Алексей Викторович Федоров

Потерянная земля

От автора:

Большое человеческое спасибо:

Димке Безродному — за помощь в разработке идеи. Без его участия книга вышла бы совсем другой.

Л.Ф. Безродной — за редакторскую правку.

Насте Матвеевой — за перевод на немецкий.

Часть 1: Забытый эксперимент

Глава 1

— Так-так… Вадим Леонидович, значит? Почему нарушаем, Вадим Леонидович?

Вадик подавил мучительный стон и выбрался из машины. Лицо гаишника светилось с интенсивностью светофора — красного, разумеется. Он был горд собой, ну еще бы, чуть ли не федерального преступника повязал. Хотя, возможно, столь насыщенный цвет лица происходил от жары, давно и прочно обосновавшейся в городе и заставлявшей дрожать воздух над раскаленным уже с утра асфальтом, дышащим жаром как сковорода. «Зеленку» и портупею страж законности натянул прямо на футболку, не рискуя получить тепловой удар, одевшись по форме… любимый пост в поселке Заволжский.

— Простите, а что я нарушил? — Вадик твердо решил прикидываться до конца, хотя уже понял — его вынужденный кульбит не остался незамеченным встречной бело-голубой «пятнашкой» с мигалками на крыше. По рации передали…

— Обгон через сплошную линию разметки правилами запрещен, вы не знали? Что везем? — полосатый жезл постучал по доскам борта, ребрами проступающим под синим тентом «Газели».

— Продукты питания. Ира, дай документы! — девушка на пассажирском сидении вжикнула змейкой своего небольшого чемоданчика и протянула целлофановый файл, внутри которого пестрели ровные колонки цифр и наименований в накладных. Сотрудник правоохранительных органов взглянул на них лишь краем глаза, даже не доставая из пластика.

— Тент откройте.

Вадик, шаркая шлепанцами по пружинящему асфальту, понуро поплелся выполнять просьбу инспектора, но тут разглядел среди стартующих со светофора машин своего обидчика.

— Вот его тормозите, это он меня заставил из ряда выскочить! Дорогу не уступил, гад! — инспектор недоверчиво покосился на него, но все же махнул жезлом перед носом наглухо тонированной канареечной «копейки», местами прогнившей до дыр. «Автомобиль» с душераздирающим визгом стертых до нуля колодок, соскочил с асфальта и затормозил на обочине, подняв тучу пыли. Вадик мельком подумал, что хотя бы на посту ребята могли включить поворотники.

— Ну, пошли, посмотрим…  — гаишник приглашающе указал на агрегат палочкой, но Вадик и сам был не против пообщаться с «водилой» на другую букву. Тонируются, уроды, до такой степени, что сами ничего не видят…

Двери нарушителя были все еще закрыты, черные стекла подняты — это в жару! — а кузов машины сотрясали мощные басы магнитолы. Инспектор постучал по стеклу водительской двери — и, не дождавшись реакции, потянул за ручку…

И едва успел поймать вываливающееся из-за руля тело. На гаишника снизу вверх уставилась блаженно ухмыляющаяся физиономия молодого парня, в первый момент зажмурившегося от осветившего лицо яркого утреннего солнца, но почти сразу проморгавшегося. Зрачки его могли поспорить по размеру с пятирублевой монетой, но и без этого Вадик уже сообразил, в чем дело — слишком характерно пах дым, густыми клубами рванувший из салона на улицу. Убитое в ноль тело, поддерживаемое инспектором за плечи, идиотски хихикнуло, сделало глубокую затяжку — и сдавленным от сдерживаемого дыхания голосом предложило гаишнику:

— Дерни, братишка… вещь! — инспектор отпрянул, когда ему в лицо потянулась наполовину высаженная «козья ножка», темная от пропитывающей ее слюны. Водитель, лишившись поддержки представителя закона, ударился затылком о бровку асфальта и каким-то невероятным кульбитом выкрутился из-за руля на дорогу, умудрившись не только ничего не сломать, но, по-видимому, даже не ушибиться; это вызвало у него новый приступ веселья.

Рывком распахнулась задняя дверь — из машины пыталась выбраться соплюшка лет шестнадцати. Ей это не удавалось, помимо плохой координации сильно мешали руки удерживающего ее парня, очевидно, еще не переставшего соображать, а также валяющиеся на полу многочисленные бутылки, то и дело лезущие под высокие каблуки… заикнулась музыка, выключенная передним пассажиром — и стала слышна тирада девушки, щедро разбавленная многоэтажным матом.

— … не держи меня, сказала! Я щаз этому менту… ! Ты… , урод, ты какого… нас остановил? Ты здесь последний день работаешь… , понял? Ты знаешь, кто у меня папа? Я те щаз твою палку… … .!!!

Инспектор пинком захлопнул заднюю дверь и протянул Вадику документы.

— Счастливого пути, Вадим Леонидович! — и склонился к рации. Выскочившие из «скворечника» его коллеги, несущиеся с дубинками наперевес не разбирая дороги, едва не сбили Вадика с ног, когда он шел к машине.

— Все нормально? — Иришка выглядела немного испуганной, как человек, наслушавшийся историй о милицейском беспределе, но не имеющий личного опыта общения со стражами порядка. Впрочем, ей было от чего пугаться — переднего пассажира, стероидного вида юношу, кинувшегося на инспектора с кулаками, довольно жестко утрамбовывали в обочину ногами и дубинами, нисколько не стесняясь проезжающих мимо поста машин. Пока Вадик ждал окна в потоке движения, молодежь успели уткнуть лицами в землю, общей участи избежала лишь та самая «чья-то дочка», что-то доказывающая инспектору, подпрыгивая на месте от избытка эмоций.

— Они укуренные, ужранные и черт знает еще какие. Видимо, еще с вечера продолжают. А так — все нормально…  — в этот момент водитель поднял лицо и Ира ойкнула: все же, при падении, он разбил голову — и на хлынувшую из рассеченного об асфальт затылка кровь налип песок обочины; зрелище было не для слабонервных. «Снимаюсь в фильмах ужасов без грима».

Вадик тронул с места, заметив краем глаза, как загибают лицом на капот девушку.

Культурно отдыхать умеем.

Ириша молчала почти всю остальную дорогу, видимо, переживая про себя происшествие. Тонкая натура, блин. Вадик, записной ловелас, уже успел узнать, что учится девушка на лингвиста, живет с родителями и не так давно рассталась с парнем. Собственно, как Вадик понял из ее рассказа, парень сам ее бросил, поматросив предварительно от души. Вслух он согласился, что парень, видимо, действительно является ярчайшим представителем семейства парнокопытных, однако, зарубочку себе сделал… Так просто мужики не бегают, а модельная внешность и приятный голосок, казалось, ласкающий бархатом спину — еще не все, что нужно. Чересчур она… ну, правильная чересчур, что ли? Ириша сидела рядом с ним, чтобы можно было разговаривать не повышая голоса — но Вадик решил, что с ней не стоит промахиваться на коленку вместо рычага коробки. Типаж не тот.

Вадик же жил бобылем, перебивался грузоперевозками по городу на своем грузовичке, да еще раз в неделю катался за специями в Новгород, тот, что Великий — от оптового склада, где у него были связи. Лавочка грозила вот-вот отказаться от услуг Вадика, однако он уже знал, куда пойдет в таком случае — Игорь, приятель по институту, давно уже звал его переходить к нему на фирму, хозяином которой являлся. Вадик, сам не зная, почему, отнекивался — но неделю назад сам позвонил приятелю… Собственно, сегодняшнюю халтуру Игорь и подогнал — казалось бы, что такого, отвезти машину продуктов, а потом съездить за несколькими опоздавшими на игру участниками… Вадик потратил весь вечер, мастеря скамьи в кузов.

Ролевыми играми они с Игорем увлеклись одновременно, еще будучи студентами. Вадик, съездив несколько раз, к этому виду убивания времени охладел, Игорь же создал свою мастерскую группу и теперь сам придумывал и проводил игры. Звезд с неба они не хватали — но, как краем уха слышал Вадик, получалось на уровне. Во всяком случае, Игорь умудрялся даже зарабатывать на этом небольшую но регулярную сумму — а этим могут похвастать не все. Ну что же, каждому свое.

Они повернули на второстепенную дорогу и почти сразу обогнали дребезжащий рейсовый «Пазик». Колеса перематывали извилистую асфальтовую ленту, заросшую по обочинам лесом; миновав деревню с популярным в средней полосе названием — «Савино», машина протряслась по разбитому мосту через узкую речушку. Где-то здесь… Вадик прижался к обочине и потянул из кармана телефон.

— Сейчас узнаем, где они тут окопались! — подмигнул он Ире.

— За следующим поворотом остановка, там съезд в лес — улыбнулась она в ответ. — Я уже не в первый раз еду, запомнила…

Вадик потупился. Игорь подробно расписывал дорогу на полигон, даже нарисовал ему план — только Вадик его дома оставил. Замотался, забыл — однако, вздохнул облегченно, дурацкого положения удалось избежать.

Мимо прошелестела белая «шестерка» — и Вадик пристроился ей в хвост. Как оказалось, им было по пути — водитель, моргнув поворотником, нырнул в просвет кустарника на обочине. Вадик запомнил — около остановки автобуса. Кому она, интересно, посреди леса понадобилась… в открытые окна дохнуло свежестью, от которой в городе уже давно отвыкли. «Жигуленок» бодро стрекотал по петляющей полузаросшей грунтовке перед грузовичком — однако, Вадик и сам бы уже не заблудился. Как и сказал Игорь, дорога вывела прямиком к лагерю организаторов игры — ни перекрестков ни разъездов по пути не встретилось.

На полигоне жизнь уже кипела: палатки, костры, снующие там и тут мастера, мельтешащие игроки, договорившиеся на работы по обустройству лагеря, чтобы не платить организаторам игровой взнос. Они с Игорем, кстати, в первый раз и сами так отрабатывали — деньги у студентов вечно кончаются раньше, чем учебная неделя; на игру попасть хотелось, они и костюмы заранее приготовили, но даже на игровой взнос никак не наскребалось — не говоря уже о продуктах, палатке… Ничего страшного, впрочем, не оказалось — ну поработали несколько часов на свежем воздухе, даже устать толком не успели. Другие игроки их и накормили, и напоили — в общем, не пропали.

Игоря в лагере не оказалось — как объяснил рыжебородый мужчина, представившийся Виктором, он уехал в город, тоже что-то забыл. Тем временем, снующие по лагерю «отработчики», пока еще обряженные в камуфляж, уже успели поставить навес для Ириши — и Вадик, переобувшись в извлеченные из-под сидения кроссовки (от греха подальше — лес ведь!), начал с кряхтением расшнуровывать тент. На его плечах лежала разгрузка столов и мангала — оборудования для импровизированного магазина, а также товара, состоящего, в основном, из пива, сигарет и коробок с консервами. Однако, нашлись помощники и все обустройство заняло от силы четверть часа.

Вадик не стал дожидаться окончания разгрузки собственной машины — среди пронизанных солнцем сосен показался джип приятеля, переваливающийся на ухабах с бока на бок. Вадик успел сделать всего несколько шагов, когда на его плечо обвалилась здоровенная пухлая лапища, заставив его присесть от неожиданности…

Обернувшись, он уткнулся носом в широченную камуфляжную грудь. Поднял глаза, уже узнавая — так и есть, телеса оказались знакомыми. Их обладатель, Володя, вот уже третий год жил на одной площадке с Вадиком. Переехали они почти одновременно, вернее, Вадик переехал в свое новое жилье, а Володя уволился в запас и поселился в квартире, снятой по знакомству, за копейки. Отношения между ними были ровными и приятельскими — до той степени, до какой могут сойтись двое холостяков, живущих по соседству. Дружбы, однако, не получилось…

Володя парнем был, в общем-то, неплохим. Однако, Вадику претил его характер — сосед в свое время попал на первую Чеченскую, бойцом разведроты прошел едва ли не всю маленькую но гордую республику. На гражданке детдомовского воспитанника не ждал никто, поэтому смысла возвращаться не было — Володя остался служить по контракту. Он, собственно, толком и делать-то ничего не умел — руки росли из нужного места, но профессия сантехника, которую получил в ПТУ, ему претила. О том, чтобы получить высшее образование он даже не думал — хорош, и так сколько лет учили. А вот воевать у него получалось неплохо. Два ранения, награды, звание Героя…

А потом — суд. Володя обезоружил юного горца, стрелявшего из «калаша» по их отделению, проводившему зачистку в горном селе. Волчонку было лет тринадцать…

Володя хотел только отнять оружие. Бежал на подростка, видя, как медленно поворачивается к нему плюющее огнем дуло, горячие гильзы лениво крутились в чистом горном воздухе, в глазах пацана стоял ужас… Добежал. Успел только потому, что кончились патроны в рожке автомата.

И схватив одной рукой автомат, другой изо всей силы ударил его в лицо. Удар сломал пацану шейные позвонки.

Толпа воющих на чудном языке женщин в черных платках, мат по рации, бесполезный кусок металла в руке… и сломанная кукла у его ног. Ребята едва отбили Володю от женщин, готовых разорвать его на части. А у него когда прошел ступор, первым желанием было — сорвать с плеча свой автомат и выпустить весь рожок в этих женщин. Удержался.

За ним приехали прямо в расположение части, уже вечером. Обычный милицейский «козлик» с местными номерами. Если бы его тогда все же увезли — домой бы Володя уже не вернулся… Суд состоялся уже дома. Все же состоялся. Приехала с гор семья мальчишки — мать, сестра, дядя… женщины сидели огромными черными воронами, горец кидал на Володю кипящие ненавистью взгляды, а Володя жалел, что не попался ему этот джигит там… Суд его оправдал — наверное, местных купить не смогли. Да он и без них знал, что прав — но как же тошно было…

Володя наелся этой войной. Он уволился в запас и устроился на работу в ОМОН. Здесь тоже шла война — своя, поменьше масштабом, но тут в него не стреляли дети.

Вадик же не служил вовсе, поэтому ясно видел, что стало с человеком. Словно ему ампутировали какую-то часть души — а он даже не подозревал об этом. Все война гребаная…

Человек вернулся калекой. С ногами, руками — но искалеченный.

А в сухом остатке — на их редких вечерних посиделках за пивом не находилось общих тем для разговора. Вадик слушал рассказы соседа, тщетно пытаясь вызвать в себе хоть тень интереса к ним, порой пытался рассказать то, что для него самого было важно и интересно — но осекался на полуслове, чувствуя, что его тема не находит отклика в собеседнике.

Совсем хреново оказалось, когда они решили «подснять» парочку представительниц прекрасного пола… Вадик до сих пор вспоминал об этом случае с омерзением — девчонка, еще совсем подросток, решила, что называется, «продинамить», хотя поначалу едва не сама бросалась на Володю. Не на того напала… Каким-то чудом Вадик ситуацию разрулил, умудрившись достучаться до погашенного сознания соседа. Ему хватило ума не махать кулаками, а желание было огромное; с Володи сталось бы сначала раскатать Вадика по стене, а уже потом извиниться, — но, с тех пор, по молчаливому обоюдному согласию, ничего крепче пива они не употребляли. И все равно время от времени собирались на одной из двух крохотных хрущевских кухонь.

Над Вадиком высился пухлый бритый череп, блестящий на солнце.

— Какими судьбами?

— Наша служба и опасна и трудна! Халтурим помаленьку… я здесь поддерживаю порядок — как думаешь, получится? — Володя сделал задумчивое лицо, но сразу же заржал, довольный шуткой.. — Я смотрю, ты тоже работы не гнушаешься — то окна возишь, то специи, то мебель, то продукты… ну и нормально, пивка попьем!

— Если получится. У меня оговорен только четверг и воскресенье, привезти — увезти… хотя, банка пива выйдет быстро, надо у Игоря узнать, во сколько мне ехать. — Вадик махнул выбирающемуся из джипа Игорю и тот кивнул в ответ. Вместе с ним из машины вышли трое парней в городской одежде, явно плохо соображающие, куда они попали.

Игорь поручил приехавших Виктору, а сам подошел к ним, тепло поздоровавшись с обоими «работниками».

— Так значит, вот до чего ты докатился…  — Вадик хотел съязвить, но сам уловил в своем голосе оттенок грусти. — Ну и как тебе доля мастерская? — Игорь закатил глаза, скрытые дорогими очками в тонкой позолоченной оправе.

— Да они мертвого достанут!.. Я каждый раз зарекаюсь игрушки делать, но каждый раз меня ребята переубеждают. Только проблемы лишние… Мы их себе создаем, чтобы потом героически преодолевать. Сам подумай — приезжают люди, подписываются на отработки — а чтобы выкопать яму под мусор, мне приходится из города везти рабочих. Белоручки хреновы!

Вадик бросил взгляд на бессребреников, помогавших обустраиваться Ирише. Если и раньше они работали, в общем-то неплохо, то с появлением главмастера работа прямо-таки закипела — из кузова «Газели» со сверхзвуковой скоростью вылетели последние коробки с консервами и орава принялась искать себе новое занятие, мешая друг другу. Кто-то уже тащил совковой лопатой угли для мангала.

— Вот-вот! — фыркнул Игорь — Активность имитируют… поувольнял бы к чертям, если бы у меня на фирме работали.

— Володя! Володя, иди сюда! — Виктор, стоящий в компании приезжих парней, махал руками.

— Ладно, потом пообщаемся — вздохнул Володя, не спеша направившись на зов. Игорь задумчиво посмотрел ему вслед.

— Ты откуда его знаешь?

— Мы на одной площадке живем. Сам ведь говорил, у нас не город а большая деревня.

— Что есть — то есть. Сам-то как?..

Вадик ответил на стандартные формулы вежливости, принялся, было, рассказывать о происшествии на посту, но тут Игоря самым наглым образом утащил один из региональных мастеров. Пожав плечами, Вадик поплелся отгонять машину от «магазина» на край поляны, где стихийно образовалась стоянка для десятка разномастных легковушек.

Поболтал с Иришкой, помог ей с раскладкой товара по импровизированным прилавкам. Попробовал поспевшего шашлыка… и едва не подавился, когда, наконец, обратил внимание на Володю. Охраннику поручили присмотреть за процессом рытья мусорной ямы.

Володя стоял на краю, наполовину скрытый огромной кучей песка. В руке он держал табельный пистолет, нацеленный на кого-то в яме… на землекопов, скорее всего — ни одного из троицы видно не было. Вадик быстрым шагом направился к яме, внутренне замирая. Соседу много не требовалось — он мог накинуться на парней из-за одного неосторожного слова. Не пристрелить — но попугать в свое удовольствие…

— Вов, ты чего тут пушкой машешь? — сосед обернулся, на его сияющем лице явно читалось невыразимое удовлетворение. У Вадика отлегло от сердца — значит он просто шутит. По-своему, практически беззлобно…

— Да мы тут с малыми в считалки играем…  — Вадик заглянул в яму. Парни лежали на земляном дне и смотрели на него глазами, полными безумной надежды.

— Ой, дурак…  — протянул Вадик. — А если бы бабахнул? — Володя чуть не хрюкнул от сдерживаемого смеха.

— Так обойма — вот она! — подкинул он на руке снаряженный магазин. — Не кипишуй, Вадик!

Лица парней стали менять выражение — с затравленного на злобное. Вадик примиряюще улыбнулся и присел на корточки, протягивая руку вниз.

— Парни, вставайте, там загорать неудобно!

Белобрысый, лежащий поверх ног своих товарищей, со стоном начал подниматься. Выпрямился, посмотрел недоуменно на край ямы, который был практически вровень с его бровями…

И согнулся в приступе истерического хохота. Ему вторили еще двое узников ямы и сам Володя, Вадик же веселья не разделял, злясь на соседа.

— … ты их реакцию представь — привезли хрен знает куда, вокруг все в камуфляже ходят, заставили яму копать, а присматривать вооруженного жлоба поставили! — Володя все еще не мог отойти от смеха. — Они, видно, решили, что их там и зароют!

— Не стыдно детей пугать, а? — несмотря на то, что всем троим было никак не меньше двадцати, рядом с Володей они казались подростками, за исключением, пожалуй, одного, также неуловимо напоминающего шкаф. Белобрысый злобно покосился на его веселье из-под Иришкиного навеса, где на честно заработанные деньги парни решили выпить пива. Володе его взгляд был побоку, он громогласно ржал на весь лагерь, довольный собой. Наконец, снова ненадолго сумел взять себя в руки и пояснил.

— Они сами напросились. Мы поспорили, за сколько времени они ямку выкопают… они, кстати, выиграли! — и снова загрохотал на весь лес, спугнув устроившуюся было на ветвях стаю галок.

Вадик послонялся по лагерю, укрылся от разразившейся внезапно грозы под Иришкиным тентом… посмотрел на парад, отчаянно борясь с ностальгией. Игра началась.

Времени было еще достаточно, поэтому Вадик открыл обе дверцы кабины своей «Газели», включил передачу, чтобы не мешал рычаг коробки и растянулся на сидении, ловя приятный сквознячок, продувающий кабину насквозь. И сам не заметил, как заснул.

Во сне Вадик нырнул в воду — черт его знает, зачем — а всплыть не получалось. Он посмотрел вниз — и выпустил изо рта гроздь пузырей в коротком вскрике…

Его держал за ноги мертвый Игорь — и Вадик рвался наверх — к солнцу и ветру, чувствуя, как подходит к концу остаток воздуха в груди… волосы раздувшегося мертвеца шевелило неторопливое течение, предприимчивые рыбешки как раз заканчивали выедать содержимое гниющих глазниц, сверкая на потускневшем под водой солнечном свете как конфетти. А ниже, у самого дна, кружились еще мертвецы — игроки, принимавшие участие в параде. Девушки в пышных вечерних платьях, парни в доспехах и кольчугах… Они тянули к бьющемуся в железных пальцах Вадику свои вспухшие руки, приглашая остаться под водой навсегда. Составить компанию.

Грудь Вадика, казалось, готова была лопнуть — и он все же заорал, выпуская уже непригодный воздух из легких. Рванулся, ударив со всей силы мертвеца в изуродованное лицо свободной ногой… и въехал головой в рулевую колонку.

Не ожидавший нападения игротех отскочил от машины, потирая ушибленную грудь.

— Ты не припадочный, часом?

— Игорь где? — вопросом на вопрос ответил схватившийся за голову Вадик. Только теперь он осознал, что «искры из глаз» — выражение не совсем фигуральное.

— В лесу Игорь. Только что по рации кричал, чтобы тебя будили и за опоздавшими отправляли, псих чертов…

Вадик, немного успокоившись, протер глаза, дрожащими руками прикурил сигарету и перебрался за руль. Выгнав из кабины наглых слепней, танцующих на лобовом стекле, завел двигатель. Тентованная «Газель» сделала круг по лагерю, разворачиваясь, и направилась в лес. На прощание Вадик помахал Иришке, как раз отпускавшей компании рыцарей вязанку пива.

Им не суждено было встретиться вновь.

Глава 2

Машина вляпалась в туман — другого слова Вадик, как ни старался, подобрать не мог. И не мог сообразить — откуда взялся этот туман в жаркий июньский день, пусть даже после ливня…

Солнце утонуло, запуталось в мокром ватном одеяле — возможно, оно еще светило в небесах, но до земли доходил лишь слабый призрачный свет. Дорога же разительно отличалась от той, по которой Вадик приехал. Грунтовая змейка, казалось, за какие то несколько часов успела зарасти еще больше — бампер загибал под колеса натуральные молодые деревца, с них, вместе с крупными тяжелыми каплями, осыпалась жухлая, осенняя листва, налипая на капот и лобовое стекло. Вадик включил было фары — тщетно; перед машиной встало мутное сияющее зарево и видимость упала вовсе до нуля, пришлось снова зажечь габариты. И все сильнее свербела мысль — он поехал не в ту сторону.

Но лагерь-то слева от дороги! А выезжая, Вадик повернул направо, к асфальту… он был на все сто уверен, что ничего не путает, однако, другого объяснения просто не могло быть. В конце концов, Вадик пошел с самим собой на компромисс — все-таки места незнакомые, мог и заблудиться, на первый раз неудивительно. И опять же, здесь все колеи заросли…

Беда в том, что развернуться было решительно негде — по обеим обочинам узкой грунтовки плотной массой разрослись переплетения кустарника с торчащими из него ввысь стволами деревьев, смутно различимыми в тумане. Лиственных деревьев.

Дорога сделала очередной поворот и нырнула в балку… внизу раскинулось небольшое озерцо, желтое от глины — в аккурат от обочины до обочины. В туманном одеяле зияла прореха — и довольно своевременно Вадик увидел, что противоположный берег мутной глиняной лужи перепахан следами не то лесовоза, не то трактора… в любом случае, неведомый агрегат в этой луже застрял. И его вытаскивали, о чем красноречиво свидетельствовал брошенный прямо на дороге порванный стальной трос.

Приехали.

Вадик помянул неизвестно чью маму и, заглушив двигатель, выбрался наружу. После теплой кабины сырость неприятно поползла под футболку…

И навалилась тишина — лишь позванивал остывающий двигатель «Газели» да глухо бурлил горячий тосол где-то в ее стальных внутренностях. А лес молчал — ни птицы, ни шелеста ветра, запутавшегося в листве.

— Замечательно! — Вадик и сам съежился от звука своего голоса, до того неуместно и фальшиво прозвучало. И, словно услышав, линза чистого воздуха поползла прочь — туман бесплотной стеной надвинулся, подмяв под себя грязную лужу, «Газель» и придорожные заросли. Вадик злобно пнул колесо грузовичка — и вышло неожиданно звонко. — «Черт…».

По коже побежали мурашки — от сырости, разумеется… Вадик как не старался, не мог отделаться от иррационального беспокойства. Он попытался придумать в свой адрес что-нибудь язвительное, но все ехидные трезвые мысли вдруг порскнули из головы стаей перепуганных воробьев.

— А чего мы, собственно, стоим? — вполголоса спросил он сам у себя. — Давайте, сударь, вперед, э… вернее, назад и с песней!

Вадик немного прошел обратно по дороге, вгляделся в кустарник — да, сюда можно сдать задним ходом, но недалеко, чтобы не поймать отбойником поваленный ствол… перешел на другую сторону — и здесь нормально, единственное — об колючие кусты можно ободрать краску кабины. Блин, машина почти новая… Ну что же, разумный компромисс — лучше, чем долго пятиться по извилистой лесной дороге задним ходом в густом тумане, поминутно рискуя врезаться в какое-нибудь дерево.

Вадик зашагал обратно, к светящимся размытыми пятнами рубиновым габаритам, и только тогда поймал себя на том, что старается производить по возможности меньше шума — даже дыхание придержал. Он только невесело усмехнулся — надо же, какие подробности можно о себе узнать, оказавшись в необычной обстановке. Вроде бы, давно уже разучился бояться чего бы там ни было — взрослый мужик, как-никак; по крайней мере, так ему казалось до сих пор. Вадик взялся за дверную ручку…

И присел, оборачиваясь и инстинктивно прикрывая голову — совсем рядом в тумане хрустнула под чьей-то ногой сухая ветка, звук прозвучал в тишине подобно выстрелу.

И снова тишина.

Вадик прижался спиной к влажной холодной дверце машины, до рези в глазах вглядываясь в безмолвную мглу. Адреналин… Сердце, пропустив пару ударов, тяжелым набатом застучало в ушах, сводя на нет все попытки вслушаться в туман. Белесые щупальца медленно текли вокруг, переплетались бесформенными пластами холодной плоти…

Но за призрачно темнеющими ветвями явственно ворохнулось что-то темное, огромное, гораздо более плотное, чем туман.

Угрожающее.

Сдавленно пискнув, как схваченная совой мышь, Вадик юркнул в кабину, грохнув дверью.

КЛЮЧИ!!!

Вадик замер на водительском месте. Так, спокойно… ключи. Это хорошая привычка — забирать ключи с собой каждый раз, когда выходишь из машины. И класть…

Он полез в карман джинсов — так и есть, вот ключи. Они зацепились за подкладку — и Вадик, чье минутное самообладание уже подошло к концу, рванул кольцо на свет божий, едва не порвав карман. Ну где же он!..

Найти на увесистой связке ключ от зажигания оказалось не так сложно, как попасть им в замок. Вадик вздохнул несколько раз, зажмурившись…

А когда открыл глаза, существо мирно стояло перед капотом, подсвеченное габаритами, явно нисколько не напуганное хлопком двери. В тумане мерно плыла огромная туша сохатого. Лось повернул голову, бросив высокомерный взгляд на потерявшего дар речи Вадика — и вдруг вломился в кусты на противоположной стороне дороги, словно, наконец, сообразил, что перед ним человек, да еще на дурно пахнущей самобеглой железяке.

Вадик нервно хихикнул. Еще раз…

И загоготал, корчась на сидении, до слез, до боли в животе, чувствуя, как отпускает напряжение. Теперь эпитеты приходили сами — и «придурок» был едва ли не самым мягким.

Отсмеявшись вволю, Вадик с горем пополам развернул машину и пополз обратно. Часы показывали половину третьего — давно уже нужно было быть у вокзала, встречать опоздавших… эх, заработал «на орехи». Неприятно людей подводить…

Очередная линза в сыром ватном одеяле преподнесла сюрприз, да такой, что у Вадика отвисла челюсть.

Прямо из-под колес, с небольшого, плотно прибитого пятачка, веером разбегались три дороги — не лесные колеи, а нормальные, отсыпанные. Только путевого камня не хватало — «направо пойдешь…» Голову на отсечение — здесь Вадик точно не проезжал. Он обреченно потянул из кармана мобильный.

— Да что за день такой сегодня!.. — на дисплее весело мигала надпись «поиск сети». Вадик закурил, вышел из машины, чтобы поймать уверенный сигнал.

Надпись издевательски сменилась на «нет сети».

— М-мать!.. — Вадик запустил поиск снова, через меню — и поднял телефон над головой. Подумал, вскарабкался на задний борт грузовичка… «Ну же, давай!..»

«Нет сети».

— Об-балдеть…  — Вадик спрыгнул обратно, на землю. — Хороший работник. Исполнительный, ответственный… заблудиться в трех соснах — это ведь умудриться нужно! Туман, не туман — какая разница? — Он привык отрабатывать деньги на совесть, до последней копейки — и заработал себе соответствующую репутацию, которой весьма дорожил. Отправлять ее псу под хвост желания не наблюдалось никакого.

Вадик оперся о теплый капот задницей и воззрился на расходящиеся пути. Так, значит, где-то здесь можно потерять коня, «живот» — или обрести жену… хрен редьки не слаще, словом.

Самое отвратительное — дороги были абсолютно идентичны. Одинаково укатанные, одинаково пучащиеся кочками и одинаково тонущие в сером киселе. Одинаково сухие, прожаренные жарким летним солнцем до серого цвета, словно не было давешнего ливня и висящего над землей тумана… И среди них не было той, по которой мог приехать Вадик, заросшей и узкой, простиравшейся из-под задних колес.

В пыли следов его машины не было.

И свернуть он не мог нигде, несмотря даже на туман — не ослеп ведь еще!

Вадик стал припоминать, что рассказывал Игорь о подъездах к лагерю… сам он, в бытность свою ролевиком, на этом полигоне не бывал; в его года игры проводили неподалеку, на Кулицкой, но не так давно полигон прикрыли — черт его знает, что не понравилось областному начальству.

Слова Игоря Вадик вспомнил без труда, только лучше ему от этого не стало. Даже наоборот… Игорь четко сказал, что дорога одна — от самого асфальта ни одного съезда и перекрестка. И мастерский лагерь стоит как раз рядом с ней — при всем желании не проедешь.

И кончается она на берегу Тьмы.

Негде заблудиться.

Вадик сел за руль не закрывая дверь. Тишина текла вокруг, появляясь из тумана и снова исчезая в нем… а на сам перекресток значительно потемневший туман не заходил.

Действительно, стемнело еще сильнее, словно слой тумана, куполом прикрывающий разъезд, стал намного толще. Или просто наступили сумерки — но, посмотрев на часы, Вадик отверг этот вариант, день летнего солнцестояния, как-никак. Однако, он и сам не заметил, что простоял на разъезде почти полчаса — часы упорно убеждали его в этом. Выругавшись последними словами в свой адрес, Вадик завел двигатель и покатил по средней дороге.

И, буквально через сотню метров, выскочил на дневной свет, которому обрадовался как родному. Дорога все так же шла по лесу — но здесь уже взметнулся ввысь прошитый навылет солнцем — как шрапнелью, сосновый бор — и Вадику показалось, что следующий поворот выведет его прямиком на мастерку. Конечно, стыдно было попадаться Игорю на глаза — но вряд ли еще был смысл ехать на вокзал, все желающие наверняка уже были на пути к полигону…

За поворотом открылась все та же дорога. И за следующим — тоже.

Все-таки заблудился.

Вадик бросил взгляд на телефон — «нет сети». Скотина. «Ладно» — решил он, — «дорога выведет. На асфальт выеду, там сориентируюсь. Здесь и есть-то, пара километров…»

Однако, пара километров намоталась на колеса очень быстро, а там — еще пара, и еще… Вадика посетили нехорошие подозрения, что он едет параллельно асфальту — иначе ведь давно выехал бы либо на дорогу, либо на берег Тьмы.

А дорога, как назло, петляла в гордом одиночестве, не пересекаясь ни с лесными тропинками, ни с лесовозными свертками. Да и не было заметно следов лесорубов, хотя вокруг высились стройные и высоченные, едва ли не корабельные сосны — лакомый кусок… и именно эти сосны убедили Вадика, что он забрался довольно далеко от полигона — там поросль была не такой породистой.

Вадик затормозил — в который уже раз, и задумался. С одной стороны, любая дорога куда-то да выведет, тем более такая — плотно укатанная от частого использования. А с другой…  — он постучал по стеклу приборной доски. Датчик бензина показывал уверенно меньше половины бака, хотя Вадик заправлялся только утром. — С другой, таких дорожек очень много, а бензин не бесконечен — и бросать машину в какой-нибудь «деревне Гадюкино» элементарно страшно. И с расходом что-то не то творится… Вадик справился по бортовому компьютеру — не пожалел в свое время денег на «навороты» — да нет, вполне нормальный расход, учитывая «отличную» дорогу…

А когда приборчик показал суточный пробег, Вадик не поверил глазам, даже потер их, как спросонок — сто пятьдесят километров?! Когда?! Тьфу, глючное создание! Вадик вышел, постучал по пластиковой боковине бака — и звук ему не понравился. Он не поленился встать на колени и осмотреть бак — нет, нигде не течет — да и бензином не воняет, однако, бак полупустой… так что — полторы сотни?

«Нет сети»…

Со злости, Вадик едва не зашвырнул трубку в подлесок, но сдержался. Попадалово.

— А какие у нас варианты? — спросил он сам себя, чтобы хоть как-то причесать растрепанные нервы. И сам же ответил. — А только два. Ехать дальше, неизвестно куда — или вернуться на развилку… и тоже — неизвестно, куда дальше. Какой выбираем? А хрен его знает, товарищ майор…

Он нашарил в кармане монетку. Так, значит, орел — назад, решка, соответственно — вперед. Подбросил…

И, ругнувшись, прибил наглого слепня, в самый ответственный момент ужалившего его в шею, там, где она уже превращается в затылок. Монетка, звякнув о какой-то камушек, торчащий из дороги, покатилась под машину, Вадик, поминая всех кто попался под горячую руку, полез следом… вот ты где, скотина! На манер огромного краба он сунулся дальше, чтобы разглядеть, что выпало…

— Извините, вы до деревни не подбросите? — голос с едва заметными фамильярно-нагловатыми интонациями прозвучал так неожиданно, что Вадик дернулся, подбив головой бак — и всем прикладом рухнул в пыль. Прощай, белая футболка…

Обзор нежданного попутчика Вадик начал снизу вверх — по-другому в его положении просто не получилось бы… в дорогу упирались растоптанные пропыленные кирзачи, доведенные небрежным обращением до модификации «говнодавы»; из них выбивались замызганные камуфляжные штаны — дешевая хэбэшка, к тому же порванная на колене. Выше красовалась засаленная куртка от спортивного костюма «NIKKE» — подобными «шедеврами» желтолицые братья в свое время наводнили всю страну; под курткой виднелась тельняшка. Из-под потасканной бейсболки на немного лошадиное чумазое лицо выбивались сальные кончики волос, образ органично дополняла висящая на плече драная спортивная сумка, такая же грязная как и сам парень.

А это был именно парень — несмотря на внешний вид, ему вряд ли было хотя бы лет двадцать пять. Ростом он обгонял Вадика почти на целую голову.

В первый момент Вадик хотел рявкнуть на парня — какого, мол, подкрадываешься? — но, вспомнив о своем положении, только злобно клацнул зубами, пытаясь отряхнутся.

— До какой деревни? — осторожно спросил он. «На всякий случай» — от таких мыслей ему самому стало смешно… Вадик вообще не умел долго злиться.

— До Савино. — У Вадика отлегло от сердца, наоборот, он едва подавил желание подпрыгнуть с радостным воплем.

— Далеко еще до нее?

— Километров пять. Я просто увидел, что вы в ту сторону едете, вот и подошел… сумка тяжелая. — Парень ухмыльнулся, и Вадик снова ощутил легкую неприязнь. «Ничего, нефиг психовать. Он хоть дорогу знает, в отличие от некоторых».

«Газелька», казалось, даже побежала веселее, предчувствуя скорый конец раздолбанной грунтовки.

— А ты откуда такой чистый? — неприязнь Вадика только усилилась, когда чумазое недоразумение плюхнулось грязным седалищем на свежевыстиранный чехол сиденья.

— Да я тут… костер разводил, немного…  — парень спрятал глаза, внезапно сильно заинтересовавшись дорогой. Вадик только усмехнулся.

— «Металлист», что ли? — парень только обреченно кивнул. — Где же ты тут кабель нашел — в лесу-то?

— А у нас тут много кабелей зарыто. Бывшие военные коммуникации. Тут раньше какая-то секретная часть была, по крайней мере, дед так рассказывал, царство ему… Я пытался искать, но бестолку, только коммуникации идут. Где-нибудь под землей, наверное…

— Рисковый ты парень смотрю. А если поймают?

— Если бы кабеля подключены были — давно бы поймали. А так — кому они нужны?

— Нет, ну как… на кабеле же не написано — рабочий он или нет.

— Так проверить несложно. Если не экранированный — обычным радиоприемником проверяю, помехи есть — нафиг, пускай лежит себе… но тут, в основном, старые коммуникации, я только один кабель знаю под напряжением.

— А если ты проверишь своим приемником — а это экранированный окажется?

— Ну что же я, не отличу, что ли? Ну а экранированный — рубишь и смотришь, что будет. Никто не приехал — значит копать можно… да и один кабель можно все лето копать, они, слава богу, длинные…  — парнишка, казалось, светится от гордости. Вадику стало смешно.

— Слушай, а вдруг я — мент?

— Какой из вас мент? — удивился парень. — Я вас видел на складах много раз, на Коминтерна. Вы раньше на наш склад постоянно заезжали, а потом вместо вас стали на «Бычке» приезжать.

— Было такое дело — поморщился Вадик. Он понял, о каком складе говорил парень. Вадик тогда работал полгода на одного частника, его устраивало все ровно до того момента, когда работодатель попытался «прокатить» его с деньгами. Неприятно тогда вышло… Парень, теперь Вадик его начал припоминать, работал грузчиком на оптовом складе, где отоваривался предприниматель. — Да, вспомнил. Тебя ведь, кажется, Русланом зовут?

— А вас — Вадимом. Ну вот и познакомились еще раз…  — Вадик пожал протянутую руку. Ладони у парня, по контрасту с остальным организмом, были чистыми.

— А в Савино ты что забыл?

— Там родня. И машина моя там стоит… вон, вон там, смотри! — Вадик обернулся в указанную сторону и еще успел увидеть задницу удирающего во все лопатки лося. «Сколько их здесь?..» — Ну вот, пока лето — я каждые выходные на природе провожу…

— Ну и как, прибыльное дело?

— Да не жалуюсь. Вот только и правда, не совсем законное, поэтому и машину светить не хочу. Но на сигареты хватает. — Судя по ухмылке, хватало не только на курево, но развивать тему Вадик не стал — каждый зарабатывает, как умеет, не ему мораль читать. Во-первых, бесполезно, во-вторых — сам не ангел, в юности с друзьями вообще колеса с легковушек по ночам тырили, как раз были времена всеобщего дефицита… уж такие вещи, как слить из оставленной во дворе машины бензин для своего мотоцикла и за грехи-то не считались. Теперь Вадик только радовался, что его не затянуло это болото. Погорели пацаны без него, когда «терпила», живущий в соседнем дворе, элементарно вычислил их. Вадик тогда долго ходил тише воды, пока не сообразил — пронесло… но на будущее зарекся.

Дорога пропетляла еще немного — и неожиданно закончилась, срезанная лентой щербатого асфальта.

— Так, Руслан, напомни — нам налево или направо?

— Направо, естественно! — удивленно покосился на него парень. Вадик только кивнул, не желая вдаваться в подробности своего лесного вояжа. Почувствовав под колесами асфальтовую ленту, хотя и изрядно побитую, грузовичок довольно заурчал. Им попался молоковоз, стоящий на обочине с задранным капотом…

Таких машин Вадик не видел очень давно — желтая бочка была водружена на допотопный «ГАЗ-51» — «утюг», как его прозвали в народе. Вполне, впрочем, приличный, никуда не перекошенный и заботливо покрашенный. Водитель застыл у переднего бампера, глядя на «Газель» чуть ли не удивленно. Вадик бросил беглый взгляд на номера — нет, новые, с флагом… хотя к этой машине идеально подошли бы старые, советские, еще на черном фоне. Секунда — и «молокан» перекочевал в зеркала заднего вида.

«Газелька», несмотря на разбитый асфальт, шла довольно бодро — где-то под восемьдесят, поэтому скрылась из виду быстро — дорога как раз делала плавный поворот. Водитель молоковоза — коренастый мужичок лет сорока, с прокуренными рыжими усами — проводил ее растерянным взглядом… почесал в затылке, усмехнулся каким-то своим мыслям. Пробурчал себе под нос что-то вроде «ну-ну», захлопнул капот, собрал с бампера гаечные ключи и забросил их под водительское сиденье. Изношенный двигатель чихнул пару раз, залязгал своими промасленными внутренностями, из глушителя выбросило сизое облако бензиновой гари — и старичок-молоковоз неспешно отвалил от обочины. Спустя минуту из вида скрылся и он, лишь ветер еще долго доносил его надсадное гудение, понемногу утопающее в шуме бора.

Он уехал в противоположную «Газели» сторону.

* * *

Между тем, беседа Вадика и Руслана понемногу сошла на нет. Тишина нарушалась только озадаченным гулом двигателя и лязгом подвески на особо больших ямах…

— Слушай, скоро деревня, в самом-то деле? — прозвучало несколько зло, Вадик даже сам устыдился. Нервы пора подлечить, в конце-то концов… но проехали они уже не пять километров — и даже не десять… Парень помолчал, вздохнул тяжело.

— Не знаю. Давно уже должна быть.

— То есть как — не знаешь? Только не говори мне, что ты не знаешь, где мы находимся… мы что, не на ту дорогу выехали?

— А здесь асфальтовая дорога только одна — от трассы до Борков. В ней и есть-то километров восемь. Есть еще бетонка — к старым пусковым шахтам. И все. Все, понимаешь?!! — Руслан сорвался на крик. Вадик бросил на него взгляд — взвинченный, глаза что твои блюдца, меловая бледность пробивалась даже сквозь слой грязи.

— Не ори!!! — Вадик притерся к обочине и заглушил двигатель. Бензин улетал, как в трубу — уже замигала контрольная лампочка. Повисла тишина.

— На той мы дороге…  — помолчав, уже спокойнее добавил Руслан. — Только вот не то что-то творится. Слушай, мы с тобой грибов не употребляли?

— Объясни. Мне. Немедленно. — Вадик почувствовал, как тоскливо защемило в груди… началась очередная серия чертовщины — если в одиночестве он успешно гнал от себя все мысли на сверхъестественную тему, то с попутчиком это было не так просто. — Ты что, разыграть меня решил? Не смешно. Где наша дорога?

— Да вот она, вот!!! — парня, что называется, понесло. — У тебя что, глаза на заднице?!! Ты не видишь, что мы с тобой круги мотаем?!! — он яростно рванул дверную ручку и выскочил из машины. Подбежал к покосившемуся и облупленному от старости дорожному знаку, ограничивающему скорость сорока километрами. — Вот от этого знака до Савино два километра! Мы его уже в третий раз проезжаем, ты не заметил? — от злости он пнул ржавый металлический столбик — и жестянка знака, сломав сгнившие в труху болты, покатилась в придорожную канаву.

Словно он стоял на обочине уже лет сто… Вадик почувствовал, как спину и затылок окатило мелкими отвратительными мурашками.

— Так, успокойся! — Вадик выбрался из машины и сам. Что-что, а знак он и сам заметил — водитель ведь! — и мог подтвердить правоту Руслана. Дорога делала круг…

И снова — не пересекалась ни с чем. Исчезла даже та свертка, с которой они попали на асфальт.

Руслан присел на корточки и закрыл лицо руками.

— Слушай, ты мне снишься, да? И ты, и «Газель» твоя? Скажи честно?

— Это ты мне снишься. Вместе с этой дорогой, лесом и туманом.

— Туманом?

— Да так, о своем… делать что будем? — Руслан только пожал плечами. Вадик попытался закурить — сигареты летели так же исподволь, как и бензин. Только распечатал новую пачку — и уже осталось только две штуки… и обнаружил, что руки крупно дрожат, даже не сразу получилось попасть сигаретой в язычок огня на зажигалке. Замечательно…

Сделал пару затяжек, закашлялся… точно, всю пачку сам выкурил, на зеленых человечков не свалишь. Где-то Вадик слышал, что сигарета напоминает человеку о единственном врожденном инстинкте, ассоциируется на подсознательном уровне с материнской грудью. Соответственно — при любой нервной встряске тянет покурить. Эскапизм. Он посмотрел на часы — пятый час. Мать твою, время тоже куда-то мчится!

— Садись, поехали! — Руслан не отреагировал. Вадик сел за руль, завел двигатель и, посигналив, сдал чуть вперед.

Глаза Руслана уменьшились в размерах — но зато подозрительно покраснели. Он плюхнулся на сиденье не говоря ни слова. Впрочем, хватило его ненадолго.

— А смысл? Так и будем кататься?

— Если у тебя есть идеи лучше — я их выслушаю. Если нет — заткнись. — Вадик устал терпеть истерику великовозрастного дитяти, самому тошно. Руслан обиженно нахохлился, зыркнул исподлобья. Напыжился, надулся, открыл рот, чтобы что-то сказать…

И едва успел упереться руками в панель, чтобы избежать столкновения с лобовым стеклом — Вадик затормозил на юз, разрывая резину краями глубоких выбоин в асфальте.

За крутым поворотом дорога шла дальше, только вот проехать по ней было решительно невозможно. Прямо из-под колес косо замершего грузовичка начинались глубокие трещины в полотне дороги, из них буйно выбивалась высокая трава. Метра через три-четыре трава сменялась подлеском, взломавшим асфальт в своем стремлении к небу, а еще дальше вверх выстреливали огромные стволы лесных деревьев. Снова лиственных. Так дорога может выглядеть только через пару веков после гибели человечества…

Вадик переглянулся со своим спутником — но Руслан, очевидно, лишившись дара речи, только покачал головой. Вадик кивнул в ответ — оказывается, невербальное общение — несложная, в общем-то штука.

Но ведь молоковоз откуда-то ехал?..

Контрольная лампа уже сияла ровным светом, стрелка упрямо показывала пустой бак. Эх, нельзя «сушить» инжектор… но и здесь стоять незачем — Вадик твердо решил бросить машину только в самом крайнем случае. Он беспомощно нашарил мобильник — но чуда не произошло, аппаратик даже не пожелал включаться… Вадик, кстати, его не выключал.

Кое-как развернувшись на узкой дороге, «Газель» покатила в обратную сторону, вырабатывая последние капли топлива.

Дорога, как и в прошлый раз, изменилась — через какой-то километр на асфальте появились пятна укатанного песка, которым были подсыпаны самые большие дыры в асфальте…

Нет, поправился Вадик, не подсыпаны… выглядело это так, словно грунтовая дорога проступала сквозь асфальтовую. Он судорожно погнал от себя мысли — и так не по себе, если хуже не сказать, нефиг себя еще больше накручивать!

Затем асфальт стал попадаться все реже, пошел короткими участками, а потом и вовсе осталась одна грунтовка — впрочем, вполне укатанная и более-менее ровная. По обочинам шелестел незнакомый лес, смесь березняка и осины, дорога начала скакать по небольшим горкам, местами обрывающимся песчаными откосами.

Момент, которого так боялся Вадик, все же наступил — машина засбоила, чахоточно задергалась, но каким-то чудом все же умудрилась выползти на вершину очередного холма, самого высокого из всех, что попадались прежде. Истерически завизжал оставшийся без работы электронный бензонасос. Вадик ругнулся, стукнул ладонями по баранке… и уставился вниз.

Дорога заканчивалась в деревне, лежащей у подножия холма. Пара — тройка десятков деревянных домиков, что-то похожее на дом культуры, отстроенный в духе старинного «дворянского гнезда» — белокаменное, с колоннами; поблизости — невысокое, тоже каменное здание с обвисшим в душном вечернем воздухе флагом — очевидно, что-то официальное… а чуть поодаль — угрюмые приземистые бараки скотного двора и машинно-тракторной станции. По другую сторону из общего одноэтажного строя домов выбивался блестящий на солнце купол церквушки.

И ровным счетом ничего сверхъестественного в этой картине не было.

Члены экипажа «Газели» облегченно переглянулись, Вадик выключил передачу — и заглохший грузовичок покатился под уклон, все набирая скорость, оставляя за собой серые облачка дорожной пыли.

Вадик повернул ключ, гася зажигание и даже замурлыкал что-то под нос — будет бензин!!! Объяснят, как отсюда выехать… или, хотя бы, расскажут, что за чертовщина творится в погожий июньский денек. В любом случае — деревня лучше чем лесная чаща.

Во всяком случае, так он считал в этот момент.

Глава 3

Несмотря на то, что при движении с горы машина набрала хорошую скорость, надолго ее не хватило — они въехали в деревню и остановились метрах в ста от околицы. По бокам дороги стояли стройные шеренги заборов, за ними тонули в зелени аккуратные деревенские домики. И все равно, чего-то не хватало в окружающем пейзаже, чего-то настолько привычного, что даже не скажешь сразу… прямо напротив того места, где встала машина, в огороде, черноволосая миловидная женщина лет тридцати, одетая в простое летнее платье, поливала грядки с морковью из допотопной оцинкованной лейки, потемневшей от долгих лет использования. При виде машины она поставила лейку между грядок, выпрямилась и с нескрываемым интересом взглянула на прибывших. Не только с интересом — что-то еще было в ее взгляде. Что-то непонятное…

— Добрый день, уважаемая! — Вадик вышел из машины и приблизился к забору. — Вы не подскажете, можно у вас где-нибудь бензина купить?

— Ну, я не знаю даже…  — голос у нее оказался подходящим к внешности, негромкий, мягкий. — Поговорите с председателем, может быть он вам поможет. Он в сельсовете сейчас, прямо по дороге и направо — махнула она рукой вглубь деревеньки.

— А как этот поселок называется? — Руслан присоединился к Вадику около забора… лица на нем не было. Глаза испуганные, нервный тик дергал уголок рта, на лбу — испарина.

— Выселки. Оригинально, правда? — улыбнулась она Руслану и участливо спросила — вам что, нехорошо?

— Нет-нет, что вы, все нормально! — тот уже просто-таки лепетал. Вадик послал черноволосой извиняющуюся улыбку и, схватив за шиворот, оттащил Руслана назад.

— Возьми себя в руки! — зашипел он. — Как гимназисточка юная себя ведешь!

— Тут все не так, все неправильно…  — парня затрясло. — Я об этой деревне вообще ничего не слышал, а ведь на мотоцикле здесь в детстве все леса изъездил… Где мы, а?

Вадик ответил коротко и почти в рифму. Не отпуская парня, оттащил его в кабину на пассажирское место и швырнул на колени атлас автодорог. Поздновато вспомнил…

— Изучай. Я за бензином. — Парень испуганно схватился за его рукав. Черноволосая посмотрела на них, покачала головой и вернулась к поливке. Вадик освободился. — Ты думаешь, я не вижу, что ерунда творится полная? Ошибаешься! Но я ведь не психую… да, просто на всякий…  — Вадик ткнул кнопку магнитолы. — Поймай радио какое-нибудь. С управлением разберешься, там несложно. — И Вадик, не обращая внимания на робкие протесты парня, вернулся к забору.

— Скажите… меня, кстати, Вадимом зовут — добавил он вдруг ни к селу ни к городу.

— Инга. — кивнула та, выжидательно и, даже, кажется, оценивающе посмотрела на него.

— Скажите, Инга, а как председателя зовут?

— Валентин Александрович. Только поторопитесь, пока он в конторе — не любит, когда его дома беспокоят. Просто из вредности даже разговаривать не станет. Если он еще на месте… ладно, давайте я вас провожу, все равно сама к нему весь день сходить собираюсь. — Она отнесла лейку и ведро к крыльцу дома и вышла к Вадику. Не успели они пройти и десятка метров, как сзади раздался топот — Руслан производил своими сапожищами шум, который больше подошел бы идущему галопом жеребцу. Вадик только поморщился.

— Я с тобой!.. — Вадик, тайком от Инги, показал ему кулак и Руслан резко сбавил прыть. Инга только головой покачала, жалостливо взглянула на него, явно сомневаясь в душевном здоровье парня. Вадик хмыкнул и, нашарив в кармане брелок сигнализации, нажал на кнопку; грузовичок мигнул габаритами и пронзительно пискнул в ответ.

Инга, казалось, испугалась, резко обернулась в поисках источника звука.

— Это сигнализация, не бойтесь…

— Сигнализация? А-а…  — Инга посмотрела на него. — А что у вас за машина? Никогда такой не видела, иностранная, наверно? — Вадик только вздохнул. Все оказывалось гораздо хуже, чем он думал. Его ровесница, ни разу не видевшая заполонившие все дороги «Газели»… куда же они попали, черт возьми?

— Да нет, русская. Их недавно выпускать начали…  — Вадик зыркнул на раскрывшего было рот Руслана и тот стушевался. Определенно, парень все больше выводил его из себя.

— Красивая…  — Инга произнесла это с легким оттенком грусти, почти незаметным — но не укрывшимся от нервного внимания Вадика. «Откуда у русской девушки испанская грусть?..» Дальше они шли в молчании. Миновали здание с колоннами, штукатурка на нем потрескалась и в щелях виднелась кирпичная кладка. Здание безмолвно умоляло о капремонте. «Сельский дом культуры, пос. Выселки» — гласили белые буквы на красном фоне, простая стеклянная табличка, оправленная в деревянную рамку смотрелась старомодно…  — «Министерство культуры СССР».

«Сколько же лет ей? Или…» — додумать Вадик так и не успел. Они уже были в нескольких десятках метров от здания сельсовета, когда едва заметный ветерок вдруг дунул от души — и флаг над крыльцом развернул свое алое полотно, украшенное в уголке знакомыми с детства символами. Серпом и молотом.

Вадик сбился с шага, запнулся, но сразу же взял себя в руки. СССР. Об-балдеть… кажется, пора тушить свет и сливать воду.

И только тут до него дошло, чего не хватало в окружающем пейзаже. Электрических столбов.

Мысли заметались как тараканы по кухне студенческой общаги… Вадик, впрочем, довольно быстро навел порядок железной рукой, а вот на Руслана стало смотреть совсем жалко. Вадик подцепил его за локоть и придал ускорение в направлении вкопанной у крыльца деревянной лавочки, не обращая внимания на безмолвный протест и панику в глазах парня. Возникло отчетливое желание набить этому рохле морду. Просто чтобы спрятать подальше свой собственный страх.

Вадику было очень страшно… происходящее не имело никакого логического объяснения. Ладно — деревня без электричества (в двадцать первом веке, в центре страны!); советский флаг, может — кино снимать будут… но вот дороги, меняющиеся каждый час, явно имели непосредственное отношение к зеленым человечкам, летающим тарелкам, чашкам и прочим предметам из состава сервизов, к путешествиям в прошлое — словом, к тому, что принято называть фантастикой. Вадик любил почитать на досуге хороший фантастический роман, следя за полетом фантазии автора и вычитывая между строк то, что он хотел сказать — но все события, описанные в книгах, были для него абстракцией. «Потому, что не может быть никогда». Так что, выходит, может?!

Вот вам и коммунизм. Почти. Советская власть в чистом виде, без электрификации.

А лучший способ справиться со страхом — разозлиться. А под рукой — только Руслан, не срываться же на едва знакомую девушку, к тому же, похоже, из прошлого века…

У крыльца стоял видавший виды «виллис», такие аппараты Вадик видел только в фильмах про войну. Видимо, председательский. И номера на нем были советские — черные с белыми цифрами и такой же рамкой по периметру.

Каменными были только внешние стены конторы, внутри перегородки сделали деревянными. Как и обшитые фанерой потолки, и щелястые полы. Ряд рассохшихся дверей выходил только на одну сторону пыльного коридора, вторую сторону занимали несколько больших окон, между грязных стекол висели пыльные кружева паутины. В старой половой краске были протоптаны дорожки от кабинета к кабинету и на выход, молча чах в своей кадке неуместный лимон, а по углам затаились пыльные комочки.

На всем лежала отчетливая печать запустения, словно они невесть зачем заглянули в заброшенный дом… кто-то бесплотный, казалось, наблюдал за людьми, нарушившими его покой, примеривался прыгнуть на спину и порвать горло острыми когтями, прокусить затылок, дробя огромными желтыми клыками такие обманчиво-прочные кости черепа. Вадик даже передернулся, до того отчетливо накатила жуть. Оглянулся нервно — но ничего сверхъестественного в проеме входной двери не усмотрел. Все-таки нервы пора полечить. Пять капель валерьянки в коньяк, темпераментную пассию — и утром как новенький…

Инга уверенно прошла к самой дальней двери, вошла без стука. За ней оказалась крошечная приемная с большим, почти во всю стену, окошком — здесь, для разнообразия, вымытым. Скудную меблировку составляли несколько деревянных стульев, шкаф для документации и стол, за которым восседала симпатичная русоволосая девчушка лет двадцати, неторопливо тыкавшая пальцами в литеры старинной печатной машинки. С Ингой она поздоровалась кивком головы и воззрилась на Вадика все с тем же странным, чуть ли не испуганным, выражением.

— У себя? — в голосе Инги послышалось явственное пренебрежение.

— Где же ему еще быть…  — в тоне секретарши уважения было немногим больше. — Сказать ему?

— Чести много. Пошли! — это относилось уже к Вадику. Он пожал плечами и послушно переступил порог начальственного кабинета.

Председатель оказался пухлым коротышкой, усы он отрастил не иначе как для пущей солидности — настолько они не шли к его розовому круглому лицу с гитлеровской челкой, налипшей на вспотевший лоб. При появлении посетителей он встрепенулся и резко прекратил свое занятие…

Вадик сообразил не сразу — но когда дошло, лишь героическими усилиями сдержался, чтобы не заржать в голос. Председатель, высунувший язык от усердия, загнал в почти пустую стеклянную чернильницу муху — и пытался утопить ее, осторожно действуя деревянным писчим пером с металлическим наконечником. Несчастное насекомое обреченно жужжало, но вырваться из чернильного плена не могло; на все это безобразие укоризненно взирал из-за спины председателя портрет Владимира Ильича.

Инга даже не постаралась быть политкорректной.

— Простите, товарищ председатель, что мы отвлекли вас от государственных дел…  — розовое на лице начальства оперативно сменилось багровым, он спешно навернул на чернильницу колпачок и чуть ли не швырнул ее в недра массивного стола — вместе с мухой.

— Чего надо? — даже тени приветливости на его лице не мелькнуло, что, впрочем, было не удивительно; Вадик, пожалуй, и сам бы не обрадовался на его месте.

— Да, я тоже рада вас видеть! Я — насчет колодца, как обычно. И — вот, мужчина с вами хотел побеседовать, я пока в приемной подожду. — Инга подмигнула Вадику и скрылась за дверью, из-за которой почти сразу донесся звонкий смех.

— Бабы…  — буркнул председатель, извлек из какой-то папки на столе чистый бланк и промокнул им лоб. Голос его — низкий и густой, с внешностью не вязался. — Проходите, присаживайтесь. Валентин Александрович — протянул он руку.

— Вадим Леонидович — пожал руку Вадик. Ладонь начальника была пухлой и влажной, настолько не мужской, что Вадик едва не скривился.

— Рассказывайте, Вадим Леонидович. — Председатель посматривал искоса. Примерно так же, как и все до сих пор встреченные местные… словно у Вадика выросла лишняя голова — ну, или что-нибудь в том же духе.

— Да, в общем-то, особо и рассказывать нечего. Мы на машине, заблудились в ваших краях и скатали весь бензин… Хотели вас попросить продать литров двадцать, да дорогу объяснить.

— Заблудились, значит? — хозяин кабинета довольно улыбнулся, встал и прошел к одиноко стоящему в углу скособоченному шкафу. Скрипнувшая дверца открыла осыпавшееся зеркало, в котором отразилась бледное лицо Вадика. Председатель нырнул в его недра, покосившись в зеркало, что-то переложил внутри с места на место и вернулся за стол. Хоть и глупо — но Вадику показалось, что все это было затеяно исключительно ради взгляда в мутную амальгаму. — Ну что же… отчего не продать? Продадим… по рубль двадцать за литр вас устроит?

И опять внимание Вадика привлек взгляд председателя. В нем было странное сочетание жалости — и робкой надежды… «Успокойся, физиономист великий»! — одернул сам себя незваный гость. «Минуту…»

— По сколько?!! — Вадик в первый момент подумал, что ослышался. Но тут же вспомнил флаг над крыльцом и похолодел… вот чего-чего, а советских денег у него не было и в помине. Председатель, впрочем, расценил его возглас по-своему.

— Что вы кричите? — сдавленным голосом просипел он. — Ладно, по рублю, но только без бухгалтерии! Пойдет? — в его голосе, жестах, неуловимо мелькнула фальшь.

«Эх, жили же люди…» — растерянно подумал Вадик. Но — час от часу не легче, купить невероятно дешевый бензин было решительно не на что, несмотря на то, что в бумажнике было около тысячи — вчерашняя шабашка. Хотя…

— А может, немного по другому договоримся? — Вадик решительно расстегнул ремешок часов, стараясь не думать, что своими руками создает временной парадокс. — Деньгами мы не богаты, но вот, часы есть хорошие, японские. Двести рублей стоят! — Вадик сознательно занизил цену. На самом деле навороченную электронную игрушку ему подарили на тридцатилетие друзья — и, насколько он знал, стоили они что-то около десяти тысяч. Примерно, как самолет в этом времени.

Председатель с интересом покрутил их в руках.

— Хм, интересно. Без стрелок. Ну надо же… И что, не жалко?

— Домой хочется — честно признался Вадик.

— Ну что же, пойдемте! — председатель ртутным шариком выкатился из-за стола и направился на выход. — Сейчас вернусь, гражданка Тимофеева, ждите! — рыкнул он на заступившую дорогу Ингу. Вадик зашагал следом.

Руслан при виде Вадика едва не запрыгал от радости. Председатель просеменил до «джипа» и, оглядевшись по сторонам, извлек из-под заднего сиденья поцарапанную металлическую канистру.

— Вот. Даже тару можете себе оставить, так и быть.

— А это какой бензин? — Вадика кольнуло нехорошее предчувствие.

— В смысле?

— В самом прямом. На этом бензине ваша машина ездит?

— Ну да. И отлично, кстати, ездит!

— Твою… Нет, Валентин Александрович, это не в ваш адрес. Это вообще…  — Вадик открыл пробку и понюхал содержимое — точно, «семьдесят шестой». Хорошо если. Еще бы, «виллис» и на керосине работать будет, ему пофиг, техника военная…

— Ну что, чем тебя бензин не устроил? — глаза Руслана лучились радостью, на Вадика он смотрел как на законченного привереду.

— Нам нужен «девяносто пятый», ну или «девяносто второй», хотя бы… на машине инжектор стоит. Она на этом даже не заведется…  — Вадик сокрушенно пнул канистру.

— Так вам нужен бензин, или нет? — председатель помрачнел. Расставаться с диковинными часами ему вовсе не хотелось.

— Нужен. А получше нет?

— Ну куда уже лучше, ребята? Хорошее горючее, с чего вы взяли, что машина не поедет? «Инжектер» какой-то выдумали… У вас что, машина тоже, какая-нибудь японская?

— Нет, наша. Экспериментальная модель… Ладно, попытка — не пытка. Как выехать-то объясните?

— Ну это просто. Вам ведь в город? Вот и езжайте — наверх, в гору, там на развилке — налево. У нас каждый день молоко с фермы забирают, по той дороге ездят.

Вадик вовсе не был уверен, что «Газели» придется по вкусу жуткая бурда из канистры, скорее наоборот: ну а даже если и придется — не факт, что легко получится уехать, черт его знает, о каком городе речь шла… однако, запасы эластичности психики уже подходили к концу, чудеса — чудесами, но и честь пора знать. Вадик живо вспомнил давешний молоковоз. Если он как-то умудряется проезжать в двадцать первый век, то и у них получится. На худой конец — на буксире.

Все достало!

Он закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул. «Будем считать, что это просто дурной сон, в котором никак не получается проснуться… дрыхнешь до сих пор в кабине, на полигоне. Нет, пиво в жару противопоказано, даже в гомеопатических дозах…»

— Ладно, берем ваш бензин! Спасибо…  — председатель только кивнул довольно, нацепил на запястье свои новые часы и посеменил в контору, сразу утратив интерес к незнакомцам. «Как будто, так и нужно» — с неожиданной злостью подумал Вадик. — «Собака жирная!» — Пошли! — рявкнул он на Руслана, и, подхватив тяжелую канистру, быстро зашагал назад. Из входного проема конторы донесся заглушенный внутренними стенами председательский бас, он потревоженным медведем хрипло взревывал на кого-то невидимого; на Ингу, скорее всего… Руслан догнал Вадика и уцепился за ручку канистры, помогая нести. Всю дорогу он озадаченно сопел, и лишь когда показалась в виду их машина, решился спросить:

— Вадим… что происходит, как ты думаешь? — и даже голову в плечи втянул от своей неожиданной смелости.

— Без понятия, веришь? — Вадик уже остыл, тем более, что злиться, в общем, было не на кого. — По всему получается, что мы в прошлом, дорогой товарищ… Да, я в курсе, что такого не бывает, но на розыгрыш это не тянет.

— А вдруг? — в голосе Руслана слышалась нешуточная надежда.

— Вдруг только несварение бывает. Ты про местные веселые дороги забыл? Нам по-любому придется здесь ночевать, боюсь, что сами мы не выедем.

— Думаешь, стоит? Вспомни, дорога прямо на глазах менялась, когда мы ехали. — Вадик даже покосился удивленно, видно было, что парень сделал огромное усилие, чтобы собраться и успокоиться; по крайней мере, способность соображать к нему явно вернулась. — А если наутро уже никаких изменений не будет? Здесь мне оставаться неохота.

— Не горюй, выберемся. Ты же слышал, молоко отсюда каждый день забирают. Если молокан в наше время выезжает, то почему мы не сможем? Завтра вместе и двинем…

— А точно — в наше время? Может, это местные? — Вадик рассказал про номера на старичке — молоковозе, и Руслан заметно повеселел. — Так что, наши здесь бывают. Надеюсь, нас отсюда выпустят…

— А что, могут не выпустить?

— Руслан… ты бы стал распространяться о том, что можешь запросто съездить в СССР? Черт его знает — как, но, по-любому, это информация не для всех. И неизвестно еще, кто эту тайну бережет.

— Так ты…  — Руслан прочистил горло. — Так ты уверен, что мы в прошлом?

— Скажем так, опровержений я пока не вижу…

За разговором, они дошли до машины. Вадик уронил канистру в пыль возле левого борта машины и, открыв дверь, полез за сиденье. Из извлеченной пластиковой бутылки он при помощи ножа соорудил импровизированную воронку, вставил ее в горловину бака…

И заколебался. «Может, не стоит?..» — «Плевать! Не заведется — утром на буксире утащим!»

Руслан наклонил канистру — и желтоватый масляно блестящий поток устремился в недра бака. Над воронкой поднялось дрожащее марево испарений, резко пахнуло бензином — некачественным, мутноватым на вид — но все же…

Закрыв бак, Вадик сел за руль и включил зажигание. Насос — было слышно — сначала зашелся вхолостую, зажужжал пронзительно — но, все же, накачав топлива, повел себя степенно. Мысленно переплюнув, Вадик включил стартер…

И двигатель завелся! Вадик, заорав от радости, припал щекой к баранке — «ах ты моя умница!..» Погладил нежно кожаную оплетку руля. Облегченно выпрямился, победно глядя на стоявшего рядом с машиной Руслана — и в этот момент двигатель заикнулся, чихнул, пошел, было, снова ровно, когда Вадик втоптал газ — но тут же крупно задрожал и задергался под капотом, передавая свои удары на кабину. Вадик повернул ключ, но мотор сделал еще несколько судорожных тактов — дрянь из бака детонировала не хуже солярки. В трубках топливопровода, видимо, оставалось еще несколько грамм нормального бензина — на подъеме двигатель не смог выбрать все топливо из бака; насос захватил немного, когда они катились под уклон с включенным зажиганием, но это были лишь остатки, их как раз хватило, чтобы завестись.

Теперь уже точно — только буксир.

Глава 4

— … Я все-таки не понимаю этой системы, быть такого не может! — Вадик порылся в «бардачке» и извлек непочатую пачку сигарет, купленную утром про запас. Как знал, блин! — Ну ладно, коммунизм, сельсовет и прочая экзотика… но как сюда вписывается молокан из нашего времени — не пойму, хоть убей! Даже если какой-то пройдоха умудрился найти сюда дорогу — а мы ведь его видели своими глазами! — почему он беспрепятственно таскает отсюда молоко ежедневно по целой бочке? Это ведь, получается, хищение государственной собственности, и, заметь, не мелкое; за такое советская власть карала по всей строгости. Бочку в отчетности не спрячешь, это не бидон двухлитровый.

— Ну, он и не каждый день может приезжать…  — неуверенно протянул Руслан. — А может и вообще не отсюда он ехал?

— Да отсюда, отсюда. Это я чувствую задницей… Нет, ты представь. Приезжаю я в какую-нибудь фирму и прошу выдать мне безвозмездно, то есть даром, машину товара. Угадай с одного раза, куда меня пошлют? Правильно. А если не только он катается — тогда вообще глупость… он к местным в очередь никогда вписаться не сможет. Это одноразовый вариант. К тому же интересно — почему он обратно уже под вечер ехал? Молоко утром забирать должны, как я представляю… нет, либо ему помогает правление местного колхоза, либо — и скорее всего, не такая уж простая это деревенька. Кстати, только сейчас дошло — у них в конторе ни одного телефона… Но, с другой стороны, если ты прав… он может к этому месту и отношения не иметь вовсе. Тогда хреново дело.

Вадик и Руслан открыли двери и удобно устроились на сиденьях, попивая минералку Вадика и жуя смявшиеся и раскрошившиеся бутерброды из сумки Руслана.

— А мы никак не сможем октановое число повысить?

— Ты что, химик? — ответил Вадик вопросом на вопрос. — Передай еще бутерброд… Перегонкой в самогонном аппарате ты ничего не добьешься, здесь присадка нужна специальная. То есть — труба дело…

Еще минуту стояла тишина, нарушаемая только дружным чавканьем.

— Интересно, насколько это прошлое от нашего настоящего отстоит?

— Да не так далеко мы и забрались. Если председатель на «виллисе» скачет — значит, война уже была. А, поскольку тут в ходу черные номера, те, что на председательском джипе — тогда, примерно, от шестидесятых до восьмидесятых; судя по бешеным темпам электрификации — скорее, первое… И если молокан не отсюда… Черт!!! — всполошился Вадик и, подскочив, полез за инструментами.

— Что?! В чем дело? — растерялся Руслан.

— У нас ведь на машине новые номера, российские! На них триколор! Не дай бог, кто внимание обратит, не отбояримся! — схватив пару ключей, Вадик метнулся снимать жестянки.

— Ну да, давай еще из паспорта титульный лист вырви. И обложку, заодно…  — Руслан не критиковал, а констатировал. — У нас ни денег ни документов, ни своих, ни на машину… вернее, у тебя они есть, только толку от них — ноль без палочки. И, скажи, ты уверен, что за это время их уже никто не видел, номера твои? Поздно спохватился.

— И что ты предлагаешь? — Вадик даже обернулся, полуоткрученный передний номер косо повис на единственном болте.

— Нет, ничего… давай, я второй сниму. Может, правда никто еще не видел, деревенька-то как мертвая.

И действительно, за все это время они увидели всего человек пять, включая конторских. Над улицей дрожало безмолвное марево, шумели за плетнями сады, где-то хрипло заливалась одинокая собака. И — ни души, хотя солнце уже недвусмысленно клонилось к вечеру. Со стороны сельсовета выскочил на дорогу председательский «боевой конь», поехал куда-то в противоположную от «Газели» сторону, но, метров через сто, притормозил и свернул к дому — очевидно, там и жил Валентин Александрович.

— Далеко ему до работы, пешком не находишься…  — пробурчал Вадик. При виде председателя, ворохнулось чувство досады за неравноценный обмен, вот только сам же его предложил, не на кого пенять. Желудок екнул, не удовлетворенный бутербродами; за весь день Вадик съел только порцию шашлыка, да вместо завтрака заглотал кофе — растворяшку с бутербродом. Он только молча потер живот, глядя, как Руслан сноровисто расправляется с задним номером… наконец, жестянка исчезла с глаз долой.

— И нафига, спрашивается? — Вадик только теперь сообразил. — Молокан-то с нашими номерами здесь раскатывает… Ребята посмотрели друг на друга и только вздохнули…  — Да и вообще… Сам-то подумай, Что мы здесь набредили? Либо это не Союз, либо — машина не отсюда. Не может быть по-другому.

— Ну и что делать будем?

— А что тут сделаешь? Давай все-таки дождемся этого молоковоза, который к ним приезжает. Если что — с ним до города и доберемся…

Отвлек их звук двигателя — с пригорка, оттуда, откуда приехали и они, спускался автобус… «Пазик» старого образца, с застывшим на плоской лобастой «морде» добродушно-удивленным выражением. Вадик закрыл водительскую дверь, чтобы дать проехать автораритету, тот с ходу пропылил мимо, обдав его горячим воздухом из-под капота, остановился где-то возле ДК и исторг из себя толпу народа в рабочей одежде — видимо, привез колхозников.

Деревня сразу же ожила; захлопали двери, радостно зашлись во дворах псы, приветствуя хозяев. Мимо машины прошла небольшая группа весело перешучивающихся женщин, на машину они посмотрели с удивлением, а на экипаж — с интересом. Проехал со стороны сельсовета мужичок на трофейном мотоцикле «БМВ», по образу и подобию которого много лет клепали советские «Днепры» и «Уралы» — без номера вообще, на приезжих покосился с подозрительностью, нырнул в чей-то двор возле самой околицы. Еще через полчаса с дальнего конца улицы хлынула волна домашней скотины, пригнанной пастухом с выпаса, не спеша растеклась ручейками по подворьям.

— Сынки, вы что же здесь встали, ждете кого? — голос прошамкал так неожиданно, что поглощенный своими мыслями Вадик даже дернулся. Ветхая старушка, опираясь на клюку, стояла на обочине, у открытой двери со стороны Руслана. Вышла она, видимо, из дома напротив Инги, который Вадик поначалу принял за нежилой.

— Поломались, бабушка! Завтра молоковоз приедет, разберемся…  — Вадик неосознанно повысил голос.

— Так вы что ж, в автомобиле вашей ночевать собрались?! — в голосе старушки явственно послышался испуг. — Никак вам нельзя!..

— Не в первый раз, бабушка, не бойтесь! В лучшем виде переночуем!

— У меня поспят! — Инга, которую Вадик тоже не заметил, хворостиной загнала в ворота подворья здоровенную козу и подбоченилась. — Не суйтесь, Олимпиада Игнатьевна, куда не просят! Идите к себе по-доброму!

— Не покрикивай на меня, охальница! — зашипела старуха. — Вон, на Маньку свою командуй, бесстыжая! Вот дождешься, составлю жалобу на тебя в лучшем виде! Запоешь ты у меня!

— Руки коротки. — Просто ответила та. — Пойдем, ребята, ужин готовить надо…

Ребята, уже было настроившиеся на голодную ночевку в машине, предложение приняли с радостью. Чтобы не смущать лишний раз народ, Вадик закрыл двери машины ключом — не дай бог, сработает сигнализация… При входе их облаял крутящийся по двору пятнистый беспородный щенок, смешно семенящий на кривых лапках.

Изба состояла из одной большой комнаты, поделенной на кухню и две горницы дощатыми перегородками, роль дверей выполняли занавески; к одной из стен жалась русская печь. Внутри было светло, уютно. Инга разожгла примус, водрузила на него алюминиевую кастрюлю с водой; не задавая вопросов снабдила мужчин еще одной кастрюлей, ножами и картошкой.

— Придется отработать, ужин и ночлег так просто не даются. Я на вас не рассчитывала, так что нужно приготовить… Я пока пойду скотину подою. Молока кто-нибудь хочет? — оба гостя молча кивнули. Кастрюля на огне зашумела — звук пробился через надсадный но робкий рев примуса; Инга потрогала воду, поморщилась, разбавила холодной из ведра и скрылась в сенях.

— Ну вот видишь, все не так и плохо…  — Вадик швырнул в кастрюлю очередную картофелину и потянулся за следующей. — Будем сыты и под крышей, я, признаться, на такое и рассчитывать не смел.

— Да, неплохо…  — парень покосился на жестко гудящий примус, его передернуло. — Меня другое волнует — с какой стати в машине ночевать нельзя? Ты видел, как бабка переполошилась? С чего бы это, хотел бы я знать…  — Руслан вытер лоб тыльной стороной ладони и озадаченно взглянул на Вадика. Тот только усмехнулся.

— Скажи мне, у тебя часом мании преследования никогда не было? Ну да, я понимаю, мы попали в другое время, это само по себе странно, если хуже не сказать. И здесь странности есть — вспомни хотя бы нашего предприимчивого современника… Но что теперь, каждого куста бояться? Я же вижу все не хуже тебя, пойми, но с таким отношением можно сразу на шнурках повеситься — чтобы не мучаться. «Почему в машине нельзя…» может, у них приметой плохой это считается. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. А Инга — заговорщически понизил он голос — женщина одинокая, к тому же, как я понял, своенравная. Ну пустила мужиков ночевать, так что с того? Может, у нее планы на кого-то из нас…  — Взглянув на лицо Руслана, он громко, с удовольствием, засмеялся. — Вот это уже шутка была, дурак, не вздумай!

Руслан вежливо улыбнулся, лицо у него стало как у ребенка, которого подразнили конфетой, но не дали.

— А ты с чего взял, что она одинока?

— У тебя нож острый? — Руслан помотал головой. — Вот, в том числе. Ты посмотри, здесь мужиком и не пахнет… вся обувь — размера хозяйки, вся одежда — тоже ее. Чашка одна на столе, остальные убраны. Забор покосился, калитка скрипит, табурет вот — покачался он — весь разболтан, дел-то — пару гвоздей вогнать… дошло? Да и нас она очень легко приютила. — Он порезал картошку напополам, плеснул воды из ведра, промыл и вылил в жестяную раковину, пристроившуюся в углу прихожей. Струи воды звонко застучали по дну подставленного под мойку ведра. Вадик снова плеснул воды и поставил картошку на примус. — Вот так. — Подвел он итог беседе. — Пошли курить!

Они сполоснули руки под чугунным умывальником, вышли на крыльцо и присели на перилах. Щенок прибежал откуда-то из-за дома, тявкнул для порядка и тут же завалился на спину, растопырив лапы — «чешите!» Вадик потрепал его по животу, тот смешно завилял хвостом, заелозил, попытался укусить, играя, своими мелкими и острыми как иголки зубами — и, вскочив, умчался по своим неотложным щенячьим делам.

— Ну чего нос повесил? — Вадик поднес Руслану зажигалку, хлопнул его по плечу. — Выберемся как-нибудь, потом можешь еще и историю в какой-нибудь таблоид продать… поверить — не поверят, но напечатают точно. Представляешь заголовок — «Путь к коммунизму ведет через лес»? — Руслан вымученно улыбнулся.

— Вы это о чем? — Инга, вытирая руки полотенцем, появилась на пороге.

— Да так, фантазируем…  — стушевался Вадик.

— Угу. — Инга сделала выражение лица «как же, верю…» — салат будем?

— С удовольствием. Помочь?

— Сам вызвался…

Инга принесла с грядок овощей и зелени, Вадик сноровисто настругал их в тарелку, не обращая внимания на тяжелый взгляд Руслана, сидящего напротив. Когда Инга в очередной раз вышла за порог, Руслан зашипел.

— «С удовольствием», «Давай помогу»… клеишься?

— Руслан, скажи мне, ты на солнышке не перегрелся, часом?.. Ну-ка — ну-ка, подожди…  — Вадик закрыл лицо мокрыми от огуречного сока руками и ткнулся в стол, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу смех. — Надо же! «Нет повести печальнее…» — Вадик уже не мог сдерживаться, скорчился на лавке. — Герой любовник! Да она тебе дома в бабушки годится — если дожила, болезная! Да и здесь она постарше тебя будет! — Вадик отсмеялся, смахнул набежавшие слезы. Руслан вскочил на ноги — да так и остался стоять, на его лице смешались обида и злость. — Ой, дубина, свалился ты на мою голову. «Играй, гормон», в прямом эфире… В общем, так! — стер он с лица остатки веселья. — Глупости свои из головы выброси, не забывай, где ты находишься. И на меня не стоит такими глазенками смотреть, молодой — интересный. А если еще раз дурь зайдет — я ее из тебя выбью.

Руслан сжал кулаки, постоял, покачался… и вдруг сел на место. Жалобно посмотрел на Вадика.

— Слушай, у меня, кажется, крыша едет.

— Заметно. Поучись держать себя в руках, иногда полезно бывает. Ладно, проехали… мне тоже не по себе в этой деревушке, я бы тоже смылся отсюда с удовольствием — да вот что-то не спрашивает никто нашего мнения…

Ужин удался на славу. Вадик уже забыл, когда в последний раз ел с таким аппетитом; он привык к магазинным холостяцким полуфабрикатам и ассортименту придорожных кафешек. Сам он готовить хоть и умел, но получалось у него в большинстве случаев отвратительно — потому и предпочитал не рисковать. Картошка, щедро сдобренная маслом и слегка подсоленная, таяла во рту, задорно хрустели на зубах крепкие огурцы, брызгали розовым соком спелые помидоры — только что с окна, где они подставляли летнему ветерку свои тугие бока… Инга почти ничего не ела, мужчины же набросились на еду так, словно их не кормили неделю. Вадик наелся до отвала, по телу разлилась приятная истома; он сдержал благородную отрыжку и в знак благодарности собрал и отнес в мойку посуду. Инга разлила чай, вскипяченный на примусе, поставила на стол вазочку с конфетами и тарелку с домашним печеньем.

— Ну, спасибо большое, хозяйка! Уважила гостей! — Вадик изо всех сил старался не вызывать подозрений — и, незаметно для себя, заговорил чуть ли не «высоким штилем». «Фальшивишь, гад!» — одернул он себя. — «А самое поганое — она это чувствует».

— Да не за что… ну, к чаю полагается беседа! Рассказывайте, откуда вы такие на нашу голову взялись на невиданной машине.

Вадик метнул растерянный взгляд на Руслана — тот смотрел на него добрыми бараньими глазами, по всему выходило, что врать предстояло одному Вадику. Именно врать — правда исключалась на сто процентов. Вадик выдернул из вазочки квадратик конфеты, покрутил в руках. Ирис «Золотой ключик». Привет из детства… хотя, их же, вроде, снова выпускать начали? Вадик задумчиво скатал из фантика небольшой шарик… нет бы, придумать стоящую легенду, вместо того, чтобы устраивать какие-то глупые разборки. Нужно было ведь предполагать, что к тому идет. Попадалово.

— Из города мы — Вадик внимательно следил за реакцией Инги. Черт его знает, какой здесь город поблизости? Название поселка Вадику не говорило решительно ни о чем (а он довольно сносно знал район) — значит, переместились они не только во времени. Не спросила, только кивнула… пока пронесло. Уже хорошо. — Вот, прислали нам машинку новую — их теперь делать будут на заводе в… Горьком. — Теперь Вадик представлял, как чувствует себя артист на проволоке под куполом цирка. Чтобы замаскировать паузы в рассказе, жизненно необходимые для сочинительства, он принялся за обжигающий чай. — Ну и посадили на нее меня — как передовика производства…

Вадик заметил, что Руслан борется с улыбкой и внутренне вскипел. Змееныш, что творит! Запалит ведь обоих…

— Повезли вот мебель начальнику в деревню… он с нами туда поехал, да там и остался, у тещи. М-м, вкусное печенье!.. — «Черт, ведь спросит, как деревня называется!..» Но Инга снова не спросила, только кивнула и улыбнулась сочувственно. «Попал!» — обрадовался Вадик, «она только что ходила чего-то добиваться от председателя, причем, было хорошо слышно, что на повышенных тонах разговор вели… наверняка на него злится до сих пор». На сердце полегчало — внимание хозяйки переключилось на близкую ей тему, и какое-то время на ней зависнет… выходит, есть шанс что она не обратит внимания на случайную мелкую нестыковку, будь та допущена. Тем более, что растекаться мыслью по древу Вадик не собирался.

— Ну вот, а на обратном пути, наверное, не туда свернули — и совсем заблудились, нафиг! Да еще и поломались… Новая машина, называется! — Вадик увидел прореху в логике — и поспешил ее ликвидировать. — Шефу-то хорошо, за ним завтра водитель приедет, а мы с Русланом выговор себе железно организовали. Он гад редкостный — подлил Вадик масла в огонь, — не видать нам теперь тринадцатой зарплаты, как своих ушей…  — он почувствовал, что его начинает заносить и закруглился. — Так что, завтра за молоковоз тросом зацепимся — и покатим восвояси.

И не удержался, едва не испортив все свои старания; черт его за обожженный горячим чаем язык потянул:

— Мне-то ладно, а вот Руслан еще и от жены на орехи получит…

Парень аж поперхнулся чаем, побагровел, но, слава КПСС, смолчал. Инга засмеялась.

— Ничего, присылай ее ко мне, я свидетелем побуду, что вы никуда «налево» не ходили… хотя, пожалуй, тогда и мне достанется! — Вадик присоединился к ее смеху, Руслан вперил в него горящий взгляд и язвительно произнес:

— Ничего, милые бранятся — только тешатся…

И все равно, история получилась шитой белыми нитками, и, хотя девушка, вроде, поверила (или сделала вид), Вадик поспешил перевести тему.

— А вы, Инга, чем живете?

— А чем тут жить можно? Дер-ревня!.. — Что-то такое промелькнуло в ее взгляде, что у Вадика даже провело по спине морозцем. — Выучилась на ветеринара в Ленинграде, замуж вышла, вот дорогой и привез в родные края. Мы на последнем курсе с ним познакомились, он через знакомых как-то договорился о распределении. Он вообще ушлый был, так у нас весь курс за Урал гремел… ну вот, а потом война… прислали на него похоронку. А мне — куда уже двигать с обжитого места.

«Врет? Ведь не сталинские времена же, насколько я разобрался. Не похоже… но тогда сколько же ей лет?». Инга, не замечая плохо скрытого изумления Вадика, продолжала.

— Так и осталась здесь, при колхозе. От женихов — отбоя нет, да только тут все такие экземпляры попадаются, воротит! Муженек, бывает, шастает, зараза беспокойная, все к себе зовет. В окопы. Как ребенок, ей богу…

Вот тут у Вадика и Руслана челюсти отвалились самым натуральным образом. «Муженек шастает???»

— Да не пугайтесь вы так, не заявится он сегодня! — неверно истолковала Инга реакцию мужчин. — Еще неделя смелая для фрицев, потом уже его ждать со дня на день.

— Мы, э-э… Да мы, в общем-то, не испугались, просто неожиданно как-то…  — путано заговорил было Вадик, но затих.

— Ну а заявится — так что с того! — вдруг мотнула головой Инга. — Достал уже за столько лет! Мертвец — мертвецом, а ревнует, как живым не снилось. Понимает, что потерял… пусть попробует своим автоматом здесь помахать, посмотрим, что он против меня сделает! — в ее глазах мелькнули искорки.

— Ну ладно, спасибо за чай, Инга, мы пойдем, пожалуй, покурим на крылечке! — взял себя в руки Вадик. Инга согласно кивнула и принялась убирать со стола, бледный как мел Руслан зашагал следом. Девушка посмотрела им в спину долгим грустным взглядом, вздохнула тяжело… Села на расшатанный табурет и закрыла лицо руками.

На крыльце Руслан спросил тихим, дрожащим голосом:

— Вадим, скажи… ты хоть что-нибудь понимаешь?

— А чего тут понимать… вариантов два. — Также вполголоса ответил тот. — Либо у нашей хозяйки не все дома — но по ней это совсем не видно… Но она в любом случае не так проста, как кажется… либо мы не в прошлом, а в каком-нибудь параллельном измерении, где по ночам встают мертвецы, советская власть процветает — а люди живут без электричества в домах. Это даже вернее, слишком уж много здесь нестыковок. Есть еще третий вариант: я свихнулся и все это — только мой бред…  — Вадик задумчиво посмотрел на солнце, уже касающееся окоема своим потускневшим, словно выцветшим шаром. — Закат облачный, ветер завтра будет… в общем, молись, чтобы завтра мы сумели домой попасть, мне что-то здесь окончательно разонравилось.

— Интересно, здесь всегда так оживленно? — кивком головы указал Руслан за забор…

По большаку то и дело проходили туда-сюда обитатели деревни — вроде бы как спеша по делам, но каждый бросал на гостей короткий взгляд — кто исподтишка, кто в открытую. И не меньше внимания привлекала «Газелька» — как какой-нибудь футуристический концепт-кар на автосалоне. Что, впрочем, поправился Вадик, было не так уж далеко от истины.

— И детворы у них, похоже, нет…  — вслух подумал он.

— С чего ты взял?

— Смотри, как на машину таращатся. Здесь бы вся мелочь деревенская собралась… Но в любом случае, наш приезд сюда — для них не рядовое событие. Слишком уж бурно реагируют.

— Вот на «Газель» твою они и реагируют. Ты бы еще на летающей тарелке прилетел.

— А что я сделаю? На руках ее в лес откатить?..

За остаток вечера ребята познакомились еще с одним обитателем деревни — на закате в калитку вошел самый натуральный поп, в рясе и с полупустым эмалированным ведром литров на двенадцать. Он, не говоря ни слова, будто вовсе не замечая приезжих, покрестился, отбил несколько земных поклонов, под напевный неразборчивый речитатив помахал кадилом и щедро окропил крыльцо, все двери и окна дома из своего ведра — надо полагать, святой водой. Вадик с Русланом только переглянулись удивленно…

Руслан болезненно поморщился, потер желудок.

— Гастрит… Сейчас пройдет. — Вполголоса сообщил он оправдывающимся тоном.

Никаких вопросов по поводу священника Вадик задавать хозяйке не стал, — только помрачнел еще сильнее. На знакомое по воспоминаниям детства советское государство этот мир походил все меньше и меньше.

Глава 5

В небольшой комнатушке было душно донельзя. Зудели под самым потолком пристройки вездесущие комары, тихо потрескивали, остывая, листы кровельного железа, под единственным подслеповатым окошком без форточки, густо заплетенным паутиной, устроили внеплановый концерт коты, не обученные пользоваться календарем и потому не знающие, что март давно позади… Сама хозяйка улеглась в доме, закрыв дверь на крючок, толщиной в палец. Гости, впрочем, были не в обиде, узнав, что в их распоряжении оказалась панцирная кровать и огромный сундучище; Руслан устроился на его крышке — и ноги не свисали. Третьим в их компании оказался щенок, загнанный хозяйкой в дом, но в ее покои не допущенный. Не оправдал доверия, стало быть… он долго скребся и скулил на веранде, под дверью в пристройку, и Вадик, плюнув, впустил его, рассудив, что легче убрать за ним утром, чем терпеть шумовое сопровождение всю ночь.

И категорически не спалось. Вадик героическими усилиями умудрился, было задремать — и уже блаженно перевернулся на спину, предвкушая побег от взбесившейся реальности, но весь сон сбил внезапный богатырский чих Руслана, ворочавшегося как на подшипниках.

— Скотина…  — скупо прокомментировал Вадик.

— Аллергия… пылища здесь! — в тон ему пожаловался Руслан. — Извини.

— Мне бы снотворного вместо твоих извинений… что-то я разворчался. — Оборвал сам себя Вадик. — Ладно… курить пойдем?

— Пошли. Хоть свежим воздухом подышим, здесь вообще душегубка.

Вадик натянул джинсы; не завязывая, вдел ноги в кроссовки. Подумал — и футболку все же надел, комаров кормить — удовольствие сомнительное. Они тихо пошли по доскам застекленной веранды к двери… вернее, Вадик пошел тихо. Руслан бухал своими кирзачами как кувалдой.

— Тише можешь?

— Стараюсь… а-а, нафиг! — Руслан прислонился к стене и сноровисто стянул обувь. — Задрали уже эти колодки!

Они подошли к щелястой двери, Вадик откинул засов и в лицо дохнуло свежестью. Класс… Щенок, воспользовавшись моментом, выскочил в летнюю ночь и светлым пятном скрылся в кустах.

— Вот черт! Бобик!.. Тузик!?.. эй, как тебя там, животное! Иди сюда, не бегай, нам Инга уши оборвет! — щенок коротко тявкнул, взбежал на крыльцо и улегся у ног Руслана.

— Смотри, ты ему понравился! — не удержался Вадик от подколки. Руслан поднял зверя на руки и потрепал по голове.

— Я же собачник. Чувствует, мелочь пузатая! — щенок завозился, начал вырываться, шутливо тяпнул его за палец. — Ну кусаться-то не надо… Не надо кусаться! Хорошие собаки не кусаются! Ах, так…  — и они затеяли возню. Вадик посмотрел, улыбнулся, достал сигареты.

Ночь выдалась сказочной. Где-то в траве стрекотали кузнечики, кошачий концерт за домом завершился, по-видимому, кровавым побоищем; хриплый истошный мяв быстро удалялся по улице в сторону клуба. Несколько светлячков пристроились прямо на гравийной дорожке, зажгли свои зеленые фонарики. Над крышей дома напротив, горизонт светился мягким рассеянным светом, оттуда к утру собиралось нагрянуть солнце; на фоне светлой полоски бесшумно порскнул силуэт летучей мыши, небо отражалось в лобовом стекле стоящей на дороге обездвиженной «Газели». Романтика.

Щенок все же вырвался из рук Руслана и задал стрекача, нарезая по двору круги.

— Не убежит! — уверенно сказал Руслан, прикуривая от зажигалки Вадика. — Ты смотри, сколько в нем энергии! Ее бы в мирных целях использовать…

Щенка привлек один из светлячков, тот подскочил к огоньку, понюхал — и, видимо, решив, что это вполне может оказаться съедобным, слизнул его с камня, тот даже фонарик не успел погасить. Щенок понюхал еще, что-то учуял и принялся сноровисто раскапывать гравий. Вадик сходил, сгреб его подмышку и принес Руслану.

— Ты у нас собачник — тебе и смотреть за ним. Загони его в дом вообще.

— Шум поднимет. Как это — мы гуляем, а его с собой не взяли?

— Ну тогда держи. Нечего носиться…

Руслан не успел ответить — на улице раздались шаги. Шли несколько человек, топая так, словно были за что-то обижены на эту дорогу. Щенок затих, вслушался и глухо заворчал.

— «… Na ja, und sie sagt: «Ich schulde dir nichts, Sturmbanführer!» «-Nein, ich sage, du bist ungezogen! Komm schon, Fräulein, knie nieder und trainiere».[1] — ночную тишину сотряс залихватский гогот нескольких глоток.

— Eine gute einheimische Frau, man kann nichts sagen! Hier lebt die Schönheit in diesem Haus, nur die Schwelle heiligt jeden Tag, du wirst nicht zu ihr gehen… [2]

— Это что, по-немецки? — вытаращил глаза Руслан.

— Вроде…  — И тут до Вадика дошло. Он соскользнул с перил, присел и довольно бесцеремонно стащил вниз Руслана.

— Ты чего, обалдел? Ай, черт, держи!!! — щенок вывернулся и с лаем кинулся к калитке. Руслан дернулся за ним, но Вадик повалил его на крыльцо и зажал рот.

— Тихо!!! — зашипел он. — Совсем башка твоя дурья не работает? Это фашисты! — глаза парня сделались квадратными, но сопротивляться он перестал.

— Wer ist so brav hier?[3] — над забором появились несколько темных силуэтов в характерных касках. — Hund… nicht bellen, Kleiner, du must nicht bellen, wir sind doch Freunde![4] — щенок протиснулся в щель под калиткой и звонко залился под ногами солдат. — Schnauze du Dummkopf! Dieses Biest beisst noch![5]

— Du bist den nein Leichnam, Karl! Es ist natЭrlich, das ser dich anfДllt![6] — говоривший засмеялся.

— Ну, убедился? Это немецкий патруль! — Вадик отпустил Руслана, но тот от изумления не сумел произнести не слова. Поднялся на колени и настороженно застыл, вслушиваясь, Вадик устроился рядом, на корточках.

— Wieso hat sie ihn ins Haus heute Nacht nicht hineingejagt?[7] — прозвучал новый голос, молодой.

— Hat vergessen vielleicht. Na geh' weg Hund! Geh weg, horst du? Ah verddammter KЖtel![8] — темная фигура скинула с плеча автомат и ночной воздух вспорола короткая оглушительная очередь. Прошитый пулями щенок с истошным визгом забился в пыли. Вадик и Руслан мгновенно растянулись на крыльце.

— WofЭr, Karl?[9] — снова заговорил молодой.

— Dieser Hun dist Kommunist bis auf die Knochen. Guck mal, da hat noch ein Angsthasenprchen die Hosen woll. He, Russen! Geht zur SchlДgerei heraus![10] — весело закричал он. Вадик поднял голову — немец стоял у самого забора, лицом к крыльцу. В голове у Вадика пульсировала одна мысль: в своей белой футболке он — прекрасная мишень…

— Wie Schweine? Habt ihr Angst vor der Wehrmachtsolaten? Na so![11] — фашист заржал, прицелился и дал длинную очередь по лежащим.

— Jetst genung mit AmЭsieren Karl, kommschan![12] — патруль двинулся дальше по улице. Солдат плюнул через забор, закинул на плечо оружие и пошел следом.

Вадик, попытавшийся при звуке выстрелов сжаться в точку, не веря себе поднял голову. Вроде, жив. И не ранен… чтобы убедиться окончательно, он ощупал себя. Цел.

Твою мать…

Вадик пихнул в плечо до сих пор лежащего ничком Руслана:

— Живой? Слава богу!.. чего разлегся, давай быстро! — он сгреб ничего не соображающего парня за ворот и, буквально, зашвырнув его внутрь дома, пулей влетел внутрь сам, грохнув дверью. Лишь когда засов, лязгнув, опустился в пазы, Вадик позволил себе расслабиться — то есть, тихо сползти по стене, закатив очи горе, подобно нервной нимфетке.

И едва смог ограничиться нервным смешком, грозящим перерасти в истерический гогот. Провел руками по лицу — глаза защипало; ладони оказались мокрыми от пота.

— Что здесь?.. — заспанная Инга, в одном легком халатике выглянула из двери — и моментально все поняла. — Вы что, охренели?!! Какого… вас на двор ночью понесло?

— Курить ходили…  — Вадик снова поднес к лицу руки. Даже в неверном предрассветном свете было видно, как они дрожат.

— Идиоты!!! Тима!.. Тимошка?.. Собака где?! — не в силах отвечать, Вадик только махнул рукой в сторону двери.

— Понятно…  — женщина взяла себя в руки мгновенно. — Господи, с какой луны вы свалились, парни? Вы что?.. Вот черт! Приютила, на свою голову… петухи пропоют — сами за Тимошкой пойдете. Чтобы никаких следов, ясно? Да что толку хотя, Муромова уже наверняка все видела и с утра растреплет… Ой, позорище. Приведи ты грузчика своего в чувства! — Вадик только теперь обратил внимание на Руслана; парень, закрыв руками лицо, сидел на полу, раскачиваясь и тихонько подвывая. Вадик поднялся на неверные ноги.

— Руслан! Слышишь меня, парень? Слышишь? — Вадик с трудом отвел его руки… глаза были бешеные. — Очнись! Приди в себя! — Вадик залепил ему пощечину, мотнулась голова, парень повалился на бок, но выть перестал. Потряс головой, приподнялся, по стеночке встал. — Очухался?

— Местами…

— Беда с вами, мужиками… пошли уже! — Инга сделала приглашающий жест и скрылась в доме, не дожидаясь ответа.

Вадик пропустил Руслана вперед, в колеблющийся полумрак прихожей. Когда парень прошел в проем кухни и чадящая на столе керосинка очертила его силуэт, в груди Вадика ворохнулось что-то, похожее на жалость — до того нелепо тот выглядел; несмотря на внушительные габариты, нескладный, какой-то беспомощный, ближе к подростку, нежели к мужчине. «Навязался, зараза, на мою шею, младенец — переросток. Носись с ним теперь!»

Инга прикрутила фитиль, чтобы не чадил; достала из шкафа бутылку — пластиковую! — с прозрачным содержимым, молча разлила по эмалированным кружкам.

— Водка?

— Сам ты — водка… спирт. Медицинский, чистый. — Как-то исподволь на столе появилась немудрящая закуска, ковш воды, банка с яблочным компотом — им Инга разбавила свою порцию. Усмехнулась невесело.

— Для медицинских целей держала. Не достоял… ну что кручинимся, орлы? Давайте, непоседы, помянем душу безвинно убиенного Тимоши. Спасибо вам…  — кружки сухо звякнули. У Вадика с непривычки перехватило дыхание, давно уже ничего крепче пива не пил. Горло ожгло, словно он принял расплавленного олова, на глаза навернулись слезы… Инга, разделавшись со своей кружкой, строго посмотрела на них.

— Ну что, давайте уже, рассказывайте все начистоту. Как на допросе с пристрастием.

— О чем? — Вадик даже не понял сначала, видимо, и для него встряска даром не прошла. Он не отрываясь таращился на бутылку, обычную, из-под дешевого лимонада… перечеркнувшую всю его теорию.

— Ну, наглец! — фыркнула Инга. — Откуда вы, как к нам попали, ну, короче — все. То, что ты рассказывал — кивнула она Вадику, — для дурочек из седьмого класса годится, но не для меня.

«Черт, а я еще великим психологом себя считал!..» — Вадику стало стыдно. Чучело гороховое! По телу побежало тепло от выпитого, появилась легкость…

И он рассказал все с самого начала, даже не ожидал, что его память сможет выстроить все в такую четкую цепочку. Инга слушала почти не перебивая, лишь иногда задавала наводящие вопросы. Вадик припомнил даже самые мелкие подробности дороги, кроме того рассказал о конце коммунистической эпохи, о том, что СССР больше нет, перечислил самые важные события в истории нового государства — что вспомнил, никогда его политика не интересовала…

И, наконец, выдохся.

— Слушай, мы выйдем на веранду, покурим?

— Здесь курите. Нагулялись уже, хорош…  — Инга достала блюдце под пепельницу, задумчиво покрутила в руках зажигалку Вадика. — Занятная вещица. Теперь, полагаю, вы хотите услышать мои объяснения? Они вам не понравятся, ребята, честно предупреждаю.

Вадик и Руслан переглянулись.

— Боюсь, у нас выбора нет. Мы все внимание.

— Что правда — то правда. Ну что же… не буду тянуть. Вы не в вашем прошлом. И не в прошлом вообще.

— Это мы уже сообразили. — Вылез, было, Руслан, но сразу же прикусил язык.

— Догадливые… здесь нет прошлого, нет будущего. Здесь вообще времени нет.

* * *

Вторую мировую США завершили для себя эффектным, но абсолютно ненужным поступком — ядерной бомбардировкой японских городов. Какого черта, необходимости на самом деле не было никакой, не могла маленькая но воинственная Япония противостоять военной машине янки, к тому же она уже практически была готова подписать капитуляцию.

Зато нашелся удобный повод задать новую вводную для послевоенного мира… Да и как отказаться от столь заманчивых испытаний, к тому же — на людях?! Нет, батенька, даже не думайте, однозначно бомбардировка!!! Ученые — хуже генералов, они никогда не держали на руках умирающего друга, не пачкали штаны под минометным обстрелом…

Так или иначе, а мир плавно вкатился в новую эру — ядерную. Союз встрепенулся, наши физики по-быстрому расщепили атом (ну, не сказать, чтобы у них большой выбор был)… Провели испытания, убедились, что в руках партии действительно всемогущая сила. Так увлеклись, что едва не запустили однажды самоподдерживающуюся реакцию — на Новой Земле, вроде бы, — но это ведь с кем не бывает… И возникла другая проблема — а как доставить «подарок» по назначению? После войны ПВО стала одним из приоритетных направлений развития обороны для всех государств — жива была память того же Дрездена.

Самым перспективным способом доставки зарядов посчитали, конечно, ракеты — и, как показало время, не ошиблись. Вот только из ракетной техники на руках поначалу были только «Катюши», строго говоря, являвшиеся реактивными минометами и трофейные «Фау», также многое взявшие в свое время от трофейных же «Катюш»… ну, понятно, да?

До первого спутника земли и первого человека на орбите времени оставалось еще достаточно, когда разведка, наконец, сообщила об опыте с эсминцем «Элдридж»… [13]

«Так вот же оно!!!» — всполошились наверху, когда до советского Олимпа добралась эта весть. Что может быть заманчивей — отправить небольшую бомбочку прямо в Овальный кабинет президента потенциального противника? В любой стратегический бункер, в любую точку планеты?

Невероятной ценой достали всю документацию, все сведения, что смогли выкрасть советские агенты, передали ученым. На полном серьезе хотели вывезти в Союз и автора эксперимента — Альберта Эйнштейна (основой для проведения опытов послужила его Единая теория поля, да и в проекте «Филадельфия» он играл первую скрипку), но не удалось… оно, наверное, и к лучшему.

На свет появился проект «Посылка», который, впрочем, очень быстро был перекрещен в «Выселки» — (по названию деревеньки, расположенной по соседству с местом, выбранным, впоследствии для полигона). Переименовали секретности ради, во избежание аналогий — ЦРУ (в девичестве, до сорок седьмого года — Управление Стратегических Служб — УСС) свои деньги тоже всегда отрабатывало; — только вот упустили из виду, что аналогия с проектом «Филадельфия» стала чересчур прозрачной. Когда снова спохватились, объем документации измерялся кубометрами. Бюрократия победила великую империю…

Изначально целью проекта американцев была всего лишь банальная маскировка, как ни парадоксально это звучит. Невидимый для противника корабль — что могло быть привлекательнее во времена второй мировой войны, когда радар считался восьмым чудом света? 16 октября 1943 года была запущена установка, смонтированная на эсминце «Элдридж», стоящем в доке. Команда находилась на борту в полном составе — плюс техники, отвечавшие за оборудование.

Воздух вокруг корабля стал темнеть, медленно, но неуклонно… затем от воды взметнулось зеленоватое свечение — и корабль на самом деле сделался невидимым, но в спокойной воде ясно выделялась выемка, занимаемая килем и корпусом судна.

Результат был достигнут! Весь научный персонал бросился поздравлять друг друга…

Как вдруг раздался едва слышный хлопок — и, подняв тучу брызг, края водяной выемки схлестнулись… эсминец исчез!

Появился он в тот же самый момент в Норфолке — за триста пятьдесят километров от верфи. Покачался на волнах примерно с минуту…

И вернулся обратно в свой док, обрушившись с высоты в несколько метров и подняв целую Ниагару воды — перепуганные техники сообразили отключить установку.

Это был побочный эффект, которого никто не ожидал… часть команды исчезла во время этого путешествия, некоторые сошли с ума, у многих (по неподтвержденным данным) появились впоследствии паранормальные способности.

Но СССР в первую очередь заинтересовал, как уже было сказано, побочный эффект этого эксперимента — телепортация. И наши ученые смогли добиться желаемого.

День, когда из одной лаборатории секретного исследовательского комплекса в другую была переслана любимая трубка руководителя проекта — профессора Ильина, стал историческим. Без всяких преувеличений. Вот только узнает ли об этом когда-нибудь мир?.. Успех гения повторили и развили — случайность стала закономерностью. Опытным путем было подтверждено, что безопасной нуль — пересылке подлежат только неодушевленные предметы; но ничего иного, собственно и не требовалось. Хохмой в исследовательском центре стала история о том, как ловили по всему комплексу невидимую кошку — жертву опыта…

И закипела работа… грибники и ягодники очень удивлялись — откуда в их излюбленных местах появились вооруженные солдатики, заворачивающие всех любопытных назад — и молчаливые люди, заставляющие по возвращении домой подписывать строгие официальные бумаги о неразглашении, действовали не хуже, чем операция на головном мозге — охота вспоминать о неудачной прогулке пропадала напрочь. Комитет был реальной силой, способной стереть болтуна с лица земли. А место выбрали неплохое — полторы сотни километров до Москвы, десяток по прямой — до крупного областного центра. И секретность была соблюдена несмотря ни на что.

День запуска главной установки подземного центра стал для Выселок началом конца. Эксперимент предполагал доставку ядерного заряда на Новую Землю, на первый раз — не на боевом взводе. Взорваться он должен был позднее, чтобы подтвердить свою боеспособность. На Новую Землю заряд не прибыл.

Для оставшихся снаружи, в большом мире, просто пропал кусок земли — с лесом, полями, секретным объектом, деревней, частью русла речушки — общей площадью в десяток квадратных километров По форме исчезнувшая часть напоминала каплю, падающую на северо-восток, это примерно согласовывалось с направлением направки заряда на ядерный полигон. В ту ночь небо над городом расцветилось гигантским северным сиянием — и все…

Огромная территория просто исчезла, вывалилась в другое измерение — и единственным доказательством этого осталось несовпадающее русло речушки. Да и разница получилась — метров сто, не больше. Русло реки заканчивалось, как обрезанное бритвой, чтобы начаться у той же невидимой черты в пределах прямой видимости. Рота солдат привела все в надлежащее состояние всего за сутки — получилась такая ничего себе живописная излучина, как рассказывают. В те времена умели соблюдать секретность…

Ни аномальной радиоактивности, ни помех со связью — ничего. По топологической карте должен был получиться почти пятнадцатиметровый перепад — но и его не оказалось, отследить границу оказалось возможно, единственное, по разнице в растительности. Однако, природа быстро привела местность к общему знаменателю…

А карты потом исправили.

— Но как? — Не вытерпел Руслан. — Должно же было все это как-то…  — он замахал руками, наткнувшись на прореху в своем словарном запасе.

— Ну, я думаю, про многомерность пространства я тебе объяснять не буду? — грустно улыбнулась Инга. — Дай обезьяне автомат, она поймет, что творит? Замахнулись мы на то, с чем не смогли сладить, вот и всего лишь. — На лице парня отразились жестокие муки непривычной умственной работы.

— Ты не ветеринар. — Утвердительно произнес Вадик.

— Нет, конечно. Я физик. Ну так что, дальше рассказывать?

Мужчины утвердительно закивали.

— А собственно… Да я уже почти все рассказала. Выбраться отсюда невозможно, мы пытались. Пространство свернуто в жгут, в какую сторону не пойди — вернешься сюда. Единственно — те, кто пытался проникнуть в бункер, не возвращались никогда… они умирали. Там творится форменная чертовщина, и, насколько я знаю, во внешний мир не попал еще ни один человек — по крайней мере, мы об этом не слышали.

— А что там творится?

— Ну, выражаясь по старому — там преисподняя. Один неверный шаг — и ты попадешь в какое-нибудь силовое поле, которое раскатает тебя в блин; или подцепишь какую-то дрянь, разлагающую организм в несколько минут, или… В общем, много вариантов.

— Зона. — Констатировал Вадик. Потом, глядя на недоумевающие лица обоих собеседников, пояснил.

— Да, Зона. — Согласилась Инга. — Оттуда и приходят каждую ночь эти…  — дернула плечом девушка, очевидно, имея в виду не в меру ретивых покойников. — Эти ваши писатели — Стругацкие[14], да? — они, часом, к нам не заезжали?

— Сомневаюсь…  — от воспоминаний Вадик передернулся. — А зомби здесь шустрые…

— Они не зомби. Просто призраки.

— Призраки? — в голосе Руслана за скепсисом спрятался страх. — Они — только призраки?

— И да, и нет… в каком-то отношении они вполне материальны. У них есть оружие, которое на самом деле убивает. На ощупь — они не отличаются от людей, теплые, даже портянки воняют вполне реально. Но…  — Инга вздохнула. — Но следов на земле они не оставляют. Не могут войти в освященный дом. Боятся молитв, убираются обратно с первыми петухами. И — их нельзя убить, нож проходит как сквозь кисель.

— Ты проверяла? — Вадик сделал ударение на первом слове.

— Ну а кто же? Вообще — имейте в виду, говорить о них считается табу… среди них есть мой муж. Он погиб в Германии, в сорок пятом, недели до капитуляции не дожил… но за Выселки он точно никогда не сражался. — Инга пожала плечами. — Такие пироги…

— В каком году вы… исчезли?

— В шестидесятом.

— Не получается. — Вадик откинулся на стуле. — Тебе на вид больше тридцати не дашь.

— Это сейчас…  — усмехнулась Инга. — Через годик буду выглядеть на все семьдесят. Потом опять помолодею. Здесь нет времени, ребята… вернее, есть — но у каждого свое.

— Вы…  — Руслан прочистил горло. — Вы что, не умираете?

— От старости — нет. Хоть в чем-то у нас перед внешним миром преимущество…

— Вот тут мы и подошли к самому интересному. — Произнес Вадик, не отводя взгляд от ее лица. — Ты уже несколько раз проговорилась… У вас есть сообщение с внешним миром, не так ли? Слишком много ты знаешь для человека, безвылазно просидевшего в деревне полвека — это во-первых. Во-вторых, у вас тут автобус катается — его только в семидесятых выпускать стали. Ну и бензин для него нужен. Неувязочка.

— Есть сообщение, только толку с него… не для простых смертных. Они называют себя вампирами, но кровь, насколько я знаю, не пьют. Не прилюдно, по крайней мере. Они появились впервые где-то через месяц после катастрофы — слава богу, все произошло осенью и мы смогли продержаться на подножном корме — с огородов и того участка леса, который был нам доступен. В наше пространство попали также колхозные поля, с которых успели убрать почти весь урожай… но мы прожили это время. Вампиры предложили нам сделку — мы трудимся на этой земле, а они снабжают нас всем необходимым. Не сказать, чтобы у нас был огромный выбор, нам не выбраться даже с их помощью, пытались. Такое у нас крепостное право… Все, что мы знаем, нам они сообщают. И технику и бензин завозят тоже они, по мере необходимости.

— Да уж, есть у них предпринимательская жилка… Но как мы-то сюда попали?

— Это ты у меня спрашиваешь? — натянуто улыбнулась Инга. — Я бы и сама не прочь узнать это. Если в стене появились дыры…  — она не договорила, но Вадик и так все понял, столько надежды было в ее голосе.

— А не можем мы тоже быть этими… наследниками Дракулы? — Инга подошла к платяному шкафу и открыла дверцу. Висящее на ее внутренней стороне зеркало — спрятанное с глаз, как и у председателя, отразило стол, керосинку с закопченным стеклом и две плывущие в полутьме мрачные физиономии горе — путешественников.

— Нет, вы обычные люди — констатировала Инга. — Факир был пьян и фокус не удался… вампиры органически не переносят зеркал, не знаю, почему. Так они устроены. Завтра за молоком приедут — подойдите к водителю, может, вывезет…

— Так вот почему председатель в зеркало заглядывал…

— Естественно! — усмехнулась Инга. — Его не проведешь. Вдруг проверка? Правда не было еще ни разу за все эти годы…

— Прости, я не пойму никак — а для чего у вас здесь вся атрибутика Союза? Флаги, вывески?..

— У Лебедева спросите. У председателя — пояснила она, наткнувшись на недоумевающие взгляды Это он у нас фанат, нестареющий комсомолец, мать его… он все верит, что когда-нибудь мы вернемся в то же место и время. Неплохо бы, конечно…

Инга запнулась — за окном пропел хриплый петушиный тенор (он завершил свою истошную коду какой-то невероятной нотой, и Вадику показалось, что этот конкретный пернатый лишен даже зачатков музыкального слуха), следом еще — и еще, и еще…

— Ну все, посидели — и хорош… пошли, душегубы! — поманила Инга парней из горницы. На веранде она вручила им по лопате. — Тимошку… в общем, чтобы и следов не осталось, понятно?

— Хорошо… Инга…  — девушка полуобернулась из-за двери. — Прости нас, а? Мы ведь не знали.

— Да, не знали… Валите вы к черту, мне на работу утром! — и лязгнул крюк, закрывая за ней двери в горницу. Ребята переглянулись и вышли в предрассветную сырость. Вадик осмотрел крыльцо — ни единой пулевой отметины…

Тимошку зарыли за околицей. Постояли, покурили…

В мутную глазницу окна уже пробивался алый утренний свет, когда Вадику, наконец, удалось задремать. «Конспираторы хреновы!» — вяло размышлял он, проваливаясь в пучину без дна. — «Нет, чтобы сразу все нам рассказать… Ну, или хотя бы предупредить… Жалко псину… Но и мы тоже хороши — «ударники производства», блин… Вот если бы…»

А что — «если бы» — Вадик додумать уже не смог.

Глава 6

Разбудили его тяжелые шаги на веранде. Вадик сладко потянулся — а ничего, более-менее выспался…

И вскочил, как от пинка, когда вспомнил вчерашний день — и ночь. Руслан у противоположной стены скорчился на своем сундуке в совершенно невероятной позе — как не свалился ночью? Шаги остановились перед дверью в пристройку; в дверь громко, по-хозяйски постучали…

Вадик вновь убедился — мысль материальна. Дернувшийся от звука Руслан с грохотом оказался на полу, сверху на него упало скомканное одеяло; завопил от неожиданности, барахтаясь в ткани, вскакивая и хватаясь за ушибленное посадочное место…

— Да! — крикнул Вадик, перекрывая шум, производимый нечаянным попутчиком.

Вошедший больше всего напоминал вставшего на задние лапы медвежонка. Рыжие табачные усы, вытертая джинса, заляпанная машинным маслом, растоптанные кроссовки… Вадик, хоть и не мог похвалиться отличной памятью на людей, в вошедшем опознал водителя давешнего молоковоза. Следом вошла Инга.

— Вот они.

— Да вижу я… Ну здорово, мужики. Николай. — Протянул он руку Вадику.

— Вадим…  — Вадик аж скривился, сила в рукопожатии была также медвежьей. Похоже, у хозяина мозолистой ручищи сил было столько, что он просто не мог их адекватно рассчитывать. Вампир? Ни меловой бледности, ни торчащих клыков, ни прочих атрибутов киношных кровососов не наблюдалось. Только вот с глазами что-то не то… Нет, показалось, глаза тоже были вполне обычные. Хотя выражения в них столько же, сколько в стеклах солнцезащитных очков… А так, с виду — обычный работяга лет сорока, каких миллионы. Только рукопожатию терминатор позавидует…

Тут Вадик оборвал сам себя, поняв, что нагло пялится на вошедшего. Николай недобро усмехнулся — чувствовалось, что подобную реакцию он знает наизусть. И не любит.

Он поздоровался и с прочухавшимся, наконец, Русланом.

— Ну что, рассказывайте, как вас в землю обетованную занесло?.. что ты, Инга, такое лицо сделала? — перебил он сам себя. Вадик обмер — девушка стояла за спиной существа, и видеть ее лицо вампир не мог никак. Если, конечно, глаза на затылке не отрастил.

— Обетованная…  — девушка умудрилась вложить в это слово такой заряд елейного сарказма, что слабо стало бы любому из бесчисленных Гамлетов.

— Кому как… тебя ведь никто не заставляет нас любить, верно? Я слушаю. — Сухо обратился он к Вадику. Тот попытался спокойно рассказать во всех подробностях — и у него это почти получилось. Только под конец в его рассказе появились эмоции — и рассказ о ночных знакомцах он скомкал.

— М-да…  — Николай, доказывая, что далеко не все человеческое ему чуждо, полез за сигаретами. Вадик тоже потянулся к своей пачке, но она оказалась пустой. Вампир закурил и перебросил сигареты Вадику. — Травитесь на здоровье… Хреново, что вы спать ложились — но что уж теперь делать? Ладно, черт с вами, поехали уже. Обещать — не обещаю, но увезти вас постараюсь…  — он что-то сделал, Вадику показалось — принюхался. — Вы пока еще вроде не отсюда. Только машину твою придется здесь оставить, не потяну я ее… в смысле, сил мне не хватит, чтобы ее вытащить.

— В угон подам, она застрахована! — у Вадика не получилось скрыть радость в голосе. И сразу стало неловко — перед Ингой.

— Застрахована… ты еще получи ее — страховку свою. На погрузку — шагом марш!

Николай вышел первым, за ним радостный, чуть ли не подпрыгивающий от избытка чувств Руслан. Они с Ингой остались вдвоем, в пыльной, сразу — как ни смешно, осиротевшей комнате.

Девушка грустно посмотрела на него.

— Давай, езжай… он долго ждать не будет. Нечего здесь делать, поверь мне.

Вадик попытался было сказать что-то хорошее, но получилось только сдавленное «прости». Он быстро чмокнул ее в щеку и вышел из комнаты.

«Газелька» стояла на прежнем месте, запыленная, такая своя. Возле двери на дороге поблескивали осколки стекла, а пустой корпус зеркала топорщился проводами повторителя. Кто-то еще здесь не любит зеркал. Вадик провел пальцами по матово блестящему в лучах утреннего солнца крылу. Привык к ней, что уж там… Да ладно, всего лишь железяка.

Он обошел дребезжащий на холостых оборотах молокан и умудрился втиснуться в крошечную, и для двоих-то тесную кабину рядом с Русланом. Выставил плечо в открытое окно — стало чуть посвободнее.

Инга из дома не вышла.

Заскрежетали стертые шестерни коробки и монстр нехотя сдвинулся с места.

— Ну чего приуныли, хлопцы? Гляди бодрее, весьма вероятно, что скоро дома будете!

— Это хорошо. Слушайте, а как вообще получилось, что вы сюда проезжать можете? — Руслан сдавленно охнул, когда Вадик пихнул его локтем. — Хотя нет, не нужно, мы и так знаем чересчур…

Николай усмехнулся.

— Ну, во-первых, вы еще пока здесь. А во-вторых — кто вам поверит? В Бурашево[15] клиентов десятками считают, им плюс-минус пара погоды не сделает… Да и долго вам память вычистить — на худой конец? А проезжать сюда и наши далеко не все могут — насколько я понял, вас Инга в курс ввела, кто мы такие. Да ладно, не бойся, не съем! Так, понадкусаю…  — засмеялся он, когда Руслан безуспешно попытался отодвинуться. — Не бойся, вы мне без надобности. Но об этом и правда не стоит… а здесь у нас симбиоз получился — мы людям умереть не даем, а они для нас денежку зарабатывают. Небольшую, но все-таки. Все равно им не поможешь ничем…

Молокан миновал последние дома — они ехали в противоположную сторону. В сторону дома.

— Да не озирайся, в ваш мир едем… в наш общий, вернее. — Поправился вампир. — Сами они доигрались, что уж делать. Если и жалко кого — так есть там несколько человек еще со старых Выселок. Остальные — персонал НИИ, местных повеселили, а этим дома отдали. Чтобы, значит, следить удобнее было. Ну и гэбисты там еще… шушера, в общем.

— Так что же здесь произошло? — осмелев, спросил Вадик.

— Ты во мне что, ученого увидел? В общем, насколько я понял, они все еще в нашем мире находятся, только выйти не могут. По крайней мере, погода здесь всегда такая же, как и снаружи. Короче, тут разбираться — мозги закипят. Плюнь.

— Но мы-то как здесь оказались? — задал все же Вадик мучавший его все это время вопрос.

— Это снаружи кто-то развлекается. Не знаю, что там происходит, но я пока сюда ехал — едва кони не задвинул, настолько там тяжело. Какое-то возмущение… энергию сосет, как в прорву. Там, неподалеку, старое языческое капище; скорее всего, какой-нибудь придурок решил мертвых потревожить. Ладно бы их, а то, не разбираясь, беса какого-нибудь приволокут, потом сами не знают, что с ним делать. Много придурков в родном отечестве… Ну да наши разобраться должны, как-никак прямая обязанность. Но сюда вы именно поэтому провалились. Можете гордиться — первопроходцы, как-никак…

Сперва незаметно, но с каждой минутой сильнее, самочувствие ребят менялось в худшую сторону. У Вадика разболелась голова и он снова потянулся за пожертвованными сигаретами. Звук двигателя молокана слабел, запутывался в низком стоне, идущем откуда-то из-за деревьев справа от машины. Вадик почувствовал, как задрожали все кости…

— Там их полигон! — закричал вампир, перекрывая тягучий вязкий вой. — Туда даже мы не рискуем соваться!.. — Вадик взглянул направо…

В деревьях, растущих за придорожной канавой, зиял просвет — и в нем открывалось что-то… Вадик даже не сразу понял, что там, но все же разобрался, продравшись через паутину мигрени.

Обширное пространство — как осеннее поле, расплывающееся в мареве раскаленного воздуха. А в центре поля нечто, чему он не смог подобрать название — бесформенное, переливающееся всеми цветами радуги, опустившееся на землю люминесцирующее нечто, при взгляде на которое где-то в глубине мозга Вадика хрустальными осколками бесчисленных зеркал взорвалась новая, невероятная боль. Он схватился за виски, пытаясь не дать голове расколоться, рот наполнился соленым. Сквозь розовую пелену он взглянул на водителя…

Вампир, казалось, неудобств не испытывал. На Вадика навалилось бесчувственное тело — Руслан потерял сознание. Вадик еще успел позавидовать…

— Не удержу вас, парни. Вы не выживете. — Голос вампира звучал спокойно — и, казалось, прямо в мозгу.

Вадик перевел полуослепшие глаза на него — но Николай смотрел прямо перед собой. Боль начала отпускать…

Она спадала волной. Спустя секунду к человеку вернулась способность соображать — а вместе с ней дошел смысл слов. Он взглянул на дорогу.

Прямо впереди начиналась асфальтовая лента, тонущая в прозрачной дымке…

Капот грузовичка, ползущего на второй передаче, стал понемногу таять — сантиметр за сантиметром. Невидимая волна докатилась до лобового стекла — и вдруг растворилась в воздухе передняя стенка кабины. Вадик едва успел сообразить, что происходит — как полетел носом с высоты исчезнувшего сиденья. Следом на песок рухнул бесчувственный Руслан.

Вадик прокатился, вскочил на ноги и обернулся.

Кабина уже исчезла; за ней настала очередь передней стенки бочки. На него надвигался овал, на три четверти заполненный молоком. Мелькнула перегородка цистерны, затем — еще одна. Рама грузовика накатывала на него свои ребра жесткости одно за другим, но все они растворялись на расстоянии вытянутой руки перед Вадиком… как раз над корчащимся от боли Русланом. Пришел в себя все-таки… Кончился карданный вал и прикатил, наконец, задний мост — но покрышки сгинули, срезанные за несколько сантиметров до парня.

Секунда — и машина исчезла. Вадик обернулся — призрачный молокан катил по туманному асфальту, но картинка таяла как забытое на солнце эскимо…

И все кончилось, захлебнулся и пропал надсадный вой двигателя бочки; исчез даже тягучий звук, идущий от останков секретного объекта. Осталось едва заметное раздражение где-то на верхнем краю ощущений. Вокруг шумел лес.

И матерился в голос Руслан, сидящий в пыли и держащийся за плечо.

— Ты это…  — Вадик поймал себя на том, что начал мямлить. Он сплюнул, плюхнулся на задницу прямо в дорожную пыль и дрожащими руками раскурил сигарету. И, наконец, почувствовал, что может говорить. — Ты как?

— Плечо…  — просипел сквозь зубы Руслан.

— А-а…  — глубокомысленно добавил Вадик. Внутри было пусто, как в космосе. И также оживленно. — Ну ладно. Главное — шею не свернул…

Руслан даже стонать прекратил, на него глядя. Открыл было рот, но на ходу передумал, только, подражая Вадику, сплюнул смачно в сторону. Затем, морщась от боли, отвел, наконец, руку.

Плечо было вывернуто из сустава самым безобразным образом — так что локоть оказался едва ли не впереди. По пыльным щекам чертили мокрые дорожки слезы.

— У-у… как у нас все запущено… ладно, не переживай. На вот…  — Вадик протянул ему смятую, неровно истлевшую сигарету, обжигающую от нервных затяжек. — Ложись-ка на спину.

— Ты вправлять умеешь?

— Ага…  — Вадик соврал с легким сердцем. Теорию — да, читал когда-то давно, а вот с практикой как-то не сложилось. Но он твердо знал — вправить нужно по-любому, пока растянутое мясо это позволяет. Черт, не искалечить бы окончательно… он ощупал ключицу, затем плечо — вроде, все цело, но без рентгена, конечно, хрен скажешь… дождешься здесь скорую, пожалуй… а, была — не была!

— Прикуси что-нибудь…

— Что?!!

Вадик поозирался, но ничего подходящего не обнаружил.

— На вот… - стянул он кроссовок.

— Да пошел ты! Я так похожу! — Вадик скупо объяснил, чем ему грозит такое хождение.

— Ну тогда до деревни пошли…

— А ты уверен, что мы ее на месте найдем? — в глазах Руслана отразилось такое тяжелое понимание, что Вадику стало не по себе. Но своего он добился — парень безропотно прикусил кроссовок вместе с подошвой и покорно устроился на спине. И скривился. — Ну а ты как думал — в такую жару в кроссовках? Да твои кирзачи еще похлеще воняют!..

Вадик придавил грудь парня коленями и аккуратно взялся за плечо. Руслан застонал.

— Терпи, казак, атаманом будешь!.. — подбодрил его Вадик. Сам он бодрости не чувствовал вовсе. Ему было страшно — а вдруг что-то пройдет не так?.. наконец, он запретил себе думать об этом и сосредоточился на деле. Сустав выбит вверх и развернут… связки, интересно, целы еще? Ладно, лучше пусть ему будет больно, но зато все пройдет аккуратно…

Вадик перенес одну руку с плеча на кисть. Слава богу, хоть понятно, в какую сторону развернуть. Он согнул предплечье и повел…

Руслан взвыл так, что по спине Вадика прошел озноб. Да ну, на хрен… на шее парня вздулись вены. Так, а теперь — вниз.

Горе — эскулап проклял все на свете. Не умеешь — не берись!.. Руслан перешел на визг, нисколько не приглушенный закушенным насмерть ботинком, и Вадик действительно уже почти собрался послать все, куда солнышко не заглядывает… и тут головка сустава с едва различимым всхлипом встала на место — но Вадику этот звук показался райской музыкой; Руслан как раз сделал паузу, чтобы набрать воздуха. Да так и замер удивленно.

Вадик поднялся на неверные ноги.

— Ты как сейчас?.. парень промычал что-то. Потом сообразил, что ему мешает и здоровой рукой вынул изо рта обувь.

— Лучше. Гораздо…

— Ну-ка, пальцами пошевели…  — глядя на робкие движения, Вадик, наконец, перевел дух. — Все, отдай мне башмак…  — Вадика трясло, он взмок как будто пробежал марафон, побив походя мировой рекорд. Привычное состояние за последние сутки. Дурная привычка, избавляться надо. В каучуковой подошве кроссовка четко отпечатался прикус.

— Ну ты, паря, силен кусаться… питбуля загрызешь…

— Ага… соседского… как только домой вернусь. — Руслану было ненамного лучше, он пытался одновременно разговаривать и отплевываться от песка с подошвы. — Задрали, скоты — и псина, и хозяин…

— Нет. Ты сначала мне кроссовки купишь, а потом иди хоть рельсы трамвайные перекусывай. С Дорошихи начни… Смотри, что натворил…  — показал Вадик подошву. Кроссовок он натянул на ногу, но завязать шнурки было все же выше его сил. — А главное… самое главное… никогда так не делай, как я только что. Ни-ког-да…

Руслан только кивнул. И заржал.

— Что?..

— Ты посмотри на нас… два бомжа, ни дать ни взять!

Вадик посмотрел на себя… М-да. На футболку вообще смотреть было жалко — белая, во второй раз надетая… была сутки назад. Грязно-серая от валяния в дорожной пыли, с мокрыми пятнами, растекшимися от подмышек и по груди. Порванная на плече. И джинсы не чище… абзац, короче. Самая та одежда, чтобы просить приют у сердобольных жителей Выселок. Черт, надо хоть ремонтную робу одеть из «Газели» — все почище будет… Руслану в этом плане оказалось проще — он и раньше был грязный, как свинтус.

Посидели, покурили. Руку, не прошедшую после травмы полностью, Вадик подвесил Руслану на собственном ремне, подбодрив — мол, «до свадьбы разработаешь». И лишь глядя на растерянное выражение парня, понял, что сморозил пошлость.

Они затопали обратно, в деревню. Вадик не удержался, бросил взгляд в давешний просвет — но вместо прежнего осеннего поля, маскирующего бункер, Вадик увидел накрывшее Зону мрачное грозовое облако, лежащее прямо на земле, в его синем чреве то и дело проскакивали бледные всполохи — и все в почти абсолютной тишине. Видимо, слепота и глухота развились из-за отсутствия вампира — Вадик, впрочем, не жалел ни грамма, ему и первого раза за глаза хватило. Меньше видишь — крепче спишь. Туча пробуждала инстинктивный ужас, дремлющий в каждом — где-то в невообразимой глубине…

— Да… страшно, блин! — Руслан как-то сразу охрип.

— Доверия не внушает, что есть — то есть… пошли?

— Пошли…  — отозвался Руслан, и, прежде, чем Вадик успел сообразить, кинулся к облаку.

— Стой!!! — Вадик рванулся так, что из-под подошв полетел песок — и едва успел схватить камикадзе за шиворот на расстоянии метра от мрачной стены. — Ты куда, идиот?!!

— Домой… Ты же сам сказал — пошли…  — у Вадика даже руки опустились. Ну что с ним делать, а? IQ отрицательный…

— Ты, чувствую, вообще не представляешь, что там…

— Ты зато до хрена знаешь!.. пошел ты… умник…  — Руслан передернул плечами и поморщился от боли. — Я домой хочу…  — буркнул он уныло.

— Я тоже хочу. Но так, на шару, нам даже до входа в бункер не добраться будет. — Вадик тяжело вздохнул и провел ладонями по лицу. — В общем так, сейчас идем в деревню. А сюда — мы вернемся, но позже.

— А на месте она — деревня твоя? — скептически посмотрел на него Руслан. — Ты же сам сомневался…

— Надежда умирает последней, — философски изрек Вадик. В любом случае — я проголодался, перенервничал и хочу отдохнуть… да и гаек набрать нужно.

— Для чего?

— У Стругацких в зону ходили так называемые сталкеры. Они оттуда носили всякие инопланетные диковины, с этого и жили. А гайки использовали, чтобы определять безопасный путь в зоне — бросали их перед собой, чтобы не попасть в какую-нибудь аномалию.[16]

— А ты уверен, что это такая же зона?

— По рассказам — похоже…  — пожал плечами Вадик. — Да и по-любому, идея стоящая.

* * *

Деревня оказалась на месте, вот только вошли они в нее с противоположной стороны. Да и тащились больше часа… Вадик лишь слегка удивился, он уже привык к местным непредсказуемым дорогам. «Газелька» терпеливо дожидалась хозяина, повреждений не добавилось — впрочем, они и отсутствовали всего ничего. На дверях Инги висел замок — все же ушла на работу; потому попутчики двинулись прямиком в контору.

Председатель оказался на месте.

— Ну что, не получилось у вас уехать? — непонятно, чего в голосе было больше — злорадства или сочувствия. Вадик только сделал молчаливый жест — так, мол, вышло, что поделать…  — Ладно, товарищи, не страшно, будете работать — не пропадете… сначала давайте формальности уладим. — На стол шлепнулись два листка — набранная на печатной машинке анкета в двух экземплярах. Словно к их приходу уже были готовы.

Писчее перо — деревянную палочку с металлическим наконечником — Вадик взял в руки впервые, но быстро приноровился. Вопросы были, в общем-то стандартные — «родился, учился, служил, работал»… Оба, партийное положение?! Вадик честно ответил на все пункты и протянул заполненный листок первым — Руслан, сидящий напротив, царапал где-то в середине анкеты, низко склонившись и пыхтя от напряжения. Председатель пробежался глазами, нахмурился (видимо, читая про беспартийность и отсутствие срочной службы), но примиряюще улыбнулся. Лицо его, казалось, жило отдельной жизнью — все эмоции проступали на нем без ведома хозяина.

— Так… ну ничего, ничего… не служили по состоянию здоровья, думаю?

— А то почему же…  — уклончиво буркнул Вадик. На самом деле, военный билет он получил в обмен на дензнаки — а до этого долго «косил ясь конюшину». Впрочем, председателю эта информация явно была лишней.

— Ну ладно… а как вы относитесь к КПСС? — Валентин Александрович метнул тяжелый взгляд на Вадика. Руслан, не поднимая головы, хрюкнул.

— Насморк, простите…  — вопрос повис в воздухе. Вадик прочистил горло.

— Как бы вам сказать… Там, снаружи, партии уже не существует…

— Забудьте про «снаружи». Здесь и сейчас линия партии — единственно верная! Жду ответа! — в председателе отчетливо проступил сотрудник некого ведомства. А сразу бы Вадик и не подумал…

— Отношусь положительно. — Покривил Вадик душой. Хрен с ним, с этим придурком.

— Замечательно… значит, можно вас записывать, как кандидата в партию? — расцвел председатель.

— Записывайте! — обреченно махнул Вадик рукой. Все равно, гнида, с живого не слезет. А к тому времени, как придет пора вливаться в нестройные ряды местной партийной ячейки, они оба будут уже далеко… Во всяком случае, Вадик на это сильно надеялся…

— Это очень хорошо! — Александрович прямо-таки засветился. — Значит, на днях у нас партсобрание, я думаю, что вопрос мы решим положительно… А теперь вернемся, как говорится, «к нашим баранам». Это я не про вас…  — Он отложил анкету. — Значит, профессия механика вам знакома?

— В общих чертах.

— Ну вы же написали в анкете, что учились, не скромничайте. У нас страшная нехватка специалистов именно вашего профиля — сплошь и рядом одни яйцеголовые, гайку некому затянуть, образно говоря… Так что партия доверяет вам очень ответственный участок, я очень надеюсь, что вы не обманете ее ожиданий… Так, а с вами что, молодой человек? — он прямо-таки выдернул листок из рук Руслана. — Так… М-да… А что за «среднеспециальное незаконченное»?

— Механик…  — буркнул Руслан.

— Нет, это просто подарок какой-то! — улыбка председателя стала еще шире. — А почему не доучились?

— Пришлось работать идти, денег не было. — Произнося эту фразу Руслан старательно прятал глаза. Но председатель купился. Или сделал вид. Чем-то для него новые члены в местной парторганизации были крайне важны…

— Ага! Вот до чего ваш капитализм доводит!.. То есть, вы также хотели бы вступить в партию?

— Почему бы нет?.. — Обреченно сдался Руслан.

Что хотели — то и получили, не вставая из-за стола заполнили по заявлению о приеме в КПСС, а сверху — о приеме на работу. Бюрократия у Валентина Александровича была налажена.

— Рекомендации в таких случаях нужны…  — смущенно покачал головой председатель. — Ну да ладно, решим этот вопрос как-нибудь. Поехали!

«Виллис» оказался жестким, как табуретка, да к тому же козлил нещадно. Проехав чуть по улице, машина свернула на раздрызганную грунтовку и спустя минуту вкатилась на территорию скотного двора. Новые работники, стараясь не наступать в слой жирной грязи пополам с отходами жизнедеятельности буренок, покрывающей большую часть двора, последовали за председателем — за угол коровника, мимо огромной кучи навоза (у Вадика даже заслезились глаза — настолько жестокий аромат она источала). Конечной целью путешествия оказалось приземистое здание, рядом с которым стояла желтая бочка — прицеп с надписями «огнеопасно». Из недр домика доносился характерный гул.

Внутренняя планировка не поражала воображение — прямо на бетонном полу устроились два дизель-генератора, чуть приподнятые на металлических рамах, в углу расположилось нечто, что Вадик определил как компрессор холодильной установки, от которого ныряли куда-то в стену тускло блестящие толстые латунные трубки. Работал только один дизель, второй был покрыт слоем пыли.

— Вот вам фронт работ! — заорал Валентин Александрович, пытаясь перекричать рев дизеля. Вадик присмотрелся — техника оказалась знакомой, «двести тридцать шестые» ярославские движки. — Завтра с утра приступаете! Пошли дальше!

Они вышли из «машинного отделения» и протопали вдоль стены к следующей двери — это оказались целые ворота, способные принять хорошую фуру, не то что какой-то фургончик. Все трое вошли внутрь.

— Он застучал, полгода назад, наверное…  — до Вадика не сразу дошло, что председатель имеет в виду двигатель. Голос отзывался эхом в бетонной клетке, освещенной лишь тусклым светом из окна-бойницы под потолком… Однако, с потолка на потрескавшемся проводе свисала пыльная голая лампочка. — Ну как, застучал… зазвенел! Говоришь им, что весь холодильник на одном движке, случись что… Ай, нафиг!.. — махнул он рукой. — Виноваты мы окажемся, как всегда. Не их величества… Вот здесь — видите, петли подварить надо. — Указал он на обшитые алюминием двери одной из нескольких морозильных камер. Аппарат у нас в гараже стоит, слабенький, правда, но что вы хотите с таким питанием? Завтра молоко заберут, холодильники погасите — и вперед… Ну как, все ясно?

— Почти… Где — и на что — нам жить?

— Ну, где — это не проблема. А вот на что…  — председатель сделал страдальческое лицо и вытащил из кармана нетолстую пачку купюр. При виде их Вадику стало нехорошо…

— Короче, вот вам по четвертному, экономьте. — Вадик автоматически кивнул, разглядывая советские двадцать пять рублей. Он повернул купюру так, чтобы на нее падал свет, потер… Ну точно, отпечатано на цветном принтере. — Что разглядываете?

— Да нет, ничего…

— До магазина я вас сейчас подкину, закупайтесь, чем там вам нужно, потом к Дому культуры подходите. Там вас определим — на первое время…

* * *

Сами они искали бы долго — магазин ничем не отличался от остальных домов, вернее, имел ровно столько же индивидуальности, как и девяносто процентов остальных построек в деревне. Об истинном предназначении здания говорила лишь надпись от руки, сообщавшая, что здесь именно «Сельмаг», но помещена она была под засиженным мухами стеклом веранды и с дороги даже не была видна. На веранду Вадик прошел без всяких неприятностей, но когда шагнул через высокий порог в «торговый зал», въехал головой в низкую притолоку так, что искры из глаз посыпались фонтаном. Вадик отпустил замысловатое выражение в адрес строителей, вызвав улыбку у продавца — женщины лет сорока, с усталыми глазами.

— И вам тоже здравствуйте… Так вот вы какие…

— Какие?

— Да нет, самые обычные, просто давно уже у нас новых лиц не появлялось. Говорите, что вам нужно, сейчас соберем по списку…

Попутчики огляделись — и Вадика даже посетила ностальгия… точно так же, ну, или, примерно так — когда-то выглядел магазинчик, стоявший в деревне, в которой жила бабушка Вадика. Те же деревянные прилавки, простые стеллажи из ДСП, такие же холодильные витрины — правда, обесточенные в силу обстоятельств… умилившись, Вадик предположил, что магазин оборудовали во времена его детства.

То — да не то. В продуктовых витринах лежали куски льда, из-под которых проглядывала рыба, колбасы, банальные «ножки Буша — старшего», где-то под витринами капала в тазы вода…

Ассортимент был вполне современным — хотя, каким ему быть? Возил товар, видимо, их знакомый. Ну, или кто-нибудь с теми же талантами. Но цены… для хозяев деревни не было смысла запускать в оборот современные деньги — это все равно, что их попросту выкинуть. Накладно. А напечатанные на цветном принтере советские купюры обошлись в копейки — однако позволяли поддерживать некое подобие замкнутой денежной системы. При отсутствии в Выселках даже калькуляторов, подделки можно было не бояться. Прикинув, Вадик решил, что один местный рубль примерно равен ста обычным — по крайней мере, цены были примерно на два порядка ниже чем в городе… таком близком — и недоступном.

Кроме продуктов они купили бритвы, зубные щетки и пасту, а также, пройдя в соседнюю комнату, новые джинсы и футболки, взамен грязных. Самые обычные, китайские… В карманах осталось рублей по двенадцать. И, подумав, взяли водки — она-то была дорогущей. Но — была.

Продавец смотрела глазами побитой собаки.

* * *

С дверью в дом культуры Вадик едва справился — она была самой обычной, деревянной, но из-за толстенной декоративной обшивки и мощной пружины казалось, что открываешь банковское хранилище. Внутри их встретила прохлада и полумрак.

Фойе освещалось двумя большими окнами. Напротив входа на стене красовалась полустертая фреска, восхваляющая мир, труд и май, прямо под ней стояла секция деревянных кресел с убирающимися сиденьями — видимо, из зрительного зала. Внешнее впечатление было обманчивым — помещения не ремонтировали, видимо, с самого Начала… Вадик усмехнулся, поймав себя на том, что это слово пришло на ум именно так — с заглавной буквы.

— Эй, есть здесь кто-нибудь?!! — со всех углов волной плеснул шорох и писк, Вадик почувствовал, как по затылку мазнуло мурашками. Крысы! Какого хрена им здесь делать? Декорации жрать?

Где-то над их головами раздались неторопливые шаги — ветхие перекрытия потрескивали под тяжестью и в щели деревянного потолка призрачными облачками просыпалась пыль… шаги миновали фойе и раздались где-то за стеной — видимо, там была лестница. Ребята переглянулись.

— «Хилтон», твою мать…  — одними губами прошептал Руслан. — Пять звезд…

— Все равно лучше, чем на улице. — Пожал плечами Вадик и попутчик согласно кивнул. Вымученные вздохи пола приближались, скрипнула дверь…

Нет, Вадик предполагал, что идет не маленький человек. Но увидев — едва не уронил пакет от неожиданности.

Чтобы пройти в дверной проем, женщине пришлось пригнуть голову… таких Вадик не видел никогда. Чудовищно обрюзгшая матрона ростом была куда выше двух метров, лицо ее напоминало сморщенное печеное яблоко — словно его вспахали плугом. У нее был, видимо, псориаз — на лице и открытых по локоть огромных руках расцвели мозаикой пигментные пятна. Руслан за спиной сдавленно пискнул, как задавленная котом мышь.

— Прибыли…  — из-за отдышки она почти проглотила слово. — Пошли! — не дожидаясь ответа она развернулась к ребятам спиной и, так же не спеша, с уверенностью нефтеналивного танкера двинулась в угол фойе, к дверям, как решил Вадик, в зрительный зал.

Петли скрежетнули — видимо, давно не открывали… спина великанши скрылась в клубящемся мраке. Ребята вошли следом… постояли на призрачном веере света, сочащемся из дверного проема.

Вадик двинулся вперед первым, ориентируясь по астматическому дыханию. Лица коснулось что-то липкое — видимо, паутина; но даже это не смогло скрыть ощущения пространства — это и вправду был зрительный зал. Сзади крался Руслан — Вадик чувствовал его присутствие всей спиной.

Впереди что-то засветилось; сначала Вадик подумал, что это шутка лишенных света глаз — но огонь стал ярче, очертив абрис огромной туши завклубом. В ее руке невесть откуда появилась керосиновая лампа — по крайней мере, Вадик мог поклясться, что только что руки у великанши были пусты. Желтый свет очертил полукруг истертой ковровой дорожки под ногами женщины, обозначил ровные шеренги кресел, анфиладой спускающиеся к сцене и тающие под пластами мглы… Вадик непроизвольно ускорил шаг, чтобы коснуться хотя бы лучика, прорывающегося через закопченное стекло лампы. Спроси его, без чего ему в этом зале было бы легче — без света или без воздуха… он бы не ответил.

Окна в зале были — но все плотно заколоченные.

Великанша дошла до сцены и поднялась по стонущим под ее весом ступенькам. Полукруг света двигался вместе с ней… Вадик поднялся удачно, Руслан же запнулся о ступеньку и едва не растянулся — лишь истерично прошуршал пакет.

— Аккуратно! — женщина даже не обернулась.

Из тьмы проступили пыльные кулисы, собранные по бокам сцены на манер портьер, неверные лучи коснулись холщевого задника сцены, с него, сквозь слой пыли, проступили призрачные лица гигантских строителей коммунизма, какой-то завод, комбайн на ниве… Люди прошли за них, пламя осветило за невысокими перилами уходящие вверх и теряющиеся в непроглядном мраке тросы из хозяйства механика сцены…

И, наконец, в самом углу оказалась дверь.

Великанша немного повозилась с замком — и дверь открыла короткий лестничный марш, выводящий в пыльный коридор, освещенный одним — единственным окошком в конце. Завклубом повернула ключ, пропустив вперед ребят, заперла дверь и спустилась по металлическим рифленым ступенькам.

— Вот здесь — одна из коридорных дверей от ее толчка открылась с душераздирающим скрежетом, — гримерка, в ней жить будете… туалет на дворе. Выход — она направилась по коридору и ребята пошли следом, даже не заглянув в отведенные им «хоромы» — выход вот здесь.

Великанша повернула ключ в замке еще одной двери, к которой вел небольшой отдельный коридорчик между стен кабинетов — и по глазам ударил слепящий солнечный свет. Вадик зажмурился и даже не сразу заметил, что ему протягивают ключи. Другую связку — не ту, которой пользовалась хозяйка, а значительно тоньше. — Все, располагайтесь, спокойной ночи. Батюшку я вечером пришлю.

— А зачем — батюшку?

Завклубом, не ответив, бочком проплыла в слишком низкую и узкую для нее дверь и ребята остались одни.

— … ну, спасибо, что не послала. — Вадик выглянул на улицу. Дверь выходила на небольшой пятачок, с двух сторон его окружали заросли, через которые в самый раз было бы продираться с мачете, в третью сторону уходил густо заросший по трещинам асфальт, сворачивающий за угол клуба. — Вот такие пироги… Батюшку, Руслан, приглашают, чтобы оградить нас от назойливого внимания наших ночных знакомых. Ну что, пошли, посмотрим наш номер?

«Номер» воображение не поражал… по одной стене стояли три гримировальных столика с вмурованными в стену зеркалами; как и все до сих пор виденные, эти были скрыты от глаз плотной тканью. У противоположной стены «пенала» встали грубо сколоченные из не струганных досок двухэтажные нары со свернутыми на них грязными полосатыми матрасами. Такой же самодельный стол, две расшатанные табуретки… на окне красовалась первая увиденная здесь решетка.

— Вадик… тебе все это ничего не напоминает?

— Напоминает. Эх, «по тундре, по железной дороге…» ты под кровать загляни, если до сих пор ничего не заметил.

Руслан опустился на четвереньки. На торчащем из стены кольце были закреплены две внушительные цепочки, кончающиеся кольцами кандалов. Парень только вздохнул.

— Похоже, мы все-таки многого не знаем о местной жизни…

— Ну и хрен с ней — и с ними со всеми… я думаю, нужно будет попробовать отсюда смыться в выходные — должны ведь они быть, без них работать тяжко.

— Почему на выходных?

— Потому, что у нас может и не получиться…  — Вадик плюхнулся задницей на нижние нары. — И, в таком случае, ссориться с единственным здесь работодателем может только полный идиот. Сегодня мы точно не успеем, вечер уже. Что за?..

В наступившей непроглядной тьме Руслан, разбирающий пакеты, с грохотом уронил на стол консервную банку. Секунда…

И из окна снова плеснул дневной свет.

— Ну, отнесем это насчет странностей местной астрономии…  — Вадик расстелил свой матрас, обнаружив внутри ветхое тонкое одеяло и ненамного более толстую подушку — и завалился прямо поверх, благо переоделся в магазине. Потянул из кармана сигареты, огляделся в поисках пепельницы. — Руслан, вон там какая-то жестянка стоит, дай пожалуйста…

Пустая консервная банка и правда, оказалась пепельницей.

— Так… пить будем?

— А для чего мы водку покупали — смотреть на нее? Наливай давай…  — Руслан свернул голову первой бутылке и достал из пакета купленные в магазине пластиковые стаканчики. Сноровисто набулькал по половине. — Ну и налил… спешишь куда? — Вадик переместился за стол вместе с пепельницей.

— Тошно…

— Ну, что есть — то есть… Ладно, держи нос выше, еще покажемся родне на глаза. Надежда, как известно, умирает в последнюю очередь…

Водка пошла хорошо, казалось, минуя желудок — прямо в голову…

Глава 7[17]

— Нет, ты представляешь?.. А что, у нас водки не осталось, что ли, только эта?.. Вот засада… Эй, Руслан, не спать!

— Да не сплю я, не сплю…  — пробурчал парень, не отрывая головы от сложенных на столешнице рук.

— Да ты голову подними, мать твою… вот так…  — на Руслана было жалко смотреть. Но только не Вадику. — Ну а он мне талдычит, значит — «на экспертизу»… «Пошел ты, говорю, куда солнышко не заглядывает, техосмотр неделю назад пройден — а ты вдруг докопался… у меня с завода этот движок стоит — и ничего я там не перебивал!» Руслан! Эй, Руслан!

— Нет, не сплю…

— Ага, вижу я, как ты не спишь… ну и хрен с тобой! — обиделся Вадик. Третью бутылку он пил уже почти самостоятельно. Поднял ее, пристально посмотрел… да, наверное, в самый раз… Вылил в стаканчик — и пустая емкость присоединилась к своим товаркам под столом. Посмотрел оценивающе на стакан, но передумал — и так хорошо нагрузился, утром же на новую работу. «Вот гады!» — неизвестно в чей адрес подумалось ему.

Попутчики еще успели сбегать за добавкой. Заодно Вадик дошел до «Газели», забрал оттуда ремонтную спецовку, фонарик — и, зачем-то, панель от магнитолы, словно она тут могла кому-нибудь понадобиться. Привычка… А на дверях у Инги висел замок — наверное, к подруге собралась.

Инга… При мысли о ней, Вадик ощутил хорошо знакомое томление. В принципе…

Вадик поднялся из-за стола, едва не опрокинув свой табурет и залпом допил остатки огненной воды. Хотелось Ингу. Очень хотелось…

Где эта хрень долбаная… ага!

Вадик утопил кнопку фонарика — горит… куда он, нафиг, денется, кто его спрашивать будет… подошел к столу и прикрутил фитиль керосинки — язычок пламени за черным стеклом сдался, осел и погас совсем. «Вот то-то же»… Вадик подцепил ключи — нужно закрыть, нафиг… еще Руслан куда-нибудь соберется, а там эти… фашисты…

О, точно, фашисты! Вадик нахмурился… с одной стороны — хорошо, будет, кому трендюлей ввалить… а то руки чешутся… Нет, ну надо, козлы, эту, как ее… Тимошку убили! Вадику стало так жалко собачку, что на глаза навернулись слезы. Порву, голыми руками напополам! На немецкий крест, у них это модно…

Вадик шмыгнул носом и вытер глаза. Ну, уроды, вам это так не пройдет! Автоматы у вас? Ничего, мы сейчас тоже какую-нибудь железку найдем!

Коридор штормило и Вадик поминутно натыкался на стены, как-то внезапно возникающие в луче холодного света маленького но мощного диодного фонарика. Водка какая-то у них неправильная… наверное, не пил давненько…

Фонарик тоже крутил мозги — светил то ярко, то еле-еле.

Навстречу попалась крыса — упитанная, размером с небольшую кошку… она даже не сделала попытки смыться, чувствовала себя в ДК полноправной хозяйкой. Встала на проходе, словно пытаясь не пустить Вадика дальше. Ходят, блин, тут всякие… ай, еще и пинаются!!! Вадик пробил ей такое пенальти, что даже нога заболела — только мелькнул в луче фонаря голый жирный хвост да раздался дикий писк и смачный шлепок в глубине коридора… со всех сторон слышались шорохи, живности здесь и впрямь развелось сверх меры — вот только Вадику было не до таких мелочей…

Железка нашлась на удивление быстро — под лестничной клеткой. Ржавый увесистый ломик. То, что надо… Вадик посветил вверх по рассохшейся лестнице, но решил, что там немцев нет. На улице…

Врезной замок не поддавался — может быть, еще и потому, что Вадику никак не удавалось попасть ключом внутрь механизма, утопленного глубоко в толстой доске. Вадик выматерился, плюнул и решил уже было воспользоваться своим оружием, когда, наконец, заметил, что дверь закрыта на толстую щеколду.

— Т-твою…  — в лицо пахнула ночная свежесть, закружилась голова и Вадик вцепился свободной рукой в косяк, чтобы не упасть. Желудок покатил к горлу, Вадик попытался было, удержать его внутри, но тщетно… выронив жалобно звякнувший лом, он в два больших шага преодолел расстояние до кустарника и упал на колени…

— Черт…  — его вычистило качественно, казалось, вот-вот наружу выйдут пятки. Хреновая водка… или, просто-напросто, овердоза. Даже, последнее — скорее всего, Руслан пил немного…

Тут его мысли снова оборвались.

Когда Вадик в очередной раз пришел в себя, вспомнился старый анекдот — про жирафа и бегемота. «Понимаешь, когда ты пьешь хорошее вино, длинная шея позволяет почувствовать, как оно неспешно идет по пищеводу, растворяясь на ходу, дарит обонянию свой изысканный букет…» Бегемот слушал — слушал, а потом спросил: «А блевать?..»

Вадик в очередной раз дал себе заведомо невыполнимое обещание — «никогда больше…» Отер мокрое от пота лицо, отплевался. Желудок, вроде бы, успокоился… пытаясь избавиться от препоганейшего вкуса, он зажег сигарету и, стараясь не выпрямляться, полуотполз — полуотошел к стене ДК. Маленькая затяжка…

Тьфу, вроде отпустило. Алкаш чертов… нахрена столько пил? Дорвался…

Взгляд упал на смутно различимый в ночных сумерках лом. Самое то оружие против «шмайссера». Нам, татарам, по… рука легла на что-то знакомое — оброненный фонарик. Вадик щелкнул кнопкой — нет, не разбит, просто выключен… и когда успел? Вадик сунул его в карман. Все, пьянству — бой!..

Во всем теле отзывалась противная слабость. «Ахтунг, партизанен!..» Придурок чертов! Замочили бы ни за грош, хорошо — вовремя схудилось…

Вадик отбросил окурок, рассыпавшийся искрами на уцелевшем пятачке асфальта. Красиво…

Зря он вспоминал про фашистов, ох, зря… сам накаркал…

Из-за угла ДК строевым шагом вышел патруль.

Бог знает, что им понадобилось на пятачке — но шли солдаты целеустремленно, и заметив человека синхронно вскинули автоматы… Вадик и сам от себя не ожидал такой прыти — он успел юркнуть в дверь прежде, чем солдаты открыли огонь, куда только подевалась давешняя слабость!.. очередь лишь осыпала его штукатуркой, отбитой от откоса двери. На улице раздался топот.

Дверь не закрылась — помешал лежащий на пороге лом. Дробный грохот сапог по растрескавшемуся асфальту звучал уже совсем рядом. Вадик нашарил под ногами торчащую из-под двери железяку, дернул со всей силы на себя — и лом загрохотал по деревянному полу за его спиной. Где эта чертова щеколда?!!

Он зашарил во мраке руками.

Дверь сотряс удар.

Вот она! Черт, какая тугая… через секунду они сообразят, что дверь открывается наружу…

Ржавая щеколда встала в паз — и сразу же дверь дернулась. Успел…

Темнота душила, вливалась в уши и ноздри, связывала как патока… Вадик нашарил в кармане фонарик, выдернул, зажег…

Мрак метнулся вглубь коридора. Слава богу… Вадик прислонился взмокшей спиной к стене, светя дрожащим лучом на входную дверь. Он задыхался от избытка адреналина, сердце пыталось проломить ребра изнутри. Дверь дернулась еще раз, едва заметно — это была сестра парадной, такая же массивная. Какого хрена, они же не могут войти в освященное здание…

И только тут Вадик сообразил, что батюшку они с Русланом не видели — и был ли он вообще — непонятно. За дверью раздались отрывистые, лающие команды.

«А на месте их командира я отдал бы приказ идти через окна… или…»

Вадик метнулся в сторону, бросился на пол — и снова едва успел, за дверью загрохотали автоматы. Пули прошивали толстое дерево насквозь, летела щепа и штукатурка от стены, у которой секунду назад он стоял, искрила и судорожно била при попаданиях массивная щеколда, все сильнее отходя от двери.

«Они сейчас войдут»…

По коридору расселось клубящееся облако пыли, стал виден луч фонаря, который снова не разбился. Убедившись, что в него не попадут, Вадик подскочил с грязного пола, схватил фонарь и не чувствуя ног кинулся по коридору.

«Они сейчас войдут… Руслан!!!»

Вадик подскочил к двери с облупившейся табличкой «Гримерная», задергался в дверь — но вспомнил, что сам умудрился закрыть ее ключом. Где ключи?!! А, нафиг!.. Он саданул в дверь плечом — но только отшиб его. «Черт!!!»

Вадик отступил на шаг и ударил ногой рядом с замочной скважиной.

Автоматы на улице смолкли, упали на землю четыре пустых рожка; в наступившей тишине дверь гримерки оглушительно грохнула в стену. Руслан сидел на прежнем месте за столом — и смотрел на Вадика обалдевшими глазами.

— Что…

— Тихо, здесь немцы, уходим! — до парня, слава богу, дошло с первого раза. Они вышли в пахнущий мелом коридор — и сразу же раздался грохот и лязг падающего на пол металла…

Щеколда. Скрипнула измочаленная дверь…

А затем что-то сухо прокатилось по полу — в обе стороны от кишки коридорчика, ведущего к входной двери. Что-то небольшое.

— Давай быстро!.. — Вадик (он как-то очень быстро и незаметно протрезвел) швырнул Руслана за поворот коридора, к лестнице, ведущей на сцену, прыгнул сам…

Синхронно грохнули гранаты — словно кто-то дал Вадику по ушам доской — и остался лишь заунывный звон в ушах, через который не пробивалось не единого звука.

— Они…  — Руслан зажал ему рот, показывая — «тихо». Вадик осветил дверь, стараясь запомнить расположение замка и выключил фонарь.

Солдаты вломились в коридор, повинуясь приказу командира, разделились. Двое отправились в противоположный конец коридора, двое — в ту сторону, где в темноте на металлических ступенях притаились беспомощные беглецы. По стене метались желтые отблески их фонарей.

Ключи Вадик нашел быстро. Прикусил ремешок фонарика, наощупь попробовал один, другой — руки тряслись от контузии и перепоя. Глухота помогала, он не слышал, как солдаты выбивали двери кабинетов, приближаясь к ним. Что-то в одном из кабинетов показалось им подозрительным — и грохнула очередь.

Они шли убивать.

А нужного ключа не было — как ни крути, они все же были посторонними, которым доступ во многие помещения клуба был заказан.

Ударила в стену еще одна дверь — уже совсем рядом.

Вадик зажег свет, выпрямился и пнул в филенку двери. Сухие ветхие доски с грохотом посыпались внутрь, на сцену. Еще удар…

— Da sind sie![18] — здоровенный рыжий немец выскочил из-за угла и вскинул автомат. Вадика спасло то, что фашиста ослепил его фонарь, тот не стал сразу палить, пытаясь убрать голову от света.

— Лезь, давай, чего ждешь! — Вадик уже перестал соображать, страх прошел, осталась злость — чтобы его на родной земле гоняла какая-то арийская скотина?! Получай! Он подбил ствол автомата вверх и пнул детину в болевую точку, расположенную чуть пониже пояса… да, не по-мужски, зато эффективно.

Немец резко потерял интерес к происходящему, выронил оружие и схватился за больное место, согнувшись в три погибели. Вадик ему даже посочувствовал краем сознания — о какой чистоте арийской расы может идти речь, если такими темпами переводить ее племенной фонд?..

И тут до него, наконец, дошло — что он сделал. Так, сущие мелочи — всего лишь обезоружил вооруженного автоматом… человека ли? Господи, да он дрался-то два раза в жизни!

В растерянности Вадик толкнул немца — и тот упал назад, как спиленное дерево. Как раз вовремя, чтобы об него споткнулся подоспевший второй автоматчик, сделал кульбит и с размаха, со смачным хрустом въехал переносицей в выставленный перед собой в падении автомат.

Ну вот, уже двух автоматчиков обезоружил… Покойники — а все же боль чувствуют…

Тут Вадик решил, что его лимит везения исчерпан, по крайней мере, на пару ближайших лет вперед — и мышью юркнул в пролом двери вслед за Русланом. Мелькнула запоздалая мысль, что стоило бы прихватить автомат — но Вадик от нее отмахнулся, в жизни не стрелял ни из чего сложнее пневматики в тире, а времени разбираться с оружием не было.

Руслан стоял, прислонившись к стене, взмыленный, перепуганный. Вадика посетила смутная догадка что он и сам выглядит ненамного лучше… сознание словно раздвоилось — одна часть панически вопила и очень, очень хотела жить. Вторая деловито делала все, для того, чтобы выжить, находя попутно время для отвлеченных мыслей.

— Давай, давай, пошел! — Вадик едва сдержался, чтобы не дать Руслану волшебного пенделя — для вящего ускорения. — Нет, стой, сюда!

Сбоку от края сцены, невидимый из зрительного зала темнел узкий дверной проем — служебная лестница на самую верхотуру, под крышу. Дверь уже выламывали, видимо, брезгуя проделанным ребятами отверстием. А она, на удивление, сопротивлялась.

Узкий колодец служебной лестницы пах пылью.

— Так, Руслан… сейчас мы очень тихо и очень аккуратно поднимаемся наверх. Наощупь. Ты готов? — Вадик только тут осознал, что начинает понемногу слышать — из звона тихо и невнятно проступали удары в дверь, «да» Руслана, собственное хриплое дыхание.

Лестницу можно было назвать какой угодно — но только не удобной… ее сварили на скорую руку — из арматуры и уголков. Три ступеньки — поворот, три ступеньки — поворот… ни перил, ни намека на то, что они здесь хотя бы планировались. Механик сцены вынужден был соблюдать трезвость на рабочем месте, иначе его карьера быстро закончилась бы вместе с жизнью. Тут и трезвый поломал бы все, что мог…

В кромешном мраке восхождение ежесекундно грозило превратиться в оригинальный способ получить группу инвалидности… Но они поднялись до середины — прямо от них шел покрытый вековым слоем пыли (как и руки, одежда и лицо Вадика) первый ярус трапов, опоясывающих сцену. Он обычно использовался осветителями для обслуживания рампы — ДК переоборудовался из «дворянского гнезда» под соответствие типовому проекту, наверное, планировалось, что когда-нибудь здесь будет электричество и нормальное оборудование.

Вадик выглянул из колодца — и сразу же юркнул обратно, спасаясь от шального луча фонаря… нет, вроде не заметили. Солдаты обыскивали зрительный зал. Заканчивали обыскивать.

И когда они сообразят, что добыча не могла ускользнуть через двери, то поднимутся наверх. Какого черта им вообще надо?!!

— Лезем выше!

Два пролета Вадик преодолел сравнительно легко… а потом то здесь, то там стали попадаться провалы на месте ступенек. Когда Вадик в первый раз схватил пустоту, он чуть не свалился с лестницы от неожиданности.

В темноте существовали только покрытые пылью прутья арматуры и тяжелое дыхание двух взмыленных людей, спасающих свои жизни.

А потом переплетение металла осветил снизу желтый луч немецкого фонаря. И сразу заговорил автомат. Пули с оглушительным звоном высекали искры из металлической путаницы, султанчики штукатурки из стен…

Одна из них — тупорылая, горячая от пороховых газов и трения о воздух, понеслась вверх, сквозь невесомые клубы цемента.

Высекла искры из ступеньки.

Ударила в швеллер площадки.

Полетела снова вверх, от того места, где автоматчик пытался удержать уводимое в сторону отдачей оружие.

Вспахала стену, оставив длинный шрам, но отразилась по касательной…

И ударила в грудь Руслана.

Вадик успел взлететь по последнему пролету лестницы и растянуться на металле трапа, уже под самой крышей, Руслан с коротким вскриком боли обмяк, повиснув на ступенях.

Автоматчик вслепую поливал огнем лестницу — да ничего бы он и не рассмотрел из-за облаков белой меловой пыли… и, все же, доигрался — один из рикошетов попал ему прямо в голову, пуля пробила каску, кости черепа и застряла в мозгу. Палец продолжал судорожно давить на спуск — а тело уже падало, на ходу разворачиваясь… и еще одна пуля досталась командиру. Из спины офицера плеснула кровь — похоже, самая настоящая. Сухо щелкнув напоследок, захлебнулся автомат.

Осталось двое.

Но Вадику было не до них.

— Руслан! Ты жив, парень?!! — Вадик мухой слетел в клубы пыли… в молочном воздухе проступило тело попутчика, каким-то образом не упавшее вниз. Оно было чертовски тяжелым, непослушным, однако Вадик на одном адреналине сумел приподнять его и даже взвалить на плечи, сам при этом не свалившись вниз — хотя в глазах от натуги заплясали кровавые мухи. Ни о какой маскировке уже и речи не шло — Вадик прикусил зажженный фонарь, благо позволяли небольшие габариты и обрезиненный корпус.

А дальше-то как?..

Один пролет до верха. До выхода на простреливаемое пространство…

Немцы, сами того не желая, помогли — наученные горьким опытом, они не стали палить в белый свет, как в копейку; оба оставшихся в живых (если, конечно, это выражение уместно), начали восхождение по лестнице, светя себе фонарями. Вадик, кряхтя, обливаясь потом и задыхаясь от висящей в колодце цементной пыли, взобрался наверх и вышел на опоясывающий сцену трап.

Высота до сцены составляла метров десять, но Вадику казалось, что он стоит на краю крыши высотного здания… единственным источником света внизу был выпавший из рук офицера мутный желтоватый фонарь. Перила были предусмотрены только с одной стороны — у стены, слева же прямо из-под трапа шли балки, поддерживающие систему блоков и тросов — для кулис, задника сцены… металлические, шириной сантиметров в пятнадцать-двадцать…

Сгибаясь от тяжести, превосходящей его собственный вес, Вадик прошел до самого конца трапа — и уперся в стену.

Из лестничного проема блеснул фонарь — немцы поднялись на их уровень… и тогда Вадик сделал шаг на самую крайнюю балку — от стены она отстояла метра на полтора. Из стены на уровне балки торчали металлические уголки — то ли разобрали, то ли так и не построили трап…

Видя, что добыча ускользает, оба немца бросились к Вадику, едва не успев схватить того за одежду.

Для Вадика теперь существовала только узкая, слишком узкая металлическая полоска на большой высоте, по которой нужно пройти — чтобы выжить. Края подошв висели над бездной. Пот заливал глаза, текли слюни, сглотнуть которые мешал фонарь; по плечу, пропитывая футболку, текла горячая струйка крови Руслана, в глазах мутилось от напряжения — и все же он переставлял ноги, шажок… еще один… еще один.

Из-под подошв вниз сыпались облачка пыли.

Один из немцев что-то сказал, усмехнувшись, второй поддержал злобным смехом, прицелился в Вадика… автомат только сухо щелкнул — кончились патроны. Выругавшись, фашист сорвал оружие и швырнул им в спину Вадика.

Тяжелая железяка ударила в поясницу — Вадик сделал два быстрых шага и упал на колено, только чудом не потеряв равновесие.

«Наверное, конец…» — вяло ворохнулась мысль. Пропасть по бокам балки манила к себе, кружилась голова. — «Вперед, размазня!!!» — он мысленно встряхнул себя за шиворот, попытался встать… и сразу отказался от этой мысли. Тогда он перенес вес назад, на носок — и продвинул колено по балке вперед, столкнув вниз целую Ниагару пыли.

Оружие с гулким грохотом врезалось в доски сцены — так бесконечно далеко внизу.

Вторым в паре солдат был тот, который сломал себе нос при падении. Человек бы после такого кульбита отправился в травматологию…

Его автомат, в нарушение устава, так и остался лежать внизу, у лестницы.

Они заспорили между собой — видимо, кому идти за жертвами, но до Вадика слова доносились через пелену боли — под колено попался кусочек то ли кирпича, то ли цемента — показалось, что в коленную чашечку воткнули включенную дрель. Он застонал, из глаз потекли слезы… еще движение, в отчаянной борьбе с равновесием, болью, головокружением, его сопровождал скребущий звук камня по металлу…

Джинсы все же порвались, из колена потекла тонкая но уверенная струйка крови. На пыли она собиралась в маленькие шарики. Они так невыносимо медленно падали вниз…

Где сжались в кулак пальцы мертвого офицера. Тело пошевелилось…

Фонарик, который Вадик закусил насмерть, рискуя сломать себе передние зубы, высветил впереди площадку — пыльный лист рифленого металла… Середина сцены, один из трех блоков, на которых висит огромный холст с изображением пасторального светлого будущего коммунизма.

Но Вадик не знал этого, он боролся за жизнь. Для него площадка означала только одно — отдых. Последнее усилие… кажется, он разбил себе бровь при падении, в голове взорвались гроздья накачанных болью воздушных шариков, но он все равно нашел сил облегченно улыбнуться. «Дошел»…

Руслан скатился с его плеч в падении, тело едва не свалилось с противоположного края неширокой площадки, по местной моде — также без перил.

Фонарик же, вращаясь, полетел вниз. Медленно, очень медленно…

И вспыхнул напоследок ярче, перед тем, как погаснуть, врезавшись в сцену.

Пошевелился и сел застреливший сам себя автоматчик.

По балке к ним медленно приближался мутный глаз фонаря. Вадик видел его, как в тумане… и ему это было, в общем-то, уже параллельно.

Второй фонарь, светящий с трапа, очертил смутные очертания грузной фигуры — тот самый фриц, которого Вадик пытался оставить без потомства. Безуспешно… снизу их площадку осветили еще два фонаря — все в сборе…

Сапоги немца ступили на металл настила. Он нехорошо улыбнулся, светя прямо в глаза Вадику, что-то сказал, почти весело…

Вадик закрыл глаза.

Солдат взял фонарик в другую руку, потянул из ножен хищную полоску ножа…

И испуганно вскрикнул, получив удар под колени. Ноги соскользнули с края, фашист с размаху приземлился на край металлической площадки, с глухим хрустом ломая себе голени, инстинктивно попытался вскочить — но только сбросил себя вниз… снова коснулся настила — грудью, закричал от боли, заскреб руками, выпустив нож и фонарь, пытаясь зацепиться хоть за что-то…

И ухватился за ногу Вадика, потащив того к краю.

Последовал еще один удар, в лицо — в свете фонаря брызнула кровь, но немец ногу не отпустил.

Вадик почувствовал, как чьи-то руки обхватили его плечи, дернули назад. Над ухом раздался сдавленный стон…

Кроссовок соскочил с ноги — и тяжелое тело с коротким воплем рухнуло вниз, проломив ветхую сцену. Вадик повалился назад, придавив своего спасителя.

— Слезай, больно!!! — Руслан выполз из-под него, закашлялся, сплюнул кровью. — Тяжелый, скотина, жрать меньше надо!..

— А то ты — дюймовочка…  — Вадик все еще пытался прийти в себя.

— Ладно, давай, вставай! После разлеживаться будешь! — Вадик поднялся на колени. Немцы что-то орали, по лестнице уже грохотал автоматчик.

— Нам не уйти…

— Посмотри сюда. — Руслан, держащийся за грудь, махнул трофейным фонарем наверх… осветив зияющую пасть люка над их головой. Туда вели вбитые в стену ржавые скобы. — Давай вперед…

Вадик подковылял к стене, морщась от боли в колене, полез, молясь, чтобы слабые пальцы не разжались… он вывалился из люка на шлак, покрывающий пол чердака. Следом выполз охающий от боли Руслан…

— Крышка…

Вдвоем, навалившись, они сдвинули косо стоящую на ржавых петлях тяжелую стальную крышку люка — и она с оглушительным грохотом рухнула, закрыв проем.

Загудела, когда в нее ударила пуля, но выдержала. Руслан посветил фонарем, нашел какую-то железяку и заклинил ей люк, уперев второй конец в стропила.

Под крышкой слышались злобные вопли офицера, распекающего своих солдат. Вадик, наконец-то огляделся…

Это был не собственно чердак, а всего лишь тамбур, три на три метра. Из него вела еще одна дверь, уже нормальная и — также металлическая. Словно к бомбежке готовились…

Или к такой ситуации, что вряд ли. Дверь закрывал толстый железный засов.

Штурмуйте на здоровье…

— Тебя же подстрелили…  — Вадик внимательно посмотрел на Руслана. Тот осветил свою грудь.

— Ну да… подстрелили. — На грязной обновке расплывалось черное пятно, но кровь, вроде бы, останавливалась. Руслан задрал остатки футболки — прямо в центре груди, между сосками, расцвела красная розочка. — Вся грудь болит, черт… даже дышать больно.

Потерявшая скорость пуля не смогла пробить грудину, вызвав лишь болевой шок.

— Знаешь…  — тон Руслана был очень серьезным — Кажется, бог все-таки есть…

Вадик, не найдя, что ответить, только кивнул.

Немцы пошумели еще немного, попытались поднять люк, и, видимо, утомившись, ушли.

— Слышишь? — поднял Вадик палец… из-за двери раздавались приглушенные, но хорошо различимые крики петухов. Они облегченно улыбнулись друг другу, справились с засовом… Прямо от порога двери вниз шла прогнившая пожарная лестница, даже на вид ненадежная, местами отошедшая от креплений. Планировочка, однако… все в этой деревне через…

Руслан вдруг с воплем вышвырнул в дверной проем изрядно подсевший фонарик, ожегший ему руку. Тот не долетел до земли — рассыпался в воздухе облачком трухи.

Над Выселками занимался рассвет.

Глава 8

Они все же воспользовались лестницей — несмотря на то, что она вся ходила ходуном и протестующее скрежетала ржавым металлом, при мысли об обратном пути в кромешной темноте, Вадик чувствовал дрожь в коленках. Если уж суждено разбиться — приятнее все же видеть, куда ты падаешь… он, как более легкий, полез первым — и спустился без приключений; Руслану повезло меньше — под его килограммами оборвалась нижняя секция лестницы и он рухнул с высоты своего роста, огласив окрестности матом.

Внутренние помещения здания в неверном утреннем свете производили гнетущее впечатление. «Продается квартира, подготовленная к евроремонту»… изрешеченные перегородки, выломанные двери, усеянный штукатуркой и кирпичом пол — словно тут месяц осаду держали. По мусору Вадик еще как-то похромал — но на повороте коридора все было засыпано битым стеклом, а из пустого оконного проема тянуло утренней свежестью. Пришлось прыгать на одной ноге…

Кроссовок лежал на краю щерящегося обломками досок пролома в сцене, который в свете зажигалки казался разверстым ртом — то ли молящим о пощаде, то ли примеривающимся проглотить опрометчиво приблизившегося… Вадик с облегчением натянул обувку — он уже начал бояться, что солдаты забрали его кроссовок в качестве сувенира. Было бы неприятно.

Крысы вернулись, шуршали в темноте зрительного зала. Вадик вдруг подумал, что в присутствии бодрых покойничков они вели себя гораздо спокойнее… или просто ему было не до того, чтобы обратить внимание? Интересно…

И чем выше поднималось солнце, подсушивая блестящую мириадами бриллиантов росу, тем поганей становилось на душе, хотя Вадик упорно пытался убедить себя в собственной невиновности — знал, едва ли не сам нарвался…

Вредная все же штука — совесть, счастливы ее лишенные. Ведь эта сволочь вечно напоминает о себе в самый неподходящий момент.

* * *

Но вышло даже лучше, чем он надеялся. Председатель нашел более подходящий объект для приложения эмоций, нежели пара раздолбаев, прибывших снаружи. То бишь — манкировавшего своими обязанностями священнослужителя.

Когда из-за угла показалась могучая фигура завклубом, пришлые сидели и курили, наслаждались ясным утром, клятвенно обещающим погожий денек — и свежим воздухом. Жизнью, словом, едва не утраченной…

Сидели они на останках входной двери, вывалившейся наружу — солдатики работали с немецкой педантичностью. Хорошо еще им в голову не пришло снести здание — чтобы добраться, наконец, до беглецов… видимо, времени не хватило. От увиденного внутри женщине стало плохо, она схватилась за то место, где, по расчетам Вадика, должно было находиться ее огромное сердце, и тихо сползла по стенке.

Пока Руслан носился в поисках врача, Вадик держал пальцы, чтобы не преставилась, болезная. Чем еще он мог помочь?

Некоторое время спустя за разбитым окном с истошным рыком промчался председательский «виллис», с душераздирающим визгом затормозил перед дверным проемом, а секунду спустя ртутным шариком вкатился и сам Валентин Александрович. Огляделся, задохнулся от избытка чувств, пошел пятнами. Прокомментировал увиденное сложносочиненным предложением, составленным, в основном, из идиом…

— Тут… это… женщине плохо…  — рискнул, наконец, привлечь к себе внимание Вадик. Председатель подошел, присел на корточки, приложил пальцы к шее. Задумался.

— Жить будет. — Решил он наконец. — Но — хреново… как там парня твоего зовут?

— Руслан.

— Ага, Руслан, точно… ЭЙ, РУСЛАН!!! — в помещении крик толстячка прозвучал пароходным ревуном, Вадик даже зажал свои многострадальные уши. — ИДИ СЮДА, ПОМОГИ!!!

— Что случилось?! — парень вбежал внутрь так, словно снаружи ему дали хорошего пинка. Глаза были испуганные.

— Помоги нам… так, значит — берем ее…

Это было намного проще сказать, чем сделать. Намного… кое-как, с пыхтением и руганью, протащили бесчувственные телеса по усыпанному мусором коридору мимо ряда выбитых дверей — до гримерки, где обосновались ребята. Взгромоздили на нары. Александр Валентинович утер вспотевший лоб, а затем, с видом «как будто так и надо», извлек из-под кровати кандалы и защелкнул их на пухлой лодыжке женщины, вкрутив металл в тело едва ли не до последнего щелчка.

— Что?! Так надо! — отреагировал он на молчаливые взгляды ребят. — Лица попроще сделайте!.. вещи свои соберите. Здесь вы больше не живете…

Собирать, в принципе, было особо нечего — надетое на них ничем не отличалось от снятого вечером; все грязное и рваное… да еще и окровавленное. Из пожитков получились лишь пара пакетов с «мыльно-рыльными» принадлежностями, да спецовка Вадика.

Вадик лишний раз порадовался, что они уничтожили следы вчерашнего банкета. Хотя, правда имеет паскудное свойство рано или поздно выплывать наружу — а, как ни крути, его ночная прогулка была лишней. Да и перегар… сам Вадик его не чувствовал, однако насчет окружающих не был уверен. А вообще, единственными последствиями бессонной ночи осталась боль во всем теле (перенапрягся, когда тащил Руслана), да легкое желание поспать. Он еще раз окинул фигуру парня взглядом — блин, здоровый кабан… чего только от страха не сделаешь.

Валентин Александрович тихонько прикрыл за ними дверь с торчащим язычком замка.

— В машину. Съездим, навестим человечка… ему, наверное, икается сейчас. — Он завозился, пытаясь хоть как-то заклинить открывающуюся дверь, ребята двинули на выход.

Только тут Вадик, наконец, сообразил — пронесло. Ему в вину разгром не ставят… вообще-то, да хоть бы и поставили — какая разница, сделанного не вернешь, а бежать тут некуда. Да и бегать — сомнительный удел. Мягко говоря.

По его искреннему мнению, вряд ли можно было придумать что-то хуже, здесь — тюрьма, только камера побольше. Однако, есть одна симпатичная сокамерница…

— Слышишь, Вадим…  — Руслан заговорил вполголоса. — Это… спасибо, в общем…

— Было бы за что. Ты бы так же поступил.

— Не знаю… может быть. — Руслан сощурился, выйдя на солнце. — Не знаю. Честно.

Валентин Александрович, догнавший их, от света аж перекосился, пошарил по карманам и вытащил солнцезащитные очки — вполне себе современные… Вадика разобрала злость при воспоминании о первой встрече — как он ловко прикидывался деревенщиной из прошлого века, продавая бензин. Эх, жалко часы. С-сволочь.

И бензин у него — дерьмо… а с другой стороны — что он должен был сказать? Даже Инга до последнего молчала, придумала какую-то ерунду — лишь бы не говорить правду. Пусть горькую, но за столько лет можно было успеть смириться.

И, однако, странно у них больничные листы выписывают… цепью за ногу. Таинственный остров, так их, только — навыворот.

Председатель оглянулся — видимо, собираясь закрыть дверь, озадаченно почесал в затылке и с выражением досады направился к джипу. Повинуясь молчаливому приглашению, ребята заняли свои места.

Затормозила машина у самых дверей бревенчатой церкви. Валентин Александрович снял очки, провел руками по лицу, словно стирая усталость.

— Значит так… вы пока здесь посидите. Я пойду с этим уродищем пообщаюсь. Если нужны будете — позову. Все понятно? — спутники молча кивнули… однако, как только председатель скрылся в дверях, Вадик одним прыжком оказался за бортом машины.

— Куда ты?! — голос Руслана сел.

— Они там сейчас будут обсуждать нашу дальнейшую судьбу; во всяком случае — мне так интуиция подсказывает… тебе неинтересно? — Руслан пожал плечами и отвернулся, чтобы скрыть заблестевшие глаза. Для парня, никогда не отличавшегося выдержкой и смелостью, все это было слишком…

Дверь отрезала Вадика от солнца и тепла, оставив лишь затхлый полумрак. За ней оказался небольшой тамбур — и еще одна дверь, двустворчатая, с изображением святого распятия на половинках… запах был едва уловим, однако желудок Вадика отреагировал, подпрыгнув к горлу. Пахло перегаром.

На цыпочках Вадик подкрался к дверям и приник ухом… нет, бесполезно — реверберация делала слова неразличимыми, только и можно было различить бас председателя и тихий смиренный бубнеж батюшки. Стараясь, чтобы дверь не скрипнула, Вадик тихо, по миллиметру, приоткрыл ее, пока не образовалась достаточная щель.

— Мы же договаривались с тобой! Грехи он с утра пораньше замаливает!..

— Выслушай…

— Я даже слушать ничего не буду! Толик, за что ты мне такую подставу устроил?! Что я тебе плохого сделал? Ты что, Наташку мне до сих пор простить не можешь?

— Все это в прошлом… сын мой. — Председатель только фыркнул. — Пришлые погубят всех нас. Они…

— Они, да будет тебе известно, овца ты тупорылая, переданы на мою ответственность! И спрашивать будут с меня! — Вадик рискнул приоткрыть дверь еще чуть-чуть, стал виден стоящий на коленях перед иконостасом батюшка — и загородивший собой лики святых Валентин Александрович. Председатель был пунцовый как рак. — А я теперь с тебя спрошу!

— А что ты сделаешь? Церковь закроешь? — тон батюшки не оставлял сомнений, он улыбался.

— Буду я мараться… просто сдам тебя хозяевам со всеми потрохами. У тебя перед ними грехов побольше, чем перед твоим богом. А уж что они с тобой делать будут — мне глубоко безразлично…

— Не посмеешь. — Тон священника стал испуганным. — Ты тоже спать спокойно хочешь…

— Хочу. И сам об этом позабочусь. Ты же не апостол, ты обычный алкаш деревенский — и воду освятить, и порог обрызгать каждый сумеет. Обряд несложный.

— Сила мне дана по вере моей…

— Ну вот и начинай молиться. — Председатель взглянул на свои новые часы. — Через сорок минут приедут за продукцией. Твой выбор…  — Он усмехнулся. — Сила… была у тебя сила, когда мать до ветра носила. Да вышла вся. Где самогон достал? — коленопреклоненная фигура промолчала. — Урод… ты передай, еще раз тебе продадут — жалеть будут до морковкина заговенья. Я тоже злым могу быть. Ну так что мне делать, ты решил?

— Решил! — голос батюшки вознесся, он вскочил с колен. — Пусть я пройду дорогой тени — но спасу паству божью…  — теологические излияния председатель прервал коротким ударом поддых. Затем опустился на ступеньки у алтаря и сокрушенно схватился за голову. Кусающий воздух священник упал рядом.

— Ну почему тебе спокойно не живется, а? Ну чего тебе мало? Ты же нас всех под монастырь подведешь со своими заскоками… Ну хочешь, иди Наташку трахни, а? Ты же ее до сих пор любишь… Да женись ты на ней, расстрига гребаный…

— Не смей… так…

— Ну вот, что не скажи — «не смей». А ты за собой-то следишь? Святоша… Господи, ну что мне с твоим сотрудником делать? А? Вот и я не знаю… Да чего ты там стоишь, уши греешь? Заходи давай! — это уже относилось к Вадику. С упавшим сердцем он открыл дверь и перешагнул порог. — Давай, проходи, присаживайся… Толик! Посмотри в глаза человеку, которого по твоей милости чуть не убили!

Священник перевернулся, сел на задницу, обхватив колени, стрельнул взглядом из-под косматых бровей — но сразу же отвел глаза.

— Мы воевали вместе с дураком этим… дай сигарету. — Вадик протянул пачку, председатель закурил, закашлялся с непривычки. — Блин, полвека, считай, не курю… Ну так вот… Ты сам-то что не закуришь?

— В церкви все же.

— А…  — Валентин Александрович стряхнул пепел на домотканый половик, который вел к алтарю прямо от входа. — Да не обращай внимания, какой поп — такой и приход… он сам в церкви нажирается и ничуть не страдает по этому поводу. Всю войну, считай, прошли, лучшими друзьями были. Я его на себе из окружения выносил — под Сталинградом. Потом я в особый отдел ушел — и, как-то незаметно, потеряли друг друга. Встретились здесь. Он жениться собирался… а женихом я стал, в итоге. Что кривишься?

— Может, мне необязательно этого знать?

— Ну не хочешь — не буду таких подробностей рассказывать. Просто, убедился я, чего ты стоишь. Это же не твоя кровь не футболке? Мне твой парнишка вкратце рассказал. Ну вот… я честным с тобой буду. На вас обоих у хозяев какие-то планы свои. И вам они, скорее всего, ничего хорошего не сулят. У хозяев…  — он невесело засмеялся. — Видишь, что со мной стало? У меня уже хозяева появились, как у пса. «Валя, служить!..» вот и служим — за теплое место в банке с пауками. Не знаю, насколько это реально — но нужно вам попробовать уйти через бункер. Даже если погибнете — все лучше, чем то, что вас здесь ждет.

— Настолько плохо?

— Каждый по себе выбирает, Вадим… Я тебе от чистого сердца совет даю. Будешь этого наказывать? — каким-то образом он умудрился втиснуть в одно слово столько презрения, что, казалось, священник был обязан тут же наложить на себя руки — со стыда. Вадик помотал головой. — Ну и правильно. Он сам себя уже давно за все наказал. Авансом. Хотите, я вас сейчас до бункера подброшу? — Вадик неопределенно пожал плечами. При воспоминании о черном облаке, сердце словно обхватили костлявые ледяные пальцы. — Ну как хочешь. Ладно… идите на работу. Сварочный в гараже, молоко заберут — гасите холодильники и приступайте. А то дверь уже почти отвалилась. Мы тут еще пообщаемся… да, Вадим, завтра в обед — партсобрание. Вы там обдумайте на досуге, что говорить собираетесь — нужно, чтобы все звучало искренне. Фарс, конечно… да ничего у нас не изменилось принципиально — все те же маски в моде. Ладно, иди…

Вышел из церкви Вадик со смешанным чувством… он даже сам себе не решился бы ответить — какие эмоции вызвала у него вся эта сцена.

— Ну что там? — Руслан аж привстал от нетерпения.

— Ничего. Что-то совсем я в людях ничего не понимаю…

— Ты о чем?

— Да так, мысли вслух. За шмотками когда пойдем — сейчас или после работы?

— Переодеваться?.. не знаю. Если так и дальше пойдет — смысла нет. Все равно все изорвем и измажем…

Вадик посмотрел на Руслана — и расхохотался.

За спиной удаляющихся ребят, в душном полумраке церквушки, священник поднял голову.

— Валя… ты совсем с ума сошел? Зачем ты ему все это сказал?

— А хоть бы и сошел. Во что мы с тобой превратились, Толик? Что они с нами такого сделали, что мы их боимся до ужаса? Мы ведь боялись пули, осколка, смерти… за друзей боялись на войне. А сейчас — боимся лишний — ненужный — кусок хлеба потерять. Власть — хотя бы иллюзию ее. Ты хотя бы попытался… а я?

— Жалко парней…

— Я очень хочу, чтобы мы ошиблись… но Мишку помнишь? Он же отличным парнем был.

— Ну их в ад. Нам там всем местечко приготовлено. По делам нашим…

Председатель отер лицо.

— Там они просто умрут. Тихо и быстро. Зато — этим гадам не достанутся…

* * *

— Через бункер, значит? Я вот все думаю…  — Руслан протянул еще один электрод. Вадик воевал с еле дышащим сварочным. Сложность заключалась в сущей ерунде — нужно было заварить петли — и при этом умудриться не сжечь еле дышащий генератор, не рассчитанный на такие нагрузки. — Слышишь? Я думаю — значит, это и есть та секретная часть, от которой я кабеля копаю.

— Видимо… вот черт, а! Добавь ток, только немного. — Руслан послушно довернул скрипучую ручку, торчащую из макушки сварочного. — И что?

— А то, что там есть один кабель под напряжением, я же тебе рассказывал. Я его еще трогать не стал.

Вадик, пытающийся поджечь, наконец, электрод, внезапно прекратил постукивать им по косяку двери. Тяжелый едкий дым, поднимающийся от сварки, лениво всасывался в вентиляцию.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что в наш мир выходят кабеля от этого бункера. И по ним подается питание.

Вадик спрыгнул с деревянных козел, щелкнул выключателем сварочного и стянул с головы маску. За стеной облегченно добавил оборотов дизель.

— Почему — подается?

— Потому, что никаких генераторов на столько лет не хватит. Движки ведь чем-то заправлять нужно.

— Оба — на… то есть, эксперимент продолжается? Ты ведь это имеешь в виду?

— Именно это. Эх, побоялся я кабель трогать… мог бы стать спасителем.

— Это еще неизвестно — нужно ли их спасать? Что они у нас делать будут? В лучшем случае — состарятся за месяц и умрут. В худшем… они уже часть этого мирка. Да и еще вопрос — как отразится их появление на нашем мире? Ученые тут наворотили дел… А хотя — я, наверное, зря панику навожу.

— Нет, их нужно спасти! — Руслан подскочил. — Они же живут, как в тюрьме! Крепостное право, мать твою, давно отменили, а эти нелюди их в рабстве держат!

— Успокойтесь, команданте Че. Без этих, как ты говоришь, «нелюдей», здесь бы все повымерли… хотя, если эксперимент проводят именно они, то вопрос другой — но кто нам принесет правду на блюдечке? В любом случае, нас предупредили и…

Вадик вовремя успел прикусить язык — тяжелая дверь, приоткрывшись, впустила давешнего вампира. Следом за ним зашла невысокая рыжеволосая девушка. Фигурой она напоминала подростка.

И ее глаза также не отражали никаких эмоций — словно нарисованные кисточкой на загорелом лице.

— Ну, как устроились?

— Хорошо, спасибо. — Вадик ответил за двоих. Руслан словно проглотил язык, отчаянно прикрывая рану на груди — окровавленную футболку он выкинул; Вадик переоделся в ремонтную робу.

— Ну как, Маша, нравятся хлопцы? Орлы!.. Ладно, парни, не буду отвлекать… Вадим, что у тебя с машиной?

— Бензин…

— Ага, понятно. Завтра тебе привезу. Девяносто пятый? Угу… будешь заниматься тем, чем привык. Домик мы вам подберем… Или только одного селить надо? — Усмехнулся он в усы. Вадик пожал плечами. — Ну-ну… ладно, разберетесь… Давайте, трудитесь. Вы одно запомните — мы все видим и все замечаем. Того, что было сегодня ночью, больше не повторится. Не лезь к ране грязными руками, конспиратор! Через пару дней и следа не останется, главное — корку не сдирай… Все, давайте, мы сегодня и так опаздываем…

Ребята остались одни.

— Зачем заходил? — хрипло спросил Руслан. Вадик вздохнул, не в силах отделаться от неприятного ощущения, которое у него возникло в присутствии парочки.

— В общем, валим отсюда. И чем скорее — тем лучше… пока еще есть такая возможность.

— А что, потом — не будет?

— А у тебя вон, шрам на руке… откуда?

— В детстве с велосипеда упал. — Руслан все еще не понимал.

— И сколько заживало? Два дня?

— Месяц почти… вот зараза!..

— А вывих твой вчерашний? Все, не болит? У тебя растяжение сильнейшее было… И — вот…  — Вадик закатал штанину, показав колено. На месте давешней раны розовела полоска новенькой кожи.

— Мы что, перестаем быть людьми?.. — Вадик пожал плечами.

— Там, вроде, в углу гаража ведро с болтами стояло? Пригодится… Как мне все это дорого, ты не представляешь…  — он подошел к воротам, приоткрыл створку. Над крышами домов виднелась верхушка холма, которую как раз штурмовал молоковоз. — Все, они смылись. Пора и нам.

* * *

— Так… чуть больше килограмма — пойдет?

— Вешай. Больше — не меньше…  — продавщица завязала пакет с сахарным песком и протянула Инге. Та сложила покупки в матерчатую сумку — «авоську».

— Сколько? — Зоя пощелкала костяшками на древних счетах.

— Три восемьдесят… ты новость-то слышала?

— Что за новость? — Инга как раз отсчитывала медяки из старого кошелька. Того самого, что купила еще студенткой, на первую стипендию. Вещица давно потеряла всякий товарный вид, но Инге не хотелось расставаться с ней — это была овеществленная связь времен. Память о большом мире — и, хотя она сама себе никогда не призналась бы, предать эту потасканную память было бы все равно как сдаться.

— На этих… квартирантов твоих… в общем, на них ночью гитлеровцы напали.

— Они не мои квартиранты…  — автоматически ответила она. И только потом до нее дошло — и мелочь посыпалась на пол.

— Да не бойся, живы они! — в глазах Зойки явственно мелькнуло злорадство. — Только Дом культуры разнесли… Катя как увидела — ее опять переклинило, снова Толику бегать, кормить и убирать за ней.

Инга смутилась. Вроде не девочка уже — бабка по возрасту, а ведет себя как малолетка. Купилась… Зойка, коза драная! Скрипнув зубами, она наклонилась и подобрала монетки — ей не жалко было денег, все равно их тратить все эти годы было особо и не на что… но нужно было хоть ненадолго спрятать лицо. Волосы невесомо скользнули по щекам.

— Заходили тут, как раз перед тобой, снова переодевались. Второй раз уже. Все в грязи, кровище — красавцы… все деньги потратили. Набрали тушенки, хлеба — словно в турпоход собрались.

— В поход, говоришь?.. — Инга испуганно посмотрела на подругу.

— Да шучу я! Куда отсюда уйдешь? Разве что…

— Да…  — глухим голосом произнесла Инга. — Разве что туда…

Часть 2: Мир на 380 вольт

Глава 1

Знакомые неприятные ощущения возникли, когда до бункера оставалось еще с километр. У Вадика заломило виски, заныли зубы. За придорожной порослью угадывалось что-то незнакомое — не давешнее облако и не бесформенное нечто… нет, на этот раз там копошилось что-то странно живое. Но вот что — Вадик так и не понял, даже когда граница зоны оказалась в нескольких шагах.

Оно выглядело… оно выглядело никак. Не было в жизненном опыте Вадика такого, с чем можно было бы сравнить. Оно… клубилось? Да, пожалуй. Оно дышало…

Бездонный провал, в котором разлетались галактики, рождались и умирали звезды. Вечность, спрессованная в объем. Ужатое в секунды бесконечное пространство… Вадик почувствовал, что сходит с ума, но не может оторвать взгляд от бездны… краем сознания он почувствовал, что его трясут за плечо — но бесполезно…

И в себя его привела только полыхнувшая пощечина. Он замахнулся в ответ, еще не соображая — но не желая расставаться с томительно-сладкой вечностью…

Руслан предусмотрительно отскочил, закрылся своей сумкой — они затарились на последние деньги в магазине. Вадик отшиб ладонь об глухо звякнувшие консервные банки — и боль окончательно привела в чувство. Брр…

— Это…  — Вадик передернулся. — Правильно сделал. Спасибо.

— Не за что. Ты лица своего не видел, жалко… у меня даже мурашки побежали. Словно ты увидел что-то… ну, не знаю, что-то страшное и одновременно — красивое.

Вадик скосил взгляд…

Прежнее осеннее поле. Он даже глаза потер… в доселе не виденном центре обширного пространства высилось какое-то здание — трехэтажное, кирпичное. Обычные советские развалины… И никакой чертовщины… хотя — нет, то тут то там по земле пробегали призрачные пятна, отражающие небо — так дрожит воздух над асфальтом в жаркий день. И — все… Вадик даже пожалел краем сознания — настолько красиво было то нечто, что едва не взяло в плен его разум. Жалко, исчезло без следа… прошла головная боль и неприятные ощущения, но осталось то едва ощутимое нечто, что с флегматичностью лебедки натягивало нервы и моросило мурашками на затылок.

— Идем?

— Может, перекусим сначала? На голодный желудок и помирать тошно…

— Не каркай, дурень! — Вадик скинул сумку и устроился на придорожной траве. — Помирать мы будем у себя дома лет, этак, через много. Любой другой вариант развития не рассматривается как бредовый…

Бутерброды из местного хлеба и привозной Гостовской тушенки — в ней, хотя бы, мясо есть — ребята умяли на ура. Запили соком из пакета. Покурили, почесали языки, еще покурили… решимость понемногу таяла.

Но, как не оттягивали, время неумолимо тикало, подгоняя.

— Пошли! — Вадик поднялся, отряхивая джинсы на заднице.

— Страшно…  — Руслан тоже нехотя поднялся и стал собирать сумку.

— Здесь оставаться — тоже не выход. Тем более — нас открытым текстом предупредили. Кстати, если мы будем здесь сидеть и дальше, то у нас есть радужная перспектива столкнуться с нашими ночными друзьями. А, учитывая нашу взаимную симпатию…

— Думаешь, там не столкнемся?

— А черт его знает. — Вадик изо всех сил старался, чтобы это прозвучало безразлично — но не смог. — Болты приготовил? Дай немного. Ладно, двинулись… идешь след в след за мной!

Граница все же была — с места пикника она оставалась невидимой, но с каждым шагом проступала все четче. Невесомое переплетение едва заметных серебристых паутинок, повисших в воздухе. Они лениво шевелились — как водоросли в полосе прибоя. Шаг, еще один, еще один… не доходя примерно метра, Вадик остановился и швырнул вперед болт — рыжий от ржавчины, увесистый…

По паутинкам разошлись круги, как по воде от брошенного камня. Вадик смотрел на болт…

Он упал по прямой… Вадик вспомнил книгу Стругацких — сталкер, так твою. Недоделанный. И что ты выяснил? Что впереди нет гравитационных аномалий? О-хо-хо… Вадик решился, сделал два быстрых шага, как разбег перед прыжком в воду — и нырнул сквозь паутинки… даже дыхание задержал.

Самих нитей он не почувствовал. Дневной свет мигнул, встали дыбом и заискрили волосы, футболка облепила тело… на секунду показалось, что он так и останется висеть в воздухе, в паутине, ожидая, пока приползет ее хозяин… Его продавило сквозь себя что-то упругое, но невесомое — и выпустило по другую сторону.

Здесь было холоднее. Да что там, здесь попросту был слякотный осенний день. Пожухлая желтая трава полегла под дождем, накрыла собой лужи, сверху сыпалось что-то непонятное — не дождь, а так, недоразумение. Вадик посмотрел в небо…

А неба не было. Он оказался накрыт тяжелым матовым куполом, как перевернутой кофейной чашкой — свинцовая полусфера нависла так угрожающе, что сразу схватила за горло клаустрофобия, Вадик даже не знал, что страдает ей. Но под чашей поместился бы хороший аэродром, и потому чувство выглядело еще нелепей.

Свет был везде — обычный, пасмурный… но не хватало в этом свете чего-то привычного, так, что сразу и не скажешь.

Теней?..

Да, точно, теней не было, даже немощных призраков дождливого полудня — и от этого окружение выглядело неестественно. Вадик обернулся, собираясь позвать Руслана…

Край чаши спускался за его спиной — свинцовый и безжалостный, матово блестящий.

— Черт…  — Вадик прикоснулся к поверхности… Это не было металлом — скорее, стена напоминала спрессованный дым; ладонь утонула в нем до запястья — и остановилась. Кожу слегка защипало, как место ожога. Больше Вадик ничего не чувствовал — но не мог продвинуть руку дальше; словно он был магнитом и пытался прикоснуться к одноименному полюсу другого. Несмотря на погоду, Вадик вспотел.

Похоже, он вытянул билет в один конец…

Внезапно он почувствовал чье-то прикосновение!!!

Вадик заорал, но, прежде чем успел отдернуть руку, ее сжали мертвой хваткой. Он дернулся, рискуя выдернуть из сустава собственное запястье — и вытащил из стены до середины предплечья чужую руку — побелевшую от напряжения, с неровно обгрызенными ногтями и шрамом на предплечье. И, медленно, словно густую аптечную мазь из тюбика, стена выдавила из себя хозяина конечности — Руслана. Бледного, отдувающегося, с глазами по пять рублей.

Он не устоял на ногах — упал на колени, прямо в замаскированную травой рытвину с водой. Только тут Вадик, наконец, почувствовал, что и у самого ноги далеко не сухие — в легких летних кроссовках захлюпала холодная вода. А вот ходить в мокрой обуви он ненавидел едва ли не больше всего на свете. Черт…

Руслан вскочил и обернулся.

— Это… как же… а назад-то как?!

— А никак. — Вадик нервно потянулся за сигаретами, хотя только что курил. — Только вперед. Ты сильно не дергайся, не на прогулке. Глупость или нет, но пойдем как собирались — проверяя дорогу.

Руслана слегка трясло от нервов, Вадик чувствовал себя ненамного лучше — но держался. Ему идти первым… некстати стала припоминаться книжная Зона — «комариные плеши», «мясорубка», молнии, бьющие ниоткуда… И серебристая паутинка, сродни той, сквозь которую они прошли. Помнится, она убивала не сразу…

«Заткнись!» — решительно приказал своей памяти Вадик.

Нельзя проходить между двумя возвышенностями — погибнешь. Нельзя ротозействовать — погибнешь. Нефиг вообще туда соваться — погибнешь. Каким бы суперменом ты себя не мнил.

«Ты заткнешься или нет?!!»

Захотелось сесть, пригнуть голову к коленям, закрыть глаза, заткнуть уши и — скулить, скулить, скулить… так вот почему Рэд Шухарт — так, кажется, его звали, носил с собой заветную фляжечку… А нету.

А — хочется…

Развалины высились посреди поля. Неизвестно, почему Вадик так окрестил для себя строение — во всяком случае, с того места, где они стояли, никаких повреждений заметно не было. Серые кирпичные стены, изъеденные временем и непогодой…

Еще один болт Вадик бросил немного в сторону, чтобы обойти странно колышущуюся траву — рыжий островок стоящих в полный рост стеблей. Ветра нет — а она раскачивается и, даже на расстоянии слышно — шелестит. Не дело это, воспитанная трава так себя вести не должна.

Болт не долетел до земли — повис в воздухе, буквально в метре от них — и Вадик почувствовал, как поднимаются дыбом волосы на затылке. Пара шагов — и поминай, как звали… Понятно, там делать тоже делать нечего. Значит — обходить будем с другой стороны, слева.

А вот влево ему идти ну совершенно не хотелось — погано становилось на душе при мысли пойти налево. Просто так, безо всяких причин…

Но выбора не было.

Эх, нечего было вообще сюда соваться!

Болт на землю упал, потерялся где-то в траве, но лучше Вадику от этого не стало. Была — не была! Он сделал маленький шажок вдоль стены, остался жив — и приободрился. Еще один…

Руслан послушно ступал след в след.

Следующий болт — уже в направлении здания. Как-то не так он упал… черт его знает, просто — не так. Вадик кинул еще один — да нет, вроде — все в порядке. Два маленьких шага…

Вадик едва подавил желание заорать — прямо перед его носом что-то ворохнуло воздух, а потом, как мираж в пустыне, поднялась туманная дымка. И, как картинка в старом ламповом телевизоре, медленно проявились две испуганные фигуры — он сам с отвисшей челюстью и выглядывающий из-за спины Руслан. Воздух подернулся, снова стал чистым, оставив четверых горе — сталкеров нос к носу.

Это не было зеркалом — за спиной парочки все так же виднелся научный корпус.

Вадик вдруг почувствовал, что ему нечем дышать — и все же впустил такой вкусный влажный воздух в легкие. Ну, забыл, с кем не бывает?..

— Болт…  — Вадик медленно завел руку за спину — и дубль повторил его движение.

Но губы не шевельнулись. Значит — точно не зеркало.

В ладонь ткнулись ледяные пальцы Руслана, руку оттянула такая приятная тяжесть металла. Впрочем, тяжесть оружия была бы куда приятнее… ничего, и так сойдет. Парень выбрал, похоже, самый внушительный болт из их коллекции — с головкой под двадцать седьмой ключ. Таким и убить можно — при желании.

Дубль Руслана за спиной дубль — Вадика завозился и полез в свою сумку.

— Что ты там найти хочешь?

— Я не шевелюсь…

— Черт… на, скотина!!! — Вадик метнул болт в дубля. Дубль повторил движение! Вадик с трудом заставил себя стоять на месте, закрылся руками, пытаясь поймать кусок металла…

Болт прошел сквозь ладони — настолько же эффективно было бы попытаться поймать кольцо сигаретного дыма. Мелькнул возле груди Вадика, прошил насквозь. За спиной тихо выругался Руслан — видимо, пролетев сквозь Вадика, болт напугал и его.

А настоящую железяку постигла та же участь — она прошла дублей насквозь и упала за их спинами, не причинив вреда. Призраки?

Руслан коснулся его плеча.

— Смотри направо!

По жухлой траве к ним катила линза дрожащего воздуха, одна из тех, что ребята видели сквозь границу — неторопливо и уверенно, похожая на небольшое озерцо ртути. Не стоило бы в нее попадать…

— Назад?

— Нет…  — судорожно выдохнул Вадик. — Вперед! — и сделал шаг навстречу дублям. Двойник Вадика шагнул навстречу, следом, чуть замешкавшись, сделала шаг копия Руслана. Теперь их разделяло не больше метра.

И — метров двадцать до неумолимо надвигающейся аномалии.

Затаив дыхание, Вадик вытянул руку, дубль сделал то же самое… оба вытянули правую руку. Нет, точно не зеркало. Вадик уже мог рассмотреть бледный тонкий шрам на виске дубля — у самого оригинала такой остался с детства. Они коснулись друг друга…

Мир сделал полный оборот — Вадик и его копия повалились на колени, борясь с накатившей слабостью. Секунда — и головокружение прошло…

Теперь Вадик оказался лицом к стене чаши — в каком-то десятке метров выстрелила вверх свинцовая грань мира. Вадика чуть не стошнило, снова навалилась слабость — но самым отвратительным было чувство промокающих на коленях джинсов — холодная вода поднималась по ткани… все выше… сверху моросило холодной водяной пылью.

Кто он теперь?!!

Его дубль упирался в холодную землю неверными руками — и точно так же смотрел на него безумными глазами. Вадик теперь мог слышать его хриплое тяжелое дыхание. Руслан бросился поднимать его копию — но только схватил пустоту… неприятный холодок прошел сквозь плечи Вадика — дубль Руслана пытался, в свою очередь, поднять его.

— Мы…  — оба двойника запнулись, услышав свой собственный голос со стороны. — Мы поменялись, Руслан…  — это уже произнес один Вадик — тот, что считал себя настоящим.

— Ага. — Копия тряхнула головой и попыталась подняться. — Черт, тошно…

— Ты…

— Да живой, живой… теперь. Или — еще… скажи своему, чтобы менялись быстрее — мотнул дубль головой в сторону аномалии. — Меня он не услышит…  — голос его таял. Непонятно, почему — но Вадик подчинился сам себе беспрекословно.

— Руслан, быстро, возьми себя за руку! Давай, давай!!!

Линза была уже в нескольких метрах. Она тихо потрескивала статикой, источая запах озона — и знакомиться с ней ближе у Вадика не было никакого желания. Ну совершенно…

Две копии Руслана протянули руки друг к другу… тела свела короткая судорога, оба повалились на землю. Более-менее пришедший в себя Вадик схватил того Руслана, который тихо стонал — и, поскальзываясь, поволок по траве в сторону бункера, совершенно не думая, что может попасть в какую-нибудь новую аномалию. Черт, сумка!..

Дубль — Вадик проследил взгляд оригинала, усмехнулся и перебросил одну из двух сумок к ним. Ни один из дублей и не думал уйти с пути линзы…

На прощание копия Вадика показала растопыренные пальцы — «Виктори». На удачу, в смысле… копия Руслана улыбнулась, тоже показала палец — большой.

Тускло блестящие щупальца аномалии уже змеились в траве. Оба дубля, сидящие прямо на земле, вдруг резко побледнели…

Расползлась на куски одежда, развалилась кожа, два трупа окутались синим дымком. Мясо слезало с костей клочьями гнилой массы. У копии Руслана вывалилась из сустава рука — и упала на землю, череп дубля Вадика упал на позвоночник — и сломал его…

Оба, превратившиеся в груды заплесневелых костей, осыпались под поверхность серебрящейся лужицы. Пленка вспучилась, слизнула чье-то ребро, оставшееся над поверхностью — и разгладилась. Все заняло, от силы, пару секунд…

Аномалия флегматично проплыла мимо, оставив за собой лишь полосу подсохшей травы, от которой поднимался едва заметный пар. Никаких следов их копий не осталось…

* * *

— Кто же мы?!! — Руслан держался уже на пределе, глаза что твоя тарелка, в голосе — истерика.

— Спроси что полегче, а? — на Вадика встряска подействовала наоборот, как хорошая доза успокоительного. Видимо, привыкать начал… ну а сколько можно-то? У него нервы тоже не железные…  — Давай, для простоты, будем считать, что это были мы сами — но в будущем.

— Почему — в будущем? Я не хочу так умереть!

— Почему в будущем? А ты что-нибудь подобное помнишь?.. а насчет умирать — с чего ты взял, что они… что мы умерли? Может быть, эти аномалии — как раз и есть выход отсюда? Домой, например? Со стороны, конечно, жутковато смотрится…

Руслан закрыл лицо руками… и встрепенулся.

— Ну так давай попробуем выйти!

— Ага, щаз… быстрый какой. Мы… то есть они… тьфу, черт! Ну, короче — эта парочка со стороны бункера шла. То есть — что-то они там узнали. И — остались при этом живы и здоровы, что немаловажно. Так что — расслабься.

Вадик вовсе не был так уверен в своей теории, как пытался показать. Собственно, сам-то он как раз ничего и не понимал… Он играл на публику, на Руслана — в данном случае… слишком много было в его версии натяжек и слабых мест. Одна сплошная натяжка и слабое место. Как карточный домик, на который и посмотреть-то боишься — развалится нафиг… но парень, слава богу — не склонный к логическому мышлению, немного успокоился — а этого Вадик и хотел.

Не хватало еще нянчиться с великовозрастным дитятей на «прогулке», где каждый шаг может стать последним.

Следующий шаг Вадик проверил окурком — тот упал как положено. Прошли еще метр или два… Сами того не заметив, они оказались на середине пространства между границей зоны и лабораторным корпусом — а Вадик мог бы поклясться, что оттащил Руслана максимум на метр от места встречи. Странно здесь все устроено. Очень мягко говоря…

Грузовик Вадик сразу не заметил — и не мудрено… во-первых, он был раскатан в тончайший блин, висящий в полуметре над землей. А во-вторых, виден этот блин был только с одной стороны. Болт со звоном отскочил от невидимой кабины и упал под ноги попутчиков. Вадик собрался уже было кинуть следующий — но вовремя одумался. Словно кто-то дернул его — он резко присел, потащив за собой Руслана — и вовремя: над их головами проплыло что-то неощутимое — но увесистое. Вадик поднял глаза…

Сначала он даже не понял — что это, но потом разобрался. Музейный раритет, трехтонка ЗиС, сохранила узнаваемые черты — линию крыльев и крыши, рисунок досок изломанного в нескольких местах борта, на котором еще просматривался облупившийся номер — была раньше такая строчка в правилах, дублировать номера не только на заднем борту но и на боковых. Такие аппараты Вадик видел только в кино…

Машину поставили в четверть оборота — а потом убрали одно измерение пространства, длину или ширину — это уж как судить…

Грузовик плыл в воздухе, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, словно отпечатанный на рекламном щите, видимом только с одной стороны… и, почему-то, с первого взгляда становилось понятно — не стоит к нему прикасаться. И приближаться вообще.

Вадик выдохнул. В очередной раз повезло. А сколько еще его понадобится — везения…

И оно, словно отвечая мыслям, и вправду засбоило. Болт пролетел нормально, упал в траву…

… а Вадик провалился сквозь землю — и рухнул на растрескавшийся асфальт дорожки, окружающей лабораторию. С высоты второго этажа, на бетонный поребрик… ногу пронзила боль, кость глухо и влажно хрустнула.

Вадик закусил губу, чтобы не заорать. Получилось — вырвался только мучительный стон. Вот и хана его теории — двойники перемещались на своих двоих, притом — вполне нормально. Да что там — теория! Теперь хана и ему самому, безногому отсюда не выбраться. В книге ничего подобного не было…

Откуда-то издалека донесся вопль Руслана. Вадик всполошился, но понял — парень зовет его.

— Я здесь!!! — заорал он, надрывая глотку. — Я живой!!! — Вадик приподнялся на здоровой ноге, опираясь на стену корпуса. Руслан стоял в траве, метрах в двухстах. — Ищи обход!!! Обойди!!!

Парень кивнул и полез за болтами… Вадик сполз по стене, изо всех сил борясь с дурными предчувствиями, занялся ногой. Ну, «занялся» — чересчур громко сказано… голень торчала под хорошим таким углом — словно он отрастил себе еще один сустав. Но джинсы на месте «сустава» почернели от крови.

Открытый перелом. Приехали… Вадик беспомощно осмотрелся — нет ничего подходящего для изготовления шины…

И вжался в землю, когда на поле с тихим сипением ослепительно полыхнула молния.

— РУСЛАН!!! — Вадик вскочил, как здоровый. Охнул, когда от движения ногу пронзила боль. — РУСЛАН!!! ТЫ ЖИВ?!!

Тишина. Только тихий шелест запутавшегося во влажной траве ветерка да мерный стук падающих с крыши лабораторного корпуса капель дождевой влаги. Вадик пополз на карачках, стараясь беречь искалеченную ногу — перевалившись через низенькую ржавую декоративную ограду, в траву, забыв об опасности, закусив губы до соленого привкуса. Прямо туда, где от выжженного пятачка травы поднимался легкий дымок. Он даже не подумал о том, что ловушка может сработать снова, превратив его в кусок подгорелого мяса, облепленного черными жесткими нитями расплавленной синтетики…

На почерневшей траве лежала обугленная сумка, от Руслана же не осталось и следа… Вадик сел в середине почти правильного круга. Подтянул к себе сумку…

И зарыдал в голос, как ребенок, размазывая слезы по грязным небритым щекам. Все это бесполезно… все это бесполезно… бесполезно…

Слезы обжигали.

Глава 2

Валентин Александрович не находил себе места. Знал, что провинился… все его праведное возмущение своим положением улеглось за ночь, запал прошел и теперь он жалел о своем поступке.

Но, как это обычно и бывает, человек начинает жалеть лишь когда уже становится поздно, когда ничего не вернешь… он понуро посмотрел в зеркало над умывальником — единственное не спрятанное во всем поселке. К нему домой вампиры не заходили ни разу — словно пытались дать ему хотя бы иллюзию независимости. Вздохнул… мешки под глазами, опухшее лицо. Глаза в красных прожилках. А чего еще ожидать, если пить всю ночь? К тому же, до такого состояния он постарел впервые — и пора бы уже возвращаться молодости — а не идет, зараза. Скоро догонит Муромову — она всю жизнь бабой ягой ходит. Сколько он помнит — она едва ли не единственная из тех, кто жил в выселках раньше.

Валентин Александрович нахрюкался капитально… совесть, к сожалению, не зальешь и не утопишь — это дает представление о том, из чего она сделана.

Но он искренне считал, что ребятам нужно уйти. Во-первых, он уберег их от незавидной участи — начальство обмолвилось, что у них, мол, свои планы. Ага, знаем мы ваши планы… давненько уже (а кто их здесь считает — года? Валентин Александрович от такой привычки давно избавился… ), привезли из внешнего мира Мишку, как там у него фамилия была… человека а не очередную тварь. Прожил он здесь с месяц. Все ходил, расспрашивал оставшихся за пределами зоны сотрудников об эксперименте… жил, кстати, тоже в ДК. Ничего он не узнал стоящего — все, кто непосредственно отвечал за проект, в момент запуска установки находились в бункере, включая самого Ильина. Доигрались, мать их, очкарики.

Ничего парень так и не узнал дельного. Даже от единственной, сумевшей выбраться из зоны — Кати… она была там младшим научным сотрудником. Валентин Александрович помнил ее еще красивой молодой женщиной, не обезображенной испытательным полигоном.

Еще не впустившей в себя неизвестную тварь, которая иногда брала над ее телом верх.

Он не бросил Катю. Пристроил заведующей в давно бесполезный ДК. Хозяева были против — но единственный раз Валентин Александрович уперся рогом в землю… и его послушали. А что, оставить ее умирать? Эти твари тоже когда-то людьми были…

А парнишку, как он сам рассказывал, по ночам мучили кошмары. И, поскольку Мишка не был дураком, вскоре понял, отчего… Они копались в его мозгах, как в ящике со всякой мелочевкой, переворашивая все сверху до низу. Неприятно, кто спорит. Мишка расписался перед работодателями в своем бессилии и засобирался домой. Но никто не планировал его отпускать… он сам стал экспериментом.

И он, не переживший катастрофу человек, переносил жизнь в поселке без каких-либо последствий. Сами-то вампиры не могли долго находиться в Выселках — у них уже через несколько часов ухудшалось самочувствие. Парнишка не пожелал смириться, начал скандалить, а однажды обмолвился, что нашел управу на них…

Да что ее искать, вот она, управа, на стене висит, отражая… отражая старика.

… А они не любят, когда прекословят. Валентин Александрович сидел под дверями собственного кабинета, прислушиваясь к доносящимся из-за двери голосам, чуть ли не испуганно глядя на секретаршу — Нинку, ведущую отчетность для хозяев.

Потом из-за двери послышался дикий вопль, перешедший в хриплый визг… через минуту вышел Николай, спросил у него огонька, забрался в свой престарелый молокан — и укатил как ни в чем не бывало.

В кабинет они входили на нетвердых ногах… но ничего страшного там не обнаружили. Пришлый сидел на полу, пуская слюни возил по истертому ковру чернильницу, имитируя губами звук мотора — очевидно, в его воображении чернильница была машинкой.

Через неделю умственное развитие парнишки дошло до уровня лет четырех — и на этом остановилось. Так появился в деревне местный дурачок. Валентин Александрович отправил его на ферму — и Мишка пахал как заведенный, с утра до ночи — а то и по ночам… Долго он не прожил — всего за полгода превратился в дряхлого старика и отдал богу душу.

Казалось бы, урок наглядный и повторения не требующий: нельзя идти против них — ан нет… Вот и сам пошел. Если они на самом деле умеют читать мысли, тогда у Валентина Александровича появилась прекрасная возможность закончить свои дни так же.

Он взбил мыльную пену, намазал щеки — не любил он всех этих новомодных буржуйских тюбиков, предпочитал по старинке. Повел бритвой, соскребая начинающую седеть щетину…

Мигнуло солнце — и от неожиданности он дернулся. Зар-раза! Второй раз за несколько дней. Как появились эти, снаружи, так все покатилось к чертям… Ну, вот и ладушки. Сколько можно-то…

Он стер кровь полотенцем, оставив лишь розовую полоску уже затянувшейся раны.

* * *

Банки взорвались и мясо местами обуглилось — но Вадик съел его за милую душу. Голод — не тетка, привередничать не приходилось. Вроде ведь недавно ели — с Русланом…

«Нет, стоп!!! Не думать!!!»

Вспомнилось некстати — Вадик читал однажды милый такой рассказик, Стивена Кинга, что ли — человек после крушения теплохода попал на необитаемый остров где совсем нечего было жрать. Голая скала посреди океана… Сначала ел чаек, потом, погнавшись за одной из них, сломал себе ногу. Вот точно так же, как Вадик… началась гангрена, а, поскольку человек был дипломированным хирургом, то он провел ампутацию.

И съел ампутированное. А, поскольку помощь не спешила, ему пришлось продолжать отрезать от себя по кусочку — и так до победного. Хорошая победа, нечего сказать… нет, его так и не спасли. Просто — форма речи.

Гангрена… Вадик, стиснув зубы, распорол штанину до колена. Отодрал от кожи вместе с успевшей запечься кровью. М-да… странно, что ни говори, видеть собственную кость — ее острые осколки торчали из голени, похожие на бутылочную «розочку». Даже — не странно, а… Вадик поискал слово, но не нашел. Это ведь умудриться нужно!..

И — заживать самостоятельно нога явно не планировала. Фигово, кто спорит… но, поправил сам себя Вадик, значит он уже на шаг ближе к дому. Он перетянул рану футболкой — все равно шину сделать не из чего. Это несложное действие заняло почти полчаса — боль, тупая и горячая, усиливалась, казалось, даже от слишком пристального взгляда. Полуголый, трясущийся от холода и страха, прополз по своей же кровавой дорожке к стене здания, волоча рядом останки сумки, в которой еще остались болты. Мало, слишком мало… нужно попытаться экономить…

У него почти получилось — он лишился лишь одного болта, расплавившегося в ударе новой молнии, возле угла здания. Чуть не обделался от неожиданности. Вадик сделал крюк, чтобы обойти опасное место. Черт, с какими же силами ученые шутили, если натворили такого? Почему-то вспомнилось — в одном из городов Японии, подвергшемся ядерной бомбардировке, на пешеходном мосту отпечатались тени погибших людей. Черт, если бы не та бомбардировка — всего этого могло и не произойти…

Люди от взрыва испарились, а их тени остались навек, выжженные в камне. «Товарищи ученые, доценты с кандидатами…» Что же вы творите, ироды? Ваша наука только убивать и способна… возле входа стоял насквозь прогнивший, вросший в асфальт «АМО», точно такой же, на котором разъезжали колхозники — видимо, на нем возили на работу научный персонал.

Дверь оказалась самой обычной, деревянной, с небольшим окошком в верхней части. Она выглядела даже слишком обыденно… впрочем, Вадик и сам не знал, чего он ожидал. Как вообще должна выглядеть дверь секретного объекта? А черт его знает. По идее, все это должно быть огорожено бетонным забором с колючей проволокой по верху и пулеметными вышками через равные промежутки. Или — не должно?

На облупившейся вывеске под бетонным козырьком можно было разобрать лишь обрывки слов — «НИИ», «… сельхоз…» — и что-то еще, вообще не читаемое. Конспираторы хреновы. Вадик попробовал приоткрыть дверь — ему пришлось подняться по стенке, чтобы достать до ручки. Та сначала не хотела поддаваться, затем со скрежетом приоткрылась на ширину ладони — и, сломав петли, обвалилась вниз, перегородив проем наискосок. Вадик от грохота сжался — слишком привык к гнетущей тишине, густо плывущей вокруг.

Ч-черт… только сейчас он понял смысл выражения «поджилки трясутся». Тряслись и поджилки, и руки, и ноги… судорожно захотелось вскочить, заорать, убежать отсюда сломя голову — пусть даже на одной ноге, лишь бы подальше. Сердце грохотало набатом где-то в горле. Но Вадик заставил себя — и лишь бог знает, скольких седых волос это ему стоило.

Только теперь, после исчезновения Руслана, он начал бояться по-настоящему… Именно исчезновения — он отчаянно гнал прочь все мысли о смерти парня. Тела нет? Нет тела — нет и дела. Найдется, живой и здоровый. Правда ведь, найдется, а?..

Вадик прополз в оставшийся зазор, проверив сперва дорогу болтом. Вторая дверь — тамбурная — открылась с душераздирающим скрежетом, резанувшим тупым ножом по его голым натянутым нервам. Сразу потянуло сквозняком — холодная осенняя сырость рванулась в здание. Вадик вполз внутрь, в полумрак. Как ни смешно — ежесекундно ожидая нападения.

В фойе, освещенном тусклым дневным светом, пробирающимся сквозь грязные окна, царило запустение. Здесь уже были тени — Вадик даже не представлял, насколько приятно видеть тень… Мусор на полу, стены — все в трещинах штукатурки, пыльные стекла будки вахтера таращились на Вадика незрячими бельмами… За стеклом горела настольная лампа, кромсая полумрак бритвенными лезвиями желтого света. Турникет оказался заперт — и Вадик с горем пополам протиснулся сквозь него.

Дверь в будку была приоткрыта, Вадик толкнул ее рукой, заглянул… и быстро спрятался за косяк. «Нет, не может быть!..» он осторожно выглянул — да, охранник был давно мертв. Тело сидело на топчане, привалившись к стене и вглядываясь в строчки пожелтевшей газеты «Правда». Вадик заполз внутрь, приблизился, пытаясь побороть тошноту… мумия. Спутать его с живым человеком можно было только при таком освещении — неровный круг тусклого желтого света резал тело на уровне груди, лицо — и слава богу! — оставалось в полумраке. Вадик коснулся газеты — и страницы рассыпались в пыль.

Усиленно стараясь не обращать внимания на высохший труп хозяина, Вадик огляделся. Стол, стул, небольшой шкаф, топчан. Стул. Он-то и нужен!

Мебель была старой, но крепкой — и Вадик попотел, прежде чем сумел разломать несчастный стул, столько лет никого не трогавший… из обломков получилась вполне приличная шина. Превозмогая боль, охая и матерясь сквозь зубы, Вадик примерно — приблизительно совместил обломки костей и приложил деревяшки. Нога в месте перелома распухла и посинела, голень стала толще бедра. От боли снова потекли слезы — смешно, но Вадик успел забыть — когда он плакал в последний раз, до того, как попал сюда.

Шмыгая носом, скрепил всю конструкцию проводами, оторванными от кнопки турникета — сомнительно, что кому-то еще она сможет здесь понадобиться. Провода были как раз такими, какие Вадик помнил по детству, проведенному у бабули в деревне — медные, облитые грубой резиной и в нитяной оплетке. Все это он делал, стараясь не поворачиваться к мумии спиной — да, глупо, но — не поворачивался.

Однако, с каждой минутой соседство становилось все менее беспокоящим — а в тот момент, когда Вадик совмещал обломки голени, он и вовсе о мертвеце не думал, не до того было. Кто знает, какие защитные механизмы стоят на страже разума? Еще несколько дней тому назад после такой встряски, Вадик бы мирно уехал на постоянное место жительства в Бурашево. А сейчас — нормально… если, конечно, можно считать нормой перетянутые нервы, трясущиеся руки и пульс под двести.

В общем, ничего получилось; на ногу, вернее — на шину, можно было даже слегка опираться. На столе лежал раскрытый журнал смены — последняя запись стояла на середине страницы — второе ноября тысяча девятьсот шестидесятого года. Ниже шли пустые графы. И под прикосновением Вадика страницы повели себя подобно газете. Да, за столько лет все истлеет… нет, стоп…

Только теперь Вадик заметил, что уже не дрожит от холода — воздух в здании был сухим и теплым. Даже — горячим, поэтому здесь все истлело, а не сгнило. Ну и — плевать, зато воспаление легких не грозит.

В шкафу не нашлось ничего интересного, а вот в столе… АПТЕЧКА!!! УРА!!! — трясущимися руками Вадик зашарил внутри, перебирая какие-то ненужные лекарства — есть! Стараясь не думать о том, что все таблетки давно просрочены, он, давясь, запихал в пересохшее горло сразу полпачки анальгина и несколько кругляшей димедрола… да хрен с ним, главное — хоть немного успокоится горячая пульсирующая боль под импровизированной шиной… таблетки не хотели проваливаться без запивки, драли горло — словно Вадик решил съесть толченого стекла. Он надсадно закашлялся, подавившись, но все же победил — таблетки застряли где-то в пищеводе, мешая повернуть шею. Во рту стоял отвратительный лекарственный привкус. Все, остальное — вопрос времени. Вадик запихал остатки таблеток в задний карман, поворошил аптечку — нет, ровным счетом ничего ему не говорили остальные названия. Не хватало еще травануться. Так, что тут еще можно прихватить?.. Вадик зашарил по комнатушке глазами…

На боку покойника висела кобура.

«Ну кобура — и кобура… что такого? Зачем это тебе? Нет, ну серьезно, зачем?»

Вадик осторожно приблизился… замер — показалось, что тело шевельнулось.

И даже сердце от страха пропустило удар… Нет, всего лишь игра воспаленного воображения. Не может шевелиться человек, вот уже скоро полвека как мертвый. Вадик заставил себя прикоснуться к клапану кобуры — кожа рассохлась и стала наощупь напоминать газетную бумагу… Попытался расстегнуть. Мумия с сухим шелестом завалилась на бок, заставив его отпрыгнуть на здоровой ноге. В круг света попало лицо — обтянутый желтым морщинистым пергаментом череп с ввалившимися щеками и веками. Вадик выругался, подавил рвотный рефлекс… Насколько смог, взял себя в руки, расстегнул потрескавшуюся кобуру и вытащил пистолет.

И сразу же отхромал подальше.

Пистолет… Тяжелый, матово блестящий — казалось, совершенно не тронутый временем. С оружием Вадик дел не имел никогда — если не считать пневматики в тире, однако — не зря учился на механика, разобрался. Благо — дело нехитрое. Он повозился, нашел кнопку — и выщелкнул обойму; загнал ее на место. Затвор пошел туго, нехотя…

Патрон в стволе. Вадик прицелился в угол… интересно, порох за столько лет не испортился? Вроде — не должен… он снял палец с курка.

Тяжесть смертоносной железки давала пусть иллюзорную — но уверенность. «По кому ты здесь палить собрался?» — усмехнулся Вадик. И — похолодел, когда понял…

Если станет совсем плохо, он выстрелит не задумываясь. Аварийный выход… Вадик почесал мушкой висок, положил оружие на стол — и уставился на него, как на дохлую крысу.

Разрядил, от греха; защелкнул патрон в обойму, обойму в рукоятку — и сунул пистолет за пояс. Еще раз беспокоить охранника ради кобуры он не стал. Не посмел.

«Уходя — гаси свет!» — призывал плакатик на двери. Опираясь на оставшуюся от стула длинную ножку, он вышел в фойе, погасив предварительно лампу и прикрыв дверь. Но спиной он так и не повернулся…

Дверной проем, налево и направо — выстланный пыльной ковровой дорожкой коридор. Мрачный и такой же замусоренный, кое-где освещенный густо заплетенными паутиной лампочками, одетыми в колпаки из толстого стекла. За поворотом медленно пробегал по стене красный отблеск. За неимением лучших идей, Вадик двинулся в ту сторону…

Очередной болт упал, как и положено, без приключений. Что-то подсказывало Вадику — внутри здания аномалий можно не бояться. Это была ни на чем не основанная уверенность, интуиция, если угодно… воздух в коридоре еще потеплел — и Вадик стер со лба выступившую испарину. Посмотрел на ладонь — пот и грязь. Господи, полжизни за горячую ванну и мягкую кровать — дома… мечтать не вредно.

А все-таки, он заметно успокоился. Во-первых, похоже, начали действовать таблетки (по крайней мере, ноге стало полегче), а во-вторых — психика загрубела от постоянных испытаний, на ней появилась мозоль, как… как на пятке.

«Вжжж…» — едва слышный звук. Красный отблеск остановился на стене… постоял, с тихим сипением двинулся дальше. «Вжжж…» Вадик уже знал, что он увидит — и не обманулся в ожиданиях. За поворотом коридора на потолке висел лениво вращающийся красный проблесковый маячок — совсем старый, формой напоминающий советский граненый стакан. Немой свидетель пошедшего не по плану эксперимента. «Вжжж…» — отражатель снова замер. Постоял немного…

Здесь лампочки уже давно перегорели — и Вадик пожалел о разбитом фонарике. Очередной багровый всполох пробежал по коридору, высветив ряд закрытых дверей — и что-то, похожее на кучу тряпья, в глубине. Нет, не здесь… здесь, наверное, сидели надзиратели из КГБ — поближе к свету и воздуху. Ну, может, еще и какое-нибудь высокое начальство.

Тишину нарушали лишь тяжелая хромота Вадика, стук его импровизированного костыля, да надсадный скрежет древнего моторчика маячка. Вадик сам не замечая, придержал дыхание — он привык к этой тишине, стал частью ее…

И потому едва не умер от страха, когда откуда-то снизу, из-под здания, поднялся надсадный вой — так, должно быть, перекликались между собой треножники Уэллса. Звук становился все громче, поднимался все выше, замер на секунду безнадежным воплем смертельно раненого мастодонта — и пошел на спад…

— Тьфу, мать вашу!!! — у Вадика отлегло от сердца, когда он понял, что это всего лишь сирена. Какого, интересно, рожна, она включилась? Т-твою!.. Вадик все же достал пистолет и взвел. Нафиг. Лучше так…

Сжимая в потной ладони рифленую рукоятку, он захромал обратно по коридору, мимо фойе — в другую сторону. Миновал освещенную пасмурным дневным светом лестницу на второй этаж… где-то наверху, пробиваясь сквозь заунывный вой сирены, с истерическим визгом дергался электромотор — наверное, еще один маячок.

Коридор закончился небольшим помещением без окон, но зато с большой двустворчатой дверью. Здесь горела еще одна уцелевшая лампа. Эх, делали ведь раньше, сейчас лампочки пошли — хорошо если на месяц хватит… Что за дверью? Знать бы… она оказалась заперта, но интуиция подсказывала: то что ты ищешь — здесь. Выломать? Но — как? Со сломанной ногой в спецназовца не поиграешь… дверь как дверь, деревянная. Две ручки, один замок. Замок!

Вадик наклонился и попытался разглядеть ригель, светя зажигалкой. Ага, вот ты где! Он достал оружие, взвел — и прицелился левее личины. Прежде чем нажать на курок, глубоко вздохнул… черт, жутковато здесь все-таки. Как на кладбище ночью. Грохота будет… Давай же!!!

Пистолет дал осечку. Не давая себе времени опомниться, Вадик передернул затвор, снова прицелился…

Небольшая машинка ударила как боксер — тяжеловес, едва не выбив Вадику большие пальцы. Выстрел получился даже громче, чем он ожидал — намного громче. Липкой волной накатила жуть — ему представилось, как от выстрела пробуждается в глубине здания мрачное инфернальное нечто, приходит в себя после долгой спячки… здесь появилась свежая плоть…

Он даже не столько представил это — сколько почувствовал. Че-ерт… Вадику стало худо, пистолет едва не вывалился из ослабевших пальцев.

Оно спускается вниз по лестнице…

Наверное, так чувствует себя дождевой червь, на которого катится асфальтовый каток.

В надрывном вое сирены он явственно различил мягкие неотвратимые шаги, приближающиеся по коридору… все ближе и ближе…

Вот оно уже крадется к повороту коридора, прячась в густых тенях, которыми, как паутиной заплетен затхлый горячий воздух, полвека заботливо хранящий своих мертвецов… Вадик до боли в глазах вглядывался в полумрак, но видел только пляшущие зеленые пятна — вспышка выстрела ослепила.

Из-за угла выплыло что-то огромное, черное, заслонив собой призрачный свет… и как бы там ни было, в одном Вадик был уверен на все сто…

Это ему не чудится.

Он вжался в стену, стараясь забиться под штукатурку — но тщетно, спрессованная темнота приближалась, он чувствовал, как от нее веет жаром. Хрипло заорав, Вадик вскинул пистолет и судорожно надавил на тугой курок — снова и снова, и опять…

Затвор заклинило в заднем положении, Вадик в панике швырнул бесполезный пистолет в приближающийся ужас… хрипло завизжав, он сполз по стене, зажмурившись и закрывая уши, стараясь сжаться в точку, чувствуя как джинсы пропитывает обжигающе горячая моча.

Он забыл оставить себе последний патрон.

Глава 3

Несмотря на философское расположение духа, Валентин Александрович крепко полаялся с женой, пересолившей яичницу. Яичница на завтрак уже давно превратилась в ежеутренний ритуал… Достала эта яичница — вместе с женой, постылой работой и набившим оскомину однообразием нескончаемой вереницы дней, похожих друг на друга как экземпляры из одного тиража накладной. Жена от обиды заплакала — едва ли не в первый раз за все эти годы поругались. Значит ли это, что они друг другу на… не нужны?..

Все это уже вот где…

И в этом смысле Валентин Александрович даже был благодарен пришлым — рутина отступила. Нельзя сказать, что Валентин Александрович вел с ней тяжелый неравный бой, нет… до недавнего времени он даже не осознавал своей потребности в изменениях. Так привыкаешь к жажде или голоду — однажды наступает момент, когда физические терзания исчезают. Главное — снова осознать свою потребность, прежде чем она убьет тебя… Выходя из дома, он по-мальчишески пнул рассевшуюся на крыльце курицу — и даже на душе полегчало.

«Виллис» не завелся, изрядно повеселив Валентина Александровича. Такого с его машиной не случалось никогда. Ура!!!

В самом прекрасном расположении духа он прогулялся до конторы пешком. Такой он набившую оскомину деревню не видел никогда. Да хрен его знает, что изменилось. Добавились новые штрихи, детали — вроде бы и незаметные, но меняющие весь облик Выселок до неузнаваемости.

А самым странным было, естественно, идти пешком. На своем «джипе» Валентин Александрович привык ездить… ну, чуть ли, не в туалет.

Его грудь распирало, хотелось заорать, пуститься вприпрыжку, сорвать трубку (этого, как его там, ну, растение… черт, забыл… ) и обстрелять соседские окна недозревшими ягодами бузины. Солнце… господи, да оно не просто грело, оно ласкало, оно баюкало, оно было полноправным другом, принесшим лето — и самые большие каникулы. Самым лучшим другом.

Детство… Валентин Александрович, наверное, впервые задумался о том, что в детстве было здорово. Заскучал по нему. Это в человеческой натуре, руками и ногами пытаться избавиться от чего-либо — а потом жалеть. Когда уже поздно и ничего не вернешь. Даже если он помолодеет до состояния двенадцатилетнего пацана, это все равно не даст ровным счетом ничего. Не вернешь теплые материнские руки, купания на речке с друзьями по вечерам, стакан такого вкусного молока поутру… молока — хоть утопись, но вкус уже не тот. Не вернешь ту радость — и не избавишься от стальных колодок прожитых лет, от заработанного синяками и шишками жизненного опыта. От памяти войны… Не вернешь даже мир, оставшийся за невидимыми — но непреодолимыми стенами, запершими их в Выселках. Да и нет уже того мира, снаружи — новый, пугающий, совсем неизвестный.

Так что теперь — пойти утопиться? Шиш вам всем! Не дождетесь!

Валентин Александрович все же не удержался, пустился вприпрыжку. Одышка началась через несколько метров… неприятно тряслись телеса, которые он отрастил от спокойной жизни — но он скакал козлом, назло, словно пытаясь доказать что-то самому себе. С ноги слетел кожаный шлепанец, закувыркался по дороге. Валентин Александрович остановился, согнулся, пытаясь отдышаться, чувствуя сквозь тонкий носок теплоту дорожного песка — уже успел нагреться на солнце. А пошли вы все!!! Пыхтя, он снял второй шлепанец, носки…

Теплый песок просыпался сквозь непривычные пальцы ног. Валентин Александрович осторожно, неуверенно, сделал несколько шагов, подобрал блудную обувь…

Он так и пошел на работу — в одной руке портфель, в другой — шлепки с засунутыми в них носками, болезненно морщась, когда розовые пухлые пятки кололи случайные камушки. Что-то насвистывая под нос, улыбаясь своим мыслям и не обращая внимания на случайных свидетелей своего тихого бунта.

До появления хозяев оставалось меньше пары часов.

* * *

Холодная бесконечность — и он один против нее. Нет, не против… в ней. Часть ее, неотъемлемая часть. Багровый космос, в котором плавно качает истерзанный кусок мяса — и лишь по странной случайности внутри тугого клубка вен, сухожилий и нервов еще теплится огонек лампадки… жизнь…

Такая хрупкая, такая бесценная. Такая бесцельная. Исподволь разбазариваемое сокровище, которое можно лишь уничтожить — но не присвоить.

Гигантские качели останавливались, а он тонул, все глубже опускаясь во мрак, кружась как осенний лист, видя перед собой с каждой секундой темнеющий сумрак. Понемногу стали проступать и другие чувства — осязание, обоняние, слух…

Под спиной — жесткая ровная поверхность. Воет сирена. Жарко… а потом вернулась память.

Он рванулся так, что едва не растянул все связки, вскочил, забился в угол, судорожно озираясь… тишина и полумрак. На самой границе света, посреди коридора лежит темная масса.

Он не хотел смотреть. Он и так знал, что там увидит.

А еще — знал, что нового шанса не будет.

И все же Вадик подошел… спокойно, мягко ступая по грязному полу. Лицо бедолаги застыло в невыразимом ужасе, он был седой как лунь. Под телом растеклась лужа — взяли свое инстинкты; тело готовилось к решающей схватке и избавлялось от всего лишнего…

Нелепая, неуклюжая шина на ноге. Запекшаяся струйка крови, сползающая из ноздри по белой щеке мертвеца. Окровавленная и разодранная одежда. Вадика передернуло и он отвернулся. Нет, все нормально, но увидеть свой собственный труп — это явный перебор… А еще — ему стало стыдно. Перед самим собой — так, что щеки и уши раскрасились в тон пионерскому галстуку. Да нет здесь пионеров…

Он больше не боялся убившего его мрака — он точно знал, что наверху, в здании, находится только он один. Ему вернули его собственное тело — то, что он оставил прикоснувшись к двойнику. Значит — где-то должен быть и Руслан…

Вадик оказался одет так же, как при входе на полигон — пока еще чистая футболка, джинсы не были разодраны… даже в кроссовках до сих пор хлюпала вода, которую он зачерпнул в луже. Еще холодная.

Он даже не задавался вопросом, почему все получилось именно так. Двойники, смена тел, прочая чертовщина… все это не укладывалось ни в какую теорию. Неоспоримо было одно — ему помогают. Кто — не так и важно, все равно ничего с этим не поделать. Слишком уж разные весовые категории, чтобы сопротивляться…

Вадик полез по карманам, с облегчением нашел сигареты. «Значит — все не так уж плохо…»

Да даже если его используют, все равно резко повышаются шансы выжить — и выбраться отсюда. К чему он, собственно, и стремится. Зачем он сюда и полез. Дверь, значит… Попал Вадик удачно — пуля вырвала ригель, разворотив и электромагнитный замок и обе половинки двери. Створки протестующее заскрежетали несмазанными петлями…

Страх все равно остался — но где-то далеко, словно его отгородили толстой стеной… вот только неведомый кукловод не вложил в голову Вадика подробные планы комплекса — а не помешало бы…

За дверью — небольшой тамбур, в нем — турникет. За пыльным стеклом — помещение охраны. Еще одна мумия лежала, свесившись через порог караулки. Мертвый солдатик до сих пор сжимал в руках бесполезный автомат — что-то перед смертью напугало их. Видимо, по тревоге вскочили… Хотя — вахтер при входе и в ус не дул, газету читал перед смертью. А не давешний ли знакомец Вадика здесь поработал? По спине прошел морозец… да и черт с ним!

Вадик перепрыгнул через турникет. Новая дверь, на этот раз — металлическая. Со штурвалом по центру, как на подводной лодке… она задраена. Вадик взялся за колесо замка, попытался провернуть… оно подалось едва-едва. Заржавело? Вряд ли, климат здесь не тот… Переступив через мумию, Вадик принес из караулки стул, вогнал его ножку в спицы, сделав рычаг — и замок со скрипом, нехотя подался. Дверь открыла небольшую бетонную площадку с решеткой во всю стену.

А за решеткой повисла кабина лифта, из которой лился тусклый желтый свет. Довольно большая, не чета современным пеналам. Такие механизмы Вадик видел только в детстве — когда ездили с матерью в Питер, к родне. Открыв обе решетки, он опасливо ступил в кабину… та качнулась, но выдержала. Черт, боязно. Какая там высота? Да в любом случае, остается только надеяться, что не оборвутся старые тросы. Это вряд ли, конечно — и все равно не по себе. Где-то должна быть лестница, только вот — где?

На панели было только две кнопки, заботливо помеченных проштампованными в металле надписями — вверх и вниз. Ну что, была — не была? Он закрыл решетки, переплюнул через левое плечо и утопил кнопку «Вниз».

Где-то под панелью щелкнуло реле, мигнул свет — и кабина разом провалилась сантиметров на двадцать, Вадик едва удержался на ногах. Лифт, надсадно гудя, пошел вниз — судорожно, рывками. Над головой Вадика, за тонкой крышей кабины, заскрежетал ролик — он не вращался, а скользил по направляющей, высекая искры. Промелькнул порог лифтовой площадки — и за решеткой поплыла щербатая бетонная стена шахты. Внезапно кабина резко дернулась — и встала. Ч-черт… двигатель загудел на высокой истерической ноте… лифт застрял. Зараза, давай, давай!!! Вадик подпрыгнул, со всей силы саданул по полу пятками, пытаясь сдвинуть кабину с места — бесполезно. Изо всех сил ударил по кнопке, опускающей кабину — с тем же эффектом. Он оказался заперт в ловушке. Сейчас сработает предохранитель, подписав ему приговор…

Кабина скрежетнула по направляющим, дернулась — и снова пошла. Вадик обессилено привалился к стене, ну нельзя же так пугать, в конце концов!

По стене лифтовой шахты змеились трещины, в самую широкую Вадик смог бы засунуть пальцы. Вертикально вниз тянулись ржавые полосы — где-то наверху протекла труба и капли медленно бежали по щербатому бетону… Она оказалась глубокой — Вадик не взялся бы прикидывать, но по ощущениям — никак не меньше, чем у лифта в девятиэтажке. Наконец, загрохотав всеми внутренностями, кабина встала. Звук сирены стал намного громче.

Внизу воды не оказалось: срывающиеся с притолоки капли падали дальше, в щель шахты, скапливаясь где-то под кабиной. Здесь с освещением было получше — горела едва ли не каждая третья лампа… длинный коридор, по которому метались тревожные красные всполохи аварийных маячков, заканчивался внушительной бронированной дверью, сестрой той, что вывела к лифту. Вадик не спеша двинулся по коридору, ежесекундно ожидая какой-нибудь пакости… однако, дошел до двери без приключений. Не вынырнуло из-под потолка дуло автоматического пулемета, не открылись клапана на баллонах с отравой. Не произошло ровным счетом ничего…

«Успокойся, паникер!» — Вадик мысленно встряхнул себя за шиворот. В конце концов, это не местный вариант гробницы фараона, а всего лишь старый заброшенный бункер, построенный, скорее всего, узниками ГУЛАГа… хоть и живущий своей, непонятной жизнью, с ноткой чертовщины… нет чудес на свете, есть то, что наука не может объяснить. Пока — не может…

И — все равно, жутковато было.

На косяке двери подмигивала красным лампочка, а под ней тускло блестела большая металлическая кнопка. Как вызов лифта. Вадик прикоснулся, поколебался немного, но — нажал. Цвет лампочки сменился на зеленый, под потолком захрипел битый — перебитый звонок…

С лязгом сработали дверные запоры, взвыли электромоторы — и броневая плита поползла вверх. Нет, наверху дверь была все же не такой… Эта оказалась едва ли не полуметровой толщины. Из-под нее со свистом вырвался воздух, подняв в коридоре пыльную бурю, отскочивший от неожиданности Вадик расчихался… порог двери оказался ниже уровня пола сантиметров на десять — вороненая, тускло блестящая поверхность.

За дверью оказался всего лишь тамбур. Вадик вошел… стальные стены, стальной пол. Еще одна кнопка, управляющая еще одной дверью. Вадик нажал, но ничего не произошло. Что, дальше не пройти? Да ну, нафиг… быть такого не может. Если сдохла автоматика — должен же быть какой-то способ открыть дверь вручную? Вадик задумчиво постучал по стальной поверхности двери — да, видимо, такой же толщины. Даже взрывать бесполезно — да и нечем. Приехали? Он задумчиво оглядел крохотное помещение… и усмехнулся, увидев еще одну кнопку, закрывающую первую дверь. Он не заметил ее сразу в полумраке — сгорела контрольная лампа. Естественно, это — шлюз. Он должен защищать от любой опасности, включая химическую и радиационную. То есть — внутренняя дверь не откроется, пока не закроешь наружную. Логично? Вроде бы…

Вадик решительно утопил кнопку — и броневой лист пополз вниз. «А что, если…» — он попытался взять мысли под контроль, но было поздно. Что, если сейчас заклинит старинный механизм? Если сгорят электронные схемы управления? Тут, наверное, все собрано на лампах, на манер старых телевизоров. Да вообще, кто сказал, что механизм исправен?! Когда дверь дошла до середины, хриплое дребезжание звонка стихло. Еще секунда — и исчез последний шанс успеть выбраться обратно… Вадик тоскливо и беспомощно наблюдал, как броня отрезала его от коридора, от лифта… от надежды вернуться, пусть даже под свинцовый купол зоны.

Сирена, к которой Вадик уже привык, вдруг всхлипнула и заткнулась. Стал лучше слышен рокот моторов, прижимающих многотонную дверную плиту к порогу. Дверь дошла до упора, моторы натужно загудели, но тут же смолкли. Лязгнули запоры, вгоняемые магнитами в дверные пазы…

И осталась только тишина, припечатавшая человека как кузнечный пресс.

Вадик только теперь почувствовал, что на него давят со всех сторон тысячи тонн бетона и стали. Над головой десятки метров земли, железобетонная подушка, гравий, фундамент внешнего корпуса Если что-то сгорит или заклинит — самому ему отсюда никогда не выбраться… он снова пожалел о последнем патроне. Лучше так, чем долгие дни царапать броню, сходя с ума, пока, наконец, не умрешь от жажды. Есть еще возможность задохнуться — это побыстрее будет…

Не происходило ничего. Вадик рванулся к кнопке внутренней двери, судорожно застучал по ней — бестолку! Внешняя дверь открываться тоже не пожелала…

У него потемнело в глазах, на лбу выступила испарина. Паника обняла гортань холодными костлявыми пальцами, Вадик оперся о стену, боясь упасть. Он увяз в могильной тишине, как муха в смоле. Нет, господи, не надо… пожалуйста…

Он стал задыхаться, рванул затрещавший ворот футболки…

Щелкнуло какое-то реле, звук прозвучал как выстрел… и воздух с тихим сипением стал втягиваться в решетку под потолком. Из щелей возле самого пола выдуло облачка пыли… система защиты прогоняла воздух через фильтры. Это была не обычная процедура — но бункер функционировал в аварийном режиме. Оборудован он был, по меркам середины двадцатого века, на грани фантастики… для военных страна советов денег никогда не жалела.

Вадик напряженно ждал. Неполная минута показалась ему вечностью…

Наконец, вентиляторы стихли, а затем — Вадик облегченно перевел дух, — сработал механизм внутренней двери.

За ней оказался еще один тамбур, однако, почувствовавший себя гораздо уверенней Вадик, нажал кнопку закрытия дверей уже спокойней. Промежуточная дверь опустилась за его спиной — и почти сразу поползла вверх внутренняя.

Пахнуло затхлостью и, почти неуловимо — горелой изоляцией. Дверь открылась в небольшое помещение, разделенное пополам невысоким металлическим ограждением, сваренным из толстых труб, над которыми светил заклинивший красный маячок. «Пройди радиационный контроль!» — грозно возвещала табличка, прикрепленная к стене. Вадик не стал заходить на пост дозиметристов — все равно некому было его контролировать… он перескочил через ограждение и вошел в широкие двери, стоящие приоткрытыми. В обе стороны от него протянулся коридор — довольно широкий, застланный растрескавшимся сморщенным линолеумом, на удивление хорошо освещенный; сгоревшие лампочки здесь были скорее исключением. Напротив дверей пристроился небольшой столик, на нем — журнал охранника и старый телефонный аппарат без диска. Самого охранника видно не было. Вадик, непонятно зачем, снял трубку; осторожно, словно боясь, что укусит, поднес к уху… в ней шли длинные гудки. Не современный мелодичный зуммер, а надсадные, хриплые всхлипы. Он подождал — но на другом конце линии трубку никто не снял. — «Так, ладно… И куда дальше?»

Он осмотрелся по сторонам, пытаясь найти что-то вроде схемы эвакуации при пожаре — ага, щаз… что-то изменилось, Вадик даже не сразу сообразил — что, но сердце само забилось чаще. Он зашарил взглядом по рядам дверей, уходящих в обе стороны, по потолку, по виднеющемуся в дверном проеме помещению КПП… И — сообразил.

Маячок погас.

* * *

Над Выселками в последний раз заходило солнце, окрашивая стены домов багровым, полыхая холодным пожаром в глазницах деревенских изб.

Валентин Александрович достал из ведра с колодезной водой бутылку, обтер ее полотенцем и поставил в центре стола, где уже была сооружена нехитрая закуска. Бока емкости сразу же стали покрываться мелкой изморосью. Отлично, готова к употреблению… черт, ну и денек. Нет, он не алкоголик, но пить будет один. Жена у подруги заночует… Нужно хоть немного расслабиться, дать себе отдохнуть. Закат лил на землю тонны кармина, ветреный закат. Красиво до одури, жаль — предвещает перемену погоды.

Председатель, задумавшийся о своем, вздрогнул, когда увидел, что пробивающийся сквозь пожелтевшую от времени тюль вечерний свет окрасил его руки по локоть — словно кровью. Он не убрал рук.

Однажды, пацаном, топил котят в ведре — зима была на дворе, речка замерзла. Положил их в мешок, камень туда же, завязал и опустил в воду. Хреново завязал. Веревка слетела и несмышленыши попытались всплыть — ходить еще толком не умели, но всплывали ведь… он держал их под водой руками до тех пор, пока маленькие тощие котята не перестали толкать головами его ладони, борясь со слезами и отвращением к себе.

Потом была война. Там убивали все — и он убивал. И никакой вины не чувствовал, потому что его дело было правым, он вышвыривал из собственного дома обнаглевших нацистов. И орден свой заработал честно, вон он в шкафу пылится…

А теперь — на его совести кровь неповинных. Тошно, черт, как тогда — с котятами…

Он схватил бутылку, одним движением свернул ей голову и залпом влил в себя чуть ли не половину. Вдруг — и вправду полегчает?

Сумасшедшая проснулась… Захихикала себе под нос, что-то забормотала. Слезла, было, с нар, сделала шаг по направлению к дверям…

Едва не упала, когда ногу дернуло назад. Обруч кандалов больно впился в кожу. Цепь… снова цепь. Но ведь она не собака? Она попробовала полаять — вяло, без охотки… нет, не собака. У собаки с душой получается, а у нее — жалкая пародия.

Но от собаки осталась сводящая скулы жажда крови, она вспомнила вкус и сразу же рот наполнился слюной. Наверное, если бы она и превратилась в собаку, то в бешеную.

И в то же время Катя прекрасно все осознавала. Ей опять плохо. Ее посадили на цепь, чтобы она вела себя хорошо и никого не убила. И теперь ей сидеть здесь несколько дней.

Сейчас она еще что-то понимает — но это редкое состояние во время приступов. Слава богу, они бывают нечасто…

Звеня при каждом шаге цепью, она подошла к окну. Солнце. Оно умирает… и Катя скоро умрет, ей тесно на цепи. Ей душно… она попыталась вздохнуть глубже, так что ребра отозвались болью — но воздуха все равно не хватило. Еще глубже… некуда, но — надо… очень надо… ну же!..

Заорав на выдохе, она ухватила прутья решетки и принялась трясти ее. Ну хоть кто-то, зайдите, прикончите меня, я не могу так больше! Не хочу так. Не могу…

Ее вопль прокатился по пустому коридору разгромленного дома культуры, отдаваясь эхом. Отец Анатолий в этот раз освятил здание — для Кати он бы приполз на руках…

Он стоял в наступающих сумерках с пустым ведром возле ног и слушал крики несчастной женщины. Немного опоздал, придется с утра к ней зайти. В таком состоянии она ничего не поймет, до ее разума не добраться — а помочь ей без ее участия он не в силах.

На секунду он пожалел, что не бывать ему настоящим священником. Так, пустышка, картонная декорация, у которой почему-то получается проводить примитивные обряды… а за экзорцизм браться — кишка тонка. Одержима ли она демоном? Он никогда не мог решить этого. Слишком страшно и непонятно то, что с ней происходит. Может быть и демон. Все возможно в свихнувшемся мире… Не ему об этом судить, священнику с безупречным партийным стажем. Алкоголику. Трусу и предателю.

Анатолий, Толик, пока сюда не попал да живых покойничков не увидел, вообще верил только в линию партии. Да и сейчас — не верит. Знает — а это совсем другое дело…

Слава богу, первыми наши пришли. Без полка и армии, с бору по сосенке по фронтам надерганные и непонятно как сюда попавшие. Общее у них было только одно — все погибли на поле боя. Не в лазарете от ран, не от сердечного приступа… кто-то из них и посоветовал — мол, попробуйте освятить порог, не ровен час — еще гости какие заглянут.

Как в воду глядел. Вскоре явились фрицы — и уж покуролесили от души. За первую ночь пятнадцать человек расстреляли — искали партизан… старательно не обращая внимания, что на настенных календарях шестидесятый год. Кому — просто нутро поотбивали, нескольких женщин изнасиловали… Эсэсовцы. Они на фронтах вперед не лезли, им и без того дел хватало.

На следующую ночь они уже не смогли войти ни в один дом. И основная в этом заслуга — его…

Он вздрогнул, сообразив, что на улице уже почти ночь; подхватил ведро и быстрым шагом двинулся в сторону церкви.

Инга закончила все домашние дела, налила чаю и села перед раскрытым окном. Комаров налетит… ну и черт с ними. На ночь спираль поджечь — и все в порядке.

Душа была не на месте, болела за ребят. За Вадика, в основном… она отхлебнула обжигающую заварку, задумчиво повертела в пальцах кругляш печенья. А ведь влюбилась, старая! Даром, что на вид как девочка, внутри-то усталость копится… ушли. Ну и правильно, что им здесь-то делать? Вдруг и вправду повезет, смогут выбраться… сама-то Инга давно бы смылась — но страшно. Не готова она поставить жизнь на кон. Хотя — какая это жизнь? Лагерь с персональными бараками и большим двором для прогулок. И срок — не пожизненный, а вечность. Когда-нибудь все совсем достанет — и она тоже уйдет. Не они первые рискнули — и не они последние.

Они ушли. Тимошка погиб. Снова совсем одна…

Ей стало жалко саму себя — и, чтобы не расплакаться, она стала судорожно искать, чем бы занять руки. А — нечем, все уже было переделано за длинные вечера.

Пришлось расплакаться.

… с бункером творилось что-то странное. Словно отматывали назад кинопленку…

Понемногу исчезала пыль, не спеша загорались давно перегоревшие лампы, трещины стен зарастали штукатуркой, линолеум разглаживался и приобретал первоначальный цвет…

Вадик был настолько поражен, что даже не попытался сдвинуться с места — он словно прирос к полу. Очнулся он только тогда, когда его дернули сзади за рукав.

— Ваши документы!..

Глава 4

И все равно, настроение было прекрасным. Даже — слишком прекрасным, хоть прячь… предстоящее объяснение не волновало вовсе, словно ему каждый день приходилось поступать наперекор воле этих страшных существ. Если бы так…

Валентин Александрович предупредил секретаря: его на рабочем месте нет. Нина непонимающе посмотрела ему вслед, сверля взглядом закрывшуюся дверь кабинета — что-то не то с начальством… А начальство выгребло все из шкафов и ящиков стола — и занималось уборкой. Накопилось хлама за полвека…

Валентин Александрович отправил в мусорную корзину все перья и запас чернил — остатки былой роскоши. Авторучкой писать удобнее, уже не раз убеждался, так ведь все равно цепляется за прошлое, за привычное.

Он поймал себя на том, что мурлычет под нос какой-то навязчивый мотивчик… ну-ка, ну-ка… ага! «Нас утро встречает прохладой…» Сто лет не вспоминал.

Валентин Александрович плюнул, бросил уборку и отошел к окну, оставив разоренные полки и груды хлама, в основном бумажного. Отчеты по выработке двадцатилетней давности. Кому они нужны? Уж точно — не ему…

За окном ничего интересного не нашлось. Все те же заросли… год от года кустарник разрастался, взрослел на глазах человека. Возникло отчетливое желание облить все бензином — и кусты, и контору, чиркнуть спичкой…

А что потом? Да бегать кругами, визжа от радости. Еще и орать — «гори, гори ясно!!!»

Ильич со стены смотрел удивленно. Всякого он навидался, но таким своего подопечного еще не видел.

— Чего уставился? — с угрозой в голосе пробурчал председатель. — Психов ни разу не видел?.. Смотри! — Через несколько минут у вождя мирового пролетариата усы стали гуще, превратившись в гипертрофированное подобие гусарских, бородка — длиннее; подумав, Валентин Александрович пририсовал маркером картуз, вдел в ухо серьгу и снабдил святыню недокуренной беломориной. И отступил, любуясь на содеянный акт вандализма.

Совсем под старость лет крыша съехала…

Да, лет двадцать пять лагерей он себе обеспечил — по меркам коллег из ГБ. Ну, исключение из партии — само собой разумеется… он залез в портфель, отыскал партбилет. За долгие года обложка разлезлась на нитки, страницы пожелтели и рассохлись. Они были сшиты между собой нитью — тогда степлеров не было. Даже слова такого не знали.

Исключен — значит исключен…

Он вырвал страничку — она подалась легко, словно сама этого хотела… сделал крошечный бумажный самолетик; на тонких крыльях синяками темнели печати партийных взносов. «Уплачено КПСС»… Чуть ли не печать иоанновского Зверя, только не на челе. Надо же, какие мысли иногда в голову приходят. А ведь читал он святую книгу — уже здесь… Он усмехнулся — и отправил лайнер в полет. Тот пошел ровно, красиво… надо же, сколько лет — а руки помнят. Следом полетела еще одна страница, и еще одна… Целая эскадрилья бумажных птиц. Осталась обложка.

Валентин Александрович отыскал в завалах спички, подпалил кусочек картона — и держал в руках до тех пор, пока пламя не обожгло пальцы. Прошлое горело радостно, освобождая человека. Ему что — больше всех надо? Да хрен угадали!.. он, держась за поясницу поднялся на ноги. Оглядел устроенный им разгром…

В дверь поскреблись. Валентин Александрович посмотрел на часы — ну что же, самое время для приезда хозяев… интересно, тому же Николаю реально в торец въехать? Нет, конечно, реально — только как это на него подействует? Скорее всего — никак… он просто тряхнет головой — и посмотрит на него. Только по-новому… как на Мишку.

Они не стали бы стучать — они всегда входят без стука. Значит — что-то неотложное случилось, без него не обойтись… Видит бог, им же лучше, чтобы случилось что-то настолько неотложное.

Валентин Александрович направился к двери, кипя от праведного гнева… однако, дошел уже успокоившись, словно за несколько шагов растерял всю злость. Ему стало стыдно.

Он приоткрыл дверь на ширину ладони, прикрывая спиной разгром в кабинете. Так встречают проверяющего из энергосетей, если в прихожей на самом виду из развороченного счетчика торчит «жучок»…

— Что?.. — Нина даже отпрянула испуганно.

— Тут… это…  — она тряхнула головой и, наконец, все же вспомнила, о чем хотела сказать. — Валентин Александрович, Зоя принесла заявку на продукты. Эти скоро уже будут, посмотрите пожалуйста…

— Да-да, давай, конечно…  — он бочком протиснулся в приемную, прикрыл за собой дверь. Продукты. Естественно, продукты. Как Нинка произнесла: «эти»… никто их не любит — но все от них зависят. Что вампиры имеют? Да ерунду: два — два с половиной куба молока в неделю. И это — летом, когда с фермы идет отдача… Ну — мясо, но это изредка, обычно все расходится между жителями. А расходы у них куда как побольше — попробуй, обеспечь едой и одеждой полсотни человек. А зимний простой? Склонностью к альтруизму они точно не страдают, Валентин Александрович их характер неплохо изучил — было время.

Так какого хрена они вообще в Выселках забыли? Нет, он не против, не подумайте…

Он пробежал глазами по списку — вроде бы, все как всегда. Ага, водки ящик. Пришлые помогли, да и сам он участие принял… спиртное стоило дорого — хозяева не хотели, чтобы деревенские деградировали, спиваясь. Самогон был в Выселках вне закона — однако, понемногу гнали; в банке с пауками, в которую за полвека превратилась деревня, нервы были на вес золота. Валентин Александрович знал всех нарушителей поименно, поставил мысленную галочку — разобраться, кто продал спиртное Толику. Поорать, слюной побрызгать… Не сдаст он хозяевам, ни за что — они же тоже люди…

Но ни нарушителям ни вампирам этого знать не нужно.

Валентин Александрович поставил под заявкой размашистую подпись. Все, теперь это документ. Позволяющий в очередной раз оттянуть локальный конец света на неделю. Валентин Александрович слишком хорошо помнил, каково пришлось в первые дни после эксперимента — и отдал бы все, чтобы такого больше не повторялось. Не о нем одном речь — обо всех потерявшихся незнамо где во времени и пространстве вместе с клочком земли.

И тут качнулась земля, пол сдвинулся под ногами, выгнулся горбом и тяжело ударил его в лицо.

* * *

Когда его дернули за рукав, Вадику стало совсем худо. Документы? Документы… Да, конечно, документы. Сейчас, сейчас…

Он хлопнул по карману джинсов — странно, что не посеял бумажник во всей этой круговерти. Развернулся к сидящему за столом охраннику.

И тут, наконец, до него дошло.

На охраннике красовалась новенькая, с иголочки форма. Общевойсковая. Ни погон, ни нашивок, ни значков в петлицах… на вид ему было около сорока — явно не сержантик.

— Я… это…  — и Вадик, не придумав ничего лучше, рванул по коридору со всех ног. За спиной раздался крик, потом по ушам резанул уже знакомый вой сирены. Сворачивая за угол, Вадик сбил с ног какую-то женщину в белом халате… он и сам не знал, что заставило его толкнуться именно в эту дверь, на вид она ничем не отличалась от десятка других. Хотя — нет, отличалась. На всех дверях блестели таблички с номерами, на этой таблички не было…

За дверью оказалась лестничная клетка. Выбор был небогатым — ступеньки вели только вниз, Вадик грохнул дверью и прыжками понесся по ним, рискуя свернуть себе шею. Поворот, еще один лестничный марш, а там — еще и еще, все глубже. Через каждые два пролета располагались двери — этажи комплекса. Лестница кончилась, Вадик ломанулся в дверь… она даже не шелохнулась, видимо, под декоративной деревянной обшивкой был металл.

На косяке тлела красным лампочка. Его обложили.

По лестнице не торопясь спускались люди. Ч-черт… Шаги замерли на этаж выше.

— Эй, там! Поднимайся по лестнице, руки перед собой, без резких движений!

Вадик обреченно вздохнул, задрал руки и покорно поплелся вверх. Впрочем, подняться ему дали только на один пролет — там налетевшие мордовороты все в той же форме без опознавательных знаков, раскатали его по бетонной стене и сноровисто обыскали. Ребятки были откормлены на совесть, явно не на армейских харчах… То ли за то, что Вадик слишком нагло пялился на охранников, то ли для профилактики, ему чувствительно дали в ухо; пока он тряс зазвеневшей головой, не слишком-то нежно сковали руки за спиной.

И повели под бдительными дулами автоматов вверх по лестнице.

Свернули они на пятом этаже — лестница уходила еще выше, Вадик даже удивился. От испуга он и не заметил, что проскочил столько этажей. Не маленький здесь комплекс, ох, не маленький… его провели по длинному коридору, обшитому деревянными панелями и втолкнули в крошечное помещение, заставленное ведрами и швабрами. Дверь здесь оказалась самой обычной, деревянной — но, мелькнувшую было, заранее невыполнимую мысль о побеге, охранники пресекли в зародыше, приковав его к самой обычной батарее отопления. Теплой. Все в абсолютном молчании, лишь выйдя и закрыв за собой дверь, старший наряда распорядился об охране. Двое невидимых за дверью ребяток замерли на часах.

Почетный караул, мать вашу. Почти как в мавзолее… Вадик бы и без такой чести обошелся, да только его никто не спрашивал.

Под потолком кондейки светила голая лампочка, тоскливо висящая на проводе. Она освещала некрашеные бетонные стены, паутину в одном из углов, какие-то мешки, стоящие у стены… судя по запаху — хлорка.

Вадик довольно быстро устал стоять, подтянул к себе ногой стопку перевернутых жестяных ведер и уселся на них. М-да, ситуация… наверное, снаружи наступила ночь и снова вышли на патрулирование бодренькие немецкие призраки. Да, скорее всего. То есть, к утру все это наваждение растает и Вадик снова окажется один в бункере. Это плюс. Минус — самому ему от наручников не избавиться, поэтому пока что нет разницы, охраняют его или нет. Вадик попробовал вытащить руку из кольца наручников — но сразу отказался от этой затеи, его приковали профессионалы. Вежливо приковали… То есть — циркуляции крови браслеты не мешали, но попытка освободиться была обречена с самого начала. Вот если выдернуть большой палец из сустава… к черту! Вадик по дороге и так испытал достаточно боли, пока — хорош. И — даже если избавиться от наручников, куда бежать? По всему выходит — некуда. Как-то достало это все слегка…

Вадику было уже, в общем-то плевать, что дальше. Он даже ухитрился задремать, под мерное бурление теплой воды в батарее… бояться и нервничать Вадик уже устал, и так за несколько дней испытал столько, что многим за всю жизнь не доведется.

Сколько прошло времени, он мог только догадываться. Наконец, его разбудили все те же молчаливые крепыши, сняли наручники и вывели в коридор. Автоматы теперь устроились у них за спинами, из чего Вадик заключил, что отношение к нему изменилось в лучшую сторону. Ну, или, по крайней мере, его больше не считают «особо опасным». И на том спасибо…

Странно как-то смотрели на него охранники — хотя они и не подавали виду.

Они поднялись на лифте еще на пару этажей, прошли по очередному коридору и остановились перед безликой номерной дверью. Старший охранник постучал и сделал Вадику знак — «заходи». Тот пожал плечами, открыл дверь и переступил порог.

В кабинете горела настольная лампа. За столом в расслабленной позе устроился мужик средних лет все в той же стандартно — безличной форме, только вот погоны на ней все же были. Полковничьи, красного цвета. В свете лампы масляно поблескивала портупея.

— Рад вас видеть… Кофе? Чай? — он дружелюбно улыбнулся, поднимаясь из-за стола и протягивая для пожатия руку. Вадик застыл с отвалившейся челюстью, когда различил в полумраке лицо еще одного человека, сидящего в кресле, в углу возле сейфа. Одетого все в ту же форму. Лицо радостно скалило все тридцать два зуба и явно забавлялось ситуацией.

— Руслан?..

* * *

Николай пропустил вперед милицейского «бобика», скачущего во весь опор, почти сразу за ним пропылила «Волга», с гражданскими номерами и синим маячком на крыше.

Шум подняли страшный, что-то там, кажется, около сотни жертв…

Черт знает, как они умудрились вызвать на ролевую игру духа, но явно выбрали не того, кого следовало. Хотя — как умудрились… сложного, в принципе, ничего нет, главное — поверить в то, что ты можешь сделать что-то. И тогда все получится. Наверное, отыгрывали какой-нибудь обряд и чересчур сильно вошли в роль, хотя, вообще-то, для вызова таких сильных монстров нужна кровавая жертва. Теперь уже никто не скажет, как там на самом деле все было. Это при пособничестве духа чужие попали в Выселки. А, возможно, именно близость рукотворной аномалии позволила так легко вызвать духа. Все взаимосвязано… Николай сплюнул и потянулся за сигаретами.

Савино осталось позади… Въезд на мост через Тьму перегораживала лента, утыканная металлическими шипами, на обочине пылился раскаленный на солнце БТР, рядом — серая «пятнашка» с военными номерами. Экипаж бронетранспортера купался в мелкой речушке, в тени под бортом устроились несколько солдатиков из внутренних войск.

Дорогу заступил потный толстый майор, похоже, из военной автоинспекции; издали видно — давненько жезл в руки не брал. Начальство. Всех согнали. Николай нажал на тормоза, взвыв изношенными колодками, машина остановилась, обдав милиционера пылью и горячим воздухом из-под капота.

— Дорога закрыта! Разворачивай!

— У меня график.

— Я вот тебе сейчас дам — график! Сказано — езжай назад!.. Ой…  — Николай надавил на него довольно сильно, за грубость нужно наказывать. Вояка схватился за пылающие болью виски, на глазах выступили слезы.

— Вы, наверное, на солнышке перегрелись, поэтому голова болит…  — посочувствовал Николай, понизив голос. — У меня график, говорю же. Может, я проеду? — и он усилил воздействие.

— Да, да конечно…  — служивый суетливо замахал солдатам, те оттянули шипы в сторону.

— Спасибо… вы в такую жару на солнцепеке не стойте, тепловой удар заработаете…  — он тронул с места, оставив майора удивленно хлопать глазами. Как бы там ни было, человек твердо уяснил одно — со странным молоковозом и его водителем лучше не связываться… А больше ничего и не требовалось.

Молоковоз, стреляя глушителем, прополз кордон и, набирая скорость, скрылся за поворотом. Майор испуганно посмотрел ему вслед, отвернулся от солдат и тайком перекрестился… Через десять минут он уже ничего не вспомнит.

Николай даже принялся что-то насвистывать себе под нос. Нежданная встреча подняла настроение. Навстречу попалась скорая, несущаяся по разбитой дороге с включенной «мигалкой», потом — еще две… Он проехал место, где почти двое суток боролась за жизнь сотня парней и девушек. Двое суток — по времени внешнего мира, для них же могло пройти и пять минут — и пять лет. Дух что-то там сотворил с пространством и временем — так, кажется, Маша вчера говорила. В общем, сделал почти то же самое, что и ученые в бункере — только своими методами. Но так ли важны методы, если результат одинаков?

Лишь бы не повлияли его шалости на «коридор», по которому Николай катается — черт его знает, предчувствия какие-то неясные…

Но — нехорошие.

А, была — не была! Ну, поехали…

Молоковоз показал правый поворот и свернул… у стороннего наблюдателя наверняка замерло бы сердце — бочка должна была ухнуть в глубокий кювет и уткнуться бампером в его противоположный край. Вместо этого колеса молоковоза проплыли по воздуху; он успешно преодолел яму и двинулся дальше — прямо сквозь кустарник и стволы сосен, по-прежнему не касаясь колесами земли. Николай почувствовал, как по всему телу бежит привычная теплая волна, покалывающая кожу, словно электричеством. Переход начался…

Машину окутало зеленоватое сияние, в котором постепенно растворялись надвигающиеся стволы деревьев. Секунда — и за стеклами кабины возникла привычная уже Николаю, тысячи раз виденная картина — огромная сияющая спираль, внутри которой ехала бочка. Составленная из мириадов туманных сфер. Миры, измерения, отражения — как только не обзывали их фантасты… Двигатель по прежнему мерно гудел, колеса вращались. Николай даже не посмотрел по сторонам — заколебало все это. Всего лишь мираж. Картины, развешанные на стенах и потолке длинного коридора, в конце которого ждет очередная бочка молока — только и всего… можно остановить машину и прогуляться по пустоте — только зачем? Все равно ни в один из этих миров не заглянешь, всего лишь иллюзия… Если бы Николай взялся объяснять кому-нибудь постороннему механизм перехода, он бы совершенно справедливо сказал бы, что грузовик не покидал нашу вселенную, а просто… Вот тут бы он взъерепенился, и послал бы любопытного нафиг, заявив, что он не ученый.

Грузовик остался здесь — но его не было сейчас. Ни сейчас, ни потом, ни до этого… Он продолжал ехать, но только сквозь время. В одно из ответвлений от основного потока времени, возникшее в результате эксперимента «Выселки».

Вампиры не умели путешествовать в потоке времени самостоятельно, не смотря на свой опыт и силу. Высшим иногда удавалось ускорить или замедлить себя относительно потока — но это требовало неимоверного напряжения и полной отдачи сил. А нафига, спрашивается? То же самое, кстати, умеют делать и люди — это проявляется в экстремальных ситуациях. Все эти рассказы, как время остановилось и позволило довернуть руль, выдернуть человека из-под падающей плиты, броситься на землю при разрыве снаряда…

Любой вампир когда-то был человеком.

Проход в Выселки, выпавшие из реальности, оставался открытым, его чувствовал любой вампир, находящийся в радиусе сотни километров от места, где когда-то существовал испытательный полигон. Он шел вдоль вспомогательного кабеля, проложенного от ближайшей подстанции — страховка на случай ЧП. Рядом шли кабеля связи, но в районе Савино они ныряли глубже и уходили к городу. Основное питание подавалось по ЛЭП от магистрали, всего две вышки и бетонная будка, где линия ныряла под землю. Когда произошла авария, все сгорело к чертовой матери. Вышки демонтировали еще тогда, будку сровняли с землей.

И по всем законам, время в Выселках после эксперимента должно было остановиться навсегда, оставив мертвый мирок. Не остановилось. День сменяла ночь, весну — лето, брошенный камень падал на землю. Бились полсотни человеческих сердец.

И откуда на все это бралась энергия — было совершенно неясно. По всем исследованиям получалось — ниоткуда.

А вот такого уже быть никак не могло. Это был прямой вызов всем известным законам, равновесию, которое хранили вампиры.

Молоковоз тряхнуло, но Николай был к этому готов и крепко держался за руль. Весь остов грузовика затрясся мелкой противной дрожью, снова вспыхнул огнями святого Эльма — а затем молокан рухнул с высоты нескольких сантиметров на раздолбанный асфальт, кое-где присыпанный рыжими проплешинами песка.

Вадик бы узнал это место. Да, узнал бы… Он здесь проезжал…

Все шло хорошо, правильно… теперь от Николая требовалось лишь последнее усилие. Он сосредоточился…

Воздух перед капотом задрожал, словно бы заискрился тысячами зеленоватых фосфорных крупинок. Сквозь него, как сквозь мутный экран старого телевизора, стала проглядывать до боли знакомая грунтовка — уже Выселки. Вон дрожит марево над испытательным полигоном… Николай перевел дух.

И в этот момент, когда грузовик продавливал неощутимую границу, окончательно проваливаясь в мирок Выселок, предчувствия вампира сбылись.

Стекла в кабине треснули и осыпались, под капотом что-то громыхнуло, заскрежетало, машина дернулась, словно от пощечины — и задние колеса пошли юзом, не в силах провернуть заклинивший двигатель. По машине, от капота до задней стенки бочки, прокатилась волна холода, Николай еще успел заметить, как по капоту стремительно ползут проплешины ржавчины, превращающей металл в рыжую труху. Оглушительно рванули колеса, разбрызгивая вокруг клочья ветхой резины…

Вампир заорал, когда увидел, как гниющее мясо кусками отваливается с его рук. Он тоже хотел жить…

Переход закрылся, и на щербатый асфальт с лязгом свалились здоровый кусок цистерны, задний фонарь, номерной знак молоковоза и коротенький обрезок выхлопной трубы.

Куча ржавого металла клюнула носом, теряя скорость и на ходу разваливаясь, глубоко вспахивая грунтовую дорогу беспомощными ободами. Скелет ударился грудной клеткой об руль, покрытый ошметками старой пластмассы, развалился и горкой костей осыпался на дырявый пол кабины, покрытый растрескавшейся резиной. Череп прокатился по остаткам капота и упал на землю, потеряв где-то по дороге челюсть.

Единственная дорога, связывающая Выселки с большим миром, перестала существовать. С территории полигона выбежал перемазанный землей израненный человек с бешеными глазами, оглянулся, словно за ним гнались, сдавленно вскрикнул и нырнул в придорожный кювет, стараясь вжаться в сухую землю, стать частью ее…

А затем из-под земли, оттуда, где находился бункер, взрыхляя миллионы тонн песка и глины, кроша и выворачивая железобетон, взметнулся гриб мощного взрыва. Ударная волна прошла по лесу, выворачивая с корнем вековые сосны; слабея, преодолела холм, докатилась до деревни, посрывала крыши с домов, вышибла стекла…

На разоренную деревню посыпалась с неба поднятая взрывом земля — вперемешку с глиной и камнями подушки бункера.

Тому, кто в этот момент находился на улице, сильно не повезло.

Глава 5

— Ты???

— Ну я, я, чего орешь как резаный? Так ты кофе будешь? — Руслан встал с кресла и с видимым удовольствием потянулся. Вадик хотел было что-то сказать, но сумел издать только глухое рычание.

— Да, похоже, кофе тут не обойдешься…  — полковник извлек из стола плоскую трофейную фляжку, обошел стол и протянул ее Вадику. — На вот, выпей…

Вадик перевел бессмысленный взгляд на полковника, но фляжку взял. Глотнул… Коньяк оказался забористым, такого Вадик еще не пробовал. Вещь… он не растворился на пути к желудку, как обычно, а согрел весь пищевод приятным теплом, пролился в жадно затрепетавшее нутро — и, казалось, прямо оттуда разлетелся по всему телу, не забыв и голову. Вадику полегчало.

— Присаживайтесь, Вадим…

— Леонидович.

— … Вадим Леонидович. Меня зовут Ильин Василий Иванович. Как Чапаева. — Полковник надавил на плечи Вадика, чуть ли не силой заставив того плюхнуться на стул, протянул руку, которую офонаревший Вадик на автомате пожал. Рад вас видеть, извините, если охрана несколько грубо с вами обошлась. Они в тот момент еще не пришли в себя после появления…

Речью и манерами он никак не напоминал военного. Не было и выправки. И все же — полковник? Да ну нафиг…

— Ничего, нормально. — Дар речи, наконец, вернулся к Вадику в полном объеме. — Я тоже рад вас видеть. — Он сделал интонацию на слове «вас», злобно покосившись на Руслана. Тот в ответ осклабился. Мнимый полковник уселся на свое место.

— Извините, что мы втянули вас в наши дела… у нас просто не было другого выхода.

— Да ладно, о чем вы… всю жизнь мечтал попасть в мышеловку. — Вадик вложил в эту фразу весь наличный сарказм и снова приложился к фляжке. — Так что все нормально.

— Боюсь, вы неправильно меня поняли…  — Мнимый полковник откинулся на стуле. — В том, что вы попали в Выселки, нашей вины нет. Более того, тем, что вы еще живы, вы во многом обязаны Руслану.

— Век не забуду! — от его взгляда Руслан, по идее, должен был бы задрожать и дематериализоваться. Вместо этого иуда саркастически хмыкнул. «Кто кому еще больше обязан!» Вадик подавил желание презрительно сплюнуть на пол. — Ну-ка, объясните мне… и, пожалуйста, подоходчивее.

— За этим и пригласили… В том, что вы попали на территорию, пострадавшую от эксперимента, нашей вины нет. Здесь вмешались какие-то внешние силы…

— Ну да, демон или барабашка… мне рассказывали.

— Не исключено. — Лицо Ильина осталось серьезным. Где-то Вадик уже слышал эту фамилию… от Инги. Руководитель проекта профессор Ильин. — Я уже поверю во все — включая чертовщину. Так или иначе, мы не причем. Более того, если бы не помощь Руслана, вы не смогли бы попасть дальше тамбурного мира — это где асфальтовая трасса. Где вы заблудились.

— Тамбурный мир?

— Ну да…  — профессор в гэбэшной форме поморщился — видимо, не привык, чтобы его перебивали. Вадику было начхать. — Это всего лишь еще одна тупиковая ветвь времени, вроде нашей. Там произошла война с применением бактериологического оружия, насколько мы знаем. По хронологии это случилось после нашего исчезновения, так что попасть к нам можно только через этот мирок, вернее — то, что от него осталось… он существует до сих пор лишь потому, что через его реальность проходит питающий кабель аварийной энергосистемы — профессор ткнул пальцем куда-то в потолок. — А лишь благодаря подаче питания, существуют Выселки. Обрежьте кабель — и все это исчезнет…  — Ильин сделал широкий жест, очевидно, подразумевая весь мирок, в котором уместилась деревня.

— И что?

— И именно для этого вы нам и нужны. Всего лишь чтобы повернуть рубильник.

2 ноября 1960 года, 11:32

— Че там у нас со временем? — Сержантик вытянулся по струнке, поедая начальство глазами.

— Восемнадцать минут до общей готовности, товарищ капитан!

— Доложить…

— За время моего дежурства никаких происшествий не было!

— Вольно…  — Руслан еще раз ожег «косореза» взглядом. Гаденыш мелкий, вздумал отметить день рождения… нет бы в увольнительной — зачем, в каптерке с друзьями гораздо удобнее. Хорошо еще он их поймал — а если бы начальство, от обилия которого, кажется, даже в коридорах корпуса воздуха меньше стало? Там и тут мелькают раскормленные фигуры — в галунах или строгих костюмах; кто со свитой, кто — в гордом одиночестве… объединяет их одно, каждый может в самый неподходящий момент сунуть жало туда, где им и делать-то, собственно, нечего. Руслан втянул воздух — от нарушителя шел густой запах лука, сквозь который перегар не пробивался. С-сволочь!.. ладно, в уставе не записано, чем должен пахнуть караульный.

Хотя не догадается разве что полный идиот.

— С КП ни шагу, понял? Сиди за стеклом и дыши в сторону! Когда прозвучит сигнал общей готовности, закрываешь лифтовую площадку и входную дверь, никого не впускать и не выпускать до отмены тревоги. И — смотри у меня! — Руслан поднес к носу нарушителя кулак и убедился, что тот хорошо рассмотрел сбитые костяшки пальцев.

— Слушаюсь!

— Ну-ну…  — Руслан вышел из помещения КП и продолжил обход. Нарушений нигде не обнаружил — однако, расслабляться рано…

Он зашел в кабинет, принадлежащий ему только на время дежурства, посмотрел на часы — без пятнадцати. Стрелка щелчком перебросилась на одно деление — все часы в комплексе управлялись дистанционно, главный механизм тикал где-то глубоко под землей. Черт…

Душа была не на месте. Да что там — душа, ему было отчетливо не по себе. Черт его знает, чем они там внизу занимаются, по должности знать не положено, его дело — охрана…

Но когда вот уже две недели снятся кошмары, поневоле начнешь дергаться.

Все, его работа закончена. Вот-вот прозвучит сигнал, закроются двери секторов, караульные снимут оружие с предохранителей — и будут ждать отбоя. После отбоя он обойдет посты, выслушает стандартно-безличные доклады — «за время дежурства…» Все начальство разъедется, вечером начальник охраны объявит благодарность личному составу — и закончится очередной день. Очередной эксперимент, судя по всему.

Так что же так хреново-то?

Замигала красная лампочка под потолком кабинета, голос дежурного, искаженный жестью рупоров, объявил о наступлении контрольного времени. Ну и ладушки… Руслан расслабленно откинулся на спинку, провел руками по лицу. Усмехнулся, подумав — точно так же он чувствовал себя в детстве, принеся домой «неуд» и ожидая, когда отец попросит посмотреть дневник. Теперь с этим покончено…

Черт, счастливые были денечки. Как же давно это было… вроде и не обращаешь внимание на время, а оглянешься — господи, ты же не видел этих лет, мелькнули как кадры кинопленки, сливаясь друг с другом. Странная штука — время.

Без пяти…

Руслан встал со стула, прихватил с собой свежий выпуск «Правды» и вышел, заперев дверь кабинета. Все равно завтра на политинформации будут рассказывать содержание номера, однако в туалете ведь нужно чем-нибудь заниматься? Вот и проявим сознательность.

Зеркало над раковиной отразило уставшего тридцатилетнего мужика, с мешками под глазами и начинающейся лысиной. Вроде и пайка усиленная, и не сказать, чтобы сильно на службе перенапрягался — а как прожеванный. Все чертовы кошмары. Руслан скорчил рожу своему отражению, оно ответило тем же.

Стянул штаны, устроился поудобнее на унитазе, раскрыл газету. Вытащил сигареты и закурил. Хорошо…

Стрелки на всех часах показали полдень.

Он не сразу обратил внимание на то, что дверь начала мелко трястись в коробке, выбивая стакатто шпингалетом.

Но Руслан изо всех сил продирался через статью о международном положении, пытаясь разодрать информацию на лоскуты и уложить в памяти — он должен все это знать и при необходимости поддакнуть политруку… отвлекся лишь тогда, когда со стены отвалилась кафельная плитка и с сухим стуком разлетелась на полу, тоже покрытом кафелем — только с ромбовидным узором.

Руслан недоумевающе посмотрел на нее — какого… и только тогда почувствовал, что сиденье толчка танцует на кафельных краях высшего достижения цивилизации.

Еще одна плитка покончила собой, отвалившись наискосок и выше от первой. Осколок проехался по полу и ткнулся в подошву сапога.

Руслан вскочил, отшвырнул сухо зашелестевшую газету. Как высохший трупик бабочки — мутанта со множеством крыльев. Обернулся на новый звук…

Чугунная груша слива, свешивающаяся с бачка на металлической цепочке, танцевала в воздухе, судорожно ударяясь об сливную трубу с гулким звуком. Зудящий пол щекотал пятки через толстые подошвы, осколки кафеля медленно кружились на полу, изредка подскакивая в воздух. Руслан подхватил пояс форменных штанов, вздернул их до уровня бедер…

И застыл. Нельзя так. Пусть хоть небо упадет на землю — но так нельзя.

Он уронил штаны, потянулся к деревянному ящичку, висящему сбоку от унитаза, запустил руку — пусто! Вот уроды, бумаги не оставили!

Руслан, путаясь в съехавших брюках и кальсонах, засеменил к лежащей возле двери газете.

И в этот момент под зданием погребальным воем взвыла сирена. А затем пол под ногами качнулся, мигнул свет — и по барабанным перепонкам ударил низкий звук взрыва, плеснувший глубоко из-под земли, из бункера. Ему показалось, что от этого звука едва не лопнул череп; желудок конвульсивно дернулся, но Руслан сумел не проблеваться. Пытаясь сохранить равновесие, он оперся рукой о стену, оттолкнулся — плитка, к которой он прикоснулся, полетела на пол. Зеркало над раковиной взорвалось, плюнув в него горстью серебряной шрапнели — и, слава богу, он оказался спиной; голую задницу располосовало стеклом. Он взвыл, наплевав на санитарию, стал натягивать штаны — но в кальсоны насыпало битого стекла и он снова порезался. Порезал то, что любой мужик инстинктивно бережет пуще зеницы ока. Снова сдернув одежду, он заскулил, пытаясь осторожно отряхнуть мошонку; каждое прикосновение вызывало боль. Мелкие стеклянные иголки утыкали нежную кожу, впились в нее. Дрожащие пальцы окрасились кровью. Кадровый офицер советской армии…

До происходящего в комплексе ему в этот момент дела не было никакого.

Глухо бухнул еще один взрыв, слабее первого — и лампочка под потолком туалета потускнела. Затем мигнула ярко, снова почти погасла, оставив только едва различимого сквозь плафон оранжевого червя нити накаливания — а затем разлетелась в яркой голубоватой вспышке, колба отделилась от цоколя и с хрустальным звоном упала в плафон.

Руслан, раздавленный, со спущенными штанами и грязной окровавленной задницей, в кромешной тьме засеменил к двери. Перед глазами плясали фиолетовые пятна — привет от лампочки. Каждый шаг доставлял неприятные ощущения, он старался как можно шире расставлять ноги — но с висящими на голенях брюками это была почти неразрешимая задача. Здание трясло как в лихорадке, за стеной туалета, в чьем-то кабинете, раздался грохот — что-то тяжелое упало.

А затем все стихло. Тишина показалась Руслану просто космической, такой на самом деле не бывает. Тишина?

За его спиной мерно билась о трубу успокаивающаяся груша слива (с надписью «Ленводоканал» — почему-то ярко вспомнилось ему, и именно этими буквами она и сбивала краску); кто-то голосил за стеной, корпус гудел как растревоженный улей, а над всем этим тревожно взревывала хриплая сирена…

И все же — тишина?! Да.

Словно у него отросла еще одна пара ушей, которым было плевать на весь этот хлам — они слушали что-то гораздо более важное.

Только тут до него дошло, что в поисках шпингалета он шарит по стене. (Кафель, кафель, кафель… квадрат щербатого цемента, снова — кафель… И где, мать вашу, шпингалет?!) Руки тряслись. Колени дрожали. Яйца болели.

«Товарищ майор, за время моего дежурства происшествий не было!..»

Глубоко внизу, в лаборатории, главный сегмент установки вышел из-под контроля. Сначала взорвались генераторы перехода, разворотив три помещения лаборатории на втором этаже бункера и испепелив обслуживающий персонал микроволновым излучением… до изобретения СВЧ — печи оставались еще годы.

Свинцовые стены сектора оплавились, но выдержали. Затем стали взрываться трансформаторы, все еще выдающие по полмиллиона вольт, качающие электричество в электромагнитный ад помещений по серебряным шинам толщиной в бедро взрослого человека — но использовать эту энергию было уже нечему.

А напряжение неуклонно росло, наплевав на предохранители — и на пультах стали искрить и рваться контрольные приборы. Как петарды.

Над управляющим блоком поднялось зеленоватое свечение, воздух задрожал — как над асфальтом в солнечный день. Они открыли дверь…

А закрыть не смогли.

Над сошедшей с ума установкой, которая давно должна была, обязана была отключиться, бесновался зеленый призрачный спрут, распустивший свои ветвистые щупальца по всему огромному помещению…

Ядерный заряд покоился на платформе отправки — молчаливый, мертвый, одетый в тускло блестящий свинец. И спрут тянулся к нему.

А потом прошел импульс.

Руслан вытянул руку в сторону, нащупал дверь — и ломанулся в нее, вырывая из деревянной филенки саморезы шпингалета. Он запнулся о порог, упал в коридор — окровавленный, испуганный, со спущенными штанами. Приложился головой о бетонный пол, покрытый тонким линолеумом, услышав перед этим…

Услышав своими новыми ушами рев стихии.

Дверь офицерского туалета ударила в стену, выбив ручкой брызги штукатурки…

И вдруг все застыло.

Замерли в воздухе крошки штукатурки в облачке меловой пыли. Застыли, не долетев до линолеума, капельки крови из ноздрей Руслана.

Застыли в небе птицы, испуганно улетающие прочь от бункера.

Остановилось само движение молекул.

И лишь медленно, очень медленно, поднялась волна зеленоватого свечения внизу, под землей.

Тело спрута разрасталось, прошивало насквозь экранированные стены, бронированные двери, железобетон и землю… Сияние вырвалось из-под земли, поднялось до самого неба, разлилось по полю, лесу, прокатилось по деревне, стоящей за холмом. Оно клубилось, как туман, заполняло собой пространство между атомами…

А следом из установки выплеснулась серебристая сеть. Как живая, она проплыла по коридорам, ощупывая своими покалывающими прикосновениями все, до чего могла дотянуться.

Штукатурку стен. Тросы лифтовой кабины. Замершие под красными стеклами отражатели маячков аварийной сигнализации.

Тела людей.

Паутинка выбралась наружу — двумя потоками, через здание наверху и через грузовой пандус, скрывающийся под небольшим холмом в стороне от трехэтажки. Расправилась, поднялась до неба — и накрыла полигон коконом.

Выселки выпали из мира.

* * *

Осталась лишь одна ниточка — аварийный кабель, толщиной в руку взрослого мужчины. Три фазы и «ноль», триста восемьдесят вольт в свинцовой оболочке.

Служащий лишь для того, чтобы подавать питание на системы вентиляции и аварийного освещения комплекса, в подстраховку к аккумуляторам.

И, этого не знал Ильин — но знали вампиры, его давным-давно отключили от энергоснабжения — еще в начале шестидесятых, когда уничтожали все следы проекта…

Но единственное питание в бункер подавалось именно по нему. Основные линии кабелей расплавились прямо в земле, не выдержав чудовищного скачка напряжения. Просто повезло, что не полетела вся энергосистема области.

Полуживые аварийные маячки и редкие лампы питались от этого кабеля. Двери бункера и лифт — тоже.

По ночам лампы гасли… зато появлялись призраки. Призраки могли стрелять, могли разговаривать, могли заниматься любовью — как муж Инги. Смогли приковать Вадика к батарее…

Если бы в кабинете руководителя проекта установили видеокамеру с инфракрасным объективом, она засняла бы Вадика, сидящего на рассохшемся стуле в кромешной темноте, общающегося с невидимыми собеседниками.

Это при условии, что камера сохранила бы свою работоспособность ночью — когда появлялись призраки, вся электроника переставала работать. Даже генераторы, питающие холодильную установку фермы, по ночам сбоили — а ведь они находились за пределами кокона, накрывшего полигон. По ночам рев дизелей становился переливчатым; нагрузка на них то возрастала, то убывала скачками — однако дизель тем и хорош, что для поддержания его работы электричество не требуется.

Высохший труп одного из собеседников Вадика лежал на полу двумя уровнями выше, в лабораториях. Тело второго, начальника смены охраны, найти не смог бы уже никто.

2 ноября 1960 года, после запуска установки перехода

В себя он приходил медленно, казалось — целую вечность. Сначала проснулось осязание… по всему телу импульсами проходило нечто, чему Руслан даже не смог подобрать описание. Словно сквозь его тело медленно падали снежинки, каждая из которых оставляла шлейф покалывающей статики. Это было приятно… мириады снежинок, каждую из которых он чувствовал. В тысячу раз замедленная снежная буря…

И — холод. Космический, безжалостный холод… абсолютный ноль.

Вступил слух — исподволь, поначалу незаметно — но звуки набирали силу, росли, отодвигая ощущение холодной метели на задний план.

Печально выла сирена. Руслану стало грустно — сирена оплакивала что-то светлое, что погибло безвозвратно и уже никогда не вернется. Может быть — его жизнь?

Но он ведь жив? Если он думает и чувствует — значит жив, не так ли?

Руслан попытался вдохнуть, впустить в себя пахнущий теплым металлом воздух, который гнали из-под земли вентиляторы… а — было нечем. Не раздвинулись ребра, не потек по носоглотке живительный газ. Ему стало страшно.

У него было тело — но он не чувствовал его… нет, чувствовал — но не было ни рук, ни ног, ни головы. Не билось сердце, не пульсировала в теле кровь. Только потоки холодных снежинок, кружащие сквозь то, что называлось Русланом.

И заунывный вой сирены.

В кромешной могильной тьме, где находился Руслан, вдруг поднялось сияние… Но у него не было глаз, которыми он мог бы смотреть. Глазные яблоки не двигались в глазницах, веки не зашторивали молочное сияние, льющееся отовсюду, хотя Руслан изо всех сил пытался сделать хоть что-то, пошевелиться, вдохнуть или хотя бы вскрикнуть. Все привычные рефлексы обесценились, он покоился в молочной бесконечности, беспомощный и перепуганный.

Руслан рванулся, пытаясь сделать хоть что-то, доказать самому себе, что он еще жив, в чудовищном напряжении сил…

И реальность накатила на него, вернулась и закружила, обожгла цунами свалившихся ощущений. Вокруг него бесновалась гроза, испепеляющая кокон, в который был заточен Руслан, выпуская его на свободу.

Ему было больно, боль пронзала все его существо… когда-то ему рвали зуб, ощущения он помнил до сих пор. Словно в трепещущие нервы всадили огромный ржавый раскаленный лом — и провернули в окровавленной плоти.

А теперь все его тело состояло из одного умирающего нерва; он попытался, было заорать — но не получилось. Нечем было.

И вдруг — реальность вернулась окончательно, гипертрофированная, сводящая с ума. И первым, что он увидел, было его собственное тело, корчащееся на полу в коконе голубых электрических разрядов. Кожа разлезалась как мокрый картон, сворачивалась под ударами миниатюрных молний, открывала розовое мясо, пронизанное белыми прожилками… и мясо сразу же обугливалось, чернело и спекалось, превращалось в пыль…

Небольшой погребальный костер отбрасывал мечущиеся отблески на стены коридора.

Вспыхнула одежда, сразу вся, словно осыпанная термитом — и воздух наполнил отвратительный запах горелой тряпки, смешивающийся с другим, аппетитным запахом… С запахом хорошо прожаренной плоти.

Обугливающийся труп, конвульсивно дергающийся на полу, хрипел как живой, содрогающиеся легкие проталкивали воздух сквозь судорожно сжатую гортань — и Руслан, непостижимым образом наблюдающий за своим телом со стороны, почувствовал, как раскачивается его разум — словно шалаш под напором урагана, готовый вот-вот рухнуть, разлететься, но почему-то еще сопротивляющийся стихии, вопреки всем законам…

Тело в последний раз дернулось, подпрыгнуло в конвульсии — и замерло. А затем рассыпалось в прах, облачком осевший на линолеум коридора.

И Руслан все же заорал. На этот раз получилось.

* * *

Руслан, раскрасневшийся, вскочил из кресла, в два больших шага пересек кабинет, вырвал из рук Вадика фляжку и сделал большой глоток. Вернул фляжку, проплелся обратно, снова рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

— Ты в порядке? — Ильин задал вопрос, даже не посмотрев на Руслана, все так же задумчиво катая по столу карандаш.

— В порядке… просто — вспоминать не особо приятно. Короче, я стал духом. Бесплотным призраком. Честно, если бы мог — застрелился бы или повесился… к сожалению, эта роскошь никому из нас недоступна. Я так полагаю, это произошло потому, что в момент импульса я был без сознания. Все остальные духи существуют только ночью — да и то, вряд ли это можно назвать существованием. Я могу больше их — но и только.

— Да, молодой человек. — Ильин оторвался от карандаша и так посмотрел на Вадика, что по его спине побежали мурашки. — Пережить импульс — это, доложу я вам, неприятно… в бункере и корпусе над ним не осталось живых. До деревни, слава богу, не достало.

— Занимательная история. — Вадик поерзал на стуле, отсидел задницу за время рассказа. — Но что-то я в нее не сильно верю. Вот этого парнишку я на себе таскал под пулями — и бесплотного призрака он ничуть не напоминал… Может быть, докажете?

— Запросто. — Голос раздался уже за спиной Вадика. На его плечо из-за спины опустилась рука Руслана, заставив его с воплем вскочить и отпрыгнуть. Сердце застучало где-то в горле, колени задрожали… Руслан самодовольно улыбался, облокотившись на спинку стула. Вадик даже не успел заметить, как он исчез с кресла. — Ну что, теперь веришь?

— Приходится…  — Вадик опустился в кресло, чувствуя, что ноги не хотят его больше держать. Оно еще хранило тепло тела Руслана…  — Ну и зачем ты мне голову морочил столько времени?

— Пришлось… когда ты попал в тамбурный мир, я это сразу почувствовал, туда-то мне дорожка открыта. Была открыта…  — Руслан вздохнул. — Ты бы застрял там, Вадим. Там бы и умер, от этого мира остались только рожки да ножки… я покопался у тебя в голове, подобрал подходящий образ из твоих знакомых и воплотил его. Но, во всяком случае, с тобой было забавно. Особенно — когда ты мне в доме культуры жизнь спасал. Ну и плечо вправлял… кстати, живого ты бы искалечил. Надеюсь, я нигде не переиграл?

Вадик скупо прокомментировал затею Руслана, но тот лишь улыбнулся.

— Да ладно тебе. Мне же скучно столько лет в этой тюрьме… Между прочим, оцени, мне удалось провести даже вампиров — а это не так просто. У нас с ними есть что-то общее… Кстати — нет.

— Что — нет?

— Ответ на твой вопрос. Нет, в деревне живут не призраки. Живые люди. Извини, кстати, что я так по-английски ушел, там, наверху. На полигоне я не могу долго поддерживать телесную оболочку, а уж в бункер мне в физическом теле путь и подавно заказан, разве что — по ночам. И, мне кажется, уже ничего подобного не смогу — слишком много сил я на тебя потратил. Я ведь единственный человек в этом гребаном мирке, который стареет… если меня вообще можно человеком назвать. Я выложился полностью, чтобы ты попал внутрь. Но ты стоишь того. Ты их последний шанс.

— Так это твоя работа была — с двойниками?

— Моя. Ты еще скажи, что я зря это сделал — помнишь, до чего ты довел то тело? Понимаешь, я же не в первый раз пытаюсь закончить это все. Но раньше у меня под рукой были только местные — а они… Они пережили катастрофу — и что-то в них изменилось. Эти люди уже другие, не такие как ты. На полигоне местные умирают — сразу же. Никто из них не в состоянии был даже приблизиться к корпусу, не говоря уже о том, чтобы войти внутрь.

— Я — последний шанс, говоришь?.. Шанс на что?

— На смерть.

Глава 6

В желудке Вадика заурчало, да так громко, что он сам смутился.

— Вы голодны? — Ильин откинулся на стуле, улыбнулся, глядя на Вадика.

— Да есть немного…

— Ну что же, пойдемте, обедом мы вас накормим. — Вадик покосился недоверчиво.

— Настоящим?

— А коньяк, как по-вашему, настоящий был?

Он прислушался к ощущениям — по всему выходило, что коньяк был настоящим. Как такое могло быть, он даже задумываться не рискнул; голова и так напоминала перезабитый на девяносто девять процентов компьютер, едва шуршащий своими внутренностями. Приоритетной была одна мысль — его использовали… Как какой-нибудь гребаный ключ на девятнадцать, использовали без его ведома и согласия. И это бесило, хотя Вадик изо всех сил старался сдерживаться.

Но настоящий шок ждал его за дверью, от него злость рассыпалась прахом.

Весь коридор был забит людьми. Там были и ученые в белых халатах, и охранники в форме, и люди в штатском, и раскормленные высшие чины… и все они молча смотрели на Вадика.

С такой безумной надеждой, что ему стало стыдно.

Перед Ильиным толпа расступилась, образовав живой коридор — и Вадик пошел следом, сгибаясь под гнетом молчаливого внимания. Так, наверное, смотрели бы в наши дни на Иисуса или Магомета. А для Вадика это было слишком. Действовало на нервы.

Взгляды прожигали спину, и даже когда толпу людей скрыл поворот коридора, Вадик не мог избавиться от ощущения повисшего на плечах груза чужой надежды.

Они поднялись на этаж в скрипучем внутреннем лифте…

Та самая инфракрасная камера увидела бы, как Вадик вошел в кабину, решетка за ним самостоятельно закрылась, затем пыльная лампочка под потолком тускло осветилась и кабина со скрежетом уползла по шахте вверх.

Новый коридор оказался выложен кафелем. Он свернул и вывел в помещение столовой — большой зал, залитый желтоватым светом ламп. Повар в белом переднике принес Вадику большую тарелку борща, хлеба на простой фаянсовой тарелке, специи… Освободив поднос, он направился за вторым.

— Офицерский рацион. Ешь, пока утро не наступило. — Руслан и Василий Иванович сели напротив, но ничего заказывать не стали.

— А вы?

— А смысл? Все равно утром умирать. — Усмехнулся ученый.

— Ну а я пожалуй чаю попью. За компанию…  — Руслан передернул плечами. Так вот, видел всех этих людей? Сам понимаешь, в каком положении они находятся. Помоги им, пожалуйста.

— Ну и что я должен сделать? — с набитым ртом особо не пообщаешься, но они поняли.

— Отключить аварийную энергосистему. Даже — не отключить, а сжечь.

— И всего лишь?

— Этого должно хватить. Бункер вместе со всеми его обитателями сейчас живет по замкнутому циклу. Все это похоже на электрический вентилятор… нужно отключить ток — и он остановится. Только не спрашивай, почему процесс до сих пор идет, этого никто не знает.

— Чудес на свете не бывает, Вадим. — Подал голос профессор. — Бывает лишь то, что наука не в состоянии объяснить. Пока — не в состоянии, может быть в вашем мире все это уже известно, не могу сказать. Но для нас это нонсенс. Вы ведь в курсе, что геометрия делится на евклидову и неевклидову? Вот и у нас какая-то другая физика. Ненормальная.

— Хорошо…  — Вадик отодвинул пустую тарелку и занялся принесенным вторым. — Ну, допустим, я сделаю то, о чем вы просите. Что будет с деревней?

— Хороший вопрос…  — профессор, задумчиво крутивший в пальцах все тот же карандаш (а Вадик и не заметил, как он прихватил его из кабинета), отложил его и сцепил пальцы. — Единственное, что я могу гарантировать — жители деревни не пострадают. Любое возмущение не покинет границы кокона, в котором мы сейчас находимся.

— Вы уверены?

— Да. Руслан сумел узнать достаточно — ведь времени у нас хватало… Нет, деревня не пострадает. Есть даже вероятность, что Выселки снова вернутся в обычный мир — правда, в какое время не могу сказать. Но скорее всего — в ваше, иначе нарушатся все причинно-следственные связи. И вы не попадете в бункер, чтобы прекратить эксперимент… ну и по кругу.

Вадик сверлил непроницаемое лицо Ильина взглядом, но ничего не мог по нему прочесть. Верил ли он сам в то, что говорил? Руслан закурил.

— А хочешь узнать, как я на самом деле выглядел? Так, смеха ради?

— Ну, валяй…

По телу парня словно пробежали крошечные искры. Оно колыхнулось, как водоросли в полосе прибоя — и перед Вадиком возник уже другой человек. На вид лет тридцати; с небольшими, ранними залысинами, с глубокими морщинами, расходящимися от переносья — и начинающейся щетиной. Капитанская форма сидела на нем как влитая…

— Вот так, примерно…  — даже голос изменился, сполз в бас и загрубел. — Извини, точно не помню… давно было. Вернуть парня?

— Да, верни. Так привычнее…  — Вадик отвернулся, чтобы не видеть трансформации, вызвавшей у него тошноту. Прикинул, какие шансы на то, что он лежит в палате интенсивной терапии и все это — лишь галлюцинации? Выходило, что небольшие. Мог он сойти с ума? Тоже маловероятно — вроде бы, сумасшедшим даже в голову не приходит, что крыша давно уже живет отдельной жизнью… Да и не в первый раз за последние дни он себе эти вопросы задает. Не пора ли определиться, наконец?

Он сложил пустые тарелки в стопку и тоже закурил.

— А почему вы сами не отключите питание?

— А как? — Ильин посмотрел на него как на тупого студента. — По ночам, когда мы приходим, все в порядке. Эксперимент застыл в начальной фазе… Любые попытки повлиять на ход процессов в установки ночью, оканчиваются пшиком. Утром все снова будет по-старому. Мы уже чего только не делали… вот на бункер и экспериментальную установку мы не можем оказать никакого влияния, как ни стараемся, это нам неподвластно. Даже те оравы, что каждую ночь бродят по деревне, на полигоне бессильны. Руслан же в телесной оболочке может попасть сюда только ночью, днем он старается держаться подальше отсюда. Здесь нужен живой человек… То есть — вы.

— Откуда, кстати, эти ночные патрули вообще берутся?

— Всего лишь еще один побочный эффект эксперимента. Вы знаете, Вадим, если бы я когда-нибудь смог разобраться, что же мы все-таки натворили, то стал бы самым авторитетным ученым Земли. А то и заместителем бога… Шучу. Я просто умер бы, быстро и окончательно. А то, знаете ли, умирать ежедневно — неприятная штука…

— А как это? — Вадик выпустил дым и посмотрел сквозь него на профессора.

— Холодно и больно. — Ответил тот без запинки, но, похоже, ответ дался ему нелегко. — Данте не хватило фантазии, чтобы добавить этот вариант в свой ад. А может и была у него такая идея, но он не нашел, как к ней подступиться, теперь не узнаешь. Каждый раз надеешься, что это навсегда, что такого больше не повториться. Ан нет, повторяется. И конца и края не видно…  — профессор не отводил глаз от лица Вадика и тот смутился. Сдался.

— Ладно. Что я должен сделать?

* * *

Дверь лабораторного сектора Вадика удивила — вроде бы, обычная с виду, но толстая, чудовищно толстая. Нет, ей далеко было до основательности входных, просто несуразно смотрелся тускло поблескивающий свинцом толстенный срез филенки в сочетании с обычными ручкой и петлями… Впрочем, петли только на первый взгляд выглядели обычными, а вот дверной замок таким и был. Да у Вадика квартирная дверь закрывалась на почти такой же — с пружинной ручкой и замочной скважиной.

Дверь открыла белоснежный кафельный коридор, такой же, как в столовой. Вообще, Вадику начинало казаться, что коридоров в бункере больше, чем всех остальных помещений вместе взятых. И — Вадик даже ухмыльнулся, здесь пахло хлоркой, как в муниципальной больнице. Ильин провел его мимо ряда дверей, разделенных широкими кафельными промежутками; Руслан, ставший молчаливым и собранным, размеренно шагал сзади. Ильин остановился около четвертой по счету двери.

— Вот здесь находится комната управления. Это помещение защищено меньше остальных, здесь только контрольные приборы. Они почти все взорвались при аварии, я это помню, да, хорошо помню. Мне еще тогда на ум пришли новогодние хлопушки — знаете, эти, которые за нитку дергаешь…

— Профессор хочет сказать, что за этой дверью ты найдешь его тело. — Руслан шагнул вперед и повернул ручку. — Но по этому поводу он до сих пор переживает. Ничего, оно появится только утром, пойдемте…

Профессор посмотрел на него с неприязнью, но промолчал и первым переступил порог лаборатории.

Три стены просторного помещения из четырех, были заставлены блестящими пультами. У Вадика даже голова закружилась поначалу — столько там было разнообразных лампочек, кнопок, стрелок, рубильников… Раньше, глядя на мигающие комбинации огней тех пультов, что любят показывать в фантастических фильмах режиссеры, он всегда чувствовал фальшь. Здесь такого впечатления не возникло… Вадик почувствовал себя так, словно ему предложили порулить гигантским океанским лайнером — и хочется, и страшно… На Ильина и Руслана, впрочем, впечатления это не произвело ровным счетом никакого. Ильин это все в свое время придумал, Руслан привык.

Профессор подошел к единственному металлическому шкафу, вмурованному в стену возле двери, открыл его. На дверце символично оскалился череп, а под перекрещенными костями стояло напряжение — тысяча вольт. Допуск намалевали через трафарет, непрокрашенная граница делила нули вертикально. В шкафу блестел единственный перекидной рубильник, обслуживающий сразу четыре провода — с уменьшенными его копиями Вадик имел дело на школьных уроках физики.

— Во-первых, вот этот рубильник. Он подает питание на управляющие цепи главного блока установки перехода. Может и не помочь… но я думаю, это облегчит все остальное. — Профессор почесал в затылке, а затем потянулся и дернул за рукоятку, разомкнув цепь. Контакты разошлись с коротким искрением, бросив на лицо ученого всполох миниатюрной молнии. Вадик поглядел на светящиеся контрольные лампы — но не похоже было, чтобы хоть что-то изменилось.

— Нет, все здесь статично. — Подтвердил Ильин его мысли. — Только красивая картинка. Говорю же, мы беспомощны… пойдемте дальше.

Они вернулись в белый коридор, прошли к следующей двери. На белом фоне красовались все те же череп и кости. Эта дверь оказалась закрыта на ключ; пока Ильин возился со связкой, внимание Вадика привлекло движение в той стороне, откуда они пришли. Открылась дверь, ведущая к лифтам, в проем шагнул молодой парнишка в белом халате, на его переносице блестели очки. Вадик взялся бы определить его возраст точнее, если бы видел лицо полностью — но сразу от переносицы начиналась кипа свернутых в рулоны ватманов, которые тот держал в охапке.

— А, это ты…  — Ильин отвлекся лишь на мимолетный взгляд. — Я же сказал, все это в конференц-зал. Ну да ладно, постой здесь. Мы быстро… собственно, лаборатория, где все началось. Там платформа перехода и излучатели. Единственное место в комплексе, где ночью не происходит никаких изменений.

Дверь скрежетнула на петлях, немного подалась в проеме — и встала. Руслан отстранил профессора, беспомощно дергающего за ручку — и изо всех сил саданул ногой по дверному полотну. Посыпалась труха с притолоки, дверь открылась, ударив в стену небольшого тамбура.

За ней тускло блестел металл — напротив входа располагалась еще одна дверь, с закругленными углами и круглым колесом посередине — как на подводной лодке. Единственное — на подлодках в дверях не делают смотровых окон, здесь окно было. Вадик, повинуясь приглашающему жесту профессора, шагнул вперед, заглянул…

Первым делом Вадик различил переплетение металлических нитей в зеленоватой толще пыльного стекла. Различил просто потому, что не нашлось сил сразу воспринять происходящее за ним.

В лаборатории бесновалось северное сияние. В нем преобладали зеленые оттенки, но местами проскальзывали и красноватые всполохи, иногда пространство за стеклом озаряли быстрые мертвенные вспышки — как от электросварки или от грозы… сквозь него призрачно темнели силуэты находящихся за дверью массивных предметов. Вадик потерялся в этом калейдоскопе, даже не сразу почувствовал, что его дергают за рукав…

— Все, Вадим Леонидович, очнитесь! Слышите меня?!

— Да, да… конечно, слышу. — Он вздрогнул, словно просыпаясь. Сознание стало похоже на взбаламученную лужу; взвесью повисла в черепе мигрень. Вадик помотал головой — но сделал только хуже, показалось, что череп готовится лопнуть. Аккуратно, по стеночке, Вадик выбрался под холодные светильники коридора — и ему сразу стало намного легче. Брр…

— Тяжело? — Ильин сочувственно заглянул в его лицо. — Простите, не знал, что на вас это так подействует. Живых здесь вот уже полвека не бывало…

— Нормально. Только — закройте…

Руслан молча взялся за ручку, дверь с протестующим скрипом, дрелью пронзившим мозг Вадика, закрылась; полотно от времени перекосило — и Руслану пришлось приложить усилия, чтобы защелкнуть замок.

Вадик согнулся возле стены, пытаясь удержать внутри подкатывающий к горлу обед. Получилось.

* * *

Помещение, которое Ильин обозвал «конференц-залом», произвело на Вадика впечатление. Здоровенная комната с высокими потолками, в центре — длинный дубовый стол… Вадику живо вспомнились репортажи новостей из кабинета министров — не хватало только ноутбуков напротив каждого стула, да бутылок лимонада с узнаваемыми этикетками — мол, «смотрите, нас пьют даже члены правительства»!

А лишним был огромный герб Союза, занимающий половину стены за спиной «главы правительства». И — бросилось в глаза Вадику, — во главе стола стояло кресло, остальные должны были сидеть на стульях. Чем-то напоминающих реквизит из «Двенадцати стульев» с Мироновым и Папановым, разве что — не настолько фривольно обтянутых. Их было гораздо больше двенадцати, Вадик не стал подсчитывать. Воображение сразу нарисовало здоровенную тушу, готовую количеством орденов поспорить с одним из генсеков — и сонм худосочных белохалатных очкариков в возрасте, наперебой благоговейно возносящих ему свои отчеты…

Безымянный парнишка с ватманами, Вадик про себя окрестил его «аспирантом», свалил свою ношу на стол и отступил назад, предоставив профессору копошиться в куче рулонов.

Ильин выбрал несколько, развернул два из них, оттолкнув остальную кучу как ничего не значащий хлам. Рулоны с тихим шелестом прокатились по темному лаку стола в сторону двери, один с призрачным, ватным стуком упал на пол. Ильин распял норовящие свернуться полотнища при помощи мелочевки, расставленной на столе — графина, из которого давно испарилась вода, пустой пепельницы, затянутого паутиной мутного стакана…

Вадик, наконец-то, обратил внимание на странность — если некоторые места и предметы в бункере выглядели как новые и сияли первозданной чистотой, то другие, напротив, носили отпечаток времени и запустения — как дверь в камере перехода. Словно в этих местах ночная реальность бункера истончалась, пропуская жизнь, как старый ржавый кран пропускает капли воды.

И, как ни странно, эти несуразности совершенно не бросались в глаза, воспринимались как нечто, само собой разумеющееся. Вадик однажды попался в лапы уличной гадалке на Трехсвятской, цыганке в пестрой одежде с грудным ребенком на руках — и отдал ей все деньги, слава богу, у него была с собой лишь пара сотен. Но по ощущениям было схоже, все происходящее он тогда тоже воспринимал как нечто само собой разумеющееся и естественное, даже более того, — как единственно правильное. Ну и что из того, что он видит — правда, а что — иллюзия?! Вадик, пораженный мыслью, осторожно покосился на окружающих его существ — он вдруг не смог снова заставить себя считать их людьми… Нет, выглядели они по-прежнему, вполне обыденно — и если не знать…

— … Вот уровень лабораторий. А вот — схема электропроводки…  — палец Ильина, ухоженный, с аккуратно подстриженным ногтем, провел по разноцветным линиям электрической схемы, покружился в воздухе, как стервятник, отыскивающий в траве полевку — и ткнул в край ватмана, где разноцветье линий выливалось за границы пунктиром обозначенных стен. — Смотрите, Вадим, вот он — наш проклятый кабель. Вы его ни с каким другим не спутаете, даже визуально — на всех его разветвлениях, в каждом щите, он маркирован оранжевым. Он входит вот отсюда, как раз на уровне лабораторий — и идет в это помещение. Здесь находятся аккумуляторы и дизель-генераторы… все аварийное питание ориентировано прежде всего на лаборатории — чтобы в любом случае успеть безопасно отключить установку. Перебои в питании могли грозить самыми непредсказуемыми последствиями. Впрочем, сами видите, что здесь произошло даже при стабильном питании… вот это помещение на плане — раз, два… Третья дверь от камеры перехода — там, где мы были. Как бы вам объяснить расположение нужного щита?..

— Показать.

— Увы. По всей видимости, вам небезопасно находиться на том уровне ночью — инцидент с камерой перехода это показал. Не нужно рисковать.

— А днем будет безопаснее? — саркастически усмехнулся Вадик. Голова все еще побаливала.

— Надеюсь на это. — Ильин не отреагировал на тон. Утерся. Выбора-то у него не было. — Значит, на правой стене генераторной вы увидите ряд щитов. Для простоты — те, что связаны с аккумуляторами, выкрашены в серый цвет; те, что обслуживают генераторы и кабель — красные. Все они маркированы, так что найти нужный вам не составит труда.

— Значит, нужно всего лишь открыть его и повернуть рубильник?

— Нет. Открыть его — и закоротить входной контур. Сжечь его. Возможно, на подстанции стоят автоматические предохранители, поэтому линия должна оставаться замкнутой накоротко, я чуть позже покажу вам, как это сделать…  — Ильин посмотрел на часы и развернул еще один ватман. — А теперь запоминайте, потому что от этого будет зависеть ваша жизнь…

Глава 7

Солнце вставало над Выселками. Вставало в последний раз.

Уже ушли обратно призраки эсэсовцев, исчезнув в коконе Зоны без следа, став быстро растворяющимися сгустками серебряной паутины. Теплые лучи рассеивали утренний легкий туман, заставляли его опускаться на траву бриллиантами росы. Перекликались спозаранок толком не проснувшиеся петухи… Валентин Александрович, посмотрев на свои новые часы, с досадой узнал, что они не работают — батарейка села в два дня.

Сумасшедшая, всю ночь дергавшая цепь, свернулась калачиком на нарах и по коридорам ДК перекатывался эхом горного обвала ее богатырский храп.

Спал и отец Анатолий, распространяя вокруг себя тяжелую завесу перегара.

Инга налила в умывальник прозрачной холодной воды…

Деревня просыпалась рано, ничем в этом не отличаясь от других деревень, оставшихся в большом мире.

А в паре километров от нее, на тридцатиметровой глубине, Вадик прощался с обитателями бункера.

Уже сказаны были последние слова, в последний раз были пожаты руки. Вадик чувствовал себя как на вокзале — когда, вроде бы, пора уже идти по своим делам, а поезд, в тамбуре которого стоит тот, кого провожаешь, все не отправляют — и это тяготит. Ну скорее же… и говорить больше не о чем — да и не успеть; но секунды ожидания тянутся патокой. Да и уезжать всегда легче, чем оставаться.

Вадик оставался.

Руслан нервно курил, Ильин принялся, было, рассказывать какую-то хохму из студенческих времен — но сам почувствовал, что несет сбивчивую галиматью, в которой теряется смысл.

Больше никто не горел желанием пообщаться — все живые мертвецы удовольствовались одной — единственной встречей в коридоре. Даже «аспирант» бочком-бочком исчез из зала во время объяснений Ильина.

Словно они чувствовали себя виноватыми перед Вадиком. Даже Ильин прятал глаза…

Нет, Вадик ни в чем их не винил. Он отдавал себе отчет, что на их месте сам пошел бы на все, чтобы закончить непрерывный кошмар ночного воскрешения. И от этого внутри сосало, словно где-то в мозгу открылась черная дыра, втягивающая в себя чувства и эмоции. Даже раздражения не было.

Мелькнула на секунду мысль, что от Вадика утаивают какую-то деталь, самую важную — но, пробежавшись мысленно по картине, нарисованной внутренним взором, Вадик не нашел никакого подвоха. Риск, конечно, был — но шансы казались неплохими. Весьма неплохими. Да и стоило рискнуть, чтобы вернуться домой — и, возможно, освободить людей от вечной тюрьмы.

И, если уж честно, Вадик сам хотел этого. Хотел стать героем в глазах жителей деревни, этаким рыцарем, повергшим ниц ужасного дракона. Хотел их обожания и благодарности… он не задумывался — что, собственно, будет с ними в его мире. Даже в голову не допускал, что, возможно, сделает им еще хуже. Не допускал сознательно.

Ильин замолчал на полуслове. Пожал руку Вадику еще раз — в этот раз рукопожатие значительно отличалось; кожа стала сухой и горячей, под ней что-то шевелилось — словно черви… И силы в нем уже не было. Профессор закашлялся, изо рта вылетала пыль… шатаясь, он сделал два шага к двери какого-то помещения, открыл ее, бросил на Вадика полный надежды и муки взгляд…

Дверь закрылась, а секунду спустя за ней раздался шум падения чего-то легкого.

— Ну вот и все — Руслан бросил окурок на пол и растер каблуком. В глубине коридора погасло сразу несколько лампочек, сорвался с потолка и закачался на проводах один из плафонов; на стенах плавно разворачивались невесомые валы паутины. — Время пришло. Не знаю, что тебе сказать…

Прямо под ногами Вадика раскрошился и с тихим треском рвущейся ткани расползся трещинами линолеум.

— Да ничего не говори. — Он вздрогнул, когда по потолку выстрелила трещина, рассыпая вниз штукатурку. Замигала и погасла еще одна лампа, прямо над ними. В темноте глаза Руслана засветились холодным призрачным сиянием.

— Нет… Спасибо, Вадим. Спасибо тебе, и — удачи. Она понадобится.

— Я сделаю, что смогу. — Над ними ожил, закрутился аварийный маячок, сначала быстро, но с каждым мгновением теряя скорость, сваливаясь в натужный ржавый хрип. — Спите спокойно.

Вадик искал слова — настоящие, не картонные штампы, но, хотя ему было, что сказать, нечем было это выразить правильно. Поэтому он просто протянул руку. Руслан пожал ее — и вдруг пальцы Вадика сомкнулись в кулак, продавив плоть призрака. Руслан превратился в дым, который медленно осел на пол серой пылью. Бункер вернулся в реальность.

Вадик вздохнул и огляделся. Полумрак, развал и запустение… он закурил, прошел несколько шагов и толкнул нужную дверь, светя себе зажигалкой. На бетонном полу кладовки стоял пыльный мешок, приготовленный для него.

Вадик вынес мешок в полумрак коридора, развязал… Канистра, кусок арматуры, сверток с каким-то тряпьем, метровый отрезок толстенного кабеля в рассохшейся изоляции, с черной массивной коробкой тумблера. Кабель заканчивался гроздью «крокодилов». Такими зажимами можно было, при желании, отчекрыжить палец…

Набор начинающего спасителя мира. Не такие уж они были беспомощные, выходит, были, раз сумели оставить ему это послание. Хотя — кто знает, чего это им стоило?

Ну да ладно, пора уже сделать свое дело — и домой, в ванну. Ох и напьется же он сегодня… Вместе с Игорем. И спрашивать его не будет, напоит силой. В конце концов, именно из-за него Вадик здесь очутился.

Он прошел за поворот коридора, по стеночке обошел чью-то высохшую мумию, ничком валяющуюся на полу. Поднялся на два этажа по лестнице — лифтом воспользоваться он побоялся. Еще одна мумия лежала на пороге давешней свинцовой двери.

Белый коридор днем производил гнетущее впечатление — темнота, разгоняемая несколькими пыльными светильниками, грязь, осколки кафеля, отвалившегося от стен… некоторые плитки отошли от пола и играли под его подошвами. Вадик остановился перед дверью центра управления, хлопнул по карману — ключи, которые дал ему профессор, оказались на месте.

Сам Ильин сидел за мертвым развороченным пультом, положив руки на кнопки. Они до последнего пытались сделать хоть что-нибудь, остановить неизбежную катастрофу — поскольку слишком хорошо представляли, чем она грозит.

Там, внизу, тела профессора уже не было. Вадик это просто знал. Бункер приводил себя в порядок после ночи.

Лишь на одной из панелей пронзительно светились несколько зеленых и красных лампочек… Вадик не знал, как он опознал высохшее тело Ильина среди других — а мумий в помещении было около десятка, но в своей правоте был уверен на все сто. Он не стал рассматривать тела ближе — хотя желание было. Странное, постыдное… подобное заставляет сдирать корку с ран и расчесывать ожоги.

Щит тихо гудел, тревожно, словно в нем поселились осы. Ощущение было такое явственное, что Вадик даже открывал его с опаской… Но внутри оказался лишь уже знакомый рубильник. Вадик секунду помедлил, а потом решительно взялся за рукоятку и рванул на себя.

Вспышка ослепила его уже привыкшие к полумраку глаза, перед ними поплыли зеленые круги. Гудение щита изменилось, поднялось до пронзительной высокой ноты — и смолкло. Вадик перевел дух…

Он попытался рассмотреть лампочки — и увидел их без труда. Они пульсировали — то разгораясь до невыносимой яркости, то скатываясь в едва различимое тление нитей накаливания. И вдруг вестибулярный аппарат Вадика дал сбой — он почувствовал невесомость, потом пол с потолком поменялись в его сознании местами — и он испуганно ухватился за раскрытую дверцу щита… из вентиляционных отверстий пульта полыхнуло стремительной вспышкой, полосками голубоватого света пробежавшей по потолку, затем бросило искрами — и пол снова занял свое место. Лампочки потухли, помещение наполнилось тяжелым запахом горелой проводки.

И — все.

Вадик аккуратно закрыл дверцу щита, застегнул ее замки, подхватил мешок и вышел в коридор. Поймал себя на том, что насвистывает какой-то легкий мотивчик — и даже слегка устыдился. Все-таки это большая гробница…

На дверь камеры перехода он лишь боязливо покосился — слишком неприятные воспоминания остались от ночного посещения. Вадик пообещал себе, что заглянет в нее на обратном пути — все равно, нужно проконтролировать… Вадик и без Ильина уже сообразил, что именно происходящее в этой комнате заставляет Выселки держаться вне времени и пространства. Итак, раз, два… Третью дверь, нужную ему, даже не попытались оформить под дерево — угрюмый стальной лист перекрывал проем. Краска давно облупилась, свернулась на металле чешуйками, но Вадик сумел разобрать некоторые буквы надписи, идущей в две строки. — «… ва… ое п… е Вход… з до… ка… щен!» Вторая фраза, видимо, означала «Вход без допуска запрещен!», над первой Вадик даже голову ломать не стал. Достал из кармана ключи, перебрал связку, оценивающе приглядываясь к каждому кусочку металла. Этот? Ну да, этот…

Язычок замка скрежетнул и убрался в дверь, Вадик потянул за ручку… Ему пришлось взяться двумя руками; дверь даже взвизгнула протестующе несмазанными петлями. По спине Вадика пробежали мурашки, словно звук напомнил ему, где он находится. Вадику отчего-то стало страшно. Черный провал дверного проема дышал сухим электричеством. И — из темноты доносилось густое гудение, снова напомнившее Вадику улей. Только, видимо, здешние осы были размером с теленка.

Опасливо переступив порог, Вадик чиркнул зажигалкой, огляделся в поисках выключателя. Черный кругляш с торчащим из него клювиком ютился на косяке. Загорелся свет — и Вадику стало немного легче.

В большом помещении стройными рядами стояли аккумуляторные шкафы, уходящие вглубь. Вадик понял их назначение, даже не вчитываясь в надписи — дверца и бок ближайшего были покрыты белой коркой окисла — из аккумулятора протекла кислота. Справа, также рядком, на станинах покоились двигатели, окутанные пыльным саваном паутины. Вот уж действительно, насекомые переживут любую катастрофу. Чем они, интересно, здесь питаются?

А на левой стене мозаикой висели щиты, все свободное пространство между ними занимали змеящиеся черные жилы кабелей. Они-то и были нужны Вадику.

Он прошел вдоль стены, рассматривая надписи. Так, это все — генераторы… господи, зачем на три движка такой огород городить?! Ага, вот эти, здоровые — основное энергоснабжение. Вадик из интереса открыл один из щитов — как и говорил Ильин, внутри все оплавилось и сгорело, словно в щит долбанула молния. А ведь это всего лишь управляющая цепь…

Нужный ему щит оказался в самом конце — он висел особняком от прочих. Один-единственный кабель спускался к нему с потолка, выходящий же терялся в переплетении черных змей среди других щитов. На входе еще просматривались чешуйки оранжевой краски. «Аварийный ввод, 380. Не отключать без согласования!!!».

Вадик, можно сказать, согласовал… Он постоял, задумчиво глядя на металлическую коробочку, небольшую, но, однако, сумевшую вместить в себя столько жизней. Развязал свой мешок, намотал на арматурину тряпки и облил маслом из канистры, соорудив импровизированный факел. Чиркнул зажигалкой… факел сначала не хотел разгораться, чадил, но все же сдался — и разбросал по помещению дрожащие отблески пламени. Вадик пристроил его на корпус ближайшего генератора, вскрыл щит и прикрепил на входе кабеля зажимы нехитрого устройства, собранного для него давно погибшими людьми. Глубоко вздохнул и повернул тумблер.

Искры посыпались фонтаном, словно из шутихи. Освещение натужно замигало и погасло, оставив метущиеся по стенам блики короткого замыкания — как от электросварки. Вадик благоразумно прикрыл глаза, иначе снова ослеп бы… по коридорам бункера прокатился тревожный зуммер — а затем стали гаснуть оставшиеся редкие лампы. Замирали за красными стеклами маячки, искрили распределительные коробки на этажах… Лифт, связывающий бункер с надземным комплексом, сам по себе пошел вверх, приподнялся на несколько метров и замер уже навсегда, окутавшись дымом. Любой электрик сошел бы с ума — электрический ток вел себя совершенно не так, как должен был бы… загорались в стенах провода, не реагировали на перегрузку автоматы. Проводка бункера билась в конвульсиях, словно агонизирующий спрут; каждая жила проводов, став маленьким магнитом, стремилась оттолкнуть от себя другие.

Щелкнули реле — питание переключилось на аккумуляторы. На древние банки, кое-где еще заполненные кислотой — но в большинстве своем уже давно протекшие, выкипевшие и осыпавшиеся шлаком, не знавшие обслуживания полвека.

Искры перестали сыпать из щита. Глаза ел едкий дым изоляции, в наступившей тишине судорожно щелкало какое-то реле. И — дощелкалось… низкий скребущий звук заставил Вадика подпрыгнуть — сработал стартер на одном из двигателей. Он натужно, с надрывом завращал коленчатый вал, и в цилиндрах все же начались вспышки.

Двигатель завелся. Два других тоже ожили, затрепетали на станинах — и Вадик едва успел подхватить падающий факел… один сдался сразу — плюнул синими искрами и затих. Второй проворачивался еле-еле, стартер, надрываясь, пытался побороть компрессию — и ежу было понятно, что не заведется он уже никогда. Вадик поднес факел поближе, осветив работающий двигатель… он не знал, что это за модель, видел такой впервые — но ему и не нужно было это знать, чтобы понять, что работать ему осталось считанные минуты. Сразу за насосом высокого давления в потолок хлестала пульсирующая струя солярки, из-под шкивов выбрасывало черное масло, широким ручьем стекающее по блоку на пол. Да и сам двигатель шел неровно, с перебоями. Не жилец… Еще максимум полчаса — и его заклинит. Снова посыпались искры из закороченного Вадиком щита — но все утихло почти сразу же, на изоляции заплясали желтые язычки коптящего пламени.

Вадик посмотрел на свой факел — масло весело выгорало. Ну и бог с ним… Вадик плеснул еще из канистры, оставив горящее пятно на полу, и, подхватив пятилитровую металлическую емкость, вышел в темный коридор, прикрыв за собой дверь.

На этот раз он не стал возиться с ключами — а просто вышиб трухлявую дверь в камеру перехода. Сияние за толстым смотровым стеклом умирало, в воздухе подрагивали лишь редкие всполохи. Ему было теперь не до Вадика — ни малейших признаков головной боли не было. Теперь Вадик мог рассмотреть внутреннюю обстановку камеры. Собственно, там и рассматривать-то было особо нечего… два излучателя, чем-то похожие на знаменитый «гиперболоид» из фильма, да темная масса ядерного заряда на возвышении в центре.

Темная?!

На корпусе заряда светилась зеленая лампочка. Еще одна, красная, мигала в спокойном темпе. Вадик потряс головой, чтобы убедиться, что ему не чудится… нет, не чудилось. Заряд ожил.

И кто его разберет, что происходило в его примитивных электронных внутренностях? Ноги сразу же стали ватными, Вадик покрылся холодным потом. Он вдруг понял, что эта дура взорвется. Обязательно взорвется, только вот — сколько времени еще в запасе?..

Значит, заряд все же был на боевом взводе?! Или… (Вадик отбросил, было эту мысль, от нее явственно тянуло шизофренией, но она упрямо вернулась) — или его включило то нечто, которое убил Вадик, отключив питание?!

Он вдруг отчетливо понял: как только остановится последний генератор и напряжение упадет — произойдет взрыв. Это — месть… месть инфернального духа, проживающего все эти годы за свинцовой дверью. Вадик вдруг отчетливо осознал это — как знал с детства, что дважды два дает четверку. Сияние по ту сторону двери было живым… оно ждало остановки двигателя. Значит — времени осталось в обрез, но оно еще есть…

А значит — нужно брать ноги в руки и тикать отсюда во все лопатки. НУ ЖЕ!!!

Первый шаг дался с трудом — ноги словно притянуло к полу огромным магнитом. Вадик запнулся о порог, едва не растянулся на полу — и это вывело его из ступора. Он бросился по коридору — неуклюже размахивая намертво зажатой в руке канистрой, высоко вскидывая колени, тонко крича в темноту бункера. Факел на бегу задувало, он почти не давал света — и оранжевое пятно тусклых отблесков двигалось вместе с Вадиком, освещая дорогу максимум на метр вперед.

Он перескочил через труп, задев его ногой — и в воздух позади с сухим треском взвилось облако пыли, в которое превратилась мертвая плоть. Вадик кинулся вверх по лестнице; она казалась бесконечной. В пролет поднимался дым — что-то горело на нижних этажах, прямо на лестничной площадке, бросая вверх дрожащий столб света. Вадик выбежал наверх, в тот коридор, по которому улепетывал от охраны… пробежал, даже не заметив, мимо входных дверей — да и невозможно было вернуться этим путем; дверные механизмы были обесточены.

Налево… направо… вторая дверь… Вадик бросился на нее всем телом — и, слава богу, она оказалась из простого дерева, иначе не избежать бы ему переломов. Здесь оказалась еще одна лестница, ведущая выше, к поверхности. Вадик взлетел вверх, пробежал по коридору. Так… теперь — не спеша, в технических помещениях заблудиться — раз плюнуть. Здесь, как говорил Ильин, находятся системы вентиляции и очистки воздуха. Третий коридор направо… еще один поворот…

И — вот он, аварийный выход. Они, Руслан и профессор, еще долго спорили — где лучше пройти, здесь или по грузовому пандусу. Сошлись на том, что лучше — здесь.

Дверь была опломбирована — тонкая стальная проволока с косяка на металлическое полотно, пришлепнутая свинцом. Рядом с колесом запора — замочная скважина, блокирующая механизм. Грозная надпись, предупреждающая об ответственности, шрифтом помельче — список имеющих допуск.

Фамилия Ильина значилась последней.

Вадик уронил канистру и хлопнул по карману джинсов… Не-ет… Он, похоже, посеял ключи.

Вадик сполз по стенке, зажав факел мертвой хваткой. Сквозь толщу металла и бетона он чувствовал, как убывает масло в картере дизеля. Вот заборник в первый раз схватил воздух — с всхлипом, слышимым даже сквозь сбивчивый стук движка. На контрольной панели генератора вспыхнула красная лампочка — чтобы тут же погаснуть, но все равно, это — начало конца… Черная, тускло блестящая лужа широким пятном растеклась по кафелю пола, заполняя своим телом швы между плитками, добралась до выгорающего пятачка масла — и языки пламени перекинулись на нее. В замкнутом помещении затанцевали робко разгорающиеся огненные султанчики, сверху шел дождик из капель солярки — и голубой волной пламя прокатилось по мокрой стене, по потолку… в помещении, наконец, взметнулся огненный смерч — а дым вытягивало во все еще работающую вентиляцию, прямиком к тому уровню, где скорчилось у стены дрожащее человеческое тело.

Лампочка на заряде замерцала чаще.

Вадик смахнул слезы. Снова слезы… кто-то говорил, что мужчины не плачут — просто не умеют этого делать. Этого бы умника сюда. Нет, ну как же обидно, твою мать!.. и его разобрал смех. Не только обидно — но еще и глупо. Все это глупо — от начала и до конца. А потому — прикольно, черт возьми!!! А кто не согласен — да пошли все подальше…

Он смеялся и плакал одновременно, размазывая слезы — и уже не знал, от чего они текут; от обиды или от смеха. Укатайка, бл… ! Е… ный бункер!!! А сам-то!!! Ребенок, бл… , конфетку отобрали! Отобрали с… ную конфетку, п… ц, б… !!! Много-много е… конфеток на ср… колечке, чтобы, б… , в ж… удобнее пихать было! Ой, б… , умора!!!

И лишь когда он заикал от смеха, то остановился. Не хотелось ничего… если бы сейчас к нему пришли и предложили последнее желание, что бы он придумал? Ну, разве что, покурить — но для этого никто не нужен, еще пара сигарет в пачке есть. Долго пачка тянется… наверное, самая долгая пачка в короткой бестолковой жизни. Три десятка отмотал — а чего добился?! Права сдохнуть под дверью. Все люди — как люди, вон, кто-то из одноклашек в банке, кто — в администрации области, у Мишки — фирма своя, и не маленькая. У всех почти — жены, дети, семьи… У Вадика же — все как в песне у Пушного: «А нормальный парикмахер никому не нужен на…»[19]

Ну и ладно. Правда, нужно покурить перед смертью…

Вадик сначала даже не осознал, что лежит поверх пачки.

Правая рука была занята мешком — и ключи он сунул в левый карман…

Часть 3: Голод

Глава 1

… Деревня открылась его взгляду за вершиной холма — и у Вадика перехватило дыхание… Выселки изменились до неузнаваемости. Даже ассоциация сразу нашлась — в таких декорациях любят снимать фильмы про вторую мировую.

С домов посрывало крыши, одна изба горела — может, опрокинулся примус, может еще что-то — и в стальные небеса поднимался почти вертикальный столб черного дыма. Не было привычной глазу пасторали, улицы и огороды засыпало строительным мусором и дождем из земли и щебня. Крыша дома культуры провалилась внутрь, с того места, где стоял Вадик, он этого точно сказать не мог, но казалось, что и само здание треснуло. Сквозь туманную дымку, плывущую в спокойном воздухе, виднелись фигурки людей — как копошащиеся в разоренном муравейнике насекомые.

А над всем этим стальным равнодушным глазом висел серебряный диск солнца, едва пробивающийся сквозь низкую пелену облаков.

Вадик надеялся до последнего, хотя уже понял — он сделал только хуже. Герой — освободитель из него получился хреновый, чего уж там. Он все понял, еще в тот момент, когда увидел груду ржавого железа, в которую превратился молокан. Надежда еще тлела и тогда, когда он шел к деревне, обходя торчащие из дороги куски железобетона, снарядами перебившие все вокруг, с вылезающей из них перекрученной и порванной арматурой. Местами дорогу словно перепахали огромные кроты; укатанную глину вдруг прорезали широкие участки рыхлого грунта — даже взрывная волна не захотела вести себя адекватно; она разошлась пульсирующими лепестками чудовищного цветка, буря толщу земли, дробя валуны, когда-то принесенные ледником, в щебень; — и один из таких лепестков накрыл Выселки. Спасибо еще, деревню прикрыл холм…

Недалеко от холма, в кювете валялся на боку сметенный с дороги автобус, на котором возили работников. Жесть кузова была смята, стекла выбиты… в профиль салон теперь напоминал ромб. Вадик заглянул внутрь через вылетевшее заднее стекло — на блестящих кубиках стеклянной крошки алела чья-то кровь. Если кто-то и был убит или серьезно ранен, их забрали с собой. Уплотнитель вывалился из проема и висел дохлой черной змеей со стеклянным гребнем — люди выбирались этим путем и зацепили. Двигатель еще позванивал, остывая, в промозглом воздухе стоял резкий запах разлившегося бензина.

Лес положило до самого холма, деревья лежали вповалку, воздев к небу переломанные ободранные ветви, сцепившись друг с другом в последнем объятии.

Прямо на дороге ему попалась убитая корова — из колхозного стада. Череп размозжило какой-то металлической балкой, скрученной в штопор. Дорогу здесь пересекала широкая полоса следов — стадо неслось, не разбирая дороги…

А над землей плыл туман, то густеющий, то расходящийся сизой дымкой. Увидев его, Вадик обрадовался было, потратил еще немного из неприкосновенного запаса надежды — ведь приехал в Выселки он тоже через туман… Но слишком красноречив был мертвый остов молоковоза — и он все сказал Вадику без слов.

А он надеялся. Ему очень хотелось надеяться — и он сделал себе небольшую поблажку.

И он шел в деревню, хотя знал, какой прием его ожидает. И шел не только потому, что больше некуда идти было — нет, не только… что-то внутри заставляло его передвигать ноги. В какой-то момент Вадик пожалел, что выжил, было безумно… нет, не стыдно. Он чувствовал себя виноватым, если это слово способно было хоть в какой-то мере отразить его состояние. Вина гнула к земле чугунной тяжестью, но он шел. Нет, идти-то было легко, но — словно прицепили к самой душе двухпудовую гирю.

Тошно было.

Он спустился с холма, грязный, в порванной одежде, попыхивающий последней сигаретой. Дым был приятным… Черт, да такого наслаждения от сигареты он не испытывал с тех самых пор, как начал курить. Она сломалась у самого фильтра, он придерживал половинки пальцами и — кайфовал.

Люди отрывались от своих дел — кто-то перевязывал раненого, кто-то разбирал груду щепок, оставшуюся от упавшего на крыльцо сарая… они мерили его недоумевающими взглядами, но Вадик кожей чувствовал, как недоумение понемногу сменяется ненавистью.

Они выходили со дворов и шли за ним по прогону, поначалу — на почтительном расстоянии, понемногу нагоняя. Толпа позади росла — в молчании, только шаркали подошвы да сухо бились о столбы калитки.

«Газель», как ни странно, уцелела — лишь порвало тент и побило краску кабины камнями и щепками. В доме Инги не осталось стекол, крыша, словно газетный лист, сложилась и упала в сад, примяв грядки… дом напротив, где жила старуха, пробила насквозь огромная глыба железобетона, своротившая сруб с каменного фундамента; в проеме выбитого окна виднелась груда вывороченных потолочных досок — выжить там не смог бы никто.

Все это Вадик фиксировал краем сознания — основная часть внимания была направлена на то, чтобы не обжечься об остатки сигареты.

В сыром холодном воздухе по коже бежали мурашки.

Здание ДК действительно раскололось; площадку перед ним устилали широкие белесые языки меловой пыли, выброшенные при обвале перекрытий из окон и дверей. В провалах окон второго этажа светилось свинцовое небо. Туман оседал на известку мелкими каплями, заставляя ее темнеть и медленно раскисать.

На таком «языке» Вадик и остановился. С сожалением решил, что сигарета все же подошла к концу: из обломка у фильтра еще свисали несколько тонко нарезанных прядок табачного листа — но смысла оттягивать не было. Он бросил окурок, растоптал его, и так уже погасший, носком кроссовка — и обернулся к людям.

Они обступили его широким полукругом, как чумного. А в глазах вместе с ненавистью явственно читался страх.

Как будто Вадик мог кого-нибудь укусить.

Он проглотил застрявший в горле горячий сухой комок. Нужно было сказать им что-нибудь… Нужно ли? Зачем? Он и так знал, что такой исход нельзя было скидывать со счетов с самого начала. И рискнул.

Вадик беспомощно улыбнулся, пожал плечами и развел руки — «ну, вот он я»…

Женщина, та самая, что перевязывала на крыльце раненого, швырнула в него бинт. Зачем она принесла его с собой?.. Вадик даже не моргнул, когда невесомая трубка марли ударила его в бровь и упала в меловую пыль к ногам.

Следом полетел обломок доски — его подобрал с земли какой-то мужик. О, мусора вокруг было предостаточно…

Они все-таки отличались изрядной меткостью, все же сдавали когда-то на нормативы ГТО — щелястая деревяшка порвала Вадику щеку. Он поднял пальцы, коснулся раны — кровь… надо же, какая яркая. Словно развели акварелью. Он снова поднял глаза на мужика — тот, казалось, устыдился своего поступка, замялся как девушка.

«Ничего, мужик. Все правильно. Только — давайте побыстрее, потому что я совсем не хочу смотреть, чем все это у вас закончится.

Мне страшно.»

И Вадик улыбнулся еще шире.

И это сработало, как спусковой механизм… В последний момент он увидел Ингу, она стояла в толпе, далеко от него. В ее взгляде злобы не было…

В него полетели камни, щепки, какие-то железяки — а Вадик стоял до последнего, стиснув зубы, чтобы не заорать. Единственную поблажку, которую он себе дал — зажмурился. В голове пульсировала мысль — «Неужели это я?! Неужели это все происходит со мной?!»

Камень угодил в коленную чашечку — и что-то хрустнуло, облив ногу кипятком боли. Сразу же за ним — удар чем-то тяжелым в закрытый глаз. Вадику показалось, что глазное яблоко лопнуло, как кожица перезрелой сливы — и, стоит открыть веки, оно потечет по щеке.

В этот момент ему как никогда отчетливо показалось, что все это — ночной кошмар. Только вот смысл — щипать себя?!

Что-то тяжелое врезалось в солнечное сплетение — и он не выдержал, рухнул на побелку, кусая воздух. Толпа подмяла его под себя, огромное тысяченогое чудище, пинающее его со всех сторон, закрывшее собой хмурое небо.

Кто-то орал, чтобы они прекратили, остановились… но этот кто-то был от него далеко. Голос показался Вадику знакомым. Он никак не мог сообразить, чей это голос; кто-то целенаправленно пинал его в лицо и при каждом ударе под закрытыми веками распускались гроздья салюта — и мысли сбивались, как игла на поцарапанной пластинке…

Председатель? Да, точно, председатель.

Ну и пусть орет…

Пинали его неумело, словно стесняясь — но небольшая сила ударов с лихвой компенсировалась их количеством. Их были сотни. Особой прытью отличался лишь тот, кто пинал в лицо, пинал от души, вкладывая в удары всю силу — похоже было, что он пытался сломать нос, но, видимо от толкучки, каждый раз промахивался, попадая то в зубы, то в скулы, то по глазницам. Голова Вадика моталась по серой каше, быстро меняющей свой цвет в темно-красный — он не закрывал лицо…

Не в первый раз ногами орудует…

Рот наполнился соленой крошкой зубов — и Вадик все ждал, что потеряет сознание, но оно, как издеваясь, оставалось ясным. Дыхание вырывалось с хрипом, что-то булькало и клокотало в горле. Нос все-таки сломали, голову прошил раскаленный лом боли — и сразу же добавили, уже по сломанному. Вадику показалось, что ему оторвали голову — но нет, просто кто-то попал в гортань. Может быть, тот же ублюдок, который долго ломал ему нос. Хрустнула спина — и по всему телу прокатилось онемение.

«Это — конец» — чуть ли не с радостью подумал Вадик, соскальзывая в черную бездну болевого шока. — «Слава богу, дождался»…

* * *

Увы, не дождался. Вадик долго думал, и, все же, решил, что это — не смерть. Исходя хотя бы из того, что он все еще думает. Да и долго ли, коротко ли — некому было подсказать, потому что никого рядом не было. Да и не было никаких зацепок, по которым обычно определяется течение времени. Не капала на кухне из крана вода, не тикали часы, не билось сердце и не поднималась ритмично грудная клетка. А ее, вроде как, и не было…

Почему-то, сразу вспомнился рассказ Руслана.

Все равно, как если бы Вадика высадили в центре пустыни, дали карту — но не дали компаса. И солнце отняли, и звезды — что-то такое было еще в школе, на астрономии, как, мол искать полярную звезду. Ну чего уж там, до кучи — еще и тело отняли.

Не было вообще ничего в личной вселенной Вадика. Только сознание. Он не мог даже сказать — во тьме; нечем было эту тьму воспринять. Он попытался, было, считать до сотни, потом обратно — но мысли, лишенные нейронов, разбредались и ленились. Ну вот и ладно, он заслужил выходные. Устал он…

Наверное, тьма все же была — мрачное холодное нечто обволокло сознание Вадика, затормозило мысли. Опять же, холод ему было просто нечем воспринять, но он знал, что его кокон холодный. И — темный.

Напоследок он еще понадеялся, что, все же — вот она, смерть…

Когда он «всплыл» в очередной раз, то первым делом подумал: классического «света в конце тоннеля» не было. Вот не было — и все тут. Может, его со служебного входа впустили?

Но никуда его не впускали. Он и не уходил никуда, если только — ненадолго, прогуляться. Как ни странно, боли не было — но свое тело он чувствовал. Чувствовал слабо, как под отходящим наркозом; но в том, что оно было, сомневаться не приходилось.

И его обмывали. Наверное — готовили к погребению. Вадик попытался, было, хоть как-то дать понять — он еще живой, рано его закапывать, но почти сразу же провалился в багровый туман забытья.

На этот раз — багровый. Все хоть какое-то разнообразие. И — снова вечность без ориентиров и времени… Багровое медленно сменилось черным…

Сквозь сон, нормальный, обычный сон, до него донесся голос.

— … не боишься? — голос доносился до него вполне отчетливо, несмотря на то, что говоривший старался вести себя как можно тише. Ответа Вадик не разобрал. — Ох и рисковая ты баба… Смотри сама, не мне тебя учить. Как бы не спалили вас ночью…  — Снова пауза. — Да ты что, глупая! Ты же знаешь, я всегда за тебя первый пойду!.. — Мужской голос притих, а потом вдруг добавил — И за него — тоже. Он хоть что-то сделать пытался…

Вадик попытался проснуться, хотя бы — открыть глаза, но его утаскивало на глубину, как щепку в водовороте; он уносился все дальше, в темные подземные коридоры, по которым обязан был мчаться наперегонки со временем. Все бы ничего, но под ногами мешались разбросанные в беспорядке иссохшие трупы, он спотыкался об них, и каждый раз едва не падал. А где-то по маслопроводу уже гнало вместо ровного упругого масляного потока пузырящуюся радужную пену…

Коридор шел полого вверх.

Тел становилось все больше, тонкие кости хрустели под ногами, в воздухе за ним оставалась взвесь праха. Черное облако в таком же черном кишечнике коридора. Он уже бежал по телам… нога застряла в чьей-то грудной клетке — и он шлепал этим чудовищным ботинком — на удивление легким; он опаздывал, проигрывая забег, на который поставил жизнь.

Вадик не отделял память от сна.

Добежал, одна герметичная дверь, вторая — какие тугие запоры, снова короткая кишка коридора… он рванул запоры люка в конце аварийного тоннеля — как тогда; и как тогда — осознал, что крышка не подается. Судорожные поиски замка — но его нет, в последний раз ключи понадобились еще в самом бункере, на техническом этаже… Там, внизу, он был уверен, что потерял их — и тратил драгоценные мгновения на истерику. «ОТКРЫВАЙСЯ, ТВАРЬ!!!»

И — как тогда, он надрывал жилы, толкая непослушную стальную плиту, начавшую все же со скрежетом проворачиваться на побитых ржавчиной петлях.

И когда, наконец, в щель между дверью и косяком дохнуло сыростью промозглого дня, он услышал, как его с невероятным ревом догоняют миллионы тонн земли, металла и железобетона; почувствовал себя кузнечиком в спичечном коробке, стоящем на платформе гидравлического пресса.

Тогда они его не догнали, его встретило небо — обычное голубое небо безо всякого кокона… Туман зоны расползался по лесу, небо прорезали тонкие серые прожилки — словно оно трескалось и собиралось обрушиться, но Вадик не видел этого; он летел, не чувствуя под собой земли, желая лишь найти хоть какое-то укрытие от «вспышки слева»…

И с воплем ужаса подскочил на кровати, не понимая, где находится.

Стены, оклеенные старыми выцветшими обоями. Окно, заколоченное наглухо листом фанеры. На столе — керосиновая лампа, бросающая по углам глубокие тени…

А у стола — Инга, сидящая с каким-то шитьем и испуганно смотрящая на него. Вадик узнал тряпку у нее в руках — его футболка. Женщина зашивала его разодранную футболку.

* * *

От разговора с Ингой, у Валентина Александровича осталось тяжелое чувство. Нет, он все прекрасно понимал; возможно и есть она — та самая пресловутая любовь… Ему-то за долгую жизнь удалось испытать только буйство гормонов. Да в конце концов, баба видная, хорошая — и одинокая. Ну нет здесь для нее никого… Но не в том было дело.

Дело было в существе, лежащем на ее кровати. В существе, начинающем приходить в себя. В этом Вадиме.

Ну да и хрен бы с ним. Может, они и сами такими уже давно стали — не проверял никто… Хотя — вон, Муромова погибла под развалинами. И еще несколько человек — кого камнем зашибло, Мишка Бузов себе шею свернул при аварии автобуса — и не выжил… Валентин Александрович задумчиво потрогал фингал под заплывшим глазом, сплюнул и запрыгнул в свой «Виллис» — не открывая дверцу, прямо через борт. Движение доставило удовольствие — он все старался держать себя строго и солидно, но смысла теперь нет. Последние деньки на колесах, а что будет дальше — только бог знает. Если, конечно, эта несчастная земля все еще находится под юрисдикцией этого самого бога…

Туман, вот уже вторые сутки висевший в воздухе, похоже, и не собирался сдавать позиции. На «Виллисе» осели мелкие капельки влаги, что хуже — сиденья промокли насквозь, а ходить с мокрой задницей — то еще удовольствие… Валентину Александровичу почему-то казалось, что туман теперь надолго. Если не насовсем.

И — впервые за все проведенные в анклаве года, ночью никто не шлялся; а он долго сидел у раскрытого окна, дышащего сыростью, пытаясь разглядеть во мгле чужие силуэты и услышать немецкую речь; не вышло еще время фашистов… так и уснул на подоконнике. Вернее, усыпила его водка, но держался он героически — и сдался лишь тогда, когда понял: все, отгуляли басурмане…

Он включил тумблером зажигание, нажал на кнопку стартера — замок давным-давно развалился и пришлось все ставить на кнопки. А кто угонит? Кому это корыто нахрен нужно…

Единственная тусклая лампочка на приборном щитке потухла окончательно. Черт… Валентин Александрович вытащил из-под сиденья «кривой», выдернул привод воздушной заслонки и вышел из машины. Поплевал на ладони, вставил рукоятку и дернул, что было сил. Несколько тактов — и тишина. Что же ты захандрил-то, родной? Неужели старость до тебя наконец добралась? А ведь аккумулятору-то и года нет, еле выпросил у начальства… Машина, в общем-то, и не нужна ему была — тут полчаса пешком в любой конец, но Валентин Александрович держал ее из вредности. А они и не спорили…

Еще рывок — и джип нехотя завелся. Валентин Александрович вслушался в звук двигателя — что-то стучало, скрипело, обороты гуляли. Вроде, вчера только с ремонта — да и была-то фигня, клапан прогорел. На несколько часов неспешной работы. Да и то сказать — сколько лет без ремонта вообще, словно «Виллис» тоже был живым — и тоже никак не мог постареть… Вроде и сделал все на совесть. Он специально делал все медленно и аккуратно, пытаясь с головой уйти в работу и хоть на время прогнать из мыслей вчерашнее избиение…

Он не сразу понял, что происходит перед домом культуры, а когда осознал — заорал, чтобы они прекратили… Ага, щаз… с тем же эффектом можно было пытаться остановить горный обвал одним даром убеждения. Его, казалось, даже не слышали. Может, конечно, и слышали — но не до него было. И тогда он бросился в толпу… отшвырнул кого-то в сторону, рванув за ворот с треском застиранной ткани, вклинился между двух женщин, поднырнул под чей-то локоть… Ткань толпы расселась от края, кто-то заорал, было, на него — но быстро заткнулся, разглядев.

Но ядро было слишком плотным. Валентин Александрович добрался до чьей-то танцующей в ожидании очереди широченной спины, до места казни оставалось еще ряда три… ее обладатель был слишком взвинчен предвкушением, и на толчок отреагировал рефлекторно — не глядя саданул назад локтем.

Председатель повалился ничком, зажимая рассеченную бровь. Локальный очаг многоногой гидры вокруг них притих…

Ой, ебт… Валя, прости! — Обладатель спины кинулся поднимать его. Здоровенный жлобяра, Игнатов, был раньше младшим научным сотрудником. В колхозе работал бригадиром единственной полевой бригады. Валентин Александрович мог бы припомнить его досье — он знал все обо всех наизусть, вспомнить, в частности, что тот имел пару наград по боксу в тяжелом весе…

Но в нескольких шагах от него убивали человека. Не до досье было…

Он тяжело поднялся, отпихнул заботливые руки, отправившие его в нокдаун и кинулся дальше… Это оказалось несложно, толпа подалась назад, распадаясь — и Валентин Александрович легко проскочил во все расширяющийся круг, в центре которого лежало распростертое тело Вадика.

Оно было перепачкано побелкой, налипшей на кровь; с первого взгляда было видно — не жилец…

А из ран и рассечений медленно выкипала черная пена. На глазах Валентина Александровича оборвалась пульсирующая алая струйка, ровным ручейком текущая из виска — и над раной вспух венчик черных пузырьков. Тело медленно подергивалось в ленивых конвульсиях — словно жило своей жизнью, без всякого участия разума. То, что лежало на земле, больше не было человеком. Что-то произошло с ним в Зоне, что изменило его окончательно и бесповоротно…

И, в любом случае, Валентин Александрович ошибся с первой оценкой — ему вдруг стало ясно, что существо и не собирается умирать.

Дальнейшее Валентин Александрович помнил смутно — люди расходились, словно ничего и не произошло, он помогал Инге дотащить безвольное тело до ее полуразваленного дома, потом — долго блевал прямо у нее в саду; тошно становилось при одном воспоминании о маслянистой черной жидкости, попавшей ему на руки и одежду. Он чувствовал себя безнадежно опоганенным. Странно, после общения с Катей такого чувства не возникало… А они вместе с Толиком выхаживали ее после такого же гнева жителей — тогда, почти сразу после Начала.

Потом ремонтировал машину, пытаясь хоть чем-то занять себя. Потом жрал водку, наплевав на все. Второй день подряд. Потом нес ночную вахту — и, по ходу, простыл: с утра соплями увешанный ходит… .

Ну и пошли все… Пусть там делают, что хотят. Только — без него… он и так сколько уже лет всем здесь заведует, заслужил отпуск.

Ага, мечтать не вредно. Капитан тонущего корабля не имеет права на отпуск. Зато он имеет право уйти на дно вместе со своим судном…

Покой нам только снится. Пробоина уже получена — и холодный океан медленно расползается по трюму. И вопрос времени, когда корма скроется под водой.

Нужно открывать магазин — он вчера обещал. Оттянуть агонию, хоть ненадолго.

Прежде чем начнется неизбежное.

Он тряхнул головой, отрываясь от воспоминаний, похлопал своего старого «коня» по мокрому капоту, уселся за руль и поехал в сторону магазина. Давешнее предчувствие его не обмануло — проблемы только начинались…

Глава 2

Радость, радость… что ты такое? Тихое человеческое счастье, ау? Где про тебя статья в энциклопедии? Что, нету? А ты-то есть само, или только выдумка?

Вот если бы у Инги спросили, она бы поняла. Она была счастлива, впервые за много лет. Мир, привычный, набивший оскомину, остался там, по другую сторону заколоченных окон — а она по эту. И мир был ей совершенно побоку. И она миру — тоже.

Она что-то напевала себе под нос, тихо, чтобы не разбудить спавшего на кровати едва знакомого мужчину. Бинты она уже сняла — Вадику они особо и не понадобились, так, замотала для проформы… аккуратно смотала и убрала в аптечку. Аптечку, которую еле отыскала, бог знает, сколько лет назад лазала в нее в последний раз. Вдруг бинты еще пригодятся, теперь уже ничего не достанешь через пришлых — все, откатались. Иголка, тускло блестящая в свете керосинки, сноровисто ныряла в белую ткань — он не зря покупал белые футболки, они ему шли. Да, жаль — на видном месте порвалась, шов видно будет…

Инга словно сошла с ума, но ей было плевать. Сейчас и здесь этот мужчина принадлежит ей, а что дальше — видно будет. Слава богу, он жив. Даже странно немного, что жив — он был весь переломан и растерзан, истекал какой-то черной маслянистой жидкостью… Они хотели его убить. Ну еще бы, сбей палкой осиное гнездо, маленькие жужжалки так же отреагируют. Ума-то столько же…

Да чего странного-то? Не мог он умереть, неправильно это было бы. Инга хотела чуда — чудо произошло. Маленькое чудо для нее одной.

Пусть даже ненадолго.

Оставалось лишь несколько стежков, когда Вадик, укрытый легким одеялом, застонал и пошевелился. Инга отвлеклась на него — и иголка глубоко впилась в палец. Вадик дернулся во сне, что-то забормотал… нет, все в порядке. Просто кошмар — он сам с ним справится. Это же его кошмар, он ему хозяин.

Досталось ему, бедному… ну ничего, теперь все позади. Она его сумеет защитить от прочих. И пошли они все подальше, времени осталось всего ничего. Странно, все эти годы она мечтала, что однажды время все же кончится, как песок в колбе часов. А когда стенки колбы все же начали сужаться — испугалась.

Но все это время — ее. Инга поднесла палец к лампе, посмотрела на выступившую капельку крови. Темной и какой-то мутной крови. Лизнула — на кончике языка остался соленый привкус. Приятно.

Вадик вдруг коротко вскрикнул — и резко сел на кровати. Инга даже испугалась немного… он огляделся, судорожно, явно не понимая, где находится; затем в его глаза пришло узнавание.

— С добрым утром…  — ничего другого на ум не пришло, на язык из черепа вывалилось первое попавшееся — и Инга даже немного испугалась, а вдруг не то что-нибудь скажет? Нет, все верно сказала. Вадик хотел было что-то ответить ей, но пересохшее горло не слушалось, язык ворочался шершавым дохлым червем. Громадным плоским червем.

Инга встала и отправилась на кухню. Вернулась с ковшом колодезной воды — и Вадик жадно набросился на посуду, заталкивая воду в горящие от засухи внутренности огромными глотками. По щеке пролилась струйка, капли сбежали по успевшей отрасти щетине, упали на голое плечо… Инга залюбовалась их путешествием.

Он допил, вернул ей ковш.

— Спасибо…

— Да ладно, что мне, воды жалко? — и снова екнуло под ложечкой, теперь уж точно не то сказала. Но он улыбнулся. — Как ты себя чувствуешь?

— На все сто…  — он потянулся так, что даже суставы захрустели. Инга вдруг поняла, что она пялится на Вадика — и отвела глаза. — Слушай, у меня такое чувство, что я проспал что-то очень важное. — Теперь на его лице отразилось недоумение. Реальность к Вадику вернулась сразу, память же просачивалась по каплям, как вода из треснувшей дамбы. Перед тем, как унести в реве стихии куски железобетона. И тут он охнул — и схватился за челюсть. Сжал щеки, потом, словно не веря себе, запустил пальцы в рот и пробежал ими по двум рядам крепких белых зубов. Не может быть…

Но все были на месте — включая удаленные пару лет назад стоматологом.

Но их же выбили?..

Вадик заново прислушался к своему телу. Ничего не болело. В смысле — абсолютно ничего! Он бы прошел сейчас медкомиссию на космонавта…

Фигня какая-то…

— Слушай… а я долго валялся? — Инга покачала головой. — Ой, е… Что со мной, а? — вот на этот вопрос она ответить не могла.

Она и сама не знала. И ей, в общем-то, было все равно.

* * *

— … Песок сахарный — по два килограмма в руки. Спички — по пять коробков. Консервы рыбные — по банке на семью…

— Как это — по банке?! Вы совсем там обалдели! — Визгливый бабий голос из толпы. — Мне поминки справлять!

Вдова Бузова. Стерва. За Валентина Александровича ответил Витя — его заместитель.

— Рот закрой, кума! Последнее раздают!!! — При его небольшом росте, он доставал носом как раз до объемного бюста Бузовой. Ее, что называется, «прорвало».

— Ты кому рот затыкаешь? Ты на кого орешь, сопляк?! У меня поминки, ясно я сказала?! Я мужика хороню!

Валентин Александрович как-то отстраненно подумал, что между семью и восемью с половиной десятками лет не такая уж и большая разница, а Витя выглядит как подросток только из-за скромной комплекции, но озвучивать не стал. Не для кого было — все были поглощены разворачивающейся перепалкой. Свара набирала обороты, на Бузову окрысились другие бабы, все это грозило перерасти…

— А ну заткнулись!!! — они аж подпрыгнули. — Светлана, если ты не закроешь рот, вычеркну из списка. — В наступившей тишине слова председателя прозвучали убийственными ударами.

— Не посмеешь…  — но в ее голосе не было уверенности, она вякнула из чистого бабьего упрямства. Она знала — посмеет. Валентин Александрович даже не удостоил ее ответом.

— Соль. — Он пробежал глазами по составленному списку. — Соль — по пачке на две семьи. Стиральный порошок — по упаковке. Все, дальше сами разбирайтесь. Скот начнем вечером резать, мне нужно к пяти часам на ферму трех мужиков. Керосина осталось мало, выдаем по два литра. Экономьте, чтобы в темноте не остаться… Вот бензин для примусов еще есть, получите по мере надобности. Норма хлеба с сегодняшнего дня — по сто пятьдесят грамм на человека. Вопросы?

— Валь… А на сколько по времени рассчитал? — И вот тут с толпы сдуло последний шум, стало слышно, как где-то в тумане тоскливо брешет собака. Валентин Александрович не хотел отвечать — но не мог не ответить.

— На двадцать четыре дня. Сами видите, и так по минимуму всего… Когда кончится скот — приметесь за свой домашний. — Валентин Александрович поежился, сырость лезла за воротник фуфайки. — Откармливайте, пока есть возможность, по мешку комбикорма выделим. Не больше.

Еще сами его жрать будем.

Этого он вслух не произнес, но все и так поняли. Он развернулся и отправился к «Виллису»…

— А если они нас не найдут снова? — вопрос долетел в спину, как контрольный выстрел. Председатель остановился, не оборачиваясь, глядя прямо перед собой. Постоял, молча пожал плечами — и пошел дальше. А что он мог ответить?.. Что он знал — никто их не найдет, и именно поэтому решил вначале пустить под нож колхозную скотину?

За порядком остался следить Витя.

В подсобке магазина, сразу за косяком двери, стоял его заряженный «Ремингтон», оставшийся еще с тех времен, когда мир был большим. Витя взял его так, на всякий случай.

Немощный ветерок лениво гнал по дороге выброшенные кем-то деньги — фантики, теперь уже не имеющие ценности и здесь. Они медленно исчезали в тумане.

* * *

Инга прятала глаза. Изучала с интересом землю. Пыталась рассмотреть сквозь свинец небес солнце, или, к примеру, отыскать в небе хотя бы одну птицу…

В общем, делала все, чтобы не встречаться взглядом с другими. Вокруг нее расселся широкий чумной круг, что-то едва слышно сипели в спину, но ей было плевать. Настроение они ей испортить не могли.

Толпе все же пришлось принять ее в себя — когда очередь добралась до веранды. Соседки, чувствовалось, едва ли не боялись ее, словно она была заразной… червь толпы медленно полз дальше, рассыпаясь возле прилавка, за которым шустрили Витя и Зоя.

В магазине кто-то визгливо скандалил, но Инга даже не обратила на это внимания.

В основном, пришли женщины — мужья, у кого они были, приводили в порядок разоренные дома. Поглощенная своими мыслями (в них было радостнее и легче, чем в окружающем мире), она не сразу заметила, что в магазине происходит что-то не то; очередь всколыхнулась, подалась чуть назад… В нее, «чумную», врезалась попятившаяся женщина — Нинка; они в соседних лабораториях работали — там, под землей. Обернулась испуганно, увидела Ингу — и отшатнулась.

В магазине два голоса, теперь — мужских, перешли на повышенные тона…

Зоя поставила мешок с остатками песка на прилавок — чтобы не нагибаться лишний раз. Попробуй фасовать десятки пакетов, каждый раз нагибаясь. В мешке осталось килограммов десять с небольшим; она справилась сама, даже не пришлось просить Витю. Да и не стала бы она его просить, вряд ли он был намного сильнее ее. Зоя привыкла ворочать тяжести, за полвека-то. В магазине ведь грузчика не было. Впрочем, она даже не подозревала, что в магазинах бывают грузчики. Как-то не задумывалась об этом — в «прошлой жизни» она была далека от торговли…

Очередь дошла до семейной пары Ивановых… Зоя поморщилась. Парочка жила по соседству и частенько мотала нервы и ей и окружающим; они, можно сказать, «нашли друг друга». Он — бузотер и мелкий хулиган, несмотря на возраст, она — стерва записная… Каждый раз после общения с ними Зое хотелось помыться — парочка вызывала у нее стойкую аллергию. Собственно, конфликт у них был лишь однажды, лет двадцать назад — Вова стал менять сгнивший забор между их участками, и, так, между делом, хотел тихой сапой отхватить примерно с метр ее огорода. Как так и надо… Ей до сих пор было противно вспоминать об этом. Она уже знала их характер отлично, поэтому даже связываться сама не стала; дошла до Лебедева, тот приехал и клятвенно пообещал запихнуть Вове один из уже вкопанных им столбов в… У председателя была чудесная черта характера, о которой все прекрасно знали — если он что-то обещал, то всегда выполнял обещание. И — почти всегда буквально. А Ивановы и его достали — ему так или иначе приходилось общаться с каждым жителем Выселок. Вова пофыркал, столбы выкопал… через полчаса к ней домой заявилась Галя и закатила скандал. А скандал, слово за слово, перерос в драку.

Черт, жалко у нее мужа нет! Она накостыляла этой твари, так следом, на подмогу примчался сам Вова… Он не решился тронуть ее и пальцем, но слюнями побрызгал в свое удовольствие. Ее потом трясло до самого вечера.

Твари, короче. Галя потом стала распускать про нее разные слухи; правда по причине скудости фантазии придумать ничего толкового не смогла. Но все равно неприятно было… Первое время после этого они общались сквозь зубы и только при крайней необходимости — в магазине. Потом Ивановой понадобилось что-то заказать — то ли мешок песка, то ли еще что — и она пришла к ней, как ни в чем не бывало, «ой, соседушка, да как жизнь, как здоровье?»

Зоя сначала опешила, а потом — расхохоталась Гале в лицо. У нее в голове не укладывалось, что на свете бывают такие… такие… Да она даже слова подобрать не смогла. Но самое интересное — отсмеявшись, она вдруг поняла, что от былой злости и обиды не осталось и следа. Ну как можно обижаться на клинического больного?

Но общаться все равно было неприятно. Наверное, такие соседи хоть раз у всех были…

Зоя взвесила два килограмма, завязала целлофановый кулек и, держа его одной рукой, развернулась к полке, на которой висели большие пакеты с ручками. Взяла один, взмахнула рукой в воздухе, чтобы расправить…

Когда она развернулась, Галя уже снимала мешок с остатками сахара с весов.

— Четыре с половиной, Зоя. Отложи на счетах. — Она передала мешок мужу и тот огромной костлявой крысой просеменил к столу для покупок. Седой крысой — они оба вошли в недолговечную пору старости — и, похоже, подбирались к ее пику.

— Так, мешок на место, быстро! — Зоя почувствовала, как внутри закипает злость. Женщины в очереди только рты открыли.

— Не командуй! Я деньги плачу! — Галя завелась тоже с пол-оборота, привычка была выработана годами. Зоя сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Почти получилось. Орать на эту тварь не имеет смысла, только себя унижать.

— Деньги отменены, Галя. Мы раздаем все бесплатно, всем поровну. Песка каждому досталось по два килограмма. Так что неси мешок обратно, я тебе вот, завесила…  — она покачала на руке пакет.

Витя копошился в подсобке — наверное, взвешивал картошку. Слышно было, как лязгают металлические детали складских весов. Вова стал спокойно расправлять закатанные края мешка, совершенно не реагируя на слова Зои.

— Эй, Вовик, ну-ка хорош наглеть! — из очереди вышла Вика Семенова, вырвала из рук Галкиного мужа горловину мешка и понесла, было, его назад. Тот молча вцепился в ее плечо, развернул к себе, и, схватив мешок, оттолкнул женщину. Она запнулась и растянулась на полу… Вот тут уже поднялась на дыбы вся очередь.

— Назад!!! — Галя встала грудью между ним и женщинами. Глотка-то луженая, мать ее, у Зои даже в ушах зазвенело. — Не дам трогать!!!

Они от такого напора даже опешили на секунду, и Галя этой секундой воспользовалась. — Вы что думаете, я просто так беру? Вот так, в наглую, у всех на глазах? — Они действительно, так и думали, поэтому снова двинулись вперед; пока еще, по инерции, молча. — Да я просто знаю, сколько они себе набрали! И она, и председатель!

Вот тут женщины остановились, все взгляды метнулись на Зою, открывшую, было, рот, чтобы осадить хабалку.

— Ах ты…  — слова застряли у нее в горле. Если бы она была в курсе реалий внешнего мира, то все эти взгляды ассоциировались бы у нее с россыпью алых точек снайперских лазерных прицелов, перекрестившихся на ее лице. У нее свело живот. — Ах ты тварь…

Не могла она знать этого, никак не могла — но угадала, каким-то своим звериным чутьем поняла, что они сделали это. Да, сделали! Потому, что слишком хорошо знали, что ожидает впереди. Потому, что Зоя помнила блокадный Ленинград, помнила, как мама однажды приготовила суп из их домашней кошки. Там, собственно, и навара-то в бульоне не было, животное превратилось в обтянутый кожей скелет, но в дело пошел даже промытый и отваренный кишечник.

В первые дни после катастрофы, кстати, пришлось не намного лучше, когда впервые появились вампиры, на горизонте уже во всю маячил призрак голодной смерти.

Они оставили себе больше — она, председатель и Витя. И сейчас они все увидят по ее лицу… она закрыла начинающие краснеть щеки руками и всхлипнула.

— Да что вы ее слушаете?! — спасибо ей, спасибо!!! Вика поднялась с пола, отняла руку от затылка — на пальцах алела кровь. — Ты, сучка, посмотри до чего ты Зойку довела! — Она едва ли не шипела. Толпа, наконец, определилась — все решили, что она просто поражена наглостью Галки. Поражена до глубины души, оскорблена в самом святом. — А с тобой, евнух, я сейчас поговорю…

Витя, миротворец хренов, выглянул из подсобки на крики. Увидев, что назревает драка, метнулся прямо в толпу, перескочив через прилавок — и встал между ними.

— ТИХО!!! Успокойтесь все! Успокойся, Вика, успокойся, сказано! — он доставал ей едва до плеча, но напора ему было не занимать. Витя обернулся к Иванову. — Мешок дай!..

— Пошел ты на…  — он словно не соображал, что происходит вокруг. Привык почти безнаказанно делать все, что придет в голову — с дерьмом лишний раз связываться никому не хотелось. — Тебе-то сколько досталось при дележке? Килограмм пять? Ты вчера сумки тащил увесистые — да еще и вещмешок…

И ситуация снова свернула на опасные рельсы. Иванов, похоже, не врал… Ну да, скорее всего — видел, как Витя нес домой сумки, хотя они уносили продукты домой уже на закате — в Выселках ложились спать засветло. Лебедеву легче — в машину кинул и домой, у них такой возможности не было. Если Витя не выкрутится…

— А ну-ка повтори, что ты там вякнул? — Витя отозвался почти ласковым тоном. Хорошая мина при плохой игре. Внутри у него все похолодело, если Ивановы сумеют убедить женщин…

— Я сказал, что вы себе уже набрали всего — и досталось вам побольше всех. — Глаза Вовы горели, он находился в своей стихии. Хороший скандал был для него приятнее оргазма, после каждого раза он долго ходил с горящими глазами и в хорошем настроении. Впрочем, Галя была такой же. — А теперь можешь бежать и жаловаться своему Лебедеву. — Тут Вова абсолютно ничем не рисковал, он точно знал, что Витя никуда не побежит… За полвека в деревне есть время досконально изучить каждого — и набраться если не ума, то жизненного опыта.

— А нафига? Что я, с тобой сам не справлюсь? — Витя, хоть и находился в совершенно другой весовой категории, куражом тоже не был обижен. Иванов прекрасно знал его больное место — комплекс неполноценности, и ударил прямо по нему. — Иди домой, уродец! Не доводи до греха… По поводу вашей доли продуктов подойдете к Лебедеву. Мешок дай, я сказал! — Витя потянулся к мешку, но Иванов убрал его за спину, а вместо этого сунул под нос Вите кукиш.

— Вот тебе, карлик, а не сахар! — и тут подала голос Галя, оставшаяся в стороне от конфликта. Такое положение вещей ее совсем не устраивало…

— Товарищи, да вы посмотрите в подсобке! У них там наверняка уже все продукты для себя кучками отложены, не могли же они все за один раз утащить! — Вова все же почувствовал, что народ склоняется не на его сторону, и попытался исправить положение… Витю в поселке любили, в отличие от четы… нет, от выводка Ивановых — но слишком серьезны были обвинения. Даже Вику кольнуло сомнение — что уж про остальных говорить?..

Зоя почувствовала, как в груди собирается лед — как затор на реке в весеннее половодье… Черт, они же сейчас убедят людей…

Возможно, все могло решиться и по-другому… но решилось так, как решилось — что уж там гадать… Женщины зашумели, на Зою снова обратились все взгляды.

И тут Витя рванулся к мешку — и выхватил его из рук Вовы. А тот, скорее от неожиданности, лягнул его ногой — несмотря ни на что, он был трусом и драться решался только с женщинами.

Витя отлетел назад, опрокинув прилавок — вместе с весами, счетами, пакетом песка… Злополучный мешок взвился в воздух и сделал несколько оборотов, рассыпая вокруг белые кристаллы сахара. Зоя едва успела отскочить, чтобы ей не придавило ноги, разлетелись стекла от разбитых весов — один осколок впился ей в лодыжку и по ноге побежала горячая струйка крови…

Повисла тишина.

— Убил! Убил ведь, батюшки святы…  — заголосил кто-то в толпе. Зоя еще успела подивиться такому словесному обороту — хотя после катастрофы многие в бога уверовали… Витя, разломавший спиной весь прилавок, сел, тряхнул головой — и посмотрел на Вову. Посмотрел по-новому, так, что Иванов попятился.

А затем Витя протянул руку — с того места, где он лежал, не нужно было даже вставать, — и достал из-за занавески «Ремингтон». В тишине сухо щелкнул рычажок предохранителя — и на Вову уставились два ствола, каждый — размером с железнодорожный тоннель. В глубине черных провалов ждали маленькие кусочки металла, очень много кусочков.

Картечь.

— Нет…  — за всю жизнь с Вовой такого не случалось. Ему даже морду били только однажды, уже в Выселках — Игнатов постарался, за свою жену. А так Вова всегда чувствовал, когда пахнет жареным — и вовремя выкручивался, чувствовал, зараза, когда лучше падать в ноги и молить о прощении… Витя улыбнулся — и нажал на курки. На оба сразу.

В последний момент он вздернул стволы в потолок, и на застывшего в ужасе Иванова посыпалась щепа и шлак, служащий утеплителем — картечь разворотила и доски перекрытия, и крышу над ними. Помещение наполнилось едким пороховым дымом.

Иванов закатил глаза и упал в обморок.

— А-А-А!!! УБИВАЮТ!!! — Совершенно не ожидавшая такого поворота Галя кинулась сквозь толпу, напролом — а женщина она была весьма габаритная, если не сказать — жирная. И ее паника передалась не успевшим ничего сообразить людям.

В дверях возникла давка, проем был слишком узок для всех, желающих оказаться на улице. Иванова сработала как таран, выбив застрявших в дверях инерцией своего огромного тела. Женщины попадали за порог, подминая под себя тех, кто уже стоял на веранде. А прямо по ним проламывался на волю взбесившийся гиппопотам, в которого превратилась Галя… надо сказать, у нее были причины бояться.

Впрочем, Инга, разбившая затылок об порог веранды, дальнейшего уже не видела.

Глава 3

От самосуда Ивановых спас подоспевший председатель. Народ разорвал бы их — с той же неожиданной легкостью и жестокостью, с которой люди убивали Вадика. Когда они еще считали того человеком.

Но на этот раз у него получилось отбить жертв. Может быть, потому, что Ивановы жили в Выселках все эти годы и их воспринимали как пусть паршивых, но — своих; может быть, Валентин Александрович наконец приобрел то, чего ему так не хватало все эти годы. Уверенность в себе, отсутствие которой он так долго скрывал только что не сам от себя. Два потрепанных скандалиста жались к его ногам, он зажимал разбитый нос, она безуспешно пыталась запахнуть порванную одежду — но безуспешно, наружу все время вываливалась огромная дряблая грудь, испещренная синими дорогами вен. Было отвратительно.

А он орал на пределе связок своим медвежьим басом, во всю мочь; иногда пускал петуха, когда связок не хватало — и от этого становилось еще хуже, хотя, казалось, куда еще хуже… Он был зол на всех без исключения, готов убить любого, кто хотя бы посмеет вякнуть хоть что-то против. А они это чувствовали.

И — не вякнул никто. Еще на немного оттянулось начало ада, который ожидал их всех, уже близко, может быть — за следующим поворотом жизни, еще вчера катившей как поезд, по прямой. Жизнь сошла с рельс и завихляла, как крошащий в цементную крошку шпалы, лихорадочно трясущийся локомотив, заваливающийся под откос.

Но ведь когда-то это все должно было кончиться?

* * *

День прошел в блаженном ничегонеделании. Пришла с магазина Инга, голова в бинтах, объемистая сумка в неверной руке — Вадик и рад бы был ей помочь, хоть чем-нибудь, но она просто легла спать, отказавшись от помощи. Царапнула по краю сознания мысль, что впервые увидел здесь кого-то в бинтах, но не до того было. С сотрясением мозга реальность уже не кажется такой приятной штукой… Дождавшись, пока дыхание женщины выровняется, Вадик осторожно лег рядом, тихонько, чтобы не потревожить, обнял ее. Инга что-то неразборчиво произнесла, придвинулась к нему вплотную, положила свою ладонь — не смотря ни на что маленькую и нежную, поверх его пальцев. Вадик даже дыхание затаил — но Инга спала.

От нее пахло чем-то неопределимым, но настолько родным, что у Вадика даже в груди екнуло. Вместе. Честно, он этого совсем не ожидал, хотя и чувствовал что-то с той, первой ночи, когда они с Русланом сидели ошарашенные, забыв про дымящиеся сигареты и не замечая, что пепельные столбики падают на скатерть (он-то был ошарашен, а вот Руслан просто играл, ему бы актером быть, чувствовалось призвание). Инга в свете керосиновой лампы была такой…

Вадик осторожно устроился поудобнее, зарылся носом в струящиеся мягкой волной из под бинта волосы Инги. От них пахло летом, солнцем, полевым ветром… Наверное, в тот момент он впервые в жизни мог сказать, что счастлив.

Только неумолимо свербела где-то глубоко мысль — счастье могло длиться не день и не два, гораздо дольше, но он сам все испортил. И для этого не потребовалось многого, всего лишь исчезло напряжение на входном контуре странной установки, покрытой толстым слоем пыли и паутины — и вот ломаются на его глазах чужие жизни, захватывая по пути и его собственную. Вы в заднице, дорогой товарищ, с чем вас и поздравляю…

Вадик и сам не заметил, как сон принял его в свои теплые объятья. Перед тем, как окончательно утонуть в дреме, Вадик еще успел по-хозяйски окинуть внутренним взором повреждения дома и прикинуть, с чего лучше начать ремонт.

Улыбнулся своим мыслям — и уснул окончательно.

Затерянная в тумане коробка покалеченного дома хранила в своем черном нутре сон красивой женщины с перевязанной головой и покой того, кто еще совсем недавно мог с полным правом называть себя человеком.

* * *

На деревню спустились сумерки, а с их приходом сгустился и туман. Он вычернил моросью заборы и срубы, прибил дорожную пыль к земле, заполз на веранды и намочил своим холодным влажным телом рассохшиеся скрипучие полы. Где-то там, в недоступной для людей дали за горизонт валилось солнце, бросая прощальные лучи на плотное одеяло влаги, укрывшее Выселки, но облака и туман под ними превращали отчаянное полыхание багрового костра на полнеба в серый немощный свет — непонятно, то ли он и в самом деле был, то ли виделся.

Кавказец во дворе Бузовых нервно пробежался по плотно утоптанной земле, волоча за собой кольцо по толстой ржавой проволоке, зарычал в серую мглу, учуяв что-то, неподвластное человеческим чувствам; гавкнул раз своим нутряным басом — а затем, словно получив из чернеющего на глазах тумана безмолвный ответ, трусливо поджал хвост и забился в будку. Там он и остался — неотрывно глядя на едва виднеющийся, занавешенный туманом вход в его жилище; напряженный как перетянутая струна, лишь конвульсивно вздергивалась в полной тишине верхняя губа, открывая крепкие желтоватые клыки, способные перекусить руку человека.

Выселки окутала тишина, едва ли не более плотная, чем туман.

В этой тишине глухо, словно звуки доносились сквозь подушку, заскрипели дверные петли — и на веранду своего дома вышел Иванов. Сейчас он был как никогда похож на крысу — переростка, вставшую на задние лапы. Не хватало разве что шерсти и усов щеткой под совершенно по крысьи дергающим воздух носом. Он внимательно вслушался в плывущую темно-серую кашу, тянущую к его телу свои холодные немощные руки, удовлетворенно хмыкнул и достал из угла веранды скатанный в рулон мешок.

Сунув мешок под мышку, он не спеша прошелся по тропинке до забора, стукнула мягко калитка, выпуская его со двора.

Вова больше не боялся ночной темноты — он, как и все остальные жители деревни уже понял каким-то шестым чувством, что ночные призраки свое отгуляли. Да и плевать на них, в самом-то деле, уж он точно скучать не будет… Иванов поежился, холодно, черт побери, нужно было свитер еще одеть. Ладно, воспаление он подхватить просто не успеет, ему недалеко. Да, недалеко… Он усмехнулся своим мыслям. Вот тебе, козлина, подарочек! Будешь знать!

Председатель спас их от разъяренных женщин — за это спасибо, тут сказать нечего… но. В наказание за устроенный ими скандал, он урезал им пищевую норму вдвое — а вот этого уже явно не стоило делать. Им ведь тоже кушать хочется. Так что, Валя, хочешь ты или нет, поделиться придется… Никто тебя и спрашивать не будет, если честно, тоже мне, умник выискался! Мы таких умников на пальце вертели.

Туман сгустился в кашу, во дворе дома и так-то видимость была нулевая, а на дороге потемнело еще больше, стоило вытянуть руку — и пальцы уже терялись, их было не различить. Лишь тянулись вперед смутные очертания предплечья, растворяясь во тьме — и казалось, что его предплечье вдруг вымахало до километровой длины; странно это все было, как если бы он вытянул руку, а она исчезла за горизонтом…

Иванов зябко передернулся — ничего, не страшно, ему такое положение вещей только на руку. Собаки у Лебедева нет, главное — не оставить следов, и — вуаля, дело в шляпе…

Заблудиться он не боялся, все-таки, большую часть сознательной жизни он провел в Выселках и деревню знал как свои пять пальцев. Да тут и пройти-то всего ничего, было бы из-за чего шум поднимать.

Вова осторожно ступал по влажному песку дороги, шаркая носками сапог, пока его нога не уперлась в невысокий, заросший травой холмик — обочина. Ну вот и славно. Он двинулся направо, стараясь, чтобы по одному сапогу постоянно проходились стебли влажной травы — какое-никакое, а направление. Одну руку он на всякий случай вытянул вперед — черт его знает, на что можно в тумане наткнуться, разбить нос ему совсем не улыбалось.

Вокруг было тихо, так тихо, как бывает только в ночном тумане, океан серой тишины… Только его тяжелое дыхание да немощный шелест травы по голенищу.

Обочина вдруг ушла куда-то вправо — ага, поворот к коровнику; Вова осторожно пошаркал через дорогу… Внезапно — он не успел среагировать, из тумана уплотнилось что-то черное, мокрое, холодное — и с тихим шелестом мазнуло его по лицу. Он присел испуганно, сердце ухнуло в горло и застучало там, словно пытаясь разодрать гортань…

И тут же выругал себя — это всего лишь ветка дерева, растущего на обочине. Да, точно — память услужливо нарисовала картинку раскидистого корявого дерева, Вова не знал, что это за порода — да и не интересовался. Черт с ним. Но нельзя ведь так пугать…

Согнувшись, он отошел чуть в сторону и выпрямился. Ну да, вот она — обочина. Пошли дальше…

Страх, все время бродивший где-то на краю сознания, после встречи с веткой исчез вовсе, Вова поймал себя на том, что пытается насвистывать и осекся. Туман — туманом, но мозги-то иметь надо! Еще не хватало размахивать лампой и горланить песни, чтобы его точно заметили…

Он миновал одну тропинку, рассекшую невысокий валик обочины — Бузовы, следующую — Игнатовы. А следующая как раз и была ему нужна. Не тропинка, а укатанная подъездная дорожка, не спутаешь и при желании — во всей деревне только Лебедев постоянно раскатывает на своем тарантасе. Ну вот завтра с утра и будет кататься, думая, кто же это его навещал ночью. Нет, он мужик неглупый, догадается, да только они от всего отопрутся, не впервой. Как-никак, сам виноват…

Когда Вова свернул на дорожку, страх все же вернулся. Мало ли какая причина может выгнать Лебедева во двор, в туалет, например, захочется… в таком тумане они не увидят друг друга до тех пор, пока друг в друга не врежутся. Он мысленно встряхнул себя за шиворот: не увидят? Вот и славно, и нечего тут сопли распускать. Нужно просто пойти и сделать… Сам бы он не пошел, только супругу свою знал прекрасно; останься он дома — она будет его пилить до потери пульса, потом ей, как обычно, «станет плохо» и будешь возиться с ней полночи… Нафиг нужно. Сходить проще.

Из тумана уплотнилась темная масса — ворота; он вытянул руку и под пальцами тихо хрустнули свернувшиеся чешуйки краски. Вова постоял немного, стараясь вспомнить, как хозяйство председателя выглядело в солнечный день… Да, лучше обойти справа.

Он аккуратно перешагнул через клумбу, разбитую сбоку от ворот, под ногами тихо зашелестела трава. Так, здесь нужно аккуратно, чтобы не свалиться ненароком в тянущуюся вдоль забора водоотводную канаву; такие копают все — деревня стоит в низине и по весне грунтовые воды поднимаются высоко. На болоте живут…

Под пальцами проплывали шершавые доски — со стороны улицы у председателя забор глухой, почти в человеческий рост. А вот… (пальцы провалились в пустоту)… а вот со стороны соседей обычный частокол, через который разве что инвалид не перемахнет.

Он взобрался на забор Игнатовых, аккуратно перебрался на частокол, разделяющий участки, движение — и вот он уже в огороде Лебедева. Вова сразу же присел за кустом смородины, рисующимся в тумане мутной темной грудой.

Вот тут-то ему стало совсем хреново — и утренняя неизбежная встреча с Лебедевым уже не казалась такой незначительной. Он мужик горячий, может и… Да он много чего может. Тем более теперь… Вова хоть и был немного придурковатым, все равно понимал — времена изменились; то, что недавно сдерживало людей в их поступках, как плотина воду, теперь отживало свои последние дни. Плотина шаталась, от нее отваливались куски бетона и медленно, мучительно медленно летели вниз, в ревущую пенную бездну; а сквозь цементные шрамы сразу же начинала по капле просачиваться вода. Закон, какой-никакой, уже готовился к приходу продирающего до костей призрака голодной смерти — а тогда можно будет… Тогда будет разрешено все. И никто не осудит, лишь примут к сведению.

Да какие в поселке законы? Жили все эти годы не по закону, а больше по совести.

Он заколебался. Если прямо сейчас перелезть обратно и отправиться домой, он избежит неприятностей, которые — Вова был уверен, ждать себя не заставят. Но.

Но в глазах Гали это будет выглядеть трусостью. А не для того ли он столько раз бросался очертя голову в скандалы, чтобы загнать свой страх хоть ненадолго поглубже? Чтобы доказать самому себе — он не такой трус, каким сам себя считает?

Ну вот уж хрен. Не для того он ноги бил, перся сюда в тумане… Вова распрямился, аккуратно пробрался меж двух ягодных кустов — даже ветка не сдвинулась, похвалил он себя, старательно не обращая внимания на бешено колотящееся сердце. Показались из тумана грядки, почему-то напомнившие ему могильные холмики…

И тут Вова остановился, в двух шагах от своей цели. Он внезапно понял, что именно натягивает его нервы. Это было глупо, невероятно… Но кто-то смотрел на него прямо сквозь туман, и этот взгляд Вова ощущал всей кожей; где-то под гортанью возникло свербящее ощущение — словно там ковыряли сухой веточкой.

Он снова присел, вжался в землю, отчетливо услышав, как громко, слишком громко прошуршала при движении одежда.

Что самое плохое — он не мог определить, с какой стороны идет этот обжигающий взгляд; но на него смотрели, взгляд был таким же реальным, как окутавший землю холодный туман, как сырость земли, на которую Вова опирался пальцами.

Он аккуратно опустился в ручей между грядками, «ты же весь сейчас перемажешься» — всплыла мысль. Черт, ему подумать больше не о чем, кроме как о чистоте одежды. Вот как раз сейчас чистота — это самое важное, о ней нужно беспокоиться в первую очередь.

Ручей скрыл его, полегчало — и только тогда Вова осознал эмоцию, которой дышал чужой взгляд. Холодная ненависть и собранность пантеры перед прыжком… Его затрясло.

Тормоза отказали и горячая волна паники захлестнула взвинченный мозг, Вова подхватился из ручья, собираясь кинуться не разбирая дороги — хоть к председателю в лапы, лишь бы — подальше от этого взгляда; подошвы сапог взрыли землю, осыпая стенки грядок, вздергивая сухопарое тело…

Вова так и застыл — скрюченный, напоминающий спринтера на низком старте. А внутренности уже вываливались из распоротого живота, что-то горячее пропитывало штаны на коленях. Резко и отвратительно запахло дерьмом, человек только охнул, когда ком огромных окровавленных червей — его кишечник — упал в ручей, обрушив бортик морковной грядки. Земля налипла на что-то белое, перевившее толстую кишку, неприятно дернуло желудок — он остался внутри тела, пищевод натянулся… Вова с ужасом смотрел на комочки земли, это занимало его больше всего.

«Как же это… Нельзя так…» — прошептал он одними губами.

Потом пришло понимание случившегося — и он заткнулся.

А потом пришла боль, прошила мириадами клинков застывшую в ужасе плоть. Человек даже не смог заорать, из пережатого спазмом горла вырвался лишь тихий обреченный хрип. Он упал ничком, коленями вминая в землю свой кишечник, что-то лопнуло и на морковь брызнула тонкая струйка желчи; милосердное сознание погасло, оставив в ручье лишь кусок умирающего мяса.

С когтей капала кровь, и он вытер их о фуфайку трупа, прежде чем убрать. Наконец, длинные пластины, с одной стороны бритвенно острые, с другой — шершавые, втянулись в запястья, перевитые как морскими канатами, полупрозрачными венами, в которых упруго гнало черную жидкость. Разошлись в улыбке тонкие губы, открыв клыки, нервно дернулись крылья, сложенные за спиной. Поджарая грудь, на которой из-под жгутов мышц проступали кривые мощные ребра, поднялась — существо втянуло в себя аромат поверженной добычи. Хорошо…

Победитель склонился над побежденным, одним рывком перевернув его на спину; затрещала ткань, брызнули пуговицы — и открылась бледная впалая грудь. Со скрипом морозного снега волосатый кулак проломил ребра, исчез по запястье внутри — а когда почерневшие от крови пальцы снова показались снаружи, они крепко сжимали еще бьющееся сердце. За ним из кровавой дыры потянулись толстые сосуды, и существо рвануло; разлетелись по грядкам красные брызги.

Охотник впился в сердце зубами, дернул — но не смог удержать скользкий кусок плоти в руках, и заворчал глухо; по-собачьи мотнул головой и сомкнул челюсти. Проглотил не жуя — слишком силен был голод.

Трапеза проходила в полном молчании, лишь иногда влажно чавкала плоть, в которой копошился охотник, еще не утративший человеческие черты. Чернота в венах медленно меняла свой цвет — и в конце концов, в его теле заструилась человеческая кровь. Наконец, он насытился, почти беззвучно рыгнул, выпустив облако отвратительного смрада, выпрямился… огляделся, словно приходя в себя; пошевелил ногой то, что осталось на земле. Здесь взять больше нечего. Ну и ладно. Этого пока хватит.

Развернулись перепончатые крылья, они, на поверку, оказались гораздо больше, чем можно было подумать; поток воздуха прибил к земле огородные посадки — и существо растворилось в тумане, словно его никогда здесь и не было. На земле остался лишь широкий истоптанный круг, в котором земля почернела от крови. В центре этого круга лежали какие-то окровавленные тряпки, да немногочисленные кости, которые разгрызли, чтобы добраться до мозга.

* * *

Инга проснулась первой. Полежала, вслушиваясь в скрипы старого дома, живущего своей жизнью. В доме было холодно, туман забрался и сюда… Ее немного потряхивало, сырость пробиралась, казалось, до костей, несмотря на то, что Вадик, ее мужчина, обнял ее… Рука была горячей. Она наощупь нашла в темноте его лоб — да, у него жар. Пальцы намокли — лоб тоже горячий, но весь в испарине. Бедный…

Инга осторожно, чтобы не разбудить, выбралась из его объятий, опустила босые ноги на холодный пол, передернувшись. Не зажигая света, прошла к печи; тонко скрипнула дверка — Инга заложила дрова заранее, осталось лишь чиркнуть спичкой. Пальцы прошлись по пыльному плечу дымохода, толкнули сухо зашуршавший коробок. Заслонку трубы нашла тоже наощупь; хотелось подольше побыть в пусть холодной — но темноте. Ей казалось, что попади в глаза свет — и голова взорвется грозой боли, от которой она спряталась в сон.

Но боли не было. Инга поднесла огонь к пожелтевшей газете (вокруг нее разметался дрожащий полукруг неверного желтого света, осветив побелку печи). Бумага занялась весело, жадно, тонкие язычки деловито стали взбираться по щепкам растопки. Инга еще посмотрела на набирающее силу пламя, но из топки потянулись в дом призрачные облачка дыма — и пришлось закрыть дверцу.

Она все же упустила — в доме удушливо запахло дымом, не то, чтобы сильно — но неприятно… Хорошо, трубу не завалило вместе с крышей. Темнота снова вернулась к Инге, обняла ее своими прохладными ладонями, но женщина поморщилась. Хочешь — не хочешь, пришло время зажечь лампу…

Пальцы еще хранили влагу лба Вадика, ей была даже приятна эта прохлада. Инга зажгла лампу, полюбовалась на язычок керосинового пламени, поставила на место отмытое намедни стекло — и отшатнулась…

На стекла остался бледно-розовый отпечаток ее пятерни. Инга поднесла ладонь к свету — в линиях, покрывающих кожу, словно текли багровые ручейки. Она потерла пальцем — кожа открылась мягкая, белая, ни ран ни повреждений не было…

Вадик!!!

Она подхватила лампу, кинулась в комнату; занавески взметнулись по сторонам выцветшими застиранными крыльями…

Он лежал на боку, лицом к ней, обнаженный, весь перемазанный кровью — чужой кровью, поняла она вдруг; и от сердца отлегло. Главное, что он цел… Цел… Это — самое главное…

Она присела на кровать, стерла рукой не успевшую еще свернуться розовую влагу. Какой же он все-таки горячий…

Ну ничего. Теперь все будет хорошо. Я тебе обещаю…

И, словно услышав ее, существо открыло глаза.

Глава 4

Буренка лишь тяжело дышала, сил уже не осталось, даже чтобы издать стон… А стонала она как женщина, слишком похоже, от этих звуков все внутри переворачивалось. Сколько уже раз Витя это делал, все одно — тошно. Тем более, здесь уже милосердие, ей и самой тяжело — с перебитой ногой и огромной ссадиной во весь бок. Корову пришибло чем-то тяжелым — было видно, где покрошились проступающие через обвисшую шкуру ребра. Она даже не дошла до яслей — завалилась прямо на бетонный пандус за дверями коровника, оказавшись под родной крышей. Пришла сама, все думали, что она потерялась — хоть и маленький мирок, но туман раздвинул его чуть ли не до бесконечности.

Покалеченная нога коровы оказалась под прямым углом, лежала такая бесполезная… Иногда копыто конвульсивно подергивалось — и тогда животное снова стонало. При любых раскладах, корова только на убой, и чем скорее — тем лучше, пока ткани не загнили.

Лишь глаза смотрели на него — на человека, пришедшего оборвать мучения вместе с жизнью. Глаза видели его до глубины души.

Да черта с два они неразумны. Поразумнее некоторых будут… корова еще терпела больше суток, пока до нее дойдут руки — и весь вчерашний день Вику Семенову пробирала дрожь, стоны животного были слышны прекрасно даже сквозь тонкую, в полкирпича, стену бытовки.

Товарки, привязанные цепями к толстому брусу, нервничали, звенел металл, шкура под стальными ожерельями, и так натертая, сбивалась в кровь… Дурдом, словом.

И не облегчишь ее страдания — завтра резать. А руки чесались вкатить ей обезболивающего — но тогда мясо станет вонять. Только завтра придет облегчение…

Семенова сбежала домой пораньше, не хотела видеть, как животное пустят под нож. Сколько раз видела, как их режут, но эта смерть была выше ее сил. Слишком тяжело.

Витя взвел курки, еще раз, помимо своей воли, посмотрел в огромные черные глаза, по края залитые болью. По морде рывками сбегала хрустальная слеза, она цеплялась за жесткие шерстинки, казалось, застывала насовсем, но тут же двигалась дальше… в конце концов, добралась до шеи и ухнула вниз, оставив на грязном бетоне мокрое пятно.

Холодный металл ткнулся под ухо, с таким расчетом, чтобы пуля вошла в мозг.

Глаз животного не отпускал, ей достало сил повернуть голову — смахнув челюстью присохший к пандусу навоз. С нижней губы выбежала капелька крови, следом — еще одна, превращаясь на грязи в черные кляксы. Кожа на губах слишком нежная…

Мышцы ослабли, голова повалилась на бок, звонко стукнул рог по бетону. Сломанная игрушка.

Твою мать!..

— Все в порядке, Вить? — Лебедев вроде как улыбался, но в глазах застыла все та же глухая тоска. Глаза отразились в глазах, как зеркало в зеркале, тоска рванулась вглубь души, подобно зеркальному коридору. Витя спешно перевел взгляд, так отдергивают обожженные пальцы от раскаленной дровяной плиты, в которой гудит пламя.

— Нормально. — В туманной подушке, заткнувшей ворота коровника, вспухли голоса — ребята уже несли горячую воду. Сейчас удивятся.

А глаза все равно его не отпустили. Как она умудрилась?

Сука, хватит пялиться! Слышишь?!

Это уже что-то. Он разозлился. Да какое там, он взъярился!

На, тварь!!! Держи!!!

Не целясь, навскидку; какое там, с двух-то шагов… грохот, от которого шарахнулись остальные коровы, первый раз били скотину прямо в хлеву. А чем ее вытаскивать, «Виллис» сдох, да и зачем…

Стоят в ангаре два трактора, но они тоже не заведутся…

В нос шибанула кисловатая прохлада, прошлась иглами по краям ноздрей, рванула прямо в мозг, приятная и отвратительная одновременно; вспухло за стволами беспомощное облачко, споро подхваченное сквозняком. Зазвенел металл, струнами дернулись цепи, держащие на местах остальных — никто не смог оборвать, но в черных лоснящихся кругляшах глаз полыхнуло неизбежное…

Дуплетом.

Рев, от которого заложило уши — коровы словно отпускали душу покойной товарки на покой. Витя шлепнулся на задницу (больно), уронил бесполезное ружье.

Господи, тошно-то как…

В первый раз так (тошно) жалко.

Словно не корову убил, а человека.

Игнатов уже поставил свои ведра, от них поднимался пар; словно не замечая Вити (и правда, не замечая), достал нож… Хекнув, всадил металл в грязную шкуру, задергал рукой…

Она еще подрагивала в вялой агонии — словно не осталось сил даже на нормальную смерть.

Рана все расширялась, голова коровы слабо моталась, рана становилась все шире; кровь, брызнувшая струйкой, быстро превратилась в мелкую реку, хлынувшую вниз по пандусу…

Правильно, чтобы мясо не потемнело.

Витя увидел, как цельная картина окружающего пространства распадается на мелкие цветные точки, в которых теряется реальность… Он ни разу не видел экран телевизора, иначе ему было бы, с чем сравнивать.

Не в силах смотреть дальше на это коловращение точек, Витя перевернулся на колени и отпустил подкатывающий к горлу желудок, позволил ему делать все, что заблагорассудится. Желудок распорядился по-своему…

— Вот ведь зараза, и так жрать нечего, так он еще и еду переводит! — Игнатов попытался, было, перевести в шутку, но сразу отказался.

А он всегда пытался шутить, когда ему было страшно… Смешно, когда человек стоит с окровавленными почти по локоть руками и при этом боится.

Витя ничего не ответил; с губы стекала тягучая нитка слюны, подкрашенная желчью. Желудочный сок по вкусу. Носоглотка забилась, где-то внутри головы он чувствовал твердые комочки полупереваренной картошки, и она, как ни глупо, была еще горячей…

Витя закрыл глаза, согнулся еще сильнее, едва не достав лицом до зря переведенного обеда. Лужа лениво текла вниз по пандусу, залила ружье… под закрытыми веками стояло именно это изображение — не глаза скотины, не вспышка выстрела. Он вдруг отчетливо понял, что больше не возьмет в руки это оружие. Вообще никакого не возьмет.

Сильные но мягкие руки обхватили его за плечи, подняли, повели вверх по бетону. Валя. Саныч, как привыкли его называть… Витя так и не открыл глаз, пока в лицо не дохнула сырость вечернего тумана.

А когда открыл, изменилось немногое — черное сменилось серым, только и всего. Туман накрыл коровник пуховой подушкой, наволочка порвалась и ее внутренняя поверхность стала землей. А они оказались внутри, засыпанные пухом и перьями. Словно в древних легендах о сотворении мира… Вот, можно с ходу новую придумывать.

И создал Отец подушку, и сказал, что это хорошо. И жили в ней одни только перья, и Отец клал ее себе под голову, чтобы спать слаще было. Ну еще, изредка — Матери под ж… , чтобы доставать поглубже. И до того они ее промочили, что наволочка плесенью покрылась. И тогда швырнул отец подушку вниз, во мрак — и летит она до сих пор, уже долго — но сияющий лик Отца до сих пор бросает на нее свой свет… Из плесени вышли травы, деревья, гады земные и морские — и они, самые большие гады. И все уповают на Отца, да только он и думать уже забыл о той подушке…

Ну вот, ничем не хуже древнегреческих или древнеегипетских легенд. А что персонажей мало — так и придумано одномоментно…

Витя согнулся в истерическом хохоте, не обращая внимания на опасливо глядящего Лебедева.

— Ты в порядке, Вить? — наконец спросил председатель.

— Я… уф… Я в порядке. В полном. — Смех оборвался так же быстро, как и хлынул, Витя вытер слезы, посмотрел серьезно, чуть ли не зло. — Слушай, я, наверное, к Толику в заместители пойду. Или в конкуренты.

— В конкуренты?

— Ну да. Он людей пытается убедить, что бог все видит и обо всех заботится. А я теперь точно знаю — ему просто пофиг до всего и вся. Он нас создал, дал пинка и сказал — «живите как хотите». Ну, не сразу дал пинка, конечно, сначала поиграл с людьми. Ему скучно, Валь. Ему давно уже все поперек глотки стоит. Вот так и живем — пупсы, плюшевые мишки, погремушки… игрушечные солдатики. Солдатиков все больше появляется. Наверное, он все же стареет и впадает в маразм…

* * *

Он уже входил во двор, когда его окликнул женский голос.

— Валентин Александрович! — Из тумана обрисовалась крупная женская фигура. Лебедев поморщился — еще не рассмотрев толком лица, он уже узнал ее. Галя Иванова, голос ни с каким другим не спутаешь. Дожидалась на скамейке… Видеть она его не могла, но скрипучая калитка сообщила о его приходе. — Вова пропал, Валентин Александрович!

Она упорно называла его по имени — отчеству, она всегда так обращалась, когда ей что-то было нужно. За глаза называла по-другому.

— Как — пропал? Когда?

— Вчера вечером. Вышел… По нужде вышел и не вернулся.

— Интересные пироги…  — Лебедев почувствовал, как в груди похолодело. — А что же почти сутки тянула?

— Не знала, что делать…

Вот черт…

Она смотрела на него заискивающе, растерянно — похоже, ее все-таки проняло. Дошло, наконец, в какой ситуации находятся они все… Куда этот идиот мог запропаститься? Зачем ему вообще куда-то идти? Выход они искали, сразу после того, как рванул бункер — все бесполезно, дорога сделала круг и привела обратно в деревню; мирок как был закрыт, так и остался. Знают об этом все…

Галя все заглядывала ему в глаза, Валентин Александрович, наконец, вспомнил это выражение… Это были глаза побитой собаки.

— Иди домой, приготовь ужин. Он придет — жрать захочет.

— Вы знаете, куда он ушел?

— А куда тут уйдешь? Скоро объявится. — Он шагнул во двор, давая понять, что разговор закончен; Галя придержала калитку.

— Он придет? Он точно придет?

— А я откуда знаю? — раздражение все же прорвалось, копилось слишком долго. И сразу стало легче. Задрала, тварь, своей простотой; ей нужно — пусть сама и ищет. С большой вероятностью можно начинать поиски с чердака, у их дома кровля уцелела. Скорее всего там он, висит по соседству со связками засушенных на зиму грибов. А что, у самого уже мысли мелькали…

За его спиной робко скрипнула закрывающаяся калитка — Иванова смотрела вслед до тех пор, пока его не скрыл туман, снова густеющий на ночь. А чего она ожидала? Относись к другим так, как хочешь, чтобы к тебе относились.

Вот где все это уже, хорошо — дома стоит половина ящика водки. Помирать с пьяным рылом не так страшно…

В раздражении он пнул колесо «Виллиса», ступеньки крыльца под его весом жалобно скрипнули… дверь оказалась закрыта. Валентин Александрович хмыкнул, приподнялся на цыпочки — когда супруга уходила, оставляла ключи на притолоке.

Так и замер. Замка на двери не было. Изнутри закрыто. Тьфу ты, елки — санки, дожили… в деревне никогда не запирались, если только на ночь — кого здесь из живых бояться? Все свои, более или менее.

Он постучал кулаком по влажной доске двери.

— Валя, ты?.. — голос жены дрожал от страха. Оба — на…

— Конечно я, зайка, кому еще быть? — он не называл ее «зайкой» уже много лет. Это слово царапнуло внимание, вытащило за собой неожиданное открытие — да он же сам боится!

Скрежетнул крюк, дверь слабо дернулась — разбухла от сырости. Как же она ее закрыла, нужно будет подтесать… Он толкнул плечом, дверь ушла вглубь сеней.

Когда он увидел жену, стало еще хуже. Она словно постарела за день — еще утром выглядела гораздо лучше… женщина бросилась в объятья, по полу глухо стукнул металл — выронила топор. Здоровенный тесак, наточенный до бритвенной остроты — он любил порядок во всем…

Жена дрожала всем телом. Он ласково провел рукой по волосам, прижал ее к себе посильнее, только тут сообразил, что она плачет.

— Ну-ну, зайка, все хорошо… Видишь, я пришел, теперь все будет нормально… Кто тебя обидел? — она начала, было успокаиваться, но снова прижалась, когда в его голосе зазвучал металл.

— Никто… Валя, там… на огороде.

— Угу. Сейчас посмотрим. — Он отстранился, подобрал тесак. Она вцепилась в рукав. — Не бойся. Меня не обидят, я любому обижалку сломаю…

— Там уже нет никого. Не было.

— Ну и, тем более, бояться некого. Что там случилось? — вопрос он задал для проформы, ноги уже сами несли его по ступенькам крыльца. Супруга шла за ним…

На залитом туманом огороде было тихо. Валентин Александрович не сразу понял, что же случилось, почему вытоптаны грядки… Все чертов туман, он скрадывал цвета и багровые сгустки, которые не смогла впитать земля, казались черными. Широкий чумной круг, почерневший от пролитой в нем жизни. Какие-то лоскуты материи… Валентин Александрович вступил в неровную кляксу, жена осталась за ее пределами. Хана помидорам… все вытоптано, растерзано, переломано. Что за уродство, и так жрать нечего скоро будет, а тут еще такую свинью подложили! Хотя, солнца теперь нет, а без него вообще вырастет ли хоть что-то?

Он не сразу сообразил, что валяется на земле, больше всего предмет напоминал булыжник, утонувший в земле.

— Еще и камней накидали… вот ведь!.. — он подцепил «булыжник» ногой, тот оказался неожиданно легким, перевернулся охотно, открыв красный срез.

Разваленный напополам череп. Под слипшимися от крови волосами бельмом сиял единственный закатившийся глаз, переносица, часть щеки… А больше ничего не осталось.

— Да ну, нахрен…  — Валентин Александрович все никак не мог сообразить — это не сон. На его огороде валяется голова… ну хорошо, полголовы Вовы Иванова. В принадлежности этого предмета сомневаться не приходилось: тонкий серповидный шрам был у Вовы как раз над левой бровью.

Желудок прыгнул вверх, но Валентин Александрович быстро показал, что не он в теле хозяин. Сдерживая тошноту, начал осматривать место бойни — какие-то тряпки… Разгрызенная кость, здоровенная, наверное — бедренная. Снова тряпки, все разодранные и пропитанные кровью — не отличишь, штаны это, рубашка? Трогать их все же совсем не хотелось…

Он остановился, присел, нахмурился… на рыхлой грядке за пределами кляксы отпечатался след босой ноги — мокрая земля сохранила его не хуже, чем глина.

Нога была чуть ли не втрое больше, чем у председателя. Пальцы, словно обретя разум, сами вцепились в топорище до белизны в суставах.

— Так, давай домой, живо! — Он подцепил перепуганную жену под локоть и чуть ли не бегом потащил в дом, озираясь по сторонам, ломая глаза о поверхность с каждой минутой густеющего тумана. Дух перевел только тогда, когда оказался за дверью, а за спиной лязгнул засов.

— Ставни…  — он кивнул, отклеился от стены и прошел в дом. Ставни снаружи, за маленькими подслеповатыми окнами. Хорошо еще открываются рамы внутрь дома…

Перед первым окном он немного помедлил, держась за шпингалет. За стеклом клубилась белая муть. Осторожно, как сапер, приподнял шпингалет и открыл рамы, в лицо дохнула холодная сырость. Мертвая сырость — никого в ней не было, он знал точно.

— И кого же вы к нам привели, Вадим Леонидович? — он бурчал себе под нос, а руки шевелились сами, открывали окна, закрывали ставни. Спать-то спокойно хочется…  — Или, все же, вы сами здесь постарались? Интересные дела… интересные…

Глава 5

Ему снилось что-то страшное, он пытался порвать паутину сна и родиться снова, но сон не отпускал. Маленькая смерть каждую ночь, настолько привычная, что даже желанная. А ведь стоит хоть одному из неведомых механизмов, запрятанных в красном сумраке человеческого мяса дать сбой — и последствия известны: остановка дыхания, сердца, летаргический сон… Настолько уже привыкли просыпаться благополучно, что не задумываемся, как близко подходим каждой ночью к неведомой черте, за которую раньше или позже заглянет каждый.

Душный полумрак, пропитанный пылью, разгоняемый лишь багровыми всполохами и пахнущий дымом от перегретой изоляции.

— Этого больше нет!

— Да кто тебе такую фигню сказал? Это есть и останется с тобой навсегда.

— Я все сделал!!!

— Ага, сделал он. Сам-то понял, что ты натворил, придурок? Да нет, фигня, ты обрек на гибель полсотни человек. Хотя, я не против, а вот тебе тяжко…

Запах проводки ест глаза, оседает жженой пластмассой в носоглотке, от него першит в горле. Бункер. Комплекс, которого уже нет.

— А как же те, остальные? Я же им помог! Я освободил их, и их было больше, чем жителей деревни!

— Ну молодец, молодец… Что ты нервничаешь? Все равно ничего не исправишь. За их освобождение тебя ждет награда — там, за порогом. — Голос холодный, безразличный. Но сквозь лед призрачно просвечивает злой сарказм. — Если, конечно, будет он для тебя, порог этот. Как сам-то думаешь?

Вот на это он ответить не может. Отчаянно пытается убедить сам себя, что не понял вопроса, но глупо самому себе лгать… Все он понял. И даже знает, что неведомый собеседник не врет.

— Кто ты?

— А ты сам — кто?

— Как?..

Он вглядывается в дымный мрак. Щитовая. Та самая, в которой все решилось.

Та, которой больше не существует. Его собеседник стоит у противоположной стены, виден только силуэт. Вадик делает шаг вперед — и фигура повторяет все его движения. Лицо все еще теряется… тогда Вадик идет навстречу, загоняя вглубь перехлестывающий через края ужас. Фигура повторяет все его движения, как зеркало… но «отражение» припадает на одну ногу, при каждом шаге раздается деревянный стук. Наконец, Вадик узнает — это он сам шагает себе навстречу.

Стучит шина, наложенная на искалеченную ногу.

А лица все еще не видно. Над головой медленно дергается со скрежетом аварийный маяк; он уже бросил красный луч на дно глаз Вадика — и поворачивается в сторону его искалеченного двойника. Еще чуть-чуть и…

Отблеск накрывает силуэт, вырывает из тьмы — и в следующее мгновение маячок исчезает в крошеве стекла и снопе искр. Но Вадику хватило, чтобы заметить — у фигуры нет лица.

Вадик замирает, то же самое делает и двойник. Ему хочется заорать, убежать отсюда, но голос парализует.

— Ну что, герой? Обделался? Не пытайся, не убежишь… мы теперь вместе. Хреново, когда тебя используют, правда? — Вадик и рад бы ответить, но горло свело, из него вырывается только беспомощный хрип. А двойник шагает вперед. — Ничего, ты мне тоже не нравишься, не переживай. Но того, кто нас соединил, больше нет — ты его освободил. Освободитель хренов. Ничего, это тебе благодарность такая… Не хочешь говна — не делай добро, сколько живешь, а до этого еще не додумался. Скажи еще, я не прав?

— Наверное, прав…  — Ужас отпустил Вадика. На смену ему поднимается злость. Теперь он понимает, почему у него все получилось так сравнительно просто. Через Зону он шел вместе с этим существом, став с ним одним целым… Спасибо, Руслан… А он еще удивлялся, почему за полвека добраться до бункера не смог ни один местный.

— Но теперь тебе будет тяжелее — продолжает его Альтер-эго, голос хриплый, холодный как вечная ночь вселенной. — Мне тоже хочется жить, раз уж так все вышло. Я не против делить твое тело на двоих, но ты будешь против. Но тебя, вот незадача, никто не спрашивает. Давай жить в мире, лады?

— Ну давай, попробуем…  — он тщетно пытается придать своему голосу уверенности.

Оживает в углу аварийный дизель, соседний выплевывает слепящие искры — и вспышка освещает лицо двойника. Теперь оно у существа есть…

И при виде лица Вадик орет…

И просыпается. Его выбросило из сна как пинком, в спазме мышц, в хрусте суставов, в звоне натянутых басовыми струнами мышц. Он едва успел сдержать рвущийся наружу вопль ужаса, только выдохнул судорожно, втянул в себя со сдавленным хрипом воздух, еще хранящий воспоминания о протопленной печи… Инга, спящая рядом, только что-то неразборчиво сказала, повернулась поудобнее — дыхание снова выровнялось, женщина спала.

Тьфу черт, приснится же такое… Вадик осторожно перебрался через нее, сделал несколько шагов босыми ногами по холодным доскам пола, встал на половик…

И замер, осознав, что он все видит. А в доме — тьма, хоть глаз коли.

А он — видит. Цвета сместились в сторону красного, но видит он вполне отчетливо… даже чересчур отчетливо — различает каждую пылинку на полу. Обернулся в испуге на Ингу — каждая пора кожи на лице и руках женщины просматривалась уколом булавки. Потом — нахлынуло волной, из тела девушки проступили сияющие ореолы органов и конечностей — от темно-синего до ослепительно белого цвета.

Картинка из тепловизора. Все тотчас же пропало, но Вадик уже сообразил — это не сон. И был не сон. «Все взаправду», как они любили говорить с друзьями в детстве…  — «А у меня взаправдашний автомат!» — «А у меня вертолет взаправду!»…

А он взаправду стал тварью.

Глаза резануло, как от сварки, мир дрогнул, рассыпался мириадами ослепительных искр — и тотчас же собрался вновь, уже ярче и сочнее.

— Нет… Не хочу…  — но его не спрашивали. Он снова посмотрел на Ингу… желудок свело от голода, выступила слюна, скулы пошли желваками, открывая увеличивающиеся клыки. — Только не ее…  — и трансформация приостановилась, давая ему возможность успеть. Вадик потащил немеющее тело на выход, чувствуя, как вздувающиеся мышцы выкручивают суставы. Футболка на груди натянулась, затрещала ткань, джинсы пережали пояс — и пряжка ремня с металлическим звоном отлетела. Непослушными пальцами Вадик пошаркал вокруг крюка, закрывающего входную дверь, все же подцепил его и вывалился на пол веранды. Грохот оглушил становящиеся все чувствительнее уши, в проемы выбитых стекол веранды вползала сырость, скапливаясь изморосью на полу… Прохлада рванула по отбитой при падении скуле, охватила ледяным обручем затылок, просочилась в мозг, рассыпалась по синапсам… Странно чувствовать, как леденеет твой мозг, сменяя хозяина. Вадик, уже не тот Вадик, что приехал несколько дней назад в Выселки, только тихо хрипел, корчась на влажных досках, в голове стучалась одна мысль — только бы не проснулась Инга… только бы не проснулась… Она ведь такая вкусная… даже когда сознание потеряло последнюю ниточку, связывавшую его с реальностью, мысль еще пульсировала, как теряющие ход скрипучие качели.

«Только бы… Только… то…»

С пола поднялось уже другое существо. Повело мощными плечами, сбрасывая остатки тряпок. Зарычало утробно, втянув носом воздух — пища рядом… Но — ладно, уважит соседа по душе. Крепкие пальцы коснулись засова на уличной двери, беспомощно пошевелили сталь в петлях; так и не сумев сообразить, как этим пользоваться, оно попросту вырвало всю конструкцию из дерева и с лязгом уронило под ноги. Дохнула в лицо волна тумана, боявшегося заползти на веранду, с хрустом развернулись огромные крылья — и существо взлетело над туманным одеялом, прячущим деревню.

Вова Иванов в это время обувал сапоги.

* * *

Валентин Александрович провалялся без сна всю ночь, завистливо вслушиваясь в ровное дыхание супруги. Сон не шел, хоть тресни… Страха перед неведомым ночным охотником тоже не было, более того — он о нем почти и не вспоминал, так, вскользь… простыня под его большим телом скаталась в валик, постель была чересчур мягкой, жена — слишком горячей, он отодвигался, стараясь, все же, не выползти из-под одеяла, которое оказалось слишком маленьким. Туман, кажется и в дом заполз, оглаживал лицо и руки влажной сыростью. Ворочался с боку на бок, как медведь в берлоге. В голову лезла разная дребедень, он вяло отталкивал ненужные мысли, пытался отыскать в их половодье хотя бы крупицы сна — но тщетно…

Он вдруг понял, что просто устал… Устал жить. Может быть — жить вообще, может — жить в этой проклятой деревне, он не пытался разобраться, знал только, что так больше продолжаться не могло. У всего есть начало, всему рано или поздно приходит конец… Начал считать, сколько же ему лет, он уже давно не справлял дни рождения — с детства не любил собственный день рождения, потому сбился со счета. Да и счет годам не вел, смысла-то было… Подсчитал — ужаснулся; девяносто два года…

И чего он добился за эти годы? Ведь доживают до такого возраста считанные единицы.

А ни хрена он не добился. Председатель колхоза, знал бы отец… Валентин Александрович помнил коллективизацию, их семья как раз и попала под знаменитый указ — не сказать, чтобы они жили богато, но имели гусей, корову, лошадь… Все зарабатывалось кровавыми мозолями и трещащей спиной, хоть Валя и был еще совсем ребенок, но помогал отцу чем мог. До сих пор заставь — лошадь запряжет с закрытыми глазами…

Потом их пришли раскулачивать. Свои же, деревенские.

Отец как-то очень быстро спился, года не прошло. Валя помнил его последние дни — от огромного отца остался лишь обтянутый дряблой желтой кожей скелет, на костлявых, неправдоподобно тонких плечах сидела огромная голова, оставшаяся почти прежней…

Они с матерью переехали в Калинин, подальше от своего прошлого. Всю страну тогда трясло… Их больше не тронули.

Поступая в институт, Валя скрыл некоторые подробности своей биографии. Он уже с седьмого класса ходил с комсомольским значком, весь такой из себя правильный… Но с червоточиной в сердце. Так и не смог до конца поверить государству, убившему его отца.

А многие верили…

Потом война, ранение, орден, потом — госбезопасность, в которой началась оглушительная по тем временам карьера… Вот там уже грыз червячок — он не такой как коллеги, ему есть, что скрывать — и если всплывет, не сносить головы. Умер Сталин, все ведомство перетряхнули — он избежал чисток.

Потом — проект «Посылка»… Слава богу, если он есть, в день катастрофы его не оказалось в бункере — сломал ногу и валялся «дома». В кавычках — потому, что их не выпускали за пределы деревни — только он знает, какие меры безопасности предпринимались, чтобы внешне все выглядело мирно и пасторально. Чуть ли не самих себя боялись и подозревали…

Выселки поймали его в сеть еще до аварии. И больше не выпустили.

И — смысл барахтаться?

Он все же решился откинуть одеяло, передернулся от холода; аккуратно, чтобы не разбудить жену, выбрался на край кровати. Встать оказалось сложно, хоть пол и покрывал домотканый половик, все равно холодно. Нашарил шлепанцы, прошаркал к стулу и надел штаны — о будущем нужно думать всегда… рубашка, казалось, не коснулась кожи, так и повисла на мурашках. Свет не зажег.

Водка оказалась на месте, в шкафчике. Нащупал бутылку, полупустая; выбрал другую, тяжелую. Все же пришлось нащупать спички и осветить кухню — лампа на столе, на своем месте. Фитиль не хотел разгораться, только когда Валентин Александрович ожег пальцы второй спичкой, неуверенный огонек, наконец, перекинулся на горелую полоску ткани. Все умирает, останавливается, разваливается. Этот Вадим вынул из их мира заводную пружину…

Кто — как, а он ему благодарен.

«Беленькая» пошла тяжело, он подавился, спиртное закапало из носа, обжигая слизистую… Героическим усилием не закашлялся, из глаз хлынули слезы. А он даже носом не шмыгнул, боясь разбудить жену.

Захорошело сразу — еще бы, ноль семь, как-никак; но жизнь легче не показалась, наоборот, он укрепился в своем решении. Да, трусливо, да, подло — но умереть достойно легче, чем достойно жить… Он прожил и так неплохо. Голову ни перед кем не гнул, не лебезил, всегда старался поступать по совести… только лгал частенько. И самому себе — в том числе.

Это все было до Выселок. До этих тварей с нарисованными на лице, мертвыми глазами.

Он постоял в проеме спальни, подняв лампу к потолку. Ближе подойти не решился, чувствовал себя отвратительно виноватым… Свет почти не пробивался сквозь закопченное стекло, рисовал только плавные пастельные линии лежащего под одеялом тела. Человек, который когда-то был дороже всего остального мира, но осточертел за шесть десятков лет. Ушла любовь, завяли помидоры…

А может — и не было ее, любви. Так, гормоны…

— Прости меня…  — одними губами, стыдливо. Трусливо. Докатился, мать твою. — Если сможешь…

Уже двинувшись по коридору, заметил, что пошатывает. Быстро она взяла, быстро… Потому, что залпом. Так можно и не успеть…

… В прихожей прихватил с умывальника мыло…

… И лишь когда разверзлась под ногами пустота, вдруг понял, что он был нужен — и ей, и всем этим людям, которые привыкли с любой проблемой бежать к нему. Но ей больше…

… Успел пожалеть, руки почти успели ухватиться за веревку…

Но в этот момент хрустнули позвонки

* * *

Над ведрами клубился пар, дверь в бытовку была открыта, но все равно дышать было нечем. Единственная газовая плита на всю деревню уже еле горела — подходил к концу последний баллон. Инге нравилось смотреть на голубые цветки, распускающиеся над конфорками… Странным казалось — где-то, совсем рядом, люди настолько привыкли к этим цветам, что уже и внимания на них не обращают. Это Вадик рассказал.

Вадик… Она тихо, одними губами произнесла его имя, словно пробуя на вкус. Красивое имя. Лоб прорезали начинающиеся морщины, которые вскоре перестанут так легко разглаживаться, останутся на коже до нового прихода молодости. Если придет она…

Тяжело Вадику. Она даже боялась его иногда… Видно, он борется сам с собой. Инга чувствовала исходящую от него злую силу, похожее чувство у нее до сих пор вызывала лишь покойная Катя… Но Вадик не сошел с ума, он оставался таким же веселым, ласковым — будто все произошедшее оставило следы только в виде морщинок в уголках глаз, да в одночасье поседевших висков. С тех пор, как он вернулся голый и весь в крови, он сильно изменился.

Инга даже знала, чья это кровь — Вову Иванова так и не нашли. Ей не было жалко его, ни капли.

Его не приняли остальные, хотя он старался. Вместе со всеми разбирал завалы дома культуры, вместе с остальными копал могилы для Кати и Лебедева… Все бестолку. С развалин дома культуры он принес цепь, которой пристегивали бедную сумасшедшую, ничего не объясняя, закрепил ее в хлеву вокруг столба фундамента. Закрепил так надежно, словно собрался приковывать слона.

И дважды уже ночевал не с ней, а на цепи, как пес. Ключи от замка отдавал Инге, и лежа в пустой постели, она слышала его стоны… Сердце разрывалось от жалости, но она держалась — хорошо помнила, как не могли остановить в бешенстве ту же Катю.

С ним произошло то же самое…

Ничего. Справимся.

Обидно только было, что они сторонятся его. Ту же Катю приняли за свою, сразу и безоговорочно. И этого не смогла изменить даже кровавая драма, когда ополоумевшее существо разорвало двоих…

А Вадик… А что — Вадик? Он держит этот яд, попавший в него, под контролем.

Снаружи раздались легкие шаги, Инга выглянула — Вика. Лицо усталое, осунувшееся…

— Ну что там они?

— Все, разделывать начали. Последняя…  — Вика устало плюхнулась на табуретку, закрыла лицо. Вздохнула глубоко, с тоской посмотрела на Ингу, чуть сдвинув пальцы вниз. — Инга… А дальше — то как?

Она только молча пожала плечами. Как — как… Каком кверху. Того мяса, что сегодня принесет домой, хватит лишь на два дня. И то придется готовить сразу — генератор встал, кончилась солярка; хранить теперь негде. А потом настанет очередь Маньки. Жалко козу — но что поделать, себя жаль гораздо больше. А вот потом…

— Слушай, у тебя таблеток никаких нет? Голова второй день болит.

— Нет… Вика, ты тоже заметила? — в ее глазах метнулся испуг, точно заметила, но страх не дал произнести, швырнул в глаза наигранное удивление.

— Что — заметила? — вместо ответа Инга поддернула штанину хлопчатобумажных брюк, открыв перебинтованную щиколотку.

— Поцарапалась. Не заживает. — Они смотрели друг другу в глаза, обе понимали, что это значит.

С отличным здоровьем и долгой жизнью покончено. Теперь они снова смертные. Снова уязвимые.

Снова люди. Оно и к лучшему.

* * *

Дом стоял мрачный, едва уловимо скособоченный, похожий на безобразного злого старика. Вика даже передернулась под взглядом слепых окон, затянутых целлофаном вместо вылетевших стекол. Ветерок то наваливался на фасад, то отступал — и пленка шелестела.

Казалось, дом моргает. Она бы не смогла так, сутками, слушать этот обреченный шелест.

Вика зашла в калитку, пошла по дорожке к крыльцу, все замедляя шаги. На душе было муторно, висело предчувствие чего-то нехорошего. Как в детстве, слова мамы: «Вика, это нехорошо» — «Да, мамочка, больше так не буду!»…

Нехорошо в носу ковырять, нехорошо голенькой бегать, нехорошо письку под одеялом мять…

Вот и это «нехорошо» из той же серии. Запретное — но завораживающее. Ноги Вики стали ватными. Она уже хотела остановиться, да что там; хотела убежать, потому что накатывала жуть, собиралась по каплям где-то в груди, леденя сердце.

Здесь что-то произошло. Что-то страшное.

А ноги вели сами. Подгибались, так что ее непроизвольно начало покачивать, словно пьяную. Но — шагали. Веранда смотрела на нее приоткрытой дверью, ее раскачивал ветерок, едва заметно — но фоном вдруг выступил легкий скрип петель, на границе слуха.

В груди льда прибавилось, но внизу живота растекся кипяток. Ее затрясло.

— Нина! — она не выкрикнула, а взвизгнула. По телу побежали мурашки, кожа на затылке решила собраться в складку. Вика попыталась взять себя в руки, ничего не получилось. — Нина, ты здесь?

В этот раз вышло получше. В ответ — только скрип петель и шелест целлофана. Ее услышал только ветер, швырнул в лицо горсть холодного тумана, в котором тонул огород.

Не заходи.

Ноги не слушались, вели к крыльцу.

Не…

— Нина!

… заходи.

Но ее тянуло, как магнитом.

В пальцы ткнулось холодное дерево, влажное, ноздреватое. Хоть и крашеное. Петли заскрежетали так, что сердце пропустило удар — а потом сорвалось в стакатто.

Веранда дохнула холодом, легким запахом свинца. Темно, несмотря на то, что вдоль всей стены идет рама из десятков мелких окошек ромбами. Стекла и здесь нет… да вот оно, заботливо сметено в кучу, Нина еще не успела убрать. Что-то зацепило за предплечье, больно царапнуло. Засов, висящий на единственном гвозде, остальные топорщатся рыжими остриями во все стороны.

Сюда кто-то вломился.

Она подняла рукав фуфайки — на предплечье выступила кровь. Вика слизнула ее.

Вкусная.

Не смей входить!

Дверь в дом приоткрыта, топорщится возле ручки вырванной из-под располосованной обивки сырой ватой. Вика шагнула на ступеньку, на следующую…

Только тут до нее дошло, что она старательно не наступает в… следы

… огромные темные пятна. Запах свинца усилился, к нему добавился еще один…

Пятна вели из двери в дом на выход. Они действительно напоминали следы, только таких огромных следов не бывает. Нет таких ног.

— Нина, ты здесь? — все ее существо умоляло — «заткнись и беги!!!»; однако, голос на этот раз прозвучал беззаботно. Вика почувствовала, как в ней происходит борьба — взрослая разумная женщина понемногу уступала натиску того звериного, что стаскивало в детстве руки под одеяло. — Нинка! Слышишь, у тебя таблетки есть? — помимо воли, губы начала растягивать идиотская улыбка. Моноспектакль, попытка обмануть саму себя. Заранее бесплодная.

А ноги уже подняли ее по ступенькам и неотвратимо потащили к приоткрытой двери. Петли навешены на ее сторону, поэтому ей не видно, что делается внутри.

Тому, кто шел на выход, оставляя огромные… следы

… пятна, понадобилось… Да что уж там, понадобилось два шага, чтобы добраться до выхода. В ее шагах выходило не меньше семи — восьми.

Запахи уже валили с ног. Пахло не свинцом, теперь она чувствовала это хорошо.

Пахло бойней. Кровью и дерьмом из разорванного кишечника.

— Нинка! Ты слышишь?

Дрожащей рукой коснулась холодного металла ручки, потянула на себя…

И все же заорала, хотя и была готова увидеть открывшуюся картину, освещенную серым светом туманного вечера, сочащимся сквозь погребально шелестящий целлофан.

Глава 6

Она долго готовилась, все боялась, что не хватит духу. Злость вспыхнула и перегорела, осталось лишь тяжелое послевкусие беды. Ее посмели обидеть. Она всю жизнь отвечала обидой на обиду, спуска никому не давала.

А тут было страшно. При одном воспоминании о том, что текло в венах обидчика пробирал мороз по коже. Точно так же она чувствовала себя в обществе Кати, покойной завклубом. Но с той было проще, они практически не пересекались…

А в том, что к пропаже Вовы была причастна эта тварь, Галя не сомневалась. Они оба такие — что мертвая была, что живой стал. Они оба сумели вернуться с полигона, а оттуда нет возврата.

Но больше нет полигона, бункера…

И Вовы больше нет рядом.

Наконец, она решилась. Достала заранее приготовленную бутыль бензина — держала для примуса, но один хрен, скоро готовить нечего будет, так что остатков ей хватит…

Вылила в кастрюлю, разбавила растительным маслом… Пропорций она уже не помнила, налила один к одному; да и неважно это, гореть все равно будет так, что святым тошно станет. И водой заливать бестолку. Коктейль товарища Молотова. Показалось, что масла маловато, вздохнула — но вылила еще полбутылки.

Масло — по вкусу.

Последнее.

Надеюсь, вкус оценят… Ладно, сегодня на жире поджарит… А завтра и жарить ничего не надо. Нечего завтра жарить, все кончилось. Вова пропал — и ей еще урезали норму.

Пришли в дом и забрали лишнее. Смерть Лебедева не изменила его решения.

А она даже не сопротивлялась, не перечила, молча сидела на стуле, пока они лазали по кухонным шкафам. Они ее ненавидели — и накинулись с радостью… Удивляться нечему — она всю жизнь со всеми цапалась…

Галя разлила жидкость по стеклянным бутылкам, оторвала от кухонного полотенца два лоскута и заткнула горлышки. Два подарочка. Один — для этой твари, второй — его шлюхе. Плодитесь и размножайтесь… на том свете. Подумала — и положила обе бутылки в целлофановый пакет, накрепко завязала.

Нехотя влезла в сапоги, надела старую истрепанную куртяшку. Голову повязала шерстяным платком. Ангел мести, перемать. Ничего, и так сойдет. Не на свадьбу.

На похороны.

* * *

В печи стреляли поленья, от нее по дому расползалось приятное, убаюкивающее тепло. На сковороде скворчала картошка с мясом… картошка ладно, есть еще, больше половины огорода, а вот с мясом будет сложнее. Козы — на сколько ее хватит? На неделю? Жрал Вадик за двоих, а то и за троих.

Но голод все равно не отступал даже тогда, когда желудок был готов лопнуть. Только притуплялся. Это был не обычный голод, который можно легко заткнуть той же картошкой с мясом, нет…

Ему нужна была свежая плоть. При мысли об убийстве, начинала болеть челюсть — клыки начинали раздвигать остальные зубы, он отчетливо ощущал, как они растут, заостряются… Но он держался, и только богу известно, чего это ему стоило. Все-таки, он был сильнее сидящей в нем твари.

Та почти всегда крепко спала, до него временами долетали обрывки сонных мыслей — как легкий шелест ветерка в листве; вот только по воздействию на Вадика с этим ветерком не равняться было даже полярным бурям. Вадик холодел, сердце подскакивало к горлу при мысли, что это может проснуться — и тогда, если Инги не было дома (она дорабатывала последние дни на ферме), Вадик шел в хлев, упирал в земляной пол косу и садился над ней на колени. Острие кололо кожу между ребрами, а он с замиранием сердца ждал — успокоится ли тварь?

Если бы почувствовал пробуждение — стоило сделать лишь одно движение, с пронзенным сердцем не выжили бы оба. Вадик был готов, да что там — иногда подмывало прекратить этот кошмар. Но он держался.

Коза смотрела на него глупыми глазами, ее на выпас не отпускали. Не привязывали даже в запущенной половине огорода — охотников до еды и так хватает, незачем провоцировать.

Но тварь внутри Вадика засыпала — и лишь тогда он осознавал, что его трясет, а последняя оставшаяся футболка уже давно прилипла к спине, пропитанная потом. Однажды, после его сидения в обнимку с косой, Вадик обнаружил, что лезвие проткнуло футболку и кожу; ткань потемнела от выступившей крови… Едва успел застирать до прихода Инги, не хотел, чтобы она видела это пятно.

Но несмотря на все его ухищрения, Инга видела, что с ним происходит. По ночам он не смыкал глаз, боялся, что существо возьмет верх — и ночные бдения давались слишком легко, даже не зевнул ни разу… А когда, наконец, усталость накапливалась до такой степени, что валила с ног, пристегивался в углу хлева и отдавал ключи Инге. Длину цепи рассчитал так, чтобы ни в коем случае не дотянуться до козы.

Он-то выспался… А существо ни разу так и не проснулось, словно издеваясь — «Ну-ну, посмотрим, насколько тебя хватит»…

И этот голод… Он забирал гораздо больше сил, чем ночные бдения.

Но они справились. Он все же признался Инге, та молча достала ему из пакета принесенную с фермы порцию сырого мяса — чуть больше двух килограмм, еще теплое, дурманяще пахнущее кровью.

Ничего вкуснее Вадик в жизни не ел. Он не съел все, сдержался; осталось и на готовку.

И голод притих.

А еще — Вадик никак не понимал, для чего все это Инге. Ну никак не понимал…

Он принес ей только проблемы.

* * *

— Слушай, я, честно, никогда не встречал женщину, которая умеет так готовить! — Игнатов отодвинул тарелку и сыто откинулся на спинку стула. — Вот дождешься у меня, сожру вместе с твоей стряпней и вилку с тарелкой!

— Тебе придуриваться не надоело? — жена забрала у него выскобленную до блеска посуду и небрежно швырнула в мойку. Игнатов даже сжался внутренне, ожидая, что раковина сейчас окажется полна осколков. Не в духе родная, с ней такое бывает… Тарелка, на удивление, не разбилась, лишь вилка выскочила из раковины и забрекотала по доскам пола.

— Натик — лунатик, ты чего такая у меня сегодня? — Игнатов вздохнул, нехотя поднялся из-за стола, поднял вилку, положил обратно в мойку. Подумал, что нужно о пол постучать (а то какая-то «вилка» припрется… ), привычка въелась, но это значит нарваться на порцию словесного поноса в свой адрес. — Кто тебя обидел?

— Никто не обидел. Послезавтра будешь жрать и вилки, и тарелки… Говорила идиоту, давай поросенка на этот год снова возьмем! «Нафиг нужно, нафиг нужно!..» Вот твой «нафиг» и настал. Теперь нужно?

— Солнце, я же не знал, что так выйдет… Никто не знал. Ты скажи, тебе чего-то не хватало до того как… как бункер взорвался? Катались как сыр в масле…

— Пошел ты на… со своим сыром! — ее понесло. Игнатов почувствовал, как внутри поднимается злоба. Вроде уже и привык к ее закидонам, да только у него нервы тоже не железные, ему тоже тяжело. Она горько вздохнула, а потом выдала свое обычное. — Знаешь, мне с тобой тяжело…

Он едва успел прикусить язык, чтобы не выдать уже приготовленный за все эти годы ответ. Начал считать про себя — «один, два, три…». Отключаемся, не слушаем, не реагируем… Блин, вот самому интересно, его кто заставляет с ней жить? Вроде — нет. Так какого хрена он обязан все это терпеть?

Не обязан. Но — терпит.

Любой другой попробовал бы с ним так разговаривать… А от нее все сносит беспрекословно. Истеричка гребаная, без скандала — как без пряников.

Он все бурчал про себя, а руки делали — налили воды в эмалированный тазик со сколами на дне, взяли тряпку, плеснули в воду средства для мытья посуды… далеко все-таки ушел прогресс там, снаружи; раньше такого не было. За спиной что-то нудила жена, он не слушал, напевал себе под нос какую-то полузабытую песенку. Она почувствовала, что ее не слышат, казалось бы — отвяжись, иди, займись чем-нибудь… Но сегодня у нее было не то настроение, чтобы отступать — повысила голос, в нем появились истерические интонации. Понятно, нужно чем-то успокоить… ее занудный голос прорвался сквозь песенку, задушил ее. Она что-то спросила, вопрос, по ее обыкновению, риторический, служит лишь для того, чтобы еще больше себя накрутить. Но ответ ей в этот раз почему-то нужен. Наконец, она сумела раскачать его настолько, что до него дошел смысл ее слов.

— Я от тебя уйду!

— Катись. Прямо сейчас. Ну, давай, чего ждешь? — он развернулся к ней, в одной руке тряпка, в другой — недомытая кастрюля, с обеих потекло на пол. От ярости она даже захрипела.

— Посмотри, что ты делаешь!!! Я убиралась целый день, дома не пылинки, а ты… не умеешь — не берись, черт тебя раздери! Дай сюда! — она вырвала кастрюлю, тряпку; Игнатов подавил желание заткнуть ей тряпкой рот, надеть сверху кастрюлю и наподдать по кастрюле кочергой.

Господи, да что же я в ней нашел такого?

— Тоже мне, мужик, посуду нормально помыть не может!..

«Сука, тебе бы такого, чтобы домой на рогах приползал с полными портками дерьма и падал в прихожей. И если на этот раз тебе морду не разобьет, то уже станешь понимать, что значит — тихое семейное счастье»

— … Да ты мне всю жизнь испортил! Вышла бы за Игоря, жили бы сейчас в Москве…

Уже сдохли бы давно оба…

Все эти песни он уже знал дословно, ночью разбуди — повторит без запинки. Самое интересное — причина скандала, ее страх перед будущим, уже забылась; она самозабвенно токовала у раковины, а он до хруста сжимал кулаки. Он удержится, он мужик и умеет держать себя в руках…

Стука калитки он не слышал, лишь когда грохнула входная дверь и на веранде раздались частые испуганные шаги, поднял голову. В эту дверь все же забарабанили, хотя она была открыта.

Черт, не постучал по полу вилкой…

Игнатов прошел в прихожку, открыл — к нему кинулась женщина, вцепилась в одежду, спряталась на груди. Сначала он оторопел, только мысленно застонал — ну все, скандал теперь продлится пару недель; но потом понял, что женщина перепугана до полусмерти.

— Эй, эй!.. Что случилось? — он отстранился, посмотрел в лицо: Вика, соседка. Да здесь все соседи. На ней лица не было, слезы чертили дорожки на щеках; ее трясло и она все еще судорожно цеплялась за его рубашку, ища защиты.

— Там… Нинка… вот…

— Что — Нинка?

— Там… это…

— Ага, я так и думала! — в голос прорвались торжествующие интонации. — Ты с этой шлюхой спишь, да?

— Заткнись. — Буркнул он.

— Ну-ну, знала, что этим кончится… И чем же она лучше меня? У нее что, пизда поперек, да?

— Заткнись, сказано! — теперь он уже рявкнул. — Вика, что там случилось?

— Нинку… убили.

— Так, я сейчас…  — он двинулся в комнату, за фонариком.

— Катитесь оба отсюда, понятно? Или — что, вам свечку подержать? — она самозабвенно брызгала слюной. Не останавливаясь, Игнатов несильно ударил жену открытой ладонью в лицо, впервые в жизни пальцем тронул. И все равно — переборщил; ту отбросило в кухню, из разбитого носа пошла кровь. Зато — заткнулась. Игнатов нашел фонарь в комоде, вышел в прихожую — Вика от удивления даже трястись перестала, Наташка, сидя на полу, размазывала кровавые сопли. Игнатов влез в сапоги, накинул фуфайку; подхватил из угла прихожки тесак, который точил вечером.

Уже двинулся на выход — но обернулся в дверях.

— А ты знаешь… мне понравилось. Приду — повторим…

* * *

Инга подошла сзади, обняла его за плечи.

— Ну как себя чувствуешь?

— Нормально. Только спать хочется…  — он оторвался от бесстрастных глаз иконы. Глаза в полумраке, разгоняемом керосинкой, выделялись как две миндалевидные луны. Глаза святых сияли. Странно, их всегда рисуют такими… Даже слова не подобрать. Они печально смотрят на тебя, как будто ты уже виноват во всех грехах; даже в том, что папа захотел маму, а мама согласилась — и то твоя вина. Хоть лоб о пол расшиби в молитвах, хоть соблюдай библию как солдат-первогодок — устав… Все бестолку. А может, они потому печальны, что видят из своих красных углов нормальную человеческую жизнь, которой сами себя лишили? Ну что же, не всем ходить с нимбом над головой. Вот только посмотришь в эти глаза, искупаешься в этой вселенской скорби — и понимаешь: посредников не нужно. Бог тебя услышит и так — если ты обратишься искренне.

В конце концов, ты же его ребенок.

А сухонькие старушки самозабвенно подкидывают очередному батюшке свои копеечки — а то его иномарке уже два года, посвежее надо… Вот местный батюшка живет так же, как остальные; днем гребет навоз на ферме, а вечером освящает дома, защищая свою паству.

Жил раньше.

Вадик все поменял.

Он повернулся, обнял ее, ткнулся носом в макушку.

— Ляг, поспи. Не издевайся над собой.

— Я не издеваюсь. Я лишь хочу быть уверен, что справлюсь с этим… Зверем.

— Справишься. С того раза ведь держишься? — Он кивнул. — Ты сильный. Катька вон, полжизни с этим жила. — Она отступила на шаг, улыбнулась. — А я, наоборот, хочу попробовать в тебе зверя разбудить…

Вадик обмер, но тут же до него дошел истинный смысл ее слов — Инга развязала пояс халатика и ткань соскользнула на пол. У Вадика перехватило дыхание — нет, они уже занимались любовью — но все получалось как-то спонтанно, быстро, словно они стеснялись друг друга. А сейчас…

Инга стояла перед ним такая… Все слова куда-то порскнули, осталась звенящая пустота, заполненная лишь ей. На ней было красивое белье, красное, почти ничего не скрывающее, лишь подчеркивающее. Высокая грудь, плоский живот с волнующей впадиной пупка — она стояла вполоборота к лампе и в ложбинки заползла темнота, мягкая, уютная; нежная на ощупь — даже если бы он и не знал, то сказал бы с уверенностью.

Красное… Теперь Вадик начал понимать быков на корриде — матадор им нафиг не нужен, они на тряпку кидаются. Или они дальтоники? Он чуть не рассмеялся вновь появившимся мыслям, прогнал их — да они и сами куда-то торопились…

— Тебе нравится?

— Без него тебе намного лучше…  — Вадик внезапно охрип.

— Ну так сними…  — ее руки снова легли на плечи, спустились, выпростали из тянучек и сняли футболку; Вадик, не торопясь, повел подушечками по бархатной спине, добрался до замочка…

На веранде что-то разбилось, он вздрогнул, остановился.

— Наверное, кот соседский забрался…  — она привстала на цыпочки, коснулась своими губами его… но тоже замерла, почувствовав, что он не отвечает.

— Нет, не кот. — Он мимолетно чмокнул ее в лоб, направился к выходу. — Этот кот побольше соседского.

Дверь не открылась, даже не дернулась. Вадик посмотрел на засов — все открыто… Обратился в ощущения — за дверью что-то шипело, легонько потрескивало. Обивка двери, старый истрепанный дерматин. И — такие же звуки раздавались с потолка; Вадик прикрыл его от дождя старой парниковой пленкой. Назавтра собирался в лес, за стропилами… Пахнуло легким дымком, он все еще недоумевающе посмотрел на Ингу, уже накинувшую халат…

В этот момент между досок потолка пролился огонь и брызнул на половик, сразу осветив прихожую.

Подперли дверь и подожгли.

Глава 7

Галя остановилась не доходя калитки, глядя на дело своих рук. Колебалась до самого последнего момента, все боялась, что не хватит духа поджечь. Хватило, еще как хватило…

К дому приближалась на цыпочках, задержав дыхание; все боялась, что скрипнет дверь и на веранду выйдет это… Когда подкралась к двери, ей почему-то втемяшилось, что существо ждет ее, затаившись на темной веранде — разве еще не вся деревня слышит бешеные удары ее сердца? День угасал, туман стал темно-синим, из него барельефом проступала входная дверь — и больше ничего не существовало в мире Гали; смутная темно-синяя дверь и шуршащий пакет в руке. Слишком громко шуршащий, заглушающий даже сердце…

Она заставила себя идти дальше. Об ручку, казалось, едва не отморозила пальцы — настолько та была холодна. По ней стекали капли конденсата; туман оставлял его на всем, чего касался. Она замерла, вслушиваясь — не шелохнется ли что-нибудь там, за дверью. До нее доносились приглушенные шаги, едва различимые голоса — оба в доме, никто ее не ждет. Ну что же…

Чтобы подбодрить себя, она начала считать — «раз, два»… «Три» — исправно шевельнулись губы, но тело онемело от страха, не послушалось ее.

Ну же, «ТРИ»!!!

Бестолку. Она не способна даже отомстить за мужа… Так и будет стоять здесь, как дура держась за ручку и не решаясь открыть дверь.

И эта мысль внезапно придала ей сил — и дверь открылась, мягко повернувшись на смазанных петлях. Хозяйственная тварь. Ему же хуже.

На остатках смелости Галя шагнула в темный провал двери. Споткнулась о ступеньку, едва не грохнулась; бутылки в пакете оглушительно звякнули и сердце провалилось в пятки.

Не услышали. Слава Богу!

Теперь уже медлить было нельзя — выйди кто-нибудь из них на веранду, хотя бы — чтобы закрыть дверь на ночь, и Гале будет тяжело объяснить, что она здесь делает — и почему от ее пакета так несет бензином. Она зажгла приготовленный фонарь — молодец Вова, купил (а она еще его пилила — мол, деньги транжирит, и так их нет… ).

Едва не ослепла — слишком яркий свет у этих фонарей; поставила ногу на следующую ступеньку…

Та оглушительно скрипнула. Галя снова обмерла… надавила чуть сильнее — больше не скрипит. Черт, кругом сырость — а здесь рассохшееся дерево.

Вторая и третья сжалились над ней, пропустили неслышно.

Подпереть дверь… Она беспомощно огляделась, не нашла ничего подходящего. Осветила косяк — и улыбнулась; лучше не придумаешь… На косяке висел замок, которым Инга закрывала дом. Ключа в нем не было — но и не нужен он Гале.

Дужка замка мягко скользнула в проушины, Галя перевела дух и победно улыбнулась — теперь спасайтесь… Через заколоченные окна. Заколочены на совесть, она уже видела…

Разорвала пакет, зажав фонарь на манер телефонной трубки — щекой и плечом… Все же не решилась бить бутылку, вытащила импровизированный фитиль из горлышка и стала поливать дверь, стараясь попадать в места, где утеплитель от ветхости порвался. Хорошо, а еще на венцы, между которыми проглядывает мох, за долгие годы высохший до состояния пороха. Помедлила секунду, зачем-то положила бутылку обратно в пакет, достала целую и поставила под ноги… Тяжелый запах ел ноздри и глаза. Чиркнула спичка, отразившись в широко раскрытых, горящих от возбуждения глазах.

Пламя так жадно рванулось по фитилю, что Галя едва успела отбросить его на залитую бензином дверь; огонь взревел радостно, набросился на пищу как оголодавший зверь… Галя отшвырнула ненужную уже пустую бутылку, та попала на какие-то полки, там загремело, что-то разбилось…

Подхватив вторую бутылку, она выскочила наружу; трясущимися пальцами подожгла второй фитиль — он уже и так пропитался бензином, не нужно было даже вытаскивать… Судорожно швырнула бутылку наверх, с ужасом успела подумать, что слишком сильно, перекинет через дом (и откуда только силы взялись)…

Бутылка разбилась об нелепо торчащую из непокрытого чердака кирпичную трубу — и «коктейль» огненным дождем пролился на дом.

Поднялось зарево — сразу, мощно; жар разогнал туман и Гале стала видна темная груда в огороде — сорванная кровля, которую эта тварь уже успела разобрать.

— Вот тебе, скотина, получай!!! — прохрипела, горло перехватило от звериной радости.

Можно немного постоять, посмотреть — пока не прибежали… А кто увидит, у всех окна заколочены.

Гори в аду…

Ее трясло от возбуждения. Огонь охватывал дом прямо на глазах, словно Галя вылила на него пару бочек бензина. Огненная струйка побежала по стене, занялась обшивка, пламя словно рванулось опоясать дом…

Вот так вам всем!

Она уже повернулась, чтобы уходить, когда за спиной раздался грохот и треск выламываемых бревен.

* * *

Он же хотел удержаться, видит бог, хотел… Вадик даже застонал, беспомощно глядя на Ингу, на ее лице плясали отблески пламени. Оно все еще лилось с потолка, растекаясь, а в Вадике уже просыпалась та тварь, которую он держал на коротком поводке почти две недели. Все насмарку. Ощущение мира выворачивалось, Вадик оперся о стену, чтобы не упасть… теперь он знал, что в прихожей бушует пламя, над ними тоже огонь, который уже идет по стенам — бревна, несмотря на туман, горят как сухая растопка… а рядом, за стенами дома — пульсирующий комок странной смеси страха, злобы и торжества, несколько шагов до него. Он слабо вскрикнул, когда затрещали кости челюсти, схватился за лицо — но уже не своими руками, а огромными волосатыми лапищами, способными завязать бантиком подкову. А сознание не гасло.

Резкой болью окатило раздавшуюся грудь, перевили жилы, взбугрились мышцы; за спиной в кровавых брызгах лопнувшей кожи выстрелили тугие складки свернутых крыльев.

Он только застонал — ну зачем, все ведь насмарку…

Странно, тварь не проявляла никаких признаков присутствия своего сознания, это было все еще его тело.

— Не бойся…  — для самого Вадика это прозвучало утробным ревом, но мертвенно-бледная Инга, машинально запахивающая поглубже халат трясущимися пальцами, поняла, кивнула. — Туда нельзя… Пойдем…

Он все еще морщился, но боль быстро проходила, оставляя только ощущение мощи. Вадик задел проем межкомнатной фанерной перегородки плечом, нечаянно завалив почти всю ее, оглянулся на Ингу — а потом бросился прямо сквозь заколоченное окно наружу. В последний момент понял, что не вмещается — но уже толкнуло в плечи, венцы вывернуло; разлетелась в облаке трухи и щепок уже занявшаяся обшивка. Плечи прострелило болью — все же, он тоже не бессмертен — но поджигательница (теперь — комок ужаса и боли) уже повисла на когтях; по руке потекло горячее, возбуждающе пахнуло кровью… он вывернул запястье еще выше, заставив встать женщину на цыпочки; еще выше — и ноги, судорожно подергиваясь, повисли в воздухе.

По бледной щеке поджигательницы потекла струйка темной крови, она закашляла кровью; еще пыталась дышать проткнутыми легкими, но в ранах пузырилась кровь, что-то булькало в груди. Голова завалилась на бок, но ей еще хватало сил смотреть на убийцу.

«Нет, не убийца» — поправился он — «мститель». Оба они мстители. Она — за мужа, которого убило живущее в нем существо; он — за то, что осмелилась поднять руку даже не на него — на Ингу…

— Отпусти ее!!! — Вадик даже вздрогнул; он настолько увлекся, что даже не заметил, как в огороде оказались еще люди. Другие…

На него смотрели дула двух ружей, остальные мужики сжимали в руках вилы, топоры — кто во что горазд… Даже с кольями несколько человек нашлись. Он только невесело усмехнулся.

За забором толпились женщины, самые смелые осторожно входили в распахнутую настежь калитку. Все здесь. Может — почти все…

Он нехотя расслабил руку — и под тяжестью тела она опустилась вниз; труп, с чмокающим звуком соскользнув с когтей, распластался у его ног. Когти медленно втянулись в предплечье, с кулака закапала оставшаяся на кожистых клапанах кровь.

— Не дам! Не трогайте его!!! — Инга кинулась к нему, попыталась заслонить своим телом — комическая попытка, она едва доставала ему до солнечного сплетения. Если, конечно, оно было в этом теле… его огромная тень накрывала ощетинившуюся толпу, резала на неровные половины; в свете пожарища казалось, что люди гримасничают.

А чужое сознание все еще не просыпалось; не давало о себе знать… Нет, осознал вдруг он, оно уже давно не спит. Вот уже пару дней.

Они просто стали одним целым, слились. Раньше он не смог бы просто так, за здорово живешь убить человека. Но вот перед ним труп — а угрызений совести ни малейших… Вообще никаких эмоций. В душе — ледяная пустыня…

— Уйди, Инга! — хриплым, срывающимся голосом заорал передний.

Витя… Он еще помогал могилу копать.

— … А то — и тебя заодно…

Вадик почувствовал, как когти непроизвольно подались наружу, крылья встрепенулись, но развернуться им он не дал. В глазах от усилия помутилось — похоже, он все-таки боролся с новым соседом, только борьба шла не на уровне сознания, а глубже.

Он только заворчал утробно, опустив руку на плечо своей женщины. Попытался было отодвинуть ее в сторону, но почувствовал, что она сопротивляется изо всех сил. Ладно, не ему сейчас выступать…

— Уйди, говорю! Он Нинку сожрал днем!

— Да что вы с ними рассусоливаете! Стреляйте! — женский голос из-за спин вооруженных мужиков. Хорошо из-за чужой спины орать…

Тут уже Вадик не удержался, хотел рявкнуть на эту трусливую суку — «заткнись, не трогал я вашу Нинку!..»

Вырвался рев.

У второго мужика с ружьем не выдержали нервы.

По чувствительным ушам словно доской ударили, в голове зазвенело; он даже сжался, ожидая удара пули — хотя знал: когда услышал выстрел, бояться уже поздно, пуля быстрее звука…

Инга ткнулась спиной ему в живот и тихо сползла вниз.

Он даже не поверил сначала, подхватил ее за плечи, мягко опустил на обрамляющую гравийную дорожку траву.

— Инга… Что с тобой, девочка?.. Ну давай, не дури, открой глаза…

Они даже оружие опустили, разобрали, наконец-то в его рыке слова…

Инга зажимала руками огромную рану в груди. Глаза все же открылись, слезы боли сразу же расчертили по щекам мокрые дорожки.

— Инга…  — Это уже была почти нормальная человеческая речь, связки все быстрее привыкали работать правильно…

Рука медленно, неуверенно поднялась, коснулась его губ, оставляя внутри все остальные слова, которых все равно было бы мало — слишком много они не успели. Слишком много… пальцы коснулись щеки, повели за собой, словно магнитом…

Он опустил огромную голову на ее плечо; все же удержал на весу — ей будет больно.

— Прости… Прости меня… Не смогла…  — он приподнял голову, заглянул в ее глаза.

В последнем усилии она дотянулась до его губ своими, поцеловала… Вадик еще придержал ее голову — но уже понял, что целует труп.

Красавица и чудовище.

В груди что-то лопнуло, как перетянутая первая струна гитары, его окатило холодом. Мышцы вздулись, сжигая в себе подкатывающую ярость; он аккуратно уложил голову Инги на траву; его качало, хотя он и стоял на четвереньках. Вадик нашел взглядом того, слабонервного…

— Почему… ее…  — слова снова тонули в клекоте. — Почему… не меня? — Мужик попятился от него, бледный, перепуганный, так и не перезарядивший ружье. Витя остался на месте, но стволы смотрели в землю.

От пылающего дома шел жар, пламя уже съело доски перекрытий.

— За что… ее?.. — а трясущийся от страха червь не мог сказать ни слова.

Вадик почувствовал, как из глубин его тела поднимается чудовищный вал нестерпимой боли; обжигающая ярость затопила мозг, срывая запоры, круша все плотины — и он выпустил ее в черное безмолвное небо безумным хриплым ревом, полным горя и боли.

За его спиной обрушились горящие перекрытия и, следом его ярости, в небо взметнулся громадный всполох искр, тонущих в чудовищном султане черного дыма, подсвеченного багровым.

На глаза упали алые шоры. Сначала в кровавой дымке перед ним плавало лицо убийцы Инги, его заливала меловая бледность, лишь рот превратился в изогнутое алое «О»…

Когти развалили эту ненавистную рожу на почти ровные спилы и из освобожденных артерий ударили тонкие но тугие струйки крови. Где-то рядом грохнул выстрел, ударило под лопатку обжигающе горячим; он отмахнулся когтями, чувствуя по толчку — достал; чья-то голова оказалась прямо перед ним, и он вонзил клыки в череп; едва не захлебнулся мозговым веществом, но сумел проглотить вместе с осколками костей, уже рассекая от горла до паха какую-то бабу, может быть — ту, что орала: «Стреляй»…

Он остановился только тогда, когда понял — не ушел никто… Но ярость еще оставалась; и он принялся молотить огромными кулачищами ни в чем не повинную дорожную пыль. Его тело было изрублено, по спине текла уверенная струйка крови — где-то в мышцах засел свинец; кто-то умудрился все же вогнать в его плечо вилы…

Наконец, он обессилел, растянулся в равнодушной пыли рядом с последней жертвой — заплывшей жиром бабищей, которую узнать уже не смог бы никто…

* * *

Наташка Игнатова собирала вещи. Она уходит от этой сволочи, мало того, что всю жизнь ей поломал, так еще и до рукоприкладства опустился!

Она глотала слезы, вынимая из шкафа одежду и швыряя на разложенное в центре комнаты покрывало — с большими сумками в деревне туго, здесь никто не путешествует… Тюк получился объемный, она едва сумела перевязать углы. Попробовала поднять — тяжело… Ничего, сам возьмет и отнесет, куда она скажет.

Куда пойдет — еще не задумывалась, лишь бы отсюда. Может — к Насте. Или — к Людке…

Покончив с вещами, взялась за продукты. Себе щедрой рукой навалила побольше — пусть поголодает скотина домашняя. Он мужик; захочет жрать — найдет…

На веранде грохнула дверь. Наташка даже подпрыгнула — возвращается!..

А она начала его бояться.

Но шагов не слышно. Может — ветер?

Она подхватила лампу, осторожно, на цыпочках, пошла к двери. Пальцы сами, без ее согласия, задвинули засов, она замерла и прислушалась.

Тяжелое, хриплое дыхание…

— Саша? Это ты?

Тишина. Дыхание.

Где-то поблизости грохнуло, Наташка даже не сообразила, в чем дело; но звук был знаком… Очень знаком…

Выстрел.

Дыхание за дверью сбилось, стало неровным.

Стон.

Он ранен?

Обида тут же забылась, она даже не заметила, как открыла дверь, вылетела на веранду…

Вот тут у нее самой перехватило дыхание, даже заорать не получилось.

В дверях веранды стояло, покачиваясь, чудовище.

Тишину на улице вспорол оглушительный рев, в котором не было ничего человеческого, он перешел в многоголосый вопль ужаса, еще раз грохнуло.

Почему-то пахло дымом.

Чудовище сделало шаг и протянуло к ней руки. Она выронила керосинку, метнулась в дверь, но захлопнуть не успела — дверь придержали огромные пальцы, рванули на себя. Она отступала в теплую тьму дома, тварь двигалась за ней — а на веранде разгорался разлившийся керосин. Монстра раскачивало, он подволакивал одну ногу, в грудной клетке что-то хрустело — как снег под каблуком в морозное утро.

Она все же поняла, кто перед ней.

— Катя?..

* * *

Вадику пришлось поесть. Он чувствовал, как ему досталось… Тело онемело, одна рука не слушалась, подгибалась при попытках подняться хотя бы на четвереньки. Он судорожным движением бросил себя к трупу и впился зубами в еще теплое мясо.

Он отключил все эмоции. Потом будет время осознать, что же он натворил. А сейчас — нужно выжить.

Наконец, сумел подняться на ноги.

Инга лежала сломанной куклой. Он прикрыл ей глаза, осторожно, хотя уже не мог причинить ей боль даже этой ручищей.

Какой-то раненый заполз в его «Газель», да так и сдох там — видимо, хотел дать деру. Куда отсюда сбежишь?..

Заковылял прочь по дороге, бесцельно, желая лишь найти угол, в который можно заползти и забыться.

Что-то еще горело, разгоняя сырую мглу нестерпимым жаром. Еще чей-то дом. Ночь горящих домов… в широком круге света лежало что-то темное, от полыхающего дома к этой груде тянулась широкая черная полоса. Вадик всмотрелся, направился к непонятному сгустку тьмы.

Чем ближе подходил, тем медленнее двигался — уже пришло узнавание. Мощное тело, похожее на его собственное; покрытое жесткой щетиной. Сложенные крылья, прорвавшие какую-то тряпку, натянутую поверх… Платье.

Покойная завклубом. Не такая уж и покойная.

Тело едва заметно вздрагивало. Вадик нагнулся, превозмогая собственную боль; перевернул ее на спину.

Из груди торчал простой железный крест — чересчур большой для нательного.

Наташка Игнатова сказала бы, что это наследство от ее прабабки. Если бы еще могла говорить.

У существа шла ртом черная маслянистая жидкость, оно уже не дышало. В стекленеющих глазах мелькнуло узнавание, но в следующий момент огромные зрачки, лишенные радужки, закатились.

Эпилог

Он научился жить с этим. Хотя смысла особо и не было… Один, посреди тумана… Выхода из этого мирка он так и не нашел.

Ингу он похоронил рядом с пожарищем. Остальных сожрал.

Даже ту, которую однажды собственноручно опускал в могилу. Больше не выкопается — из могилы еще можно вернуться, из выгребной ямы — нет.

Еды было слишком много — он жрал в запас. Отяжелел, мысли ползли вяло, тело, и так огромное, еще раздалось. Он уже не обращал внимания на то, что тела гниют, что в них уже во всю шевелятся опарыши.

Когда доел, спустился в подпол под их сгоревшим домом, устроился поудобнее на дощатой полке и уснул.

Он не считал время, ему было безразлично. Над туманным одеялом неслись года, он же лежал под землей и спал. Со стороны могло показаться, что существо мертво, но внимательный наблюдатель заметил бы, что иногда тело легко вздрагивает, а грудная клетка пусть медленно, но раздвигается и сжимается.

Существо ждало. Шли года, оно медленно но неотвратимо менялось, развивалось как гусеница в коконе…

* * *

Вадик проснулся от голода. Только открыв глаза, ощутил, что его трясет — в подполе было чуть больше нуля…

Крышка подпола развалилась в руках, сгнила от сырости. Снаружи была осень.

Голый, дрожащий от холода, Вадик заполз в сырое заплесневелое нутро чьего-то дома, кое-как подобрал себе одежду; нашел ножницы и подстриг ногти — те, что не успел обломать выбираясь. Помутневшее зеркало отразило заросшее донельзя — но, несомненно, человеческое лицо.

Остался голод…

Что-то привлекло его внимание — какой-то звук… Он вышел на улицу, все еще покачиваясь, движения с каждой минутой становились все уверенней…

Из туманного одеяла доносился звук двигателя. Затем сырая мокрая вата засветилась в лучах фар — и, наконец, прямо на него вынырнула белая «шестерка», в которой сидели пятеро перепуганных парней.

Примечания

1

«… Ну вот, а она и говорит: «Я вам, штурмбанфюрер, ничего не должна!» — «Нет, говорю, шалишь! Давай-ка, фройляйн, становись на колени и отрабатывай» — здесь и далее — разговорный немецкий.

2

А хороши местные дамы, ничего не скажешь! Вот в этом доме красавица живет, только вот порог каждый день освящает, не сунешься к ней…

3

Это кто у нас такой смелый?

4

Собачка… не надо лаять, малыш, мы друзья!

5

Да не шуми ты, дурья башка! А, скотина, кусается!

6

Ты же нежить, Карл, естественно он на тебя кидаться станет!

7

Что же она сегодня его в дом не загнала?

8

Забыла, наверное. Уходи, собака! Уходи, кому сказал! А, проклятый пес!

9

За что ты его, Карл?

10

Эта собака — коммунист до мозга костей. Да вон еще парочка валяется, штаны испачкали, бедолаги! Эй, русские! Выходи драться!

11

Что, свиньи?! Боитесь солдат вермахта? То-то!

12

Карл, хватит развлекаться, догоняй!

13

Интересующихся автор отсылает к замечательной книге одесского историка Александра Владимировича Бирюка; называется она «Секретные материалы». Именно эта книга послужила источником фактического материала об эксперименте. Только, на всякий случай, предупреждаю сразу — читайте ее после того, как перевернете последнюю страницу этой книги — удовольствие испортите. А если «you want to believe» — лучше и вовсе не читайте.

14

Если кто-то все же не знает (нет, ну мало ли… ) — книга называется «Пикник на обочине». На мой взгляд — одно из лучших произведений А. и Б. Стругацких. Зона — их идея, оказавшаяся настолько популярной, что ее вот уже сколько лет растаскивают по компьютерным играм, книгам и фильмам. (И я общей участи не избежал… но, хотя бы, честно признался, откуда ветер дует.) Классика, в общем…

15

Бурашево — поселок, недалеко от Твери. Главная достопримечательность — знаменитая на всю область психбольница.

16

Оттуда же

17

В этой главе, собственно, практически одна стрельба. Если кому-то интересно — стреляют фашисты из автоматов МР-40, тех самых, что показывают в советских фильмах о войне. Масса без патронов 4,18 кг, скорострельность — 450–500 выстрелов в минуту, скорость пули на выходе из ствола — 380 м/с; в магазине 32 патрона типа «парабеллум».

18

Вот они!

19

Песенка Александра Пушного «Парикмахер». Найти можно на его сайте по адресу www.pushnoy.ru. Ссылочку даю, что называется, от всей души — я люблю писать под его музыку, хорошим всегда приятно делиться.

Content

Алексей Викторович Федоров
Потерянная земля

От автора:

Часть 1: Забытый эксперимент

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть 2: Мир на 380 вольт

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 3: Голод

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Примечания