра, дирекции труппы или кого-либо другого. И никто не мог связаться с Лизой Кэмпбелл, в том числе и Катрин, которая звонила в театр между дневным и вечерним спектаклями, а также разговаривала по телефону с человеком, который провел ее за кулисы. Тот был весьма осторожен: он не мог ничего сказать наверняка, кроме того, что в пятницу вечером Лиза присутствовала на обеде, и, по всей видимости, именно там ее видели в последний раз. Рецензент из «Таймс» расточал похвалы балерине, которую спешно выбрали танцевать Джульетту на субботнем спектакле, а в заключении отпустил несколько колких замечаний в адрес «некоей примадонны, которой, очевидно, пришлась не по вкусу нью-йоркская публика».

Если бы она заболела, газета наверняка сообщила бы об этом и в статье прозвучало бы сочувствие, а не злость. Нет, по всей вероятности, она просто исчезла, возможно, даже по собственной воле, чтобы не быть замешанной в судебном разбирательстве. И тут же Катрин подумала: где сейчас Коллин Леммингс и какое он имеет отношение ко всему этому.

День тянулся мучительно долго. Она совсем забыла, как медленно работает федеральный суд. К концу дня судья решил направить дело на дорасследование. Катрин вовсе не улыбалось сообщить Джо, что он не узнает о результатах дорасследования еще много дней, а может быть, и недель, в зависимости от того, как много у судьи подобных дел. Решив, что плохие новости она успеет сообщить попозже, она пошла добывать нужную ей информацию.

Она спросила охранника, сидящего за справочным столом, который отослал ее Наверх к телефонистке. Та, переговорив несколько минут по телефону, в свою очередь направила ее к секретарше, которая работала в комнате, разделенной на множество звуконепроницаемых перегородок. Секретарша повела ее по коридорам и сквозь лабиринт столов и оставила с человеком, лицо которого показалось ей знакомым. Он занимал одну из каморок без окон, выстроившихся вдоль стены. Он встал и протянул ей руку:

— Катрин Чандлер, верно? Мы вместе работали в отделе делопроизводства пару лет назад. Дэвид Бруковский, — добавил он, прежде чем она успела сказать, что помнит его лицо, но не фамилию.

— Да, конечно, — кивнула она и улыбнулась. — Я хорошо помню эти полтора дня.

Тогда она работала на фирму и была страшно не удовлетворена своей работой. Теперь она с содроганием вспомнила, как сама перешла в сектор делопроизводства. Чувство вины из-за того, что работает у отца без всякого энтузиазма, бросило ее в прямо противоположную область. Так она оказалась в крохотной жарко натопленной комнатке с Дэвидом Бруковским, лист за листом размножая четыре огромные коробки документов на шумном ксероксе, запивая все это мерзким кофе.

— И я тоже, — сказал он. — Но вы пришли сюда не для того, чтобы вспомнить старое доброе время, ведь так?

Катрин снова кивнула.

— Алэн Таггерт. Что вы можете рассказать о нем, то есть что вам разрешено рассказывать о нем?

Дэвид Бруковский перестал улыбаться. Он обдумывал ее слова.

— Немного. Только то, что мы как будто можем взять его на крючок. У нас есть много доказательств, что он продает оружие террористам Думаю, что мы также сможем доказать его причастность к взрыву в Мадриде, в результате которою были убиты американские военнослужащие. И тогда не будет иметь никакого значения, что он не является гражданином США. Если все пойдет как мы планируем, то нам удастся добиться его выдачи.

— А его жена будет вызвана в суд для дачи показаний?

Он внимательно посмотрел на нее:

— Лиза Кэмпбелл? А почему вы спрашиваете?

— Она моя знакомая, — ответила Катрин. — Она была здесь, а несколько дней назад исчезла. Я подумала, что…

— Что она у нас? Если бы это было так! — с чувством произнес он. — По нашим сведениям, она знает достаточно, чтобы его угробить. Но мы никак не можем выйти на нее. — Он пожал плечами. — Мы через ее знакомых балерин в Лондоне и здесь просили ей передать, что хотим побеседовать с ней. С самого первого момента, когда она сошла с трапа самолета две недели назад, при ней неотлучно находился один из приближенных к Таггерту молодчиков, так что никто не мог даже перемигнуться с ней.

Она на секунду закрыла глаза.

— Знаю. Я имела удовольствие. Думаете, она сбежала?

Он снова пожал плечами.

— У нас имеются противоречивые сведения: что она очень хочет дать показания, но слишком боится Таггерта, чтобы заговорить, что ей вообще ничего не известно. Что она безуспешно пытается с нами связаться, что она снова попала в лапы к Таггерту — добровольно либо как-то иначе. Чёрт. — Он вздохнул. — Послушайте, вы ведь ее подруга. Если она появится на горизонте, скажите, чтобы она хотя бы переговорила с нами. Все будет шито-крыто. Таггерт никогда не узнает.

Катрин ничего не сказала — просто кивнула головой. Бруковский прошел с ней через муравейник офисов и вывел в коридор. Было уже почти пять часов, и там было полно народу — разномастной публики, и все старались перекричать друг друга.

Он остановился у одного из залов заседаний и протянул руку. Катрин повернулась к нему, чтобы попрощаться:

— Спасибо за помощь. Я ценю… — Голос ее замер, и она стала пристально вглядываться через плечо Дэвида.

Бруковский повернулся и посмотрел туда же.

— Ничего особенного, — сказала она. — Показалось, что увидела знакомого.

Светлые волосы, широкие плечи, темно-синий костюм — вот все, что она успела рассмотреть, после чего голова исчезла за двумя массивными фигурами людей, облаченных в мантии федерального суда, у человека, шедшего за ними — теперь она хорошо его видела — были прилизанные волосы цвета соломы и синий блейзер, однако лицо незнакомое. Она выпустила руку Дэвида.

— Еще раз спасибо. Если будет возможность, передам ваши слова.

— Прекрасно. — И Дэвид уже проталкивался сквозь толпу, как семга, плывущая против течения, подумалось ей. Она повернулась в направлении людского потока и позволила ему вынести ее на улицу.

Недалеко от того места, где она стояла, за ней наблюдал Коллин Хеммингс в компании с адвокатом Алэна Таггерта — холеным, цветущего вида светловолосым мужчиной с выражением постоянной удовлетворенности на лице.

— Это… как вы сказали? Катрин Чандлер? — спросил Коллин.

Адвокат кивнул.

— Я часто встречаюсь с ее отцом и знаю ее в лицо. В свое время она работала на отца и должна была унаследовать его дело, но сейчас служит в окружной прокуратуре. — Наклонив голову набок, он внимательно посмотрел на своего более рослого собеседника. — А, почему вас это интересует?

— Да так, — небрежно ответил Коллин. — Мне показалось, что я встретил свою старую пассию, но я обознался.

Это была явная ложь, но адвокат проглотил ее с легкостью человека, привыкшего выслушивать полуправду от своих клиентов и большей частью не желающего слышать всю правду.

— Понятно, — сказал он и сразу забыл об этом. — Слушайте, я, конечно, попытаюсь еще что-нибудь разузнать для вас, но предупреждаю, что они держат это дело под колпаком, пока не удастся убедить большое жюри. Мой обычный источник пока не смогла добыть сведения по обычным каналам.

Коллин кивнул.

— Я понимаю, — сказал он бесстрастно.

Адвокат покрепче сжал свой кейс.

— Попросите, пожалуйста, мистера Таггерта позвонить мне сегодня на Лонг-Айленд.

Коллин опять согласно кивнул головой, и адвокат распрощался с ним. Коллин глядел ему вслед, сузив глаза, но видел не маленького широкоплечего человека в дорогом, сшитом на заказ костюме, а молодую, со вкусом одетую женщину с темными развевающимися волосами — Катрин Чандлер. По крайней мере, тут Лиза сказала правду. Но он проверил насчет Брукхилла и не обнаружил там никаких следов Катрин.

Он проверил всех людей и все места, где Лиза могла бы найти пристанище, но она просто испарилась, и мистер Таггерт был страшно им недоволен.

Эта Чандлер была не последней зацепкой, но на данный момент самой подходящей. И вполне возможно, что окружная прокуратура помогла федеральным органам спрятать жену мистера Таггерта. В ней с самого начала было что-то подозрительное. К тому же Лиза была отчаянной лгуньей.

Он взглянул на часы. Сейчас она для него потеряна, но завтра… А он-то пускался на всякие ухищрения, чтобы найти Катрин Чандлер — и вдруг она сама попала ему в руки. Он улыбнулся и пошел искать телефонный автомат.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Она пришла домой, чтобы переодеться. Выбрала толстую шерстяную юбку, сапоги, длинное пальто с шарфом и уже на улице, направляясь в парк, вытащила из карманов перчатки. Было почти темно. Недели через две в этот поздний час ничего не будет видно, а сейчас она все же видела, что творится впереди, и различила силуэты велосипедистов и бегущих трусцой людей. Она улыбнулась соседке, прогуливающей собаку, и, улучив момент, когда вокруг никого не было, пошла напрямик по газону и спустя минуту оказалась у кульверта. Проявляя по привычке осторожность, проверила, нет ли кого рядом и не следовал ли кто-нибудь за ней, когда она сошла с дорожки. Никого не было видно. Только вдали шумели мальчишки, играющие в футбол.

Сначала в толстой бетонной трубе было довольно прохладно, но дальше стало теплее. Несколько шагов в темноте, поворот — и свет.

Он, конечно, почувствовал ее приближение: он всегда знал, что она должна прийти. И, как обычно, ждал ее на развилке у запертой решетчатой двери, отделявшей внешний мир от его мира.

Улыбаясь, Катрин приблизилась к нему и обняла, на секунду прижавшись щекой к его стеганой куртке и накидке из грубой шерсти. Его ответное объятие было робким и нерешительным: между ними все еще сохранялась некоторая неловкость. Она отстранилась и прислонилась к стене.

— Лиза? — наконец вымолвила она. Он утвердительно кивнул головой. — Я еще кое-что узнала… Сегодня я получила сведения, о которых, думаю, тебе следует знать.

— Какие сведения? — Хотя голос его звучал мягко, но он говорил как бы нехотя, будто не был уверен, что хочет слышать об этом.

— Она связана с одним человеком — своим мужем, — поправилась она. Между ней и Винсентом должна быть только правда — даже в таком щепетильном деле. Он внимательно смотрел на нее, но ей показалось, что мысли его блуждали в другом месте. — Он продает оружие террористам, и его будут судить за это. Вполне возможно, что Лизу привлекут дать против него показания.

Он снова кивнул с отсутствующим видом. Когда он наконец заговорил, она едва могла разобрать слова.

— Я понял, что у Лизы были причины прийти сюда. — Его голос выдавал, как он расстроен.

— Отменили ее выступления, — сообщила она. — Она, по-видимому, уехала из страны.

Он долго молча смотрел на нее. Потом тихо произнес:

— Катрин, она у нас.

Это был удар. На какое-то мгновение она потеряла дар речи. У нее вдруг пересохло во рту.

— Ну что ж, — бодро сказала она, но голос ее звучал неестественно и непривычно для нее самой: показная непринужденность обернулась жуткой фальшью. — По крайней мере, мы знаем, где она.

— Да, — ответил он мягко и задумчиво.

Она больше была не в состоянии это вынести. Если он не хочет или не может все объяснить ей, она сама спросит.

— Винсент, что значит для тебя эта женщина?

Он посмотрел на нее тревожным взглядом, и ей показалось, что он сейчас заговорит.

— Ты можешь мне сказать? — мягко спросила она.

Он не мог заставить себя говорить, не мог заставить себя вспомнить прошлое и вновь пережить то страдание, боль и чувство вины… Выражение лица Катрин, ее растущая неуверенность за их будущее, ее беспокойство и любовь к нему, перед которыми отступали ее собственные треволнения, — все это он чувствовал, пропуская через свои переживания. Он любил ее за мужество. Но… Допустим, он откроет ей всю неприглядную правду и обнажит свою душу перед ней. А что, если она не сможет принять ее, как не смог и он? Что, если это оттолкнет ее от него и от содеянного им?

Но он мог и не узнать, что скажет или как поступит Катрин: он не мог заставить себя говорить об этом. Он отвернулся, оторвав от нее взгляд и устремив его вдаль. Но ему не стало легче. Хорошо. Он может попытаться. Он попытается. Наконец он промолвил:

— Бывают минуты… воспоминания, которые слишком живы во мне и причиняют жгучую боль… — Он говорил тихим, прерывистым голосом и в конце концов совсем умолк.

Она понимала, что воспоминания будут не из приятных, но тем не менее сказала без колебания:

— Расскажи мне об этом.

Он, казалось, слышал музыку, ускорявшую ток крови в его жилах, движение, запах свечей…

— Тогда я впервые ощутил, какую огромную радость могут принести мечты, опьянение оттого, что сердце твое погружается в царство надежды. — Он разворошил потаенные уголки своей памяти, и неприятные воспоминания захлестнули его, погружая в пучину вины и стирая все хорошее и прекрасное, что он хранил в своем сердце. — Тогда я понял, что мечты могут принести невыносимую боль. Боль, способную погубить меня. — Он взглянул на нее, но, увидев в ее взоре озабоченность и любовь, тотчас же отвел глаза. — И погубить близких мне людей.

Она никогда не видела его таким несчастным. Ее охватила острая жалость.

— Каким образом? — прошептала она. — Что произошло? Ты можешь сказать мне, — в голосе ее был страх. — Можешь мне сказать все.

— Когда-то я думал, что смогу, — с трудом выдавил он из себя. — Но есть вещи… то, о чем я мечтал…

— Винсент, — убежденно произнесла она. — Мы никогда ничего не скрывали друг от друга. — Голос ее сорвался на высокую ноту, горло сжалось от страха.

Он с тоской смотрел на нее — один вздох, секунду, час?

— Я знаю, — сказал он и, повернувшись, пошел к железной решетке, закрыл дверь и запер ее за собой, не оборачиваясь назад. А она все стояла, застыв, словно статуя, и болея его болью и страдая.

Винсент выбрал кратчайший путь до жилых помещений. Позже он не мог вспомнить, как ему удалось добраться до своей комнаты, сколько времени он сидел, уставившись на витраж у него над головой, пока наконец не заставил себя встать и отправиться на поиски Отца. Намеренно Лиза не поставит их под удар. Но если за ней следили той ночью, когда она сюда шла, если те, кто продавал другим смерть, знали, куда она ушла, то нужно поставить Отца в известность.

Он продолжал стоять в потемках своей комнаты еще некоторое время, глядя в пустоту и мысленно дотрагиваясь до почти похороненных воспоминаний, как ребенок дотрагивается до больного места или больного зуба. И было так же больно. То хорошее, что он хранил в своей памяти, корчилось от этих воспоминаний. Но к его страданиям прибавилось еще одно, более позднее: Катрин! Катрин, мне очень, очень жаль. Ее глаза — когда он уходил. Он причинил ей боль и ощущал ее как свою собственную. Если он не мог отделаться от гнетущих воспоминаний, не мог рассказать о них, может разрушиться что-то очень ценное.

— Она и я, мы никогда не лгали друг другу, — прошептал он. — Мы всегда открыто говорили обо всем, прекрасно понимая, что иначе появится другая ложь.

Он некоторое время думал о ней, несколько часов или минут — он точно не мог сказать. Катрин. Мысли о ней успокоили его, и он обрел так необходимое ему сейчас мужество. Он предупредит Отца, а потом обратится к себе, как он часто делал в прошлом: обнаружит в себе самое плохое, скрупулезно проанализирует, как от него избавиться, — и преодолеет его.

Как Винсент и предчувствовал, Отец страшно рассердился. Но не только потому, что боялся, что их обнаружат, сколько вызванного приходом Лизы переполоха. Он велел немедленно привести ее. Он скажет ей, чтобы она ушла сию же минуту. Винсент покачал головой:

— Нельзя этого делать, Отец. Мы несем за нее ответственность. Ей некуда больше идти.

Бросив на него раздраженный взгляд, Отец показал Наверх:

— У нее есть весь мир!

— Но это ее дом.

— Был, ты хочешь сказать! — в бешенстве закричал Отец.

Чувствуя на себе сверлящий взгляд Винсента, он беспомощно покачал головой и захромал к стене, намеренно не отрывая глаз от палки, на которую опирался. Похоже, он считал тему закрытой на данный момент.

Винсент с беспокойством наблюдал за ним.

— Отчего же, Отец? — И снова горло его сжалось и слова шли с трудом. Это нужно решить раз и навсегда и именно сейчас. — Почему ты наказываешь Лизу за то, что случилось? — Он опустил взгляд на свои руки и добавил: — За то, что сделал я?

Отец сердито посмотрел на него:

— Никогда так не говори!

Винсент начинал терять терпение. Он сказал со вздохом:

— Ничего не изменилось с тех пор, как ты ее отослал.

— Я не отсылал ее, — резко ответил Отец.

— Отсылал!

— Нет!

Винсент круто повернулся, так что его золотистые волосы хороводом закружились вокруг головы.

— Как ты можешь это отрицать? — сурово спросил он.

Отец с силой стукнул палкой по полу, так что Винсент подскочил от неожиданности.

— Господи Боже мой! Неужели ты не понимаешь? Я должен был тебя защитить! — Он почти кричал. Они смотрели друг на друга, потрясенные взаимной вспышкой ярости.

Защитить — это была сокрушительная правда.

— Защитить меня? — прошептал Винсент. Он рухнул в кресло и потрясенно обдумывал услышанное. — От нее?

Отец покачал головой:

— От разочарования. — Он вздохнул, провел рукой по волосам, продолжая мрачно рассматривать свою палку — Я следил за тобой с первого момента, когда она у нас появилась, видел, как ты рос вместе с Лизой. Я знал, что когда-нибудь она уйдет от нас. Уйдет от тебя. — Он снова провел рукой по волосам, как бы стараясь заслонить глаза, плечи его поникли. — Воспитывая всех вас, я старался быть справедливым. Мне приходилось делать выбор. А сейчас я уже не уверен, что поступил правильно. — В его затуманенных слезами глазах отражался свет, и они блестели. — Единственное, в чем я уверен, — это что каждое мое решение было продиктовано любовью.

Винсент смотрел на него в полном расстройстве. Оказывается, все так неоднозначно, так непросто и то, что Лиза сделала, и то, что сделал он. И Отец. Для него было ужасно мучительно знать, что произойдет, и быть не в силах этому помешать. Он почувствовал на себе внимательный взгляд Отца. Отец ждал. Молодой человек встретился с ним глазами.

— И решение, которое я собираюсь принять, тоже продиктовано любовью. — Винсенту нечего было сказать; дотронувшись до руки Отца, он вышел, зная, что тот поймет его любовь, так же как он понимал любовь Отца.

Прямо возле его комнаты его поймала Саманта. Она появилась со стороны площадки, где была Винтовая лестница.

— Винсент, тебя ищет Лиза. Она велела передать, что будет в бассейне.

— Спасибо, — улыбнулся Винсент, глядя, как она понеслась назад, прямо держа спину и руками имитируя движения балерины. Какая любовь звучала в голосе малышки, когда она произносила имя Лизы, какое явное обожание! «Неужели и я когда-то был таким?» — спросил он себя и направился к себе. Лиза найдет его в свое время. Или пусть подождет. Сейчас ему предстояло кое-что сделать, пока решимость не покинула его.

Катрин вернулась домой в шоковом состоянии: в зеркале отражалось бледное лицо и огромные, во все глаза, зрачки. Двигаясь как робот, она приготовила себе обед, но почти ничего не съела; задумав немного поработать, чуть не сломала замок, когда открывала портфель, чтобы взять бумаги, но, просидев больше часа над одной страницей, вперив взгляд в одну точку и не прочитав ни одной строки, бросила это дело. Потом включила радио, пробежала несколько станций и выключила. Поставила запись с музыкой Шопена и тоже не стала слушать: это был ноктюрн из балета «Сильфиды». Не надо ей сейчас думать о балете, лебедях всех цветов и всяких там балеринах. В конце концов она смыла макияж, расчесала волосы, быстро приняла душ и неприлично рано легла спать.

Но сон не шел. Она вся извертелась туда-сюда, подминая под себя простыню и одеяло. Снаружи доносился уже не такой сильный шум, затихли жильцы в доме. Она, наконец, впала в тяжелую дрему. Ей снилось, что она и Лиза падали со сцены Линкольн-Центра, которая почему-то возвышалась над партером на несколько метров. А внизу был Винсент. Она и Лиза все падали, а он приближался к ним с выражением смятения и ужаса на лице. Он не мог спасти их обеих, и не мог решить, кого из них ловить, и в результате не делал попытки спасти ни ту, ни другую. Она с криком проснулась за секунду до того, как тело ее коснулось земли.

Какую-то часть ночи она спала крепко и без кошмаров. Правда, видела сон — просто сон, будто в толпе стоит Коллин и следит за ней. Она вспомнила кошмарный сон, когда проснулась — незадолго до того, как зазвонил будильник, а сон с Коллином — когда пила кофе. Этот, по крайней мере, имел логическое объяснение: вчера она видела похожего на Коллина человека в суде. Она изобразила на лице нечто вроде улыбки. «Забавно, — хотя и не смешно, — как явь трансформируется в кошмары».

Впрочем, и другой сон тоже можно объяснить, как ни тяжело это признать. Она взяла сумочку, «дипломат» и пальто. Она страшно переживала: он так поспешно ретировался, и в голосе его было такое страдание, когда он уходил, как бы отгораживаясь от нее. Сердце у нее разрывалось на части; она боялась, что он хочет исключить ее из своей жизни навсегда. Но утром страх ее улетучился. «Каким бы он ни был, что бы он ни делал, я всегда буду любить его», — прошептала она и улыбнулась. Между ними была любовь, взаимная любовь — и это такой непреложный факт, как камень или сама жизнь. Конечно, невозможно дать гарантию, что все будет идти как по маслу; в жизни вообще нельзя давать гарантий. Естественно, что на их пути будут препятствия, но так или иначе они преодолеют препятствие, с которым сейчас столкнулись.

Выходя из своего подъезда, она взглянула на часы. Было рано, она поедет автобусом и успеет вовремя на работу.

По сравнению с предыдущим день прошел спокойно. Как она и предполагала, Джо был недоволен, что судья сразу не вынес решения, но было только начало недели, и у него было много дел, требующих внимания, помимо дела Переса — Хека. В благодарность за то, что Катрин освободила его от поездки в суд, он угостил ее гамбургером в ближайшей забегаловке, которая представляла собой стойку со множеством привинченных к полу стульев вокруг нее, так что приходилось крепко прижимать к себе локти, чтобы не мешать другим. Им удалось занять одну из двух угловых кабинок без окон и без воздуха.

Он подождал, когда она почти закончила еду, и только тогда спросил:

— С вами все в порядке, Катрин?

Она запила гамбургер сладковато-кислым кофе, состроила гримасу и ответила:

Да-а, все прекрасно.

Ей пришло в голову, что он опять проявляет о ней заботу. Но когда это касалось работы и он интересовался, является ли она с нагрузкой, он называл ее Чандлер или Рэдклифф. Она была для него Катрин, только когда он воспринимал ее не только как человека, но и как маленькую, потенциально хрупкую женщину.

Он еще задержал на ней задумчивый взгляд, и она спросила себя, уж не прослышал ли он о ее встрече с Бруковским. Но тут он кивнул, допил свой кофе и доел бутерброд.

— Прекрасно. Ну что, вы собираетесь сидеть здесь весь день, или пойдем на работу?

Она улыбнулась, притворно вздохнула и допила кофе.

— А я жду вас.

По дороге назад они оба не проронили ни слова. И оба не обратили внимания на припаркованный на противоположной стороне улицы «ягуар», когда выходили из здания (он все еще был там), и на двух мужчин, расположившихся на просторных сиденьях. Водитель — широкоплечий мужчина в плохо сшитом костюме — окликнул Коллина:

— Эй, она вернулась. И с ней этот мужик.

— Прекрасно.

Коллин не стал говорить, что заметил ее на полквартала раньше. Джон Фарли был ограниченным человеком, но мистер Таггерт взял его к себе не за высокий интеллект, острый глаз или умение вести беседу. Он взглянул на часы.

— Нам нельзя здесь оставаться. В этом проклятом Нью-Йорке нигде невозможно припарковаться. Вернемся к концу рабочего дня, как считаешь?

Фарли кивнул в ответ, завел машину и съехал с обочины. Он осмотрел здание, когда они мимо него проезжали. Риск, конечно, есть. У нее может быть еще одно слушание, и тогда она сразу оттуда может пойти домой, и им некого будет брать. Или выйдет вместе с этим мужиком либо еще с кем, — с компанией, например.

Но его это не особенно беспокоило. У него было ощущение, что фортуна снова повернулась к нему лицом. Самое время.

Наверху был день, а в туннелях, по которым шел Винсент, как всегда, ночь. Он шел быстро, словно кем-то гонимый по этим безлюдным переходам, проходам и коридорам, грубо высеченным из камня. Он притормозил лишь у длинной деревянной лестницы с тонкими перилами с одной стороны. Глубоко вздохнув, он бросил взгляд вниз, на еще просматривающуюся огромную сводчатую залу, освещенную одним-двумя фонарями. Собравшись с духом, он поставил ногу на ступеньку и начал спускаться в Большую Залу.

На столике в стеклянных подсвечниках стояли три свечи, отбрасывавшие странные тени на стены и причудливые блики света на потолок. Он некоторое время глядел на них, потом взял стоящее у стены великолепно инкрустированное викторианское кресло с высокой спинкой, прошел с ним мимо стола, поставил его так, чтобы спинка загораживала свет, и сел, положив руки на резные ручки. Пальцы его быстро прошлись по дереву и затихли: он погрузился в воспоминания.

Давно это было.

Та же комната, где он сейчас сидит, только хорошо освещенная — дело рук Лизы, которая послала за ним. «Сюрприз», — велела она передать тому, кого попросила его разыскать. Он не помнил, кто это был, да это и не важно.

И вот он снова здесь. Он представил себя стоящим на лестнице на четыре ступеньки выше уровня пола и смотрящим на залитую светом свечей хрупкую молодую женщину в самом центре Большой Залы. Сначала он даже не узнал ее. Это была не Лиза, с которой они вместе играли и смеялись, Лиза, в странном облачении, безошибочно выдававшем ее принадлежность к Подземелью, где все дети были одеты подобным образом. Это была не Лиза с растрепанными, распущенными по плечам волосами, скрывавшими ее лучезарную улыбку и падавшими на ее огромные карие глаза; время от времени она грациозным жестом своей длинной белой руки нетерпеливо откидывала их назад. Это была балерина, — высокая и стройная, с волосами, безжалостно убранными с лица и завязанными лентой. Одета она была весьма просто: аккуратный бледно-розовый корсаж и длинные, развевающиеся юбки такого же цвета. Она непринужденно стояла в изящной позе отдыхающей балерины.

Он долго молча любовался ею. Вдруг она в восторге захлопала в ладоши, и до него донесся ее чудесный заливистый смех, резонирующий в пустой зале. Он пошел ей навстречу.

— Какая ты красивая, — тихо промолвил он, и ей, как всегда, было приятно это слышать. Но никогда он не говорил так серьезно, как сейчас. Она была такая прелестная, что у него защемило сердце.

— Посмотри! — Она поглядела на него через плечо, потом, повернувшись, — через другое плечо. — Элизабет достала мне купальник и трико — совсем новые, — а остальное она сама сшила. — Повернувшись к нему лицом, она взяла в руки юбки, изящным движением приподняла их и выдвинула вперед сначала одну, потом другую ногу. — Погляди-ка..

— Тапочки, — сказал он, и Лиза снова рассмеялась, на этот раз с нежностью.

— Да нет же, Винсент. Это балетки, чтобы танцевать на пуантах. Наконец-то я их получила. Но это еще не все. Помнишь «Жизель», второй акт? Вилисы — сильфиды в белых платьях заставляют неверных мужей танцевать до тех пор, пока они не умрут от усталости?

Он кивнул. Он вовсе не был уверен, что выделил эту сцену из всех других, которые он с ней видел. Но подумал, что Лиза этого не заметила или не придала значения: она была слишком возбуждена.

— Я могу… смотри! — И она стала танцевать.

Он глядел на нее с удивлением, потом с восторгом. Ему был ближе мир литературы и музыки — Шекспир и Байрон, Шопен и Дебюсси. А балетом он интересовался, потому что он много значил для Лизы. Каждый раз, когда они взбирались с ней по длинной лестнице, чтобы посмотреть через решетку на огромную стену, он наблюдал за ней, получая большее удовольствие, чем от балета. Тем не менее он узнал рисунок танца.

— Здорово. — Он произнес это еле слышно, но она услышала, находясь в середине залы, и, сделав пируэт, торжествующе улыбнулась.

Потом подошла к нему, взяла за руки и потащила в середину пустой залы, сказав:

— Стой здесь.

Он начал было протестовать, уверять ее, что не может так танцевать:

— Нет, Лиза. Я не… — но она руками закрыла ему рот и покачала головой.

— Не спорь, Винсент. Не отказывай мне, пожалуйста! Тебе не надо танцевать, просто стой. Спокойно стой. Просто будь здесь, а я сделаю все остальное, вот увидишь. — Это его убедило. А она добавила: — Ты будешь моим Принцем.

Он улыбнулся, и сразу капитулировал, и сделал, как она просила.

Сидя в старом кресле с высокой спинкой, он вспомнил музыку. Хотя, если подумать, музыки, может, и не было. Кажется, не было. Возможно, Лизино врожденное чувство музыки убедило его, что она звучала тогда. И он вспомнил эту музыку, так же как вспомнил и необыкновенно ярко освещенный зал — было светло, как во время праздников. И Лиза — всегда Лиза.

Сначала она танцевала медленно, с крепко закрытыми глазами. Плечи ее были напряжены, лицо ничего не выражало — она пыталась вспомнить точную последовательность движений и правильно ставить ноги и руки. И вдруг сделала пируэт на одной ножке, а другую, согнув, немного подняла, как в «ласточке» — он видел такие шаловливые вращения на сцене, и у нее это так же хорошо получается, как и у настоящих балерин. Вернувшись в исходное положение, она улыбнулась ему. И с этого момента он погиб.

— Ты такая красивая, — прошептал он, но этот раз она его не слышала: она танцевала для себя, для него. Как и обещала когда-то. И звучала музыка — в нем и в ней, хотя на самом деле было тихо. Лиза углубилась в тень, потом снова приблизилась в серии прыжков с вращением, отчего волосы рассыпались у нее по плечам, а прозрачные юбки, обнажив колена, задрались к бедрам. Через секунду они опустились до лодыжек, в то время как она исполняла арабеску на одной ножке. Чтобы сохранить равновесие, она оперлась на его плечо своей тонкой ручкой, и он почувствовал через тонкую белую рубашку, как его обожгло огнем. Так же делали на сцене — арабеска, взгляд в сторону, проход сзади партнера, лукавый взгляд из-за его плеча и ему в глаза. Это он помнил смутно, так как его касалась Лиза и никогда раньше не было ничего подобного. Она приблизилась к нему слева, оперлась на его руку на какой-то один блаженный миг — и удалилась. Он почувствовал себя таким обездоленным и потянулся за ней, как это делали танцоры на сцене, и сердце его тоже потянулось к ней. Лиза. Она обволакивала, ослепляла его. Глаза его видели только одну ее — бледное, хрупкое, невыразимо желанное создание из света и красоты. В его ушах звучала музыка, а может, это стучало его сердце. Она была пределом его желаний, единственное, что он хотел иметь в жизни, — она была сама грация, воплощение радости, она…

Она опять была рядом — озорные глаза, легкая улыбка одними губами. Ноги не повиновались ему, когда он попробовал пойти за ней. Она казалась то неясным пятном на свету, то ярко раскрашенной бабочкой в тени, то справа, то слева от него. Он вертелся туда-сюда, чтобы видеть ее; его обычно ничего не выражающее лицо светилось восторгом. Сейчас она стояла на пуантах и была почти одного роста с ним. Опершись руками на его левое плечо и грудь, она наклонилась и стала делать легкие повороты в стороны; при этом губы ее касались его левой щеки, потом правой, еще и еще…

Он понял сейчас, что она точно следовала рисунку танца. Эти воздушные поцелуи, легкое прикосновение губ к его лицу — все это было частью танца, она ничего не прибавила, — только себя. Но он слишком увлекся происходящим, чтобы это понимать. Он только знал, что он — Винсент, а она — Лиза и что она танцевала в новом костюме на пуантах — для него. Но за этой оболочкой грации и красоты скрывался реальный, прозаический мир. Вот от чего (да еще от музыки) так пылало его лицо. Голова его кружилась, он с трудом дышал. Она сама так же прекрасна, как и созданный ею образ, — само совершенство, радость и любовь. Она должна быть его. И когда она наклонилась, чтобы еще раз поцеловать его, он обнял и прижал ее.

На какое-то мгновение она застыла, он даже не мог сказать, дышит ли она. Он не помнил, дышал ли он, только помнил ее запах, осязал ее разогретые танцем оголенные руки и шею, ее маленькие груди, прижатые к его груди, как будто на нем не было этой тонкой белой рубашки. Она подняла на него глаза, и в них было удивление — и страх.

Увидел ли он этот страх? Он не помнил. Сейчас ему казалось, что нет. Он весь дрожал от переполнявших его чувств, был не в силах отпустить ее, даже когда она, опершись руками ему в грудь, попыталась оттолкнуться от него, даже когда ее высокий, тонкий голос достиг его ушей:

— Отпусти!

Но — этот танец, ее руки на его руке, на его плече, ее лицо, так близко от его лица, улыбающееся то с одной, то с другой стороны, эти нежные, легкие поцелуи — все это должно быть его, должно быть, должно… Она в панике боролась с ним, а он боролся со своей паникой. Нужно ее удержать, найти слова, объяснить! Она не должна уходить, должна быть в его объятиях. Он должен ощущать прикосновение ее шелковистых волос к своей шее! Пусть она опять касается его руки, его плеча, лица, пусть не уходит! Если он перестанет обнимать ее, она убежит, и он ее потеряет. Он бы этого не вынес! Она не должна!.. «Нет, Лиза!» Он сказал это вслух или про себя?

— Нет! — Она извивалась в его руках, проявляя чудеса ловкости — неожиданно для него. Он не мог дать ей уйти! Она будет с ним, пока не поймет и не перестанет сопротивляться! Он должен ей сказать — она не должна с ним бороться! Но нужных слов не было. Глаза ее сейчас были прикованы к его лицу, и, похоже, она впервые видела его иным, отличным от ее лица. Совсем даже не лицо принца. Не вполне человеческое лицо.

Он вонзил в ее тело свои длинные, страшные когти, отчаянно пытаясь удержать то, что не должен терять. Пройдя сквозь тонкую розовую материю и разорвав ее, как бумагу, они оставили четыре длинные, кровоточащие полосы на Лизином плече.

Он тяжело дышал и весь покрылся испариной, с ужасом глядя на порезы на Лизиной коже и чувствуя на своих пальцах липкую кровь. Лиза каким-то образом ухитрилась вырваться из его рук и добежать до середины залы. Лицо ее было белее, чем корсаж, рот приоткрылся от страха, и она вся собралась, чтобы продолжить свой бег, но не могла решить, куда бежать.

— Лиза! — Это имя вместило весь ужас и страдание, которые он испытывал. Оно эхом пронеслось под сводами залы. Она пятилась задом, потрясенно и с ужасом глядя на него, будто это был чужой человек, чудовище, нечто отвратительное и злое. Поняв, что он натворил, он почувствовал стыд и отвращение, согнувшись вдвое от спазма в желудке. Он не мог допустить, чтобы она вот так ушла. Не помня себя, он бросился за ней — и он очутился в чьих-то железных объятиях.

— Нет! — В этом слове были боль, ярость и отчаяние, смешанное со стыдом от того, что кто-то был свидетелем его позора. Он рванулся со страшным ревом и занес свою массивную руку, чтобы нанести удар, чтобы убить…

И сквозь его убийственную ярость прорвался голос Отца, выкрикивающего его имя до тех пор, пока он не пришел в себя. Отец прижал его голову к груди, и он заплакал.

Когда он нашел в себе силы выходить на люди, Лизы уже не было с ними, и все эти долгие годы он не виделся с ней. И вот она снова здесь. Снова вошла в его жизнь.

Очнувшись, он увидел, что непроизвольно соскребает верхний слой с деревянных ручек кресла. Он положил руки на колени и стал задумчиво разглядывать их. Неудивительно, что ему не хотелось вспоминать.

Но он должен все проанализировать, чтобы понять, почему все так произошло. В танце Лиза воплощала роль умершей молодой женщины, спасающей своего возлюбленного. Если ему не изменяет память, она удачно скопировала хореографию балета, который видела на сцене. И как ни больно, надо честно признать, что она вовсе не выражала свою любовь к нему таким образом. Да, она любила его как друга! Она, разумеется, знала, что он боготворит ее. Но не знала, как глубока его любовь. Он обдумал эту мысль. Да ведь он и сам не знал, как глубоки его чувства к ней, пока не заключил ее в свои объятия, она стала от него отбиваться.

Она, вероятно, как и он, была в неведении относительно земной взрослой любви. Ей было всего пятнадцать лет, и вся ее жизнь сосредоточилась на балете, и ее представления о любовных историях выражались в музыке. В ее мире принцессы были заколдованы и превращены в лебедей либо спящих красавиц, которых спасала чистая любовь молодого принца. Крестьянские девушки сходили с ума и умирали от любви, а потом спасали от смерти принцев, которые вряд ли этого заслуживали. В Лизиных историях было мало того, что могло бы подготовить ее к земной любви в реальном мире. Винсент задумался: а сколько настоящей любви было в теперешнем мире Лизы?

И он также был молод. Он знал о любви лишь из книги стихов. Он не знал, какой безутешной и болезненной может быть любовь.

— Я был неправ, — прошептал он. — Я пытался завладеть другим существом, в один миг разрушил любовь и чистоту — ее и свои, но в основном ее. И я… — У него сжалось горло. Он тряхнул головой: он видел ее в те последние мгновения, словно ее выгравировали на его веках. Из четырех глубоких параллельных ран на ее правом плече струилась кровь — ее кровь, вызванная его насилием по отношению к той, которую он так любил! Он не мог подобрать слова, чтобы громко сказать хотя бы себе, что он сделал. Простит ли он себя когда-нибудь?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Он зашевелился, осознав вдруг, что сидит здесь несколько часов и что это викторианское и, следовательно, большое кресло недостаточно велико для него. У него онемели ноги. Он провел рукой по тому месту, где образовались щербинки от его ногтей. Оттолкнувшись от кресла, он встал.

В зале кто-то был… Он обернулся. Стоя на лестнице, Лиза наблюдала за ним почти с таким же бесстрастным, как и у него, выражением лица. Он так ушел в свои мысли, что не слышал, как она пришла.

Как и на остальных обитателях туннелей, на ней была разномастная, но тщательно подобранная одежда, где все компоненты прекрасно сочетались друг с другом. Она напоминала пейзаночку из какого-нибудь балета: длинная, пышная, доходящая до щиколоток юбка, блузка с длинными рукавами и вокруг шеи — платки. Таз и бедра были стянуты треугольной цветной шалью, окаймленной бахромой.

Винсент ждал. Он чувствовал, что не может говорить, — его все еще обжигали недавние воспоминания. Склонив голову набок, она внимательно разглядывала его. Молчание затянулось. Ухватившись обеими руками за перила, она полезла на них.

— Что случилось? — спросила она тоном девочки, изображающей мать. Просительные нотки в ее голосе совсем не вязались с настороженным выражением глаз. — У тебя такое странное лицо.

Она подошла поближе и хотела дотронуться до него. Он понял, что не может встретиться с ней взглядом, и уставился в пол. Он почувствовал, как ее юбка коснулась его ноги.

— Что-то случилось, но это не важно, — сказала она беззаботным голосом. Она немного отступила, но, когда он посмотрел ей в лицо, снова приблизилась. Глаза ее были по-прежнему недоверчивы, но сейчас в них отражалась тревога. Она дотронулась до его руки и слегка сжала ее, затем заглянула ему в глаза: — Ну что, о чем ты думаешь?

Голос его звучал так, будто он не разговаривал несколько лет:

— О том, что здесь произошло… в этом зале.

Лицо ее осветилось улыбкой. Развернувшись, она широко раскинула руки.

— Праздник зимы! Свечи, музыка…

— О том, что произошло между нами.

И хотя он говорил шепотом, она сразу замолчала. Она резко повернулась и воззрилась на него с застывшей улыбкой на устах. Он заставил себя продолжить.

— Все эти годы я не мог себя простить… за то, что сделал тебе больно.

Он не мог сказать, о чем она думает — ни по выражению ее лица, ни по выражению ее глаз. Она только сжимала и разжимала руки на талии, сама не замечая этого.

— За то, что ты вынуждена была уйти.

Она тряхнула головой и беспомощно протянула к нему руки.

— Винсент, — сказала она серьезно. — Я собираюсь начать новую жизнь.

Он смотрел на нее с отчаянием, смешанным с чувством вины и страдания. Она действительно ничего не понимает? Она пересекла комнату и приблизилась к нему, не отрывая от него взгляда, как будто могла таким образом убедить его в правдивости своих слов.

— Ты слишком чтишь прошлое, Винсент, — мягко сказала она. — Это было… — Она беспомощно тряхнула головой. — Это ничего не значит. Так, детская игра.

Она погладила его по плечу и направилась к лестнице, собираясь уходить.

Он закрыл глаза. Слова, так много слов, и все они ничего не значат, — их смысл не доходит до другого человека. Он вдруг почувствовал себя страшно уставшим.

— Значит, мы сейчас играем?

— Сейчас?

Хотя он говорил тихо, она его услышала, остановилась и повернулась к нему лицом.

Она выглядела такой потерянной, стоя там, на лестнице, такой одинокой. Если уж он не мог найти подходящих слов и убедить ее, что она должна сейчас чувствовать? Его злость на то, что она с ним играла, и чувство безысходности вмиг исчезли. Осталась лишь уверенность, что он должен ей помочь, что его любовь к ней (уже, правда, не слепое юношеское обожание) все еще сильна. Он кивнул.

— Теперь, когда ты в опасности, когда ты боишься, — сказал он мягко, но настойчиво. — Я ведь знаю, Лиза, что ты боишься. Что ты прячешься.

Она резко отвернулась от него, как бы полагая, что, не видя, она и не услышит его слов, — и затихла.

— Ты живешь в мире иллюзий, но иллюзии проходят. — Он дотронулся до ее руки, и внутри у него все перевернулось, когда она непроизвольно отпрянула и устремила на него взгляд, полный ужаса и боли. — Лиза, — прошептал он. — Ты должна мне доверять, как прежде.

Он думал, что она что-нибудь скажет, но она только открыла рот и беззвучно шевелила губами. Позже он спрашивал себя, что бы он тогда сказал или сделал… Он вдруг каждым своим нервом почувствовал страх. Катрин?

Катрин! И звук ее испуганного голоса, эхом отдававшийся в его мозгу: «Что такое?» Он видел мысленным взором, как она отчаянно пытается освободиться от чьей-то железной хватки. Какая-то неведомая сила перенесла ее на другую сторону полутемной улицы. Салон автомобиля, рванувшегося в гущу дорожного движения, страшное осознание того факта, что ее заманили в ловушку.

Он был уже наверху лестницы, прежде чем Лиза успела отреагировать на ужасную перемену в нем и понять, что это не имеет к ней никакого отношения. Даже когда затихли его шаги, она продолжала стоять у лестницы и с немым удивлением глядеть ему вслед.

Катрин решила закончить последнее, небольшое дело и после этого пойти домой. Это «небольшое» дело вылилось в анализ показаний, разбор двух писем и два телефонных звонка. Так что было уже темно, когда она наконец надела пальто и обернула вокруг шеи шарф. Но во всем есть плохая и хорошая сторона: по крайней мере, час пик уже миновал. Ноги у нее устали, и ей не очень хотелось ехать автобусом. С другой стороны, она не была уверена, что поймает такси. Но тут в полуквартале от нее она увидела машину с зеленым огоньком и пошла навстречу по обочине, намереваясь поднять руку и помахать «дипломатом».

Со стороны могло показаться, что ее обнял за плечи любовник. Но рука, сжимавшая ее сзади, была крепка, как металлический прут. Что-то холодное уперлось ей в бок. И справа от нее возникла голова Коллина.

— Что такое? — громко спросила она.

Но вокруг никого не было. Вероятно, в бок ей упирался пистолет. Отвратительная усмешка на лице Коллина подтверждала это. Она хотела сместить тяжесть тела на одну ногу, а другой наступить ему на ногу, но он ожидал этого. Он ударил ее рукояткой револьвера, так что у нее сперло дыхание, и поволок.

Она помнила обочину, открытую заднюю дверь огромного черного «ягуара» и затемненный обитый кожей салон. Потеряв равновесие, она плюхнулась на заднее сиденье. Ноги ее ощутили прикосновение шерстяного пиджака Коллина, и в следующий момент он навалился на нее всей своей тяжестью, захлопнул дверь, и машина, съехав с обочины, влилась в поток транспорта. Наконец ей удалось вылезти из-под него и принять сидячее положение. Он передвинулся в угол, и положил вывернутую под углом ногу на другое колено. Револьвер небрежно болтался у бедра, а глаза его неотрывно следили за каждым ее движением.

Катрин потихоньку отодвигалась от него, пока не уперлась в угол. Коллин с улыбкой наблюдал за ней. Беглый осмотр убедил ее, что дверь и окно были надежно закрыты и что Коллин, конечно, не убьет ее, попытайся она открыть дверь либо окно, но получит удовольствие, предотвращая ее побег.

Она сделала вид, что успокоилась, безмятежно положила руки на колени и стала смотреть на улицу, выжидая удобною момента.

Внизу и немного позади тарахтел поезд, направляясь на север. Темный силуэт прыгнул на подножку последнего вагона. Она видела развевающиеся волосы и трепыхавшую на ветру черную накидку.

Она по-прежнему смотрела из окна, но уже не могла сказать, где они находились. Водитель ехал по лабиринту узких улиц мимо высоких складских помещений, нависающих каменных и кирпичных стен по булыжной мостовой. Не видно было никаких знакомых ориентиров, только время от времени вспышки оранжевого света и ярко освещенная сторожевая будка у ворот с высоким забором. Иногда проносились легковые машины и один-два грузовика. Несколько пугливых прохожих. Они, конечно, делали это нарочно: ездили туда-сюда, кругами, чтобы запутать ее. Закрыв на минутку глаза, она пошаталась отогнать страх. Винсент, пожалуйста, найди меня! Однако она не может на него рассчитывать. Нужно использовать оружие, которое у нее есть, — ум и приемы самбо, которым ее обучил Исаак Стаббз.

Итак, двое мужчин и по крайней мере один пистолет. С другой стороны, темные, безлюдные улицы. Испуганная женщина не могла бы освободиться от этих мужчин. Женщина, которая не убоится темных, пустынных улиц, могла бы обезоружить одного и убежать от второго… Мимо мелькали темные, сырые улицы.

Винсент спрыгнул с поезда, когда он, замедлив ход, подъезжал к станции. «Ягуар» неожиданно свернул в восточном направлении, и Винсенту пришлось спуститься в туннель. Несколько минут ушло на то, чтобы найти вход и опуститься на два уровня вниз, чтобы идти в ту же сторону. Сейчас она не так сильно боялась, как в тот первый ужасный момент. Но это было благодаря ее самообладанию, а не потому, что опасность миновала. Он ускорил шаг и почти перешел на бег. За ним в темноте развевалась его черная накидка.

«Ягуар» въехал в открытые ворота за высоким металлическим забором. Рядом была будка охранника, в которой никого не было, и площадка для стоянки машин, которой, судя по всему, долго не пользовались. Шурша по гравию, машина остановилась прямо перед пандусом, освещаемым лампой дневного света, свисающей со своего крепления. Все вокруг было завалено осколками разбитого оконного стекла, рамами, обломками кирпича и кровельным покрытием. Водитель повернул ключ зажигания, погасил фары, и они какое-то время сидели в тягостном молчании. С ее стороны послышался звук открываемой двери, но она не успела пошевелиться, как уже рядом был водитель. Он грубо схватил ее и вытащил из машины, так что голова ее откинулась назад. С другой стороны подоспел Коллин и схватил ее за другую руку. В неясном свете уличного фонаря тускло серебрился револьвер.

Сейчас она могла бы попытаться, но Коллин, должно быть, прочел это в ее глазах и почувствовал, как напряглась ее рука. Улыбнувшись, он покачал головой и показал ей револьвер. Ее всю обдало жаром. Они толкнули ее вперед и потащили по пандусу. Впереди виднелась двустворчатая дверь. Водитель освободил руку и вытащил из кармана маленький фонарик.

Предприятие закрыли не так давно, подумала она. Здесь осталось множество станков, соединяемых конвейерами, но большинство стульев и сидений успели унести. Куски материи прикрывали какую-то мебель. В центре неудачно расположился офис из стекла и дерева, будто его зашвырнула сюда нога великана. Зиял пустотой дверной проем. Водитель кивком головы и рукой указал на него, но Коллин только покачал головой и дернул Катрин за руку.

Еще дальше просматривались лампы дневного света, вернее, грязные, опутанные проводами блоки, прикрепленные к потолку. Света от них было недостаточно, чтобы разглядеть, что прикрывали выгоревшие полотнища материи. Фонарик высветил кучу недоделанных перевернутых столовых ножек, ряд стульев со спинкой для баров и короткие ножки для стульев. Я на старой мебельной фабрике, механически отметила она. Чьи-то пальцы больно сжали бицепсы ее правой руки и впились в левую руку. Коллин и его противный напарник, видно, не думали ее отпускать. У нее от страха мурашки побежали по спине. Интересно, заметили ли они по ее лицу, что она испугалась?

Винсент вынужден был вернуться назад, встретив неожиданное препятствие в виде кучи отбросов. Идти пришлось недалеко: всего шагах в двадцати в каменной стене была металлическая лестница. С каждым шагом наверх он чувствовал, как уходят драгоценные секунды. Звук его сапог эхом отдавался в малом пространстве вокруг него. Вниз, еще вниз. Он довольно хорошо знал следующий уровень и был уверен, что наверстает время, которое потерял на обход, и сумеет быстро подняться на поверхность.

Он нутром чувствовал, где сейчас находится Катрин. Машина остановилась, и она пошла пешком куда-то. Но это не был район подземки, так что ему нужно побыстрее выбраться наружу, как только он пройдет следующий туннель. Он чувствовал, как ей страшно, и у него во рту пересохло от переживаний, пока он шел по каменному проходу, окруженный эхом собственных шагов, заглушающим далекий грохот поездов и лязг труб.

Коллин слишком уж привередливый. Катрин почувствовала растущее раздражение водителя — Джона, как называл его Коллин. Почувствовала, что он недоволен. Катрин не нравилось, что Коллин был какой-то уж очень деловой. Однако этот Джон… Он на нее так смотрит!

Эта фабрика была идеальным местом для женщины, намеревающейся сбежать от двух мужчин, даже если один из них вооружен. Ведь чтобы убить ее, ему надо было ее разглядеть. Если бы хоть один из них отпустил ее руку!

— Пришли! — внезапно сказал Коллин.

Момент, на который она рассчитывала, пришел и ушел, прежде чем она успела сделать один вдох: едва Джон отпустил ее, как Коллин приставил револьвер к ее горлу и притянул ее к себе. Она было рванулась от него, но потеряла равновесие — так он повернул ее к себе лицом и ткнул в грудь, и она упала в кресло.

Она чуть не задохнулась от поднявшейся пыли. В глаза ей бил ослепляющий, немигающий свет фонарика, а в лицо жарко дышал Джон, обдавая ее запахом табака. Склонившись над ней, он прижимал ее к креслу. Позади него раздавался голос Коллина.

— Я хочу знать, где Лиза Кэмпбелл, — отчеканил он

Катрин мотнула головой. Раздался звук пощечины. В глазах у нее запрыгали яркие белые точки, голова дернулась в сторону, ухо горело. Если бы Джон не держал ее за борт пальто, она бы отлетела вместе с креслом Она с трудом открыла глаза и посмотрела на него. Он ухмылялся.

— Лиза Кэмпбелл, — повторил он таким же резким голосом. — Говори!

— Я не знаю, где она, — начала она бесцветным голосом, но вторая оплеуха Джона заставила ее замолчать

— Говори! — Отрешенный, лишенный эмоций голос Коллина резко контрастировал с разгоряченным, осклабившимся лицом Джона. — Где Лиза?

— Не знаю.

Джон улыбнулся, и она внутренне содрогнулась, понимая, что значит эта улыбка.

— Неверный ответ, — весело сказал Коллин, как бы в противовес к оглушительным оплеухам тыльной и внешней стороной ладони, отчего голова Катрин отлетела сначала в одну, потом в другую сторону. — Попробуем еще раз.

Не знаю, не знаю, не знаю, твердила она себе. Никогда она не выдаст Лизу Кэмпбелл этому человеку, им обоим. Но дело было не только в Лизе. Это не моя тайна, сказала она себе. Я не могу… Нечего даже думать об этом. Не знаю, как молитву, повторяла она себе и Коллину в перерывах между сыпавшимся градом ударов. Звук ударов Джона тяжелой квадратной ладонью по ее израненному лицу, звон в ушах — такой сильный, что она почти не слышала тихого, ровного голоса Коллина, снова и снова задающего один и тот же вопрос. Не знаю, не знаю, не знаю.

Из-за сырости на улицах и от того, что ночь была прохладной и влажной, стоял легкий туман. Винсент разрывал его, оставляя позади кружащиеся белесые клочья. Ее страх, ее боль — но она уже близко. В это время он пробегал мимо бродячей собаки, и она, взвизгнув от удивления, зашлась в заливистом лае. Он же пересек улицу и прошел мимо заброшенной сторожевой будки. Впереди маячило высокое темное здание. Дойдя до него, он, не теряя скорости, ухватился за низкую крышу главного аукционного зала и легко взобрался на нее. Потом вскарабкался по стене до парапета, спрыгнул на захламленную просмоленную крышу и стал пробираться между трубами, вентиляционными установками, выхлопными трубами и лампами дневного света. В дальнем углу здания тускло горел свет, слабо отражаясь на грязном стекле. Инстинкт подсказал ему, что идти надо именно туда. Она была там.

Катрин быстро заморгала, чтобы лучше видеть. Голова была словно в тумане. Мыслей не было. На нижней губе она ощутила вкус крови. Да, она упустила момент. Коллин одной рукой сжимал ее плечо, а другой обхватил за шею сзади, светя Джону фонариком. Джон сделал быстрое движение рукой — видимо, прием каратэ. И в ту же секунду до ушей ее донесся резкий звук треснувшего и распавшегося на мелкие кусочки дерева: часть стены отделилась и развалилась, превратившись в груду камней.

Джон улыбался — в предвкушении, подумалось ей. Коллин крепче сжал горло Катрин, придвинул к ней лицо и зашептал ей на ухо нежным, ласковым голосом, каким разговаривают с возлюбленной:

— Видишь? Это так же легко делается с рукой или ногой. Даже легче. — Свободной рукой он потрепал ее по голове. — Джон делал это тысячу раз. Ты у него не первая.

Она могла лишь наблюдать, как Джон, еще шире улыбаясь, направился к ней. Коллин отнял руку от ее горла, вытянул ее руку, чтобы Джону удобнее было ударить. Она стала сопротивляться, дергаясь в кресле. Хрустнуло стекло под ногами Джона. Было тихо. Слышалось лишь учащенное дыхание Катрин.

Все трое окаменели, услышав звон разбитого стекла, донесшийся сверху. Коллин сразу же отпустил ее руку и стал смотреть, как что-то огромное, темное, закутанное в плащ падало вместе с разбитыми осколками. Винсент! Она хотела закричать, но не могла выдавить из себя ни звука. Джон вскрикнул и прикрыл рукой голову, чтобы защититься от осколков. И тут же заорал благим матом, увидев летящую прямо на него золотоволосую, рычащую фурию. Фонарик осветил невозможно длинные, острые белые зубы, загнутые, острые, как игла, когти, буквально распоровшие его тело, и громадное существо, которое приподняло его от земли, встряхнуло, как кролика, и швырнуло через всю комнату. Джон с глухим стуком упал замертво.

Бросив фонарь, Коллин притянул ее к себе и приставил холодное дуло револьвера к ее израненному лицу. Нет! Он не посмеет! Ее руки и ноги налились силой, и она, как фурия, налетела на него, стараясь вырваться. Она вцепилась в револьвер, сжимая ему пальцы, а Винсент кружил вокруг них с жутким рыком, обнажив свои смертоносные клыки. Шаг за шагом Коллин уходил от него, держа указательный палец на спусковом крючке. Даже если он и испугался, его это не остановит. У таких, как Коллин, есть только один ответ на грозящую им опасность. Ее средний палец проскользнул к предохранителю. Придавив его палец и вращая револьвер туда-сюда, она попыталась направить его куда он меньше всего ожидал — в его сторону.

Навалившись на него всем телом, она тянула револьвер от себя вниз. Какую-то долю секунды он был слишком удивлен, чтобы оказать ей сопротивление, но тут же, переместив положение тела, стал резким рывком возвращать револьвер обратно. Револьвер зацепился за карман его пиджака и выстрелил.

Звук выстрела и запах пороха ошеломили Катрин и приковали ее к месту. Ей казалось, что она бесконечно долго видит его устремленные на нее глаза — огромные, пустые и уже мертвые. Оглушенная, дрожащая, готовая разрыдаться, она с трудом высвободилась от него и очутилась в нежных объятиях Винсента. От его учащенного дыхания волосы у нее на лбу взлетали вверх. Она прильнула к нему, ощутив, как он сжал ее еще крепче.

— Я в порядке, — прошептала она, — я в порядке, — и, прерывисто вздохнув, закрыла глаза.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Ей было так тепло, она чувствовала себя защищенной, в полной безопасности. Винсент обнимал ее, его лицо было прижато к ее волосам, и она пыталась изгнать из памяти воспоминание о том мгновении, когда револьвер Коллина выстрелил в ее руке, забыть его изумленный взгляд и черноту, наступившую, когда он навалился на нее и соскользнул на пол.

Он убил бы меня, он убил бы нас обоих. Она надеялась, что сможет идти дальше с этим грузом.

Катрин зашевелилась. Хотя прошло совсем немного времени, ей казалось, что миновало множество часов. Пыль все еще висела облаком там, где рухнул Коллин.

— Винсент, нам нельзя здесь оставаться.

— Нет, — тихо согласился он, взял ее за руку и повел прочь из здания.

Один раз она оглянулась, но не увидела ничего, кроме теней, зачехленных машин да лунного луча, скользившего по стеклу.

Из длительного путешествия до жилища Винсента она запомнила лишь отрывочные моменты: вот начала саднить оцарапанная рука; вот скрежет в ушах сменился страшной головной болью. Она изо всех сил старалась не упасть, когда Винсент вел ее по узкому туннелю в один из бесчисленных бетонированных закоулков. Там он взял ее на руки и нес до тех пор, пока проход не расширился. Туннель разветвился, и она в одиночку пробиралась по выступу стены, нависшему над канализационным каналом. Когда из тьмы показалось отверстие люка, Винсент стал спускаться первым, держа ее рукой за щиколотку. Он говорил не переставая — Катрин не помнила, о чем именно, в памяти осталась лишь успокаивающая теплота его голоса. Внизу он снова взял ее на руки и понес. Она закрыла глаза и положила голову ему на плечо, стараясь забыть о том, как болит разбитая губа.

Катрин все время говорила себе, что дело могло закончиться гораздо хуже. Теперь ей больше не страшны Коллин и его ужасный дружок Джон. Эта парочка никогда и никому больше не причинит вреда. Она, Катрин, в безопасности, и Винсент тоже.

Потом она утратила ощущение времени и пространства. Прошло какое-то время, и Винсент остановился. Он опустил ее куда-то, Катрин открыла глаза и увидела, что лежит в красном бархатном кресле в его комнате. Вокруг знакомые стены, запах книг, свечного воска, сырого камня и грязи. Быстрыми, ловкими движениями Винсент положил ей под спину подушки, ласково провел по лицу и посмотрел на нее долгим взглядом.

— Тебе больно, я приведу Отца.

Катрин кивнула и поморщилась, потому что от этого короткого движения боль пронзила ее кинжалом от виска до виска. Она положила руку на его ладонь, и он наклонился к ней поближе; его глаза были темны от печали.

— Все в порядке.

Винсент внимательно осмотрел ее, затем кивнул и выпрямился.

— А теперь отдыхай.

— Хорошо.

Когда он ушел, воздух в комнате закружился, и пришлось закрыть глаза. Катрин осторожно откинулась на подушки.

Где-то наверху дважды звякнули трубы. Катрин чуть не подпрыгнула. Тут же расслабилась, но рука, которой она схватилась за раскалывающийся висок, дрожала. Катрин глубоко вздохнула, потом еще раз. Дрожь ослабла, и девушка провела пальцами по щекам, коснулась губ. Травмы казались не такими уж серьезными, зато нервы были совсем ни к черту.

Что же делать с Коллином? Как хорошо Катрин понимала сейчас людей, которые отворачиваются, когда перед ними предстает страшная реальность. Она ничего не пожалела бы, лишь бы просто раз и навсегда забыть о Коллине и никогда больше не вспоминать.

Но так не получится, в реальном мире такое не происходит. Это было бы нарушением всего, во что она верила. Утаить убийство было нельзя. Не может себя так вести юрист, сотрудник аппарата окружного прокурора. Кроме того, устало подумала Катрин, ее отпечатки пальцев наверняка остались на рукоятке револьвера и внутри «ягуара». Надо будет сочинить очень правдоподобную историю, чтобы не подставить Винсента.

Тут она услышала шелест ткани и удивленный возглас. Осторожно повернув голову, Катрин открыла глаза. Все вокруг поплыло, затем в середине комнаты она разглядела темноволосую фигуру. Это была Лиза, смотревшая на нее широко раскрытыми, испуганными глазами.

— Извини, я не хотела потревожить тебя.

Голос Лизы дрогнул и затих. Она повернулась, готовая выбежать, но Катрин остановила ее. Она села прямо, от чего голова заболела еще сильнее.

— Лиз, подожди!

Катрин сказала это ласковым тоном, не столько даже из-за Лизы, сколько боясь растревожить свою головную боль. Лиза была похожа на юную лань, застигнутую светом автомобильных фар: до смерти перепуганная, готовая броситься бежать при первом же громком звуке.

Лиза обернулась, сделала какой-то сложный жест руками и беспомощно пожала плечами.

— Я просто… я просто искала Винсента, — в конце концов сказала она.

Катрин выдавила слабую улыбку.

— Он скоро придет.

Глаза Лизы испуганно осмотрели разбитое лицо Катрин, и балерина сделала шаг вперед, на свет. Катрин увидела, что на ней французское платье, самая модная модель сезона: ужасно дорогое и на первый взгляд совсем простое. И еще Катрин с замиранием сердца поняла, что Лиза выглядит как человек, уложивший все свои вещи и готовый в любую минуту сорваться с места.

Лицо Лизы было слегка, но весьма умело подкрашено, чтобы подчеркнуть мягкую, подвижную линию рта, выступающие скулы и темно-карие, широко расставленные глаза. Волосы были не длинные, не доставали до плеч, обрамляя прекрасное лицо. Катрин вдруг поняла, что никогда не видела Лизу Кэмпбелл ни на фотографиях, ни в жизни без прически и балетного грима. Какая же она красивая, подумала Катрин. Очень красивая и очень напуганная: темные глаза широко раскрыты от страха, зубы стиснуты, нижняя губа прикушена. Эту гримасу трудно было назвать красивой — ни одна женщина, держащая себя в руках, не позволит себе такого. Лиза сглотнула:

— Что… что с тобой случилось?

Катрин изобразила слабую, грустную улыбку.

— Твой приятель Коллин во что бы то ни стало хотел разыскать тебя, — сказала она, по возможности легким тоном, без драматизма, чтобы не напугать Лизу еще больше. Кроме того, хотелось сделать вид, что уродливые явления мира не имеют к ним обеим непосредственного отношения.

— Он думал, что я знаю, где ты.

Лицо Лизы и прежде было бледным, теперь же кожа ее приобрела и вовсе пепельный оттенок. Румяна казались ярким пятном, намалеванным на этой белизне.

— Коллин? — Она резко покачала головой, отчего волна густых волос упала на лицо. — Я этому не верю!

Это замечание было настолько явной ложью, что не было смысла возражать на него.

— Много людей хотели бы знать, где ты находишься, — с намеком сказала Катрин.

— Кто? — чуть не взвизгнула Лиза. — Кто хочет это знать?

— Генеральный прокурор. Федеральный суд. — Катрин посмотрела Лизе прямо в перепуганные глаза. — Они хотят задать тебе несколько вопросов об Алэне Таггерте.

Это имя, произнесенное вслух, почему-то подействовало на Лизу успокаивающе. Она отвернулась, а когда заговорила, тон был легким и необязательным:

— Ну ничего себе заявление!

Лиза кинула искоса взгляд на женщину с избитым лицом и поспешно отвернулась. Она не имеет к этому ни малейшего отношения! Ни за что она не будет думать ни об Алэне, ни о Коллине!

Мысли помчались по знакомому, истерическому замкнутому кругу. Однако в эту круговерть вмешался мягкий голос Катрин:

— Я уверена, что мистер Таггерт попытается удалить тебя из страны до того, как начнутся слушания. Или найдет какой-то другой способ помешать тебе давать против него показания.

О Господи! Именно этого она и боялась в своих худших кошмарах, старалась не думать об этом. Коллин наверняка не отвез бы ее домой. А если отвез бы на квартиру Алэна в его загородное поместье, ей не удалось бы выбраться оттуда живой. Лиза не сразу обрела дар речи. Руки нервно затеребили складки юбки.

— Клянусь тебе, я понятия не имею, что все это значит. — Лиза и сама почувствовала, как фальшиво прозвучали эти слова, а в глазах Катрин читалось явное недоверие. — Ты ошибаешься!

Катрин сложила руки на груди, встала и подошла к Лизе.

— Ты лжешь мне.

Лицо Лизы вспыхнуло:

— Не смей так со мной разговаривать!

— И ты лгала Винсенту, — неумолимо продолжал голос.

— Нет! Ему я никогда не лгала!

Но истина была уже совсем близко и не желала больше прятаться.

— Ты причинила ему жестокую боль, — грустно сказала Катрин. — И я ничем не могу ему помочь.

Неимоверным усилием Лиза придала себе величественную осанку, расправила плечи и взглянула на Катрин сверху вниз.

— Ну что ж, — процедила она ледяным тоном, — если так, я уезжаю. Причем немедленно.

— Но тебе некуда идти.

— Глупости!

Лиза презрительно рассмеялась, но мускулы улыбающегося лица и ей самой показались холодными как лед — и такими же хрупкими.

— Я могу отправиться в сто разных мест. Например, в Буэнос-Айрес, у меня там прекрасные друзья.

Голос Лизы окреп. Улыбка не казалась уже такой болезненной.

— И сколько времени ты собираешься прятаться? — спокойно спросила Катрин.

— Столько, сколько понадобиться, чтобы выжить, — огрызнулась Лиза и развернулась на каблуках. Она хотела бежать, скрыться, чтобы ничего больше не слышать. Но не успела.

— И что же ты собираешься делать дальше, Лиза? — Мягкий голос пронзил ее насквозь, и Лиза замерла на месте, вцепившись руками в дверную раму. Взгляд ее застыл, устремленный вниз, на пол. — Как ты будешь жить, когда все закончится? Ведь весь мир уже не обожает тебя так, как прежде.

Катрин хотела схватить Лизу за плечи, встряхнуть ее, накричать, чтобы заставить наконец сказать правду, чтобы она во всем призналась. Но Катрин чувствовала, что больше не испытывает гнева. У Лизы было все: красота, талант, слава. И вот она всего лишилась, потому что сделала неправильный выбор. Много лет она пряталась от этого факта, и вот теперь он предстал перед ее взором. Лиза по-прежнему стояла без движения. Трудно было понять со спины, слушает она, а может быть, плачет, шепчет проклятия, отчаянно пытается найти оправдания, продолжая упорно прятаться от истины. Катрин готова была заплакать от сочувствия к Лизе.

— Неужели ты будешь цепляться за всякого, кто на тебя взглянет? Неужели ты не способна на нечто большее?

Наступило молчание. Обе женщины слышали, как издалека доносится смех детей, играющих в прятки в одном из боковых туннелей. Где-то проносились поезда, капала сверху вода. Снова зашелестела ткань: это Лиза обернулась, чтобы взглянуть Катрин в лицо, и сделала неуверенный шаг ей навстречу.

— Почему ты такая недобрая?

— Я не недобрая, — мягко сказала Катрин. — Просто я реалистично смотрю на вещи.

Лиза прикрыла глаза, потом медленно прошла по комнате и тяжело опустилась на край кресла.

— Реалистично, — повторила она и горько рассмеялась. Плечи ее опустились, она грустно кивнула головой. Когда ее глаза встретились с взглядом Катрин, в них впервые читалось понимание. — Ладно, все действительно кончилось.

В это время в дверях появился Винсент и остановился, увидев Лизу. За его спиной, в тени, возник Отец. Лиза смотрела на свои сцепленные руки и не видела вновь пришедших. Потом она снова посмотрела в лицо Катрин, словно желая почерпнуть там силу.

— Кончено, — повторила она, и голос ее дрогнул. — Сыграно. Ты знаешь, что значит для меня слово «сыграно»? — Взгляд снова стал пустым, голос дрожал. — «Сыграно» — это когда доиграна музыка.

Да, музыка больше не звучит. Он все взял, ничего мне не оставил, в отчаянии думала она. Даже музыки, даже танца. Как же теперь жить?

Впервые она почувствовала, что хочет взглянуть в лицо страшной истине, но не получалось.

Следующую неделю Катрин провела как в тумане. Каким-то образом ей удалось убедить и окружного прокурора Морено, и Джо Максвелла, что она не по своей воле попала в такую опасную ситуацию. Федеральным агентам пришлось доказывать, что она никоим образом не помешала следствию против Алэна Таггерта. Стоило упомянуть о Лизе Кэмпбелл — и генеральный прокурор чуть не расцеловал ее. У Лизы взяли предварительные показания, предупредили ее, что в следующем месяце придется выступать в суде в качестве свидетеля, и отпустили. Пока не прояснилась вся эта история, с прокурором Морено раз пять чуть не случился припадок ярости. Однако в конце концов федеральные службы решили, что его молодая помощница совершенно не виновна в обстоятельствах, приведших к смерти Коллина Хеммингса и Джона Фарли. Экспертиза установила, что вышепоименованные лица погибли в результате «тяжелых травм, нанесенных острым режущим предметом неизвестного типа, не обнаруженным на месте преступления». Репутация Коллина была такова, что никто не стал плакать по поводу его кончины.

Утро понедельника выдалось холодным и солнечным, погода в самый раз для судебных заседаний. Катрин надела шерстяной жакет кремового цвета, юбку и нефритового цвета блузку. Этот наряд, вполне элегантный, в то же время не был броским. Катрин стояла у входа в здание Федерального суда и смотрела вниз, на мраморную лестницу, где собралась целая толпа репортеров и телеоператоров, в том числе из двух известных агентств новостей. Ну и, разумеется, множество обычных зевак. Катрин ждала уже почти целый час, а большинство журналистов прибыли еще раньше. Лиза Кэмпбелл опаздывала. Отовсюду доносились реплики типа: «Она не придет». — «Нет, придет». — «Опаздывает». — «Уверяю вас, она приедет». — «Как же, приедет. Ее уже много дней никто не видел». Потом кто-то первым увидел, как из-за угла медленно выезжает сверкающий черный лимузин. Журналисты бросились к нему гурьбой. Повсюду стояли полицейские и сотрудники службы шерифа. Они раздвинули толпу, открылась задняя дверца, и оттуда вышла хрупкая женщина с развевающимися каштановыми волосами и в огромных солнечных очках. За ней из недр лимузина появился стройный мужчина в синем полосатом костюме, полосатой рубашке и бургундском галстуке — явно адвокат свидетельницы. Он попытался заслонить ее от репортеров. Лиза опустила голову и послушно зашагала за полицейскими вверх по лестнице. Она казалась такой маленькой, ранимой и загнанной. Журналисты со всех сторон задавали ей вопросы. Адвокат без конца повторял: «Никаких комментариев!» Лиза то и дело отрицательно качала головой, но рта не раскрывала.

В этот момент что-то — периферийное зрение, внутренний голос, а может быть, надежда — подало ей сигнал. Перед самым входом в суд Лиза подняла голову и увидела Катрин, стоявшую чуть поодаль. Лиза подняла очки и встретилась с Катрин взглядом. Взгляд сиял гордостью, Лиза словно хотела сказать: «Я сделала это, я решилась». Катрин одобрительно ей улыбнулась. Ведь она действительно пришла сюда, чтобы помочь мне, с удивлением подумала Лиза. Я не думала, что хоть кто-то в этом месте захочет мне помочь. Потом адвокат взял ее под локоть и ввел внутрь; следом хлынула толпа репортеров.

Катрин смотрела вслед своей свидетельнице.

— Будь храброй, Лиза, — прошептала она. — Ты можешь с этим справиться.

Она разглядела в Лизе решимость и неведомо откуда взявшуюся силу. Впрочем, не следует забывать, что эта девушка без классического балетного образования поднялась на самую вершину своей сложной профессии. К тому же никто теперь не сможет возложить на нее вину за отмененные спектакли. Даже если после дачи показаний против Таггерта Лизе придется прятаться, ей теперь будет легче. Все влиятельные люди будут считать ее героиней, а не безответственной особой, по собственному капризу сорвавшей спектакли.

Скорее всего, перемена уже произошла. Когда Катрин проходила мимо последних замешкавшихся репортеров, она слышала, как один из них сказал другому:

— Ты знаешь, чей это лимузин? Это старика Пальмиери, того самого, покровителя балета. Как думаешь, из этого можно сочинить материал?

Катрин улыбнулась и отправилась к себе в кабинет.

Вечер понедельника тоже порадовал прекрасной погодой, хотя и был по-октябрьски прохладным. В парке клубился туман, заполняя низины и сгущаясь над мокрой от росы травой и озером. Из канализационных решеток вырывались клубы пара.

Катрин вышла на темную террасу и посмотрела вверх, на небо. Оно было звездным, яркие, неподвижные светящиеся точки горели ослепительней, чем неоновые огни города. Катрин опустила взгляд, посмотрела на парк, затем на здания Ист-Сайда. На ней был цветастый халат, явно недостаточное одеяние для такой прохладной погоды. Октябрь провел своей холодной рукой по ее спине, проник в рукава, и шелк превратился в лед.

— Катрин.

Она обернулась. У южного края террасы стоял Винсент. Вид у него был такой, что казалось — стоит ей произнести громкое слово, и он тут же растает. И тем не менее Винсент пришел. Катрин знала почему.

— Интересно, наступит ли такое время, когда твое появление здесь перестанет меня удивлять? — нежно сказала она.

Он замолчал так надолго, что она засомневалась, слышал ли он ее. Потом он сделал неуверенное движение.

— Мы никогда не утаивали правду друг от друга.

— Никогда.

Она робко сделала шаг ему навстречу, потом еще один и увидела, как и его глазах вспыхнул отраженный электрический свет. Через секунду-другую Винсент отвел взгляд.

— Катрин, — вымолвил он с явным трудом. — Я должен тебе кое о чем рассказать.

Она замерла на месте. Губы Винсента дергались.

— Я должен рассказать о себе. — Он посмотрел ей в глаза, отвернулся и опустил лицо. — Рассказать о том, какой я.

— Винсент, мне ты кажешься прекрасным.

Он сглотнул и покачал головой.

— То, что я собираюсь тебе рассказать, совсем не прекрасно. Это ужасно и очень стыдно.

Он поморгал глазами, обвел взглядом ее, мощеную террасу, город, небо, вновь посмотрел на Катрин.

— Но это… это правда.

— Если это правда, я хочу ее знать.

В ее голосе звучала неуверенность, но взгляд оставался твердым. Винсент посмотрел ей прямо в глаза и почерпнул в них заряд доверия и любви.

— Ты спрашивала про Лизу. — Теперь он говорил почти шепотом. — О том, что она значит в моей жизни.

— Да.

Винсент перевел взгляд с ее лица куда-то в ночь — в прошлое.

— Я любил смотреть, как она танцует, — сказал он в конце концов. — Она любила танцевать в Большой Зале, одна, для себя. И для меня. — Он стал кусать губы, несколько раз моргнул. — Не было в мире ничего прекраснее Лизы.

— И ты желал ее, — мягко сказала Катрин.

Винсент кивнул, опустил голову. Она увидела, как по его щекам текут слезы.

— В этом нет ничего постыдного, — с тихой уверенностью сказала она. Винсент лишь горько покачал головой.

— Нет есть.

— Почему?

Он не мог найти нужные слова. Зато потом они хлынули потоком, обдирая ему горло и обжигая глаза. Поднять на нее взгляд он не осмелился.

— Потому что я сделал ей больно. Охваченный желанием, я забыл, кто я таков. Она приблизилась ко мне, я захотел ее коснуться. Она танцевала, и я чувствовал исходящую от нее тягу. Неведомая сила тянула меня к ней. — Охваченный стыдом и отчаянием, Винсент затряс головой. Нет, это были не те слова, он не мог объяснить, как должно. Но речь лилась уже свободно, как вода сквозь прорванную плотину. — И я потянулся к ней. — Он поднял застланные слезами глаза и встретился взглядом с Катрин. Теперь ему было легче смотреть ей в лицо — он читал в ее тазах сострадание. — И вдруг я понял, что она боится. Меня боится. Я увидел свое отражение. Но отпустить ее уже не мог.

— Винсент, — с мукой прошептала Катрин. Он почувствовал, как она страдает, — она переживала его боль вместе с ним.

Он вытянул вперед руки ладонями вверх. Блеснули острые когти. Винсент смотрел на эти маленькие блики отраженного света.

— Вот эти лапы не желали отпускать ее, — тихо прошептал он, захлебнувшись рыданием. — Я сделал ей больно. А ведь я знал… знал, что эти руки не созданы для любви.

Его голос сорвался, он не мог пошевелиться, не мог утереть слезы, но и не мог оторвать взгляда от когтей. От своих ужасных, страшных, убийственных рук. Рук, созданных для убийства…

Катрин схватила его пальцы, подняла их и прижала к своему горлу. Винсент удивленно взглянул на нее. На ее ресницах блестели слезинки.

— Эти руки прекрасны, — прошептала она яростно. И поцеловала сначала одну, потом другую.

— Это мои руки.

Долгое время он стоял совершенно без движения. Потом наклонился к ней, его грива упала, накрыв капюшоном его и ее лицо. Он плакал, но это были слезы облегчения. Катрин почувствовала, как напряжение уходит из него. Его тело уже не сопротивлялось, когда ее руки притягивали его к себе. Дыхание Винсента согревало ее спутанные волосы.

Он никогда этого не забудет, поняла она. Снова прижала его руки к своему лицу, покрыла их поцелуями. Ее слезы увлажнили густую золотистую шерсть. Почему бы ему не забыть эту историю? А уж она позаботится о том, чтобы Винсент не считал себя не созданным для любви. Во всяком случае, пока живет на свете Катрин.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Когда Винсент наконец ушел от нее, на востоке уже вырисовывалась линия крыш, выделявшаяся на фоне темно-синего неба. Ночью они почти не разговаривали друг с другом — им было достаточно того, что они вместе. К рассвету обоим казалось, что ужасной пропасти, когда-то разделявшей их, никогда не существовало.

Они долго стояли рядом. Когда Винсент наконец сделал шаг в сторону, чтобы утереть заплаканное лицо, Катрин с удивлением поняла, что звуки улицы стали гораздо тише: приближалось утро. Он хотел уйти, но она покачала головой, взяла обе его руки в свои и потянула Винсента за собой, поближе к столу. Они сели рядом, он накинул свой тяжелый плащ ей на плечи, делясь с девушкой своим теплом.

Потом настала ее очередь говорить, а он молчал. Катрин рассказывала свою историю тихим голосом, не следуя хронологии. Главным образом она говорила о своем детстве, драгоценных воспоминаниях давно ушедших дней. О том, как впервые увидела лондонский Тауэр, как задрожала при виде этого старинного замка.

— Но почему? — тихо спросил он, когда она сделала паузу.

— Сама не знаю. — Она задумалась. — Мне захотелось плакать, и я сама не могла объяснить почему. Очевидно, из-за ужасных событий, которые происходили в тех стенах. Или из-за ощущения древности. Тауэр такой древний, каменные ступени лестниц совсем износились.

Он посмотрел на лежащий внизу город.

— А я не могу себе представить, как можно ходить по полам, где разгуливали люди еще тысячу лет назад. Как можно дотронуться рукой до стены, зная, что когда-то ее же касался какой-нибудь Ричард Третий.

После этого говорить стало легче. Он выяснил, что она путает поэта Рильке с автором романа «На Западном фронте без перемен», и стал читать ей стихи этого немецкого поэта. Многие из них показались Катрин слишком туманными, и она по памяти процитировала Винсенту ту поэзию, которую помнила по колледжу — Каммингса, особенно памятного ей потому, что когда-то его стихи читал ей влюбленный в нее мальчик. Винсент заметил, что Каммингс грустен, и в ответ прочитал стихотворение Эмили Дикенсон «Я слышала мухи полет». Катрин совсем про него забыла. Зато она заставила его рассмеяться, прочтя смешное стихотворение Огдена Нэша.

Когда Винсент ушел, было еще темно, но начинало светать.

Следующие дне недели пролетели очень быстро. Ей приходилось очень много работать. Из-за эпидемии гриппа пятеро сотрудников окружной прокуратуры сидели дома, что еще более увеличивало нагрузку. Потом Катрин вызвали давать показания в Федеральный суд, перед большим жюри на процессе Алэка Таггерта. Это заняло почти целый день.

Кое-что удалось выяснить у Дэвида Бруковского, а после того, как она дала показания, и у его босса. Они располагали уже весьма существенной информацией: о полуавтоматических винтовках, захваченных во время налета террористов на Филиппинах и явно ведших к Таггерту; записанные на видеопленку показания человека, чье лицо и голос были закодированы компьютером из соображений безопасности; некий денежный перевод, пропутешествовавший из Лондона в Марокко, потом в Ливан, в Индию, на Цейлон и в конце концов в Сальвадор. Однако главным козырем были показания Лизы: она лично видела многих из посетителей Таггерта, а от этих людей уже можно было выйти на конкретные группировки в конкретных странах. Лиза видела много документов, слышала достаточное количество чисел и цифр, что позволило суду протянуть ниточку к банкам, контрактам и так далее. Дав показания, Лиза исчезла, Катрин пыталась выяснить, где она, не только ради себя, но и ради Винсента. Удалось выяснить, что федеральные службы предложили балерине новую внешность и новое имя. Однако Лиза отказалась. Она сказала, что, сменив личность, не сможет заниматься балетом, а на это она никогда не пойдет. И вообще ей всё равно, что с ней будет в дальнейшем. Пальмиери оказывал ей горячую поддержку на протяжении всего процесса, и по окончании слушаний она уехала в его туристическое агентство в Чикаго.,

Генеральный прокурор сделал главное, что должно было обеспечить безопасность Лизы. Он пустил на процесс прессу и дал ей возможность присутствовать в момент дачи показаний. Алэн Таггерт был человеком практическим и из одной мести убивать бы не стал. К тому же теперь он должен был понять: если с его женой что-нибудь случится — не важно, несчастный случай, болезнь или что-то иное, — ему на хвост сядут и Скотленд-Ярд, и Интерпол, и американцы, уверенные, что это убийство.

Когда Винсент пришел к Катрин в следующий раз, она все это ему рассказала. Он помолчал, глядя на горевший огнями небоскреб компании Крайслер. Потом глубоко вздохнул.

— Это не гарантирует ей безопасность, но все равно сейчас она в большей безопасности, чем за все эти минувшие годы.

— Думаю, она тоже так считает, — сказала Катрин. — И наверное, она будет счастлива.

— Если у нее есть музыка и танцы, тогда она несомненно будет счастлива. А если счастлива она, то я буду счастлив за нее.

Винсент обернулся к Катрин и взял ее руки в свои. Лишь много времени спустя она заметила, что он никогда больше не говорит о Лизе.

Катрин рассказала ему о бале и о Бриджит О’Доннел.

— Как бы я хотела взять тебя туда с собой, — мечтательно сказала она.

Он покачал головой, но и в его взоре появилась мечтательность.

— Я бы не осмелился, ведь это твой мир, а не мой.

Она поколебалась.

— Ты знаешь, я думала об этом. День всех святых, маскарад. Все будут в маскарадных костюмах.

Она снова заколебалась, боясь, что он сочтет ее предложение оскорбительным. А может быть, просто не захочет входить в ее жизнь, как не хотел входить в ее квартиру. Он провел для себя границу, которую ни за что не соглашался переступить. Вдруг он расстроится, когда она поделится с ним своей идеей?

Но когда Винсент отрицательно покачал головой, в его глазах читалось лишь слабое сомнение.

— Нет. Я не мог бы сойти за человека, привыкшего к такой роскоши и такому обществу. Слишком велика опасность, что кто-то меня распознает.

И все же в его отказе не было окончательности. Винсент посмотрел на нее долгим взглядом и улыбнулся своей улыбкой, всегда согревавшей ее сердце.

— Я так завидую тебе, — вымолвил он.

Конец октября выдался неожиданно теплым. Дул южный ветер, неся с собой воздушные массы, прибывшие прямиком с Ямайки. Катрин принесла домой взятый напрокат маскарадный костюм: бальное платье XVII века, которое могла носить сама Долли Мадисон. Она примерила в прокатном ателье напудренный парик, но решила, что выглядит он ужасно, к тому же в нем жарко и чешется голова. Взамен него она достала коробку, спрятанную в глубине ее собственного шкафа, и извлекла оттуда завитой шиньон, отлично шедший к ее волосам. Не забыла купить и новые ленты.

Довольно трудно было найти подходящую маску. Обычное домино ее не устраивало, а что-нибудь более сложное казалось неподходящим. В тот вечер, когда Катрин забирала платье, владелица ателье достала из коробки как раз то, что нужно: белые перья, заостренный нос, круглые дырки для глаз. Она потрясла маской, и белые перышки бровей заколыхались.

— Заказала несколько штук и уже не ждала, что они будут доставлены вовремя. Почта работает так безобразно, не правда ли?

— Сущая правда, — согласилась Катрин и подошла к зеркалу. — Ах, это просто чудесно!

Маска выглядела на ней замечательно. Из зеркала смотрела сова с глазами Катрин. Маска напоминала сюрреалистическую сцену бала из «Лабиринта». Что-нибудь в этом роде Катрин так долго и искала. Она сняла маску и сказала:

— Это завершающий штрих, как раз то, что надо.

Хозяйка дала ей на подпись контракт. Катрин подписала, заплатила за маску и вышла из ателье, таща с собой огромную сумку, куда положили неожиданно тяжелое розово-серебристое платье.

День всех святых, к сожалению, пришелся на пятницу. Это означало, что за неделю на рабочем столе Катрин собралась целая кипа недоделанной работы. Грядущий понедельник рисовался довольно мрачно. Катрин сидела за столом и угрюмо смотрела на груду дел. В конторе становилось довольно шумно, поскольку сотрудники уже собирали вещи, готовясь к уходу домой. Они болтали друг с другом о предстоящем уик-энде, скрипели стульями, хлопали ящиками столов. Постепенно шум затихал.

Кто-то остановился перед письменным столом Катрин, и она подняла лицо. Это был Джой Максвелл. Он стоял перед ней, похожий на Будду в плаще маскировочного цвета.

— Вы как будто говорили, что идете сегодня на бал, Чандлер.

Она кивнула.

— Ну так и идите отсюда. — Он замахал на нее руками: — Прочь, прочь отсюда!

— Я же вам не цыпленок, Джо, — засмеялась она, однако выключила настольную лампу и встала. Он усмехнулся.

— Все равно вам всех дел сегодня не переделать, так что не расстраивайтесь. Идите, веселитесь.

— Так я и сделаю. Спасибо, Джо.

Было уже поздно, поэтому Катрин решила взять такси. Ей нужно было еще принять душ и вымыть голову, чтобы избавиться от пыли, нанесенной ветром во время обеденного перерыва.

На улице темнело. Смущенного вида мужчина в костюме-тройке провел двух маленьких девочек, наряженных феями. Потом Катрин увидела четырех мальчиков — пирата, ниндзя и двух бродяг, — стоявших в свете витрины. Они казались слишком взрослыми для детского маскарада. Судя по ящикам для сбора пожертвований с надписью «ЮНИСЕФ», они выполняли благотворительное задание.

В вестибюле своего дома Катрин встретила немало соседей с детьми. В лифте она поднималась с ковбоем, чей наряд явно был изготовлен домашними. Был там и маленький мальчик в одной из этих ужасных пластмассовых масок, изображавшей черепашку с мечами и голубой повязкой на лбу. Ну и видочек, подумала Катрин.

Они вышли на третьем этаже, а она поднялась на самый верх.

К счастью, Катрин догадалась проветрить свой маскарадный костюм накануне и повесила его на террасе. Складок и морщин на нем почти не осталось. Шиньон был завит заново и украшен белыми лентами в тон маски. Шиньон висел на вешалке в гардеробе, прикрепленный двумя старинными шляпными булавками. Сама же маска висела на зеркале, глядя на хозяйку пустыми глазами. Коробку со сладостями Катрин тоже приготовила заранее. И очень хорошо сделала, потому что, когда она вышла из лифта, под дверью уже дожидались дети: Зорро, пират и маленькая девочка, изображавшая куклу Барби. Вместо маскарадного костюма она просто раскрасила себе личико косметикой, приклеила ресницы и нацепила длинный парик. Катрин похвалила всех троих, мысленно поругала мамашу, сделавшую из девочки такое чучело (уж лучше бы одела ее в одно из своих платьев), раздала сладости и выпроводила детей.

— Быстро под душ, — сказала она себе, закрывая засов.

Скинула туфли, жакет, юбку, бросила сумку на постель.

Съесть сандвич? Часы подсказали, что лучше не стоит. Она успеет поужинать на балу. Джон Бреннон на своих балах пользовался услугами одного и того же ресторана. Будет довольно глупо прийти туда сытой и упустить возможность полакомиться экзотическими блюдами.

Звонок в дверь. Катрин накинула халат и впустила в прихожую двух маленьких фей — тех самых, которых накануне видела на улице. Они скинули пальтишки, передали их человеку в костюме — судя по фамильному сходству, родному папаше — и предстали перед Катрин во всей красе. Папаша топтался у лифта, явно смущенный всей этой процедурой. Может быть, он вообще по характеру был человеком застенчивым. Девочки, тоже отчаянно стеснялись.

— Какие чудесные парички, — сказала им Катрин.

Девочки покраснели, закрыли личики ладошками и захихикали. Одна из них хрипло прошептала:

— Спасибо.

Второй не хватило и на это.

Вновь звонок зазвенел, корда Катрин кончила принимать душ и уже оборачивала мокрые волосы полотенцем. Она завернулась в полотенце, закрывшее ее почти до щиколоток, и снова побежала в прихожую. Приоткрыла дверь, выглянула наружу. Там стояли трое детишек с нижнего этажа: рыцарь в доспехах из фольги, принц и их маленькая сестренка в одеянии принцессы. Маме пришлось здорово потрудиться на швейной машинке.

Катрин приоткрыла дверь пошире, разложила в три сумочки конфеты из коробки.

— Ну, вы, ребята, выглядите просто потрясающе, — с энтузиазмом сказала она.

Мальчишки переглянулись с некоторым смущением. Они были уже большие и на следующий год вряд ли станут участвовать в этом детском ритуале. Зато маленькая Элли посмотрела на конфеты и очаровательно улыбнулась.

— Большое спасибо! — крикнула она и помчалась следом за братьями.

Катрин собиралась уже закрыть дверь, когда из лифта вышел высокий мужчина в сером мундире. Он выглядел точь-в-точь как Роберт Ли, главнокомандующий армией южан. Она пропустила главнокомандующего в квартиру.

Мужчина оглядел ее с ног до головы скептическим взглядом и засмеялся:

— Я не пойму, то ли я рано пришел, то ли ты опаздываешь. Может быть, ты собираешься в этом костюме идти на бал?

Катрин сначала хотела его разыграть, но подумала, что вряд ли удастся его одурачить. Она заперла дверь, поцеловала мужчину в свежевыбритую щеку.

— Да, я запаздываю. Извини, папа. Засиделась у себя в конторе.

Он хмыкнул.

— Когда ты работала у меня, тебе никогда не приходилось засиживаться на работе.

— Как бы не так, — весело возразила она. — Это происходило каждый день. Если ты не будешь меня задерживать, я быстренько оденусь. Думаю, мы опоздаем как раз настолько, насколько полагается.

Он покачал головой:

— Как бы не так! Опоздаем часа на полтора, не меньше.

Катрин прыгала на одной ноге, вытираясь полотенцем.

— Катрин уже не та, что прежде. Я соберусь за пятнадцать минут.

Отец кинул на нее еще один скептический взгляд, развеселивший Катрин. Она побежала в спальню, а он попытался устроиться на диване. С длинной кавалерийской саблей, прицепленной к поясу, это было непросто.

Южный ветер неистовствовал, гнал по улице бумажки и пыль, гнал волны по реке Гудзон. Тенты над витринами по Бродвею хлопали, как пистоны. На платформах метро крутились вихри мусора, пыль садилась на когда-то белоснежные плитки стен и стальные рельсы. Далеко внизу, в подземной глубине, ниже уровня метро, воздушные потоки тоже носились по темным туннелям, вздымая пыль, повисавшую наподобие смога. Пламя свечей трепетало, то вспыхивая, то пригасая; лампы светили тускло и неровно.

В комнате Отца было сумрачно и душно. Однако детишки в маскарадных костюмах, сидевшие на полу, чувствовали себя благодаря этому персонажами сказки о привидениях, которую рассказывал им Отец. Это была очень старая сказка — про бурные страсти и покрытые снегом леса. Сказка звучала очень по-русски, хотя на самом деле была ирландской. Ни у одного народа нет таких ужасных сказок про привидения, как у ирландцев. Самый старший из мальчиков все время кивал головой, беззвучно повторяя слова сказки — он слышал ее уже много раз. Сидевшая рядом девочка была в индейском головном уборе из перьев. Она была так увлечена повествованием, что, казалось, не видела ничего вокруг. Рядом сидели, прижавшись друг к другу, две девочки поменьше с широко раскрытыми от ужаса глазами.

Голос Отца был глубоким и звучным, как труба. Он как нельзя лучше подходил к таким сказкам. К тому же Отец обладал незаурядным драматическим даром. Винсент, сидевший тут же, так и видел перед собой голубовато-серые снега, черные тени деревьев в бескрайней чаще, слышал зловещую тишину. Отец читал сказку нараспев, как древний бард. Темные глаза Винсента невидяще глядели из-под растрепавшихся волос; Винсент думал о несчастном юном герое и его горькой судьбе.

— …И с того дня, — рассказывал негромко Отец, — Джон ставил по ночам свечу на подоконник, чтобы Дьердра могла найти дорогу домой. Лютой зимой, когда снег высоко поднимался у стен его избушки, а с севера задувал холодный ветер, Джон брал лук и стрелы и долго бродил по лесам и звал ее по имени, пока не садился голос и лицо не покрывалось льдом от слез. Но Дьердра не отзывалась, и до самой смерти он никогда больше ее не видел.

Мертвая тишина. Одна из старших девочек тяжело вздохнула и прошептала:

— Ой, как это грустно.

Мальчик в наряде индейца восторженно хлопнул в ладоши. Сидевшая рядом с ним девочка хотела было что-то сказать, но обернулась к Отцу и молча посмотрела на него сияющими глазами.

— Какая чудесная сказка!

— Расскажи нам другую, — потребовал мальчик. — Про Всадника Без Головы.

— Да-да! — подхватил еще кто-то. — Расскажи!

Отец слабо улыбнулся и покачал головой:

— Хватит нам привидений на сегодня. Вам пора идти. Мэри говорила, что ей нужны помощники нести праздничные фонари.

Дети не хотели уходить, но большинство из них знали, что переубеждать Отца бесполезно. Если он сказал «все», значит, все. Дети встали и вышли из комнаты. Те, что были помладше, бросились бежать наперегонки. Они торопились на кухню, где их ожидали чудесные фонари, вырезанные из полых тыкв. Отец проводил их взглядом, а когда звонкие, возбужденные голоса и топот юных ног стихли вдали, заглушенные воем ветра и грохотом поездов метро, повернулся к Винсенту.

Тот удивленно покачал головой.

— Каждый год они просят тебя рассказывать одни и те же сказки. Они наверняка знают их лучше, чем ты сам.

Отец ласково рассмеялся и развел руками.

— Что поделаешь. Старые сказки — как старые друзья. Их нужно время от времени навещать, чтобы проведать, как у них дела. — Отец посмотрел на Винсента. — Помню, был один маленький мальчик, который никогда не променял бы процессию с фонарями на хорошую ирландскую сказку.

Винсент тихо улыбнулся — так, чтобы не обнажать острые зубы, а потом принялся рассматривать свои рукава.

В последнее время он редко одевался столь элегантно. Отец с одобрением посмотрел на узкие бархатные штаны, высокие сапоги, просторную белую рубаху навыпуск, украшенную кружевами на манжетах и воротнике. Рубаха была перетянута поясом. Этот наряд придавал фигуре Винсента стройность, подчеркивал высокий рост. Общее впечатление было весьма романтическое, Винсент был похож на принца, явившегося из какой-нибудь сказки. Но это была не сказка, и Винсент не был принцем, он не был даже обычным человеком, наряженным в принца. Взгляд Отца тут же посерьезнел, отягченный заботой и беспокойством.

— Ты твердо решил идти? — резко спросил он.

Рукой Отец дотронулся до книжек, которые Винсент принес два дня назад, когда впервые сообщил о своей безумной затее. Пальцы Отца погладили переплет, провели по золотому тиснению заглавия «Сказки и фантазии. Бриджит О’Доннел». Отец не смотрел на Винсента, но понял, что тот кивнул.

— Я хотел бы, чтобы ты изменил свое решение.

— Отец… — Винсент беспомощно поднял руки и уронил их себе на колени.

Они уже много раз спорили по этому поводу, все возможное было сказано. Как успокоить человека, который тревожится потому, что любит тебя, подумал Винсент. Если бы ему удалось успокоить того, кто заменял ему отца! Он повторил еще раз:

— Уж в эту-то ночь, по крайней мере, я могу находиться среди них, чувствуя себя в безопасности.

Слова были выбраны неудачно. Взгляд Отца потемнел, губы сжались.

— Безопасности? Винсент, там, Наверху, не существует никакой безопасности! Ни для тебя, ни для кого-либо другого!

Винсент склонил голову. Страхи старика чаще всего бывали обоснованны. Но сегодня то, к чему стремился Винсент, было совсем рядом.

— Иногда приходится покидать безопасные места и отправляться невооруженным в стан врагов.

Старик порывисто отвернулся.

— Это слова Бриджит О’Доннел, — сердито сказал он.

— Это правдивые слова, — мягко поправил его Винсент. — Эти слова открыли двери и осветили многие темные места. Ты знаешь, как много она для меня значит.

Отец взглянул на него; губы его были все еще сердито сжаты.

— Да, знаю. И еще я знаю, как опасно смешивать волшебство с волшебником. — Он отвернулся, тщательно подбирая слова. — Иногда творец оказывается гораздо незначительнее своего творчества. Слабее, трусливее, одним словом — человечнее. Я не хочу, чтобы ты был разочарован, чтоб тебе было больно.

Винсент покачал головой.

— Она не разочарует меня, — сказал он со спокойной уверенностью. — Мы прожили такие разные жизни, и все же я уверен, мы отлично поймем друг друга. Я не упущу эту возможность, — твердо сказал он.

Отец закрыл глаза, зная, что дальше спорить бессмысленно.

— Я должен видеть ее, говорить с ней.

Старик резко встал и, прихрамывая, пошел прочь.

— Ну что ж, иди! — бросил он. — Видимо, не в моих силах остановить тебя.

Однако, услышав за спиной стук удаляющихся шагов, Отец обернулся.

— Винсент!

Тот остановился. Отец глубоко вздохнул, пытаясь избавиться от навязчивого страха.

— Будь осторожен.

— Не беспокойся.

Винсент пересек комнату, обнял Отца за шею, по-сыновьи поцеловал его в щеку и быстро вышел. Отец смотрел ему вслед удивленным взглядом: Винсент почти никогда не обнимал его и давно уже не целовал. Отец понял, что означал этот порыв: Винсент хотел показать ему свою любовь, а заодно извиниться за то, что не послушался совета. К тому же, вероятно, хотел помешать Отцу продолжать спор. Еще мальчиком Винсент разработал несколько маленьких хитростей, позволявших ему настоять на своем. Это была одна из них.

Воспоминание заставило Отца грустно улыбнуться, однако в глазах по-прежнему читалась тревога. Как же тут не беспокоиться, подумал он, опустился в кресло и укутался в шерстяной плед. Один из Помощников, спустившихся вниз вечером, сообщил, что Наверху задул теплый ночной ветер. Здесь же, в подземелье, температура продолжала оставаться низкой. Отец подтянул на руках митенки, которые связала ему одна из пожилых женщин, и стал листать книги, лежавшие на столе.

Читать сказки ему не хотелось, поэтому он отложил «Сказки и фантазии» в сторону и взял томик «300 дней». Начал он прямо с суперобложки.

Чарльз Чандлер наконец научился вставать и садиться, не путаясь ногами в своей маскарадной сабле. Шум на улице временно затих. Наверное, детишек кормят ужином. Уже довольно поздно. Однако долго ждать ему не пришлось. Едва он посмотрел на часы и попытался прикинуть, насколько они с дочерью опоздают на бал Бреннана, как раздался шелест шелков и в дверях появилась Катрин. Чарльз повернулся и посмотрел на нее.

Она превратилась в прекрасную молодую женщину, и это было не пристрастное мнение отца. Маскарадный костюм еще больше подчеркивал ее красоту: волосы подняты со лба вверх и кажутся темнее, чем обычно. Наверное, подкрасила их одним из этих современных лаков, подумал он. Темные волосы делали ее еще больше похожей на мать. Пышные локоны, перевязанные узкими лентами, рассыпались по плечам — скорее всего, это был шиньон. Платье было открытым на груди, но вырез оказался куда скромнее, чем было принято в XVIII веке. Над вырезом — кружева, рукава с пуфами, ажурные манжеты, легкий шарфик, небрежно накинутый на плечи. Розовый корсет тесно обтягивал фигуру, пышные розовые юбки кринолина волнами разбегались от бедер, Катрин была похожа на юную Марию-Антуанетту. А может быть, на повзрослевшую мисс Маффет. Чарльзу маскарадный наряд дочери очень понравился.

Он похлопал в ладоши и восхищенно поклонился.

— Просто не верю! Всего каких-то пятнадцать минут — и такое превращение!

Катрин чарующе улыбнулась и присела в глубоком реверансе, чтобы он получше мог разглядеть всю ее красу.

— Ты не представляешь, как я рад, что мне удалось убедить тебя пойти со мной на бал, — говорил отец. — С тех пор как ты ушла из моей фирмы, я тебя почти не вижу.

Катрин улыбнулась, поправила платье на талии.

— Я знаю. Мне приходится много работать. Я тоже по тебе скучала.

Чарльз мягко погрозил ей пальцем.

— На балу не бойся оставлять меня одного. Я не пропаду. — Она засмеялась, тряхнула головой, длинные юбки зашуршали и колыхнулись. — Я еще не настолько стар, чтобы забыть, какими романтичными бывают маскарады. Ты встретишь там сегодня много старых друзей.

Стоя перед зеркалом, Катрин с улыбкой оглянулась на него. Поправила заколку в прическе и твердо сказала:

— На балу я все время буду рядом с тобой.

Он фыркнул.

— Ты идешь на бал, чтобы познакомиться с Бриджит О’Доннел, как и все остальные.

Катрин приподняла маску, еще раз с одобрением взглянула на свое отражение и подошла к отцу.

— Ну, и для этого тоже, — с усмешкой призналась она.

Чарльз окинул ее долгим взглядом и покачал головой.

— Я тебе говорил, что ты стала очень красивая в последнее время? — спросил он. — Иногда ты невероятно похожа на твою мать.

Она дотронулась до его плеча и кивнула.

— Знаю, папа. Мне ее тоже очень не хватает.

Ее взгляд был нежным, глаза ярко светились.

— Когда-нибудь, — тихо произнес он, — ты встретишь человека, которого будешь любить так же, как я любил твою мать. Мы с ней были очень счастливы. — Его взгляд затуманился от воспоминаний. Он вздохнул. — Что ж, у меня есть воспоминания и у меня есть ты.

Она была глубоко тронута. Редко им удавалось поговорить по душам. Еще реже вспоминал он вслух о ее матери. Катрин сжала пальцами плечо отца, приподнялась на цыпочках и поцеловала его в щеку.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Улицы были ярко освещены. Голубые и золотые огни, белый свет фар, красно-зеленое мигание светофоров, освещенные окна небоскребов. Выше всего светились лучи прожекторов на летающих над городом вертолетах и мерцали красным огни на крышах высотных домов; иногда по небу проплывали бортовые огни самолета. В этот вечерний час по улицам сновали мириады такси. По тротуарам гуляли разряженные ребятишки, многие взрослые тоже напялили на себя самые невероятные маскарадные костюмы.

Башенные часы пробили шесть, и их гул ненадолго заглушил какофонию моторов и автомобильных сигналов. В маленькой лавочке, приютившейся в переулке рядом с Мэдисон-сквер, старый хозяин кинул взгляд на часы, висевшие на стене, потом взглянул на наручные часы и встал со стула. Маленькие ножки, с трудом удерживавшие его пузатое тело, засеменили по полу. Старик подошел к двери и перевернул красно-золотую вывеску «МАСКАРАДНАЯ ЛАВКА МОУ. КОСТЮМЫ НАПРОКАТ» другой стороной. Теперь посетителей приветствовала надпись «СПАСИБО, ПРИХОДИТЕ В ДРУГОЙ РАЗ». Хозяин шумно вздохнул. Ну и неделька! У него в лавке осталось всего три костюма, не считая тех, которые вышли из строя. Придется сестре посидеть над швейной машинкой. И еще один костюм нужно отдать в чистку. Ну ничего, теперь суматоха закончена и можно будет не спеша заняться делами. До Нового года время еще есть. Даже на Новый год люди так не сходят с ума, как в День всех святых.

Моу снова вздохнул. Нет, он не против работы — в конце концов, она позволяет жить и платить за квартиру, но черт его раздери, если он способен понять, что заставляет взрослых мужчин и женщин строить из себя дураков. День всех святых — это детский праздник. Осуждающе качая головой, старик потянулся к дверному замку, но тут ручка двери крутанулась сама собой.

Моу чуть не поперхнулся. Он был так увлечен своими мыслями, что совсем не видел мужчину, медленно приблизившегося к витрине с тротуара. Дверь открылась, и клиент вошел в лавку.

— Извините, но мы уже закрыты, — сказал Моу, глядя в лицо незнакомцу. Ну и детина, подумал он с некоторым опасением. Здоровенный, устрашающего вида. И весьма бесцеремонный. Явно привык поступать по-своему.

— Послушайте, — скороговоркой сказал детина, — мне нужен костюм.

Сначала Моу его не понял — певучий акцент показался ему странным. Правда, слово «костюм» до старика дошло. Он отрицательно покачал головой. Мужчина сделал еще шаг вперед, приблизившись к хозяину.

— Если дело в деньгах, у меня их достаточно.

Он достал из кармана целый ворох купюр. Моу посмотрел на деньги, и в желудке у него что-то дернулось — ведь он еще не ужинал. Неужто это пятидесятидолларовая бумажка так небрежно скомкана? Нормальный человек не станет так обращаться с деньгами. Да еще вечером, когда стемнело.

Моу решил, что, если это псих, препираться с ним не стоит. Он вернулся к прилавку, чувствуя спиной взгляд этого иностранца.

Ирландец, вот кто это такой. Моу оперся локтем о прилавок и попытался изобразить улыбку.

— Послушайте, у меня ничего не осталось, — терпеливо сказал он. — Приходите завтра, и можете выбрать любой наряд: Джесси Джеймс, Дарт Вейдер, король Артур! Что угодно! Но сами понимаете — День всех святых, конец рабочего дня.

Старик пожал плечами. Ирландец слегка нахмурился, словно и сам с трудом понимал густой еврейский акцент хозяина. Когда смысл сказанных слов до него дошел, он нахмурился еще больше. Улыбка Моу стала нервной. Он сунул руки в карманы, чтобы клиент не заметил, как они трясутся.

— Ну хорошо, хорошо, я посмотрю на складе. Может быть, что-то еще осталось.

Он опасливо обошел мужчину стороной и раздвинул занавеску, отделявшую тесный торговый зал от длинного складского помещения.

— Вас не смутит, если костюм будет слегка помят или там пуговицы будет не хватать? — спросил он.

Голос его гулким эхом перекатился в пустом помещении.

— Не важно! — заорал ирландец. — Главное, давай пошевеливайся.

Моу слышал, как посетитель мечется у прилавка, шуршит газетой. Так-так. Остался костюм волшебной принцессы для девочки лет шести с надорванным крылышком. Всадник без головы с маской из пустой тыквы. Пахнет довольно паршиво, к тому же этот детина не влезет в тесную рубашку и узкие штаны. Еще несколько нарядов тоже предназначались для худеньких женщин и щуплых мужчин. Единственный костюм подходящего размера остался на вешалке нарядов из времен революции. Конечно, длинноват, к тому же многие не любят короткие обтягивающие штаны и чулки. Моу снял мундир с вешалки, прихватил с собой аксессуары: мушкет, красный камзол, белые панталоны, черный жилет, ботфорты, треуголку и белый напудренный парик. Не так-то просто было тащить всю эту бутафорию по узкому коридору.

— Вот, — пробормотал он, сваливая все это имущество на прилавок. — Примерьте, может, подойдет.

Он поднял глаза на посетителя и увидел, что тот весь перекосился от ярости.

— Ты что, шутки со мной шутить вздумал? — заревел ирландец.

Пара мощных рук схватила Моу за шиворот и чуть не оторвала от земли. Посетитель отшвырнул хозяина в сторону и прорычал:

— Немедленно убери отсюда эту гадость и принеси мне что-нибудь приличное!

Взгляд у клиента был весьма устрашающий, и Моу подумал, что скорее всего заперт один на один с человеком, которому приходилось обагрять свои руки кровью. Что-то такое было в его глазах. Наверняка один из полоумных ирландцев, которые палят друг в друга и швыряют бомбы в школьников и домохозяек, подумал Моу с неприязнью. Зачем только он сюда притащился пугать честных людей?

Однако погибать из за какого-то дурацкого маскарадного костюма не хотелось. Моу встряхнулся, изо всех сил пытаясь изобразить достоинство. Это было довольно трудно, потому что больше всего сейчас хозяин был похож на дрожащего кролика. Он вышел снова в узкий коридор, собираясь по-тихому улизнуть через задний ход, но в это время уголком глаза заметил что-то красно-зеленое. Как же — он совершенно забыл про клоунский костюм! Костюм так давно стоял в витрине, что с одной стороны совершенно выгорел. Размер был самый что ни на есть большой, к тому же клоунские наряды всегда очень просторные. Моу бросил на пол красный мундир и снял с витрины манекен.

— Вот, держите, — сказал он клиенту. — Может, костюм, слишком большой, но ничего другого у меня нет.

Моу старался привести в порядок свой подбородок, чтобы тот не дрожал так явно. Потом взглянул ирландцу в глаза и изо всех сил напрягся, чтобы выглядеть поувереннее.

— Если это не подойдет, идите ищите в другом месте.

— Подойдет.

Мужчина сунул на стойку несколько купюр. Моу искоса взглянул на деньги, но трогать их не стал.

— Переодеться можете вон там, — показал он на кабину.

Ирландец бросил на прилавок свой плащ, газету, схватил костюм клоуна и скрылся за занавеской, задернув ее за собой. Моу оперся о прилавок, чтобы не подогнулись дрожащие колени. Надо будет попросить племянника сделать одну кабинку побольше для таких вот здоровяков. На всякий случай хозяин отвернулся, чтобы этот псих не подумал, что он за ним подглядывает. Обижать скандального ирландца совсем не хотелось. Моу взял со стойки оставленную газету и стал ее проглядывать.

Газета была открыта на четвертой странице, где располагалась колонка светской хроники. Обычно Моу сюда не заглядывал, однако взгляд его сейчас упал на обведенный карандашом заголовок: «БАЛ-МАСКАРАД В ЧЕСТЬ ИРЛАНДСКОЙ ПАЦИФИСТКИ». Знаем мы этих пацифистов! Моу возмущенно фыркнул. Тип, который переодевался сейчас у него в кабинке, не мог иметь к пацифизму ни малейшего отношения!

Тем временем Майкл Макфи, с трудом поворачиваясь в тесной каморке, снял с себя пиджак и повесил на крюк. Слава Богу, хоть штаны снимать не придется, можно натянуть идиотский наряд клоуна поверх них. Он сунул ногу в штанину и чуть не потерял равновесие — едва успел схватиться рукой за стену. Макфи тихо и многословно, выругался, употребив все бранные слова, какие только мог вспомнить. Сбоку дуло. Он повернулся, поправил занавеску и с подозрением взглянул на хозяина лавки. Тот стоял у прилавка, углубившись в чтение газеты. Майкл пожал плечами — ничего примечательного из статьи старик не почерпнет. Слава Богу, хозяин перестал обращать на него внимание. Не надо было срываться из-за этого проклятого красного мундира. Тебе надо быть осторожнее, Майкл Макфи, сказал он сам себе. Шон О’Рейли ни за что не совершил бы подобной ошибки. Он оторвет голову своему помощнику, если тот не сумеет пробраться на этот буржуйский бал и прикончить Бриджит О’Доннел.

Макфи снова потерял равновесие и покачнулся. Хорошо, что Моу не смотрел на него в этот момент, иначе старик бы бухнулся в обморок от страха — из-за пояса брюк у ирландца торчал пистолет.

Над крышами всплыла полная луна, бросая голубоватые тени на асфальт тротуаров и стены домов. Винсент вылез из люка канализации посреди Центрального парка. Ему показалось, что диск луны повис меж ветвями ольхи. С запада доносился шум машин, с Пятой авеню, скрытой за деревьями, тоже долетал шум движения. В парке же было тихо — лишь птица крикнула с ветки ели. Ей ответил такой же приглушенный крик — больше ни звука. Шелестела склоняющаяся под ветром трава, по аллеям шуршали сухие листья. Винсент долго стоял, наблюдая, как луна медленно движется меж ветвей ольхи. Ночь и в самом деле выглядела волшебно. Он надвинул поглубже капюшон плаща, чтобы лицо осталось в тени. Из-под капюшона выбивались лишь локоны светлых волос.

Винсент быстро зашагал по аллее, стараясь держаться в густой тени — сегодня больше по привычке.

Парк перерезала шумная магистраль. Винсент остановился, услышав звонкий девичий голос, заглушивший рев моторов. В ответ раздался чей-то смех. Навстречу Винсенту шли два пирата, женщина в коротком черном костюме, маленькой черно-белой шапочке, чулках в сетку и туфлях на таких высоких каблуках, что она с трудом на них передвигалась. Девушка жаловалась на свою обувь, а остальные хохотали над ее вихляющей походкой. Сзади появилась четвертая фигура неопределенного пола — скорее всего, подруга второго пирата. Винсент заколебался, вспомнив слова, которые говорил Отцу. Ладно, подумал он, пусть это будет испытание. И решительно зашагал навстречу четверке.

— Ого-го, ну и масочка! — воскликнула одна из женщин. — Энди, видел этого парня?

Дом, где должен был состояться бал, находился к западу от Центрального парка, недалеко от квартиры Катрин, но небоскреб Бреннона был еще выше, а сам миллионер жил в пентхаусе на крыше. Винсент внимательно осмотрел высокий силуэт здания, решая, как поступить дальше.

В конце концов он просто поднялся на второй этаж, дождался, пока этажом ниже остановится лифт, и через решетку залез на крышу. Лифт наполнился пассажирами и потащил их вверх, а вместе с ними и Винсента. На самом верху он перебрался на ремонтную лесенку и без труда достиг люка. Оттуда Винсент попал на крышу и оказался у парапета, откуда открывался вид на террасу Джона Бреннана.

По сравнению с этим великолепием маленький садик Катрин мог бы показаться размером с почтовую марку, причем из самых дешевых. Терраса Бреннана занимала почти всю крышу; в южной и восточной ее частях располагался целый парк. Разноцветные огни освещали прямоугольный бассейн, вокруг теснились деревья, обвитые плющом. Винсент немного выждал, чтобы его острые глаза привыкли к темноте и рассмотрели все как следует. Все его чувства обострились. Пройдет минута, и он перешагнет через парапет, спустится по кирпичной кладке стены, заслонявшей от взора владельца ржавый металл и позеленевший бетон церкви, свернет налево и доберется до места, где изгородь чуть выше двух метров. Оттуда можно будет спрыгнуть на террасу богача, пройти сквозь стеклянные двери и сделать вид, что он — один из гостей. Винсент слышал музыку, звон бокалов, гул сотни голосов.

Итак, всего минута — и он окажется в мире Катрин. Нужно всего лишь сделать шаг, а дальше ноги принесут его туда сами собой.

Там будет Бриджит О’Доннел, она уже пришла. Надо каким-то образом поговорить с ней наедине, хотя бы всего несколько секунд. Винсент не осмеливался надеяться, что их разговор затянется — успеть бы только сказать «спасибо». Этого вполне достаточно. Прежде чем Винсент успел собраться с мыслями, тело его уже перемахнуло через парапет.

Когда он спрыгнул на террасу, мягкие сапоги почти бесшумно приземлились на плиты пола. Ветерок носил по террасе пожелтевшие, хрустевшие под подошвами листья. В этом ветерке не было ничего осеннего; он ласково шевелил складки длинного плаща.

Чарльз хотел взять такси, но Катрин его отговорила.

— Сегодня тепло, папа, да и идти недалеко. Кроме того, — шутливо добавила она, — ты ведь всегда говоришь мне, что я должна побольше заниматься спортом.

Чарльз заколебался и искоса посмотрел на свою дочь.

— Ты выглядишь просто шикарно, — продолжала она. — Это я говорю на тот случай, если ты боишься, что прохожие станут смеяться над твоим нарядом.

— Ха-ха, — ответил он, взял ее под руку и зашагал по тротуару. — Если ты не против прогуляться, то я — тем более. В конце кондов, с такое; дамой пройтись одно удовольствие.

— Ты тоже отлично выглядишь, папа, — тихо повторила она, покрепче взяв его за локоть.

Хотя на крышу небоскреба можно было добраться на двух лифтах, пришлось несколько минут дожидаться в очереди, а лифт был набит битком. Он шел без остановок на самый верх и доставил в пентхаус сразу человек двадцать. На площадке топталось не меньше полусотни наряженных в маскарадные костюмы гостей.

— Ого-го, — присвистнула Катрин.

Костюмированные балы Джона Бреннана были хорошо известны. Сам Джон любил говорить «печально известны». Гости старались придумать что-нибудь почуднее. Катрин увидела Джаву из «Звездных войн»; сверкающие красные глаза и все такое прочее. Джаву сопровождала молодая женщина в наряде восточной танцовщицы. Рядом стоял главарь пиратов, Синяя Борода, весь утыканный незажженными свечами. Далее располагались скелет, два Зорро, горничная, Шерлок Холмс, средневековый рыцарь в сопровождении дамы и дракона на роликовых коньках. Впрочем, приглядевшись, Катрин поняла, что это не роликовые коньки, а фетровые сапоги на каких-то диковинных каблуках.

Чарльз натянул на лицо желтую маску, надел шляпу набекрень и извлек из кармана серого мундира приглашение.

— Ну и публика! — прокричал он дочери в ухо.

Это уж точно, подумала она. Катрин кивнула, поправила маску, чтобы лучше видеть — перышки над бровями все время качались и заслоняли обзор.

Она совсем забыла, как великолепно выглядит пентхаус Джона Бреннана, а ведь всего какой-то год назад ей пришлось делать фоторепортаж для журнала «Мир архитектуры», когда Джон развелся со второй женой и полностью изменил интерьер своего жилища. В одной лишь гостиной запросто разместились бы три обычные квартиры. Потолок был не меньше шести метров высотой. На стенах не осталось и следа одноцветных обоев, которым отдавала предпочтение вторая жена. Новый дизайнер обшил нижнюю часть стен темным деревом, вторую покрасил в перламутровый цвет и раскидал повсюду классические канделябры. Теперь зал выглядел не таким пустынным и холодным. Возможно, впечатление усиливалось за счет того, что в настоящий момент тут собралась целая толпа приглашенных.

Чарльз вручил пригласительный билет дворецкому, который стоял у подножия лестницы, ведшей от лифта к дверям. Катрин не сразу узнала Андре, хотя тот был облачен в обычную ливрею. Дело в том, что вся голова дворецкого — волосы, брови, кожа были выкрашены в ярко-голубой цвет, а надо лбом покачивались два сверкающих шара на пружинках. При этом Андре сохранял свое всегдашнее корректное и очень серьезное выражение лица. Катрин была рада, что вокруг столько народу и она может спрятаться за спинами гостей. Андре обиделся бы, если б знал какой хохот вызывает у нее его вид.

— Ого-го, — снова присвистнула она, когда они вошли в гостиную.

У стены расположился целый оркестр. Длинный стол, накрытый всевозможными восхитительными яствами, постоянно пополнялся новыми блюдами. В толпе расхаживали полдюжины официантов, толкая перед собой тележки с напитками. Они, как и Андре, были одеты в ливреи, однако лица их были скрыты масками или гримом. В центре зала образовалась площадка для танцев, и там отплясывали добрых два десятка пар.

Чарльз пробирался через толпу, держа дочь за руку. Он остановился у подноса с шампанским, чокнулся с дочерью и вдруг увидел, что к ним пробирается человек в испанском шлеме и узорчатой кольчуге. Катрин захлопала глазами: это был Джон Бреннан, чье лицо, выкрашенное стальной краской, имело совершенно тот же оттенок, что и шлем. Он был похож на Железного Дровосека, облаченного в рыцарские доспехи.

— Чарльз! — радушно воскликнул он, протягивая вперед обе руки.

Мистер Чандлер взял бокал в левую руку, обменялся рукопожатием с хозяином и обернулся к Катрин.

— Не ожидал вас так рано! Ужасно рад! — воскликнул Бреннан. — Неужели это вы, Катрин!

Он замахал руками, изображая преувеличенное изумление.

Катрин улыбнулась, жестом прося его замолчать. Она была уверена, что следующей фразой Джона будет: «Боже, как же ты выросла!» Однако Бреннан повел себя достойно: официально пожал ей руку, как взрослой. Впрочем, он тут же повернулся к Чарльзу, и их разговор, как и следовало ожидать, углубился в дебри юриспруденции. Если никто их не прервет, они будут разглагольствовать на юридические темы несколько часов подряд.

Катрин неторопливо огляделась, надеясь увидеть в толпе знакомое лицо. Это было не так-то просто: ведь все лица были под масками. Несколько человек, как и Чарльз, надели узкие домино, но большинство присутствующих закрыли лица полностью. По сравнению с их мудреными масками ее личина совы выглядела очень просто. Были и такие гости, которые не надели масок, но раскрасили свои лица до неузнаваемости.

В центре зала отплясывали двое скелетов, изображая Джинджер и Фреда; их костюмы были выполнены высокопрофессионально — черепа так и отливали блеском настоящей кости. А вот какой-то коротышка с личиком гнома уставился на Катрин во все глаза. Не сразу она поняла, что это маска, надетая на затылок. Когда гномик обернулся, оказалось, что у него еще одно лицо с горящими глазами. Впечатление довольно жутковатое.

А кто это там, у бара, в платье, обшитом блестками? Такие обтягивающие платья носили в начале 60-х. Лицо было закрыто разукрашенной маской, но зато серьги Катрин разглядела отлично: жуткие сооружения из серебра и носорожьего рога. Они как две капли воды были похожи на висевшие по стенам канделябры. Серьги свисали, достигая их владелице до ключиц. Мэри Хэкенсон получила их в качестве рождественского подарка много лет назад. Это была шутка, но Мэри отнеслась к подарку серьезно и с тех пор все время их носила.

— Мэри? — позвала Катрин. И чуть громче: — Мэри!

Женщина оглянулась, склонила голову набок и радостно рассмеялась:

— Катрин! Это ты?

Катрин захлопала в ладоши, бросилась навстречу подруге, и они крепко обнялись. Мэри оглядела Катрин с ног до головы критическим взором и улыбнулась:

— Ты выглядишь просто потрясающе! Эй, ребята, идите все сюда! Тут все наши, — сообщила она, увлекая Катрин за собой. Та лишь успела переглянуться с отцом, показав ему глазами, куда ее уволакивают. Совиные перышки на маске закачались, и вскоре Катрин растворилась в толпе.

На самом деле здесь были, конечно, не «все». Дженина переселилась в Санта-Монику, Арнольд трудился над диссертацией в Оксфорде, а его сестра-двойняшка Алекса — в Сорбонне. Марта с новым мужем отправилась в плавание к греческому архипелагу. Однако большинство компании все же собралось здесь. Начались разговоры о старых временах и новых событиях, а также беззлобное сплетничанье об отсутствующих.

— Мы тебя больше совсем не видим, — пожаловалась Эллен.

Катрин улыбнулась.

— Извините, — беззаботно сказала она. — Я была ужасно занята в последнее время.

Она не столько увидела, сколько почувствовала, что Джефф, нынешний дружок Мэри, нахмурил лоб и сделал Эллен какой-то знак. Дело в том, что уход Катрин из фирмы отца и ее работа в офисе окружного прокурора считались запретной темой. Никто из друзей и близких не мог понять, зачем она это сделала. Катрин и сама не смогла бы привести причины, которые кому-нибудь из них показались бы убедительными.

Во всяком случае, эти люди не приставали к ней с увещеваниями, в отличие от многих прочих. Да она и в самом деле уже давно их не видела.

Джефф подошел к ней сзади и покровительственно положил руку на плечо Катрин. Та с серьезным видом подмигнула Мэри, которая славилась невероятной ревнивостью. Однако когда Джефф приставал к Катрин, Мэри относилась к этому совершенно спокойно.

— Ну, ну, — сказал Джефф, оглядывая Катрин. — Ты уже виделась с Бриджит?

— Еще нет.

— Она и в самом деле замечательная.

Мэри под маской скривила рот.

— Джефф так заинтересовался ее политическими взглядами, — сухо сказала она, подчеркнув тоном два последних слова.

Джефф расхохотался, и Катрин посмотрела на него с серьезным лицом, но задорно горящими глазами.

— Могу себе представить.

Из-за спины Мэри появился Грэг и похлопал ее по плечу

— Ты слышала, что она продала свою книгу «300 дней» Голливуду?

Мэри презрительно фыркнула.

— Представляю себе. «Ромео и Джульетта» с ирландским акцентом.

Грэг тоже захихикал.

— Да бросьте вы, — запротестовал Джефф. — Это отличная книжка.

Грэг кивнул и перестал смеяться.

— Она мужественная женщина. Это ее пацифистское движение так разозлило обе стороны, что ей постоянно угрожают смертью. Убили ее. мать ее мужа.

— Ее отец — член Ирландской республиканской армии, — сказал Джефф. — Его разыскивает полиция за взрыв в Лондоне.

Катрин кивнула. Все это она знала. Она прочла все написанное где-либо и когда-либо о Бриджит О’Доннел. Слава Богу, что Джефф и Грэг заставили Мэри замолчать. Всегдашнее ехидство подруги в данном случае было не к месту.

Катрин подняла глаза и увидела, что Джон Бреннан своей всегдашней торопливой походкой приближается к ним через зал.

— Катрин, я собираюсь представить твоего отца Бриджит О’Доннел. Пойдешь с нами?

Она кивнула и отодвинулась от Джеффа.

— С преогромным удовольствием.

За ее спиной, по другую сторону стеклянной перегородки, отделявшей зал от террасы, находилась освещенная аллея, ведущая от бассейна к маленьким белым скамьям витого железа. По аллее взад вперед расхаживала темная фигура, закутанная в плащ. Винсент наблюдал за Катрин. Вот она отделилась от группы молодых людей и, следуя за мужчиной, одетым в красно-серебряный костюм, исчезла в толпе гостей. Больше он не видел ее — совиные перышки, подрагивающие в такт ее шагам, исчезли. Тогда Винсент развернулся и пошел в обратную сторону, однако на пол-дороге остановился и задумчиво посмотрел на двойные двери. Рано или поздно ему придется сделать пять или шесть шагов, отделяющих его от этой стеклянной границы: повернуть ручку, распахнуть двери и шагнуть в зал. Рано или поздно… Он сделал один шаг, второй. Остановился.

Джон Бреннан замедлил шаг, чтобы Катрин в своем неудобном кринолине не отставала. Чарльза Джон извлек из группы пожилых джентльменов, увлеченно обсуждавших какие-то вопросы, связанные с недвижимостью. Отец и дочь последовали за хозяином мимо рояля, мимо светящегося скелета, чьи пустые глазницы пульсировали в такт музыке, мимо кушеток, на которых сидели гости. Дальше находилось свободное пространство, еще дальше — верхняя площадка лестницы, где собралась целая толпа. Бреннан пробормотал через плечо что-то неразборчивое и стал пробираться сквозь скопление людей. Гости расступались, давая проход. Однако на первой же ступеньке мраморной лестницы какой-то мужчина в кожаном жилете и рогатом шлеме викинга движением руки остановил Чарльза.

— Минуточку, — сказал он с ужасающим ирландским акцентом. Его рука очень ловко извлекла из ножен Чарльза кавалерийскую саблю. — Дайте-ка взглянуть на эту штуку.

Правая рука была наготове у самой груди Чарльза. «Викинг» провел пальцем по клинку. Джон Бреннан, размахивая руками, бросился к Чандлеру. Катрин подумала, что в разделах светской хроники не пишут о таких вот маленьких казусах.

— Прошу простить, Чарльз. Мистер Каваног — один из телохранителей Бриджит.

— Не обижайтесь, сэр, — сказал ирландец, засовывая саблю обратно в ножны. — Нам угрожают. И оранжисты и стриженые.

Чарльз развел руками, показывая, что не нужно никаких объяснений и извинений. Лоб его сосредоточенно нахмурился.

— Кто такие стриженые? Я не понимаю.

— Естественно, — произнес тихий, но звучный и нежный женский голос, прозвучавший музыкой в гуле голосов.

— Это из истории. — К Каваногу подошла Бриджит О’Доннел. — Когда-то ирландские католики подняли восстание против англичан и их протестантских союзников, — слабо улыбнулась Бриджит. — Мятежники коротко стригли волосы, вот и вся разгадка.

Катрин призадумалась:

— Если я не ошибаюсь, это было двести лет назад?

Бриджит кивнула.

— Долго у вас в Ирландии помнят, как кто стригся.

Бриджит оказалась миниатюрнее, чем представляла себе Катрин. Они были примерно одного роста. Бриджит была одета в платье ампир, какое могла носить Жозефина Богарне: высокая талия, низкий вырез, короткие рукава с буфами и длинные перчатки. Жозефина в таком наряде выглядела бы пышнотелой. Бриджит же казалась в нем еще более хрупкой. Больше всего Катрин удивилась маске, которую носила писательница. Точно такая же совиная личина, разве что другого цвета. Под коричневым клювом виднелся улыбающийся розовый рот. Улыбка была мягкой и нежной. Глаза смотрели на Катрин с ласковым одобрением: очевидно, писательница не ожидала, что американская девушка так хорошо знает ирландскую историю.

Катрин и не знала бы ее, если бы книги Бриджит О’Доннел не заставили ее внимательно прочитать несколько томов об Ирландии.

— У нас, ирландцев, длинная память, — сказала Бриджит. — В ее словах прозвучала скрытая горечь, несмотря на мягкость голоса. — Отец в детстве научил меня множеству песен о храбрецах стриженых. Я тогда еще лежала в колыбельке.

Чарльз поклонился.

— Спасибо за науку. Должен признаться, — виноватым тоном сказал он, — что всегда был слаб по исторической части. То, чему меня в свое время учили, я давно забыл.

Бриджит кивнула и одарила его одной из своих очаровательных улыбок.

— Забывать тоже полезно. Неплохо было бы, если бы Ольстер этому научился.

Чарльз не успел ответить, потому что к ним вернулся Джон. Взяв Чандлера за локоть, он состроил гримасу:

— Тут Саманта. Она никогда не простит мне, если я не приведу тебя к ней, Чарльз.

Чарльз тоже скривился. Саманта была первой женой Джона. После развода с Бреннаном она изо всех сил пыталась заполучить Чандлера, отчаянно флиртуя с ним на свой тяжеловесный манер. Чарльз вздохнул, пожал на прощанье пальцы Бриджит и сказал:

— Счастлив был познакомиться. Прошу простить. Долг зовет.

Он последовал за другом через зал. Катрин обернулась и взглянула Бриджит в глаза. Они были очень серьезными и настороженными под качающимися перышками. Зато когда О’Доннел улыбнулась, у Катрин появилось ощущение, как будто она знает эту женщину много лет.

— Мне нравится ваша маска, — легко сказала Бриджит. — Знаете, я однажды написала рассказ про женщину-сову. Даже не рассказ, а сказку, — застенчиво добавила она. — Для детей…

Катрин покачала головой.

— Это для детей любого возраста. Я прочла вашу сказку в прошлом году и была просто очарована ею.

— Не может быть! Эту книжку не так просто найти.

— Ее дал мне друг. Очень близкий друг, — тихо добавила Катрин, обращаясь не столько к собеседнице, сколько к себе. — У вас настоящий талант. Как бы я хотела, чтобы вы побольше писали для детей.

Темно-синие глаза под коричневой маской поражали глубиной. Катрин подумала, что может прочесть в этом взоре многовековую трагедию ирландской истории. Такие же глаза, должно быть, были у Дьердры.

— Я бы тоже этого хотела, — вымолвила Бриджит. — Но в Ирландии сейчас есть вещи пострашнее привидений. Да и музыки фей не слышно — ее заглушает стрельба.

Винсент задумчиво опустил голову. Ветерок шевелил края его капюшона, пробегал мелкой рябью по поверхности бассейна. Когда наступало безветрие, Винсент видел в воде свое отражение: золотистая грива волос, рассыпавшихся по плечам, белая рубашка с кружевами, черные кожаные перчатки, прикрывающие руки, которые сразу бы его выдали. Над кружевным воротником отражался широкий лоб, неразличимые на золотистой коже брови, широкий кошачий нос, покрытый мягким пушком, раздвоенная верхняя губа, из-под которой посверкивали белые острые зубы; глубоко посаженные светло-голубые глаза — самая человеческая деталь его лица; высокие, широко расставленные скулы.

Он резко отвернулся и направился к двери. Взялся за ручку, повернул. Шум бала ударил ему в лицо и приковал к месту: сотня людей громко разговаривала, стараясь перекричать грохот музыки — барабаны, саксофоны, трубы, рояль. По паркету шелестело множество ног, звенели бокалы, позвякивали тарелки, отовсюду доносился хохот и аплодисменты. Обостренный нюх Винсента ощутил аромат двух сотен духов, грима, дорогой косметики, лака для волос, маскарадного клея, горячих закусок, вина, виски, рома. Знакомым и странным в этом сочетании показался ему запах свечного воска и свежей тыквы. Дело в том, что возле двери был установлен фонарь из полой тыквы, в котором горела свеча. Винсент закрыл за собой дверь и присоединился к балу в честь Бриджит О’Доннел.

На другом конце зала, возле лестницы, стояли две женщины в совиных масках, разговаривая, как старые подруги. Бриджит одобрила профессию, которую выбрала себе Катрин, и внимательно слушала рассказ девушки.

— Я люблю эту работу. Впервые в жизни я чувствую… — Катрин обернулась, потому что по ее обнаженным плечам прошел холодный ветерок. Обернулась и замерла — у дверей террасы застыла знакомая фигура в черном плаще. Винсент? Он здесь? Она потеряла дар речи. Оркестр снова заиграл. Посередине зала заскользили танцующие, заслонив обзор. Катрин сделала шаг в сторону и снова увидела дверь террасы, но там его уже не было. Прикосновение Бриджит вернуло ее к реальности.

— Катрин! Что-нибудь случилось?

— Нет.

Однако взгляд Катрин вновь обратился к дверям террасы и уже не мог оторваться. Она не столько увидела, сколько почувствовала, как Бриджит подает знак своему телохранителю. Каваног обескураженно покачал головой и исчез в толпе.

— Мне показалось, что я увидела знакомого, — объяснила Катрин. — Прошу извинить.

Похоже было, что люди уже начали уходить с бала, а ведь с тех пор, как Катрин с отцом приехали сюда, количество присутствующих увеличилось не меньше чем на пару сотен. В апартаментах Джона Бреннана собралась целая толпа. Зачем только Катрин выбрала такой дурацкий костюм — с кринолином, ширина которого достигала добрых полутора метров!

Слава Богу, в боках платье было чуть уже, благодаря ему она кое-как могла пробираться через толпу, глазевшую, болтавшую, танцевавшую. Пришлось остановиться, потому что путь заслонил официант в ужасающей маске дьявола. Он предложил ей серебряный поднос, уставленный напитками. Потом Катрин обогнула парочку кошмарного вида демонов, русалку с ухажером, изображавшим ковбоя из какого-то телесериала. Шейх и восточная танцовщица решили поиграть с красавицей в кринолине и никак не хотели ее пропускать. Катрин еле прорвалась через них.

В зале было слишком жарко. Внезапно Катрин поняла, что не видит стен, что со всех сторон окружена чужими людьми, придвинувшимися слишком близко. Как вырваться из этого кольца, как добраться до окон? Она махнула головой, вздохнула глубоко, потом еще глубже. Приступ клаустрофобии прошел. Она огляделась по сторонам и увидела совсем недалеко знакомую спину отца. Вдали мелькнул край черного плаща. Катрин проскользнула мимо женщины, чей наряд состоял только из красных перьев, и увидела возле буфета фигуру в капюшоне. Сжав плечи, Катрин зашагала быстрее.

А вот и свободная зона — не больше полусотни гостей. С другой стороны находился стол с горячими блюдами и чашами цветного дымящегося пунша. Катрин преодолела последнее препятствие — загораживавшего путь Франкенштейна — и схватилась рукой за черный плащ.

— Винсент? — прошептала она.

Человек обернулся, и она увидела над смокингом и крахмальной рубашкой мертвенно-бледное лицо вампира. Этого мужчину она видела впервые. Он окинул ее ледяным взглядом и обнажил острые, длинные клыки. Катрин изобразила извиняющуюся улыбку и отвернулась.

Где же Винсент? Она не знала, что и думать!

Однако нужно было продолжать поиски. Прежде всего надо осмотреть веранду, а потом снова углубиться в толпу На террасе по крайней мере можно будет спокойно поговорить. Катрин подобрала юбки, насколько позволяла костяная основа кринолина, пробралась сквозь толпу к террасе и вышла наружу.

Там никого не было. Во всяком случае, она никого не увидела. Винсент увидел бы, что она пробирается на террасу, и непременно пришел бы сюда.

— Винсент, — осторожно прошептала Катрин. Сделала еще один шаг в тень, позвала погромче: — Винсент!

Ответа не было.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Это был совсем другой мир. Он такого себе и не представлял. Такие просторные апартаменты, столько людей! Их наряды говорили о богатстве: дорогие ткани, отличный покрой. Прически у женщин свидетельствовали о высоком уровне сконструировавших их мастериц. Сначала Винсент постоял у дверей террасы, оглядывая толпу с безопасного расстояния. Он искал взглядом единственную, кого здесь знал. Она стояла в густой толпе возле лестницы. Теперь нужно было найти еще одну женщину. Ее Винсент не знал, но почему-то был уверен, что сразу опознает.

Как ни странно, он больше не испытывал страха. Стоило ему сделать решительный шаг, и страх остался по ту сторону дверей, где гулял по террасе теплый, вихрящийся ветер. Сначала Винсент держался осторожно, но понемногу успокоился. Он свободно разгуливал среди гостей Джона Бреннана, и никто не обращал на него внимания. Они слишком заняты погоней за удовольствиями, а также своими заботами, подумал он.

Мимо сновали слуги в ливреях, их лица были прикрыты масками или размалеваны краской. Слуги разносили подносы с бокалами и какими-то крошечными, изысканными закусками. Винсенту тоже предлагали, но он отказывался. В бокалах наверняка были алкогольные напитки, а он их не выносил. Аппетита тоже не было — просто из-за обилия впечатлений. Один раз Винсент все-таки остановился, пораженный и очарованный. Дело в том, что слуга с низким поклоном предложил ему узорчатый серебряный поднос, на котором красовалась хрустальная ваза, обложенная льдом. Лакей сказал, что это икра, белужья икра. Та самая икра, которую ели русские цари. Наверное, сама княжна Анастасия намазывала тоненькие тосты этой черной пастой, проводя время на таких же вот балах.

Винсент приблизился к танцующим. Его внимание привлек натурального вида скелет. Музыка была слишком резвой на его вкус и не произвела впечатления. Потом зазвучал вальс. Винсент отошел в сторону, откуда было лучше видно, и стал смотреть.

Вот она. Маленькая женщина в узком платье и длинных, по локоть, перчатках, в коричневой маске с перышками. Танцует с мужчиной в рогатом шлеме. Она легко парила в вальсе, проворно переступая ногами. Ее манера танцевать была непохожа на то, как танцевали все остальные. Не сразу Винсент понял, что маленькой женщине очень трудно поспевать в такт за широкими шагами своего рослого кавалера. Сквозь узкую маску викинга было видно сосредоточенно-насупленное лицо. Кавалер явно мучился и страдал, дожидаясь, пока закончится эта пытка. Время от времени доносился громкий шепот:

— Ой, черт! Извини, Бриджит!

— Ничего, Томас, ничего страшного.

— Ах, проклятье!

Это была Бриджит О’Доннел, танцевавшая вальс со своим рослым телохранителем. Одновременно она разглядывала публику, и во время одного из стремительных поворотов взгляд ее упал на Винсента. Бриджит надавила Томасу на плечо, чтобы он снова развернулся и она могла получше разглядеть незнакомца. Музыка прекратилась. Гости зааплодировали, гул голосов стал громче, заполняя образовавшийся звуковой вакуум. Музыканты отложили инструменты, ударник встал и потянулся, пианист опустил крышку рояля и взял со столика бокал. Бриджит О’Доннел приподнялась на цыпочках, стараясь не упустить из вида человека в плаще.

Винсент стоял на месте, поняв, что обратил на себя внимание. Это наверняка Бриджит О’Доннел, и сейчас она к нему подойдет. Викинг взял ее за руку, бросив на Винсента подозрительный взгляд. Бриджит рассмеялась. На миг ее заслонила толпа, а когда Винсент увидел писательницу вновь, она направлялась прямо к нему.

Это судьба, подумал он и не стал больше об этом размышлять. Сегодняшняя ночь — особенная. Он всегда это знал.

— Бриджит О’Доннел? — тихо спросил он, когда она приблизилась.

Она улыбнулась.

— Собственной персоной.

Протянула руку.

Он слегка заколебался, но она этого не заметила. Потом, не снимая перчатки, осторожно пожал маленькие пальчики.

Винсент все время помнил, что вокруг огромное количество людей, что неподалеку находится Катрин. Помнил — и вдруг обо всем забыл. Осталась только эта женщина, дружески пожимавшая ему руку и смотревшая на нею, как на старого товарища.

— Я не хотел помешать вашему танцу, — в конце концов сказал он, нарушив затянувшуюся паузу.

Она улыбнулась:

— Это был акт милосердия. Томас — хороший друг и храбрый человек, но танцор никудышный.

Бриджит придвинулась поближе, чтобы рассмотреть его лицо, и Винсент, к собственному изумлению, почувствовал, что его не смущает этот взгляд. Какая прекрасная маска, думала Бриджит. И вместе с тем очень простой наряд: черный шерстяной плащ, кое-где с заплатами черной кожи, старинного покроя рубашка, обтягивающие бриджи, перчатки с раструбами и сапоги. Нет, самой интересной деталью этого маскарадного костюма, несомненно, была маска. А может быть, это не маска, а особый театральный грим. Голос очень хорошо соответствовал облику — глубокий, звучный, сильный, но с оттенком нежности.

— Как странно, — тихо сказала она. — У вас такой вид, как будто вы странствовали с Кухулином или ходили в плаванье с Тезеем.

Голос Бриджит оборвался. Может быть, в другой обстановке ее слова смутили бы его. Но не сегодня.

— Я путешествовал с ними в моих мечтах. А иногда — благодаря вашим книгам. — Винсент заготовил эту фразу заранее, но сейчас слова ровным счетом ничего не значили. — Ваша проза помогла мне выжить в самые мрачные моменты моей жизни. Она глубоко трогала меня, заставляла думать.

Внезапно Винсент смешался. Наверняка она слышала подобные признания уже множество раз.

— Я просто… хотел сказать вам об этом и поблагодарить вас.

Когда она ответила, улыбки на ее устах не было. Лишь темные глаза смотрели тепло и ласково из-под совиных перьев.

— Пойдемте, — позвала Бриджит. — Отведите меня на свежий воздух.

Вернувшись в зал, Катрин увидела их стоящими вместе. Девушка зябко ежилась, потому что ночная прохлада остудила ее голые плечи и шею. Сначала Катрин подумала, что ошиблась, но нет, действительно это был Винсент в самой гуще бала Джона Бреннана. Винсент и Бриджит О’Доннел. Катрин долго смотрела на них, сама не своя от изумления, а потом стала пробираться вдоль стены к оркестру.

Гости уже узнавали Бриджит О’Доннел и расступались, давая ей дорогу. Она обошла танцевальную площадку по периметру, чтобы избежать встречи с Каваногом и другими телохранителями. Те, разумеется, сосредоточились возле лестницы и входа, рассчитав, что она непременно пройдет мимо. Некоторые из гостей, провожая взглядами Бриджит, перешептывались:

— Кто это с ней?

— Не знаю. Просто кто-то в маске.

— Так-то оно так. Но обрати внимание на походку. Наверняка это кто-то из профессиональных актеров. Как ты думаешь?

— Может быть, но что это за роль?

В зале было жарко и душно. Бриджит поняла это, лишь когда она и ее неизвестный спутник вышли в сад. Писательница подошла к стене, облокотилась на парапет и обернулась к Винсенту.

Катрин стояла в нерешительности рядом с дверью веранды. Лоб ее был наморщен. Что делать? Винсент решил все-таки прийти. Однако она предпочла, чтобы он посвятил ее в свои планы. Как поступит Бриджит, когда узнает, что львинообразное лицо — это никакая не маска? Катрин сделала шаг вперед, остановилась, еще один шаг, но так и не решилась. Если Винсенту хочется поговорить с Бриджит, она не вправе ему мешать. Но с другой стороны…

Катрин еще раз шагнула вперед, но в это время мужская рука опустилась на ее обнаженное плечо. Девушка чуть не подпрыгнула и резко повернулась, чуть не сбив своим кринолином с ног одного из официантов. Тот, впрочем, с ловкостью профессионала увернулся и пошел дальше своим путем.

Сзади оказался высокий, стройный, темноволосый молодой человек, похожий на Эррола Флинна из «Капитана Блада»: смуглый красавец с ослепительной улыбкой, да к тому же в тесно облегающем пиратском костюме. Правда, у Флинна на глазу не было повязки. Ярко-голубой глаз внимательно осмотрел девушку, после чего пират склонился в преувеличенном поклоне.

— С масками жизнь становиться настолько интересной, — весело и немного нахально заметил незнакомец.

В обычной ситуации его дерзость позабавила бы ее, однако сейчас Катрин была не в настроении.

— Под этими вашими перышками может скрываться кто угодно: подруга детства, былая возлюбленная, — продолжал пират.

Катрин одарила его холодной светской улыбкой и хотела отвернуться, но молодой человек ухватил ее за локоть и весьма решительно, почти грубо снова повернул ее к себе.

— Ну же, откройте мне, кто вы! — попросил он. — Тепло или холодно?

— Боюсь, что холодно, — все так же неумолимо, но чуть мягче ответила Катрин.

К сожалению, он счел ее мягкость поощрением.

— Может быть, вы знаменитая писательница?

— Еще холоднее.

Катрин встала так, чтобы ей было видно веранду. Однако снаружи было темно, и она ничего не могла разглядеть.

Ее собеседник рассмеялся и бросил на нее взгляд, полный огорчения. Впрочем, огорчение было наигранным — слишком уж близко пират к ней придвинулся. Несмотря на повязку, он вовсю пользовался своим единственным глазом, чтобы бросать многозначительные взгляды. Катрин вспомнила про прощальный бал Дженайн. Та рассказывала про парней, которые считают себя совершенно неотразимыми. О том, как трудно бывает таких убедить в том, что их чары действуют не на всех. Сегодня мне это совершенно ни к чему, раздраженно подумала Катрин. Но молодой человек не умолкал. Возможно, все-таки удастся каким-нибудь образом от него отвязаться.

— Ой! — засмеялся он. — Кажется, я снова споткнулся о свою шпагу. Настоящий пират здесь — дворецкий. Я сунул ему десятку, чтобы он открыл мне, под каким нарядом скрывается главная гостья, а он меня надул.

Катрин мысленно вздохнула, но вынуждена была признать, что этот парень ее забавляет, хоть он совершенно не в ее вкусе.

— Да, боюсь, что ваши денежки пропали, — сухо сказала она. — Правда, Бриджит тоже в маске совы.

— Буду считать, что деньги потрачены не зря, — галантно ответил молодой человек. — Мое имя Дональд Пратт.

Катрин вновь оглядела веранду. Там стояли двое: какая-то рыжая дамочка в наряде скелета с кавалером, тоже изображавшим скелет. Черт подери! Катрин обернулась к Дональду Пратту, пожала руку. Надо быть с ним полюбезнее, а потом как-нибудь его сплавить. Может быть, удастся прицепить его к какой-нибудь особе, которой по сердцу такие нахалы.

— Катрин Чандлер, — представилась она.

Дональд не выпускал ее руку из своей.

— Знаете что, Катрин Чандлер, давайте-ка я подниму пиратский флаг и уведу вас с этого бала.

Оркестр снова заиграл. Танцы возобновились. Сквозь стеклянную стену разглядеть что-либо на террасе было трудно. Лишь посверкивал череп одного из скелетов. Катрин изобразила улыбку, чувствуя, что она получается не слишком естественной.

— Почему бы и нет?

Кажется, он почувствовал, что мысли ее витают где-то в стороне, но люди, подобные этому Дональду Пратту, предпочитают не придавать значения таким пустякам в надежде, что все устроится само собой. Молодой человек довольно навязчиво обнял ее за плечи и потянул за собой в центр зала. Катрин вздохнула и приготовилась вынести полчаса мучительного ухаживания.

Винсент специально отвел Бриджит поглубже в тень. Теперь даже его острые глаза смутно различали ее лицо. Она же, он не сомневался в этом, могла видеть лишь силуэт его капюшона, да разве что еще игру электрического света на его волосах. Бриджит облокотилась на грубый камень и смотрела вниз, на море огней. Небоскребы, расцвеченные огнями, вздымались вверх, похожие на бетонные или гранитные рождественские елки. Снизу доносился шум улиц: ревели моторы, шипели автобусы, гудели клаксоны. Красным и зеленым вспыхивали светофоры. Высоко над головой кружил вертолет.

Ветерок разметал листья у ног Бриджит, шевелил ее волосы. Она глубоко вдохнула ночной воздух, откинула голову и взглянула на своего спутника.

— Ночь полна особого очарования, не правда ли? Особенно сегодняшняя.

Она отвела глаза, посмотрела на молодые деревца, шелестевшие ветвями под напором ветра, на погруженный во тьму Центральный парк, на освещенные окна зданий.

— В нашей древней религии такая ночь называлась Саоуэн, — тихо произнесла она, как бы разговаривая сама с собой. Она словно забыла о его присутствии. — Это ночь, когда стена между мирами утончается и видения подземного царства бродят по земле.

Винсент затаил дыхание, услышав эти слова. Она и не подозревала, насколько точно они поразили цель. Бриджит взглянула на него и улыбнулась.

— Это ночь, когда горят факелы, все ходят в масках.

Ее голос звучал напевно, как у трубадура. Винсент пожалел, что ее не слышит сейчас Отец.

— В такую ночь все возможно, все выглядит не так, как есть на самом деле.

В этом она тоже была нрава. Бриджит вновь взглянула на огни города, вздрогнула, потому что как раз в этот миг раздался вой полицейской сирены.

— Ваш город тоже обладает волшебством. Прислушайтесь к музыке домов и огней.

Сирена стихла, растаяла вдали. Тут же раздалась другая, однако ее заглушил гул моторов, гудение клаксонов.

— В Лондон-Дерри, — негромко сказала Бриджит, — музыка ночи куда как мрачнее. — Она вздохнула. — Разрывы бомб, стрельба. Стоны умирающих.

Лицо ее стало печальным.

— И все же вы всегда туда возвращаетесь, — откликнулся он, и она услышала в его голосе вопрос.

Бриджит пожала плечами, улыбнулась.

— О, я много раз собиралась уехать оттуда навсегда. Но Дерри — моя родина. Я там родилась, там мой дом. — Улыбка стала печальной, потом исчезла. — Я дочь своего отца, вдова моего мужа Айана.

Винсент заговорил, теперь слова лились сами собой. Как он мог бояться того, что ему будет трудно с ней говорить?

— Когда вы писали об Айане в «300 днях», у меня было такое ощущение, что я с ним знаком. Своей книгой вы вернули его к жизни.

На ее маске вспыхнул драгоценный камень, отсвет пробежал лучиком по лицу.

— Прошло два года, с тех пор как он сел в этот автомобиль, — спокойно сказала она. — И за все это время не прошло и единого часа, чтобы я не говорила о нем, не писала о нем, не думала о нем.

— Я не хочу пробуждать болезненные воспоминания… — начал было он, но она мотнула головой — так решительно, что волосы ее растрепались, перемешавшись с коричневыми совиными перьями.

— Да, мне больно, — улыбнулась она. В ее глазах сверкали слезы. — Но это сладкая боль.

Она сглотнула, посмотрела куда-то вдаль. Несколько мгновений они стояли молча.

— Мы с Аманом родились в соседних кварталах, — еле слышно продолжила она. — И все же принадлежали к разным мирам. — Бриджит горько рассмеялась, мысли ее были далеко отсюда. — Он был прирожденный оранжист, а я была дочка стриженого с Бог-Сайда. Мы были настолько глупы, что влюбились друг в друга, но понимали при этом, что он не может жить в моем мире, а я не могу жить в его. — Она вздохнула. — Тогда мы попытались создать новый мир, в котором мы могли бы сосуществовать.

Бриджит почувствовала на себе взгляд спутника, его волнение. Это было не просто сочувствие, а что-то большее. Она поняла, что этот человек, как никто другой, понимает смысл ее слов.

— Ну, вы знаете, чем все это кончилось. — Она помолчала, и он терпеливо ждал, когда она вновь заговорит. — На его месте могла быть я, и иногда я жалею, что в тот автомобиль села не я, а он.

Она закрыла глаза, а когда открыла, встретилась с его взглядом.

Музыка оборвалась. Катрин хотела извиниться и скрыться в толпе, но Дональд Пратт весьма искусно принудил ее дождаться следующего танца. Они оказались недалеко от главного входа, где с лестницы поступал свежий воздух. Гости все еще продолжали прибывать. Катрин, которую Пратт упорно держал за локоть, обернулась спиной к лестнице, чтобы не упускать из виду веранду. Однако разглядеть что-либо было невозможно — слишком много спин, масок отделяли ее от стеклянной стены. Катрин вздохнула и попыталась изобразить вежливое внимание, ибо Пратт вовсю развлекал ее болтовней. Она не могла припомнить, чтобы когда-либо общество красивого молодого человека вызывало у нее такую скуку.

В нескольких метрах от них дворецкий Андре с лицом, выкрашенным в синий цвет, преградил путь одному из запоздавших гостей. Это был здоровенный детина, казавшийся еще более громоздким из-за клоунского костюма и рыжего парика, торчавшего космами над белой маской лица. Глаза клоуна беспокойно забегали, похожие на шарики от пинг-понга. Клоун хотел было проскользнуть к дверям, но Андре остановил его:

— Ваше приглашение, сэр.

Майкл вздохнул. Ну естественно, без приглашения сюда не суйся. Какая незадача — надо же было нарваться на эту сторожевую собаку. Он изобразил смущенную улыбку и захлопал рукой по карману.

— Приглашение? Оно было где-то тут.

Майкл надеялся, что его ирландский акцент поможет ему. Шон говорил, что на балу будет полно ирландцев. Однако дворецкий стоял стеной, глядя на гостя безо всякого выражения. Как ненавидел Майкл этих лакеев — почти так же сильно, как их псевдоанглийский выговор.

— Черт! — выругался он. — Где-то посеял. Ей-богу, оно у меня было.

Однако дворецкий не купился.

— Боюсь, без приглашения впустить вас не могу, — безапелляционно заявил он.

Майкл кинул на него свирепый взгляд сквозь прорези маски. Шутовской наряд отвратительно пах пластмассой но еще хуже несло от этого расфуфыренного лакея.

— Говорю тебе, меня пригласили! — прорычал Майкл. — Ты что, меня брехуном считаешь?

Эта методика оказалась неправильной. Нельзя было давать волю доброй ирландской ярости, так не удастся подобраться к Бриджит О’Доннел. Дворецкий сохранял скептическое выражение лица. Если продолжать орать и беситься, то вмиг налетят телохранители этой О’Доннел — их тут целая свора.

Слуга сказал своим отвратительным снобским голосом:

— Мистер Бреннан оставил весьма недвусмысленные инструкции. Может быть, позвать его?

— Нет-нет, не надо, — гораздо тише ответил Майкл. Он надеялся, что в его голосе не прозвучала тревога. — Не стоит беспокоиться. Я вспомнил, где оставил приглашение. — Майкл улыбнулся синему неприязненному лицу. Тот не поверил ни единому слову, и оба это знали. — Пойду заберу его и тут же назад.

— Очень хорошо, сэр, — деревянным тоном сказал дворецкий.

Майкл скорее отвернулся, чтобы тот не увидел, как его лицо перекосится от гримасы гнева. Еще чуть-чуть — и он накинулся бы на этого ублюдка. Макфи подошел к лифту.

Это была судьба: двери открылись, и из металлической коробки выкатился пузатый мужчина в костюме Генриха VIII, сопровождаемый целой стайкой девушек, одетых (если так можно выразиться), как танцовщицы из Лас-Вегаса. Майкл был шокирован, но не до такой степени, чтобы упустить шанс. Он пригнулся и спрятался за здоровяком в бархатных штанах и широкополой шляпе с пером. Пока синелицый дворецкий проверял приглашения, Макфи благополучно проскользнул вверх по лестнице. Он даже не представлял себе, до какой степени ему повезло. Как раз в это время к дворецкому присоединился крепкий мужчина в кожаной безрукавке и двурогом шлеме. Каваног услышал издалека разъяренный вопль Макфи и отправился проверить, что происходит у входа. Но тут заиграла музыка, и пробраться сквозь толпу танцующих было не так просто.

Неподалеку от этого места Дональд Пратт, уверенно обняв Катрин, взял ее за правую руку. Она позволила ему вести в танце, но сама не обращала особенного внимания ни на партнера, ни на музыку; ноги двигались автоматически. Всякий раз, когда они приближались к стеклянной двери, Катрин внимательно смотрела в сторону террасы, и в конце концов Дональд обратил на это внимание.

— Эй, — позвал он. — Не так уж скверно я танцую!

— Вы замечательно танцуете, — с улыбкой ответила Катрин.

Судя по выражению его лица, улыбка получилась не слишком убедительной.

— Прошу простить, но я не в очень разговорчивом настроении.

— Там видно будет, — отозвался Дональд и даже подмигнул.

Может быть, ей показалось, что он подмигнул? Трудно сказать, когда у человека один глаз под повязкой.

— Он счастливец.

— Кто?

— Тот негодяй, которого вы все время высматриваете.

Катрин стало не по себе. Так не пойдет. Поэтому она улыбнулась, и на сей раз у нее получилось лучше. Катрин решила всерьез заняться проблемой: как избавиться от этого приставалы. Кроме откровенной грубости, судя по всему, другого выхода не было. Она продолжала обмениваться с ним ничего не значащими фразами, высматривая какую-нибудь женщину, на которую можно будет его перекинуть. К сожалению, никто из знакомых не попадался ей на глаза, кроме Мэри. Но если отдать Мэри в лапы Пратта, ее дружок Джеф не будет разговаривать с несчастной женщиной целый месяц. Катрин позволила Дональду принести шампанское. Она надеялась, что выпьет тост за его здоровье и воспользуется этим как предлогом для того, чтобы распрощаться. Из этого тоже ничего не вышло. Есть еще одни способ — можно отлучиться в дамскую комнату. Но нет, этот тип отправится ее провожать и будет ждать у выхода.

Катрин увидела серую конфедератскую шляпу отца, двигающуюся по залу. Поначалу она вздохнула с облегчением, но, увидев выражение его лица, поняла, что надеяться не на что. Чарльз ни за что не уведет ее от красивого молодого человека, по виду похожего на жениха. Чандлер подошел к ним, поклонился.

— По-моему, мы где-то встречались? — надменно спросил он.

Катрин улыбнулась и, прикусив язычок, на котором уже вертелась дюжина колких фраз, сказала:

— Ты хорошо проводишь время, милый?

Чарльз оценивающим взглядом осмотрел ее спутника.

— А это кто?

— Дональд Пратт. Мой отец Чарльз Чандлер, — представила их друг другу Катрин.

— Дональд Пратт? — переспросил Чарльз, пожимая молодому человеку руку. Катрин поняла, что отец мысленно перебирает именной указатель людей из общества.

— Уж не тот ли вы Дональд Пратт, который является компаньоном фирмы «Бендер, Закс и Пратт»?

На мгновение Катрин показалось, что молодой человек заколебался. Во всяком случае единственный глаз выглядел как-то странно. Однако в конце концов он пожал плечами и улыбнулся.

— Собственно говоря, да.

— Никогда не думал, что вы так молоды! — воскликнул Чарльз с энтузиазмом человека, нашедшего себе по положению собеседника. — Эл Праскер, один из моих партнеров, до сих пор зализывает раны после трепки, которую вы задали ему на слушании дела Скотта. — Он игриво коснулся плеча дочери. — Ой, Катрин, будь осторожна! Этот парень вовсе не так безобиден, как кажется.

Ты и не представляешь, до какой степени ты прав, в отчаянии подумала Катрин, однако изобразила улыбку и кивнула.

— Откуда вы знаете друг друга?

— Да, в общем, и не знаем, — ответил Дональд и жестом собственника положил руку на талию Катрин.

Нет, положительно этот нахал нравился ей все меньше и меньше. Она с трудом удержалась, чтобы не отпрянуть.

— Ну ничего, я стараюсь исправить это упущение, — добавил Дональд, снисходительно улыбаясь.

Катрин едва не ответила грубостью. Вместе с тем она почему-то не ушла с Чарльзом, который отправился разыскивать Джона Бреннана. Здоровенный мужчина в потрепанном наряде клоуна задел ее плечом, толкнув прямо на Пратта. Катрин сердито посмотрела ему вслед, но растрепанный рыжий парик уже затерялся в толпе.

Майкл Макфи то и дело поглядывал в сторону синелицего дворецкого. Наверное, не стоило беспокоиться — тот до конца бала будет торчать у лестницы. Еще большую опасность представлял Томас Каваног в своем дурацком рогатом шлеме. Однако Каваног не узнал бы его в полосатом клоунском наряде и маске. Все равно осторожность не помешает. К сожалению, дочку Шона О’Рейли найти оказалось непросто. Майкл отпихнул в сторону слугу, несшего серебряный поднос с черной икрой. Господи, они тут жрут икру, сердито подумал Майкл. Хорошо еще, что на нем была маска, а то бы вся эта жирная публика увидела, какие чувства она у него вызывает. Макфи просунул руку в разрез просторного костюма и проверил, на месте ли пистолет. Потом на всякий случай засунул его спереди за ремень. Вдруг сзади на него случайно наткнется кто-нибудь из этих богатых ублюдков, что тогда будет?

Винсент забыл о былой застенчивости, и в этом была заслуга Бриджит О’Доннел. У нее был особый дар разговаривать с людьми искренне и доверительно. Он не так уж плохо знал ее через книги, она же приняла его таким, каков он был. У обоих было ощущение, будто они знают друг друга много лет. В сад вышли другие пары, и тогда они отошли от парапета. Вдвоем они прогуливались по узкой тропинке, которую создатель сада расположил таким образом, что возникало ощущение, будто ты не на крыше небоскреба, а в молодой роще. Меж освещенными лампами деревцами стоял стеклянный столик, несколько стульев и огромный бронзовый глобус. Бриджит рассказывала о своем детстве, мире, совершенно незнакомом Винсенту.

— Отец часто говорил мне о Нью-Йорке, когда я была совсем маленькой. Он приезжал сюда раз десять. Конечно, все время нелегально, — сухо добавила она. — Собирал деньги для Дела, пожертвования на вдов и сирот. — Она вздохнула. — И конечно, на покупку оружия, которого все время не хватало. Он всегда обещал взять меня с собой, за океан. — Воспоминания явно опечалили ее. — «Когда-нибудь», говорил он.

И вот она приехала в Нью-Йорк в первый раз. Винсент знал это, но ничего говорить не стал. Он чувствовал, что ей нужно выговориться.

— И он отвез вас сюда?

— Мой отец… изгнал меня… — сказала она с напускной небрежностью. — Это произошло три года назад. В день моей свадьбы. Он явился в церковь, обозвал меня предательницей и оранжистской шлюхой. С тех пор я его не видела. — Они прошли еще несколько шагов и остановились возле бассейна. — У меня есть полное право его ненавидеть.

Она подняла голову, а он покачал головой.

— В вас нет ненависти, лишь горечь.

Как великолепно выглядел этот мужчина и как хорошо разбирался он в человеческой душе! У Бриджит было странное, но безошибочное ощущение, что львиный облик — не маска. Как настоящая ирландка, она верила и в Саоуэн, и в проницаемость стены между этим миром и потусторонним.

— Да-да, — согласилась она. — Как можно ненавидеть человека, который объяснил тебе значение слова «любовь»?

Она вздрогнула и стала смотреть на воду.

— Вам холодно? — спросил он.

Нет, озноб пробирал ее не от холода. Бриджит встрепенулась, отогнала особый холодок, который некоторые называют Видением. Образ, маячивший уже совсем близко, исчез.

— Нет, мне не холодно. Какой чудесный осенний вечер!

Она искоса взглянула на него и улыбнулась. Улыбка была озорной и предвещала какое-то хулиганство.

— Но, если позволите, я бы накинула ваш плащ.

Винсент не понял:

— Мой плащ?

Она кивнула.

— Томас и остальные ребята ради меня жизни не пожалеют, и за это я их люблю. — Бриджит обескураженно развела руками. — Но иногда мне ужасно хочется оторваться от них хотя бы на несколько часов.

— Они всего лишь заботятся о вашей безопасности, — мягко упрекнул он. Но она превосходно знала это и сама. Внезапно в ее облике появилось что-то чисто ирландское, мятежное и непокорное.

— Мне до смерти надоела безопасность! — взорвалась Бриджит. — Я смотрю на этот город, и я хочу коснуться его руками. Хочу бродить по его улицам, встречаться с людьми, слушать музыку! — Она распростерла руки над городом. — Я хочу увидеть все то, о чем рассказывал мне отец. Но не могу! — Она посмотрела Винсенту в глаза. — Вы можете себе представить, как я себя чувствую?

Она затронула глубинные струны его души. Поняла это, но так и не догадалась, в чем причина. Винсент надолго замолчал. Ответ был простым и коротким:

— Да.

Бриджит рассмеялась, обнажив крепкие ровные зубы.

— К черту опасность! — И, посерьезнев, добавила: — Иногда мы должны оставлять безопасные укрытия и с голыми руками бродить среди наших врагов.

Ответить на это было нечего. Всем своим сердцем Винсент чувствовал, что не может возражать ей. Он медленно поднял руки и, не задумываясь, откинул капюшон, развязал завязки и накинул плащ ей на плечи.

Винсент проводил ее взглядом. Стройная фигурка, укутанная в темную ткань, с надвинутым на лицо капюшоном, шла впереди. Полы плаща волочились по полу, и писательнице пришлось их подобрать. Она проскользнула в двери зала, и сквозь распахнутые двери в сад вырвался грохот музыки и гул толпы. Винсент остался стоять в тени, выжидая, пока Бриджит благополучно пересечет зал. Потом он повернулся к северу и забрался на парапет. Чуть выше находилась еще одна крыша. Винсент залез на нее, бесшумно спрыгнул вниз, к дверце люка, откуда наверняка можно было попасть в шахту лифта.

Он спустился но лесенке и застыл в кромешной тьме, дожидаясь, пока кабина лифта поднимется вверх. В душе закопошились сомнения, но Винсент их отмел. Сейчас не время для размышлений. Он попал в действительно интересное приключение, и было бы глупо сворачивать с дороги, не выяснив, куда она ведет.

Прямо под ним остановился лифт. Винсент осторожно спрыгнул на крышу кабины и приготовился к спуску. Катрин оставалась на балу. Он знал, что она тревожится за него. Как бы дать ей понять, что все в порядке?

Каваног выглянул на веранду, сердито хмурясь. Бриджит бесследно исчезла. За последние полчаса ее никто не видел. Она может находиться где угодно. Ведь он столько раз объяснял ей, как опасно проявлять неосторожность. Она вполне могла находиться и на веранде, где ее легко может подстрелить какой-нибудь снайпер с соседней крыши. Ведь благодаря той проклятой статье, перепечатанной всеми газетами, по меньшей мере восемь миллионов человек знают, где сегодня находится Бриджит.

Как это на нее похоже! Она совершенно не думает о себе, а также о том, что она значит для других людей. Томас расправил плечи и шагнул на веранду, не обратив внимания на низкорослого человечка в черном монашеском плаще, шедшего ему навстречу.

Черный плащ осторожно пробирался сквозь толпу, выбирая наименее людные места. В апартаментах стало немного просторнее — некоторые из гостей уже уходили. Катрин подняла глаза и увидела знакомый плащ и кожаный капюшон. Она нахмурилась. Что-то было не так, но плащ принадлежал Винсенту, это несомненно. Катрин сунула недопитый бокал шампанского в руки Дональду и, не дослушав его болтовню, отправилась следом за капюшоном. Пратт протестующе произнес что-то, но Катрин уже не помнила о нем. Она растолкала людей, толпившихся на верхней площадке лестницы и прощающихся с хозяином. Рядом опять оказался давешний клоун — Катрин раздраженно поморщилась. Его костюм пах отвратительно, словно его не стирали несколько лет подряд. И кто только мог прийти на подобный был в таком старье! Катрин нарочно пихнула клоуна своим кринолином и пробормотала извинение. Клоун буркнул что-то нечленораздельное и кинул на нее свирепый взгляд. Что ж, если она сделала ему больно, тем лучше. Катрин подобрала юбки и пустилась вниз. Двери лифта закрывались. Кроме Винсента, там никого не было.

Нет, это был не Винсент. Катрин замерла: лицо под капюшоном на миг обернулось к ней, и явственно показались черты Бриджит О’Доннел. Та подмигнула и предостерегающе приложила палец к губам. Двери закрылись, лифт пополз вниз. Катрин все еще нерешительно топталась у полированных стальных дверей. Тут она заметила, что рядом стоит Дональд. Ах, она совершенно о нем забыла!

— Эй! — позвал он. — Ведь это была Бриджит О’Доннел, правда?

— Здесь происходит что-то очень странное, — пробормотала Катрин, нажимая пальцем на кнопку лифта. — И я выясню, в чем тут дело!

Со вздохом и всхлипом отворились двери второго лифта. Первым в него бросился рыжий клоун. Катрин взглянула на него и попросила:

— Подождите, пожалуйста, секундочку. — Потом повернулась к Дональду, улыбавшемуся с видом человека, поймавшего золотую рыбку: — Дональд, не хочу показаться грубой, но…

Она обернулась, готовая нырнуть в кабину, но слишком поздно: двери захлопнулись перед ее носом. Катрин яростно ударила ладонью по кнопке, но лифт уже заскользил вниз. Дональд пожал плечами и усмехнулся.

— Подумаешь, какие проблемы! Мы, пираты, можем спуститься и по лестнице. — Он решительно взял ее за руку. — Вперед!

Больше всего в этот миг Катрин хотелось спихнуть его с лестницы, чтобы он приземлился внизу прямо на задницу. Она тешила себя этой картиной все время, пока они бежали вниз по бесконечным лестничным пролетам.

Тем временем Бриджит вышла из небоскреба на тротуар и остановилась. У нее было такое ощущение, будто она сделала что-то очень глупое, но раскаиваться долго не пришлось. Рядом возник Винсент, высокий и элегантный в своей старинной кружевной рубашке, облегающих штанах и высоких сапогах. Его лицо — Бриджит уже не считала, что это маска, — было одновременно похоже и на человеческое и на львиное. Плоская, пушистая морда гигантской кошки, обладавшей сильным, мужественным взглядом голубых глаз. Это лицо очень шло спутнику Бриджит, оно было частью волшебства этой ночи, свидетельствуя о силе, глубине чувств и грусти того, кому оно принадлежало.

Какая разница для нее, что лицо это не принадлежит человеку? Мало ли раз в своей жизни она видела, что красивые мужские лица превращаются в звериные морды, обнажая черные души?

Бриджит улыбнулась, увидела ответную улыбку, от которой глаза ее спутника залучились теплом. Он склонился в истинно королевском поклоне, предложил ей руку, и вдвоем они пересекли улицу и скрылись в Центральном парке.

Несколько секунд спустя Катрин, тяжело дыша, выбежала из дверей. К сожалению, Дональд не отставал. Катрин оглянулась по сторонам и тихо выругалась. Ни Винсента, ни Бриджит. Швейцар! Она подбежала к нему.

— Вы не видели тут рыжеволосую женщину в черном плаще?

Швейцар оживленно закивал головой, чуть фуражка не слетела.

— Еще бы! Такая красотка! Хорош бы я был, если б ее не заметил. — Он показал на тротуар. — Она тут встретилась с парнем, который был одет в наряд кота.

— И куда она отправились?

— Они пошли в парк, вон в том направлении.

Катрин поблагодарила и двинулась вперед. Дональд потащился следом. Она вздохнула и обернулась.

— Послушайте, — очень серьезно сказала она. — Мне нужно их догнать. Это очень личное дело, я не могу вам ничего объяснить. Спасибо за помощь, но вам лучше вернуться на бал.

Только зря потратила время.

Пратт отрицательно покачал головой:

— Я не могу отпустить вас в парк одну! Разве вы не слышали о том, что происходит в этих местах по ночам?

— Дональд, все будет в порядке. Ну правда же!

— Вот мы с вами болтаем, — с хитрым видом сказал он, — а они тем временем удаляются.

Спорить в этим было трудно. Не теряя времени Катрин повернулась, подобрала юбки и перебежала на противоположную сторону улицы. Дональд поспешал следом. Ничего, пообещала себе она, при первой же возможности я избавлюсь от этого нахала. И плевать, обидит это его или нет!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Небо было ясным. Ветер стих. В небе сияла полная луна, казавшаяся вдвое больше, чем обычно. Вторая такая же отражалась в глади пруда. По аллеям парка прогуливались люди — некоторые в маскарадных костюмах, некоторые в обычной одежде. Особняком держались двое: женщина в длинном платье и высокий мужчина, чья белоснежная рубашка ослепительно сияла в лунном свете. Через руку женщины был перекинут черный плащ. Они шли в полном молчании, глядя по сторонам. Винсент свернул в сторону от пруда и отвел Бриджит в густую тень. Там он чувствовал себя менее уязвимым. Она замедлила шаг и остановилась под деревом, словно понимая, как хочется ему оказаться в темноте. Там Бриджит сняла маску и улыбнулась.

— Я доверяю вам, Винсент. Вы не представляете, как много это для меня значит.

Он почувствовал, что ее глаза устремлены на его лицо. Их взгляды встретились. Что-то в окружающей их темноте было неладно, однако он пока не видел причин для беспокойства. Когда они входили в парк, никто за ними не следил — это точно.

— А может быть, и представляете, — закончила Бриджит.

Он снова взглянул на нее. Как странно — она догадывалась теперь, кто он такой, но не проявляла ни страха, ни отвращения. Еще более удивительно то, что ее понимание вовсе его не пугало.

В конце концов, сегодня был Саоуэн; стена между мирами сделалась совсем тонкой и продолжала утончаться.

Бриджит медленно зашагала по тропинке. Он догнал ее, и некоторое время они просто шли рядом в дружелюбном молчании.

— Вы не расскажете о ней? — тихо спросила Бриджит.

— О ком?

Бриджит неопределенно махнула рукой.

— О вашей девушке. О той, кто разбивает ваше сердце. — Она сбоку взглянула на него. — Вы ведь пришли не просто потому, что вам нравятся мои книги. Очевидно, то, что я написала о себе и Айане, задело вас за живое.

Он открыл рот, но так ничего и не сказал. Потом наконец вымолвил:

— Она доставляет мне столько радости. Но и столько боли, сколько я никогда в жизни не испытывал. — Винсент тяжело вздохнул. — Для меня в ее мире нет места, а в моем мире нет места для нее. Наша связь ставит под угрозу очень многое: людей, которых я люблю; тайны, которые я поклялся блюсти. (Глаза Бриджит смотрели на него с сочувствием.) Под угрозой оказывается все, во что я верил. Все.

Она кивнула и сама взяла его за руку.

— Понятно. Это действительно очень похоже на нас с Айаном. И никто вас не понимает, верно? Помню, как явился отец…

Она вздохнула, покачала головой и замолчала.

— Но вы ведь не отступились, — сказал он. — Несмотря ни на что.

Бриджит рассмеялась — горько и сухо.

— О да, мы настояли на своем! Пока он не заплатил за это жизнью. — Она остановилась, развернула его лицом к себе. — Так вы что, просите у меня совета? Забудьте о ней раз и навсегда! Вы оба от этого станете только счастливее.

Винсент молча смотрел на нее сверху вниз, потом высвободился и отвернулся прочь. Лунный свет, просеивавшийся сквозь ветви деревьев, падал ему на плечи.

— Вы пишете, что дорого заплатили за свою любовь, но готовы расплачиваться за нее и дальше, до конца жизни. — Он обернулся к ней вновь. — Что вы ничего бы не изменили, ни о чем не жалеете…

Бриджит придвинулась, взяла его руку в свои, потрясла изо всех сил.

— Это нечестно, черт подери! Вы приводите мои собственные слова. А ведь я дала вам такой хороший совет! — Она улыбнулась и ласково продолжила: — Мозг подсказывает вам, как поступить разумно, но сердцу нет дела до разумности. А сердце не менее упрямо, чем ирландцы.

Бриджит беспомощно пожала плечами, вернула Винсенту плащ. Он накинул плащ на плечи. В этот момент пальцы его замерли, он схватил Бриджит за плечо, и она взглянула на него с тревогой.

— Что случилось?

Рядом кто-то был! Теперь Винсент был в этом уверен. Кто-то злой и враждебный приближался к ним, именно к ним двоим. Он почувствовал, как в душе волной поднимается ярость. Неужто эту женщину никогда не оставят в покое? Ведь она желает людям только добра! Винсент поднес палец в перчатке к губам, прислонил Бриджит к дереву и растаял во тьме.

Майкл Макфи был вне себя. Само задание было идиотским. По собственной воле он ни за что не отправился бы за этой паршивой девчонкой на бал богачей. И что из этого вышло? Он бродит по Центральному парку, который кишмя кишит шпаной и всякими бандитами. Разыскивай теперь Бриджит О’Доннел в этой тьме-тьмущей! У него было неважно с ночным зрением, а после взрыва в той забегаловке четыре года назад он вообще очень плохо видел в темноте. Майкл покрепче вцепился в рукоятку пистолета и отправился дальше. Кажется, сюда. От пруда Бриджит свернула в тень деревьев, и этот долговязый мерзавец с ней… Ничего, скоро он их догонит.

Из тьмы донеслось глухое рычание, и Майклу стало не по себе. У них что, хищник сбежал из зоопарка? Прежде, чем он успел пошевелиться, из темноты на него бросилось что-то белое. Кто это — неужто парень, который шел вместе с Бриджит? Что у него с лицом?! Как похожа эта маска на морду свирепого зверя! Майкл Макфи выхватил пистолет и в ужасе вскрикнул. Ответом был яростный рев. Пистолет отлетел в сторону. Майкл — в другую. Он увидел вспышку ослепительного света и ударился о ствол дерева. Тело его мешком рухнуло на землю.

Катрин тоже услышала рев и сразу узнала его. От страха у нее словно выросли крылья, и она стремглав понеслась по дорожке, оставив Дональда Пратта позади. Он догнал ее лишь под деревьями, где валялся знакомый рыжий клоун, не подававший признаков жизни. Пратт опустился на колени, снял с клоуна маску и нащупал пульс. Кажется, он не замечал, что Катрин смотрит совсем в другую сторону. Девушка вглядывалась во тьму.

— Он мертв? — спросила она, не оборачиваясь.

Дональд выпрямился, стряхнул грязь с коленей.

— Вырубился, но жив. Возможно, сотрясение мозга.

Он продолжал приводить в порядок свой костюм. Катрин, отвернувшись, стояла неподвижно. В это время она увидела в отдалении Винсента. Лунный свет выхватил из тьмы белизну рубашки, хотя Винсент стоял в густой тени. Из-за деревьев появилась Бриджит: бледное лицо, белая шея, вырез на платье, длинные перчатки. Винсент сделал шаг назад, потом еще один, коснувшись руки Бриджит. При этом он не сводил глаз с Катрин. Вот он скрылся в густой тени, повернулся и растаял в ночи.

— Винсент! — позвала она так тихо, что даже Дональд Пратт не услышал. Зато Бриджит, к которой Катрин бросилась со всех ног, обратила внимание на отчаянное выражение ее лица.

Дональд перестал возиться со своим маскарадным нарядом и подошел к женщинам.

— Так-так. Бриджит О’Доннел, если не ошибаюсь? — сказал он таким тоном, словно в их встрече не было ровным счетом ничего удивительного. — А где ваш парень?

Бриджит таинственно улыбнулась.

— У него другие дела. — Она со значением взглянула на Катрин. — Хотя, думаю, он с удовольствием бы остался.

Всего несколько слов. Катрин понимающе кивнула, стоя за спиной Дональда. Внезапно все стало на свои места. Во всяком случае, она не чувствовала больше тревоги. Неужели я ревную? От этой мысли стало как-то неловко и в то же время весело. Может быть, действия Катрин во время бала объяснялись этим смешным чувством? Надо будет подумать об этом на досуге. Сейчас же ситуация выглядела довольно скверно, и кто-то должен был взять на себя инициативу. Прежде всего следовало вывести Бриджит О’Донелл из этого проклятого парка и вернуть ее под опеку телохранителей.

— Бриджит, — деловито сказала Катрин, — что тут случилось? Вы в порядке?

Дональд, удивленный решительным тоном своей спутницы, уставился на нее.

— Я в порядке, — кивнула Бриджит. Она жестом показала на лежащего мужчину. — Хотя этот тип пытался что-то со мной сделать.

Она с отвращением взглянула на клоуна.

Катрин внимательно посмотрела в лицо мужчине. Нет, она никогда раньше его не видела, но Бриджит, судя по всему, знала этого человека.

— С чего вы решили? Вы его знаете?

Писательница фыркнула так сердито, что Катрин с трудом узнала тихую Бриджит О’Доннел.

— О, как я ненавижу эту публику! — вскричала Бриджит. — Всю жизнь мне нет от них покоя. Этого зовут Майкл Макфи, — процедила она с отвращением. — Отличный парень из Ирландской республиканской армии.

— Главное, что с вами все в порядке, — спокойно сказала Катрин. — Я сейчас вызову полицию.

Дональд взял ее за руку и покачал головой. Она нахмурилась. Ее кавалер тоже странным образом переменился. Из его голоса исчезли ухажерские интонации, так бесившие ее всего несколько минут назад.

— Не стоит. Я и сам справлюсь с ситуацией.

— Вы? — скептически спросила Катрин.

Он покаянно посмотрел на нее и сунул руку в карман.

— Боюсь, я был не вполне честен с вами, Катрин.

Бриджит посмотрела на него, на нее и в недоумении покачала головой. Дональд вытащил бумажник, развернул его, внутри оказался полицейский жетон и удостоверение с фотокарточкой.

— Интерпол! — воскликнула Катрин, прочтя удостоверение. Скептицизм не вполне оставил ее, и Дональд убрал бумажник, выглядя довольно смущенным.

— Ваш отец чуть не расколол меня, когда начал говорить о каких-то юридических делах.

Он ослепительно улыбнулся, обернувшись к Бриджит, смотревшей на него с недоверием. Внезапно Пратт сделался очень серьезным.

— Тысяча извинений, миссис О’Доннел. Мы получили сведения, что на вас готовится покушение. Мне было поручено не отставать от вас ни на шаг. К сожалению, я прицепился не к той совиной маске.

Бриджит покачала головой, по ее губам пробежала легкая улыбка.

— Ничего, все нормально. А ночью все совы серы.

Дональд снова склонился над землей, разыскивая что-то в траве. Когда он выпрямился, в руках его был пистолет Макфи. Пратт обмотал оружие шарфом и сунул в карман.

— Вещественное доказательство, — объяснил. — Этими вещами пренебрегать нельзя. Катрин, мы проводим вас до дома Бреннана. Не стоит портить себе праздник.

— Нет, я уж досмотрю, чем все кончится.

Он хотел было возразить, но Катрин перебила его:

— Раз уж со всех тут срывают маски, не буду отставать. Я работаю в окружной прокуратуре.

На лице Пратта появилось такое изумление, что одного этого уже было достаточно, чтобы расквитаться с ним за дурацкий спектакль с ухаживанием. И в то же время Катрин показалось, что он встревожился. Интересно, почему?

— Неужели? Вот уж поистине ночь сюрпризов. — Пpaтт кивнул на лежащего. — Присмотрите пока за нашей Спящей Красавицей, а я подгоню машину.

Катрин кивнула. Дональд исчез среди деревьев, направляясь к выходу из парка. Бриджит О’Доннел подошла по-ближе. Некоторое время они стояли молча. По аллее приблизилось световое пятно фар. Неподалеку остановился новехонький автомобиль.

Лишь втроем они смогли поднять Майкла Макфи на ноги. Он еще не вполне пришел в себя и с трудом передвигал ноги, но даже втроем они не смогли бы нести такого детину. Дональд Пратт сунул ему мод нос сначала свое удостоверение, потом пистолет, но Макфи не обратил внимания ни на то, ни на другое. Тяжело опершись о плечи двух женщин, он кое-как добрался до машины. Сзади шел Дональд с пистолетом наготове.

Ирландца усадили на заднее сиденье, рядом с ним села Катрин, а Бриджит и Дональд устроились впереди. Катрин забилась в самый угол, чтобы держаться на максимальном расстоянии от отвратительно пахнущего клоунского костюма. Макфи ни на кого не смотрел. Глаза его были закрыты, челюсть отвисла, голова бессильно покачивалась с плеча на плечо. Дональд вырулил на Пятую авеню и поехал в сторону центра.

Несколько минут и три светофора спустя пришлось остановиться: впереди возникла пробка — движение задержалось из-за процессии конных экипажей. Майкл по-прежнему сидел, мешком привалившись к дверце. Лицо у него было мертвенно-изящным, дыхание с шумом вырывалось из открытого рта. Когда Дональд повернул налево, ирландец замотал головой и издал стон. Бриджит с тревогой посмотрела назад.

— По-моему, он приходит в себя, — сказала Катрин.

Пратт коротко оглянулся, потом осмотрел своего пленника в зеркальце заднего вида. Движение возобновилось, и ему пришлось вновь следить за дорогом.

— О Господи, — простонал клоун, — башка просто раскалывается! — Он коснулся трясущейся рукой лба, отдернул руку и снова простонал.

Если он хотел вызвать у остальных сочувствие, у него это не вышло.

Бриджит кинула на Майкла злобный взгляд.

— Скажи спасибо, Майкл Макфи, что тебе вообще башку не оторвали, — мстительно сказала она.

Он вздохнул.

— Не разговаривай со мной таким тоном, женщина! Ты же знаешь, я бы не сделал тебе дурною. — Пауза. — Черт подери! — вскрикнул Майкл и задохнулся от боли. — Меня послал Шон, — добавил он уже тише.

— А какое мне дело? — обрушилась на него Бриджит. От ее пронзительного голоса он поморщился. — Ведь он же сказал, что у него больше нет дочери!

— Он умирает, девочка! — рявкнул Макфи. Бриджит замолчала. — Ему осталось недолго. Он послал меня за тобой, — настоятельно продолжил Макфи. — Хочет повидаться.

— Как бы не так! А зачем тебе пистолет? — взорвалась Бриджит. Первый шок прошел, заглушенный гневом. Горьким шепотом она произнесла: — Моя собственная плоть и кровь! Что я ему такого сделала?

Где они находятся? Катрин вдруг поняла, что они едут уже очень долго и так и не добрались ни до какого полицейского участка. На значительном расстоянии оказались они и от офиса федеральных служб, в компетенцию которых входят дела о незаконном пересечении границы. Она наклонилась вперед. Плечи Дональда были напряжены, глаза в зеркале заднего вида смотрели внимательно. Прежде чем она успела что-либо сказать, Макфи отвлек ее.

— Все не так, — сказал он. — Вовсе не на тебя я охотился, девочка, а на этого парня в черном плаще и львиной маске!

Катрин резко повернулась к нему.

— На Винсента?

Имя прозвучало тихим испуганным шепотом. Сердце так и замерло. Бриджит нетерпеливо покачала головой.

— Это просто мой друг! — огрызнулась она.

— Никакой он не друг, он подлый оранжист! — прикрикнул на нее Майкл Макфи. — У нас верные сведения, девочка. Они охотятся на Шона, но ты у них тоже на плохом счету. — Он схватился руками за раскалывающуюся голову. Пришлось помолчать, прежде чем он мог продолжить. — Я должен был следить за твоей безопасностью, а также доставить тебя к отцу. Понимаешь?

Бриджит, возможно, и не понимала, но Катрин отлично поняла. Тревога, снедавшая ее весь последний час, внезапно обрела конкретный смысл: убийство. Подозрение обрело конкретное имя и лицо. Она схватила Дональда за плечо и перегнулась через спинку сиденья.

— Где мы находимся? — требовательно спросила Катрин. — Мы ведь должны были направляться в центр. А это не…

Вместо ответа Пратт нажал на тормоза и круто повернул руль. Катрин отшвырнуло назад на сиденье. Майкл Макфи навалился на нее сверху. Бриджит удивленно вскрикнула, едва успев схватиться за ручку дверцы. Загудел клаксон, машина вырулила па пустынную, темную улицу. Внезапно со всех сторон снова зажглись огни — автомобиль въехал на стоянку. Катрин с беспокойством увидела, что рядом нет ни одной машины. Улица тоже была безлюдна. Катрин потихоньку расстегнула ремень безопасности, чтобы иметь возможность выскочить из кабины.

Слишком поздно. Дональд выключил мотор и развернулся. В руке он держал короткоствольный пистолет.

От веселого и легкомысленного Эррола Линна не осталось и следа. Черные глаза смотрели жестко. Катрин поразилась, как она могла принимать этого человека за безмозглого юбочника. И голос его теперь звучал иначе — в нем явно слышался ирландский акцент, причем лишенный какой-либо музыкальности. Пратт встретился с, ней глазами, чуть приподнял темную бровь и ткнул стволом пистолета сначала на Бриджит, потом на Макфи.

— Единственная хорошая черта у стриженых, — сказал он деловым тоном, как бы читая инструкцию, — что они жуткие болваны.

Потом он кинул Бриджит:

— Вылезай из машины!

Она медленно, не сводя глаз с пистолета, повернула ручку и выбралась наружу. Пратт немедленно открыл дверь со своей стороны и моментально оказался в нескольких метрах от автомобиля. Катрин заметила, что он стоит пригнувшись, на цыпочках. Быстрый, решительный, вооруженный. Тем не менее скорее всего она бы с ним справилась, если бы удалось подобраться поближе. Он слишком верит в свой пистолет, да и не боится нападения со стороны женщины.

Пратт подтащил Бриджит к себе, потом наклонился к Катрин и взмахнул пистолетом:

— А теперь вы, милочка.

Картин повиновалась. Еще одни взмах пистолетом — и Майкл Макфи тоже вылез наружу. Дональд осторожно сделал шаг назад, так чтобы оказаться между автомобилем и своими пленниками.

Катрин усилием воли отогнала страх. Страх — плохой помощник. Надо что-то придумать, чтобы снять напряжение. Если не получится — обезоружить его. Она заслонила от Пратта Бриджит.

— Не делайте этого, Дональд, — тихо и спокойно сказала она. — Опустите пистолет. Иначе ситуация выйдет из-под контроля.

Дональд казался глухим, сделанным из камня. В настоящий момент его больше всего занимал человек в потрепанном клоунском наряде. От вспышки ярости не осталось и следа, Пратт олицетворял собой холодную целеустремленность. Катрин обдало холодом, но когда он шагнул в сторону, она тоже переместилась, чтобы заслонить от него ирландку. Дональд бросил на нее свирепый взгляд, но тут же глаза его вернулись к Майклу Макфи. Вид у клоуна был весьма жалкий, несмотря на развеселый костюм и огромный рост.

— Ты помнишь Вильяма Харланда? — прошипел Дональд.

Макфи кивнул. Катрин не осмеливалась смотреть в его сторону.

— Подлый, лживый оранжист, вот кто он был, — трубным голосом взревел Макфи.

— Ты и твои подонки застрелили его в спину, — негромким, но пронзительным голосом процедил Дональд. — Вы подождали, пока он как следует нагрузится в баре, и подстерегли его на выходе.

— Точно так же он поступал с людьми, которые были гораздо лучше него, — огрызнулся Макфи.

Катрин сделала шажок вперед и замерла — дуло пистолета качнулось в ее сторону.

— Прекратите вы оба! — крикнула она. — Дональд, в этом нет необходимости!

Молчание. Катрин чувствовала, как сердце бешено колотится в грудной клетке. Макфи дышал коротко и отрывисто.

— Передайте его полиции, — с отчаянием в голосе попросила она. — Он сполна заплатит за свое преступление.

— Что заплатит, в этом можно не сомневаться, — со значением ответил Дональд.

На плечо Катрин опустилась рука Бриджит. От неожиданности Катрин чуть не подпрыгнула.

— Бесполезно, Катрин, — сказала писательница с горечью. — Они не слышат голоса разума. Никто из них! — Бриджит гневно взглянула на Майкла Макфи. — Они больны. Ни в ком из них не осталось и следа чего-либо человеческого.

Пистолет дрогнул. Дональд сжал рукоятку изо всех сил и сделал два шага в сторону писательницы.

— Заткнись! — рявкнул он. — Я сыт по горло твоими благочестивыми речами.

Бриджит открыла было рот, но Катрин схватила ее за руку, и писательница ничего не сказала. Дональд быстро переместился, чтобы держать Макфи и Бриджит на мушке. Теперь Катрин ничего не могла сделать.

— Вытащи все из своих карманов, — приказал Пратт.

Макфи упрямо выпятил челюсть и не шевельнулся. Раздался щелчок взводимого курка. Бриджит дернулась, схватила Макфи за руку и стиснула его пальцы.

— Майкл, — умоляюще прошептала она, — делай, как он говорит.

Ее слова и вид пистолета лишили Майкла бойцовского духа. Лицо его обмякло, посерело, плечи обвисли. Он коротко вздохнул, сунул руки в прорези клоунского костюма и стал бросать на землю содержимое карманов: пачку американских денег, коробок спичек, красно-белую пачку сигарет, рассыпавшихся по траве, горсть мелочи, жевательную резинку, ключ на медном кольце с названием отеля. Дональд улыбнулся, когда увидел ключ. Металл звякнул о камень — едва слышно, ибо тут раздался более громкий звук.

Издалека приближался, делаясь все громче, громоподобный рев. Катрин поняла, что это электричка, и увидела, как глаза Дональда сузились. Она вся подобралась и бросила на Бриджит предостерегающий взгляд, надеясь, что у той хватит сообразительности проявить выдержку и не трогаться с места.

— Меня зовут Джеми Харланд, — тихо сказал вооруженный мужчина. — Вильям был моим братом.

Катрин облизнула губы. В лице человека с пистолетом читалась такая ненависть, что говорить с ним было бесполезно. И тем не менее она попробовала:

— Ваш брат мертв. Убийством вы не вернете его к жизни.

Ей пришлось повысить голос, потому что грохот колес и рев электровоза заглушил все звуки. Дональд крикнул в ответ:

— Я не убийца. Это казнь! За Ольстер, за Билли!

Поезд въехал на мост, и железная конструкция завибрировала — грохот стал поистине невыносимым. Пистолетный выстрел прозвучал едва слышно — крика Катрин не слышала. Майкл Макфи прыгнул вперед, выставив растопыренные пальцы, но схватить оранжиста за горло не успел — пуля сбила его с ног. Ирландец в клоунском наряде беззвучно рухнул ничком. К счастью, его лица было не видно.

Поезд уносился прочь. Женщины застыли неподвижно, глядя на Джеми Харланда, опустившего руку с пистолетом. Неужели он их тоже убьет, подумала Катрин и удивилась, что ей совсем не страшно. Джеми Харланд смотрел на тело убитого врага, однако она знала, что и их он не упускает из виду. Харланд наклонился, подобрал гостиничный ключ и взглянул на него.

— Чтоб ты провалился, — ровным голосом сказала Бриджит. Потом лицо ее исказилось, она припала к Катрин и зарыдала.

Харланд даже не взглянул на нее. Он встретился взглядом с Катрин и взмахом пистолета велел забираться в машину.

— Мы едем покататься. — Пауза. — Быстрее! — рявкнул он.

Катрин не тронулась с места.

— Куда мы едем?

На миг ей показалось, что он сейчас просто ее пристрелит — это читалось в его глазах.

— Убийц Вильяма было трое, — в конце концов вымолвил он. — Первого я прикончил год назад. Майкл Макфи был вторым. — По лицу ирландца проскользнула ледяная усмешка. — Он был, можно сказать, подарком судьбы. На самом деле я охочусь на третьего.

Он взглянул на Бриджит, потом на Катрин и с торжествующим видом потряс ключом.

— Его зовут Шон О’Рейли, — с явным ирландским акцентом проскандировал Харланд. — Думаю, я найду его в некоем отеле. Бедняга совсем плох. Визит любящей дочери должен его подбодрить.

Катрин почувствовала, что Бриджит вся трясется в ее руках, однако писательница нашла в себе мужество ничего не сказать. Она выпрямилась и пошла к машине. Катрин нерешительно застыла, пытаясь рассчитать степень риска. Дональд сделал шаг вперед, и она поняла, что ни за что не позволит ему касаться ее своими лапами. Девушка развернулась, открыла дверцу автомобиля, подобрала длинные юбки и села за руль. Руки ее дрожали.

Она боялась не за себя. Это была реакция на внезапную смерть Макфи, а также на чудовищное превращение, произошедшее с темноволосым мужчиной, который менял маски с такой легкостью. Он скорчил физиономию ухажера, но глаза убийцы оставались холодными, к тому же дуло пистолета было уставлено ей прямо в бок.

Прошло некоторое время, прежде чем Катрин взяла себя в руки и повернула ключ зажигания.

Пока Винсент был Наверху, ветер стих, пыль и дым осели. В его комнате горели две свечи, лампа у кровати была включена. В подземелье было холодно, Винсент оставался в перчатках, надел еще одну куртку и плотнее укутался в плащ. В комнату вошел Отец и прищурился, вглядываясь в полумрак. Прошло несколько секунд, прежде чем его глаза привыкли к тусклому освещению и он разглядел Винсента, сидевшего в своем любимом кресле с высокой спинкой, вытянув ноги перед собой. Винсент неотрывно смотрел на носки сапог, но когда старик приблизился, поднял глаза.

— Лана сказала, что ты вернулся. Я мешаю тебе, Винсент? — спросил Отец.

Винсент покачал головой, жестом пригласил садиться. Отец опустился на пустой стул. Несколько минут они сидели молча. Винсент встал, начал прохаживаться по комнате. Отец ждал, пока он заговорит, несколько раз собирался начать сам, но никак не мог придумать, как приступить к беседе.

— Ты встретился с Бриджит? — в конце концов спросил он.

— Да. — Винсент на миг поднял глаза. — И не только я. Там был еще человек с пистолетом.

Отец прикрыл глаза, покачал головой. Новость его не удивила. Наверху насилие было в порядке вещей. Но в голосе Винсента звучали изумление и боль. Отец мог лишь позавидовать такой невинности.

— Она дала людям так много, — прошептал Винсент, глядя на сапоги. — А в ответ получила лишь горе, боль, насилие. — Он поднял глаза, в недоумении посмотрел на старика. — За что они ее так ненавидят?

Отец пошевелился на стуле, взял Винсента за руку и покачал головой. Как объяснить мальчику все это, не заразив его гневом и ненавистью? Непростое, рискованное дело.

— Иногда, в первые годы после того, как я поселился в туннелях, — сказал он, — я не спал ночи напролет. Все думал, правильно ли я поступил. Меня раздирал гнев, я хотел отомстить всем, кто причинил мне страдание.

Отец поднял глаза и увидел, что Винсент смотрит на него не отрываясь.

— И все же ты не вернулся Наверх.

Это было утверждение, не вопрос, хотя Винсент явно не понимал смысла сказанного.

— Если бы я вернулся, ярость захлестнула бы меня. — Отец встрепенулся, потому что Винсент взволнованно заметался по комнате. — В чем дело?

— Катрин! — испуганным, болезненным шепотом воскликнул Винсент. Он уловил ее безмолвный зов о помощи. Прежде чем Отец успел сказать хоть слово, Винсент исчез.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

До гостиницы было не так уж далеко — всего дюжина кварталов. Неприглядное четырехэтажное кирпичное здание с неоновой вывеской, в которой не хватало первой буквы, располагалось в убогом и бедном районе. Гостиница была без названия. Просто отель, и все. Несмотря на всю непродолжительность поездки, Катрин казалось, что никогда еще она не сидела за рулем так долго. Джеми Харланд прислонился к дверце, чтобы держать на мушке обеих женщин. Пистолет он опустил на колено, но был все время настороже.

По дороге ничего примечательного не случилось. Джеми за всю дорогу не сказал ни слова. Катрин сконцентрировалась на дороге, боясь, что любая оплошность спровоцирует выстрел — Харланд может решить, что она нарочно устроила аварию, чтобы привлечь к себе внимание. Катрин не сомневалась, что он тут же пристрелит их обеих. Бриджит тихой тенью затаилась на заднем сиденье. Всего один раз она шевельнулась, словно что-то хотела сказать, но Джеми дернул головой в ее сторону, и она вновь затихла. Писательница смотрела в окно на Нью-Йорк, стараясь не глядеть на убийцу. К счастью, неподалеку от входа в отель нашлось место для стоянки. Катрин боялась, что машину негде будет поставить, и тогда Харланд решит прикончить или оглушить одну из них, чтобы не идти по улице сразу с двумя заложницами. Осторожно, осторожно, говорила она себе, открывая дверцу и ступая ногой на тротуар. Харланд так и вцепился в рукоятку пистолета. С момента убийства Майкла Макфи ирландец был как бы не в себе. Он весь дрожал, предвкушая расправу с последней из своих жертв.

На миг Катрин показалось, что Бриджит откажется выходить из машины. Писательница и в самом деле, кажется, собиралась это сделать. Тогда Джеми обежал вокруг машины, заломил Катрин руку и приставил ей пистолет прямо к лицу. Бриджит вышла из машины и захлопнула дверцу. Джеми улыбнулся, взял Катрин под руку, чтобы прохожие принимали их за парочку, и велел Бриджит идти с другой стороны и чуть впереди.

— Проводите меня, голубки, — с угрожающим смешком сказал он.

Ни одна из женщин не улыбнулась, с его лица улыбка тоже исчезла. Они пересекли улицу и поднялись по ступенькам на крыльцо. Бриджит открыла дверь.

Вестибюль был когда-то выкрашен в тускло-коричневый цвет, но с тех пор прошло немало лет, и годы эти выдались нелегкими. Пол был устлан старым линолеумом, украшенным узором из розочек и листочков. О первоначальном цвете этого покрытия можно было только догадываться, особенно в неярком электрическом освещении. В фойе стояло два продавленных кожаных кресла, между ними — торшер с лампочкой в сорок ватт. В одном из кресел сидел старик, читая газету. Он даже не поднял головы, чтобы взглянуть на вошедших. У стойки в не менее дряхлом кресле дремал портье. Джеми Харланд с недоверием взглянул на допотопный лифт и жестом велел своим спутницам подниматься по лестнице.

Второй этаж, третий. Линолеум здесь был еще хуже, чем в вестибюле. На стенах — желтые подтеки. Два коротких коридора, в каждом — шеренги одинаковых дверей. Джеми вынул из кармана ключ, взглянул на бирку, осмотрелся по сторонам и махнул пистолетом направо. Катрин и Бриджит переглянулись. В глазах писательницы читалось отчаяние. Катрин не была уверена, что ее лицо выглядит лучше. Но она решительно качнула головой, надеясь, что Бриджит ее поймет: нельзя ничего предпринимать пока убийца готов на все. Ирландка осторожно коснулась на ходу ее руки.

В холле пахло застарелым кухонным жиром, убежавшим кофе, плесенью, несвежим пивом. Еще издалека они услышали раскатистый, оглушительный кашель, доносившийся из номера Шона О’Рейли. Его комната была предпоследней по коридору. Если Катрин правильно ориентировалась, ее окна выходили во внутренний двор. Новый взрыв мучительного кашля раздался, когда они приблизились к самой двери. Звякнуло стекло — это бутылка ударилась о стакан. Потом тишина и новый взрыв туберкулезного кашля. Бриджит оперлась рукой о стену и закрыла глаза. Джеми схватил ее за локоть и молча повернул ключ в замке. Очень осторожно он приоткрыл створку, которая громко скрипнула. Харланд чуть слышно выругался.

Кашель прекратился. Заскрипели пружины кровати. Сердитый визгливый старческий голос спросил:

— Майкл, это ты?

Джеми снова выругался и ладонью толкнул Бриджит вперед — та так и влетела в комнату. Прежде чем Катрин успела отреагировать, ирландец швырнул ее следом, а сам бросился вперед, прикрываясь своими жертвами.

Старик лежал на кровати меж двумя настольными лампами, стоявшими на тумбочках. Редкие седые волосы прилипли к покрытому каплями пота лбу. Крупное, изможденное лицо больше подошло бы какому-нибудь здоровяку, а не этому доходяге. Шон О’Рейли выпрямился и сел. Ноги его были обмотаны одеялом, нижняя рубашка мешком повисла на плечах. На одной из тумбочек стояла бутылка ирландского виски и полупустой стакан. Пахло спиртным и потом, хотя окно было открыто и ветер шевелил занавески, посылая в комнату свежий ночной воздух.

Бриджит бросилась к кровати, не дожидаясь, пока старик поймет, что происходит. Всхлипывая, она обняла отца за шею. Он прижал ее к себе, погладил по плечу, зашептал что-то па ухо. Не сразу О’Рейли заметил, что они в комнате не одни. Он бросил на Катрин короткий удивленный взгляд, но вид Джеми Харланда, судя по всему, все ему объяснил. Возможно, старый ирландец и не знал, кто это, но зачем этот человек сюда явился, догадывался. О’Рейли напрягся и отодвинул Бриджит в сторону.

— Очень трогательно, — саркастически заметил Джеми. — Я прямо прослезился.

— А ты кто такой? — спросил Шон. — Где Майкл?

Джеми ухмыльнулся.

— Майкл горит в аду, старик, и скоро ты к нему присоединишься.

Катрин коснулась его руки, но Харланд свирепо отмахнулся. Катрин отлетела в сторону, ударилась о тумбочку и едва успела подхватить бутылку виски, иначе та упала бы на кровать.

— Джеми, это старый больной человек! — тихо сказала она. Харланд и не подумал ей ответить. Зато Шон бросил на нее злой, испепеляющий взгляд, а потом расправил плечи и повернулся лицом к врагу.

— Я достаточно силен, чтобы плюнуть в рожу таким, как он, — процедил Шон. — Давай стреляй, все равно я умираю.

Бриджит слабо вскрикнула и схватила отца за руку. Тот закашлялся. Страдальческий взгляд писательницы устремился на Катрин. Катрин осторожно посмотрела на Джеми, налила в стакан виски до самого верха и протянула старику. Тот немного отхлебнул, чтобы смочить горло.

Джеми злобно осклабился:

— Не беспокойся, ты умрешь раньше, чем ты думаешь. Но сначала ты увидишь, как у тебя на глазах умирает твоя дочь.

Шон выронил бы стакан, если б Катрин не подхватила его. Она сделала несколько шагов от кровати, не сводя глаз с Бриджит. Та поднялась и распрямила плечи, повторяя жест, который минутой раньше сделал ее отец. С высоко поднятой головой она обернулась к Джеми Харланду, но тот смотрел только на Шона, наслаждаясь зрелищем поверженного врага.

— Ради Бога, только не это! — прошептал старик, подавив приступ кашля. — Бриджит тут ни при чем. Она никогда… Это я тебе нужен, не она! — Он снова поперхнулся. — Бога ради, сжалься!

Джеми Харланд торжествующе улыбнулся. Его глаза были черными и жестокими, похожими на два камешка. Он вскинул руку с пистолетом.

— Да, я смилуюсь над ней так же, как вы смиловались над Билли, — ровно произнес он.

Бриджит выпятила вперед челюсть и сделала еще один шаг. В ее лице не было ни малейшего признака страха. Джеми стиснул палец на спусковом крючке, и в этот миг Катрин внезапно повернулась и выплеснула писки из бокала прямо ему в глаза. Харланд вскрикнул и прижал ладони к глазам, а Катрин стремительно бросилась вперед, выбила пистолет из его руки и швырнула под кровать. Потом развернулась на каблуке и со всей силы двинула локтем ему в живот. Харланд согнулся в три погибели. Катрин нанесла еще один удар, от которого Джеми отлетел к тумбочке и лишь чудом удержался на ногах — ухватился рукой за стойку. Он по-прежнему ничего не видел и тер пальцами глаза.

Катрин обернулась к кровати и увидела дуло пистолета. Шон О’Рейли поднял оружие и теперь держал его обеими руками. Ствол немного подрагивал, но с такого расстояния промахнуться било невозможно, тем более что Джеми практически ослеп и не обращал внимания ни на что, кроме боли, разъедавшей его глаза. Шон взмахнул пистолетом, чтобы Катрин отошла в сторону.

— Назад! — крикнул он. — Может быть, я и умираю, но еще одного оранжистского убийцу на тот свет я с собой прихвачу.

Бриджит сделала один неуверенный шаг к кровати и застыла, глядя на отца так, словно он был каким-то фантастическим чудовищем.

— Отец, — прошептала она. — Не нужно!

Шон кинул на нее жесткий взгляд и снова посмотрел на врага, который выпрямился и глядел на него яростными покрасневшими глазами.

— Мне это тоже не нравится, но сделать это нужно. Этот ничуть не хуже своего брата, подлого убийцы.

Наступило молчание. Бриджит отшатнулась от кровати. Отец гневно посмотрел на нее:

— Это такие, как он, убили твою маму!

— Я знаю, — ровно ответила Бриджит. — А такие, как ты, убили Айана.

Она сделала еще два шага и заслонила собою оранжиста.

— Прочь с дороги, — зарычал Шон.

— Нет. — Она упрямо сжала губы и сложила руки на груди. — Этому нужно положить конец.

— Делай, как я тебе говорю, девочка. Ведь я твой отец!

— Неужели? — Она сердито рассмеялась. — Вот это новость! Если ты решил совершить убийство, то не останавливайся. Что для тебя значит еще один труп? Подумай только, какая отличная героиня из меня получится после смерти!

Он окаменел от этих слов. Взгляд его оставался свирепым, но Шон не нашелся что сказать. Пистолет он продолжал держать наготове.

— Ну что же ты? Давай! — Ее голос звучал вызывающе. — Чего ты ждешь? Ведь я всего лишь предательница, оранжистская шлюха! — Он не мог пошевелиться, тогда она крикнула: — Стреляй!

Было мгновение, когда Катрин показалось, что Шон выстрелит: его палец, сжался на спусковом крючке, курок дернулся. Но тут рука его задрожала, а потом затряслось и все тело. Шон с ужасом взглянул на пистолет в своей руке, словно впервые понял, что собирается сделать. Оружие упало на кровать.

— Бриджит, — еле слышно умоляюще прошептал он. Голова его рухнула на подушку, и он зарыдал.

Лицо Бриджит смягчилось. Она хотела броситься к отцу, но Джеми Харланд ждал именно такого мгновения — он схватил ее рукой за горло и прижал к себе. Затем выхватил из ножен пиратскую саблю, атрибут своего маскарадного костюма. Сверкнул клинок настоящей, остро наточенной стали. Харланд прижал саблю к горлу Бриджит и попятился со своей добычей к окну.

Пойдем со мной, Бриджит, птичка моя, — проворковал он. Ласковые, слова плохо сочетались с дрожащим от напряжения голосом. — Мы уходим с этой вечеринки.

Катрин шагнула в сторону, стремясь улучить момент, чтобы спасти Бриджит. Однако Джеми находился на противоположном конце комнаты, подбираясь к окну. Он отдернул штору, перекинул ногу через подоконник — каблук звякнул о пожарную лестницу. Бриджит кинула на отца испуганный взгляд. Старик задергался на кровати, словно пытался броситься ей на помощь — чего бы это ни стоило. Но Джеми кинул на него предостерегающий взгляд и провел клинком по белой коже Бриджит. Шон замер на месте. Джеми кинул угрожающий взгляд на Катрин. Теперь он знал, чего она стоит, и ни за что не подпустил бы ее к себе. Катрин остановилась и в отчаянии смотрела, как Харланд вылезает в окно. Оранжист бросил на О’Рейли взгляд, исполненный мрачной угрозы.

— Я еще найду тебя, старик.

Шон ахнул: в окне возникла неизвестно откуда взявшаяся длинная рука в чем-то белом, похожая на звериную лапу. Рука схватила Джема за воротник и дернула в сторону. Освободившаяся Бриджит чуть не упала на пол. Шон болезненно закашлялся, но перед тем, как согнуться в приступе, успел увидеть две мужских тени за шторой. Это был Джеми и еще какой-то человек, огромного роста, с растрепанной шевелюрой и, кажется, в просторном плаще. Потом Шона затрясло в кашле, и он не услышал ни оглушительного рева, ни пронзительного крика. Бриджит схватилась за спинку кровати и села. Обняла отца, изо всех сил прижала его к себе. Катрин бросилась к ним, но в это время из окна на пол рухнуло тело оранжиста. Она нагнулась, пощупала пульс. Он был без сознания, никаких тяжелых травм, судя по всему, не было. Катрин подобрала юбки, подбежала к окну и выглянула. После душной комнаты воздух показался чистым и прозрачным. На пожарной лестнице никого не было. Катрин вздохнула и вернулась в комнату.

Джеми валялся на потертом линолеуме, похожий на куклу. Бриджит и Шон сидели на кровати, крепко обнимая друг друга. Ее залитое слезами лицо было прижато к его плечу, а старый ирландец гладил дочь по волосам, целовал в лоб, шептал что-то ласковое на ухо. Писательница взяла его руку и прижала к своему лицу.

Портье на первом этаже услышал грохот и вызвал полицию — сам подниматься наверх не стал. Двое полицейских прибыли как раз тогда, когда Джеми Харланд стал понемногу приходить в себя — заморгал глазами, забормотал что-то невнятное и попытался приподняться.

Надо отдать должное Шону О'Рейли — он не заставил помощницу прокурора врать. Отодвинувшись от Бриджит, старик сказал:

— Что ж, игра была неплохая, но она закончена.

Однако у него не было сил сидеть, тем более идти на собственных ногах. Один из полицейских спустился вниз вызвать «скорую помощь». Вскоре прибыли еще двое полицейских с детективом в штатском. Они надели наручники на Джеми Харланда и увели его, а Шону, Бриджит и Катрин пришлось отвечать на вопросы. Катрин описала место, где осталось тело Майкла Макфи.

О Винсенте не было сказано ни слова. Джеми так толком и не понял, кто на него напал, а Катрин сказала, что синяки на его теле — дело ее рук. Полиция решила, что яростные возражения Харланда объясняются нежеланием признать, что его одолела такая хрупкая дамочка. Дикое утверждение арестованного о том, что на него напал двуногий лев огромного роста, никто не воспринял всерьез. Дальнейшее произошло очень быстро. Случай был ясный: двое ирландцев незаконно проникли в США, еще одного убили, орудие убийства налицо. На рукоятке пистолета были отчетливо видны отпечатки пальцев и Шона и Харланда, однако сомнений в том, кто совершил преступление, не было — ведь один из двоих был оранжистом, а остальные двое — католиками. Детектив в потрепанном коричневом костюме зачитал Шону его права — скорее по обязанности, чем по необходимости. Затем в номер вошли санитары с носилками, а за ними портье. Пока Шона несли вниз к «скорой помощи», Бриджит все время шла рядом, держа отца за руку. Когда завыла сирена и автомобиль унесся в сторону центра, она осталась стоять на тротуаре, вся дрожа. Катрин обняла ее за плечо, наблюдая, как Харланда сажают в полицейскую машину.

Еще один полицейский автомобиль остался на улице с выключенными фарами. Собралась горстка зевак, глазевших на здание. У входа маячил портье, на тротуаре стояли две женщины. Катрин задрала голову, посмотрела наверх и улыбнулась: у края крыши возникла косматая голова — это Винсент смотрел на нее сверху.

— Если хотите, я могу устроить так, что вас разместят в тюремной больнице рядом с отцом, — предложила она.

Бриджит кивнула и улыбнулась сквозь слезы.

Катрин заколебалась.

— Вы ведь знаете…

— Что отец находится в розыске? — напрямую спросила Бриджит, не дожидаясь, пока Катрин найдет более тактичное выражение. — Да, я знаю, что он подлежит аресту. Я привыкла к этому, — просто сказала она. — С шестилетнего возраста.

Бриджит вздохнула, задумчиво посмотрела в ту сторону, куда умчалась «скорая помощь».

— Нам недолго суждено пробыть вместе, наверняка меньше года. Но спасибо и на том. — Она взглянула в глаза Катрин и улыбнулась уже настоящей улыбкой. — Триста дней, несколько месяцев…

Бриджит замолчала и посмотрела наверх. Внезапно Катрин поняла, что писательница обо всем знает. Знает и желает им обоим добра.

— Да хоть бы одна-единственная ночь, — прошептала Катрин.

Бриджит кивнула. В это время один из полицейских взял ее за руку и отвел к полицейской машине. Катрин проводила их взглядом, огляделась и увидела, что зеваки разошлись. Даже портье вернулся в отель и скорее всего снова уснул. Катрин посмотрела наверх. Там никого не было, и она опечалилась. Неужели он ушел, даже не поговорив с ней — после такой тяжелой ночи!

Разумеется, Винсент не ушел. Он появился на тротуаре, подошел к ней, глядя на нее лучистым взглядом.

— С Бриджит все будет в порядке, — сказала она.

Винсент кивнул. Он не сводил с нее глаз, и Катрин подумала, что он обнял бы ее, если бы осмелился подойти ближе. Вместо этого Винсент развернулся и пошел прочь. Он хотел от нее уйти! Катрин бросилась за ним следом, схватила его за руку. Он удивленно оглянулся.

— Не покидай меня!

Она все поняла по его взгляду. Всю ночь он провел Наверху, где ему пришлось совершить много такого, что он делал впервые в жизни. Возможно, Винсент решил, что с него хватит этих приключений; возможно, он вознамерился вернуться в Подземелье и никогда его не покидать. Ведь в первые месяцы их знакомства он уже пытался это сделать.

Прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что у нее есть ключ — те самые слова, которые все изменят. Дрожащим голосом она произнесла:

— Она рассказала мне, что сегодня особенная ночь, Саоуэн. Ночь, когда…

— Ночь, когда стена между мирами утоньшается, — тихо продолжил он, сжав ее руку. — И тогда духи подземного мира могут ходить по земле.

Катрин кивнула.

— Не будем упускать такой шанс, Винсент.

Он посмотрел на нее долгим взглядом, но она уже знала, что победила — это читалось в его глазах. А когда он кивнул, одарила его чудесной, сияющей улыбкой. Он тоже улыбнулся, взял ее за руку, и они пошли по улице.

До Бродвея они доехали на такси, оттуда прошлись пешком до освещенного огнями Сити-холла, потом отправились на Таймс-сквер. Винсент и Катрин гуляли средь шумной толпы, состоявшей из людей в маскарадных костюмах. Люди в обычной одежде не находили в этой вакханалии ничего особенного. Высокий мужчина в старинного вида и покроя рубашке и с львиной маской на лице, сопровождаемый стройной Марией-Антуанеттой в совиной маске, не обращали на себя ничьего внимания. Мария-Антуанетта смотрела на льва с неприкрытой любовью и радостно смеялась, показывая ему всевозможные достопримечательности.

Они увидели, как из запряженного лошадью кеба выходит пожилая пара, и Катрин затащила покорного Винсента в экипаж. Он обнял ее за плечи, и коляска покатила к северу.

Винсент сказал, что никогда еще не видел столько огней и столько веселящихся людей. Ему понравился небоскреб Эмпайр-Стейт-Билдинг, но здание Крайслера произвело на него еще большее впечатление, особенно теперь, когда он смог рассмотреть его со всех сторон. Винсент смотрел во все глаза, запечатлевая увиденное в намяли. Ему доставляло несказанную радость удовольствие, с которым Катрин играла роль гида, показывая знаменитые музеи и парки, больше всего Винсенту понравилась статуя Атласа перед Рокфеллеровским центром. Массивное здание Гугенхаймовского музея тоже выглядело весьма внушительно. Было жаль, что из-за ночного времени в музей нельзя войти.

Толпа не расходилась, машин на улице меньше не становилось. Лишь когда часы пробили три, на тротуарах стало немного просторнее, а на проезжей части явно стали преобладать желтые такси. Винсент и Катрин разговаривали между собой, разглядывали витрины дорогих магазинов, поражавшие разнообразием товаров: последние модели одежды, необычные скульптуры, картины, выставленные в маленьких галереях. Еще в ту ночь они катались на пароходе. Впоследствии Винсент никак не мог вспомнить, когда именно это было, однако свежий морской ветер и брызги соленой воды запомнились ему навсегда. Они стояли на носу прогулочного катера и смотрели, как в темноте проплывает мимо Остров Свободы и знаменитая статуя. Причал находился на Стейтон-Айленд. Там они перешли на корму и смотрели, как сияющий огнями город отражается в реке.

Потом они снова оказались среди огней, заливавших улицы своим светом. Часы пробили четыре, потом пять. Винсенту и Катрин казалось, что они бесконечно долго бродят по широким улицам и узеньким переулкам, мимо длинных рядов домов, по маленьким паркам. Часы пробили шесть. Они сидели на скамейке, вдыхая запахи реки, слушая, как в темноте проплывают корабли. Теперь они говорили уже не о себе, а о Нью-Йорке и его обитателях. Винсент видел сквозь тьму, как светится статуя Свободы, как горит гирлянда огней над мостом.

Это и в самом деле была волшебная ночь. Стена действительно рухнула — а ведь они до этого мгновения и не подозревали, что между ними существует стена. Винсент накинул на Катрин свой плащ, обнял ее, а она сидела счастливая, прильнув к его груди. Какое-то время они провели в полном молчании, наблюдая, как потихоньку светлеет небо, переходя от черного цвета к синему. Катрин поднесла к губам его пальцы и поцеловала их.

Тьма потихоньку рассеивалась. Оказалось, что скамейка стоит на длинной аллее, параллельной реке. Вокруг росли деревца, зеленела трава. Винсент вздохнул и потянулся.

— Всю свою жизнь, Катрин, я прожил в этом городе. Но впервые увидел его лишь сегодня ночью.

Она улыбнулась его удивлению.

— Ты видел в моем мире только ненависть и насилие, — нежно сказала она. — Я хотела, чтоб ты знал: в этом городе еще есть и красота.

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

— Я знал это с тех пор, как познакомился с тобой, Катрин.

Она взглянула на него, и сердце его замерло: так много любви было в этом взгляде и вся эта любовь предназначалась одному ему. Душа его наполнилась теплом и радостным восхищением. Он коснулся рукой ее щеки, и Катрин прижалась к нему. В занимавшемся свете зари ее лицо казалось бледным, но на щеках играл румянец.

Оба вздрогнули — откуда-то приблизилось шлепанье обутых в кроссовки ног. Рядом остановился пожилой мужчина в красных нейлоновых шортах и мятой майке. Он смотрел на них, разинув рот. Катрин и Винсент отпрянули друг от друга.

— Ну, вы, ребята, меня и напугали! — хрипло сказал мужчина, махнул рукой и побежал трусцой дальше. — Маскарад был вчера, — крикнул он, обернувшись. В его голосе слышалось раздражение.

Катрин осмотрелась по сторонам, взглянула в сторону востока. Горизонт просветлел, вот-вот взойдет солнце. Она быстро повернулась к Винсенту и увидела, что он впервые за долгие часы натягивает на лицо капюшон.

— Я должен идти.

Она без слов смотрела на него. Потом кивнула и погладила его по руке. Винсент смотрел на нее сверху вниз; вся его душа выражалась в этом взоре. Он знал, что она видит это.

Винсент повернулся и быстро зашагал прочь. Он примерно представлял себе, где находится. Не так далеко отсюда располагалось предназначенное к сносу здание, а в его подвале был спасительный люк. Через какой-нибудь час Винсент окажется в своем собственном мире. Он думал об этом с облегчением, но и с горечью — это происходило с ним впервые в жизни.

Катрин осталась сидеть на скамейке. Она не смотрела ему вслед, чтобы не расстраиваться. Теперь он всегда будет со мной, подумала она с глубоким, счастливым вздохом. Всегда.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Рождество выдалось странным: отец Катрин уехал во Флориду, большинство друзей отправились в Колорадо или в Европу кататься на лыжах. Она тихо отметила праздник с ближайшей подругой Дженни и ее молодым человеком, а на следующее утро отвезла Бриджит О’Доннел в аэропорт — та возвращалась в Ирландию. Шон О’Рейли умер за два дня до Рождества. Всего неделя миновала с тех пор, как начался процесс над Джеми Харландом, обвинявшимся в убийстве Майкла Макфи, похищении людей и угрозе оружием. Поздно ночью на балкон к Катрин пришел Винсент, и она подарила ему единственный подарок, от которого, она знала, он не откажется — толстый томик ирландских стихов, сказок и песен в кожаном переплете и еще экземпляр «300 дней», подписанный Бриджит.

Зима была холодной и суровой. Они редко встречались у нее на террасе, а входить в ее квартиру Винсент отказывался. Она знала, как опасается он перейти барьер, разделяющий их миры, а потому не настаивала. Зато они часто встречались в подвале ее дома или в верхних этажах подземного города. Иногда они часы напролет прогуливались по подземным переходам и узким туннелям, вырубленным в камне. Они много разговаривали, продолжая лучше узнавать друг друга.

Катрин не рассчитывала на то, что будет желанной гостьей в подземном городе, — она знала и вполне разделяла опасения Отца за безопасность жителей Подземелья. Нетрудно было представить, как отзовется Верхний мир на сенсационную новость, если узнает о ней.

Но весной ее отец, Чарльз Чандлер, внезапно скончался от удара, и тогда Катрин покинула свой мир, попросив убежища в мире Винсента. Он помог ей справиться с болью и чувством вины, лишь после этого девушка смогла вернуться Наверх. Жизнь в Подземелье изменила во многом ее представления об этом мире. Иначе стал относиться к ней и Отец. Катрин почувствовала, что теперь он в большей степени доверяет ей и принимает ее. Очевидно, Отец убедился в силе чувства Винсента, а также в том, что этой девушке можно верить. И все равно старик беспокоился за Винсента, считая, что эта любовь невозможна и обречена на трагический финал.

Винсент же так и не углубился в Наземный мир, за исключением тех редких случаев, когда тайком бродил по улицам. Ночь праздника всех святых, когда он осмелился появиться в мире людей в собственном обличье, была особенной, волшебной, несмотря на произошедшие тогда ужасные события. Катрин сомневалась, что подобное волшебство когда-либо повторится.

Вдруг она сообразила, что они с Винсентом знают друг друга почти два года. Два года миновало с того дня, когда он нашел полузамерзшее тело молодой женщины, брошенной в Центральном парке умирать. Винсент сжалился тогда над несчастной жертвой грубого насилия, отнес девушку в Подземелье и спас ей жизнь. Он придал ей сил, чтобы Катрин могла жить дальше. Во всяком случае, открыл и ней самой источник силы, о котором она и не подозревала.

Два года. В прошлом году они никак не отмечали годовщину. Катрин решила, что теперь пришло время. Они устроят себе праздник. И тогда, быть может, рухнет еще один барьер.

12 апреля. Яркие звезды светили не менее ярко, чем горящие окна деловых зданий, жилых домов, уличные фонари. Деревья в парке покрылись меленькими клейкими листочками. Несмотря на поздний час, людей на улице было довольно много — они вышли прогуляться, наслаждаясь теплым весенним вечером после зимнего ненастья. В парке горели фонари, освещая лучами белого света молодые деревья, отчего те делались похожими на какие-то сказочные растения. По улицам бегали обычные фанатки здоровья, но это как раз Катрин не удивляло — бегуны не переводились в любое время года и суток.

Она отошла от края террасы и вошла в квартиру, оставив дверь открытой. Разжечь камин оказалось, как всегда, не просто — пришлось держать длинный медный фитиль обеими руками. Но вот за решеткой закачалось пламя, отсветы которого пробежали по волосам и шелковому платью Катрин. Она поднесла к огню первую из белоснежных свечей, заранее собранных на каминной доске. Свечи в хрустальных подсвечниках зажигались одна за другой, отбрасывая радужные блики на стены. Катрин перенесла эти маленькие огоньки на стол, установленный прямо перед дверью на террасу. Посреди стола красовался стеклянный фонарь. Катрин постелила кружевную скатерть, которую так любила ее мать. В стеклянном фонаре горела толстая белая свеча; по полированному серебру посуды бегали блики. Фарфоровые чашки, хрустальные кубки и серебряное ведерко для льда тоже искрились огоньками. По потолку и стенам бегали зайчики отраженного света, наполняя комнату праздничным сиянием.

Тепло свечей еще больше разогрело разгоряченное лицо Катрин. Она выпрямилась и отнесла спички к камину, чтобы не разыскивать их потом, как это часто с ней случалось. Катрин привела в порядок длинное черное платье. Еще раз проверила прическу — сегодня волосы у нее были подняты вверх. Все было в полном порядке. Она обернулась — сильный порыв теплого ветра заставил пламя свечей заколебаться. В дверях балкона стоял Винсент, глядя на нее.

Он почти всегда появлялся бесшумно. Лишь изредка ей удавалось почувствовать его приближение, а он угадывал о ее близости всегда. Как обычно, при первом же взгляде на Винсента Катрин почувствовала, что ее кровь вспенивается, как шампанское. Прежде рассказы о счастье и любви были для нее все равно что описание цветовой гаммы для слепого. И вот она встретила единственного и главного мужчину своей жизни. Это и есть любовь, подумала Катрин и пересекла комнату, направляясь к террасе. Свет свечей, отблеск каминного пламени, два фонаря, которые Катрин заранее выставила на террасу, — все это сияние освещало лицо Винсента снизу, подчеркивая волевую линию скул и глубоко посаженные глаза. Катрин протянула руки, он сжал их в своих пальцах и, казалось, никогда не отпустит.

— Сегодня два года, — прошептала она.

Он смотрел ей в глаза, потом пожал руку. Она коснулась его щеки, обняла за плечо. Внезапно Катрин поняла, что не знает, как убедить его. Ах, если б только она смогла!

— Может быть… мы войдем внутрь? К огню? — улыбнулась она и посторонилась, чтобы он увидел стол, стоящий сразу за дверью. — Там тепло, — добавила она и ничего больше говорить не стала. Следующий шаг он должен сделать сам.

Винсент кинул на нее долгий взгляд, задумчиво осмотрел комнату, отвел глаза в сторону. Катрин затаила дыхание и стала ждать.

Винсент посмотрел на плитки пола. Как долго эта преграда между мирами стояла между ними. Никогда не мог бы он стать частью ее мира — его внешний вид исключал это. Кроме того, ее мир был ему просто непонятен. Нет, это невозможно! По своей воле он никогда бы не переступил этот порог. Два года прошло, и он ни разу не попытался это сделать. Но она сама попросила его — Катрин, которая никогда и ни о чем не просила. Винсент заколебался. Охотнее всего он отрицательно покачал бы головой и сделал шаг назад, но это было свыше его сил.

Катрин почувствовала, как его сопротивление слабеет. На ее лице вновь появилась улыбка. Глаза засияли теплотой. Она попятилась назад, шагнула в комнату, освобождая дорогу, словно он был самым обычным гостем.

Это движение высвободило его, избавило от последних колебаний. Если такая малость способна принести ей радость, зачем упрямиться? Винсент сделал шаг, другой, занес ногу, чтобы ступить в комнату — и тут зазвонил телефон. Он немедленно остановился, прикованный к месту. Катрин обернулась и беспомощно пожала плечами. Внутренне она вся кипела. Черт подери, черт подери, черт подери! Надо же было кому-то позвонить именно в этот миг! И так поздно!

Скорее всего, ошиблись номером, сказала она себе. Пусть говорят на автоответчик. Прозвучало ее короткое сообщение — номер телефона и предложение оставить послание, потом короткий гудок и пауза. Катрин думала, что звонивший повесит трубку, так всегда поступали ошибочно набравшие номер и ночные хулиганы. Ведь час был слишком поздний для делового звонка. Но внезапно в комнате раздался голос Дженни, исполненный тревоги:

— Катрин, Катрин, ты дома? Это Джени! Возьми трубку!

Подруга говорила так быстро, что слова едва можно было разобрать. Катрин оглянулась на Винсента, покачала головой с извиняющейся улыбкой и сняла трубку.

— Дженни, это я, что случилось?

— Катрин?

Последовала короткая напряженная пауза, словно Дженни пыталась справиться с волнением.

— Ты в порядке?

Катрин нахмурилась и еще раз оглянулась на Винсента. К ее удивлению, он не удалился назад, на террасу, как в прежние времена. Обычно он поступал именно так, словно звонивший мог каким-то образом увидеть его из телефонной трубки.

— Да, у меня все в порядке, а что?

— Не знаю, — пролепетала Джени. В голосе ее звучало сомнение. — Просто мне приснился очень странный сон. Про тебя.

Катрин постаралась, чтобы в ее голосе не прозвучало раздражение. В конце концов, она хорошо знала, что это такое — просыпаться одной среди ночи после ужасного кошмара. А Дженни вечно снились какие-нибудь чудовищные сны. К тому же в этом был и комический аспект: полуночный звонок мог означать нечто гораздо худшее, чем очередной страшный сон Дженни. Катрин улыбнулась, надеясь, что подруга каким-то образом почувствует, как не вовремя она звонит.

— Ничего, ничего, — сказала она. — Все в порядке.

Снова посмотрела на Винсента. Он терпеливо ждал, и это помогло ей избавиться от раздражения.

— Ты уверена?

— Абсолютно, — ответила Катрин, стараясь интонацией передать свои чувства. — Дженни, не будь дурой, я не одна. Неужто ты не можешь сама сообразить?

Судя по всему, Дженни это в голову не приходило.

— А почему ты еще не спишь?

Катрин хихикнула.

— Спокойной ночи, Дженни, — сказала она и повесила трубку. Кошмарный сон подруги может подождать до завтра. Сегодня есть дела поважнее. Она направилась к Винсенту, протянув руки. Он стоял, и в его глазах не было и следа былой осторожности.

Движение по Пятой авеню заметно ослабело, но автобусы все еще ходили, и оконные стекла в окнах старого дома подрагивали. Свет в этот поздний час нигде уже не горел — даже на верхнем этаже, хотя там у подоконника сидел мужчина. Он притаился за оконным стеклом, держа в одной руке телескоп, а в другой — телефонную трубку.

Мужчина был настолько заурядного вида, что никто не задержал бы на нем взгляд дважды. На городских улицах он действительно казался невидимкой: среднего роста, короткие темно-русые волосы, худой, но не тощий. Мужчина был одет в шерстяную рубашку, коричневую куртку, на ногах — теннисные туфли. Кожа была болезненно бледной. Лишь глаза, если бы кто-нибудь захотел в них взглянуть, свидетельствовали, что это человек не вполне обычный. Во всяком случае, не вполне нормальный. Глаза были светло-карие, почти желтые. Во взгляде читалась неистовая сосредоточенность. Мужчина, затаив дыхание, рассматривал что-то в телескоп.

Прошел очередной автобус, и на кофейном столике зазвякали какие-то безделушки. Жена брата заставила всю квартиру дурацкой индейской керамикой. Мужчина не отрывался от окуляра. Кто этот здоровенный парень? Он видел его только со спины. Детина совершенно заслонил ее. Что он там делает? Он приходил и раньше — просто появлялся неведомо откуда, словно пользовался телекинезом, волшебством или чем-то в этом роде. А с каким лицом она его встречала? Мужчина злобно выругался, но тут высокий парень тронулся с места, и снова стала видна освещенная комната. Девушка разговаривала с кем-то по телефону, вид у нее был страдальческий.

Все-таки везучий он человек, ничего не скажешь. Ему всегда улыбалась удача. Например, брат Джон со своей квартирой. Из окон открывается великолепный вид, наблюдай сколько хочешь. А теперь в квартире он один, можно не прятаться, не отвечать на дурацкие вопросы, чем это он тут занимается… Брат с женой уехали в Мексику: Джон раскапывает разные старые горшки, а Дебби щелкает фотоаппаратом и записывает в блокнот всякую ерунду. Как мило со стороны Джона, что он предложил ему тут пожить. Конечно, дело не только в братской любви, совесть у братца нечиста. Джон всегда переживал, что его младший братишка получился таким проблемным. Именно так это называлось в их семье.

А, наплевать. Главное, что у него сейчас отличный наблюдательный пункт. Очень высоко, все как на ладони. Как раз то самое, что надо. И район подходящий. Не было бы никакого интереса рассматривать жителей трущоб где-нибудь в Квинсе или Бронксе. А здесь в его распоряжении чистенькая квартирка, хорошее питание, карманные деньги — и это не считая флотской пенсии, которая аккуратно приходит каждый месяц. Еще существеннее то, что у Джона есть отличный телескоп и бинокль. Уже на вторую ночь после переезда в квартиру Джона свершилось великое событие — он открыл ее.

Выяснить ее имя и номер телефона было нетрудно. Слава Богу, достаточно хороших знакомых. Через несколько часов он уже знал все, что нужно. Накопилась и еще кое-какая информация. Надо будет подумать, на что она может пригодиться. Мужчина взглянул на часы. Они запищали — сработал будильник. Мужчина улыбнулся, глядя, как Катрин Чандлер с телефонным аппаратом в руках идет назад, на террасу, к этому своему парню. У мужчины телефон тоже был наготове, он натянул провод до предела и поставил аппарат на столик возле самого балкона. Прижал трубку к уху и стал жать на кнопки. Пауза, щелчок, гудок. Еще один. Мужчина зажал трубку между двумя пальцами и снова стал смотреть в телескоп.

Когда зазвонил телефон, ее плечи вздрогнули. Она сказала что-то высокому парню — наверное, извинилась — и снова отправилась к телефону. Мужчина стиснул зубы, разглядывая соперника. Ну и шевелюра! Чертов хиппи! А чего стоит этот черный плащик! Кем себя воображает этот парень? Внимание подглядывающего переключилось на Катрин. Та сняла трубку после второго звонка. Мужчина немножко отошел в сторону, чтобы лучше видеть комнату и ее лицо. На губах соглядатая играла улыбка предвкушения. Сегодня ночью он сломает еще один барьер, разделяющий их двоих.

Черт бы подрал эту Дженни, сердито подумала Катрин. Она схватила трубку, не дожидаясь, пока сработает автоответчик.

— Алло!

— Катрин?

Она нахмурилась. Странный шепот с присвистом — неприятный, но смутно знакомый. Кто это?

— Да? — настороженно ответила она.

Ответом было молчание да ровный гул телефонной линии. Считаю до трех и вешаю трубку, подумала Катрин и загнула один палец: раз…

— А я тебя вижу, — сказал голос.

— Что? — беззвучно шевельнула губами Катрин.

Она оглянулась на террасу и убедилась, что, кроме Винсента, там никого нет. Снаружи лишь темное пятно Центрального парка, а за ним — дома, небоскребы, офисы. Там горели огни, но в ближних домах окна были погашены.

Леденящий голос снова зашелестел в ухе.

— Привет! — радостно сказал он.

Катрин замерла, боясь вздохнуть. Она вслушивалась в шуршание телефонной линии, разобрала звук чьего-то дыхания. Волосы от ужаса чуть не встали дыбом. Кто-то шпионит за ней! Она оглянулась на Винсента и испугалась еще сильнее. Он вопросительно посмотрел на нее.

— Да-да, — со значением сказал голос. — И его я тоже вижу.

Катрин бросила трубку, бегом пересекла комнату и схватила Винсента за края плаща.

— Немедленно уходи с балкона! За нами кто-то подглядывает!

Она разжала пальцы и толкнула Винсента в грудь.

Он отскочил в густую тень, и Катрин по инерции качнулась за ним следом. Винсент быстро оглядел ночной город. Катрин толкнула его еще раз.

— Винсент, встретимся внизу. Скорее уходи!

Она очень боялась за него, еще больше, чем за себя. Точнее, за его тайну. Он должен это понять. Винсент развернулся и моментально исчез. Катрин же бросилась назад в комнату, захлопнула дверь и закрыла ее за собой.

Она задернула занавески, задула свечи и, накинув коротенькое пальто верблюжьей шерсти, бросилась к двери, прихватив с собой ключ от подвала. Телефон зазвонил вновь. Этот звук показался ей оглушительным. Катрин ждала этого звонка, но тем не менее чуть не подпрыгнула на месте и вскрикнула, ударившись плечом о дверь.

— Открой занавески, Катрин, — пророкотал голос.

Ей показалось, что зловещий голос заполнил всю квартиру. Катрин бросилась к выходу, захлопнула за собой дверь и три раза повернула замок. Голос преследовал ее, не умолкая ни на миг: «Открой занавески, открой занавески!»

По ту сторону парка мужчина разглядывал темную террасу и задвинутые шторы. Теперь он ничего не видел.

— Открой занавески, Катрин, — потребовал он. Ответа не было.

Мужчина повесил трубку, откинулся назад, стараясь не стронуть телескоп с места, и задумался.

Ничего, она одумается. Рано или поздно она оценит его внимание и будет польщена. О, он хорошо понимает женщин! Но что это был за мужчина с ней сегодня? Что у него такое с лицом? Скорее всего, она не вполне нормальна, если соглашается принимать такое чудовищное создание.

Она должна понять, что заслуживает лучшего. Настоящего мужчину — вроде его самого. Он сделает все, чтобы она научилась себя уважать.

В подвале было еще холоднее, чем на террасе. Возможно, озноб шел из сердца, охваченного ужасом. Внизу, под землей, прошумел поезд метро. Там находился мир, вход в который Винсент приоткрыл ей два года назад.

Катрин заставила себя успокоиться и всмотреться во тьму. В углу пылало пламя старинной угольной печи. Никогда еще Катрин не чувствовала себя такой беспомощной и угнетенной. А вдруг шпион, подглядывавший за ее балконом, когда-нибудь обнаружит этот подвал?

Винсент стоял неподвижно, прислонившись к старой кирпичной стене.

— Как ты думаешь, кто это может быть? — в конце концов спросил он.

Катрин покачала головой. От резкого движения прическа рассыпалась, и заколки попадали на пол. Катрин провела рукой по волосам, распуская их по плечам.

— Кто-то звонил вчера по автоответчику, — сказала она. — Я не придала этому значения. Думала, просто кто-то шутит.

Вот почему сегодняшний голос показался ей знакомым!

Она уже не думала, что это хулиганство, Винсент отлично видел страх в ее глазах. Но она боялась не столько за себя, сколько за него. А он в этот миг тревожился только о ней. Мужчины, подглядывающие за женщинами, опасны. Из них получаются убийцы.

— Что мы будем делать? — спросила Катрин.

Винсент подумал, что в этой ситуации он совершенно бессилен, и пал духом. Ничем, кроме моральной поддержки, он ей помочь не мог. И потом, у него есть ответственность перед другими.

Катрин тоже вспомнила об этом. Она покачала головой и заговорила более ровным тоном:

— В полицию мы пойти не можем. Мы не знаем, что он успел разнюхать. Может быть, он делал фотографии. — Она вздохнула и с тревогой посмотрела на него. Провела рукой по волосам, вынимая последнюю заколку. — Винсент, на балкон приходить больше нельзя. А ведь это единственная часть моего мира, принадлежавшая нам обоим! — Внезапно она ощутила прилив ярости. — Я не позволю ему разрушить наше счастье!

В ответ Винсент молча коснулся ее руки. Сказать было нечего. А вскоре он ушел, вернулся в свой темный мир. Катрин, не в силах унять дрожь, повернула ключ в замке и отправилась назад, в квартиру, которая уже не казалась надежным и безопасным убежищем, как прежде.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ей казалось, что она не уснет. Тем не менее сон пришел, и глубокий, хоть продолжался всего пару часов. К счастью, телефон не звонил — Катрин боялась, что нервы ее не выдержат, даже если это будет самый обычный звонок. Прежде чем отправиться на работу, она вставила в автоответчик чистую кассету, а старую сунула в переносной диктофон, проверила батарейки, захватила легкие наушники.

Пока она ехала в автобусе, слушать запись сил не было. Катрин и в обычные-то времена не любила расхаживать в наушниках, боясь, что кто-нибудь незаметно подберется сзади. И уж тем более не хотелось ей слушать тот голос в подобных обстоятельствах. Пусть уж за спиной будет надежная стена. Она и не представляла, до чего уязвимым ощущает себя человек, попавший в такое положение. Придется подождать, пока она не окажется в офисе, а там нужно будет выделить время, чтобы произвести расследование.

Катрин бросила сумку на стол и отправилась попить кофе. По дороге она зашла в компьютерный зал. Дейв Осмонд уже трудился, обрабатывая какой-то список имен из банка данных. Дейв был студентом последнего курса университета, учился на вечернем факультете, а днем работал в прокуратуре. Одному Богу было известно, когда этот парень спит. Он выглядел пятнадцатилетним переростком, который вымахал в длину, но еще не успел набрать мяса. Тем не менее Дейв считался в департаменте отличным программистом. Основной сотрудник компьютерного зала, Эди, взял отгулы, поэтому у Катрин не было иного выхода, кроме как обратиться к Дейву. Несколько минут они шутливо болтали о том о сем, потом она изложила суть дела. Осмонд сказал, что задание совсем нетрудное: он в два счета составит список всех дел, которыми она занималась за время работы в прокуратуре. По крайней мере, если речь идет только об именах, датах и краткой истории. Катрин решила, что такой информации вполне достаточно, чтобы освежить память. Во всяком случае, более подробные данные за один день получить было бы невозможно.

Как знать, может быть, ответ на мучающий ее вопрос найдется среди этих старых дел. Если так, Катрин хотела выяснить это как можно скорее. Ей страшно было подумать, что придется возвращаться в квартиру одной и сидеть там в четырех стенах, а тем временем кто-то будет наблюдать за ней…

Но нельзя настраивать себя таким образом. Думай об этом как о шараде, сказала она себе твердо, вернувшись на рабочее место. Да, это шарада, это проблема, не имеющая к тебе непосредственного отношения, проблема, которую нужно решить. С некоторым облегчением Катрин заметила, что кофе в ее руке не дрожит. Значит, нервы в порядке.

На столе был обычный бардак — много важных дел, но ничего суперсрочного. Морено прислал пять огромных папок, в которых нужно было разобраться, отметить красным фломастером самое важное и изложить суть на отдельном листке бумаги. Но это может подождать до следующего понедельника. Катрин вспомнила про Джо и нахмурилась, раздвигая на столе бумаги, чтобы поставить кофе. Она должна вспомнить что-то важное, только непонятно что. Джо не оставил ей обычной кипы бумаг, помеченных его излюбленным «срочно» или «сверхсрочно». Сколько раз Катрин смеялась или ругалась, глядя на эти пометки. Ее реакция зависела от степени загруженности. Что же такое связанное с Джо она должна вспомнить? Во всяком случае радовало уже то, что не осталось полудюжины незаконченных дел с прошлой недели.

Она отхлебнула кофе и поморщилась. Кофе остыл и казался слишком крепким. Но не возвращаться же вниз, чтобы его подогреть? Катрин раскрыла молнию сумки, немного поколебалась, пожала плечами и вынула диктофон, положив его поверх папок. Итак, не исключено, что телефонные звонки прошлой ночи, записанные на пленку, связаны с каким-нибудь из старых дел. Возможно, кто-то решил отомстить — за себя, за родственника, друга. Если так, то у Катрин есть полное право и даже обязанность заняться этим делом в рабочее время. У нее не было уверенности, что таинственный соглядатай имеет какое-то отношение к ее служебным обязанностям, но это казалось уже неважным. Главное — как можно скорее выяснить, кто он.

Ничего страшного не произойдет, если она часик потратит на изучение пленки, а потом уже займется рутинными делами.

Прошло пятнадцать минут, полчаса. Катрин переписала первую запись печатными буквами в служебный блокнот. Раз за разом гоняла пленку, глядя на эту строчку. Палец уже онемел. Сначала послание Виктории, междугородный звонок. Высокий, радостный голос, сообщавший сквозь гул и помехи о том, что в Эспене выпал снег. Потом щелчок и тот голос. Мужской — это она сразу записала. Однако дальше анализ не продвигался.

«Мне понравился красный свитер, в котором ты была сегодня. Но прическа не понравилась. Больше не носи так волосы».

Властный голос, как будто говорит отец с дочерью. Но это еще ничего не значит, возраст может оказаться любым. Никакого примечательного выговора или акцента, написала Катрин и вздохнула. Значит, он не из Бронкса и не из Атланты. Ну и что с того? Она прогнала запись еще раз, поправила правый наушник, впившийся в ухо. Ее пальцы замерли на наушнике, потому что она вдруг явственно услышала какой-то звук. Перемотала пленку, нажала кнопку «воспроизведение», сделала максимальную громкость.

Вот оно. В самой середине записи короткий писк. Что-то знакомое. Катрин сосредоточенно сдвинула брови, перемотала пленку снова, подвигала наушники и так и сяк, прибавила и убавила громкость. Явно какой-то звук. Звонок микроволновой печи? Может, дверной звонок? Нет, гораздо ближе, рядом с телефонной трубкой. Может быть, эхо чего-нибудь? Черт подери, подумала она с растущим раздражением. Ведь я же знаю, что это за звук! Прогнала запись еще раз, откинулась на спинку кресла и чуть не подпрыгнула, потому что из-за спины протянулась огромная ручища и похлопала по поверхности стола.

Катрин вздохнула, сняла наушники и с деланно небрежным видом бросила их на кипу бумаг, чтобы нельзя было прочесть написанное печатными буквами. Рядом стоял Джо, еще одетый в пальто, и смотрел на нее сверху вниз. Она же посмотрела на него снизу вверх и с тяжелым сердцем увидела, что в руках он держит компьютерную распечатку. Вот невезение — наверняка это те самые данные, которые обещал представить Дейв.

Джо помахал портфелем перед самым ее носом.

— Ты кое-что забыла сегодня утром, Рэдклиф.

Катрин недоумевающе уставилась на него, и Джо сокрушенно вздохнул.

— Ты забыла про показания Брайана Крейтера.

Ах да, действительно.

— Ой, извини, — сказала Катрин.

Джо взглянул на ее расстроенное лицо и коротко улыбнулся.

— Ничего, я взял их сам. — Он достал стопку бумаг и положил на край стола. — По дороге встретился с Дейвом. Это для тебя.

Так оно и есть, угрюмо подумала Катрин. Спасибо большое, Дейв.

— Благодарю, — пролепетала она, одарила Джо ослепительной улыбкой и стала лихорадочно думать, как бы отвлечь его внимание. Он посмотрел на стопку бумаг, взглянул на нее; темные брови сошлись над переносицей.

— Слушай-ка, — резка сказал он. — Быть может, здесь происходит нечто такое, о чем мне следует знать?

Катрин тоже вскинула брови.

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

Его было не так просто провести. На лице Джо застыло выражение озабоченного папаши, которое всегда раздражало и одновременно трогало Катрин. В настоящий момент она вовсе не была тронута. Ни в коем случае нельзя было посвящать Джо в эту историю.

— Потому что ты забыла взять служебные документы, а кроме того, попросила дать список всех твоих прежних дел, — сухо сказал он.

Срочно нужно было произвести какой-нибудь отвлекающий маневр. Вряд ли ей удастся объяснить Джо, почему она не хочет вмешивать в это дело полицию. К тому же он всполошится не на шутку. И правду сказать ему тоже нельзя… Спасение пришло неожиданно. Оно появилось за спиной Джо, застенчиво улыбнулось и замахало руками. Этот жест должен был означать: «Привет, не хочу тебе мешать». Добрая подружка Дженни. Катрин с облегчением улыбнулась.

— Дженни! — вскричала она оживленно, надеясь отвлечь внимание Джо.

Сработало — Джо положил распечатку на место и обернулся к посетительнице.

— Что ты тут делаешь? — спросила Катрин. Дженни очень редко приходила к ней на работу. По ее словам, не хотела надоедать. Не хотела, чтобы начальники Катрин считали, что подружки отрывают ее от работы.

— Хотела сделать тебе сюрприз и пригласить на обед, если не возражаешь.

Последние слова были произнесены с вопросительной интонацией.

Катрин взглянула на подругу с некоторым удивлением, потом посмотрела на золотые часики, которые подарил ей отец в последнее Рождество. Неужели она просидела над этим диктофоном целое утро?

— Но ведь еще не обеденное время. Всего одиннадцать часов, — недовольно сказала она.

Дженни пожала плечами.

— А я проголодалась, — сказала она.

Катрин рассмеялась:

— Ты всегда голодна!

Она посмотрела на Джо, опирающегося на край стола с видом величайшего терпения.

— Ты хочешь, чтобы мы занялись протоколом прямо сейчас? — спросила она.

Джо усмехнулся и покачал головой.

— Нет, это подождет. Но про это, — шлепнул он ладонью по компьютерной распечатке, — я хочу знать.

Взгляд у него при этом был непреклонный, губы упрямо поджаты.

Катрин сунула диктофон, ручку и служебный блокнот в сумку. Блокнот для сумки был великоват, но не хотелось отрывать верхнюю страницу на глазах Джо, смотревшего на все подозрительным взглядом. Катрин накинула куртку, перекинула лямку сумки через плечо и кивнула Дженни.

— Ладно, пойдем, — сказала она и улыбнулась Джо. — Буду работать во время обеда, — солгала она. Улыбнулась еще шире и дурашливо прошептала: — Ты такой милый, когда тревожишься за меня.

Как она и рассчитывала, эта шутка нанесла ему удар ниже пояса. Джо скривился, и Катрин, подхватив подругу за руку, поспешила унести ноги, пока Джо не разразился гневной речью.

Получилось довольно складно. Правда, Дженни уставилась на нее широко раскрытыми глазами и спросила:

— А почему он о тебе тревожится?

Катрин стиснула ее локоть и прошипела:

— Я пропустила деловое свидание. И не будем больше об этом.

Оглядываться Катрин не стала, потому что чувствовала, что Джо провожает ее взглядом.

Это кафе обычно было переполнено с полудня до вечера, однако сейчас было еще рано, и подруги без труда получили в свое распоряжение одну из самых больших кабин. Кофе был горячим и свежим, официантка — проворной и расторопной. Катрин взглянула на меню, потом на Дженни и заказала им обеим салаты. Дженин находилась в таком возбужденном состоянии, что вряд ли способна была оценить качество нищи. Она взволнованно отхлебывала горячий кофе, даже не потрудившись положить в него несколько ложек сахару, как это было у нее заведено.

Катрин глубоко вздохнула, но не стала спешить с расспросами, предпочла насладиться кофе. Зачем она звонила так поздно ночью? Что это был за сон? Внезапно она почувствовала, что ей не очень хочется все это знать, хоть она и не придавала особого значения кошмарам Дженни. В книжках и кино часто показывают, как человек видит провидческие сны. В жизни этого не бывает. Во всяком случае, с твоими знакомыми такого никогда не случалось, неохотно поправила себя Катрин.

Дженни с серьезным видом изучала голубой ободок на кофейной чашке. Неожиданно взгляд ее стал осмысленным, она с гримаской посмотрела на опустевший кофейник и поставила чашку на блюдце. Потом провела рукой по темным вьющимся волосам и вздохнула.

— Извини, Катрин. Ей-богу. Просто я… — Она откашлялась и замолчала.

— Ну, давай рассказывай. Наверное, сон твой был достаточно… неприятен, — осторожно выбрала слово Катрин. — Раз уж ты стала звонить мне среди ночи.

— Да, именно, — неуверенно улыбнулась Дженни. — Вообще-то я не так скверно воспитана. Просто, понимаешь… — Она снова запнулась и взглянула на кофейную чашку. Катрин терпеливо ждала. — Просто, понимаешь…

— Ну, давай же рассказывай, — повторила Катрин.

Дженни слабо кивнула. Появилась официантка с кофейником, наполнила им чашки и удалилась.

— Поэтому ведь ты ко мне сегодня и пришла, не так ли? Чтобы рассказать про свой сон?

— Просто я…

Дженни пожала плечами, взяла пакетик с сахаром и стала вертеть его в пальцах. Катрин отобрала у нее пакетик, надорвала краешек и высыпала сахар в чашку. Дженни взяла ложку, чтобы помешать сахар, но тут же о ней забыла.

— Понимаешь, просто я…

— Перемешай сахар, Дженни. А то у тебя вместо него ложка растает.

Дженни неопределенно улыбнулась и стала помешивать ложечкой. Это продолжалось до тех пор, пока Катрин не отобрала у нее ложку и не положила ее на блюдце.

— Расскажи же мне, что случилось. Ты ведь знаешь, когда увидишь кошмар, лучше всего — поскорее с кем-нибудь поделиться. Выкини это из головы.

Подруга опустила глаза, потрогала ложечку, словно никогда в жизни ее не видела, снова пожала плечами.

— Знаю, ты всегда так говоришь. И иногда это помогает. Но сегодня у меня такое ощущение, что я обрушиваю на тебя что-то нехорошее.

Дженни посмотрела на подругу широко раскрытыми, глубоко несчастными глазами.

Катрин устало вздохнула, но постаралась, чтобы раздражение не звучало в ее голосе. Дженни ведь не нарочно старалась вывести ее из себя.

— Если ты мне немедленно не расскажешь про свой сон, я кину в тебя чем-нибудь тяжелым, — сказала Катрин и потянулась к солонке. — Ну же, Дженни, давай. Не все твои кошмары сбываются.

— Ладно, хорошо. — Дженни вздохнула, посмотрела на Катрин и скороговоркой начала рассказывать: — Ты была… я не знаю, где ты была. Но там всюду были цветы. Внезапно погас свет, и ты оказалась в темноте. — Голос Дженни превратился в полушепот, дыхание участилось. — Ты хотела уйти, но не могла пошевелиться. И вдруг появилась… рука. Просто рука, витавшая в воздухе. Она хотела тебя коснуться.

Катрин чувствовала смесь легкой скуки и смущения, которую обычно испытывают, когда кто-то подробно описывает свой сон. В то же время было странно слышать, что Дженни приснился сон про нее, Катрин. Словно речь шла о ком-то другом. Дженни со страдальческим видом замолчала. Тогда Катрин кивнула и ободряюще улыбнулась. Дженни всхлипнула и стала продолжать:

— Ты хотела закричать, но не могла!

Прекрати истерику, мысленно приказала Катрин. Сейчас придет официантка с салатами, а тут у одной из посетительниц того и гляди истерика начнется. Кроме того, и самой Катрин стало как-то не по себе.

— Итак, ко мне подбирается отрезанная рука, — с серьезным видом подытожила она. — Я собираюсь заорать. Ну еще бы, в такой ситуации конечно заорешь.

Это немного разрядило ситуацию. Во всяком случае, удалось как-то психологически отдалиться от жуткой парящей руки. Дженни слегка улыбнулась, словно и в самом деле готовая рассмеяться.

— Потом ты бросилась бежать, — сказала она, и улыбка тут же исчезла.

— А рука припустилась за мною? — спросила Катрин.

На сей раз Дженни не улыбнулась.

— Я не знаю, Катрин, — печально произнесла она. — Помню лишь, что ты бежала. То ли от кого-то, то ли, наоборот, к кому-то. Ты стала задыхаться. Совсем не могла дышать, — с несчастным видом вымолвила Дженни и снова замолчала.

Официантка поставила на стол салаты. Катрин украдкой взглянула на часы. Сегодня ей нельзя было затягивать обеденный перерыв. Слишком много дел.

— А что потом?

Дженни сглотнула, покачала головой. Взгляд у нее был такой, что Катрин подумала: «Она говорит не всю правду».

— А потом я проснулась и почувствовала, что мне срочно нужно услышать твой голос, — легкомысленным тоном произнесла Дженни. — Вот я тебе и позвонила.

Позвонила. Магнитофонная пленка. Катрин опустила глаза, поковыряла вилкой в салате — зелень, сыр и ветчина, но аппетита не было. Дженни заерзала на стуле.

— Ну что скажешь, Катрин?

— Да ничего. Просто странно, что ты видишь такие сны.

— Почему?

Катрин отложила вилку.

— Потому что через минуту после твоего звонка мне позвонил один тип.

Дженни широко раскрыла глаза.

— Кто?

— Не знаю. Не знаю, кто это. Но он сказал… — Она пожала плечами, стараясь говорить как можно более небрежным тоном. — Он сказал нечто такое, что меня испугало.

— Что именно? — не отставала Дженни.

— Это не важно. — Катрин взяла вилку, снова потыкала ею салат. Потом подняла глаза и изобразила улыбку. — Но если я его когда-нибудь найду, задушу мерзавца собственными руками. И тогда твой сон будет иметь счастливый конец.

Дженни уронила вилку на тарелку с громким звуком.

— О Господи! — прошептала она. — Зачем ты это сказала?

— А что? — удивилась Катрин.

Подруга покачала головой, отчего темные кудряшки запрыгали вокруг лица. Потом прикрыла испуганные глаза рукой.

— Я не хотела тебе рассказывать, — прошептала она. — Но именно это я во сне и видела. Ты задыхалась потому, что кто-то тебя душил. Что-то обмоталось вокруг твоей шеи, ты пыталась высвободиться, но не могла. — И после паузы закончила: — Тебя убили, Катрин.

Превосходный способ оборвать затянувшийся разговор, подумала Катрин. Она открыла рот, но так и не нашлась что сказать. Молча ела салат и смотрела, как Дженни вертит в руках вилку. В конце концов Катрин отодвинула тарелку и взяла подругу за руку. Дженни чуть не подпрыгнула от неожиданности, и на этот раз вилка упала прямо на пол.

— Все в порядке, Дженни, — тихо сказала Катрин.

Ей пришлось прерваться, чтобы объяснить официантке: им не нужна чистая вилка, пусть принесет счет. Катрин добавила, что салаты очень вкусные, но у них просто нет времени закончить ленч, нужно возвращаться на работу. Катрин дала официантке на чай больше, чем обычно. Та ни чуточки не удивилась. Когда подруги выходили из кафе, она и не взглянула на них — варила кофе.

Катрин рассталась с Дженни на углу — подруга сказала, что с ней все в порядке.

— Ты уверена, Дженни? — спросила Катрин.

Дженни с решительным видом кивнула, и темные кудряшки вновь заплясали вокруг ее лица.

— Послушай, Кэт, мне стыдно, что я расстроила тебя. Просто я… — Она беспомощно развела руками.

— Все в порядке. Просто помни, что твои сны не всегда сбываются. А если и сбываются, то не так, как тебе привиделось. Возможно, это просто значит, что я застряну сегодня в кабинете Морено, а он будет травить меня сигарным дымом.

Дженни тоже улыбнулась, но в ее глазах все еще читался страх.

— У меня занятия после обеда и еще одно вечером, с семи до девяти. Позвонишь мне потом? Ладно?

— Обещаю, — ответила Катрин и ушла.

До работы она бежала. Скорее всего, Джо сейчас не будет ей надоедать — отправится обедать или запрется у себя и кабинете. Может быть, удастся по-тихому убрать проклятую распечатку со стола. А лучше всего и вообще забыть о ней.

В центре города было солнечно и прохладно. Под земной поверхностью царила темнота. Лампы и фонари освещали комнаты с высокими потолками и длинные туннели. По подземным переходам разгуливал ветер, но не по всем; лишь по тем, которые выходили на поверхность или были связаны с нею коридорами. Повсюду лежала пыль, как обычно в это время года. На столе Отца было пусто, если не считать одной-единственной книги. Сам он стоял рядом, глядя на обложку. В это время вошел Винсент. Свет в комнате не горел, потому что глаза Отца устали от чтения, и он решил немного отдохнуть.

Взгляд у Винсента был опечаленный. Ночь и большую часть утра он провел, бродя по туннелям и пытаясь сосредоточиться. На лице его редко можно было прочесть какие-то эмоции, но Отец умел прекрасно разбираться в настроениях своего питомца. Он сразу понял, что Винсент не на шутку встревожен. Несмотря на полумрак и усталые глаза, Отец сразу это увидел.

— Я был с ней прошлой ночью, — без каких-либо вступлений начал Винсент. — У нее на террасе. Над городом. Позвонил мужчина. Он подглядывает за ней. Видел нас обоих вместе.

Старик тяжело опустился в кресло. Пальцы его что было силы впились в край стола. Этого-то он больше всего и боялся. Сколько раз он убеждал себя, что такого произойти не может. Во всяком случае, это очень мало вероятно. Ведь она живет высоко над городом. Под окнами — Центральный парк. Кто-то за нею подглядывал! О Господи! Отец взглянул на Винсента — тот опустился в другое кресло. В глазах молодого человека читалась тревога, лоб прорезали глубокие морщины.

— Ты уверен, что он вас видел? — спросил Отец.

Винсент резко кивнул.

— Когда она взяла телефонную трубку и бросила взгляд в окно, я почувствовал, как она испугана. Я тоже посмотрел в ту сторону, чтобы понять, в чем дело.

Винсент замолчал, опустил глаза и стал теребить край плаща.

О Господи. Очень плохо! Отец коснулся руки Винсента. Пальцы молодого человека замерли, стиснув черную ткань.

— Винсент если кто-то вас видел… — Отец покачал головой, не закончив фразы. — Тебе больше нельзя туда ходить.

Он собирался сказать не это. Сам не знал, как у него выскочили эти слова. Что тут вообще можно сказать? Запретить Винсенту выходить из Подземелья? Это невозможно. Да и нет у него такого права. Винсент поднял голову, встретился со стариком взглядом и внезапно вспыхнул.

— Разве могу я оставить ее одну? — воскликнул он. — Ее нужно защищать.

— Если она в опасности, мы сумеем ее защитить. Есть другие, способы.

Способы, которые не связаны с риском для твоей жизни, хотел добавить Отец, но промолчал, ибо знал, что это бессмысленно. Винсент упрямо помотал головой. В его взгляде читалось знакомое выражение: упрямство, любовь, отчаяние.

— Речь идет о Катрин. Защитить ее должен я.

— Разумеется, — пробормотал Отец, и отвернулся.

У него не было ответа, который успокоил бы Винсента. Отец давно понял, что между ним и Катрин — настоящее чувство, а не какая-то мимолетная интрижка. Что ж, придется взглянуть на это дело с практической стороны.

— Она делает что-нибудь, чтобы найти этого человека?

— Да. Но она одна. Отказывается просить помощи. — Винсент посмотрел старику в глаза. — Боится, что выдаст меня и нашу тайну.

— Скорее всего, ему об этом уже известно, — тихо сказал Отец.

— И он использует свое знание, чтобы мучить ее, — прошептал Винсент.

В глазах его читалась боль. Отец положил ему руку на плечо, хоть и знал, что ничем не может его поддержать. Страх и тревогу словами не рассеешь.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Катрин ехала в лифте совершенно одна, ибо как раз начался обеденный перерыв. Почти все рядовые сотрудники отправились куда-нибудь перекусить. Морено сегодня вообще не было, а ответственные работники, вроде Джо, имевшие свой собственный кабинет, заперлись у себя, чтобы в этот тихий час сконцентрироваться над самыми важными делами.

Когда Катрин выходила из лифта, она лицом к лицу столкнулась с Ритой Эскобар, работавшей помощницей окружного прокурора совсем недавно. Та вышла из комнаты картотеки, держа под мышкой целую кипу конвертов. Черные волосы Риты были растрепаны еще больше, чем обычно, словно она нарочно их разлохматила. Всегда безупречная косметика была чуть-чуть смазана, челюсть угрюмо выставлена вперед, черные глаза сосредоточены.

Катрин, впрочем, не обратила на это внимания. Рита дважды окликнула ее, прежде чем Катрин вообще заметила ее существование. Дело в том, что Катрин во все глаза рассматривала молодого человека весьма приятной наружности, наряженного в пеструю гавайскую рубашку. Она видела этого парня и прежде. Судя по всему, он был из технического персонала — на поясе у него висели слесарные инструменты и парень ремонтировал питьевой фонтанчик.

Рубашка была бело-сине-красно-розовая. Вся в разноцветных цветах. Катрин сразу вспомнила про сон Дженни и цветы, разбросанные по ее комнате… Девушка тряхнула головой, и в это время Рита Эскобар толкнула ее локтем. Катрин чуть не подпрыгнула от неожиданности. От Риты пахло пряными духами. Она говорила что-то сердитым тоном, и, судя по всему, это продолжалось уже несколько минут. Катрин не слышала ни единого слова, во все глаза разглядывая монтера. Этот парень наверняка знал, где она живет, ее имя, ее домашний телефон и так далее. Так, может быть, звонивший работает в здании окружной прокуратуры?

— Что вы сказали? — спросила она.

Рита Эскобар бросила на нее сердитый взгляд, глубоко вздохнула и начала сначала:

— Вы можете себе представить? Судья не принял к рассмотрению дело Сантоса! Говорит, что ордер на обыск был составлен неправильно.

Катрин опять не слушала. В ее ушах снова звучал голос того мужчины. Когда она вечером взяла трубку, он сказал: «Я тебя вижу». Интересно, какой голос у парня в этой дурацкой рубашке? Он как раз поднял голову, встретился с ней глазами и снова углубился в работу.

— Что нам делать? — пронзительно воскликнула Эскобар, нарушая ход мыслей Катрин.

— Ну как что, подать апелляцию, — рассеянно сказала Катрин.

— Думаете, без бухгалтерских книг нам обвинение не построить? — с сомнением спросила Рита.

Она с любопытством проследила, куда смотрит Катрин. Там был молодой парень — слишком белокожий, волосы каштановые, прямые, чересчур короткие. Нет, он не в ее вкусе. Поэтому она во второй раз на него и не взглянула.

— Может быть, нам еще поработать с тем бухгалтером? — неуверенно предложила она. — Заставить его давать показания?

Уже почти двенадцать часов, думала Рита. Точнее она сказать не могла, потому что оставила часы на рабочем столе, под грудой папок и бумаг. Надо немедленно решить эту проблему, иначе до конца рабочего дня дело с места не стронется. Требовалось распоряжение Катрин Чандлер. Что это она такая полусонная? Надо ее разбудить. Как бы в ответ на ее мысли раздался писк электронного будильника.

Катрин встрепенулась. Сердце бешено заколотилось. Вот что это был за звук! У парня на пленке наручные часы с электронным будильником, издающие писк каждый час.

Катрин с еще большим подозрением уставилась на ремонтника. Тот закончил возиться с фонтанчиком, проверил напор воды, потом взглянул на огромные черные часы, нажал там какую-то кнопочку и стал собирать инструменты. Вдруг он повернулся и отправился прямо к Катрин. Не может быть, с ужасом подумала она. Неужели он обо всем догадался? Он знает, он обо всем знает!

Парень лукаво улыбнулся, подмигнул ей и прошептал:

— Большое спасибо, но я люблю свою жену.

Он свернул за угол и исчез, а Катрин так и осталась стоять с разинутым ртом, ощущая себя полной дурой. Она оглянулась на Риту Эскобар, которая с любопытством ее разглядывала.

— Так что мне делать? — спросила Рита.

— Да что вы все спрашиваете, — рассмеялась она. И уже нормальным, деловым тоном бросила на ходу: — Подавайте апелляцию.

— Так и сделаю! — крикнула вслед Рита.

В офисе было довольно тихо. Катрин была всего в нескольких метрах от своего рабочего стола, когда взгляд ее вдруг зарегистрировал ярко-красное пятно, и она замерла на месте. С ужасом она смотрела на зеленую вазу, в которой стояли по меньшей мере две дюжины алых роз. Целое море цветов… Она заставила себя подойти поближе, потрогала рукой бутоны. Запах был густой, сильный. Парниковые розы обычно так не пахнут. Где-то должна быть карточка! Катрин резко обернулась, потому что сзади кто-то приближался. Это был Джо, направлявшийся в свой кабинет с чашкой кофе в руке. Он шутливо закатил глаза и воскликнул:

— О, покорительница сердец!

Катрин вяло улыбнулась. Пальцы ее как раз нащупали маленький конверт, привязанный к одному из стеблей. Она достала из конверта карточку. Ничего особенного — лишь название и адрес цветочной фирмы. Но чуть ниже напечатано на машинке: «Ты начинаешь чувствовать мое присутствие, не правда ли? Ты поняла, что я был с тобой в комнате минувшей ночью? Я был там»

Катрин отшвырнула карточку, словно та обожгла ей пальцы. Потом опустилась на стул и стала смотреть на кроваво-красные розы.

Ужас владел ею всего несколько мгновений, но Катрин показалось, что она задыхается. В груди все горело, руки тряслись крупной дрожью. Он врет, сказала она себе. В комнате рядом никого не было, я бы услышала!

Если рассуждать логически, он написал явную ложь. Разозлился на нее за то, что она задернула шторы и отказалась болтать с ним по телефону. Он просто хочет ее испугать, наказать. Видимо, что-то в этом роде. Судя по голосу, он должен рассуждать именно так. К счастью, этот тип не знает, чего она боится на самом деле — вовсе не за себя, не за свою безопасность. Она боится за Винсента. А о Винсенте этот мерзавец не написал ни слова.

Это придало ей силы. Катрин встала, но тут же схватилась за край стола — кружилась голова. Она просто не могла смотреть на эти розы. Представила себе, как она спит в кровати, а в спальню крадется чья-то тень, рука приближается к ее лицу… Нет! Катрин приказала себе успокоиться, и кошмарное видение растаяло. Быстрым шагом, пока не передумала, она пересекла холл, дошла до кабинета Джо и постучала в стеклянную дверь.

Джо ел бутерброд, изучая какое-то досье.

— Можешь уделить минутку? — спросила она.

Он дожевал, кивнул.

— Само собой. Что такое?

Катрин прислонилась к двери, потом закрыла ее и села на стул. Не знала, с чего начать, и внезапно пожалела, что не продумала как следует линию поведения.

— Предположим… предположим, кто-то звонит тебе среди ночи. — Она замолчала, стараясь осторожнее выбирать слова. — А потом вешает трубку. Как найти звонившего?

Джо взглянул на нее с любопытством, слегка нахмурился и отхлебнул кофе.

— Что же все-таки он тебе сказал?

— Ничего особенного. — Катрин попыталась улыбнуться, но, судя по реакции Джо, у нее не очень это получилось. — Просто хочу его найти.

— Ну, ты ведь знаешь, как расследуются случаи телефонного хулиганства.

— Я хочу обойтись без полиции, — заявила Катрин.

Джо уставился на нее. Пауза затянулась, и Катрин лишь усилием воли заставляла себя не выказывать явно своей тревоги.

— Ну ладно, — в конце концов произнес Джо. — Ты звонила в телефонную компанию?

Она кивнула.

— Конечно. Они сказали, что будущим летом у них будет новое оборудование, и тогда мою проблему решат без труда. Пока они ничем помочь не могут. Единственное — я могу сменить свой номер телефона.

Джо откусил от бутерброда и с набитым ртом заметил:

— Это возможно.

— Нет. Я должна его найти.

Джо сосредоточенно жевал, хмурясь все больше.

— А установить аппаратуру прослушивания?

Это означало впутывать в дело полицию, а потому она ответила:

— Нет.

— Определитель номера?

— Я уже заказала его. Его установят завтра, но для того, чтобы он сработал, нужно довольно много времени. Тот может не пойти на долгий разговор.

Она беспомощно развела руками, а он смотрел на нее все с большей тревогой.

— Это каким-то образом связано с твоими предыдущими делами?

К сожалению, Джо был слишком сообразителен.

— Не думаю, — ответила она.

— Он тебе угрожает?

Можно было и не спрашивать. Выражение лица Катрин говорило само за себя. Джо никогда не видел ее испуганной — ни разу за все полтора года совместной работы. А ведь ей приходилось бывать в самых опасных местах города.

— Давай, Катрин. Рассказывай, что тебе сказал этот парень, — потребовал Джо.

— Ничего.

Он бросил на нее такой взгляд, что она вздохнула и добавила:

— Всякую ерунду.

Взгляд Джо не изменился.

— Конкретнее.

— Но я же говорю, всякую ерунду!

— Например, — терпеливо продолжал Джо.

— Например, ему нравится мой свитер, не нравится моя прическа и так далее!

Катрин почти кричала. С трудом она взяла себя в руки и сердито посмотрела на Джо.

Он снял телефонную трубку и протянул ей.

— Позвони в полицию.

— Зачем?

— Зачем? — взорвался он. — Потому что этот тип за тобой подсматривает!

Джо сам начал набирать номер. Катрин бросилась к нему, опустила руку на аппарат и разъединила связь. Джо свирепо взглянул на нее, однако Катрин явно не собиралась уступать.

— Катрин, нужно немедленно позвонить Грегу Хьюзу!

— Нет! Я не хочу придавать этому такого значения. Подобные типы любят предаваться фантазиям, но к действиям они не способны.

Джо захотелось схватить ее за плечи и как следует тряхануть.

— Хочешь, я достану для тебя старые дела и ты посмотришь, какие там чудесные фотографии? С такими психами дурака валять нельзя.

Но Катрин не уступила, она была такой же упрямой, как он. В конце концов Джо сдался и положил трубку. Она выглядела и вела себя как-то очень странно.

— У этого парня на тебя что-то есть? — внезапно спросил Джо.

Глаза Катрин расширились, и он понял, что находится на верном пути. Но девушка раздвинула губы в улыбке и сухо ответила:

— У него есть мой телефонный номер и адрес.

Джо больше не испытывал гнева — лишь тревогу и отчаяние. В этой женщине слишком много загадок, она все держит в себе. Впервые у него возникло чувство, что он не имеет права задавать ей вопросы.

— Где твой пистолет?

— В тумбочке около кровати.

— Носи его отныне с собой, в сумке, — сказал Джо, и, к его облегчению, она кивнула.

Он надеялся, что ей удалось что-то раскопать. Во всяком случае, когда Катрин уходила домой, она уже не выглядела такой напряженной. Правда, Джо не видел выражения ее глаз, а в них застыл страх.

Он сидел в темной гостиной в квартире своего брата и смотрел на закрытые двери террасы. Сначала он думал про телескоп, про бинокль, про телефон. Потом стал думать про цветы: достаточно ли он был осторожен, когда отправлял букет? Удалось ли ему так запутать следы, чтобы нельзя было найти его через цветочный магазин?

Интересно, что она подумала? Ведь женщины любят цветы. Им нравится получать букеты в подарок, а лучше всего для этого подходят длинные красные розы.

Раздался писк. Он посмотрел на черный циферблат часов. Остается всего три часа. Потом он ей позвонит и спросит, понравились ли ей розы. Может быть, на этот раз она поговорит с ним по душам.

Вернувшись домой, Катрин первым делом тщательно осмотрела квартиру: каждую комнату, все стенные шкафы, кладовку. Потом с опаской выглянула на террасу. Автоответчик мигал — кто-то звонил, пока ее не было. Однако Катрин не стала включать магнитофон, она еще была к этому не готова. Пока она делала себе бутерброд в полутемной кухне, все ее мысли были устремлены к автоответчику. В гостиной сгущался мрак. Ей ужасно не хотелось идти туда, включать свет. Если тот подглядывает, он ее увидит.

Она доела бутерброд и поняла, что совершенно не ощутила его вкуса. Встала, сняла с крючка ключи и вышла из квартиры. Поднялась по лестнице на крышу. Кто бы ни был соглядатай, наверху он ее не увидит. Ему в голову не придет, что она вздумает подниматься на крышу. И в то же время у Катрин было странное ощущение, что наверху ее ждут.

Она не ошиблась. Возле квадратной надстройки, венчавшей шахту лифта, стоял Винсент. Возможно, он провел там уже несколько часов, дожидаясь, пока стемнеет и можно будет навестить Катрин. У его губ залегла усталая складка. Катрин подошла, взяла его за руки.

— Он с тобой как-нибудь связывался? — спросил Винсент.

Катрин кивнула:

— Он послал мне цветы.

В середине дня Винсент почувствовал, что сердце Катрин охвачено ужасом. Это ощущение пронзило его насквозь, он почувствовал себя слабым и больным. Пока она была на работе, он ничем не мог ей помочь. Понадобилась вся его выдержка, чтобы дождаться сумерек. Тогда он проник в ее дом и поднялся на крышу.

— И там были не только цветы

У Катрин не хватило сил пересказать ему содержание записки. Винсент наверняка захотел бы остаться с ней, чтобы защищать ее, быть с нею рядом в квартире, сопровождать ее, если она выйдет наружу. Может быть, именно этого враг и добивался — чтобы Винсент оказался в его власти или указал дорогу к подземным туннелям. Записка была лживой, иначе быть просто не могло. Однако нужно было что-то сказать — Винсент смотрел на нее с растущей тревогой.

— Он знает про тебя, — в конце концов вымолвила Катрин. — Про нас с тобой. И до тех пор, пока мы не выясним, чего он добивается…

Она не могла продолжать. В горле встал ком, Катрин готова была разрыдаться, ей было очень страшно — за них двоих, за его мир, за себя. К страху примешивался гнев. Винсент покачал головой.

— Ему нужна ты, — с уверенностью сказал он.

— Нет, Винсент, ты ошибаешься. Тебе нужно держаться в стороне.

Он с силой сжал ее руки. Все его существо кричало: нет! Он не мог бросить ее, как может она хотеть, чтобы он не приближался к ней?

— Я чувствую твой страх, Катрин, — прошептал он. — Разве могу я оставить тебя в одиночестве?

Она прижалась к нему.

— Со страхом я могу справиться. Но если что-нибудь случится с тобой…

Она так и увидела эту страшную картину — такую же ясную, как кошмарные сны Дженни. Ее колени задрожали, слезы потоком хлынули по лицу. Винсент обнял ее, прижал к груди. Она сотрясалась от рыданий. Его тепло, мужской запах, прикосновение грубой шерсти плаща, пропахшего кожей и дымом, подействовали на Катрин успокаивающе. Еще больше помогли ей его руки. Она вновь ощутила себя сильной. Винсент пришел сюда ради нее, он всегда будет рядом. Главное — уберечь его от этой опасности, от разоблачения. Она сама найдет соглядатая и разберется с ним.

Винсент прижал ее еще сильнее.

— Давай сегодня же спустимся Вниз, — тихо прошептал он.

Катрин подняла лицо, чтобы взглянуть ему в глаза. Он увидел слезы, бегущие по ее щекам. Спустя мгновение Катрин отрицательно покачала головой. Именно этого он и боялся.

— Я не могу ему позволить победить меня, — сказала Катрин. — Просто не могу. — Потом прижалась к нему, слезы закапали на его рубашку. — Винсент, нам не от кого ждать помощи.

Всегда есть выход, должен быть! Винсент лихорадочно просчитал все возможные варианты и понял, что она права. Он обнял ее и с отчаянием подумал, что только это ему и остается: прижимать ее к себе, делиться с ней собой, своей силой. Что ж, вдвоем они очень сильны. Кто бы ни подстерегал их, ему не сравниться с ними мощью.

Это все, что у них есть.

Он опустил телефонную трубку с обманчивой плавностью. Раздался легкий щелчок. За несколько минут он звонил ей уже четыре раза. В ее квартире зажегся свет, но занавески были задвинуты, и он не мог определить, в какой комнате она находится. Если она там, если она слышала его голос, записанный на пленку… Но нет, он чувствовал, что она не включала автоответчик. Она сейчас находится с этим отвратительным, мерзким уродом.

Она ушла куда-то вместе с ним. Мужчина набрал полную грудь воздуха, порывисто выдохнул. Лучше уж воображать, что они бродят где-то по городу. А вдруг они сидят сейчас вдвоем в ее гостиной и слушают запись? Слушают и смеются над его страданиями…

Она принадлежит ему. Только ему одному! Сегодня же ночью… Сегодня? Он склонил голову набок и стал думать. Да. Сегодня. Она такая же, как другие женщины. Они никогда не знают, чего на самом деле хотят. И она не знает. Придется ей показать, а то будет поздно. Мужчина улыбнулся. Итак, сегодня. Совсем скоро.

Когда Катрин спустилась по лестнице на свой этаж, было совсем темно. Она нервно оглядела застланный ковром холл и лишь потом подошла к своей двери. Ключи были наготове. Она открыла три замка за рекордно короткий срок и юркнула внутрь. Все это время она не дышала. Потом включила свет в гостиной и огляделась вокруг. Вроде бы все нормально.

Автоответчик по-прежнему мигал. Катрин собралась с силами, расправила плечи и нажала на кнопку.

Ей не следовало бы удивляться при звуке этого голоса, и тем не менее Катрин чуть не вскрикнула, когда голос загремел на всю комнату. Она поспешно убрала громкость. Мужчина уже не шептал, он кричал, командовал.

— Почему тебя нет дома? — требовательно спросил голос. Потом пауза и снова: — Ты сейчас с ним, да? Ну конечно же ты с ним. Нечего и спрашивать. Шлюха!

Катрин, проработав полтора года в окружной прокуратуре, привыкла слышать разные слова, но никто еще не осмеливался разговаривать с ней таким образом. Она почувствовала себя дурно. Пауза продолжалась несколько секунд — слышно было прерывистое дыхание. Потом, уже спокойно, голос произнес:

— Ладно, Катрин. Больше не буду, больше не буду.

Снова молчание, потом щелчок, и автоответчик отключился. Дрожащей рукой Катрин включила его вновь.

Она оглядела свое привычное, уютное жилище, вдруг показавшееся ей опасным и враждебным. Словно она тайком пробралась в чужую квартиру. Она взялась за штору, и ткань показалась ей грубой и колючей. Нервные окончания кожи пальцев были возбуждены. Точно так же она чувствовала себя прошлой зимой, когда лежала с тяжелым гриппом.

Нет, яростно сказала себе Катрин и расправила шторы. Нет! Я не должна позволять ему разрушать мою жизнь! Она выключила свет, раздвинула шторы, открыла дверь на террасу и вышла в ночную тьму. Снаружи оказалось не так темно, как внутри: на улице горели фонари, в их свете был виден парк, соседние дома, горшки с геранью, которые она выставила неделю назад. Блеснула стеклянная поверхность столика, металл ограждения. По спине пробежал холодок, но Катрин сделала еще шаг вперед и еще. Больше всего ей хотелось включить на террасе свет, заглянуть в каждый угол, в каждую нишу, где мог бы спрятаться враг. Враг наверняка затаился, ждет, пока она пройдет мимо, чтобы наброситься на нее сзади…

— Только не в моем доме, — яростно сказала себе Катрин.

Стало немножко легче. Она остановилась у кирпичной стены и взялась руками за холодный, слегка влажный металл парапета. Этот человек мог находиться где угодно. Вокруг горело столько окон. Например, в соседнем доме справа или в доме № 3, возвышавшемся с противоположной стороны. Возможно, он живет к югу от Центрального парка или на Пятьдесят восьмой улице, которую видно отсюда как на ладони. Здания офисов и жилые дома, по выражению знакомого из Нью-Мехико, были похожи на утесы и горы в пустынях Дикого Запада. Они возвышались над городом, и с верхних этажей можно было разглядеть все, расположенное ниже. Катрин с тоской подумала, что обитатель этих высот может спокойно разглядывать ее сколько пожелает. Даже по ту сторону парка, оказывается, тоже есть множество многоэтажных домов. Там есть и офисы, и жилые дома, и музеи. Любой из тамошних жителей может стоять у окна или на балконе и подглядывать за людьми, живущими напротив… Достаточно лишь вооружиться хорошим телескопом или сильным биноклем. Этот человек болен, подумала она. Отвратительно подглядывать за чужой жизнью.

Но если мерзавец он, то почему такой испачканной чувствует себя она?

Наблюдает ли он за ней сейчас? Пялится в телескоп, наслаждаясь ее испугом, бессильной яростью и неуверенностью? Эта мысль подействовала на Катрин сильнее всего. Она заставила себя повернуться спиной к внешнему миру, прошла через террасу, закрыла за собой дверь и заперла ее. Потом опустила шторы и направилась в спальню. Пусть разглядывает темную террасу и задернутые шторы сколько ему угодно. Пусть представляет себе, что она здесь с Винсентом, пусть подавится своей яростью, которая звучала в его записанном на пленку голосе. А она, Катрин, пойдет и примет душ.

Катрин включила лампу возле кровати и быстро разделась. Шелковую блузку горчичного цвета она повесила на ручку шкафа. Все остальное бросила на стул. По вешалкам она развешает все позднее. Накинув купальный халат, Катрин шагнула в ванную, закрыла за собой дверь, но, сделав над собой усилие, нарочно открыла ее настежь. Вдруг зазвонит телефон или в дверь позвонят. В конце концов, по телефону звонит не только этот псих, это может быть что-нибудь важное. Что-нибудь из настоящей жизни. Во всяком случае она должна знать, кто звонит по телефону или в дверь.

В белоснежной ванной было так светло, что спальня, отделенная от этой крошечной комнатки дверью полупрозрачного стекла, казалась темной. Катрин включила душ, отрегулировала температуру воды.

В трубах зашумело, шипение струи заглушило все прочие звуки. Вот и отлично. Можно не прислушиваться к каждому писку и треску, которые старый дом издает постоянно. Она взяла новую бутылку шампуня и встала под душ. Потом высунулась и прислушалась. Да, звонок должен быть слышен. Ну же, подруга, не трусь, сказала она себе, невесело усмехнувшись. Стеклянную дверь все-таки закрыла.

От это движения по комнате пробежала волна воздуха, и шелковая блузка, висевшая на ручке шкафа, упала на ковер. Дверь спальни тихонечко приоткрылась. Мужчина, бесшумно ступавший в кроссовках, нагнулся, подобрал блузку и повертел ее в руках. Он внимательно прислушивался к звукам, доносившимся из ванной. Она наверняка пробудет там несколько минут. Лучше не думать о том, как она выглядит там, под душем. Нужно двигаться быстрее. Он знает, что женщины любят часами сидеть в ванной, но не всегда. Во всяком случае под душем они, кажется, проводят меньше времени, чем мужчины. Он поднес блузку к носу и глубоко вздохнул. Потом положил блузку обратно на пол. Ткань пахла ее теплом, ее благоуханием, но ему нужно было не это. Он еще раз взглянул на дверь ванной, быстро обошел кровать и остановился перед старинным гардеробом, который она использовала в качестве платяного шкафа. То, что его интересовало, она наверняка хранила в нижнем выдвижном ящике.

Но пока время есть. Можно заглянуть и в другие ящики, а заодно и во второй шкаф. Он пересек комнату, стал бесшумно выдвигать ящики. Если бы мужчина поднял глаза, то увидел бы свое отражение в зеркале. Но зеркала его не интересовали — это игрушка для женщин. Содержимое ящика тоже представляло собой набор всякой дребедени бутылочки, коробочки, хрустальные флакончики, духи, помада. Мужчина отвинтил колпачок помады, понюхал, покачал головой и отложил помаду в сторону В левом верхнем ящике лежали всякие безделушки, обернутые в парчовую ткань. Вряд ли это были драгоценности, скорее всего бижутерия. Умные женщины не держат золото и бриллианты в выдвижных ящиках. По соседству лежали аккуратно сложенные чулки, выстиранные или совсем новые. Ничего интересного.

Нет, нужно скорее заглянуть в нижний ящик гардероба.

Мужчина склонился над ним, даже опустился на колени и заглянул внутрь. Сверху лежала аккуратно сложенная комбинация, а под ней… Он сжал пальцами кружевной лифчик. Его мама называла такие корсетами. У нее был точно такой же. В отличие от прочего нижнего белья, лифчик был нестираный, от него пахло ее запахом, ее кожей. Мужчина взял лифчик и тихонько задвинул ящик, нервно поглядывая через плечо.

Она все еще была в душе. Вода шумела, и ему послышалось, что девушка даже что-то напевает. Как мило, подумал он. Она там, я здесь. Тихая домашняя сцена. Наверняка она пробудет в душе еще некоторое время. Бесшумно ступая по паркету, он подошел к туалетному столику: плита толстого стекла на черных, колоннообразных ножках, стиль модерн. Тут было множество всяких косметических штучек, расчесок, заколок, одеколон в розовом флаконе с шикарной стеклянной крышечкой. У его мамы был точно такой же. Взгляд мужчины упал на брошку, изображавшую большого кота. Мужчина разозлился; кот напомнил ему о том уроде, которого она предпочитает ему. Фарфоровые и хрустальные бутылочки, стеклянная коробка со шпильками, под настольной лампой — открытка, присланная с Ямайки.

А вот какая-то круглая шкатулочка, украшенная фарфоровыми розами. Шкатулочка выглядела старинной. У мамы в ванной стояла почти такая же, мама держала там порошок для купания. Мужчина поднял шкатулочку, повертел в руках, пожал плечами. Она отлично поместилась в нагрудный карман его куртки. Стало быть, там ей самое место. Мужчина аккуратно свернул невесомый лифчик и засунул его в другой карман. Повернулся, с некоторым колебанием посмотрел на дверь ванной. Нет, еще не время. Если он войдет к ней, она может испугаться. А пугать ее он не хотел.

Катрин промыла волосы и отжала их.

В это время из спальни раздался звук, от которого она замерла на месте. Звук был ей знаком. Сколько раз она сама роняла на стол свою губную помаду. Дверь ванной была закрыта, в спальню заглянуть было нельзя. Катрин боялась даже вздохнуть. В это время свет в спальне погас. Хуже всего было то, что ванна осталась освещенной. Катрин чувствовала себя беззащитной, открытой чужим взорам. От ужаса она не могла пошевелиться.

— О Господи, — прошептала она.

Колени так и подгибались от страха. Нет, она не должна впадать в панику, иначе Винсент почувствует ее состояние, примчится сюда, и этот тип его увидит. Мысли путались в голове. Она представила себе Винсента и ее мучителя, стоящими друг напротив друга. Одной этой картины было достаточно, чтобы Катрин сбросила приступ оцепенения и вновь начала соображать.

Нужно какое-нибудь оружие. Осторожно она закрыла дверь душа на защелку, стараясь произвести эту операцию бесшумно. Выключила воду, чтобы лучше слышать происходящее снаружи. Накинула халат. В одежде она чувствовала себя менее уязвимой. Голова стала работать лучше. Но времени на размышления терять нельзя. Она представила себе, как враг стоит по ту сторону двери в темноте. Черт подери. Его там нет!

Где найти оружие? Катрин завязала пояс халата, откинула мокрые волосы с лица. В ванной, как обычно, было множество всякой мелочи. Катрин пробежала по ней взглядом: фен, куски мыла, бутылка одеколона, пена для ванной.

Пилка для ногтей не подходит — за нее как следует не ухватиться, да и коротковата. Спрей для волос? Может быть. Но рядом со спреем, кажется, было кое-что получше. Катрин бросилась к шкафчику, выдвинула ящик и нащупала длинные острые ножницы, которыми обычно подстригала кончики волос. Она то и дело поглядывала на темную спальню.

Заставляя себя не думать, Катрин двинулась к двери, хотя враг мог находиться сразу за ней.

Как он проник в квартиру? Об этом после, если какое-нибудь после вообще будет. Катрин открыла дверь в спальню.

Она была готова к тому, что столкнется с преступником лицом к лицу, но в комнате никого не было. Во всяком случае, на виду. Свет, льющийся из ванной, осветил комнату. Катрин переступила через порог, прижалась спиной к стене и обшарила взглядом комнату. Ее затрясло: окно спальни было открыто, занавески трепетали на ветру, холодный воздух струился по полу и студил холодные и мокрые ноги. Что там в гостиной? Нет, об этом позже. Одежда Катрин больше не валялась на стуле, дверца шкафа была открыта, блузка лежала на полу.

Преступник может быть где угодно, даже совсем близко. Ступая по-кошачьи, Катрин приблизилась к тумбочке. Ее зрение потихоньку привыкало к полумраку. На подушке лежал какой-то предмет. Она подошла поближе: это букет роз, обернутый в целлофан.

Значит, я не ошиблась! Колени чуть не подогнулись от ужаса, но Катрин взяла себя в руки. Содрогнувшись, она отвернулась от букета, рывком выдвинула ящик тумбочки. Пистолета на месте не было.

После того как Катрин ушла, Винсент остался на крыше. Отец наверняка сказал бы ему, что он ведет себя неразумно, и Катрин, несомненно, была бы против. А ведь он обещал им обоим вести себя разумно. Но уйти сил не было хоть Винсент и пытался. Даже если от этого зависит его жизнь, все равно он ее не бросит. Винсент сразу почувствовал напряжение, гнев и отчаяние Катрин, когда та обследовала свою террасу. Он мог бы увидеть ее, если выглянул бы из-за края крыши, но Винсент не стал этого делать. Он сказал себе, что сдержит свое обещание хотя бы отчасти. Итак, он ждал, зная, что она находится в своей квартире. В безопасности.

Во всяком случае, он надеялся на это. До тех пор, пока не почувствовал, что в квартире еще кто-то есть — кто-то крадущийся, прячущийся и нервный. Наверное, почудилось. Но тут Винсенту передался ужас, охвативший Катрин. Какое-то мгновение он стоял в нерешительности, но тут почувствовал новый импульс ужаса. Винсент стал спускаться по пожарной лестнице вниз. Над самой террасой он замер, прислонился лбом к металлу и постарался сконцентрироваться. Человек, проникший в квартиру Катрин, куда-то исчез. Во всяком случае, его там больше не было. Катрин находилась у себя дома одна, снедаемая страхом и чувствуя тень мужчины, только что покинувшего ее жилище.

Винсент спрыгнул на террасу и снова остановился в нерешительности. Если он сейчас появится перед ней, она будет еще больше встревожена — уже не за себя, а за него. А у нее и так проблем хватает. Он не имеет права взваливать на нее еще больший груз тревоги. Достаточно просто наблюдать и ждать. До тех пор, пока он прячется на террасе, в ее мире, враг не сможет его выследить, не сможет раскрыть его тайну.

Винсент закрыл лицо руками и прислонился к стене. Он чувствовал себя таким беспомощным, не способным ей помочь!

Катрин выдвинула ящик еще дальше, заранее зная, что это все напрасно. Пистолет исчез, и его взял он. Но где он — все еще в квартире, собирается напасть на нее с оружием? Она опустила рукав халата пониже, чтобы не было видно ножниц. Вдруг из гостиной раздался звук — там кто-то был!

Катрин не позволила себе испугаться вновь. Решительно она двинулась вперед, неслышно ступая по ковру. Шторы на балконной двери были раздвинуты, открывая вид на залитый лунным и электрическим светом город. Окно было распахнуто, и звук производили колеблемые ветром занавески. В гостиной никого не было. Разве что кто-то спрятался за креслом. Катрин заглянула туда, но там никого не оказалось.

Еще один звук — где-то в прихожей. Это была медная цепочка, слегка раскачиваемая сквозняком.

Совсем рядом раздался пронзительный двойкой писк. Катрин чуть не вскрикнула, резко обернулась, занеся руку с ножницами для удара. Никого. В тусклом голубоватом свете лампы она не сразу разглядела дешевые электронные часы, лежавшие на каминной доске.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Катрин чуть не вырвало. Она прижала руку к животу, под ребрами, впилась зубами в пальцы другой руки и усилием воли прогнала дурноту. Ножницы по-прежнему были заметны в побелевших пальцах.

Еще какой-то слабый звук. О Господи, может быть, ей все это мерещится? Нет, какой-то звук у дверей балкона. Катрин обернулась, снова держа ножницы наготове. Тут раздался более громкий звук, доносившийся от входной двери. Катрин захлебнулась, дернулась в другую сторону. Кто-то стучал. Но ведь преступник-то стучать не станет?

— Кто там? — крикнула она пронзительным голосом, совершенно непохожим на ее обычный тембр. От этого душераздирающего визга самой стало страшно.

— Это я, Джо.

Катрин узнала его по первым же звукам голоса. Однако она не сразу смогла тронуться с места. На то, чтобы открыть дверь, понадобилось немало времени. Джо уже занес руку, чтобы постучать еще раз. Он посмотрел на нее с тревогой. Катрин выглянула ему за спину, посмотрела в холл.

— Ты его видел?

В холле было пусто, лишь белые стены да палас на полу. Никаких звуков, кроме ровного гудения лифта. Наверное, кабина возвращалась вниз после того, как доставила Джо наверх.

Но преступник где-то там, иначе не может быть!

— Он только что был здесь!

Никогда еще Катрин не была так благодарна своему другу за его ум и быстроту реакции, как сейчас. Джо бросил взгляд в ее квартиру, оглянулся назад, сдвинул брови и спросил:

— Кто?

— Он! — выдохнула Катрин. — Он только что был здесь!

Джо не потратил ни одной лишней секунды. Он никак не прокомментировал ее странный вид, не стал интересоваться состоянием ее здоровья, нервной системы и общим самочувствием. Вместо этого он развернулся и быстро направился к двери лестницы. Катрин схватила его за руку:

— Нет!

Понадобилась вся ее сила, чтобы задержать его.

— Туда нельзя! Он взял мой пистолет!

Джо обернулся, посмотрел на нее долгим взглядом, закрыл дверь на лестницу и быстро направился в квартиру.

— Он с тобой что-нибудь сделал?

Она покачала головой.

— Ты его видела?

Катрин снова покачала головой, опустилась на кушетку, а Джо тем временем закрыл дверь и запер ее на ключ. Шторы у балконной двери снова шевельнулись. Катрин выглянула и чуть не вскрикнула. Там на секунду возникла и тут же исчезла любимая тень. Винсент специально показался ей, чтобы она его увидела, а заодно убедился, что она в порядке, после чего снова спрятался.

Катрин посмотрела на Джо, но тот все еще возился с дверными замками и ничего не видел. От нахлынувшего облегчения подступила слабость. Джо огляделся вокруг, увидел телефонный аппарат и направился к нему, упрямо выпятив челюсть. Он явно опасался, что Катрин будет возражать.

Она расправила плечи.

— Ты что задумал?

— Сама знаешь, — огрызнулся он и снял трубку.

— Нет!

У нее не было сил, чтобы бороться с ним, она и с кушетки-то вряд ли смогла бы встать. К тому же у Джо был такой вид, что Катрин поняла: он не уступит.

— Да, — отрезал он. — Я не хочу, чтобы меня разбудили ночью телефонным звонком и сказали, что этот тип до тебя добрался.

Чтобы этот тип до меня добрался, с тоской повторила про себя Катрин, и вдруг ее затрясло от смеха. А ведь он и так уже до меня добрался! Она увидела, что все еще сжимает в правой руке ножницы. На ней не было ничего, кроме купального халатика, с мокрых волос стекали ручейки холодной воды.

Ты выглядишь просто шикарно, Чандлер, сказала она себе. Настоящий класс. Почему бы тебе не одеться, пока не явились полицейские? У Грега Хьюза и так язык как помело. Не хватало еще, чтобы он увидел тебя в таком виде.

Этой мысли было достаточно, чтобы к Катрин вернулись силы. Она раздета, вдвоем с Джо в квартире — нет, это никуда не годится.

Когда она поднялась, Джо быстро взглянул на нее. Катрин знаком показала на спальню и на свой халат. Джо заговорил с оператором, а Катрин поспешно перебежала в спальню.

Винсент еще раз выглянул из-за шторы и успел увидеть, как Катрин скрылась в спальне. В комнате остался мужчина, с которым она вместе работала. Джо. Он позаботится, чтобы с ней ничего не случилось. Винсент шагнул назад, в темноту, и полез по лестнице на крышу. Больше он ничего сделать не может. Лучше пока держаться подальше. Сейчас прибудет полиция. Они обшарят террасу, крышу, все вокруг. Осмотрят лестницу. Может быть, поймают преступника. Винсент все еще больше опасался за нее, чем за себя.

Он не спеша, уверенно поднимался по пожарной лестнице. Надо будет отправиться на северную сторону. Там есть трубы, оттуда можно перебраться на соседнюю крышу, надо только совершить длинный прыжок. Полиции не придет в голову, что кто-то способен прыгнуть на такое расстояние. Главное, что он будет рядом, если ей понадобится его помощь.

Удалившись на безопасное расстояние, Винсент продолжил наблюдение за домом Катрин. Что же ее так испугало?

Возможно, позднее она ему об этом расскажет. Так или иначе, придется подождать.

В парке было прохладно. На траве выступила роса, воздух под деревьями пропитался кислородом. Мужчина достал из кармана фарфоровую шкатулочку, потом засунул ее обратно. Расстегнул пуговицу рубашки и провел рукой по шелковистой ткани лифчика, прижатого к его голой груди… Мужчина улыбнулся, ускорил шаг. Пусть она думает, что он отступился. Женщинам нравится считать, что они одержали победу. Это смягчит ее, а окончательная победа будет за ним.

Она придет к нему сама… Может быть, даже сегодня ночью. Да, она придет. А возможно, он навестит ее сам. Так или иначе, нужно сохранять полную готовность.

Катрин надела плотные серые тренировочные штаны, вязаный свитер, белые спортивные носки и кроссовки. Когда Грег Хьюз постучал в дверь, ее волосы уже почти высохли. Потом надо будет их снова смочить и как следует обработать — космы торчали во все стороны. Катрин наскоро провела по волосам расческой, проверила, все ли пуговицы на штанах застегнуты, коротко взглянула в зеркало на свое бледное, ненакрашенное лицо, а потом села на кушетку. Там она и сидела, пока эксперт-криминалист обрабатывал комнату на предмет отпечатков пальцев.

Джо тщательно осмотрел всю квартиру сразу же после звонка в полицию. Он ничего не касался, только высматривал что-нибудь необычное. Когда Джо отправился на террасу, Катрин вся сжалась, но он благополучно вернулся обратно, ничего там не обнаружив. Ничего — и никого.

Конечно, Винсент не стал бы дожидаться, сказала себе Катрин. Он наверняка слышал, как я разговаривала с Джо, как тот звонит в полицию. Его давно уже на террасе нет.

Тут она вспомнила, какой неистовый ужас ее охватил в ванной — ведь она была там беззащитная, совершенно голая, за незапертой дверью, — и подумала, что Винсент скорее всего где-то неподалеку.

Джо не только позвонил в полицию и осмотрел ее оскверненное жилище. Он еще позвонил знакомому слесарю, работавшему круглосуточно, и заказал ему новые замки на входную дверь, дополнительный замок на балконную дверь и, кроме того, засовы. Слесарь скептически покачал головой, оглядывая дверь на балкон. Любой может вышибить ее одним ударом ноги. Входная дверь была не многим лучше. Какой толк от крепких запоров, если дверная рама слова доброго не стоит. Но он не стал этого говорить, чтобы не расстраивать бедную девушку, съежившуюся на кушетке. На всякий случай посадил дополнительную защелку на балконную дверь и стал возиться с входной.

Я должна с ним расплатиться, рассеянно подумала Катрин. Не нужно вешать это на Джо. Однако, когда Джо достал свой бумажник и сунул слесарю несколько двадцаток, у нее не хватило сил даже пошевелиться. Слесарь провел рукой по густым черным волосам, надвинул на глаза кепку и вручил Джо три новых медных ключа на колечке.

— Это отличный замок. Думаю, с таким у нее проблем не будет.

Катрин безучастно наблюдала, как Джо проверяет все три ключа, после чего слесарь взял чемоданчик с инструментом и ушел.

Какое-то движение слева. Катрин повернула голову и увидела, как из спальни выходит Хьюз, закрывая свой служебный блокнот. Он усмехнулся. Катрин подумала, что эта усмешка должна была изображать ободряющую улыбку. Однако на лице Грега она выглядела скорее снисходительной: мол, знаем мы этих нервных дамочек. Катрин вспомнила, какие смешные прозвища давал Эди этому полицейскому, и улыбнулась.

— О’кей, — шумно вздохнул Грег. — Полагаю, на сегодня все.

Значит, никаких отпечатков они не обнаружили, подумала Катрин. Этот тип слишком умен — так просто его не поймаешь. Слишком умен — о, Господи! Ну и эпитет для преступника. Джо тяжело поднялся на ноги и подошел к двум полицейским, топтавшимся у двери.

— Что-нибудь нашли?

Он не рассчитывал услышать утвердительный ответ, поэтому, когда Хьюз отрицательно покачал головой, не испытал разочарования.

— Нет, — сказал тот. — Все чистенько.

Грег посмотрел на Катрин, увидел, что она тоже смотрит на него, и улыбнулся почти сочувственной улыбкой.

— Если и удастся найти что-то по отпечаткам, результат будет лишь завтра во второй половине дня.

Джо схватил его за руку.

— Если ты что-то раскопаешь, передай информацию самой Катрин. Мне передашь ее лишь в том случае, если не сможешь связаться с Чандлер. Больше об этом никому.

Что значит «не сможешь связаться»? Он что, говорит эвфемизмами, подумала Катрин с раздражением. Впервые за долгое время оцепенение и ступор отступили, уступив место гневу. Хьюз взглянул на Джо, потом на нее, нахмурился и кивнул.

— Ладно.

— Спасибо, Грег, — выдавила из себя Катрин.

— Поставить снаружи полицейского? — спросил Грег у Джо.

Катрин решительно мотнула головой. Джо открыл дверь, выпустил эксперта и детектива в холл. Хьюз что-то прошептал Джо на ухо. Катрин не расслышала, что именно, но скорее всего что-нибудь вроде «ох уж эти бабы». У нее сейчас не было сил, чтобы заставить его заткнуться. К тому же Хьюз шел им навстречу — обещал не поднимать шума.

— Грег, — позвала она, перебив Джо и Хью, обсуждавших что-то у передней двери. Грег вопросительно посмотрел на нее. — Я твоя должница. Не составляй рапорт, ладно?

Судя по его лицу, он собирался послать ее к черту. Катрин покачала головой, улыбнулась, и в конце концов Хью пожал плечами.

— О’кей, — буркнул он и вышел.

Джо остался в квартире, как она и предполагала. Господи, у меня больше нет сил с ним воевать, устало подумала она. Меньше всего мне сейчас нужна заботливая наседка. А у Джо на лице как раз появилось знакомое выражение наседки.

— Спасибо, — сказала Катрин таким тоном, чтобы это прозвучало как «спасибо и до свиданья».

До Джо не дошло. Он направился к кушетке с видом человека, хорошо поработавшего и заслужившего отдых.

— Ну-с, что у нас сегодня по телеку?

Катрин схватила его за плечи и развернула лицом к двери. Даже подтолкнула в спину, указав должное направление движения. Потом сняла с вешалки его куртку и протянула ему, но Джо проигнорировал все эти недвусмысленные намеки.

— Все, спектакль окончен, — сказала Катрин.

— Рэдклифф…

— Спасибо, что зашел меня проведать.

Джо сложил руки на груди и смерил ее негодующим взглядом.

— Никуда я не уйду. Я буду спать здесь, на этой маленькой, хлипкой, коротенькой кушетке. — Джо с отвращением посмотрел на кушетку и скорбно улыбнулся.

Катрин яростно помотала головой — волосы растрепались еще больше.

— Нет, этого не будет!

— Да, будет, — упрямо сказал Джо.

— Нет, не будет!

Напряженная пауза.

— Почему? — спросил он.

Она ответила ему упрямым взглядом:

— На то есть причины.

— Послушай, — вздохнул он. — В какую бы ты историю ни ввязалась, Катрин, я могу тебя из нее выручить!

Судя по всему, он имел в виду маньяка. На самом же деле, с отчаянием подумала Катрин, все заключается в том, что здесь замешан Винсент. Его тайна, его мир.

— Нет, ничего не получится, — еще тверже сказала она.

Джо посмотрел на нее долгим взглядом, и она увидела, как упрямство и гнев покидают его, сменяясь неуверенностью и замешательством. Джо никак не мог понять, в чем причина ее противодействия и как его преодолеть.

В конце концов он осуждающе покачал головой.

— Ладно. Только запри дверь как следует. — Протянул ей ключи и добавил: — Построй баррикаду из стульев. — Джо слабо усмехнулся, и на какое-то мгновение на его лице проступило нечто большее, чем обычное дружеское сочувствие коллеги по работе. — Из стульев и своих дурацких кушеток!

Катрин взяла у него ключи, проводила до двери и попрощалась:

— До свидания. Спокойной ночи.

Джо остановился и погрозил ей пальцем:

— Запрись как следует!

Закрыв дверь, Катрин поняла, что он не уйдет до тех пор, пока она не закроет все замки, не запрет засов и не навесит цепочку. Она сделала все это и подождала, пока его шаги не удалятся прочь, едва слышно на толстом паласе. Пришел лифт, дверцы кабины закрылись. Все, ушел. Катрин оперлась спиной о дверь и оглядела свою гостиную.

Кушетку, которую Джо назвал хлипкой, она купила больше года назад. Стоявший рядом столик достался ей от матери, из ее летнего домика. Вся мебель состояла наполовину из вещей, привезенных из родительского дома на Лонг-Айленде, а наполовину из недавних приобретений, к числу которых относились обеденный стол и четыре кленовых стула. Ваза на камине была куплена на аукционе три года назад, вместе с набором кофейных турок.

Знакомые вещи — она выросла с ними, или сама разыскала. Она их любила, хотела, чтоб их у нее было больше. Сейчас Катрин смотрела на окружающие предметы так, словно никогда раньше их не видела. В ее жилище проник чужак. Он бесшумно крался по темной гостиной, щупал ее кушетку, проводил рукой по стене, снял свои часы и положил их на камин. Нет, Катрин больше не могла об этом думать, ее начинало тошнить.

Только теперь она поняла, как правы жертвы ограбления, когда они говорят, что их как бы изнасиловали. Это даже хуже. Он рылся в ее одежде, в ее белье…

— Немедленно прекрати, — приказала себе вслух Катрин и заставила себя отойти от двери, ненадежной гарантии безопасности. Она прошла через гостиную на кухню, решительно поставила на плиту чайник и достала коробку «Эрл грей».

Винсент продолжал оставаться на соседней крыше. Он увидел полицейского в форме с фонариком. Тот тщательно, но довольно быстро обследовал крышу дома Катрин, явно не рассчитывая обнаружить там что-нибудь интересное. На соседние здания полицейский взглянул мельком, увидел, что они слишком далеко отстоят от дома, покачал головой и спустился вниз. Катрин была дома одна. Винсент чувствовал ее беспокойство, знал, что она борется со страхом. Он немного покачался на ногах взад-вперед. Ничего не стоило снова перескочить на ее крышу, спуститься по лестнице. Но ведь он обещал, что будет держаться в стороне. Винсент сжал виски. Соглядатай не мог знать, кто такой Винсент и откуда он взялся, но чрезмерно рисковать было нельзя. И Катрин первая запретила бы ему это.

Кроме того, сегодня за ней присматривают и другие, хочет она того ли нет. Это полицейские и человек по имени Джо. Винсент вздохнул и внезапно ощутил неимоверную усталость, упадок духа. Сколько это может продолжаться? Долго ли еще ему придется оставлять ее в несчастье и страхе? Когда он сможет отправиться к ней, не задумываясь о цене этого поступка?

Ее маленькие золотые часики лежали рядом с телефоном. Но Катрин не могла их надеть — мысль о прикосновении к коже холодного металла казалась ей невыносимой, словно у нее была температура. Когда Катрин смотрела на часы в последний раз, было одиннадцать сорок пять. С тех пор прошло, наверное, полчаса. Она сидела в темноте, за закрытыми дверями, задвинутыми занавесками, и судить о времени было трудно. Она слегка раздвинула шторы и принялась смотреть в окно через мощный бинокль, предназначенный для наблюдения за птицами. Ножницы лежали рядом со стулом, с другой стороны Катрин положила тяжелые каминные щипцы.

Ей казалось, что она провозилась с биноклем ужасно долго. Снаружи было темно. Немногие окна, в которые она могла заглянуть, ничего примечательного собой не являли. Лишь в одном из них было видно, как слишком полная молодая женщина в ярко-желтом платье танцует сама по себе. Катрин дернулась, отставила бинокль и несколько минут тряслась от стыда. Это было ужасно — подглядывать за человеком, который чувствует себя в полной безопасности.

Враг был где-то там. Наверняка его окна выходили в эту сторону. Если б только знать, куда смотреть! Катрин так и слышала его хриплый, пронзительный голос: «Я вижу тебя, привет».

Бинокль выпал из онемевших пальцев, больно ударил о щиколотку. Катрин выругалась. Это всего лишь лифт. Глубокой ночью шум поднимающегося лифта, оказывается, разносится очень далеко. Катрин сидела, потирая ушибленную ногу и вслушиваясь в тишину. Лифт поднялся на верхний этаж, остановился там. Она услышала, как закрылись двери, потом кабина медленно поползла вниз. На этаже Катрин лифт не остановился, хоть она этого и страшилась.

Она подняла бинокль, положила его себе на колени, закрыв глаза, подождала, пока дрожь в пальцах пройдет.

По другую сторону парка, в такой же темной комнате, мужчина отодвинулся от телескопа своего брата и злобно поджал губы. Она у себя. Наверняка. Он видел, как дрогнули занавески на окнах. С тех пор ни единого движения. Темная квартира, темные окна, занавески задернуты. Неужели она не поняла его намек? Ведь он специально оставил шторы, выходящие на террасу, открытыми. Ох, эти женщины бывают такие упрямые. Придется излечить ее от этого недуга. Она должна научиться выполнять его пожелания и приказы.

Мужчина вышел в гостиную, взглянул на кофейный столик и улыбнулся. В свете, падавшем из приоткрытой двери ванной, белел кружевной лифчик. Мужчина подобрал его, прижал к лицу и вошел и ванную. Рядом с умывальником лежала фарфоровая шкатулочка, тут же — пузырек с прозрачной жидкостью и кусок белой фланели. Он отвинтил пробку и поморщился от резкого запаха хлороформа. Еще больше подошел бы эфир, но полезный знакомый, снабжавший его адресами и телефонными номерами, смог достать только это. Мужчина сложил фланель в несколько раз, пропитал хлороформом и сунул в пластиковый пакетик, который положил в карман куртки. Очень удобно — прямо под рукой, легко достается. Может быть, это ему сегодня и не понадобится. Он даст ей время одуматься. Некоторые женщины соображают медленно. Мужчина закрыл пузырек, оставил дверь открытой, чтобы ванная проветривалась, выключил свет и вышел в гостиную. Надо посмотреть, не открыла ли она шторы. Надо дать ей шанс.

Катрин повернула часики циферблатом вниз, чтобы не смотреть на них все время — у нее было ощущение, что стрелки замерли на месте. Чашку чая она влила в себя с большим трудом и теперь ощущала, как жидкость плещется у нее в желудке. Понадобилось усилие, чтобы включить настольную лампу. Катрин чувствовала себя беззащитной даже в этом сумрачном свете, за закрытыми окнами и задернутыми шторами. Враг где-то там. Эта мысль приходила ей в голову каждые несколько секунд, несмотря на все усилия воли.

Невозможно было и подумать о том, чтобы лечь спать. Из кровати не видно дверей, не просматривается терраса, вне поля обзора замки. В конце концов Катрин стащила с постели покрывало, взяла подушку и устроилась так, чтобы все стратегически важные точки были в поле зрения. Она долго не могла решиться скинуть кроссовки. В конце концов все-таки обосновалась на софе и теперь думала, хватит ли у нее храбрости, чтобы в случае необходимости спустить ноги на пол. Как знать, не затаился ли кто-нибудь под софой, готовый схватить ее за ногу…

Перестань, — приказала она себе. Это просто смешно. Просто лопнуть со смеху. Но никогда еще Катрин не чувствовала себя столь мало расположенной к веселью. Она выпрямилась и стала прислушиваться к тихим звукам, доносившимся из разных концов квартиры. Как она вообще умудрялась здесь спать? То шипела морозилка в холодильнике, то звякали часы на камине, из душа капало, причем плиточный пол многократно усиливал этот звук. Катрин вздрогнула — снова заработал лифт. Потом с улицы раздался тихий выхлоп автомобиля, откуда-то донесся вой полицейской сирены. Катрин изо всех сил старалась успокоиться. Она откинулась на подушку, но лицо горело огнем, а в желудке застыл ком ужаса. Над крышей пронесся вертолет и улетел в сторону парка. По задернутым шторам пробежал белый луч прожектора. «Открой шторы!» Катрин сжалась и не сразу поняла, что голос прозвучал в ее воображении. «Мне нравится твой красный свитер».

— Нет! — вслух сказала она и вцепилась в софу обеими руками. Кажется, из спальни донесся какой-то звук. Катрин затаила дыхание, но сердце колотилось так сильно, что заглушало все прочие звуки. Может быть, ей послышалось?

Она осторожно спустила ногу на пол, выпрямилась, сделала несколько шагов. У дверей спальни заколебалась, прыжком подскочила к выключателю и включила свет.

В спальне никого не было. Катрин знала, что так и будет. Она заставила себя заглянуть в ванную, в кладовку, за шкаф, хотя там не спрятался бы и ребенок. Даже под кровать посмотрела. Она выключила свет и осмотрела полуосвещенную гостиную, свою цитадель.

— Господи, — прошептала она. Казалось, что рассвет наступит не раньше чем через месяц, а проклятая ночь продолжается уже по меньшей мере неделю.

Надо попить чаю. Тот чай с травами, который принесла Дженни. Кажется, он содержит какие-то успокаивающие ингредиенты. Это именно то, что ей нужно.

Катрин выключила чайник до того, как тот засвистел. Заварила чай. Он пах немного странно, но не противно. В нем были намешаны маленькие желтые цветочки, листочки. Когда Дженни впервые открыла коробку, Катрин сказала, что не станет пить эту кору с ветками. Дженни рассмеялась.

На кухонном столе валялся недочитанный шпионский боевик, который ей советовали обязательно прочитать. Катрин начала и бросила — слишком много там было ерунды, к тому же автор понятия не имел о юридических нормах. Но сегодня ей и не хотелось читать что-нибудь реалистическое. Катрин налила себе бледно-коричневого чаю, недоверчиво понюхала, пожала плечами и, прихватив книжку, отправилась к софе.

В дверях она застыла, вцепившись пальцами в чашку. Книжка упала на пол. В холле кто-то был! Снаружи за входной дверью стоял человек! Она видела это по тени под дверью.

Прежде чем Катрин опомнилась, раздался хриплый голос ее соседа по лестничной клетке:

— Ну куда же ты, это не моя квартира.

Потом тихий, смущенный женский смех. Это Эндрю из соседней квартиры привел домой еще одну жертву, подумала Катрин и грустно улыбнулась. Когда он только угомонится. Улыбка тут же исчезла с ее лица. Катрин подняла книгу и подумала, что она вышла из гостиной всего на минуту, а кто-то за это время успел подойти к самой входной двери. При этом, возясь на кухне, она совершенно не слышала лифта. Вообще ничего не слышала. А ведь это мог быть он. В ушах Катрин звучал напуганный голос Дженни: «Тебя убили, Катрин».

Винсент перебрался обратно на крышу дома Катрин и теперь сидел, прислонившись к маленькому сарайчику, где хранилось снаряжение для лифта. Вход в дверь аварийной лестницы находился прямо напротив. Винсент изо всех сил боролся с искушением отправиться вниз по лестнице. Или можно было спуститься на террасу по пожарной лестнице. Так или иначе, ему хотелось отправиться к ней. Она все еще боялась, он чувствовал это, и мысль о том, что он не в состоянии облегчить ее страдания, была мучительной. Но Винсент дал слово, а Катрин — женщина сильная. Она сумеет справиться со своим страхом. Так она сказала.

Винсент откинул голову и стал смотреть в ночное небо. Там летел самолет, плавно опускаясь к аэропорту Кеннеди. Надо оставаться на крыше. Винсент сдержит свое слово. Но уйти от нее он не уйдет. Если он ей понадобится, то немедленно окажется рядом.

Сине-белый луч пробежал по ветвям деревьев. Они увидят его сверху, обо всем догадаются! Мужчина прижался к толстому, заросшему мхом стволу и подождал, пока полицейский вертолет удалится. Пятно света пробежало по пруду, потом зашарило по аллее, ведущей на Пятую авеню. Время от времени луч прожектора метался вправо или влево. Когда вертолет исчез вдали, мужчина криво улыбнулся. Это был добрый знак: все сложится именно так, как он хочет. Она будет ждать его.

Чашка опустела. Вкус чая был вовсе неплох, но во рту остался какой-то странный привкус. Катрин решила, что вторую чашку пить не станет. Особого успокаивающего эффекта она не заметила, но, наверное, она слишком многого хотела от обычной смеси трав и листьев. По крайней мере от напитка Дженни у нее не осталось в желудке такого мерзостного ощущения, как от обычного чая. Раскрытая книга лежала на коленях обложкой кверху. Катрин проглядела три страницы, но ничего не поняла. Слова расплывались на странице, казались куда менее реальными, чем те, что звучали у нее в мозгу.

Слышала ли она этот голос раньше? Почему он позвонил именно ей, да еще шепотом? Однако в последний раз он не шептал: «Почему тебя нет дома? Ты сейчас с ним, да?» Катрин подняла глаза, потом посмотрела на свои ноги. Голос звучал совершенно обычно, нормальный мужской голос. Только вот слова были необычные: «Ну конечно же, ты с ним. Нечего и спрашивать. Шлюха!»

Голос хотел, чтобы Катрин затошнило. За всю ее жизнь ее никто ни разу так не обзывал. Никто не смел так с ней разговаривать. А этот говорил так, словно она была его собственностью, целиком принадлежала ему. Катрин вскинула голову и посмотрела на запертую дверь. Ей показалось, что откуда-то донесся аромат роз. Черт бы побрал Дженни с ее кошмаром, в котором вся ее квартира была усыпана цветами. Да еще те букеты. Последний букет, оказавшийся на кровати Катрин, забрала полиция, но эти розы, в отличие от предыдущих, совсем не пахли. Они-то уж точно были из оранжереи. Не хочется даже думать, как мучалась бы сейчас Катрин, если бы второй букет оказался таким же благоуханным, как первый…

Розы, всюду цветы. Меня убили. Совсем не работает голова, черт бы ее побрал! В ушах все время звучит голос Дженни. Потом Джо, рассказывающий о маньяках и их жертвах, и, наконец, зловещий шепот с автоответчика. Катрин выронила книгу, закинула руки за голову. Было часа два ночи, не позже. Вдруг мысль о том, что придется по меньшей мере еще часа четыре, просидеть на софе, ничего не делая, скользя глазами по книжке, показалась ей невыносимой. Все время оглядываться на дверь, страшась, что из-за угла появится тень или что ручка двери повернется. О нет, Господи, только не это!

Надо уйти отсюда, внезапно подумала Катрин.

— Мне нужно убираться, — прошептала она, и эти слова подстегнули ее к действию. Катрин отшвырнула покрывало в сторону, так что оно слетело на ковер вместе с книжкой, натянула кроссовки, завязала шнурки, сдернула с крючка джинсовую куртку, сунула в карман запасные ключи. Ключи от машины, ключи от двери, в том числе и от нового замка. Катрин подошла к двери, открыла все засовы, тихо, стараясь не шуметь, сняла цепочку и распахнула дверь.

В холле было пусто. Катрин заперла за собой дверь и с удовлетворением заметила, что руки больше не дрожат. Подошла к лифту, нажала кнопку, стала ждать. В шахте загудело, застонали канаты. Судя по индикатору, кабина, находившаяся на третьем этаже, поползла вверх. Катрин прислонилась к стене, сунула руки в карманы и стала терпеливо ждать. Господи, до чего же медленно поднимается эта штука! Вдруг лифт остановился на пятнадцатом этаже.

Остановился! Страх обрушился на Катрин с новой силой, стиснув сердце стальной хваткой. Катрин отшатнулась от двери лифта. Кто вышел на пятнадцатом этаже? Или, наоборот, вошел? Это он. Через мгновение кабина прибудет сюда, он выйдет из лифта и схватит ее за горло… Катрин попятилась назад, повернулась и бросилась бежать.

В квартиру. Нет, туда нельзя! Именно этого он от нее и ожидает. Чувство паники вытеснило благоразумие. Катрин задыхалась, вокруг все кружилось. Она схватилась за ручку двери аварийного выхода и пулей бросилась вниз по лестнице. Когда дверь захлопнулась, Катрин была уже этажом ниже. Тем временем лифт остановился на двадцать первом этаже, с лязгом распахнулись двери. Если бы Катрин не убежала, то она увидела бы, к своему великому удивлению и немалому раздражению, что из кабины выходит Джо, держа в одной руке огромный стакан кофе, а в другой — раскрытый журнал. Джо с решительным видом направился к ее квартире. Катрин наверняка была бы растрогана, если б увидела, как Джо раскладывает свое имущество на маленьком столике, стоящем в холле, садится на стул и с упрямым видом вперяется взглядом в дверь ее квартиры. Джо занял пост и принялся ждать.

Катрин обдирала ладонь о железные перила, со всех ног несясь вниз по лестнице. Под ней чуть не подгибались колени. Паника увеличивалась с каждой секундой, Катрин забыла обо всем на свете. В ее мире остались лишь металлические ступени, белые стены, наполненный эхом вертикальный пенал аварийной лестницы. Двенадцать ступенек, площадка, еще двенадцать ступенек, этаж, и так далее. Двадцать один этаж подряд.

У двери с цифрой «10» Катрин остановилась, чтобы перевести дыхание. У нее разрывались легкие, горло саднило от холодного воздуха, сердце колотилось как бешеное. Вцепившись руками в перила, Катрин приложилась лбом к холодному металлу, но всего на миг. Какой-то неясный звук, раздавшийся сверху, заставил ее дернуться. Кто-то открыл дверь лестницы, трудно было сказать, на каком этаже. Потом раздались шаги, причем, как ей показалось, крадущиеся. Шаги приближались. Затаив дыхание, Катрин считала: двенадцать, пауза, еще три шага, еще двенадцать. Открылась и закрылась дверь.

Кто это? Он? Или просто жилец? Ну зачем жильцу в столь поздний час спускаться на один этаж? Катрин покачала головой, набрала полную грудь воздуха и продолжила путь.

Винсент стоял на самой верхней площадке у открытой двери, прислушиваясь. Он не знал, как поступить. Куда бежит Катрин? И почему?

Джо отхлебнул кофе и выругался, обжегшись. Прямо кипяток. Он отставил стакан в сторону, поерзал на неудобном стульчике и подумал, что это ажурное сооружение сделано не для нормального мужчины, а для какого-нибудь худосочного французского аристократа XV века. Джо бросил журнал на столик и сердито покосился на дверь квартиры. Вот упрямая баба. Ему наплевать на ее личную жизнь, ей-богу, наплевать, но бесила мысль о том, что она сидит в четырех стенах, изображая из себя мишень какого-то психа! Джо выпрямился, прислушался. Звонит телефон. Один звонок, два. Он нахмурился. Разве она не включила автоответчик, перед тем как он ушел? Джо не мог этого вспомнить. Телефон звонил, трубку никто не брал.

Что-то было не так.

— Чертова баба, — пробормотал Джо и вскочил на ноги.

Седьмой звонок, восьмой. Что-то было неладно.

В этот поздний час лестница была плохо освещена. На площадке четвертого этажа перегорела лампочка, и Катрин запаниковала вновь, абсолютно уверенная, что преступник выкрутил ее нарочно и ждет там в засаде. Кое-как она отогнала эту мысль прочь, сказав себе, что он не мог заранее знать, когда и каким путем она будет двигаться.

— Ты в безопасности, Чандлер, — прошептала себе Катрин.

Ее кроссовки ступали совершенно бесшумно. Поэтому Катрин отчетливо услышала скрип, раздавшийся откуда-то сверху. Неужели кто-то открыл дверь? Там кто-то есть? Она замерла, затаила дыхание и постаралась на мгновение забыть о боли, сдавливающей ей грудь, о ноющих коленях, о правой ступне, которую она подвернула на четырнадцатом этаже.

Тишина. Слышно лишь ее прерывистое дыхание да легкое шуршание подошвы о цементный пол.

Телефон все звонил: тринадцать звонков, четырнадцать. Джо постучал в дверь и крикнул:

— Катрин? Где ты?

Если бы она была дома, то непременно услышала бы. Пятнадцать звонков, шестнадцать. Только идиот стал бы в этой ситуации ждать. Бессмысленно было изображать вежливость. Новый замок, возможно, и хорош, но дверь дышала на ладан. Джо сделал шаг назад и нанес отличный удар каратэ — ногой изо всех сил. Дверь слетела с петель, и Джо ринулся в квартиру. Там горел свет — тусклая настольная лампа под абажуром. Он сразу увидел, что в гостиной пусто. Джо неуверенно остановился.

— Катрин? Это я, Джо!

В спальне ее не было. Пол в ванной был влажным, но Катрин не оказалось и там. Проклятый телефон все еще звонил. Если это названивает тот ублюдок, ему сейчас не поздоровится… Двумя огромными прыжками Джо пересек гостиную и проорал в трубку:

— Алло!

Тишина, как он и ожидал. Потом испуганный женский голос (это уже была неожиданность) спросил:

— Кто это?

— А это кто? — огрызнулся Джо.

— Это Дженни.

Если Дженни была удивлена присутствием мужчины в квартире подруги, то никак это не показала.

— Дженни, это Джо. Ты не знаешь, где Кэтти?

Дурацкий вопрос, и он понял это сразу же после того, как спросил.

— Нет! — нервно ответила Дженни. — Но она в беде.

Джо посмотрел на трубку и скривился. Она мне будет рассказывать, кисло подумал он.

— Немедленно приезжайте сюда. Вы ей нужны, — приказал он и бросил трубку. Бегом он выскочил из квартиры, молясь только об одном: чтобы Катрин была все еще жива.

Оказавшись на нижнем этаже, Катрин на миг остановилась. Вестибюль был ярко освещен, за ним темнела улица. Если враг притаился в подъезде, он сразу увидит ее и изготовится. Страшно было подумать, что придется пересекать пустой, залитый светом вестибюль. Катрин стиснула в руке ключи, бегом пересекла освещенное место и нырнула в дверь, ведущую в подземный гараж. Ах, черт, я не взяла бумажник, а в нем права! Ничего, не страшно. В худшем случае придется заплатить штраф за управление автомобилем без документов. По сравнению с грозившей ей опасностью это казалось просто смешным. Жаль только, не было сил рассмеяться.

Ничего, она посмеется чуть позже, когда окажется в машине и помчится прочь от этого проклятого дома.

В гараже было холодно. Катрин открыла дверь и в нерешительности застыла на пороге. Тусклый свет, ряды автомобилей… Она приказала своим нервам успокоиться и шагнула вперед.

Мужчина стоял за дверью, дожидаясь. Он метнулся за Катрин, схватил ее своими короткопалыми руками за горло и потащил в сторону.

На площадке десятого этажа Винсент остановился, почувствовав, что Катрин зачем-то сделала здесь остановку. Он не знал, правильно ли делает, что следует за ней. В этот миг он остро почувствовал ее ужас — как раз в эту секунду дверь гаража захлопнулась за преступником и его добычей. Винсент выпрямился и стремительно понесся вниз по лестнице. Плащ развевался за ним, похожий на черные крылья.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Если бы он помалкивал, Катрин, возможно, оцепенела бы от ужаса и утратила волю к сопротивлению. Но преступник наклонился к ней и стал шептать что-то на ухо.

Сначала она не понимала слов, совершенно окаменевшая от паники. Потом шепот стал складываться в слова: он ругал ее, обзывал последними именами, оскорблял; мелкие брызги слюны летели на шею и ухо. Ярость помогла преодолеть паралич. Катрин со всей силы ударила его в живот сначала одним локтем, потом другим.

Но мужчина, несмотря на малый рост, оказался невероятно сильным. Он уклонился от ударов, ловко увернулся, когда Катрин хотела двинуть ему ногой по голени, и стальными пальцами вцепился в нервные узлы над ее локтями. Прежде чем Катрин успела отреагировать, мужчина крутанул ее спиной к себе, схватил за горло и стукнул головой об стену. У Катрин потемнело в глазах. Нападавший навалился на нее всем телом, стиснул горло еще сильнее, запрокинув ей голову назад. Перед глазами Катрин мелькнуло что-то белое, плотная ткань закрыла ей нос и рот. Маньяк говорил теперь в полный голос, сверля ее взглядом:

— Ты шла к нему, не так ли? Я знал, что так и будет. К нему ты готова идти, а ко мне — нет!

Слова обрушивались на нее, как гири. Под их грузом Катрин проваливалась в гулкий черный туннель.

— Больше этого не будет, — сказал он. — Никогда.

Больше Катрин ничего не слышала.

Высоко наверху в дверях ее квартиры стоял Джо. Он вернулся, чтобы еще раз заглянуть внутрь. Нужно было принимать решение, и, возможно, здесь остался какой-то ключ. Катрин в квартире не было, но диван все еще хранил ее тепло, остатки чая на дне чашки тоже были теплыми. Она ушла совсем недавно. Он приехал в лифте каких-нибудь пять минут назад. Однако ее уже не было. Джо развернулся и бросился из квартиры, задев плечом покосившуюся дверь. Он бежал вниз по аварийной лестнице; колодец наполнился грохотом шагов. Джо стиснул зубы, поняв, что весь этот шум не может производить он один.

Катрин не вполне потеряла сознание, но двигаться не могла. Маньяк обхватил ее за талию, пошарил у нее в карманах, вытащил ключи. Потом отнес ее куда-то совсем недалеко. Катрин смутно слышала, как в замке поворачивается ключ, потом почувствовала знакомый запах своей машины. Тут пахло чистящим средством, ее любимым одеколоном, кожей сидений. Дверь захлопнулась. Катрин сквозь дурман поняла, что сидит не за рулем, а справа. Потом сознание совсем померкло, и вновь она очнулась, когда тот уже сидел с ней рядом и машина выезжала из гаража. Было слышно, как визжат по бетонному полу шины. Мужчина злобно выругался, и Катрин сквозь тяжелые веки увидела темный гараж, ряды припаркованных автомобилей и проем выезда. В открытой двери аварийной лестницы появился Винсент. Зубы его были оскалены, он оглушительно взревел от ярости. Сидевший за рулем мужчина хихикнул и развернул машину. Автомобиль понесся прямо на Винсента.

— Нет! — шевельнула губами Катрин, но звука не было. У нее не было сил схватить преступника за руку, повернуть руль, нажать ногой на тормоз, хоть как-то помешать ему!

— Винсент, — с трудом прошептала она. Потом что-то произошло — то ли над капотом взметнулось подброшенное тело, то ли ей это померещилось. Однако звук удара она ощутила очень отчетливо. Не было сил оглянуться назад и посмотреть, что произошло. Мир наполнился скрежетом шин, и этот пронзительный звук окончательно доконал Катрин; она еще помнила, как автомобиль на полной скорости рванулся вперед, потом наступила тьма.

Винсент пришел в себя. Он лежал между двумя автомобилями; его лицо отражалось в колпаке колеса. Дышать было трудно. Он успел увидеть Катрин. Она сидела, безвольно откинувшись, на переднем сиденье автомобиля. Потом машина бросилась на него, подбросила в воздух и отшвырнула к стене. Кажется, все кости были целы. Впрочем, это не имело значения. Катрин в страшной опасности. И Винсент виноват, что не начал действовать раньше. Ее похитили, нужно идти по следу. Винсент оперся на ободранные локти, хотел встать, но в это время дверь аварийной лестницы распахнулась, чуть не слетев с петель. Железный грохот заглушил удаляющийся гул мотора. Винсент увидел Джо, застывшего на пороге с мертвенно-бледным лицом. Джо смотрел в сторону выхода. Потом обернулся и снова исчез в проеме.

Винсент стиснул зубы, подавил стон и, опираясь на машину, выпрямился. Быстро проверил, в порядке ли кости и суставы. Все цело, только ободрана кожа на ладонях. Левое запястье не сгибалось и распухло, но, судя по всему, это просто растяжение. Ломит спину, руки перепачканы кровью и грязью.

Винсент тряхнул головой, чтобы прогнать головокружение. Он почувствовал, что Катрин движется на большой скорости в северном направлении. Что ж, это уже кое-что. Он завернулся в плащ и направился к двери, в которой только что исчез Джо. Нужно спуститься в подвал, выбраться оттуда в туннель, достичь северной ветки метро. Уже поздно, но поезда ходят круглосуточно. Можно будет отправиться на север. К тому времени, когда поезд доставит его куда надо, возможно, ноги вновь обретут свою силу.

Мужчина оторвал взгляд от дороги и снова взглянул на нее. Ночь еще не рассеялась, но было удивительно светло. Она спала, свернувшись клубком на переднем сиденье и подложив одну руку под голову. Как красиво она спит, подумал он и любовно улыбнулся. Глупышка, сколько проблем она ему доставила. Женщины никогда не знают, чего им на самом деле нужно. Пока не найдется тот самый мужчина, который научит их уму-разуму.

Затормозив у светофора, мужчина стал думать, как поступит дальше. Давненько не ездил он по городу, а на озере не был и того дольше. Мама всегда возила его через мост Джорджа Вашингтона, если не было пробки. Мужчина улыбнулся своей спутнице и нажал на газ. Хорошо бы успеть к озеру, пока не рассвело. Ей там понравится, подумал он. Он не возил на озеро ни одну женщину после смерти мамы. Когда Катрин узнает об этом, ей будет приятно.

Поезд метро отвез Винсента в северную часть города. Однако недостаточно далеко. Винсент почувствовал, что машина, в которой ехала Катрин, свернула к западу, набирая скорость. Когда поезд замедлил ход, Винсент спрыгнул с крыши в темноту и прикинул, где он сейчас находится. Туннели в этой части города были ему знакомы меньше, и это было очень некстати. Где-то здесь должна отходить ветка в западную сторону. По ней можно будет попасть на тот берег реки.

Катрин. Он не мог произнести ее имя вслух. Но мысленно повторял его, двигаясь по заброшенному туннелю, наполовину залитому водой. Этот проход давно не ремонтировался, отовсюду торчали какие-то трубы. Катрин, не попади в беду. Дождись меня, я спешу!

Он бежал долго. Ему казалось, что прошли часы. Винсент миновал район реки, двигаясь по заброшенному метротуннелю, несколько раз сворачивал в лабиринты, прорытые в эпоху, когда строительные компании собрались расширять метрополитен до бесконечности. Какое-то время он пробирался по руслу подземной реки с глинистыми берегами. Винсент остановился передохнуть, опершись рукой о бетонный блок. Нога скользили по грязи.

Все тело болело, накатывала усталость. Дышать становилось все труднее. Но машина с Катрин остановилась. Она была еще далеко, в нескольких милях, но по крайней мере больше не перемещалась. Винсент пересек подземный ручей и вошел в низкий туннель, наполовину заваленный камнями и мусором. Оттуда он попал еще в один туннель, когда-то строившийся для метро, но давно заброшенный. Создатели нью-йоркской метросети были вынуждены умерить свои непомерные амбиции. Когда-то, много лет назад, он уже бывал здесь. Туннель совсем разваливался. Никто не был заинтересован в том, чтобы поддерживать его в порядке. Винсент посмотрел на полуобрушенный потолок, прикинул степень риска и, тряхнув головой, бросился вперед. Он должен добраться до нее как можно скорее, невзирая на препятствия. Пробираться по туннелю опасно для жизни, но все же будем надеяться, что он продержится еще чуть-чуть, подумал Винсент.

Катрин пробыла в забытьи слишком долго. Когда она с трудом разомкнула один глаз, вокруг было темно и жутко. Автомобиль не двигался, привычного городского шума было не слышно. Мы за городом, подумала она и почувствовала, что мужество покидает ее. Это место могло находиться где угодно. Даже в большом городе есть глухие места, куда можно добраться от центра за какой-нибудь час. Там можно спрятать труп так, что его потом никто не найдет.

— Нет, — прошептала она. Ответа не было. Похититель куда-то подевался. Она сидела в машине одна. Сбежал, подумала Катрин, и на мгновение в ней воскресла надежда. Но пошевелиться она не могла, а вскоре раздался звук шагов. Кто-то открыл багажник. Когда маньяк распахнул дверцу автомобиля, Катрин вывалилась из него безвольной куклой и осталась лежать на земле. Она почувствовала, как его рука гладит ее по волосам.

Мужчина выпрямился, приподнял тело девушки, обхватил его под мышки и чуть оттащил от машины. Каждый мускул в теле Катрин протестовал, ей хотелось двигаться, защищаться. Пахло бензином, маслом и почему-то хвоей. Мужчина перенес ее на какую-то твердую поверхность. Вдруг Катрин поняла, что лежит в багажнике собственного автомобиля. Под щекой у нее было что-то мягкое. Может быть, подушка?

— Нет, — еле слышно прошептала она. У самого ее лица возле губ раздалось пыхтение. Она подумала, что он хочет ее поцеловать, но мужчина выпрямился и отодвинулся, что-то злобно бормоча под нос. Ее пальцы безвольно зашарили по подстилке, глаза наконец открылись, и она увидела его силуэт, а за ним — звездное небо.

— Мне тут нравится, — тихим, ласковым голосом сказал он. — Когда я был маленький, часто тут играл. А теперь здесь будешь ты. Я буду тебя навещать.

О Господи, он совершенно невменяем. Он убьет ее, и никто никогда не найдет тело. Никто, кроме Винсента.

— Нет, — снова прошептала она, внутренне проклиная себя за страх и слабость. Он одурманил ее каким-то снадобьем, лишившим ее сил. Силуэт двинулся, Катрин почувствовала чужую руку, проведшую по ее волосам. Она не успела даже отпрянуть — прикосновение было коротким. Потом мужчина исчез из ее поля зрения. Захлопнулась крышка багажника, и толчок отозвался во всем ее теле. Послышался звук удаляющихся шагов.

Что он с ней сделает? Долго ждать ответа не пришлось. Катрин услышала, как скрипнул ручной тормоз, машина чуть дернулась с места и медленно покатилась по склону. Раздался всплеск воды, и внутри у Катрин все похолодело. Нет, ей не почудилось. Она почувствовала, как снизу подступает вода.

Мужчина стоял на берегу. Он слегка вздохнул, когда капот автомобиля скользнул под воду. На миг машина остановилась, и он забеспокоился — вдруг она не уйдет достаточно глубоко под воду, но автомобиль тронулся дальше и замер, лишь когда над поверхностью воды остались крыша и верхняя часть багажника. Ничего, к утру автомобиль увязнет и полностью скроется под водой. Ее никогда не найдут. Этот урод с террасы так и не узнает, куда она подевалась. Мужчина улыбнулся, обхватил себя за плечи и отвернулся от озера. Сзади донесся слабый, ритмичный гул, словно кто-то обессилевшими руками колотил по металлу. — Ох уж эти женщины, никогда не знают, что нужно для их блага. Ничего, больше ей не придется ни о чем беспокоиться. Теперь она будет принадлежать только ему. Ему, и больше никому.

Вода была такая холодная, что Катрин окончательно пришла в себя. Она перекатилась на спину. Приподняла голову над водой и постаралась упереться ногами в крышку багажника. Нет, ничего не выходило! Она не хотела умирать, во всяком случае, таким образом!

Места было недостаточно, чтобы упереться как следует. Надо приподняться на колени, приказала она себе. Багажник был сделан на совесть. Между ним и кабиной водителя была не какая-нибудь картонная перегородка, а сплошной металл. В кабину выбраться не удастся. Катрин заколотила руками по крышке, но почувствовала, что сейчас оглохнет от грохота. Девушка забралась в самый верхний угол, где образовался воздушный карман. Пальцами она вцепилась в край крышки, потом зашарила по дну, пытаясь найти что-нибудь годное для рычага. Нет, в багажнике ничего такого не было. Вокруг царила кромешная тьма. Было тихо, лишь побулькивала вода, проникая в багажник снизу и вытесняя драгоценный воздух. Катрин перестала шарить по полу и вновь заколотила по крышке, утратив всякий контроль над собой. Ей отчаянно, до истерики хотелось выбраться из этого капкана.

Винсент был весь перемазан в глине. В последнем туннеле вода поднялась вышел колен, и теперь сапоги хлюпали при каждом шаге. Стены там были жирными от черной грязи, повсюду торчали ржавые трубы, под ногами сновали крысы и еще какие-то мерзкие твари. Но вот туннель остался позади. Винсент вдохнул чистый ночной воздух, шагнул в темноту и оказался в густых кустах. Катрин была в страшной опасности. Он не позволял себе задумываться об этом. Винсент рывком высвободил плащ, зацепившийся за ветки, и побежал к узкому оврагу. Сапоги загрохотали по граниту. Это была дамба. Ниже, в обрамлении высоких елей, ютилось озеро, совсем маленькое, похожее на пруд. Лес был полон шорохов — там шла своя ночная жизнь. Но до берега еще надо было добраться.

Винсент обежал высокий утес, спрыгнул вниз, потом еще раз, пробрался через заросли кустарника и наконец оказался у склона, спускавшегося к озеру. Повсюду были разбросаны камни, на каждом шагу можно было оступиться. Винсент совсем выбился из сил. Катрин нуждалась в нем, он чувствовал это. Поэтому, едва отдышавшись, Винсент побежал дальше.

Вода остановилась у самых ее ушей. Теперь над поверхностью остались только лицо Катрин и кисть одной руки. Воздуха почти не было, каждый вздох сокращал количество оставшегося кислорода. Я умру, подумала она. Хотела заплакать от отчаяния, но слез не было. Она чувствовала себя смертельно усталой.

— Винсент, — прошептала она.

Винсент остановился так резко, что полы плаща обвились вокруг его ног. Он чуть не упал — совсем выбился из сил. Вокруг было тихо, лишь трещали цикады и квакали лягушки. Озеро было где-то совсем рядом. Винсент прислушался к своему внутреннему чутью. Катрин! Она совсем ослабела. Ее дыхание стало прерывистым, сердце билось еле слышно. Винсент откинул плащ и заковылял дальше.

Тут произошло самое страшное, отчего он лишился последних сил. Едва слышное сердцебиение Катрин внезапно прекратилось. На него навалился ужас утраты, в глазах почернело, Винсент рухнул на колени.

— Нет! — прорычал он. От этого рева все остальные звуки стихли, и наступила тишина.

Винсент дернулся — совсем рядом раздался сухой треск, кто-то наступил на ветку. Винсент сразу понял, кто перед ним. Мужчина самого обычного вида. В коричневых штанах и бурой куртке, каштановые волосы, шерстяная рубашка с поднятым воротником. Руки засунуты в карманы. Необычным было лишь выражение лица, дышавшее невыразимой злобой. Мужчина во все глаза смотрел на Винсента. Он думал, что урод появился как нельзя более кстати. Тот самый урод, который занимал его законное место.

— Ты опоздал, — прошептал мужчина. — Она моя.

Он хотел сказать что-то еще, но не успел. Рука Винсента обрушилась на его шею, разодрала куртку, рубашку и еще какую-то маленькую белую тряпочку, которую мужчина носил на груди. Еще один удар левой руки — и коротышка мешком отлетел в сторону, ударившись о ствол дерева. Винсент перешагнул через растерзанное, окровавленное тело и оказался на берегу.

Он увидел крышу ее машины. Свет звезд отражался от полированного металла, мерцая бликами. А может быть, это были не блики, а слезы, застывшие в его глазах.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Мертв. Человек, угрожавший его Катрин, мертв. А что же с ней? Винсент отогнал прочь приступ черного ужаса и устремился к озеру. Не может быть, чтобы она погибла, он этого не вынесет. Винсент поднял голову, побежал еще быстрее.

Она не умрет. Он этого не допустит!

Вниз, по пологому склону, сначала по траве и твердой земле, потом по илистому дну. И вот он уже перед машиной, ее машиной. Ноги вязли в топкой грязи по щиколотку. Винсент яростно затряс головой, наступил на камень, торчавший из воды, и изготовился к последнему прыжку. Он приземлился прямо на крышу автомобиля. Раздался грохот, прокатившийся волной над гладью озера и угасший в безмолвном лесу

Ей было больно, очень больно: легкие, голова, ободранные пальцы, безуспешно пытавшиеся продраться сквозь сталь. Выбраться из багажника было невозможно. Потом боль исчезла. Катрин не заметила, как это произошло — просто страдание ушло, и все. Она находилась в кромешной тьме, лишь в глазах вспыхивали искорки и крутились химерические шестерни — это были галлюцинации, вызванные нехваткой кислорода и приближающейся смертью.

Смерть. Это слово пронеслось у нее в мозгу и растаяло, не произведя никакого впечатления. Катрин находилась в пространстве, где не было ни тепла, ни холода, зато был свет. Она медленно обернулась к источнику сияния, сделала шаг, второй. Холодная, пахнувшая водорослями вода осталась где-то вдали, в царстве испуга, лихорадочного сердцебиения и ужаса. В том мире, где кто-то все еще шептал, как молитву, имя Винсент, по-прежнему жила надежда, но Катрин больше не смотрела в ту сторону, она двигалась к свету.

Он был очень яркий, но глазам не было больно. Она увидела, что впереди кто-то стоит. Два человека, сулящие ей защиту и покровительство. Они всегда ее защищали.

— Мама, — прошептала Катрин и вздохнула. На нее накатила волна счастья, и страха сразу как не бывало. Он исчез, и черные воспоминания вместе с ним.

Автомобиль раскачивался под его ногами. Было такое ощущение, что он вот-вот преодолеет невидимый подводный барьер — камень или корягу, за которые зацепилось колесо, и покатится дальше, в пучину. Однако времени осторожничать не было, да и рассуждать тоже. Винсент знал, что Катрин внутри, и этого было достаточно. Она в багажнике! Он опустился на четвереньки и переполз на крышу багажника. Ощупывая руками металл, Винсент шептал:

— Не покидай меня. Пожалуйста, не покидай меня.

Там было тепло и мирно. И совсем тихо. Катрин больше ничего не помнила, не осталось ничего, кроме нынешнего момента. В горле ее встал ком, зрение замутилось, и она стряхнула с ресниц слезинки. Ее ждали мать и отец. Она еще не могла видеть их лиц, но знала, что оба улыбаются. Мать протянула руки ей навстречу.

— Мама, — прошептала Катрин и устремилась вперед, навстречу объятиям.

Машина еще раз дернулась, покачалась, но лишь глубже осела в ил. Винсент попрочнее уперся ногами и вцепился ногтями в кромку багажника. Всей его нечеловеческой силы вряд ли хватило бы, чтобы одними ногтями сломать замок. Но ужас и надвигающаяся чернота придали усилиям Винсента неистовость. Мощным рывком он вырвал крышку багажника и отшвырнул ее далеко в сторону. Она шлепнулась о воду со всплеском, который эхом раскатился по берегу, но Винсент ничего не слышал. Он смотрел лишь на тоненькую, свернувшуюся в три погибели девушку. Ее лицо находилось как раз на уровне воды. Дрожащими руками Винсент подхватил Катрин и прижал ее к себе. Потом он не мог вспомнить, как достиг берега.

Катрин тоже потянулась к матери. И мать и отец были совсем рядом. Каким умиротворенным взором смотрел на нее отец! Еще мгновение — и их руки встретятся. Она упадет в родительские объятия, и они вечно будут вместе.

В это время чьи-то мощные руки ухватили ее за плечи. Эти руки дрожали. Они развернули Катрин, подхватили ее и прижали к грубой, влажной материи. Катрин услышала бешеное биение чьего-то сердца. Сделав над собой усилие, она закрыла глаза, чтобы больше не видеть яркого света, и прижалась лицом к грубой ткани так сильно, словно от этого зависела ее жизнь.

Сначала она лежала на земле такая бледная и неподвижная. Винсент отчаянно сжимал ее, вдувал в нее жизнь, стоя на коленях на мокрой траве. Наконец она конвульсивно дернулась, и это движение пронзило радостью все его существо. Легкие Катрин заработали, вдыхая воздух. Пальцы девушки так крепко вцепились в рубашку Винсента, что он при всем желании не мог бы их оторвать. Кое-как приподняв Катрин, он завернул ее в плащ и стал согревать своим телом.

Приходилось сдерживаться, чтобы не обнять ее слишком сильно — это причинило бы ей боль. Катрин припала к его груди, прижалась лицом к его горлу.

— Катрин, — прошептал он.

Пальцы Катрин еще сильнее впились в рубашку — она услышала его голос.

— Я люблю тебя, — просто сказала она.

Почти час спустя обезумевший от волнения Джо Максвелл выскочил из машины Грега Хьюза и стал проталкиваться сквозь толпу, собравшуюся на берегу озера. Повсюду стояли полицейские автомобили, по деревьям и камням скользили сине-белые лучи от сигнальных огней. В этом освещении озеро выглядело фантастическим и жутковатым. Повсюду горели фары, ярко освещая деревья и берег. Джо остановился, глядя на тягач, вытаскивающий из воды автомобиль. Дверцы автомобиля были распахнуты. Джо сразу его узнал — это машина Катрин. Кругом сновали репортеры, подъехала «скорая помощь», потом еще одна. Но по полицейскому радио передали, что Катрин жива, напомнил себе Джо. Впрочем, это еще ничего не значило. «Жива», но в каком состоянии? Джо схватил за руку ближайшего полицейского.

— Я из Нью-Йоркской окружной прокуратуры. Где Катрин Чандлер?

— Вон там, — показал полицейский.

«Там» означало в «скорой помощи». Джо поспешил к автомобилю, краем сознания успевая ухватывать обрывки разговоров: «У этого парня есть судимость, но так далеко он еще не заходил. Водительские права выданы в Нью-Джерси, но в бумажнике нашли карточку с адресом на Пятой авеню. Это как раз напротив ее дома».

Часом ранее Джо приехал в Тридцать третий участок, не желая тратить время на переговоры по телефону. Он поступил правильно, ибо вскоре из западного пригорода поступил сигнал, что есть жалоба на вторжение чужого автомобиля на частную территорию, возле озера. Судя по описанию, автомобиль был похож на угнанный. Через несколько минут, когда Джо уже мчался в машине Хью, по радио передали номер автомобиля, и стало окончательно ясно, что это машина Катрин. Хью позволил Джо вести переговоры по рации, а сам включил сирену и дал полную скорость.

Закончив переговоры по рации, Джо стал тупо смотреть в окно. Ему хотелось только одного: чтобы машина мчалась еще быстрее.

В конце концов они нашли ее. Катрин лежала вымокшая, в полуобморочном состоянии на берегу. Вскоре обнаружили и преступника — вернее, то, что от него осталось. Водительское удостоверение позволило идентифицировать личность.

Невозможно было представить, что преступника убила Катрин. Ей бы такого не натворить. Бродячие собаки, предположил кто-то. Места тут заброшенные, всякое может быть. Или у кого-то бык с привязи сорвался. Но теперь, конечно, хозяин ни за что не признается.

В настоящий момент Максвелла это не интересовало. Катрин сидела в «скорой помощи», укутанная в чужую одежду. Кто-то дал ей свитер, кто-то — толстые штаны, сверху ее накрыли черным шерстяным одеялом. Катрин выглядела измученной. Такой бледной он никогда ее не видел. С мокрых волос стекали струйки воды. Кто-то дал Катрин пластмассовую чашку с крепким кофе, и она отхлебывала, одновременно отвечая на вопросы. Во всяком случае, пытаясь отвечать.

Джо был вне себя от ярости. Он готов был задушить Катрин на месте за то, что она так его напугала. Но тут его ярость исчезла бесследно. Он заметил морщины, залегшие в углах ее рта. Плечи Катрин были безвольно опущены, чашка дрожала в руках.

— Вы не помните, как выбрались из багажника? — спросил мужчина в штатском.

Катрин отрицательно покачала головой.

Из багажника? Джо оглянулся на озеро и стиснул зубы.

— Нет, — еле слышно прошептала Катрин каким-то чужим голосом.

Ну хватит, подумал Джо и шагнул вперед.

— Катрин?

Она открыла глаза, с трудом подняла голову и слабо улыбнулась.

— Все в порядке?

Дурацкий вопрос, подумал Джо. Однако Катрин кивнула

— Ты уверена?

Она снова кивнула.

— Можешь отвезти меня домой?

Джо взял у нее пустую чашку, обхватил девушку за плечи и помог ей подняться. Если понадобится, он понесет ее на руках. Но Катрин, оказывается, могла идти и сама.

— Ну конечно, — успокоил ее Джо. Повернулся к человеку в штатском и сказал: — Я из окружной прокуратуры. Мы вместе работаем. Вы всегда сможете найти ее, связавшись с Грегом Хьюзом из Тридцать третьего участка.

Сначала детектив не был склонен уступать, и Джо приготовился выложить свои аргументы: Катрин — жертва, а не преступник; виновник — мертв; подробности могут подождать; и вообще — пошел ты к черту! Полицейский посмотрел на Катрин, перевернул страницу в блокноте, записал ее адрес и лишь махнул рукой.

Хью стоял возле своей машины. Проблесковые огни он выключил, сирену тоже и теперь разговаривал с другим полицейским. Он-то и отвезет их в Нью-Йорк. Джо взглянул сверху вниз на дрожащую Катрин и поплотнее завернул ее в одеяло. Одеяло было какое-то странное, похожее на плащ.

— Что это у тебя? — спросил Джо, обнаружив на одеяле капюшон.

Катрин немного помолчала, потом пожала плечами.

— Кто-то дал мне, чтоб я согрелась.

Джо мельком оглядел толпу. Что-то он не заметил там любителей экстравагантно одеваться. Ладно, это не важно. Главное, что она в порядке. Он покрепче обнял ее за плечи

Джо ехал с ней на заднем сиденье, прислушиваясь к радио, которое Грег Хью включил на полную мощность.

Ничего особенно важного выяснить не удалось. Квартира на Пятой авеню была сдана человеку с той же фамилией, что у преступника. Наверное, его брату. Полиция обратилась в прокуратуру с просьбой выдать ордер на обыск. Квартиросъемщика в стране, судя по всему, не было. Больше от управляющего ничего добиться не удалось.

Катрин лежала на заднем сиденье, положив мокрую голову на колени Джо. Всю дорогу до Центрального парка она спала. Когда машина остановилась возле подъезда, Джо разбудил ее.

Катрин выглядела теперь но такой изможденной и бледной. Штаны были ей длинны и велики, свитер свисал чуть не до колен. Когда они вошли в вестибюль и нажали кнопку вызова лифта, она сняла с плеч длинный черный плащ, аккуратно свернула его и перекинула через плечо. При этом она слегка улыбнулась своему спутнику, отчего ее темные глаза залучились теплом. Джо тоже улыбнулся и нажал 21-й этаж. Он все еще был в претензии на нее, но время для препирательств казалось неподходящим. А как же хотелось сказать ей: «Я ведь тебя предупреждал».

Кабина медленно поднималась вверх. Катрин стояла с закрытыми глазами, чувствуя рядом присутствие Джо. Как странно — она совершенно не помнила, что произошло после появления полиции. Да и сам момент, когда прибыли полицейские, не запечатлелся в ее памяти. Откуда они взялись? Кажется, люди, живущие по соседству, услышали крики и вызвали полицию, тем более что на этом маленьком озере и раньше случались какие-то казусы. Ладно, это не важно. Винсент покинул ее, лишь когда в ночи засветились фары первого полицейского автомобиля. А потом огней стало много. Незнакомые лица, чьи-то руки, голоса по рации, много разных шумов. Повсюду плясали бело-голубые огни, мокрый свитер холодил кожу, прикосновение стетоскопа к груди и вовсе показалось ледяным. Потом кто-то принес сухую одежду, она была слишком большого размера. Катрин забралась в «скорую помощь», чтобы переодеться. На эту несложную процедуру у нее ушли все силы. Раздеваясь, она чувствовала себя уязвимой и беззащитной. От малейшего звука вздрагивала, по телу прокатывалась волна боли. Но вот с переодеванием было покончено. Она выпила горячего кофе, натянула на две ледышки, когда-то бывшие ее ногами, тяжелые носки.

Затем последовали бесконечные расспросы.

Появился Джо и вытащил ее из этого ада. Она немного отдохнула в темной кабине, а он ни о чем ее не спрашивал. Когда она сможет свободно ворочать языком, обязательно надо будет его поблагодарить. Да так, чтобы он не обиделся.

Лифт остановился на ее этаже. Катрин шагнула в холл и похлопала себя по карманам. Ключей не было. Она вспомнила, что на ней чужая одежда. Ключи были неизвестно где. Катрин остановилась у двери, не зная, как попадет к себе домой.

Но дверь открылась сама собой. Катрин удивленно воззрилась на Дженни, которая тоже смотрела на нее разинув рот. Дженни была очень бледная.

— Ты жива, слава Богу, ты жива, — прошептала Дженни. — Я так за тебя боялась.

Нужно обнять ее, успокоить, подумала Катрин, но совершенно не было сил. У нее не осталось ни сил, ни желания с кем-то общаться. Едва оказавшись в гостиной, Катрин прислонилась к спинке дивана. Дженни смотрела на нее встревоженными глазами.

— Как ты себя чувствуешь? Ты ведь в порядке, да?

Катрин кивнула, чтобы не вдаваться в объяснения.

— Все хорошо. Просто устала.

Пусть Джо думает, что ей нужно выспаться. Она хотела, чтобы он ушел и увел Дженни с собой. Неужели они не понимают, что у нее нет сил с ними препираться? Она услышала голос Джо и сначала подумала, что он обращается к ней, однако оказалось, что Джо стоит лицом к ее подруге.

— Вы можете с ней остаться? — спросил он.

Дженни кивнула.

— Нет, — покачала головой Катрин.

Дженни повторила:

— Конечно могу.

— Да, она останется, — рявкнул Джо и негодующе добавил: — Ты напугала меня, Катрин.

И замолчал, словно никаких дополнительных объяснений не требовалось. Катрин не стала с ним спорить. Лучше она потом разберется с Дженни, лишь бы Джо ушел. Тот снова повернулся к Дженни:

— А как быть с дверью?

— Я договорилась. Ее починят завтра утром.

Он кивнул:

— Хорошо. Я оставлю внизу полицейского.

Какая дверь? Катрин нахмурилась.

— А что случилось с моей дверью?

Джо, уже направлявшийся к выходу, обернулся.

— Я ее вышиб, — объяснил он и скрылся в холле. Дверь заскрипела на петлях и неплотно закрылась. Дженни повернула единственный уцелевший замок и навесила цепочку.

Все тело у него болело, и обратный путь по заброшенным, полуобвалившимся туннелям казался бесконечным. Он не был уверен, что у него хватит сил вскарабкаться на крышу поезда метро, но мысль о том, что придется идти пешком много миль, придала ему сил. Метро доставило его в нужное место. Прежде чем выбраться наружу, Винсент устроил себе небольшой отдых.

Сегодня требовалась особая осторожность: в вестибюле дежурил полицейский, еще один мужчина в штатском слонялся возле подъезда. Не попавшись ни одному из них на глаза, Винсент благополучно добрался до крыши. Ночь уже кончилась, было очень холодно. Пот на лбу моментально высох.

Катрин вернулась домой. Она была у себя, он это чувствовал. Живая. Винсент закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Когда Катрин после душа вышла из ванной, Дженни была по-прежнему сама не своя от беспокойства, хоть и старалась не показывать виду. Наверное, она действительно сильно переволновалась, но все-таки справиться с раздражением сумела не совсем: ведь он вот-вот придет, а может быть, уже здесь. Посторонних быть не должно.

Подруга провела рукой по своим кудрявым волосам и нервно улыбнулась.

— Что я могу для тебя сделать?

Катрин улыбнулась и, стараясь говорить как можно мягче, сказала:

— Дженни, ей-богу, я в порядке. Тебе не нужно со мной оставаться,

— Я знаю, — не стала спорить Дженни. — Но я все равно останусь. Так что я могу для тебя сделать?

Пауза. Потом Катрин покачала головой.

— Дженни, я не буду одна.

Снова молчание. Они никогда не говорили между собой о подобных вещах — во всяком случае Катрин, поэтому ее лицо залилось краской. У Дженни вид был довольно комичный, она не сразу поняла смысл сказанного.

— Ой! — тоже закраснелась она, хихикнув. — Что ж я тут засиделась?

Она подошла к Катрин, обняла ее за плечи. Катрин с благодарностью посмотрела на подругу и сказала:

— Спасибо.

Потребовалась еще минута, чтобы собрать вещи Дженни, еще раз уверить ее, что все в порядке, выпроводить за дверь и запереть замок. Когда Катрин осталась одна, ее охватила такая дрожь, что она не сразу сумела навесить цепочку. Катрин выключила свет, погрузив комнату во мрак, бросилась в спальню, выключила электричество и там. Холодный ветер коснулся ее лица, и она обернулась.

Двери балкона были открыты, шторы покачивались на сквозняке. В проеме стоял Винсент, за его спиной раскинулся рассветный город. Винсент ждал ее.

Должно быть, Катрин двинулась ему навстречу — она не помнила. В следующее мгновение они ютились в объятиях, и грубая ткань его рубашки царапнула ее щеку, а его лицо прижалось к ее мокрым волосам.

— Я почувствовал, как ты уходишь от меня, — прошептал он дрожащим голосом. — Я почувствовал, как ты уходишь…

Катрин не сразу совладала с голосом. Она явственно вспомнила страшные мгновения в багажнике. Я умерла. Я была мертвой.

— Держи меня крепче, — с отчаянием простонала она.

И он с силой обхватил ее. Медленное, мощное биение его сердца звучало у самого ее уха. Катрин тоже обняла его, сцепив руки за его спиной, и прижала к себе что было сил.

Последние дни апреля выдались по-летнему теплыми. Катрин купила новые свечи, новые лампы и установила их на террасе. Сегодня она надела серебряные украшения. Еще на ней было летнее платье с низким вырезом и короткими рукавами; блики пламени вспыхивали на серебряных бусах. Катрин взяла спичку и зажгла еще одну свечу. Огонь выхватил из мрака сильную руку, державшую канделябр. Это был Винсент. Он улыбнулся, поднял канделябр повыше, зажег остальные свеча. Ночной мрак рассеялся. Катрин тем временем зажигала свечи в другом канделябре, но вдруг замерла и заколебалась. Винсент посмотрел на нее с тревогой. В ее глазах читалось напряжение, Катрин взглянула на залитый огнями ночной город.

— Может быть, кто-то сейчас подглядывает оттуда за нами? — тихо сказала она.

Он поставил канделябр и встал рядом с ней.

— Возможно.

Он никогда не лгал ей. Катрин почувствовала к нему за это неимоверную благодарность, улыбка смягчила выражение ее лица.

— Мы не имеем права бояться, правда? Это не должно нам мешать.

— Да, это окно — наше окно в мир, наш плацдарм. — Ему пришла в голову еще одна мысль. — А может быть, кто-то и в самом деле смотрит сейчас на нас. Смотрит и дружелюбно улыбается.

Он нашел нужные слова — ее глаза сами сказали ему об этом.

— Может быть, так оно и есть.

Катрин пересекла террасу, взяла в руки свечу и зажгла с ее помощью все остальные. Терраса наполнилась светом пляшущих огоньков.

Катрин встала у балконной двери и протянула руки. Винсент подошел к ней, обнял ее за талию. Катрин прижалась лицом к его груди. Его руки были горячими и уверенными. Время остановилось. Прошли часы, секунды, а может быть, целая жизнь, прежде чем он пошевелился и негромко спросил:

— О чем ты думаешь? Ты боишься?

— Нет, — сразу сказала она. — Я не боюсь. Просто я очень тебе благодарна.

Она не увидела, а почувствовала, что он кивнул.

— Мы многое вынесли, — ответил Винсент.

Катрин подняла голову и взглянула в его глаза.

— Да, многое.

Его лицо было совсем рядом, глаза заглядывали в ее глаза. Он был прекрасен. И она от его любви чувствовала себя такой красивой, как никогда. Его любовь поглотила ее, а ее любовь поглощала его. Катрин думала, что стояла бы так целую вечность, не шевелясь. Разве что прижалась бы к нему еще теснее.

— Что бы ни случилось, теперь я знаю: мы все с тобой вынесем и преодолеем.

Барбара Хембли

ПЕСНЬ ОРФЕЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Катрин, это Эллиот…»

И Катрин Чандлер вздохнула и плотно закрыла глаза, крепко стиснув зубы, когда с магнитофонной ленты телефонного автоответчика раздался этот энергичный мужской голос. После долгого рабочего дня она меньше всего хотела бы слышать это…

«Послушай, нам надо встретиться и поговорить. Позволь мне пригласить тебя поужинать как-нибудь вечером на следующей неделе. Позвони мне, пожалуйста. Ты же знаешь мой телефон».

«Да, я знаю твой телефон», — подумала Катрин, от усталости даже и не в состоянии сердиться, отвернулась от вращающихся бобин автоответчика, обошла рабочий стол миниатюрной кухоньки, в которую вливался мягкий сумрак жилой комнаты, раздумывая, осталось ли что-нибудь в холодильнике. «Но нет, я не позвоню тебе, ни завтра, ни на следующей неделе, никогда…»

«Катрин, — произнес снова голос Эллиота после долгой-долгой паузы, — я люблю тебя. Пожалуйста, позвони мне».

Ее руки слегка дрожали — то ли от холода мартовского вечера, то ли от усталости, то ли от чувств, которые лучше не пытаться понять, — когда она открыла холодильник. Убиравшая ее квартиру женщина оставила в нем только пакет молока и полиэтиленовую коробку, в которой после вчерашнего ленча с Дженни Аронсон осталась только половина бутерброда, все остальное, не такое свежее, не смогло избежать решительного приговора.

Ужин с Эллиотом Барчем подразумевал какой-нибудь роскошный ресторан или шикарное бистро в районе Маленькой Италии, так как ее коллеги все еще поддразнивали ее тем случаем, когда она заявила ему, что у нее нет времени перекусить с ним, после чего он появился прямо у ее рабочего стола в аппарате районного прокурора Нью-Йорка, имея при себе официанта с омаром и шампанским наготове. После целой недели обедов чизбургерами в занюханных забегаловках, появляющихся как грибы после дождя в парке рядом с мэрией, это звучало довольно заманчиво.

«Я люблю тебя. Я хочу тебя».

Неужели все так паршиво?

Год назад этого было бы достаточно и даже более чем достаточно.

Она медленно вышла из кухоньки и Остановилась, глядя на свое отражение в узком зеркале, висевшем над итальянским столиком на длинных ножках в ее прихожей.

Она бесстрастно изучала взглядом тонкую, выглядевшую почти хрупкой фигуру; утонченный овал лица с пухлыми губами и великолепной кожей; широко сидящие зеленые глаза, из-за которых в свои двадцать семь лет она выглядела намного моложе, шелковистые русые волосы до плеч. Довольно трудно оценить собственную привлекательность после одиннадцатичасового рабочего дня, заполненного допросами свидетелей и копанием в архивах муниципалитета. Она чувствовала себя выжатой и опустошенной, даже неопрятной, несмотря на элегантно сидящую на ней блузку из шелка цвета бронзы и юбку из верблюжьей шерсти. И уж, во всяком случае, с того апреля — почти год тому назад — она уже не могла так просто рассматривать свое лицо. Она еще помнила, как все это было.

Она встряхнула головой, прогоняя ужасное видение, и отвернулась. Именно ее красота, всегда говорил Эллиот, заставила его обратить на нее внимание… «Я же эстет. — Он улыбнулся. — Можешь вчинить мне иск». Она, в свою очередь, была привлечена его мужественным видом и исходящей от него энергией еще до того, как осознала, что он мультимиллионер, обладающий прекрасным чувством юмора и незаурядным обаянием.

Она почти слышала недоверчивый голос своей подруги Эди, произносящий: «И ты отвергла все это?» — как будто она нарочно бросила усыпанный бриллиантами браслет в мусорную корзину. Она улыбнулась, вспомнив все те практические советы Эди по части мужчин. И ведь это было правдой, она на самом деле упаковала браслет с бриллиантом, который Эллиот подарил ей, вместе с набором шелковых шарфов от Армани, духами «Опиум» и серьгами из крупных александритов и отправила их по почте на адрес его офиса.

Она скучала по нему. И это было хуже всего. Это чувство заставило ее покраснеть от стыда.

Эди смогла бы понять кое-что из этого… Но никогда все целиком.

Никто не сможет понять все это целиком. Она устало прошла в спальню, на ходу сбрасывая домашнюю фланелевую куртку. Несмотря на то что часы показывали только половину девятого, она только что вернулась домой с работы… Неудивительно, что я чувствую себя так, как будто меня переехал автомобиль, подумала она, бросив взгляд на часы. День сегодня выдался более суматошным, чем обычно, все утро прошло в перечитывании протоколов и поисках свидетелей перестрелки на детской площадке в районе Вест-Сайда (Катрин так и не смогла понять, каким это образом спор из-за аэрозольного баллончика с краской закончился смертью шестнадцатилетнего подростка) и ожиданием в прокуренном кафетерии неподалеку от стройплощадки на Западной 123-й стрит человека, который вроде бы мог рассказать ей кое-что о рэкетире по имени Макс Авери. Все послеобеденное и вечернее время пришлось убить, записывая то, что ни один свидетель ничего не видел, что человек из кафетерия еще подумает, стоит ли ему все вспоминать и разоблачать, и все прочие сухие, переворачивающие душу подробности других протоколов по дюжине различных дел, которые должны были быть изучены, задокументированы, зарегистрированы, подшиты и подготовлены к рассмотрению районным прокурором к утру понедельника. «Скорее, меня переехал автобус, — подумала она, — и преизрядный».

За окнами ее квартиры, выходящими на террасу, были видны уличные огни Пятой авеню, особенно яркие на фоне темных стволов и ветвей Центрального парка. Почки на деревьях уже начинали набухать, трава под ними еще не высохла после утреннего дождя… Точно так же, как и мои туфли, устало отметила Катрин. Сбрасывая их, она припомнила, как в те времена, когда она еще работала в отцовской фирме, одной из самых больших радостей в жизни было улизнуть пораньше с работы в дождливый весенний вечер, купить горячую сосиску с хлебом у уличного торговца и погулять в парке, наслаждаясь запахом свежей травы, прислушиваясь к приглушенным звукам маленького оркестрика вдали и шуршанию прошлогодней листвы под ногами.

«Имущественное право, конечно, тоска зеленая, — подумала она, поглаживая затылок, — но, по крайней мере, я приходила домой вовремя».

Но что-то говорило ей, что она никогда не сможет вернуться в юридическую контору своего отца, точно так же как она никогда не сможет вернуться к Эллиоту, она не сможет стать человеком, способным полюбить его, и она не сможет, глядя в зеркало, видеть там красавицу.

Ее пальцы, массировавшие усталые мышцы шеи, затекшей в сидении за письменным столом с судебными решениями или чашкой стылого кофе на нем, нащупали шрам, уходящий вниз от ее левого уха, скрытый обычно волной зачесанных вперед волос… шрам, который все еще время от времени ныл в такую погоду, как сегодня. Он был примерно трех дюймов длиной, прямой глубокий шрам, как будто ее когда-то ударили ножом.

Что-то привлекло ее взгляд за темными окнами квартиры — какое-то движение в сумерках террасы.

Она быстро подошла к двери, ведущей на террасу, отдернула закрывавшие ее плотные белые драпри, но в сгустившейся за окнами тьме, ничего не было видно. Она остановилась в нерешительности, припомнив одного из свидетелей, не явившегося сегодня по вызову, припомнила и других свидетелей по делу Авери, которые изменили свое мнение после того, как парни Авери несколько раз поговорили с ними или с их семьями… Но после секундного колебания тем не менее открыла замок двери и сделала шаг на террасу.

Воздух ночи был настоян на запахах свежей травы и мокрого грунта, вонь выхлопных газов далекой улицы ослабляло расстояние, приглушая и шум машин. Ее дыхание сгустилось паром в рассеянном свете из комнаты за ее спиной. На асфальте, покрывавшем террасу, тут и там стояли лужицы воды, а капли дождя, поблескивая как бриллианты, стекали с листьев тех растений, которые она уже решилась пересадить под открытое небо. Холодная сырость ночи обещала новые порции дождя.

За ее спиной послышался какой-то звук.

Она повернула голову на почти неслышный шум шагов. Кто-то, какое-то существо стояло у дальнего края террасы на небольшом помосте среди кустов и деревьев. Плотная тень позволяла различать только скрытую одеждой неподвижную фигуру ростом около двух метров, мощные плечи и широкую грудь. Но свет, падавший из окна ее квартиры, освещал руку этого существа, мускулистую, покрытую жесткой рыжей шерстью, заканчивавшуюся когтями, позволял различить в тени капюшона звериную морду и отражался янтарным переливающимся светом в глубине двух блестящих глаз. Зловещее, преисполненное силы существо возникло как кошмар из далекого прошлого рода человеческого, очерченное отблесками света, окруженное уличным шумом Нью-Йорка. Оно двинулось к ней…

…И Катрин сделала шаг навстречу ему, раскрывая ему объятия, мечтая оказаться в кольце этих мощных рук и почувствовать легкое, как ветерок, прикосновение к щеке этих когтистых пальцев.

— Катрин…

Голос напоминал грубо отшлифованный янтарь, глубокий, мягкий и теплый. Она взглянула в звериную морду, морду льва, обрамленную длинной гривой жестких волос цвета меда, совершенно нечеловеческую, но на дне ее глубоко посаженных голубых глаз светились любовь, понимание, мудрость. «Винсент», — прошептала она. И они замерли в объятиях друг друга.

Винсент не стал задерживаться у нее после полуночи, зная, что ей завтра снова работать с самого утра, хотя время от времени, разговаривая друг с другом или читая друг другу вслух все подряд от — Диккенса до Мэри Рено, они подчас встречали рассвет. В этот вечер между разговорами они ставили на ее стереосистему записи Баха.

— Думаю, что ничто во всем мире не может сравниться по своей законченности с молчанием после Баха, — заметил он, и она улыбнулась:

— Музыка, которой создавалась Великая пирамида, так называл ее мой отец.

От смешка он фыркнул, в груди у него родился низкий звук, напоминавший львиное рычание.

— Такое понимание приходит со временем, благодарю тебя, — добавил он, сделав жест в сторону ее комнаты, потому что они по-прежнему сидели на террасе. У Винсента было инстинктивное недоверие к любым помещениям, откуда он не мог исчезнуть при первой же опасности. Очень похолодало, к утру обязательно должен был пойти дождь. Он набросил ей на плечи полу своего одеяния, нечто вроде мантии, сделанной, как и другая его одежда, из обрезков кожи и кусочков ткани; она испускала запах дыма, свечей и неясный, слабый запах сырой земли. — В моем мире очень мало записей музыки. Мы можем рассчитывать только на то, что помнят и могут сыграть наши люди. — Он сделал жест рукой, словно хотел изобразить в пространстве образ только что отзвучавшей музыки. — Это просто чудесно.

— Я хотела бы сделать для тебя куда больше, — тихо сказала она, взглянув ему в лицо. Соседский кот, осторожно пробираясь по перилам террасы, остановился и прижал уши, учуяв незнакомый ему запах Винсента, а затем развернулся и одним прыжком исчез. — Есть так много всего, что мне хотелось бы сделать для тебя.

Он на минуту призадумался над этим, и, когда снова заговорил, сказанное им прозвучало отнюдь не банальностью.

— Ты дала мне себя, — очень просто произнес он, — свое благородство, свою дружбу… помощь тем из нас, кто оказался в беде. Больше этого ничего нельзя сделать.

Она покачала головой:

— Ты понимаешь, что я имею в виду. — Его лицо — странное, нечеловеческое… многие назвали бы его чудовищным, хотя она так не считала, — было плохо приспособлено для улыбок, но улыбка играла в его глазах, как луч света на воде, луч света, которого ему не было дано увидеть. — С тем, что наши друзья принесли нам из Верхнего мира, и с тем, что этот мир швыряет нам, у нас есть все, что нужно.

И возможно, все было именно так. А может быть, и нет, пришло ей в голову чуть позже, когда в воздухе еще не смолкла мелодия из «Роллинг Стоунз». Все, что им нужно… но не все, что они хотят. Да и кто из людей имеет все, что он хочет, в ее мире… или в его?

После его ухода она лежала в постели без сна, смотрела на призрачные тени, отбрасываемые на потолок спальни далеким уличным фонарем внизу, и думала о его мире.

Нижний мир.

Она побывала там однажды и кратко соприкоснулась с ним, хотя и провела там десять дней. На нее напали, ограбили, несколько раз ударили ножом; Винсент обнаружил ее, истекающую кровью, в Центральном парке и унес в Нижний мир, потому что ей нужна была срочная помощь, а искать такую в Верхнем мире с его наружностью было бы опрометчиво.

И в этом тайном подземном мире, расположенном ниже уровня туннелей метро, проходящих под Манхэттеном, ей спасли жизнь, спасли те люди, которых она даже не смогла толком разглядеть из-под бинтов, закрывавших ей глаза. Она слышала их голоса, их послания, которые они выстукивали друг другу по канализационным трубам или по кабелепроводам… Люди, которые покинули Верхний мир по каким бы то ни было причинам и образовали маленькую, тесно сплоченную коммуну Туннелей… Люди, много лет тому назад принявшие в свое общество и Винсента, когда родивший его в ужасе покинул свое дитя и обрек на смерть, принявшие его, кем бы он ни был — человеком, или чудовищем, или чем-то средним между ними. Так они узнали друг друга, хотя сейчас, год спустя, она не могла бы представить себе, что не знала его всю жизнь.

Специалист по пластической хирургии, лучший, которого смог найти располагавший немалыми средствами ее отец, убрал шрамы от ножевых ранений, лишь один, особенно глубокий шрам за левым ухом, пока еще не поддался его усилиям. Ее отец, ее друзья да и все ее знакомые хотели забыть все происшедшее, забыть, что она пропадала десять дней, и, похоже, считали само собой разумеющимся, что она тоже хочет это забыть.

Но она не могла да и не хотела делать этого. Она не хотела оставаться в неведении относительно того, что такие вещи случаются, что они постоянно происходят со множеством людей в городе, и еще она не хотела отринуть благодарность спасшим ее людям. Она не могла забыть Винсента и ту любовь, которая возникла между ними, любовь, о которой она не могла рассказать никому из знавших ее людей, любовь, которая пустила в ее душу корни, как цветущее дерево.

После нападения она ушла из юридической конторы своего отца и перешла на работу в аппарат районного прокурора. С тех пор она время от времени неожиданно сталкивалась с людьми из этого тайного Нижнего мира. Глухая девушка по имени Лаура стала свидетельницей убийства, мальчишка Киппер навел ее на след организации, продававшей маленьких детей, которая существовала в городских детских домах. И человек, которого Винсент называл Отцом, патриарх этого тайного мира, чей медицинский опыт спас ей жизнь.

Но сам по себе мир Винсента оставался закрыт для нее, был тайной, как был он тайной почти для всех из Верхнего мира. Она знала о существовании Помощников, немногих доверенных людей, связанных с этим замкнутым миром под городскими улицами, помогавшим в меру своих сил едой, горючим и информацией. Но люди из коммуны Отца жили прежде всего за счет отбросов цивилизации, ненужных для Верхнего мира вещей, ютясь в вентиляционных шахтах метрополитена, в неработающих туннелях метро и заброшенных канализационных коллекторах, в пещерах и туннелях, пробитых в гранитных скалах глубоко под уровнем нью-йоркских улиц. Не такая уж простая жизнь, прикинула Катрин, но все они предпочли ее роскошной жестокости блестящего Верхнего мира.

«У нас есть все, что нам надо», — как сказал Винсент. Она повернула голову, переводя взгляд на выступающие из темноты предметы, окружавшие ее в квартире: современную мебель мягких тонов, светлые пятна картин на стенах, глубокие белые складки оконных занавесей, кружево и шелк покрывала кровати, лежащего сейчас у нее в ногах… Сокровища ее мира, олицетворение того, что люди любили называть «хорошей жизнью», или, используя современное выражение, «стиль жизни восьмидесятых годов», но забывая при этом сотни тысяч людей тех же восьмидесятых годов, которые и не мечтали о таком стиле жизни.

Ее мысли вернулись к Эллиоту Барчу и всему тому, что он мог ей дать, — она вспомнила стертое сообщение на ленте, на которое она не ответила, и все предыдущие сообщения, которые она тоже стерла. Еще год назад — может быть, даже еще полгода тому назад — Эллиот Барч и все то, что он олицетворял собой, все великолепие жизни, было тем, что она охотно принимала.

Но если верить мифам Древней Греции, кто побывал на дне преисподней, кто вкусил тамошний хлеб и испил воды из ее рек, никогда не мог освободиться от воспоминаний об этом, несмотря на все великолепие тех песен, которые искусник Орфей пел им при свете дня. Подобно им, Катрин знала; что, хотя Нижний мир и закрыт для нее, она никогда не станет тем же человеком, что была ранее, до того, как попала в их мир, до того, как Винсент вошел в ее жизнь.

И, думая об этом мире и о его тайнах, она медленно погрузилась в сон.

Масляные лампы по-прежнему горели в комнате Отца, когда Винсент приблизился к ней. По короткому изогнутому колену туннеля, ведущему к длинной галерее, до него доносились обрывки разговора. Своим острым слухом он различил голоса Отца, Кьюллена и Винслоу. За его спиной в галерее люди еще бодрствовали, хотя было уже довольно поздно даже для вечной ночи Нижнего мира. Мэри, здешняя акушерка, загоняла в постель одного из сирот, вверенных ее попечению, сквозь мягкую теплоту ее голоса прорывался приглушенный перестук по трубопроводам Паскаля, который рассылал сообщения во все стороны из Центра Связи. По привычке Винсент автоматически воспринимал точки и тире азбуки Морзе и почти без участия сознания расшифровывал информацию: «Цезарь сообщает, в бакалейной лавке на Пелл-стрит завтра ночью выбрасывают продукты с превышенным сроком реализации, организуйте прием», «Бенджамину от Сары, встретимся снова на следующей неделе?».

Затем более четко из освещенного пространства перед ним донесся глубокий, сильный голос Отца:

— Наконец-то мы обнаружили причину вымывания грунта на верхних горизонтах под Сохо… Это утечка в одной из систем, ливневой канализации города.

— Если нам удастся отвести эту воду… — произнес Винслоу, а Кьюллен, резчик по дереву, сказал:

— Мышу надо было бы быть здесь и все это послушать…

— Да его можно ждать до седых волос, — ответил ему Винслоу, и по его тону было ясно, что кузнец недоволен, — вот и полагайся на него…

Когда Винсент прошел сквозь грубо высеченный в камне вход в прихожую комнаты Отца, располагавшуюся на нескольких различных уровнях, за своей спиной в туннеле он услышал стремительные шаги Мыша. Три человека, стоявшие вокруг восьмиугольного стола красного дерева, взглянули на Винсента, а вслед за ним в комнату ворвался запыхавшийся Мышь — коренастый парень лет шестнадцати или семнадцати (сам Мышь этого точно не знал), с простодушным взглядом голубых глаз и буйной шевелюрой подстриженных «под горшок» светлых волос, которые сейчас, как заметил Винсент, были обильно покрыты желтоватой глиной, характерной для туннелей к югу от Уолл-стрит.

Винсент и Мышь приостановились плечом к плечу у начала короткой чугунной лестницы, которая вела вниз, в основную часть округлой комнаты. На секунду острый взгляд серо-голубых глаз Отца задержался на Винсенте, а его губы под короткой седой бородой недовольно сжались, как будто он мог уловить походящий от одежды и волос своего приемного сына запах духов Катрин. Потом он отвел взгляд и с почти непринужденной улыбкой сказал. Винслоу:

— Что ж, мы все знаем Мыша и его понимание времени.

— Время? — бойко хихикнул Мышь, но Винсент заметил, что ни взгляд Отца, ни сразу же оборванный разговор не ускользнули от парня. — Очень просто… Рано — когда вы приходите до Мыша. Поздно — когда вы приходите после него. — И он легко соскользнул на ладонях по перилам лестницы вниз в комнату.

Винсент последовал за ним, снова чувствуя не произнесенное Отцом «без комментариев».

И снова его пронзила печаль оттого, что между двумя людьми, которых он больше всего любил в жизни, должна была существовать стена молчания.

И вовсе не потому, что Отец (хотя Винсент понимал разумом, что никакой биологической связи между ним и этим широкоплечим седым человеком не было, он считал его своим истинным отцом, давшим ему физическую и умственную жизнь) не любил Катрин или не воспринимал ее как личность. В те немногие мгновения, когда Отец видел ее у различных входов в Мир туннелей, в большой дренажной штольне Центрального парка или в глубине вентиляционных туннелей под домом Катрин, он заметил, что старый патриарх питает уважение к этой стройной золотоволосой женщине, уважает ее за силу духа, позволившую избыть шок от нападения, в результате которого она оказалась у них, а еще больше — за преданность делу помощи другим жертвам, другим невинно пострадавшим, что привело ее на работу в районную прокуратуру. Он распознал в ней душу крестоносца, идеалиста, чье понимание привело ее к познанию того факта, что мир не идеален, — распознал в ней свое собственное чувство справедливости, веры в закон как единственную защиту слабых.

По сути, он распознал в ней все те качества, за которые Винсент уважал и любил ее.

И именно этой любви Винсента и боялся Отец.

Стоявший рядом с Отцом Кьюллен, резчик по дереву, оторвался от изучения разложенной на столе карты и улыбнулся Мышу:

— Где тебя носило, парень? Никак завалило в каком-нибудь туннеле?

В свете масляных ламп, горевших на столе, Винсент мог лучше рассмотреть парня и увидел, что вся одежда Мыша перемазана той же желтоватой грязью, которая покрывала его волосы. Мышь пожал плечами и, как всегда уклончиво, произнес: «Работал», — сопроводив ответ улыбкой, позволявшей понимать его как будет угодно.

— Над чем-нибудь стоящим, я надеюсь, — слегка склонив голову, произнес Отец, сверля его испытующим взором поверх стальной оправы очков с квадратными линзами для чтения. Зная привычки Мыша, Винсент подумал, что это вряд ли было правдой. Все изобретения Мыша, так же как и его постоянные исследования дальних окраин Мира туннелей, редко были вызваны практической необходимостью. Отец и не настаивал на правдивом ответе — отчасти потому, что это было ему несвойственно, а большей частью потому, что он знал Мыша достаточно долго и понимал, что от ответа тот увернется, — поэтому он снова повернулся к Винслоу, высокому, крепко сложенному негру, который много лет был кузнецом и механиком Мира туннелей:

— Очень важно справиться с этим как можно скорее.

— До того, как городские рабочие проснутся наконец и полезут выяснять, в чем дело, — согласился гигант. В неярком свете керосиновых ламп и дюжины свечей, стоявших в комнате на каждой свободной от отцовских книг ровной поверхности, его лысая голова блестела, как отполированный орех. Ростом под стать Винсенту и даже еще массивнее его сложением, в своей накидке из кусочков кожи и старого красного одеяла, он подчеркивал коренастость Отца и высокую худобу Кьюллена.

— Мы могли бы сегодня вечером подняться и осмотреть это место, — вставил Кьюллен, потирая небритую щеку длинными пальцами художника, высовывавшимися из обрезанных перчаток, которые он носил, — подобные перчатки носили почти все, чтобы спастись от пронизывающей сырости Туннелей. — Прикинуть, что там и как…

Отец взглянул на расстеленные перед ним на столе карты, схему Верхних горизонтов Мира туннелей, исчерченную линиями вентиляционных штреков, ливневой канализации, пешеходных переходов под улицами, пробитых когда-то и потом заброшенных, старых частных линий метрополитена, которые когда-то подходили к особнякам миллионеров, теперь уже разрушенных, и все это накладывалось на древние русла рек и прудов, столетия тому назад усеивавших остров Манхэттен.

— Придется временно перепланировать ливневую канализацию, сказал он, разглядывая схему сквозь стекла очков, — не могу понять, почему ее вообще так проложили — прямо через русло большого ручья. Теперь нам придется либо использовать старый канализационный коллектор под Бродвеем, либо… посмотри-ка сюда, Мышь, — он возбужденно прервал сам себя, — обрати на это внимание! Это очень важно!

Мышь, поглощенный рассматриванием какого-то измазанного землей свертка материи, который он извлек из своего кармана, поспешно спрятал его и кивнул головой, но, искоса поглядывая на Мыша, Винсент не мог ошибиться — технические детали этого довольно несложного ремонта очень мало занимали его мысли. Интерес Отца к туннелям был чисто практическим, основанным на желании сохранить жизнь всех обитателей Нижнего мира. Мышь же, как точно знал Винсент, был эстетом, молодой человек искренне любил мрачный и извращенный мир, где он вырос и где Винсент восемь лет тому назад нашел его, молчаливого, осторожного, одичавшего ребенка, по сию пору не смогшего вспомнить, откуда и как он появился в Нижнем мире. Да эти вещи Мыша не особенно и интересовали. Неисправимый прагматик, он жил прежде всего настоящим. Копаясь в земле, пробираясь по туннелям, исследуя области за пределами обитания маленькой коммуны Отца, он делал это не для того, чтобы лучше изучить расположенный под Манхэттеном лабиринт, но потому, что любил его сам по себе, точно так же как Кьюллен резал свои вещи не просто потому, что хотел сделать вилку или подсвечник, но от неподдельного наслаждения, доставляемого ему текстурой воска, камня или дерева. Наивные просьбы сделать то или иное дело раздражали Мыша.

Он последним вышел из комнаты, снова вертя в руках грязный сверток материи с каким-то содержимым, когда вместе с Винслоу и Кьюлленом отправился осматривать течь в ливневой канализации, оставив Винсента в мягком свете масляных ламп, свисавших с книжных полок вдоль стен, которые окружали всю комнату Отца. Было уже очень поздно. Грохот поездов метро стих до редкого постукивания, проникавшего сюда, в глубину гранитного основания лежащего вверху острова. Иногда постукивание по трубам передавалось из одного в другой конец этого скрытого от всех мира, словно передававшие его люди начинали задремывать. Отец медленно сложил план, широкие плечи его поникли. Какое-то время он ничего не говорил и, было похоже, не хотел говорить. Винсент понимал, что означает это полное озабоченности молчание — за последние несколько месяцев такое бывало уже много раз.

Он тихо произнес:

— Я делаю это не для того, чтобы причинить тебе боль. Ты знаешь это.

— Я знаю, — устало ответил старик. Он снял очки и поднял взгляд, и в этом взгляде за неудовольствием Винсент распознал тревогу. — И ты тоже понимаешь, что если я не одобряю твои свидания с этой женщиной, твои посещения ее мира, то это потому, что я боюсь за ее безопасность, за безопасность нас всех.

Он утомленно потер руками глаза и, хромая, подошел к огромному столу в одном конце комнаты, массивному бастиону из дуба, уставленному многочисленными свечами, которые освещали горы бумаг и карт. Здесь были стопы уже выцветших «синек», папки из архивов Геологического управления, обзоры научных институтов, древние ведомости недвижимости и статьи, вырезанные из археологических журналов, — все это рассортированное и снабженное ярлыками, надписанными неразборчивым почерком Отца. Это было сырье, откуда с громадными усилиями он капля за каплей добывал информацию о мире непроницаемого мрака под линиями метрополитена, том мире, в котором они жили.

— Боюсь даже подумать о том, что произойдет с тобой, если там, наверху, ты попадешься людям, — продолжал Отец ожесточенно, — если по какой-либо причине ты не сможешь вернуться сюда до наступления дня. Ты можешь сам себе это представить. Посадят в клетку, будут разглядывать, обращаться как со зверем… если просто-напросто какой-нибудь перепуганный идиот не пристрелит тебя из пистолета.

И он взглянул в лицо своего сына — морду льва, чудовища, зверя, обрамленную длинной гривой. Только его глаза были человеческими глазами, мудрыми, участливыми и понимающими свою участь. Отец вздохнул и покачал головой, давным-давно поняв, что инстинкт — еще далеко не все. Он продолжал:

— Но твое пленение повлияет и на нас, оставшихся, может осложнить все наше существование в нашем мире. Мы можем уповать только на тайну нашего мира, на то, чтобы нас оставили жить самих по себе.

— Отец, я знаю все это, — тихо сказал Винсент.

Старик, не переводя дыхания, резко, почти рассерженно повернулся, но промолчал, понимая, что не имеет права выговаривать, не имеет права произносить все эти правильные слова. Он и Винсент обсуждали все это много раз с того дня, как Винсент впервые поднялся наверх, чтобы увидеть Катрин через восемь месяцев после их первой встречи, как только Винсент признался самому себе, что он любит ее, что он не может представить себе жизни без свидания с ней. И, говоря об основной причине своего раздражения, он сказал:

— И еще я боюсь, что тебе сделают больно. Очень больно.

— Я и это знаю.

Они оба понимали, что Отец имеет в виду отнюдь не юного хулигана или лишенного нервов полицейского.

— Всю мою жизнь я боялся этого, — мягко сказал Отец, — что в один день это случится — тебе захочется мира, в котором ты не можешь жить.

Винсент знал и это.

— Если я не могу в нем жить, — ответил он, — то, по крайней мере, я могу им наслаждаться. Я брожу ночами по улицам и аллеям города, гуляю среди деревьев в парке, как всегда делал это. Разве есть разница?

— Ты знаешь, что есть.

И Винсент кивнул, опустив взгляд.

— Ее мир опасен для нас всех, но особенно для тебя. Пожалуйста, будь осторожен.

Отец, разумеется, был прав. Поднимаясь по пролету чугунной лестницы в вестибюль этой громадной, заполненной книгами комнаты и идя в скудном свете факелов в Длинной галерее и в темноте туннелей, Винсент осознавал, что всегда это знал, даже тогда, когда его вылазки в Верхний мир ограничивались только долгими полуночными прогулками на задворках безмолвных городских улиц или в тихих зарослях парка.

Он делал это всегда, начиная со своего детства. Зная, что если его увидят, то от него отшатнутся, а возможно, догонят и убьют, потому что он то, что он есть, Винсент всегда держался на почтительном расстоянии от Верхнего мира. Но все-таки этот мир и люди, населяющие его, притягивали его к себе. Он изучал этот мир по книгам Отца, читал о его мудрости, о его безрассудстве, о судьбах его людей; всю свою жизнь он бродил не только по лабиринту подземных туннелей и канализационных труб глубоко под улицами, но и по самим улицам, из темноты наблюдая за обитателями города света. На его площадях и в его закоулках он видел самые жалкие его отбросы — пьяниц, сумасшедших, проституток, но, заглядывая в освещенные окна и дворы, замечал и другое: пожилые еврейские пары, трогательно поддерживающие друг друга; ребенка, терпеливо достающего котят из-под рухнувшей на их закуток стены. Отцу никогда не нравились эти странствия, он всегда испытывал в этих случаях тревогу, но, понимая его тягу к воздуху, свободе и впечатлениям, никогда не запрещал их. А сам он всегда держался подальше от тех мест, где его могли бы увидеть и начать задавать разные вопросы.

Затем он встретился с Катрин, и для него изменился весь мир.

Ему на память пришли строки Браунинга:

Стук в оконное стекло, чирканье

И голубая вспышка зажженной спички,

Тихие голоса двоих, их наслажденье и страх

И два сердца, бьющихся друг с другом…

— Винсент…

Он шагнул к ведущим наружу туннелям, плотно завернувшись в свою накидку из кусочков кожи и лоскутков. Его башмаки неслышно ступали по влажному бетону пола. Часто по ночам перед тем, как лечь спать, он обходил район далеко к северу за Гарлемом, удаленный на километры от тех мест, где жили обитатели туннелей, проверяя железные двери и запоры, защищавшие входы в населенные туннели, проверяя состояние полов и стен — нет ли протечек, не прорвались ли где-нибудь опасные плавуны Манхэттена, нет ли обвалов, не проникают ли откуда-нибудь опасные газы, не просачивается ли вода из канализационных каналов — не угрожает ли что-нибудь жителям Нижнего мира. Все молодые люди коммуны занимались этим, но Винсент с его обостренными чувствами и глазами, видящими в темноте, был стражем дальних туннелей, хранителем множества входов.

Услышав учащенную походку Мыша, он взглянул назад. Малыш вышел из бокового туннеля, держа руки в карманах своей серой просторной куртки, его обувь и колени были покрыты засохшей грязью.

— Отец сердится на тебя? — Мышь уровнял шаги, озабоченно глядя на него снизу вверх. Часто навлекая на себя неудовольствие Отца, он был знаком с симптомами такого состояния.

— Он боится, — сказал Винсент, — боится за меня…

— Боится Катрин? Твоей Катрин?

Винсент кивнул. Он рассказывал о ней Мышу, когда маленький жестянщик помогал ему в его мастерской воплощать в металл какую-нибудь идею.

— Боится ее мира, — сказал он. Его глубокий, несколько грубоватый, несмотря на всю его мягкость, голос отражался эхом от сводчатого потолка. — Боится моих посещений Верхнего мира.

Мышь энергично пожал плечами.

— Наверху нет проблем. Погонятся — убежишь. — Он пренебрежительно махнул рукой с мозолистыми пальцами, торчащими из обрезанных перчаток. Потом, застенчиво глядя на Винсента, спросил: — Она добрая? С тобой?

Тот кивнул, не сдержав улыбки от такого простодушного вопроса. Добрая, подумал он. Радость оттого, что кто-то может разделить твои мысли, твои чувства, что ему можно доверить абсолютно все. Непринужденность ее общения, ее заботливое понимание, ее тревога перед трудностями и злом мира и ее полная достоинства любовь к жизни. То, что она, как и Отец, и Мышь, и его друзья в Нижнем мире, воспринимала его тем, что он есть. Нерушимое доверие между ними. Добрая. Да. Кроме любви, которая бросала его к ней, той любви, глубина которой порой пугала его… была еще и доброта. Да. Она была доброй

— Она твой друг?

— Да, — мягко ответил Винсент, хотя то, что их связывало, было глубже дружбы, глубже даже любви — понимание без вопросов, как будто они знали друг друга всю свою жизнь.

Мышь помедлил, заметив морщины, собравшиеся на лбу Винсента, желая помочь ему, но не зная как. Потом он достал из кармана покрытый грязью сверток из ткани, который Винсент заметил у него в комнате Отца, и смущенно вложил его в руку Винсента:

— Может, ты подаришь ей это? Потому что она твой друг?

— Да не надо бы тебе… — начал Винсент, глубоко тронутый тем, что Мышь принимает его заботы так близко к сердцу.

— Твой друг — мой друг, — решительно и твердо возразил Мышь, отталкивая сверток, который Винсент собирался вернуть, — ты счастливчик. Отец, — он покачал головой, — Отец не понимает.

Нет, подумал Винсент со вздохом, он слишком хорошо все понимает. Винсент никогда не спрашивал старика, что заставило того покинуть мир, в котором он жил, почему он скрылся в убежище туннелей так много лет тому назад, но он знал, что Отец, в отличие от многих обитателей туннелей, никогда, даже на краткое время, не поднимался в Верхний мир, не доверяя миру над их головами и опасаясь его.

И возможно, подумал он, Отец был прав. Его любовь к Катрин была безнадежна, потому что он никогда не смог бы стать частью ее мира… Он, как всегда говорил Отец, хочет того, что невозможно. Но то, что выпадало им, их украдкой проведенные вечера, доставляло ему не сравнимое ни с чем наслаждение. Каким-то странным образом этого было вполне достаточно и даже больше чем достаточно. Инстинкт повелевал ему доверять своему сердцу, а его сердце говорило ему, что независимо ни от чего их любовь была величайшим сокровищем, которое надо хранить.

Он был счастлив, что Мышь, хотя не понимая всего этого, поддерживает его.

— Спасибо тебе, Мышь, — сказал он, глядя вниз на своего друга. — А что это? — Его когтистая рука, на удивление ловкая, начала было разворачивать сверток, но Мышь быстро произнес:

— Не здесь! — Он быстро обернулся назад, словно боясь, что за ним подсматривают. Потом, смущенно улыбнувшись, сказал: — Лучше, если она сама его откроет.

— Ладно. — Винсент, привыкший к изворотливой скрытности Мыша, тщательно упрятал маленький сверток в карман своей накидки.

Мышь улыбнулся.

— Надо теперь сходить помочь Отцу, — сказал он и добавил заговорщически: — Без Мыша он пропадет. — И, довольный тем, что он более или менее посочувствовал своему другу, он исчез в темноте, спеша вслед за Винслоу и Кьюлленом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Винсент, — обеспокоенно сказала Катрин, вертя в руках измазанный грязью сверток, — ты не думаешь, что он…

— Украл это? — Кустистые рыжеватые брови поднялись, когда он обдумал эту возможность. Вольное отношение Мыша к инструментам и оборудованию, оставленным без присмотра на стройплощадках Верхнего мира, было хорошо всем известно, хотя он никогда ничего не взял бы, как бы ему этого ни хотелось, из комнат своих друзей. — Мышь уже давно ничего не «изымал», вот уже несколько недель.

Катрин печально улыбнулась. Хотя она никогда не видела Мыша, после рассказов о нем Винсента она чувствовала, что знает его. Она много раз слышала о его рейдах в Верхний мир и сейчас не могла отогнать от себя мысль, что он мог навлечь на себя неприятности, сделав ей этот подарок.

Уже более серьезно Винсент произнес:

— Я могу заверить тебя: где бы он это ни нашел, он дарит это тебе от чистого сердца.

— Потому что я твой… друг? — Она опустила сверток в карман своего белого шелкового кимоно и взглянула в лицо Винсента. Была суббота, поздний вечер, она вернулась домой уставшая, выдохшаяся, проведя весь день в районе Джерси в попытках отыскать там одного из тайных информаторов, чтобы добыть у него какие-нибудь сведения о деле Авери, могла застать его дома только в выходной (между прочим, и в свой тоже). На все ее вопросы о доказательствах об избитых людях, о взятках он просто-напросто ответил, что никогда в жизни не слышал ни о Максе Авери, ни о жертвах его методов работы. И все время, разговаривая с ней, он, большой, выглядевший очень усталым человек, с хриплым голосом и глубокими морщинами, постоянно поглядывал через окно во двор, где среди чахлой зелени его дети играли со своей дворняжкой. Такого страха, чуть ли не животной запуганности, ей никогда не приходилось встречать в свои былые дни во время работы в консультационной компании, давая советы маркетинговым фирмам по сферам капиталовложения с льготным налогообложением, и она понятия не имела, как себя вести и что говорить. Чувство страха, висевшее в воздухе этого маленького дома, пропитало ее одежду и прическу, как сигаретный дым после вечеринки, и, возвращаясь домой рассерженной и ошеломленной, она всю дорогу думала о том, что она может сделать, чтобы как-то это изменить, и понимала, что ничего сделать не удастся. Два с половиной часа в уличной пробке при выезде из Голландского туннеля настроения не улучшили.

Домой она приехала с раскалывающейся от боли головой и прослушала еще одно властное послание Эллиота, записанное на автоответчик. Оно привело ее в ярость, а потом, когда раздражение улеглось, чуть не заставило разреветься от бессилия. Появление Винсента за окнами террасы, когда она сидела перед трельяжем, устало опустив голову на руки, могло быть и просто совпадением, но она сомневалась в этом. В прошедшие месяцы несколько раз случалось так, что ей грозила физическая опасность от крутых парней, с которыми ей приходилось общаться по долгу службы, и каждый раз Винсент, чувствуя это, приходил ей на помощь с ужасающей свирепостью животного. Но сейчас опасности не было, значит, он почувствовал ее боль и понял, что единственной вещью во всем мире, которую она хотела, была нежность его общества и мощное плечо под ее щекой.

Ей было стыдно за свою слабость, но она безгранично радовалась той незримой связи между ними, той обостренности чувств, которая сейчас и притянула его к ней. Сознание же того, что один из обитателей этого потаенного мира — Мышь, которого она никогда не встречала, решил сделать ей подарок просто потому, что она была другом Винсента, едва не вызвало у нее новый поток слез.

Она отвернула лицо в сторону, не желая, чтобы он беспокоился из-за того, что было просто-напросто разрядкой в безнадежной борьбе исцелить мириады невзгод, которые никогда не смогут быть исцелены.

Но он, похоже, понял. Его голос — тот голос, который она узнала, прежде чем увидела его лицо, — мягко клокотал в груди там, где было прижато ее лицо; еще большую убедительность ему придавала мощь обнимавшей ее руки.

— Что может быть дороже друга? — спросил он. — Мы, живущие внизу, обладаем немногим, поэтому мы гораздо сильнее ценим принадлежащее нам. Пищу. Кров. Покой. Друзей. Друг без друга мы были бы просто потеряны.

— Да, — мягко произнесла Катрин, закрывая глаза, — без тебя я была бы просто потеряна.

И она уже не вспоминала о подарке Мыша вплоть до вечера следующего дня. Она вернулась домой в пять часов, позднее, чем предполагала, проведя все утро в прачечной и в магазинах, пополняя запас продуктов на неделю; в дневные же часы ей крепко досталось в Академии самозащиты Исаака Стаббза — довольно претенциозное название для гулкого сводчатого подвала на Пелл-стрит, но уж если ты сможешь защититься от Исаака, то, как она поняла, ты имеешь шанс устоять и в настоящей потасовке. Она устала, все тело болело, но, войдя в квартиру и бросив взгляд на часы, она спохватилась и кинулась к телефону в спальне, набирая домашний телефон Дженни Арсен и моля небо, чтобы ее подруга оказалась дома. Черт возьми, думала она, да если бы мы с Дженни могли собрать все минуты, проведенные вместе на разных сборищах, нам хватило бы на недельную поездку на Ривьеру…

— Алло, Дженни? Это Кэти… — Она присела на краешек постели и, согнувшись, стала снимать кроссовки, в то же время, приоткрыв дверцу шкафа, рассматривая, что ей надеть для приема с шампанским в издательстве. — Слушай, я тут прибежала домой позже…

— Кэти, если ты бросишь меня одну, я вскрою себе вены. — Голос Дженни звучал необычно устало, отметила Катрин, да это и неудивительно, решила она, вспомнив, сколько усилий приходилось затрачивать ей самой, чтобы собрать даже на простой прием-коктейль клиентов ее отца в его большом старинном особняке, в котором он и сейчас жил на Грамерсу-сквер. Это мероприятие было первой попыткой Дженни совершенно самостоятельно организовать прием по поводу выхода в свет книги с раздачей авторских экземпляров с автографом, и этот автор, Алан Визо, как знала Катрин, был одним из ведущих писателей издательства «Гарвик».

— Я обязательно приду, — пообещала Катрин, — дай мне только время принять душ и переодеться. Встретимся в книжном магазине. Припрячь один экземпляр для меня.

— Припадаю к твоим стопам, — напыщенно ответила Дженни, а Катрин усмехнулась и повесила трубку. Половина шестого — можно позволить себе наводить красоту сорок пять минут. Правда, обедать тогда придется на ходу…

Она взяла свое белое шелковое кимоно, лежавшее в изножье кровати, и пошла было с ним в ванную, но приостановилась, почувствовав тяжесть подарка Мыша в кармане. Вспомнив о нем, она улыбнулась тому, что товарищ Винсента сделал ей подарок только потому, что был счастлив, что к его другу проявили доброту. И хотя она спешила, она развернула его, прикидывая, что один из обитателей туннелей мог ей подарить. Это могло быть абсолютно все, что угодно… Комната Винсента, как она помнила, была полна старинных безделушек, сувениров со Всемирной выставки, древних люстр и елочных украшений, красивых и ярких…

От изумления она раскрыла рот.

На грязном обрывке материи, развернутом ее руками, лежало колье. В его тонкую филигрань набилась грязь, глина покрывала и полированные камни зеленого цвета, но достаточно было потереть пальцем, чтобы из-под грязи прорвался блеск золота.

Ювелирное украшение двадцатых годов? — подумала она, изучающе вертя вещь в руках. Или викторианской эпохи? Какая-то особая элегантность ювелирного мастерства, тонкой работы цветы и розетки, соединенные изгибающимися листьями, подсказали ей возраст колье. Приемы такого мастерства уже утрачены, вещь такой ценности так просто не теряют, и Мышь не мог просто так найти ее. Колье было одной из самых прекрасных вещей, которые ей доводилось видеть в жизни, и хотя, она знала это, ей придется опоздать на прием, она понесла эту вещь в кухню, чтобы там отчистить ее от грязи.

— Я все же не понимаю, что, по твоему мнению, нам надо. — Винслоу пригнул свою лысую голову, проходя под сводом одной из нескольких дверей, ведущих в комнату Мыша. Известная среди обитателей Нижнего мира как Мышиная Нора, она была одним из самых глубоких обиталищ туннелей и располагалась намного ниже тех горизонтов, где обычно селились люди. Кроме того, добраться сюда можно было, только миновав множество извилистых переходов, ложных ходов и хитроумно устроенных ловушек, расставленных Мышом не по злобе или из паранойи, но скорее из своей всегдашней скрытности или из извращенного чувства юмора. Добравшийся же сюда попадал в большое помещение неправильной формы с низким сводчатым потолком, напоминавшее не то лабораторию, не то лавку старьевщика, заваленную невообразимым количеством наполовину законченных конструкций, старыми радиолампами, мотками шлангов и проволоки, разобранными часами и игральными автоматами, инструментами и чуть ли не вечными двигателями; все это хозяйство заполняло пространство, уходя за пределы видимости. Свет десятков свечей, расставленных в помещении без какой-либо системы, отражался то на газовых горелках, то на электрофорной машине, то на елочной гирлянде, присоединенной к электрогенератору размером с диван.

Войдя в комнату, Мышь тут же бросился к огромной древней паровой машине, стоявшей в одном из углов, Винслоу и Кьюллен осторожно пробирались вслед за ним. Осмотр прорванной системы ливневой канализации подтвердил, что необходим срочный ее ремонт, а Мышь, как всегда, сказал, что у него есть «одна штука для этого».

— Щас, — проговорил он, безуспешно крутясь среди раскрученных телефонов, сломанных пишущих машинок и мотков медной проволоки, которой можно было бы обнести Манхэттен по периметру, — я точно знаю, что это где-то здесь.

Винслоу закатил глаза.

— Великолепно, — пробурчал он, наполовину сердясь, наполовину забавляясь. На верстаке Артур, прирученный Мышом енот, издал звук, похожий на звук металлической трещотки, и опустил свой черный нос в миску с водой, стоявшую на верстаке рядом с ним. — Ладно, ищи ее. А у нас есть еще одно дело.

— Хорошо, ладно, — согласился Мышь, взял в руки разводной ключ, бросил на плечо моток коаксиального кабеля и зарылся еще глубже.

Кьюллен подошел к верстаку, поцокал языком, здороваясь с Артуром, и хотел было почесать у него за ухом, но енот завозился и спрятался за останками массивного лампового радиоприемника, сквозь пыльное стекло шкалы посверкивали только его глаза. Кьюллен улыбнулся, рассматривая немыслимый хаос на верстаке с интересом художника. Он как раз сейчас вырезал из дерева шахматный набор, готовя подарок Отцу на будущее Рождество, и собирался придать одному из офицеров круглое и курносое лицо Мыша, очень похожее на высовывающуюся из металлического хлама мордочку Артура. Может, получится сделать другого офицера похожим на Артура…

Потом он задержал свой взгляд на одном из предметов, лежащих на столе, а затем вопросительно посмотрел в сторону Мыша:

— Мышь, откуда ты это раздобыл?

Мышь и Винслоу тоже перевели взгляды на этот предмет. Кьюллен поднял его с верстака и держал в руках — плитку, сделанную из металла и покрытую сплошь грязью, за исключением одного места, которое он потер своей грубой вязаной перчаткой. И этот маленький чистый пятачок отливал золотым блеском.

— Нашел, — небрежно бросил Мышь и снова углубился в поиски.

— Очень похоже на золото, — озабоченно сказал Кьюллен.

— А это золото и есть, — произнес Мышь, снова отвлеченный от поисков, — получится хорошая проволока, если его расплавить.

— Золото? — Винслоу вскочил и за пару шагов пересек комнату. — О чем вы говорите?

Кьюллен протянул ему пластину, и, когда Винслоу взял ее, их взгляды встретились. Они достаточно хорошо знали Мыша и беспокоились, что их друг может навлечь на себя настоящие неприятности.

— Давай проверим это! — Кьюллен взял миску, из которой Артур пил воду, и перевернул ее вверх дном, выплеснув воду на пол, чтобы взглянуть на клеймо сделавшего ее мастера. — Серебро…

— Мышь, откуда ты все это раздобыл? — спросил Винслоу с беспокойством — перед его мысленным взором уже предстала орда сыщиков. Черт побери Мыша и это его «взял»…

— Эй! — Мышь распрямился и вырвал миску из рук Кьюллена. — Это же Артура! И ты расплескал его воду… — Он перевел взгляд с темного бородатого лица Винслоу на тонкие черты Кьюллена, освещенные пламенем свечей, вгляделся в выражения их лиц и добавил, оправдываясь — Нашел. Не брал это, не воровал. Я это нашел.

— Где? — подозрительно спросил Кьюллен, зная, каким эластичным может быть у Мыша толкование тех или иных терминов. — Наверху или здесь, внизу?

Голос Мыша не мог скрыть его самодовольства:

— Внизу. В одном месте. — Он протянул руку, погладил Артура по голове, и тот сразу же вцепился в рукава его куртки своими маленькими черными лапами.

— А там есть еще такие штуки? — спросил Винслоу

Мышь пожал плечами и ответил деланно небрежно:

— Не помню.

— Ты уверен, что не украл это?

— Винслоу, да он просто не мог, — тихо заметил Кьюллен, рассматривая золотую пластину при свете свечи, — ты только посмотри, в каком она состоянии. Человек, обладающий такой ценной вещью, по крайней мере держит ее в чистоте.

Они взглянули друг другу в глаза.

Он попал в самую суть, но Винслоу хотел знать наверняка. Отец просто прибьет его…

Мышь замер, пораженный тоном его голоса и тем, как Кьюллен взял его за руку.

— Это всего лишь золото, — сказал он.

— Мышь, покажи нам сейчас же это место!

— Ладно, покажу, — согласился Мышь, снова пожав плечами. Потом его глаза загорелись, а голос понизился до драматического шепота — Но вы должны держать это в тайне.

Туннель был не очень глубок — пятнадцать или двадцать футов, но располагался гораздо дальше тех мест, которые обычно посещали обитатели Нижнего мира. Он находился под тем районом Манхэттена, где наверху сконцентрировались банки и финансовые учреждения. Глубинная геология здесь была другая, плавуны и слабые почвы постоянно грозили прорвать стены, жить здесь было очень неуютно. Заброшенный канализационный коллектор, решил Винслоу, уловив благоухание, напоминающее о прошлом. В одном месте стена треснула, за трещиной был виден более старый проход в рыжеватой глине. Разбитые киркой кирпичи свидетельствовали, что это место исследовано Мышом, скорее всего — просто из любопытства. Винслоу вырос внизу и, как большинство детей общины, отдал дань исследовательской страсти, но эти его изыскания имели чисто практическое основание. Ему было достаточно знать, как попасть из одного места в другое, он избегал нижних горизонтов и отдаленных закоулков не из страха, а просто из-за отсутствия интереса да и нехватки времени.

При неярком свете доморощенного горняцкого светильника, сымпровизированного Мышом из футбольного шлема и двух ручных фонариков, Винслоу заметил нечто, напоминающее прогнившую древесину, и кусок метала, когда-то бывшего чугуном.

— Туда, — прошептал Мышь, протискиваясь в трещину и проползая по грязному проходу.

Состроив гримасу, Винслоу последовал за ним, в то время как Кьюллен подсвечивал им сзади другим фонарем. Впереди, если судить по идущему оттуда эху, было какое-то помещение. Сдвоенный луч от лампы Мыша падал то на деревянные поверхности, то на залежи песка, то на паутину; в воздухе стоял сильный запах соли, ржавчины и затхлой гнили.

Наконец они смогли выпрямиться, протиснувшись через недавно прорубленное в чем-то похожем на древнюю деревянную стену отверстие, и спрыгнули на три или четыре фута вниз, на наклонный пол какого-то помещения.

— Мышь, что это такое?

Мышь улыбнулся и развел руками в стороны, сияя от восторга открытия.

— Нашел это, — гордо произнес он, и его голос отразился от темных балок вверху, почти невидимых в темноте.

Пол комнаты был наклонен под углом градусов в пятнадцать, вполне достаточно, чтобы за долгие годы вся мебель в этой комнатке — стол, два грубых стула и шкаф — собрались в почти бесформенную груду у одной из стен. На ржавой металлической цепи висела грубой работы лампа, тень от нее металась по стенам. Все в комнате было покрыто плесенью, даже беловатая паутина, клочьями свешивавшаяся с балок наверху; а у их ног сквозь дощатый настил пола проступали вода и грязь. Когда свет от факела Кьюллена упал на обломки мебели, в их темной массе блеснуло что-то металлическое.

— Эге… — Он разгреб гнилую древесину, думая, что там может быть другая серебряная чаша или золотая пластина, но обнаружил нечто другое. — Меч! — Он взмахнул им в воздухе, на его тонком лице, покрытом морщинами, проступило что-то мальчишеское. — Древняя абордажная сабля… да, друзья!

— Это затонувший корабль! — Винслоу поднял повыше свой фонарь, пристально рассматривая прогнившие деревянные переборки, перекосившиеся, неоткрывающиеся обломки небольшой двери, иллюминатор, сквозь который можно было увидеть только суглинок этой части Нью-Йорка и темноту. И здесь стояла могильная тишина — даже грохот метро не пробивался сквозь толстый слой почвы. Привычного мелкого постукивания труб тоже не было слышно, даже голоса трех мужчин звучали приглушенно, словно и они были покрыты трехвековым слоем пыли и паутины.

Кьюллен опустил саблю и обвел помещение удивленным взглядом:

— Но как сюда мог попасть корабль?

— Отец рассказывал нам про старый Нью-Йорк, — предложил свою версию Мышь, пробираясь среди обломков мебели на полу, — здесь могла быть вода много лет тому назад.

— Мы как раз под районом Батарейной улицы, — заметил Винслоу, — линия берега могла измениться…

Но Кьюллен отвернулся, продолжая рассматривать окружающее и поражаясь необычностью происходящего.

— Поглядите-ка сюда! — Пыль окутала его, когда он сдернул в сторону сгнившие лохмотья ковра. Под ковром обнаружился люк.

— Открывай же его, — торопил Винслоу, когда Кьюллен, стоя на коленях на скользкой древесине, возился с люком. Винслоу помогал ему сначала древней абордажной саблей, которая тут же сломалась, а затем своим собственным ножом с большим широким клинком, пытаясь пробиться сквозь остатки дерева.

Мышь смотрел на их труды, стоя чуть поодаль, склонив слегка голову на плечо. Наконец он произнес:

— Отойдите, я смогу открыть его.

И, состроив на лице зверскую гримасу, прежде чем кто-нибудь смог остановить его или спросить, как он собирается это сделать, он крикнул: «Эгей!» — коротко разбежался и обрушился на люк всей своей массой. Древесина разлетелась с громким треском, а Мышь исчез в темноте под полом.

— Ах ты, маленький псих! — Винслоу бросился вперед, поднося лампу к отверстию и лихорадочно соображая, как они будут тащить своего друга назад по туннелям, если его угораздило сломать ногу, не говоря уже о том, что под полом может быть бездна глубиной в сотню футов или зыбучие пески…

— Мышь! С тобой все в порядке? — Кьюллен стоял рядом с ним, пытаясь своим фонарем пробить непроницаемый мрак внизу.

— Ну и темнотища же здесь, — донесся оттуда голос Мыша, находившегося футах в десяти под ними.

Учащенное дыхание Винслоу сменилось мощным вздохом облегчения.

— Когда-нибудь ты доиграешься! — крикнул он и опустил фонарь поглубже, навстречу двум лучам света, тянувшимся со шлема Мыша. («Если только я сам не прибью тебя», — добавил он мысленно). — Ты не можешь просто…

Проникший вниз свет мельком упал на что-то в темноте, на что-то блеснувшее и сверкнувшее в этом мимолетном касании. Винслоу распрямил согнутую над люком спину, он понял, что это такое, вернее, чем это должно быть.

— Боже мой! — прошептал он. Рядом с собой он слышал свистящее дыхание Кьюллена.

Помещение, куда проник Мышь, было, вероятно, одним из самых глубоких отделов судового трюма, предназначенного только для складирования грузов. Когда-то здесь хранилась прежде всего еда, сейчас уже давным-давно разложившаяся. Но здесь был еще и древний сундук, обитый толстой кожей, уже наполовину сгнившей, который открылся от толчка тела Мыша, обнаруживая свое содержимое.

А его содержимым было золото. Золотая чаша, украшенная драгоценными каменьями, соседствовала с массивным распятием из золота, повсюду сверкали желтым блеском оправы зеркал, отражающих сейчас не женскую красоту, а прозаические лучи фонариков; золотые и серебряные монеты заполняли пространство между ними, все это оплетали похожие на водоросли массивные декоративные золотые цепи, нити мерцающих мягким блеском жемчугов, подвески размером с кулак; блюда, кубки, усыпанные камнями тиары, кольца, дарохранительницы… Пиратское сокровище сияло мягким блеском из этой вечной тьмы.

Винслоу и Кьюллен застыли в немом оцепенении, а Мышь в душевной простоте сграбастал тяжелую нагрудную цепь и помотал ею в воздухе, горделиво улыбаясь:

— Нашел это. Говорил же я вам!

Обитый кожей сундук и в его лучшие дни нельзя было поднять ни в одиночку, ни вдвоем, — сейчас же под весом сокровищ, когда Мышь попробовал было приподнять один его угол, он вообще развалился, рассыпая вокруг себя золотые монеты, ожерелья, столовые приборы, украшенные жемчугом. Наконец Мышь набрал столько, сколько смог, и, крикнув Винслоу, чтобы тот помог ему выбраться предстал перед друзьями в неверном свете фонарей как «король дураков», увенчанный тиарой, инкрустированной самоцветами, на взъерошенных русых волосах, его грудь украшала золотая цепь с крупными жемчужинами, тихо звенящая на его измызганной куртке.

— Погляди на это, — прошептал Кьюллен, зачарованно уставившись на сверкающий орнамент цепи, — только взгляни на это!

— Я это вижу, — мягко ответил Винслоу, — я не могу поверить, но я это отлично вижу.

— Там внизу еще много, — бросил Мышь, ставя на пол тяжелые канделябры, которые он держал под мышкой, и опорожняя карманы, полные золотых дублонов, небрежно сваливая их на стол, как если бы это была пригоршня жетонов для метро.

Зеленые глаза Кьюллена сверкнули при этих словах в свете фонарика.

— И сколько там еще?

— Навалом. — Мышь снял с себя ожерелье и бросил его на сломанный стол, пододвинутый Винслоу, рядом со светильником и монетами. Он считал, что ни одно из этик ожерелий не было так красиво, как то, что он просил Винсента передать Катрин, то самое, которое он нашел вместе с золотой пластиной и серебряной чашей среди пыльных обломков стола и кресел. Он был рад тому, что это ожерелье попало к ней. К той, кто был добр к Винсенту, кто был ему другом из Верхнего мира, потому что по небогатому своему опыту Мышь считал: красивым девушкам должны нравиться красивые вещи.

— Мы должны достать это, — нетерпеливо сказал Кьюллен, — мы должны обязательно все достать.

— Тогда я пойду притащу какой-нибудь ящик, — вызвался Мышь, не уверенный в том, что ему нравятся новые нотки в голосе Кьюллена, но желая помочь своему другу. Он бросил взгляд на сокровища, лежащие грудой на древнем столе и мерцающие, как угольки костра на фоне столетних напластований пыли на нем.

— Мы отыскали неплохую штуку, правда?

— Просто отличную штуку, Мышь, — вырвалось из груди Винслоу. Его восторженное лицо, освещенное лучом фонарика, напоминало выражение Тома Сойера, у которого сбылась мечта. — Просто отличную.

Мышь улыбнулся ему в ответ, довольный тем, что друзья оценили его исследовательский талант, потом он повернулся и исчез в проходе в стене. Кьюллен, перебиравший в руках украшенную драгоценными каменьями цепь, шептал:

— Неплохо, неплохо… — Но когда в отверстии исчезли подошвы ботинок Мыша, он, что-то вспомнив, крикнул ему вслед: — Мышь!

Но шаги Мыша уже отдавались эхом вдоль туннеля.

— Мышь, никому не рассказывай! — крикнул в отверстие Кьюллен. — Слышишь? Это наш секрет!

Ответом было молчание.

Кьюллен озабоченно повернулся к Винслоу:

— Кажется, он меня не услышал.

— Да не беспокойся ты, — посоветовал тот, — он и разговаривает-то только со своим сурком.

— Мне кажется, он просто не понимает, что мы нашли, — прошептал Кьюллен, возвращаясь к столу и легонько поглаживая тускло мерцающую в лучах фонарей груду, — для него это просто блестящий металл.

Винслоу удивленно взглянул на тонкие черты его небритого сейчас лица, затем перевел взгляд на сокровища, эти прекрасные и бесценные вещи, которые, как он только сейчас осознал, были получены силой как выкуп за жизнь их владельцев.

— Да, — задумчиво произнес он, — и, может быть, он не так уж в этом не прав.

Но Кьюллен, рассматривавший в этот момент при свете фонаря сапфир размером с каштан, зачарованно глядя в его глубину, едва ли услышал эти слова.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Ну что — как тебе кажется, получилось? — Катрин оглядела обшитые темными деревянными панелями стены, тонущие в мягком освещении книгоиздательства Аддерли. При издательстве был и торговый центр, от пола до потолка вдоль стен располагались книжные полки, около них стояли украшенные резьбой стремянки вперемежку с обитыми красным бархатом креслами. У издательства была целая сеть таких магазинов в Нью-Йорке, торгующих самыми последними изданиями в бумажных переплетах. Эта обстановка, казалось, говорила: мы можем обладать изысканным вкусом и приносить доход; и, похоже, это было правдой. Издательство специализировалось на выпуске литературы по археологии и обладало лучшей в городе подборкой как самых последних трудов, так и изданий предыдущих лет — искали ли вы классический труд Джонса «Ховитосские сокровища» или охотились за редким, 1939 года изданием Горацио Смита «Утерянные древности Баварии», вы могли отыскать их здесь. Поэтому магазин при издательстве был идеальным местом для проведения приема с шампанским и раздачей книг с автографами одного из самых известных археологов второй половины двадцатого века.

— По-моему, все проходит великолепно, — сказала она.

Дженни Аронсон слегка расслабилась, насколько хозяйка могла себе это позволить:

— Я так волновалась…

«Да уж, здесь поволнуешься», — подумала Катрин. Она вдоволь наслушалась страшных рассказов Дженни о сорвавшихся приемах, когда ни один из известных гостей не появлялся, а авторы, в честь которых они устраивались, три невыносимых часа слонялись возле непочатых пачек их последних изданий и пытались делать вид, что ничего не случилось.

Но сейчас такого не произошло. Большое помещение было полно народа, мужчины в темных костюмах или в спортивных куртках и женщины в вечерних туалетах разбирали книгу Алана Визо и потягивали умеренно дорогое калифорнийское шампанское, на которое раскошелился Гарвик после уговоров Дженни; разговаривали вполголоса в основном о последней книге Алана Визо «Повторное открытие исчезнувшего города Петры». Приглушенно звучала камерная музыка — Моцарт или Россини. Дженни в развевающейся голубой одежде, которая подчеркивала ее жгучую красоту брюнетки, вращалась среди гостей, представляя их друг другу и обмениваясь воспоминаниями.

Рассматривая приглашенных, Катрин мысленно играла сама с собой в игру «Дерби туалетов», которая не раз помогала ей скоротать скучное мероприятие, — на этот раз приз за самый оригинальный костюм достался женщине в светлой юбке, отороченной мехом ламы; ее жакет был отделан вертикальными цилиндриками из материи, а все вместе это изображало ракетный корабль из популярного сериала тридцатых годов о Флэше Гордоне. По контрасту с этим костюмом Катрин была довольна своим собственным выбором одежды: простым платьем черного бархата, которое подчеркивало мерцающую изысканность подарка Мыша.

Сам же Визо, похоже, был единственным человеком не в вечернем костюме, да и то потому, что знал: каждый участник приема считал, что архитектор будет одет в экспедиционный костюм, пусть даже и созданный знаменитым модельером специально для этого случая. Привлекательный седобородый француз на шестом десятке лет, он с самого начала приема не переставая подписывал свою книгу, время от времени делая паузы — довольно продолжительные, впрочем, — чтобы обменяться парой слов с людьми, ждущими его автографа, или перекинуться анекдотами на археологические темы с друзьями.

Катрин ободряюще улыбнулась Дженни:

— Алан Визо очаровал всех, похоже, ты сможешь распродать весь тираж, и все издательство будет в восторге. А кроме того, — поддразнивая, добавила она, — даже если бы прием и книга провалились, я все равно осталась бы твоей подругой.

Озабоченный вид Дженни сменился улыбкой — хотя она была уверена в этом, это было именно то, что она хотела услышать, — Винсент прав, подумала Катрин, снова возвращаясь мыслью к их последнему свиданию на террасе, когда все, что нужно было ей, усталой, опустошенной и заплаканной, — это лишь кольцо его рук, в объятиях которых она сразу чувствовала себя лучше. Друг без друга мы были бы просто потеряны в этом мире.

— Спасибо, подружка. Слушай, он вроде бы уже заканчивает с автографами, хочешь, я вас познакомлю? — Восторг, расцветший на лице Катрин, был ясен без слов; Дженни стала пробираться к Визо, поднявшемуся из-за стола, чтобы вытащить его из кружка столпившихся почитателей.

Катрин осталась поблизости от книжных полок, перелистывая книгу «Открытие Петры», подаренную ей Дженни, — эту книгу, в отличие от многих других изданий Гарвика, она собиралась еще и прочитать. Она была рада тому, что решила прийти. За прошедшие после нападения на нее месяцы она избегала подобных мероприятий даже после пластической операции удаления шрамов — ей все еще случалось просыпаться по ночам от кошмарных снов: она появляется в обществе с лицом, искромсанным и залитым кровью, каким она увидела его в зеркале в тот ужасный момент, когда с ее глаз сняли бинты. Благодаря мягкой, но настойчивой помощи Дженни, приглашавшей ее в маленькие компании, а не на большие званые обеды, которые закатывал ее отец, она постепенно смогла избыть страх появления на многолюдных сборищах, участники которых знали, как она выглядит или выглядела на самом деле; и она была рада этому, потому что ей нравилось бывать на вечеринках, наблюдать за людьми, держась на заднем плане. Винсенту, поймала она себя на мысли, этому закоренелому наблюдателю и исследователю людей, тоже понравилось бы сейчас здесь.

Часть ее существа чувствовала сожаление от того, что такого рода впечатления навсегда останутся недоступными для него, а другая часть улыбалась, представляя его в вечерней одежде, которая очень пошла бы ему при его росте и ширине плеч — в длинной накидке шафранного цвета, схваченной в талии черным бархатным поясом, таким, какие делали в восемнадцатом веке…

Боковым зрением она уловила, что рядом с ней появился человек. Она не обращала на него особого внимания, пока он не заговорил с ней, а лишь интуитивно следила за разделяющей их дистанцией, что со временем становится второй натурой всех, кто занимается боевыми искусствами.

— Извините меня, — вежливо спросил он, — вы работаете в издательстве? — При этом он даже не сделал попытки как-то замаскировать свой изучающий взгляд.

Она улыбнулась, отрицательно покачала головой:

— Нет.

— Собиратель книг? — Он был, по ее мнению, на первый взгляд очень симпатичный мужчина изрядно за тридцать, в его прямых русых волосах, выгоревших на солнце, уже пробивалась седина, загорелое мужественное лицо покрыто морщинами и беспечно. Его улыбка была обаятельна, но в глубине холодных серых глаз скрывалось нечто жестокое и немного циничное, предвещавшее неприятности.

Тем не менее он ей понравился, а атмосфера вечера располагала к приятной беседе и легкому флирту. Она снова улыбнулась и ответила:

— Не совсем.

— Джонатан Торп. — Представляясь, он протянул, руку с хорошо ухоженными ногтями, но в то же время, очень сильную — руку человека, привыкшего орудовать инструментом, заключила Катрин, ощутив ее твердое, легкое и сухое прикосновение. — Я тот, без кого эта книга никогда не была бы написана. — И он кивнул головой на томик «Открытия Петры» в руках Катрин.

— Катрин Чандлер.

Вместо того чтобы пожать ее руку, он галантно поднес ее к своим губам и задержал ее так на несколько мгновений дольше, чем необходимо, — жест, призванный обратить на себя внимание. При этом он не спускал глаз с ее лица, и то, как он делал это, слегка раздражало, в этом было что-то хищное. Этот взгляд на несколько секунд не отрывался от ее лица.

— Что-нибудь не в порядке? — обеспокоенно спросила она, но его серые глаза улыбнулись и потеплели, извиняясь и восхищаясь в одно и то же время.

— На меня произвело впечатление ваше ожерелье, — сказал он, — оно очень необычно.

— Благодарю вас. — Ее рука мимолетно коснулась ожерелья, и она снова улыбнулась, подумав о Мыше и о его раскопках. В своей шкатулке для украшений она разыскала филигранные серьги викторианской эпохи, подходившие по рисунку к орнаменту ожерелья и достаточно крупные, чтобы вкупе с тщательно наведенным макияжем прикрыть шрам у ее левого уха. Эти украшения придавали ей, зеленоглазой и светловолосой, вид античной статуи.

Ей показалось, что он хотел было спросить ее о чем-то еще, но в этот момент она краешком глаза увидела, что в их сторону направляется Дженни, увлекающая за собой и Алана Визо. Торп тоже увидел их и, сухо извинившись перед Катрин, двинулся к ним.

— Алан, — услышала Катрин его голос, — ты видел новую книгу Герстнера о Египте? Это что-то совершенно исключительное…

— Герстнер! — взорвался негодованием француз, едва услышав имя человека, который, как слышала Катрин, был самой одиозной фигурой для представителей чистой науки; в этот момент Торп взял его под руку и твердо увлек от Дженни и Катрин. — Герстнер просто грабитель гробниц, вандал…

Яростно жестикулируя, археолог, похоже, даже не заметил, что ему не дали быть представленным Катрин, более того, он совершенно забыл, что собирался познакомиться с кем-то. Дженни перехватила взгляд Катрин и сделала извиняющийся жест.

— Позднее, — пообещала она.

Но Катрин была почему-то совершенно уверена, что ее новый знакомый постарается продержать Визо поодаль от нее весь остаток вечера.

Если Кьюллен и питал какие-то надежды на сохранение тайны их находки, то они тут же исчезли, как только он снова выбрался из кладовки в кают-компанию древнего судна. После ухода Мыша он и Винслоу снова спустились в темную грязную дыру, чтобы тщательнее осмотреть при свете фонарей все ее уголки — нет ли в них еще ценностей. Они обнаружили несколько канделябров и дарохранительниц и еще один небольшой мешок золотых монет — когда они попытались поднять его, под весом металла мешок лопнул, и они подтащили стоявший в дальнем углу массивный сундук, чтобы выбраться, хотя Кьюллен и беспокоился, что прогнившее дерево их не выдержит. Заслышав шаги над головой, он крикнул:

— Мышь, это ты? — и выглянул в люк… и обнаружил там не только Мыша, но и его подругу Джеми — тоненькую белокурую девушку с манерами мальчишки-сорванца в самодельной защитной каске, а к ним в придачу сразу троих из туннельных детей — Киппера, Дастина и Эрика, восторженно шептавшихся и рассматривавших погруженное во мрак помещение.

— А сокровище там? — спросил Киппер, склоняясь над отверстием люка. Кьюллен схватил мальчугана под мышки и оттащил его назад, ощущая приступ внезапной, не поддающейся объяснению ненависти к Мышу.

— Не подходи сюда! — велел он отчаянно извивающемуся в его руках мальчишке. — Там, внизу, очень опасно! Стены прогнили, пол провалился… И держи язык за зубами! — добавил он укоризненно, поворачиваясь к Мышу.

— Сказал только Джеми, — Мышь глуповато улыбнулся, обнимая ее за талию, как будто это все объяснимо, — не мог в одиночку справиться с котлом. — Он сделал жест в сторону отверстия в борту, сквозь которое был виден неровный свет фонаря. Было абсолютно ясно, что старый паровой котел Мыша, очень тяжелый, да и используемый им сейчас только как емкость для инструментов, запасных факелов и бухт веревок, невозможно протащить сквозь узкий проход в судно. Пожав плечами, он с обычной небрежностью дал понять, что еще троих или четверых обладателей этой тайны (даже не пытаюсь представить, скольким еще рассказали они, подумал Кьюллен) вообще не стоит принимать во внимание: «Ребята увидели нас и увязались».

Из люка возникла лысая коричневая голова Винслоу, его густые брови взлетели вверх от удивления при виде этой толпы.

— Я хочу посмотреть, — прохныкал Дастин, уже не способный сдерживать любопытство, а Эрик пробрался вперед, стекла его очков поблескивали в лучах фонарей.

— Не беспокойся, — саркастически процитировал Кьюллен, — он не разговаривает ни с кем, кроме своего сурка.

Винслоу вытащил из люка руку, оперся о пол массивными локтями и взглянул в озабоченное лицо Кьюллена.

— А в чем дело, Кьюллен? — спросил он. — Золото принадлежит нам всем. — Он повернулся к остальным. — Джеми, зажги факелы. Ребята, стойте там, где стоите, там неопасно, слышите меня? Мышь, принеси две-три кирки. Надо расширить это отверстие…

На мгновение Винслоу показалось, что Кьюллен собирается что-то сказать, но он промолчал. Молча взял лопату из груды инструментов, принесенных Мышом, и стал расширять отверстие, а затем переносить драгоценности. Лишь взгляд его мрачнел, когда он падал на нового человека, который, прослышав о находке, подходил поглазеть, помочь, либо просто попадался по дороге, да все плотнее сжимались его губы.

Испытывая неясное, но постоянное беспокойство после встречи с Джонатаном Торпом, Катрин совершенно не удивилась его звонку в понедельник утром к ней на работу и последовавшему затем приглашению на ленч.

— Я понимаю, что обстановка здесь не бог весть какая, — извинился он, открывая перед ней дверь кафе «Олимпия», — но уверяю вас, здесь лучшие во всем районе чизбургеры.

— Наверное, — согласилась Катрин, оглядывая обшарпанные стены и посетителей — бомжей, водителей грузовиков в рабочих комбинезонах, пуэрториканок, громко трещавших по-испански. За соседним столиком длинноволосый гном, выглядевший таким же предметом обстановки, как и прилавок, читал газету, безразличный ко всему окружающему.

Торп энергично потер руки, когда официантка принесла им чизбургеры, пепси-колу и жареный картофель.

— Если мне приходится натягивать смокинг с галстуком-бабочкой, я не осрамлюсь на светском рауте, но вы не можете себе представить, как вкусен чизбургер после того, как проведешь полгода в Гренландии на эскимосских деликатесах.

Катрин усмехнулась. Хотя она ни на йоту не верила этому человеку — благодаря урокам Исаака Стабба она могла отличать, когда ей лгали, — невозможно было отрицать, что он обладал своеобразным очарованием мошенника.

— К счастью, — ответила она, — я могу только пытаться представить это себе. А с Визо вы уже давно работаете?

— Формально? — Он приподнял выгоревшую бровь и взглянул на нее. Коричневый кожаный пиджак и поношенные джинсы так же привычно сидели на нем, как и прошлым вечером — пошитый у хорошего портного твидовый костюм; как заметила Катрин, хотя его лицо и было обветрено, а волосы выгорели на солнце, руки были довольно мягкими, вовсе не такими загрубевшими от копания в земле, какими они были у Визо.

— Формально я вообще никогда не работал с ним. Но на самом деле такому человеку, как Визо, совершенно необходим такой человек, как я.

— Ясно, — ответила Катрин, — а какой вы человек?

— Человек, который имеет тайные намерения, когда приглашает на ленч прекрасную девушку.

— Это просто комплимент, — спросила Катрин, — или мне самое время начать нервничать?

Выражение его глаз было совершенно как у Кларка Гейбла, но инстинкт подсказывал ей не доверять ему ни на секунду. Хотя он и оказался прав насчет чизбургеров.

— То ожерелье, которое было на вас прошлым вечером… — сказал Торп, перегибаясь через выщербленный стол и переходя к делу.

— Это довольно прозаично, — ответила она, в душе посмеиваясь сама над собой.

— Не могли бы вы продать его мне?

Предложение ошарашило ее, она опустила руку с чизбургером, не зная, что ответить. Никто и никогда не просил ее продать какое-либо ее украшение, это было бы равносильно тому, если бы он неожиданно предложил купить ее туфли.

— Нет, — наконец произнесла она, — это подарок.

— Ну, бывают подарки… и подарки. — Торп снова вопросительно приподнял бровь. — Это ожерелье довольно древнее… и довольно ценное.

Человек, работавший с Аланом Визо, человек, который, если верить книге, которую она вчера вечером перелистывала, присутствовал вместе с Визо при открытии ассирийских гробниц у Чагар-базара, — этот человек вряд ли посчитал бы даже выдающейся работы ювелирную вещичку викторианской эпохи древней или ценной; поэтому Катрин обескураженно замолчала.

— Я… я не знаю…

— Может, есть еще что-то, чего вы не знаете, — мягко произнес он, складывая руки перед собой и внимательно глядя ей в лицо, — тот, кто подарил вам это ожерелье, вероятно, заполучил его, скажем так, не вполне законно?

Не украл, ВЗЯЛ. Она буквально услышала, как Винсент, посмеиваясь, изображал в лицах нескончаемый спор его друга Мыша с Отцом. И теперь… что-то не сходилось. Мир обитателей туннелей она знала со слов Винсента, но, зная сердцем Винсента, она не могла представить себе, что он будет жить или так или иначе сотрудничать с ворами. Она неуверенно произнесла:

— Я так не думаю…

Торп укоризненно смотрел на нее, как старший брат или дядюшка, осуждающий опасную наивность невинной девушки.

— Есть только одна область, которую я досконально знаю, — сказал он, — и эта область — законодательство о частном владении предметами древности. Если вы не хотите продавать мне ожерелье, то по крайней мере скажите, где вы его достали.

Она отрицательно покачала головой и протянула руку к лежащему рядом с ней красно-голубому шелковому шарфу.

— Подарил тайный обожатель, — сказала она и внутренне усмехнулась, настолько близко к истине было это. Выходя из кафе, она была довольна тем, что в такого рода заведениях каждый платит сам за себя и оплачивает заказ предварительно. — Что ж, Джонатан, мне пора возвращаться на работу.

Он не настаивал на своем — то ли обдумывая все происшедшее, то ли осознавая, как она поняла, что в таком случае ее подозрения только возрастут и принесут ему лишь вред.

— Ладно, — улыбнулся он. Потом он снова понимающе посмотрел на нее и сказал: — Но если вы передумаете и решите продать, то можете рассчитывать на мое молчание.

«Черта с два», — подумала она и вслух произнесла:

— Буду иметь это в виду.

Попрощавшись, она чувствовала, как он смотрит ей вслед, и порадовалась, что не сказала ему ни своего домашнего телефона, ни своего адреса.

Освещенный мягким светом свечей в канделябрах, Отец склонился над планами, расстеленными на восьмиугольном дубовом столе перед ним. На плане 1937 года были показаны инженерные коммуникации, проложенные вдоль Принс-стрит, когда построили целый квартал новых жилых домов, но на нем не было никаких следов от трубопроводов отопления, подходивших к древнему «Баррингтону», небольшому, но роскошному особняку, построенному в двадцатых годах. Если эти трубопроводы не были разрушены или объединены с другими, подходившими к домам позднейшей постройки, где-то здесь должно находиться их соединение с древним, времен Гражданской войны, коллектором, выложенным кирпичом и идущим под Брум-стрит. Надо будет поговорить об этом районе с Винсентом…

Он вздохнул и, сняв очки, протер усталые глаза. Точной схемы коммуникаций под улицами Нью-Йорка не существовало. Ее не было даже в Управлении планировки города, и каждый раз, когда затевались строительство нового здания, ремонт водопровода, прокладка электрических кабелей или новой системы кабельного телевидения, Отец знал это наверняка, инженеры из Управления планировки делали прикидку по трем или четырем различным картам, а потом бурили пробную скважину, чтобы узнать, что же там находится на самом деле. О том же, что находится на самых глубоких горизонтах, оставалось только догадываться. Больше так продолжаться не могло, они не могли больше существовать, передавая знания из уст в уста — даже старожилы вроде Мэри иногда терялись, если они спускались особенно глубоко, например навещали старую Нарциссу в ее пещере под Дворцом ветров. Конечно, Киппер мог научить Эрика и Элли, самых молодых из рожденных под землей, ориентироваться на самых используемых маршрутах, но на это требовалось довольно длительное время, кроме того, всегда случались ситуации, когда люди считали, что они уже прекрасно могут ориентироваться, но на самом деле это было не так. И Отец больше всего боялся, что кто-нибудь, ребенок или новичок, может потеряться в лабиринтах Нижнего мира и погибнуть, прежде чем их смогут найти. Одни только туннели метро тянулись на двести миль, а если подсчитать еще и другие инженерные коммуникации, заброшенные и замурованные подземные переходы, старинные подвалы и используемые водоотводы…

Он задумчиво покачал головой. Пока им удавалось, выставляя дозоры и прислушиваясь к предостережениям, уклоняться от контактов с рабочими городского хозяйства, но достаточно было одного неосторожного поступка, одной случайности, чтобы покой их тайного мира был разрушен вторжением сверху. И еще им везло в том, что всех потерявшихся им удавалось найти благодаря прежде всего Винсенту, его знанию туннелей и способности ориентироваться в них. Но все равно нужен был план, хороший план…

Уловив краем глаза движение, он взглянул вверх и увидел высокую фигуру своего приемного сына, стоящего под аркой входа.

— А, Винсент, — сказал он, снимая очки, — как дела?

Винсент спустился по ступеням короткой чугунной лестницы, его странное лицо было озабоченно.

— Не идут, — коротко бросил он с озадаченным взглядом, — я только что вернулся с того места. Ни одного человека.

— Никого нет? — переспросил Отец, озабоченный и встревоженный. — И даже нет Винслоу? — Зная, что громадный кузнец не любил сидеть без дела ни минуты, в это было трудно поверить. — Наверное, они просто сделали перерыв…

— Значит, сделали перерыв и их инструменты, — ответил Винсент, озабоченно расхаживая но комнате, его ноги в мягкой обуви неслышно ступали, тяжелая накидка завивалась вокруг него.

Отец застыл, уже по-настоящему обеспокоенный. Хотя они и жили под землей, но их коммуна гораздо больше зависела от состояния погоды, чем большинство из живущих наверху, а по прогнозу погоды с Атлантики шел шторм. Прорыв воды из поврежденной системы ливневой канализации означал, по крайней мере, наводнение на верхних горизонтах в этом районе, вода могла размыть жилища тех, кто поселился здесь; самое же неприятное заключалось в том, что придется бежать и прятаться от рабочих городского хозяйства, если прорвавшаяся вода подтопит проходящие поблизости линии метрополитена. «Но они же понимают, что это очень важно…»

— Да и Мышь тоже куда-то запропастился, — продолжал Винсент, то ли разговаривая, то ли рассуждая сам про себя. — И, — он остановился на ходу, будто что-то вспомнил, — никого из ребятишек не видно…

Отец хотел было что-то ответить, но Винсент внезапно поднял голову, прислуживаясь к тихому постукиванию в трубах. Отец услышал отстуканный неопытной рукой код Винсента, а потом, после некоторой паузы, условный знак вызова, используемый только Помощниками.

— Это Катрин, — сказал Винсент, и его брови собрались к переносице. Но не что-то чрезвычайное, подумал Отец, разбирая неуверенный стук, хотя и совершенно ясная просьба к нему прийти. Поскольку она редко вызывала его подобным образом, это все-таки было достаточно важно, пусть он и недоволен тем, что она это вообще сделала. Жестом руки, в которой он держал снятые очки, он позволил Винсенту удалиться; тот кивнул головой и повернулся к выходу.

— Если встретишь кого-нибудь по дороге, — строго добавил Отец, — напомни им, что работа ждет.

И все-таки, подумал он, набрасывая на плечи плед, чтобы согреться, и смотря вслед Винсенту, высокая фигура которого таяла вдали, в тени прохода, это совершенно не похоже на Кьюллена и на других, и особенно на Винслоу, — исчезнуть подобным образом…

Разговор с Джонатаном Торпом так обеспокоил Катрин, что, когда она отдала Морено окончательно подготовленное дело о стрельбе на детской площадке, она взяла несколько часов заслуженного отдыха, чтобы переговорить с Хиллманами, ювелирами, с фирмой которых работал когда-то еще ее прапрадедушка. Заключение фирмы еще больше обеспокоило ее.

Абсолютно верно, думала она, спускаясь по лестнице в прачечную, расположенную в подвальном помещении ее дома, что она знала обитателей Туннелей только по рассказам Винсента да по коротким обрывочным разговорам с ними, хотя она и помогла двум детям-сиротам — Эрику и Элли — стать членами этой коммуны. Во время одного из таких разговоров Отец обмолвился, что члены коммуны, принимая в нее новичков, должны единогласно проголосовать за них, а принимаемые в коммуну должны быть надежными во всех смыслах этого слова.

Абсолютно верно, подумала она, что они существуют за счет отбросов Верхнего мира, но верным было и то, что Мышь испытывал определенные семантические проблемы, не понимая разницы между словами «стянуть» и «взять».

Даже так…

Застенчивый молодой человек из квартиры 18С как раз вытаскивал из сушилки целую кучу джинсов, мятых сорочек и потертых спортивных трусов и запихивал их в наволочку, в которой он их принес, когда Катрин вошла в прачечную. Шествуя мимо нее с набитой наволочкой, он оставлял за собой цепочку носков, носовых платков и тому подобного. Когда дверь за ним закрылась, она подошла к двери в служебное помещение, открыла ее и, вынув из-под полы своей кофточки разводной газовый ключ из домашнего набора инструментов, вошла в помещение. Над ее головой тускло светила 60-ваттная лампочка; при ее свете она нагнулась и подняла тяжелую чугунную крышку канализационного люка в цементном полу.

В подземелье господствовали запахи плесени и мокрого цемента, и еще здесь было очень холодно после тепла прачечной наверху. Ее каблуки звонко стучали по голому бетону, потому что она была по-прежнему одета в свой рабочий костюм. Едва видимые в полутьме трубы уходили в пол этого технического подполья и дальше, как было известно Катрин, в темные глубины Нижнего мира, и проходили через Центр Связи, где ей однажды удалось увидеть небольшого лысого человечка по имени Паскаль, сидящего в немыслимой позе, напоминая паука, окруженного светом свечей, с ключом в каждой руке и стетоскопом на шее. Он принимал информацию и передавал ее в нужном направлении.

Когда Винсент сообщил ей свой кодовый вызов, он показал ей также и нужную трубу, ближайшую к стене.

Она отстукала по ней серию точек и тире, немного напоминающую азбуку Морзе, которую она учила в скаутах.

«Трубы уходят очень глубоко, иногда глубже, чем может сказать даже Паскаль, — как-то сказал ей Винсент, когда она расспрашивала его о тайнах этого мира без света, — есть помещения, лежащие на шестьсот, восемьсот футов ниже уровня улиц; помещения, в которых бывают только Мышь и я, да еще, может быть, Нарцисса, старая ведьма вуду, а некоторых помещений, я думаю, не знает никто».

И Катрин промолчала тогда, думая об этом заброшенном и запутанном мире подземелий, в котором вырос Винсент, читая книги Отца при свечах и впитывая в себя всю мудрость и культуру мира, в который ему не было доступа.

Стоя сейчас в промозглой тьме, она в тысячный раз подумала об Отце. Явно человек высокой культуры, явно имеющий медицинское образование, и то и другое он передал своему приемному сыну. Человек высокой морали, с обостренным чувством справедливости… Почему же он отвернулся от ее мира, раздумывала Катрин, припоминая осторожность, смешанную с уважением к ней, сквозившую в остром взгляде его серо-голубых глаз. Что заставило его отринуть все, что мог этот мир дать образованному и талантливому человеку?

Затем, повернув голову, она увидела в темноте дальнего конца подполья желто-зеленое отражение света в глазах, легкий блик на стальной пряжке пояса и на застежках обуви. Секунду спустя Винсент стоял в проломе кирпичной стены, отделявшей подполье от самых верхних горизонтов туннелей, бывших первыми ступенями на дороге вниз.

Сделав шаг навстречу ему, она схватила его руки в свои, приветствуя его, и почувствовала тепло ответного пожатия. Но, посмотрев ему в лицо, она прочитала в глазах беспокойство.

— Что случилось? — спросила она, но он отрицательно покачал головой.

— Ничего. Разве только… — Он запнулся, думая о чем-то, но потом снова покачал головой.

— Винсент, — тихо произнесла Катрин, — тот подарок, что сделал мне Мышь…

— Что это было?

— Ожерелье, — сказала она, — я думала поначалу, что это часть старинного гарнитура, но… Я только что побывала у ювелира. Это настоящее золото. (Винсент сделал шаг назад, его глаза расширились от изумления.) Ювелир даже не смог его оценить. Он сказал, что оно сделано в семнадцатом веке…

Он помолчал, осмысляя все сказанное, его мысли метались, как и ее на пути от ювелира домой, пытаясь найти какое-то объяснение этому неопровержимому факту. Наконец он произнес:

— Мышь иногда берет кое-что из Верхнего мира, это так. Но только вещи, которые ему нужны, инструменты, части машин… — Он покачал головой, раздумывая. — Но золотое ожерелье?

Расставшись с Катрин, Винсент направился к югу, туда, где залегали серо-желтые ленточные глины оконечности острова Манхэттен. Именно такая желтая грязь была на всей одежде и волосах Мыша в тот день, когда он вертел в руках пакет, предназначенный для Катрин. Винсент помнил, что грубая мешковина одежды Мыша была буквально пропитана ею. Обходя дозором дальние закоулки, куда более дальние, чем обычные маршруты обитателей Туннелей, он много узнал об окружающем и мог с точностью до нескольких десятков футов определить место по структуре и запаху почвы.

Чем больше он думал об исчезновении людей с места работы, тем больше это его беспокоило, потому что ни одному из этих людей не было свойственно просто бросить инструменты и уйти. Люди коммуны были независимо мыслящим коллективом, по тем или иным причинам они могли бросить работу, но они бы непременно сказали об этом Отцу и в любом случае они бы не бросили инструменты, а взяли их с собой. И чтобы они исчезли вот так скопом, внезапно, да и дети тоже…

Винсент не помнил, кто — Шерлок Холмс или Вильям Оккам — заметил, что довольно редко странные, аномальные ситуации происходят одновременно — это значило большую вероятность того, что два набора необычных обстоятельств имеют общую причину, чем то, что они происходят независимо друг от друга. Его инстинкт подсказывал ему: что бы ни происходило сейчас, ответ скорее всего можно было найти в том месте, где Мышь нашел золотое ожерелье..

С поездом метро он добрался до Фултон-стрит, уцепившись за скобы на крыше вагона своими мощными когтями и летя в ревущей темноте. Потом, оторвавшись от линии метро, он стал продвигаться на юг, поднялся вверх по штольне для обслуживания метро, потом вдоль по трещине в скальном массиве, затем по древнему, выложенному кирпичом коллектору проник туда, где у оконечности острова скала основания сменилась осадочными породами…

Далеко впереди он увидел мерцание факелов. Его слух, более тонкий, чем у человека, уловил звуки голосов, среди них были знакомые…

— Подумать только, какое это все древнее, — разобрал он мягкий выговор Мэри, захлебывающейся от восторга, — и все так красиво…

— Кьюллен говорит, что рама сделана из настоящего золота, — пробился голосок Джеми с нотками истерического восхищения, — я повешу ее в своей комнате.

— О… — обескураженно произнесла Мэри, — я знаю женщину, которой она понравится. Одна из наших Помощников, она давно уже так много делает для нас…

— Но это я хочу ее!

И затем уже более четкий голос Винслоу:

— Выходите!

— Ну и тяжесть, — пробурчал Винслоу, поднимая в отверстие люка перед собой сшитый вручную мешок.

Кьюллен, по-прежнему стоявший согнувшись в три погибели на сундуке под люком, иронически пробормотал:

— С золотом всегда такая морока.

В ответ на это замечание сверху раздался смех, и Винслоу опорожнил мешок в котел Мыша, который все же в конце концов протащили через расширенное отверстие в деревянном борту судна. И хотя его содержимое было покрыто грязью, но монеты, кулоны, подсвечники и застежки для обуви, казалось, приобрели в свете факелов способность светиться, теплую и очаровательную красоту, как будто все они жили своей собственной жизнью. Толпа — а теперь это была уже довольно приличная толпа — в старинной кают-компании сомкнулась вокруг сундука, нетерпеливые руки тянулись к нему, чтобы тронуть, погладить, уверить самих себя, что укрытое сокровище действительно существует и что удача наконец решила улыбнуться людям.

— Это восхитительно, — прошептала Джеми, ее глаза сияли.

— Кажется, эти древние монеты назывались дублоны, — сказала Мэри.

Люди перебирали монеты, ожерелья, браслеты, пропускали сквозь пальцы цепочки, надевали кулоны, чтобы посмотреть, как блестят золотые украшения на их убогих одеждах.

— Взгляни-ка на это кольцо… — Дастин любовался крупным сапфиром в искусной оправе, который чуть раньше привлек внимание Кьюллена, но тут вдруг Киппер выхватил у него украшение из рук.

— Эй вы, прекратите! — приказал им Винслоу после того, как Дастин дал тумака обидчику. — Сейчас же!

— Что ты делаешь? Положи на место… — Кьюллен разнял сцепившихся было ребят, отобрал у них перстень и бросил его обратно в сундук.

— Мы просто смотрим, — запротестовала Джеми, обеими руками прижимая к груди зеркало в золотой раме, которое она решила повесить в своей комнате.

— Кьюллен, — сказала Мэри, ее мягкий голос дрожал при виде разобиженных лиц мальчишек, — все это принадлежит нам всем, всей коммуне.

— Еще чего, — возразил Кьюллен, — мы проделали всю работу, а теперь ты нам будешь указывать, кому что должно принадлежать.

— Да ладно тебе, — вмешался Винслоу, — мы все это поделим, ты же это понимаешь.

— Отлично. Ты можешь делить свою треть.

— Нет, так не пойдет… — Терпение Винслоу, и вообще-то не особенно обильное, истощилось, а глаза Кьюллена сузились.

— Не указывай мне…

Раздались голоса остальных, негодующие, протестующие, они звучали на все более высоких нотах, а в это время подростки постарше подбивали Киппера подобраться под шумок к сундуку и стащить перстень, другой ребенок перегнулся в сундук и потянулся за украшенной драгоценными камнями табакеркой, Джеми же не выпускала из рук свое драгоценное зеркало. Звуки спора глохли между шпангоутами судна, но их подхватывало эхо в проходе. Мышь зажал ладонями уши, ужасаясь этому хаосу, потрясенный и ошеломленный при виде темных силуэтов, мечущихся в неверном свете фонарей и факелов.

— ПРЕКРАТИТЕ!

Наступило потрясенное молчание. Голос Винсента, который он редко повышал, прогремел в тесной кают-компании как львиный рык. В наступившей внезапно тишине он протиснулся сквозь отверстие, заполнив его своей мощной фигурой, его глаза сверкали в обрамлении шафрановой гривы; мужчины и женщины уставились друг на друга и на золото, так страстно зажатое в их руках.

— Так вот где вы все были. — Винсент перевел взгляд с одного на другого, потом на сокровища, разбросанные на грязном полу. — Откуда это все взялось?

— Это я. — Мышь неуверенно пробирался через толпу. У него единственного во всей комнате не было в руках ни одной самой маленькой вещицы из золота или драгоценного камня. — Нашел это здесь. — Он показал рукой на черное отверстие люка у себя за спиной, обломки мебели у стены, на сломанную абордажную саблю и разбросанные инструменты. — Выкопал это.

— Мы выкопали это, — быстро поправил его Кьюллен. — Мышь, Винслоу и я.

— Кьюллен! — запротестовала Мэри.

— Да прекратите же! — бушевал Винслоу.

— Погодите минуту, — подлила масла в огонь Джеми, — я тоже помогала…

— Да ничего ты не делала!..

— Довольно! — перекрыл все голоса Винсент, и снова шум стих. Он оглянулся, не веря своим глазам, — его друзья выглядели чуть ли не сумасшедшими и слышали только самих себя.

— Это совершенно на нас не похоже, — спокойно продолжал Винсент, — мы соберемся все вместе и обсудим это… спокойно, разумно… как друзья.

Наступило смущенное молчание.

После этого Винслоу и Мышь пристыженно подняли сундук, сгибаясь под его весом. Мэри, набравшая полный фартук золотых монет, быстро опорожнила его обратно в сундук и закрыла крышку. Остальные разобрали инструменты, фонари и сняли факелы со стен, затем, пригибаясь, выбрались вслед за Винсентом в туннель.

Кьюллен задержался в темноте, подальше от ненужного ему сейчас света. В его руках были вещи, отнятые им у тех, кто перед этим отнял их у него самого, — ожерелье с подвесками из жемчуга, золотая застежка для обуви, пригоршня дублонов, золотая вилка. Когда вокруг него сомкнулась тьма, он рассовал эти вещи по карманам длинной складчатой накидки. Лишь после этого он последовал за длинной цепочкой огней.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Невероятно, — еле слышно произнес Отец. Его руки с почтительным удивлением скользили по рассыпанным перед ним на восьмиугольном столе предметам: чашам, монетам, мерцающим ожерельям из громадных жемчужин; по массивному браслету, вычеканенному в виде переплетающихся змей; по пригоршням дублонов; по приглянувшемуся было Кипперу перстню с массивным сапфиром. Перед ним и вокруг него сияли свечи, и в их свете сокровища казались воистину загадочными, живыми, теплыми и притягательными. Вокруг стола столпились все члены коммуны, набившиеся в комнату Отца, чтобы, вытягивая головы через плечи стоящих впереди или притиснувшись к книжным полкам на галерее, взглянуть на сокровища; приглушенный шепот голосов напоминал шуршание поземки. Впервые на памяти многих стихло мягкое, но непрерывное постукивание в трубах — Паскаль восседал на ступенях чугунной лестницы, ведущей на галерею, сложив руки на груди; его глаза, устремленные на золото, сияли от восторга. — Им сотни лет, — тихо продолжал Отец. Датские, испанские, и, я думаю, — он коснулся рукой браслета, раздумывая, — да, полагаю, это сделали древние майя. И вы говорите, это еще не все?

— Полный котел. — Винслоу стоял рядом с ним, уперев кулаки в бедра, его взгляд был мрачен. Тихо стоя рядом с лесенкой в вестибюль, Винсент всем своим существом чувствовал, как в комнате нарастало нервное напряжение, это напомнило ему вечера в Верхнем мире, когда на затянутом тучами небе полыхали молнии.

Он нашел взглядом Мыша, стоявшего, на этот раз со снятым шлемом, рядом с Джеми, и перевел его на Кьюллена, наклонившегося над железными перилами винтовой лестницы, ведущей на галерею, со скрещенными на груди руками и с задумчивым взглядом зеленых глаз. Странно, подумал он, что простой металл притягивает людские сердца, как магнит. Многие вещи были очень красивы… но он чувствовал, что напряжение в комнате было бы точно таким же, если золото лежало бы перед ними бесформенной грудой.

— Золото, серебро, драгоценные камни, как вы их называете, — продолжал Винслоу, — мы оставили их в комнате Мыша. Чертовски тяжелые штуки.

— Все это представляется совершенно невозможным, — заметил Винсент. — Корабль, погребенный под улицами города…

Отец задумчиво покачал головой.

— Береговая линия острова несколько раз довольно существенно менялась за прошедшие столетия — когда-то Уотер-стрит в самом деле проходила по воде. Корабль мог просто затонуть в гавани или в устье реки, а потом быть занесенным напластованиями ила. Вплоть до нашего времени.

И по толпе прошло волнение — за это время люди уже успели привыкнуть к мысли о внезапно обретенном богатстве. К тому, что они, будучи беднейшими из бедных, вдруг стали, причем каждый из них, состоятельными в степени, превосходящей всякое воображение.

Отец продолжал говорить, но, как подумал Винсент, как-то уж чересчур оживленно:

— А теперь мы, как коммуна, должны решить, что нам делать с этим невероятным сокровищем. Наше решение будет хорошей проверкой нашего здравого смысла и преданности друг другу.

Уголком глаза Винсент заметил, как вдруг вскинулась голова Кьюллена. Глаза всех остальных не отрывались от золота.

— Подумать только, сколько всего можно было бы купить на это, — вставила Мэри, тихонько появляясь у него из-за спины, — для всех нас, для всей коммуны.

— Мы сможем купить еды, лекарств, — согласился Винслоу, — новые игрушки для детей вместо поломанных…

Стоявшие сбоку Эрик и Элли, Киппер, Дастин и Алекс выглядели довольными.

— Машины! — воодушевился Мышь, его голубые глаза сверкали. — Запчасти и материалы…

— Наши помощники Наверху заслужили часть всего этого, — добавила Мэри, — некоторые из них не имеют ничего лишнего, но всегда нам помогают.

Послышался гул голосов, люди соглашались, не соглашались, предлагали другие варианты, спрашивали, сколько может стоить та или иная вещь. Винсент поднял руку, обеспокоенный таким простодушием, и, когда все затихли, произнес:

— Есть опасность, которую вы не хотите видеть. — Он взглянул им в лица — в лицо Мэри, изрезанное морщинами, с ниспадающими на него прядками седеющих волос, в ясный нетерпеливый взор Джеми, в лица Паскаля, Винслоу, Сары и всех остальных, пожирающих глазами богатство и считающими все проблемы решенными. Сомневаясь в этом, он произнес: — Человек, расплачивающийся за товары античным золотом, не останется незамеченным. Мир над нами захочет узнать, где он достал такое сокровище. Пустить в дело любую из этих вещей — значит поставить под угрозу нашу безопасность. — Достаточно уж и того, подумал он, что я сам рискую, бегая проведать Катрин, или того, что Мышь сквозь пальцы смотрит на законы Верхнего мира. Катрин — не говоря уже о каждом полицейском протоколе, а Винсент перечитал их множество — постоянно подчеркивала, что ни одно появление в обществе непонятно откуда взявшегося нувориша не проходило незамеченным. Случившееся неизбежно приоткроет завесу спасавшей их тайны — он уже заметил беспокойство, появившееся и в глазах Отца.

Винслоу пожал плечами:

— Никаких проблем не будет. Мы можем просто переплавить все это в слитки…

Это предложение привело Отца в ужас.

— Подождите! — Его голос перекрыл общий гул. — Это же не просто золото! Это история, искусство… археологические ценности, все это должно быть исследовано, изучено…

— Вы расскажете мне про археологию, когда у нас в следующий раз закончится пенициллин! — возразил ему Винслоу. — Мы просто не можем…

— Погодите-ка. — Легким движением костистых плеч Кьюллен вытолкнул свое тело из полутьмы, а в его голосе, по-прежнему мягком, послышалось что-то такое, что заставило всех замолчать. Он сделал шаг вперед, поджарый и легкий, как старый гончий пес, но взгляд его зеленых глаз был теперь твердым и гневным. — Что ж, Винслоу и Мышь могут делать со своими долями что хотят, — произнес он с угрожающей мягкостью, — но третья часть всего этого принадлежит мне.

Отец уставился на него, не веря своим ушам — скорее бы Кьюллен ударил его без предупреждения.

— Ты хочешь сказать, что мы все не имеем на это права?

Одним движением руки Кьюллен отбросил обвинения, заключенные в этом вопросе.

— Что принадлежит мне, то мое, и это все, что я хочу сказать.

— Но ведь все помогали… — начала было возмущенно Мэри.

— Ты имеешь в виду, что все собрались поглазеть.

— Я не просто смотрела! — запротестовала Джеми, а Винслоу вклинился со своим комментарием:

— Мне плевать, кто что делал…

— Кьюллен, — произнес Винсент, глубоко уязвленный всем услышанным, поскольку он оказался прав в своих опасениях, — у тебя же всегда была щедрая душа…

— То, что я вырезал из дерева вещи и раздавал их налево и направо, еще не причина, чтобы отбирать принадлежащее мне. — Он говорил вроде бы спокойно и рассудительно, но, внимательно глядя на него, Винсент мог заметить поднимающуюся из таких глубин его души ярость, что Кьюллен скорее всего сам не мог понять ее истинную причину. — Не смотрите так на меня, — мягко добавил он, — я хочу всего лишь сказать, что игра должна быть честной. Это же сбывшийся сон…

— Сны могут стать и ночными кошмарами, Кьюллен.

— Я знаю разницу между снами и кошмарами, — ответил Кьюллен все тем же спокойным логичным тоном, и в помещении наступила почтительная тишина, нарушаемая лишь глухим рокотом поездов метро, доносящимся сверху. — Хотите, я расскажу вам о снах? Когда мне пришлось работать торговцем вразнос, я насмотрелся на все эти дома, прекрасные дома — с бассейнами, окруженные деревьями… И там всегда была такая красивая мебель. За всю мою жизнь у меня был один только стул полированного дерева, один-единственный, и то Бетти так боялась его запачкать, что не снимала с него пластикового чехла.

Он замолчал, опустив взгляд на золото, сияющее на столе в свете свечей, его глаза не замечали стоявших вокруг него людей. Отец шевельнулся, похоже, он хотел что-то сказать, но так и не произнес ни слова. Винсент подумал, а замечает ли Кьюллен все происходящее вокруг него.

После секундного молчания Кьюллен снова заговорил, его руки снова и снова касались золота на столе, поднимали его, перебирали тяжелые цепочки, массивные браслеты, подносили их к огню и ловили отсвет этого огня на драгоценных камнях.

— Я пытался утешать ее. Бетти, говорил я, в один прекрасный день придет и наш корабль… У нас тоже будут красивые вещи. У меня будет время для моей резьбы по дереву. Может, смогу работать и по мрамору. Тридцать лет я говорил ей все это.

Массивный браслет, который он поворачивал перед свечами, мягко поблескивал в их лучах, а его глаза, прикованные к этому зрелищу, словно не желающие видеть ничего другого, помрачнели.

— В тот день, когда она умерла, я огляделся, и вы знаете, что мне пришлось увидеть? Десятилетней давности автомобиль с барахлящей коробкой передач. Я даже не мог оплатить счета из больницы.

— Это было Наверху, — сказал Отец, в его голосе звучали его собственные беды, его кошмары, пережитые там же, — но с тех пор, как ты пришел к нам, ты никогда ни в чем не нуждался.

— Кьюллен, мы знаем, что тебе пришлось пережить…

— Винсент, ты ничего не знаешь. — Кьюллен взглянул на него, в его голосе звучало сдержанное раздражение взрослого, разговаривающего с наивным и благополучным ребенком. Но потом внезапно он дал волю своей ярости: — Мне нужно только то, что я нашел!

В ответ прозвучал жесткий голос Винслоу:

— Это нашел Мышь.

Кьюллен запнулся, мигнул, и тут, заслышав свое имя, вперед вышел Мышь, обеспокоенный и смущенный.

— Нашел, да, — нерешительно произнес он, понимая, что каким-то образом эта находка и явилась причиной всех этих ужасных вещей, превратив его любимый дом в поле битвы, а его друзей — в ругающихся незнакомцев, и недоумевая, как это могло произойти. Пытаясь осознать это, он произнес, запинаясь: — Винслоу и Кьюллен велели копать…

— Я только хочу свою долю! — крикнул Кьюллен с гневом и возмущением в голосе. — Мы бы никогда не нашли всего этого, если бы не я…

— Но послушайте же все! — обратился Отец, снова повысив голос. — Сейчас… что же это происходит! Если мы не сможем разобраться со всем этим по-людски — тогда, может быть, лучше всего будет закопать все это обратно, да так, чтобы мы никогда не смогли найти!

Винслоу в негодовании обернулся:

— А почему вы здесь распоряжаетесь?

И, словно в огонь плеснули керосина, люди разразились криками и отчаянной жестикуляцией, каждый пытался заставить слушать только себя, потому что только он знал единственно верное решение, только он был прав, только он был справедлив… «Отец прав!» «Ты ничего не понимаешь, как и он!» «Сокровище принадлежит всем нам!» «Да его можно разделить по-другому!» «Наши Помощники заслужили…» «Да ты когда-нибудь прекратишь про этих чертовых Помощников!» Снова и снова кричал Отец: «Тихо! Тихо!» И снова и снова ему отвечал Винслоу: «Кто это сказал? Ты? Да мы возьмем и переизберем…»

В конце концов, потеряв самообладание, Кьюллен повернулся и бросил браслет, который он по-прежнему держал в руках, на стол, золото блеснуло в луче света и деликатно звякнуло.

— Вы все воры, абсолютно все! — исступленно крикнул он. — Воры! — Затем, повернувшись, он устремился в дверь.

Коротко взглянув на посеревшее лицо Отца, Винсент попытался перехватить скульптора, пробиваясь через толпу, преграждавшую ему путь.

— Кьюллен, мы хотим тебе добра, — примиряюще произнес он, размышляя, что он может сказать, чтобы привести этого человека в чувство, чтобы вывести его мысли из тех глубин отчаяния, где они пребывали, — послушай Отца…

Но устремленные на него глаза были глазами чужака, совершенно как у тех, кто поджидал свои жертвы в аллеях Верхнего мира. Голос Кьюллена был на удивление мягок от горечи:

— А что ты будешь делать, если я не стану? Убьешь меня?

И он бросился мимо Винсента в темноту туннеля.

Несмотря на то что, как знала Катрин, ее подруга из вычислительного центра Эди весь предыдущий вечер провела на дискотеке, придя рано утром на работу, она обнаружила программистку на ее рабочем месте. Как обычно, Эди ласково болтала с терминалом ЭВМ, отлаживая свою программу, время от времени посматривая на экран. Она с готовностью согласилась сделать небольшую, не входящую в обязанности работу — взглянуть, что числилось в электронных полицейских архивах за Джонатаном Торпом. Катрин краем уха слушала трагический рассказ одной из сотрудниц центра о ее домашних проблемах — неужели этот человек действительно думает, что его жена будет жить под одной крышей с его любовницей и ее четырнадцатилетней дочерью, — когда Эди появилась из своего отсека с гримаской отвращения на своих пухлых губах.

— Так скверно? — спросила она, и Эди в ответ только кивнула. — Я это чувствовала, — вздохнула Катрин, откладывая в сторону очередной полицейский протокол, — но расскажи мне все.

— Что ж, — пожала плечиками Эди, — Торп пока не нашел способа вывезти из Египта пирамиду Хеопса, но, если верить Интерполу, он как раз этим занимается. — Она бросила стопку распечаток ЭВМ поверх последних бумаг по делу Авери. — Ему вменяется в вину попытка дачи взятки, похищение национальных археологических ценностей, контрабанда… Его разыскивают в Египте, Индии и в половине южноамериканских стран. Тебе, подружка, достался тот еще хахаль. — И с гримасой отвращения она вернулась к себе в закуток, ее яркий костюм — зеленый с фиолетовым ярким пятном — выделялся на фоне однообразия полицейской формы.

Катрин тщательно прочитала распечатку, и то, что она увидела, еще больше усилило ее беспокойство. Здесь числились угрозы насилием и невыполнение обязательств, а также три случая мошенничества, закрытые ввиду недостатка улик — Катрин по собственному опыту могла представить, что за этим скрывалось. Торп действовал не только грязно — он действовал еще и откровенно грубо. Не тот человек, чтобы вышел из игры, если почует что-то многообещающее.

И, вспомнив его стальной циничный взгляд, она почувствовала, как у нее на голове зашевелились волосы.

Где бы Мышь ни раздобыл это ожерелье, там могут быть еще такие же. Если Торпу удастся до них-добраться…

Отец должен знать обо всем этом, подумала она.

Она рано ушла с работы — работа в аппарате районного прокурора была ненормированной, а на последней неделе она каждый вечер работала допоздна — и в темноте подвала выстучала на трубе кодовые знаки имени Винсента. И хотя никогда, возвратясь из Туннелей после нападения на нее, она не бывала в Нижнем мире, но тем не менее она чувствовала себя частью его; часть его тайн Винсент вложил в ее руки. Эти люди вернули ее к жизни — и они же были жизнью Винсента, его единственным укрытием и святыней… и даже еще большим… Но как могла она называть их друзьями? Она никогда не видела большинства из них.

Они были друзьями Винсента. И Мышь тоже никогда не видел ее, когда подарил ей это ожерелье, из-за которого все и закрутилось. Одного того, что она была добра к Винсенту, для Мыша было вполне достаточно, достаточно было и для нее…

Что бы там ни говорил Отец…

Когда Винсент появился, она ужаснулась тому, каким утомленным он выглядел, каким опустошенным и удрученным было выражение его лица. Она намеревалась предупредить его о Торпе, спросить его, где Мышь раздобыл подаренное ей ожерелье, но вместо этого она лишь раскрыла ему навстречу объятия, а он молча притянул ее к себе, обняв с оттенком отчаяния, с благодарностью за то, что кто-то остался верным и душевно здоровым и к нему можно прийти.

Довольно долга они не произносили ни слова. Потом, успокоившись, с вымученным бесстрастием, не делая попыток скрыть горе и неверие в происшедшее, Винсент рассказал ей всю историю с сокровищем, про своего друга Кьюллена, про все случившееся.

— А теперь, — покачал он головой, — некоторые из них собрались в комнате Винслоу и спорят. Другие вернулись к кораблю. Все, что у них теперь перед глазами, — призрак богатства. Даже трубы молчат — Паскаль ушел из Центра Связи. И Кьюллен… никто его не видел с тех пор, как он выбежал от Отца.

Она протянула руку и погладила его по рукаву его накидки, чувствуя его боль от такого предательства, от этих событий, потрясших все его жизненные основы. Но, посмотрев ему в глаза, она поняла, что в глубине его души ничто не изменилось — он страдал прежде всего не за себя.

— А как Отец? — спросила она. Ей была ненавистна мысль, что Отцу может быть сейчас плохо, потому что она знала: его неодобрение их дружбы с Винсентом происходило от стремления защитить его мир и секреты этого мира, от любви к людям, считавшим его своим предводителем.

— Он… опустошен, — ответил Винсент, его мягкий голос отдавался эхом от кирпичного свода над ними. В рассеянном свете из люка в перекрытии над их головами его глаза выглядели печальными. — Все, над чем мы работали, все, что пытались создать… Он видит крах своих замыслов.

И Винсент ничем не может ему помочь, поняла Катрин. Это было, может быть, хуже всего. Его громадная сила, его нечеловеческая жестокость не раз спасали обитателей Туннелей от вторжения сверху, но от темной стороны человеческого сердца, от предательства друзей, идеалов, надежд он мог защитить не больше любого другого человека. Брошенные на прощание Кьюлленом слова были более жестокими еще и потому, что в них была правда. Все, что Винсент мог сделать для Отца, понимала Катрин, это быть сейчас при нем — как ей надо было бы быть при Винсенте.

— А как ты? — спросила она, и в ответ он только вздохнул. Этот звук перевернул ей душу, казалось, он исходит из глубины его души.

— Катрин, наш мир никогда не видел такого смятения и несогласия. Он буквально разорван на части…

Она изо всех сил обняла его и в его ответном объятии вновь почувствовала его благодарность просто за то, что у него есть к кому прийти, с кем можно побыть вместе, кто может понять. Очень часто она заимствовала свои силы у него, нуждалась в его покровительстве, в физическом и в эмоциональном — и теперь совершенно искренне не могла вспомнить все эти случаи. Просто потому, что они были одним существом и силы одного из них были силами другого.

Какое-то время они стояли в молчании на сумрачной границе между их двумя мирами, слабо освещенные только рассеянным светом, пробивающимся из люка в перекрытии. Потом Катрин вздохнула и сказала:

— Но есть и еще одна опасность, Винсент, может, такая же серьезная.

Склонив голову на одно плечо, Винсент смотрел на нее печально, но не озадаченно. Хотя, подумала Катрин, очень редко человеческое зло озадачивало Винсента.

— Один человек очень заинтересовался ожерельем, которое Мышь подарил мне. Его зову Торн. И он был очень настойчив. Я навела справки и узнала, что он промышляет контрабандой древностей. Если он захочет заполучить его, он сделает все, чтобы найти, откуда они взялись.

— Ясно, — мягко сказал Винсент, склонив голову так, что грива наполовину скрывала его лицо. — И Джеми сказала мне, что она видела, как Кьюллен взял кое-что из того золота на корабле. Сейчас все золото в комнате Мыша. Мне надо поговорить прежде всего с ним.

Но Мыша искал не один только Винсент.

В тот вечер, сразу же после ухода с бесплодного собрания в комнате Отца, Кьюллен поднялся в Верхний мир. Наверху во все стороны хлестали струи дождя и было холодно — тот самый циклон, которого боялся Отец, обрушивал принесенную с собой влагу в так и не починенную канализацию, усугубляя их проблемы. И Кьюллен побрел по улицам Манхэттена, заходя то к одному, то к другому торговцу антиквариатом, выдерживая достаточно большие расстояния между каждым посещением и высматривая для себя такого, который бы был достаточно состоятелен, чтобы заплатить за все его вещи, но недостаточно респектабелен, чтобы скрупулезно блюсти все правила. В своей длинной мешковатой накидке, сделанной в Нижнем мире, он чувствовал себя последним бродягой. Черт возьми, беззвучно шептал он хорошо одетой женщине, шедшей навстречу, какого черта ты так на меня уставилась… И потому что он был невероятно сердит на них всех — этих неверных друзей, этих воров из Нижнего мира, отнявших его намерения разрушить свой долгий ад нищеты и утрат (он обвинял их и в этом) и увести его с пути к спасению, он был зол и на весь остальной мир. «Нет, я не бродяга, черт возьми. Мой корабль все-таки пришел… — Он иронически усмехнулся. — Он пришел триста лет тому назад, но он все же пришел».

У него было с собой немного денег — полученная когда-то сдача, на них можно было лишь купить билет на автобус да на метро. И в этом тоже он считал виноватыми их всех. Черт возьми, люди чересчур глупы, чтобы использовать деньги… Из-за этого ему поневоле пришлось ограничиться центром города, но это было как раз неплохо — раздобыть деньги таким образом, каким предполагал он, можно было далеко не всюду. Перед уходом ему пришлось забежать в свою комнату за золотом; рассовывая его по карманам, он прикидывал, что и как он должен сделать. В этот момент его взгляд упал на рабочий верстак. Там среди стружек лежал забытый им с начала всей этой заварухи набор шахмат, который он начал вырезать для Отца, — тонкие линии резьбы, белые фигуры были выполнены как портреты тех, кого он узнал в Нижнем мире. Отец с его проницательной, все понимающей усмешкой изображал короля белых; доброе морщинистое лицо Мэри под спутанными волосами; странное, похожее на льва лицо Винсента с грустными глазами…

Он знал, что это была лучшая из всех его работ, и осознание того, что теперь он не сможет — нет, будет лишен возможности окончить ее, — наполнило его душу художника горечью сожаления, а потом негодованием и яростью.

Как смели они причинить ему такое, как только осмелились? Заставить его пережить все это… Какого черта, что знает Винсент о жизни Наверху? Об отчаянии? О том, как на твоих глазах умирает от рака единственный человек в мире, которого ты любишь; об унизительных многочасовых стояниях в очередях в различные благотворительные фонды, выпрашивая деньги на химиотерапию, операции, просто на оплату квартиры и обогрева в ту ужасную последнюю зиму? О том, что значит закладывать в ломбард свои инструменты для гравирования, — они стоили ему триста долларов, скопленных по центам в течение полужизни, оторванных от семьи, и о выражении лица служащего ломбарда, бросившего ему: «Двадцать пять баксов — берите или уходите». Кьюллен тогда взял их. Тогда он мог бы заложить даже одно свое легкое, если бы кто-нибудь согласился взять его в залог.

Из внутреннего кармана своей длинной накидки коричневого цвета из старой кожи и лоскутков от одеял — он старался не думать, что эту накидку сделала ему Мэри, — он достал украшения, которые ему удалось припрятать в сумятице внутри судна. В его комнате всегда было гораздо больше свечей, чем в других, потому что он занимался очень тонкой работой, и Сара, делавшая свечи, никогда ему не отказывала, в их свете цепочки ожерелий сверкали, а жемчужины подвесок светились опаловым блеском даже сквозь слой грязи. Браслеты — один довольно простой работы, но массивный, а другой — сплетенный из нескольких цепочек и лепестков, тяжело и солидно оттягивали своим весом его руки, кольца бросали брызги света из своих бриллиантовых сердец.

Если бы это было у него раньше… Если бы это у него только было… Ладно, подумал он, теперь это у меня есть. И они не посмеют отнять их у меня… Эти мысли потянули за собой другие — воспоминания о Верхнем мире и о разбойничьем лице служащего ломбарда, готового за копейку ограбить собственную мать. На этот раз он собирался иметь дело отнюдь не со служащими ломбардов…

Но для этого не следовало быть похожим на этих эмоциональных детей, этих беспомощных добряков, живущих в туннелях. Не следовало обращать внимания ни на что, кроме того, что ты готов был сделать.

Из инструментов, разбросанных на верстаке, инструментов, которые ему принесли дети, найдя их во время своих рысканий за продуктами на задворках и в помойках, инструментов, которые Винслоу и Мышь починили для него, наточили и поменяли лезвия, он выбрал самый большой резец, какой только ему удалось найти. Мозолистым пальцем он попробовал остроту лезвия. Не так уж много, но, если кто-то из жителей Верхнего мира попытается отобрать то, что по праву принадлежит ему, это должно будет помочь.

А потом он отправился Наверх.

Магазинчик, который он в конце концов выбрал, был довольно мал, но казался процветающим, хотя и не стремился это демонстрировать, и находился неподалеку от Парк-авеню, то есть он не купался в море света, заливающего центр города, но это море света очень часто требует обладания незапятнанной репутацией. Владелец, лысеющий человек с чопорным выражением лица по имени Даймон Эдмонтон, попытался скрыть свое удивление, когда Кьюллен выложил на полированный прилавок перед ним драгоценности. Кьюллен уже точно знал, что пришел по верному адресу, что здесь ему не будут задавать лишних вопросов.

— Семнадцатый век, Голландия, — пробормотал Эдмонтон, держа на весу ожерелье с подвесками из жемчужин, — могу я спросить вас, откуда вы это взяли?

Ответом на его нескромное любопытство был жесткий взгляд Кьюллена:

— Вас интересует эта вещь или нет?

Эдмонтон повертел ожерелье в руках, размышляя, сопоставляя золотое украшение с фасоном накидки Кьюллена и его заношенным, домашней вязки шарфом:

— Я могу предложить вам две тысячи…

— Неужели я выгляжу таким идиотом? — Кьюллен повернул голову, рассматривая слабо освещенный, выглядевший стерильно чистым магазинчик, уставленный витринами с монетами, собственноручно написанными знаменитостями письмами, древними украшениями и старинным оружием.

— Не будете же вы обвинять человека в том, что он хочет немного заработать, не правда ли? — спросил его продавец, улыбаясь как соучастник. — А что вы скажете насчет десяти тысяч? Я тут же выпишу вам чек.

— Наличные, — ответил Кьюллен, — я желаю наличные.

Ни один банк в Нью-Йорке, с горечью осознал он, никогда не выплатит по чеку десять тысяч долларов человеку, одетому, как он, в лохмотья одежды, сделанной в Туннелях, человеку, у которого нет банковского счета… Боже мой, да теперь даже нельзя открыть счет в банке, если у тебя нет пары сотен долларов для первоначального взноса! Банки совсем уже зарываются.

Без денег ты абсолютно никому не нужен.

— Наличные, — повторил Эдмонтон, с понимающей улыбкой, выработанной долгим опытом. — Разумеется.

Десять тысяч… так вот какие дела. Это все получилось так просто. И теперь он был богат.

Кьюллен наклонился через разделявший их дубовый прилавок, его зеленые глаза сощурились:

— Я могу достать еще много таких вещей. Очень много. Вас это интересует?

Он чуть ли не наяву слышал, как вращаются в мозгу человека колесики, складывая и вычитая, рассчитывая ходы и средства. Его глаза, прозрачные и холодные, как у рыбы, не выражали никаких чувств. Но он теперь оставил даже попытки придать сделке характер честного бизнеса и больше не старался допытаться до источника этих древностей.

— Я не могу вывезти такие вещи, если их будет много, — сказал Эдмонтон после короткого раздумья. — Существуют различные… э… бюрократические трудности, не говоря уже о том, что приходится кое-кого подмазывать. Но у меня есть знакомый, который занимается подобного рода делами. Я могу устроить вам встречу.

Кьюллен несколько мгновений раздумывал над этим предложением, взвешивая, что безопаснее — вовлекать в дело еще одну сторону, о которой он не знал совершенно ничего, или рисковать тем, что его будут знать буквально все антиквары города. Ему удалось найти дельца нужного типа буквально с первого захода. Какой-нибудь другой попытался бы узнать намного больше о тех вещах, которые его совершенно не касались, стал бы задавать вопросы, а то и попытался бы вызвать полицию.

И еще он очень хотел поскорее покончить с этими делами. Закончить и поскорее выйти из дела, начать новую жизнь.

— Согласен, — произнес он, протягивая руку. — Мои деньги.

— Разумеется, — улыбнулся в ответ Эдмонтон. — Извините меня.

У него хватило такта оставить драгоценности на прилавке, когда он исчез в комнатке за прилавком.

Кьюллен непрерывно оглядывался, скользя взглядом по античным монетам за стеклом витрин, по моделям небольших орудий и самурайским доспехам, прислушиваясь к пробивающемуся через прикрытую дверь приглушенному голосу Эдмонтона, неразборчивое бормотание которого перемежалось длинными паузами — он явно говорил по телефону. Раздобуду одежду, думал он, куплю машину, найду квартиру, может быть, не в Нью-Йорке, и начну новую жизнь… Когда шустрый маленький торговец вернулся, в его руке был конверт, который он, не говоря не единого слова, протянул Кьюллену.

Кьюллен открыл его и бросил взгляд на его содержимое. Сотенные банкноты распирали конверт. Он едва расслышал слова Эдмонтона:

— Я организовал для вас встречу здесь сегодня вечером. В восемь.

Подняв глаза, он разобрал легкую усмешку Эдмонтона:

— Если вам позволят в это время ваши дела.

Кьюллен опустил конверт в карман, в котором были драгоценности, и ответил тоже с сухой усмешкой губ:

— Меня это вполне устраивает.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Потрясенный и смятенный хаосом, воцарившимся в комнате Отца, Мышь скрылся в своей Мышиной Норе, чтобы обрести покой за своими обычными делами. Сейчас он был поглощен работой над одним устройством — акустическим эхолокатором, с помощью которого он и нашел тот затонувший корабль. Поэтому Мышь еще повозился с ним, разобрал его и стал размышлять, не соорудить ли из его частей что-нибудь другое — например, беспроволочный приемопередатчик или устройство для отпугивания летучих мышей. Когда он нашел сокровища и поделился этим секретом с друзьями, он смотрел на это как на игру. Почему же все так нехорошо обернулось?

Но вскоре привычная обстановка тихой лаборатории успокоила его. Время от времени он бросал взгляд на сундук с сокровищами, который оставили в его комнате Винслоу и другие. Золото таинственно поблескивало в свете множества свечей, освещавших комнату. Артур зачарованно уставился на большой сундук, по своему обыкновению впав в транс при виде сияющего металла и сверкающих камней… Да, это по-настоящему красиво, подумал Мышь с чувством саднящей боли. Это самое красивое из того, что ему когда-либо приходилось видеть. И из-за всего этого начались те крики и ссора и Кьюллен — его друг Кьюллен противопоставил себя всем…

Он только обрадовался, когда позвякивание колокольчика, приведенного в действие потайной проволокой, предупредило его, что кто-то спускается из главного туннеля в Мышиную Нору, и пришел в совершенный восторг, когда увидел Кьюллена.

— Кьюллен! — Он отложил в сторону паяльник и вскочил с табурета, когда высокий человек быстро вошел в комнату. — Тебя все ищут…

— Давай-ка погуляй, — неприязненно произнес Кьюллен, подходя к сундуку и отодвигая от него зачарованного Артура. Он был одет, заметил Мышь, для похода Наверх, в куртку, кепку и шарф, а его небритое лицо хранило мрачное выражение. Опустившись на колени перед грудой сокровищ, он достал из карманов длинной куртки два грубо сшитых кожаных мешка и начал набивать их драгоценностями. — Значит, говоришь, все меня ищут, да? Готов держать пари, что они делают это…

Он работал быстро, хватая без разбора все, до чего могли только дотянуться его руки, и, засыпав последнюю пригоршню дублонов в один из мешков и завязав его, он зажал его под мышкой и стал укладывать в другой подсвечники, чаши и цепочки.

— Не твое, — запротестовал Мышь, — Отец сказал…

— Меня не интересует, что сказал Отец. Делай что хочешь со своей третью. А я беру мою.

Мышь вскочил на ноги, встревоженный и ошеломленный такими изменениями, происшедшими с его другом. Хотя он и помнил шумный спор и всеобщую сумятицу в комнате Отца, он по-прежнему не хотел верить, что Кьюллен на самом деле думает так, как он говорил Отцу, Винсенту, Мэри. Во всем этом не было никакого смысла.

— Красть… — начал было он, касаясь рукава куртки Кьюллена.

— Не красть… брать. Ты помнишь? — воспроизвел Кьюллен Мышу его же слова, и Мышь заколебался, чувствуя, что довод этот неверный, но не абсолютно уверенный, почему.

— Не стоит, Кьюллен…

Кьюллен приостановил свою работу и повернул к нему лицо с лихорадочно возбужденными глазами маньяка.

— Сейчас я покажу тебе, что это стоит. — Он достал из кармана конверт и, раскрыв его, показал Мышу содержимое, не выпуская, однако, конверта из рук.

Там была только толстая стопка стодолларовых банкнот.

— Десять тысяч долларов, — произнес Кьюллен, и в его голосе прозвучала необычная нотка, которая так тревожила Мыша. — И это только за полдюжины побрякушек. — Он отдернул конверт, когда Мышь, любопытствуя, попытался коснуться его.

Мышь помотал головой, ничего не понимая.

— Просто бумага, — сказал он. — И это вовсе не так красиво, как те вещи, которые ты взял.

Раздраженный, что это не произвело эффекта, Кьюллен отвернулся и продолжил набивать свой мешок. Хотя первый, уже полный мешок оттягивал ему руки, а острые края дарохранительниц и чаш врезались ему в тело, он не захотел поставить его на пол рядом с собой, но продолжал прижимать его локтем к боку.

— Прекрати, Кьюллен, — настаивал Мышь, начиная сердиться. — Это мои штуки! Оставь их в покое!

Кьюллен затянул бечевкой горловину мешка, завязал ее странным узлом и выпрямился. Ему было трудно управляться сразу с двумя мешками, под тяжестью золота они вырывались из его рук. Даже при свете свечей на его лице была заметна испарина, а его глаза горели лихорадочным блеском.

Обиженный и злой, Мышь шагнул к нему навстречу. Он сознавал, что, может быть, и кривил слегка душой, оправдываясь, когда Отец распекал его за «приборку» стройплощадок Верхнего мира, но он совершенно точно знал: у друзей нельзя ничего «брать», особенно если друг просит не делать этого. Но самое плохое было то, как Кьюллен смотрел на него, как Кьюллен разговаривал с ним, словно они никогда не были друзьями, более того, словно они были абсолютно чужими людьми.

— Прочь с дороги, Мышь.

— Нет, — сказал Мышь, — это мое. Не бери. Не разрешаю.

Кьюллен перехватил тяжеловесные мешки в одну руку — его тело изогнулось под их тяжестью и достал из кармана нож для резьбы по дереву. Это был его билет на выход отсюда, его билет в новую жизнь, и ничто не могло остановить его.

— Я предупреждал тебя, парень… Я предупреждал тебя…

Мышь смотрел на него, чересчур ошеломленный, чтобы испытывать страх:

— Ты шутишь, верно? Ты же не ударишь меня. Только не ты.

— Черта с два не ударю, — прошипел Кьюллен сквозь стиснутые зубы и, обходя Мыша, стал продвигаться к двери.

— Кьюллен, перестань! — Мышь схватил его за руку, и мешок с сокровищами, зажатый под мышкой, тяжело упал на пол, через открывшуюся его горловину на потертую пестроту персидского ковра, закрывавшего пол, посыпались монеты, перстни, браслеты. Разозленный, Кьюллен попытался вырваться из хватки Мыша, но тот не отпускал его. Тогда с неописуемым ревом ярости Кьюллен вонзил короткое лезвие ножа в тело Мыша.

Мышь согнулся вдвое, зажав руками рану и хватая ртом воздух. Его голубые глаза расширились от удивления, от неверия в такое предательство, он потрясенно смотрел на Кьюллена, как бы спрашивая того: «Почему?» Потом колени его медленно подогнулись, и с легким всхлипом он скрючился лицом вниз на полу, посреди разбросанных сокровищ.

Несколько мгновений Кьюллен стоял, глядя на него, пораженный ужасом. Его рука, клинок, рукоять ножа, пальцы рук были покрыты кровью Мыша, и он взглянул на них, не веря, что они могли сделать это. Разумеется, это сделал не он. Конечно, он просто не мог сделать такую вещь…

Но оружие было зажато в его руке. Инстинктивно он отбросил его и, схватив оставшийся мешок, выбежал из комнаты, оставив на затоптанном красном ковре тело Мыша, лежащего возле разбросанного золота.

Именно здесь Винсент и нашел его спустя примерно час. Сурок Артур неистово верещал, сидя прямо у его лица, перепуганный запахом крови, и забился в темный угол за сундук с сокровищами, когда Винсент вошел в комнату. Винсент быстро встал на колени рядом с Мышом, осторожно перевернул его и своими чуткими пальцами пощупал пульс на его шее. Затем он приподнял его туловище, поддерживая его своими сильными руками.

Веки Мыша затрепетали и открылись.

— Винсент… — прошептал он.

— Помолчи, — мягко ответил Винсент, — тебе надо беречь силы…

Кровотечения изо рта нет, подумал он, автоматически припоминая медицинские знания, которые ему дал Отец, большая кровопотеря — кровь пропитала ковер большим темным пятном, — но признаков проникающего ранения нет. Руки Мыша холодны от шока, губы посинели… Отец должен будет оперировать его, если Мыша удастся перенести…

— Кьюллен, — произнес Мышь, задыхаясь, его дыхание прерывалось от боли, — взял металл… из-за бумаги, Винсент. Только из-за бумаги.

— Он сказал тебе, куда собирается отправиться? — быстро спросил Винсент, думая о том, что рассказала ему Катрин, и прикидывая, возможно ли каким-то образом опередить его и не позволить золоту появиться наверху.

Но глаза Мыша снова закрылись, его тело содрогалось от приступов боли. Он только успел прошептать:

— Мой друг…

Пальцы Кьюллена нащупали скрытый механизм, который приводил в действие стальную дверь, ведущую наружу, — когда она открылась, ему еще пришлось повоевать немного со второй дверью из стальных прутьев. У него за спиной, воткнутый в грубый настенный держатель старого водовода, горел факел, напоминая, что отсюда начинается Нижний мир, покидаемый им, — отсюда ему придется двигаться в потемках. Мешок с золотом, зажатый в руке, был тяжел, как свинец, все мускулы его горели от утомительного пути вверх по грубым лестницам, по ржавым ступеням… бесконечными милями мрака, отдающегося эхом забытых туннелей и переходов.

Дверь за его спиной закрылась. Он вспомнил, как помогал Мышу устанавливать противовесы и регулировать их…

В свете уличной лампы, пробивающемся через решетку водостока неподалеку, он взглянул на свою руку. Сейчас на нем были вязаные перчатки. Пальцы, выглядывающие из них, покрыты пятнами…

Он вытер руку о свою накидку. Делай, что ты должен делать, сказал он сам себе, чтобы начать жить новой жизнью. Я предупреждал его…

Мечта о жизни Наверху, о всех тех вещах, которые можно купить на золото, звала его. Согнувшись под тяжестью золота, он стал пробираться к выходу из туннеля, ступая ногами в лужи застоявшейся воды, по направлению к ближайшему скоб-трапу, который должен был вывести его наверх.

Магазин Эдмонтона стоял неосвещенным, хотя дверь черного хода и не была заперта. Открыв ее, в неверном желтоватом свете уличного фонаря на Парк-стрит, пробивавшемся сквозь окна, Кьюллен заметил установленную на двери, но не включенную сигнализационную систему. Он осторожно переступил через порог магазина, оглядел темные силуэты доспехов и орудий, словно поджидающих его чудовищ, скупо освещенные единственной лампой, стоящей на широком дубовом прилавке.

— Эй! — негромко произнес он, опуская тяжелый мешок рядом с лампой. И, увидев полоску света, пробивающуюся под дверью в комнату Эдмонтона, тут же заметил тени от пересекающих ее ног и услышал голос, произносящий:

— Мистер Кьюллен?

Кьюллен резко повернулся к открывающейся двери, свет, ударивший оттуда, обрисовал силуэт мужчины, но все, что он мог увидеть, были коричневый кожаный пиджак и шапка выгоревших на солнце волос.

— А где Эдмонтон?

— Занят.

Мужчина подошел ближе. Лет под сорок, с покрытым морщинами симпатичным лицом и шальным взглядом серо-стальных глаз, большинство женщин назвали бы его романтичным — во всяком случае, Бетти бы назвала. Но Бетти и добавила бы к этому, что, хотя ей и было приятно целый день смотреть на него, она не подпустила бы его к себе на десять метров… «Это человек не нашего круга».

— Он сказал, что будет здесь, — сказал Кьюллен, встревожившись, когда с небрежностью владельца мужчина открыл мешок, достал оттуда браслет и поднес его к свету. — Я вас не знаю.

— Смотрите на вещи проще, мистер Кьюллен. — При всей его спокойной расслабленности под улыбкой проглядывали холодность и жестокость. — Я человек, у которого есть деньги. Что вам еще надо знать?

И, произнося все это, он брал из мешка один предмет за другим и рассматривал их — перстень, тиару, кулон из гранатов и бриллиантов размером с кисть руки Кьюллена. В его глазах, освещенных яркой полоской света из двери у себя за спиной, Кьюллен мог видеть не просто алчность, но понимание вещей и быстрые подсчеты, сколько та или иная вещь могут стоить на свободном рынке.

— Занятно…

Кьюллен громко сглотнул и непроизвольно вытер руку о свою длинную накидку, хотя крови на ней уже не было — он проверил это несколько раз по пути сюда.

— Все, что я хочу, — это пятьдесят тысяч. Это стоит намного больше.

— Это все, что у вас есть?

Представив себе груду золота, оставшегося в комнате Мыша, Кьюллен заколебался, на мгновение пожалев, что он не взял больше… не взял всего. Да и что они будут делать со всем этим в Туннелях?

Потом он вспомнил Мыша, лежащего среди рассыпанных монет, и стыд, ужас и жгучее раскаяние охватили его. Как он мог сделать такое с Мышом, именно с ним?.. Его собственные слова: «Все, что я хочу, — это получить свою долю» — огнем обожгли его душу, и он пробормотал:

— Да.

Но эти серо-стальные глаза заметили его неуверенность.

— Значит, есть еще. — И это был отнюдь не вопрос.

— Это моя доля, — упрямо сказал Кьюллен, — это все, что принадлежит мне — моя доля. — Он снова вытер руку. — Я только хотел получить мою долю, — продолжал он громче, пытаясь убедить самого себя — и убедить еще и Мыша. Речь его стала быстрой и твердой. — Они пытались ограбить меня, пытались взять то, что принадлежит мне… А это было мое…

Голос мужчины стал ласковым:

— Мир дошел до пределов падения, не правда ли? Совершенно никому нельзя доверять. — И непринужденным жестом, словно беря вилку, он достал откуда-то пистолет.

Должно быть, у него под коричневым кожаным жакетом скрывалась наплечная кобура — глядя прямо в отверстие глушителя, с красной точкой от лазерного прицела у себя на переносице, Кьюллен не мог себе представить, откуда он его достал.

Рот его мгновенно пересох:

— Пожалуйста… не надо так делать. Дайте только мне деньги, и вы никогда обо мне не услышите.

— Я никогда не плачу деньги просто так. — Его улыбка была теперь совершенно холодной. Он уложил тиару, перстень и браслет обратно в мешок, завязал его горло и бросил через стол Кьюллену, пошатнувшемуся под его тяжестью. — Держите. Поведете туда, где лежит остальное.

Ошеломленный Кьюллен попытался отрицательно покачать головой, но не мог. Испуганный, недоумевающий, он в то же время чувствовал себя как человек, которого после хорошей выпивки привели в себя, плеснув в лицо ведро холодной воды, и в его памяти всплыло абсолютно все, сделанное им. Все его существо противилось тому, чтобы вести этого человека Вниз, чтобы спустить с привязи это деловитое насилие на своих друзей, на людей, которые заботились о нем, когда он в этом нуждался, кто всегда был рядом с ним… Отец, Винсент, Мышь, Мэри…

Но до мозга своих костей он знал, что этот человек может убить его без угрызений совести и без малейшего колебания. Страх смерти — память об ужасе, застывшем во взоре Мыша, — заледенил его кровь.

Чувствуя у себя на затылке карминно-красную точку лазерного прицела, он двинулся через дверь черного хода. В темноту аллеи, слегка согнувшись под тяжестью золота.

— Если Кьюллен когда-нибудь покажется здесь, Внизу, — ласково произнес Винслоу, — я его убью.

Подняв опущенную на руки голову, Винсент взглянул поверх дубового стола Отца на кузнеца, освещенного несколькими свечами, стоящими в древних бронзовых подсвечниках. За спиной Винслоу часть галереи была отделена от остального помещения полотнищами и освещена изнутри резким электрическим светом, на полотне были видны четкие тени работавших там Отца и Мэри. Мышь несколько месяцев тому назад сделал электрическую подводку к этой секции галереи, чтобы Отец мог работать со своими планами Нижнего мира при ярком освещении. И хотя старик избегал делать это, опасаясь, что электрическую компанию насторожат постоянные утечки электроэнергии, помещение все же время от времени служило для экстренных операций.

Винсент подумал, что мысль о спасении своей жизни даже не пришла Мышу в голову. В шестнадцать лет невозможно представить себе собственную смерть.

Его взгляд, спокойный и печальный, снова остановился на Винслоу.

— И чего ты этим достигнешь?

Голос Винслоу был безжалостен:

— Так мне будет легче.

Винсент вздохнул:

— Нет. Довольно кровопролития. — И, если Катрин была права насчет этого Торпа, человека, пытавшегося купить ее ожерелье и, вполне вероятно, следящего за появлением в городе других предметов из того же клада, кровопролитие могло повториться.

Он еще не рассказал Отцу о том, что она ему сообщила. На это просто не было времени. Когда он принес Мыша в комнату Отца, его другу было уже плохо, несмотря на квалифицированную первую помощь, оказанную Винсентом: путь сюда от Мышиной Норы был неблизок. Сейчас же, хотя часть его существа все еще порывалась пуститься в погоню за Кьюлленом, он понимал, что это бесполезно — по количеству крови, потерянной Мышом, и по тому, что она уже успела свернуться, было ясно: он ушел задолго до прихода Винсента. И кроме того, он совершенно не хотел покинуть комнату Отца, не узнав, останется ли жить его друг.

— Я не понимаю, — Джеми, сидящая рядом с Винсентом, — одна из полудюжины друзей Мыша, собравшихся в комнате Отца в ожидании исхода операции, — подняла на него глаза, полные слез, и произнесла сдавленным и потрясенным голосом: — Они были друзьями. Как он мог сделать такое?

— Он был болен, — мягко ответил Винсент, — он был не в состоянии слышать или замечать нас. Рядом с ним не было никого… он остался сам с собой. Это… болезнь, занесенная Сверху. Она зовется алчностью.

Киппер, сидящий на ступенях винтовой железной лестницы, резко поднял голову; все последовали его примеру, когда отодвинулись занавеси, отделявшие нишу от остальной части комнаты. Оттуда вышел Отец, снимая с лица самодельную хирургическую маску. Одетый в халат хирурга вместо своей всегдашней накидки, он резко контрастировал со светом свечей, коллекцией древних бронзовых подсвечников и покрытых плесенью книг, окружавших его. До того, как Мэри выключила освещение, Винсент успел при ярком свете рассмотреть, как устало смотрят сквозь стекла очков его глаза и как изборождено морщинами его лицо.

— Он будет жить? — спросил Винслоу.

Отец кивнул и стянул белую шапочку со своих буйных седых волос.

— По счастью, обошлось без серьезных внутренних повреждений. У ножа было короткое лезвие. Мы зашили раны… — Его седые брови поползли вниз, когда он подумал, из-за чего все это произошло, но он только вздохнул. — Парень потерял довольно много крови, но он молод и силен… С ним все будет в порядке.

Винслоу облегченно выругался от всей души и на радостях обнял Джеми. Напряжение, царившее в комнате, сразу разрядилось. Бенджамин и Сара, ходившие взад и вперед по прихожей, двое самых язвительных оппонентов при обсуждении судьбы сокровища, обнялись, радуясь еще и тому, что такой исход давал им возможность забыть все то, что они наговорили друг другу… и всем своим друзьям…

А затем Винсент услышал ясный и далекий стук сообщения, переданного по трубе.

Паскаль снова занял свое место в Центре Связи. Все посмотрели друг на друга, потому что все разобрали необычную скорость стука, сообщавшего:

«Опасность вторжения… Кьюллен замечен на Длинной лестнице… с ним человек… пистолет».

И спустя мгновение:

«Направляются к Бездне».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Бездна была одним из тех мест, которое редко посещалось жившими Внизу, они даже старались пореже думать о нем, потому что неприятна была даже сама мысль об этом. Нижний мир большей частью представлял собой переплетение старых коллекторов и неиспользуемых шахт, пробитых давным-давно при строительстве метрополитена или подземных дорог, но впоследствии заброшенных, из старых подвалов, вырытых для тех или других надобностей, но потом забытых — но надобностей, по крайней мере, человеческих и понятных. Да и сама по себе геология Манхэттена была сплошной чересполосицей, лабиринтом природных трещин, древних речных промоин, высохших водопадов, нарывших еще более глубокие и заиленные туннели, в которых всегда можно было натолкнуться на пески-плывуны, но тем не менее достаточно прозаических для того, кто смог изучить их темные закоулки.

Но здесь были и места совсем другого рода, шахты, помещения и туннели невероятной глубины, явно не имеющие ничего общего с тем миром, откуда пришли Отец и его друзья, и Бездна была одним из таких мест.

Согласно теории Отца, Бездна представляла собой просто своего рода вертикальный канал, пробитый газами в базальтовой скале, обычной для таких глубин — около семисот футов, — а его цилиндрическое сечение и совершенная отвесность являли собой игру природных сил. Но другие шептались, что только человеческие руки могли создать такое огромное отверстие семидесяти футов в диаметре и уходящее прямо вниз, словно вырезанное по отвесу, в невероятные глубины преисподней, заполненное, что осветил брошенный вниз зажженный факел, медленно перетекающими клубами тумана, скрывавшего собой все, что лежало ниже. Безусловно, именно человек вырубил неглубокие выщербленные ступени, которые начинались от входа к этой пропасти, шли вдоль стены на протяжении примерно тридцати метров и, подойдя к самому отверстию, исчезали в нем. Но с какой целью было это сделано и как давно, не знал никто, даже Отец, и никто не мог себе это даже представить. Для этого надо было иметь воображение, превосходящее фантазию Эдгара По… Время от времени кое-кто из живущей в Туннелях ребятни подбивали друг друга прийти сюда, чтобы бросить что-нибудь вниз и сосчитать до прихода звука падения, но ни одному из них еще не удалось услышать такой звук.

В своих постоянных поисках знаний Отец как-то раз опустил в эту заполненную туманом глубину веревку с привязанным к ее концу обломком скалы весом в пятнадцать фунтов. Он дважды добавлял новый стофутовый отрезок веревки к первоначальному концу — все, что у него было, но этот импровизированный зонд так и не достиг дна. Поэтому большинство людей просто держалось подальше от этого жуткого места. Скала, в которой проходила эта шахта, испускала слабый зеленоватый свет, тянувший из бездонной глубины ветерок стонал и завывал, что ветру делать не полагалось, а многократное эхо превращало эти завывания во что-то, напоминавшее нечеловеческие слова.

Кьюллен знал, что на своем пути туда они никого не встретят, и так оно и было. Сам побывав не в одном дозоре, он прекрасно понимал, что они уже обнаружены, еще до того, как услышал переданное Паскалем по трубам предупреждение, и надеялся только на то, что у его друзей хватит смысла, поняв, что они держат путь к Бездне, остаться в стороне. Этот Торп со своим сверхсовременным оружием мог перебить их всех, лазерный прицел позволял целиться даже в полной темноте — воистину тигр среди ягнят.

И он, Кьюллен, был тем самым человеком, который приподнял завесу над их миром. Именно он привлек к ним внимание внешнего мира, он сделал выгодным для постороннего открыть скрываемые ими тайны… Только он виноват в том, что соблазнил пришельца спуститься вниз.

Угрызения совести и ужас снедали его вместе с разрывающими душу воспоминаниями о том, как он поступил с Мышом. Он был просто-напросто глупцом, себялюбивым слепцом. Мышь наверняка уже умер — Мышиная Нора находится так глубоко, могут пройти часы, прежде чем кто-нибудь спустится туда… Кожаный мешок с золотом и драгоценными камнями оттягивал его руки. Все его мускулы ныли после долгого пути вниз, к Бездне, лестница сменялась лестницей, один уходящий вниз туннель — другим, и горечь раскаяния уничтожила его страх. Он должен был прислушаться к словам Винсента, советовавшего ему принять мудрость Отца; оглядываясь мысленно назад, он все еще не мог поверить в то, что он совершил сделанное им, сказал произнесенное им.

Он вел себя как пьяный — пьяный мечтой о Хорошей Жизни, опьяненный запахом денег… По дороге через пустынные подвалы какого-то многоквартирного жилого дома, в которых был ближайший вход в Нижний мир, Кьюллен подумал: а не повернуться ли ему к своему преследователю и, под смертоносным взглядом рубинового глаза лазерного прицела, попросить Торпа пристрелить его и забыть обо всем? Потеряв все в одном мире и будучи достаточно глупым, чтобы отрезать себе путь в другой, он осознал, что ему не для чего жить.

Но, взглянув через плечо, он прочитал в холодных серых глазах Торпа, что даже если бы он сделал это, даже если бы покончил с собой, чтобы сохранить секрет Нижнего мира, Торп не прекратил бы поиски золота. Сам пережив приступ золотой лихорадки, Кьюллен видел в глазах этого человека тот же недуг. Напоминая сейчас акулу, почуявшую запах крови, Торн не остановился бы перед любыми средствами — начав скорее всего с подруги Винсента Катрин — и, вероятнее всего, добился бы своей цели.

Он не должен был позволить этому случиться. Поэтому ему оставался только один выход: темная глубина Бездны.

По крайней мере, ничего не изменится, даже если он погибнет, пытаясь это сделать. Тот факт, что по пути Вниз Торп назвал ему свое имя, убедил его: этот человек не позволит ему уйти и стать источником информации.

Они миновали выщербленную каменную арку, ведущую к провалу, и остановились на верхней ступеньке древней лестницы, без поручней и очень опасной, освещенные слабым светом нескольких факелов, постоянно горящих здесь, — на этом когда-то настоял Отец. Перехватив поудобнее кожаный мешок в ноющей от усталости руке, Кьюллен взглянул через плечо и увидел, что Торп оглядывается в благоговейном ужасе, потрясенный совершенной необъятностью этого места.

— Какого дьявола мы сюда пришли?

— Вы сами это сказали, — успокаивающе произнес Кьюллен, — мы пришли сюда к дьяволу — это самое место для нас обоих. — И с этими словами он ударил мешком с золотом по пистолету Торпа.

Оружие, вращаясь, взлетело в воздух, ударилось о стену где-то за их спинами и с лязгом упало на каменные ступени. Но у Кьюллена не было времени обо всем этом раздумывать — Торп бросился на него, как тигр, пытаясь достать руками горло. Кьюллен отступил, изворачиваясь и пытаясь освободиться. Мешок с золотом упал на ступени с тяжелым мелодичным звуком, на мгновение заставившим их застыть на месте — спотыкаясь, теряя равновесие, оскальзываясь на покрытых влагой каменных ступенях. Кьюллен был выше и жилистее, но Торп мускулистее, моложе, сильнее и, самое главное, гораздо более привычным к насилию.

Кьюллен хватал ртом воздух, пытаясь оторвать от своего горла сжимающие его руки; в следующее мгновение Торп ногой подсек его ноги и повалил на спину… Края ступеней врезались ему в спину, и он почувствовал всем телом вздымающееся вокруг него влажное дыхание Бездны. Он завертелся, пытаясь обрести равновесие, его голова свешивалась над рокочущей темнотой, но в грудь ему уперлись колени Торпа, пригвоздив его к камню!

Но тут громче, чем необычное нечеловеческое эхо пропасти, раздался другой рев, дикарский рев разъяренного животного. Повернув слегка голову, Кьюллен увидел массивную фигуру Винсента, чей силуэт выделялся на фоне слабо фосфоресцирующих скал туннеля.

Торп повернул голову, изумленный и напуганный появлением этого ужасного призрака. С ощеренными клыками, с глазами, горящими золотым огнем в полутьме, Винсент прыгнул, его мантия взлетела следом за ним, напоминая крылья птицы. Раздался крик, и в воздухе растекся запах крови, Торп отлетел на несколько ступеней вниз по лестнице, нащупывая там пистолет. Винсент ринулся за ним, но Кьюллен, чувствуя, что теряет равновесие, вскрикнул: «Винсент!» И тот развернулся, поймал его руку и отдернул от страшной Бездны…

И в то же мгновение Торп схватил свое оружие и прицелился. Время словно замедлило свой ход для Кьюллена — он увидел, как карминный луч лазера, медленно поднимаясь, уперся в переносицу Винсента. Расстояние между Винсентом и Торпом было слишком велико, чтобы он смог покрыть его в один прыжок — пуля все равно настигла бы его в воздухе на середине этого пути… Хотя он понимал, что любое его движение может притянуть к нему молчаливую смерть, заключенную в этом луче, Кьюллен нагнулся и схватил единственную вещь, бывшую под руками, — кожаный мешок с золотом. И изо всех сил метнул этот мешок, весивший добрых пятнадцать фунтов, в Торпа.

Восстанавливая потом события в своей памяти, Кьюллен, к своему удивлению, сообразил, что мешок не ударил Торпа достаточно сильно, чтобы лишить его равновесия. Он только задел его по плечу — этого было достаточно лишь для того, чтобы на полсекунды сбить его прицел. Но он по-прежнему мог бы с легкостью убить Винсента — если разделаться с Винсентом было главной его заботой.

Но это было не так. Видя, что мешок вот-вот исчезнет в жуткой глубине Бездны, Торп схватил его на лету.

И потерял равновесие.

И упал.

Кьюллен, стоя на коленях и трясясь всем телом от пережитого ужаса, цепляясь за тяжелую накидку Винсента и чувствуя на своих плечах тяжесть его дружеских когтистых лап, вновь обретая дыхание и начиная понимать, что его жизнь продолжается, не мог отделаться от чувства, что он все еще слышит крики летящего в Бездну Торпа, доносящиеся из ее мрака и тумана, хотя эти крики на самом деле уже давно затихли.

Благодаря Бездне они наконец решили, что делать c сокровищем. Джеми вернула в общую кучу обрамленное в золото зеркало, Киппер — перстень с огромным сапфиром. Когда Кьюллен нагнулся, чтобы опустить крышку над сияющей желтым светом грудой, Винсент бросил туда же еще и золотое ожерелье, которое предыдущим вечером ему вернула Катрин, когда он сказал, что они собираются с ним сделать, то самое ожерелье, которое подарил ей Мышь только потому, что она, как и он сам, была другом Винсенту. Как сказал Торп, бывают подарки и подарки, и в некоторых случаях недостаточно ничего не знать об их происхождении.

Они почти не говорили, когда волочили сокровище по тоннелям, ведущим от Мышиной Норы. Но все, кто принимал в этом участие — Винслоу, Бенджамин, Мэри, Джеми и все остальные, даже дети, — похоже, чувствовали, что в этих совместных усилиях, в этой борьбе с тяжелым металлом, в бесконечно длинных коридорах и на нескончаемых лестницах между ними вновь рождается тот союз, который ценнее любого количества украденного золота.

И там, у края Бездны, Отец обратился к ним всем, его изможденное лицо выглядело совершенно спокойным в мертвенном свете факелов и слабом сиянии нависающих над Бездной скал.

— Все ли согласны с тем, что то, что мы намереваемся сделать, является единственным выходом из положения?

Ему ответил гул голосов, приглушенных и усталых: «Только так и можно…», «Достаточно неприятностей…», «Нам этого не нужно. Пусть его здесь не будет», «Мы должны от него избавиться…», «Нам это уже очень дорого обошлось».

Так оно и есть, подумал Отец, глядя на закрытую крышку сундука. Они могли навсегда потерять чувство дружбы, возникшее в результате тяжкой борьбы за выживание без контактов с Верхним миром; общество, которое поддерживало каждого из них, физически и эмоционально; защищенность, которую в этом союзе чувствовал каждый. И они уже дорого заплатили за это, мысленно отметил он, самоуважением, если вспомнить все, что они наговорили и наделали. Они чуть было не заплатили за это жизнью Мыша. Убежденный рационалист, Отец не верил ни в древние заклятия, лежавшие на этом золоте, ни в поверья, гласящие, что несчастья следуют за сокровищами, притягиваемые к ним пролитой кровью их хозяев. Не было у него и никаких свидетельств того, что сокровища были похищены, стали добычей пиратов, в свое время бороздивших воды Нового Света и не делавших исключения ни для местных плантаторов, ни для приезжих купцов. Но в глубине души он был уверен, что эти вещи были добыты неправедными путями и, как очень многие вещи Верхнего мира, могут причинить каждому, кто их коснется, лишь горе и страдание.

— Пора, — сказал Кьюллен и нагнулся, чтобы столкнуть сундук вниз. По толпе прошло движение, послышались неясные голоса. Кьюллен обернулся на шум как раз вовремя, чтобы увидеть проходящего сквозь толпу и приближающегося к нему Мыша. Они взглянули в глаза друг другу, Кьюллен — с облегчением от вида своего друга, вставшего на ноги, но еще и с чувством вины и раскаяния, будучи не в состоянии забыть потрясенного неожиданностью взгляда Мыша.

Но Мышь только протянул руку и улыбнулся, радуясь тому, что его друг вернулся живым и здоровым, исцелившимся от той странной болезни Верхнего мира, которая было разделила их. Выпрямившись, Кьюллен пожал протянутую ему руку, не в состоянии поверить, что он был так болен и глуп, чтобы предпочесть сокровище — в конце концов, как сказал Мышь, «просто бумагу», — теплоте мужской дружбы.

Мышь наклонился, стиснув зубы — его раны и швы на них еще болели, — чтобы помочь Кьюллену столкнуть сундук, который они нашли.

— Погодите…

Это был голос Винсента. Оба друга обернулись, удивленные, Кьюллен был совершенно уверен, что именно Винсент больше всех страдал от появления сокровища и — отчасти вследствие воспитания Отца отчасти будучи не совсем человеком — менее всех был подвержен эпидемии алчности. Он стоял немного в стороне от других, у самого края бездонной пропасти, слегка склонив свою рыжевато-коричневую голову. Но теперь он выступил вперед и встал, освещенный светом факелов, голубые глаза под нависающими бровями сверкали, ветер, дующий из Бездны, развевал полы его мантии и играл длинными прядями его гривы.

— Мы не должны делать этого, — произнес он своим низким голосом.

Немного опешив от неожиданного препятствия, Отец произнес, тщательно выбирая слова:

— Но мы все согласились, что есть только один выход.

Винсент отрицательно покачал головой.

— Если мы сбросим это сокровище вниз, значит, оно победило нас, — сказал он, — пусть для него нет места в нашем мире, но в других мирах, в Верхнем мире, есть много голодных и бездомных.

Когда эти слова проникли в души людей, по толпе прошло движение. В первый раз Кьюллен подумал без искажающего воспоминания отчаяния о черных днях своей жизни после смерти жены, когда ему буквально негде было приклонить голову; руки Мэри непроизвольно вскинулись к лицу при мысли о детях, которых она потеряла; пальцы Джеми сжались на руке Мыша. Те же, кто был рожден Внизу, как Винслоу и Паскаль, промолчали тоже, отчасти памятуя свои походы Наверх, отчасти рассказы тех, кто покинул тот мир. Живя тем, что отвергал Верхний мир, они чересчур хорошо знали, какую юдоль уготовал он рожденным слабыми.

Винсент продолжал:

— И хотя мы живем отдельно от того мира, мы не можем отрицать того факта, что мы часть друг друга. Мы не можем отвернуться от того мира.

«Уж не Катрин ли внушила ему такие мысли?» — подумал Отец, глядя вниз на Винсента, стоявшего наполовину в темноте, наполовину в свете факелов, напоминая некоего демона, охраняющего это мрачное царство мертвых. Или они родились после всех тех долгих наблюдений над людьми города в его аллеях и парках, над людьми Верхнего мира, к которому Винсент питал всегда такое деятельное сострадание? Или они появились просто потому, что Винсент был тем, кем он был, потому что его не затронула жажда золота, потому что эти странные глаза, напоминающие драгоценные камни, видели так ясно? Всегда настороженный по отношению к Верхнему миру и обиженный им, Отец осознал, что его возлюбленный приемный сын был прав.

— И что же вы в конце концов с ним сделали? — тихо спросила Катрин, глядя вниз — на темные вершины деревьев Центрального парка, на поток света, тянувшийся, несмотря на столь поздний час, из его западной части. Рядом с ней, на фоне переливающихся огней и черного бархата неба над ними, обрисовывался странный плоский профиль Винсента.

— Оставили его у порога приюта Святой Регины для бездомных, — ответил он, повернув голову, чтобы видеть ее глаза.

— Знаю его, — сказала Катрин, — им перепадает не так уж много пожертвований — у них иногда даже бывает нечем оплатить аренду, — но они преданы делу.

— Они… понимаешь, я долго наблюдал за ними, видел их многие годы на аллеях и задворках города. Я думаю, одна или две сестры этого приюта даже догадываются о моем существовании, хотя и не знают, кто я такой, — они несколько раз оставляли для меня еду. Они хорошие люди, у них свои собственные проблемы, и в то же время они слышат призыв свыше давать кров всем обездоленным.

Он слегка улыбнулся, по его лицу скользнула ухмылка, а в голосе появились довольные нотки:

— Только все вместе мы смогли поднять Наверх все сокровище, тащили его вверх по бесконечным лестницам и переходам всем народом, даже Отец, кому, кажется, не очень понравилась эта идея, работал вместе со всеми, чтобы принести этот дар. На это было приятно посмотреть. И, — добавил он, все так же лукаво усмехаясь, — вся эта физкультура в конце концов внушила даже сомневающимся здоровое отвращение к таким большим количествам золота. Кьюллен постучал в дверь приюта и поскорее скрылся; я же ждал, прячась в тени, что будут делать сестры, внесут ли они сокровище в дом. Думаю, они смогут распорядиться им достойно, сохранив уважение к его древности…

— Интересно, — сказала Катрин, обнимая его и прячась в тепло его накидки, — что они подумали при этом?

Винсент просто ответил:

— Что это был мираж.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Обломки моих воспоминаний

3122 Лексингтон-авеню

Долгое время Отец сидел, задумчиво рассматривая вырезки из газет, освещаемые горящими светильниками. То страдание, которое он, обманывая себя, считал забытым, снова всколыхнулось в его сердце.

Обломки моих воспоминаний…

…Все, что я могу сказать, кажется бессмысленным. И все же я хватаюсь за обломки моих воспоминаний, пока они навеки не скрылись под водой…

— Отец! — Это был голос Винсента, обеспокоенного тем что Отец неожиданно погрузился в молчание.

Отец оторвался от небольшой квадратной заметки, которую держал в руках, — толчок вернул его в настоящее. По другую сторону шахматной доски на него обеспокоенно смотрел Винсент, рыжеватое сияние масляных светильников на резном серванте за его спиной ореолом окружало его гриву. Отец опустил взгляд на маленькую квадратную заметку, которую он все еще держал в руке, вырезку из колонки личных объявлений — «Таймс» из типографии, — которую Дастин принес ему в старой склянке из-под масла для волос только двадцать минут назад.

Старая склянка с посланием была спущена в люк для дождевой воды около Таймс-сквер… Наверное, это сделал Лу. Жизнерадостный седовласый парикмахер был одним из старейших Помощников, доставлявших еду, книги, информацию, газеты и иногда нечто вроде красок для Элизабет, или сверл для Мыша, или резцов для обработки дерева для Кьюллена уже почти тридцать лет. Как один из старейших друзей Отца, Лу был одним из немногих, кто годы назад слышал, как Отец произносит фразу «обломки моих воспоминаний», кто видел слезы, наворачивающиеся при этом ему на глаза.

Он поднялся на ноги и отвернулся, потрясенный до глубины души. «Обломки моих воспоминаний… Я хватаюсь за обломки моих воспоминаний…» Лишь несколько минут назад все его мысли были поглощены сложным гамбитом из седьмой партии Фишера — Спасского и тем, как применить его против тонкой стратегии Винсента… вместе со смутным удовлетворением от того, что, обучая своего приемного сына шахматам, он создал такого монстра… Каламбур, разумеется, был случаен…

А затем это. Как разорвавшаяся бомба…

Где-то прогромыхала подземка, оставив после себя еще более глубокую тишину, которая мгновение спустя была нарушена печальным выстукиванием по трубам какого-то послания.

— Отец, что это?

— Меня всегда интересовало, когда это случится, — медленно произнес он большей частью для себя самого, раздумывая, что он еще может сказать, — и вот оно случилось.

Он повернулся назад, туда, где сидел Винсент, чьи мохнатые руки покоились возле крошечной армии захваченных пешек из слоновой кости. Руки же Отца в обрезанных перчатках, которые он носил, спасаясь от сырости туннелей, теребили вырезку, оборачивая ее вновь и вновь вокруг трясущихся пальцев.

Его голос немного дрожал, когда он заговорил:

— Я никогда не лгал тебе, Винсент, то, чему я учил тебя о Верхнем мире, то, о чем я спрашивал тебя… — И имя Катрин на мгновение повисло между ними, непроизнесенное. — Все это было для того, чтобы защитить тебя. Но это также помогало мне забыть… — Он заколебался, а затем продолжал: — Забыть мир, который я когда-то любил.

— Я всегда это чувствовал, — мягко произнес Винсент, его голова была немного наклонена, голубые глаза вопросительны, неподвижны, спокойны.

Неужели это было так заметно? Отец был удивлен. Он рассказывал Винсенту обо всех тех местах, которые тот никогда не увидит, которые он сам больше никогда не увидит: о том, как выглядит ночь над крышами Парижа, если вы сидите на одном из маленьких железных балкончиков под свесом крыши, о хмуром великолепии песчаных дюн на Тихоокеанском побережье в те зимние утренние часы, когда единственное, что движется, — это одинокая кричащая чайка. О замирающем от восторга сердце, когда видишь Венецию в первый раз, ощущении того, что видишь нечто сработанное лишь из солнечного света, пляшущего на воде, полном впечатлении того, что твоя рука может беспрепятственно пройти сквозь любое из этих зданий, иссохшем молчании аризонских пустынь, ожидающих чего-то со дня сотворения мира. Невероятный цвет закатного неба. Так, значит, поэтому Винсент никогда не спрашивал его: «Почему ты оставил все это? Почему ты живешь Внизу?»

— Винсент, — сказал он, колеблясь, — кое-что я держал от тебя в тайне, о моей жизни… там…

Умение сохранять бесстрастное выражение было самым интересным качеством Винсента, создавалось впечатление полного спокойствия, невозмутимости — удивительно, если начинаешь размышлять над этим, машинально подумал Отец, сравнивая это с тем, каков был Винсент в действии…

— Отец, что ты пытаешься мне сказать?

— То, что я должен вернуться. Я должен подняться Наверх.

Винсент молчал, осмысливая услышанное. Отец же, произнеся эти слова, чувствовал себя странно потерянным, едва он осознал, что не видел солнечного света уже… нет, не может быть… почти тридцать пять лет… Но все должно будет измениться… Это причиняло ему боль и как-то странно ужасало его. Читая газеты, разговаривая с людьми, он осознавал это, но только своим рассудком, качал головой, но где-то в глубине души понимая, что на самом деле это его не касается по-настоящему, ничего не значит для него… ничего не будет значить для него.

— Когда ты уйдешь?

— Как только соберусь. — Он глубоко вздохнул. Его голос, против ожидания, звучал уверенно и спокойно. — Я вернусь к вечеру, — продолжал он, — тогда и поговорим.

Но он не представлял себе, что он сможет рассказать. Когда Винсент ушел, Отец стоял некоторое время, обводя взглядом все большое куполообразное подземелье с его мягко светящимися масляными лампами, горящими в дюжине стенных ниш свечами, узкой галереей над головой, с его книгами. Они были его сокровищем, эти книги. В те мрачные годы, когда он впервые спустился в Нижний мир, случалось, что только книги вставали между ним и бездной отчаяния. Ими была завалена вся комната, каждая горизонтальная поверхность — бестселлеры Книжного клуба двадцатилетней давности, классика в кожаных переплетах с выцветшими форзацами, тома работ по самосовершенствованию, которые он читал просто из любопытства, воспринимая их как блажь Верхнего мира, полосатые обложки рекламных проспектов книжных магазинов на любые мыслимые и немыслимые темы… Все это штабелями лежало на потертой мебели, заполняло укромные уголки под поворотами металлической лестницы. Поверх этого и вперемежку с этим громоздились странные вещи, которые Верхний мир выбросил, так же как он выбросил и его: тонко сделанный в викторианском стиле бюст женщины с кружевным воротником елизаветинской эпохи, лампа с изящными бронзовыми фигурками русалок, резной стул, модель солнечной системы с вырезанными на ее центральном поясе созвездиями.

Мир, который он построил сам для себя. Как раковина для жемчужины, подумал он, укрывающая от боли. Мир, где он был в безопасности.

Он может и дальше оставаться здесь в безопасности, подумал он. Он ведь не обязан отвечать на это объявление.

Но он также знал, что, говоря современным языком, выбирать ему не приходится.

Он взял свою трость, прислоненную к серванту, и направился к алькову, служившему ему спальней. Альков находился под галереей позади лестницы. Поверх кровати с чистыми и залатанными простынями, тонкими покрывалами, которые Мэри сшила из неизвестно где собранных лоскутков, висела картина, которую старая Элизабет нарисовала по памяти, изображавшая Гайд-парк тридцатых годов. Он зажег светильники, свисавшие с потолка, и подошел к большому шкафу, который смутно вырисовывался в своей темной нише. Открывая его, он вгляделся в темноту внутри него.

Он достал двубортный серый твидовый костюм, почти новый, брюки, манишку, сорочку, даже галстук, широкий, соответственно моде, в голубую и коричневую полоску. В нагрудном кармане пиджака был все еще сложенный носовой платок; к лацкану был приколот значок сотрудника, сообщавший просто: Читтенденский исследовательский институт.

Это он снял, к своему удивлению заметив, что ненависть, которую он питал к этому месту, уже прошла. Он отказался от нее, как отказался и ото всех прочих ненавистей… У него было лишь странное ощущение подмены, удивления, что это когда-то вообще имело место.

Из закрытого тканью заднего угла он извлек пару туфель из акульей кожи — по крайней мере, подумал он со смутной улыбкой, они все еще будут впору. Костюм вроде бы тоже, на вид. Внизу у них было достаточно еды, но возможности располнеть не представлялось. С полки он снял мягкую серую шляпу и сдул пыль с ее полей; надев ее, он всмотрелся в свое изображение в зеркальной дверце шкафа.

Это должно было быть лишь необходимой проверкой, равносильной причесыванию, — проверкой, может быть, того, сможет ли он после всех этих лет выглядеть «на уровне». Но лицо человека в зеркале приковало его, всколыхнуло что-то внутри, как будто он видел это глядящее на него лицо в последний раз, когда в последний раз надевал этот костюм для слушания в суде…

Настоящий шок. Ведь его волосы на самом деле темно-каштановые, а не седые. Ведь его щеки должны быть немного полнее, а не… не обвисать вот так над жиденькой бороденкой. Эти тихие годы, шедшие мягкой поступью Нижнего мира, пронеслись над ним стремительно, как если бы все они заняли одно мгновение. Ведь не должно было быть этих морщин под глазами — свидетельства пережитых трудностей и страданий. Их раньше не было, по крайней мере они не были так заметны…

В шкафу была также и тросточка, сделанная лондонским мастером по его указанию, не та палка, с которой он ходил в эти дни, какая бы она ни была прочная и удобная.

И это была та палка, на которую он опирался раньше, в долгом пути через Чазм-Бридж и вверх по туннелям, по ступеням винтовой Длинной лестницы, по вентиляционным шахтам и вспомогательным проходам, минуя фонари, зажженные Винсентом с Николасом и другими, кто контролировал периферию. Позади него тихо звучала музыка Нижнего мира, мягкое позванивание труб, когда Паскаль посылал сообщения, передавал информацию…

Он прошел через последние из ворот. Он не ходил ими годы, но знал маршрут, бесконечно изучая старые схемы подземных коммуникаций, линии метро и геологические обзоры, составляя свои карты Нижнего мира. В конце туннеля, погруженного в голубоватый сумрак, был подъем из бетонных ступеней, и он мог с трудом различить наверху свет, режущий свет электрических лампочек, и с еще большим трудом услышать шум станции метро, отдаленный гул среди глубокой тишины, которая все еще царила здесь. Запах цивилизации тоже проникал сюда вместе с влажными подземными запахами глины и воды, живой запах, естественный и непривычный, сигарет, парфюмерии и нестираной одежды, мусора, попкорна и выхлопных газов.

Шум, запах и свет усилились, когда он дохромал до лестницы. На него нахлынула неуверенность. Интересно, испытывала ли Эвридика из греческого мифа то же сжимающее грудь недоброе предчувствие, когда песнь Орфея вывела ее из глубин Нижнего мира? «Не оглядывайся назад», — говорит миф, и сейчас он это понимал. Было бы так легко повернуться, снова погрузиться в знакомую уютную темноту, не пойти на зов песни Верхнего мира, пугающий, но все же наполненный жаждой наполовину забытых радостей.

Он взобрался по ступеням. Отзвуки его шагов, такие ясные в безмолвных туннелях, постепенно растворялись в шуме Верхнего мира.

Он поднялся по усыпанным обрывками газет цементным ступеням станции «Юнион-сквер», и Нью-Йорк словно ударил его медным молотом.

Дергающаяся беспокойная музыка… вой сирен… повышенные в споре голоса…

«Эвридика, — смутно подумал он, — все-таки приняла правильное решение…» Люди — неужели раньше здесь было так много людей? Ими были забиты тротуары; один только шум, создаваемый ими, был похож на постоянный рев прибоя. Улицы были запружены машинами, такси знакомого цвета дешевой горчицы метались между автобусами, машины, грузовики, нагруженные товарами и размалеванные калейдоскопом цветных надписей; визг тормозов, гудки и кричащая вульгарность, как назойливый шум джаза. Отец огляделся, щурясь от непривычного солнца, просачивающегося между зданиями.

Непривычного? Нет… Как он мог забыть кристальную прозрачность вечернего весеннего света после только что прошедшего дождя? Как он мог так долго жить без этого? Должно быть, сейчас час пик, подумал он, — тени уже делаются длиннее. На тротуаре с раскрашенного красным и желтым лотка продавали горячие сосиски с хлебом, жирный и соленый запах, словно песня увлажняющего рот наслаждения; мимо него промчалась девушка в короткой кожаной юбке, шокирующая, и в чем-то насмешливо вызывающая… Немного поодаль, где Лексингтон-авеню вела к площади, среди толпы зевак (людей действительно стало больше, она никогда еще не была так переполнена, правда) он заметил невероятно тонкого черного подростка в джинсах и красной рубашке, исполняющего то, что должно было носить имя «брейк-данс», вращаясь на цементном тротуаре площади, так что это грустно напомнило Отцу то, что пытались изобразить Киппер и Дастин в… м-м-м… Спорт это или искусство?

Он протолкался через Лексингтон-авеню, направляясь на север. Кое-что казалось поразительно чужим, как, например, тот парень, что прошел мимо, неся на плече массивный — как называла это Джеми? Ящик с шумом? В витрине манекен с лицом, раскрашенным под зебру, представлял костюм, напоминающий алое расшитое нижнее белье. Неужели женщины сейчас действительно носят такие прически? На другой стороне улицы люди проходили, не обращая внимания на фасад кафе, из которого выступала задняя часть «кадиллака» 63-й модели, гладкая и сверкающая, свешивающаяся над тротуаром, будто какой-то неумеха водитель врезался в стену второго этажа…

Другие вещи, такие как непроницаемые лица спешащих домой людей в костюмах бизнесменов или небольшая группка раввинов, яростно спорящих о Талмуде, проходя мимо него в своих длинных черных рясах и с пейсами, утешали своей привычностью. Вода, скопившаяся в лужах, и тротуары были засыпаны обрывками газет, голубые тени домов уже поглотили улицу… Проезжали автобусы в сером облаке выхлопных газов.

Аромат Нью-Йорка не изменился. Но многие здания изменили свой вид. Поднимаясь по Лексингтон-авеню, Отец рассматривал монолиты из стекла и камня, через стеклянные стены заглядывал в приемные, где секретарши уже надевали кроссовки, готовясь уходить домой. (Как разумно…) А Лексингтон 3122… адрес был незнаком, но, возможно, подумал он, контора Алана Тафта была раньше именно здесь.

Алан Тафт.

Боже, сколько же времени прошло с тех пор, как он не видел Тафта! Лицо его старого друга встало сейчас перед ним, худое и розовое, со впалыми щеками, увенчанное копной темных волос. Отец покачал головой, боль снова разлилась в нем, словно кровь прилила к давно онемевшей части тела.

Он знал, что должен был видеть Алана по крайней мере один или два раза после слушания дела, но не мог это воспроизвести в памяти. Когда он проходил по авеню в сгущающихся сумерках, ему казалось, что жизнь, которую он знал раньше, замерла, словно остановленная стеной в Федеральном суде округа Вашингтон, с репортерами, мчащимися к нему по серому гранитному полу, сверкающими вспышками их фотоаппаратов, голосами, отдающимися от сводов потолка… «Не могли бы вы ответить на вопрос?», «Как вы относитесь к заключениям комиссии?», «Собираетесь ли вы подавать апелляцию?» — «Я сказал все, что хотел сказать, во время слушания дела, мне нечего добавить…» Тогда Алан Тафт был возле него, между двумя переодетыми в штатское судебными исполнителями, которые его вели, — да, определенно это был Алан, кто сказал репортерам: «Никаких комментариев больше».

Он даже не помнил, как он попал обратно в Нью-Йорк. То, что Алан употребил эту фразу — «обломки моих воспоминаний», — это могло означать…

Лексингтон-авеню 3122 было новым зданием, чудовищным небоскребом с фасадом из черных мраморных колонн, вздымавшихся к темнеющему весеннему небу. Огни в приемной сияли сквозь стеклянную стену высотой в два этажа; охранник в форменной одежде, сидевший за столом, взглянул на вошедшего Отца, но, очевидно успокоенный его костюмом и шляпой, ничего не сказал. Времена меняются, отметил Отец, — теперь у охранников, очевидно, есть телевизоры, чтобы они не скучали. На какое-то мгновение его заинтересовало, не изменились ли еще и лифты за прошедшие годы, но через несколько секунд после нажатия кнопки вызова двери раздвинулись. И на стенах и на потолке лифта было то же покрытие стального цвета, что и в приемной… Указатель, занимавший в приемной больше чем одну стену, говорил, что контора Алана Тафта, адвоката, находится на двадцать третьем этаже. Он нажал кнопку, чтобы подняться.

В долгой тишине лифта он ощутил, как сильно и быстро билось его сердце. Было хорошо и спокойно находиться вне улицы, вне необъятного неба, даже вне этого разлома неба, видимого между небоскребов, вне спешащей домой толпы. раньше он не осознавал, как сильно может дезориентировать зрелище стольких незнакомых лиц. Переходя улицу, он почувствовал, что полностью потерял способность рассчитывать скорость надвигающихся машин… А сами эти машины, такие странные, крошечные, «курносые»… О чем он думал? — задал он себе вопрос, когда лифт остановился. Он собирался снова встретить Алана Тафта. Его шаги по розовато-лиловому ковру в холле были чуть слышны, резиновый набалдашник трости немного погружался в ворс во время ходьбы, в то время как он думал, как будет выглядеть Алан после стольких лет. Как он жил. Лучше, чем жил бы он сам, если бы он все еще мог носить титул адвоката в этом несомненно респектабельном здании. Но тогда он был бы юристом Энсона Чейза…

В это вечернее время здание было пустынно. Закрытые двери придавали коридору холодный вид, неощутимую секретность. С ногой, болящей от сегодняшнего долгого путешествия, Отец наконец подошел к двери конторы Алана Тафта и нажал на ручку.

Она была открыта. Он вошел, не слыша ни единого звука. Комната была обставлена в современном стиле, украшена комнатными растениями и дубовой мебелью — дорогие китайские вещицы оживляли постоянную бледность стен. Перегородка из непрозрачного стекла разделяла приемную и то, что должно было быть главной частью конторы, вероятно, пропуская днем много света. Хотя секретарша явно ушла, через перегородку были видны огни во внутренней части конторы…

— Алан?

Ему ответила лишь тишина.

«Вряд ли они оставили бы контору открытой, — подумал он, пересекая приемную и открывая внутреннюю дверь. — Как охранникам удается патрулировать такое огромное здание?»

Он замер на пороге, пораженный. Его первая мысль, когда набалдашник его трости уткнулся в словно вихрем снесенные на пол папки, разбросанные бумаги, сброшенные с полок книги, была о том, что это место обыскали, в спешке, но очень тщательно. Ящики столов были оставлены открытыми; заметки, сообщения, протоколы, копии приговоров были вывалены из них и лежали вокруг огромным бумажным озером; похоже, был перерыт каждый ящик в столе. И только тогда, когда Отец обошел сам стол, он увидел тело Тафта.

Тафт, несомненно, был мертв. Машинально отмечая относительную теплоту его рук и лица, когда он нащупывал пульс, отсутствие признаков жизни, Отец подумал: «Не больше часа назад… — а затем с силой сжал губы. — Конечно, это не могло произойти раньше. Час назад здесь еще были бы люди…»

И в то же самое время та часть его, которая не была врачом, та, которая не была главой сообщества, выкрикивала имя Алана, как будто дух его старого друга все еще мог это слышать. Его рука лежала возле трубки перевернутого телефона, между разбросанных бумаг, шея была сломана — зверский и действенный прием. Его волосы и усы, Отец заметил это со странным приступом боли, стали совершенно седыми с тех пор, как он его видел в последний раз…

Он внезапно услышал в холле топот ног.

Должно быть, была какая-то система безопасности, скрытая камера, сигнализация, похожая на то, что делал Мышь, — каким дураком он был, не подумав о ней в таком огромном здании. Он неуклюже поднимался, чему препятствовала больная нога, когда четверо полицейских — не офицеры безопасности в форме, а частные охранники в штатском — вбежали в приемную, вынимая из кобуры оружие и прицеливаясь, распахнули внутреннюю дверь.

— Отойти от стола! — прокричал один из них, держа пистолет обеими руками и готовясь выстрелить.

Отец стоял остолбеневший, его мысли вращались вокруг смерти Алана, обыска в конторе, проносившихся перед ним ужасных сцен из прошлого и страха перед тем, что это может значить для его народа…

— БЫСТРО!

Дрожа, он вошел в открытую дверь. Другой офицер схватил его за руку, швырнул к стеклянной перегородке, ударом раздвинул ему ноги и начал обыскивать его.

— Ларри, у нас тут человек, — крикнул первый полицейский, — позвони в «скорую».

— Послушайте, я врач, — сказал Отец через плечо, — он уже…

— Заткнись. Давай, Ларри.

Один из полицейских отстегнул от пояса радиотелефон, что-то неразборчиво проговорил в него, в то время как первый полицейский обошел стол и склонился над телом Тафта. Из телефона звучал голос женщины-диспетчера — «скорая» выехала — 10–15 заказ принят… Руки Отца были грубо заведены назад, на них надели наручники, когда его оторвали от стены и повернули лицом к подошедшему полицейскому.

И в его глазах Отец с отчаянием прочел уверенность в том, каким образом только что погиб Тафт. В коридоре уже звучали другие голоса, поднимался шум, в то время как небо за большим пространством окна стало совсем темным.

— Вы арестованы, — сказал полицейский; вынимая из кармана блокнот, в то время как другие вели Отца к дверям. — Вы имеете право не отвечать на вопросы…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Катрин легла спать около десяти после раннего ужина со своим отцом… Раннего потому, что она должна была быть в нью-йоркской городской тюрьме утром, чтобы взять показания у владельца итальянского ресторана, который пытался изрезать своего партнера «розочкой» от пивной бутылки. Но она не видела отца больше недели и скучала по нему — так же как скучала и по ритуалу ежедневных совместных с ним обедов и коктейлей, что было так удобно, пока она не начала работать в районной прокуратуре. Симпатичный человек с розовым лицом, тщательно уложенными преждевременно поседевшими волосами и такими же зелеными глазами, как у его дочери, он сочувственно качал головой, слушая о ее приключениях в Нью-Джерси и Гарлеме, пытаясь что-то разузнать о вымогательстве Макса Авери, и делился с ней своим собственным опытом, когда один член корпорации заставил его обегать Джерси (остров Джерси) и Каймановы острова — эти два общеизвестных рая для укрывания от налогов, — чтобы установить хитрую систему сообщающихся правлений, когда по крайней мере часть доходов этого клиента избежала рук налоговой инспекции.

— Граница между неплатежом налогов и уклонением от налогов очень расплывчата, — говорил он, ставя изящную рюмку работы знаменитого Иль Форно на блюдечко перед собой, — и я все время предупреждаю Линкера, чтобы тот убедился, стоит ли он на правильной стороне…

— Да ерунда все это, — подтрунивала над ним Катрин, — тебе просто захотелось бесплатно прокатиться на Каймановы острова и немножко позагорать.

Ее отец рассмеялся:

— Поверь мне, если бы я хотел немного позагорать, я бы не выбрал свободную экономическую зону, не важно, что она прекрасна… Кстати, говоря об укрытии от налогов, — добавил он, в то время как Катрин сделала глоток вина, — ты придешь на благотворительный концерт Музыкального общества, который я устраиваю дома, правда?

— М-м-м, конечно… ведь там будет играть квартет?

Он кивнул:

— И они сыграют увертюру из «Женитьбы Фигаро» специально для тебя. — Тут улыбка сползла с его лица, и он с волнением заглянул ей в глаза. — Эллиот Барч звонил и спрашивал, можно ли и ему прийти.

Катрин поставила свою рюмку, ее руки внезапно похолодели. Мгновение она размышляла: «Я не могу диктовать моему отцу, кого приглашать на его собственные вечера… — А потом она подумала: — Но ведь я могу высказать свое мнение». Она облизнула губы, тщательно формулируя фразу в уме, а затем сказала:

— Я бы предпочла, чтобы ты этого не делал.

Чарльз Чандлер кивнул, соглашаясь с этим. Секунду он смотрел на свою дочь, сидящую по другую сторону белой скатерти, — пламя свечей в хрустальных подсвечниках бросало мягкие отблески на ее светло-пепельные волосы, на оливковый шелк ее блузки, — видя ее сейчас взрослой, а не той импульсивной девочкой-подростком, которую он знал. В колледже, подумал он, она бы пробормотала: «Ладно…» — а затем прикинулась больной или просидела бы весь вечер молча…

— Кэти, — осторожно спросил он после паузы, во время которой он сам осмысливал, что сказать, — что произошло между тобой и Элиотом Барчем? Я думал… э-э-э… — Он сделал паузу, не желая, чтобы его слова прозвучали так, как должны были: что он был рад видеть ее с тем, кто с ней так хорошо обращался, с человеком, которого он был бы рад и горд назвать своим зятем.

«Ты думаешь, что он был прекрасным принцем, — грустно улыбнулась Катрин самой себе, — да, и я так думала…»

После всех подарков, которые он посылал ей, после балетов и представлений… после этих прогулок под руку по тротуарам («что было бы, если бы он мог позволить себе лимузин!»), глядя на огни, отпуская шутки, слушая сладкую меланхолию саксофонов на углу улиц, вдвоем изумляясь волнующей сердце эксцентричности Нью-Йорка… почему бы и нет?

«Я люблю тебя. Я хочу тебя…»

«Кэти, не бросай меня…»

— Эллиот Барч, — сказала она, медленно вращая рюмку на белой скатерти, ее глаза не отрывались от тускло мерцавшего на поверхности вина отражения свечей, — или скорее адвокат Эллиота Барча, но с его подачи, ты ведь знаешь, что это одно и то же, нанял фирму «юридических консультантов», чтобы «убедить» горстку пожилых людей переехать из многоквартирного доходного дома, который Барч собирался купить и потом разрушить для выполнения своего собственного проекта. Им удалось вынудить нескольких — поджигали подвал, пытались отключить электричество… Грязные вещи. Жестокие.

— Понятно, — сказал отец, и на какое-то время воцарилась тишина. Затем он попробовал соотнести эту тактику с человеком, который так щедро делал пожертвования на благотворительность, который был так обаятелен и вел себя так уважительно. — Не лучше было бы для них просто перебраться?

— Если бы они могли найти место ближе, чем Высоты Ямайки, где можно снять квартиру дешевле, чем за четыреста долларов, — может быть, — ответила Катрин; в ее голосе снова прозвучала ожесточенность былого столкновения. Она взглянула на него, ее зеленые глаза казались напряженными в свете свечей. — У всех у них были твердые доходы, папа, шестьсот — семьсот в месяц. А кроме того… это был их дом. Он был их домом двадцать — тридцать лет. Там у них были друзья, знакомые, люди, к которым они могли обратиться…

— Ясно, — сказал он, кивая головой, и она поняла, что он не задумывался об этом раньше. Не задумывался об ужасной беспомощности, ужасной зависимости, о существовании тех, кто стар и беден. И действительно, почему он, для которого десять центов никогда в жизни не были предметом мечтаний, должен был задумываться об этом? Его бы никогда не посмели выгнать из той просторной квартиры, где выросла Катрин, чтобы ему пришлось испытать зависимость от милосердия и доброты других.

Она увидела, что он озабочен, перегнулась через стол и потрепала его по руке.

— После этого… — Она сделала паузу, чтобы выровнялся ее голос, и продолжала: — После этого я не могла смотреть на Эллиота.

И это так похоже на Эллиота, подумала она, без аппетита возвращаясь к своему каннеллиони, сделать наибольшее пожертвование Музыкальному обществу, чтобы обеспечить себе приглашение на вечер, где, без сомнения, будет и она.

Может быть, потому что она прочла главу или около того из книга Алана Визо, чтобы уснуть, ей снился ужин в итальянском ресторанчике, устроенном в гроте возле затерянного розово-красного городка Петра, когда ее разбудил стук в застекленные створчатые двери ее спальни.

Поворачивая голову, лежащую на подушке, она увидела на террасе позади развевающегося белого газа занавесок темный силуэт Винсента, подчеркнутый сиянием городских огней позади него.

Она выкатилась из кровати и в одной белой шелковой пижаме побежала, чтобы открыть дверь и выйти наружу.

— Прости, что разбудил тебя, Катрин…

— Что-то случилось? — Было не поздно — не было даже двенадцати, — но позже, чем он обычно появлялся вечером в выходные. Неромантично, может быть, но он очень серьезно относился к тому, что она работает. Но даже в полутьме террасы, освещенной только слабым светом, идущим снизу, она увидела, какое у него озабоченное лицо.

— Дело в Отце.

— Что случилось? — «Заболел», — подумала она. Он был врачом Нижнего мира… Она знала, что Отец передал Винсенту некоторые свои знания, но недостаточные, чтобы в случае необходимости позаботиться о нем самом.

Винсент покачал головой, у него был встревоженный голос:

— Он сегодня поднялся Наверх, в первый раз, насколько я помню. Он должен был вернуться уже давно. Он где-то в городе… — Он повернулся, чтобы посмотреть на костры огней внизу, их отблески играли на плечах его кожаной накидки, в глубине его глаз. — Катрин, мне нужна твоя помощь.

— Конечно, я помогу.

Он помолчал и с жестом отчаяния и беспомощности продолжал:

— Я не должен был отпускать его одного… — Но оба они знали, что Винсент никак бы не смог пойти вместе с ним. И Катрин предполагала, основываясь на том, что рассказывал ей о старике Винсент, и на том, каким показался ей самой суровый патриарх во время нескольких встреч на темной нейтральной территории, расположенной под подвалом ее дома, что Отец был слишком упрямым, чтобы просить о помощи.

— Куда он пошел? — спросила она, удивляясь, как что-то смогло вытянуть его в Верхний мир. Во время их кратких встреч он держался в тени, не просто в тени фундамента, но в затемненном проходе, который вел к нижним туннелям, как будто он, подобно Винсенту, остерегался даже приближаться к тем местам, где обитали люди. Она знала, что он никогда не одобрял того, что Винсент увлечен ею.

Винсент покачал головой:

— Я знаю, что это имеет отношение к его прошлой жизни.

— Когда он жил Наверху?

Он кивнул. Для марта эта ночь была холодной. Ветер, который трепал его длинные волосы, обвивал вокруг ее рук бледный шелк пижамы, нес запах воды и травы из парка, прелести, чуждой в густом вареве из цемента и выхлопных газов. На улице внизу гудело такси, его звук в темноте превращался в подобие азбуки Морзе.

— Что он рассказывал тебе о своей прошлой жизни?

— Ничего, кроме того, что это была другая жизнь, прожитая другим человеком, — мягко ответил он, — и что лучше бы этой жизни быть забытой. Я знаю, что он был врачом…

Винсент упоминал ей о некоторых других людях, кто курсировал туда и обратно между двумя мирами, — о Мыше, который, как и его тезки, утаскивал блестящие вещички и прятал их в укромном месте; о Киппере… Лауре… Но Отец? Та ее часть, которая была юристом, которая весь день занималась головорезами и прочими грязными типами, чьи преступления разбирались в районной прокуратуре, с внезапным острым состраданием подумала: «Он не приспособлен к уличной обстановке». Приспособлен еще менее, чем Винсент, который привык красться по городским аллеям и в холодных тенях парка, прислушиваясь и осматриваясь на задворках того мира, который он никогда не назовет своим.

Это означало, что Отец легко мог попасть в беду. И он мог быть в городе где угодно. Предположительно — хотя он и пообещал Винсенту вернуться к вечеру, что более или менее определяло дистанцию в пределах центра города, — он мог находиться где угодно.

Она мягко спросила:

— Ты знаешь его полное имя?

Винсент покачал головой. Когда он заговорил, в его голосе была странная грусть:

— Я всегда называл его Отцом.

В то время как Катрин по первому разу обзванивала станции «скорой помощи», приюты для бездомных, и, хотя оба они старались не касаться этого, морги, Винсент по ее просьбе вернулся в Туннели, чтобы среди вещей Отца найти то, с чего можно было бы начать розыски. Вспоминая свои лекции по уголовному праву, хотя и минуло много лет («И слава Богу!»— подумала она) с тех пор, как она прошла через скучную процедуру обысков в материалах судебного дела, Катрин сказала:

— Все, что ты найдешь, нам поможет. Имя, место, упоминание о ком-то… то, с чего можно было бы начать. Завтра… черт, завтра утром у меня этот процесс, но потом я, наверное, смогу сбежать и заняться нашим делом в библиотеке — там у них есть подшивка микрофильмированных газет за столетие или полтора…

— А почему нужно ждать до завтра? — спросил Винсент. И Катрин чуть было не рассмеялась. Конечно, если был выход Снизу к фундаменту ее дома, очень логичным казалось предположение, что такой же выход обнаружится и к подвалам Нью-Йоркской публичной библиотеки. Зная Винсента, зная Отца — а ей казалось, что в чем-то она его действительно знает, — оба они, вероятно, были постоянными, хотя и незарегистрированными читателями долгие годы.

Интересно, возвращал ли Отец книги так же аккуратно, как Дженни, или, как Катрин, он забывал принести их в срок? «…По крайней мере, ему не приходилось беспокоиться об астрономических штрафах каждый месяц…»

— Хорошо. Возвращайся ко мне в час со всем, что сможешь найти…

«Со всем, что сможешь найти».

Винсент нерешительно, испытывая непонятный стыд, стоял в дверях комнаты Отца, освещенной свечами, и оглядывал круглое подземелье. Успокаивающе знакомое место, которое он знал всегда… комната, где он вырос. Без Отца, но с сознанием того, что тот находится где-то далеко, вероятно, в беде и не может вернуться, комната казалась непривычно пустой, какой она не была, когда Отец находился поблизости, уходил за водой к какому-нибудь источнику или болтал с Элизабет наверху в Разрисованных туннелях. Вспоминая те случаи, когда он сам попадал в ловушки Наверху, Винсент почувствовал сильное беспокойство и понял, что Катрин была права, попросив его осмотреть комнаты старика. И все же он приступал к этому с неохотой, ему не хотелось копаться в принадлежащих другому вещах, выведывать тайны чужой жизни. Даже если бы Отец был для него никем, ему бы все равно не понравилось это.

Но у него не было выбора.

Он открыл средний ящик шведского бюро, вынул толстую стопку вырезок из медицинских журналов, изданных после 63-го года (Отец пришел в туннели намного раньше), сложенный лист с заметками о дренажных трубочках, ксерокопию статьи о зыбучих песках, присланную одним из Помощников. Он проверил записные книжки, пролистал открытые книги в поисках заметок, которые там могли быть между страниц… все это время осознавая, что если Отец, подобно большинству других, спустился Вниз, не имея ничего или почти ничего, то, вероятно, ничего нельзя будет и найти.

И так казалось долгое время. Сидя скрестив ноги на потертом ковре, покрывавшем пол подземелья, окруженный сиянием ламп и свечей, Винсент разбирался в вещах Отца: в сотнях карт, которые служили ему в бесконечном возложенном на себя самого труде составления схемы Нижнего мира; заметки об истории этого мира, составленные по рассказам тех, кто родился и вырос здесь, кто прожил здесь дольше других, — Паскаль, Винслоу, женщина по имени Грейс, которая была матерью его друга Девина и являлась «матриархом», когда появился Отец; медицинские записи о тех, кто жил Внизу или когда-либо жил там. Там были медицинские журналы, подобранные на свалке колумбийской медицинской библиотеки или присланные (что происходило чаще) доктором Алькоттом, одним из старейших Помощников; стопки вырезанных заметок на самые разные темы: от загрязнения окружающей среды до постепенного отмирания железных дорог; коробки со старыми письмами, которые Отец находил между страниц тех книг, которые появлялись у него из самых разных источников.

Но ничего относящегося к какому-нибудь событию в 1950-х годах — ничего, что имело бы отношение к прежней жизни Отца. Как будто, повернувшись спиной к этому миру физически, он сделал то же самое в своем сердце.

Со вздохом Винсент поднялся на ноги, распрямляя усталые плечи, затекшую шею. Было уже за полночь, и Наверху земля и весенняя ночь были холодными. Он надеялся, что Отец сейчас спит где-нибудь в тепле, в сухости, что у него было чем поужинать. Ночь за ночью на улицах города он видел людей, свернувшихся в тени парадных, спящих на тротуарах, как усталые собаки.

Медленно, неохотно он перешел в темный альков под ступенями галереи, где у Отца была спальня. Чувство того, что он вторгается в запретную область, все возрастало, нежелание раскрывать чужие секреты боролось с тем, что сказала ему Катрин. «Все, что ты найдешь, нам поможет». Лишь мысль о том, что Отец сейчас может спать в холоде, голоде и сырости, заставила его приблизиться к большому шкафу — лишь воспоминание о своих собственных злоключениях тогда, когда он не мог найти путь Вниз, заставило его открыть исцарапанные дверцы орехового дерева.

Внутри он нашел одежду Отца, коричневый халат, сшитый ему Мэри, кожаную жилетку и кучу свитеров и рубашек, которые он надевал, спасаясь от пронизывающего холода туннелей. Вязаные муфты, его ботинки, толстая вязаная повязка, которую сделала Мэри, чтобы дополнительно защитить его больное колено. Его перчатки, без пальцев, порванные, заляпанные чернилами… его палка.

Винсент нахмурился. Если он оставил свою палку, у него должно было быть что-то другое, на что опереться, другая палка или трость… так же как и другая одежда. В нижних ящиках не было ничего, кроме простыней и стеганого одеяла. В верхнем ящике…

Винсент вытащил небольшой кусочек пластика, лежащий на полке, повернул его на свет. Читтенденский исследовательский институт, сотрудник. И маленький красный квадратик.

Отодвинув в сторону халат, он заметил что-то в глубине шкафа. Он протянул руку в глубокую тень и вытащил фотографию в рамке, черно-белую фотографию, тщательно хранимую под стеклом. Он повернул ее, чтобы на фотографию упал свет.

Это был свадебный снимок. Отец с темной бородой и лицом, бывшим моложе, тоньше и не таким морщинистым, стоял в смокинге, обнимая за талию одну из прекраснейших девушек, которых Винсент когда-либо видел. Что-то в ней было от белокожей красоты Катрин — ее светлые волосы были скрыты под целым морем вуалей и цветов, но лицо, обращенное к Отцу, сияло от радости.

Винсент почувствовал, что у него защемило сердце от жалости и боли за этих двух людей, что бы ни разорвало союз между ними — что бы ни разлучило Отца и эту девушку.

На оборотной стороне фотографии, между ней и прикрывающей ее картонкой, был конверт без адреса или надписи, сложенный и измятый. Винсент принялся открывать его, но остановился, чувствуя, что совершает предательство. Снова посмотрев на фотографию, на сияющие лица Отца и его невесты, он понял глубину и силу той раны, которая заставила Отца произнести слова «забыть мир, который я когда-то любил». Он не мог заставить себя обнажить эту последнюю тайну, раскрыть последний секрет, так тщательно охранявшийся Отцом.

Он снял свою накидку с коричневого кожаного стула, где он ее оставил, набросил ее и опустил фотографию и конверт в один из глубоких внутренних карманов. Пора было уходить. Шум подземки слышался все реже, и звон труб почти прекратился. Из Длинной галереи, на которую выходило подземелье Отца, уже не доносились разговоры и болтовня тех, кто пересекал ее, уходя и возвращаясь из других мест Подземного мира. Катрин, должно быть, ждет его, чтобы помочь ему распутать клубок прошлого Отца и найти нить, которая может привести их к событиям настоящего.

Ранее этим вечером лейтенант полиции Кайл Паркер и детектив Ринальдо Гутиеррес пытались сделать нечто подобное, хотя и с другого конца, работая над загадкой настоящего и находя в ней только оторванный узел из прошлого.

— Он все еще не назвал своего имени? — спросил Гутиеррес, глядя назад через звуконепроницаемое окно в комнату для допросов, где подозреваемый в убийстве Тафта сидел за голым серым столом со скрещенными руками, его молчание странным образом делало его исполненным достоинства. Крепкий, бородатый, начинающий седеть, с тростью, прислоненной к столику возле него, он даже в грубой синей тюремной одежде сильно отличался от обычных клиентов городской тюрьмы. Резкий свет над головой делал его старым и изможденным — или, может быть, это было только из-за того, что он прошел через жернова регистрации. Верхний класс, доктор или юрист, предположил Гутиеррес. У него не было изворотливости, свойственной рекламным агентам, или напористости коммивояжеров. Но Гутиеррес со своим двадцатилетним опытом работы в полиции мог припомнить от силы двух или трех арестованных профессионалов высшего класса, которые бы не верещали о своих адвокатах чуть ли не до того, как их задерживали.

Лейтенант Паркер, светлокожий и полный рядом с нервным, тонким, смуглым Гутиерресом, покачал головой:

— Ничего. И никакого удостоверения личности, никаких водительских прав, кредиток, визитных карточек, чеков…

Гутиеррес пожал плечами:

— Староват для профессионального убийцы.

В глотке Паркера возник звук, выражающий неполное согласие. Гутиеррес догадывался почему — этот человек не был похож на обычного члена террористической организации. Но в противном случае кто бы позволил преступнику с грязными патлами, с кинжалом в зубах и в лоснящемся костюме хотя бы войти в контору? Самый страшный убийца, которого он видел в жизни, был одет как служащий бакалейного магазина.

— Может быть, — сказал Паркер, — но давай проверим то, что все-таки нашли у него в карманах. — Он держал в руках вещичку, в пластиковом мешочке и с ярлыком, прилагавшуюся к свидетельским показаниям, на которой было написано просто: «Джон Доу ДЛ2543».

Детектив Гутиеррес присмотрелся и нахмурился:

— Серебряные сертификаты? Сколько лет их уже нет в обращении — двадцать, тридцать?

Паркер достал другой пакетик, не содержавший ничего, кроме двух розоватых обрывков бумаги:

— Два корешка билетов на матч между «Ловкачами» и «Гигантами».

— Бруклин и Нью-Йорк… Поле Эббетс… 1952-й. — Он недоуменно покачал головой.

— Темный лес, а? — Паркер опять взглянул через звуконепроницаемое стекло на человека за столом. Он насмотрелся на всяких: бессвязно бормочущих наркоманов, надышавшихся «ангельской пылью», рыдающих мужеубийц, детей, настолько невменяемых, что полицейский должен был поддерживать их на стуле, — но он никогда не встречался с подобным человеком, с его лицом патриарха и глазами преследуемого. — Так что ты думаешь?

Гутиеррес пожал плечами:

— То, что я всегда думаю: почему именно я? — И они оба вместе вошли в комнату, чтобы снова попытать счастья.

Гутиеррес просмотрел тонкую папку на столе, в то время как Паркер закрыл дверь и занял свою позицию возле нее. Джон Доу ДЛ2543 поднял глаза, встречая его взгляд без страха и без надежды. В папке было немного — рапорт об аресте от офицера, возглавлявшего вооруженную охрану на Лексингтон-авеню, отпечатки пальцев, фотография газетной вырезки, черно-белый снимок для полицейского архива. Если бы контора Тафта не была обыскана, если бы Тафт не был юристом и доверенным лицом компании по управлению недвижимостью Чейза и ее филиалов, все это дело было бы отложено до утра, поскольку пришлось оно на пересменку.

Но они сидели здесь сейчас, в половине восьмого вечера, и вновь Гутиеррес подумал: «Ну почему именно я?»

Он закурил и минуту просматривал дело Джона Доу ДЛ2543 через завесу дыма.

— Почему вы убили Алана Тафта?

К счастью, Джон Доу ответил:

— Я не убивал Алана Тафта. Когда я нашел его, он уже был мертв.

— Хорошо. Значит, вы его знаете.

Короткая пауза в серо-голубых глазах раздумье. Затем — горестно и устало:

— Да, я знал его.

Сигаретный дым оставлял тонкий след за жестикулирующей рукой.

— Что вы делали в его офисе? — И, когда ответа не последовало: — Вы искали там что-то, верно? Все было перевернуто вверх дном.

Все еще нет ответа. Гутиеррес толкнул к нему через стол фотографию газетной вырезки — выяснилось, что она из сегодняшней «Таймс» и что ее публиковали всю неделю. Кто-то напечатал «ФТР» наверху заглавными буквами.

— Может быть, это поможет вам вспомнить. Это адрес конторы Тафта, мы нашли его в вашем чертовом кармане!

Человек ничего не сказал, но его губы над жидкой бородкой немного сжались, а глаза, слегка коснувшись заметки, уже смотрели в сторону, будто вид объявления вызвал смутное сожаление или боль.

— «Обломки моей памяти». Что это значит?

Снова ничего. Гутиеррес вздохнул, опять затянулся. «Почему я?» Это было его дело, и он просидит над ним всю ночь, если придется, но молчание сделает это ужасно утомительным.

— Может быть, вы начнете с того, что скажете нам свое имя? Что вы говорите?

Но он не сказал ничего, как шпион на вражеском допросе или, подумал Гутиеррес, как профессионал, который уже проходил через все это раньше. Паркер раздраженно нагнулся вперед и щелкнул пальцами перед лицом подозреваемого:

— Эй, мистер, кто вы такой, черт побери?

— Не могли бы вы ответить на вопрос… — И голос бюрократа в сером костюме в центре трибунала дрогнул от ненависти. — Вы состоите или когда-нибудь состояли в коммунистической партии?

Он ответил:

— Нет.

А рядом с ним Алан Тафт спокойно сидел, положа руки на свои бумаги, его глаза переходили от одного человека к другому из шести или семи — сколько же их было? Ему казалось, что эта сцена отпечатается в его памяти до малейшей детали навсегда, но сейчас он не был уверен, сколько их было тогда — членов суда Комиссии по антиамериканской деятельности, в то время как позади них шум в зале стихал до тихого гула, как у роящихся пчел.

— Чем вы занимаетесь?

— Я врач-исследователь. Я работал в Читтенденском институте до… — Он заколебался, не зная, что сказать об этом, затем просто ответил: — До того как ушел несколько месяцев назад.

Ярость, что он испытывал, когда его уволили за слова, которые им не хотелось бы слышать, все еще жгла его тогда, ярость и шок. Оглядываясь назад, он только устало поражался своей наивности…

— Комиссия полагает, что вы не обеспечивали режим секретности, необходимый в целях безопасности, для ведения подрывной деятельности…

— Я врач, — сказал он, его ярость перекрыла монотонный монолог представителя, — я пытался спасти человеческие жизни…

— Пожалуйста, отвечайте на задаваемые вопросы.

А затем его ярость, неверие в то, что может твориться подобная несправедливость, прорвались наружу, и он подался вперед в своем тяжелом дубовом кресле:

— Почему никто не хочет слышать, что Комиссия по ядерной энергетике сильно ошиблась в своих оценках опасной дозы радиации? Это не коммунистическая пропаганда, а медицинский факт! Боже мой, в Неваде взрывают ядерные бомбы напротив ваших собственных армейских частей!

— Мы больше не будем предупреждать вас, доктор…

И тогда Алан Тафт успокаивающе накрыл его руку своей.

Алан был юристом и в качестве семейного адвоката такого миллионера, как Энсон Чейз, был больше осведомлен о том, как делались дела в то время. Это Тафт произнес:

— Мой клиент может узнать источник этих утверждений?

— Они были включены в данные под присягой показания, представленные комиссии.

Алан действовал осторожно не только потому, что он был юристом, а потому, что (как виделось сейчас в ретроспективе), понимая все происходящее, он сильно тревожился. Но в двадцать восемь лет, когда вашу карьеру неожиданно оборвали, когда вы встаете перед фактом, что вас никто не возьмет на работу, когда вас засудили не потому, что вы сделали нечто противозаконное, а потому, что просто выполняли свою работу и были правы, трудно остаться спокойным:

— Это была ложь под присягой!

— Нас не интересует то, что не имеет отношения к существу дела. Комиссия рассматривает только подрывную деятельность, в которую вы могли быть вовлечены.

— Не интересует?

Эта сумасшедшая сцена, разыгранная чисто по Кафке, заставила бы его рассмеяться, если бы не были такими ужасающими результаты тестов, если бы не был так страшен скрытый смысл происходящего, если бы не было столько поставлено на карту. «Медицинские исследования установили предельно допустимые нормы радиации, могущие вызвать лейкемию, рак костей, рак щитовидной железы…»

Но глава комиссии уже повернул выключатель микрофона, который отсек его ответ от людей в зале и от магнитофонов, записывающих ход разбирательства. Когда председатель заговорил, его голос был холоден как лед:

— Вы будете ограничивать ваши показания в соответствии с повесткой дня комиссии…

«Повестка дня комиссии». Отец всмотрелся в двух людей, стоящих перед ним в резком свете лампы над головой: в более темное и острое лицо сидящего напротив за столом за колышущейся вуалью сигаретного дыма, в мясистую и красную физиономию потерявшего терпение молодого человека. И у них была своя повестка дня. «Действуйте как инквизиторы, друзья мои, я видел и похлестче вас». Из-за этого они были злыми и усталыми; их выводил из себя упрямый субъект. Он сочувствовал им.

Но у него было право хранить молчание и на этот раз — ради мира, принявшего его многие годы назад. Защищая этот мир от инквизиторских вопросов, в этот раз он использует свое право.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

От дома Катрин до Нью-Йоркской публичной библиотеки на Пятой авеню было около двух миль. Винсент провел ее через туннели отопления под ее собственным домом там, где они осторожно присоединялись к самим паровым трубам, а потом по гулкому цементному коридору бывшего прохода для пешеходов, теперь замурованному и заброшенному, сквозь который пробивался смутный шум Восьмой авеню и Шестой авеню, отдававшийся здесь отдаленной вибрацией стен.

— Возьми, — прошептал Винсент, вкладывая что-то в ее руку, его глаза сверкали в свете фонаря, который она несла; она разогнула ладонь и увидела, что он дал ей кусочек голубого мела. — Все дети носят с собой такие же на случай, если потеряются.

— Но я с тобой, — запротестовала она, и Винсент покачал головой:

— Кажется, Сенека сказал: «Осознай, что все, что может произойти, может произойти с тобой»? В нашем мире это никогда не заставляет себя ждать.

Катрин путешествовала по верхним горизонтам мира туннелей, темного Нижнего мира, уже не впервые. Когда ее вел Винсент, она не боялась потеряться, поскольку тот передвигался по туннелям, вверх и вниз по винтовым лестницам и лестницам вентиляционных колодцев с уверенностью человека, гуляющего по своей гостиной. То был сырой мир, луч ее фонаря ясно высвечивал лужи под ногами или темные струйки, стекающие по неровным стенам; то был холодный мир, но он не внушал никакого особенного страха. На стенах туннелей пучки тонких труб несли кабели телевидения, электропроводку, телефонные линии, а еще глубже внизу, как сказал ей Винсент, все еще пролегали старые заброшенные линии пневматических систем коммуникации между офисами. Тут и там она слышала тихое постукивание по трубам и думала о Паскале, одном из немногих обитателей Нижнего мира, кого она видела, в упоении стучащего в Центре Связи, подобно Ринго Старру на ночном концерте.

Они поднялись на небольшую высоту по кирпичным ступеням; ее кроссовки «рибок» издавали не больше шума, чем мягкая кожаная обувь Винсента; пробрались под трапециевидной аркой из битого кирпича, поверх которой была куча отсыревших картонных коробок, высотой до потолка, ужасно пахнущих плесенью. Фонарь Катрин осветил большое цементное помещение, забитое такими же коробками, испорченными плесенью и мышами. Они были у основания библиотеки.

— Ты часто сюда приходишь? — прошептала она, когда он повел ее вверх по ступеням и уверенно направился к хранилищу микрофильмированных газет.

Он взглянул на нее, немного удивленный вопросом, и утвердительно кивнул:

— По крайней мере, до того, пока они не стали запирать свое собрание музыкальных записей. Мы это делали по очереди, я и мой друг Девин, — один из нас караулил снаружи звуконепроницаемых залов для прослушивания, а другой слушал внутри. Тогда мы слушали все, что можно… нас чуть не поймали, когда мы хохотали над «Откуда здесь воздух?» Билла Косби.

Катрин тихо фыркнула от смеха и поежилась при мысли о том, что они регулярно приходили сюда поздно ночью. Тьма в длинном коридоре позади комнат с микрофильмами казалась еще гуще, чем в туннелях внизу, вес здания, холодного и пыльного, всем своим содержимым словно давил на них.

— Это правда, что здесь водятся привидения? — спросила она, и голубые глаза Винсента улыбнулись в свете фонаря.

В помещениях с микрофильмами она нашла электронный каталог. Инструкции Эди по премудростям работы с ним не прошли даром — через несколько минут она уже знала, как найти отделы, которые она искала. Все, что относится к Читтенденскому исследовательскому институту между 1945 и 1960 годами, основываясь на воспоминаниях Винсента и предполагаемом возрасте Отца.

Это была объемистая стопка, даже в микрофильмах, принесенная ими к длинному ряду аппаратов для чтения на первом этаже библиотеки, и у Катрин началась ужасная головная боль к тому времени, как она нашла нужное сообщение.

— Вот оно, — сказала она, и Винсент, сидевший немного поодаль в этой гигантской, похожей на пещеру комнате, прислушиваясь к шагам охранника, повернул голову. — За июнь 1951 года. «Читтенденский исследовательский институт был уполномочен Министерством обороны изучить последствия выпадения радиоактивных осадков…» — Катрин взглянула на блокнотик, принесенный ею для заметок, и снова запустила аппарат, пока не появилось следующее сообщение за ноябрь того же года.

Винсент колебался, чувствуя на груди тяжесть квадратной фотографии в рамке, которую он почему-то не хотел показывать Катрин, извлекать на свет…

— Вот еще одно: «…один из врачей-исследователей заявил, что Читтенденский институт неправильно информировал о своих открытиях, — ее голос понизился от шока и негодования на то, что она читает, — его заставили уволиться, когда он призвал к уничтожению ядерного оружия и запрету его испытаний…»

Винсент нагнулся к ней. Почему-то в темноте библиотеки, лежащей за пределами маленького озерка света от аппарата, след старой несправедливости казался таким отчетливым, как будто это произошло несколько дней назад, а не до того, как каждый из них появился на свет. Но это место, подумал Винсент, эти массивные стеллажи, заполненные волей-неволей и мудростью, и фривольностью, и теми фактами, которые были признаны ложью, были здесь и тогда, наблюдали все это и больше того — все, что приходило и уходило…

— Его звали доктор Джекоб Веллс, — сказала она, и Винсент попробовал это имя на язык:

— Джекоб…

Паскаль и другие долгожители Туннелей рассказывали ему, что, когда Отец впервые пришел вниз много лет назад, они называли его Док — многие из старожилов делали это до сих пор. Это Винсент, его друг Девин, которые выходили в Верхний мир, и Мэри стали называть его Отцом, и через несколько лет за ним закрепилось это имя.

— Тут есть еще… подожди минутку… — Ее пальцы нажали кнопку просмотра и высветили колонки текста — прогнозы погоды, которые казались такими важными для того времени, объявления рубрики «Вещи из другого мира», Эдсели и туфли на шпильках… А затем лавина объявлений остановилась. Ей не нужно было больше искать, потому что заголовок красовался над тремя колонками «Нью-Йоркского экзаменатора»:

ИССЛЕДОВАТЕЛЬ-АНТИАТОМЩИК ЗАКЛЕЙМЕН КОММУНИСТОМ.

Внизу была фотография Отца, моложе, с темными волосами и бородой, с подписью «Док. Джекоб Веллс». А под этим подзаголовок: «Лишен лицензии врача».

Катрин, ошеломленно приоткрыв рот, уставилась на фотографию.

— Винсент, — прошептала она, но он уже был подле нее, положив сильную руку ей на плечо, — он был занесен в черный список, — прошептала она с ужасом и скорбью за случившееся в голосе. — Его вызывали в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности…

— Я читал об этом времени, — сказал он.

Катрин также читала об этом на занятиях по политологии в старших классах школы и позже, в Редклиффе. — Саймон, радикал из колумбийской юридической школы, с которым она встречалась в то время, метал по этому поводу громы и молнии, ссылаясь на испорченные карьеры, на людей, которые не могли работать под своим именем… людей, которых их коллеги обвинили в коммунизме, из-за того что их политические взгляды были либеральными или их поведение не было уважительным. Но для нее это всегда оставалось кошмарной сказкой, подобной тому, чем были для нее фильмы про фашистов, компании «Уорнер бразерз», пока, работая в районной прокуратуре, она не познакомилась с людьми, у которых действительно были на руках расплывчатые вытатуированные номера. Отец…

Она покачала головой, не в силах поверить в это. Винсент вздохнул и достал из накидки конверт.

— Я взял еще и это, — сказал он, — из его гардероба.

Печаль в его голосе заставила ее оторвать взгляд от грязной и мятой бумаги и взглянуть ему в лицо. Она представила, что чувствовала бы она сама, если бы ей пришлось рыться в отцовском столе, переворачивать его личные бумаги… даже для того, чтобы спасти ему жизнь. Она была способна сделать это не больше, чем была способна запустить пальцы в кошелек Дженни за ее спиной.

— Ты не открывал его, да?

Он покачал головой, зная, что она поймет:

— Я не мог.

Она мягко произнесла:

— Если у нас есть надежда найти его, мы должны узнать все, что можем, о его жизни.

Он кивнул, и создалось впечатление, что над ним одержали победу:

— Я знаю.

Письмо не было запечатано. Она начала открывать его, когда Винсент добавил:

— Я нашел это позади фотографии… свадебной фотографии.

«О нет, — подумала она, впервые видя, чего ему стоили эти старые обвинения. — Нет…»

Она медленно вытащила единственный листок плотной бумаги с необрезанным краем, явно очень дорогой.

«Дорогой Джекоб,

Я пишу тебе из Парижа, куда меня послал отец. Здесь ранняя весна, время влюбленных, и это время года словно смеется над моей тоской…»

И Катрин показалось, что ароматы той прошедшей парижской весны поднялись к ней со страницы, — под ногами влажные листья каштана на бульваре Сен-Мишель, черный как смоль кофе-экспресс, дышащий паром в сыром сером воздухе… Ее голос задрожал от слез, и она нащупала позади себя успокаивающую руку Винсента.

И в своей камере в нью-йоркской городской тюрьме, лежа без сна в полной тишине самого глухого часа ночи, с вонью из открытого туалета в ноздрях и с отдаленным звуком шагов охранника в ушах, Отец тоже слышал слова этого письма, слышал их в уме — слышал их так отчетливо, как будто прекрасная молодая девушка, которую он когда-то подвел к алтарю, была в этой комнате с ним и разговаривала с ним все эти годы.

«…Но я начинаю понимать, что потери иногда необходимы. Я не знаю, как сказать тебе помягче, что мой отец аннулировал наш брак. И я покривлю душой, если скажу, что сопротивлялась ему. И я не могу даже обвинить его. Прости меня, Джекоб, потому что я знаю, что ты невиновен, но все же не могу найти в себе силы остаться рядом с тобой. Но ты сильный. Ты выдержишь. В этом я уверена.

Все, что я могу сказать, кажется бесполезным. И все же я хватаюсь за обломки моих воспоминаний, пока они навсегда не уйдут под воду. Прощай, Джекоб, я всегда буду любить тебя.

Маргарет».

А в темноте Подземного мира сквозь ночь пробивался тихий звон и стук по трубам, посылая информацию, задавая вопросы, не находя ответов.

— Весточка от Ченга, — сообщил Паскаль, выпрямляясь над чрезвычайно старым железным водоводом, проложенным в сороковые годы, и вынимая наушники стетоскопа из ушей. Вокруг него огромный Центр Связи сиял в плавящемся свете сотен свечей, всаженных в горлышки винных бутылок или держащихся в лужицах из своего собственного стеарина на трубах, — туманная галактика из мерцающих янтарных звезд. И тем не менее просторная пещера была холодной. Ее стены и потолок пропадали в тенях беспредельности, угловатые джунгли труб, и странные рунические формы искореженного металла, и трубы, соединенные под углом, были похожи в неровном свете на странную форму жизни, как будто это место действительно являлось чем-то вроде сердца живого существа.

Паскаль поскреб рукой в перчатке голый купол своей головы и вздохнул:

— Он ничего не знает.

Винслоу, свернувшийся в уголке узкой кровати Паскаля, выругался.

— Но он должен быть где-то здесь, — возразил Мышь, теребя тонкие металлические прутья, которые Паскаль иногда использовал вместо гаечных ключей для передачи информации, которая содержала более сложный код. Он положил их на стол, бодро обвел взглядом кузнеца, музыканта труб, Мэри, которая сидела на единственном удобном стуле, имевшемся у Паскаля, викторианском, с пружинами, который Винслоу несколько лет назад покрыл тускло-золотым гобеленом старого занавеса. — Он знает пути назад. Если в беде — сбит машиной, — позвонил бы Помощнику.

— Да, — мрачно согласился Винслоу, — только похоже на то, что он никому не позвонил.

— А что сказал Лу? — спросила Мэри, поворачиваясь к Паскалю и туже обтягивая худенькие плечи складками своей серо-коричневой шали-паутинки.

— Только то, что объявление было в сегодняшней «Таймс», — ответил Паскаль, имевший долгий разговор по трубам с парикмахером, как только стало известно, что Отец очень запоздал. — Он сказал, что когда-то давно Отец говорил что-то о фразе «обломки моих воспоминаний» и Лу запомнил это — запомнил, что это почему-то очень опечалило Отца… Мне кажется, что они говорили о разводе Лу или о чем-то вроде этого. А Лу сказал, что считал, что Отец должен увидеть это. Сейчас он говорит, что жалеет, что тогда не обошелся сам…

— Я продолжаю настаивать на том, чтобы мы послали отряд на розыски. — Винслоу поднялся на ноги и начал беспокойно ходить взад и вперед, за ним следовало двенадцать теней, словно стая чудовищ, взбирающихся и соскальзывающих по трубам.

— И куда послать его? — спросила Мэри. — Обегать каждый закоулок в городе, заглянуть за каждый забор, в каждое свободное место…

— На него могли напасть. Там Наверху настоящие джунгли, Мэри, ты и не поверишь, как там страшно, — а Отец не был Наверху целую вечность.

— Винсент найдет его, — уверенно заявил Мышь, — приведет домой в целости и сохранности.

— Джеми и дети постарше искали его Наверху, — заметила Мэри, — и у нас есть Помощники, ищущие и ждущие указаний…

— Да что ты? — проворчал Винслоу. — А не будет ли это так же действенно, как если бы мы спустились вниз к старой Нарциссе и попросили ее поискать его в своих очках.

— Может быть, это и не такая плохая идея, — поддразнил его Паскаль с грустной улыбкой, несмотря на растущий страх, который разделяли они все, но признавать не хотел никто. — Если бы у нас сейчас была прядь его волос, обрезки ногтей…

— Не надо амулетов, — сказал Мышь, так сильно качая головой, что его светлые волосы метались по лбу взад и вперед. — И не надо никакого отряда. Винсент найдет его.

Винслоу вздохнул, снова плюхнулся на кровать и скрестил свои большие руки:

— Ну, поскольку больше мы все равно не можем сделать, остается только надеяться, что ты прав.

В красиво обставленной спальне апартаментов на Пятой авеню без сна лежала женщина. Оттуда, где она лежала, не видны были часы, окна были задернуты тяжелыми шторами из плотной ткани и к тому же на подкладке, готовыми сдержать любой проблеск света; однако она знала, что уже поздно. Но бутон света от ночника, оставленного сиделкой, обрисовывал контуры знакомых вещей в комнате — закрытые жалюзи двери ее гардеробной, завитки туалетного столика и круглое зеркало, изящные формы икебаны, украшавшие каждую горизонтальную поверхность…

В ночном воздухе аромат цветов был насыщенным, дурманящим и сладким в другое время, подумала она, а сейчас — удушливым, погребальным…

«Дьявол, — подумала она, поворачивая голову и внезапно ощущая приступ боли, — я же еще жива». Возле ее кровати стояла капельница, возвышавшаяся как виселица и неуместная рядом с небольшой картиной Кандинского на стене. Квартира была наполнена старомодной мебелью и академическими натюрмортами, как и во времена ее детства, но в этой комнате с бледно-розовыми стенами и прохладной живостью красок она повесила картины, которые купила сама и которые любила, — современные, яркие, причудливые, как странные плавающие звезды и треугольные люди Кандинского.

Тошнота и головокружение от последней химиотерапии начали проходить. Она подняла истощенную руку, чтобы потрогать, что осталось от ее волос, сейчас коротко остриженных… Едва ли это имеет значение, подумала она. Она седела год за годом. Хотя доктора были против, хотя Алан — дорогой Алан! — был против, она радовалась, что Генри привез ее домой.

Привез домой, подумала она, изможденную телесно и духовно, — домой умирать?

Рядом с очками на низкой тумбочке возле кровати она видела «Таймс». Должно быть, ее принесла сиделка. Она не помнила… Газета была среди ее вещей, когда Генри сегодня днем забрал ее из больницы — Алан принес ей ее только утром, чтобы посетовать на объявление.

— Ты не можешь надеяться после стольких лет… — начал он, и она отвернулась от него, усталая, такая усталая. Он помедлил, его раздражение не совсем скрывало сострадание к ней, розовое лицо в морщинах кривилось от волнения. После небольшой паузы он продолжал:

— Мы публикуем это объявление уже неделю. Ты даешь мне разрешение прекратить эту бессмыслицу?

— Нет!

— Маргарет…

— Послушай меня, — сказала она, и Алан Тафт — старейший из друзей, надежнейший изо всех, кому она доверяла, — Боже, подумала она, сколько же лет мы вместе? — послушал. В конце концов она была его шефом, как и ее отец, и, так же как и ее отец, она знала способ заявить о своей воле.

Тихо она сказала:

— Не прошло и дня, чтобы я не думала о нем… о том, чтобы снова его увидеть. Особенно сейчас. — Сейчас, подумала она, когда число ядерных палочек в ее крови со 125 выросло до 190 и в глазах врача она читала приговор «метастазы» — сейчас, когда стало ясно, что время истекает.

— Он исчез с лица земли тридцать пять лет назад, — умолял Алан, кладя газету с объявлением на белый столик для лекарств возле ее постели. Утренний свет, просочившись через желтые шторы ее комнаты, упал на него — сверкнул на отвратительной коллекции склянок с таблетками, шприцев, капельнице, стаканах с водой — на все умножающихся атрибутах тяжело больного. Маргарет ненавидела это место за тысячу с лишним долларов в день.

Тафт продолжал:

— Мы даже не можем быть уверены…

— Я знаю, что он жив. — Ее голос со всей его былой твердостью — твердостью, достигаемой с таким трудом, такой болью, выстраданной всей жизнью, — перекрыл его голос и заглушил его.

И, лежа без сна в своей комнате, окруженная своими вещами, прислушиваясь к отдаленному неровному шуму Пятой авеню далеко внизу, она знала, что так оно и было.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Было почти четыре утра, когда Винсент и Катрин покинули библиотеку, спустившись по ступеням в основании здания под стеллажами книг, но Катрин непонятно почему испытывала душевный подъем и облегчение. Она узнала имя женщины — фактически девушки, потому что тогда ей было не больше девятнадцати, — на которой женился Отец в июне 1950 года.

И, к своему невероятному удивлению, поняла, что встречала ее.

Фраза «Париж, куда меня послал отец» и изучение свадебного платья на фотографии, найденной Винсентом, дали Катрин информацию о социальном положении женщины, которая подписалась просто Маргарет. Платье было настоящим платьем от Диора, только кружева могли стоить семьсот — восемьсот долларов — долларов 1950 года. Обстановка, которую Катрин, бывшая подругой у трех невест из высшего света, узнала, принадлежала роскошной церкви Сен Джордж. Им не пришлось долго пролистывать страницы светской хроники, чтобы обнаружить сообщение о широко освещаемом бракосочетании между доктором Джекобом Веллсом и мисс Маргарет Чейз, единственной дочерью — и единственной родственницей — Энсона Траверса Чейза, одного из самых могущественных, самых безжалостных и, несомненно, самых состоятельных предпринимателей Нью-Йорка, входящих в число десяти тысяч самых богатых промышленников. К тому времени, как Катрин начала выходить в свет, его уже не было в живых — и, судя по всему, что она слышала о нем от отца, посещавшего тот же клуб, он сейчас горел в одном из кругов ада, предназначенных для тех, кто угнетал ближнего своего.

Но Катрин помнила о встрече с затворницей Маргарет Чейз на одном из тех огромных светских приемов, которые она имела несчастье посетить, пока ее отец лелеял надежды найти ей подходящую партию. Краткое знакомство, деликатное рукопожатие, обмен хорошо отработанными улыбками и похвалы платьям друг друга прежде, чем они перешли к другим светским обязанностям; но у Катрин сохранилось воспоминание о стройной, белокожей, довольно увядшей женщине, которая, вероятно, была бы необычайно красива, если бы в ее тонком лице было хоть какое-то оживление.

Полутора часами спустя, после двух чашек крепкого кофе и затем душа, Кэтрин позвонила приятельнице своего отца Ким Баскервиль, пожилой вдове, которая всю жизнь вращалось в тех кругах высшего нью-йоркского общества, где капиталы были составлены уже давно, и, по ее собственным словам, знала все обо всех, кто представлял из себя что-либо. Катрин знала, что Ким вставала рано — покормить своих шестерых птичек и трех пекинесов, — в шесть тридцать ее наверняка можно было застать дома после пробежки вокруг парка Грамерси.

— Маргарет Чейз? — спросила Ким, и в ее голосе послышался внезапный порыв сострадания. — О Боже, да, я знаю ее адрес, бедняжки, если она дома — она месяцами то ложится в больницу, то выписывается после химиотерапии. Рак поджелудочной железы — ее оперировали дважды, и сейчас… Говорят, что дело только во времени.

— О, — сказала Катрин, словно кусочек головоломки вдруг опустился на место, — о, мне так жаль. Эта красивая молодая девушка умирает.

— Что ж, — сказала Ким, к ее голосу возвращалась обычная твердость, — где жизнь, там и надежда, как говорится, только иногда бедная Маргарет казалась такой хрупкой. Вам, вероятно придется связаться с мистером Даттоном — Генри Даттоном: он к ней ближе всех с… да, с ноября, тогда они, по-моему, познакомились. Просто удивительно, как он о ней заботится. Да и почему бы ему в самом деле этим не заниматься — она оставляет ему за милосердие все до цента.

— Правда? — Катрин опустилась на краешек табурета, сняла с головы полотенце и начала расчесывать волосы пальцами, чтобы они быстрее просохли. За окном снова начал моросить серый дождик, мелкий, нудно барабанящий по террасе, отражение тоски письма, написанного в Париже столько весен назад.

— Да, совершенно открыто, — зачирикала Ким, услышав задумчивую нотку в ее голосе, — ты ведь знаешь, что людям нужно завещать кому-то деньги, и абсолютно естественно, что человек, зарабатывающий деньги милосердием, считает прибыльным предлагать свои услуги тем, кто болен и без семьи. Я только рада, что у нее есть друг, который за ней присматривает.

«Может быть, — подумала Катрин, записав адрес Маргарет Чейз и отправившись сушить волосы. — И может быть, я несправедлива к добросердечному человеку, занимающемуся тяжелым трудом». Но, основываясь на своем опыте работы в районной прокуратуре и жизни среди сливок нью-йоркского общества, где она выросла, она не замечала, чтобы перспектива денег выявляла в ком-то лучшие качества.

А Маргарет Чейз умирала. Катрин помедлила, перевела взгляд с зеркала туалетного столика на серое утро за окном, вновь чувствуя печаль от невероятной несправедливости всего этого. Наверняка это она поместила объявление в газете, она послала за ним, за человеком, женившимся на ней многие годы назад, которого она поклялась любить вечно.

И Катрин подумала, дал ли такую же клятву Отец.

В семь тридцать, приняв душ, накрашенная и одетая в изысканное сочетание красного с черным, Катрин пересекла мраморный шахматного рисунка пол холла одного из роскошных домов на Пятой авеню и дала на чай лифтеру, чтобы тот доставил ее к апартаментам Чейз в пентхаузе.

Генри Даттон встретил ее у двери.

— Прошу прощения, что пришла так рано.

Он покачал головой с приветливой улыбкой:

— Ничего страшного. Вы, очевидно, занятая женщина, так же как и я занятой мужчина… Хотите кофе, мисс Чандлер?

Поскольку она была на ногах с половины двенадцатого прошлого вечера, она кивнула, и он нажал кнопку переговорного устройства, заказывая кофе. Его принес молодой смуглый, прекрасно вышколенный человек, который обращался с серебряным подносом и эдвардианским кофейным сервизом тонкой работы безо всякого следа той заученной почтительности, которая была характерна для известных Катрин профессиональных дворецких. «Интересно», — подумала она, переводя взгляд снова на Даттона. По-своему симпатичный, русые волосы, светлые глаза… слишком светлые, подумала она. Бледно-голубые без теплоты. В серых слаксах, аккуратном синем спортивном жакете у него был тот же вид, что и у других профессиональных дельцов, которых она встречала: занятой, приглаженный, с тщательно отработанными отличными манерами.

Кофе был великолепный — Катрин всегда была своего рода знатоком, и месяцы питья бурды в конторе районной прокуратуры обострили ее восприятие. Он очень соответствовал всему облику комнаты, длинной, залитой солнцем, с только что побеленными стенами, богатой резьбой по дереву и панельной обшивкой, которая все еще сияла тщательно сохраняемой изначальной полировкой. Зелень на серванте — желтые звездчатые хризантемы и белые астры — явно стоили больше сотни долларов, хотя их цветы сейчас и завяли и их нужно было бы обрезать… Пространство самой комнаты, длиной почти сорок футов поперек фасада здания, было самодовольным и спокойным заявлением о цене комнаты.

Над мраморным камином на них смотрел портрет угрюмого мужчины лет за сорок. Художник явно старался придать своей модели величественный облик, запечатлевая каждую деталь гардероба и домашней обстановки с точностью прейскуранта, но его мастерство подвело его: рот мужчины выглядел как ловушка, его мелкую душу выдавали коварные жестокие глаза. Комплиментарность портрета была нулевой, но что касается сходства, оно было поразительным.

— Это отец мисс Чейз? — спросила она, и Даттон улыбнулся.

— Классический прохиндей, — сказал он, нотка восхищения в его голосе выдавала притворность этого осуждения, — в свое золотое время он помогал финансировать обе стороны испано-американской войны. Депрессия его не коснулась…

Движение в дальнем конце комнаты заставило его повернуть голову. Катрин увидела средних лет латиноамериканку в одежде медсестры, стоящую в дверях. Даттон сказал: «Извините», — и, поднявшись, пересек комнату, чтобы поговорить с ней. Потягивая кофе, Катрин наблюдала за ним — медсестра жестикулировала и кивала, как бы говоря «ничего страшного», Даттон качал головой. Наконец он положил руку на худенькую спину медсестры и проводил ее назад в просторы неизвестной комнаты.

Когда он вернулся, на лице его было написано сожаление:

— Простите, мисс Чандлер, Маргарет сейчас не расположена никого принимать. Вероятно, завтра.

— Прекрасно, завтра, — сказала Катрин, взглянув на него, когда он снова занял место на стуле напротив того диванчика, где сидела она. — Только скажите мне когда.

— Если бы я знал, — он печально вздохнул, — но ее состояние не позволяет мне сказать вам точно. — Он размешал сливки в кофе. Глядя в эти светлые глаза, на рот, который при всей подвижности губ обладал твердостью, очень напоминающей портрет, смотрящий из-за его плеча, Катрин почувствовала, что этот человек заговаривает ей зубы. — Может быть, я смогу вам чем-то помочь?

Катрин отпила глоток кофе:

— К сожалению, это личное дело.

Светлые глаза сузились от любопытства:

— Мне показалось, вы сказали, что вы из районной прокуратуры?

— Да, — ответила Катрин, — и тем не менее это личное дело.

Она поставила чашку и вынула из сумочки визитную карточку, которую положила рядом с окаймленной серебром сахарницей.

— Мой служебный телефон на карточке, — сказала она, поднимаясь, — так что вы сможете связаться со мной завтра, как только мисс Чейз будет к этому расположена.

— Конечно, — улыбнулся Даттон и лично проводил ее до двери. — Мисс Чандлер, — добавил он, открывая дверь на лестничную площадку. С плащом, переброшенным через руку, она обернулась к нему. Он поднял бровь: — Вы всегда так загадочны?

Она одарила его лучшей из улыбок сожаления, извиняясь, но не отступая и не проговариваясь.

— Профессиональная болезнь, — извинилась она. Что-то ее настораживало в этом человеке, что-то слишком гладкое, слишком просчитанное вперед, хотя она ни за что не смогла бы определить, что именно. Возможно, это было упоминание Ким о зарождающемся здесь наследстве и этом вовремя подсуетившемся парне. — Спасибо за кофе.

Спускаясь вниз в лифте, Катрин поймала себя на мысли о том, удалось ли Отцу увидеться вчера с Маргарет и знал ли Генри Даттон что-либо об обстоятельствах, заставивших Маргарет дать объявление.

Генри Даттон стоял в вестибюле апартаментов Маргарет Чейз несколько мгновений после того, как дверь на лестницу захлопнулась. Затем он задумчиво вернулся в гостиную, где плотный молодой человек, принесший кофе, собирал сервиз.

— Коннор, — позвал Даттон, и молодой человек поставил поднос и подошел к нему. Аккуратный жакет Коннора не мог скрыть ширину его плеч, то, как он держал руки, было словно ярлыком человека, накачавшего мускулы, гладкое симпатичное лицо было невыразительным и холодным.

— Алора говорит, мисс Чейз снова вас спрашивала, — доложил Коннор, и Даттон кивнул.

— Я к ней зайду через минуту, — он качнул головой в сторону входной двери, — женщина, которая только что была здесь…

— Сэр?

— Пожалуйста, удовлетвори мое любопытство, — сказал Даттон, — выясни, что ей надо.

Секунду Коннор размышлял, а затем кивнул, соглашаясь.

— Молодец. — Даттон прошел через комнату, затем в дверь и по короткому коридору в комнату, где лежала Маргарет.

Шторы были чуть-чуть открыты, и проникавший тонкий луч апрельского солнца делал свет все еще горевшего ночника грязным и мутным. За окном только что прошел дождь, и едва видимые сквозь тонкую щель сверкающие башни Рокфеллеровского центра, фантастические формы здания компании «Крайслер» и острый шпиль Эмпайр-Стейт, казалось, плавали на фоне свежеомытого неба, чистые и яркие, как кадр из какого-нибудь невероятного фантастического фильма Голливуда. Маргарет сидела в постели, обхватив себя руками. Ее лицо казалось опустошенным.

— Маргарет… — Даттон озабоченно нагнулся к ней.

Она повернула к нему глаза и вздохнула:

— Я чувствую себя так, словно проспала полвека. — Она провела рукой, худой и покрытой пятнами из-за обесцвечивающей химиотерапии, по коротко остриженным седым волосам и издала звук, который мог бы быть горьким смехом: — Боже, я, должно быть, ужасно выгляжу.

Она действительно так выглядела, но Даттон тепло улыбнулся:

— Ты прекрасна, как всегда.

— Я на черта похожа. — И на мгновение твердость ее губ напомнила о силе человека на портрете в другой комнате. Затем она вздохнула, расслабляясь, и продолжала: — Думаю, что прогулка пойдет мне на пользу. Немного посмотреть на настоящую зелень и подышать свежим воздухом.

«И может быть, купить газету», — подумал Даттон (в холле был киоск) и умиротворяюще сказал:

— Мне не нравится эта идея. Тебе нужно отдыхать. — И он отправился снова задернуть шторы, отсекая сверкающий день.

Маргарет провела руками по лицу, оглянулась в поисках очков и часов, которые всегда стояли на тумбочке рядом с ними. Но там был только набор пузырьков с лекарствами, стакан воды — даже «Таймс» с ее объявлением унесли.

— Который час? — пробормотала она.

Даттон присел на стул возле ее кровати и вынул несколько таблеток из чашечки, приготовленной сиделкой.

— Время принимать лекарства. — В действительности было на час или на два раньше нужного времени, но Даттон решил, что так будет лучше.

— Ненавижу их.

Он протянул ей таблетки, вкрадчиво улыбаясь:

— Ты должка быть благодарна им.

В ее голосе была горечь, но вместе с гранитной твердостью, которую иногда вырабатывает долгое страдание:

— Ненавижу болеутолители. Небольшая боль хороша для души.

— Ну давай же, — настаивал Даттон, в его голосе слышалось едва заметное нетерпение. — У меня встреча с Плановой комиссией по поводу приюта, который мы строим, и она началась пять минут назад. — И он снова, наполовину поднимаясь, протянул ей таблетки; она немного отстранилась, когда на нее упала его тень, как будто его рост и сила несли скрытую угрозу.

— Пожалуйста, Генри, — простонала она, — я не хочу.

Его голос был убеждающим, но непреклонным:

— Давай, давай, Маргарет, пей лекарство сейчас… доктор велел.

Их глаза встретились, ее — наполненные безнадежной усталостью, знанием того, что это не имеет значения. А почему бы и нет, подумала она. Зачем утруждать себя борьбой? Она скоро умрет — доктора обещали ей в лучшем случае месяц, вероятно, намного меньше этого… А на объявление нет ответа. Алан, очевидно, был прав.

Пересилив себя, она взяла стакан с водой, протянутый им, таблетки, которые он вложил в ее обессиленную руку. Проглотив их, она откинулась на подушки с болью и ощущением тошноты, не зная больше, был ли это результат рака, или химиотерапии, или таблеток, которые она принимала, как казалось, уже годы…

Алан скорее всего был прав…

Она нахмурилась.

— Не понимаю, почему Алан не позвонил, — произнесла она, и Даттон с улыбкой пожал плечами.

— Ну… ты же знаешь Алана, — сказал он с подчеркнутым осуждением.

— Вот именно, — сказала Маргарет, чувствуя, как ее голос и мысли начинают закипать, — Я прекрасно знаю Алана.

Но груз фенобарбитала тянул ее вниз; она опустилась на подушки, смущенная, усталая и неспособная размышлять. Она засыпала с мыслями о том, как выглядит трава, мокрая и яркая после утреннего дождя, и с надеждой на то, что, когда она проснется, позвонит Алан, чтобы сказать, что с ним связался Джекоб, что Джекоб вернулся…

Она прошептала: «Я замерзла», — и Даттон натянул на нее повыше одеяла, в то время как она погружалась в туманный сон.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Катрин вышла из апартаментов Маргарет Чейз немного обеспокоенная, испытывая точно такое же чувство, какое у нее появлялось, когда, записывая показания свидетеля, она точно знала, что он лжет. Возможно, в тех ее собственных словах, сказанных Даттону, было больше правды, чем она могла подозревать, — но и сомнение в его чисто альтруистических мотивах могло быть просто профессиональным заболеванием, полученным на работе в аппарате районного прокурора. Тем не менее, когда она пришла к себе на работу в здание суда графства, она зашла в закуток Эди в вычислительном центре и попросила ее сделать запрос на информацию о некоем Генри Даттоне, предположительно занимающемся благотворительными фондами.

— Ты уверена, что на него есть данные? — спросила Эди, набирая на клавиатуре букву за буквой его фамилию. Неподалеку от нее заработало печатающее устройство, выдавая длинный список мужчин испанского происхождения, на чье имя за последние пять лет в штате Нью-Йорк регистрировались зеленые автомобили «шевроле»-пикап с цифрой восемь в номере — так запомнил свидетель.

Катрин отрицательно покачала головой:

— Нет, не уверена.

— Что ж, если данных нет, он не совершал ничего криминального.

— О…

— Но это не значит, — добавила Эди, озорно поблескивая своими влажными карими глазами, — что я не могу найти тебе то, что ты хочешь знать о нем… Правда, мне придется нарушить для этого кое-какие правила, ты же понимаешь, что я имею в виду.

— Не знаю, — ответила Катрин, демонстративно зажимая ладонями уши, — и не хочу знать.

На лице Эди расплылась улыбка:

— Ладно, подружка, так или иначе, как только я что-нибудь найду, сразу скажу тебе.

По дороге к своему кабинету Катрин приостановилась у автомата, продающего кофе, — последствия бессонной ночи давали себя знать. Сегодня автомат заправлял скорее всего Ларри Макки, их общий кормилец и поилец, потому что кофе был более или менее приличный, но для нее он стал лишь слабым напоминанием о том великолепном сорте кофе из предгорьев Гималаев, которым угощал ее Даттон.

В глаза ей словно насыпали песок, она немного потянулась, чтобы размять плечи, а затем взяла со своего письменного стола список телефонов больниц, травматологических центров и моргов. В этот утренний час она могла бы легче раздобыть необходимую ей информацию, если ей удастся застать кого-нибудь на месте.

После часа непрерывных звонков, пройдя по двум третям списка, она убедилась, что это ей вряд ли удастся сделать.

— Нет, — произнесла она уже, наверное, в десятый раз, — нет, совершенно точно, он был с бородой… Хорошо, благодарю вас. Черт возьми, — произнесла она, кладя трубку и вычеркивая из списка еще одно название. Оперевшись локтями о стол, она потерла горящие глаза и помассировала лицо — головная боль, возникшая, когда она читала микрофильмы, не проходила, кроме как в те несколько минут, когда она шла по свежему от дождя воздуху от автобусной остановки до дверей офиса. Почему она не может иметь такую же работу, как у Дженни, и проводить рабочее время, обедая с писателями?

— Головная боль с утра, — раздался осуждающий голос Джо Максвелла, — плохой признак. — И шуршание пластикового пакета в его руках отозвалось в ее гудящей голове треском пулеметной очереди.

Сквозь растопыренные пальцы Катрин взглянула на Джо. Слегка за тридцать, выглядит по-мальчишески привлекательно, с кудрявыми черными волосами и темными глазами, Джо формально был начальником Катрин. И хотя сейчас было только самое начало рабочего для, он уже снял свой пиджак — галстук останется на месте, но будет все больше и больше распускаться, словно теряя волю оставаться затянутым от горения его хозяина на работе. Шуршание исходило от ярко раскрашенного пластикового пакета, который он держал в одной руке, а другую время от времени запускал туда и что-то доставал.

— Если ты будешь все время жевать эти штуки, моя головная боль переместится ко мне в желудок, — улыбнулась ему Катрин. — А что это такое?

— Шарики из шоколада и сыра, — проговорил с набитым ртом Джо, — вкуснотища…

— На завтрак?

— Хочешь попробовать?

Катрин передернулась:

— Нет, спасибо.

Он вытянул шею и взглянул через ее плечо на список больниц на ее рабочем столе:

— Чем ты сейчас занимаешься?

Катрин положила на список папку и ответила:

— Ничем особенным.

— Это хорошо, — одобрил он, кладя в рот еще один шарик из пакета, — потому что ты уже на пятнадцать минут опоздала к взятию показаний под присягой у Бартоли.

Катрин произнесла очень неженственное выражение, которое она узнала у Эди, затолкнула список больниц в ящик письменного стола, схватила портфель и рванулась к двери.

— Приятного время препровождения, — пожелал ей Джо, направляясь, в свою очередь, к автомату, чтобы запить завтрак и начать свой рабочий день.

Посещение городского следственного изолятора было одной из самых неприятных обязанностей, которые Катрин приходилось выполнять, работая в районной прокуратуре. Ее подавлял резкий контраст между великолепно меблированными помещениями фирмы ее отца с ее атмосферой кожаных кресел, предъявляемых ею крупных счетов, с ее внешне неэмоциональным существованием и тем, чем она сейчас занималась. В камерах, мимо которых она проходила, были заключены человеческие существа, некоторые совершенно ни в чем не виновные, другие — отягощенные грехами сверх всякой меры, но все-таки человеческие существа в своем самом непривлекательном обличье. Мужчины свистели ей вслед и выкрикивали различные оскорбления на нескольких языках, когда она проходила мимо них в сопровождении охранников, — они делали бы это, она знала, в отношении любой женщины, красивой или нет, и не воспринимала эти слова но отношению к себе и не чувствовала себя уязвленной. Некоторые из этих людей неистовствовали, другие сидели спокойно, потеряв весь интерес к миру вокруг них, не обращая никакого внимания на тех, кто проходил мимо.

Именно таким человеком она посчитала было и седого старика, сидевшего в углу камеры, средней в ряду других, не доходя нескольких камер до той, в которой содержался Питер Бартоли. Когда она проходила мимо него, он бросил на нее взгляд, скорее из простого любопытства, и Катрин сразу же узнала Отца.

Он тут же быстро отвернулся и закрыл руками лицо, чтобы она его не видела. Она не остановилась, только запомнила номер камеры и, потрясенная этим и вымотанная бессонной ночью, сумела собрать все свои силы, чтобы присутствовать при снятии показаний под присягой, для чего она сюда и пришла. Одним из принципов, который она усвоила в районной прокуратуре, был — «дело прежде всего». И она временно отрешилась от всего, кроме следствия, но абсолютно нелогичная мысль билась в ее голове: «Я должна позвонить Винсенту…» — и затем: «Черт возьми, у него же нет телефона».

Она взяла с собой показания Бартоли в комнату для свиданий, скучное помещение с голыми цементными стенами, выкрашенными казенной оливкового цвета краской, с неистребимыми запахами табака и дезинфекции, со столом, стоящим посередине комнаты и разделенным пополам стальной сеткой. Именно в эту комнату, после того как из нее увели Бартоли и она просмотрела свои заметки для сообщения на суде, охранник в униформе привел Отца. Он спокойно сел на свое место, положив на стол трость, которую ему позволили взять с собой.

— Пожалуйста, оставьте нас, — попросила Катрин, и охранник вышел, закрыв за собой звуконепроницаемую дверь. Но через затянутый сеткой глазок в двери она могла видеть часть его фуражки — он стоял на страже снаружи.

Потом она взглянула через стол в изможденное лицо человека напротив себя, того самого человека, которого она видела с десяток раз в сумраке туннелей — человека, которого Винсент называл Отцом.

Человека, который год тому назад спас ее жизнь.

— С вами все в порядке? — спросила она.

Он кивнул головой. Он выглядел осунувшимся, словно в последнее время спал не более нее и пережил очень тяжелую ночь. Без своей коричневого цвета накидки, без теплого жилета из кожи и меха, который носили очень многие из обитателей Туннелей, он казался маленьким и очень уязвимым — просто плотный пожилой седой человек в синей тюремной форме, приведенный сюда из камеры. Только глаза были другими, мудрыми, жалеющими, все понимающими, но, как и у всех приводимых сюда, настороженными.

Она была для него, поняла она, прежде всего дочерью богача, как и Маргарет Чейз. Теперь она поняла, какой судьбы Винсента он так боялся.

— Вам что-нибудь нужно? Я могу вам принести.

— Нет. — Он слегка нагнулся вперед, сидя в кресле, всматриваясь сквозь мешающую сетку в ее серьезное лицо. — Пожалуйста, — произнес он, — не вмешивайтесь в мое дело. Этим вы можете привлечь внимание ко мне, и тогда…

— Вам предъявлено обвинение в убийстве, — мягко прервала она его. Детектив по фамилии Гутиеррес передал ей заведенную на него папку, покачивая головой и делая соответствующие замечания. «Пусть вам повезет с этим парнем больше, чем мне». — Вы должны рассказать мне все, что произошло.

Он помолчал несколько мгновений, колеблясь, опустив взгляд на свои руки, лежавшие на палке, затем молча отрицательно покачал головой.

— Разве вы не знаете теперь, что вы можете доверять мне?

— Это не из-за вас, — сказал Отец, поднимая на нее взор серо-голубых глаз. — Я могу не знать вашего мира, но мне прекрасно известна вся порочность вашей юстиции.

Теперь, когда она знала, что в свое время произошло с ним, она не смогла ему возразить. Вместо этого она сказала:

— Я единственный человек, кто может вам помочь.

— Если вы хотите помочь мне, — ответил Отец, — пожалуйста, оставьте меня.

— Я не могу сделать этого… Джекоб.

Теперь он не смотрел на нее — она поняла, что он потрясен одним звуком этого имени, которое он не слышал в течение тридцати пяти лет, а также тем, что это имя произнесла именно она.

— Я знаю, кем вы были, — прошептала она, — и что произошло.

В его взгляде не было ни страха, ни ужаса — но он тем не менее изменился, словно исчезла возведенная им броня, и он смотрел теперь в лицо своего противника ничем не защищенный.

— А Винсент? — В его голосе было страдание.

— Он тоже знает.

Отец вздохнул, его широкие плечи немного поникли.

— Я не хотел скрывать все это от него, — мягко произнес он, — я всего лишь хотел забыть сам. Он понял это?

— Да. — И затем: — Вам нечего стыдиться.

Он взглянул на нее, слегка удивленный тем, что это может ее заботить.

— Я и не стыжусь.

Несколько секунд они помолчали, и она поняла, что этот инцидент уже на самом деле ушел для него в прошлое.

— Это Маргарет послала за вами?

В его глазах появился живой блеск:

— Маргарет? Вы ее видели?

— Я пыталась, — ответила она, — но она больна, и к ней никого не пускают.

Его брови поползли к переносице:

— Она в больнице?

— Нет. Она дома.

Отец помолчал еще несколько мгновений, осмысливая это, пытаясь представить ее в обстановке ее дома… в обстановке, как поняла Катрин, знакомой ему. Он был в этом доме, все эти годы, когда в нем был жив тот человек на портрете с жестким выражением лица. Это была, поняла она, первая весточка от его жены после ее письма из Парижа тридцать пять лет тому назад.

— Она послала мне сообщение, — наконец произнес он.

— «Обломки моей памяти», — мягко процитировала она, и он снова взглянул ей в глаза, осмысливая, что именно эти слова привели ее к Маргарет… что Винсент должен был найти письмо. Еще после нескольких секунд молчания она спросила: — Вы не знаете, значат ли эти слова, что ей нужна помощь?

Он покачал головой:

— Не знаю. Я понял так, что она хочет снова меня видеть.

Ее руки переместились на папку на столе перед ней, тощую папку с обстоятельствами, которые привели его сюда.

— Кто такой был Алан Тафт?

— Друг, — грустно ответил он, — он защищал меня во времена «охоты на ведьм», рисковал своей собственной карьерой — мог тоже оказаться в черных списках, вы же знаете. Такие вещи делались тогда.

— Он был и адвокатом Маргарет?

— Он был нашим семейным адвокатом.

И он был убит, подумала Катрин. Убит кем-то, кто обыскал весь его офис. Убит — хотя это преступление было совершено вскоре после конца работы, когда еще была вероятность того, что в здании будут люди, по всей вероятности, тем, кого он достаточно хорошо знал и не стал звать на помощь.

Она коротко спросила:

— Вы знаете человека по имени Генри Даттон?

Отец помедлил с ответом, выискивая в своей памяти имена, образы людей из этих прошедших лет, и потом отрицательно покачал головой:

— Нет. А почему вы спрашиваете о нем?

— Я не уверена, но он, возможно, имеет отношение к делу, — сказала Катрин. — Но что еще вы могли бы рассказать мне о Маргарет? Может быть, это помогло бы мне разгадать загадку.

— Я даже не знаю, — медленно ответил он. — Она была так молода, когда я ее знал… и так прекрасна. С тех пор… прошла уже целая жизнь.

Катрин снова ощутила в себе прилив горячего сочувствия, больше, чем когда-либо, ей хотелось дотянуться через стол и пожать руку старика. Разумеется, это было невозможно — даже если бы между ними не было сетки, все происходящее, без всякого сомнения, запечатлевалось бесшумно работающими кинокамерами. Поэтому она только сказала:

— Я сделаю все, что смогу. Прежде всего я сообщу Винсенту, что нашла вас и с вами все в порядке. — Она нажала кнопку с ее стороны стола, вызывая охранника, и поднялась, собирая бумаги.

Прежде чем дверь за спиной Отца открылась, впуская представителей власти, Катрин успела сказать:

— Вы знаете, она больше никогда не выходила замуж.

И Отец глазами поблагодарил ее, в то время как охранник выводил его из комнаты.

Винсент взял у Дастина небольшой пластмассовый патрон и отвинтил его крышку. В сообщении, которое Паскаль выстукал для него по трубе, значилось только: «Срочное сообщение получено Уолл-стрит туннель ФР-ПР». Условное сокращение Паскаля «Уолл-стрит туннель ФР-ПР» обозначало неиспользуемую линию частного метро, когда-то подходившую к снесенному уже дому человека по имени Франклин. Внутреннее чувство подсказало Винсенту, что записка будет написана Катрин.

Так оно и было. В патрон был вложен лист бумаги желтого цвета, вырванный из блокнота, которыми пользовались служащие прокуратуры; на нем кратко написано: «Отец обнаружен. Все в порядке, но у него проблемы с полицией — вытаскиваю его. Катрин».

Эти немногие слова сняли громадную тяжесть с его плеч. Он облегченно вздохнул:

— Она нашла его, Дастин. С ним все в порядке.

Подросток взглянул на него, его лицо, освещенное неверным светом настенного факела, просияло, и оба они разразились веселым смехом надежды и облегчения.

Выбраться из этих дебрей, подумала Катрин, будет не так-то просто. Усилием воли она заставила себя не думать об Отце и сосредоточилась на показаниях Питера Бартоли о том, почему он шесть раз ударил своего собутыльника горлышком разбитой бутылки из-под вина (а не пива, как было зафиксировано в первоначальном протоколе — Бартоли особенно возмущало утверждение полицейского, что в его «ресторанчике» подавалось пиво, а не вино). Но ближе к концу рабочего дня ее мысли вернулись к Отцу и к той тощей папке, которую Гутиеррес передал ей утром в тюрьме.

И совершенно честно, как адвокат, получающий все большие и большие гонорары за участие в публичных процессах, она созналась самой себе, что его дела довольно неважны. Не только потому, что по обстоятельствам убийства Тафта в нем можно было заподозрить как Отца, так и любого другого, но прежде всего его отказ назвать свое имя и место жительства увеличивал подозрения.

Через какое-то время, предположила она, его отпечатки пальцев попадут в ФБР… Но были ли занесены в электронные архивы дела конца сороковых годов? Хотя это только осложнит все дело. Вскроется тридцатипятилетняя пропасть в его прошлом, а это, как слишком хорошо знала Катрин, натолкнет любого полицейского на мысль: «Наемный убийца».

Нет. Надо что-то сделать с идентификацией Отца — и надо что-то сделать, чтобы разыскать убийцу Алана Тафта.

— Эй, Кэти…

Она подняла взгляд от бумаг, разложенных на столе, и посмотрела на подходящую к ней Эди. Программистка протянула ей распечатку ЭВМ и пожала приподнятыми по моде плечиками:

— Хочу сказать тебе, подружка, что если твой Даттон и игрок, то он играет по правилам.

Катрин с удивлением посмотрела на нее:

— И за какой период ты собрала информацию?

— Обо всей его жизни.

Они прошли в каморку Эди — там она опустила кончик наманикюренного пальца в чашку кофе, стоящую на ее столе, чтобы проверить его температуру, и сделала недовольную гримасу — кофе остыл.

— Начиная с его бедного детства в Квинсе, потом через четыре года, проведенные им в Камбодже с Корпусом мира, и вплоть до его последнего проекта.

— А именно…

— Приют для бездомных стоимостью десять миллионов долларов.

Катрин пробежала глазами распечатку, отмечая для себя основные пункты — ссылки на законы, деловую активность, социальную значимость… Почему этот человек произвел на нее впечатление, что он что-то скрывает? Почему упоминание о том, что она работает в районной прокуратуре, так взволновало его? Судя по тому, что сказала ей Ким, Маргарет вовсе не так уж ослаблена болезнью и лечением, она вполне может вставать и ходить… Она задумчиво произнесла вслух:

— Но откуда этот человек раздобыл такую уйму денег?

— Основал свой собственный фонд. Частные взносы, пожертвования, субсидии.

— И никаких случаев растрат? Не зарегистрировано никаких жалоб?

— Ничего.

Ее голос ничего не выражал:

— Впечатляет.

Эди скрестила руки на груди, глядя на нее с удивлением:

— Но по тебе этого не скажешь.

Катрин снова вздохнула, беспокоясь и не понимая причин своего беспокойства.

— Не знаю, — пробормотала она, машинально перелистывая бумаги. Что-то в том доме показалось ей странным— скорее всего, его порядки… То, как жестикулировала медсестра… как Даттон быстро выпроводил ее из комнаты… — Это только… Я даже не могла представить, что он предстанет здесь таким чертовски… незапятнанным.

Эди покачала головой:

— Я же тебе говорю, еще немного — и человеку можно давать Нобелевскую премию. А некоторых людей это совершенно не радует. — И она улыбнулась Катрин, когда та выходила, возвращаясь на свое рабочее место.

Может быть, это и так, думала Катрин, снова усаживаясь за свой стол и изучая распечатку. Но она встречалась раньше с людьми, которые вполне могли претендовать на Нобелевскую премию, — человечными, добрыми, душевно открытыми, и скрытность Генри Даттона, маскируемая его широкой улыбкой и обаянием, не давала ей поверить, что это человек из того же ряда людей. Продолжая свой прерванный обед, она достала оставшуюся половинку совсем остывшего гамбургера, купленного по дороге из тюрьмы. Она вспоминала свою короткую встречу по делам службы с монахинями приюта Святой Реганы, теми самыми, которым Винсент передал пиратское сокровище, найденное Мышом.

Может быть, думала она, дело все в том, что она сама не без греха и хочет, чтобы Даттон был в чем-нибудь виновен, потому что Отец невиновен, а она знает, что он будет признан виновным, если предстанет перед судом. Но что-то из порядка, виденного ею сегодняшним утром, беспокоило ее, и беспокоило серьезно…

Она откусила кусочек бутерброда, отхлебнула кофе и сморщила носик — жидкость в чашке не только совершенно остыла, но и приобрела такой вкус, словно была сварена из старых нестираных носков. Она так устала, что готова была пить что угодно, но если сравнить с тем кофе, которым угощал ее Даттон…

И в это мгновение она сообразила. Человек, который подал кофе, понятия не имел, как обращаться с подносом… Он совершенно не был похож ни на одного из слуг, каких ей приходилось видеть. Вхожая в то, что именовалось Обществом, Катрин прекрасно знала, что женщина, подобная Маргарет, и дня бы не потерпела у себя слугу, подающего гостям кофе таким образом. И, думая об этом, она осознала, что еще так беспокоило ее.

Застоявшийся воздух в доме. Ощущение пустоты.

Кроме медсестры, в доме никого не было. Дом не был откровенно неопрятным, словно в нем неделями никто не жил, — как сказал Даттон, Маргарет Чейз накануне вернулась из больницы, — но столы в нем были покрыты слоем пыли, в вазах не стояли цветы, этого не допустили бы даже самые ленивые из слуг. Если судить по слою пыли, в доме не было ни одного слуги самое малое с неделю.

Она взглянула на часы, прикидывая, сможет ли переделать всю скопившуюся работу, чтобы успеть зайти в отдел по расследованию убийств и там попросить одного из своих друзей ссудить ей ключи от офиса Алана Тафта.

Полиция уже поработала в офисе. Единственными следами ее работы были только полоски от печатей на дверях, да еще внутри помещения остатки порошка для снятия отпечатков пальцев на письменном столе и на дубовом шкафу картотеки, но и это немногое, вместе с меловым абрисом тела на полу, должно было быть убрано к утру здешними уборщиками. В остальном офис был обыкновенным офисом, освещенным только слабым светом дежурной лампочки, когда Катрин вошла в него.

Помощник Тафта, подумала она, закрывая за собой дверь, очевидно, прибрал помещение после посещения полиции, подшил бумаги в папки, поставил папки на их места в шкафах и тоже ушел; в воздухе стояло ощущение пустоты. Почта, пришедшая в течение дня, все еще была сложена стопкой на полу у дверей.

Она наклонилась, поднята ее и подошла к стеклянной стенке, отделявшей приемную офиса от внутреннего рабочего помещения. Положив стопку конвертов на письменный стол Тафта, она приблизилась прямо к шкафу с папками. Папка с надписью «Даттон» на корешке была абсолютно пуста, но имела такой вид, что с ней много работали. «Черт возьми, — подумала она, оглядываясь по сторонам, — это могло произойти оттого, что Даттон — если это был он — унес ее содержимое, или просто оттого, что бумаги просто выпали во время обыска и клерк, подшивая их, зашил не в ту папку. Неужели мне придется просмотреть все эти папки…» Она вернулась к столу Тафта и на мгновение остановилась, положив руку на стоявшую на нем вырезанную из камня фигуру пантеры, размышляя, где могут быть ключи от стола…

В этот момент ее взгляд упал на стопку почты на столе. Среди юридических журналов, справок и счетов выделялся один конверт — размером 9 х 12 сантиметров, со штампом «Доверительно». Он привлек ее внимание своими яркими марками, точно такими же, как на письме, присланном ей на прошлой неделе ее отцом с Каймановых островов, из этого рая для корпораций, стремящихся избавиться от налогов, и фондов неясного происхождения.

Катрин открыла конверт. Внутри была справка, озаглавленная:

РЕВИЗИЯ ФОНДА ДАТТОНА — ДОВЕРИТЕЛЬНО — ПО СОСТОЯНИЮ НА 21 МАРТА.

Для неспециалиста длинные колонки цифр, из которых состояла справка, ничего не говорили. Но для налогового инспектора или для юрисконсульта фирмы, кем была в течение двух лет Катрин, они были приговором.

«Очевидно, есть другие пути, — размышляла Катрин, укладывая справку в свою сумочку, — получить тридцать тысяч долларов — или три миллиона, — чем быть награжденным Нобелевской премией».

Когда она пересекала вестибюль здания, он был совершенно пуст, охранник делал обход — она встретила его неподалеку от офиса Тафта, едва не умерев со страху. Ее каблучки звонко цокали по черному мраморному полу, повторявшее их эхо напоминало звук капель воды в нише подвала, подчеркивая темную пустоту помещения. Катрин поежилась, поплотнее запахивая красный бархат своего жакета, подавленная жутким полумраком. Усталость заставляла ее обостреннее реагировать на холод, ей казалось, что она не спит уже много дней, складывая воедино разрозненные детали одной большой сложной истории.

И вот теперь все очень просто совпало, подумала она. Сегодня вечером она предчувствовала какие-то неприятности… предчувствовала сама толком не зная что. От усталости я уже боюсь всего на свете, сказала она себе. Всю вторую половину дня, решив прийти сюда сегодня, она чувствовала неясное беспокойство, словно Даттон и его подручные скрывались за каждым углом, поджидая ее. Она зажала свою сумочку покрепче, думая: «Кстати, Исаак всегда советовал не пренебрегать помощниками, если есть возможность. Но не могу же я просить бедного Винсента…»

Она прошла вращающуюся дверь и вышла на Лексингтон авеню, освещенную мертвенным светом уличных фонарей.

И здесь, неподалеку от дверей, ее поджидали Коннор и еще один из подручных Даттона.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Вы задумали присвоить ее имущество, не так ли? И держите ее здесь против ее воли. — Катрин перевела взгляд с морщинистого симпатичного лица Генри Даттона на дверь, ведущую в холл, дальняя стена которого сообщалась с комнатой, в которой сейчас спала наркотическим сном Маргарет Чейз — проводила во сне последние несколько недель своей жизни. Сквозь высокие окна гостиной на бархатно-черном фоне неба поблескивали созвездия уличных огней Нью-Йорка. В вазах по-прежнему стояли засохшие букеты цветов. Стоя у нее за спиной, двое подручных Даттона взирали на происходящее взорами еще более безжизненными, чем у Ансона Чейза, глядящего с портрета на стене. — Вы никогда и не думали строить этот приют.

Это утверждение, похоже, уязвило Даттона., он слегка подался по направлению к ней всем телом, раздраженный.

— В самом начале я хотел сделать это, — сказал он.

— И вместо этого перекачали все деньги на свой личный счет.

Мошенник холодно взглянул на нее, играя рукой с конвертом, в котором была аудиторская справка. Его губы вытянулись в тонкую злую линию — и все его очарование исчезло.

— Вы хоть немного представляете, что значит провести всю свою жизнь рядом с таким богатством и влиянием, оставаясь самому ничем? — Он обвел взглядом прекрасную комнату, благоухавшую ароматом денег, возможно и приобретенных недостойным образом, но зато прекрасно истраченных. — Я просто-напросто устал работать на других.

— До такой степени, что из-за этого убиваете?

Его глаза сузились:

— Именно поэтому я и должен был убить.

И без какой-либо связи Катрин вспомнила, что рассказал ей Винсент о происшедшем ранее, весной, печальную историю о золоте, алчности и о том, что они были вынуждены сделать с теми, кто отверг их мир.

— Видите ли, — продолжал Даттон, — я вывел для себя, что при определенных обстоятельствах человек способен на все, что угодно.

Она произнесла мягко и презрительно:

— Вы считаете, что это открытие? И что из этого следует?

Он с сожалением вздохнул и небрежно засунул справку во внутренний карман пиджака, словно взял газету под мышку:

— Я был бы рад, если бы у меня был другой выход. Поверьте мне.

Оставив одного из подручных в гостиной, Даттон и второй из его людей по имени Коннор снова повели Катрин в облицованный мрамором вестибюль перед лифтом. По тому обстоятельству, что из комнаты Маргарет не доносилось ни звука, Катрин уже поняла, что стены полностью звуконепроницаемы, — да это и понятно, никто не станет платить миллионы долларов за такие хоромы, чтобы слушать, как сосед поет в ванной, — и что призывы о помощи только повредят ей. Да и в любом случае в гостиную вела только одна дверь — такова была планировка помещения. Двери лифта распахнулись. Жесткая как сталь рука Даттона на ее плече втолкнула ее в кабину.

Теснота кабины обступила ее со всех сторон. Да, здесь не развернешься, подумала она, оценивая взглядом размеры помещения и проклиная себя за то, что не захватила с собой пистолет. Хотя скорее всего толку от него было бы немного — застав ее врасплох при выходе из здания, в котором был офис Тафта, они тут же бы отобрали его. Она могла бы закричать на улице, но они привезли ее сюда через дверь, выходящую на аллею, и оставили автомобиль рядом с дверью; несомненно, увезут ее тем же образом. Вот если Винсент…

И в этот момент сверху раздался скрежет ломающегося механизма, запахло паленой изоляцией, кабина лифта дернулась и застыла, заставив всех трех пассажиров покачнуться.

Катрин, будучи до этого момента собранной и напряженной, первой пришла в себя. Ее каблук вонзился в ботинок Коннора в тот же самый момент, в который ее локоть ударил его в солнечное сплетение; сложившись пополам, он помешал Даттону снова схватить ее руку. Свет в кабине замигал, добавляя свою лепту к сумятице, и она услышала сверху металлический скрип открываемого снаружи аварийного люка в потолке кабины.

Винсент.

Даттон обернулся на звук, воззрившись на открывшееся в потолке отверстие; Катрин ударила его коленом в низ живота и костяшками кисти снизу по основанию носа. Он страшно вскрикнул и рухнул на пол, а Катрин взглянула вверх как раз вовремя, чтобы заметить мощную руку, заканчивающуюся громадной когтистой кистью, протягивающуюся к ней через люк. Она выхватила бумагу из кармана Даттона, сунула ее в сумочку и подпрыгнула, хватаясь за жилистую кисть.

Люди в кабине лифта под ней кричали, пока Винсент протаскивал ее сквозь люк и захлопывал его крышку за ней. Крышу кабины между их ног прошила пуля, срикошетив о цементную поверхность шахты лифта, и в тусклом свете далекой лампы Катрин увидела лицо Винсента, неподвижное и суровое. Было сумасшествием, подумала она, заставлять его приходить к ней на помощь, но это был ее единственный выход. Она прекрасно знала, что он не сможет защитить ее вне стен здания на Лексингтон-авеню, и только надеялась, что он сможет найти способ остановить лифт, не входя в здание.

— Держись, Катрин, — сказал он и, после того как она обхватила его за шею, начал взбираться по тросам; его мощные руки, казалось, даже не замечали веса двух их тел во время долгого пути наверх.

Позвонив в полицию, вызвав их в особняк Маргарет Чейз, чтобы перекрыть Даттону путь к бегству, и проведя там несколько часов, давая показания о присвоении чужого имущества, мошенничестве, преступном сговоре, убийстве и попытке убийства, Катрин могла бы проспать часов до двенадцати следующего дня, но она заставила себя встать рано утром. Накопилось ужасающее количество дел, с которыми надо было расправиться.

Ближе к концу рабочего дня она вошла в помещение вычислительного центра, скорее вымотанная до предела, чем торжествующая, и улыбнулась Эди ослепительной улыбкой.

— Сработало, — с удовольствием произнесла она, — отпущен на все четыре стороны, обвинений никаких не предъявлено.

В ответ на это Эди только пожала плечами:

— А почему это не должно было сработать? Профсоюз, налоговая инспекция и телефонная компания его прекрасно знают… — Она набрала на клавиатуре ЭВМ запрос и прочитала ответ — …Бенджамин Дарроу, исправный налогоплательщик, имеет телефон, работает водителем грузовика.

Она нажала клавишу ввода, и на экране возникла фотография Отца, с надписью под ней «Бенджамин Дарроу», сопровождающаяся вполне убедительными, хотя и абсолютно вымышленными данными о его дате рождения, адресе места жительства, номере страхового полиса. Катрин только покачала головой. Она знала, что Эди могла творить чудеса с помощью модемов и чужих ЭВМ, но проделанное ею на этот раз было подлинным шедевром.

— Эди, это же удивительно…

Эди навернула прядку своих волос на палец и только хмыкнула:

— Расскажи мне что-нибудь, — потом улыбка исчезла с ее лица, и она произнесла более серьезно — И все-таки, кто же этот парень? А то я могу решить, что он работает на КГБ.

Катрин только вздохнула, подумав об обвинении, выдвинутом за десятилетие до рождения Эди, и решив, что вещи меняются очень мало:

— Если это позволит тебе не беспокоиться, могу заверить, что он не из КГБ.

— Тогда зачем все эти секреты? — Ее тоненькие брови сошлись у переносицы, а в серых глазах, устремленных на подругу, сквозило беспокойство — Я хочу сказать, что не умею хранить секреты.

— Я знаю, — ответила Катрин, — поверь мне, Эди, если бы я могла тебе все рассказать…

— Но ты не можешь это сделать. — В ее голосе звучало только деланное разочарование.

Катрин печально улыбнулась:

— Поверь мне на слово, ладно?

— Да ладно уж, верю я тебе, — вздохнула Эди, — лучше иди домой и как следует выспись. Это тебе совсем не помешает.

Но Катрин отрицательно покачала головой и надела переброшенный через руку жакет.

— Еще не могу, — тихо сказала она, — я должна еще зайти домой к моему другу.

Как и вчера, сегодняшний денек выдался по-настоящему весенним, солнце сияло вовсю, и, когда Катрин и Отец шли в начале Бродвея, минуя водовороты машин, солнце, выглядывавшее то и дело из-за набегавших облачков, играло на мокром асфальте веселыми зайчиками, а стекла автомобилей казались сплошным рядом зеркал. Мимо них проходили женщины в ярких весенних одеяниях, держа плащ на руке, а мужчины в строгих деловых костюмах не снимали рук с зонтов-тростей и озабоченно поглядывали на небо. Такси носились и протискивались между более солидными автомобилями. Поток воздуха от автобуса отбросил на тротуар рваную газету. Взгляд Катрин остановился на больших буквах заголовка:

ПРАВИТЕЛЬСТВО ГОТОВО ПЛАТИТЬ ЗА УТИЛИЗАЦИЮ ЯДЕРНЫХ ОТХОДОВ.

И ее слегка лукавый взор перешел на пожилого мужчину, идущего рядом с ней. Он по-прежнему был одет в двубортный твидовый костюм, смотрясь несколько старомодно в сером котелке, и совсем не походил на Эвридику, которая последовала было за песнью Орфея, но потом все-таки осталась в царстве мрака.

Они замедлили шаги у ступеней станции метро «Кэнал-стрит», первых ступеней, ведущих в Нижний мир.

— До свидания, — сказала она, соображая, что еще может сказать, а Отец задержался на ступенях, опираясь на трость обеими руками.

— До свидания, — сказал он наконец и, взглянув вверх, поймал ее взгляд. — Вы стали для меня больше чем другом. Я знаю, как вы рисковали, и признателен вам за это.

Эти слова, должно быть, нелегко дались ему. Она знала, что он горд своим лидерством над людьми, горд этим независимо от того, насколько эффективно его лидерство и сколько людей идет за ним… И еще она знала, что он не одобряет ее, вернее, не ее, а любовь Винсента к ней, любовь, которая заставляла его рисковать всякий раз, когда он потайными путями появлялся в ее доме, каждый вечер, который они проводили вместе на террасе, разговаривая, читая, слушая музыку, глядя, как небо над Нью-Йорком под утро меняет свой цвет; в ее взгляде он прочитал понимание и улыбнулся, благодарный ей за молчание.

— До свидания, — произнес он и было повернулся, чтобы вернуться в царство теней.

Катрин, поколебавшись, позвала его:

— Отец…

Он приостановился и повернулся к ней лицом. Мимо них проходили мужчины и женщины, их лица ничего не выражали, серые костюмы и модные платья, как дорогая броня, скрывали под собой их страхи, их любовь, их мечтания.

— Я только хотела, чтобы вы знали, — сказала она, — я никогда не причиню ему зла. Я люблю его. — В первый раз она сказала об этом другому человеку — и это был первый раз, тут же поняла она, когда рядом с ней был другой человек, с котором она могла говорить о Винсенте.

Отец слегка улыбнулся.

— Я знаю, — сказал он, и по тону его голоса она поняла, что он никогда в этом не сомневался. — И еще я знаю, что это только сделает его несчастным.

Все ночи, проведенные вместе на террасе, когда рука Винсента обнимала ее плечи… их ночные прогулки, рука в руке, по холодным аллеям парка… голос Винсента, читающий ей, и его туманный взор…

— Почему вы это говорите? — спросила она.

И он ответил с грустным пониманием:

— Потому что он еще и мужчина.

Глядя на старика, Катрин поймала себя на мысли — интересно, как он нашел путь вниз в самый первый раз, кто там открыл первую дверь перед ним, когда от него отвернулся весь мир и все двери Верхнего мира закрылись перед ним. После предательства, судебного разбирательства, безработицы и жизни на улицах письмо Маргарет должно было стать последним ударом. Неудивительно, что он хотел забыть все это.

Но песнь Орфея была песнью мира света. Эта песнь привела к ней Винсента, и Отец чересчур хорошо понимал боль, которая скрывалась под этой щемящей красотой. Но он еще понимал и то — и по его печали она увидела, что он это знает, — что основным мотивом этой песни была любовь, которую невозможно отвергнуть.

Он медленно повернулся и исчез, опускаясь среди спин прохожих, в темноте своей преисподней, оставив Катрин стоять, залитую светом ее мира.

Легонько вызванивали трубы, передавая во все стороны сообщения и ответы на них — звучала удивительная музыка Нижнего мира. Тишину больше ничто не нарушало, разве только почти неслышное посвистывание керосиновой лампы, стоявшей на восьмиугольном столе, да еще шуршание страниц книги, которую читал Винсент.

Винсент.

Маргарет Чейз смотрела на его профиль в свете лампы, странный плоский овал лица, скорее звериный, чем человеческий, на освещенные свечами ячменного цвета брови и волну жестких волос.

Приемный сын Джекоба.

Катрин рассказала ей про него, тщательно подбирая слова, готовя ее, чтобы она не испугалась, внезапно увидев его, — и в самом деле, подумала Маргарет, трудно было не испугаться, неожиданно встретившись с ним. Но после того, как она пришла в себя после своего наркотического сна и увидела свой особняк, полный полицейских, а Генри в наручниках…

Она слегка вздрогнула. Эти воспоминания еще причиняли ей боль. На первых порах Генри так хорошо к ней относился, выполнял все ее желания… И все же, подумала она, он прекрасно знал, как она соскучилась по ласке и как боялась ее. Его теплота и юмор, любезность… Он отлично понимал, как войти к ней в доверие. И это тоже причиняло ей боль. Катрин как можно более осторожно сообщила ей об этом, уверяя ее, что вначале у него были самые честные намерения, но, размышляя обо всем этом, Маргарет порой думала, что он с самого начата распознал в ней легкую жертву. Алан совершенно однозначно не доверял ему, а у Алана есть — вернее, было — чутье на людей.

Невозможно было представить, что его уже нет на свете. Она обвела взглядом тихую комнату. Тишина и покой заполняли ее; полки книг скрывали каменные стены, столы были уставлены всякими редкостями, картами, поблескивал металл старинных астрономических приборов и медицинских инструментов.

… Да, это была комната Джекоба. Прошло уже тридцать пять лет с тех пор, как они жили вместе, да и то в те времена он постоянно разъезжал между Нью-Йорком и Нью-Мехико, но их комнаты всегда были чистыми и прибранными… И она всегда знала, что если он сам будет вести свой дом, его комната всегда будет похожа на ту, в которой она сейчас лежала.

Она рассказала Катрин о последнем посещении Тафта утром того дня, когда он был убит, — как он возражал против ее желания завещать все ее имущество Фонду Даттона. По иронии судьбы, подумала она, улыбнувшись, теперь, когда Генри проведет долгий срок в тюрьме за убийство Алана, фонд его имени сделает именно то, для чего он и был создан, пока Генри не начал тянуть из него средства… Так что в Бруклине все же возникнет приют для бездомных. Алана это могло бы позабавить, подумала она с горьким смешком… Это было забавно даже ей. Но как-то отстраненно. К тому времени, когда приют будет построен — даже намного позже, Генри еще будут судить…

Она встряхнула головой, отгоняя свои мысли, и поплотнее завернулась в шиншилловую накидку. Здесь, внизу, было холодно. Но она всегда мерзла и наверху.

Потом Катрин познакомила ее с Винсентом и сказала, что Винсент проводит ее туда, где теперь живет Джекоб.

Винсент приподнял голову, словно его острый слух уловил звук знакомых шагов. Он отложил в сторону толстую книгу, которую читал, — том Бальзака… Очевидно, Джекоб передал ему свою любовь к историям о сложных взаимоотношениях людей. Он поднялся на ноги, тусклый металл его пояса блеснул в свете свечей.

В дверях стоял Джекоб. Сидя в неосвещенном углу галереи, Маргарет смотрела, как они обнялись — настоящие отец и сын… Она была рада, что все эти годы Джекоб провел не один. Он по-прежнему был одет в свой лучший твидовый костюм, нелепый на фоне одеяния Винсента, но держался с достоинством.

— Отец, — произнес Винсент своим незабываемо мягким голосом, — я рад, что с тобой все в порядке.

Ответ прозвучал очень просто:

— Как хорошо оказаться дома.

Этот голос она три десятилетия слышала в своих снах. Потом он повернул голову, и их взгляды встретились.

Она знала, что он не видит сейчас ни коротко стриженных поредевших волос, ни впалых щек, ни изборожденного болью и опытом жизни лица. Медленным движением, совершенно бессознательным, но привычным до автоматизма, он снял шляпу, и эта дань формальности была так свойственна ему, так знакома, что она поняла: это не может быть сном. Она поднялась с резного стула, на котором сидела, едва ли не сбежала по ступеням галереи, и все эти разделившие их годы растаяли в воздухе как дым.

— Джекоб, — прошептала она, падая в его сильные объятия.

В этот день они долго гуляли по туннелям и галереям его загадочного мира. Хотя нет, подумала Маргарет, загадочный — и все же… просто другой тип мира. Другой мир, мир темноты, свечей и тишины, укрытый от всего мир. Она расспрашивала, как передаются сообщения по трубам, и он привел ее в Центр Связи и познакомил с Паскалем, похожим на маленького доброго паука в паутине из меди и стали; спросила о Пропасти, по трем мостам через которую они с Винсентом прошли, и Джекоб вместе с ней стоял на одном из ее перекрытий, заботливо обняв и рассуждая, кто построил ее, когда и зачем. Он показал ей подземную реку, вытекавшую из туннеля, пробитого давным-давно для метро, которое уже никогда не будет построено; показал участок подземного шоссе с шестирядным движением длиной в четыре квартала, проходившего глубже иных туннелей метро, построенный когда-то для проекта сквозного движения через город и впоследствии заброшенного; показал пещеру, найденную Мышом, все стены которой были в зеркалах, — никто не мог объяснить, для чего ее сделали; верхушки деревьев, бывших древним лесом, — их стволы навеки погрузились в грунт города; рассказал, как они совсем недавно нашли пиратский корабль, затонувший совсем рядом с берегом вместе с награбленным золотом. Маргарет всегда любила гулять и даже во время своей болезни проходила по нескольку миль в день. Она радовалась прогулке после долгих дней отупляющего наркотического сна.

Гуляя, он держал ее руку в своей или обнимал за плечи; они вспоминали свое первое знакомство, происшедшее, казалось, лишь несколько дней тому назад. Она рассказала ему про новые корпуса многоквартирных домов, которые она увидела рядом с аэропортом Орли в свой последний визит в Париж, город, где они провели свой медовый месяц, — он лишь вздыхал и грозил кулаком миру, готовому уничтожить все доброе и прекрасное… Как если бы он был там с ней и видел все это своими собственными глазами. Она познакомилась с Мышом, маленьким изобретателем, с кузнецом Винслоу, с шумной оравой ребятишек, выросших в туннелях и напомнивших ей своими шустрыми глазами и смышлеными лицами юных помощников Шерлока Холмса, увидела мастерскую Кьюллена, где он с воодушевлением трудился над мраморной плитой, — Джеми и Мышь, надрываясь, приволокли ее сюда из развалин какого-то здания ему в подарок; и пропахшую воском мастерскую, где Сара делала свечи, светильники и мыло.

И больше всего на свете ей нравилось ощущать надежность его плеча, его руки, обнимающей ее, и знать, что он наконец рядом с ней.

Только вернувшись в комнату Отца, она ощутила усталость от прогулки и боль, с которой она боролась ежедневно, ежечасно, в течение многих месяцев.

Боль настигла ее как укус змеи, давно лежавшей в засаде и вот наконец ударившей, — он поддержал ее с сочувствующим лицом:

— Маргарет…

— Со мной все в порядке, Джекоб, — сказала она, опускаясь в резное кресло, — правда… — И она быстро улыбнулась, стараясь убедить его.

— Мы так много сегодня гуляли…

— Нет, — она покачала головой, — мне просто надо немного отдохнуть.

Для нее уже ничего не могло быть «много», и она прочитала это в его взгляде; на эти несколько чудесных часов он совершенно позабыл все, что ему говорила Катрин о ее болезни. Он ничего не сказал и лишь, нагнувшись к ней, стал считать ее пульс. Он еще хочет что-то сделать с ее болезнью, подумала она, но ведь он должен знать, что есть болезни, которые нельзя излечить.

Через некоторое время она произнесла:

— Вы создали здесь удивительный мир, Джекоб. Я никогда не чувствовала такого покоя.

Он улыбнулся:

— Все эти годы я мечтал о том, как покажу его тебе.

— Если бы я не была такой глупой…

Он только покачал головой:

— Прошу тебя, Маргарет, не надо…

— Нет. — Она легонько коснулась его руки, перебивая, — он уже переоделся в свою обычную здесь одежду — свитер, безрукавку и перчатки, предохранявшие его от постоянного пронизывающего холода Туннелей.

— Нет, я должна сказать это, — произнесла она, — я слишком долго ждала… — Она замолкла, сомневаясь. — И вот теперь я не знаю, с чего начать.

Между ними повисло молчание, как бывает у молодых людей, когда уже все слова сказаны и наступило время для чего-то другого. Поднявшись из кресла, она отвернулась от него и, сделав несколько шагов, погрузилась в жидкий золотой полумрак.

— Я умираю, Джекоб, — мягко произнесла она, — и мне временами кажется, что это чертовски несправедливо. Что-то в моем собственном теле обратилось против меня самой… Но потом, когда я вспоминаю все, что произошло с тобой и что сделала я, мне начинает казаться — я наказана за это.

Она никому не говорила этого, даже Алану, но именно это пришло ей в голову, когда она в его конторе услышала это глупое слово «новообразование». (Глупо, подумала она, но никто никогда не произнес слово «рак»…) И эта мысль с тех пор посещала ее каждый день.

Он подошел к ней, ужасаясь и сочувствуя тому, что она так долго носила в себе эту мысль:

— Маргарет…

Она покачала головой:

— Я знаю — это абсурд, но просто не могу перестать так думать.

— Маргарет, — сказал он, — я уже давным-давно простил это. Я давно не сержусь.

Он помолчал, держа ее руку своими сильными загрубевшими пальцами — она знала их такими нежными, не привыкшими к грубой работе, когда впервые встретила его, — и, глядя ей в лицо, пытался найти слова, которые смогли бы стереть из ее памяти чувство вины перед ним.

Наконец он произнес:

— Да, было время, когда горечь и жалость к самому себе переполняли меня. Но потом я встретил того, у кого были все поводы считать себя проклятым судьбой, наказанным — и тем не менее он принял данную ему жизнь с благодарностью и любовью.

— Винсент, — сказала Маргарет, вспоминая странное нечеловеческое лицо и представляя, как общество может обойтись с таким существом.

Джекоб кивнул.

— Да, Винсент, — мягко сказал он.

Замерев на мгновение, они обнялись, отчаянно и безнадежно, как будто он мог просто физически удержать ее рядом с собой, как будто, подобно Орфею, мог песней своей памяти сохранить ее на краю могилы. Потом он вздохнул и постарался изгнать эти мысли из своего сознания.

— Я буду скучать по тебе, Маргарет.

Она улыбнулась и осторожно освободилась из его рук:

— Пойдем, Джекоб. Давай погуляем еще немного.

Спустя неделю на небе сияла полная луна, окрашивая пробегавшие облачка сиянием цвета неземного серебра и сверкая на молодых листьях так, словно на них чуть раньше не пролился дождь, а просыпались только что отчеканенные монеты. В воздухе разливались запахи весны и дождя, луч света из комнаты Катрин бледным квадратом ложился на асфальт ее террасы и мерцал, как и лунный свет мерцал на шелках ее одежды. Тихий голос Винсента в темноте казался всего лишь частью прелести этой ночи.

— Маргарет сказала, что эти последние семь дней были самыми счастливыми в ее жизни.

Катрин вздохнула и прислонилась спиной к дверной раме, думая о фотографии, о той прекрасной девушке, об изможденном лице женщины, которое ей довелось увидеть, и о прошедших между этим годах.

— Как Отец? — спросила она, вспоминая седого старика, который попрощался с ней на ступенях метро, и о горькой мудрости его взгляда.

— Приходит в себя, — мягко сказал Винсент. — Пока никого не хочет видеть. Признателен всем нам.

Она покачала головой, чувствуя то же самое, что она почувствовала тем вечером в библиотеке, когда узнала трагедию его жизни, печаль, рожденную этой старой трагедией, в которой уже ничего нельзя было изменить.

— Это так грустно, — сказала она, — у них было только начало и конец жизни… а остальное пропало. Время — это единственное, чем мы обладаем, Винсент…

— У них было целых семь дней, — сказал он, и в его голосе прозвучала зависть. Она шагнула к нему, в кольцо ограждающих от всего мира рук, понимая, что он имеет в виду. Семь дней, подумала она, прижимаясь головой к его груди, совсем не так плохо… Эти украденные у судьбы часы, сиявшие как жемчуга в ее памяти, совсем не мало, если представить, как легко она могла лишиться их, — а если представить, как мало выпадает на долю очень многих людей… Эти часы принадлежали только им, что бы ни случилось. Никто не может изменить прошлое, подумала она. Это и его проклятие, и его вечное наслаждение.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Март уступил место апрелю. В Нью-Йорк пришла весна. Настало время для любви, как писала Маргарет в своем дневнике так много весен тому назад.

Катрин часто думала о ней всеми этими кристально-ясными днями и ночами, когда какие-то флюиды, разлитые в воздухе, чувство грядущего нового и ожидающего невероятного чуда не позволяли спать по ночам…

И она вспоминала поблекшую красоту этой женщины, которую она мельком видела в ее роскошных апартаментах, раздумывала, чем сейчас занимается Отец и что происходит в Нижнем мире.

Она присутствовала на благотворительном концерте, устроенном ее отцом в пользу Общества камерной музыки, и думала о Винсенте, прислонившись к одной из колонн, отделявших в загородном доме ее отца гостиную от столовой, слушала струнный квартет, исполнявший арию из оперы Моцарта… И мечтала о том, чтобы он слушал эту музыку вместе с ней. Чуть позже она узнала о том, что Эллиот Барч, хотя и не был приглашен, послал ее отцу чек на очень крупную сумму в пользу Общества, и, вопреки всем законам логики, вышла из себя.

— Может быть, человек просто любит Моцарта, — заметила Эди несколько дней спустя, извлекая кусочек жареного мяса по-французски из-под гарнира на стоящем между ними блюде и обмакивая его в кетчуп. Катрин, которая заказала один из знаменитых салатов этого ресторанчика и пожалела об этом, ничего не ответила, лишь плотно сжала губы…

Через весь зальчик от бара до них донесся женский голос:

— Если я не напрасно истратила деньги и никто не умер, я считаю, что я в выигрыше…

Не дождавшись ответа подруги, Эди пожала плечами и продолжила:

— Я имею в виду, мужчина обычно тратит деньги на стоящие вещи.

— Это-то так, — вздохнула Катрин, — но он всегда появляется как идеалист, как благородный паладин. Человек, который… — Она помолчала, потом тряхнула головой и отбросила рукой прядь волос со лба. — Я даже не знаю. Я просто чувствую себя… преданной.

Эди пристально посмотрела на нее, ее большие карие глаза с поволокой наполнились состраданием.

— Что ж, дорогуша, — произнесла она, помолчав, — мир полон мужчин, поступающих так, как, по их мнению, этого хотят от них женщины… и женщин, которые позволяют им делать это. И они, как правило, достаточно красивы, чтобы получить то, что они заслужили. — Она повертела вилкой.

— С другой стороны, — с кислой миной добавила она, — ты могла бы уступить этого своего красавца нам, бедным замухрышкам, а не просто давать ему от ворот поворот…

В ответ Катрин рассмеялась и бросила в нее пакетиком соли, а беседа перешла на другие темы.

В эти весенние деньки Катрин было довольно трудно найти время для занятий в Академии самозащиты Исаака Стабса, но жилистый, с переломанным носом воин городских улиц, похоже, был рад видеть ее в любое время и всегда преподать урок, появлялась ли она в половине шестого, дождливым холодным утром, уложив свой тренировочный костюм в деловой атташе-кейс, или в девять часов вечера, при свете потолочной лампы под стальным колпаком.

— Самое главное, что вы здесь, — говорил он, вытирая пот со своего скуластого черного лица, — вы приходите, когда вы можете, потому что это вам нужно… А те салаги, которые взяли пару уроков у какого-нибудь уличного шарлатана и уже думают, что смогут постоять за себя, приходят сюда просто поглазеть.

После этого он принимался обрабатывать ее как сам дьявол, загонял своими ударами в самый угол большого бетонного подвала и не выпускал оттуда до тех пор, пока она не вкладывала в свои ответные удары всю свою силу, нанося их с холодной, рассчитанной и звериной яростью.

— Черт побери этих школьных мымр, научивших вас никогда не повышать голос, — упрекал он ее, нанося удары со всех сторон, когда она, вся в поту, пыталась их парировать. — Да хоть рявкните на меня, черт побери… Я же пытаюсь убить вас! Кричите на меня!

И она кричала и рычала, подражая реву Винсента, когда он сражался за нее, тому звериному звуку, который разбил оковы двадцати семи лет ее благопристойного поведения, идя в атаку на своего учителя, отбивая его удары и нанося свои, не думая ни о чем другом, как только нанести ему поражение.

— Что ж, неплохо, — похвалил он ее, когда они сидели, приходя в себя в одном из уголков подвала, где он устроил что-то вроде комнаты отдыха, поставив там пару старых серых кушеток, повесив на стене два самурайских меча и украсив ее бронзовой статуэткой девушки — одним из своих призов. — Продолжай в том же духе, Кэт, и ты отработаешь технику — самое главное, дух борьбы в тебе есть, а это такая вещь, которой невозможно научить. Ты когда-нибудь видела, как дерутся животные?

Катрин помедлила, потом медленно кивнула. Будучи ребенком, она всегда боялась насилия, избегала его, став самой приятной и послушной девочкой, — избегала любого рода противостояния, став самой совершенной, самой красивой и самой приятной.

Исаак отхлебнул пива из бутылки, которую он себе открыл, и продолжал:

— Я имею в виду не то, как животные ходят по кругу и выжидают момент, — как они дерутся уже по-настоящему. Они уже не думают тогда ни о стратегии, ни о нужном моменте времени, ни о том, что будет потом. Они делают это быстро и думают только о том, чтобы сделать дело. И здесь нет разницы между породистой собакой или бездомной дворнягой: их не интересует, кто их противник, мал он или велик и что будет, если они проиграют. Они либо победят, либо погибнут, пытаясь победить.

Катрин снова кивнула, не произнеся ни слова, думая о Винсенте — о тех случаях, когда ему приходилось сражаться за нее. В этой его ипостаси не было ничего человеческого, он был только зверем, сильным и безгрешным, как охотящийся лев; в таком состоянии он готов был сделать все, не раздумывая и до последней капли крови, только чтобы защитить ее от врагов.

Эту сторону его натуры она тоже поняла — и не успел закончиться апрель, как она поняла, ужаснувшись, еще и то, что в ней самой заложен этот первобытный инстинкт.

Отец приходил в себя после смерти Маргарет очень медленно. Радость, которая вытеснила старые обиды, думал Винсент, чересчур быстро сменилась горечью ее утраты, и старик неделями не выходил из своей комнаты, читая или размышляя, играя партию за партией в шахматы с Винсентом, нередко не произнося ни слова, или работая глубоко в ночи над своими картами при свете свечей. Винсент понимал, что эта скорбь является залогом выздоровления, и держался на почтительной дистанции, проводя порой часы рядом с Отцом в полном молчании.

К тому времени, когда очередная выходка Мыша повлекла за собой общее собрание всей коммуны, Отец до такой степени пришел в себя, что смог председательствовать на собрании, но Винсент, сидя тихонько под лестницей, думал, что Отец выглядит гораздо старше своих лет, ссутулившийся, поседевший и усталый.

В его голосе, однако, была все та же решительная нота, когда он произнес, глядя поверх очков на стоящего перед ним обвиняемого:

— Ты нарушил наши законы, и уже далеко не в первый раз.

Мэри, стоявшая справа от Отца в сером балахоне домашней вязки, выглядела несчастной; Винслоу, стоявший слева, сложил руки на груди и нахмурил брови. Остальные члены коммуны хранили молчание, кто столпившись вверху на галерее, кто сидя на ступенях короткой лестницы, кто собравшись группами у стен. Стихло даже постоянное пение труб, потому что и Паскаль был здесь, он сидел, нахохлившись, в своей рыжей накидке, на верхней ступени лесенки, ведущей на галерею, стетоскоп болтался у него на шее, напоминая странный медальон. На чугунных ступенях лестницы под ним, между стопками книг, примостились дети: Киппер в своей налезающей на уши кепке, из-под которой выбивались темные кудряшки, Дастин, Эрик и Элли, молчаливые и робеющие, — они в первый раз присутствовали в качестве полноправных членов коммуны, даже Алекс и Дженни, самые младшие, еще без права голоса, примостились здесь же и старались все понять. Они, во всяком случае, знали, что разговор идет о Мыше, который делал для них игрушки… и что у него серьезные неприятности.

— Твои постоянные вылазки наверх представляют серьезный риск для всех нас, — укоризненно продолжал Отец, — мы снова и снова предупреждали тебя, но ты не изменил своего поведения.

Из группы людей, стоявших у стен и на уставленной книгами галерее, послышался осуждающий ропот. После вторжения в туннели Джонатана Торпа, вооруженного пистолетом, многие из них с опаской относились к любого рода контактам с Верхним миром. Его появление напомнило им, каким хрупким был их тайный мир, и это чувство сплотило их. Других беспокоило то, что их мир может исчезнуть от какого-нибудь безрассудного поступка.

— Ты можешь что-нибудь сказать в свое оправдание?

Мышь, стоя перед восьмиугольным дубовым столом Отца, удивленно обвел окружающих своим бесхитростным взглядом. «Почему все так встревожились?» — казалось, говорил этот взгляд. Винсент вздохнул про себя и покачал головой.

— Мышь, — сказал Отец, — ты все время воруешь.

— Не ворую, — довольно логично возразил Мышь, — просто беру. — Он пожал плечами: — Это просто нужный мне материал. Нуждался в нем, нашел его, взял…

— В магазине! — подчеркнул Винслоу.

— Но он только там и был, — согласился Мышь, удивленный тем, что всем надо объяснять такие очевидные вещи, а Винслоу страдальчески поднял глаза к небу. — Его там было много, — добавил Мышь, — они не хватятся. И осталось тоже много, — заключил он, гордый своей скромностью.

Голос Отца был суров:

— Это не оправдание.

— И ты еще вывел из строя систему сигнализации! — добавил Винслоу.

Мышь кивнул головой, сморщив лоб при неприятном воспоминании.

— Очень шумно, — согласился он, — Новая система. Сразу не справился. Больше не повторится.

Мэри выглядела озабоченной. Винсент догадался, что она думает о том, как Мышь провел ночь — или субботу и воскресенье — запертым в бетонном помещении в Верхнем мире вместе с отборными подонками. Винслоу, темное лицо которого стало еще темнее от забот, явно тревожился прежде всего о том, что Мышь мог разболтать Наверху про их подземный мир.

Повернувшись к Отцу, громадный кузнец раздраженно произнес:

— Он не слышит ни слова из того, что мы здесь говорим.

— Все прекрасно слышу, — запротестовал Мышь, — слишком много пустых разговоров. Все берут вещи из Верхнего мира. Для того он и существует.

— Мышь, — терпеливо попробовал объяснить Отец, хотя по его тону Винсент заподозрил, что он понимает всю бесполезность этого занятия, — есть разница между добыванием и воровством. Мы берем такие вещи, которые Верхнему миру не нужны. Мы принимаем то, что по доброй воле дают нам наши Помощники. Но мы не воруем.

— Да и я не воровал, — продолжал стоять на своем Мышь, — просто взял. Для дела. Некогда было ждать. Нужны были тросы для лифта, гидравлика… крупное дело.

— Что за крупное дело? — спросил Винслоу. — Никто ничего не говорил ни про какое крупное дело.

— Винслоу совсем сошел с ума, — улыбнулся Мышь в ответ на это проявление чувств, — он ничего никому не разрешает…

— Послушай, Мышь, — Отец снял квадратные очки и покрутил их в руке, — мы же здесь тоже живем. Ты не думаешь, что нас тоже надо ставить в известность?

Мышь копнул носком ноги пол:

— Тогда бы не получилось сюрприза.

Винсент печально усмехнулся тому, что это-то он понял — сокрытие дела от тех, кто имел право знать, явно представлялось ему куда большим грехом, чем попытка воровства и нарушение закона.

— Это я виновата во всем, Отец, — выступила вперед Джеми, поднявшись со своего места на ступенях лесенки, ведущей из вестибюля, сунув руки в карманы своей курточки и рассыпав по плечам волну медовых волос. — Вы знаете ту старую ржавую лестницу, под Центром Связи? Она вся прогнила, и по ней очень трудно подниматься, когда несешь что-нибудь. И я попросила Мыша, не может ли он придумать что-нибудь, чтобы легче было подниматься…

— Движущаяся лестница, — оживленно принялся объяснять Мышь, размахивая в воздухе руками, чтобы объяснить возникающие в его сознании конструкции. — Только взгляните! Приводится в действие энергией воды, все на гидравлике. Когда эта часть поднимается, вот эта опускается… а потом наоборот…

— Но это не оправдание для воровства!

— Да не воровал я! — От всеобщего непонимания Мышь пришел в отчаяние. — Я же просто взял!

Отец только вздохнул. Он десятки раз говорил об этом наедине с Мышом и знал, что Мышь не понимает и не поймет — возможно, не захочет понять — его. Но это ничуть не умаляло серьезности совершенного им прошлой ночью. Если они не хотели увидеть в Туннелях половину нью-йоркской полиции, надо было что-то предпринимать, причем срочно.

И все-таки он не хотел бы налагать наказание за нарушение законов на кого бы то ни было. Колеблясь, он обвел взглядом полукруг освещенных светильниками лиц — юных и пожилых, черных, коричневых, желтых и белых, бледные краски их самодельных одеяний в постоянном полусумраке, который никогда не сменится солнечным блеском Верхнего мира…

И в этот момент память о Маргарет снова пронзила его, причинив ему и наслаждение и боль. Когда она окончательно слегла и уже не вставала с постели, именно Мышь сделал для нее приспособление, которое автоматически наполнялось водой и так же автоматически опорожнялось, но каждый раз делало это по-другому, и эти забавные механические катастрофы были для них неиссякаемым поводом для удивления.

— Я полагаю, надо заканчивать, — сказал он. — Мышь признал обвинения…

Мышь открыл было рот, чтобы возразить, но напряженный голос Отца остановил его:

— Тех, кто считает наказание необходимым, прошу показать это.

Люди зашевелились. Многие, как и Отец, припомнили доброту Мыша, его всегдашнюю готовность помочь… Но они, как и Отец, боялись того, куда могут завести его постоянные набеги на магазины и стройплощадки. Нахмурив брови, Винслоу повернулся спиной к Мышу. Медленно, после долгих колебаний, многие последовали его примеру. При этом некоторые взглядом и жестами извинялись перед ним, другие не могли посмотреть ему в глаза. Мэри осталась стоять, как стояла, глядя на Мыша, ее морщинистое лицо выражало сочувствие и желание поверить в то, что на этот раз он сдержит свое обещание. Джеми, Винсент и еще кое-кто поступили так же. Кьюллен, к некоторому удивлению Винсента, был среди сторонников наказания. По всей видимости, инцидент с пиратским сокровищем преподал ему жесткий урок — держаться на пушечный выстрел от Верхнего мира.

После бесконечно длинной паузы Отец тоже отвернулся. Мышь стоял посередине большой, освещенной свечами комнаты, обхватив себя руками и вздернув плечи, напоминая раненого зверька, страдающего и ничего не понимающего. Над головами прогремел поезд метро, а после его прохода тишина обрушилась на головы людей, как свинец.

В этот момент Отец занял прежнее положение.

— Мышь, извини меня, — сказал он, — но после того, как ты отказался прислушаться к нам, может быть, наше молчание скажет тебе то, что не смогли сказать наши слова. В течение одного месяца ни один человек, мужчина, женщина или ребенок, не скажут тебе ни слова. Приговор вступает в силу, — он приостановился, понимая, что если произнесет эти слова, то потом уже сам не сможет отступиться от них, не потеряв авторитета, — немедленно.

Наступила заполненная абсолютной тишиной долгая пауза, во время которой Мышь крутил головой, с надеждой всматриваясь в полукруг лиц, не желая верить в то, что его друзья так поступают с ним. Толпа начала рассеиваться, люди исчезали в вестибюле и уходили по туннелю Длинной галереи к своим комнатам, тихонько переговариваясь, но никто из них не посмотрел на него и не заговорил с ним, даже не обратил на него внимания, словно его не существовало, хотя он звал их по именам.

— Вы шутите, да? — взывал он к ним. — Ведь это же шутка… Паскаль!.. — Но Паскаль отвел свой взгляд, больше всего на свете желая очутиться в переплетении труб Центра Связи, который он так любил. Мышь глядел на проходящих мимо него, и надежда на его лице сменялась выражением ужаса. — Кьюллен… скажи хоть что-нибудь… Киппер… Джеми! — Он схватил ее за руку и остановил — Это ведь просто шутка, да? Ведь ты же была на моей стороне…

Но стройная девушка беспомощно смотрела мимо него — одинакового роста, светловолосые, они походили на брата и сестру — глазами, полными слез. Затем, не произнеся ни слова, она освободила руку и отвернулась. Обескураженный, Мышь попытался остановить ее, но между ними встал Винсент, и Джеми, пригнув голову, сгорбившись под своей стеганой курточкой, проскользнула в дверь.

— Винсент! — неистово взмолился Мышь. «Винсент тоже плевал на эти дурацкие правила…» Он умоляюще смотрел в глаза своему другу, прося его подтвердить это. «Винсент же мой друг. Нашел меня тогда, вытащил на себе, принес сюда… читал мне, разговаривал со мной… скажи же мне что-нибудь теперь, Винсент…»

Но законы нельзя было нарушать — потому что они были единственным достоянием этой коммуны Нижнего мира. Страдая от тех чувств покинутости и обескураженности, которые обуревали Мыша, Винсент посмотрел ему в глаза, пытаясь взглядом сообщить, что он по-прежнему остается ему другом… а потом отвернулся.

— Ты тоже, Винсент… — прошептал Мышь, отшатнувшись, словно Винсент ударил его. Потом, страдающий и неистовый, он рванулся к двери, отталкивая тех, кто еще не успел миновать ее, и исчез в темноте.

— Ты хотел меня видеть? — спросила Катрин, осторожно приоткрывая дверь в кабинет Джо Максвелла — осторожно потому, что мишень для метания дротиков висела в кабинете футах в трех от двери, а Джо отнюдь не был таким снайпером, каким он себя считал. Как она и ожидала, он сидел, сбросив пиджак, положив ноги на стол, и, распустив галстук, целился дротиком в мишень — таким его видели все и всегда. При ее появлении он встал, с грустным и недовольным выражением на мальчишеском лице.

— Ага, — нескладно произнес он, и Катрин подумала: «Боже мой, он хочет всучить мне какое-то дело, за которое никто не хочет браться…» Этот взгляд она уже знала. — Заходи же.

— А в чем дело? — Она подошла к его столу, тоненькая и стройная, в темно-синей шелковой блузке и брюках. Утреннее солнце, проникавшее через широкие окна кабинета, заливало поверхность стола, напоминавшую ей, как обычно, помещение государственного архива, разграбленного террористами.

Он вздохнул, нахмурясь:

— Дело Авери.

Катрин даже застонала в душе:

— О Боже, неужели еще один свидетель отказался от своих показаний… — забыв, что на нынешнем этапе у них вообще не было ни одного свидетеля по этому делу.

Джо принялся расхаживать по кабинету, по привычке размышляя вслух об известных им вещах:

— Макс Авери такая же сволочь, как и все свидетели, — произнес он с жестом невыразимого отвращения при воспоминании о судебном заседании. — Это знаю я, это знаешь ты, это знает каждый продавец сосисок на улице, но никто не может доказать это. Мы уже поговорили с Волдропом, Снодгрэссом и Мертенсом и сказали им, что прекрасно знаем — их подмазали, чтобы они держали язык за зубами. Хочешь знать, чего мы от них добились? — Присев на угол стола, он показал ей большую фигу. Катрин кивнула, припомнила собственные попытки собрать показания по этому делу и, когда ей это не удалось, свою злость на Авери, на тот мир, в котором могут существовать подобные типы…

Но тут же ей пришла в голову мысль: «Почему он старается убедить меня?» В ее душе зародилось подозрение, превратившееся в уверенность, когда Джо отвел в сторону взгляд своих темных глаз.

— Морено считает, что ты… Слушай, есть один крупный предприниматель, который не ответил нам категорическим отказом…

Ее захлестнула ярость, настолько сильная, что волосы на голове зашевелились.

— Нет, — деланно-спокойно произнесла она, — не проси меня об этом, Джо, даже не пытайся делать это.

Он беспомощно развел руками:

— Ты думаешь, мне нравится делать это? Но я всего лишь сотрудник нашей конторы. — В его голосе. появились фальшиво-веселые нотки, как будто он хотел сказать: «Слушай, да всего-то и делов…» — Тебе надо только переговорить с Эллиотом Барчем…

— Мои отношения с Эллиотом Барчем, — произнесла Катрин, сама удивляясь тому, каким холодом повеяло от ее слов, — являются моим личным делом, не говоря уже о том, что это мне крайне неприятно. Все уже в прошлом.

— Отнесись к делу проще, — настаивал Джой, сознавая, насколько грязным делом он сейчас занимается, и совершенно нелогично желая, чтобы Катрин облегчила его задачу, сменив этот жесткий тон. — Мы всего лишь просим тебя переговорить с парнем, а не заводить с ним детей. Если Барч станет говорить, мы сможем упрятать Авери за решетку.

— Вызови тогда его повесткой.

— Но у него целая армия юристов, он может упереться, и мы завязнем на годы…

От ненависти губы Катрин вытянулись тонкой полоской. С этой армией юристов, работавших на Барча, ей уже приходилось сталкиваться.

— Но он будет говорить с тобой.

— Почему ты так уверен в этом?

Джо вздохнул, понимая, что от возмездия ему не уйти:

— Потому что он нам сам об этом сказал. — И, глядя на ее побелевшие губы, старающиеся удержать внутри себя те слова, которыми она была готова разразиться, добавил: — Честно говоря, я и сам считаю, что это уж чересчур, но выхода нет.

«Тебе хорошо говорить, — горько думала она, выходя из его кабинета и врываясь в свой закуток. — Ты-то не из тех, кто выставляет себя на посмешище, влюбившись».

Если это на самом деле любовь, размышляла она позже, углубившись во внутренности папки с надписью «Авери», которую ей принесли по распоряжению Джо и в которой были собраны все донесения о попытках оказать давление на свидетелей, все данные об информаторах, изменивших показания, получив по почте записку типа: «Мы знаем, по какой дороге ходит в школу твоя дочь».

Она должна была сделать это для себя самой — это был ее давнишний долг этим людям, — должна была приложить все усилия, чтобы Авери оказался за решеткой.

И пусть даже ради этого придется дать Эллиоту Барчу тот шанс, которого он добивался все эти месяцы, шанс оправдаться — возможность снова увидеть ее.

Неужели это и есть любовь?

Катрин совсем не была уверена в этом.

Окончание всей этой истории до сих пор причиняло ей боль. Она помнила, как вошла в его офис и холодным тоном проинформировала его, что ей известно, — именно он старался приобрести тот старый дом в Челси, заселенный в основном пенсионерами, которых нельзя было законно выселить, что он заплатил свои деньги наемным хулиганам, которые должны были устроить несчастным ужасную жизнь, чтобы побудить их выехать… И что она предпримет полное расследование всех обстоятельств. Она бесстрастно прошла сквозь стадо репортеров в вестибюле его офиса. И только оказавшись на улице, она набросила на себя пальто, чтобы спастись от резкого февральского ветра, и расплакалась.

Была ли та боль, которую она тогда испытала, то ощущение предательства и потери чего-то, когда она узнала, кто платил этой банде, — означало ли все это любовь?

Она не знала ответа. Она всегда относилась к Эллиоту Барчу с двойственным чувством.

Что он любил ее и любит до сих пор, у нее не было сомнений. Они встретились на открытии выставки в музее «Метрополитен», чтобы отметить его дар в коллекцию абстрактного искусства, дар, среди прочих работ включавший и два кубистических этюда Пикассо, и в те несколько коротких недель, последовавших за этим, он предпринял немного наивную попытку вскружить ей голову.

И часть ее существа хотела, чтобы ей вскружили голову. Для нее это было время сомнений, период размышлений о том, как далеко могут зайти ее отношения с Винсентом. Она не была частью его мира — и не сможет стать ею даже без соизволения на то Отца, если она хочет продолжать работать в районной прокуратуре, а она с каждым днем все больше и больше хотела этого, — он же не сможет никогда стать частью ее мира. Когда она была вместе с ним, когда они проводили вместе тихие вечера на террасе, она чувствовала себя на вершине блаженства, растворялась в совершенном покое. Но при свете дня ее обуревали сомнения: «Относись к этому практично, Кэт…»

Но был ли это практицизм или боязнь ситуации, которую она не может контролировать? Сила и глубина ее чувств к Винсенту порой пугали ее самое — практическая часть ее натуры, юрист, сидящий в ней, протестовал против глубинной внутренней потребности в нем, так же как начинающая спортсменка, все еще не изжитая ею в себе, протестовала против мысли о звериных криках при сражениях с Исааком и о подмывающем желании вцепиться в него зубами и ногтями.

Затем перед ее мысленным взором появлялся Эллиот. Неотразимо симпатичный, со светло-зелеными глазами и мягкими каштановыми волосами, с полными губами, которые своей подвижностью предвещали чувственность, с прямым носом, чистой кожей и великолепной фигурой пловца. Насмешливый и добродушный, ценитель классической музыки, которая так нравилась ей, хотя и предпочитавший некоторые течения джаза, любитель бродить вместе с ней по постоянно меняющимся улицам Нью-Йорка… Богатый и щедрый — хотя он никогда, подумала она с невольной улыбкой, и не подарил ничего столь экстравагантного, что могло бы сравниться с ожерельем семнадцатого века из пиратской добычи…

Ее отец глубоко в душе таил тайный страх. Он пытался не показывать этот страх, хорошо помня ее первые выходы в свет и ее гнев, когда он попытался намекнуть ей на «приемлемые» варианты брака. И в самом деле, подумала она, как ему не страшиться? Даже Эди как-то спросила ее: «У него что, есть брат-негр?», спросила с откровенной и нескрываемой завистью.

Как могла она объяснить все это им — как могла она объяснить ему, что она любит кого-то другого? Того, с кем у нее не было никаких надежд на будущее, того, кого они никогда не смогут увидеть? Она сама не могла совладать со всеми этими мыслями.

Винсент сказал только: «Поступай так, как подсказывает тебе твое сердце», — согласившись с тем, что ее сердце могло навсегда увести ее от него. Он знал, каким потрясением для нее стало бы решение оставить его, выйти замуж за человека ее мира, за человека, который бы лелеял ее, за человека, чьим обществом она бы наслаждалась, с которым она бы могла жить…

Все это могло бы помочь, если бы она знала, в какую сторону влечет ее сердце. Но она этого не знала.

Рана от их разрыва все еще саднила, ее бередили сообщения на ленте автоответчика, его попытки вернуть ее, заставить встретиться с ним. Он был честолюбивым человеком и не остановился бы ни перед чем, поставил бы абсолютно все на кон ради того, чтобы добиться своего.

Но еще сильнее ее злило то, что он знал, как заставить ее увидеться с ним, точно так же как он знал, кому надо позвонить, когда он хотел заставить группу пенсионеров по своему произволу лишиться привычной обстановки и сложившегося круга друзей. Подпуская его так близко к себе, как сделает она, она как бы говорила ему, что готова на все, лишь бы упечь этого негодяя Макса Авери за решетку.

Ради этого, подумала она, устало поднимаясь и собирая папку, шарф и длинный голубой жакет, она даже готова встретиться с ним.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Я не мешаю тебе? — осторожно спросил Винсент.

Отец оторвался от калейдоскопа, в который смотрел. Латунная трубка с внутренними призмами и зеркалами, стянутая снаружи стальной и медной проволокой и украшенная полосками различных металлов, была смонтирована на дубовой стойке так, что стоящий перед ней небольшой светильник оживлял своими лучами узоры, образуемые внутри нее осколками цветного стекла.

— Нет, — вздохнул он, отодвигая от себя это удивительное устройство, — нет, я просто… просто…

Винсент на удивление легко и нежно прикоснулся к латунной трубке своими устрашающего вида пальцами.

— Я помню, когда Мышь сделал эту вещь для тебя, — сказал он, слегка наклонив голову. Его радовало, что Отец стал гораздо больше походить на себя прежнего с тех пор, как заботы и ответственность за их маленькую коммуну понемногу излечили ужасную рану его сердца. — Эта трубка дарит нам цвета… все цвета, которых нам так не хватает. Цвета мира над нами.

Отец кивнул головой, улыбнувшись своим воспоминаниям. Все годы, проведенные в Нижнем мире — все годы, которые Винсент его знал, — он редко упоминал о своем желании вернуться в оставленный им мир. Но Мышь мог на удивление тонко чувствовать нюансы выражений и тона голоса и, должно быть, услышал эту тоску, когда Отец рассказывал про места, в которых он бывал, — он понял, что Отец, даже сам не осознавая этого, описывает их в категориях цвета и света, в категориях цветов, совершенно отличных от мягкого сияния свечей, при котором они жили. И он подарил ему эту вещь.

— Я боялся, что он украл его, — вспомнил Отец, поглаживая рукой в перчатке тонкую резьбу на деревянном основании калейдоскопа и еле заметную нитку паяного шва, — но он торжественно поклялся мне, что сделал его сам. Ему было тогда десять лет…

Да, ему было тогда десять лет, вспомнил Винсент. Дикий, неприрученный зверек, почти никогда не говоривший. После того как Винсент нашел его в Туннелях и начал потихоньку приручать, прошел почти год, прежде чем он начал говорить. И то много недель он лишь повторял, как попугай, все то, что произносил Винсент.

— Меня это тогда очень тронуло, — с грустной улыбкой добавил Отец, — а потом я узнал, что он украл кое-какие части. — И он усмехнулся, вспомнив тогдашнего всегда взлохмаченного ребенка с яркими голубыми глазами под шапкой песочного цвета волос, всегда готового убежать, едва кто-нибудь взмахнет рукой…

Его первыми словами, когда он подрос настолько, что мог дотянуться до рукава одежды Винсента, были: «Винсент — друг». Улыбка сбежала с лица Отца.

— Тогда, во время собрания, ты ничего не сказал.

— Мне просто нечего было сказать, — медленно ответил Винсент, устраиваясь в большом кресле с сиденьем из полосок кожи, которое стояло рядом со столом. Рядом с ним, на украшенной резьбой полке, горели свечи в подсвечнике, их колеблющийся свет играл на застежках его куртки, пояса и башмаков, оставляя в густой тени его голубые глаза. — Проблема гораздо глубже.

— Ты не согласен с тем, как мы поступили? — От Отца не укрылось, что Мышь, повернувшись к Винсенту, безнадежно произнес: «Ты тоже нарушал эти дурацкие правила…» Строго говоря, подниматься Наверх не возбранялось — время от времени людям приходилось подниматься Наверх, чтобы пополнить запасы, — но Мышь отлично знал, как глубоко недолюбливал Отец дружбу Винсента с существом, бывшим частью Верхнего мира. И Винсент знал, что у Отца были для этого все основания. Его посещения Верхнего мира становились все более частыми по мере того, как глубже становилось их чувство. Каждое такое посещение увеличивало шансы попасться кому-нибудь на глаза и привлечь внимание к Нижнему миру.

Винсент глубоко вздохнул и покачал головой.

— Это меня беспокоит, — сказал он. — Молчание может быть ужасной штукой.

И тем более для Мыша, подумал Отец. Он припомнил, как поражен был молодой человек тем, что Кьюллен в споре о золоте поднял на него руку, — не сама рана оставила шрам, а сознание того, что ее нанес Кьюллен.

— Но не настолько ужасной, как то, что ему придется пережить, если его схватят там, наверху, — сказал он, думая о своих двух ночах, проведенных в городской тюрьме Нью-Йорка. Они были ужасными даже для него, пожилого человека, когда-то жившего в Верхнем мире и обладавшего достаточным опытом, чтобы сидеть тихо и не попадаться никому на дороге. А уж для юноши типа Мыша… — Нет, — произнес он, отгоняя от себя такие мысли, — мы поступили правильно. Но жить от этого не легче.

Винсент кивнул, хотя мысли по-прежнему беспокоили его. При всей его дерзости, Мышу была присуща обостренная чувствительность, скорее звериная, чем человеческая. Молчание означает для него совсем другое… годы темноты и страха, от которых его спас Винсент, годы одиночества.

— Отец!..

Винсент обернулся на крик Элли, донесшийся из туннеля, прочитав в нем и в дробном звуке ее башмачков едва сдерживаемую панику. Она вбежала в комнату с искаженным от страха личиком, с развевающимися за спиной прядями волос. На ее одежде виднелись пятна жидкой голубоватой грязи, характерной для самых нижних горизонтов, лежащих неподалеку от заполненных зыбучими песками Южных Карманов. С разбегу она почти упала в объятия Отца.

— Пойдемте быстрее! Там Эрик… он упал…

— Где? — Отец вскочил из-за стола, его глаза расширились от ужаса — в некоторых местах мира Туннелей простое падение могло обернуться трагедией.

Она поколебалась одно мгновение, не желая признаваться, но выхода у нее не было.

— Пропасть, — сказала она.

Отец ужаснулся:

— Но вы же знаете, что Пропасть очень опасна! Весь тот район насыщен подземными водами, стенки неустойчивы… там же везде стоят таблички с предупреждениями, и я точно знаю, что Мэри сотни раз говорила вам, чтобы вы держались подальше оттуда.

Элли виновато смотрела, как Отец повернулся, разыскивая свою трость и старенькую медицинскую сумку со всем необходимым.

— Мы играли там в прятки, — потупившись, созналась она, и Винсент почувствовал волну сочувствия к ней. Отец говорил все это всем детям и тысячи раз в течение тридцати лет предупреждал, чтобы они там не играли, но он никогда не обращал внимания на то, что к его словам мало кто прислушивался. Пропасть с ее множеством пустынных гулких пещер, мириадами запутанных переходов и укромных местечек была словно создана для игры в прятки. Он вспомнил времена, когда он сам вместе с Дейвином играл там, и однажды небольшой кусок скалы, упав, придавил ему ноги — Дейвин шесть с половиной часов терпеливо откапывал его замерзшими кровоточащими руками; откопав, еще и донес Вниз. Став взрослым, Винсент вслед за Отцом не уставал остерегать молодых, но совершенно точно знал, что его слушались так же мало, как и Отца.

Голос Элли дрожал от еле сдерживаемых слез:

— Киппер говорил ему не забираться туда, Киппер говорил ему…

Винсент наклонился к ней.

— Все будет хорошо, Элли, — ласково сказал он, — ты сможешь провести нас к нему?

— Да, и побыстрее, — сказал Отец, беря со стола светильник и передавая его Винсенту, — тот район очень опасен — мы не можем терять время.

Пропасть располагалась намного дальше границ того района, где жило большинство обитателей Туннелей, дальше даже периметра патрулирования. Члены небольшой коммуны Туннелей предпочитали селиться поближе друг к другу в запутанных коридорах старых теплотрасс, туннелей метрополитена и ливневой канализации, там, где крепкие двери и запоры хранили их от непрошеного вторжения сверху. В этом привычном районе молодые люди коммуны по очереди несли патрульную службу, осматривая двери и заменяя факелы и светильники, постоянно горевшие на перекрестках туннелей, — они горели даже за пределами этого района на тех путях, которые обычно использовали спускавшиеся вниз время от времени Помощники.

Но туннели, по которым можно было добраться до Пропасти, вели вниз. Они спускались ниже уровня поездов метрополитена, проходили сквозь разломы и трещины в гранитном основании острова Манхэттен и опускались туда, где уже почти не было сводчатых стен, сделанных человеческими руками, и где постоянное постукивание становилось еле слышным в плотной тьме. Но даже в этих самых глубоких частях Нижнего мира время от времени поблескивал огонек факела, потому что Винсент четко знал, что Отец и его люди были не единственными обитателями мира Туннелей, и предпочитал держать освещение даже в наиболее пустынных его районах. Однако Элли вела их еще глубже, туда, где трепетный огонь их светильников едва-едва рассеивал сгустившийся мрак и мягко поблескивал на диком камне стен.

Путь к Пропасти лежал вдоль разрушающихся туннелей, промытых древними реками в сером граните, то сужающихся, то расширяющихся, иногда так понижавшихся, что Винсенту, при его росте, приходилось сгибаться чуть ли не вдвое, порой повышавшихся так, что потолок исчезал во мраке над головой. То и дело они проходили мимо боковых пещер, в которых журчали и играли источники, напоминая о том, что подземные воды, пробившие эти туннели, все еще живы. Гораздо отчетливее, чем отдаленный гром поездов метро, были слышны завывания странных ветров этого подземного мира, до жути похожие на человеческие, словно стоны душ тех, кто когда-то сбился с пути по дороге в ад.

Наконец им стали встречаться развешанные Отцом предупреждения — старые, написанные краской на каменных стенах и периодически подновляемые по мере того, как сочащаяся вода постепенно смывала их: «ПРОХОДА НЕТ — ОПАСНО». Над каждым таким предупреждением горел факел. Винсент во время своих патрульных обходов самых глубоких туннелей обязательно проверял и заменял их. Немного дальше этих предупреждений и начиналась сама Пропасть.

— Сюда, — прошептала Элли, свертывая в узкий боковой туннель, вход в него был помечен мелом, который всегда носили с собой все дети. Отец только что-то пробурчал, повертываясь боком, чтобы протиснуть свое громоздкое тело сквозь тесный проход. От долгой ходьбы его больная нога очень устала, он двигался медленнее и не так проворно, как обычно. Винсент, высоко подняв светильник, осторожно пробирался вдоль уходящей вниз трещины в скале. Он всегда боялся, что дети найдут этот вход в Пропасть, — вообще-то в нее вели около полудюжины входов, которые все знали, и два или три гораздо менее известных, но в эту часть Пропасти он знал один только этот вход.

Эта мысль непонятно почему доставила ему удовольствие. Пока Винсент размышлял над этим, узкий проход закончился тупиком у глухой стены, лишь невысоко от пола зияло отверстие, давным-давно пробитое подземным потоком.

— Туда, — сказала Элли и исчезла, в отверстии, словно заяц в норе. Отец в деланном возмущении закатил глаза, а через секунду в отверстии снова появилась головка Элли, — Здесь надо чуть-чуть проползти… — произнесла она с ребяческим нетерпением и снова исчезла.

— Чуть-чуть проползти… — пробормотал Отец, передавая Винсенту свою трость и сумку и с трудом опускаясь на колени. Помогая Отцу протиснуться сквозь отверстие, Винсент бросил взгляд через плечо на трещину в стене. В этом месте он всегда чувствовал беспокойство, его инстинкт всегда предупреждал его, даже когда он приходил ребенком играть сюда, что здесь очень опасно. Скала, как он знал теперь, изучив доклады о геологическом строении острова, была в значительной мере разрушена и крошилась. Да еще прошлогоднее наводнение сильно размыло именно этот участок стен, здорово их ослабив. Тем не менее, когда Отец протиснулся сквозь отверстие, он взял сумку под мышку и последовал за ним.

Как Винсент и подозревал, дети играли в большой пещере, которую прозвали темницей за то, что ее высокие стены были пронизаны сетью мельчайших туннелей, очень похожих на капилляры, словно созданных для игры в прятки. Он сам и Дейвин, да и другие их одногодки — Митч, Алиса, Кэнди — в свое время, начитавшись киплинговской «Книги джунглей», устраивали здесь целые игрища, взбираясь наверх по неровностям вздымающихся стен и бросаясь вниз, подобно черной пантере Багире (или защищая джунгли против полчищ Раджа); в другие времена они играли в лорда Рокстона, побеждающего орду человекообразных обезьян Затерянного мира, или в Джона Картера, сражающегося за свою жизнь с тарками и вархунами на Марсе.

Было очень просто предположить, что делали здесь Эрик и другие ребятишки. На темном фоне стен бледной полосой выделялся острый выступ скалы, выдающийся из нее футов на двадцать весь пол под ним был усеян обломками. Среди них, неподалеку от громадной скальной колонны, чья тень совершенно скрывала пожелавшего здесь спрятаться человека, сидел Киппер, держа на коленях голову Эрика. Киппер дрожал от холода, потому что он снял свою теплую курточку и прикрыл ею ноги Эрика. Сам же Эрик, с взлохмаченной белокурой шевелюрой, казавшийся меньше своих восьми лет, с тонким лицом, украшенным очками, казался еще тщедушнее, изо всех сил стараясь не показать, что ему больно. Рукав его заштопанного зеленого свитера промок насквозь, потому что, упав, он попал в одну из лужиц воды, застоявшихся на полу Темницы. Таких лужиц было гораздо больше, чем это запомнилось Винсенту по дням детства, — тогда центр пещеры был совершенно сухой, а теперь его усеивали лужицы воды футов восьми в диаметре, поблескивая в лучах светильников, словно сделанные из полированного свинца. Журчание воды, стекающей по стенам, и капель со сводов сливались для его обостренного слуха в непрерывную мелодию. Сталагмиты вздымались вверх, как водяные колонны, а свисающие со свода сталактиты, словно белые зубы акулы, отливали влажным блеском и были покрыты мхом и лишайниками, воздух был насыщен сыростью. Киппер, не забывший наставлений Отца, как оказывать первую помощь, снял свою куртку, чтобы Эрик не простыл.

— Все будет хорошо, Эрик, — ласково сказал Отец, становясь на колени рядом с обоими ребятами, освещенными колеблющимся пламенем светильника. Винсент опустил его, пока Отец снимал ботинок с ноги Эрика и легонько ощупывал кости. — Что здесь произошло?

— Треснула скала, — прошептал Эрик голосом, напряженным от боли и страха.

— Эти скалы вовсе не так несокрушимы, как кажутся, Эрик, — мягко произнес Винсент, его голос гулко отдался в сводчатом потолке над их головами. — Ты видишь, как влажны стены? Те же самые воды, которые когда-то вырыли Пропасть, разрушают теперь эти скалы…

— Именно поэтому я и не разрешал вам спускаться сюда, — с горечью в голосе прибавил Отец. Заглянув через его плечо, Винсент увидел, что нога Эрика сильно распухла, но сохраняет естественный цвет. В случае перелома, он помнил, она бы совершенно посинела.

— Тебе повезло, парень, — прибавил Отец, на этот раз помягче глядя на лицо Эрика в луче светильника, блестящее от испарины, несмотря на холод, — у тебя тяжелый вывих, но перелома нет. Винсент…

Винсент протянул ему сумку. Старик открыл ее, вынул оттуда рулон толстого эластичного бинта и, пока Винсент освещал ему светильником рабочую зону, опытной рукой наложил крест-накрест повязку на сустав. Пока Отец работал, Винсент своим слухом уловил где-то за стенами шум — не то плеск воды, не то падение камней в воду, воистину, беспокойно подумал он, здесь стало куда менее спокойно, чем пятнадцать лет тому назад… Хотя даже и тогда это была отнюдь не Гибралтарская скала…

— А теперь, — сказал Отец, закрепляя повязку, — Киппер, Элли, помогите ему — осторожно, старайтесь, чтобы он не опирался на эту ногу, так, правильно…

Внезапно пол под ними дрогнул. В бледном свете светильника Винсент увидел, что стены дрогнули, и с них осыпалась вниз масса щебня и пыли, а после второго толчка в окружавшей их тьме раздался холодящий сердце звук трескающейся скалы.

— Черт побери это место! — воскликнул Отец, неуклюже поднимаясь на ноги без помощи трости, упавшей на пол. — Здесь слишком опасно…

Следующий толчок обрушил из темноты над их головами еще большую массу каменистого щебня, и Винсент понял, что это не просто небольшая подвижка грунта, а начало обвала. Отец крикнул:

— Сматывайтесь! Быстрее давайте, дети! — всем трем подросткам, стоявшим, как завороженные, с лицами, бледными от ужаса и испуга, в тени большой каменной колонны. Придя в себя, Киппер увлек за собой остальных к узкому лазу, а в это время вся пещера конвульсивно содрогалась. Воздух в пещере неожиданно наполнился каменистой пылью, и Винсент с ужасом увидел, что массивная каменная колонна, которую он считал опорой всего свода, стала крениться вниз. Со скрежетом лопнул камень ее основания, и каменный дождь обрушился сверху, когда ее верхний конец начал отрываться от свода.

С криком отчаяния Винсент бросил светильник и рванулся вперед, схватив колонну, когда она начала крениться. Следом за ним бросился Отец, оставив трость и сумку на земле, и, добавляя свои силы к громадной мощи Винсента, вместе с ним приостановил падение колонны на детей. Винсент крикнул детям:

— Уходите! — и, чувствуя, что колонна отходит от своего неустойчивого равновесия и начинает обрушивать на него всю свою тяжесть, видя, что Киппер колеблется, не в состоянии оставить их с Отцом, рявкнул на ребят во всю мощь голоса, обнажив клыки, боясь, что они не успеют пролезть сквозь узкое отверстие, пока колонна, да и весь свод не обрушились на них.

Ужаснувшись еще больше, подростки исчезли в отверстии, протащив за собой Эрика.

— Иди, Отец… — прохрипел Винсент, отчаянно борясь с придавливающим его весом колонны. Новые порции щебня и камней сыпались на них, вся пещера была заполнена срывающимися камнями, каменная пыль забивала легкие и наваливалась на пламя светильника, предвещая, что худшее еще впереди.

Он не знал, услышал его Отец или нет. Он только почувствовал, что колонна вывернулась из его рук, услышал чудовищный удар об пол в темноте у себя за спиной и понял, что это обрушился весь источенный водой свод Пропасти. Он крикнул:

— Отец! — и в этот момент над их головами оторвался большой кусок скалы, вызвав еще один камнепад более мелких глыб, потом что-то ударило его по голове, и темнота заполнила всю пещеру, как замурованную гробницу.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Катрин вошла в офис Эллиота Барча в состоянии холодной ярости, для себя решив ничего не обещать ему. Она знала, что Эллиот был обязан своим нынешним положением только самому себе, что он, будучи честолюбивым человеком, готов дойти до края света, чтобы найти искомое, все это она уже ощутила на себе, когда он заказал второй завтрак с омаром на ее рабочее место, потому что она отказалась принять его приглашение в ресторан под предлогам нехватки времени. И он же был способен приказать своему адвокату нанять хулиганов, чтобы сделать несносной жизнь людей, не желавших выехать из дома, который он запланировал снести. Когда же она перестала отвечать на его телефонные звонки и когда ему не удалось подкупом добиться приглашения на благотворительный концерт, тогда он решил сыграть на ее чувстве порядочности, на ее преданности работе, чтобы заполучить ее к себе. Ладно, если он заплатил за разговор с ней, он его получит. Но не больше того.

Она помнила, что его офис, великолепно отделанное помещение, находился в здании, которое он сам же и спроектировал. После легкомысленного модернизма офисов многих современных архитекторов и предпринимателей его кабинет очаровывал своей старомодной солидностью во всем, вплоть до изящных стенных панелей резного дуба и свинцовых оконных переплетов. Даже висящая на стене картина Пикассо «голубого периода» и стоящая на длинном столе для переговоров модель комплекса небоскребов — его последнее детище — не казались чужими, но гармонировали с окружающей обстановкой как произведения, выбранные непоколебимо уверенным в себе человеком.

Подобно Тому Гюнтеру, несостоявшемуся жениху Катрин, Эллиот Барч был предпринимателем, начинавшим как архитектор, и он продолжал гордиться своими творениями. Их фотографии или окантованные вертикальные проекции были развешаны по стенам. Катрин знала, что Том хотел создать шедевры, чтобы они как можно лучше продавались, потому что это был способ получить известность и новые предложения. Эллиот же любил свои шедевры сами по себе, потому что они были его детищем: в них воплощались его творчество, его жизнь, они были отнюдь не только источником его судьбы.

С чувством горечи она подумала, что он сделал с той моделью, которая была здесь три месяца тому назад, когда она только познакомилась с ним, — громадный комплекс жилых домов неподалеку от Мэдисон-Сквер-Гарден, предмет ее расследования, по-прежнему находившегося в тупике.

— Катрин… — Когда она вошла в его кабинет, он поднялся из-за своего громадного, безупречно аккуратного стола, двери за ее спиной закрылись совершенно беззвучно. — Как я рад снова видеть тебя. — В его голосе появилось восхищение — если бы он только знал, что ему достаточно лишь улыбнуться мне, с горечью подумала она, и сказать: «Извини, дорогая, но в большом бизнесе такие вещи случаются…»

Он сделал несколько шагов, чтобы выйти из-за стола и пожать ей руку, но она немного отступила назад, взглядом запрещая ему приближаться к ней, и он остановился. Даже запах его одеколона пробудил в ней чувство, которое проще всего было бы определить как ярость.

— Давай оставим любезности, — спокойно произнесла она, — я пришла сюда, чтобы поговорить о Максе Авери.

Эллиот несколько мгновений стоял, уставясь взглядом в пол.

— Ты сердишься, — произнес он наконец ровным тоном, его красивое лицо было сумрачно. Порывистость, почти юношеская страстность его прежнего отношения к ней теперь исчезла. — Я понимаю это, Катрин. Ты можешь не верить, но для меня все происходящее так же трудно, как и для тебя.

— Тогда, может быть, ты будешь говорить о чем-нибудь не таком трудном, — ответила она, — я готова к этому. — И она тут же заметила, что причинила ему боль этими словами, — или он хотел, чтобы она так думала. Нет, решила она. Том мог играть в такие игры, мог принимать вид обиженного ребенка, когда она отстраняла его от себя, чтобы она пожалела об этом. Верь своему сердцу, сказал Винсент, а ее сердце говорило — хотя она и не была уверена, что может этому верить, — что Эллиот не будет пускаться на такие трюки… по крайней мере в отношении людей, которые не стояли у него на пути.

Он спросил ее:

— Что я сделал тебе, что ты так сильно ненавидишь меня?

— Думаю, мы оба знаем ответ на этот вопрос. — Их взгляды встретились. Он вернулся на свое место за письменным столом и вежливым жестом предложил ей сесть в одно из кресел, обтянутых кордовской кожей. Она опустилась в кресло, тонкой, красиво очерченной рукой открыла атташе-кейс и извлекла оттуда блокнот, демонстрируя этим, что если он смог заставить Джона Морено попросить ее прийти сюда, то он и попросил, и она пришла, но не более того. — Давай побыстрее покончим с этим.

Что бы там ни говорили об Эллиоте Барче — высокомерный, одержимый только тем, чего он хотел добиться, — но он не был глупым. И, как должна была признаться самой себе Катрин, он не был бесчувственным чурбаном. Он знал, когда надо отступить. Вот и сейчас он отступил, окопавшись в своем собственном удобном кресле напротив нее, за громадным полированным пространством письменного стола, разделившего их, как поле битвы, нетронутым и пустынным, за исключением одной-единственной толстой папки, расчетливо положенной в самом центре. Протянув руку, он взял ее, словно показывая, что период интервью, за который он заплатил, закончился.

— Здесь все, — сказал он, — все угрозы, все подачки, все взятки. Даты, время, суммы. Имена посредников. Достаточно, чтобы засадить Макса Авери лет на двадцать. — Он положил ее на стол, Катрин протянула было руку, но он не убрал своей руки с папки, и их взгляды снова встретились. — Пока еще нет…

Катрин застыла на полпути, так же настороженно, как и вчера, во время сражения в подвале Исаака, ожидая его следующего требования.

— Я хотел бы вначале кое-что сказать.

Она снова опустилась в кресло, не отводя от него взгляда зеленых глаз, своим молчанием давая понять, что все его возможные доводы она уже слышала. По опыту своих прежних дел с ним она знала, что он относится к людям, которые в таких случаях настаивают изо всех сил, и, хотя она была теперь в намного лучшей форме для борьбы, чем когда-то, она в глубине души страшилась предстоящей схватки.

Но вместо того, чтобы задавать вопросы или вспоминать былое, Эллиот встал и подошел к боковой стене, на которой висела картина Пикассо — кубистическая композиция, изображающая сразу несколько проекций одного и того же предмета.

— С тех пор как я работаю, мне пришлось иметь дело с несколькими людьми типа Макса Авери, — произнес он как человек, перечисляющий этапы своей карьеры, не оправдывая себя и не извиняясь. — Но не потому, что мне этого хотелось. Может быть, тебе в своей жизни приходилось выбирать только между белым и черным, но мне все чаще попадались… серые альтернативы.

Катрин кивнула головой, зная, что сказанное им — правда. Работая в прокуратуре, она порой чувствовала себя не очень уютно, постигая, как много было скрыто от нее в ее прошлой жизни — как людям приходится идти на что-то, чтобы просто остаться в живых, или насколько проще решаются все вопросы, если у тебя есть деньги… Почему-то ей вспомнился Винсент, рассказавший ей о Кьюллене, ждавшем всю жизнь, когда же придет его корабль… Да и сам Винсент, у которого странная игра природы заключила его мудрую и тонкую душу в обличье, вызывающее только страх и презрение.

— Я хотел строить, — продолжал Эллиот с неожиданно прорвавшейся страстью художника в голосе, — и оказалось гораздо проще… да и дешевле… играть заодно с Авери, чем сражаться с ним.

Он вздохнул и помолчал несколько мгновений, ожидая услышать ее ответ. Но она молчала. Она ждала чего угодно, но только не этого — а по опыту ее последних трех месяцев она знала, что все сказанное им правда. Именно в этом был источник власти Макса Авери.

— Может быть, ты была права тогда, когда покинула меня, — продолжал он, его голос стал ниже от нахлынувших эмоций. — Мои сотрудники ради меня нарушали закон. Сделанному ими нет прощения, и за это ответствен только я сам. Но, Кэти, я этого не знал. Может быть, я и не хотел знать.

Она снова промолчала, понимая снова и снова, что он говорит правду.

— Моя жизнь полна сожалений о содеянном. — Он вернулся к своему столу и, стоя рядом с ее креслом, внимательно посмотрел на нее своими зелеными глазами. — Одна из таких вещей — то, что я потерял тебя. Другая вещь — Макс Авери. Все, что я могу сказать в свое оправдание, — я сделал этот город более удобным для жизни.

Для людей, которые могут себе позволить заплатить за это, подумала Катрин. И снова она не произнесла ни слова. Было бы несправедливо обвинять его, если он на самом деле ничего не знал. Да и, как она помнила времена их близости, его проекты зачастую улучшали ситуацию в городе… как и все другие проекты, приносившие городу жилье.

Он откинулся в своем кресле и взял в руки папку, к которой она не прикоснулась.

— Мой адвокат посоветовал мне уничтожить ее. — Он не улыбнулся ей, но выражение его глаз изменилось, наряду с жесткостью в них появилась прежняя порывистость, та безграничная энергия, которую она когда-то знала. — Теперь у меня новый адвокат. — С этими словами он толкнул папку ей через стол.

Катрин неуверенно взяла ее. Она ожидала… она сама не знала чего. Может быть, бутылки «Дом Периньон» и двух бокалов, золотого браслета («Тебе такой понравится, я знаю…»). Чего-то такого, как поняла она, с чем она могла бы бороться. Если бы это была взятка, попытка купить ее привязанность или хотя бы ее уважение, это могло обернуться чертовски дорого для него. Да и ей довольно трудно будет сделать все для этого человека, потому что, как она чувствовала, наступило ее время поступать справедливо.

— Пройдут месяцы, возможно, даже годы, пока мы сможем засадить Авери за решетку, — предупредила она его, зная, что говорит ему то, что он уже просчитал сам. — И пока мы этого добьемся, тебе придется несладко, любой кошмар из снов может стать реальностью. Макс Авери играет жестко.

— Авери сейчас порушил четыре моих последних проекта, — холодно заметил Эллиот. — Он уже стоил мне миллионы долларов. Когда все это закончится, город освободится от него. Да и я заодно. — Он улыбнулся, и эта улыбка не сулила ничего хорошего Максу Авери. — Я тоже могу играть жестко.

Катрин положила папку в свой атташе-кейс, медленно закрыла замки и застыла в молчании, глядя на Эллиота и думая, что если Эллиот на самом деле был таким человеком, каким он сейчас предстал перед ней, то он уже, вероятно, не раз был на грани того, чтобы ополчиться против Авери. Человек, которого она знала, который так щедро жертвовал на благотворительность, идеалист, так хотевший видеть мир более обустроенным, должен был ненавидеть оплачивать больничные листа как стоимость убеждения.

Но его расходы на эти цели, она была уверена, были намного больше. Его пожертвования галерее на приобретение картин, пусть даже Пикассо, были просто мелкими карманными деньгами.

И хотя она решила для себя не давать ему никакой возможности для личных отношений, она не могла не спросить:

— Но почему, Эллиот?

Он ответил очень холодно:

— Потому что я не из негодяев, Кэти, — что бы ты ни думала по этому поводу.

Катрин ехала обратно на такси в прокуратуру в смятенном состоянии духа. К чувству триумфа от того, что в деле Авери удалось значительно продвинуться вперед, и от того, что удалось сделать мир чище, примешивалось какое-то странное чувство стыда от несправедливости, проявленной по отношению к Эллиоту Барчу.

Думая об этом, она чувствовала, что он не дал бы ей эту папку, которая так тяжело оттягивала ее атташе-кейс, только для того, чтобы она вернулась к нему. Он был, как она теперь понимала, паладином в душе, человеком, все инстинкты которого должны были замолчать на его пути к своей цели — была ли этой целью женщина, которую он любил, или проходимец, которого он презирал, или проект жилого дома, который улучшил бы жизнь сотням людей. И вполне могло быть и так, что он ничего не знал — что его адвокат, коротышка с мурлыкающим голосом, которого Катрин всегда недолюбливала, специально держал его в неведении, играя на нежелании тщеславного и идеалистичного человека знать, что выношенный им замысел может кому-то повредить.

Сидя на заднем сиденье такси, она чувствовала стыд, как если бы обидела ребенка.

И кроме этого, еще что-то… Она не могла сказать точно. Подспудное чувство чего-то ужасного, какой-то катастрофы….

Расплатившись с водителем и выйдя из такси, она оглянулась назад и по сторонам, с некоторым беспокойством ощущая тяжесть папки в своем атташе-кейсе, папки, бывшей приговором для человека, не привыкшего церемониться с людьми, ставшими у него на пути. Знакомство с боевыми искусствами заставило ее доверять своим инстинктам.

И все же она не чувствовала непосредственной опасности… Она не смогла четко определить, что она чувствовала.

Джо Максвелл ждал ее в ее закутке, присев на уголок ее письменного стола, с широкой улыбкой на лице, посреди всей суматохи ежедневной текучки. Она позвонила ему из черного мраморного вестибюля особняка Барча и сказала, что она раздобыла папку, а он велел ей взять такси… Хотя она уже сама решила заплатить свои собственные деньги за такси, если уж ее контора не сможет оплатить ей поездку.

— Если Барч подтвердит все это, могу предположить, что Максу Авери больше не придется заниматься строительным бизнесом, — сказал он, быстро пробегая взглядом подшитые в папке бумаги.

— Но эго может ударить и по нему, — заметила Катрин, не переставая думать о том, что хочет она этого или нет, но она обязана Эллиоту. И в самом деле, ее гнев на него, чувство, что ее предали, улетучились, оставив только странную, гложущую неуверенность, которая мешала ей вообще думать об Эллиоте. — Думаю, придется ставить вопрос об освобождении Барча от ответственности.

Джо вопросительно приподнял бровь:

— Или я неправ, или ты уже защищаешь Барча?

— Эллиот поступает правильно, Джо, — сказала Катрин, не обращая внимания на его тон, как не обращала она внимания на добродушные поддразнивания своих коллег, когда Эллиот вел планомерную ее осаду. Странно, подумала она, еще сегодня утром все это было для нее важно… — И нам нужно оценить это.

Он выражением лица дал понять, что согласен с ней, поняв по ее усталому взгляду и по напряженному рту, что сейчас не время для братского подначивания.

— Я поговорю с Морено, — сказал он, — освобождение от ответственности Барча и его людей — невысокая плата за Авери.

Катрин кивнула, удовлетворенная тем, что по ее долгам уплачено, и Джо поднялся, чтобы уйти, тоже очень довольный. Катрин обошла свой письменный стол, затем приостановилась, обернулась к нему и произнесла:

— Скажи Морено, что он у меня в долгу. И еще скажи ему, что если он когда-нибудь еще попробует вмешаться в мою личную жизнь, на следующее утро у него на столе будет мое заявление об отставке.

Джо медленно улыбнулся и, выходя из ее закутка, одобряюще оттопырил вверх большой палец, после чего направился в кабинет Морено с папкой под мышкой.

Катрин медленно вернулась за свой письменный стол. Разговор с Эллиотом и все предшествующие треволнения измотали ее. Она прикинула, можно ли попробовать отпроситься у Морено на вторую половину дня… Вероятно, решила она. Но потом, вспомнив ожидающее ее дело Бартоли, запись показаний Питтса и дюжину других горящих дел, она решила, что лучше и не пытаться.

И еще она не могла понять, почему ее подсознание продолжает нашептывать ей про молчание, темноту и боль.

— Боже мой, только взгляните на это, — прошептала Джеми, когда желтый лучик ее самодельной «шахтерки» — фонарика, прочно закрепленного на мотоциклистском шлеме, — скользнул по мокрой поверхности скалы, — да это хуже того, что рассказал Киппер.

Из-за ее спины раздался нестройный хор голосов столпившихся за ней в туннеле людей. Мэри, захватившая свой собственный медицинский набор, поднесла ко рту тонкую сильную руку, с ужасом глядя на эту картину. Винслоу, прислонив к стенке туннеля лом и кирку, ожесточенно ругался. Кьюллен опустил светильник ближе к полу, освещая большой обломок скалы, который сорвался по ту сторону лаза и совершенно блокировал узкий проход, пространство между ним и стенками плотно забили щебень и обломки поменьше поверх которых натекала густая глинистая жижа.

— Мы сможем расчистить туннель? — спросил Винслоу глядя на Джеми. Она с сомнением покачала головой.

— Даже если мы сможем разгрести вход, за ним лаз длиной двадцать футов. И в нем не размахнешься киркой или ломом…

— Но мы должны что-то сделать. — В мягком голосе Мэри сквозила паника, она посмотрела на узкий туннель за их спинами, который постепенно заполнялся огоньками факелов и светильников, державшие их люди переговаривались между собой вполголоса. — Мы можем передавать по рукам камень за камнем…

Чувствуя, что все глаза обращены на него, Винслоу тоже почувствовал приступ паники и, как всегда, скрыл свой страх и неуверенность под вспышкой гнева.

— Вытаскивать оттуда по камешку? — переспросил он. — Да к тому времени, когда мы так пробьемся к ним, они уже будут давно мертвы.

— Не говори так! — воскликнула Мэри. — Они не умрут, они смогут продержаться…

Винслоу огляделся вокруг себя, вспоминая свое собственное детство, когда он тоже плевал на предостережения взрослых и играл в Пропасти, и попытался спокойно обдумать ситуацию, понимая, что самым большим врагом для засыпанных в пещере является время. Если они здесь поддадутся панике, Отец и Винсент погибнут.

— Должен быть какой-то другой вход туда, — сказал он, — здесь множество мелких туннелей, впадающих один в другой…

За его спиной раздался звук мелких детских шагав, шлепанье подошв по лужам и частое дыхание, у входа в туннель возникла давка, и сквозь толпу пробрался Киппер, держа в охапке несколько свернутых трубкой карт Отца. Винслоу выхватил карты из его рук.

— Погодите, — пробормотал он и развернул один свиток. Кьюллен поднял повыше свой светильник, а остальные столпились вокруг. — Черт побери, — выругался он и бросил на землю толстый рулон плотной коричневатой бумаги, развернул другой, снова ругнулся, когда плотная бумага сама собой свернулась у него в руках. Где-то должен быть другой вход…

— Его нет… — пролепетал Киппер, по-настоящему испуганный.

— Замолчи, — яростно бросил ему Винслоу, отказываясь признать свое поражение. На его широком лбу выступил пот. — Черт возьми, это тоже не та карта. Должен быть другой план. Может быть, нижнего горизонта… — Он повернулся к подростку. Мэри уже стерла грязь и глину с его одежды там, где Киппер упирался локтями и коленями, протаскивая Эрика по узкому проходу, но грязь покрывала кожу и волосы ребенка, и в свете факелов было видно, как бледно под этой грязью его лицо.

— Беги обратно в комнату Отца и принеси остальные карты. Ты наверняка что-нибудь оставил.

— Я не оставил! — запротестовал Киппер.

— Не смей так говорить со мной, парень! — крикнул на него Винслоу, — Вам много раз запрещали ходить в Пропасть! Ничего бы этого не случилось, если бы вы слушались!

Киппер отвернулся, поджав губы, зная, что он виноват. Будучи старшим среди трех подростков, он не должен был заводить эту игру… а теперь из-за него погибают Винсент и Отец…

— Перестань, Винслоу, — Мэри схватила Киппера за плечо, прежде чем он успел убежать, чтобы скрыть свою досаду и отчаяние, — посмотри, он же себя плохо чувствует.

От стыда Винслоу плотно сжал губы.

— Киппер, извини меня, — сказал он, делая глубокий вдох, чтобы восстановить самообладание. — Я не хотел сказать…

Стоя около Мэри, Киппер поймал его взгляд и кивнул головой.

— Да и все мы виноваты, — сумрачно продолжал Винслоу, — мы должны были давным-давно замуровать эти туннели. — И он снова взглянул вниз на лаз в скальной стенке, который теперь был закупорен, как пробкой, одним большим куском скалы и еще Бог весть сколькими за ним. Он чувствовал, что все вокруг смотрят на него — Мэри, Паскаль, Сара, Бенджамин, Джеми, Кьюллен и все остальные, ожидая его решения. Ожидают, чтобы кто-нибудь принял командование на себя, сказал им, что надо делать, руководил ими — и указал путь к спасению их друзей. Их обычные лидеры, которых сейчас надо было спасать, были погребены за двадцатью футами скального грунта, может быть, ранены — а может быть, и мертвы. Энергия Винслоу, его громкий голос и взрывной темперамент всегда делали его чем-то вроде лидера… довольно хилое оснащение, как он теперь заметил, потому что его единственным качеством лидера, в которое он мог верить, были его большие сильные руки. Это ужаснуло его — но это еще не самое страшное, подумал он, вспомнив борьбу за найденное сокровище, тот хаос, который поднялся, когда двое или трое начали проводить в жизнь свои собственные планы. Их единственная надежда была в скорости, в том, чтобы вложить все силы в единое усилие.

Верно, угрюмо подумал Винслоу. Что ж, если я выбран, то приступим… И он снова обратился лицом к скале, желая, чтобы его страх превратился в ярость, а ярость дала ему силы.

— Но ведь сквозь эту стену не пройти, не правда ли? — спросила Мэри дрожащим от подступающих слез голосом. — Как же нам пробраться…

— Я знаю только один способ пройти сквозь двадцать футов скалы.

Винслоу пошарил внизу, нащупал рукоять кирки и поднял ее над головой. С яростным рычанием он размахнулся и обрушил ее стальное острие на обломок, закрывший лаз; в стороны брызнули осколки гранита, и эхо, усиленное стенками, прозвучало как взрыв.

Его ярость и его силы воплотились в размеренный ритм ударов, стальное острие крушило гранит, звук ударов в туннеле оглушал, но действие само по себе принесло ему облегчение, напряжение его мускулов изгнало страх из его души. В нише туннеля нашлось место и для Бенджамина с Николасом, они принесли кирки и присоединились к нему, три стальных острия в едином ритме вгрызались в гранит, откалывая куски скалы, остальные подбирали их и уносили прочь. Ритмичные удары кирок проникали глубоко в толщу скалы, беззвучно замирая в ее глубине.

Сидя за своим письменным столом, Катрин вздрогнула, тупую боль в голове, ощущение страха и странные мысли о темноте, которые усиливались, а не уменьшались всю вторую половину дня, пронзило вдруг что-то вроде ритмичных ударов, приглушенный лязг, словно раздававшиеся где-то вдали.

Она наклонилась вперед, опустив голову на руки, не понимая, что с ней происходит. Она никогда не чувствовала ничего подобного, никогда не испытывала такого чувства… опасности, но не в отношении себя, а…

В этот же самый момент в мышцах ее спины возникла и пропала боль, а неясный, беспокоящий образ темноты в ее сознании прояснился и отделился от нее самой. С неожиданной четкостью она поняла, что все эти ощущения принадлежали не ей самой, а Винсенту.

И словно ей совершенно отчетливо произнесли в самое ухо, она поняла — потому что Винсент иногда описывал ей его собственные ощущения, когда ей грозила опасность, — что теперь опасность угрожает жизни Винсента.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Когда Винсент открыл глаза, он увидел только темноту. В воздухе висел плотный запах каменной пыли, перекрывая собой запахи грязи и сырости; он закашлялся, и острая боль возникла в области ребер, заставив его затаить дыхание. Он попробовал пошевелиться и не смог сделать этого. Боль снова скрутила его. Неодолимая тяжесть лежала на груди и бедрах, вжимая его в каменистую грязь.

Это колонна, подумал он. Она выскользнула из его захвата и рухнула на него… Затем наступила темнота. Он снова закрыл глаза. Он думал о Катрин. Как часто бывало в его снах, он видел ее в костюме темно-синего цвета, с брошью из аметистов у ворота, ее лицо было сумрачно, когда она миновала громадную дубовую дверь, беззвучно закрывшуюся за ней. Чувствовал ее беспокойство, ее огорчение, ее боль… и ее страх, что ей снова причинят боль. И вдруг, как солнечный луч из-за туч, сквозь все это пробилась радость триумфа… окрыляющее чувство силы, ощущение того, что исчезли какие-то дурные обстоятельства, что сделано что-то хорошее. Он мечтал увидеть солнечный луч, упавший на ее лицо, увидеть; ее смеющиеся глаза при свете дня, когда боль снова погрузила его в тьму беспамятства.

Потом одним толчком его сознание снова прояснилось, и он подумал об Отце. Он вспомнил, что Отец был рядом с ним, припомнил, с каким отчаянием он боролся с весом колонны, когда свод обрушился на них обоих.

Он попытался повернуть голову чтобы взглядом найти Отца, но ничего не увидел. Непонятно откуда пробивался очень слабый сероватый свет — возможно, фосфоресцирующие лишайники, те, что выжили, — но он лежал, насколько он мог судить по своим чувствам, распластанным на неровном полу темницы, и только крупный обломок скалы рядом с ним не дал рухнувшей колонне расплющить его в лепешку. Небольшое углубление в полу, в котором он лежал, ограничивало его поле зрения со всех сторон.

Он медленно пошевелил правой рукой, в ее мышцах, когда она коснулась колонны, снова возникла острая боль.

Колонна лежала не прямо поперек туловища, а наклонно — его левая рука, находившаяся рядом с обломком сталактита, могла немного двигаться, этого было достаточно, чтобы упереться ею в округлость ствола колонны. Его руки нашли упор, потом напряглись, пытаясь приподнять ее тяжесть. С таким же успехом он мог бы пытаться приподнять земной шар. Он расслабил руки и перевел дух. Холодная влага, собравшаяся на полу, пропитала его волосы на затылке, проникла сквозь рубашку и кожаную куртку. Сквозь удушливую пыль он ощущал запах паров керосина, горевшего на полу и погасшего от рухнувшей сверху скалы и земли. Интересно, подумал он, какая часть темницы уцелела?

И снова он подумал об Отце. Последнее, что он запомнил, было видение того, как Отец стоит под падающими сверху камнями.

Он изогнулся, снова пытаясь освободиться от навалившейся сверху тяжести, напряг все мышцы, рыча от боли, и почувствовал, как каменная глыба над ним немного сдвинулась. Тишина вокруг него была мучительна, лишь отдаленный звук падавших капель говорил ему, что он еще жив, что он все еще находится в реальном мире.

Если только, подумал он с мрачным юмором, это не плеск волн Стикса. Затихло даже завывание подземных ветров; на его шерстистых руках не шевелилась не единая волосинка. Стены, которые в этом месте туннеля заставляли завихряться и завывать ветер, должно быть, совершенно обрушились. Что же стало с детьми?..

Собрав все свои силы, он издал рык, звериный рев ярости, страха и отчаяния, и изо всех сил навалился на каменную глыбу, обращая всю энергию через этот рев на колонну и стараясь не замечать рвущей боли в мышцах и костях. Почувствовав, что камень приподнялся, он извернулся, освобождая из-под него свое тело, а потом лежал на шершавом камне пола, успокаивая дыхание и радуясь тому, что его грудная клетка свободна от гнетущей тяжести, что он снова имеет возможность дышать полной грудью.

Затем он медленно поднялся на ноги, расставив их, чтобы не упасть, слабый и больной от пережитого шока.

— Отец! — крикнул он и по ответному эху тотчас понял, что большая часть помещения обрушилась. Оглянувшись в темноте вокруг себя, он попытался хоть что-нибудь рассмотреть. — Отец…

Где-то около себя он услышал кашель.

— Винсент? — Произнесший это голос был очень слаб и сменился новым приступом кашля, резко оборвавшимся, словно в попытке подавить боль.

Осторожно опустившись на колени, Винсент ощупал руками поверхность пола, его глаза постепенно начинали привыкать к почти полной темноте небольшого углубления в стене — всего, что осталось от пещеры, в которую они проникли. Его руки натолкнулись на руку Отца, почувствовали знакомую грубость верблюжьей шерсти, теперь пропитанной жидкой грязью, его пальцы проникли в глубь рукава, коснулись руки старика. Ему показалось, что он может различать что-то при свете нескольких оставшихся пятен лишайника, сообща дающих меньшее освещение, чем один-единственный светлячок. Он различил блеск открытых глаз Отца и почувствовал прилив надежды, когда увидел движение век.

— Отец, я здесь.

Он продолжал ощупывать руками темноту и наткнулся на лицо Отца, холодное как камень, к которому оно было прижато, и лишь теплая струйка крови стекала по нему и пропадала в бороде. Отломившийся сталактит, футов двенадцати в длину и в поперечнике, лежал поперек тела Отца, другой кусок скалы прижимал его ноги.

— Сейчас я тебя вытащу…

Отец простонал, когда исчез давящий на него вес, а потом еле слышно произнес:

— Что с детьми? — Он невидяще поворачивал голову, а рукой держал Винсента за рукав куртки.

— Они выбрались в туннель, — сказал Винсент, искренне надеясь, что то, что он видел — или думал, что видел, — было правдой, а не игрой воображения. — Будем молиться, чтобы с ними все было в порядке.

— Винсент… — Отец снова закашлялся, звук кашля очень не понравился Винсенту, в нем звучала боль, которую Отец тщетно пытался подавить. — Ты что-нибудь видишь?

— Еле-еле, — ответил Винсент, не прекращая работы, отбрасывая в сторону камни, упавшие на старика, и освобождая пространство от обломков, — только контуры и какие-то серые тени… — Где-то в темноте он услышал звук падения одинокого камня, запах каменной пыли в воздухе стал плотнее. Порода здесь по-прежнему нестабильна, подумал он. Еще один хороший толчок — и они будут засыпаны здесь, как два семечка под пластом земли.

Он осторожно заключил Отца в свои объятия. Придя в себя в темноте, он больше всего испугался того, что может найти бездыханное тело старика… а может, не найдет даже тела, если оно погребено под глыбами скал и тоннами земли. Он подумал, не найдется ли здесь не такого сырого места, куда бы он мог перенести его, но потом сообразил, можно ли вообще старику двигаться.

Отец протянул руку и ощупью нашел в темноте жесткую гриву Винсента.

— У тебя изумительное зрение, — прошептал он, — а я в этой темноте совсем как слепой. — Он попытался изменить положение тела, и это усилие исторгло из него новый стон боли, после чего он лежал не шевелясь, и лишь дыхание с хрипом вырывалось у него изо рта.

— Как ты себя чувствуешь? — мягко спросил Винсент, и Отец снова закашлялся.

— Мне лучше, — выдавал он из себя, но Винсенту было уже ясно, что Отец серьезно ранен.

В темноте было трудно судить о расстоянии, но, осмотревшись, Винсент понял, что добрых три четверти Темницы обрушилось, изолировав их в тесной нише, которую образовала складка стены. Здоровенный кусок скалы занимал почти все пространство прежней пещеры, а вокруг него в слабом голубоватом мерцании Винсент различал другие куски скалы, булыжники, упавшие пласты щебня и земли. Вдобавок к почти полному отсутствию света, воздух подземелья был все еще наполнен пылью, и едва различимый фосфоресцирующий свет, пробиваясь сквозь нее, приобретал диковинный сероватый оттенок, равно не похожий ни на солнечный, ни на лунный свет Верхнего мира… жуткое свинцовое подобие настоящего света, от которого начинали болеть глаза.

Через некоторое время Винсент снова осторожно уложил Отца и ощупью нашел дорогу обратно к колонне, пытаясь отыскать среди острых обломков медицинскую сумку Отца. Минут через пятнадцать терпеливых трудов он нашел то, что от нее осталось после свалившегося камня, достал из нее бинт, смочил его в лужице воды и смыл кровь и грязь с лица старика. Щупая пульс Отца, он понял, что Отец не находится в глубоком шоке, и был благодарен судьбе уже за это — даже если бы рана на голове Отца не была так серьезна, как опасался Винсент, даже если бы у него не было серьезных внутренних повреждений, шок сам по себе мог бы убить старика. Всмотревшись в лицо Отца, он понял, что тот потерял сознание, и тихонько тряс и звал его, пока он снова не открыл глаза.

— Отец…

Пару минут тому назад было невозможно уловить звук его дыхания, а теперь его грудь снова равномерно вздымалась, глубоко втягивая воздух, и он прошептал:

— Винсент?

— Послушай….

Старик повернул голову, брови его поднялись:

— Что?

— Стучат…

Винсент протянул руку и коснулся ею стены над ними. Сквозь толщу камня он чувствовал — и здесь уж слух не мог обмануть его — далекие удары, словно биение металлического сердца.

— Кто-то стучит по скале.

Голос Отца был едва слышен даже в полнейшей тишине пещеры:

— Я ничего не слышу.

— Звук идет со стороны туннеля, — произнес Винсент, наклонившись к Отцу, — должно быть, дети успели выбраться…

— Да, — прошептал Отец. Его пальцы, судорожно сжатые на руке Винсента, слегка разжались. — Слава Богу…

— Они пытаются откопать нас.

Губы Отца напряглись, не удержав стона.

— До нас довольно далеко. — Его голос умолк, и Винсент снова потряс его.

— Отец, ты не должен спать, — озабоченно произнес он. — У тебя рана на голове. Не засыпай и не теряй сознание.

— Мне очень… хочется спать, — подтвердил Отец, бесстрастно и неразборчиво, словно разговаривая с кем-то другим.

— Давай будем разговаривать, — настаивал Винсент, испуганный этим бесстрастием и этой сонной ноткой в голосе человека, не понимающего, погружается ли он во тьму обморока или нет.

Отец кивнул головой, и его дыхание снова перехватило от боли, вызванной этим движением.

— Конечно, — через мгновение добавил он, — если бы эта рана была тяжелой, я бы не соображал так нормально… а я ведь думаю нормально, не правда ли?

— Пока да.

— Пока только? — Похоже, эти слова уязвили его, его голос стал звучать живее: — Тогда, чтобы доказать тебе, я начну читать наизусть Вергилия…

Винсент усмехнулся:

— В этом случае усну я.

Отец издал звук, который мог бы быть смешком, если бы не перешел в стон боли; его пальцы конвульсивно сжали запястье Винсента. В толще скалы Винсент слышал хруст крошащейся под ударами скалы, и в это время еще один обломок скалы сорвался со свода и раскололся с оглушительным звуком в нескольких футах от них. Отец вздрогнул от боли, когда Винсент инстинктивно пригнулся, чтобы защитить его своим телом, и какое-то время они молчали, каждый из них думал о вибрации, вызванной далекими спасателями и приведшей к новому камнепаду, и о том, что, чем ближе они будут подходить к ним, тем более вероятны будут новые обвалы.

Но, подумал Винсент, вглядываясь в темную даль их могилы, у них было не так уж много возможностей выбирать.

Возможно, Винслоу и остальным спасателям повезло, что их слух не был так остр, как у Винсента, что они не могли, как мог он, точно различить звуки, пробивающиеся из каменной толщи, и поэтому не слышали грома вызванных ими камнепадов. Здесь, на ближних подступах к Пропасти, лязг кирок о гранит перекрывал все звуки, даже хриплое судорожное дыхание мужчин, непривычных к такой интенсивной физической работе.

Бенджамин и Николас в конце концов, совершенно вымотавшись, тоже опустили свои кирки и переводили дух, опершись спинами на стенку туннеля, и утоляли жажду водой, которую Мэри принесла им в жестяной кружке. Винслоу, обуреваемый отчаянием и тревогой, продолжал долбить гранит. Воздух в туннеле был спертым и жарким, согретый разгоряченными телами людей и пламенем светильников, висевших в каждом удобном месте. Другие мужчины работали ломами, пытаясь расширить узкий туннель так, чтобы в работе могло принять участие больше народу, а самые сильные подростки и женщины лопатами подбирали щебень или относили откалываемые куски скалы. Но таких кусков было не так уж много. Скала плохо поддавалась усилиям людей.

— Винслоу… Винслоу, мы неправильно поступаем! — безнадежно произнесла Джеми, подойдя сзади к громадному кузнецу и трогая его за рукав. Она видела, как видели и все остальные, какое незначительное углубление кирки сделали на первом же валуне, как трудно было работать в этом тесном месте даже двоим. — Надо придумать что-нибудь получше.

Винслоу повернулся лицом к ней и опустил кирку. Он снял свитер и куртку, его самодельная светлая рубашка пропиталась потом, а лицо, тоже залитое потом, блестело при свете факелов.

— Ты что-нибудь уже придумала небось?

— Мы могли бы… — Джеми запнулась, зная, что гигант иногда не мог сдерживать свой характер, и чувствовала, что сгоряча он мог даже ударить собеседника. — Мы могли бы сказать Мышу, — выпалила она наконец, — но надо нарушить Молчание.

Винслоу сделал нетерпеливый жест, воздев вверх натруженные руки:

— Джеми, если бы это дало что-нибудь, я бы спел ему гимн. Мышь будет только мешаться под ногами, работа замедлится, все снова начнут спорить. — Ему уже приходилось видеть своего друга в действии, и его инстинкт подсказывал ему, что его лидерство по крайней мере не слишком надежно, особенно когда люди начали уставать, а работа подвигается так медленно. Если дать им возможность выбирать между разными вариантами — а жизненная позиция Мыша только и состояла из целой кучи вариантов, — то они ничего не сделают, погрязнув в их обсуждении, как это и было в случае с пиратским золотом.

— Винслоу, он знает туннели лучше, чем кто бы то ни было, даже лучше Отца. Может быть, он знает другой вход.

— Другого входа просто нет. Сколько еще можно рассматривать эти чертовы карты?

Она огорченно кивнула головой, соглашаясь, но продолжала настаивать, толкаемая страхом, что принятое Винслоу решение ни к чему не приведет.

— Может быть, он может построить что-нибудь, какую-нибудь машину.

— Да знаю я эти его машины, — бросил ей в ответ Винслоу, в котором снова стал закипать гнев, — половина из них не работает…

— А другая половина работает!

Винслоу тяжело вздохнул, его собственное поражение, его опустошенность искушали его крикнуть на эту стройную светловолосую девушку, велеть ей заткнуться и приниматься за работу… делать хоть что-нибудь, а не рассуждать… Рядом с ним Рандольф и Нардо, испытанные работники, начали опускать кирки и прислушиваться… Черт возьми, еще минута таких рассуждений — и они начнут искать другой способ сделать дело…

Он указал рукой на каменную стену.

— Там находятся Винсент и Отец, может быть, они ранены, возможно, умирают, — сказал он. — Ты хочешь пробиться к ним? Наши разговори не разрушат эту скалу, девочка. Это сделают наши труды. Понимаешь, что я имею в виду? — Он повернулся к ней спиной — мгновение спустя то же проделали и двое рядом с ним. Винслоу всеми своими силами обрушился на скалу, пытаясь всей своей энергией и яростью отодвинуть с пути эту несокрушимую стену — отодвинуть черную тень смерти, встававшей перед ним, ужасной смерти Отца, смерти Винсента и все то, что должно было прийти за этим.

С минуту Джеми смотрела на него, на громадный мощный контур его тела, крошащего гранит при свете висящего неподалеку светильника, на стальной блеск острия кирки и на разлетающееся каменное крошево. Потом, не в состоянии вынести этого зрелища, она повернулась и бросилась прочь из туннеля.

Стоя в пропахшем плесенью техническом подполье своего многоэтажного дома, Катрин внимательно слушала, что происходит в помещении прачечной над ней. Оттуда ни доносилось ни звука, если не считать обычного урчания стиральных машин, отжимающих в своих центрифугах чью-то одежду, да тяжелого, похожего на биение огромного сердца ритмичного пульса центрального отопления… Ни шагов, ни голосов, ни звука работающего телевизора, который бы дал ей знать, что в помещении кто-то находится. Все складывается отлично, подумала она. Было самое тихое время здесь, утренние часы пик закончились, вечерние еще не наступили… а через пару часов здесь будет столпотворение. Сейчас же весь подвальный этаж огромного здания буквально вымер.

Она осторожно освободила из-под мышки большой электрический фонарик, застегнула авиационную куртку коричневой кожи, которую она надела, собираясь сюда, и, нагнувшись, подняла и положила на пол крышку чугунного люка. Взяв фонарь в руку, она посветила им в открывшееся отверстие, чтобы убедиться, что ее не поджидает здесь какая-нибудь малосимпатичная зверюга, а потом быстро спустилась в отверстие, задвинув над головой крышку. Рядом с лесенкой, на которой она стояла, вниз проходил пучок труб отопления различного диаметра, темно-красная краска, которой они были покрыты, подчеркивала их грубую литую поверхность. Еще раз обведя лучом фонарика пространство подземелья, она повернулась снова к трубам.

Тыльным основанием фонарика она выстукала на трубах тот простой код, которому ее научил Винсент, — обозначение ее местонахождения и свои инициалы. И стала ждать.

Всю дорогу к дому — пока она укладывала в атташе-кейс свои бумаги, пока торопливо отпрашивалась у Джо — внутри нее нарастало чувство уверенности в том, что Винсент попал в беду. Это чувство подгоняло ее, когда она лихорадочно переодевалась в своей квартире, натягивая грубые ботинки, расхожую рубашку и джинсы, это же чувство сейчас полностью владело ею. Но она не ощущала ничего более конкретного, чем ощущение темноты и боли. Она только знала, что произошло нечто крайне плохое.

Прошло минут десять, но Винсент не появился и не отозвался — иногда он, находясь от ее дома на большом расстоянии, отвечал ей стуком, когда он появится, обычно не более чем через пятнадцать минут, и она снова постучала по трубам. Она прикинула, могут ли услышать ее сигнал те невидимые люди, которые окружали Винсента, населяли его мир: Паскаль в своем пещерообразном Центре Связи, Отец, которому выпали семь дней счастья…

Внезапно ей захотелось, чтобы с Отцом все было в порядке. Ответа по-прежнему не было. Она снова осветила фонариком дальний угол подземелья, заставленный каким-то барахлом. Через секунду она с сильно бьющимся сердцем уже шла туда, нащупывая в кармане куртки кусок мела, который ей дал Винсент. С Винсентом случилась беда… Она знала это так же точно, как он ощущал грозящую ей опасность. Он не мог ни прийти, ни ответить, и ей внезапно пришло в голову, что она, может быть, единственный человек, который знает, что он в опасности. Единственный человек, который может его спасти.

Это было для нее решающим.

Глубоко вздохнув, она ступила сквозь невысокий проход и в одиночестве двинулась в темноту мира Туннелей.

Она имела весьма смутное представление, в каком направлении находятся жилища обитателей Туннелей. Следуя путем, каким Винсент провел ее в библиотеку, она нашла железную винтовую лестницу, которая вела к горизонтам, лежащим ниже той старой магистрали, по которой она шла. У основания лестницы ее ждал другой туннель, более широкий, с облицованными плиткой стенами, бывший когда-то старой линией частного метро; в одном месте узкий лаз вел еще глубже вниз. Ее ботинки мягко шлепали по лужицам воды или поскальзывались на натеках жирной грязи, то и дело она слышала отдаленные неясные звуки, передаваемые трубами. Если ребятня Туннелей помечает свои маршруты мелом, думала она, неуверенно двигаясь по другому, более узкому туннелю, то рано или поздно она должна заметить эти пометки, разве не так? И даже может встретить кого-нибудь, кто поможет ей найти дорогу в Нижний мир, возможно, сирот Эрика и Элли…

Опускаясь все глубже во мрак, она улыбнулась, подумав об этом худеньком, практичном и невысоком подростке и о его плотно сложенной озорной сестре. Она поймала себя на мысли, что ей стоило бы захватить с собой компас или клубок ниток… Причем очень большой клубок, подумала она, рисуя мелом на стене туннеля еще одну стрелу, чтобы найти обратный путь. Еще одна лестница, ее металлические ступени исчезают в бездонной темноте древней вентиляционной шахты… На сколько же уровней она опустилась? Шахты метро, по ее подсчетам, проходили на глубине около двухсот футов, гораздо глубже их залегали туннели, отводившие подземные воды… Как же Винсент мог ориентироваться здесь? Это же куда сложнее, чем пытаться найти ресторанчик в Гринвич-Виллидж…

Он был в беде, в опасности, изнемогал от боли. Эта мысль постоянно сверлила ее сознание, все настойчивее и настойчивее будоражила ее мозг. Она должна была найти его…

Она уже опустилась очень глубоко, на уровень гранитного основания острова, туда, где складки гранита и глухие расщелины проходили глубже уровня туннелей метро, где по разрушающимся стенкам постоянно сочилась вода и где на камне белели нити плесени. Сырым запахом глубины повеяло на нее из древнего колодца посередине туннеля; когда она миновала его, из-под ее ботинка выскочил камень и упал в него, лишь через долгое время она услышала внизу плеск воды. Грохот поездов метро превратился в невнятный гул и доносился откуда-то издалека, она сообразила, что идет в неверном направлении. Но она никак не могла сообразить, где же находится правильное направление.

Но вдруг, когда она заворачивала за угол, луч ее фонаря выхватил из мрака причудливый узор решетчатой двери, утопленной в стенке туннеля. Рванувшись к ней, она схватилась обеими руками за толстые стальные прутья. Винсент рассказывал ей о таких дверях, иногда сваренных из прутьев, иногда сделанных из толстых листов металла или массивного дерева; эти двери закрывали доступ на нижние горизонты мира Туннелей… Толкнув дверь, она услышала в ответ только металлический лязг запора. Луч фонаря осветил только серые осклизлые стены туннеля, круто заворачивающего в темноту.

— Алло! — крикнула она, и эхо подхватило этот звук, исказив его. «Алло… алло…аллоалло-о-о-о», — растаяло вдали. — Винсент! Есть там кто-нибудь? Киппер! Элли! (Элли-эли-элиэлиэли…)

Она снова потрясла решетку, но запор держал прочно. Винсент рассказывал о потайных ловушках и скрытых отмычках… Она посветила фонарем вокруг, стараясь найти что-то похожее, что бы дало ей возможность открыть дверь, войти внутрь…

У верхнего края двери, врезанная в скалу над дверью, сверху на нее смотрела вырезанная из небольшого камня львиная морда. Она была установлена немного неровно, слегка наклонена на одну сторону — весь камень, подумала она, протягивая к нему руку, должен вращаться. Схватив его одной рукой, она попыталась повернуть его…. но он не поддавался. Она зажала фонарь под мышкой и, взявшись двумя руками, снова попробовала повернуть, и на этот раз ей удалось.

Возникшая было в ней радость тут же испарилась. Пол под ее ногами провалился, и потайная крышка люка, на которой она стояла, швырнула ее в пустоту, как камень.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Катрин упала на что-то, что показалось ей огромной горой подушек, и тут же, перевернувшись, встала на колени, готовая — с определенными трудностями, вызванными проваливающейся под ногами опорой, — сражаться за свою жизнь. После того как она за долю секунды сообразила, что она ничего не сломала — после падения сквозь замаскированный люк она проехала по длинному полированному желобу и оказалась в этом помещении, — она чувствовала скорее злость, чем страх, словно кто-то совершенно бесцеремонно закрыл ее в своего рода ярмарочном аттракционе. Оглянувшись вокруг себя, она какое-то время не могла понять, что же на самом деле случилось и где она очутилась.

Вокруг нее, в помещении, освещенном мягким светом ламп, находилось множество странных вещей — манекены, сделанные из старых частей автомобилей с горящими электрическими лампочками вместо глаз, наполовину разобранная кофеварка, приводящая в движение швейную машинку, игральный автомат размером с письменный стол Эллиота Барча и искусственные сталагмиты, с большим трудом сделанные из битого стекла и авиационного клея. Надо всем этим возвышался светильник в виде небоскреба — а рядом с ним красовалась вывеска парикмахерской. Невообразимой конструкции машины громоздились по дальним углам помещения, их механические внутренности были разложены на половине пространства пола и на каждой подходящей горизонтальной поверхности. Как она теперь поняла, она упала через потайной люк в потолке на огромную викторианскую кровать, крытую подушками, старыми пледами и стегаными покрывалами.

Заслышав какой-то шум и почувствовав движение, она повернулась лицом к ним, все еще недоумевая, куда и как она попала. Но весь этот шум издавал всего лишь черномордый енот, сидящий на своем домике в виде средневекового замка и осторожно поглядывающий на нее из-за его башенок.

Теперь она знала, что в комнате кто-то живет.

Она перебралась через край кровати, более чем когда-либо желая обрести твердую опору под ногами.

— Алло! — произнесла она, направив в темноту луч фонарика. Уловив движение в другом углу, она тут же развернулась лицом туда, готовая ко всему. — Есть здесь кто-нибудь?

Из полумрака нерешительно вышел и встал перед ней молодой человек. Ему было, как она прикинула, шестнадцать или семнадцать лет, коренастый, светловолосый, он был одет так же, как обычно одевались Отец и Винсент, в какое-то подобие длинной куртки, сшитой из кусочков кожи и материи, в перчатки с обрезанными пальцами и в ботинки из толстой кожи, напоминающие мокасины. К кожаным частям его куртки было пришито что-то вроде пряжек для ремней, они напоминали военные медали и поблескивали, когда на них падали лучи светильников. Он с опаской посматривал на нее и напомнил ей полудикого кота, прижившегося когда-то в садике дома ее отца на Грэмери-сквер, но в любую минуту готового улизнуть.

Она немного расслабилась. Он не выглядел опасным для нее, хотя поручиться она и не могла, — но, если он не был вооружен, она расправилась бы с ним одним щелчком.

— Я, — ответил он на ее вопрос, — а вы кто?

— Меня зовут Катрин, — ответила она, сообразив, что ему так же нужна уверенность в собеседнике, как и ей. — Я искала Винсента…

— Катрин… — От удивления он даже приоткрыл рот и округлил глаза. — Катрин Винсента… — Он кивнул головой на люк над кроватью и слегка усмехнулся. — Срочная доставка, — сказал он, очень довольный тем, что сделал что-то умное. — В самую глубокую комнату из всех. В Мышиную Нору… Здесь не бывают люди Сверху.

— Так ты Мышь? — Катрин улыбнулась и протянула ему руку. — Ты подарил мне ожерелье… Я всегда хотела поблагодарить тебя…

Он широко улыбнулся и кивнул головой.

— Очень красивое, — объяснил он; помогая себе жестами рук. — Но неудачно. Во всяком случае… друг Винсента.

Тронутая тоном его голоса, Катрин кивнула головой, словно его слова объяснили ей все. Но потом ее брови нахмурились:

— Мышь, я думаю, что Винсент попал в беду.

— Винсент сам заботится о себе. — Енот сполз со своего замка, доверчиво потыкался мордочкой в его руку и забрался по руке ему на плечо — Мышь погладил его, а потом, нахмурясь, перевел взгляд на нее, словно вспомнив распоряжение Отца. — Не должен его видеть.

Она недоуменно покачала головой и, зажав покрепче фонарь в руке, направилась было к двери, ведущей в царящую вокруг темноту.

— Я должна найти его…

Мышь тоже рванулся к двери и загородил ее своим телом.

— Там сотни туннелей, комнат, — настаивал он, — будешь ходить до конца жизни, никогда не выйдешь…

— Тогда отведи меня к нему! Винсент может быть в опасности! — крикнула она и прибавила, видя, что он все еще в нерешительности колеблется: — Мне нужна твоя помощь, Мышь. Пожалуйста.

Мышь колебался, покусывая нижнюю губу, борясь со въевшимся во все свое естество инстинктом не допускать пришельцев в туннели, бывшие его домом. В какой-то момент Катрин уже стала думать, что она будет делать, если он просто не пустит ее продолжать путь, — но он снова взглянул на нее, заметил отчаяние в ее взоре и принял решение.

— О’кей, — сказал он, а потом быстро повторил: — Ладно, ладно, ладно.

Он сделал несколько быстрых, но точных шагов в сторону и схватил со своего верстака большой карбидный фонарь — Катрин пришлось буквально бежать, чтобы не отстать от него, когда он выскочил из комнаты через другой туннель.

— Вырос здесь, внизу, — поделился с ней Мышь, торопливо шагая по молчащему мраку туннелей. Луч его фонаря, сильный и яркий, рассеивал перед ними мрак далеко впереди, его голос отражался от низкого сводчатого потолка туннелей. — Знаю эти туннели лучше, чем кто-либо. — С ноткой гордости в голосе он добавил: — Винсент мой лучший друг. Мы с ним вместе.

И Катрин улыбнулась, вспомнив все, что Винсент рассказывал ей об этом маленьком инженере. Как два духа в темноте, они взбирались по длинным пролетам металлических лестниц, пробирались сквозь грубо проделанные отверстия в стенках того, что, похоже, было системой канализации, сделанной еще до Гражданской войны, их ноги мягко шлепали по лужам воды на полу, а за ними метались их тени. Где-то далеко в темноте Катрин услышала эхо быстрых шагов, и в то же мгновение Мышь остановился и, подняв голову, стал прислушиваться…

— Что-то случилось, что-то сломалось, надо чинить, — тихо сказал он. — Они пришли к Мышу. Даже во время Молчания.

Лучи двух фонарей скрестились на тонкой спешащей фигурке, появившейся из бокового туннеля и рванувшейся к ним. Катрин увидела девушку, не старше Мыша, с собранными в хвостик волосами на затылке, одетую, как и Мышь, в обычный наряд обитателей Туннелей: джинсы, теплый свитер, серую куртку. Идя на свет фонарей, она не могла разглядеть Катрин, пока не подошла вплотную к ней и Мышу, и остановилась, замерев в неуверенности, готовая убежать со всех ног.

— Все в порядке, — быстро произнесла Катрин, стараясь ободрить ее, — я друг Винсента.

Девушка кивнула головой, и, хотя ее глаза остались настороженными, чуть ли не испуганными, было ясно — ей явно было о чем еще беспокоиться, кроме появления в Туннелях пришельца сверху. Повернувшись к Мышу, она сказала, запыхавшись:

— Мышь, ты там очень нужен…

— И ты решилась нарушить Молчание, потому что ты соскучилась по мне, Джеми, — саркастически произнес ей в ответ Мышь.

— Послушай меня! — крикнула Джеми. — Произошел обвал. Отец и Винсент в ловушке.

Мышь дернулся, весь его сарказм тут же исчез.

— Боже мой…

— Где?

— Пропасть…

Мышь рванулся вперед, он почти бежал, Джеми и Катрин еле поспевали за ним.

— Плохо, — бормотал он, держа фонарь в опущенной руке и находя путь среди поворотов лестниц и ржавых пролетов по памяти, не глядя по стенам, чтобы определить направление движения, точно зная, где он находится и куда надо двигаться. — Очень плохо, хуже, чем плохо, хуже, чем худо…

И Катрин, спеша радом с ним в темноте, думала: «Я знала это. Господи Боже, не дай ему умереть…» Но в ее сердце царил холодный ужас.

Винслоу поднял голову, заслышав за своей спиной обрывки фраз, доносившиеся от остальных работающих в туннеле. За несколько часов работы они уже раздробили большой булыжник, заваливший проход, и с горечью обнаружили, что за ним скрывается другой такой же, а может, и целый кусок каменной стены. Работать в ограниченном пространстве было трудно, места для размаха киркой не хватало. Мышцы его болели, но страх по-прежнему одолевал его, боязнь опоздать, и он ощущал этот страх, слышал его в тихих разговорах людей, работающих киркой вместе с ним в тесном пространстве туннеля или оттаскивающих каменные осколки.

Он ощутил наступившее среди них молчание и услышал одиночный голос, произнесший имя Мыша.

Повернувшись назад, он увидел Мыша, стоявшего в темном пространстве туннеля с фонарем в руках. Рядом с ним держалась Джеми, а по другую сторону от него, освещенная жарким пламенем факела, стояла женщина, которую Винслоу никогда раньше не видел, стройная блондинка с зелеными глазами, невероятной красоты, одетая в джинсы и кожаную куртку — совершенно целую и купленную в магазине, — явно обитатель Верхнего мира.

Пораженный, он спросил:

— А это кто еще?

— Она была с Мышом, — беспомощно ответила Джеми.

— Я подруга Винсента, — сказала Катрин, сделав несколько шагов сквозь расступившуюся толпу. Громадный черный человек с сердитыми глазами и капельками пота, блестевшими на его короткой бороде, должно быть, Винслоу… Люди, их окружавшие, были друзьями Винсента, о которых он рассказывал, которые были рядом с ним в его жизни…

— Они живы? — спросила она, с ужасом ожидая ответа.

— Мы не знаем, — нахмурившись, ответил Винслоу. Я должен был бы вовремя прибить этого парня, подумал он в растерянности, но сейчас было явно не время обвинять Мыша еще в одном нарушении их правил. Рядом с ним Мышь крутился среди осколков скалы и в частично расчищенном проходе, подбирая осколки, разглядывая завалившие проход глыбы, бормоча что-то себе под нос. Свет фонаря отражался от металлических украшений его куртки.

— Ты можешь помочь, Мышь? — простодушно спросил Николас, опустив кирку, и Винслоу рассерженно отметил, что произнес он это так, словно Отец никогда не объявлял Молчания, хотя в глубине души он и понимал, что сейчас это невозможно поставить ему в вину.

— Может, какая-нибудь из твоих машин…

— Нам не нужны эти чертовы машины! — яростно возразил Винслоу.

— Еще как нужны, — возразил Мышь, выпрямляясь и смотря прямо в темное рассерженное лицо Винслоу. — Такими темпами вы не успеете.

— Это единственный путь пробиться туда! — настаивал Винслоу. — И мы можем сделать это…

— Но вы опоздаете, — спорил с ним Мышь, его широко посаженные глаза сузились, всегда выглядевшее мальчишеским лицо помрачнело, стало лицом мужчины, оказавшегося в практически безнадежной ситуации. — Вы выдохнетесь задолго до того, как пробьетесь к ним.

— Должен быть другой путь, — сказала Катрин, ее глаза выдали ее страх, и Мышь в ответ кивнул головой.

— С другой стороны.

— Вы сошли, с ума! — Винслоу обернулся к ним обоим. — Там сплошная скала!

— Нет, — настаивал Мышь. — Другой туннель. Я помню.

— Ты ошибаешься! — Повернувшись, Винслоу протянул руку к брошенным в угол картам, схватил одну из них, развернул и ткнул Мышу в лицо: — Здесь нет никаких других туннелей. Можешь убедиться.

— Карты врут, — крикнул ему в ответ Мышь, вырвал карту из рук Винслоу и отбросил ее в сторону. — Я знаю, что я знаю… и я это знаю.

Окружающие их люди смотрели друг на друга, переговаривались, кто соглашаясь, кто не соглашаясь, рассуждая, какой способ действий выбрать.

Ужаснувшись, Винслоу прикидывал в уме, сколько времени им понадобится, чтобы расчистить забитый проход, — Джеми сказала, что он длиной двадцать футов, а может, и больше… Черт возьми, почему эта ребятня не нашли другого места для игр! — и это при том, что он может задействовать только половину всех своих людей. Ему уже приходилось видеть обвалы здесь, в туннелях, и он знал, что довольно объемистые пещеры могут за считанные секунды превратиться в груду щебня.

Выведенный из себя, он гневно бросил им:

— Я не буду рисковать их жизнями только потому, что вы знаете другой путь.

Катрин повернулась к нему, в свою очередь разъяренная:

— А что, если Мышь прав?..

— Найдем новую машину, — нетерпеливо говорил Мышь, прежде всего для других спасателей, для Мэри, Бенджамина и Кьюллена. — Самую лучшую. Начнем копать с другой стороны…

— Винслоу, — умоляла его Катрин, — если есть хоть какая-нибудь надежда…

— Оставьте нас в покое, — крикнул он им в ответ, — мы уже и так потеряли достаточно времени.

Мышь парировал:

— Продолжайте в том же духе! Теряйте еще время! — бурной жестикуляцией выражая свое неодобрение. Он повернулся к остальным: — Кто-нибудь из вас пойдет со мной?

Черт его подери, яростно подумал Винслоу, когда, после долгой паузы, Джеми сделала шаг и встала рядом С Мышом и Катрин. Остальные молчали, переводя взгляды с гиганта кузнеца на коренастого юношу в кожаной куртке.

— Я с вами, — произнес Кьюллен и поставил на пол ведро с обломками камня. В следующее мгновение Николас опустил кирку и присоединился к ним.

Негодующе фыркнув, Винслоу повернулся к ним спиной и снова размахнулся киркой. Скрежещущий удар стали, дробящей камень, потряс узкий туннель, по которому Мышь и его маленькая команда со всех ног спешили в его комнату,

— Катрин с ними, — вскинул голову Винсент.

— Катрин. — Отец, который, казалось, перестал воспринимать окружающее, пока Винсент, оставив его, прислушивался к исходящим из-за стены звукам, несколько мгновений, казалось, вспоминал это имя. Потом его брови удивленно полезли вверх — находясь только в футе от головы Отца, Винсент теперь мог видеть выражение его лица, мог различить черноту его бороды и бровей на белой как мел от холода и потери сил коже. — Как она могла узнать?

— Она знает. — Часть его естества испытывала чувство удивления, но, поразмыслив над этим, он решил, что удивляться нечему. Разумеется, Катрин должна была бы знать, должна была бы прийти. — Она должна была знать. То, что связывает нас, намного сильнее и глубже, чем мы можем себе представить…

— Как и ваши судьбы, — осторожно сказал Отец, — были неразрывно связаны. — Как и, — тем же тоном продолжал Отец, пока Винсент ощупью пробирался к тому камню, на котором он лежал, — ваши сердца в своем стремлении к единению преодолевают пространство и время, опровергают все законы физики и вероятности…

— Да, — сказал Винсент, снова усаживаясь на место и зная в душе, что сказанное Отцом — правда. Он всегда знал, что это больше, чем просто любовь. Они были тем, что китайские философы называли «янь» и «инь», соединенными навеки на никому не ведомой глубине их душ. И даже если она выйдет замуж за этого человека по имени Барч, что, как он знал, она собиралась сделать в начале года, даже и тогда они будут частью друг друга, к их общему сожалению. Хотя тогда он больше не сможет ее видеть, не сможет даже попытаться сделать это, он знал, что не будет ни единой ночи, в которой ее голос не будет звучать в его снах.

Внезапно он подумал, знает ли она все это.

Очень тихо Отец продолжал, как будто разговаривая сам с собой:

— Однажды июньским днем около сорока лет тому назад я шел по Пятьдесят седьмой улице и, когда подходил к пересечению с Пятой авеню, увидел самую красивую девушку, которую когда-либо видел в жизни. Она шла мне навстречу, на ней было летнее платье, легкий ветерок раздувал ее волосы… она была… как ожившая мечта.

Его рука, когда Винсент коснулся ее, слегка пожала его руку, и Винсент теперь знал, что Отец снова видел сквозь окружавшую их сейчас темноту, как шла эта его ожившая мечта, что с помощью этих слов он снова пытается прорваться сквозь поток времени и снова почувствовать свою радость, испытанную им в тот момент.

— Она не была просто красивой, — тихо продолжал он, — ее глаза, полные жизни, светились пониманием и умом. Ее взгляд на какую-то секунду коснулся меня, и я потерял дар речи. Тогда я понял, что это женщина, которую я искал всю жизнь.

Да, подумал Винсент. Когда он увидел лицо Катрин, оно не было прекрасным, не было безмятежным… залитое кровью, искаженное от боли, измазанное мокрой травой парка, когда он перевернул ее… Как он мог объяснить Отцу, что с ним произошло то же самое? Когда он услышал ее голос, коснулся ее руки… Они стали друзьями, не видя друг друга, потому что ее лицо было все забинтовано, и она не видела его уродства, а он не видел ее красоты, это случилось уже позже.

И все-таки это было то же самое.

Голос Отца дрогнул, в нем зазвучала странная ирония, вызванная, как понял Винсент, возникшим в его сознании образом человека в двубортном твидовом костюме и котелке, опирающегося на легкую трость, сделанную в Лондоне… Доктора, профессионального исследователя, респектабельного служащего Читтенденского института… того молодого и давно исчезнувшего доктора Джекоба Веллса.

— Пока я смог сообразить, что же мне делать, она села в такси и… исчезла.

Когда Катрин ступила в падающий сверху луч света во время их первого расставания в подземном этаже ее дома, когда она возвратилась в Верхний мир, он знал, что не должен больше ее видеть. Как может человек Верхнего мира, думал он, иметь дело с таким существом, как он, даже если и хочет этого? В шепоте Отца ему слышался роковой хлопок дверцы такси, ужас остаться одному на полной народа улице, в ярком солнечном свете мира, круто и невозвратимо изменившегося…

— И что ты сделал? — спросил он.

Отец слегка пожал плечами, скорее изобразил этот жест движением бровей, чем шевельнул своим изломанным телом.

— Я пришел на этот угол на следующий день… и еще на следующий. Не проходило дня, чтобы я не думал о ней… и не мечтал о ней.

Винсент промолчал. Восемь месяцев он тоже думал о ней… и удивлялся ей. И своим внутренним чутьем знал, что будет мечтать о ней всю оставшуюся жизнь.

Наконец он сказал:

— Я надеюсь, что это еще не конец истории.

Отец слегка улыбнулся своим воспоминаниям.

— Что ж, прошел целый год. Однажды я снова шел по Пятьдесят седьмой улице, когда из-за угла повернуло такси, и… она вышла из него. На том же самом месте. Спустя год мы поженились.

— Это была Маргарет, — тихо произнес Винсент, и Отец кивнул.

— Да, — произнес он, вздохнув, — Маргарет. Так что видишь, Винсент, я тоже знаком с миражами.

Винсент помолчал несколько минут, думая о женщине, с которой он заговорил впервые в подземном этаже того большого, роскошного здания; о той изнуренной лекарствами прекрасной, очаровательной женщине, которую он знал только семь дней, которые она прожила в мире Туннелей. О женщине, которая, умирая, коснулась его руки и прошептала: «Позаботьтесь о нем…»

— Это удивительная история, — пробормотал он.

— Я хотел, чтобы ты ее услышал. — Голос Отца становился неясным, и Винсент опять почувствовал, как напряглась его рука — старик боролся с новым приступом боли, с наваливающимся на него беспамятством, с подступающей темнотой… Да и кто может знать, с чем еще, подумал Винсент. Может быть, с воспоминаниями о смерти Маргарет и с болью от этой утраты.

— Винсент, — тихо произнес Отец, — я понял гораздо больше, чем ты думаешь, про Катрин и про то, что вас связывает.

Заточенный глубоко в недрах земли, Винсент чувствовал звенящие удары кирки, крушащие закрывающую проход скалу. Невозможно было понять, как далеко они находятся, сколько времени осталось ждать… Он сам очень устал и чувствовал по тону голоса Отца, что тот постоянно теряет силы. Они играли в шахматы вслепую, как его когда-то научил Отец, каждый держал расположение фигур в голове, и Винсент каждым звуком своего голоса, всем своим существом старался удержать Отца рядом с собой, не дать ему заснуть.

— Тебе очень больно? — тихо спросил он и был вынужден наклониться к самому его лицу, чтобы услышать ответ:

— Изрядно.

Где-то в темноте над ними он услышал скрежещущий звук сползающего пласта камня и притянул Отца ближе к себе, согнувшись над ним и защищая его своим телом от падающих сверху камней и облака пыли. Камни упали недалеко от них, громко раскатившись по полу пещеры, а каменная пыль в воздухе забила им легкие.

— Похоже, дела довольно плохи, не так ли? — хрипло прошептал Отец, когда Винсент распрямился. Рука Отца, державшая его руку, заметно ослабела и была холодна…

(«Его нос заострился, как перо», — как сказала про смерть Фальстафа миссис Квикли в «Генрихе V»…)

Винсент пытался выбросить из памяти эти строки, но они упорно возвращались, этот трагический шепот про смерть человека, вволю пожившего… «И он попросил меня потеплее укутать ему ноги: я запустила руку в постель и пощупала их, и они были холодны как камень, потом я ощупала его колена, и они тоже были холодны как камень…»

Точно так же были сейчас холодны и руки Отца, когда он коснулся их, и лицо Отца… холодно как камень…

— Как много я должен тебе рассказать. — Голос Отца был едва различим, и Винсент стал растирать ему руки, желая передать ему тепло своего тела.

— Обещаю тебе, мы выберемся отсюда вместе.

Но Отец ничего не ответил на это.

Уверенность Катрин в том, что Мышь сможет спасти Отца и Винсента, подверглась серьезному испытанию, когда их маленькая группа вернулась в Мышиную Нору.

— И это машина? — удивленно спросила она, когда Мышь гордо отбросил кусок брезента с неосвещенной груды ржавого железа, возвышавшегося в одном из углов. Кое-что из этого металлолома она узнала — ударно-бурильный станок, напоминавший наполовину собранный четырехтактный двигатель внутреннего сгорания, но все остальное — ремни, шестеренки, распредвалы, кожухи — было, похоже, вырвано с мясом не то из космического корабля пришельцев, не то из «Наутилуса» капитана Немо.

— Будет машина, — добродушно пообещал он. — Не здесь. Там. — Он показал рукой на пустые бочки и ящики, наваленные во всех углах комнаты. — Давайте помогайте все.

В эти ящики они уложили части машины Мыша и понесли их по длинным извилистым туннелям; Мышь торопливо шел впереди процессии, остальные, нагруженные до предела, пытались угнаться за ним. Похоже, ни у Кьюллена, ни у Николаса, ни у Джеми не возникало ни тени сомнения в том, что Мышь знает, что делать; Катрин, руки которой ныли от тяжести груза, шла согнувшись, пытаясь убедить себя, что машина сработает и что Винсент и Отец все еще будут живы, когда они к ним пробьются.

«Мышь просто гений, — сказал ей Винсент как-то вечером, когда они сидели на террасе, укрывшись его накидкой, — он может сделать что угодно, сообразить, как работает та или иная машина… сделать из двух машин третью…»

Она сказала тогда: «Какая жалость, что он не смог получить образование — похоже, он стал бы отличным инженером-исследователем»

«Возможно, — согласился Винсент, — если бы он закончил школу и не взорвал бы лабораторию института, который бы имел несчастье принять его студентом. И кроме того, инженер-исследователь занимается сугубо практическими вещами — в таком случае Мышь бы умер со скуки. Он вольный изобретатель». И в его зелено-голубых глазах, когда он заговорил о своем друге, появилось искреннее восхищение.

Глядя на тот металлолом, который она несла, глядя на широкую спину идущего впереди Мыша, на мелькание по стенам изломанных теней идущих между ними спутников, Катрин признала, что у Винсента были основания так говорить.

«Он знает туннели лучше, чем кто бы то ни было из нас, даже лучше меня, — сказал Винсент во время их другого свидания, в ночь с проливным дождем, она вспомнила, что тогда он впервые вошел в ее квартиру, но тем не менее готов был исчезнуть при малейшей опасности… — Туннели для меня дом родной, я их исходил и облазил, но для него это больше, чем просто дом, это его единственная защита и спасение. Я не знаю, сколько времени он в них скрывался, жил в них, таскал еду из кастрюль Мэри и из городских магазинов, — он сам этого тоже не знает, как не знает того, откуда он взялся и как оказался здесь. Да, это на самом деле так»

Шагая вприпрыжку по туннелям, спускаясь со своими спутниками все глубже и глубже в недра земли, Катрин буквально слышала голос Винсента, как если бы он шел сейчас рядом с ней, ощущала этот голос, шершавый, как камень, но в то же время мягкий, как шелк, — слышала его и вместе с ним шум дождя, стучавшего тем вечером им в окно. Она вспомнила, что огни в ее квартире были тогда погашены — еще одна предосторожность, чтобы никто не помешал им, — и Винсент был только теплой тенью во мраке рядом с ней, голосом в темноте, тем же, чем он был, когда она впервые узнала его…

«Ему даже не надо света, чтобы ориентироваться, не надо касаться стен или считать повороты, как это делают другие, — он инстинктивно знает, где он находится, как знаю это и я, по запаху земли, по звукам метро, по движению воздуха в туннелях».

Они опускались все глубже и глубже, оставив над своими головами царство бетонных труб и облицованных плиткой коллекторов ливневой канализации и вступив в горизонт обнаженных скальных разломов, проходивших глубоко под улицами города; похоже, это и было их целью. Они миновали предупредительные знаки, освещенные неверным светом факелов, прошли сквозь самодельные двери и в одном месте через баррикаду из полусгнивших бревен, а потом туннели сузились, в них стало гораздо влажнее, зеленоватого цвета вода стекала по стенам, пол бугрился под ногами, из трещин и разломов в стенах дули какие-то странные ветры.

— Это Пропасть, — шепнула Джеми Катрин, когда они шли вслед за Мышом по круто спускающемуся туннелю, который завивался в темноте, как штопор. — Мы всегда боялись ходить сюда — я не была здесь уже несколько лет. Однажды я здесь потерялась. Мышь и Винсент нашли меня Они знают это место…

— Здесь. — Голос Мыша был решителен. Они вошли в небольшую пещерку, не более чем расширение очень сырого небольшого туннеля, там, где в него вливался другой туннель — с низким сводом, сырой, с плесенью на стенках, с какими-то странными грибами, выросшими на полу, и с сильным запахом воды, находящейся где-то недалеко. Он подошел к правой стенке и провел по ней рукой — Катрин поняла, что она была из того же самого твердого, отливающего чернотой гранита, сквозь который пробивался с другой стороны Винслоу. — Хорошо, отлично, — произнес он и кивнул головой: — Здесь.

Сбросив таким образом бремя сомнений, он взял свой битком набитый ящичек с инструментами, который нес Къюллен поверх всей остальной поклажи, снял его и начал работать.

К удивлению Катрин, все части его бурильного станка стыковались одна с другой с отменной точностью и скоростью. Наблюдая за его лицом, глядя ему в глаза, когда она передавала ему детали, или помогая Кьюллену и Джеми собирать люльку станка, видя его уверенные, надежные руки в перчатках с обрезанными пальцами, Катрин поняла, что имел в виду Винсент, когда назвал Мыша гением. Теперь в нем не осталось ничего от того добродушного, немного легкомысленного человека, каким он был раньше. Соединяя шланги, муфты, шарниры, собирая целую серию редукторов для увеличения мощности маленького четырехтактного двигателя, Мышь работал с умением и скоростью опытного механика.

— Бензина хватает, — объяснял он, регулируя двигатель при свете фонаря, который держала Катрин. — Карбюратор, другие детали — это все из старых автомобилей на свалке, а бензин — порылся к бензозаправке. Слишком глубоко, чтобы подключиться к городской электросети. Кроме того, Отец говорит, что это может быть опасно.

— Думаю, что он прав, — согласилась Катрин, которую передернуло от одной мысли о том, что произошло бы, если электрическая компания стала бы разыскивать причину утечки электроэнергии.

Пока Мышь молча работал, она напрягала слух, пытаясь услышать далекий стук киркой, но, хотя Винслоу и другие рудокопы не могли быть дальше, чем в сотне футов от них, извилистые туннели глушили все звуки, а толстые гранитные стены не пропускали даже эхо. Она прикинула, могут ли услышать что-нибудь Винсент и Отец.

— Теперь, — сказал Мышь, выпрямляясь и похлопывая рукой по компрессору, который должен был приводить в действие станок, — должен хорошо работать — лучше, чем просто хорошо…

— Дай-то Бог, — тихо произнес Кьюллен, вытирая свои худые руки полой кожаной куртки, — потому что только он и знает, сколько воздуха у них осталось.

Запущенный компрессор загрохотал в тесном пространстве туннеля, воздух заполнился голубоватым выхлопом двигателя, а многократно усиленный стенами скрежет сверла, когда оно коснулось камня, разрывал барабанные перепонки. Чтобы уберечь глаза от крошек камня, Катрин отвернулась, когда Мышь налег всем своим телом на люльку станка, посылая ее вперед по самодельным направляющим…

Все сомнения в действенности самой машины, которые имелись у Катрин, полностью развеялись. Как это ни странно, но бур работал…

Но подвело сверло.

— Паршиво, паршиво, ПАРШИВО! — закричал Мышь, когда тяжелый двигатель взвыл в третий раз, а сверло с оглушительным звуком лопнуло, бросив его на землю. Он поднялся на ноги, срывая мотоциклетные очки, которые он надел, чтобы защитить глаза, и яростно пнул буровой станок. Мотор заглох. — Паршиво! Три сверла на три дюйма отверстия!

— Надо продолжать, — сказала Катрин деланно-спокойным голосом, но в ней уже поднимался страх перед неудачей. — Мы не можем сдаваться…

— Надо подняться Наверх, — пробурчал Мышь, обходя машину, поднимая и бросая обломки стали, которые чуть раньше были стальными сверлами. — Найти, что надо… может быть, на стройплощадке… большое строительство… — Он яростно потряс головой, глядя на несокрушимую скалу: — Нет времени!

Катрин, во всяком случае, была уверена в одном — что времени остается чертовски мало.

— Тебе нужно еще инструментов? — спросила она. — Возможно, я смогу достать их, скажи мне, что тебе нужно.

— Вы? — Мышь с нескрываемым сомнением посмотрел на нее. — Твердосплавные сверла для бура?

— Может быть… — ответила Катрин, лихорадочно соображая, сколько это может стоить, и где может продаваться… Слава Богу, что при ней кредитные карточки..

— А взрывчатку?

Она промолчала, зная, что взрывчатку совершенно невозможно достать тому, кто не имеет отношения к строительству…

Строительство… Ее руки и ноги внезапно похолодели.

— Да, — тихо сказала она, отворачиваясь от Мыша, сердце ее рвалось из груди, потому что отчаяние внезапно сменилось надеждой. Дрожащим голосом она произнесла: — Я знаю человека, который может помочь. Пойдем, Мышь! Проводи меня наверх. А по дороге подробно расскажешь, что тебе надо.

— Пустая трата времени, — с сомнением произнес он, натягивая свою кожаную куртку, которую сбросил во время работы, — нам нужна уверенность.

— Я уверена, — угрюмо ответила Катрин, — пошли.

Прижимая пальцы к скале, чтобы ощущать малейшую вибрацию, изо всех сил прислушиваясь к звуку бура, Винсент понял, что работа прекратилась. Она уже дважды прерывалась до этого — но теперь она не продолжилась. Прерывистый металлический стук кирок продолжался, но он был не ближе к ним, чем несколько часов тому назад… и сколько времени прошло уже?

Голос Отца был очень слаб.

— Они… еще бурят?

Винсент заколебался, не желая отвечать. С этими машинами всегда могло что-нибудь случиться, особенно если, как он знал наверняка, эти машины были собраны из краденых частей и выдранных откуда-нибудь блоков. Многие из машин Мыша работали на бензине, и он мог просто-напросто кончиться… Уж ему-то было известно, с каким трудом добывалось сколько-нибудь существенное его количество. Не отвечая прямо на вопрос Отца, он сказал:

— Они скоро к нам пробьются. И для нас все это останется только воспоминанием.

Чтобы сказать это, ему понадобилось несколько раз вдохнуть воздух — с некоторого времени ему стало казаться, что дышать становится все труднее.

Отец страшно закашлялся и прошептал:

— Похоже, я не могу дышать…

— Помощь идет. — Винсент снова склонился над ним и приподнял его на руках. Тело Отца казалось более тяжелым, чем всегда, и бессильно обвисло в его объятиях.

— Отец, — шепотом сказал он, — не покидай меня.

Отец сделал движение головой, попытался что-то сказать и не смог.

— Отец, — в отчаянии произнес Винсент, — послушай: «…Огромный мир в зерне песка…»

Ответа по-прежнему не было. Он откинул с лица старика густые спутанные волосы и мягко потряс его, пытаясь привести в чувство:

— «…Огромный мир в зерне песка…» Как будет дальше?

Не умирай, безнадежно думал он. Не умирай сейчас.

Они придут… они должны это сделать…

И после долгого молчания он услышал почти беззвучный шепот:

— «…и небо в чашечке цветка…»

Он ухватился за строку Блейка, словно это был спасательный трос, за который держалась душа, которая, как он чувствовал, погружалась все дальше и дальше в темноту:

— …«В единой горсти бесконечность…» Не оставляй меня, пожалуйста, не оставляй…

И еле слышным эхом ему ответил голос Отца:

— «В едином миге видеть вечность…»

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Слава Богу, что Эллиот Барч трудоголик, думала Катрин, глядя на загорающиеся номера этажей в кабине лифта. Хотя была уже половина седьмого и почти совсем стемнело, секретарь в офисе Барча, куда она позвонила из холла на первом этаже, ответила, что мистер Барч все еще работает…

Она совсем не придала особого значения такому позднему звонку, но для Катрин это известие было совсем как решение об отмене смертной казни. Для Отца и Винсента, она была совершенно уверена, это было избавлением от смерти. Входя в обшитую дубовыми панелями приемную, она услышала, как секретарша, заглянув в кабинет, называет ее имя. Из полуоткрытой двери в кабинет Барча раздраженно донеслось:

— Я же сказал, никаких звонков… — и потом, другим тоном: — Конечно, я приму ее.

Катрин поймала себя на мысли, что она в этом и не сомневалась. Даже, подумала она с краской стыда на лице, после разговора сегодняшним утром, во время которого она совершенно ничего не обещала…

Как и утром, он встал из-за стола, приветствуя ее. Только теперь широкая ореховая плоскость стола была завалена кальками и чертежами конструкций, здесь же лежали калькулятор, блокнот, циркуль-измеритель и стоял бокал с бренди и содовой водой — рабочий стол миллионера-предпринимателя, по-прежнему остающегося архитектором. Сам Эллиот был только в рубашке с длинными рукавами, темно-голубой пиджак висел, должно быть, в одном из встроенных шкафов, а закатанные рукава рубашки обнажали его руки, покрытые золотым загаром. Стоя в дверях и глядя на него, Катрин снова почувствовала исходящую от него огромную жизненную силу, его одержимость и энергию, которые так сильно притягивали ее к нему и позволяли так легко поверить в то, что он способен сделать все на своем пути к цели. И в то же самое время, видя его таким, она ощущала его ранимость, видела за этой блестяще воздвигнутой обороной того человека, каким он был на самом деле…

Эти мысли мелькнули в ее сознании и исчезли, как пламя свечи под порывом ветра, ветра страха, ужасного ощущения, что с каждой секундой сокращается время жизни для Отца и Винсента. Она попыталась говорить спокойно, не выдавать свое беспокойство ни голосом, ни выражением лица, но поняла, что ее выдает ее вид, грязные джинсы и мазки туннельной грязи на куртке и ботинках. И в самом деле, едва увидев ее бледное, потрясенное лицо и застывшие глаза, Эллиот оставил светскую галантность и приблизился к ней.

— Катрин, что с тобой случилось? В чем дело?

— Мне нужна твоя помощь, — выдохнула она.

Он никогда не видел ее в таком виде, не видел ее потрясенной до потери самообладания, которое она еще сегодня утром носила на себе, как доспехи.

— С тобой все в порядке? — спросил он, быстро подводя ее к креслу. — Сядь сюда, на тебе лица нет. Позволь налить тебе бренди…

— Мне не надо твоего бренди! — Она сделала шаг назад от него, ужас бился в ее крови, сознание застыло на одной мысли, что время уходит. Затем, взяв себя в руки и подавив панику, она продолжила более спокойно: — Все, что мне надо, — это твоя помощь.

— Скажи мне, что тебе надо.

Она молча достала из кармана и протянула ему список, нацарапанный ею при свете фонарика, когда она и Мышь бежали по туннелю. А сейчас Мышь, бесконечно далекий от того, чем был и представлял собою Эллиот, в своем мешковатом свитере и куртке из обрезков мехов и кожи, сидел в подвале дома за три квартала отсюда, где был ближайший спуск Вниз, ожидая ее. Доверяя ей. Упуская время, эту ставшую сейчас драгоценной субстанцию, потому что он верил ей…

Пробежав глазами список, Эллиот неуверенно усмехнулся:

— Твердосплавные сверла? Пластическая взрывчатка? Детонаторы? Ты что, решила сменить юстицию на горное дело?

— Это не шутки, — бросила она ему, его усмешка резанула ее натянутые нервы и привела в необузданную ярость. — Мне на самом деле нужно все это, немедленно, и я не могу тратить время на пустую болтовню. — Если он ей не поможет, в отчаянии подумала она, то она не представляет, что ей еще остается. Если она не сможет добыть перечисленные Мышом вещи — и добыть быстро, — то Винсент погибнет.

А после этого не будет уже ничего. Она не могла думать буквально не могла себе представить свою жизнь с сознанием того, что она никогда его не увидит.

Эллиот пристально смотрел на нее несколько секунд, сопоставляя, как составные части головоломки, написанное на ее лице нетерпение, ужас в ее глазах с тем невероятным списком, который она дала ему.

— И ты ничего не объяснишь мне?

Катрин глубоко вздохнула. Ей пришла в голову мысль, что ей стоило бы выдумать какую-нибудь историю, какой-нибудь предлог, который позволил бы ей убедить этот человека — ведь, кроме всего прочего, дать ей взрывчатку означало серьезное нарушение закона, и, несмотря на все то, что он знал о ней, она могла вести двойную жизнь как террорист. Но, несмотря на то что паника наполнила все ее существо, она просто слишком уважала этого человека чтобы идти на такую дешевую игру.

— Я не могу сделать это, — просто сказала она. — Извини меня… Я прошу тебя поверить мне,

— О том же самом я все время просил тебя. — Повернувшись, он прошел к своему письменному столу, снял трубку телефона и поискал нужный номер в круговой картотеке рядом с ним, под тонкой тканью его сорочки слегка напряглись мускулы спины.

— Я звонил тебе, должно быть, раз пятьдесят, — тихо продолжал он. — Ты всегда так уверена в своей правоте?

Катрин промолчала, потому что сказать ей было нечего — пристыженная и покрасневшая, она не смогла бы найти слов, даже если бы она могла думать о чем-нибудь, кроме Винсента… и уходящего времени… Ей повезло, что тот человек, которому звонил Эллиот, сразу же взял трубку.

— Это Эллиот Барч, — назвал он себя решительным тоном. — Позовите Джека, побыстрее… Джек? К тебе зайдет моя подруга. Дай ей то, что ей нужно. — Он положил трубку, взял чистый лист бумаги и быстро набросал записку. — Джек — ночной дежурный на стройплощадке, — сообщил он ей, избегая смотреть на нее. — Он будет тебя ждать.

Он протянул ей бумагу. Взяв ее, она едва ощутила легкое касание его пальцев. Стройплощадка была где-то на 108-й улице, и она быстро прикинула в уме, удастся ли ей быстро поймать такси в такое время и как скоро она доберется туда… Боже мой, сколько же потребуется времени? Ее внутреннему взору предстал чудовищный образ песочных часов, поверхность песка опускалась…

Она почти бегом рванулась к двери, оставив его стоять за письменным столом. Но потом она остановилась и, несмотря на обуревавшую ее панику, обернулась к нему — такому сильному, решительному, влиятельному, тщеславному — и в то же время красивому. Именно такого всегда желал для нее ее отец… и теперь, в то же время, такому одинокому. Он ничего не спросил. Потому что он все еще любил ее… Ладно, будем надеяться, что однажды он найдет женщину, которую заслужил.

— Когда в следующий раз ты позвонишь мне, — сказала она, — я буду для тебя дома.

Он не ожидал этого — ей даже показалось, что он решил, что больше не увидит ее.

— Но почему?

— Потому, что ты не оставил на всем этом ценника.

Никогда больше он не будет ее любовником, подумала она, с колотящимся сердцем опускаясь в лифте. Если она и не была в этом уверена в первом порыве гнева, вызвавшего первоначальный разрыв, то теперь она знала это наверняка, знала по тому паническому чувству, по тому ужасу от невозможности жить, если Винсент не будет частью ее самой. Но тут ей пришло в голову, захочет ли он быть ей только другом.

Когда она миновала массивную дверь из толстого стекла и окинула взглядом пустынную Лафайст-стрит в поисках такси, она поймала себя на том, что ей хочется, чтобы он согласился.

Окружающая темнота час от часу все плотнее наваливалась на них. Хотя пыль после последнего камнепада постепенно осела, дышать легче не стало. Глаза Винсента, теперь уже совершенно привыкшие к темноте, начали различать обступившие их со всех сторон каменные стены, черные, покрытые стекающей по ним водой и поросшие тут и там пятнами фосфоресцирующего лишайника, отметили, как тесно заключившее их пространство и как мало воздуха в нем осталось. Он прикинул, сколько еще времени есть у них.

Отдаленный звенящий стук кирок образовал теперь еле слышный здесь звуковой фон, но он не приближался — и был чересчур далек от них, чтобы служить надеждой перед неминуемым концом. Прикладывая ухо к каменной стене за своей спиной, Винсент все не мог услышать звуков работы бура, обнадеживших было его гораздо больше.

Рядом с ним мукой прозвучал голос Отца:

— Я хочу пить…

По крайней мере, найти здесь воду проблем не составляло. Винсент наклонился над ближайшей лужицей и, зачерпнув воду ладонями, поднес ее к губам старика. Он пришел в ужас от того, что поднявшаяся было рука Отца бессильно рухнула вниз, что черты его лица, которые он мог различить в темноте, заострились и посерели.

— У нас осталось очень мало воздуха, — прошептал после паузы Отец, — Нет смысла себя обманывать…

— Мы не должны терять надежды. — Даже, подумал он, с таким тяжелым ранением, как у старика. В этой сероватой темноте свинцовый холод может доконать человека очень быстро.

Отец устало покачал головой.

— Мне осталось уже немного, — сказал он, и, несмотря на трагизм этих слов, они прозвучали совершенно бесстрастно.

— Отец, прошу тебя…

— Нет, — вздохнул Отец, — послушай меня. — И Винсент понял непроизнесенное им: «пока я еще могу говорить». Ему пришлось напрячь все силы, чтобы произнести это, его дыхание прерывалось в спертом воздухе, лицо исказилось от боли во всем теле, от усилий дышать, усилий говорить. — Наш мир должен продолжать свое существование, Винсент. От этого зависит жизнь многих хороших и достойных людей… это все, что у них есть.

— Наш мир будет продолжать существовать, — подтвердил Винсент, его рука нащупала руку Отца и сжала ее, как будто этим пожатием он хотел удержать слабеющий дух — И ты еще много лет будешь видеть его.

Густые брови Отца взлетели вверх, беззвучно оспаривая это, — Что? Слишком тяжела надежда, чтобы ее можно было продолжать нести?

— Если я не увижу, — выдохнул он, — нужен будет твой голос…

И Винсент понял, что было самой сокровенной заботой Отца — чтобы этот хрупкий Нижний мир не погряз во мраке анархии и отчаяния. Он вспомнил горькие споры по поводу найденного Кьюлленом золота, вспомнил, какими они были, не владеющие собой, потерявшие человеческий облик, делающие все, что им только заблагорассудится. Отец тридцать лет работал, внедряя справедливость там, где не было законов, претворяющих ее в жизнь, организуя помощь и заботу для всех, кто укрылся здесь, чтобы они все могли жить здесь в мире, заботясь один о другом… И он снова и снова видел, какой деликатной была эта справедливость, эта забота, этот мир. Этот мир был их единственным сокровищем.

Думая про пиратское золото Кьюллена, он произнес:

— Но не только я имею право говорить.

— Но твой голос самый веский и честный. — Отец слегка шевельнулся, будто пытаясь сесть, и продолжал убеждать его: — Пожалуйста, обещай мне… ты будешь хранить…

— Шшшш… — Винсент погладил его лицо, руки, стараясь успокоить его, ощущая, что его сознание начинает изменять ему. Его собственное тело болело, напряженные мышцы закоченели от боли и сырости, легкие изо всех сил сражались с пылью и удушьем.

— Сохрани нашу мечту…

И Винсент сказал единственное, что он мог сказать:

— Обещаю.

Отец расслабился, откинулся на спину, его веки закрылись.

— Этого не бывает без жертвоприношения, — пробормотал он, пальцы его руки ослабели. — Краски… — И его брови снова сошлись на лбу в тоске о давно забытых воспоминаниях. — Думаю, я больше всего тосковал о красках. Я даже уже стал забывать их. — И уголки его рта, под серым слоем пыли, покрывавшей бороду, немного опустились вниз, в тоске не за себя самого, но за своего приемного сына. — Я хотел бы, чтобы тебе удалось увидеть голубизну Тихого океана под летним солнцем… зелень травы на Эббетс-филд… красный и желтый листопад в Вермонте…

Прекрасно, подумал Винсент, что он вспоминает именно это… а не серятину тюрьмы, не казенную коричневую краску стен суда, не унылое одноцветье городских улиц, по которым он так недолго ходил во время своего краткого визита в оставленный им мир. Давно уже его миром стал Нижний мир, с его заботами и надеждами, с его простыми законами, с его глубоким и тихим покоем… Но песнь Орфея все еще надгробной мелодией звучала в его сердце.

— Но я видел все это, Отец, — тихо сказал Винсент, его детская память хранила и другие краски, а не только мягкий золотой свет светильников и странные, вечно меняющиеся оттенки серого Нижнего мира. Брови Отца снова вопрошающе поползли вверх, и Винсент ответил: — Ни у какого ребенка еще не было лучшего проводника. Твои слова рисовали для меня картины, которые я никогда не забуду. Ты провел меня по всему свету… Миссисипи Марка Твена… киплинговская Индия… Клондайк Джека Лондона… Ты показал мне их наяву. — Его рука снова пожала руку Отца, желая убедить его в этом, желая вселить надежду, потому что Винсент никогда не переставал терять надежду… желая заставить его верить. — И есть еще много мест, где надо побывать…

Но он не был уверен, что старик его слышит.

— А у вас здорово получается находить и брать, — в восхищении произнес Мышь, вертя в руках кусок пластической взрывчатки так небрежно, что Катрин приходилось все время напоминать себе — эта штука без детонатора абсолютно безопасна. За ними вприпрыжку неслась Джеми, с громоздкой картонной коробкой под мышкой одной руки и с фонарем в другой, его желтый луч метался по стенам туннеля. Из подвала рядом со стройплощадкой Катрин по трубам дала знать Мышу о своем успехе — и, когда она пришла в условленное место, вместе с Мышом ее уже ждала и Джеми, которая помогла ей переправить три неудобные коробки со сверлами, детонаторами и взрывчаткой по выщербленным каменным ступеням в заброшенный подвал, где она оставила Мыша ждать результатов ее вылазки в Верхний мир.

Джек — ночной сторож на стройплощадке — прочитал записку и безмолвно передал ей три коробки, даже не предупредив, чтобы она обращалась с осторожностью… Будучи юристом, она с мрачной усмешкой осознала, что, если бы все это когда-либо слушалось в суде, молчаливость Джека была бы расценена как тот факт, что он понятия не имел о том, что передал пластическую взрывчатку совершенно постороннему человеку. Но выражение его лица говорило об обратном.

И Катрин подумала, кося взглядом на идущего рядом Мыша, что она не может винить его за это. Лицо маленького инженера напоминало лицо ребенка, получившего новую игрушку, — он подбрасывал пластит в воздух, нюхал его, пытался лепить из него, как из пластилина.

— Эта штука мне чертовски нравится! — радостно улыбался он. — Как-то пытался найти ее — не было подходящих кусачек, чтобы перекусить замок.

— Тебе уже приходилось это использовать? — удивленно спросила Катрин. Мышь сделал круглые глаза, на его лице было написано совершенное простодушие.

— Да, конечно, много раз, — ответил он. — Один маленький шарик — и БУХ! — В темноте сквозь предвкушающую улыбку мелькнули белым его зубы.

И когда Катрин покрепче зажала под мышкой картонку с детонаторами и радиовзрывателем, минуя вслед за Мышом первую дверь, закрывавшую вход в Нижний мир, она поймала себя на мысли, что на самом деле хотела бы поверить ему.

— Катрин…

Услышав голос Винсента, Отец пришел в полусознание, медленно выбравшись из темных глубин беспамятства, в которые, казалось, обратился весь окружающий мир. Он видел сон, сон о Маргарет, — нет, не такой сон, какие он часто видел в долгие годы их разлуки, не ту прекрасную девушку в оранжевом летнем платье, выходящую из такси и улыбающуюся ему, но худую, решительную и добрую женщину, какой она предстала ему на той последней неделе, держащую его за руку и разговаривающую о Париже, политике и о том, что она видела в России, в стране, в которой он никогда не был и о которой всегда мечтал, хотя, разумеется, в пятидесятые годы об этом не могло быть и речи….

«Печальнее и неизъяснимо приятнее, как когда-то писал Гейне, подобно горечи, глубоко скрытой в меду…»

И из этого мира он вернулся в холодный и лишенный воздуха мрак, в котором его согревала лишь рука его сына.

— Что?..

— Катрин вернулась. — В голосе Винсента слышалось громадное облегчение, радость от сознания того, что женщина, которой он так дорожил, находится недалеко от него. Если бы мы, подумал Отец, были так близки с Маргарет…

И хотя это могло доставить им только муку в те разделившие их годы, он почувствовал жалость как к Маргарет, так и к самому себе. Почувствовал и что-то вроде боязни за Винсента, потому что та привязанность к Винсенту, которую испытывала Катрин, так же как и его радость, были недоступны его контролю.

Они были тем, что они были, и его сыну можно было только позавидовать.

Минуту спустя Винсент произнес:

— Они снова начали бурить, — и Отец в ответ закрыл глаза и вздохнул. Он нанес на карту некоторые из туннелей, ведущие к Пропасти, хотя, он был в этом совершенно уверен, без всякой необходимости люди редко появлялись здесь (или по крайней мере, подумал он с оттенком былого раздражения, им было РЕКОМЕНДОВАНО пореже здесь появляться), да и куда важнее было нанести на карту верхние горизонты, где куда больше была вероятность затеряться детям и новичкам. Он знал, как прочна была гранитная основа острова и как малы были возможности их инструментов.

Он услышал в темноте мягкий шелест одежды Винснта и его гривы и, поняв, что он, должно быть, осматривается вокруг себя, прикинул, что он может здесь видеть. Возможно, даже и лучше, подумал Отец, что сам он ничего не может видеть в этой темноте. Если бы он мог различить тесные стены их темницы, увидеть, как мало кислорода остается им, ему было бы куда труднее слушать обнадеживающие слова Винсента.

— Я должен уложить тебя в безопасное место, — снова донесся из темноты голос Винсента, — это недалеко — вроде там сверху ничего не свалится. Может быть больно… — Потом послышался хруст кожи пояса, звяканье пряжек на его ботинках, а затем Отец ощутил мягкую силу и нежность поднимающих его рук.

Изо всех сил он старался не показать, что ему больно, скрыть это от Винсента. Несмотря на всю внешнюю непривлекательность Винсента — хотя Отец уже давно не обращал на нее никакого внимания, — Отец знал, что Винсент на удивление мягкосердечен, в гораздо большей степени, чем большинство известных Отцу людей. Он был бы расстроен, если бы понял, что даже такое мягкое обращение причиняет Отцу боль. Поэтому Отец, борясь с головокружением от боли, смог проговорить сквозь сжатые зубы:

— Со мной все в порядке, — зная, что Винсент прекрасно поймет его ложь.

— Мы скоро выберемся отсюда, — негромко пообещал Винсент, но Отец к этому моменту потерял сознание.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Не работает… — растерянно произнес Мышь, и Катрин, зажмурившаяся от раздирающего уши звука сверла, бросилась вперед и навалилась всем своим весом на люльку бура, вместе с Мышом толкая ее на неподатливую скалу. Воздуха в тесном туннеле почти совершенно не было, вместо него все пространство заполнил голубоватый выхлоп работающего бензинового движка; шум в закрытом со всех сторон помещении оглушал. Сквозь клубы выхлопных газов она едва смогла разобрать, что буровая головка вращается в небольшом углублении, сделанном во время предыдущих попыток, а по отчаянной вибрации машины поняла, что сверло не может погрузиться в твердую скалу.

— Не берет, — крикнул в отчаянии Мышь, его лицо было покрыто потом, а в глазах за стеклами мотоциклетных очков стоял страх. — Недостаточно твердое…

— Я пойду за Винслоу! — крикнула ему в ответ Катрин. Когда они проходили неподалеку от туннелей, где кузнец и его команда снова принялись за работу, Катрин услышала яростный, упорный лязг кирок. Этот человек, должно быть, сделан из стали…

— Он не придет! — Голос Мыша перекрыл визг стали о скалу, когда он снова всем своим весом навалился на люльку бура. — Чересчур упрям…

Но Катрин уже исчезла.

Она услышала удары кирки Винслоу задолго до того, как она и Джеми, которая была ее провожатой, увидели светильники, горящие в туннеле. Теперь они звучали одиноко, сердито, безнадежно. Сколько же времени прошло? Винсент, беспомощно подумала Катрин, Винсент, держись… Все, что она когда-либо читала о несчастных случаях в шахтах, непроизвольно всплывало в ее памяти, несмотря на все ее попытки отогнать эти мысли… Проходчики, погребенные в скальном грунте, спасатели, пробивавшие к ним ход двое или трое суток и обнаруживающие, что те, кого они хотели спасти, уже давно погибли от удушья, голода или ран…

Потом колеблющийся свет факелов залил янтарным светом стены туннеля, и на его фоне она увидела сначала силуэты, а потом движущиеся фигуры людей — полного человека с огненно-рыжей бородой, опершегося на кирку и потирающего усталую спину, изможденную симпатичную женщину с седыми волосами, оттаскивающую в сторону корзину с осколками скалы… И Винслоу, который, подобно какому-то подземному Джону Генри, упорно крушил киркой скалу, весь облитый потом.

Когда она и Джеми приблизились, он повернул к ним голову, в его глазах светились ярость и совершенно не скрываемое отчаяние.

— Послушайте меня, Винслоу! — крикнула Катрин и, повернувшись лицом к остальным, добавила: — Все послушайте! Существует другой туннель, как и говорил Мышь. Мы бурим там, но не можем пробиться без вашей помощи.

Взгляд Винслоу стал жестким — он повернулся к проходу, засыпанному каменным щебнем, но по-прежнему загроможденным огромным осколком скалы, в котором был пробит лишь неглубокий туннель.

— Если вам нечего делать, так не мешайтесь под ногами.

— Пожалуйста! — Она в отчаянии схватила его за руку. — Вы не пробьетесь таким образом вовремя! — Возможно, это говорили только ее страх, ее отчаяние, но в глубине души она чувствовала, что это было более чем просто страх. Связанная незримой связью с Винсентом, она не чувствовала в его душе ни страха, ни отчаяния, но только озабоченность тем, что время на исходе.

Но она никому не могла объяснить этого и, смотря в суровое лицо негра, знала, что если она даже в спокойной обстановке и могла бы сделать это, то сейчас он был слишком поглощен своими собственными страхами, чтобы принимать во внимание еще и ее заботы.

— Этот дурак с его проклятыми машинами…

— Это наш единственный шанс!

Винслоу обвел взглядом стоящих перед ним, освещенных светильниками людей, утомленных, покрытых потом, ожидающих его слов.

Катрин умоляюще продолжала:

— Винсент всегда говорил, что вы помогаете друг другу… — Еще произнося эти слова, она поняла, что положение в его настоящем виде безнадежно и что только объединенные усилия могут спасти их и тех, к кому они пробивались. Потом Винслоу, раздраженно прислонил свою кирку к стенке маленького туннеля, который он пробил за столько часов работы, и от души выругался по адресу Мыша и всех его приспешников.

— Пошли, — пробурчал он. — Где этот дурак собрал свою машину?

Они снова пошли по туннелям, лучи светильников мелькали по стенкам, словно светлячки в темноте. В сыром переплетении туннелей Мышь и Кьюллен все еще упрямо налегали всем их весом на люльку бура, а сверло лишь высекало искры и визжало по скале; Винслоу тут же рванулся вперед и своей ручищей отстранил Мыша, словно это был ребенок.

— Уберись-ка с дороги, парень…

И Мышь, задыхаясь от усилий, сделал шаг назад, по его запыленному лицу расплылась улыбка радости и надежды.

С приходом Винслоу и мужчин, признавших его старшинство, управляемый их сильными руками бур вгрызся в плотнейший гранит, изжевав на восемнадцати дюймах отверстия пять твердосплавных сверл. Затем, после того как мужчины отвели бур от стены и разобрали его, к скале подошел Мышь и стал подбирать и формировать заряд взрывчатки, разминая ее в руках.

— Это чересчур много, — озабоченно сказала Катрин, наклоняясь к нему и подсвечивая фонариком.

Мышь подумал над ее словами, а потом оторвал половину от первоначального заряда и прилепил ее к основному шарику взрывчатки, по-прежнему лежащему у его ног.

— Может быть, — согласился он.

— Может быть? Так ты не знаешь?

Мышь невинно пожал плечами, а Винслоу, который приблизился к ним как раз вовремя, чтобы услышать последние слова, пробурчал:

— Да он разнесет здесь все к чертовой матери!

Бенджамин — полный мужчина с рыжей бородой — и Кьюллен как раз закончили к этому времени разбирать бур, а остальные начали отходить по туннелю назад, туда, где поворот и наросты сталагмитов могли прикрыть их от ударной волны. Мышь все еще вертел комок взрывчатки в руках, потом отщипнул еще половину горсти от заряда и присоединил к основному куску.

— Заложите это вещество в отверстие, вставьте туда же маленькую штуковину, включите другую штуковину, — бодро процитировал он, хотя Катрин могла видеть, что его лицо, несмотря на стоящий здесь холод, было залито потом. — Так было написано.

— Так ты никогда не пользовался раньше пластической взрывчаткой!

— Ага, — сознался Мышь, плотно набивая отверстия светло-серой массой. — Могу взорвать Винсента и Отца… могу взорвать Мыша. Могу спасти им жизнь. — Он взглянул на нее через плечо, и она впервые увидела страх в его глазах. — Дай мне те маленькие штуковины.

— Ты не можешь этого сделать! — запротестовала Катрин.

Предельно просто он произнес:

— Тогда они наверняка умрут.

Он протянул руку к коробке с радиодетонаторами, которую держала Катрин. Она помедлила, пытаясь найти какое-нибудь другое решение. Эллиот как-то однажды показал ей, как его рабочие взрывали котлован под фундамент небоскреба — по иронии судьбы, одного на тех, судьба которых оказалась бы под вопросом, если бы не усилия Макса Авери, и она воочию наблюдала ужасную силу взрыва пластической взрывчатки, даже применяемой профессионалами. Мышь перехватил ее взгляд, и по выражению его лица она поняла, что он тоже знал это. После секундного колебания она вложила коробку с маленькими радиодетонаторами в его ладонь.

Он аккуратно снарядил ими заряды, беззвучно насвистывая, пока он погружал собственно детонаторы в слой взрывчатки и выводил наружу усики антенн.

Катрин, подсвечивая ему фонариком, заключила для себя, что он либо читал, как это делается, либо видел, как делали это рабочие на стройплощадке, — насколько она могла припомнить, именно так обращались с этими вещами люди Барча, хотя она и не была совершенно уверена. Может быть, подумала она, Мышь тоже не уверен в этом… Как близко он должен был подойти к рабочим, чтобы видеть?

Она искоса взглянула на него, он в это время снимал с проводов зубами изоляцию и осторожно соединял их, его лицо было напряжено. Она была знакома с ним всего несколько часов, но воспринимала его уже как младшего брата… Он подарил ей золотое ожерелье, отчего-то пришло ей в голову, просто потому, что она была подругой Винсента. Потому что он был рад, что у Винсента есть подруга…

Он взглянул на нее, а потом на Винслоу, стоящего позади них. Его голос звучал напряженно, в нем не было его обычного возбуждения — он совершенно точно знал, что ему предстояло:

— Хотите взорваться вместе со мной? Валяйте…

— Я сделаю это, — спокойно сказал Винслоу, — а вы двое уматывайте отсюда.

— Это мои штуковины, — пробормотал Мышь, отрицательно качая головой. — Уходите.

— А ты не можешь взорвать из того туннеля? — Катрин кивнула головой назад, туда, где туннель суживался и заворачивал, а выступ скалы закрывал остальных, уже собравшихся там.

— Радиосигнал не пройдет сквозь толщу скалы, — тихо произнес Мышь. — Уходите вместе с Винслоу.

«Черт возьми, — подумала Катрин, — он же совсем ребенок…»

— Покажи мне, что надо делать, — медленно произнесла она, отчаянно труся, но не желая того, чтобы этот ребенок был ранен — или даже убит — падающими глыбами. — Я сделаю это.

Когда он посмотрел ей в глаза, его взгляд был взглядом мужчины, осознающего риск, на который он идет.

— Он же и мой друг, Катрин, — мягко сказал он и потом добавил: — А потом, если ты погибнешь, Винсент все равно меня убьет. Так что уходи.

Винслоу наклонился и положил руку на плечо Мыша.

— Ты сошел с ума, — тихо сказал он. — И ты это знаешь, не правда ли?

Мышь кивнул головой и посмотрел в глаза своему другу:

— Если я погибну, позаботься об Артуре.

— Лучше не погибай, — буркнул Винслоу, скрываясь за своим обычным образом грубияна, — не хватало мне еще нянчиться с енотами. — И, похлопав его по спине, добавил: — Давай здесь поосторожнее.

Потом он проследовал за Катрин туда, где за поворотом туннеля уже сгрудились остальные.

— Все назад, — сказал он, глядя через плечо туда, где еще был виден свет фонарика Мыша, — отойдите подальше…

Согнувшись в удушающей темноте, Винсент внезапно поднял голову, почувствовав страх, испытываемый Катрин. Не горе или отчаяние, как если бы она сдалась и считала его мертвым, но страх…

Бурение прекратилось… Бесконечные минуты ожидания… Потом ослепительная вспышка и треск, как если бы разорвалась земля. Винсент своим телом закрыл Отца от осколков скалы и каменной пыли, посыпавшихся на них сверху, он почувствовал, как дрогнул под ними наклонный пол, услышал, как удар отдался во всех запутанных переходах Пропасти…

Потом их залил свет, ошеломительно яркий после адовой серости, окружавшей их последнее время. Полуослепленный облаками пыли, он видел только, что этот свет проникал к ним сквозь пролом в противоположной стене. Из того же пролома звучали голоса… Катрин…

Его друзья пробирались сквозь пролом, заливая все вокруг лучами светильников. Эти же лучи осветили чудесные волосы Катрин, она вскарабкалась на груду острых обломков и упала в его сильные руки…

— Винсент…

Он держал ее сильно и надежно, борясь с искушением изо всех сил прижать к себе… Потом он повернулся, нежно отстранив ее в сторону, чтобы посмотреть на лежащего Oтца, наполовину засыпанного пылью и осколками скалы.

— Он серьезно ранен… — сказал Винсент, наклоняясь к нему, рядом с ним стояла Катрин, а все остальные — Винслоу, Мэри, Сара, Кьюллен — толпились за ними. Оглядев их тесную тюрьму, он понял, что она еще меньше, чем это представлялось ему в темноте. Он не мог себе представить, как им удалось так долго протянуть в такой норе.

— Мы можем сделать носилки из полиэтиленовых труб от бура Мыша, — сказал Винслоу, и при упоминании этого имени наступило внезапное молчание.

Катрин прошептала:

— Мышь… — Ее лицо побелело, она бросила взгляд назад, туда, где в туннеле виднелось отверстие, и снова повернулась к Винсенту. — Он остался, чтобы взорвать заряд…

Сквозь пролом Винсенту было видно, что туннель представлял собой хаос острых обломков серого камня. В воздухе еще оседала пыль, в которую часть скалы была превращена силой взрыва.

Потом камни на полу зашевелились. Он увидел, что то, что он сперва принял за часть большого валуна, оказалось на самом деле согнутой спиной и плечами, наполовину засыпанными мелкими обломками и равномерно покрытыми сплошным слоем серой пыли. Пыль и камни посыпались по сторонам, когда Мышь встряхнулся, а потом, ошеломленный, сел, кашляя и отряхивая с волос пыль.

Он огляделся по сторонам и снова закашлялся, прижимая одну ладонь к поцарапанным ребрам, и выдавил из себя:

— Многовато заложил…

Винслоу быстро приблизился к нему, поднял его на ноги и сжал его в своих медвежьих объятиях в порыве восторга, а потом, почти так же быстро, грубовато отодвинул от себя и, смущенный таким проявлением чувств, пробурчал:

— Только мыши и бывают такими живучими…

Все остальные смеялись, когда друзья подходили к ним, при этом Мышь опирался на мощное плечо Винслоу, — смеялись от радости и облегчения. При звуках этого смеха веки Отца дрогнули, а потом медленно открылись; несколько секунд он лежал, глядя на окружавшие его лица. На лицо Мыша, серое от пыли, сквозь которую блестели в торжествующей улыбке его зубы, на лицо Винслоу, облитое потом и покрытое грязью. На лицо Винсента, грива которого тоже была вся в пыли и висела сосульками, и на прижатое к Винсенту лицо Катрин, почти не отличающееся от всех других лиц — такое же грязное, как и у них, радостно улыбающееся, торжествующее над отчаянием и смертью.

Отнюдь не дочь богача, подумал он, не представитель отвергнутого им мира, опасного и алчного по своей натуре. Просто такой же человек, как и они сами, из мира, в котором бывают хорошие и плохие люди, как и в их собственном мире… Человек, неразрывно связанный с ними пережитыми страданиями и любовью. И теперь один из них.

Он улыбнулся ей и, с трудом протянув руку, коснулся ее руки.

— Я еще никогда так не боялась…

Винсент ободряюще обнял Катрин за плечи. Несмотря на собственные раны и изнеможение, он настоял на том, чтобы проводить ее до подполья ее дома, хотя нашлось немало обитателей Туннелей, кто, придя от нее в восторг и выпив вместе с ней в комнате Отца приготовленного Мэри чая, пока Винсент и она врачевали раны Отца, готовы были сделать это вместо него: Мышь со своим енотом, примостившимся у него на плече; Джеми, застенчивая и пугливая, которая относилась к ней уже как к задушевной подруге; громадный Винслоу и долговязый Кьюллен, который смущенно улыбнулся ей и пробормотал:

— Винсент, может быть, рассказывал вам обо мне…

Она ответила:

— Винсент говорил мне, что вы лучший резчик по дереву во всем Нью-Йорке. — И он расплылся в довольной улыбке, не зная, что ответить на это. И разумеется, тут же не преминул довольно бестактно вмешаться Мышь:

— Мы вместе нашли золото. Он, я и Винслоу. Здесь оказался корабль… — А Винслоу шутя дал ему подзатыльник и сказал:

— Чем меньше ты будешь трепаться про это, тем лучше. — И они все засмеялись, и Кьюллен смеялся вместе с ними.

Но Винсент настоял на своем решении, и они пошли вместе с ним по извивающимся туннелям, вдоль древних, выложенных плиткой коллекторов ливневой канализации и неиспользуемых туннелей метро, которые Катрин уже стала отличать друг от друга, как отличала она пешеходную дорожку между своим домом и домом, в котором жила Дженни, от тропинки к угловому гастроному. По дороге она рассказала ему про то, как они достали твердосплавные сверла и пластичную взрывчатку с помощью Эллиота, про разговор с ним сегодняшним утром, который уже отошел в даль времени.

И Винсент кивнул головой, понимая как то, что это нелегко далось ей, так и то, что она вынесла из этого для себя.

— Не так-то легко тебе было пойти к нему, — тихо произнес он, слегка повернув голову и глядя на нее сквозь все еще пропитанную грязью гриву, — но твое мужество спасло наши жизни.

Катрин покачала головой.

— Я тогда даже не думала об этом, — мягко произнесла она, беря его руки в свои — руки зверя, все в порезах от скал, которые перебинтовала Мэри, поросшие грубой рыжей шерстью, с когтями, способными разломать кирпичную стену. Их ответное прикосновение было легко, как пушинка.

Теперь они стояли в проломе кирпичной стены, сквозь который можно было пройти к подполью ее дома, в месте столь многих тихих разговоров и столь приятных воспоминаний. По пути вверх она рассказала о своих отношениях с Эллиотом Барчем и теперь размышляла о том, что побудило ее в феврале переменить отношение к нему… следовать велению своего сердца.

Она осознала, что теперь, думая о нем, когда в ее душе исчез гнев на него, ему на смену пришло что-то другое… не любовь, а заслуженное им уважение. Ей уже не надо было ненавидеть Эллиота, потому что после сегодняшнего дня в ее сердце уже не было сомнений в глубине ее любви к Винсенту, в ее необходимости для него.

— Я чувствовала, что я теряю лучшую часть себя самой, — тихо сказала она. — Я должна была что-то сделать… — Сделать это без каких бы то ни было вопросов, подумала она, вспомнив снедавшую ее эти несколько часов отчаянную решимость, неумолимую свирепость, не приемлющую поражения. Если бы она тогда, несколько месяцев тому назад, приняла решение выйти замуж за Эллиота и выбрала бы жизнь с ним — а эта жизнь, она не сомневалась, была бы отличной жизнью, — она смирилась бы с его смертью и продолжала бы жить.

Но она сомневалась, смогла ли бы она пережить потерю Винсента. Она сражалась за него, как за воздух для дыхания. Как сражаются животные, по рассказам Исаака, не думая о том, что будет потом, — с той же яростью, целеустремленным усилием, которые переполняли его, когда он сражался за нее. Она теперь поняла это, поняла всей своей плотью и кровью.

Они были куда ближе друг другу, отметила она, чем кто-либо мог себе представить. Истоки этой близости были в каждом из них — и в красавице и в чудовище.

Проникавший сверху из подвала ее дома свет отражался сине-зелеными искрами в его глазах, электрическое сияние верхнего мира, насыщенное и яркое. Ее мира. Теперь она будет гражданином двух миров, своего собственного и тайного, залитого мягким светом свечей Нижнего мира. Она восприняла его совершенно естественно, как нечто такое, о чем не думают в разгар событий… как нечто такое, о чем у нее не было времени думать.

Она могла думать, сейчас и тогда, только о том, что он жив; что они не будут разлучены; что она сможет рассчитывать на прикосновение его руки, на силу одного его присутствия, на радость от сознания того, что он рядом с ней.

— Это было не мужество, Винсент, — тихо произнесла она, чувствуя, как его рука ложится на ее плечи, притягивая ее к нему, под далекий грохот поезда метро в темноте. — Это была любовь.

Content

Эмерсон Ру и др Красавица и чудовище

Ру Эмерсон, Барбара Хэмбли Красавица и чудовище Маски. Песнь орфея

К читателю

Ру Эмерсон Маски ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Барбара Хембли ПЕСНЬ ОРФЕЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ