Эдуард Веркин

Звездолёт с перебитым крылом

© Веркин Э., 2019

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“, 2019

Часть I

Звездолёт с перебитым крылом

Глава 1

Всадник без головы

Был все-таки июнь. Давно отцветшую черемуху жрали гусеницы, вокруг шиповника кружились торфяные шмели, от яблонь сильно пахло химией, опрыскивали. Зато без червей. А вот если собрать три ведра цветов акации, то можно выжать поллитровую банку меда. Вранье. Прошлым летом не поленились, собрали и выжали, но ничего, кроме чуть сладковатой бурды, из акации не добылось, да и то стакан. По десять ложек на нос, потом понос. А Дюшка поймал корзиной двух воробьев. Ему хотелось попугайчика, но где его возьмешь? Решил раскрасить воробья, потом пожадничал и оставил обоих, но они оказались уж слишком пахучими, и родители выгнали его из дома. Пришлось отпускать. Но перед этим Дюшка все равно чуть подправил их зеленкой. Самодельные попугаи неблагодарно улетели, снова стало скучно.

Да, делать тем летом было нечего. Картинг так и не открыли, речка еще не нагрелась, и купался лишь Чернов, каждый день по полчаса выгребал брассом против течения. Дюшка шепотом врал, что Чернова контузило на Даманском, а бабушка говорила, что он всю жизнь полубелый. Собирались на Лисью Пустынь.

Июнь. Грибам рано, рыба надоела еще в мае, картошку первый раз уже окучили. Смотрели телик. Не знаю почему, может, из-за Олимпиады, но в то лето много хороших фильмов показывали, правда, все по второй программе. Но Кот придумал, что делать.

Вообще-то Кот тут не очень важен, но его немного будет в этой истории, так что уж пусть.

Так вот, это Кот придумал. Поднять антенну.

Антенну собирали почти три дня, и все-таки успели.

Проволоку медную Кот смотал со старого электромотора, а вот вилы искали долго. Конечно, ни мои родители, ни родители Кота не разрешили взять нормальные вилы, хотя только у нас этих вил было три штуки — зачем нам столько вил? Ну, картошку копать, это да. Но картошка осенью только, к осени я обещал вилы вернуть…

Не дали. Я объяснял, что вилы нужны для антенны, но никто и слушать не хотел, вдруг выяснилось, что нашей семье без них просто не выжить. Пожадничали.

Коту вилы тоже не разрешили, не из жадности, а из опасений — вилы острые, или сам наколешься, или кого другого, потом всю жизнь на лекарства работай. Хотя и из жадности тоже, конечно.

А Дюшке не дали без причин. Пришлось искать на помойке, как всегда. Как всегда, нашли. Погнутые вилы, простреленную каким-то дураком лопату, два ржавых ижевских коленвала, импортную стеклянную бутылку с завинчивающейся крышкой, ну и так, по мелочи, гильзы от мелкашки еще. Дюшка бутылке обрадовался, хотел ее бабке отнести, под масло, но потом увидел, что там внутри развелось рыжих ползучек, и бутылку разбил. Хороший поход тогда у нас получился, свалка горела, она летом часто горит, бросок через дымную полосу — самое мое любимое в походе через свалку. Надо задерживать дыхание или через мокрый рукав дышать, но горло дерет. И глаза. Хитрый Котов надел подводную маску, ему не драло. А еще тропа шла через болотину, карьер с металлоломом и зыбучим песком.

Вилы на свалке нашли, они оказались ржавыми и тупыми.

Хотя отчистить вилы от оранжевой ржавчины оказалось несложно — у Котова в гараже целый ящик старых напильников. Половина лысые, другими можно кое-как шоркать. Собрались мы у Котика в гараже, зажали вилы в тисках, по очереди их пилили полдня и достигли успехов — ржавчина сдалась и из под нее выступил блеск. Но Кот сказал, что этого недостаточно, для лучшего приема вилы требуется еще и отполировать. После чего вручил нам по куску наждачной бумаги.

Бумага оказалась тертой, но ничего, краешков хватило. И хотя на наждаке мы сорвали набитые напильниками мозоли, результат радовал, получилось гладко. Вилы блестели, как из магазина.

Котов не удовлетворился и прошелся еще по зубцам пастой ГОИ, так что в результате они не только заблестели, но и приобрели зеркальность. Кот, впрочем, не хотел униматься и планировал отнести вилы в гараж на пескоструйку, тут уж пришлось вмешаться нам с Дюшкой. Мы сказали, что вилам хватит, и так сойдет.

Кот, конечно, поморщился, ему хотелось, чтоб идеально, но в вилы уже стало можно смотреться, Кот вздохнул и насадил их на длинную жердь.

Полезли на крышу Кошкиного дома и водрузили антенну. Правда, после этого выяснилось, что проволоку к вилам мы прикрепить забыли. Ломать конструкцию не хотелось, поэтому Дюшка вполз по жерди и проволоку прикрутил.

Так у нас появился шанс посмотреть «Всадника без головы».

— Кино что надо, — рассказывал Дюшка. — Страшное. Не как «Вий», но все равно. Я как посмотрел первый раз, потом мерещилось. Там все в конце выясняется, ясно, что это…

— Хватит, — перебил Котов. — Ты нам все сейчас расскажешь, смотреть неинтересно будет.

Дюшка замолчал. Он два года прожил в Новосибирске, а там у них целые три программы показывали, и кинотеатр на первом этаже. Так что он много видел. И нам рассказывал, когда на рыбалку на великах ехали, всегда рассказывал.

— А «Вий» так себе, — сказал Котов. — Я смотрел. И никого на «Скорых» не увозили, брехня это.

Требовалось испытать конструкцию. Отправились в залу. Котов снял с телевизора кружевную салфетку, отогнул заднюю крышку, достал из кармана лампу. Протер ее о рукав, затем сунул руку с лампой в телевизор и стал на ощупь вставлять ее в ламповое гнездо.

— Чтобы Петька не смотрел, — пояснил он. — А то и так слепой уже, а матушка на меня орет, точно это я его заставляю…

Лампа со щелчком зашла на место.

— Готово, — сказал он. — Сейчас заработает.

Обычный день тогда был, теплый, ветреный. Ничего особенного, я смотрел в окно и видел скучное лето, которое только началось.

Мы составили три стула, расселись, Котов включил трансформатор. Трансформатор нагревался минуту, гудел электричеством, дергал стрелкой, потом попритих и зажег красный огонек, Котов включил уже телевизор.

Первая программа. По первой днем никогда ничего хорошего, но показывает она чисто, почти без помех, только сверху чуть мельтешит. Со второй программой всегда хуже. То есть она просто не показывает. А по второй всегда фильмы интересные в каникулы запускают, а котовский старший брат Иван рассказал, что если сделать антенну из вил, поднять их повыше — метров на пять, и подключить к телевизору, то вторая программа только так станет ловиться.

Вранье. Или вилы не те. Ничего у нас показывать не стало. Кот щелкнул переключателем, но вторая программа не заработала.

Некоторое время мы смотрели на мельтешение и слушали шорох. Дюшка, впрочем, уверял, что в этом мельтешении можно разглядеть некие фигуры, достаточно особым образом расстроить глаза, он так у себя дома часто смотрит мультики, вот попробуйте.

Мы с Котом честно косили глаза, но никаких фигур и мультиков не увидели. Вилы не работали. До «Всадника без головы» оставался час.

— Сейчас попробую еще…

Котов принялся крутить настройки телевизора. Мелькание на экране вытянулось, потом сплющилось, потом мелькать стало мельче. Понятно, что бесполезно и за вилами ходили, и антенну строили. Обидно.

Но Котов был человек упертый и еще некоторое время терзал телевизор, постукивал по бокам и по верху, щелкал программы, перевтыкал антенну и зачем-то помещал между антенной и гнездом телевизора толстый красный резистор.

— Никак… — печально сказал Дюшка.

— Надо звонить, — сказал я. — Понятно же, что надо звонить.

— Сам знаю! — огрызнулся Котов и стукнул по телевизору кулаком.

Кот снял со стены телефон, уселся в кресло и нашел по районной книге номер, набрал.

— Это телевышка? — противным девчачьим голосом прокурлыкал Котов. — Это вас из библиотеки беспокоят. Какой библиотеки? Имени Гайдара, какой еще? У нас сейчас занятия поэтического кружка, не могли бы вы подключить вторую программу?

Иногда это срабатывало. Если на телевышке дежурили добрые техники, то они включали вторую программу, особенно если детские фильмы транслировались. Так что шанс был.

Котов слушал в трубку, и по выражению его лица становилось понятно, что сегодня на вышке злыдний день, а значит, «Всадника без головы» нам не видать.

Так и оказалось, Котов брезгливо посмотрел в трубку, затем вернул ее на аппарат.

— Если я еще позвоню, они сообщат в милицию, — сказал он.

— Понятно, — кивнул Дюшка. — На вышке электричество экономят, когда Олимпиада начнется, вторую программу всему городу включат, а сейчас нельзя.

А сейчас нельзя. До «Всадника без головы» оставалось сорок минут.

Дюшка вздохнул.

— Ладно, — сказал Кот. — Пойдем к Похвалину. Еще успеем.

— Ну, пойдем, — согласился сразу Дюшка.

И на меня посмотрел. У Похвалина приставка, у него вторая программа всегда работает.

— Мне воду в баню надо таскать, — сказал я. — А я и забыл совсем.

Я Похвалина не люблю, года три назад Похвалин и его крейсера загнали нас с Дюшкой в лужу на углу Пролетарской и закидали грязью. Хорошо мимо трудовик из 2-й школы проходил, распинал этих дурней, а то бы они до вечера нас там продержали.

Дюшка тоже не забыл, но он человек легкий и не обидчивый. То есть обидчивый, но если между гордостью и «Всадником без головы» выбирать, то он выберет «Всадника».

Вот так. Котов и Дюшка покатили к Похвалину, а я домой поехал.

Дома была только мама, стряпала что-то на кухне. Я потихоньку попил молока из холодильника, включил телевизор в надежде на чудо и вторую программу. Но чуда не случилось, и я вышел на крыльцо.

Жарко, скучно, самострел, что ли, сделать? Я стал прикидывать, что лучше: самострел, воздушку, пугач или гвоздомет. Для воздушки нужен хороший насос, а он рубль стоит. Для гвоздомета нужна медицинская резина, а ее вообще взять негде, а если вместо нее из камеры вырезать, то не так мощно получается. Самострел сделать легко, но это детсадовское, да и прицелиться из него никак, бестолковая вещь, одним словом. Пугач — это просто, к тому же все составляющие для него у меня имеются — медная трубка от камазовских тормозов, обрезок велосипедной камеры, три фольги от «Каракума», шиферный гвоздь. И делать легко, только зачем? Ну, пойду к реке, ну, похлопаю. И чего? А от воздушки хоть какой-то толк, можно пока в стрельбе тренироваться.

Придется делать все-таки воздушку. Один пацан прошлым летом из воздушки застрелил щуку на восемь килограммов. Вообще-то если соберемся в Лисью Пустынь, то воздушка не помешает. Дюшка наверняка свою возьмет, а я, получается, безоружным пойду…

Насоса нет, это да, решил пока деревяшку выпилить да курок свернуть. Выбрал дюймовую доску, отпилил метровый кусок, стал прорезать желоб для насоса. Почти до конца прорезал, но тут заявился Дюшка. Поставил велосипед у забора, подошел и стал смотреть, как я делаю оружие.

Как-то странно он смотрел, точно первый раз видел и меня, и воздушку. Такой взгляд, точно мешком пыльным его прибило. Потом в голове у него щелкнуло, очнулся.

— У меня старый насос есть, — сказал Дюшка. — Могу отдать. Он как раз нужной длины.

— Что? — спросил я с удовольствием. — Мест в кинотеатре не было?

Дюшка не ответил, отвернулся.

Похвалины Дюшку не любят. Мама Похвалина считает, что он хулиган и бестолочь. Бабушка Похвалина считает, что Дюшка в садике украл у Похвалина гэдээровский грузовик. Отцу Похвалина на Дюшку плевать, но не он дома хозяин. На самом деле все проще. Дюшкина мать оставила Похвалина-младшего на второй год, вот и вражда, вот и не пустили. А Котова пустили, у него отец все-таки инженер, а не всякие там.

— А ну, — отмахнулся Дюшка. — Чего смотреть, все равно знаю все, видел сто раз. Всех убивал Кассий Колхаун. А ну…

Дюшка сел на крыльцо.

— У Похвалина сестра с ума сошла, говорят, — сказал он. — В психическое отвезли, за линию.

— Ну и что?

— Да он и сам псих. У них все психи.

Дюшка достал складенчик, разложил, принялся втыкать в крыльцо. С ладони, со лба, с локтя. По ножичкам он у нас лучше всех, поэтому никто с ним не играет, вот ему самому с собой и приходится.

— У Похвалина брат в прошлом году колуном кошку убил, — сообщил Дюшка. — Просто так убил, мимо проходила, а он взял — да кинул. А сестру, когда на нее находило, они в подполе запирали. Так она фундамент подрыла — и наружу выскочила.

Мне про Похвалиных не хотелось говорить, я думал, что делать. Воздушка почему-то уже надоела, завтра доделаю, все равно насоса нет.

— Поедем покупаемся, что ли? — предложил я.

— На реку не поеду, — отказался Дюшка. — Там вода еще не прогрелась, можно застудиться.

Это он боится. Плавать не умеет, вот и врет про воду.

— Давай на Кирпичный, — тут же сказал Дюшка. — Там тепло…

— Там тепло, пиявки и бычьи цепни, — возразил я. — В этих бочагах всякой заразы водится, холера и то есть, наверное. А в реке вода все-таки проточная.

— Да никакой там заразы нет, — возразил Дюшка. — Там сколько лет уже купаются, никто не болел еще…

— Лучше на реку. На пятые пески.

Дюшка поморщился.

— Там мелко, — напомнил я. — И заводь рядом.

— Вот в заводи как раз и пиявки…

На крыльцо вышла мама с веником и совком, вытряхнула из совка песок, посмотрела на нас с Дюшкой с сожалением.

— Опять ружья мастерите? — спросила мама и поморщилась. — Не надоело?

— Все делают… — пожал я плечами.

— В «Юном технике», между прочим, напечатали схему боевого арбалета, — заявил Дюшка.

— То есть вы теперь боевые арбалеты будете строить?

— А что такого? — Дюшка пропустил ножик между пальцами, перекинул из руки в руку. — Вот когда весной Коршунов спас близнецов от волков, ему все спасибо говорили. А он, между прочим, двустволку у отца стянул, и лет ему всего пятнадцать.

— В пятнадцать лет Гайдар командовал полком, — заметил я.

— Веников бы лучше сходили наломали, — сказала на это мама. — Береза как раз чистая.

— За березой сейчас нельзя, — тут же возразил Дюшка. — Позавчера отец пошел наломать — двух клещей с головы снял. С горошину каждый.

— В газете писали, энцефалит бушует, — напомнил я.

— Тогда в магазин, — вздохнула мама. — Купи масла. В городок иди, там масло лучше.

— В городок? — покривился я. — Там же…

— В пятнадцать лет Гайдар командовал полком, — сказала мама.

Мама принесла с веранды сумку из разноцветной лески, зеленую стеклянную бутылку и два бумажных рубля. Я отправился за маслом. Дюшка потащился следом. Домой ему идти не хотелось, дома был старший брат, осенью его забирали в армию, а пока он работал обходчиком на железке и от этого злился. И мелкий брат Петр, и обязанность с ним возиться, или полоть заставят, это еще хуже братьев, вместе взятых.

Идти пришлось в Военный городок, там масло всегда с осадком, а мама считает, что в осадке самые витамины. Я вообще-то по магазинам ходить люблю, потому что у нас в семье правило — с каждой сдачи я десять копеек могу себе забрать, так что если повезет, то в месяц можно накопить рубля полтора.

На мопед коплю. Уже двадцать четыре рубля. Скоро накоплю.

Тащились в Военный городок долго, целый час, наверное. Можно и на великах было, но рисковать не хотелось, городочные пацаны борзые слишком, у них там секция, и они все самбисты. Не, велики они, конечно, не отнимают с концами, но берут покататься. У меня как-то взяли до Елино съездить, а потом я их четыре часа ждал. Так что лучше пешком, куда спешить-то?

И не спешили. Попили воды из колодца на углу Коммунарской — там минеральная течет. Два круга по стадиону сделали, там как раз новую дорожку положили и ворота поставили. За стадионом собаку на днях машиной сбило, дохлая валяется, немного посмотрели, хотя уже и не по возрасту было. А Дюшка еще врал, что это настоящий дог. Потом плевалки вырезали, поплевались. Зашли в «Хозтовары», поглядели на «Яву». Стоит три месяца, никто не покупает, любуются. Купят скоро, как в городе узнают, что у нас тут «Ява» стоит, приедут и заберут. У меня отец сам ее купить хотел, да денег столько не нашел, а в долг взять не получилось. Он, кстати, тоже по утрам приходил потихоньку полюбоваться, я сам видел. Красивая, конечно. Посмотрели минут пятнадцать молча, каждый о своем позавидовал.

От «Хозтоваров» до Городка за пять минут добрались, городочников не встретили, повезло. А уже в городке Дюшку пробрало, он вдруг пустился доказывать, что «Ява» хуже «Иж-Юпитера», и дороже, и запчастей не найдешь, и масло нужно тонкой очистки, лучше взять три «Ижа», чем одну «Яву». Я с такой глупостью и не спорил, Дюшка всегда такой, не дурак поперечить, иногда от этого в бешенство впадает. Мы привыкли к таким выходкам. Да я и сам поспорить люблю.

В продуктовом магазине по поводу полудня было безлюдно, июньские мухи жужжали под потолком, невкусно пахло рыбой и вкусно черным хлебом. За прилавком дремали две знакомые продавщицы, я передал им бутылку, и молодая отправилась на склад, чтобы набрать масла со дна бочки.

— Давай хлеба купим, — предложил Дюшка. — Есть хочется.

Я промолчал. Ему всегда хочется есть, мама говорит, что его дома не кормят. Дюшкина мать завуч и вся в школьных проблемах, а сейчас вообще в лагерь уехала. А папаня лишь рыбу солить умеет.

— Давай полбуханки возьмем, — Дюшка прогудел животом. — Маслом помажем и съедим…

— Соли нет, — сказал я. — Без соли не вкусно.

Мне стало жаль десяти копеек, если честно. Потому что у меня план, эти десять копеек должны быть вложены в мой мопед, а не в прожорливого Дюшку. Ему хоть десять буханок скорми, он и спасибо не скажет.

— Можно и без соли. — Дюшка поглядел на меня как на предателя.

Я решил оставаться твердым.

— А я в пятницу пятьдесят копеек юбилейные нашел, — сообщил Дюшка.

— Поздравляю, — сказал я.

Я еще хотел сказать, что врет он про пятьдесят копеек, он каждую неделю про эти пятьдесят копеек рассказывает, но никто их никогда не видел. Хотел сказать, но тут в магазин вошла девушка.

Это была очень странная девушка.

Я это сразу заметил.

Она была…

Почему-то в свитере. В красном. То есть в бордовом свитере. В жару. Рукава оттянуты и закатаны чуть выше запястий.

Она вошла, и дальше я смотрел только на нее.

Девушка приблизилась к прилавку и стала изучать товары. Она смотрела на хлеб, разложенный на поддонах. На ломаные кубиками ириски, на помадку в толстых зеленых вазочках. На чай в пакетиках, на круглую карамель, на уксус в треугольных склянках, на ломанный неровными кусками сахар, просыпавшийся из мешка. На рыбные консервы, составленные в замысловатые пирамиды, на яблочный компот и на томатный сок в трехлитровых банках. Она смотрела на все это…

Восхищенно.

Смотрела и смотрела, и это вызвало раздражение у старшей продавщицы, кажется, ее звали Лидия, она у нашей бабушки носки из собачьей шерсти покупала.

— Что брать-то будешь? — спросила Лидия.

Девушка вздрогнула, точно выпала из сна.

— Покупать будем? — снова спросила Лидия.

— Да, — ответила девушка. — Покупать будем…

Голос у нее тоже оказался чужой. Вот когда из Москвы наезжают, то все так говорят. А может, и на самом деле из Москвы. Приехала к бабушке, у нас тут много приезжает к бабушкам, летом полгорода незнакомых.

Хотя нет, не из Москвы. Свитер с дырками, штаны мешком, а на ногах кирзачи, обрезанные вполголенища. Даже у нас ни одна девчонка кирзачи не наденет, что уж про Москву говорить.

— Пачку сигарет, — попросила девушка.

— Что?

— Пачку сигарет, пожалуйста.

— «Шипка» и «Рейс», — ответила продавщица. — Остальное папиросы. «Беломор» и «Север».

— Мне сигареты, — сказала девушка настойчиво. — Пачку сигарет.

Продавщица Лидия хмыкнула.

— Так ты сама, что ли, куришь? — спросила она с усмешкой.

Дюшка ткнул меня в бок. Странная девушка, на самом деле странная. Просто ведь все, надо сказать, что отец послал, всего и делов-то. А старшеклассникам да пэтэушникам и так продают. Правда, она на старшеклассницу не очень похожа, как и на пэтэушницу. Слишком…

— Курю? — спросила девушка с непониманием.

Продавщица Лидия поглядела на меня в поисках сочувствия. Я вздохнул. Дюшка хихикнул. Дурацкая ситуация.

— Мне нужна пачка сигарет, — в третий раз повторила девушка.

Уже как-то нервно.

Из склада показалась молоденькая продавщица с моей бутылкой масла, мутного, богатого витаминами, очень хорошо от глаз помогает.

— Каких тебе сигарет? — тоже нервно спросила Лидия. — Я же говорю, «Шипка», «Рейс»…

Дюшка злорадно улыбнулся, он любил скандалы. А мне скандалы не нравились.

— Пачку… сигарет… — девушка сунула руку в карман штанов и достала деньги.

Она протянула Лидии деньги на ладони. Сразу много мятых засаленных рублей, а еще трешку. Бумажные деньги, а протянула их как мелочь.

Продавщица Лидия покачала головой. Молоденькая продавщица поставила масло на весы, поглядела на девушку с сочувствием.

— Девочка, какие сигареты твой папа курит? — спросила она с расстановкой, точно обращалась к пятилетнему малышу. — Какие именно?

Девушка растерялась. И положила горсть мятых бумажек в миску для сдачи.

— «Шипку», — сказал я. — Ее папа курит «Шипку».

Лидия посмотрела на меня.

«Шипку» мой отец курил, всегда меня за ней посылал.

— Ну, так бы сразу и сказала, — с облегчением выдохнула Лидия. — Тебе сколько? Блок, что ли, сразу?

— Пачку, — повторила девушка.

— Пачку так пачку.

Лидия положила перед девушкой пачку «Шипки», щелкнула на счетах.

— Еще чего?

— Хлеб.

Лидия указала на хлебную полку. Девушка подошла и взяла первую попавшуюся буханку. Тоже неправильно, хлеб так никто днем не покупает. Надо сначала вилкой пощупать — не черствый ли? Утром, когда только привезли, можно смело брать, а сейчас нет, наверняка Лидия к утренним остаткам еще вчерашних добавила. Так что лучше щупать. Наверное, все-таки из города. Из большого, где хлеб часто привозят.

— Буханка черного, — Лидия щелкнула счетами. — Еще…

В магазин вошел мелкий пацан с рюкзаком. Было ему лет десять, рюкзак выглядел гораздо старше, мелкий поглядел на свисающие с потолка липкие ленты, усеянные мухами, и хихикнул. Одет в куртку. Вроде летчицкой, но не кожаная, а брезентовая, с карманами и ремнями. На молнию застегнута и явно со взрослого плеча.

— И еще… — девушка поглядела на полки. — Еще…

— Бланшированный минтай, — сказал мелкий, отвлекшись от мух. — Три… Четыре.

Продавщица Лидия достала с полки банки.

— И борщ, — добавила девушка. — Две банки.

Борщ в стеклянных банках совершенно несъедобен. Как-то мама уехала в командировку, и отец сварил этого борща. Так соседской свинье и отдали.

Лидия выставила на прилавок борщ. Щелкнула счетами, взяла из кучки скомканных денег три рубля.

— Туристы, что ли? — усмехнулась Лидия снисходительно.

— Туристы, — девушка собрала оставшиеся деньги. — У нас каникулы.

— Понятно, у всех каникулы…

Мелкий в куртке сгрузил продукты в рюкзак, девушка закинула рюкзак на плечо, поправила, взяла с прилавка сигареты, внимательно их изучила и убрала в карман штанов. После чего оба направились к выходу.

— А сдачу? — удивленно спросила молодая продавщица.

Девушка и мелкий остановились, переглянулись.

— Сдачу забыли. — Лидия насыпала в миску медяков.

Девушка вернулась и выгребла монеты из миски. После чего они с парнем удалились.

— Психи, — шепнул мне Дюшка. — Их летом выпускают, вот они и рыщут.

Вряд ли психи, подумал я. Скорее, из дома сбежали. Позапрошлым летом один из Второй школы удрал на Байконур, ракеты смотреть, поймали лишь в Казахстане.

— Тебе только масло? — спросила Лидия.

Я расплатился за масло, убрал бутылку в лесковую сетку. Вышли на улицу. Ни девчонки с рюкзаком, ни мелкого пацана видно не было, видимо, на Пионерскую свернули.

Руки замаслились от бутылки, я сорвал подорожник и вытер.

— Психи из Эстонии, — сказал Дюшка.

— Почему из Эстонии? — не понял я.

— Там все белобрысые, как эти, — пояснил Дюшка. — По-русски плохо понимают, разговаривают не так, консервы с хлебом купили. Денег много у них…

— И почему тогда психи? Может, туристы.

— Может, и туристы, — согласился Дюшка. — Может, на байдарках плывут. У меня тетка в Эстонии живет, там многие на байдарках любят. Вот поплыли на байдарках, перевернулись, остановились еды купить.

Все-таки, наверное, на самом деле туристы. Консервы купили рыбные, суп из них легко варить… Хотя из минтая плохой суп, лучше кильку уж тогда или сайру. Да кто их знает, вдруг у них в Эстонии как раз так и варят?

— Она не курит, — сказал вдруг Дюшка.

Не курит.

— Зубы белые, — пояснил он. — И ногти не пожелтели. Братан всего месяц смолит, а и зубы пожелтели и ногти.

— Зачем ей тогда сигареты? — спросил я.

— Не знаю. Может, моль травить.

— Моль лучше папиросами, — возразил я. — Или махоркой, так дешевле.

— Ну, не знаю. Какая разница? Пойдем на мост.

— Зачем? — не понял я.

— Да просто.

Не хочет домой возвращаться, подумал я. Сорняки полоть не хочет. Через мост длиннее.

— Посмотрим, как старшаки ныряют, — придумал повод Дюшка. — На той неделе один до воды не долетел, об опору грохнулся и руку сломал, а? Орал как ненормальный.

Мне тоже домой особо не хотелось, не потому что сорняки, а потому что делать нечего. Масло купил, но сразу пошлют за гвоздями.

Вообще-то нас всем классом в июне хотели бросить на лесопосадки, но передумали, решили вместо лесопосадок в июне отправить на картошку в сентябре. Жаль, лесопосадки лучше. Идешь за сеялкой с лопатой, саженцы в борозды закапываешь — и все дела. И работа обычно до обеда — потому что после обеда саженцы заканчиваются и можно домой спокойно отчаливать. Да и обед у леспромхозовцев всегда хороший, привозят из рабочей столовой борщ, котлеты с пюре, пельмени. А на картошке одни макароны с хлебом. И работать с утра до вечера, а то пойдут дожди, а то картошка загниет, а то план не выполнится, агроном бешеный на мотоцикле надзирает, чуть ли не с кнутом по полю бегает, матерится хуже пастуха. Хижина дяди Тома сплошная. И холодно уже в сентябре. Я бы лучше месяц сосны сажал, чем неделю картошку копал.

— Пойдем на мост, а? — снова предложил Дюшка. — В машины, что ли, поиграем.

В машины интересно вообще-то. Мост делится, одна сторона моя, другая Дюшкина, с чьей стороны машина показывается, тот и выиграл. А кто проиграл, тому фофан. В прошлый раз играли, так с моей стороны военная колонна пошла, я Дюшке двадцать семь безжалостных подряд вколотил, до шишки. С тех пор Дюшка отомстить хочет, он злопамятный.

— На что? — спросил я.

— Как обычно, — Дюшка потрогал лоб. — На щелбаны.

— А лоб не треснет? — усмехнулся я.

— Не треснет, не боись.

Дюшка потер лоб. Отправились к мосту. А мне что? Мне в таких играх почему-то везет, а если и проигрываю, то не сильно, не как Дюшка. Он проигрывает почти всегда, что в мост, что в орлянку, но чем больше проигрывает, тем больше ему играть хочется. Вот он все про пятьдесят копеек юбилейные рассказывает, ну, что нашел на прошлой неделе, вроде как удача улыбнулась. Врет. А если и нашел, то давно купил на них лотерейный билет и теперь ждет выиграть холодильник.

Речка у нас под холмом, а сам город на холме, идти можно вдоль дороги, а можно через парк. Пошли через парк. Дюшка всегда через парк ходит, но не природой полюбоваться, а с интересом. В парке на самом верху холма пивбар, под вечер там собирается народ, многие тут же под деревьями и засыпают. Мелочь у них из карманов просеивается, а у Дюшки глаз цепкий. Ну и бутылок на сдачу можно наискать.

В этот раз, правда, никакого прибытка не получилось, бутылки с утра ханыги собрали, мелочи Дюшка не нашел, только лимонадные крышки блестели. Их Дюшка собрал, он их набивает у себя в будке на стену, чтобы было похоже на подводную лодку.

На мосту никого не было, ни купальщиков, ни рыбаков, эти к вечеру подтянутся. Мы с Дюшкой встали на середине, стали плевать в воду и ждать машин. Удача оказалась на моей стороне, как обычно, со стороны города показался молоковоз. Дюшка скрипнул зубами и подставил лоб. Сразу за молоковозом покатил «Кировец» с прицепом, и Дюшка тут же получил еще один полновесный и посмотрел на меня с ненавистью, хотя сам же предложил играть, я его за уши не тянул. После «Кировца», изрядно пошатавшего деревянный мост, никаких машин долго не казалось, но потом притарахтела зеленая «Колхида» и снова с моей стороны.

— Да что такое-то… — шмыгнул носом Дюшка.

А я приготовился пробить третий фофан. Нарочно долго и угрожающе складывал пальцы в могучую комбинацию, чтобы третий удар оказался сокрушительней предыдущих. И даже вспомнил сказку про попа и Балду и сказал зловеще:

— Как со третьего щелчка выпал мозг у старичка…

И уже приготовился прописать Дюшке по полной…

— Смотри-ка! — Дюшка отпрыгнул от третьего фофана и показал пальцем на противоположный берег.

Я посмотрел, чего уж. Хотя и подумал, что сейчас Дюшка не выдержит и пустится позорно бежать. А пусть, если убежит, собака, я с ним больше ни во что играть не стану.

— А вот и психи, — сказал Дюшка.

«Колхида» проскрипела мимо.

Девчонка и мелкий в куртке не по размеру, которых мы встретили в продуктовом, сидели на бревнах у воды. Видно было — они только что сюда явились, — потому что пацан стягивал с ног сапоги, а девчонка доставала из рюкзака продукты. Минтай в банках и хлеб.

— Вот они где, — ухмыльнулся Дюшка. — Голубчики…

Мы стояли на мосту и смотрели.

Девчонка достала нож.

— Ого, какой режик! — с уважением прошептал Дюшка. — Четкий…

Четкий, точно. О таком я уже давно мечтал. То есть мечтал я о финке с наборной ручкой, но этот нож был всяко лучше любой финки. Я такой и не видел раньше, и не знал толком, как он называется. С черной рукоятью, с небольшой гардой, с пилкой по верху лезвия. Видимо, какой-то охотничий. Или военный. Причем издали видно, что не самодел, а фабричная работа.

— Это нож аквалангиста-диверсанта, — тут же сказал Дюшка. — Помнишь «Спасите „Конкорд“»? Я рассказывал его, мы в марте в Москву к тете Гале ездили, с папкой в кино ходили…

«Спасите „Конкорд“» Дюшка рассказывал раз пять. Фильм отличный, жаль до нас только года через два дойдет. Да и то весь клееный-переклееный и в подергушках.

— Точно говорю — нож боевого пловца. В «Спасите „Конкорд“» как раз такие! Там когда Броуди…

Дюшка замолчал. Потому что девчонка стала открывать консервы. И открывала она их тоже совсем не так. Как нормальный человек открывает ножом консервы? Банку ставит на ровную поверхность, острие на крышку и по тыльнику ножа бьет ладонью. Раз-раз-раз — и готово, при желании и осторожности можно и складенчиком так открыть. А девчонка поступила по-другому. Как-то дико.

Она положила банку на бревно, несильно размахнулась и разрубила ее пополам. Так аккуратно, что половинки не смялись и не разлетелись по сторонам, а остались на бревне, лишь масло из разреза вытекло. Девчонка дождалась, пока масло совсем стечет, взяла половинку банки и протянула пацану. Тот схватил и стал есть. Руками. Выбирал куски минтая и ел. Потом он так же и другую половину слопал.

А девчонка разрубила следующую банку. Сама она достала из рюкзака хлеб и ела его, откусывая по краям кусочки.

Пацан быстренько уплел и вторую банку.

— Отличный режик… — восхищенно прошептал Дюшка. — Таким лом перерубишь…

Из рюкзака показалась и третья банка.

— Как-то неправильно она банки открывает, — сказал Дюшка. — Кто так открывает…

Он замолчал. Девчонка, кажется, поняла, что она что-то делает не так. Третью банку она открыла иначе. Установила ее на ребро. То есть на бок, на ту часть, где этикетка наклеена, короче. После чего резким и точным движением отсекла ножом крышку.

Руками она есть не стала, стала ножом, с лезвия.

— В Эстонии что, все так? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами Дюшка. — Там все как-то по-своему. Тетка из Таллина присылала посылку, так в ней мармелад в тюбиках, как из-под зубной пасты. Клубничный…

Эти тюбики нам Дюшка показывал, правда, мармелада в них никакого не осталось, Дюшка все через соломину выел.

— А может, это эстонский такой способ? — спросил я. — Банки открывать? Рыбацкий?

— Не знаю, говорю же… Там в Эстонии такая глушь, что в некоторых местах на хуторах электричества нет… Может, они с такого хутора? Дикие из леса. У девчонки вон свитер весь дырявый, а братец ее вообще в обдергушке…

— С чего ты решил, что он брат?

— Похожи.

И действительно. Я пригляделся и увидел, что они действительно похожи, Дюшка все-таки приметливый. Все жадины приметливые, вечно глядят, чего замышить. И камни метко кидает. А стреляет плохо, слишком торопливый, ну и раздерганный само собой.

Пацан тем временем доел рыбу и приступил к хлебу — оторвал от буханки половину и принялся откусывать и жевать.

Дюшка тут же забурчал животом и вздохнул, вечноголодный:

— Говорил, надо тоже купить…

Да, интересно все это. Черный хлеб без соли, без масла, без чая, всухомятку. Совсем туристы. Проголодались, вот и объедаются теперь. На молокозавод бы зашли, там сливки всегда продаются, денег-то полно, купили бы сливок…

Пацан набил за щеки хлеба и теперь медленно и устало жевал, помогая руками, надавливая ими на щеки с двух сторон сразу. Буханку отложил рядом, на бревно.

Девчонка тоже утомилась, и хлеб уже не ела, просто сидела, морщилась от солнца и зевала. Бордовый свитер на ней болтался, явно с чужого плеча, как и куртка на пацане.

Я сам едва не раззевался. От жары, от солнца, от бликов на воде, от ветра, который растерял к полудню свою свежесть и стал походить на прозрачный пар, солнечный удар получить не хватало, и самолет высоко-высоко, он каждый тут полдень.

— Давай под мост залезем, — предложил Дюшка. — Там не так жарко…

— Давай лучше домой, — в ответ предложил я. — Масло надо занести.

— А психи? — с разочарованием поинтересовался Дюшка. — Мы же хотели за психами понаблюдать…

— Я не хотел.

Да и вообще подсматривать за людьми некрасиво. Нет, мы вроде как и не подсматривали, стояли себе на мосту, воздухом дышали, а психи сами в поле зрения попали. Но все равно нехорошо. Мы же не на реку смотрели, а именно на них. Разглядывали, обсуждали. Некрасиво.

— Брось, — Дюшка сощурился. — Что дома делать? А тут психи. Ты когда-нибудь настоящих видел?

— У меня соседи психи, — сказал я. — Они помидоры зелеными едят.

На самом деле едят. Чупровы. Помидоров у них много, пол-огорода, так они никогда не дожидаются, пока те начнут желтеть, прямо так с куста зелеными и едят. Сядут вокруг — и едят, едят, соком обливаются, смотреть противно, а им ничего.

— Это не считается, — возразил Дюшка. — Мало ли кто зеленые помидоры ест?

— Они их без соли едят.

— Ну и что? Вот ко мне братан из Перми приезжал, он вермишель с сахаром ест. И ничего, не псих. А эти-то психи, сразу же видно. Кто же консервы с черным хлебом ест, изжога потом замучает…

Вдруг пацан ойкнул, подпрыгнул и хлопнул себя по шее. Оса, наверное, или слепень. Или шершень — слишком высоко он подпрыгнул, как от шершня, шершень так куснет, что неделю потом шишка. Так вот, парень ойкнул, подпрыгнул и столкнул полбуханки в реку. Течение ее подхватило и стало выносить к середине.

Пацан тут же соскочил с бревна и вступил в реку, прямо в куртке, не раздеваясь.

Соть — речка довольно глубокая, особенно за Липовкой если, да и под железнодорожным мостом сомы водятся, по слухам, чуть ли не в человеческий рост. Но здесь, у деревянного моста, она разливается широко, и глубина получается небольшая. Пацану этого вполне хватило.

Он шагнул, и тут же провалился с головой, всплыл и уцепился за куст, торчащий над берегом. Засмеялся.

А сестра его… Она тоже шагнула в воду, тоже с головой. Но не всплыла. Ухнула, и все, нету, бульк и тот не сильный получился.

— Ничего себе… — прошептал Дюшка. — Утонула…

При мне еще никто не тонул. Хотя в нашем городе то и дело кто-то тонет, но это обычно за дамбой, там глубоко, а мы туда купаться не ходим. А на нашей части реки утонуть трудно, если нарочно не стараться.

А девчонка, кажется, старалась. Как булькнула у берега, так и не всплыла, наверное, на топляк головой наткнулась. Топляков в реке хватает, сплав же, многие о топляк стукаются и ноги ломают.

Надо было спасать эту дурочку, пока не поздно.

Я побежал по мосту к берегу, по пути прикидывая, что делать. Сам плавал я плохо, не тонул, конечно, на воде держался, но до сих пор Соть по глубине не переплывал.

Так вот, бежал по мосту и думал, как ее вытаскивать. Кажется, утопленников надо за волосы доставать, так удобнее. Или по затылку стукать, чтобы не барахтались. А искусственное дыхание прямо на плаву делать, в школе рядом с кабинетом НВП как раз такие плакаты есть, там все объясняется.

Правда, я сильно сомневался, что смогу все эти мероприятия осуществить, но не стоять же истуканом? Человек тонет, надо что-то делать.

Я добежал до конца моста и почти спрыгнул с насыпи, но услышал:

— Стой!

Дюшка махал руками, указывал на реку.

Я посмотрел.

Девчонка всплыла на середине, всплыла и теперь догоняла кусок хлеба. Интересный у нее стиль плавания был, очень быстро и кажется, что руки и ноги не двигаются, только голова над водой.

Понятно, спасать ее не надо, она сама кого хочешь спасет. Я направился обратно к Дюшке.

Пацан продолжал висеть на иве, он никак не мог выбраться на скользкий берег, срывался и снова повисал на кусте, на осиное гнездо издали походил.

Девчонка тем временем догнала хлеб и теперь возвращалась с ним обратно. В этот раз она плыла наискосок против течения, но скорости при этом не потеряла.

— Я же говорил — сумасшедшие! — с восторгом прошептал Дюшка. — Настоящие!

— Ну…

Мне почему-то не хотелось, чтобы девчонка была ненормальной. Пусть немного странной из Эстонии, но не ненормальной. Хотя я с ней и не знаком совсем, мне-то что…

— Почему сумасшедшие? — спросил я.

— Ты бы поплыл за куском хлеба? — спросил Дюшка.

— Я? Нет. Но, может, у них в Эстонии другие обычаи.

— Может. Кто его знает…

— Она может и из Ленинграда быть, — предположил я. — В Ленинграде к хлебу свое отношение.

— Из Ленинграда? — спросил Дюшка с сомнением. — Ну если из Ленинграда… Слушай, они не похожи на ленинградцев, у меня сеструха двоюродная в Ленинграде живет, так она знаешь как одевается?

Девчонка добралась до берега, вылезла, положила хлеб на бревно, а затем сняла с куста своего братца. С обоих стекала вода, но ни пацана, ни девчонку это совсем не смущало, они продолжили обед. Девчонка лишь рукава у красного свитера подтянула, а пацан и куртку снимать не стал.

Хлеб размок, девчонка чуть подумала, потом отжала из буханки воду. Получился мякиш размером с кулак.

— Могу поспорить, сейчас есть будут, — хихикнул Дюшка.

— Да брось, кто будет такое есть?

Но Дюшка оказался прав. Девчонка откусила от мякиша, стала жевать.

— Мне кажется, они шпионы, — сказал Дюшка.

— Ты же говорил — психи, — напомнил я.

— Я передумал.

Глава 2

Спецлилипуты

Дюшка положил на колоду банку с консервами. Частик в томатном соусе, самые дешевые, минтая в масле поскупился купить. Хотя и правильно, минтай и правда дорогой, а частик нет, у меня бабушка частика кошке покупает.

— Проведем следственный эксперимент, — сказал Дюшка.

Дюшка человек противоречивый. Внешность у него гадкая, с этим спорить трудно, чего уж. На обезьянку похож. Не на гориллу, не на шимпанзе и не на макаку, а на такую маленькую наплечную обезьянку, с которой люди в Геленджике фотографируются. Лицо у такой обезьянки сразу и наглое и печальное одновременно, и все время кажется, что, когда ты отвернешься, эта обезьянка тебе на спину обязательно плюнет или фиником гнилым запустит. А с человеком, похожим на обезьянку, как-то вот не хочется особенно дружить, от него всегда ожидаешь.

Зато Дюшка больше всех фильмов смотрел и книжек читал. Потому что у него родня по всему Союзу — и в Москве, и в Прибалтике, и в Армении, и везде-везде. Его родители все время в гости к родственникам ездят и Дюшку с собой таскают. Даже во Владивосток ездили как-то. Вот и представьте — восемь дней в поезде туда, восемь обратно, со скуки взвоешь, делать нечего, только книжки читать и остается. Так Дюшка к чтению поневоле и пристрастился, в поездках этих бесконечных. В библиотеку ходит, «Уральский Следопыт» выписывает, «Технику — молодежи». Мать у него завуч, так что и в школьной библиотеке ему все интересненькое оставляют. И кино — куда он ни приезжает, сразу в кино торопится, нет такого фильма, который бы он не видел, мы как-то поспорили: я, Котов и еще один пацан из Заречья против Дюшки. Проиграли. Мы втроем знали фильмов меньше, чем Дюшка один.

Но он не только видел, но и рассказывать умеет. Так что если ко внешности привыкнуть, то с Дюшкой интересно, можно поговорить, порассуждать. Но по правде один я к его внешности окончательно привык, остальные кое-как. То есть в компании еще куда ни шло, терпят, а чтобы вдвоем… Как-то Котов, который нормальный парень в общем-то, сказал, что у Дюшки всегда такой вид, будто он с утра кошку замучил. Есть такое. Ему бы очки, обычно такие читальщики все водолазы, но у Дюшки зрение отличное.

— Проведем следственный эксперимент, — сказал Дюшка.

— Проведем, — согласился я.

Он расстегнул отцовскую рыбацкую сумку и достал нож. Кинжал у его папаши знатный, с кровотоком, с упорами и наборной оргалитовой рукояткой, такие в «Сельхозтехнике» из «газоновских» клапанов потихоньку делают. Хороший нож, я себе такой хотел бы, но за него меньше десятки не возьмут, а я на мопед коплю.

Дюшка поправил банку на бревне, размахнулся и врубил лезвие в металл. Отцовский нож смял жесть, немного ее порвал. Из банки брызнул томат. Дюшка хмыкнул.

— Надо бить сильнее, — посоветовал я. — У тебя скорость маленькая. Размах шире делай. Как топором.

— Ладно, сейчас еще разок попробую…

Дюшка разместил на колоде вторую банку с частиком. На этот раз он замахнулся, как я и советовал, — пошире и ударил посильнее.

Вторую банку нож тоже смял, но в этот раз даже до томатного соуса не добрался. На лезвии осталась мелкая зазубрина. Дюшка был разочарован, он посмотрел на нож как на предателя.

— Видимо, перекалили немного, — предположил он. — Надо в кузницу отнести, поправить…

Он осмотрел банку и тут же добавил:

— Я же говорил — шпионы.

Шепотом.

Шпионы, конечно, глупость. Шпионить в наших местах смысла нет никакого. Хотя военные объекты имеются. В лесу стоят ракеты и локаторы, но про это все знают, спроси у любого — он тебе дорогу покажет, так что никакой надобности в шпионах нет. Есть, правда, большой локатор, Соленый Бор, но от нашего города далеко. А потом… Девчонке лет явно столько же, сколько и мне. Какой из меня шпион? Как из рельсы дельтаплан. К тому же шпион, которого хоть чуть-чуть заподозрили, как разведчик уже ничего не стоит.

А пацан и того младше. Нет, шпионы вряд ли, скорее из дома удрали. Бегунки.

— Нож — это важная деталь. — Дюшка воткнул кинжал отца в колоду. — Ты сам видел их нож — он банку как масло резал и не морщился. Такой нож даже в охотничьем магазине не купишь, такой подводным пловцам выдают, я же говорил. Чтобы от акул отбиваться и сети рубить, если что.

Я пожал плечами. Нож отличный, чего уж, редкий. Но на доказательство не тянет. А если у них отец как раз такой пловец? А нож им дал на лето. Вполне себе.

— Не веришь. Понимаю…

— Ты сколько раз «Человека-амфибию» смотрел? — спросил я.

— Восемь, но это не важно. Нож — это раз. А еще ведь деньги! Ты сам видел — денег полно, а цену они им ни фига не знают!

Это да, в деньгах не разбираются.

— И на это у меня есть ответ, — сказал я. — Они сбежали из детского дома.

— А это-то при чем?

— Киселя знаешь?

— Футболист который? Баторский?

— Ага, — кивнул я. — Я же раньше играл, помнишь? Так вот, мы поехали в Кадый с тамошней командой гонять, остановились пообедать по пути. Там такая столовая была старинная, чай в настоящем самоваре, а заварка отдельно в чайнике. Кисель быстрее всех пообедал, собрался чай пить. Ну и растерялся. У них в баторе чай всегда в кастрюле заварен и сразу с сахаром, наливаешь черпаком и пьешь. А чтобы сначала заварку в стакан, потом кипяток, потом сахар, Кисель и не знал про это, он думал, чай всегда сладкий и заваренный. И в деньгах тоже не разбирался — в детдоме их ни у кого нет.

Дюшка почесал голову.

— Это похоже, — согласился он. — Если из детского дома сбежали. Одеты кое-как, консервов никогда не видели, деньги… Откуда у них денег столько? Ограбили кого по пути?

— Ну… Почему ограбили? Ты что, думаешь, в детском доме нищие, что ли?

— Не знаю, в баторе особо богатеньких не замечал.

Дюшка любит поспорить, я говорил.

— Вот смотри, — сказал я. — Родители у них могли погибнуть. На пожаре или в командировке в Анголе где-нибудь. Могли?

— Могли.

— Родители погибли, а дядя родной остался.

Дюшка согласно промолчал.

— А дядька их может в торговом флоте служить?

— Ну да.

— Дядька в торговом флоте, весь год в загранке, капитан дальнего плавания, за детьми присматривать не в состоянии, вот они живут в детдоме. А дядька не жадный, денег на лето племянникам дает без счету. Так что все можно объяснить. Или полярник у них дядька.

— Ну, ты сказки, гляжу, мастер придумывать, — усмехнулся Дюшка. — Полярники, капитаны… Хотя в жизни всякого сколько хочешь бывает. Ладно, полезли, что ли, в будку, я пулек надавил.

— Полезли.

Будку Дюшка оборудовал на дровнике, под самой крышей. Снизу дровник забит поленьями на три зимы, так что забраться в будку можно только по наружной стене. Это несложно: стена дощатая и для вентиляции между досками щели, но взрослые в будку не заглядывают. Так что у Дюшки у единственного из нашей компании есть свое собственное место. У меня нет, я живу в зале между кухней, спальней родителей и комнатой бабушки. Котов живет с дедом, не потому, что у них дом маленький, а потому, что сразу два деда. Даже Похвалин и тот делит комнату с братом.

А у Дюшки будка.

Там, правда, не очень просторно, четверым уже тесновато, и сидеть приходится в ряд, но двоим нормально, можно и ноги вытянуть, к тому же Дюшка затащил сюда по частям старый диван. Раз в месяц его папаня перебирает и начинает прямо дома чинить сети, маме Дюшки это решительно не нравится, и заводится большой скандал. Обычно большой скандал длится не меньше трех дней с перерывами на работу и отдых, Дюшка к скандалам имеет сильное отвращение, поэтому все это время живет в будке и вполне этим доволен, кстати.

Я тоже хотел бы себе такую будку, только у меня негде — дерева нет подходящего, на чердаке нельзя, в сарае тоже. Разве что на бане, но там тесно, не посидишь. А у Дюшки нормально.

— Ну а если и шпионы? — спросил я. — Что дальше? Что предлагаешь?

Дюшка достал из-под потолка пневматическую винтовку и леденечную банку с пулями.

— Смотри, — Дюшка открыл банку. — Вчера вечером наделал.

Банка была заполнена пулями наполовину.

Отец у Дюшки тиром заведует. Дюшка говорит, что это лучшая специальность и что он тоже собирается в будущем стать тирщиком, работа хорошая, сиди весь день книжки читай. Утром никто не стреляет, зато после трех народ подтягивается, палят и палят. А пулек всегда не хватает, так что Дюшкин папаша придумал такую штуку — сделал пуледавку из стальной пластины. По правилам, стреляные пули надо сдавать по весу, но за этим особо не следят, так что Дюшкин папаша собирает отстрел, плавит на костре, потом давит в своем приспособлении. Пульки как новые, а каждая три копейки стоит, так что вот.

Дюшка тоже пули умеет давить, конечно, отец ему в тире отстрел подбирать не разрешает, поэтому Дюшка из аккумуляторов пульки катает. Винтовка у него старая, списанная, разболтанная и расстрелянная, так что по центру не бьет, надо всегда припуск делать, но я привык.

— Так что ты думаешь со шпионами делать? — спросил я.

— По правилам, надо в Комитет сообщить.

— Куда? — не понял я.

— В КГБ, — уточнил Дюшка. — В Комитет государственной безопасности. Ты что, «Ошибку резидента» не видел?

— Видел… А у нас разве в городе КГБ есть?

Дюшка задумался.

Я взял у него винтовку, нажал на рычажок, сломал, зарядил пульку, выпрямил. Прицелился быстро, выстрелил. В десяти метрах стебель крапивы подсел и завалился набок. Дюшкин дом на самом краю города стоит, дальше картофельники и река, а между картошкой и домом крапива родится, хорошая такая, в мизинец толщиной.

— Тогда участковому, — сказал Дюшка. — Сообщить участковому, пусть меры принимает.

Я передал ему винтовку.

— Теперь представь, — сказал я. — Ты приходишь к Кондратьеву и говоришь: «В нашем городе шпионы». Что он тебе ответит?

Дюшка выстрелил и, как всегда, промазал, крапива устояла, а пулька срикошетила и с визгом отошла в кусты.

Я взял винтовку, зарядил.

— Кондратьев человек серьезный, — я прицелился в крапиву. — Шутки шутить не любит. Чуть что — сразу ставит на учет в детскую комнату. Помнишь того дурачка с восьмого завода?

— Какого? Там они все…

— Который с телефоном баловался.

Дурачок с восьмого завода, фамилию я его, конечно, забыл, брал телефонную книгу и звонил по ней людям с рыбными фамилиями: Лещовым, Карповым, Щукиным и другим и интересовался, мечут они икру или уже отметали? Так многие развлекались, но попался он один, потому что меры не знал, дурак есть дурак.

— Так вот, Кондратьев его поймал, посмеялся — и сразу на учет поставил.

Дюшка потер нос.

— А сейчас Кондратьев особенно зол, — сказал я. — Его двух помощников в Москву забрали к Олимпиаде, там милиции не хватает. Так что вся работа на нем одном, мне папка говорил, что он даже домой не ходит, в кабинете ночует. Давай позвони, расскажи ему про шпионов, он тебя живо на учет определит. Для профилактики.

Я прицелился и снова сбил крапиву. У меня по стрельбе грамота, я первое место на «Зарнице» занял, 2-ю школу обстрелял, если бы еще подтягивался побольше, так победил бы.

— Ну, поставит, — Дюшка забрал у меня винтовку. — И что?

— Ты дурачок, вот что. Ты потом куда с таким пятном на работу устроишься?

Дюшка промолчал, поморщился, выстрелил. Мимо. Он хотя и сын тирщика, сам стреляет плохо, один из десяти в лучшем случае, не умеет сосредоточиваться. Любит стрелять, но не умеет, тут надо чувствовать, талант нужен, это тебе не книжки читать и не ножичком размахивать.

— Что же теперь делать? — спросил Дюшка.

А я не промазал. Причем два стебля срезал, как и хотел. По осени пойду в стрелковую секцию запишусь, как раз возьмут. Стрельба помогает мыслям, я это давно заметил.

— А ничего не делать, — сказал я. — Забыть, и все.

— Забыть…

Дюшка выстрелил. Пульку перекосило, Дюшка достал шомпол и стал выбивать ее из ствола. С настойчивостью, сразу было видно, что ничего забывать он не собирается.

— Это неправильно. — Дюшка вытолкнул из дула смятый кусок свинца. — ЦРУ не дремлет, всем известно.

— Какое ЦРУ? — я не утерпел, пнул стену будки. — Они же дети. Пусть и с ножом.

— А если они не дети? — спросил Дюшка загадочно.

— Как это?

— Ну, если они лилипуты?

Тут уж я посмеялся. Лилипуты к нам как-то приезжали со своим цирком, полгорода приходило смотреть, а я в четвертом ряду сидел. Так вот, лилипутов ни с кем не спутаешь, лилипуты — это маленькие люди, а эти не лилипуты, подростки обычные.

— Ты не знаешь, на что способно ЦРУ, — сообщил Дюшка. — Это не дети, а такие специальные лилипуты. Спецлилипуты! Их с детства воспитывали, чтобы к нам забросить…

— Сам себе противоречишь, — перебил я. — Если они такие подготовленные шпионы, то прокола с деньгами не допустили бы. И с хлебом. И с сигаретами. Шпион незаметен должен быть, а они сразу к себе внимание привлекли. А потом — что они тут ищут? Что у нас искать можно?

— У нас атомную электростанцию строить собираются, — ответил Дюшка.

— Так ее пятнадцать лет собираются строить, никак не соберутся. А ракетную часть со спутников уже сто раз сфотографировали. Что искать-то?

— Не знаю! Может, Соленый Бор?

— Соленый Бор? Так он сорок километров от города! Они туда, что, пешком ходят? А потом там охрана наверняка…

То есть не наверняка, а точно охрана.

Дюшка выстрелил и в этот раз попал.

После этого ему сразу расхотелось стрелять, он спрятал винтовку под крышу и сказал:

— Все равно они мне не нравятся. Они… не такие. Совсем не такие.

— Ты же полстраны объехал, — напомнил я. — Везде все не такие.

— Это да, — согласился Дюшка. — Везде разные… но и одинаковые тоже.

— Как это?

— Да так вот. Мы с предками много ездим, я же вижу — везде все одинаковое. Вот у меня будка…

Дюшка постучал по стене.

— А кто-то шалаш строит, а кто-то на чердаке, а во Владивостоке пацаны фанзы копают. А в Москве голубятни или на деревьях лабазы, но каждый хочет свой уголок. Или самострелку всякую мастерят. Воздушки везде… А в Севастополе некоторые подводные ружья делают.

Дюшка мечтательно закрыл глаза. Не знал, что он еще и подводное хочет. Хотя я и сам бы не отказался, в Косой старице полно рыбы, но ее ни удочкой, ни сетью не достанешь. На что Дюшкин отец рыбак, да и тот не суется.

— Я к тому, что ты можешь выпиливать воздушку или подводное ружье, но все равно… — Дюшка замялся, не зная, как объяснить. — Ты будешь такой же, как какой-нибудь пацан во Владивостоке. А эти… Они другие. Я вот чувствую. Шпионы все другие…

— Эй, вы в будке? — послышался голос.

На краю крапивы показался Котов.

Мы не стали отвечать. А ну его. Побежал вчера к Похвалину, собака, мы с этой антенной возились почти неделю, а он к Похвалину. Хотя Котов такой, у него ничего заповедного.

Котов забрался в будку, и сразу стало тесно.

— Как «Всадник без головы»? — поинтересовался я. — Интересный?

— А, — отмахнулся Котов. — Через приставку плохо видно, все дергается… Ничего не разобрал.

— Ничего там не дергается, — с обидой сказал Дюшка. — Это ты так просто говоришь.

— Да нет, дергается. У меня аж голова разболелась.

Котов потрогал голову.

— А вы что, опять стреляли?

Мы не ответили. Сидели молчали.

— Чего делать сегодня будем? — спросил Котов.

Вроде как ничего не случилось. Хитрец Котов.

— Ничего, — ответил Дюшка. — Вот так сидеть и будем до вечера.

— Можно и посидеть, — Котов вытянул ноги. — Сегодня луна хорошая.

— Пластинки будем слушать.

Сказал Дюшка. Он вытащил из-за дивана футляр с проигрывателем, достал пластинки и запустил «Огниво». «Огниво» вот точно дергалось и шипело, глупая идея. Мы послушали минут пять, а потом Котов не выдержал.

— А давайте на подрывное сгоняем? — предложил Котов.

— Чего мы там забыли? — неприветливо спросил Дюшка.

И сделал погромче. Не звук, а шум.

— Вчера один пацан там снаряд нашел, — сообщил шепотом Кот.

Мы с Дюшкой посмеялись. Подрывное поле все вдоль и поперек выхожено, все, что можно найти, давно нашли. И осколки, и порох. Хотя пороха там всегда мало было, во время лесного пожара выгорел.

— А может, сразу атомную бомбу он там нашел? — усмехнулся Дюшка.

— Да нет, снаряд. От гаубицы. То есть не целиком снаряд, а половинка. Передняя часть оторвалась, а задняя, где капсюль, вся целая. И порох весь остался. Почти два килограмма!

Котов достал из кармана спичечный коробок, сдвинул крышку. Внутри лежали короткие желтые трубочки пороха.

Дюшка выключил «Огниво».

— Похвалин у этого пацана литровую банку выменял на батарейки.

Я представил, как Похвалин взрывается вместе со своим домом, это было красиво.

Дюшка выудил из коробка пороховую трубочку, понюхал, поковырял ногтем.

— Настоящий армейский, — заверил Котов. — Пироксилиновый. Смотрите.

Котов вытащил из кармана кусок фольги, обмотал пороховую трубку фольгой в три слоя, скатал между ладонями, придав форму ракеты. С тыльного конца спичкой дырку проковырял. Из коробка сделал стартовую установку, поджег порох. Ракета с визгом взлетела над крапивой, высоко так взлетела, и дым красивый, с завитушками. Понятно, армейский порох, из спичек ракету не сделать, пугач разве что.

— Хороший порох, — согласился Дюшка.

— А то! Этот пацан, что снаряд нашел, говорит, что надо не на самое подрывное ехать, а чуть дальше, за Сендегу. Там никто не ищет, а туда куча снарядов улетела.

Дюшка поглядел на меня.

— Ничего туда не улетело, — сказал я.

— Если пороха много найти, можно и шпалер сделать, — сказал задумчиво Котов.

— Можно без пальцев с вашим шпалером остаться, — заметил я. — И без глаза. Один такой…

— Знаем-знаем, — тут же перебил Котов. — Смирнов пилил патроны, и ему все оторвало. Ты еще про карбидную бомбу расскажи.

Я в стрелковую секцию собираюсь. И в картинговую. И то и другое дело серьезное. Поэтому я против всякой самодеятельности и дурацких развлечений. А про карбидную бомбу весь город знает, мужику, между прочим, руку оторвало, инвалидит сейчас сторожем, а был баянист. Но Дюшка, конечно, против шпалера устоять не мог.

— Смирнов неправильно сделал, — сказал Дюшка. — Взял трубку от кровати и пороха много насыпал — у него не шпалер получился, а фугас.

Дюшке хочется иметь пистолет. Не пневматический, настоящий. Если не пистолет, так хотя бы самострел. Шпалер. Он бы тоже в стрелковую секцию записался, но его не возьмут с такой рассредоточенностью. Его на фехтование и то не взяли, хотя он три раза пробовал, после этого провала он как раз ножиками и стал увлекаться. Отец ему воздушку списанную добыл, но кроме нее, Дюшке ничего стрелкового не видать.

— Этот пацан говорит, что видел там осколки от гранаты, — вспомнил Котов. — От лимонки.

Граната стала последней каплей, Дюшка сказал:

— Давайте и в самом деле завтра на подрывное съездим, а?

Мы согласно промолчали.

Котову, кажется, тоже хотелось гранату.

— Можно и съездить, — сказал он. — Погоду обещали хорошую. Только втроем, Похвалина не берем, он трепло.

Против того, чтобы не брать Похвалина, возражений не нашлось. В конце концов согласился и я, мне порох даром не нужен, граната тем более, но не дома же сидеть? Могут ведь и работать заставить, а в июне работать обидно, в июне хочется надеяться на лучшее.

— Вот и хорошо, — Котов полез из будки. — Завтра в семь заезжайте тогда, буду ждать.

Котов спрыгнул со стены, чуть-чуть скатился в крапиву, ойкнул.

— У моего деда в подвале старинное ружье валяется, — сообщил Дюшка. — Механизм сгнил. А ствол ничего, можно распилить на три части — три шпалера получатся легко.

— А как же сегодняшние шпионы? — спросил я. — Кондратьеву-то побежишь рассказывать?

— Да, шпионы… Слушай, Вадь, у тебя вторых сапог не найдется? А то там у речки змеи могут водиться, не хочется босиком лезть…

Про странную парочку Дюшка позабыл, сосредоточился на завтрашнем походе, вытянул из-под дивана клееные-переклееные бродни и прикидывал, сгодятся ли они для форсирования Сендеги.

— Так как все-таки шпионы? — повторил я.

— Да шут с ними, — отмахнулся Дюшка. — Туристы они туристы и есть. Мы их больше и не увидим…

Не увидим, уплывут они вниз по реке, вот и все, туристы всегда так делают.

Он ошибался. Да, Дюшка очень сильно ошибался.

Мы тогда вообще все сильно ошибались.

Глава 3

Подрывное поле

Подрывное поле только так называется. Оно давно уже не поле, а лес. Невысокий и не очень ровный сосновый бор. И не подрывное — тридцать лет тут ничего не взрывают, тишина.

А во время войны в нашем городе размещался снарядный завод, на нем моя бабушка работала, да и вообще полгорода, все, кто мог. Сначала снаряды требовались в больших количествах, но в сорок пятом война закончилась, а завод все не останавливали, всё в три смены. Его только в пятидесятом закрыли. Армию тогда перевооружали, а вокруг нашего городка все сплошь в военных складах было. Ну и стали накопленные снаряды потихоньку списывать. Нашли поле подальше, возили снаряды туда и подрывали. Бабушка моя там работала, сначала снаряды делали, потом уничтожали.

На поле это мы частенько ездили, интересно ведь. Металлолом, что лежал поверху, давно собрали, порох пожаром выжгло да солнцем подъело, так что можно рассчитывать только на мелкие осколки. У меня их целая банка, не знаю, зачем насобирал. Гильз завалященьких и то не найти, гильзы на милицейском полигоне есть, но там часто овчарок погулять выпускают. На подрывном же поле и грибы не растут. А тут целый снаряд.

Хотя могло быть и так. Сендега течет вокруг Лосиного болота, а там места глухие, топи, гнили, земли мало, только острова посреди трясин. Клюквы там полно и груздей, но туда мало кто суется, потому что опасно. И утонуть легко, и газом болотным надышаться, да и лоси встречаются неприветливые. Если туда снаряды и улетали, то, скорее всего, там до сих пор и лежат. Так что в походе смысл имелся. Мне самому порох даром не нужен, мне глаза и пальцы дороги, но на Лосином болоте я не был. Интересно ведь.

Утром, в шесть часов, в окно постучался Дюшка. Вообще мы на полседьмого уговаривались, но он, как всегда, не удержался и заявился раньше.

К походу Дюшка основательно подготовился: зеленая отцовская штормовка, пилотка, кеды, к раме привязаны скрученные сапоги. На багажнике же велосипеда желтел давно выцветший рюкзак. У Дюшки «Салют», у него грузоподъемность хорошая, и на раму можно вешать, и на багажник, а у меня «Орленок», на нем и багажника-то нет.

И руль дурацкий.

— Ты что, на зимовку собрался? — я кивнул на сапоги и рюкзак.

Дюшка не ответил. Как человек, восемь раз прочитавший «Таинственный остров», он был склонен тщательно готовиться даже к простым путешествиям. Я подозревал, что у него в рюкзаке хранится леденцовая жестяная коробочка с компасом, спичками и таблеткой аспирина.

Я готовиться особо не стал, взял фляжку с водой и в карман карамели насыпал.

— Мазь от комаров возьми, — попросил Дюшка.

Мазь от комаров я ненавижу, она ужасно воняет, и толку от нее немного, но у Дюшки аллергия на комариные укусы, волдырями покрывается и чешется, так что в лес ему без мази никак.

Я сходил к бабушке, взял мазь для Дюшки, а себе «Золотую звезду», она тоже комаров немного отпугивает.

До поля километров десять на запад от кладбища, на велике докрутить можно часа за полтора — дорога там не очень. Если сначала еще как-то опилками отсыпана, то дальше колеи да песок, иногда и не проедешь, вести рядом приходится. Но все равно, приключение вроде.

Заехали к Котову, на Коммунальную. Котов не просыпался долго, а когда высунулся в окно, объявил, что он на подрывное поле не поедет.

— Вчера вечером малину проверять ездили, — объяснил он. — По кустам так набродились…

— Ты что, малиной объелся? — перебил Дюшка.

— Нет, не малиной объелся, малины нет еще, одни завязи. Я мозоли натер.

— Ага, мозоли, понятно, — презрительно протянул Дюшка.

— Да нет, правда.

В подтверждение этого Кот выставил в окно ноги. Мозоли имелись. С такими педали не ворочать, по лесу не скакать.

— Ну, и сиди, — плюнул Дюшка. — Мы и без тебя сгоняем.

— Эй, пацаны, и мне пороха привезите, а? — попросил Котов. — Пару коробков хотя бы…

Дюшка, не оборачиваясь, показал ему фигу. Поехали в сторону подрывного.

В «Орленке» в основном недостатки, но есть и один плюс — он легкий, и ездить на нем гораздо проще. Так что я катил, не особо стараясь, медленно, любуясь утром, Дюшке же на его «Салюте» не разогнаться — тяжелый. Зато сидушка мягкая. Дюшка отставал, пыхтел и плевался, километра через три я забрал у Дюшки бродни, привесил их на раму, поближе к рулю. Дюшка приободрился, и до кладбища катили вполне себе весело, иногда, особенно если под горку, Дюшка меня даже обгонял.

С утра кладбище выглядит вовсе не мрачно, а наоборот, нарядно. Нет, старый угол, где кривые, крашенные облезлой серебрянкой деревянные кресты с треугольными крышами, конечно, уныл, а новая часть ничего, разноцветная. Эмалевые красные звезды, пластмассовые цветы везде, венки, дорожки песочные, и вороны не сидят на ветках, все вороны на старом кладбище. Как ведьмы.

— Звездный городок, — не удержался Дюшка.

Мне такое название не нравится, если совсем уж по правде. Не очень оно хорошее, как-то я дома брякнул, так отец потом со мной два дня не разговаривал, это чтобы мне понятно стало. Мне стало.

Но Дюшка любит так болтнуть. И про Чапаева анекдоты рассказывает, хотя вожатая наша в школе по поводу этого отдельное собрание проводила, вместо политинформации. На самом деле Дюшка так, конечно, не думает — у него оба деда на войне погибли, а сам Дюшка соседке старенькой по хозяйству помогает — крышу от листьев чистит, воду таскает, в магазин бегает. А она тоже ветеран, «Ил-2», стрелок-радист, в Венгрии подбили ее на штурмовке, самолет упал в озеро, сама жива осталась, но руку левую по локоть оторвало. Так замуж никто и не взял потом, одна всю жизнь прожила. А Дюшка ей помогает, не потому, что тимуровец там или пионер, а так, добровольно, сам по себе.

Но про звездный городок удержаться не может. Он еще и матюгается иногда. Чтобы показать, что он пацан, а не кое-как.

— Знаешь Толстую? — спросил Дюшка. — Которая картошкой на станции торгует?

— Ага.

Толстая у нас в городе известная тетка. По части несознательности. Ходит к поездам торговать картошкой, солеными огурцами и цветами. Огурцы у нее классные, правда, очень вкусные, да и картошка, и жареная и вареная. Поезда дальнего следования останавливаются, пассажиры выходят покурить, пробуют толстовские разносолы — и покупают враз. Толстая себе уже дом двухэтажный с этого построила и «копейку» вишневую в экспортном варианте купила. Про нее и фельетоны в газете писали, и участковый прорабатывает, а ничего сделать не могут — как с Дюшкиным папашей. Потому что Толстая месильщица на хлебозаводе, а на эту работу никто не идет. Зарплата маленькая, а работа, как в шахте, мужики не выдерживают. А Толстая двужильная, у нее руки, как у штангиста, — в ночную смену хлеб замешивает, а потом на станции капустой квашеной торгует и настурциями.

Бутылки еще сдает.

— Толстая все свои грибы вокруг кладбища собирает, — сказал Дюшка.

— Зачем?

— Говорит, что тут они хрустященькие. А еще говорит, что ей грибы муж показывает.

Мы катили вокруг кладбища, слева кладбище, справа лес на полторы тысячи километров.

— Он же у нее умер, — напомнил я. — Угорел в позапрошлом году…

— Ага, угорел.

Дюшка обернулся.

— Угорел и тут похоронен. А Толстой грибы показывает. Это как?

— Суеверия какие-то, — сказал я.

— Ага, суеверия, — усмехнулся Дюшка. — Ты «Локиса» видел?

— Нет.

— Ну вот. Там мужик в медведя в конце превращается.

— Как это? — не понял я.

— Вот так. Оборотень. Его крестьяне убивают, и он валяется на снегу, и из пасти у него течет черная кровь. А его друган понимает, что это совсем не медведь…

Тут как назло на старом кладбище крикнула ворона, Дюшка дернулся, руль у него вильнул, переднее колесо наткнулось на камень, и Дюшка завалился. Упал не сильно, но колено ободрать умудрился.

Зашипел.

— При чем здесь медведь? — спросил я. — Ты же про Толстую говорил?

По колену у Дюшки поползла кровь.

— Я это к тому, что она с мертвецами разговаривает, вот к чему.

Я огляделся. Вдоль дороги росли лопушистые подорожники, я выбрал который побольше, сорвал, протер о штаны от пыли.

— Прилепи, — я протянул Дюшке.

— Ты что?! — Дюшка вытаращил глаза.

— Подорожник. Прилепи, он даже лучше пластыря.

— Это кладбищенский подорожник, — прошептал Дюшка. — С кладбища ничего нельзя брать, ни грибов, ни конфет, ни подорожников. А то оно… Притянет.

Снова каркнула ворона, и тут же к ней присоединились остальные, разорались, и мне отчего-то подумалось, что они это в нашу сторону. Быть обкарканными не хотелось, запрыгнули на велики, покатили дальше. Постарались побыстрее. На всякий случай. Понятно, что суеверия, но мне после «Бежина луга» о кладбищах и думать не хотелось. А тут еще Дюшка. Да и Толстую я вспомнил, руки действительно железные, а глаз такой черный, прыгучий.

А то оно притянет… Это уж точно.

Нажали на педали, прибавили скорость и замедлились, только когда погасли за спиной последние красные звезды. По спине до сих пор, как мышиный горох, перекатывались мурашки. Хотелось Дюшку по шее треснуть, сначала заманивает порох искать, потом пугает и сам пугается.

А Кот, кстати, умный, с нами не поехал, мозоли натер, молодец, он всегда в нужный момент умеет мозоли предъявить.

Минут через десять после кладбища выехали к карьеру. Тут копали песок для асфальтового завода, набралось воды, получился пруд. Решили немного отдохнуть, помыть ноги, хотя, конечно, зря — едва слезли с великов и скинули кеды, Дюшка опять принялся рассказывать свои истории.

— Тут в лесу церковь есть старая, — он указал за спину. — Там раньше деревня стояла, Бушнево называлась. Она как раз на старом почтовом тракте располагалась, от Чухломы к Кологриву. Там речка есть маленькая, Ёгда называется…

Дюшка сунул ноги в донный песок, стал шевелить пальцами. Я тоже. Песок под водой оказался теплый и приятный, теплей самой воды почему-то.

— В этой самой речке раки водятся особенные, вот такие крупные. — Дюшка показал ладонями. — Папка туда иногда ездит с мужиками. Так вот, в этом Бушневе пятьдесят два человека жили, там у них смолокурка была. А потом они все исчезли. Раз в неделю туда трактор приезжал с цистерной — смолу забирать. Вот трактор приезжает, а людей нет. Никого. Все пропали.

Мы взбаламутили песок, и теперь от нас в стороны расползалось некрасивое пятно, захватывая постепенно прозрачную воду.

— И куда они делись? — неосторожно спросил я.

— Не знаю, — ответил Дюшка. — Исчезли. Точно вышли все из дому… И все. Ни вещей не взяли, ничего. А в одном доме радио играло…

Вот всегда так. Стоит куда-то отправиться, как найдется такой вот рассказчик. И история про пропавшую деревню, мимо не проехать.

— Милиция искала-искала, но никого не нашла. А потом глядят, а на церкви все купола почернели.

Как-то похолодало. То ли ветерок подул, то ли тучка набежала, но мне надоело вот так в воде сидеть.

— С тех пор в Бушневе никто не живет, — сказал Дюшка. — Дома все сгнили, смолокурка сгорела, только церковь стоит с черными куполами. И там до сих пор вокруг люди пропадают, то грибники, то ягодники.

— Поехали дальше, — я вытянул ноги из воды, стал натягивать кеды. — А то сейчас солнце поднимется, жарко станет, упреем, пока до поля доберемся.

— Я это к чему рассказал, — Дюшка тоже стал натягивать кеды, но делал это он трудно, то ли ноги распухли, то ли кеды были давно малы. — Я к тому, что Бушнево как раз там, за Лосиным болотом.

— И что?

— Да так, просто. Там узкоколейка еще была…

— Узкоколейка так узкоколейка. Поехали лучше.

Дюшка вздохнул. Вот это мне в Дюшке не нравится. Он не такой, как в книгах, которые читает.

Хотя иногда и такой.

Опять каркнула ворона. Рядом, над головами. Точно проследила нас от кладбища.

— Во-во, — указал Дюшка. — Ворона еще. Не люблю ворон. Надо было воздушку взять, шлепнул бы… Просто ненавижу ворон, они меня в детстве перепугали, я потом почти год заикался.

Дюшка наклонился, поднял камень, швырнул в ворону, не попал. Это он нарочно, пожалел. Ворона не улетела, а принялась каркать и каркать, так что пришлось и мне в нее камень кинуть. Я бы попал, но тоже не хотел ворону подшибать, поэтому шуганул камень чуть ниже, чтобы он ветку встряхнул.

Ворона крякнула уже обиженно, сорвалась и полетела по своим делишкам.

— Надо было прибить, — вроде как пожалел Дюшка. — Поехали, что ли.

Поехали.

Дорога взялась в подъем, а в подъем по песку особенно трудно, крутили педали стоя, но все равно было ясно, что пора спешиваться, слишком много сил тратилось на передвижение.

Я шагал молча, а Дюшка ругался на бестолковых послевоенных полковников, придумавших устроить подрывное поле за горой, а я говорил, что, наоборот — так оно и надо было, чтобы случайные осколки в землю втыкались и до города не долетали, все же понятно. Но Дюшка все равно ругался.

А когда добрались до места, где подъем закончился, он и вообще остановился.

— Что-то у меня колесо стало спускать, — сказал Дюшка. — Ниппель сифонит, кажется, резинка в концы растянулась.

Дюшка присел и стал проверять ниппель.

Все у него с ниппелем в порядке, больше чем уверен. Просто Дюшка перестарался со своими фильмами и книгами и сам себя напугал. В лесу и так всегда что-то чувствуешь постороннее, а после таких рассказов…

Никакого полснаряда пороха ему уже не нужно, теперь повод ищет, чтобы не ехать.

— Не знаю… — Дюшка с сомнением потыкал пальцем в покрышку. — У меня она клееная четыре раза, сопрела, наверное…

Не хочет дальше ехать, подумал я, придумывает, как лучше назад вернуться. Чтобы не стыдно. Нет уж. Проснулись чуть свет, десять километров по лесу тащились, теперь назад?

— Добрались почти, — сказал я. — Чего поворачивать?

— А если грыжа сядет? Придется пешком шлепать. Домой только под вечер вернемся, а то и затемно…

— Ничего, — успокоил я. — У меня аптечка есть, я ее всегда с собой вожу.

С этим поспорить было сложно, и мы поехали дальше. То есть не поехали, а пошли. Стало легче, когда под горку катились, даже притормаживать пришлось. Дюшка на своем «Салюте» меня, конечно, обогнал.

Километра через два прибыли на место.

Подрывное поле узнать легко, лес тут другой. Вот идут вполне себе обычные сосны по голубоватому мху, а потом раз — и все поменялось. Деревца хоть и высокие, но худые и какие-то временные, что ли. А мох растет клоками, и не синий он совсем, а белый.

И заблудиться тут легко, потому что лес одинаковый, так что я сразу заметил, где солнце — на всякий случай. Мы углубились в подрывное поле, а потом повернули к северу и с километр тащились по лесу. Велосипеды катили рядом с собой. Дюшка вздыхал, озирался, сверялся с компасом и то и дело говорил, что мы, кажется, заблудились, а он вот-вот вывихнет ногу, потому что у него с детства был подвывих. Но довывихнуть ногу ему не удалось, вышли к реке.

Сендега неширокая, но дно торфянистое. И шишек много на дне, сучков разных, поэтому приходится в броднях переходить. Дюшка трусил и искал причины вернуться, мне это надоело, я натянул бродни и перебрался на другой берег. Сапоги снял и перебросил Дюшке. Теперь у него выбора не оставалось — одному возвращаться домой страшно. Дюшка перебрался следом, конечно же, оступился, зачерпнул воды, запричитал.

Никаких снарядных гильз, заполненных порохом, мы не нашли, хотя лес на другом берегу Сендеги рос точно такой же, невысокий и кривой. И мох такой же. Ну разве что кочки чуть повыше и позапинучее. Мы бродили между кочками, высматривая снаряды, только все зря. Не было тут ничего. А если и залетало, то собрали до нас.

Дюшка тоже это понимал и несколько раз вздохнул, что погода портится, хотя она на самом деле ничуть не портилась.

— Портится-портится, — настаивал Дюшка. — Вроде ясно, но тучи собираются в верхних слоях атмосферы. Я прогноз слышал — гроза сегодня вполне возможна.

Но я решил Дюшку проучить. Чтобы больше снарядов искать не хотелось да по лесам шастать.

— Надо получше проверить, — сказал я. — Снаряды могли и дальше улететь, туда, к болоту. Давай сходим.

— Заблудиться можно…

— У тебя же компас, — напомнил я.

— Ладно, сходим. Только к Сендеге надо сначала вернуться.

— Зачем? — не понял я.

— Велики проверить, — продолжал юлить Дюшка. — А то мало ли?

— Так здесь нет никого. А спрятали мы хорошо…

— Все равно надо посмотреть.

— Хватит, а? — я поглядел на Дюшку злобно. — Кто твой «Салют» украдет? У нас в городе таких два всего, даже если украдешь — не покатаешься. Так что пойдем снаряды искать.

Дюшка не стал спорить в этот раз, и мы отправились дальше, в глубь леса. Шагали в направлении болота. Молчали, слушали лес. Лес как лес. Потом Дюшка остановился. А я еще шагал. Наткнулся на него, но мы не упали.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю…

Голос у него дрогнул. Было отчего, если честно. У нас под ногами лежала широкая, метра в полтора выжженная полоса.

— Пожар, что ли? — предположил я и сразу понял, что это глупо, никакой пожар не горит так.

Ровно.

Очень ровно, границы этой полосы были аккуратные и точные, словно их прочертили по линейке или, вернее, по трафарету. Рубеж.

За черной границей лес продолжался, и продолжался мох, все, как обычно.

Дюшка потрогал черную полосу носком ботинка.

— Похоже, оно… вымерзло, — сказал Дюшка.

А я не знал, что сказать. Такого я раньше не видел. Года два назад в конце июля случился настоящий заморозок, утром проснулись, а весь огород повял, и морковь, и свекла, и капуста. Морковь и свеклу собрали какую есть, а капусту всю на выкид. Но тут все было по-другому.

Я говорил, что черная полоса была очень ровной, но когда я рассмотрел ее поближе, то обнаружил, что она более чем ровная. По земле рассыпалась брусника, плоские кустики с темно-зелеными листочками. И в некоторых местах граница черноты проходила как раз по листьям, деля их на живую зеленую половину и мертвую черную.

— Не похоже на заморозок, — возразил я. — Слишком четкие границы. Точно ножом срезали.

— Это шаровая молния, — неожиданно уверенно заявил Дюшка. — У шаровых молний как раз такие острые края. В этом году много шаровых молний, в газете об этом писали.

Не знаю. Моя бабушка рассказывала про шаровую молнию. Это было после войны, еще дед с фронта не вернулся. Так вот, бабушка говорит, что она ничего страшнее никогда не видела. Шаровая молния, она тоже была черного цвета, плыла над рекой. И от этого становилось так тихо-тихо, точно мир умирал от ее продвижения. Бабушка затаила дыхание, а ее сестра, тетя Катя, ойкнула. Молния тут же повернула в их сторону.

Она провисела у бабушки перед лицом несколько минут, потом улетела. За эти несколько минут бабушка поседела, не целиком, конечно, а почему-то только за правым ухом, и сердце у нее потом болело часто. Так вот, это я к чему — бабушка рассказывала, что вокруг шаровой молнии была такая тишина, что она свою кровь слышала.

Вот и тут слишком тихо.

А лес за черной границей… Он чем-то отличался. От того, в котором стояли мы. Я не мог понять чем, но лес отличался.

— Пойдем посмотрим, что ли, — предложил я.

— Зачем? — тут же спросил Дюшка. — И так все понятно, шаровая. Чего там смотреть…

Но я не стал слушать, я перешагнул черную полосу.

Дюшка ойкнул.

Ничего не случилось. Мох так же хрустел под ногами, земля та же. Я оглянулся. Дюшка мялся, потом все-таки переступил.

— Похоже на НЛО, — сказал он.

— Какое еще НЛО? — не понял я.

— Неопознанный летающий объект, — пояснил Дюшка.

Я бы посмеялся, честное слово, посмеялся бы, да мне не смешно было.

— Есть одна книжка… — прошептал Дюшка.

Ну вот, началось. То есть продолжилось. «Есть одна книжка». «Один чувак в поезде рассказал». «Одной женщине пришло странное письмо». «Об этом не принято рассказывать». Нет, Дюшку не исправить. Слишком широкий кругозор тоже ни до чего хорошего не доводит.

— Ее сразу запретили, как она вышла…

— А ты как ее тогда прочитал? — перебил я.

— Случайно совершенно, — тут же ответил Дюшка. — Мы в Свердловск в прошлом августе ездили, к маминой однокласснице. Две недели жили, делать нечего было, в кино сходил, заглянул в библиотеку…

Очень много историй Дюшки начинается с того, что он отправился в библиотеку.

Отправился в библиотеку — и его покусала собака.

Отправился в библиотеку, а там Георгий Гречко.

Отправился в библиотеку. И ему выдали там запрещенную книгу.

— Я заглянул в библиотеку, говорю, дайте-ка мне что-нибудь такое. Чтобы летало. Ну, «Лунную радугу» хотя бы, она как раз вышла, мне один филателист из Минска рассказывал, четкая книжка. А тетка говорит, что на «Лунную радугу» на два года вперед запись, иди отсюда, мальчик…

Дюшка ухмыльнулся, так что сразу стало ясно, что мальчик отсюда не ушел. На Дюшку это похоже, Дюшка липа, если ему что-то надо… Уболтает. Особенно библиотекаршу, он в эти библиотеки, как в кино, ходит, так что как уговаривать библиотекарш знает. А они его тоже своим чутьем знают — как видят Дюшку, так и думают — вот, Читатель пришел. Хотя и без очков.

— Так вот, — продолжал Дюшка, — я ей и говорю, жаль, что нет «Лунной радуги». Ну, если ее нет, то давайте «Детские годы Багрова-внука». Библиотекарша на меня посмотрела с интересом, а я и спрашиваю — что, Аксакова тоже нет? Жаль… Тогда «Господа Головлевы», мне учительница советовала почитать.

Дюшка рассмеялся. «Господа Головлевы» я пробовал от тоски в осенние каникулы. Дождь три дня подряд, решил помучиться. Четыре страницы осилил, лучше уж в дождь смотреть.

Дюшка рассказывал дальше:

— Библиотекарша как услышала про «Головлевых», так на меня сразу, как на человека, посмотрела. Пошла в хранилище, выносит книжку. На, говорит, посмотри, может, понравится. Я взял, пошел в парк…

Дюшка закрыл глаза.

— Пока не прочитал, со скамейки не слез, — сказал он. — Там вот как раз про это.

— Про что?

— Про вторжение, — спокойно ответил Дюшка.

— Американское, что ли?

— Нет, не американское, конечно. Инопланетное. Вот представь — маленький городок, население двадцать тысяч, железнодорожный вокзал, река, сплавная, все, как обычно. Летняя скучная жизнь, вот как у нас, делать нечего, вторая программа не работает. А потом один пацан замечает странную штуку…

Дюшка оглянулся, и я тоже не удержался и тоже оглянулся. Никого, лес как лес. В лесу вообще часто оглядываться хочется, это мне и бабушка говорит. Вроде как лесовики на тебя смотрят, а ты это как-то чувствуешь.

Осмотрелись мы, постояли минутку и стали дальше потихоньку продвигаться, хотя уже и мне стало ясно, что надо с этими лесными поисками заканчивать.

Не так что-то в этом месте.

— Штуку такую заметил, — повторил Дюшка отчаянным шепотом. — Что люди изменились. Ведут себя странно. Там мужик был — гитарист известный, так он раз — и играть разучился. И другие… Потом выяснилось, что в них пришельцы вселились, чтобы Землю захватить. Но им нужен был радиотелескоп…

— У нас нет радиотелескопа, — остановил я.

— У нас есть Соленый Бор, — возразил Дюшка. — А ты знаешь, что там?

— Нет.

Соленый Бор далеко, километров тридцать или сорок от города в лесу. Дорога туда грунтовая ведет, но не проехать — везде КПП. Наши городские туда и не суются, бесполезно. Говорят, что патрули даже по лесу ходят, смотрят.

— Вот и никто не знает. А может, там как раз радиотелескоп? Или еще что… похуже.

— Что похуже?

— Папка как-то рассказывал, — Дюшка сделал шепот еще глуше, почти неразличимый стал у него шепот. — Они с начальником райпо на рыбалку поехали на Черные озера, за карасями, да заблудились там. Полдня болтались, вышли на дорогу лесную. А по карте никакой дороги и быть не должно. Ладно, потопали по дороге…

Дюшка оглянулся.

Сейчас расскажет ужасное. Я уже привык. Если Дюшка не рассказывает что-то ужасное в конце истории, то и слушать неинтересно.

— Вот они идут по этой дороге, идут, и вдруг папка замечает такую ерунду: дорога вроде песчаная, а следов на ней не остается.

— Как это?

— Не то чтобы совсем не остается, а не держится след. Секунду-другую на песке еще отпечатывается, а потом раз — и нету. И гладко все.

Дюшка развел руками, точно разглаживая невидимую песчаную дорогу.

— Но это еще не все, — продолжал он. — Идут они идут, и вдруг раз — в глазах у папки раздвоилось все, ничего не видит, только слышит — бух, бух, бух вокруг — звуки такие глухие. Папка на землю повалился, за голову держится и лежит, глаза закрыл, по сторонам посмотреть боится. А рядом дядька этот из райпо визжит. И гудит все, точно под землей поезда куда-то едут. Потом стихло.

Дюшка вздохнул.

— Папка сел — глядит — а вокруг птицы валяются дохлые. Это они с таким звуком с неба падали. И дымятся эти птицы все. И у другана его башка тоже дымится. Они всю рыбу бросили, все удочки бросили, все бросили и побежали, побежали.

— А дальше?

— Поблуждали потом день еще почти, да к Абросимову выбрели. Спрашивают у местных — что это было, а те им и отвечают — Соленый Бор. Там много странного творится, так что лучше вам забыть про это и никому не рассказывать.

— И все?

— Начальник райпо пить бросил, — сказал Дюшка. — А через полгода облысел совсем.

— Но твой папка-то не облысел, — напомнил я. — И не бросил.

— У него голова чесаться стала, — сказал Дюшка. — И по ночам чужим голосом разговаривает.

Я хотел сказать, отчего его папка по ночам дурным голосом разговаривает, а с утра в аптеке боярку покупает, но не стал уже. Кому понравится, когда его родителей ругают?

— Я это все к тому, что Соленый Бор это никакой не радиотелескоп, а наоборот. Там, может, космическое оружие испытывают. Или лазеры. Или мазеры. Понятно, что для пришельцев это важный объект — им он угрожает даже на орбите. А их разведчики должны вывести Соленый Бор из строя — чтобы он их корабли не сбил.

И немного помолчав, добавил:

— Любой ценой.

Я не знал, что сказать.

— Вот эти разведчики тут и появились, — Дюшка кивнул в сторону города. — А в лесу за Сендегой зона высадки. Я же говорю, в журнале читал, что так места посадок частенько выглядят — круги на полях, выжжено все. И теперь они к Соленому Бору подбираются помаленьку.

— Погоди, — остановил я. — В твоей книжке ведь все наоборот было. Там пришельцы вселялись исключительно во взрослых.

Дюшка усмехнулся с превосходством.

— Понятно же, что в книге, как на самом деле, не стали бы писать. Ты почитай «Науку и жизнь», там про мозги хорошо объясняют. Что мозг ребенка гораздо лучше поддается воздействию, чем мозг взрослого. Это проще. И удобнее — никто на детей внимания не обратит… А потом…

Он зловеще сощурился.

— Когда часы пробьют полночь…

Дюшка пошевелил пальцами.

— Кстати, а название какое? — перебил я. — Название у этой книжки есть?

Спросил я, потому что начал подозревать — историю эту Дюшка выдумал. Наверное, так часто бывает — те, кто книжек много читает, рано или поздно начинают сами небылицы сочинять. Вот и Дюшка заразился. Небыличником стал.

— Название я не запомнил, — ответил Дюшка. — Забыл…

Ну вот, врет. Дюшка все запоминает, а уж у такой книжки и название и автора он непременно бы помнил. Он помнит все названия, и авторов помнит отлично. Вот я если книжку читаю, я, как автора зовут, не замечаю, а Дюшка нет, он даже всякую ерунду изучает, что на последней странице — где напечатано, какой шрифт.

— То есть не забыл, — поправился Дюшка. — Там его совсем не было.

— Как это?

— Повесть эта печаталась в каком-то сборнике, а страницу с названием и страницу с содержанием, как нарочно, вырвали. Так что так и не узнал. Хотел потом в других библиотеках найти, да не получилось — книжку запретили.

— А почему запретили-то? — не понял я.

— Ясно почему. Там же правда все. То есть настоящий случай описан. Автор эту историю узнал — и книжку написал. Запретили, конечно. Оно и понятно, там полгорода в дурдом после этого угодило. Смотри! Смотри!

Дюшка указывал пальцем.

Да я и сам видел, слепой этого бы не увидел.

— Это эпицентр! — восхищенно произнес Дюшка. — Ну что, будешь теперь спорить?!

Глава 4

Девушка с ножом и братом

— Она хотела купить «Яву»!

Я выглянул из зелени. Дюшка, кто еще. С утра мне вручили топор и отправили вырубать черемуху. Само дерево уже давно спилили, но вокруг пня разросся трехметровый куст, а теперь его поверху жрала тля. Выглядело ужасно, велели мне вырубать.

— Она хотела купить «Яву»!

Дюшка был взволнован. Не то что взволнован, а взорван как-то. Волосы в разные стороны, глаза безумные и красные, точно у костра сидел всю ночь, руки исцарапаны, видимо, хорошенько побродил по терновым кустам.

— Она хотела купить «Яву»! Представляешь?!

Я сразу догадался, кто пытался купить «Яву». Она. Девушка с ножом и с братом.

— Я как увидел, чуть не провалился!

Дюшка принялся рассказывать про это выдающееся событие. У нас сам начальник товарной базы себе «Яву» купить не может, а, уж кажется, человек не бедный, а тут девчонка в драном свитере…

— Я гулял. То есть за хлебом послали, но его не было. Смотрю — опять они. Только теперь куртка на девчонке, а не на пацане. Они что-то ели, но я не увидел издали…

— Ты следил, что ли?

— Я?! — возмутился Дюшка. — Что мне, делать нечего? Нет, я гулял, а они опять попались. Нам по дороге было. А что, мне на другую улицу переходить?

Я пожал плечами.

— Они как-то медленно шагали, — рассказывал Дюшка. — И прямо по центру улицы, хорошо, что машин не попалось. Мне или обгонять…

— Или в кусты, — перебил я.

— Там акации много. Но это неважно. Они возле «Хозтоваров» остановились, посовещались и внутрь заглянули. А мне как раз…

Дюшке как раз давно требовался клин для педали, и он зашел в магазин. Пацан и девчонка купили что-то там для рыбалки, леску и крючки, а потом увидели «Яву». Стояли смотрели, как будто там не «Ява», а космолет продавался. А потом девчонка раз — и на мотоцикл уселась.

— Что? — не поверил я.

— Да! — Дюшка выпучил глаза. — Взяла — и села!

Садиться на «Яву» не позволял себе в нашем городе никто. Из пацанов точно. Хотя многие рассказывали, как они запрыгивали на мотоцикл, а некоторые похвалялись, что им удавалось дернуть заводягу. Конечно же, это было неправдой. В «Хозтоварах» работали такие свирепые продавщицы, что даже подойти к «Яве» слишком близко мало кто осмеливался. Вроде бы один парень из-за линии рискнул, но немедленно получил по шее и был вытолкан на улицу.

А тут… Да еще девчонка…

— Знаешь, что самое странное? — спросил Дюшка.

— Что?

— Продавщицы не орали.

— Как?

— Так. Ты же знаешь, какие они дурновые. А тут…

Дюшка с уважением помотал головой.

— Там продавщица такая, с фиолетовыми волосами, самая злобная которая. Так вот, она подошла к мотику и спросила — просто так сидят или покупать собираются? А эта девчонка в полный серьез брякнула, что покупать. И деньги достала!

Так. Деньги. «Ява» стоит тысячу с лишним. Я таких денег и в глаза не видел, вот, наверное, Кот да, у них «Жигули».

— Я сам все видел, — с гордостью сообщил Дюшка. — Пацан этот снял рюкзак и достал вот такую пачку!

Дюшка показал пальцами, какой толщины.

— Эта продавщица аж позеленела! А пацан деньги ей вручил! И они давай с девчонкой «Яву» выкатывать!

Дюшка рассмеялся так счастливо, словно это он вручал в «Хозтоварах» пачку денег и выкатывал мотоцикл.

— Тут продавщица в себя пришла!

Понятно. Мотоцикл с восемнадцати лет покупать можно, хотя ездить с шестнадцати разрешают.

— Деньги пацану вернула и стала уговаривать девчонку с мотоцикла слезть. Не орала на нее, руками не размахивала, а уговаривала! Девушка, вам лучше слезть, вам ведь нет восемнадцати. Пожалуйста, мы не имеем права продать вам мотоцикл, приходите, пожалуйста, с родителями…

Дюшка хлопнул по коленям.

— Первый раз такое видел, — сказал он. — Первый раз… Я потом все-таки решил клин купить, дайте говорю клин за пятнадцать копеек — так она на меня как заорет!

— А деньги куда? — зачем-то спросил я.

Что-то я не верил. Одно дело — горсть мятых рублевок, другое дело — тысяча.

— Деньги он обратно в рюкзак бросил. Но это еще не все, эта Анна…

— Кто? — перебил я.

— Анна. Девчонка эта.

— Ее Анной зовут?

— Ну да, — кивнул Дюшка. — Я услышал, что пацан ее называл Аней. Анна, значит.

Значит, Анна. У меня есть тетя Аня, в школе работает, хотя это тут совсем ни при чем.

— Так вот, Анна тогда стала злиться… — Дюшка прикрыл глаза, точно вспоминая, как это было. — Она слезла с «Явы» и стала злиться. Она ничего не говорила, но было ясно, что очень сердится. А потом она расстегнула куртку и полезла за пазуху.

— И что?

— У нее там пистолет, — сообщил Дюшка. — Она потеряла контроль и хотела запугать продавщицу пистолетом. А пацан этот у нее на руке повис.

Дюшка схватил меня за руку выше локтя и в глаза мне посмотрел — вот так вроде этот пацан повис.

— С чего ты решил, что пистолет? — спросил я. — А если ей чихнуть захотелось? Если она за носовым платком полезла?

Я продолжал не верить. Уже так, из упрямства скорее. Не мог я поверить, чтобы у девчонки пятнадцатилетней пистолет за пазухой. Нож — это ладно, ножи у многих есть. Двустволка — тоже ладно — у нас по дальним кордонам люди в лес без ружья не выходят, с десяти лет каждый стрелять умеет. Но пистолет…

— Да я видел, — продолжал Дюшка. — У нее под мышкой там явно кобура пристегнута для скрытого ношения.

Свихнулся окончательно, подумал я. Вот что бывает, если телевизор много смотреть. Про резидентов особенно. Нервное расстройство. И от книг похожее приключается, если их читать не отрываясь, одну за одной.

— Тебе, Дюшка, валерьянку надо пить, — посоветовал я. — Она успокаивает. Вот как у моей бабушки начинают по полу мыши красные бегать, так она сразу на валерьянку налегает. Три дня — и никаких мышей.

— Я точно видел…

— Что ты точно видел? — спросил я. — Ты пистолет видел?

— Нет, но она…

— Кобуру видел?

— Нет…

— Вот и хватит. Тебе что-то там примерещилось, а ты быстренько пистолетов нафантазировал. У нее там кошелек был, вот и все. А потом ты же говорил, что это пришельцы.

— Да… — Дюшка принялся растерянно озираться. — Пришельцы…

— Какой тогда пистолет, если пришельцы?

— Обычный, — тут же ответил Дюшка. — Обычный лазерный пистолет. Бластер то есть.

Даже злиться сил никаких. По нашему городку, где фонари зажигают в конце августа, где асфальт на двух улицах всего, где коровы и гуси у заборов пасутся, ходят пришельцы с бластером за пазухой. Несовершеннолетнего вида.

Терпение. Я собираюсь в стрелковую секцию записываться, мне терпение нужно.

— И они тебя не заметили? — поинтересовался я. — Не заметили, что ты за ними следишь? Ты полдня следил за пришельцами, а они тебя не видели?

— Не, — помотал головой Дюшка. — То есть заметили, но внимания не обратили.

— Хорошо, а дальше что?

— Дальше? Дальше интересно…

Мотоцикл Анне не продали, она расстроилась и купила гитару. Самую дорогую выбрала, какой наш завод делает, за двадцать семь рублей. А брат ее маску для подводного плавания купил и на физиономию натянул, как лягушка сделался. А Анна гитару настроила и заиграла печальную музыку.

— Такую хорошую музыку, что продавщицы успокоились и стали слушать. Вот такую примерно…

Дюшка пытался насвистеть, но не получилось. Но по его рассказу музыка, которую сыграла Анна на гитаре, была удивительная.

— Неземная!

И играла Анна удивительно, пальцы так по струнам и бегали. Так вот, продавщицы успокоились и уже не боялись за мотоцикл, просто слушали. Анна поиграла и еще взяла два комплекта струн про запас, а ее братан купил еще пластмассовую губную гармошку, она у всех у нас есть, но играть на ней нельзя, не хватает мощи легких.

Закупились и дальше отправились, а Дюшка опять за ними следить стал. После «Хозтоваров» они в пельменную заглянули и выпили чаю с песочными пирожными, потом опять купили хлеба и консервов, но есть не стали, за город отправились. Дюшка не отстал, шагал от парочки на отдалении, делал вид, что просто так слоняется. Да они не очень-то и сторожились, шли вдоль дороги, ириски грызли, а пацан то и дело дул в губную гармошку, добывая из нее жестяной рев.

За мостом Анна и ее брат повернули и пошлепали вдоль реки вверх по течению. И тут Дюшка проявил находчивость и ум — вместо того чтобы перебираться за мост и тупо брести за Анной по тропке, он остался на берегу правом и продолжил сопровождать своих пришельцев на расстоянии. Река там хоть и широкая, но левый берег чистый, луга да пожни, так что видно хорошо безо всякого бинокля. А правый, наоборот, лесистый, заметить человека на нем сложно.

— Мне тут все понятно стало, — сказал Дюшка. — Что они где-то у воды остановились. Все на берегу останавливаются, у реки удобно. Правда, я думал…

Дюшка думал, что Анна и ее брат недалеко обосновались, в километре-другом от города, но оказалось, что он сильно ошибается. Анна с гитарой и рюкзаком и брат ее в маске и с губной гармошкой все шагали и шагали вдоль реки. Дюшка устал. Тропинки скоро кончились, и ему приходилось пробираться уже через настоящий лес и настоящий кустарник, что было не просто.

И Дюшку покусали слепни.

Он прошел уже никак не меньше пяти километров, он устал и проголодался, а еще предстояло возвращаться обратно, а возвращаться всегда тяжелее. Поразмыслив, Дюшка решил поворачивать.

И увидел Анну.

Поля на другом берегу кончились, теперь там был лес, подступавший к самому берегу, а под берегом пляж. Поперек желтого песка лежало сухое старое дерево. Его смыло где-то выше по течению, принесло сюда и здесь, на прогретом речном отливе, высушило и выбелило до сахарного цвета. В корнях, отвалившись, как в кресле, устроилась Анна с гитарой. Ее брат вытянулся рядом на песке, смотрел в небо сквозь плавательную маску.

Дюшка решил немного понаблюдать. Но немного не получилось, смотрел почти час. А они так и сидели. Анна перебирала струны, а парень валялся в маске, вроде бы спал.

— А потом они дальше пошли, — поморщился Дюшка. — А я дальше не стал смотреть. Мне кажется, они от пляжа недалеко остановились.

— Почему?

— Все туристы располагаются недалеко от пляжа. Но не на самом пляже — чтобы песок не лез. Так что они там рядом.

— Рядом, дальше что? Если «Яву» исключить, что-нибудь подозрительное видел?

— Загорали в одежде, — тут же ответил Дюшка. — И Анна… Анна на гитаре играла. Снова странно.

Кажется, это серьезно, подумал я. Зацепился Дюшка за эту девчонку. Влюбился, что ли?

А вообще Дюшка прав, странное это дело. Пришли в магазин, купили леску, купили поплавки, крючки, а потом раз — и решили купить «Яву». Заодно, чтобы уже два раза не заходить. И деньги на «Яву» есть в рюкзаке.

— И еще кое-что, — Дюшка огляделся. — Я тут посмотрел…

Дюшка достал из кармана карту, развернул.

— Вот смотри, — Дюшка стал показывать. — Вот тут подрывное поле, где мы были, вот где эта точка. А здесь крестиком пляж. Тут всего…

По карте между точкой и крестиком бежала тонкая пунктирная линия.

— Семь километров! — со значением произнес Дюшка.

— О, семь километров! Это да…

— Та черная яма на подрывном поле — это место высадки, — сказал Дюшка.

— Да. Место высадки. Как я раньше не догадался.

— Может, они и не пришельцы, не знаю. Но они тут явно высадились. Ты заметил там срезанные пеньки? Вокруг, по периметру?

— Да-да, пеньки по периметру…

Пеньки на самом деле по периметру ямы были. Сама яма не глубокая, не яма, а впадина, словно с высоты грохнулся огроменный такой каменный шар, отскочил, а след остался. И обгорел немного еще. Или вымерз. Не понять.

— Пеньки — это очень важно, — стал рассказывать Дюшка. — Понимаешь, при подпространственном переходе есть некоторый шанс оказаться внутри массы материи, поэтому, прежде чем завершить переброску, надо расчистить точку назначения. Обычно это делают с помощью плазмы, она похожа на шаровую молнию…

Я стал демонстративно не слушать, но Дюшку это не смутило, и он мне еще долго и вкрадчиво рассказывал. Про особенности нуль-транспортировки, искажения пространства, про глубинные сканеры материи, и квантовые эффекты, и какой-то миноносец американский, про который в «Уральском следопыте» писали, — не хотел ведь слушать — про одну старушку из Коткишева, которая пошла по грибы, а вернулась через тридцать лет ни на день не постаревшей, а нейтрино вообще на своем пути ничего не замечает.

— Смотри, рубль олимпийский! Сегодня на сдачу дали, — ткнул меня Дюшка в бок.

Я очнулся от его галактических мечтаний. А Дюшка продемонстрировал рубль, действительно олимпийский.

— Повезло, — сказал я.

— У меня уже почти все есть, — сказал Дюшка. — Собираю потихоньку.

— Зачем?

— Пригодятся. Сейчас на сдачу дают, а потом подорожают.

Дюшка убрал рубль и спросил:

— Что делать-то будем?

— То есть?

— Они не туристы, они здесь уже живут. И ситуация не очень хорошая.

Тут я не спорил, Дюшка прав. Это уже не просто странно, это опасно. Конечно, про пистолет Дюшка завирает, про пришельцев я лучше молчу, но вот «Ява»…

В конце концов, это опасно. Для этих ребят в первую очередь опасно. Ладно, мы знаем, так и продавщицы тоже знают. И вот они наверняка разболтают про «Яву», слух-то пойдет, а у нас на Восьмом заводе две бригады химиков, между прочим. Они вполне могут посчитать эту парочку легкой добычей, прибьют, в старицу бросят, ищи потом.

— Надо все-таки сообщить Кондратьеву, — сказал я.

— Ты же сам говорил, что он нас на учет поставит, — напомнил Дюшка.

— Учет не учет, а положение нехорошее. А если химики их решат ограбить? Сейчас по городу болтовня про мотоцикл пойдет, кто-нибудь да решит их пощупать…

— Точно, — сказал Дюшка. — Это может быть, может. Папка говорил, что Бачурин как раз с зоны откинулся… Да я сам его видел, ходит как волк, зыркает по сторонам, весь в наколках…

— Вот я и говорю, надо Кондратьеву рассказать, пока не поздно.

— Как? Вот так просто прийти… Или по телефону? Можно из автомата позвонить, у меня звонилка как раз есть…

— Не знаю, как сообщить.

— Давай так, — начал Дюшка. — Давай мы сообщим Кондратьеву. Но не завтра, а послезавтра.

— Почему послезавтра?

— А завтра мы сами за ними посмотрим.

Дюшка подмигнул.

— Как это? — спросил я.

— Понаблюдаем, — пояснил Дюшка. — Не посмотрим, а понаблюдаем. Пойдем на реку, я возьму бинокль, чего сложного?

— Некрасиво, — возразил я. — Подглядывать.

— Подглядывать — некрасиво. А мы же не подглядывать собираемся, а оберегать их. Защищать.

— Защищать? От химиков, что ли? Или от Бачурина?

Дюшка голову почесал, посмотрел на черемуху, на топор.

— Топор возьму, — сказал он. — И винтовку. Ты же хорошо стреляешь.

— Из воздушки? Воздушка, конечно, Бачурина остановит. А ты его топором запугаешь…

Я сам Бачурина не видел, но про его подвиги в нашем городе все знали. Ограбил винно-водочный, потом «Запорожец» угнал и с моста свалился, восемь лет отсидел. А в первую ходку еще и избил кого-то до полусмерти. Человек, одним словом, выдающийся.

— В ухо ему стрельнешь, — посоветовал Дюшка. — А я крикну, что следующий раз в глаз пуля уйдет. А потом нас много будет, четверо, куча свидетелей, Бачурин не сунется. Да не бойся ты, Вадь, все продумано.

Вот уж не знал, что Дюшка такой авантюрист. Не, явно книжек перечитал. Я представил, как буду простреливать ухо рецидивисту Бачурину…

— Давай лучше все-таки Кондратьеву расскажем. Прямо сейчас.

Я закинул топор в гущу черемухового куста. Лучше участковому не звонить, а домой сходить, он тут за две улицы живет, на Пионерской в зеленом доме.

— Погоди, Вадь! — Дюшка схватил меня за руку.

— Что еще?

— Погоди! — Дюшка замотал головой. — Да успеем мы Кондратьеву все рассказать…

Я направился в сторону Пионерской.

— Это ведь тайна! — зашептал Дюшка. — Настоящая тайна, ты понимаешь? Ну, вот мы живем и живем, одно лето скучное, другое лето еще скучней, и тут вроде бы тайна. А ты собираешься Кондратьеву все разболтать?

Я спорить с Дюшкой не собирался, я все уже решил.

Вообще-то стоило родителям, наверное, рассказать, прежде чем к участковому идти, но родители разохались и распричитались бы. Мама стала бы по стенам бегать, отец по столу ладонью стучать и шептать, что это все из-за Дюшки, из-за его вредного влияния, он охламон, даром, что мать в школе работает. Начались бы разговоры, разговоры — что не надо водиться с Дюшкой, что это сомнительное знакомство, что ничему хорошему он не научит и так далее…

— Зря я тебе все рассказал, — бормотал Дюшка. — Надо было одному идти. Я думал, что ты нормальный, а ты как все, лишь бы чего не случилось…

Всю дорогу до дома Кондратьева Дюшка уговаривал меня. Опять бубнил про тайну, про то, что такое бывает раз в жизни, про то, что нельзя упускать возможность, вот он читал книжку — там один человек побоялся и упустил возможность, ему надо было встать во весь рост, а он остался сидеть, и с тех пор ничего в его жизни хорошего не случилось, только морось дождевая, да мокрицы по углам, Кондратьев подождет.

— Нельзя так жить, — продолжал Дюшка. — Ты как премудрый пескарь, все в норе сидишь…

Я ему напомнить хотел — про то, как нас на Новый год возле деревяшки пэтэушники остановили, мы с Ванькой Строговым копейки в кулаках зажали и по шее стали зарабатывать, а Дюшка тихом за угол, да и сбежал. Но не стал напоминать.

Дюшка даже попробовал меня постращать немного, сказал, что дружить со мной не станет, если я расскажу все Кондратьеву. Этого я особо не опасался, если я не стану с Дюшкой дружить, то и остальные не станут, так что меня этим не запугать.

Но тот день был Дюшкиным днем. Мы выбрались на улицу Пионерскую к зеленому дому участкового, но оказалось, что самого Кондратьева дома нет. А рассказывать о том, что случилось, его жене, было глупо. Поэтому мы отправились обратно.

На обратном пути Дюшка доказывал, что это неспроста. Вроде как судьба подсказывает нам, шепчет в ухо. Я ответил, что судьбе не доверяю, и вообще это предрассудки, Дюшка напирал, что не предрассудки.

— Об этом же все говорят! Во всех книгах героев ведет судьба! Это легко проверить!

— Как же?

— Давай загадаем — встанем на перекрестке и если первый встречный будет наш знакомый, то мы завтра идем на реку. А если незнакомый, то к Кондратьеву.

— Чушь, — сказал я.

— А чего ты боишься? — спросил Дюшка. — У нас в городе десять тысяч человек живет, шанс, что нам встретится именно знакомый, мал. Ты ничем не рискуешь. Соглашайся, Вадь!

Я согласился.

Мы установились на углу Пионерской и Кировской и стали ждать. Долго не пришлось, сегодня ведь был день Дюшки, через три минуты со стороны школы показался Котов.

— Я же говорил! — торжествующе сказал Дюшка. — Завтра с утра на реку.

Подошел Котов, посмотрел на нас со своим обычным пренебрежением и выплюнул:

— Заплесневело выглядите.

— Пойдем завтра на реку, — предложил Дюшка. — Есть одно важное дело.

Это мне в нем тоже не нравится. То есть больше всего не нравится. Я думаю, что это качество — самая отрицательная его черта. Вот мы с ним говорим о каких-то серьезных вещах, спорим, что-то сделать планируем. И вдруг появляется человек, к делу совсем не относящийся, и Дюшка в три секунды выкладывает ему все планы и приглашает немедленно идти в экспедицию вместе.

Так же случилось и сейчас. Стоило Котову так чуть-чуть презрительно улыбнуться, как Дюшка вывалил ему все. Про брата с сестрой, про «Яву», про шпионский нож и секретную кобуру, про то, что мы собираемся на реку выслеживать врагов, и про то, что нам остро необходим такой человек, как Котов, и его фотоаппарат «Зенит».

Я моргал и делал знаки лицом — что нам не нужен Котов и что без его фотоаппарата мы как-нибудь перетопчемся, но было поздно — Дюшка все быстро и обстоятельно выболтал.

— Не знаю… — поморщился Котов. — История бредовая…

Тут он поглядел на Дюшку.

— Но мне все равно завтра делать нечего, — добавил Котов. — Так что я с вами схожу.

— И фотоаппарат прихвати, — напомнил Дюшка. — Надо их наконец заснять.

Глава 5

Анна

Все люди разные. Не потому, что одни рыжие, а другие длинные, и не потому, что одни тупые, а другие в шахматы играют. Не. Все по-разному с миром стыкуются. Некоторые видят его слишком уж подробно и выпукло, со всеми выступами и ямами, и таким людям с миром тяжело, они каждым своим шагом за него цепляются. И он их тоже жалует и при каждом удобном случае подставляет острое плечо и коварную ногу. Дюшка вот такой, как раз из тех, кто цепляется, запинается, и слишком много об этом размышляет, и все надеется, что мир рано или поздно за все царапины и набитые шишки откроет ему заветную зеленую дверь.

Другие, вот как Кот, например, тоже мир видят, но не так. Если для Дюшки мир — это таинственный лес, то для Кота — система кнопок и рычагов, довольно простой автомат, похожий на газировочный. Нажимаешь на кнопочку — и с сиропом, дергаешь за рычаг — и пепси-кола, как в Москве. Кот все знает, отсюда и вперед, что с ним случится через неделю, через год, через пять лет. Через пять лет рычаги будут длиннее, а сироп слаще.

А есть третьи, такие как я. У меня что-то вроде близорукости. Это не значит, что я не вижу муравьев или жуков каких, вижу, конечно. Просто они мне неинтересны. Меня вообще мелкие предметы занимают мало, от них мысль не движется, я люблю, чтобы понятно все было. Это Дюшка может про звезды, а мне все равно. И думать я особо не люблю. То есть я думаю про то, что сейчас со мной происходит, а чтобы потом еще мучиться или рассчитывать… Не, это без меня. Как-то отец сказал, что я похож на горох — качусь себе и качусь, не дрыгаюсь, а еще сказал, что это очень хорошее качество. Такие люди — как барабаны, заполненные ватой, на них где сядешь — там и слезешь.

Котов притащил «Зенит» и к нему длинный и тяжелый объектив, выглядело это серьезно, не пионеры балуются, а камера смотрит в мир. Дюшка вызвался тащить эту тяжесть на себе, но Котов не доверил. Сам Дюшка все-таки захватил воздушку, хотя и спрятал ее в брезентовый чехол для удочек.

— У меня всего одна пленка, — сообщил Котов. — Так что снимать буду только по делу. Как идем? По левому берегу?

Котов предлагал по правому, а потом перейти вброд по отмели, Дюшка закашлялся и сказал, что ему ноги мочить нельзя. Так что двинулись по левому, от моста, как они сами ходили.

Всю дорогу Котов смеялся надо мной. Над Дюшкой нет, Дюшка для него не годился даже как объект насмешек, все равно что над убогим смеяться, а вот надо мной да.

— А может, это снежные люди? — спрашивал Кот. — Решили выйти к нам, познакомиться… Хотя нет, не снежные — они же не лохматые. Ну, тогда да, американские шпионы. Или снежные люди, или американские шпионы, одно из двух.

Умничал. А я не люблю, когда кто-то умничает слишком нагло. Поэтому с Котовым я стал спорить.

— А почему не шпионы? — спрашивал я в ответ. — Запросто и шпионы могут быть. Дети всегда шпионами были, это же удобно.

— Когда это дети шпионами были?

— Всегда, — уверенно ответил я. — Когда хочешь…

Хотя, если честно, так сразу…

— «Неуловимые мстители», — пришел на помощь Дюшка. — Во второй части они как раз этим и занимались, Валерка у полковника Кудасова карту добывал.

— А в первой Данька у атамана Бурнаша, — напомнил я.

— Так это кино…

— А «Иваново детство»? — Дюшка поправил на плече винтовку. — Там, что, тоже вранье?

— Я не говорил, что вранье, просто непонятно — зачем детей посылать? Не война же…

Тут я с Котовым согласен был.

— А пришельцы? Ладно, со шпионами убедили. Они проникли, чтобы следить за Соленым Бором. Но пришельцы-то? Вы ездили на подрывное поле и видели там вымерзшее кольцо?

— Там действительно странная яма, — заметил я.

— Да какая странная яма?! — Котов даже по лбу себя стукнул. — Обычная смолокурня. Аптеку на Советской знаете? Там шиповник принимают. А еще там делают мазь из дегтя. А деготь как раз в таких ямах и жарят.

— Эта яма была слишком уж ровной, — сказал я. — И гладкой.

— Хорошо. Пришельцам-то что у нас делать?

— Тоже за Соленым Бором наблюдать, — немедленно ответил Дюшка. — Там как раз занимаются ближним космосом…

— С этим все ясно, — Котов кивнул на Дюшку. — Но вот уж не думал, что ты, Вадим, такая деревенщина. Как увидели незнакомых, кто хоть чуть непохож, — так сразу и взбесились. Шпионы, пришельцы, вы еще про леших вспомните.

— Леших в лесу лучше не вспоминать, — тут же сказал Дюшка.

— Во! — Котов указал на Дюшку. — Вот она, деревенщина. А еще анекдоты про чукчей рассказываете, смеетесь над ними. А сами дичей всякого чукчи.

— Да не дичей… — возразил Дюшка.

— Дичей. Мне отец давно говорил, что человек не должен увлекаться. Ни деньгами, ни работой, ни книгами. А если начинаешь увлекаться, то все это только во вред. Чукча, в отличие от тебя, Дюшкан, про пришельцев не сочиняет, он в моржа кидает гарпун и пасет оленя. А ты, Дюшка, напридумывал с три короба… а ты, Вадим, на это купился.

— Зачем же ты тогда пошел? — спросил я. — Ну, мы понятно, чукчи, а ты? Ты такой умный и благоразумный…

— Да мне объектив надо испытать, — тут же отоврался Котов. — Отсылали на ремонт, теперь надо проверить на длинных фокусах.

— Так проверил бы дома, — сказал я. — У вас с огорода отличный вид на реку.

— Да тут объектив ни при чем, — улыбнулся Дюшка. — Просто он…

Котов на Дюшку посмотрел злобно, Дюшка осекся.

— Да вы сами от скуки озверели, — сказал Котов. — Надо вас в ЛТО определить, там быстро фантазировать отучат.

— Сам ты озверел, — огрызнулся Дюшка. — А в ЛТО хорошо, там по тридцать рублей можно за месяц…

Тут Дюшка запнулся, упал и расцарапал щеку.

— Вот видишь! — засмеялся Котов. — Это тебе леший под ноги подсунул! Чтобы ты поменьше врал в его лесу.

Дюшка покраснел от обиды и стал шагать быстрее.

Мы продвигались вдоль берега по тропке, протоптанной козами. За лугами тропка сузилась, но совсем не исчезла и вела до места, где в Соть впадала Номжа.

Номжа речка небольшая, чуть шире Сендеги и тоже из болот течет, и цвета как цикорий из банки, черно-красного. Сюда рыбаки часто ходят, поэтому через Номжу здесь перекинуты две жерди, по ним и перебрались. Котов чуть не навернулся, и по этому поводу даже матюгнулся два раза.

За устьем Номжи начинался намытый половодьем пляж с красивым сухим деревом, с этого места Котов начал снимать.

— Осторожно дальше надо идти, — напомнил Дюшка. — Они уже тут рядом!

— Они уже тут рядом, смените мне пеленки… — передразнил Котов.

Но мы все равно стали пробираться осторожнее. Берег Соти здесь был волнистый, то задирался, то до самой воды съезжал, шагали от дерева до дерева, Котов высовывался из-за сосен со своим дальнобойным объективом и смотрел в него, иногда фотографировал лес и реку. И, к неудовольствию Дюшки, первым пришельцев заметил он.

— Ага, вижу, — сказал Котов и щелкнул «Зенитом». — Сидят возле костра и… Сидят возле костра.

Анна и ее брат действительно жгли костер и сидели рядом. Недалеко от реки берег низкий, поросший травкой, почти равномерная круглая поляна. Ничего не готовили, сидели и смотрели в огонь. Слева из кустов торчал угол палатки.

Котов прицелился и щелкнул еще раз.

— И что? — спросил он. — Вот пришли, увидели, что дальше?

— Надо понаблюдать, — предложил Дюшка.

— Давайте лучше познакомимся, — в ответ предложил я. — Сделаем вид, что гуляем…

— Ага, — ухмыльнулся Котов. — С фотоаппаратом и винтовкой.

— Надо занять позицию поудобнее и понаблюдать подольше.

— Да почему не познакомиться? — не понимал я. — Что тут…

Котов снова щелкнул затвором.

— Это глупо, — снова сказал я. — Глупо и некрасиво подсматривать.

— А мы скажем, что мы юннаты. За птицами наблюдали, скажем.

— Исчезли… — прошептал Котов.

— Что? — не понял я.

— Исчезли, — Котов указал пальцем. — Эти… пришельцы…

Я взглянул на поляну. Костер горел, палатка торчала, Анны и ее брата не было.

— Отошли куда-то, — прошептал Дюшка. — К речке за водой…

— Пойдем отсюда, — сказал Котов.

— Зачем? — удивился Дюшка. — Они сейчас вернутся.

— Ты что, не понял? — прошептал Кот. — Они нас заметили. Надо сматываться, пока не поздно.

Котов был умный. Наверное, среди нас самый умный.

— Как заметили?..

— А почему сматываться? — спросил я.

— Как хотите. — Котов стал убирать фотоаппарат в сумку. — Наблюдайте, знакомьтесь, ваше дело…

Лес был не густой, напротив, чистый такой, с воздухом. Деревья не очень толстые, сосны, спрятаться за такой можно, но это если только боком стоять.

Наверное, так они и стояли.

— Можете тут хоть до вечера, а я…

Котов развернулся и сделал несколько шагов. Из-за дерева выступил пацан и преградил ему путь.

— Ой… — шепнул Дюшка.

Как появилась Анна, я не заметил. На границе зрения сдвинулось что-то, я повернулся, а она возникла.

Котов сделал шаг в сторону, а пацан как стоял, так и стоял, только смотрел. Лицо у него было непонятное, никакое выражение, не поймешь, он и на Котова не смотрел, а как бы все вокруг блуждал взглядом, рассеянно так.

— Мы гуляли, — заюлил Дюшка. — Мы ничего не делали…

Он поправил винтовку на плече.

Котов же неожиданно сорвался. Шарахнулся в сторону и побежал. Пацан сделал движение вслед Котову, Анна как-то цыкнула языком, пацан остановился. А она на меня посмотрела.

Не скучный темно-желтый, а золотой.

Дюшке родственники из Прибалтики прислали янтарь, посылку целую, у них там кто-то на янтарной фабрике работал. Янтарь неинтересный такой оказался, мутные куски пережженной смолы больше всего с виду напоминали невкусные грушевые леденцы, которые вкусные только снаружи, а потом приторные и горькие. Но среди таких был кусок янтаря, отличавшийся от остальных. Золотистого цвета, размером с терновину, прозрачный, какой бывает весенняя сосновая смола. Хотя янтарь и есть древняя смола, иногда в нем даже застревают первобытные комары и мухи или какая вдруг стрекоза. А в том куске не застрял ни комар, ни другая живность, он был прозрачен и чист на первый взгляд. Стоило поймать в янтарь немного солнца или направить фонарик, в нем вспыхивала глубина, и становились видны серебряные прожилки, и красноватые пустоты, и черные точки. И если смотреть чуть дольше, то становилось понятно, что серебряные нити — это спирали галактик, в воздушных пузырях спят планеты, а черные точки — это кометы, выбирающие свой путь в золотом огне. В округлый и гладкий кусок янтаря была вплавлена бесконечность.

Я предложил Дюшке сменяться, хорошую смену предложил, болгарский детектив, редкую книжку, но Дюшка не поменял его даже на книжку. И не показывал его больше, говорил, что янтарь куда-то потерялся. Но я знал, что это не так, Дюшка смотрит в янтарь каждый вечер.

А я только помнил. Вот то самое ощущение. Когда раз — и смотришь вдруг в космос. Космос. Вот он, рядом, на расстоянии вдоха, прекрасный и великий, и, когда смотришь в него, понимаешь…

Ничего не понимаешь. Просто смотришь, и можешь часами смотреть.

Такие были глаза у Анны.

Возвращались домой уже после пяти. Молчали. Да и все это время на поляне мы немного разговаривали, сидели у костра и хлеб ели. А если разговаривали, то о какой-то ерунде. Пацан, — оказалось, что его Марк зовут, — показывал удочку. Она у него не получалась. Крючки он купил не с петельками, а с лопатками и не знал, как их привязывать, я привязал и грузило под поплавок подстроил, а то он тонул у него. Дюшка какую-то ерунду рассказывал, про то, как он в Херсонесе был и выбил зуб о скалу. Анна бренчала на гитаре, но ничего не пела. Никакие не шпионы. Сначала, конечно, странно, сидят одни на реке, хлеб с консервами едят. А потом нормально. И как-то спокойно. Мне так в жизни редко когда чувствовалось, ну вот в третьем классе, когда буран у нас приключился. Все улицы перемело, снега по крыши навалило, электричество оборвало, папка на работе так и жил, а мы с мамой все три дня сидели дома, топили печку и свечи жгли. Мне тогда очень хорошо было, чай пили с медом, из валенок не вылезали, очень хорошо. Я чувствовал себя на месте.

На той поляне я чувствовал себя на месте.

Анна тренькала по струнам, настраивала гитару, а потом перестраивала заново, делать это в куртке было очень неудобно, но Анна куртку не снимала.

Марк разглядывал Дюшкину пневматическую винтовку с совершенным непониманием, разламывал, заглядывал в ствол, изучал на ладони пульки.

Я смотрел в огонь, смотрел на Анну.

— Ну и что скажешь? — спросил я Дюшку.

Дюшка промолчал. Как-то он спекся. Ссутулился и отчего-то держался за бок, точно сорвался с педали и наткнулся на руль, я много раз натыкался.

Шагали домой молча, потом Дюшка все-таки ответил.

— Не знаю… Она… Мне кажется, я ее раньше видел. Не могу объяснить… Как будто я все это уже переживал… Или читал об этом? Или сразу.

— Как это сразу? — не понял я.

— Так, сразу, — Дюшка сцепил пальцы. — Вот вижу, как ты воздушку делаешь, и тут же в голове — раз! Читал об этом! Точно читал, и буквы видел и предложения, и ощущения те же самые, я гляжу на тебя, а словно кино смотрю. И тут же раз — и наоборот…

— А наоборот-то как? — осторожно спросил я.

— Да так же! Вот с этой твоей воздушкой. Гляжу, как ты ее вырезаешь, — и понимаю — когда-нибудь это точно прочитаю. Сам у тебя про насос спрашиваю, и знаю, что уже спрашивал про этот насос…

Мне как-то неприятно стало. У меня ведь тоже… Похожие, короче, ощущения.

— А потом увидел ее, — Дюшка поморщился. — Нет, я ее видел где-то…

— Это потому, что ты слишком много читаешь, — объяснил я. — И много фильмов смотришь. Вот и кажется, что ты уже все видел и что все уже случалось. У тебя то, что ты в книжках прочитал, перемешивается с тем, что ты видишь. Путаница в башке.

Я хотел сказать, что он еще и врет напропалую, а когда много врешь, очень часто начинаешь путать собственное вранье с окружающей правдой, по себе замечал сколько раз, вранье вообще очень сильно все вокруг разрушает.

— Может быть, и так, — согласился Дюшка. — Иногда сон приснится, а через два дня я уже и не разбираю, то ли сон, то ли было… Мне кажется, я скоро умру.

Я вздрогнул. Это действительно было неожиданно, от Дюшки то есть, обычно Дюшка собирался жить долго.

— А если это Соленый Бор? — спросил шепотом Дюшка. — Если они радар испытывают, а? И на меня он влияет, а? Какое-то предчувствие вдруг…

Дюшка потрогал себя за бок.

— Это здорово, — сказал он. — У меня никаких раньше предчувствий не было, а сейчас каждый день почти. Удивительно… Совсем как в книгах. Точно, Вадь, я помру скоро.

Тут мне его треснуть хорошенько захотелось. Как старуха, честное слово, распричитался. Утешать я его, что ли, должен?

— Чушь несешь, — зевнул я. — Ты будешь жить вечно. Как и я. Могу поспорить.

— Я ее видел. Я ее знаю… Откуда я ее знаю?

На следующий день я заглянул к Котову.

Котовы жили и вправду хорошо. Дом у них тоже за мостом, и не какой-то там домишко, а с мансардой и балконом. Участок большой с грядками, гараж с ямой, синие «Жигули» четвертой модели, георгины желтые, георгины красные, летний душ и долгий вид на реку, беседка и самовар.

Сам Котов сидел дома и обедал, ел рыбные пельмени.

Увидев меня, он ничуть не смутился вчерашней и внезапной своей трусости и объясняться не стал, словно ничего позорного не случилось.

— Привет, — сказал он.

Я — приличное знакомство, поэтому меня мама Котова пригласила за стол. Отказываться не стал, у Котовых всегда интересно готовят, то макароны длинные с укропом, то картошка в масле жареная, то пирожки с мясом размером в грецкий орех, а то и вовсе долма.

В этот раз были обычные рыбные магазинные пельмени, но не со сметаной, а с настоящим баночным майонезом.

Котов мне обрадовался — сам он пельмени не жаловал, но в их семье полагалось все доедать. А за компанию доедать всегда веселее, хотя лично я пельмени и так могу, и обычные, и рыбные, и с грибами даже.

Стали мы есть. То есть я ел, а Котов вилкой по тарелке скрипел. А меня не раздражает. Что там дальше вчера случилось, не спрашивал, вроде как не интересно ему.

— И что? — спросил я, зачерпнул майонез чайной ложкой и съел. — Получилось? Фотографии то есть?

— Как сказать… — уклончиво ответил Котов. — Не все. Сейчас пойдем посмотрим.

— Не получилось?

Котов задумчиво раздавил пельмень и размазал его по тарелке.

— А вы как? — все-таки спросил он. — Познакомились?

— Ага. Немного. Анна и Марк, они с Алтая. У них отец лесник, а сами они на каникулах.

— Ну да, сейчас же каникулы.

Ладно, мы доели пельмени, не сумели отвертеться от шарлотки и уже после шарлотки побежали в мансарду.

У Котова своя комната, то есть даже свой маленький этажик, мансарда, правда, сейчас напополам с дедом. А по бокам мансарды такие треугольные чуланы, в одном кладовка, в другом фотолаборатория. Котов, кстати, хороший фотограф, его часто в газете печатают в местной. Он портретист, фотографирует городских знаменитостей, комбайнеров, машинистов, ударников труда.

— Вот вчера вечером проявил. Не знаю…

Котов вручил мне тоненькую пачку фотографий.

— Фотография — это не лобзиком выпиливать, — сказал Котов задумчиво. — Фотография — это стихия…

На первой фотографии как раз стихия. Река. Тот самый пляж с сухим деревом. Все очень четко, красиво, сразу видно — не хоть бы кто снимал.

— И что?

— Дальше смотри, — продолжал Котов.

Я стал смотреть дальше.

Хотя дальше смотреть особо и нечего было, на всех следующих фотографиях ни реки, ни Анны с братом, ничего, только размазанные сияющие пятна, такие получаются, если падающие снежинки камерой ловить.

— Непонятная такая штука, — сказал Котов. — Пленка словно частично засвечена. Но она не может таким образом засветиться. То есть может, но для этого ее надо в рентген-установку засунуть.

— И что ты думаешь?

— А ничего не думаю, — ответил Котов. — Если бы я на «Агфу» снимал, то тогда можно было бы думать. А это же «Свема», что с нее взять? Она в одном месте снимает, в другом не снимает, в третьем брак. А может, проявитель паршивый.

Пожал плечами Котов.

— Сейчас нормального проявителя и в Москве не найти… Вот, смотри, тут интересный кадр, — Котов показал фотографию.

Самый краешек берега, река с изгибом, деревья. Левая часть снимка съедена белизной, а на правой над рекой висит яркий шар. А на некотором расстоянии от него еще один, поменьше

— И что это значит? — не понял я.

— Похоже на гало, — пояснил Котов. — Природное явление. Это когда вокруг Солнца круги. Иногда это совпадает с повышенной влажностью, и объектив это ловит. Тогда образуется как бы световой купол, и создается впечатление, что на небе не одно солнце, а несколько…

— И что? Ты же сам говоришь — природное явление. Если природное явление, то чего удивительного?

— Природное, это да… — Котов проморгался. — Я про него в журнале читал, вживую никогда не видел. Как-то со льдом в атмосфере связано. Причем кажется, оно крестообразное…

Котов достал лупу и стал разглядывать фотографию.

— Смотри, — Котов сунул фото мне под нос.

Много света, это точно. И при желании можно увидеть крестообразность — между маленьким и большим пятнами вроде как протянута тоненькая световая жилка. А можно и не увидеть.

— Раньше считалось, что гало — это знак беды, — сказал Котов.

Еще один, подумал я. Знаковидец и предчувствователь. Я вот ни в чем никаких знаков не вижу, если черная кошка через дорогу перебегает, я не отворачиваю. И на люки водосточные без опаски наступаю. И по дереву не стучу.

— Гало предвещает наступление тяжелых времен, — заметил Котов мрачно. — Это и в «Слове о полку Игореве» сказано.

— Ты что, туда же? — испугался я. — Читателем стал? «Слово о полку Игореве» осилил? Его же по программе нет…

Котов усмехнулся.

— Нет, не читал, что я, Дрюшка какой? Журнал «Советское фото» смотрел, там про это заметка печаталась. Так вот, перед набегом половцев в небе целых четыре солнца сияли. Четыре. Во как.

Котов указал пальцем в потолок, точно там эти солнца крутились.

— Ты еще про грибы расскажи, — хмыкнул я. — Что грибы к войне лезут, а сова к гусеницам кричит.

— Сова не к гусеницам, — возразил Котов. — Сова к колорадским жукам. Если долго ухает, значит, жуков много вылупится.

Мы немного поспорили про колорадских жуков и сову. Я говорил, что это неправильно все, жуки и сова никак не могут взаимодействовать, потому что сова русская, а жуки заморские. Котов возражал, жуки и сова, по его мнению, взаимодействуют исключительно научно. Сова всегда кричит по утрам, если погода стоит теплая, — это раз. А если погода стоит теплая, личинки колорадских жуков выбираются на поверхность земли гораздо чаще. Это два. Вот тебе и простая логическая связь. Получается, что на самом деле сова это к жукам. Сошлись, что это все американские происки. Что специально они сюда этих жуков заслали, чтобы они у нас всю картошку сожрали, управы-то на этих жуков нет.

— Их и керосин не берет, — пожаловался Котов. — Мы их в банку кидаем, а они плавают как ни в чем не бывало…

— Придумают что-нибудь, — сказал я. — Какую-нибудь отраву. На всех придумают отраву, прогресс не стоит на месте.

— Поскорей бы. А то надоело уже, каждый год одно и то же, как проклятые корячимся.

Котов замолчал и стал разглядывать фото, кажется, он на нем опять что-то подметил.

— А ты что думаешь? Про Анну и ее брата?

— Ничего не думаю, — ответил Котов. — Они же вам сказали — отец их сюда на каникулы отправил, сам за ними скоро приедет. Вот и все объяснения. Слушай, Вадим, вот что я сейчас сделаю…

Котов почесал себя фотографией по носу.

— Я сейчас к Геннадию Ивановичу схожу, — сказал он. — У него увеличитель помощнее моего, может, еще чего из пленки вытянем. Хотя зачем?

Котов поглядел на меня.

— То есть как зачем? Узнать…

— Что узнать? — щурился Кот. — Ну, Дрюшка понятно, он «Трех мушкетеров» перечитанный, но ты же нормальный человек? Ты-то что хочешь узнать? Что вы ко всем лезете, а? Живут люди, не трогают никого, а вы…

Котов умный. У него отец инженер, мама бухгалтер, и сам Котов считать умеет. И думать.

— Нечего узнавать, — повторил Котов. — Дайте людям покоя.

Котов умный, Котов прав. Чего мы взбесились, на самом деле не надо лезть, пусть отдыхают, не деревенщина мы, точно.

— Хорошо, — сказал я. — Ты к Геннадию Ивановичу тогда, а я тоже побегу, мы встретиться договорились…

— С кем?

— С ними. С Анной и братом ее.

— А, понятно…

Я вернул фотографии Котову, направился к выходу.

— Вадим, — позвал Котов.

— Что? — обернулся я.

— Не знаю… — Котов поморщился. — Ты думаешь, я вчера струсил?

Он подошел поближе. Я не ответил. Потому что именно так я и думал.

— Я не струсил, — сказал Котов негромко. — Понимаешь, я не струсил, я вдруг увидел…

Он оглянулся на кухню, где его мама мыла посуду.

— Этот пацан… — Котов зашептал. — Этот… Марк его зовут, значит…. Он был готов меня убить. Точно тебе говорю.

Глава 6

Тени

Марк сидел на мосту на перилах, рядом с ним стояла трехлитровая банка с томатным соком. Банка открытая, и сока в ней болталось на две трети, а лицо у Марка было красное и осоловелое, видимо, сока напился.

Анна сидела на бревне рядом и ела сухие печенья из газетного пакета. Я ненавидел такие печенья, пухлые, квадратные, не сладкие и не соленые, никакие, но в нашем магазине только такие продавались, да еще «Чайное» иногда. Даже «Чайное» лучше, чем такое, не говоря уж об овсяном. Но Анна эти печенья ела с удовольствием. Сидела и ела, соком томатным иногда запивала.

Интересно, они что, всегда едят? Я одного такого человека знаю, Лёнюшку Зотова. Он тоже всегда ест, а когда съедает все у себя дома, идет по соседям, но соседям он давным-давно надоел, они его не пускают. Лёнюшка пьяница, денег у него нет, и он приучился питаться всем подряд, что только встретится: иргой, клевером, щавелем, горошком из акации, ворованной морковью. Как его ни увидишь, он все время жрет, а при этом худой.

Анна и Марк тоже тощие, но не как Лёнюшка. Лёнюшка гнилой, видно, что ткни и посыплется, а эти другие. Собранные. Тот же Марк тощий, а из стеклянной банки пьет, как из стакана. То есть он ее одной рукой за горлышко берет и пьет. А внутри сока три литра.

Фехтованием, наверное, занимается. У нас в классе Тельнов на фехтование ходит, так его на руках никто положить не может, пусть хоть старшеклассники пробуют — кисти железные.

— Много томатного сока пить вредно, — сказал я Марку. — Может живот заболеть.

— Да мы чуть, — ответил Марк. — Банку. Вчера сливового выпили, очень-очень, пока голова не заболела. А березовый? Ань, березовый да?

— Как бы да, — кивнула Анна через печенье. — Мне виноградный еще.

— Виноградный и мне еще, — кивнул Марк.

— Ты с виноградного уснул, как ежик.

— Да с виноградного любой уснет, — Марк отхлебнул томатного. — Скажите?

Он посмотрел на Дюшку.

— Я от меда засыпаю, — сообщил Дюшка. — А от сока не засыпаю.

— А я от сметаны сплю, — сказал я. — И от сгущенки, если полбанки навернуть.

— А можно сгущенку найти? — Марк поставил на перила банку. — Можно?

У нас три банки в погребе за огурцами солеными спрятаны, но это на Новый год — мама их сварит и сделает «Муравейник», как раз и грецких орехов пришлют. Я люблю «Муравейник», особенно если его не из печенья сделать, а из сухарей, а еще лучше из коржиков.

— Я могу достать, — тут же сказал Дюшка. — У отца могу попросить, он найдет. Но не сразу, неделю надо подождать.

Ладно, подумал я. Одну можно. Конечно, ругаться начнут, но перед Новым годом вряд ли сильно, скажу, что очень захотелось, вот и съел. Там еще две банки концентрированного молока есть, но я его не люблю.

— У меня есть сгущенка, — зевнул я. — Как раз лишняя банка.

Марк сразу на меня уставился, и Анна тоже.

— Реально? — спросил Марк.

— Что? — не понял я.

— Банка есть?

— Есть. Лежит, ржавеет. Я принесу. Чаю попьем.

— Чаю попьем, — повторила Анна. — Я сушки купила.

— Я люблю сушки, — тут же заявил Дюшка. — Я могу дома взять сушки…

Дюшка заглянул ей в глаза.

— Приходите вечером, — пригласила Анна. — Мы сегодня суп варить будем.

— Какой? — сразу же спросил Дюшка.

— Суп. Мы пойдем.

Марк надел на банку капроновую крышку, убрал в рюкзак. Вторую взял под мышку.

— Приходите, — повторила Анна. — Обязательно.

— Придем, — заверил Дюшка. — Обязательно.

Они двинулись по мосту на другой берег, спустились по насыпи, пропали за кустами.

— Пойдем за сгущенкой, — предложил я.

— Не, я тут посижу, — сказал Дюшка. — Где-нибудь…

— Домой тогда сходи, — посоветовал я. — Времени много еще…

— А ну, — Дюшка отмахнулся. — Загонят еще. И там папаша с рыбалки… Ты, когда обратно пойдешь, на мосту постой, я тебя увижу.

— Ладно.

Я побежал домой.

Дома меня ничем особым не стали нагружать, мама велела картошки начистить, да крыльцо голиком подмести. Ерунда. Картошку я быстро почистил, а крыльцо вообще не стал мести, для виду чиркнул пару раз, чтобы следы остались. Затем потихоньку вышел на огород. У нас погреб не дома, а в картофельнике, как раз под вишнями. Яма глубокая, там в самую жаркую жару прохладно, правда, пахнет сыростью, а по кирпичным стенам свисает мягкая белоснежная плесень.

В погребе у нас как обычно: картошка, морковь, лук и свекла, ну и заготовки разные, огурцы соленые и маринованные, помидоры, тушенка — двадцать больших промасленных банок, завернутых в газету, — наш стратегический запас. А еще ведерные бутыли с макаронами и с крупами. Все, как полагается. А в самом низу погреба заглушка трубы, а сама труба на пятнадцать метров вниз уходит. Артезианская скважина. При случае атомной войны на ней можно продержаться. Год-другой.

Сгущенка и концентрированное молоко спрятаны за огурцами. То есть не то чтобы очень спрятаны, просто не стоят на виду. Это как бы намекает на то, что брать их не стоит.

Я просунул руку между холодным стеклом и наткнулся на железо. Сначала вытащил концентрированное. В готовом виде оно так, не очень, а вот если размешать с сахаром и с какао и хорошенько растереть, а потом на ночь в морозильник, то получается вполне себе нормальное мороженое, не хуже, чем из сухого. Следующая банка была сгущенка, стряхнул пыль и убрал ее под рубашку.

Вылез из погреба. Пообедал борщом. Послонялся по дому для виду, колеса на велике подкачал, цепь подтянул и смазал. Под яблоней повалялся, земляники поел, посмотрел на тлю. На смородине развелось тли, и теперь в земле суетились муравьи, которые эту тлю угнетали, интересно наблюдать. Не люблю природу, в ней все глупо и жестоко, все друг друга жрут и от этого довольны. И никак их не переубедишь.

Потом побежал обратно на мост. Сгущенку в сумку из-под противогаза засунул, у меня донки в ней лежат.

Ждать на мосту долго не пришлось, через пять минут показался Дюшка. Лицо перемазано зеленкой, рожа кислая, наверняка щавель жевал.

— Добыл сгущенку? — сразу же спросил он.

— Добыл.

— Молодец! — обрадовался Дюшка.

Точно это я ему сгущенку добыл.

— Покажи, — потребовал Дюшка.

Пришлось достать банку и убедить Дюшку, что с ней все в порядке. Он хотел ее даже сам понести, но я отказался. Сгущенка моя, дарить ее тоже мне.

— Тогда пойдем, — Дюшка пошагал вдоль реки.

Дорога показалась еще короче, верный признак, что мы стали привыкать, только с моста сошли, вот уже и Номжа. А может, это Дюшка торопился. Или я торопился. Торопились по козьей тропе, только сегодня здесь коз не ходило, но следов Анны и Марка я почему-то не замечал.

Мы остановились над Номжей.

Дюшка установился на жердях прямо посреди речки, раскачивался, пружинил. А я чуть ближе к берегу. Кажется, он мне хотел что-то сказать. Обдумывал, решал, сказать все-таки или нет.

— Отец хочет в июле в Астрахань ехать, — сказал Дюшка. — На месяц. На рыбу.

— Ты поедешь?

— Не знаю… Я не решил еще. Как ты думаешь, в нашем городе можно найти розы?

— Анна любит цветы?

Ничуть не удивился я.

— Все любят цветы… Я к тому, что, наверное, роз не найти…

— Ты ей цветы хочешь подарить, что ли?

Дюшка стал раскачиваться так, что жерди затрещали уже.

— Она сказала, что у них розы не растут, а ей посмотреть хочется.

— Не знаю… До вечера тут стоять будем?

Мне надоело торчать над водой, я качнул жерди, они треснули уже по-настоящему. Дюшка испугался и поспешил на сушу.

Перебрались через Номжу.

Почти сразу я почувствовал запах дыма и еще какой-то, вкусный.

— Она же говорила — суп! — обрадовался Дюшка.

На поляне Анны и Марка все было, как вчера, над костром висел черный помятый котелок, а вокруг самого костра устроились несколько сидений, выпиленных из поваленной сосны. Анна сидела и смотрела на реку, а Марк варил в котле.

— Привет, — издали поздоровался Дюшка. — А мы сгущенку принесли!

Вообще-то я ее принес, ну да ладно, пусть.

— Единственная банка во всем городе, — сказал Дюшка. — С огромным трудом удалось добыть!

— Не единственная…

Но довозразить я не успел, Дюшка подскочил ко мне, сунул руку в сумку и нагло достал сине-белую банку.

— Вот! — воскликнул он. — Вот она!

Дюшка рванул к Анне и вручил ей сгущенку с такой торжественностью, с какой вручают выигрыш в лотерею.

Анна приняла сгущенку торжественно и аккуратно, точно она опасалась, что жестянка разобьется.

— Ее можно так есть, но вкуснее сварить, — посоветовал Дюшка. — На медленном огне.

— Варить? — немного удивилась Анна.

— Да, варить. Это очень вкусно. Она, как карамель, получается, если на хлеб намазать, особенно хорошо. Только надо очень осторожно, мы как-то на октябрьские варили, так у нас она взорвалась и весь потолок загваздала! Потом ложками соскребали!

Он стал рассказывать Анне об особенностях варки сгущенки, а я направился к Марку, занимавшемуся приготовлением супа.

Суп странный у него варился, из томатного сока, кажется, и с рыбой. Рядом с ним стояло ведро с наловленной и уже почищенной мелочовкой: ельцы, окуни, ерши и сорожка, не зря я ему удочку наладил. Толковый тип, стоило подсказать про удочку, а сам дальше справился, еще как справился, полведра натаскал. Марк доставал рыбешек из ведра, внимательно оглядывал каждую, после чего опускал в кипящий томат.

— Что за суп? — поинтересовался я. — Харчо? Почему тогда рыба?

— Не знаю, — пожал плечами Марк. — Я так варю, по себе. Рыбы наловил — и варю, хорошо же.

— Из томатного сока?

— Ага. — Марк примерил к ладони окуня, улыбнулся, запустил в котелок. — С томаткой суп будет. Будет ведь?

Марк посмотрел на меня.

— Наверное. Хотя я не знаю…

— Я знаю. — Марк продолжил сгружать рыбу в варево. — Я все про это знаю. Надо эти еще запустить, длинные…

Марк запустил в котелок еще рыбешку, я заметил, что места там мало осталось, рыбины друг на друге сидели, не суп получится, а каша. Рыбная. А Марк взялся за морковь. Она у него уже почищена оказалась, две штуки. Одну мелко нарубил своим ножом, вторую, чуть подумав, кинул целиком.

— Теперь лук…

Лук Марк порезал на чурбаке, то есть не порезал, а как-то посек. Он ставил луковицу на дерево, прицеливался лезвием и шинковал быстрыми движениями, так что через минуту оставались лишь мелкие кубики. Измельчил три штуки, а когда получилась изрядная горка, Марк ссыпал ее в варево и сходил за еще одной банкой сока.

— Гущеварно получилось, — порадовался он. — Смотрите-ка!

Марк воткнул в котелок деревянную черпалку, она чуть наклонилась, но не упала.

— Суп как надо, — сказал Марк.

После этого он добавил в котел еще томатного сока.

Я сильно сомневался, что такой суп получится съедобным. Но Марк был человеком в себе уверенным. Он добавил в суп черного молотого перца, потом подсолил, потом помешал, потом стрельнул угольком.

Дюшка продолжал приставать к Анне со сгущенкой, рассказывал, как из нее можно сделать много разных вкусностей, не только торт «Муравейник». Если еще купить арахисовых орехов, почистить их, пожарить и смешать со сгущенкой, получится просто очень вкусно, вкусней, чем настоящие конфеты. А можно и по-простому, с черным хлебом и молоком…

Анна терпеливо его слушала и смотрела на реку. И я стал смотреть на реку, течение потянуло и закружило, и я послушно потянулся за ним, ближе к противоположному берегу в воде лежал камень, его верхушка выступала над поверхностью, мне в голову какие-то странные мысли приходили, раньше я о таком никогда не думал: огненные искры в глубине золотого океана. Янтарь.

Кажется, я уснул, разбудил меня Дюшка, толкнул в плечо, я открыл глаза.

— Ну, ты даешь, — усмехнулся он. — Задрых посреди дня.

— Устал чего-то, — ответил я. — Глаза заболели.

Я огляделся. Марк пробовал томатный суп, Анна рвала смородиновые листья в чайник, солнце сильно опустилось и висело над деревьями на другом берегу.

— А вы что делали? — спросил я.

— Марк готовил, а мы с Анной говорили.

— Про чего?

— Про китов.

Проснулся окончательно.

— При чем здесь киты?

— Анна спрашивала, видел ли я китов.

— А ты видел, что ли?

— Да, — ответил Дюшка. — Я же видел китов, когда мы во Владивосток ездили. Издалека, правда. Целое стадо косаток на север шло.

— Зачем Анне киты?

— Не знаю, — печально ответил Дюшка. — Сказала, что хотела бы увидеть китов. Не знаю…

— Скоро готово, — сказал Марк.

Он притащил из палатки батон, стал крошить его в котел. Отламывал куски и кидал, отламывал и кидал, не забывая откусывать от горбушки, никогда не знал, что так можно еду готовить. Какая-то тюря получалась. Но пахло вкусно. Так весь батон и скрошил.

— Готово. Можно есть.

Марк снял котел с огня и поставил его на траву, Анна посадила на угли с краю чайный котелок и подложила пару веток. Мы все собрались вокруг котла, уселись на наломанные еловые лапы. Марк раздал всем по алюминиевой миске и по алюминиевой же ложке и стал разливать суп. Я сразу понял, что сильно хочу есть и съем все, что предложат, даже этот странный суп Марка.

Но суп оказался здоровским! То есть очень вкусным, очень, наверное, это было самое вкусное из несладкого, что я когда-либо ел. Даже моя бабушка никогда так вкусно не готовила, даже картофельные шаньги, даже новогоднее мясо под шубой. Вся эта рыбья мелочь растворилась в томатном соке, и хлеб растворился, получилось что-то вроде томатного пюре, только… Только этого пюре я слопал бы, наверное, ведро. Полведра точно. Три миски я же слопал?

Дюшка меня перегнал, умял четыре. Марк оказался едоком плоховатым

Анна ела почему-то мало. И по-другому. Медленно, чтобы почувствовать каждую ложку.

После супа была сгущенка. Мы с Дюшкой не стали в банку вмешиваться, да и Анна — съела всего одну ложку, а дальше со сгущенкой разбирался Марк. Он схватил банку и ушел дальше на высокий берег, чтобы съесть сгущенку в одиночку. А мы чай пили. Смородиновый чай с лепестками шиповника. И сушки тут очень кстати оказались, хоть и деревянные.

А после чая Анна принесла из палатки гитару.

Дюшка как раз рассказывал про сушки и про печенье, как его правильно печь, обязательно пересушивать до коричневого цвета. Но появилась Анна с гитарой, и Дюшка замолчал. Анна отодвинулась дальше от костра, и мы тоже отодвинулись. Я почему-то волновался. При мне еще никто на гитаре не играл и не пел. По телику я, само собой, видел, и на концерте самодеятельности, но вот так нет. В жизни оказалось, что все совсем по-другому. Сам звук другой. И голос. И когда поют лишь для тебя.

Анна заиграла, а потом и запела.

Анна запела какую-то странную песню. Музыки в ней не было, трынь-брынь — вот и вся музыка, и пела Анна не так, как поют. То есть совсем не пела, а рассказывала точно, пустым, безнадежно поломанным голосом.

А мы слушали. Слова в песне тоже какие-то… Простые, но при этом…

Это была фантастическая песня. Про космонавта, плотно застрявшего на чужой планете. Он исходил всю Галактику вдоль и поперек, но не нашел того, что потерял, и постепенно начинал понимать, что не найдет этого никогда. Ему было очень худо, он потерял свой корабль и потерял свой дом, но делал вид, что не отчаивается. На последние деньги он покупал пачку сигарет и билет. Не домой, а дальше сквозь пространство, вперед, все время вперед, только вперед. Билет на старый потрепанный космическими ветрами и камнями звездолет с помятыми бортами и сожженным крылом.

Что, взлетая, оставлял земле тень.

Я очень хорошо это себе представил: космодром на забытой всеми планете, стартовая площадка, ветер гонит с пустыни рыжую пыль и перекати-поле, далеко в песке тонет последний город. И тени от ушедших в пространство кораблей, оставшиеся на выеденных солнцем плитах. Тени, тени, только тени, как от людей.

И пачка сигарет в кармане как знак того, что надежда еще осталась.

Эта песня кончилась, а мне ее сразу захотелось заново послушать. Но Анна не стала повторять, сидела на пне и лениво брякала пальцем по струнам, брым-брым, брым-брым.

Я думал, что Дюшка обязательно что-нибудь скажет, но он молчал, смотрел в точку. Тоска, и надежда, и еще что-то там было, я не понял.

Наверное, Анна поняла, что песня нас потрясла. Она еще немного побрякала по струнам и стала следующую песню петь.

А мы стали слушать.

Другие песни Анна пела таким же равнодушным и пустым голосом. Но почему-то именно такой голос как-то усиливал в песнях всю суть, весь смысл, что ли. Я слушал и видел, про что она пела, но все равно первая песня у меня в голове так и вертелась. Я видел летное поле, и через него шагал человек с кожаным чемоданом, и звездолет разогревал двигатели и целился верхушкой в небо. А смерть стояла под синим ночным фонарем и аккуратно записывала что-то в толстую клетчатую тетрадь.

Глава 7

Семь самураев

Вту ночь в подполе дрались мыши.

Я про это уже читал где-то. Про мышей. Писатели любят про мышей вспоминать, наверное, у всех писателей в стенках ходили мыши. И во всех стогах, где ночевали писатели, тоже шуршали мыши. И по чердакам гостиниц мыши носились буйными стадами. Мыши и мыши. Надо у Дюшки спросить, он все помнит. Наверное, это он мне давал книжку про мышей… Дюшка. Я прав, похоже, у меня, как и у Дюшки, путаница в голове началась, я вроде книжек много не читаю, а туда же, уже иногда не различаю, где придумано, где по-настоящему. Ерунда какая-то.

В подполе воевали мыши. Сама по себе драка не очень мешала, они часто так, потому что наш кот законченный лодырь. Даже если его оставляешь в подвале на ночь, он там мышей не ловит, а дрыхнет на банках с компотом. Но я к мышам привык, как к железной дороге, меня другое озадачило: я вдруг подумал, что, может, там у них под половицами какая-нибудь война происходит. Вершится мышиная история, никак не видимая миру. Никто не знает, а там свои гамлеты и свои катастрофы. А мне плевать. И что-то мне от этой мысли так тоскливо сделалось, что не уснул. Так тоскливо мне в прошлом году было, тоже летом.

Мы тогда с Дюшкой солдатиков сшибали. Вообще мы их еще с садика сшибали, интересная такая игра. Улица у нас песчаная, песок слипается в комки, если их кинуть, то как взрыв получается. А на противоположной стороне улицы трава невысокая, подорожник, лебеда, ромашки всякие, мы в этой траве солдатиков понаставим укрепленным районом, блиндажей понастроим, крепость организуем, а потом бомбим.

Так вот и прошлым летом играли-играли и как-то раз в июле тоже собрались. Дюшка в тот раз пожертвовал своим Большим, солдатиком с гранатой, ростом в три раза выше обычного и сильно на человека похожим. Дюшка его всегда хранил на подоконнике, а теперь решил задействовать в бою. Мы выкопали окоп, установили в него Большого, а вокруг него обычных. Получилось сильно похоже на Гулливера и лилипутов, идущих в атаку на проклятый Блефуску. Дюшка открыл огонь первым, я за ним. Мы сносили позицию в ромашках, воображая, что ведем огонь из «катюш». Все шло как обычно, но в середине бомбежки я вдруг понял, что все. Кончилось.

Дюшка добил солдатиков и предложил еще раз, а я отказался. И это меня опечалило. Больше неинтересно. В тот день я понял, что дальше так оно и будет продолжаться, постепенно отваливаясь и отваливаясь. В одно лето солдатики, в другое рыбалка, в третье бинокль и звезды, лежа на крыше. Конечно, вместо этого появится что-то другое, но с солдатиками оно никогда не сравнится, хотя солдатики мне уже и не нужны, плевать мне на них. И мыши и их сражения меня тоже больше не интересуют. И вот про это я думал часа два, глядя, как над яблоней висит синяя ненастоящая луна. А перед тем как все-таки уснуть, я подумал, что никогда раньше так много подряд не думал. Вот как. Это она на меня плохо влияет. Своим молчанием и своими песнями.

Плохая компания.

На следующий день мы катались. Я, Анна и Марк. Отправились на бетонку, на холм. Анна сама вчера попросила — где-нибудь на великах покататься. Можно, чего не покататься-то?

Дюшка показался с утра и сразу убежал, загнали его на какие-то важные домашние дела, полоть, наверное, но свой «Салют» он нам оставил. Что само по себе было уже необычно — к своему велику Дюшка не подпускал никого, но ради Анны он, само собой, сделал исключение.

Потом показалась эта парочка. Анна была задумчива и смотрела под ноги, а Марк, увидев велики, чуть не заплясал от нетерпения.

Мама заметила Марка и Анну и позвала чай пить, и глядела на них как на сироток, подкладывала клубничное варенье, мазала масло на батон и вела себя гостеприимно. А вечером будет расспрашивать — что это за ребята? На цыган одежкой похожи, но лицом не цыгане. Кто тогда? Вот в Игнатово такие в дом ходили, а потом там копилка с рублями пропала. А я скажу, что туристы. А отец их на лодке из верховьев сплавляется. И спрошу — что, если туристы, мне теперь не дружить, что ли? А маме стыдно станет, и она дружить разрешит, но накажет не быть лопухом, а думать головой. Я пообещаю.

Красивая девочка, скажет мама. Очень. Сразу видно, что городская. Ей не жарко в этой куртке?

А брат ее на беспризорника похож, только и глядит, что стащить. И что за имя такое странное?

Дружи с ними, сынок, дружи. Но не забывай про своего троюродного брата из Парфеньево, он тоже дружил-дружил, а они у него мотоцикл угнали, а он тоже три года копил.

Не будь дураком, скажет мать. Я пообещаю.

После чая отправились уже кататься. Если честно, мне самому хотелось на «Салюте», «Салют» это тебе не «Орленок» — и едет мягко, и руль удобный, и в случае чего соскочить с него сподручнее. Но как-то предлагать Анне «Орленка» я не решился, взял за рога «Салют», подкатил Анне.

Марк с уважением похлопал велик по седлу.

— Есть одна проблема, — сказала Анна.

Мы шагали по Водопроводной, мимо стадиона, мимо той самой канавы, мимо кучи крупного белого песка, которая лежала еще с зимы и которую постепенно растаскивали для цветочных горшков, на окраину шагали, на холм. Там кататься удобно, потому что длинный спуск.

— Есть одна проблема, — повторила Анна.

— Какая? — спросил я.

— Мы не катаемся, — вставил Марк, он шел, как всегда, рядом с Анной и держался за велосипедное седло.

— Мы не умеем кататься, — пояснила Анна.

— Как это? — не понял я.

— Мы никогда не катались на велосипедах, — сказала Анна.

— Почему? — глупо спросил я.

— У нас негде, — ответила Анна. — Там…

Она задумалась, а Марк объяснил.

— Пересеченная местность, — сказал он. — Сильно пересеченная, ямы. И набросано. Негде ездить, сразу упадешь.

— Это где это так? — спросил я.

— В лесу, — ответила Анна. — Ветром часто деревья ломает, дорог нет, только река, зачем нам в лесу велосипед?

Интересно, если они на велосипеде ездить не умеют, как они на мотоцикле собирались?

— Это несложно. Ездить то есть. Главное — двигаться — а как остановился, так и упал сразу.

Сказал я и дернул курок звонка.

Зря я это сделал. Марк восхитился и перекинулся от Анны ко мне, и теперь шагал рядом с моим «Орленком» и дергал за звонок. И каждый раз совершенно искренне впечатлялся. Дикие люди из тайги. Всю жизнь питались одной брусникой. Их можно понять, у них отец лесник.

Интересно, если их в лоб спросить, ответят? Про тайгу, про дичь, про пересеченную местность? Вряд ли.

Да и спрашивать в лоб почему-то не хотелось. У Анны есть тайна, очень хорошо. Вот у меня тайны нет, как лето, так хоть на стенку со скуки запрыгивай. А в следующем году отец грозится на месяц в плодоовощной совхоз загнать, вот где взвоешь, и не до тайн будет, какая тайна в турнепсе? Скучно. И все понятно, как дальше.

Дзинь, дзинь, я стал подумывать — не подарить ли Марку этот звонок? Пусть радуется. Губная гармошка у него есть, теперь будет еще в звонок звонить. А у меня еще на чердаке горн валяется помятый, если в него задудеть…

Представил, пожалел Анну.

Ее Марк ничуть не раздражал. Я, кстати, это подметил — она никогда не раздражалась. И не нервничала. Всегда спокойная. Жизнь в тайге успокаивает. Или привыкла.

— Я в четыре года ездить научился, — сказал я. — У меня такой велик был на пухлых красных колесах, я как сел, так и поехал. Правда, в забор врезался сразу. Там, куда мы идем, заборов нет, если падать решите, налево падайте, на песчаную дорогу, помягче будет.

— Хорошо, — кивнула Анна.

— Самое опасное, если в спицы что попадет — можно через руль вертануться.

— Покажи, — попросила Анна.

— Что? Как через руль?

— Нет, как ездить надо.

— Да это легко. Есть два способа, простой и еще проще. Смотрите.

На самом деле способы по-другому называются: с ноги и девчачий. С ноги — это когда левую ногу на левую педаль — толкаешься, ногу перекидываешь — и вперед. А девчачий — сначала на седло залазишь, потом толкаешься, потом уже ноги на педали.

— Ручного тормоза нет, ножной — просто на педаль назад нажимаешь.

Я показал как.

Марк тут же стал пробовать, и как-то у него получилось с первого раза, то есть сел — и поехал. Хотя у меня на «Орленке» седло высоко задрано, так что Марк ногами до педалей с трудом доставал. Ничего, катался стоя. И пока мы с Анной шли, он вовсю гонял вокруг и без конца звякал. Я предложил Анне попробовать на «Салюте», но она сказала, что сразу с холма покатится.

На холме гаражи и парк. Парк свежепосаженный, березы еще не выросли, гаражи новенькие, их к военному городку пристроили, у многих офицеров машины ведь есть. А бетонка уходит к подножию и в лес и представляет из себя две параллельные линии из бетонных плит. Они гладкие и на стыках вполне ровные, так что тут можно хорошенько разогнаться и не крутить педали. Перед гаражами все заасфальтировано, так что отсюда летать очень удобно, мы часто собираемся и вниз гоняемся. Один на правую полосу становится, другой на левую — и вперед. Опасно, конечно, если в колею между плитами попадешь, можно здорово навернуться, но, с другой стороны, у нас нигде так не разогнаться. До Стариково дорогу по три километра в год асфальтируют, не торопятся совсем.

— Высоко, — сказала Анна. — Необычный холм.

— Хорошая позиция, — сказал Марк.

— Это Данина гора, — объяснил я. — Тут становище татаро-монгольское было, на холме деревянный острог, а у подножия ров с водой, там сейчас огороды. Иногда археологи приезжают, копают там что-то…

Бамк!

Я вздрогнул.

Обернулся. Снова грохнуло. Справа над склоном расплылись и растворились в воздухе красные кляксы.

— Дробовики. — Марк тормознул и отчего-то понюхал воздух. — Шестнадцатый.

— Это охотничье общество, — пояснил я. — У них там дальше на горе кидалки такие стоят, они в воздух тарелки запускают, а охотники тренируются стрелять.

— Из дробовика по тарелкам… — разочарованно почесался Марк. — Ха.

Снова выстрелы, снова кляксы. Анна поморщилась.

— У нас отец охотник, — тут же добавил Марк и соскочил с «Орленка». — Охотой охотится. Я все калибры по звуку слышу, вот что.

— Потом можно пойти гильзы поискать, — предложил я.

— Гильзы? — Анна поглядела на меня удивленно. — Зачем кому-то гильзы?

— Так, интересно. Если бумажные, то незачем, конечно. А если латунные, то другое дело. Там на стрельбище пригорок есть, так что латунные скатываются иногда к оврагу. Из них потом можно блесен наделать.

— Блесен?

— Блесен, — подтвердил я. — Для зимней рыбалки. Режешь на полоски, потом припоем заливаешь… У Дюшки папаня делает, потом по двадцать копеек продает.

— Зимой рыба? — с большим сомнением спросил Марк.

— Ну да. Сверлишь во льду лунки и ловишь. Бывает, лучше, чем летом, ловится. У Дюшки папаша налимов зимой ловит.

Анна и Марк переглянулись и промолчали.

— Ладно, давайте кататься, — объявил я. — Анна, ты «Салют» бери, и вперед. Тут пятьсот метров спуск, можно хорошо разогнаться.

— Я первый!

Не успел предупредить, а Марк снова запрыгнул на велик и понесся по склону вниз, нажимая на педали со всего веса и не забывая дергать за курок звонка.

— Он слишком быстро ездит, — сказал я. — У меня в переднем колесе подшипники похрустывают, может заклинить…

Анна села на велосипед, поставила ногу на педаль.

— За руль подержать? — предложил я.

— Я сама.

Ну, я не стал ей мешать, сама так сама.

— Не спеши.

Анна оттолкнулась ногой и поехала, как и Марк легко и безо всякой поддержки, точно всегда так каталась. Отличное у нее чувство равновесия.

— Тормоза назад дави, — успел посоветовать я.

Но Анна меня не слышала, нажимала на педали, не нужны ей были тормоза. Она засмеялась, а я подумал, что в первый раз слышу, как она смеется.

Через секунду она уже летела вниз по бетонной ленте.

Я остался наверху один. Они скатились до низа холма, потом въехали обратно, не особо, кстати, запыхавшись.

— Ну как? — спросил я.

Но ни Марк, ни Анна не ответили, не теряя время, покатились обратно. Я сел на старую тракторную покрышку и стал ждать, пока они накатаются. На это ушел почти час. Через час Анна остановилась и села на покрышку рядом со мной.

— Хорошо, — сказала Анна серьезно.

— Да, тут всегда хорошо кататься. Послушай, а вот вчера песня…

— Какая?

— Про звездолет. Который никак не полетит.

— Про звездолет, да… Смотри, этот дурень переразогнался.

Марк действительно переразогнался. Чересчур разогнался. Так часто бывает: человек начинает кататься, у него получается, он чувствует себя уверенно, и все заканчивается кувырком.

Кувырок и получился.

Марк не удержал руль, на стыке плит его выбило из рук, колесо соскочило с плиты, брык!

Полетел Марк высоко. Наверное, это было лучшее падение, что я видел. Марка подкинуло, и велосипед подкинуло, и они вместе кувырнулись в воздухе и приземлились. Марк приземлился раньше, упал на песчаную дорогу. Сверху на него хлопнулся велосипед.

— Ой…

Это я ойкнул. А Анна не ойкнула, упал и упал.

Марк сразу поднялся. Он осмотрел «Орленка» и помахал мне рукой — все нормально.

— А здорово упал он, — заметил я. — Прямо как в кино полетел, так и шею свернуть недолго.

Анна промолчала. Марк направился к нам. Он смеялся. Катил велосипед, держал его за руль одной рукой, а вторую выставил перед собой. Правую. А безымянный палец на ней смотрел сильно в сторону, поперек остальных.

— Палец подломил! — крикнул Марк.

Анна не услышала.

— Он говорит, что палец сломал…

— Ага, — кивнула Анна.

Марк взобрался на холм.

— Может, в больницу? — предложил я. — Гипс наложить…

— Само, — отмахнулся Марк. — Безымянный — не курковый.

— Я ему потом шину сделаю, — пообещала Анна.

Это на самом деле больно, думал я. Я как-то палец выбил — и это было очень больно. А тут палец был попросту свернут в сторону и под синеющей кожей виднелись острые обломки кости, сломан, как прут, держался только на коже и мышцах.

— Да на нем все быстро заживает, — махнула рукой Анна. — Ничего страшного.

— Как на лайке, — подтвердил Марк. — Я ногу подломил — раз, через четыре дня уже прыгал — два. И безо всяких шунтов регенерировал…

— Давай вправлю, — Анна подошла к Марку.

— Сам люблю.

Марк бережно опустил на землю велосипед, затем взялся за сломанный палец и рывком его выправил, показал мне.

Затошнило. Палец раздулся и посинел, и из-под основания ногтя капля крови выступила.

— Срастется, — сказал Марк. — А без рук кататься как?

Жестко у них в Алтае. Палец сломал, вправил, дальше беги, белку добывай. Тайга. С другой стороны, правильно — в тайге больниц нет, все самим делать приходится.

— Ты что? — Анна постучала себя по голове. — Как без рук ездить? Ты думаешь, руль только для того, чтобы поворачивать? За него еще держатся.

— Без рук можно, — сказал я.

Я взял «Орленка», чуть разогнался вдоль гаражей, отпустил руль и проехался без рук.

Марк и Анна смотрели на меня как на циркача. Точно я не на велике без рук прокатился, а на мотоцикле по бочке с завязанными глазами.

— Тоже хочу, — тут же объявил Марк.

Я поглядел на Анну.

— Да пусть катится, — сказала она.

— Тогда лучше на «Салюте». Он тяжелый, колею держит.

— Как не падать? — спросил Марк.

— Надо разогнаться… И почувствовать. Если скорость слишком маленькая будет, то руль в сторону свернется…

— Понял. — Марк схватил «Салют».

— Лучше за седло держаться, — посоветовал я. — Это помогает…

Марк не стал дослушивать.

Мы стояли на холме, в общем-то, недалеко до облаков, а внизу река, и бетонка, как две лапши, уходит вниз и теряется в лесу. Анна рядом. Мне с ней хорошо рядом. Потому что я о ней ничего не знаю. С другими девчонками не так, про других все понятно. А еще мне нравится, что она молчит. Наши девчонки все болтушки, с ними неинтересно, а тут по-другому все, молчит — и интересно.

— А у нас атомную станцию будут строить, — зачем-то похвастался я. — Вон там, где река поворачивает.

— Ага.

— Я там работать хочу, — сообщил я.

— Правильно.

Марк разгонялся, раскручивая педали и набирая темп, на середине спуска он опустил руки и взялся за седло и теперь катился вниз с большой скоростью. Хохотал громко.

— Сейчас еще чего-нибудь сломает.

— Главное, чтобы велосипед не сломал, — сказала Анна.

Но в этот раз Марк не упал, он съехал вниз и унесся по плитам далеко к лесу, так что мы его даже и не видели.

— Хочу у тебя спросить, — Анна поглядела куда-то мне за плечо. — Я хочу спросить, мне это важно…

Я оглянулся и обнаружил, что к нам ковыляет Дюшка. У него даже издали был довольный вид, точно в «Спортлото» выиграл.

И Анна так ничего и не спросила.

— Катаетесь? — с завистью спросил Дюшка, приблизившись.

— Катаемся. А ты чего? Тоже хочешь?

— Не, не хочу, — помотал головой Дюшка. — Я это…

Он стал пялиться на Анну.

— В Октябрьском директор клуба угорел, — сообщил Дюшка. — Не до смерти, но в больницу забрали. Вот он там и лежит.

— И что? — не понял я.

— Так он у них там кинщиком еще подрабатывает, — объяснил Дюшка. — Теперь у них кино недели две не будет, и все фильмы к нам перевезли, чтобы они зря не простаивали. Сегодня «Семь самураев» показывать будут, возле клуба афишу повесили.

— Кино? — Анна поглядела на меня.

— Ну да, — ответил Дюшка. — Две недели «Огненные дороги» шли, фильм второй. А до этого две недели первый еще, скукотища редкостная. А тут сразу «Семь самураев»! Представляете?!

— Прямо вот так и «Семь самураев»? — на всякий случай спросил я.

— Точно! Там с обеда очередь была, — вздохнул Дюшка. — Человек сорок! И билеты уже только на завтра оставались, да и то на последний сеанс. Но у меня все предусмотрено.

Дюшка значительно подмигнул, словно достать эти билеты ему каких-то неимоверных трудностей стоило. А всего-то делов — зайти в кинобудку, там его папанька с механиком дядей Мишей, как обычно, в домино играет. А у дяди Миши всегда билеты есть.

— Пять штук отложил! — похвастался Дюшка.

— А пятый кому? — спросил я.

— На всякий случай, — пожал плечами Дюшка.

Понятно.

— Котова можно позвать… — зевнул Дюшка.

Подлизывается. Это он к Котову подлизывается, Котов с ним не очень дружит, а Дюшке нравится быть поближе к людям, у которых «Жигули».

— Ну так что, пойдем? — спросил Дюшка.

— В кино… — протянула Анна.

А я подумал, что сейчас она скажет, что никогда не бывала в кино. Никогда в жизни. Потому что в тайгу кино не привозят. Или еще как-то соврет. А я не хотел, чтобы она врала, пусть молчит лучше, она лучше всех молчит.

— Конечно, пойдем, — сказал я. — Кто же такое кино пропустит?

Со стороны стрельбища опять бахнули. Дюшка присел. Анна засмеялась. Марк поднимался на холм. И тоже смеялся. И Дюшка засмеялся. Смешно им. Мимо проехал молоковоз, усталый водитель из кабины посмотрел на нас как на дураков.

Договорились встретиться на мосту, Дюшка покатил к себе, я к себе, Анна и Марк отправились в сторону столовой обедать.

Мне тоже надо было успеть до обеда, выпросить денег у матери. Вообще-то мне на кино дают без вопросов, да и деньги совсем невеликие, но сейчас дома никого, на работе все. Лезть в отцовский кошелек как-то не хотелось, поэтому пришлось оторвать от крыльца доску — зимой отец упустил в щель как раз двугривенный. Тогда мороз стоял и отдирать доску не стали, а потом папка забыл, а я не забыл, у меня память хорошая.

Под крыльцом собралось много разного мусора, но я место примерно заметил, так что перебирать долго не пришлось. Монета потемнела, но Дюшке и такая сойдет. Все. Деньги были, теперь одеться надо. В шкафу у меня свой отдел, там для особых случаев припасено одевание, если в кино, или на вокзал кого провожать, или в гости. Штаны, пиджак, под пиджак футболка, а еще и ботинки итальянские синие — бабушка мне на сданную клюкву купила. Я быстренько переоделся и побежал к Дюшке.

Он меня уже возле дома выхаживал, бродил по тропинке, заложив руки за спину. Дюшка нарядился примерно так же, как я, только еще красную кепку с козырьком нацепил. Эту кепку ему в Таллине тетка купила, а ей из Польши привезли, хотя на самой кепке написано «CUBA». А ботинок у него синих не было, обычные кеды без надписей, только с резиновым футбольным мячом.

Мы дожидались Анну и Марка у столовой электросетей, слушали запах жареного лука и биточков с макаронами. Дюшка пообедать не успел и живо рассказывал про то, как он любит картофельное пюре с поджаркой, его мама не умеет так, как в столовых, готовить, когда он, Дюшка, вырастет, он дома никогда питаться не будет, всегда в столовых. В столовых Дюшка разбирается чуть хуже, чем в книгах, но тоже неплохо. Говорит, что самые вкусные — на заводах, а самые плохие на вокзалах. Он и Анне посоветовал сюда ходить, потому что тут работают поварихи, которых выгнали из техникума, и они готовят, как дома, и воровать не приспособились еще.

— Сегодня пирожки с картошкой, — Дюшка втянул воздух. — Я их особенно люблю!

Он все особенно любит, особенно если по части пирожков. Даже если с зеленым луком. То есть он может и с зеленым луком есть, вот никто не может, только Дюшка.

А я с повидлом яблочным люблю.

— У меня шесть копеек лишних есть, — Дюшка похлопал по карману. — Можно купить один пирожок…

— Или два чая, — сказал я.

— Точно. Зайдем, возьмем два чая, и с черным хлебом…

Из окон пахло так вкусно, что я чуть было не поддался этому Дюшкиному искушению, но тут двери открылись и из столовой вышли Анна и Марк. Выглядели они осоловело и сонно, наверное, по два обеда навернули. А Марк еще и карманы хлебом набил, и, пока мы шли до клуба, он ел хлеб.

Сломанный палец у него почернел и выглядел гангренозно, но Марка это совсем не заботило — он доставал из карманов куртки куски черного и жевал. Молча.

Анна тоже молчала.

Сначала по Пионерской, потом через парк, она все молчала, а Марк хлеб ел. Я не знал, что сказать, сначала пытался придумать, а потом и бросил, не все же болтать? К тому же за меня болтал Дюшка. Да и не только за меня, а за всех. Рассказывал про то, как три года тому назад он был в Крыму, как они жили в какой-то глуши у моря, отец ловил рыбу, а мама ее жарила. А самому Дюшке было дико скучно, потому что книги ему взять не разрешили — чтобы зрение не портил. Но он быстро придумал, что делать — и слонялся по древнегреческим развалинам и выковыривал из мозаики красные камешки, надеялся, что рубины.

Хорошо, когда у тебя друг трепло. Трепло болтает, а ты идешь о своем думаешь. А и действительно, не жарко ей в этой куртке?

Возле клуба уже народу много собралось, человек двести, хотя сеанс и был на четыре часа. Но на «Семь самураев» всегда много собирается, их в позапрошлом году привозили зимой, так из дальних колхозов люди приезжали.

Все толпились у входа, до сеанса полчаса, но зрители на всякий случай собрались и бродили вокруг, курили, сидели на скамейках, в парке от клуба через дорогу по поводу скопления народа включили карусель, все, как обычно.

Анна и Марк явно насторожились, слишком много людей для них, в тайге ведь три человека уже толпа. Вообще-то и для нас народу много, такие количества только на демонстрации собираются, да на День молодежи. Я же не очень насторожился. Конечно, на «Семь самураев» могли прийти и пацаны из-за линии, но тут наша территория, и они не сильно наглеют. Так что все драки уже после вечернего сеанса, в парке дерутся, под бледными лампами, и не подростки, как мы, а постарше ребята. А сегодня вовсе порядок будет — вдоль дороги у клуба стояли два военных «Урала». Значит, пэвэошников привезли в кино, а у них с дисциплиной строго, да и вокруг себя они приглядывают.

— Смотрите, хворост! — Дюшка радостно указал пальцем. — Давайте купим!

Возле правой колонны сидела старушка Акимова и торговала самодельным хворостом и семечками, она всегда перед фильмами хворостом и семечками торгует, а когда в понедельник и вторник клуб закрыт, возле почты сидит. У них с Толстой город поделен — Толстая у поездов — огурцами, Акимова у почты — семечками и хворостом. Я сам хворост не люблю, но семечки у Акимовой что надо. Ей каждый год брат с Кубани два мешка присылает, настоящих украинских семечек, пузатых, пахнущих маслом. У меня денег только на кино было, двадцать копеек, а у Акимовой десять копеек стаканчик, так что…

Так что Анна достала из кармана пять рублей. Дюшка улыбнулся.

Я в очередной раз подумал про деньги, но быстро эту надоевшую мне мысль отогнал. Действительно, надоело. У них отец охотник. Настрелял соболей, сдал в заготконтору. Наловил маралов, спилил рога. Натряс кедра в мешки. Барсучьего сала натопил. В тайге богатства на каждом шагу, это не у нас — грузди да чага, это Алтай. Женьшень.

Пять рублей хватило на весь хворост и на то, чтобы доверху наполнить наши карманы толстыми пахучими семечками. Старушка Акимова не стала жадничать, пересыпала нам все и отправилась домой налегке.

Мы отошли в сторонку, поближе к тиру. Это для того, чтобы старшие пацаны к нам не подкатывали и не выпрашивали семечек, ну и вообще, для безопасности, все знают, что у Дюшки отец дикий тирщик, и связываться не торопятся.

Хворост с сахарной пудрой — это вкусно, хотя потом всегда изжога мучает, но все равно. Мы устроились за тыльной стеной тира и стали хрустеть хворостом под жестяной звук пулек, бьющих по подвешенным консервным банкам и по облезшим железным уткам. Я хворостом всегда наедаюсь с двух штук, а остальным двух не хватило, так что газетный кулек умяли минуты за три, а Марк еще собранную на дно кулька пудру в рот высыпал, и ничего.

После хвороста взялись за семечки. Семечки я могу есть килограммами, у меня бабушка тоже жарит, хотя и не так вкусно. Нажарит тазик, а мы все на веранде соберемся, чай пьем, семечки лузгаем, и так три часа можем щелкать и чаем запивать. Когда семечки ешь, совсем ни о чем не думаешь. И для здоровья полезно. У меня отец раньше курил, так ему доктор велел бросать, вместо папирос семечки щелкать. Так отец с тех пор стал сильно здоровее.

Щелкали минут пятнадцать, потом Дюшка предложил заглянуть в тир, пострелять бесплатно.

Но предложение пострелять бесплатно как-то Анну и Марка не заинтересовало, Анна сказала, что она хочет посмотреть кинотеатр, а Марк напомнил про лимонад. Поэтому мы отправились в клуб. В фойе собралось много народа, все скамейки и кресла оказались заняты. Анна стала рассматривать киноплакаты, их много у нас собрано, все стены завешаны.

Марк и Дюшка, само собой, отправились в буфет.

Буфет в клубе на втором этаже, но ничего интересного там обычно нет. Яблочный сок в стеклянных конусах да песочное пирожное, а для взрослых пиво и бутерброды с сыром. Но Дюшка по секрету узнал, что сегодня могут привезти мороженое, так что они с Марком отправились в буфет, а я остался с Анной внизу.

Она шагала вдоль стены и разглядывала афиши фильмов, прошлогодних и позапрошлогодних, и совсем старых, еще «Карнавальная ночь» на стене висела.

Иногда она останавливалась возле какой-то афиши и молчала, и тогда я рассказывал.

— «Планета бурь» — это про Венеру, — говорил я. — В кино я ее не видал, но по телику однажды показывали. Отличный фильм. Там робот взбунтовался и хотел космонавтов в лаву сбросить. И птеродактили там еще нападали, и какая-то штука с щупальцами, вроде как сухопутный осьминог…

Анна молчала и слушала. Очень внимательно слушала и на плакаты смотрела серьезно. А я рассказывал, а потом мы переходили к следующему плакату.

— «Неуловимые мстители» — вообще кино здоровское! Когда его привозили, я два раза ходил смотрел. А Дюшка пять. А когда второй фильм привозили, билетов не достать было, я всего один раз успел сходить, а потом заболел ангиной…

А Дюшка и тогда пять раз сходил.

— Там про Гражданскую войну, про банды всякие. Интересно.

Дальше «Розыгрыш».

— Тут про школу, — сказал я. — Стрельбы нет, но ничего так, пойдет. Песни поют.

— Про школу? — спросила Анна.

— Ага. Ну, как обычно, у нас — есть отличник, который гад, и есть троечник, который на гитаре играет. А девушка любит не гитариста, а карьериста. Вот они и маются все.

Анна смотрела на плакат, читала фамилии актеров.

— Если тебе про школу кино нравится, то вон хорошее, — указал я. — «Доживем до понедельника», там Штирлиц играет.

Мы перешли к «Доживем до понедельника».

— Смешно, — сказал я. — Штирлиц — и учителя играет. Но само кино нормальное.

— О чем?

— Ну…

«Доживем до понедельника» я плохо помнил.

— Там все тоже маются, — сказал я. — Что-то их там всех мучает, непонятно что. Надоело все, а как бросить, не знают.

Анна перешла к следующей афише.

— «Солярис», — прочитала Анна. — Солярис — это солнечный?

— «Солярис» — это страшный, — ответил я. — Там про мертвецов.

— Как это?

— Фантастика. На другой планете к космонавтам являлись мертвецы и вели себя как живые…

— А это?

Анна остановилась перед плакатом. Смотрела и смотрела.

— Это что за фильм? — спросила она.

— Это… Это «Пепел».

На плакате была стена. Обычная бетонная стена, старая, выщербленная. На стене отпечатались вытянутые человеческие силуэты, а справа, где стена обрывалась, стояла девочка. Длинная, ниже колен ночная рубашка. Прямые черные волосы. Лица не видно. Глаза. Черные глаза.

— Это про бомбардировку Хиросимы, — сказал я. — Про японскую девочку, ее звали Садако, она выжила при взрыве, но потом заболела.

Если честно, то мне и на плакат глядеть неприятно было. Мы всем классом ходили, в месячник мира в позапрошлом году. Кино жуткое.

— А дальше?

— Она заболела раком крови. А ей сказали, что если сделаешь тысячу журавликов из бумаги, то можно загадать желание. Она начала их складывать…

Мне вдруг сделалось немного страшно. Потому что я увидел, что Садако похожа. На Анну. Нет, не лицом, лицо другое было. Глазами.

— Как это, бумажные журавлики?

— Это как самолетики, — объяснил я. — Я не умею делать. Могу посмотреть, у меня в «Пионере» схема была.

— А что с ней стало? С Садако?

— Она делала журавликов. Ей все приносили кусочки бумаги, а она из них делала…

Я не дорассказал, со второго этажа спустились Дюшка и Марк. Дюшку в кинотеатре знали все, поэтому буфетчица продала ему целых четыре бутылки лимонада. К лимонаду полагалось блюдечко с пирожными и бутерброд с сыром. Судя по перепачканным крошками лицам, Марк и Дюшка свои пирожные уже слопали, те, что остались на блюде, предназначались нам с Анной. Пирожные я оставил ей, а сам сгрыз бутерброд, сыр, как полагается, был сух и оцарапал все десны.

Зазвонили в звонок, открылась дверь в зал, и молоденькая билетерша Сарапульцева стала запускать народ внутрь. Мы встали в очередь. Очередь как очередь, но Анна и Марк стояли как-то очень торжественно и строго, точно не в кинотеатр они стояли, а в какой-то музей большой. И взволнованно очень. От их этой строгости и взволнованности и мы с Дюшкой стояли молча и не знали, как себя вести.

Дюшка, как всегда, достал места на первый ряд, самые хорошие. Многие считают, что самые хорошие места это задние, но нам первый ряд нравится. Никто перед тобой не маячит, ноги можно вытянуть, а экран точно нависает, ты словно сам в фильме оказываешься.

Мы расположились прямо в середине ряда и вытянули ноги. Скоро зал набился целиком, свет погасили и запустили журнал про судостроение.

Я люблю про вред алкоголизма, или про американскую военщину, или про какого-нибудь изобретателя, придумавшего автомат для выпечки блинов. А про судостроение скучно, ну, построили ледокол, ну, отправили на Северный полюс, план какой-то перевыполнили, северный завоз завезли. Но так всегда, перед самыми хорошими и интересными фильмами показывают самый скучный журнал. И самый долгий.

Журнал тянулся и тянулся, но Анна и Марк смотрели его с интересом, так что Дюшка, который пустился в болтовню про то, что ледоколы скоро будут неактуальны, потому что все тяжелые и крупногабаритные грузы будут перевозить на дирижаблях, в дирижаблях будущее, в двадцать первом веке придумают такие дирижабли, которые смогут летать в космос, замолчал и стал тоже смотреть.

Минут двадцать мы смотрели про корабли и слушали про дирижабли, а потом началось про самураев.

Мне нравятся «Семь самураев». Да они всем нравятся, все их не по одному разу смотрят, а потом еще раз хотят посмотреть. Едва по экрану начинают бегать мужики с косыми саблями, как вокруг все исчезает словно.

В этот раз так же случилось. Кинотеатр растворился, я оказался в черно-белой Японии и оглох от криков, пальбы и ярости. Потом все закончилось, Дюшка дернул меня за руку, и очухался я только на воздухе.

Публика выдавливалась на улицу. Мужики стояли вдоль стены, курили, усмехались и покачивали головами. Мальчишки размахивали руками и что-то по-японски кричали. Дюшка бывало улыбался. Анна молчала. Но ей фильм понравился, я это по ее лицу понял.

Марк не показывался долго, а как вышел, сразу двинул под рябину, туда, где было темно. Отвернулся и встал, повесив голову, и так и стоял. Странно стоял, как ненужный самурай, ссутулившись, спрятавшись в куртку, один.

— Что это с ним? — спросил я.

— Плачет, — ответила Анна.

Глава 8

Гало

Дюшка заявился часов в девять. Я таскал воду в баню. Двадцать ведер принес, и оставалось еще двадцать. Это где-то минут на сорок работы, если бы Дюшка мне помог, то на полчаса, но он, конечно, не помог. Таскался за мной, говорил о какой-то посторонней ерунде, о какой-то своей троюродной тетке из Якутска, которая разводила волнистых попугайчиков и достигла в этом мастерства. Я догадывался, что ему нужно, но виду не подавал, воду таскал.

— Мне кажется, она любит розы, — сказал Дюшка наконец. — Все девчонки любят розы.

Я уже почти дотаскал воду, два ведра осталось.

— Ну и что? — спросил я. — Ну, любят. Где ты в нашем городе роз найдешь?

С розами у нас плохо. У нас если люди женятся, то цветы им из области привозят. Цветы, торт с кремом, «Волгу» белую можно заказать.

— А ты наломай шиповника, — посоветовал я. — Шиповник — это дикая роза.

— Ты что, дурак? — усмехнулся Дюшка. — Думаешь, Анна не отличит шиповник от розы?

Я подошел к колодцу, откинул крышку, поймал очеп. Не очень люблю воду с колодца носить, тяжело. Зато вода в нем хорошая, в бане без мыла можно мыться. Но после сорока ведер плечи отваливались и шею тянуло.

Я дернул очеп вниз, нагнул журавль, затолкал ведро в сруб. Булькнуло. Я всегда ведром чиркаю по дну колодца — чтобы зачерпнулось песка. Двадцать лет назад мой папка вот так зачерпнул воды и достал со дна золотую монету, дедушке вставили два зуба. Мне золотые монеты не попадались, однажды двадцать копеек достал проржавевшие, ну и гвозди.

— Говорят, в Ивановской области недавно атомную бомбу под землей взорвали, — сказал Дюшка. — Теперь там вся вода заражена в колодцах, и воду им привозят в бочках.

— Зачем взорвали? — не понял я. — Для чего?

— Для совершенствования военной техники, — объяснил Дюшка. — Но это так в газетах пишут, а на самом деле все не так.

— То есть?

Я достал из колодца воду, перелил в свое ведро.

— Там на самом деле уничтожили подземную лодку, — выдал Дюшка. — Когда мы во Владивосток ехали, с нами мужик в купе был, он про такие рассказывал. Реки текут не только по поверхности, но и под землей. И есть такие лодки, которые могут по этим рекам проплыть.

Дюшка заглянул в колодец. И я заглянул, точно надеялся увидеть там спину такой подводной лодки.

— Подземная лодка американцев зашла сначала в Волгу, потом стала продвигаться под землей в сторону Москвы, — сообщил мне Дюшка. — Локаторы вроде Соленого Бора не только небо слушают, но и землю. Вот как услышали эту лодку, так, пока не поздно, ее атомным взрывом и сожгли.

Я достал из колодца второе ведро. Что-то я слабо верил в атомный взрыв в Ивановской области, Дюшка это придумал. А про подземную лодку наверняка придумал.

— У меня есть пятнадцать рублей, — сказал Дюшка.

Так и есть. Атомный подземный взрыв был отвлекающим маневром, а теперь хитрый Дюшка нанес свой основной удар.

— Как ты все-таки думаешь, можно в нашем городе найти настоящие розы? — спросил он.

— Вряд ли, — сразу ответил я.

— Можно, — не согласился Дюшка. — Я знаю где. У Толстой. На пятнадцать рублей можно… букет купить целый.

Интересно, откуда у него пятнадцать рублей?

— Не продаст, — выразил я сомнение. — Толстая розы не для продажи выращивает.

— А для чего? — удивился Дюшка.

— Для других целей. Вот на Восьмое марта устраивают когда концерт в парке, она всегда с розами гуляет. Идет, а в руках букет. Ни у одной женщины нет цветов, а у Толстой розы. Толстая шикарность любит.

Дюшка почесал подбородок.

— И на Девятое мая еще, — напомнил я. — Она всегда ветеранам-женщинам по розе дарит. Или если артисты какие приезжают…

— Пятнадцать рублей, — напомнил Дюшка.

— Тут дело принципа, — возразил я. — А потом Толстая передовик, ее рублями не соблазнишь.

— Зачем она тогда на вокзале торгует?

— Я же говорю, она шикарность любит. У нее «копейка» есть, так она теперь на «Волгу» копит. А розы… Она утром, когда чай садится пить, любит, чтобы у нее в вазочке всегда свежесрезанная белая роза стояла.

— Для чего?

— Для души, — ответил я. — Всю ночь на заводе тесто замешиваешь, корячишься, а утром вот хочется, чтобы красиво было.

Это я придумал вообще-то. В кино каком-то видел. Завтрак с белой розой.

В розу для души Дюшка, кажется, поверил.

— Так что со своими пятнадцатью рублями можешь не соваться.

Это я нарочно. Наверное, ради пятнадцати рублей Толстая отступит от своих убеждений, но облегчать Дюшке жизнь я не собирался, он же мне воду не помог таскать.

— А если… — предположил Дюшка.

— Не советую, — тут же сказал я. — К ней однажды два солдата залезли, хотели яблочек нарвать. Она их голыми руками скрутила и в подпол кинула. А у них увольнительная. Они ей всю картошку на участке выкопали и колодец заодно.

Дюшка поморщился.

— Вадь, может, со мной сходишь? — спросил негромко Дюшка.

— Куда? — сделал вид, что не понял.

— К Толстой. Понимаешь, если я один пойду, то она подумает, что я деньги украл у родителей, и розы мне точно не продаст. А ты скажешь, что тебе для мамы нужны…

— А тебе для мамы не нужны? — поинтересовался я.

— А я тебе винтовку свою подарю, — тут же придумал Дюшка.

— Разболтанную? — усмехнулся я.

— Там пружину поменять — и как новенькая будет! — заверил Дюшка.

— Да в твоей винтовке в стволе канавки давно стерлись, ее выкинуть пора…

— Вадь!

Любовь — это великое чувство. Даже в исполнении Дюшки оно вызывает во мне какое-то уважение. И потом… Если Анна на самом деле никогда не видела роз…

Я согласился. Винтовка мне не помешает. Из плохого оружия еще полезней учиться стрелять — потом из хорошего легче будет. Переоделся, и мы направились к Толстой.

Всю дорогу Дюшка молчал. Не пересказывал книги, не рассуждал о фильмах, не придумывал историй про атомные подземные лодки. Молчал. Доставал из кармана деньги, пересчитывал, хотя там и считать было нечего — три синих пятерки. Но он пересчитывал их так часто, что я понял — все-таки украл. Скорее всего, у отца стащил. Не, любовь — это великое чувство, особенно с первого взгляда.

Вокруг дома Толстой забор из резного штакетника, сам дом был кирпичный, с двумя гаражами, с железными воротами. Без собаки. Зачем Толстой собака, когда она сама убивает кулаком лошадь?

Дюшка остановился.

— Передумал? — спросил я как можно ехиднее

— Нет, просто…

Дюшка замялся, потом решительно толкнул дверь.

Мы вошли во двор.

Толстая сидела на скамеечке и разбортировала колесо от «Жигулей». Машина стояла тут же, приподнятая на деревянные подставки. Домкрата рядом не валялось.

— Чего пожаловали? — спросила Толстая.

Толстая по виду не шибко толстая. На это многие попадаются — те же солдатики или химики, которые картошку на перроне едят, а потом норовят быстро запрыгнуть в отбывающий поезд. Толстая запрыгивает следом и молотит неплательщика до сорок девятого разъезда. А так она средних размеров, только руки выдают мощь. Руки у нее страшные, видишь такие руки и понимаешь — лучше не связываться. Все-таки Дюшка, хотя и трус, но не совсем, я бы к Толстой идти не решился.

— Здравствуйте, — вежливо сказал Дюшка.

Я тоже поздоровался, нам же здоровья Толстая желать не стала.

— У нас к вам дело. — Дюшка сразу достал деньги.

Толстая молчала, а Дюшка принялся рассказывать. Он, как оказалось, сочинил целую историю. Про то, как к нему приехала сестра из Самарканда, больная туберкулезом, девочка лежит, не вставая, и пьет клюквенный кисель. А по ночам она плачет во сне, а по утрам хочет понюхать букет роз. Девочку лечат чагой, но пока улучшений не видно.

Врал он не очень умело, не думаю, что такая женщина, как Толстая, поверила в настолько жалкую историю. В придачу Дюшка пошел безобразными розовыми пятнами, словно его пробило моментальным лишаем. Это было позорно. Не лишай, а вот все, что происходило: вранье, унижение, глупость. Но я не ушел.

Дюшка продолжал врать про туберкулезную из Самарканда, Толстая слушала. А я стоял чуть в стороне, чтобы бежать. Когда Дюшка стал заходить на второй круг, Толстая сказала:

— Жаркое лето.

Она вырвала из колеса камеру, как выдирают кишки из налима, честное слово. Одним движением. Дюшка вздрогнул, да и у меня горло заболело.

Не знаю, что за день такой был, наверное, Дюшкин день — Толстая отбросила в сторону камеру, подошла к Дюшке и забрала у него деньги, не считая, сунула в карман.

— У меня картошка сохнет, — плюнула Толстая. — Четыре гребня. Земля окаменела, надо растормошить.

— Само собой, — тут же ответил Дюшка. — Четыре гребня — всего-то.

— Тогда поехали.

Толстая выкатила из второго гаража черный «Днепр», закинула в него две окучки, завела мотоцикл и повезла нас на реку, за железнодорожный мост.

Через пятнадцать минут мы оказались на берегу Соти. Тут были нарезаны участки для картошки, целое поле под них распахано. Толстая вручила нам мотыги и сказала:

— К шести вернусь. Смотрите — четыре гребня!

И Толстая показала нам свои железные пальцы.

— Конечно, — улыбнулся Дюшка.

— Вон до той рябины, — Толстая ткнула мизинцем в горизонт.

И укатила.

Четыре гребня. На нашем участке гребни в тридцать метров, я четыре штуки прохожу за час, способ особый придумал, зажимаешь окучку под мышкой и как плугом. Но тут этот способ не прокатил бы.

Каждый гребень был метров по сто пятьдесят. Земля здесь глинистая, под солнцем она потрескалась и превратилась в черепки, а эти черепки слиплись в панцирь, через который с трудом пробивались бледные картофельные ростки.

Дюшка с воодушевлением подхватил мотыгу и поглядел на меня.

— Нет уж, — сказал я. — Это твоя идея, ты и паши.

— Ладно, — пожал плечами Дюшка. — Чего тут пахать-то? Раз плюнуть…

Он принялся за работу, а я отошел в тень далекой рябины.

Дюшка работать не умел. То есть он умел работать, но паршиво, как работают на пришкольном участке. Хотя и старательно, совершая много лишних движений, поднимал окучку выше головы, обрушивал ее на землю…

Глина была сильнее. Дюшка не работал, Дюшка ковырялся, барахтался в глине мелкими неловкими движениями. Вот если бы часовщика вдруг перевели в молотобойцы, он так бы, наверное, в кузнице кувалдил.

Дюшка старался полчаса и продвинулся за это время метров на пятьдесят. Виду он старался не подавать, но все чаще и чаще поглядывал на меня.

Было понятно, что Дюшка не справится. За три дня он тут не справится, не то что за один. Я хотел уйти, я тут непонятно зачем…

Я всегда остаюсь.

Через час я ощущал себя батраком на хлопковой плантации. Мы прошли полтора гребня, это оказалось нелегко. Я подцеплял и переворачивал большие куски глины, дробил их в мелочь, а Дюшка за мной нарезал борозду. Это было тяжело. После сорока ведер воды особенно. И каждые пять минут я хотел все бросить, и жалел, что вообще согласился. Но я не люблю бросать начатое, поэтому я ждал, когда Дюшка спечется. Он, собака, терпел. Сорвал кожу на руках и терпел. У него в красноту обгорела шея, и терпел. Лицо у него было в пыли и в грязи, терпел. Дюшка терпел.

И мне приходилось. Все-таки Дюшка хитрец. Он нарочно меня уговорил, догадывался, что Толстая его запряжет на труд и что он сам не справится. А я справлюсь.

Я работал окучкой, представляя картины из истории Древнего мира. Шумерские рабы возделывают скудное просо, египетские рабы жнут золотой ячмень, римские рабы сеют тучную пшеницу, рабы в Средней Азии собирают соленый хлопок. В Китае тоже были рабы, они ковырялись в рисовых плавнях и охотились на полевых крыс. Очень скоро я понял всю суть рабства — спустя два-три часа работы мотыгой на поле под солнцем из головы выветриваются все мысли. Мозги рассыпаются, и ты уже не думаешь ни о чем, лишь бы лечь. Отдохнуть, напиться, уснуть. Закрыть глаза. Закрыть глаза и полежать в темноте уже здорово…

Понятно, почему восстания рабов отличались жестокостью.

А я человек очень упрямый. Когда мама на меня злится, она обязательно вспоминает, что хотела назвать меня Фомой. Фомкой. Упрямым и упертым, как баран, как в тех стихах, там его еще крокодилы слопали. Но папка — спасибо ему — был против. Назвали Вадимом, повезло тогда.

До конца четвертого гребня мы добрались к пяти часам. Дюшка валился, я тоже валился. Хотелось пить, но спуститься к реке сил не осталось. Приехала Толстая. Долго ходила по полю, изучала, как мы поработали, хмыкала и качала головой. Мы молчали. Толстая велела залезать в мотоцикл, мы кое-как залезли, и она отвезла нас на Вокзальную, к своему дому. Во двор впускать не стала, велела ждать.

Дюшка смотрел на меня мутными безумными глазами с красными прожилками.

Показалась Толстая. Букет был большой. Она вручила его Дюшке и скрылась за воротами. Во как.

— Теперь пойдем, — сказал Дюшка.

Я хотел домой, но домой вернуться получилось не скоро. На полпути Дюшка остановился. Он вполне здраво рассудил, что являться с таким букетом домой не стоит, лучше потихоньку проникнуть в будку и оставить букет там. А если в будку, то стоит со стороны крапивных зарослей подбираться, в обход городского холма.

Двинули в обход.

Дюшка прижимал букет к себе, розы пахли, они на самом деле хорошо пахли, мы шагали точно в облаке сладкого небесного запаха, и все, встречавшиеся нам по пути, оглядывались.

Розы стоили четырех часов на картофельном поле.

Я проводил Дюшку до будки и пошел к себе домой. От меня пахло розами, и мама дома долго ко мне принюхивалась и делала озабоченное лицо, но так ничего и не спросила. А я бухнулся на диван и сидел, и только от этого мне уже было хорошо. По радио играл концерт, посвященный дружбе народов, пели какие-то братья-болгары, хорошо так, про Алешу, там, где из камня его гимнастерка, из камня его сапоги.

К вечеру заскочил Котов с презрительным видом. Он всегда с таким ходит, но сегодня особо. Понюхал воздух, но промолчал.

— Что-то ты плохо выглядишь, — сказал он. — Опять дурью маялись?

— Привет, Котов.

— Я на минуту, — предупредил Котов. — Вот, смотри, взял у Геннадия Ивановича увеличитель. Кое-что получилось вытянуть…

Котов достал коричневый конверт, а из конверта фотографии.

Тот самый речной берег, сияющие пятна, гало крестообразное.

— Посмотри повнимательнее, — посоветовал Котов. — Поближе к носу.

Я поднес снимок поближе и увидел. Паутина, состоящая из ровных шестиугольников. Как соты. Да, больше всего это напоминало соты в улье.

— И что это? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами Котов. — На сеть какую-то похоже. Смотри, она и на другой берег уходит.

— Да, на самом деле…

Сетка накрывала реку, висела над водой, это отчетливо просматривалось на фотографии. Над местом, где жили в палатке Анна и Марк, раскинулся сетчатый зонтик, который защищал…

От чего защищал?

— Так что ты думаешь? — спросил я Котова.

— Ничего я не думаю. Странная штука. Сами думайте, а я побежал, мне еще собираться сегодня.

— Куда?

— В Москву, — ответил Котов. — У нас же там квартира законсервирована, вот думаем с родаками поехать на Олимпиаду. Отец раньше боксом занимался, хочет кубинцев посмотреть. А мама плавала.

— Здорово, — позавидовал я. — Олимпиада… это Олимпиада.

Не сильно так позавидовал, если честно.

— Туда сейчас по прописке пускают, — важно сказал Котов. — А у нас бабушка там прописана, так что нам можно.

Но бабушка, прописанная в Москве, меня тоже не удивила, мало ли?

— Отец говорит, что в Москве сейчас пепси-колу в каждом магазине продают, — продолжал Котов. — И никаких очередей. И бананы прямо на улицах. И картошку жареную в пакетиках.

Пепси-кола и бананы. Тут и ответить нечего. Я бананов года два уже не ел. Той осенью двоюродный дядька ездил за колбасой, ну и бананов взял, так пока вез, они все почернели. Какие-то обмылки получились, а по вкусу совсем не как бананы. А тут еще и картошка в пакетиках…

Котов удовлетворился моей раздавленностью.

— Я думаю, это все-таки радар, — он постучал пальцем по фотографии. — Такие помехи он создает, Дюшка правильно говорит. У нас там…

— Соленый Бор, — перебил я. — Он контролирует течение подземных рек.

— Да брось ты, — брезгливо улыбнулся Котов. — Ты веришь в бабьи сказки про подземно-подводные лодки? Соленый Бор — обычный радар, без всяких подводных лодок. Сверхсекретный объект, держит небо от Испании до Дальнего Востока. Электросети туда ветку тянут, так даже к опорам по спецпропускам. Меня пахан возил, там в лесу автоматчики с овчарками ходят.

Этот тоже. Пепси-кола, бананы, спецпропуска. Автоматические овчарки.

— Возможно, помехи на фотке от радара, — предположил Котов. — Я, правда, не очень понимаю, как это получается… Наверное, какое-то наложение волн… Не знаю. Пленка зацепила…

— Ясно, — сказал я.

У Дюшки шпионы, у Котова секретный радар. Если совместить, получится как раз то, что надо. Шпионы прибыли для диверсии на радаре. Наверное, я бы мог в это поверить. Понятно, что у Дюшки в мозгу выключатель — он его, когда надо, отщелкивает и верит всему подряд. Но и у меня такой выключатель есть, но он потуже, не так-то легко его перещелкнуть. А потом Анна.

Не могла Анна быть шпионкой. Шпионы такие песни не поют.

— Бросайте это дело, — посоветовал Котов. — Анка и Марк из дому, конечно, сбежали. Ну, мало ли у нас народу бегает? Все же хотят быть Саньками Григорьевыми. Но их найдут скоро и к мамке отправят…

Кот как-то по-взрослому рассуждал, так что я поглядел на него с подозрением — не сообщил ли он по случаю участковому?

— Не бойся, — понял Котов и усмехнулся. — Я не барабанщик.

— Да не…

— А вот за это, — Котов снова постучал пальцем по фото. — Могут и по шее навалять. Не вам, родителям. Так что лично я все фотографии вместе с негативами в бане сжег. А эту…

Котов взял фото.

— С этой я вот так.

И Котов разорвал фотку, сначала напополам, потом еще на несколько частей, а потом и вообще в клочки.

За окном взвился ветер, и георгины постучали в стекло, Котов вздрогнул и рассыпал обрывки бумаги по полу.

— Ладно, — сказал он. — Пойду я. У нас поезд вечером.

— Когда обратно? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами Котов. — Отец думает в Москву переводиться, его давно зовут. На Останкинскую башню инженером. Так что я, может, и не вернусь. Пока.

— Пока.

Котов ушел.

Я стряхнул рваную бумагу с половика на пол, потом подумал, замел в совок и выкинул в печь.

Глава 9

Неудачное приземление

Июнь, куда денешься. За два дня город заполнился тополиным пухом, ветер гонял его, смешивал с пылью, так что по улицам катались оранжевые пухлые комки, похожие на цыплят. Сам город сильно опустел, отец сказал, что многих вызвали в Москву на Олимпиаду: энергетиков и электриков, и монтажное управление, и рабочих с леспромхоза зачем-то, да и водителей стало меньше.

Река выше моста обмелела, открыли плотину, и вода упала, и на плесах образовались причудливые заторы из торчащих в разные стороны бревен, точно над отмелями отыграли в бирюльки сплавщики-великаны, ниже моста воды, наоборот, прибавилось.

За Заингирем горел лес, пожар заходил со стороны торфяных болот и уже огибал поселок серпом, со всего района собирались пожарные, по слухам, на Заингирь могли сбросить парашютный десант.

На глухом отростке железнодорожного пути от Абросимова до Брусничного стояли длинные рефрижераторные вагоны.

Неожиданно случился грибной рост, боровики лезли из-под каждого дерева, и даже в городском парке вдоль протоптанных дорожек и скамеек росли грибы. Грузди, обычно появлявшиеся к августу, продавались уже сейчас, рыжики же, случавшиеся особенно редко, в том году стали всеобщей добычей, их жарили вместо сыроежек и солили вместо свинарей.

Куда-то убрались птицы. Зимой в школе на уроках труда пятиклашки наделали скворечников и в апреле развесили их по городу, в мае в них заселились всякие птицы, а теперь разлетелись вдруг.

Вечером я достал со шкафа старые «Пионеры», нашел нужный и потратил на тренировки целую тетрадь. Три копейки.

— Я понял, — сказал Дюшка шепотом. — Я все понял.

И снова огляделся. Хотя чего оглядываться в лесу?

— Что ты опять понял? — спросил я.

Мы сидели на поваленной сосне. Вообще-то мы к Анне и Марку шли, но Дюшка остановился для серьезного разговора. Букет он упаковал в газету и держал перед собой, из рук не выпуская, но все равно пахло розами. В моем правом кармане лежал бумажный журавлик, сложенный по схеме из журнала. Сидели. Хотя не так, мы не сидели, я сидел, а Дюшка стоял рядом, ему сегодня совсем не сиделось.

— Они из будущего, — доверительно сообщил мне Дюшка.

Тут я устал. Вчера я устал от работы, сегодня от глупости, не знаю, от чего больше. Так хорошо пахнет розами, а тут глупость.

— Что?

Надоел мне этот бред. Ладно, сначала эстонцы, потом шпионы, затем неопознанные летающие тарелки и подземные американские лодки. Теперь будущее. Если кто услышит, подумают, что и я. Стал как Дюшка. Хорошо, что лес кругом.

— Они из будущего, — повторил Дюшка.

— С чего ты решил, что из будущего? — уныло спросил я.

— Много признаков, — улыбнулся Дюшка. — Много. Они слова знают… слишком умные. У нас такими словами учителя в школе не говорят. А еще они очень сильные, у нас я никого такого сильного не видел…

Это, кстати, правда. Марк подтягивался на дереве на одной руке, держась за ветку. И это после того рыбного супчика. Я считать стал, бросил, он тридцать раз подтянулся, потом надоело. Тридцать раз на одной руке.

Ну и что, у нас Толстая сильная, Толстая у нас что, тоже из будущего?

— А потом они очень про космос много знают, — сказал Дюшка. — Про черные дыры, про квазары. Помнишь, после кино про это спорили?

— Всему этому есть простое объяснение, — перебил я.

— Какое же?

— Кружок космонавтов. Ты бы хоть иногда что-то, кроме фантастики, проглядывал, «Пионерскую правду», например. По всей стране эти кружки образуются, вот и ответ. Понятно, что там ребята подготовленные. И спорт, и слова умные, ну а про космос вообще все знают.

Дюшка задумался, но всего на секунду.

— Почему тогда они не рассказывают про это? — спросил Дюшка. — Если они занимаются в кружке космонавтов, тогда почему они ни слова про это не сказали?

Тут уж я соврал. А что? Дюшка врет направо и налево, пусть в ответ получает.

— Они не в простом кружке, — сказал я пониженным голосом. — Они в секретном.

— Это как?

— Обычные кружки для отвода глаз организованы, — объяснил я. — В них занимаются кое-как и ни в какой космос не готовят. Ну, в Звездный городок разве что свозят, чучело Белки покажут. А есть еще специальные кружки, при ДОСААФ. Вот там да — и с парашютом прыгают, и с аквалангом плавают, и в тайге ночуют, и карате всякое. Короче, настоящих космонавтов готовят. В такой кружок только разрядников берут и отличников, и чтобы здоровье железное. Вот Анна и Марк как раз из такого кружка.

Как-то я слишком складно врал. Обычно у меня фантазии не так много, а здесь я что-то сам себя переплюнул. Наверное, от Дюшки набрался.

— Ты думаешь, почему мы их за шпионов приняли?

— Потому что они на шпионов похожи, — ответил Дюшка и поежился.

Он сегодня с утра ежится и морщится.

— Во-во, — кивнул я. — У них просто летняя практика. Вот мы на летней практике елки высаживаем, а они отрабатывают неудачное приземление.

— Неудачное приземление…

Дюшка понюхал букет.

— Да, — сказал я. — Неудачное приземление. Космический корабль может и в Америке приземлиться. Или в Мексике. Вот у юных космонавтов и задача — дождаться эвакуации. А пока эвакуации нет, жить среди местного населения, не привлекая внимания. Выдавая себя за бродяг. А у нас бродяг нет, вот они как туристы себя ведут.

Дюшка, как всякий настоящий любитель фантастики, конечно же, верил. В палеоконтакт, полую Луну и секретные кружки юных космонавтов. Я сам верил в палеоконтакт, а что? Как-то Дюшка давал мне книжку про то, как искатели динозавров хотели найти самого большого в мире диплодока. Диплодока они нашли, но кроме диплодока нашли еще две пули в башке у этого диплодока. Пришельцы в той книжке прилетали для того, чтобы очистить планету от одного перспективного небольшого динозавра, который через несколько миллионов лет мог обрести разум и вытеснить человека из ветки эволюции. Очень убедительно было написано.

— Думаю, это эксперимент такой, — продолжал я уже не про динозавров. — Марк и Анна проверяют, насколько быстро их заметят местные власти, если они будут вести себя как придурки.

— То есть ты хочешь сказать… Это проверка?

Я что-то запутался, логика что-то страдала, как-то сложно получалось…

— Проверка, — подтвердил я. — И проверка и тренировка одновременно. Хотя…

Я тоже понюхал букет. Второй день нюхаю, не могу остановиться, не зря про розы рассказывают.

— Кстати, они могут быть американскими космонавтами, — предположил зачем-то я.

— Астронавтами, — машинально поправил Дюшка. — Это астронавты.

— Они могут быть…

Тут я понял, что перестарался, и замолчал. Версия про американских юных астронавтов получилась совсем безумной. Как и весь этот разговор. И вообще, зря я про это сказал. Потому что на американских астронавтов-пионеров Анна и Марк очень сильно походили, я это только сейчас понял. То есть они очень хорошо укладывались в это мое предположение.

Дюшка мог бы зацепиться.

Но Дюшка не зацепился, ему сейчас не до этого было, волновался сильно — никогда цветы девчонкам не дарил.

— Ну не знаю, — покривился Дюшка. — Я не слыхал про такое…

— А про машину времени ты слышал, значит?

— Нет. Но…

Дюшка почесал голову.

— Но все-таки они из будущего, — сказал Дюшка.

Я промолчал.

— И я с ними отправлюсь, — негромко добавил он.

То ли мне показалось, то ли розы сильнее запахли.

— Чем тебе здесь не нравится? — спросил я. — У нас время вроде хорошее.

— Хорошее, — согласился Дюшка, опять поежившись. — Но потом все равно гораздо лучше будет, я в этом не сомневаюсь. Нуль-транспортировка, синтезаторы, энергия бесконечная, в космос полетим. То есть в дальний космос, а не по системе. Представь: ты просыпаешься утром, выглядываешь в окно, а на лужайке перед домом звездолет стоит, ночью за тобой прилетел! Сразу после завтрака ты садишься в этот звездолет и…

— На тебя Анна плохо действует, — перебил я.

— При чем здесь Анна?

— Она же про звездолет поет, — напомнил я. — Ты, Дюшес, как-то… помешался на звездолетах. А вот если не прилетит?

— Кто не прилетит? — не понял Дюшка.

— Звездолет.

— Как это?

— Так. А вдруг человечество не отправится ни в какую галактику? — спросил я. — Вот ты собираешься в будущее мотануться, вот ты туда попал, повезло. Спишь в своей кроватке, открываешь глаза, выглядываешь в окно, а там ничего.

— Как это? — наивно спросил Дюшка.

И букет к себе покрепче прижал.

— Так.

Глупо. Я отговариваю Дюшку бежать в будущее. Да пусть бежит, все равно далеко не убежит…

— Так, — сказал я уже с нажимом. — Просыпаешься, а в окно обычная улица. А по ней грузовики едут. И никаких звездолетов.

— Какие еще грузовики? — растерянно спросил Дюшка.

— С трубами, — ответил я. — Одни с трубами, другие с бревнами. Сто лет прошло, а никаких звездолетов нет. Не построили. Луну и ту не освоили, только трубы и бревна.

— Почему? — растерялся Дюшка. — Почему Луну-то не освоили?

— Да мало ли почему? Двигатели не разработали. Или топлива не хватает. Или делать там нечего.

— Как это нечего?! — возмутился Дюшка. — На Луне полезные ископаемые…

— Да их и на Земле полно, — перебил я. — Зачем на Луну еще тащиться?

— Ты не понимаешь! — взволновался Дюшка. — Луна — это не полезные ископаемые, это… Это плацдарм освоения пространства!

— Да не нужно никому твое пространство, — ответил я. — И без него всем хорошо.

— Врешь!

Это Дюшка почти выкрикнул, тряхнул букетом, потом опомнился и снова прижал его к себе. Губы у Дюшки побелели, на меня он уставился злобно, как на закоренелого врага. И тут же снова покривился от боли.

— Да брось, Дюш, подумаешь, папаша отлупил, — сказал я. — Не бери в голову. Ерунда ведь.

— Ну да, шомполом. Какая уж ерунда…

— Он тебя шомполом отлупил?

— Он подтяжками сначала собирался, — усмехнулся Дюшка. — Отщелкнул левую, а она ему в лоб саданула. Я рассмеялся, а он сразу за шомпол.

Я не знал, что сказать. Папаша Дюшки иногда, конечно, срывался, но чтобы шомполом…

— Он меня как-то шомполом лупил уже, — вспомнил Дюшка. — Я в бочку с рыбой насыпал песка, не помню зачем… Но тогда это за дело было, а сейчас…

— Ты же пятнадцать рублей у него упер, — напомнил я.

— Я не упер, я одолжил. Я ему пообещал, что отдам. Устроюсь на подсеку и отдам, там по тридцать рублей как раз платят. Но он и слушать не стал, достал шомпол из карабина и отходил.

Дюшка снова поморщился, стоять ему было явно неудобно. А сидеть он вообще не сидел.

— И из-за этого ты решил удрать в будущее? — спросил я.

— Да не, — Дюшка помотал головой. — Не из-за этого. Подумаешь, шомполом отлупил… Я ему потом сам по шее настучу… Нет, я не из-за этого. Просто… Тут скучно.

Скучно ему. Смотри-ка ты.

— Тут ничего интересного, — сказал Дюшка. — Мы с тобой живем в самом начале настоящего времени, все только-только начинается, и мы можем не успеть.

Теперь уже я покривился. Вот лично я особо никуда не торопился, куда мне не успевать-то?

— Тебе плевать, а я могу не успеть на рейс, Вадь! Я могу не увидеть ничего, а я хочу увидеть первый звездный старт!

— А с чего ты вдруг решил, что тебя возьмут в будущее? — спросил я.

Позлить захотелось эту жертву научной фантастики. Не, в будущее я не верю, я не дурак. Но Дюшке я все-таки позавидовал немного, тому, что он верит. Хочется верить, когда веришь, как-то приятнее живется. Ну, и букету.

— Вот ты мне мозг компостируешь, — я постучал себя по мозгу. — Талдычишь: будущее-будущее, а вот с какой радости будущему тебя забирать? В тебе какая ценность?

Дюшка хотел сказать что-то, но лишь рот открыл.

А я продолжал:

— Ты не гениальный математик, не изобретатель, не поэт и не композитор. Таких, как ты, в любом времени полно, как лягушачьей икры в болоте. С какой вдруг радости будущникам тебя забирать?

— Ты хочешь сказать, что я недостоин? — спросил Дюшка.

— При чем здесь это? — хмыкнул я. — Достоин недостоин… Ты как все мы, обычный, никаких талантов особенных. Ну, хороший, да, добрый, честный, книжки читаешь. Но если они начнут всех подряд добрых и честных в будущее тягать, там места быстро закончатся. Придется кого-то в другое время отселять.

Дюшка поморщился, а потом сказал:

— В будущем всем места хватит, — сказал он. — Потому что там не только на Земле можно жить, но и в космосе. Мы разлетимся по всем планетам, никому не будет тесно! Каждому места хватит.

Уверенным таким голосом все это сказал.

Разлетимся так разлетимся, мне-то что? Надоел, честное слово…

— Ладно, ладно, я недостоин, — сказал Дюшка. — А почему ты сам не хочешь? — спросил Дюшка.

— В будущее?

— Ну да. Это же здорово! Там книги будут прямо по телевизору передавать. А телевизоры будут как книги. И в каждом доме будет такая духовка, в которой еда сама по себе станет приготовляться! И ты туда не хочешь?

— Хочу, конечно.

Сказать ему, что он дурак? Именно дурак, не выдумщик, не фантазер, а дурак. К тому же заигравшийся. Все это было весело, Анна красивая и на гитаре играет, Марк странный, с ними интересно. Но с будущим Дюшка перегибал. Он привык чувствовать себя дурачком, я не привык. Подумаешь, папаша выпорол, что теперь, из-за этого в дурь впадать?

— Ты не веришь, — понял Дюшка. — Оно понятно, ты не веришь. Но я точно знаю, по-другому быть не может.

Еще как может, хотелось мне сказать. Еще как. Мне жаль Дюшку, Дюшке предстояло скоро хорошенько приложиться об лед. Пойдет за своим счастливым билетиком, а окажется, что это не билетик в счастливую даль, а билет на автобус до Нового Уржума. И цветы не помогут.

Хотя Дюшка сделает вид, что ничего не случилось, он ведь всегда так делает. Ну, подумаешь, немного ошибся, до свадьбы заживет.

— А если по-другому будет… — прошептал Дюшка. — Если по-другому… То лучше бы миру вообще сгореть. Я сожгу его… сожгу.

Это он произнес…

С ненавистью.

— Чего спорить-то? — спросил я. — Сейчас пойдем к Анне и увидим. Ты подаришь ей букет, а она тебе билет. Только вот немного непонятно…

— Что тебе опять непонятно?

Дюшка стал разворачивать газету — проверить розы, упало два лепестка, Дюшка наклонился, поднял и спрятал их в карман. А я своего журавлика в кармане проверил.

— Как ты в будущее проситься станешь, — поинтересовался я. — Подойдешь к Анне и скажешь — «Ах, Аня, возьми меня в свой две тысячи двадцатый год». Так она на тебя как на дурака посмотрит.

Дюшка пожал плечами.

— Я с ней поговорю, — сказал он. — Она должна понять, мне тут плохо…

— Да так все считают, — перебил я. — Что они не в своем времени, каждый дурак думает, что он достоин большего!

— Но это ведь так, — спокойно ответил Дюшка. — И каждый на самом деле достоин большего. Человек, может, и нормальный родился, а время ему досталось плохое…

— Да время всегда хорошее, — перебил я. — Надо лишь уметь в нем правильно устроиться. Вот и все. Тебе с Котовым поговорить надо, он про это много знает, как потеплее.

— Это неправильно, — упорствовал Дюшка. — Это … Неправильно подстраиваться под время, надо время под себя менять.

— Болван ты, — я постучал Дюшке по голове. — Пей сушеный шиповник. И может, пойдем уже? Торчим тут как дураки.

Дюшка потер затылок.

— Все равно… Я хочу в будущее.

— Будущее не резиновое, — сказал я. — Там все места давно заняты.

Какой-то у нас странный разговор получился. Большой. Раньше мы о таком никогда и не думали разговаривать, а тут вдруг… Снова как в книжках. Во всех книжках герои всегда рано или поздно такой разговор затевают, без него никак. Самое смешное — вот ввязываешься в такой спор и начинаешь чувствовать себя очень взрослым. И умным. Во всяком случае, я тогда чувствовал себя гораздо умнее Дюшки. Взрослее.

А если еще по-настоящему подумать про этот спор… Глупость. Нет, глупость. В восьмидесятом спорить про сорок лет спустя.

— Да там всем места хватит, — уверенно заявил Дюшка. — Каждому уголочек найдется, и талантливому, и обычному, и любому. Все будут жить с удовольствием. Ты не понимаешь, Вадька, не понимаешь… Мы заслужили будущее.

— Чем это? — усмехнулся я.

— Да всем! Мы же хорошие. Хорошие ведь! А значит, нам там место. Ты только представь…

Он стал рассказывать.

Ничего нового, все из фантастических книжек и немного из фильмов. Опять бесплатное мороженое, съедобные газеты, в школу все ходят добровольно, мгновенные перемещения: захотел — на Черное море махнул, захотел — на Белое, у каждого домашний кинотеатр и электроцикл, и вообще — вкалывают роботы, счастлив человек.

Я хотел у него спросить — а сволочей куда девать? Вот все так хорошо будет, что же с гадами разными делать? Но знал, что у него и на этот вопрос есть ответ. Скажет, что сволочи от такой жизни захиреют и как-то сами собой повыведутся. Вместе с дураками. Как вши и блохи. Раньше все были вшивые и блохастые, но постепенно-постепенно эти гадкие насекомые вымирают от всеобщей гигиены. Так и негодяи вымрут.

— От душевной чистоты, — сказал Дюшка.

Ага, Похвалин вымрет, как же, подумал я. Толще он станет и сильнее, вот это наверняка. На бесплатном-то мороженом. А потом у Похвалина души может и не быть, а если и есть, то он ею вряд ли пользуется.

— И ты веришь в это?

— Верю, — сказал Дюшка.

— Ну-ну. Посмотрим.

— И ты верь, — Дюшка уставился на меня. — Чем больше людей верят, тем вернее все так и случится.

— Чем больше шкаф — тем шибче грохот, — ответил я. — Вот это да, вот это точно.

На это Дюшка не нашел, что сказать.

— Пойдем, — я кивнул в сторону берега Анны. — А то у тебя цветы опадать начали.

— Да, пойдем.

Я спрыгнул с поваленного дерева, и мы пошагали к Анне. Дюшка молчал, то ли злился, то ли обдумывал нашу беседу. А я, наоборот, разговорился.

Я ему это уже говорил, но сейчас повторял. С каким-то взрослым и злым удовольствием повторял в сто двадцать пятый раз, так первоклассник рассказывает младшему брату про то, что Деда Мороза нет, это всегда пьяный папа, всегда. Доказывал, что Дюшка сам не заметил, как погряз во вранье. Потому что в книгах и в фильмах вранья больше, чем наполовину. Там показывают не как есть, а как должно быть, и от этого у многих в головах происходит смещение, они начинают путать книги и жизнь, то, как есть, и то, как хочется. Так вот, Дюшка давно перепутал книги и жизнь и меня еще в это втянул. Но это только в книжках хорошие побеждают нехороших, а на самом деле и по-другому случается.

Говорил про Котова, который тоже врун, но по-другому. Котов врет не по своей наивности, а, наоборот, из вредности. Его вранье похоже на расстановку капканов — хороший капкан и через полгода сработает. Котов будет жить в своей Москве, а заложенные им мины ждут своего назначенного часа, его вранье может сработать потом, через годы уже.

Говорил про то, что пора опуститься… То есть про то, что пора опуститься с небес на землю, я не успел сказать.

— Тихо!

Глаза у Дюшки округлились, как в кино, он толкнул меня в плечо, и мы прижались к толстой сосне.

— Что?

— Они!

— Кто?

— Бачурин! — зловещим шепотом ответил Дюшка.

Я быстро выглянул из-за дерева. Мне представлялось, что известный рецидивист Бачурин выглядит так: здоровенный мужик в ватнике даже летом, бритый наголо, со зверским выражением лица, с синими наколками на руках. В сапогах, за голенищем обязательно финарь.

А нет.

Показался еще один мужик, теперь двое их было.

— А это Осокин, его дружок, — объяснил Дюшка. — Они вместе магазин грабили. Но сидели, кажется, в разных местах…

И Осокин и Бачурин выглядели совсем не так, как мне думалось. Они были похожи… Я не сразу понял, на кого, а Дюшка вот сразу. У него мозг быстрее работает.

— Они же как самураи, — прошептал он. — Из позавчерашнего фильма. Бачурин — Кикутиё, а Осокин как Кюдзо!

Точно. Как самураи, теперь и я увидел. Самураи. Одежда нарезана полосами и издали напоминала обтрепанные самурайские халаты. Босиком. Это по лесу-то босиком! По сучьям и шишкам голыми пятками.

Но самое смешное заключалось вовсе не в одежде, а в прическах. И Бачурин и Осокин были необратимо обриты. Но не полностью, а на старинный японский манер — когда посередине, от лба до затылка, выбрито, а по краям головы оставлены дурацкие пучки. Вид одновременно грозный и нелепый.

— Самураи, — сказал я.

— Точно, самураи, — подтвердил Дюшка. — Смотри, они как пришибленные.

Бачурин и Осокин выглядели глупо до невозможности. Если бы я не знал, что это самые главные в городе уркаганы, никогда на них бы не подумал. Они были похожи на клоунов. И двигались как-то странно, бродили между деревьями, как настоящие лунатики, одурело улыбаясь.

— Кто это их так? — спросил Дюшка.

Просто так спросил. А я бы и не спрашивал. И так понятно.

— Смешно, — хихикнул Дюшка. — Представь, как они в таком виде в городе появятся?

Я представил. Как бритый под самурая Бачурин входит в пивбар на берегу реки и тамошние пьяницы дружно выскакивают в окна. Или как они в таком вот виде идут по улице Советской, а прохожие шарахаются по сторонам, а стая собак, живущая во дворе десятого магазина, с пониманием следует по пятам.

— Обоих в дурдом отправят, — ухмыльнулся Дюшка. — В Никольское. Будут коробки клеить.

Я подобрал шишку, прицелился, кинул, попал Бачурину в лоб. Бачурин шишки и не заметил, так и продолжал брести.

— Ничего не соображают, — показал пальцем Дюшка. — Совсем деревянные.

— И что делать будем? — спросил я.

— А ничего не будем, — ответил Дюшка. — Пусть дальше бродят. Сами виноваты.

Это точно, с этим я вполне согласен, такие, как Бачурин, виноваты. Теперь им долго придется дома сидеть, пока волосы отрастут. Или состричь все, что по краям осталось, а потом уже опять отращиваться.

Мы оставили Бачурина и Осокина бродить по лесу, пусть хоть до потопа тут бродят, правильно Дюшка говорит, без них лучше в мире станет, сами пошли дальше.

Перед берегом Анны Дюшка остановился и стал разворачивать букет, освобождать розы от газетной бумаги. Еще несколько лепестков отвалилось, Дюшка снова их собрал в карман. Но пахнуть розы слабее не стали.

Ну да. У меня ведь тоже двадцать четыре рубля есть, но я на мопед коплю. Зря я ему помог, если бы я не помог, шиш бы ему, а не розы, а я на мопед собираю…

Я нащупал в кармане своего бумажного журавлика.

На поляне ничего не изменилось, она точно застыла во времени: палатка, пень, костер углями потрескивает. Марк возле костра с половником, Анна на пне, смотрит на реку, в куртке.

— Привет! — сказал громко Дюшка.

Анна помахала рукой, Марк помахал поварешкой.

Мы подошли.

Дюшка покраснел, потом все-таки решился, достал из-за спины розы, протянул Анне.

— Это тебе, — сказал Дюшка. — Цветы. Ты хотела розы посмотреть, вот я нашел.

— Розы?

— Розы.

Анна взяла розы. Думал, это как-то иначе произойдет, романтичнее и торжественнее, все-таки мы из-за этих роз вчера все наизнанку выкрутились, а оказалось по-другому. Обыденно.

— Там в лесу уголовники бродят, — я указал пальцем. — Странные какие-то… Чумные. Они к вам не приходили?

Марк рассмеялся.

— Мы никого не видели. — Анна пыталась быть серьезной.

Но я видел, что ей тоже смешно. Нет, Бачурин и Осокин выглядели, конечно, зверски, но…

Я смял в кармане бумагу.

— Да, мы никого не видели, — повторила Анна и понюхала розы. — У нас все спокойно.

— Они же уголовники…

Марк рассмеялся громче.

— У — головники, — сказал он и тут же повторил. — Головники — У. Нечестивые псы.

Ага, действительно «Семь самураев».

— А что у них… с головой? — спросил Дюшка.

— У кого? — вроде как не понял Марк.

— Да не у кого, — вмешался я. — Это Дюшка просто болтает, на него чага упала, когда мы мимо шли.

— На меня не падала чага… — попытался возразить Дюшка.

— Это на меня чага упала, — тут же сказал Марк. — А Анька ее слайсами нарубила и в чай. А я кашу сделал с салом. Давайте есть. Каша с салом — это еда.

Каша с салом называется кулеш, вспомнил я. У нас никто не готовит, но однажды я пробовал его в гостях.

У Марка было вкуснее. У него вообще, кажется, имелся кулинарный талант. Настоящий кулинарный талант. Когда вкусноту можно сделать из любых простых вещей. Сало, лук, пшено, помидоры. Я съел две тарелки. И съел бы третью, но Дюшка и Марк уже подобрали весь котелок и даже стенки хлебом вычистили. Обожрались и отвалились, только от комаров отмахивались.

А Анна не ела. Она сидела на пне, держала в руках розы. Сидела себе и розы в руках держала.

— А я там гробницу раскопал, — сообщил Марк лениво. — На высоком. Рядом тут.

— Что за гробницу? — не понял я.

— Ага, гробницу, — Марк облизал ложку. — Там сосну повалило, а из-под корня черепки. Я копать стал и ножик выкопал. Древний нож. Им убивали оленей.

— Какая могила-то? — спросил я.

— Там древних людей хоронили, — Марк почесал ложкой затылок. — Они там уже разложились, от них и щепок не осталось.

— Могильник, — пояснил Дюшка. — По берегам их полно, тут и неолитические стоянки есть. То есть если нож нашелся, то, наверное, железный век, да?

Дюшка поглядел на Анну. Анна сидела с розами, журавлик лежал комком в моем кармане.

— Не знаю, — ответила она. — Может быть.

Я сел на чурбак.

Я понял почему. Мне тут уютно было, место тут хорошее, его словно вырвали из еще лучших мест и закинули к нам. Но на самом деле это не из-за леса, это из-за Анны. Почему-то я с ней себя очень уверенно чувствовал. Как-то на месте. Рядом с Анной…

Рядом с ней можно было просто сидеть. Она сидела на пне и молчала в обнимку с розами. Это у нее главное качество, рядом с ней хорошо. Рядом с ней можно пропустить день и не чувствовать, что он прошел зря.

Она мне нравилась, но и всё, Дюшка, похоже, в нее влюбился с ушами, и это неудивительно, в нее сложно не влюбиться. Но я вот не влюбился. Мне с ней хорошо. Она была как соль. Зачем думать о соли, соль просто есть. И глаза, как янтарь.

Дюшка посмотрел на Анну. Анна сидела, лицо в розах. Пожалуй, красиво. И все. Она сказала Дюшке «спасибо», и все.

— Пойдем посмотрим могилу, — предложил Марк. — Это интересно.

Дюшка еще раз взглянул на Анну.

— Пойдем посмотрим.

И они с Марком отправились на высокий берег.

Анна закрыла глаза.

Мне тоже нечего было на поляне делать, незачем, я тут лишний, Анна, розы, река, а я уже не совпадал, поэтому я отправился за Дюшкой и Марком. Пусть она побудет с розами. А я могу и на первобытную могилу посмотреть. Ей важней с розами.

Могила, кстати, ничего себе оказалась, глубокая. Мы стояли по краям и смотрели вниз. Яма, деревяшки какие-то гнилые. На самом берегу, почти на краю. Еще немного времени пройдет, и река эту могилу окончательно подмоет.

— Скелет фрагментирован, — сказал Марк. — Ничего не осталось, костяные иголки только. Вот это еще осталось.

Он протянул на ладони черные кругляшки, четыре штуки.

— Они звенят внутри. — Марк сжал пальцы и потряс кулаком.

Кругляшки глухо брякнули.

Марк засмеялся.

— Зря ты ее раскопал, — сказал Дюшка. — Могила все-таки… Плохая примета.

— Это интересно, — Марк снова побрякал. — И нож нашел. Нож в палатке, сейчас покажу.

— Плохая примета, — повторил Дюшка.

Марк перепрыгнул через яму. Над нами каркнула ворона, видимо. Дюшка вздрогнул, задрал голову и шагнул к реке.

Быстро.

Берег под Дюшкой подломился. Край, подмытый снизу водой, он обвалился. Это произошло быстро. И так неожиданно, что я даже не понял: вот Дюшка стоял — и вот он исчез. Словно кадр сменился в комбинированной съемке.

Булькнуло — и нет.

Я подбежал к берегу, осторожно выглянул. Обрыв, невысоко, метра три до воды. Дюшки нет, только у берега песчаная муть.

А плавать он не умеет. А если еще головой стукнулся. И течение.

Я прыгнул не разбегаясь, стараясь попасть подальше от берега. Ушел на глубину, до дна ногами не достал, всплыл, огляделся. Течение тянуло. Дюшки на поверхности не было.

Я нырнул. Вода мутная, ничего не видно. Если Дюшка ударился головой, глотнул воды, то мог зацепиться за корягу. Или под топляк затянуло. Тогда он на месте остается, а меня сносит.

Вынырнул, огляделся. Дюшки нет. Меня снесло метров на двадцать, я выплюнул воду и стал выгребать против течения. Бесполезно, слишком сильное, как ни гребу, только на месте стою. Нырнул снова. Растопырил руки, пошел под водой вдоль берега. Если Дюшку несет по дну, то могу его подцепить, шанс есть.

Не успел, не успел руку выставить, лицом о топляк, больно, весь воздух вышибло. Рванул вверх, вдохнул, хлебнул, вода ударила в нос, я закашлялся и хлебнул еще. Перед глазами плыли красные круги. Берег здесь был пологий и глинистый, я выбрался на него и, шатаясь, полез вверх. Ноги дрожали. Вернуться обратно вверх по течению и проплыть снова, попробовать поискать Дюшку еще. Еще, пока не поздно. Поискать. Поискать.

Прямо передо мной у берега всплыла Анна. Она держала за подбородок Дюшку. Я хотел помочь ей вытянуть его, но не получилось, поскользнулся на глине, свалился, чавкнув грязью.

Анна нащупала дно, поднялась, причалила Дюшку к земле. Из ее куртки, которую она так и не сняла, струйками вытекала вода. И это было смешно.

К Анне подбежал Марк, положил руку ей на плечо. Дюшка покачивался у их ног.

Мертвый.

— В себе? — спросил Марк. — Ты понимаешь что?

«Что» он произнес как «ЧТО!!!». Да, именно так, большими буквами. ЧТО.

— Все нормально, — Анна стряхнула его руку. — Все под контролем.

— Анна!

Марк снова схватил ее за руку.

— Под контролем, — сказала Анна. — Помоги!

Она выволокла Дюшку на берег. Как вывихнутую куклу, за руку. Берег глинистый, Анна потянула Дюшку вверх по глине, он переворачивался с боку на бок как живой. Только мертвый.

Марк помог, взялся за ноги, они вытянули Дюшку на траву.

Я выбрался за ними. Как все быстро. Очень.

Анна стояла на коленях возле лежащего Дюшки. А он был мертв. Этот придурок был мертв. Пять минут назад жив, а сейчас мертв.

— Подумай… — негромко сказал Марк. — Это недопустимо…

Анна ему не ответила, наклонилась над Дюшкой. Мне показалось, что она попыталась его поцеловать, но она всего лишь ловила дыхание на его губах.

Потом она взяла его пальцами за горло. Пульс, догадался я. Так проверяют пульс. Кажется, пульса не было. Захлебнулся. Надо было что-то сказать, но…

Я был лишний.

Анна поморщилась.

— Не надо, — повторил Марк.

Смерть выглядела жалко. Я никогда не видел смерти, ни вблизи, ни издалека, только по телевизору.

На Дюшке была клетчатая рубашка с короткими рукавами, она съехала и задралась выше пупа, как у живого. Кулаки сжаты. На боку, рядом с ремнем от штанов, краснели узкие длинные следы. Видимо, от шомпола. Отец, когда порол, промазал.

Это было безнадежно. И ужасно. Оттого, что вот еще совсем недавно, пять минут назад это был человек, а теперь нет, теперь только тело. Еще теплое, но уже все, ничего не получится. Ничего не изменить.

— Не надо, — попросил Марк. — Не надо лучше…

Анна сжала щеки Дюшки, открыла ему рот, посмотрела, потом залезла в него пальцами.

А я стоял как дурак. Не знал, что делать. Дюшка утонул.

Учитесь плавать. Учитесь плавать.

Анна достала из кармана куртки вязаную шапку, подложила под голову Дюшке. Набрала воздуха, зажала Дюшке нос двумя пальцами и приложилась к его губам. Выдохнула. Я заметил, как поднялась у него грудь. Анна оторвалась от Дюшки, вдохнула-выдохнула. Грудь у Дюшки надулась, воздух вышел с пузырями.

Искусственное дыхание, вспомнил я. Дышать и давить на грудь.

Анна сложила ладони и резко надавила Дюшке на сердце. Сильно хрустнуло, Анна надавила еще. То есть она даже не давила, а как-то толкала — раз-два-три, раз-два-три. Пятнадцать раз, вдох-выдох, пятнадцать раз, вдох-выдох.

Анна действовала быстро и умело, не отвлекаясь на причитания, вообще не отвлекаясь, для нее Дюшка словно не был сейчас человеком, так, сломанная машина, которую следовало распинать, заставить двигаться и жить.

— Сколько? — спросила Анна, не отрываясь от толчков.

— Три минуты, — ответил Марк.

Он стоял сбоку, как всегда, наблюдал. Без особого интереса, чего уж тут интересного, ну мертвец, что он, мертвецов не видал?

Анна продолжала. Промокшая куртка сильно мешала ей, но она ее почему-то не снимала, только рукава сдвинула повыше.

Я увидел ее руки.

Анна давила ими на грудь Дюшки, пытаясь запустить его сердце, а я увидел ее руки.

До локтя.

На них не было нормальной кожи. Белые старые шрамы, и недавние красные, и совсем свежий, еще не успевший толком затянуться с черной влажной коростой. Ожоги. То есть один большой ожог, правая рука блестела гладкой кожей, поверх которой пролегали эти шрамы. И ближе к запястью отчетливые следы от зубов, точно эту руку Анны рвали собаки.

Раз-два-три, раз-два-три, пятнадцать, вдох-выдох.

Рукава снова съехали, Анна дернула куртку, пытаясь из нее высвободиться, сорвала пуговицы, куртка распахнулась, Анна неловко повернулась, и у нее из-за пазухи вывалился черный пистолет. Большой. Массивный и видно, что тяжелый. Он упал на траву и не сдвинулся, так и остался лежать.

Я перехватил взгляд Анны.

Она смотрела на меня взглядом перепуганного волка.

Марк у меня за спиной прищелкнул языком.

А я вдруг понял.

Что это не пистолет.

Глава 10

Анна, все в порядке?

Я буду жить долго. Очень долго, гораздо дольше, чем я хотел бы сам. Я увижу много, и почти все, что я увижу, будет ужасно. Я переживу всех, кого я знал, и всех, кого любил, я переживу людей, города, реки и страны. Они исчезнут, забудутся, потонут в песке и равнодушии. Время кончится, осядет, как апрельский снег под солнцем, превратится в траурный шепот, он заполнит собой все, будет шелестеть даже во сне. То лето восьмидесятого года останется самым счастливым временем моей жизни. Оно покроется пылью, но не забудется. А дальше все будет по-разному, иногда хорошо, иногда не очень, но никогда на меня больше так честно не посмотрят звезды.

Звездолет не полетит. Его даже не построят. Никому не нужны будут эти осколки мирового льда, зависшие в пустоте.

Пройдет пятьдесят лет, и я увижу его снова, это будет пятница. Утро, жизнерадостные новости, передача «Ежедневный Бросок», моя любимая.

Я, измученный бессонницей, буду сидеть на диване и ровно в половине восьмого проснется волна, утренний «Ежедневный Бросок».

Сначала про отдых на южных побережьях, потом про кредиты, потом про новый «Тандер» на полярных батареях, купите «Тандер» и отправляйтесь на нем к южным побережьям.

Потом про культуру, потом погода, потом сводки с полей и новости техники. Пройдет всего пятьдесят лет, и я увижу его снова.

«Ежедневный Бросок».

Физики Зеленоградского кластера решили проблему рассеивания луча и представили прототип ручного импульсного генератора.

Обычно я не очень смотрю новости, больше слушаю, но почему-то в тот раз я взглянул.

Я увидел его в руках у невысокого улыбчивого человека в белом халате.

Он немного отличался, разрядная трубка, и ребристые накладки, и сама рукоять были серебристо-металлического обычного цвета, из такого сплава сейчас делают посуду и спортивный инвентарь.

Он был другого цвета, но спутать его ни с чем другим я не мог. Тот же косой скос экранов ствола, тот же массивный тыльник, та же рукоять, отлитая из резины и металла одновременно.

Такой же, как выпал из куртки Анны.

Только из рукояти этого торчал толстый силовой кабель, тянущийся к чему-то, по размерам весьма напоминавшему космический ранец. Белый халат пояснил, что пока не удалось справиться с критическим весом аккумулятора и для всего лишь единичной накачки импульса требуется энергоноситель весом в пятьдесят килограммов. Но при снижении веса хотя бы до десяти килограммов и увеличении емкости батарей можно с уверенностью говорить о том, что ручное лучевое оружие создано. Пока же это всего лишь полностью рабочий прототип.

В доказательство белый халат улыбнулся и выстрелил.

Из ствола на секунду вырвался прозрачный зеленый луч. Он уперся в стальной блок толщиной в метр, пробил его насквозь, воткнулся в бетонную стену. Металл вскипел, бетон выгорел и стек на пол яркими багровыми наплывами.

Белый халат воинственно дунул на ствол и сообщил, что скоро его лаборатория решит проблему с энергоносителем и нашей армии на вооружение поступит непревзойденное штурмовое оружие. Что, безусловно, раз и навсегда качнет маятник в нашу сторону.

Я продолжал сидеть и смотреть «Ежедневный Бросок».

Ранний вечер на берегу.

Еще веселое солнце. Анну. Дюшкин хрип и пузыри у него на губах. Марка, заходящего ко мне сбоку и осторожно, незаметно выпускающего в ладонь нож, и едва заметное движение головы Анны — нет. Нет. Не надо.

А потом Дюшка выплюнул воду.

— Жив, — сказал я.

— Мама, — сказал Дюшка.

— Ребра ему сломала, — сказала Анна и улыбнулась.

— А как без этого? — усмехнулся Марк. — Без поломанных ребер и не бывает.

Не бывает. Дюшка простонал.

— Ты мне тоже тогда сломала, помнишь? — Марк окончательно зашел мне за спину.

И я чувствовал. Что он готов, готов выхватить нож из рукава и воткнуть его мне в горло привычным отработанным движением. Что он так делал уже не раз, в чем-чем, в ножах Марк разбирался.

Я стоял смирно, особо не двигался. И старался не удивляться. И не смотрел в сторону лежащего справа от меня оружия.

Анна снова покачала головой.

— А я всегда говорил, что надо плавать учиться, — сказал Марк.

Он обошел меня, наклонился, подобрал бластер и спрятал под свитер.

Дюшка открыл глаза и ойкнул от боли, Анна действительно сломала ему ребра.

«Ежедневный Бросок» продолжался. Рассказывали про старушку, которая зачем-то вырастила дома огромную лягушку и теперь уже не знала, куда ее девать. Рассказывали про земляную дыру в Китае и облачную дыру над Китаем. Про человека из Индонезии, установившего мировой рекорд битья себя по голове ногами в минуту. Про очередную говорящую свинью и про недавно расшифрованные предсказания древних мудрецов, которые вот-вот.

— Ну что? — спросил Марк. — Видел их?

— Кого? — хрипло не понял Дюшка.

— Сначала белый коридор, потом апостол Петр со штангенциркулем.

Марк засмеялся.

— Какой апостол…

Апостол Петр со штангенциркулем. Я запомнил. Я вообще запомнил тот день очень остро.

Я отправился в столовую, выжал себе лимонада, для вкуса добавил апельсин, и мяту, и какую-то прозрачную дрянь со вкусом гуавы.

Тогда…

Тогда Дюшка сел и заплакал. А Анна села с ним рядом, обняла за плечи и гладила по голове.

— Он шутит, — сказала Анна. — Все будет хорошо, поверь мне. Уж я-то знаю.

Марк стал свистеть и с независимым видом бродить вокруг. Дюшка хлюпал, вытирал сопли и ничего не говорил. Анна выгребала из кармана развалившиеся сигареты.

— Все хорошо будет, — говорила она. — Все хорошо.

— Да… — кивал Дюшка. — Хорошо…

Всю обратную дорогу он молчал. Иногда останавливался, приваливался к дереву и дышал, скрежеща зубами, ойкал и хватал себя за бок.

Тяжело ходить со сломанными ребрами. Наверное, все-таки не сломаны, а потресканы, со сломанными он не смог бы толком ходить.

Потом, когда мы вышли на бетонку, Дюшка остановился снова.

— Завтра я с ней все-таки поговорю, — сказал Дюшка. — Сегодня глупо получилось… все глупо получилось, я хотел с ней серьезно поговорить и провалился… Конечно, теперь все по-другому, теперь я полным идиотом выгляжу… Жалким идиотом, который даже плавать не умеет…

Дюшка закашлялся.

Он ничего не заметил. Ни штуки, вывалившейся из куртки, ни ножа в рукаве у Марка. Ни рук Анны. Счастливец.

— Почему я такой дурак?! — спросил Дюшка. — Почему ничего не получается по-нормальному?

— Да не переживай ты так, — попробовал успокоить я. — С любым может случиться. На самом деле завтра пойдем к ним, и ты поговоришь с Анной о своем будущем.

— Я идиот! — снова крикнул Дюшка. — Идиот…

Он пошагал дальше, чуть скособочившись на правую сторону.

— Завтра пойдем, — упрямо говорил Дюшка. — Завтра обязательно… Что за глупость-то такая…

— Вот завтра и посмотрим, — сказал я.

Бумажный журавлик в моем кармане превратился в кашу. Как сигареты Анны.

В ту ночь у Дюшки поднялась температура. Бок распух, и ему стало трудно дышать, и отец отвез его на рентген. Оказалось, что одно ребро сломано, а в двух других трещины. Удивительно, как Дюшка на ногах держался, не то что ходил. Его оставили в больнице, вкатили димедрола, и Дюшка уснул на целый день.

Так что завтра к Анне отправился я один.

С утра забежал в больницу, узнал про Дюшку. Потом к Анне. Не знал зачем, наверное, поговорить. Мне почему-то казалось, что она захочет со мной поговорить. Ведь было о чем поговорить, было.

Я пересек город по Советской, перешел по мосту, а дальше вдоль берега бежал.

Жерди через Номжу были сломаны. Сама Номжа неширокая, но не перепрыгнуть, а в месте впадения глубокая, метра в три, так что перебраться никак. Пришлось искать переправу выше.

Номжа виляла по лесу, а я искал, где перебраться. В одном месте ее делил островок, я перепрыгнул сначала на островок, а потом и на другой берег, в осот и камыш. Здесь я немного застрял, камыш оказался густой, и я пробрался через него с трудом. Потом снова бежал, а когда до поляны осталось метров двести, перешел на шаг. Чтобы Анна не подумала, что я торопился.

Дымом не пахло, я почувствовал это издали. Марк ничего не варил сегодня, наверное, опять с утра на рыбалку отправился или еще одну древнюю могилу раскопал. А Анна спала, завернувшись в куртку. Или грелась на берегу. Или сидела на пне и глядела в небо, да мало ли у нее занятий в июне? Хотя Анне и занятий искать не надо, ей и так всегда хорошо, я это давно понял.

Я приближался к поляне Анны. Я их не слышал. Я вдруг понял, что раньше, выходя к реке, я слышал Анну. То есть не слышал, но знал, что они там. Анна звучала как ветер. Как дождь. Птица. А теперь их там не было. Берег потерял соль, обычный берег, такого берега много, такого берега девать некуда.

Потом я увидел — их не было. Там, где стояла палатка и горел костер, теперь чернела впадина. Я ее сразу узнал, точно такую же мы видели с Дюшкой недавно на подрывном поле. Круглая, ровная, словно землю аккуратно зачерпнули раскаленной ложкой.

Все.

Анна. Марк. Зачерпнули ложкой. Розы, ставшие пеплом, так и не полетевшая птица. А я хотел с ней поговорить. То есть не так — я хотел ей сказать. Но теперь все. Я хотел подержать ее за руку. У нее были больные руки. Надо было ее спросить, ведь были же главные вопросы, я их придумал, но не задал, отложив, а ничего никогда не стоит откладывать.

Я сел на берег.

По реке шли высокий сплав и пена. Бревна стукались друг о друга, скрипели и выбивали в воздух фонтаны, как кочующие киты. Чуть выше по течению собирался затор, скоро там нарастет новый деревянный остров, он разрежет реку надвое, и правый рукав зальет лес.

Я смотрел на воду и на лес, думал, что впереди еще все лето. Июль с жарой и горячим белым песком на пляжах, с походом в Лисью Пустынь — давно собирались, и еще день рождения, и дядька приедет, а он обещал купить подержанный мопед, а дальше август с голодными жадными щуками, и звездопадом, и грустью от приближающейся осени, все, как я люблю, лето. Лето лежало передо мной солнечной радостной долиной, но мне не было ни солнечно, ни радостно.

Дюшку выписали через две недели. Он прибежал ко мне, и мы снова сюда вернулись. Сплавной затор еще не растащили, он даже увеличился, и река подобралась к поляне Марка и Анны совсем близко. Пройдет хороший дождь, и русло выдавится в лес, обогнет высокий берег с древней могилой, зальет низину, и останется здесь до зимы, и после первых сильных морозов превратится в лед. Мы придем сюда под Новый год и будем кататься на коньках между сосен и смотреть на прозрачный мир под ногами.

Выгоревшая впадина поросла мелкой и удивительно ярко-зеленой, цвета первого укропа травкой, теперь эта впадина напоминала чашу, и мы сели по краям и свесили ноги, и я и Дюшка.

— Она ведь такая же… — сказал он. — Помнишь, как на подрывном поле?

— Может быть. Такая же. И что?

— Это доказывает.

— Что доказывает? — спросил я.

— Что они все-таки пришельцы. Их высадили с летающего объекта, а потом забрали… Они улетели.

— Каникулы кончились.

— Что?

— Ничего. Улетели.

— Это хорошо. Если они улетели, то они могут вернуться. Правда, меня немного смущает релятивистский парадокс, а? Когда они вернутся, мы можем быть уже стариками. Моя бабушка рассказывала, что у нее в детстве была подружка, не помню, как ее звали. Так вот, бабушка ее в прошлом году видела в райсобесе…

Дюшка стал врать дальше. Про то, что мы не одиноки, что в космосе есть планета, похожая на нашу, с такими же людьми, с такими же проблемами и с примерной историей, только материки другие, и люди добрее. Планета похожая, сильно развитая технически, и, когда людям на той планете становится скучно, и тоскливо, и одиноко, они летят к нам. Отдохнуть душой. Посмотреть на нас. Послушать нас.

Я и не спорил. Пришельцы так пришельцы. Так даже лучше. Понятнее. Пришельцы они приходят. Сидят у костра, варят рыбный суп, играют на гитаре и поют песни, умеют плавать и ждут свой звездолет.

А кто не ждет?

В июле отец забрал Дюшку на Ахтубу ловить рыбу, а вернулись они только в августе. А я в августе занят был. С картошкой рано откопались, потом шиповник собирали и сдавали, потом брусника, потом клюква. Клюквы много, с болот две недели не вылезали, зато хорошо и сдали, на цветной телевизор набрали, теперь со второй программой никаких проблем. А потом школа, и сразу нас на месяц на картошку сняли, и Дюшку я не видел.

Сентябрь тогда был дождливым, и я очень устал. Я шел утром на остановку, ждал автобуса. Потом мы ехали в поля и выковыривали из размокшей глины картошку, оставшуюся после комбайнов. И так весь день. Две недели мокрой картошки, а за ней сразу ударили заморозки, и были две недели мерзлой картошки. Я уставал и, едва вернувшись домой и поужинав, ложился на диван. От усталости у меня не было в голове никаких мыслей. Только Анна. Иногда.

Но про Анну не совсем мысли, что-то другое. Мысли, это когда ты думаешь, а я про нее не думал. Она у меня в голове была. Да и не сама Анна в общем-то, а…

Впечатление.

Память.

Надежда. Я даже не понимал толком на что, но надежда.

Каждый вечер в том темном сентябре.

Часть II

Каникулы что надо

Глава 1

ТО-4

Июнь. Ночь.

«Улисс» пробирается сквозь вязкую мутную тьму, звезды видны будто через толстое копченое стекло, они далеко и выглядят не по-настоящему. Мгла настолько плотна, что я не различаю громоотводов на форштевнях, космос молчит, я смотрю во мрак, в нашей части Галактики сейчас ночь.

Ночь. Здесь, как ни странно, тоже есть ночь.

Причины этого явления непонятны до сих пор, Ярс придерживается концепции «мерцающего эфира», популярной среди астрофизиков новой школы, Лютеру плевать, он десантник, лично я — человек традиционный, я верю в Кетцалькоатля. Того самого, с наглыми оранжевыми жабрами старого бестолкового змея, хромого и давно заблудившегося меж звезд, забывшего дом и путь. Без сомнения, это его перепончатые крылья затмевают свет, мудрость предков мне в помощь.

Теорию «мерцающего эфира» Ярослав объяснить не может по причине отсутствия у меня должного образования и понимания — «Вселенная — это улитка, замкнутая сама в себе, когда давление солнечного ветра ослабевает, возникает некий предел…» — неубедительно пытается Ярс, я, напротив, весьма стройно и без затруднений могу про Кетцалькоатля рассказать. При необходимости я могу его даже нарисовать. Кстати, в поддержку Кетцалькоатля свидетельствует сканер — ночью сектор его чувствительности сокращается вдвое — что это, как не перепончатые крылья?

Июнь, мне приятно об этом думать, особенно на вахте. Я люблю жару, люблю реки, желтый песок с лопухами, пляжи, заводи и острова. Если повезет, вернемся к концу месяца, еще успею. Один день дома, ну, два от силы, потом… Я еще не придумал, что потом и куда подальше, на Байкал. Или в дельту Волги. Чтобы песок, вода и зелень. Устал от пустоты. Недели тьмы и пустоты перед глазами — межзвездное пространство способно утомить самого беззаветного мизантропа, а я отнюдь не мизантроп.

Впередсмотрящий.

На корабле нас трое. Ярослав — пилот-навигатор и командор, Лютер — техник-десантник, рейсовый медик и еще там что-то, и я, впередсмотрящий. Я далек от космических полетов, поскольку еще не определился. Впередсмотрящий, вольноопределяющийся, не командор. Но с Ярославом и Лютером мы дружим с детства, поэтому в рейд я и попал. Да и практику летнюю отработать не помешало бы, вот я и прицепился, и лучше до каникул пройти, чтоб над головой дамоклово не висело.

Никаких особенных обязанностей у меня на борту нет, вахта заключается в том, что я торчу на мостике и смотрю в пространство на случай Планеты Х, дохлого звездного кита или обломка черной кометы. Но мы идем сквозь фронтир, и здесь нет ничего, кроме пустоты. Вообще, вахту можно и не держать, это больше традиция, чем необходимость, и ее обычно поручают балластным пассажирам вроде меня. Я пытаюсь найти в ней смысл — первые полчаса полуденной вахты добросовестно пялюсь во все фронтальные экраны. Это скучно и неприятно. От пустоты начинает кружиться голова, особенно если личный опыт пространственных рейдов невелик. Здесь есть хитрость — воспринимать прыжок как полет, а не как падение. Это непросто. Спасают положение как раз форштевни, остроумное изобретение одного конструктора лунных драг, предложившего снабжать все внесистемные корабли далеко выступающими вперед фермами. Пилоты, несущие вахту, видят перед собой не неподвижную пустоту пространства, а нос корабля, создающий определенную иллюзию полета. Ярс рассказывает, что иногда, если смотреть долго-долго, можно увидеть на форштевнях синеватое электрическое свечение, что-то вроде огней святого Эльма. Если увидишь эти огни, надо присвистнуть и три раза постучать согнутым указательным пальцем по сапфиру фонаря, так говорит Лютер, если же промедлить, то можно получить зайчик в глаз, и он будет изводить тебя до возвращения на Землю.

Да, в космосе традиций гораздо больше, чем на Земле, суеверий, думаю, что и чудес тоже.

На чудо я не особо надеюсь, но хорошо бы там, в пустоте и тьме, встретить что-нибудь необычное.

Встретить «Темный Лед». Астероид, обломок таинственной кометы Зайончковского, огромный черный алмаз, поглощающий свет и накапливающий его в своих бездонных глубинах. По некоторым предположениям, в сердце его запечатлены картины Творения, заглянешь — и увидишь, как из вишневого огненного комка гравитация формует Солнце и планеты, запускает их в дикую карусель, а затем сталкивает друг с другом, превращая в пыль и огонь, и снова скатывает в шары, разделяет и бережно разводит по местам, и снова сшибает, и снова, и снова, и в миллиардах лет этой терпеливой мясорубки выковываются железные обручи орбит, рождаются миры, а ненужный и лишний мусор выметается на окраины системы.

Встретить летучего голландца, один из шести кораблей, потерянных во время первой Экспансии. Это были первые дальние рейдеры, они одновременно стартовали с орбиты Земли по разным векторам, и связь с ними была потеряна тоже одновременно. Это исчезновение надолго приостановило развитие внесистемной космонавтики и продолжало оставаться неразгаданным, существовало больше десятка гипотез и предположений, которые, впрочем, не подтверждались и не опровергались ввиду отсутствия хоть какой-то информации. Лютер предполагал, что раньше между зоной гелиопаузы и Облаком располагались многочисленные инопланетные базы, первая волна Экспансии натолкнулась на них, после чего инопланетяне убрались от греха подальше, захватив с собой всех невольных свидетелей.

Встретить хотя бы завалящую кометку, чахленькую, с куцым хвостиком. Увидеть ее глазами, а не светящейся точкой на экране радара… Впрочем, точку на экране радара мы тоже никакую не увидели. Я предполагал, что в пределах Облака Оорта комет гораздо больше, ведь именно отсюда они то и дело сваливаются на наши головы, но здесь пустота. И встретить кометки не получилось.

Да хоть чего-нибудь встретить не получилось. Ни астероида, ни метеороида, ни каменька завалящего, пространство пустынно, как и положено быть пустым межзвездному пространству. Впрочем, и Ярослав и Лютер не считают, что мы в межзвездном пространстве: все, что внутри Облака, для них Солнечная система. И это их чрезвычайно удручает, внутрисистемные рейды среди курсантов Академии Циолковского не считаются полноценными рейдами, только после пересечения внешней границы Облака курсант считается космонавтом, может снять курсантскую форму и набить наколку с картой звездной системы, куда он собирается отправиться. Ярс и Лютер давно уже выбрали Руку Прачки и Сердце Карла, подозреваю, что из-за названий.

Теперь каждый день они спорят, что труднее — бросок к Прачке или бросок к Карлу. Меня они не слушают, я впервые за орбитой Нептуна, головастик без лапок.

Хотя, если честно, все эти бесконечные разговоры Ярса и Лютера о границах гелиосферы, испытаниях сверхприводов и строительстве первого межзвездного корабля, который дойдет до Альфы Центавра меньше чем за сутки, мне уже неистово надоели. С другой стороны, это полезно с социологической точки зрения, хотя я не особо пока к социологии склоняюсь, я склоняюсь…

Экран погас, за секунду до этого я успел заметить свое глупое отражение в черном зеркале фонаря.

— Стазис нарушен. Стазис нарушен. Дамп маршевых двигателей через десять секунд. Задействован протокол четыре. Займите места по расписанию.

Так! Протокол четыре. Через десять секунд исчезнет гравитация, отключится стандартное освещение, остановятся вентиляция и компенсаторы инерции. На секунду «Улисс» окунется во тьму, после чего аварийный режим. Первая фаза — гаснут двигатели, корабль переходит на минимальное энергообеспечение, задействуется система диагностики, спасательные капсулы готовятся к отстрелу. Вторая фаза — в воздух выбрасывается противопожарный агент, после чего пространство отсеков заполняется амортизационным гелем, экипажу предлагается занять место в шлюпках. Третья… Надеюсь, до второй фазы не дойдет.

Интересно. Стазис нарушен, это значит датчики зафиксировали внезапные пиковые вибрации, отклонение от курса, падение давления, одним словом, столкновение и пробоина. Мне представился метеорит, простреливший «Улисс» в продольной проекции и по дурному расположению удачи разбивший капсулы Лютера и Ярослава. Лютер и Ярослав задохнулись соплями во сне, я остался на корабле один, и теперь…

Не успел придумать, что там дальше, заорали сирены. Сирены удивительно мерзкие, могу поспорить, двести лет тому назад при крушении океанских лайнеров именно эти отвратительные сирены будили спящих пассажиров.

— Дамп двигателей через три секунды. Протокол четыре. Займите места по расписанию.

Я ухватился за скобу сбоку от ложемента. До места по расписанию не успею, если невесомость застанет врасплох, да еще минус ускорение…

— Дамп.

Сказала Мими. У нашего бортового компьютера противный писклявый голос, но это и понятно: бортовые компьютеры должны раздражать, а не успокаивать, я, когда слышу Мими, начинаю волноваться и искать, за что бы ухватиться покрепче.

Дамп.

Маршевый двигатель погас. В корме корабля треснуло, на полсекунды в глазах потемнело, все, норма. Невесомость.

Бутылка воды выскочила из держателя и поплыла к потолку, кувыркаясь.

— Макс! — рявкнул над ухом Ярс. — Макс! Пробоина! В грузовом!

— Пробоина…

Я растерялся, если честно, я не мог представить, что метеорит может пробить корабль, как такое возможно, существует же защита, существует…

— Что сидишь?! В отсек! Живо!

Ярс схватил меня за шиворот, вырвал из ложемента и отправил в свободный полет.

— Лютер где? — успел спросить я, уворачиваясь от встречного… не знаю, похоже на мотор.

— «Бродяга» в грузовом сорвался! Энергоблок поврежден! Лютера задело! Нужно установить пластырь!

Лютера задело… Ярослав уже занял место в ложементе, вокруг его головы монтировался шлем пилота, а на руках перчатки. Я перевернулся и, хватаясь за скобы, рывками направился в сторону жилого отсека.

Я старался держаться подальше от стен и выступающих предметов, но мерцающий свет и орущие сирены не добавляли ловкости, к грузовому отсеку я добрался с вывихом безымянного пальца и большой шишкой на лбу.

Особого беспорядка в отсеке я не встретил, полноразмерный макет Объекта, как положено, висел на тросах в центре, в воздухе плавало несколько гаек, ключей и еще некоторая техническая дребедень, Лютера я не заметил. Зато услышал тонкий и неприятный свист, вероятно, от пробоины. Затем из-за Объекта вылетел здоровенный ржавый болт. Действительно огромный, метра два высотой. Вслед за болтом показался Лютер, его комбинезон был перепачкан красным, а на лице сосредоточилось некоторое страдание. Простреленный метеоритом, а жив, редкое везение в такой ситуации.

— Держи домкрат! — простонал Лютер и отлетел в сторону. — Заводи пластырь!

Оказывается, ржавый суперболт — это домкрат. А круглая широкая пластина на конце — пластырь, слово-то какое… Домкрат летел на меня, как торпеда, грозил размазать пластырем. Раздавлен домкратом в пятнадцать лет, что смешно.

— Держи! — мужественно всхлипнул Лютер. — Держи его!

Я толкнулся навстречу домкрату, уклонился от пластыря, ухитрился вцепиться в домкрат и немножко его затормозить. Но инерция у домкрата была гораздо больше, чем у меня, так что, прежде чем обуздать его окончательно, пришлось попотеть. Я уперся в железо ногами, руками же хватался за все встречные скобы, в результате чего сорвал кожу с левой и усугубил вывих пальца. Но домкрат задержался и завис по центру отсека.

— Надо завести пластырь! — Лютер указал пальцем. — Скорее! Туда!

По правому борту я увидел вспученный бугор обшивки, из-под которого, как мне показалось, и доносился свист уходящего воздуха. Пробоина. Я представлял пробоину мощнее — дыра, размером с пушечное ядро, оборванные и искрящиеся кабели, рев воздуха, вырывающегося наружу, космос, вливающийся внутрь. Но пробоина оказалась какой-то… заурядной.

Я поднырнул под домкрат и стал толкать его плечом, стараясь подогнать пластырь к пробоине, а основание домкрата упереть в комингс. Это оказалось нелегким делом. Проклятый домкрат вырывался, выворачивался, как огромная сороконожка, пинал опорами по ногам и бил воротом в спину, а свист тем временем усиливался, так что стало казаться, что я слегка задыхаюсь.

— Давление падает… — сообщил откуда-то сбоку Лютер. — Через три минуты отсеки заполнит газ…

Кажется, Лютер сознание потерял.

Три минуты. Потом газ. Потом газ начнет сворачиваться в гель. Насколько я знаю, в случае выброса геля в отсеки, бортовой компьютер подает аварийный сигнал Земле и через семь часов прибывает спасательный катер. Миссия к Объекту считается проваленной и прекращается, меня ненавидят. Почему меня — потому что я не завел этот самый пластырь. Лютера и Ярослава вместо летних каникул отправят искупать провал на Марс, а я…

А я всю жизнь думай — отчего это при встрече со мной некоторые с улыбкой отводят в сторону глаза. Я схватился с домкратом вновь, и схватка была серьезной. Я зарычал и напружинился, внутри организма что-то хрустнуло, домкрат выпрямился, и пластырь встал на место. Я схватился за рычаг и стал его крутить.

Домкрат распрямился и приложился к пробоине, свист стих. Я расслабился, выдохнул и подумал, что странное это дело, на любом корабле должна существовать автономная система на случай аварии. В конце концов при аварии экипаж может оказаться в бессознательном состоянии, и корабль должен сам латать пробоины, диагностировать двигатели, поддерживать системы навигации и жизнеобеспечения, почему тогда…

— Стазис восстановлен, — сообщила Мими. — Маршевые двигатели будут запущены через двадцать секунд. Гравитация возобновится через двадцать секунд. Приятного ускорения!

Я услышал смех. Обернулся. У входа в отсек безобразненько покатывались со смеха Лютер и Ярослав. Секунду я не мог догадаться, что они там веселятся, потом догадался. Я идиот. Я терминальный идиот. Только что я, надрывая последние пятки, заделывал метеоритную пробоину с помощью ржавого механического домкрата, кувыркаясь в невесомости, поминая космических чертей и опасаясь, что вот-вот кончится воздух.

Гравитация. Домкрат заскрипел, но не отвалился. Вот тебе и пластырь.

— Поздравляю, — ухмыльнулся Ярослав. — Ты преодолел первые сто астрономических единиц, выдержал настоящее межпланетное испытание… Теперь ты не черпак соплистый, теперь настоящий космопроходец! КП!

Ярослав и Лютер перестали хохотать, соорудили строгие лица, подошли ко мне.

— Держись, впередсмотрящий! — сказал Ярослав.

— Крепись, впередсмотрящий! — сказал Лютер.

— Прощай, черпак! — сказали они вместе.

После чего непосредственно Лютер влупил мне в плечо кулаком. Нужно устоять. Лютер, десантник и суперкарго, не хиляк, а при посвящении принято бить крепко, чтобы обязательно остался синяк и чтобы он желтел две недели. Я сделал презрительное лицо, хотя удар у Лютера мощный, левая рука закисла.

Но тут влупил Ярослав. Удар командора оказался гораздо суровее, так что у меня щелкнули зубы, и я прикусил до крови язык. Плечо немедленно распухло, правая рука обвисла, и это при том, что сам Ярослав бил левой. Сегодня выдался трудный день.

— Не сердись, Макс, — улыбнулся Ярослав. — Это традиция. Если ты первый раз в дальнем космосе и разменял первую тысячу астрономических единиц, ты должен пройти процедуру посвящения!

— Мы выбирали из двух сценариев, — ухмыльнулся Лютер. — «Прострел», или «Потеряшка». Я, как десантник, склонялся именно к «Потеряшке», но Ярс был против, все-таки он…

— «Потеряшка» — это для староходов, — приосанился Ярослав.

Надо полагать, с «Прострелом» я ознакомился, боюсь представить, что из себя представляет «Потеряшка».

— Теперь можешь набить наколку, — кивнул Лютер. — Я запрограммирую ремонтного бота.

— Спасибо, у меня уже есть синяки, — ответил я. — Спокойного ускорения.

Я отправился в жилой отсек. За моей спиной довольно хыхыкали космопроходцы, потом Лютер, торжественно фальшивя, заскрежетал «Гимн Космодесанта».

Жилой отсек рассчитан на шесть капсул, расположенных диагонально, как каморы в револьверном барабане, три на консервации, в остальных живем мы. Моя № 4. Я подпрыгнул, подтянулся и забрался в свою капсулу. За домкрат и пробоину я, конечно, злился, но не очень сильно — про такие традиции я слыхивал, пространство есть пространство, это вам не Земля.

Я вытянулся и полежал некоторое время с закрытыми глазами. Спать особенно не хотелось, многочисленные синяки, ссадины и вправленный вывих мизинца ныли и сну не способствовали. Кроме того, казалось, что до меня сквозь капсулу доносится бодренький «Гимн Космодесанта», причем его обреченно подпевает уже и Ярослав.

Поворочавшись, я достал книжку П. Ф. Стручкова «Дни войны с грядущим» и стал читать с удовольствием. Я люблю историю, особенно Новейшую, особенно про Переход, про эти великие три послевоенных года, когда старый мир с неожиданным облегчением сложился, сдулся и потихонечку отступил и ушел, уступил место новому и нашему. Про это много написано, но Стручков рассказывает историю несколько по-другому, обычно историографы Перехода придерживаются модели «сверхновой» — весь топливный запас старого мира, все его силы, люди, философии и экономики, весь его унылый опыт и вековая мудрость — все это выгорело в годы войны, и мир замер в испуганной тишине, после чего начал обваливаться сам в себя, как старая звезда, и через мгновение на его месте вспыхнул ослепительно-ясный и новый мир, в котором мы живем. Стручков в целом не спорил со «сверхновой», но полагал, что у Перехода были свои архитекторы — люди, которые в хаосе распада удержали человечество на краю. Светильники во тьме. Историософию «светильников» Стручков разбирал на нескольких примерах: на примере погибшего в последние месяцы войны и так и оставшегося неизвестным ученого, определившего основные принципы холодной сверхгенерации и построившего первую действующую модель универсального компенсатора инерции; на примере Эрнеста Томского, ветерана войны и создателя новой педагогики; на примерах инженеров и хранителей…

Я уснул. Мне снился космос.

В невесомости плохо спится. Искусственная гравитация обманывает мышцы, сухожилия, желудок, обманывает вестибулярный аппарат, мозг она обмануть не может. И мне снятся полеты. Скольжение сквозь пустоту, вечный полет к неясной цели, спрятанной за пределами самых достижимых границ, сквозь холод звездного ветра и жар звездных колыбелей.

Я, кстати, спрашивал у Лютера и Ярса по поводу снов, так они люди тренированные, они снов не видят, не всем везет под лунным светом.

Чем плох полет во сне, когда он заканчивается, ты наверняка просыпаешься, причем с ощущением падения.

Я проснулся. Судя по хронометру, проспал двадцать семь минут. Сон сбился, и теперь я знал, что буду мучиться часа два, пока не засну снова. Придется травиться электросном, его я не люблю, в электросне снятся электрические скаты.

— Электросон, — сказал я. — Стандартный вариант. Даю отсчет. Восемь, семь, шесть…

На четырех я заснул электросном, и мне приснились многочисленные электроскаты и несколько электрических угрей.

Проснулся ровно через восемь часов, открыл глаза. Все вроде в порядке, гравитация присутствовала, воздух свежий, двигатель гудит. Хотя это тоже иллюзия, двигатели не гудят, гудит у нас только сканер. Но человеку трудно воспринимать полет без звука, поэтому корабль наполнен гулом и легкой вибрацией. Я выбрался из капсулы и отправился гулять по кораблю. Погулять — это так называется, разгуляться на «Улиссе» особо негде — тридцать метров в одну сторону, тридцать в другую, сначала решил заглянуть на мостик.

Ярослав постыдно дрых в ложементе, положив ноги на пульт, в классической позе знатного и прожженного космопроходца, не хватало бластера и зеленой пупырчатой и пучеглазой жабы с оранжевым языком — бластер за поясом, жаба на плече.

Впрочем, Ярослав спал не совсем без пользы — левая его рука была погружена в самодельное устройство, напоминавшее перчатку от венерианского экзокостюма. Перчатка периодически вздрагивала и начинала сжиматься в кулак, на предплечье Ярса проступали мышцы. Ярослав упражнял руку во сне.

Это тоже хобби. У всех космонавтов в обязательном порядке имеется хобби — для релаксации, в Академии Циолковского, кажется, есть спецкурс, на котором будущие звездоплаватели выбирают себе занятия. Я однажды посетил ради интереса, не пожалел. Пришел старик, на протяжении тридцати лет он в хаотическом порядке выписывал из всех попавшихся книг семнадцатую букву семнадцатой строчки семнадцатой страницы и добился результатов — ему удалось составить предложение «Роптать в Монтане больше…», в следующие сорок лет он собирался это предложение закончить. Пришла женщина, она увлекалась заточкой ножей и достигла в этом совершенства, сумев снять стружку толщиной в несколько микронов. Заглянул паренек лет двенадцати, он сказал, что мастер свиста, ходил между рядами слушателей и достаточно нескладно свистел. Сначала никто не мог понять его хобби, а потом в его карманах появились конфеты, перепелиные яйца, серебряные ложки. Оказалось, что он тифер — мастер по отвлечению внимания, этим искусством мальчишка владел настолько виртуозно, что умудрился подбросить в карманы некоторых целые яблоки.

Лютер конструирует из подручных средств необычные музыкальные инструменты, Ярослав упражняет руки, тренирует каждый палец, и пальцы у него железные, он может на них вполне стоять. У меня нет увлечений, что, безусловно, печально. И стыдно, потому что человек без идеи и увлечений… как мотылек в ночи. Перед кораблем ночь, она разливалась по фонарю густыми чернилами, через которые не просвечивали и самые яркие звезды, за кормой…

Я обещал не оглядываться. Это нелегко — не оглядываться тысячу астрономических единиц, но я удержался. Только вперед. Не то чтобы я верил в приметы, хотя… Солнечный ветер уже почти не жжет лопатки, с каждым днем мы все глубже погружаемся в пространство, Солнце давно просто яркая звезда размером в половину куриного желтка. Пустота. Здесь приметы уже не кажутся смешными, здесь начинаешь верить в Атомную Соню, и фигурка Бортового Деда, сплетенная Лютером из проволоки и припаянная к навигационному блоку, не выглядит нелепо.

Ярослав хихикнул во сне. Я подумал, не налить ли ему за шиворот воды, пусть ему приснятся приводнение, угри, хвостоколы в мангровых зарослях, мурены. Но решил отложить страшную месть до лучшего часа и отправился в грузовой отсек.

Лютер не спал, жонглировал отвертками, четырьмя. Лютер может и шестью, но это на Земле, в пространстве ему солнечный ветер мешает. Я появился, Лютер просыпал отвертки на палубу.

— Стучаться надо, — сказал Лютер недовольно.

— Стук-стук, — сказал я.

— Никого нет дома, — ответил Лютер.

И отключил гравитацию.

Это он нарочно — я опять не успел ухватиться, поплыл, кувыркаясь, в сторону шлюза. Сам же Лютер тренированно завис над полом, затем, перевернувшись, устремился к модели Объекта.

Теперь они меня этой невесомостью станут до возвращения на Землю терзать, и к этому стоит привыкнуть, я решил, что реагировать на гравитационные провокации не следует — нечего доставлять этим звездолетчикам ни кванта убогой радости.

Хорошо хоть домкрат ниоткуда не вырулил.

Лютер, конечно, десантник с большой буквы «Д» — я наблюдал, как он порхает вокруг Объекта с гаечным ключом, совершая точные скупые движения, крутит, толкает, налегает, демонтирует старый энергоблок, монтирует новый, вверх ногами, держась одной рукой, зависая в пустоте, цепляясь за пустоту. Когда мы догоним реальный Объект в пространстве, у нас будет достаточно времени, чтобы поменять энергоблок, осуществить диагностику и ремонт. Собственно, мы можем идти рядом с Объектом хоть месяц и никуда не торопиться, но Лютер, как настоящий десантник, всегда готовится к худшему.

— Восемь минут, — сказал Лютер и вернул тяготение.

Я довольно неприятно приложился о скобу, впрочем, на фоне недавних каруселей это так, ерунда, Лютер же космической кошкой выкрутился в воздухе и встал на ноги.

— А одной рукой? — неосторожно спросил я.

Лютер тут же опять отключил невесомость и повторил монтаж-демонтаж одной рукой, потратив на это одиннадцать минут.

— Можно еще свет отключить, — предложил Лютер задумчиво. — Я могу сменить энергоблок одной рукой и в полной темноте с закрытыми глазами.

Что-то мне ничуть не хотелось оказаться в темноте да еще в невесомости, мне что, синяков не хватает?

— Зачем с закрытыми глазами? — не понял я.

— Все может случиться, — пожал плечами Лютер. — Пространство — темная штука, а вдруг, когда мы найдем Объект, будет ночь? Космос есть космос…

В этом есть логика, космос есть космос.

Объект пропал три недели назад, причем в весьма неудачный момент, мы едва погасили крейсерскую скорость, собираясь догонять Объект на малом марше, как он тут же замолчал и исчез с экранов. Теперь мы ищем его практически на ощупь, скользя во тьме и рассекая пустоту острыми лучами сканеров, и, как это ни странно, мы можем его не найти — в запасе у нас месяц, потом хочешь не хочешь разворачивай оглоблю. Или его может найти раньше нас Тыквер со своим экипажем. Или еще сто сорок поводов к неудаче, именно поэтому Лютер тренируется столь усиленно. Да и вообще десантник делает все с восьмикратным запасом. И готовясь к ТО, он предполагает разное. Что Ярс впадет в криворукость, а бортовой компьютер в расфаз, скорость выровнять не получится, и Лютеру придется действовать в жестком цейтноте. Что старый энергоблок начнет фонить, и Лютеру придется действовать в костюме высшей защиты. Что на Объекте обнаружится та самая зеленая пупырчатая жаба, непристойная снаружи, интеллектуально развитая внутри и охочая до свежих космопроходческих мозгов. И вот тут-то и пригодятся десантные умения — одной рукой Лютер станет крутить гайки на энергоблоке Объекта, а второй, левой, отбиваться от жабы космической преисподней космическим ключом.

— А ногой? — это я сказал в исключительную шутку.

На секунду Лютер задумался с пугающей серьезностью.

— Я пошутил, — я попытался исправить ошибку.

Но было поздно.

— Можно и ногой, — согласился Лютер. — Да, это займет некоторое время, но это неплохая идея…

Я представил Лютера с ключом в ногах, зависшим над Объектом…

— Ногой отставить.

— Связь, — напомнил сонный голос Ярса. — Через две минуты… Поторапливайтесь.

Я не очень хотел идти. Все равно космопроходцы будут ругаться и бахвалиться. Они каждый раз бахвалятся, а потом ругаются. Ярослав называет Тыквера «Empty mole», Тыквер Ярослава «системной ползучкой», у нас прошло уже три связи, последний сет четыре дня тому как. Собачиться в эфире — любимое занятие курсантов Академии.

Корабль Тыквера тоже ищет Объект. Это традиционное соревнование первокурсников, кто первый — тому почет и слава, кто второй, того не помнят. Искать Объект в заданном секторе — скучное дело, маяк на Объекте давно погас, и мы ищем его почти вслепую, кто последний — тот забыт.

— Ладно. — Лютер запустил ключ в дальний угол грузового отсека. — Пойдем.

Ругаться с другими кораблями нужно всем составом экипажа, это тоже традиция. И каждый должен внести в спор некоторый вклад. Ярс держит основную линию, он опытный скандальеро, Лютер в нужных и, что особенно важно, в ненужных местах, громко и театрально хохочет. Я должен сидеть с невозмутимым лицом и иногда презрительно почесываться.

Ярослав дожидался нас на мостике, напряженно ерзал в ложементе, разминая губы по старинному сборнику скороговорок.

— Корабли лавировали-лавировали, да не вылавировали, — Ярс кивнул на свободные места справа и слева от себя и еще добавил: — Жутко жуку жить на суку, жутко жучке ждется взбучка…

Лютер неожиданно зловеще рассмеялся. Я окаменел лицом и громко почесался. Но Тыквер на связь не выходил. Ярс спрятал книжку в карман, сверился с часами.

— Опаздывает Тыква, — поморщился он. — Ну, поглядим, поглядим…

Ярослав принялся упражнять дикцию жучкой и взбучкой, Лютер загрустил. Приемник молчал, Тыквер на связь не выходил.

— Мне это не нравится, — помрачнел Ярс через десять минут Жучек. — Это он нарочно. Хитрит. А ну, посмотрим, что у них там…

Ярс запустил сканер.

По расписанию каждые восемнадцать часов «Улисс» автоматически запускает сканер пространства, это необходимо, чтобы не проскочить мимо Объекта. Дальний сканер поглощает энергию настолько быстро, что задействовать его слишком часто нельзя, за несколько минут он выедает энергозапас и создает трехмерную карту пространства перед нами, по которой можно продвигаться почти сутки. Поэтому внеплановый запуск — событие нежелательное. Но Ярс знает, как надо.

Сканер набирал мощность.

Время, когда работает сканер, — худшее время на борту. «Улисс» на две трети сканер. Двигатели, компьютер, жилой отсек, грузовой отсек, мостик, шлюз, реактор. Все остальное радар. Когда Ярослав активирует сканер…

У меня чешутся глаза. Это чрезвычайно неприятно, но спасения от этого нет. Капли не помогают, лед не помогает, если подтянуть веки ко лбу липучкой — получше.

У Ярса ноют зубы. Поэтому Ярс использует термофольгу. Это смешно, но его, кажется, выручает. Перед тем как запустить сканер, он надевает шлем из фольги наподобие древнегреческого, закрывающего зубы, хорошо, что никто его не видит в этом шлеме. Мне это представляется странным, этот шлем из фольги выглядит нелепо, но Ярс уверяет, что раньше все так ходили, у него есть фотография его прадедушки в таком шлеме и на черном коне.

У Лютера волосы. В том смысле, что волосы становятся дыбом и искрятся, особенно в полумраке.

Ярослав вывел сканер на максимальный уровень, перед фонарем зажглась и стала расширяться объемная сфера, голографический пузырь модели пространства увеличивался с каждым пульсом сканера. Впрочем, он был пуст, ни одного объекта больше апельсина, космос.

— Никого… — Лютер почесал подбородок. — Пустота…

Ярс пробормотал что-то неразборчивое, стащил с головы шлем из фольги и смонтировал шлем управления. Я подумал, что шлем из фольги может помочь от глазной чесотки, и надел его. Волосы у Лютера растопырились еще сильнее, он стал похож на весенний одуванчик.

— Сканер выбрал восемьдесят процентов энергии, — сообщил Лютер.

Ярослав промолчал. Космос был пуст, единственная точка в объеме пространства — это мы, «Улисс», искра на границе объема.

Фольговый шлем, кажется, помогал, глаза чесались меньше.

— Девяносто процентов, — сообщил Лютер.

Границы пространства расширились еще немного. Еще несколько секунд, и сканер отключится, и если…

— Вот он! — воскликнул Ярослав. — Вижу! Вижу!

И указал пальцем. Прямо по курсу «Улисса» на противоположной стороне голографического пузыря горела точка. Объект. Нашли.

— Нашли… — удивленно протянул Лютер.

— Нашли! — Ярослав торжествующе хрустнул кулаком. — Да! Мы первые!

— Все вторые — дураки! — подхватил Лютер.

— Будь первым!

— Будь первым!

И так они довольно беззастенчиво радовались почти минуту. Стучали друг друга по плечам, придумывали обидные прозвища для Тыквера, которому надо привыкать к секундо нумеро, смеялись покровительственным смехом. Думаю, следующим шагом был бы «Гимн Космодесанта», судя по лицу Лютера, он как раз собирался это совершить, так что я решил благоразумно остановить этот триумфальный пикник.

— Может, все-таки стоит поспешить? — спросил я. — Чего тянуть? Раз уж прилетели…

Лютер громко подавился гимном, Ярс разочарованно выдохнул.

— Летают цапли, — поправил Ярс. — Мы ходим.

— Летают зяблики, — поправил Лютер. — Мы преодолеваем пространство.

И снова ударили по рукам.

— Но все равно я думаю, что лучше… Проложить курс.

— Макс прав, — сказал Лютер. — Нам все-таки стоит проложить курс.

Лютер сделал пальцами, словно расстригая ножницами бумажный лист.

— Проложить курс к Объекту, — приказал Ярослав.

— Прокладываю курс, — повторила Мими.

И тут же от нашего корабля к Объекту протянулась косая пунктирная линия.

— Ты только посмотри — какие непростительные попугайцы! — произнес ехидный голос Тыквера.

Тыквер и его товарищи засмеялись, кажется, кто-то из них тоже тренировал сценический смех.

Я почувствовал, как под шлемом из фольги у меня вспыхнули уши, и с ужасом поглядел налево. Над пультом висели голографический Тыквер и его два лучших друга — Антон Цэ и Олег Некто, фамилию его я каждый раз забываю, нос у него, как неваляшка.

Думаю, это было да. Ярс в сенсорном шлеме и похож на заблудившегося слона, я в дедовской ушанке из фольги и похож… так сразу и не сказать, у Лютера голова-одуванчик.

— Орбитальные макакцы, — сказал Антон Цэ. — Позорное посмешище.

— Прискорбное позорище, — сказал Тыквер.

Тыквер и его товарищи засмеялись.

— Мне кажется, у них приступ звездного слабоумия, — сказал Некто. — Я говорил, их дальше орбиты Марса нельзя пускать, они позорят Академию на всю Систему…

— Да у них обычное слабоумие…

— Конец связи! — рявкнул Ярс.

Тыквер и компания исчезли, оставив на несколько мгновений в воздухе зернистое белое эхо.

— Курс проложен, — сообщила Мими. — Цель будет достигнута через семнадцать минут после выхода двигателей на пиковую мощность.

— Пиковая мощность. — Ярослав разогнал призрак Тыквера взмахом ладони.

— Пиковая мощность, — повторила Мими.

Двигатели загудели чуть натужнее. Ярослав стал устраиваться поудобнее в ложементе, оглянулся на нас.

— Что ждем, десантники? В грузовой отсек, затем в шлюз! Через семнадцать минут высадка!

Лютер немедленно исчез, видимо, в отсек.

— А ты чего ждешь? — обернулся Ярослав. — Лети в отсек!

Лети в отсек, красиво звучит.

— А я зачем? — не понял я. — Я же не десантник…

— Ты свидетель, — ответил Ярослав.

— Я? Впередсмотрящий может…

— Свидетель-свидетель, — отмахнулся Ярс. — Понимаешь, надо, чтобы кто-то видел работу с Объектом, а то Тыквер потом будет врать, что они первые… Не тяни, Макс, уже пятнадцать минут осталось!

Спорить было бессмысленно, я отправился в грузовой отсек.

Лютер вовсю готовился к миссии, надел скафандр, задействовал невесомость и теперь порхал над новеньким блестящим энергоблоком, обрывая вакуумную фольгу — материал для новых Ярса головных уборов.

— Входи в скафандр! — буркнул сосредоточенный Лютер. — Времени нет почти…

— А где…

— В шлюзе! В шлюзе скафандры!

Ненавижу невесомость. Особенно когда в этой невесомости надо вворачиваться в скафандр. Я, конечно, сдавал норматив и в полторы минуты кое-как укладываюсь, но… Надоела мне невесомость за этот рейд. Но все равно, в полет отправился — будь готов подчиняться. Поэтому я поспешил в шлюз, забрался в скаф-бокс и по-быстренькому впрыгнул в оранжевый костюм «Пустельга» для работы в открытом космосе.

— Макс! — крикнул Лютер. — Скорей давай!

— Иду… — буркнул я.

— Эй, в шлюзе! — позвал Ярослав. — Опускаю рампу, ухватитесь там за что…

Я тут же ухватился за что-то, не знаю, подвернулось под руку.

— Шлюзование, — сообщила Мими. — Давление стабилизировано.

— Макс! — в голосе Лютера прозвучал восторг. — Ты только посмотри!

Я выбрался из бокса в шлюзовой отсек.

Это я не люблю еще больше невесомости — открытый космос. Лютер сидел на самом краю аппарели, свесив ноги в бездну, и от одного этого вида мне захотелось привязать себя к чему-нибудь покрепче. К мачте. Мачту мне, сейчас сирены в ушах завоют. Те, что сначала поют серенады, потом вырывают печень.

Лютер болтал ногами в пустоте, а вокруг был день.

Ночь сменяется днем за несколько секунд, один вздох, один взмах крыльев — и свет. Предсказать продолжительность фаз света и тьмы невозможно, порой тьма скоротечна, а день, напротив, долог, и космос сияет на протяжении нескольких бортовых суток, «Улисс» словно плывет по живому сияющему морю, и я, глядя на пылающие фермы форштевня, каждый раз ожидаю увидеть горбатые дельфиньи спины.

День. Время, когда пространство наполнено бешеным светом, в глубине которого видны столбы звездных колыбелей и крутые тучи пылевых скоплений, и звезды ярки.

Ночь. Время, когда космос точно засыпает, теряя жизнь и стирая краски, Вселенная экономит электричество, и небо вокруг похоже на тусклое небо лунной базы, где звезды скучны и действительно похожи на шляпки серебряных гвоздей.

— Шапку сними, — оглянулся Лютер.

Я вдруг понял, что до сих пор нахожусь в шапке из фольги, шлем скафандра я натянул поверх нее. Ну и ладно, она защитит мой мозг от космических лучей.

— Поехали, что ли…

Лютер столкнул энергоблок и прыгнул за ним.

По правилам надо пользоваться фалом, но десантники никогда этого не делают. Лютер растопырил руки и начал падение. Я подумал секунду — стоит ли пристегиваться, я все-таки не десантник, но решил, что не стоит, — пристегнусь, — и Лютер с Ярсом будут поглядывать на меня свысока, называть Максиком. В конце концов, ничего опасного нет, скорость «Улисса» выровнена со скоростью Объекта, они висят друг над другом, более того, Ярослав захватил Объект гравитационной петлей, так что самый ледяной страх сорваться в пространство — под собой никакой почвы не имеет. Но все равно страшно.

Говорят, что у десантников эту болезнь лечат просто — вывозят за орбиту Луны и оставляют на сутки в пустоте. Открытый космос, радиомолчание, звезды. Кто не запросится обратно на корабль — того принимают в Академию. Так что все эти прыжки в ничто для Лютера — как в стакан зевнуть.

— Макс! Ты чего застыл?! Выходи, тут красиво!

Скафандры оборудованы микродвигателями. Вокруг «Улисса» гравитационное поле. Если что, Лютер меня поймает. Никого еще в пространстве не забывали, кажется… Слабые утешения.

— Макс!

Надо взять себя в руки и выйти из корабля, иначе окончательный и бесповоротный позор.

— Иду, — сказал я и направился в космос.

Оттолкнулся от палубы, чтобы не прыгать, как Лютер, и на три секунды малодушно закрыл глаза. Ничего не почувствовал. Дух не перехватило, и голова не закружилась, вообще никаких неприятных ощущений. Открыл глаза. День.

Космос.

Бесконечность. Скорость. Свет. Вселенная была молода, Вселенная летела, одновременно сворачиваясь улиткой, расширяясь и проваливаясь в себя. Еще она пела. Да, здесь нет звуков, но и молчания тоже, когда ты видишь звездные колыбели, в голове у тебя поет мощный орган.

«Улисс».

«Улисс» похож на миноносец времен Первой мировой войны. Вернее, на два миноносца — если бы у них снесли надстройки и склеили их палубами, отчего получилось здоровенное зубило, к которому зачем-то приставили рули вертикали и горизонтали, и это при том, что для планетарных полетов «Улисс» не предназначен. Думаю, эти рули приделаны для красоты, с ними корабль издали напоминает дельфина или кита.

Объект.

Я думал, он будет… величественнее, что ли. В грузовом отсеке Объект выглядел солиднее и больше, вживую… Вживую объект походил на квадратный алюминиевый бак с приделанной сбоку перевернутой крышкой антенны. Старый, потрепанный солнечным ветром в корму и звездным дыханием в нос, облезлый, заслуженный аппарат, прошедший практически пешком тысячу астрономических единиц, он висел прямо подо мной, поблескивая на солнце.

Лютер приближался к Объекту, сидя на энергоблоке, напевая что-то веселенькое и победительское, подгребая к нему золотой пластиной, она тоже вспыхивала в солнечных нитях. Пластину эту Лютер изготовил вручную, раскатал в блин золотой брусок, придал форму, затем с помощью серебряного молоточка и алмазного резца нанес всю полагающуюся информацию.

Я поплыл за Лютером. Мое дело наблюдать, не зря же я по этому космосу туда-сюда мотаюсь. Впередсмотрящий свидетель, сейчас за несколько минут Лютер отстыкует выработавший свое энергоблок, на его место приладит новый, на ближайшие двадцать лет, затем вплавит в блок золотую табличку…

— Нет! — неожиданно заорал Лютер. — Нет!!!

Раньше я от него таких воплей не слыхивал. Так заорал, словно я ему на ногу домкрат уронил. Словно заметил Лютер на Объекте ту самую вредоносную изумрудную космическую квакушку с бластером наперевес. Словно…

На антенне объекта зажглись красные ходовые огни. Я не понял почему, энергоблок мы поменять не успели, вот он, плывет с Лютером, квадратная кастрюля с опрокинутой крышкой…

— Ах ты…

Дальше Лютер выражался на космопроходческом, с серьезным уровнем энтропии и жестикуляции. А я, кажется, начинал понимать, что, собственно, произошло.

— Лютер! — позвал я.

Лютер проорал громкое что-то про проблемы в глубинной акванавтике, затем оттолкнулся от энергоблока и прыгнул к Объекту, скрежеща зубами и сжимая ключ.

— Эй, за бортом?! — позвал Ярс. — Что с Объектом?

Лютер пал на Объект, как голодный гепард на спину мясистой антилопы. Я испугался, что сейчас Лютер растерзает Объект, оторвет тарелку антенны, сомнет корпус, выдерет внутренности и выпустит их на свободу, но Лютер взял себя в руки.

— Лютый, Макс, что происходит? — волновался Ярослав. — Почему молчите? Энергоблок заменили, Объект на связи. Крепите табличку, и домой!

Лютер оттолкнулся от Объекта и завис, недовольно сложив руки на груди, отвернувшись и брезгливо дергая щекой, — я видел это и через шлем, будто он и на самом деле вляпался в зеленые сопли.

— Лютер… — я помахал рукой. — Пора, кажется, возвращаться на борт…

Лютер погрозил пространству сразу двумя кулаками, я понял, что на борт он вернется чуть позднее, ему надо побыть одному. Собраться с мыслями.

Я запустил двигатели ориентации скафандра и направился в сторону аппарели «Улисса». Мимо, кувыркаясь, пролетела золотая пластинка, выкованная Лютером в сумраке грузового отсека, извернувшись, я поймал ее за угол.

— Лютый, я не понял, что, Тыква нас обставил?! — зарычал Ярослав. — Когда?!

Я повернул табличку к солнцу, прочитал вслух.

— Межпланетная станция «Вояджер». Техническое обслуживание-четыре проведено. Экипаж рейдера «Улисс»…

На табличке оставалось еще место для даты, но Лютер не успел ее выгравировать. Вторые — всегда дураки. Взбучка Жучки.

Оставлю табличку на память, красивая вещь, повешу над диваном. Шапочка из фольги отчего-то раскалилась и пекла затылок. Лютер и Ярослав ругались между собой и проклинали хитрого, подлого бородавчатого бородавочника Тыквера, который устроил коварный и нечестный маневр, и что они, Лютый и Ярс, отомстят самым жестоким образом при первом же случае.

Шапочка из фольги продолжала раскаляться, жгла уши.

Объект, помигивая красными курсовыми огнями, улетал в сторону Дзеты Сетки. Уходил к Дзете Сетки, летает вальдшнеп.

Июнь. Солнце. Каникулы. Во всяком случае, у меня, с сегодняшнего дня. Интересно, есть в космосе сумерки?

Глава 2

Заповедно

— Раньше таких, как ты, называли… — отец отвлекся на плывущую по заливу яхту с дурацкими клетчатыми парусами.

— Трясолоб, — сказала мама.

— Лоботряс, — поправил отец. — А правильнее сказать, остолоб. Если лоботряс еще трясет лбом, в нем еще сохранилась ментальная динамика, он еще ищет жизни, беспокойства, сотрясения, то остолоб уже окончательно остолбенел и превратился в законченную бестолочь.

— Герберта Уэллса тоже называли бестолочью, — сказал я.

Отец и мама поглядели на меня с незнакомым удивлением.

— В этом возрасте родители воспринимаются некими функциями, — заметил отец. — Отец — строгий, справедливый, немножко зануда. Мать — взбалмошная, но милая, склонная к гиперопеке. Тебе не кажется, Макс, что это несколько плоский взгляд на мир? Картонный?

— Лобачевского тоже не сразу поняли, — ответил я. — Некоторые называли его бестолочью.

— Я бы не стала преувеличивать, — мама поглядела на клетчатую яхту в подзорную трубу. — При чем здесь бестолочь и Лобачевский? Максик отнюдь не… Опять они подняли эти вызывающие паруса! Разве так можно?! Дикость!

— Я не остолоб, я вольноопределяющийся, — сказал я.

С яхты мощно прогудели, владелец воткнул на нее сигнал с атомного ледокола. Мама оскорбленно отвернулась.

— Вольноопределяющийся, значит, — повторил отец. — То есть тот, кто может определяться в любую сторону. Ну что ж, посмотрим…

Отец рассказывал, как я могу определиться в биологии или в физике, а мама предлагала определиться в чем-то лингвистическом — здесь много перспектив открывается, я на эту яхту смотрел и ни о чем особо не думал. У меня низкий уровень рефлексии и совсем нет фантазии, с такими данными лучше всего идти в пилоты дальних рейдеров, они месяцами висят в пустоте и не думают.

— Ну, хорошо, — сказал отец. — Пока ты не вольноопределился, пускай так. А что ты намерен делать этим летом?

— Мальчику нужно отдохнуть, — немедленно сказала мама. — Он только что вернулся из космоса, ему необходимо восстановиться!

— По нему не скажешь, что он сильно перетрудился, — заметил отец.

— Мальчик работал в пространстве, — с тайной гордостью сказала мама. — Выполнял важную научную миссию, у него, возможно, терра-синдром…

— С двумя остолобами менял ядерный реактор на ветхом спутнике, — перебил отец. — С таким же успехом это могли сделать роботы…

— Все могут сделать роботы, — тут же возразила мама. — Но это не повод не делать ничего самому! Каждый человек должен уметь подмести пол, пожарить яичницу, сколотить скворечник, поменять реактор, в конце концов!

Отец не стал спорить, налил апельсинового сока, насыпал лед. Люблю быть дома. Отец строг и справедлив, мама взбалмошна и капризна, отец-физик изучает гравитацию, мама-музыкант изучает климат, иногда предсказывает, но это больше хобби — по щучьим пузырям, по дыму, по полету птиц. Оба оптимисты, как и я.

— Я слышал, что реактор-то как раз они и не поменяли, — отец отхлебнул сок, погрыз лед.

Оправдываться я не стал.

— Подумаешь… Да, ребятам не повезло, промазали чуть-чуть, — возразила мама. — В другой раз повезет, так ведь, Максик?

Я уверенно кивнул.

— Ты поощряешь в нем авантюризм и остолобство, — кажется, отец начал нервничать. — Вместо того чтобы заняться делом, он вместе с такими же дураками мотается по пространству!

— Ребенок ищет себя, — парировала мама. — Это естественно для его возраста.

— Для его возраста естественно быть хоть чуточку ответственнее…

— Хочу стать пилотом внесистемного рейдера, — сказал я.

Отец поперхнулся соком. Мама хихикнула.

— А что, это хорошая идея, — согласилась она. — Расширишь кругозор, увидишь мир.

— Ему нужно думать о будущем…

— Совершенно верно! Мальчику надо отдохнуть и подумать о будущем, — повторила мама. — Он сейчас на распутье, он выбирает профессию, он в метаниях…

— Мне кажется, Ярослав и Лютер оказывают на него… слишком сильное влияние, — сказал отец негромко.

— Ярик и Лютик — хорошие мальчики, — вступилась мама. — Да, у них не получилось заняться чем-то нормальным, но не всем же быть учителями и физиками? Кто-то и на космолетах должен летать…

— Летает зяблик, — вставил я. — Мы ходим.

— Вот видишь, — вздохнул отец. — Проблемы налицо.

— Ничего страшного, ребенок хочет быть оригинальным, это возраст…

— Мы хотим подарить тебе вертолет.

Отец, кажется, начал уставать от беседы.

— Допуск у тебя есть, человек ты взрослый, самостоятельный, к тому же ты теперь… — отец выдержал саркастическую паузу. — Звездоплаватель.

— Тук-тук, — мама постучала по столу. — Пойдемте смотреть вертолет.

Пошли смотреть. Вертолет стоял на лужайке за бассейном.

Вертолет, я сделал вид, что обрадовался. Я хотел ховер, но вертолет — это справедливо, на ховер у меня допуска нет. Вертолет «Тунгус», два винта, запас хода полторы тысячи километров, четыре человека на борту, тоска, уныние, разочарование. Чтобы рвануть на Байкал, нужно брать с собой три запасных энергокомплекта и три раза садиться, чтобы их поменять. И почти восемь часов трястись — паршивые компенсаторы. На ховере до Байкала можно моргнуть за тридцать минут, а если прыжком, то и быстрее.

И выглядит… Ну, не ховер.

— Спасибо! — обрадовался я. — Отправлюсь в эту… Новую Землю. Буду копать там эту… яму…

— Неплохо, — сказал отец. — Лучший отдых — отдых с пользой. Это, конечно, не яма, там закладывается фундамент четвертой станции…

— Мальчик летал в космос, — перебила мама. — А ты его на Новую Землю!

— Летает цапля, — поправил я. — Мы преодолеваем пространство.

— Пусть тогда сам выбирает, — махнул рукой отец. — На планете есть чем заняться даже таким верхолетам, как наш сын.

Я откинул фонарь вертолета и забрался в кресло.

— На обед будет запеканка, — мама помахала рукой. — С грибами и зеленью. Прошу не задерживаться!

Я пристегнулся. Мама отправилась домой готовить запеканку. Отец был мудр, он сказал утвердительно:

— К обеду ты, разумеется, не вернешься?

— Да это… Мы договорились…

Отец промолчал.

— Мы собрались на пару недель в Инстербург, — признался я. — Лютер там прошлым летом отдыхал… То есть не отдыхал, там раскопки…

— Раскопки… — вздохнул отец.

— Да, там теперь заповедник и ведутся раскопки. Ты же знаешь, там был укрепрайон, а теперь лес…

Отец посмотрел на меня все-таки с сожалением.

— Да там давно все разминировано, — успокоил я. — Почву на метр сняли, потом леса высадили, реки…

— А что же вы тогда раскапываете? — поинтересовался отец.

— Так там культурному слою три тысячи лет, копать не перекопать…

— Езжай в Новгород, — перебил отец. — Там тоже культурный слой. К тому же нашли новые берестяные грамоты, целый пласт, требуются специалисты для чтения и каталогизации.

— Берестяные грамоты… — протянул я.

Сразу представил — сижу я в яме, заваленный берестяными грамотами по горло, читаю, разглаживаю молекулярным утюгом, сканирую… Тоска.

— В пистолетики хочется поиграться, — с разочарованием сказал отец.

— Почему сразу в пистолетики? Это важно для науки. В конце концов о последней Войне мы тоже мало что знаем… А это, между прочим, важнейшее событие в истории, а его боятся трогать, а может, я историком хочу стать…

— Матери скажу, что ты поехал в Новгород, — оборвал отец. — Смотри не проболтайся потом, пистолетчик.

— Да, в Новгород, в Новгород, — буркнул я.

Отец посмотрел секунду, с сомнением.

— На, кстати, возьми, — отец кинул мне оранжевое пластиковое яйцо.

Я поймал.

— Транспондер?

— Так, на всякий случай. Знаешь, в прошлом году…

В прошлом году один мальчик перепутал притоки Ориноко, три дня его по всем джунглям искали. А вот если бы он послушался отца и взял транспондер…

— Спасибо! Как раз сам хотел взять, да забыл…

Я попробовал казаться искренним.

Отец повернулся и пошел к дому. Я захлопнул фонарь, вертолет ожил и предложил:

— Введите пункт назначения. Погодные условия позволяют…

— Инстербург, исторический заповедник, — задал курс я. — Взлет, идем на полном марше.

Винты зашелестели, вертолет оторвался от травы.

— Хотя нет, я сам… Отмена, отмена, ручное управление…

Я перехватил управление. Взлет у меня получается гораздо лучше посадки, но все равно верхушку сосны чуть задел. Отец погрозил снизу кулаком, я успел заметить, добавил на винты оборотов, и через пять секунд был уже высоко над заливом. Разноцветные крыши коттеджей, синие квадраты бассейнов, зелень, белый корпус школы на берегу реки, песчаная отмель, пляж, еще пять секунд, и все стало мелким и плохо различимым, пилотировать стало неинтересно, я передал управление.

— Время в пути при текущей погоде сорок три минуты, — сообщил вертолет. — Полет проходит нормально.

— Летают гагары, — сказал я и стал смотреть.

Вниз я не смотрел, видел я там сто раз все, море, яхты, острова, смотрел вверх. Безоблачно, небо синее, но не прозрачное, молочного цвета, с красными каплями высотных дирижаблей, с выцветшей водянистой луной. Смотрел, думал, может, стоило на дирижабль записаться, смотрителем?

Нет, Лютер и Ярослав мои старые друзья, но я почти месяц с ними носился по космосу, и, если честно, они меня немного утомили. Они слишком любят бегать, и в прямом и в переносном смысле. Как все космонавты, трудно им сидеть на месте, им гонку подавай, гиперсвет, параллаксы в секунду, чтобы все ревело и сотрясалось, чтобы палуба разваливалась под ногами, они оба корсары, им тесно на шарике, им Луна не по размеру, им Дзету Сетки подавай.

А я еще не знаю куда, я еще юноша, обдумывающий житье, мое предназначение еще не высечено на скрижалях. А на дирижабле как раз хорошо обдумывать, никого нет, автоматика, ну и сторож для нее, чтобы, если что заклинит, спасателей вызвать. Делать ничего не надо, ходи по палубе, в иллюминатор смотри, думай. До земли далеко, небо рядом, ничего не отвлекает.

Отец прав, пора выбирать. Нет, конечно, никто в затылок наперстком толочь не станет, но смотреть станут как на… остолоба. А я что, виноват? Вон Ярс и Лютый с детства такими родились, Ярс в восемь лет отцовский ховер угнал, а Лютый четыре раза пытался пробраться на грузовые рейдеры, и четыре раз его ловили, а на пятый раз поймали лишь над Меркурием, причем перед самым десантированием, хорошо подготовился Лютер. Сразу было понятно, куда им. А я в восемь глубоководных рыбок разводил, интересно было, правда, не всегда удачно — давление не угадаешь — взрываются. Потом два года роботехники, изобретал искусственный интеллект, но не очень получилось с интеллектом, мой робот был глуп, склонен к депрессии и в итоге сбежал. После этого я пробовал себя в педагогике и дрессировал собаку, ее звали Марлен. Хотел стать спасателем в одиннадцать лет, кто в одиннадцать лет не хочет стать спасателем? И писателем в пятнадцать, кто не хочет стать писателем в пятнадцать?

На занятиях по профориентации говорили, что таких, как я, меньше с каждым годом, в наше время люди выбирают свою дорогу рано, после детского сада, а я после детского сада любил печеные помидоры. И у меня никаких стремлений нет, мне все понемногу нравится. Вот ходили на «Улиссе», понравилось. Инстербург тоже понравится, больше чем уверен, хотя сейчас мне и не особо туда хочется, но ничего, обживусь. И дирижабль… Ладно, на дирижабль в следующем году запишусь, пусть пока так.

А может, и сбегу.

Я летел над заливом. Солнце светило ярко, проявляя сквозь воду косяки рыбы над песчаными отмелями и группы пасущих ее дельфинов. Иногда мне казалось, что я вижу на этих отмелях тени подводных лодок и крейсеров, оставшихся в песке со времен последних сражений. Я знал, что это не так, что из залива подняли все железо, скопившееся в нем с девятнадцатого века, но все равно.

Вертолет шел бесшумно и ровно, от солнца, игравшего на воде золотой рябью, меня потянуло в сон, и чтобы не уснуть, я отключил автопилот и взял управление на себя. И для того чтобы окончательно сбросить сон, я заодно погасил компенсаторы инерции. Вертолет ощутимо затрясло. Я поднялся выше.

Прибрежные воды обмелели, песок выгнал глубину к центру, и залив обмелел по краям, здесь его пересекали острые песчаные косы и душили толстые песчаные отмели. Вода, оставшаяся между ними, зеленела, думаю, поднявшись еще на несколько километров, я увидел бы, что это похоже на желтые деревья с зелеными листьями. На секунду мне захотелось приземлиться, посидеть на песочке, погреть ноги. Раньше вода в заливе была холодна даже летом, теперь она достаточно прогревалась в небольших и мелких старицах, окруженных песчаными барханами и холмами, теперь там было тепло.

Залив кончился, я пересек его неожиданно быстро, скользнул над Неманом и теперь шел над зеленой равниной.

Когда-то здесь были города. Города, городки, поселки, заводы, дороги, реки, замки, область была населена густо и многочисленно, война снесла почти все, после трех лет над землей не осталось ничего, кирпичный прах, химический пепел. Уцелевшие жители не захотели возвращаться, и на месте городов и поселков высадили лес. Много-много леса, много-много лет. Но если забраться на достаточную высоту, то через зелень и почву проступят ребра прошлого: очертания поселений, нитки железных дорог, арки мостов и блюдца водохранилищ.

Топографические призраки.

Говорили, что они есть, что их видно, особенно в первую половину дня.

Я, если честно, не увидел никаких топографических призраков, возможно, стоило подняться выше, однако и на этой высоте трясло весьма сильно, так что забираться еще выше не стоило. Впрочем, я уже прилетел.

— Пункт назначения достигнут, — сообщил вертолет. — Замок Инстербург. Начинаем снижение.

Я вернул управление, смотрел.

Никакого замка я тоже не увидел: коричневая черепичная крыша, руины, да и то незначительные, так, небольшие. Остатки стены, луг, пруд в форме баранки. На лугу темнели ховеры, два, мордами в разные стороны, один темный в оранжевую полоску, другой в черно-белый шахматный квадрат. Ярослав и Лютер. За прудом, в лесу лежал кит. Не скелет кита, а вполне себе кит, надутый, в серой гладкой шкуре, с широкими плавниками. Топографический призрак, на всякий случай я моргнул, но призрак не исчез. В процесс посадки я не вмешивался, я люблю взлетать.

Вертолет сел в сторонке от ховеров, фонарь с шипением отстегнулся, я выскочил на траву и направился к замку.

Тихо. Вблизи Инстербург напоминал старый кирпичный дом северной европейской архитектуры. Справа виднелось строение, которое я принял сверху за руину, но на самом деле оно, по-видимому, являлось реконструкцией крепостной стены — кирпич лежал по-новому неумело, криво.

Ворота замка были открыты, но не гостеприимно, а кое-как, похоже, с прошлого года, травой заросли. На правой створке ворот висели ржавые цепи, назначения которых я не знал и решил для себя, что это вериги. Наверняка вериги.

Под аркой ворот покачивалось несколько железных фонарей, но не старинных, а явно недавнего производства — слишком уродливо они были сляпаны. Я подпрыгнул, хлопнул самый уродливый фонарь, он качнулся и тут же издал некоторый печальный и протяжный звук, отчего я немедленно понял, что это произведение Лютера. Поющий фонарь.

Я вошел во внутренний двор, просторный и запущенный, с дощатой эстрадой, здорово напоминавшей эшафот, с каменной плитой, похожей на тощую Баальбекскую платформу. Вокруг этого эшафота торчали врытые в землю скамейки, на них располагались Лютер и Ярослав.

Лютер сосредоточенно точил страшный с виду нож — черный, с глубоким долом и зубатой пилой на обухе.

На соседней скамейке Ярослав чистил «маузер». Пистолет. Отец, бесспорно, человек опытный, видит вдаль.

— Привет, — сказал я.

— А, это ты, Макс, все-таки прилетел, — зевнул Лютер. — А я думал, пианистка…

— Почему пианистка? — не понял Ярс.

— У меня соседка-пианистка, — Лютер посвистел. — Так она вот на таком тоже летает. На геликоптере.

Ярс поглядел на меня с подозрением.

— А ты, Максик, не того… На пианинах играть не пробовал?

И засмеялись. Теперь они меня съедят с этим «Тунгусом», не, надо открывать допуск на ховер.

— Не, мне не хочется, — ответил я. — Говорят, Тыквер на пианино неплохо играет. Ну да он вообще все неплохо делает…

Остроумие моих друзей увяло. Лютер продолжил проверять лезвие на остроту, Ярс оттянул курок, вставил в «маузер» обойму и щелчком загнал в магазин патроны.

— Кстати, Макс, напоминаю, — сказал Ярослав, целясь в стену. — Пока мы в замке, используем только старинные вещи. Чтоб по-настоящему, заповедно.

Заповедно. Понятно.

— Макс прав, — сказал Лютер. — Музыка — это правильно. Мелкая моторика пальцев развивается, а мелкая моторика напрямую с мозгом связана.

Лютер постучал себя по голове рукоятью ножа.

— Именно поэтому я развиваю руки, — заметил Ярослав.

— Многие ученые играли на скрипках, — заметил Лютер.

— Многие ученые играли на гуслях, — заметил Ярослав. — И развивали руки.

— Хорошая идея, — сказал Лютер. — Гусли я еще не делал…

Ярослав принялся целиться в воробья, купавшегося в пыли перед помостом.

— Вы что, тут вдвоем? — спросил я. — А где смотрители?

— Да не, иногда кто-то кажется… заглядывает, — зевнул Лютер. — В августе здесь народ, а сейчас мало… Что тут смотреть?

— Все на Рюген подались, — объяснил Ярослав. — Тут недалеко, кстати… Там сейчас интересно…

Ярослав махнул «маузером» в западную сторону.

— А что на Рюгене? — спросил я.

— Подземелья на прошлой неделе нашли, — сообщил Лютер. — Пещеры вроде гигантские, петроглифы, сталактиты-сталагмиты. Изучают теперь. Я что, пещер не видел?

— Я вот к пещерам абсолютно индифферентен, — заверил Ярослав. — Но мне странно, почему тебе, Лютый, пещеры не нравятся? Ты же пикт.

— Я не пикт.

— Ты типичный пикт.

Они стали спорить, кто пикт, кто бритт, а кто мимоза, я лег на скамейку. Тут все-таки хорошо. Ветер прохладный со стороны леса, уютные руины, спать хочется сразу. Небо голубое, трава зеленая.

— Так, может, мы тоже… — я кивнул в сторону Рюгена. — Покопаем на Рюгене?

— Да там копателей уже как белок в стужу, — Лютер воткнул нож в скамейку. — Не развернуться…

— Точно, — согласился Ярс. — Ну этот Рюген, там одни…

Ярс выстрелил из «маузера», попал в дерево.

— Пещерные люди.

Воробей неторопливо улетел.

Ярс выстрелил ему вдогонку. Мимо.

Лютер поднял гильзу, подкинул, поймал, подул на нее, остужая. Свистнул. Звук получился глухой. Пахло порохом. Думаю, на Рюген они не отправились по другой причине. Наверняка туда полетел Тыквер, его отец известный археолог, Тыквер, кажется, тоже интересуется, когда на пианино не играет. А для Лютера и Ярса Тыквер теперь враг номер один, в одном объеме пространства с Тыквером им нельзя, добром не кончится, аннигиляцию никто еще не отменял.

— Я приехал сюда отдохнуть, а не в каких-то там пещерах бродить, — заметил Ярослав.

После этого он задумчиво выстрелил еще восемь раз в воздух и удалился в подвал немного подумать.

Лютер доточил нож, после чего отправился к помосту и стал кидать нож в столб. Очень часто нож пролетал мимо или отскакивал.

Наглый воробей вернулся и снова копался в пыли.

Оставшийся день я слонялся по замку и смотрел, как тут все устроено.

По правде, на замок Инстербург не походил не только с высоты. Ни настоящих стен, ни башен, ни бастионов, ни рва, скорее действительно большой кирпичный дом под черепицей. Раньше замок стоял на краю городка, перед войной городок отселили и построили на этом месте цитадель, на третьем году войны ее разбомбили, но замок устоял, как всегда стоял последние пятьсот лет. После войны замок подстроили, вокруг организовали заповедник, и теперь здесь был лес во все стороны до горизонта. Лес, замок, вода.

Устроено в замке все просто и кое-как. В комнатах и небольших залах располагались хранилища, заполненные вещами, оставшимися с прежних войн: обмундированием, амуницией, оружием. Замок оказался забит старьем, оно вываливалось отовсюду, на каждом кубическом метре размещались стулья, котлы, бутыли, бочки, швейные машины, чугунные статуэтки, фонари, много еще чего, с каждой лестницы свисали веревки, цепи и медные колокольчики, каждая каморка была завалена пыльными книгами, посудой, велосипедами, а в столовой, в которой устроились Лютер и Ярс, прописалась выставка. То есть все стены были завешаны картинами, в большей части бездарными, в небольшой степени посредственными. Некоторые картины подъела плесень, на другие протекло с крыши, третьи плотно поздоровались с мышами. Вернисаж, что поделаешь.

Кроме коридоров, лестниц и комнат имелись чердаки и подвалы.

Подвалы, в которые я не стал спускаться, — из них тяжело тянуло землей, ржавым железом, старыми застенками.

Чердаки, на которые я не стал подниматься, оттуда не пахло железом, но я не сомневался, что там по колено сухих летучих мышей.

Имелся широкий двор с той самой каменной плитой по центру, я вышел во двор, уселся на плиту и снова подумал, что зря я сюда приперся. Что тут делать? Нет, я понимаю, Ярс, или Лютер, им после приключений близ Облака Оорта требуется прибрать форсаж, а для этого Инстербург лучшее место — скука здесь и смола. Им тут в самый раз, для них каникулы скука и есть, а я… Удеру отсюда через недельку.

Имелась мастерская, видимо, реконструкция кузницы или арсенала — приземистый бревенчатый сарай с разобранной крышей и уродливым ручным горном.

Имелись склады. Они размещались во вкопанном до ватерлинии цепеллине и были вынесены за пруд, чуть в лес, видимо, это тот самый серый кит, увиденный мной с вертолета. Я направился к киту и нашел, что это действительно дирижабль, внутрь заходить было лень, я забрался наверх по ребру, устроился на крыше и проспал часа три, пока солнце не стало настырно светить в левую щеку.

Я проснулся, сполз по шершавому боку и вернулся в замок.

Ярослав сидел на табуретке рядом с большим чугунным котлом, подвешенным к треноге. Под котлом горел костер, Ярослав ломал руками хворост и подбрасывал в огонь. В котле булькало, Ярослав был обряжен в рыжий рыбацкий плащ. Рядом стояла корзина с консервными банками.

— Где Лютый? — спросил я.

— В мастерской, — Ярослав махнул рукой.

Со стороны оружейки послышалась стрельба, причем, судя по звуку, палили из разных калибров.

— Гусли строит, — пояснил Ярс. — По средневековым рецептам.

Сам Ярослав, судя по запаху из котла, строил ужин. Он отставил хворост, вытер ладони о плащ и взял из корзины консервную банку, судя по цвету, еще из старинных запасов. Ярослав постучал по жести ногтем, затем смял банку, разорвал пополам, вытряхнул в котел тушеное мясо.

— По средневековым рецептам, — повторил он. — Гороховый суп с тушеным кроликом.

Ярс помешал в котле дымящейся палкой, затем с пшиком загасил в супе уголек из костра.

— Луку мало, — сказал он с сожалением. — А то бы… Знаете, у меня в погребе есть настоящие древние…

— Ты неправильно варишь, — перебил я. — Банку надо кидать не вскрытую.

Ярослав поглядел на меня с непониманием.

— Банку кидали в горячий суп и прибавляли огня. Через некоторое время банка взрывалась и разом наполняла суп вкусом. Переход количества в качество, в этом секрет старых кулинаров.

— Я и не знал… Интересный способ…

Ярослав достал еще одну банку, почесал ею голову и кинул в котел. Я отправился искать Лютера.

Лютер и вправду трудился в кузнице. Перед ним в струбцине желтело странное сооружение, спаянное из множества латунных гильз разных калибров, некоторые гильзы были прорезаны, другие просверлены, третьи свернуты в спирали. Лютер заметил меня, приветственно помахал рукой, после чего придвинул устройство поближе, присоединил к нему пластиковую трубку и дунул.

Звук получился потусторонним, Лютер, похоже, остался им недоволен.

— Это маримба? — спросил я

— Это гусли, — пояснил Лютер. — От слова «гудеть». Так они выглядели по-настоящему. Теперь мы можем услышать настоящую средневековую музыку. Осталось настроить…

Со стороны двора послышались шипящий звук и громкая брань Ярослава. Видимо, банка взорвалась и насытила гороховый суп своим необыкновенным вкусом. Немного и на Ярослава попало. Заповедно так заповедно. Так и стали жить.

Глава 3

Инстербург

Июнь в разгаре. Дни тянутся медленно. Средневековая музыка удивительно уныла. С утра Лютер раскрасился, как пикт, днем сидел у стены и паршиво играл на гуслях. То есть он не играл, просто сопел в каждую гильзу.

Средневековая музыка оказалась уныла и протяжна, слушаешь ее, и сразу немного осень, и в голове блоками рушатся нотрдамы, сны еще, причем приключаются самые тяжелые. Лютер в душе, видимо, пикт, и раскрасился, как пикт, и туча, вот будто Ахурамазда какой возродился и бредет над полями, приволакивая ногу.

Вообще-то Лютер собирался сделать себе настоящие татуировки, однако выяснилось, что метода нанесения аутентичных пиктских наколок утеряна во тьме минувших столетий, так что пришлось ему просто раскраситься самодельными чернилами. На мой взгляд, получилось неплохо — спирали, загогулины и змеи смотрелись на Лютере органично. Лютер собирался наварить клея и с помощью его нанести поверх татуировок искусственные шрамы, но не нашел, где найти в достаточном количестве шкур и костей. Впрочем, Ярс и без шрамов это великолепие высмеял.

Во-первых, он сказал, что пикты были малорослы и не отличались такой выдающейся мускулатурой, которой отличался Лютер, так что тут перебор количества.

Во-вторых, каждый уважающий себя пикт никогда не мылся и не стригся, а Лютер слишком чистенький, причесанный и ногти не грызет, одним словом, надо много работать.

В-третьих, при чем здесь гусли? Пикты не играли на гуслях. В лучшем случае они играли на бубне, так что тут Лютер ошибся больше всего, и весь этот спектакль есть не реконструкция средневекового творчества, а сплошной анахронизм, кадавр и воляпюк.

Лютер ответил на критику исполнением средневековой баллады «Друст-усмиритель», повествующей о приключениях некоего славного конунга на его нелегком пути в Валгаллу.

Культурно дотерпев до финала исполнения, Ярослав лениво заметил, что в апреле он был в Улан-Баторе на фестивале новаторского джаза, так вот там была группа «Sirtaki Kill», очень талантливая, между прочим, и у них был хит под названием «Утесосквернитель», и ему кажется, что тут есть некая связь…

Лютер остановил гусли, рассердился и объявил, что казаться Ярославу может все, что угодно, а лично он устал от общества невежд и интриганов, сундук терпения переполнился, а посему он погружается в уединение. На неопределенное время.

Лютер зачехлил гусли и отправился на чердак, страдать в старинном спальнике, расшитом ромашками. А мы с Ярсом еще немного посидели у стены, а потом отправились по своим делам. Хотя дел у нас особых не было. Я загорал на цепеллине, а Ярослав едва не утонул на рыбалке.

С самого начала Инстербурга Ярослав уверял, что по части добычи еды потомственный специалист и легко приискивает провиант везде, где есть вода и лес.

Отчасти он прав, во всяком случае, по рыбной части. Ярослав здесь специалист, ловит в пруду карпов, демонстрирует нам, потом выпускает обратно. Ловит. Выпускает. Ловит. Выпускает. До котла и сковородки эти пузатые и губастые рыбины не добираются. А все потому, что ни один из нас не может этого самого карпа зарезать. Ни я, ни Лютер. Сам Ярослав каждый раз ищет причину для уклонения — то давление резко понизилось, а значит, в крови карпа слишком много азота и мясо его вредно, то пойманный карп выглядит подозрительно по части паразитов, то он слишком молод, чтобы быть съеденным, то, напротив, чересчур стар, и Ярослав не может заколоть его из уважения к сединам.

Хотя вчера по направлению к ухе серьезный шаг сделал Лютер, он решил задействовать для умерщвления карпа неудачную модель свистящего фонаря, использовав устройство в качестве гильотины, однако в последний момент Лютера угораздило поглядеть карпу в глаза, из-за чего карпа по-пражски мы лишились.

Ярослав, глядя на почти свершившуюся решительность, вспомнил про «маузер» и уже почти решился карпа пристрелить, но в последний момент тоже нашел причину для отказа. Видите ли, пристреленный карп наверняка станет пахнуть порохом, да и вельтгейст не велит. Лютер мстительно рассмеялся. А я отчасти с Ярославом согласен, на счет вельтгейста. Тут, в Инстербурге, поверишь во многое. Лежишь под груботканым верблюжьим одеялом, скребутся мыши, сверчок, как полагается, сверчит, и луна над прудом висит огромная, вот-вот чирканет землю, и знаешь, что это всего лишь кажется, но все равно страшно, и слышно, как в раскопанных подземельях нетерпеливо завывает. И думаешь, что это и есть он, вельтгейст в застенках, или он, Анри Четвертый, и, может, и на самом деле не стоит карпов убивать.

Так мы и жили в Инстербурге, без свежей белковой пищи, без смысла, без идей, зато со свежей старинной музыкой.

В тот день погода внушала определенные опасения. То и дело над горизонтом со стороны залива возникали белые облачные громады, они перемещались, сталкивались и оплывали, иногда от них отделялись темные массивы и устремлялись к нам, впрочем, быстро рассеиваясь над побережьем. И слышался дальний гром. И подрагивала земля, роняя со стола жестяные консервные банки.

Я опять лежал на цеппелине.

Лютер сидел на чердаке, кажется, испытывал модификацию гуслей — ветроорган, во всяком случае, с чердака периодически доносились протяжные тоскливые звуки, со стороны залива на них прикормилась туча, похоже, к вечеру она непременно пребудет здесь, начнется дождь, гроза и непогода, да, а Лютер точно как пикт.

Ярослав рыбачил. Думаю, он рассчитывал на то, что рано или поздно ему попадется карп-сердечник, который умрет сам, при виде свирепой фигуры Ярса с настоящим грубокованым ножом и настоящим боевым пистолетом.

Для усугубления настоящести Ярослав удил, используя для этого исключительно старинные снасти — самодельные кованые крючки, шнуры, связанные из волос, взятых из хвостов белых кобылиц, поплавки сугубо из коры осокоря. Как обычно, Ярослав расположился на берегу, закинул шнур в центр водоема, после чего опять же, как обычно, привязал шнур к большому пальцу ноги, чтобы дремать на свежем воздухе без отрыва от рыболовства.

Карп в этот раз попался, по-видимому, выдающийся. А Ярослав затянул на пальце неправильный узел и уснул слишком крепко, так что когда карп поволок, очнулся Ярослав уже в пруду. То есть почти уже на дне. Я с цеппелина услышал крик и успел заметить, как Ярослав скрылся под водой, поспешил на помощь.

Ярослав, конечно, не растерялся, поскольку пловец он, как и любой курсант Академии Циолковского, неплохой, дыхание может задержать почти на семь минут. Но несколько понервничать, сидя под водой и перегрызая великолепный, плетенный по старинным заветам шнур из хвостов кобылиц, ему пришлось.

Впрочем, когда я оказался на берегу пруда, Ярослав уже всплыл и, барахтаясь в тине, выбирался на берег. Без карпа, в грязи и злобе. Кроме того, Ярс наглотался грязной воды и едва не утопил «маузер».

— Вот что бывает, если весь день слушать всякую дребездень с чердака, — сказал Ярослав и выбил из уха воду. — Думаю, пора пообедать. А то погода может испортиться.

Ярослав указал на тучу. Туча окончательно отбилась от остальных, прорвалась сквозь восходящие потоки над взморьем и теперь, набирая влагу над лесом, приближалась к нам, уже вот-вот.

— Какой обед в плохую погоду… — вздохнул я. — Можем не успеть.

— Успеем, — хрустнул зубами Ярс.

Отправились на скамейки, во двор.

По пути Ярослав спустился в погреб и притащил в корзине пять тяжелых жестяных банок латунного цвета.

— Я же говорил — настоящие! — сказал Ярослав.

Это были реплики консервов, оставленных бароном Толем на Таймыре в 1900 году, пролежавшие в вечной мерзлоте полтора века и сохранившие все питательные свойства, а по свидетельствам некоторых ценителей, и приумножившие их.

Уселись за стол.

— «Щи с мясом и кашею», — прочитал Ярослав этикетку. — Одна тысяча восемьсот девяноста девятаго году…

Ярослав разорвал банку, вывалил провизию в алюминиевую миску. Старинные консервы выглядели изрядно пожухло, но пахли удивительно неплохо, на запах слетел с чердака проголодавшийся Лютер.

— Стоп! Мы же договорились — никаких реплик, только реализм! — немедленно возмутился он. — Ярс, ты же сам об стену бился!

— Реплика и есть реализм! — возразил Ярс. — Тут все до последней молекулы абсолютно аутентично!

Они поспорили: реплика есть новодел по форме или все-таки по сути? С точки зрения современной физики, безусловно, новодел — на этом стоял Лютер. Ярослав давил онтологически, напоминая, что все вещество Вселенной суть пепел Большого Взрыва, то, что молекулярная структура сформирована сейчас, отнюдь не аргумент. Тушенка есть продукт…

— А разогреть ее нельзя? — перебил я.

Ярослав поморщился, и я испугался, что сейчас он скажет, что барон Толь употреблял консервы исключительно вприкуску со льдом, однако Ярослав так не сказал. Он вытащил из нагрудного кармана плоский предмет, напомнивший портсигар, раскрыл. Оказалось, что это не портсигар, а небольшая спиртовка, Ярс смонтировал ее и собрался поджечь. Достал из другого кармана коробок спичек, бескомпромиссно аутентичный, однако несколько помятый.

Ярослав подышал на спички.

То ли спички размокли, то ли искусством их поджигания Ярс обладал в недостаточной степени, так или иначе, потратив пять минут и коробок, Ярослав ничего не добился.

— Может, огниво? — Лютер снял с шеи огниво.

— Огнивом любой черпак может, — отклонил Ярослав. — Пилот же не ищет легких сухопутных путей. К тому же у меня все предусмотрено… — Ярослав достал из кармана особую спичку, крупнокалиберную, похожую на небольшую зеленую бомбу на палочке.

— Давай лучше огнивом, — предложил я. — А вдруг…

Но Ярослав решил упорствовать в своих спичечных упражнениях. Он поправил на спиртовке банку каши, подышал на спичку интенсивнее, затем чиркнул спичкой о ботинок. Раз. Ничего.

— Отсырела, — с облегчением выдохнул Лютер.

— Это егерская спичка, — заметил Ярослав. — Она не может отсыреть, я сам ее сделал. По старинным рецептам…

Кто бы мог сомневаться.

Ярослав чиркнул во второй раз.

Я не особо был знаком с принципом работы егерских спичек, но представлялось, что они все-таки действуют несколько иначе. Во всяком случае, не взрываются. Спичка, изготовленная Ярославом, взорвалась. Хорошо взорвалась, огненными каплями в разные стороны. Больше всего досталось самому Ярсу, крупный кусок спички угодил ему в левое ухо и некоторое время горел на нем.

— Фосфору в состав слишком много добавил, — прокомментировал Лютер. — Бывает.

Покатавшись немного по земле, Ярослав успокоился и сказал, что такое частенько случалось и с настоящими спичками, что говорить — технология несовершенна, он потрогал обожженное ухо пальцем.

— Это у кого-то руки несовершенны, — намекнул Лютер. — Чересчур гипертрофированы… Огниво?

Но в тот день Ярослав не собирался сдаваться.

— Обойдусь без огнива, — заявил он.

После чего вытянул из деревянной кобуры «маузер», а со дна кобуры несколько патронов.

— Сейчас пороху добуду, — пояснил Ярс. — Сейчас…

— Не стоит, — Лютер попробовал воззвать к разуму. — Поедим так, всыромятку, туча лезет…

Я его понимал. Рисковать ушами больше не хотелось, поэтому мы с Лютером солидарно высказались за поедание запасов барона Толя в холодном виде.

— Ярс, есть уже охота, — добавил Лютер.

— Некоторые считают, что экспедиция барона Толя провалилась как раз из-за этого, — пробурчал Ярс. — Питались неразогретыми консервами.

— Ерунда, — махнул рукой Лютер. — Их сожрали гигантские полярные медведи, все знают.

— Потому что они не разогревали консервированные щи! — парировал Ярослав.

Печально сплющил пальцами и отбросил в сторону патрон, с разочарованием засунул «маузер» за пояс и раздал нам деревянные ложки-самоструги.

— От холодных щей случается черная ипохондрия, — Ярослав постучал ложкой по лбу. — Надо быть осторожнее.

После чего он разорвал еще две банки, Лютеру и мне. И приступили к обеду.

«Щи с мясом и кашею» оказались вполне съедобным блюдом. Вкусным и в неразогретом виде. Ярослав ел жадно, роняя с ложки на штаны кашу и капусту, тут же подбирая и забрасывая в рот. Лютер, глядя на это варварство, заметил, что Ярославу, как радикальному пуристу и ценителю всего подлинного, не пристало с таким видимым удовольствием поглощать реплицированные консервы, поскольку это нарушает пуристические догмы и оскверняет ортодоксию, или Ярослав пурист только в вакации?

Ярослав отвечал, что пурист он всегда, но в каникулы гораздо пуристичнее, чем, допустим, в мартовские иды. А вообще-то Лютеру, как десантнику и Страдивари бронзовых свистулек, стоит помнить: репликация — это тебе не матричная печать, это технология совсем другого порядка, это практически волшебство, колдовство, магия…

Они спорили, как часто спорили за едой, а я смотрел на тучу. Не нравилась мне она. На губку похожа, набрала воды над заливом и теперь прет к нам, порадовать дождичком. А я дождичек не люблю, я за солнце. Туча приближалась, пожалуй, минут через двадцать она зависла бы над замком, но этого не случилось — из неба вывалился ховер.

Ховер поравнялся с тучей, рассек ее и рванул к замку на практически звуковой скорости. Туча разъехалась на две неравные части, перемычка между ними натянулась, но не лопнула вовсе, и теперь туча ползла на нас, похожая на чугунную гантель.

— Да уж, — сказал Лютер.

— Определенно, — согласился Ярослав.

Ховер падал. У меня нет допуска на управление, но даже я знаю, что заходить на посадку надо по глиссаде. А садиться приемом «кровь из носу» могут или те, кто вовсе летать не умеет, либо…

Курсанты Академии Циолковского.

Кажется, Лютер и Ярослав тоже это поняли — они перестали смеяться и мрачно переглянулись, предчувствуя.

Впрочем, через секунду, когда ховер опустился ниже, и я тоже понял — на брюхе машины скалилась острыми зубами озорная оранжевая тыква.

— Жуткой жучке снится взбучка… — пробормотал Ярослав.

Секунды за две перед землей ховер запустил двигатели, завис, поднял пыль, задрал корму, мягко и точно приземлился. Ярослав сломал ложку, отбросил в сторону.

— Хотели отдохнуть по-человечески… — произнес с сожалением Лютер.

Фонарь ховера сполз на нос, и на траву спрыгнул сам Жан Тыквер. Тыквер, судя по беззаботной улыбке, пребывал в лучезарном состоянии духа, он окинул взглядом окрестности, вздохнул, почесался, сделал несколько снимков на модный в этом сезоне пленочный фотоаппарат и лишь потом заметил. Он дружественно помахал рукой и лениво направился к нам.

Вслед за Тыквером из ховера выкатились его сподручные, Антон Цэ и Олег Некто. Они улыбались, вернее, ухмылялись, кивая в нашу сторону и ехидно перемигиваясь. Все трое были обряжены в пятнистые камуфляжные комбинезоны, на ногах высокие ботинки на толстой подошве, на головах черные береты. Весь этот гардеробчик мне ничуть не показался, с какой радости эти трясолобы обрядились в воинственные одежды? Наверняка у них есть идея.

За что я недолюбливаю курсантов Академии Циолковского — у них то и дело возникают идеи.

Тыквер со товарищи приблизился и нагло сфотографировал нашу трапезу, снабдив это надлежащим комментарием:

— Да вы, гляжу, храбрецы! Испытываете на себе старинные кошачьи консервы!

— Это не кошачьи… — возразил Лютер.

Что, конечно, было ошибкой, Антон Цэ обидно мяукнул, Олег Некто сурово высморкался в кулак.

— Собачьи? — сочувственно спросил Тыквер. — Понимаю, понимаю, дай, Джюс, на счастье лапу мне…

— Что надо? — неприветливо поинтересовался Ярослав.

Ярослав взял алюминиевую миску и принялся сворачивать ее в трубочку, затем разворачивать в блин.

Тыквер бухнулся на скамейку, Цэ и Некто остались стоять.

— Зачем свалился? — спросил Ярослав.

— Затем, что я гуманист, — сказал Тыквер. — Я законченный гуманист. Я безнадежен, как Торквемада…

Тыквер, видимо, не очень помнил гуманистов.

— То есть я хотел сказать Монте…

— Монтекристо! — вставил Олег Некто.

Лютер хихикнул.

— Монтескье, — закончил Тыквер. — Я такой же гуманист и человеколюб.

Лютер и Ярс смотрели на Тыквера напряженно.

— Мы были недавно в Академии, — продолжал Тыквер. — Там все так вас жалеют, так сочувствуют…

— Чему? — мрачно спросил Ярс.

— Вашему фиаско! — вставил Антон Цэ.

Лютер свистнул в гильзу.

— С кем не бывает… — поморщился Тыквер. — Многие в Академии говорят, что эта неудача нанесла удар по вашей репутации…

— По вашему самолюбию, — добавил Некто.

— По вашим амбициям, — добавил Цэ.

— Мне кажется, погода летная, — заключил Ярс.

И угрожающе грохнул пальцами по столу.

— Предлагаю новое пари, — сказал Тыквер.

Он поднялся со скамейки.

— Не слушайте его, — вмешался я.

Тыквер хитер, и это не новое пари, это новая ловушка. Тыквер, Цэ и Некто явно заманивали нас в капкан.

— Не слушайте его, это западня, — повторил я. — Они придумали…

Цэ и Некто переглянулись и шекспировски расхохотались.

— Вы что, слушаетесь землехода? — с презрением спросил Некто.

— Вы стали землеходами! — с удовольствием сказал Цэ. — Загрунтовались…

— Теперь у них тут… просто землячество какое-то, — сказал Некто. И оба обидно засмеялись.

Тут уж я сам сжал кулаки.

— За языком следите, калеки, — холодно посоветовал Ярс.

— А то прикусите, калеки, — добавил Лютер.

И оба они встали у меня за спиной. Наверное, мы бы подрались. Наверняка, то есть курсанты Академии любят подраться, я бы тоже в стороне не постоял.

— Стоп! — Тыквер хлопнул в ладоши. — Стоп!

Тыквер потер руки.

— Тут дело не в том, кто землеход, кто неземлеход, — Тыквер улыбнулся. — Тут дело в принципах. Мы победили вас в пространстве, мы одолеем вас и на грунте. У меня нет никаких сомнений. Хотя, если вы опасаетесь…

Ярослав и Лютер не могли не попасться.

— Я слышу, дуют ветры, — заявил Некто.

— Я слышу, журчат ручьи, — сказал Цэ.

Ярослав и Лютер попались. Лютер не удержался, отломил от стола доску.

— Давайте не будем ломать мёбель, — сладко объявил Тыквер. — Давайте проясним наш спор по-мужски, как делали наши деды. Сойдемся в бескомпромиссной схватке.

Ярослав расстегнул кобуру «маузера».

— Не до такой степени… — заметил Тыквер. — Думаю, госпиталь в ваши планы не входит?

Мне показалась, Лютер и Ярс уже против госпиталя ничего не имеют.

— Что предлагаешь? — спросил Ярослав.

Кобуру он не стал застегивать.

— Предлагаю дикую дуэль, — сказал Тыквер. — Абсолютно безжалостный бой до последней капли крови.

Ярослав и Лютер переглянулись. Я промолчал. Все равно бесполезно, космолетчиков уже не остановить.

— Дуют, дуют бурные ветры, — повторил Некто.

— Я тебе покажу ветры, — сказал Ярослав.

И шагнул к однокурсникам.

Через полчаса Тыквер, Некто и Цэ убыли. Мы все-таки немного с ними подрались, никто особо не победил. Подрались, а потом договорились. О правилах безжалостного боя до последней капли крови, чтоб уж все по-честному.

— Только уговор, — обернулся Тыквер, карабкаясь в ховер. — Кто сорвет последний шеврон — того и победа. А всякие там переломы, контузии и прочее — это оправдания для грунтовок.

— Для грунтороек, — уточнил Цэ.

— Для грунтожорок, — не удержался Некто.

Это они меня пытались зацепить. Но я только плюнул в сторону их ховера.

— Я принесу вам в госпиталь апельсец, — сказал вслед Ярослав.

— Скоро вам пропоет костыльга, — добавил Лютер.

Некто и Цэ опять прохохотались и запрыгнули в кокпит.

Тыквер рванул с места, ховер пропорол подтянувшуюся тучу и на этот раз рассек ее на две части. Туча всхлипнула придавленным громом и обиженно потащилась обратно, в сторону залива.

— Я все-таки не понял, — сказал я. — В чем смысл? Дикая дуэль… это как в Америке?

— Примерно да. У нас есть лес, они летят на северную границу, мы остаемся на южной. Потом сходимся.

Лютер хлопнул кулаком в ладонь.

— Можно и без мордобития, — заметил Ярс. — Конечно, это не так интересно, но…

— Но подготовиться все равно стоит, — сказал Лютер. — И чем раньше, тем лучше.

— Надо идти к ангару. Там склады.

— Надо идти. Лучше бежать.

— Возможно, не стоит…

Но они меня не услышали, побежали к дирижаблю. К ангару. Когда в ушах Ярса и Лютера грохочет смех Тыквера, голос разума не слышен. Лютер добежал первым, он десантник. А я не торопился, я знал, что на воротах замок.

Когда подошел я, Лютер уже вовсю ковырялся в замке тонким кривым щупом. Ярс разминал пальцы. После того как Лютер сломал щуп, за дело взялся Ярс.

— Сейчас я разорву его с помощью изометрии, — пообещал он.

Ярс вцепился в дужки замка и напрягся, по предплечьям и плечам пробежало несколько мышечных волн, но раньше замки делали надежно, порвать не удалось.

— Надо за долотом…

Но договорить Лютер не успел, Ярс успел выхватить «маузер» и несколько раз выстрелил. Против «маузера» замок не выстоял.

Ярослав налег на ворота ангара, сдвинул в сторону. Двери, к моему удивлению, не скрипнули, отошли мягко, точно ждали нас. В ангаре вспыхнул свет.

— Богато, — сказал Лютер.

В ангаре обнаружилось оружие, форма, амуниция, не такие, как в замке, старые. По левую руку в укладках оружие, в основном штурмовые винтовки и пистолеты-пулеметы разных модификаций, по правую боевые комбинезоны, шлемы, ботинки, броневые жилеты, легкие экзоскелеты в конце. В центре зеленые ящики с боеприпасами и почему-то кожаный желтый диван. Боевой, что ли? Лютер направился к дивану, сел. Диван скрипнул пружиной.

— Раньше их минировали, — заметил Ярс.

Лютер вскочил. Пружина скрипнула снова. Мне диван понравился, я бы перетащил его в замок, пожалуй. Вряд ли он заминирован. Я сел на диван. Он оказался необычайно хорош, нет, решительно утащу его в замок.

— Хватит рассиживаться, — Ярс пнул диван. — Время выбора оружия.

Сказал Ярс и стянул с вешалки куртку с универсальным камуфляжем, примерил.

— Реплики? — поинтересовался я.

Лютер хмыкнул.

— Настоящее, все настоящее, — заверил Ярослав. — Форма, снаряжение оружие. После войны много складов нашли, добра этого… У нас в Академии целый подвал…

Ярослав резко выхватил из укладки штурмовую винтовку, подкинул ее, поймал, ловко провернул вокруг шеи, переложил на локоть, ударил по стволу. Винтовка взлетела, быстро вращаясь, Ярослав протянул руку, поймал оружие, швырнул Лютеру.

Лютер взял винтовку, пустил ее по левой руке, затем по правой, затем поймал баланс. Несколько секунд он удерживал винтовку на вытянутой руке, затем поставил ее на ногу, подкинул. Винтовка сделала сальто с оборотами вокруг оси, Лютер ухватил ее за ствол, прижал к боку.

Разумеется, весь этот оружейный цирк меня не впечатлил. В Академии процветает гимнастика всех видов и направлений, в том числе и чрезвычайно модная в последнее время оружейная. Жонглируют оружием, придумывают разные трюки, соревнования проводят. Ярослав утверждает, что подобная гимнастика чрезвычайно полезна — вырабатывает чувство равновесия и развивает реакцию.

Я приступил к выбору. Снял с вешалки ближайший комбинезон, надел, подогнал затяжки. Затем ботинки. Комбинезон пришелся по плечу, ботинки не сразу выбрались, перемерил три пары. Посмотрел в зеркало.

Выглядел я довольно грозно. Пятнистый комбинезон, косой фиолетовый берет, высокие ботинки, ремень. Не удержался и тоже взял штурмовую винтовку. Неплохо.

Рядом возник Ярослав, одобрительно кивнул.

— К сожалению, автоматы договорились не брать, — вздохнул он и отобрал винтовку. — Только холод. Получи.

Ярослав протянул мне штык-нож в тяжелых пластмассовых ножнах, я привесил его на пояс. Ярослав кивнул еще одобрительнее, прилепил мне на левое плечо шеврон с цифрой «4».

Подошел Лютер, тоже посмотрел в зеркало. Шеврон у Лютера был на правом плече. Ярослав поморщился, оторвал шеврон Лютера, перецепил его на левое.

— Так правильно, — сказал он. — Мелочами нельзя пренебрегать. Надо продумать каждую деталь, ничего не забыть.

И Ярослав поправил шеврон у себя.

— Все по-серьезному, бойцы, — сказал командирским голосом Ярослав. — Если шеврон сорвет враг, все — конец. Умер.

— Умер… — сказал Лютер задумчиво.

— Именно, что умер. Умер до послезавтра.

Ярс ухмыльнулся, довольный случившейся шуткой.

— Война, однако, — тоже попробовал пошутить Лютер.

Дождь так и не начался.

Глава 4

Вопрос с огнем

Лес чист, и что-то в нем звенит, но не комары. Вечер, а комаров нет. А мы сидим под разбитой молнией сосной.

— Если бы был май, я собрал бы березового сока, — сказал Ярослав. — Он чрезвычайно, чрезвычайно питателен.

Ярослав воткнул штык в сосну.

— Я не хочу слышать эти жалкие камлания, — Лютер стучал обухом клинка по кремню в попытках добыть огонь. — Особенно перед костлявым ликом голодной смерти.

— И богат минералами, — добавил Ярослав.

— Ну, за день никто еще не умирал от голода, — заметил я.

Ярс и Лютер поглядели на меня со слабо сдерживаемой ненавистью. Огниво, спички, зажигалки — все это они благополучно забыли, позор на всю солнечную. Курсанты Академии, покорители пространства — ни один, ни другой не могут развести огонь и добыть пищи.

— Голод порою полезен, — продолжил я.

— Я могу голодать тридцать дней, — объявил Ярослав.

— Я могу голодать тридцать дней, десять из них вися вниз головой, — сказал Лютер.

— Я могу голодать, сидя под водой…

Они стали хвастаться, где, как и сколько может каждый из них голодать в разных средах.

— Я могу голодать, стоя на одной руке, — заявил Ярослав.

На это Лютер не нашел что ответить, спросил:

— Ты явно перегибаешь с силой рук. Зачем?

— Это ты недооцениваешь ее значение.

Ярс сжал кулак, сломал кусок кремня.

— Кремень — самый первый природный ресурс, исчерпанный человечеством, — глубокомысленно заметил Лютер. — Зачем? Рукопожатием похваляться?

Ярс возмутился и принялся рассказывать, зачем пилоту, а уж тем более десантнику сухожилия. Во-первых, десантный катер может разбиться, это направо-налево случается, особенно на Марсе, и тогда эвакуироваться придется, ухватившись за такелажные скобы другого катера. Во-вторых, один курсант с пятого чинил внешние батареи над Япетом, сорвался и провисел, держась одной рукой за штырь, почти четыре часа, пока не сняли. В-третьих, уже тысячу лет известно, что между мозговой деятельностью и тонкой моторикой рук есть прямая связь. Чем крепче пальцы и запястья, тем стабильнее нейронные связи…

Я смотрел в лес и думал, что Тыквера с его группой нам, пожалуй, не одолеть. Слишком уж космонавты распустились на грунте, с таким настроем не на Тыквера охотиться, а на лягушек в ближайшем болоте. Лес простирался перед нами, лес, который…

— Лес изобилует съедобными личинками, — сказал Лютер.

Я очнулся.

— Лучше их сырыми не есть, нужна термическая обработка.

Эти опять о еде. Путешествуем всего ничего, а они уже собираются жрать личинок.

Лютер постучал штыком по старой сосне.

— Я читал, у них ореховый вкус.

— Между прочим, наша задача — штурм цитадели, а не поиски питательных личинок, — напомнил я.

Лютер и Ярс переглянулись, Лютер посмотрел в лес поверх лезвия штыка.

— Штурм цитадели — это дело… — Лютер прищурился, точно прицеливаясь. — Ответственное. Но если мы не восполним дефицит калорий, то никакой штурм цитадели не состоится.

— Лютый прав, — согласился Ярослав. — Тыквер со своими ребятами шунтить не будет, нам нужно срочно восстановить энергетические затраты…

— Я могу сыграть на варгане, — неожиданно предложил Лютый.

И достал из кармана самодельный варган неопрятного вида. По виду построенный из вилки. Варган он не забыл.

— Лучше пройти десять километров перед сном, — немедленно предложил Ярослав. — Тыквер наверняка так и делает.

— Хорошая музыка никогда не помешает…

— Это может нас демаскирова́ть, — сказал Ярс.

— Правильно говорить демаски́ровать, — поправил Лютер. — А потом… до цитадели порядка двадцати километров, никакой Тыквер ничего не услышит.

— Лучше не ходить в сумерках, — напомнил я. — Легко ноги переломать.

— Макс прав, — согласился Ярослав. — Лучше с утра переломать, чем с вечера.

— Почему?

— Утро вечером мудренее, — изрек Лютер. — А музыка перед сном…

— Вопрос с огнем так и остался нерешенным, — снова напомнил я.

Лютер обиженно замолчал, спрятал варган и снова крецанул кремнем по пиле ножа. В этот раз у него получилось, неожиданно высек целый фейерверк жирных ярких искр, от которых немедленно загорелся сухой мох.

Несколько секунд Ярослав и Лютер смотрели на разгорающийся пожар, потом принялись его затаптывать.

— С другой стороны, холод тоже полезен, — сказал я и полез на дерево. — Холод бодрит.

С ночлегом нам повезло, часа за два до темноты мы наткнулись на дерево, попавшее под удар молнии. Это была старая сосна в два обхвата, ветвистая, тяжелая, молния разрубила ее пополам, завалив на соседние сосны под углом. Случилось это недавно, хвоя не успела пожелтеть, а древесина на сломе осталась белая и свежая. Отличное место для ночевки.

Я без особого труда взошел по упавшей сосне до первых толстых высоких веток, достал веревку и устроил между ними колыбель. Через несколько минут с земли подтянулись молчаливые Ярс и Лютый.

Первый день войны дался нелегко. То ли из-за месяца на «Улиссе», то ли из-за того, что неправильно подобрали экипировку, то ли от голода — мы отвыкли голодать, не знаю, но устали. Поэтому, едва забравшись в веревочные сетки, сразу уснули, без варгана, я тоже уснул. Проспал до темноты, проснулся…

Кажется, свесилась нога. Мозг определил пустоту, я вздрогнул и открыл глаза.

Сухая гроза.

Прогнозы обещали две недели солнечной и безоблачной погоды. Я ожидал увидеть звезды, но звезд не было. Туч тоже. Мне показалось, что небо исчезло — точно его закрыли от меня огромной тарелкой из черного стекла или, вернее, из обсидиана. Неожиданно в глубине этой темноты полыхнула молния, от которой в стороны растеклись тысячи тонких серебристых жилок, словно черная обсидиановая тарелка лопнула и мгновенно покрылась паутиной трещин. Молния погасла, но еще секунду я видел электрический бег по этим трещинам.

Молния вспыхнула еще и еще, и над моей головой поплыло серебристое зарево, чем-то напоминавшее схему работы оптической вариационной машины. Это было ярко, и у меня заболели глаза. Но красиво. Очень.

Прежде с подобными атмосферными явлениями я не сталкивался и подумал, что это, скорее всего, сухая гроза. Или полярное сияние. Конечно, летом полярные сияния случаются нечасто, и они все-таки разноцветные, но чего не бывает?

Миграция электрических угрей. Стадо сбилось с курса и натолкалось в Балтийское море, и теперь там сияющий угриный остров, он сияет, и небо сияет вместе с ним.

Или испытывают что. Центробежный мерцатор. Стратосферный адсорбатор. Туннельный рефрижератор, мало ли у нас каждый день что-то да испытывают, то земля трясется, то небо светится.

Или Служба Орбитальной Рекреации чистит ближний космос от древнего мусора, выжигая его рассеянными излучателями.

Или на Рюгене опять откопали Гиперборею, и теперь вовсю грохочет себе Рагнарек, оперативные крылья венерианских терраформеров стирают в мелкодисперсную пыль проснувшегося Фенрира, и… дальше.

И все без звука, в молчании, точно действительно на лес опустилась тарелка из вулканического стекла. Сухая гроза.

— Я такое на Меркурии видел, — сказал вдруг Лютер. — Электричество в атмосфере скапливается, потом качественный переход, и с неба начинает капать кипящая ртуть…

Лютер зевнул.

— Еле ноги унесли тогда. Чердынцев ослеп на один глаз, но продолжил командовать эвакуацией…

Глухая гроза. Если с неба начнет капать кипящая ртуть… Придется вызывать спасателей. Службу Экстренного Спасения.

— Говорят, тут только поверху все почистили, — сказал Ярослав, оказывается, он тоже проснулся. — А внизу, в земле, еще много чего осталось. Тут перед войной подземный город был…

Ярослав дотянулся до шишки, сорвал, бросил вниз. Шишка промолчала. Ну, то есть никакого звука не издала совершенно, исчезла, и все.

— Да, самый настоящий город. — Ярослав смотрел вниз, вслед испарившейся шишке. — Тут все пронизано тоннелями и шахтами, все их не смогли засыпать…

— На Меркурии тоже тоннели были, — вмешался Лютер. — Некоторые к центру планеты вели…

— Сказки, — возразил Ярослав. — Все это сказки. Спите лучше.

Гроза стихла, и проступили звезды. Отсюда как-то звезды особо видны, как с горы. Недаром тут заповедник.

Я уснул, а с утра снова шагали на север. Часов с четырех, едва появилось солнце. Спустились на землю и двинулись.

Я шагал первым, внимательно всматриваясь в лес. Ярослав прокладывал путь по азимутам, сверяясь с солнцем. Лютер ободрал со встречной березы кору, свернул ее в трубу и пытался извлечь звук, звук получался кислым, с голода, видимо. Второй день дикой дуэли, ни капли росы, ни куска короеда.

— В Тибете охотники изготавливали из местного дерева такие трубки, — пояснил Лютер. — Чтобы снежных барсов подманивать. Называлось «рычало»…

Лютер набрал воздуху, дунул посильнее. Трубку заклинило, но Лютер дул.

— Предлагаю «молчало», — сказал я.

— Хорошее название, — согласился Ярослав. — Подходит.

Лютер напряг легкие, дунул сильнее. Трубку разорвало с протяжным ревом, Лютера забросало обрывками бересты. Некоторое время шли молча, вглядываясь в лес.

— У нас неправильная тактика, — произнес Ярослав. — Абсолютно неадекватная ситуации.

— Что ты хочешь сказать?

— Надо разделиться, — предложил Ярослав. — И атаковать Тыквера поодиночке. Так эффективнее.

— Тыквер не дурак, — возразил я. — Я с ним не очень хорошо знаком, но успел убедиться, что он любит действовать на опережение.

Ярс и Лютер обернулись на меня с уважительным удивлением. И остановились. И я остановился.

— Вспомните, как он нас обставил с Объектом? Подкрался потихонечку…

— Да им повезло просто! — немедленно принялся оправдываться Ярослав. — Я смотрел их полетную карту, они нас на одиннадцать часов всего опередили…

— Это без разницы, — перебил я. — Опередили ведь. Полагаю, сейчас он будет действовать так же.

— В каком смысле?

Мы стояли. Светило солнце. Пели свиристели, долбил дятел.

— Мне кажется, Тыквер готовит западню, — пояснил я. — Я бы на его месте поступил именно так. Для начала марш-бросок, чтобы максимально приблизиться к нам, затем засада.

Лютер и Ярослав насторожились.

— Может, нам тоже… — Лютер плюнул на север. — Бросок? Может, рванем?

Этим только рвануть.

— Думаю, километров пятьдесят сделаем, — Лютер стал нетерпеливо приплясывать. — И сами засаду устроим, а?! Они явятся, а мы им… Я могу прыгнуть с дерева!

— Точно! — Ярс тоже разволновался. — Если на полном марше, то можно и семьдесят сделать. А потом спрячемся под землей…

Однако.

— Нет, — помотал головой я. — Не пойдет. Мы уже отстаем почти на сутки, так что теперь смысла нет. Надо…

— Надо послать разведчика! — Ярослав сжал кулак. — Кто-то должен прокрасться и разведать! На разведке основана любая военная операция…

— А почему сразу ты?! — спросил с некоторой обидой Лютер. — Ты чего командуешь? Это ты в пространстве командор, а мы на грунте, на грунте у нас равноправие. И потом, ты не десантник, ты не можешь…

Ярослав поднял толстую ветку, сломал легко.

— У меня крепкие руки, — сказал Ярослав.

— Тут нужны крепкие мозги, — ответил Лютер. — Разведка — это, прежде всего, интеллектуальное усилие, мозговая атака, удар разума.

Ярослав выжал из ветки мутный древесный сок. Лютер в мычало дудеть не стал.

— Никакой разведки, — я решил прекратить этот спор. — Они как раз на это и рассчитывают. Предполагаю, противник станет действовать с помощью ловушек и засад. И здесь одиночный разведчик уязвим. Нам надо держаться вместе, передвигаться плотной группой, контролировать территорию, не торопиться.

— Так нам месяц по лесам бродить придется, — протянул Ярс.

— Травой питаться… — плюнул Лютер.

— Муравьиными яйцами, — добавил Ярс. — Корой пихты.

— Акридами и древоточцами.

— Предлагаете сдаться? — спросил я.

Ярс и Лютер начали сердиться и толкаться. Нет, ну надо же, а?! Инфантилы в вакууме. То есть вакуумные инфантилы. И этим людям уже доверяют космические корабли. Нет, наше общество слишком беспечно. Это от силы и изобилия. Хотя…

Терра-синдром? Ослабление когнитивных способностей, вызванное гравитационными перепадами. Обычно краткосрочное.

— Напоминаю условия спора, — я стал смотреть им в глаза. — Проигрывает тот, кто потеряет шевроны. Тот, кто первый выйдет из леса. Тот, кто позовет на помощь спасателей. Может, вам сразу шевроны снять?

Ярс и Лютер презрительно плюнули через зуб.

— Тогда действуем последовательно — продвигаемся на север к месту условного контакта к Цитадели. Ждем, пока противник себя обнаружит. Нападаем втроем, срываем шевроны. Понятно?

— Отчасти, — ответил Лютер.

— Продвигаемся так продвигаемся, — скрипнул челюстью Ярс. — Отчего не продвинуться? Шагом, короткими перебежками, бегом?

— Бегом ничего не слышно, — резонно заметил Лютер. — Лучше шагом.

Я тоже был за «шагом». Пошли шагом. Лютер впереди, мы по флангам. Иногда менялись.

Лес был спокоен и тих, никаких следов присутствия Тыквера. И погода хорошая, тепло, светло, воздух чистый. Шагали, шагали, Лютеру и Ярсу надо больше бывать на грунте, весь день шагали.

Остановились уже ближе к вечеру, когда солнце сдалось на убыль и сделалось прохладно. Надо было определяться с ночевкой, на это потребовался час, я искал место повыше и посуше, с трескучим синим мхом и хрупкими ветками под ногами, чтобы в темноте был слышен каждый шаг. Ну и чтобы сосна поразлапистей, как вчерашняя.

Лес просторный, сосны, можжевельник, воздух пропитан хвоей, на можжевельнике остались прошлогодние ягоды, я выбрал, где деревья собирались погуще, и велел организовывать лагерь.

— Может, сегодня не на сосне? — спросил Лютер. — Кости ломит…

— Наверху безопаснее, — возразил я.

— А если Тыквер подожжет?

Мы посмотрели на Ярса.

— Он прав, — кивнул Лютер. — Тыквер может и поджечь, он беспринципен. Прыгать во сне не хочется. Лучше переждать на грунте.

— На грунте спать нельзя, — возразил Ярс. — Встанешь на грунт — подхватишь грунтовую болезнь…

— Вы уж определитесь, — перебил я. — Или грунтовая болезнь, или Тыквер.

— Тыквер и есть грунтовая болезнь, ее худшая разновидность…

Терра-синдром, грунтовая болезнь, вакуумные контузии и пястные гипертрофии, а я вроде в айболиты не записывался.

— Тогда остаемся на земле, — сказал я. — И надо подготовиться к ночевке.

Особо утруждаться не потребовалось — я надергал мха, срубил несколько можжевеловых веток, устроил их сверху, получилось… Я не знал, как правильно это называлось.

— Лежбище, — перехватил мои мысли Ярс.

И тут же завалился на мох и стал расшнуровывать ботинки.

— Лагерь, — поправил я. — Устраиваемся здесь. Один дежурит, двое спят. Меняемся через три часа…

— Я за шесть часов не высплюсь, — буркнул Ярс.

— Летел бы тогда на Рюген, — посоветовал я. — Раскапывал бы Атлантиду.

— Атлантида западнее, на Рюгене Аркона, — поправил Лютер. — Это тоже почти Атлантида. А может…

— Да это Атлантида и есть, — заявил Ярослав. — Я хотел сказать, атланты после затопления перебрались… Кажется, я натер ногу.

Закончил Ярослав, и стянул ботинки, и разглядывал небольшую, но неприятную мозоль на пятке и стертый носок. Мозоль выглядела болезненно.

Космопроходец натер ногу. Странное время.

— Случается, — пожал я плечами.

— Пойду я… — поморщился Лютер. — Можжевельник заломаю…

Лютер удалился в можжевельник.

— В первый раз в жизни, — философски потряс пальцем Ярс. — На ногах. Руки у меня железные, сам знаешь, а ноги, видимо, отстают. Может, мне ноги тоже укреплять?

Ярослав задумчиво пошевелил пальцами ног. Интересно, с чем в организме ментальная связь пальцев ног?

Лютер вернулся из можжевельника. С можжевеловым хлыстом, обрубил верхушку и корень, согнул лук.

— Точно, — облизнулся Ярослав. — Сделать стрелы и набить фазанов! Фазаны…

Ярослав слишком сильно двинул пальцами, зашипел от боли.

— Надо было те тряпки в ангаре не выкидывать, — сказал я. — Наверное, это были не просто так тряпки. Недаром же их в ящики с обувью положили.

— Думаю, это были портяшки, — предположил Лютер, сгибая лук и натягивая тетиву из веревки. — Их раньше использовали вместо носков. Но все равно мы их наматывать не умеем…

— Ты, Ярс, обувь не по размеру выбрал, вот и страдаешь, — сказал я. — Надо впору выбирать, а тебе все побольше да побольше подавай…

— Или портанки…

Лютер срубил ножом тощую засохшую сосну, разломал ее на куски, легко сорвал кору, добыл белое и сухое дерево.

— Да, раньше бойцы воевали в портанках, — утвердительно сообщил Лютер. — Но Макс прав, искусства наматывания портанок было утеряно, к сожалению.

Лютер выстругивал из добытого дерева желобок, Ярс разглядывал мозольный пузырь на ноге.

— Надо приложить подорожник, — посоветовал я.

— Лучше чагу, — возразил Лютер. — Чага — от всего.

— Надо было портанки задействовать… — вздохнул Ярс.

После чего предположил, что портанки — гораздо гигиеничнее и эффектнее носков и нам, то есть им с Лютером, надо обязательно овладеть портаночным мастерством.

— Поразительно, — Ярослав тыкал пальцем в пятку. — Скоро полетим к звездам, а в носках до сих пор дырки…

— Это вполне естественно, — согласился я. — Издержки цивилизации опережающего развития. Никто не хочет думать про носки, все думают про звезды.

— Пусть про носки роботы думают. — Лютер выстругивал из дерева палку, по форме напоминающую четырехгранный резак. — В конце концов мы их что, зря создали?

— Нужно возвращаться к истокам, — покачал головой Ярослав. — Предки были мудры. Предлагаю поставить вопрос о портанках на осеннем собрании…

Я представил, как курсанты Академии в белоснежных портанках на ногах и с героизмом в сердце штурмуют негостеприимные планетоиды Дзеты Сетки. Может, в этом есть смысл, надо изучить вопрос.

— Я слышал, раньше были еще некоторые… Онучи…

Лютер вставил в веревочную тетиву лука четырехгранную палку, конец этой палки поместил в деревянный желобок, прижал подбородком и принялся пилить луком. Должен отметить, что инженерная школа в Академии хороша — устройство, за несколько минут изготовленное Лютером, показалось мне весьма толковым. И хотя огонь не спешил добываться, но сам принцип был явно эффективным.

— Получилось! — радостно воскликнул Лютер. — Смотрите!

Я посмотрел. Над палкой поднималась тоненькая дымная пружинка. Человек вышел к звездам.

— Ярс, хватит пятку гипнотизировать, дров принеси! — шепотом потребовал Лютер.

— Сам принеси! — шепотом огрызнулся Ярослав. — Я тебе не дровонос!

— У меня сейчас погаснет!

— Надо дуть, — посоветовал я.

— Лютый, ты просто неандерталец — добыл огонь трением!

Лютер принялся дуть, над палкой показался огонек, Лютер подкормил его сухой мшинкой, огонек приободрился. Я набрал воздуха побольше и тоже выдохнул, то есть дунул. Огонек погас.

— Ты чего?! — вскинулся Лютер. — Ты чего делаешь?!

— Дым, — сказал я. — Дым в лесу можно почувствовать за несколько километров. Хочешь нас демаскировать?

Лютер не понимал.

— Зачем тогда… — Лютер взял лук, подергал тетиву. — Я старался?

— Опыт, — объяснил я. — Если нам вдруг понадобится огонь, ты сможешь его быстро добыть.

Ярс хихикнул, Лютер отвернулся. Это вам за домкрат-гимнастику. И потом, это действительно полезно — уметь развести огонь.

— Давайте спать, — предложил я. — Лютер, ты первый дежуришь.

Я зевнул и устроился во хвоях. Космопроходчики не спали. Ярослав бурчал над мозолью. Лютер подтянул тетиву на луке, посадил на нее кусок коры, дернул. Получился низкий тревожный звук.

Я закрыл глаза. Ярослав охал. Лютер играл на луке, наполняя воздух тяжелыми мрачными вибрациями.

Наверное, от них приснившийся сон был неприятный и пугающий. Снился космос, Объект, я с ключом — собираюсь менять энергоблок. Корабль висит надо мной, я его чувствую. А потом нет, не чувствую. Задираю голову, а там только звезды. И справа, и слева, везде. Звезды. Пустота. Падение. Забавно. Прежнее человечество во сне падало с ветвей, современное почти всегда падает с открытой над Япетом аппарели.

Проснулся.

Ярослава не было. Лютер спал, я пнул его, Лютер открыл глаза.

— В боевой обстановке тебя бы расстреляли, — сказал я.

— Что случилось?

— Ярса выкрали.

Лютер сел, сонно огляделся, проверил шеврон. Мой тоже цел.

— Если его выкрали, почему у нас не сорвали шевроны?

Логика у десантника работает, не откажешь. На грунте тоже.

— Значит, Ярса не украли, — сказал я. — Значит, Ярс сам ушел.

— Куда? — не понял Лютер.

— В разведку.

— У него же мозоль.

Это точно.

Глава 5

Пьянущий лес

Мы с Лютером шагали по следу Ярослава, это было несложно. Я не следопыт, но Ярослав проломился по бору, как хромой меркурианский танк, — на высохшем синем мху темнели плеши следов, трава была смята, на песчаных прожилках отпечатались ребристые елочки подошв ботинок. Кое-где на можжевеловых кустах попадались надломленные веточки.

— Не, это не разведка, — сомневался Лютер. — Это нервы. Грунтовая трясучка. Такое случается, особенно у первоходов.

— Ярослав не первоход, — напомнил я.

— Да, конечно, вот только… Эта неудача с «Бродягой» его немного расстроила…

Лютер остановился.

— Что хочешь сказать?

Лютер вздохнул.

— Это первая его неудача, — сказал Лютер. — Возможно, немного сорвался…

Лютер почесал голову.

— Всякое бывает. — Лютер свернул из пальцев телескоп, поглядел в небо. — Командир нашего крыла купался на рифах, а акулы ему там ногу отожрали…

— И что? — не понял я.

— В «Острове сокровищ» Сильвера просто чудесно представлял.

Лютер рассмеялся космическим смехом.

— Не совсем понял, — сказал я. — При чем здесь Сильвер?

Возможно, Лютер прав, терра-синдром. У Лютера тоже, кажется. Повезло мне. Терра-синдром — довольно неприятная вещь. Угнетение логики. Неожиданная склонность к парадоксальным и театральным поступкам. Снижение чувства опасности. Эффект тоннельного восприятия реальности.

— Я к тому, что иногда… — Лютер огляделся. — Иногда-иногда…

Лютер замолчал. Навстречу нам полз туман. Собственно, он и не полз, а стремительно растекался, словно над лесом опрокинули кастрюлю с кипящим льдом. Неожиданно.

— Тебе не кажется странным? — Лютер указал пальцем вверх.

— Туман? Видимо, принесло с залива. Давление играет, температура плавает, вот и туман. Знаешь, туман может появиться практически мгновенно…

— Солнце пропало, — Лютер поморщился. — А вроде облачности нет…

Лютер прав. Обычно если солнца нет, то есть облака, а здесь непонятно… небо вроде прозрачное… Очень похоже на ночную обсидиановую тарелку, только без молний и электричества.

— Возможно…

У меня не было версий насчет неба, возможно, действительно что-то испытывают.

— Ты уверен, что мы идем на север? — спросил Лютер. — Солнца не видно же… Мы не сбились?

— Нет, думаю. Я с вечера заметил направление, с утра держались…

— Без солнца легко заблудиться…

Туман расходился лапами и быстро оседал к земле, окружая нас широким полукольцом, собираясь у корней деревьев плотными облаками.

— Что делаем? — спросил Лютер. — Отступим?

Туман тек слишком быстро, отступать бесполезно, да и с пути собьемся наверняка.

— Дальше идем. Туман нам преимущество даст, в нем нас трудно заметить. А потом, это же интересней даже…

Лютер спорить не стал. Через минуту мы оказались окружены туманом совершенно, если вернее, мы в нем оказались. Лютер насторожился, как настоящий десантник, он не любит плохой видимости, а мне, напротив, в тумане нравилось. Загадочно, таинственно. Словно и не на Земле. Если бы не след Ярослава.

— Идем.

Через туман, как сквозь космос, некуда спешить. Да и Тыквер где-то, безусловно, рыщет. Расстояние трудно определять, во мгле ориентиров мало. Ничего не видно, не слышно, вот только…

— Ржавчиной пахнет, — сказал Лютер.

Остановились. Лютер прав, воздух чуть кисловатый, пропитанный железом, мы точно зацепились за прозрачную полосу жженой жести. Я сделал для эксперимента шаг назад, металлический запах потянулся за мной.

— Если по карте, то развалины крепости… еще не скоро…

— Да тут везде крепости, — Лютер нюхал. — Здесь каждый хутор был как крепость, у меня прадед воевал, тут километрами…

Из глубины тумана послышался электрический звук. Если, допустим, на ховере подняться километров на пятнадцать и поймать на корпус молнию, звук получится чрезвычайно похожий. И мурашки по коже тоже электрические, Лютер поежился. И я тоже, стало заметно холоднее. С погодой в заповеднике неладное творится…

— Озон, — с удивлением сказал Лютер. — Чувствуешь?

Озон. Поверх железа. А может, тут, в глубине леса, погодная установка? Раньше этим увлекались, потом бросили, а установку и забыть могли — вот она и работает. Атмосферу нормализует в автономном режиме.

— Мне кажется, лучше не задерживаться, — сказал Лютер.

И в голосе его я не услышал пренебрежения к грунту.

Дальше. Я отметил, что следы у Ярослава изменились — в них тоже исчезло пренебрежение к грунту.

— Смотри! — Лютер запнулся и остановился. — Ничего себе лапша…

Лес поменялся, причем поменялся разом, вдруг. До этого мы продвигались по просторному сосновому бору, где деревья были ровны и высоки и выступали из тумана, точно колонны одной толщины и роста, наверное, это и называлось мачтовым лесом, и этот лес сломался. Сосны за несколько шагов измельчали и выродились, на коре вылупились плешивые шишковидные наросты, деревья перестали тянуться вверх и стали растопыриваться в стороны, стволы скручивались в спирали, отгнивали уродливыми черными культями, некоторые деревья изогнулись настолько, что умудрились завязаться в кольцо. И тихо, птицы замолчали, то есть, похоже, они здесь не водились попросту.

А может, я их с утра и вообще не слышал, не помню.

— Я слыхал про это, — Лютер похлопал по уродливому дереву. — Пьянущий лес. Деревья начинают болеть, и вот что получается…

— Зато красиво, — сказал я.

Красиво. Полумертвые черные и причудливые деревья и белый, похожий на тяжелые снежные облака, туман.

— Я слышал, что такое случается в тех местах, где погибло много людей. — Лютер подобрал с земли ветку, завязанную в несколько узелков. — Здесь… нехороший воздух…

И камни. Из мха поднялись камни, большие, вполроста, синеватые, с волнистой поверхностью, они выступали из тумана и казались мне ягодами гигантской голубики.

— Все гораздо проще, — улыбнулся я. — Почва песчаная, верхние слои подвижны, корневую систему перекручивает — и деревья тоже скручиваются. Это Земля, Лютер, это тебе не Фобос. Да здравствует материализм!

Я приметил сосну, расходившуюся от корня тремя расплющенными стволами, и собрался пролезть между ними, но Лютер поймал меня за куртку.

— Лучше не надо, — попросил Лютер. — Мне кажется, это…

Я дернулся и протиснулся между косыми и липкими соснами.

— Плохая примета, — шепотом закончил Лютер. — Зря ты так… Что это?

Я поглядел в указанном направлении. Между синими камнями и соснами, скрученными винтами, темнело нечто похожее на скалу.

— Кажется, танк, — сказал Лютер. — «Яггер», пятое поколение…

Из мути действительно выступил танк. Наверное, последняя модель с гусеницами, может, последний танк в истории, а в поколениях я не очень.

— Осторожно, — прошептал Лютер. — Тут может быть опасно…

Вряд ли Тыквер устроил бы нам засаду возле танка — место слишком приметное. В таких люди настораживаются волей-неволей, ждут нападения, пусть нападать никто и не собирается, генетика, «синдром водопоя», на Лютере это весьма показательно сработало. Космопроходец ты или не космопроходец — инстинктам сопротивляться бесполезно.

Я вгляделся в лес, в камни, в танк.

— Все спокойно, — сказал я. — Спокойно.

Вблизи танк показался еще больше, но почему-то выглядел не по-настоящему, видимо, от того, что с него демонтировали всю мелочь — систему наведения и связи, скорострельные пулеметы, маскировочные зонты, светотехнику, остались лишь крупные детали — башня, катки, орудие, кормовые турбины.

Я потрогал броню. Она сильно отличалась от брони «Улисса», которая была весьма необычайной на ощупь, когда я дотрагивался до борта космического корабля, мне всегда казалось, что он резиновый, а танк был танком, холодным и мертвым, тяжелым камнем среди камней.

— Их разве не должны были убрать? — спросил я. — Танки?

— Наверное, оставили на память, — предположил Лютер. — То есть для назидания…

Мы обошли вокруг. Башня танка оказалась изжалена многочисленными ямками от давних плазменных разрядов и поедена ржавчиной. Конечно же, в ржавчине было выцарапано: «Ждите здесь! Я.», а в метре от буквы «Я» чернела оплавленная дыра размером с футбольный мяч, сюда влупили штукой помощнее. По краям дыры успел поселиться бархатный зеленый мох.

— Будем ждать? — спросил Лютер. — А если это Тыквер накорябал? Если ловушка? Мы тут стоим, а Тыквер…

Лютер потрогал шеврон. В тумане громыхнуло железо. Я толкнул Лютера за танк, спрятался рядом. Лютер на всякий случай достал штык-нож.

Через полминуты показался Ярослав. Он шагал, не скрываясь, разгоняя туман можжевеловой веткой, явно пребывая в не очень хорошем настроении и уже сильно хромая.

— У него уха нет, — прошептал с удивлением Лютер.

Я присмотрелся — и действительно.

— Не везет ему этим летом с ушами, — сказал я.

Лютер хихикнул. Ярослав остановился перед танком, постучал веткой по броне.

— Выходите, грунтоходы!

Лютер помотал головой, подмигнул.

— Выходите! Я все равно вас слышу!

Прятаться дальше было глупо, мы с Лютером показались из-за танка.

Большая половина правого уха у Ярослава отсутствовала, косой запекшийся срез и длинный по голове ожог. С выгоревшими волосами. И нос, он оказался расквашен в фиолетовую сливу, отчего дышал Ярослав громко, как через сплющенную трубку.

Подумалось — где ухо? Ярослав каким-то образом лишился уха — и куда он его дел после? Выкинул, закопал, положил в карман? Кажется, у Лютера были похожие мысли, во всяком случае, он тоже явно находился в растерянности. От того, что Ярослав вернулся без уха.

Это было странно. И да, не везет ему этим летом с ушами.

— Он подло выстрелил из бластера, — объяснил Ярослав.

Ярослав дернул головой.

— Тыквер? — спросил Лютер.

— А кто еще?!

Ярослав в бешенстве пнул танковую гусеницу.

— Я же говорю — этот негодяй стрельнул из бластера! — Ярс потыкал пальцем в ожог. — Исподтишка!

— А потом? — спросил я.

— Тебе в башку из бластера палили?! — нервно спросил Ярс. — Нет?! Вот и мне тоже! Знаешь, я только пищание это бластерное успел услышать, потом — бздых — вспышка! И ослеп!

Ярослав потер глаза, проморгался, еще потер.

— Нет, этот Тыквер все-таки… подонок!

Ярослав вспомнил нужное нехорошее слово.

— Я бы не стал так резко, — заметил я. — Да, мы в лесу, но необходимо придерживаться некоторых рамок…

— Какие рамки?! — почти заорал Ярослав. — У Тыквера нет ни рамок, ни совести! Исподтишка, как грязный и подлый подонок…

Ярослав произнес еще несколько слов, некоторые из них мне были вовсе не известны, другие давно вымерли, но, видимо, с ретролексикой в Академии курсантов знакомили плотно.

— Расскажи по порядку, — попросил я. — Только давай без… конструкций, хорошо?

— А тебе башку отстрелить не пытались?! — огрызнулся Ярослав. — Как я домой без уха, а? Что я скажу?!

Без уха, если честно, Ярослав выглядел хорошо. Взрослее. Космопроходистее. Заслуженнее.

— Тебе так даже лучше, — сказал я. — Интереснее. В Академии завидовать будут. Не ногу отгрызли, но тоже… выразительно. Скажешь, что ухо тебе метеоритом оторвало.

Ярс глянул на Лютера, тот пожал плечами.

— Ухо тебе восстановят, — успокоил Лютер. — Если слух не нарушен, не вижу вопроса, со всеми случается. Вопрос — почему Тыквер использовал оружие. Мы же договаривались…

Лютер вглядывался в лес.

Ярс насупился.

— Потому что он подонок, — Ярс сжал кулак. — Я давно подозревал… Я обещал домой заехать, а сразу после посадки сюда рванул, дома скука… Покажусь без уха, мама опять начнет… «Сынок, может, космос не для тебя, может, тебе лучше в медицинский…» А ухо будут не меньше месяца наращивать, медики…

— Ты не рассказал, — остановил я Ярославовы причитания. — Как тебе его отстрелили-то?

— Подло. Исподтишка. Вероломно. Значит, так все происходило…

Ярослав рассказывал, трогая то, что у него осталось от уха, морщась и ритмично сжимая могучие кулаки.

И была у Ярса бессонница, в отличие от некоторых. Не спалось никак, вот Ярс и подумал погулять немного. Ночь лунная, все видно, прохладно, хорошо. Погулял Ярс вокруг, поскучал, затем подумал — а не сходить ли ему в разведку? Посмотреть, что там да как, недалеко, на пару километров, чтобы враги не подкрались к нам под ночным покровом. Прошел Ярс пару километров, размялся, лес ровный, прозрачный, настроение хорошее, и решил Ярс еще километров пять, а что? Бегать он любит, давно не бегал, в пространстве не побегаешь, опять же бег отлично укрепляет ахиллесовы сухожилия…

Километров через двенадцать Ярс все-таки остановился. Вспомнил, что противник близко и надо соблюдать, да и вообще, подумал, что он, пожалуй, перестарался с ночной прогулкой, не помешало бы и поспать, да и возвращаться…

Дым. Ночной воздух пах дымом. Ярс обрадовался — кто-то из команды Тыквера оказался глуп, замерз, захотел чая из чаги или надумал разогреть сублимированную солянку, совершил, одним словом, ошибку. И Ярослав воспользовался этой ошибкой. И отправился по дыму.

Он увидел костер. Солнце еще не успело, и лес замер в синем свете, и красные угли светились и иногда стреляли яркими искрами. Ярослав решил понаблюдать за этим костром, дождаться Антона Цэ или Олега Некто, спрятался за дерево и вдруг почувствовал.

У курсантов Академии прекрасно развита интуиция, шесть лет их, особенно пилотов, натаскивают на мгновенную реакцию. Ярослав далеко не последний ученик, он почувствовал, что сейчас его ударят по затылку, шагнул в сторону, обернулся. Мимо головы Ярослава просвистела дубинка, Ярослав перехватил ее, перехватил кисть нападавшего, чуть подтолкнул плечом. Одно движение — и нападавший ушел в сторону, с хрустом обрушившись в подвернувшиеся коряги.

В следующую секунду противник вскочил на ноги и накинулся на Ярса с ножом. Двигался враг быстро, нанося умелые и опасные удары: снизу, сбоку, сбоку, снова снизу, Ярослав едва успевал уклоняться от клинка. Атакующий был в куртке, на голове капюшон, к тому же он занял грамотную позицию, так что Ярослав оказался напротив раннего солнца и никак не мог разглядеть — кто это? Но не Тыквер.

Потом нападающий ударил в горло.

Это Ярослава разозлило. Он чуть ускорился и схватил нападавшего за запястья. Сжал. Сжимал тоже вполсилы, чтобы не раздавить кости, но этого оказалось достаточно — нож выпал.

Рукопожатие Ярослава не выдерживают взрослые, если он не преувеличивает, то у него сто сорок на левой и сто пятьдесят на правой, если вцепится, то вырваться сложно. Противник Ярослава ростом был с него, но пощуплее, и от Ярсового давления поплыл настолько, что не попытался ни коленом ударить, ни пнуть. Он будто потерял сознание, замер, забыв дышать.

Ярослав решил задействовать разум. То есть попытался поговорить с этим ненормальным. Спросил, не станет ли этот драчун дергаться, если он его отпустит?

В ответ драчун ожил и коварно боднул Ярослава в нос. В силу того что Ярс держал нападающего за руки, увернуться не удалось. Удар получился знатный, нос у Ярослава сломался, а в голове точно петарда взорвалась. И после этого Ярс руки разжал. И тут же услышал пищание конденсаторов и успел отклониться за долю секунды перед разрядом. Ослепило. Обожгло, в голове взорвалась уже полноценная бомба, Ярс заорал и схватился за ухо. Ухо отсутствовало.

— Дальше не помню, — сказал Ярс и потрогал ухо. — Кажется, кто-то орал. Я плохо слышал, к тому же у меня нож отобрали… И ухо!

— Отобрали? — поинтересовался я.

Ярс снова пнул танк.

— Теперь ты Одноухий Джим, — ухмыльнулся Лютер.

Туман начал тяжелеть и оседать, и наверху начало проглядывать солнце.

— А хромаешь почему? — поинтересовался я.

— У него мозоль! — напомнил Лютер. — А еще в колено пнули! Хотели разбить мениски. Тоже бессовестный прием, не ожидал такого от Тыквера… Даже от Тыквера…

— Странно это, — согласился я. — Все это странно, стрельба, колено…

— Куда страннее! — Ярс сжал кулак. — Договаривались по-честному, без оружия — а такая яростная подлость! Не знаю, что делать… Он убить меня мог, а?

Лютый с познавательным видом потрогал пальцем обрубок уха.

— Да, мог… Слушай, а ты уверен…

Лютер замолчал.

— В чем я должен быть уверен?! — Ярс сжал второй кулак.

Страшные у него кулаки, особенно в ярости.

— Странность высокая, — заметил я. — Почему они не сорвали с тебя шеврон? Ты же ослеп почти…

Я пощелкал пальцем по плечу Ярса. Шеврон был на месте.

Ярс задумался. Думал он, конечно, сжимая и разжимая кулаки, точно пытался с помощью этого упражнения накачать в мозг побольше крови.

— Побоялись подходить, — объяснил Ярс после минутного раздумья. — Думаю, так было — из бластера они, само собой, не планировали стрелять…

Ярс потрогал ухо.

— Думаю, они напугать меня хотели. Чтобы я руки разжал. Но поскольку этот Тыквер… несколько робок… он, сам испугавшись, промазал и влупил мне в ухо… я ослеп, но и ослепшего меня они опасались — не осмелились приблизиться…

— Как тогда они у тебя нож забрали? — спросил Лютер.

На это Ярослав не ответил ничего.

— Что будем делать дальше? — поинтересовался Лютый. — Бластер — не шутки…

— Да они им пользоваться даже не умеют! — хмыкнул Ярослав.

Что делать… Это да, вопрос. Вызывать спасателей? А что мы им скажем? Курсант второго курса Академии Циолковского отстрелил ухо другому курсанту Академии Циолковского. Тыквер, конечно, не друг нам, но… Неприятностей ему не избежать.

Я достал аварийный транспондер. Ярослав и Лютер переглянулись, мысли у них, видимо, были похожие.

— Погоди, Макс, — Лютер почесал подбородок. — Как-то все… непонятно… Мы не можем однозначно утверждать… Ярослава, возможно, немного оглушило…

Лютер постучал пальцем по голове. К моему удивлению, Ярослав не стал спорить, возмущаться и протестовать.

— Может, и оглушило… Думаю, Лютер прав, не стоит торопиться с транспондером, надо выяснить. Потом… мы же с Тыквой договорились — если задействуем транспондер, то…

Ярослав поморщился.

Транспондер — это проигрыш.

— Как скажете, — я вернул аварийный маяк в рюкзак. — Тогда идем дальше.

— А бластер?! — спросили Лютер и Ярс вместе.

Бластер. Это проблема.

— Значит так, господа космопроходчики, нам надо определиться, — решительно сказал я. — Или мы считаем, что выстрел был случайным, — и тогда продолжаем поход. Или мы считаем, что выстрел осознанный, — и тогда Ярослава пытались убить. В таком случае нужно вызывать спасателей. Я считаю, что второй вариант…

Я поглядел на космопроходчиков. Ярослав и Лютер, хорошие космические ребята.

— Думаю, что мы не допускаем всерьез возможность второго варианта, — сказал я.

Космопроходчики кивнули.

— Значит, рейд продолжается, — закончил я.

— Продолжается, — согласился Ярослав. — Только я этот бластер этому Тыкверу… тотально расфокусирую.

— Что будем дальше делать? — поинтересовался Лютер.

— Я же говорю, рейд продолжается.

Глава 6

Мальчик с домкратом

— Хороший «Леппард». — Ярослав панибратски похлопал по танковому борту. — Последний серийный танк…

— «Яггер», — возразил Лютер. — Это «Яггер», посмотри на башню.

Они принялись спорить, «Леппард» или «Яггер», каждый приводил весомые аргументы, я не знал, о танках я имел не самые полные сведения.

— Привал.

Я объявил привал у танка.

Надо обдумать ситуацию. Проанализировать. Хотя мыслей не было, я сидел на броне перед башней и смотрел в туман. Туман тек. Я несколько потерялся в направлениях частей света, но мне представлялось, что все-таки с севера, с залива.

Туман тек, причем его перемещение выглядело весьма необычно — он струился понизу, едва доставая до середины катков, — и поверху, метрах в трех над танковой башней, и верхний слой светился из-за солнца.

Иногда туман останавливался, его поток прекращался, и туман начинал клубиться и кипеть у меня под ногами, вытягиваясь кверху тонкими спрайтами, и над головой он тоже кипел.

Иногда туман начинал колыхаться, то накатывая волнами, то отступая отливом, словно недалеко, в ста метрах от танка, просыпался океан.

А иногда туман будто замирал, и неожиданный ветерок, как стая заблудившихся пойнтеров, растаскивал его по кускам, тогда пробивалось солнце — и я видел — вот запад. Но едва ветер стихал, вокруг снова сгущались желтые сумерки.

Лютер и Ярс отстали от танка и бродили по колено в тумане между кривыми пляшущими деревьями. Лютер пинал белую вату, Ярослав разглядывал чахлые сосны и пытался их согнуть.

Я думал, что дальше, и никак не мог придумать, что дальше. Лучшим вариантом был вариант с вызовом СЭС, любой экстраординарной ситуацией должны заниматься профессионалы, а стрельба по человеку из энергетического оружия, безусловно, являлась экстраординарной ситуацией. Но…

Но мне самому хотелось узнать. А вдруг это в самом деле не ошибка? Не нелепый розыгрыш, не непредвиденное стечение обстоятельств? Вдруг это злоумышленники? Настоящие. Осознанные злодеи.

Туман.

Лютер рассказывал, что подобные атмосферные явления он наблюдал на Меркурии, в каньоне Стерлинга, известном на всю Солнечную Систему своими чрезвычайно опасными кислотными стужами, стужи эти подкарауливают десантников в узких распадках и растворяют их вездеходы вместе с экипажами. Ярс отвечал, что меркурианские стужи, безусловно, опасны, однако их смертоносность сильно преувеличена, другое дело, «черные сети». Да, полторы тысячи километров для космоса не диаметр, но если корабль в такую попадет, то от команды одни ошметки кровавые по переборкам. Ярс пытался пролезть в дерево, свернувшееся кольцом. Лютер палкой закручивал туман в бойкие вихри. Привал, однако.

Все гораздо скучнее, откуда у нас злодеи, я за свою жизнь ни одного настоящего не видел. Мой троюродный дядя в Сиэтле рекон, коллекционирует пишущие машинки и книги, лучшая коллекция на Северо-Западе, когда мы бываем у него в гостях, я люблю посидеть в ховерном ангаре и почитать. Там в каждой книге обязательно злодей, без него никакой сюжет не сдвинуть. Ну, разве что вместо злодеев стихийные бедствия или дикие животные.

В литературе тоже без негодяев не обходились, литература всегда боролась со злом. Поэтому сейчас литераторам сложней живется, гораздо сложней… Вот где сейчас взять негодяя? Раньше в книжках просто делали, замораживали негодяя в криокапсуле, и он просыпается в будущем. Может, парочку наших лесных негодяев-стрелков тоже сто лет назад заморозили, а потом в них молния ударила, они и разморозились, выбрались из-под земли и теперь вооруженно злодействуют? Хотят…

Что сейчас негодяям хотеть? Время для негодяев абсолютно неподходящее.

Лютеру и Ярославу надоело без толку кривляться в кривых соснах, и они вернулись к танку.

Лес был спокоен. Мертв. Реальный мертвый лес. Здесь до сих пор никаких животных не водится, хоть и рекультивация проводилась, но животные сюда не торопятся. Чувствуют что-то. Смерть, что ли. Я историю не очень подробно изучал, а Последнюю Войну особенно, но если память не изменяет, тут, от Тильзита до Инстербурга, почти три миллиона человек перемололо. Сказочный лес. Танки, кривые деревья, камни. Странно тут дышится, удивительно, я подумал, что зря сюда не прилетал раньше, необычное место.

— У меня брат однажды полетел на полигон, — громко зевнул Ярослав. — Он все такое любит старовинченное — боевые батискафы, стратосферные дирижабли, бронепоезда. Так вот, на полигоне он залез в танк, запустил турбины…

Ярослав подышал на руки, подпрыгнул и повис на башенном орудии.

— Поймали его только через десять километров, когда он упал с моста в ручей, — сказал Ярослав.

— Это ты к чему? — спросил Лютер.

— Да так. А вдруг тут где бронепоезд… затерялся.

Ярослав, быстро перехватываясь по стволу, добрался до дульного тормоза, болтал ногами метрах в двух над землей.

— Это «Леппард», — Ярс потянулся и гукнул в пушку. — У «Яггера» дульного тормоза нет, так что «Леппард», Лютый, с тебя конфедератка!

Я двинулся вокруг танка, Лютер за мной.

— На пятое поколение «Яггеров» ставили сто двадцатки, а у них дульный тормоз, так что уши тебе соловьиные, а не конфедератка.

— Не скользи, Лютый, некрасиво. Проспорил — отдавай конфедератку.

Лютер отдавать конфедератку не хотел, конфедератка эта хранилась в почетном семейном шкафу лютерского семейства и передавалась по мужской линии, по преданиям, именно в этой конфедератке дальний предок Лютера ходил в атаку под Геттисбергом, кажется.

— Это «Яггер», — уверенно сказал Лютер. — Для любого, хоть сколь-нибудь разбирающегося в технике организма это совершенно очевидно.

— Макс, «Яггер» или «Леппард»? — обратился ко мне Ярослав.

— «Наталь», — ответил я.

Я заглянул в бортовое отверстие, видимо, от удара кумулятивного заряда. С другой стороны через бластерные пропалины в танк проникали солнечные лучи, отчего казалось, что внутри кружится золотистая пыль. Не пахнет ничем, железом. Скорее всего, после этого попадания экипаж и погиб.

— Интересно, зачем тут танки оставили?

— В качестве напоминания, — авторитетно заявил Ярс. — Идут грибники по лесу — а тут танк. И сразу вспоминают.

— То-то ты вспоминатель, — Лютер поморщился. — «Яггер» от «Леппарда» отличить не можешь…

— Да я могу таким даже управлять, — заявил Ярослав, болтая ногами.

— Тут ничего сложного нет, «Яггером» любой школьник управлять может, три рычага, две педали.

Лютер запрыгнул на гусеницу и влез на башню, дернул люк.

— Заварили? — спросил Ярослав, продолжая висеть на орудии. — Жаль, попробовали бы завести. Я читал, такие и под водой заводятся.

— Еще бы, — Лютер присматривался к люку. — «Яггер» был вполне подводным.

— Прокатились бы по лесу, — рассуждал Ярослав. — Пуганули бы этого лучеметчика…

Лютер ухватился за ручку люка, потянул. Люк скрипнул и неожиданно сдвинулся.

— Никто тут ничего не заваривал, — ухмыльнулся Лютер. — Приржавело немного. Сейчас узнаем, какой это «Леппард»…

Лютер принялся тянуть люк, но из этого ничего не получилось, сдвинувшись еще на полсантиметра, люк замер. Лютер несколько раз пнул его ногой и отступил, тяжело дыша.

Ярослав раскачивался на пушке.

— Свистульки делать может каждый, — ухмыльнулся Ярослав. — А вот ты добейся должной гипертрофии рук, мой друг!

Ярослав подтянулся одним могучим рывком и оказался верхом на пушке. Затем, балансируя, умудрился встать на ноги и спуститься на башню.

— Десантнику важна гипертрофия интеллекта, — заметил негромко Лютер.

— Конфедератку не забудь от пыли выбить, — Ярослав оттеснил Лютера. — Мне ваши семейные сапрофиты ни к чему.

Ярослав ухватился за ручку люка и дернул, потянул.

Ярс сразу значительно увеличился в размерах, вспучились мышцы, комбинезон затрещал, ноги вдавились в броню. Мне показалось, что башня чуть дрогнула, впрочем, может, так все и было. Люк не выдержал и поддался, между ним и башней образовалась щель.

Лютер попытался Ярославу помочь, но вдвоем за скобу держаться оказалось неудобно, тогда Лютер опустился на колени и просунул руку под люк.

— Сейчас подтолкну пружину… — успел сказать Лютер.

Ярослав задействовал скрытые резервы мышечного аппарата и дернул из последних решительных сил. Скобка оторвалась. Бронелюк сдвинулся обратно, зажав локоть Лютера. Ярс взмахнул гипертрофированными руками и грохнулся с башни.

Замечательно, подумал я. Просто замечательно. И эти люди собираются штурмовать Дзету Сетки.

Лютер не орал. Я быстро взобрался на башню и… Обнаружил, что помочь вряд ли удастся.

Лютер не орал. Он довольно неудобно сидел на башне, рука выше локтя была погружена в люк и безусловно застряла.

— Все в порядке, — успокоил Лютер. — Просто зажало, никаких переломов. Пальцы чувствую, вытащить не могу.

Взобрался Ярослав. К моему удивлению, ругаться они не стали, Ярослав попробовал поднять люк, уцепившись пальцами за край, потом мы попробовали вместе. Бесполезно. Лютер оказался в ловушке. Я достал транспондер.

— Погоди, — Лютер помотал головой. — Не спеши…

— Спешить некуда, — согласился я. — Можно, наверное, и так посидеть.

— Если СЭС прилетит, они меня, безусловно, достанут, но… — Лютер поморщился.

— Все обожают смотреть информационные выпуски Службы Спасения, — сказал за него Ярослав. — Ну, знаешь там… «Девочка засунула голову в кухонную машину», «Такса застряла в дупле»… Сам понимаешь, если в Академии узнают…

Мальчик застрял в танке. Лютера можно понять, братья-космодесантники засмеют громким пупырчатым смехом. Но с другой стороны, в танке не в дупле, не такса.

— Транспондер — это поражение, — напомнил Ярс. — Тыквер фатально зазнается.

— Будем руку пилить? — поинтересовался я.

Ярослав помотал головой.

— Что сам предлагаешь? — спросил у Лютера. — Ждать, пока ты немного похудеешь и рука освободится сама?

— Надо найти рычаг, — спокойно заметил Лютер. — Дерево, пожалуй, не подсунуть…

— Нужен лом, — заключил Ярослав.

— Или домкрат, — сказал я. — Думаю, надо послать мальчика за домкратом.

Я поглядел на Ярса.

Ярс покраснел. Отстреленное ухо покраснело особенно интенсивно.

— Если здесь есть танк, то мы вступили в старый укрепрайон, — заметил Лютер. — Здесь должно быть железа много…

— Рельс, например, — перебил Ярослав. — Надо взять тонкий рельс…

— Да-да, домкрат… — произнес я как бы мысль вслух. — Ладно, космонавты, вы тут сидите, а я осмотрюсь.

— Я сам могу осмотреться, — расправился Ярослав. — У меня почти уже не болит…

Я покачал головой.

— Нет, — сказал я. — Ты не годишься.

— Почему это я не гожусь?! — возмутился Ярослав.

— Ты ранен в боях, — сказал я. — Ухо-коленная недостаточность. Вряд ли ты способен… К тому же еще и мозоль…

Ярослав тут же немного разбушевался, сообщив мне, что он более чем способен, он штурмовал Фобос, уж какой-то рельс он сможет найти и с одним ухом, и на одной ноге, и мозоли тут совсем ни при чем.

— Значит так, — сказал я терпеливо. — Ты никуда не пойдешь…

И прежде чем он успел бессмысленно возразить, добавил:

— Не пойдешь. Лютер застрял в танке. Если нападет Тыквер, ему понадобится защита…

— А давайте устроим ловушку! — озарило Ярса. — Лютый будет так жалобно выть из люка, а я залезу на дерево. Как только Тыквер подкрадется, я прыгну.

Терра-синдром, подумал я. Кажется, в динамике. Один сунул руку в танк, другой прыгнет с дерева, у меня в голове… щелкает… у меня в голове…

— Попробуйте, — согласился я. — Идея неплохая. Не сомневаюсь, что Тыквер клюнет на это, как голодный голавль на раковую шейку. Держитесь, скоро буду с рельсом. Если что…

Я вручил Ярославу транспондер, бросил взгляд на небо, примерно определил направление. За моей спиной спорили космопроходчики — стоит ли Лютеру громко выть или прикинуться мертвым. По поводу прыгнуть с дерева разногласий не возникало.

Я шагал между уродливыми деревьями, отмечая в лесу новые странности. Некоторые деревья росли не по одиночке, а как бы объединившись. Причем корни были вырваны из земли и приросли уже по поверхности, словно деревья пытались выбраться из земли и собраться в стаи. Другие, напротив, остались в одиночестве, и мне казалось, что остальные сосны бежали именно от них. Приближаться к этим деревьям было неприятно, не знаю, но я обходил их стороной, старался.

А еще мне постоянно хотелось оглянуться, и приходилось бороться с этим желанием, и смотреть строго вперед. Раньше я не был суеверен, но, кажется, набрался плохого от своих друзей-космонавтов, теперь я смотрел на местность настороженно, и сама местность представлялась враждебной, и проплешины еще. Через километр от танка начались. Мох, синий и ровный, по которому мы шагали от Инстербурга, истончился, и в некоторых местах образовались ровные круги. Подо мхом был виден песок черного цвета, ровный, матовый, так что я подумал о его искусственном происхождении, не поленился и зачерпнул горсть. Песок действительно однородный, полупрозрачные, как белужья икра, песчинки. И на искусственный действительно похож. Возможно, когда санировали бывшую зону боевых действий, территорию глубоко засыпали песком, поверх которого высадили деревья.

Порой я замечал в местности необычные холмы, похожие на плоские дюны или продольные волны, точно земля здесь некогда беспокоилась, но уже давно пришла в себя и смирилась, между дюнами кое-где еще плескался туман.

Держать направление скоро стало затруднительно. Туман исхудал, солнце, казалось, играло со мной, пряталось, растворившись в насыщенной влагой атмосфере, выглядывая с разных сторон, сбоку, слева, справа, из-за спины. Пришлось делать зарубки на корявых стволах, и чем сильнее я удалялся от танка, тем чаще. Скоро лес снова поменялся, сосны выпрямились и раздышались, и это были уже не больные худосочные кривули, а обычные здоровые деревья, те же корабельные сосны, что и вокруг Инстербурга…

Подходящего рельса я так и не нашел, да и не искал особо, я полагал, что проблема застрявания Лютера в танковом люке разрешаема и разрешится она, пожалуй, уже к моему возвращению, все-таки космопроходчики…

Сосны.

Да, что-то насторожило меня в этих соснах. Не знаю, сосны как сосны, коричневые, разогретые, с потеками смолы. То ли шаги мои стихли, то ли тени от сосен сложились не так, то ли звук посторонний сбоку, не знаю. Пожалуй, в другой день я не услышал бы, не заметил, но сегодня я ждал чего-то подобного.

Опасность.

Она растянулась передо мной, как недавняя пленка железного запаха, как сетка, я ощущал это вполне отчетливо и понимал, что следующим своим шагом я непременно воткнусь в эту сетку. И тогда только ошметки по переборкам.

Засада Тыквера.

Я сделал шаг, сделал другой, на третий шаг услышал — тоненький свист, вот как Лютер в свои гильзы носом дудел.

Мне в голову летел нож. В голову Ярса — дубина, мне — нож.

Это было уже абсолютным свинством — метать ножи в голову. А еще стрелять в ухо из бластера. Тыквер, видимо, совершенно…

И вдруг я понял, что это не Тыквер.

Не Тыквер. Тыквер не стал бы стрелять и кидаться ножами, зачем? И тут мне стало еще интереснее.

Разгорался день, светило уже уверенно солнышко, снова прорезавшееся сквозь тучи, я заметил несколько синих цветочков, которые распустились с утра, свистнуло, а потом мне в голову полетел нож.

Я неловко оступился, нож просвистел мимо. Нож Ярса. Отлично. Я улыбнулся. Началось. Шаги за спиной, мягкие и ловкие, но мох хрустел.

Потом мне за ухо ткнули холодным.

Бластер, что еще?

Я замер. Легко. Разворот влево, толкаю ствол…

— Не надо, — сказали у меня за спиной.

Спокойный голос, уверенный, обладатель такого голоса знал, что делает, и уже сотню раз тыкал в шею бластером разным там поперечным.

— Лучше не дыши, — посоветовал голос.

Девчонка.

Послышались еще шаги, полегче. Второй. Второй приблизился.

— Не дергайся, — сказал второй голос.

Мальчишка.

Ничего удивительного, взрослый человек разве бы стал другому человеку в шею тыкать оружием?

На голову мне натянули грязный мешок, заломили кисти, затем быстро и умело связали руки. Сорвали с пояса штык.

— Иди, — теперь он ткнул меня бластером между лопаток. — Двигай помалому.

Шагать с мешком на голове было не очень удобно, приходилось ступать осторожно, чтобы не угодить в ямку или за корень не запнуться. Эти двое молчали. Шагали они необычно очень — исчезали то и дело. То есть я их иногда переставал слышать, видимо, начинали ступать в ногу. Или не в ногу. Тихо. Солнце пробивалось через редкую мешковину, мы уходили на север, затем к востоку свернули. Шаги я не считал, но вряд ли дальше двух километров.

Я думал, кто они, и никак не мог придумать. Убедительных вариантов просчитывалось немного, собственно, два.

Первый. Компания любителей старины с Рюгена решила устроить соревнование, ну, вроде нашего. Рванули в заповедник, разделились, наткнулись на нас.

Второй. Розыгрыш. Лютер и Ярослав решили меня разыграть, подговорили первокурсников, Ярс отстрелил себе ухо… Вообще-то это в духе космодесанта, чем шутка радикальнее, тем она ценится выше, так что да, Ярс мог ухом и пожертвовать ради шутки…

Нет, ерунда. Варианты так себе. И в первом и во втором случаях ножами в лицо кидать бы не стали. А третьего варианта…

— Стой!

Ну не негодяи же?

Я остановился. Мне тут же пнули под колени, уронили, подняли, прижали спиной к дереву. В этот раз бластером ткнули в щеку.

С трудом сдержался. Интересно потому что.

— Ты кто?

Девчонка, ха-ха.

— Я Макс, — ответил я. — А ты?

С головы сдернули мешок.

Некоторое время глаза привыкали, я моргал, разгоняя радужные пузыри, потом я их разглядел. Она стояла у дерева, засунув руки в карманы. Он, метрах в двух, целился мне в переносицу. Действительно бластер. Старая модель, одна из первых, тяжелый, с одной руки из такого трудно стрелять, чуть дрогнула — и уха нет. Да и не очень надежный, охлаждение камеры накачки несовершенное, из-за чего индукционная трубка склонна к разрушению. Старая, но вполне себе убойная. Парень устроил бластер на локте, палец на спусковом крючке не держал, опытный. Девчонка стояла неспокойно, все шарила глазами по сторонам, пытаясь заметить — один ли я?

— Вы откуда? — спросил я. — С Рюгена? Атлантиду раскапывали?

На археологов они не походили. Грязные, оборванные, это есть, но в глазах никакого археологического блеска. Усталость только и ярость. Тощие. Весьма тощие. Может, спелеологи? Заблудились в пещерах, попали в подземные коридоры, бродили полгода, вот, теперь выбрались… Но в расстроенном состоянии духа.

— Сколько вас здесь?! Номер части?! Задание?!

Это девчонка спросила.

— Какое еще задание?! — я вращал кистями, стараясь сохранить кровообращение. — Какой еще номер?!

— Дезертир, — сказал парень. — Форма чистая, дезертир…

И положил палец на крючок бластера. Девчонка потерянно озиралась. Так, кажется, понятно. Все-таки Ярс. И Лютый. Все-таки розыгрыш. В космосе устроили мне пробой метеоритом и разгерметизацию, и домкрат, теперь опять посмеяться решили.

— Ненавижу дезертиров, — сказал парень. — Ненавижу дезертиров…

Он начал поглаживать пальцем спусковой крючок, неприятно, если честно. Я читал про такие вещи, боевая психология или что-то в этом духе. Хорошо подготовились.

— Я не дезертир, что за глупости, — сказал я. — Откуда мне дезертировать?

— Четвертый штурмовой батальон! — вдруг рявкнул парень. — Четвертый!

Он резко приблизился ко мне, ткнул в лоб срезом ствола, затем направил бластер на мое левое плечо. На шеврон. На цифру «4», вышитую серебристыми нитками.

— Из четвертого почти никого не осталось! — продолжал парень. — Откуда ты?! Где оружие?! Куда дел оружие?! Бросил?!!

Парень переигрывал, изображая допрос. Допрос должен быть другой, страшнее. А мне совсем не страшно. Недоработочка.

— Бросил оружие, — сказала девчонка. — И бежал. Пока четвертый батальон в грязь вмешивали, он бежал. И приятель его бежал, тот, рукастый…

— Дезертиры, — палец парня замер на крючке. — Жирные крысы! Отсиживались в пакгаузе…

— Помнишь Косту? — спросила девчонка. — Он был в четвертом, мы от него только пряжку нашли от ремня… Только пряжку!

И посмотрела бешено, показалось, что она хотела пощечину мне влепить. Но удержалась. Жаль. Пощечин я не получал, был бы бесценный опыт, Ярс обзавидовался бы. Думаю, он легко бы поменял второе недоотстреленное ухо на пощечину. Пощечина — это классика. Но девчонка не ударила.

А вот нож в голову… Это слабое место в моих построениях. Но только на первый взгляд. Если уметь хорошо метать, если рассчитать и потренироваться… И этот присвист, на который я насторожился…

— А от других и пряжки не осталось…

Парень замахнулся бластером. Бластер — это не классика, это унылая современность.

— Привет от Лютера, — сказал я. — И от Ярса тоже привет. Должен признать, ожидал большего! Плохо у вас в Академии драматическая студия работает, без души, не по-станиславски.

Парень замахнулся снова.

— Стой! — приказала девчонка.

Она кивнула, парень опустил бластер, и они отошли в сторонку для того, чтобы обсудить ситуацию.

— Не понимаю, — сказала девчонка. — Что-то так… Лес другой. Местность другая. Свет другой. Тишина. Почему тишина?

— Не знаю… Нас выбросило восточнее, так думаю. Нужно к своим пробиваться. Восточнее. Там скоро начнется…

Вроде как я не должен слышать, но я слышал, конечно.

— Это не дезертир, — прошептал парень. — Это рыло, он роет…

— Надо уходить, — ответила девчонка. — Надо к своим.

— Хорошо. Что с этим делать?

Парень покосился в мою сторону.

— Допросить бы еще, — предложила девчонка. — Он странный, ты заметил?

— Гладкий, — ответил парень. — И глаза… У него…

— Белые…

У меня белые глаза, вот не знал, приехали. Нормальные у меня глаза, не белые, серо-синие, хотя точно не знаю, в глаза себе особо не смотрел.

— Он не такой, он…

Девчонка поглядела на меня.

— Он другой какой-то. Надо допросить…

— Некогда, — возразил парень. — Некогда разбираться, надо уходить.

Девчонка подумала, сказала:

— Согласна… Этого здесь оставим, пусть комаров кормит.

— Лучше бы его… — парень сделал паузу. — Обезвредить.

— Да пусть сидит, толку с такого мешка…

Мешок белоглазый — это я. Меня надо обезвредить. Видимо, тут я должен начать пугаться. А как еще?

— Все-таки спрошу его…

Девчонка приблизилась.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она. — Где твоя часть? Лучше тебе ответить сразу, или… лучше сразу.

— Я здесь гуляю с друзьями, — ответил я. — Какая часть? Часть чего? Вы сами кто? Что здесь делаете?

— Правду говори! — парень подскочил. — Отвечай! Быстро! Быстро!

И въехал мне в глаз бластерной рукоятью. С удовольствием, я успел заметить это на его лице

Оказалось, что это довольно больно. То есть очень больно, думаю, рассек кожу, по щеке потекла кровь.

Ладно, хотите играть, поиграем. Каникулы получились что надо, все вдруг.

Я сцепил пальцы, развел запястья. Веревка растянулась, я освободил руки.

— Отвечай!

— Привет, — сказал я.

— Сейчас запоешь! — зловеще предупредил парень. — Сейчас ты запоешь…

Он закинул бластер за плечо, вытащил из-за спины нож.

Зря это. С ножом неубедительно, не походил он на человека, готового пытать ножом. Я не специалист, но мне казалось, что мастера пыток должны быть постарше и покрупней, и лица у них обычно… Зверские лица. Вот у Лютера и Ярса, у бравых космолетчиков и покорителей пространства, лица хоть и грозные, но не пыточного профиля. У этого парня лицо было достаточно свирепое, как я успел заметить, но в то, что он готов к пыткам, я сомневался.

Парень грозно повертел перед моим носом ножом, довольно близко.

— Часть! Командир! Задание!

И этот фехтовальщик приставил мне к уху нож.

— У тебя что, на ушах фиксация? — поинтересовался я.

И чтобы он понял получше, повторил по-немецки.

Парень отскочил, лицо у него задергалось, он выхватил из-за спины бластер и приставил ствол мне почти ко лбу.

Я бы ему самому мог в лоб засветить, но стало интересно посмотреть, как он собирается дальше зверствовать.

— Погоди, — остановила девчонка. — Погоди, я хочу с ним сама…

Парень отодвинулся и принялся прохаживаться туда-сюда, поглядывал на меня, целясь.

— Лучше тебе ответить, — сказала девчонка. — То есть рассказать все самому. Поверь, мы умеем добывать информацию.

Парень свирепо прищурился.

— И тебе не понравится, если мы начнем…

— Мне кажется, твой брат слишком нервничает, — перебил я. — Так нельзя.

Оп.

Я оказался рядом с ним, перехватил бластер левой рукой, рванул. Парень держал оружие крепко и рванулся вместе с ним, и я подставил локоть правой. Я не хотел так, не хотел его калечить, просто оружие… Оружие все усложняло. С оружием мы заигрались. И потом, я никак не предполагал, что это получится настолько сокрушительно, парень сломался и съехал на землю. Бластер отлетел в сторону.

Я наклонился, пощупал пульс у него на шее. Ровный. Все в порядке, без сознания лицом в землю, через пятнадцать минут придет в себя. Может, через двадцать…

Она стояла и целилась мне в голову.

— Отойди от него! — потребовала девчонка.

— В себя придите, — сказал я, стараясь оставаться спокойным. — Вы как себя ведете? Может, поговорим? Я не пойму, что вы…

— Стреляй! — очнулся парень и попытался боднуть меня затылком.

Но я помнил про их бодучесть, увернулся без труда, прихватил его за шею, поднял на ноги. Парень был силен для своего размера, сопротивлялся. Я сделал шаг к девчонке. Она отступила, целиться продолжала, но стрелять не решалась. Тогда я перехватил бодальщика за шкирку и отшвырнул подальше.

Возник рядом с ней, вырвал из рук бластер, отбросил в сторону.

— Прекратите! Хватит!

Девчонка опять бросилась на меня.

Видимо, она пыталась применить что-то из старинных рукопашных искусств, возможно, самбо, или некую его боевую разновидность. Показалось, что она собиралась мне то ли кадык сломать, то ли глаз выбить, хлесткий удар в голову, я уклонился и толчком уложил ее в мох.

Смешно.

Но смеяться я не стал, я разозлился. Они переигрывали, явно переигрывали, что может быть хуже плохого театра?

— Да прекратите же! — опять рявкнул я. — Все, кончились игры, я вас раскусил! Вас Лютер и Ярс подговорили, хватит, шутка удалась, мне смешно!

Я вспомнил, как хохотал Лютер на борту «Улисса», и подумал, что этот смех им может быть знаком — набрал воздуха и засмеялся.

Это произвело странный эффект — девчонка сжалась, закрыв руками голову, а парень кинулся на меня уже с голыми руками. Я сместился чуть в сторону, схватил его за ворот куртки и направил на сосну. Ногу еще подставил, но это автоматически уже, не думая. Парень ударился лицом в дерево, отвалился и упал на спину, лицо у него было повреждено и залито кровью.

Вот это начиналось уже по-настоящему. Я никогда не бил человека лицом о сосну. И вообще человека не бил. Я смотрел на лицо мальчишки, я растерялся. Девчонка поползла к бластеру.

Я смотрел, как она приближается к оружию, и никак не мог опомниться. Голова заболела. У меня никогда не болела голова. Что происходит, они что, окончательно тут озверели… Кидаются…

Я наклонился над парнем. Мне показалось, что он не дышал, такое могло случиться от сильного удара, если у него остановилось сердце… Парень выдохнул и шевельнулся. Жив. Ничего, полежит, придет в себя.

Девчонка почти добралась до бластера, метра два осталось. Дико, но я подумал, что она пустит его в ход. Обязательно. Пара секунд еще есть, можно не торопиться.

Я сделал шаг в сторону девчонки, и тут парень схватил меня за ногу. Цепкий. И настойчивый, похоже. Живучий.

Девчонка подняла бластер.

Живучий держал меня за щиколотку. Я стряхнул его руку, и через четверть секунды оказался рядом с девчонкой. Она успела нажать на крючок.

Нет, шутки кончились. Я перестал верить, что это розыгрыш. Она хотела меня убить, в этом не оставалось никакого сомнения. Не напугать, не остановить, а именно убить. Стреляла в упор, и в глазах никакого сомнения, смерть моя. И парень уже торопился, полз сжимая нож, нашел нож, в его лице тоже присутствовало плохо скрываемое желание убийства.

Наверное, я все-таки испугался.

Она успела нажать на крючок, я успел толкнуть ствол в сторону. С электронным писком выгорел воздух, разряд ударил в ближайшую сосну. Ствол вскипел и взорвался крупными щепками, девчонку задело сильно, меня чуть, девчонка свалилась, я устоял, хотя и подслеп, ко мне с ножом подбирался парень, я плохо его видел, темным силуэтом.

Со стоном упала сосна.

Я устал от этого безумия и начал звереть. То есть озверел.

Я ударил первым. Левой в печень, правой сразу в челюсть, все.

Глупость. Кто они? Что им надо? Сумасшедшие. Сумасшедших сейчас не осталось, кажется. Во всяком случае, клинических. Возможно, Ярс прав, возможно, под заповедником сохранились необезвреженные военные объекты, возможно, это утечка. Археологи с Рюгена заблудились в заповеднике, провалились, надышались боевым газом, сошли с ума и хотят убивать. Надо лечить, вызывать спасателей…

От разряда в нескольких местах начал гореть мох, я затоптал его и вернулся к девчонке. Ее, кажется, хорошо задело куском коры — по лбу с заходом на висок тянулась широкая царапина. Без сознания. Ладно, пора заканчивать эти приключения, так мы на самом деле до убийств докатимся. Я сунул руку в карман куртки. Транспондера не было, я оставил его Ярсу…

Ладно.

Наклонился, подхватил девчонку и закинул на плечо. А этот ее братец пусть поваляется, подумает о жизни, потом его подберем, вряд ли здесь волки…

Девчонка. Она была худой. То есть слишком худой, тощей, чуть ли не изможденной. Я за весь Инстербург тоже похудел, но не так. Эта исключительно легкая. И смешная. Ее дурацкое самбо…

Наклонился еще, поднял бластер, засунул за ремень. Поглядел на солнце, определил направление, двинулся в путь. Вспомнил.

Года четыре назад спасатели подняли на Балтике субмарину, продули, просушили, погнали в порт на утилизацию, оставив на борту трех бойцов для присмотра. Когда лодка вошла в порт, оказалось, что все трое спасателей истово уверовали в некоего повелителя глубинных вод.

Они утверждали, что слышат его зов, и зов этот призывает их отказаться от суетной жизни и посвятить себя жизни тихой, поселиться в прибрежных пещерах, наблюдать за колебаниями воздуха над утренним морем и улыбаться. Обратились в архивы, выяснилось, что лодка перевозила прототип боевого галлюциногена, обладавшего мощнейшим депрессивным действием. Привести в себя уверовавших удалось лишь через месяц. Возможно, девчонка и парень тоже надышались чего-то боевого, раздобыли в музее бластер и теперь собираются…

Непонятно, что они собираются делать. Лес захватывать, отстреливаться от камней, отбиваться от косулей… так нет их здесь…

Я шагал по лесу, девчонка болталась у меня на плече, все просто. Доберусь до танка, вызовем спасателей, ее вылечат. И брата ее вылечат. А заповедник… С заповедником что-то не так. Эти грозы, эти ночные миражи, эти запахи… С этим надо решать. Исследовать, раскапывать, обезвреживать, интересная работа, кстати…

Я вдруг остановился. Снова стало страшно. А вдруг я тоже… Вдруг и я надышался газа? И все это мне теперь кажется? А что, если это я безумец?

Я вспомнил сегодняшнее утро, вспомнил туман, странное ощущение от этого тумана, воздух…

Она очнулась, я почувствовал, как она шевельнулась на плече, напряглась, я немедленно остановился и опустил девчонку на мох. Она немедленно вскочила и попыталась разбить мне колено ударом тяжелого ботинка, лягнула, равновесие потеряла и немедленно свалилась на мох, схватившись за живот.

Ее тошнило фиолетовым. Черникой.

Нелепая ситуация. Я растерялся, поискал по карманам платок, но его не было, зачем в комбинезоне платок…

— Извини, — сказал я глупо.

Я отступил, ей, наверняка неудобно, все-таки…

— Ничего страшного, — сказал я. — Я однажды объелся мороженым, тоже тошнило…

Она посмотрела сквозь меня. Пожалуй, она была красивой, в левый глаз начала затекать кровь, к вечеру затянет. Нет, точно красивой. Наверное, музыкант она, в оркестрах всегда повышенное содержание красавиц. Играет на скрипке, пальцы длинные.

— Давай помогу, — предложил я и протянул руку. — Нам помогут, я хочу сказать. Твой брат там остался… с ним все хорошо, я проверил, он в себя придет скоро, он не ранен. Тебе сильней досталось…

Я потрогал голову, улыбнулся.

— Полагаю, у тебя контузия. Ничего страшного, не надо делать резких движений, надо осторожно…

Она отодвинулась, вытерла рот рукавом.

— При контузии часто тошнит, я читал, — улыбнулся я.

— Нет контузии, — сказала она. — У меня нет контузии. Это не контузия, это…

Я не понял, что она сказала дальше, невнятный термин, вроде «неполного совмещения», и от этого самого неполного совмещения у нее «ситуативная дезориентация».

Про дезориентацию правда, она то и дело вздрагивала и смотрела на свои руки, будто в первый раз их видела. А я еще по голове ей добавил, вдогон к ситуативной дезориентации. От ситуативной дезориентации к системной дезинтеграции. Ее сильно качало, сотрясение мозга, в глаза бы поглядеть, но не дастся.

— Ты из четвертого батальона, так ведь? — спросила она. — Сколько вас осталось? Где оружие? Командир жив? Ты дезертир?

Я ответил. По возможности терпеливо.

— Я не из четвертого батальона. Я не дезертир. Я впередсмотрящий. Но это временно, я пока не знаю, чем заняться. Оружие мы с собой не брали, хотели только ножами обойтись.

Она поглядела на меня с ненавистью, затем бешенство в глазах погасло, взяла себя в руки. Видимо, сейчас попытается усыпить бдительность.

— Мы в опасности, — девчонка поднялась.

— Нет никакой опасности, — ответил я. — Хотя нет, есть. Твой брат в опасности, он вооружен и неадекватен. Ему помощь нужна, его лечить надо, я таких еще не встречал…

— Макс! Послушай!

Оказалось, имя она запомнила. Ладно, послушаю.

Она стояла передо мной, смотрела золотистыми глазами с кровавым оттенком. Ага. Усыпляет.

— Ты не понимаешь… я тоже не понимаю… Если они узнают про нас, они зачистят территорию…

Я достал нож, приложил лезвие к рассеченной щеке.

— Кто «они»?

Она не ответила.

— Пойдем, — сказал я. — Так лучше.

Она не стала спорить.

Мы прошли еще немного. Сосны сделались кривее, мы приближались к танку.

— Лучше тебе отпустить меня, — сказала она. — Если ты дезертир, зачем ты меня тащишь?

— Да я тебя не тащу, — ответил я. — Просто ты сама не дойдешь никуда, ты по пути свалишься…

Она сделала несколько неуверенных шагов. Контузия.

— Мы дойдем до танка…

— Ты танкист? — тут же перебила девчонка. — Бригада «Костёр»?! Она должна была подойти…

— Я не танкист, — терпеливо сказал я. — Танк не мой… То есть он подбитый. Я имею в виду, старый. Он там сто лет уже, его сожгли… Я космонавт.

Она посмотрела на меня как на умалишенного. Их не осталось, но как на них смотреть, все знают. И глаз у нее чуть косил.

— Не ври, — сказала она. — Космонавтов нет. И звездолетов нет…

Звездолетов нет. Лучше не спорить, не волновать, лучше со всем соглашаться.

— Нет ничего, — повторила она. — Все сгорело, все, как он обещал…

— Кто? — осторожно спросил я.

— Это мы виноваты, — она посмотрела своими безумными золотыми глазами. — Это мы… нельзя было вмешиваться, но мы вмешались… И он сжег все, ничего не осталось…

— Ну, хватит, — попросил я устало. — Хватит уже, всё, какая война?

— Она идет… Скоро штурм, мы должны успеть…

Я взял ее за плечи и сказал спокойным домашним голосом:

— Нет никакой войны, нет никакого штурма, все закончилось давным-давно. Вы… скорее всего отравились… Отравились. Надышались. Все хорошо будет.

Она смотрела. Не на меня, мимо, не могла сосредоточиться, глаза вспыхивали и гасли.

— Штурм… штурм хороший… западный бастион уберем…

— Да-да, — согласился я. — Бастион с запада, все в порядке…

— Ничего не в порядке! — она попыталась вывернуться. — Ничего не в порядке!

Отпустил ее и сразу поймал — девчонку сильно качнуло, видимо, самостоятельно держаться у нее не получалось никак.

— Последняя война сорок лет назад закончилась, — сказал я. — Вот тут, на этом самом месте.

Я притопнул ногой. Девчонка поглядела в землю.

— Пойдем, — попросил я. — Тут недалеко. Там мои друзья, у них транспондер. Его запустим, и через минуту прибудет поддержка, спасатели…

— Какие спасатели… Не надо транспондер… Не надо никого вызывать…

Она вдруг уставилась на меня дикими золотыми глазами.

— Не надо! Не надо поддержки… Почему сорок лет? Как получилось… Сорок лет? Какой год сейчас?! Какой год?!

— Пойдем, — я кивнул на юг. — Скоро тебе легче станет. Давай я тебе помогу…

Я попытался поймать под локоть, но она убрала руку.

— Ты зря все это затеял, — она поглядела с вызовом. — У меня никакой информации нет, наша задача — штурм северного бастиона… Штурм бастиона…

— Не сомневаюсь, без штурма никак…

Она сделала четыре шага, после чего я успел ее подхватить. Все, без сознания. Пожалуй, на плече ее тащить не стоит, голова болтается, при сотрясениях это не есть хорошо. Да, придется на руках.

Я перехватил девчонку поудобнее и пошагал на юг по Пьянущему лесу.

— Штурм бастиона — мое любимое занятие, — рассказывал я. — Мы всегда занимались штурмами бастионов в июне, лучший для этого месяц, в июле уже не то. Я люблю штурм даже больше транснептуновых рейдов, а я в рейдах с колыбели…

Уснула. Все-таки уснула, пожалуй. Я рассказывал.

— Мама гастролировала по всей Солнечной системе и возила меня с собой в футляре от виолончели, пространство в моей крови. Поэтому я решил поступать в Академию… легко поступил, с закрытыми глазами. Люблю учиться, а еще я впередсмотрящий, потому что у меня отличное зрение. Да, мы недавно ходили к Облаку Оорта, чинили старые спутники. Это традиция — мы чиним все старые спутники, которые запустили, они уходят в пространство…

Я остановился, продышался, отправился дальше, продолжая сочинять.

— А следующим летом мы отправимся в глубокий космос, на строительство «Последнего Завета». Его собирают в межзвездном пространстве для первого прыжка. Это разведывательный звездолет, он пойдет по Поясу Златовласки в поисках внеземной жизни. Конечно, в первую экспедицию нас не возьмут, но ко второй можем успеть. Мы с Лютером и с Ярославом — это которому вы ухо отстрелили — собираемся туда отправиться. Ярс и Лютер верят, что внеземная жизнь есть, а я не верю. Нет, может, где-то есть бактерии или ящерицы синие, но так, чтобы с разумом — нет. Мы одиноки.

Я еще какие-то глупости рассказывал, сам не понимаю для чего. Чтобы голос свой слышать. Потому что в тишине… В тишине это выглядело бы абсолютным сюрреализмом. Я тащу на руках девчонку через уродливый лес, сквозь низкие тучи солнце косыми лучами, под мышкой бластер на ремне, в лице боевое равнодушие, в глазах сталь. Захотелось себя со стороны увидеть. Героически я, пожалуй, выглядел, жаль, лужи нет посмотреться. Хорошо бы еще сказать что-нибудь… Такое подходящее к случаю, прожженно-усталое.

Ничего в голову не пришло. Мы разучились говорить торжественные и героические речи, в самых торжественных и героических ситуациях мы шутим, иронизируем, улыбаемся, а Лютер и Ярс только гогочут и прыгают с парашютом…

— …ошибка отсчета… ошибка… бросок… бросок…

Прошептала она.

— Все будет хорошо, я об этом позабочусь.

Сказал я негромко, но недрогнувшим голосом.

Плохо. То есть очень плохо, мне кажется, настоящие герои выражаются несколько не так. Я попытался припомнить, как они говорили в книгах, последний дюйм, полный поворот кругом… И не вспомнил. Я про героев давно читал.

— Со мной ты в безопасности, — сказал я. — Мы остановим этих негодяев на подступах…

Дальше у меня фантазии не хватило, я решил, что пока не стану думать, а потом, уже в спокойной обстановке, разберусь, почитаю что-нибудь подходящее, из рыцарского наследия, может, в танке, про танкистов.

— …никого не осталось… — прошептала девчонка. — Никого…

Она неожиданно открыла глаза, посмотрела на меня. Не узнала. Вернее, узнала другого, поскольку улыбнулась. Как знакомому.

— Не беспокойся, — я тоже ей улыбнулся. — Не время беспокоиться, успеем. Мы, между прочим, так и не познакомились. То есть ты знаешь, что я Макс, а я не знаю, кто ты…

Она закрыла глаза, повернула голову. Я дотронулся до ее лба. Горячий. Жар. Жар? Откуда жар? Вроде от сотрясения мозга жара не бывает… Или бывает? Может, действительно отравилась чем? Некоторые травятся грибами, или если из неправильной лужи попить…

Я вдруг понял, что мне это нравится. Не то, что она отравилась, а вообще. Опасность. Оружие. Ответственность. Ответственность больше всего. Я вдруг понял, что хотел бы найти себе такое занятие… Чтобы думать и стрелять, чтобы от меня все зависело, чтобы в случае чего я мог бы помочь. Я даже улыбнулся своему этому новому и необычному ощущению. Ведь до сегодняшнего дня я не очень хорошо представлял, чем в жизни заниматься. А теперь вот представлял. Правда, я не знал, есть ли такая профессия, но наверняка есть. Понятно, что Служба Экстренного Спасения всегда на страже, но кто-то же планирует ее деятельность? Кто-то же предвидит неожиданные ситуации? Раньше я о таких вопросах не задумывался, а вот теперь…

— …Пепел… — сказала вдруг девчонка. — Только пепел… только тени на стенах…

Она улыбнулась. Вроде бы. Иногда она улыбалась. Ну, мне так казалось.

Иногда я оглядывался — опасался, что этот ее брат начнет преследовать, но нет, никого.

Показались синие камни, затем танк. Пришли.

Из-за танка выступил сумрачный Ярослав. Лютер продолжал оставаться зажатым, на лице у Лютера присутствовало скептическое выражение, возле гусениц лежали несколько корявых кольев, похожих на первобытные копья, один кол, больше напоминавший бревно для острожной ограды, в переломанном состоянии был прислонен к башне. Вероятно, я переоценил инженерные доблести будущих звездолетчиков. Впрочем, возможно, я к ним несправедлив, это терра-синдром разбушевался, они вовсе не идиоты.

— Это ты кого притащил? — спросил Ярослав. — А ну-ка я с этим поговорю…

Ярослав приблизился, остановился с раскрытым ртом и протянутой рукой.

Я не торопился опускать девчонку на землю, постоял несколько секунд, чтобы Ярс и Лютер полюбовались на мой доблестный вид.

— Твоя знакомая, — сказал я.

Затем осторожно посадил девчонку к большому серому камню, торчавшему из земли рядом с хилой сосной, то ли мертвой, то ли уже скоро.

— В смысле моя знакомая? — поморщился Ярс. — Я ее в первый раз вижу. У нее такой вид, будто она из ховера на лету вывалилась… А, ты отобрал бластер!

Бластер вызвал у Ярса злорадный энтузиазм, он потянулся к бластеру, но я покачал головой.

— Правильно, не давай ему, — сказал с башни Лютер. — А то он себе второе ухо отстрелит. И нас заодно…

— Себе не отстрели! — посоветовал Ярс. — Десантник…

Он взял бревноподобный кол и положил себе на плечи. Мне захотелось засмеяться отчего-то. То есть не отчего-то, а от вполне конкретного воспоминания — я вспомнил Ярослава в ложементе корабля дальней разведки «Улисс», в сенсорных перчатках, в сенсорном шлеме, пилота с открытым системным допуском, и этот образ никак не состыковывался с образом человека в грязном комбинезоне, человека с отстреленным ухом и уж тем более человека с заостренным бревном на плечах. Нет бластера, бери кол. Бери кол, Бериколов. В умелых руках кол страшнее бластера. Примерно это читалось на лице Ярослава. Ну, и некоторая досада, все-таки командор он, а бластер у меня. А мне что, я в Академии не обучаюсь.

Я подошел к танку, забрался на башню.

— Замки вот здесь, — Лютер похлопал по люку. — А здесь пружина.

Догадался.

Я снял бластер с плеча, прицелился. Никогда из бластеров не стрелял. Неинтересное оружие, ненастоящее, если по мне. Изобретен незадолго до Последней войны, в самой войне широко использовался и помог одержать победу. Высокая убойная сила, работает по всем видам целей, в том числе по низколетящим воздушным, легкий, не требующий высокой квалификации стрелка. Недостаток один — рассеивание импульса в дождь и при повышенной влажности. Все вроде нормально, только…

Отдачи нет, звук разряда — точно кошке на хвост наступили, вес небольшой, без приклада, штык не цепляется. Унылое оружие.

Спусковой крючок оказался теплым и шершавым, едва я коснулся его пальцем, он будто подался навстречу, на рукояти вспыхнул синий диод. К бою готов.

— Не беспокойся, — сказал Лютер. — Броня от одного разряда не успеет вскипеть, но глаза закрыть стоит.

Лютер закрыл глаза. Я направил ствол бластера на люк, в место, куда указывал Лютер. Глаза тоже закрыл, не хочется бирюзовых зайчиков ловить.

Шаг спускового крючка оказался неожиданно длинным, и, к моему удивлению, отдача у бластера имелась. Впрочем, весьма необычная по ощущениям, бластер словно попытался вывернуться из руки. Вспышка пробила через сжатые веки.

Лютер ойкнул и отвалился. Люк лязгнул. Я открыл глаза.

В люке остывала вишневая дыра, Лютера на башне уже не было, он стоял рядом с камнем, смотрел на девчонку, растирал прищемленный брахиалис.

— Все в порядке, — Лютер помахал рукой. — Буду жить. Кто она?

— Не знаю. Они с братом напали на меня. Думаю, те же, что нашему командору… ухо подретушировали.

— С братом? — Ярослав взял кол под мышку. — Братом-стрелком?!

— Да. Полагаю, стрелял он.

— И где же этот он? — Ярослав угрожающе крутанул вокруг шеи бревнокол.

«Бревнокол», тоже хорошее слово.

— Там, — я указал пальцем в сторону севера. — Я… я его… Он все время на меня кидался, я его… думаю, он уже очнулся.

— Лучше ему смирно лежать восемнадцать часов, — сказал Лютер. — Если он будет лежать, я его несильно поколочу…

Лютер протянул руку к лицу девчонки, хотел поправить волосы, но не решился. Раздумывал.

Я раздумывал на башне. Разряд пробил башню наискось, вышел снизу у корпуса и растекся блестящим металлом, успел застыть, образовав на броне ручеек. Я потрогал его пальцем, теплый, подцепил ногтем и отломил. Щелкнул по металлу пальцем.

Пластина издала громкий и неприятный дребезжащий звук. Дребезжало, подумал я. Я стал изобретать не только самодельные музыкальные инструменты, но и самодельные к ним названия. Лютер плохо на меня влияет. И Ярослав. Музыкальные инструменты и названия к ним. Еще чуть, и я начну упражнять кисти рук самодельными эспандерами. Нет, пора сделать перерыв в общении, отдохнуть от Лютера и Ярослава во вторую половину лета, чтобы в голове не дребезжало. Слетать на рифы. На острова. Подребезжать. Подирижаблить.

— Слушай, Макс, а как ты… Как ты с ними справился?

Я выкинул дребезжало, спрыгнул с башни и подошел к девчонке и к Лютеру.

— В каком смысле? — не понял я.

— В прямом. Вот если бы на тебя напал я? Ты бы со мной справился?

С Лютером я, скорее всего, не справлюсь. При равной скорости он все же десантник, у них борьбу преподают для развития равновесия, да и сами они ею занимаются в свободное время, известно же, в Академии две забавы — быстрый бокс и художественная самодеятельность.

— Я бы с тобой не справился, пожалуй, — сказал я. — Но…

— А с ними затруднений не возникло, — опередил Лютер. — Слишком медленные, слишком слабые. Так?

— Я бы не сказал…

А ведь Лютер прав, я только сейчас подумал — действительно, медленные. И слабые.

— Да, пожалуй, но…

— Веселенькое дело…

Лютер чесал подбородок. Ярослав продолжал упражняться с бревноколом. Я смотрел на танк. Она сидела у камня. Без сознания. Или во сне. Я читал, что раньше некоторые люди, например рабочие на военных заводах, уставали настолько, что в спокойной обстановке засыпали так сильно, что разбудить их не удавалось несколько дней.

— Лет шестнадцать, — шепнул Лютер. — Налицо явное истощение. Ты можешь себе представить явное истощение в центре Европы?

— Теоретически…

Теоретически да. Сказать родителям, что в лагерь на Луну, а самим в выживательную экспедицию на Лену. Вроде как прыгнем в тайгу с ножом в зубах и будем отбиваться от комаров и медведей, транспондер придумали трусы. Прыгнули, ховер утопили, сами заблудились, месяц скитаний… Рыбу они ловить не могли, что ли? Ну, или медведя того же, не верх вкусовых достоинств, но есть можно. Откуда истощение? Подземелья?

— Если истощение… — я кивнул на девчонку. — Истощением можно объяснить замедленную реакцию?

— В какой-то мере, — согласился Лютер. — Я, пожалуй, не так выразился, это не истощение, как производное определенного дефицита питания, это… система.

— То есть? — не понял я.

— Она систематически недоедала на протяжении… нескольких лет. Собственно, видимо, весь период интенсивного роста.

— Космическая секта голодарей! — с восторгом сказал Ярослав и воткнул бревно в землю. — Я слышал, до войны несколько кораблей сектантов ушли в пространство, если они вернулись…

— Не говори ерунды, — оборвал Лютер. — Космос внутренних планет сканируется с погрешностью в кубометр, никто не мог вернуться…

— А если они освоили прыжок?! — прошептал Ярослав. — Если они сюда перенеслись…

Девчонка шевельнулась и сползла по камню. Рукав свитера задрался. На коже чернели следы от пальцев, слившиеся в широкие манжеты.

Ярослав почесал голову, потрогал нос.

— Она мне тоже… нос сломала… — сказал он.

— А ты…

— Да ничего я не сделал! За руки схватил… перестарался немного… пережал…

Лютер вздохнул.

— Ты решительно перестарался, — сказал Лютер. — У нее кожа с запястий едва не слезла, смотри, шрамы какие…

Шрамы. Истощение. Настоящие шрамы. Вот это да…

Ярс отвернулся.

— Я не мог так сильно… А кто она вообще? Я думал, это тыкверский экипаж… Но там же не было девушек… Может, это его сестра?

Ярослав уставился на меня. Будто я знал, есть ли у Тыквера сестра или нет.

— Возможно, это беглецы, — сказал я. — Сбежали из летнего лагеря, прихватили бластер, и сюда. Хотели исследовать… места боев. Провалились в подземные укрепления, в катакомбы, надышались газом…

— Системное истощение откуда? — напомнил Лютер.

Я хотел предположить, что они не вчера провалились, а месяц назад, но потом подумал, что это глупо. Если бы они месяц назад провалились, их бы уже сорок раз отыскали.

— Я же говорю — голодари! — это Ярослав. — Питались синтет-белком с младенческих локтей, от этого стали тощими и агрессивными! Нападают на людей, стреляют из лучеметов в уши! Я думаю, что они собираются…

Мне показалось, что он хотел сказать «захватить Землю», вовремя одумался.

— …Ошибка… ошибка навигатора… — произнесла девчонка. — …взять западный бастион… штурм бастиона… никого не осталось, все остались лежать… все остались…

Глаза она не открыла.

— Мне кажется, у нее сотрясение, — сказал Ярослав. — Очень, очень сильное сотрясение. На нее упал небоскреб.

Раньше шутки Ярослава не были настолько тупыми. Стазис нарушен.

Глава 7

Дождь

Она говорила. Лютер стоял рядом. Ярослав стоял рядом. Я стоял рядом. Она говорила про атаку. Про то, что западный бастион нужно обязательно взять, без него атака на цитадель непременно захлебнется, и тогда все, все, не удастся собрать сил, никого больше не осталось…

— Бред, — заключил Лютер, но без особой уверенности. — Ты ее что, по голове приложил?

— Так получилось, — ответил я. — Сотрясение?

— Я же говорил! — вмешался Ярс. — Они разбились при посадке! Голодари! Отсюда и сотрясение!

— Похоже… Ушиб сильный, это однозначно. Но, наверное, и еще что-то, я не знаю. Я полевой медик, я учился спекать раны, я не разбираюсь…

Лютер постучал по голове, пальцем по виску.

— Одним словом, галлюцинаторные проявления… Вызываем СЭС, не затягиваем, — сказал Лютер.

— А второй? — спросил Ярослав. — Этот? Ухострел? Брат ее? Надо за ним сходить, он там остался валяться…

Ярослав кивнул в лес, в сторону валяния. И потрогал ухо.

— Ярс прав, — согласился Лютер. — Лучше его найти. Если он оторвется, спасателем долго искать придется…

Ерунду, конечно, говорит Лютер. У ховеров СЭС волновые сканеры, они с орбиты лягушку видят. Просто… Просто это будет выглядеть некрасиво — мы встретили нездоровых психически людей, да, они повели себя неадекватно, ухо отстрелили, но мы, здоровые молодые люди на каникулах, впоследствии, кроме меня, космопроходцы, ответили втрое. Девчонке руки переломали, парня бросили без сознания. Нехорошо.

Каникулы что надо.

— У спасателей оборудование, — Ярослав подумал мои мысли. — Они его за две минуты найдут.

— И тогда получится, что мы его бросили, — заметил Лютер.

А я недооценивал нашего Лютика, был не прав. Все-таки для десанта мозг нужен больше, чем для пилотирования.

— Да он сам себя бросил, когда мне в голову из бластера шмальнул!

«Шмальнул». Какие слова. Когда Ярослав и Лютер поступали в Академию, они таких слов не знали. Это все самодеятельность, художественная.

— …сгорели… смещение… смещение… убейте всех… убейте…

Сказала девчонка, мы посмотрели на нее вместе. Ярослав опять потрогал ухо. Он себе еще и на ухе мозоль натрет.

— Надо ее привязать аккуратно, — предложил вдруг Лютер.

— Зачем? — не понял я.

— Затем! — резко ответил Лютер. — Человек в неадекватном состоянии, ты что, не видишь? Она с собой что угодно может сделать. Лучше связать, для ее же безопасности.

— У нее явное ментальное затмение, — Ярослав согласился. — Ее точно надо связать…

Так.

— Ты прав, наверное, — я достал из рюкзака веревку, протянул Ярославу. — Свяжи.

Ярослав брезгливо поморщился.

— Я пилот, а не… не застенщик, — сказал он. — Я не умею людей связывать. И не буду…

Отвернулся. Я поглядел на Лютера.

— А я что, опричник? — спросил Лютер. — В том смысле, что это… неприлично. Давайте ее разбудим и скажем…

— Точно! — встрял Ярс. — Скажем, чтобы она сама себя связала!

Я не понял — это он шутит так или всерьез мозгом повредился. В ухе много нервных окончаний, возможно, когда ему отстрелили ухо, часть его мозга перестала функционировать в достаточном объеме. Или терра-синдром вышел на пик обострения.

— Ну, пусть себя не связывает, пусть просто так сидит… Слушай, Макс, свяжи ее ты, а?

Поразительное чистоплюйство. Им, великим космическим космопроходцам, этические космонавтские нормы не позволяют связывать девушку, а я, грунтоход несчастный, получается, могу. Мне, получается, связывать девчонок только помечтать дай. Я рассердился, но тянуть было некуда, лучше, пожалуй, на самом деле связать, пришлось самому действовать.

Я повесил бластер на сосну, сел рядом с девчонкой. Наверное, надо было связать ей руки за спиной, но я не мог представить, как это сделать, дико слишком, руки за спиной. Поэтому я их просто связал, поверх свитера, аккуратно, но плотно, чтобы не вырвалась.

Ярослав и Лютер стояли, отвернувшись. Делали вид.

На всякий случай связал ей еще и ноги, по щиколоткам, чуть выше ботинок. Противно-то как. Просто необычайно отвратительно.

— Хорошо получается, — ехидно заметил Ярослав. — Старательно.

— Да, Макс, — согласился Лютер. — Зачем ты так тщательно? Не слишком?

Я не знал, что правильно ему сказать. То есть что — знал, как — нет. То есть я такие слова вслух не мог, надо поступать в Академию Циолковского.

Она очнулась. Посмотрела на руки. Потом на ноги. Мне стало уже просто космически отвратительно. Вот сам вид веревки на ее запястьях и то, что эти веревки моих рук дело… Я не смог этого дальше переносить.

— Извини, — сказал я. — Я сейчас исправлю, мы не хотели, это глупо и безобразно…

Я еще чего-то бормотал, пытаясь распутать узлы на ее лодыжках, но узлы затянулись, и не получалось, я тянул, дергал, капроновый шнур садился все плотнее. Я засуетился, растерялся и достал нож.

Она закричала, дернулась, глаза убрались под лоб. Я понял, как глупо, катастрофически глупо, я отбросил нож, но поздно. Поздно.

Девчонка извивалась у дерева. Глаза закатились, на губах появилась пена, ноги выгибались, пальцы скребли землю.

— Припадок, — сказал Лютер. — Припадок, однако, я никогда не видел припадков…

Он оттолкнул меня, опустился на колени и схватил девчонку за голову, и сжал ей виски пальцами с такой силой, что мне показалось, что пальцы девчонке в голову наполовину погрузились.

Девчонка хрипела. Правильно, что я ее связал, покалечилась бы. Или неправильно. Или… Не знаю…

— Помогите!

Заорал Лютер.

— Держи ее! Держи!

Я схватил за ноги. Ярослав потерялся, не знал, что делать, согнул деревцо.

— Что стоишь?! — заорал на него Лютер. — Руки ей держи!

Ярослав очнулся, подскочил к нам, поймал девчонку за руки. Она продолжала извиваться, держать ее получалось с трудом.

Лютер массировал девчонке виски.

Это продолжалось долго. Долго, бесконечно, не меньше минуты. Лютер держал виски, давил пальцами, скрипел зубами.

И девчонку отпускало. Она перестала изгибаться, перестала лягаться и дрожать, задышала глубоко и ровно. На губах выступила кровь, видимо, прокусила щеку. Ярс продолжал держать девчонку за руки, одеревенел словно.

Лютер поднялся. Его самого качало, и побледнел он тоже изрядно.

— Все, — сказал он. — Все. Макс, вызывай спасателей, игры кончились, жесткая посадка…

Это точно, посадка получилась жесткой.

— Встать!

Я обернулся.

Мальчишка стоял метрах в пяти. Целился. Моя вина. Разиня, оставил оружие без присмотра.

— В сторону, — парень повел оружием. — В сторону, сказал!

— Ухострел… — злобно выдохнул Ярослав. — Ну ты…

Парень выстрелил. Разряд угодил в дерево, вырвал кусок размером с футбольный мяч.

— Так, — сказал Лютер. — Так-так.

Парень целился то в меня, то в Ярса, то в Лютера, водил бластером по сторонам, пытался контролировать ситуацию, но он ее не контролировал, я это видел — Лютер и Ярс уже начали осторожно, полушагами, расходиться, чтобы взять парня с двух сторон. А еще он смотрел на девчонку.

— Успокойся, — попросил я. — Все в порядке. Сейчас я…

Он смотрел на ее связанные руки.

— Нам пришлось… — сказал я. — Для блага…

Для блага. Какая глупость.

Лютер сдвинулся. И Ярс сдвинулся. Еле заметно. Но он заметил.

— Стоять! — рявкнул парень. — Стоять, сказал!

Лютер замер. И Ярс. Он опустил руку в карман, достал транспондер.

— Положи это! — потребовал парень. — Положи бакен!

— Какой бакен…

— Красную! Штуку! На землю! Быстро!

— Хорошо, хорошо…

Ярс осторожно положил транспондер на мох.

— Все в порядке, — сказал я успокаивающе. — Он хотел вызвать помощь. Это транспондер Службы Экстренного Спасения. Твоей сестре нужна помощь, у нее контузия…

— Отпустите ее! — потребовал парень. — Развязать!

Мы переглянулись.

— Отпустить! — приказал он.

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо. Все хорошо.

Девчонка опять была без сознания, голова болталась на груди. Веревка впилась ей в запястья, ладони побледнели. Стыдно. Неправильно все это, дико неправильно.

— Мы хотели как лучше… — глупо сказал Ярослав.

— Молчать, — сказал парень.

Лютер. За секунду до того, как Лютер думал сорваться с места, парень догадался и выстрелил. Разряд сжег воздух над головой Лютера, и Лютер сбился на полушаге, остановился.

— Буду убивать, — пообещал парень. — Буду убивать…

Он не врал, не обманывал, сказал буднично, заурядно, словно собирался почистить ботинки.

Но я видел, что Лютер не отступил, что он готов, готов в любую секунду. И Ярс готов. В этот раз они не собирались быть вторыми.

— Успокойся, — попросил я. — Все будет хорошо. Это не совсем то, что…

Ярослав дернулся в сторону, парень отвлекся на него, обернулся на полсекунды, и Лютер прыгнул снова.

Пожалуй, из-за испуга. Вернее, не из-за испуга, из-за неожиданности, но Лютер перестарался. Перебрал со скоростью. Он врезался в парня с толчка, отбросил его метра на четыре, так что тот покатился по земле. Сам Лютер от удара тоже потерял равновесие и упал.

Парень не выпустил бластер и почти сразу вскочил на ноги. К нему приближался Ярослав, парень закричал и несколько раз выстрелил. Ярослав успел залечь за корнями ближайшей сосны.

Я не знал, что делать. Парень не слышал меня, не собирался слышать. Затравленно оглядываясь, отступил к танку.

— Ложись!

Лютер толкнул меня, уронил за дерево, сам укрылся за другое. Парень быстро забрался под танк.

Так.

— Эй, дурачок! — крикнул Ярослав. — Попался ты, попался! Выходи, дурачок!

Сейчас он станет стрелять, подумал я. А как еще? Все пойдет по самому худшему варианту. Все уже по этому варианту пошло, и не свернуть.

— Выходи сейчас, дурачок! — опять крикнул Ярослав. — Сейчас выйдешь, бить не буду!

Парень выстрелил. Попал в дерево Ярослава, дерево было сухое, не вскипело, заряд прожег его насквозь.

— А теперь буду! — крикнул Ярослав.

Стрельба продолжилась. Я перевернулся на спину и устроился между корнями, на всякий случай, чтобы не задело. Удивительно странное начиналось лето, фантастическое лето. «Бродяга», Инстербург, заповедник, интересные люди в лесу. Когда их приведут во вменяемое состояние, надо обязательно с ними пообщаться, я уже говорил, я люблю тайны, в нашем мире их так мало осталось.

Хотя, скорее всего, и тайны никакой нет, а есть скучное объяснение, на любой случай есть объяснение. Туристы, отравившиеся древней боевой дрянью. Археологи, вдохнувшие черную плесень в сырых гробницах Рюгена. Спелеологи, угоревшие в узких лазах Гипербореи. Шутка. Плохая затянувшаяся шутка Тыквера, он любит шутить, он…

Бзжах. Прямо над головой.

— Плотно палит, — с удовольствием сказал Ярс из-под своего дерева. — Скоро трубку в бластере пережжет.

— У него, кажется, истерика, — заметил Лютер из-за соседнего. — Макс, давай спасателей вызывать, чего тянем?

Ага, спасателей, транспондер-то во мху остался.

— Погоди спасателей! — потребовал Ярослав. — Погоди вызывать, успеешь! Навалять хочу этому… В глаза ему посмотреть!

Ярослав выставился из-за дерева.

— Готовь уши, стрелок! — крикнул он. — Учить тебя будем!

По стволу, оставив малиновый рубец от вскипевшей смолы, чиркнул разряд.

— Я буду решительно беспощаден! — пообещал Ярс.

В ответ парень влепил еще один заряд, но уже в мое дерево. На меня упало множество шишек и рыжей хвои.

— Хватит стрелять! — попросил я безнадежно.

И еще раз. Пару зарядов, и дерево рухнет.

— Мимо! — с азартом крикнул Ярс. — Давай еще, танкист!

Трубка выгорала. Разряды становились бледнее, остывали, из слепяще-белого смещались в желтый, сосны не разрывались при попадании, а вспыхивали в местах ожогов и гасли почти сразу.

А у парня, кажется, действительно раскручивалась истерика — он палил уже без разбора, не особо и целясь, в нашу сторону, разряды уходили в пустоту. Он что-то кричал, сбиваясь, захлебываясь через рыдания, я не мог разобрать ни слова. Психоз, реактивное состояние, себя не помнит, язык не контролирует.

— В сороковой раз говорю, вызывай СЭС! — потребовал Лютер. — Этот дурачок всех перебьет!

— Как я вызову?!

Транспондер блестел во мху, ровно между мной и танком. Неудобный вектор, легко на заряд нарваться. Если рискнуть влево-вправо, потом броском…

— Танкист, сдавайся! — ехидно крикнул Ярс.

Он выскочил из-за сосны, перекатился по земле за соседнее дерево, спрятался. Стрелок успел выпустить два разряда. Промазал. Нет, этого безумца надо разоружать. В спасательной службе, конечно, профессионалы, но если они появятся здесь в оранжевых костюмах универсальной защиты, у него последний разум испарится. Он их перестреляет в этом своем исступлении.

Кажется, Лютер тоже это понял.

— Надо его размотать… — сказал Лютер. — Давайте с разных сторон! Я пошел!

И тоже выкатился. Лютер десантник.

Лютер десантник, десантников учат мгновенно форсировать скорость, он быстрей обычного человека, меня, например, в полтора раза, и в ускоренном состоянии ему, пожалуй, ничего не стоило бы разоружить стрелка.

Если бы не танк.

Стрелок, по-видимому, тоже не был дураком, понимал, что на открытой местности шансов у него немного, именно поэтому под танк и запрыгнул. По бокам траки и гусеницы, корма просела в землю, фактически долговременная огневая точка получилась. И достать его оттуда можно только в лоб. А в лоб на бластер не попрешь.

Лютер перебегал от сосны к сосне. Делал ложные движения, финтил, перекатывался, прыгал. Иногда настолько быстро, что я не успевал его разглядеть.

Парень из-под танка смог выстрелить три раза. Он очень сильно отставал от Лютера. Мимо, мимо, мимо.

— Я тебе ухо никогда не прощу! — выкрикнул Ярослав.

И тоже выскочил из укрытия.

Ярослав пилот, ему форсаж ни к чему, однако его восприятие и анализ объема пространства гораздо глубже, чем у Лютера. Это, пожалуй, дает преимущества большие, чем скорость. Попасть в него практически невозможно, ну, если разве исподтишка, или если ты сам пилот.

Стрелок вряд ли был пилотом. Он не попал. Выстрелы стихли. Трубка все-таки прогорела. Мне не пришлось скакать между соснами, я все же не настолько быстр.

— Все целы? — на всякий случай спросил я.

Теперь мы залегали за соснами треугольником, в центре которого располагался танк. Я поднял голову, выглянул быстро.

Танк. Стрелка не видно, забился поглубже, видимо.

Звуков не слышно.

— Целы, — отозвались Ярослав и Лютер.

Выстрел.

Я вздрогнул.

Больше выстрелов не было. Я лежал и слушал. Ничего.

— Спеклась трубка, — сообщил громко Ярослав. — Отстрелялся, стрелок.

Ярослав злорадно засмеялся.

— Сейчас я ему… уши пообрываю…

Ярослав начал угрожающе щелкать суставами пальцев, слышно было издалека.

— А если поменяет? — Лютер быстро выглянул и спрятался обратно за ствол.

— Не успеет, — заверил Ярс. — Минут десять нужно на трубку, да и уметь надо… Я пошел.

Я не успел ничего сказать, Ярс поднялся и выступил из-за дерева. Рисковал. Выстрела не последовало. Из-за другой сосны показался Лютер. Я тоже поднялся.

Выстрела не было.

— Уши-уши, стали как груши… — мурлыкал Ярослав, направляясь к танку.

Шагал Ярослав расслабленной походочкой, но напрямик не ломился, я заметил, заходил с кормы, стараясь держаться деревьев, чтобы при любой опасности, пусть хоть самой малейшей, успеть среагировать.

Лютер двинулся к девчонке, я за ним.

Она так и сидела под елкой у камня. Лютер пощупал пульс, сначала у нее, потом у себя.

Ярослав заглянул под танк.

Я подошел к транспондеру, поднял.

— Ну что там? — спросил я. — Как этот бомбардир? Успокоился?

— Да, тут я… — отозвался Ярослав.

— Волоки его сюда, надо, пожалуй, поговорить.

Ярослав стоял, согнувшись, и смотрел под танк.

— Ярс! — позвал я. — Тащи сюда стрелка…

Он меня не услышал.

— Ярс!

Он вздрогнул, выпрямился и побрел прочь.

— Ярослав! — позвал я. — Да что с тобой?!

Ярослав очнулся, почесал голову, приблизился быстрыми шагами. Он взял меня за руку и отвел в сторону. Он тяжело дышал, глаза бегали, держал меня за запястье и не отпускал.

— Макс, вызывай спасателей! — крикнул сбоку Лютер. — Тут плохо все! Скорей!

— Отпусти, — сказал я Ярославу.

Он отпустил. Я достал транспондер, начал скручивать защитный клапан, пальцы скользили по барашку. Ярослав смотрел одурело в сторону.

— Там этот… — он кивнул в сторону танка. — Этот дурачок…

Я скрутил клапан.

— Этот дурачок застрелился, — сказал Ярослав.

— Как?

— Последним разрядом, — у Ярослава дернулась щека. — Приложил к подбородку…

Ярослав привалился к сосне. У Ярослава было неподвижное лицо. Он очень контролировал свое лицо.

— Ты что сказал… — я поглядел на танк, танк как танк, горелый танк. — Зачем?

— Застрелился, — повторил Ярослав шепотом. — Умер…

Умер. До послезавтра.

— Да вызывай ты спасателей! — заорал Лютер.

Я сдвинул переключатель, транспондер замигал красным. Сорок секунд. Время отклика спасателей по Северной Европе. Обычно быстрее.

— Он что, дурак? — спросил у меня Ярослав. — Он ненормальный, зачем он… Сходи сам посмотри, Макс, он себе в голову…

Тридцать семь. Я считал. Тридцать четыре. Обычно быстрее, дежурные ховеры висят на пятнадцати километрах над контрольными секторами.

— Ты вызвал спасателей?! — орал Лютер. — Ты вызвал?!

Двадцать девять. Не хочу я смотреть. Не хочу. Ноги трясутся. Двадцать.

Тучи. Туча натолкнулась на горб земли и расческой прошлась между соснами, забрав пыль, липкий серый прах, и втянулась в небо, оставив на секунду вакуум, в который мгновенно ворвались, влажный воздух и колючее электричество. Небо вдруг сделалось пронзительно, до рези в глазах синим, и синевой полыхнули воздух и капли росы.

Все в этом мире стало синим, и только ее глаза остались золотом. Ее лицо застыло и высохло, и только глаза остались золотом. Живые.

Над нами в зените с грохотом лопались пузыри гиперзвуковых финишей. Воздух дрогнул и мгновенно наполнился прозрачным водяным паром, воздух стал объемным и плотным, и следующим выдохом пар собрался в капли.

Ярослав тупо чесал лоб. Лютер кричал, но я не слышал, что он кричит.

С неба, хозяйски раздвигая сосны, опускались тяжелые оранжевые ховеры Службы Экстренного Спасения. Рявкала сирена.

Июнь продолжается, лето, в нашей части Галактики сумерки. Над лесом идет дождь.

Content

Эдуард Веркин
Звездолёт с перебитым крылом

Часть I Звездолёт с перебитым крылом

Глава 1 Всадник без головы

Глава 2 Спецлилипуты

Глава 3 Подрывное поле

Глава 4 Девушка с ножом и братом

Глава 5 Анна

Глава 6 Тени

Глава 7 Семь самураев

Глава 8 Гало

Глава 9 Неудачное приземление

Глава 10 Анна, все в порядке?

Часть II Каникулы что надо

Глава 1 ТО-4

Глава 2 Заповедно

Глава 3 Инстербург

Глава 4 Вопрос с огнем

Глава 5 Пьянущий лес

Глава 6 Мальчик с домкратом

Глава 7 Дождь