Мария Линде

СЛУШАЙ, ЧТО СКАЖЕТ РЕКА

Ты открываешь книгу в надежде найти в ней друга.

В надежде увидеть себя.

В надежде понять: твою боль — кажется, невыносимую, — понимает кто-то ещё.

Здесь есть и настоящая любовь, здесь есть настоящие друзья. И все твои ошибки — ты знаешь это точно — будут прощены, ведь все мы люди, все мы их совершаем и все мы хотим, чтобы нас простили.

Знаешь, такое бывает не только в книгах.

Посмотри вокруг: разве все эти истории — не из настоящей жизни?

Возле тебя есть хорошие люди. Нужно только присмотреться.

Даже если так кажется, знай: ты не одинок.

Редактор

Глава 1

«Лошадь. Эта дурацкая лошадь, — думала Аста, прислушиваясь сквозь мелодию в наушниках к голосу из динамика над головой. — Или он ее завтра уберет, или я увольняюсь».

Центр города. Следующая — главный вокзал. Хорошо, народу станет поменьше. Она прислонилась лбом к прохладному стеклу, закрыла глаза. Семь остановок — и дома. Почему сегодня не пятница или хотя бы не четверг? Еще и эта лошадь…

Издательство, в котором Аста работала уже полтора года, готовило к выпуску новую туристическую брошюру. И не обычную, а для студентов — тех, кто приезжает в Риттерсхайм из других городов Германии. Главный дизайнер, степенный дяденька лет пятидесяти, выдал бесконечно оригинальную идею — на обложку поместить герб города и его символ, коня в прыжке. На месте Риттерсхайма раньше был конный завод одного герцога, здесь устраивали скачки и состязания, отсюда и название — Обитель Рыцарей.[1]

Все бы ничего, но дизайнер обложки — студент, вместе с которым Аста работала над проектом, — подошел к делу более творчески. Он нашел где-то в сети (или в собственных архивах, что вероятнее) фотографию группы молодых людей на фоне облезлой железной лошади. Лошадь была Асте знакома — памятник неизвестного авторства в кампусе технического университета. У животного не было хвоста (когда-то, видимо, был, но потом кому-то понадобился), зато имелась грива из стальных прядей, развевающаяся на ветру, как волосы топ-модели в рекламе шампуня. Компания, позировавшая на фоне сего шедевра, выглядела сильно нетрезвой даже на фото. Но молодой (подающий надежды) дизайнер свой выбор объяснил тем, что такая обложка очень хорошо передаст свободный, неформальный дух города, и это выгодно отличит их издание от других, со скучными постановочными снимками. Но сказал он все это не лично, а в письме с прикрепленным файлом, которое Аста открыла, когда отправитель уже сбежал домой в конце рабочего дня. Ей нужно до завтра сверстать макет для просмотра, а вместо обложки — такой кошмар. И спросят, конечно, с нее, с кого же еще — она же ведет команду.

Поезд остановился, пассажиры пошли на выход — многие с рюкзаками и чемоданами. Аста прибавила громкости в плеере смартфона, безучастно разглядывая людей и продолжая думать о лошади. Надо будет дома, пока еще есть время, поискать какое-нибудь другое фото… И опять, конечно, не получится выспаться.

Взгляд задержался на высоком парне в черной кожаной куртке. Его темные волосы были собраны на затылке в пучок, а на шее, на длинном шнурке, висел крупный кулон из какого-то очень светлого металла, так что Аста хорошо рассмотрела его со своего места: крест с двумя поперечными перекладинами-дугами — одна концами вниз, другая вверх. Это же… Это…

Из состояния полудремы трудно очнуться и помчаться бегом, но ей это удалось. Сорвавшись с места, одной рукой запихивая в карман куртки наушники, другой оттесняя людей в вагоне, бормоча «извините» и «можно пройти», Аста бросилась к выходу. Незнакомец уже сошел на перрон и затерялся в толпе. Аста выскочила за ним, натолкнулась на входящих… Кто-то заметил ей вслед, что готовиться к выходу надо заранее, и, кажется, добавил еще что-то более грубое, но она уже не слышала. Снова увидела в толпе высокий силуэт и бросилась следом, к эскалаторам, стала на три ступеньки ниже, не отрывая взгляда от кожаной куртки. Впереди стояла пожилая пара, и Аста спряталась за их спины, надеясь, что преследуемый не обернется и не заметит ее.

Он не обернулся, сошел с эскалатора и быстрым шагом направился к выходу со станции. Аста шла за ним, стараясь держаться на расстоянии и в то же время не упустить его из виду и совершенно не представляя, что делать дальше.

Выйдя на Кроненштрассе, парень свернул под арку, ведущую в Замковый парк. Уже стемнело — в середине апреля сумерки еще ранние. Накрапывал холодный дождь, асфальт блестел в свете фонарей и вывесок магазинов. Под аркой было темно, свет туда почти не проникал. Секунду помедлив, Аста шагнула следом.

В большом парке было тихо и безлюдно, огни почти все уже погасили — время и погода не для прогулок. Тут парень замедлил шаг, а потом резко остановился и обернулся. Аста, оказавшись почти рядом с ним, в испуге отшатнулась назад и тоже остановилась. Пару секунд они смотрели друг на друга — он с любопытством, прищурившись, она — готовая немедленно сорваться с места и бежать без оглядки. Потом парень сказал:

— Если ты собираешься меня убить, то давай начнем. У меня сегодня еще куча дел.

Голос у него был хриплый, надтреснутый. «Простужен или долго ни с кем не разговаривал», — мелькнула мысль где-то на краешке сознания. Так, только спокойно. Она попыталась объяснить:

— Я не…

— Что? Не собираешься? — Незнакомец сложил руки на груди, как будто показывая, что ему все равно и он даже защищаться не будет. — Да ладно, все сначала так говорят. А потом…

— Я ищу своего брата, — выдохнула Аста. Губы задрожали, ноги сделались как чужие, горло схватило судорогой — до сильной боли. — Пожалуйста, помогите мне.

Пытаясь справиться с дрожью, она зажала себе рот рукой, закусила пальцы. Парень посмотрел на нее внимательно, подошел ближе, спросил уже совсем другим тоном, без насмешки:

— Почему ты решила, что я могу тебе помочь?

— Я просто… Сейчас, сейчас. Вы только не уходите. — Трясущимися пальцами она расстегнула сумку, вынула кошелек, а из него — тетрадный лист из тонкой серой бумаги в клетку, сложенный в несколько раз. Развернув, протянула незнакомцу. — Вот…

Он взял листок, посмотрел на него, потом на Асту, снова на рисунок, сделанный синими, почти выцветшими от времени чернилами шариковой ручки. В слабом свете, проникавшем под арку с улицы, на бумаге можно было различить один-единственный символ — тот самый крест с двумя перекладинами-дугами.

— Мы с мамой нашли это в его тетради, после того как он пропал. Еще у него был… кожаный браслет с цветком из металла… С таким же символом в сердцевине. Но никто не знает, что это такое. Помогите мне. Пожалуйста, помогите…

Дальше она говорить не могла. Голос сорвался, нервная дрожь усилилась, ветер с дождем показался еще холоднее… Только бы что-то узнать, только бы не ошибка… Парень подумал, потом вернул ей листок и кивнул:

— Пойдем.

И Аста покорно пошла за ним — обратно на главную улицу и дальше по ней, мимо кафе и магазинов, к Замковой площади. Шагов через сто инстинкт самосохранения все же взял верх, и она спросила:

— А куда мы идем?

— Да найдем какое-нибудь место потеплее. — Ее спутник застегнул куртку до ворота, откашлялся, положил руки в карманы. — Погода тут у вас…

Они устроились в сетевой кофейне у торгового центра, за стойкой у окна, взяли по стакану латте. Незнакомец сел спиной к залу, Аста — напротив. Он высыпал в кофе два пакетика сахара, размешал деревянной палочкой, отпил и поморщился.

— Рассказывай.

Рассказ вышел короткий — она почти ничего не знала. Когда ей было семь лет, а ее брату Томасу шестнадцать, одним осенним днем она уехала с родителями к бабушке на выходные, а брат остался дома — готовиться к школьному докладу. Уехали они в пятницу вечером, вернулись в воскресенье — Томаса уже не было. Судя по всему, он ушел в тот же день, потому что еда в холодильнике, приготовленная мамой, почти вся осталась нетронутой. Он не оставил записки, с собой в рюкзак сложил только пару футболок и смену белья и даже денег, которые копил на спортивный велосипед, не взял — значит, не собирался уходить далеко и надолго, максимум переночевать. Но где, у кого — они не знали. Полиция искала его по всей стране — безуспешно. В одном из супермаркетов в центре города камеры наблюдения в последний раз засняли Томаса — он покупал сэндвич и бутылку воды в тот же пятничный вечер, когда исчез. Дальше след обрывался. С тех пор прошло пятнадцать лет, но больше ничего выяснить не удалось.

— У полиции была версия, что он связался с какой-то сектой, — закончила Аста свой рассказ. — Или бандой. Или чем-то подобным. Он в последний год часто где-то пропадал, иногда целыми днями, возвращался поздно. Пьяным никогда не приходил, но заметно уставал, и казалось, его что-то беспокоило. И еще этот знак… Мы думали, что его втянули в какие-то темные дела, а потом… Что-то случилось. И он не смог вернуться…

Аста глубоко вздохнула, сделала большой глоток приторно сладкого кофе. Где-то она читала, что кофеин помогает сдерживать слезы. Наверно, в этом была доля правды — ей удалось не расплакаться, совладать с волнением и болью от потревоженных воспоминаний. Неужели?.. Неужели после стольких лет она что-то узнает?..

Ее собеседник, так и не назвавший своего имени, тоже отпил кофе, подумал.

— Значит, так, — сказал он Асте, — у меня для тебя целых три новости: хорошая, плохая и снова хорошая. Так что начнем в любом случае с хорошей.

Сердце на мгновение сбилось с ритма, ладони сделались ледяными. Аста обхватила ими теплый стакан и подалась вперед, вся внимание.

— Хорошая новость — мы не секта. И не банда. И не что-то подобное, — сообщил ей незнакомец. — Плохая новость — я не знаю, что случилось с твоим братом. Понятия не имею, никогда о нем не слышал. Но, опять же, хорошая новость — я могу попытаться что-то узнать. Ничего не обещаю, но попробовать можно. Идет?

Аста покорно кивнула, будто была под гипнозом.

— Договорились. Давай адрес.

Она очнулась.

— Э-э-э-э… Мой?

Парень закатил глаза.

— Ну свой я знаю. — И бросил в сторону: — Если б я еще домой сегодня попал, со всей этой каруселью…

Аста достала ежедневник и ручку, дрожащей рукой вырвала листок… Помедлила немного. Незнакомец, кажется, угадал ее страхи.

— Да не приду я к тебе в гости без приглашения. Не бойся, — успокоил он. — Связаться просто как-то надо, а телефоны не везде ловят… слава Всевышнему и здешним.

Ей ничего не оставалось, кроме как нацарапать свое имя и домашний адрес на клочке бумаги. Загадочный собеседник спрятал его во внутренний карман куртки, одним глотком допил кофе, поднялся и выбросил пустой стакан в урну, что стояла в углу.

— Мне надо идти. Я свяжусь с тобой, только не скажу когда — буду занят в ближайшее время. Но обязательно напишу, даже если ничего не найдем.

— Хорошо. Спасибо…

— Пока не за что. Хорошего вечера.

Он пошел к двери, вышел на улицу и сразу же исчез, сколько Аста ни высматривала его в окно. Она осталась сидеть, сжимая в ладонях стакан с остывшим кофе. Мысли метались, сердце бешено колотилось, город шумел за окном — ненавистный город. Нет, сегодня ей не уснуть. И злосчастный макет тут больше ни при чем.

* * *

От кофейни Лин пошел обратно в сторону вокзала. Навстречу ему то и дело попадались компании молодежи, одетой в национальные костюмы или их дешевое синтетическое подобие — девушки в легких платьях с глубоким вырезом, парни в кожаных штанах и клетчатых рубашках. Некоторые держали в руках бутылки с алкоголем, громко смеялись и о чем-то спорили, но вели себя вполне мирно. Каждый год в конце апреля в Риттерсхайме проходил весенний фестиваль с аттракционами и угощениями, и каждый год Лин удивлялся этому действу, не в силах его понять.

Странный праздник. Хотя какой же это праздник — священное таинство, приветствие весны и благословение нового урожая[2] давно превратилось в массовую попойку. И как им не холодно в этих нарядах, при такой погоде — непонятно. И народу на улицах сколько — заняться им, что ли, нечем? Хорошо все же, что он нечасто бывает в этом городе. Закончить бы дело поскорее — вообще тогда можно здесь не появляться. У себя дома работы хватает, ночи еще длинные. Неизвестно, что там произошло за сегодня, пока он тут шатается — и главное, совсем без толку.

С другой стороны, интересная вылазка в этот раз получилась — впервые кто-то из местных заговорил с ним. Обычно его в упор не замечают, пока он не заговорит сам, — что очень удобно, как ни посмотри. А эта девчонка не только заметила его и разглядела ключ, но и умудрилась преследовать. Конечно, он сам разрешил ей сделать это из любопытства. На реттеров она не похожа, да и вряд ли они ему тут встретятся, так что опасности в ней он не увидел. Глаза вот только больные — все, небось, выплакала, как и ее мать. Наверно, любила брата сильно, долго ждала… Что же с ним стало?

Лин вспомнил рассказ Асты, прикинул год, время. Вздохнул — в той осени памятная дата только одна. И если так, то новости будут печальные, но, может, все-таки обошлось. Надо у деда спросить, сегодня же, если он еще спать не лег…

Не доходя до вокзала, он свернул в переулок и, миновав вход в супермаркет, направился к арке в глубине просторного двора. Оглянулся на освещенную улицу, потом нырнул под каменный свод и растворился в сырой темноте.

* * *

Через два дня, вернувшись вечером с работы, Аста нашла в почтовом ящике конверт. Адреса отправителя на нем не было — только ее адрес и марка с изображением Бранденбургских ворот. Внутри оказался тетрадный листок с неровным зубчатым краем, который, видимо, раньше крепился к пружине, а на нем — всего несколько слов: «Пятница, 18:30. Рыночная площадь. Кафе „Лисья нора“. Тайса».

Пятница наступила быстро, но тянулась бесконечно. Работы хватало — сверстать макеты новых страниц, просмотреть корректорские правки, проследить, чтобы бухгалтерия выставила счета типографии… Издательство выпускало путеводители, карты и другие издания для туристов, так что к летнему сезону отпусков и каникул заказов поступало много. Но мысли витали далеко за пределами тесного офиса с его светло-серыми стенами. Аста работала механически — писала, отвечала на звонки, отмечала карандашом ошибки в распечатках… И даже лошадь ее больше не беспокоила — просмотр перенесли, Аста велела студенту переделать обложку по-человечески и тут же забыла о ней.

Что скажет ей Тайса, кем бы она ни была? Жив ли Томас? Если да, то что с ним случилось, где он был все это время?

Тысяча мыслей. Страшные сцены, словно в немом кино, представавшие перед глазами все эти годы. Вот брата сбивает машина на пустынной дороге и водитель, чтобы его не поймали, забирает тело. Вот его похищает какой-то сумасшедший, запирает в бункере, где проводит жуткие эксперименты… Или просто какой-то несчастный, невозможный в своей нелепости случай, из-за которого Томас погибает — и остается лежать где-то на заброшенной стройке, на дне водосточного люка, никем так и не найденный… Но — странный знак, кулон, похожий на ключ, и еще браслет… Слишком тяжелый, чтобы быть просто украшением. Что это все могло значить? Может, брат принадлежал тайному обществу, в котором нарушивших правила сурово наказывают?..

Предупредив команду, что сегодня уйдет вовремя, так как у нее назначена встреча, Аста в четверть седьмого уже шла через Рыночную площадь. Пришлось обойти ее всю, прежде чем она нашла кафе — в самом дальнем углу, напротив ведомства по делам иностранцев. Над входом поблескивала в лучах вечернего солнца медная вывеска с замысловатым шрифтом и лисой, обнимающей буквы роскошным хвостом. Постояв несколько секунд, Аста толкнула массивную дверь — и та открылась неожиданно легко, будто ничего и не весила.

Для норы внутри оказалось просторно и очень уютно. На подоконниках — букеты полевых цветов в вазах (редкость для большого города), на полках — стеклянные подсвечники. Деревянные столы без скатертей почти все были заняты — конец рабочего дня. То к одному, то к другому подходили девушки-официантки в длинных темных юбках и белых передниках, приносили заказы — проворно, но вместе с тем как-то расслабленно, по-домашнему, болтая о чем-то с посетителями. Милое местечко. И — ох, как же трясутся руки.

За барной стойкой в глубине комнаты девушка с рыжими волосами, скрученными на затылке и заколотыми большой деревянной шпилькой, расставляла по полкам чашки и бокалы. Аста поздоровалась с ней и спросила Тайсу.

— Это я, — ответила девушка. — Чем могу помочь?

— Я насчет моего брата. Мне дали этот адрес… Высокий парень в черной куртке…

— А, вы Аста. — Тайса улыбнулась — не просто вежливо, а по-настоящему тепло, так что сразу стало немного спокойнее. — Да, Лин говорил, я вас ждала. Пойдемте со мной.

Попросив другую девушку заменить ее в баре, Тайса провела Асту через дверь за стойкой в кладовую, где хранились запасы продуктов и напитков, а из нее — в маленькую прихожую, к черном ходу. Там она огляделась в полумраке и, не включая свет, позвала:

— Ирис!

Тут же из плетеной корзины под вешалкой для одежды выскочила… лиса. Аста никогда не видела лис так близко, только за оградой в национальном парке, и сначала подумала, что это собака. Но нет — длинный пушистый хвост, рыжие уши с кисточками и белые «носочки» не оставляли сомнений. Вот только со спиной было что-то странное — не то шерсть всклокочена, не то жировая складка, нетипичная для такого грациозного животного… Аста не успела рассмотреть, да и света было мало. Тайса открыла дверь, и лиса бесшумно выскользнула наружу, уселась на тротуаре, обернув передние лапы хвостом, и выжидающе посмотрела на хозяйку.

— Проведи к деду, — сказал ей Тайса и добавила странное: — Только смотри, по земле иди! — И, обернувшись к Асте: — Она вас проводит к человеку, который расскажет, что знает. И потом обратно в город отведет, если надо. Если не будете успевать, скажите: «Помедленней!», а то за ней иногда не угонишься.

Попрощавшись с Тайсой и поблагодарив ее, Аста поспешила вслед за лисой. Та уже трусила вниз по переулку обратно к площади, иногда оглядываясь — мол, идешь или нет?

* * *

Пару раз она порывалась крикнуть «Помедленней!», потому что Ирис действительно оказалась прыткой и Аста еле за ней успевала. Но задерживаться не хотелось. Томас. Томас… Неужели совсем скоро она узнает, что с ним случилось? Или даже увидит его. Может же быть? Ох, если бы так и было!

Сколько лет ему теперь? Почти тридцать два. Узнает ли он ее? Вдруг не вспомнит? Вдруг он не помнит вообще ничего? Вдруг…

Тут она остановилась, будто налетев на невидимую стену. Два парня, что шли следом и, конечно, пялились в свои телефоны, натолкнулись на нее, отпрянули в разные стороны, и один из них выдал двусмысленную шутку на местном диалекте. Оба загоготали и пошли дальше. Аста едва обратила на них внимание, чувствуя, как спина под блузкой покрылась липкой холодной влагой.

Вдруг ее заманивают в ловушку? Вдруг те, кто расправился с Томасом, теперь используют его как приманку — и она просто не вернется домой и никто никогда не узнает, что с ней случилось? Ведь она даже никому не сказала, куда идет.

Лиса сидела неподалеку, в тени церковной башни, мерно перебирая передними лапами. Асте показалось — та угадала ее мысли и теперь пытается успокоить взглядом: мол, не выдумывай ужасов, все будет хорошо.

Ирис не знала, что в одном девушка точно права — домой сегодня она не вернется. Точнее, вернется очень скоро, но не сегодня, и это будет уже совсем другая жизнь. Но откуда лисе было это знать, а ее спутнице — так и подавно.

Аста сомневалась недолго, и вскоре они продолжили путь.

* * *

Когда Ирис повернула за угол супермаркета — того самого, где в последний раз видели Томаса, — Аста вновь уловила запах, который непонятно почему иногда ее здесь преследовал — запах реки. Но откуда? До Некара, на берегах которого лежит Риттерсхайм, несколько километров, а тут веет свежестью, как будто горная речка рядом. Но всё это длилось только мгновение, а в следующее вернулись запахи города: шавермы из забегаловки на углу, свежего хлеба — он повсюду. Из киоска доносились легкие, как газовая ткань, ароматы срезанных цветов — робкие, нежные мотыльки в пыльном мареве. Невозможно представить здесь реку, да еще горную.

Раздумывать в этот раз было некогда — лиса торопилась и вскоре проскользнула под высокую каменную арку в глубине двора. Аста прошла за ней, справа потянулся серый фасад здания — склад супермаркета, кафе, вход в стоматологическую клинику… Потом мелькнули желтые ящики Deutsche Post[3] и бело-зелено-красная вывеска итальянского ресторана. Но Аста едва замечала все эти привычные городские декорации — она старалась не потерять из виду лису.

И все-таки что-то непонятное у лисы со спиной — то ли теплая попона надета, то ли какое-то подобие платья, длинного, чуть ли не до земли. Странно. Хотя костюмы для собак — обычное дело, а лисы вроде из того же семейства…

По-прежнему не давая себя толком рассмотреть, Ирис спустилась в подземный переход. Они долго шли по туннелю — слишком долго, так что снова закрались нехорошие подозрения. Но тут туннель закончился, и Аста оказалась на пустыре, оглянулась и увидела внизу широкую дорогу, по которой струились потоки автомобилей.

Понятно. Это Конрад-Аденауэр-штрассе — значит, они за Замковым парком. Следом за Ирис Аста перешла шаткий строительный мостик, а потом долго пробиралась среди каких-то недостроенных бетонных коробок. Рыжая глина одобрительно зачавкала под ногами и с удовольствием размазалась по дорогим черным туфлям. Аста, ругаясь себе под нос, старалась выбирать место почище, а потом наконец ступила на твердую землю и подняла голову.

Перед ней убегала далеко вперед безлюдная улица, вся в цветущих деревьях. По обе стороны от мощеной дороги стояли балочные дома. Точнее, не стояли, а как будто парили над облаками зелени, возвышаясь над раскидистыми кустами. Немецкий фахверк: белые стены и контрастно окрашенные балки — в сливовый, винный, шоколадный цвета. И темная зелень с вкраплениями желтого барбариса и разноцветных тюльпанов. Какое красивое место. И тихое. И всего в десяти минутах от центра города — странно, что она никогда здесь не была. И как дома интересно построены, как будто и правда в воздухе висят.

Справа постройки и деревья спускались с пологого склона холма к темно-сизому лесу, а в самом низу плыл, поблескивая в последних лучах солнца, широкий водный поток. Прямо посередине него качалась на волнах отчаянная маленькая лодочка, издали похожая на ореховую скорлупку.

Ирис подвела Асту к одному из первых домов и, дождавшись, пока та взойдет на веранду, вспрыгнула на боковые перила, а затем потянулась, расправив при этом большие, широкие крылья.

Аста зажмурилась, потом снова открыла глаза — но крылья у лисы никуда не делись. Ирис, заметив произведенное впечатление, самодовольно прищурилась, зевнула и, отвернувшись, принялась вылизывать рыжие перья на одном крыле.

Рядом с дверью не было звонка, зато на ней висело тяжелое кольцо, которое держала в пасти голова фантастической рыбы.

«На подпорках, — сказала себе Аста. — Дома стоят на подпорках. Или так, или я схожу с ума».

И постучала в дверь.

Глава 2

В глубине дома раздались шаги, потом что-то упало, гулко ударившись об пол, и кто-то неразборчиво, но совсем незлобно выругался. Аста отступила на шаг назад — просто так, на всякий случай.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, впрочем, возраст трудно было угадать. Волосы седые, мягкими серебристыми волнами падают на плечи, борода по грудь, а лицо за этой бородой вроде и молодое, сияющее жизненной силой, но вокруг глаз — серых и очень прозрачных, как вода в ручье, — дорожки глубоких морщин.

— Здравствуйте. Я по поводу моего брата… — Аста замешкалась, не зная, протягивать ли руку для приветствия, — в обеих руках незнакомец держал маленькую деревянную скамейку. На такие иногда ставят ноги, чтобы удобнее было сидеть.

— Здравствуйте. — Он улыбнулся, сунул скамейку под мышку и протянул руку. Рукава пестрой шерстяной рубашки были закатаны до локтя, предплечье покрывали сложные, тонко выведенные узоры татуировок. — Вы Аста? Я вас жду.

— Да, это я, господин… Простите, я не спросила у Тайсы вашего имени…

— О, пожалуйста, без господинов. Зовите меня Тео — это самое короткое и произносимое из моих имен. Прошу, проходите.

Аста шагнула было за ним в приоткрытую дверь, но тут посмотрела на свою обувь и смутилась — туфли сплошь измазаны глиной.

— Извините… там стройка, и вчера шел дождь… Для важной встречи у меня кошмарный вид…

Тео взглянул мельком на ее туфли и вновь улыбнулся.

— Не переживайте так, прошу вас. Грязная обувь — признак того, что ее обладатель не боится сойти с мощеной дороги. Но у меня тапок сколько угодно. Выбирайте. — И он жестом показал на два ряда мягких шлепанцев в углу прихожей.

Оставив злополучные туфли у порога (Ирис тут же подошла и принялась их обнюхивать), Аста выбрала себе подходящую пару обуви, сделала несколько шагов… И чуть не упала, споткнувшись о ту самую скамейку. Откуда она взялась? Тео же поставил ее у входа, под вешалкой для одежды. Или это другая?

Хозяин дома вовремя поддержал ее, спросил, все ли в порядке, потом наклонился и снова взял скамейку в руки.

— Вы не обижайтесь на нее, пожалуйста, — сказал он Асте. — Эта скамейка очень себе на уме. Она хорошая на самом деле, просто ей скучно, вот она и бродит по дому. А тут еще узнала, что будут гости, и вообще целый вечер сама не своя. — И он ласково погладил полированное дерево.

Аста помотала головой, пытаясь одновременно изобразить что-то вроде «Ничего, бывает» и как-то утрясти в голове летающих лис и ходячие скамейки, а потом осмотрелась.

В маленькой гостиной, обставленной старой деревянной мебелью — видимо, ручной работы, — ничего необычного на первый взгляд не было. Два кресла у окна, шкаф с книгами, пара подсвечников из витражного стекла на полке — такие продают на рождественских рынках. Уютное и опрятное жилище пожилого человека, где каждая безделушка имеет историю — иногда намного длиннее, чем у ее хозяина. На стенах, покрытых старыми полосатыми обоями, висели картины. Большой пейзаж маслом — берег реки на рассвете, два старых черно-белых снимка Риттерсхайма — главный вокзал и ратуша — и несколько акварельных набросков. Позже Аста узнает, кто их написал, и не сразу сможет смотреть без боли на эти воздушные, полные света рисунки. Но тогда взгляд не задержался на них, а хозяин дома как раз пригласил ее присесть в одно из кресел.

— Хотите чаю? — предложил он. — Или кофе, я как раз сегодня обжарил свежий…

— Благодарю. Воды, пожалуйста. — Аста вспомнила свое решение ничего не пить в незнакомой обстановке и тут же забыла о нем. Странным образом ей здесь нравилось. Забытое, давно потерянное ощущение дома.

От торшера лился мягкий, с медным отблеском, свет, и в воздухе пахло абрикосами. Будто спелый, с румяными бархатными боками плод разломили на две половинки, на которых тут же выступили прозрачные капли сладкого сока. Аста осмотрелась. Откуда? Да и не сезон на фрукты пока…

— Это свет, собранный абрикосовым деревом, — буднично объяснил Тео, ставя на подоконник два стакана с водой и присаживаясь в кресло напротив. — Он, правда, слегка желтоват, с липы или миндаля получается посветлее, но их в моем саду нет, так что пользуюсь тем, что есть.

Аста кивнула. Она не очень много знала об альтернативных источниках энергии, поэтому решила не удивляться.

На журнальном столике лежала большая карта. Старая, кое-где подклеенная скотчем, с обтрепанными краями и карандашными пометками на полях. Тео положил на нее широкую ладонь, откашлялся, посмотрел, прищурясь, в окно, в засыпающий сад, потом повернулся к Асте:

— Я расскажу вам все, что знаю. Но позвольте сначала один-единственный вопрос…

— Пожалуйста. — Она сглотнула вязкую слюну, отчего-то предчувствуя подвох, и потянулась за стаканом с водой.

— Вы знаете, где мы сейчас находимся?

И посмотрел выжидающе, как учитель, который задал ученику простую с виду задачку на внимательность. Аста решила начать с очевидного:

— Мы в Риттерсхайме, недалеко от центра. Я не очень хорошо запомнила дорогу, но это где-то за Замковым парком…

Тео убрал руку с карты.

— Покажите.

Она склонилась над картой. Так, вот площадь, вот парк и здание театра. Вот улица имени первого федерального канцлера за ним. Где-то здесь должен быть Национальный музей истории и картинная галерея…

Ничего этого не было. Дальше начинался какой-то совсем другой, незнакомый город, надписанный на карте выцветшими красными буквами: Арнэльм. Через него текла река, за ней рос лес, из которого выступала острыми клыками горная цепь, переходящая не то в степи, не то в пустыню. А за пустыней, довольно большой даже на карте, продолжался Риттерсхайм. Станция метро «Каннштатт», музей автомобилей и круглое блюдце огромного стадиона.

Аста снова вернулась к парку и проследила свой маршрут, водя пальцем по гладкой бумаге. Наклонилась пониже, пытаясь разглядеть следы не очень удачной склейки, но их не оказалось. Город, ее знакомый, родной город, плавно переходил в какую-то совершенно не известную, фантастическую местность и затем продолжался, как ни в чем не бывало.

— Извините, я не понимаю, — сдалась она наконец. Выпрямилась в кресле, откинула волосы со лба. — Это что, шутка? Фотошоп?

Тео даже рассмеялся:

— Помилуйте. Фотошоп — отличная программа, но я не стал бы ее использовать, чтобы вас обмануть. И, в общем, вы все правильно сказали. Мы и правда недалеко от Риттерсхайма, всего в нескольких километрах от главной площади. Арнэльм находится в том же часовом и климатическом поясе — здесь тоже весна, вечер и дождь собирается. Дождит, правда, не так часто, как у вас — река немного влияет на погоду, но это мелочи, к делу не относится.

Они помолчали. Потом Аста решила, что в плане здравого смысла ей уже терять нечего, и спросила о самом очевидном:

— Но… как же так получается? Мы разве в параллельноммире? Это бред, конечно, но…

— Нет никаких параллельных миров, Аста, — ответил Тео, сразу посерьезнев. — Это глупости, хотя и занятные в своем роде. Мир один-единственный, целый и неделимый, сколько бы его ни рвали на части. И нет никакого другого мира, кроме этого. Все зависит от того, как на него смотреть.

Он сам склонился над картой — Аста невольно подалась вперед — и одной рукой сдвинул край, так что образовалась складка. В ней исчез фантастический город, река и горы с пустыней — и Риттерсхайм снова стал целым — таким, как на всех других картах. Потом Тео отпустил бумагу — и она расправилась, вновь открывая незнакомые места. Выглядело все очень просто, даже слишком, но понятнее от этого не становилось.

— Карта — это всего лишь проекция. Грубый набросок, схема, не более. — Тео разгладил бумагу длинными красивыми пальцами, исчерченными морщинами, потом откинулся в кресле, сложив руки на коленях. — И мир на этой схеме такой, каким люди его видят, каким привыкли видеть. Мир огромен, бесконечен для одной человеческой жизни — и в то же время для многих людей он не больше газетной страницы или экрана телевизора. И если сказать им, что здесь, в двух кварталах от их дивана, живут крылатые лисы, и река говорит с людьми, и, когда воздух сырой, рыбы плавают в нем, как в воде… И дома парят в воздухе, и деревья растут, не касаясь корнями земли, — огромные, до облаков, — разве кто-нибудь поверит?

Аста покачала головой. Не то чтобы она могла ответить за всех, но ей самой пока не очень во все это верилось. Тео истолковал ее жест по-своему.

— Вот именно. Разве кто-то воспримет это всерьез? Разве, проходя мимо Ирис, когда она греется на солнце у входа в кафе, они хоть на секунду поднимут голову от своих телефонов? — Он сделал паузу, не предполагающую, впрочем, никакого ответа. — Когда-то давно кто-то создал этот мир. Я не знаю, действовал ли он в одиночку или у него были помощники, — тут мнения расходятся, но, в общем, это не важно. Важно то, что у него, или у них, получился шедевр. Огромный, бесконечно разный, переходящий из одной крайности в другую, не повторяющийся ни в чем — и все же являющийся одним целым. Он никогда не был совершенным, этот мир, но шедевру и не надо быть совершенным. Ему достаточно быть прекрасным — таким, чтобы дух захватывало.

И он был таким, но потом в мир пришли люди. Может, Творец ждал кого-то другого, я не знаю… Но пришли те, кто пришли. И увидели мир, и начали переделывать его под себя — сначала в своих мыслях, а потом и по-настоящему. Они решали, что должно остаться, а что — исчезнуть. Что приносит выгоду, а что использовать нельзя, поскольку оно существует само по себе, не считаясь с их мелочными интересами.

Люди исследовали мир и рисовали карты. Потом они показывали эти карты своим детям и говорили: мир такой. И детям ничего другого не оставалось, как только принять на веру слова родителей. Потом дети выросли и то же самое передали своим детям.

И так тяжелели шаги людей по Земле, тяжелели их руки, что когда-то были легкими, как птичьи крылья. И карта смялась под их руками.

И появились на ней такие места, как это. Оно вроде бы существует, но не на поверхности, которую все видят и признают как объективную картину мира, а как бы… В тени, в складках карты. Рядом, но в то же время недостижимое для многих. Многие, впрочем, в этом и не нуждаются.

— Но неужели никто не знает об этом месте? — Аста все еще цеплялась за свой старый привычный мир, как за край скалы над бушующим морем. — Неужели люди не заходят сюда?

— Нет, почему же, некоторые заходят. Собственно, это обстоятельство как раз и привело вас ко мне.

Он посмотрел на Асту, и у той сердце заколотилось от волнения. Томас…

— Ваш брат однажды пришел сюда. Просто гулял по городу после занятий в гимназии и пришел. Ему тогда было четырнадцать, и он сразу подружился с местными школьниками. Они-то и привели его ко мне на урок. Я, в числе прочего, преподаю — как один из Хранителей Истории нашего мира — целого — того, что есть не на всех картах.

…Так вот, значит, куда уходил брат и почему его не могли найти. Чем больше она узнавала, тем тревожнее ей становилось. Аста затаила дыхание, стараясь не пропустить ни слова.

— Но прежде, чем я расскажу о нем, вы должны узнать, как появился Арнэльм, — сказал ей историк, заметив, как она заволновалась. — Чтобы правильно понимать дальнейшие события.

* * *

Его светлый, солнечный взгляд вдруг потемнел, усталость и возраст стали заметнее. Пока Тео молчал, подбирая слова, Аста почувствовала, как по спине тянет неприятным сквозняком, которому вроде бы неоткуда взяться. Потом историк заговорил:

— Арнэльм существует не так уж долго, всего каких-то две сотни лет. Для городов это детство. Раньше здесь был другой город — Эльмбург. Он назывался так по имени крепости, которую построил его правитель, светлый князь Эльм — чудак с огромным сердцем, покинувший высший свет в поисках свободы. Он нашел эту землю, потому что видел дальше, чем другие. Народ, который жил на берегу реки, он полюбил больше своей семьи. Его сородичи только и знали, что пьянствовать, транжирить деньги и вести споры о политике, а здесь люди жили по-другому — в ладу с природой и друг с другом. Они не были дикарями — умели читать и писать, знали разные науки, владели ремеслами, создавая невиданной красоты вещи. Но главным их талантом была медицина — целительство на грани магии. Наверно, больше нигде в мире так лечить не умеют.

Говорят, это река, которая течет за городом, давала людям такую мудрость и силу. Ее зовут Арна, и она умеет говорить. Каждый, кому нужна помощь, может прийти к ней за советом. Река видит всех насквозь — потому что все мы состоим из воды, а вся вода в мире — это одно целое. Ну, как и огонь один, и небо одно на всех — понимаете?

Аста кивнула, будто под гипнозом, но оцепенение беспокойства не вызывало — наоборот, она наконец-то согрелась, и внутренняя дрожь унялась как по волшебству.

— Эльм привозил из большого мира книги, трактаты великих ученых того времени, измерительные приборы, — продолжал Тео. — Он же основал здесь университет, пригласил несколько своих друзей из науки — таких же чудаков, как он сам, которым не было места на родной земле. Университет Эльма объединил все поселения в один большой город. По чертежам самого князя на холме у реки выстроили крепость — замок с четырьмя парящими в воздухе сторожевыми башнями из древесины Летающих Лесов. Крепость и город получили его имя, а самого Эльма люди избрали своим правителем. Они очень любили его. Кроме университета, он также помогал строить дороги, преподавал детям в городской школе, составил несколько учебников и карт — в том числе эту. Она уже довольно старая, но мир на ней настоящий, сегодняшний, потому что карта всегда отражает действительность. Все новые постройки, все переименованные улицы и возведенные памятники — всё здесь есть.

Эльм был хорош собой, и женщины любили его, но он так и не нашел среди них свою. Говорят, было в нем такое светлое, глубокое одиночество — без страданий и надрывного мужества, просто как данность. В редкие свободные минуты он приходил на берег реки и говорил с ней, а иногда просто сидел и смотрел на волны. Арна любила его. И Эльм ее тоже любил — была между ними двумя какая-то очень прочная связь, которой никто больше не мог понять.

Он прожил не так уж много — всего пятый десяток разменял, когда сердце его вдруг устало биться. Лечили князя самые лучшие врачи, но без толку — видно, не болезнь это была, а просто время вышло. Он все слабел, становился тише, прозрачнее и только улыбался нездешне… А потом уснул все с той же улыбкой под деревом у воды — и угас.

Горожане сожгли его тело там же, на берегу, на каменных плитах. Те, кто присутствовал при этом, клялись потом, что вода в реке сделалась горько-соленой, как слезы, билась о камни, стонала и плакала человеческим голосом — хотя ветра не было. А когда костер догорел, поднялась вдруг река, нахлынула — и стали уголья драгоценными камнями. Да такими, каких никто здесь не видел: все насквозь из света и переливаются радугой. Но едва кто-то протянул руку к камням, Арна оттолкнула его волной, сбила с ног, потом схлынула — и забрала камни с собой, спрятав их глубоко на дне.

У Эльма не осталось наследников, поэтому люди выбрали нового правителя из местных старейшин. Снова зажил город. И хорошо, в общем-то, жил — не на что было жаловаться, да только что-то ушло из него безвозвратно. А потом пришла беда.

«…Самая светлая птица тени своей не спрячет от распростертого в небе над миром крыла…» — вспомнилась ей старая песня. Аста слушала дальше.

— О тех сокровищах много толков ходило, — продолжал Тео свой рассказ. — Нашлись и охотники за камнями, но вернулись они в лучшем случае ни с чем, а некоторые и вовсе сгинули. Но однажды случилось вот что.

В городе жил один купец. Он рано овдовел, горевал долго, а потом взял себе молодую жену. Красивую, говорят, выбрал — страсть. Голос медовый, но нрав бедовый у нее оказался. Достатка мужа ей показалось мало, жизнь наскучила, и закрутила она роман с его старшим сыном. Ей — развлечение, а парень влюбился как ошалелый, на все ради нее был готов. Тогда она ему и говорит: «Достань мне со дна реки тех камней, тогда буду твоя. Бросим все и убежим вместе в какой-нибудь другой город».

Собиралась она действительно с ним бежать или так, голову морочила — дело неясное, но он поверил, пошел за теми камнями — с оружием, с веревками крепкими, ремнями кожаными… Что уж он там делал, как с рекой боролся — не знает никто, но много дней его не было, думали — пропал. А он вернулся. Израненный, избитый, в лохмотьях. Пришел домой, позвал мачеху, свою любовницу, и вывернул перед ней сумку на стол.

И такие камни посыпались… Нет таких слов, чтобы их описать. Яркие, как цветы весной, прозрачные, как слезы, узорчатые — ни одна человеческая рука таких узоров не выведет. И был среди камней один особый — больше других в несколько раз, глубокого алого цвета, как маковый лепесток, и такой же нежный на ощупь. И формой как человеческое сердце.

Женщина охала да ахала над теми камнями, а парень схватил ее и давай целовать. И тут вернулся отец, увидел свою жену в объятиях сына… Ему, конечно, всякое рассказывали, да он не верил, а тут увидел сам… И хотя добрый, говорят, был, рассудительный, но тогда свету в глазах не стало. Схватил кухонный нож и убил обоих.

И когда кровь залила камни, они полыхнули огнем — и начался пожар. Вскоре он перекинулся на соседние дома, и так загорелся весь город. Жители пытались тушить огонь, но, сколько ни лили в него речной воды, он только сильнее разгорался.

Когда город сгорел дотла, люди пришли к реке — просить у нее прощения, но Арна сказала только: найдете сердце моего возлюбленного — вернетесь на эту землю, а без него и не ступайте на мои берега. Они рыскали в горячей золе, так что стали черны как ночь, но ничего не нашли. И пришлось им уйти отсюда, прочь от реки, к горам. Основали они там поселок и, так как их города, Эльмбурга, больше не было, назвали его Нод — нужда, бедствие, а себя — нодийцами.

Камни с тех пор никто не видел. На следующую весну река разлилась невиданно широко — и смыла все, что осталось от города. А через несколько лет пришел сюда наш народ. Мы раньше жили на юге в лесах, но там лихорадка болотная разгулялась, пришлось уходить. Старейшина наш — мой дед — привел людей сюда и заговорил с рекой. Сказал, что знает о ее горе, рассказал о нас и спросил позволения остаться. К его удивлению, река согласилась — с условием, что новые жители будут во всем ее слушаться. На том и порешили. На месте Эльмбурга построили новый город — Арнэльм, по имени Арны и ее возлюбленного…

Тут Аста прикинула возраст собеседника, но удивиться не успела — она слушала, честно стараясь все принимать на веру.

— Вскоре нодийцы узнали, что мы здесь живем, и им это не понравилось. Мол, здесь земля их предков, прах их предков, а мы поселились на их месте. Не корчевав леса, не возделывая землю, не возводя крепости — она одна тогда уцелела в пожаре. Зато домов висячих понастроили, тогда как нодийцы чтят Летающие Леса и считают их вырубку варварством. Опять же, усмотрели несправедливость — ведь не они же лично отняли у реки ее сокровище, не они совершили убийство. И решили во что бы то ни стало найти те камни и землю свою вернуть.

С тех пор идет война. Не пламенная, не постоянная — все привыкли к ней, как к ноющей ране, слабому кровотечению, что день за днем отнимает силы. Дети здесь рождаются уже с этой раной. Иногда нодийцев не видно месяцами, а потом они вдруг появляются целым отрядом, нападают на жителей, рыщут в городе, устраивают пожары. Они нас ненавидят. Считают, что мы хитростью заполучили то, что принадлежит им… А мы защищаем свой город как можем.

Тео замолчал. Аста тоже молчала. Оцепенение прошло, она вернулась из прошлого в реальный мир — в свою новую реальность — и вдруг почувствовала, как все внутри напряглось — до боли. Как натянулись в груди стальные струны, вот-вот готовые лопнуть. Томас… Неужели…

* * *

Тео посмотрел на нее осторожно — так доктор смотрит на больного, перед тем как объявить страшный диагноз. Приподнял угол карты на столе, вынул прямоугольное фото размером с ладонь, протянул Асте — она взяла негнущимися пальцами.

На старом цветном снимке ее брат сидел в этом же кресле, в котором теперь сидела она. В странной куртке из прозрачных пластин, вроде рыбьей чешуи, в брюках темно-зеленого цвета — его любимых, он называл их солдатскими. На шее у него, на ремешке, висели круглые, как у пилота, очки. Одну руку Томас положил на подлокотник, а вторую вытянул перед собой, и на раскрытой его ладони сверкал цветок из металла с восемью острыми лепестками. В абрикосовом свете лампы он казался отлитым из золота, и такие же золотые блики горели у брата в глазах — теплых, карих, как у бабушки. Бабушка любила Томаса, говорила: «Глаза мои, только лучше, светлее…»

— Томас хотел защищать нас. Он любил этот город, мечтал поселиться здесь, когда окончит школу. Однажды он спас нескольких детей во время набега нодийцев, помог им добраться до укрытия. Его хотели наградить, и он попросил позволить ему учиться у наших воинов. Людей тогда не хватало, враги становились все сильнее и изобретательнее. Его взяли — в резерв, самым последним, кому когда-либо придется сражаться…

Тео вздохнул, закусил губы, помолчал, подбирая слова. Он не смотрел на Асту и не видел, как она, держа в одной руке фотографию, другой вцепилась в подлокотник кресла, как будто боясь соскользнуть с него в пропасть.

— Он часто приходил ко мне, расспрашивал об истории города, о нодийцах, о том мире, который дальше, за лесом. Рассказывал о своей семье. Сказал, что у него есть сестра, и спросил, можно ли привести ее сюда, когда подрастет. Я разрешил. Это фото я сделал в тот день, когда он сдал экзамен в военной школе и получил право носить оружие. С ним я его и сфотографировал.

— Оружие? — переспросила Аста, услышав свой голос как из-под земли — глухой и хриплый. Сердце бешено колотилось, и каждый его удар отдавался звоном в ушах.

Историк посмотрел на нее с беспокойством. Пояснил, добавив запутанности:

— Это восьмиконечная кризанта, свет, закованный в металл. Только им можно одолеть нодийских воинов. Потому как…

— Что с ним случилось? — выдохнула Аста, не дослушав. — Где мой брат? Что с ним?

…Стоит ли спрашивать? Или, может, лучше не слышать — так это не станет правдой. В голове завертелся смерч, мир застлала серая пелена.

В этом душном тумане Тео сказал ей:

— Пойдем, — уже на «ты».

И повел куда-то через темные комнаты. Открыл одну из дверей, вспыхнули электрические свечи под потолком. Желтоватый свет выхватил из мрака ряды шкафов и стеллажей. Историк отпер один из шкафов, достал книгу — огромную, с полметра в длину и толщиной в хороший кулак. Пристроил ее на столе под лампами, открыл на странице, отмеченной тонкой плетеной закладкой. Осторожно взял из рук Асты фотографию, которую она все еще держала за уголок, приложил к странице. Сделал жест — смотри. Аста склонилась над книгой.

Позже она узнает, что это Книга Памяти и Прощаний. Толстая пожелтевшая бумага, черные, яркие чернила, красивый учительский почерк. Она прочла: «Томас Р., 198… года рождения. Смертельно ранен при обороне Арнэльма. Скончался в городском госпитале около 5:30». И дата. Следующий день после того, как они простились у дверей их квартиры. Простились навсегда.

— Это была страшная ночь, таких я еще не видел, — донесся до нее голос Тео откуда-то из темноты. — Тогда все, кто мог, вышли на защиту города. Томаса и еще нескольких новичков послали на самый спокойный участок — не драться даже, просто помогать жителям и нести вахту. Кто ж знал, что эти твари только этого и ждут…

Высокий потолок начал падать, Аста схватилась за край стола. Тео придержал ее, усадил на диван у стены. Коснулся рукой плеча, сказал негромко:

— Останься здесь до утра. Останься, пожалуйста, так будет лучше. Завтра Лин вернется и проводит тебя в город. Я принесу хвойное одеяло…

Где-то за стеной, в кромешной тьме, заскулила лисица.

* * *

Ночью она несколько раз соскальзывала в сон, как с гладкого льда в полынью, но тут же просыпалась.

Вдруг вспомнилось все. Как мама плакала — молча, беззвучно, как плачут на грани сумасшествия. Как папа о чем-то ругался с полицией, просил, грозил даже, и каждый раз потом уходил из дома на несколько дней. Наверно, полиция все-таки сделала свою работу на совесть, вот только это не помогло ничем. Маленькую Асту две недели не выпускали на улицу — боялись, что ее кто-то похитит. Она сидела на кровати в своей комнате, прислушиваясь к голосам за окном, к шагам на лестничной площадке. Думала: вдруг Томас сегодня придет. Родители будут его ругать, но, конечно, обрадуются. И мама снова испечет пирог с шоколадным кремом и малиной, а потом они все вместе пойдут куда-нибудь. И все будет как раньше.

Она ждала, а его уже не было. Когда приехали домой от бабушки, когда начали искать, Томас был уже мертв. Он никак не мог вернуться.

* * *

…Когда за окнами библиотеки разлился тусклый рассвет, слез уже не осталось. Аста сидела на диване у окна и смотрела на мокрые деревья в старом саду. На ветвях, уже покрытых свежими молодыми листьями, висели хрустальные бусы утреннего тумана. За ночь стены остыли, но одеяло, что дал ей Тео, спасало от холода. Сплетенное из тонких, похожих на шерсть волокон, оно пахло лесом и как будто впитало в себя силу вековых деревьев. Хвойное волокно в арнэльмском лесу собирают с ветвей специальными расческами, а потом прядут из него нити, но Аста тогда ничего этого не знала. Она даже не находила в себе сил удивиться необычной ткани, но чувствовала ее тепло и аромат, и от этого становилось немножко легче.

Наверняка в доме полно всяких диковинок, но хватит. Пора выбираться отсюда — делать ей здесь больше нечего.

Она собралась подняться, но тут заскрипел на улице под чьими-то шагами речной песок. Хлопнула входная дверь, и снова что-то упало, как вчера вечером, кто-то выругался, но это был не Тео. «Скамейка вышла на утреннюю прогулку», — подумала Аста отстраненно. Потом дверь в библиотеку приоткрылась, и Лин, ее недавний знакомый из кофейни, заглянул внутрь.

Наверно, вид у нее после бессонной ночи был неважный — Лин посмотрел с беспокойством, подошел, присел на корточки перед диваном.

— Привет. Ты как?

Она молчала. Глаза горели, в голове стоял низкий разноголосый гул. В горле вдруг поселился целый выводок котят-подростков, которые драли его изнутри острыми когтями, как обивку старого кресла. Можно попросить попить, но даже разговаривать не хочется…

— Извини, я вчера не смог прийти, — снова заговорил Лин, не дождавшись ответа. — Думал вечером к деду зайти, помочь, может, чем-нибудь. Хотя чем тут поможешь…

Глаза снова наполнились слезами, бледный утренний свет показался нестерпимо ярким.

— …Слушай, мне очень жаль. Правда. Я, когда твою историю услышал, так пока деда не спросил, еще надеялся. Думал, ну вдруг живой, мало ли что. Хотя мне про ту ночь много потом рассказывали. Я на несколько лет старше тебя, так что тогда, конечно, в обороне не участвовал, но жил у тети с дядей как раз недалеко от места битвы. И они успели меня унести, пока пожар не начался. Так что в какой-то мере я твоему брату жизнью обязан.

Он так и сказал — унести, но ей не хотелось ни о чем спрашивать. Она сморгнула слезы, отерла щеки ладонью. Вытаскивать руку из-под одеяла было холодно, пальцы от влаги прямо-таки заледенели.

Айн вздохнул, посмотрел на клубы пара в воздухе.

— Н-да, свежо. Подожди, я сейчас шерсти в печку подброшу.

«Ох и вони сейчас будет», — подумала Аста — впрочем, довольно равнодушно. Лин ушел за стеллажи, погремел там заслонкой и печной утварью, названия которой Аста не знала, ведь она росла в городе. Вскоре потеплело и запахло карамелью.

— Чем вы тут топите, сладкой ватой? — спросила она, когда Лин вернулся и присел рядом на край дивана. Голос охрип и пришлось говорить очень тихо.

— Это шерсть золотистых лесных котов. Они сладкоежки. Землянику объедают, малину, сладкие корни из земли выкапывают. — Лин, похоже, обрадовался, что она проявила хоть какой-то интерес к жизни. — Мы им кормушки с медом ставим, подкармливаем. Эти коты линяют на зиму, и белая шерсть у них совсем другая, более жесткая. Так что мы собираем летнюю в начале осени, до того как пойдут дожди. Она хорошо горит и дает очень много тепла — один клочок может до утра тлеть. Жаль, одежду из нее не сошьешь. На человеческом теле быстро распадается — нет у нас такой сильной светлой ауры. А красивые — жуть. И ласковые. Но пугливые, не ко всем идут — в основном девушек любят.

Он снял прилипшие к рукаву несколько волокон, протянул Асте. Та взяла двумя пальцами, понюхала — пахло карамелью. Что ж, еще одно чудо, которое ей ничем не поможет. Она попросила:

— Проводи меня до города. Хотя бы до туннеля, дальше я сама. Только тут, наверно, заблужусь.

Лин кивнул, поднялся.

— Проведу. Только, может… тебе поесть сначала? Силы восстановить. Я поищу чего-нибудь…

Она не могла вспомнить, когда в последний раз ела, но вся еда в мире стала вдруг какой-то совсем бесполезной.

— Нет, спасибо, ничего не надо. Пойдем.

В доме стояла тишина, только часы в гостиной выстукивали секунды. Выйдя в прихожую, Аста огляделась по сторонам, не желая снова споткнуться о скамейку, но той не было видно. Наверно, устроилась на отдых где-нибудь в углу, откуда вещала о своих приключениях другой, не столь активной мебели. Туфли стояли все там же, у порога, начищенные до блеска. Ирис спала рядом в своей корзине, свернувшись в клубок и прикрыв нос кончиком хвоста. На паркете неподалеку серел комок птичьих перьев.

Снаружи, после ароматного домашнего тепла, оказалось по-зимнему холодно, пахло рекой и прошлогодней прелой листвой. Застегнув легкую куртку, Аста сделала несколько шагов — и вдруг что-то яркое, сияющее мелькнуло перед лицом и снова исчезло в тумане. Она посмотрела вслед неизвестному существу — вдалеке еще виднелось слабое свечение. Птица, не птица?..

— Это рыбы, — объяснил ей Лин, который шел рядом. — Они плавают в реке, а когда сыро, то и в воздухе. Еще они светятся в темноте, как фейерверки.

Летающие рыбы… Да, конечно. Мысли спутались окончательно, а котята в горле снова затеяли возню, и разговаривать расхотелось.

Так, в молчании, они дошли до подземного перехода. Отсюда уже слышен был город — Риттерсхайм не желал отсыпаться в субботнее утро и, несмотря на ранний час, вовсю кипел, торопя своих жителей по разным неотложным делам. Аста и Лин остановились у бетонной арки, постояли молча — оба не находили слов.

— Спасибо тебе за помощь, — сказала наконец Аста, чувствуя, что пора прощаться. — Хорошо, что все… выяснилось, а то я бы еще ждала.

…Как же холодно. Такой анестетический холод, как в операционной, и боль ощущается будто издалека.

— Да не за что. Я бы тебе с радостью хорошую новость принес, но видишь как…

Он снова замолчал, а она вспомнила, о чем собиралась попросить.

— Я хотела бы себе фотографию Томаса, ту, которая в книге. Можно ее скопировать?

— Да, конечно. Дед много фотографирует, у него есть все негативы. Я попрошу его напечатать фото и пришлю тебе. Адрес есть.

— Спасибо. Ну, я пойду.

— Давай. Береги себя.

— Ты тоже.

Нырнув в сырой полумрак туннеля, она тут же запретила себе оглядываться. Сказать бы Лину: «Не отпускай меня, пожалуйста. Сделай что-нибудь, потому что я не знаю, как теперь жить дальше…» Но что он мог сделать? Пусть возвращается в свой странный мир — каждому свое.

Вот и снова Замковый парк, почта, знакомые вывески магазинов. И будто не изменилось ничего — только надежды не стало. По улицам города разливался серый весенний день, и люди спешили по своим делам, не успевая подумать даже о самом маленьком чуде.

* * *

Проводив Асту, Лин вернулся в дом деда. Ирис, все еще спавшая в своей корзине, подняла голову, когда открылась дверь. Конечно, она и так знала, кто пришел, но лишний раз посмотреть не мешает. Лин склонился, рассеянно погладил рыжие, с кисточками уши, и теплый шершавый язык коснулся его ладони.

В кухне он привычным движением взял со стола старый медный чайник, наполнил его водой из бака, поставил на круглую плитку из огненного камня — она засветилась мягким оранжевым светом. Затем Лин нашел на полке самую большую чашку, а в глубине одного из шкафов — начатую упаковку чая в пакетиках и порадовался, что дед ее не выбросил. Тот поэтично называл такой напиток «Пыль индийских дорог» и вообще за чай не считал. В ожидании, пока горячая вода в чашке примет чайный цвет, Лин отрезал кусок вчерашнего хлеба, намазал маслом и медом и безнадежно подумал: поспать бы. Но куда там — времени все меньше, а дела никакого. Темный лесной мед пах терпкой ягодой и нагретыми солнцем травами, и в янтарных струйках, стекавших с ложки, сверкали золотые блики. Хоть бы потеплело, а то опять целый день по городу шататься — никаких сил не хватит.

Скрипнули старые половицы, и вскоре дед Тео появился в кухне — все в гой же клетчатой рубашке, надетой поверх ночного халата. Увидел внука, поморщился, заметив ярлык чайного пакетика.

— Доброе утро. Опять чернила хлебаешь?

— Доброе утро, дед. — Лин закрыл глаза, наслаждаясь теплом, потом объяснил неизвестно в который раз: — Это хороший чай. Био. Экологически чистые плантации…

— Ну да, ну да. — Дед брезгливо заглянул в дымящуюся чашку, потом в чайник. Долил воды, снова поставил на огненную плитку. — Ты с ночи? Давай я тебе чаю по-человечески заварю — с розмарином и смородиной. Чтоб ты соображал хорошо и не простудился.

— Спасибо, не надо. Я побегу сейчас, на утреннюю пересменку хочу успеть. Может, что-то новое расскажут.

— Угу. — Дед всыпал в заварочный чайник горсть листьев мелиссы, ложку мяты и толченого имбирного корня. Подумав, добавил щепотку корицы и пару бутонов гвоздики. — У тебя-то что нового? Как твои поиски?

— Да никак. — Лин откусил хлеба, обнял чашку ладонями. — Который день уже никаких следов. Может, его давно в городе нет.

— Или даже в стране?

— Тоже вариант. Или… — Тут он хотел сказать небрежно, но вспомнил Асту, и что-то в груди противно заныло. Выговорил поосторожнее: — Может, его и в живых уже нет. С таким характером как раз куда-нибудь вляпаться, и родительские деньги при нем — наверно, ни в чем себе не отказывал. Неудивительно, что мы его найти не можем…

— Что Арна говорит?

— Ничего. Я к ней давно не ходил, потому что не с чем. Один раз переспросил, но она снова только имя его повторила, и все. Значит, надо искать.

Лин долил в свою чашку горячей воды, отрезал еще хлеба. Надо бежать. Сейчас разнарядка, потом к сеньоре — доложить о результатах поиска (точнее, об их отсутствии). Потом урок в военной школе у новобранцев, потом снова в Риттерсхайм, будь он неладен. Большой, шумный, с толпами людей, и туристов сегодня наверняка целая куча — выходной же. И еще это утро. И девчонка с ее горем. Хоть столько времени прошло и ничего нельзя сделать, все равно паршиво почему-то…

— Ты Асту проводил? Что она? — спросил вдруг дед. Лин так и не смог за всю жизнь привыкнуть, что тот умеет подслушивать мысли.

— Да что… Зареванная вся. Проводил. Ей надо отдохнуть — столько лет ждать, и все зря…

Тео покачал головой, задумался, забыв о своем чае, и посмотрел куда-то за окно, в пространство. Сказал негромко:

— Хороший у нее был брат — умный, светлый — такие во внешнем мире не часто встречаются. И освоился быстро, как будто здесь и родился. Ты не помнишь его разве — совсем?

— Нет. — Лин бессознательно коснулся пальцами шрама на затылке, прикрытого длинными волосами. — Мне тогда… было не до этого.

…Вроде и зажило давно, а горит иногда, будто только что обожженное. Память тела. Боль в каждой клетке, туман перед глазами, слабость… Пустота. Долгие дни в кровати, под низким беленым потолком, на котором тени рисовали черты маминого лица…

Лин помотал головой, прогоняя воспоминания. Не хотелось расстраивать деда — подслушает же. Хотя тот и так все понял, конечно. Он решил сменить тему:

— Слушай, я вот думаю: этот парень последний, кто нам поможет. Был бы он как Томас — другое дело. А так — ну найдем мы его, и что дальше?

— Он должен узнать свою судьбу и принять ее.

— А если не примет? Если скажет: «Да пошли вы все…» Он город бросил, семью свою знать не хочет — какая у такого судьба?

— И все-таки Арна хочет его видеть. И мать тоже…

Лин вздохнул. Беатрис. Сегодня он пойдет к ней с докладом, несмотря на выходной. Или, если повезет, можно будет просто передать горничной, что ничего нового нет. Что он по-прежнему не знает, где ее сын, который ушел из Арнэльма два года назад. Ушел в большой мир, хлопнув дверью родительского дома, и с тех пор на его пороге не появлялся.

Лин встал из-за стола, сполоснул чашку под струей воды в раковине.

— Все, дед, побегу. Может, завтра заскочу еще. — И, задержавшись у порога: — Ты осторожно тут. Не геройствуй, если что.

— Ох, кто бы говорил… Давай беги. Сеньоре от меня наилучшие пожелания…

Когда за ним захлопнулась дверь, Ирис проснулась было снова, потом зевнула и перевернулась на другой бок — досматривать свои лисьи сны.

Глава 3

Протекло еще несколько дней, холодных и бесцветных, как талая вода. Солнце заглянуло в город ненадолго — проверить, как у него дела, и тут же снова скрылось за облаками. Протянулись ночи, сырые и одинокие, но уже заметно короткие, прошел нерешительный, робкий дождь, пошептался о чем-то с липами в городском саду. Всплакнул, задумавшись о былом, каменный ангел над Замковой площадью, уронил слезу с высоты своей колонны. Разлетелись прозрачные капли во все стороны, разбудили фонтаны у замка. Запела, заговорила вода, уставшая от молчания долгой зимой, потекли истории живым серебром… А люди всё спешили мимо, не глядя и не слыша, как будто совсем ничего особенного рядом не происходило.

А потом вдруг пришел май. Торопясь, на несколько дней раньше календарного срока — кому он нужен, этот календарь. Раскрасил небо розовым восходом, разлил в воздухе сладкое белое вино, пьянящее с первого глотка. Вышло солнце ему навстречу, улыбнулось — наконец-то пришел. Обрадовался город, вздохнул от избытка чувств, полетели по улицам стаи золотых пылинок. И звенела им вслед мелодия близкого лета. В это волшебное время, которое наступает лишь раз в году, Аста лежала в кровати с температурой. Пережитое потрясение и утренний холод сделали свое дело — вернувшись из Арнэльма, она в тот же день слегла с бронхитом. Впрочем, это оказалось даже кстати — можно было спокойно отлежаться дома и не ходить на работу. Глотая горькие таблетки жутковатого синего цвета, приторно сладкий сироп и липовый чай без сахара, она пыталась представить, какой будет дальше ее жизнь. Но в голову, которая и так раскалывалась от температуры, ничего хорошего не приходило.

Она не стала звонить родителям и рассказывать им о Томасе. Зачем? Они уже очень давно жили в своем собственном мире, столь же далеком и непонятном, как и Арнэльм. Для них эта новость все равно ничего не изменит.

Когда Асте исполнилось восемь, ее отец, а за ним и мама нашли утешение в религии. Это помогало им пережить потерю сына. Со временем весь мир — в том числе живущая в нем дочь — перестал их интересовать. Они все дальше уходили в глубины познания Вселенной, в жизнь общины и иногда уезжали на семинары и собрания, оставляя Асту одну. Получив эту странную свободу, граничащую с ненужностью, она потихоньку перебрала все вещи в комнате брата, перелистала его книги, но ничего не нашла, кроме символа в тетради по математике. Конечно, полиция его тоже видела, когда осматривала комнату, но никто не знал, что он значит.

Тогда у Асты и появилась мысль: вдруг Томас попал в какой-то другой мир и не может дать знать о себе. Когда она подрастет и сможет ходить куда захочет, она отправится на его поиски.

Конечно, Аста отправлялась, и не раз. Сначала со школьным проездным и бутербродом в рюкзаке, ориентируясь по старой карте города, которую мама купила, когда приехала поступать в университет. Позже — с телефоном, в который было занесено все, что удалось узнать на тот момент. Она исходила город вдоль и поперек, много раз была в гимназии, где учился Томас, на спортплощадках, на всех вокзалах и даже в таких местах, куда девушке в одиночку лучше не ходить. И каждый раз поиск почему-то заканчивался у того супермаркета. Где-то совсем рядом пахло рекой, и даже слышался иногда плеск волн в шуме городских улиц. Но дальше как будто вырастала невидимая стена. Почему она не могла раньше перейти эту границу? Впрочем, если бы даже и могла — слишком поздно. Опоздать на день или на много лет — уже без разницы.

Сейчас от жара не получалось даже уснуть. Аста часами смотрела National Geographic, бездумно наблюдая за красивыми видами дальних стран и дикими животными, а когда температура немного спала, спустилась в холл к почтовому ящику.

Почты набралось много. И среди узких белых конвертов, в которых обычно приходят счета и разные уведомления, нашелся один большой, рыжий. На нем, толстом и тяжелом, не было ни адреса, ни марки, только имя. Аста принесла его домой, распечатала, вынула фотографию в деревянной рамке — ту самую. Долго смотрела на нее, сидя на кровати. Потом походила по комнате, ища, куда бы поставить.

Рамка из необычного серого дерева с бледно-голубыми разводами не имела ни подставки, ни петель. Аста как раз примеряла ее к стене над столом, когда рамка выскользнула из рук и… повисла в воздухе. Аста осторожно потрогала ее, готовясь подхватить, чтобы не разбилась, потом подвигала вверх-вниз, в стороны, наклонила — рамка так и осталась висеть, будто опиралась не на воздух, а на твердую поверхность.

Забавно. Что ж, можно повесить фото над столом, и стены съемной квартиры долбить не надо — все равно она не умеет, а попросить некого. И еще стало грустно. Эта грусть хорошо знала все уголки ее сердца, а потому без труда пробралась в самую глубь.

Аста ждала эту посылку и надеялась найти в ней хоть какое-нибудь послание, вроде слов поддержки, или приглашения прийти, или чего-то в этом роде. И лучше от Лина — ведь это он доставил пакет. Но в конверте больше ничего не было.

Через три дня больничный закончился, и Аста продлила его, пожаловавшись врачу на слабость (лукавить не пришлось — она чувствовала себя совершенно разбитой). Но потом все-таки настал день, когда надо было выходить на работу.

* * *

То утро выдалось суматошным. То ли после болезни, то ли потому, что думала она совсем о другом, привычные действия заняли очень много времени. Уже собравшись и мельком глянув на часы (надо же, все-таки успела!), Аста остановилась перед зеркалом в прихожей.

Она всегда смотрелась в него перед уходом, проверяя, не торчит ли воротник и не остались ли на ногах домашние тапки. Сейчас же она увидела себя по-другому — будто постороннюю, незнакомую девушку: бледное лицо, сжатые в одну полоску губы, гладко причесанные светлые волосы. Строгая блузка, тонкая серебряная цепочка на шее, в правой руке сумка, левая стянута ремешком часов. Безупречная осанка, неброские цвета. Ничего лишнего. Ничего личного. Ничего, что делало бы ее живой.

Мобильник запищал, подсказывая, что надо спешить — через восемь минут придет поезд. Аста нашарила телефон в сумке, выключила таймер и снова посмотрела в зеркало.

Кто эта девушка, неужели это она? Всегда собранная, сильная, ответственная, отличница в школе, стипендиатка в университете, совмещающая учебу с подработкой и курсами английского. Сдающая работу в срок, неизменно готовая помочь коллегам. Привыкшая прятать немыслимую боль под вежливой улыбкой — годы упорного труда, с детства училась, а теперь могла бы давать мастер-классы. Сейчас она придет в офис, поздоровается, послушает, как все провели выходные, и, конечно, ответит, что ей уже лучше. Лучше, чем когда? Чем две недели назад, когда она еще надеялась, что ее брат жив? Коллеги ничего не знают и не спросят, грусть легко списать на погоду и авралы. Зачем вообще туда идти? Верстать каталоги, в очередной раз спорить с дизайнерами? Отвечать на письма, решать чужие проблемы? Ждать конца рабочего дня, чтобы наконец отправиться домой, захлопнуть дверь и никого не видеть?

Время, когда нужно было выходить, давно прошло, но Аста все стояла. Потом снова глянула на часы и как будто очнулась. Так: в сторону рефлексию! Если сейчас же выйти, она успеет на следующий поезд, и даже останется в запасе пятнадцать минут…

Чтобы стянуть с себя тесный деловой костюм, понадобилось меньше минуты. Еще две — чтобы надеть удобную футболку, джинсы и собрать тщательно уложенные волосы в высокий хвост. Следующие десять минут ушли на то, чтобы написать пару электронных писем начальству и внести в систему отпуск в счет переработок, которых с начала года накопилось прилично. И стало не важно, одобрят отпуск или нет, — все равно она сейчас пойдет не на работу, а совсем в другое место.

Захлопнув крышку ноутбука, Аста нашла в шкафу старый пестрый рюкзак, бросила в него ключи, кошелек, телефон и бутылку с водой. Надела кроссовки, подхватила куртку и выбежала за дверь.

Через сорок минут она уже шла по туннелю под Замковым парком. Всю дорогу ее не покидала решимость, а тут налетели сомнения, как стайка противных комаров. Что, если она сейчас ничего не увидит? Никакого другого города — просто стройка, пустырь, знакомые улицы. Что, если она больше не сможет попасть в Арнэльм, ведь в этот раз с ней нет проводника? Или все это было лишь температурным бредом — наверно, вот так и сходят с ума…

Туннель закончился, Аста вышла к стройке и неожиданно без труда вспомнила дорогу между бетонными коробками. Только сейчас она заметила, что весь путь отмечен все тем же символом, нарисованным на серых стенах черным масляным карандашом. Утро стояло ясное, дождя давно не было, и глина подсохла, да и вымазать старые кроссовки совсем не страшно.

Страшно другое. Что она придет сейчас — а ее там совсем не ждут. Что ей там вообще нужно, зачем она пришла? Посмотреть на город, который защищал ее брат? Еще раз увидеть Тео и Лина — непонятно зачем? Найти ответы? Нет, на самом деле все еще проще. На самом деле ей просто некуда больше идти.

У строительного мостика, переброшенного через неглубокий котлован, страх не попасть снова в Арнэльм развеялся. Отсюда уже виднелась главная улица города, река вдалеке — значит, все это по-прежнему существует и ей не приснилось. В ясную погоду стало заметно, что дома действительно парят над землей и к ним приставлены лесенки. Майское утро пахло росой и той особой цветочной сладостью, которая в крошечных лапках тружениц-пчел становится самым вкусным майским медом.

Вдруг стало очень спокойно и даже радостно. Словно после долгого путешествия она наконец-то вернулась домой.

Аста ступила на мостик, и тут что-то зажужжало над ухом. Не то крупный жук, не то оса. Она отмахнулась, но жужжание раздалось с другой стороны, потом сзади, потом со всех сторон. Перед глазами замелькали мигающие черные пятна. В ярком солнечном свете они казались дырами в пространстве, ведущими на темную изнанку, эти дыры все росли и росли, и скоро черная пелена застлала все вокруг. Аста сделала несколько шагов вперед, надеясь выйти из этого облака, вслепую нашла рукой перила. Потом что-то взорвалось рядом — будто лопнул воздушный шар, в голове зазвенело, по телу разлилось тепло, ноги сделались ватными. Она успела подумать, есть ли шанс, что с улицы кто-то ее заметит, и мир исчез во тьме.

* * *

…Лететь, лететь вперед, без оглядки — он уже не вернется туда, где видел последний рассвет. Дух без имени, тела и дома, сам не помнящий, кем он когда-то был… был ли? Или его сотворила за секунду до битвы чья-то рука или злая воля — чтобы потом, так же в одно мгновение, отобрать жизнь, отдать ее кому-то другому? Впрочем, этого он никогда не узнает.

Вот и город. Рыжие черепичные крыши, главная улица, площадь… Земля предков, отнятая чужаками. Найти бы свет, то сокровище света, о котором все говорят, — может, и не пришлось бы сейчас умирать… Но его ли это память? Или нашептывает кто? Вот ветер прошелся по крыше, застыл на самом краю, а потом нырнул в зеленое море листвы… Так странно, что можно видеть ветер, слышать запахи — горячей сдобы, свежей древесной стружки, речной прохлады… Видеть спокойную радость людей на площади — базарный день, светло, и всего вдосталь, скоро лето, ночи короткие… Ишь, копошатся, как муравьи. Не знают, что их ждет, да если бы и знали… Но сначала надо затаиться…

Тень, едва различимая в лучах майского солнца, спустилась с неба, бесшумно скользнула по мостовой и исчезла в сумрачном переулке.

* * *

Как же не хочется просыпаться! Так тепло и удобно лежать — как в детстве на пуховой перине у бабушки. Только ноги что-то придавило, ими едва можно пошевелить, но совсем не больно, а приятная такая тяжесть, и тепло от нее, как от грелки… Пальцы обеих рук утопают в чем-то мягком, и где-то совсем рядом шумят деревья, доносятся голоса, но слов не разобрать, да и неохота прислушиваться.

Аста открыла глаза. Она лежала на кровати у окна, в маленькой комнате с низким потолком, укрытая пестрым лоскутным одеялом. Поверх одеяла раскинулась Ирис, распластавшись на животе, и ее размашистые крылья занимали половину кровати. Заметив, что гостья проснулась, лиса подползла поближе к ее лицу, лизнула в подбородок и снова легла, устроив узкую морду на вытянутых лапах, но потом опять вскочила, навострив уши, — ее звериный слух первым уловил шаги за стеной. Через мгновение дверь открылась, и в комнату заглянул Тео. Увидев, что Аста не спит, он подошел к ней.

— Очнулась уже? А я думаю, дай проверю еще раз. Как ты себя чувствуешь?

Аста приподнялась на локтях, что заставило лису подвинуться с недовольством, а потом осторожно села на кровати, осмотрела себя, ощупала руками лицо, голову. Ничего не болело, только в голове была какая-то странная, звенящая пустота, а на лбу и висках ощущалась мятная прохлада. Пальцы от прикосновения к коже пахли травами.

— Нормально, — решила она наконец. — А что со мной случилось?

— Это дети. Дети нодийцев, — пояснил Тео, присаживаясь на край подоконника. — Они сами не могут приходить в Арнэльм — здесь их быстро изловят, и родители им запрещают, поэтому они шатаются по всей округе и пакостят. У старших учатся. Одна из их шалостей — черный туман. В нем не различаешь свет, и все чувства запутываются. Не смертельно, но приятного мало, а с непривычки может и с ног свалить. Похоже, они им тебя и атаковали. Увидели, наверно, что человек нездешний — наши-то их замечают… А нашла тебя она. — Тео потянулся к Ирис, погладил по голове — лиса прижала уши и зажмурилась от удовольствия. — Она их разогнала и вроде даже укусила одного. Правильно я рассказываю, Ирис?

Лиса оскалилась и зарычала.

— Ну-ну. — Тео потрепал ее по загривку. — Будет с них. Я мазь положил, она снимает головокружение, — продолжал он. — Вообще, я подумал сначала, что ты к Лину, у него к тебе было дело… Только не понял, почему он тебя одну отправил. Он уже знает, что ты здесь, скоро заглянет.

— Какое дело? — Значит, Лин все-таки вспомнил про нее.

— Это он лучше сам тебе расскажет. Они с Тайсой скоро придут.

…Вот так, будто снежком в лицо, играючи, — хотя, конечно, ничего удивительного.

— А-а-а, — протянула Аста, уже начиная догадываться, что к чему. — Тайса тоже отсюда?

— Да, это его невеста. Они собираются пожениться на летнее солнцестояние. У нас в это время много свадеб.

Вот оно что. Понятно. Тео еще рассказывал о местных обычаях — и, кажется, очень интересно, — но она не слушала. Ей вдруг снова стало грустно и одиноко. Лин ей понравился и поэтому хотелось снова его увидеть, а он, оказывается, уже занят. Вот так всегда…

— Ты полежи еще, отдохни, — сказал Тео, пока она думала, как бы сменить тему. — Мне нужно один текст дописать на завтрашний урок, а потом приготовим завтрак.

Аста удивилась:

— Разве еще утро?

По ее ощущениям, прошло уже очень много времени с тех пор, как она покинула свою квартиру. Хотя в этом странном месте сложно рассчитывать на что-то привычное.

Тео рассмеялся:

— У нас когда завтрак — тогда и утро. Подожди немного, и все устроим.

Он ушел.

Аста снова легла в постель, укрылась одеялом до подбородка. За окном светило солнце, но в комнате на теневой стороне дома было прохладно (конечно, парящий дом можно повернуть в любую сторону, но к этому не сразу привыкаешь).

Лежать под лисой было тепло и уютно, так что даже двигаться не хотелось — силы после болезни еще не восстановились. Аста обняла Ирис за шею обеими руками, уткнулась лицом в шелковистый мех и прошептала в чуткое лисье ухо:

— Ничего не понимаю. Но, может, и не нужно?

Ирис зевнула во всю пасть и положила голову ей на плечо, всем своим видом показывая, что понимать совсем не обязательно — достаточно найти место, где тебе хорошо, но скоро сама соскочила с кровати, принюхалась и пошла к двери. Кого-кого, а ее обещанный завтрак очень даже интересовал, и не важно, в какое время.

Аста встала, оправила на себе одежду, пригладила волосы. Видок тот еще, конечно. На ней были все те же джинсы и футболка, измятая после долгого лежания в постели, но что поделаешь, взять запасные вещи она не подумала.

Вслед за лисой она вышла из комнаты и спустилась по узкой деревянной лестнице в кухню.

Тео жарил блины. Стоял у плиты в вылинявшем полосатом фартуке: в одной руке — сковорода, в другой — половник с тестом. Пахло ванилью, сливками и еще чем-то домашним и умопомрачительно вкусным.

— Вам чем-нибудь помочь? — Аста подошла поближе.

— Не надо пока, спасибо. — Дед вылил тесто на сковородку, дал ему растечься, поставил на раскаленный кусок каменной плитки. — Присаживайся, развлечешь меня светской беседой.

Аста присела на резной табурет (сначала взявшись за него обеими руками — вдруг сбежит). Осмотрелась вокруг, думая, о чем бы спросить первым делом, — странности на каждом шагу. Вот хотя бы печка. И не печка совсем — квадратная каменная плита на столе, черная, вроде базальта, а на ней четыре круглые плитки поменьше — и та, что под сковородой, горит огненным светом. Видно, что горячая — не притронешься, но ни проводов, ни газового баллона рядом не видно. Но как? Или вот…

Тут она заметила, что Ирис, заглянувшая было в кухню, тут же убежала по каким-то своим делам, и спросила полушепотом:

— Скажите, а Ирис… она правда летает? В смысле, как птица?

— Только птица летает как птица. — Тео снял сковороду с плиты, наклонил — готовый блин съехал на тарелку, где уже высилась горка таких же, тонких и румяных. — Каждое крылатое существо летает по-своему, потому что крылья — продолжение не только тела, но и духа. Но Ирис действительно может летать. В небо, конечно, не поднимется — вес не тот. И конструкция. — Тут он тоже понизил голос и даже оглянулся на дверь — видно, чтобы не ранить лисьих чувств. — Но с горки на горку перелетит, особенно если хорошо разбежится. Еще она лазит по крышам, как кошка, когда охотится, — и, конечно, упасть не боится.

— Здесь все лисы крылатые?

— Нет, крылатые — очень редкий вид, их мало осталось. Они живут ближе к югу, к горам, где почти нет людей. Когда-то жили и во внешнем мире — в ваших лесах, но их там перебили из любопытства. А Ирис я нашел в походе три года назад, лисенком еще, — шерсть обгоревшая — видно, опять детки наших соседей развлекались. Она тогда очень ослабла от голода и болезни, но ее удалось выходить, теперь здесь живет. Хотя, бывает, уходит в лес на целые недели, а потом возвращается. С Тайсой еще в город бегает за компанию. Ну, нам так спокойнее. Ирис добрая, если ее не злить. Чужих не жалует.

Рассказывая, он испек еще три или четыре блина, и только тут Аста заметила, что он не переворачивает их на сковороде. Выливает тесто, печет несколько секунд и потом сразу на тарелку — а блин прожарен с обеих сторон. Что за дело?

Тео, заметив, что она зачарованно следит за его действиями, рассмеялся и объяснил, не дожидаясь вопроса:

— Это такая специальная блинная сковорода. Как она устроена, неясно, но есть легенда, как она появилась. Жил здесь будто бы, лет сто пятьдесят тому назад, один кузнец, который очень любил блины. И сыновей у него было то ли семь, то ли восемь, и тоже все блиноеды. И еще всяких друзей-приятелей целая куча, которые нет-нет да и забегут на чай, — жена у кузнеца на весь город славилась этими блинами. А на столько едоков пойди постой целый день у печи! Тогда она и говорит мужу: «Сделай мне такую сковороду, чтобы блины на ней пеклись быстро-быстро, да не подгорали, и чтобы их не переворачивать, а то я все пальцы уже обожгла…» Ну а кузнец был любитель своего дела, ему лишь бы задачу позаковыристее. Три недели думал, работал в своей мастерской — и сделал своей жене такую сковороду, на которой блины сразу с двух сторон пекутся. А секрет передал своим ученикам, и с того времени появились у здешних людей такие сковородки. Как их кузнецы делают, никто не знает, да я бы и не дознавался. Я считаю, что чудеса понимать не обязательно — достаточно им радоваться от души.

Как будто ответ на недавние мысли Асты… Она задумалась, а Тео спросил:

— Да, ты же так и не сказала, зачем к нам зашла. В гости? Или так, прогуляться?

— Почти. Вообще, я… как бы… — Ладно, чего уж тут придумывать. — Я хотела бы пожить здесь немного, увидеть город поближе, может, чем-то помочь. — И добавила поспешно: — Конечно, я буду работать. Я много чего могу, у меня в школе и студенчестве было много разных работ.

— Да? — Тео явно заинтересовался. — А кем ты сейчас работаешь?

— Верстальщиком в одном издательстве. Мы выпускаем книги для путешественников, каталоги, карты, ну и всякое разное. Иногда текст корректирую, когда у нас совсем рук не хватает, дизайн, бывает, правлю… В общем, всего понемножку. Такая совсем не героическая профессия…

— Ну, это как посмотреть. Первые книгопечатники были настоящими героями. Некоторые из них поплатились жизнью за свои книги, но не отказались от них. А насчет остаться здесь… Хм…

Аста ждала ответа, рассматривая деревянную столешницу — темные разводы на светлом создавали причудливые узоры. Интересно, что это за порода, — похожа на ту, из которой сделана рамка для фото, но другого цвета. Хотя… Может, и правда не обязательно все понимать…

— Надо поговорить с Беатрис, — решил наконец историк. — Это наша сеньора, она здесь главная — как у вас бургомистр. И с Арной еще… Что она скажет.

Произнес он это без особого восторга, скорее как будто из вежливости. Аста расстроилась.

— Ты пойми меня правильно, — спохватился Тео, заметив, что она опустила голову. — Я очень рад тебя видеть, я думал о тебе. И Лин с Тайсой будут рады, ну а Ирис так больше всех — она не любит чужих, но ты ей понравилась. Просто… это не самое безопасное место в округе. Арнэльм — красивый город, и люди здесь хорошие, но мы каждую минуту не знаем, чего ждать. Еще и… А хотя это лучше Лин расскажет, когда придет. Кстати, вот и он!

* * *

С улицы послышались шаги, потом знакомые голоса из прихожей, и на пороге кухни появились Лин и Тайса, а вслед за ними — Ирис. Аста встала, шагнула навстречу гостям.

— Привет, героиня, — сказал Лин весело. — Жива? Ну ты что, предупредила б хотя бы…

— Как будто мне кто-то оставил контакты. Я только дорогу и запомнила.

— В кафе бы зашла, мы бы тебя провели. Днем тут более или менее безопасно, но, видишь, всякое бывает. Хорошо, что обошлось…

Аста хотела спросить, что у него к ней за дело, но Лин уже переключился на Тео, стал ему рассказывать о каких-то городских новостях, понятных только местным.

Тайса тронула ее за рукав.

— Ты как?

Аста никогда не умела вести беседы с малознакомыми людьми. Пошутила неуверенно:

— Думаю, блины вашего деда все поправят.

— Это да, это он умеет. — Тайса по-хозяйски заглянула в чайник, поставила его на плиту. — Ух, я голодная! Мы все утро провели в военной школе, а потом про тебя услышали — и сразу сюда.

— Вы оба учитесь в военной школе? — Ого, в этом городе даже женщины все героические, настоящие валькирии, — и что она тут забыла?..

— Я не учусь, — ответила Тайса просто. — Я только прошла общую подготовку в старших классах — женщины не обязаны, но почти все проходят. А Лин там преподает — он один из инструкторов, обучает новобранцев. И начальник обороны Арнэльма. — В ее голосе явно послышались нотки гордости. — А я просто ему помогаю со списками и всякими мелочами, иначе совсем бы не виделись — работы куча…

Хорошо, что Аста не пошла пару лет назад в издательство любовных романов — там была вакансия. Напридумывала бы себе уже всякого. Суровый герой и его верная подруга — безнадежный вариант для кого-то третьего. Аста поймала себя на том, что завидует Тайсе, и тут же устыдилась этого чувства.

Тайса тем временем одной рукой подхватила стопку тарелок, которые Тео выставил на стол, другой, тонкими длинными пальцами, — четыре чашки.

— Аста, возьми, пожалуйста, приборы.

И упорхнула в гостиную, а за ней потянулись и остальные — Тео с тарелкой, на которой высилась целая башня из блинов, и Лин с чайником.

Какие приборы? Наверно, не измерительные, — соображать пока трудно из-за этого тумана, вот же гадость. Аста осмотрелась, заглянула в пару ящиков и шкафов. Там было полно всякой всячины — стеклянные и жестяные банки с чаем, кофе, травами и специями, разноцветные формочки для печенья, тарелки, чашки, кухонные весы… Но никаких ложек и вилок. Только на столе у плиты стоял небольшой деревянный ящик, выстланный полотенцем, в котором катались десятка два абсолютно одинаковых гладких металлических шарика. Это еще тут зачем? Игра, может, какая-то?

Она собралась было бежать в гостиную, спросить, — и в дверях столкнулась с Лином, который что-то бормотал себе под нос. Аста отскочила, будто обожглась, чувствуя, как щеки заливаются румянцем.

— Я говорю, варенье в нашем деле — самое главное. — Лин посмотрел на нее внимательно, даже настороженно, потом принялся выставлять на медный поднос банки с разноцветными джемами и консервированными фруктами. — Сахар помогает думать — правда, не всегда так, как надо. Ты что ищешь?

— Приборы. Ложки и вилки, — зачем-то объяснила она и смутилась еще больше.

— А-а. — Лин подхватил поднос, кивнул на непонятный ящик. — Извини, мы тут уже так привыкли, что не объясняем очевидное. Бери вот эти шарики, сейчас фокус покажу.

Когда все сели за стол (который складывался, прячась в стене, когда не нужен, — не волшебство, конечно, но хорошая находка для маленькой гостиной), каждый взял по шарику. В руках у Тайсы, Тео и Лина они сразу превратились в тонкие изящные вилки. Потом из других кусочков металла точно так же появились ножи и чайные ложки. Совершенно растерянная, Аста тоже взяла один шарик, но, сколько ни вертела его в руках, он оставался таким же круглым и гладким, как будто никогда не был ничем иным.

Заметив ее замешательство, Тео отдал ей свои приборы, а себе взял другие, объяснив мимоходом:

— Это меркара, живой металл. Он может быть чем угодно, если задать ему форму, причем не словом и даже не мыслью, а чувством. Почувствуй, что тебе нужно — и он станет твоим инструментом.

— Эм-м-м… Понятно. — На самом деле, пока ничего не понятно. — Его можно превратить во что хочешь?

— В пределах разумного. И зависит от веса — примерно один к одному. То есть из такого шарика локомотив не получится, но вот ножницы, отвертка или нож — вполне. Тут еще такое дело: меркара запоминает форму. Она лучше всего работает, если настроена на предметы одного вида — кухонная утварь там, инструменты… И когда ее берешь, надо ясно представлять себе, чего хочешь. А то, если думал про одно, а сделать хотел другое, забавные вещи получаются.

— Точно. Раньше вот было сложно, когда мечами дрались. — Лин свернул намазанный абрикосовым вареньем блин в трубочку, из мелких отверстий выступили золотистые капли. — Возьмешь с собой в поход такой шарик — чудесно. Ножны и ремень не нужны, места почти не занимает, превратить можно во что угодно… Но в бою на секунду отвлекся, подумал про обед — и раз, а у тебя в руке уже не меч, а поварешка.

Все засмеялись, а Тайса спросила, хитро прищурясь:

— С тобой такое тоже случалось?

— Нет, к счастью. Я учился уже с кризантой, она всегда то, что есть.

Тут Аста вспомнила, как долго рассматривала оружие Томаса на его фотографии, гадая, что это такое. На правой руке у Лина был точно такой же браслет — восьмиконечный цветок из металла со сверкающими острыми лепестками. Тяжелый, наверно, но Лин не снял его даже на время еды — видимо, таковы правила. И такие же, как у Томаса на фото, круглые темные очки висели на шее, на кожаном ремешке. Аста немного поколебалась, потом спросила:

— Эта штука, кризанта… Что ей делают?

— Когда нужно драться, ее сдвигают на кисть. — Лин отвлекся от очередного блина, сдвинул браслет на костяшки пальцев, сжал кулак, помахал рукой — точным, хорошо отработанным движением.

— Ага. — Аста честно пыталась понять. — И что потом? Бьют, как кастетом? А очки зачем?

Лин поднял брови:

— Ого, какие у тебя познания в драках. Нет, тут все по-другому, просто…

Дед недовольно нахмурился.

— Так, давайте за столом без оружия, — сказал он внуку. — Хоть где-то от него отдых должен быть.

Лин спрятал браслет под рукав и шепнул Асте:

— Потом объясню.

Ирис крутилась тут же, у ног, задевая всех пушистым хвостом и крыльями, — но не навязчиво, как это иногда делают домашние животные, а так, что было даже приятно. Конечно, из каждых рук она получила лакомство, а наевшись, уселась неподалеку, наблюдая за людьми и утирая лапой блестящую от масла мордочку. Когда от блинной башни остался один фундамент, Тео сказал:

— Лин, у тебя вроде была к Асте какая-то просьба.

— Да. Видишь ли… Мы ищем сына Беатрис, нашей сеньоры. Он где-то в Риттерсхайме, но никто точно не знает где. Ему сейчас девятнадцать. Два года назад он ушел из дома во внешний мир и с тех пор тут не появлялся. Сложная семейная история… Но дело не в этом. Арна хочет его видеть. Он должен прийти к ней и послушать, что она скажет. А если не придет, то… Не знаю, что тогда будет, но просто так она ничего не требует. И наш город под ее защитой. Так что надо найти этого парня, и побыстрее, раз она сказала. Это очень важно.

— И ты хочешь, чтобы я его нашла?

— Я хочу попросить тебя помочь с поисками. Ты, как я понял, хорошо знаешь город и родилась там, правильно?

Аста кивнула.

— Ну вот. По последним сведениям, он поступил в какой-то университет. Но куда, на какую специальность — не знаю. У него есть внешний паспорт — его можно получить, но это сложная процедура, не буду вдаваться в детали… Но из-за него мы не знаем даже, под какой фамилией он там живет. Имя он вроде оставил свое.

— Как его зовут?

— Эрик. Невысокий, худой, светлые волосы… Дед, у тебя есть фото?

— Есть. Школьное, правда, со старших классов, но, думаю, он не сильно изменился.

— Хорошо… В общем, если ты подключишься к поиску, ты окажешь нам огромную помощь — не только мне и сеньоре, но и всему городу. Понимаю, мы и так у тебя в долгу, но… Сейчас любое содействие неоценимо.

— И что мне с ним делать, если найду?

— Ничего. Просто передай, что его здесь ждут: Арна ждет и мать. Остальное предоставь мне. Не бойся, он не опасен, насколько я знаю. Просто дурак.

— Иногда это хуже, — вздохнула Тайса.

Аста задумалась.

— В Риттерсхайме четыре университета, у каждого по два-три кампуса, — сказала она, вспоминая. — Мы готовим путеводитель для студентов, и когда рассчитывали, какой спрос, выяснили, что их там — около семидесяти тысяч человек. Тьма народу, даже если искать с именем и фотографией. Знать бы хоть примерно, на какой факультет он мог поступить? У него есть какие-нибудь… эм-м-м, склонности?

Лин усмехнулся:

— Из того, что я о нем знаю, он склонен создавать людям проблемы и требовать к себе особого отношения. Но, боюсь, нам эти сведения не помогут.

— Не очень. Но хотя бы что-нибудь? Я же не могу обыскать все факультеты. — Она повернулась к Тео. — Может быть, вы что-то помните? Если он здесь ходил в школу, то, значит, был на ваших уроках? Что его интересовало?

— Был, конечно, — подтвердил историк. — Но не помню, чтобы его что-то особенно интересовало, — учился он очень неохотно. Хотя… Ему не нравились наши парящие дома, и он несколько раз говорил, что построит себе обычный, на земле, и даже готов этому учиться, если бы преподавали. Вот! Может, архитектура и градостроительство? Но я не уверен, это давно было.

Хм… Архитектурных факультетов в Риттерсхайме всего два. Не факт, конечно, что они мыслят в верном направлении, но можно было бы с этого начать…

— Хорошо, — согласилась Аста. — Я попробую помочь. — И, не удержавшись, добавила: — Искать пропавших без вести — мое хобби…

…И еда сразу сделалась безвкусной, и солнечный день за окном будто померк, и незнакомый дом со всеми его странностями вдруг начал раздражать. Так, ладно, только спокойно. Только не плакать за столом — не для этого же они здесь собрались…

Тайса приобняла Асту за плечи, заметив, как заблестели ее глаза, и предложила:

— Пошли сейчас с нами прогуляемся? Мы тебе город покажем.

— С удовольствием, но я в таком виде…

Лин окинул ее взглядом и флегматично прокомментировал:

— Местных жителей сложно чем-то напугать.

Тайса посмотрела на него с укором, покачала головой.

— Я дам тебе платье, — сказала она Асте. — Я здесь недалеко живу, как раз по дороге. А потом пройдемся до площади и съедим по мороженому. Идет?

— Спасибо… Да, конечно. Пойдемте.

Тео решил остаться дома — у него было еще много дел, — и все помогли ему убрать со стола. Мыть приборы из живого металла оказалось очень просто. Когда ими не пользовались какое-то время, меркара теряла форму, так что оставалось только прополоскать шарики в мыльной воде, а потом в чистой и высыпать в ящик на полотенце. Асте это понравилось — она не любила мыть посуду. Похоже, арнэльмцы знают толк в чудесах. Многие вещи здесь не только удивительные сами по себе, но еще и полезные. Впрочем, честно ли ждать от каждого чуда пользы?..

Потом она ушла вместе с Тайсой и Лином, чтобы впервые, без спешки и в сопровождении своих новых друзей, увидеть Арнэльм.

* * *

…Солнце. Слишком яркий свет, ничего не видно. Впрочем, не надо видеть — весь путь отмечен внутри, в глубине сознания, и точно известно, что произойдет.

Когда-то давно они жили при солнце, радовались ему. Как все люди, устраивали праздники в его честь. Теперь солнце ненавистно, оно враг. Оно не прощает предательства — тех, кто променял его свет на силу ночи, на то, чтобы стать тенью. Свет безразличен, он светит всем без разбора — и правым, и виноватым, но все страдают по-разному… Так нечестно. Здесь все нечестно, в этом городе, — земля, незаконно отнятая, люди, живущие на ней, и река… Но река далеко, она не успеет потушить огонь.

Хорошо, что тень в тени неразличима. Вековые деревья укрыли ее от глаз людей, иногда проходивших по переулку. Ждать. Днем здесь много народу — идут в магазины, продают еду, посиделки устраивают… Ждать, пока соберется побольше людей. И тогда…

Глава 4

Так странно бывает попасть в новое место. Не любопытным туристом, не праздным охотником за зрелищами, а отчаявшимся беглецом, ищущим убежище. Запоминать названия улиц, но ходить по немощеным тропкам, как ходят местные, — так быстрее. Примерять одежду с чужого плеча, не имея своей, принимать еду из незнакомых рук. Удивляться на каждом шагу, забыв про страх. Заглядывать в будущее — какое оно? Что таит в себе новое место, какие подарки в нем приготовлены, какие капканы спрятаны? Как сложится мозаика новой жизни — пазл, картинки к которому нет?..

— Ну что? — Тайса отошла подальше к окну, давая Асте место перед большим овальным зеркалом на стене. — Как тебе размер?

Аста, одетая в длинное белое платье с серо-голубой подкладкой, подошла к зеркалу, осмотрела себя со всех сторон. Платье сидело прекрасно. Они с Тайсой похожи фигурой — обе худые, с узкой костью, но Тайса выше на полголовы, так что рукава немного длинноваты, но в целом очень даже хорошо. Ткань незнакомая, но такая приятная на ощупь — вроде шелка, но плотнее и без блеска. И швов не видно совсем.

— Его можно носить другим цветом наружу. — Тайса обошла Асту полукругом, поправила завернувшийся воротник. — Здесь часто шьют двустороннюю одежду, для разнообразия.

— Здорово. — Аста чувствовала себя неловко — от щедрости почти незнакомого человека, которую, как ей казалось, она ничем не заслужила. — Необычно, как из сказки. Но мне нравится.

— Плюс этой одежды еще и в том, что в ней тебя не замечают во внешнем мире. Совсем невидимкой не становишься, но взгляды скользят мимо. Не знаю почему — наверно, тем, кто не отсюда, сложно поверить в наше существование. Хотя меня замечают чаще, чем других, — ведь я там работаю и общаюсь с местными, поэтому как бы часть внешнего мира.

— То есть ты живешь здесь, а работаешь там?

— Да, живу в двух мирах. И мне нравится! Нравится Риттерсхайм — там не так плохо, как мы привыкли думать. Он шумный, конечно, напряженный, я от него устаю, но там много интересного. Жалко, Лина туда почти не вытащишь.

— Вы давно вместе? — спросила Аста и тут же осеклась. — Извини, если здесь о таком нельзя спрашивать…

Тайса улыбнулась:

— Здесь можно спрашивать обо всем, что тебе интересно. Но также можно не отвечать, если не хочешь, — граница у каждого своя. Ты привыкнешь. А с Лином мы дружили с военной школы — познакомились, когда я проходила подготовку со своим классом, а он там преподавал первый год. А помолвлены с зимнего солнцеворота. Это самая длинная ночь, у нас она часто самая страшная в году…

Ее улыбка исчезла, по светлому лицу пробежала тень, и отголосок какой-то давней боли мелькнул в глазах, отраженных в зеркале, — как отблеск лезвия, увиденного в последнюю секунду перед ударом. Какие обстоятельства предшествовали этой клятве быть вместе? Надеялись ли они оба дожить до утра, увидеть друг друга? Какие испытания уже пережила их любовь, какие еще переживет? Ведь Лин — начальник обороны, один из тех, кто первым встречает опасность…

И Аста решила, что нечему тут завидовать. Эти люди и так уже сделали для нее больше, чем можно было ожидать, — надо быть за это благодарной.

Желая поскорее сменить тему, Аста скользнула взглядом по комнате и тут же забыла обо всем на свете. На полке у зеркала лежало сияющее облако — кусочек августовского темного неба, почти уже осеннего, но ясного, с россыпью звезд… Она осторожно указала рукой в сторону чуда, спросила шепотом, боясь спугнуть:

— Ой, что это?

Тайса подхватила облако за край двумя пальцами, и оно развернулось в большой платок глубокого синего цвета, с бледно-голубыми и черными переходами — тонкий, почти прозрачный. На нем сверкали созвездия, и Млечный Путь светлым ручьем тек по диагонали из одного угла в другой.

— Это Звездное Небо, я купила его на ярмарке в прошлом году, у одного приезжего мастера. — И, пока Аста, затаив дыхание, наблюдала за чудом, Тайса накинула платок ей на плечи, завязала спереди красивым узлом, затем откинула голову, полюбовалась. — Слушай, тебе идет больше, чем мне. Я ношу Золотой Закат, от того же мастера, а этот купила в пару, потому что он красивый — не удержалась, ну, как обычно… А потом почти не носила — к моим рыжим волосам он не очень идет, я Закат больше люблю. — И вдруг предложила: — Хочешь, я тебе его подарю? Он к твоему имени очень подходит: Аста значит «звезда» на каком-то старом языке. Лежал тут целый год, как будто тебя ждал…

Счастливая, Аста поблагодарила Тайсу, не отрывая взгляда от своего отражения в зеркале. Мягкий звездный свет и удачный оттенок, в тон темно-серым глазам, преобразили лицо до неузнаваемости — усталое и изможденное от горя и болезни, оно теперь так и сияло.

Тайса подобрала волосы Асты так же, как и себе — заколола высокий узел деревянной шпилькой (заметив по ходу дела, что шпильки — вещь нужная, их можно купить в хозяйственной лавке на площади, — удобные, крепкие, и стоят копейки, но теряются часто).

Потом вместе они вернулись в гостиную, где их дожидался Лин, устроившийся на диване с книгой. Ирис лежала у его ног на пестрой плетеной дорожке.

— Мы готовы, — сказала Тайса. — Ты тут не скучал?

— О нет, я хорошо провел время. Первые сто лет промелькнули незаметно, а потом я сбился со счета и начал ставить зарубки на стене.

Тайса вздохнула, привычно покачала головой в ответ на иронию и заметила:

— Между прочим, наряды важны в неспокойные времена. Особенно в неспокойные — чтобы не терять вкус к жизни.

— Прекрасно. Это хороший повод наконец-то выйти из дома…

Вчетвером — Ирис увязалась с ними — они отправились через весь город к площади. Аста шла за своими новыми друзьями, не следя за дорогой, вертя головой в разные стороны — было на что посмотреть! На людей в непривычной одежде, которые улыбаются приветливо, но сдержанно. На дома, зависшие над землей. На деревья, парящие вместе с корнями в некоторых садах — бледно-голубые с синими листьями, отливающими серебром.

— Это из тех самых Летающих Лесов? — спросила Аста, указав на одно дерево с нее ростом, мимо которого они как раз проходили.

— Да. — Лин мимоходом коснулся ветви — листья тонко, еле слышно зазвенели. — Эти деревья для нодийцев священные, а мы, видите ли, строим из них дома. На самом деле мы тут же высаживаем новые и вообще заботимся о лесе, но кого это интересует… В их глазах мы варвары.

— А зачем вам такие дома? Или это просто такая традиция?

— Скорее историческая необходимость. Если тут станет совсем опасно или если Арна скажет нам уйти, как сказала им, — ну, мало ли что, — дома можно забрать с собой или временно перенести на другое место. Просто убираешь лестницу, привязываешь веревку — и тянешь за собой, как воздушный шарик. Удобно.

— Хм… А как же водопровод, электричество и все остальное?

— Все на месте. В каждом доме есть два бака с водой — с чистой и с использованной. Здесь в земле проложены трубы, к ним можно подключаться, чтобы слить или набрать воду… Главное, не перепутать краны. Свет собирают солнечный — прямо или с деревьев, топят шерстью — я тебе показывал — или дровами. Готовят на огненном камне — он вступает в реакцию с некоторыми металлами, выделяет тепло. Свечи еще, но это больше для уюта. Романтика на поле битвы…

— Да уж, романтика… Объясни про нодийцев, — попросила Тайса. — А то у нее сложится впечатление, что мы себя считаем лучше, чем они.

— Мы не считаем. — Лин поправил на руке тяжелый браслет. — Мы не лучше и не хуже. Мы просто другие. Наши предки пришли на это место, никем не занятое, река разрешила им остаться… Они и остались. Мы — их дети и живем теперь, как умеем. И признаем право других жить так же. Нодийцы — тоже не дикари, не глупые бандиты. Это наследники тех, кто жил при князе Эльме, очень развитый народ. Медицина у них — главное искусство, после войны. Конечно, с тех пор как они с Арной поссорились, она больше не дает им свою силу, но они и без нее далеко шагнули. Они владеют ремеслами, в особенности хорошо горным и ювелирным делом. То есть в целом это умные люди… Хотя многие из них лишь наполовину люди, но не важно. Я бы ничего против них не имел, если бы они оставили нас в покое.

— Разве вы не пробовали с ними договориться?

— Пробовали. Но из наших дипломатов ни один не вернулся. Ничья их не устраивает — они хотят вернуть эту землю себе и найти сокровище. Они им одержимы. И, пока не найдут его и не выгонят нас отсюда, не успокоятся.

— Выходит, они думают, что тот камень-сердце все еще где-то здесь?

— Они не думают, — вздохнула Тайса. — Они знают. И мы знаем. Арна так сказала.

* * *

Они дошли до площади — большой, идеально круглой. По окружности выстроились магазины со всякой всячиной. Здесь продавали хлеб, сладости, книги, хозяйственные мелочи и даже елочные игрушки. За витриной, увешанной сияющими шарами и разноцветными гирляндами, Аста заметила нескольких покупателей. В воздухе витал аромат свежей выпечки и деревянной стружки. Брусчатка, отглаженная миллионами ног, блестела на солнце, и в ясном майском небе плыли, будто заблудившись среди бескрайней синевы, два маленьких облачка.

Тайса ушла за мороженым. Лин и Аста присели на скамейку под деревом, которая тоже парила в воздухе, — гладкая доска без ножек и креплений. Ирис улеглась рядом на земле.

— Думаю, ты здесь приживешься, — сказал вдруг Лин. — Тебе идет местная одежда. И вы с Тайсой так хорошо смотритесь. Подружитесь, может.

— Надеюсь. — Аста запрокинула голову, посмотрела в небо сквозь листву. — Она чудесная. Наверно, у нее много друзей…

— Друзей много не бывает. — Лин наклонился, почесал Ирис за ухом и добавил задумчиво: — Ей нужны друзья. Она намного сильнее, чем кажется, и слабее тоже. Как-то у женщин это одновременно — и то и другое, меня это всегда удивляло…

Вернулась Тайса, раздала всем мороженое. Ирис тоже получила свою порцию с двумя сливочными шариками и ела, зажав вафельный рожок между передними лапами и слизывая мороженое длинным языком.

— Ой, а сколько оно стоит? — спохватилась Аста. — Какие у вас тут деньги вообще?

— Сегодня я угощаю. — Тайса вынула из маленького кошелька на поясе две монетки, протянула на ладони. — А деньги — серебро и медь, простая чеканка по весу. Так во многих местах, скрытых на картах, — удобно, не надо менять, когда путешествуешь. Бывает еще золото, но это на очень дорогие приобретения, вроде дома или лошадей. Хотя некоторые торгуют и в валюте ближайшего города — то есть в нашем случае в евро. В основном те, кто время от времени там бывает.

— Понятно. А мороженое тоже какое-нибудь… м-м-м, волшебное, как все тут?

Тайса даже рассмеялась:

— Не бойся, оно не улетит! Оно самое обычное, сливочное и фруктовое. Но вкусное — я его иногда для нашего кафе заказываю. Попробуй.

Асте досталось малиновое с абрикосовым — розовый и бледно-оранжевый шарики в крапинках свежих фруктов. Давно забытый вкус детства, такого солнечного и волшебного.

Старый сад у бабушки, тенистый малинник за домом — темные, почти синие резные листья на фоне выбеленной стены, сладкие ягоды, оставляющие на пальцах капли сока. Томас набирал в ладонь самых крупных, сколько мог удержать, а потом подносил сестре ко рту и говорил: «Подъезжает грузовик, открывайте ворота!», и Аста, зажмурившись, проглатывала ароматную малиновую горку — сок растекался по губам, капал на платье — ох и нагорит опять от мамы, но разве это важно… Она утыкалась лицом в теплую братову ладонь, чувствовала его запах — такой чужой уже запах взрослой жизни, большого серьезного мира, в котором она пока не была… И еще чего-то совсем детского, простого. Такпахнут разогретые солнцем волосы, мамины, оладьи, папины формочки — они используются для литья разноцветных свечей на Рождество… А у крыльца падали на покатую, крытую серым волнистым шифером крышу крупные бархатные абрикосы. Падали, ударяясь о мох, которым крыша поросла за многие годы, скатывались вниз, в траву. Аста с братом собирали их в ведра, а потом вместе с бабушкой садились выбирать косточки, складывать в большую кастрюлю сочные половинки. На сушку, на повидло… И зимой потом пили чай с этим повидлом, вспоминали теплые дни — и вдруг все летние запахи оживали в одной ложке. И где-то там, на границе этих запахов — дома и внешнего, чужого мира, на границе детства и юности, — Томас ушел, а она осталась… И никогда с тех пор малина не была такой вкусной.

— …Эй. Ешь, а то примерзнешь, — донесся до нее голос Тайсы.

— А?.. — Она как будто очнулась от яркого сна. — Да, я ем… Очень вкусно. Слушай, а насчет того, что река сказала: сокровище здесь… Это как понимать?

— Да как хочешь понимай, — отозвался Лин. — Арна не объясняет — она пророчествует, дает советы или указания, а разбирать их приходится нам. Люди в возрасте, вроде моего деда, умеют это лучше всех — жизненный опыт, но даже они иногда понятия не имеют, о чем речь. Вот как в этом случае.

— Она сказала, — Тайса откусила от своего шоколадного мороженого, промокнула губы салфеткой, — что сокровище на том же месте, что и всегда. На каком — никто не понял. Сначала оно было у нее, потом его забрал сын купца, потом начался пожар… Так сказано в легенде. Какое место «то самое» — непонятно. Но так получилось, что нодийские разведчики узнали о словах реки еще лет двести назад, как только наш народ здесь поселился. Я правильно рассказываю? — Она повернулась к Лину, тот кивнул. — С тех пор нодийцы думают, что Сердце Эльма все еще в нашем городе, там, где раньше стоял дом купца и его жены — той, которая захотела камни. Но так как от Эльмбурга ничего не осталось, кроме крепости, найти это место невозможно, вот они и рыщут повсюду.

— Кроме крепости? — переспросила Аста, вспомнив рассказ Тео. — Той, которая с парящими башнями?

— Да, кроме нее. Она за рекой, на другом берегу возле леса, на холме. Раньше там пролегала дорога к горам, но уже давно заросла, конечно, хотя следы от колес найти можно и башни далеко видно. Можем как-нибудь сходить посмотреть, — предложила Тайса, а Лин добавил:

— Но только одна не ходи…

Аста собиралась ответить, что, конечно же, не пойдет, но ей очень-очень хочется посмотреть крепость и особенно башни, но тут раздался крик — пронзительный женский крик, потом еще один. Толпа на площади охнула и разлетелась, люди кинулись в разные стороны.

Почему-то совсем не испугавшись и продолжая сжимать в руке вафельный рожок, Аста вскочила со скамейки и посмотрела в ту сторону, откуда доносились крики. Посреди площади, разом опустевшей, под ярким солнцем стоял человек. Лица его, скрытого капюшоном, не было видно, а широкие рукава накидки палевого цвета горели снизу — языки пламени тянулись вверх, колыхались в безветренном воздухе. Рядом на земле лежал пожилой мужчина — видимо, кто-то из местных жителей, и по серой брусчатке расплывалась темная лужа крови.

На мгновение картина застыла, потом человек в накидке взмахнул одним рукавом — и полотняный навес булочной, что была справа, тут же загорелся; взмахнул другим — вспыхнуло раскидистое молодое дерево на краю площади. Кто-то кинулся тушить пожар, на ком-то занялась одежда. В этом смятении Аста не заметила, куда делся Лин, а потом увидела его в центре площади. Он увернулся от человека в накидке — раз, другой, третий, потом замахнулся — кризанта на руке засветилась восемью лучами. Этот свет был ярким даже на солнце и каким-то другим, как будто более плотным. Лучи описали в воздухе дуги, похожие на сверкающие лезвия, и…

Кто-то закрыл ей глаза — потная ладонь пахла табаком и сталью, но даже сквозь темноту увиделось, как впереди полыхнуло нестерпимо ярко. Сильная рука схватила ее поперек тела, поволокла назад. Аста выронила мороженое, стала инстинктивно вырываться — и ее тут же отпустили.

— Все, все. — Перед ней стоял молодой мужчина в полотняной безрукавке, открывавшей крепкие загорелые руки, и штанах из грубой ткани, с карманами на бедрах. — Извини, не сильно придавил? На кризанту нельзя смотреть в момент контакта — глаза сожжет. Ты откуда?

— Она из Риттерсхайма, первый день здесь. Спасибо, Свен. — Тайса появилась сзади, приобняла ее за плечи. — Ты что? Куда ты побежала? Мы тебя потеряли.

— Я не… — Аста огляделась. Она стояла шагах в тридцати от скамейки, рядом с магазином елочных игрушек. Почему-то мозг не засек перемещение в пространстве — наверно, она кинулась в сторону, когда загорелось дерево. Теперь его ветви дымились — пожар успели потушить. Навес булочной сгорел почти полностью, но само здание не пострадало. Аста посмотрела на площадь — рядом с пожилым мужчиной на земле сидела, закрыв лицо руками, молодая женщина, вокруг стояли еще несколько людей, которым Лин давал какие-то указания. Человека в накидке не было видно — от него остался лишь пепел.

— Пойду помогу булочнику, — сказала Тайса. — И гляну, есть ли еще пострадавшие. Скоро вернусь. Аста, пожалуйста, никуда не уходи. Если что — держись вместе со всеми.

— Аста… красивое имя. Я ее постерегу, — пообещал Свен и, когда Тайса ушла, спросил: — Так ты из внешнего мира?

— Угу. — Язык как замороженный, слова не выговоришь.

— Давай отойдем.

Свен взял ее под руку, отвел к той же лавочке, на которой она сидела несколько минут назад. Аста рухнула на нее так, что даже доска покачнулась, — ноги подкашивались. Она уставилась в пространство перед собой и спросила безо всяких эмоций:

— Он мертв?

— Нодиец? — Свен присел рядом. — Однозначно. Не волнуйся.

— Мужчина. Который лежал.

— Старый Зигберт… Боюсь, что тоже да.

— Это… это… Но как же так? — В голове поднялся целый вихрь вопросов — так не вязалась картина красивого волшебного города с тем, что только что произошло. — Мне говорили… Они только ночью нападают…

— Вот это да, загадка. — Свен взъерошил на затылке светлые, соломенного цвета, волосы, прижатые тканевой повязкой. — Это первый раз за всю мою жизнь, чтобы днем, при свете солнца… Не знаю, что тебе сказать.

Подошел Лин, Аста подняла на него глаза — наверное, полные ужаса, но ей было не до того, чтобы думать, как она выглядит.

— Свен, проводи ее, пожалуйста, — Лин кивнул на Асту, — до дома моего деда. И проследи, чтобы дошла, никуда не влезла.

Ее хватило только на один вопрос:

— А Тайса?..

— Я бы и Тайсу отправил, но ее не заставишь.

— Конечно, провожу. — Свен поднялся. — Мне потом вернуться, помочь чем-то?

— Не надо. Мы уже обыскали все вокруг, нигде никого. Сейчас прочешем город, а вечером, часов в шесть, будет общий сбор всего резерва — туда приходи. Обсудим, что теперь делать…

* * *

Аста, уже немного отойдя от потрясения, порывалась тоже остаться и чем-то помочь, но Свен был непреклонен, хотя и улыбался при этом:

— Начальник сказал домой — значит, туда и доставлю.

Пришлось подчиниться и пойти за ним.

— Лин — твой начальник? — спросила она, когда площадь осталась позади.

— Не совсем. Вообще-то, я не защитник, а кузнец. Но в резерве, поэтому подчиняюсь военным в такой ситуации.

— Ух ты. Тот самый кузнец, который делает сковородки? — брякнула Аста неожиданно для себя и почувствовала, что покраснела.

Свен рассмеялся.

— Да, и сковородки тоже. Но в основном другие вещи, в том числе и это. — Он поднял правую руку с кризантой. — Вообще, те, кто в резерве, ее редко носят, но меня она хорошо слушается, и так даже привычнее. Ну и надежнее, если что.

— И как ей управлять? Если это, конечно, не стратегический секрет…

— Это не секрет, но объяснить словами сложно… Этот металл — особый сорт меркары — ты уже знаешь о ней?

Аста кивнула.

— Но его сила — не в движении, а в свете. Он растет в земле такими правильными восьмиконечниками — я только шлифую немного, — и его свет может сжечь что угодно. Есть особый ритуал, как надо добыть кризанту и создать связь, — она будет слушаться только своего хозяина. И потом много-много тренироваться.

— А если хозяин погибнет? Что будет с его оружием?

— Обычно оно рассыпается в прах, уходит обратно в землю, чтобы когда-нибудь родиться снова. Но бывают кризанты — очень редко, — которые имеют нескольких владельцев. В основном родственников — например, отца и сына. Это большая ценность, семейная реликвия, но и она исчезнет, когда ее путь завершится…

В отличие от сдержанного, иногда резкого на слово Лина, Свен говорил охотно, легко и часто улыбался. И чувствовалась в нем огромная, но спокойная и добрая сила.

За беседой Аста не заметила, как они снова оказались на окраине Арнэльма, у дома Тео. Она поблагодарила Свена за сопровождение, и он снова улыбнулся:

— Приятно было познакомиться. Надеюсь, ты у нас останешься.

— Ох. — Тут она вспомнила, что ведь еще ничего не решилось, и заволновалась. — Посмотрим. Это как ваша сеньора скажет. И Арна…

— Я думаю, ты им понравишься. Как и местным жителям. Некоторым из них… Хм… — Он отвел взгляд, потом кивнул в том направлении, откуда они только что пришли. — Моя мастерская слева от площади, вниз по улице, почти у самой реки. Заходи, если понадобится сковородка. Или еще что-нибудь…

Уже простившись со Свеном и взявшись за кольцо на двери, Аста вспомнила, что нигде не видела Ирис с тех пор, как они все вместе ели мороженое. Куда она пропала, не случилось ли чего-нибудь?

— Наконец-то! — Тео распахнул дверь сразу после стука, а вслед за ним показалась любопытная лисья морда. — Я уже хотел идти вас искать. Она вот только что прилетела, вся перепуганная. Что там стряслось?

Аста рассказала — насколько сумела понять произошедшее. Уже в прихожей, шагнув наконец под крышу дома, она вдруг ощутила такую усталость, будто все это время носила тяжелый мешок, и пошатнулась, схватившись рукой за стену.

— Всевышний и здешние, да ты на ногах не стоишь…

«Всевышний и здешние». Аста уже привыкла к этой фразе и знала, что так арнэльмцы обращаются не только к богу — творцу мира, но и к местным духам — покровителям природных стихий и домашнего очага, которые считаются его помощниками.

Тео провел ее в гостиную, усадил в уже знакомое кресло. Сам сел напротив. — Н-да… Первый раз я такое слышу, чтобы они днем напали. Огнем, говоришь, бросался?

— Да. И убил мужчину. Не знаю чем, но была кровь.

— Бедный Зигберт. — Тео покачал головой. — Сколько он ночных налетов пережил, чтобы вот так, среди бела дня… Странно это. Очень странно.

— Может, это не нодийцы?

— Да кому ж еще быть, как не им. Точно их посланец, и одежда палевого цвета, и огонь… Вот только как он сюда пробрался днем — не пойму. — И дед вдруг нахмурился. — Не к добру это. Сейчас уже знаю — не к добру…

Глава 5

Поселок Нод, насчитывавший в начале своей истории десятка три землянок, превратился со временем в небольшой город, но все равно выглядел пустынным. Низкие дома из серого камня, маленькие окна, наглухо закрытые грубо сколоченными ставнями, холодный ветер с горных вершин, гуляющий по безлюдным улицам. И только длинные ряды стеклянных теплиц, безупречно чистых, с ухоженными растениями, говорили о том, что их касается человеческая рука. Теплицы были выстроены на самом солнечном месте посреди долины, и от них к домам, скрытым в тени горы, вела целая сеть тропинок.

Под вечер, когда тени становились сумерками, городок оживал. Но странная это была жизнь.

Ким сидел на пороге дома и наблюдал, как в долине одно за другим загораются окна. Отсюда, со склона, ему хорошо было видно почти весь город и главную улицу, уходящую вдаль, к теплицам. Привычная с детства картина, изученная до мельчайших деталей. Взгляд на ней не задерживался.

Стружка тонкими завитками ложилась к ногам, обутым в ботинки из оленьей кожи. Ким на минуту отвлекся, поднял перед собой деревянное копье вверх острием, осмотрел придирчиво. Пожалуй, сойдет. Слишком тонко лучше не делать, еще обломится. Таким хорошо ловить рыбу в бурном потоке — а промахнешься, ударишь по каменистому дну, так небось и выдержит. Конечно, рыбную ловлю не сочтут за дело, мать опять будет недовольна, но… Зато можно хотя бы на полдня отсюда убраться. Горная речка шумная и словоохотливая, но ничего не понять из ее языка — она не говорит с людьми. Где-то далеко внизу она встречается с Арной, и, кто знает, может, даже рассказывает ей о нем, о Киме. О том, что он иногда рассказывает ей, когда словам в его голове становится слишком тесно. Подчас, оставшись один, он пытался представить, как изменится его жизнь после посвящения. Будет ли в ней дневной свет или его отнимут совсем и останется только вечная ночь… И война? Но представить не получалось. Истории старших только запутывали, а видеть будущее он не умел.

Присутствие человека за своей спиной Ким почувствовал раньше, чем услышал его голос. Бесшумные шаги, казалось, выдавали идущего самим движением воздуха — резким, напористым, будто рассекаемым лезвием. Когда брат подошел и встал рядом, Ким даже не повернул голову и сделал вид, что очень занят.

Давид постоял немного, наблюдая за ним, потом сказал:

— Мать зовет.

— Что-то новое? — отозвался Ким без особого интереса, продолжая отглаживать дерево лезвием ножа.

— Не знаю. Она нас вместе зовет, чтобы поговорить. У нее час назад был старейшина с докладом по поводу сегодняшней атаки.

— Это представление все-таки состоялось?

— Видимо, да.

— И каков успех у зрителей?

— Говорю же тебе, не знаю. Пошли послушаем. — Давид наклонился, потянул брата за рукав куртки. — Идем. Я тебя так уговариваю, как будто тебя это не касается.

Ким вздохнул, отложил копье и нож, поднялся, отряхивая со штанов стружку, и нехотя поплелся за Давидом в глубь дома.

Йоханна Лёвенберг, градоначальница Нода, ждала их в своей комнате, сидя в кресле у окна. Рыжие волосы, такие же, как у сыновей, в свете горящей на столе свечи отливали медью. Она повернула голову на звук открывшейся двери, потом медленно, с достоинством кивнула вошедшим — садитесь. Ким и Давид присели на узкую скамью у стены.

— Вылазка в Арнэльм прошла успешно, — сообщила им мать, глядя куда-то в пространство, как будто думая совсем о другом. — Все как было запланировано. Появление в людном месте, небольшой пожар, случайная жертва. Конечно, посланца убили через несколько секунд, но другого мы и не ожидали.

— И он смог пробраться в город так, что они его не заметили? — спросил Давид.

— Судя по всему, да.

— Отлично! И что теперь? — Давид даже в ладоши хлопнул, довольно потер руки, потом забросил ногу на ногу, устраиваясь поудобнее. Новость его явно воодушевила.

— Отлично. И что теперь? — повторил Ким слова брата со вздохом досады и усталости.

Мать внимательно на него посмотрела:

— Ким, ты как будто не очень рад?

— А чему тут радоваться? Потеря воина, расход сил, никаких новых сведений — кроме того, что этот дурацкий фокус с дневными путешествиями работает, — и все ради чего? Чтобы произвести впечатление?

— Ну, это ты умаляешь, мой дорогой. Произвести нужное впечатление в битве — это иногда половина победы, если не больше.

— Но мы же все равно не сможем так сражаться. Я имею в виду, все вместе. Нас перебьют за один раз.

— Да, но мы пока и не собираемся сражаться. Зато мы дали им понять, что теперь даже днем они не в безопасности.

— И это стоило нам жизни нашего человека. И всегда будет стоить, потому что даже если бы они его не убили, он и часа не прожил бы и точно не смог бы вернуться. И ты пошлешь туда еще людей. И это все ради того, чтобы произвести впечатление.

Госпожа Лёвенберг сжала тонкие губы, так что они превратились в одну полоску, бледный лоб перечеркнули морщины. Она произнесла с горечью:

— Твой отец тоже не смог вернуться. Надеюсь, тебя это достаточно впечатлило, чтобы понимать, зачем мы все это делаем. Но, конечно, мне остается только надеяться…

Ким опустил голову. Он слышал подобные слова не в первый раз и уже знал, что никакой из возможных ответов, даже самый резкий и язвительный, не уменьшит боли, которую они причиняли.

Давид мельком посмотрел на брата и осторожно предложил:

— Давайте о деле. Что теперь?

— Теперь мы закрепим наш успех. — Мать перенесла внимание на него, сразу вернув себе деловой тон и расслабленно опустив руки на подлокотники. — Мы устроим еще несколько вылазок, добровольцы уже есть. А остальные будут пока готовиться к основной битве.

— Мы не посылаем ночные отряды?

— Нет. Мы дадим арнэльмцам время перестроить оборону и разведаем, что получилось. Исходя из этого, будем действовать дальше… — Она сделала паузу. — Но есть кое-что еще.

Йоханна выждала, пока Ким, тоже заинтересовавшись, поднимет на нее глаза, и продолжила:

— Они сейчас ищут сына своей сеньоры. Он где-то во внешнем мире, но его должны привести к реке, потому что она хочет открыть ему какой-то секрет.

— Эрику? Этому балбесу? — удивился Давид. — Да что ему открывать, если он не живет там даже…

— Да, именно ему.

— А мы тут при чем?

— Очень может быть, что речь идет о сокровище.

— Да ладно? С какой стати она ему скажет о нем?

— Может, и не о нем, но в любом случае о чем-то важном.

— Я сомневаюсь, что этот парень чем-то важен. Но если и так, это легкая мишень — детям разве что побаловаться. Он даже военную школу не окончил, насколько я знаю. Так при чем тут мы?

— Я хочу, чтобы вы его нашли. Но не убивать. — Она подняла руки в запрещающем жесте. — Вообще не трогать и никак не показывать своего присутствия. Пусть придет к реке. Нам надо узнать, что она ему скажет, — для нас это может быть очень ценно.

— У-у-у, нам что, тащиться в Риттерсхайм? — Давид поморщился. — Терпеть не могу этот город. Там даже наша магия работает не вся, потому что воздух грязный и слишком много электричества. Как мы там будем перемещаться?

— Ничего, погуляете пешком, это полезно для здоровья, — утешила мать сыновей, слегка улыбнувшись, но улыбка тут же исчезла. — Ум прежде силы. Мы не знаем, с чем имеем дело, и это как раз нужно выяснить. Нужно, чтобы мы нашли Эрика раньше, чем арнэльмцы. И я на вас очень рассчитываю.

Уже в темноте Давид и Ким снова вышли на крыльцо. Нод в долине сверкал россыпью бледных огней, очерченный по кругу, как ожерельем, линией горящих факелов — постов ночной вахты. Ветер касался крон деревьев на склоне, те что-то шепотом отвечали ему, и пела, будто плакала в темноте, какая-то птица. Тихий вечер. Сегодня все отдыхают, никто из ночных воинов не покинет город.

Горничная уже вынесла лампу, повесила на крюк у двери. Запертый в стеклянную колбу мерцающий свет, украденный у первой весенней грозы, озарил лица братьев. Медные волосы с красноватым отливом, бледная кожа, острые выступающие скулы. Глаза разного цвета — у Кима левый глаз голубой, правый — золотисто-карий, у Давида — наоборот. Но на внешности их сходство заканчивалось. Если бы не оно, то никто не признал бы в них не то что близнецов, но даже дальних родственников. Ким, задумчивый, погруженный в себя мечтатель, и Давид, с его громким голосом, резкими движениями и желанием рваться вперед, не боясь препятствий, иногда чувствовали себя совсем чужими друг другу. И все-таки они были братьями, одной крови, связанные общим прошлым и землей — невидимой нитью, которая могла стать и спасением, и наказанием.

— Слушай, я это уже сто раз говорил, но скажу снова. — Давид запрокинул голову, посмотрел на усыпанное звездами небо. — Иногда я тебя совсем не понимаю, вот ни насколько. Зачем вся эта философия? Ты что, не хочешь, чтобы мы победили?

— Хочу. Но не хочу еще больше жертв.

— Если хочешь мира во всем мире, то ты родился не в то время, извини.

— Я не хочу мира во всем мире. То есть, конечно, хочу, но я не знаю весь мир, не видел его и вряд ли увижу. Но я вижу нас. И их. И иногда забываю, за что мы воюем.

— Когда забываешь, спроси меня, я тебе напомню. За право вернуться туда, откуда мы родом. За землю наших предков. За право жить как люди, а не прятаться от реки, как преступники, — из-за преступления, которого мы не совершали. Это достаточно веские основания?

— Это скорее оправдания. Основание может быть у чего-то, что строят, а мы только разрушаем.

Давид смотрел на него некоторое время молча, потом потряс головой, как будто не веря своим ушам.

— Честное слово, иногда я за тебя боюсь. Если бы ты не был сыном градоначальницы, то за такие разговоры тебя бы давно отправили к предкам. Те, говорят, были любители пофилософствовать…

— Разве наши предки были такими, как мы, Давид? Разве светлый князь Эльм, во имя которого мы воюем, Сердцем которого клянемся, — разве он был таким, как мы? Разве он полюбил бы наш народ, узнав его таким? Я иногда думаю, если бы он видел, что стало с его городом… может, вымолил бы у Арны для нас прощение.

Давид покачал головой.

— Она не простит. Пока не вернем ей сокровище, не простит. — И вдруг почти с отчаянием воскликнул: — Брат, ну ты что? Ты же видел эти сны, именно ты их видел. Неужели теперь не веришь?..

Сны… Ребенком он часто видел один и тот же сон. В ясный погожий день он играет у реки, пуская по воде плоскую гальку. Вдалеке, на другом берегу, виднеется Арнэльм с висящими в воздухе домами. И вдруг один из камушков, запущенных по речной глади, достигает берега — и за ним тянется сверкающий рубиновый след. Ким идет по нему, как по тропе, — вдруг оказывается, что там совсем неглубоко, — и почему-то старается не смотреть под ноги, знает, что нельзя. Но на середине пути все-таки опускает голову и смотрит. И там, под водой, видит огромный красный рубин в форме сердца. Наклоняется, тянет к нему руку — и рубиновая вода превращается в мутную, кровавую. Воды становится очень много, она захлестывает Кима, он начинает тонуть, задыхаться… И просыпается.

Один из старейшин, которому мать рассказала этот сон, истолковал его так: Ким станет одним из тех, кто найдет Сердце Эльма. Но для этого ему потребуется немало смелости, и, возможно, будет стоить ему жизни.

— Я просто теперь не знаю, что они значат. — Ким наклонился, подобрал свое копье и нож, посмотрел на лезвие в свете лампы — по гладкой стали заскользили блики. — У меня в этих снах всегда было такое чувство, что я вот-вот что-то пойму — может, если дам себе захлебнуться, — но всегда просыпался раньше. Там было что-то такое… Какая-то подсказка, ответ… Но я так и не смог его услышать.

— Все очень просто. — Давид похлопал его по плечу. — Грезы и вещие сны — это еще не ответ. Надо действовать. Так отец говорил.

— Я помню.

— И ты все еще винишь его, да?

Ким задумался, долго молчал, а потом покачал головой:

— Нет. Давно уже нет. Это был его выбор — умереть за то, во что он верил. Я его не виню. Но я ищу другой путь.

— Да? И что это за путь?

Ким посмотрел на него сквозь темноту — и Давиду навсегда запомнился этот взгляд, полный какой-то болезненной, неутолимой жажды. В глубине глаз, разных по цвету, светились одинаковые искры, как отблеск далеких звезд.

— Жить, — сказал Ким еле слышно. — Я ищу способ верить так, чтобы жить.

Высоко в небе, в бездонной темноте мелькнул огненный хвост метеора. Вспыхнул на мгновение и растаял без следа.

Глава 6

Аста переночевала у Тео в гостевой комнате — той самой, где отдыхала накануне. Тайса принесла ей некоторые вещи, дед хмыкнул, взглянув на объемную матерчатую сумку, и немного порассуждал насчет того, сколько же всего необходимо прекрасному полу, чем насмешил обеих девушек.

После длинного, полного событий дня Аста отправилась спать очень рано, а проснувшись утром, никого не обнаружила дома. Но вскоре Тео вернулся и объявил, что сейчас разговаривал с сеньорой и сегодня в два часа дня она ждет Асту у себя в ратуше.

— Поговорите немного, познакомитесь, тут так принято, — объяснил он, выкладывая на кухонный стол покупки из плетеной корзины: бутылку молока, половину пшеничного хлеба и еще что-то, завернутое в промасленную бумагу. — Думаю, сложностей быть не должно — Беатрис помнит твоего брата и очень обрадовалась, когда я рассказал о тебе. Так что можешь рассчитывать на временное разрешение, а потом и на постоянное… Но об этом пока рано думать, конечно. Хотя… — Он развернул сверток — в нем оказался кусок сливочного сыра. — Хотя она уже говорила с Арной, и та не против, чтобы ты осталась.

— Как? — удивилась Аста. — Река уже знает, что я здесь?

— Конечно. Она знает обо всем, что происходит в городе. Потому что ей принадлежит вся вода и вода ей все рассказывает. После приема мы сходим к ней, поздороваемся.

— Ох… Прямо сегодня? — Аста растерялась. Встреча с сеньорой, пусть даже такого волшебного места, ее не очень пугала — к общению с представителями разных инстанций в Германии привыкаешь с детства. Но всезнающая река, которая однажды уничтожила целый город, — это пострашней бюрократии.

— Да ты не бойся, Арна вообще очень спокойная, — заверил ее Тео, заметив испуг в глазах. — В принципе, как и любая вода, она всего лишь отражает смотрящего в нее, и если к ней с добром, то и она будет доброй. Но это все разговоры, сегодня сама все увидишь. Давай-ка позавтракаем для начала.

* * *

В назначенный час, без пяти минут два, они стояли перед зданием ратуши. Оно одно из немногих в городе не парило в воздухе, а стояло на прочном фундаменте и было выстроено из бледно-розового камня. Ступенчатый свод украшал орнамент, на фасаде висели огромные часы с ажурными золотыми стрелками и фигурками знаков зодиака. Над ними, на длинном флагштоке, полоскался на ветру флаг с гербом города — голубая волна с кудрявой белой пеной, над которой сияло красное сердце. Арна и Эльм. Живущие в разных мирах, бесконечно далекие друг от друга — и все же близкие, как никто другой.

Присмотревшись, Аста заметила на алом сердце все тот же загадочный символ — черный крест с двумя полукружиями. Точно такой же, но золотой, сиял над входной дверью. Интересно, что он все-таки значит? Надо будет потом спросить…

— Это крест святого Эльма, — сказал Тео, будто услышав ее мысли. Указал на символ, повторив его очертания в воздухе кончиком пальца. — С его печати — она сохранилась на документах, которые мы нашли в крепости. А еще это ключ от города. Он есть у каждого, кто родился здесь и достиг четырнадцати лет. Им можно открыть хранилище знаний, убежища, склады с запасом продуктов и лекарств — на случай большой атаки — и разные другие двери. С ним все жители города имеют равное право пользоваться его ресурсами.

Значит, вот что за кулон носит Лин на шее — по нему она его и узнала. И именно этот символ Томас рисовал в тетради… Ключ от загадки, приведший ее сюда. Какие двери он еще отомкнет?

Внутри ратуши, с виду типичной для немецких городков, оказалось очень торжественно. Белые стены украшали картины в позолоченных рамах и две большие доски с детскими рисунками. Живые цветы в подвесных вазонах вдоль каменной лестницы благоухали, как самый настоящий сад, а сквозь высокие стрельчатые окна лился солнечный свет, преломляясь в разноцветных витражах. Все это напоминало скорее дворец или собор, а не здание городской администрации, но вместе с тем обстановка не отталкивала пафосом, а создавала уют. Все предметы здесь — каждый цветок, каждая мелочь — были подобраны со вкусом. Позже Аста узнала, что сеньора сама создала интерьер этого здания и еще нескольких зданий в городе — например, местного театра и концертного зала. А к ратуше она относилась с огромной любовью, как к своему второму дому, где проводила большую часть времени.

Беатрис ждала их на втором этаже в своей приемной. Это была высокая женщина в длинном строгом платье цвета кофе с молоком, украшенном тонким кружевом, бледная, худая, с легким румянцем на скулах и морщинками вокруг светлых, очень живых глаз. Она сама открыла дверь посетителям и тепло поздоровалась с Тео, как с членом семьи. Он представил Асту и сказал, что подождет внизу.

— Чернил прикупить надо, все исписал на занятиях. Как закончите, выходи на крыльцо, я тебя оттуда увижу.

Асте стало немножко не по себе — она надеялась, что Тео будет присутствовать при разговоре. Когда он ушел, Беатрис провела ее к столу у окна, где на белой скатерти стояли не папки с документами и канцелярские принадлежности, а фарфоровый чайный сервиз с цветочным орнаментом и тарелки со сладостями. Беатрис пригласила:

— Присаживайся. В некоторых местах есть специальное время для чая, а у нас оно наступает тогда, когда есть с кем выпить чашку.

Важный разговор начался не сразу. Сначала они с Беатрис выпили чаю и поговорили о жизни в Риттерсхайме, местной моде и французской поэзии — сеньору восхищали символисты. Это было больше похоже на дружескую беседу, чем на прием, но Аста старалась не забывать, что ее оценивали, особенно когда дошло до существенного.

— Я знаю твою историю, поэтому много расспрашивать не буду. — Беатрис поставила на блюдце чашку из очень тонкого, почти прозрачного фарфора, откинулась на спинку стула, сохраняя при этом осанку. — Но мне интересно, почему ты решила здесь остаться? Дух приключений? Место, прямо скажем, не самое безопасное…

Один из уроков, усвоенных из бесчисленных собеседований — если вопрос ставит в тупик, отвечай честно. Не всегда это пойдет на пользу, но, по крайней мере, не запутаешься. И Аста ответила:

— Сложно объяснить. Приключенец из меня так себе — я мало на что в жизни решалась, но сейчас просто чувствую — так надо. Мой брат очень любил Арнэльм, поэтому меня многое связывает с городом. И мне здесь тоже очень нравится.

Сеньора явно осталась довольна ответом, кивнула, задала еще один вопрос:

— У тебя уже есть здесь друзья?

— Да. Лин и Тайса. И Тео. — И почему-то вдруг смутившись, Аста добавила: — И Свен.

— А чем ты хотела бы заниматься?

Внимание: ключевой вопрос! Городу нужны полезные жители, а не дармоеды…

— Пока не знаю. Но у меня почти всегда была работа, еще со школы. Думаю, что-нибудь найду.

— Хм. — Беатрис задумалась, скользнула взглядом по книжной полке на стене. — Тео говорил, ты у себя в городе работаешь в издательстве?

— Да. Верстаю книги, брошюры и еще разное…

— И с библиотечным делом, наверно, знакома?

— Немножко. У меня был один курс по основам и еще один — по структурированию информации.

— Это хорошо. Инге в хранилище знаний нужна помощница. Одна из ее сотрудниц недавно родила ребенка, надо подменить хотя бы на пару месяцев. Возьмешься?

Работать в месте, где хранятся знания волшебного города, — можно ли отказаться? И Аста поспешно ответила:

— Да, конечно. С удовольствием. Если вы считаете… что я подхожу.

* * *

Перед выходом из дома Тео объяснил ей, что на «вы» в Арнэльме обращаются редко, в основном — к чужим. Поэтому даже представителям власти можно говорить «ты» — это не считается фамильярностью. Но не возбраняется и «вы», когда человек сильно старше по возрасту и кажется, что так уместнее, — в общем, смотреть по ситуации.

Беатрис улыбнулась, налила Асте еще чаю.

— Думаю, ты справишься. Инга тебе все объяснит — зайди к ней в любой рабочий день с десяти до семи, но лучше с утра. Я пошлю ей записку. Твое разрешение я уже подписала, заберешь внизу в канцелярии. Если смогу еще чем-то помочь, заходи в приемные часы на чай. А в неприемные — там внизу у дверей ящик для писем, я на них отвечаю обычно в тот же день, если не слишком занята… Да, и еще вот что.

Она помолчала немного, как будто подыскивала слова, собираясь говорить на тяжелую тему. Аста насторожилась.

— Лин сказал, что ты поможешь ему искать моего сына.

— Да. Начну на этой неделе.

— Дело в том, что он тебя привлек, не посоветовавшись со мной. И я бы еще подумала, но раз уж ты согласилась… Хочу, чтобы ты понимала: это не обязанность, а просьба. Мы и так в долгу у твоей семьи, потому что твой брат отдал за нас жизнь. Но это очень важно. Не только для меня как для матери, но и для всего города — от того, что Арна скажет Эрику, может зависеть судьба всех нас.

Аста кивнула:

— Понимаю. Я постараюсь помочь, у меня есть некоторые знакомства в университетах…

Но Беатрис, кажется, вдруг перестала слушать, погрузившись в какие-то свои мысли, и проговорила очень тихо:

— Бедный мой мальчик… Он не такой плохой, как о нем говорят или как он сам о себе думает. Просто запутался, здесь так легко запутаться. Если бы мне еще хоть раз его увидеть…

Тут Аста заметила, что сеньора как-то слишком бледна, и даже слой пудры и румян не мог этого скрыть, а светлые, собранные в высокий узел волосы у висков влажные, при том, что в комнате было прохладно. Но все это длилось одно мгновение. Беатрис тут же справилась с собой, улыбка вернулась, и в серых глазах сверкнули задорные искорки.

— Чуть не забыла! У меня для тебя сюрприз.

Она поднялась и, шурша платьем, вышла в соседнюю комнату, которая, видимо, была кабинетом. Почти сразу же вернулась, протянула что-то в горсти:

— Вот, возьми. Тебе пригодится.

На ладони у нее лежал кулон из светлого металла — крест святого Эльма на плетеном шнурке. Темно-синем, крепком — бабушка вязала из такого подставки под горячее. Неужели…

Аста протянула руку — холодный металл коснулся кожи, острая ледяная игла кольнула сердце.

— Тео тебе объяснит, как этим пользоваться, — сказала Беатрис, на мгновение накрыв ее ладонь своей, будто пытаясь утешить. — Вообще-то, ключ для местных, пришлым мы его выдаем только в особых случаях. Но этот уже принадлежал твоему брату. Я сама его ему вручила, незадолго до той ночи, а потом так и не отдала никому — почему-то все время думала, что он ждет кого-то еще. И надо же, дождался.

Вот так замыкается круг. Все однажды становится на свои места, пусть даже через много лет. Аста сжала ключ в кулаке, поблагодарила, и скоро они попрощались — в тот день предстояло еще много дел.

Глава 7

Когда она вышла из канцелярии, держа в руке лист бумаги с подписью и печатями, у крыльца ее уже ждал Тео. Вместе они вернулись на рыночную площадь — Аста заметила над булочной новый полосатый навес — и свернули налево.

Дорога показалась ей знакомой, и она быстро поняла почему. Где-то здесь должна быть мастерская Свена, как он, приглашая в гости, объяснил вчера. Аста все утро думала о светловолосом кузнеце и даже хотела порасспрашивать о нем Тео, который наверняка знал лично почти всех жителей, но не решилась. Теперь она то и дело оглядывалась по сторонам, надеясь, что со дворов ее никто не заметит, и тут ее спутник остановился у одной калитки и крикнул:

— Свен!

Нет, только не это.

— Ау! — отозвался знакомый голос. Свен вышел на порог мастерской — в кожаном фартуке, с защитными очками на лбу. — Доброго дня, Тео.

— Доброго. Ты сильно занят?

— Эскизы делаю. А что?

— Можешь прерваться ненадолго и сходить с нами к Арне? Вторым свидетелем. Надо тут, — он оглянулся, нашел взглядом Асту, которая пряталась за его спиной, — одну новую жительницу ей представить.

Асте пришлось выйти из укрытия. Свен подошел, оперся рукой на низкую калитку с кованой решеткой, украшенной литыми цветами. Ей захотелось превратиться в один из них — вдруг в этом городе и такое возможно?

— Аста, познакомься, — сказал ей Тео. — Это Свен, один из наших кузнецов…

— …который делает сковородки! — радостно откликнулся Свен. — Девушка со звездным именем. Мы с ней уже знакомы.

— Ах вот как… Ну да, с этим у тебя быстро. — Тео, похоже, ничуть не удивился. — Тем лучше. Так ты пойдешь с нами?

— Да, можем быстренько сбегать. Подождите секунду, скажу подмастерьям, чтобы перекурили пока. Они у меня с утра над заготовками сидят…

По пути мужчины о чем-то беседовали, но Аста не слушала. Ее беспокоила уже не встреча с рекой, а брошенная историком фраза «с этим у тебя быстро». С чем? Что это значит? Свен тут, наверно, любимец всех девушек — с такой профессией и внешностью. Ох, и почему надо было именно его звать?..

— У нас так принято, — объяснял ей между тем Тео. — Когда речь идет о чем-то важном — нового жителя представить, как вот сейчас, или совет получить по сложному вопросу, — обычно со спрашивающим идут еще двое. На всякий случай, если он вдруг ослышится и напридумывает себе чего-нибудь.

— Главное, чтобы до ссоры не дошло, — подхватил Свен. — А тем более до драки. Арна этого не любит, лучше к ней потом вообще не подходить… Ну вот мы и на месте.

И он первым сбежал с пологой насыпи к воде. Тео и Аста спустились следом по выбитым в земле ступеням, укрепленным деревянными колышками.

Аста осмотрелась с любопытством, но вокруг не было ничего необычного. Река как река — поток воды между двух берегов. Как же она разговаривает?

— Здравствуй, Арна.

Тео подошел к самой кромке воды, поклонился. Свен проделал то же самое, почти коснувшись пальцами влажного песка. Ничего не понимая, Аста тоже вышла вперед и сказала дрогнувшим голосом:

— Здравствуй.

И поклонилась. Прислушалась — ничего. Глянула на своих спутников, но те стояли как ни в чем не бывало. Значит, надо подождать. Она приблизилась еще на шаг и тут услышала голос:

— Здравствуй, Звездоч-ч-чка. Подойди поближ-ж-же, посмотрю на тебя…

Голос одновременно был и не был похож на человеческий, он будто складывался из всех звуков вокруг — плеска волны о берег, шелеста мокрых ветвей старой ивы, склонившейся над водой, щебета птиц в прибрежном кустарнике… Но это был голос. Сильный, мягкий женский голос, с особой мелодией, что зачаровывала своим звучанием, как магическая обрядовая песнь.

Аста шагнула с берега на выступающий из воды плоский камень, с него на следующий — кто-то выложил здесь дорожку из камней. Наклонилась, всматриваясь в течение.

— Что ищеш-ш-шь?

— Дом, — выдохнула Аста неожиданно для самой себя. Попыталась собраться с мыслями. — Новую жизнь, наверно…

— Жизнь всегда одна, — откликнулась Арна, вроде как удивившись. — Что внутри, то и снаруж-ж-жи-и-и… — И умолкла.

Пока Аста думала, что сказать, река спросила:

— Хочеш-ш-шь совет или сама все знаеш-ш-шь?

По голосу чувствовалось, что Арна улыбается — хитро так, но тепло. Разве может река улыбаться? Наверно, может — ведь интонацию, в отличие от изгиба губ, трудно подделать.

— Да, — ответила Аста и добавила совсем тихо: — Пожалуйста.

Вода плеснулась на камень, окатив ее ноги в плетеных босоножках, одолженных Тайсой, и оказалась неожиданно теплой, прогретой солнцем.

— Будь помощ-щ-щницей, — зашептали волны. — Найдеш-ш-шь ушедш-ш-ше-е-е…

— Помощницей? Кому?

— Увидиш-ш-шь…

Голос смолк, и звуки рассыпались. Снова послышались шорох листвы и веселые детские голоса где-то вдалеке, на прибрежной улице. Аста постояла еще немного, потом вернулась к спутникам, которые ждали ее на берегу, и обратилась к Тео:

— Мне говорили, что Арну не так легко понять… Но, может, вы мне подскажете, о чем это она? Кому мне помогать и чем?

Но историк лишь головой покачал:

— Не знаю. Но, думаю, кому бы ты здесь ни помогла, это будет правильно. А там — время уже покажет.

Втроем они еще немного прогулялись вдоль берега. Аста, которая старалась держаться поодаль от Свена и которой все вокруг было ново, зашла вперед и свернула на старый лодочный причал. Присела на краю, вглядываясь в волны, и не слышала, как кузнец спросил у Тео, кивнув в ее сторону:

— Слушай, а как она сюда вообще попала? Я до сих пор не знаю.

— У нее брат здесь погиб, тоже из городских. Она его искала пятнадцать лет.

— Н-да. — Свен даже поморщился, как от крепкой боли. — А кроме брата еще родственники есть?

— В смысле родители?

— В смысле муж и дети.

— Свен…

— Что? Просто интересуюсь.

— Я не расспрашивал ее о личной жизни.

— Ну, судя по тому, что она сюда сбежала, оставлять было некого. Я прав?

— Может быть, но… Остынь, Свен. Остынь. Я знаю, ты хороший парень и ничего плохого в уме не держишь, но, по-моему, ей сейчас не до этого. Она столько пережила и здесь пока не освоилась — тут поддержка важней романтики.

— Так я это… готов поддержать. Со всех сторон! — Свен поднял крепкие руки, сжал кулаки. — Нет, серьезно. Может, помощь какая-то нужна?

— Хм… Даже не знаю. Ей бы какое-то средство самозащиты, а то что-то совсем непонятное творится в городе.

— Понял. Подумаю.

— Кстати, новости какие-нибудь есть по нашим соседям?

— Пока ничего. Но все сходятся на том, что это было показательное выступление. Так, страху нагнать… Как они его устроили — неизвестно, и чего теперь ждать — тоже. Да уж, подходящее время, чтоб перебраться сюда жить…

Тут Аста, которая до этого сидела неподвижно, бросилась к ним, очень взволнованная.

— Лица… Река показывает лица!

Тео кивнул, улыбнулся ей как ребенку, который впервые в жизни видит снег или радугу.

— Да. Арна сохраняет в памяти лица людей, которые к ней приходят, и иногда можно увидеть в воде их отражения.

— Ух ты. А рыжие близнецы — это кто?

— Близнецы?

— Я видела двух парней. Рыжих и, кажется, с глазами разного цвета. Кто они?

Ууыбка Тео исчезла, и они со Свеном переглянулись.

— У нас в городе нет рыжих близнецов, — сказал историк. — Во всяком случае, с разными глазами. Пойдем-ка домой…

* * *

Тем же вечером Аста собралась обратно в Риттерсхайм — взять некоторые вещи, привести в порядок дела и начать поиски Эрика. Вопрос о том, где поселиться в Арнэльме, пока оставался открытым. Но, когда она спросила у Тео, сдает ли здесь кто-нибудь жилье и на каких условиях, тот вдруг предложил:

— Ты могла бы жить у меня, если хочешь. Гостевая комната свободна, и даже есть отдельная ванная. Не городская квартира, конечно, но все необходимое в наличии.

Тут она прикинула, во что ей обойдется съем жилья в городе, где платят серебром, и немного испугалась. Но Тео от денег отказался, сказав, что обрадуется помощи по дому и в саду.

— У меня сейчас много работы. Седьмой том летописи готовлю к печати — на Ноль хочу городу подарить, экзамены скоро, а там пара месяцев — и новый учебный год, и осень. Лин ругается, что я одну горбушку хлеба три дня ем, как нищий, а я просто в булочную не успеваю. С утра или на уроках, или дома — как налью себе чай, сяду работать, а потом глядь — уже полдень. Ну а хлеб у нас только по утрам продают и быстро разбирают…

Аста заверила его, что привыкла рано вставать и с радостью будет ходить за хлебом. Потом вспомнила, как вспыхнул навес булочной, как быстро распространился огонь, и ей стало не по себе… Но не для того же она здесь, чтоб все время дома сидеть. Как-то же люди живут, и она привыкнет.

Тео, впрочем, заметил ее тревогу — он вообще все замечал — и посмотрел с сомнением. Она поспешно добавила:

— Я тут думала… Нодийцы же вроде по ночам нападали, до случая на площади… Почему?

— Ночь — время их силы. Для нас это ужасно, потому что в темноте наши воины видят не так хорошо, как они. Даже в очках — в тех, которые для защиты глаз, — пояснил он. — Там стекла специальные.

— То есть нодийцы… они… призраки? Лин говорил, что они не совсем люди.

Тео кивнул:

— Да. Но они не призраки, а как бы… Хм. Вроде люди, но только наполовину. Чтобы стать нодийским воином — рёттером, как они себя называют, — нужно отдать половину жизни. Причем не просто половину, а ту жизнь, которая в дневные часы. Когда-то давно, еще в начале нашего противостояния, они заключили договор с горными духами — с черными сущностями… Говорят, когда-то те были людьми, но их изгнали из городов за страшные преступления, или они сбежали из тюрем, от неминуемой казни — точно неизвестно. И потом бродили так долго, творя всякое зло, что превратились в духов, которым нет места среди людей. Вот с ними наши соседи очень подружились. По договору духи наделяют их силой и защитой, а нодийцы в обмен прислуживают им с утра до ночи — выращивают и собирают травы, варят яды, строят храм… Сами духи лишены физического тела и могут только управлять кем-то, у кого оно есть.

— И если эти… реттеры научились выходить из темноты, значит, они заставили духов изменить договор?

— Возможно.

— Каким образом?

— Может, пообещали им что-то сверх оговоренного. Какую-то особую награду — они за ценой не постоят, лишь бы нам было несладко.

— И что это может быть за награда?

— Не знаю. — Тео задумался, потом сдвинул брови — какая-то догадка пришла ему в голову, и она ему не понравилась. — Например, рабов, которым не надо ничего давать взамен…

Он не стал уточнять, кто станет этими рабами, но догадаться было несложно. Аста снова вспомнила фигуру на площади и решила, что неплохо бы и ей здесь кое-чему научиться.

* * *

Лин зашел вечером, чтобы провести ее в город и заодно забрать Тайсу после смены в кафе. Он обрадовался, когда Аста сообщила ему, что будет жить у Тео.

— Ну наконец-то дед хоть так принял помощь. А то не подступишься. Все сам и вечно в работе. Теперь хоть не один будет.

— А разве…

Аста поколебалась — спрашивать или нет, потом вспомнила слова Тайсы о личных границах и решилась:

— Как давно он один? Так же не всегда было?

— Нет, конечно. Но уже давно. Бабушка умерла много лет назад — не выдержала… некоторых печальных событий.

Лин потер пальцами шрам на затылке — Аста заметила его еще во время прогулки по городу — потом, как будто опомнившись, убрал руку, нахмурился и попросил:

— Ты мне говори, если что-то нужно купить или в доме сделать. Разве же он попросит…

Аста пообещала. Он провел ее до площади, где находилось кафе, и в этот раз прощаться было легко — ведь новый дом уже ждал ее возвращения. Все мысли как-то смешались в кучу. Новый город, встреча с рекой, Свен, атака, предстоящие поиски и странное видение в воде — от яркого калейдоскопа лиц и событий слегка кружилась голова, как от бокала шампанского. Аста шла к метро по Кроненштрассе, и концы звездного платка, наброшенного на плечи, развевались по ветру. Звезды смотрели с неба, бледные в зареве городских огней, прохожие скользили взглядами мимо нее и почему-то почти все улыбались, оказываясь рядом с ней. Она улыбалась в ответ, быстро поняв — они ее не видят, но чувствуют что-то очень хорошее. Улыбалась самой себе, городу — и впервые за долгое время была по-настоящему счастлива.

Глава 8

Ким не хотел возвращаться, но солнце уже совсем по-вечернему светило медью, а к вечеру всем нужно быть в городе — даже тем, кто не состоит в ночных отрядах и не несет вахту: таково правило, установленное матерью. Ким подозревал, что это правило она ввела из-за него — раньше он мог по нескольку дней пропадать в лесу. Там, среди огромных серебристо-голубых елей и невыносимо холодных ручьев, царило безвременье. Не было ни прошлого, в котором так сложно что-то понять; ни смутного, тревожного настоящего; ни будущего, которое он не мог себе представить, как ни старался.

Им с братом шел тринадцатый год, когда отец не вернулся из ночного похода, и даже похоронить его, попрощаться с ним они не смогли — проклятая кризанта превращает тело в пепел за считанные секунды.

Через несколько дней после этого Ким впервые ушел из дома надолго — почти на трое суток. Шел, пока совсем не закончились силы, забрался далеко в лес. Ночью он сидел у костра, глядя в пламя, что забирало из рук обломки веток — мягко, покорно, как собака берет еду с ладони любимого хозяина. Мирный огонь, дающий тепло, часть того самого, которым они убивали. Самые страшные ожоги не чувствуешь. Очень плохо, если не больно — это значит, что уже не заживет никогда…

Когда он наконец вернулся домой, был скандал. Мать думала — с ним тоже случилась беда, но заметно расстроилась, узнав, что он отправился не мстить, а всего лишь на прогулку.

Давид же переживал горе по-своему — часами изнурял себя на тренировках, бегая на длинные дистанции. С того дня, когда прилетела страшная весть, он не мог дождаться посвящения, чтобы отомстить, и злился на Кима за то, что тот не уделяет должного внимания подготовке. Ким отмалчивался, решив не спорить, — он сам еще толком не мог себя понять. Приходил на плац, выполнял свою норму и другие обязанности, но при каждом удобном случае стремился остаться в одиночестве. И чем больше он думал о произошедшем, тем острее чувствовал: это неправильно.

Отец не погиб бы, если бы не та ночная вылазка. Если бы не было этих набегов, если бы они просто оставили этих людей в покое. Серьезно, почему нет? Разве нельзя хорошо жить в другом месте, не ища никакого сокровища, которого, может, и не было никогда?

Когда он однажды высказал это вслух, мать в первый и единственный раз ударила его. Давид, до того понимавший брата во всем и бывший самым надежным союзником, ответил недоумением и даже озлобленностью. Тогда стало понятно: это опасные мысли, вот только избавиться от них никак не получалось.

…Что станет с ним после посвящения? Он искал ответ, наблюдая за старшими мужчинами, слушая их рассказы, но чем больше знал, тем больше запутывался. И каждая правда была отражением себя самой в зеркальном лабиринте, а выход терялся в темноте или не существовал вовсе.

Судя по всему, после посвящения начинается настоящая жизнь. Говорят, сил прибавляется в разы — физических тоже, но не только. Обостряются зрение, слух и другие чувства — можно видеть на большие расстояния и в темноте. Спят реттеры всего пару часов — в сумерках, вечерних и утренних. Днем они служат духам, а ночью вольны делать что хотят. Духи-покровители не только дают нечеловеческие способности для битв, но и открывают секреты, зная которые можно достичь чего угодно. Например, найти богатые месторождения редких минералов, до которых никто еще не добрался. Драгоценные камни и изделия из них, продаваемые в разные страны, давали городку средства к существованию, а также возможность совершать вылазки во внешний мир и закупать там дорогие и важные вещи вроде измерительных приборов, сырья для лекарств, инструментов и прочего. И, конечно, помогая духам в изготовлении ядов и других субстанций, можно очень многому научиться — в том числе находить противоядия, средства от различных ран и ожогов. Конечно, это совсем не та мудрость, которую когда-то давала Арна, но многим известным врачам из внешнего мира и до этого далеко. А еще некоторые из врачей имеют знакомых среди нодийцев, но это другая история.

Итак, в те ночи, когда не надо было отправляться в Арнэльм — в атаку, разведку или просто для устрашения, — можно было заниматься чем угодно. И как-то так получилось со временем, что почти весь город перешел на сумеречный образ жизни, а те, кто предпочитал дневной свет, старались не особо показываться с наступлением темноты. Все это чем-то напоминало легенды про вампиров — Ким любил читать про них в детстве и даже мечтал отправиться на их поиски — с одной лишь разницей: реттера освобождал от связи с духом-покровителем не осиновый кол в грудь, а двадцать лет службы — то есть всего одна молодость. Правда, многие погибали раньше или очень быстро старели, когда проходил этот срок, — тело, данное природой, изнашивалось намного быстрее. Или они сходили с ума.

Ким думал обо всем этом, шагая вдоль ручья обратно к городку, и голова у него горела. Хотелось сунуть ее в ледяную воду, и один раз он даже так и сделал, но это помогло ненадолго.

Не все нодийские мужчины становятся реттерами. Это особая честь, для которой выбирают самых сильных, быстрых и крепких — не только телом, но и рассудком. Именно выбирают — глава города и совет старейшин. И так вышло, что для Давида и Кима другой судьбы и представить было нельзя, хотя их самих никто не спрашивал.

Сейчас Ким вышел на опушку леса, от которой вела в городок, вниз по склону, извилистая тропа. И тут, словно стрела, выпущенная вслед, его настигла мысль: «А если я откажусь от посвящения?»

Настигла — и вонзилась острием в сердце. Не вытащишь теперь и не прикроешь ничем — так будет торчать, пока не выдаст его.

…Что тогда будет? Наверно, его убьют. Или изгонят из города. Или… отдадут духам против его воли. Хотя лучше бы изгнали, конечно. Или даже убили.

День был теплый, почти летний, но тут будто пригоршню снега сыпнули за воротник. Ким остановился, посмотрел на город внизу, на лес позади, на голубые вершины гор вдалеке. Как будто ничего не изменилось вокруг, но привычный мир исчез, стал призрачным и далеким, как сон.

Что, если убежать? До того, как напишут знаки на левом запястье несмываемой краской — метка для духа, получающего слугу. Как долго получится скрываться? И главное, куда бежать-то? Во внешнем мире он был всего два раза — на закрытых лекциях по истории — и никого там не знал. В леса, дальше на север? Не в Арнэльм же?

Медный солнечный свет понемногу остывал, превращаясь в бледно-розовые сумерки. Ким очнулся. Надо идти, а то мать снова будет ругаться и, может, еще заподозрит что-нибудь.

А Давид, разумеется, спросит: «Ну зачем ходить? Ты же умеешь перемещаться в сжатом пространстве, в школе еще научился».

Оно, конечно, совсем не то, что неспешная прогулка, хотя и занятно по-своему. Это умение — одно из основных, но легко дается оно не всем: некоторые нодийцы и десяти километров в минуту преодолеть не могут. Ким умел перемещаться быстро, но делал это редко, только если очень спешил — ему не нравилось, как всё вокруг расплывается, превращаясь в хаос. Да и устаешь — без поддержки Союзника силы быстро заканчиваются, поэтому всегда надо иметь с собой что-нибудь сладкое, иначе на выходе из потока можно потерять сознание или даже умереть.

Хорошо, что в ближайшее время так перемещаться не придется. Завтра они с Давидом отправятся в Риттерсхайм на поиски Эрика. Ким шагал к городку, кивая знакомым, что в это время как раз выходили на улицы, — и тут же прятал взгляд, как будто нес с собой что-то опасное и недозволенное.

Глава 9

— Слушай, мне тут надо найти одного парня — архитектора, первокурсника. В апреле он был на ярмарке вакансий и оставил на бумажке телефон и адрес электронной почты. У нас наметилась одна подработка, но записку я потеряла, или кто-то ее выбросил. Так стыдно, я обещала перезвонить…

Такую историю Аста изложила Мартине, своей знакомой с курсов английского, встретившись с ней в кафетерии. Мартина работала теперь в техническом университете и писала диссертацию по информатике. Это была высокая, полная, очень активная и радостная молодая женщина со стрижкой-каре, любительница гаджетов и цветастых футболок. Она много смеялась, сыпала шутками, рассказывая о своей работе, и, к счастью, была не очень любопытной, чтобы расспрашивать свою знакомую о ее жизни.

— Подработку? Архитектор — в издательстве? — удивилась Мартина, отпивая мятный чай из бумажного стаканчика. — Вы его что, новый офис строить наймете?

— Э-э-э, нет. — К этому вопросу Аста подготовилась заранее. — Он просто увлекается хай-теком, это его любимый стиль. А мы придумали новый путеводитель по самым современным местам нашего города. — (А ничего так идея, надо подкинуть главному редактору). — Мы разговорились об этом, я и подумала, что можно открыть временную вакансию под это дело. Студентам же всегда нужны деньги, ну и опыт. Он надеялся, наверно, что позвонят, а я такая растяпа…

Никогда в жизни она так длинно и складно не врала, но что оставалось делать? Не рассказывать же правду.

— Ладно, давай без самообвинений. Ты, помню, этим страдала, — весело отмахнулась Мартина. — Сейчас найдем твоего парня, не переживай.

Через десять минут они сидели вдвоем в тесной комнатке на четыре стола — кабинете, где работала Мартина, — и листали профили студентов во внутренней сети. У факультета архитектуры оказалось целых четыре потока, по разным специальностям, и множество подгрупп. Почему-то Аста была уверена, что Эрик если и поступил, то непременно на архитектуру и в самый большой и престижный университет. Но через полчаса стала сомневаться, и тут Мартина хлопнула себя ладонью по лбу.

— Вот я балда. У нас же распознавание лиц работает — экспериментальное пока, по внутренней сети гоняем, чтоб алгоритмы обучить. Как он выглядел, твой архитектор?

Аста чуть не достала из сумки фотографию, которую дал ей Тео, но вовремя опомнилась.

— Светлые волосы, серые глаза… Худой, бледный такой тип, совсем неприметный. Не знаю, найдет ли его ваша система…

Мартина пощелкала мышкой, выставляя параметры поиска, и вскоре повернула сидящей рядом Асте свой монитор.

— Этот?

Она сразу узнала Эрика — он и правда не сильно изменился, только прическа совсем другая — короткие рваные пряди вместо аккуратного «горшка», но глаза те самые, и даже взгляд как у матери — пытливый и немного грустный.

Мартина записала его фамилию, электронную почту и номер группы, — телефона на сайте не оказалось. Она нашла и расписание занятий. Вычислив, что сегодня пар уже нет, а завтра вторая — основы компьютерной графики, Аста отправилась домой собирать вещи. Завтра она его найдет, если только Эрик ходит на пары — а на это очень хотелось бы надеяться.

Глава 10

Прибыв в Риттерсхайм на поиски Эрика, Ким и Давид оделись по-разному, чтобы не привлекать внимание своей похожестью. В торговом центре на Кроненштрассе Давид купил себе светлый пиджак, синие джинсы и черную футболку с круглым вырезом, волосы пригладил гелем и выглядел теперь как молодой сотрудник престижной фирмы. Ким, которому все время хотелось куда-нибудь спрятаться, нашел в спортивном отделе длинную черную кофту с капюшоном и глубокими карманами и широкие штаны для айкидо. Хотел купить еще темные очки, но Давид сказал, что это совсем мрачно, еще за бандита примут. Хотя себе очки купил — в легкой оправе, с затемнением, чтобы скрыть разные по цвету глаза, потому как примета броская. В своей одежде он держался так уверенно, будто всю жизнь прожил в Риттерсхайме. Ким тоскливо смотрел по сторонам из-под своего капюшона. Он хотел домой и одновременно не хотел и радовался, что сейчас не дома.

Про то, что Эрик где-то учится, братья узнали от своих разведчиков и вот уже второй день шатались по кампусам, надеясь напасть на след. Специальности Эрика они не знали, и это сильно осложняло дело. Долго думали, как применить магию для поиска, но хорошего решения так и не нашли. Ни один из них не был лично знаком с Эриком — так можно было бы попытаться отследить его, а все другие приемы оказались бесполезными — при такой массе народу в большом суматошном городе они только отнимали силы.

— Может, его уже нашли свои? — предположил Ким, когда они вдвоем прогуливались по аллее в университетском парке. — Или, может, он заболел? У него вроде не очень со здоровьем.

— Может, — согласился Давид. — Но раз магия не работает, мы попробуем человеческий метод.

— Какой?

Давид засмеялся — нарочито злодейским смехом, потом объяснил:

— Кража со взломом. Пошли, я кое-что придумал.

Тем же вечером они пробрались в архив приемной комиссии самого большого университета в городе, где хранились документы всех студентов. Фотографии там тоже имелись — маленькие, для студенческого билета, но снимка Эрика у Давида и Кима не было: был только нечеткий образ в памяти, переданный одним из нодийских разведчиков, который видел его пару лет назад, еще в Арнэльме. Хорошо, что реттеры умеют делиться воспоминаниями. И даже с дверью и службой охраны кое-какая магия сработала, но вот бумаги пришлось перебирать вручную. Сначала дело казалось безнадежным, но через несколько часов они все же нашли Эрика — среди студентов факультета архитектуры и градостроительства.

— Слава Эльму и Союзникам, тут еще хоть что-то хранят на бумаге, а не в компьютере. — Давид устало присел на пол между стеллажами с пачкой листов в руке. — Ненавижу эти машины.

Ким посмотрел на столы, на которых стояли абсолютно черные плоские мониторы, и сказал задумчиво:

— А я хотел бы уметь ими пользоваться — думаю, мы бы так быстрее управились. Я слышал, есть специальный язык, на котором компьютеру можно задавать команды — по-моему, это очень интересно, вот бы его выучить. И себе я хотел бы компьютер — маленький, складной. «Топ-лоп» называется.

— Лэптоп, грамотей.

— Не важно. Ты понял, о чем я. Его можно брать с собой, смотреть фильмы, в игры играть…

— Это такие, где с монстрами воюешь и огнем кидаешься? Тебе что, такого в жизни мало? Вот дождись посвящения, тогда поиграем по-настоящему. — Давид поднялся. — Ладно, давай перепишем быстренько, что надо, и свалим отсюда. Люди скоро уже на работу придут.

Они переписали данные Эрика в свой блокнот, и Давид, подумав, отклеил от анкеты фотокарточку.

— Если что, подумают — потерялась, — решил он, пряча блокнот обратно в рюкзак.

Потом они привели все в порядок и вышли на улицу. Сладкий воздух майской ночи — душистый, прохладный, казалось, можно пить, как вино.

— Ух, как хорошо! — Давид раскинул руки, потянулся. — И спать совсем не хочется. Слушай, пошли погуляем где-нибудь? Заслуженный отдых…

Но Кима это предложение не обрадовало.

— Я бы все-таки поспал, в качестве награды, — ответил он, зевая. — Меня эти бумажки утомили.

— Да ладно, дома выспишься. Пошли выпьем чего-нибудь? Мне дядька наш, он тут был несколько раз, одно место посоветовал. Там такой шнапс, говорит, ну просто огненный нектар. Когда мы еще сюда выберемся?

В конце концов он уговорил брата — «совсем ненадолго», и они вместе отправились пешком обратно к центру города.

Ким всю дорогу молчал. А когда они оказались на Замковой площади, где даже в поздний час было много народу, огляделся по сторонам и спросил:

— Давид?

— М-м?

— А если… Ну, просто так представить — если кто-то нарушит договор? Выйдет из повиновения своего духа? Что с ним будет?

— Не знаю, у нас таких случаев давно не было. Но говорят, что умрешь в муках, а твою сущность духи заберут себе навечно, в качестве компенсации. Но вообще не знаю и знать не хочу. Слушай, откуда ты такие мысли берешь? Иногда что-то как скажешь — на голову не налезет…

— Просто думаю… Что, если я не смогу? Не выдержу этой службы? Сделаю какую-нибудь глупость, устану преждевременно…

— С какой радости? Ты крепкий, быстрый и умный. Думаешь, правда, многовато, но на это времени не будет, так что лучше сейчас отвыкай. И, по-моему, тебе точно надо выпить…

На этом разговор закончился, и они направились к ночному кафе за Старым замком.

Глава 11

Надежда на то, что Эрик окажется прилежным студентом, растаяла к концу четвертой пары. Он не появился ни на лекциях, ни на практическом занятии по 3D-моделированию в компьютерном классе (одна удача — стены там были прозрачные, так что Аста всех рассмотрела). Конечно, можно прийти сюда и завтра, и послезавтра — авось появится, но время дорого. Тео говорил, что Эрик неохотно учился в школе, а жизнь в Риттерсхайме (в том числе учебу) явно воспринял как развлечение. И если так, то нужно искать другой путь.

Сначала ей не хотелось никого больше спрашивать и привлекать внимание, но после практического занятия она вошла в класс и направилась к компании, которая собралась у одного компьютера. Поздоровавшись, Аста спросила, видели ли они Эрика.

— Мы с ним насчет работы договорились, а он второй день трубку не берет. — Снова вранье, но куда деваться.

— О, Эрик уже со всеми договорился! — ответил один из парней явно с досадой. — Мы тоже его ищем. Мы втроем, — он указал на сидящую за монитором девушку, — делаем задание по «Автокаду», послезавтра сдавать. Он свою часть еще на прошлой неделе прислать должен был, но опять куда-то слился.

— Эрик вроде на фесте сегодня собирался быть, — откликнулся другой парень, в футболке с логотипом университета. — Это в южном кампусе. Сегодня большая тусовка, Sommerfest.[4] Приходи, может, найдешь его там.

Что ж, похоже, Эрик уже и тут успел всех против себя настроить. Как ему это удалось?

Аста поблагодарила ребят и вышла за дверь.

По коридору шли студенты, две девушки в одинаковых майках развешивали какие-то плакаты на доске объявлений, у входа в соседнюю аудиторию рабочие в синих комбинезонах копались в электрощитке. Обычная картина обычного дня.

Взгляд Асты задержался на человеке, который в полном одиночестве стоял неподвижно возле дверей компьютерного класса. Не похоже, что он намеревался войти в аудиторию или кого-то ждал — просто стоял и смотрел внутрь. Правда, глаз Аста не видела — их скрывали очки с затемненными стеклами. Лет ему было едва ли больше двадцати, но вид слишком серьезный для студента: одет в строгие джинсы и светлый пиджак, волосы уложены гелем. Преподаватель? Рекрутер?

Лицо показалось ей знакомым. Может, он рекламный агент? Один из тех, кого встречаешь на разных выставках, а потом не можешь вспомнить по имени. Занятно, вот она про ярмарку соврала, а он, может, действительно кого-то ищет…

Аста прошла мимо — совсем близко, толпа в коридоре оттеснила ее почти к самой стене. Парень повернул голову, она почувствовала его взгляд — сквозь очки, сквозь разделявшее их расстояние — пристальный, холодный. И запах — какой-то прохлады, как от сырых скал, на которые никогда не светит солнце. Аста свернула поскорей к выходу, оглянулась из-за угла — рядом с классом уже никого было.

* * *

Ох уж эти вечеринки в кампусе. Оглушительная музыка, под которую даже самые спокойные пьют так, как будто завтра конец света, палатки с дешевым алкоголем, легкая дымовая завеса, придающая всему таинственности. Подозрительное движение в ближайшем парке, в самых темных его закоулках, — и скучающая в стороне, а потом резко срывающаяся с места карета скорой помощи.

Что вечеринка уже в разгаре, Аста поняла, выйдя из метро. Даже асфальт гудел под ногами от низких частот и, казалось, грозил вот-вот пойти трещинами. Навстречу попадались компании молодых людей и влюбленные пары разной степени трезвости, а вдалеке что-то вещал бодрый голос диджея.

Несколько раз в тот день она думала: может, все-таки лучше найти Лина и пойти с ним вдвоем? Надежней и безопасней, а то неизвестно ведь, чего ждать. Лин как раз в это время на учениях в лесу, тренирует там новую группу — три дня с ночевками, но ради такого случая, может, нашел бы себе замену. Или послал бы с ней кого-нибудь другого. Свена, например. Конечно, только его тут не хватало…

Аста шагнула в толпу, приготовившись к долгим поискам и даже к неудаче. Но, не пройдя и двадцати метров, увидела Эрика возле одной из палаток.

Одет он был по-студенчески — в джинсы и светлую толстовку — и по-студенчески же пьян. В одной руке — бутылка пива, в другой — сигарета, а затуманенный взгляд устремлен вперед, на девушку в узких кожаных брюках и блузке с глубоким вырезом. Эрик что-то рассказывал, жестикулируя, насколько позволяли занятые руки; девушка смеялась, время от времени отпивая из высокого стакана светлую жидкость — явно не газировку. Дождавшись, пока барышня отвлеклась и о чем-то заговорила с проходящей мимо компанией, Аста подошла к Эрику, тронула его за локоть:

— Привет. Можно тебя на минутку?

Эрик нехотя отвлекся от другой девушки, у соседней палатки — эта была в коротких шортах, и, судя по его взгляду, явно выигрывала у первой. Медленно повернулся, посмотрел на Асту, улыбнулся блаженной, сонной улыбкой:

— Привет, солнце. Я тебя знаю?

— Нет. Но нам надо поговорить.

— О чем?

— О важном. Пойдем.

Они отошли в узкий проход между двумя общежитиями. Здесь было заметно тише — обшитые деревянными панелями стены глушили музыку — и резко пахло туалетом. Аста поморщилась, но Эрик, судя по всему, чувствовал себя вполне комфортно.

— Чем могу быть полезен? — весело спросил он, окинув взглядом ее наряд — джинсы и строгую куртку. — Помочь с математикой? Так я это… не по этой части. Я по другой. Может, она тебя больше заинтересует…

Он многозначительно повел светлыми бровями и отпил из своей бутылки. Стараясь оставаться спокойной, Аста вытащила из-под рубашки ключ на синем шнурке, показала ему. Эрик ничуть не удивился.

— Ну и что? И у меня такой есть. Смотри…

Отбросив сигарету, он выгреб из кармана толстовки горсть мелких вещиц, протянул ей на ладони: два презерватива, зажигалка, несколько монет, пачка жевательной резинки… Какое-то время Эрик рассматривал все это богатство, словно уже забыв, зачем оно ему, потом запихнул обратно в карман и попытался взять Асту под локоть.

— Слушай, солнце… Там такие классные коктейли делают, для девочек — с вишенками. Я угощаю. Пошли там поговорим, а?

Аста выдернула руку, оттолкнула его с силой — Эрик ударился плечом о стену и чуть не выронил бутылку.

— Руки убери! Я с тобой не пить пришла. Тебя ищут, ясно? Арна тебя зовет.

Эрик отступил на шаг, потер плечо и пробормотал:

— Вот говорили мне, что феминизм до добра не доведет. — И вдруг разозлился. — Ты ненормальная? Чего от меня хочешь?!

— Чтобы ты пришел в Арнэльм.

— А то что?

— Не знаю что, но это очень важно. — Аста тоже начинала злиться, аж скулы свело. Его, значит, все ищут — просто с ног сбились, а теперь еще и уговаривать надо. — Слушай, у меня брат погиб за ваш город. Младше тебя. А ты…

Но Эрик только руками развел — очень театрально.

— Мои соболезнования. Я тут при чем?

— А ты на соседнюю улицу прийти не можешь, чтобы узнать свою судьбу. — Злость быстро угасла, сменившись усталостью и отвращением. — Боишься, да? Или совсем тебе на всех наплевать?

— Много ты знаешь там про всех, — огрызнулся Эрик. — Знала бы больше, сама бы сбежала. Слушай, я так и не спросил — ты хоть кто вообще?

— Твоя совесть, — вздохнула Аста. — Просто мы давно не виделись, и ты меня не узнаешь.

Повернулась и пошла прочь, к метро. Людей становилось все больше, на нее то и дело кто-то наталкивался, но она шла вперед, ни на кого не обращая внимания.

Прекрасно. Она его нашла, дальше пускай Лин разбирается. Может хоть за шкирку тащить его к реке — ей все равно. Понятно теперь, почему его так не любят — ни в Арнэльме, ни здесь в университете. Всех уже достал…

На мгновение Аста вспомнила грустные глаза Беатрис. Тоже ведь, наверно, намучилась с сыночком. У Эрика такая мама, и родной город такой красивый… Вот уж точно, и в хорошем стаде не без плешивой овцы.

У метро она долго стояла возле автомата для продажи билетов. Работал только один, и с ним уже минут пять возился парень в черной кофте с капюшоном. Подумав, что он, возможно, не местный, Аста решила предложить помощь.

— Все в порядке? Вам куда ехать?

Парень обернулся, глянул на нее из-под капюшона, яркий свет потолочных ламп упал на лицо, которое она точно уже где-то видела. Длинная золотистая челка, разные по цвету глаза — правый карий, левый голубой. Взгляд, полный какого-то болезненного внимания, и пугал, и притягивал одновременно. Незнакомец помолчал, как будто вспоминая слова, потом снова отвернулся к экрану и неуверенно указал на него пальцем:

— Мне надо на площадь к замку. Я забыл, как остановка называется…

Аста помогла ему купить билет до Замковой площади, он поблагодарил и заспешил вниз, на платформу, к которой как раз подъезжал поезд.

Свой ей пришлось ждать целых полчаса — вечером они редко ходят. Прогуливаясь по перрону, Аста вспоминала весь этот длинный, сложный день. О знакомстве с Эриком даже думать было противно, и мысль переметнулась к странному парню у компьютерного класса. Но тревожил ее даже не сам человек в очках — что-то другое, с ним связанное, не давало покоя…

Она поправила звездный платок на шее, который повязала поверх серой рубашки, и вдруг поняла, в чем дело. Платок был на ней весь день и вчера тоже, и поэтому люди не замечали ее, пока она не подходила вплотную и не заговаривала с ними. Мартина даже испугалась, когда Аста окликнула ее в кафетерии, — ты как из воздуха, сказала, появилась. А тот человек ее видел. И значит… Значит, он тоже был из скрытого мира. Но если не из Арнэльма — а что-то ей подсказывало, что нет, — то откуда?

Ответ казался очевидным, и от него стало еще тревожнее. Надо будет завтра же с утра найти Лина и все ему рассказать.

Уже послышался гул приближающегося поезда, потянуло из тоннеля холодным ветром, когда рядом вдруг возник Эрик. Без бутылки и сигареты, со взмокшими волосами — явно спешил, хотя тут же принял равнодушный вид. Не глядя на него, Аста шагнула в открывшиеся двери, потом все же повернулась лицом к перрону — Эрик остался стоять.

— Передай им, что я приду, — проговорил он тихо, поймав ее взгляд. — Я послушаю, что она скажет, а дальше — дело мое.

Двери захлопнулись с шипением, и поезд, набирая скорость, нырнул в темный туннель.

* * *

Вскоре Аста узнала, что Эрик действительно появился в городе. Но ходил ли он к реке и что там услышал, она не интересовалась — дел в хранилище знаний было достаточно, и новая работа занимала много времени.

Хранилище представляло собой нечто среднее между библиотекой, музеем и лабораторией. Там находились не только книги, но и разные экспонаты — археологические находки, образцы минералов и растений, измерительные приборы, химические реактивы и еще много всякой всячины. Была отдельная комната, посвященная истории Арнэльма и Эльмбурга, огромная коллекция карт и атласов, а на самом верхнем этаже, под крышей-куполом, располагалась обсерватория с телескопом и очень необычной моделью Солнечной системы. Все небесные тела в ней выглядели как настоящие, только уменьшенные в миллионы раз. Планеты вращались и двигались, освещаемые Солнцем, а между ними дрейфовали астероиды и проносились кометы.

Инга, заведующая хранилищем, показывала Асте каждый уголок, время от времени уходя куда-нибудь и оставляя ее одну — чтобы новенькая смогла сначала все рассмотреть, а не просто слушать объяснения и инструкции. К концу экскурсии Аста согласна была делать что угодно, лишь бы ей позволили здесь работать. Обязанности показалась ей легкими и разнообразными — особенно после сидения в офисе. Выдавать и принимать книги, провести посетителей к нужному экспонату, показать, что и как работает, помочь найти литературу по теме. Какие-то книги приходилось сдавать на реставрацию, какие-то — просто протереть от пыли; полить цветы, проверить срок годности реактивов. В общем, ничего сложного. Но самой интересной частью работы было общение с книгами.

Что книги умеют говорить, Аста подозревала и раньше. Когда случайно роняла их или слишком сильно перегибала обложку, она будто бы слышала или жалобный стон, или сердитое ворчание. А тут узнала, что их и правда можно услышать.

Для этого нужно было всего-навсего надеть специальные наушники: совсем обычные, но без мягких подушечек — только с прозрачными чашами-полукружиями, полностью закрывавшими уши. Носить их полагалось все время работы в хранилище, и они, так как были удачно сконструированы, совсем не мешали.

Надев их в первый раз, Аста поняла, что тишины в библиотеке на самом деле нет. Книги болтали с соседями по полке, рассказывали о читателях, которые их брали, и о своем содержании; смеялись, плакали, утешали друг друга, спорили и мечтали. К каждой из них можно было обратиться, с каждой поговорить — и это входило в обязанности работника хранилища.

Те книги, которые брали нечасто, приходилось утешать — они переживали, что никому не нужны, могли от этого впасть в тоску и покрыться плесенью. Развлекательную литературу, наоборот, нужно было немного приструнивать, чтобы не воображала о себе слишком многого. Научные журналы изъяснялись невыносимо сложным языком, полным специальных терминов, даже жалуясь на погоду. Учебники по физике без конца спорили со сборниками поэзии о смысле жизни, но, так как говорили о совершенно разных вещах, никогда не приходили к согласию. Иногда в дискуссиях книги до того распалялись (особенно в ночные часы, когда за ними никто не смотрел), что некоторые тома падали с полок, и утром Асте приходилось собирать их, отчитывать за такое поведение и ставить обратно. Шутка ли, так ведь и корешок повредить можно, придется зашивать. А уж от всякого рода заклеек, заплаток и тем более при виде иглы и ножниц даже самые большие, видавшие жизнь энциклопедии падали в обморок. В общем, не соскучишься.

Инга рассказала, что несколько лет назад помещение пришлось разделить стеной, за которой теперь стояли компьютеры — книги не выносили их соседства, особенно архива с электронными текстами. От их бесконечных ссор в зале стоял такой шум, что работать было невозможно.

— Как, у вас тут и компьютеры есть? — удивилась Аста, следуя за своей наставницей между рядами полок.

Инга рассмеялась от души:

— А ты что думала? Мы же не в Средневековье — внешний мир далеко ушел, и мы стараемся не отставать. И компьютеры есть, и интернет — слабенький, правда, но информацию поискать можно. И приборы электронные в госпитале, и мобильная связь кое-где работает, хотя с этим проблема, тут дальше на много километров ни одной вышки. Все есть, но пользуются этим намного реже, чем во внешнем мире, — здесь люди привыкли проводить время по-другому. Да и электричества это расходует немало, так что включаем только по необходимости. Компьютеры есть только здесь — жителям в домах они не нужны, у них других дел полно.

Стараясь все запомнить, Аста в свободное от работы время ходила по залам или рассматривала каталоги и план хранилища. От количества нового и удивительного кружилась голова, а бесконечная болтовня книг иногда занимала все внимание, так что вечером хотелось только свалиться в кровать и больше ни о чем не думать. Но зато каждое утро было радостно возвращаться в уже родные залы.

Со всем, что не получалось сразу, помогала Инга. Она работала в хранилище уже без малого тридцать лет, и именно при ней и благодаря ей оно приняло такой впечатляющий вид.

Росту Инга была невысокого, но очень ловко управлялась с огромной стремянкой, и то над одним, то над другим стеллажом можно было видеть ее темную голову, уже заметно тронутую сединой.

— Ну конечно, я так и думала! — негодовала Инга, забравшись под самый потолок и держа в каждой руке по увесистому тому. — Африканские хроники опять расклеились. Раньше дети их обожали, а теперь играют в рыцарей, и никто их не берет. Аста, надо все книги этой серии к Тео отнести. Пусть объяснит им, что они все так же важны, а то я уже просто не знаю, что делать…

Аста выполнила просьбу, а потом предложила выставить книги про Африку поближе ко входу, на отдельную полку, и украсить ее как-нибудь по-африкански. Инге эта идея понравилась — с наступлением жаркого лета она оказалась очень кстати. Книги снова начали брать, и в этой части хранилища наступил мир.

Однажды после обеда, просматривая картотеку читателей, Аста нашла карточку Свена. Оказалось, что ему нет и двадцати пяти — а выглядел он старше. Наверно, из-за силы. Или это просто воображение рисовало его таким огромным, против нее — тоненькой девушки, удивленной и напуганной?

Она полистала карточку, с сожалением заметив, что читает ее новый знакомый не так уж много и в основном по специальности — в списке стояли книги по металлургии, химии и минералогии. За последние несколько лет — ни одной художественной, ни одного поэта или подборки фотографий. Н-да… Суровый парень. О чем же с ним говорить, да и стоит ли — он, может, о ней уже и думать забыл…

— Там семейное положение не указано, не ищи, — вдруг услышала она рядом знакомый голос, вздрогнула и подняла голову. Рядом, привалившись боком к перегородке, стоял Эрик. В рваной футболке с неприличной надписью, волосы взъерошены, во рту — жевательная резинка. Взгляд его был полон самодовольной насмешки. — Но не переживай — я, так и быть, подскажу по знакомству. — Он доверительно наклонился к Асте, обдав ее крепким запахом сигаретного дыма. — Не женат. Но от девок отбоя нет, придется тебе встать в очередь.

— Я тебя о чем-то спрашивала? — Аста холодно подняла брови, потом нарочно очень медленно закрыла карточку и отодвинула ее от себя. — Тебе тут что надо? Книгу? Или потрепаться?

— Нормально ты с посетителями разговариваешь, — усмехнулся Эрик, выпрямившись и глядя на Асту сверху вниз. — Ни то ни другое. Дело к тебе есть.

— Давай. Только быстро, у меня много работы.

— Ой какие тут все занятые. — Эрик скривился. — Да все просто, проще некуда. Пошли со мной к Арне.

— Зачем?

— Она хочет нас видеть вдвоем. Я к ней ходил, спрашивал, зачем звала, но она только имя твое написала на песке. Значит, надо нам прийти вместе, чтобы она соизволила наконец сказать, что ей от меня надо. Так что пошли быстренько сбегаем.

— Прямо сейчас?

— Да, лучше прямо сейчас.

— Извини, у меня работа.

— Извини, но это она тебя хочет видеть. Я не хотел. И думаю, это взаимно, но раз она требует, давай сходим. Чтобы все от меня отстали наконец. — И с видимым усилием произнес: — Пожалуйста.

О, ну если «пожалуйста», то, может, он не совсем безнадежен…

— Хорошо, — согласилась Аста. — Давай завтра утром. Встречаемся в восемь у ратуши, у меня будет полчаса.

— Э-э-э… Чего так рано?

— Не хочешь рано, давай в выходные. Мне все равно.

— Ладно, — нехотя согласился Эрик. — До завтра.

И ушел.

* * *

Аста была уверена, что он проспит или опять куда-нибудь исчезнет, но он явился даже на три минуты раньше. Беатрис, которая ходила с ним в первый раз, не смогла прийти — ей нездоровилось, и она послала вместо себя Тео и Лина. За ними увязалась Ирис — последние две недели она пропадала в лесу, и теперь ей хотелось компании. Эрик же явно был не в восторге от сопровождения и всю дорогу молчал, глядя под ноги, а на дорожку из камней в воде встал с таким обреченным видом, как будто взошел на плаху. И произнес с намеренно театральным поклоном:

— Ну здравствуй, Арна. Я пришел и привел девушку — все, как ты хотела. Может, скажешь наконец, что тебе от меня надо?

Все замерли в ожидании. Какое-то время ответа не было, только вода плескалась. Потом раздался голос:

— Эрик… Найди Сердце Эльма.

— Чего?! — Эрик от удивления подался вперед и чуть не потерял равновесие, угодив одной ногой в воду. — Да где я тебе его найду?

— Возьми в помощ-щ-щь Асту, — продолжала река. — И одного из двоих нездеш-ш-шних. Ищи три составляющ-щ-щих. Первая — в обители золотых дел мастера, вторая — на лугу среди празднующ-щ-щих. Последняя — в воде. Но не тепереш-ш-шней…

— Э-э-эй! — воскликнул Эрик почти в отчаянии. — Кого из двоих, каких двоих? На каком лугу? Ты можешь хоть что-нибудь сказать по-человечески?

Но голос смолк. Эрик постоял еще немного, потом повернулся к своим спутникам:

— Ну? И что теперь?

— Думаю, это все, — сказал Тео, задумчиво глядя мимо него, на реку. — Надо искать.

— Да что искать? Вы тут с ума все посходили? Может, этого камня вообще никогда не было — мало ли, что там два века назад придумали…

— Я уверен, что Арна не заставила бы тебя искать то, чего нет, — спокойно заметил историк. — Тем более с такими подробными указаниями.

— Так а что они хоть значат, эти указания? Пойди туда, не знаю куда… И главное, почему я? Я тут что, типа, избранный? Так должен вас разочаровать — меня на подвиги совсем не тянет…

— Тебя, по-моему, вообще не тянет ни на что полезное, — вздохнул Лин, который до этого молча наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди.

Эрик тут же нашелся с ответом, вложив в него все свое раздражение.

— Ах да, я забыл — я же позор для нашего благополучного города. Ну, тогда другого героя себе поищите, мне и так есть чем заняться. — И повернулся к Асте. — Ладно, ты вроде помогать мне должна — говори, где копать?

— Зачем копать? — удивилась она.

— Ну, раз это сокровище, то оно где-то зарыто. Я в кино видел.

— Возможно, все гораздо проще, Эрик, — сказал Тео, все так же глядя на волны. День начинался погожий, и река покрывалась позолотой. — Возможно, копать не придется, а все лежит на поверхности.

— Знать бы еще, на какой. Еще и три части… Почему их три, мне кто-нибудь может объяснить? Сердце, по легенде, было одно. Его что, распилили? Чтоб интересней искать было?

— Не знаю. Но насчет обители золотых дел мастера у меня есть одна мысль… Зайди ко мне завтра в школу часа в два, после всех уроков. Как раз все проверю, и поговорим.

— Ладно, — нехотя согласился Эрик и зевнул. — Пойду пока посплю. А то вы меня подняли в такую рань, а мне перед подвигами надо сил набраться.

Во взгляде Лина явно читалось: «И ума тоже», но он ничего не сказал. А когда Аста с Тео уже поднялись с берега обратно на улицу, оттеснил Эрика в сторону, загораживая от остальных, подошел почти вплотную и сказал тихо, еле сдерживая злость:

— Слушай… Ты, может, и считаешь себя избранным или надеешься на свой особый статус, но лично я твои взбрыки терпеть не намерен. С Астой чтоб вел себя по-человечески, она мне теперь как сестра. Знаешь, что это значит?

— Значит, вы можете переодеваться, не стесняясь друг друга? — ухмыльнулся Эрик, отступил на полшага, наблюдая за реакцией Лина, но тот и бровью не повел. Прошипел только сквозь зубы:

— Это значит, если обидишь — задушу.

И пошел вперед, не оборачиваясь. Ирис задержалась рядом с Эриком, понюхала его кеды, потом фыркнула с отвращением и тоже поспешила вслед за остальными.

* * *

Когда стемнело, на прибрежной улице появилась невысокая фигура в накидке с капюшоном. Палевого цвета ткань в лучах редких фонарей казалась серой, а в окнах домов уже мало где горел свет, так что никто не заметил чужака. Он и не хотел, чтобы его заметили, ступал неслышно, поближе к деревьями. Особенно не прятался, на отражение взглядов силы не тратил — все-таки преклонный возраст, а еще возвращаться. К тому же от разведчиков он неплохо знал расположение постов и предположил, что здесь его, вероятно, искать не будут. Нодийцы стараются не подходить к реке, и в Арнэльме на это очень рассчитывают.

Впрочем, спускаться к воде он не собирался. Подошел к краю насыпи, оставаясь в тени старой липы, присел на корточки — колени тут же заныли, но можно потерпеть пару минут. Приложил широкую ладонь к земле, прислушался. Потом вынул из кармана небольшое круглое зеркало и направил его на реку. Поймал нужный угол, осторожно заглянул через верх. Вскоре зеркало засветилось — так сверкает речная гладь в лучах утреннего солнца. И послышались голоса:

«Найди Сердце Эльма… Три составляющих… третья — в воде, но не теперешней…»

«Меня не тянет на подвиги!»

«Ты же вроде должна мне помогать…»

«Она мне теперь как сестра… обидишь — задушу…»

Обрывки фраз едва можно было расслышать, их сильно заглушал плеск воды. И явно не все относилось к делу, но это хотя бы что-то. С этим можно к начальнице, она будет довольна — и может, даже отпустит его наконец с почетом на пенсию…

Карл Юрген Рихтер, в прошлом — глава разведки Нода, а теперь судья и член совета старейшин, поднялся, сдавленно охнув от боли в коленях, бросил еще один недружелюбный взгляд на реку и скрылся в темноте.

Глава 12

Так только в сказках бывает — узнал о своей великой миссии, тут же оседлал коня и поскакал совершать подвиги. И плащ развевается на ветру, и в сумке точно есть краюшка хлеба, и верное оружие бряцает на поясе. А потом, конечно, встретишь добрых людей и красавицу-принцессу, спасешь мир от злодея и будешь жить долго и счастливо.

Об этом, а также о том, где достать тысячу евро, думал Эрик по дороге в Арнэльм. Через пару дней после встречи с рекой он вернулся в свое общежитие, и там его ждал неприятный сюрприз. Точнее, целых три — каждый в отдельном конверте, все отпечатанные на ослепительно белых листах бездушным казенным принтером. В первом письме сообщалось, что он, Эрик, должен заплатить за свою комнату за два прошлых месяца — вместе с пеней почти шесть сотен. Второе письмо — штраф за безбилетный проезд в поезде, сумма которого, после двух напоминаний, возросла чуть ли не втрое. И на десерт — очередной взнос за лэптоп, купленный в рассрочку. Там, правда, еще все сходилось по срокам, но если не заплатить в течение недели, тоже начнутся проблемы.

Сначала у него был план остаться в Риттерсхайме и попробовать достать денег, но вариантов оказалось немного. Подработка в ночном баре сорвалась после того, как он один раз не пришел на смену (точнее, проспал). Одолжить у друзей — не вариант. Сумма огромная, да и близких друзей у него не было. Оставалось только вернуться домой, потому что своих средств не хватало уже даже на еду.

С матерью после возвращения он почти не разговаривал. Преграда, выросшая когда-то между ними, превратилась теперь в железобетонный забор с колючей проволокой, вдоль которого выстроились пограничники с собаками. Мать сначала заплакала, стала рассказывать ему, как сильно волновалась все это время, пыталась обнять… Но он отстранялся, уходил в свою половину дома и не хотел говорить о чем бы то ни было. А после его второго визита к Арне они вновь поругались — еще хуже, чем в прошлый раз. В результате Эрик опять хлопнул дверью, сказав, что ему наплевать на поиски и на реку с ее хотелками и пусть тут все хоть развалится, — и ушел. А теперь оказалось, что, кроме как в родной город, и идти-то некуда, — и это злило его больше, чем все остальные неприятности.

А все эта река. Да как она вообще смеет что-то от него требовать — после всего, что она уже с ним сделала? Все поклоняются ей, дрожат в страхе — нет чтобы просто найти другое место. И ни реттеры бы тогда не мешали, никто — жили бы, как все нормальные люди. Дома бы на земле строили…

С этой мыслью он вышел из метро на Замковой площади и направился через туннель и стройку к главной улице.

Арнэльм тем временем жил своей обычной жизнью. День был рабочий, и солнце уже перекатилось за полуденную черту. По улице сновали велосипеды (самый популярный вид транспорта в маленьком городе), носились дети, у которых только закончились уроки, хозяйки возились в своих маленьких садиках под окнами, собирая травы на обед. От дома к дому важно шагал почтальон в желтой с черной окантовкой форме, а за ним плыл по воздуху ящик с письмами и посылками. Казалось, все заняты своим делом и вполне довольны. И только Эрик, мрачный как туча, смотрел вокруг затравленным зверем и совершенно не знал, куда себя деть.

На пороге ратуши, уже взявшись за ручку двери, он остановился. Хорошая ли это вообще затея? Он специально пришел к матери на работу, потому что знал: дома разговор затянется надолго и точно закончится скандалом. А здесь у нее наверняка не будет времени его отчитывать, так что есть шанс, что дело решится быстро.

Возле приемной на втором этаже никого не было, и он, постучавшись, вошел. Беатрис сидела в глубине комнаты за своим столом, перебирая бумаги. Подняла голову, увидела сына… Эрик ждал, что она обрадуется его возвращению, как в прошлый раз, и удивился, наткнувшись на спокойный, непроницаемый взгляд. Словно какая-то разительная перемена произошла в ней с последней встречи и она что-то для себя решила — явно не в его пользу.

— Здравствуй. Что случилось? — Тон спокойный, ровный. — Присаживайся.

Она жестом указала на стул напротив. Эрик сел, чувствуя себя как на экзамене, к которому плохо готовился — и знал об этом. Помолчал немного, потом все же выговорил, глядя в сторону:

— Мне нужны деньги. Срочно. Двадцать золотых хотя бы, но лучше двадцать пять.

Беатрис отложила бумаги, внимательно на него посмотрела, и спросила как будто с удивлением:

— А что с теми, которые у тебя были?

— Как что? Закончились. Два года прошло же…

— Хорошо, — вдруг согласилась сеньора, взяла другую папку из стопки на столе, раскрыла ее. — У нас как раз есть несколько рабочих мест…

— Ты не поняла. — Он обещал себе говорить спокойно, но уже начинал злиться. Опять ее уловка, ну конечно. — Мне нужны деньги, а не работа. Это срочно.

— Тогда ничем не могу помочь. — Беатрис захлопнула папку, взглянула на часы на столе. — Позови, пожалуйста, Тину и Марка, если они уже пришли. Они следующие.

Эрик даже растерялся от такой быстрой развязки, но решил не сдаваться.

— Как ничем? Разве мне не полагается… какая-то помощь, пособие по безработице?

— Ты можешь претендовать на пособие. Но для этого мне придется подать бумагу в городской совет, в которой объяснить, почему ты не можешь выполнять хоть какую-нибудь работу. И почему я буду платить тебе из денег города, так же как кормящим матерям, покалеченным защитникам и осиротевшим детям. Что я могу там написать, скажи, пожалуйста?

— Должны быть другие варианты…

Беатрис вздохнула, откинулась на спинку кресла. Покачала головой:

— В том-то и беда, мой хороший, — ты уверен, что все тебе что-то должны. Но, по-моему, этот долг ты уже получил, и даже больше. Ты хотел забрать свою часть наследства отца — я тебе ее отдала. Хотел уйти жить во внешний мир — я тебя отпустила и сказала, что ты всегда можешь вернуться. Пока я здесь, здесь твой дом, где у тебя всегда будет еда и крыша над головой, что бы ты ни сделал и что бы с тобой ни случилось. Все это по-прежнему в силе. Если тебе нужна работа или другая помощь, я помогу тебе и, разумеется, выделю средства на поиски сокровища — тебе и Асте. Но нянчить тебя, Эрик, я уже не могу. Извини.

Эрик молчал, не глядя на нее. Он уже жалел, что пришел, и злился на себя за это. И на мать тоже — не столько за отказ, сколько за нравоучения.

Беатрис тем временем вновь сменила тон на деловой:

— Кстати… На днях у реки начнут собирать столы и павильоны для праздника солнцестояния. Насколько помню, там еще нужны помощники. Сходи туда, поинтересуйся.

— Меня не возьмут. Я понятия не имею, как тут все строят, с этими летающими штуками.

— Ну, ты же архитектор, как-нибудь разберешься. Я в тебя верю, ты способный, — искренне приободрила сеньора. — А еще, между прочим, если помнишь, — мужчины у нас получают надбавку за то, что состоят в резерве обороны. Причем с начала обучения, а не службы.

— То есть ты хочешь, чтобы я дрался с этими фанатиками?

— Драться не обязательно. Это резерв, можно нести вахту пару раз в месяц, есть и другие задачи.

Эрик совсем помрачнел.

— Я даже военную школу не окончил, только первый уровень. И мы оба знаем почему, да?

Об этом говорить он не собирался, просто так вышло. И необдуманные слова попали в цель. Беатрис побледнела, сжала зубы, как от сильной боли, но тут же справилась с собой.

— Но… тебе же уже лучше? Ты сказал, что приступов больше нет?

Сейчас самое время уйти — до того, как она начнет расспрашивать.

— Да, лучше. — Эрик поднялся. — Ладно, извини, что занял твое драгоценное время. Сам разберусь.

Пошел к дверям, но мать окликнула его, и он нехотя обернулся. Осанка все та же — прямая, строгая, как и голос, — но в глазах почти мольба. И желание спорить почему-то исчезло.

— Если вдруг совсем ничего не найдешь до конца недели, приходи ко мне, — сказала она осторожно, будто боясь что-то разрушить. — Посмотрим, какие еще есть возможности. Ладно?

Эрик кивнул, прямо-таки выскочил за дверь и со второго этажа бежал к выходу — так хотелось поскорее убраться. По дороге он встретил пожилую супружескую чету — Марка и Тину, которые как раз поднимались по лестнице. Чуть не сбив их и даже не извинившись, Эрик перепрыгнул последние несколько ступенек и оказался в холле. Там на него уставились со стен портреты почетных граждан — строгими, беспристрастными взглядами.

— Собирай палатки, ты же архитектор! — крикнул Эрик портрету Франка Майера, изобретателя парящих домов. И, не дожидаясь ответа, выскочил на крыльцо. Тяжелая дверь ударилась с таким грохотом, что над лестницей закачались вазоны с цветами.

На втором этаже Беатрис стояла у окна и смотрела вслед сыну, зажав рот ладонью и стараясь, чтобы слезы не хлынули из глаз. Потом она глубоко вздохнула, вернулась за рабочий стол и вскоре уже встречала посетителей приветливой улыбкой:

— Марк, Тина, проходите… Я думала о вашем проекте целое утро. У меня хорошие новости — мы сможем выделить средства для детской фермы.[5] Школьники будут в восторге…

* * *

Остаток дня Эрик слонялся по городу, стараясь не подходить слишком близко к реке — вдруг она еще что-нибудь придумает. А под вечер, так и не найдя лучшего решения, поплелся к военной школе. Он был почти уверен, что его не возьмут и даже в глубине души надеялся на это, но так будет хотя бы одним вариантом меньше.

Школа представляла собой длинное одноэтажное здание — спортзал — и примыкающую к нему площадку для тренировок на открытом воздухе. В общей программе, которую проходили все мужчины (и около половины женщин), много внимания уделялось универсальным навыкам — общей физической подготовке и отработке реакции. Так как огнестрельное оружие в этой части мира не работало, упор делали на техниках ближнего боя и самозащиты: врукопашную, с коротким клинком и подручными средствами — палкой, цепью, куском ткани вроде покрывала… Последний курс и экзамен по нему считались самыми интересными — здесь учили импровизировать и драться практически чем угодно.

Подготовка защитников начиналась на более высоких уровнях, куда допускали после всех испытаний. Будущим бойцам предстояло научиться управлять энергией, обращаться с главным оружием — кризантой, которую прежде нужно добыть и настроить под себя. Их ждали теория обороны, стратегические игры и многое другое. И ничего из этого не вызывало у Эрика не то что восторга, а хоть какого-нибудь интереса, — но работа, он считал, и не обязана его вызывать. Разве что очень повезет.

Постояв пару секунд у порога, он решительно толкнул дверь и ступил внутрь. Вечерние занятия как раз закончились. Большинство ребят уже разошлись, и в дальнем конце зала Лин беседовал с несколькими оставшимися, давая им какие-то инструкции. Понаблюдав немного, Эрик подошел поближе:

— Можно тебя на пару слов?

Ребята прекратили разговор и все разом на него посмотрели. Рослые, крепкие, в линялых футболках, потемневших от пота. Эрику стало не по себе. Но Лин ничего, подошел. Взгляд у него в этот раз был спокойный — в работе личным конфликтам не место. Что ж…

— Ты возьмешь меня в резерв обороны? В обучение?

Лин сначала удивился, потом пожал плечами:

— Если твоя мать прикажет, то возьму.

— А если я попрошу?

Ответом были недоверчивая усмешка и даже какой-то проблеск любопытства.

— С чего это вдруг ты решил стать героем?

— Ну… Я просто подумал… — Мотивационную речь Эрик не подготовил — ждал быстрого отказа, так что пришлось что-то сочинять. — Поиски — это как бы опасное дело… Так что было бы неплохо уметь, э-э-э… некоторые вещи.

Но Лин уже разгадал его хитрость.

— Слушай, — сказал он. — Если ты думаешь, что это просто хорошие деньги, статус защитника и никакой работы, — поищи что-нибудь другое. Потому что иначе ты не только сам по башке получишь, но и подставишь других, а этого я не допущу.

Последние слова задели Эрика.

— Я могу за себя постоять, ладно? Я не ущербный, только потому что… как все привыкли думать. Если только мы плавать не будем…

— Можешь не плавать, — великодушно согласился Лин. — Но дело даже не в здоровье — с ним ты как раз потянешь, если я все правильно помню. Просто тут не веселая компания и не клуб по интересам. Тут порядок, дисциплина, субординация. Уважение друг к другу, понимаешь? А у тебя с этим плохо.

Тогда Эрик решил, что терять уже нечего, и сказал:

— Да, возможно, ты прав. Возможно, это совсем не для меня — я сам всегда так думал. Но сейчас это мой единственный шанс хоть как-то выжить — по средствам и вообще, потому что я понятия не имею, чем все это кончится. Поэтому хочу попробовать. Не получится — можешь меня вышвырнуть в любое время, без обид, и я больше не буду тебя беспокоить.

Лин задумался — прямолинейность ответа его явно озадачила, а потом как будто вспомнил что-то важное.

— У тебя вроде сейчас других дел хватает… Ты говорил с моим дедом? Он обещал поискать что-то по первой подсказке.

— Говорил. Он думает, что обитель золотых дел мастера — это может быть город Пфорцхайм. Он тут недалеко, и там как раз много ювелиров — говорят, что даже нодийского происхождения. Но раньше Литы я туда не поеду.

— Почему?

— Потому что мне надо сначала потушить свою задницу, которая горит, а потом спасать мир, — усмехнулся Эрик. — Но если это не причина, то мы хотим сходить в музей ювелирного искусства и там поговорить с людьми, а он на ремонте до конца июня.

— Мы?

— Да. Аста поедет со мной.

Лин вздохнул, как будто потеряв последнюю надежду.

— Этого еще не хватало… — И вдруг согласился. — Ладно. Ты принят.

Эрик сначала даже не поверил:

— Серьезно?

— Серьезней не бывает. Завтра в семь утра на пробежку, вечером в зал без пятнадцати шесть. Тетрадь по теории возьмешь у ребят, я по ней спрошу. А, да, чуть не забыл. Ведро и швабра за дверью в коридоре.

— Это еще зачем? — нахмурился Эрик, чувствуя подвох.

— Как зачем? Чтобы полы мыть. Таков порядок — новички убирают зал, сегодня твоя очередь. Еще вопросы есть?

— Есть. Почему в нашем волшебном городе никто не придумал что-то получше, чем тряпку в ведре полоскать?

— Потому что иначе мы бы давно вымерли от лени. Но вообще я не силен в философии, лучше тебе с дедом поговорить… когда пол помоешь. И окна закрыть не забудь. До завтра, смотри не проспи.

Он ушел, за ним потянулись и остальные ребята. Эрик постоял еще немного среди опустевшего зала, в медных лучах вечернего солнца, потом взял ведро и поплелся в подвал за водой.

Глава 13

В Арнэльме было некое подобие телефонной связи, но телефоны стояли далеко не во всех домах, и пользовались ими редко — в самых срочных случаях. Зато популярны были записки. Лист складывали особым образом, запечатывали клеем или сургучом и отправляли без конверта, бросая при этом монетку для оплаты в специальную коробку у почтового ящика. Или передавали с кем-то из знакомых (в таком случае принято было дать какое-то вознаграждение, иначе любопытные цверги, гномы из местного фольклора, могли украсть записку или даже почтальона).

Обо всем этом Аста уже знала, но удивилась, когда вечером после работы Тео передал ей записку. Все-таки есть в этом обычае что-то очень волнующее.

«Привет, Звездочка! — прочитала она на листке сероватой бумаги. — Надеюсь, новая работа тебе нравится, но человеку необходимо еще и свободное время. Зайди ко мне вечером в мастерскую, у меня кое-что для тебя есть».

Подпись — закрученная S, похожая на ус виноградной лозы. И почерк такой же сложный, со всякими черточками и завитушками. Аста долго разглядывала записку, сидя вечером под лампой за кухонным столом. Конечно, это от Свена. Но что он там придумал?

В университете был курс каллиграфии, на который она с удовольствием ходила и даже сдала проект на отлично. Преподаватель, элегантная дама в возрасте, страстно увлеченная своим делом, немного коснулась и графологии — возможностей определить характер по почерку. Она говорила: сложный витиеватый почерк может указывать на то, что его обладатель любит внимание, охотно демонстрирует свои достижения, а иногда может и немного их приукрасить. Но также она заметила: не стоит судить человека только по почерку.

И теперь Аста гадала: что Свен за человек? Неужели такой же сложный, как и его почерк? Или всего лишь пытается произвести впечатление?

Она ругала себя за то, что слишком много думает о какой-то записке, но весь вечер не выпускала ее из рук. На тонкой бумаге остались пятна сажи, и пахло от нее металлом и дымом. Разве сравнятся записки с сообщением в чате…

— Свен — художник, — сказал Тео, которому она показала записку после долгих колебаний. — Он весь в своей работе. Ему важна форма точно так же, как и содержание, ведь он работает с формой, когда создает свои изделия — из пыли, из обломков породы. И еще он хорошо рисует, хотя и не признает за собой таланта. Поэтому и почерк такой, он со школы так пишет. А ты уже что надумала?

Ей стало стыдно и смешно. Что ж, когда-то и по форме черепа гадали о характере, хорошо, что до этого не дошло.

— А зачем он меня зовет?

— Откуда же мне знать? Сходи — узнаешь.

— А он… — Аста запнулась, но беспокойство пересилило. — Он вообще… нормальный?

— Норм много. Относительно какой?

— Относительно… порядочности. В смысле, мне к нему безопасно идти?

— Да ты что. — Тео вроде как даже обиделся за Свена. — У нас все мужчины нормальные. Бывают, конечно, ветреные, с тяжелым характером, но ничего такого… Тут за такое не похвалят. Иди, не бойся.

И она пошла, на следующий же день после работы. Дорогу вспомнила без труда — оказалось, что в Арнэльме невозможно заблудиться, так как все пути ведут к реке. А потом долго стояла под раскидистой шелковицей, у дома рядом с мастерской. С этого места ей хорошо было видно калитку, возле которой как раз стоял Свен и говорил с девушкой. Брюнетка с роскошными кудрями до пояса напоминала танцовщицу из какого-нибудь испанского фильма про страстную любовь — высокая, в длинном красном платье, обтекающем тонкую фигуру. В волосах — обруч с гроздью калины, в ушах — длинные серьги с камнями, кожа бледная, молочная, темные брови мягким изломом… Погибель, в общем.

Девушка что-то быстро рассказывала на местном диалекте, который Аста еще не очень хорошо понимала, и оба смеялись, иногда касаясь друг друга кончиками пальцев. Аста понаблюдала еще немного и даже хотела было развернуться и уйти, но потом ей стало жаль своего времени, и она подошла ближе. Девушка, заметив ее, поздоровалась и тут же попрощалась, обвила Свена одной рукой за шею, поцеловала в щеку и убежала, сверкнув белозубой улыбкой. Аста сделала вид, что ничего не заметила.

— Привет. Я получила твою записку…

— Замечательно! — обрадовался Свен. — Люблю нашу почту. Пойдем, кое-что покажу.

Аста прошла за ним в мастерскую. Никогда до этого она не была в таком месте — видела, конечно, кузнецов на рождественских ярмарках, но в маленьких палатках, а тут целая мастерская со всякими непонятными штуками. Огонь в каменной печи, огромная тяжелая наковальня, молот, набор молоточков поменьше — наверно, для более тонкой работы, щипцы, ванночки с водой и какой-то маслянистой жидкостью, точильный круг, металл в разных видах — проволока, слитки, части каких-то механизмов…

— Да у тебя тут целый завод, — сказала она с уважением, осматривая все это. — Здорово.

— Да. — Свен окинул мастерскую хозяйским взглядом, с любовью погладил рукоять молота. — У нас и плавильные печи есть, в другом помещении. Правда, они не постоянно действующие, но могу как-нибудь показать.

— И это все твое?

— Мое, отца и дяди. Брат двоюродный еще литьем занимается, но больше для себя, да ему сейчас и не до того — дом строит. Так что в основном мы втроем работаем.

— Трое — на весь город?

— Ну, не совсем. Еще подмастерья, шлифовальщики, плавильщики — то есть да, почти что целый завод. Но основных трое, и у каждого своя специализация. Я, например, больше по оружию и художественной ковке — ограды, перила, мелочи всякие для декора. Отец — по бытовым предметам. Клинки разные — ножи, топоры, сковородки те же, про которые ты спрашивала, и по строительным конструкциям. Дядя уже в возрасте, и со здоровьем у него не очень, так что он сейчас всю конторскую работу на себя взял — заказы, сырье, инструменты… А еще он отличный металлург. Все тонкости знает, на глаз может состав сплава определить, а по тому, как дым пахнет, — какая сейчас фаза плавки, чего добавить, что погасить… Мастер, в общем. Мне бы так, но я пока учусь…

Аста слушала, забыв уже и про девушку, и про все свои переживания. Ей всегда казалось, что человек, увлеченный своим делом, — одно из самых восхитительных зрелищ. Этот особый блеск в глазах, силу в голосе, уверенность в движениях не купить и не подделать, и даже неопытность и сложности характера с лихвой восполняются этой любовью. И Свен явно был влюблен. Если не в красавицу с серьгами, то в свою работу точно.

— А еще у нас… Нет, я тебя совсем заговорил, извини, — перебил он сам себя, заметив, как она задумалась. — Давай сначала покажу, зачем позвал. Я тут кое-что сделал для тебя…

Он взял с полки что-то размером с яблоко, завернутое в кусок линялого ситца. Позвал Асту к столу у окна, заваленному всякими заготовками и чертежами, положил сверток на край, развернул. Внутри оказался браслет — плоская серебристая спираль в три оборота с открытыми скругленными концами. Свен взял ее за один конец — и она распрямилась, как будто была сделана не из металла, а из ткани. На гладком, в сантиметр шириной поле сверкали едва заметные пятиконечные звездочки.

— Давай руку, которой пишешь.

Аста протянула ему правую руку — и серебристая полоска трижды обвилась вокруг ее запястья. Она оказалась неожиданно теплой и как будто живой.

— Это тоже меркара, но уже обученная принимать форму, — объяснил Свен. — И я еще сделал напыление порошком, который остается, когда мы шлифуем кризанты, — сейчас увидишь зачем. А теперь подумай о чем-нибудь неприятном. О каком-нибудь случае, когда тебе надо было защищаться.

Долго думать не пришлось — в памяти сразу всплыла первая встреча с Эриком и как он, пьяный, схватил ее за руку… До чего отвратительная сцена, до сих пор мурашки по коже.

— Подумала?

Аста кивнула.

— А теперь… представь вот этот самый момент, когда ты защищаешься. Этот импульс — оттолкнуть, отойти, поставить границу. Тот момент, когда нужна внутренняя сила.

Это она тоже вспомнила без труда. И тут же увидела, как звезды на браслете — девять штук в ряд на среднем витке спирали — засветились и из них вверх протянулись тонкие лучи бледного света. Они казались плотными и острыми, как шипы.

Боясь двинуться, Аста зачарованно уставилась на диковинку, а Свен тем времен нашел на столе кусок плотной бумаги, исчерканный какими-то набросками, поднес его к лучам, провел над ними — бумага распалась на две части и стала тлеть.

— Хорошо, — одобрил он, бросив куски на пол и затоптав их ботинком. — Потренируйся дома, научись это делать быстро — вызывать и отпускать воспоминание, чтобы потом, в реальной ситуации, ты могла мгновенно вызывать лучи и так же в один момент их погасить — потому что энергию они будут тянуть из тебя, особенно если вокруг мало света. Тут секунды дороги. Конечно, это маленькая мощность, не как в кризанте, — так, пугнуть при случае, но с ней тоже надо осторожно.

Аста прилежно кивнула. Вещь ее потрясла — надо же, теперь у нее будет настоящее оружие!

— А еще смотри, что он умеет… Сейчас я тебя за руку схвачу, а ты вырывайся, только по-настоящему. — И сказал браслету: — Чужой!

Аста удивилась:

— Ты говоришь с металлом?

— Да, немного. Меркара понимает некоторые команды. Это чтобы она меня восприняла как чужого, а то еще пожалеет. Готова?

Он схватил ее за руку — серебряная полоска тут же развернулась, стала длиннее и тоньше, как проволока, обвилась вокруг его запястья и предплечья, глубоко вдавилась в кожу, так что пальцы сами собой разжались.

— Хорош, хорош, — сказал Свен, снимая браслет и вновь отдавая Асте. На коже осталась темно-красная полоса. — Это на крайний случай, если вдруг до ближнего боя дойдет… Но лучше, чтобы не дошло. Можно бросить браслет на противника, и, если дело серьезное, он вокруг горла обовьется и задушит. А может только чуть придавить — это уже как воспитаешь. В общем, привыкайте друг к другу.

— Сколько же стоит такая радость? — спросила Аста, разглядывая браслет на руке.

Свен улыбнулся:

— Это подарок. От города. Чтобы ты чувствовала себя в безопасности…

— Нет. — Она решительно сняла полоску, положила обратно на стол. — Мне и так тут постоянно что-нибудь дарят. Приятно, конечно, но я не хочу быть нахлебницей. Спасибо. Без оплаты не возьму.

Он вздохнул, подумал и сказал:

— Ладно. Предлагаю обмен. Мне нужна одна книга, которая продается у вас в городе, — новый справочник по сплавам. Она не редкая и не очень дорогая, но заказать ее можно только там, к нам в библиотеку не скоро поступит. Если сможешь мне ее купить, мы в расчете.

Аста согласилась, и он записал ей на клочке бумаги название и автора.

— Но браслет возьми сейчас, мне так спокойнее…

Не дожидаясь ответа, Свен сам надел ей его на руку — кажется, чуть медленнее, чем следовало, коснулся пальцами кожи на внутренней стороне запястья — там, где расходились голубые ручейки вен. Рука у него горячая, хватка крепкая, под ногтями грязь. В зрачках искры — как от металла, в выгоревших волосах — линялая красная косынка, вся в пятнах от пота. И тепло рядом с ним, как возле огня — мирного пламени, что разрушает города и развязывает войны на сотни лет…

Она поскорее отняла руку, поблагодарила за работу и за экскурсию по мастерской, попрощалась и убежала. Звезды на запястье светились в летних сумерках и как будто подмигивали тем, в небе — холодным и бесконечно далеким.

Глава 14

Солнце уже скрылось за склоном горы, и потянуло прохладой, когда Карл Юрген Рихтер, советник госпожи Лёвенберг, взошел на крыльцо ее дома. Он постучал в дверь, подождал горничную, но градоначальница сама вышла ему навстречу и даже улыбнулась — видимо, сегодня еще никто не успел испортить ей настроение.

— Давайте присядем здесь, господин Рихтер, — предложила она. — В комнатах очень душно, не помню, когда июнь был таким жарким…

Они присели на лавки за простым деревянным столом, на котором в погожие дни подавали завтрак. Горничная зажгла лампу (в этот раз — летней молнией, более яркой), принесла поднос с чайником и овсяным печеньем. Они выпили мятного чаю, побеседовали о погоде и местных новостях. Советник ждал, когда госпожа сама начнет разговор, — не для светского же чаепития она его позвала. И точно. Не успели высокие глиняные чашки опустеть наполовину, как Йоханна Лёвенберг спросила:

— Что нового у наших соседей? Как в Арнэльме идет подготовка к празднику?

— Как обычно. — Конечно, он подготовился к ответу заранее и опросил всех своих разведчиков. — Готовят место — там же, на берегу, где и всегда. Украшают город, расставляют солдат… Ничего интересного.

— В этот раз, я слышала, особый случай — их начальник обороны женится.

Советник кивнул:

— Да, Лин. Но это мало что меняет — его даже собственной свадьбой не отвлечь. Он один из самых сильных противников, учитывая его прошлое.

— Даже у сильного есть слабые стороны. Поэтому… Хм. Не сделать ли нам ему подарок?

Значит, пока он собирал сведения, она уже придумала новое задание. Что ж…

— Мы уже устраивали атаки в праздничные дни, — возразил он осторожно. — Арнэльмцы наверняка готовятся и будут усиленно защищать город. Особенно во время церемонии. Простите, но мне кажется, это пустая трата ресурсов.

Но Йоханна лишь отмахнулась:

— Я не о простых нападениях — это действительно скучно. Тут нужен более душевный подход, так сказать…

Он нахмурился, пытаясь уловить намек.

— Сожалею, госпожа, но я не понимаю, о чем вы.

— Пригласим-ка мы гостей. Как вы думаете, кого Лин больше всего хотел бы видеть на своей свадьбе?

— Но это невозможно…

— А если привлечь Союзников и использовать Зеркало Памяти?

…В это зеркало смотрели все, кто возвращался из походов, оставляя в нем память о содеянном. В нем хранилась вся история поисков Сокровища, все битвы, пожары, лица погибших врагов и боевых товарищей. Вся история Нода и его противостояния с Арнэльмом — от падения Эльмбурга до сегодняшнего дня.

Советник задумался.

— Наверно, вы правы, — сказал он наконец. — Это можно как-то устроить, но будут потери.

— Ну, ради такого события можно и потратиться. Кроме того, наши воины многому научились за последнее время — может, и всех убережем. Зато праздник получится незабываемый…

Глава 15

Книгу для Свена Аста купила на следующий же день. Найти ее оказалось несложно, но пришлось поспешить, чтобы забрать заказ из университетской лавки — в субботу она закрывалась сразу после обеда. Заехав еще в свою квартиру и проверив почту, Аста отправилась в «Лисью нору» — подождать, пока Тайса закончит смену, и вместе с ней вернуться в Арнэльм.

В кафе по случаю выходного почти все места были заняты. Но Аста уже знала секрет и сразу прошла к столику в самом дальнем углу зала, у окна. Это место мог видеть только тот, кто уже бывал в скрытом мире. Над ним в воздухе зависло карликовое дерево с сине-серебристыми листьями, и корни его, никогда не знавшие земли, спускались к столешнице, не касаясь ее. Это была какая-то особая порода, выведенная арнэльмскими ботаниками как комнатное растение, и, похоже, оно прекрасно чувствовало себя в этом месте.

Ирис сразу обнаружила гостью, лизнула в ладонь и устроилась у ног под столом, раскинув крылья. Аста заказала кофе, раскрыла книгу, пролистала… И ничего не поняла. Иллюстраций было много — цветных вклеек с фотографиями разных сплавов, но все остальное — формулы, схемы, таблицы… А том увесистый, в два пальца толщиной. Надо же, кто-то в этом разбирается…

Но справочник недолго удерживал ее внимание. Мысли перескочили к персоне, его заказавшей, а потом понеслись, ни на чем не останавливаясь. Это состояние похоже на поездку в поезде — когда вид за окном меняется каждую секунду и невозможно вернуться в уже пройденную точку, как бы ни хотелось там что-то рассмотреть.

…Кто эта девушка в красном платье? Они вместе или еще нет? «С этим у тебя быстро», — сказал Тео Свену. С чем? Понятно с чем… Нет, ничего не понятно. Но здорово, что у нее теперь есть оружие… Аста погладила браслет на руке. А вот у этого балбеса Эрика — нет. И своей кризанты у него пока нет, хотя он записался на подготовку защитников. Такого геройства она от него не ожидала. А самое неприятное — теперь придется с ним общаться и вместе поехать в Пфорцхайм, или куда там еще нужно будет. То еще удовольствие. Интересно, почему Арна выбрала ее ему в помощь — и как вообще помочь тому, кто сам не знает, что делает?..

И если те рыжие парни снова появятся? Аста рассказала Лину и Тео о встрече в университете и в метро, и их это насторожило. Значит, нодийцы уже напали на их след и, может быть, даже узнали о подсказках. Чем это грозит?..

Глядя в раскрытую книгу и занятая своими мыслями, Аста не заметила, как ее подруга подошла к столику, и вздрогнула, услышав рядом ее голос:

— Тебе еще кофе сделать? Я машину выключаю, скоро пойдем.

— Да. — Аста как будто проснулась и вдруг увидела, что кафе уже опустело. — Пожалуйста, еще один такой же.

Тайса принесла ей латте в высоком стакане, себе — маленькую чашку эспрессо. Закрыла дверь изнутри, задернула занавески на окнах. Мельком глянула через плечо Асты в книгу:

— У-у-у, это серьезно.

— Ты в этом что-нибудь понимаешь? — спросила Аста.

— Не-а. — Тайса присела напротив нее, отпила кофе. — Но я о другом. Ты и Свен — по-моему, это серьезно.

— Да ладно. Я просто купила ему книгу, как договаривались.

— Да, но если он согласился — так, без боя — на твои условия, значит, ты ему очень важна. Обычно он упрямый до ужаса.

— А, это обнадеживает, спасибо.

— Не в плохом смысле упрямый. Он просто привык добиваться своего. Это от профессии, наверно, — ну, знаешь, выбрать подходящий кусок и колотить по нему, пока не получится то, что надо. И еще он прямой, как двери. Не будет ходить вокруг да около. Если ты ему понравилась — ты это сразу поймешь.

— Ничего я не понимаю. И, похоже, у него уже есть девушка.

Аста рассказа о встрече у калитки, но Тайса покачала головой:

— Не слышала, не знаю, кто такая. Он не обделен женским вниманием, это правда, но, я думаю, все это так, поверхностно — пошутить, посмеяться, потанцевать на празднике… Пару раз сходился с девушками, но, видимо, не сложилось. Но ты не волнуйся, он у нас вообще на хорошем счету.

— Да я не волнуюсь. — И кого она обманывает? — Просто не хочу становиться в очередь.

Тайса улыбнулась, тронула пальцем корень дерева, и он закачался в воздухе.

— Знаешь, я тебя понимаю. Когда у нас с Лином все началось, я тоже жутко переживала. Он же тоже центр внимания — начальник обороны, преподаватель в военной школе, — многие там клинья подбивали. А некоторые даже зуб на меня точили, интриги плели… Фу, сейчас как вспомню… — Она поморщилась, не договорив. Допила кофе, поставила чашку на блюдце. — Но потом я поняла: неверности нельзя научить. Она вырастает изнутри, из сердца. Это как сорняки — ветер заносит их семена повсюду, но пускают корни они там, где у земли нет хозяина и никто их не выполет. И что оставлять расти — каждый решает сам.

Аста наклонилась, погладила рыжее крыло Ирис. Лиса дремала — сложности человеческих отношений ее не интересовали.

— Тайса, а можно очень личный вопрос? Да, я помню, что ты говорила насчет вопросов, но если совсем некстати, скажи, ладно?

Подруга рассмеялась:

— Излишняя дипломатия страшней войны. Задавай свой вопрос.

— Твои рыжие волосы… Для Арнэльма это редкость, а у нодийцев часто встречается. Это с ними как-то связано? Только не прими за оскорбление.

— Да какое же это оскорбление, если это правда. Связано. Это сложная семейная история, и я ничего толком не знаю, но расскажу, если хочешь.

Аста кивнула, одним глотком допила сладкую молочную пену и приготовилась слушать.

— Моя бабушка в юности побывала в плену — там, в Ноде. Во время одного набега нодийцев на город она исчезла, через две недели вернулась, а еще чуть позже оказалось, что она беременна. И сколько ее ни расспрашивали, она не говорила, что случилось. Только один раз сказала моей маме, уже взрослой, что это было не насильно и что она хочет, чтобы мы об этом знали. Вообще, это странный случай. Нодийцы к нашим женщинам обычно относятся без интереса. У них нет этого вот варварского инстинкта — захватить, овладеть. Могут просто ранить или убить, если попадешься под руку. Наверно, у них просто такой уклад жизни — все страсти придавлены высшей целью, служением духам и культу предков… Так что тут дело неясное. Мы думаем, у бабушки случился роман с одним из реттеров, но ее возлюбленный не выжил, а ей удалось вернуться. Но теперь и у мамы, и у меня рыжие волосы. Маму из-за них дразнили вражьим подкидышем, и я в детстве их стеснялась, а теперь даже специально подкрашиваю, и мне нравится! Лину, кстати, тоже. Он говорит, что эта история дает надежду: если два человека, такие разные, когда-то полюбили друг друга и перестали быть врагами, то, значит, и для других это возможно.

Тайса наклонилась и почесала Ирис за ухом. Та подняла острую морду, зажмурилась от удовольствия.

— А еще вот кто у нас рыжий и совсем не стесняется. Ладно, пошли домой, у меня еще куча дел перед свадьбой. Кстати, можешь мне немного помочь?

— С удовольствием…

* * *

Тем временем Эрик без удовольствия, но честно взялся за тренировки и скоро понял, что сила — это не главное. И даже выносливость не главное, хотя утренняя пробежка была самой мучительной частью дня. Главное — это внимательность. Скорость реакции, концентрация — и в дружеском спарринге, и в поединке с врагом. Теряешь внимание — сразу проигрываешь.

А сохранять его не так-то просто, особенно когда от непривычных нагрузок болят все мышцы, даже те, о которых не знал, что они есть. От ранних подъемов в голове стоит противный липкий туман, сквозь него доносятся голоса — тренера, отдающего одну за другой непонятные команды, ребят, которые уже все знают и ко всему привыкли. Колени дрожат от слабости, руки тоже, перехватить ими цепь или рукоять ножа — как схватиться за край пропасти. При попытке сгруппироваться для кувырка получается только плюхнуться на пол, больно ударив плечо, весь мир приходит в движение, потом резко останавливается, как поезд при срыве стоп-крана. И тут же надо вскочить, побежать, не раздумывая ни секунды, постараться не сбить строй, и так много раз подряд, пока не перестанешь понимать, что ты вообще делаешь. И тогда, наконец, короткая пауза — можно попить воды и перевести дух, а потом все сначала.

Первую неделю Эрику казалось — он только всем мешает. Он путал направления, натыкался на других ребят и на стены, не понимал и половины команд. Он ждал, что станет посмешищем, и приготовился спорить и защищаться, но, к его удивлению, никто не смеялся. Ребята спокойно поправляли его, объясняли теорию по ходу дела, помогали встать, когда он терял равновесие. Постепенно туман вокруг начал рассеиваться, но ощущение хаоса не проходило. Он по-прежнему не понимал, зачем все это и как быть дальше, но тут уже упрямство взяло верх. Уйти теперь, сдаться, и все будут говорить, что единственный сын сеньоры — трус и размазня? Нет, пусть его лучше убьют враги. Или скорее Лин, когда у него закончится терпение…

Кроме военной школы Эрик устроился-таки подсобным рабочим, помогал готовиться к празднику. После тренировок это казалось отдыхом, но тоже таило свои опасности. Летающие доски и столбы, на которых держались крыши павильонов, пусть ничего и не весили, но расположить и закрепить их в пространстве — непростая задача. Деревья Летающих Лесов бывают с характером, и такая доска может запросто вывернуться из рук и стукнуть по голове или уплыть куда-то в самый конец участка — попробуй потом найди. Особенно неохотно они даются в руки новым работникам — пока состыкуешь несколько вместе, устанешь так, что лучше бы мешки носил. Один раз на Эрика рухнула уже готовая половина навеса над помостом, потому что одну доску он неосторожно ударил кулаком слишком сильно и она, видимо, обиделась. Выбравшись из-под завала, он уже мысленно прощался с работой и даже этому порадовался. Но бригадир ничего, простил, принес какую-то мазь от синяков, с воском и мятой. Эрик намазал ею ноющие плечи, а потом так и уснул в шалаше для работников, уткнувшись лбом в стол. Но быстро очнулся, пошел дальше заниматься делом.

Еще ему все время хотелось есть — зверски, невыносимо. Еда стала чуть ли не единственной радостью, да и как по-другому восстановить силы, когда впереди еще полдня? Вечером Эрик засыпал, едва дойдя до кровати, утром ему тоже мучительно хотелось спать или хотя бы закрыться в комнате и никого не видеть. Мир сузился до низших потребностей, усталость сделалась основным чувством, заслонив собой все остальное — страх, раздражение, обиды… И вдруг оказалось, что у нее есть и приятная сторона: на размышления сил не остается — о том, что уже натворил, и о том, чего так и не сделал. В конце концов, Эрик решил: главное выжить сейчас, а дальше будет видно.

Глава 16

И вот наступил самый длинный день в году. Но он казался слишком коротким для всех тех дел, которые Аста спешила переделать до праздника. Полить все цветы в хранилище знаний, потому что впереди четыре выходных. Провести беседу с двумя учебниками биологии за восьмой класс, которые уже неделю препирались с Ветхим Заветом по поводу теории эволюции. Отдать старый экземпляр «Фауста» в переплетную, не слушая его восклицаний о том, что «и пес с такой бы жизни взвыл»,[6] и забрать как можно скорее — потому что станок для резки бумаги пугал его больше нечистой силы. И это все до обеда. Потом заскочить домой, взять заранее приготовленные вещи, побежать к Тайсе и помочь невесте собраться. Наконец, себя тоже привести в порядок, а потом можно идти на праздник. И вот дела завершены, но странное беспокойство, что преследовало ее всю неделю, никуда не исчезло, а только стало ощутимее. Аста искала ему объяснение, но не находила.

Казалось бы, вокруг одна радость — Арнэльм в эти дни стал еще волшебнее. Улицы украсили гирляндами из разноцветных флажков и маленьких золотых солнц, что светились в темноте, как настоящие. В булочной появился целый прилавок со сладостями, которые продавали только в это время года — цветочные пирожные с воздушным кремом. На главной площади по вечерам устраивали то концерт, то танцы, то вечер сказок, а днем там шумела ярмарка. И такие на ней продавали товары, что Аста, пройдясь однажды по рядам, раз десять напомнила себе, что все купить нельзя — иначе быть ей без велосипеда и новых босоножек. Но потом все-таки купила две вещи: пару невесомых бокалов из темно-зеленого («лесного», как здесь говорили) стекла — Тайсе и Лину в подарок, а себе — большой блокнот в обложке из коры парящего дерева. Преимущество такого блокнота — в нем можно писать на весу и вообще как угодно, он будет лежать или стоять в воздухе, как на поверхности. Что в нем писать, она пока не придумала, но уйти без него было бы мучением.

Аста как раз укладывала покупку в сумку, когда услышала знакомый голос:

— Любишь красивые тетрадки?

Она подняла голову: Свен стоял совсем рядом все в той же безрукавке с обтрепанными краями, в волосах — красная косынка, в глазах искорки. И когда он успел так подобраться, что она его не заметила?

— Ты меня выслеживаешь, что ли? — недовольно спросила Аста.

— Нет. Зашел инструменты глянуть и случайно тебя увидел. Пойдем, может, кофе выпьем?

Прилавок с инструментами — большой, полный всяких непонятных штук, — располагался на краю площади, у хозяйственной лавки. Аста только что заходила в нее, купить кое-каких мелочей. А в этом ряду были сплошь украшения, ткани и книги. Случайно, как же…

— Извини, в другой раз. Мне домой надо, обещала Тео кое с чем помочь.

Она быстро попрощалась и убежала, придерживая потяжелевшую сумку. Только бы не вздумал провожать…

И вот теперь Аста никак не могла собраться. Все мешало и не нравилось: то ленты на платье некрасиво торчали, то волосы, прямые от природы, рассыпались при попытке скрутить их в узел, то флакон с духами выскользнул из рук и чуть не разбился.

Тайса, веселая и спокойная, глядя на нее даже заволновалась:

— Да что с тобой такое? Как будто это ты замуж выходишь, а не я.

Аста, отчаявшись привести прическу в порядок, распустила волосы, пригладила их ладонью с каплей жидкого шелка и недовольно уставилась на отражение в зеркале.

— Слушай, — сказала она подруге. — У меня какое-то дурацкое предчувствие насчет этого вечера, целую неделю все из рук валится. Вот честное слово, если бы не ваша свадьба, я бы, наверно, подумала, идти или нет.

— Да ты что, — отмахнулась Тайса. — Это же лучший вечер в году. Знаешь, тут как праздник, так у всех предчувствие — в эти дни не раз бывали нападения. Но что ж теперь — из дома не выходить?

— Нет, это другое. Это как будто… — Аста задумалась, подбирая слова. — Как будто я пытаюсь вспомнить сон или событие из далекого прошлого, но не могу. Или не хочу, может…

— Тем более. Как раз отвлечешься. И думаю, кое-кто будет очень рад тебя видеть…

Свена, кроме встречи на ярмарке, она видела еще дважды — один раз, когда зашла отдать книгу (и тоже сразу убежала), и еще раз у булочной. Площадка рядом с ней, с широким навесом и висящими в воздухе столиками и скамейками, летом была излюбленным местом для посиделок. Тут встречались за кофе — поболтать и обменяться новостями. Аста уже видела там Свена в компании трех девушек, среди которых была и танцовщица, сменившая красное платье на бирюзовое. Судя по смеху, компания хорошо проводила время. Свен тогда тоже заметил Асту, улыбнулся, помахал рукой, но она только кивнула и поскорей прошла мимо. В другой раз он прислал ей записку, в которой спрашивал, как у нее дела, и приглашал прийти вечером на площадь, где как раз давали концерт. Она долго думала над ответом, потом написала, что все в порядке и много работы, бросила записку в ящик и тут же захотела достать ее, но ушла домой не оглядываясь. И теперь встреча с ним на празднике тоже добавляла волнения, но она быстро поняла: это здесь ни при чем.

…Может, это просто лето. Сумасшедшая, невыносимо яркая зелень, сладко-пьяные дожди, теплая, как родные ладони, земля, так щедро отдающая свое тепло. Легкие цветастые платья, малина, детство… Томас. Томас и бабушка. Самые драгоценные воспоминания, что уже никогда не станут радостными.

Когда все — жених и невеста в компании друзей, — идя пешком через город, добрались до реки, солнце как раз начало садиться. На берегу уже горели костры, стояли длинные столы под навесами на случай дождя, походная кухня с железной печкой и множество прилавков со всякой снедью. Лита, день летнего солнцестояния, была в Арнэльме одним из главных и любимых праздников — вместе с приветствием весны в марте, новым урожаем зерна в августе и Нолем в конце декабря, днем зимнего солнцеворота. Угощения к праздничному столу собирали и готовили всем городом, поэтому каждый мог есть и пить сколько угодно.

Если в тот же вечер играли свадьбу (а в этом году пар было целых четыре), то этой церемонией и открывали праздник. Для жениха и невесты пекли особый хлеб, украшенный разными фигурками. После венчания в реке от него отрезали две краюшки, и муж и жена кормили ими друг друга из рук, давая запить вином — в знак того, что в союзе важно поддерживать и питать друг друга, но помнить не только о насущном, а и о радостях жизни. Также обязательно каждый откусывал от своей краюшки — потому что нельзя все отдать другому, не позаботясь прежде о себе. Остальной хлеб раздавали по кусочку членам семьи и друзьям, а крошки с подноса, на котором он лежал, высыпали под порог нового дома, чтобы привлечь достаток.

Существовало много разных традиций и примет, связанных со свадьбой, но самым красивым и важным обрядом было венчание в реке. Аста ждала его с нетерпением, и хотя знала, что волноваться не о чем — ее-то друзья точно подходящая пара, но все равно волновалась. Шутка ли, река заранее знает, крепок ли союз, и сейчас все покажет!

Делалось это так. Жених и невеста загодя плели себе венки и потом, одетые в простые одежды из льна, с венками на головах, входили в реку. Зайти надо было далеко, но так, чтобы можно было взмахнуть руками. Стоя в воде, произносили брачную клятву и другие обещания (что говорить, каждый решал сам), потом снимали свои венки, связывали их лентой накрепко вместе и пускали по течению. Тут и случалось предсказание.

Поплывут оба венка, пока не скроются из виду, — крепкий союз. Оба потонут — не выдержит брак испытаний, пойдет на дно семейная лодка. Смотря по тому, чей венок первым потонет, можно судить, кто в паре тяжелее по характеру. Развяжется лента — расстанутся по другой причине, например, придется жить в разных городах или даже странах. Потонет один венок, а другой поплывет дальше — вскоре умрет один из супругов. Говорят, что даже в таком случае молодожены остаются вместе и, если слушают советы реки, могут изменить судьбу.

А еще гости смотрят, как жених и невеста реагируют, если связанные венки потонут. Если они поругаются и станут обвинять друг друга — мол, это твой на дно потянул, — ничего у них не выйдет. А если останутся спокойны и не испугаются, а наоборот, обнимутся и скажут, что все равно готовы быть вместе, — тут венки и вынырнут, как будто и не тонули.

— Арна больше испытывает людей, чем предсказывает будущее, — пояснил Тео перед началом церемонии. Именно от него Аста узнала все эти подробности и много других. — Так она дает понять, что будущее создают они сами прежде всего.

Лин и Тайса в реку входили первыми и стояли совсем недолго — видимо, они уже и так все сказали друг другу. Потом связали венки, пустили их по воде — и те поплыли рядышком легко, вдоль берега, пока не скрылись вдали. Оба из свежих полевых цветов и молодых зеленых веток, тяжелые. Но говорят, не важно, из чего плести — никакие ухищрения в испытании не помогут — легкий венок, из одних только сухих трав, может утонуть, а тяжелый, украшенный гроздьями ягод, — плыть как ни в чем не бывало, потому что такова природа того или той, чьи руки его сделали.

За обрядом следовала «гражданская» часть. Молодожены подошли к сеньоре, для которой устроили рабочий стол под навесом. Беатрис поздравила их, пожала руки и выдала заранее приготовленное свидетельство о браке, на котором все трое тут же расписались. После этого наступала очередь друзей — поздравить, обнять, пожелать всякого и, главное, принести полотенца и сухую праздничную одежду. Лин и Тайса при этом хохотали, подшучивая друг над другом, — в народе свадьбу называли «союзом мокрых трусов», и по этому поводу ходило много шуток и анекдотов разной степени приличия.

Потом разрезали хлеб, и начинался праздник.

В тот вечер царило особенно радостное настроение, потому что испытание венками прошли все четыре пары — а значит, появилось четыре новые крепкие семьи. Аста смеялась и радовалась вместе со всеми и на какое-то время даже забыла о своей тревоге. Еда была вкусной, вино — легким, люди вокруг — красивыми и счастливыми. Настоящий праздник.

Свен сидел за другим столом, со своей семьей и той девушкой, снова блиставшей нарядом: нежно-лиловое платье, украшенное ветками сирени — живой или весьма искусно сделанной. Аста на радостях даже решила не смотреть в их сторону и после бокала цветочного вина чувствовала себя спокойной и всем довольной. Но вскоре Свен встал, сам подошел к ней, тронул за плечо:

— Ты уже не сильно голодная? Пойдем, прогуляемся немного.

Она удивилась слегка — а как же та, другая? — но ответила весело:

— Пойдем.

* * *

Лин, сидя за столом рядом с женой, в который раз оглянулся на постовую башню над берегом. Человек, стоявший на ней, тут же взмахнул факелом: вниз влево, вверх вправо — все в порядке. Но этот жест, такой знакомый и важный, не успокоил, а усилил тревогу. Лин повернулся обратно к столу, отпил вина. Единственный бокал за вечер — потом, если праздник пройдет хорошо, они с Тайсой выпьют больше, уже вдвоем, но сейчас лучше держать голову ясной. От вина немного потеплело в груди, согрелись наконец ладони, ледяные с тех пор, как он вошел в реку. Но тревога не проходила.

— Все в порядке. — Тайса положила ему руку на сгиб локтя, ласково ткнулась лбом в плечо. — Все хорошо, слышишь? Твои соколы никого не пропустят.

Он кивнул рассеянно, поставил бокал. Пить перехотелось совсем. От сладкого ароматного вина во рту противный металлический привкус, сердце стучит, как от хорошей порции кофе. Так, не оглядываться еще хотя бы двадцать минут. Ребят тоже отвлекать не стоит лишний раз, они и без того делают все, что могут. Они подарили ему этот праздничный вечер. Лин хотел сегодня днем подольше остаться в городе, почти до самой церемонии, и еще раз все проверить, но они чуть ли не пинками выгнали его домой.

— Иди, командир, хоть женись по-человечески. Мы тут сами справимся.

В праздничные ночи город освещали особенно ярко — и огнем, и газовыми трубками, и электричеством из всех доступных источников. Жители до утра на улицах, веселье, алкоголь, романтика — бдительность падает, и нодийцы могут этим воспользоваться. Никто, кроме старших защитников, не знал, какая это сложная задача — сделать так, чтобы люди хоть на несколько часов могли расслабиться, и при этом охранять их незаметно, не нарушая дух праздника. Впрочем, лучше уж открытая военная обстановка, чем показная беспечность — неизвестно, что там кому придет в голову.

И теперь вроде бы тишь да гладь, но уже ясно: весь вечер сидеть как на иголках. Ладно, это можно было предвидеть. Только бы не напугать остальных, беспокойство — штука заразная. Лин улыбнулся, заговорил с дедом, подхватил какую-то шутку — искренне, но мыслями оставаясь при своем. Странно. Он же знает — все в порядке, но все равно ощущение, будто что-то упущено, и не сейчас, а давным-давно.

…Может, это просто лето. Россыпи звезд в небе вперемешку с искрами от костра — серебро с золотом. Запах реки, цветущего шиповника… И пожара. Он лежит на земле навзничь и смотрит в это бездонное небо, не отрываясь и не мигая, и руки деда, трясущиеся руки, держат его голову, обтирая лицо мокрым полотенцем. «Айн, ты только дыши. Дыши, мой мальчик, не закрывай глаза. Потерпи немного…» Он готов терпеть сколько угодно — ему не больно, он не чувствует тела, совсем. Он все помнит и слышит, но не хочет понимать того, что произошло, — и весь мир остается где-то вовне со всеми его кошмарами. И вот в нем уже только небо и звезды — без конца и края. Потом звезды гаснут, становится легко и радостно — и тут ослепительная боль возвращает его в сознание, чтобы в следующие годы не покидать ни на минуту.

Теперь, спустя двадцать лет, остался лишь шрам на затылке и еле слышные отголоски той боли в когда-то переломанных костях. Она возвращалась редко, обычно от сильной усталости и после пары ночей без сна, но всегда выручала настойка болотного мечника. Вчера пришлось-таки заскочить к деду за этой настойкой, ловко увернуться от расспросов и поскорее уйти. И вчера впервые настойка не помогла.

Оркестр заиграл «Вальс светлячков» — нежную, пронзительную мелодию, под которую так охотно танцевали все в Арнэльме, независимо от возраста. Казалось, что там, в вышине, под эту музыку кружатся в танце тысячи огоньков, то сближаясь, то разлетаясь, и в каждом пульсирует жизнь, бьется крошечное сердце — часть одного большого света.

— Пойдем потанцуем. — Тайса потянула его за рукав. — Потом можешь сбегать к своим ребятам — все равно ты не высидишь, я знаю.

А что, это хорошая идея — в движении беспокойство уймется хоть ненадолго. Он встал из-за стола, подал руку жене, повел ее к танцевальной площадке, украшенной разноцветными гирляндами. Тайса улыбалась, глаза ее блестели от счастья и от вина, пара рыжих локонов выбилась из прически, упала на тонкую белую шею и тоже закружилась в танце.

* * *

— Куда ты меня завел, в такую глушь? — Аста, споткнувшись во второй раз о какой-то корень, пробиралась в темноте вслед за Свеном по узкой тропинке между деревьев. — Я думала, мы по берегу погуляем.

— И по берегу погуляем, но сначала кое-что тебе покажу.

— Где — здесь?

— Да, недалеко. Тут спуск, осторожно. — Свен спрыгнул с невысокого обрыва, потом легко подхватил Асту, поставил рядом с собой на траву — и они оказались на берегу ручья. Здесь было уже не так темно и откуда-то проникало легкое золотистое свечение.

— Что это за свет?

— Сейчас увидишь. Сюда, налево… Ну вот, пришли.

Аста, до этого смотревшая только себе под ноги, подняла голову — и застыла в изумлении. Прямо перед ней деревья расступались, открывая широкую долину, по которой тек ручей. Невдалеке он впадал в Арну, но прежде его пересекал мост, и от него исходило то самое сияние. Мост этот, с тонкими витыми перилами, был сделан из металла, и, подойдя поближе, Аста увидела, что весь он будто сплетен из трав и цветов. Тут были и подснежники, бледные, почти белые, и огненные тюльпаны, и спелая земляника в серебристой росе. И налитые соком, тугие гроздья винограда, и пушистые хризантемы со множеством крошечных лепестков, и калина, тронутая первым морозом… Все отлито из какого-то сплава, который, казалось, светился сам по себе.

— Он накапливает солнечный свет, а потом отдает, — пояснил Свен, когда Аста, разглядывая чудо, взошла на мост и прошлась по нему на другой берег и обратно. — Если мало солнца, как зимой, то перестает светиться на время, а потом заряжается снова. Тут тепло, чувствуешь?

И правда, на мосту было заметно теплее, чем у воды, и перила были на ощупь теплые, как будто настоящие растения, прогретые солнечными лучами. Чудо, одним словом.

— Твоя работа?

Свен кивнул:

— Моя. Давняя, экзамен на мастера. Дядька не хотел принимать — проще, говорит, работать надо, лаконичнее. У тебя, говорит, не мост, а пособие юного натуралиста, а сплава тут на три моста хватит. А я тогда как раз научился делать цветы, ну и разошелся, всякого налепил. Но тут уже мои друзья заспорили с ним — все, кому я готовые части показывал. Мол, это то, что надо городу для романтических прогулок. Даже сама сеньора приходила посмотреть. Ну, дядька согласился. Сказал, раз люди радуются, значит, дело нужное, но чтоб ты все-таки в будущем не только на красоту силы тратил.

— Здорово, — выдохнула Аста с искренним восхищением, тронула гроздь винограда — та закачалась, как живая. — А над чем ты сейчас работаешь?

— Сейчас большой заказ для детской фермы — ее как раз строят, слышала? Там школьники будут ухаживать за домашними животными, растения выращивать — в общем, нужны клетки, загородки, мелочь бытовая. Но это работа работой, там простые сплавы и лекала. Пружинка, конструкционка, хрому немножко добавить… Извини, я опять увлекаюсь, — перебил он сам себя и пояснил: — Это виды стали, а хром — чтобы не ржавела.

— Понятно. А для души? Ты же и для себя что-то делаешь?

— Когда успеваю. Но вообще… — Свен почему-то смутился, отвел взгляд. — Я тут недавно ювелиркой занялся. Наши соседи вот мастера по камню, а мне интересно из металла что-то красивое сделать, причем необязательно из драгоценного — не люблю, когда только материал определяет ценность работы. Попробовал пару новых сплавов, занятно получилось. Как раз на колечки.

— Интересно. — И сразу будто и свет померк. Колечки, как же. — Наверно, твоей девушке нравится.

— У меня нет девушки.

— Да? А кто тогда эта… танцовщица? В сиреневом платье?

Свен рассмеялся — явно с облегчением, но все равно как-то нервно.

— Мия? Она не танцовщица, она портниха. Шьет умопомрачительные наряды. Она моя подруга детства, просто не жила здесь последние пять лет — училась в Эль-Горте. Это во Франции, тоже в скрытом мире, там лучшая швейная школа в Европе. Теперь вернулась, хочет здесь открыть свое ателье. Ну и меня приходит иногда развлечь, когда я совсем зарабатываюсь. На прогулки вытаскивает, в компанию, а то, говорит, ты со своими железяками скоро от людей отвыкнешь…

Слушая все это, Аста пыталась сообразить, точно ли речь идет только о дружбе, когда Свен вдруг взял ее за руку своей горячей рукой, подступил совсем близко. И тихо сказал:

— Аста, чего ты от меня прячешься, а? Почему ты все время сбегаешь? Разве я тебя чем-то обидел или напугал? Никак не пойму.

— Не обидел. — Она напряглась, готовая в любую секунду отступить. — Но пугаешь немного.

— Почему?

— Потому что я не понимаю, что тебе надо. Если так, развлечений, то я не для этого. То есть я не думаю о тебе плохо… но наверняка тебе и без меня девушек хватает.

— А если не хватает?

— То я все равно не хочу быть еще одной в коллекции. Извини. — Она убрала руку. — Пойдем назад, пожалуйста, меня скоро искать начнут.

Сделала шаг к берегу, но Свен заступил ей путь.

— Слушай, я не умею вокруг да около. Никогда не умел. Я тебе прямо скажу: ты мне нужна. Именно ты и никто другой. С того самого дня, как мы познакомились — там, на площади, — только о тебе и думаю. Хотел подождать, чтобы все спокойнее… Понимаю, тебе нужно время… Но не могу. Ты будешь со мной?

— Что — будешь? Не знаю, Свен. Мы мало знакомы, и… мне сейчас не до этого. С Эриком, поисками и всеми этими делами. В смысле… встречаться?

— Нет, в смысле… насовсем.

— Что?

— Замуж за меня пойдешь?

Повисла такая тишина, что слышно было, как вдалеке, на берегу, звенят бокалы. Вот, договорились… Поэт бы, наверно, дифирамбы пел, художник — восхищался красотой образа, а этот хватил, как молотом по наковальне. Ясное дело, кузнец. Работа требует решительности, твердой руки, смелого взгляда, а не ходить вокруг да около. Ох, и сердце заколотилось, и жарко стало, как у огня.

— У вас тут что, прямо сразу замуж зовут? Не встречаться? — спросила Аста, пытаясь собраться с мыслями.

— Ну, встречаться мы точно будем, когда поженимся. А чего тянуть? По мне так: нашел ту самую девушку — зови замуж, а не жди, пока она за другого выйдет.

— А откуда ты знаешь, что я — та самая?

— Не знаю. Чувствую. Это сложно объяснить. Ты пахнешь книгами, которые я не читал, но которые полюбил бы, потому что они были у тебя в руках. Ты касаешься волос над ухом, когда смеешься, вот так. — Он провел кончиками пальцем по своим волосам. — Как будто проверяешь, все ли в порядке и не слишком ли ты весела, не слишком ли расслабилась. Но все в порядке — ты всегда лучше, сильнее и красивее, чем ты думаешь. И мне кажется, надо, чтобы кто-то тебе об этом напоминал. Ну и еще… — Он улыбнулся. — Ты так слушала, когда я говорил про работу, — ни одна девушка так не слушала про присадки и стальные конструкции. Если я до этого сомневался, то тут все, пропал. Думаю, совпадений достаточно…

Аста смотрела в сторону, в бездонную темноту речной воды. Шагах в десяти от моста из реки вынырнула рыба — и поплыла по воздуху, сверкая чешуей. За ней вторая, третья. Вот бы и ей сейчас так — стать невесомой, уплыть далеко-далеко, чтобы не пришлось отвечать…

— Ты только не пугайся, это не прямо завтра, — добавил Свен, видя, как она застыла в оцепенении. — Мы можем подождать пару месяцев или даже до весны — как ты хочешь. И у нас женщина свободна в своем выборе — если решишь уйти, я тебя отпущу, чего бы мне это ни стоило. Но сначала попробую все средства на свете, чтобы нам было хорошо. Обещаю. Так ты согласна?

— Мне надо подумать… — А в голове легкий, звенящий туман — куда тут думать, и сердце колотится, вот-вот выскочит.

И в этом тумане Свен берет в ладони ее лицо, смотрит в глаза — и жар смыкается плотным коконом, в нем так тепло и уютно, не двинуться. Его лицо близко-близко, так что видно тонкие черточки-ожоги на щеках и искорки в глубине глаз.

— Звездочка, я все понимаю. Думай. Я подожду сколько надо. Только не убегай…

Она хотела закрыть глаза для поцелуя — будь что будет. И тут заметила на берегу темный силуэт. Кто-то стоял под раскидистой старой ивой и смотрел прямо на них.

Стало не по себе. Она чуть отстранилась от Свена, всмотрелась сквозь искрящийся полумрак. Невысокая мальчишеская фигура, чем-то знакомая, но густая тень скрывает лицо, и кто это, не разобрать. На мгновение показалось, что Эрик. С него станется подслушать и потом ее донимать своими комментариями…

Свен заметил ее беспокойство, оглянулся, тоже увидел незнакомца и окликнул вполне дружелюбно:

— Эй, все в порядке? Тебе чего?

Человек сделал шаг из-под дерева, золотистое сияние моста осветило его лицо. И в следующую секунду Аста бросилась к нему, забыв обо всем на свете.

— Томас?!

* * *

Они только сделали первый круг, когда в лицах пары, проносящейся им навстречу, мелькнуло что-то знакомое и неприятное. Но все длилось одно мгновение, Лин не успел их рассмотреть. Оглянулся — все кружились в танце, разве кого найдешь?

— Что с тобой? — спросила Тайса, тоже оглядываясь. — Ты как будто привидение увидел.

— Ничего, просто… заметил мужчину, похожего на Зигберта, который погиб тогда на площади. Но показалось, наверно.

Они продолжили танцевать, но снова мелькнули лица — уже другие, потом еще — молодая пара, погибшая четыре года назад при пожаре, и покойная аптекарша в обнимку со своим живым и до этого вечера здравствующим мужем.

Лин остановился посреди площадки. Он не понимал, что происходит. Живые кружились в танце с мертвыми — много, неизмеримо много людей, столько никак не могло быть на берегу. Жертвы разных лет, разных пожаров, погибшие от рук нодийцев или тихо ушедшие за грань, не сумевшие пережить потерю близких. Прошлое и настоящее целого города — все смешалось здесь, на берегу, все происходило в одночасье. И пришлые выглядели реальными — они разговаривали, смеялись, вальсировали — как будто не исчезали никогда.

Потом все разом остановились и посмотрели на него — пристально, с укором. Музыка смолкла, повисла звенящая тишина. Люди, которых когда-то не спасли, знакомые и совсем чужие — стояли и молча смотрели на него и на Тайсу.

И тогда сквозь этот хаос, сквозь какой-то плотный золотистый туман он увидел в толпе мужчину в рыжем рабочем комбинезоне и женщину в темно-синем платье. Они тоже смотрели в его сторону, но по-другому — ласково, растроганно, как могут смотреть только два человека в мире. А потом женщина медленно направилась к нему.

Руки, крепко обнимавшие Тайсу, разжались. Он знал, что это неправда, но не мог отвести от женщины взгляд. Она подошла — блики света плясали на черных как сажа волосах, скатывались на плечи по редким серебряным нитям. Глаза, очерченные лучиками морщин, смотрели радостно и спокойно, в них отражалась улыбка — такая, какой больше нет ни у кого. Та, которую он в последний раз видел двадцать лет назад, вечером перед самой страшной ночью.

Женщина подняла руку, легкие пальцы, тоже знакомые, коснулись его лба. Теплые, как живые. И все мысли вдруг исчезли, оставив после себя пустоту, в которой звучал родной голос:

— Здравствуй, Лин. Какой ты стал взрослый — я боялась, что тебя не узнаю… — Она перевела взгляд на Тайсу, которая тоже стояла не двигаясь. — Это твоя жена? Какая красивая. Ты нас познакомишь? Думаю, мы понравимся друг другу…

Где-то совсем рядом вспыхнул свет факела — две линии крест-накрест. Тревога. И ничего не стало в мире, только звезды вперемешку с искрами от костра. И огненные вихри в бездонной глубине зрачков — тех глаз, которые снились многие годы, но милосердная память прятала эти сны, потому что в них нельзя было остаться.

* * *

— Томас, это ты?

Она уже не помнила, с кем говорила минуту назад. Свен исчез, исчез сияющий мост вместе со всем волшебным городом, комната в доме Тео, работа в хранилище знаний, новые друзья — все пропало из виду, как будто и не было этого никогда.

Брат улыбнулся — знакомой, светлой улыбкой.

— Привет, сестренка. Ты что здесь делаешь, так далеко от дома?

Действительно, а что она делает… здесь… Где здесь? Что происходит?

Томас вроде как забеспокоился, сдвинул брови.

— Что-то случилось, Аста? Ты сама на себя не похожа, я тебя еле узнал.

— А я тебя сразу узнала. — И собственный голос издалека звучит, будто чужой. — Ты… совсем не изменился за это время…

Тревожная догадка мелькнула на краю затуманенного сознания и тут же исчезла. Томас рассмеялся:

— Ты о чем? Мы всего два выходных не виделись.

…Значит, все это был сон? Кошмар, придуманный кем-то нелепый сценарий. Но он закончился, и теперь все будет хорошо. Ох и достанется Томасу от родителей — надо попросить, чтобы не ругали…

— Но где ты был пятнадцать лет?

Последний проблеск — и темнота смыкается вокруг, глухая, непроглядная. Что это она такое спрашивает?..

— Я всегда был здесь, — ответил Томас, глядя куда-то в сторону, в темноту. — Всегда. — И снова повернулся к ней. — Ну-ка, иди ко мне. Я отведу тебя домой…

Протянул руку — знакомую, на большом пальце — шрам (упал в детстве, поранился о какой-то осколок), на запястье — два браслета из цветных ниток. Аста уже шагнула вперед, когда Свен словно очнулся от гипноза и встал между ней и чужаком.

— Пятнадцать лет? Какие пятнадцать лет? Парень, ты кто вообще?

Томас перевел на него взгляд, слегка наклонил голову набок. На бледном лице, освещенном золотым сиянием моста, застыло выражение холодного, бездушного любопытства — так смотрят на подопытную крысу, размышляя, не увеличить ли ей дозу яда. В темных глазах плясали языки пламени.

Кризанта на руке Свена вспыхнула, огненные лезвия рассекли воздух, и в этот раз Аста успела зажмуриться — от ужаса. В один миг пронеслась в голове вся жизнь, все воспоминания, бережно хранимые и небрежно спрятанные в ворохе повседневности. Детство, последний вечер с братом, возвращение от бабушки, поиски… А когда она отняла руки от лица, фигура Томаса уже превратилась в столб ярко-белого пламени. Свен замахнулся снова — и пламя рассыпалось искрами, окропило траву, мост и поверхность ручья. Темная вода засверкала, поглощая огненную пыль, и тут же снова сомкнулась чернильным зеркалом.

— Что ты сделал?! — Аста отшатнулась, схватилась за перила — ноги подкашивались. — Ты убил моего брата!

Снова все вокруг было как раньше — ночь, лес, звуки музыки и смех на берегу. И горсть искр, тающих в сырой траве. Неужели?..

Свен подошел к ней, схватил за плечи, сжал крепко, до боли, посмотрел в глаза и произнес, чеканя каждое слово:

— Аста, это был не твой брат. Это иллюзия. Обман, чья-то шутка. Если он исчез пятнадцать лет назад, он должен был повзрослеть. Ты понимаешь?

Она покачала головой, все еще не веря, но чувствуя, как туман понемногу рассеивается. Хотела спросить — как же так?.. И тут послышались крики. Голоса сотен человек, чем-то напуганных до смерти, — оттуда, с берега, где был праздник.

Свен оглянулся — как раз вовремя, чтобы увидеть красные дорожки сигнальных ракет в ночном небе. Четыре — всеобщая тревога.

Позже Аста узнает, что число четыре, особенно красного цвета, в Арнэльме считается несчастливым. Красных четверок тут не найти нигде — ни на ценниках, ни на вывесках, ни на номерах домов. Говорят, это связано с тем самым сигналом, но многие уже и не помнят, почему так повелось. Просто все знают, что красная четверка — это плохо. Это очень плохо, это почти наверняка чья-то смерть.

Но тогда было не до объяснений. Свен сориентировался быстро, схватил ее за руку и потащил за собой — обратно к берегу, по тропинке на обрыв и дальше в лес. Он почти бежал, Аста в своих босоножках спотыкалась на каждом шагу и скоро выбилась из сил, пытаясь за ним успеть.

— Куда мы идем? — крикнула она, заметив, что дорога совсем незнакомая. — Город в другой стороне!

— В убежище, — был короткий ответ. — Пересидишь там, пока я разберусь, в чем дело.

* * *

Наконец они выбрались на поляну, окруженную деревьями. Кризанта на руке Свена светилась, словно слабый фонарик — в бледном рассеянном свете можно было хоть что-то разглядеть. Аста остановилась, а Свен, осмотревшись вокруг, пошел к центру поляны. Присел на корточки, размел руками прошлогодние листья и мелкие ветки — под ними оказалась дверь. Он снял с себя ключ, повернул в замке.

— Иди сюда. Быстро!

Вниз вела деревянная лестница — невысокая, ступеней десять. Под ней была комната размером с большой автобус, но низкая, едва в человеческий рост. Вдоль стен в два яруса стояли деревянные лежанки. Замкнув дверь изнутри, Свен быстро обследовал пространство, потом зажег керосиновую лампу, стоявшую на одной из лежанок, и сказал уже немного спокойнее:

— Тут есть запасы провизии, если что. Там, в ящике, — кивнул он в конец помещения. — И наружная вентиляция. Спички и керосин возле двери на полке — смотри не пролей, а то будет пожар. Сиди здесь, пока за тобой не придет кто-то из наших. Дверь никому не открывай. Никому, поняла? Что бы ты ни услышала, даже знакомый голос, даже мой — не открывай. У всех местных жителей есть ключ, а остальным тут делать нечего.

Аста слушала его, кивая, и стараясь подавить внутри панический ужас. Интересно, сколько здесь можно прожить? Наверно, пару недель. Ей показалось вдруг, что в помещении не хватает воздуха. За дрожащим кругом света от лампы таилась тьма, смотрела из каждого угла — голодная, хищная, вот-вот готовая напасть.

— А если они войдут сюда, — добавил Свен еще тише и замолчал на секунду. — Беги. Используй браслет или все, до чего дотянешься, вырывайся и беги. Не оглядываясь.

Она кивнула, взяла лампу из его рук, поставила на верхнюю лежанку — так хоть немного больше света. Зачем-то сказала:

— Ты осторожно там. Береги себя…

В книгах и фильмах всегда так говорят. И остается в памяти, что так и надо — если скажешь, то обязательно потом все будет хорошо. Осторожно, ага. Как будто он на прогулку собрался…

Но ничего добавить она не успела — Свен наклонился и поцеловал ее. Быстро, порывисто, сильно — так целуют меч перед боем и тех, о ком нельзя даже подумать, что вдруг больше никогда не увидитесь. Потом коснулся щеки ладонью в жестких, царапающих кожу мозолях, убрал прядь волос со лба.

— Ты тоже осторожно тут, Звездочка. Хочу, чтоб мне в этот раз было к кому возвращаться.

Они еще мгновение смотрели друг другу в глаза сквозь полумрак, а в следующее уже скрипнули ступени, хлопнула дверь, повернулся ключ в замке. И шаги затихли — не различить их в ночных шорохах.

Аста постояла еще немного посреди комнаты, потихоньку остывая после быстрого бега и сильных, контрастных эмоций. Легкое платье намокло на спине и в подмышках, и откуда-то потянуло сырым холодом.

Она взяла лампу, обошла убежище, стараясь не слишком прислушиваться к звукам снаружи. На самых верхних полках, над лежанками, нашла одеяла из лесной шерсти — как то, в котором грелась тогда утром у Тео в библиотеке, оплакивая брата… Достала одно, набросила на плечи, присела на лежанку в дальнем углу, чтобы видеть лестницу. Знакомое ароматное тепло успокоило, мышцы расслабились, нахлынула усталость. Так, только не засыпать. И не думать о том, что случилось или может случиться.

Где-то наверху шумел ветер, поскрипывали ветви старых деревьев. Потом вроде как пошел дождь — потянуло свежестью. Но из города не доносилось ни звука. Что там теперь, что вообще происходит? Откуда эти призраки, могут ли они пробраться сюда, раз они не люди? Хотя вот дождь — это хорошо, наверно. Реттеры всегда несут с собой огонь, и это им не на руку.

Мир сузился до круга света у лампы, до линий собственных ладоней на коленях. Браслет со звездами чуть светился в темноте, будто заверяя ее, что тот, кто его сделал, обязательно вернется.

Но в ту ночь Свен так и не вернулся.

Глава 17

Через пару часов, когда Аста уже начала засыпать, к ней пришли трое незнакомых защитников и привели два десятка городских детей. Самому младшему, золотоволосому мальчишке в матросском костюме, было года четыре, самым старшим девочкам, двум сестрам, — одиннадцать. Раненых среди детей не было, но все они были напуганы, очень устали и замерзли — ночью пошел дождь. Одни плакали, звали родителей, другие угрюмо молчали, впав в некое подобие транса, и не могли даже назвать свое имя.

— Ребята, вы можете мне сказать, что происходит? — спросила Аста, отойдя с защитниками поближе к лестнице и понизив голос.

— Не можем. Сами н-не знаем, — отвечал парень, которого она увидела первым — он открыл дверь снаружи. Он немного заикался, но при этом держался очень спокойно и уверенно. — Б-было всякое, но такого не было. Эти гаденыши как-то п-подстроили… вроде отражений памяти. Напустили призраков — тех, кто давно умер. Но ладно бы п-просто обман зрения, но нет, они с-сначала подманивают людей п-поближе, а п-потом нападают. В городе п-пожары. И паника — это хуже всего…

Его одежда сильно обгорела, кожа на щеках покрылась волдырями. Правая рука была по локоть замотана бинтами, от которых пахло лекарством. Лица и волосы у всех троих были в саже и хлопьях пепла.

— Там были мои друзья, — сказала Аста. — На берегу. Лин, Тайса, Тео-историк и… — Она замолчала, с трудом перевела дыхание. — И Свен. Кузнец, он у вас в резерве. Что с ними?

— По живым и погибшим пока точных сведений нет, — отвечал самый старший, невысокий грузный мужчина с ежиком седых волос. — Людей доставили в разные убежища вблизи города. Ваше — одно из самых дальних. Лина я час назад видел в центре, там на площади тоже свалка. Живой. Про остальных не знаю.

Потом они ушли. Аста, до этого совсем не имевшая дела с детьми, до рассвета пыталась как-то занять и успокоить растерянных малышей. Рассадила их по лежанкам, раздала одеяла, налила воды тем, кто просил пить. Некоторые тут же уснули, другие продолжали плакать и спрашивать, когда мама и папа за ними придут. Она не знала, что им ответить. Не знала, живы ли хоть чьи-то родители и смогут ли они сами отсюда выбраться, но им сказала, конечно, совсем другое:

— За нами придут, как только будет можно. Мне обещали. А пока давайте подождем.

Чего ждать, она не могла даже представить. Но присутствие маленьких, слабых, напуганных детей заставило ее саму собраться хотя бы для виду. Время тянулось невыносимо. Часов в убежище ни у кого не было, снаружи снова зашумел дождь, и скоро стало казаться, что они остались одни в целом мире.

* * *

На рассвете за ними пришли — уже другие защитники, с ними тот, седой, и несколько гражданских, мужчин и женщин. Сказали, что все закончилось и можно возвращаться в город.

Они разбудили детей, и те, чьи родители не пришли, подняли рев. Некоторых, еще сонных, пришлось нести на руках, другие отказывались идти, пока мама или папа их не заберут. Пока всех собирали, пока выясняли, кому принадлежит одежда, которую Аста развесила для просушки, совсем рассвело.

Преодолевая вязкое, как смола, оцепенение, она вышла вслед за всеми наружу. Было мокрое хмурое утро, лесная земля под ногами превратилась в грязь, на ветках деревьев висели гирлянды прозрачных капель. Пахло мятой, дождем и дымом.

После душного тепла убежища ей стало холодно. Легкое платье без рукавов, в котором прошлым вечером было жарко, теперь почти не грело.

— На, дочка. — Знакомый защитник протянул ей форменную куртку. — Надень пока, а то простудишься.

— А вы? — спросила Аста, видя, что он остался в одной футболке.

Тот ответил усмешкой — горькой, невеселой.

— А я — ух согрелся. Надолго хватит…

Она ничего не спрашивала, пока не дошли до берега. Зрелище ее глазам предстало мрачное. От столов и празднично украшенных павильонов остались груды дымящихся обломков. Кое-где в воздухе еще висели не сгоревшие до конца доски, вокруг была разбросана посуда, фрукты, обрывки скатертей и одежды. Повсюду виднелись бурые пятна крови, уже впитавшейся в серый влажный песок.

— Осторожно, — сказал один из защитников. — Все обуты? Тут осколков полно.

Среди руин ходили люди, убирая мусор и складывая его на парящие платформы, — отдельно дерево, ветошь, стекло и все остальное. Аста оглядывалась по сторонам, ища знакомых и боясь увидеть, как в фильмах-катастрофах, тела в черных мешках, но их не было. Дома на прибрежной улице сильно пострадали, и возле них тоже хлопотали люди — кто с повязками, кто в обгоревшей одежде, но тяжелораненых не видно. Возможно, их уже забрали в госпиталь.

А самое странное творилось с рекой. Ее чистая, прозрачная вода стала черной, как чернила, и двигалась медленно, как густая смола. На поверхности тут и там плясали языки пламени.

— Аста!

Она обернулась на голос, и голова закружилась от сумасшедшей радости. Рядом стояла Тайса.

— Фух, ты нашлась! Свен сказал, что отвел тебя в убежище, но я все равно переживала…

Они обнялись. На Тайсе было все то же свадебное платье, грязное и кое-где порванное, поверх которого она надела свежий рабочий фартук. Она и еще несколько городских девушек устроили на берегу прилавок с горячими напитками и закусками, чтобы люди могли подкрепиться. Волосы, которые она так тщательно убирала вчера вечером в праздничную прическу, были небрежно скручены в узел и скреплены простой шпилькой. От пудры и румян не осталось и следа, под глазами, еще недавно сверкавшими от счастья, лежали глубокие тени.

И тут только Аста решилась спросить:

— А где Свен? Он жив?

— Жив, но где он точно, не знаю. Погибших в этот раз нет, только раненые. Но много. И может, даже все выживут.

«Но». Разница между печальными и радостными новостями в таких случаях — как между «плохо» и «но могло быть и хуже». Ранены, но живы. Все живы. Напряжение схлынуло, и вдруг навалилась такая усталость — вот лечь на этот грязный песок и не подниматься.

— А Тео?

— С ним тоже все хорошо, мы отвели его домой. Уложили спать. Он тут геройствовал, помогал, пока сам чуть не свалился. Возраст уже, но разве ж его заставишь уйти?

Аста усмехнулась:

— Да тебя тоже не заставишь.

Тайса помрачнела, отвела глаза. Ответила голосом, некстати дрогнувшим:

— Я так и думала вчера, что уже не уйду. Совсем. Повезло…

Аста не стала расспрашивать и не хотела думать о том, что пришлось пережить подруге в тот вечер. Потом, позже, узнала — она и Лин оказались в самом центре атаки, окруженные со всех сторон, и Лин якобы видел своих родителей, давно погибших. Знать подробности этой истории ей не хотелось, но сразу стало понятно: трудно было бы спланировать удар точнее.

— Что с Арной? — спросила она Тайсу. — Это от пожаров?

Та еще больше нахмурилась.

— Похоже, они как-то заколдовали реку, чтобы она не могла нам помочь. Вроде как усыпили. Возможно, со времнем вода очистится, но мы не знаем наверняка. Поэтому, кстати, все так торопятся здесь убрать. В городе есть запасы на первое время, а потом неизвестно.

…Огонь и вода. Оба необходимы для жизни, но не способны существовать одновременно в одном и том же месте. Две стихии, что борются за этот город вот уже столько лет…

— Аста, ты уже здесь! Прекрасно. — Лин появился откуда-то из-за спины, как всегда, бесшумными кошачьими шагами. — Ну, значит, я всех нашел.

На нем тоже был праздничный костюм, порядком обтрепанный и обгоревший, поверх — защитная куртка. На ней пластины из чешуи тех самых рыб, что плавают по воздуху, — они не горят. Такая же куртка была у Томаса на фотографии. Аста вспомнила об этом и тут же забыла.

— А…

— Со Свеном все хорошо, — ответил ей Лин, словно угадав мысли. — Он на северном участке — там много людей погибло за последние годы, так что парочка этих призраков до утра шаталась. Но сейчас уже все спокойно. Раз двести про тебя спрашивал, я обещал, что схожу проверю.

Он был, как всегда, собранный, спокойный, но глаза больные, в них отражалась тревога и даже растерянность. Никогда еще Аста не видела у него такого взгляда. В то утро она поняла, что значит «деморализовать противника» — когда и ран не видно, а душа в ошметки. И не пленен, свободен, а глухой ужас сковывает неподъемными цепями — не двинешься. Память прошлого у каждого своя. Верни на мгновение утраченное, подари иллюзию счастья — а потом отними, и оружия не надо.

Ей очень хотелось спать, но совесть не позволяла уйти, когда остальные работают.

— Вам чем-нибудь помочь?

— Да, — с готовностью отозвался Лин. — Сходи, пожалуйста, домой и глянь, как там дед. Побудь пока с ним, а то я что-то волнуюсь.

Аста пообещала, попрощалась с ними. Но не выдержала, обернулась. Лин и Тайса стояли на берегу, там, где вчера была танцевальная площадка, а сегодня — грязный песок пополам с пеплом. Они о чем-то говорили, а потом обнялись и застыли так, на холодном ветру у черной-черной реки. И столько любви, столько отчаянной, жгучей надежды было в этом безмолвном жесте — не передать.

…Такая вот первая брачная ночь, что бы это ни значило в местных обычаях. И первое утро семейной жизни — на пепелище, но все-таки вдвоем… Аста вспомнила, как плыли рядышком их венки вчера вечером — по спокойной прозрачной воде, полной летних ароматов. Понадеялась, что к добру.

А еще она с удивлением заметила Эрика. Он помогал двоим мужчинам разбирать полусгоревший навес. Потом те отошли перекурить, а он продолжал работать, складывая мелкий мусор в бумажные мешки. Аста подумала немного, вернулась к прилавку, налила в кружку чая из термоса. Принесла, поставила рядом на какой-то ящик, положила сверху две овсяные галеты. Эрик обернулся, увидел ее. Смутился как будто, потом молча кивнул в знак благодарности и снова занялся делом.

* * *

Уже повернув обратно в город — там еще много дел, — Лин заметил, что Беатрис никуда не ушла, как собиралась два часа назад. Сначала она разговаривала с пострадавшими, пока тех готовили к отправке в госпиталь, распоряжалась, чтобы прислали еще платформы для вывоза обломков, потом утешала пожилую вдову, дом которой сильно обгорел, обещая, что скоро все починят. А потом вдруг остановилась на лестнице, ведущей к берегу, пошатнулась, схватившись за перила, — и Лин едва успел ее подхватить, пока она не рухнула на ступени. Всегда бледная, в то утро она сама была похожа на призрака, и только серые глаза светились отчаянным упрямством.

— Сеньора, вам нехорошо, — сказал Лин, бережно поддерживая ее под руку. — Разрешите, я провожу вас домой? Я как раз иду в город. Или, может, присядете сначала?

Он говорил ей «вы», несмотря на местный обычай, по которому такие формальности можно опустить. И всегда звучала в этом не казенная вежливость, а настоящее почтение.

— У-ух. — Беатрис провела запястьем по лбу, вытирая капли пота, выступившего несмотря на прохладу. Попыталась улыбнуться. — Все хорошо. Это я просто… не спала всю ночь. — И тут же добавила, как бы извиняясь: — Хотя, конечно, все не спали…

— Да, но всем нет необходимости оставаться здесь. Я устрою так, чтобы вам докладывали обо всем, что случится. Обещаю. Пойдемте. — И добавил для убедительности: — Прошу вас.

Она кивнула, положила ему руку на сгиб локтя — непринужденно, как на прогулке. Но тонкие пальцы дрожали от напряжения, и, глядя, как осторожны ее шаги, словно она каждый раз выбирала, куда ступить, Лин забеспокоился, остановился и предложил:

— Может, лучше в госпиталь?

— Ой, перестань. — Беатрис отмахнулась свободной рукой, и возмущение даже придало ей сил. — Еще меня сейчас не хватало на больничной койке. Люди и так напуганы и расстроены.

— Они еще больше расстроятся, если с вами что-то случится, — осторожно заметил Лин в ответ.

— Ничего не случится. Пойдем. — Беатрис снова сделала пару шагов, уже более уверенно. — Ты просто подними меня быстренько, если что. Не хочу валяться в обмороке на виду у всего города…

Какое-то время они шли молча, потом сеньора спросила:

— Кстати, что там мой Эрик? Много тебе с ним забот?

— Да нет… Честно сказать, я даже приятно удивлен.

— Да ладно? — Беатрис засмеялась. — Конечно, ты скажешь сейчас что угодно, чтобы меня обрадовать.

Лин почтительно склонил голову, улыбнулся сдержанно.

— Разве я когда-нибудь врал вам, сеньора? — И, не дожидаясь ответа: — Правда, он довольно толковый парень. И крепкий, хотя по виду не скажешь. Конечно, у него еще мало опыта — мы его пока даже в запас не ставим, до первой аттестации, но, думаю, он справится. Терпения ему только не хватает. Злится, когда что-то не получается, — в основном на себя. Но это мне знакомо, это пройдет.

Неизвестно, какого ответа она ожидала, но этот явно ее обрадовал — даже легкий румянец вернулся на лицо.

— Знаешь, я просто думала, — продолжала Беатрис доверительно. — Стоило ли вообще его толкать на это. С одной стороны, мне нельзя за него все время бояться, он должен сам научиться плавать… Дурацкая метафора, — перебила она себя. — Плавать он не может, конечно. Не в буквальном смысле. С другой — это несправедливо — привязывать его к городу, если ему здесь не нравится. Я бы и не стала, наверно, в конце концов. Отпустила бы. Но Арна решила по-другому. Интересно зачем…

— Не знаю. Дед говорит, что она часто видит в людях скрытые таланты, которые они сами не замечают, — может, поэтому.

— А как ты думаешь, — вдруг спросила Беатрис и даже остановилась. — Мы действительно найдем этот камень? Сердце Эльма? Оно правда существует или это миф, а дело тут в чем-то другом?

Лин подумал немного. Вопрос, конечно, занимал и его самого, но точных сведений не было никаких — одни догадки. Потом сказал уверенно:

— Я думаю, мы точно что-то найдем. Что-то очень важное. Может, даже важнее, чем это.

Так, беседуя о всяком, они дошли до дома Беатрис. У крыльца Лин спросил:

— С вами кто-то побудет сегодня днем?

— Да, Марта должна быть здесь. Она мне приготовит свой волшебный чай, я посплю немного, и снова буду порхать как птичка. Спасибо, что проводил.

— Не за что. Отдыхайте.

Она словно хотела еще что-то сказать и не решалась. Потом коснулась его плеча кончиками пальцев, осторожно, будто боясь причинить боль, проговорила почти шепотом:

— Мне так жаль, мой дорогой. Я тоже видела их вчера, и тоже сначала поверила… ну вдруг. Может, потому, что тоже очень ясно их помню, и тебя помню в то время. Я всегда восхищалась тобой, тем, каким ты стал, несмотря на все это. И очень хотела, чтобы хоть один праздник был праздником. А потом этот кошмар и эта память… Мне так жаль…

Лин кивнул, принимая сочувствие с благодарностью, — он знал, что это не просто слова.

— Мы не можем изменить прошлое, сеньора, но можем позаботиться о будущем. И мы это сделаем. Возможно, это не последняя их уловка — раз они бьют уже не по телу, а в самую душу, то нам тоже пора менять тактику. Я этим займусь.

Беатрис грустно улыбнулась:

— Хоть пару выходных возьми, когда все уляжется. Медовый месяц все-таки…

Лин тоже ответил улыбкой:

— Посмотрим.

Попрощавшись с сеньорой, он направился к главной площади. Подумал, что надо отозвать ребят с северного участка и со станции тоже. Людей успокоили — и ладно, можно только дежурных оставить. Сейчас, конечно, как обычно, появится искушение закрыть все настоящие и мнимые дыры, выставить побольше на вахту, — но это неправильно, он уже знал. Людям надо восстановиться, да и ожидание изматывает иногда хуже, чем битва. Особенно когда не знаешь, чего ждать. И этого никто не знал, впервые не сработала ни одна ранее опробованная тактика. То, что ни один человек не погиб этой ночью, просто чудо, а не его заслуга. Возможно, дело в том, что при всем масштабе нападения в каждом отдельном случае сила была незначительной, рассчитанной больше на панику. Призраки максимум наносили ожоги и неглубокие раны, если к ним подходили близко (например, на радостях кидались в объятия). Плюс, разумеется, пожары, но с этим тут даже подростки знают, что делать, это еще в школе проходят. Да и дождь помог. Гораздо хуже настроения, посеянные этой атакой. Люди, увидевшие вчера своих близких, уход которых едва пережили, теперь подавлены и растерянны. Нет ничего хуже, чем пройти через такое дважды, так что хоть бы не началась волна самоубийств…

Итак, можно закрыть наземную границу города и в некоторой степени воздушную. Но как защититься от иллюзий, избежать ловушки разума? И почему в этот раз такое чувство, как будто что-то важное изменилось и это уже не исправить?

Порыв холодного ветра ударил в лицо, словно подтверждая мрачные мысли. И в то же мгновение в просвете тяжелых туч показалось солнце. Луч света упал на мокрую брусчатку, отразился в оконных стеклах, превратив их в золото. Коснулся щеки, как ласковой рукой, забрался под ресницы, заставив прикрыть воспаленные глаза, насладиться теплом… И погас. Лин поднял голову к небу, но там уже снова клубились грозовые облака. Тьма сгущалась в их середине, напоминая, что, хотя еще долго будет лето, дни уже становятся короче. И с каждым новым днем приближается самое темное время года.

Глава 18

— Ким, ты слушаешь?

Голос матери звучал издалека, будто сквозь стену. Впрочем, стена между ними действительно была, только они оба не хотели ее замечать. Он вернулся мыслями в гостиную, попытался сосредоточиться.

— Да, слушаю.

— И что ты можешь сказать?

— Насчет чего?

Он понимал, как глупо сейчас выглядит и что она, скорее всего, опять разозлится, но все же не мог вспомнить, о чем шла речь. Госпожа Лёвенберг всплеснула руками.

— Опять ты где-то в космосе. Тебя вообще что-нибудь волнует в этой жизни — что-нибудь связанное с реальностью? Будущее твоего народа, например? — Она сделала паузу, не предполагающую ответа. — Или хотя бы твое собственное будущее?

Будущее Кима очень даже волновало, особенно в последнее время. Вот только вряд ли это хорошая тема для беседы. Он решил пропустить оправдания — так быстрее — и сказал примирительно:

— Извини, мам, я отвлекся. Повтори, пожалуйста.

— Я спрашиваю, что ты скажешь насчет девушки?

— Какой девушки?

— Которая с Эриком, — подсказал сидевший в соседнем кресле Давид. Так он иногда подсказывал Киму на уроках, когда тот задумывался о чем-то своем, что случалось довольно часто. Но госпожу Лёвенберг братская солидарность не порадовала, а еще больше разозлила.

— Эльм и Союзники, да ты вообще слушал? Девушка Аста… Какое дурацкое имя, — добавила она почему-то с досадой. — Девушка Аста, которая помогает этому балбесу в поиске сокровища. Ты что-нибудь о ней узнал в городе?

Он вспомнил джинсовую куртку, длинные светлые волосы, синюю косынку со звездами. Сдержанную, но приветливую улыбку, когда Аста подошла к нему у автомата и помогла купить билет. Тонкие пальцы, легкие шаги… То есть да, он многое уже знал. Только вряд ли это то, о чем его спрашивают.

— Кажется, она не очень ладит с этим Эриком, — вспомнил он подслушанный на вечеринке разговор. — И хотя брат у нее погиб в Арнэльме, сама она не из города и, судя по всему, раньше ничего о нем не слышала. Эрик так и сказал ей: «Знала бы больше — сама бы сбежала».

— То есть она тут без году неделю и уже ищет сокровище. Хм… — Мать задумалась. — Вот что, мои дорогие. Глаз с нее не спускать. С Эрика, само собой, тоже, но с нее особенно. Это тебе, Ким, отдельное поручение. Она тут играет какую-то важную роль, Арна никого просто так не зовет, она что-то задумала. А ты, — она повернулась к Давиду, и сразу тон ее стал менее напряженным, почти просительным, — следи за Эриком, хорошо? Они скоро оба поедут в Пфорцхайм, как только откроется музей. У меня есть там пара знакомых на площади Семи Сокровищ, тоже приглядят и помогут вам, если что, но и вы смотрите в оба. Эти ребята не так просты, как кажутся, как бы чего-нибудь нам не упустить.

Она разгладила на коленях длинную юбку, приготовилась встать.

— У меня вопрос, — откликнулся Давид.

Ким позволил себе расслабиться — у него тоже были вопросы, и, вероятно, те же, что у брата. На вопросы и просьбы Давида мать всегда отвечала охотнее, спокойнее, отказывала реже. Иногда Ким пользовался этим, прося брата что-нибудь сказать или попросить, и всегда потом чувствовал вину — как будто взял тайком что-то, что и так ему принадлежало.

Госпожа Лёвенберг с готовностью повернулась к сыну:

— Да?

— Ничего, что мы всем этим занимаемся — в смысле, слежкой и всем остальным, не пройдя посвящения? То есть мы, конечно, умеем перемещаться и вообще много чего умеем, но без Союзников сложновато будет.

Мать явно ждала этого вопроса и спокойно кивнула:

— Ничего. Союзники не против, и вы же будете следить за Астой и Эриком во внешнем мире, а там и ваших способностей хватит. К тому же… — Она замолчала, то ли всерьез раздумывая, приоткрыть ли завесу тайны, то ли просто желая поддразнить их любопытство. — Скоро нам помощь Союзников уже не понадобится.

Оба сына посмотрели на нее ошарашенно, даже Ким вынырнул на минуту из своих раздумий. Давид нашелся первым:

— Ты хочешь сказать…

— Да. Как только мы найдем Сердце и вернем себе землю, мы разорвем договор.

— Но… Ты же понимаешь, чего это будет стоить?!

Она и этого ожидала, конечно. Ответила все тем же ровным тоном, в котором таилось самодовольство:

— Конечно, понимаю, мой мальчик. Но ваша мама уже обо всем подумала и договорилась.

— И что, ты отдашь им наших людей? И нас тоже?

Мать даже рассмеялась — таким горячим и наивным было его удивление, почти страх.

— Ну конечно же, нет. Никому я вас не отдам, да и других тоже. У Союзников свет на нас клином не сошелся — им не нужны именно мы, им нужны просто слуги. Просто люди. А у нас тут как раз целый город под боком — много людей…

Она еще что-то говорила, объясняла, но Ким снова не слушал. Ему показалось, что он стоит один на маленьком островке среди непроходимых топей, и кромка мутной, хищной воды плещется уже у самых ног — а берега не видно, куда ни глянь.

Глава 19

Прошла неделя с того праздничного вечера, что обернулся кошмаром. Мусор на берегу убрали, и вода в реке вскоре и правда очистилась — видимо, заклятие было временным, но набирать ее не спешили, пока арнэльмские ученые не выяснили, что это безопасно. Заново наполнили все баки, привели в порядок улицы и площади. Погода все это время стояла хмурая и холодная, будто вдруг среди лета наступила осень. Серое небо низко склонилось над городом, почти касаясь красных его крыш, словно стараясь обнять и утешить.

Город держался мужественно. Идя на работу или за покупками, Аста замечала, что там, где еще вчера было пепелище или полусгоревший остов дома, сегодня — чисто убранная площадка и аккуратные ряды строительных блоков, а завтра — уже висящий в воздухе каркас нового жилища. Казалось, город легко восстанавливается, заживляя раны на своем теле. И лишь присмотревшись повнимательнее, поговорив с людьми, можно было понять, какой это тяжелый труд.

В это время все работали почти без перерывов, несмотря на усталость и горе. На следующий же день после нападения из госпиталя прилетела весть, что трое человек умерли от полученных ожогов. Потом — еще один, за ним еще двое. Лин ходил мрачный. А потом он куда-то пропал, и Аста узнала, что он заболел. Простуда, перенесенная на ногах, аукнулась воспалением в суставах, проникла в некогда переломанные кости. И неизвестно, чем в этот раз дело кончится.

В доме Тео тоже не все было ладно. Дед будто бы постарел сразу лет на десять. Всю ту ночь он помогал убирать последствия атаки, а утром слег с одышкой. Аста надеялась, что он хоть немного отдохнет, но напрасно — через день историк уже был в школе, куда родители, занятые восстановлением города, днем приводили детей. Тайсу Аста видела редко — она теперь разрывалась между работой, домом и больным мужем. Дед один раз сходил к Лину и вернулся в сильном раздражении. Налил себе рюмку абрикосовой водки, крепкой, хоть узор на металлах трави, и выпил, стоя у серванта.

— Это неизвестно что, понимаешь ты? — пожаловался он, увидев в дверях Асту, застывшую в нерешительности: то ли помочь чем-то, то ли исчезнуть. — Я ему говорил, тогда еще, как только простудился, — ты калекой так останешься на всю жизнь, с твоей-то историей. Ляг да полежи пару дней, не упадет с тебя твоя кризанта, и город не рассыплется. А угробишь себя — кому это вообще тогда все надо? Не понимает. Нет, говорит, нельзя мне болеть, нельзя им показывать, что они меня достали. Но они еще что-то придумают, а у тебя жена, дети… может быть, скоро будут. Отцова память колыбельную не споет, сам что ли, не знаешь? Ох…

Выдохнул с силой, будто давя в себе скрытые слезы. Налил еще рюмку и ушел в свой кабинет, где просидел почти до утра. А наутро опять пошел в школу, хотя Аста уговаривала его остаться дома. А она до этого дня все гадала, в кого же это Лин такой упрямый.

Что до его истории, то она как-то сразу поняла — об этом лучше не спрашивать. Лучше и не знать, тем более что вряд ли уже чем-то поможешь. Да и куда ей в чужую жизнь влезать, в своей бы разобраться для начала.

Ей не давали покоя и мысли о Свене. С ним Аста встретилась вечером на следующий же день после той ужасной ночи и их поцелуя — там, в убежище, на краю неизвестности. Мысли путались, оба были слишком измучены, чтобы говорить о важном. И все же Аста сказала:

— Слушай, я не хочу ничего решать второпях. Я тебе не отказываю, но давай сначала познакомимся как следует. А потом вместе подумаем, что дальше. Идет?

Свен ничего, согласился, поцеловал ее на прощание. Снова сердце рванулось навстречу, как пес с поводка при виде любимого хозяина. Но Аста сказала ему: «Успокойся. Не все сразу» — и пошла заниматься делами.

А что делать, когда не знаешь, что делать, но все же хочешь заняться чем-то полезным? Правильно, затеять генеральную уборку.

Аста давно хотела за нее взяться и теперь решила не откладывать — дом натерпелся страху в ту ночь, и о нем стоило позаботиться. К тому же это прекрасный способ привести мысли в порядок.

В субботу Тео с самого утра работал над хроникой, Ирис спала в кресле в гостиной, свесив одно крыло — при пожаре ей досталось горящим обломком. К счастью, кость не задело и обошлось без инфекции, но отек все еще держался, так что Ирис даже не ходила на свою обычную ночную охоту. Ела из рук, иногда тихонько поскуливая, когда неосторожное движение причиняло ей боль; покорно терпела перевязки, а в остальное время спала. Когда Аста принялась убирать гостиную, Ирис приоткрыла один глаз и, не заметив ничего интересного, снова закрыла его и уснула. Она явно была не из тех, кто с удовольствием смотрит, как работают другие.

Аста вымела из всех углов пыль и мелкий мусор, приносимый с улицы, вымыла полы, стекла, протерла зеркала, на кухне вычистила до блеска шарики меркары. Потом она развесила свежие полотенца и отправила в стирку легкие цветастые занавески. Стирка после переезда из рутины превратилась в развлечение. Всего-то и нужно было, что сложить белье в большой таз, бросить туда мешочек с мыльными орехами и запустить волчок — простой механизм, размером с ладонь. Опущенный точно в середину, он приводил в движение всю воду вместе с бельем, поднимая пену, и от него расходились в стороны узорчатые радужные круги. Выглядело гипнотизирующе красиво. Отжимать белье, правда, приходилось вручную, на специальном прессе, но, опять же, благодаря его удачной конструкции это было совсем не трудно и занимало буквально пару минут. И волчок, и пресс сконструировал отец Свена, который был не только кузнецом, но и механиком-изобретателем. Теперь такие вещи были почти в каждом доме.

В ожидании, когда закончится стирка, чувствуя приятную усталость, Аста прохаживалась по дому, посматривая, не надо ли еще где-нибудь убрать. И на втором этаже в конце коридора она заметила скамейку. Во время уборки та смирно стояла на кухне у окна и даже ни разу не попалась под ноги, а теперь, видимо, решила прогуляться.

— Ну что, — сказала Аста, наклонившись и взяв скамейку в руки. — Здорово мы с тобой прибрались?

Скамейка, к счастью, не ответила, но Аста обнаружила, что стоит напротив двери, которую никогда раньше не открывала. Как и дверь в ее комнату, она была выкрашена белой краской, от времени заметно поблекшей и местами поистершейся. Аста видела ее не впервые, но что за ней, не знала, и почему-то до сих пор это не казалось достаточно важным, чтобы спросить.

Тео работал внизу, у себя в кабинете, и не хотелось его отвлекать, поэтому, поставив скамейку на пол у стены, она повернула ручку. Ничего не щелкнуло, но дверь поддалась — видимо, замок был сломан или рассыпался от старости.

…Ох уж это чувство неловкости сродни суеверному страху — когда заходишь куда-нибудь, куда вроде бы не запрещали, но и не приглашали. Когда этот уголок памяти и все воспоминания в нем настолько личные, как будто нечаянно застал кого-то с обнаженной душой. И тут же отвернулся смущенно, успев заметить страшные, все еще кровоточащие раны, которые лучше бы не видеть никогда.

Комната оказалась совсем маленькой, нежилой — наверно, раньше здесь была кладовка или гардеробная. Почти все пространство, от порога до стены с маленьким окошком под потолком, занимали вещи. Стойка с одеждой на вешалках — платья, блузки и свитера, давно вышедшие из моды. Стопки книг, перевязанных бечевкой, ящик с детскими игрушками — Аста мельком заметила старых тряпичных кукол вперемешку с более новыми деревянными солдатами и лошадьми. Два потертых кожаных чемодана на защелках, легкий белый зонт с кружевом, пара соломенных шляпок с цветами и вылинявшими лентами.

Удивительным образом воздух в комнате был свежим, будто здесь только что проветрили, и совсем не пахло старыми вещами и пылью, как на чердаках. Пахло летом. Медовым разнотравьем, сосновой смолой, речкой, блестящей под солнцем. Словно застыло здесь, как в янтаре, заколдованное дыхание другого, далекого лета, что так и не закончилось никогда.

У самой дальней стены стоял мольберт с закрепленным холстом. На полотне Аста увидела знакомый пейзаж — берег реки на рассвете. Похожий вид, только немного с другого ракурса, висел в гостиной, и сразу стало понятно, что рисовала его та же рука. Рядом на ящике стояли палитра с засохшими красками и высокий стакан с кистями. И кругом — фотографии — старые, черно-белые и цветные, стопками и отдельно, в рамках и самодельных альбомах, украшенных тесьмой и старинными пуговицами. Несколько снимков висело в воздухе, в таких же рамках из голубоватой древесины, как фотография Томаса у Асты дома. Семейный портрет — усатый мужчина в рабочем костюме, высокая статная женщина с длинными черными волосами и темноволосый мальчишка лет пяти. На другом снимке, поменьше, тот же ребенок с дедом, в котором Аста без труда узнала Тео — кажется, его можно было бы узнать и через сто лет по лучистым глазам. И старый, в тонах сепии, портрет девушки в строгой блузке со школьным галстуком. Острые скулы, высокий лоб, жесткие прямые волосы, брови вразлет. Живительно, как Лин похож на мать, а взгляд отцовский. Что же все-таки случилось с его родителями? И откуда у него шрам?

Рассматривая фото, Аста не услышала — почувствовала чье-то присутствие за спиной. Обернулась — Тео стоял у порога. В руках он держал пачку подписанных конвертов, которые обычно клал на полку в прихожей, если хотел, чтобы Аста отнесла их к почтовому ящику. В глазах его была такая пронзительная и вместе с тем спокойная грусть, какая бывает у тех, кто пережил страшную потерю и смог с ней смириться. Аста подумала: вот уж сделала уборку, подняла настроение…

— Извините. — Она отступила чуть в сторону, отвела глаза. — Я ничего не трогала, просто убирала. Я пойду…

Тео наклонился, подобрал два фото, соскользнувших на пол, бережно положил их обратно в стопку. Помолчал немного, оглядывая все вокруг, как будто надеясь что-то найти, и вздохнул:

— Ты теперь нам как родная, солнышко, для тебя не может быть закрытых комнат. Пойдем в гостиную. Не могу долго здесь находиться, дышать тяжело…

* * *

Когда они сели в кресла у окна — как в самый первый вечер, — Аста вновь посмотрела на картину на стене. То, что все эти два с половиной месяца было просто красивым пейзажем, теперь обрело совсем иной смысл.

Тео молчал, будто собираясь с силами, и Аста сказала осторожно:

— Вам не обязательно мне все рассказывать. Я понимаю, что это очень больно, и не любопытствую.

Дед грустно улыбнулся:

— Тебе эту историю здесь кто хочешь расскажет. Из ребят Лина уж точно почти каждый. Но лучше расскажу я, потому что его мать, Марианна, была моей дочкой. — Он тоже взглянул на рассветный пейзаж. — Она была художницей и вообще очень талантливой девочкой. Шила одежду, играла на флейте — не было, кажется, такого дела, что у нее не получилось бы. У нее и у Лина не совсем обычная внешность для наших мест, темные прямые волосы — это от ардхов. Это другой народ в скрытом мире, ближе к югу, к горам. Они прекрасные певцы и ремесленники, но если надо, то и воины тоже. У Рены, моей жены, была эта кровь в семье, и сильная оказалась. Так что родилась у нас девочка — ни в мать, ни в отца. Если бы я не взял ее на руки, после того как одиннадцать часов ждал под дверью, подумал бы, подменил кто-то нам ребенка.

Она и выросла, ни на кого не похожая. И много кто засматривался, обещал что хочешь, а она выбрала простого столяра, парнишку из небогатой семьи. Ну, мы с Реной не перечили. Сыграли свадьбу, а время неспокойное было — много тогда улиц погорело при набегах. Марианна с мужем сначала то у нас жили, то по гостевым домам, Лин в одном из них и родился. Потом свой дом начали строить, часть вещей — к нам, и даже заселились уже, хотя многое еще там надо было доделать. А потом… пришла беда.

Напали ночью, за три дня до Литы — не на сам праздник, как мы ожидали. Да так, что сразу с нескольких сторон город полыхнул. Загорелся и домнашей девочки. Она с мужем внизу спала, у входа, а Лин — наверху, под крышей, в своей комнате. Мать успела туда, а лестница уже горела вовсю. А дом высокий, парящий, самый верх — почти что третий этаж. Тогда она подбежала к окну и выбросила ребенка наружу. Тут все и рухнуло — ни ее, ни мужа не спасли…

…Аста молчала, глядя в пустоту перед собой и будто оцепенев. Вдруг многое стало ясным. Почему Тео так радовался ее появлению в доме и каким точным и подлым был удар нодийцев в этот раз. Не по телу, уже настрадавшемуся, — в самую душу.

Но… Если ребенок упадет с такой высоты… Что с ним будет? Она вспомнили Лина, его мягкие, бесшумные шаги, как у лесного кота. Как же?..

— Его несильно обожгло, — продолжал Тео свой рассказ. — Из заметного сейчас — только шрам на затылке, это еще в комнате, видимо, попало обломком. Но двигаться после падения он не мог — совсем: ни руки, ни ноги. Доктора сказали, что не то что ходить — жить вряд ли будет. После госпиталя его забрали на время дядя с тетей, а я ухаживал за Реной — удар… Потом моя жена умерла, и я забрал внука к себе. С ложки кормил, и каждый день истерика — не буду, говорит, есть, лучше умру. Через год примерно руки заработали, он стал садиться понемногу, вставать даже, а ходить не мог. И то же самое — умру, говорит, лучше зарежусь, чем такая жизнь. Я все ножи попрятал, а сам каждый день боялся — вот проснусь, найду его мертвым, и как тогда жить, зачем? А однажды утром встал — а его нет. Ни в кровати, ни в комнате, нигде нет. Я сердца не чувствовал, пока весь дом обежал. Нет! Выхожу на крыльцо — а он внизу сидит, у лестницы на земле. В синяках весь, в царапинах, грязный — и улыбается. Ну, думаю, все — рехнулся, от таких испытаний немудрено умом тронуться. Подхожу осторожно. Что ты, говорю, делаешь? А он — дед, ты не волнуйся, я теперь по лестнице могу туда и назад. Я вырасту и буду защитником. Буду тренироваться, и меня возьмут в военную школу… Не знаю, сколько раз он тогда с этой лестницы падал. Меня самого ноги не держали, сел рядом, обнял его, плакали вместе… А потом он начал заниматься. Сначала шаги, махи, выпады, потом бег — до изнеможения, стойки на равновесие… С ума сойти, что творил. И на экзамене все выдержал, но споткнулся на беговой дорожке. Его и так хотели принять, да только ему снисхождение хуже плетки… Отказался. Через полгода сдал на отлично. Затем учеба, служба, дальше он уже сам других стал учить… Тайсу встретил, тебя ко мне привел. А сейчас подумать — так могло бы и не быть всего этого совсем…

…Бывает иногда так, что случайное событие в чьем-то прошлом полностью меняет твою жизнь. Меняет, когда ты еще даже не родился и не пролегла еще через мир дорога, которая сведет вас вместе. Лин, хмурый, иногда даже занудный Лин, такой сильный, такой светлый. Оказывается, даже такое может зажить — не без шрамов, но настолько, чтобы построить на пожарище что-то новое. И теперь он — ее семья, ее названый старший брат… Не это ли сказала тогда Арна своим «найдешь ушедшее»?

Они проговорили в тот вечер допоздна, и засыпала Аста с таким чувством, будто глубокая рана внутри очистилась наконец и начала заживать…

Глава 20

Когда Арнэльм уже почти восстановился после набега, жители устроили развлечение — танцы с водяными лентами.

Вообще, удерживать воду в какой-либо форме без сосуда — навык, которому учат защитников, чтобы они могли управлять силой и своим оружием — кризантой. Но Аста уже знала, что некоторые женщины в городе владеют этим навыком ничуть не хуже мужчин, и даже научились создавать из воды целые скульптуры. Держатся они, понятное дело, недолго — стоит их создателю отвести взгляд, задуматься о чем-нибудь другом, как его творение превращается в лужу. Но наблюдать за процессом очень интересно. Энергия рук творящего становится сосудом, ему можно менять форму и даже достраивать, если хватит умения, не отвлекаясь, зачерпнуть еще пригоршню воды.

Но танцы с водяными лентами — особое искусство. Это поединок на ловкость и внимание, на силу и грацию. Воду берут всегда речную — только она обладает достаточной силой, с которой можно соединить свою. У края зеленой лужайки на берегу ставят на высоких табуретах чаны с водой так, чтобы можно было зачерпнуть, не нагибаясь. Танцующие — обычно пара, но иногда и несколько человек — набирают в ладони воду, и каждый создает себе ленту — такой длины и ширины, какой сможет. С ней нужно танцевать, стараясь при этом приблизиться к партнеру и коснуться его концом ленты, но так, чтобы ни капли воды не пролилось, и в то же время самому уворачиваться. Действо происходит под аккомпанемент обтянутых звериной шкурой барабанов и напоминает нечто среднее между ритуальной пляской, боевым искусством и игрой в догонялки. Тео, который в этот раз остался дома, как-то объяснил Асте, что ритуальность в танце действительно есть — когда-то это был обряд прославления воды. Арнэльмцы позаимствовали его у ардхов, которые живут в горах, где тоже есть говорящие реки и озера. А у пустынников его проводят всего два раза в год старейшины племени — они не могут себе позволить такое расточительство. В Арнэльме же, если лента у кого-нибудь рассыпается, танцоры, мокрые и смеющиеся, уходят с лужайки, давая место другим, и праздник продолжается.

И хотя выглядело все это очень красиво, в самом начале Асту ждало разочарование. Она попробовала было танцевать со Свеном, но через несколько секунд ее лента рассыпалась, обдав обоих брызгами. Очень тяжело оказалось думать одновременно и о форме, и о движениях и при этом следить за музыкой.

— А ты не думай. — Свен накинул ей на плечи полотенце, поцеловал мокрую прядь у виска. — Когда думаешь обо всем по отдельности, оно и распадается на отдельные части. Представь, что ты, вода и музыка — это одно целое. Тогда все будет двигаться вместе с тобой.

Они попробовали еще раз, и вышло уже более сносно, но Аста быстро устала. Оказывается, это трудно — все эти легкие движения, за которыми так здорово наблюдать со стороны. Она присела рядом со Свеном на толстый обтесанный ствол дерева, что заменял скамейку, прижалась щекой к голому плечу, не скрытому старой безрукавкой. От Свена, как всегда, пахло металлом и почему-то абрикосами. Аста тогда не знала, что у него дома тоже стоит абрикосовый светильник, как у Тео, и растут в саду за окном два абрикосовых дерева. Но теперь это был родной запах. Запах дома.

Лин тоже был здесь. Он уже выздоровел («Он так думает», — жаловалась Тайса, вздыхая) и тоже танцевал. Получалось у него здорово — движения сильные, размашистые, но вместе с тем легкие и точные, как взмахи крыльев. Один танец он исполнил вместе с тремя другими ребятами-защитниками, и это было очень красиво. Потом, шутки ради, на пару со Свеном (тут цель была не победить, а подурачиться — в конце оба были мокрые с головы до ног и хохотали друг над другом). И, конечно, с Тайсой. Тут Аста узнала, что ее подруга тоже владеет этим искусством, да еще как. Тайса двигалась как кошка — то крадучись, почти припав к земле, то молниеносным прыжком уходила от летящей в нее ленты, то сама атаковала, отступая в последний момент, будто желая лишь напугать. И в конце концов победила мужа, ловко набросив водяную петлю ему на шею. И хотя Лин знал, что такой лентой нельзя задушить, он все равно отвлекся на мгновение — и его лента тут же рассыпалась. Но он успел поймать ленту Тайсы и дернуть ее за кончик, и в результате оба рухнули в траву.

— Эй, командир! — крикнул кто-то из ребят. — Не страшно тебе быть поверженным женщиной?

Лин поднялся — легко, не касаясь руками земли, помог подняться Тайсе, притянул к себе, как в танце, поцеловал в губы и ответил:

— Такой — не страшно.

…Он был здесь своим среди своих, его уважали — по-настоящему, а не только за должность. Он мог отдавать приказы, а мог валяться в траве и дурачиться — и то и другое воспринималось на ура. Так, наверно, и бывает, когда ты на своем месте. Интересно, как это? Вот она, Аста, на своем? Вроде бы ей все здесь нравится, и работа прекрасная — не сравнить с офисом, и новая семья, и Свен… Ох, Свен. Влажные волосы светлыми кольцами, пальцы в ссадинах, а кожа горячая даже сквозь одежду и полотенце — как будто впитала в себя огонь. И теперь он — ее. Что это значит? И почему нет, как в романах, этого чувства узнавания Того Самого — просто сумасшедший жар и путаница в голове, когда своих же мыслей, как почерка, разобрать не можешь?

— Кхм. — Нарочито вежливое покашливание отвлекло ее от размышлений. Она подняла голову — рядом стоял Эрик. — Можно тебя на минутку?

Свен заметно напрягся, смерил его взглядом, но ничего не сказал. Аста высвободилась из объятий, встала.

— Подожди, я сейчас.

И отошла вместе с Эриком к краю поляны. Эрик, который все время оглядывался, будто ждал нападения, глянул на бочки с водой, потом на танцующих и бросил:

— Пошли подальше, на улицу. Терпеть не могу этот балаган…

Тут Аста впервые подумала, что он как будто боится воды. Тогда, у Арны, он очень старался не промочить кеды, переступая на камне с таким видом, будто вокруг была раскаленная лава. И хотя он защитник, развлечение с лентами ему явно не нравилось — он только что пришел, и, судя по всему, оставаться не намерен. Но что ж, у всех свои странности…

Эрик явно не хотел терять времени и, как только они отошли подальше, остановился и сказал:

— Завтра поедем в Пфорцхайм. Билеты я уже купил, встречаемся на станции в семь пятнадцать. Ты знаешь, где станция? Нет? Спроси у Тео, он тут все знает.

— Ты раньше не мог придумать? — возмутилась Аста. — У меня завтра работа, и вообще…

— И вообще, я не собирался в это ввязываться, — закончил за нее Эрик. — Но раз уж ввязался и ты почему-то со мной, то, пожалуйста, отложи свои важные дела и поехали.

— А у тебя хоть какой-то план есть? — не унималась Аста. — Что мы там будем делать?

— Поговорим с ювелирами и с одним профессором в музее — Тео с ним уже связался, он нас ждет. Дальше будем смотреть по обстоятельствам.

— То есть мы всего на один день?

— Посмотрим. — Эрик задумался на секунду. — Но зубную щетку лучше возьми.

Хорошенькое дело. Они попрощались, и Аста пообещала прийти, подумав, что надо сейчас же забежать к Инге и сообщить, что завтра ее не будет. Эрик ушел не оглядываясь, как будто боялся, что вода может его отравить.

* * *

На станцию Аста чуть не опоздала. Тео подробно объяснил ей дорогу и даже нарисовал план, но забыл сказать: маршрут может измениться, если городу так будет угодно. Возможно, историк, как и все остальные жители, уже настолько к этому привык, что просто не посчитал достойным внимания. Между тем случилось следующее.

Неподалеку от станции город пересекал ручей. Говорить он не умел, но зато умел петь — вода, касаясь камешков и песчинок на дне, журчала тихой мелодией, которая, говорят, никогда не повторялась. Во время сильного дождя, когда ручей становился рыжим от песка и глины, песня его звучала как грозный, торжественный марш. Под мелким осенним дождиком он напевал сентиментальные романсы, при свете первых звезд заводил колыбельную, а в ясные летние утра звучала из него радостная, полная хрустального света мелодия, от которой у сердца вырастали крылья. И как раз таким было это утро. Аста с удовольствием остановилась бы послушать, будь у нее в запасе пара минут. Но возникло препятствие — мост, пересекающий ручей и хорошо видимый на плане, просто исчез.

Мост этот был изготовлен из той же древесины, что и ходячая скамейка в доме Тео, но из какой-то особой, ленивой породы, поэтому он так и назывался — Ленивый мост. Обычно он смирно стоял на месте, делая разве что пару шагов в сторону. Но то ли утро выдалось особенно хорошим для прогулок, то ли его что-то беспокоило, но моста на месте не оказалось — он ушел. Как назло, на улице никого не было, а стучаться в незнакомые дома и спрашивать дорогу Аста не решалась. В конце концов, побегав вдоль ручья, она отыскала мост в самом конце улицы, в зарослях крапивы. Перебралась на другую сторону, стараясь не касаться жгучих стеблей высотой чуть ли не по пояс, но один все-таки ужалил ее в руку. Кожа мгновенно вспыхнула и покрылась волдырями, Аста глянула на часы и со всех ног помчалась обратно к развилке, а от нее к станции, ругаясь про себя и облизывая обожженное место. Если она опоздает, то провалит дело и, конечно, тем самым даст Эрику повод для насмешек.

Вокзал в Арнэльме! Каким он может быть в таком сказочном городе? Ей представлялись огромное старинное здание из рыжего кирпича, с высоким сводчатым потолком и позолоченными курантами на фасаде, просторный зал ожидания со стеклянной крышей… А главное, конечно, сам поезд. Огромный, черный от копоти огнедышащий локомотив и прицепленные к нему вагоны, уютные купе с бархатными голубыми сиденьями. Здорово было бы на таком поезде отправиться за приключениями!

Но вместо придуманного великолепия она увидела издали одноэтажную бетонную коробку с двумя окошками, на фоне которых алел знакомый автомат для продажи билетов. Рядом простирался узкий перрон, выложенный скучной серой плиткой, и всего два пути, на одном из которых стоял обычный ICE,[7] с красными полосами на серебристых боках и узкой мордой, заляпанной грязными брызгами чуть ли не по самые окна. У первого вагона, дымя сигаретой и нервно оглядываясь по сторонам, топтался Эрик. Увидев Асту, замахал рукой.

— Ну наконец-то! — возмутился он, как только она подошла поближе. — Идем, это проходящий поезд, он нас ждать не будет.

Аста остановилась в двух шагах от него, с недоумением глядя то на вокзал, то на поезд. Ее разочарованию не было предела.

— Мы что, на этом поедем? — спросила она.

— У тебя есть другие предложения? Пойдем скорее!

Эрик выбросил сигарету, и они вошли в тамбур. Двери тут же с шипением захлопнулись, и состав начал набирать скорость. Аста, будто первый раз в поезде, принялась осматриваться, но ничего интересного вокруг не увидела. В вагоне, отделенном от тамбура стеклянной перегородкой, сидели люди. Кто-то читал газету, попивая кофе из бумажного стакана, кто-то уткнулся в телефон или планшет. Больше половины мест было свободно, на электронном табло под потолком светилась огненными точками надпись «Следующая остановка: Риттерсхайм. Платформа справа». Эрик выбрал места подальше от всех, в конце вагона. Аста села напротив него, сняла рюкзак — тот самый, с которым когда-то убежала в Арнэльм от своей привычной спокойной жизни. Поставила рядом с собой на сиденье, подумала немного, потом начала снова:

— Слушай, я все-таки не понимаю. Тут что, ходят обычные поезда?

— Deutsche Bahn[8] желает вам приятного путешествия! — произнес Эрик в ответ, ловко копируя голос из динамиков. Потом объяснил: — Ходят, как видишь. Правда, не часто, пару раз в неделю. Арнэльм — маленькая станция, отсюда редко кто-нибудь куда-нибудь едет.

— То есть обычная железная дорога проходит через скрытый мир?

— Конечно. Он же связан с внешним.

— Но тогда… — Аста вспомнила карту, которую ей показывал Тео в первый вечер, прикинула расстояния. — Тогда все маршруты намного длиннее, чем кажутся из внешнего мира. Так вот, значит, почему…

Эрик рассмеялся.

— Бинго! Да, именно поэтому в Германии поезда так часто опаздывают. Просто все эти связи относительно новые, опытных машинистов мало и расписание трещит по швам. Нет, конечно, есть и другие причины — технические неисправности там, погода… Но это — одна из основных. Только о ней официальные сайты не пишут, конечно.

— И что, люди в поезде не замечают, что едут по какой-то непонятной местности?

— Да ты посмотри на них. — Эрик кивнул на пассажиров, уткнувшихся в газеты и смартфоны. — Такие разве что-нибудь заметят? Все, что они замечают, — это что поезд опаздывает и сеть не ловит. Но все равно, хм… есть некоторые особенности.

— В смысле?

Он сделал нарочито важный вид:

— Увидишь.

Некоторое время они ехали молча. Потом Эрик снова заговорил, кивнув на ее браслет:

— Крутая штука. Жених подарил?

Аста нахмурилась, прикрыла браслет ладонью и ответила:

— Он мне пока не жених.

— А кто?

— Давай сменим тему?

— Ну давай, — легко согласился Эрик. — Расскажи о себе. А то мы вроде как ближайшие люди во всем этом деле, а я ничего о тебе не знаю.

— И что ты хочешь узнать?

— Как ты разворачиваешь «Риттер Спорт»?

Аста, которая ждала колких вопросов о личной жизни, даже растерялась:

— Чего?

Эрик потянулся за своим рюкзаком, вынул шоколадку.

— Здесь стрелочки, видишь? — показал он ей на обертку. — Для того, чтобы вот так потянуть за концы и она аккуратно раскрылась, не разрываясь.

— Я знаю. Ну и что?

— Ты так открываешь или как попало, лишь бы побыстрее начать есть?

Аста смутилась. Такого вопроса она не могла предвидеть, и он попал в самую точку. Призналась:

— Как попало. Просто первый кусочек всегда самый вкусный.

Эрик довольно улыбнулся, распечатал шоколадку, разорвав упаковку не по правилам. Протянул ей:

— Угощайся.

Еще и вид ее любимый, молочный с крекером. Никто из знакомых не понимает, как такое можно есть, а этот мальчишка угадал. А он не такой уж и балбес, каким кажется, и не такие уж они разные, наверно.

— Интересно, а насколько мир больше, чем на карте? Ну, на обычной карте, — спросила Аста, потянувшись за добавкой.

— Германия больше примерно на треть. В Шварцвальде много скрытых поселков и в Альпах. А в Тюрингии, в лесах, даже вроде какой-то народ живет, похожий на эльфов — Тео в школе рассказывал. Вообще, вся Европа намного больше, чем принято думать. Бельгия больше раза в два, так что не такая уж она и маленькая. Турция очень большая, в ней много скрытых городов и даже до сих пор есть кочевники — у них идет охота за редкими специями, медицина на грани магии и все такое. А Россия насколько больше, тут тебе даже самый крутой географ не скажет. В этой стране и на обычной карте полно мест, куда нога человека не ступала, а скрытые, наверно, и за две жизни не обойдешь…

Он рассказывал интересно, просто, пересыпая речь разными словечками, охотно делясь тем, что знал. Но, как ни внимательно слушала Аста, она вдруг отвлеклась. За окном мелькнули на мгновение людный вокзал, мост и башня огромного собора — слишком известного, чтобы спутать его с каким-нибудь другим.

— Что это? — спросила она, перебив Эрика на полуслове. — Что это мы только что проехали?

Эрик бросил равнодушный взгляд в окно.

— Кельн.

— Какой Кельн?!

— Город в земле Северный Рейн-Вестфалия, какой же еще?

— Но он же далеко и в другой стороне!

— В какой другой? Ты все еще думаешь о расстоянии линейно, как тебя учили в школе. Отвыкай. Я не могу тебе это толком объяснить, я не специалист, но… В общем, скрытое пространство может меняться. Вроде как складки на карте могут быть в одном месте, а потом расправиться и быть в другом. Не исключено, например, что обратно мы поедем через Берлин, и это будет даже быстрее. Понимаю, это сложно, путано, но со временем привыкаешь и думаешь, что так всегда было.

Аста покачала головой:

— Не думаю, что я когда-нибудь привыкну.

— Ко всему можно привыкнуть. Вот ты же привыкла, что твой браслет светится?

Она перевела взгляд на браслет — звезды горели бледным, бледнее солнечного, еле заметным светом. Последний раз так было, когда она встретилась с призраком Томаса, а потом приходила в себя в убежище. Тогда свечение через некоторое время погасло, и Аста догадалась, что браслет так реагирует на опасность, приходя в боевую готовность. Наверно, он светился все время, когда она говорила с призраком Томаса, и потом, когда они со Свеном пробирались по лесу в укрытие, но некогда было на него взглянуть.

Все это она объяснила Эрику. Оба огляделись по сторонам — нет ли чего опасного или странного, но вокруг по-прежнему были лишь скучающие пассажиры да рапсовые поля за окном.

— Какая станция перед Арнэльмом? — спросила Аста почему-то шепотом. — Кто-то до нас мог сюда зайти?

Эрик задумался.

— Предыдущая — Муин-Тан. Сейчас она заброшена, но можно остановить поезд по требованию, если вручную включить светофор. Наши соседи, нодийцы, иногда так делают.

Почему-то вдруг стало прохладно и потянуло сырым сквозняком и запахом пепла. Так пахнет поздний октябрь, остывшие его костры из опавших листьев. А в окна по-прежнему светило яркое летнее солнце, и поезд мчался вперед.

Глава 21

Город Пфорцхайм с первого взгляда Асте не понравился. Вокзал с плоской белой крышей, похожий на огромную поганку, бетонные коробки промышленных зданий, битком набитый автобус с хмурым водителем — столица ювелирного мастерства представлялась ей совсем не такой.

Поездка в центр тоже не порадовала глаз — аккуратные, но однотипные жилые дома и кое-где сохранившиеся старинные здания тут и там разбавляли церкви, стиль которых Эрик, учившийся на архитектора, обозначил как «топорная неоготика».

— Потому что элементы заимствованы готические, а сделано так, как будто, кроме топора, нечем было работать, — пояснил он.

При этом Аста понимала: город не виноват, что некрасив. Старинный, основанный на месте римского поселения, он пережил войну и был почти полностью разрушен. Жители отстроили и оживили его как могли и теперь вон стараются облагородить — клумбы, кафе с коваными вывесками… Но все равно после сказочного Арнэльма, который уже стал домом, ей было здесь неуютно. Хотелось поскорее закончить дело и уехать.

А дело между тем пока никак не продвинулось. Музей ювелирного искусства, на который они так надеялись, ничем им особо не помог. То есть там были прекрасная экспозиция, огромная коллекция инструментов и драгоценностей разных эпох, но ничего нового они не узнали. Профессор, с которым была назначена встреча, — низенький, совершенно седой, но необычайно энергичный человек, — принял их радушно, напоил кофе, но сразу признался, что знает совсем не много. Он уже немало лет изучал скрытый мир и его культуру, так что о лежащем сравнительно недалеко Арнэльме знал почти все, в том числе и легенду о Сердце реки. Но почему Арна велела им искать первую часть именно здесь, он ответить не мог.

— Впрочем, думаю, с городом вы не прогадали, — подбодрил он, видя, что Аста и Эрик совсем сникли. — Если искать редкий камень, то здесь. Сходите на площадь Семи Сокровищ, может, там что-то найдете.

— Почему Семи? — спросила Аста, которую заинтересовали сокровища. Эрик бросил на нее неодобрительный взгляд — мол, хватит любопытствовать о том, что к делу не относится, но она и бровью не повела.

— Изначально там было только семь лавок и мастерских, — охотно объяснил профессор. — Каждая со своей ювелирной школой. И те, кто приезжал сюда учиться, могли выбрать только одну. Но потом, конечно, появилось много других, и даже было что-то вроде локальной войны между мастерами. Алхимия, големы, проклятое золото и прочее. Теперь школ много, около ста, но площадь не переименовали.

Он подробно объяснил дорогу и просил обязательно звонить, если понадобится помощь.

И тут оказалось, что у Пфорцхайма есть и другая сторона. Стоило свернуть вслед за Эриком с главной улицы в узкий проход между двумя магазинами одежды, как открылась широкая площадь, вымощенная серой брусчаткой. Вокруг нее, в старинных домах с покатыми красными крышами, располагались ювелирные лавки и мастерские. В витринах за стеклом сверкали драгоценности, какие бывают только в сказках. Бриллиантовые диадемы из тончайших платиновых нитей, сплетенных в сложный узор, тяжелые ордена с золотой цепью, миниатюрные платиновые шахматы, украшенные драгоценными камнями, а поверх всего — россыпи самоцветов, бус, перстней, коллекционных монет и речного жемчуга.

Аста засмотрелась на заколку с сапфирами. Тонкую серебряную ветвь украшали синие листья — совсем как у парящих деревьев. Она спросила, как бы сама себя:

— Неужели здесь есть и потомки нодийцев… И они живут настолько по-другому?

Хорошая, прямо скажем, экскурсия — в логово врага.

— Тут люди со всего мира, — ответил Эрик небрежно. — Но корни у некоторых нодийские, точнее, эльмбуржские — Пфорцхайм существовал еще до падения Эльмбурга, а потом некоторые из тех, кто выжил, потянулись сюда и занялись делом. Ну а другие портят нам жизнь до сих пор как могут.

— Интересно. А ты хорошо подготовился, — похвалила его Аста.

Но Эрик, видимо, воспринял это как насмешку, ответил недовольно:

— Ладно, давай делом займемся.

Между тем, как ни увлекательно было рассматривать витрины и наблюдать за работой мастеров, которые тут же, за стеклом, создавали шедевры, ни Аста, ни Эрик не знали, что, собственно, теперь делать. Здесь должна была находиться подсказка к тому, где искать первую часть сердца. А может, не здесь, а неподалеку. А может, и совсем не здесь, и они зря приехали в этот город, а обитель золотых дел мастера — это что-то совсем другое? Да и какого именно мастера, если их тут столько?..

Сначала они обошли все лавки, рассматривая изделия и перекидываясь парой слов с мастерами и продавцами. Чтобы не привлекать внимания, Эрик купил себе браслет-цепочку из струящегося серебра — Беатрис выдала им обоим командировочные. Аста купила заколку с сапфирами, отдав почти весь свой недельный бюджет и вздохнув о паре подходящих сережек. На этом радости закончились — никаких признаков того, что Сердце здесь, они не обнаружили.

— Можно, конечно, прямо начать спрашивать, но это рискованно, — задумчиво сказал Эрик, оглядывая площадь. — Да нет, не думаю, что если нодийцы нас выследят, то убьют. Иначе мы же ничего не найдем.

— А, это успокаивает, спасибо. — И снова почему-то потянуло сквозняком, хотя в воздухе уже разлилась полуденная жара. Аста вздрогнула, обхватила себя руками за плечи. — Слушай, тут интересно, конечно, но как-то неуютно. Может, слишком много золота. Пойдем, а?

— Куда? Ты знаешь, куда теперь идти?

— Да куда-нибудь, хоть кофе выпьем. Не стоять же тут столбами.

— И то дело, — согласился Эрик.

И они пошли с площади. Вернулись на главную улицу, прошлись немного, высматривая уютное кафе. Настроение у обоих было так себе. Теперь или возвращаться ни с чем, или искать гостиницу и остаться еще на пару дней — зачем, впрочем, тоже непонятно. А может, нодийцы уже были здесь и все нашли до них — что тогда? Да и знать бы еще хоть, что искать…

— Смотри! — воскликнула вдруг Аста, еще сама не успев понять, что она видит.

Эрик проследил взглядом — она указывала на витрину магазинчика с бижутерией, какой есть в каждом городе. Там, на серо-голубой, как волны, ткани, лежала серебряная цепочка с крупным кулоном. Алое сердце из камня пульсировало, как живое, не подпуская к себе тени. Рядом стояла аккуратная металлическая табличка с черными печатными буквами: «Ожерелье „Сердце реки“». И ни цены, ни других подробностей.

Аста и Эрик переглянулись и шагнули к двери.

* * *

Ким, тяжело дыша, привалился к стене. Сырой камень обжег противным холодом сквозь мокрую от пота рубашку, взмокшие волосы свернулись в тугие медные завитки. Обожженные ладони он то прятал в рукава, то подносил к лицу, чтобы подуть на воспаленную кожу.

— Слушай, я так без рук останусь, — сказал он Давиду. — Это хоть и не кризанта, но штука сильная. Еще и со звездами…

— Только не ной, — отмахнулся брат. — Я, между прочим, нас двоих прикрываю, у меня и без того силы быстро уходят.

Они стояли в узком проходе между магазинчиком бижутерии и сувенирной лавкой. Здесь было сыро, прохладно, пахло какими-то грибами и сигаретами. Когда Эрик и Аста вошли в магазин, Давид сразу достал зеркало — маленькое, круглое, в серебряной оправе — и направил его на стену. Так им было прекрасно видно и слышно все, что происходило внутри, — вплоть до шороха клавиатуры компьютера, на котором что-то подсчитывала продавщица.

— Еще немного, — подбодрил Давид. — Сейчас узнаем, что за камешек и откуда, и тогда, может, можно будет отпустить. По виду, конечно, стекляшка, но вдруг… чем черт не шутит…

Давид был в их школе самым талантливым по маскировке — он умел отводить глаза как никто другой. Здорово, конечно, что заклинание Союзников работает и во внешнем мире, без их поддержки, но, борясь с браслетом Асты, Ким почему-то чувствовал себя предателем. Он вздохнул и снова поднял руки ладонями вниз, закрыл глаза…

* * *

Звякнул колокольчик, и девушка за прилавком, что-то набиравшая на клавиатуре, повернулась к двери:

— Добрый день.

Она не выдала отпугивающей всех посетителей фразы «Могу я вам чем-то помочь?», только улыбнулась приветливо, и Аста немного расслабилась. Что ж, место это, кажется, неплохое, и, может, они сейчас действительно что-то узнают.

Они поздоровались, и Эрик сразу спросил:

— Скажите, сколько стоит кулон с сердцем на витрине?

В светлых глазах девушки мелькнуло что-то похожее на понимание и даже облегчение, и она ответила:

— О. Именно на эту вещь мастер не выставил цену, но просил связаться с ним, если кто-то заинтересуется. Вы подождете минутку?

Она отошла в дальний угол помещения, где стоял телефон, и почти сразу же вернулась:

— Господин Тамино Петерсон хотел бы обсудить цену с вами лично. Вы могли бы поехать к нему в мастерскую? Это недалеко, я могла бы вам объяснить дорогу…

Сплошь сослагательные наклонения, как будто она очень старалась быть вежливой, боясь, что они откажутся. Но как они могли отказаться — при таких обстоятельствах, о которых девушка, конечно, ничего не знала?

Пока она распечатывала им маршрут с картой и номерами автобусов, Аста спросила:

— А украшение витрины вы сами придумали?

— О нет, — улыбнулась продавщица. — Господин Петерсон сам все придумывает в зависимости от того, какой теме посвящены его изделия. У нас тут уже и подвесные дома были, и синие деревья, и даже лисы с крыльями…

Ни Аста, ни Эрик, увлеченные находкой, не заметили, как звезды на браслете снова на мгновение вспыхнули и погасли, будто их накрыла чья-то ладонь.

* * *

Найти мастерскую оказалось нетрудно — двухэтажный дом в конце улицы среди точно таких же безликих новостроек. Гораздо труднее было придумать, что же сказать неизвестному мастеру, какую часть правды ему открыть, ведь может оказаться, что он не на их стороне.

— Давай скажем так: вещь нам очень понравилась и мы хотели бы ее купить и узнать ее историю, — предложила Аста, когда они подошли к дому. — А дальше посмотрим по обстоятельствам.

Эрик согласился.

— Тамино, — хмыкнул он, уже подняв руку к звонку. — Тамино Петерсон. Точно нодийское имя, у эльмбуржцев, говорят, были предки-скандинавы… Еще и ювелир… Не нравится мне все это…

Через пару секунд, назвав свои имена в домофон, они стояли перед дверью мастерской. Но прежде, чем увидели хозяина, в дверную щель протиснулся рыжий кот. Поднял вверх морду и уставился на гостей разными — золотистым и голубым — глазами. Громко мяукнул с какой-то вопросительной интонацией: мол, тут пришли, пускать их или нет?

— Добрый день, — послышался рядом приятный, чуть хрипловатый голос. — Это Римми, он любит гостей, к нам редко кто-нибудь заходит. — И парень с вихром темно-рыжих волос протянул им широкую ладонь.

Одет он был в джинсы и линялую клетчатую рубашку с кожаными нарукавниками. Высокий, худой, с тонкими чертами, Асте он сразу напомнил о нодийцах. Но приветливая улыбка и радостный, открытый взгляд разом стерли все подозрения.

— Как здорово, что вы пришли, я уже третий месяц жду. И давайте на «ты», мы же вроде почти одинаково старые. — Тамино радостно рассмеялся. — Проходите. — И он распахнул дверь, приглашая их войти.

— Ну как в кино совпадения, — пробормотала Аста, шагнув за ним. Запахло каким-то металлом и маслами — точно как в кузнице у Свена. Подумалось мимоходом: и везет же мне, серой офисной мышке, на людей необычных профессий…

Мастерская оказалась по совместительству и квартирой, в которой Тамино жил один. Он провел гостей сквозь наполовину обставленные комнаты, с мебелью в пластиковых чехлах, в просторную, но тоже пока не до конца заполненную кухню. Кот деловито шагал за ними, подняв трубой пушистый хвост в темных полосах.

— Ну, рассказывайте же, — воскликнул Тамино, едва усевшись напротив гостей за барную стойку и поставив на нее стаканы с колой. — Если бы вы знали, сколько я гадал, придет кто-нибудь или нет и что вообще все это значит. Может, вы мне хоть что-то объясните — у меня же, можно сказать, из-за этого сердца вся жизнь перевернулась.

— Мы бы тебя послушали, — ответил Эрик вежливо, но осторожно. — Нам очень понравился кулон, и, похоже, это не просто вещь. Мы бы хотели узнать, как тебе такая идея пришла.

— О. — Тамино наклонился к ним, опершись локтями о стол. — Да вы не поверите. Кому ни рассказываю, никто не верит. Одна женщина во сне показала мне этот кулон. То есть река. Женщина-река. Я знаю, это звучит как бред, но вы понимаете?

Аста и Эрик кивнули — еще бы им не понять. Тамино продолжал:

— Знаете, я же по профессии и не ювелир совсем. Я юрист. Пять лет сидел над законами, практику проходил, место присматривал… Пока не понял — не могу, ну вот никак. — Он провел ребром ладони по горлу. — Вот тут у меня это все, все эти пиджаки и белые рубашки. В общем, не та профессия, прогадал. А на учебу кредит взят, родители вложили все, что могли, а я бросил, и у меня ни работы, ни оконченного образования, еще и с девушкой расстался — полный набор неудачника. Наступила осень, скоро начало семестра, все идут учиться, а я не знаю, куда себя деть… Решил пойти в поход. Я и раньше много ходил по Шварцвальду, по Рейну, в Тюрингии был — с друзьями или сам… А в этот раз решил в Баварские Альпы. Думаю, хоть голову проветрить и телефон отключить, а то слушать все эти упреки уже сил никаких нет — родители же в истерику впали, когда узнали про учебу. Пошел, да только не заладилось с самого начала. Попутка, на которую рассчитывал, меня не взяла, потерял водонепроницаемую накидку, потом, уже в походе, поскользнулся, упал и разодрал руку. — Он стащил нарукавник с правого предплечья и показал длинную рваную линию шрама. — Из-за этого как раз и пришлось вернуться. Потому что я хоть и не врач, но сразу понял — надо зашивать.

Добрался до Мюнхена, там в больницу, а оттуда домой. А в тот день сильно опаздывали поезда, свой я ждал часа два. Перед этим ночь не спал, рука болит, мне обезболивающих каких-то дали, а от них только в сон клонит… Еще и погода мерзкая — холодно, как зимой, дождь со всех сторон. Я зашел в кафе на вокзале, взял кофе, сел в дальнем углу… И вдруг почувствовал себя таким несчастным, как никогда в жизни, но не было сил даже жалеть себя — выпил кофе и тут же заснул, как был — сидя за столом. Вроде спал всего одну секунду, но видел сон: будто бы я снова в лесу, но в каком-то странном — деревья в воздухе растут, и корни у них свисают… А листья синие-синие, как медный купорос. И существа какие-то меж деревьев шныряют — птицы, не птицы… Вроде как лисы, но с крыльями. Я на все это смотрю и понимаю, что заблудился и до дома очень далеко. Вокруг чудеса всякие, а мне не до того — так тяжело идти, что просто по земле размазывает. Иду и думаю — что же мне делать?

Вдруг выхожу к реке — широкая река, на другом берегу какой-то город в воздухе висит. Я знаю, что мне не туда, и все равно не ухожу, жду чего-то. И тут меня кто-то зовет по имени, женский голос. Я оборачиваюсь — рядом, над водой — понимаете, над поверхностью воды — стоит женщина. В таком серо-голубом платье из струящейся ткани, волосы длинные, цвета платины, глаза огромные. И протягивает мне что-то в руке. Смотрю — это камень, кроваво-красный, в форме сердца. И как будто оно живое — светится, пульсирует. Она выжидающе так смотрит — бери, мол, и я беру. И просыпаюсь. И верите или нет, но я себя почувствовал отдохнувшим, рука больше не болела и очень быстро зажила.

А когда добирался домой, подумал вдруг, что хочу делать украшения, работать с камнями, с металлами. Я вообще давно этого хотел, еще в школе пробовал, но отец сказал, что это не мужская работа — мол, ты что, хочешь на сувенирном рынке с лотком стоять? Но благо в городе у нас как раз этому учат — я той же осенью поступил в ювелирную школу. И квартиру друзья сдали недорого, и денег удалось подработать — в общем, дела наладились. И уже через пару месяцев украшения у меня начали покупать. Сначала делал всякую бижутерию, из недорогих материалов, а в последнее время занялся драгоценными металлами — у меня свой магазин в интернете, с него как раз пошел доход, так я накупил разного сырья, экспериментирую.

Кулон же этот я недавно только сделал. Это синтетический камень, и ох я с ним намучился — то огранка не та, то цвет, то форма какая-то мертвая. Хотелось так сделать, как видел во сне — чтобы как будто сердце бьется. И получилось-таки, а потом я его отдал в магазин — у меня там знакомая работает, — почему-то думал, что вещь найдет своего хозяина и кто-то именно ее ищет. Многие любовались кулоном, цену спрашивали, но когда им предлагали со мной встретиться — сразу отказывались, им это много мороки, наверно. А вы вот пришли, и, значит, неспроста…

…Сердце реки! Неужели они его так легко отыскали? Но зачем тогда остальные две подсказки? Эрик и Аста слушали, замерев. И очнулись, когда Тамино вдруг сказал:

— Ребята, вы как будто из другого мира. Такое у меня чувство, не могу объяснить почему. Вы откуда?

Аста и Эрик переглянулись. Они не знали, что делать — открыть ему правду они сейчас не могли, но хотели чем-то отблагодарить за искренность и желание поделиться своей историей. А как лучше всего отблагодарить мастера, если тебе понравилось его изделие?

И Эрик ответил:

— Мы не можем тебе сейчас этого сказать. Но вещь, которую ты сделал, очень важная. Мы хотели бы купить ее. Она поможет нам найти… то, что нужно этой женщине-реке. Ей без этого плохо, и поэтому другие люди тоже в опасности. Сколько стоит твоя работа?

Тамино прищурился, в карих глазах блеснули искорки.

— Я подарю вам кулон, — решил он. — Река же мне помогла, и я тоже ей хочу помочь. Только одно условие — расскажите мне все, когда будет можно. Я подожду и поверю вам на слово, но я хочу знать. Обещаете?

На том и порешили. Договорились, что Тамино сейчас же позвонит в магазин, а они заедут по дороге и заберут кулон. Уже прощаясь, Эрик спросил:

— Скажи, а в том твоем походе тебе попадались какие-нибудь… м-м… особенные луга?

Мастер даже рассмеялся:

— В смысле с фиолетовыми коровами?[9] В Альпах все луга особенные, там много красивых мест.

— Какой-нибудь луг, на котором был бы праздник… Свадьба, гулянья, что-то такое.

Тамино задумался, потом пожал плечами:

— Да вроде нет. А что именно вы ищете?

Но они не знали, что ищут. Поэтому еще раз поблагодарили своего нового друга, попрощались и поехали обратно в центр города.

Глава 22

— Хорош потомок, — хмыкнул Давид, убирая зеркало в карман. Подслушать и подсмотреть беседу, стоя под окнами мастерской, оказалось совсем не трудно. — Могу поспорить, у него предки из наших — из тех, что не остались в Ноде, а разбежались по всему свету в поисках лучшей жизни. Рыжий, кот рыжий, да еще и ювелир… Допросить бы его как следует.

— Не надо силы тратить, мы и так все узнали. — Ким старался казаться деловитым и равнодушным, но внутренне напрягся — хоть бы брат действительно не решил пытать мастера. Но Давид не унимался:

— Нодиец, который помогает арнэльмцам в поиске Сердца. Невероятно. — И вдруг сжал кулаки, стиснул зубы. — Ух, так бы и врезал!

— Пойдем, — сказал ему Ким. Вспышки злости у брата в последнее время его пугали. Он вынул из рюкзака бутылку воды, полил на обожженные ладони. — Если вместе с этими сядем в автобус, может, узнаем, что дальше.

И они направились к автобусной остановке. Аста и Эрик шли впереди в полном молчании, а мысли братья подслушивать не умели.

* * *

Кафе в булочной у вокзала было почти пустым — обеденный наплыв народу уже схлынул, а вечерний еще не начался. Присев за столик в дальнем углу, спиной к дверям, Аста наблюдала, как Эрик один за другим высыпал в чашку с кофе четыре пакетика сахара. Белоснежный островок быстро тонул, поглощаемый со всех сторон кофейным океаном с молочной пеной. Аста собралась было что-то сказать по поводу здорового питания, но, к счастью, Эрик ее опередил.

— Значит так, — объявил он. — Нам срочно нужно в Альпы.

Час от часу не легче.

— Зачем? Что ты собираешься там искать?

— Не знаю. Но я чувствую, что где-то там и есть этот луг. Где «среди празднующих» мы найдем вторую часть.

— Вторую часть чего, Эрик? — Она уставилась на лежавший на столе узкий картонный футляр с кулоном, как на блюдо, которое принесли по ошибке. — Я и насчет первой-то ничего не поняла. Допустим, Арна каким-то образом вдохновила Тамино на работы — если он и правда нодийского происхождения, как мы предположили, то ничего удивительного. Но что мы нашли? Юриста, который вдруг сменил профессию? Сердце из искусственного рубина? Ты это хочешь предложить Арне?

— Нет. Мы нашли подсказку, куда двигаться дальше, — ответил Эрик очень спокойно. — Точнее, почти нашли. Так что сейчас приедем — и собирайся, пойдем в поход.

— Эрик, ты соображаешь, что говоришь? Ты когда-нибудь ходил в походы?

— Два раза. Ну, не совсем в поход, я с друзьями ездил на лыжах кататься. Правда, почти не катался и половину не помню, но… мы же пить не будем?

— Ясно. — Аста сделала глоток латте со льдом, помешала трубочкой в высоком стакане. — Пока у нас нет какого-то более-менее четкого плана, я никуда не еду. Собственно, с чего ты взял, что ехать надо немедленно? Тамино был в Альпах осенью, кажется, в сентябре. И в это время уже холодно по ночам, так что нам нужна специальная одежда и еще всякое… Это если мы найдем, куда идти…

Тут она заметила, что Эрик не слушает. Он смотрел куда-то мимо нее, и на губах его застыла радостная, но какая-то осторожная улыбка, как будто он нашел клад и не верил своему счастью.

— Кажется, я понял, — протянул он и перевел взгляд на Асту. — Нам не нужно в горы.

— Слава богу.

— Вообще-то, к Терезе Саксен-Гильбургхаузен.

— К кому?!

— Луг Терезы.[10] — Глаза у Эрика заблестели, как в лихорадке: — Где Тамино видел сон? На вокзале в Мюнхене. Осенью. А теперь подумай, какой самый главный осенний праздник в этом городе?

Аста обреченно вздохнула:

— Неужели нам надо ехать на Октоберфест?

— Конечно. — И Эрик вдруг развеселился. — И разве это не здорово? Пиво, сосиски, девочки… Мальчики, если угодно.

— И не обязательно за всем этим тащиться в Баварию, — пробормотала Аста, втайне жалея, что не ей пришла в голову разгадка. — Ну хорошо, значит, до сентября поиск приостанавливается?

— Вроде того. Понятия не имею, что делать столько времени.

— Ну, это ты не имеешь понятия, а у меня работа. Ладно. — Она допила свой кофе и встала. — Пойдем, сейчас наш поезд придет. Поскорей бы домой…

Глава 23

Кажется, лето вчера только началось, а сегодня глядь, — и перевалило за половину, покатилось к осени спелым яблоком. Дни стояли жаркие, удушливые. Как говорили в Арнэльме, «вода кипела в воздухе». Близость реки делала воздух влажным, как в тропиках, короткие еще ночи пахли обжигающе свежей перечной мятой и чайными розами. Медвяная роса утром испарялась, едва всходило солнце, чтобы вечером выпасть снова, посеребрить налитую соком малину и кисти раннего, с тугими медными усами винограда. Некоторые сорта его оставались висеть на лозах до седой осени, накапливая густую, пряную сладость, и не портились. Именно из них делали вино, которое пили в городе по большим праздникам, и бочки с ним, окованные железными обручами, хранились в подвале ратуши как большая драгоценность.

В один из таких дней, когда огненный шар солнца едва показал свой край над горизонтом в синеватой дымке, Лин спустился по влажной от росы траве к речному берегу. Река плыла мимо гладким, живым зеркалом, и две ивы-подруги сплетались в воде ветвями-руками, шептались о каких-то своих секретах.

Лин огляделся по сторонам и, не заметив никого, стянул с себя тяжелые армейские ботинки, бросил их на песок и подошел поближе, к самой кромке воды. Это место, на северном краю города, вдалеке от шумных улиц, было его. Он приходил сюда подростком тренироваться перед экзаменом в военную школу, кувыркался на мягком речном песке, пока не закружится голова. Приходил после того, как провалил экзамен, с одной-единственной предательской мыслью — утопиться. Не всерьез уже, а так, поиграть, будто с тренировочным оружием, с тенью самого страшного несчастья, окунуться с головой в прохладные волны да пойти себе домой, пока дед переживать не начал. «Малодуш-ш-шный, — сказала ему тогда Арна, отразив его хмурое лицо. — Все падают на дорожш-ш-шке, не все встают. Встанеш-ш-шь?» Он заглянул в глаза своему отражению, и ему стало стыдно.

Об этом месте не знали ни дед, ни Тайса, никто не знал. И почему-то Лин был уверен, что здесь и не бывал никто, кроме него, уже очень долго — таким нетронутым, покинутым казалось все вокруг. Берег, клином выдающийся вперед, со всех сторон обступили деревья, склон холма бросал густую тень, поглощая все звуки. Здесь хорошо было говорить и хорошо молчать — смотря по тому, чего просило сердце.

Став защитником, а после — начальником и учителем, он редко приходил сюда за советом. Чаще — за покоем и тишиной, чтобы хоть четверть часа посидеть, глядя на бегущую без устали воду и ни о чем не думая. Арна тоже молчала — она вообще редко заговаривала с людьми первой, но всегда готова была откликнуться. Это успокаивало — как присутствие сильного, надежного друга, которого не станешь отвлекать по пустякам, но к кому всегда можно обратиться за помощью.

В то утро он проснулся затемно и сразу решил — надо идти. Тайса еще спала, когда он вышел из дома. Их дома, еще одной причины наконец-то найти ответы.

Вода легко, ласково, как домашняя кошка, прильнула к босым ногам. Прозрачная и такая безмятежно спокойная, будто и не было никогда ни украденного сердца, ни кровавых битв, ни сгоревшего города. Лин заговорил негромко, вглядываясь в текучий узор волн:

— Арна. Я редко просил у тебя помощи, старался жить своим умом. Но сейчас я, кажется, дошел до края своих возможностей, а ответа не видно — как будто он за гранью всего того, что я способен понять. Что мне делать? Как защитить город и людей, чего ждать от врага и от себя чего ждать? Выдержу ли я, годен ли я к этой должности — или положит меня мерзкая простуда, пока враг будет разгуливать по улицам? Как будто я не вижу чего-то, упускаю что-то важное совсем рядом. Или делаю что-то лишнее, что-то совсем неправильное? Я не знаю, сколько еще мы сможем их сдерживать, но чувствую — развязка близка. Вот только какой она будет, как к ней подготовиться? Или… — Он замолчал, потому что это был самый последний выбор из всех, которого не хотел никто. — Или лучше нам всем уйти, пока не поздно?

— Не сторожи ищущ-щ-щего, — раздался вдруг голос. Арна едва дослушала, зная наперед все его вопросы и тревоги. — Отдай оруж-ж-жие.

Лин вздрогнул. Конечно, река не могла не знать о его беспокойстве за Эрика — а больше, по сути, за сеньору, которая так любила своего единственного непутевого сына, и за город, судьба которого зависела теперь от разгадки. А сунет этот Эрик башку куда не надо — и делу конец, что тогда?

— Хорошо, — ответил он, подумав. — Я дам ему оружие. Но к чему нам готовиться? Что мы можем выиграть и что потерять?

В этот раз ответа не было долго. Как будто Арна собиралась с силами, готовясь сообщить что-то неприятное.

— Придет один нездеш-ш-шний, — сказала она наконец. — Поверь, как с-с-своему, — станет с-с-своим, утаи, как от чужого, — станет ничьим. Помнящ-щ-щие — вернутся. Забывш-ш-шие — исчезнут.

Эти слова звучали потом у него в голове, раз за разом повторяясь, весь долгий, напряженный день. Перед тем как Аста вернулась вечером с работы, Лин зашел к деду посоветоваться.

— Хм… Маловероятно, но я почему-то думаю, что кто-то из нодийцев может нам помочь, — ответил тот. — Пойдет против своих. Только как помочь — не знаю, и не знаю, хорошо это вообще или плохо. Союзники отступников не жалуют, так что нам в итоге эта помощь может дорого обойтись, сам знаешь…

Лин прекрасно знал, о чем речь. Реттера-отступника нодийцы отдают духу-покровителю на вечную службу, вот только долгой она не была. Подобное случалось очень редко, один раз за многие годы, но именно из таких получались самые бесстрашные воины, которым, впрочем, уже все равно было, за что бороться. Они просто разрушали все на своем пути, убивая всех, кто попадался под руку, — один одержимый стоил целой армии врагов. Поэтому какие беды может принести с собой этот нездешний в сравнении с той помощью, которую якобы окажет, — остается только гадать, и в этих догадках пока не было ничего хорошего.

Глава 24

— Между прочим, мне разрешили носить оружие. — Эрик легко подтянулся на руках и устроился на библиотечной стойке. — Лин сегодня утром на сборах сказал. Он мне уже все объяснил, и завтра рано утром я пойду за кризантой. Вечером отдам Свену на шлифовку, а послезавтра уже буду с оружием. Вот так.

Он замолчал, ожидая реакции — поздравлений или хотя бы внимания. Но зря — Аста, склонившаяся над рабочим столом, даже головы не подняла. Справа от нее высилась стопка книг, слева — лежала горка бумажных квадратов. Некоторые издания из архива снова стали часто брать, так что нужно было перенести их в зал, а для этого поменять метки. Очень важное дело, решил Эрик, раз его новость по сравнению с этим ничего не стоит.

— Добудешь — похвастаешься, — ответила Аста, все так же не отрываясь от работы. — Или когда научишься управлять. — Тут она все-таки посмотрела на него. — И слезь, пожалуйста, что ты надо мной навис, как дамоклов меч?

— Какой меч?

— Дамоклов. Мифы Древней Греции почитай.

После поездки в Пфорцхайм они стали общаться чаще. Эрик иногда заходил к ней на работу — рассказать новости, обсудить предстоящее путешествие или просто поболтать. Аста сначала раздражалась, но потом привыкла и стала даже ждать его прихода, а если он не появлялся несколько дней, начинала волноваться. Но при этом всегда изображала занятость, иначе он же возомнит о себе невесть что.

— Я не люблю мифы. Мне в жизни странностей хватает. — Эрик по-кошачьи мягко спрыгнул на пол, привалился боком к стойке и мечтательно закатил глаза. — Вот интересно, а нас прославят в сказаниях за наши подвиги?

— Надеюсь, не посмертно, — усмехнулась Аста. — Добыча оружия, я слышала, дело опасное?

Эрик надулся от важности.

— Не то что опасное, — ответил он нарочито небрежно. — Сам путь к пещере лежит через нейтральную территорию, и хотя там все равно могут быть нодийцы — это ерунда. Самое главное — выберет ли меня кризанта. Если не выберет, то никакой я не защитник.

Последние слова он произнес чуть ли не со страхом. Аста удивилась, но тактично сделала вид, что не заметила.

— Выберет, — подбодрила она. — Куда она денется. Ты настырный, кого угодно уломаешь.

Эрик криво улыбнулся в ответ такому комплименту. А потом вдруг в глазах его блеснули лукавые искорки, и он спросил:

— И тебя?

— Что — и меня? — нахмурилась Аста.

— Хочешь со мной пойти? Я тебе крепость покажу и парящий лес — ты же вроде давно хотела посмотреть?

Она задумалась. Та ее часть, которая решила однажды бросить всю прежнюю жизнь и сбежать в Арнэльм, требовала принять приглашение. Но серьезная, рациональная часть (та, что обычно главенствовала) говорила, что согласиться вот так — значит дать Эрику понять: она подвержена его влиянию. Дурному, кстати сказать, влиянию — Лин велел не ходить. С другой стороны, он говорил одной не ходить, только с мужчинами, а Эрик в военной школе учится, почти полноправный защитник. Она и пойдет с ним только в крепость и до края леса, а потом быстро вернется и еще успеет переделать дома кучу дел, суббота же. Только вот…

— Разве это не… эм, сакральный ритуал и можно ходить компанией? — спросила она неуверенно.

Эрик рассмеялся:

— Женщина, ты начиталась романов. Лин, кстати, терпеть не может ритуализацию работы и говорит, что церемонии отвлекают. Конечно, выбор в итоге остается за кризантой, но я не думаю, что она будет против. Тем более у тебя браслет.

Чудны дела ваши, Всевышний и здешние. Пару месяцев назад терпеть не мог Лина, а теперь цитирует через слово. Ишь, вызубрил правила, гордится. Аста посмотрела на браслет, звезды коротко сверкнули, будто подмигивая, и согласилась. Эрик довольно заулыбался.

— Встречаемся завтра в семь у Большого моста, — сказал он ей на прощание. — Да смотри не проспи!

* * *

Идти пришлось недолго — сотню километров одолели за полчаса. Погода для ускоренных перемещений стояла неподходящая — так жарко, что и просто двигаться лень. Но дело не могло ждать. Остановившись на краю каменного уступа, вытянутого над пропастью, словно ладонь гиганта, госпожа Лёвенберг оглянулась. Рихтера не было видно, но еще в потоке она заметила, что он где-то рядом — наверно, одолевает последние километры. Она терпеливо относилась к его опозданиям — все-таки возраст. В свое время он очень много сделал для Нода, именно благодаря ему она знала Арнэльм и расстановку защитников как собственную гостиную. Пора бы ему на покой, но как отпустить перед таким важным, можно сказать, решающим шагом? Судьба всего их народа зависит от того, что произойдет через пару месяцев.

Наконец Рихтер ступил, вернее, влетел на каменную площадку. Споткнулся с разгону, но удержался на ногах. Заметил начальницу, выдохнул, отер пот со лба.

— Ох, госпожа. Давно я здесь не был, так что даже дорогу подзабыл. Еле поймал скорость. Не опоздали?

— Как раз вовремя. — Она взглянула на солнце, показавшееся в небе над лесом. — Пойдемте.

В колонии Союзников наступало утро. Час, когда начинался их отдых и служба реттеров — посвященных воинов, что расплачивались долгим, нередко пожизненным рабством за свою силу. Глава колонии тоже вот-вот отправится отдыхать, будучи, хотелось бы верить, в хорошем расположении духа. Самое время поговорить о деле.

Вдвоем они шагнули под свод неглубокой пещеры, что вела во внутренний, скрытый от посторонних глаз мир колонии — маленькое поселение на границе между мирами живых и не смеющих умереть.

— С чем явились? — раздался рядом низкий хриплый голос. Перед ними вырос стриженный «щеткой» парень в робе из черно-серых лохмотьев. Приветствия он решил опустить для краткости. — Вас ждут?

Йоханна и Рихтер хорошо знали этого парня. Еще молодой, с первой проседью в золотистых волосах, он был одним из нодийских реттеров, а в остальное время обрабатывал драгоценные камни, да так, что любой купец их брал, не торгуясь. Были у него жена и две дочки-погодки, и, если бы Йоханна встретилась с ним в городе, он бы приветливо улыбнулся, поклонившись. Но не сейчас. Здесь он нес службу Союзникам, и ничего важнее в этот момент для него не было.

— Мы желаем увидеть его величество Вильгельма Четвертого, — спокойно ответила градоначальница, ничуть не смутившись. — У нас есть новые сведения по делу, это не займет много времени.

Парень несколько секунд морщил высокий лоб, соображая и оценивая ситуацию. Потом кивнул и удалился. Вернулся довольно скоро и объявил со вздохом, как будто нехотя:

— Он вас ждет. Проходите.

Поселение Союзников напоминало военный городок. Оно состояло из четырех смотровых башен, еще одной, особой, в которой помещалась комната Вильгельма, и двух десятков построек, напоминающих землянки, с каменными плитами вместо крыш. В каждой постройке хранился какой-нибудь предмет, связанный с прошлым живущего в ней духа. Выбирали обычно то, что не портится со временем, — глиняную или стеклянную посуду, изделия из камней, крепкого дерева, намного реже — металлические предметы, так как их век короче, особенно в сырой атмосфере землянок. Многие добавляли к предмету также части своего прижизненного тела — кости, зубы, пучок волос. Все это служило чем-то вроде якоря, давая духу-скитальцу пристанище. С другой стороны ущелья был выход в залитую солнце долину. Здесь выращивали целебные и ядовитые травы, содержали животных (для ритуалов требовалась кровь, а служители нуждались в пище — они все же были людьми). В особой постройке внутри самой горы хранили уцелевшие книги и пергаменты с заклинаниями. Вход сюда разрешался только тем, кто прошел посвящение, заключив договор со своим Союзником.

Глава колонии, опытный семисотлетний палач, воплощение себе выбрал довольно странное — молодого нодийского мужчину с длинными огненно-рыжими волосами, зелеными глазами и носом с горбинкой. В Средние века его бы самого казнили, приняв за колдуна, но то время, к счастью, миновало. Как Вильгельм выглядел при жизни, он сам уже не мог или не хотел вспомнить. Зато прекрасно помнил лица и предсмертные крики каждой из своих жертв, и в этом состояло его наказание. Четвертым его звали вовсе не из-за королевской крови, а из-за того, что, будучи палачом, он более всего любил четвертовать жертв.

Приход градоначальницы и старого разведчика его явно не порадовал. Он даже спустился из своей комнаты во двор, чтобы принять их, не пригласив к себе. Впрочем, это всех устраивало. Союзники не отличаются страстью к уюту и чистоте, а увидеть еще раз банки с заспиртованными уродцами, ядовитые растворы и инструменты, невесть для чего предназначенные, гостям не хотелось.

— С чем пожаловали? — спросил Вильгельм, смерив гостей подозрительным взглядом.

Йоханна заговорила:

— Мы сегодня же пошлем наших людей за водой для напитка забвения. Три пары, чтобы уж наверняка. Уже к вечеру вода будет у вас.

— Замечательно. — Вильгельм скрестил руки на груди. — Вы могли бы передать это известие с кем-нибудь из своих, а не беспокоить меня понапрасну.

Но госпожа Лёвенберг осталась спокойна.

— Это еще не все, — продолжала она тем же ровным тоном. — Я обдумала ваше предложение посвятить часть новобранцев до Самхейна и даю свое согласие. С тем, чтобы их потом отпустили первыми.

Глаза Вильгельма недобро блеснули, будто отразилось в них лезвие ножа.

— И вы согласны на главное условие? На то, что среди них будут и ваши сыновья?

Госпожа Лёвенберг выдержала паузу и ответила:

— Да. Они будут одними из последних, кто заступит на службу, и первыми, кто уйдет после того, как дело будет закончено.

Известие его не порадовало и даже, кажется, никак не впечатлило — он принял его как должное и кивнул:

— Хорошо. Тогда я вас больше не задерживаю.

Он повернулся, чтобы уйти обратно в свою башню, но остановился и, обернувшись, бросил:

— И чтобы без фокусов. Иначе ни вас, ни воинов ваших не помилую. А близнецов особенно.

— Как договаривались, Вильгельм, — отозвалась Йоханна недрогнувшим голосом. — Все, как договаривались.

Глава 25

Летом на рассвете воздух нежно-сиреневый — в нем сливаются синева короткой ночи и яркий кармин начинающего пылать неба. В открытые окна тянет речной свежестью, а из старого сада так пахнет травами и сладкими ягодами, что кажется, воздух этот можно пить как нектар, который первые лучи солнца превращают в сияющий золотистый мед.

Аста привыкла вставать рано. Это особое удовольствие — видеть, как мир просыпается, с каждой минутой набирая скорость. Часто она завтракала одна или в компании Ирис, если та была дома после ночной охоты, — самое время подумать и спланировать день. Но в то утро она торопилась. Не хотелось, чтобы Тео проснулся и спросил ее, куда она идет, — почему-то ей казалось, что историку это не понравится. И даже Ирис то и дело бросала в ее сторону укоряющий взгляд темных глаз-бусинок — мол, ну куда ты, глупая, собралась? За приключениями?

— Ирис, а пойдем со мной? — предложила ей Аста. — Если ты за меня волнуешься, то как раз и охранять будешь. Что скажешь?

В ответ на это лиса фыркнула и скрылась в прихожей. Аста решила, что это значит «нет», и ей даже стало стыдно — в самом деле, она ведь не хозяйка Ирис, так какое она имеет право ее куда-то звать? Но Ирис не принадлежала никому и была, кроме прочего, очень своенравным существом, так что, уже зашнуровав кроссовки, Аста увидела ее сидящей у порога. Крылья сложены за спиной, пушистый хвост обвил передние лапы, кончик нетерпеливо подрагивает. Конечно, Ирис тоже любила приключения, иначе как бы она оказалась в Арнэльме?

Эрик уже ждал у Большого моста, прилично не дойдя до вышки постового.

— Это ты правильно Ирис взяла с собой, — сказал он, увидев компанию. — Ребята подумают, что мы просто прогуляться. Сегодня вообще удачно — какая-то новая смена, они меня даже не знают.

Ирис снова фыркнула, давая понять, что ее никто не брал, она сама пошла. К Эрику она по-прежнему относилась настороженно. Аста засомневалась было в своем решении — если уж надо делать какой-то вид и Лин точно не одобрил бы, то не отказаться ли, пока не поздно? Но она не отказалась. И много времени спустя, вспоминая этот день, думала, что все равно пошла бы. Даже если бы знала все наперед. Впрочем, нет, в таком случае — особенно.

Мост, на который они вскоре ступили, незамысловато назывался Большим, потому что действительно был самым длинным и широким мостом в округе. Он вел от Арнэльма на противоположный берег Арны, к крепости и лесу. Строили новый мост (старый сгорел вместе с Эльмбургом) простым и крепким — парящие платформы и металлические конструкции можно быстро убрать, оставив реку без переправы. Вброд ее здесь не перейдешь — глубоко, на лодке тоже не переплывешь незамеченным. Конечно, от изобретательных соседей это не защищало, но хотя бы усложняло им работу.

А самой надежной охраной здесь были два вишневых дерева, растущих у входа на мост со стороны города. По виду они ничем не отличались от обычных, но, как только рядом появлялся кто-то чужой, начинали шуметь и раскачиваться — в любую погоду, даже при полном отсутствии ветра. Защитники говорили, что будто бы при появлении нодийцев в шорохе ветвей слышится отчетливое «Враг! Враг!». Аста знала обо всем этом от Тео и, когда они подошли к мосту, заволновалась:

— Вдруг они на меня сейчас зашумят?

— С чего это? — удивился Эрик. — Ты же вроде давно своя.

— Да, но я здесь еще не была.

Но ее спутник лишь отмахнулся:

— А, это не важно. Главное, что Арна тебя знает. Деревья же растут рядом с ней.

К их общей радости, когда они прошли по мосту, на вишнях не шелохнулся ни один лист. Утро стояло ясное и безветренное, обстановка в городе уже который день была спокойная. Поговаривали, правда, что нодийцы в последнее время активно потянулись в горы, к своим Союзникам, но что там происходило, никто не знал.

— Ну вот и крепость. — Эрик указал на вершину холма над берегом, где среди сосновой зелени возвышались песчаного цвета стены. — Ничего особенного, разве что башни… Хотя смотри сама.

В сосновой роще пахло смолой и лесной сыростью. Аста вдыхала целебный аромат, чувствуя, как усталость длинной рабочей недели растворяется без следа. Даже подъем в гору показался ей легким — такой силой наполнял этот воздух.

Узкая извилистая тропа привела их к крепости. Над стенами, за которыми прятался маленький замок с покатой черепичной крышей, висели в воздухе четыре деревянные башни — по одной на каждую сторону света. Основание у всех было одинаковое — шестигранной формы, а верхушки — разные: куб, шар, пирамида и цилиндр. Князь Эльм был большим фантазером и не любил прямые линии, поэтому у замка были разной формы окна и двери, завитые спиралью водосточные трубы, крыша волнами и еще много разных причуд. Стены покрывала разноцветная мозаика.

— Крепость и лес — нейтральная территория, — важно объяснял между тем Эрик. — Она не принадлежит ни нам, ни нодийцам. За нее много лет была война, а потом сошлись на ничьей. Это наш единственный действующий договор с соседями: они не имеют права занимать крепость, а мы не выставляем здесь свои караулы. Хотя, — добавил он, подумав, — ни то ни другое не помешает им нас здесь убить.

Аста вздрогнула, но Эрик поспешил ее успокоить:

— Не переживай. Большинство их заклинаний здесь не работает — например огня и невидимости. Мы не знаем почему, — может, потому что место такое. По легенде, как раз на этом месте, на берегу князь и умер, и камни те тоже тут появились… Так что Арна стережет крепость.

Они прогулялись по двору. Меж каменных плит проросла трава, старый колодец давно пересох — говорят, это случилось еще при пожаре, уничтожившем Эльмбург.

— А что там внутри? — спросила Аста, поглядывая на темные окна. Ей почему-то сделалось неуютно, будто кто-то смотрел со стороны. — Часть вещей отсюда и архивы у нас в хранилище в экспозиции, но что в самих комнатах?

— Да ничего интересного. Мебель, кое-какие предметы быта… Мелочи в основном. Здесь сначала прятались нодийцы, то есть эльмбуржцы, когда начался пожар, но потом Арна вышла из берегов и стала подбираться к крепости, так что они удрали. Похватали, конечно, что было ценного, но не особенно много. Большая часть все-таки досталась нам, и их это по сей день очень расстраивает.

Разговор умолк, и их обступила такая тишина, что стало слышно, как ветер шумит, касаясь старой черепицы. Словно время замерло здесь в тот самый момент, когда светлый князь покинул мир, но крепость по-прежнему его ждала, надеясь услышать звук знакомых шагов на своих обветшалых ступенях…

— Ладно, — сказал наконец Эрик. — У меня времени не особо много. Поднимись, если хочешь, на башню — оттуда вид красивый — и возвращайся, а я пойду дальше.

Аста поднялась по скрипучим деревянным ступеням на самый верх башни с верхушкой-шаром. Ступени тоже висели в воздухе, и идти по ним было жутковато, но не говорить же Эрику, что она струсила. Наверху была тесная, на одного человека, площадка со старым биноклем на ржавой подставке. Вид отсюда и правда открывался великолепный — весь Арнэльм лежал как на ладони, утопая в зелени, и Арна огибала его серебряным полуобручем. Сильная и спокойная. Как же тосковала она, наверно, по своему возлюбленному, раз уничтожила прежний город без следа… И что случится с их городом, если они не найдут Сердце?..

Аста задержалась немного, рассматривая противоположный берег. Вот площадка, на которой праздновали Литу, вот место, где устраивают танцы с водяными лентами. Вот дорожка из камней, где она знакомилась с Арной и где Эрик получил свое задание. Аста повернула бинокль и осмотрела берег рядом с крепостью. Никого, если не считать двоих парней, набиравших воду из реки. Правда, они как-то странно это делали — насадив ковш на длинную жердь и стоя поодаль, что, учитывая законы физики, делало маленький ковшик почти неподъемным. Интересно, чем они занимаются? Может, это игра какая-то на силу?

Но раздумывать времени не было — Эрик снизу уже махал ей рукой. Ирис беспокойно крутилась у его ног, явно не в восторге от происходящего — она знала, что люди летать не умеют. Аста спустилась. Спросила:

— А до пещеры далеко?

— Часа полтора примерно, — ответил Эрик, подумав. — А что?

— Я с тобой пойду.

— Пф-ф. Этого еще не хватало.

— И пойду. — На нее вдруг напало такое упрямство, что она сама себе удивилась. — Я хочу посмотреть парящий лес, ты обещал. И кстати, Арна сказала, что я должна тебе помогать. — Она позволила себе усмешку. — А то вдруг ты без меня куда-нибудь вляпаешься.

Пришлось ему согласиться.

— Ладно. Но только, чур, в пещеру за мной не ходить. И Лину не говори, что так далеко ходила. Он, правда, говорит: все тайное становится явным, но… обещай.

Аста пообещала, и они отправились дальше. Лин, конечно, был прав, но, как всегда в таких случаях, хотелось верить — есть исключения. А про парней, набирающих воду, она к тому времени уже успела забыть.

Глава 26

Бывает так, что чего-то очень не хочешь и избегаешь всеми силами. А потом это случается, будто назло, — и понимаешь: именно этого и желал больше всего на свете.

Когда Эрик вошел в пещеру наверху пологого холма, где его ждала кризанта, он помнил наизусть все данные ему инструкции, но быстро понял: написанные правила ему здесь не помогут. Здесь, в этом месте, не похожем ни на одно другое, разум спал. Чутким сном, отойдя куда-то в сторону, уступив контроль чему-то иному, бессловному и безусловному.

Асту Эрик оставил на середине подъема, у раскидистого парящего дерева, попросив дальше за ним не ходить. Сказал и удивился своей строгости и тому, как она послушалась — не споря и не обижаясь, и осталась ждать, а он пошел дальше, ко входу в пещеру.

Он волновался со вчерашнего дня, но скрывал это ото всех — от ребят в военной школе, от Лина, отдавшего приказ, от матери, от Асты, даже от себя самого. Дело было опасным, что и говорить, но опасность его не пугала. Больше всего он боялся — вдруг кризанта не отзовется. Говорили, так бывает редко и надо очень постараться и натворить дел, но Эрик не сомневался — он натворил их достаточно. Разве не он столько раз заявлял во всеуслышание, что никогда не хотел быть защитником и только рад, что его вышвырнули из военной школы? Что те, кто записываются в резерв, делают это ради денег? А потом сам поступил так же. И ненавидел эти тренировки, ранние подъемы, пробежки, зубрежку правил и расстановок. Это было как универ, только хуже. Тут, если ты не выучил предмет, тебя могли убить. И если выучил, тоже могли.

А самое худшее ведь не то, что он говорил. Не уход из города, не болезнь, а случившееся там, в Риттерсхайме. Поступок, за который он сам себя не мог простить — и был почти уверен, что кризанта не простит.

Стены пещеры и низкий — едва пройти — свод сверкали правильными восьмиконечниками. Сотни, тысячи кризант, пока еще не принадлежащих никому. Более мелкие вкрапления меркары переливались, меняли форму и цвет, то темнея, то становясь зеркалом, но кризанты не менялись. Живой металл светился в темноте, и от него в пещере было светло как днем. Звезды с острыми лучами смотрели на Эрика холодно и беспристрастно, будто уже решили его отвергнуть.

Медленно, как и было велено, дошел он до самого конца пещеры, что оканчивалась стеной, усеянной кристаллами. Их отсюда никогда не брали, сюда приходили только для посвящения — в одиночку, без учителей и свидетелей. Подделать результаты испытания было невозможно — защитник возвращался или с оружием, или без. Или не возвращался.

Эрик пришел сюда последним из всей группы. Он даже думал — ему откажут, и, когда Лин зачитал приказ, решил, что это шутка.

«Какие шутки, — сказал тогда Лин, нахмурясь (а хмурился он по поводу и без, в последний месяц вообще ходил как туча). — Завтра пойдешь и все выяснишь».

И вот Эрик стоял перед стеной, глядя на сотни своих отражений в кристаллах, больших и маленьких, будто разделенный на тысячу частей, — и все-таки чувствуя себя цельным, как никогда прежде. Глубоко вдохнул тяжелый, разреженный воздух. На языке появился привкус металла — потому, что горячий запах его витал в воздухе, а может, потому что губы потрескались. Запершило в горле, сердце заколотилось быстро-быстро. Эрик знал — сейчас еще можно развернуться и уйти. Можно прийти потом во второй, в третий раз или не приходить вовсе, передумать — за это не накажут. Но сказать слова можно только один раз. И потом ждать. Ждать, что будет.

И ведь как все просто. Никаких клятв, никаких заученных речей. Просто то, что есть. Сказать сейчас — и свободен, так или иначе.

Воздух накалился, будто у жарко натопленной печки, движения стали плавными, медленными, как во сне. Он плохо помнил потом сам этот момент. Когда вдруг исчезли все мысли, сомнения, страх, весь внешний мир — все исчезло. И он сказал, глядя в свои отражения, ровным голосом, без вызова:

— So bin ich.

Это — я. Такой, как есть, без обещания стать лучше и возможности что-то исправить. Достойным или нет можно быть только здесь и сейчас — ни подвигов прошлого, ни будущих заслуг тебе не зачтут.

А вот преступления могут зачесть. Парни рассказывали, что будто бы тех, кто совершил в прошлом ужасное — например, обидел старика или ребенка, — поражают смертоносные лучи всех кризант сразу и остается только горстка пепла. Все время, начиная со вчерашнего дня, Эрик старался об этом не думать. И еще сильнее старался не думать, когда увидел, что по щиколотку стоит в рыхлой земле, перемешанной с золой.

Когда он произнес слова, то долго, целую вечность, ничего не происходило. Он осмотрелся — не блеснет ли где-нибудь в стене его кризанта, но свет везде был ровный, только потускнел, будто отвернулся. Значит, для него нет здесь оружия. Ну что ж, хотя бы его не испепелили на месте…

По-прежнему ничего не чувствуя, так же медленно Эрик пошел к выходу и тут увидел, что из стены у самого входа прорезался луч. За ним второй, третий — все восемь, как полагается. В рассеянном дневном свете они были едва различимы, поэтому он их не сразу заметил. Подошел ближе, все еще не веря. Протянул руку, коснулся металла — живого, теплого, сверкающего. Схватил пальцами, потянул на себя — и вынул из стены, легко, без малейшего сопротивления. И только оказавшись в руках, кризанта погасла.

С этой минуты она — его. Самое мощное оружие в этой части мира. Теперь можно идти к Свену, тот подшлифует и присадит на ремешок. И можно отпраздновать с ребятами — братьями по оружию, что наконец примут его за своего. Отныне он защитник и больше не будет сам по себе.

Эрик вышел из пещеры, и в глазах у него все еще мелькали блики и отражения, когда он заметил, что солнце спряталось. Небо заволокло тучами со сверкающим, как лезвие, краем. Будет ливень с грозой. Надо спешить, потому что ему нельзя, никак нельзя намокнуть.

* * *

Аста ждала, сидя на разогретых солнцем камнях. Ирис устроилась у ног, положив морду на передние лапы и лениво наблюдая за снующими в траве ящерицами. Рядом парило в воздухе раскидистое дерево, и длинные корни его свисали, не касаясь земли. Сине-серебристая листва тихонько позванивала на ветру, и от этой едва уловимой мелодии, а может, от долгого пути и избытка впечатлений Асту охватило приятное сонно-мечтательное состояние. Такое бывает в детстве, когда засыпаешь под любимую сказку после длинного, полного приключений летнего дня.

Парящий лес показался ей сном. Огромные деревья, сотни, тысячи их висели над землей, слегка шевеля корнями, будто осторожно трогая воздух. Голубоватую кору покрывали узоры, а листок, который Аста подобрала с земли, оказался холодным на ощупь, точно вырезанный из тонкой металлической пластины. Опавшие листья становились бурыми, будто ржавели.

Сама она, наверно, заблудилась бы в этом лесу, как в лабиринте. Но Эрик уверенно держал направление, следуя компасу и еще каким-то одному ему известным знакам, и через час они уже подходили к холму. Вместе поднялись на склон, и здесь Эрик велел ей остаться.

— И запомни, что бы ни случилось — не мешай мне, — сказал он на прощание. — Зови, только если тебя будут убивать, но тогда лучше сразу зови.

Аста видела, как он волнуется, и решила во что бы то ни стало не мешать. Почему-то она не сомневалась: он пройдет испытание, но все равно беспокоилась. От самой крепости несла она в сердце смутную, неясную тревогу — не страх, а некую догадку, подтверждение которой не значило ничего хорошего. Но лес и рассказы Эрика о военной школе увлекли ее, и всю дорогу она успешно не обращала на тревогу внимания. И вот теперь, в полусне, беспокойство вновь о себе напомнило.

Прилетел ветер — теплый, ласковый. Листва над головой зашумела звонче, будто тысячи крошечных молоточков ковали там, в вышине, драгоценный сплав. От этого сравнения мысли тут же переметнулись к Свену. Они не виделись всю неделю, очень уж много было работы… И ведь она даже не подумала сказать ему, куда идет. Ну ладно. Скоро она вернется в город и напишет ему записку или даже зайдет по дороге. Хотя нет, лучше сначала домой, привести себя в порядок, душ принять…

Догадка блеснула, словно молния, ослепительно яркая, вырвала из полудремы. Аста распахнула глаза. Посмотрела по сторонам, потом вверх, на тропу, ведущую к пещере, — Эрика не было видно. Всевышний и здешние. Надо, чтобы он скорее, как можно скорее вернулся.

Душ. У нее дома есть вода, как и во всех домах в Арнэльме. Также в городе есть запасные баки и несколько колодцев. Кто и зачем будет набирать воду из реки, да еще и на другом берегу? В сердце хлынул холод, пальцы онемели, от камней потянуло противной сыростью. Ну конечно. Если те парни не из Арнэльма, то откуда? Еще и старались не подходить к реке близко…

«…Большинство их заклинаний здесь не работает — например огня и невидимости. Мы не знаем почему, — может, потому что место такое. По легенде, как раз на этом месте на берегу князь и умер, и камни те тоже тут появились…»

Проклятье. И почему она раньше не догадалась, почему ничего не сказала Эрику?..

И в этот миг Аста его увидела. Он почти бежал, и в руке у него сверкала заветная кризанта, но в глазах не было радости, лишь тревога. Аста открыла было рот, не зная, поздравить сначала или сразу перейти к делу, но Эрик ее опередил:

— Пошли быстро. Скоро будет дождь, нам надо дойти до сторожки…

По дороге сюда они заметили несколько домиков на деревьях с приставленной к ним лестницей — как объяснил Эрик, это для лесничих, которые оттуда наблюдают за животными. Аста отмахнулась:

— Не сахарные, не растаем. У нас тут проблема похуже…

Она рассказала Эрику о том, что видела с башни, и свои догадки по этому поводу. Тот подумал, но шаг не замедлил и решил:

— Ерунда. Даже если они там были, то уже давно ушли, — они быстро перемещаются. Если бы они нас заметили, мы бы их уже тоже, хотя все равно надо рассказать в городе, когда вернемся. Пойдем скорее, сейчас ливанет…

Аста едва поспевала за ним и решительно не понимала, что происходит. Он, Эрик, выдержал испытание, теперь им грозит стычка с нодийцами — а его заботит только то, как бы не намокнуть? Очень странно. Ирис трусила рядом и тоже явно ничего не понимала.

Они отошли совсем недалеко, еще даже холм не скрылся из виду, и свернули к ручью, за которым, как помнила Аста, была сторожка. Еще минут десять — и они будут там…

— Так, кто этот тут у нас? — раздался за спиной незнакомый голос.

Они обернулись. Из-за кустов вышел невысокий парень в рыжем балахоне. Руки скрещены на груди, взгляд из-под длинной челки — дерзкий, насмешливый.

— А это наши соседи, Райен, — ответил ему второй голос. На другом берегу ручья показался второй нодиец — ниже и полнее первого, с короткой стрижкой. — Интересно, что это они тут делают?

— А это мы у них сейчас выясним, — отозвался Райен и подошел на два шага ближе.

Эрик встал в пол-оборота к ручью, так, чтобы видеть обоих врагов. Одной рукой, не глядя, махнул Асте, чтобы та зашла за его спину, вторую, с кризантой, выставил вперед и сказал вполне миролюбиво:

— Ребята, это нейтральная территория. Мы вас не трогали, идите себе, и мы пойдем.

Он говорил спокойно, уверенно, но Аста стояла близко и видела, как дрожит заведенная за спину рука и бьется жилка на шее. Затеплилась слабая надежда — вдруг действительно сейчас разойдутся по-хорошему. Звезды на браслете светились очень ярко, и она тоже завела руку за спину, чтобы враги его не увидели. Интересно, он поможет, если что? Ни разу ей еще не приходилось им пользоваться, да еще в такой обстановке.

Напарник Райена между тем тоже подошел, грузно перепрыгнув ручей, и оказался на их стороне.

— Ты, котик, без руки хочешь остаться? — ласково спросил он Эрика. — Ты нас этой железякой не пугай, мы знаем, как она работает. Ты ее только что достал и пользоваться не умеешь. К тому же она не шлифована и без ремня, так что руку тебе оторвет и нечем будет… — оба нодийца засмеялись, — девушек обнимать.

Дальше все случилось очень быстро. Он замахнулся на Эрика, тот отступил, потом еще раз, ударил было в ответ, но скользкая земля берега вывернулась из-под ног, и он рухнул в воду. Грузный парень как коршун бросился на него, в то время как Райен вплотную подошел к Асте. Ирис прижалась к ее ногам, сложив крылья так, что они стали почти незаметны, оскалила зубы и зарычала.

— Девушка с крылатой лисой… Какая встреча. Ваши защитники без баб и питомцев уже даже за оружием сходить не могут?

Аста отступила на шаг, все так же держа руку за спиной. Браслет ощутимо нагрелся.

— А что это у тебя там? — заинтересовался Райен. — Покажи. Завтрак, небось, милому в дорогу собрала…

Он потянулся к ней, и Аста, улыбаясь самой очаровательной улыбкой, на которую была способна в этой ситуации, полоснула его лучами по лицу. Удар пришелся по шее и подбородку, Райен отшатнулся, но потом бросился на нее с яростью:

— Ах так…

Он выругался — Аста не поняла всех слов, но это явно было что-то очень неприличное. Она подняла руку, защищаясь, и тут потеряла контроль. Полоска металла соскользнула с запястья и, как живая, впилась обидчику в горло.

В это время Эрик боролся со вторым. Вода, которую он почему-то так ненавидел, дала ему преимущество — в ней нодиец не мог использовать заклинание огня. Эрик высвободился из захвата, вскочил и сделал единственно возможное — метнул кризанту вперед, в подступающего врага, сам отступая и припадая к земле. И в тот момент, когда сверкающая звезда отделилась от ладони, она вспыхнула, и свет ярче солнечного заполнил все вокруг…

Все это длилось одно мгновение. Когда Аста открыла глаза, она увидела, что Райен лежит на земле в нескольких шагах от нее. И хотя до этого она никогда не видела трупов, по какой-то особенной расслабленности позы, по вывернутой набок голове Аста поняла: он мертв. Браслет лежал рядом с его лицом, погасший, свернувшийся в спираль.

Второго парня не было видно — от него осталась лишь горка пепла. На пепле сверкала кризанта. Эрик сидел поодаль на земле, мокрый с ног до головы, и озирался вокруг дикими, широко раскрытыми глазами. Потом поднялся, подобрал оружие. Аста замешкалась — ей было трудно прикоснуться к браслету, снятому с мертвого тела, но раздумывать было некогда.

— Пойдем, — сказал Эрик. — Пойдем быстро, может, еще успеем.

Он дрожал как в лихорадке. Аста списала это на стресс и всплеск энергии, нужной для управления кризантой, и поспешила за ним. Они отошли от места происшествия всего на пару сотен метров, когда Эрик вдруг резко остановился, повернулся к ней и бросил сквозь зубы:

— Уходи.

Аста растерялась:

— Что? Куда уходить?

— В город. — Он сжал челюсти, пытаясь унять дрожь. — Бери Ирис и уходите. Быстро!

— Почему?

— Пошла вон! — крикнул он вдруг. — Вон, слышишь? Хватит, нагулялись! Оставь меня одного!

— Эрик, я не понимаю, в чем дело, — начала было Аста, но он не ответил. Пошатнулся, как пьяный, руки безвольно упали вдоль тела, и кризанта, звякнув, осталась лежать на земле. — Эрик, что с тобой? Ты меня слышишь?!

Она инстинктивно схватила его за плечи, пытаясь удержать, но, конечно, не смогла. И тут на них обрушился ливень.

* * *

Райен и его товарищ так никогда и не узнали, что были одной парой из трех, которых посылали добыть воду, рассчитывая, что вернется хоть кто-нибудь. Выбирали из новичков и бесталанных; из тех, кого не жаль. Но они воображали себя избранными, хоть и прошли пешком около трети пути, потому что их способности к перемещению оставляли желать лучшего.

Не знали об этом и Аста с Эриком, но им было и не до того. То, что случилось дальше, показалось Асте кошмарным сном наяву. Весь мокрый, застигнутый дождем, Эрик безвольно рухнул навзничь на сырую землю, и тело тут же приподняла страшная судорога. Она выгнула его дугой, так что земли касались лишь пятки и затылок, сведенные пальцы вцепились в воздух, будто пытаясь за него удержаться, потом бессильно разжались, и тело ударила крупная дрожь, после чего судорога повторилась. Эрик не потерял сознание, и глаза его оставались открытыми, покрывшись красной сеткой лопнувших сосудов. В помутневших зрачках плескались мучительная боль и еще какое-то едва уловимое чувство — оно бывает, когда вот-вот что-то поймешь.

Сквозь ливень и пелену дикого ужаса, задыхаясь от разреженного воздуха, Аста смотрела на него, не зная, как быть. На курсах их учили оказывать помощь при эпилептическом припадке, но это не было похоже на эпилепсию. Больше всего она боялась, что Эрик задохнется или что у него остановится сердце. Кое-как, онемевшими от страха, непослушными руками ей удалось подложить ему под голову свой легкий, совершенно мокрый рюкзак, и Аста начала считать:

— Один, два, три, четыре… двадцать семь… тридцать восемь… семьдесят…

Особого толка в этом не было — она не сможет вызвать скорую, даже если приступ продлится долго. Но счет по крайней мере занимал ум и помогал понять, что время не остановилось. Ирис кружила рядом, то и дело пытаясь заслонить Эрика от дождя своим крылом, но хлеставшие потоки были слишком сильными, заставляли ее вновь и вновь складывать мокрые крылья.

Где-то на девяностой секунде приступ ослабел и вскоре прекратился. Струи дождя поредели, превращаясь в мелкую морось. Вновь выглянуло солнце, лес засиял, словно отлитый из цветного стекла.

Аста подозвала к себе Ирис.

— Беги, — сказала она ей. — Беги в город и позови на помощь.

Понятливая лиса как будто этого и ждала и тут же скрылась из виду.

Эрик глубоко вздохнул и некоторое время лежал неподвижно, закрыв глаза. Потом посмотрел на Асту — виноватым, пристыженным взглядом — и проговорил:

— Извини, я не хотел, чтобы ты это видела. Это мерзко.

— Это не мерзко, Эрик, это страшно. — Аста перевела дух — он хоть разговаривает, уже легче. — Но не переживай, я никому не скажу.

Эрик усмехнулся — серыми, потрескавшимися губами:

— Так все знают. Ребята, Лин, Тео — все. Меня же из-за этого тогда из военной школы вышвырнули, потому что, мол, слишком большие риски. Хотя на самом деле не из-за этого, а потому что я там всех достал…

Аста помогла ему устроится поудобнее, свернув мягкий рюкзак рулоном на манер подушки, дала попить воды из бутылки. Подняла кризанту, положила рядом с его правой рукой. Прикинула, сколько ждать помощи. Часа два, наверно… Только бы за это время на них никто не напал.

— Эрик, ну почему мы не остались в пещере переждать дождь?

Он вроде как удивился вопросу и хрипло ответил:

— Потому что я защитник. Кризанта выбрала меня, и мне нельзя прятаться. Мы бы успели, если бы не эти…

Да, конечно, вполне по-мужски. Лучше умереть, чем спрятаться на пару минут…

— Это все она, — вдруг сказал Эрик, глядя в небо, на котором темные тучи быстро сменялись прозрачной лазурью. — Все из-за нее…

«Кажется, я начинаю что-то понимать, — подумала Аста. Почему он ушел из города и так не хотел возвращаться».

— Что с тобой? — спросила она осторожно. — Это как-то связано с Арной?

— Да, именно с ней. Я родился вполне здоровым. Меня много проверяли, потому что отец умер от сердечного приступа, прямо за столом во время ужина. Ну не все у нас умирают героической смертью, — пояснил Эрик, как бы извиняясь. — А мама была беременна, но еще не знала об этом. Я ее единственный ребенок, хотя ей сказали, что у нее не может быть детей. Но как-то так получилось, и вроде все шло хорошо. А потом, когда мне было три года, она пошла со мной погулять на берег, не уследила, и я упал в реку. Я этого не помню, мама рассказывала. Меня, конечно, сразу выловили, но тут начался припадок. Сначала решили — это от испуга, но потом няня стала купать меня в ванночке, и все повторилось. Меня таскали по разным докторам, а потом повезли куда-то далеко — кажется, в Дюссельдорф, в университетскую клинику. Там сказали, что у меня очень редкое состояние — я не переношу воду в массе. Из-за этого я никогда не плавал, не ходил в бассейн, не принимал ванну. Только душ, и то очень быстро. И это не лечится.

А еще в детстве приступы у меня часто случались во сне. Мне снилось, что я стою на берегу Арны, а на другом стоит рыжий мальчишка и пускает по воде камушки, так что они долетают до нашего берега. Я хочу его позвать, машу рукой, но вода вдруг начинает подниматься и захлестывает меня. Я пытаюсь выбраться, а вода хватает меня и держит, пока я не начну задыхаться. Просыпался обычно от боли. Такие судороги — это очень больно, и я во время них не теряю сознание, поэтому приходится просто терпеть…

Аста слушала молча. Ей с самого начала показалось: в этой истории с падением в реку что-то не вяжется, но расспрашивать она не решилась. Вспомнила Беатрис, ее светлые, печальные глаза и то, как она говорила о сыне… Ведь любит его. И наверно, самое страшное вовсе не болезнь, а та стена, что выросла между ней и Эриком после случившегося. Неподъемный груз вины, желание заслонить от всего — и все-таки позволить жить самому…

— Если бы ты знала, как я ее ненавижу, — со злостью произнес Эрик куда-то в сторону.

— Реку? — уточнила Аста, страшась другого ответа.

Эрик задумался.

— Да.

Но было похоже, что он не очень уверен.

* * *

С подмогой — четырьмя защитниками — они встретились уже на полпути к крепости. Эрик настоял, чтобы идти, как только почувствовал себя лучше.

— Лучше медленно ползти, чем быстро лежать, — пояснил он. — Знаешь, как в скорой помощи…

Аста начала было его отговаривать, но потом подумала, что он, наверно, просто боится: вдруг, найдя его в таком состоянии, у него отберут кризанту? И согласилась. Тем более ей самой не хотелось оставаться в лесу, где неизвестно что могло случиться.

Все вместе они пришли в город, в сторожку перед Большим мостом. Лин, бывший здесь, явно не обрадовался, увидев Асту, но начал с того, что отправил Эрика домой. Тот попытался отказаться:

— Я нормально…

— Хорошо, что нормально, — перебил командир. — Отдохнешь немножко, будет еще лучше. Потом поговорим.

Оружие он не забрал и не дал никаких других указаний. Эрик ушел. Немного успокоенная, Аста хотела улизнуть, но тут Лин шагнул к ней, преградив дорогу.

— Так, теперь давай разберемся с тобой.

Он кивнул ребятам — они вышли, притворив дверь и оставив их вдвоем. Лин вновь повернулся к Асете, и только теперь она увидела, каким жгучим возмущением горят его темные глаза.

— Тебя чего туда понесло? — спросил он сдавленным голосом, едва не срываясь на крик. — Скажи мне, ты что там забыла?

Аста молчала. Она не то чтобы чувствовала себя виноватой, скорее растерянной. И правда, зачем она туда пошла? Она, которая всегда следовала правилам? То ли жажда приключений победила наконец, то ли Эрику хотелось составить компанию… Но, с другой стороны, что было бы, если бы она не пошла?

Аста сложила руки на груди, будто защищаясь, и ответила хмуро:

— Не кричи на меня, я не твоя подчиненная.

Лин усмехнулся:

— Да? К твоему сведению, в вопросах безопасности мне подчиняются все жители Арнэльма, даже сеньора. Я же сказал, одной не ходить!

— Так я и не одна пошла. — Аста изо всех сил старалась сохранять спокойствие, чувствуя, как ее начинает бить дрожь — сказывалось пережитое в лесу. Мокрая одежда уже почти высохла, но по спине тянуло неприятным холодом. — Ты сказал — с кем-нибудь из мужчин, Эрик вполне себе мужчина и защитник. Что не так?

— Да все не так! Я имел в виду, с кем-нибудь из настоящих защитников, с оружием и опытом. А не с этим… — Он не договорил.

— С кем? — холодно уточнила Аста. — Он настоящий, такой же, как и другие. Он добыл оружие. Сумел им воспользоваться — в экстремальной ситуации, между прочим, почти без опыта. И даже довел меня обратно, несмотря на… — Она вспомнила Эрика, лежащего в полубеспамятстве на сырой земле, и вдруг тоже вспыхнула. — Почему ты ему не доверяешь? Он ничем не хуже всех вас!

— Я ему доверил, — объяснил Лин уже чуть более спокойно. — Доверил такое важное дело. Но никак не ожидал, что он тебя за собой потащит.

— Он не тащил. Я сама напросилась.

Но начальника обороны не так легко было провести.

— Ага, конечно. Теперь жертва защищает преступника. Шведский синдром налицо.

— Стокгольмский, — машинально поправила Аста.

— Не важно, у нас не урок географии, — буркнул Лин, понемногу остывая.

Он перевел дыхание и вдруг сказал совсем другим тоном, почти с мольбой:

— Сестренка, ну ты что? Ты же не первый день здесь, знаешь, как дела обстоят. Зачем беду кликать, когда она и так рядом?

«Балда, — подумала Аста про себя. — Чего я с ним спорю? Он же не власть свою показывает, ему просто тоже страшно. Страшно еще кого-нибудь потерять…»

— Я не подумала, — призналась она честно. — Я и не собиралась заходить так далеко, просто слово за слово… И лес хотелось посмотреть… Обещаю, в следующий раз спрошу тебя лично.

Лин кивнул, довольный ее ответом, и вздохнул — будто сбросил с себя тяжелый мешок:

— Ладно. Иди отдыхай, и чтоб сегодня больше никаких приключений.

Она попрощалась с ним и ушла, но приключения не закончились. Едва она свернула на прибрежную улицу, как на нее буквально налетел Свен.

— Звездочка, ты в порядке?! — И, не дожидаясь ответа, сгреб ее в объятия.

— Я жива, Свен, но ты меня сейчас задушишь. Все хорошо.

Она попыталась, как обычно, ласково ответить на объятия, но Свен схватил ее за плечи.

— Зачем ты туда пошла?! Не могла мне сказать… Зачем ты пошла с этим недомерком? Да как его только в защитники взяли…

Выглядел он разочарованным и даже рассерженным. Аста чуть отстранилась и попросила вполне миролюбиво:

— Пожалуйста, не говори так о моих друзьях.

— Ах, так вы с ним уже друзья?

— Да, а тебя что-то не устраивает?

Свен выдохнул, подумал немного и ответил уже спокойнее:

— Да нет, просто за тебя испугался. Пойдем домой провожу…

* * *

— Итак, осталось недолго, — подвела итог госпожа Лёвенберг, оглядывая толпу в Зале Собраний. — После Самхейна мы станем свободными и вернемся на свою землю.

Ночь, когда грань между миром живых и мертвых становится тоньше паутины, здесь называли на восточный манер — Самхейн. Тридцать первое октября. Осталось три месяца.

Мужчины-реттеры, советники и группа молодых учеников слушали речь молча, не отводя взгляд от своей правительницы. Йоханну здесь боготворили, в ее решениях не позволяли себе сомневаться. И лишь немногие знали: этим она обязана не только качествам своего характера, но и смеси трав и порошков, зашитой в мешочке-ладанке. Особое заклинание, сохранившееся с эльмбуржских времен, привлекало людей и помогало убеждать их, а в придачу давало ясность ума и силу духа. Эта женщина точно знала, когда нужно наступать, а когда затаиться, когда показать свою власть, а когда сделать вид, будто решение принимают другие. Впрочем, ее люди редко делали что-то такое, что она не одобрила бы — как в этот раз. Хорошо хоть воду смогли добыть, не то пришлось бы разочаровать Союзников, а это сейчас совсем не к месту.

— …Через три месяца мы вновь ступим на землю предков, но уже не как воины, а как мирные жители, вернувшиеся домой. После того как Союзники получат свою дань, этот никчемный народец и память реки исчезнут, мы вернемся — и настанет мир. Настанет новая жизнь…

В окна вновь застучал дождь, запахло свежестью. Толпа вздохнула — полным надежды тяжелым вздохом. Они все хотели этого, еще бы. Особенно реттеры, чьи ряды должны были вот-вот пополниться молодой кровью.

— Но нам нужно собраться перед последней битвой, и для этого понадобятся новые силы. — Градоначальница обвела взглядом группу, стоявшую отдельно от всех. Три десятка человек, двое из которых — ее родные сыновья. — Последним из реттеров повезет больше всего. Они получат силу и знания, но тело их еще не успеет износиться, а разум — затуманиться. Когда они выйдут из своей роли, именно им предстоит править новым городом вместе со старшими. Вот оно! Вот оно, наше будущее! — и она широким жестом указала на ребят. Толпа зааплодировала.

Ким и Давид стояли рядом, на расстоянии меньше шага, но никогда еще не были так друга от друга далеки. Давид оглядывал людей вокруг со спокойной, чуть надменной гордостью, а Ким хотя и выглядел спокойным, но в сердце его буря вырывала с корнями все, что раньше казалось нерушимым. Дом, семья, народ и борьба — эти корни больше его не держали. Ему хотелось то ли бежать куда глаза глядят, то ли взойти на помост и говорить… Но что он мог сказать этим людям? Что они губят себя и других в расчете вытянуть счастливый билет — а выигрыша может и не существовать вовсе? Ему было и горько, и смешно, и страшно, и вдруг стало все равно, что с ним теперь будет. Мелькнула даже мысль убить себя на месте за причастность ко всему этому. Но разве его смерть кого-нибудь остановит? Чувства не находили выхода, и от этого становилось еще тяжелее.

Когда они с братом и матерью возвращались домой, Давид спросил:

— А с артефактом, с кулоном, что делать? Я думал, сначала умыкнуть эту стекляшку, но потом решил: мы так только шуму наделаем.

Госпожа Лёвенберг кивнула:

— Правильно решил. Эта вещь, скорее всего, роли не играет — она нужна была только для того, чтобы они узнали, куда идти дальше… И мы тоже. Осенью они поедут на этот праздник. Вы поедете за ними.

Ким рассеянно кивнул. Голос — самый родной на свете, от которого он теперь каждый раз вздрагивал, — вновь остался где-то вдалеке. И тут Давид спросил:

— Кстати, по поводу девчонки. Хорошо бы нам снять память про убийство брата. На всякий случай, вдруг понадобится. Можно с Зеркала Памяти, но лучше с того, кто убил, так точнее.

Йоханна вздохнула:

— Только с зеркала, дорогой мой. Но идея хорошая. Просто тот, кто убил его, сам давно мертв.

— Да? И кто это был?

— Ваш отец.

Глава 27

Настал август — медовый, яблочный, с серебряными звездопадами и первыми холодными росами. В Арнэльме вовсю готовились к празднику Первого урожая. На главной площади соорудили помост, украшенный цветами и спелыми колосьями, на который складывали дары щедрой земли — овощи, фрукты, зерно и мед. В булочной появились хлеб из новой муки и сдобные плетенки с маком. Девушки собирали еще яркие полевые цветы и дарили их парням — кто сохранит до Йольского костра, может попытать судьбу в качестве жениха.

Однажды вечером, в выходной день, возвращаясь с покупками через площадь, Аста встретила Эрика. Видимо, он только что сдал дневную вахту — кризанта на правой руке, защитная куртка расстегнута, на ногах вместо армейских ботинок салатного цвета кеды. Заметив Асту, он помахал ей рукой, подошел, поздоровался. Они поговорили о предстоящем празднике и разных новостях, и Аста собралась уже идти дальше — в тот день у нее было еще много дел, — когда Эрик предложил:

— Может, по коктейлю выпьем? Волшебный, тебе понравится.

— Безалкогольный? — уточнила Аста. О волшебстве у каждого свое понятие.

— Абсолютно. «ВотсАп» называется.

— Почему «ВотсАп»? Здесь даже смартфонами никто не пользуется.

Эрик засмеялся.

— Это я придумал, — пояснил он. — Наш бармен называет его «Эльфийская почта» — он у нас любит истории про эльфов, — но я считаю, что мое название точнее. Пойдем покажу.

Через пару минут они уже сидели в кафе — снаружи все столики были заняты. Эрик отошел к бару и через несколько минут вернулся с двумя широкими гранеными стаканами, наполненными сверкающей розовой жидкостью.

— Вот. Сначала просто попробуй.

Аста осторожно понюхала напиток, потом сделала небольшой глоток. Напиток показался ей обычным ягодным смузи с мятой — вкусно, освежающе, но в чем же тут волшебство?

— Смотри. — Эрик взял из подставки на столе соломинку и принялся водить ею по поверхности своего коктейля. — Да не на меня, в свой стакан смотри!

И Аста увидела, как на розовой с золотистыми искорками жидкости появилась надпись: «Аста + Свен =???» Она бросила на Эрика гневный взгляд. Тот расхохотался:

— Теперь пей. Пей, чтобы стереть!

Она отпила немного, потом написала: «Эрик — балбес!», на что Эрик, ничуть не смутившись, вывел: «А вот и нет!», а потом: «Так что???»

Так они перебрасывались шутками, пока стаканы не опустели.

— Хочешь еще? — предложил Эрик. — Я угощаю, мне сегодня первый раз повышенную ставку выдали, как настоящему защитнику. Надо за это выпить!

Она согласилась. Эрик забрал стаканы и снова направился в сторону бара. Пока коктейль готовили, Аста разглядывала посетителей кафе, думая, что надо будет спросить у кого-нибудь из персонала, здесь ли сегодня Тайса — в последний месяц она время от времени помогала на кухне.

И тут она увидела Свена. Он сидел в глубине помещения, почти в самом углу, в компании двоюродного брата и еще каких-то парней и девушек, и был, судя по всему, уже порядком пьян. На столе в изобилии громоздились бутылки, пивные кружки и рюмки, и Свен вел себя громче всех. Он что-то возмущенно рассказывал, размахивая руками, и до Асты долетела фраза: «Два месяца уже жду ответа, вы понимаете? И хоть бы цветок мне подарила!»

Кровь отхлынула от лица, сердце заколотилось, ладони вспотели. Захотелось встать и незаметно уйти. Или подойти к нему и сказать: «Вот как! Значит, ты обсуждаешь меня со всеми подряд?»

Нет, лучше все-таки уйти…

Вернулся Эрик с новой порцией коктейля, посмотрел на Асту с беспокойством:

— Ты бледная вся, тебе плохо? Может, на воздух?

Она не отвечала, а все смотрела туда, в угол, через его плечо. И тут Свен, увидев ее, замолчал. Сначала застыл, потом опрокинул в рот рюмку, которую держал в руке, с размаху поставил ее на стол, встал и пошел к ним — вполне твердым шагом, но щеки его горели лихорадочным румянцем, глаза дико сверкали.

Аста так и осталась стоять. Ее вдруг сковал такой ужас, что она и шевельнуться не могла. Эрик обернулся, оценил обстановку, потом поставил стаканы на стол (первое правило защитника: в любой непонятной ситуации руки должны быть свободны) и замер. Свен подошел к ним, сверля Асту глазами.

— Так вот, значит, как, — начал он без приветствия, обращаясь к ней и как будто не замечая Эрика. — Когда я тебя приглашаю, у тебя почти никогда нет времени, а для него, значит, есть?

Ее обдало жаром и запахом крепкого алкоголя. Аста молчала. Она никогда не видела его пьяным и думать не думала, что он может так напиться.

— Свен, давай обсудим это не здесь, — наконец предложила она, с трудом владея голосом. — Пожалуйста, пойдем домой.

— Да не хочу я ничего обсуждать! — вдруг взорвался Свен. — Я пытался с тобой что-то обсуждать, но безуспешно. Я два месяца уже жду от тебя ответа, а ты тут с этим… Коктейли распиваешь!

И тут вмешался «этот». Он выступил вперед, заслонив собой Асту, подошел к Свену почти вплотную и сказал вполне спокойно:

— Парень, она не хочет сейчас с тобой разговаривать, тем более таким тоном.

Тогда Свен переключился на него:

— Ты будешь указывать мне, что делать? Что ты вообще тут забыл?

— Я-то ничего не забыл, — отвечал Эрик. — А вот ты, похоже, забыл, как по-человечески с девушкой разговаривать. Шел бы ты… домой, а?

Свен не ответил. Секунду он стоял не двигаясь, как будто пытался совладать с яростью, а потом вдруг толкнул Эрика со всей силы. Тот налетел на стол, отчего один стакан упал и разбился, разбрызгав сверкающую жидкость…

Неизвестно, чем бы дело кончилось, но брат и еще один рослый парень схватили Свена и вдвоем оттащили его на несколько шагов.

— Свен, хорош, — говорил ему брат, крепко взяв в захват под руку. — Все, успокойся, остынь.

Но того это только больше разозлило.

— Сейчас этот у меня остынет, — кричал он в сторону Эрика, который уже встал и теперь держался на расстоянии. — Два года — два года! — шатался где-то, и не пахло тут тобой, а теперь явился. Все слушаться его должны, все должны ему служить, потому что у него великая миссия. Думаешь, тебе все можно? Ты плевать хотел на город, ты мать свою до чего довел, ты…

Бледная и растерянная, Аста смотрела на него, потеряв дар речи. И в этот момент появилась Тайса. Видимо, услышав шум, она вышла посмотреть, в чем дело, а рассмотрев, тут же подошла к подруге. Та стояла, вцепившись обеими руками в край стола, будто боялась вот-вот упасть.

— Пойдем отсюда, — шепнула ей Тайса, поднимая с пола ее сумку и, приобняв, увлекая Асту к выходу. — Пойдем, дорогая, тебе тут делать нечего…

Она еще что-то говорила, но Аста не слушала. В ушах у нее стоял низкий гул, и взгляд застила дрожащая серая пелена.

Глава 28

Добраться до Зеркала Памяти нетрудно. Оно было установлено в Доме собраний в особой комнате, и каждый нодиец мог в него посмотреть. У этой комнаты имелся отдельный вход, в торце здания, и дверь никогда не запиралась. Говорили, на зеркале особое защитное заклятие, так что разбить его не получится, но смотри сколько хочешь. В общем, дойти до него незамеченным — это пустяки, гораздо труднее вызвать нужное воспоминание.

Ким не знал, как это сделать. Он никогда не касался воспоминаний отца после того, как тот погиб. Давид тоже. Чтобы увидеть в зеркале память, оставленную кем-то живым, нужно всего лишь мысленно создать связь с этим человеком — вспомнить последнюю встречу, разговор, какую-то особенность или привычку. Иногда достаточно просто представить лицо. Но вызвать память тех, кто ушел, сложнее, обычно это получается только у посвященных реттеров. Им нужно видеть, как погибали их товарищи, видеть горящий Арнэльм и все, что там происходит. Чтобы накапливать знания, бороться дальше, не забывать о том, с чего все началось…

Получится ли у него? С одной стороны, он ведь непосвященный, хотя и, говорят, не без способностей. Но с другой — это же ближайший родственник. Не может быть, чтобы зеркало не отдало его память. Ким уже взялся за ручку двери, остановился и понял вдруг: больше всего он боится не провала, а того, что может увидеть.

В комнате в этот самый темный, предрассветный час никого не было. Зеркало стояло у дальней стены, на алтаре, освещенное двумя толстыми свечами. Рядом лежало несколько камней — с их, тогда еще эльмбуржской, земли, чаша с водой из горного ручья (нейтральная вода, не имеющая отношения к Арне) и перевязанные простой бумажной нитью пучки высушенного белого шалфея. Ким сел на скамейку перед зеркалом, посмотрел в его чернильную гладь. Потом поджег один пучок от свечи, так что тот начал тлеть, и дал дыму заполнить пространство между собой и зеркалом. В горле запершило от горького запаха, перед глазами повисла серая пелена. Этот момент он из инструкций в книгах понял плохо. Нужно ли, чтобы трава тлела все время или хватит только в начале? Наверно, хватит, потому что иначе он в дыму ничего не увидит. Ким потушил тлеющую траву в воде и стал смотреть в зеркало.

Сначала он думал об отце, каким помнил его из детства, — с крепкими жилистыми руками, что мастерили в свободное время корабли из бересты, деревянных солдат и матросов. Вспомнил светлые, медового цвета глаза, складку между бровей и как точно такая же появлялась у матери, когда отец уходил в ночь… Но зеркало осталось чистым и отражало лишь напряженное лицо Кима.

Нет, так ничего не получится. Нужно какое-то более новое воспоминание. Может, одно из последних.

…Что он помнил об их последней встрече? Силуэт в дверном проеме, поднятую руку, привычное: «Парни, ложитесь спать и не беспокойте маму» — все так же, как и сотни вечеров до этого. А наутро им принесли страшное известие…

Нет, об этом нельзя думать. Это точно не поможет.

Должен быть момент в прошлом, за который можно зацепиться и вызвать нужное воспоминание. Если оно есть. Если именно их отец убил брата Асты и реттеры ничего не перепутали. Там, наверно, такая свалка, что ничего не разберешь.

И тогда Ким подумал об Асте. О том, какие у нее длинные ресницы и гордая осанка. Наверно, брат был на нее хоть чем-то похож. Этот взгляд… Пытливый, напряженный, как будто она все время разгадывает загадку. Наверно, искала его, столько пережила… Каким был его последний день, вечер, мгновение? Что видел отец? Храброго воина или зеленого мальчишку, которого пока не готовили к такому и выпускать-то, наверно, не думали, но уж очень горячая была ночь…

И зеркало откликнулось. В нем поплыли горящие в темноте дома, замелькали фигуры, лица. Комната наполнилась треском дерева и криками. Чей-то отрывистый голос отдавал команды, снопы искр врывались в ночное небо, как фейерверки.

Ким не сразу понял, почему изображение то плывет, то останавливается, качаясь вверх-вниз, в стороны, и то и дело гаснет на кратчайший миг. Потом догадался: это взгляд. Он смотрел на пылающий Арнэльм глазами отца, смотрел на то, что происходило пятнадцать лет назад. Ладони вспотели, стало душно, как в угаре, во рту появился горьковатый привкус — наверно, от шалфея. Неужели сейчас…

Картина смазалась, как при быстром движении, потом вновь обрела четкость. Вот он, вход в подземное убежище — одно из тех, что на краю города. Шум и крики вдалеке и приглушенные — совсем рядом: там, за дверью, столпились люди. Резкий разворот, мальчишеская фигура в полумраке, сверкающая чешуей куртка. Взмах, еще один, вспышка багрового света, капли крови, на мгновение застывшие в воздухе, отражение горящего города в окровавленном кривом лезвии. Взгляд сверху на распластанную на земле фигуру. Голос, почти забытый родной голос, что стал вдруг таким чужим: «Этот всё… Тут одни дети, чтоб их… Пошли дальше…»

…Зеркало погасло. Дым в комнате давно рассеялся, и где-то вдалеке прокричал петух — близился рассвет. Ким долго сидел, уронив голову на руки, потом встал, прибрал все за собой и ушел.

Ночь стояла душная — наверно, одна из последних по-настоящему летних, но по груди, по венам расползался холод. В окнах домов горели огни; люди, живущие ночной жизнью, деловито сновали туда-сюда, словно вампиры из сказки, но Ким шел, ни с кем не здороваясь и ни на кого не обращая внимания.

Он вдруг почувствовал страшную усталость, едва хватало сил идти. Не было ни отчаяния, ни отвращения, только усталость. И холод, что разливался по всему телу. Интересно, почему это так резко похолодало? Может, ветер с гор?

Дома он тихо, стараясь никого не потревожить, прошел в комнату, которую делил с Давидом. Окно было открыто, и Киму показалось, что в комнате стоит мороз, как зимой. Он закрыл окно на задвижку, задернул штору, лег на кровать и, дрожа, завернулся в одеяло. Долго не мог уснуть, думая об увиденном, а потом уже ни о чем не думая — голова отяжелела, будто ее наполнили ртутью, плотной, текучей и ядовитой. Уже почти рассвело, Ким хотел было встать, чтобы вскипятить чаю и согреться, но провалился в хлипкий, беспокойный сон.

Глава 29

Еще не открыв глаза, Свен понял, что день будет тяжелым. В голову как будто насыпали битого стекла, которое ранило при малейшем движении, так что в ушах стоял противный скрежет. Язык, жесткий как крафтовая бумага, присох к небу, и где-то на уровне горла колыхалось вязкое болото, готовое вот-вот выплеснуться через край.

Пить молодое вино после десятилетнего виски, перед которым было пиво, — без сомнения, плохая идея, но почему-то вчера он об этом не подумал.

Вчера все обошлось бы, наверно, и меньшим количеством алкоголя, но во время несостоявшейся драки на шум явились двое дежурных защитников и увели его, Свена, на задний двор. Там, в их молчаливой компании, ему пришлось дожидаться, пока придет Лин и решит дело. Тот пришел минут через сорок, когда Свен уже успел протрезветь, хотя был еще очень зол.

— Оставьте меня с ним одного, — сказал Лин ребятам, выслушав их доклад. — Он неопасен.

После того как они ушли, Лин не стал тратить времени на нравоучения, а сразу решил:

— Сорок часов городских работ. Без компенсации.

В Арнэльме существовал закон, по которому виновные в разных не очень серьезных правонарушениях отрабатывали некоторое количество часов в городе — убирали улицы, помогали на стройках или на скотном дворе. Иногда вместо этого можно было внести определенную сумму денег, но «без компенсации» означало, что так сделать нельзя.

— А чего так много? — возмутился Свен. — За хулиганство обычно максимум двадцать. — Глаза его снова гневно сверкнули. — Или это потому, что он — сын сеньоры?

— Свен, при чем тут кто чей родственник? — Лин сунул руки в карманы куртки и принялся прохаживаться взад-вперед по двору. — Ты защитник. Хоть и в резерве, но ты носишь оружие и не имеешь права напиваться и размахивать руками. Если такое будет происходить регулярно, люди перестанут нам доверять.

Свен опустил голову, поняв, что наказание неминуемо. В нем по-прежнему кипело возмущение, но разбираться сейчас означало накликать еще большие неприятности. Лин посмотрел на него — пристально, будто пытаясь прочитать мысли, — и неожиданно уступил:

— Можешь начать послезавтра. Завтра у тебя будет болеть голова, это достаточное наказание.

— Спасибо, — усмехнулся Свен. — И спасибо, что не заставляешь меня публично извиняться, это по-людски.

Лин остановился прямо перед ним, взглянул исподлобья — резкий взгляд, пронизывающий, как шпага.

— Извиниться нельзя заставить, как и нельзя заставить простить, — сказал он негромко. — Наказание — это тебе по закону, а по-людски вот что: если она из-за тебя будет плакать, по-другому поговорим.

Потом кликнул ребят, велел им отпустить виновного и выдать ему листок на работы, а сам ушел не оглядываясь.

После этого Свен снова что-то пил в компании друзей, потом один, потом брат кое-как уговорил его пойти домой и даже проводил до дома, опасаясь, что Свен снова угодит в какую-нибудь переделку. Как очутился в своей кровати на втором этаже мастерской, он не помнил, зато помнил, что снилась ему какая-то мерзость про Асту с Эриком и еще почему-то про князя Эльма, который это все одобрил. Проснувшись, он не сразу сообразил, где находится, потом вспомнил — дома, и решил: нужно попить воды, иначе ядовитое болото захлестнет его с головой.

Кое-как поднявшись и сев на кровати (битое стекло в голове при этом пересыпалось из стороны в сторону, больно раня острыми краями), он вдруг обнаружил, что не один — на подоконнике, глядя на улицу за окном, сидела Мия. Как всегда, свежая и нарядная, со сложной прической и в длинном изумрудном платье, украшенном золотистыми тесемками. Заметив, что Свен проснулся, она улыбнулась самой бодрой и очаровательной улыбкой:

— Доброе утро!

Сквернее шутки нельзя было придумать. Свен посмотрел на нее из-под тяжелых век, но уже в следующую секунду распахнул глаза, совершенно проснувшись.

— Мия? Что вчера было? Ты здесь ночевала?

— Размечтался! — фыркнула Мия и спрыгнула с подоконника. — Мне брат твой все рассказал. Говорит, ты просто сам не свой в последнее время, вдобавок эта драка. Дорогой мой, ну разве так можно? Еще и столько пить. Даже при твоем здоровье это добром не кончится.

Свен махнул рукой, опустил босые ступни на прохладный скобленый пол и вздрогнул. Спал он в чем пришел — в штанах и безрукавке, а вот ботинки куда-то подевались, и с кровати он их не видел.

— Погоди, — сказала Мия. — Я знаю, что тебе сейчас нужно.

Она поднесла ему стакан какой-то светло-зеленой жидкости, от которой крепко пахло горькими травами. Отвар оказался теплым, и, сделав глоток, Свен поморщился и замотал головой.

— Давай-давай. — Мия чуть подтолкнула его руку со стаканом. — Это настоящее волшебное зелье. И голова пройдет, и желудок успокоится, и соображать начнешь. Пока ты спал, я сбегала к бабушке Софье. Это она для тебя приготовила, сказала, то что надо.

Софья была известной в Арнэльме травницей. Поговаривали, что это река открыла ей некоторые секреты, как когда-то эльмбуржцам, знаменитым своей медициной.

Свен покорился и, выпив половину стакана, обнаружил — ему действительно лучше. Через десять минут он уже сидел напротив Мии за столом и рассказывал ей свои горести:

— Вот как хочешь, не понимаю я, что происходит… Не понимаю. Может, ты, женщина, мне объяснишь? Что я не так делаю, почему все никак не складывается? Я был с ней честен, никого из себя не строил, предложил все, что имею, — а она ни да, ни нет два месяца, зато с этим недомерком все время проводит… Друзьями они вдруг стали, ты понимаешь? Так сказала бы мне, что он ей больше нравится. Нет. Я ее замуж звал, всю жизнь свою готов был поменять ради нее — а она мне даже не отказала. Будто смеется…

Выговорившись, он со вздохом обхватил голову руками. Мия тоже вздохнула:

— Балбес. Неужели ты и правда не понимаешь? Хотя с твоим характером, насколько я тебя знаю, это сложно.

— Что такое с моим характером? — не понял Свен.

— Терпение. У тебя нет терпения. Ты привык в своей работе, что, раз знаешь законы дела, имеешь опыт и применяешь силу, все получается. Любовь так не работает.

Она замолчала, и Свен сделал нетерпеливый жест рукой: мол, продолжай.

— Ты совершенно не думаешь о том, как жила эта девушка до тебя. Она потеряла брата, жила одна в большом городе, потом попала сюда. Тут все новое, необычное: новая работа, новые люди, дом, поиски эти… Она со всем этим справлялась, заметь. И тут появился ты. Позвал ее замуж. И что теперь, она тебе в ноги упасть должна? Она понятия не имеет, чего от тебя ждать, — может, еще больше проблем. И как будто чтобы подтвердить это, ты напиваешься и устраиваешь драку. Чудесно!

Свен рассеянно кивнул, хотя понимал пока мало. Потом он спросил:

— Так что же мне делать, по-твоему?

— Терпение, Свен. Учись терпению. Будь рядом, но ничего не требуй и уж тем более не устраивай скандалов, как вчера. Приходи после работы, провожай домой, ходите вместе за покупками, на почту. Попробуй ее не на свидание пригласить, а провести вместе день, на рынок в воскресенье сходить, родителей навестить твоих. Посмотрите друг на друга в каждодневном платье, без праздников, без прихорашиваний. — Она задумалась и окинула его придирчивым взглядом. — Только тебе бы все же рванину эту сначала сменить… Давай я тебе новую безрукавку сошью?

Безрукавка Свена, и так уже порядком обтрепанная, после вчерашнего выглядела еще хуже. Кто-то схватил его за одежду, пытаясь удержать, так что теперь от плеча до лопатки зияла прореха. Цвет у вылинявшей ткани был серо-коричневый, а на срезах рукавов во все стороны торчали нитки.

— Это очень важная одежда. Я в ней сдал все экзамены и сделал свой первый заказ. Это почти часть меня.

Мия только головой покачала:

— Боюсь, что ты прав, ты таскаешь ее уже слишком долго. Ну-ка снимай, надо тебя обмерить.

Свен, явно недовольный оценкой его туалета, все же повиновался. Мия вынула из кармана свободного платья сантиметровую ленту, которую всегда носила с собой, нашла на столе среди эскизов клочок бумаги и карандаш и быстро сняла мерки, записав результаты.

— Ну вот, молодец, — сказала она довольно, убирая ленту и бумажку в карман, потом осмотрелась вокруг. — И еще ты, это… прибрался бы здесь хоть немного. А то правда, если кого пригласить, то даже неприлично.

— Это творческий беспорядок, — пробормотал Свен, тоже оглядывая стол, заваленный бумагами, и старый комод с наполовину выдвинутыми ящиками, наполненными всякой всячиной. — Ты меня прям разбила в пух и прах, сам теперь не знаю, что о себе думать.

— Ты не думай. Ты делай. Пусть другие думают, они же тебе все и расскажут. Ладно. — Она взглянула на маленькие золотые часы на запястье. — Мне пора. Скоро мастерскую открывать, а я еще в магазин зайти хотела.

— Пойдем провожу. Заодно почтовый ящик проверю…

* * *

Утром Аста долго думала, какой ехать дорогой. Инга просила перед работой забрать подборку фотографий насекомых у одного из ее друзей, на выставку для школьников. Ее друг жил на набережной и собирался на неделю уйти в лес, за новыми исследованиями, так что пришлось заехать пораньше. Уложив папку с фотографиями в сумку, Аста еще раз вспомнила вчерашнее и все же повернула свой велосипед на улицу, где жил Свен, — так намного быстрее. Она и хотела увидеть его, и боялась, что это произойдет, и руки все еще тряслись после вчерашнего, и разговаривать с ним желания не было, но что-то тянуло ее именно на этот маршрут…

Свен вышел, как был, босиком и голым по пояс, поежился:

— Ух, свежо! Осень скоро…

Провел Мию до калитки, поблагодарил:

— Спасибо, что пришла и спасла меня от головной боли. И от душевных терзаний.

Та улыбнулась:

— Всегда пожалуйста.

Потянулась, как обычно, поцеловать его в щеку, обняла на прощание по-сестрински и пошла своей дорогой.

И тут Свен увидел Асту. Она стояла у соседнего дома под шелковицей, опершись на велосипед, и смотрела на него. И даже с такого расстояния на лице читалось удивление и отчаяние. Потом медленно развернулась и поставила одну ногу на педаль.

Забыв обо всем, Свен бросился к ней:

— Аста! Подожди! Это не то, что ты думаешь!

Она обернулась, посмотрела на него — слезы в глазах, на скулах — яркие пятна.

— Да ты что? — спросила она сдавленным голосом.

— Ты не понимаешь… Она мерки с меня снимала!..

— Мерки? — переспросила Аста все так же тихо. — Не смеши меня. Прощай, Свен. Думаю, свой ответ ты получил…

— Стой! — Он в отчаянии схватил одной рукой руль велосипеда, надеясь остановить ее. — Слушай, я ни в чем перед тобой не виноват. Да, я дурак и не должен был вчера терять голову, признаю. Но с ней у меня ничего не было. Почему ты мне не веришь? Почему я все время должен оправдываться?

— Извини, Свен. — Аста вытерла глаза ладонью. — Я думаю, у нас ничего не получится. Лучше оставь меня в покое.

Она дернула велосипед на себя — Свен отпустил, бессильно опустив руку. И Аста уехала не оглядываясь.

Глава 30

Во сне Киму все время казалось: он лежит на берегу реки, в воде, и эта вода очень холодная. Холод пронизывал до костей, от него сводило мышцы в груди и трудно было дышать. Но во сне думалось, что это единственный выход. Быть в реке, укрыться ее водой, чтобы свои его не нашли…

Утром его разбудил голос брата:

— Эй, лежебока, вставай. Завтрак уже на столе.

Ким открыл глаза. В голове была странная звенящая пустота, все тело казалось тяжелым, но тоже каким-то пустым, как литой колокол.

— Да что с тобой? — Давид потряс его за плечо. — Ты спишь или нет?

Ким повернулся к нему лицом, потом медленно сел на кровати. От каменной стены рядом будто исходило тепло — такая стужа была внутри. Давид посмотрел на него подозрительно, прикоснулся ладонью ко лбу.

— Брат, да ты комнатной температуры. Ты что, заболел?

— Я устал. — Ким прищурился — глаза болели от дневного света. — Я просто очень устал.

— Пойдем поедим, сил наберешься.

— Я не хочу есть. — Он лег обратно в постель и натянул на себя одеяло. — Я ничего не хочу.

Озадаченный, Давид пошел к матери. Та сначала сказала: «Пускай не выдумывает», но потом, зайдя к сыну и увидев его состояние, забеспокоилась и послала за доктором. Особенно ее настораживала низкая температура тела, ведь это означает, что у организма нет сил бороться с болезнью.

Доктор — веселый, бывший в служении у нодийцев и после освобождения растерявший все волосы — пришел вскоре после полудня. Он осмотрел больного и, выйдя с госпожой Лёвенберг в кухню, вынес свой вердикт:

— Телесно он здоров. Но как будто что-то забрало его силы. Какое-то… хм, потрясение или беспокойство.

— Это пройдет?

— Может пройти само по себе — пару дней сна вволю, горячее питье и еда, если захочет. Но гораздо важнее найти причину. Может, хм… это любовь?

Йоханна отмахнулась.

— Но это точно не колдовство?

— Нет, это скорее чувства, какие-то противоречия в нем самом. Моей работы тут нет, но, может, у вас получится выяснить, в чем дело.

Когда доктор ушел, госпожа приготовила чай из листьев малины. Налила в большую чашку, попробовала, не слишком ли горячий, добавила меду и, хорошенько размешав, понесла Киму.

Тот лежал, отвернувшись к стене, как и полдня до этого. Услышав, что кто-то вошел, повернулся. Мать поставила чашку на подоконник, сама присела рядом на стул. Ким даже приподнялся на локте, посмотрел на нее с удивлением — он не привык, что ему достается столько заботы.

Некоторое время они помолчали, потом госпожа Лёвенберг спросила:

— Ким, тебя что-то беспокоит?

О, это новость. Обычно она только попрекала его за мечтательность и витание в облаках. Он попытался отделаться общей фразой:

— Беспокоит, как и всех нас. Судьба нашего народа. Будущая зима. Посвящение.

— Не, я имею в виду… хм. — Йоханна обычно не вела с сыном таких разговоров и даже немного смутилась. — Может, есть какая-то девушка, которая занимает твои мысли?

Такая девушка действительно была, вот только не в том смысле. Ким не переставал думать об Асте и о том, что с ней будет, когда наступит развязка.

— Нет.

— Парень?

— О нет, мам, я не… — Как же далеко может зайти в неведении родительская фантазия. — Мне нравятся девушки, просто сейчас мне не до этого.

— Тогда в чем дело? Ким, я волнуюсь. Ты почти никогда не болел, даже в детстве, а тут как будто тебя что-то убило. Может, расскажешь? Мы же семья, мы найдем выход…

Никогда еще она с ним так не разговаривала. И от непривычно ласкового голоса, от ее глаз, в которых была неподдельная забота, и от усталости ему вдруг захотелось ей все рассказать. Он совершенно измучился за последние месяцы, а тут еще эта непонятная болезнь, которая так подтачивает силы…

Захотелось сказать: посмотри на меня, мама. Посмотри, быть может, в последний раз, потому что я сам не знаю, куда иду и что со мной будет дальше. Сможешь ли ты любить меня, мама? Таким, какой я есть, даже если я совершу страшную ошибку, предав все, что для тебя свято? Если стану твоим врагом, твоим позором — найдешь ли ты в себе силы простить меня? И… любила ли ты меня вообще когда-нибудь? Так, как любишь Давида, которым гордишься, — но и без всяких сравнений, любишь ли ты меня? Любишь ли ты меня, мама?..

Но вместо всего этого он сказал только:

— Просто сейчас все очень сильно меняется, и скоро ничего уже не будет как прежде.

Услышав это, мать вздохнула с облегчением и улыбнулась ему, чего уже давно не бывало.

— Ну конечно. Все меняется, ведь вы, мои мальчики, выросли и стали мужчинами. Вам предстоит ответственное дело, испытание, и я не сомневаюсь — вы пройдете его с честью, как ваш отец. А сомнения — это нормально. Это естественно перед таким важным шагом, но тем крепче будет твоя уверенность потом.

Она не знала, что говорит все совершенно правильно: уверенность будет, вот только дело повернется иначе…

А тогда госпожа на мгновение ласково коснулась тонкими пальцами его длинной челки и ушла сказать служанке, чтобы та сварила куриный суп с травами — проверенное средство для восполнения сил.

Некоторое время Ким лежал неподвижно, потом встал, в несколько глотков выпил чай и потянулся. Мышцы затекли от долгого лежания, тело сковала противная слабость. Нет, так нельзя. Ему предстоит борьба и, возможно, побег, ему нужны силы. Он сейчас походит немного, чтобы размяться, потом спросит поесть и съест все, даже если не захочется. Нельзя раскисать. Надо собраться и вести себя очень осторожно, чтобы они ни о чем не догадались, — иначе беда.

А еще ему нужны деньги. Не местная чеканка и расписки, а настоящие деньги большого мира. Если сбежать в Риттерсхайм, Союзники его там не достанут, но, чтобы выжить в городе, нужны деньги. У него осталось немного с той поездки в мае, когда они с братом искали Эрика, — кажется, около сорока евро, но, судя по ценам, это гроши. Где взять еще?

Размышляя обо всем этом, Ким не заметил, как начал ходить по комнате, и не услышал, как Давид вернулся с занятий. Потом до него донеслись какие-то обрывки его разговора с матерью, но Ким не обратил внимания. Вскоре брат вошел в комнату. Вид у него был торжественный и взволнованный, и это совсем не было на него похоже.

— Тебе надо срочно выздороветь, — сказал он, даже не удивившись, что Ким уже встал. — Только что стало известно, когда будет посвящение последней группы, в том числе и нас с тобой.

— Когда же? — спросил Ким, чувствуя, как внутри вновь разверзается бездна.

— На осеннее равноденствие. Нам это как раз на руку — в Мюнхен уедем уже в полной силе. Ну или один из нас — смотря как жребий выпадет…

…Значит, у него еще меньше времени, чем он думал. Осень уже скоро. Осенью все решится.

Давид еще что-то объяснял, но Ким не слушал. У него в ушах стоял плеск реки о берег и ее стон — по сгоревшему городу, который она когда-то так берегла…

Глава 31

После того вечера в кафе Аста бралась за любую работу, даже несрочную, лишь бы попозже приходить домой, а когда работы не оставалось, рассматривала красивые книги, болтая с ними о том о сем. Беседы эти были легки и интересны, но все же отвлекали ненадолго.

О Свене она старалась не думать и все равно думала только о нем. Винила себя в том, что мало находила для него времени, что пошла с Эриком в поход, а потом согласилась на дурацкий коктейль… Оправдывала Свена, но тут же понимала: этому нет оправдания. Сомневалась, правильно ли все поняла, — и находила тысячу доказательств, а потом вновь подступало чувство вины. Все получилось нелепо и глупо, а исправить уже не было никакой возможности, и оставалось лишь перевернуть страницу.

Однажды под вечер, когда Инга уже ушла домой, пришел Эрик. Вид у него был усталый, но взгляд все такой же нахальный, словно что бы он ни задумал, ничто не могло ему помешать.

— Как дела? — спросил он, облокотившись о стойку.

— Нормально. — Аста побыстрей уткнулась в учетный журнал, чтобы Эрик не заметил ее мокрых глаз.

— Оно и видно, — усмехнулся Эрик. — Глазюки у тебя красные, как у домашней крысы одного моего приятеля.

— Ты умеешь поддержать. — Аста даже улыбнулась сквозь слезы.

— Так я могу не только поддержать. Ну, хочешь, я пойду с ним поговорю? Он небось тоже страдает.

— Спасибо, не надо. Мне неинтересно, страдает он или нет.

— Ага. — Эрик подозрительно прищурился. — Или я что-то пропустил?

Про сцену у калитки Аста ему не рассказывала.

— Ничего особенного, расстались по-хорошему. Ты пришел мою личную жизнь обсуждать?

— Вообще-то, по делу. Ладно, раз так, то делом тебя и отвлеку. У вас же местная газета есть за прошлые годы?

— Конечно, с самого первого выпуска.

— Надо об арнэльмской школе заметки поискать. В этом году юбилей, мне директор сказала собрать материалы для выставки. Точнее, ну, я сам вызвался. Подумал, ты поможешь…

Недавно Эрик устроился в местную школу — следить за спортивным инвентарем, делать мелкий ремонт, помогать на разных мероприятиях. Работа ему нравилась — он говорил, что после тренировок и дежурств это отдых, да и коллектив отличный. И вот теперь он, значит, сам вызвался пойти в Хранилище Знаний.

— Я принесу подшивки, — сказала Аста и отправилась в архив.

Вскоре они уже вдвоем листали тонкие пожелтевшие страницы. Эрик искал нужные заметки, Аста копировала их, иногда увеличивая фотографии и заголовки. Так прошло около часа. Открыв очередную подшивку, Аста увидела на полосе знакомый портрет.

— Смотри, твоя мама, — сказала она, снимая скоросшиватель и протягивая Эрику газету. — Такая красивая, почти не изменилась.

Тот посмотрел мельком, кивнул и принялся было снова за работу, потом вдруг отвлекся:

— Ну-ка, дай глянуть…

В короткой заметке сообщалось, что сеньора полностью оправилась от сложнейшего перелома бедра и вернулась на работу в ратушу. Эрик пробежал текст глазами, потом посмотрел на дату на первой полосе, после чего вновь вернулся к заметке, впившись взглядом в фотографию.

— Что-то не так? — спросила Аста. — Ты не знал, что у твоей мамы был перелом? Даже я где-то об этом слышала.

— Знал. Но не знал, что именно в этот год. Это как раз тогда у меня приступы начались.

— И что? Ты думаешь, это как-то связано?

— Да нет, вряд ли. Но это сентябрьский номер, тут сказано, что лечение заняло четыре месяца. Если она все это время лежала в гипсе, то она не могла со мной гулять. Моя болезнь началась летом.

— Ты уверен?

— Да, в документах стоит дата первого приступа, я ее хорошо помню. Но вот само падение в реку не помню. Мне говорили, что это, как его… защитный механизм, и я верил — это логично. Но получается, что мама тогда со мной не гуляла. А кто тогда? Марта? Но она рассказывала мне ту же историю, слово в слово.

Марта, горничная Беатрис и бывшая няня Эрика, работала у них в доме уже много лет. Аста не сомневалась, что та могла бы пролить свет на дело — люди таких профессий всегда все знают. И ей самой ведь с самого начала показалось: случай с падением в реку — очень странный. А теперь вот эта находка.

— Спроси у мамы, — посоветовала она Эрику. — Только осторожно спроси, не ругайтесь.

— Да мы уже не ругаемся. С тех пор как я работаю и поступил в резерв, мы даже почти не видимся, так что ругаться некогда.

— Хорошо. Я сделаю тебе копию страницы…

* * *

Домой Эрик в тот день пришел поздно — вечером были еще сборы с распределением дежурств. Мать сидела одна в гостиной и пила чай, Марты не было видно. Они поздоровались, но Беатрис не спросила, как прошел день, не пригласила его составить ей компанию — она привыкла, что обычно он сразу уходил в свою комнату.

Но в этот раз Эрик подошел к столу.

— Мам, можно тебя о чем-то спросить?

Она явно удивилась, но ответила с улыбкой:

— Конечно. Присаживайся. Налить тебе чаю?

— Нет, спасибо. — Эрик присел в кресло, снял с себя рюкзак и, порывшись в нем, извлек копию заметки. — Вот. Ты помнишь это?

Он протянула ей листок. Беатрис надела очки в тонкой оправе, которые лежали на стопке свежих писем, и бегло просмотрела текст.

— Помню, конечно, — кивнула она, возвращая ему заметку. — Столько времени в гипсовой скорлупе — такое не забывается. А что?

— Но это же то лето.

— Какое?

— Когда началась моя болезнь. То есть ты тогда не могла гулять со мной. Или это было не летом, или это была не ты?

Беатрис побледнела. Медленно сняла очки, тщательно сложила их дужкой к дужке, положила на место. Тонкие пальцы ее дрожали. Эрик ждал.

— Мам, скажи мне все как есть, — попросил он. — Я уже не злюсь на тебя за тот случай, я просто хочу знать правду. Кто тогда был со мной?

И она ответила:

— Я. Именно я была с тобой, Эрик. Просто я еще не знала, что ты у меня есть. — Она помолчала, ища слова и силы продолжать этот разговор. — То, что приступы у тебя начались в три года, именно тем летом — это правда. Но кое-что случилось гораздо раньше, еще до того, как ты родился.

Эрик стал весь внимание — ему и хотелось узнать правду, и одновременно он чувствовал, что в ней точно не будет ничего хорошего.

— Когда умер твой отец, я не находила себе места от горя. Я не плакала, я как будто потеряла все чувства. Мир выцвел, стал серым, полупрозрачным, как паутина, пропали запахи, вкусы, все исчезло. Я даже не чувствовала боли, только пустоту. И туман перед глазами, все было в тумане. Между тем жизнь не ждала, пока я переживу потерю. Городом я тогда правила не так уж долго, многому еще училась, да и обстановка тут всегда неспокойная… Я все делала как во сне, сквозь этот туман. И однажды поняла, что больше не хочу так. Ничего не хочу. Хочу просто закрыть глаза и чтобы ничего не было.

Я долго гнала от себя эту мысль. А потом однажды вечером, под конец рабочего дня, как подумала, что надо снова возвращаться в пустой дом… И пошла на берег реки, за город, туда редко кто заходит. На мне был легкий летний плащ, я набрала полные карманы камней, застегнула все пуговицы и вошла в воду.

И, когда уже зашла так глубоко, что почти не чувствовала дна, Арна вдруг толкнула меня волной, и я снова оказалась у берега, на песке, вся мокрая, сбитая с ног. Она сказала: «Иди домой, Беатрис. Тебя ждет то, о чем ты не знаешь». Слово в слово, так и сказала. Я, конечно, не поняла, о чем она, но очнулась. Выплакалась тогда в первый раз после похорон, а потом пошла домой — переулками, прячась от людских глаз. Стыдно было — представитель власти не должен так терять голову… Мне встретился Тео, он тогда любил прогуливаться далеко вдоль берега. Спросил, что случилось. Я сказала ему, мол, оступилась, упала, промокла… Но он все понял, конечно. Отдал мне свою куртку, проводил до дома и пообещал никому не говорить. А через несколько дней я узнала, что беременна. Конечно, я и раньше могла бы об этом узнать, тело подавало мне знаки, но я была убита горем и не замечала их, все списывая на потрясение. Да и давно потеряла надежду, что у меня будут дети. Потом ты родился, и я стала самой счастливой мамой в мире. А потом… Марта действительно купала тебя, когда начался припадок, именно так это и случилось в первый раз. Я потом повезла тебя в клинику в Дюссельдорф и там сказали: твоя болезнь может быть связана с чем-то, что я пережила во время беременности — а событие с водой у меня было только одно. Марта знала о том, что произошло, и предложила взять вину на себя, сказать, будто она гуляла с тобой и ты упал в реку, но я не позволила. Решила признаться тебе, что сама виновата. А всю правду сказать не решилась… — И она заплакала. — Прости меня, мой мальчик. Я совершила преступление против жизни, когда ты еще не родился, и теперь никто не может тебе помочь…

Эрик, слушая, смотрел в одну точку перед собой, напряженно хмурясь, сопоставляя детали, а потом спросил:

— Но почему тогда болезнь началась не с рождения, а позже?

— Доктора говорили, что она часто начинается после трех лет, по неизвестным причинам, но тот год вообще был очень тяжелым для всех: погибло много защитников и мирных жителей, в том числе брат Асты. Когда она пришла к нам в город, когда ты вернулся и вы стали дружить, я даже подумала, что это как-то связано. Может, тебе суждено было стать ей братом вместо того, которого отняли… А еще я долго считала, что твою болезнь Арна дала мне в наказание — вроде как дети расплачиваются за грехи родителей. Но потом поняла — Арна не наказывает. Она лишь учит нас понимать. Иногда это жестокие уроки, но в них всегда есть что-то очень важное.

— И что же это такое в данном случае?

— Я не знаю. Но в этом тоже есть какой-то смысл, просто мы пока его не видим. Я думаю, Эрик, что ты — часть того, что мы ищем. Вот только не знаю, к худу это или к добру. Я всегда так боялась тебя потерять, а теперь боюсь еще больше…

И ее светлые глаза вновь наполнились слезами. Эрик встал, подошел к ней, впервые за очень долгое время неумело обнял за плечи и сказал:

— Мам, не плачь. Мы со всем разберемся, я разберусь. Обещаю. Все будет хорошо…

А за окном угасало в старом саду лето, и низкое предгрозовое небо хмурилось о чем-то своем, о чем людям никогда не узнать.

Глава 32

В один из первых дней сентября Эрик вновь зашел к Асте на работу, неся чехол из плотной ткани, в какие обычно упаковывают платья.

— Вот, — сказал он гордо, положив свою ношу на стойку. — Я тут нам прикупил кое-чего для маскировки. Примерь.

Аста расстегнула чехол. Внутри оказался дирндль — белая блузка с пышными короткими рукавами, черный корсет и юбка в горошек с малиновым фартуком. И конечно, вырез у блузки не оставлял, что называется, места для фантазии.

— Спасибо, я это не надену. — Аста отодвинула от себя подарок.

— Чего? — удивился Эрик. — Это же национальный костюм!

— Национальные костюмы — в историческом музее, а это — порнография. — Она еще раз с неудовольствием осмотрела блузку. — И вообще, к чему весь этот маскарад?

— Ну как же, нам же надо влиться в среду. Я и себе костюмчик прикупил. — Эрик захохотал. — Все как положено, рубашка в бело-голубую клетку и кожаные штаны. Но для тебя есть еще кое-что.

Он порылся в рюкзаке и вынул уже знакомый Асте футляр. Раскрыл — рубиновое сердце засверкало и словно осветило все вокруг.

— Я думаю, тебе лучше это надеть. Так мы быстрее найдем то, что ищем.

— То есть я буду живой приманкой, — хмыкнула Аста. — Хорошее дело. Ладно, подожди здесь.

Забрав костюм и футляр, она вышла и через пятнадцать минут уже рассматривала себя в большом зеркале в холле.

— Все-таки вырез слишком большой, — сказала она недовольно, стягивая пальцами края ткани. — Я чувствую себя по-дурацки и выгляжу так же.

— Там все так будут выглядеть, не переживай, — подбодрил ее Эрик.

И только после того, как он ушел, Аста вдруг поняла, что в городе наступила осень. Близился праздник урожая, равноденствие, а за ним — поездка в Мюнхен. И кто знает, может быть, развязка. Что будет, когда они найдут Сердце? Вдруг тогда все теперешние трудности покажутся сказкой, ведь неизвестно, что задумал враг…

— Аста. — Инга впорхнула в зал со стопкой журналов в руках — как всегда, легкая, смешливая, деловая. Окинула помощницу взглядом, заметив наряд, подняла брови. — Ой, какая ты красивая! Звонили из канцелярии. Сеньора просит тебя зайти к ней. Завтра до обеда в любое время.

Ух! Вызывают в ратушу. С чего бы это? Вид на жительство ей уже продлили, что теперь?

За вечерним чаем Тео успокоил ее:

— Солнышко, ты слишком много волнуешься. Сама подумай, ты ведь ничего не натворила, почему тогда переживаешь?

— Не знаю, — призналась Аста. — Вдруг Беатрис мной недовольна? Или…

Она рассказала, как они с Эриком нашли старую газету, какие у них возникли вопросы, что потом было.

— Вдруг она решила, что это из-за меня он догадался о случившемся?

— Глупости, — решительно объявил историк. — Это хорошо, что они поговорили наконец, так проще. А ты не надумывай себе всякого. Иди, и все узнаешь.

* * *

— Тебе нравится твоя работа? — спросила Беатрис, когда Аста присела напротив нее за стол. В этот раз он снова был заставлен всякими вкусностями.

Аста, размешивая сахар в чашке, ответила без запинки:

— Да. Нравится. А что?

— И ты хотела бы дальше проводить в Хранилище большую часть времени?

— Ну… — Аста вновь вспомнила старый совет насчет собеседований: если не знаешь, отвечай честно. — Я не знаю. Иногда я думаю о том, что дальше. Но пока мне все очень нравится, правда.

Сеньора улыбнулась:

— У меня есть к тебе предложение. В комитет Хранителей Истории нужен помощник или помощница — говорить с людьми, записывать воспоминания, сохранять материалы. Что-то среднее между работой журналиста и архивариуса. Это всего несколько часов в неделю, и ты могла бы совмещать с основной работой. Инга не против, тем более обязанности частично пересекаются. Что скажешь?

Самой узнавать и записывать истории! Не только перебирать и выдавать книги, но и, может быть, написать в одну из них свою главу! Как же это здорово!

— Я согласна, — ответила Аста, особо не раздумывая, и добавила: — Тео обрадуется! Он тоже как-то сказал, что я могла бы работать над сохранением истории города. Только вот… — Она смущенно уставилась в стол. — Я всегда думала, что это для тех, кто здесь родился. Чтобы хранить историю, надо быть связанным с этим местом корнями или хотя бы прожить здесь долго. А мне вроде как даже нечего хранить…

— Но ведь здесь началась твоя новая жизнь. И тебе есть что хранить — вы с Эриком сейчас творите историю. Будет здорово, если ты по ходу будешь делать заметки, а потом из этого получится хроника. К тому же, — добавила Беатрис уже привычным деловым тоном, — эта должность дает право голоса в городском совете, так что на настоящее и будущее города ты тоже сможешь повлиять. Да и Тео нужна помощь, хоть он в этом не признается. Все-таки иногда он чувствует себя не совсем хорошо…

Тут Аста подумала, что сеньора тоже выглядит неважно. Она, как всегда, была безупречно одета и причесана, но заметно похудела, рукава платья болтались, будто пустые, под глазами залегли глубокие тени, которые не скрывала пудра и не прогоняла улыбка. И злое, затравленное бессилие затаилось во взгляде, молчаливая покорность перед чем-то неотвратимым.

— А как вы себя чувствуете? — спросила Аста, отбросив все сомнения.

Лучше спросить и не получить ответа, чем потом мучиться из-за того, что не спросила. Что-то было не так, в самом воздухе, уже осеннем, висела тревога.

Ответом стали все та же улыбка и странная фраза, которую Аста никогда не забудет:

— Я намерена дожить до развязки, какой бы она ни была.

* * *

И вот настал канун равноденствия. В этот вечер, после наступления сумерек, тянули жребий — кто и когда будет проходить посвящение. В этот раз новичков было много, и, так как каждому требовалось около часа, их решили распределить на несколько ночей — с приближением рассвета духи должны были или принять человеческое обличье, или скрыться в своих убежищах до темноты.

По жребию выпало, что Давид пройдет посвящение в первую ночь, а Ким — в числе последних. Ни с кем меняться было нельзя — случайность при жеребьевке считалась частью судьбы воина, и ее следовало принять как есть.

— Ничего, — сказала сыновьям госпожа Лёвенберг, когда объявили результаты. — Значит, Давид поедет в Мюнхен первым, а ты, Ким, потом к нему присоединишься. В любом случае с новыми способностями следить вам будет легче.

Ким молча кивнул. Его вдруг охватила тупая, покорная бесчувственность. Он так и не придумал ничего толкового, так ни на что и не решился. И даже ненависти к себе уже не осталось. Не осталось прежних страстных порывов, желаний и стремлений, кроме одного — исчезнуть. Раствориться без следа в окружающем мире и больше ни о чем никогда не думать.

В вечер посвящения все участники (не только назначенные в первую ночь) собрались на горном уступе у входа в поселение Союзников. Ким никогда еще не был так близко, обычно сюда приходили только мать с Рихтером да реттеры. От скал, нагромождений острого бездушного камня возрастом в миллионы лет, тянуло холодом. В осеннем небе поблескивали крупные, как сребреники, звезды, за горами шумел вековой лес. Ким, стоя в тени скалы, плотнее запахнул накидку и бездумно уставился на освещенную восковыми свечами площадку, на которой толпились первые новички. Сказал себе, надеясь почувствовать хотя бы страх: «Если я не решусь, то скоро буду на их месте». И ничего не почувствовал.

Сам обряд посвящения был донельзя простым. Каждому наносили на запястье знак несмываемыми чернилами — личную сигиллу духа-Союзника. Также для каждого реттера-новобранца старшие воины изготавливали амулет — подвеску на шнурке, сделанную из чего-то принадлежавшего духу при жизни. В ход шли черепки посуды, кусочки одежды и другие личные вещи, хранившиеся в поселении. Над амулетом читали заклинание-договор, после чего новобранцу прокалывали палец, и он оставлял на амулете каплю своей крови. Дальше нужно было лечь на землю в кругу свечей (холодный камень покрывали звериными шкурами) и ждать, пока воля духа-Союзника соединится с собственной.

Некоторые умирали при посвящении, но никто не знал почему. Союзники говорили в таких случаях, что умерший оказался недостаточно силен для службы или нечист помыслами. Ким подумал об этом уже в который раз. Он знал: гадать бесполезно. Если это правда, то ему остается или умереть, или бежать, третьего не дано.

Давид оказался самым первым. Он уверенно вступил в круг свечей, где уже стояли старшие воины-реттеры. Выслушал договор, сказал без запинки и раздумий: «Я согласен», уколол палец специально заготовленной для этого булавкой, поставил отпечаток, принял из рук старшего амулет и надел на себя. Потом лег навзничь на шкуры и закрыл глаза. Все стали ждать.

Ким смотрел на него, лежащего на земле, смотрел на пляску теней на щеках, на опущенные ресницы, на пальцы, тонувшие в густом меху. И вдруг ясно понял: он потерял брата навсегда. Будто это было не посвящение, а похороны, и обряд разделил их навечно, оставив его одного по эту сторону черты.

Долгое время ничего не происходило. Давид лежал неподвижно, ровно дыша, и, казалось, просто спал. Потом вдруг резко открыл глаза и сел, словно разбуженный каким-то зовом, никому, кроме него, не слышимым. Встал во весь рост, огляделся по сторонам и выдохнул:

— Ух, здорово! — Он обвел всех присутствующих взглядом, и в глазах его горел какой-то новый, нездешний огонь. — Ух, вот это сила! Никогда себя так хорошо не чувствовал.

Мать вздохнула с видимым облегчением — прошел. Все зааплодировали, приветствуя нового воина. Все, кроме Кима. Давид подошел к нему, положил руку на плечо — незнакомую, неожиданно тяжелую руку — и сказал:

— Брат, это очень здорово. Я рад, что мы на это способны и что ты будешь со мной.

Ким хотел поздравить его, хотя бы для виду, но слова застряли в горле. Он молча обнял Давида, тот похлопал его по спине, явно принимая объятия за согласие. И не думая, что это может быть прощанием.

Глава 33

«Я никогда, — думала Аста, стоя в празднично разодетой толпе, — никогда и ни за что больше сюда не приеду».

Шел третий день Октоберфеста, самого большого в мире народного гулянья, и за это время ровным счетом ничего не произошло. То есть, конечно, происходило много всего. Пиво лилось рекой, вертелись карусели, то тут, то там мелькали красные куртки спасательной бригады — кто-то упал, выпив лишнего. Воздух пропах хмелем, попкорном и жареными сосисками, дым от гриля местами походил на туман. Истерично смеялись уже порядком пьяные девушки, хохотали мужчины, кричали дети, требуя купить им билет на качели или воздушный шар с картинками из диснеевских мультиков. Толпа иногда была такая, что приходилось прижимать локти к бокам, а пальцы сцеплять в замок на животе, чтобы не раздавили.

Аста и Эрик даже попали на открытие фестиваля и видели, как бургомистр Мюнхена распечатывает первую бочку пива. Эрику все нравилось, и он то и дело тащил Асту на какие-то аттракционы. Это было занятно в первый день, на второй — утомительно, а на третий — просто невыносимо. Кроме как пить, есть и кататься на аттракционах, делать оказалось нечего, а какой-либо зацепки насчет того, где находится вторая часть Сердца, им так и не попалось.

Сердец вокруг, правда, было в избытке — расписных пряничных. От нечего делать Аста принялась читать надписи на них, но наткнулась на пару неприличных и с тех пор игнорировала это чудо кондитерской мысли. Эрик, обещавший не пить больше двух маленьких кружек, горестно вздыхал — ему хотелось попробовать все сорта пива, но приходилось оставаться настороже. Зарезервировать место в палатке они не догадались (Аста винила в этом Эрика, ведь это ему так хотелось сюда приехать), так что, устав бродить по лугу Терезы, они останавливались где попало, среди шумной, пьяной толпы немцев и туристов со всего мира, не забывая приглядывать за вещами. Напряжение нарастало, но ничего не происходило, и надо было что-то предпринять.

Вечером Аста, так и не привыкшая к своему костюму, спросила напрямик:

— А вдруг мы ошиблись?

— Нет, — спокойно ответил Эрик. — На лугу среди празднующих — это точно здесь.

— А вдруг это в Риттерсхайме? Там тоже в это время фестиваль и праздник урожая.

— Но луг-то здесь.

— И что? Будем торчать тут две недели?

— Не будем, обещаю. Погуляем до пятницы, а если ничего не прояснится, поедем обратно. Поищем в Риттерсхайме. — Эрик задумался. — Но, черт, Мюнхен — это было так очевидно… И теперь у меня такое чувство, что мы что-то упускаем. Что-то совсем простое, близкое… Но я не знаю что. Давай подождем еще немного.

Аста согласилась, но к пятнице ничего не прояснилось. Уставшие, раздосадованные, они ссорились в тот день по любому поводу и вечером наконец пошли на вокзал покупать обратные билеты.

Эрик знал, как найти в меню автомата поезда, проходящие через Арнэльм. Наблюдая за ним, Аста ненадолго отвлеклась, а повернувшись, заметила, что Эрик разглядывает билет в руках. Ей бросилась в глаза дата: следующий день после окончания Октоберфеста.

— Погоди, — сказала Аста, и Эрик уставился на нее. — То есть ты уже давно купил билеты.

— Ну да. И что? Купим другие.

— Но это же почти сто евро!

— Шестьдесят девять… Какая разница?

— Да такая, что мы даже не обсуждали, когда вернемся. И не планировали оставаться тут надолго, а ты взял и купил билеты на последний день. И, конечно, такие, которые нельзя сдать.

— Что ты от меня хочешь? — Эрик начинал злиться. — Это не твои деньги.

— Это деньги города. Мы и без того много потратили и ничего не нашли. Эрик, это разгильдяйство просто…

— Хорошо, я возмещу из своих. Ты успокоишься?

— Не надо меня успокаивать. — Аста тоже разозлилась. Напряжение всех прошедших дней вот-вот готово было выплеснуться, и повод нашелся. — Меня просто раздражает, что ты все делаешь как попало.

— Зато ты все делаешь правильно. — Эрик повернулся к ней, забыв о билетах. — У тебя всегда все под контролем, и ты сходишь с ума, когда что-то идет не так. Меня теперь не удивляет, что Свену захотелось напиться.

— Давай не будем переходить на личное.

— А нет, давай перейдем. Знаешь что, Аста? Мне кажется, ты очень несчастный человек. Человек, который просто не в состоянии быть счастливым. Не в состоянии подпустить кого-то близко, простить глупость, отойти на секунду от правил и получить от жизни удовольствие. И самое худшее — себя ты тоже не прощаешь, и это отражается на всех остальных. Надо мной ты все время посмеиваешься, Свена боишься, с Лином споришь. Ты никого не принимаешь всерьез, не дай бог. И знаешь, что получается? Так никого на самом деле и нет в твоей жизни. И меня теперь нет!

Сказав это, Эрик скомкал злосчастный билет, швырнул его в урну и пошел прочь. Аста какое-то время смотрела ему вслед, потом повернулась и медленно побрела в противоположную сторону, к выходу в город.

* * *

Длинная рабочая неделя подошла к концу. Беатрис еще раз просмотрела все накопившиеся бумаги, убрала некоторые в архивную папку — все дела по ним закончены, — остальные сложила стопкой на видном месте, за них она сразу возьмется в понедельник. Пачку писем сегодня же заберет секретарь, и уже с субботней почтой они полетят адресатам. Сейчас, когда она уйдет, придет усатый неразговорчивый Петер, управдом, польет цветы, протрет пыль с картинных рам. И надо же, только-только развесили осенний декор, расставили букеты с колосьями, как уже скоро нужно доставать зимний — невесомые стеклянные шары и снеговиков из специального искусственного снега, что не тает в помещении. Летит время. Но сегодня вроде бы все в порядке — насколько может быть в порядке город, живущий в состоянии вечной войны…

Сегодня.

Предыдущий правитель, старый Ян, которого все за глаза звали Зеленым — за странный оттенок его седины, — уходя на покой, завещал ей, тогда еще совсем молодой преемнице: «Сегодня — это все, что у тебя есть. Ты должна жить сегодняшним днем, но заботиться о дне завтрашнем, который может не наступить».

Она потом часто вспоминала эти слова, выслушивая сводки защитников, разбирая происшествия, подсчитывая налоги и читая поздравительные открытки.

Не только она — в Арнэльме все так жили, но, управляя городом, невозможно уйти с поста на выходные. Постепенно тревога перетопилась в спокойную боевую готовность, планы были усовершенствованы и выучены наизусть, люди проверены временем и обстоятельствами, и каждый знал, что делать в самом страшном случае. Но завтра оставалось все такой же непостижимой загадкой, и, когда оно все-таки наступало, становясь сегодня, Беатрис удивлялась и радовалась как ребенок, которому позволили еще один день побыть дома перед отъездом в дальнюю школу.

Спускаясь по лестнице, она с удовольствием отметила, что привычная боль в суставах почти прошла и голова не закружилась, как в последние недели. Вот уже несколько дней она чувствовала себя хорошо. Волновалась, конечно, за сына, который уехал, но не так, как обычно, — больше не было чувства потери, которое убивало ее последние два года. Теперь он рядом, с ней заодно. Это тоже пугало, иногда казалось, что лучше бы он остался далеко, не видел всего этого, не участвовал в неравной борьбе с неясным исходом… И одновременно она гордилась им. Тем, каким он стал. Он, ее Эрик, весь из противоречий, как настоящее чудо.

Едва она вошла в дом, зазвонил телефон — один из немногих в Арнэльме, способных принимать междугородние звонки. Беатрис подняла трубку:

— Алло?

— Мам, привет, это я, — послышался родной голос. — Звонил тебе на работу, но ты молодец, уже смылась домой. Это правильно!

Она улыбнулась:

— Привет, Эрик. Как там у вас дела?

— Да никак. Мы тут это… решили возвращаться. Толку никакого, ничего не нашли — вот вообще ничего. Хотим в Риттерсхайме еще поискать.

— У вас все в порядке? — Мутное, неясное беспокойство вдруг вползло в душу, и от него похолодело в груди. — С тобой, с Астой — все хорошо?

— Все хорошо, — ответил Эрик после короткой паузы. — Просто мы, э-э-э… задолбались слегка. — И быстро добавил: — Но если ты хочешь, мы еще останемся и поищем.

— Нет-нет. — И предчувствие чего-то неотвратимого вдруг встало перед ней в полный рост — безликое и страшное. Как ни старалась, она не могла разглядеть его лица. — Пожалуйста, возвращайтесь скорей. Я жду вас завтра.

— Хорошо, я тогда пойду за билетами. Пока, мам.

— Пока. Люблю тебя.

— И я тебя.

В этом разговоре самое главное, как это часто бывает, сказалось в конце — обоими искренне, а не по привычке. Когда в трубке раздались гудки, Беатрис поняла, что наконец-то счастлива.

* * *

Асте не хотелось возвращаться в отель. Номер они взяли с Эриком один на двоих, с двумя комнатами и довольно просторный, но сейчас ей казалось, что в целом огромном городе, как на корабле, некуда деться от человека, с которым сдуру поссорилась. И правда, ну чего она? Стоили семьдесят евро этой ссоры? Нет, не стоили. В любом случае одного полушутливого замечания было бы достаточно. Чего она к нему прицепилась? Хотя он, конечно, тоже хорош… оба хороши. Еще и Октоберфест этот дурацкий — вся одежда уже пропахла пивом и сосисками, ноги отваливаются, а толку никакого. Город этот шумный, с толпами туристов, с широченными улицами — как тут в принципе можно выжить после Тихого, уютного Арнэльма… Все, все тут было не так с самого начала, а теперь еще и этот разговор, будто одежду содрали на глазах у людей. Асту злило то, что Эрик так метко задел ее, так точно подметил — не умеешь быть счастливой. Она и правда не умеет. Ответственной, собранной, сильной — умеет, а счастливой — нет. Потому что даже если все хорошо, обязательно случится какая-нибудь гадость, вот как со Свеном. Ох, Свен… Нет, не надо об этом думать, настроение точно не улучшится.

Она долго пила чай с молоком в маленьком кафе у собора. Есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Аста взглянула на часы на смартфоне. Почти восемь. Однако дело к ночи, а от сидения наедине с невеселыми мыслями точно никакого толку. Сейчас она вернется в отель, позвонит Эрику, если он еще не там, и скажет, что готова ехать домой. Отношения можно и по дороге выяснить, а вот убраться из этого места явно пора.

В пустом холле и в лифте ей никто не встретился. Она поднялась на третий этаж, подошла к двери своего номера. Отель был старый, с высокими потолками и красными ковровыми дорожками. Лампы в коридоре светили приглушенно — вечер. Аста провела ключом-карточкой по замку, ожидая тихого щелчка. Но дверь оказалась открытой.

Испугаться она не успела — какая-то невидимая сила распахнула дверь и втащила Асту в номер. И только когда дверь за спиной захлопнулась, она увидела впереди, у окна, троих парней — рыжего, из тех, чье лицо ей когда-то показала река, и еще двоих, незнакомых. На всех троих была такая же блестящая одежда, как и на тех нодийцах в лесу. Рыжий, с закатанными по локоть рукавами, хищно-приветливо улыбнулся:

— Привет, красавица. Как дела?

Быстро сообразив, кто это, Аста попыталась броситься наутек, дернула ручку двери, но замок заклинило.

— Да ты не нервничай, — продолжал рыжий. — Мы просто поговорим, ты-то нам не нужна… — Он задумчиво, театрально посмотрел в потолок и добавил: — Хотя я могу и передумать, если будешь плохо себя вести.

— Что вам нужно? — Аста вжалась спиной в дверь, чувствуя, как уставшие за день ноги предательски дрожат. Мелькнула мысль: а что, если поколотить в дверь, может, это услышит кто-то снаружи?..

— О, ничего особенного. Только наше. Что вы нашли?

— Ничего.

— Думаешь, я тебе поверил?

— Как хочешь, — ответила Аста неожиданно для себя зло. — Хочешь верь, хочешь нет, но Сердце мы не нашли.

— И куда вы отправитесь дальше? Куда ведет третья подсказка?

— Я не знаю.

— А если подумать?

— Понятия не имею.

— Что ж, хорошо. — Рыжий присел на подоконник, сложил руки на груди. — Тогда мы подождем Эрика. Может, он нам поведает больше.

Дальше потянулись долгие минуты ожидания. Аста все так же стояла у двери, нодийцы — напротив нее. Она не знала, сколько прошло времени, и уже прикидывала, что будет делать, если Эрик вернется только под утро или не вернется совсем, когда снаружи кто-то подошел, чиркнул карточкой по замку, потом подергал дверь. Враги насторожились и сделали шаг вперед, Аста замерла.

— Эй! — послышался голос снаружи. — Аста, ты там? Открой!

Нодийцы ждали. Ей хотелось крикнуть: Эрик, не заходи сюда! Но она не знала, что тогда будет. И вдруг взгляд упал на белое блюдце на потолке — пожарную сигнализацию. И ее осенило.

Не обращая внимания на стук и возгласы из-за двери, Аста повернулась к нодийцам и спросила, изо всех сил изображая невинное любопытство:

— Ребята, а вы правда умеете бросаться огнем?

Те переглянулись.

— Ну, правда или нет? — не унималась Аста. — Или так, слухи про себя распускаете, чтоб страшнее было?

Молчание.

— Умеем, — ответил наконец рыжий, явно задетый. — Хочешь посмотреть?

— Хочу.

Она поправила рюкзак и приготовилась. Если все получится, бежать придется быстро.

— Ну-ка, — сказал рыжий одному из своих товарищей. — Поджарь эту цыпочку.

Несмотря на опасность, Аста хихикнула — вряд ли нодийцы, живущие в своей глуши, понимали, что значит это выражение. Но сразу же стало не до смеха — один из них лениво махнул рукой, и на стол рядом с Астой приземлился клубок пламени. Вязаная салфетка и телефонная книга мгновенно занялись, и почти тут же сверху раздался оглушительный писк.

В двери щелкнуло — сработала автоматическая разблокировка замка. Не теряя больше ни секунды, Аста распахнула дверь, но рыжий схватил ее за плечо:

— Стой!

И прежде, чем Эрик успел понять, что происходит, Аста полоснула рыжего лучами браслета по лицу, потом дернула Эрика за куртку — и они побежали.

* * *

Бежали долго, прячась и оглядываясь. Всюду мерещилась погоня, а в каждом встречном — нодийцы. Аста успела порадоваться, что перед тем, как идти на вокзал, она и Эрик зашли в отель переодеться — иначе пришлось бы ей убегать в туфлях и в платье с корсетом, а такое только в кино хорошо получается. Наконец оказавшись в парке, они решили передохнуть.

Парк был уже закрыт, но изгородь в одном месте оказалась разобрана, так что они без труда проникли внутрь. Дошли до берега искусственного ручья, уселись на корни огромного дерева, бросив под ноги полупустые рюкзаки — часть вещей осталась в номере. Долго пытались отдышаться, потом Аста рассказала все, что было, и подвела итог:

— Хороши мы, конечно. Нас теперь искать будут, номер-то на нас записан.

Но Эрик отмахнулся:

— Не волнуйся. Я записал номер на свой паспорт из внешнего мира, там другая фамилия. А тебя как мою сестру. Так что пускай попробуют найти. Ну и мы-то ничего не сделали, это они все. — И добавил смущенно: — Слушай, я сегодня наговорил всякого… Извини. Просто нервы сдали, наверно. Не бери в голову.

— Да нет, — Аста вздохнула, — не извиняйся. Я думаю, ты во многом прав. Я не умею быть счастливой.

Они помолчали.

— Знаешь, — продолжила она, — когда брат исчез, я потеряла, по сути, всю семью — его, родителей, которые ушли в свой мир и забыли обо мне, и бабушку, которая умерла два года спустя, не выдержав этого всего. И с тех пор, когда какой-то человек появляется в моей жизни, я боюсь его потерять. Не смерти боюсь даже… А вот этого ужаса, что он просто исчезнет и я ничего не смогу сделать.

Эрик выслушал ее, потом осторожно спросил:

— Но у тебя же был кто-нибудь? Я имею в виду… парень?

Аста кивнула:

— Был. Когда я еще училась на втором курсе. Ну, всякие школьные влюбленности я не считаю, а тут прямо серьезно все было, даже собирались вместе жить. Конечно, ссорились иногда, но не так чтобы… Мне казалось, что все нормально. А потом однажды он пропал. Обещал позвонить вечером и не позвонил. Я ждала, ждала, потом отбросила свою гордость — позвонила сама. А телефон вне зоны доступа. Наутро обзвонила друзей — никто не знает, где он. На пары не приехал, машина со стоянки исчезла. И я два дня сходила с ума. Все что угодно передумала, себя во всем обвинила. Он ведь пропал так же внезапно, как и Томас. Я думала, может, это как-то со мной связано… Периодически пыталась дозвониться на мобильный, и вдруг он как ни в чем не бывало берет трубку. Я сразу в слезы. — Голос ее задрожал, глаза заблестели в темноте. — «Где ты был, — говорю, — что случилось?», а он: «Я тут ездил в Шварцвальд проветрить голову, бродил там среди вековых деревьев, думал о вечном и решил, что мы с тобой не пара. Ты слишком травмирована пропажей брата и переносишь это на отношения, сходила бы ты к психотерапевту…» и все в таком духе. Больше мы с ним не виделись.

— Вот придурок, — выдохнул внимательно слушавший Эрик. — Это ему надо к терапевту, а еще лучше — сразу к психиатру.

— Не знаю, как он, а я тогда была к этому близка. Чуть не рехнулась. — Аста, дрожа от волнения, обхватила себя руками. — Бр-р-р, холодно! Прямо зима уже совсем…

Эрик помялся немного, потом сказал:

— Слушай, можно я тебя обниму? По-братски, без приставаний. Ты так дрожишь, что мне холодно смотреть.

И обнял за плечи. Аста прижалась к его теплому боку, шмыгнула носом.

— Дурацкая какая-то поездка. Ничего нового не узнали, в отеле пожар устроили… А, еще я этому рыжему в глаз засветил… Тоже радость в своем роде, конечно, но сердца мы в этот раз так и не нашли — никакого, даже стеклянного.

Эрик вдруг заулыбался:

— Ну, какое-то все же нашли.

Он потянулся к своему рюкзаку, вынул большое пряничное сердце, упакованное в прозрачную пленку, протянул Асте. Та взглянула на надпись кремом «Любимой сестричке» и рассмеялась:

— Ну ты даешь. Спасибо.

— Я на фест возвращался, купил там, — сказал Эрик. — Хотел извиниться, потом пришел в отель, а там такое. Ты когда-нибудь ела эти пряники?

— Не-а. Я всегда думала, что они только для туристов. — Аста надорвала пленку, отломила уголок, попробовала. — Хм. Неплохо, сейчас как раз сладкого хочется. Будешь?

Эрик взял кусочек, потом предложил:

— Пойдем к метро, там должен быть кофейный автомат.

Через пятнадцать минут они сидели на скамейке на пустой платформе, в ярком свете потолочных ламп, и пили кофе. Когда от пряника, по вкусу напоминавшего мыло со специями, остались одни крошки, Аста спросила:

— А у тебя была девушка? В смысле, так, чтоб серьезно?

Эрик вздохнул и долго молчал, потом сказал:

— Ладно. Откровенность за откровенность. Но только ты меня после этого видеть не захочешь.

Она попыталась пошутить:

— Ох, ну если до сих пор я тебя как-то терпела…

Но он покачал головой:

— Нет. Это другое. Я в своей жизни совершил одну мерзость, которой просто нет названия. Я тебе расскажу, но только дослушай до конца… Обещаешь?

Аста кивнула:

— Обещаю.

И Эрик рассказал вот что:

— Когда я ушел из дома и перебрался в Риттерсхайм, у меня сразу появилась куча новых друзей — ну, у меня тогда были деньги. Девушки тоже появились, но как-то ни одна не задерживалась. Бессмыслица всякая, случайные связи — я сейчас ни одной бы, наверно, на улице не узнал. Потом денег стало меньше, и друзей соответственно. Я время от времени находил какую-нибудь работу, а потом поступил учиться — не ради самой учебы, а ради студенческих скидок и чтобы платить меньше налогов. И некоторое время так перебивался. А потом на вечеринке познакомился с Дианой. Она сама тихая, скромная — ее туда притащили подружки. Мы стали встречаться. У меня тогда еще была отдельная квартира, мы проводили там много времени. А потом дела пошли еще хуже — с очередной работы меня выгнали, учебу я не тянул, в первом семестре завалил все экзамены. Я начал пить — нормально так, каждый день, с компанией и один. Диана меня уговаривала бросить этих людей, вернуться к учебе. Меня это раздражало, мы начали ссориться… А потом однажды были у меня дома, опять поссорились, и я открыл бутылку «Егерьмейстера». Диана хотела то ли забрать ее, то ли обнять меня — не знаю, но я ее толкнул… Сильно так толкнул, со злости. И она ударилась головой о полку. Я еще что-то говорил, орал на нее, потом заметил, что она стоит неподвижно, отвернулась от меня, голову опустила, и вся щека от скулы у нее разодрана, кровь течет, а она стоит и смотрит в одну точку, как в трансе. Я сразу протрезвел, хотел вызвать врача, но она меня оттолкнула и убежала… В слезах. Тогда я испугался не на шутку. У нее очень строгий отец, он знал меня и что мы встречаемся… Понимаешь, я не того испугался, что сделал, а наказания. У меня еще были кое-какие деньги, я собрал их и в тот же вечер уехал в Берлин на две недели… Там тусил, а потом переехал в общежитие. С той компанией порвал, Диану видел издалека в универе, да и то сказать, почти там не появлялся. Такое… До сих пор не знаю, как с этим жить.

Он замолчал. Аста тоже молчала, пытаясь подобрать слова и осмыслить услышанное. А потом сказала:

— Ты бы извинился перед ней.

Эрик вскинул голову.

— Да ты что, она меня видеть не захочет…

— Возможно. И даже, наверно, извинения ничего не исправят, но она будет знать, что тебе не все равно. И сможет доверять другим парням, не боясь, что это повторится. Представь, что она живет теперь в страхе.

Стрелка на больших круглых часах сдвинулась, показав полночь. Из темного тоннеля потянуло ветром, послышался шум приближающегося поезда.

— Наверно, ты права. Я извинюсь, когда вернемся, хуже уже точно не будет, — решил Эрик. И добавил: — Спасибо.

Глава 34

Возвращались они утренним поездом, сонные и усталые. Эрик выпил какой-то энергетический напиток и пытался следить за обстановкой, Аста откровенно засыпала. В итоге они оба чуть не проспали свою станцию и кинулись на выход, когда двери уже закрывались. Конечно, можно было дотащиться пешком из Риттерсхайма, но так неохота…

— Сейчас пойдем по домам — спать, а вечером встретимся и обсудим, что дальше, — предложил Эрик, зевая, когда они шли от станции к городу. Аста согласилась — дельное предложение, особенно насчет поспать.

И тут они поняли, что в Арнэльме в их отсутствие что-то произошло. На окраине еще ничего не было заметно — все выглядело как всегда, и даже Ленивый мост оказался на своем месте — в тот день ему гулять не хотелось. Но, подходя ближе к центру, они заметили: что-то не так. Людей на улицах, несмотря на субботний день, почти не было, а многие из тех, кто им встретился, плакали и спешили поскорей скрыться в своих домах.

— Такое бывает, — сказал Эрик не очень уверенно, — после набегов, когда много погибших.

Вот только ни пожаров, ни других следов битвы они не видели. Невольно ускорив шаг, повернули в центральную часть города — и из-за черепичных крыш показалась ратуша. Арнэльмский флаг на ней был приспущен, и над ним реяла в безоблачно-голубом небе черная лента.

Забыв про сон, Эрик и Аста бросились к ратуше. Аста успела подумать, что суббота же и там закрыто, а если нет, значит, действительно случилось что-то страшное…

На площади, обычно оживленной в выходные дни, не было никого. Швырнув рюкзаки на лавку, они шагнули к высоким дверям — и двери распахнулись им навстречу. На крыльцо вышли Лин, Петер и еще какие-то люди, человек пять. У начальника обороны в петлице форменной куртки чернела траурная тесьма. По гладкому атласу скользили солнечные блики.

— Что случилось? — спросил Эрик внезапно севшим голосом, подходя ближе и опуская ненужные приветствия. — Что тут происходит?

Лин остановился, посмотрел прямо на него, молчал секунду, и за это время несказанное стало ясно без слов.

— Эрик, твоя мама умерла.

Он не добавил привычное в таких случаях «мне жаль» и вообще ничего больше не сказал. Не сказал, что Марта, пришедшая рано утром с рынка приготовить сеньоре завтрак, не обнаружила ее в гостиной. В доме было очень тихо, потому что настенные часы остановились. Движимая неясным беспокойством, она поднялась на второй этаж и постучала в спальню сеньоры, что делала считанные разы в своей жизни. Не дождавшись ответа, приоткрыла дверь, потом распахнула ее — и замерла на пороге. Беатрис лежала в своей постели, бледная и спокойная, и на ее щеках темнели звездочки лопнувших капилляров. Марта долго разглядывала их, потом опомнилась, заплакала и побежала за доктором, точно зная, что ничего уже не поможет.

Ошарашенный известием, Эрик застыл и долго молчал, глядя прямо перед собой, а потом выговорил:

— Не может быть. Я ей звонил вчера вечером.

— Она умерла сегодня ночью. У нее была болезнь крови.

— Нет. — Эрик замотал головой. Усмехнулся, как будто ему говорили совершеннейшую чушь. — Не было у нее никакой болезни… Я бы знал… Это неправда!

Потом он оглянулся на город, над домами которого развевались траурные ленты, на опустевшую площадь, где не было привычного субботнего рынка, на побледневшего командира, с тяжелым взглядом, — и бросился бежать. Помедлив мгновение, Аста помчалась за ним.

Она отставала, но заставляла себя бежать из последних сил. От усталости не хватало дыхания, ноги сделались ватными, перед глазами замелькали вспышки — и чувство изнеможения на какое-то время заслонило собой горе и страх.

— Эрик!

Его нигде не было. Сообразив, что он, скорее всего, побежал к реке, Аста бросилась на прибрежную улицу и тут буквально налетела на Свена.

— Свен! Догони его, Свен! — крикнула она, задыхаясь. — Догони, а то он что-нибудь натворит…

Долго объяснять не пришлось — Свен без лишних вопросов перенял эстафету и бросился на берег. Аста осталась стоять посреди улицы, пытаясь отдышаться и понемногу осознавая произошедшее.

Беатрис… Нет, теперь ничто уже не будет как прежде…

* * *

— Эй ты, бесполезная вонючая лужа! — кричал Эрик, стоя на краю каменистой насыпи над рекой. — Ты этого хотела? Отвечай, что молчишь? Ты же всегда такая разговорчивая, не заткнешь прямо!

Арна молчала. Она лишь с глухим стоном билась о берег, обдавая его брызгами, будто поливая слезами.

— Это ты все подстроила, да? Ты теперь довольна? — Он выбил пяткой из земли камень величиной с крупное яблоко и с ненавистью запустил им в воду. — Довольна?!

Он хотел вытащить еще один камень, но поскользнулся и чуть не упал с насыпи — сильная рука схватила его сзади за одежду и оттащила назад. Он рванулся, высвобождаясь, — перед ним стоял Свен.

— Эрик, — сказал он. — Отойди от края, хорошо?

Эрик молчал, только дышал тяжело, дико озираясь по сторонам.

— Знаешь что? — сказал он Свену. — Я наигрался в ваши игры. И эта говорящая лужа мне больше не указ. И вы все — тоже. Идите вы со своим поиском… Я выхожу из игры.

— Эрик, пойдем домой, — предложил Свен спокойно, глядя ему в глаза. — Пойдем отсюда. Потом со всем разберемся.

— Я разобрался. Нет никакого сердца, и искать нечего. Все было зря, все это гребаный маскарад непонятно зачем. Я сделал, как она сказала. Вернулся в город, стал защитником. Подружился с Астой, таскался по всем этим городам… И что теперь? Что? — И крикнул с отчаянием, повернувшись к реке: — Что я сделал не так?!

— Слушай, — сказал ему Свен осторожно. — Ты не услышишь сейчас, наверно, ничего, но все-таки я скажу: это не потому, что ты что-то сделал не так. И я был не прав насчет тебя, я признаю. Ты не виноват. Это просто случилось. Пожалуйста, пойдем.

— Оставь меня, — ответил Эрик, резко повернувшись к нему. — Оставь меня, я хочу побыть один.

Свен помедлил секунду. С одной стороны, оставлять Эрика одного в таком состоянии опасно — мало ли что он может натворить. С другой, если он не хочет сейчас никого видеть, лучше не навязываться. Разговорами тут не поможешь, а сделать все равно уже ничего нельзя.

— Хорошо, я тебя оставлю. Но обещай потом вернуться в город. Обещаешь?

Тот, казалось, совсем не слышал и не понимал, что ему говорят, но потом слабо кивнул. Свен ушел. Эрик долго смотрел ему вслед невидящим взглядом, потом медленно побрел вдоль берега.

* * *

Солнце клонилось к вечеру — последнему вечеру, за которым наступит ночь посвящения.

Вот уже несколько дней Ким жил не дома — новичков не отпускали домой. Для них за городом соорудили походный лагерь с шатрами, который охраняли несколько старших воинов. Точнее, даже не охраняли, а просто следили за порядком. Постепенно людей в лагере становилось все меньше — те, кто принял амулет, уходили на службу. Дни стояли тихие, солнечные и безветренные, будто сама природа затаилась, решив не вмешиваться в свершаемое, отдав все на волю людей. Пусто было в лагере, пусто в высоком безоблачном небе, пусто в сердце, выжженном дотла за последние месяцы.

Все это время Ким не знал, чем заняться. Читать он не мог — мысли путались, говорить ни с кем не хотелось. Большую часть времени он бродил по лагерю в компании двух-трех собак, принадлежавших кому-то из местных. Эти умные животные, казалось, понимали его состояние — смотрели сочувственно, укладывались в ноги, стоило ему где-то остановиться, и даже приносили кости, пытаясь накормить. Или они знали, что ему захочется уйти, и помогали собрать еду в дорогу?

В тот последний вечер он вышел из своего шатра и направился к южной границе лагеря, откуда виден был город. Ограждение здесь устроили символическое — веревка, натянутая между редкими деревянными кольями. Недалеко, шагах в двадцати, стоял на посту один из старших, скучающе поглядывая по сторонам. Собака, лежавшая у его ног, подняла голову, заметив Кима, но старший сказал: «Место», и та вновь улеглась, вытянув передние лапы.

То ли из-за псов, то ли потому что Ким чувствовал себя подавленно, он вспомнил об одном жестоком эксперименте, о котором прочитал в старом журнале, привезенном кем-то из Риттерсхайма. Собак привязывали в стойле и били током, и они, как ни старались, не могли освободиться. Так продолжалось некоторое время, после чего привязь снимали. Животные, которые теперь легко могли выпрыгнуть из стойла, даже не пытались это сделать, а покорно терпели удары. Это называется «выученной беспомощностью» — когда можно спастись, но разум помнит о бесплодных попытках и пресекает новые.

До ограждения оставалось каких-то пару шагов, и вдруг Ким понял очевидное: ведь никто даже не предполагает, что отсюда можно бежать, поэтому ему не будут препятствовать. Не успев больше ни о чем поразмыслить, он направился к старшему. Тот повернулся — почтительно, но лениво. Видимо, прикидывал, чего может захотеться сыну градоначальницы и как это исполнить наименьшими усилиями.

— Можно мне подняться на холм, посмотреть на закат? — Ким попытался улыбнуться, но лишь скривился, как от резкой боли. — Это последний вечер моей вольной жизни.

— Закат? Ну ты романтик! — Старший зычно рассмеялся, подумал немного и решил: — Иди, смотри свой закат. Только недолго — скоро выдвигаемся.

— Спасибо. Я быстро, сейчас же вернусь.

С холма он взглянул на город, застыв на мгновение на самом краю, — легкий, отчаянный, натянутый как струна. В голове не было ни одной мысли, только сердце билось так тяжело и сильно, что казалось, кто-то услышит.

Ким повернулся и сделал шаг в сторону леса. За ним второй, третий, а потом оттолкнулся от земли — и все вокруг смазалось в скорости полета. Нод остался далеко позади. Ким увидит его еще один, последний раз, но в тот момент он был точно уверен, что уходит навсегда.

* * *

Эрик медленно шел вдоль берега. За несколько часов он успел обойти по краю почти весь город, пару раз делая привал, чтобы посидеть на уже холодной земле, бездумно глядя в пространство. Он ничего не ел с самого утра и даже не вспомнил о пище. Он совершенно не знал, куда идет, но не думал об этом и вообще ни о чем. Из всех чувств осталась только странная тяга к настойчивому, хоть и бессмысленному, движению вперед, что вела его все это время, не давая покоя.

Дойдя до границы Арнэльма и Риттерсхайма, он вдруг решил, что не станет возвращаться домой, а поедет в свою комнату в общежитии. И напьется.

Сосредоточившись на этом желании, единственном за целый день, Эрик повернул к строительному мостику и тут заметил впереди человеческую фигуру. Кто-то шел, шатаясь и цепляясь за перила, — высокий парень в черной кофте-балахоне, из-под которой снизу торчала белая рубашка.

Включилась привычка защитника — разобраться, в чем дело, все-таки граница. Парень между тем кое-как одолел мостик, сделал еще несколько шагов, а потом рухнул лицом вниз и больше не двигался.

Эрик быстро оказался рядом с ним. Потрясенный горем, он все же готов был помочь человеку и тронул парня за плечо. Ранен? Пьян? Кто он и что здесь делает?

Лежавший почувствовал прикосновение, повернулся, пытаясь приподняться на локте, — и Эрик, рассмотрев его лицо, мгновенно отпрянул. Рыжие волосы, разного цвета глаза — именно так Аста описывала преследовавших ее нодийцев. Он приготовился защищаться, когда незнакомец поймал его взгляд и сказал:

— Я тебя знаю. Ты можешь меня убить, если хочешь, я все равно не вернусь…

Говорил он не очень внятно, как будто язык его распух и еле ворочался, а потом глаза его закрылись, и тело ударила мелкая дрожь. Эрик, не понаслышке знакомый с судорожными припадками, снова склонился над ним и хотел повернуть его на бок — убить в таком состоянии, даже врага, он бы не смог. Но незнакомец вдруг схватил его за руку — пальцы у него оказались ледяные — и прошептал:

— Скажи реке, что мне очень жаль. — И вновь потерял сознание.

— Что с тобой? — спросил Эрик, когда дрожь немного унялась и нодиец расслабленно растянулся на земле. — Ты болен?

— Сахар, — ответит тот слабым голосом после длинной паузы. — Мне нужен сахар, что-нибудь сладкое…

Тут Эрик вспомнил, что утром на вокзале вместе с энергетиком купил в автомате шоколадный батончик, но съел только половину. Пошарил по карманам — батончик нашелся, уже слегка расплющенный от соседства с кошельком и ключами. Эрик отломил от него кусочек и поднес парню ко рту. Тот проглотил шоколад, потом еще одну порцию, потом остаток. Через некоторое время взгляд его сделался более осмысленным, дрожь прошла совсем.

— Меня будут искать, — сказал он. — Скоро ночь. Мне нужно уйти.

Уже опускались сумерки, когда Эрик, нарушая все правила, помог ему добрести до стены недостроенного дома, так что их обоих не было видно со стороны границы. И там, сидя на земле и поминутно озираясь, парень, назвавшийся Кимом, рассказал ему свою историю. Про то, как рос среди нодийцев, как потерял отца, как долго сомневался и наконец решил бежать — в последний вечер перед необратимым.

— Я так ослаб от перемещения, — объяснил он свое состояние. — При быстром движении сквозь пространство расходуется очень много сил, и чтобы их восполнить, нужен сахар, а у меня его с собой не было. Я же не стал таким сильным, как реттеры, поэтому меня не надолго хватило. — И вновь с тоской огляделся по сторонам. — Меня уже ищут, я чувствую. Лучше бы меня убили ваши, чем свои…

Эрик отмахнулся:

— Так, давай лучше чтобы тебя никто не убил. Ты в Риттерсхайме кого-нибудь знаешь?

— Нет. Я был там только, когда… — Ким замолчал на секунду. — Когда мы с Давидом тебя выслеживали. У меня осталось немного денег — две бумажки по двадцать и еще несколько монет, но я подозреваю, что это очень мало.

— Да, — кивнул Эрик. — Это почти ничего. Ну, в Риттерсхайме ты без денег и жилья долго не протянешь. Разве что… — Он задумался, прикрыв усталые глаза. Ким посмотрел на него с беспокойством. — Ты можешь пожить некоторое время в моей комнате в общежитии. Вообще, для этого надо сначала утрясти кучу формальностей, но, если что, скажешь, что ты тоже студент, просто еще не получил все документы. Новый семестр как раз начался — думаю, прокатит.

— Хорошо. Спасибо тебе огромное. — Ким взглянул на свое запястье, на котором был нарисован какой-то знак. — А у тебя есть нож?

— Нож? — Эрик насторожился. — А тебе зачем? Есть, швейцарский. — Он вынул из кармана куртки маленький складной нож на цепочке. — Эй, что ты делаешь?!

Ким легко, как бы между прочим, забрал нож из его рук, раскрыл лезвие и одним движением срезал кусочек кожи с запястья. Потом он быстро оторвал от низа рубашки полосу ткани, туго перемотал руку и радостно улыбнулся, как будто ничего особенного не произошло:

— Не волнуйся, у меня очень быстро заживают раны. Теперь пойдем.

* * *

В общежитии Эрик привычным взглядом окинул свою комнату, погруженную в хаос, бросил ключи на стол и задернул занавеску.

— Извини, у меня тут бардак, — сказал он Киму. — И из еды только кола и печенье. Но это все очень сладкое, тебе понравится.

Он старался не смотреть, как его новый знакомый запивает «Орео» газировкой — Эрик тоже любил сладости, но это уж слишком… Киму предложенная еда и вообще вся обстановка очень понравились.

— Ух ты, у тебя есть свой лэптоп! — воскликнул он, показывая на черный прямоугольник на столе. — Ты научишь меня им пользоваться?

— Научу, — пообещал Эрик. — Только смотри мне, порно с торрентов не скачивать.

— А? — Ким рассеянно уставился на него. — Я не буду ничего раскачивать, обещаю. Я аккуратно…

Эрик вздохнул.

— Ладно, — решил он. — Это потом. Давай спать, мне завтра рано утром нужно обратно в город. Кровать вот только у меня одна…

— О, не переживай. Я могу спать даже на голой земле, я раньше часто ночевал в лесу.

— Подожди здесь, — бросил Эрик и вышел, прикрыв за собой дверь.

Вскоре он вернулся, неся свернутый рулоном теплый спальный мешок, который одолжил у одного из соседей. Ким пришел в восторг от этой вещи, от того, какая мягкая внутри подкладка и как блестит ткань снаружи.

— Из чего делают такой красивый материал? — спросил он, устраиваясь на ночлег у стены. — Наверно, из шелка?

— Из нефти, — вспомнил Эрик, расстилая свою постель. Швырнул ворох футболок на стул, а стопку журналов — прямо на пол под столом.

— Живительно. — Ким забрался в мешок, с наслаждением вытянулся на полу. — Ну и день! Я ушел от своей семьи и народа, избежал посвящения, встретил тебя, солдата вражеской армии, и ты меня спас. Нашел приют, попробовал такой вкусный напиток, а теперь буду спать в мешке из земляного масла. Все-таки жизнь непредсказуема. А у тебя что сегодня случилось?

Эрик, слушая его, сидел на кровати и расшнуровывал кеды. Он выпрямился, посмотрел в стену перед собой и ответил ровным голосом, безо всяких эмоций:

— А у меня мама умерла.

Потом закрыл голову руками и заплакал.

* * *

Через несколько дней город простился с сеньорой. Все знали, что ничего уже не будет как раньше, но никто не ожидал того, что случилось дальше…

Был осенний вечер посреди рабочей недели, когда Аста спросила Тео за вечерним чаем:

— Вам не кажется, что происходит нечто странное?

— Хм… — Историк задумался, погладил Ирис, которая крутилась у ног, выпрашивая печенье. — Наш дом парит в воздухе, река говорит с людьми, а я глажу крылатую лису. По-моему, все в порядке. А что?

— Мне кажется, что-то изменилось.

Тео вздохнул:

— Многое изменилось. У города пока нет нового правителя, и это всегда сложный период… И обстановка по-прежнему напряженная… Как бы волнения не начались.

— Нет. — Аста покачала головой. — Я не имею в виду какие-то сложные, глобальные вещи. Простые.

— Вроде чего?

— Например, сегодня в библиотеке целый день было тихо — книги если и разговаривали, то я их почти не слышала. То есть слышала, но плохо понимала, как будто это не слова, а просто шорох страниц, и все. А когда обедала, то шарики меркары у меня долго не превращались в приборы. Вот я теперь думаю, это со мной что-то не так или в городе что-то происходит? Может, спросить у Арны?

Историк не успел ответить — в дверь постучали, да так громко и настойчиво, что Аста вздрогнула. Тео сказал:

— Побудь тут. — И пошел открывать.

Вскоре в прихожей послышался знакомый голос, а через пару мгновений на пороге кухни появился высокий худой мужчина лет сорока пяти, с залысинами и с портфелем под мышкой. Вид у него был взбудораженный, даже испуганный, редкие волосы намокли, хотя на улице стало уже прохладно. Конечно, Аста узнала Гельмута, учителя химии в арнэльмской школе. Поздоровалась, но Гельмут, всегда торжественно, старомодно вежливый, сейчас едва обратил на нее внимание — кивнул и сразу же повернулся к Тео:

— Скажи мне, Арна когда-нибудь что-нибудь забывала?

— В каком смысле? Да что происходит, объясни толком?

— А то, что она меня не узнала.

— Как это?

— А вот так. — Гельмут вытер пот с лица. Аста тихонько предложила присесть, но учитель только рукой махнул. — Я к ней ходил сегодня после уроков, хотел посоветоваться насчет одного дела — помнишь вчерашнюю драку у меня в классе? Ну вот. Так река меня не узнала. Спросила: «Кто ты?»

— А ты что?

— Я назвал свое имя. Тогда она спросила, откуда я прибыл и как давно в городе. А я тут родился, и вся семья моя отсюда — ты-то знаешь! А она меня просто не помнит!

Тео и Аста переглянулись, потом историк подозвал к себе Ирис:

— Лети и найди Лина. Пусть зайдет, надо поговорить. Ерунда какая-то…

А уже на следующий день выяснилось, что не ерунда. Арна забывала и путала имена местных жителей, многих не узнавала. Люди, бывавшие в лесах, рассказали, что видели много поваленных деревьев — вековые исполины не парили в воздухе, а безжизненно лежали на земле. В библиотеке наступила тишина — книги больше не переговаривались между собой, а блестящие шарики меркары если и превращались во что надо, то забирали у их владельцев невероятное количество сил.

И вскоре стало ясно — дело в реке: она начала впадать в забытье, быстро теряя связь с окружающим миром, и волшебство уходило из города, улетучивалось, как эфир из разбитой колбы.

В Арнэльме настало смутное, беспокойное время.

Глава 35

Жизнь в студенческом общежитии, которая когда-то так тяготила Эрика, Киму пришлась по вкусу. Впервые у него была отдельная, закрытая комната, где никто его не видел, и можно было часами сидеть за столом, глядя в окно, и предаваться мыслям. Он знал, что ни Союзники, ни семья не найдут его в этом городе, а обычных людей скоро перестал бояться — что они могли ему сделать? А еще здесь повсюду было электричество: электрическая лампочка под потолком, лампа на столе, подсветка над умывальником, коридор, залитый светом… Душ и туалет располагались на этаже и были, как и во многих общежитиях такого типа, весьма скверные, но Кима это не смущало. Его так пьянило ощущение свободы — наконец-то! — что мелкие неудобства просто не могли отнять эту радость.

Он быстро научился готовить на индукционной плите на общей кухне — после костров на ночевках в лесу это легкое дело — и обнаружил, что у него есть целая полка в большом холодильнике. Эрик оставил ему немного денег, поэтому с продовольствием тоже все было в порядке. Поход в супермаркет сначала казался приключением, но уже на второй раз Ким примерно понял, как работает кассовый аппарат, сканирующий товары, и его это привело в восторг.

В кухню Ким старался выходить, когда там никого не было, чтобы не привлекать к себе внимания. Обычно днем ребята с этажа уходили на лекции или подработку, и в общежитии наступала тишина. Если же кто-то приходил, то Ким вежливо здоровался, на все расспросы отвечал общими фразами, улыбался и спешил поскорее исчезнуть.

Однажды, выйдя из комнаты, чтобы взять из холодильника бутылку молока, он увидел за столом в кухне незнакомую девушку в майке и шортах. Босая, она сидела, забравшись с ногами на стул, плотно придвинувшись к столу, и что-то быстро печатала на клавиатуре своего лэптопа. Длинные рыжие волосы были заплетены в две косички, одна из которых закинута на спину, а конец второй девушка теребила пальцами, сосредоточенно глядя в экран. Ким взял молоко и хотел было незаметно проскользнуть мимо, как вдруг незнакомка оторвалась от своего занятия и повернулась в его сторону.

— Привет! Ты новенький?

— Я… Эм… — Ким вспомнил заготовленную историю, которую они с Эриком обсудили в день встречи. — Я тут временно. Недавно поступил, еще не сделали все бумаги…

— Понятно. А на каком ты факультете?

— Я пока на подготовительных курсах. В коллегии…

— В колледже?

— Да.

— А на что будешь поступать?

— Я еще не решил. — И Ким спросил, чтобы перевести тему: — А ты чем занимаешься?

— Пф-ф-ф… — Девушка сдула со лба длинную челку. — Домашку по программированию делаю. Цикл бесконечный все вешает, никак не найду, где ошибка.

— Цикл… Хм… — Ким знал только о природных циклах, и задача его заинтересовала. — А какие условия нужны для цикла?

— Да вот, тут выражение, в этом куске кода. — Девушка подалась в сторону и придвинула второй стул, давая Киму место рядом с собой. — Результат передается в цикл и возвращается вот здесь…

Ким присел рядом и попросил записать выражение на бумаге. Девушка принялась писать в своей тетради, и уже через десять минут они выяснили, что в результате деления получалось бесконечно малое число.

— Слушай, да ты шаришь! — восторженно сказала незнакомка, исправив ошибки и запустив программу снова. — Вот, теперь все сходится. Кстати, меня зовут Элла. А тебя?

— Ким.

— Ты откуда? Из Риттерсхайма?

— Нет, я из… небольшого города в горах.

— Из Шварцвальда? Из церковной общины?

— Да, вроде того. — И он снова перевел разговор в другое русло, пока она не начала расспрашивать дальше. — Если честно, я ничего не понимаю в программировании, но у меня в школе было неплохо с математикой. Я хотел бы научиться писать программы.

— Я могу тебе скинуть пару учебников и установить среду разработки, — предложила Элла. — У тебя есть лэптоп?

— Да… В смысле, он друга… И друг сказал ничего не раскачивать…

Элла рассмеялась:

— Чудной ты, Ким, но ты мне нравишься. Обещаю, скачивать ничего не будем, у меня уже все есть. Тащи лэптоп…

* * *

Эрик навещал Кима раз в несколько дней, но однажды долго не приходил. Забытье реки повергло город в смятение, но работу и службу никто не отменял — надо было сохранять существующий порядок вещей, насколько это возможно.

Взвесив все, Эрик рассказал Лину о том, что прячет беглеца. Тот отнесся к новости без удивления и без восторга и посоветовал не развешивать уши.

— Все-таки это чужак, который еще недавно был на вражеской стороне. Что у него теперь на уме — неизвестно. Так что ты будь осторожен. Расспрашивай, а сам говори поменьше.

Эрик кивнул, но почему-то остался уверен, что человек, решившийся обнять его в момент жгучей боли — тогда, ночью, — просто не может быть предателем.

Он снова пошел навестить Кима в общежитии и, привлеченный голосами на кухне, застал живописную картину.

Ким сидел за столом, перед ним стоял его, Эрика, лэптоп, рядом лежала начатая пачка «Орео», три шоколадных батончика и еще гора каких-то сладостей. А вокруг, как осы над вареньем, роились студенты — кто тоже с лэптопом, кто с планшетом, кто с тетрадью. Всем им Ким что-то по очереди объяснял, заглядывая в экран, и те слушали, раскрыв рты и ловя каждое слово.

— Тут у тебя лишний кусок кода, — говорил нодиец парнишке с дредами и в цветастой футболке. — Ты объявил переменную, которая нигде не используется.

— Здесь вложенность неправильная, поэтому выражение не сходится, — тут же подсказывал он второму, низкорослому китайцу, обнявшему свой серебристый макбук как родное дитя. — И вообще, зачем тебе три цикла? Тут можно двумя обойтись. Ну-ка, смотри…

Слегка шокированный, Эрик постоял какое-то время в дверях, потом потихоньку протиснулся в толпу и отозвал Кима в комнату.

— Слушай, ну ты прямо звезда ай-ти, — сказал он, когда за ними закрылась дверь. — Когда ты успел всему этому научиться?

— Ты долго[11] не приходил, надо же мне чем-то заняться, — ответил Ким, улыбаясь. — И мне тут кое-кто… Одна девушка хороших книг принесла и подсказала немного. А что такое ай-ти? Никогда не слышал о таком созвездии.

— Это не созвездие, это, эм… область. Все, связанное с информационными технологиями, — объяснил Эрик. — Ты мог бы добиться успехов, получить крутую работу, например.

— Здорово. Тогда я мог бы путешествовать, я всегда мечтал.

Они еще поболтали о каких-то мелочах, потом Ким сказал:

— Слушай. Я тут много думал… И, мне кажется, я знаю, как предотвратить то, что происходит с Арной. Возможно, есть одно средство.

— Да? — Эрик сразу посерьезнел. — И что это?

— Зеркало Памяти. У нас в Ноде есть такое зеркало, в нем хранятся вся борьба нодийцев за землю и воспоминания первого поколения — тех, кто уцелел в Эльмбурге. То есть вся история. Я думаю, если отдать его Арне, она все вспомнит.

— Хм… Хорошая идея. — Эрик задумался, взъерошил волосы. — Это с помощью него вы нам на Литу представление устроили?

Ким кивнул:

— Да. И думаю, вашему Лину мне на глаза лучше не показываться.

— Ладно, с этим потом разберемся. Как достать это зеркало?

— Я достану. Я уже полностью восстановился и могу перемещаться. Если нам повезет, меня не заметят.

— А если не повезет, тебя убьют.

— Хуже. Меня отдадут духу, которому я был назначен жребием, и я потеряю себя навсегда.

Эрик скривился — план явно выглядел ненадежным, но лучшей идеи у него пока не было.

— Н-да, хорошее дело. А если еще и зеркало при этом разобьется, то у нас вообще не останется никакого шанса.

— Оно не разобьется просто так, — заверил его Ким. — На нем особое заклятие. Но, я думаю, Арна могла бы его снять.

— Но как ты проберешься в Нод? Ты же говорил, свои тебя почуют?

— Я проберусь в канун Самхейна. Тогда многие реттеры покинут город, останется только дежурная стража. Думаю, я смогу ее обойти, но надо будет торопиться…

* * *

В тот вечер Ким засиделся допоздна, ломая голову над очередной задачей из учебника по программированию. Решение никак не приходило, и в конце концов он задремал, сидя на кровати с лэптопом на коленях. Проснулся в ту же минуту. В комнате висел мягкий полумрак, только светился экран и горела лампа на столе. Ким не сразу осознал, что его разбудило, но потом понял — чужое присутствие. Он осмотрелся и никого не обнаружил, дверь оставалась закрыта, но все же кто-то здесь был. Кто-то сильный. И кто-то очень знакомый.

— Ким! — услышал он голос. Снова огляделся — никого. И тогда стало ясно, что голос звучит у него в голове. — Ким, ты меня слышишь?

— Я слышу тебя, Давид, — ответил он вслух. — Где ты?

Он знал: некоторые реттеры могут общаться друг с другом на большом расстоянии, особенно это удобно при атаках на город. Правда, Ким надеялся, что его таким образом никто не достанет — ведь он не принял посвящение, но, видимо, сила Давида и их близкое родство сыграли свою роль.

— А ты где? — спросил голос чуть насмешливо.

— Я далеко от вас.

— Ким, ради Эльма и Союзников… Как ты мог?

— Мог. И все еще могу, поэтому не вернусь.

— Вернись, дурак. Ты еще можешь получить прощение.

— Мне не нужно прощение. Я все решил, и одобрение матери, или Союзников, или кого бы то ни было еще мне не нужно. И я знаю, что вы сделали с Арной.

— Ты теперь на их стороне?

— Я на своей стороне.

— Они вышвырнут тебя, как использованную тряпку, — со злостью произнес Давид, и Ким почти увидел мысленным взглядом, как сверкнули его глаза. — Ты знаешь, что ждет отступников.

— Знаю.

— Так почему ты это сделал?!

— Потому что я не вижу смысла в этой войне. Не вижу смысла в том, что мы, кучка бессильных голодранцев, прячемся в тени Союзников, отдавая им самое ценное, что у нас есть, — наше здоровье и молодость. И за что? За то, чтобы наводить страх на ни в чем не повинных людей?

— За то, чтобы вернуть себе нашу землю, идиот.

— Это не наша земля. — Ким выдохнул и только тут почувствовал, как взмокла спина под рубашкой. — Наш народ совершил зло и вот уже двести лет не находит в себе смелости в этом признаться, совершая при этом еще большее зло, одно за другим. Мы могли бы давно быть счастливы на другой земле, может, Арна бы даже нас простила. Но нет. Мы слишком горды для этого, мы лучше разрушим все до основания…

— Ты болен, — сказал Давид с презрением. — Ты настоящий псих, я тебя ненавижу.

— А я люблю тебя, Давид, — ответил Ким совсем тихо. — Все еще люблю. Но, боюсь, мы никогда уже не будем братьями.

Голос больше не отвечал, и ощущение присутствия пропало — связь оборвалась. Он захлопнул крышку лэптопа, встал с кровати и подошел к окну. Там, в темноте, светились окна соседних общежитий, в них мельтешили тени-силуэты, где-то играла музыка. Ким подумал о том, что у каждого студента есть семья — пусть далеко, за тысячи километров отсюда, но есть. А у него теперь нет никого. И это тоже цена… За что? За благо чужого народа, за мистическое Сердце? Или за свое собственное?

Он не знал ответа. Но решил, что пройдет этот путь до конца, что бы ни случилось дальше.

Глава 36

Однажды вечером после работы Аста зашла в то самое кафе на площади. Кафе осталось прежним — здесь все так же готовили самый вкусный в городе чай с молоком и специями и висели гирлянды с цветными лампочками. Было приятно находиться на этом островке уюта и спокойствия, отгороженном от мира, в котором наступил хаос и вот-вот должно было случиться что-то ужасное.

Шел последний час перед закрытием, посетителей было немного. Взяв свою чашку и плед, Аста прошла через весь зал к черному ходу. Дверь вела на задний двор, отделенный от улицы живой изгородью. В теплое время года здесь тоже стояли столы, но их давно убрали. Не было никого, только шелестели в ветвях ночные птицы.

Почти стемнело. Накрапывал дождь, холодный ветер с реки приносил запахи опавшей листвы и мокрого песка. Аста завернулась в плед, присела на деревянные ступени и долго смотрела в темноту, пытаясь выбрать из всех своих мыслей одну хоть сколько-нибудь обнадеживающую, чтобы думать именно ее, — но не получалось. Мысли походили на каторжников в цепях — такие же угрюмые и обессилевшие, они тянулись нескончаемой вереницей к горизонту, и нельзя было рассмотреть, что там дальше.

Волшебство стремительно исчезало — это теперь чувствовали и знали все. В Арнэльме ходили слухи об эвакуации, о том, что скоро придется покинуть город и отправиться на новое место. Лин молчал, ничего не подтверждая и не опровергая. Аста не ходила к реке, но почему-то была уверена: та ее тоже не вспомнит. Беатрис умерла, так и не узнав разгадки. Да и сам поиск зашел в тупик — после Мюнхена они уже совсем не знали, что предпринять, а смерть сеньоры надолго оставила всех в тупом оцепенении, похожем на лекарственный сон.

Эрик держался. Выполнял свои обязанности, ходил на дежурства, улыбался даже, только привычная беззаботность куда-то исчезла. Аста видела, как ему больно, как боль просачивается сквозь бледную кожу резким, ядовитым свечением, — и ничего не могла сделать.

За всеми этими событиями она упорно старалась не думать о Свене, а когда думала, это лишь добавляло горечи. О нем говорили, будто бы он растерял весь свой пыл, стал очень замкнутым и с головой ушел в работу. Мия закрыла свою мастерскую и куда-то уехала — может, обратно во Францию. Вряд ли у них со Свеном что-то было.

Наверно, не стоило ссориться, но вылитого не поднимешь. Теперь Аста так и не узнает, что было бы, если бы она согласилась выйти за него замуж. Печаль несбывшегося — худшая из печалей, ибо она не способна утешиться настоящим. Да и настоящее теперь такое — где бы от него утешение найти…

Дверь за спиной скрипнула. Аста обернулась — на пороге стоял Свен. В куртке защитника — видимо, после дежурства, — с чашкой в руке, он смотрел неуверенно, будто опасался, что его сейчас прогонят.

— Кафе закрывается, — сказал он. — Но мне вот еще налили чаю. Можно присесть?

Аста подвинулась, давая ему место рядом с собой, и спросила:

— Как ты узнал, что я здесь?

Свен чуть улыбнулся:

— Я не знал. Но надеялся. Ты любишь это место, я помню.

Они долго молчали, потом ей стало неловко, и она спросила:

— Что-нибудь слышно насчет эвакуации?

— Я стараюсь не верить слухам — от них сейчас уши вянут. Что только не плетут… — Свен поежился от порыва ветра, застегнул куртку. — Приказа пока не было.

— А если будет, что станет с твоей мастерской?

— Да ничего. Вряд ли она нужна нодийцам. Походную кузницу я и так соберу, инструменты и самое необходимое можно будет увезти… С остальным на месте разберемся.

— А я, наверно, уйду жить обратно в Риттерсхайм, — вдруг сказала Аста неожиданно для самой себя. — Нечего мне тут больше делать.

Свен посмотрел на нее внимательно и хотел, кажется, что-то возразить, но не стал. Разговор снова прервался, и только слышно было, как в кухне звенят тарелками и приборами, убирая посуду.

— Знаешь, Звездочка, — заговорил вдруг Свен, глядя в небо. — Я раньше думал, что всего можно добиться. Всего, чего хочешь. Мастерство, настойчивость, немного удачи — и все получится. У меня всегда так было, и я думал, это единственно правильный путь. А оказалось, с любовью все по-другому. Она как мотылек, который садится тебе на руку — тихо, неожиданно, с бесконечным доверием. И если ты спугнешь этого мотылька, тронешь неосторожно его хрупкие крылья — то ничего уже не исправить, как ни старайся.

Аста молчала. И радовалась, что уже темно и он не видит ее глаз. Свен поднялся.

— Разреши, я провожу тебя домой. Сейчас очень неспокойно…

Аста согласилась. Они пробрались к выходу сквозь полутемный зал, еще наполненный ароматами корицы и поздних яблок, и всю дорогу шли молча. Свен не коснулся ее даже на прощание, сказал только:

— До встречи… надеюсь.

И ушел в темноту. Аста долго стояла на крыльце, задаваясь одним-единственным вопросом: что, если новой встречи не будет?

Наконец, совсем замерзнув, она зашла в дом, и, будто заметив это, дождь полил уже всерьез.

* * *

Утром Аста никак не могла проснуться. Сквозь сон она слушала стук дождя по крыше, вновь и вновь проваливаясь в забытье. Встать с кровати означало, что настанет новый день, который может все изменить — не в лучшую сторону, и хотелось оттянуть этот момент, насколько возможно.

Наконец поднявшись, она долго сидела на кухне в одиночестве, над чашкой давно остывшего кофе. За окном хлестал дождь; ветви деревьев, уже почти голые, скребли по стеклу. Как быстро здесь закончилась осень — вспыхнула и погасла, как спичка. А в Риттерсхайме деревья еще стоят золотые… Наверно, это тоже часть того, что происходит. Ирис не было — видно, после ночной охоты у нее нашлись свои дела, но отсутствие лисы только добавляло тревоги. Вдруг исчезновение волшебства подействует и на нее, и она не сможет летать… Или вообще не выживет?

— Доброе утро! — Тео встал на пороге с самым бодрым видом — умытый, причесанный, в свежей рубашке, но что-то подсказывало Асте: эта бодрость напускная. Историк тяжело переживал события в городе, сильно осунулся и еще больше постарел. Только голос его остался все таким же сильным, а глаза — такими же светлыми.

— Доброе, — нехотя отозвалась Аста, потом спохватилась. — Вам сделать чаю?

— Спасибо. Я сделаю. — И Тео деловито принялся возиться с чайником, засыпая в него смесь каких-то трав и напевая старинный романс. Эта бодрость в конце концов заразила и Асту, и она решила: надо собраться.

— Я сегодня пирог испеку, — сказала она тоже нарочито беззаботно. — С яблоками…

Тео не успел ответить — за окном раздались шаги, потом открылась входная дверь. Вскоре в кухне появился Лин. Чешуйчатая куртка блестела от капель, штаны снизу пропитались влагой. Он не поздоровался, а только обвел присутствующих взглядом — и настроение сразу изменилось. Стало ясно, что неизбежное все-таки наступило.

— Ну, давай, — сварливо откликнулся Тео, снимая чайник с плиты и не глядя на внука. — Скажи уже это слово, которое я так ненавижу.

— Эвакуация, — произнес Лин негромко. — Мы уходим из города. Перемещаем дома и все, что сможем забрать.

— Уже нашли место?

— Да, ближе к югу в долине. Там рядом есть лес, источники воды и хорошая защита от ветра. Но это временное место, скорее всего. Сначала переберемся, потом будем думать, что дальше.

— Разве мы не должны защищать Арну? — спросила Аста, пытаясь осознать, что все это значит.

— Самая главная сейчас задача — защитить людей. Будут люди — будет новый город, еще лучше этого. — Лин вздохнул, вытер мокрое от дождя лицо ладонями. — К черту волшебство. Жизнь — самое большое чудо, попробуем сначала хоть его сохранить, а там посмотрим.

— Но мы не можем ее бросить!

— Мы ее не бросим. Благодаря Эрику и Киму у нас есть план, как вернуть ей память, но я не могу ради этого рисковать всеми вами. Получится — хорошо. Не получится — мы просто уйдем, вот и все. Собирайтесь. Ты побудешь у себя в Риттерсхайме, пока все не утрясется.

— Но…

— Это приказ.

Больше Аста не решилась ничего спрашивать. Она стояла, уцепившись одной рукой за край стола, словно боялась упасть, если отпустит. Вот и все. Совсем скоро волшебный город Арнэльм прекратит свое существование.

* * *

А уже на следующее утро от города осталась лишь половина. Жители уходили, забирая свои дома, и уютные улицы становились все больше похожими на челюсти с вырванными зубами. Только деревья в садах шумели, будто тихонько плакали, всеми покинутые.

Аста целый день работала в Хранилище Знаний, помогая упаковывать самые важные книги и коллекции. Все перемещали в небольшой парящий дом, который можно было забрать с собой. Работы оказалось много, но с помощью жителей, вызвавшихся помогать, они почти управились. Аста решила, что вечером поедет домой и соберет свои вещи, а потом, если надо, вернется на работу, чтобы уже оттуда отправиться в Риттерсхайм. А может, еще удастся уговорить Лина, и она останется?..

До дома Аста доехала быстро, никто не встретился ей на пути. Эту часть города уже почти эвакуировали, остались только сады и ограды. Но дом Тео по-прежнему стоял на краю улицы и выглядел совсем заброшенным.

Сам Тео сидел в гостиной, когда она вошла, — в своем кресле, в свете абрикосового торшера, держа на коленях какую-то рукопись. Совсем как раньше. У его ног, обутых в мягкие шлепанцы, свернув крылья, лежала Ирис.

— Тео, вам помочь собраться? — крикнула Аста с порога. — Лин сказал, у меня еще есть время до вечера.

Историк не отозвался и не обернулся, только Ирис заскулила. Ведомая каким-то новым тревожным чувством, Аста прошла в гостиную, не снимая обуви. Тео сидел, откинувшись в кресле, и как будто спал. На коленях у него лежала толстая тетрадь — черновик последней городской хроники. И руки, державшие ее, были холодны, как осеннее небо.

Она плохо помнила потом, как заставила себя сойти с места, как поднялась к себе в комнату и запихивала в рюкзак самые необходимые вещи, вдруг ставшие совершенно ненужными. Мысль позвать кого-нибудь мелькнула и тут же исчезла в полумраке потрясенного сознания. Как бы там ни было, уже поздно. Лин сказал, времени совсем мало. Лин… Как ему сообщить? Или пусть лучше кто-то другой… Надо добраться до площади перед ратушей, там собираются все, кто уходит. Всевышний и здешние… Тео… Нет, не может быть.

Мысли неслись ураганом, заглушая боль, отвлекая на сиюминутные заботы, на то, что еще было возможным. Собрав рюкзак и затянув шнуровку покрепче, Аста спустилась в гостиную. Лиса так и лежала у ног деда, тихонько поскуливая.

— Пойдем, Ирис, — сказала ей Аста и услышала свой голос будто со стороны — слабый, охрипший. Ирис не двинулась. Тогда Аста вынула из рюкзака платок — тот самый, со звездами, подарок Тайсы — и повязала ей на шею и под передними лапами, на манер шлейки.

— Пойдем, нам надо спешить…

Кое-как, уговорами и осторожной силой, ей удалось дотащить лису до двери — Ирис продолжала скулить и упираться крыльями. У порога, почти уже готовая подхватить нелегкого зверя на руки, Аста вдруг отпустила ее и вернулась в гостиную. Присела на корточки перед Тео и долго смотрела в его спокойное, как во сне, лицо. Коснулась плеча в клетчатой рубашке, прошептала:

— Спасибо вам. Спасибо за все.

Потом взяла из его рук том неоконченной хроники, положила его в рюкзак и вместе с Ирис вышла на улицу. Сырой октябрьский ветер нес издалека запах пожара.

* * *

Конечно, они не успели. Многие не успели. Край города у набережной полыхнул, как только опустились сумерки. Защитники отразили нападение, но вскоре оказалось, что привычные уже пожары — не самое страшное. В этот раз реттеры явились с новым, никем раньше не виденным оружием.

Если раньше они просто убивали местных жителей — тех, кто некстати попадался под руку, то теперь использовали что-то вроде силков. На людей набрасывали тонкую, будто паутину, сетку, после чего человек становился слепым и безвольным и больше не сопротивлялся. Обездвиженных жертв реттеры забирали с собой, перемещаясь быстро, как ветер. Никогда прежде они не брали пленных, и это сначала дезориентировало защитников, подарив врагу драгоценные секунды, в которые бесследно исчезли несколько десятков жителей.

В считанные минуты волна страха докатилась до площади. Под ратушей в подвале тоже было укрытие, и все собравшиеся спустились туда. Вскоре пришли несколько защитников, и среди них Аста увидела Эрика. Он тоже заметил ее в толпе и подошел.

— Привет. Ты разве не должна быть в Риттерсхайме?

— Тео умер, — выдохнула Аста и наконец заплакала — без слез, дрожа всем телом.

Люди рядом ахнули. Эрик обнял ее, рассеянно погладил по голове — новость его тоже потрясла. Аста глухо всхлипнула, уткнувшись ему в плечо.

— Эрик, как мне ему сказать? Как мне Лину сказать? Я не смогу…

Эрик не стал спрашивать, погиб ли старый историк от атаки, — отчего-то сразу стало ясно, что нет.

— Я скажу, — решил он. — Мы с ребятами сходим проверим дом, он в той стороне остался один. Ты побудь пока здесь с остальными. Если станет поспокойнее, кто-то тебя проводит.

Дальше потянулись долгие часы ожидания. Как тогда летом, в убежище, время остановилось. Снаружи давно наступила ночь, а в помещении, едва освещаемом несколькими переносными лампами, висел душный, дрожащий полумрак.

Только чуть позже Аста осознала одну простую мысль: Свен тоже сейчас где-то там, среди огня, крови и чужого, злого волшебства. И, может быть, они больше никогда не увидятся. Что, если его уже нет в живых? Что тогда?..

Додумать эту мысль не получалось. Разошлись из-за сиюминутной глупости, из-за страхов и недоверия, а теперь между ними — пылающий город… или смерть. Если бы она знала, что он не вернется из этой ночи, что бы она сделала? Чтобы отвлечь, обмануть судьбу, вырвать у нее еще один шанс… Можно ли? Или поздно, и судьба войдет сейчас, вместе с каким-нибудь защитником, зачитывающим список погибших…

И она почувствовала острое, почти непреодолимое желание бежать. Бежать все равно куда, через пожары, навстречу врагу — только бы был этот единственный, призрачный шанс.

Шел третий час ночи — самое глухое время, — когда снова пришли защитники и объявили, что стало поспокойнее, поэтому эвакуация продолжится. Жителей вывели на площадь и стали делить на группы — кто сразу отправится на новое место, кто еще должен забрать свой дом, если он остался цел, кто пока перейдет в другие убежища…

И тут Аста увидела Лина. Он отдавал приказы, распределяя, кто будет сопровождать группы, — спокойно, по-деловому, как всегда. Потом взглянул на нее — и по этому взгляду Аста сразу поняла: он знает. Ничего не изменилось в лице командира, только скулы обозначились острее, побледнели губы и между бровями пролегла складка — вот и все, что выдавало немыслимую боль.

Пока она раздумывала, подойти или нет, Лин подошел к ней сам и сказал негромко:

— Я тебя сейчас провожу в город, пока отстали… И возьми, пожалуйста, с собой Тайсу. Ты же сможешь приютить ее на некоторое время?

— Конечно. Но сомневаюсь, что она захочет. Она тебя не оставит. — Аста уже знала характер своей подруги.

— Она беременна, — ответил Лин еще тише, и глаза его заблестели. — Пожалуйста, позаботься о ней. Если… — Он оборвал сам себя. — Чтобы у нее был хоть кто-то, кто ее поддержит.

Аста пообещала. И только теперь решилась спросить:

— Где Свен? Он… живой?

Лин помрачнел еще больше.

— Живой, но… он попал под завалы. И ему, кажется, ноги перебило, в суставах. Встать не может, совсем.

— Скажи ему…

— Сама скажи. — Он огляделся по сторонам и, не заметив опасности, махнул рукой. — Пойдем.

И Аста пошла за ним куда-то сквозь темноту, через сады и переулки. Недалеко от Ленивого моста было еще одно укрытие, спрятанное в зарослях барбариса.

— Давай. — Лин кивнул на вход, полускрытый ветвями, едва различимый в свете уличных фонарей. — Пять минут, я постерегу.

Аста открыла дверь своим ключом — тем самым, на синем шнурке. В нос сразу ударил тяжелый запах — крови, горелой плоти, мочи и лекарств. Такой витал в отделениях для тяжелобольных, куда она когда-то ходила проведывать бабушку.

Над ранеными хлопотали медсестры в белых туниках, надетых поверх одежды. Они показались ей загадочными, совсем неземными существами, вроде ангелов.

Свен лежал на одеяле у дальней стены. Обе ноги его были зафиксированы шинами, правая рука замотана пропитанными кровью бинтами, обгорелые, засаленные волосы торчали во все стороны. Он дремал, когда Аста подошла и присела рядом на корточки. Она тихо позвала его по имени, и Свен открыл глаза.

— Привет, Звездочка. Я тут немного поломался…

— Тебе очень больно? — спросила Аста, понимая всю глупость своего вопроса.

— О нет. — Он даже улыбнулся. — Чудо-лекарства хорошо действуют. Неудобно в основном, но терпимо.

Выглядел он спокойным и умиротворенным, так что она сразу догадалась, о каких лекарствах речь. Сильные обезболивающие, ну конечно. Те самые, с кучей побочных эффектов.

Кажется, у нее задрожали губы, потому что Свен сказал:

— Да не плачь… Ноги что, были бы руки да голова, а ноги я себе и получше сделаю.

Не в силах больше смотреть на него, Аста крепко зажмурилась, надеясь проснуться от этого кошмара, ведь это не может быть реальностью. Свен тронул ее за руку здоровой рукой.

— Знаешь, — сказал он, — есть легенда о хромом кузнеце. Враги покалечили его, взяли в плен, чтобы он работал на них, создавая изделия невиданной красоты.[12] Посадили на цепь в пещере над морем, на острове, куда можно добраться только на лодке и где нет ничего, кроме лебединых перьев. А он вынул два звена из своей цепи и сделал крылья. Так-то… Из любой ситуации можно найти выход.

— Я за тебя выйду, — сказала вдруг Аста, не успев подумать — слишком уж много думалось до этого — и добавила: — Если выживешь.

Растрескавшиеся губы вновь тронула улыбка — уже живая, не блаженно-равнодушная.

— Подай мне куртку, пожалуйста. Там, на скамье…

Свен чуть привстал, охнув от боли, которую все же не заглушали лекарства, подтянулся на здоровой руке, оперся спиной о стену. Аста отыскала в груде грязной, в запекшейся крови и саже одежды форменную куртку с именем. Хотела набросить ему на плечи, но Свен взял куртку, полез забинтованными пальцами во внутренний карман, вынул что-то и протянул ей.

— Вот, возьми.

На ладони у него лежало кольцо — простое, гладкое, из какого-то очень светлого металла, и, если присмотреться, можно было заметить, что оно все, словно живое существо, состоит из клеток, из звезд. Они сплетались лучами и по-разному сверкали в темноте, образуя узор, похожий на искрящийся снег.

— Оно простое совсем, — сказал Свен, будто извиняясь. — Я его давно делал, как только увлекся ювелиркой — еще перед Литой. С тех пор с собой ношу. Два раза хотел в переплавку кинуть, но что-то меня удержало.

Он надел ей кольцо на безымянный палец, и звезды засверкали ярче. Потом был короткий поцелуй, и вот уже она снова стоит снаружи перед дверью. Вдруг пропало беспокойство, пропал страх, стало легко, почти радостно.

— Теперь пойдем, — сказала она Лину. — Теперь куда угодно пойдем.

* * *

— Я никуда не пойду, — повторяла Тайса, вышагивая вперед-назад по гостиной. — Почему я должна куда-то идти?

— Потому что так безопаснее, — снова повторил Лин, стоя посреди комнаты и следя за женой взглядом. — Мне так за тебя будет спокойнее.

— А мне за тебя? — Тайса резко остановилась перед ним. — Как я могу сидеть в Риттерсхайме, зная, что бросила тебя здесь?

— Со мной все будет в порядке. Венки же поплыли, ты помнишь?

— Ах, венки… А моя клятва быть с тобой, что бы ни случилось, — разве не считается? И я отнюдь не бесполезна — могу за детьми в убежище смотреть, могу ухаживать за ранеными… Могу даже ничего не делать, только оставь меня здесь!

— Нет. И мы не будем это больше обсуждать. Собирайся.

— Я не пойду никуда, слышишь?!

Айн закрыл усталые глаза, будто пытаясь потушить огонь раздражения, разгорающийся внутри, — события этого дня исчерпали силы почти до предела. Он проговорил тихо, почти с мольбой:

— Тайса, вы всё, что у меня осталось. Ты и наш ребенок. Если я вас потеряю, мне уже не за что бороться, ты понимаешь?

Тайса принялась было снова метаться по комнате, потом отошла к окну, присела на подоконник и закрыла лицо руками. Конечно, она сама прекрасно понимала: так надо и спорить бесполезно. Но мысль о том, чтобы сейчас уйти, казалась нестерпимой.

Лин подошел, обнял ее крепко, закрывая собой от подступающего мрака, поцеловал в макушку, вдохнул медово-липовый аромат ее волос.

— Не надо, родная, прошу тебя. Пойми, я буду сильнее и спокойнее, если буду знать, что ты в безопасности. — Он посмотрел на улицу в темноту. — К тому же все это не продлится долго.

— Откуда ты знаешь? — Тайса подняла на него глаза.

— Не знаю. Но когда что-то долго тянется, развязка обычно короткая. А это развязка, я чувствую.

Непроглядная тьма смотрела на них в окно, ждала у порога, в любой момент готовая разразиться бедой.

* * *

В то время как вдалеке продолжалась битва, а рядом дымились остовы тех домов Арнэльма, которые не успели увести, Ким Лёвенберг, с Зеркалом Памяти в руках, добрался наконец до берега. Прикинув, куда лучше встать, чтобы река была поглубже, он взошел на ту самую насыпь, с которой Эрик еще совсем недавно проклинал реку и вообще все на свете. Вокруг не было никого — набережная оказалась наполовину разобрана, наполовину сожжена, и сквозь ветви деревьев, потерявших листву, виднелся опустевший, разоренный город.

Они с Эриком договорились встретиться здесь, если все получится. Надо бы подождать его, но нет времени и неизвестно, жив ли он, а тут в любой момент можно наткнуться на реттеров. Наступал рассвет — поздний, осенний, но ночь еще была сильна — значит, надо спешить. Он бросит зеркало в реку, а там будь что будет. Так они решили, и он так и сделает.

Ким уже дошел почти до самого края насыпи, когда его поразила простая мысль. Ведь он нодиец, более того — назначенный к посвящению. Что, если Арна сейчас его убьет?

Раздумывал недолго и решил: пусть так и будет. Все лучше, чем быть захваченным своими (чужими, чего уж там) и навсегда потерять разум.

Он еще раз огляделся по сторонам, потом повернулся к реке. Она шумела и что-то шептала, как полубезумная старуха.

— Прости нас, Арна, — сказал Ким. — Прости, если сможешь.

И в этот момент что-то сковало его тело. Сладкое тепло разлилось по венам, веки отяжелели, руки и ноги стали как чужие. Он еще раз моргнул, противясь ядовитому сну, понял в последний момент, что случилось… Выронив зеркало, рухнул на землю, и разум заволокла тьма.

Давид, притаившийся за деревьями, вышел из укрытия, довольный своим расчетом. Целиться пришлось одним глазом — второй, после ночи в отеле, еще закрывала повязка, но это не помешало. О пропаже зеркала он уже знал и с тех пор рыскал по берегу, будучи уверенным, что брат придет именно сюда. Он отказался брать с собой кого бы то ни было в подкрепление — это должна была быть схватка один на один. Бросок сетки получился лучше некуда — Ким не упал в воду, и теперь его можно спокойно доставить Союзникам.

Но в последнем он ошибся. Едва он приблизился на несколько шагов к упавшему брату, как услышал за спиной голос:

— Назад. Или я сожгу тебя на месте.

* * *

Эрик подождал, пока Давид обернется — бить в спину, говорят, плохая примета.

— Отойди от него.

Давид усмехнулся:

— Ему уже не поможешь. А вот с тобой я сейчас разберусь.

От первой вспышки Эрик увернулся, от второй тоже. Сосредоточиться на кризанте в этот момент было крайне сложно, но ему все же удалось вызвать лучи. Те скользнул мимо Давида, не задев его. И вдруг Давид оказался совсем рядом и схватил Эрика обеими руками за горло. Пальцы у него оказались горячие, будто из раскаленного металла, и Эрик, у которого потемнело в глазах, почувствовал жгучую боль и запах своей собственной горящей плоти.

С такого близкого расстояния лучами бить нельзя — сгоришь сам. Да и думать о чем-то, когда тебя душат, невозможно. Невероятным усилием ему удалось поднять правую руку, и он ударил Давида кризантой в висок, как кастетом. Тот отшатнулся, Эрик быстро оттолкнул его, наклонился и схватил зеркало. Но не успел выпрямиться, как в грудь ему ударил огненный клубок. Эрик сделал шаг назад — и сорвался с насыпи в реку. В его глазах так и застыло безграничное удивление. Ослабевшие руки выпустили зеркало, и оно погрузилось в воду вслед за телом.

И, когда зеркало достигло дна, Эрик сквозь толщу воды увидел ослепительную вспышку. От ударной волны вода сделалась плотной, как стекло, сковав все движения, и все замерло на миг, ставший вечностью. Уже теряя сознание, он заметил: из его груди тоже исходит свет — алый, пульсирующий и яркий. И все понял. В голове, словно фильм на немыслимой скорости, пронеслась жизнь — болезнь, уход из города, возвращение, слова Арны, месяцы поиска. «Найди Сердце Эльма. Первая часть — в обители золотых дел мастера, вторая — на лугу среди празднующих, третья — в воде».

Он понял наконец, что все это значит, и в следующий момент небо снова мелькнуло над головой, все в огненных прорехах. И еще до удара о землю сознание его покинуло.

Глава 37

В квартиру Аста и Тайса добрались под утро. Молча шли через опустевшие площади, ехали в поезде ночного метро, освещенном невыносимо яркими лампами. Думалось только об одном, и говорить не хотелось. У каждой остался там, в ночи, тот, к кому теперь стремились все мысли и ради кого так тянуло вернуться. Но возвращаться было нельзя.

«Лучше бы я не уходила, — думала Аста, глядя на кольцо, в котором отражались городские огни. — Лучше бы я осталась рядом с ним. Помогать медсестрам, отвлекать от боли пустыми, нарочно веселыми разговорами. Ждать рассвета. Вдруг это конец? Слишком уж многое здесь не как в сказке, и надеяться, что любовь поможет ему выжить, — можно ли? Но что еще остается…»

Оказавшись дома, подруги решили: если днем не будет никаких вестей, они попробуют дозвониться Эрику — у того всегда с собой смартфон и, может быть, связь работает. Если же не получится, то, пока светло, они сходят вместе к границе Арнэльма и Риттерсхайма — посмотрят, что там, вдруг удастся узнать новости. Аста сначала настаивала, что пойдет одна, но быстро поняла — Тайсу не переспорить.

На том порешили и легли спать — и долго смотрели в белый потолок. Когда совсем рассвело, Тайса все-таки уснула — беременность и переживания утомляли ее быстрее обычного, а Аста так и лежала, не смыкая глаз.

Наконец, когда за окном уже зашумели машины и трамваи, она тоже провалилась в сон, но через пару часов проснулась от едва слышного мерного жужжания. Долго искать источник звука не пришлось — Аста схватила смартфон, лежавший на подоконнике у кровати. На экране светился незнакомый номер, и она почему-то сразу подумала: звонят из автомата. Это Лин, он все-таки дошел до города и, значит…

Выскочив из постели и схватив телефон, она бросилась в прихожую и прикрыла за собой дверь.

— Алло?!

— Аста, это ты? Можете возвращаться, — услышала она голос Лина.

— Как? Все закончилось?

— Да.

— Так быстро? — Аста привалилась спиной к стене и сильнее прижала телефон к уху.

— Быстро, да не просто. Как Тайса?

— В порядке. Спит.

— Хорошо. — В голосе проскользнуло облегчение. — Тебе Свен привет передавал. Он жив. Врачи говорят, что даже, может быть, будет ходить.

— Ох… — Она схватилась за угол шкафа, чувствуя, что еще немного — и сползет на пол. Нечеловеческое напряжение нескольких последних недель спадало, и вместе с ним закончились силы. — А Эрик?

Лин вздохнул в трубку. И еще раз сказал:

— Возвращайтесь. На месте все объясню.

* * *

Через неделю после этих событий Аста стояла на берегу реки у Большого моста и смотрела на темную воду, цветом сливающуюся с низким небом. Наступил ноябрь — серое безвременье перед долгой зимой, когда мир теряет краски и даже звуки затихают, чтобы ненароком не потревожить темные силы. Прошел Самайн, и дверь между мирами живых и мертвых захлопнулась, оставив по эту сторону бестелесных, беспокойных призраков прошлого.

За ее спиной вновь вырастал знакомый город, который уже никогда не будет прежним. Уцелевшие дома вернулись на место, и теперь можно было надеяться, что они простоят (вернее, провисят) довольно долго. На противоположном берегу тоже кипела работа — после окончания битвы у арнэльмцев появились новые соседи. Трудно сказать, сколько длилась и чем бы закончилась эта битва, если бы не зеркало. Стоило ему оказаться в воде Арны, как оно разлетелось на осколки и память, хранимая в нем, перетекла в реку. Тогда Арна все вспомнила и поняла, какое зло совершили нодийцы, лишив ее памяти. Те, кто был тогда в городе, говорили, что творилось невероятное: из реки во все стороны потянулись по воздуху тонкие, как паутина, струи воды, крепкие, как леска. Они хватали реттеров, и духи-хозяева спешили покинуть место, нередко убивая и носителя. Именно так погиб Давид Лёвенберг, сын градоначальницы Нода. Сам Нод оказался разрушен — там не осталось камня на камне. Поговаривали, что сам Вильгельм Четвертый приложил к этому руку, хотя он потом тоже лишился воплощения. Как бы там ни было, Союзники перестали быть таковыми и убрались обратно в горы, оставив после себя много жертв — в первую очередь тех, кто так на них полагался. Часть плененных арнэльмцев удалось освободить, те же, кого поймали первыми, погибли — заклинание, с помощью которого их ловили, разрушало разум и тело в считанные часы.

Ким выжил, но сетка, брошенная братом, все же сработала и успела отравить его. Теперь он лежал в арнэльмском госпитале, в страшном бреду, привязанный к кровати. Один раз пришел в себя и просил позвать Эрика, но узнав, что с ним случилось, снова впал в забытье.

А Эрик… Эрик уже неделю находился на грани жизни и смерти. Его нашли утром на берегу и сразу доставили в госпиталь. Повреждения, которые нанес ему Давид, огонь, что он вдохнул, и долгое лежание на холодном песке сделали свое дело. Крепкий молодой организм еще боролся, но силы его были на исходе.

* * *

…Ирис лежала у ее ног, свернувшись клубком, спрятав нос под крыло. Никто не знал, где лиса укрывалась во время сражений, — в последний вечер, едва дойдя с Астой до ратуши, она исчезла, а на следующий день вернулась. Аста склонилась над ней, погладила рыжую спину. И в который раз задумалась, что чувствуют люди, победившие в войне. Наверно, короткую радость быстро сменяют растерянность и печаль, потому что становится ясно, какая цена заплачена за победу. Да и неизвестно еще, надолго ли наступил покой.

Лишившимся своего города и выжившим в битве нодийцам Арна разрешила поселиться на противоположном берегу. Точнее, даже не разрешила — приказала, потребовав, чтобы стороны подписали мирный договор и помогали друг другу, иначе… Эту часть никто толком не понял, но выходило, что новых войн река не потерпит.

Заскрипел песок под осторожными шагами, Аста обернулась и увидела Лина. Он подошел, и какое-то время они вместе молчали, глядя на волны. Потом Аста спросила:

— Как Эрик?

— Да плохо, — ответил Лин с досадой. — Кажется, еще хуже, чем вчера.

— Я тут думала, — начала она нерешительно. — Может, его отправить в Риттерсхайм? Там хорошая, современная медицина. У него вроде даже страховка есть…

Но Лин покачал головой:

— У него легкие обожжены, и это не простой огонь. Это темная, нездешняя магия. Если его заберут в больницу в открытом мире, его будут лечить обычными средствами, а они в этом случае не подходят. Арна вынесла его на берег, не дала захлебнуться, но даже она не может противостоять смерти. Если бы могла… ничего этого не было бы.

Аста подумала еще, потом бросила с отчаянием:

— Бессмысленно все как-то. Тео и Беатрис не дожили до развязки — при том, что они так любили этот город. Ким, благодаря которому мы получили Зеркало, теперь в бреду и, вполне возможно, сойдет с ума. Эрик при смерти. И главное, Сердце никто из нас так и не нашел. В чем тогда смысл?

Лин улыбнулся — и на мгновение Аста увидела улыбку Тео, его мудрые лучистые глаза.

— Сердце нельзя найти. Сердце можно лишь обрести.

И наконец для нее тоже сложились воедино все части этой загадки. Все это время они искали не камень, не вещь, а то, с чем когда-то пришел на эту землю светлый князь Эльм и за что Арна его так полюбила. Люди, которым он доверял, совершили зло, и искупить его не могли ни поиски, ни тем более кровавые битвы во имя мифического сокровища. Сердце, сказала Арна, на том же месте, что и всегда, ведь оно есть у каждого. Река не требовала ничего сверхъестественного — она лишь хотела, чтобы на ее берегах вновь наступил мир, но для этого нужно было не просто защищать новый город, а примирить два народа. И это было возможно, только если обе стороны сделают шаг навстречу друг другу.

И они сделали. Эрик и Ким, такие разные, объединились ради спасения Арны, и каждый вложил в общее дело все, что мог. Река не простила бы нодийцев, если бы не Ким и его искреннее раскаяние, но он бы не выжил, если бы Эрик его не спас — врага, которого правила велели не жалеть. Один человек когда-то основал Эльмбург, один человек совершил преступление, разрушив целый город и развязав многолетнюю войну. И по одному человеку с каждой стороны оказалось достаточно, чтобы ее прекратить.

Случайно ли это? Вряд ли. Тео говорил, что вода лишь отражает смотрящего в нее. Когда Беатрис вошла в реку, надеясь оборвать свои мучения, Арна увидела в Эрике, еще не родившемся, способность изменить судьбу города. Ему пришлось бороться с болезнью и с самим собой, но он стал тем, кем должен был стать, а подсказки реки помогли ему найти этот путь. Аста вспомнила все их путешествия и поняла — пусть все шло совершенно не по плану, но они помогли ему измениться. Во время поездки в город ювелиров они по-настоящему познакомились и стали помогать друг другу. Дураций Октоберфест, как ни казался он потерей времени, раскрыл тайны прошлого и помог Эрику признать тяжелый поступок. А в промежутке случилось еще много всего — поход за кризантой, новая работа, примирение с матерью, желание заступиться за Асту как за сестру… И так из множества мелких частичек складывалось его сердце, с каждым ударом приближая развязку. И вот развязка наступила. Что теперь?..

— Что теперь? — спросила она Лина. — Что мы будем делать дальше?

— О, дел хватит. Наши бывшие враги теперь будут нашими ближайшими соседями. Они назовут свое поселение Новый Эльмбург. — Лин сощурился, вглядываясь в противоположный берег. — Понятия не имею, во что нам это выльется в будущем. Конечно, сейчас они растеряны и ослаблены, так как лишились армии и поддержки Союзников, а своим умом жить не привыкли, но… кто знает, что они еще придумают…

Он явно был не в восторге от происходящего, и говорили, что договор с госпожой Лёвенберг он подписал чуть ли не скрипя зубами. Еще бы — погибших не вернешь, город отстраивать в этот раз будут долго, а жить бок о бок с причиной этого всего — та еще радость. Но перечить Арне он не осмелился, в конце концов положившись на то, что ей виднее.

После смерти Беатрис именно Лин подписывал все важные документы, — нового правителя город так и не выбрал. Теперь поговаривали, что это место принадлежит Эрику, если он выживет. Это «если» было настолько призрачным, что о нем старались не упоминать.

— Погоди-ка… — Лин сделал шаг в сторону города. К мосту направлялась госпожа Лёвенберг в компании пожилого лысого мужчины — нодийского доктора, а за ними едва поспевали два арнэльмских защитника — новоэльмбуржцам можно было находиться на территории Арнэльма только с сопровождением.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказала госпожа Лёвенберг Лину, едва приблизившись. Она явно спешила, и торопливые, неверные шаги выдавали усталость. Пряди рыжих волос, выбившиеся из узла на затылке, развевались по ветру, как языки пламени; строгое платье из плотной темно-синей ткани было все в пятнах и саже. И только взгляд голубых глаз на бледном лице остался ледяным.

— Я вас слушаю.

— Разрешите нам попробовать вылечить Эрика.

Лин нахмурился:

— С какой стати?

— Только наши врачи могут лечить такие ожоги, потому что они нанесены нашей магией… Послушайте. — Она заговорила быстро-быстро: — Я только что была у сына. Он в бреду, но узнал меня и просил спасти его друга. Иначе он отказывается сам принимать лекарства. — Она вздохнула, откинула волосы со лба, и легкая дрожь руки все-таки выдала волнение. — Поймите, он все, что у меня осталось. Единственная возможность помочь ему — это помочь Эрику. Я думаю, мы справимся. Если вы позволите…

И она замолчала в ожидании ответа. Доктор тоже молчал. Лин подумал, потом вдруг повернулся к Асте:

— Что скажешь?

Она растерялась:

— Я?

— Ты член городского совета, я обязан спросить твое мнение. К тому же у нас близкая дружба в некоторых случаях приравнивается к законному родству, а у него не осталось других родственников.

Аста посмотрела на госпожу Лёвенберг, потом на доктора. Как и большинство жителей Арнэльма, она им не доверяла, не верила в прочность наступившего вдруг мира. Они убили ее брата, и если теперь отнимут еще одного, если это очередная уловка… Но, с другой стороны, так у Эрика будет хоть какой-то шанс… Она повернулась к Лину и кивнула. Тот махнул рукой:

— Пойдемте.

И они все вместе пошли в госпиталь.

Эпилог

Весна в том году пришла поздно, зато лето выдалось жарким — не продохнуть. Пока Свен работал в мастерской (ему любая жара нипочем), Аста пряталась в доме и лишь рано утром выходила на рынок. На долгожданный отпуск не планировала ничего — хотелось отдохнуть наконец за целый год. Совсем скоро начнется подготовка к свадьбе, а пока можно еще несколько дней заниматься приятным ничегонеделанием.

Впрочем, одно дело у нее все-таки было. Свен с улыбкой смотрел, как ее стол и полки заполняются книгами, тетрадями и вырезками из газет, как она пишет допоздна при свете лампы и как, бывает, задумывается и ничего вокруг не замечает. И однажды произнес то, о чем она сама думала очень осторожно, боясь подойти близко:

— Может, ты станешь Хранителем Истории?

Когда он сказал это в первый раз, Аста смутилась:

— Да ты что? Мне и хранить-то нечего, для этого нужен большой жизненный опыт!

— Ну, опыта у тебя теперь на несколько жизней хватит.

И так она носила в себе эту мысль, а потом однажды под вечер вышла в сад, присела там на старую скамейку под абрикосами. Раскрыла блокнот — тот самый, который когда-то купила на летней ярмарке, поставила его в воздухе под наклоном и написала:

«Пока не знаю, какая участь постигнет эти заметки, но пусть будут. Я хочу, чтобы это осталось написанным и чтобы, когда события померкнут в памяти, можно было найти их здесь, на бумаге — и снова все вспомнить.

После того как врач госпожи Лёвенберг стал лечить Эрика, он не выздоровел волшебным образом, как в сказке. Ему долго делалось то хуже, то лучше, два раза он был совсем на краю, но потом медленно пошел на поправку. Была уже совсем весна, когда он начал выходить из госпиталя в сад, а потом в город. Сейчас его жизнь вне опасности, и он решил с осени продолжить учебу в университете. Станет архитектором и будет заниматься планированием города. Я им горжусь. Все-таки Арна была права — я действительно обрела брата, даже двух. Вообще, она не бывает неправой, наверно…

Эрик и Ким не расстаются. Они очень разные, а стали лучшими друзьями. Киму удалось победить заклятие, которое чуть не разрушило его разум, и теперь он мечтает стать программистом, будет поступать в тот же университет, где учится Эрик. Он уже окончил подготовительные курсы, и о нем все говорят, что у него исключительный талант. А еще, по-моему, у него в Риттерсхайме появилась девушка. Эрик попросил прощения у Дианы, и она его простила. Будет ли продолжение у этой истории, пока неизвестно. А его болезнь после падения в реку странным образом прошла. Правда, воду он все равно не любит, но, может быть, со временем и это пройдет.

У Тайсы с Айном родился сын, и они назвали его Тео — в честь деда. Мне Лин отдал все записи и черновики, которые нашлись в доме, и намекнул, что хроника-то должна быть дописана, и лучше всего участником событий. По-моему, они со Твеном сговорились.

Кстати, у Свена появился новый друг. Когда город отстроили, мы пригласили в гости Тамино из Пфорцхайма — мы же с Эриком обещали ему все рассказать. Мы познакомили его с рекой, показали лес и парящие дома — все, как он видел во сне. Он ничуть не удивился, что все это существует, и целый вечер потом проговорил со Свеном о каких-то сплавах и инструментах, а на следующий день даже работал в его мастерской. Теперь они переписываются, и мы решили пригласить Тамино на нашу свадьбу. Кулон с сердцем, который он сделал, до сих пору меня. Думаю, стоит отнести его в Хранилище Знаний — все-таки историческая реликвия, хотя мне и жаль с ним расставаться.

Еще перед Литой должны пройти выборы нового сеньора. И поговаривают, будто эта должность достанется Эрику. Я не знаю, как он это будет совмещать с учебой, но готова во всем его поддержать.

Ирис в последнее время опять куда-то пропала, и мы подозреваем, что скоро в округе появятся крылатые лисята…»

— Вот ты где. — Свен появился на дорожке, опираясь на трость, укашенную узорами из металла. Волосы у него были мокрые и без повязки, на плечах — банное полотенце. Значит, работу на сегодня он закончил. — Извини, что отвлекаю. Ты не забыла, что нас пригласили?

— Не забыла, сейчас иду собираться.

Аста взяла блокнот, захлопнула его на закладке и поспешила в дом.

Через час они сидели за столом на террасе в доме Лина — Аста, Свен, Эрик и оба родителя с новорожденным ребенком. Ели легкие летние блюда, пили радужные коктейли и говорили обо всем на свете.

— Лин, — спросил Свен, — вот скажи нам всем, что ты теперь будешь делать? Когда опасность миновала и войны больше нет? Тебе не скучно?

Все в ожидании посмотрели на Лина.

— В нашей работе скучно не бывает, — ответил тот, подумав. — Да, сейчас все спокойно, но это не значит, что можно расслабиться. Регулярная армия защитников остается, военная школа тоже. Но если — вдруг — у меня будет много свободного времени, я знаю, что делать.

— Да? И что же? — спросили все хором.

Лин смутился, покраснел даже. И ответил:

— Запишусь на танцы. Я в детстве об этом мечтал, но это было невозможно, а потом… стало не до этого. Но мечты же должны сбываться, правда?

— Я сделаю тебе кастаньеты, — пообещал Свен.

— Свен, их, по-моему, из дерева делают…

— Да? Ничего, ты у нас суровый парень, у тебя будут металлические.

— Только пусть они весят не как гири в нашем спортзале…

И долго еще звучали под сводами нового, уютного дома смех и разговоры. А когда они возвращались обратно, по дороге под яркими летними звездами, Аста сказала:

— Если бы мне год назад рассказали, как все будет, не поверила бы. А ты?

— Я бы поверил, я люблю мечтать.

— А я вот долгое время мечтать боялась. Вдруг намечтаешь, а сбудется неизвестно что.

— Так мы еще намечтаем. И в конце концов сбудется то, что надо.

— Да? Я вот мечтаю быть Хранителем Истории. — Она впервые сказала это вслух и даже испугалась. — Но не знаю, что делать…

— Спроси у реки, — улыбнулся Свен. — Но себя тоже слушай…

Благодарности

Эта история пришла ко мне в один дождливый вечер в Штутгарте, когда я спешила от супермаркета к метро. Город шумел, в мокром асфальте отражались разноцветные огни, а в воздухе пахло рекой. И в переулке недалеко от Schlossplatz — Замковой площади я вдруг увидела, как Аста разговаривает с Лином и как потом они вместе идут в кофейню. Я еще не знала, что дальше, но придя домой, тут же начала записывать. И прошло целых три года, прежде чем я перевернула последнюю страницу.

Так получилось, что «Слушай, что скажет река» стала мостиком, связавшим меня с чудесными людьми. Я благодарю свою писательскую и не только группу поддержки: Варю, Снежану и Вельгу. Наши разговоры, письма, открытки и маленькие подарки друг другу, путешествующие через расстояние между странами — это чистое волшебство, которое делает мой мир уютным и теплым.

Благодарю Сашу, одну из моих первых читательниц и гостей в мире Арнэльма, которая полюбила этот город и его жителей так же, как я. И всех-всех, кто читал книгу на Wattpad, оставляя звездочки и комментарии. Она писалась в очень нелегкий для меня период, так что каждое доброе слово придавало сил.

Благодарю своего мужа за любовь и поддержку, за то, что выслушивал мои рассказы про крылатых лис и парящие дома, и каждый день помогает мне во всем. Frank, du bist mein Glücksdrache.

Спасибо маме и бабушке, которые всегда поддерживали меня в любых начинаниях и экспериментах, даже самых безумных. Вы подарили мне смелость творить, без нее ничего бы не было.

Спасибо ведущему редактору Ирине Рожновой за то, что поверила в мою историю и помогла ей найти путь в мир бумажных книг.

Спасибо моей лучшей подруге Ане, которая принимает и любит меня такой, какая я есть. Ты — мое сокровище.

Спасибо Кате за то, что читала мои первые тексты в школе журналистики и помогла мне научиться рассказывать. Спасибо Диме за фотоаппарат «Зенит» и убежище.

Спасибо Жене-программисту, который верит в сказки. Спасибо Оле, которая собирается прочитать книгу своему мужу, и Аде, которая вдохновляет меня своей продуктивностью.

И наконец, спасибо всем моим героям за то, что пришли ко мне. За все, что я видела вашими глазами и теперь могу показать другим. Спасибо этой истории за то, что выбрала меня, чтобы быть рассказанной. Я точно не знаю, как все это работает, но, как говорил дед Тео, чудеса понимать необязательно — достаточно им радоваться от души.

С любовью,

Мария Линде

Примечания

1

Риттерсхайм (нем. der Ritter — рыцарь; das Heim — обитель). Прототипом города является Штутгарт. — Здесь и далее прим. автора.

2

Праздник весны (нем. Frühlingsfest) — фестиваль, который каждый год проходит во многих городах Германии в конце апреля — начале мая. Включает в себя ярмарку, аттракционы, музыкальную программу и другие развлечения.

3

Немецкая почта.

4

Праздник лета (нем. Sommerfest) — вечеринка в студенческом кампусе, посвященная началу летнего сезона.

5

Детская ферма (нем. Jugendfarm) — мини-парк, который организуют для детей, где они ухаживают за животными и выращивают растения.

6

Перевод Б. Пастернака. — Примеч. ред.

7

ICE — тип скоростных поездов в Германии.

8

Немецкие железные дороги.

9

Отсылка к рекламе шоколада марки Milka.

10

Место в Мюнхене, где проходит Октоберфест — ежегодное и самое большое в мире народное гулянье.

11

В общежитиях Германии у каждого студента есть отдельная комната. Когда хозяин комнаты уезжает, он может сдавать ее кому-то из друзей-студентов.

12

Отсылка к Песни о Вёлунде («Старшая Эдда») и повести М. Семёновой «Хромой кузнец».

Content

Мария Линде
СЛУШАЙ, ЧТО СКАЖЕТ РЕКА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог

Благодарности

Примечания