Софи Ханна

Тайна трех четвертей

Фейт Тиллерэй, которая потратила столько сил, чтобы многому меня научить

Sophie Hannah

The Mystery of Three Quarters

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

The Mystery of Three Quarters Copyright © 2018 Agatha Christie Limited.

All rights reserved.

AGATHA CHRISTIE, POIROT and the Agatha Christie Signature are registered trade marks of Agatha Christie Limited in the UK and elsewhere. All rights reserved.

© Pola36, lilac / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com.

Дизайн обложки Holly Macdonald © HarperCollins Publishers Ltd 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Благодарности

Я невероятно благодарна следующим людям:

Джеймсу Причарду и всем в «Агата Кристи Лимитед»; Дэвиду Брауну, Кейт Элтон и всем в «Харпер Коллинз Великобритания»; моему агенту Питеру Штраусу и его команде из «Роджерс, Колридж и Уайт»; моим потрясающим издателям Уильяму Морроу из Нью-Йорка и всем издателям моих книг о Пуаро по всему миру, благодаря которым они стали известны в самых разных странах; Крису Грибблу, читавшему и поддерживавшему меня на самой важной и сложной начальной стадии работы; Эмили Уинслоу, чьи бесценные, точные редакторские предложения очень мне помогли; Джейми Бернтал-Хукеру, сделавшему для меня невероятно много, от корректуры до помощи в выборе названия книги; Фейт Тиллерэй, создавшей мне новый потрясающий веб-сайт и ставшей затем моим маркетинговым гуру; моей семье – Дэну, Фиби, Гаю… и особенно Брюстеру, по причинам, которые станут понятны каждому, кто прочтет эту книгу!

Огромное спасибо вам всем. А также читателям, полюбившим «Убийства под монограммой», «Шкатулку с секретом» и другие мои книги, писавшим мне в твиттере, чтобы сказать об этом: я очень ценю вашу поддержку, благодаря которой чувствую, что работаю не зря.

Первая четверть

Глава 1

Пуаро предъявлено обвинение

Эркюль Пуаро улыбался своим мыслям, когда его шофер, соблюдая идеальную симметрию, остановил легковой автомобиль. Будучи ярым приверженцем аккуратности и порядка, Пуаро в полной мере оценил безупречное положение машины относительно входных дверей особняка «Уайтхэйвен», где он жил. Ось симметрии автомобиля – прямая линия – соединялась с вертикалью, в которой сходились входные двери.

Ланч, после которого он вернулся домой, в полной мере можно было назвать très bon divertissement[1]: превосходная кухня и компания. Пуаро неспешно вышел из автомобиля, тепло поблагодарил водителя и уже собрался войти внутрь, когда у него появилось странное чувство, что (как он это сам сформулировал) нечто у него за спиной потребовало внимания.

Поворачиваясь, он вовсе не ждал увидеть что-либо необычное. Стоял мягкий февральский день, и только легкий ветерок едва заметно оживлял воздух.

Однако Пуаро сразу же заметил, что ощущение вызвано вовсе не погодой – хорошо одетая женщина приближалась к нему так стремительно, что, несмотря на светло-голубое пальто и шляпу, напоминала стихийное явление.

– Настоящий свирепый ураган, – пробормотал себе под нос Пуаро.

Шляпка ему не понравилась. Он видел женщин в городе, которые носили такие же: с минимумом украшений, плотно прилегающие к голове, словно купальные шапочки. «Шляпа должна иметь поля или украшения, – подумал Пуаро. – И, во всяком случае, не должна просто прикрывать голову». Разумеется, он скоро привыкнет к новой моде, и, после того как это случится, она снова изменится, как это всегда и бывает.

Губы одетой в голубое женщины дрогнули и изогнулись, однако она не произнесла ни звука, словно бы мысленно повторяя то, что собиралась сказать Пуаро. Вне всякого сомнения, именно он являлся ее целью. Она была полна решимости сделать ему нечто неприятное, как только окажется рядом. Он отступил назад; женщина продолжала стремительно двигаться к нему – вот почему он начал даже подумывать о бегстве; так удирают животные, чувствуя опасность.

У нее были блестящие каштановые волосы, но когда она резко остановилась, Пуаро увидел, что она вовсе не так молода, как ему показалось издали; ей, вероятно, лет эдак за пятьдесят, а возможно, и все шестьдесят. Леди среднего возраста со следами явной маскировки морщин на лице, с поразительно голубыми глазами – не слишком светлыми, и не слишком темными.

– Вы Эркюль Пуаро, не так ли? – спросила она громким шепотом.

Пуаро отметил, что она хотела продемонстрировать свой гнев, но так, чтобы не привлекать стороннего внимания.

– Oui, мадам. Это я.

– Как вы смели? Как смели прислать мне такое письмо?

– Мадам, прошу меня простить, но, полагаю, мы с вами не знакомы.

– Только не ведите себя со мной так, словно вы невинная овечка! Я Сильвия Рул. Как вам, вне всякого сомнения, известно.

– Теперь известно, так как вы мне это сказали. Но мгновение назад я этого не знал. Вы упомянули о письме…

– Неужели вы заставите меня повторять клевету о самой себе в публичном месте? Ну что же, так тому и быть. Я получила сегодня утром отвратительное и ужасное письмо, подписанное вами. – И она ткнула бы Пуаро пальцем в грудь, если бы он не отпрянул в сторону.

– Non, мадам… – попытался протестовать он, но его попытка оказалась тотчас же пресечена.

– В этой пародии на письмо вы обвиняете меня в убийстве. Убийстве! Меня! Сильвию Рул! Вы утверждаете, что можете доказать мою вину, и советуете немедленно отправиться в полицию и во всем признаться. Как вы смеете? У вас нет никаких доказательств – по той простой причине, что я невиновна. Я никого не убивала. Из всех, кто мне известен, я менее кого-либо склонна к насилию. Кроме того, я никогда не слышала про Барнабаса Панди!

– Барнабас…

– Чудовищно, что вы обвиняете именно меня! Просто возмутительно! Я не стану терпеть такого безобразия и собираюсь обратиться к моему адвокату, вот только не хочу, чтобы он знал, что я опозорена. Быть может, пойду в полицию. Я жестоко унижена! Вы нанесли мне неслыханное оскорбление! Женщине моего положения в свете!

Сильвия Рул еще некоторое время продолжала в том же духе, в ее возбужденном шепоте было столько шипения и пены! Она заставила Пуаро вспомнить о громких бушующих водопадах, которые ему приходилось видеть: весьма впечатляющие для глаз, но неизменно вызывающие тревогу своей неумолимостью – поток никогда не иссякал.

Как только появилась возможность ответить, он сказал:

– Мадам, пожалуйста, примите мои заверения в том, что я не писал вам никакого письма. А если вы его получили, оно написано не мной. Я тоже никогда не слышал о Барнабасе Панди. Так зовут человека, в убийстве которого вас обвиняет приславший письмо?

– Вы его написали, и не провоцируйте меня более, делая вид, что это не так. Вас наверняка заставил Юстас? Вам обоим известно, что я никого не убивала и ни в чем не виновна! Вы с Юстасом разработали план, чтобы вывести меня из себя! Такое вполне в его духе, и я не сомневаюсь, что потом он заявит, что вы всего лишь хотели пошутить!

– Я не знаю никакого Юстаса, мадам. – Пуаро всячески пытался убедить ее в своей непричастности, но ему уже начинало казаться, что для Сильвии Рул это не имеет ни малейшего значения.

– Он считает себя невероятно умным, самым умным в Англии – с такой отвратительной усмешечкой, никогда не покидающей его отталкивающее лицо. Сколько он вам заплатил? Я знаю, это его идея. И вы сделали за него всю грязную работу. Вы, знаменитый Эркюль Пуаро, которому доверяет наша замечательная, отлично работающая полиция. Вы фальшивка! Как вы могли? Оклеветать женщину с непорочной репутацией! Юстас способен на все, чтобы одержать надо мной победу. На все! А то, что он вам про меня рассказал, – ложь!

Если бы эта женщина стала его слушать, Пуаро мог бы ей сказать, что не стал бы сотрудничать с человеком, который считает себя самым умным в Англии, когда в Лондоне живет он, Эркюль Пуаро.

– Пожалуйста, покажите письмо, которое вы получили, мадам.

– Неужели вы думаете, что я его сохранила? Меня начинало тошнить, как только я брала его в руки! Я разорвала фальшивку на дюжину мелких кусочков и бросила в огонь. Я бы с радостью швырнула туда же самого Юстаса! Очень жаль, что подобные действия считаются противозаконными. Могу лишь сказать, что тот, кто придумал этот закон, никогда не встречал Юстаса. Если вы когда-нибудь попытаетесь снова меня оклеветать, я отправлюсь прямо в Скотленд-Ярд – и не для того, чтобы в чем-то признаться, но обвинить вас, мистер Пуаро!

И прежде чем Пуаро сумел придумать достойный ответ, Сильвия Рул развернулась и стремительно зашагала прочь.

Он не стал ничего говорить ей вслед и несколько секунд простоял на месте, медленно покачивая головой. Начав же подниматься по ступенькам, Пуаро тихонько пробормотал:

– Если она персона, не склонная к насилию, я вовсе не желаю встретиться с тем, кто к нему склонен.

* * *

Внутри просторной, хорошо обставленной квартиры Пуаро ждал слуга. Несколько натянутая улыбка Джорджа вдруг стала испуганной, когда он увидел выражение лица своего хозяина.

– С вами все в порядке, сэр?

– Non. Я совершенно сбит с толку, Джордж. Вы человек, который хорошо знаком с высшим обществом Англии. Скажите мне: вы знаете Сильвию Рул?

– Только ее репутацию, сэр. Она вдова Кларенса Рула. До крайности общительна. И, как мне кажется, является членом правления многих благотворительных обществ.

– А что вам известно о Барнабасе Панди?

Джордж покачал головой.

– Это имя я слышу впервые. Однако я знаком лишь с высшим светом Лондона. И если мистер Панди живет в другом месте…

– Я понятия не имею, где он живет. Мне даже неизвестно, жив он или, быть может, убит. Vraiment[2], нельзя знать о Барнабасе Панди меньше, чем мне известно в настоящий момент, – такое попросту невозможно! Только не пытайтесь, Джордж, говорить это Сильвии Рул, вообразившей, будто я отлично с ним знаком! Она уверена, что я написал письмо, в котором обвинил ее в убийстве, но я ничего такого не писал. Я не имею никакого отношения к этому письму. Я вообще никогда не встречался с Сильвией Рул.

Пуаро снял пальто и шляпу без своей обычной аккуратности и протянул их Джорджу.

– Не слишком приятно, когда тебя обвиняют в том, чего ты не делал. Кто-то способен не обращать на это внимания, но каким-то образом оно остается в сознании и вызывает призрачную форму вины – в голове или совести словно поселяется призрак! Кто-то уверен, что ты совершил ужасный поступок, и тебе начинает казаться, что так и есть, хотя ты и не сделал ничего плохого. Я начинаю понимать, Джордж, почему люди признаются в преступлениях, которых не совершали.

Как это часто случалось с Джорджем, лицо его отобразило сомнение. Английская сдержанность, отметил Пуаро, внешне похожа на сомнения. Многие из самых вежливых английских мужчин и женщин, с которыми он встречался на протяжении многих лет, выглядели так, словно не верили в то, что им говорили.

– Не хотите ли что-нибудь выпить, сэр? Sirop de menthe[3], если мне будет позволено сделать выбор.

– Oui. Превосходная идея.

– Я также должен доложить вам, сэр, что вас ждет посетитель. Следует ли мне принести вам ликер сейчас и попросить его войти немного позже?

– Посетитель?

– Да, сэр.

– И как его зовут? Не Юстас?

– Нет, сэр. Мистер Джон Мак-Кродден.

– О, какое облегчение! Не Юстас. Я могу питать надежду, что кошмар мадам Рул и ее Юстаса ушел навсегда и не вернется к Эркюлю Пуаро! А мсье Мак-Кродден сообщил о сути своего дела?

– Нет, сэр. Однако я должен вас предупредить, сэр, он выглядит… недовольным.

Пуаро позволил себе тихонько вздохнуть. После приятного ланча день превращался в сплошное разочарование. И все же он надеялся, что Джон Мак-Кродден не окажется столь же малоприятным, как Сильвия Рул.

– Пожалуй, я отложу удовольствие sirop de menthe и сначала приму мсье Мак-Кроддена, – сказал Пуаро Джорджу. – Его имя кажется мне знакомым.

– Должно быть, вы вспомнили об адвокате Роланде Мак-Кроддене, сэр?

– Mais oui, bien sûr[4]. Роланд-Веревка, добрый друг палача, – хотя ты слишком вежлив, Джордж, не называя его soubriquet[5], что великолепно ему подходит. Роланд-Веревка не дает ни минуты покоя виселице.

– Да, он помог нескольким преступникам получить заслуженное наказание, сэр, – согласился Джордж с неизменной тактичностью.

– Возможно, Джон Мак-Кродден его родственник, – предположил Пуаро. – Я только устроюсь поудобнее, а потом можешь пригласить его.

Однако Джорджу не пришлось пригласить Джона Мак-Кроддена, и помешал ему сам Мак-Кродден, который решительно вошел в комнату без всякой посторонней помощи и не дожидаясь, пока его представят. Он обогнал камердинера и застыл посреди ковра, как человек, которому поручено сыграть роль статуи.

– Пожалуйста, мсье, вы можете сесть, – с улыбкой сказал Пуаро.

– Нет, благодарю вас, – ответил Мак-Кродден.

Его тон был презрительным и отстраненным.

Взглянув на него, Пуаро решил, что ему около сорока, а черты лица словно высечены резцом превосходного скульптора – такие можно увидеть лишь в произведениях искусства. Однако тут же Пуаро обнаружил, как трудно ему соотнести лицо с одеждой – сильно потрепанной и со следами грязи. Должно быть, Мак-Кродден имел обыкновение спать на скамейках парка? Неужели же он пришел с просьбой воспользоваться ванной комнатой? Или в целях сокрытия достоинств, коими его наделила природа – больших зеленых глаз и золотых волос, – пытался выглядеть отталкивающе.

Мак-Кродден свирепо посмотрел на Пуаро сверху вниз.

– Я получил ваше письмо, – сказал он. – И прибыл в Лондон сегодня утром.

– Боюсь, я должен возразить вам, мсье. Я не посылал вам писем.

Наступило долгое и неловкое молчание. Пуаро не хотелось делать поспешных выводов, но он уже понял, в каком направлении будет развиваться беседа. Однако этого просто не могло быть! Как такое возможно? Только во сне он сталкивался с подобными ощущениями: мрачное предчувствие надвигающейся трагедии, которая не имеет ни малейшего смысла и так и не обретет его, что бы он ни делал.

– Вы говорите о письме, которое получили? – спросил он.

– Вы должны о нем знать, ведь вы сами его написали, – сказал Джон Мак-Кродден. – Вы обвинили меня в убийстве человека по имени Барнабас Панди.

Глава 2

Возмутительная провокация

– Должен сказать, что я сильно разочарован, – продолжил Мак-Кродден. – Знаменитый Эркюль Пуаро позволяет использовать себя столь легкомысленным образом.

Пуаро не стал отвечать ему сразу. Возможно, он неудачно подобрал слова и потому не сумел убедить Сильвию Рул услышать себя? В таком случае с этим Мак-Кродденом он должен постараться быть более убедительным.

– Мсье, s’il vous plait[6]. Я полагаю, кто-то отправил вам письмо, в котором обвинил вас в убийстве. В убийстве Барнабаса Панди. Эту часть вашей истории я не ставлю под сомнение. Но…

– Вы вовсе не в том положении, чтобы ставить что-то под сомнение, – заявил Мак-Кродден.

– Мсье, пожалуйста, поверьте мне: я не являюсь автором письма, полученного вами. Эркюль Пуаро никогда не относился к убийству легкомысленно.

Я бы…

– О, никакого убийства не было, – с горьким смехом перебил его Мак-Кродден. – В противном случае полиция уже давно поймала бы преступника. Это одна из глупых забав моего отца. – Он нахмурился, словно ему в голову пришла тревожная мысль. – Если только старое чудовище не склонно к садизму в еще большей степени, чем я думал, и не намерено подставить меня по делу о нераскрытом убийстве. Полагаю, подобный вариант возможен. С его беспощадным упорством… – Мак-Кродден смолк, а потом пробормотал: – Да, такое возможно. Мне бы следовало это предвидеть.

– Ваш отец – адвокат Роланд Мак-Кродден? – спросил Пуаро.

– Вы прекрасно знаете, что это так. – Посетитель уже заявил о своем возмущении и теперь говорил так, словно с каждым произнесенным словом его уважение к Пуаро стремительно неслось в пропасть.

– Мне известна лишь репутация вашего отца. Мы не встречались лично, и я с ним никогда не говорил.

– Ну конечно, вы должны сохранять лицо, – заметил Мак-Кродден. – Я уверен, он заплатил вам солидную сумму, дабы скрыть свое участие. – Он оглядел комнату, будто только что обратив внимание на то, что его окружало. – Богач, которому деньги нужны менее всего, вроде вас или моего отца, ни перед чем не остановится, чтобы умножить свое состояние. Вот почему я никогда не доверял подобным людям. И не зря. Деньги оказывают разлагающее влияние, как только ты начинаешь к ним привыкать, и вы, мистер Пуаро, тому доказательство.

Пуаро даже не мог припомнить, когда кто-то в последний раз говорил ему столь неприятные вещи, несправедливые и глубоко ранящие.

– Я всю жизнь работаю ради всеобщего блага и защиты невиновных и – да! – людей, которых несправедливо обвиняли в преступлении. К числу этих людей принадлежите и вы, мсье. И вот теперь вы приходите ко мне и столь же несправедливо меня обвиняете. Я невиновен: я не писал и не посылал вам письма, в котором говорится, что вы кого-то убили. Я не знаю, кто такой Барнабас Панди. Ни мертвый ни живой. Но здесь то, что нас с вами объединяет, заканчивается, поскольку, когда вы настаиваете на своей непричастности к преступлению, я слушаю. Я думаю: «Этот человек может говорить правду». Поскольку когда…

– Избавьте меня от красивых слов, – снова перебил его Мак-Кродден. – Если вы воображаете, что я поверю вашей ослепительной риторике больше, чем верю деньгам, репутации или другим вещам, к коим с уважением относится мой отец, вы глубоко заблуждаетесь. Ну а теперь, когда Роланд-Веревка, вне всякого сомнения, потребует от вас отчета относительно моей реакции на его грязные интриги, пожалуйста, скажите ему: я не участвую. Я никогда не слышал о Барнабасе Панди, никого не убивал и мне нечего бояться. И у меня достаточно веры в законы нашей страны, чтобы меня не повесили за преступление, которого я не совершал.

– Вы считаете, ваш отец хочет, чтобы вас повесили?

– Я не знаю. Такое возможно. Я всегда думал, что, если у отца закончатся виновные, которых можно отправить на виселицу, он обратит свое внимание на невиновных и сделает вид, что они преступники – как в суде, так и в собственном мозгу. Все, что угодно, чтобы удовлетворить жажду крови, человеческой крови.

– Это удивительное обвинение, мсье, и далеко не первое, сделанное вами с того момента, как вы здесь появились.

Отрывистая и холодная манера речи Мак-Кроддена вызвала у Пуаро озноб. Казалось, его неожиданный посетитель хладнокровно излагает неоспоримые факты.

Роланд-Веревка, о котором Пуаро много слышал за последние годы, совсем не походил на того человека, каким его описывал сын. Да, он всячески поддерживал смертную казнь для виновных – немного слишком энергично, на вкус Пуаро, ведь некоторые обстоятельства требуют осмотрительности, – но Пуаро подозревал, что Мак-Кродден-старший сам бы пришел в ужас от перспективы казни ни в чем не повинного человека. И если посетитель действительно его сын…

– Мсье, за всю свою жизнь я не встречал отца, который бы стремился отправить на эшафот собственного сына, обвиняя его в убийстве, которого тот не совершал.

– О нет, вы ошибаетесь, – тут же отреагировал Мак-Кродден. – Несмотря на ваши протесты, я знаю, что вы встречали моего отца и объединились с ним, чтобы выдвинуть против меня обвинение. Так вот, можете передать моему дорогому отцу, что я перестал его ненавидеть. Теперь, когда я вижу, как низко он пал, я его жалею. Он ничуть не лучше обычного убийцы. Как и вы, мистер Пуаро. И то же самое можно сказать о тех, кто поддерживает смертную казнь через повешение, например, наша жестокая система правосудия.

– Таково ваше мнение, мсье?

– Всю свою жизнь я являлся источником проблем и разочарований для отца: отказывался склонить перед ним голову, делать, что он пожелает, думать, как он, работать в выбранной им профессии. Он хотел, чтобы я стал юристом. Он так и не сумел меня простить за то, что я отказался.

– Могу я спросить, какова ваша профессия?

– Профессия? – Мак-Кродден усмехнулся. – Я сам себя обеспечиваю. Ничего необычного или грандиозного, что позволило бы мне играть жизнями людей. Я работал на шахте, на фермах, на фабриках. Делал безделушки для дам и продавал их. Я хорошо умею продавать. В данный момент у меня своя лавка и крыша над головой, но все это не устраивало моего отца, а Роланд Мак-Кродден не признает поражений. Никогда.

– Что вы имеете в виду?

– Я надеялся, что он перестал в меня верить. А теперь вижу, что он до сих пор на что-то рассчитывает. Он знает, что человек, которого обвинили в убийстве, вынужден защищаться. На самом деле это очень умно с его стороны. Он пытается меня спровоцировать, лелеет самые разнообразные фантазии, представляет, что я буду сам себя защищать в Олд-Бейли[7]. И мне придется заинтересоваться юриспруденцией, не так ли?

Пуаро вдруг стало очевидным, что Роланд Мак-Кродден для Джона Мак-Кроддена является тем же, чем Юстас для Сильвии Рул.

– Вы можете передать ему, что его план провалился. Я никогда не стану таким человеком, каким он хочет меня видеть. И я бы предпочел, чтобы он больше со мной не встречался – лично или используя вас и любых других лизоблюдов в качестве посредников.

Пуаро поднялся с кресла.

– Пожалуйста, подождите пару минут, – сказал он.

И вышел, оставив дверь широко открытой.

* * *

Когда он вернулся в комнату, его сопровождал камердинер.

– Вы уже знакомы с Джорджем, – с улыбкой сказал Пуаро. – Надеюсь, вы слышали, как я дал ему указание пригласить вас через некоторое время. Я специально повысил голос, чтобы вы стали свидетелем того, что я ему говорил.

– Да, я все слышал, – скучающим голосом ответил Мак-Кродден.

– И если бы я сказал Джорджу еще что-нибудь, вы бы услышали и это. Но я не сделал ничего подобного. Следовательно, то, что он сейчас сообщит, надеюсь, убедит вас, что я вам не враг. Пожалуйста, Джордж, говорите!

Джордж выглядел удивленным.

– О чем, сэр?

Пуаро повернулся к Мак-Кроддену.

– Вот видите, он не знает. Я его не подготовил. Джордж, когда я сегодня вернулся после ланча, то рассказал вам, что со мной произошло за несколько минут до того, как я вошел в дом, не так ли?

– Совершенно верно, сэр.

– Пожалуйста, повторите мою историю.

– Хорошо, сэр. К вам подошла леди, которая сказала, что ее зовут миссис Сильвия Рул. Она ошибочно считала, будто вы написали ей письмо, в котором обвинили в убийстве.

– Merci, Джордж. Скажите мне, кто предполагаемая жертва убийства?

– Мистер Барнабас Панди, сэр.

– Что еще я вам сказал?

– Что вы незнакомы с означенным джентльменом и вам неизвестно, жив он или мертв и был ли убит. Когда вы попытались объяснить это миссис Рул, она отказалась вас слушать.

Пуаро с торжествующим видом повернулся к Мак-Кроддену.

– Мсье, возможно, ваш отец хочет, чтобы и Сильвия Рул защищала себя в Олд-Бейли? Или вы наконец готовы признать, что составили ошибочное мнение и совершенно несправедливо очернили Эркюля Пуаро? Возможно, вам будет интересно узнать, что мадам Рул также обвинила меня в том, что я объединился с одним из ее врагов, чтобы доставить ей неприятности – неким человеком по имени Юстас.

– Я продолжаю считать, что за этим стоит мой отец, – после небольшой паузы заявил Мак-Кродден. Однако теперь его голос звучал не так уверенно. – Он получает огромное удовольствие от изощренных головоломок. Я намерен выяснить, почему миссис Рул получила такое же письмо, как я.

– Когда кто-то поглощен другим человеком – в вашем случае отец, а у Сильвии Рул Юстас, – это приводит к тому, что он видит мир в определенном свете, – со вздохом сказал Пуаро. – Полагаю, вы не принесли с собой письма?

– Нет. Я разорвал его и отправил отцу с запиской, в которой сообщил, что я о нем думаю, а теперь я говорю вам, мистер Пуаро: я не стану это терпеть. Даже великий Эркюль Пуаро не имеет права обвинять невиновных людей в убийстве и рассчитывать, что ему это сойдет с рук.

Когда Джон Мак-Кродден наконец покинул комнату, Пуаро испытал немалое облегчение. Он подошел к окну, чтобы увидеть, как посетитель выходит из здания.

– А теперь вы готовы для sirop de menthe, сэр? – спросил Джордж.

– Mon ami[8], я готов для всех sirop de menthe мира. – Тут Пуаро сообразил, что его слова могли сбить Джорджа с толку, и уточнил: – Один бокал, пожалуйста, Джордж. Только один.

Возбужденный Пуаро вернулся в кресло. У него были бы шансы на спокойствие и справедливость в мире, если бы три человека, которых несправедливо обвинили, Сильвия Рул, Джон Мак-Кродден и Эркюль Пуаро, сели бы вместе и повели спокойную рациональную дискуссию, которая помогла бы им понять, что произошло. Вместо этого наличествовали гнев, почти фанатический отказ прислушаться к чужому мнению и нескончаемый поток оскорблений. Но только не от Эркюля Пуаро; он вел себя безупречно перед лицом невыносимой провокации.

– Скажите, Джордж, ждет ли меня еще кто-то? – спросил Пуаро, принимая от слуги ликер.

– Нет, сэр.

– И никто не звонил по телефону, чтобы договориться о встрече?

– Нет, сэр. Вы кого-то ждете?

– Oui. Я жду разгневанного незнакомца, а возможно, и нескольких.

– Я не уверен, что понял вас, сэр.

И тут зазвонил телефон. Пуаро кивнул и позволил себе коротко улыбнуться. «Когда нет других способов получить удовольствие от ситуации, нужно радоваться тому, что ты оказался прав», – подумал он.

– А вот и он, Джордж – или она. Третье лицо. Третье, но сколько их всего – кто может знать? Три, четыре или пять? Возможно любое число.

– Какое число, сэр?

– Людей, получивших письмо, в котором их обвиняют в смерти Барнабаса Панди, подписанное мошенническим образом именем Эркюля Пуаро!

Глава 3

Третье лицо

В три часа следующего дня в особняке «Уайтхэйвен» Пуаро посетила мисс Аннабель Тредуэй. Ожидая, пока Джордж проводит ее в кабинет, Пуаро понял, что с нетерпением предвкушает встречу. Для человека другого темперамента было бы утомительно раз за разом выслушивать одни и те же обвинения от незнакомцев, которых объединяло полное нежелание прислушиваться к возражениям, но только не для Эркюля Пуаро. И он твердо решил, что в третий раз обязательно найдет необходимые доводы и убедит мисс Аннабель Тредуэй в том, что говорит правду. Возможно, что после этого он сможет продвинуться вперед и задать несколько интересующих его вопросов.

Для него оставалось загадкой, почему эти люди, вероятно, достаточно умные, вели себя столь нелогично, демонстрируя непостижимое упрямство, – он посвятил размышлениям об этом довольно много времени, лежа ночью без сна в постели, и теперь приготовился обратить внимание на самого Барнабаса Панди. Конечно, если Барнабас Панди существует. Возможно, такого человека просто нет и никогда не было, и он всего лишь вымысел автора писем.

Дверь открылась, и Джордж ввел в кабинет худощавую женщину среднего роста, со светлыми волосами, темными глазами, одетую в темные тона. Пуаро встревожила собственная реакция на ее появление. У него возникло желание склонить голову и сказать: «Приношу свои соболезнования, мадемуазель». Впрочем, у него не было никаких оснований считать, что она понесла утрату, и поэтому он промолчал. Письмо, обвиняющее ее в убийстве, могло вызвать гнев или страх, но едва ли стало трагедией. «Из-за него, – подумал Пуаро, – человек не станет испытывать печаль».

Джон Мак-Кродден в свой визит наполнил комнату Пуаро презрением, Аннабель Тредуэй принесла скорбь. «Сердечная боль», – подумал Пуаро. Он ощутил ее столь же остро, как если бы она была его собственной.

– Благодарю вас, Джордж, – сказал он. – Пожалуйста, присаживайтесь, мадемуазель.

Она быстро подошла к ближайшему креслу и села, совершенно не думая о собственных удобствах. Пуаро отметил про себя, что самой характерной чертой ее лица была глубокая вертикальная морщина, начинавшаяся между бровями: ярко выраженная граница, которая разделяла лоб на две аккуратные половины, и решил больше туда не смотреть, чтобы она не заметила взгляда.

– Благодарю вас, что согласились принять меня сегодня, – спокойно сказала она. – Я полагала, вы откажетесь. – Произнося эти слова, Аннабель Тредуэй посмотрела на Пуаро пять или шесть раз, тут же отводя глаза, словно не хотела, чтобы он это заметил.

– Откуда вы приехали, мадемуазель?

– О, вы не слыхали об этом месте. Никто не слыхал. Оно находится в сельской местности.

– А почему вы думали, что я откажусь встретиться с вами?

– Большинство людей готовы на все, чтобы не впускать в свой дом тех, кого они считают убийцей, – ответила она. – Мистер Пуаро, я пришла к вам, чтобы сказать… Вы можете мне не верить, но я невиновна. Я не способна убить живое существо. Никогда! Вы не можете знать… – Он смолкла, и ее дыхание участилось.

– Пожалуйста, продолжайте, – мягко сказал Пуаро. – Чего я не могу знать?

– Я никогда никому не причинила вреда или боли, я просто не могла бы так поступить. Наоборот, я спасла жизни!

– Мадемуазель…

Аннабель Тредуэй достала из кармана платочек и вытерла глаза.

– Пожалуйста, простите меня, если мои слова показались вам хвастливыми. Я не собиралась преувеличивать свои добродетели и достоинства, но я действительно спасла жизнь. Много лет назад.

– Жизнь? Но вы сказали «жизни».

– Я лишь имела в виду, что, если бы у меня вновь появилась возможность, я бы спасла каждую жизнь, которую могла бы, даже если бы мне самой пришлось подвергнуться опасности. – Ее голос дрогнул.

– Это из-за того, что у вас героический характер, или причина в том, что вы считаете жизни других людей более важными? – спросил Пуаро.

– Я… я не уверена, что поняла смысл вашего вопроса. Мы все должны ставить интересы других людей выше собственных. Я не буду делать вид, что бескорыстнее других; и во мне нет особой смелости. На самом деле я ужасная трусиха. Мне потребовалось все мое мужество, чтобы прийти сюда. Моя сестра Линор – вот она храбрая. И я уверена, что и вы смелый человек, мистер Пуаро. Вы ведь спасли бы все жизни, которые смогли бы спасти, верно? Все до единой?

Пуаро нахмурился. Это был необычный вопрос. Да и разговор получался странным – даже для времени, которое он уже назвал про себя «эрой Барнабаса Панди».

– Я слышала о вашей работе и являюсь искренней поклонницей вашего таланта, – сказала Аннабель Тредуэй. – Вот почему письмо от вас так глубоко меня задело. Мистер Пуаро, ваши подозрения совершенно ошибочны. Я не совершала никакого преступления.

– А я не посылал вам письма, – произнес Пуаро. – Я не обвинял вас – и не обвиняю – в убийстве Барнабаса Панди.

Мисс Тредуэй удивленно заморгала, не сводя взгляда с Пуаро.

– Но… я не понимаю.

– Письмо, полученное вами, написано не настоящим Эркюлем Пуаро. Я тоже невиновен! Самозванец прислал обвинения, каждое из которых подписано моим именем.

– Каждое… каждое письмо? Вы хотите сказать…

– Oui. Вы третий человек за последние два дня, который повторяет мне одни и те же слова: я написал вам письмо и обвинил в убийстве Барнабаса Панди. Вчера мадам Сильвия Рул и мсье Джон Мак-Кродден. Сегодня – вы. – Пуаро внимательно смотрел на нее, чтобы проверить, знакомы ли Аннабель Тредуэй эти имена. Однако она никак на них не отреагировала.

– Значит, вы не… – Ее губы продолжали шевелиться, хотя она замолчала. Наконец она добавила: – Значит, вы не считаете, что я убийца?

– Совершенно верно. В настоящий момент у меня нет оснований думать, что вы кого-то убили. Будь вы первым человеком, который пришел ко мне и рассказал о письме с обвинением в убийстве, я мог бы удивиться… – Тут Пуаро подумал, что ему не следует продолжать делиться своими мыслями, улыбнулся и добавил: – Это жестокая шутка какого-то мошенника, кем бы он ни оказался, и он сыграл ее с нами обоими, мадемуазель. Вы не знакомы с Сильвией Рул и Джоном Мак-Кродденом?

– Я никогда о них не слышала, – ответила мисс Тредуэй. – Я считаю, что шутки должны быть смешными, но это совсем не смешно. Это отвратительно. Кто мог такое сделать? Я незначительный человек, но поступить так с вами, мистер Пуаро…ведь всем известна ваша репутация… просто возмутительно.

– Вы очень важны для меня, – сказал ей Пуаро. – Вы единственная из трех человек, получивших письмо, выслушали меня. Лишь вы поверили Эркюлю Пуаро, когда он сказал, что не писал письма с обвинениями. Вы не заставили меня чувствовать, будто я схожу с ума, как сделали двое других. И я вам безмерно благодарен.

Однако гнетущая атмосфера все еще витала в комнате. Пуаро захотелось вернуть улыбку на лицо Аннабель Тредуэй… но это был опасный путь. Если ты позволяешь кому-то влиять на свои эмоции, то выводы твои неизменно страдают. Напомнив себе, что мисс Тредуэй, несмотря на то что казалась несчастной, вполне могла убить человека по имени Барнабас Панди, Пуаро продолжил уже спокойнее:

– Мадам Рул и мсье Мак-Кродден не поверили Пуаро. Они не стали его слушать.

– Надеюсь, они не пытались обвинить вас во лжи?

– К несчастью, именно так и было.

– Но вы же Эркюль Пуаро!

– Это неопровержимая истина, – улыбнулся Пуаро. – Могу я спросить, вы принесли письмо с собой?

– Нет. Боюсь, я сразу его уничтожила. Я… не могла допустить, чтобы оно продолжало существовать.

– Dommage[9]. Я бы хотел на него взглянуть. Eh bien[10], мадемуазель, давайте поступим следующим образом. Кто мог захотеть нанести такой ущерб вам, мне, мадам Рул и мсье Мак-Кроддену? Четыре человека, не знакомых с Барнабасом Панди, если он вообще существует, чего мы на данный момент…

– Ой! – воскликнула мисс Аннабель.

– Что такое? – спросил Пуаро. – Скажите, не бойтесь.

На лице мисс Тредуэй появился ужас.

– Это неправда, – прошептала она.

– Что неправда?

– Он существует.

– Мсье Панди? Барнабас Панди?

– Да. Ну, существовал. Понимаете, он мертв. Однако его не убивали. Он заснул и… я думала… я не собиралась вас обманывать, мистер Пуаро. Мне следовало рассказать все с самого начала… я просто решила… – Ее взгляд метнулся из одного угла комнаты в другой.

Пуаро почувствовал, что в ее голове воцарился полнейший хаос.

– Вы меня не обманывали, – заверил он ее. – Мадам Рул и мсье Мак-Кродден решительно заявили, что им неизвестно имя Барнабаса Панди; я также никогда о нем не слышал. Поэтому и предположил, что и вы о нем не знаете. А теперь, пожалуйста, расскажите о мсье Панди. Вы говорите, он мертв?

– Да. Он умер в декабре прошлого года. Три месяца назад.

– И вы сказали, что его не убивали, – из чего следует, что вам известно, как он умер?

– Конечно. Я присутствовала при этом. Мы жили в одном доме.

– Вы… вы жили вместе? – Такого поворота Пуаро не ожидал.

– Да, с тех пор, как мне исполнилось семь лет, – сказала она. – Барнабас Панди был моим дедушкой.

* * *

– На самом деле он был скорее отцом, чем дедом, – продолжила мисс Тредуэй, как только Пуаро убедил ее, что он не сердится. – Мои мать и отец умерли, когда мне исполнилось семь, и дедуля – так я его называла – взял нас к себе, Линор и меня. В некотором смысле Линор стала для меня мамой. Я не знаю, что я бы без нее делала. Дедуля был ужасно старым. Печально, когда нас покидают те, кого мы любим, конечно, но старые люди умирают, не так ли? Естественным путем, когда приходит их время.

Контраст между сухим тоном Аннабель Тредуэй и печалью, которая окутывала ее, словно облако, позволил Пуаро сделать вывод, что ее причина не имеет отношения к смерти деда.

Потом ее манера изменилась, в глазах что-то сверкнуло.

– Люди переживают гораздо меньше, когда нас оставляют старики, а это ужасно несправедливо! – с неожиданной страстью сказала она. – «У него в жизни были хорошие моменты», – говорят они, как будто подобные слова делают потерю не такой тяжелой, в то время как в случае, когда умирает ребенок, все считают его уход самой страшной из трагедий! Вам не кажется, что это несправедливо, мистер Пуаро?

Казалось, слово «трагедия» эхом отразилось от стен комнаты. И если бы Пуаро потребовалось описать сущность своей гостьи, он выбрал бы именно это слово. Теперь же, когда оно прозвучало, он почувствовал что-то вроде облегчения.

Он не сразу ответил, и мисс Тредуэй покраснела.

– Когда я говорю о смерти старых людей и о том, что никто о них не переживает… ну я не имела в виду… я говорила о совсем, совсем старых людях. Дедуле было девяносто четыре года, а это намного больше, чем… Надеюсь, я вас не обидела?

«Так, – подумал Пуаро, – иные дополнительные заверения вызывают большую тревогу, чем исходные слова, смысл которых человек пытается сгладить». Не будучи до конца честным, он сказал мисс Аннабель Тредуэй, что не обиделся.

– А как вы уничтожили письмо? – спросил Пуаро.

Она опустила глаза.

– Вы бы предпочли не рассказывать?

– Обвинение в убийстве – не ваше, но чье-то – заставляет меня нервничать, и мне трудно отвечать на вопросы.

– Я понимаю. Тем не менее я бы хотел знать, как вы избавились от письма.

Она нахмурилась.

«Alors!»[11] – подумал Пуаро, и морщина между бровями мисс Тредуэй стала еще заметней. Так открылась одна тайна. Привычка хмуриться появилась у нее уже очень давно. И доказательством тому служила глубокая морщина на лбу.

– Вы сочтете меня глупой и суеверной, если я вам расскажу, – проговорила она и поднесла платок к верхней губе. Она не плакала, но ожидала, что скоро потекут слезы. – Я взяла ручку и принялась зачеркивать каждое слово до тех пор, пока письмо стало невозможно прочесть. Каждое слово! И точно так же я поступила с вашим именем, мистер Пуаро. А потом я его разорвала на кусочки и сожгла.

– Три различных способа уничтожения. – Пуаро улыбнулся. – Я впечатлен. Мадам Рул и Джон Мак-Кродден действовали не столь тщательно, как вы, мадемуазель. Я хочу задать вам еще один вопрос. Мне кажется, что вы несчастливы и, возможно, напуганы?

– Мне нечего бояться, – быстро ответила она. – Я уже говорила вам, что невиновна. О, если бы меня обвинили Линор или Айви, я бы знала, как их убедить. Я бы просто сказала: «Клянусь жизнью Хоппи», и они бы сразу поняли, что я говорю правду. Конечно, они и без того знают, что я не убивала дедулю.

– Кто это – Хоппи? – спросил Пуаро.

– Моя собака. Он такое милое существо. Я бы никогда не смогла поклясться его жизнью и солгать, мистер Пуаро. Его невозможно не любить. – В первый раз с момента своего появления Аннабель Тредуэй улыбнулась, и тяжелая пелена печали слегка развеялась. – Я должна к нему вернуться. Вы посчитаете меня глупой, но я ужасно по нему скучаю. И не боюсь, честно. Если человек, приславший письмо, не захотел подписаться собственным именем, это ведь не может быть серьезным обвинением, правда? Просто глупая шутка, и я очень рада, что мне удалось с вами поговорить и все выяснить. А теперь мне пора идти.

– Пожалуйста, мадемуазель, подождите немного. Я бы хотел задать вам еще несколько вопросов.

– Но я должна вернуться к Хоппи, – повторила мисс Тредуэй, поднимаясь на ноги. – Он во мне нуждается… и никто не может… Когда меня нет дома, он… мне так жаль. Я надеюсь, что тот, кто отправил письма, не причинит вам больше неприятностей. Благодарю вас, мистер Пуаро, за то, что приняли меня. Хорошего вам дня.

– И вам хорошего дня, мадемуазель, – сказал Пуаро, испытывая глубокое чувство опустошения.

Глава 4

Четвертый лишний?

Следующее утро показалось Эркюлю Пуаро странным. До десяти часов не было еще ни одного телефонного звонка от незнакомцев. Никто не появился в особняке «Уайтхэйвен», чтобы сообщить ему, что он обвинил кого-то в убийстве Барнабаса Панди. Он прождал до без двадцати двенадцать (кто знает, быть может, неисправный будильник стал причиной тому, что человек проспал), а потом отправился в город, в «Плезант-кофе-хаус».

Неофициально «Плезантом» управляла молодая официантка Юфимия Спринг. Все называли ее Фи для краткости, и Пуаро она невероятно нравилась. Она говорила самые неожиданные вещи. Ее волосы отрицали законы гравитации, отказываясь лежать на голове, однако в рассудке ее не было ничего легкомысленного – Фи всегда оставалась сосредоточенной и внимательной. При этом она варила лучший в Лондоне кофе, а потом делала все возможное, чтобы помешать клиентам его пить. «Чай, – любила повторять она, – гораздо лучше, он намного полезнее для здоровья, в то время как кофе вызывает бессонницу и является причиной множества недугов».

Пуаро продолжал пить превосходный кофе Фи, несмотря на все ее выходки, и при этом отметил про себя, что по многим вопросам (за исключением «кофейных») она обладала мудростью, которой охотно делилась с посетителями. Одной из сфер ее компетенции являлся друг и частый помощник Пуаро инспектор Эдвард Кетчпул – именно по этой причине он и пришел сюда сегодня.

Кофейню начинали заполнять посетители, благодаря чему на окнах изнутри уже появилась испарина. Фи обслуживала джентльмена в противоположной части зала, когда вошел Пуаро; она помахала ему рукой: красноречивый жест, указывавший место, где ему следовало присесть, поджидая ее.

Пуаро сел, поправив перед собой столовые приборы (как он поступал всегда), и попытался не смотреть на коллекцию чайников, расставленных на высоких стенных полках. Их вид был для него невыносим: все они стояли так, что носики смотрели в разные стороны совершенно случайным образом. В этом начисто отсутствовал порядок. Интересоваться заварочными чайниками, собрать их так много и не чувствовать необходимости выстроить их определенным образом!

Пуаро подозревал, что Фи сознательно создает хаос, чтобы вызвать у него раздражение. Однажды, когда чайники стояли почти правильно, он заметил ей, что один из них направлен немного не в ту сторону. И с тех пор всякий раз, когда он приходил в кафе, среди чайников царил полнейший беспорядок. Фи Спринг плохо принимала критику.

Она появилась рядом с ним и со стуком поставила тарелку между ножом и вилкой. На ней лежал кусок торта, который Пуаро не заказывал.

– Мне требуется ваша помощь, – сказала она, прежде чем он успел спросить о Кетчпуле, – но прежде вам нужно поесть.

Это был ее знаменитый торт «Церковное окно», получивший название из-за того, что каждая порция состояла из двух желтых и двух розовых квадратов, напоминавших витражи церковных окон. Пуаро считал это название неудобоваримым. Да, церковные окна были цветными, но прозрачными и из стекла. С тем же успехом можно было назвать торт «Шахматная доска» – именно она приходила Пуаро в голову, когда он смотрел на него: шахматная доска, вот только слишком маленькая и с неправильным раскрасом.

– Я телефонировал в Скотленд-Ярд сегодня утром, – сказал он Фи. – Мне сообщили, что Кетчпул с матерью уехал на праздники к морю. Мне это показалось маловероятным.

– Ешьте, – потребовала Фи.

– Oui, mais…[12]

– Вы хотите знать, где сейчас Эдвард? Зачем? Что-то случилось? – В последние месяцы она стала называть Кетчпула Эдвардом, но, как Пуаро заметил, только в те моменты, когда тот отсутствовал.

– А вы знаете, где он? – спросил Пуаро.

– Вполне возможно. – Фи улыбнулась. – Я с радостью вам расскажу, как только вы пообещаете мне помочь. А теперь ешьте.

Пуаро вздохнул.

– Как это сможет помочь вам, то, что я съем кусочек вашего торта?

Фи уселась рядом и поставила локти на стол.

– Это не мой торт, – прошептала она, словно говоря о чем-то постыдном. – Он выглядит так же, имеет такой же вкус, но он не мой. В этом и состоит проблема.

– Я не понимаю.

– Вас когда-нибудь обслуживала здесь девушка по имени Филиппа, вся такая костлявая, с зубами как у лошади?

– Non. Мне эта девушка не знакома.

– Она пробыла у нас недолго. Я поймала ее на воровстве еды, и мне пришлось с ней поговорить. Нет, конечно, ей бы следовало немного подкормиться, но я не могла допустить, чтобы она брала еду с тарелок тех, кто за нее заплатил. Я сказала, что она может забирать остатки, но этого ей оказалось недостаточно. Филиппе не понравилось, что с ней разговаривали как с воровкой, – воры этого не любят, и она не вышла на работу. Теперь она в новой кофейне, «Кимбл», которая находится рядом с винным магазином, неподалеку от Оксфорд-стрит. Они там могут оставить ее себе, и удачи им, но парочка клиентов рассказала мне, что она делает мой торт. Сначала я им не поверила.

Как она могла узнать рецепт? Он передавался в нашей семье от прабабки к бабушке, а потом маме и мне. Я бы скорее отрезала себе язык, чем открыла его кому-то, не принадлежащему к нашей семье, – и, конечно, не сообщала ей. Я даже никогда его не записывала. Она могла его узнать только одним способом: если тайно наблюдала, как я делала торт… я все тщательно обдумала и поняла, что она могла за мной подсматривать. Ей хватило бы одного раза, если бы она захотела, и я не могу поклясться, что этого не случилось. Мы все время находились вдвоем в крохотной кухоньке…

Фи обвиняюще указала пальцем в сторону кухни, словно именно она была во всем виновата.

– Филиппа без особого труда могла сделать вид, что занята чем-то другим, она та еще проныра. Так или иначе, я должна была сходить туда и попробовать у них торт, не так ли? И я думаю, что они правы – те, что сказали мне, будто она украла мой рецепт. Я думаю, они совершенно правы! – В ее глазах загорелось негодование.

– И что вы хотите, чтобы я сделал, мадемуазель?

– Разве я не сказала? Разве не повторила несколько раз? Съешьте и скажите мне, права я или нет. Это ее работа, а не моя. Я засунула кусок в карман пальто, когда она не смотрела в мою сторону. Она даже не знала, что я заходила к ним, я соблюдала крайнюю осторожность. Я изменила внешность – надела подходящий костюм!

Пуаро не хотелось есть торт, побывавший в чужом кармане.

– Но я не заказывал ваше «Церковное окно» уже много месяцев, – сказал он Фи. – И не настолько хорошо помню его, чтобы делать какие-то выводы. Кроме того, никто не может точно помнить вкус, это невозможно.

– Вы думаете, я не знаю? – нетерпеливо спросила Фи. – Потом я дам вам кусок своего торта, вы же понимаете? Принесу прямо сейчас. – Она встала. – Вы попробуете один, а затем другой. И проделаете то же самое во второй раз. И скажете мне, разные это торты или нет.

– Если я так поступлю, вы расскажете мне, где Кетчпул?

– Нет.

– Нет?

– Я говорила, что скажу вам, где Кетчпул, если вы мне поможете.

– Но я согласился попробовать…

– Это не то, – твердо заявила Фи. – Помощь мне потребуется после.

Эркюль Пуаро редко позволял себе подчиняться желаниям других людей, но сопротивляться Фи Спринг было глупейшим занятием. Он подождал, когда она вернется с еще одним куском «Церковного окна», который внешне никак не отличался от первого, а потом послушно попробовал оба. Чтобы решить наверняка, он сделал это трижды.

Фи внимательно за ним наблюдала. Наконец у нее закончилось терпение, и она спросила:

– Ну? Они идентичны или нет?

– Я не уловил никакой разницы, – сказал Пуаро. – Совсем никакой. Но, мадемуазель, боюсь, что нет такого закона, который запрещал бы делать одинаковые торты, если она наблюдала за вами своими глазами…

– О нет, я не собираюсь обращаться в суд. Я лишь хочу знать: понимает она, что украла рецепт торта, или нет.

– Ясно, – ответил Пуаро. – Вас интересует не нарушение закона, а моральная сторона дела.

– Я хочу, чтобы вы пошли туда, заказали торт и спросили ее, где она взяла рецепт.

– А если она ответит: «Это рецепт Фи Спринг из „Плезанта“»?

– Тогда я сама навещу ее и скажу то, чего она не знает: семейный рецепт Спрингов нельзя использовать в других местах. Как если бы она просто совершила ошибку, не более того.

– А как вы поступите, если она ответит уклончиво? – спросил Пуаро. – Или скажет, что получила рецепт от кого-то другого?

Фи улыбнулась и прищурилась.

– О, я очень скоро заставлю ее об этом пожалеть, – сказала она и быстро добавила: – Но имейте в виду, я сделаю это так, что вы не пожалеете о вашей помощи.

– Рад слышать, мадемуазель. Но позвольте Пуаро дать вам мудрый совет: путь мести редко приводит к хорошим результатам.

– Разве можно бездействовать, когда кто-то забирает то, что по праву принадлежит тебе? – решительно заявила Фи. – Я хотела получить от вас помощь, о которой попросила, а вовсе не бесполезный для меня совет.

– Je comprends[13], – сказал Пуаро.

– Хорошо.

– Пожалуйста, скажите, где Кетчпул?

Фи улыбнулась.

– У моря, с матерью, как вам и сказали в Скотленд-Ярде.

На лице Пуаро появилось суровое выражение.

– Вы меня обманули.

– Вовсе нет! Вы не поверили, когда они вам так сказали. А теперь я говорю, что это правда, и у вас появилась уверенность. Он именно там. В Грейт-Ярмуте, на востоке.

– Как я уже говорил… это маловероятно.

– Он не хотел туда ехать, но ему пришлось, чтобы старушка от него отстала. Она нашла для него очередную идеальную жену.

– О! – Пуаро знал о желании матери Кетчпула женить его на милой юной особе.

– И леди имеет много преимуществ – она хорошенькая, как сказал Эдвард, и из респектабельной семьи. К тому же добрая и образованная. Ему было нелегко отказать.

– Своей матери? Или jolie femme[14] сама сделала ему предложение?

Фи рассмеялась.

– Нет, таково было желание его матери, ничего больше. Старушка ужасно расстроилась, когда он сказал, что брак его не интересует. Должно быть, она подумала: «Если его нельзя убедить жениться даже на такой девушке…» Эдвард решил, что должен поднять ей настроение, а она любит Грейт-Ярмут, – вот они туда и отправились.

– Но сейчас февраль, – гневно сказал Пуаро. – Поехать на английский курорт в феврале означает подвергнуть себя страданиям, разве не так?

«Какое унылое время ждет Кетчпула», – подумал Пуаро. Он должен немедленно вернуться в Лондон, чтобы обсудить с ним проблему Барнабаса Панди.

– Прошу меня простить, мистер Пуаро? Вы мистер Эркюль Пуаро? – прервал его размышления неуверенный голос.

Он обернулся и обнаружил хорошо одетого мужчину, который смотрел на него с сияющей улыбкой, словно испытывая невероятную радость.

– Эркюль Пуаро – c’est moi[15], – подтвердил он.

Мужчина протянул руку.

– Ужасно рад знакомству, – сказал он. – У вас впечатляющая репутация. Трудно представить, как следует говорить с таким великим человеком. Меня зовут Доккерилл, Хьюго Доккерилл.

Фи с подозрением посмотрела на посетителя.

– В таком случае я вас оставлю, – сказала она. – И не забудьте, вы обещали мне помочь, – предупредила она Пуаро напоследок.

Он заверил ее, что не забудет, и пригласил улыбавшегося мужчину за свой столик.

Хью Доккерилл был почти совершенно лысым, хотя, на взгляд Пуаро, ему не было еще и пятидесяти.

– Я невероятно сожалею, что обратился к вам в такой манере, – заявил Доккерилл, в веселом голосе которого не чувствовалось ни капли раскаяния. – Ваш камердинер сказал, что я найду вас здесь. Он предложил мне встретиться с вами сегодня во второй половине дня, но я ответил, что хотел бы поскорее разобраться с одним недоразумением. А когда я объяснил, в чем дело, он решил, что вы захотите немедленно увидеть меня – и вот я здесь! – Он громко захохотал, словно рассказал чрезвычайно смешной анекдот.

– Недоразумение? – переспросил Пуаро.

Он предположил было, что речь пойдет о четвертом письме… но нет, как такое может быть? Неужели же существует человек, который будет сиять от радости при таких обстоятельствах?!

– Да. Я получил ваше письмо два дня назад и… ну я уверен, что это целиком и полностью моя вина, и мне бы совсем не хотелось, чтобы вы подумали, будто я вас критикую – нет, ни в коем случае, – продолжал щебетать Доккерилл. – На самом деле я всегда восхищался вашей работой, во всяком случае, тем, что слышал, но… ну, должно быть, я совершенно случайно сделал нечто, из-за чего у вас возникла ошибочная идея. И я приношу свои извинения. Иногда я действительно попадаю в неприятные ситуации. Вам достаточно спросить мою жену Джейн, она вам расскажет. Я планировал немедленно вас найти, как только получил ваше письмо, но я почти сразу его потерял…

– Мсье, – сурово сказал Пуаро. – О каком письме вы говорите?

– О том, в котором… речь идет о старом Барнабасе Панди, – сказал Доккерилл, улыбка которого засияла с новой силой, как только прозвучало имя. – При обычных обстоятельствах я бы не осмелился предположить, что поразительный Эркюль Пуаро может хоть в чем-то ошибаться, но в данном случае… боюсь, я совершенно ни при чем. Я подумал… ну если бы вы могли рассказать мне, что заставило вас подумать, будто я убийца, мы бы вдвоем сумели разобраться в этом недоразумении. Как я уже говорил, я уверен, моей вины тут нет.

– Вы говорите, что это не вы, мсье. О чем речь?

– О человеке, который убил Барнабаса Панди, – сказал Доккерилл.

* * *

Заявив о том, что неповинен в убийстве, Хьюго взял чистую вилку, лежавшую на противоположной стороне стола, и принялся поедать торт Фи Спринг. Или же кусок, испеченный Филиппой; Пуаро уже успел их перепутать.

– Вы не против? – спросил Доккерилл. – Будет жаль, если он пропадет. Только не говорите моей жене! Она постоянно жалуется, что я веду себя за столом как уличный мальчишка. Но мы, парни, покрепче женщин, и нам сложнее наполнить наши желудки, не так ли?

Пуаро, пораженный, что кто-то может найти привлекательным недоеденный кем-то кусок торта, издал вежливые, ничего не значащие звуки. Он позволил себе немного поразмышлять о сходстве и различии. Когда несколько человек совершают одинаковые поступки или говорят одни и те же вещи, эффект иногда получается противоположным тому, что можно было бы ожидать. Две женщины и двое мужчин пришли к нему с одинаковым сообщением: все они получили письмо, подписанное Эркюлем Пуаро, в котором их обвиняли в убийстве Барнабаса Панди. Вместо того чтобы обдумать сходство между четырьмя визитами, Пуаро обнаружил, что его заинтриговали различия. Теперь он твердо держался мнения: если ты хочешь выяснить, как характер одного человека отличается от другого, их следует поместить в аналогичные ситуации – и это станет самым эффективным методом.

Сильвия Рул выказала себя эгоисткой, полной яростного достоинства. Как и Джон Мак-Кродден, она одержима одним человеком, и оба уверены, что Пуаро написал письма по просьбе этого человека, Роланда-Веревки Мак-Кроддена или таинственного Юстаса. Сила гнева Джона Мак-Кроддена была равна гневу Сильвии Рул, но проявлял он его иначе, оказавшись вовсе не таким взрывным и нетерпимым. И он не забудет о письме, в то время как Сильвия Рул вполне на это способна, если окажется участницей какой-то новой драмы.

Из всех четверых труднее всего ему было понять Аннабель Тредуэй. Он вовсе не уловил в ней гнева, но она явно что-то скрывала. И испытывала страдания.

Хьюго Доккерилл был первым и единственным адресатом, который сумел сохранить жизнерадостность перед лицом испытаний и полную уверенность в том, что все мировые проблемы можно решить, если достойные люди сядут вместе за стол и во всем разберутся. Если его и возмутило обвинение в убийстве, он хорошо это скрыл. Его лицо все еще озаряла улыбка, и он продолжал бормотать, уплетая торт, что сожалеет о том, что сделал что-то, создавшее впечатление, будто он совершил убийство.

– Перестаньте извиняться, – сказал ему Пуаро. – Только что вы упомянули о «старом Барнабасе Панди». Почему вы его так назвали?

– Но ведь он лишь немного не дожил до ста лет, не так ли?

– Значит, вы знали мсье Панди?

– Я никогда его не встречал, но, конечно, слышал о нем – от Тимоти.

– Кто такой Тимоти? – спросил Пуаро. – Я должен объяснить вам, мсье, что письмо, полученное вами, написано не мной. Я ничего не слышал о Барнабасе Панди до тех пор, пока меня не посетили три человека, которым прислали письма одинакового содержания. А теперь появился четвертый, вы. Все письма подписаны: «Эркюль Пуаро» – и это сделал обманщик. Подделка! Они не от меня. Я никого не обвинял в убийстве мсье Панди, умершего, насколько мне известно, от естественных причин.

– Ну и ну! – воскликнул Доккерилл, чья широкая улыбка слегка потухла, а в глазах появилось недоумение. – Какой неожиданный поворот. Глупая выходка, не так ли?

– Кто такой Тимоти? – повторил свой вопрос Пуаро.

– Тимоти Лавингтон – праправнук старого Панди. А я заведую пансионом в его школе. В Тервилле. Сам Панди когда-то там учился, как и отец Тимоти – оба выпускники Тервилла. Кстати, я тоже. Разница состоит лишь в том, что я никогда оттуда не уезжал! – Доккерилл сдавленно рассмеялся.

– Понятно. Значит, вы знакомы с семьей Лавингтонов?

– Да. Но, как я уже говорил, мне не довелось встречаться со старым Панди.

– А когда умер Барнабас Панди?

– Я не смогу назвать вам точную дату. Где-то в конце прошлого года, так мне кажется. В ноябре или декабре.

Эти слова совпадали с тем, что говорила Аннабель Тредуэй.

– Как заведующему пансионом вам рассказали, я полагаю, что прапрадедушка одного из ваших воспитанников умер?

– Совершенно верно. Мы все немного опечалились. Тем не менее старик дожил до весьма почтенного возраста. Нам бы всем не помешало быть такими же везучими! – Радостная улыбка вернулась к нему. – Ну а если уж тебе суждено умереть, то утопление – далеко не самая худшая смерть.

– Он утонул?

– Да. Бедный старый Панди заснул в ванне и… Утонул. Ужасный несчастный случай. И никто никогда не говорил, что это произошло как-либо иначе.

Мисс Тредуэй говорила, что ее дед заснул. И Пуаро сделал вывод, что Барнабас Панди умер ночью, во сне. Она ничего не говорила про ванну или о том, что он утонул. Быть может, она сознательно утаила часть истории?

– И так было до тех пор, пока вы не получили письмо, подписанное якобы мною. Барнабас Панди случайно утонул в ванне?

– Так считают все, – ответил Доккерилл. – Расследование установило, что его смерть была результатом несчастного случая. Я помню, как Джейн, моя жена, выражала соболезнования молодому Тимоти. Полагаю, следствие допустило ошибку?

– У вас с собой письмо? – спросил Пуаро.

– Нет, сожалею, но у меня его нет. Как я уже сказал, оно потерялось. На самом деле даже дважды. В первый раз я его нашел – так я узнал ваш адрес, но потом оно снова исчезло. Я искал проклятое письмо перед отъездом в Лондон, но безрезультатно. Я очень надеюсь, что оно не попало в грязные ручонки одного из наших мальчишек. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то думал, что меня обвиняют в убийстве, в особенности теперь, когда выяснилось, что вы не имеете к этому никакого отношения!

– У вас с женой есть дети?

– Пока нет. Но мы надеемся. О, я говорил как заведующий пансионом, когда сказал «наших мальчишек». У нас семьдесят пять маленьких негодников! Моя жена настоящая святая – я так всегда говорю, – она прекрасно с ними управляется, и она постоянно повторяет, что у нее нет никаких проблем, но моя жена определенно святая, ведь она терпит меня. – Последовал предсказуемый громкий смех.

– Возможно, вам следует попросить жену поискать вместе с вами дома? – сказал Пуаро. – До сих пор ни один из тех, кто со мной говорил, не принес письма. Мне бы очень помогло, если бы я увидел хотя бы одно.

– Конечно. Мне бы следовало самому об этом подумать. Джейн его обязательно отыщет. Она потрясающая! У нее настоящий талант все находить, хотя она его отрицает. Она часто говорит: «Ты найдешь все, как и я, Хьюго, если откроешь глаза и используешь мозги». Она великолепна!

– Вы знаете Аннабель Тредуэй, мсье?

Улыбка Хью засияла с новой силой.

– Аннабель! Конечно. Она тетя Тимоти, а вот кем она приходится старому Панди? Дайте подумать. Мать Тимоти, Линор, – внучка Панди, значит… да, Аннабель его… хммм… Она сестра Линор, значит… тоже внучка Панди.

У Пуаро родилось подозрение, что Хью Доккерилл является одним из самых глупых людей, которых ему доводилось встретить.

– Линор обычно сопровождает Аннабель и свою дочь Айви – сестру Тимоти, когда она приезжает в Тервилл, так что за прошедшие годы я неплохо узнал Аннабель. Боюсь, мистер Пуаро, что здесь кроется история, как принято говорить. Несколько лет назад я сделал Аннабель предложение. Брак, ну вы понимаете. Я по уши влюбился. Да, в то время я еще не был женат на своей жене, – уточнил Доккерилл.

– Я рад слышать, мсье, что вы не делали предложения сразу двум женщинам.

– Что? Черт возьми, нет. Тогда я был холостяком. На самом деле получилось очень странно. Я до сих пор не могу понять, что произошло. Казалось, Аннабель взволновало мое предложение, но потом, почти сразу, она расплакалась и отказала мне. Женщины настолько переменчивы – это известно всем мужчинам, – за исключением Джейн. Она чрезвычайно надежна. Но все же… казалось, отказ невероятно расстроил Аннабель – так сильно, что я предложил ей поменять «нет» на «да», чтобы она лучше себя почувствовала.

– И какой была ее реакция?

– Твердое «нет», к сожалению. Ну вы же знаете, все, что ни делается, к лучшему, верно? Джейн замечательно управляется с нашими мальчиками. Когда Аннабель отказала мне, она объяснила, что с ними была бы просто безнадежна. Я даже не знаю, почему она так решила, ведь Аннабель нежно любит и Тимоти, и Айви. И она действительно для них как вторая мать. Я не раз думал, что она боится заводить своих детей – ведь это могло бы ослабить ее связь с племянницей и племянником. Быть может, ее обескураживало огромное количество мальчиков у меня в доме. Иногда они ведут себя точно стадо, а Аннабель тихое существо. Тем не менее она обожает юного Тимоти, который совсем непростой мальчик. За прошедшие годы у нас из-за него было немало неприятностей.

– Какого рода? – уточнил Пуаро.

– О, ничего серьезного. Я уверен, что все изменится, когда он немного подрастет. Как и многие другие мальчики из Тервилла, Тимоти склонен к хвастовству, когда для того нет ни малейших поводов. Иногда он ведет себя так, словно школьные правила на него не распространяются. Как будто он выше всех запретов. Джейн во всем винит… – Хью Доккерилл смолк. – Ой! – Он рассмеялся. – Пожалуй, я веду себя слишком опрометчиво.

– Все, что вы мне рассказываете, отсюда не выйдет, – заверил его Пуаро.

– Я лишь хотел сказать, что, по мнению матери, Тимоти никогда и ни в чем не виноват. Однажды, когда я был совершенно уверен, что должен наказать его за ослушание, Джейн настаивала, Линор Лавингтон наказала меня самого. Она не разговаривала со мной почти шесть месяцев. Ни единого слова!

– Вы знакомы с Джоном Мак-Кродденом?

– Нет, боюсь, что нет. А я должен его знать?

– А с Сильвией Рул?

– Да, Сильвию я знаю. – Хью засиял, довольный, что может ответить утвердительно.

Пуаро был удивлен. Он снова сделал неверные выводы. Ничто не приводило его в замешательство больше, чем собственные ошибки. Он думал, что существуют две пары, как два желтых и два розовых квадрата на куске торта «Церковное окно»: Сильвия Рул и Джон Мак-Кродден, которые не встречали Барнабаса Панди и никогда не слышали его имени, и другая пара, знавшая Панди лично или понаслышке – Аннабель Тредуэй и Хью Доккерилл.

Пуаро сделал ложный вывод, решив, что пары эти никак не связаны и разделены, как желтые и розовые квадраты на торте. Однако теперь все перепуталось: Хью Доккерилл знал Сильвию Рул.

– Откуда вы ее знаете?

– Ее сын Фредди учится в Тервилле, в том же классе, что и Тимоти Лавингтон.

– Сколько лет мальчикам?

– Двенадцать, полагаю. Оба во втором классе и живут в моем доме. Очень разные мальчики. Боже мой, они категорически отличаются друг от друга! Тимоти очень популярен и постоянно окружен восхищенными почитателями. А бедный Фред – одиночка. Кажется, у него совсем нет друзей. Он проводит много времени, помогая Джейн. Она великолепна. «Ни один мальчик не будет чувствовать себя одиноким, если я рядом», – часто повторяет она. И добивается поразительных результатов!

«Возможно, Сильвия Рул солгала, что никогда не слышала про Панди?» – спросил себя Пуаро. Обязательно ли мать должна знать имя прапрадедушки одноклассника своего сына, и особенно если у них разные фамилии? Ведь Тимоти – Лавингтон, а не Панди.

– Значит, у мадам Рул есть сын, который учится в той же школе и живет в том же пансионе, что и правнук Барнабаса Панди, – пробормотал Пуаро больше для себя, чем для Доккерилла.

– Ну и ну. Неужели?

– Мы только что это с вами установили, мсье.

Возможно, Хью Доккерилл плохо разбирался только в родственных отношениях. Ну и еще в том, где лежат разные вещи – например, важные письма.

Улыбка Доккерилла потускнела, когда он попытался разобраться в последних словах Пуаро.

– Сын, который… правнук… Конечно! Да, так и есть. Действительно, вы правы!

«Из чего следует, – подумал Пуаро, – что все не так просто, как розовые и желтые квадраты на торте, нет, понятие пар здесь не годится». Итак, трое получателей писем вполне определенно были связаны с Барнабасом Панди, а четвертый нет – во всяком случае, пока.

Пуаро интересовали два вопроса: убит ли Барнабас Панди? И является ли Джон Мак-Кродден исключением? Или он как-то связан с умершим Панди, но пока непонятно как?

Глава 5

Буква с изъяном

Я составляю этот отчет, который Пуаро позднее назвал «Тайной трех четвертей», на пишущей машинке с неисправной буквой «е». Я не знаю, увидит ли он свет, но если вы читаете опубликованную версию, все «е», конечно, будут безупречны. Тем не менее важно отметить, что в оригинальном тексте есть (или мне следовало бы сказать, имея в виду будущих читателей, «было»?) маленькое отверстие в середине горизонтального штриха каждой буквы «е» – крошечная дырочка в черной краске.

Почему это важно? Чтобы ответить на этот вопрос сейчас, мне пришлось бы сильно забежать вперед. Но позвольте все объяснить.

Меня зовут Эдвард Кетчпул, я инспектор Скотленд-Ярда и рассказываю эту историю – не только с настоящего момента, но с самого начала, хотя мне помогало несколько человек, – чтобы события драмы, происшедшие во время моего отсутствия, не остались без внимания. В особенности я благодарен острому взгляду и словоохотливости Эркюля Пуаро, ведь когда дело доходит до деталей, он ничего не упускает.

Именно благодаря ему я уверен, что не упустил никаких значимых подробностей, которые описываю сейчас, и событий, что произошли до того, как я вернулся из Грейт-Ярмута.

Чем меньше я расскажу о невероятно скучном пребывании на знаменитом курорте, тем лучше. Единственная существенная деталь состоит в том, что мне пришлось покинуть его раньше, чем я планировал (не сомневаюсь, что вы легко представите мое облегчение), после того как получил две телеграммы. Одну от Эркюля Пуаро, который писал, что срочно нуждается в моей помощи и просит немедленно вернуться. Ну а вторую я и вовсе не мог проигнорировать, поскольку ее автором был суперинтендант Скотленд-Ярда Натаниэль Бьюис. И во второй телеграмме, хотя ее прислал и не Пуаро, говорилось именно о нем. Судя по всему, Пуаро «усложнял жизнь» суперинтенданта, и Бьюис попросил его успокоить.

Меня тронула неоправданная уверенность суперинтенданта в моей способности влиять на поведение моего бельгийского друга, и потому, войдя в кабинет Бьюиса, я сел и принялся сочувственно кивать, когда он дал волю негодованию. Мне почти сразу стала понятна суть проблемы. Пуаро считал, что сын Роланда-Веревки Мак-Кроддена совершил убийство, а кроме того, заявил, что способен доказать его вину. Суперинтенданту это совсем не понравилось, потому что он приятельствовал с Роландом-Веревкой и хотел, чтобы я убедил Пуаро отказаться от своих слов.

Не обращая внимания на громкие и весьма разнообразные слова отвращения и возмущения, наполнявшие кабинет суперинтенданта, я занимался тем, что обдумывал ответ. Следовало ли мне сказать: «В моем разговоре с Пуаро на данную тему нет никакого смысла; если он уверен в своей правоте, то не станет меня слушать»? Нет, такое заявление прозвучало бы вызывающе и выставило бы меня слабаком. Кроме того, сам Пуаро хотел срочно со мной поговорить, предположительно, именно об этом деле, вот почему я пообещал суперинтенданту убедить моего друга прислушаться к доводам здравого смысла.

Я думал, что от Пуаро узнаю, почему он считает сына Роланда-Веревки убийцей в то время, когда никто более так не думает, и передам его соображения суперинтенданту. Этот план выглядел вполне реальным, и я не видел смысла усложнять дело, указывая на то, что «он сын друга моего друга», что не являлось доказательством невиновности или эффективной защитой.

Натаниэль Бьюис был спокойным, уравновешенным и разумным человеком, за исключением тех моментов, когда его что-то сильно расстраивало. В эти редкие мгновения он не понимал, что его эмоциональные реакции не позволяют ему трезво смотреть на вещи. А из-за того, что, как правило, его решения отличались исключительным здравомыслием, он считал, что так бывает всегда, а потому имел обыкновение делать абсурдные заявления, которые, будь он в своем обычном состоянии, сам бы назвал идиотическими. Когда он приходил в себя после подобных эпизодов, суперинтендант никогда не упоминал про ситуации, в коих выдавал серии смехотворных заявлений и указаний, и, насколько мне известно, никто другой о них также не говорил. Естественно, я тоже. Хотя это и звучит странно, я не уверен, что обычному суперинтенданту известно о существовании своего безумного двойника, изредка занимающего его место.

Я кивал с самым рассудительным видом, пока этот двойник рычал и напыщенно разглагольствовал, расхаживая по небольшому кабинету и периодически поправляя сползавшие на нос очки.

– Сын Роли убийца? Абсурд! Сын Роланда Мак-Кроддена! Будь ты сыном такого человека, Кетчпул, ты бы стал совершать убийства ради развлечения? Конечно, нет! Только глупец способен на подобное! К тому же Барнабас Панди умер в результате несчастного случая – мне предоставили официальное расследование о его смерти, и там черным по белому написано: несчастный случай! Мужчина утонул в собственной ванне. Ему было девяносто четыре года. И вот что я намерен у тебя спросить… Девяносто четыре! Сколько еще он мог бы прожить? Ты рискнул бы своей шеей, чтобы убить девяносточетырехлетнего старика, Кетчпул? Это не укладывается в голове. Никто бы не стал так поступать. Да и зачем?

– Ну…

– Тут не может быть никаких причин, – завершил свои рассуждения Бьюис. – Я не знаю, что думает твой приятель-бельгиец, но ты обязан предельно ясно объяснить ему, что он должен немедленно написать Роланду Мак-Кроддену и принести ему свои глубочайшие извинения.

Бьюис явно забыл, что и сам находился в дружеских отношениях с Пуаро.

Конечно, существовало множество причин, по которым кто-то мог убить человека в возрасте за девяносто: если он грозил открыть миру какой-то позорный секрет на следующий день, к примеру. И Бьюис, настоящий Бьюис, а не этот неуравновешенный двойник, не хуже меня знал, что некоторые убийства не раз принимали за несчастные случаи. А если ты являешься сыном человека, прославившегося тем, что он отправил на виселицу огромное количество негодяев, то нельзя исключить, что твоя психика деформирована и ты сам стал убийцей.

Я знал, что сегодня бесполезно приводить подобные доводы суперинтенданту, хотя при других обстоятельствах он и сам мог бы их озвучить. Я решился лишь на небольшой вызов.

– Но разве вы не говорили, что Пуаро послал письмо с обвинением сыну Роланду-Веревки, а не самому Роланду?

– Ну и что с того? – Бьюис сердито посмотрел на меня. – Разве это что-то меняет?

– Сколько лет Джону Мак-Кроддену?

– Сколько лет? Дьявольщина, о чем ты? Разве его возраст имеет значение?

– Он мужчина или совсем молодой человек? – терпеливо продолжал я.

– Тебе окончательно отказали мозги, Кетчпул? Джон Мак-Кродден взрослый мужчина.

– Тогда не разумнее ли просить Пуаро принести извинения Джону Мак-Кроддену, а не его отцу? Ну если он ошибается и Джон Мак-Кродден невиновен. Я хочу сказать, Джон совершеннолетний…

– Он был несовершеннолетним, только давно, – заявил Бьюис. – И работал в шахте где-то на северо-востоке.

– Вот как, – только и сказал я, понимая, что способность босса воспринимать происходящее вернется к нему быстрее, если я буду говорить как можно меньше.

– Но это к делу не относится, Кетчпул. Нам следует беспокоиться о бедняге Роли. Джон во всем винит отца. Пуаро должен немедленно написать Роли и ползать перед ним на коленях, чтобы получить прощение. Он выдвинул чудовищное обвинение и самым возмутительным образом оклеветал невинного человека! Пожалуйста, позаботься, чтобы Пуаро все исправил, Кетчпул.

– Я постараюсь, сэр.

– Хорошо.

– Вы не могли бы сообщить мне подробности дела, сэр? Быть может, Роланд-Веревка упоминал, почему Пуаро пришла в голову мысль, что…

– Дьявольщина, откуда я могу знать «почему», Кетчпул? Должно быть, Пуаро потерял рассудок, – другого объяснения у меня нет. Ты можешь сам прочитать его письмо, если хочешь!

– У вас оно есть?

– Джон разорвал его на кусочки и отправил Роли вместе с обвинениями в его адрес. Роли склеил кусочки и передал мне. Я не знаю, почему Джон считает, что за письмом стоит отец. Роланд играет по правилам. Так было всегда. И его сыну, вне всякого сомнения, следовало бы это знать. Если бы Роли захотел сказать что-то сыну, он сделал бы это сам.

– И все же я бы хотел взглянуть на письмо, если можно, сэр.

Бьюис подошел к письменному столу, выдвинул один из ящиков, с гримасой на лице достал оттуда оскорбительное письмо и протянул мне.

– Полнейшая чушь! – сказал он на случай, если у меня остались хоть какие-то сомнения по данному вопросу. – Злобная чепуха!

«Но Пуаро никогда не отличался злобным нравом», – едва не сказал я, но вовремя прикусил язык.

Я прочитал письмо, которое оказалось коротким: всего один абзац. Тем не менее оно могло быть и вдвое короче, чтобы передать мысль автора. В невнятной и безыскусной манере письмо обвиняло Джона Мак-Кроддена в убийстве Барнабаса Панди, а кроме того, там говорилось, что существует улика, подтверждающая это, и если Мак-Кродден немедленно не признается, она отправится в полицию.

Мой взгляд остановился на подписи в конце письма, выведенной наклонными буквами: «Эркюль Пуаро».

Я попытался вспомнить подпись моего друга, но, к своему величайшему сожалению, не сумел, несмотря на то что видел ее один или два раза. Возможно, тот, кто отправил письмо, и постарался скопировать почерк Пуаро, однако ему не удалось воспроизвести его образ мыслей – Пуаро никогда не написал бы такого.

Ибо, если бы он считал, что Мак-Кродден убил этого Панди, а потом сумел убедить всех, что тот умер в результате несчастного случая, он бы отправился к Мак-Кроддену в сопровождении полиции и не стал посылать письма, предоставив ему тем самым шанс сбежать или покончить с собой до того, как Эркюль Пуаро посмотрит ему в глаза и выложит перед ним последовательность совершенных им ошибок, которые и привели к разоблачению. И эта отвратительная вкрадчивая манера… Нет, это невозможно. У меня не осталось ни малейших сомнений.

Я не собирался тратить время на то, чтобы выяснить, какое впечатление произведет мое открытие на суперинтенданта, но чувствовал, что должен ему сказать:

– Сэр, ситуация выглядит совсем не так, как я… или вы… Иными словами, я хочу сказать, что не уверен в необходимости извинений со стороны Пуаро… – Тут я смолк.

– Что вы пытаетесь сказать, Кетчпул?

– Письмо – подделка, сэр, – сказал я. – Я не знаю, кто его написал, но абсолютно уверен, что не Эркюль Пуаро.

Глава 6

Роланд-Веревка

Суперинтендант отдал мне исключительно четкие инструкции: мне следовало без промедления отыскать Пуаро и просить его сопроводить меня в офис адвокатской конторы Роланда-Веревки «Дональдсон и Мак-Кродден», где мы должны были объяснить, что письмо, полученное Джоном Мак-Кродденом, писал не Пуаро, и принести самые искренние извинения за неприятности, которые ни один из нас не причинял.

Я и без того слишком долго находился в Грейт-Ярмуте, и у меня накопилось много работы, а потому мне вовсе не хотелось тратить время на подобные визиты. Разве телефонного звонка Бьюиса Роланду-Веревке не достаточно? Они ведь близкие друзья. Но нет, суперинтендант заявляет, что Мак-Кроддену-старшему, весьма осторожному человеку, необходимы заверения Пуаро, что он не писал оскорбительного письма. Бьюис хочет, чтобы я присутствовал при этом и затем доложил ему, что проблема полностью улажена.

«Необходимо исправить ситуацию в течение ближайшего часа или двух», – думал я, направляясь к особняку «Уайтхэйвен». Увы, Пуаро не оказалось дома, и его камердинер сказал, что он, скорее всего, на пути в Скотленд-Ярд. Очевидно, он также хотел поскорее встретиться со мной.

Вернувшись на службу, я обнаружил, что Пуаро уже побывал здесь, спрашивал про меня и, немного подождав, ушел. Суперинтендант также удалился, и потому я не мог спросить у него, как мне действовать дальше. Я зашел в кафе «Плезант», но Пуаро там не оказалось. В конце концов, рассердившись, я решил посетить Роланда Мак-Кроддена в одиночку, посчитав, что он будет рад узнать, что за обвинением его сына в убийстве стоит вовсе не Эркюль Пуаро; я не сомневался также, что слова инспектора Скотленд-Ярда будет достаточно даже для Роланда-Веревки.

Адвокатская контора «Дональдсон и Мак-Кродден» занимала два верхних этажа высокого здания с оштукатуренным фронтоном на Генриэтт-стрит, рядом с отелем «Ковент-Гарден». Меня приветствовала молодая улыбчивая женщина с розовым лицом, каштановыми волосами и короткой стрижкой безупречных геометрических линий. Она была в белой блузке и клетчатой юбке, похожей на одеяло для пикника.

Сказав, что ее зовут мисс Мейсон, она задала серию вопросов, помешавших мне сформулировать причину визита; вышло бы намного короче и быстрее, если б она просто спросила: «Чем я могу вам помочь?» И, однако, мы потратили абсурдно долгое время на глупости вроде: «Могу я узнать ваше имя, сэр?», «Могу я спросить, с кем вы хотите говорить?», «Могу я поинтересоваться, есть ли у вас договоренность о встрече, сэр?» и «Не могли бы вы сообщить цель своего визита?» Ее метод общения не позволял мне выговорить и двух слов подряд, и при этом она не сводила нескрываемо жадного взгляда с конверта в моей руке – письма неизвестного автора Джону Мак-Кроддену, обвиняющего его в убийстве.

К тому моменту, как мисс Мейсон повела меня по узкому коридору, вдоль стен которого шли полки с переплетенными в кожу томами со сводами законов, я уже испытывал сильное желание сбежать в противоположном направлении, лишь бы только не следовать за ней. Я заметил – как и любой бы на моем месте, – что она не столько шла вперед, сколько подпрыгивала на паре самых маленьких ног, какие мне доводилось видеть.

Мы подошли к выкрашенной в черный цвет двери с именем «Роланд Мак-Кродден», написанным белыми буквами, и мисс Мейсон постучала.

– Войдите! – услышал я.

Мы вошли, и я увидел мужчину с вьющимися седыми волосами, высоким открытым лбом, занимавшим слишком большую часть лица, и маленькими глазами-бусинами, находившимися гораздо ближе к подбородку, чем следовало бы.

Поскольку Мак-Кродден согласился говорить со мной, я рассчитывал, что смогу сразу начать беседу, но я, разумеется, не мог предвидеть у мисс Мейсон склонности к разного рода усовершенствованиям. Едва мы вошли, как она предприняла вызывающую раздражение попытку убедить Мак-Кроддена разрешить ей включить мое имя в список его встреч.

– Зачем? – спросил он с очевидным нетерпением. У него был слабый голос, наводивший на мысль о деревянном духовом инструменте. – Инспектор Кетчпул уже здесь.

– Но, сэр, правило гласит, что он не может попасть к вам без предварительной договоренности.

– Однако инспектор уже попал ко мне, мисс Мейсон. И впустили его вы!

– Сэр, если вы намерены провести встречу с инспектором Кетчпулом, следует ли мне внести его в список сейчас, сделав соответствующую запись…

– Нет, – перебил ее Мак-Кродден. – Благодарю вас, мисс Мейсон, вы свободны. Пожалуйста, присаживайтесь, инспектор… – Он замолчал, несколько раз моргнул и потом спросил: – В чем дело, мисс Мейсон?

– Я лишь хотела поинтересоваться, сэр, не желает ли инспектор Кетчпул выпить чаю. Или кофе. Быть может, стакан воды? Или, возможно, вы хотели бы…

– Я ничего не хочу, – сказал Мак-Кродден. – Инспектор?

Я не сумел ответить сразу. Мне бы отнюдь не помешала чашка чая, но если для этого понадобится возвращение мисс Мейсон…

– Почему бы вам немного не подумать, инспектор Кетчпул, я вернусь через пару минут и…

– Я уверен, что инспектор сейчас же примет решение, – быстро сказал Мак-Кродден.

– Мне ничего не нужно, – с улыбкой ответил я.

Наконец акт милосердия свершился, и мисс Мейсон ушла. Я был полон решимости более не тратить время попусту и потому вынул из конверта письмо, положил его на письменный стол хозяина кабинета и сказал, что оно совершенно определенно не могло быть написано Эркюлем Пуаро. И в ответ на вопрос, почему я в этом так уверен, объяснил, что тон и само содержание письма не оставляют никаких сомнений.

– Но если Пуаро не писал письма, кто же в таком случае это сделал? – спросил Мак-Кродден.

– Боюсь, я не знаю.

– А Пуаро знает?

– У меня еще не было возможности с ним переговорить.

– Но почему некто изобразил дело так, будто письмо написал Эркюль Пуаро?

– Я не знаю.

– В таком случае ваше решение, если я могу так выразиться, ошибочно.

– Боюсь, я не совсем вас понимаю, – признался я.

– Вы сказали, что пришли сюда, чтобы кое-что прояснить, и ваше поведение показывает, что цель достигнута: Эркюль Пуаро не обвинял моего сына в убийстве, следовательно, мне не о чем беспокоиться. Таково ваше мнение?

– Ну… – Я задумался в поисках правильного ответа. – Произошел неприятный инцидент, и если обвинение является чьей-то злой шуткой, я бы на вашем месте не стал чрезмерно беспокоиться.

– Я не согласен. Теперь я встревожен еще больше. – Мак-Кродден встал, подошел к окну и выглянул на улицу, потом сделал два шага вправо и посмотрел на стену. – Когда я считал, что письмо написал Пуаро, то не сомневался, что все разрешится благополучно. Со временем он признал бы свою ошибку, думал я. Я слышал, что он гордый, но благородный человек и, главное, чрезвычайно привержен рассудку. Он рассматривает характер человека как набор конкретных фактов – так мне говорили. Это правда?

– Он действительно считает, что знание характеров является важным при раскрытии преступлений, – сказал я. – Без мотива невозможно найти преступника, а без понимания характера невозможно постигнуть мотив. И я слышал, как он говорил, что ни один человек не способен вести себя так, чтобы это противоречило его природе.

– Тогда я смог бы убедить его, что Джон не способен совершить убийство, – данное деяние противоречит его принципам. Сама мысль об этом смехотворна. Однако теперь выясняется, что мне необходимо убеждать вовсе не Эркюля Пуаро, потому что не он написал письмо. Более того, я могу сделать очевидный вывод, что истинный автор письма – лжец и мошенник. Такого человека ничто не остановит, если он замыслил уничтожить моего сына.

Мак-Кродден быстро вернулся к своему стулу, словно стена, возле которой он стоял, безмолвно отдала ему приказ.

– Я должен узнать, кто написал и отправил письмо, – сказал он. – Это необходимо для обеспечения безопасности Джона. Я намерен обратиться к Эркюлю Пуаро с просьбой о помощи. Как вы думаете, согласится ли он провести для меня расследование?

– Может быть, но… у меня нет уверенности, что сам автор письма считает свое утверждение истинным. Что, если это лишь чья-то бездарная шутка, которая не будет иметь продолжения? Если с вашим сыном никто больше не свяжется…

– Вы беспредельно наивны, если так думаете. – Мак-Кродден взял письмо со стола и бросил его мне. Оно упало на пол у моих ног. – Когда кто-то посылает вам такое, он хочет причинить вред. И если вы его игнорируете, то подвергаете себя опасности.

– Мой шеф сказал мне, что Барнабас Панди умер в результате несчастного случая, – ответил я. – Он утонул, когда принимал ванну.

– Да, так звучала официальная версия, и никто не заподозрил, что смерть его была насильственной.

– Но вы как будто считаете, что это не так, – заметил я.

– Как только возникает новая версия, наш долг ее рассмотреть, – ответил Мак-Кродден.

– Однако смерть Панди от естественных причин более чем вероятна, а вы утверждаете, что ваш сын не способен на убийство, поэтому…

– Понятно, – сказал адвокат Мак-Кродден. – Вы думаете, что я страдаю от родительской слепоты? Нет, это не так. Никто не знает Джона лучше, чем я. У него много недостатков, но он не станет убивать.

Он меня неправильно понял: я лишь хотел сказать, что если никто не ищет убийцу в связи со смертью Панди, а он уверен, что сын его не виновен, то ему не о чем беспокоиться.

– Вы наверняка слышали, что я убежденный сторонник смертной казни. «Роланд-Веревка» – такое мне дали прозвище. Однако оно меня не смущает, к тому же никто не осмеливается произносить его в моем присутствии. Вот если бы меня называли «Роланд Справедливый, защитник невиновных»… К несчастью, столь длинное имя не слишком удобно. Я уверен, вы согласитесь со мной, инспектор, что все должны отвечать за свои действия. Мне нет нужды рассказывать вам о платоновском кольце Гига[16]. Я обсуждал его с Джоном множество раз. Я сделал все, что возможно, чтобы внедрить в его сознание представления об истинных ценностях, но потерпел поражение. Он остается яростным противником смертной казни и не допускает мысли о ней даже для самых чудовищных преступников.

Джон твердит, что я убийца в той же степени, что и кровожадный негодяй, готовый за несколько шиллингов перерезать горло в переулке. Убийство всегда убийство, говорит он. Таким образом, вы видите, он никогда не позволит себе убить человека. Иначе он стал бы выглядеть нелепо в собственных глазах, что для него невыносимо.

Я кивнул, хотя слова Мак-Кроддена меня и не убедили. Мой опыт полицейского инспектора научил меня, что многие люди способны относиться к себе с чрезмерной любовью, какие бы гнусные преступления они ни совершали. Их беспокоит лишь то, как они выглядят в глазах других и смогут ли выйти сухими из воды.

– И, как вы сами сказали, – продолжил Роланд-Веревка, – никто, кроме нечестивого автора письма, не считает смерть Панди насильственной. Он был невероятно богатым человеком – хозяином поместья Комбингэм-холл и бывшим владельцем нескольких сланцевых шахт в Уэльсе. Именно так он и заработал свое состояние.

– Шахты? – Я вспомнил свой разговор с шефом и то недоумение, которое у меня возникло. – Ваш сын работал на шахте?

– Да. На севере, около Гисборо.

– Значит, не в Уэльсе?

– В Уэльсе – никогда. Вы можете отбросить эту идею.

Я постарался сделать вид, что последовал его совету.

– Панди утонул в своей ванне в девяносто четыре года, – сказал Мак-Кродден. – Он был вдовцом в течение шестидесяти пяти лет. У них с женой был один ребенок, дочь, которая вышла замуж, у нее родились две дочери, а потом она вместе с мужем погибла во время пожара в доме. Панди взял к себе двух осиротевших внучек, Линор и Аннабель, которые с тех пор и жили в Комбингэм-холле. Аннабель, младшая, до сих пор не вышла замуж. Старшая сестра, Линор, была замужем за Сесилом Лавингтоном. У них двое детей, Айви и Тимоти – в таком порядке. Четыре года назад Сесил умер от какой-то инфекции. Больше мне ничего узнать об их семье не удалось, ничего интересного, и я не вижу очевидных шагов, которые следовало бы предпринять. Надеюсь, Пуаро справится лучше.

– Возможно, за этим ничего не стоит, – сказал я. – Они могут быть самой обычной семьей, где никто и никогда не совершал убийств.

– Или стоит очень многое, – поправил меня Мак-Кродден. – Кто автор письма и что он или она имеют против моего сына? До тех пор, пока мы не получим ответа, те из нас, в чей адрес выдвинуто обвинение, остаются вовлеченными в эту историю.

– Вас ни в чем не обвиняли, – заметил я.

– Вы бы так не говорили, если бы видели письмо, которое Джон приложил к посланию, полученному якобы от Пуаро! – Он указал на пол, где у моих ног все еще лежало брошенное им письмо. – Сын обвинил меня в том, что я заплатил Пуаро, чтобы он написал письмо, и Джону ничего не оставалось бы, как заняться юриспруденцией, чтобы себя защитить.

– Но почему он подумал, что вы могли так поступить?

– Джон уверен, что я его ненавижу. Однако он глубоко ошибается. В прошлом я критически относился к его деятельности, но только из-за того, что хотел, чтобы он преуспел в жизни. Он безрассудно и расточительно относился ко всем возможностям, которые я ему предоставил. Одной из причин моей уверенности, что он не убивал Барнабаса Панди, является то, что у него не остается сил для вражды с кем-то другим. Вся его ненависть направлена против меня – и совершенно зря.

Я постарался изобразить вежливое сочувствие, и, надеюсь, оно вышло убедительным.

– Чем быстрее я смогу увидеться с Эркюлем Пуаро, тем лучше, – сказал адвокат. – Надеюсь, он сумеет разобраться в этой отвратительной истории. Я уже давно потерял надежду на то, что сын изменит свое отношение ко мне, но очень хочу доказать, что не имею ни малейшего отношения к этому письму.

Глава 7

Старый враг

Пока я пребывал в офисе Мак-Кроддена на Генриэтт-стрит, Пуаро сидел в одном из кабинетов адвокатской фирмы «Фуллер, Фуллер и Ваут», находившейся совсем рядом, на Друри-лейн. Стоит ли говорить, что в тот момент я этого не знал?

Расстроенный тем, что не смог меня найти, мой бельгийский друг решил побольше разузнать о Барнабасе Панди и почти сразу обнаружил, что во всех юридических вопросах его интересы представлял Питер Ваут, старший партнер фирмы.

В отличие от меня, Пуаро договорился о встрече – точнее, это сделал его камердинер Джордж. Он явился вовремя, и секретарша, не страдавшая пороками мисс Мейсон, отвела его к Вауту. Пуаро постарался скрыть свое удивление, увидев кабинет, в котором принимал адвокат.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – произнес Ваут, поднимаясь со стула, чтобы пожать руку посетителю. У него была обаятельная улыбка и непокорные снежно-белые волосы со множеством завитков. – Должно быть, вы Эр-кюль Пу-а-ро – я правильно произнес ваше имя?

– C’est parfait[17], – одобрительно сказал Пуаро.

Лишь немногие англичане могли правильно произнести его имя и фамилию одновременно. И к тому же как не испытать восхищения человеком, который мог работать в таких условиях? Комната представляла собой поразительное зрелище: большая, футов двадцать на пятнадцать, с высоким потолком, у стены справа солидный письменный стол из красного дерева и зеленое кожаное кресло. Перед ними два обитых коричневой кожей кресла с прямыми спинками. Треть комнаты занимали книжный шкаф, лампа и камин. На каминной полке стояло приглашение на обед в Общество юристов.

Две трети оставшегося пространства было отдано неряшливым картонным коробкам, поставленным одна на другую – вместе они образовывали величественное строение, завораживавшее своей абсурдностью. Обойти коробки или протиснуться между ними не представлялось возможным. Их присутствие уменьшало объем кабинета до размеров, невыносимых для любого разумного существа. Большая их часть была открыта, и оттуда торчали самые разные вещи: пожелтевшая бумага, сломанные рамы от картин, старая одежда с грязными пятнами. За грудой коробок находилось окно с висевшими на нем лентами из бледно-желтой материи, никак не закрывавшими стекло, перед которым болтались.

– C’est le cauchemar[18], – пробормотал Пуаро.

– Я вижу, вы заметили занавески, – извиняющимся тоном сказал Ваут. – Эта комната выглядела бы более привлекательно, если бы их заменили. Они ужасно старые. Я бы попросил одну из девушек из офиса их снять, но, как видите, никто не может до них достать.

– Из-за коробок?

– Да, дело в том, что моя мать умерла три года назад. Нужно все это разобрать, а я пока даже не сумел сделать проходы. И не во всех коробках мамины вещи. Многие из них принадлежат мне… личное имущество. – Казалось, данная ситуация его вполне устраивает. – Пожалуйста, присаживайтесь, мистер Пуаро. Чем я могу вам помочь?

Пуаро опустился в одно из свободных кресел.

– И вы не против работать с этим… личным имуществом? – Пуаро не мог удержаться и продолжал задавать вопросы.

– Я вижу, они вас завораживают, мистер Пуаро. Я полагаю, вы из тех, кто любит, чтобы все и всегда лежало на своих местах, не так ли?

– Вне всякого сомнения, мсье. Для меня это имеет огромное значение. Мне просто необходимо находится в среде, где все упорядочено, чтобы я мог мыслить ясно и продуктивно. А у вас не так?

– Я не позволяю старым коробкам меня отвлекать. – Ваут рассмеялся. – Я могу по нескольку дней их не замечать. Когда-нибудь я ими займусь. А до тех пор… почему я должен из-за них беспокоиться?

Брови Пуаро дрогнули, и он перешел к проблеме, которую пришел обсудить. Ваут выразил сожаление по поводу смерти своего старого доброго друга Барнабаса Панди и сообщил Пуаро те же факты, которые Роланд Мак-Кродден (и, возможно, в тот же самый момент) поведал мне: сланцевые шахты в Уэльсе, поместье Комбингэм-холл, две внучки, Линор и Аннабель, два правнука, Айви и Тимоти. Ваут также сообщил Пуаро подробности относительно Барнабаса Панди, отсутствовавшие в рассказе Роланда-Веревки: упомянул о верном и много лет служившем ему Кингсбери.

– Кингсбери был почти младшим братом для Барнабаса. Он чувствовал себя скорее членом семьи, чем слугой, хотя всегда очень старательно исполнял свои обязанности. Естественно, Барнабас не забыл о нем позаботиться. Наследство…

– О да, завещание, – сказал Пуаро. – Я бы хотел о нем узнать.

– Ну я не вижу в этом никакого возможного вреда и поэтому вам о нем расскажу. Барнабас не стал бы возражать, а его распоряжения оказались предельно простыми – такими, как все и ожидали. Но… могу я спросить вас, почему вы заинтересовались его завещанием?

– Мне дали понять, опосредованно, что Барнабас Панди убит.

– О, тогда понятно. – Ваут рассмеялся и закатил глаза. – Убийство? Нет, ни в малейшей степени. Барнабас утонул. Он заснул в ванне, погрузился в воду и, к сожалению… – Он не стал произносить очевидных слов.

– Это официальная версия. Однако существует вероятность, что его смерть лишь выдали за несчастный случай, в то время как на самом деле Барнабаса Панди убили.

Ваут энергично затряс головой.

– Несусветная чушь! Боже мой, кто-то распускает дурацкие слухи, вот только я не понимаю зачем? Наверняка женщина, ведь женщины обожают сплетничать. Мы, мужчины, намного более ответственные существа и не станем тратить время, чтобы понапрасну мутить воду.

– Значит, вы уверены, что смерть мсье Панди была несчастным случаем? – спросил Пуаро.

– У меня нет ни малейших сомнений.

– А откуда у вас такая уверенность? Вы присутствовали в ванной комнате, когда он умер?

Ваут выглядел оскорбленным.

– Разумеется, нет! Меня вообще не было в доме! Барнабас умер седьмого декабря, не так ли? В тот день мы с женой были на свадьбе моего племянника, так уж получилось. В Ковентри.

Пуаро вежливо улыбнулся.

– Я просто хотел заметить: если вас не было в том помещении, когда он умер, и даже в Комбингэм-холле, вы не можете утверждать, что смерть мсье Панди являлась несчастным случаем. Вдруг кто-то прокрался в ванную комнату и удерживал его под водой… Откуда вам знать, что там произошло или не произошло, если вы находились в Ковентри?

– Я хорошо знаю семью, – после паузы сказал Ваут, озабоченно нахмурившись. – И состою в дружеских отношениях со всеми. Я знаю, кто находился в доме, когда произошла трагедия: Линор, Аннабель, Айви и Кингсбери, и могу вас заверить, что никто из них не причинил бы вреда Барнабасу. Это немыслимо! Я сам видел, как они скорбели, мистер Пуаро.

Пуаро пробормотал себе под нос: «C’est ca»[19]. Его подозрения оказались верными. Ваут принадлежал к той категории людей, которые верили, что убийства, зло и прочие серьезные неприятности случаются только в тех случаях, когда они не задевают их лично. Если такой человек прочитает в газете, что маньяк зарезал пятерых членов одной семьи, он не станет подвергать это сомнению. Однако стоит вам предположить, что человек, коего он считает другом, мог быть убит, вам ни за что не убедить его, что такое возможно.

– Пожалуйста, расскажите про завещание Барнабаса Панди, – попросил Пуаро.

– Как я уже сказал, Кингсбери получил солидную сумму: достаточную, чтобы не испытывать проблем до конца жизни. Дом и поместье остались в виде трастового фонда за Айви и Тимоти при условии, что Линор и Аннабель смогут жить там до конца своих дней. Все деньги и прочие активы, а их немало, отошли к Линор и Аннабель, и каждая из них стала очень богатой женщиной.

– Значит, наследство может обеспечить мотив, – сказал Пуаро.

Ваут нетерпеливо вздохнул.

– Мистер Пуаро, пожалуйста, послушайте меня. Таких обстоятельств просто не существует…

– Да, да, я вас услышал. Большинство людей не сомневается в том, что девяносточетырехлетний человек умрет довольно скоро. Но если вам нужны деньги немедленно… если годичное ожидание поставит кого-то в ужасные обстоятельства…

– Я уже вам сказал, вы идете по ложному следу! – В глазах и голосе Ваута появилась тревога. – Они очаровательная семья.

– Но вы их добрый друг, мсье, – мягко напомнил Пуаро.

– Именно! Так и есть! Как вы думаете, стал бы я продолжать дружить с семьей, в которой есть убийца? Барнабаса никто не убивал, и я могу это доказать. Он… – Ваут замолчал, и у него порозовели щеки.

– Все, что вы мне скажете, может оказаться полезным, – сказал Пуаро.

Ваут выглядел мрачным. После того как он произнес нечто лишнее, у него не хватало сообразительности, чтобы выпутаться из неприятной ситуации.

– Ну, если я вам кое-что расскажу, вреда не будет. – Он вздохнул. – Я не могу не думать о том, что Барнабас знал, что скоро умрет. Я видел его незадолго до смерти и… ну у меня сложилось впечатление, что он чувствовал близкий конец.

– И почему у вас возникло такое впечатление?

– Когда я видел его в последний раз, он выглядел как человек, которому больше не нужно нести на своих плечах тяжкое бремя. Словно он обрел покой. Он определенным образом улыбался. Делал неясные замечания о том, что ему нужно привести кое-какие дела в порядок, пока не стало слишком поздно. У меня возникло ощущение, будто Барнабас готовился к неминуемой смерти, и, как это ни печально, оказался прав.

– Dommage, – согласился Пуаро. – И все же правильно встретить неизбежный конец, сохраняя присутствие духа… А какие дела мсье Панди хотел привести в порядок?

– Ну один человек был его… настоящим врагом, пусть это слово и звучит немного странно. Винсент Лобб, так его звали. Во время нашей последней встречи Барнабас заявил, что хочет написать ему письмо и предложить помириться.

– Внезапное желание простить старого врага, – пробормотал Пуаро. – Интересно. Если кто-то хотел, чтобы мир не был заключен… Мсье Панди отправил письмо мсье Лоббу?

– Да, – ответил Ваут. – Я сказал Барнабасу, что считаю его идею превосходной, и он отправил письмо в тот же день. Мне неизвестно, получил ли Барнабас ответ. Он умер через несколько дней… Очень печально. Лобб мог ответить уже после его смерти, однако в этом случае Аннабель или Линор рассказали бы мне о письме.

– А какова была причина вражды между мсье Панди и мсье Лоббом? – спросил Пуаро.

– Боюсь, здесь я не в силах вам помочь. Барнабас так мне ее и не открыл.

– Я буду вам признателен, если вы расскажете мне о семье Барнабаса Панди, – попросил Пуаро. – Можно ли назвать обитателей Комбингэм-холла счастливыми?

– О да, они очень счастливы. Линор – надежная опора для всех. Аннабель и Айви всегда ею восхищались. Аннабель обожает детей Линор – и свою любимую собачку, конечно. Его зовут Хоппи. Весьма впечатляющее существо! Огромный зверь. Любит прыгать и всех лизать. Упрямый, но очень любвеобильный. Что касается молодого Тимоти, то мальчик далеко пойдет. Он обладает острым умом и отличается исключительной целеустремленностью. Меня не удивит, если однажды он станет премьер-министром. Барнабас часто повторял: «Этот мальчик может стать кем захочет. Кем угодно». Барнабас их очень любил, и они отвечали ему взаимностью.

– Вы описываете идеальную семью, – сказал Пуаро. – Однако у любой семьи бывают неприятности. У них наверняка имелись какие-то проблемы.

– Ну… я бы так не сказал… конечно, жизнь не обходится без неудач, но по большей части… Как я уже говорил, мистер Пуаро: только леди обожают неприличные сплетни. Барнабас любил свою семью – и Кингсбери, – а они любили его в ответ. Вот и все, что я могу сказать. И поскольку нет ни малейших сомнений в том, что смерть Барнабаса Панди была несчастным случаем, я не вижу причин рыться в личной жизни достойного человека и его семьи в поисках отвратительных подробностей.

Убедившись, что Ваут больше ничего не станет рассказывать, Пуаро поблагодарил его за помощь и ушел.

– Но за этим стоит еще очень многое, – сказал он, ни к кому не обращаясь, стоя на тротуаре Друри-лейн. – Почти наверняка еще очень многое скрыто от меня, но я все узнаю. Ни одна из «отвратительных подробностей» не избежит встречи с Эркюлем Пуаро!

Глава 8

Пуаро дает указания

Вернувшись в Скотленд-Ярд, я обнаружил Пуаро, дожидавшегося меня в моем кабинете. Когда я вошел, он что-то беззвучно бормотал про себя, погрузившись в глубокие размышления. Как всегда, Пуаро был щегольски одет, и его усы выглядели безупречно.

– Пуаро! Наконец!

Выведенный из задумчивости, он поднялся на ноги.

– Mon ami, Кетчпул! Где вы были? Я должен обсудить с вами одну проблему, которая вызывает у меня ужас.

– Позвольте угадать, – сказал я. – Письмо, подписанное вашим именем, хотя вы его не писали и не посылали, в котором вы обвиняете сына Роланда Мак-Кроддена Джона в убийстве Барнабаса Панди.

Пуаро выглядел ошеломленным.

– Mon cher…[20] Каким-то образом вы уже все знаете. Но я не сомневаюсь, что вы расскажете, как вам это удалось. Однако вы сказали «письмо», а не «письма»! Значит, вам неизвестно про другие?

– Другие?

– Oui, mon ami. Миссис Сильвии Рул, мисс Аннабель Тредуэй и мистеру Хьюго Доккериллу.

Аннабель? Я понимал, что недавно слышал это имя, но не мог сообразить где. Впрочем, почти сразу и вспомнил: Роланд Мак-Кродден сказал мне, что одну из внучек Барнабаса Панди зовут Аннабель.

– Совершенно верно, – ответил Пуаро, когда я спросил. – Мисс Тредуэй действительно внучка мсье Панди.

– А двое других? Как, вы сказали, их зовут?

– Сильвия Рул и Хьюго Доккерилл. Два человека. Аннабель Тредуэй третья, Джон Мак-Кродден четвертый, – все они получили письма, подписанные моим именем, где их обвиняют в убийстве Барнабаса Панди. Двое из них пришли ко мне домой, чтобы выбранить за то, что я послал им письма, – чего я не делал, и ни один не стал меня слушать, когда я заявил, что не имею к ним никакого отношения. Столь странная ситуация обескураживала меня и лишала сил, mon ami. И, можете себе представить, ни один из них не сумел показать мне письма, о котором шла речь.

– Думаю, что я смогу вам помочь, – сказал я Пуаро.

У него широко раскрылись глаза.

– У вас есть одно из писем? Да, есть! Должно быть, то, что получил Джон Мак-Кродден, раз вы упомянули его имя. Да! Какое удовольствие находиться в вашем кабинете, Кетчпул! Здесь нет уродливых гор коробок!

– Коробок? А почему здесь должны быть коробки?

– Их не должно быть, мой друг. Но откройте мне тайну, как вы заполучили письмо, полученное Мак-Кродденом? Он сказал мне, что разорвал его на маленькие кусочки и отправил отцу.

Я рассказал о телеграмме суперинтенданта и встрече с Роландом-Веревкой, стараясь не упустить существенных деталей. Пуаро энергично кивал.

– Какая огромная удача, – сказал он, когда я замолчал. – Сами того не понимая, мы действовали с высокой эффективностью – как вы говорите? Согласованно взаимодействуя друг с другом! Пока вы беседовали с Роландом Мак-Кродденом, я встретился с адвокатом Барнабаса Панди. И он поведал мне о том, что обнаружил и чего обнаружить не смог. Здесь скрывается нечто большее, возможно, очень важное, однако Питер Ваут не пожелал рассказать мне о семье Барнабаса Панди. А поскольку он совершенно уверен, что Панди умер в результате несчастного случая, он не чувствует необходимости раскрывать все, что ему известно. Однако у меня появилась идея: не исключено, что нам поможет Роланд-Веревка, если, конечно, захочет. Я при первой возможности должен с ним поговорить. Но сначала покажите мне письмо, полученное Мак-Кродденом-младшим.

Я протянул Пуаро письмо. Когда он принялся его читать, в глазах у него загорелся гнев.

– Просто невообразимо, чтобы Эркюль Пуаро мог написать и отправить подобное письмо, Кетчпул. В нем все настолько бездарно и неуклюже изложено! Уже одна только мысль о том, что кто-то мог подумать, будто такое мог написать я, оскорбительна.

Я попытался его подбодрить:

– Никто из адресатов вас не знает. Но, будь они с вами знакомы, они сразу бы поняли – как это сделал я, – что письмо написано не вами.

– Тут есть о чем подумать. Я составлю список. Нам необходимо приниматься за работу, Кетчпул.

– Боюсь, что я должен приниматься за работу, Пуаро. В любом случае поговорите с Роландом-Веревкой – он и сам хочет встретиться с вами, но я боюсь, что вы не сможете на меня рассчитывать в деле Барнабаса Панди.

– Но разве я могу бездействовать, mon ami? Как вы думаете, почему отправлено четыре письма? Кто-то хочет, чтобы я считал, что Панди убили. Вы ведь понимаете, что меня переполняет любопытство? Вы должны кое-что для меня сделать.

– Пуаро…

– Да-да, вам нужно заняться собственной работой. Je comprends. Я не стану возражать, как только вы мне поможете. Это совсем небольшое задание, и вам его выполнить гораздо проще, чем мне. Узнайте, где находились все четверо в день смерти Барнабаса Панди: Сильвия Рул, Хьюго Доккерилл, Аннабель Тредуэй и Джон Мак-Кродден. Адвокат Ваут сообщил мне, что мадемуазель была дома, в Комбингэм-холле, когда умер ее дедушка. Хотелось бы услышать, что скажет она сама. И еще жизненно важно, чтобы вы задали каждому из них одни и те же вопросы, в одном и том же порядке. Вы меня поняли? Я придумал способ отыскать различия в их характерах. Кроме того, меня интересует некий Юстас, который вызывает навязчивые идеи у мадам Рул. Если вы сможете…

Я махнул рукой, призывая его остановиться, как сигнальщик на железной дороге перед потерявшим управление поездом, несущимся в его сторону.

– Пуаро, пожалуйста! Кто такой Юстас? Нет, не отвечайте. Я должен работать. Смерть Барнабаса Панди официально считается несчастным случаем. Боюсь, я не имею права требовать, чтобы названные вами люди предоставили мне свои алиби.

– Ну не прямо, конечно, – согласился Пуаро, вставая и разглаживая воображаемые складки на своей одежде. – Я уверен, вы обязательно найдете хитроумный способ решить эту проблему. Доброго дня, mon ami. Приходите меня навестить, когда сумеете раздобыть информацию, которая мне необходима. И – да, да! – когда вы сделаете свою работу для Скотленд-Ярда.

Глава 9

Четыре алиби

Позднее в тот же вечер Джону Мак-Кроддену позвонили. Трубку сняла домовладелица.

– Значит, Джон Мак-Кродден, не так ли? Не Джон Веббер? Именно Мак-Кродден? Хорошо, я его позову. Видела минуту назад. Он, скорее всего, наверху, у себя в комнате. Вы хотите с ним поговорить, не так ли? Тогда я его позову. Вам нужно подождать. Я позову.

Звонившему пришлось ждать почти пять минут, представляя себе крайне бестолковую даму, которая не может найти человека в доме, где находится и которым владеет сама.

Наконец, в трубке раздался мужской голос:

– Мак-Кродден слушает. Кто со мной говорит?

– Я звоню от имени инспектора Эдварда Кетчпула, – раздался голос в трубке. – Из Скотленд-Ярда.

Наступила пауза.

– В самом деле? – спросил Мак-Кродден.

Казалось, его бы позабавила эта ситуация, если бы он не чувствовал себя таким усталым.

– Да. Да, так и есть.

– И кто же вы, в таком случае? Его жена? – саркастически спросил Мак-Кродден.

Звонившая женщина могла бы назвать свое имя Мак-Кроддену, но ей дали четкие инструкции, запрещавшие это. Она держала в руке маленькие карточки со словами, которые ей следовало произнести, и собиралась точно выполнить все указания.

– У меня имеется к вам несколько вопросов, на которые инспектор Кетчпул рассчитывает получить ответы. Если вы…

– В таком случае почему он не задаст свои вопросы сам? Как вас зовут? Отвечайте немедленно, или я не стану с вами разговаривать.

– Если вы дадите мне удовлетворительные ответы, инспектору Кетчпулу не придется допрашивать вас в полицейском участке. Вот что я хочу знать: где вы находились в день смерти Барнабаса Панди?

Мак-Кродден рассмеялся.

– Будьте так добры, передайте моему отцу, что я не намерен мириться с его кампанией, направленной против меня, более ни секунды. Если он не прекратит свою травлю, ему придется принимать серьезные меры по обеспечению собственной безопасности. Скажите ему, что я не имею ни малейшего представления о том, когда умер Барнабас Панди, потому что не знаком с ним. Я не знаю, жил он, или умер, или присоединился к цирку в качестве гимнаста на трапеции, и мне неизвестно, когда он делал все это и делал ли вообще.

Звонившую предупредили, что Мак-Кродден вполне может отказаться отвечать на вопросы, и она терпеливо слушала его речь, наполненную холодным презрением.

– Кроме того, вы можете передать ему, что я не настолько глуп, как он думает, и совершенно уверен: если в Скотленд-Ярде и работает инспектор по имени Эдвард Кетчпул – в чем я очень сомневаюсь, – он не знает о вашем телефонном звонке, и у вас нет никаких прав мне звонить. Именно по этой причине вы отказываетесь назвать мне свое имя.

– Барнабас Панди умер седьмого декабря прошлого года.

– Неужели? Я рад это слышать.

– Где вы находились в день его смерти, сэр? Инспектор Кетчпул полагает, что мистер Панди умер у себя дома, за городом, в Комбингэм-холле…

– Никогда о таком не слышал.

– …так что, если вы расскажете мне, где находились в этот момент и может ли кто-то подтвердить ваши слова, инспектору Кетчпулу, возможно, и не потребуется…

– Где я находился? А что, я скажу! За секунду до того как Барнабас Панди испустил дух, я стоял возле его распростертого тела, намереваясь вонзить мясницкий нож ему в сердце. Именно этого ждет от меня отец?

Раздался звук сильного удара, и в трубке послышались короткие гудки.

На обороте одной из карточек звонившая сделала пометку: Джон Мак-Кродден уверен, что за этим телефонным звонком стоит его отец, он ставит под сомнение сам факт существование Эдварда Кетчпула и – самое главное, подумала звонившая – не знает или утверждает, что не знает даты смерти Барнабаса Панди.

«Он не предоставил алиби, – записала она. – И заявил, что стоял рядом с Панди с ножом в руке перед тем, как тот умер, но сказал это так, что я не должна была ему верить».

Дважды перечитав свои записи, она немного подумала, затем снова взяла карандаш и добавила: «Но, может быть, это правда, и ложь состояла в тоне, каким он произнес эти слова».

* * *

– Это Сильвия Рул? Миссис Сильвия Рул?

– Совершенно верно. С кем я говорю?

– Добрый вечер, миссис Рул. Я звоню вам от имени инспектора Эдварда Кетчпула. Из Скотленд-Ярда.

– Скотленд-Ярд? – В голосе миссис Рул явственно послышался страх. – Что-то случилось? Милдред? С Милдред все в порядке?

– Это никак не связано с Милдред, мадам.

– Она должна была уже вернуться домой. Я начала беспокоиться, и тут… Скотленд-Ярд? Господи!

– Речь о совсем других вещах. У вас нет никаких оснований считать, что с Милдред что-то произошло.

– Подождите! – рявкнула Сильвия Рул, заставив звонившую женщину отстраниться от трубки. – Я думаю, это она. О, благодарение небесам! Позвольте мне… – В трубке послышалось сбившееся дыхание, какой-то шум, и затем миссис Рул сказала: – Да, это Милдред. Она благополучно пришла домой. У вас есть дети, инспектор Кетчпул?

– Я сказала, что звоню от имени инспектора Кетчпула. Я не инспектор Кетчпул.

Проклятая дура! Неужели миссис Рул не знает, что женщины не могут быть полицейскими инспекторами, как бы они того ни хотели и какими бы талантливыми ни были? Звонившей совсем не хотелось размышлять на неприятную тему и о том, как это несправедливо. Она лелеяла мысль, что была бы лучшим полицейским инспектором, чем кто-либо из тех, кого она знала.

– О да. Да, конечно, – сказала Сильвия Рул, которая, казалось, слушала не слишком внимательно. – Ну если у вас есть дети, тогда вы знаете: сколько бы им ни было лет, о них постоянно тревожишься. Они могут находиться где угодно, и ты можешь ничего не знать об этом. Когда вокруг столько презренных дегенератов! Так у вас есть дети?

– Нет.

– Ну я уверена, что однажды они у вас появятся. Я надеюсь и молюсь о том, чтобы вам никогда не выпало страдать так, как я сейчас! Моя Милдред помолвлена с самым мерзким мужчиной…

Звонившая женщина посмотрела на записи, которые ей дали. Она догадалась, что теперь неизбежно прозвучит имя «Юстас».

– …и они уже назначили день свадьбы! В следующем июне или около того, так они говорят. Юстас вполне способен убедить Милдред выйти за него замуж раньше. О, он знает, что я намерена отдать все свои силы на то, чтобы убедить несчастную девочку взглянуть на вещи здраво, хотя у меня почти не осталось надежды! Кто слушает мать? Я думаю, он хочет воспользоваться шансом и сыграть со мной злую шутку.

– Миссис Рул, у меня вопрос…

– Он хочет, чтобы я поверила, будто у меня еще есть шестнадцать месяцев, чтобы отговорить Милдред от брака, и я не стану форсировать события. О, я знаю, как работает его отвратительный мозг! Меня не удивит, если он и Милдред появятся через месяц с известием, что уже поженились. «Сюрприз! Мы поженились!» Вот почему я на нервах всякий раз, когда она уходит из дома. Юстас может заставить ее сделать что угодно. Я не знаю, почему глупая девчонка совершенно не в силах за себя постоять.

У звонившей женщины уже появились идеи на этот счет.

– Миссис Рул, мне нужно задать вам вопрос. Он касается смерти Барнабаса Панди. И если вы дадите мне удовлетворительный ответ, инспектор Кетчпул не станет вызывать вас для беседы в полицейский участок.

– Барнабас Панди? Кто он такой? О, я вспомнила! Письмо, которое Юстас вынудил написать этого ужасного детектива с континента. какой отвратительной маленькой жабой он оказался! Раньше я уважала Эркюля Пуаро, но всякий, кто подчиняется воле и желаниям Юстаса… теперь я не могу даже думать о нем!

– Итак, если вы дадите мне удовлетворительный ответ, инспектору Кетчпулу не придется вызывать вас в полицейский участок, – терпеливо повторила женщина. – Где вы находились в день, когда умер Барнабас Панди?

Сильвия Рул ахнула.

– Где я была? Вы спрашиваете меня, где я находилась?

– Да.

– И вы говорите, что инспектор… как, вы сказали, его зовут?

– Эдвард Кетчпул.

Казалось, что Сильвия Рул записывает имя.

– Инспектор Кетчпул из Скотленд-Ярда хочет получить ответ на этот вопрос?

– Да.

– Но почему? Разве он не знает, что Юстас и этот мерзкий иностранец вместе сочинили лживое письмо?

– Просто скажите мне, где находились в тот день.

– В какой день? Когда убили человека по имени Барнабас Панди, человека, которого я не знала и чье имя было мне неизвестно до того момента, пока я не получила гнусное письмо? Как я могу знать, где находилась, когда его убили? Я понятия не имею, когда он умер.

И звонившая занесла в карточку следующее: во-первых, Сильвия Рул, казалось, приняла тот факт, что Панди убит; во-вторых, скорее всего, она пришла к такому выводу, поверив, что звонили из Скотленд-Ярда; и, в-третьих, она заявила, что не знает, когда умер Панди, из чего могло следовать, что она его не убивала.

– Мистер Панди умер седьмого декабря, – сказала звонившая.

– Подождите минутку, я загляну в свой прошлогодний ежедневник, – сказала миссис Рул. – Кстати, независимо от того… – возникла пауза. Звонившая женщина представила, как миссис Рул смотрит на листок бумаги, – независимо от того, сочтет ли инспектор Кетчпул необходимым беседовать со мной, я бы сама очень хотела с ним встретиться и дать ему понять, что никого не убивала, – я не тот человек, чтобы совершать подобные вещи. Как только я объясню ему про Юстаса, не сомневаюсь, он поймет, откуда взялась и эта неприглядная история: Юстас пытается обвинить меня в преступлении, которого я не совершала. У меня нет ни малейших сомнений, что инспектор, как и я, сочтет обвинения в мой адрес возмутительными – при моей-то репутации и известности! Я даже довольна, что это случилось, поскольку теперь у меня есть все основания расправиться с Юстасом. Препятствование расследованию убийства, клеветнические обвинения – разве нет?

– Да, я бы подумала то же самое, – согласилась звонившая.

– Вот и отлично! Я проверила свой ежедневник. Вы говорите, седьмое декабря?

– Да.

Женщина ждала, прислушиваясь к звукам в доме миссис Рул. Кто-то топал, открывал и закрывал двери, кто-то прошел по лестнице.

– Седьмого декабря я была в колледже в Тервилле, с десяти утра и до ужина, – торжественно объявила миссис Рул. – Мой сын Фредди учится там, и в тот день была рождественская ярмарка. Я ушла не ранее восьми часов вечера. Более того, сотни людей – родители, учителя и ученики – все они подтвердят мои слова. О, как замечательно! – Сильвия Рул вздохнула. – План Юстаса обречен на провал. Как было бы чудесно, если бы его повесили за ложь и клевету, – ведь он надеялся, что виселица ждет меня.

* * *

После Джона Мак-Кроддена и Сильвии Рул беседа с Аннабель Тредуэй была сплошным удовольствием. У нее не имелось очевидных обид, отсутствовал аналог Юстаса, и она не делала ядовитых заявлений о людях, не представлявших никакого интереса для звонившей. Более того, она охотно поделилась важной информацией.

– Седьмого декабря я была дома, – сказала она. – Мы все находились дома – все, кто живет в Комбингэм-холле. Кингсбери только что вернулся после нескольких дней отсутствия. Он наполнил ванну, как делал всегда, и именно он… нашел дедулю в воде через какое-то время. Мы все ужасно огорчились, но особенно тяжело переживал Кингсбери. Быть человеком, который обнаружил такое… К тому времени, когда Линор, Айви и я дошли до ванной комнаты, мы поняли: что-то случилось. Я не стану говорить, что мы были готовы – как можно быть готовым к такому? – но… Кингсбери вскрикнул, когда увидел это… Бедный! Я никогда не забуду, как дрогнул его голос, когда он нас звал.

Мисс Аннабель Тредуэй с дрожью вздохнула.

– Кингсбери уже не молод и не так силен и после смерти дедули заметно сдал. Дело тут не в возрасте, конечно, просто он постарел лет на десять. Он был с дедом почти всю свою жизнь.

– Кто такой Кингсбери? – Этот вопрос отсутствовал в списке, но звонившая решила, что будет ошибкой его не задать.

– Слуга дедушки. Точнее, был слугой. Такой милый, добрый человек. Я знаю его с самого детства. Можно сказать, он член нашей семьи. Мы все ужасно тревожимся из-за него. Мы не знаем, что с ним будет теперь, когда деда больше нет.

– Он живет в Комбингэм-холле?

– У него есть коттедж рядом с домом. Большую часть дня он проводил с нами, но после смерти дедули мы видим его гораздо реже. Он выполняет свою работу, а затем исчезает, возвращаясь к себе.

– А кроме Кингсбери, еще кто-нибудь живет на территории Комбингэм-холла?

– Нет. У нас есть повар и посудомойка, а также две горничные, но они живут в городе.

– А кто живет в доме?

– Нас всего четверо. И моя собака, Хоппи. Теперь, после того как дедушка умер, только моя сестра Линор, племянница Айви, Хоппи и я. Ну и еще Тимоти, когда его отпускают из пансиона и на каникулы, конечно, хотя он часто гостит у друзей.

Звонившая женщина посмотрела на свои заметки. Она аккуратно выложила их на стол, чтобы все видеть и не шелестеть бумагой: потенциально полезная информация, а также вопросы, которые ей следовало задать каждому из четырех подозреваемых.

– Тимоти ваш племянник, не так ли, мисс Тредуэй?

– Да, он сын моей сестры Линор. И младший брат Айви.

– Был ли Тимоти в доме, когда умер ваш дедушка?

– Нет. Он находился в своей школе на рождественской ярмарке.

Звонившая удовлетворенно кивнула, быстро сделав соответствующие пометки в блокноте. Там уже значилось, что Тимоти Лавингтон учится в колледже в Тервилле. Складывалось впечатление, что Сильвия Рул сказала правду о том, что школьная ярмарка проходила седьмого декабря.

– Был ли еще кто-нибудь в Комбингэм-холле в тот день, кроме вас, вашей сестры Линор, вашей племянницы Айви и Кингсбери?

– Нет. Больше никого, – ответила мисс Тредуэй. – Обычно в доме находятся еще повар и горничная, но мы дали им выходной. Линор, Айви и я собирались на рождественскую ярмарку и планировали ланч и ужин в Тервилле. Но в последний момент никуда не поехали.

Звонившая постаралась не выказывать излишнего любопытства, когда спросила, почему они отказались от поездки.

– Боюсь, я не помню, – быстро ответила Аннабель.

Звонившая не поверила ей.

– Значит, слуга Кингсбери обнаружил мистера Панди мертвым в воде, в ванне, в двадцать минут шестого и позвал на помощь? Где вы находились, когда это случилось?

– Вот почему я знаю, что дедулю не могли убить. – Казалось, Аннабель обрадовалась, что ей задали этот вопрос. – Я находилась в спальне моей племянницы Айви вместе с нею, Линор и Хоппи в то время, когда дедуля еще был жив, и тогда, когда он умер. И между двумя этими моментами никто из нас не выходил из комнаты ни на секунду.

– Между какими двумя моментами, мисс Тредуэй?

– Извините, я выразилась не слишком внятно. Вскоре после того, как Линор и я вошли в спальню Айви, чтобы поговорить с ней, мы услышали голос дедули. Мы знали, что он принимает ванну – я проходила мимо ванной, когда шла к Айви, и видела, как Кингсбери ее готовит. Вода уже набиралась. А потом, немного позже, когда мы с Линор пробыли в спальне Айви около десяти минут, мы услышали крик дедули, – поэтому можно уверенно утверждать, что в тот момент он был еще жив.

– Крик? – спросила звонившая женщина. – Вы хотите сказать, он звал на помощь?

– О нет, ничего подобного! Его голос звучал вполне уверенно, можно даже сказать, он рявкнул: «Неужели человек не может спокойно принять ванну? Нельзя обойтись без этой какофонии?» Дедуля совершенно определенно использовал слово «какофония». Боюсь, он имел в виду нас, Линор, Айви и меня. Вероятно, мы разговаривали, перебивая друг друга, как часто бывает, когда мы в хорошем настроении. А когда мы все начинаем шуметь, Хоппи присоединяется к нам, он визжит или лает. Для собаки он способен производить удивительно разнообразные звуки, но, боюсь, они раздражали дедулю. Особенно они ему не понравились именно в тот момент. После того как он накричал на нас, мы остались в комнате Айви и плотно закрыли дверь, пока не услышали тревожный голос Кингсбери.

– Сколько времени прошло между этими моментами?

, как миновало так много времени, мне трудно вспомнить точно. Но, я бы сказала, около тридцати минут.

– То есть вы тридцать минут оставались в возбужденном состоянии и вместе с сестрой разговаривали с Айви? – спросила звонившая женщина, словно решив позабыть, что не она инспектор Скотленд-Ярда.

– О, я не могу сказать ничего определенно, с тех пор прошло слишком много времени, – ответила Аннабель Тредуэй. И вновь ее ответ прозвучал слишком быстро. – Я не думала, что это может когда-нибудь оказаться важным.

Звонившей подумалось, что все как раз наоборот. Она записала: «Неумелая лгунья» – и дважды подчеркнула свой вывод.

– Важным, так как доказывает, что никто из нас не мог убить дедулю, вы понимаете? Он заснул и утонул в ванне, что может случиться с любым старым немощным человеком.

– Но его мог удерживать под водой Кингсбери, – сказала звонившая женщина, не сумев удержаться от искушения. – У него была такая возможность.

– Что?

– Где находился Кингсбери, пока три леди разговаривали в комнате вашей племянницы, плотно закрыв за собой дверь?

– Я не знаю, но… неужели вы действительно думаете… я хочу сказать, что Кингсбери нашел дедулю. Вы намекаете, что…

Звонившая сделала паузу.

– Кингсбери не мог убить дедушку, – сказала мисс Аннабель, взяв себя в руки. – Это совершенно невозможно.

– Но откуда вы можете знать, если вам неизвестно, чем он занимался, когда мистер Панди умер.

– Кингсбери старый добрый друг нашей семьи. Он никак не может быть убийцей. Никогда! – Казалось, Аннабель Тредуэй заплакала. – Я должна идти. Сегодня я совсем не уделяла внимания Хоппи – мой бедный малютка! Пожалуйста, скажите инспектору Кетчпулу… – Она смолкла и громко вздохнула.

– Что я должна ему сказать?

– Ничего, – ответила мисс Тредуэй. – Только… я бы хотела взять с него обещание не подозревать Кингсбери. И я сожалею, что отвечала на ваши вопросы. Но уже слишком поздно, не так ли? Все всегда слишком поздно!

* * *

– Значит, седьмое декабря? – уточнил Хьюго Доккерилл. – Я не могу сказать, где я был. Сожалею! Скорее всего, сидел дома и занимался какой-нибудь ерундой.

– Значит, вы не были в колледже в Тервилле на рождественской ярмарке? – спросила звонившая женщина.

– Рождественская ярмарка? Конечно – я бы ее не пропустил! Но она была значительно позже.

– В самом деле? А когда именно?

– Ну я точно не помню – боюсь, подобные вещи у меня в голове не держатся. Но я могу вам сказать, когда было Рождество: двадцать пятого декабря; и так бывает каждый год! – Доккерилл рассмеялся. – Я полагаю, ярмарка проходила двадцать третьего или где-то в тех числах. Что, моя дорогая?

В трубке послышался женский голос, отрывистый и немного уставший.

– Ага… да! Подождите минутку! – сказал Хью Доккерилл. – Моя жена Джейн только что напомнила мне, что мы уезжали на рождественские праздники задолго до двадцать третьего. Да, конечно, она права. Ты совершенно права, Джейн, дорогая. Значит… Да! Если вы будете так добры и немного подождете, Джейн проверит календарь прошлого года, чтобы уточнить, когда именно проходила ярмарка. Что ты говоришь, любимая? Да, да, конечно, ты абсолютно права. Она совершенно права. Конечно, рождественская ярмарка не бывает за день до Рождества – это было глупое предположение!

Звонившая услышала женский голос:

– Седьмое декабря.

– Итак, я могу утверждать, что, по достоверным источникам, наша рождественская ярмарка прошлого года состоялась седьмого декабря. Кстати, о какой дате вы хотели меня спросить? У меня все в голове перепуталось.

– Седьмое декабря. Вы были в тот день на ярмарке, мистер Доккерилл?

– Да, действительно был! И все прошло очень весело. Как всегда. Мы в Тервилле знаем, как… – внезапно он замолчал, а потом добавил: – Джейн говорит, что вам неинтересно то, что я говорю, и мне следует отвечать на ваши вопросы.

– Когда вы пришли на ярмарку и когда оттуда ушли?

– Я полагаю, мы были там с начала и до конца. Потом состоялся ужин, который обычно заканчивается… Джейн, когда он заканчивается?.. Благодарю тебя, дорогая. Около восьми часов, говорит Джейн. Послушайте, будет проще, если вы поговорите с Джейн напрямую.

– С удовольствием, – ответила звонившая женщина.

Уже через минуту она получила всю необходимую информацию: согласно Джейн Доккерилл, она и Хьюго находились на рождественской ярмарке седьмого декабря с самого начала, с одиннадцати часов утра, и до окончания ужина в восемь часов вечера. Да, Тимоти Лавингтон там присутствовал, но его мать, сестра и тетя не приехали (хотя и планировали), все отменив в последнюю минуту. Фредди Рул был вместе с матерью Сильвией, сестрой Милдред и женихом сестры Юстасом.

Звонившая поблагодарила за разговор и уже собралась попрощаться, когда миссис Доккерилл сказала:

– Подождите минутку. Вы не избавитесь от меня так легко.

– Вы хотите сказать что-то еще, мадам?

– Совершенно верно. Хью дважды терял письмо, в котором его обвиняли в убийстве, что было, как я поняла, крайне неудобно. Так вот, теперь я могу с радостью сообщить, что мне удалось его найти. Я отнесу его инспектору Кетчпулу в Скотленд-Ярд, как только у меня появится возможность съездить в Лондон. В данный момент я не знаю, убит Барнабас Панди или нет, но склонна считать, что нет, поскольку в его убийстве обвинили сразу четырех человек, так что это больше похоже на настольную игру, чем на серьезное обвинение, в особенности когда кто-то мошеннически подписывает письма именем Эркюля Пуаро. Однако на случай, если мистер Панди все-таки был убит, это не шутка страдающего слабоумием человека, и предстоит серьезное расследование, я намерена сообщить вам две вещи.

– Продолжайте, – сказала звонившая, держа наготове карандаш.

– Сильвия Рул и ее будущий зять ненавидят друг друга. Бедная Милдред, которая мечется между ними, совершенно сбита с толку и не знает, как ей быть. Необходимо что-то предпринять, чтобы избежать ужасающих несчастий, которые могут обрушиться на всю семью. Бедному Фредди и без того приходится нелегко. Я не знаю, какое отношение это имеет к смерти Барнабаса Панди, но вы спрашивали о семье Рул, и я подумала, что вам следует знать, на случай если существует какая-то связь.

– Благодарю вас.

– Кроме того, я хотела рассказать вам о Лавингтонах – семье Тимоти, семье Барнабаса Панди. Именно я взяла трубку, когда в день ярмарки нам позвонила Аннабель, тетя Тимоти. Она мне солгала.

– О чем?

– Аннабель сказала, что она, ее сестра и племянница не приедут на ярмарку из-за проблем с автомобилем. Я не верю, что это правда. Она казалась расстроенной и… Аннабель меня обманула! И была совсем на себя не похожа. Позднее Линор Лавингтон, мать Тимоти, упомянула, что пропустила ярмарку из-за того, что в тот день очень устала. Их слова явно противоречили друг другу. Я не знаю, что все это значит и как мой муж умудрился оказаться втянутым в такую историю, но я не полицейский инспектор, и выяснять, что произошло, не моя, а ваша работа, – сказала Джейн Доккерилл.

– Да, мадам, – ответила звонившая женщина, которая в данный момент совсем забыла, что ее работа состоит совсем не в том, чтобы расследовать совершенные или не совершенные преступления.

Вторая четверть

Глава 10

Некоторые важные вопросы

– Что за дьявол вселился в тебя, Кетчпул? – проревел мне в ухо Натаниэль Бьюис.

– Что вы имеете в виду, сэр?

Он уже какое-то время орал про многочисленные пороки этого мира, но до сего момента его упреки носили абстрактный характер.

– Вчера вечером! Твои телефонные звонки – или, точнее, звонки какой-то женщины по твоему поручению!

Так вот в чем дело.

– Ты сказал мне, что письмо Джону Мак-Кроддену отправил не Пуаро, и я поверил! Но я больше не поведусь на твои дешевые эффекты, так что даже не пытайся продолжать в том же духе. Ты хорошо меня понял? Я послал тебя к Роли Мак-Кроддену, чтобы ты исправил ситуацию, а что получилось в результате? Ты сговорился с Пуаро, чтобы и дальше докучать сыну Роли. Только не делай вид, что это не имеет к тебе никакого отношения. Я знаю, что Пуаро встречался здесь с тобой.

– Но это произошло из-за того…

– …и я знаю, что женщина, которая телефонировала Джону Мак-Кроддену и требовала от него алиби на день, когда умер ваш Панди, сказала, что она задает вопросы «от имени инспектора Кетчпула из Скотленд-Ярда», разве не так? Ты считаешь, что я слабоумный? Она выполняла поручение Эркюля Пуаро! Как и ты, она всего лишь винтик в его машине. Я не стану этого терпеть, ты меня слышишь? Пожалуйста, объясни мне, почему вы с Пуаро решили обвинить невиновного человека в убийстве, которое вовсе не являлось убийством. Тебе известно точное значение слова «алиби», Кетчпул?

– Да, сэр…

– Оно отнюдь не означает местонахождения человека в определенный момент времени. Сейчас я в своем кабинете, разговариваю с тобой, к моему огромному сожалению, но это лишь место, где я нахожусь, а не алиби. И знаешь почему? Потому что не произошло никакого убийства, пока я стою здесь и говорю с тобой. И я не должен тебе объяснять таких простых вещей!

«Тут он определенно ошибается, – подумал я. – Где-то в мире сейчас почти наверняка совершается убийство, или уже было совершено, ведь он начал орать на меня двадцать минут назад. Скорее всего, даже не одно убийство – и суперинтенданту еще повезло, что он не оказался среди, возможно, очень обширной интернациональной группы жертв. Будь я человеком, которого можно довести до состояния, когда он готов совершить убийство, этот момент наступил бы приблизительно десять минут назад. Но, к моему величайшему сожалению, я оказался способен спокойно балансировать на самом краю, с которого он меня непрерывно пытался столкнуть, продолжая вопить».

– Почему Джон Мак-Кродден должен предъявлять свое алиби, когда смерть Барнабаса Панди не была насильственной?! Почему?! – требовал ответа Бьюис.

– Сэр, если вы позволите мне ответить… – Я не закончил предложение, и наступило неловкое молчание.

Я был уверен, что суперинтендант снова меня прервет.

– Возможно, кто-то звонил Мак-Кроддену вчера вечером, но звонок не имеет ко мне никакого отношения, – сказал я. – Ни малейшего. И если кто-то прикрылся моим именем, чтобы выяснить, где находился Мак-Кродден в день убийства Барнабаса Панди, то мне в голову приходит лишь одно объяснение… должно быть, кто-то решил воспользоваться полномочиями Скотленд-Ярда, чтобы заставить его говорить.

– Должно быть, за этим стоит Пуаро, – заявил суперинтендант. – Пуаро и какой-нибудь другой его помощничек.

– Сэр, письмо к Джону Мак-Кроддену было не единственным. Кто-то отправил их целых четыре. Еще три человека получили похожие послания, подписанные именем Пуаро, но не от него, – и их всех обвинили в убийстве Барнабаса Панди.

– Не говори глупостей, Кетчпул!

Я назвал имена трех других получателей писем и сообщил, что среди них есть внучка Панди, которая находилась в доме в момент его смерти.

– Вчера я разговаривал с Мак-Кродденом-старшим, как вы меня и просили, и он не меньше меня хочет узнать имя автора писем. Он намерен просить Пуаро провести расследование, так что если Пуаро действительно поручил какой-то женщине задать Джону Мак-Кроддену вопрос относительно алиби, это могло бы… ну вы понимаете, в конечном счете помочь Роланду Мак-Кроддену.

Суперинтендант застонал.

– Кетчпул, как ты думаешь, от кого я узнал про звонок Джону Мак-Кроддену? – Я с облегчением вздохнул: он стал говорить заметно тише, впрочем, почти сразу же снова рявкнул: – От Роли, конечно! – Прямо мне в ухо. – Он хочет знать: почему я позволил кому-то из Скотленд-Ярда требовать алиби у его сына вместо того, чтобы выполнить обещанное, иными словами, покончить с проклятым делом! Можешь сказать Пуаро, что Джон Мак-Кродден почти наверняка был в Испании в декабре прошлого года, когда умер Панди. В Испании! Можно кого-то убить в Англии, если ты находишься в Испании, как ты считаешь?

Я сделал глубокий вдох.

– Роланд Мак-Кродден хочет понять, что происходит. Возможно, он рассердился, узнав, что его сыну предложено предъявить алиби, но я уверен: он за то, чтобы продолжить следствие и получить ответ. Есть только один способ прекратить это: выяснить, кто отправил письма и зачем. И если существует вероятность, что Барнабас Панди убит…

– Если я еще раз услышу подобное предположение, Кетчпул, ты дорого заплатишь.

– Я знаю, что его смерть признали несчастным случаем, сэр, но если кто-то считает иначе…

– В таком случае этот кто-то ошибается!

Если бы он не был так возбужден, а ситуация не вызывала бы такого неудовольствия Роли-Веревки, суперинтендант мог бы сказать, что ошибка возможна и преступление осталось незамеченным. Однако сейчас не имело никакого смысла пытаться убедить его в этом.

– В одном ты прав, Кетчпул, – сказал он. – Роли действительно хочет получить ответы, и как можно скорее. Вот почему до тех пор, пока вы не разберетесь в этой истории, я освобождаю тебя от других официальных обязанностей. Будешь помогать Пуаро, чтобы как можно быстрее закрыть дело.

Я и сам не знал, как отнестись к его заявлению. Прежде я переживал, не понимая, как я себя чувствую в некоторых ситуациях, но недавно принял решение относиться ко всему так, словно я ничего не чувствую. Но сейчас шеф отдал мне приказ, и любые споры стали не нужны.

А когда Бьюис снова заговорил, я понял, что свое решение он принял на основании неопровержимых доводов.

– Пуаро ждет тебя в твоем кабинете. – Бьюис посмотрел на часы. – Да, сейчас он уже наверняка там. Вы оба обязаны быть в офисе Роли через пятьдесят минут, которых вам должно хватить, чтобы туда добраться. Отправляйся! Чем раньше это отвратительное дело разрешится, тем счастливее я буду. – Он неожиданно улыбнулся, словно искушал меня взглянуть на подобное счастливое будущее.

* * *

Как он и сказал, Пуаро ждал в моем кабинете.

– Mon pauvre ami![21] – вскричал он, когда увидел меня. – Полагаю, вы получили нагоняй от суперинтенданта? – У него заблестели глаза.

– Как вы догадались? – спросил я.

– Он собирался направить свою ярость на меня, пока я не предупредил, что немедленно уйду и больше не стану помогать его доброму другу Роланду-Веревке.

– Понятно, – раздраженно проворчал я. – Ну вам не следует беспокоиться. В конце концов он полностью выпустил пар. Полагаю, он не рассказал вам про Испанию?

– Испанию?

– Мак-Кродден-младший слишком упрям, чтобы сообщить о своем алиби, но его отец сказал суперинтенданту, что Джон, вероятно, находился в Испании, когда умер Панди.

– Вероятно? Надежное алиби не может содержать слова «вероятно».

– Я знаю. Но я лишь повторяю слова своего шефа.

– Вот еще один вопрос, который следует добавить к списку, – сказал мне Пуаро, когда мы выходили из здания, – находился ли Джон Мак-Кродден в Испании седьмого декабря или нет?

Я полагал, что мы пешком отправимся в офис «Дональдсон и Мак-Кродден», но Пуаро организовал для нас машину. Когда она тронулась с места, он вынул из кармана небольшой листок бумаги.

– Карандаш, пожалуйста, Кетчпул.

Я достал и протянул Пуаро карандаш, и он добавил новый вопрос в конец списка.

Листок был озаглавлен «Важные вопросы» и представлял собой типичное творение Пуаро – образец характерного для него подхода, и я почувствовал, как мое неудовольствие исчезает.

Вот как выглядел список:

1) Был ли убит Барнабас Панди?

2) Если да – кем и почему?

3) Кто написал четыре письма?

4) Имел ли автор писем искренние подозрения относительно всех четверых?

5) Если автор писем не подозревал в преступлении ни одного из четверки, зачем он отправил письма?

6) Почему все письма подписаны именем Эркюля Пуаро?

7) Какую информацию скрыл Питер Ваут?

8) Почему Барнабас Панди и Винсент Лобб были врагами?

9) Где находится пишущая машинка, на которой написаны письма?

10) Знал ли Барнабас Панди, что скоро умрет?

11) Почему Аннабель Тредуэй выглядит такой печальной? Какие тайны она хранит?

12) Убил ли Барнабаса Панди его камердинер Кингсбери? Если да, то почему?

13) Почему Аннабель Тредуэй, Линор и Айви Лавингтон решили не ездить на рождественскую ярмарку в колледже Тервилл?

14) Находился ли Джон Мак-Кродден в Испании, когда умер Барнабас Панди?

– Почему вы подозреваете Кингсбери? – спросил я Пуаро. – И почему так важна печатная машинка?

– Ага, машинка! – Он улыбнулся, а потом, словно ответил на мой второй вопрос, вернулся к первому. – Меня заинтересовал Кингсбери из-за того, что сказала Аннабель Тредуэй по телефону вчера вечером, mon ami. Если она находилась в спальне Айви Лавингтон вместе с Линор и Айви, когда мсье Панди умер, значит, только Кингсбери был в доме, и никто его не видел в момент смерти мсье Панди. Если совершено убийство, то, скорее всего, именно он и есть убийца, разве нет?

– Да, пожалуй. Но тогда не кажется ли вам странным, что он не получил письма? Кингсбери единственный имел возможность совершить убийство, однако в преступлении обвинены четверо людей, у которых такой возможности не было.

– Все, что произошло, представляется мне предельно необычным, – сказал Пуаро. – Я начинаю думать, что поспешил и подумал про алиби… – Он покачал головой.

– Сейчас самый подходящий момент мне рассказать о том, какие мучения перенесли мои барабанные перепонки. – Я все еще слышал, как бушует у меня в голове ярость суперинтенданта.

– Да, получилось неудачно, – согласился Пуаро, выслушав меня. – Ну ладно. Не следует жалеть о том, что нам удалось узнать. Я уверен, все это окажется полезным, так или иначе. Но сейчас? Пришло время копнуть поглубже. К примеру, если Кингсбери является нашим убийцей, тот факт, что он не получил письма, в отличие от четырех невиновных людей, уже не кажется странным.

Я спросил у него, что он имеет в виду, но Пуаро лишь таинственно фыркнул и ничего не ответил.

* * *

В офисе «Дональдсон и Мак-Кродден», пока мы поднимались по лестнице, я постарался подготовиться ко второй встрече с мисс Мейсон. Я не стал предупреждать о ней Пуаро, рассчитывая, что все пройдет гладко, поскольку Роланд Мак-Кродден нас ждал.

Однако меня постигло разочарование. Молодая женщина с розовым лицом только что не бросилась ко мне с объятиями.

– О инспектор Кетчпул! Слава небесам, вы здесь! Я не знала, что делать!

– Что такое, мисс Мейсон? Что-то случилось?

– Мистер Мак-Кродден не открывает дверь. Я не могу войти. Должно быть, он заперся изнутри, чего прежде никогда не случалось. И он не берет трубку, а когда я стала стучать в дверь и звать его, он не ответил. Он должен находиться там. Я собственными глазами видела, как он менее тридцати минут назад вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Мисс Мейсон повернулась к Пуаро.

– А теперь вы здесь, и мистер Мак-Кродден знает, что у вас назначена встреча, но все равно не открывает дверь. Я начинаю думать, что у него случился припадок.

– Кетчпул, вы можете взломать дверь кабинета мистера Мак-Кроддена? – спросил Пуаро.

Я протянул руку, чтобы прикоснуться к двери и оценить, насколько трудно это будет, когда она распахнулась, и на пороге появился мистер Мак-Кродден. Он выглядел превосходно – и совсем не походил на человека, у которого только что случился припадок.

– О, благодарение небесам! – воскликнула мисс Мейсон.

– Я должен немедленно уйти, – сказал Мак-Кродден. – Сожалею, джентльмены. – И, не говоря более ни слова, он обошел нас и направился к выходу.

Мы услышали, как он спускается по лестнице, а потом громко хлопнула входная дверь.

Мисс Мейсон бросилась за ним.

– Мистер Мак-Кродден, так нельзя поступать. Вы не можете уйти. Эти два джентльмена пришли, чтобы встретиться с вами.

– Он ушел, мадемуазель, – сказал Пуаро.

Мисс Мейсон продолжала кричать пустой лестнице:

– Мистер Мак-Кродден! У них назначена встреча!

Глава 11

Изумрудная зелень

Когда на следующее утро я пришел в Скотленд-Ярд, шеф сообщил мне, что Роланд Мак-Кродден очень хочет поговорить с Пуаро и со мной, как только у нас появится такая возможность, но есть одно условие: нам не следует приходить в офис «Дональдсон и Мак-Кродден». Мы согласились, назначив встречу на два часа дня в кофейне «Плезант».

Там была комфортная температура – тепло, но не жарко, и приятно пахло корицей и лимонами. Увидев нас, наша хорошая знакомая Фи Спринг тут же к нам подошла. Я рассчитывал, что окажусь в центре ее внимания, как обычно бывало, но сегодня она не сводила глаз с Пуаро… а в ее взгляде я увидел огромный интерес, когда она усаживала его на любимое им место.

– Ну? Вы сделали то, что обещали? – нетерпеливо спросила она.

– Oui,мадемуазель. Но мы должны отложить обсуждение торта «Церковное окно». Мы с Кетчпулом пришли сюда ради важной встречи.

– С тем, кто еще не пришел, – заметила Фи. – У нас полно времени.

– Вы собираетесь обсуждать торт «Церковное окно»? – с недоумением спросил я.

Однако оба меня проигнорировали.

– А если мы начнем и нас прервут? – спросил Пуаро. – Я предпочитаю все делать в определенном порядке.

– Посмотрите на чайники, – сказала Фи. – Я их протерла, все до одного. Специально для вас. И поставила так, чтобы носики смотрели в одну сторону. Имейте в виду, я легко могу восстановить прежнее положение…

– Пожалуйста, воздержитесь от подобных действий, я вас прошу. – Пуаро посмотрел на полки с чайниками. – C’est magnifique![22] – заявил он. – Я и сам не сумел бы сделать лучше. Очень хорошо, мадемуазель, я вам расскажу. Я посетил кафе «Кимбл», как вы меня и просили. Я нашел там официантку Филиппу и заказал кусок торта «Церковное окно». Я заговорил с ней о нем. Она призналась, что сделала его сама.

– Вот видите! – прошипела Фи. – Даже если бы она это отрицала, я бы не поверила ни единому ее слову.

– Я спросил, где она взяла рецепт. Она ответила, что получила его у друга.

– Она мне не друг и никогда не была им! Из того, что мы вместе работали, еще не следует, что нас связывают узы дружбы.

– Я ничего не понимаю? – сказал я.

И вновь Пуаро и Фи не обратили на меня ни малейшего внимания. Между тем Роланд Мак-Кродден опаздывал.

– Я попросил ее назвать имя друга, который дал рецепт, – продолжал Пуаро. – Однако она уклонилась от ответа, сразу обратив все свое внимание на другого посетителя.

– Других доказательств мне и не требовалось, – заявила Фи. – Она знает, что украла у меня рецепт, но я с ней разберусь! А теперь я принесу вам кусочек моего«Церковного окна» за счет заведения.

Я посмотрел на часы.

– Ваш джентльмен с большим лбом придет минут через пять или около того. Я попросила его вернуться в четверть третьего. – Она улыбнулась и направилась на кухню прежде, чем кто-то из нас успел сделать ей выговор.

– Иной раз мне кажется, что она несколько эксцентрична, – сказал я Пуаро. – Но когда вы нашли время и согласились расследовать кражу рецепта?

– Мне повезло, mon ami. Занимаюсь ли я расследованием или преследую собственные интересы, мне нужна лишь возможность найти повод для размышлений. Сидеть среди незнакомцев и есть торт… подобные обстоятельства чрезвычайно способствуют функционированию серых клеточек. О, Роланд Мак-Кродден наконец появился.

Так и было.

– Мсье Мак-Кродден. – Пуаро пожал ему руку. – Я Эркюль Пуаро. Вы мельком видели меня вчера, но у меня не было возможности представиться.

Мак-Кродден выглядел по-настоящему смущенным.

– Получилось не слишком хорошо, – сказал он. – Я надеюсь, сегодня мы продвинемся вперед и компенсируем потерянное время.

Фи принесла кофе и кусок торта Пуаро, чай для меня и воду нашему собеседнику, который не стал терять время и сразу перешел к делу.

– Тот, кто прислал Джону письмо, продолжает кампанию травли, – сказал он. – Вчера вечером Джону телефонировала женщина, которая заявила, что она представляет вас, Кетчпул и Скотленд-Ярд, она сообщила моему сыну дату смерти Барнабаса Панди и предложила ему предоставить алиби.

– Это не совсем так, – заметил я. Мы с Пуаро заранее договорились, что скажем ему правду – во всяком случае, большую часть. – Насколько мне известно, она телефонировала от лица инспектора Кетчпула из Скотленд-Ярда. Вот только звонок ее не имел отношения к делам Скотленд-Ярда. И она совершенно определенно не говорила, что состоит на службе в Скотленд-Ярде.

– Какого черта?.. – Мак-Кродден нахмурился и посмотрел на меня через стол. – Вы хотите сказать, что за этим стояли вы? Что вы дали ей такое поручение? Кто она такая?

Я старался не смотреть в сторону Фи Спринг. Пуаро, насколько я понял, тоже. Я бы и сам мог сделать четыре телефонных звонка, но мне хотелось защитить себя от суперинтенданта, способного доставить мне немало неприятных минут, и я решил, что мне будет легче отрицать свою причастность к голосу на другом конце телефонного провода, если он будет женским. Будучи трусом, я не сомневался, что Фи сделает это для Пуаро – так я себе представил ситуацию, – и тогда я смогу сказать себе, что ни в чем не виноват. Фи не испытала ни малейшей тревоги из-за необычного поручения, которое ее попросили выполнить; более того, не вызывало сомнений, что благодаря столь необычной просьбе я сумел поднять ей настроение на целый день.

– Я должен взять ответственность за звонок на себя, мсье, – сказал Пуаро Мак-Кроддену. – Не беспокойтесь, теперь мы будем работать вместе и раскроем эту тайну.

– Работать вместе? – Наш визави в ужасе отшатнулся. – Вы хотя бы понимаете, что натворили, Пуаро? Джон пришел ко мне после этого отвратительного звонка и заявил, что больше не считает себя моим сыном. Он хочет полностью прекратить все контакты меж нами.

– Он изменит свое решение, как только узнает, кто на самом деле написал письмо. Не огорчайтесь, мсье. Доверьтесь Эркюлю Пуаро. Могу я спросить… почему вы настояли на том, чтобы мы встретились в другом месте? Почему не захотели видеть меня в своем офисе?

Мак-Кродден издал странный звук.

– Теперь уже слишком поздно, – сказал он.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего.

– Почему вы заперлись в кабинете, а потом появились только затем, чтоб исчезнуть? – зашел Пуаро с другой стороны.

Мы некоторое время сидели молча, пока Мак-Кродден обдумывал ответ.

– Мсье, пожалуйста, я вас слушаю.

– Причина не имеет никакого отношения к данной проблеме, – натянуто сказал Мак-Кродден. – Такой ответ вас устроит?

– Pas du tout[23]. Если вы не дадите нам объяснений, у меня не останется выбора, и я буду вынужден строить догадки. Возможно, вы боялись, что мы найдем пишущую машинку?

– Пишущую машинку? – Мак-Кродден выглядел разочарованным и немного заскучавшим. – Что вы имеете в виду?

– Ну! – с таинственным видом сказал Пуаро.

Мак-Кродден повернулся ко мне.

– Что он имеет в виду, Кетчпул?

– Я не знаю, но вам стоит обратить внимание на то, что его глаза стали изумрудно-зелеными. Обычно это означает, что ему удалось что-то узнать.

– Изумрудно-зелеными?! – прорычал Мак-Кродден, отодвигая свой стул от стола. – Вы знали? Вы оба, верно? И надо мной насмехались. Но как вы могли узнать? Я никому ничего не рассказывал.

– О чем мы знаем, мсье? Что вы хотите сказать? О пишущей машинке?

– Мне плевать на вашу пишущую машинку! Я говорю о причине, по которой я не мог лишней секунды оставаться в своем кабинете и отказался встречаться там с вами. Я говорю про Эмералд[24], как вы и сами знаете. Вот почему вы сказали «изумрудно-зелеными», не так ли?

Мы с Пуаро обменялись недоуменными взглядами.

– Мсье… о чем речь?

– Не о чем. О ком. Она является причиной, по которой я не могу приходить на свое рабочее место, а это очень неудобно. Мисс Эмералд Мейсон.

– Мисс Мейсон? – спросил я. – Леди, которая на вас работает?

– Полагаю, теперь я должен все рассказать – хотя это совершенно вас не касается. Мисс Мейсон зовут Эмералд. Я думал, вы знаете. Когда вы сказали «изумрудно-зелеными»…

– Non, мсье. Но почему присутствие этой женщины заставило вас покинуть здание?

– Она не сделала ничего плохого, – печально сказал Мак-Кродден. – Она исполнительна и профессиональна – во всех отношениях образцовый работник. И проблемы фирмы значат для нее не меньше, чем для Дональдсона и меня. Я не могу ее ни в чем винить.

– И все же? – подтолкнул его Пуаро.

– С каждым днем я нахожу ее все более несносной. И вот вчера наступил момент, когда я больше не смог терпеть. Я упомянул, что не могу решить, стоит ли мне пригласить одного клиента принять участие в предстоящем обеде Общества юристов в качестве своего гостя, – на то имелись доводы за и против, и мисс Мейсон с ними знакома, – но она трижды в течение часа напомнила, что я должен срочно обдумать данный вопрос. Мне известна дата обеда ничуть не хуже, чем ей, более того, она это прекрасно знает. Я не сомневался, что если она вынудит меня дать ответ немедленно, то успокоится! Когда я в третий раз сказал ей, что еще не готов, она заявила… – Он стиснул зубы, вспоминая свой разговор с секретаршей. – «Боже. Ну в таком случае вам следует немного постараться». Как будто мне пять лет. Это стало последней каплей, я закрыл дверь изнутри и перестал отвечать ей.

Пуаро рассмеялся.

– А потом пришли… мы с Кетчпулом.

– Да. Но было уже слишком поздно. Мной овладела черная меланхолия… и я повел себя иррационально.

– Но если мисс Мейсон так действует вам на нервы, почему вы не откажетесь от ее услуг? – спросил Пуаро. – Тогда вы сможете ходить на работу, не испытывая отрицательных эмоций.

Его вопрос вызвал у Мак-Кроддена нескрываемое отвращение.

– Я не собираюсь выбрасывать ее на улицу. Она добросовестна и не совершает ошибок. Стенли Дональдсон, мой партнер, насколько мне известно, также не имеет к ней никаких претензий. Я должен преодолеть отвращение, которое к ней испытываю, и прекратить потворствовать своему… даже не знаю, как это назвать.

– Потворствовать, – задумчиво сказал Пуаро. – Любопытный способ описания ситуации.

– Конечно, потворствовать, – сказал Мак-Кродден. – Избегать офиса, избегать ее доставляет мне удовольствие, которого быть не должно – потому что я знаю, что это ее огорчит.

– Да, любопытно, – повторил Пуаро.

– Нет, вовсе нет, – возразил Мак-Кродден. – Я веду себя по-детски, но мы здесь не для того, чтобы это обсуждать. Я хочу знать, Пуаро, кто послал мерзкое письмо моему сыну.

– У меня несколько идей. Первая связана с вашим обедом в Обществе юристов. Когда он должен состояться? Возможно, именно на него приглашен адвокат Барнабаса Панди Питер Ваут.

– Видимо, да, – ответил Мак-Кродден. – Других в ближайшее время не предвидится. Вы сказали, что Питер Ваут был адвокатом Панди? Очень интересно.

– Вы с ним знакомы? – спросил Пуаро.

– Да, немного.

– Превосходно. Тогда вы находитесь в идеальном положении.

– Для чего? – с подозрением спросил Мак-Кродден.

Пуаро потер ладони.

– Mon ami… вы проведете для нас расследование под прикрытием!

Глава 12

Развалившиеся алиби

– Это самая бездарная идея из всех, что я слышал, – заявил Роланд Мак-Кродден, когда Пуаро рассказал ему о своем плане. – Об этом не может быть и речи.

– Вы так думаете сейчас, мсье, но по мере того, как обед в Обществе юристов будет приближаться, вы поймете, что это благоприятная возможность и вы способны прекрасно справиться со своей ролью.

– Я не стану принимать участия в обмане, пусть и ради благородных целей.

– Mon ami, давайте не будем спорить. Если вы не хотите поступить так, как предлагаю я, вы не станете. Я не могу настаивать.

– Вот именно, не стану, – решительно заявил Мак-Кродден.

– Посмотрим. А теперь – вы не против, если Кетчпул осмотрит пишущие машинки вашей фирмы?

Губы Мак-Кроддена превратились в тонкую нить.

– Почему вы постоянно возвращаетесь к вопросу о пишущих машинках? – спросил он.

Пуаро вытащил из кармана письмо, которое получил младший Мак-Кродден, и протянул его адвокату.

– Вы обратили внимание на какие-нибудь особенности письма? – спросил Пуаро.

– Нет. Я не вижу в нем ничего необычного.

– Посмотрите внимательнее.

– Нет, я… Подождите. Буква «е» неполная.

– Précisément[25].

– Там имеется промежуток в штрихе. Маленькая белая дырочка. – Мак-Кродден бросил письмо на стол. – Теперь я понимаю. Если вы найдете пишущую машинку, то узнаете, кто автор писем. И раз уж вы попросили разрешения осмотреть мой офис, я могу сделать вывод: вы подозреваете, что письмо написал я.

– Вовсе нет, mon ami. Это лишь формальность. Мы проверим всех, кто хоть как-то связан с данной загадкой и владеет пишущей машинкой: дом Сильвии Рул, конечно, дом Барнабаса Панди, колледж Тервилл, где учатся Тимоти Лавингтон и Фредди Рул, а Хью Доккерилл является владельцем пансиона…

– Кто эти люди? – спросил Мак-Кродден. – Я никогда о них не слышал.

Я воспользовался возможностью и рассказал, что его сын не единственный получил письмо с обвинением в убийстве, внимательно наблюдая, как он встречает новую информацию. Некоторое время Мак-Кродден молчал.

– Но в таком случае почему вы не сказали этого Джону? – наконец спросил он. – Вы позволили ему считать, что он единственный обвиняемый.

– Я не делал ничего подобного, мсье. Разумеется, я поставил вашего сына в известность, что не только он получил письмо с обвинениями. Мой камердинер сообщил ему то же самое – Джордж дал показания в мою пользу и подтвердил, что я говорю правду, однако ваш сын не пожелал ничего слушать. Он уверен, что письмо написали вы.

– Слепой, упрямый глупец! – Мак-Кродден ударил кулаком по столу. – Всегда таким был, с того самого дня, как появился на свет. Я лишь не понимаю зачем. Зачем кому-то посылать четыре письма разным людям, обвиняя их в одном и том же убийстве, и подписывать их вашим именем, а не своим?

– Это сбивает с толку, – согласился Пуаро.

– И больше вы ничего не можете сказать? Полагаю, нам следует использовать собственные мозги, чтобы разобраться в проблеме, вместо того чтобы сидеть и ждать, пока ответы сами упадут нам в руки.

Пуаро благосклонно улыбнулся.

– Я не жду, mon ami. На самом деле я и без вас начал использовать свои маленькие серые клеточки. Но, пожалуйста, присоединяйтесь ко мне.

– Я могу представить только две причины, по которым кто-то мог так поступить, – сказал я. – Первая: подписывая письма вашим именем, Пуаро, он рассчитывал напугать до смерти тех несчастных, которые их получили, – ведь полиция очень внимательно прислушивается к Эркюлю Пуаро, когда он кого-то обвиняет. Следовательно, если автор писем преследовал именно эту цель, он поступил разумно, использовав ваше имя. Даже невиновный человек начнет тревожиться, если вы обвините его в убийстве, – ведь это может привести к фатальному исходу.

– Я согласен, – сказал Пуаро. – А какова вторая причина?

– Автор письма хотел, чтобы вы заинтересовались этим делом, – сказал я. – Он или она думает, что Барнабаса Панди убили, но у него нет полной уверенности. Или он знает, но ему неизвестно, кто преступник. Он или она придумывает план, чтобы разбудить ваше любопытство и заставить начать расследование. Обращение в полицию ничего не даст, потому что существует официальное заключение о том, что смерть Барнабаса Панди произошла в результате несчастного случая.

– Очень хорошо, – сказал Пуаро. – Обе причины пришли в голову и мне. Но скажите, Кетчпул, почему писем четыре?

– Боюсь, я не могу ответить на ваш вопрос, ведь не я писал письма.

Пуаро повернулся к Мак-Кроддену.

– Аннабель Тредуэй, внучка Барнабаса Панди, утверждает, что седьмого декабря в Комбингэм-холле находилось пятеро: она сама, Барнабас Панди, его другая внучка Линор Лавингтон, ее дочь Айви и слуга мсье Панди Кингсбери. Давайте предположим, что в тот день действительно произошло убийство. В таком случае самыми естественными адресатами для получения писем с обвинениями в убийстве являются эти четверо, бывшие в тот день в доме и все еще живые: Аннабель Тредуэй, Линор Лавингтон, Айви Лавингтон и Кингсбери. Однако только одна из них получила письмо. Остальные три отправлены людям, которые, если им верить, весь день провели на рождественской ярмарке в Тервилле: это Сильвия Рул и Хью Доккерилл, и Джону Мак-Кроддену, но на данный момент складывается впечатление, что они никак не связаны с Барнабасом Панди.

– Джон, вероятно, находился в Испании, когда Панди умер, – сказал его отец. – Я уверен, это было в начале декабря прошлого года; я пытался тогда найти его на рынке, где он работает, и мне сказали, что он отправился в Испанию и пробудет там несколько недель.

– Однако я не слышу уверенности в вашем голосе, – заметил Пуаро.

– Ну… – Мак-Кродден колебался. – Я не сомневаюсь, что дело было в декабре: на рынке продавали рождественские безделушки, блестящий бесполезный мусор. Может быть, ближе к середине месяца. – Он покачал головой с очевидным отвращением, словно его поймали за руку на вранье с целью защитить сына. – Вы правы, – признал он. – Я не знаю, где был Джон, когда умер Панди. Я никогда не знал, где он находится. Пуаро, поверьте мне, я бы никогда не позволил чувствам повлиять на мои суждения. Несмотря на то что Джон мой единственный ребенок, если бы он совершил убийство, я бы первым поставил в известность полицию и поддержал его казнь, как всегда ее поддерживаю, когда речь идет об убийцах.

– Неужели, мсье?

– Да. Человек должен следовать своим принципам, в противном случае рухнут основы общества. Если мой ребенок заслуживает казни, я готов сам его повесить. Но, как я уже сказал Кетчпулу, Джон никогда не убьет человека. Это я знаю наверняка. Следовательно, его точное местонахождение в интересующий нас день не имеет отношения к делу. Он невиновен, и все, точка.

– Слова «все, точка»… часто используют, когда все только начинается, – мягко возразил Пуаро. Роланд Мак-Кродден замер.

– А зачем Джон отправился в Испанию? – спросил я.

Лицо адвоката приняло осуждающее выражение.

– Он ездит туда регулярно. Там довольно давно жила его бабка со стороны матери, а когда она умерла, то оставила свой дом Джону. Дом находится рядом с морем, и Джон чувствует себя в Испании счастливым, лучше, нежели в любой части Англии, – так он всегда говорил. А в последнее время появилась женщина… с неважной репутацией, конечно. Я бы выбрал для него совсем не такую девушку.

– В подобных вопросах люди должны делать выбор самостоятельно, – сказал я прежде, чем успел прикусить язык, вспомнив об «идеальной жене», которую моя мать недавно нашла для меня.

Вероятно, она прекрасная молодая женщина, и я не стану винить ее за те несколько дней, что мне пришлось провести в Грейт-Ярмуте, чтобы хоть как-то компенсировать разочарование моей матери.

Мак-Кродден глухо рассмеялся.

– Вы имеете в виду сердечные дела? О, Джона не волнует эта женщина в Испании. Он просто ее использует, и ничего больше. Он ведет себя отвратительно и безнравственно. Я сообщил ему, как к этому отношусь, – сказал, что его мать, должно быть, плачет в своей могиле, и вы знаете, что он сделал? Он посмеялся надо мной!

– Интересно… – тихо сказал Пуаро.

– Что? – спросил я.

– Интересно, не пытался ли автор писем скрыть чью-то значимую личность, подписавшись моим именем.

– Вы имеете в виду личность убийцы? – спросил Мак-Кродден. – Убийцы Барнабаса Панди?

То, как он задал свой вопрос, голосом, похожим на вой духовых инструментов, заставило меня содрогнуться. Трудно испытывать добрые чувства к человеку, который заявляет, что готов повесить собственного ребенка.

– Нет, друг мой, – сказал Пуаро. – Я имел в виду нечто другое. Мне пришла в голову иная возможность, весьма любопытная.

Я знал, что больше он ничего не скажет, и потому спросил у Мак-Кроддена, где находился он сам седьмого декабря прошлого года.

– В своем клубе, – без колебаний ответил он. – В «Атенеуме», весь день, вместе с Дональдсоном. А вечером мы с ним отправились смотреть «Любовь моя» в театре «Палас». Пожалуйста, можете обратиться за подтверждением к Стенли. – Увидев, что я удивлен тем, с какой готовностью он ответил на мой вопрос, Мак-Кродден добавил: – Как только я узнал дату смерти Панди, я спросил… – Он замолчал, сделал гримасу и продолжил: – Я попросил мисс Мейсон принести мой календарь прошлогодних встреч. Мне пришло в голову, что если я сумею вспомнить, что делал тогда, это поможет узнать, где находился Джон. Если я пытался с ним связаться и встретил категорический отпор, к примеру… – Его гнусавый голос дрогнул, и он закашлялся, чтобы мы ничего не заметили. – В любом случае я оказался в выигрышном положении в сравнении с остальными актерами этой крайне неприятной маленькой драмы. Рождественская школьная ярмарка. – Он презрительно фыркнул.

– Вы не особенно любите рождество, мсье? С блестящими – как вы их назвали? – о да, безделушками. На рыночных прилавках. А теперь вы столь же презрительно отозвались о рождественской ярмарке колледжа Тервилл.

– Я ничего не имею против рождественской ярмарки, хотя и не стал бы ее посещать по собственной воле, – сказал Мак-Кродден. – Но, если откровенно, Пуаро, мысль о том, что чье-то присутствие на рождественской ярмарке большой школы может считаться алиби, представляется мне полнейшей чепухой.

– Но почему, друг мой?

– Я уже довольно давно не посещал подобные мероприятия, но хорошо помню их со времен юности и не забыл, как пытался прожить весь день, ни с кем не вступая в разговоры. Я и сейчас так делаю на больших сборищах, которые презираю. И определенно постараюсь вести себя именно так на обеде Общества. Секрет состоит в том, чтобы проходить мимо всех с дружеской улыбкой, делая вид, что собираешься присоединиться к какой-то группе. Однако никто не замечает, остановился ли ты около тех, к кому так решительно направлялся. Ну а когда ты прошел мимо, никто уже не обращает на тебя внимания.

Пуаро нахмурился. Его глаза перемещались то вверх, то вниз.

– Вы сделали очень резонное замечание, мсье. Он ведь прав, не так ли, Кетчпул? Я и сам не раз посещал подобные многолюдные сборища, где очень легко исчезнуть и появиться вновь немного позднее, и никто ничего не заметит, потому что каждый занят разговором с кем-то еще. Je suis imbécile![26] Мсье Мак-Кродден, знаете ли вы, что сейчас сделали? Вы разрушили алиби множества людей! И теперь мы знаем еще меньше, чем в начале!

– Перестаньте, Пуаро, – сказал я. – Не нужно преувеличивать. Чьи алиби разрушили слова мистера Мак-Кроддена? Аннабель Тредуэй осталась при своих: она находилась вместе с Айви и Линор Лавингтон в спальне Айви, хотя это еще нужно проверить. Джон Мак-Кродден, возможно, был в Испании, что также требуется уточнить. Новые соображения могут затронуть только двух людей, чьи алиби теперь могут оказаться сомнительными: Сильвию Рул и Хьюго Доккерилла.

– Вы ошибаетесь, mon ami. На рождественской ярмарке в колледже Тервилл присутствовали еще Джейн Доккерилл, жена Хьюго, и Тимоти Лавингтон, правнук Барнабаса Панди, да и юный Фредди Рул, n’est-ce pas?[27]

– А какое они имеют отношение к этому? – спросил адвокат. – Никто их ни в чем не обвинял.

– Никто не обвинял и камердинера Кингсбери, – напомнил Пуаро. – Но из этого вовсе не следует, что он не имеет отношения. Никто не обвинял Винсента Лобба, старого врага Барнабаса Панди. И нам не следует забывать, что Сильвия Рул ненавидит Юстаса. Он также может оказаться важным лицом в нашей истории. Я предпочитаю считать, что отношение имеют все люди, чьи имена возникли в связи с этой головоломной историей, – пока не докажу обратного.

– Вы полагаете, что один из тех, кто присутствовал на ярмарке в тот день, мог покинуть территорию колледжа, отправиться в Комбингэм-холл и убить Барнабаса Панди? – спросил я. – Но тогда ему потребовалась бы машина, ведь даже на ней путь в одну сторону занимает час. И что потом? Убийца утопил Барнабаса Панди в ванне и вернулся на ярмарку, где продолжал разгуливать, чтобы его кто-нибудь заметил?

– Такой вариант возможен, – жестко сказал Пуаро. – И без особых усилий.

– Нам не следует забывать, что смерть Панди, весьма вероятно, была несчастным случаем, – заметил я.

– Но если его убили… – сказал Пуаро, и на его лице появилось отсутствующее выражение. – Если это убийство, преступник имел мощный стимул отвести подозрения от себя, обвинив других, разве не так?

– Но его с самого начала никто ни в чем не подозревал, потому что полиция посчитала смерть Барнабаса Панди несчастным случаем, – сказал я.

– Да, но не все могли согласиться с выводами полиции, – возразил Пуаро. – Возможно, убийца обнаружил, что правда известна по меньшей мере одному человеку и его в любой момент разоблачат. И тогда он обвинил в преступлении, которое совершил, других, чтобы вызвать у полиции подозрения! Более того, он проявляет изобретательность и бросает тень на четырех невинных людей одновременно. А это еще эффективнее, чем обвинить одного невиновного человека.

– Почему? – одновременно спросили мы с Мак-Кродденом.

– Если вы обвиняете одного человека, вопрос с его участием в преступлении решится слишком быстро. Он предъявит алиби, или у следствия не найдется доказательств его вины, и все закончится. Если же обвинить сразу четверых, да еще подписать письма именем Эркюля Пуаро… что произойдет тогда? Хаос! Всеобщее недоумение! Отрицания сразу с нескольких сторон! Иными словами, ситуация, в которой мы оказались, – это, несомненно, превосходная дымовая завеса, вы согласны со мной? Мы ничего не знаем. И мы ничего не видим!

– Вы правы, – согласился Роланд Мак-Кродден. – То, как повел себя автор этих писем… в общем, он очень находчив. Поставив вопрос о том, кто из четверых виновен, он, несомненно, рассчитывает, что Пуаро начнет расследование. И, таким образом, Пуаро ставится масса препятствий: он будет искать убийцу среди тех, кто получил письма, тогда как на самом деле подозреваемых может быть куда больше и убийца кто-то другой. – Мак-Кродден наклонился вперед, и в его голосе появилась настойчивость. – Пуаро, вы думаете, как и я, что автор писем и есть убийца Барнабаса Панди?

– Я стараюсь не делать преждевременных выводов. Как говорит Кетчпул, пока мы не знаем, был ли убит мсье Панди. Чего я боюсь, mes amis[28], так это того, что мы никогда не узнаем ответа на этот вопрос. Я в полном недоумении и не знаю, каким должен быть следующий шаг… – Он не закончил предложения, пробормотал что-то невнятное по-французски, придвинул к себе тарелку и взял вилку. Держа ее над тортом «Церковное окно», он посмотрел на Мак-Кроддена и со значением сказал: – Я намерен заняться вашим сыном Джоном.

– Что? – Мак-Кродден нахмурился. – Но разве я вам не говорил…

– Вы меня неправильно поняли. Я не хотел сказать, что он виновен. Я лишь собирался обратить внимание на то, что его положение в этой структуре меня завораживает.

– Какое положение? Какая структура?

Пуаро положил вилку и взял нож.

– Посмотрите на четыре четверти этого торта, – сказал он. – В верхней части желтая и розовая половины находятся рядом, в нижней – также. Для наглядности рассуждений четыре квадрата представят нам четверку получателей писем. Сначала я полагал, что в деле участвуют две пары. – Пуаро разрезал кусок торта на две половины, иллюстрируя сказанное. – Аннабель Тредуэй и Хью Доккерилл являлись одной парой, ведь оба имели отношение к Барнабасу Панди. Сильвия Рул и Джон Мак-Кродден – это вторая пара. Оба сказали мне, что никогда не слышали про Барнабаса Панди. Но вот затем…

Пуаро разрезал одну из половинок еще на две части и отодвинул розовый квадратик к половине, сохранившей свою целостность, оставив в нижней части тарелки одинокий желтый кусочек.

– Затем я обнаружил, что сын Сильвии Рул Фредди учится в одной школе с Тимоти Лавингтоном, правнуком Барнабаса Панди. Иными словами, выяснилось, что уже три человека напрямую связаны с Барнабасом Панди и друг с другом: Аннабель Тредуэй отказалась выйти замуж за Хьюго Доккерилла. Хью Доккерилл – владелец пансиона в школе, которую посещает сын Сильвии Рул, одноклассник племянника Аннабель Тредуэй. И лишь Джон Мак-Кродден, насколько нам известно сейчас, не имеет ничего общего с остальными подозреваемыми или с Барнабасом Панди.

– Но он может иметь отношение к Барнабасу Панди, – заметил я. – Просто нам об этом еще не известно.

– Однако все остальные связи лежат на поверхности, – сказал Пуаро. – Они очевидны, их невозможно не увидеть.

– Вы правы, – согласился я. – Джон Мак-Кродден выглядит посторонним элементом.

Роланд Мак-Кродден ошеломленно молчал.

Пуаро столкнул одинокий желтый квадратик на скатерть.

– Быть может, автор писем хотел, чтобы я об этом подумал, – сказал он. – Интересно, входит ли в его – или ее – планы, чтобы я поразмыслил относительно вины мсье Джона Мак-Кроддена?

Глава 13

Крючки

Вечером мы с Пуаро устроились у потрескивавшего в камине огня в избыточно и вычурно обставленной гостиной моей домовладелицы, Бланш Ансворт. Мы уже сиживали таким образом множество раз и больше не обращали внимания на зловещие оттенки розового и пурпурного, а также совершенно лишнюю бахрому и отделку абажуров, кресел и занавесей.

Каждый из нас держал в руке бокал, и мы уже довольно долго молчали. Пуаро смотрел в мерцающее пламя почти час, изредка кивая или качая головой. Я как раз заполнил последние клеточки в своем кроссворде, когда он негромко произнес:

– Сильвия Рул сожгла письмо, которое получила.

Я ждал.

– Джон Мак-Кродден разорвал свое на кусочки и отправил отцу, – продолжал Пуаро. – Аннабель Тредуэй сначала зачеркнула каждое слово в письме, потом разорвала его и сожгла, а Хью Доккерилл потерял. Позднее его жена письмо нашла.

– И эти факты имеют значение? – спросил я.

– Я не знаю, что имеет значение, а что нет, друг мой. Я лишь сижу здесь и размышляю более напряженно, чем когда бы то ни было, и не нахожу ответа на самую важную часть загадки.

– Был ли убит Барнабас Панди, вы хотели сказать?

– Нет. Есть другой вопрос, более важный, чем ваш: почему мы вообще должны вести это расследование? Не в первый раз я пытаюсь выяснить, не являлась ли чья-то случайная смерть завуалированным убийством. Pas du tout. Такие вещи я проделывал множество раз, но только в тех случаях, когда человек, казавшийся мне надежным источником информации, сообщал, что все совсем не так, как кажется, или когда у меня возникали подозрения, основанные на моих собственных наблюдениях. Однако ни одна из перечисленных ситуаций не подходит для нашего случая.

– Верно, – согласился я, прекрасно понимая, что, пока я потворствую прихотям Пуаро, Роланда Мак-Кроддена и суперинтенданта, повседневная работа будет накапливаться у меня на столе в Скотленд-Ярде.

– Более того, мы подозреваем, что смерть мсье Панди была насильственной, и знаем, что информация исходит от ненадежного свидетеля – автора писем, который подписывается чужим именем, – сказал Пуаро. – Мы практически уверены, что он мошенник и лжец, настоящий интриган! Если бы я мог выбирать, я бы не стал предпринимать дополнительных шагов по расследованию данной истории и занялся другими делами, и никто не поставил бы под сомнение мое решение.

– Я бы определенно не стал, – сказал я.

– И все же… множество крючков успешно угнездились в сознании Эркюля Пуаро. Я бы хотел узнать, почему мадемуазель Тредуэй так печальна? Кто послал письма и с какой целью? Почему их четыре? И по какой причине их отправили именно этим людям? Считает ли их автор, что Барнабас Панди убит, или это какой-то трюк, или ловушка? Что, если он не только автор писем, но и убийца? Должен ли я найти двух преступников или одного?

– Ну если автор писем еще и убийца, то он или она должны быть самыми большими глупцами, когда-либо жившими на свете! «Дорогой Эркюль Пуаро, я бы хотел привлечь ваше внимание к тому факту, что седьмого декабря я совершил убийство и вроде бы вышел сухим из воды». Таких идиотов просто не бывает.

– Может быть. Возможно, Кетчпул, кто-то – и он совсем не идиот – пытается манипулировать мной, но пока я не понимаю его мотивов.

– Почему бы тогда не устроить ответную провокацию? Попросту ничего не делать. Это может спровоцировать интригана на отправку новых писем. В следующий раз уже вам.

– К сожалению, я не отличаюсь терпением… оно противно моей природе. Поэтому… – Пуаро хлопнул в ладоши. – Вы прямо сейчас начнете проверку алиби участников этой истории, а также всех пишущих машинок.

– Во всем мире? Или всех пишущих машинок Лондона?

– Очень остроумно, mon ami. Нет, только Лондона. А также в Тервилле и в Комбингэм-холле. Я хочу, чтобы вы протестировали каждую машинку, которая могла быть использована людьми, вовлеченными в эту историю. Даже Юстаса!

– Но, Пуаро…

– Кроме того, вам нужно найти Винсента Лобба. Узнайте у него причины его многолетней вражды с Барнабасом Панди. И, наконец, пожалуйста, придумайте способ убедить Роланда Мак-Кроддена сделать то, что требуется, на обеде Общества юристов.

– А вы сами не можете подтолкнуть Мак-Кроддена? – спросил я. – Он скорее послушает вас, чем меня.

– Что вы о нем думаете? – спросил Пуаро.

– Если откровенно, я стал хуже к нему относиться после того, как он заявил, что готов повесить собственного сына.

– Если бы его сын оказался убийцей… Но Роланд Мак-Кродден неколебимо уверен, что Джон им не является. Следовательно, когда он говорит, что готов сам его повесить, он имеет в виду не своего сына, а некую гипотетическую ипостась его. Вот почему он смог сделать такое заявление и даже в него поверить. Будьте уверены, mon ami: если Джон Мак-Кродден когда-нибудь совершит убийство, его отец сделает все, что в его силах, чтобы спасти сына от наказания. Он завяжется в морской узел, но найдет способ доказать, что его сын невиновен.

– Вероятно, вы правы, – сказал я. – Как вы думаете, он мог отправить эти письма? Давайте представим себе такую ситуацию: он ставит сына в трудное положение, чтобы иметь возможность броситься к нему на помощь, и тогда Джону придется признать, что Роланд – любящий отец, а не ненавистное чудовище, каким он его представляет. И если через какое-то время у Мак-Кроддена-старшего появится возможность сказать Джону: «Я попросил Пуаро о помощи, и он помог тебя оправдать», и его сын поверит, отношения между ними станут лучше.

– И он послал три письма другим людям, чтобы это не выглядело попыткой поставить под удар именно Джона? – спросил Пуаро. – Такое возможно. Я думал об Аннабель Тредуэй как о самом вероятном авторе писем, но не исключаю, что их написал Роланд Мак-Кродден.

– А почему Аннабель Тредуэй? – спросил я.

– Вы помните, я говорил о личности, которую автор писем пытался скрыть? Роланд Мак-Кродден спросил меня, имею ли я в виду убийцу Барнабаса Панди.

– Да, я помню.

– Но я, mon ami, имел в виду личность, укрывающую подозреваемого. И, разрабатывая эту теорию, я думал про Аннабель Тредуэй.

Я сделал пару глотков, ожидая продолжения.

– Мне кажется, если кто-то и убил мсье Панди, то, скорее всего, это камердинер Кингсбери, – снова заговорил Пуаро. – Из того, что нам рассказали, мы знаем: у него имелась возможность. Все три женщины находились в одной комнате, за закрытой дверью, вероятно, оживленно разговаривали и не могли ничего видеть или слышать. Предположим, Аннабель Тредуэй, которая не производит впечатления смелой или уверенной в себе женщины, подозревает, что Кингсбери убил ее деда. У нее нет доказательств, и потому она решает рискнуть, рассчитывая, что Пуаро сможет ей помочь разобраться в этом деле. Но почему же в таком случае она не пришла прямо ко мне?

– Я не вижу причин, которые могли бы ей помешать, – сказал я.

– А если мисс Аннабель боится, что Кингсбери узнает о ее визите ко мне? Возможно, она предвидела трудности, которые могли возникнуть с доказательством того, что старика кто-то удерживал под водой в ванне. Как вообще это можно доказать, если там находились только мсье Панди и Кингсбери?

– Понимаю, – кивнул я. – Значит, вы хотите сказать, она боялась, что убийство Панди сойдет Кингсбери с рук?

– Совершенно верно. Закон не сможет его наказать из-за отсутствия улик. Между тем он – убийца – узнает, что Аннабель Тредуэй сообщила о своих подозрениях мне. Что помешает ему убить еще и ее?

Однако мне эта гипотеза не показалась убедительной.

– Если она боится Кингсбери, у нее имелся более простой способ сообщить о своих подозрениях, – предположил я. – Она могла обвинить его, написав анонимное письмо вам, вместо того чтобы обвинять себя и еще трех человек при помощи писем, якобы написанных вами. Это было бы гораздо естественнее.

– Несомненно, – согласился Пуаро. – Но для ее целей такой путь слишком прямолинеен. Кингсбери мог догадаться, что она написала мне письмо, – ведь она находилась в Комбингэм-холле, когда мсье Панди умер. И являлась одной из трех очевидных подозреваемых; двое других – ее сестра и племянница, которых она очень любит, и ей не хотелось бы рисковать их жизнями. Нет, нет. Моя теория лучше. Четыре письма случайно выбранным людям, в том числе самой Аннабель Тредуэй, где она обвиняется в убийстве дедушки. А это, полагаю, помешало бы Кингсбери подумать, что она подозревает его в преступлении. Вы понимаете, Кетчпул?

– Да, но…

– Она подписывает три письма «Эркюль Пуаро» и, поступив так, обеспечивает мое участие в расследовании. А как только я вовлечен в эту историю, как только оказываюсь пойманным на крючок, точно рыба, ей остается лишь сидеть и ждать, чтобы ее усилия не были напрасными; я проведу расследование, обнаружу вину Кингсбери и найду способ ее доказать.

– Хорошо, но зачем вмешивать сюда других людей? Она могла послать одно письмо себе, подписав его вашим именем, и обвинить в убийстве собственного деда себя и никого больше.

– Она женщина, склонная к чрезвычайной осторожности, – ответил Пуаро.

– В самом деле? – Я рассмеялся. – Тогда вы рушите вашу собственную красочную теорию! Ни один осторожный человек не станет проводить в жизнь столь опасный план.

– Но вы не должны забывать про отчаяние, в котором она находится.

– Боюсь, мы окончательно погрузились в пучину домыслов, – заметил я.

– Может быть. А возможно, и нет. Я надеюсь, что довольно скоро мы все узнаем. В любом случае следующий шаг очевиден.

– Только не для меня.

– Да все ясно, Кетчпул. Я вам повторю: Винсент Лобб, алиби и пишущие машинки.

Я с облегчением вздохнул, радуясь, что, возможно, не придется убеждать Роланда Мак-Кроддена в необходимости устраивать пантомиму на обеде Общества юристов.

– А чем займетесь вы, пока я буду искать испорченную букву «е»?

– Разве не очевидно? – спросил Пуаро. – Завтра я первым же делом отправляюсь в Комбингэм-холл. Посмотрим, какие ответы я сумею там получить.

– Будьте другом, проверьте там пишущие машинки, – с улыбкой предложил я. – Раз уж вы там будете.

– Конечно, mon ami. Пуаро будет там!

Глава 14

Комбингэм-холл

«Есть много причин, – думал Пуаро, стоя на следующий день перед фасадом дома, – по которым Комбингэм должен выглядеть привлекательно». В небе ярко сияло зимнее солнце, день выдался довольно теплым для февраля. Приоткрытая дверь словно бы приглашала гостя войти. Бесспорно, это было здание хорошей постройки. Его окружал ухоженный сад, чуть дальше виднелись озеро, теннисный корт, два коттеджа, фруктовые деревья и довольно значительный участок земли, заросший лесом, – все это Пуаро наблюдал из окна автомобиля, который привез его сюда с ближайшей железнодорожной станции.

Однако он помедлил у входа. Владелец такого особняка должен был им гордиться, но любил ли он его? Открытая дверь наводила на мысль о нерадивости владельцев, а не на гостеприимство. Вместо того чтобы выглядеть естественно среди великолепной природы, дом нескладно нависал над окружавшим его пейзажем, будто какой-то недоброжелатель поставил его сюда, чтобы обмануть людей, заставив их думать, будто он и должен здесь находиться.

«Или я глупый старик, придумывающий всякие несуразности», – сказал себе Пуаро.

И тут в дверном проеме возникла женщина, сорока с небольшим лет, в желтом платье с узким поясом, и без улыбки посмотрела на визитера.

«Странность за странностью», – подумал Пуаро. У женщины было что-то общее с домом, из которого она вышла. Вне всякого сомнения, красивая, с золотыми волосами, лицо идеальных пропорций, и, однако, она выглядела…

– Негостеприимно, – пробормотал себе под нос Пуаро.

Он улыбнулся лучшей из своих улыбок и быстро зашагал к входной двери.

– Добрый день, мадам, – сказал он, прежде чем представиться.

Она протянула ему руку.

– Рада с вами познакомиться, – сказала она, и, однако, ее лицо осталось холодным. – Я Линор Лавингтон. Пожалуйста, заходите. Мы готовы.

Пуаро удивили ее слова: словно он прибыл на какое-то испытание. Он последовал за ней в большую прихожую с лестницей темного дерева в дальней левой части, к ряду трех арок впереди, за которыми начинался сводчатый коридор, ведущий в столовую, центральную часть которой занимал длинный узкий деревянный стол и множество стульев.

Пуаро поежился. Здесь оказалось холоднее, чем под открытым небом, и причина не вызывала сомнений. Где стены? Где двери, отделяющие одну комнату от другой? С того места, где стоял Пуаро, ему не было видно ни одной. «Тут что-то не так, – решил он, – ты входишь в дом, но видишь только обеденный стол и ничего больше».

Он почувствовал огромное облегчение, когда Линор провела его в небольшую теплую гостиную с бледно-зелеными обоями, горящим в камине огнем и дверью, которая закрывалась. Там его уже ждали Аннабель Тредуэй и широкоплечая девушка с темными волосами, умными глазами и многочисленными мелкими шрамами, покрывавшими часть лица вдоль шеи до самого уха. «Должно быть, это Айви Лавингтон», – подумал Пуаро. – «Она могла бы скрыть часть шрамов, если бы по-другому причесала волосы, но решила этого не делать».

Большая собака коричневой масти сидела у ног мисс Тредуэй, положив голову ей на колени. При появлении детектива пес встал и подбежал к гостю, чтобы его приветствовать. Пуаро погладил его, и тот поднял в ответ лапу.

– О! Он со мной поздоровался!

– Хоппи самый приветливый мальчик в мире, – сказала Аннабель Тредуэй. – Познакомься с мистером Эркюлем Пуаро!

– Это моя дочь Айви, – сказала Линор Лавингтон.

В ее словах не было и намека на упрек сестре.

– Да, конечно, это Айви, – сказала Аннабель.

– Здравствуйте, мистер Пуаро. Для меня честь познакомиться с вами, – промолвила девушка.

У нее был глубокий приятный голос.

Пес продолжал стоять у ног Пуаро, глядя на него, а потом поднял лапу и потрогал воздух, будто не осмеливаясь второй раз прикоснуться к великому детективу.

– О, как мило! Он хочет поиграть, – сказала Аннабель. – Сейчас он уляжется на спину, чтобы вы почесали ему животик.

– Я уверена, что у мистера Пуаро есть более важные дела, – сказала ее сестра.

– Да, конечно. Извините.

– Извинений не требуется, – успокоил ее Пуаро.

Пес действительно улегся на спину, и Пуаро обошел его. Линор предложила ему сесть, он опустился в кресло. «Вряд ли это главная гостиная дома», – подумал он. Она была слишком маленькой, впрочем, он не исключал, что это единственная часть дома, достаточно теплая, чтобы в ней могли находиться люди.

Ему предложили что-нибудь выпить, но он отказался. Линор Лавингтон отправила Айви на поиски Кингсбери, попросив ее «приготовить что-нибудь перекусить на случай, если мистер Пуаро передумает».

– Нам нет необходимости ждать, пока Айви вернется, – сказала Линор, как только ее дочь вышла из комнаты. – Быть может, вы расскажете, почему вы здесь?

– Вы не возражаете против объяснений? – быстро добавила Аннабель. – У вас это получится гораздо лучше, чем у меня.

– Вы хотите сказать, мадемуазель, что не сообщили мадам Лавингтон о письме, которое получили?

«C’est vraiment incroyable,»[29] – безмолвно сказал себе Пуаро. О люди: их эксцентричности нет предела. Как могла одна сестра рассказать другой о предстоящем визите знаменитого детектива Эркюля Пуаро, но скрыть причину? И как могла другая не потребовать объяснений до его прихода?

– Аннабель мне ничего не рассказала. И я бы очень хотела знать, что все это значит.

Пуаро поспешил максимально точно объяснить ситуацию. Линор Лавингтон слушала его очень внимательно, периодически кивая. Если история, рассказанная детективом, ее удивила, то вида она не подала.

– Понятно, – сказала Линор, когда Пуаро закончил, а потом добавила: – Неприятное дело, хотя и не столь отвратительное, я полагаю, как если бы существовал шанс, что обвинения справедливы.

– Вы хотите сказать, что такого шанса не существует?

– Ни одного. Дедушку никто не убивал, ни моя сестра, ни кто-то другой. Когда он умер, в доме находились только Аннабель, я, Айви и Кингсбери, вы сами это знаете, как только что сказали. Аннабель совершенно права: она, Айви и я находились в спальне Айви между тем моментом, когда дедушка нас позвал, и когда закричал Кингсбери; мы побежали в ванную, где обнаружили, что дедушка мертв. Никто из нас не выходил из комнаты в этот отрезок времени.

Пуаро отметил, что Линор называла Барнабаса Панди «дедушка», а не «дедуля», как ее сестра.

– А как же Кингсбери? – спросил Пуаро.

– Кингсбери? Ну его не было в комнате с нами… но чтобы Кингсбери убил дедушку? Это совершенно невозможно. Полагаю, вы захотите поговорить с ним перед уходом?

– Oui, мадам.

– В таком случае вы поймете, каким абсурдным является это предположение. Могу я спросить у вас, мистер Пуаро, почему вы продолжаете расследование, в то время как полиция не имеет ни малейших подозрений в том, что смерть дедушки не была несчастным случаем? Вас кто-то прислал? Или вы хотите удовлетворить свое любопытство?

– Должен признаться, что я любопытен. Всегда любопытен. А кроме того, отец мсье Мак-Кроддена, получившего одно из четырех писем, попросил моей помощи, чтобы спасти доброе имя своего сына.

Линор Лавингтон покачала головой.

– Это зашло слишком далеко, – сказала она. – Спасти доброе имя? Смешно. Его не было в нашем доме, когда умер дедушка. Вот и все: его имя спасено, у вас, как и у отца мистера Мак-Кроддена, нет никакой необходимости тратить ваше время попусту.

– Хотя мы, конечно, готовы охотно ответить на все ваши вопросы, – вмешалась Аннабель, поглаживая собаку.

Она вернулась к хозяйке и снова расположилась у ее ног.

– Могу я задать вам вопрос? Когда я пришел, входная дверь не была заперта.

– Да, она всегда открыта, – подтвердила Линор.

– Это из-за Хоппи, – пояснила Аннабель. – Он любит свободно уходить и приходить, из дома в сад и обратно. Нас бы больше устроило – в особенности Линор, – если бы мы всякий раз открывали или закрывали дверь, но… боюсь, он начинает громко лаять.

– Он требует, чтобы дверь оставалась открытой, и Аннабель настаивает, чтобы мы ему потворствовали.

– Хоппи чрезвычайно умен, мистер Пуаро, – сказала Аннабель. – Он предпочитает выходить из дома, не призывая на помощь кого-то из нас.

– Но если дверь дома постоянно открыта, кто-нибудь мог войти, пока ваш дедушка находился в ванной седьмого декабря прошлого года, ведь так? – спросил Пуаро.

– Нет. Вовсе нет.

– Нет, – эхом повторила Аннабель. – Спальня Айви находится в передней части дома. Одна из нас обязательно заметила бы, если бы кто-то появился на подъездной дорожке, будь то автомобиль, велосипедист или пешеход. Мы бы его не пропустили.

– А если кто-то подошел к дому сзади? – произнес Пуаро.

– Но зачем? – спросила Аннабель. – Гораздо проще войти через главную дверь. О да… если кто-то хотел остаться незамеченным…

– Précisément.

– Задняя дверь также большую часть времени открыта, но Хоппи предпочитает переднюю.

– Пес привлек бы внимание всего дома, если бы кто-то бродил возле него. Он бы уловил запах незнакомца.

– Он не стал лаять, когда я вошел в комнату, – заметил Пуаро.

– Это из-за того, что вы пришли с Линор, – сказала Аннабель. – Он увидел, что вы званый гость.

Линор Лавингтон слегка приподняла бровь.

– Давайте продолжим, – сказала она. – У вас есть еще вопросы, мистер Пуаро, или вы удовлетворены?

– Увы, я еще не удовлетворен, – ответил ей Пуаро. – У вас в доме есть пишущая машинка?

– Пишущая машинка? Да. А что?

– Могу я воспользоваться ею перед уходом?

– Разумеется.

– Благодарю вас, мадам. А теперь я бы хотел спросить вас о Винсенте Лоббе. Он был знакомым вашего дедушки.

– Мы знаем, кто он такой, – сказала Линор. – Он и дедушка знали друг друга много лет и были близкими друзьями, пока не произошло событие, превратившее их во врагов.

– И, предупреждая ваш вопрос, должна вас заверить: мы не знаем, что между ними произошло, – добавила Аннабель. – Дедуля нам не говорил.

– Может быть, вам известно, что незадолго до смерти мсье Панди написал письмо мсье Лоббу, в котором выражал желание покончить с froideur[30] в их отношениях?

Сестры переглянулись.

– Нет, – после паузы ответила Линор. – Мы не знали. Кто вам рассказал?

– Адвокат вашего деда, мсье Питер Ваут.

– Понятно.

– Я рада, что дедуля так поступил. – Аннабель вздохнула. – И это меня не удивляет. Он был ужасно добрым и великодушным.

– Аннабель, ты говоришь странные вещи, – сказала Линор.

– В самом деле, Линор?

– Да, именно. Дедушка был великодушным? То, что совершил Винсент Лобб, произошло пятьдесят лет назад. Дедушка затаил обиду на полвека. Я не говорю, что он был не прав или жесток: большинство людей помнят обиды, в отличие от тебя, Аннабель.

– Например, ты.

– Да, я не забываю, – согласилась сестра. – Ты склонна к всепрощению. Дедушка этим не страдал.

– Нет! – Казалось, это предположение огорчило Аннабель. – Кто я такая, чтобы кого-то прощать? Я… – Она сглотнула слезы и продолжала: – Это правда, я простила дедулю за то, что он игнорировал Хоппи, а до него Скиттла, и что он больше любил Линор, чем меня. Я простила его, потому что он простил меня! Он считал меня своим большим разочарованием, но всячески это скрывал. Я понимала, что он чувствовал ко мне, и ценю усилия, которые он прикладывал, чтобы я не знала про его отношение.

– Моя сестра огорчена, – сказала Линор Лавингтон, и на губах ее появилась аккуратная улыбка. – Она склонна все преувеличивать. Интересно, куда подевалась Айви? Надеюсь, она не поедает угощение, предназначенное вам, мистер Пуаро.

– А почему ваш дедушка в вас разочаровался? – спросил Пуаро Аннабель.

– Я думаю, из-за того, что старшая сестра меня во всем превосходит, – ответила та.

– Прекрати, Аннабель!

– Нет, Линор, это правда. Ты действительно лучше меня. Я так считаю, и дедуля думал то же. Линор всегда была его любимицей, мистер Пуаро, и не без оснований. Она стойкая, рациональная и сильная – в точности как дед. Она вышла замуж и подарила ему правнуков, продолжив семейную линию. В то время как я все время провожу с моими собаками и, что еще хуже, я старая дева.

– Аннабель получала много предложений о браке, – сказала Линор Пуаро. – В них не было недостатка.

– Дедуля думал, я предпочитаю животных из-за того, что не могу отстоять собственных интересов перед другими людьми. Возможно, он был прав. Я действительно считаю, что животные определенно лучше людей хранят верность. И любят вопреки всем недостаткам. О нет, я не жалуюсь на дедулю или кого-то еще. Я бы очень не хотела, чтобы вы так подумали! Он так старался, а я его подвела, я… – Она замолчала. – А вот и Айви, – продолжала Аннабель.

Она явно постаралась сменить тему.

– Что вы хотели сказать, мадемуазель? – спросил Пуаро, которому стало интересно, чего именно испугалась Аннабель.

Дверь открылась, вошла Айви и, увидев лицо тети, встревожилась.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего, – ответила Линор.

Если учесть, что Айви до сих пор не слышала причин, по которым Пуаро появился в Комбингэм-холле, ответ сей не был удовлетворителен ни в каком отношении.

– Так все же, как именно вы разочаровали вашего дедушку? – снова спросил Пуаро мисс Тредуэй.

– Я уже вам сказала, – ответила она прерывающимся голосом. – Он хотел, чтобы я вышла замуж и у меня были дети.

«Есть нечто такое, о чем она категорически не хочет говорить», – подумал Пуаро, решив, однако, что настаивать сейчас не стоит и у него еще будет возможность задать ей вопросы позднее. Возможно, без сестры и племянницы рядом она будет не так скованна.

Он повернулся к Линор Лавингтон.

– Если вам не слишком затруднительно, мадам, не могли бы вы показать мне ванную комнату, где утонул ваш дедушка?

– Но это какой-то болезненный интерес, – сказала Айви.

Мать проигнорировала ее слова.

– Да, конечно, – сказала она Пуаро. – Если вы считаете это необходимым.

Аннабель встала, чтобы последовать за ними, однако Линор сказала:

– Нет.

И Аннабель, молча подчинившись, села на место.

– Почему бы тебе пока не рассказать Айви, что произошло? – предложила ей Линор. – Идемте со мной, мистер Пуаро.

Глава 15

Место возможного преступления

Путешествие в ванную, где умер Барнабас Панди, вышло относительно долгим. Пуаро бывал в большом количестве особняков, но ни в одном коридоры не казались ему столь бесконечными, как в Комбингэм-холле. Поняв, что миссис Лавингтон не намерена вести с ним беседу, он воспользовался паузой, чтобы обдумать разговор в гостиной.

Он сразу отметил, что сегодня печаль Аннабель Тредуэй выражена не так ярко. Нет, она не стала счастливее – определенно нет, даже несмотря на присутствие пса, которого нежно любила. Нет, тут было нечто иное…

Пуаро покачал головой. Он не понимал, в чем дело, и это его нервировало. Затем его мысли обратились к Линор Лавингтон. Он решил, что она принадлежит к той редкой категории людей, с которыми можно говорить часами, так ничего и не узнав об их характере. Единственное, что ему удалось понять, – ей нравилось, чтобы события развивались определенным образом. Складывалось впечатление, что она постоянно настороже. Еще Пуаро показалось, что она боится того, что чуть не сказала ее сестра.

– О! – воскликнул он, когда Линор провела его через очередные двери.

Она остановилась.

– Вы что-то сказали? – спросила она с вежливой улыбкой.

– Non. Pardon, мадам.

Он не собирался произносить ни звука, но почувствовал облегчение, поняв кое-что относительно Аннабель Тредуэй: хотя меланхолия все еще и витала над ней, она постаралась отодвинуть свои переживания в сторону, дабы не расстраивать сестру.

«Да, так и есть», – удовлетворенно подумал Пуаро. Сестры настолько остро чувствовали друг друга и были так настроены на каждое слово или жест другой…

«Почему?» – спросил он себя. Складывалось впечатление, что Линор поставила Аннабель – а та, в свою очередь, Линор – под некий вид тайного наблюдения. Каждая из сестер, конечно, знала о присутствии другой в комнате, слушала то, что та говорит, но обе делали вид, что ничего необычного не происходит, хотя на самом деле были всепоглощающе сосредоточены друг на друге.

«Они хранят какую-то тайну, – подумал Пуаро. Сестер объединяет некий секрет, и каждая опасается, что другая выдаст его Эркюлю Пуаро, незнакомцу, который пришел совать нос в их личные дела».

– Мистер Пуаро?

Погрузившийся в размышления Пуаро не заметил, что Линор Лавингтон остановилась.

– Вот ванная комната, где произошла трагедия. Пожалуйста, входите.

– Благодарю вас, мадам.

Когда они вошли, скрипнула половица, будто застонал человек, испытывающий острую боль, но пытающийся ее скрыть, чтобы не привлекать внимания, подумалось Пуаро. В центре комнаты стояла ванна, стул, полка с выкрошившимся краем, в углу – комод с искусной резьбой по краю каждого ящика. Пуаро слышал, что подобные комоды назывались «верзилами», однако такое едва ли годилось здесь, скорее уж «коротышки». Дерево должно было блестеть, но потускнело, и Пуаро решил, что его не чистили уже много лет.

На полке стоял единственный предмет: маленькая бутылочка пурпурного стекла.

– Что это? – спросил Пуаро.

– В бутылке? Оливковое масло, – ответила Линор Лавингтон.

– В ванной комнате, а не на кухне?

– Дедушка… – Она замолчала и, понизив голос, продолжала: – Дедушка никогда не принимал ванну без оливкового масла.

– Его добавляли в воду?

– Да. Оно хорошо действует на кожу, так он говорил, и ему нравился запах – один бог знает почему. – Она отвернулась и отошла к окну. – Прошу меня простить, мистер Пуаро. Удивительное дело: я могу обсуждать его смерть, но маленькая бутылочка…

– Je comprends. О бутылочке говорить труднее, потому что это то, от чего он получал удовольствие при жизни. Именно эта мысль делает вас печальной.

– Да, так и есть. Я любила дедушку. – Она произнесла эти слова так, словно они требовали объяснений и не могли восприниматься сами по себе.

– Вы вполне уверены, мадам, что слышали, как мсье Панди говорил – это был его голос? И что до того момента, как увидели, что он утонул, вы находись в комнате вместе с сестрой и дочерью? Никто из вас не выходил даже на несколько минут?

– Я совершенно уверена, – сказала Линор Лавингтон. – Аннабель, Айви и я разговаривали, и он крикнул нам, что мы ему мешаем. Ему нравилось, когда в доме было тихо.

– Спальня мадемуазель Айви находится рядом с ванной?

– Да, напротив по коридору и немного правее. Мы закрыли дверь, но в нашем доме это не помогает. Он отчетливо слышал наш разговор.

– Благодарю вас, мадам.

– Я буду вам чрезвычайно признательна, если вы проявите крайнюю осторожность во время разговора с Кингсбери, – сказала Линор. – С тех пор, как умер дедушка, он будто замкнулся в себе. Я надеюсь, что вы не станете слишком долго его беспокоить.

– Я постараюсь сделать наш разговор как можно более коротким, – пообещал Пуаро.

– Дедушка просто утонул, но если его все-таки кто-то убил, то совершенно точно не Кингсбери. Во-первых, тогда он должен был намочить одежду, а она оставалась сухой. Аннабель, Айви и я – мы слышали, как он вскрикнул, когда обнаружил… когда увидел, что произошло, и через несколько секунд уже прибежали в ванную. Одежда Кингсбери была совершенно сухой.

– Вы не пытались вытащить дедушку из воды?

– Нет. Мы сразу поняли, что его уже не спасти.

– Значит, одежда вашей сестры также была сухой?

Казалось, его вопрос вызвал гнев Линор.

– Вся наша одежда была сухой. В том числе и у Аннабель. Она была в голубом платье с белыми и желтыми цветами. С длинными рукавами. Она стояла рядом со мной, вот здесь. Я бы заметила, если бы с ее рукавов капала вода! Я наблюдательный человек.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказал Пуаро.

– Я уверена, что вы не относитесь всерьез к обвинению в адрес моей сестры, мистер Пуаро? Четыре человека получили одинаковые письма. А если бы такие письма получили сто человек? Стали бы вы рассматривать каждого как возможного преступника, даже если бы у полиции не возникло сомнений, что смерть Барнабаса Панди есть результат несчастного случая, как установил коронер?

Пуаро собрался ответить, но миссис Линор не остановилась.

– Кроме того, сама мысль о том, что Аннабель кого-то может убить, нелепа, – продолжала она. – Моя сестра попросту не способна совершить какое-либо противоправное деяние. Если она нарушит самый незначительный закон, это будет мучить ее вечно. Она никогда не рискнет совершить убийство. Она даже не в состоянии выбрать другую породу собаки.

В ванную вошла Айви.

– Многие люди держат собак одной и той же породы, – сказала она. – Хоппи – эрдельтерьер, как до него Скиттл, – объяснила она Пуаро.

– Ты подслушивала за дверью? – спросила ее мать.

– Нет, – ответила Айви. – А ты говорила вещи, которые мне не следовало слышать?

– Моя сестра как вторая мать для Айви и моего сына Тимоти, мистер Пуаро. Оба постоянно бросаются на ее защиту, им постоянно кажется, что я на нее нападаю, хотя ничего подобного нет и в помине.

– О, мама, перестань себя жалеть! – нетерпеливо заявила Айви. – В убийстве обвинили тетю Аннабель, а не тебя. Она никак не могла этого сделать, мистер Пуаро.

Пуаро подумал, что ему нравится Айви Лавингтон. В ней чувствовалась юная энергия, и она казалась ему единственным нормальным членом семьи, хотя, конечно, он еще не познакомился с Кингсбери.

– А был ли Хоппи с вами в спальне, мадемуазель Айви, пока ваш дедушка принимал ванну?

– Конечно, – ответила миссис Лавингтон на вопрос, заданный дочери. – Пес постоянно следует за Аннабель. Он может гулять один, но ей это не позволено. В тот день, когда она отравилась в Лондон для встречи с вами, он выл почти час после ее отъезда. Это ужасно раздражало.

– Мадам, могу я назвать имена других людей, получивших письма с обвинением в убийстве вашего деда?

– Я вас слушаю.

– Джон Мак-Кродден, Хьюго Доккерилл и Сильвия Рул. Вам знакомы эти имена?

– Хьюго Доккерилл заведует школьным пансионом. Два других я никогда не слышала, если не считать того, что ранее вы упоминали о мистере Мак-Кроддене.

– Не глупи, мама. – Айви рассмеялась. – Конечно, ты знаешь, кто такая Сильвия Рул.

– Неправда. – Линор Лавингтон выглядела озадаченной. – А ты ее знаешь? – Она произнесла это с таким видом, словно мысль о том, что дочь могла знать то, чего не знает она, была ей невыносима.

– Мать Фредди Рула. Он учится с Тимми в школе. Начал учиться в Тервилле около шести месяцев назад. В предыдущей школе его ужасно обижали.

Пуаро с интересом отметил, что Линор Лавингтон сильно побледнела.

– Ф-фредди? – запинаясь, проговорила она. – Странно, одинокий Фредди? Значит, он носит фамилию Рул?

– Да. А его мать зовут Сильвия. Ты должна знать! Почему у тебя такое странное лицо?

– Фредди, – медленно повторила Линор, и в глазах у нее появилось отстраненное выражение.

Она всего лишь повторила имя мальчика, но умудрилась наполнить его диковинным ужасом.

– Почему ты всегда против бедного Фредди, мама? Какой вред он мог тебе причинить?

Резкий вопрос Айви нарушил напряжение, наполнившее комнату.

– Никакого, – решительно ответила миссис Лавингтон, к которой, казалось, вернулось самообладание. – Просто я не знала его фамилии, вот и все. И я удивлена, что она известна тебе.

– Я однажды говорила с ним, когда мы навещали Тимми в школе. Я заметила мальчика, выглядевшего печальным, и подошла к нему поболтать. У нас вышла долгая и интересная беседа. Он сказал, что его зовут Фредди Рул, и в какой-то момент упомянул мать Сильвию, вот почему я и знаю о ней.

– Этот жуткий мальчик-затворник не дружит с Тимоти, – сказала Линор Лавингтон Пуаро. – Более того, я посоветовала Тимоти его избегать. Мне кажется, у него не все в порядке с головой – он из тех детей, которые способны на все.

– Мама! – Айви рассмеялась. – Ты серьезно? Ты совсем сошла с ума? Фредди самый безобидный мальчик на свете.

– В тот день, когда умер дедушка, вы вместе с мадемуазель Аннабель собирались на ярмарку в школу вашего сына? Это правда?

– Да, – ответила Линор.

– Но вы туда не поехали?

– Верно.

– Почему?

– Я не помню.

Пуаро повернулся к Айви.

– А вы, мадемуазель, помните причину?

– Возможно, мама хотела избежать встречи с Фредди Рулом, поэтому передумала, и мы не поехали.

– Не говори глупости, Айви, – возмутилась Линор.

– Но как только я упомянула его имя, ты стала выглядеть ужасно, мама. Почему? Я знаю, ты мне все равно не скажешь, но я бы очень хотела знать.

И Пуаро также очень хотелось бы знать это.

Глава 16

Человек, у которого была возможность

Маленький коттедж Кингсбери находился неподалеку от главного дома. Рядом с ним Пуаро заметил крошечный огород с рядами лаванды, розмарина и синего зверобоя.

Пуаро подошел к входной двери, ему не терпелось увидеть «человека, у которого была возможность», как он теперь думал о Кингсбери. Если леди из Комбингэм-холла говорили правду, то только Кингсбери мог убить Барнабаса Панди.

«Неужели все так просто?» – размышлял Пуаро. Сможет ли он получить признание от старого слуги и раскрыть тайну уже сегодня?

Он постучал в дверь и вскоре услышал шаркающие шаги. Дверь отворилась, Пуаро увидел в дверном проеме похожего на скелет мужчину с морщинистой тонкой кожей и глазами необычного желто-зеленого оттенка. На вид ему было никак не меньше семидесяти. Пуаро пришло в голову, что Кингсбери мог бы счесть свой костюм стильным, хотя нижнюю часть брюк и покрывала пыль. Редкие волосы, пучками торчавшие в стороны, напоминали остатки парика.

Представившись, Пуаро объяснил старику причину своего визита в Комбингэм-холл, начав с посещения Аннабель Тредуэй. Кингсбери прищурился и вытянул шею, словно затем, чтобы лучше видеть и слышать. И только после того, как детектив упомянул о своем разговоре с Линор Лавингтон, сказав, что это она направила его сюда, поведение слуги изменилось. Глаза прояснились, спина выпрямилась, и он пригласил Пуаро войти.

Усевшись на не слишком удобный стул в комнате, одновременно служившей гостиной и кухней, Пуаро спросил Кингсбери, могло ли случиться так, что его хозяина убили.

Старик покачал головой, и от этого движения седые пряди на его голове поменяли свое положение.

– Нет, не могло, – ответил слуга. – Все девушки находились в спальне мисс Айви, где они устроили небольшую суматоху, а в доме, кроме них и меня, больше никого не было.

– А у вас, понятно, не имелось причин желать смерти мсье Панди?

– Только не его, – сказал Кингсбери, выделив последние слова.

– Значит, есть кто-то другой, кого вы хотели бы убить?

– Не убить. Но я не стану вам лгать, мистер Поррот: после смерти мистера Панди я множество раз думал, что если бы бог забрал меня вместе с ним, это был бы милосердный поступок с его стороны.

– Он был не только вашим хозяином, но и добрым другом, n’est-ce pas?

– Лучшим другом из всех, каких только можно иметь. Он был хорошим человеком. С тех пор как его не стало, я почти ничего не делаю. Все потеряло смысл. Конечно, я выполняю свою работу, – поспешно добавил он. – Но теперь, когда его больше нет, не прихожу в дом, когда во мне нет нужды.

Наблюдая за птичьими движениями дрожавших рук Кингсбери, Пуаро усомнился в том, что в них достало бы сил утопить кого-то. Как же он в таком случае помогал забраться в ванну еще более старому человеку? Быть может, Панди, хотя и был старше, сохранил больше сил, чтобы забраться и вылезти из ванны без посторонней помощи?

Кингсбери наклонился к Пуаро и доверительно сказал:

– Мистер Поррот, я могу совершенно точно сказать вам, что мистера Панди не убили. Если это единственная причина вашего визита в Комбингэм-холл, то… вам не следовало беспокоиться.

– Надеюсь, вы правы. Тем не менее позвольте мне задать вам еще несколько вопросов?

– Спрашивайте все, что пожелаете, но я не смогу сообщить вам больше того, что уже сказал.

– Где вы находились в то время, когда мсье Панди принимал ванну, а леди устроили суматоху в спальне мадемуазель Айви?

– Здесь, распаковывал чемодан после короткой поездки. Я наполнил ванну для мистера Панди, добавил туда, как обычно, оливкового масла, а потом, зная, что он любит полежать не менее сорока или сорока пяти минут, подумал: «Вот чем я сейчас займусь – распакую вещи». Так я и сделал. А потом вернулся в дом, полагая, что мистер Панди захочет вытереться и одеться. Тогда я его и нашел. – Подборок старика задрожал, когда на него накатили воспоминания. – Он лежал под водой. Мертвый. Ужасное зрелище, мистер Поррот. Его глаза и рот были открыты. Я долго этого не забуду.

– Мне сказали, что входная дверь в доме обычно остается приоткрытой, – продолжал Пуаро.

– О да. Пес не любит, когда ее запирают, во всяком случае, до девяти часов вечера – в это время он ложится спать, как и мисс Аннабель. Тогда он уже не возражает против закрытой двери.

– А мог кто-то чужой войти в дом и утопить мистера Панди, пока леди находились в спальне Айви, а вы распаковывали свой чемодан?

Кингсбери покачал головой.

– Почему? – спросил Пуаро.

– Пес, – сказал старик. – Он бы сразу стал громко лаять. И я бы услышал его отсюда. Чужак, тайно пробирающийся в дом? Он бы не вышел оттуда живым, если бы им занялся Хоппи.

– Я встречался с Хоппи, – сказал ему Пуаро. – Он показался мне любвеобильным и мирным существом.

– О да, если вы друг семьи или приглашенный гость… но он легко пугается и сразу бы понял, что что-то не так, учуяв чужой запах.

– Насколько мне известно, вы получили значительную сумму денег по завещанию мсье Панди?

– Да, получил, но я их не трогаю – не потратил даже фартинга[31]. Они отправятся в один из домов доктора Барнардо для бедных детей. Миссис Лавингтон обещала мне это устроить. Да и зачем мне деньги? Они не смогут вернуть мистера Панди, и если бы он не покинул нас, я бы о них не тревожился. А сейчас тем более не буду, ведь я отдам все. – Кингсбери говорил с очевидной искренностью и убежденностью, но в прошлом Пуаро встречал немало талантливых лгунов. Он решил, что стоит в свое время проверить, попали ли деньги на счет доктора Барнардо или исчезли где-нибудь по дороге.

– Alors[32], вы обнаружили весьма печальную сцену, вернувшись в ванную. Вы вскрикнули от ужаса, и тут же прибежали три леди, – их одежда была сухой или мокрой?

– Сухой. Почему она должна была быть мокрой? Ведь ни одна из них не принимала ванну, не так ли?

– Вы уверены, что заметили бы, к примеру, если бы у кого-то из них оказались мокрыми рукава или платья?

Старик покачал головой.

– Стая гусей могла бы залететь туда, и я бы их не заметил – ведь мистер Панди смотрел на меня сквозь воду.

– Но тогда… – Пуаро тихо вздохнул. – Не имеет значения. Я должен задать вам более важный вопрос. Суматоха, которую леди устроили, когда мистер Панди лежал в ванне…

– У меня уши от них заболели, вот что я вам скажу, – заявил Кингсбери. – Миссис Лавингтон и мисс Айви визжали, а мисс Аннабель умоляла, чтобы они прекратили, и даже расплакалась. Потом миссис Лавингтон очень громко сказала ей, что она не мать Айви и не должна об этом забывать. Они подняли ужасный шум. Мистеру Панди это не понравилось, и я его не виню. Он крикнул, чтобы они успокоились.

– Вы находились в доме, когда это произошло? – спросил Пуаро.

– Нет, я как раз собирался войти. Окно ванной было открыто – он всегда держал его открытым. «Вода в ванне должна быть горячей, а воздух в комнате прохладным, – говорил мистер Панди, – дабы они друг друга уравновешивали». О, я слышал его четко и ясно.

– И после его просьбы о мире и спокойствии споры в спальне прекратились?

– Боюсь, что нет. Спальня мисс Айви находится в передней части дома. Я не думаю, что они успокоились. Я уверен, что нет. Они перестали, а потом начали снова, потому что ссора продолжалась, когда я вошел в дом. Только после смерти мистера Панди все окончилось. Увидев его в воде, они забыли о своих разногласиях.

– Но если пес находился в комнате, полной орущих друг на друга людей, и если он видел, что его госпожа огорчена, разве не могло случиться, что Хоппи не заметил, как чужак вошел в дом? – спросил Пуаро. – Дверь в комнату Айви была закрыта – так сказала миссис Лавингтон. Быть может, Хоппи не почувствовал запаха и не услышал незнакомца потому, что его слишком расстроило состояние хозяйки?

Кингсбери задумался.

– Должен сказать, что прежде я об этом не думал, – признался он. – Вы правы, мистер Поррот. Дверь комнаты мисс Айви была закрыта, и пес мог не заметить появления чужака в доме. Вне всякого сомнения, его встревожило состояние мисс Аннабель, и он не стал бы ее покидать, пока она не успокоилась. В общем-то, я бы сказал, что он все равно учуял бы незнакомца в доме, однако теперь не совсем в этом уверен.

Они сидели молча, и в воздухе витала неопределенность. Пуаро не чувствовал удовлетворения – напротив, ему казалось, что он потерпел фиаско. Опять возникло превеликое множество вопросов. Барнабас Панди вполне мог умереть своей смертью, а возможно, его убил Кингсбери или кто-то пробравшийся в поместье и незаметно проникший в дом: Сильвия Рул, Хью Доккерилл, Джейн Доккерилл, Фредди Рул, Джон Мак-Кродден… да кто угодно.

Пуаро с тоской подумал, что в этой задаче очевидным образом не хватает данных. Зато имелось множество подозреваемых в том, что могло и не быть преступлением. И если Роланд Мак-Кродден убедил Стенли Дональдсона обеспечить его фальшивым алиби на седьмое декабря, или Айви, Линор Лавингтон и Аннабель Тредуэй лгали о том, что вместе находились в спальне, число возможных убийц увеличивалось все более.

– Мотив, – пробормотал Пуаро. – Именно мотив приведет меня к истине, когда столько людей имели возможность совершить это преступление.

– Что вы сказали? – Кингсбери вышел из состояния задумчивости, и Пуаро решил продолжить.

– Что вы можете рассказать мне о Винсенте Лоббе? – спросил он.

– Мистер Панди не хотел иметь с ним ничего общего. В течение пятидесяти лет. Мистер Лобб очень сильно его подвел.

– Как именно?

– Боюсь, я не смогу вам рассказать. Мистер Панди никогда мне не говорил. Он не открывал детали, но часто рассуждал о предательстве. «Ты ведь никогда не предашь меня, Кингсбери?» – повторял он, и я отвечал, что ни за что так не поступлю. И я остался верен мистеру Панди до самого конца, – с гордостью заключил старик.

– О чем спорили Аннабель, Айви и Линор Лавингтон? – спросил Пуаро.

– Мисс Аннабель не участвовала в ссоре. Спорили миссис Лавингтон и мисс Айви. Мисс Аннабель пыталась их успокоить.

– А в чем заключалась проблема? Что вы слышали?

– Я не склонен к подслушиванию, если вы об этом. Однако всякий – если он не глухой – их бы услышал. И все же я изо всех сил старался не обращать внимания на крики и не уверен, что миссис Лавингтон хотела бы, чтобы я рассказал вам, что происходило между ней и ее дочерью.

– Но именно миссис Лавингтон предложила мне поговорить с вами! И вы мне кое-что уже рассказали, не так ли?

– Но только не детали, – ответил Кингсбери. – Миссис могла все рассказать вам сама, если бы хотела, чтобы вы знали.

– Мой друг, я был бы глубоко вам благодарен, если бы вы помогли мне в данном вопросе. Теперь, когда мы пришли к согласию относительно того, что пес мог не услышать, как чужак входит в дом, появилась вероятность того, что Барнабаса Панди убили… ну скажем, такую возможность нельзя исключать. И если Барнабас Панди убит, мы не имеем права допустить, чтобы убийца избежал наказания.

– Тут я с вами согласен, – жестко сказал Кингсбери. – Я бы свернул ему шею собственными руками.

– Пожалуйста, не нужно. Просто помогите мне, рассказав о споре, который вы против воли услышали.

– Но если чужак убил мистера Панди, то небольшая семейная ссора не может иметь значения для поисков преступника, – заметил Кингсбери.

– Вы должны мне довериться, – сказал Пуаро. – Я раскрыл множество преступлений.

– А я – нет, – перебил его Кингсбери. – Я ни одного.

– Никто не знает, что в конечном счете может оказаться важным или как все связано между собой, пока вывод не станет очевидным. Самая несущественная на первый взгляд деталь иногда становится главной.

– Ну если вы думаете, что я смогу вам помочь… Дело в том, что миссис Лавингтон кое-что сказала мисс Айви, мисс Айви это сильно не понравилось и она обвинила миссис Лавингтон в том, что у нее были дурные намерения, если вы понимаете, о чем я. Мисс Айви думала, что миссис Лавингтон специально хотела причинить ей боль, но миссис Лавингтон поклялась, что не собиралась ее обижать и мисс Айви преувеличивает. Имейте в виду, возможно, я слышал не все.

– Почему вы так думаете?

– Все в доме пошло наперекосяк после обеда, который состоялся несколькими днями раньше.

– Какого обеда?

– Вы будете разочарованы, мистер Поррот, но я не слышал ничего из того, что говорилось на том обеде, однако именно после него начались неприятности. Я оставил всех за столом и отправился заниматься оставшимися у меня делами по дому. И уже возвращался, чтобы пожелать всем спокойной ночи, но не успел дойти до столовой, как навстречу мне выбежала мисс Айви. Она промчалась мимо, словно безумная, безутешно рыдая. За ней выскочила плачущая мисс Аннабель, последней прошествовала миссис Лавингтон, и лицо у нее было… ну я даже не знаю, как его описать, оно меня поразило. В ее глазах застыло выражение, которого я не видел прежде. Я попытался заговорить с ней, но она не обратила на меня внимания, мистер Поррот. Это было так странно. Я подумал, что случилось нечто ужасное.

– Вы сказали, что тот злосчастный обед состоялся незадолго до смерти Барнабаса Панди?

– Вы правы. Сожалею, но я не помню точно, сколько дней прошло, вероятно, три или четыре. Но не больше пяти.

– И как вы поступили, заподозрив, что случилось нечто ужасное?

– Я поспешил к обеденному столу, надеясь найти там мистера Панди и даже боясь предположить, в каком он может быть состоянии. Он сидел во главе стола, как всегда, и… – Кингсбери смолк. – Мистер Поррот, не думайте, что я не слышал все, что вы сказали о важности незначительных деталей, но я уверен, что мистер Панди не хотел бы, чтобы другие узнали о некоторых вещах.

– А хотел бы, чтобы его убийца избежал наказания?

Старик покачал головой.

– Я надеюсь, что не совершаю ошибку, рассказывая вам об этом, в противном случае мистер Панди задаст мне хорошую трепку, когда мы встретимся в лучшем мире. – Он несколько раз моргнул и добавил: – Вы же понимаете, вам не следует никому рассказывать том, что вы узнаете от меня.

– Если это не имеет отношения к нарушению закона, все останется между нами. Я вам обещаю.

– Как я уже говорил, я обнаружил мистера Панди во главе стола, но он не просто сидел. – Понизив голос, Кингсбери продолжал: – Он плакал, мистер Поррот. Плакал! За все годы, что я его знал, он никогда так не делал. Всего одна слеза, но я отчетливо видел ее в свете стоявших на столе свечей. Мистер Панди заметил, что я подхожу, и покачал головой. Он не хотел, чтобы я приблизился, и потому я сразу вернулся к себе. И – вы будете мной недовольны, мистер Поррот – я так и не попытался выяснить, что заставило его уронить слезу и вынудило остальных сбежать из-за стола. Я знал, что мистер Панди ничего мне не скажет, и не стал спрашивать. Не мое дело задавать вопросы.

* * *

Когда Пуаро вернулся в особняк, его встретили миссис Лавингтон, Аннабель Тредуэй и пес, державший в зубах оранжевый резиновый мяч.

– Надеюсь, Кингсбери оказался вам полезен? – спросила Линор.

– Он подтвердил многое из того, что вы мне рассказали, – сухо ответил Пуаро, не желая открывать, как много ему удалось узнать в коттедже.

Теперь у него появились новые вопросы, которые он хотел бы задать обеим сестрам, но предстояло придумать хитроумный способ сделать это так, чтобы не подставить под удар старого слугу.

Значит ли это, что одна из стоящих перед ним женщин – убийца? И, если так, выходит, что другая, а также Айви Лавингтон солгали о том, что они все находились в спальне Айви. Пуаро инстинктивно верил Айви. Следовало ли из этого, что он не доверял Линор Лавингтон и Аннабель Тредуэй? Чтобы избежать размышлений над столь трудными вопросами, он начал с легкого.

– Могу я перед уходом воспользоваться вашей пишущей машинкой, мадам?

Линор Лавингтон кивнула, из чего Пуаро сделал вывод, что она согласна.

– Мистер Пуаро, – сказала она после небольшой паузы, – пока вы беседовали с Кингсбери, мы с Аннабель обсудили нелепую и отвратительную ситуацию, в которой оказались, и обе считаем, что это необходимо прекратить. Никто не убит, и никто не верит в то, что дедушка стал жертвой. Эта история – чистой воды выдумка, и мы даже не знаем, кто за ней стоит и какова его версия, но не вызывает сомнений, что его действия продиктованы злобой.

– Вы правы, мадам, но письмо, которое я хочу напечатать перед уходом, не имеет к данной истории никакого отношения. Это нечто… личное.

– В самом деле? Или вы хотите проверить, не на нашей ли машинке напечатаны письма с фальшивыми обвинениями?

Пуаро слегка поклонился, улыбнувшись своей самой обаятельной улыбкой.

– Вы очень умны, мадам. Я приношу тысячу извинений за мой маленький трюк. Но если вы будете настолько великодушны…

– Я буду настолько великодушна, если смогу себя убедить, что поступаю правильно.

– Линор права, мистер Пуаро, – сказала Аннабель. В ее голосе прозвучали умоляющие нотки. – Мне вообще не следовало к вам приходить. Я должна была сразу отправиться в полицию, где получила бы заверения, что они не подозревают меня в совершении преступления, потому что, как теперь очевидно, никто его не совершал.

– Мы понимаем, что вы чрезвычайно огорчены, мистер Пуаро, – ведь некто использовал ваше имя затем, чтобы и у вас появились неприятности, кто-то, наделенный дьявольской натурой… но я считаю, что в случаях, когда происходят подобные вещи, лучше всего их игнорировать, продолжая жить дальше. Вы не согласны?

– Я не могу игнорировать данную ситуацию, мадам, пока не пойму, почему кто-то отправил письма.

– Тогда их автор одержал победу, – сказала Линор Лавингтон. – В схватке с вами он победил. Но я не позволю ему победить себя. Вот почему, боюсь, сейчас я должна просить вас уйти.

– Но, мадам…

– Я сожалею, мистер Пуаро. Я приняла решение.

Пуаро понял, что любые его слова не смогут убедить Линор Лавингтон передумать, а дальнейшие попытки лишь причинят боль Аннабель Тредуэй. И тридцать минут спустя он покинул Комбингэм-холл, так и не увидев пишущей машинки.

Глава 17

Уловка Пуаро

Едва появлялась малейшая возможность, Роланд Мак-Кродден отказывался от приходивших ему приглашений на светские мероприятия. Однако изредка считал себя обязанным посещать одно из них, наверняка зная, что это не доставит ему удовольствия; обед в Обществе юристов относился к разряду именно таких событий. Одного только шума хватило бы, чтобы у него возникло непреодолимое желание развернуться и уйти: открытые рты, наполнявшие воздух бессмысленным чириканьем, безумно его раздражали. Казалось, все говорили одновременно, но никто никого не слушал, как всегда и бывало на подобных сборищах. Мак-Кродден находил их утомительными до предела.

Обед проходил в «Блоксэме», элегантном отеле, знаменитом своим полуденным чаем. Мак-Кродден решил не делать того, что обычно, то есть бродить из одной части заполненного людьми зала в другую, избегая любого общения. Сегодня он покорился и, не оказывая сопротивления обстоятельствам, стоял на месте, позволяя окружающим вести пространные разговоры. По крайней мере, так ему приходилось прикладывать меньше усилий.

– Ну ничего себе, старина Роли! – произнес громкий рокочущий голос.

Мак-Кродден повернулся, оказавшись лицом к лицу с мужчиной, чье имя должен был знать, но не имел ни малейшего шанса вспомнить. И он совершенно определенно не предлагал ему называть себя Роли – или Роланд, если уж на то пошло.

– О, у тебя нет выпивки, старина? Не хочешь отстать от остальных, когда придет время возлияний – только не в этой компании! Все исчезнет, не успеешь и глазом моргнуть!

Судя по тому, как заплетался язык незнакомца, Мак-Кродден подумал, что тот успел влить в себя изрядное количество спиртного, которое и плескалось в его похожем на бочку теле.

– Скажи мне, старина, как поживает прелестная миссис Веревка? Я очень давно не видел ее на вечеринках. Но я помню, что она потрясающая красотка!

Мак-Кродден, чья жена умерла много лет назад, ощетинился.

– Вы меня с кем-то спутали. – В этот момент примерно в восьми канделябрах от себя, на противоположном конце огромного зала он увидел Питера Ваута. – Прошу меня извинить, – сказал он Бочке, который тряс головой, словно готовился бросить новый вызов.

Мак-Кродден решительно направился прочь. Нет, ему не удастся просто стоять на месте – во всяком случае, если он не собирается провести весь вечер с одним из самых неприятных гостей в зале.

Он сказал Пуаро, что не станет обманывать Питера Ваута, но теперь, когда тот оказался рядом, спросил себя: быть может, Пуаро прав? Но попадется ли Ваут на столь очевидную уловку? Мак-Кродден знал, что его самого не удалось бы так легко обвести вокруг пальца… впрочем, возможно, он думал так потому, что знал, какая перед ним стоит цель. Ведь более чем естественно полагать, что чьи-то намерения очевидны, когда они тебе известны. Питер Ваут понятия не имел, что Роланд Мак-Кродден и Эркюль Пуаро знакомы. Более того, покрасневшее лицо Ваута и два пустых бокала от шампанского в его руках показывали, что он не столь бдителен, как обычно.

Мак-Кродден остановился неподалеку от Ваута. Он всегда отличался любопытством, и сейчас ему хотелось узнать, сумеет ли он одержать победу. Его останавливала лишь мысль о том, что, поступив так, он исполнит желание Пуаро. Однако решение за него приняла сама Судьба – Питер Ваут заметил его.

– Роланд! – Ваут решительно шагнул к нему. – Что вы здесь делаете без бокала? Официант! – позвал он. – Шампанского джентльмену, пожалуйста! И мне, будьте так добры.

– Только не мне, благодарю вас, – сказал Мак-Кродден молодому официанту. – Мне, пожалуйста, воды.

– Воды? Как скучно!

– Шампанское следует оставить для праздников, – сказал Мак-Кродден. – Сегодня вечером у меня совсем неподходящее настроение для веселья, – со значением продолжил он, показывая, что ему есть что сказать и очень хочется это сделать.

До сих пор ни одно произнесенное им слово не являлось прямой ложью. Однако следующая часть будет значительно труднее.

– Господи! Какая неприятность! – посочувствовал Ваут. – Мне жаль это слышать. Да, конечно. Официант, в любом случае принесите два бокала шампанского, будьте добры. Кто знает, быть может, мне удастся исправить настроение моего друга, ну а если нет… второму бокалу не придется бездействовать. Ха-ха! – Он хлопнул официанта по спине, и тот поспешил удалиться. –  Ну а теперь, Мак-Кродден, расскажите, что привело вас в столь грустное состояние духа. Какой бы ни оказалась проблема, я уверен, она не настолько плоха, как вам кажется. Обычно так всегда и бывает.

Мак-Кродден сделал попытку представить, какой неожиданный и чуждый жизненный опыт, так сильно отличавшийся от его собственного, мог заставить человека произнести такие слова, веря в то, что они могут быть истиной.

– На самом деле это не столько проблема, сколько весьма раздражающая ситуация, – сказал он. – И тут ничего нельзя сделать – точнее, я сделал то, что требовалось. Я сказал наглому типу, чтобы он уходил, боюсь только, что не слишком вежливо. Однако от некоторых вещей остается весьма неприятное послевкусие, и его нельзя смыть шампанским!

Мак-Кродден не играл в театре с тех пор, как учился в школе, но прекрасно помнил, что получалось у него не лучшим образом, и он терпеть не мог это занятие. Так что соврать и добиться желаемого он мог только одним способом – призвать на помощь свои истинные чувства, отвращение и возмущение. Он подумал про сына, которого трус, побоявшийся подписаться собственным именем, обвинил в убийстве, а также про уверенность Джона в том, что он его ненавидит, хотя это было совсем не так.

– Сегодня меня посетил один детектив, – сказал он Вауту. – И забросал вопросами о частных проблемах, связанных с одним из моих самых важных клиентов – человеком, чьи дела я веду уже много лет. Кроме всего прочего, он мой старый друг. Причем этот назойливый маленький тип даже не является представителем закона! Он что-то вроде наемного сыщика, и он не предоставил мне ни малейших оснований, которые бы убедили меня отвечать на серию его чрезвычайно навязчивых вопросов. Как я уже сказал, мне пришлось отослать его прочь, но… не могу понять, как такие люди спят по ночам – неужели их не мучает совесть?

Ваут явно заинтересовался его словами.

– С недавних пор мой клиент, – продолжал Мак-Кродден, – без всяких на то причин оказался в щекотливой ситуации, в которой не пожелал бы оказаться никому. В нее вовлечена молодая леди – очаровательная девушка, поместье, которое следовало продать, и весьма… обидчивая семья. На самом деле эта история ставит меня в тупик со всех точек зрения, и я бы хотел поговорить о ней с кем-то беспристрастным и не имеющим отношения к моему клиенту, но не готов обсуждать детали с этим отталкивающим типом!

Мак-Кродден сделал вид, что ему в голову пришла неожиданная мысль.

– Я тут подумал, нельзя ли мне посоветоваться с вами, Ваут? Не сегодня вечером, конечно, но если у вас найдется свободный часик на следующей неделе? Я не вижу вреда в том, чтобы все вам рассказать, если не стану называть человека, о котором идет речь.

Ваут довольно улыбнулся.

– Разумеется! Я буду счастлив вам помочь.

– Благодарю вас. Это очень благородно с вашей стороны. И я сожалею, что взваливаю на вас свои неприятности.

– Я исключительно рад, что вы так поступаете, старина. Это просто поразительно… но бывают же такие совпадения. Недавно со мной произошло нечто очень похожее на то, что вы описали.

– В самом деле?

– Да. Детектив – и довольно известный, чье имя лучше не называть – пришел ко мне и спросил, не мог ли быть убит мой старый друг и давний клиент. Конечно, никто его не убивал. Он уто… хммм! – Ваут откашлялся, чтобы скрыть ошибку. – Его смерть явилась трагическим несчастным случаем. Ничего преднамеренного или преступного, и никто – в том числе ни один полицейский и ни один суд в нашей стране – не подумал об убийстве, исключая этого детектива. Я сказал ему, что об убийстве не может быть и речи и тут нет ни малейших сомнений. Ведь речь идет о респектабельной семье. Сама идея попросту смехотворна! Но он продолжал изводить меня своими вопросами. Ему хотелось знать, не скрываю ли я чего-то. И кое-что я рассказал, дабы продемонстрировать дух сотрудничества.

– Вы вели себя очень достойно, но едва ли он это заслужил, – произнес Мак-Кродден.

– Хммм? Ну я не видел вреда в том, чтобы кое-что ему открыть. У пожилого человека – моего покойного друга и клиента – возникло предчувствие, что он недолго задержится на этом свете. Прежде он отличался пылким боевым характером, но у него возникло желание помириться с одним типом, который был его врагом в течение многих лет. Я посчитал, что могу рассказать это детективу – ну как такая история могла навредить?

Оказалось ли ему этого достаточно? Нет! Он снова задал мне тот же вопрос, попросив поделиться дополнительными сведениями о заинтересовавшей его семье и их отношениях между собой. Я мог рассказать ему значительно больше, но чего ради? Зачем знакомить его с историей, которую я и сам понимаю не до конца и которая перестала иметь значение после смерти моего клиента? Моя болтливость могла причинить немалые страдания некоторым членам семьи, если бы они узнали, я же не мог быть уверен, что детектив сохранит мои откровения в тайне.

– Конечно, вы поступили абсолютно правильно, не став ничего ему рассказывать, – заявил Мак-Кродден. – И, разумеется, вам вовсе не обязательно знакомить меня с этой историей. Я бы не хотел, чтобы вы думали, будто я считаю, что раз я намерен посоветоваться с вами относительно дел моего клиента, я жду, что вы поступите так же. В конце концов, ваш клиент мертв, и вам нет никакой нужды копаться в чужих тайнах.

Ваут нахмурился.

– Тем не менее я бы хотел разобраться. Однако я по-прежнему ничего не понимаю. Впрочем, вы правы: тут нет никакой проблемы, ведь речь идет о том, чего не случилось, а не о том, что произошло на самом деле. Если бы у меня появилось желание довериться тому детективу, а у меня его не возникло, мне бы следовало рассказать ему о событиях, которых не было, и какой в этом смысл?

Появился официант с двумя бокалами шампанского и стаканом воды. Мак-Кродден взял воду, а Ваут, как настоящий собственник, два бокала. И не стал снова предлагать Мак-Кроддену один из них.

– Вы разбудили мое любопытство, – признался Мак-Кродден, когда Ваут довольно быстро покончил с содержимым сначала первого, а затем и второго бокалов. – В отличие от детектива с плохими манерами, я бы никогда не стал просить кого-то демонстрировать несдержанность…

– Я не вижу никакого вреда в том, чтобы рассказать вам, если я не назову имен, – сказал Ваут. – Вы хотели бы услышать мою историю?

Мак-Кродден жестом, но без вульгарного нетерпения, дал понять, что ему интересно. Неужели этот вечер станет единственным обедом в Обществе, от которого он получит удовольствие?

* * *

– Едва ли вы встречались с членами семьи, о которой пойдет речь, – продолжил Ваут. – Они не живут в Лондоне. И в любом случае вы не являетесь неизвестной величиной, как тот детектив. Я не сомневаюсь, что могу рассчитывать на вас и вы не станете распространяться о том, что я расскажу.

– Конечно.

– Тогда вот в чем заключалось то несостоявшееся событие: речь шла об изменении завещания.

– Понимаю.

– Моим клиентом являлся пожилой джентльмен, планировавший разделить свое значительное состояние поровну между двумя внучками. Дело в том, что у него не осталось детей, и он стал отцом для внучек, потерявших родителей в юном возрасте.

– Трагично, – отдал должное чужому горю Мак-Кродден.

– И вот, примерно за неделю до смерти, мой клиент пригласил меня к себе, чтобы обсудить, как он выразился, «один щекотливый вопрос». Впервые за долгие годы нашего знакомства он повел себя чрезвычайно уклончиво, как сказали бы многие; понизив голос и постоянно поглядывая на дверь гостиной, он спрашивал: «Вы ничего не слышали?» или «Вам не кажется, что кто-то идет по лестнице?»

– Он не хотел, чтобы кто-то подслушал ваш разговор?

– Верно, не хотел. И это было странно, потому что прежде он вел себя всегда прямо, излагая свои мнения и пожелания. Итак, он решил составить новое завещание, весьма неблагоприятное для одной из внучек.

– Только для одной? – спросил Мак-Кродден.

– Да, – ответил Ваут. – А вторая стала бы весьма и весьма богата, если бы новое завещание было составлено, но, как я и сказал, этого не случилось. Барн… хммм. Мой клиент умер до того, как я успел составить завещание, а он – его подписать. И хотя сама она ничего не знает, младшая из внучек не была бы такой богатой, как является сейчас, проживи ее дед немногим дольше: он планировал вовсе вычеркнуть ее из завещания, не оставив ни пенни!

– Боже мой! – Мак-Кродден забыл, что он должен играть роль.

И его удивление было совершенно искренним. Оставалось надеяться, что Ваут не заметил его волнения.

Младшая из внучек…Аннабель Тредуэй. «Неужели она хладнокровная убийца?» – спросил себя Мак-Кродден. Он никогда не встречал ее, а потому легко поверил, что это возможно. Он знавал многих людей, способных на такое. И, несмотря на предосторожности старика Панди, мисс Тредуэй могла каким-то образом узнать о его намерениях и пойти на решительные меры, чтобы получить свою часть наследства.

– Я пытался убедить своего клиента вести себя разумно, но он был упрям, словно старый осел, и ничего не хотел слушать, – сказал Ваут. – И так бывало всегда! Я не встречал человека, столь уверенного в собственном уме и желаниях, как Барн… хммм. И он страстно защищал свою позицию, хотя она и выглядела странной.

– Насколько я понял, вы не согласились с его решением? Вы считали, что он несправедливо поступает с младшей из внучек?

– Именно так.

– По-вашему, она не заслуживала этого?

– Я не знаю, что она совершила, потому что мой друг отказался отвечать на этот вопрос и повел себя максимально сдержанно, практически ничего не объяснив. Что совершенно бессмысленно, потому что я все равно бы узнал правду, составляя текст завещания. Может быть, он опасался, что нас подслушают, или до конца не решил, следует ли вносить изменения.

– А ваш клиент имел обыкновение столь ужасно наказывать тех, кто не сделал ничего плохого? – спросил Мак-Кродден.

– Как правило, нет. Тем не менее, как я уже говорил, у него был давний враг – и в тот день, когда мой клиент обсуждал со мной новое завещание, он объявил, что хочет с ним помириться. Я заметил, что это исключительно благородное желание, и просил проявить такое же милосердие по отношению к младшей внучке. Боюсь, он надо мной лишь посмеялся. А потом сказал то, чего я никогда не забуду.

– И что же? – спросил Мак-Кродден.

– Он сказал: «Между непростительным поступком и человеком с непростительным характером огромная разница, Питер. Важно не то, как люди себя ведут, а то, кем являются. Человек может не сделать ни одного неправильного шага за всю жизнь, не совершить ни одного поступка, который мир мог бы осудить, и, однако, быть гнилым до самой сердцевины».

– А какова причина столь давней вражды между вашим клиентом и тем человеком?

– Боюсь, я не знаю. Но, думаю, раз бедняги уже нет с нами, это не имеет значения. К счастью, его смерть не позволила ему составить новое завещание, и в результате обе внучки хорошо устроены. А для меня огромное облегчение думать, что ни одна из них ничего не заподозрила.

– Вам нравятся обе женщины? – спросил Мак-Кродден.

Ваут понизил голос.

– Да. Если быть откровенным, я всегда жалел бедную овечку Аннаб… хмм, младшую внучку. Старшая была любимицей моего клиента, и он даже не пытался этого скрывать. Она удачно вышла замуж, и у нее двое детей. Младшая… другая. Мой друг никак не мог ее принять и часто сердился, когда она не желала объяснить ему своих поступков.

– А он хотел, чтобы она объяснила нечто конкретное? – спросил Мак-Кродден.

– О, она отказалась от множества предложений руки и сердца достойных и прекрасных поклонников, – ответил Ваут. – Мой клиент считал, что ее решения продиктованы страхом, а любые проявления робости вызывали у него гнев. Я слышал, как он много раз в лицо называл Аннабель трусливой. И когда он это произносил, она начинала плакать. Но самым ужасным было то, что она неизменно соглашалась. Я никогда не понимал, как мог он так ее поносить, видя, как она плачет, во всем соглашаясь с ним.

Мак-Кродден подождал, пока Ваут сообразит, что произнес имя девушки, но тот, казалось, и не заметил этого. Сколько бокалов шампанского он успел выпить? Наверное, прикончил целую бутылку.

– Ну и нельзя не сказать о собаке, которая постоянно находится рядом с младшей внучкой; пес часто становился причиной серьезных раздоров, – продолжал Ваут. – Точнее, собаках. Сначала Скиттл, потом Хоппи.

Собаки, принадлежавшие семье, не могли рассчитывать на анонимность.

– Младшая внучка любила первую и вторую так, словно они были членами семьи, – сказал Ваут. – А мой клиент безжалостно над ней насмехался. Говорил, что она внушает ему отвращение тем, что разрешает собакам спать в ее постели. А для нее они были как дети. Ее дети. Однажды старик запер дверь, заставив Скиттла всю ночь провести под открытым небом. Погода стояла не такая уж и холодная, но собака привыкла спать вместе с хозяйкой, и внучка решила, что ее выставили навсегда. Девушку охватила паника, и мой клиент над ней смеялся. Если честно, Скиттл не особенно переживал. Ну и в защиту моего клиента могу сказать, что именно в этот день Скиттл… – Ваут внезапно смолк, не закончив предложения.

– Что вы хотели сказать? – спросил Мак-Кродден.

Ваут вздохнул.

– Забавно, но у меня возникло ощущение, что если я расскажу вам эту историю, то выйдет, будто я плохо говорю о мертвом. Мертвом псе, конечно, но все же. Бедный Скиттл действительно был прелестным животным. Тем не менее старик не слишком радовался его присутствию в доме.

Мак-Кродден ждал продолжения.

Ваут взял с подноса проходившего официанта еще бокал шампанского – на этот раз только один.

– Правнучка моего клиента, Айви, едва не утонула, когда была маленькой. Господи боже мой! Я только что произнес ее имя. Ладно, не имеет значения. Вы не сможете определить ее только по имени. В любом случае… ее зовут Айви. Она дочь старшей внучки моего клиента.

Айви, Скиттл, Хоппи, небрежно брошенное вскользь имя «Аннабель» и старик, чье имя начинается с Барн…; Мак-Кродден подумал, что этих сведений уже достаточно, чтобы опознать семью, если б, конечно, он этого хотел, с самого начала не зная, о ком речь.

– Я думаю, Айви было три или четыре года, когда это случилось, – продолжил рассказ Ваут. – Она гуляла с тетей и собакой, они шли мимо речки, и девочка упала в воду. Тете пришлось спасать ее, рискуя собственной жизнью. Там было сильное течение. Обе едва не погибли.

– Ее тетя… вы имели в виду младшую внучку? – спросил Мак-Кродден.

По его мнению, эта история показывала, что Аннабель Тредуэй вовсе не была трусихой.

– Да. Она ушла немного вперед, не опасаясь, что маленькой Айви может что-то грозить. И ничего бы и не случилось, не будь девчонка озорной и не реши она скатиться по склону, идущему к берегу. Уж не знаю почему, но маленькие дети просто обожают подобные развлечения, ведь так? Я в детстве тоже любил.

– Если я ничего не упустил в вашем рассказе, вы ничего плохого не сказали о Скиттле, – заметил Мак-Кродден.

– А я и не скажу, – ответил Ваут. – Его винить не в чем. Он был псом, и все тут. Собака не может быть ответственной… Однако мой клиент считал именно так. Дело в том, что не только тетя пыталась спасти маленькую Айви. Скиттл тоже бросился на помощь, но скорее мешал, чем помогал. Он сильно расцарапал лицо Айви, когда пытался вытащить ее из воды. Очень сильно.

У девочки остались уродливые шрамы. Ее лицо… В общем, вышло просто ужасно. Шрамы остались, и мать опасается, что ни один мужчина не захочет взять Айви замуж, хотя я уверен, что она ошибается. Однако не вызывает сомнений, что это повод для тревоги.

– И ваш клиент решил, что Скиттл виноват в том, что лицо Айви изуродовано?

Ваут обдумал вопрос.

– Я думаю, как достаточно разумный человек он понимал, что пес пытался помочь. Однако винил Скиттла в том, что он существовал на свете. И Аннабель… ой! Я верю в вашу тактичность, старина… он обвинил в случившемся Аннабель, потому что если бы не она, Скиттла просто не было бы в доме, – хотя она и спасла Айви жизнь. Больше никто в семье не любит собак. Однако интересно, что когда я в последний раз был у них дома, то стал свидетелем совершенно неожиданного зрелища…

Мак-Кродден ждал.

– Я видел, как он гладил Хоппи – нынешнего пса. Я даже подумал, что мне показалось. Прежде он лишь орал на собак и выгонял вон, говоря о них всякое. Например, что они переросшие крысы. И всякий раз, как он произносил эти слова, на глазах Аннабель появлялись слезы, что неизменно его развлекало. «Пора уж тебе вырасти и перестать быть ребенком», – повторял он. Мне кажется, он рассчитывал сделать ее сильнее. Я уверен, он любил ее не меньше, чем старшую внучку, но лишь не одобрял поведение и образ жизни. А потом, конечно… должно быть, решил, что больше ее не любит, – печально сказал Ваут.

– И захотел изменить завещание?

– Да. То, как он говорил о ней, обсуждая новое завещание… мне стало очевидно, что он ее совсем разлюбил. Что-то убило его любовь.

– И все же в тот день вы видели, как он гладит собаку?

– Да, и это показалось мне очень странным. Он не просто погладил Хоппи, он почесал его за ухом и назвал хорошим мальчиком. Как я говорил, это было совсем на него не похоже. Кстати, а где же тип с выпивкой?

Глава 18

Находка миссис Доккерилл

– Ваш рассказ восхищает меня, мсье, – сказал Пуаро Роланду Мак-Кроддену. – Раз за разом вы настаиваете, что не станете оказывать вашему другу Пуаро даже маленькой услуги…

– Ну услуга была вовсе не маленькой, – запротестовал Мак-Кродден.

– …и не намерены использовать предложенный мной метод, дабы извлечь из Питера Ваута информацию, которую он скрывает. И потом, отказавшись, вы делаете все, о чем я вас просил, да к тому же безупречно исполнив свою роль! Ни один знаменитый актер не справился бы лучше!

Мы трое находились в особняке «Уайтхэйвен». Я предложил Мак-Кроддену встретиться в его офисе, но он и слушать не захотел, и у меня появилось весьма определенное подозрение, что он снова избегает мисс Мейсон.

– Пожалуй, я даже стыжусь того, что сделал, – признался Мак-Кродден. – Я не люблю вести себя вероломно.

– Но вы поступили так из лучших побуждений, mon ami.

– Ну да… Новые сведения о завещании Панди все меняют, не так ли?

– Да, пожалуй, – согласился я.

– Вы оба ошибаетесь, – заявил Пуаро. – Конечно, любой новый факт потенциально полезен, но этот, как и многие другие, которые нам удалось обнаружить, не позволяют нам продвинуться вперед ни на шаг.

– Неужели вы серьезно? – спросил Мак-Кродден. – У Аннабель Тредуэй имелся очень серьезный мотив для убийства деда. Все предельно ясно: он собирался изменить завещание и оставить ее без единого пенни.

– Но Линор и Айви Лавингтон заверили меня, что мадемуазель Аннабель не могла его убить.

– В таком случае они лгут.

Я был склонен согласиться с Мак-Кродденом.

– Как бы сильно они ни любили Панди, это могло и не помешать им солгать, чтобы защитить Аннабель, – заметил я.

– Тут я с вами согласен, – сказал Пуаро. – Они могли солгать, чтобы спасти жизнь мадемуазель Аннабель, и она могла совершить убийство, чтобы обеспечить себе материальную независимость, – то и другое вполне возможно. Однако возникает одна проблема: она не знала о желании деда изменить завещание. А значит, у нее не было мотива.

– Ваут мог ошибаться в данном вопросе, – предположил я.

– «Мог» ничего нам не дает, Кетчпул. Да, она могла подслушать разговор о новом завещании, а ее сестра и племянница могли солгать, чтобы ее спасти, – но нельзя сделать никаких окончательных выводов из двух этих предположений.

Он был прав. Когда отчаянно ищешь решение, а потом вдруг узнаешь, что некто может лишиться наследства из-за нового завещания, возникает огромное искушение посчитать это серьезным мотивом для убийства.

– Хотел бы я знать, что такого сделала мисс Аннабель незадолго до смерти Панди, – сказал Мак-Кродден. – Должно быть, что-то в самом деле отвратительное, если ее поступок заставил Панди помириться с врагом, с которым он порвал отношения десятки лет назад.

– У нас нет оснований считать, что две эти вещи как-либо связаны, – заметил Пуаро.

– Но так должно быть, – возразил Мак-Кродден. – Когда неприязнь к одному человеку становится всеобъемлющей, вы обнаруживаете, что… можете принять решение покончить с другой враждой или ненавистью. Никто не хочет считать себя злопамятным, склонным к бесконечным обидам.

– Ваши рассуждения представляются мне интересными, – сказал Пуаро. – Продолжайте, друг мой.

– Ну если порыв злобы, направленный против одного человека, начинает быстро расти в вашей душе, быть может, даже выходит из-под контроля, только естественно, что мы стремимся смягчить это состояние… нарочитым великодушием. Если мне будет позволено сделать предположение, я бы сказал, что в тот момент, когда Панди решил вычеркнуть из завещания Аннабель Тредуэй, он захотел проявить и некую доброту, помирившись со старым врагом Винсентом Лоббом и погладив пса, которого обычно игнорировал…

– То есть выглядеть в собственных глазах хорошим, снисходительным человеком? – спросил Пуаро. – Oui, je comprend. Ну и далее… мы также можем предположить, что коль скоро он принял такое решение, гнев мсье Панди по адресу мадемуазель Аннабель был очень силен.

– Да, и тогда моя теория оказывается верной, – кивнул Мак-Кродден.

– Ваш опыт общения с мисс Эмералд Мейсон позволил вам сделать такой вывод? – спросил у него Пуаро.

– Да. Когда я в первый раз сообразил, как велика моя иррациональная ненависть к ней, я почуял нужду… ну мне захотелось освободиться от некоторых моих не столь существенных обид.

– А у вас их много? – спросил я.

– Несколько. Разве не у всех они есть?

– У меня нет, – сказал я. – Не могу вспомнить даже одной. У вас есть старые обиды, Пуаро?

Он не успел ответить, так как раздался стук в дверь, и в комнату вошел слуга Джордж.

– Вас хочет видеть леди, сэр, – объявил Джордж. – Я сказал ей, что вы заняты, но она говорит, это срочно.

– Ну в таком случае мы должны с ней встретиться. Она назвала свое имя?

– Да, сэр. И весьма четко. Она сказала, что ее зовут Джейн Доккерилл, а также добавила, что она миссис Хьюго Доккерилл, жена хозяина пансиона в колледже Тервилл, где живут Тимоти Лавингтон и Фредерик Рул.

– Пожалуйста, попросите ее войти, Джордж.

* * *

Джейн Доккерилл оказалась совсем крошечной, с вьющимися каштановыми волосами, в очках в черной оправе и с большой коричневой сумкой, которую она держала обеими руками. И сумка эта была шире, чем она. Джейн Доккерилл быстро двигалась и говорила. Когда Пуаро встал и представился, она пожала ему руку и одновременно спросила:

– А кто эти джентльмены?

– Роланд Мак-Кродден, адвокат, и инспектор Кетчпул из Скотленд-Ярда.

– Понятно, – сказала Джейн Доккерилл. – Насколько я понимаю, вы обсуждаете дело, в которое все мы втянуты?

Мы кивнули. Нам не пришло в голову что-то скрывать. Джейн Доккерилл обладала способностью командовать – я еще никогда не находился в одном помещении с человеком, обладающим подобным даром. Даже наш суперинтендант без колебаний выполнял бы ее распоряжения.

– Хорошо, – сказала она и, даже не сделав паузы, чтобы вдохнуть, продолжала: – Я пришла, чтобы передать вам два предмета: об одном вы знаете, о втором нет. Первый – это письмо, адресованное Хьюго, где его обвиняют в убийстве. Я подумала, оно вам потребуется.

– Вы правы, мадам. Оно нам пригодится. – Пуаро говорил, как послушный школьник; я никогда такого не видел.

Миссис Доккерилл достала письмо из сумки и протянула Пуаро. Тот прочитал его и отдал мне. Кроме имени, адреса получателя и слов: «Дорогой мистер Доккерилл» сверху, оно оказалось идентичным тому, что получил Джон Мак-Кродден, с дефектной горизонтальной черточкой в каждой букве «е». Я передал письмо Мак-Кроддену.

– А теперь то, что вас удивит, – сказала Джейн Доккерилл. – Должна признаться, я не ожидала ничего подобного. Я была шокирована, когда нашла его там, где оно лежало, и искренне надеюсь, оно не означает то, о чем я подумала.

Она достала из сумки предмет, который я не смог распознать сразу. Что-то голубое с крошечными пятнышками белого и желтого цвета было завернуто в целлофан, так что получался странный пакет.

– Что внутри, мадам? – спросил Пуаро.

– Платье. Оно было завернуто мокрым и закреплено клейкой лентой под кроватью Тимоти Лавингтона. Я люблю, чтобы спальни содержались в идеальной чистоте, а это значит, что нужно регулярно заглядывать под кровати, проверяя, не набралось ли там мусора или запрещенных предметов, которые мальчики любят прятать.

– Весьма похвальная система, мадам.

– До вчерашнего дня, – без малейшей паузы продолжала Джейн Доккерилл, – я заглядывала под кровати в спальне Тимоти четыре недели назад. Я точно помню, потому что это первая проверка после праздников. Четыре недели назад пакета там не было. А вчера я его там нашла – прикрепленным клейкой лентой, как я говорила, к внутренней раме. Я развернула пакет при нем, чтобы выяснить, известно ли ему, что это такое. Он узнал платье своей тети и удивился, что оно оказалось в спальне. – Затем миссис Джейн со значением добавила: – Мятое, не просохшее платье. И оно принадлежит его тете, Аннабель Тредуэй.

– И это вызвало у вас подозрения? – спросил Пуаро. – Могу я узнать какие?

– Разве не очевидно? Я заподозрила, хоть и молюсь, чтобы я ошиблась, что Аннабель Тредуэй убила мистера Панди, утопив его в ванне, – ведь именно так он умер. Во время убийства ее платье намокло, и, опасаясь, что это может послужить уликой против нее, она спрятала его в Тервилле под кроватью Тимоти.

– Насколько нам известно, смерть мистера Панди была несчастным случаем, – посчитал нужным сообщить я. – С официальной точки зрения…

– Ну официальная точка зрения ничего не значит, – заявила Джейн Доккерилл. – Теперь я верю, что мистер Панди убит, что бы ни думали остальные.

– И на каких основаниях вы сделали такой вывод? – поинтересовался Пуаро.

– Здравый смысл и вероятность, – ответила миссис Доккерилл. – За большинством случайных смертей не следуют многочисленные обвинения в убийстве и не появляются странные пакеты, прикрепленные к кровати. А в данном случае так и вышло – следовательно, мне представляется весьма вероятным, что совершено убийство.

Пуаро коротко кивнул, но этот жест не был полным и искренним согласием.

– Вы не намерены открыть пакет? – спросила миссис Доккерилл.

– Oui, bien sûr. Кетчпул, будьте добры.

Я без труда снял клейкую ленту, развернул целлофан, и мы увидели бледно-голубую ткань, едва я избавился от обертки. Белые и желтые пятнышки оказались крошечными цветами. Часть материи без доступа воздуха в течение нескольких недель стала скользкой.

– Обратите внимание на запах, – сказала миссис Джейн.

– Оливковое масло, – ответил Пуаро. – Я отчетливо его чувствую. В этом платье Аннабель Тредуэй была в день смерти мсье Панди. Линор Лавингтон описала его мне: голубое с белыми и желтыми цветами. И оно только в одном аспекте отличается от того, что описывала мадам Лавингтон.

– Ради бога, не заставляйте нас мучиться, – сказала Джейн Доккерилл. – В чем состоит отличие?

– Это платье завернули в целлофан мокрым, – сказал я.

– Précisément, Кетчпул. Линор Лавингтон сказала мне, что платье ее сестры было сухим, когда они стояли в ванной седьмого декабря. Она предложила это как доказательство того, что сестра не могла убить деда. Платье Аннабель Тредуэй, если верить Линор Лавингтон, – ее голубое платье с желтыми и белыми цветами было совершенно сухим.

Глава 19

Еще четыре письма

– Весьма неожиданный поворот событий, не так ли? – сказала Джейн Доккерилл.

– Совершенно верно, – подтвердил Пуаро.

– Я знаю мать Тимоти много лет. Она, безусловно, способна солгать, чтобы защитить члена своей семьи. Стоит Хью или мне хоть что-то сказать Тимоти, как она бросается на нас в тихой ярости, обрушивая угрозы: она позаботится о том, чтобы Хью уволили, заберет из школы Тимоти, а вместе с ним уйдут и денежные суммы, на которые рассчитывает школа.

Джейн Доккерилл, сидевшая скрестив ноги, переменила позу и села иначе.

– Вы же знаете, в школе часто творятся несправедливые вещи. Некоторые мальчики – те, чьи родители с уважением относятся к администрации, – реагируют совершенно нормально, когда мы предлагаем поправить им рубашки, привести в порядок галстуки или носки, и мы знаем, что они не заявятся к нам, чтобы превратить нашу жизнь в ад. Другие мальчики – а я боюсь, что Тимоти Лавингтон и Фредди Рул попадают в эту категорию, – могут ходить в разорванных пиджаках и небрежно повязанных галстуках, и мы ухитряемся этого не замечать. Не дай бог, спровоцируем встречу с родителями вроде Линор Лавингтон!

– Мадам, кто мог приклеить пакет с платьем под кроватью Тимоти Лавингтона? – спросил Пуаро.

– Практически кто угодно. И сам Тимоти – хотя я знаю, что он тут ни при чем. Он удивился не меньше меня, когда увидел пакет. Его мать, сестра или тетя могли спрятать его во время одного из визитов. А также я или мой муж. Естественно, мы с Хью ничего подобного не делали. – Она рассмеялась. – Хью за тысячу лет не сумел бы сыскать клейкую ленту, даже если бы его и посетила блестящая идея приклеить платье к раме кровати.

– Есть ли еще какие-то варианты? – спросил Пуаро.

– О да, – ответила миссис Джейн. – Как я уже говорила, кто угодно. Любой из мальчиков, живущих в нашем доме, какой-нибудь мальчик из соседнего дома – они пробираются сюда, когда спальня остается пустой. Любой учитель. Или родитель.

Я услышал собственный вздох.

– Никаких критериев, – пробормотал Пуаро.

– Мы можем несколько сузить круг подозреваемых, надеюсь, вы будете рады это услышать. – Джейн Доккерилл сухо улыбнулась. – Человек, которого не знают в Тервилле, не сможет пробраться внутрь так, чтобы его никто не остановил и не начал задавать вопросы. Как и во всех подобных заведениях, мы подозреваем, что посторонние могут причинить нам вред, а потому, как только сталкиваемся с кем-нибудь из них, стараемся немедленно выдворить чужаков с нашей территории. – У нее сделался недовольный вид, когда никто из нас не отреагировал на ее слова. – Я пошутила.

Послушно, но слишком поздно, чтобы она поверила в нашу искренность, Пуаро, Мак-Кродден и я рассмеялись.

– Значит, это мог быть кто угодно из школьного сообщества, в том числе ученик или родитель? – уточнил Пуаро.

– Боюсь, что так.

– А вы когда-нибудь слышали имя Джона Мак-Кроддена в связи с вашей школой?

При упоминании имени сына Роланд Мак-Кродден слегка вздрогнул.

– Нет, – ответила Джейн Доккерилл.

Ее ответ показался мне искренним.

– Семья Тимоти Лавингтона… они навещали его в школе после того, как умер Барнабас Панди, и того дня, как вы заглянули к нему под кровать четыре недели назад, когда там ничего не было?

– Да. Линор, Аннабель и сестра Тимоти Айви побывали в Тервилле две недели назад. Любой из них мог приклеить пакет с мокрым платьем к кровати во время своего визита.

– Когда мадам Сильвия Рул в последний раз приезжала в школу? – спросил Пуаро.

– На прошлой неделе, – ответила миссис Доккерилл. – С Милдред и ее женихом Юстасом.

– Вы отнесли Фредди к «категории мальчиков, которым не следует отдавать приказы», – сказал я. – Следует ли из этого, что Сильвия Рул столь же строга, как и Линор Лавингтон?

– Сильвия невыносима, – ответила Джейн Доккерилл. – Впрочем, я должна вам кое-что объяснить: я прожила и проработала в Тервилле довольно долго и нахожу примерно две трети родителей невыносимыми, но в самых разных аспектах. Обычно с ними гораздо сложнее, чем с мальчиками. Фредди Рул, сын Сильвии, очень милый. Должно быть, он унаследовал это качество от отца.

– Но он одиночка, не так ли? – спросил Пуаро.

– Фредди не слишком популярен у мальчиков, – со вздохом сказала миссис Доккерилл. – Он чувствительный, сложный, тихий – не из тех, кто имеет высокий статус среди других. И он очень глубоко все чувствует. Фредди – полная противоположность Тимоти, который не признает таких, как Фредди. Все друзья Тимоти похожи на него: шумные, самоуверенные хвастуны. И они стоят на самом верху социальной лестницы Тервилла. У меня разрывается сердце, когда я вижу, что Фредди постоянно остается один. И я решила: если глупые мальчишки не хотят иметь такого друга, им стану я. Так я и поступила. И теперь даже не знаю, что бы я без него делала. Все в Тервилле знают: если они начнут задирать Фредди, им придется иметь дело со мной.

– Над ним издевались? – спросил я. – Но не Тимоти Лавингтон, я полагаю?

– Нет, только не Тимоти, но многие другие. – Джейн Доккерилл выглядела разгневанной. Неожиданно она добавила: – Это ужасно несправедливо. Многие относятся к Фредди, как будто у него испорчена репутация. И дело в его матери. О ней ходят слухи – говорят, она зарабатывает на жизнь аморально и незаконно. Однако я не думаю, что в отвратительных историях есть хотя бы крупица правды.

– Я понимаю. Мадам Доккерилл, могу я спросить вас о ярмарке, которая проходила седьмого декабря? Фредди Рул на ней присутствовал? С матерью, сестрой и Юстасом?

– Да, они все там были.

– А Тимоти Лавингтон, вы и ваш муж?

– Конечно. Я весь день была ужасно занята.

– Если говорить о людях, которых я назвал, – можете ли вы с уверенностью сказать, что они провели на ярмарке весь день, от начала и до закрытия?

– Я же вам только что сказала: все они находились там, – сказала Джейн Доккерилл.

– И вы видели их собственными глазами в течение всего дня?

Миссис Доккерилл удивил его вопрос.

– Нет. Как я могла? Я была ужасно занята.

– Тогда прошу меня простить, мадам, но как вы можете знать, что они находились там весь день?

– Ну они совершенно определенно присутствовали вечером на ужине, и я периодически видела их днем. А где еще они могли быть? – Она замолчала. – О, я понимаю, что вы имели в виду. Вас интересует, имел ли кто из них возможность ускользнуть с ярмарки, убить Барнабаса Панди, а потом незаметно вернуться?

– Такое вероятно? – спросил Пуаро.

– Полагаю, да, в некотором роде. Любой из них мог отсутствовать какое-то время. Конечно, им требовалось бы средство передвижения, чтобы быстро добраться до Комбингэм-холла.

Успешно избежав ответа на вопрос относительно дальнейших планов, Пуаро поблагодарил миссис Доккерилл за помощь, и она ушла.

– У нее нездоровое влечение к мальчишке Рулу, – произнес Роланд Мак-Кродден после того, как она удалилась.

– Я не думаю, что это так, – возразил я. – Она лишь хочет защитить одинокого мальчика – именно так я бы описал данную ситуацию.

– Я бы не удивился, если бы слухов о миссис Доккерилл и молодом Фреде Руле оказалось ничуть не меньше, чем о ночных похождениях Сильвии Рул, – заявил Мак-Кродден.

– Кетчпул, когда вы посетите колледж Тервилл, попытайтесь собрать все слухи, какие только сможете, – попросил Пуаро.

– Едва ли мальчики станут говорить что-либо неподобающее инспектору Скотленд-Ярда, – сказал я. – Или мне следует прикинуться сдобной булочкой из буфета?

– Вы найдете способ, Кетчпул.

Пуаро провел пальцами по скользкой ткани голубого платья, затем достал платок и вытер руку.

– Платье мадемуазель Тредуэй, – пробормотал он. – И что же это значит? Возможно ли, что три леди и Кингсбери мне солгали? Неужели они знали, что Аннабель Тредуэй убила мсье Панди, и постарались скрыть правду? Или?.. – Он повернулся ко мне.

– Или кто-то пытается подставить мисс Тредуэй? – развил я его идею.

– Exactement![33] Если цель состояла в том, чтобы защитить мадемуазель Аннабель, разумнее всего было сразу постирать и высушить платье.

– А если бы следы оливкового масла остались даже после стирки? – спросил я. – Может быть, следовало сделать так, чтобы платье исчезло, и никто не мог задать вопрос: «Откуда на платье появилось оливковое масло?»

– Mes amis, – сказал Пуаро, – мы лишь однажды видели Джейн Доккерилл. Аннабель Тредуэй встречалась с ней множество раз, навещая Тимоти. Она наверняка знала, что мадам Доккерилл проверяет спальни мальчиков. Даже после одного разговора с ней я бы такой вывод сделал. Вероятно, в Тервилле сотни кроватей. Почему не выбрать ту, что принадлежит кому-то другому?

– Значит, вы считаете, что тот, кто спрятал платье под кроватью Тимоти, пытался подставить мисс Тредуэй, и это вовсе не улика, доказывающая вину? – спросил Мак-Кродден.

– Пока мне недостаточно известно… – задумчиво сказал Пуаро. – Обратите внимание, что платье мокрое равномерно. Но если мадемуазель Аннабель утопила своего деда, то рукава должны были промокнуть, а подол нет. Я уж не говорю о спине. Non. Другие места должны быть значительно менее мокрыми или вовсе сухими. И все же, если, когда платье заворачивали в целлофан, рукава были мокрыми, а все остальное сухим, все платье могло намокнуть.

– Мы можем обсуждать какие угодно теории, Пуаро, но мы ничего не знаем наверняка, – устало сказал Мак-Кродден. – Слишком много вариантов. И хотя мне не хочется признавать поражение…

– Вы считаете, мы должны сдаться? – спросил Пуаро. – Нет и нет, мой друг. Вы ошибаетесь. Сейчас действительно существует много возможностей, но мы стоим гораздо ближе к правде, чем раньше!

– В самом деле? – спросил я. – Но как? Почему?

– Кетчпул, неужели вы не видите – ведь кое-что прояснилось?

Я не видел. Роланд Мак-Кродден тоже.

Пуаро посмеялся над нами.

– Я совершенно уверен, что именно благодаря платью очень скоро получу ответы. Пока их у меня нет, но они будут. Я намерен поставить задачу, дав себе срок. Посмотрим, сумеет ли Пуаро выйти победителем!

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

Он снова рассмеялся.

– Меня удивляет, что вы оба не видите того, что очевидно мне. Очень жаль, но пока оставим это. Скоро я все объясню. Alors, maintenant[34] пришло время сочинить четыре письма и послать их Сильвии Рул, Аннабель Тредуэй, Джону Мак-Кроддену и Хью Доккериллу. На этот раз от настоящего Эркюля Пуаро!

Третья четверть

Глава 20

Письма приходят

Юстас Кэмпбелл-Браун откинулся на спинку кресла в гостиной лондонского дома своей невесты Милдред, когда ее мать быстро вошла в комнату, держа письмо и разорванный конверт кончиками пальцев, словно это могло ее отравить. Сильвия Рул ахнула от ужаса, заметив будущего зятя, хотя уже видала его много раз в таком же положении: с сигаретой в одной руке и книгой в другой.

– Доброе утро, – сказал Юстас.

Ему даже не пришло в голову, что у него могут возникнуть неприятности после того, как он произнес столь простые слова.

– Где Милдред?

– Наверху, одевается. Я забираю ее на весь день. – Он улыбнулся.

Сильвия Рул долго не сводила с него глаз.

– Сколько вы хотите? – спросила она после затянувшейся паузы.

– Прошу прощения?

– За то, чтобы оставить Милдред в покое и исчезнуть из нашей жизни навсегда. Должна существовать сумма, которая стала бы достаточной.

Юстас положил сигарету в пепельницу, стоявшую перед ним на столе, и закрыл книгу. «Что ж, – подумал он, – значит, до этого все-таки дошло, несмотря на все мои попытки заслужить уважение будущей тещи».

Пришло время оставить попытки – прекратить вести себя вежливо и хотя бы раз высказать то, что ему хотелось.

– Итак, в ход пущены деньги, – сказал он. – Я все думал, сколько времени вам потребуется, чтобы о них заговорить. Подумать только, вы могли сделать мне предложение ровно год назад, и я бы давно исчез из вашей жизни.

– Тогда… назовите сумму…

– Нет, Сильвия, такой суммы нет. Я вас дразнил. Дело в том, что я люблю Милдред, а она любит меня. И чем быстрее вы это поймете, тем счастливее станете.

– О, какой вы низкий, отвратительный человек!

– Я так не считаю, – довольно спокойно возразил Юстас. – И мое мнение разделяет Милдред. Вы никогда не думали, Сильвия, что именно вы наводите на людей ужас? Ведь вы, в конце концов, убийца. Милдред может и не знать правды о вас, но мне она известна. Не беспокойтесь: у меня нет желания расстраивать ее, сообщая это. Однако мне, наверное, не стоит рассчитывать, что вы оставите меня в покое хотя бы на время, не так ли? В обмен на то, что я сохраню ваш секрет.

– Вы лжец! – Сильвия Рул побледнела, медленно опускаясь в кресло.

– Ничего подобного, – заявил Юстас. – Будь это неправдой, вы бы сказали: «Что вы имеете в виду?» или «Ради бога, о чем вы говорите?» Но вы прекрасно знаете, что я имею в виду.

В этот момент в гостиную вошла Милдред Рул, на лице которой застыло мрачное выражение, появлявшееся всякий раз, когда она оказывалась в обществе матери и жениха. Она не спросила, почему Сильвия стала пепельно-бледной, а от Юстаса исходит новая необычная энергия – прежде она ничего похожего не наблюдала. Она знала, что в ее отсутствие могло произойти нечто важное, но надеялась как-либо избежать этого. Недавно Милдред решила, что ей лучше ничего не знать о том, что происходит между матерью и Юстасом, не спрашивая о претензиях к мужчине, которого она любила больше всего на свете.

Она заметила письмо и разорванный конверт, которые держала мать.

– Что это? – спросила Милдред.

Если мать и была расстроена чем-то, не связанным с Юстасом, Милдред хотела знать, что произошло.

– Еще одно письмо от Эркюля Пуаро, – ответила Сильвия Рул.

– Он вновь обвиняет вас в убийстве? – с презрительной усмешкой спросил Юстас.

Сильвия протянула письмо Милдред.

– Прочитай вслух, – сказала она. – Здесь упоминаешься ты. И он.

– «Дорогая мадам Рул, – начала читать Милдред. – Жизненно важно, чтобы вы приехали на встречу в Комбингэм-холл, дом покойного Барнабаса Панди, двадцать четвертого февраля в два часа дня. Там буду я, инспектор Эдвард Кетчпул из Скотленд-Ярда и еще несколько человек. Тайна смерти Барнабаса Панди, интересующая всех нас, будет раскрыта, а убийца арестован. Пожалуйста, передайте приглашение вашей дочери Милдред и ее жениху Юстасу. Необходимо, чтобы они также присутствовали. Искренне ваш, Эркюль Пуаро».

– Я полагаю, что у нас нет способа выяснить, писал ли это письмо настоящий Эркюль Пуаро? – спросил Юстас.

– Что будем делать? – спросила Милдред. – Мы туда поедем? Или проигнорируем?

Она надеялась, что мать и Юстас хотя бы сейчас выступят вместе. В противном случае ее разум превратится в кусок льда, и она ничего не сможет воспринимать.

– Я не собираюсь в этом участвовать, – заявила Сильвия Рул.

– Мы должны поехать, Сильвия, – сказал Юстас. – Вместе. Разве вы не хотите узнать, кто убийца? Я хочу.

* * *

Джон Мак-Кродден коснулся женщины, спавшей в его постели, и попытался вспомнить ее имя: быть может, Энни, или Эгги. Она лежала на животе и смотрела в другую сторону.

– Проснись. Проснись, пожалуйста.

– Я не сплю. – Она перевернулась на спину и зевнула. – Тебе повезло. Я не люблю, когда меня будят в выходной. Хотя, если это ты… – Она улыбнулась и протянула руку, чтобы коснуться лица Джона.

Он оттолкнул руку.

– Я не в настроении. Извини. Послушай, у меня много дел, так что тебе лучше уйти.

Он получил странное письмо, и ему хотелось его перечесть, более внимательно. Однако Джон не мог сосредоточиться, пока она лежала рядом.

Женщина села, завернувшись в простыню.

– Ну ты просто очарователен. Ты всегда так обращаешься с девушками?

– Увы, да. Я не причиняю им вреда, но они всегда плохо к этому относятся. Не сомневаюсь, что с тобой будет так же.

– Полагаю, сейчас ты пообещаешь пригласить меня на свидание, как только у тебя появится возможность, и больше я никогда тебя не увижу, – с возмущением сказала женщина, и в уголках ее глаз появились слезы.

– Нет. Я ничего не обещаю. И не хочу приглашать тебя на свидание. Я получил удовольствие ночью, но на этом все: одна ночь. Ты больше меня не увидишь, если только мы не встретимся случайно. Уходя, можешь обругать меня, если так тебе будет легче.

После того как он произнес последние слова, она мгновенно исчезла из его комнаты. Несомненно, она будет считать его бесчувственным, и совершенно напрасно. Он поступил бы жестоко, если бы позволил ей уйти с надеждой на будущее. Когда Джон был много моложе, он встретил женщину – и уже через несколько мгновений понял, что будет любить ее вечно. Он никогда не испытывал ничего подобного ни к кому другому, ни прежде, ни потом. И никогда не говорил о своих чувствах ни единой живой душе, потому что они были слишком сильными, чтобы пытаться их описать; в любом случае никто бы не поверил, что такое возможно, если только сам не испытал столь бездонного желания. Люди, как правило, упрямо не хотят верить чужому опыту – только своему.

Джон оделся, взял странное письмо и сел на стоявший у окна стул. И снова прочитал его, качая головой. Вместо того чтобы посчитать обвинительные письма, посланные кем-то от его имени, не более чем шуткой и забыть о них, Эркюль Пуаро брал на себя обязательство раскрыть убийство.

Заплатил ли ему кто-нибудь за решение необычной задачи? Джон в этом сомневался. Как Энни, или Эгги, или как там еще ее звали, Пуаро решил сделать его жизнь еще более трудной и сложной. Теперь он прислал ему письмо с приглашением на «встречу», посвященную раскрытию тайны смерти Барнабаса Панди и, вне всякого сомнения, другим людям. И что еще хуже, письмо к Джону содержало весьма неприятную строчку: «Другие также будут присутствовать, в том числе и ваш отец, Роланд Мак-Кродден».

Джон не был глупцом. И уже довольно давно понял, что несправедливо оклеветал отца и Эркюля Пуаро. Теперь он знал, что ни один из них не имел отношения к письму, в котором его обвиняли в убийстве Барнабаса Панди. Ему следовало бы принести извинения, но Джон больше всего на свете не любил признавать, что был не прав, – и особенно сейчас, этим двум людям, чья работа иногда приводила к тому, что на людей надевали петлю.

«Я пойду на встречу, организованную Пуаро, – подумал он. – Это и будет моими извинениями. Возможно, я узнаю, кто отправил то злосчастное письмо».

Джон написал короткую записку, в которой уведомлял Пуаро, что будет в Комбингэм-холле 24 февраля, как его и просили, положил в конверт и уже собрался его заклеить, когда вспомнил про Каталину.

О, Каталина, его подруга-испанка. Вот уж здравомыслящая, находчивая женщина. И чертовски привлекательная. Она позволяла Джону приходить и уходить, когда он пожелает, не давила на него и не устраивала истерик. Она наслаждалась его обществом, но прекрасно обходилась и без него, как и он. Джон редко встречал людей, мужчин или женщин, которых считал себе ровней, но Каталина совершенно определенно принадлежала к этой категории: безупречная женщина, а теперь еще и безупречное алиби. Добрая старая подружка Каталина!

Джон вернулся к кровати и наклонился, чтобы достать связку писем, которую хранил под ней. Большинство из них были о короле Альфонсо XIII и ненадежности власти генерала Примо де Риверы[35]. Каталина была ярой республиканкой. Джон улыбнулся. Политика его не интересовала. Идеалы людей имели мало смысла, как он неизменно убеждался, и ничего не говорили об их подлинном характере. С тем же успехом можно судить о человеке по цвету и фасону носков или носовых платков.

Он выбрал письмо Каталины от 21 декабря 1929 года и засунул его в конверт, предназначенный Пуаро. Затем вынул записку и добавил постскриптум: «Алиби на 7 декабря прилагается».

* * *

– Господи, – воскликнула Аннабель Тредуэй. – Хоппи, что мне делать? Встреча здесь? Он даже не написал, сколько людей приглашено. Линор будет в ярости. Нам следует подумать о поставке продуктов, а у меня голова занята совсем другим – я даже не смогу поговорить с Кингсбери и поваром. Но… ради бога. Мне придется рассказать Линор, и… послушай, он говорит, что убийца будет арестован. Господи!

Хоппи поднял голову с колен хозяйки и вопросительно на нее глянул. Они сидели в малой гостиной Комбингэм-холла, куда вернулись после игры в мяч на лугу. Пес с надеждой смотрел на Аннабель, пытаясь понять, следует ли из ее слов, что она готова снова бежать из дома, чтобы поиграть еще немного.

– Мне страшно, – сказала Аннабель. – Мне так страшно. Я боюсь всего, кроме тебя, милый Хоппи.

Пес перевернулся на спину, подставив живот.

– А что, если Линор запретит Пуаро устраивать здесь встречу? – Как только Аннабель произнесла эти слова, она вдруг поняла одну очень важную вещь. – Ой! – воскликнула она. – Даже если она запретит, правда все равно выйдет наружу. Теперь уже ничего нельзя остановить, ведь в дело вовлечен Эркюль Пуаро. О, Хоппи, если бы не ты…

Она не закончила предложения, не желая тревожить собаку, произнося вслух слова о том, что она бы сделала, если бы только не боялась оставить его одного на всем свете. Линор он не интересует.

Айви говорит, что любит, но совсем иначе, чем Аннабель, для которой он член семьи – и нельзя отрицать, что так и есть. Таким же членом семьи был Скиттл.

«Однажды, – подумала Аннабель, – мир станет более просвещенным местом, и мы будем относиться к собакам не хуже, чем к людям. О, какая же я ужасная ханжа!»

И заплакала.

Хоппи повернулся, положив лапу ей на руку, стараясь успокоить, но она продолжала плакать.

– Посмотри сюда, Джейн. – Хью Доккерилл попытался вручить жене письмо, которое только что получил. – Обманщик, делающий вид, что он Эркюль Пуаро, снова написал. Я должен ему рассказать. Ну я имею в виду Пуаро.

Джейн положила груду чистого белья на спинку ближайшего дивана и выхватила листок из руки мужа.

– «Дорогой мсье Доккерилл, – начала она, – жизненно важно, чтобы вы и ваша жена Джейн участвовали во встрече в Комбингэм-холле…» – Остальное она прочла про себя и подняла глаза на Хью. – Почему ты думаешь, что письмо не от настоящего Пуаро?

Он нахмурился.

– А ты считаешь, что его написал он?

– Да. Посмотри на подпись. Она заметно отличается от той, что стояла в том письме. Сильно отличается. Теперь, когда я познакомилась с Пуаро, я могу предположить, что это его почерк: очень аккуратный, с изящными завитками.

– Ну и ну, – отозвался Хью. – Интересно, почему он хочет, чтобы мы приехали в Комбингэм-холл?

– Ты читал письмо?

– Да. Дважды.

– Там сказано, почему он хочет.

– Так ты думаешь, он докопался до истины? И кого еще он мог туда пригласить?

– Вероятно, других людей, которые получили письма с обвинениями в убийстве, – ответила Джейн.

– Да, звучит разумно. И что ты думаешь, дорогая? Нам следует принять приглашение?

– А что думаешь ты, Хьюго? Ты хочешь туда поехать?

– Ну я… считаю… я подумал, что ты можешь принять решение, моя дорогая. Я имею в виду… Ну трудно сказать. Я… А мы заняты в этот день?

Джейн с любовью рассмеялась и взяла его за руку.

– Я тебя дразнила. Мы заняты каждый день, во всяком случае, я, но, конечно, мы должны туда поехать. Мне интересно, что великий Эркюль Пуаро сумел придумать и кто убийца. Я хотела бы знать уже сейчас, что он намерен поведать нам.

Глава 21

День пишущих машинок

День пишущих машинок, каким он навсегда останется для меня, оказался еще более интересным, чем я ожидал. С одной стороны, он показал, что Пуаро прав: отличный способ проверить характеры людей – создать для них одинаковые ситуации и оценить разницу реакций. Я составил список и заранее страшился момента, когда мне предстояло показать его Пуаро, услышав, что его записи намного содержательнее моих. Вот что у меня получилось:

Офис адвокатов Дональдсона и Мак-Кроддена.

Стенли Дональдсон позволил мне проверить его машинку. Буква «е» оказалась исправной (Дональдсон подтвердил также, что Роланд-Веревка провел с ним всю субботу 7 декабря, сначала в клубе «Атенеум», а затем в театре «Палас»). Ни одна из пишущих машинок в кабинетах не имела неисправной буквы «е», которая нас занимала. Я осмотрел все, после чего мисс Эмералд Мейсон заявила, что должна проверить их еще раз, чтобы не осталось сомнений.

Дом Сильвии и Милдред Рул.

В доме только одна машинка. Миссис Рул пыталась меня не пустить, заявив, что я не имею прав нарушать ее личную жизнь и преследовать, поскольку она не сделала ничего дурного, но дочь убедила ее сотрудничать со мной. Я проверил машинку – буква «е» в полном порядке.

Юстас Кэмпбелл-Браун.

Наконец мы знаем его полное имя! Милдред рассказала мне, где я могу его найти. Я посетил его дом. Казалось, он обрадовался, увидев меня на пороге, и охотно согласился предоставить свою машинку. Она оказалось не той, что мы искали. Когда я уходил, мистер Кэмпбелл-Браун сказал: «Если бы я хотел послать письма, обвиняя людей в убийстве, подписанные именем Эркюля Пуаро, то первым делом проверил бы, нет ли у моей машинки очевидных изъянов, которые бы меня выдали». Уж не знаю, какой вывод следует сделать из его слов.

Джон Мак-Кродден.

Джон Мак-Кродден в довольно грубой манере сообщил мне, что у него нет машинки. У его квартирной хозяйки она есть, но леди заверила меня, что Мак-Кродден никогда ею не пользовался.

Питер Ваут.

Мистер Ваут был настолько любезен, что позволил мне проверить все машинки в кабинетах его фирмы, и я обнаружил, что все они находятся в прекрасном состоянии.

Пишущие машинки, находящиеся вне Лондона.

Машинки Комбингэм-холла: Пуаро пытался осмотреть их, но получил отказ.

Машинки колледжа Тервилл – их еще предстоит проверить (я еду туда завтра).

Винсент Лобб – есть ли у него пишущая машинка? Если да, то на нее еще предстоит взглянуть. Мне так и не удалось отыскать Лобба.

Глава 22

Одинокий желтый квадрат

– Доброе утро, мсье Мак-Кродден. Вы не ожидали увидеть меня здесь, non?

Джон Мак-Кродден поднял голову, обнаружив, что Пуаро смотрит на него сверху вниз – сам Джон сидел на земле, скрестив ноги, у своей рыночной палатки; на коленях у него лежала сумка, полная монет. Клиентов поблизости не наблюдалось, поскольку рынок только что открылся.

– Что вам нужно? – спросил Мак-Кродден. – Разве вы не получили моего письма?

– От женщины по имени Каталина? Да.

– В таком случае вы видели и мою записку, в которой я сообщил, что намерен приехать в Комбингэм-холл в день, который вы указали; что же вы здесь делаете?

– Я надеялся побеседовать с вами до встречи в Комбингэм-холле, где будут и другие. Мне хотелось поговорить с вами наедине.

– Мне нужно заниматься клиентами.

– Сейчас их у вас нет, – с улыбкой заметил Пуаро. – Скажите мне, кто такая мадемуазель Каталина?

На лице Мак-Кроддена возникла гримаса.

– Какое для вас это имеет значение? Вы ее не знаете. Если вы хотите сказать, что ее не существует и я сфабриковал для себя алиби, то почему бы вам не отправиться в Испанию и не поговорить с ней? Адрес есть на всех ее письмах, в том числе и на том, что я послал вам.

Пуаро достал из кармана письмо.

– Это письмо очень удобно для вас, – сказал он. – На нем стоит дата 21 декабря прошлого года, и упоминается, что «четырнадцать дней назад» вы с мадемуазель Каталиной побывали вместе в… – Пуаро посмотрел на листок, который держал в руке, – Рибадеселье. Если вы были в Рибадеселье 7 декабря, то не могли находиться в Комбингэм-холле и утопить Барнабаса Панди.

– Я рад, что мы достигли согласия в этом вопросе, – заметил Мак-Кродден. – И раз уж так случилось, что мы оба знаем, что я не мог убить мистера Панди, не могли бы вы объяснить, почему я продолжаю вас интересовать? И почему должен участвовать во встрече двадцать четвертого февраля? Почему после того, как я согласился туда приехать, вы пришли докучать мне на работе? Она не из тех, что производит впечатление на таких, как вы и мой отец, и тем не менее так я зарабатываю на жизнь, и вы мне мешаете.

– Но я не вижу клиентов, – заметил Пуаро. – Я совершенно вам не мешаю.

Мак-Кродден вздохнул.

– Сейчас затишье, но постепенно торговля наладится, – сказал он. – А если нет, я все равно не буду голодать. Мой отец так и не понял, что мне безразлично, что делать. Это всего лишь работа – жизнь много интереснее, если пробовать разное. Я пытался объяснить ему, как я вижу мир и свое место в нем. Ему должно быть все равно, что я меняю одно занятие на другое, так ведь? Ему не нравилась ни одна из моих профессий. Отец испытал настоящее отвращение, когда я стал шахтером, – не хотел, чтобы его сын пачкал руки, как простолюдин, однако бывал недоволен, и когда я выбирал более чистую работу. Он воротил нос, когда я сам делал и продавал безделушки или работал на ферме, и страшно негодовал, когда начал торговать на рынке. Он с завидным постоянством возмущается, когда я выбираю для себя что-то новое, потому что одобряет лишь тех, кто отличается постоянством.

– Мсье, я здесь не для того, чтобы говорить о вашем отце.

– Ответьте мне на один вопрос, Пуаро. – Джон вскочил на ноги. – Вы одобряете легальную форму убийства, которая существует в нашей стране? Потому что, с моей точки зрения, вы ничуть не лучше убийцы, если вы за то, чтобы отнимать жизнь у тех, кто совершил преступление – пусть даже и самое серьезное.

Пуаро огляделся по сторонам. На рынке появились покупатели, стало шумно. И все же никто не подходил к палатке Мак-Кроддена.

– Если я отвечу на ваш вопрос, вы ответите на мой? – спросил Пуаро.

– Да.

– Bien. Я верю, что утрата жизни по любой причине – трагедия. Но в тех случаях, когда совершаются самые гнусные преступления, разве не правильно, чтобы виновник понес кару? Разве справедливость не требует этого?

Мак-Кродден покачал головой.

– Вы ничем не отличаетесь от моего отца. Вы утверждаете, что для вас важна справедливость, а сами понятия не имеете о том, что это такое.

– Теперь моя очередь задать вопрос, – сказал Пуаро. – Подумайте хорошенько, пожалуйста, прежде чем ответить. Вы сказали, что не были знакомы с Барнабасом Панди.

– Я никогда не слышал его имени до тех пор, пока вы… пока не получил то письмо.

– Выслушайте внимательно имена и скажите, знакомо ли вам хотя бы одно из них: Линор Лавингтон, Айви Лавингтон, Тимоти Лавингтон.

Мак-Кродден покачал головой.

– Я не знаю, кто такие Лавингтоны, – ответил он.

– Сильвия Рул, Фредди Рул, Милдред Рул.

– Я слышал имя Сильвия Рул от вас, – сказал Мак-Кродден. – Точнее, от человека, который на вас работает. Разве вы не помните? Вы просили его зайти ко мне и сказать, что миссис Рул также получила письмо, подписанное вашим именем.

– Oui,мсье, я помню.

– Тогда почему вы спрашиваете, известно ли мне ее имя? Это какой-то тест?

– А как насчет Милдред Рул и Фредди Рула? – спросил Пуаро.

– Я согласился ответить на один вопрос, – напомнил ему Мак-Кродден. – Вы использовали свой шанс, приятель.

– Мсье Мак-Кродден, я вас не понимаю. Вы утверждаете, что не одобряете убийство по требованию закона. А как вы относитесь к убийствам, совершаемым преступниками?

– Отрицательно, конечно.

– Тогда поверьте мне, когда я говорю, что пытаюсь поймать именно такого человека: педантичного и осторожного убийцу, которым движет не страсть, а расчет. Почему вы не хотите мне помочь?

– Вы говорите так, словно уже знаете, кто убил этого Панди. Вы его нашли?

Пуаро еще не добился успеха. Он лишь знал, что убийцу следует поймать, опасного и безнравственного человека необходимо остановить. Он прежде не объявлял заранее дату, когда откроет важнейшие факты, которые не были еще известны. Почему же он решил поступить так сейчас? Пуаро сам не знал ответа. Быть может, это лишь странная форма мольбы, маскировка отчаяния под волнующий, возбуждающий вызов трудностям.

– Я все еще жду вашего ответа, – сказал Пуаро, не ответив Мак-Кроддену.

Мак-Кродден тихо выругался.

– Нет, я никогда не слышал о Милдред Рул или Фредди Руле.

– А как насчет Аннабель Тредуэй, Хьюго и Джейн Доккерилл? Или Юстасе Кэмпбелл-Брауне?

– Нет. Ни одно из этих имен ничего мне не говорит. А должны?

– Совсем не обязательно. Вы знаете колледж Тервилл?

– Да, конечно, я о нем слышал.

– Но не имеете к нему отношения?

– Нет. Отец отдал меня сперва в Итон, а затем в Рагби. Меня исключили из обоих.

– Благодарю вас, мсье Мак-Кродден. Складывается впечатление, что вы и в самом деле одинокий желтый квадрат торта, оставшийся на краю тарелки. Но почему? Вот в чем вопрос: почему?

– Торта? – прорычал Мак-Кродден. – Ничего из того, что произошло, не имеет для меня смысла. Так что не стану даже спрашивать у вас, что общего у меня с тортом! Все равно не пойму, даже если вы мне объясните, я уверен.

Глава 23

Дурные намерения

Когда два дня спустя я направился в колледж Тервилл, рассчитывая поговорить с Тимоти Лавингтоном и осмотреть имеющиеся там пишущие машинки, меня не оставляло чувство обиды. Пуаро также покинул Лондон, и я бы хотел поменяться с ним. Он поехал в Лланидлос в Уэльсе, чтобы поговорить с женщиной по имени Дебора Дейкин. Винсент Лобб, как нам удалось узнать за день до этого, умер примерно тринадцать лет назад. Миссис Дейкин, вдова старшего сына Лобба, была единственным оставшимся в живых членом семьи.

Я хотел бы сопровождать Пуаро и поговорить с ней. Вместо этого, в момент, когда время до совершенно необязательного, но твердо установленного крайнего срока, 24 февраля, стремительно сокращалось, мне пришлось ехать в Тервилл.

Меня не особенно вдохновляла перспектива посещения мальчишеского пансиона. Я и сам некогда посещал такую школу и, несмотря на полученное образование, никому бы не пожелал подобного опыта.

Настроение у меня чуть улучшилось, когда я попал в Куд-хаус, где и находился пансион, руководимый Хьюго и Джейн Доккерилл. Он размещался в большом здании с плоским фасадом. Внутри было тепло, чисто и почти опрятно, хотя, дожидаясь, что меня отведут в кабинет Доккерилла, я заметил стопки книг и бумаг, валявшиеся на полу у входной двери. Сверху каждой лежала записка: «Хьюго, пожалуйста, убери это» или «Хьюго, пожалуйста, найди подходящее место для этого».

Вскоре явился невысокий мальчик в очках, уже третий из тех, кто мне помогал. Как и предыдущие два, в полной форме Тервилла: красно-коричневый пиджак, темно-серые брюки и галстук в красно-желтую полосу.

– Я отведу вас в кабинет мистера Доккерилла, – сказал он.

Я поблагодарил и последовал за ним в широкий коридор. Мы несколько раз свернули, пока не оказались у двери. Мальчик постучал.

– Входите! – послышался изнутри мужской голос.

Мой проводник вошел, бормоча что-то про посетителя, словно опасаясь, что это приведет к неприятным последствиям. У мужчины почти не оказалось волос, но лицо преображала широченная улыбка. Он встал и вышел ко мне навстречу, протянув руку.

– Инспектор Кетчпул! – сердечно приветствовал он меня. – Я Хьюго Доккерилл, а это моя жена Джейн, с которой, насколько я понимаю, вы уже встречались. Добро пожаловать в Куд-хаус! Нам бы хотелось думать, что это лучший пансион в стране, но, конечно, здесь мы едва ли можем быть объективны.

– Но это действительно лучший, – уверенно заявила Джейн Доккерилл. – И снова здравствуйте, инспектор. – Она села в кожаное кресло в углу комнаты. Вдоль стен тянулись забитые книгами полки, другие книги лежали на полу грудами. Очевидно, именно сюда в свое время попадут и те, что сейчас покоились у входа.

Слева от миссис Доккерилл, на диване с прямой спинкой, сидел мальчик с темными волосами, спадавшими на большие карие глаза. Он выглядел странно: высокий, глаза, волосы и строение тела указывали на то, что он должен быть красивым, но нижняя часть лица казалась как-то неправильно собранной. И на лице застыла эмоция человека, приготовившегося к отражению атаки, как если бы его кто-то обидел или собрался наказать.

– Доброе утро, миссис Доккерилл, – сказал я. – Рад познакомиться с вами, мистер Доккерилл. Спасибо, что нашли в своем расписании время для встречи со мной.

– О, ваш визит для нас огромное удовольствие. Мы очень рады! – заявил заведующий пансионом.

– Познакомьтесь с Тимоти Лавингтоном, правнуком покойного Барнабаса Панди, – сказала его жена.

– А вы правда думаете, что дедулю убили? – спросил Тимоти, не глядя в мою сторону.

– Тимоти… – В голосе миссис Доккерилл появились предупреждающие нотки.

Она явно опасалась, что вопрос предваряет какую-нибудь дерзость.

– Все в порядке, – сказал я ей. – Тимоти, я хочу, чтобы ты задавал любые вопросы, какие захочешь. Наверняка случившееся для тебя просто ужасно.

– Я бы сказал, скорее огорчительно, чем ужасно, – ответил мальчик. – Если это убийство, а не несчастный случай, сейчас не слишком поздно пытаться поймать того, кто это сделал?

– Нет.

– Хорошо, – сказал Тимоти.

– Однако, я полагаю, вероятность того, что мистер Панди был убит, очень невелика. Тебе не следует тревожиться.

– Я не тревожусь. И, в отличие от вас, не считаю это маловероятным, – сказал он.

– Тимоти, – снова обратилась к нему миссис Доккерилл, уже не сомневаясь, что проявление дерзости неизбежно.

Он, не поворачиваясь, махнул рукой в ее сторону.

– Как видите, – сказал он, обращаясь ко мне, – я не могу говорить свободно, миссис Доккерилл хочет, чтобы я произносил только те слова, которые, по мнению взрослых, следует использовать мальчикам.

– Почему ты полагаешь, что убийство твоего прадедушки весьма вероятно? – спросил я.

– На то есть причины. Мама, тетя Аннабель и Айви собирались приехать на ярмарку в тот день, когда дедуля умер. Но отменили поездку в самый последний момент и не смогли объяснить причину – во всяком случае, меня они не убедили. Должно быть, дома произошло что-то, о чем решено было не говорить. Так или иначе, но это могло означать, что кто-то из них убил дедулю. Даже самая слабая женщина могла легко толкнуть его под воду и удерживать там какое-то время. Физически он был не сильнее долгоножки.

– Продолжай, – сказал я.

– Ну а потом кто-то засунул платье тети Аннабель под мою кровать здесь – мокрое платье. А дедуля умер, когда лежал в ванне. Вам не кажется, инспектор, что это крайне подозрительно?

– Несомненно, данные факты нуждаются в объяснении, – сказал я.

– Я бы так и сказал! А как насчет писем, в которых четырех человек обвинили в убийстве дедули? Одно из них получила тетя Аннабель.

– Вероятно, нам не следовало столько рассказывать Тимоти, – печально проговорила миссис Доккерилл.

– Айви бы мне рассказала, даже если бы вы скрыли, – заявил Тимоти. – И… Айви не убивала дедулю, инспектор. Вы можете вычеркнуть ее из списка. И Кингсбери… это определенно не мог быть он.

– Иными словами, ты хочешь сказать, что убийство могли совершить твоя мать или тетка? – спросил я.

– Полагаю, кто-то из них. Теперь, когда он мертв, у каждой полно денег.

– Тимоти! – возмутилась Джейн Доккерилл.

– Миссис Доккерилл, я уверен, что инспектор хочет, чтобы я говорил правду, – не так ли, инспектор? Я вполне могу представить, как мама убивает того, кто встает у нее на пути. Ей нравится всеми командовать. Тетя Аннабель совершенно иная, но она странная, и кто знает, на что она способна?

– Странная в каком смысле? – спросил я.

– Это трудно описать. Ну… когда тетя Аннабель выглядит счастливой, легко догадаться, что она только делает вид. Например, как… – Тимоти кивнул собственным мыслям, словно ему понравилась идея, которая только что пришла ему в голову. – Вы когда-нибудь встречали человека, у которого кожа всегда холодная как лед, даже если он сидит у ревущего огня в ужасно жаркой комнате? Если вы замените температуру тела на чувства, то получите тетю Аннабель.

– В твоих словах совсем нет смысла, Тимоти, – вмешалась Джейн Доккерилл.

– Мне кажется, я понял, – сказал я.

– Тимоти пришлось нелегко с тех пор, как много лет назад умер его отец, инспектор.

– Миссис Доккерилл права, – подтвердил Тимоти. – Смерть отца очень расстроила меня. Но никак не повлияла на мою способность думать и делать выводы.

– А ты испытал печаль, когда умер твой прадедушка? – спросил я.

– В известном смысле да.

– Что ты имеешь в виду?

– Конец любой жизни грустное событие, не так ли? – сказал Тимоти. – Я совершенно определенно подумал, что смерть дедули печальна, но он был стар, и нас с ним связывали не слишком близкие отношения. Он мало со мной говорил. Иногда дома, когда я входил в комнату, он делал вид, будто вспомнил что-то, разворачивался и спешил уйти в противоположном направлении.

– А почему он тебя избегал? – спросил я, чувствуя, что уже знаю ответ.

– Он считал меня невыносимым. Ну так и есть. Впрочем, он и сам был такой же; в общем, он предпочитал общаться с мамой, тетей Аннабель, Айви и Кингсбери. Они ему потворствовали.

– А тебя не огорчало, что он предпочитал тебе сестру?

– Едва ли. Мама больше любит меня, так что все по-честному. Я ее бесценный маленький мальчик, который всегда и все делает правильно. В нашей семье у каждого свои предпочтения: дедуля никогда не любил тетю Аннабель так сильно, как маму, а я больше люблю тетю Аннабель. Она намного лучше.

– Будет, Лавингтон, – невнятно сказал Хью Доккерилл.

– Человек не может выбирать чувств, которые он испытывает к окружающим, мистер Доккерилл. Вы согласны со мной, инспектор?

У меня не было желания принимать чью-то сторону.

– И не смотрите так, словно вы удивлены, миссис Доккерилл, – продолжал Тимоти. – Фредди Рул вам нравится больше, чем все мальчики нашего пансиона, и я уверен, что вы ничего не можете поделать со своими чувствами, – в точности как я.

– Это не так, Тимоти, – возразила миссис Джейн. – Я обращалась бы с любым мальчиком, как с Фредди, если бы он чувствовал себя таким же одиноким. И тебе нужно научиться понимать разницу между правдой и любой идеей, приходящей тебе в голову. Некоторые из них полезны, другие нет. Я полагаю, что для сегодняшнего утра ты сказал вполне достаточно. Пожалуйста, возвращайся на уроки.

* * *

Как только Тимоти ушел, я поинтересовался пишущими машинками.

– Как пожелаете, старина, – можете осматривать мою сколько вашей душе угодно, – заявил Доккерилл. – Ох, да… интересно, где она. Джейн, дорогая, ты не знаешь, где моя пишущая машинка?

– Боюсь, что нет, Хью. Я не видела ее уже несколько недель. Она стояла здесь, но сейчас ее нет.

Я попытался сделать вид, что это не имеет особого значения.

– А вы не вспомните, может, ее перенесли куда-нибудь в другое место, мистер Доккерилл? – спросил я.

– Нет, нет, боюсь, не помню. Более того, я не помню, чтобы вообще ее переносил. Однако здесь ее нет. Как забавно.

– А зачем вы хотите осмотреть нашу машинку? – спросила хозяйка.

Я рассказал про испорченную букву «е» во всех четырех письмах и добавил, что хотел бы осмотреть все имеющиеся в Тервилле машинки.

– У меня возникло такое же подозрение, – сказала она. – Инспектор, вы сказали, что ваш визит не является официальным полицейским расследованием.

– Это так.

– Значит, Скотленд-Ярд не ведет расследования по поводу четырех писем?

– Верно. В настоящий момент Пуаро и я ведем поиск вслепую и, с вашего любезного разрешения, пытаемся разобраться в этой запутанной истории.

– Я понимаю, инспектор, но есть разница между короткой беседой вроде той, что только что имела место, и намерением проверить все машинки. Я не знаю, как отреагируют родители наших учеников или директор. И, полагаю, последний может попросить ордер на обыск, если вы действительно хотите осмотреть машинки.

Пропавшая машинка Хью Доккерилла с каждой секундой становилась все более интригующей.

– Могу я задать вам прямой вопрос, миссис Доккерилл? Вы хотите кого-то защитить?

Она внимательно посмотрела на меня, прежде чем ответить.

– Кого я могу защищать? Уверяю вас, я не прятала машинку Хьюго в тайник. Зачем мне так поступать? Я не могла знать, что вы захотите ее осмотреть.

– Тем не менее, когда я сообщил вам о своем желании, мысль о том, что именно на этой машинке могли быть напечатаны обвиняющие письма, вам не понравилась?

– Джейн, дорогая, неужели ты думаешь, что я отправил эти письма? – в голосе Хью Доккерилла появилась тревога.

– Ты? Не смеши меня, Хьюго. Я лишь предлагаю инспектору Кетчпулу поговорить с директором школы. Тервилл – его королевство. И если он узнает, что детективу без его ведома позволили осмотреть школьное оборудование, нам мало не покажется!

* * *

Следует отдать должное миссис Доккерилл: она сделала все, дабы убедить директора сотрудничать со мной. Поначалу он вполне спокойно отнесся к ее доводам, но как только услышал имя Пуаро, его отношение сразу изменилось; теперь легче было бы проехать по дороге после грандиозного снегопада, чем получить его согласие. И он ясно дал понять, что мне не удастся осмотреть ни одной из множества машинок колледжа Тервилл.

Пока я шел по внутреннему двору колледжа, в голове у меня вертелись мысли о пишущей машинке, принадлежавшей Хью Доккериллу. Кто мог ее спрятать?

– Инспектор Кетчпул!

Я повернулся и увидел Тимоти Лавингтона, который поспешно направлялся в мою сторону.

– У вас есть еще вопросы ко мне? – слегка задыхаясь, спросил он.

– Если честно, да. Я бы хотел спросить тебя о рождественской ярмарке.

– О том дне, когда умер дедуля?

– Да, но меня интересует ярмарка.

Тимоти поморщился.

– Почему? Каждый год это пустая трата времени. Я бы хотел, чтобы ее отменили.

– Ты там находился весь день?

– Да, а почему вы спрашиваете?

– Ты видел Фредди Рула и его мать? И мистера и миссис Доккерилл?

– Да. А почему вас это интересует? О, я понял! Вы думаете о том, мог ли кто-то из них убить дедулю. Нет, они все находились здесь.

– А ты уверен, что они были на ярмарке все время? Разве ты бы заметил, если бы кто-то из них ушел, а потом вернулся через час или два?

Тимоти задумался.

– Нет, наверное, нет, – сказал он после небольшой паузы. – В частности, миссис Рул вполне могла это сделать.

– Почему ты так думаешь? – спросил я.

– Она приехала на машине в день ярмарки. Я видел, потому что Фредди бросился к ней, чтобы поздороваться. И она едва ли является образцом добродетели, хоть миссис Доккерилл и сказала бы: «Тимоти!» – если бы меня сейчас слышала.

– Ты имеешь в виду слухи, которые ходят о Сильвии Рул?

Глаза Тимоти широко раскрылись от удивления.

– Я не думал, что вы знаете. Кто вам рассказал?

– Можно собрать много информации, когда разгуливаешь по большой школе, – произнес я, тщательно подбирая слова.

– Но тогда… вам известно, что она убивает маленьких детей? О! Вы не знаете.

Должно быть, я не сумел скрыть своего удивления. Когда Джейн Доккерилл принесла платье в особняк «Уайтхэйвен», рассказав, что миссис Рул зарабатывает деньги незаконно и аморально, Пуаро, Мак-Кродден и я подумали совсем о другом.

– Так вот, это истинная правда, – заявил Тимоти.

– Когда ты говоришь, что Сильвия Рул убивает маленьких детей?

– Женщины приходят к ней, когда ждут нежелательного ребенка. Те, кто может платить бешеные деньги. Миссис Рул на них наплевать – и на детей, конечно. Она лишь хочет стать богатой. Вот почему я думаю, что она могла убить дедулю. Вам не кажется, что убийство может стать привычкой? Я хочу сказать, если ты забрал одну жизнь, то почему бы не продолжить? Дедуля был идеальной жертвой. Очень старые, как и очень молодые, не могут сопротивляться.

Теория Тимоти показалась мне фантастичной. Какой мотив мог быть у Сильвии Рул – зачем ей убивать Барнабаса Панди?

– А могла миссис Рул спрятать платье у тебя под кроватью? – спросил я.

– Легко. Вот только я не представляю, как оно могло попасть ей в руки. Оно принадлежит моей тете Аннабель.

Я уже собрался спросить Тимоти о том, где может находиться пишущая машинка Хью Доккерилла, но он меня опередил.

– Я хочу кое-что вам показать, – продолжил мальчик. – Это связано с моим отцом. Только обещайте, что никому не расскажете того, что я вам открою. Особенно матери. Она не заслуживает знать. Моя мать холодно обращалась с отцом, никогда не выказывая любви к нему; во всяком случае, я ни разу этого не видел.

– Я не уверен, что могу обещать тебе это, Тимоти. Если, к примеру, речь идет о преступлении…

– О, ничего такого. На самом деле все наоборот. – Он открыл ранец, вытащил из него конверт и протянул мне. Письмо было адресовано Тимоти, но не в Комбингэм-холл, а сюда, в Тервилл. – Откройте конверт.

Я вынул письмо, развернул и начал читать.

«Дорогой Тимми,

сожалею, что так долго не писал, чтобы сообщить – вопреки тому, что тебе сказали: я не умер. Я жив, у меня все хорошо, и я выполняю важную работу, служа Его Величеству. Наша страна находится под угрозой, и так уж сложилось, что одним из ее защитников стал я. В силу моей деятельности мне и моим коллегам грозит серьезная опасность, поэтому было решено, что я должен исчезнуть. Боюсь, больше я ничего не могу тебе рассказать, не подвергая опасности, а я не хочу этого больше всего на свете.

Мне вообще не следовало тебе писать, и ты должен обещать, что никому не расскажешь о письме. Это очень важно, Тимми. Я не знаю, сумею ли когда-нибудь вернуться к прежней жизни, но обязательно буду отправлять тебе весточку всякий раз, как у меня появится возможность. Пусть это станет нашей маленькой тайной. Как только смогу, я пришлю тебе адрес, на который ты сможешь писать. Тогда мы будем общаться по-настоящему. Я чрезвычайно тобой горжусь, Тимми, и думаю о тебе каждый день.

Твой любящий отец,

Сесил Лавингтон».

Письмо было помечено 21 июня 1929 года – почти восемь месяцев назад.

– Боже мой, – сказал я, чувствуя, как сердце громко стучит у меня в груди.

– Я не думаю, что отец будет недоволен, что я показал вам письмо, – сказал Тимоти. – А вот матери, Айви и тете Аннабель про него знать нельзя. Наверняка не станет он возражать, и если я расскажу о нем полицейскому. Мне ужасно хотелось с кем-нибудь поделиться, было так трудно сидеть молча, пока миссис Доккерилл объясняла, что я должен испытывать печаль из-за смерти отца. Она понятия не имеет, что он жив. Должно быть, они хоронили пустой гроб. Ха! Ваше лицо – это нечто! Я знал, что письмо вас потрясет.

– Так и есть, – тихо сказал я, глядя на адрес: «Куд-хаус, колледж Тервилл», напечатанный на конверте. Две буквы «е»; две маленьких улики. И множество таких же в самом тексте.

Горизонтальный штрих каждой «е» имел крошечное отверстие, сквозь которое просвечивала бумага. За много месяцев до истории с четырьмя письмами их автор, притворившийся Эркюлем Пуаро, прислал весточку Тимоти Лавингтону.

Вопрос все тот же: зачем? И как кусочки этой головоломки соотносятся друг с другом?

Глава 24

Старинная неприязнь

В самом центре Уэльса, за сильно поцарапанным кухонным столом сидел Эркюль Пуаро, а напротив него – Дебора Дейкин, полная женщина с седеющими волосами, которая за то короткое время, что они провели вместе, успела много раз повторить Пуаро, как ей хочется повыше поднять ноги, чтобы они не отекали, и о том, что этого сейчас никак не сделать. Она затягивала начало разговора почти двадцать минут, суматошно двигаясь по кухне, собирая тарелку с пирожными, которые пришлись бы по вкусу такому замечательному детективу. Наконец она села и теперь потирала лодыжки, строила гримасы и что-то бормотала себе под нос, жалуясь на ноги, пока Пуаро читал письмо, которое она положила на стол рядом с пирожными.

Отыскать миссис Дейкин оказалось совсем не просто. Ее маленький коттедж находился вовсе не в городе Лланидлос, как сообщалось в адресе, а в небольшой роще, в двух милях от него и еще дальше от того, что называется «цивилизацией». Ни из одного окна коттеджа не было видно жилья – лишь деревья со всех сторон. И если бы шофер не заверил Пуаро, что будет ждать так близко к дому, как это возможно, и потом отвезет его обратно на станцию, великий сыщик определенно начал бы волноваться.

Он во второй раз читал письмо, отправленное Барнабасом Панди Винсенту Лоббу по адресу Долгеллау в Уэльсе в конце прошлого года. Имелась и точная дата – 5 декабря, всего за два дня до его смерти.

Вот что писал Панди:

«Дорогой Винсент,

я уверен, ты удивишься, когда получишь от меня это письмо. В свою очередь, я и сам удивлен, что решил его написать. Я не могу знать, как ты отнесешься к этому после стольких лет и доставит ли оно тебе радость, которую ты испытал бы годы назад, или же ты давно вычеркнул меня из своей жизни и больше не вспоминаешь. Я спрашиваю себя, не причиню ли я больше вреда, чем пользы, ведь прошло так много времени, мы оба стали стариками, и нам осталось совсем мало. В конце концов я решил попытаться исправить зло, которое причинил тебе много лет назад.

Хочу, чтобы ты знал: я тебя прощаю. Я понимаю твой выбор, понимаю, что ты поступил бы иначе, если бы не был уверен, что тебе грозит смертельная опасность. Мне не следовало так долго винить тебя за проявленную слабость, в особенности если учесть, что ты пытался искупить свою ошибку, признавшись во всем, чего можно было не делать. Так что это был смелый поступок.

Теперь я сожалею, что не сумел взглянуть на ситуацию с твоей точки зрения намного раньше, не признал, что на твоем месте я тоже мог бы испугаться и думать лишь о том, чтобы спасти собственную жизнь и жизнь своей семьи, а не о справедливости и морали, и потому прошу тебя проявить больше великодушия ко мне, чем его проявил к тебе я. Мне искренне жаль, Винсент, что так получилось. Теперь я понимаю, что отсутствие сострадания к тебе являлось большим грехом, чем совершенное тобой.

Пожалуйста, прости меня.

Барнабас».

Пуаро оторвался от чтения.

– Вы получили письмо только три недели назад? – спросил он у миссис Дейкин.

Она кивнула.

– Винсент умер, и оно какое-то время лежало нераспечатанным, пока кто-то не решил проверить, остался ли в живых кто-то из его семьи – и прежде чем вы спросите, скажу сразу: я не знаю кто. Мне известно лишь одно: когда я как-то раз пришла домой, я обнаружила на коврике у своих дверей письмо, которое вполне могли потерять, и тогда его никто бы не прочитал. То, что оно оказалось здесь, большая удача, если только оно имеет какое-то значение, – и должна признать, мистер Прарроу, что это единственный плюс здесь. В противном случае, если письмо окажется бесполезным для вас… лично я предпочла бы его не читать.

– Что вы имеете в виду, мадам?

– Только то, что я едва не расплакалась от радости, когда вы сказали, кто вы такой, и спросили, не знаю ли я что-нибудь о письме, которое мистер Панди прислал Винсенту. «Неисповедимы пути Господни», – подумала я тогда. Я так хотела, чтобы глаза мои не увидели ужасного послания, чтобы мистер Панди не писал этого письма – а тут знаменитый детектив говорит мне, что оно может помочь в важном деле! И я не стану жалеть о пролитых слезах, если оно пригодится вам, мистер Прарроу. И не буду переживать, если выяснится, что кто-то убил мистера Панди – потому что мне его не жалко. Совсем. И дело тут не в нем. Тем не менее убийца совершил преступление, и его следует поймать.

– Ваши слова звучат так, что мне следовало бы спросить, где вы находились в день смерти мистера Панди. Вы говорите, что сильно ненавидели его.

– Сильно? – На лице миссис Дейкин появилось недоумение. – О, я действительно ненавидела его, мистер Прарроу. Но достаточно ли этого для убийства? Я никогда не позволю себе отнять жизнь у другого человека. Это запрещено законом, и я не стану его нарушать. Иначе зачем нужны законы, не так ли? Чтобы разъяснять нам, что можно делать, а чего – нет? Но, пожалуйста, не думайте, что я не убивала мистера Панди из-за того, что ненавидела его недостаточно.

– Почему вы его ненавидели?

– Из-за того, что он сделал с Винсентом. Осмелюсь предположить, что вы уже знаете точку зрения мистера Панди на эту историю.

Пуаро ответил, что нет.

– О! – Дебора Дейкин выглядела удивленной. – Ну это произошло на сланцевой шахте, рядом с Лланберисом. Мистер Панди владел несколькими – именно так он заработал свои деньги. Интересующее вас событие произошло… о, должно быть, лет пятьдесят назад. Я тогда еще не родилась.

Ей меньше пятидесяти. Пуаро показалось, что она старше.

– Мистер Панди владел шахтой, Винсент работал на ней смотрителем. Они стали добрыми друзьями – лучшими. Можно сказать, на всю жизнь, вот только их дружба прервалась, и виноват в этом мистер Панди.

– Он сделал нечто разрушившее дружбу? – спросил Пуаро.

– На шахте пропало некоторое количество сланца, и в краже обвинили парня по имени Уильям Эванс. Он там работал, и мистер Панди считал его хорошим человеком. Эванса посадили в тюрьму, где он покончил с собой – почти сразу. И оставил предсмертную записку, где писал, что не позволит наказывать себя за преступление, которого не совершал. Смысла в такой записке было немного, вы согласны? Когда он накинул петлю себе на шею, то наказал себя больше, чем любая тюрьма. Но это еще не самое худшее: охваченная горем жена Эванса последовала его примеру, убив себя и их маленького ребенка.

– Bouleversant[36], – пробормотал Пуаро, качая головой.

– Ужасная трагедия: три жизни были прерваны без всякой на то причины. Оказалось, он сказал правду и не совершал кражи. Уильям Эванс был невиновен. Но я забегаю вперед. Должна признаться, мистер Прарроу, что у меня нет опыта разговоров со знаменитым детективом на кухне.

– Пожалуйста, рассказывайте вашу историю так, как вам удобно, мадам.

– Вы очень добры, мистер Прарроу. Ну… мистера Панди огорчила смерть Эвансов. Очень сильно. Он был не из тех, кто лишь считает доходы и не заботится о рабочих. Тут я должна отдать ему должное. Нельзя забывать о справедливости, пусть я его и ненавижу. Точнее, ненавидела, раз уж он теперь мертв.

– Ненависть, случается, надолго переживает того, кто служит ее причиной, – сказал Пуаро.

– Вы можете мне этого не говорить, мистер Прарроу! Тут я эксперт!

– А истинного виновника, того, что украл сланец, нашли?

– О да. После гибели Эвансов Винсент ходил сам не свой, и мистер Панди обратил на это внимание. Он захотел знать, что сделало Винсента таким несчастным, ведь он почти не общался с Уильямом Эвансом. Опасаясь, что мистер Панди все равно все узнает, Винсент признался ему, что с самого начала знал о невиновности Эванса. Сланец украл один негодяй – Винсент так и не назвал его имя. Не хотел, чтобы мы брали это в голову, так он говорил. И сказал мистеру Панди, что многим на шахте была известна правда. Не только ему. Но все хранили молчание, потому что вор грозился перерезать всем глотки, а также их женам и детям, если они на него донесут.

– Злой человек, – тихо сказал Пуаро.

– О, вне всякого сомнения, мистер Прарроу. Вне всякого сомнения. Но из сказанного не следует, что Винсент плохой человек, не так ли? Он боялся, что его семье будет грозить опасность: ему, жене, сыну – моему покойному мужу; что негодяй убьет их прямо в постелях, если мистер Панди узнает правду. Теперь вы понимаете? Могли бы вы, или я, или любой другой человек не побояться открыть правду в такой ситуации? Кроме того, Винсент ведь все рассказал позднее. Благодаря Винсенту мерзавец получил то, что заслужил.

– Но мсье Панди не смог его простить? Он винил Винсента в смерти Эванса и его семьи?

– Совершенно верно, мистер Прарроу. А Винсент винил себя. И я не стану отрицать, что сначала у мистера Панди имелись основания сердиться на Винсента. Любой на его месте был бы возмущен, к тому же не следует забывать, что всех потрясла смерть Эвансов. О, Винсент понимал, какие чувства испытывал мистер Панди. Он и сам не мог себя простить, как не простил его мистер Панди. Он обращался с Винсентом так, словно тот собственными руками убил Уильяма Эванса и его семью. Даже через двадцать и тридцать лет, когда Винсент пытался сказать, как глубоко он сожалеет… Даже после стольких лет мистер Панди отказывался с ним встречаться и читать его письма. Он присылал их обратно нераспечатанными – вот как он поступал. В конце концов Винсент перестал и пытаться.

– Я сожалею, мадам.

– И правильно, – сказала миссис Дейкин. – Ну я не имела в виду вас, мистер Прарроу… сожалеть следовало мистеру Панди – очень сильно сожалеть о том, как он обращался с бедным Винсентом. Это его уничтожило. По мере того как он старел и жизнь становилась все труднее, а от мистера Панди не приходило ни единого слова, Винсент стал считать, что приговор его друга… является окончательным.

– Трагедия на трагедии, – сказал Пуаро.

– Кажется, что ничьей вины тут нет, но это не так, – продолжила миссис Дейкин. – Мистер Панди очень виноват. Винсент умер, считая себя про́клятым. В последние годы жизни он почти ни с кем не разговаривал.

– В таком случае… прошу меня простить, мадам, но почему вы назвали письмо ужасным? Разве вы не обрадовались, когда его прочитали? Ведь теперь вы знаете, что после стольких лет мсье Панди простил вашего тестя?

– Нет, вовсе нет! Его письмо делает эту историю еще хуже – неужели вы сами не видите? Винсент либо совершил непростительный грех, либо нет. Мы всегда думали, что для мистера Панди так и было: поступок Винсента простить нельзя. А потом вдруг, через пятьдесят лет, когда стало слишком поздно и когда ему так захотелось, мистер Панди решил признать, что ошибался.

– Интересный взгляд на происшедшее, мадам, – сказал Пуаро. – Впрочем, он не вполне рационален.

Дебора Дейкин выглядела оскорбленной.

– Что значит не вполне рационален? Вовсе нет! Совершить правильный поступок слишком поздно намного хуже, чем вовсе не совершать его!

«По такой же логике можно судить и действия Винсента Лобба», – подумал Пуаро. Очевидно, эта мысль не пришла в голову его собеседнице, и Пуаро решил не продлевать свой визит, чтобы указать ей на совпадение.

Глава 25

Пуаро возвращается в Комбингэм-холл

Пуаро думал, что на железнодорожной станции его будет ждать водитель, и удивился, обнаружив, что на платформе стоит Линор Лавингтон с темно-синим зонтиком в руках. Она не стала рассыпаться в любезностях.

– Надеюсь, я не пожалею о том, что снова пригласила вас к нам, мистер Пуаро, – сказала она.

– Как и я, мадам.

Они молча пошли к ее автомобилю, сопровождаемые носильщиком, который нес вещи Пуаро.

– Ваше сообщение могло бы быть менее таинственным, – сказала миссис Лавингтон, включив двигатель. – Насколько я поняла, вы нашли доказательства убийства и намерены предъявить убийцу на встрече в нашем доме? Вам уже известно… – Она не окончила вопроса.

– Должен признать, мадам, картина еще не завершена. Однако дня через три, надеюсь, я смогу рассказать вам и остальным всю историю.

Три дня. Эти слова занимали важное место в сознании Пуаро. 24 февраля казалось весьма далеким, когда рассылались пригласительные письма. С тех пор он получил несколько важных частей головоломки. Любая из них могла оказаться ключом к главной загадке – но когда это произойдет? Чтобы остаться в ладу с самим собой, Пуаро надеялся, что скоро.

– На нашей встрече вы узнаете правду о смерти вашего деда, – сказал он, страстно желая, чтобы так и случилось. – Ну а одному человеку из всей компании правда известна уже сейчас.

– Вы имеете в виду убийцу дедушки? – спросила Линор. – Но этого человека не будет среди тех, кто соберется в нашем доме. Только вы, я, Аннабель, Айви и Кингсбери. Никто из нас не убивал дедушку.

– Боюсь, вы ошибаетесь, мадам. К нам присоединятся и другие. Они приедут завтра. Инспектор Кетчпул из Скотленд-Ярда, Хьюго и Джейн Доккерилл, Фредди Рул и его мать Сильвия. Кроме того, сестра Фредди Милдред и ее жених Юстас Кэмпбелл-Браун, а также Джон Мак-Кродден и его отец. И… пожалуйста, будьте осторожны!

Автомобиль резко свернул в сторону, едва разминувшись со встречной машиной, и остановился на обочине. Линор Лавингтон выключила мотор.

– И еще ваш Тимоти, – добавил Пуаро дрожащим голосом, доставая из кармана носовой платок, чтобы вытереть лоб.

– Вы хотите сказать, что пригласили множество незнакомцев и людей, которые мне не нравятся, в мой дом, не спросив у меня разрешения?

– Увы, знаю, я нарушил некие нормы. В свою защиту могу лишь сказать, что это необходимо – если вы не хотите, чтобы убийца избежал наказания.

– Конечно, не хочу, но… из этого не следует, что вы можете заполнять мой дом незнакомцами и людьми, которые мне неприятны, даже не посоветовавшись со мной.

– А кто вам не нравится? Фредди Рул?

– Нет. Я имела в виду не Фредди.

– Однако он вам не нравится, верно?

– Вовсе нет, – скучающим голосом ответила она.

– Во время нашей последней встречи вы сказали, что просили своего сына Тимоти держаться от него подальше.

– Только из-за того, что он странный. Я имела в виду Доккериллов, чтоб вы знали.

– А почему вам не нравятся Хью и Джейн Доккерилл?

– Они необъективно относятся к моему сыну, наказывая за малейшие проступки, в то время как другим, которые только выглядят как ангелы, все сходит с рук, даже… – Линор Лавингтон замолчала.

– Убийство? – предположил Пуаро.

– Мне нужно будет подготовить множество спален. Как долго будут гостить у меня эти люди? И почему их так много?

«Потому что один из них мог убить Барнабаса Панди – и я пока не знаю, кто именно», – подумал Пуаро, но промолчал.

– Я бы предпочел подождать, пока все части головоломки встанут на свои места, – вместо этого сказал он.

Миссис Лавингтон вздохнула, включила двигатель, и они поехали дальше.

– Я просто не могу поверить, что кто-то из людей, которых вы пригласили, вошел в дом в тот день, когда умер дедушка, причем так, что никто из нас не заметил, – сказала она. – И все же… если вы уверены и если инспектор Скотленд-Ярда согласился приехать в Комбингэм-холл, то можете рассчитывать на полное содействие.

– Merci mille fois[37], мадам.

– Как только мы приедем, вы можете взглянуть на пишущую машинку, если все еще хотите.

– Мне бы это очень помогло.

– У нас появилась новая с тех пор, как вы побывали у нас, – старая уже не в лучшем состоянии.

Пуаро с беспокойством взглянул на Линор Лавингтон.

– А старая машинка все еще у вас?

– Да. Я попросила Кингсбери приготовить обе, чтобы вы могли их осмотреть. Новая еще находилась в магазине, когда были напечатаны те ужасные письма, но если я не предъявлю ее вам, вы можете подумать, будто я что-то скрываю.

– Разумно проверять все тщательно и последовательно, – сказал ей Пуаро. – Вот почему я хочу задать вам ряд вопросов о том дне, когда умер мсье Панди.

– Вы хотите спросить о нашем разговоре с Айви, когда дедушка принимал ванну? Давайте. Я ведь уже сказала, что готова помочь, если это поможет покончить с неопределенностью.

– Кингсбери описал ваш разговор как спор, а не обычную беседу, – сказал Пуаро.

– Нет, не спор, а ужасная ссора, которую усугубляли бесконечные вопли Аннабель, просившей нас успокоиться, – сказала Линор. – Она не выносит конфликтов. Конечно, никто их не любит, но большинство из нас понимает, что не всякая дискуссия приятна. Я уверена, что мы с Айви решили бы наши противоречия гораздо быстрее, если бы Аннабель постоянно не прерывала нас просьбами быть добрее по отношению друг к другу. А это заставляло меня злиться на нее, насколько я помню. Как всегда, она приняла сторону Айви, однако постаралась втереться в доверие и ко мне.

– Мадам, я благодарен вам за искренность, но для меня было бы гораздо полезнее, если бы вы сначала рассказали о причине вашего спора с дочерью.

– Да, я говорю с вами исключительно искренне. – Линор Лавингтон казалась удивленной. – Чего не делала уже довольно долгое время. Это одурманивает.

Однако в ее голосе Пуаро уловил тревогу.

– Мой с Айви обмен жесткими обвинениями в тот день в ее спальне был продолжением наших неприятностей. За несколько дней до этого у нас состоялся семейный обед, закончившийся катастрофой, а парой месяцев ранее имел место крайне неприятный поход на пляж. Именно там все и началось. И в случившемся виновата я. Если бы я сумела лучше контролировать свои чувства, ничего бы потом не случилось.

– Расскажите мне всю историю с самого начала, – попросил Пуаро.

– Хорошо, но при одном условии, – сказала Линор Лавингтон. – Если вы обещаете мне не говорить об этом с Айви. Я получила ее разрешение все рассказать вам, но, боюсь, она будет расстроена, если вы затронете эту тему в ее присутствии.

В ответ Пуаро издал тщательно выверенный звук, означавший согласие. Следующие слова, которые он услышал, его заметно удивили.

– Я сделала неудачное замечание о ногах Айви, когда мы были на пляже.

– Ее ногах, мадам?

– Да. Я всегда буду об этом жалеть, но когда слова сказаны, их уже не вернуть, и никакие извинения не помогут. Они остаются в памяти обиженного человека и живут своей жизнью.

– Замечание имело оскорбительный характер? – спросил Пуаро.

– Разумеется, я не собиралась ее обижать. Я уверена, вы заметили, что лицо Айви покрыто шрамами. На них невозможно не обратить внимание. Как ее мать, я, понятно, беспокоюсь, что эти шрамы затруднят или же сделают невозможным замужество Айви. А я бы хотела, чтобы она вышла замуж и у нее были дети. Мой собственный брак оказался неудачным, но я уверена, что Айви сможет сделать лучший выбор, чем я в свое время. Она более реалистична, чем я в ее возрасте. Вот только она не понимает, что, для того чтобы выйти замуж, не только ты можешь выбирать, но и тебя должны выбрать.

Линор нетерпеливо фыркнула.

– Невозможно рассказать эту историю, не упомянув вещи, которые вы можете счесть непростительными, мистер Пуаро. Боюсь, я не в силах сдержать свои чувства. Айви повезло, что большая часть ее лица не пострадала. Она могла бы легко скрывать шрамы, причесываясь соответствующим образом, однако она упрямо отказывается это делать. Конечно, она имеет полное право на это, и я никогда не считала, что шрамы помешают мужчине проявить к ней интерес. Айви живая и привлекательная девушка.

– Очень привлекательная, – согласился Пуаро.

– Однако я считаю, что ей не следует усугублять свои проблемы обжорством – еще немного, и она обретет размеры небольшого дома. Какой мужчина захочет иметь жену со шрамами на лице и непомерно огромным телом? Если я сейчас кажусь рассерженной, мистер Пуаро, то лишь из-за того, что никогда не говорила этого Айви, хотя часто думаю о ее фигуре. Меня больше всего на свете заботит счастье моих детей. Именно ради них я была покорной любящей женой для их отца, моего покойного мужа, до самого последнего дня. Ради них я позволяла Аннабель баловать Айви и Тимоти, вмешиваясь в их жизнь, будто она в большей степени их мать, чем я.

Я знаю, как сильно они ее любят, и всегда старалась ставить их нужды и чувства на первое место. И чтобы не травмировать Айви, день за днем за обеденным столом смотрела, как она кладет себе добавку, и молчала, хотя с трудом могла это выносить. Она была крупным плотным ребенком и всегда будет крепко сложенной девушкой, конечно. Она пошла в Сесила, своего отца. И все же я не могу видеть, как она ест, все время пытаясь понять, что она делает. Складывается впечатление, что ее совсем не волнует собственная фигура. Я ее не понимаю.

Линор Лавингтон тяжело вздохнула.

– Вот. Я это сказала. Таковы мои истинные чувства. Вы считаете, что я жестокая, бессердечная мать, мистер Пуаро?

– Конечно, вы любящая мать, мадам, но… позвольте мне сделать одно наблюдение?

– Конечно.

– Мадемуазель Айви – весьма привлекательная девушка нормальных форм и размеров. Как мне кажется, вы тревожитесь напрасно. Да, она не обладает идеальной фигурой, как у вас или вашей сестры и у многих других женщин. Но посмотрите вокруг! Не только обладательницы осиной талии, которую я могу обхватить большим и указательным пальцами, влюбляются и успешно выходят замуж.

Линор Лавингтон энергично качала головой, пока Пуаро говорил.

– Если Айви и дальше будет так же поглощать картофель, – заговорила Линор, как только Пуаро замолчал, – то скоро о ее талии нечего будет сказать. Именно с этого начались неприятности на том злосчастном обеде: она положила себе на тарелку сначала одну картофелину, потом вторую и третью, и я просто не сумела удержаться.

– От чего? – спросил Пуаро.

– Я лишь сказала: «Айви, двух картофелин, несомненно, будет достаточно». Мне казалось, что я тщательно подобрала слова, но она впала в ярость, и ее негодование вырвалось наружу, в том числе и история на пляже. Дедушка и Аннабель были огорчены, а я расстроилась из-за того, что оказалась главным злодеем; впрочем, так и есть – и от этого только хуже!

– Расскажите мне, что произошло на пляже, – попросил Пуаро.

* * *

– Это случилось прошлым летом, – начала Линор. – Стоял невероятно жаркий день. У Аннабель был грипп, и она не могла даже выйти в сад поиграть с собакой. Пес выл и скулил в ногах у ее постели, и она ужасно переживала. Аннабель попросила нас взять его с собой и увести подальше от Комбингэм-холла. Меня не слишком вдохновила эта перспектива – я не люблю собак, но Айви сказала, что Аннабель поправится быстрее, если не будет беспокоиться за пса, и я согласилась.

Мы отправились на пляж. Вы знаете, что, когда Айви была маленькой, она едва не утонула? Тогда у нее и появились ужасные шрамы. Она скатилась по крутому берегу и упала в реку. Пес Аннабель Скиттл пытался помешать ей упасть в воду и сильно расцарапал лицо. Конечно, он ни в чем не виноват.

– Мадемуазель Аннабель спасла жизнь вашей дочери, не так ли? – спросил Пуаро.

– Да. Если бы не моя сестра, Айви утонула бы. Они обе едва не погибли. Течение в том месте настолько сильное, что их могло унести, но каким-то образом Аннабель сумела вытащить Айви из воды и спастись сама. Им очень повезло. Мне даже страшно подумать, что могло случиться. С тех пор у Аннабель появилось стойкое отвращение к воде.

– К воде, – пробормотал Пуаро. – Весьма занятно.

– Айви также довольно долго боялась воды, но в возрасте четырнадцати лет решила преодолеть страх и вскоре стала регулярно и с удовольствием плавать. Теперь она довольно часто ездит на реку, чтобы искупаться, – на тот самый пляж, куда мы с ней взяли Хоппи, когда Аннабель болела.

– Похвально.

– Да. Но в результате ее руки и ноги стали мускулистыми. И едва ли мне стоит говорить вам, что лишь немногие женщины спортивного сложения удачно выходят замуж, мистер Пуаро. Тут у меня нет ни малейших сомнений. Я просто хочу, чтобы моя дочь выглядела привлекательно, вот и все.

Пуаро промолчал.

– Сама я купаюсь редко, – продолжала Линор. – И много лет до того дня, как мы повезли Хоппи на пляж, не видела дочь в купальном костюме. Айви плавала минут тридцать, а потом пришла посидеть со мной. Пес резвился в волнах, и мы с Айви уселись под деревом. Айви решила устроить пикник и принялась за еду. Пес прибежал к нам, чтобы чем-нибудь поживиться, и тут произошла странная вещь: Айви побледнела и начала дрожать. Она смотрела на собаку, и ее так сильно трясло, как будто она вот-вот упадет в обморок.

Я спросила, что случилось, но Айви не могла говорить. К ней вернулись воспоминания – понимаете, о том дне, когда она едва не утонула. Айви смогла рассказать об этом лишь значительно позже, по дороге домой. В течение многих лет она не помнила никаких подробностей, и вдруг прошлое вернулось: она вспомнила, как, находясь под водой, не могла ни вздохнуть, ни освободиться от того, что ее удерживало, вспомнила, что на берегу росли деревья вроде тех, под которыми мы сидели на пляже, и лапы Скиттла… Как хорошо вы знаете собак, мистер Пуаро?

– За долгие годы я свел знакомство с несколькими, мадам. Но почему вы спрашиваете?

– А вы когда-нибудь видели собаку вроде Хоппи?

Видел ли он? Пуаро решил, что нет. В чем и признался.

– Хоппи – эрдельтерьер, – сказала Линор. – Несомненно, вы заметили, что на всех лапах у него густая шерсть, будто меховые штаны.

– Oui. Это хорошее описание.

– Скиттл, пес, который пытался спасти Айви, также был эрдельтерьером. Пока лапы такой собаки остаются сухими, они кажутся гораздо более толстыми, чем на самом деле, потому что шерсть торчит во все стороны. Когда Хоппи в тот день подбежал к Айви, рассчитывая получить еду, его лапы были мокрыми после купания и потому казались худыми, точно пара коричневых палок. И их вид вернул Айви в тот день, когда она едва не утонула.

Понимаете, мистер Пуаро, она вспомнила, как видела мокрые лапы Скиттла, и ей показалось, всего на секунду или две, что это стволы деревьев. А из-за того, что они были тонкими, Айви подумала, что они далеко и, значит, она далеко от берега и у нее нет надежды на спасение. Я думаю, она впала в бредовое состояние от страха.

Но через несколько мгновений до нее добралась Аннабель, и появилась надежда! Айви заметила, что рядом с тонкими стволами есть и толстые – и тогда поняла, что тонкие вовсе не деревья, что они движутся взад и вперед и принадлежат собаке. И все снова обрело смысл.

Дыхание Линор Лавингтон стало хриплым.

– Вы можете представить, как опечалил меня ее рассказ, мистер Пуаро? Вернулись шокирующие мысли о том, что я едва не потеряла дочь. Если бы Айви не взяла с собой собаку в тот день, если бы пес не намочил в воде лапы, воспоминания никогда не вернулись бы. Я так бы хотела, чтобы этого не было, и я не произнесла бы тех слов, что произнесла потом, но прошлое не изменить, не правда ли?

– Итак, мы приближаемся к той неудачной фразе о ногах? – спросил Пуаро.

Он уже сомневался, что Линор Лавингтон когда-нибудь до нее доберется.

– Мы возвращались домой. После того как Айви рассказала мне о своих воспоминаниях, я была сама не своя и пыталась сосредоточиться на управлении машиной, чтобы мы никуда не врезались. Мне ужасно хотелось, чтобы она перестала говорить, а я сумела собраться с мыслями… и эти слова просто вырвались у меня! Я произнесла их неосознанно.

– О каких словах идет речь, мадам?

– Я сказала, что лапы Скиттла совсем не напоминали стволы деревьев. И добавила, что Айви следует подумать о том, чтобы поменьше плавать, потому что скоро ее ноги станут все больше напоминать стволы деревьев. Я сразу же пожалела о своих словах. И все же в них было кое-что положительное: Айви ужасно на меня рассердилась. И воспоминания о том, как она едва не утонула, исчезли. Теперь она могла лишь ненавидеть свою бессердечную мать.

Я произнесла эти слова не затем, чтобы причинить ей боль, – на самом деле я не считаю ее ноги похожими на стволы, – я лишь хотела, чтобы она подумала о чем-то другом, выбросив из головы ужасные воспоминания. Я хотела, чтобы она обратила внимание на будущее, а не на прошлое. Я долгие часы приносила ей извинения и решила, что ее обида осталась в прошлом, я правда так думала, а через несколько месяцев, за обедом… ну я вам уже говорила.

– Мадемуазель Айви рассказала вашей сестре и деду о том, что произошло на пляже и что вы ей сказали?

– Да.

– И какова была их реакция?

– Аннабель, конечно, пришла в смятение, – с привычным нетерпением ответила Линор. – На каждую слезу, пролитую кем-либо, Аннабель должна ответить потоком собственных.

– А мсье Панди?

– Он ничего не сказал, но выглядел ужасно несчастным. Я не думаю, что его расстроили мои слова, – его встревожил страх Айви, которая думала, что умрет. Возможно, ей следовало оставить неожиданно всплывшие воспоминания при себе. Это все влияние Аннабель. Прежде у Айви никогда не бывало таких эмоциональных всплесков. И даже после того как обед был испорчен, ей, видимо, показалось этого недостаточно! В день смерти дедушки я шла по лестнице, когда услышала громкие рыдания. Плакать можно тихо, вы же знаете, мистер Пуаро.

– Вы правы, мадам.

– Я решила, что больше не могу терпеть подобную жалость к себе. Моя дочь была сильной здоровой девушкой. Я так ей и сказала, а она закричала в ответ: «Как я могу себя чувствовать, если моя мать сравнила мои ноги со стволами деревьев?» Ну а потом, понятно, на лестницу выбежала Аннабель, чтобы сунуть свой нос куда не следует, сделав вид, что пытается восстановить мир между нами. И почти сразу же дедушка закричал из ванной комнаты, что мы ужасно шумим. Если бы Аннабель не вмешалась, дав мне возможность говорить с дочерью наедине, было бы гораздо меньше шума, поскольку мне пришлось повысить голос, заглушая плач Аннабель. Дедушка не был глупцом – он все понимал не хуже меня. Он кричал на Аннабель. Ведь он уже решил…

Пуаро повернул голову, чтобы выяснить, отчего миссис Лавингтон смолкла, и увидел, как у нее изменилось лицо. Она молча смотрела на дорогу.

– Пожалуйста, продолжайте, – сказал Пуаро.

– Если я продолжу, вы должны обещать, что не станете об этом рассказывать теперь, когда дедушка умер.

– Вы хотели поведать мне, что мсье Панди решил изменить завещание?

Машину резко рвануло.

– Sacre tonerre![38] – вскричал Пуаро. – Вас удивляет, что Эркюль Пуаро так много знает, – я понимаю, но это не повод сгубить нас обоих.

– Откуда вы узнали о завещании? Если только… Должно быть, вы встречались с Питером Ваутом. Как забавно. Дедушка говорил, что он рассказал об этом только мне. Может быть, он имел в виду нашу семью. Аннабель не следует ничего знать, мистер Пуаро. Вы должны мне обещать. Это ее уничтожит. Я говорила о ней не самые приятные вещи, и тем не менее…

– Тем не менее она ваша сестра. И спасла жизнь вашей дочери.

– Вот именно, – сказала Линор. – После смерти дедушки меня утешает только одно: он так и не успел изменить завещание, и Аннабель никогда не узнает о его планах. Естественно, я бы позаботилась, чтобы она ни в чем не нуждалась, дело не в этом. Быть так жестоко выброшенной… боюсь, она бы не выдержала.

– Вы не пытались убедить мсье Панди изменить решение, когда он рассказал вам о нем?

– Нет. Это лишь упрочило бы его решимость. Пытаться переубедить кого-то, когда он уверен в своей правоте… – Она покачала головой. – Из таких вещей никогда ничего не выходит, направлено ли оно на себя или на других. Дедушка редко, хотя и такое случалось, сознавал, что поступил неправильно, но никогда после того, как ему указал на это кто-то другой.

– Понятно, – сказал Пуаро.

«Что же здесь не сходится?» – спросил он себя. Он чувствовал, что какая-то деталь не укладывается в общую схему. Более того, знал, что услышал ее уже после того, как сел в автомобиль Линор. Так что же это было?

– Должно быть, вы думаете, что у моей сестры имелся превосходный мотив для совершения убийства, – сказала Линор. – Да, это так – но она ничего о новом завещании не знала. А значит, мотива не было.

– У мадемуазель Аннабель идеальное алиби, которое обеспечили ей вы и ваша дочь, – напомнил Пуаро.

– Вы говорите так, словно мы солгали. Но мы сказали правду. Мы с Айви все время находились рядом с Аннабель, мистер Пуаро. И когда мы стояли в ванной, куда позвал нас Кингсбери, каждый дюйм платья Аннабель был сухим. Она не могла убить дедушку.

– Скажите мне, мадам: мадемуазель Айви вас простила? – спросил Пуаро. – Или до сих пор обижена?

– Я не знаю. И не собираюсь возвращаться к этому вопросу, но, надеюсь, она не держит на меня зла. На следующий день она впервые надела браслет, что я ей подарила. Я подумала: таким способом Айви предлагает мне мир. Дело в том, что я отдала ей браслет, когда умер дедушка. Но в тот момент она совершенно определенно меня не простила! Айви сказала, что скорее умрет, чем станет его носить, швырнув им в меня через всю комнату.

Это красивый браслет из гагата, «черного янтаря», ручной работы; он был мне невероятно дорог. Я подарила его Айви в знак моей любви. Она знала, что браслет имел для меня огромное значение – его подарил мой покойный муж Сесил, когда мы вместе отдыхали на побережье, и я его очень берегла, но она решила истолковать движение моей души наихудшим образом.

– Что вы имеете в виду? – Вдалеке виднелись приближающиеся ворота Комбингэм-холла.

– Айви обвинила меня в том, что я отдаю свои старые вещи, ничего не покупая ей специально. Она пошла к себе в спальню и принялась вытаскивать из комода ящики, пытаясь найти веер, который когда-то я ей подарила! Веер я также очень любила. На нем была изображена танцующая красивая леди – конечно же, с тонкой талией.

Я знала, что Айви подумает, когда увидит веер, и сказала: «Танцующая леди с ее черными волосами и бледной кожей похожа на тебя, дорогая», потому что так и было. Айви понравился веер, когда я отдала его ей, и мне казалось, что сравнение с танцовщицей она примет как комплимент. Однако внезапно, в свете тех самых событий, Айви решила, что я пытаюсь обмануть ее, а на самом деле хочу, чтобы она увидела разницу между изящной талией танцовщицы и ее собственной.

– Человеческие отношения чрезвычайно сложны, – заметил Пуаро.

– Да, и люди сами их предельно усложняют, – осуждающе ответила Линор Лавингтон. – И все же, как я и сказала, Айви недавно надела браслет, что я подарила ей. И позаботилась, чтобы я обратила на него внимание. Должно быть, так она хотела показать, что простила меня. Что еще он мог означать?

Глава 26

Эксперимент с пишущей машинкой

Когда Линор Лавингтон и Пуаро приехали в Комбингэм-холл, они застали Кингсбери охраняющим маленький столик в прихожей, на котором бок о бок стояли две пишущие машинки.

– Я приготовил обе машинки для мистера Пуаро, как вы просили, миссис Лавингтон.

– Благодарю тебя, Кингсбери. Ты можешь идти.

Слуга, шаркая ногами, ушел. Никто не сделал попытки закрыть входную дверь.

Пуаро подавил желание спросить, почему в таком большом доме, как Комбингэм-холл, где столько пустых комнат, проверка пишущих машинок должна проходить в прихожей. Это не имело смысла! Пуаро подумал, что, если бы дом принадлежал ему, он бы на месте маленького столика поставил большой рояль. Только он был бы здесь на месте.

– Что-то не так, мистер Пуаро? – спросила Линор Лавингтон.

– Вовсе нет, мадам.

Пуаро посмотрел на машинки, стоявшие перед ним. Одна была новой и блестела, у второй сбоку имелась трещина и глубокая царапина спереди. Рядом с ними Кингсбери положил бумагу и копирку, требовавшиеся Пуаро для проверки.

Устроившись в отведенной ему комнате и приведя себя в порядок, Пуаро сел перед маленьким столиком и проверил сначала старую пишущую машинку, потом новую. Обе выдали одинаковые «е» без малейших изъянов. У него не было никакой нужды искать другие отличия, и, однако же, он провел кое-какие изыскания. Ведь если не искать, то не получишь шанса обнаружить детали, существование которых ты даже не предполагал и которые впоследствии могут оказаться исключительно важными.

На родном французском языке Пуаро вознес благодарность высшим силам, когда понял, что такие детали в этом случае наличествуют. Он сличал два листа бумаги, на которых напечатал одно и то же, когда сначала услышал, а потом увидел Хоппи.

Пес сбежал по лестнице и промчался через прихожую. Вслед за ним быстро спустилась Аннабель Тредуэй.

– Хоппи, сидеть. Сидеть, малыш! Я уверена, мистер Пуаро не любит, когда ему лижут лицо.

Пуаро действительно не любил подобные вещи и погладил пса, полагая, что тот примет это в качестве разумного компромисса.

– Видите, как Хоппи рад вас видеть, мистер Пуаро! Разве он не милый, ласковый мальчик? – Аннабель умудрилась произнести это печальным голосом, словно никто, кроме нее, не мог оценить достоинств собаки.

Через какое-то время Хоппи вспомнил, что собирался в сад, и направился к двери.

Аннабель заметила листы бумаги в руках Пуаро.

– Я вижу, вы заняты нашими машинками, – проговорила она. – О, не позволяйте мне вам мешать. Линор строго-настрого наказала мне не отвлекать вас, чтобы вы могли спокойно делать вашу детективную работу.

– Я уже завершил эксперимент, мадемуазель. Хотите узнать результат? Скажите, какие вы тут видите различия?

Он передал ей оба листа.

Аннабель некоторое время их рассматривала, а затем взглянула на Пуаро.

– Я ничего особенного не вижу, – призналась она. – Ничего, на что следовало бы обратить внимание. Буква «е» есть на обеих страницах и выглядит совершенно нормально.

– Верно. Но здесь имеется еще кое-что интересное, кроме «е».

– На обоих листах напечатано: «Я, Эркюль Пуаро, прибыл в Комбингэм-холл и не уеду отсюда до тех пор, пока не разгадаю тайну смерти Барнабаса Панди». Обе надписи совершенно одинаковы, разве нет? Чего я не заметила?

– Если я вам отвечу, мадемуазель, то лишу шанса проделать эту работу самостоятельно.

– Я не собираюсь проделывать никакую работу. Я хочу, чтобы вы сказали, грозит ли обитателям дома опасность со стороны убийцы, который здесь бродит, и защитят ли нас от нее, а потом… только одного: забыть!

– Но что вы хотите забыть?

– Забыть все. Убийство дедули, причину убийства, имя убийцы и отвратительное письмо, которое я никак не могу выкинуть из головы даже после того, как сожгла.

– А мокрое голубое платье с белыми и желтыми цветами? – спросил Пуаро.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами и, казалось, не поняла.

– Что вы имеете в виду? – спросила она. – У меня есть голубое платье с белыми и желтыми цветами. Но оно не мокрое.

– И где оно?

– В моем шкафу.

– Вы уверены, что оно там?

– А где еще ему быть? Я была в нем в тот день, когда умер дедуля. С тех пор у меня не возникало желания его надеть.

Значит, она не искала платье и не знает, что оно исчезло. «Если, конечно, говорит правду», – подумал Пуаро.

– Мадемуазель, известно ли вам, что ваш дедушка хотел переписать завещание? Однако не успел. Ему помешала смерть. Он намеревался существенно изменить свои распоряжения.

– Нет, я не знала. Хотя Питер Ваут, его адвокат, приходил к нам, и они уединялись в гостиной, чтобы что-то обсудить, поэтому весьма возможно…

Неожиданно Аннабель ахнула, сделав шаг назад. Пуаро вскочил, чтобы ее поддержать, если она начнет падать.

Он помог ей сесть на стул.

– Что случилось, мадемуазель?

– Речь шла обо мне, верно? – шепотом спросила она. – Он хотел лишить меня наследства. Вот почему он вызвал Ваута. Несмотря на то что я спасла жизнь Айви – как только он узнал, то уже не мог меня простить! Из чего следует, что я вообще не имею права на прощение, – резко сказала Аннабель. – Если дедушка собирался изменить завещание, чтобы меня наказать, значит, я не заслуживаю ничего, кроме страданий. Он всегда был справедливым. Я никогда не рассчитывала, что он будет любить меня так же, как Линор, но он всегда был справедливым.

– Мадемуазель, пожалуйста, объясните Пуаро. За что ваш дедушка не мог вас простить?

– Нет! О, он получит то, что хотел – я не стану стоять на пути его желаний, – но никогда не расскажу вам или кому-то другому. Никогда! – И она, рыдая, побежала по лестнице наверх.

Пуаро в изумлении смотрел ей вслед, затем перевел взгляд на открытую входную дверь и подумал, как просто ему было бы выйти отсюда и вернуться в Лондон, в особняк «Уайтхэйвен», и никогда сюда не вернуться. Официально здесь не совершено преступления, поэтому никто не сможет сказать, что он не раскрыл убийство.

Однако он не может уйти. Он ведь Эркюль Пуаро!

– Три дня, – сказал он себе. – Всего три дня!

Глава 27

Браслет и веер

На следующее утро Пуаро направлялся завтракать, когда его остановила Айви. Рядом с ней был Хоппи. На этот раз он не пытался лизнуть Пуаро в лицо и казался подавленным.

– Где тетя Аннабель? – резко спросила Айви. – Что вы с ней сделали?

– Разве ее нет в доме? – спросил в ответ Пуаро.

– Нет. Она взяла один из автомобилей и куда-то уехала, оставив Хоппи дома, – а такого никогда не бывало. Вообще никогда. И она ни слова не сказала маме. Вы ее чем-то огорчили?

– Oui, c’est possible[39], – с болью в сердце ответил Пуаро. – Иногда для спасения жизней приходится задавать неприятные вопросы.

– И чьи жизни необходимо спасти? – спросила Айви. – Вы хотите сказать, что тот, кто убил дедулю, будет убивать снова?

– Вне всякого сомнения, убийство было спланировано.

– Речь идет об одной жизни или о нескольких? Вы сказали «жизни».

– Мадемуазель! Sacre tonerre!

– Что такое? Вы выглядите так, словно увидели призрак.

Пуаро открыл рот, но не сумел произнести ни звука. Его мысли неслись так быстро, что он не успевал облекать их в слова.

– С вами все в порядке, мистер Пуаро? – с тревогой спросила Айви. – Неужели то, что я сказала, вас напугало?

– Мадемуазель, вы сказали то, что мне невероятно помогло! Пожалуйста, ничего больше не говорите некоторое время. Мне нужно проследить логику теории, набирающей силу в моей голове, чтобы убедиться, что я прав. Я должен быть прав!

Айви стояла, скрестив руки и смотря на него, пока он складывал в уме кусочки головоломки. Хоппи, все еще остававшийся рядом, также вопросительно уставился на Пуаро.

– Благодарю вас, – через какое-то время сказал Пуаро.

– Ну? – спросила Айви. – Вы оказались правы?

– Да, я думаю.

– Замечательно! Я с нетерпением жду возможности выслушать вашу теорию. Свою мне так и не удалось придумать.

– Даже не пытайтесь, – сказал Пуаро. – Ваши предположения будут основаны на полностью ошибочных предпосылках, а потому вы потерпите поражение.

– А что значит «ошибочные предпосылки»?

– Все в свое время, мадемуазель. Всему свое время.

Айви скорчила гримаску – смесь разочарования и восторга.

– Полагаю, мама рассказала вам о ссоре, которая случилась в тот день, когда умер дедуля? – Она улыбнулась. – Теперь вы знаете о моих ногах, подобных стволам деревьев. И мама наверняка вас предупредила, чтобы вы ничего мне не говорили, опасаясь, что я снова ужасно расстроюсь.

– Мадемуазель, если мне позволено высказать свое мнение, вы очень симпатичная девушка, и у вас все в порядке с вашими формами и размерами.

– У меня шрамы, – сказала Айви, показывая на свое лицо. – Но в остальном я с вами согласна. Я нормальный, здоровый человек, и меня это вполне устраивает. Мама считает, что я должна стремиться быть не шире ершика для чистки бутылок, а еда – ее пунктик. Она ест неправильно. И так было всегда. Вы заметили вчера за обедом?

– Боюсь, что нет, – ответил Пуаро, который был слишком занят поглощением вкуснейших блюд.

– Она кладет в рот маленькие кусочки разной еды, а потом неохотно их проглатывает, словно принимает прописанное врачом лекарство, и большую часть времени тыкает свою тарелку вилкой, словно то, что там лежит, плетет против нее заговор. Мама думает, что я обижена на нее из-за того, что не в силах слышать правду о своих ужасных ногах. Какая чепуха! Я абсолютно довольна своими ногами. Меня огорчает, что мама смотрит на меня и видит только массу физических недостатков. И ее лживость также меня бесит.

– Ваша мама говорит неправду? – спросил Пуаро.

– О, она не выносит правды. У мамы на нее аллергия. Она готова сделать или сказать все, что угодно, лишь бы они с Тимми были довольны – я думаю, она считает, что в этом состоит ее материнский долг, но время от времени крупицы правды пробиваются наружу, и когда такое случается, она все переворачивает с ног на голову, отрицая очевидное. Я никогда ей не верю, если она говорит, что я красивая. Я знаю, что она врет. Ей следовало бы признать, что ее вполне бы устроило, если б я заморила себя голодом, став худой, как щепка. Но она лжет и лжет о том, что любит меня такой, какая я есть, а себе говорит, что таким способом доставляет мне радость.

Айви говорила задумчиво, она просто анализировала то, что есть, и в ее голосе полностью отсутствовала обида. «Похоже, – подумал Пуаро, – она куда более счастливая и стойкая женщина, чем ее мать и тетя».

– Дело в том, что можно пытаться отрицать правду, но она все равно выйдет на свет. Я не думаю, что мама рассказала вам о том, как подарила мне веер. – Айви рассмеялась. – На нем изображена темноволосая женщина, и мама сказала: «Смотри, как она на тебя похожа, Айви. У нее такого же цвета волосы и платье». Но у женщины на веере была самая тонкая талия из всех, что мне доводилось видеть! А я собиралась на танцевальный вечер и надела привлекающее внимание черно-красное платье, которое, как я теперь понимаю, не очень мне подходило и выглядело бы намного лучше на женщине с более стройной фигурой, но меня не волновали такие мелочи. Мне очень нравилось то платье. Однако мама не могла этого вынести, потому что оно подчеркивало мою талию – и тогда она решила выказать мне неудовольствие, завуалировав его под подарок. Наверное, рассчитывала, что, глянув на женщину с веера, я замечу, как она отличается от меня, и тут же пойму, что мне просто необходима осиная талия.

– Ваша мать сказала мне, что подарила вам еще и браслет, – сказал Пуаро.

Айви кивнула.

– После смерти дедушки. Я бросила на него один взгляд и подумала, что не смогу надеть его на свое запястье, даже если буду пытаться в течение ста лет. Он принадлежал маме и прекрасно ей подходил, но не годился для девушки моей комплекции. Однако оказалось, что браслет подошел, хоть и с некоторым трудом. Я недавно его надела; впрочем, не думаю, что буду носить. Я хотела, чтобы мама хотя бы раз увидела его на мне. Я знаю, она все еще переживает из-за того, что нанесла мне обиду, позволив узнать, что мечтает видеть меня более стройной, и хотела показать, что простила ее. Она такая, какая есть, и тут ничего нельзя сделать. А я в своем гневе была ужасно несправедлива к ней. Мама любила браслет и веер и никогда бы с ними не рассталась – если бы не отдала мне, а я обвинила ее в том, что она дарит мне старые вещи, не желая тратить на меня деньги.

Айви грустно улыбнулась.

– Я ничуть не лучше ее, мистер Пуаро. Я думаю, важно понимать, что твои близкие и дорогие люди не идеальны. А если человек не может это принять… он ступает на дорогу, ведущую к безумию.

«Ни один человек не идеален», – мысленно согласился с ней Пуаро. С другой стороны, головоломка и ее решение, после того, как все, даже самые маленькие фрагменты укладываются в схему…

– А известно ли вам, мадемуазель, что ваш дедушка намеревался изменить завещание, но умер до того, как успел это сделать?

– Нет. – В глазах Айви появилось сосредоточенное выражение. – И как он собирался его изменить?

– Адвокат и ваша мать сказали мне, что он намеревался вычеркнуть мадемуазель Аннабель из завещания.

– Но почему он решил так поступить? – спросила Айви. – Тетя Аннабель – добрый, бескорыстный, достойный человек. Таких, как она, совсем немного. Я далеко не всегда бываю доброй. А вы, мистер Пуаро?

– Я стараюсь, мадемуазель Айви. Очень важно стараться.

– Но… это не имеет смысла, – пробормотала Айви. – И просто не может быть правдой. Дедушка всегда больше любил маму, но он никогда бы не стал так явно демонстрировать свои предпочтения. К тому же он не хуже меня знал, что тетя Аннабель никому и никогда не причинила вреда. Я всегда считала, что он чувствовал себя виноватым из-за того, что она его раздражала, потому что не делала ничего, чтобы заслужить такое отношение.

– Я должен задать еще один вопрос, мадемуазель, – сказал Пуаро. – Он покажется вам странным, и я заранее приношу извинения, если он огорчит вас.

– Он о стволах деревьев? – спросила Айви.

– Нет. Он касается вашего покойного отца.

– Бедный папа.

– Почему вы так говорите?

– Я не знаю. Не думаю, что мама сильно его любила. О, она безупречно играла роль хорошей жены, но ее сердце было свободным. Она могла любить его больше, будь она честной с самого начала. А вместо этого их отношения развивались по обычной схеме: она пыталась вести себя так и говорить то, что, по ее мнению, сделало бы его счастливым, но в результате оба не были довольны своей жизнью.

– Она обманывала его в каких-то определенных вопросах? – спросил Пуаро.

– Нет, все гораздо хуже, – сказала Айви. – Она обманывала его в каждодневной жизни. Мама невероятно умна, вы же знаете. Отлично организованна, хитроумна и способна на многое. Она склонна считать, что все должно быть, как она хочет. При таком отношении препятствия на ее пути часто попросту исчезают. Точнее, я бы сказала, что так стало после смерти папы. Он мог волноваться из-за мелочей и постоянно повторял, что им не следует делать то или это, потому что у них не получится – покинуть Комбингэм-холл, к примеру, чтобы устроить собственный дом. Мама хотела, а папа нет, и она делала вид, что согласна с ним. Но знала, что у нее все прекрасно получилось бы, если бы ей представился шанс, и эта мысль постоянно ее мучила. Ей бы следовало сказать ему, что нельзя быть таким глупым, вместо того чтобы потворствовать его робкому отношению к жизни. Я полагаю, его смерть стала для мамы облегчением.

– Она говорила о том, что испытала облегчение?

– Боже мой, нет. Она бы скорее умерла, чем призналась. Она действительно невероятно умна. Мама получает огромное удовольствие от того, что стала за все отвечать и может принимать собственные решения после смерти папы – однако ни разу не сказала: «Какое облегчение, я теперь свободна!» – как поступили бы многие на ее месте. Нет, подобных слов мама никогда не произнесла бы вслух.

Айви улыбнулась.

– Да, что-то я слишком много болтаю. Так что вы хотели спросить меня про папу? Я не дала вам задать вопрос.

– После смерти вашего отца вы получали какие-то письма, якобы им написанные?

– Письма от умершего отца? Нет. Ни разу. А почему вы спрашиваете?

Пуаро покачал головой.

– Не имеет значения. Благодарю вас за то, что уделили мне время, мадемуазель. Наш разговор на многое пролил свет.

– А я думаю, очень даже имеет, – сказала Айви ему вслед, когда он направился в столовую, где его ожидал завтрак. – Сначала письма от вас, но написанные не вами, потом от моего мертвого отца, которые он просто не мог написать… Надеюсь, вы нам объясните, мсье Пуаро. Я бы хотела разобраться во всех деталях этой странной истории.

– Как и я, – сказал себе Пуаро, усаживаясь за стол и принимаясь за еду. – Очень бы хотел.

Глава 28

Неубедительное признание

Я сидел у себя в Скотленд-Ярде, разгадывая особенно сложный кроссворд, когда в дверь постучал суперинтендант.

– Прошу прощения за то, что прерываю вас, инспектор, – с улыбкой сказал он. – Но с вами хочет поговорить мисс Аннабель Тредуэй.

С тех пор как Роланд-Веревка понял, что ни Пуаро, ни Скотленд-Ярд не намерены предъявить его сыну обвинение в убийстве, суперинтендант стал образцом разумности и сдержанности.

– Я немедленно приму мисс Тредуэй, – сказал я.

Шеф ввел ее в маленькую комнату и исчез. Я бросил взгляд на стоявшую передо мной женщину и спросил себя: почему с первой минуты, как я увидел ее, она показалась мне олицетворением трагической судьбы? Казалось, все в комнате потемнело после ее появления. Но почему? Она не плакала, не была одета в траур. Меня это озадачивало.

– Добрый день, мисс Тредуэй.

– Вы инспектор Эдвард Кетчпул?

– Совершенно верно. Я полагал, мы встретимся завтра в Комбингэм-холле. И никак не ожидал, что вы приедете для встречи со мной в Лондон.

– Я хочу сделать признание, – сказала она.

– Понятно. – Я сел и предложил ей то же, однако она осталась стоять.

– Я убила своего дедушку. Я действовала в одиночку.

– В самом деле?

– Да. – Она вздернула подбородок, словно гордясь собой. – Три других человека также получили письма, в которых их обвинили в убийстве, но они не виновны. Я его убила.

– Вы хотите признаться в том, что убили Барнабаса Панди?

– Да.

– Как?

Она нахмурилась.

– Я не совсем понимаю ваш вопрос.

– Все предельно просто. Вы сказали, что убили мистера Панди. Я спрашиваю, как вы это сделали?

– Я думала, вы знаете. Он утонул в ванне.

– То есть вы хотите сказать, что его утопили вы?

– Я… да. Я его утопила.

– Но Эркюлю Пуаро вы говорили совсем другое, – сказал я.

Аннабель Тредуэй опустила глаза.

– Я сожалею.

– О чем? Об убийстве дедушки? Или о том, что солгали Пуаро? Или что лжете мне? Или обо всем сразу?

– Пожалуйста, не осложняйте все сильнее, чем это необходимо, инспектор.

– Вы только что признались в убийстве, мисс Тредуэй. На что вы надеялись: на чашку какао и одобрительное похлопывание по спине? Ваша сестра и племянница уверили Пуаро, что вы не могли убить мистера Панди и что вы трое были вместе, когда услышали, как он возмущался, что вы слишком шумите, пока Кингсбери не нашел его мертвым в ванне тридцать минут спустя.

– Должно быть, они ошиблись. Мы находились вместе в спальне Айви, но я вышла из комнаты на несколько минут. Линор и Айви, вероятно, забыли. Трудно помнить такие детали, ведь с тех пор прошло много недель.

– Понятно. А вы помните, что на вас было надето в тот день, когда вы убили своего деда?

– Что надето?

– Да. Ваша сестра Линор описала вполне определенное платье.

– Я… на мне было голубое платье с желтыми и белыми цветами.

Что ж, хотя бы это совпадало с показаниями ее сестры.

– Скажите мне, где это платье сейчас? – спросил я.

– Дома. Почему все спрашивают меня про платье? Какое это имеет значение? Я не надевала его с того дня, как умер дедуля.

– А оно намокло, когда вы опускали голову дедушки в воду? – спросил я.

Она посмотрела на меня, словно собираясь потерять сознание.

– Да.

– Ваша сестра Линор сказала Пуаро, что ваше платье было совершенно сухим.

– Она… должно быть, она не заметила.

– А если я вам скажу, что Джейн Доккерилл нашла ваше голубое платье – его мокрым завернули в целлофан и клейкой лентой закрепили под кроватью Тимоти Лавингтона в школе?

На лице Аннабель Тредуэй появилось нескрываемое удивление.

– Вы все выдумываете, чтобы сбить меня с толку, – заявила она. – Специально!

– Или мешаю придерживаться заранее выученного рассказа, упоминая неудобные факты?

– Вы искажаете мои слова! Пожалуйста, примите мое признание.

– Пока не могу. Вы уверены, что не прикрепляли свое платье к кровати вашего племянника? Неужели вас не обеспокоило, что оно было мокрым и пахло оливковым маслом? Неужели вам не пришло в голову спрятать его где-нибудь подальше от дома?

– Что ж, ладно, – дрожащим голосом сказала она. – Да, я это сделала.

– Но когда я попросил вас подтвердить, что вы спрятали платье под кроватью Тимоти, вы сказали, что оно дома. Зачем вам было лгать, если вы уже признались в убийстве? Я не думаю, что вы стали бы так поступать.

– Имеет значение только одно: я убила моего деда. И готова поклясться в суде, что сделала это. Вы можете арестовать меня немедленно и поступить, как обычно поступают с преступниками – но вы должны мне кое-что обещать в обмен на признание. Я не хочу, чтобы Хоппи оставался в Комбингэм-холле после того, как я окажусь в тюрьме. За ним будут неправильно ухаживать. Дайте слово, что вы найдете человека, который станет его любить и заботиться о нем.

– Вы сами будете делать и то и другое, – весело сказал я ей. – Мне совершенно очевидно, что вы никого не убили.

– Я убила. Дайте мне Библию, и я поклянусь.

– Значит, на Библии? А вы поклянетесь жизнью вашего пса?

Губы Аннабель Тредуэй превратились в ниточку. На глазах появились слезы. Она молчала.

– Хорошо, мисс Тредуэй, скажите мне: почему вы утопили вашего дедушку?

– На это я легко могу ответить. – В ее голосе и глазах появилось очевидное облегчение. Я почувствовал, что сейчас она может сказать правду, во всяком случае, ее часть. – Дедуля кое-что узнал обо мне. И из-за этого собирался вычеркнуть меня из завещания.

– И что же он узнал?

– Я никогда вам не расскажу, – заявила Аннабель Тредуэй. – И вы не можете меня заставить.

– Верно, не могу.

– Вы намерены арестовать меня за убийство?

– Я? Нет. Я должен проконсультироваться с мистером Пуаро, а потом, возможно, связаться с полицейским участком.

– Но… что мне теперь делать? Я не собиралась возвращаться домой.

– Боюсь, вам придется – если только у вас нет возможности отправиться в другое место. Поезжайте домой, гуляйте с псом и ждите, появится ли кто-нибудь, чтобы арестовать вас за убийство. Я считаю, что это крайне маловероятно, но кто знает? Быть может, вам повезет!

Глава 29

Внезапное длинношеее

Свернув за угол своей улицы вечером того же дня, я увидел, что дверь дома, где я жил, распахнута, а моя домовладелица миссис Бланш Ансворт стоит в дверном проеме и готова броситься мне навстречу, как только я появлюсь.

– О нет, – пробормотал я.

Она переминалась с ноги на ногу, размахивая руками, словно кто-то просил ее изобразить дерево, атакованное ураганным ветром. Неужели она думает, что я до сих пор ее не заметил?

Я постарался изобразить лучшую из своих улыбок.

– Здравствуйте, миссис Ансворт! Чудесный вечер, не правда ли?

– Я рада, что вы вернулись! – сказала она. Как только я оказался рядом, она схватила меня за руку и втащила в дом. – Пока вас не было, один джентльмен нанес вам визит. Мне он совсем не понравился. Очень странный тип. Я многое повидала, но такого встретила впервые.

– Вот как, – сказал я.

Главное достоинство миссис Ансворт состоит в том, что ей не нужно задавать вопросы. В течение нескольких минут после случайной встречи она обеспечит вас полным списком всех мыслей, которые приходили ей в голову, и всех событий, произошедших с того момента, как вы в последний раз ее видели.

– Стоял здесь, будто фигурка из китайского фарфора. Словно кто-то сделал его из глины. И он был таким вежливым – даже слишком, если уж на то пошло.

– Вот как, – повторил я.

– У меня появилось странное чувство с того самого момента, как я его увидела. «Не будь глупой, Бланш. Из-за чего ты беспокоишься? – сказала я себе. – Джентльмен ведет себя учтиво, ну, может быть, слишком сдержанно, но тебе не стоит тревожиться. Если бы все джентльмены, которые к тебе обращались, обладали такими хорошими манерами»… А потом он вручил мне пакет, чтобы я передала его вам, и сказал, что он для инспектора Эдварда Кетчпула, на нем был написан ваш адрес, так что я не стала спорить. Все тщательно завернуто, и я не думаю, что там что-то слишком отвратительное, но тут никогда не знаешь заранее, верно? А еще он круглый.

– И где пакет? – спросил я.

– Должна сказать, он мне понравился ничуть не больше, чем доставивший его джентльмен, – заявила миссис Ансворт. – Я не уверена, что вам стоит его открывать. На вашем месте я бы не стала.

– Вам не нужно беспокоиться за меня, миссис Ансворт.

– О, но я не могу! Я беспокоюсь.

– Где пакет?

– Ну в столовой, но… Подождите! – Она встала у меня на пути, не давая пройти в коридор. – Я не могла позволить вам открыть пакет, не предупредив вас. То, что произошло после этого, хорошенько меня напугало. Вы должны выслушать всю историю.

Неужели? Я постарался сделать терпеливое лицо.

– Я спросила, как зовут джентльмена, но он проигнорировал мой вопрос. Он вел себя так, будто я ничего не спрашивала! Вот что я имею в виду: он старался выглядеть чрезмерно вежливым, но разве истинный джентльмен оставит без ответа вопрос, который задает леди? Вот что я вам скажу: он еще тот подарочек. И в его глазах я увидела хитрый блеск.

– Не сомневаюсь, что так и было.

– И еще странная улыбка. Такую улыбку не каждый день увидишь. А потом он открыл рот и сказал – и я не забуду этого до конца жизни! Одна из самых странных вещей, которые когда-либо со мной случались! Он сказал: «Скажите инспектору Кетчпулу, что длиношеее лелеет змеееда».

– Что?

Бланш Ансворт послушно повторила слова незнакомца.

– Длинношеее лелеет змеееда? – переспросил я.

– Именно так он и сказал! Ну я тогда подумала: нет смысла быть вежливой, если он намерен столь возмутительно вести себя со мной. «Пожалуйста, назовите свое имя», – сказала я, и он, вероятно, понял, что я не стану терпеть его дерзость, но ему было все равно. И он повторил странные слова снова: «Длинношеее лелеет змеееда».

– Я должен взглянуть на пакет, – сказал я.

На сей раз моя домовладелица проявила милосердие, отступив в сторону, и позволила мне пройти.

Я застыл на месте, заметив пакет, лежавший на столе в столовой. Я сразу понял, что это такое.

– Длинношеее лелеет змеееда! Ха!

– Почему вы смеетесь? Вы знаете, что это значит? – спросила миссис Ансворт.

– Думаю, да.

Она отступила на пару шагов, приложив руки к губам, и ахнула, когда я развернул пакет. Как только я вскрыл упаковку, она с благоговением прошептала:

– Это… пишущая машинка.

– Мне нужна бумага, – сказал я ей. – Я вам все объясню, как только проверю свою гипотезу и буду уверен, что не ошибся.

– Бумага? Ну я уверена, я… Никаких проблем, конечно, но…

– Тогда, пожалуйста, принесите.

Очень скоро миссис Ансворт стояла у меня за спиной, а я вставлял лист бумаги в жерло машинки.

Я напечатал: «Длинношеее лелеет змеееда». Предложение звучало, как первая строчка шуточной песенки. Следующей строкой могла бы быть: «И белеет неестественнее пледа». Я напечатал и эту строчку.

– Какое еще длинношеее? – спросила миссис Ансворт. – И почему белеет неестест… боже!

Я вытащил лист бумаги из машинки и принялся изучать результат собственного творчества.

– Да! – сказал я.

– Если вы не скажете, что все это значит, я не смогу заснуть сегодня ночью, – угрожающе заявила миссис Ансворт.

– Некоторое время мы с Пуаро искали одну пишущую машинку. И вот она у меня. У нее испорчена буква «е». Посмотрите внимательно. – Я передал ей лист бумаги.

– Да… но какое это имеет отношение к длинношеему? – спросила она.

– Тот, кто доставил сюда машинку, хотел, чтобы я провел тест, напечатав фразу, содержащую много букв «е». Все остальное не имеет значения – ни длинношеее, ни змееед. Они выдуманные. Важно другое: кто тот странный человек, что приходил сюда, и чья эта пишущая машинка?

Я уже представлял, как будет доволен Пуаро, узнав о машинке, но… тут я мог бы сообразить и сам, не будь я таким дураком, что новое открытие нисколько не поможет нам продвинуться вперед.

– Полагаю, мужчина всего лишь курьер, а не тот, кто отправил мне машинку, – сказал я хозяйке. – И нам не нужно его имя, на самом деле нас интересует отправитель пакета.

Я извинился, ушел в свою комнату и лег на кровать, чувствуя себя, как то самое «длинношеее». Кто-то дразнил меня – кто потратил немало сил, чтобы привлечь мое внимание: «Вот пишущая машинка, которую вы ищете. Теперь вам остается лишь выяснить, откуда она, – но у вас ничего не выйдет, потому что я умнее вас». Мне показалось, что я слышу, как кто-то насмешливо произносит эти слова.

– Возможно, вы и умнее меня, – сказал я, хотя человек, к которому я обращался, не мог меня слышать, – но вряд ли умнее Эркюля Пуаро.

Глава 30

«Тайна трех четвертей»

На следующий день, вопреки отвратительной погоде, я вместе с Роландом Мак-Кродденом отправился в Комбингэм-холл. Путешествие получилось не самым приятным. Я довольно много времени провел, размышляя, почему разговоры между Пуаро, Мак-Кродденом и мной шли легко и непринужденно, в то время как без Пуаро наша беседа выходила натянутой и – во всяком случае, с его стороны – наполненной раздражением.

Комбингэм-холл венчал безликий однообразный фронтон. Хотя здание и было, очевидно, старым, оно выглядело каким-то временным, словно его поставили, но оно не успело пустить корни и вписаться в окружающий ландшафт. Мысль о том, что на следующий день по просьбе Пуаро здесь соберутся все, кто имел отношение к таинственной смерти Барнабаса Панди, показалась мне странной.

Дверь Комбингэм-холла мы обнаружили приоткрытой, несмотря на жуткий проливной дождь. Поэтому меня не удивило, что часть пола у двери была мокрой и грязь смешалась с водой. Я сразу же подумал о легких туфлях Пуаро и о том, какой урон они могли понести. Здесь же я заметил и следы грязных лап.

Нас никто не встречал. Мак-Кродден с недовольным видом повернулся ко мне и уже было собрался возмутиться, как мы услышали шаркающие шаги, и в сводчатом коридоре появился пожилой мужчина, медленно двигавшийся нам навстречу.

– Я вижу, вы сами нашли дорогу, джентльмены, – сказал он. – Меня зовут Кингсбери. Позвольте забрать у вас шляпы и пальто, а затем я покажу вам ваши комнаты. Вам отведены очень хорошие. С приятным видом. О да… как только вы будете готовы, мистер Поррот просит вас присоединиться к нему в кабинете мистера Панди. – Когда он приблизился к нам, я заметил, что Кингсбери продрог.

Тем не менее он не сделал попытки прикрыть дверь, прежде чем пригласил нас подняться по лестнице.

Предназначенная мне спальня оказалась огромной, строгой, неудобной и холодной. На кровати лежал комковатый матрас и такая же подушка: сочетание, приводящее в уныние. Вид обещал быть приятным – едва только дождь перестанет хлестать в окна.

Кингсбери объяснил нам, как найти комнату, которую он назвал «кабинетом мистера Панди». Я переоделся, привел себя в порядок и постучал в комнату Мак-Кроддена, которая находилась рядом с моей, чтобы вместе спуститься вниз. Когда я спросил его, нравится ли ему комната, он холодно ответил:

– В ней есть кровать и умывальник, а больше мне ничего не нужно.

Мы обнаружили Пуаро в кожаном кресле с высокой спинкой, на плечи он накинул полосатое оранжево-черное одеяло. Он пил травяной чай; как только мы вошли в комнату, я уловил запах и увидел пар, поднимавшийся над чашкой.

– Кетчпул! – разгневанно сказал Пуаро. – Никак не возьму в толк, что с вами, англичанами, не так. В этой комнате холодно, как на улице.

– Я согласен. Дом подобен леднику со стенами и крышей.

– Вы перестанете наконец суетиться? – рявкнул Мак-Кродден. – Что это такое, Пуаро? – Он указал на лист бумаги, лежавший лицевой стороной вниз там, что Кингсбери наверняка назвал бы «письменным столом мистера Панди».

– Ага! – сказал Пуаро. – Всему свое время, mon ami, всему свое время.

– А что в коричневом пакете?

– Я отвечу на все ваши вопросы, bientôt[40]. Но сначала… мне очень жаль, мой друг, но сначала я должен сообщить вам ужасную новость. Пожалуйста, присядьте.

– Ужасную?.. – Лицо Мак-Кроддена посерело. – Джон?

– Non, non. С Джоном все в полном порядке.

– Но тогда в чем дело? Говорите прямо!

– Речь о la pauvre[41] мадемуазель Мейсон. Эмералд Мейсон.

– Что с ней? Вы ведь ее не пригласили? Пуаро, я вас ударю, если…

– Пожалуйста, mon ami. – Пуаро приложил палец к губам. – Я прошу вас, тише.

– Просто скажите, ради бога, – прорычал Мак-Кродден. – Что мисс Мейсон устроила на сей раз?

– Произошла автомобильная катастрофа. Мисс Мейсон находилась в машине, когда… перед ней неожиданно возникла лошадь.

– Лошадь? – спросил я.

– Да. Кетчпул, лошадь. Пожалуйста, не перебивайте. Больше никто не пострадал, но бедная мисс Мейсон… О! C’est vraiment dommage!

– Вы хотите сказать, что Эмералд Мейсон мертва? – спросил Мак-Кродден.

– Нет, мой друг. Но для нее было бы лучше, если б она умерла. Молодая леди, у которой впереди вся жизнь…

– Пуаро, я требую, чтобы вы немедленно рассказали мне все… – начал Мак-Кродден, лицо которого стало красным, как свекла.

– Конечно, конечно. Она потеряет обе ноги.

– Что?! – воскликнул Мак-Кродден.

– Боже мой! – сказал я. – Это ужасно.

– В данный момент хирург ампутирует их. Ему не удалось сохранить ни одну, ни другую. Повреждения слишком велики.

Мак-Кродден вытащил платок и принялся вытирать лоб. Он некоторое время молчал, потом несколько раз тряхнул головой.

– Но это… просто… неописуемо… я не могу поверить. Обе ноги?

– Да, обе.

– Мы должны… Фирма должна обеспечить ее всем необходимым. И цветами. Корзина с фруктами. И деньги – проклятье! Столько, сколько ей потребуется, лучшее медицинское обслуживание из возможных. Должны существовать специалисты, которые работают с людьми после таких случаев, чтобы они могли потом… – Рот Мак-Кроддена перекосился, кровь отлила от лица, и кожа стала почти прозрачной. – А она сможет вернуться к работе? Если нет, это ее убьет. Правда, так и будет. Она любит свою работу.

– Мсье Мак-Кродден, мне очень жаль, – сказал Пуаро. – Вас не интересуют молодые женщины, я знаю, тем не менее то, что случилось, вас ужасно потрясло.

Роланд Мак-Кродден медленно двинулся к ближайшему креслу, опустился в него и закрыл лицо руками. В этот момент Пуаро повернулся ко мне и подмигнул.

Я удивленно на него посмотрел, и он подмигнул снова. Я не поверил глазам. Неужели такое возможно?

Я бросил на него вопросительный и суровый взгляд. Подал ли Пуаро мне сигнал, что солгал Мак-Кроддену? Неужели с Эмералд Мейсон все в порядке, обе ноги все еще соединены с телом и никто не собирается их резать? В таком случае что он задумал?

Быть может, мне следовало как-то отреагировать? Что произойдет, если я скажу Мак-Кроддену: «Пуаро только что мне подмигнул; я полагаю, он вас разыгрывает»? Но едва ли такую фразу следовало произносить при данных обстоятельствах.

– Mon ami, может быть, вы хотите вернуться к себе в комнату? – спросил Пуаро Мак-Кроддена. – Мы с Кетчпулом будет держать оборону, пока вы не придете в себя и не сможете продолжать.

– Что продолжать? Я сожалею, я… Эта ужасная новость вывела меня из равновесия.

– Да, я вижу, – сказал Пуаро.

– Кетчпул, я приношу свои извинения, – едва слышно сказал Мак-Кродден.

– За что? – спросил я.

– Я сегодня ужасающе вел себя с вами. Вы просто святой и вынесли все без единой жалобы. Мое поведение иначе как безобразным назвать нельзя, и вы ничего подобного не заслужили. Пожалуйста, примите мои самые искренние извинения.

– Конечно, – сказал я. – Все уже забыто.

– Джентльмены, нам нужно многое обсудить, – вмешался Пуаро. – Мсье Мак-Кродден, вы спросили меня про лист бумаги. Если хотите, можете на него взглянуть. Вы, Кетчпул, тоже, если наш друг все еще слишком расстроен.

– Он выглядит огорченным, – многозначительно сказал я. – Разве вам так не кажется?

Пуаро улыбнулся. Именно в этот момент я понял, что ногам Эмералд Мейсон не грозит опасность. Я был недоволен собой. Ничто не мешало мне сказать Мак-Кроддену, что его обманули, так почему же я молчу, подыгрывая Пуаро и его плану?

Я подошел к столу, взял листок, перевернул его и увидел напечатанные слова: «Длинношеее лелеет змеееда».

– Какого черта?.. – пробормотал я.

Пуаро расхохотался.

– Вы прислали мне пишущую машинку? – спросил я.

– О! Oui, c’etait[42] Пуаро! Я поручил Джорджу ее доставить, объяснив, какие слова следует сказать. Он сыграл свою роль превосходно и передал миссис Ансворт сообщение про длинношеее.

– Хватит игр, Пуаро. Почему вы просто мне не сказали, что нашли пишущую машинку?

– Тысяча извинений, mon cher. У Пуаро часто возникают озорные импульсы.

– Где вы ее нашли?

– Где я нашел длинношеее? Здесь, в Комбингэм-холле. Ни слова, Кетчпул. Никто не знает, что машинка исчезла.

– Но тогда… четыре письма от вашего имени написаны кем-то из живущих здесь?

– Письма были напечатаны здесь, да.

– Но кем?

– А это серьезный вопрос! У меня есть подозрение – но не более того, я ничего не могу доказать. Точный ответ… – Он вздохнул. – После такой большой и трудной работы он все равно от меня ускользает.

– Но разве вы не обещали раскрыть правду о смерти мистера Панди к двум часам завтрашнего дня? – напомнил я ему.

– У Пуаро остается все меньше времени. – Он улыбнулся, словно эта мысль его обрадовала. – Выставит ли он себя ужасным глупцом? Нет, он не может! Он должен думать о своей репутации! Должен сохранить свое доброе имя – безупречное имя Эркюля Пуаро. Alors,осталось сделать только одну вещь! Тайна должна быть раскрыта до двух часов. Я близок, друзья мои… очень близок к разгадке. Я уже чувствую ее здесь. – Он указал на голову. – Маленькие серые клеточки напряженно работают. Времени все меньше… и это вселяет в меня энергию, Кетчпул. Вдохновляет! Не беспокойтесь, все будет хорошо.

– Я не беспокоюсь, – сказал я. – Я никому не обещал дать ответы. Я лишь напоминаю, что волноваться следует вам.

– Очень остроумно, Кетчпул.

– Что в коричневом пакете? – спросил я.

– О да, пакет, – сказал Пуаро. – Сейчас мы его развернем. Но сначала я должен кое в чем признаться. Мсье Мак-Кродден, я вижу, вы не можете говорить, поэтому, пожалуйста, выслушайте то, что я сейчас скажу. История про мисс Мейсон, у которой должны отнять ноги, – неправда.

Мак-Кродден от удивления широко раскрыл рот.

– Не… неправда?

– Абсолютно. Насколько мне известно, молодая женщина не попадала ни в какую катастрофу, и ее ноги находятся в превосходном состоянии.

– Но вы… вы сказали… Зачем, Пуаро?

Меня удивило, что Мак-Кродден не выглядел разгневанным. Казалось, он впал в какой-то необъяснимый транс, у него даже остекленели глаза.

– А это, mon ami, вместе со многим другим я объясню завтра. Я сожалею, что моя небольшая история причинила вам страдания. В свою защиту могу сказать лишь, что это было совершено необходимо. Пока еще вы не знаете, но ваша помощь оказалась исключительно существенной.

Мак-Кродден едва заметно кивнул.

Пуаро подошел к столу, и я услыхал шорох разворачиваемой бумаги. Потом он отступил в сторону, чтобы мы смогли видеть то, что лежало на столе.

– Но разве это не… – начал я.

Мак-Кродден рассмеялся.

На маленькой фарфоровой тарелке с сине-белым узором лежал кусок торта «Церковное окно».

– Совершенно верно – торт мадемуазель Фи. Один кусочек. Все, что мне нужно! – сказал Пуаро.

– Чтобы заморить червячка до обеда? – спросил Мак-Кродден и рассмеялся безумным смехом.

Очевидно, с ним произошла какая-то перемена, причиной которой стал Пуаро, хоть я и не понял, случайно ли это или же Пуаро планировал все это.

– Это не для желудка, а для маленьких серых клеточек, – сказал Пуаро. – В этом, друзья мои, кусочке – разгадка тайны убийства Барнабаса Панди!

* * *

– Господи, что за ужасный дом, – взглянув на фасад, заявил Юстас Кэмпбелл-Браун, когда он, Сильвия Рул и Милдред вышли из машины, доставившей их к Комбингэм-холлу. – Человек просто не может здесь жить. Вы только посмотрите! Они могли бы продать его, получив целое состояние, и на вырученные деньги купить любое количество шикарных квартир в Лондоне, Париже или Нью-Йорке…

– Не думаю, что все так плохо, – возразила Милдред.

– Я тоже, – поддержала ее мать. – Ты права, Милдред, – дом очень красивый. Юстас просто не понимает, о чем говорит, выказывая свое невежество.

Милдред перевела взгляд с матери на жениха и, не сказав ни слова, решительно зашагала к дому. Сильвия и Юстас стояли и смотрели, как она входит через приоткрытую дверь.

– Могу я предложить вам перемирие? – спросил Юстас. – Во всяком случае, до возвращения в Лондон.

Сильвия отвернулась.

– Я имею право считать, что этот дом красив, если у меня возникло такое впечатление, – заявила она.

– А вас не беспокоит, что вы в очередной раз заставили Милдред уйти? Вам нравится быть невыносимой? – Юстас поднял руки. – На сей раз это моя вина. Я воздержусь от агрессивных замечаний, если то же сделаете и вы. Как вам мое предложение? Нам нужно думать не о себе, а о Милдред. Мы с вами можем получать удовольствие от нашей маленькой войны, но не думаю, что она выдержит еще хотя бы немного.

– Вы назвали меня убийцей, – напомнила ему Сильвия.

– Мне не следовало этого говорить. Я приношу вам свои извинения.

– Вы действительно так считаете? Отвечайте честно.

– Я же принес извинения.

– Но они не показались мне искренними! Вы не понимаете, как страдают другие – такие, как я. Вы демон.

– Ну а теперь, когда вы произнесли это вслух, как насчет того, чтобы заключить перемирие? – спросил Юстас.

– Ну хорошо. До тех пор, пока мы находимся здесь, я буду стараться изо всех сил.

– Благодарю вас. И последую вашему примеру.

Они вместе вошли в дом, где увидели Милдред, одиноко стоявшую в прихожей. Она вздрогнула, увидев жениха и мать, посмотрела наверх и, высоко подняв руки, запела свою любимую песню.

– «Тот, кого люблю я, – там, на балконе».

Казалось, она хотела улететь.

«Мне нужно оградить ее от влияния Сильвии, или мы оба сойдем с ума», – подумал Юстас.

Милдред продолжала петь, хотя голос ее дрожал:

О, если б я была богатой герцогиней,

То я б ему все деньги отдала.

Хоть я и бедна, зато щедра на поцелуи —

Ведь главное, чтобы любовь жила.

Тот, кого люблю я, – там, на балконе…

* * *

– Вы слышите, кто-то поет? – спросил Мак-Кродден. – Я уверен, кто-то только что пел.

– Пуаро, неужели кусок торта поможет найти разгадку нераскрытого убийства? – спросил я.

– Дело в том, что перед вами целый кусок: он все еще не разделен на части. Не разрезан на четверти. Я уже некоторое время думаю об этой истории, как о «Тайне трех четвертей»! Если только…

Пуаро быстро наклонился над тортом, достал маленький нож из кармана, отрезал желтую четвертинку от левого верхнего угла и отодвинул на край тарелки.

– Если только дело именно в этом, – продолжал он. – Но я не верю. Нет, совсем не верю. – Он передвинул отрезанную четверть на прежнее место, где она снова сомкнулась с остальными квадратами.

– Вы хотите сказать, что ни один квадрат не является отдельным, а связан с остальными четырьмя? – спросил я. – Из чего следует, что четыре человека, получившие письма с обвинением, знакомы друг с другом?

– Non, mon ami. Вовсе нет.

– Джон никого из них не знает, – вмешался Мак-Кродден. – Так он мне сказал, и я ему верю.

– Тогда что Пуаро имел в виду, говоря, что только все четверти, сведенные воедино, дадут нам решение?

Мы оба на него посмотрели, но Пуаро лишь таинственно улыбнулся.

– Подождите! – воскликнул Мак-Кродден. – Кажется, я понял, что это значит…

* * *

– Но я не знаю, где он может быть, – вскричал запаниковавший Хьюго Доккерилл. – Я имел в виду, он же может быть где угодно! Я лишь знаю, что его здесь нет, и мы безнадежно опаздываем. О, дорогая!

– Хью, – мягко сказала ему жена. – Успокойся. Никого в Комбингэм-холле не волнует, когда мы приедем, в полдень или в полночь. До тех пор, пока мы успеваем на завтрашнюю встречу, остальное не имеет значения.

– Спасибо, что ты стараешься меня успокоить, милая. Я знаю, ты сердишься из-за нашего опоздания, хотя всячески скрываешь это.

– Я не сержусь, Хью. – Она накрыла его руку ладонью. – Я только хочу знать, что ты чувствуешь, как думаешь и… продолжай. Я не могу представить, как можно три раза ходить на почту, чтобы отправить письмо, потому что два первых ты забыл его взять с собой. Со мной такого просто не может произойти, поэтому мне трудно понять, как такое возможно.

– Ну в конце концов оно отправлено. Проблема не в письме, дело в моей проклятой шляпе! Где эта чертова штука?

– Почему ты не можешь надеть другую?

– Я хотел именно эту. Ну я имел в виду ту, которой нигде нет.

– Ты сказал, что совсем недавно держал ее в руках.

– Да, я уверен, что держал.

– Ну хорошо. Куда ты шел, выходя из комнаты минуту назад?

– В гостиную.

– Значит, она может быть в гостиной.

Хью снова нахмурился, но на его лице тут же появилось довольное выражение.

– Может быть. Пойду проверю.

Он вернулся через несколько секунд со шляпой в руке.

– Твой метод сработал. Милая Джейн, ты великолепна. Все в порядке! Теперь мы можем идти?

Миссис Доккерилл вздохнула.

– Да, уже пора, но разве нам не нужно взять с собой еще кое-что, кроме твоей шляпы и вещей, что стоят возле двери?

– Нет, у меня все есть. Я сложил вещи в чемодан. Что еще нам может понадобиться?

– Тимоти Лавингтон и Фредди Рул. – Она покачала головой и улыбнулась. – Мне пойти за ними и привести?

– Да, пожалуйста, дорогая. У тебя это наверняка получится лучше, чем у меня.

– Я тоже так думаю. Хью?

– Да, дорогая?

– Держи шляпу и не выпускай ее из рук, пока меня не будет, хорошо? Я не хочу, чтобы ты ее снова потерял.

– Обязательно. Я буду за ней следить.

* * *

– Если я прав, Пуаро, вы имеете в виду следующее, – сказал Мак-Кродден. – Дело не в том, что четыре человека, получивших письма с обвинением в убийстве Барнабаса Панди, знают друг друга или Барнабаса Панди. Важно, что все они знакомы с автором письма.

– Да, вы правы, – подтвердил Пуаро.

Мак-Кродден не смог скрыть удивления.

– В самом деле? – сказал он. – Я не ожидал. Всего лишь предположил.

– И весьма удачно, – заметил Пуаро. – Во всяком случае, я почти уверен, что вы правы. Однако остается еще один важный вопрос, ответ на который мне нужен, и для этого придется съездить в Лондон.

– В Лондон? Но все приезжают сюда! – воскликнул я. – Вы сами их пригласили!

– Они должны оставаться здесь до моего возвращения. Не нужно беспокоиться, mon cher Кетчпул. Я вернусь и не опоздаю к завтрашней встрече в два часа дня.

– Но куда вы намерены отправиться?

– Должно быть… к Питеру Вауту? – спросил Мак-Кродден.

– Еще одна отличная догадка! – Пуаро хлопнул в ладоши.

– Едва ли, – ответил Мак-Кродден. – Ваут единственный из не приглашенных в Комбингэм-холл может знать что-то полезное о нашем деле.

– И Питеру Вауту определенно известен ответ на вопрос, который я задам ему завтра утром, – сказал Пуаро. – Он не может его не знать! Надеюсь, тогда картина окончательно прояснится – и весьма вовремя.

* * *

Прибыв в Комбингэм-холл и обнаружив входную дверь широко открытой, Джон Мак-Кродден вошел в прихожую. Пол был мокрым и грязным. Несколько чемоданов стояло у лестницы в три раза больше любой, виденной им ранее.

– Добрый день? – позвал он. – Добрый день! Здесь есть кто-нибудь?

Никто не появился. Джона такой расклад вполне устраивал. Он с удовольствием бы провел вечер в полном одиночестве в этом пустом доме, похожем на склеп, разведя огонь в одной из спален, но понимал, что это всего лишь фантазии. Джон не сомневался, что очень скоро здесь появится множество людей из высшего общества, не сомневаясь и в том, что все они вызовут у него презрение.

Он успел пройти половину коридора, отправившись на поиски кухни, когда дверь справа от него распахнулась и кто-то наконец появился.

– Я Джон Мак… – начал он, поворачиваясь, но смолк, так и не закончив.

Нет. Это невозможно. Джон не мог ясно мыслить, пока его сердце так отчаянно колотилось в груди.

Этого не могло быть. И, однако, было.

– Привет, Джон.

– Ты… это ты… – только и сумел выговорить он.

Четвертая четверть

Глава 31

Записка для мистера Поррота

Со вчерашнего дня, приехав в Комбингэм-холл, Фредди Рул обнаружил много интересного. На самом деле куда больше, чем за все время пребывания в школе. Учителя старались изо всех сил, пичкая его полезными фактами, и он неплохо их усваивал, но слышать о том, что произошло когда-то, и что придумал кто-то давно умерший, совсем не то же самое, что делать открытия самому. Когда это случалось – не в душном тихом классе, а в обыденной жизни, то, что ему удавалось узнать, оставляло куда более сильное впечатление. Фредди не сомневался, что никогда не забудет двух уроков, полученных в доме Тимоти Лавингтона (так он его называл про себя); и первый из них: человеку нужен всего один друг.

Чудесным образом Тимоти вдруг решил, что ему нравится Фред. Они играли в прятки в саду, вместе таскали еду с кухни, когда кухарка отвлекалась, дразнили болвана Доккерилла, а также других людей, оказавшихся в доме: Древнее ископаемое – дворецкого, который выглядел так, словно рассыпется в пыль, если сделает еще шаг, бельгийца, которого Тим и Фред прозвали Яйцо с усами, и человека, похожего на бюст из музея, с вьющимися седыми волосами и самым высоким лбом на свете.

– На самом деле люди нелепы, не так ли, Фред? – сказал Тимоти утром. – Особенно когда они в таком количестве собираются в одном месте, как сейчас – тогда я начинаю это замечать, – или в школе. В целом я не слишком высокого мнения о нашем виде. Ты-то в порядке, Фредди. И, очевидно, я в порядке. И я люблю тетю Аннабель, Айви и отца… – Здесь Тимоти смолк и нахмурился, словно мысль об отце его встревожила.

– А как же твоя мать и остальные друзья в Тервилле?

– Я стараюсь хорошо думать о матери, – со вздохом ответил Тимоти. – Что до моих друзей в Тервилле, я презираю их всех. Они несносные олухи.

– Но тогда?..

– Тогда зачем я с ними дружу? Зачем провожу с ними столько времени? Выживание – вот единственная причина. Школа – дикое место, Фредди, – ты со мной не согласен?

– Я… я не знаю, – с запинкой ответил Фред, опустив глаза. – Моя предыдущая школа действительно была дикой. Там мне сломали ключицу и запястье.

– Ты провел в Тервилле недостаточно времени, чтобы заметить тамошнюю утонченную дикость. Там ломают не конечности – дух. Когда я начал учиться в Тервилле, то сразу выделил группу парней – теперь я их лидер, чтобы они обеспечили мое выживание. Думаю, я сделал правильный выбор. Правда состоит в том, что я недостаточно силен, чтобы делать это в одиночку. Вот почему я восхищаюсь тобой, Фред.

Фред так удивился, что ничего не сумел ответить.

– Ты не чувствуешь необходимости в тошнотворных компромиссах, на которые иду я, чтобы быть популярным. Большую часть времени ты проводишь с женой болвана Доккерилла, а она тетка ничего, если уж на то пошло. Взяла тебя под свое крыло, не так ли?

– Да, она ко мне добра.

Фред обнаружил, что ему трудно сосредоточиться, – так удивили его слова Тимоти, и он едва сумел ответить. Он бы пошел на бесконечное число компромиссов, чтобы быть столь же популярным, как Тим, но у него никогда не возникало такой возможности.

– Я могу быть твоим другом в школе, – сказал он. – Ну если тебе не нравятся другие. Нам необязательно разговаривать. Мы просто будем знать, что друзья. Только если… – Тут Фред утратил мужество и пробормотал: – Это была просто идея. Я пойму, если ты не захочешь.

– Но мы можем быть друзьями в самом обычном смысле, вполне открыто, а те, кому это не нравится, пусть отправляются к дьяволу! – дерзко сказал Тимоти.

– Нет, я не хочу так. Никто не должен знать, что я тебе нравлюсь. Иначе очень скоро ты станешь таким же непопулярным, как я.

– Я так не думаю, – задумчиво сказал Тимоти. – Мне удалось стать настолько популярным, что теперь я беру с собой свою популярность всюду, куда направляюсь, в любую группу, независимо от того, принадлежу я к ней или нет. Посмотрим. Конечно, нам предстоит внести ряд важных изменений… нам с тобой, Фредди. Твоя манера поведения в школе, например…

– Конечно, – поспешно согласился Фред. – Я поступлю так, как ты скажешь.

– Твоя одежда немного слишком… я хочу сказать, что школьная форма может быть разной, Фредди.

– Я понимаю, да, конечно.

– Однако сейчас тебе не нужно беспокоиться о деталях. Как забавно – знаешь, я всегда тебе завидовал. Слухи о твоей матери… Надеюсь, ты не против, что я о них упомянул?

– Я не против, – сказал Фредди, хотя был очень даже против.

– Все думают, что твоя мать убийца детей и чудовище, и постоянно это повторяют, а мою считают образцом респектабельности. Ну так и есть. И никто не называет ее ходячим ужасом – значит, я не могу присоединиться к ним и сказать: «Да, я думаю, что ты прав. Я думаю, она своей холодностью заставила отца уйти». Я бы хотел сказать такое вслух при большом количестве людей. Я бы очень хотел. Но недостатки моей матери не являются достоянием общества. А если я попытаюсь объяснить, меня никто не поймет и не станет сочувствовать.

– Слухи о моей матери лживы, – быстро и тихо сказал Фред.

Он не смог бы себя простить, если бы промолчал.

– Как и отсутствие слухов о моей, – сказал Тимоти.

– Как отсутствие может быть лживым?

– Ты все понимаешь слишком буквально. – Тим улыбнулся. – Давай проверим, не осталось ли в кухне чего-нибудь вкусного. Я ужасно проголодался!

Таким образом, хоть он и боялся, что его новое счастье продлится недолго, до тех пор, пока они с Тимом живут в Комбингэм-холле, где нет других ребят их возраста, жизнь Фредди невероятно изменилась в течение нескольких минут. У него появился друг! Миссис Доккерилл, хотя и была очень добра, не могла стать ему другом. Она оставалась взрослым человеком, который его жалеет и о нем заботится, но это уже не имело значения – ведь теперь у Фреда был Тим.

Так он узнал, что человеку нужен только один друг. У него был один, и это оказалось идеальным числом. Большего ему не требовалось.

Второй урок, полученный Фредом в Комбингэм-холле, состоял в том, что понятия размера, такие как «большой» или «маленький», относительны. До того Фред считал свой дом в Лондоне огромным и понял, что теперь никогда не сможет так думать, ведь он увидел дом Тимоти – настоящий особняк, каким могли бы владеть королевская особа или лорд. Да и территория здесь была больше, чем в колледже Тервилл. Поместье казалось таким громадным, что возникало ощущение, будто ты под открытым небом. Здесь Фред мог пробежать мимо такого количества дверей, какое можно увидеть на длинной улице, находя при этом новые повороты, куда можно свернуть, или лестницы, чтобы подняться.

Фред уже некоторое время бегал, разыскивая Тима, – они снова играли в прятки. Фред проверил дюжины пустых спален и все закоулки, которые сумел отыскать, и теперь просто метался по коридорам и кричал:

– Тимоти! Тимоти!

Он свернул за очередной угол и едва не врезался в Древнее ископаемое.

– Следи за собой, паренек, – сказал старик. Как же его звали? Кинсвуд? Кингсмит? – Ты едва не сбил меня с ног!

– Прошу прощения, сэр, – сказал Фредди.

Кингсбери! Он вспомнил.

– И правильно делаешь. Кстати, ты не видел мистера Поррота?

– Кого?

– Французского джентльмена.

Ископаемое имело в виду Яйцо с усами, сообразил Фред.

– Он же бельгиец, разве нет? А вовсе не француз.

– Нет, он француз. Я несколько раз слышал, как он говорил по-французски.

– Да, но…

– Так ты его видел, парень?

И тут из-за спины Ископаемого выскочил Тим.

– Фредди! – крикнул он. – Я тебя нашел!

Старик отшатнулся, опершись рукой о стену и приложив другую к груди.

– Вы, мальчики, загоните меня в могилу раньше времени, – заявил он.

Фред едва не рассмеялся, услышав это «раньше времени». Ископаемому было никак не меньше восьмидесяти.

– Почему вы носитесь, словно дикари, прыгая друг на друга, как обезьяны с деревьев?

– Извини, Кингсбери, – весело сказал Тимоти. – Обещаю, это больше не повторится.

– О нет, вовсе нет, господин Тимоти. Я знаю, что повторится.

– Ну, наверное, ты прав, старина.

– А я думал, мне следовало тебя искать, – сказал Фред.

– А мне нужно найти мистера Поррота, француза, – заявил Кингсбери. – Я его повсюду ищу.

– Он бельгиец! Его фамилия произносится как Пуаро, и сейчас он в гостиной, – сказал Тим. – Именно там мы должны все находиться. Уже десять минут третьего. Я совсем забыл, что нам следовало быть там ровно в два. Пуаро послал меня всех собрать, и вот я здесь. Будем считать, что я тебя собрал!

Как и Тим, Фред забыл о встрече в гостиной, назначенной на два часа. И, похоже, Ископаемое тоже.

– Да, верно, я не заглядывал в гостиную, – кивнуло Ископаемое, – после того, как часы пробили два. Я заходил туда час назад. На самом деле я уже потерял надежду его найти, поэтому все записал на листке. Если бы я только помнил… Да, он действительно говорил про два часа! Так следует ли мне взять записку и отнести ему?

– На твоем месте я бы сразу пошел в гостиную, – посоветовал Тим. – Он ждет, когда все соберутся. Разве тебе не интересно послушать, что он скажет? Мне, например, очень! Мы скоро узнаем, кто убил дедулю.

– Ты думаешь, его убили? – спросил Фредди. – Мама говорит, что он умер в результате несчастного случая, а кто-то пытается устроить всем неприятности.

– Ну будем надеяться, что это не так, – сказал Тимоти. – Конечно, я по нему скучаю, но… если человеку суждено умереть, и сдается мне, что это неизбежно, было бы гораздо лучше, если бы их убивали. Так интереснее.

– Помолчите, господин Тимоти! – строго сказал Кингсбери. – Такие вещи нельзя произносить вслух.

– Вовсе нет, – сказал Тим. – Честно, Фред, всякий раз, когда я говорю правду, кто-нибудь начинает возмущаться. Иногда мне кажется, что весь мир устроил заговор, чтобы превратить меня в лжеца.

Глава 32

Где Кингсбери?

Наконец, все стулья гостиной Комбингэм-холла оказались заняты, кроме двух. Так как их число (а носить их пришлось мне, и теперь моя спина давала о себе знать) точно соответствовало количеству приглашенных на встречу людей, не вызывало сомнений, что одно из пустовавших мест представляло проблему. Другой стул принадлежал Пуаро, однако возбуждение не давало ему сидеть, и он расхаживал взад и вперед, поглядывая то на дверь, то на пустой стул, затем его взгляд устремлялся на старинные напольные часы, стоявшие возле окна в сад.

– Скоро три часа! – с досадой воскликнул он, оглядывая собравшихся. – Почему люди в этом доме не знакомы с пунктуальностью? Я успел съездить в Лондон и вовремя вернуться.

– Мистер Пуаро, нам нет нужды ждать Кингсбери, – сказала Линор Лавингтон. – Не может быть и речи о том, что он кого-то убил или послал отвратительные письма. Почему бы не начать без него? Быть может, вы расскажете, зачем мы собрались?

Кроме Пуаро, в гостиной находились: Роланд Мак-Кродден, Джон Мак-Кродден, Сильвия Рул, Милдред Рул, Аннабель Тредуэй, Хью Доккерилл, Джейн Доккерилл, Тимоти Лавингтон и Фредди Рул. Хоппи также присутствовал, лежа на ковре у ног Аннабель.

– Non, – решительно возразил Пуаро. – Мы будем ждать. Я устроил эту встречу, и мы не начнем ее до тех пор, пока я не скажу! Необходимо, чтобы все находились здесь.

– Я приношу извинения, мистер Пуаро, – сказала Айви. – Очень невежливо с нашей стороны заставлять вас ждать. Обычно я никогда не опаздываю. Кстати, Кингсбери тоже. Это совсем на него не похоже.

– Вы, мадемуазель, появились здесь первой… в двадцать минут третьего. Могу я спросить, что вас задержало?

– Я думала, – сказала Айви. – Должно быть, я так глубоко погрузилась в свои мысли, что потеряла счет времени.

– Понятно. А остальные? – Взгляд Пуаро стал медленно переходить от одного человека к другому. – Что заставило каждого из вас находиться в два часа не там, где вам следовало быть?

– Мы с Тимоти играли в прятки и забыли о времени, – доложил Фредди.

– Я помогала Хью искать пару туфель, которые, как выяснилось, он забыл дома, – сказала Джейн Доккерилл.

– Я мог бы поклясться, что уложил их в чемодан, дорогая. Не понимаю, как я мог совершить эту глупую ошибку.

– А я ждала Милдред, – сказала Сильвия Рул. – С ней случилась странная вещь. Она долго не могла перестать петь.

– Петь, мадам? – сказал Пуаро.

– Мама, пожалуйста, – пробормотала Милдред.

– Да, петь, – сказала Сильвия Рул. – Когда мы с Юстасом сумели убедить ее остановиться, она находилась в плохом состоянии, и нам пришлось уложить ее в постель.

– Я находился с Милдред, – сказал Юстас. – Мне не терпится услышать то, что вы намерены рассказать нам, мистер Пуаро, и я пришел бы сюда ровно в два, но Милдред какое-то время не могла ни говорить, ни двигаться, и, боюсь, в тот момент я ни о чем другом не мог думать. Все мысли о встрече вылетели у меня из головы. Я бы так и не вспомнил о ней, если бы мимо не промчался Тим и не напомнил.

– Ты хорошо поступил, что не забыл, Тимми. – Айви улыбнулась брату.

– А я забыл, – сказал он. – Я просто искал Фредди. И подумал, что стоит заглянуть в гостиную, хотя я уже был там раньше. Я не нашел Фредди, но…

– Он нашел меня, – вмешался Пуаро. – Было уже больше двух часов, но здесь никто не появился. Только мы с Кетчпулом. И я отправил Тимоти на поиски не только Фреда, но и остальных.

– А я искал Джона, – сказал Роланд Мак-Кродден. – Я вышел из спальни, намереваясь сразу отправиться сюда, но пока шел по лестнице, решил переговорить с сыном, прежде чем присоединиться к остальным.

– Зачем? – спросил Джон.

– Я не знаю. – Роланд Мак-Кродден опустил глаза.

– Ты хотел сказать мне что-то конкретное?

– Нет.

– Но у тебя должна была быть причина, – настаивал Джон.

– Быть может, вы хотели прийти на встречу вместе с мсье Джоном, мсье Мак-Кродден? – предположил Пуаро.

– Да, вы правы.

– Почему? – снова спросил Джон.

– Потому что ты мой сын! – рявкнул Роланд Мак-Кродден.

Когда все успокоились после его вспышки, Джон обратился к Пуаро.

– Вероятно, вы хотите узнать причину и моего опоздания, – сказал он. – В последнюю минуту я решил, что не стану вам потворствовать и вернусь домой, не слушая ваших объяснений.

– Вы проделали долгий путь из Лондона только для того, чтобы вернуться назад, мсье? – спросил Пуаро, приподняв бровь.

– Как видите, я не вернулся домой. После некоторых размышлений я решил этого не делать.

– А что скажете вы, мадемуазель Тредуэй? И вы, мадам Лавингтон? Почему опоздали вы?

– Я гуляла с Хоппи, – сказала Аннабель. – Мы играли в мяч. Он так радовался, что я не могла лишить его удовольствия, вернувшись в дом. Я… ну, наверное, когда вы сказали «в два часа», я решила, что это значит «или около того». Я ведь совсем немного опоздала, верно?

– Вы опоздали на двадцать пять минут, мадемуазель.

– Я вышла из дома, чтобы найти Аннабель, – сказала Линор Лавингтон. – Я беспокоилась, что она забыла о времени – она слишком балует собаку и может играть с ней часами. Так бывает всегда.

– Таким образом, чтобы не дать опоздать сестре, вы опоздали сами.

– На самом деле я посмотрела в окно, когда церковные часы пробили два… – Линор указала в нужном направлении, – и, увидев, что здесь полно пустых стульев, а на месте только вы и инспектор Кетчпул, подумала: «Ну, очевидно, встреча не начнется вовремя». Так и вышло. Я ничего не пропустила. Ну а теперь могу я наконец услышать то, что вы хотели сообщить нам сегодня, мистер Пуаро? Кингсбери, скорее всего, задремал посреди дня. Он стар и легко устает. Мы с Аннабель позаботимся, чтобы он узнал о том, что здесь произойдет.

– Его нет в коттедже, и он не спит, – сказал Тимоти. – Мы с Фредди говорили с ним наверху, – верно, Фред? Я сказал Кингсбери, что Пуаро его ищет, и он ответил, что совсем забыл о встрече, но когда я ему напомнил, сразу направился в гостиную.

– Так и было, – подтвердил Фред. – Он выглядел расстроенным из-за того, что забыл о встрече, и поспешил к лестнице. Я уверен, что он уже идет сюда. И еще он сказал…

– Подожди, Фредди. Помолчи, – неожиданно прервал его Тим. Он встал. – Мистер Пуаро, могу я поговорить с вами наедине пару минут?

– Oui, bien sûr, – сказал Пуаро.

Они вместе вышли, закрыв за собой дверь.

Едва Пуаро вышел, все повернулись ко мне, словно рассчитывая, что теперь встречу буду вести я. Я не имел ни малейшего представления о том, что говорить, и потому сделал ни к чему не обязывающее замечание про огонь в камине, как он необходим в такой холодный день.

– Надеюсь, в Комбингэм-холле достаточно дров, чтобы камин не погас! – сказал я.

Никто мне не ответил.

К счастью, через несколько мгновений Пуаро с Тимом вернулись. Взгляд Пуаро стал жестким.

– Кетчпул, – сказал он. – Пожалуйста, как можно скорее проверьте все комнаты в доме. А мы подождем здесь.

– Что мне следует искать? – спросил я, быстро поднявшись на ноги.

– В моей спальне… вы знаете, где она находится?

Я кивнул.

– В моей спальне вам нужно найти записку, оставленную для меня Кингсбери.

Я услышал восклицание, сдавленное и хриплое. Мне показалось, что его издала женщина – да, подумал я, определенно женщина, но я не заметил, кто именно. Быть может, если бы я смотрел на собравшихся… но все мое внимание было полностью занято диалогом с Пуаро.

– В моей комнате, а также во всех комнатах дома вам нужно искать самого Кингсбери, – сказал Пуаро. – И побыстрее, друг мой. Нельзя терять время!

Аннабель Тредуэй встала.

– Вы пугаете меня, – сказала она. – Вы говорите так, словно Кингсбери грозит опасность.

– Да, мадемуазель. Он в очень серьезной опасности. Пожалуйста, поспешите, Кетчпул!

– Тогда мы все должны отправиться на поиски, – сказала Аннабель.

– Нет! – Пуаро топнул ногой. – Я запрещаю. Только Кетчпул. Все остальные должны остаться здесь.

* * *

Я не знаю, сколько спален в Комбингэм-холле, а мои воспоминания о метаниях по особняку в тот день едва ли можно назвать надежными, но меня совершенно не удивило бы, если б оказалось, что спален там тридцать или даже сорок. Я бегал из одной комнаты в другую, от одного этажа к следующему, и мне казалось, что я мчусь по зловещему, заброшенному городу, а не по дому, в котором живут люди. Я отчетливо помню целый этаж спален, практически не пригодных для жилья, с голыми матрасами в одних и пустыми рамами кроватей в других.

Неожиданно я понял, что не знаю, где именно находится спальня Пуаро. Мне кажется, прошли часы, прежде чем я до нее добрался и понял, что это его комната, увидев рядом с книгой и портсигаром на столике сеточку, которую он использовал для защиты усов во время сна, разложенную с геометрической точностью.

На полу, между кроватью и дверью, лежал запечатанный конверт. Кто-то тонким небрежным почерком – очевидно, Кингсбери – написал: «Мистер Эракль Поррот». Я положил конверт в карман брюк и продолжил поиски.

– Кингсбери! – кричал я, перебегая из одного коридора в другой и распахивая бесконечные двери. – Вы здесь? Кингсбери!

И не получал никакого ответа. До меня долетало лишь эхо собственного голоса.

Наконец, когда прошло, как мне казалось, несколько часов, я толкнул дверь и понял, что узнаю помещение, в которое попал. Это была ванная комната, где утонул Барнабас Панди. Вчера Пуаро настоял на том, чтобы показать ее мне.

Я с облегчением увидел, что ванна пуста: там не было воды и мертвого тела. Я убеждал себя, что глупо думать, будто Кингсбери мог утонуть в этой же ванне, когда заметил кое-что на полу. У моих ног, рядом с дверью лежало полотенце, белое, с красными пятнами и полосами.

Я сразу понял, что красное – это кровь.

Я наклонился, чтобы внимательнее изучить его, и увидел на полу у ванны нечто темное. Сама ванна не давала мне толком ничего разглядеть, но я сразу понял, что это, хотя и молился, чтобы догадка оказалась неверной, направившись к месту, которое меня заинтересовало.

И увидел Кингсбери, лежавшего на боку с открытыми глазами. Вокруг него и под головой растекалась красная лужа, образовавшая почти идеальный круг и походившая на ореол или корону, хотя ни то ни другое не подходило бедному Кингсбери. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что он мертв.

Глава 33

Отметины на полотенце

На следующий день мы снова собрались в гостиной. Начало было также назначено на два часа, но, в отличие от прошлого дня, все пришли вовремя. Пуаро позднее признался мне, что почувствовал себя оскорбленным их пунктуальностью. В его глазах она доказывала, что все они способны явиться в назначенное время, когда это кажется важным для них самих.

Встречу назначил не только Пуаро, но и местный полицейский инспектор, которого звали Хьюберт Трабвелл.

– Мы считаем смерть мистера Кингсбери убийством по очень простой причине, – сказал он всем нам. – На полу ванной, где обнаружили тело, лежало полотенце, которое находилось далеко от мистера Кингсбери. Это так, инспектор Кетчпул?

– Все верно, – ответил я. – Полотенце лежало у двери, на противоположной стороне комнаты. Я едва на него не наступил.

Трабвелл поблагодарил меня.

– Когда полотенце осмотрел полицейский врач, – продолжал инспектор, – он обнаружил на нем два вида крови.

– Вы ведь не имеете в виду группы крови, mon ami, – сказал Пуаро. – Вся кровь, если она принадлежит Кингсбери, должна быть одной группы. Вы же говорите о следах крови на полотенце, n’est-ce pas?

– Да, – кивнул Трабвелл, – совершенно верно! – Он явно обрадовался тому, что его поправили. – Полицейский врач обнаружил, что смерть мистера Кингсбери стала результатом серьезной раны на голове. Его либо толкнули, либо он, падая, сильно ударился об острый угол единственного шкафа в ванной. Если бы не полотенце, найденное инспектором Кетчпулом, мы не смогли бы узнать, было его падение результатом толчка или он просто поскользнулся. Теперь же благодаря ему мы можем утверждать, что мистера Кингсбери почти наверняка толкнули – но даже если нет, его определенно оставил умирать тот, кто хотел его смерти. А по моим понятиям, это убийство! – Трабвелл посмотрел на Пуаро, который одобрительно кивнул.

– Я не понимаю, – сказала Линор Лавингтон, – как полотенце что-то доказывает?

– Из-за двух видов крови мистера Кингсбери, которые на нем остались, – ответил Трабвелл. – На одной стороне полотенца большое густое темное пятно – должно быть, мистер Кингсбери прижимал его к ране, чтобы остановить кровь. Но в таком случае как полотенце оказалось в другом конце комнаты, за ванной? Вряд ли у мистера Кингсбери были силы, чтобы туда его бросить. Ванная комната довольно большая, и он наверняка ослабел от потери крови, не будучи к тому же сильным человеком и до смертельного ранения. Теперь перейдем к следам крови другого вида – пяти полоскам. Они заметно светлее, чем большое пятно, а одна из них короче и расположена ниже остальных.

– Полоски? – спросила Айви Лавингтон.

Она побледнела и казалась невероятно серьезной. Аннабель Тредуэй, сидевшая рядом с Айви, беззвучно плакала. Хоппи стоял рядом с ней, положив лапу на колени, повизгивая и облизывая ей щеки. Все выглядели ошеломленными.

– Да, полоски, – сказал инспектор Трабвелл.

Пуаро сразу понял, что это следы пальцев. И та, что ниже и короче, – след большого пальца.

– Большой палец человека, оставившего мистера Кингсбери умирать от потери крови? – спросила миссис Доккерилл.

– Нет, мадам, – ответил Трабвелл, – злоумышленник не стал бы рисковать, прикасаясь к крови. Эти следы остались от пальцев самого Кингсбери.

– Мы считаем, что произошло следующее, – сказал Эркюль Пуаро. – Убийца либо сильно толкнул Кингсбери, и тот упал, ударившись головой, либо это произошло случайно. Давайте будем считать, что верно второе предположение, и толковать падение в пользу убийцы. Почти сразу у мистера Кингсбери началось сильное кровотечение. К тому же он старый и слабый человек, недавно перенесший тяжелую утрату – смерть близкого друга, мсье Панди.

Убийца видит, что Кингсбери слишком слаб, чтобы позвать на помощь, и, скорее всего, умрет, если никто не придет. Однако возникла небольшая проблема: падая, Кингсбери схватился за полотенце, висевшее на краю ванны, и прижал его к ране. Убийца понимает, что это может остановить кровотечение и спасти старику жизнь, и вырывает его у Кингсбери, который обнаруживает, что лишился полотенца.

Старик пытается остановить кровь, зажав ранку ладонью, и пачкает пальцы в крови. Убийца стоит над ним, возможно, дразня полотенцем, Кингсбери тянется к нему, но у старика не хватает сил, чтобы вырвать его у своего сильного и здорового мучителя; однако ему удается ухватить полотенце, после чего убийца снова вырывает его у несчастного и покидает ванную – оставив Кингсбери умирать.

– В вашей истории слишком много предположений, разве нет? – сказал Джон Мак-Кродден. – А что, если кровь появилась на пальцах Кингсбери до того, как он потянулся к полотенцу? Что, если он сумел отбросить полотенце в сторону? Иногда близость смерти наделяет людей поразительной силой.

– Он никак не мог бросить полотенце туда, где его нашел инспектор Кетчпул, – ответил инспектор Трабвелл. – Это практически невозможно даже для сильного человека, не имеющего серьезной раны.

– Может быть, да, может, и нет, – сказал Пуаро. – Я готов признать, что без других улик на этот вопрос трудно ответить определенно. Не следует забывать, мсье Мак-Кродден: я знаю, что сегодня убийца среди нас. У меня есть доказательство, которое передал мне сам Кингсбери.

– Черт возьми! – воскликнул Хью Доккерилл.

– Я знаю, кто убийца и почему он хотел смерти Кингсбери, – продолжал Пуаро. – И могу с радостью сказать инспектору Трабвеллу, что освободил его от некоторой части работы. Я разгадал убийство Кингсбери до того, как инспектор прибыл в Комбингэм-холл.

– И я вам весьма благодарен, сэр, – произнес Трабвелл.

– А какое доказательство передал вам Кингсбери? – спросил Роланд Мак-Кродден. – Как он мог предоставить вам улики против своего убийцы, когда был еще жив? Или вы имеете в виду убийство Барнабаса Панди?

– Хороший вопрос, – ответил Пуаро. – Как вы знаете, перед смертью Кингсбери меня искал, желая сообщить нечто важное. Однако это ему не удалось, и он оставил записку у меня в спальне. Записка привлекла мое внимание к обстоятельствам, которые мне уже были известны. И как только мне сообщили о смерти Кингсбери и рассказали о полотенце, я сопоставил факты… и мне стало очевидно, кто так жестоко оставил Кингсбери умирать. Я понял это – я это знаю, и у меня нет ни малейших сомнений в собственной правоте. Этот человек является по своей природе хладнокровным убийцей, толкал он Кингсбери или нет. Кем еще может быть тот, кто оставляет старика умирать, когда его еще можно спасти?

– По-видимому, тот же человек убил Барнабаса Панди, – сказала Джейн Доккерилл. – Надеюсь, вы не хотите сказать, что я нахожусь в одной комнате с двумя убийцами, мистер Пуаро. Мне очень трудно в это поверить.

– Нет, мадам. Убийца только один. – Пуаро вынул из кармана листок бумаги. – Эта записка – не та, что мне прислал Кингсбери, а ее точная копия. Ее смысл, хотя грамотность Кингсбери и оставляет желать лучшего, не вызывает ни малейших сомнений. Вы все можете взглянуть на копию письма, в котором Кингсбери сообщает, что подслушал, как Айви Лавингтон с кем-то говорила, однако он не сумел понять с кем. Кингсбери слышал, как тот, с кем мисс Лавингтон встретилась, плакал, не произнеся при этом ни слова. И Кингсбери не смог определить, женщина это или мужчина, – слишком мучительными и бурными были рыдания.

Разговор, хотя и являлся односторонним, происходил в спальне мадемуазель Айви за не полностью закрытой дверью. Кингсбери слышал, как мадемуазель Айви сказала…

Пуаро замолчал и передал лист бумаги мне.

– Кетчпул, вы не могли бы прочитать фрагмент, который я обвел? Я не сдержался и внес некоторые необходимые исправления. Что поделаешь, я ведь перфекционист.

Я взял бумагу у Пуаро и прочитал отмеченное.

«Она говорила в таком особом роде то что продолжать и дальше вести так бутто не знаешь законов это не какая не защита. Одни вещи делать можно а есть такие что они не разрешены и изображать бутто не отличаешь не пройдет. Никто не поверит и раз лишь только из всех ты знаешь этого Джона Моддена…»

Тут я прекратил читать и спросил Пуаро, имел ли Кингсбери в виду Джона Мак-Кроддена.

– Oui, bien sûr. Оглядитесь по сторонам, Кетчпул. Разве здесь есть Джон Модден?

Я продолжил:

«…раз лишь только из всех ты знаешь этого Джона Моддена тебе следует рассказать мистеру Порроту правду про все как мне. Он поймет ничего плохого ведь не будет если ты скажешь правду сейчас иначе он сам скажет».

– Благодарю вас, Кетчпул. Мадам и мсье, вы понимаете, надеюсь, что большая часть того, что вы слышали, есть пересказ Кингсбери слов Айви Лавингтон. Он оказался не самым лучшим литератором и не слишком тщательно отнесся к деталям. Но по сути, главное он передал верно. Таким образом, известно, что Кингсбери слышал разговор Айви Лавингтон с кем-то – мы не знаем, с кем именно, в котором она предупредила своего собеседника. «Продолжать и дальше вести себя так, будто не знаешь законов, – это никакая не защита». И что никто не поверит в незнание законов, потому что человек, с которым беседовала Айви Лавингтон, – единственный, кто знаком с Джоном Мак-Кродденом. И если этот человек не скажет мне, Эркюлю Пуаро, всю правду, возможно, – предупреждала Айви, – это сделает Джон Мак-Кродден.

Из чего следует, что Айви Лавингтон говорила с убийцей Барнабаса Панди. Или по меньшей мере с автором четырех писем, подписанных моим именем.

– Как по мне, то из этого следует, что Айви, должно быть, разговаривала с Роландом Мак-Кродденом, – сказала Джейн Доккерилл. – Если из присутствующих здесь только он знаком со своим сыном, то других вариантов просто нет?

– Да, это разумное предположение, – согласился Юстас Кэмпбелл-Браун.

– Это неправда, – заявила Айви Лавингтон. – Я не скажу, с кем говорила, но могу вас заверить, что это не Роланд Мак-Кродден. Разумеется, он знаком со своим сыном. Человек, с которым я разговаривала, единственный из нас, кто не должен знать Джона Мак-Кроддена, и, однако, он его знает. Я даже не подозревала, что Кингсбери стоял под дверью, и потому не старалась говорить понятно. Кстати, в его записке есть неточности. Он многое понял неправильно. То, что он написал… не мои слова. Я говорила совсем другое.

Пуаро засиял.

– Eh bien! Мадемуазель, я рад, что вы это сказали. Да, Кингсбери некоторые слова понял неправильно. Тем не менее он дал возможность Эркюлю Пуаро во всем разобраться! В записке, адресованной мне, Кингсбери также написал, что, когда он стоял у двери мадемуазель Айви, он шевельнулся, и половица громко скрипнула. Он поспешил прочь и у себя за спиной слышал, как дверь, распахнувшись, ударила о стену – во всяком случае, Кингсбери так показалось. Он считал, что его могли увидеть. Я с ним согласен. Кингсбери убит – или его оставили умирать, если вам больше нравится такой вариант – из-за того, что он случайно услышал. Через несколько минут после разговора с Тимоти Лавингтоном и Фредди Рулом кто-то заставил его отправиться в ванную комнату, где ему предстояло умереть.

Конечно, убийца не знал, что Кингсбери успел оставить столь важную записку Пуаро! Леди и джентльмены, я могу сказать, что убийца Кингсбери… это человек, с которым мадемуазель Айви вела свой тайный разговор.

– И кто же? – резко спросил Джон Мак-Кродден.

– Айви, что он имеет в виду? – спросил у сестры Тимоти. – По его словам выходит, что ты участвовала в заговоре против дедули и твой сообщник убил Кингсбери.

– Pas du tout, – возразил ему Пуаро. – И скоро вы поймете почему. Мадемуазель Айви, пожалуйста, скажите нам: с кем вы беседовали в своей спальне вчера днем, перед тем как часы пробили два?

– Я вам не скажу, и я не против, если меня накажут, – заявила Айви Лавингтон. – Мистер Пуаро, если вы знаете, кто убил Кингсбери или оставил его умирать, тогда вам известно, что это не я. И если вы знаете все, как вы утверждаете, вам не нужно, чтобы я что-либо говорила.

– Я убила дедулю, – сквозь слезы заявила Аннабель Тредуэй. – И говорила об этом инспектору Кетчпулу. Почему мне никто не верит?

– Потому что вы лжете, – сказал я.

– Без двадцати три все собрались в этой комнате, – продолжал Пуаро. – Кроме Кингсбери. Мы с Кетчпулом пришли в два часа, и больше никто. Затем я отправил Тимоти Лавингтона и Фредди Рула всех позвать – примерно в пять минут третьего. Вот в каком порядке вы здесь появились. Айви Лавингтон в двадцать минут третьего. Вскоре за ней – Джейн и Хью Доккерилл. В двадцать пять минут третьего Аннабель Тредуэй, Фредди Рул и Тимоти, затем Джон Мак-Кродден, а следом его отец. Последними были Милдред Рул, Юстас Кэмпбелл-Браун, Сильвия Рул и Линор Лавингтон. Боюсь, я вынужден сказать: любой из перечисленных мною людей мог быть тем, кто вырвал полотенце из рук Кингсбери и оставил его умирать. Мы можем исключить из списка подозреваемых только четырех человек: инспектора Трабвелла, Кетчпула, меня и… четвертый, естественно, Джон Мак-Кродден.

– Я не понимаю, почему вы исключили Джона, – сказала Сильвия Рул. – Мне кажется, у него было достаточно времени, чтобы нанести рану Кингсбери и оставить его умирать, прежде чем прийти в гостиную.

– О, подумайте, мадам, – сказал Пуаро. – Если убийца Кингсбери тот человек, которому Айви Лавингтон сказала: «Ты единственный из нас, кто знает Джона Мак-Кроддена»?

– А, я поняла, – сказала Джейн Доккерилл. – Вы правы. Значит, убийцей не может быть Джон Мак-Кродден.

– Как вдохновляюще, – произнес Джон Мак-Кродден. – Меня больше не подозревают в убийстве.

– Да, тебя не подозревают в убийстве Кингсбери, но остается еще Барнабас Панди, – сказал его отец.

– На самом деле, mon ami, вовсе нет, – сказал Пуаро.

Все удивленно на него посмотрели.

– Барнабас Панди умер в результате несчастного случая, – сказал Пуаро. – Он утонул в ванне, как поначалу и думали. Совершено только одно убийство: бедняги Кингсбери, верного слуги мистера Панди. Кроме того, была предпринята попытка второго убийства, которая, как я счастлив вам сообщить, оказалась неудачной. Думаю, мне следует уточнить: сначала, до того как умер Кингсбери, была предпринята неудачная попытка, и только после нее злоумышленник расправился с Кингсбери.

– Попытка убийства? – спросила Линор Лавингтон. – А кого пытались убить?

– Вашу сестру, – сказал Пуаро. – Дело в том, мадам, что автор четырех писем, якобы написанных мной, сделал (или сделала) все, чтобы, несмотря на то что Барнабас Панди умер сам, Аннабель Тредуэй повесили за убийство ее деда.

Глава 34

Ребекка Грейс

– Могу я задать вам вопрос, мистер Пуаро? – спросила Аннабель Тредуэй.

– Oui, мадемуазель. Какой именно?

–Убийца Кингсбери, автор четырех писем и тот, кто хотел, чтобы меня повесили за убийство, – три разных человека?

– Нет. За все в ответе один человек.

– Тогда… я невольно ему помогла, – сказала Аннабель, уже перестав плакать. – Ведь я, по сути, попыталась совершить самоубийство, когда отправилась в Скотленд-Ярд, чтобы признаться, что утопила дедулю в ванне.

– Позвольте спросить у вас сейчас: вы убили своего дедушку, Барнабаса Панди?

– Нет. Нет. Я этого не делала.

– Bien. Теперь вы говорите правду. Превосходно! Наконец пришло время рассказать все. Мадемуазель Айви, вы ведь верите в силу правды?

– Верю, – ответила Айви. – Ты действительно призналась в убийстве, которого не совершала, тетя Аннабель? В убийстве, которое даже не было убийством? Очень глупо с твоей стороны.

– Убийца Кингсбери вчера рассказал вам правду о том, как он или она пытался подставить Аннабель Тредуэй, вашу тетю, обвинив ее в убийстве Барнабаса Панди, – сказал Пуаро Айви. – Однако вы отказались назвать имя этого человека. Вы защищаете безжалостного убийцу. Почему? Все дело в силе той правды, которую он вам поведал!

– Почему вы пришли к выводу, что человек, о котором идет речь, лишен жалости? – спросила Айви.

– Раскаивающийся человек признался бы здесь и сейчас, – сказал Пуаро, оглядев комнату.

Все молчали.

– Я заметил одну странную вещь, – неожиданно заговорил Юстас Кэмпбелл-Браун, – при сложившихся обстоятельствах возникает безумное желание сделать признание. Я невиновен, но не могу выносить молчания. У меня возникает желание закричать, что я убил Кингсбери. Хотя, понятно, я этого не делал.

– Тогда, пожалуйста, помолчите, – сказал Пуаро.

– А если этот человек – вовсе не безжалостный убийца, просто он ужасно напуган? – спросила у Пуаро Айви.

– Меня радует, что вы пытаетесь защитить убийцу Кингсбери, мадемуазель. Это подтверждает мою правоту во всех аспектах. Правда, которую поведал вам ваш собеседник, пока Кингсбери слушал в коридоре… тронула ваше сердце, не так ли? И несмотря на непростительные поступки, совершенные им, вы не в силах ожесточить свое сердце против.

Айви Лавингтон отвернулась.

– Как я уже сказала: вы и так все знаете, мистер Пуаро. Вам не нужно мое подтверждение.

Пуаро повернулся к Сильвии Рул.

– Мадам, за исключением вашей дочери и будущего зятя, вы когда-нибудь видели лица кого-либо из присутствующих здесь?

– Конечно, видела, – фыркнула она. – Я видела ваше лицо, мистер Пуаро.

– Мне следовало добавить «кроме Эркюля Пуаро»! Есть ли в комнате еще кто-то, кого вы узнаете?

Сильвия Рул опустила глаза.

– Да, я встречала миссис Лавингтон раньше. Линор Лавингтон, хотя и не знала ее настоящего имени, – проговорила через несколько секунд Сильвия Рул. – Тринадцать лет назад. Она сказала, что ее зовут Ребекка… Ребекка Грей или… нет, Грейс. Ребекка Грейс.

– Как вы думаете, почему мадам Лавингтон посчитала необходимым скрыть свое настоящее имя? Пожалуйста, не пытайтесь нас обмануть. Пуаро все знает.

– Миссис Лавингтон была беременна и не хотела рожать, – сказала Сильвия Рул. – Когда я была моложе, я… помогала женщинам, оказавшимся в щекотливом положении. И хорошо знала свое дело. Я оказывала эти услуги тайно. Большая часть леди, приходивших ко мне за помощью, не называли мне настоящих имен.

– Мадам? – Пуаро повернулся к Линор Лавингтон.

– Это правда, – сказала она. – Мы с Сесилом были несчастливы, и я подумала, что еще один ребенок все только усугубит. Но в конце концов я не смогла решиться. На нашей первой встрече миссис Рул призналась мне, что и она ждет ребенка. Она его очень хотела, но сказала, что хорошо понимает, каково вынашивать нежеланное дитя. Услышав ее слова, я извинилась и ушла. И больше не вернулась. Мой ребенок, я поняла, вовсе не был нежеланным. И я не смогла так с ним поступить.

Линор Лавингтон бросила злобный взгляд в сторону Сильвии Рул.

– Миссис Рул, – продолжала Линор Лавингтон, – пыталась навязать мне эту процедуру, как только поняла, что я передумала, – так сильно она не хотела терять клиента.

Тимоти Лавингтон, в глазах которого стояли слезы, с трудом поднялся на ноги.

– И ребенок, которого ты не хотела, – это я, мама? – спросил он.

– Она не стала доводить дело до конца, – вмешалась Айви.

– Я знала, что буду любить тебя, когда ты появишься, Тимми, – сказала ему Линор. – Так и вышло.

– А ты говорила отцу, что хотела от меня избавиться таким варварским способом? – с отвращением спросил Тимоти.

– Нет. Я никому не рассказала.

– В самом деле, – подтвердил Пуаро. – Вы никому не рассказали. Это очень важно.

Пуаро сделал жест в мою сторону. Мне следовало начинать действовать. Я вышел из комнаты и вскоре вернулся с маленьким столиком, который поставил посреди комнаты, чтобы все могли его видеть. Столик был накрыт белой салфеткой. Пуаро отказался мне рассказать, что под ней находилось, но я не сомневался, что понял его замысел. Судя по выражению лица Роланда Мак-Кроддена, он подумал то же, что и я. Так и оказалось. Пуаро снял салфетку, и на маленькой тарелке мы увидели кусок торта «Церковное окно». Рядом с тарелкой лежал нож. Интересно, сколько кусков этого сбивающего с толку торта он привез с собой в Комбингэм-холл? Должно быть, Фи Спринг страшно радовалась, когда ей удалось продать такое количество.

– Вы таким способом даете нам понять, что раскрыть эту тайну было так же просто, как съесть кусочек торта, Пуаро? – подал голос Хью Доккерилл. – Проще простого[43], да? Превосходно, не так ли? – Он громко захохотал.

Жена попросила его успокоиться, и он пристыженно замолчал.

– А теперь я продемонстрирую вам, леди и джентльмены, что, раскрыв «Тайну трех четвертей», мы подойдем к разгадке всей головоломки!

– А в чем состоит «Тайна трех четвертей»? – спросил инспектор Трабвелл.

– Я объясню, инспектор. Вы видите, как и все присутствующие, что здесь четыре четверти торта. В верхнем ряду, если я могу так выразиться, находятся маленький желтый квадрат, а также розовый, в нижнем – сначала розовый, потом желтый. Кроме того, ведь я пока не применил нож, у нас имеется целый кусок, не разделенный на части.

И Пуаро впечатляющим движением разрезал кусок торта на две половинки, отодвинув их на противоположные стороны тарелки.

– Сначала я решил, что четыре человека, получившие письма, в которых их обвинили в убийстве Барнабаса Панди, делятся на две пары: Аннабель Тредуэй и Хью Доккерилл, которые были связаны с мсье Панди, и Сильвия Рул и Джон Мак-Кродден, которые на первый взгляд, не имели к нему отношения. Потом от мсье Доккерилла я узнал, что сын мадам Рул Фредди учится в колледже Тервилл, той самой школе, которую посещает Тимоти Лавингтон. Итак! Пуаро поступает таким образом!

Он взял половину куска торта и разрезал ее надвое.

Теперь он расставил их иначе: три кусочка вместе и один отдельно.

– А это, mes amis, и есть то, что я назвал «Тайной трех четвертей»! Почему мсье Джон Мак-Кродден стал исключением? Почему он – человек, не знавший Барнабаса Панди, никогда не слышавший его имени и не имевший с ним ничего общего, почему выбран и он, тогда как остальные трое имели очевидные связи с мсье Панди и его семьей? Почему автор фальшивых писем написал их этим трем людям и Джону Мак-Кроддену?

И я спросил себя: быть может, автор писем хочет, чтобы я обратил особое внимание на Джона Мак-Кроддена. А потом произошло нечто, вызвавшее мое недоумение. Я присутствовал, когда мадемуазель Айви упомянула имя Фредди Рула в разговоре со своей матерью, и заметил, что Линор Лавингтон пришла в ужас. Практически застыла от потрясения.

Почему, подумал я, она так среагировала на имя мальчика, который учится вместе с ее сыном?

Вероятно, Пуаро хотел сам ответить на свой вопрос, но я не устоял перед озарившей меня в этот момент догадкой.

– Пока вы не упомянули о том, что Фредди Рул находится в колледже Тервилл, она об этом не знала, – сказал я. – Она понятия не имела, что сын Сильвии Рул учится с ее сыном.

– Précisément! Ей было известно, что его называют «странный одинокий Фредди», но она не знала его фамилии, поскольку он проучился в Тервилле всего несколько месяцев. Линор Лавингтон не знала, что мадам Рул, с которой она встречалась тринадцать лет назад, – мать «странного одинокого Фредди», пока ее дочь не назвала фамилии. А потом, чтобы сбить меня со следа, Линор Лавингтон сделала вид, что всячески противится отношениям Тимоти с Фредди, предупреждая, чтобы он с ним не общался. Не хотела, чтобы я заподозрил, что она испытывает ужас не перед мальчиком, а перед его матерью. Позднее она и вовсе забыла, что говорила о своем отношении к Фредди. Когда я упомянул о нем, она не выказала ни малейшей враждебности и явно не собиралась его критиковать. И не возражала против того, чтобы ее сын провел некоторое время с Фредди в Комбингэм-холле.

Я должен сказать, леди и джентльмены, что как только я убедился, что автором писем является Линор Лавингтон, этот кусочек головоломки встал на свое место.

– Подождите, – вмешался Джон Мак-Кродден. – Если вы считаете, что один и тот же человек оставил Кингсбери умирать и пытался добиться, чтобы Аннабель Тредуэй повесили за убийство… Вы и в этом обвиняете миссис Лавингтон?

– В данный момент я лишь утверждаю, что письма с обвинениями в убийстве – в том числе и вам, мсье, – написала мадам Лавингтон, и она же поставила под ними имя Эркюля Пуаро. Мадам Лавингтон, вы испытали потрясение, услышав про Фредди Рула, потому, что были уверены: никто не мог знать о связи между вами и Сильвией Рул. И никто о ней не догадается. Вы обратились к ней тринадцать лет назад, чтобы провести незаконную медицинскую процедуру. Естественно, в ваших общих интересах было сохранить встречу в тайне. А потом ваша дочь случайно упомянула, что сын миссис Рул Фредди учится в одной школе с вашим собственным сыном. Внезапно связь между Сильвией Рул и Барнабасом Панди стала очевидной.

Настоящая катастрофа для вас! Вы хотели, чтобы кусочки торта образовали две пары, не так ли? В таком случае никто бы не выделялся, и становилось практически невозможным понять, кого на самом деле хотел подставить автор письма. Но из-за того, что Фредди Рул оказался учеником колледжа Тервилл, вы, к своему ужасу, поняли, что неосмотрительно направили мое внимание на Джона Мак-Кроддена, сделав его выделяющимся. Тогда я понял, что существуют только две возможности: либо он не имеет к происходящему никакого отношения, либо все четверо образуют единый кусок торта.

Пуаро снова сдвинул кусочки вместе, чтобы четыре четверти касались друг друга.

– Когда речь шла о неразделенном куске торта, я имел в виду вариант, при котором автор писем мог иметь личную связь со всеми четырьмя адресатами, в том числе с Джоном Мак-Кродденом.

Вы решили подписать письма моим именем, мадам Лавингтон. Зачем? Вы знали, что я непревзойденный специалист по раскрытию преступлений, n’est-ce pas? Лучшего попросту не существует! И вы хотели привлечь мое внимание. Вы хотели, чтобы Эркюль Пуаро, ввязавшись в расследование этого дела, отправился в полицию с мокрым платьем вашей сестры, завернутым в целлофан, окончательно убедившись в том, что она убила дедушку. Кто мог стать более авторитетным обвинителем, нежели Эркюль Пуаро? Мадам, никогда прежде я не был одновременно так польщен и настолько недооценен! Вы поступили невероятно глупо, когда решили, что Эркюля Пуаро сможет обмануть мокрое платье, пропитанное оливковым маслом.

– Мистер Пуаро, я немного запутался, – сказал инспектор Трабвелл. – Вы считаете, что миссис Лавингтон не хотела, чтобы вы думали, что мистер Джон Мак-Кродден тут единственный, кто выделяется?

– Oui, мсье. Она не хотела, чтобы я понял, как он укладывается в схему, и задал себе вопрос: если выходит, что Сильвия Рул как-то связана с Барнабасом Панди, возможно, и Джон Мак-Кродден имеет к нему отношение? Дело в том, друзья мои, что Линор Лавингтон – единственный человек в этой комнате, кто лично связан со всеми четырьмя людьми, получившими письма. Она совершила грубую ошибку, когда придумала свой план. Если она намеревалась обвинить двух абсолютных незнакомцев, то легко могла взять имена в телефонном справочнике.

Но она выбрала людей, с которыми была связана в прошлом, – и в обоих случаях не сомневалась, что ее тайну никто не раскроет. Она рассчитывала, что Пуаро очень скоро обнаружит непричастность Сильвии Рул и Джона Мак-Кроддена к смерти Барнабаса Панди, поскольку они не имели ничего общего с ним и его семьей и находились далеко от Комбингэм-холла в день, когда Панди умер. У них не было ни мотива, ни возможности. Поэтому мадам Лавингтон предполагала, что имена Рул и Мак-Кродден практически сразу будут вычеркнуты из списка.

Но все пошло совсем не так, как она рассчитывала! Мне довольно скоро стало ясно, что мадам Рул и мсье Мак-Кродден могли прийти сюда в день смерти Барнабаса Панди. Как и Хьюго Доккерилл. Им не составило бы труда проникнуть в дом, пока остальные обитатели особняка ссорились, а Кингсбери распаковывал чемодан, войти через постоянно открытую дверь, убить мистера Панди и быстро скрыться с места преступления, и никто ничего не заметил бы. Ни один из них не имел надежного алиби: незаметно ускользнуть с рождественской ярмарки на час или два совсем просто, как и предоставить письмо от испанки, которая скажет все, что ее попросят.

Пуаро посмотрел на Джона Мак-Кроддена, будто ждал, что тот заговорит.

– Я не знал ее настоящего имени, пока не оказался в этом доме, – тихо заговорил Джон Мак-Кродден. – Она назвалась Ребеккой Грейс, как и при встрече с миссис Рул. Линор. – Он посмотрел на мадам Лавингтон. – Очень необычное имя. Я рад, что знаю его теперь, Линор.

– Мсье Мак-Кродден, ради всех нас не могли бы вы рассказать нам о ваших отношениях с Линор Лавингтон? – попросил Пуаро. – Вы ведь были любовниками, не так ли?

– Да, короткое время. Очень короткое. Я знал, что она замужем. Как я проклинал судьбу за то, что она позволила мне встретить ее слишком поздно, когда любимая уже принадлежала другому. – Его голос задрожал. – Я любил ее всем сердцем, – сказал он. – И все еще люблю.

Глава 35

Семейные узы

– Я нисколько не стыжусь, – сказал Джон Мак-Кродден. – Мне это чувство незнакомо, как будет счастлив сообщить вам мой отец. Ребекка-Линор – единственная женщина, которую я когда-либо любил, хотя мы провели вместе всего три дня. И с тех пор каждый час каждого дня я жалел, что нам выпало так мало…

– Джон, пожалуйста, не надо, – сказала Линор. – Какой в этом смысл сейчас?

– …но она настаивала на возвращении к мужу, который, судя по тому, что она рассказала, был довольно скучным типом. Она исполняла свой долг.

– Как смеете вы так говорить о моем отце? – запротестовал Тимоти. Потом он повернулся к матери и холодно спросил: – Ты действительно сказала ему, что отец скучный? О чем еще ты ему лгала?

Айви коснулась руки матери.

– Расскажи ему, мама, ты должна, – сказала Айви.

– Твой отец мертв, Тимми, – заговорила Линор. – Письмо, которое ты получил… его написала я.

– Какое письмо? – спросила Джейн Доккерилл.

– Линор Лавингтон отправила и пятое письмо, – пояснил Пуаро. – То, о котором большинство из вас не знает. Она напечатала его на той же пишущей машинке, которую использовала для предыдущих четырех: с испорченной буквой «е». Однако в нем не содержалось обвинений в убийстве, и его мадам Лавингтон подписала не именем Эркюля Пуаро, а изобразив все так, будто оно пришло от ее покойного мужа Сесила Лавингтона. В нем она сообщила Тимоти, что его отец жив, хотя все считали его умершим, и выполняет тайное задание правительства.

– Как ты могла лгать о таких вещах, мама? – закричал Тимоти. – Я поверил, что он жив!

Линор Лавингтон отвернулась. Айви снова коснулась ее руки, одновременно бросив взгляд на Тимоти, приказывая ему замолчать.

– Потом Тимоти показал инспектору Кетчпулу письмо, якобы написанное его отцом, – продолжал Пуаро. – Кетчпул сразу заметил брак в литерах «е» и понял, что письма от имени Пуаро и это напечатаны на одной и той же машинке. Не сомневаюсь, вы все понимаете, почему нам так хотелось ее найти.

Во время моего первого визита сюда я попросил у мадам Лавингтон разрешения осмотреть их пишущую машинку. Она мне отказала. В тот момент у меня не имелось никаких оснований думать, что мистера Панди убили, и она не была обязана ничего мне показывать. Ну а когда я прибыл в Комбингэм-холл во второй раз, оказалось, что она передумала и готова сотрудничать.

– Мы все хотели вам помочь, мистер Пуаро, но вы нас обманули, – сказала Аннабель Тредуэй. – Вы дали нам понять, что можете доказать, будто дедулю убили. Однако теперь утверждаете, что это был несчастный случай, как все и полагали.

– Мадемуазель, я внимательно слежу за тем, что говорю, и ни разу не произнес ни одного слова, которое не являлось бы правдой. Я лишь сказал вам, что уверен в наличии виновника преступления, убийцы, которого следует поймать, а до тех пор вам грозит серьезная опасность. Ваша сестра хотела, чтобы вас повесили за убийство вашего деда. Когда она призналась в своих намерениях мадемуазель Айви – а именно этот разговор подслушал Кингсбери, – она еще никого не успела убить.

Возможно, она бы не стала доводить дело до предъявления вам обвинения. Я не знаю. Но одно мне известно наверняка: вскоре после их разговора, полагая, что она рискует и ее могут разоблачить, она оставила Кингсбери умирать. Мадам Лавингтон, я не лгал и даже не искажал правду, назвав вас убийцей. Это вопрос характера. Вы стали убийцей в тот момент, когда начали планировать смерть вашей сестры.

Линор Лавингтон посмотрела на Пуаро молча и без всякого выражения.

– Почему Линор хотела, чтобы ее сестру повесили? – спросил Джон Мак-Кродден.

– И как насчет трех других писем? – спросила Аннабель Тредуэй. – Какими бы ни были намерения Линор в отношении меня, зачем она отправила такие же письма мистеру Доккериллу, миссис Рул и мистеру Мак-Кроддену?

– Мадемуазель, мсье – пожалуйста. Я еще не закончил объяснений. А так как нельзя подойти к концу, не начав сначала, пожалуйста, позвольте мне рассказать вам о пишущей машинке. Линор Лавингтон призвала на помощь всю свою хитрость, чтобы обмануть Пуаро, но у нее не получилось. О да, она очень умна. Машинка, которую мне не позволили осмотреть, когда я приехал сюда впервые… как раз и была той самой, с испорченной буквой «е».

Между моим первым и вторым визитами в Комбингэм-холл миссис Лавингтон решила, что будет разумным показать, что она готова сотрудничать. Едва я приехал, она сразу же сообщила мне, что я могу осмотреть машинку и что она недавно купила новую. Старая, по словам Линор Лавингтон, находилась не в лучшем состоянии. И чтобы продемонстрировать добрую волю, она добавила, что сохранила старую: ведь мне, наверное, нужна именно она.

Естественно, новая машинка, еще находившаяся в магазине, когда были напечатаны письма, не могла меня интересовать. Мадам Лавингтон сказала, что попросила Кингсбери приготовить мне обе, чтобы я мог их проверить. Да, она умна – но все-таки недостаточно.

Одна из пишущих машинок выглядела как новая. Вторая тоже, за исключением нескольких царапин и трещин, которые совсем не трудно нанести. Alors, Пуаро сделал тесты и заметил нечто странное. Литера «е» на обеих машинках была совершенно исправной, и получалось, что обе вне подозрений. Однако не только буква «е», но и все остальные были безупречными. Я не заметил никакой разницы в качестве. Если не считать нескольких царапин, обе пишущие машинки могли быть совершенно новыми, купленными в одном и том же магазине утром. И тогда я подумал: а что, если Линор Лавингтон солгала мне и вместо старой и новой предъявила две новые машинки? Для чего она могла так поступить?

– Она бы так поступила, если бы не хотела, чтобы вы видели настоящую, старую машинку, – сказал Тимоти. – А она не могла вам ее показать, ведь тогда она сразу выдала бы себя.

– Тимми, не надо, – попыталась остановить его Айви. – Тебе необязательно быть тем, кто произносит эти слова.

– Сейчас не время думать о семейных узах, – возразил ее брат. – Так я прав, мистер Пуаро?

– Да, Тимоти, прав. Твоя мать проявила небрежность, подумав, что достаточно сказать мне, будто старая машинка плохо работала. Она не подумала, что я проверю обе и замечу, что они выглядят одинаково, ведь на одной было множество царапин. Меня едва не обманули! И я спросил себя: «Быть может, старая машинка находится в отличном состоянии и в некоторых ситуациях работает хорошо, но в других просто отказывает?» Я задавал себе этот вопрос, когда появилась Аннабель Тредуэй и сказала: «Я вижу, вы начали изучение пишущих машинок. Линор дала мне строгие указания оставить вас в покое и не мешать вашей детективной работе».

Почему мадемуазель Аннабель, увидев две пишущие машинки и два листа бумаги, на каждом из которых были напечатаны слова, пришла к выводу, что я только начал эксперимент с машинками, а не завершил его? Я смог придумать только одну причину: она знала, что в доме их три — две новые, и одна старая, которую миссис Лавингтон спрятала.

– Вот почему миссис Лавингтон велела мисс Тредуэй вас не беспокоить, – заметил Юстас Кэмпбелл-Браун. – Если мисс Тредуэй знала, что в доме появились две новые машинки, она могла невольно выдать сестру.

– Exactement. И не забывайте: Линор Лавингтон не могла просить сестру солгать. Если бы она так поступила, у мадемуазель Аннабель сразу бы появились подозрения о том, кто написал четыре письма.

– И… – неуверенно начала Аннабель Тредуэй, – когда вы попросили меня внимательно посмотреть на листы бумаги и я не смогла увидеть никакой разницы…

– Вы были совершенно правы! И я сказал вам, – разве не так? – что заметил нечто важное? Речь шла именно об отсутствии разницы. Способность увидеть отсутствие какой-то детали часто оказывается весьма полезной. Я дождался, когда Линор Лавингтон спустится вниз, оставив свою спальню, и обыскал ее комнату. Как я и рассчитывал, мне удалось найти там старую пишущую машинку. Она находилась в сумке под кроватью. Быстрая проверка позволила установить, что именно у нее испорчена литера «е».

Тимоти бросил яростный взгляд на мать.

– Ты собиралась убить меня до того как я родился, – сказал он. – Ты изменяла отцу. Ты расправилась с Кингсбери и хотела, чтобы тетю Аннабель повесили, но мистер Пуаро тебя остановил. Ты чудовище.

– Ну хватит! – сказал Джон Мак-Кродден и повернулся к Пуаро. – Уж не знаю, в чем вы подозреваете Линор, но вы не может считать приемлемым, чтобы мальчик так обращался к матери в присутствии чужих людей!

– Я не подозреваю, мсье. Я знаю. Скажите мне – ведь вы знаете Линор Лавингтон, – что вы сделали, чтобы вызвать ее гнев?

Мак-Кродден заметно удивился.

– Вызвать гнев? Но как… откуда…

– Откуда я знаю? Очень просто, – продолжал Пуаро, который часто говорил так о вещах, казавшихся простыми ему одному. – Линор Лавингтон хотела, чтобы Аннабель Тредуэй повесили, но ей требовалось участвовать в этом. Она отправила письма с обвинениями в убийстве еще трем людям. Вы, мсье Мак-Кродден, один из них. Мадам Лавингтон понимала, что получить подобное письмо весьма неприятно, и потому выбрала трех человек, которые, по ее мнению, заслужили немного пострадать.

Нет, их не повесят за убийство – такую судьбу она готовила только своей сестре, но испытают тревогу и, возможно, страх, что их обвинят в преступлении, которого они не совершали. Вот почему я снова спрашиваю: что вы сделали, чтобы рассердить Ребекку Грейс, чье настоящее имя – Линор Лавингтон?

– Мы встретились на приморском курорте Уитби, – заговорил Джон Мак-Кродден, не спускавший глаз с Линор. – Ребек… Линор отдыхала там с мужем. Она… боюсь, эта история выглядит не лучшим образом. После того как мы познакомились, она оставила мужа и провела со мной три дня. Я не знаю, что она ему сказала, не могу вспомнить, ведь с тех пор прошло столько лет. Однако, мне кажется, выдумала какой-то предлог о том, что ей нужно срочно уехать. Ты помнишь это, Линор?

Она не ответила и некоторое время не выказывала эмоций, молча сидя и смотря прямо перед собой.

– А когда три дня подошли к концу, я не мог позволить ей уйти, – продолжил Джон Мак-Кродден. – Я умолял ее бросить мужа и жить со мной. Она сказала, что не может так поступить, но будет, когда у нее появится возможность, приезжать в Уитби, где мы сможем встречаться. Она хотела, чтобы наше любовное приключение продолжалось, а мне такая перспектива казалась невыносимой. Мысль о том, что она остается с мужчиной, которого не любит и не желает… Это было неправильно. И я не собирался делить ее с кем-то еще.

– А развлекаться с замужней женщиной правильно, – пробормотала Сильвия Рул.

– Помолчите, – сказал ей Джон Мак-Кродден. – Вы ничего не знаете о том, что правильно, а что нет, и вам совершенно все равно.

– Значит, вы поставили мадам Лавингтон перед выбором? – спросил Пуаро.

– Совершенно верно. Он или я. Она выбрала мужа и во всем обвинила меня. По ее мнению, я прервал любовную связь, которая могла продолжаться и которой она очень желала.

– И не смогла вас простить, – подвел итог Пуаро. – Как и Сильвию Рул за то, что та пыталась склонить ее избавиться от ребенка, которого она сохранила. Хью Доккерилл наказывал Тимоти за плохое поведение, а такое случалось нередко, – посему ему также не было прощения. И мсье Доккерилл получил одно из четырех писем.

– Но как вы узнали о нашей с Линор связи? – спросил Мак-Кродден. – Я никому и никогда о ней не рассказывал. И совершенно уверен, что она тоже. Вы просто не могли узнать.

– О, мсье, эти сведения оказалось совсем легко получить. Вы и мадам Лавингтон сами мне все рассказали, ну и немного помогла мадемуазель Айви.

– Неправда, – заявила Айви. – Я сама узнала только вчера днем, когда мистер Мак-Кродден вошел в дом; мама увидела его и так расстроилась, что я сумела заставить ее рассказать мне обо всем. Но прежде имя Джона Мак-Кроддена ничего для меня не значило, а мы с вами практически не разговаривали с тех пор, мистер Пуаро.

– C’est vrai[44]. Тем не менее, мадемуазель, вы помогли мне раскрыть эту тайну, сами того не ведая. Я сопоставил вещи, которые слышал от вашей матери, мсье Мак-Кроддена и…

– Какие вещи? – спросил Мак-Кродден. – У меня все еще нет уверенности, что я могу верить хотя бы одному вашему слову, мистер Пуаро.

– Вы сказали мне – надеюсь, вы помните, – что ваш отец никогда не одобрял ваших занятий. Вы упомянули, что работали на шахте где-то на севере, на побережье или около. Ваш отец не одобрял работы, загрязняющей руки, а еще вы сказали, что ему не нравилось, если вы занимались более чистой работой. Он воротил нос, когда вы стали делать и продавать безделушки. Выражение «более чистая работа» показалось мне странным. В тот момент я не понял ваших слов, но тогда это не казалось мне важным, и я не стал искать объяснения.

Кроме того, поначалу я не понял, что вы имели в виду под словом «безделушки». Я слышал, как это слово недавно произнесли при мне – и именно ваш отец. Он использовал его, говоря о рождественских украшениях, я думаю. Но слово «безделушки» имеет и другое значение. Оно может значить ювелирные изделия. Относительно «чистой работы» я решил, что речь шла о какой-то чистой работе на самой шахте, ведь в тот момент мы говорили именно о ней. На самом деле вы просто пытались сказать мне, что вообще сменили работу на шахте – грязную – на более чистую и стали делать ювелирные украшения из материала, добывавшегося на шахте в Уитни. Речь шла о гагате, не так ли?

Линор Лавингтон рассказала мне про браслет из гагата, который позже подарила дочери, мадемуазель Айви, поведавшей, в свою очередь, что мадам Лавингтон очень берегла его – подарок, полученный во время отдыха на морском курорте с покойным мужем.

От Айви Лавингтон я знал, что брак между Сесилом и Линор Лавингтон не был счастливым – во всяком случае, с ее стороны. Тогда почему, спросил я себя, она так ценила подарок мужа? Такого попросту не могло быть! Значит, браслет из гагата подарил ей мужчина, которого она страстно любила, – Джон Мак-Кродден, любовник, появившийся у нее на курорте.

Кроме того, я узнал, что Линор Лавингтон сделала и второй подарок дочери: веер – еще одна вещь, которую она очень любила. Веер украшало изображение танцовщицы в красно-черном платье и с волосами того же цвета, что и у мадемуазель Айви. Темные волосы и красно-черное платье? Это наводило на мысль об испанской танцовщице. Я видел такие веера у женщин – их привозили с континента.

Благодаря Роланду Мак-Кроддену я знал, что у его сына есть дом в Испании, что он любит эту страну и часто там бывает. Мог ли Джон Мак-Кродден подарить веер Линор Лавингтон, размышлял я, в те три дня, что они провели вместе? И решил, что такое не только возможно, но и весьма вероятно. По какой еще причине обычный веер мог стать столь ценным для Линор Лавингтон? Как мы знаем, она не простила Джона Мак-Кроддена и, однако, продолжала беречь полученные от него подарки. Такова сложная сущность любви!

– Очень сложное дело, – согласился инспектор Хьюберт Трабвелл. – Никто не станет это отрицать, мистер Пуаро.

– Гагатовый браслет, веер с испанской танцовщицей, – продолжал Пуаро. – Конечно, эти вещи могли оказаться простым совпадением. Ни веер, ни браслет не доказывали, что Джон Мак-Кродден и Линор Лавингтон знакомы. Потом я подумал: Линор Лавингтон может быть связана с Сильвией Рул через Фредди, Аннабель – ее сестра, Хью Доккерилл заведует пансионом при школе, где учится ее сын. Почему же она не может знать Джона Мак-Кроддена? И я решил, что он должен быть частью целого, а не разделенного на части куска торта… – Пуаро сделал эффектный жест, указывая на стоявшую на столе тарелку, – и здесь нет ничего лишнего. Линор Лавингтон знала всех.

– Вам есть что сказать по поводу выводов мистера Пуаро, миссис Лавингтон? – спросил инспектор Трабвелл.

Она продолжала сидеть совершенно неподвижно. И молча.

– Я не позволю, чтобы женщину, которую я люблю, повесили за убийство, и мне совершенно все равно, что она совершила! – с яростью в голосе заявил Джон Мак-Кродден. – И для меня не имеет значения, что вы разгневаны на меня после стольких лет, Линор. Я люблю вас не меньше, чем прежде. Ради бога, скажите что-нибудь!

– Пуаро, я все еще не совсем понимаю, зачем понадобилось писать эти письма, – вступил в беседу Роланд Мак-Кродден. – Если миссис Лавингтон надеялась, что Аннабель Тредуэй будет наказана за убийство деда, почему она не ограничилась одним письмом – сестре?

– Для того чтобы скрыть тот факт, что именно она стоит за обвинениями – что именно она написала письма! Линор Лавингтон не имела гарантий, что ее план сработает и мадемуазель Аннабель отправят на виселицу. Если бы что-то пошло не так, она хотела иметь возможность направить следствие по другому пути – возможно, рассчитывая отомстить. Она понимала, что ей будет намного легче осуществить свой замысел, если мадемуазель Аннабель не будет знать, что ей следует опасаться собственной сестры. Ведь иначе она могла прибегнуть к каким-то мерам предосторожности. В планы Линор Лавингтон это не входило. Ее сестра не должна была ничего подозревать.

Если бы в убийстве обвинили только ее, Аннабель Тредуэй могла бы спросить у себя: «Кто так поступил со мной и зачем?» А если, с другой стороны, она узнает от Эркюля Пуаро, что четыре человека обвинены в убийстве мсье Панди, тогда автором писем может оказаться человек, о котором она никогда не слышала. И у мадемуазель Аннабель даже мысли бы не возникло, что против нее выступила сестра, отлично знающая, что она не убивала деда, потому что они были вместе, когда Панди умер. Eh bien, Линор Лавингтон защитилась от подозрений в том, что она могла быть автором писем; ее жертва продолжала ей верить, а значит, оставалась уязвимой – именно этого Линор Лавингтон и хотела.

– Подождите минутку, – заговорил Джон Мак-Кродден. – Линор и Аннабель находились в комнате вместе, когда умер их дед? Вам так сказала Линор?

Мак-Кродден казался взволнованным, и я не понимал, по какой причине.

– Да, мсье, – сказал Пуаро. – Все три женщины сказали мне, что так и было, и это правда.

– Значит, Линор обеспечила Аннабель алиби, – сказал Мак-Кродден. – Зачем ей поступать так, если, как вы утверждаете, она хотела, чтобы Аннабель повесили?

Пуаро посмотрел на Роланда Мак-Кроддена.

– Я уверен, что вы способны просветить своего сына, mon ami.

– Преступники нередко пытаются создать впечатление, что они не делали того, в чем виновны, – сказал Роланд Мак-Кродден. – Если миссис Лавингтон рассчитывала, что мисс Тредуэй признают убийцей, тогда ей следовало всячески ее защищать и обеспечить ей алиби.

– Неужели никто здесь не собирается задать самый главный вопрос? – нетерпеливо осведомилась Джейн Доккерилл.

– Я его задам, – сказал Тимоти. – Зачем мстить тете Аннабель, мистер Пуаро? Какой вред могла она причинить маме?

Глава 36

Истинный виновник

Пуаро повернулся к Аннабель Тредуэй.

– Мадемуазель, – сказал он. – Вам прекрасно известен ответ на вопрос, который задал ваш племянник.

– Да, – ответила Аннабель Тредуэй. – И я этого никогда не забуду.

– Конечно. Вы хранили тайну много лет, она бросала тень на всю вашу жизнь, тень ужасной вины и сожалений.

– Нет, не сожалений, – сказала она. – Я не принимала решения. Просто так случилось. О, я знаю, именно я позволила этому случиться, но разве я могу сожалеть, если не помню, в какой момент сделала выбор?

– Возможно, в таком случае вы чувствуете дополнительную вину, потому что не знаете, как бы вы поступили сейчас, если бы подобная ситуация возникла снова, – сказал Пуаро.

– Может быть, кто-нибудь растолкует мне, что тут происходит? – спросила Джейн Доккерилл.

– Да, давайте уже покончим с объяснениями, мистер Пуаро, – сказала Айви Лавингтон. – Для многих из нас это не самый приятный опыт. Я признаю его необходимым, но, пожалуйста, не делайте таких длинных отступлений.

– Хорошо, мадемуазель. Я сообщу всем тайну, которой вчера поделилась с вами миссис Лавингтон перед тем, как Кингсбери подошел к двери вашей спальни. Незадолго до смерти мсье Панди, леди и джентльмены, в этом доме состоялся обед. За столом сидели мсье Панди, Линор и Айви Лавингтон и Аннабель Тредуэй. Мадам Лавингтон ругала мадемуазель Айви за то, что она слишком много ест. Во время поездки на пляж, за несколько месяцев до этого, она сказала дочери, что ее ноги напоминают стволы деревьев, и обиженная Айви, дважды оскорбленная матерью, пожаловалась на ее слова. Трапеза закончилась печально: три леди покинули столовую в расстроенных чувствах, да и сам Барнабас Панди был огорчен. Покойный Кингсбери сказал мне, что, войдя, заметил слезы на щеке мистера Панди.

А теперь я вернусь к тому моменту, когда Айви Лавингтон была девочкой и Аннабель Тредуэй отправилась с ней на прогулку на реку, – продолжал Пуаро. – Пес Скиттл составлял им компанию. Маленькая Айви решила, что будет весело скатиться вниз по крутому берегу. Скиттл сразу почувствовал опасность и бросился вниз на помощь, но не смог остановить ее. Более того, он исцарапал лицо девочке, и шрамы остались по сей день. Мадемуазель Айви упала в воду и едва не утонула. Аннабель Тредуэй пришлось прыгнуть за ней. Течение было очень быстрым, мадемуазель Аннабель рисковала жизнью, спасая племянницу.

Alors, теперь нам предстоит вернуться назад, к прогулке, о которой я уже упоминал. Линор и Айви Лавингтон взяли с собой пса Хоппи на пляж, потому что Аннабель Тредуэй лежала в постели с гриппом. Мадемуазель Айви любит плавать. Она сумела побороть страх перед водой, возникший у нее после случая в детстве.

– Хоппи? – уточнил Юстас Кэмпбелл-Браун. – Я думал, пса звали Скиттл.

– Это разные собаки, мсье. Скиттла уже нет. Хоппи той же породы, и он заменил его.

– Заменил? – Слезы покатились по щекам Аннабель. – Никто не мог заменить Скиттла, как никто не заменит Хоппи, когда он… когда он… О! – Она закрыла лицо руками.

– Приношу свои извинения, мадемуазель. Я сказал не подумав.

– Очень хорошо, значит, две разные собаки, – сказал Роланд Мак-Кродден. – Но сейчас не время рассуждать о собаках.

– Вы ошибаетесь, – сказал ему Пуаро. – Собаки, или, точнее, покойный Скиттл – то самое существо, о котором нам следует поговорить.

– Господи, почему? – удивленно спросил Роланд Мак-Кродден.

– Я как раз собирался объяснить. В день поездки на пляж Линор и Айви Лавингтон сидели под деревом. Хоппи прибежал к ним после того, как немного поплескался в волнах. Мадемуазель Айви увидела его мокрые лапы, ставшие намного более тонкими, и вернулась в тот день, когда едва не утонула. На нее нахлынули воспоминания, которые были скрыты до сего момента. Мадемуазель Айви рассказала матери, что когда в панике пыталась выбраться из-под воды, то приняла собачьи лапы за стволы деревьев на берегу – хотя они были слишком тонкими и двигались. А потом Аннабель Тредуэй пришла к ней на помощь, и мадемуазель Айви увидела настоящие древесные стволы: толстые и неподвижные. И она поняла, что это был Скиттл.

Тот день вернулся к ней во всей своей полноте на пляже, много лет спустя, благодаря мокрым лапам Хоппи. Мадемуазель Айви поделилась своими воспоминаниями с матерью, и, слушая дочь, Линор Лавингтон поняла кое-что, о чем не догадывалась сама Айви… пока мать не поведала ей это вчера, в разговоре, услышанном Кингсбери.

– И что же поняла миссис Лавингтон? – спросил Роланд Мак-Кродден, который уже не мог скрыть нетерпения.

Я и сам испытывал такое же волнение.

– Разве не очевидно? – спросил Пуаро. – Лапы Скиттла могли находиться на берегу так, чтобы их видела мадемуазель Айви, только в том случае, если, прежде чем прийти на помощь племяннице, Аннабель Тредуэй вытащила из воды собаку. И здесь возможен лишь один вывод. И именно такой: мисс Аннабель спасла сначала собаку, а только потом Айви.

Как только Пуаро произнес эти слова, я сразу понял, что он имел в виду.

– Если Скиттл не сумел остановить Айви и она упала в воду, он бы не сдался и не остался ждать на берегу, – сказал я. – Ни один верный пес так не поступит. Он прыгнул бы в воду. Он бы пытался спасти любого члена семьи, если бы тому грозила опасность.

– Совершенно верно, друг мой, – подтвердил Пуаро. Казалось, он гордился мной, и я оценил это, хотя мы оба и понимали, что мне никогда бы не удалось самому прийти к этому выводу. – А после того как хозяйка, мадемуазель Аннабель, тоже прыгнула в воду, Скиттл стал бы спасать их с еще большим рвением. Он бы не вышел из воды добровольно, когда два человека, которых он любил, подвергались опасности. Таким образом, ему также грозила гибель – ведь течение реки было очень сильным. Все трое могли погибнуть.

– И если лапы Скиттла были тонкими и мокрыми, когда Айви Лавингтон увидела их на берегу, значит, он уже побывал в воде, – сказал Роланд Мак-Кродден. – Вы правы, Пуаро. Ни одна собака не станет спасать себя и выбираться на берег в такой ситуации. Кто-то должен был вытащить пса из воды и… привязать к чему-то.

– Oui. Аннабель Тредуэй надежно привязала его, чтобы он не прыгнул в воду и снова не подвергся опасности. И только после этого вернулась, чтобы спасти племянницу. Вы не оценили значения ваших воспоминаний, мадемуазель, когда рассказывали о них матери – в отличие от нее. Она сразу все поняла. Линор Лавингтон представила мокрые лапы Скиттла на берегу реки, когда он боролся с привязью, на которую его посадила хозяйка. Она знала, что все это значило. Но тут возникла дилемма…

Спросила ли Линор Лавингтон себя о причинах поведения сестры? Быть может, та вытащила сначала пса, чтобы он не мешал ей спасти племянницу? В таком случае мадемуазель Аннабель рассказала бы правду, не так ли? Значит, все произошло наоборот. Вероятно, Аннабель Тредуэй ценила жизнь своего пса выше, чем жизнь племянницы, а потому решила первым делом заняться Скиттлом, подвернув жизнь Айви страшному риску. Девочка вполне могла утонуть, пока мисс Тредуэй возилась с собакой.

Аннабель Тредуэй громко рыдала, даже не пытаясь отрицать слова Пуаро.

– Да, мадемуазель, когда мы встретились в первый раз, – мягко напомнил ей Пуаро, – вы сказали мне, что никто особенно не переживает, когда умирают старые люди, в то время как смерть ребенка – трагедия. В вас говорило чувство вины. Вам причиняло боль то, что вы рискнули жизнью маленькой племянницы, которой предстояло прожить еще много лет. И вы понимали, что общество осудит вас за это со всей возможной жестокостью. Какое странное совпадение… Когда я беседовал с невесткой Винсента Лобба, многолетнего врага вашего дедушки, с которым он собрался наконец примириться, она сказала мне, что самое ужасное в жизни – это совершить правильный поступок слишком поздно. Именно так вы и поступили, мадемуазель: вы спасли жизнь вашей племянницы, но слишком поздно.

– С тех пор я невыносимо страдала, – сквозь рыдания прошептала Аннабель.

– Во время нашего первого разговора вы сказали, что «спасали жизни». Потом сразу поправились, и вышло, что вы спасли только одну: мадемуазель Айви. Тогда я подумал, что вас смутило преувеличение, вы хотели быть абсолютно точной, не претендуя на что-то большее. Только значительно позже я подумал, что существовала и другая возможность, столь же вероятная: вы действительно спасли более одной жизни, но хотели скрыть это. И ваши первые слова – «спасла жизни» – были правдой.

Мне пришло это в голову во время разговора с Айви. Зная, что кто-то замыслил смерть мисс Тредуэй, я заговорил о необходимости спасения жизней. Айви Лавингтон спросила у меня, сколько жизней нужно спасти, одну или больше, и я признал, что в опасности находится лишь одна. Конечно, я не знал, что Кингсбери будет убит. Однако я отметил, что разговор с мадемуазель Айви напомнил мне о чем-то, и пытался понять, о чем. Ну а потом мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы раскрыть тайну: я вспомнил свою первую встречу с Аннабель Тредуэй и наш разговор о спасении жизней или только одной жизни. И вдруг, в свете того, что мне стало известно о том дне, когда Айви едва не утонула, слова мисс Тредуэй о спасении жизней обрели для меня новый смысл.

Я не мог удержаться и покачал головой, пораженный тем, как работает мозг Пуаро. На остальных он произвел такое же сильное впечатление. Мы все с неотрывным вниманием слушали его рассказ.

– Когда мы в первый раз встретились после того, как она получила якобы написанное мною письмо, обвинявшее ее в убийстве мсье Панди, мисс Аннабель сказала еще одну вещь, показавшуюся мне необычной. «Вы не можете знать…» – начала она и сразу замолчала. Понимаете, она считала, что справедливо получила письмо, в котором ее обвинили в убийстве, хотя никого не убивала и Айви вовсе не умерла в тот день у реки. Мисс Тредуэй хотела сказать, что я, Эркюль Пуаро, не мог знать, что она виновата, – это было невозможно.

Она никогда не переставала считать себя виновной, леди и джентльмены, и изо всех сил старалась искупить вину. Мсье Доккерилл, вы мне говорили, что мисс Аннабель отклонила ваше предложение руки и сердца. Она сказала, что не сможет как следует заботиться о мальчиках Тервилла. Теперь ее слова становятся понятны: она считала, что ей нельзя доверить благополучие детей, и потому не позволила себе выйти замуж и иметь собственных. Одновременно она обожала племянницу и племянника, отдавая им всю любовь, на какую только была способна, чтобы загладить ошибку, совершенную много лет назад.

– Должно быть, чувство вины мешалось в ней со страхом, – сказал Роланд Мак-Кродден. – Ведь мисс Лавингтон в любой момент могла вспомнить, что произошло в тот день на берегу.

– Да, весьма вероятно, – согласился Пуаро. – И это вызывало у нее ужас. Наконец, через многие годы ее худшие страхи воплотились в жизнь. Во время того обеда, когда Айви сказала о стволах деревьев, Аннабель Тредуэй взглянула в лицо сестры и поняла, что Линор знает правду, открывшуюся ей в тот день на пляже. Мсье Панди так же быстро понял смысл всплывших в памяти Айви воспоминаний – и Аннабель Тредуэй это увидела.

Пуаро повернулся к Айви Лавингтон.

– Вы, мадемуазель, единственная из всех, кто сидел за столом в тот вечер, решили, что только ноги, картофель и мнение матери о ваших формах стали причиной катастрофы. Остальные трое думали совсем о другом.

– Да, я ничего не поняла, – призналась Айви. – Совсем ничего. Тетя Аннабель, тебе следовало рассказать правду, как только я стала достаточно взрослой, чтобы понять. И я бы тебя простила. Я прощаю тебя сейчас. Пожалуйста, не испытывай больше чувства вины – я не смогу вынести твоих мучений. Это пустая трата времени, и ты уже достаточно страдала. Я знаю, ты сожалеешь, и уверена, что ты меня любишь. Только это имеет значение.

– Однако, боюсь, вину твоей тети нельзя так легко изгнать, – сказал ей Пуаро. – Без нее она почувствует себя потерянной. Аннабель Тредуэй перестанет себя понимать. Большинству людей страшно даже думать о таких вещах.

– Ты можешь меня простить, Айви, но Линор не простит никогда, – сказала Аннабель. – И дедуля… он тоже не смог меня простить. Он собирался вычеркнуть мое имя из завещания, оставив нищей.

– И это стало для вас последней каплей, не так ли, мадемуазель? Вот почему вы решили отправиться в Скотленд-Ярд и признаться в убийстве мсье Панди, хотя знали, что невиновны.

Аннабель кивнула.

– Я подумала: «Если дедуля решил так поступить со мной, если моя доброта и преданность за прошедшие годы не имеет значения… ну пусть тогда меня повесят за убийство. Возможно, я ничего другого не заслуживаю». Но, Айви, дорогая, я хочу, чтобы ты знала: в тот день, у реки, я была не в себе. И поняла, что сделала выбор, лишь после того, как привязала Скиттла к столбу. Казалось, я действовала во сне. В кошмаре! А ты продолжала биться в воде, и потом, конечно, я тебя спасла, но… не могла вспомнить, как ни старалась, момент, когда решила не спасать тебя первой. Просто не могла.

– Сколько лет тогда было Скиттлу? – спросила Линор Лавингтон.

Я услышал, как многие ахнули. Линор Лавингтон молчала очень давно.

– Ему было пять, верно? Он мог прожить еще семь или восемь лет, но на самом деле умер через пять. Ты рискнула жизнью моей дочери, твоей племянницы, чтобы спасти собаку, которая умерла через пять лет после этого.

– Мне очень жаль, – тихо сказала Аннабель. – Но… ты не должна делать вид, что не понимаешь любви, Линор, и того, что она заставляет нас делать. В конце концов, мы все слышали про твоего мистера Мак-Кроддена, с которым ты провела три дня. Однако ты страстно его любила, разве не так? И теперь я понимаю – в отличие от всех остальных, ибо никто не знает тебя так, как я, что ты все еще его любишь. А я любила Скиттла, хотя его жизнь была такой короткой. Любовь, – продолжала Аннабель, поворачиваясь к Пуаро. – Любовь, – вот истинный виновник, мистер Пуаро. Почему моя сестра пыталась ложно обвинить меня в убийстве? Потому что твердо решила отомстить за вред, который я причинила ее дочери много лет назад, – и все из-за того, как сильно она любит Айви. Сколько грехов и преступлений совершено во имя любви!

– Возможно, так и есть, – сказал Мак-Кродден-старший, – но не можем ли мы перенести обсуждение эмоций на другое время, а сейчас обратимся к фактам? В своей записке к вам Кингсбери писал, что слышал, как мисс Лавингтон сказала своему собеседнику – теперь мы знаем, что это была ее мать, – что незнание закона не отменяет ответственности. Какой смысл в ее словах? В какой момент и в связи с чем могла миссис Лавингтон ссылаться на незнание законов? Сожалею, если мой вопрос покажется вам слишком педантичным.

– О, друг мой. – Пуаро улыбнулся Мак-Кроддену. – Главным педантом должен быть Эркюль Пуаро. То, о чем Кингсбери писал в записке, имело следующий смысл: он слышал, как мадемуазель Айви «говорила в таком особом роде то что» незнание закона не является защитой. А это значит, что то же самое можно сказать и «в другом роде», если этот «особый», разве не так? Другими словами, но имеющими тот же смысл. Вы помните, Кингсбери также писал «Джон Модден» вместо «Мак-Кродден». Он не относился к числу людей, для которых важна точность языка и формулировок.

– Совершенно верно, – сказал Роланд Мак-Кродден, – но, как бы мисс Лавингтон ни сформулировала свою мысль, она ведь понимала, что ее мать знает, как и любой человек в нашей стране, что фальшивое обвинение в убийстве и попытка представить ложные улики являются незаконными. Едва ли это то, о чем можно сказать так, чтобы твой довод приняли: «Извините, милорд, я понятия не имел, что такое поведение запрещено и все считают его возмутительным».

– Но разве не в этом состоял довод, который мисс Лавингтон привела своей матери и который подслушал Кингсбери? – спросила Джейн Доккерилл. – Незнание закона не будет принято во внимание никаким судом?

– Я понимаю, почему вы так считаете, мадам Доккерилл, и также вижу здравый смысл в рассуждениях мсье Мак-Кроддена, – сказал Пуаро. – Однако оба ваших довода неуместны, потому что Линор и Айви Лавингтон не обсуждали защиту при помощи довода о незнании закона, не спорили о том, сработает ли такая стратегия в данном случае. Они говорили совершенно о другом!

– В каком смысле не обсуждали, мистер Пуаро? – спросил инспектор Трабвелл. – Мистер Кингсбери написал в своей записке, и мы все слышали…

– Да, да. Позвольте мне объяснить, что слышал сам Кингсбери. Все удивительно просто: мадемуазель Айви предупреждала мать, что очень скоро она будет разоблачена, потому что она единственный человек, связанный со всеми четырьмя адресатами писем. Полагаю, она сказала примерно следующее: «Очень скоро будет обнаружено, что ты и Джон Мак-Кродден знали друг друга, а Фредди, сын Сильвии Рул, учится в одной школе с Тимоти, поэтому бесполезно утверждать, что ты не знаешь Рулов[45]. Это ни к чему не приведет. Тебе никто не поверит». – Пуаро замолчал и пожал плечами. – Или, как Кингсбери написал в своей чрезвычайно полезной записке, «говорила в таком особом роде».

– Рулы, – повторил я шепотом. – Айви говорила не о законе, речь шла о семье Рулов.

– Теперь понятно, – сказал Роланд Мак-Кродден. – Спасибо, что вы нам объяснили, мистер Пуаро.

– Всегда к вашим услугам, друг мой. А теперь осталось пролить свет еще на один вопрос. Мадам Лавингтон, я должен кое-что вам сказать. Полагаю, это будет интересно. Вы терпеливо сидели и слушали, как я объясняю вещи, которые вам прекрасно известны. Но у меня есть для вас сюрприз…

Глава 37

Завещание

– Итак, давайте послушаем, Пуаро, – вмешался Джон Мак-Кродден. – Каким будет последнее откровение? – Он говорил насмешливо, словно все, что до сих пор прозвучало, было ложью.

– Барнабас Панди не собирался вычеркивать мадемуазель Аннабель из завещания, – у него вовсе не было такого намерения! Старый мсье хотел лишить наследства Линор Лавингтон.

– Это не может быть правдой, – возразила Аннабель. – Он обожал Линор.

– Я провел небольшой эксперимент, – сказал Пуаро. – Но на сей раз не с пишущими машинками. Вместо них я обратился к человеческим существам. В офисе Роланда Мак-Кроддена работает женщина, к которой он без особых на то причин питает отвращение.

– Ну с ней совсем не просто иметь дело. – Я посчитал нужным вступиться за Мак-Кроддена.

– Ее зовут Эмералд Мейсон, – продолжил Пуаро. – Чтобы проверить мою теорию касательно отношения мсье Панди к Аннабель Тредуэй и того, как оно могло повлиять на его решение помириться со старым врагом Винсентом Лоббом, я сыграл злую шутку с мсье Мак-Кродденом. Я сообщил ему, что Эмералд Мейсон попала в автомобильную катастрофу и ей предстоит потерять обе ноги. Это было неправдой, и я довольно быстро признался, что устроил маленький обман.

Но прежде чем я успел что-либо сказать, мсье Мак-Кродден принес извинения Кетчпулу за свое не вполне адекватное поведение во время их поездки сюда из Лондона. Все это время Роланд Мак-Кродден держался крайне недружелюбно, но как только услышал, что бедная мадемуазель Эмералд потеряет ноги, он превратился в кроткого сокрушающегося человека, который понял, как некрасиво себя вел.

Какова же причина таких перемен? Дело в том, что Роланд Мак-Кродден испытал сильный приступ сожаления. Он понял, что был неоправданно жесток в отношении к сравнительно безобидной женщине, попавшей в беду, почувствовал себя едва ли не виновным в несчастном случае, имевшем такие последствия, и сразу подумал о людях, с которыми обошелся не самым лучшим образом. Он вспомнил о Кетчпуле и тут же перед ним извинился – он не поступил бы так, не расскажи я вымышленной истории о мадемуазель Мейсон.

– И снова ноги! – воскликнул Хью Доккерилл. – Черт возьми!

– Вероятно, вы правы, мсье, – улыбнулся ему Пуаро. – Должно быть, это происки подсознания. В любом случае, услышав, как мсье Мак-Кродден приносит извинения Кетчпулу, я сразу понял причину неожиданных перемен в настроении мсье Панди, подмеченных адвокатом Питером Ваутом. Барнабас Панди наконец осознал, какую боль выносила его робкая печальная внучка, которую он все эти годы так жестоко судил, и как сильно она страдала. И он обнаружил, что не испытывает отныне ненависти к Винсенту Лоббу. Он смог простить не только слабость Аннабель Тредуэй, но и ошибку Лобба.

Однако он понял, что не может выносить слишком суровое осуждение в глазах и голосе старшей внучки, Линор Лавингтон. Оно напомнило ему собственный жесткий взгляд на мир, которого он держался всю жизнь. И он принял решение, что Линор Лавингтон ничего не получит после его смерти – что он компенсирует Аннабель Тредуэй долгие годы пренебрежения, из-за которого она наверняка страдала.

– О чем вы говорите? – сказала Линор Лавингтон. – Это чепуха.

– Я сейчас все объясню, мадам. Именно вас он исключил бы из завещания, если б не умер.

– Но… этого не может быть, – сказала Аннабель Тредуэй, выглядевшая совершенно потерянной.

– Сегодня утром в Лондоне я задал вопрос мсье Вауту: действительно ли мсье Панди хотел лишить наследства Аннабель Тредуэй, – продолжал Пуаро. – И получил ответ, которого ждал: нет, он не уточнил, какую именно внучку имел в виду. Более того, мсье Ваут сообщил мне, что мсье Панди высказался непривычно расплывчато, говоря о новом завещании. Его адвокат, как и Линор Лавингтон, узнав о намерении изменить завещание, сделали вывод, что он хочет вычеркнуть из него мисс Тредуэй, потому что мистер Панди всегда лучше относился к старшей из внучек.

– Но почему мистер Панди повел себя так странно? – спросила Джейн Доккерилл. – Ведь люди поступают так лишь в том случае, если хотят наказать кого-то из могилы – чтобы завещание стало ошеломляющим потрясением.

– Précisément, мадам. Конечно, Линор Лавингтон не имела ни малейших сомнений в том, что станет вдвое богаче по оглашении нового завещания. Как могло быть иначе? Разве мсье Панди не узнал, что мисс Тредуэй оставила его правнучку тонуть в реке, чтобы спасти собаку? Так все и было! Именно ее, Линор Лавингтон, он тайно призвал к себе, сообщив о желании изменить завещание. Я полагаю, он сказал – если еще раз использовать фразу Кингсбери – «в таком особом роде»: «Все получат по заслугам, когда я умру. А тот, кто не заслужил ничего, останется ни с чем».

– Вы ошибаетесь, – сказала Линор Лавингтон. – Возможно, дедушка и собирался простить Аннабель и Винсента Лобба, но у него не было никаких причин лишать меня наследства.

– А я считаю, что были, – возразил Пуаро. – За обеденным столом в вечер вашей ссоры он обратил внимание на жесткий блеск, появившийся в ваших глазах, – вы поняли, что произошло в тот день, когда Айви едва не утонула, и догадались о том, как вела себя ваша сестра. Ваш дед также заметил, что вы внимательно за ним наблюдаете, надеясь, что это новое знание раз и навсегда убьет любую привязанность, которую он еще питал к вашей сестре. Он увидел в вашем взгляде чистую ненависть, и она потрясла его, напомнив о собственной неумолимости, однажды проявленной по отношению к доброму другу Винсенту Лоббу. Быть может, мсье Панди осознал, что самым тяжким грехом является неспособность прощать. Вот почему, мадам Лавингтон, он решил, что вы заслуживаете того, чтобы лишить вас наследства.

– Вы бесстыдно лжете, Пуаро, – сказал Джон Мак-Кродден. – Я не представляю, откуда вы можете все это знать.

– Я сделал логические выводы на основании известных мне фактов, мсье.

Пуаро снова повернулся к Линор Лавингтон.

– После того обеда, – сказал он, – ваш дедушка решил устроить вам испытание, своего рода проверку – ведь все знали, что мадемуазель Аннабель много лет мучило чувство вины, не говоря о том, как сильно она любила Айви и сожалела о случившемся; попросите ли вы его, чтобы он простил мадемуазель Аннабель и не менял завещания. Вот зачем он рассказал вам о своем намерении. То была единственная причина. Если бы вы сказали: «Пожалуйста, не наказывай Аннабель, она и так достаточно страдала», его удовлетворило бы это, и все бы осталось как прежде. Но вы не оправдали его ожиданий. Более того, не сумели скрыть радости от того, что ваша сестра проведет оставшуюся жизнь нищей. Мистер Панди увидел, что в вас нет сострадания.

– Мистер Пуаро, если я правильно вас понял, вы хотите сказать, что мама имела серьезный мотив убить деда, – сказал Тимоти Лавингтон. – Вот только, во-первых, он умер в результате несчастного случая, а во-вторых, мама не знала, что у нее есть повод убить. Она полагала, что по новому завещанию все теряет тетя Аннабель, а не она.

– Совершенно верно, – ответил Пуаро. – Барнабаса Панди никто не убивал, но его смерть в результате несчастного случая привела к гибели бедного Кингсбери и попытке расправиться с мадемуазель Аннабель. Я не думаю, что Линор Лавингтон убила бы свою сестру, если бы мсье Панди не умер. Он бы изменил завещание, и Линор Лавингтон была бы уверена, что оно составлено в ее пользу в ущерб сестре. Возможно, для мадам Лавингтон этого хватило бы – нищета в качестве наказания для сестры, – во всяком случае, до тех пор, пока мсье Панди был жив и не открылась бы правда о новом завещании.

Однако мистер Панди умер до того, как внес обещанные изменения. Этого мадам Лавингтон уже снести не могла. Мадемуазель Аннабель не получит заслуженного наказания – нищеты! Именно тогда Линор Лавингтон решила, что может устроить так, чтобы ее сестру повесили за убийство, которого она не совершала. Впрочем, я лишь высказал предположение, – доказать я этого не могу.

– Как и все остальное, что вы нам рассказали, – холодно заметил Джон Мак-Кродден. – Где доказательства того, что мистер Панди лишил бы наследства Линор, к которой, как вы сами говорили, всегда благоволил? Ваш глупый эксперимент ничего не доказывает.

– Вы так думаете, мсье? Я не согласен. И полагаю, что все здесь, кто не влюблен в Линор Лавингтон, видят логику моих выводов. Позвольте поведать вам кое-что еще – возможно, это вас убедит: Кингсбери рассказал мне, что в тот вечер, когда за обедом произошла ссора, он видел, как мсье Панди плакал за столом после того, как женщины ушли. Кингсбери заметил слезу, скатившуюся по его щеке.

Возможно ли, что Барнабас Панди сердился на мадемуазель Тредуэй? Non, mes amis. Плакать можно от гнева, но тогда это поток слез, разве не так? Он не сердился на Аннабель, – он ей сочувствовал. Барнабас Панди погрузился в печаль и сожаления. Не зная об ужасном чувстве вины, наполнявшем ее жизнь, он не проявлял терпения в общении с ней. Но внезапно непостижимая внучка стала ему понятна: невидимая пелена трагедии, которая, казалось, постоянно ее окутывала, отказ от брака и детей.

Совсем нетрудно понять, как подобные мысли – столь внезапно меняющие перспективу – заставили его вспомнить о человеке, с которым он обошел жестоко: Винсенте Лоббе. И когда я немного подумал, аналогия стала совершенно очевидной, и я убедился, что прав. Винсент Лобб, как и Аннабель Тредуэй, был виновен в трусости. Он настолько боялся возможных последствий, что не сумел сделать правильный выбор. И остаток жизни его мучило чувство вины – как и Аннабель Тредуэй. Лобб совершил ужасный поступок, как и мадемуазель Аннабель, оба сильно страдали и оба не могли получать удовольствие от жизни. Именно тогда, сидя за обеденным столом, Барнабас Панди принял мудрое решение – простить обоих.

– Легко разглагольствовать о прощении, Пуаро, когда речь не о вас, – сказал Джон Мак-Кродден. – У вас ведь нет детей, не так ли? Как и у меня; но зато есть воображение. Вы уверены, что могли бы, хотя бы когда-нибудь, простить человека, который оставил вашего четырехлетнего ребенка тонуть в реке и стал спасать собаку? Я точно не смог бы!

– А я знаю, мсье, что никогда бы не стал засовывать мокрое платье под кровать в надежде, что его найдет Эркюль Пуаро, и в результате человек, которого я не в силах простить, будет повешен за убийство, к коему не имеет никакого отношения, не говоря уже о том, что никакого убийства не было. В этом я абсолютно уверен. Вы совершили фатальный просчет, мадам, – продолжал Пуаро, поворачиваясь к Линор Лавингтон. – Платье обеспечило меня важнейшей уликой. Я сразу понял, что либо ваша сестра отняла жизнь у мсье Панди, либо кому-то понадобилось, чтобы я так считал.

Именно тогда я дал себе слово поймать злодея: того, кто уже совершил убийство и намерен добиться смерти Аннабель Тредуэй. Возможно, без мокрого платья я бы не стал столь усердно вести расследование дальше и мир так и не узнал бы того, что вы сделали, мадам.

Аннабель Тредуэй поднялась на ноги, Хоппи зарычал и встал рядом с ней. Казалось, пес понял, что она собирается сказать нечто важное.

– Моя сестра не может быть виновной в убийстве, мистер Пуаро. Она находилась вместе со мной, когда Кингсбери убили. Разве не так, Линор? Ты была со мной все время, между двумя часами и тем моментом, когда мы вместе пришли в гостиную. Таким образом, она не делала того, в чем вы ее обвиняете.

– Я вижу, вы хотите последовать примеру вашего дедушки и проявить сострадание, мадемуазель. Вы намерены простить сестре попытку покушения на вашу жизнь, n’est-ce pas? Но вам не обмануть Эркюля Пуаро. Если бы вы и мадам Лавингтон были вместе между двумя часами и моментом появления в гостиной, то сообщили бы об этом много раньше.

– Нет, не так, – возразила Аннабель. – Линор, скажи ему. Мы были вместе – разве ты не помнишь?

Линор Лавингтон проигнорировала сестру. Она смотрела на Пуаро.

– Я мать, которая любит своих детей. Вот и все, – сказала она.

– Линор. – Сидевший рядом с ней Джон Мак-Кродден сжал ее руку. – Ты должна быть сильной. Я люблю тебя, дорогая. Он ничего не может доказать, и я не сомневаюсь, что ему это известно.

В уголке глаза Линор появилась слеза, которая медленно покатилась по щеке. Одинокая слезинка: в точности, как та, что пролил Барнабас Панди в рассказе Кингсбери.

– Я люблю тебя, Джон, – сказала она. – И никогда не переставала любить.

– Значит, вы оказались способны на прощение, мадам, – сказал Пуаро. – Хорошо. Что бы ни случилось раньше и что бы ни ждало вас в будущем, это всегда хорошо.

Глава 38

Роланд-Без-Веревки

– Посетитель, которого вы ждали, прибыл, сэр, – сказал Джордж во второй половине вторника.

Прошло почти две недели с того дня, как мы с Пуаро, покинув Комбингэм-холл, вернулись в Лондон.

– Мсье Роланд Мак-Кродден?

– Да, сэр. Могу я его пригласить?

– Да, пожалуйста, Джордж.

Роланд Мак-Кродден с вызывающим видом вошел через несколько мгновений, но немного сник, увидав Пуаро и слыша его теплое приветствие.

– Вам не следует смущаться, – сказал Пуаро. – Я знаю, что вы пришли мне сообщить. Я вас ждал. И то, что это случилось, вполне естественно.

– Значит, вы слышали? – спросил Мак-Кродден.

– Я ничего не слышал. Мне никто не говорил. Однако я знаю.

– Невозможно.

– Вы пришли, чтобы сообщить мне, что будете содействовать защите Линор Лавингтон – разве нет? Она намерена заявить, что невиновна ни в убийстве, ни в попытке убийства.

– Кто-то вам рассказал. Должно быть, вы говорили с Джоном.

– Мой друг, я ни с кем не разговаривал. Вы довольно долго беседовали с Джоном, верно, – после того, как мы все встречались в Комбингэм-холле? И сумели отбросить все разделявшие вас неприятные проблемы, которые утекли, точно вода под мостом, non?

– Ну да. Но я не понимаю, как вы могли…

– Скажите мне, возможно ли, что Джон займется изучением законов, как вы надеялись?

– Как… да… он выразил подобное желание, но только вчера, – с подозрением в голосе подтвердил Мак-Кродден. – Почему вы не можете быть со мной откровенны, Пуаро? Я просто не могу поверить, что кто-то в состоянии угадывать такие детали. Даже вы.

– Догадки тут совсем ни при чем. Это лишь понимание человеческой природы, – объяснил Пуаро. – Мсье Джон хочет сам защищать любимую женщину, однако он благодарен за вашу помощь ей и ему. И показывает свою признательность, решив, что в конечном счете не так уж и плохо заниматься юриспруденцией. В особенности теперь, когда его отец изменил свое мнение о том, что должно происходить с теми, кто совершил убийство.

– Вы говорите о моих мнениях и о том, как они изменились, так, словно вам это известно лучше, чем мне самому, – сказал Мак-Кродден.

– Не больше, но столько же, – сказал Пуаро. – Я всегда знаю то, что должно быть правдой. А в данном случае ее было очень легко предвидеть. Ваш сын любит Линор Лавингтон, а вы, mon ami, вы любите сына, как любой хороший отец. Вот почему, несмотря на то что вы верите в правоту Пуаро и в то, что мадам Лавингтон виновна, вы поможете ее защищать. Вы знаете: если ее повесят за убийство, сердце вашего сына будет разбито. И его надежды на будущее счастье исчезнут. А вы готовы на все, чтобы это предотвратить, разве не так? После того, как вы однажды его потеряли – как казалось, навсегда, – вы не станете рисковать второй раз из-за несогласия по поводу законов и нравственности или из-за его скорби. Вот почему вы поможете Линор Лавингтон и измените свое мнение по поводу некоторых аспектов закона и нравственности. Полагаю, теперь вы не считаете, что убийцу следует вешать за совершенное им? Теперь вас следует называть Роланд-Без-Веревки?

– Я пришел к вам не для того, чтобы это обсуждать, Пуаро.

– Или вы все еще сторонник смертных приговоров, за исключением данного случая?

– Тогда я стал бы лицемером, – со вздохом сказал Мак-Кродден. – А разве не существует другого варианта? Почему я не могу поверить, что Линор Лавингтон не виновна?

– Нет. Вы в это не верите.

Некоторое время мужчины молчали.

– Я пришел, чтобы лично сообщить вам, что намерен помогать защищать Линор, – наконец прервал молчание Мак-Кродден. – И еще я хочу вас поблагодарить. Когда я узнал, что Джон получил то ужасное письмо…

– Вы имеете в виду отправленное Линор Лавингтон – женщиной, которую вы намерены защищать?

– Я пытаюсь сказать вам спасибо, Пуаро. Я благодарен вам за оправдание моего сына.

– Он не убийца.

– Как вам, вероятно, известно, мисс Тредуэй настаивает на своей версии событий, – сказал Мак-Кродден.

– Иными словами, она утверждает, будто находилась вместе с сестрой, когда умирал Кингсбери? Да, это я также предполагал. В ней говорит чувство вины – и оно встало не на сторону справедливости. Мадам Лавингтон очень повезло, что мадемуазель Аннабель ей помогает, а также вы и ваш сын. Но тем, кого она может убить в будущем, если вы одержите победу, повезет гораздо меньше. Я уверен, что вам известно, друг мой: убийцы легко отнимают человеческие жизни, снова и снова. Вот почему я молюсь, чтобы вам не удалась ваша победа. Суд, я надеюсь, поверит мне – и не из-за моей репутации, но из-за того, что я буду говорить правду.

– Против Линор Лавингтон свидетельствуют лишь косвенные улики, – сказал Мак-Кродден. – У вас нет ничего конкретного, Пуаро. Нет неопровержимых фактов.

– Mon ami, давайте не будем спорить о сильных и слабых сторонах будущего процесса. Мы не в зале суда. Скоро он начнется, и мы узнаем, кому поверят присяжные.

Мак-Кродден коротко кивнул.

– Я не испытываю к вам неприязни, Пуаро, – сказал он, направляясь к двери. – Напротив, вы мне симпатичны.

– Merci. А я… – Пуаро вдруг почувствовал, что не знает, что сказать. – Я счастлив, что ваши отношения с сыном наладились. Семья – это очень важно. И еще меня радует, что для вас цена восстановления отношений не оказалась слишком высокой. Пожалуйста, сделайте Пуаро одолжение, каждый день задавайте себе вопрос: является ли выбранный вами курс тем, которым вы хотели бы следовать дальше, и является ли он правильным.

– У Кингсбери не было живых родственников, – сказал Мак-Кродден. – И Аннабель Тредуэй не отправилась на виселицу за преступление, которого не совершала.

– Следовательно, не будет никакого вреда, если Линор Лавингтон выйдет на свободу? Когда правосудие сознательно искажают и отрицают, вред уже причинен. Вы, ваш сын, Линор Лавингтон… и да, Аннабель Тредуэй и ее ложь… если повезет, быть может, вам не придется платить за ваши действия в этой жизни. Ну а что будет по другую сторону – решать не Эркюлю Пуаро.

– Прощайте, Пуаро. И спасибо вам за все, что вы сделали для Джона.

Роланд Мак-Кродден повернулся и вышел.

Глава 39

Новая пишущая машинка

Я печатаю последние детали своего отчета о «Тайне трех четвертей» спустя шесть месяцев после событий, описанных в предыдущей главе, на совершенно новой пишущей машинке. А потому все буквы «е» в последней части идеальны. Наше длинношеее больше не лелеет змеееда.

Странно, но у меня появилось сильное отвращение к этим испорченным «е», пока я писал эту историю, а сейчас, когда они исчезли, мне их не хватает.

Новая пишущая машинка – подарок Пуаро. Через несколько недель после завершения суда над Линор Лавингтон Пуаро, не получавший больше моих письменных отчетов, явился в Скотленд-Ярд и принес элегантно перевязанную коробку.

– Вы бросили печатать? – спросил он.

Я издал невнятный звук.

– Всякая история должна иметь конец, mon ami. И даже если нам не нравится развязка, необходимо до нее дойти. Необходимо свести концы с концами.

Он поставил коробку на мой стол.

– Подарок, я надеюсь, вдохновит вас на завершение отчета.

– А почему это имеет значение? – спросил я. – Высока вероятность, что никто не станет читать мою писанину.

– Я, Эркюль Пуаро, прочитаю ваши записки.

Как только он покинул мой кабинет, я открыл коробку и с удивлением уставился на новенькую блестящую машинку. Меня тронуло, что он был так добр, купив ее для меня, и, как всегда, восхитился его умом. Конечно, после такого жеста мне следовало непременно закончить мои заметки. И вот я их заканчиваю. И мой долг состоит в том, чтобы сообщить: процесс Линор Лавингтон прошел совсем не так, как я рассчитывал. Она была осуждена за убийство Кингсбери и попытку убийства Аннабель Тредуэй, но благодаря искусству Роланда Мак-Кроддена избежала виселицы. Мне также известно, хотя я и предпочел бы не знать этого, что преданный Джон Мак-Кродден регулярно навещает миссис Лавингтон в тюрьме, тогда как несчастный верный Кингсбери мертв.

– Вы верите, что правосудие свершилось? – спросил я Пуаро, когда мы узнали, что миссис Лавингтон не придется заплатить жизнью за совершенное ею.

– Присяжные признали ее виновной, mon ami, – сказал он. – Она проведет остаток дней в тюрьме.

– Вам не хуже меня известно, что ее повесили бы, если б не усилия Роланда Мак-Кроддена, которые он прикладывал совсем не по тем причинам, по каким следовало бы. Слышать, как он просит о сострадании к несчастной женщине, находившейся в смятении… ни один судья в стране не устоял бы перед речью Роланда-Веревки, самого яростного сторонника смертной казни. Человек, который отправил на виселицу дюжины менее удачливых преступников, совершенно не думая о тех, кого они любили или кто любил их, защищал убийцу исключительно по той причине, что его сын ее любит! Так неправильно, Пуаро. Это не правосудие.

Он улыбнулся мне.

– Не мучайте себя, друг мой. Я занимаюсь лишь тем, чтобы предать гласности факты и добиться вердикта «виновен» для преступника, и меня не волнует наказание, которое он получит. Подобные беспокойства я оставляю высшей власти. Правда должна прозвучать в зале суда – остальное не имеет значения.

Мы немного помолчали.

– Быть может, вы не знаете, – после долгой паузы заговорил Пуаро, – но кое-кто заявил, что будет вести себя так, словно Линор Лавингтон мертва, и дал клятву никогда не писать ей, сжигая все письма, которые она будет присылать.

– И кто же это?

– Ее сын, Тимоти. И это, я полагаю, станет для нее дополнительной карой. Что может быть хуже, когда от тебя отказывается собственный ребенок.

Я не знаю, имел ли в виду Пуаро, произнося эти слова, что мне не следует слишком строго судить Роланда Мак-Кроддена. Я решил, что если дело обстоит именно так, с моей стороны неразумно продолжать дискуссию, и потому промолчал.

И теперь, когда мой отчет подходит к концу, я понимаю, что Пуаро был совершенно прав: записать историю, пусть и не с таким концом, какого мне бы хотелось, намного лучше, чем оставить ее без завершения.

Таков конец «Тайны трех четвертей»!

Эдвард Кетчпул

(с безупречным «е»!)

Примечания

1

Замечательное времяпрепровождение (фр.).

2

Воистину (фр.).

3

Мятный ликер (фр.).

4

Ну да, конечно (фр.).

5

Прозвище (фр.).

6

Пожалуйста (фр.).

7

Центральный уголовный суд, подчиняющийся властям Лондонского Сити.

8

Друг мой (фр.).

9

Какая досада (фр.).

10

Ладно (фр.).

11

Ну вот (фр.).

12

Да, но… (фр.)

13

Я понял (фр.).

14

Прекрасная дама (фр.).

15

Это я (фр.).

16

Платон, «Государство», кн. 2: здесь рассказывается о пастухе Гиге, который случайно получил кольцо невидимости и воспользовался им для захвата власти, и проводится мысль о том, что любой человек, каким бы он ни был, воспользуется сверхъестественной способностью в корыстных целях, ибо люди подчиняются установленным законам справедливости только до тех пор, пока у них не появляется возможность безнаказанно их нарушать.

17

Великолепно (фр.).

18

Кошмар (фр.).

19

Вот именно (фр.).

20

Дорогой мой (фр.).

21

Мой бедный друг! (фр.)

22

Прекрасно! (фр.)

23

Нисколько (фр.).

24

Emerald (англ.) – изумруд.

25

Именно (фр.).

26

Я глупец! (фр.)

27

Не так ли? (фр.)

28

Друзья мои (фр.).

29

Просто невероятно (фр.).

30

Холодностью (фр.).

31

Одна из самых мелких денежных единиц Великобритании, 1/960 фунта стерлингов.

32

Итак (фр.).

33

Именно! (фр.)

34

Что ж, теперь (фр.).

35

Мигель Примо де Ривера-и-Орбанеха (1870–1930) – военный диктатор при короле Альфонсо с 1923 г. почти до самой смерти.

36

Печально (фр.).

37

Огромное спасибо (фр.).

38

Святые небеса! (фр.)

39

Да, возможно (фр.).

40

Вскоре (фр.).

41

Бедняжке (фр.).

42

Да, это сделал (фр.).

43

По-английски это передано устойчивым выражением piece of cake – то есть «просто, как съесть кусок торта, пирога».

44

Это правда (фр.).

45

Rules по-английски и множественное число фамилии Рул, и «правила, нормы, законы».

Content

Софи Ханна
Тайна трех четвертей

Благодарности

Первая четверть

Глава 1 Пуаро предъявлено обвинение

Глава 2 Возмутительная провокация

Глава 3 Третье лицо

Глава 4 Четвертый лишний?

Глава 5 Буква с изъяном

Глава 6 Роланд-Веревка

Глава 7 Старый враг

Глава 8 Пуаро дает указания

Глава 9 Четыре алиби

Вторая четверть

Глава 10 Некоторые важные вопросы

Глава 11 Изумрудная зелень

Глава 12 Развалившиеся алиби

Глава 13 Крючки

Глава 14 Комбингэм-холл

Глава 15 Место возможного преступления

Глава 16 Человек, у которого была возможность

Глава 17 Уловка Пуаро

Глава 18 Находка миссис Доккерилл

Глава 19 Еще четыре письма

Третья четверть

Глава 20 Письма приходят

Глава 21 День пишущих машинок

Глава 22 Одинокий желтый квадрат

Глава 23 Дурные намерения

Глава 24 Старинная неприязнь

Глава 25 Пуаро возвращается в Комбингэм-холл

Глава 26 Эксперимент с пишущей машинкой

Глава 27 Браслет и веер

Глава 28 Неубедительное признание

Глава 29 Внезапное длинношеее

Глава 30 «Тайна трех четвертей»

Четвертая четверть

Глава 31 Записка для мистера Поррота

Глава 32 Где Кингсбери?

Глава 33 Отметины на полотенце

Глава 34 Ребекка Грейс

Глава 35 Семейные узы

Глава 36 Истинный виновник

Глава 37 Завещание

Глава 38 Роланд-Без-Веревки

Глава 39 Новая пишущая машинка

Примечания