Жан Кокто. Ужасные дети. Адская машина

Jean Cocteau

LES ENFANTS TERRIBLE

LA MACHINE INFERNALE

Перевод с французского

Н. Шаховской («Ужасные дети»),

С. Бунтмана («Адская машина»)

Серийное оформление Е. Ферез

Компьютерный дизайн А. Чаругиной

Печатается с разрешения Lester Literary Agency.

Серия «Эксклюзивная классика»

© Editions Grasset & Fasquelle, 1929, 1953

© Перевод. С. Бунтман, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Ужасные дети

Часть I

Квартал Монтье зажат между улицами Амстердам и Клиши. С улицы Клиши в него можно попасть через решетчатые ворота, а с улицы Амстердам — через всегда открытый сводчатый проход большого дома, по отношению к которому Монтье представляет собою самый настоящий внутренний двор — длинный, с небольшими особнячками, притаившимися у подножия высоких безликих стен. Эти особнячки с зашторенными стеклянными мансардами, должно быть, принадлежат художникам. Так и представляешь себе, что внутри они все увешаны старинным оружием, парчой, полотнами, на которых запечатлены кошки в корзинках, семьи боливийских министров, и мэтр проживает здесь инкогнито — знаменитый, утомленный государственными заказами и наградами, хранимый от всякого беспокойства провинциальной тишиной подворья.

Но дважды в день, в половине одиннадцатого утра и в четыре вечера, тишина взрывается. Ибо открываются двери маленького лицея Кондорсе напротив дома 72-бис по улице Амстердам, и школьники превращают подворье в свой плацдарм. Это их Гревская площадь. Что-то вроде площади в средневековом понимании, что-то вроде двора чудес, любви, игр; рынок шариков и почтовых марок; трибунал, где вершится суд и казнь; место, где хитроумные заговоры предшествуют тем возмутительным выходкам в классе, продуманность которых так удивляет учителей. Ибо пятиклассники ужасны. На следующий год они будут ходить в шестой класс на улице Комартен, презирать улицу Амстердам, разыгрывать какие-то роли и сменят сумку (или ранец) на четыре книги, завернутые в ковровый лоскут и стянутые ремешком.

Но у пятиклассников пробуждающаяся сила еще подчинена темным инстинктам детства. Инстинктам животным, растительным, проявления которых трудно уловить, потому что в памяти они удерживаются не прочнее, чем какая-нибудь минувшая боль, и потому что дети умолкают при виде взрослых. Умолкают, принимают защитные позы иных царств. Эти великие лицедеи умеют мигом ощетиниться, подобно зверю, или вооружиться смиренной кротостью растения и никогда не открывают темных обрядов своей религии. Мы знаем разве только то, что она требует хитростей, даров, скорого суда, застращивания, пыток, человеческих жертвоприношений. Подробности остаются невыясненными, и у посвященных есть свой язык, которого не понять, даже если вдруг незаметно их подслушать. Какие только сделки не оплачиваются марками и агатовыми шариками! Дары оттопыривают карманы вождей и полубогов, крики — прикрытие тайных собраний, и мне кажется, если бы кто-нибудь из художников, законопатившихся в роскоши, отдернул штору, он не нашел бы в этой молодежи сюжета для жанровой сценки в излюбленном им роде под названием «Трубочисты, играющие в снежки», «Игра в пятнашки» или «Шалуны».

В тот вечер, о котором пойдет речь, шел снег. Он начал падать накануне и легко и естественно воздвигал иную декорацию. Квартал отступал в глубь времен; казалось, снег, изгнанный с благоустроенной земли, ложится и скапливается только там и больше нигде.

Школьники, возвращаясь в классы, уже раскатали, растоптали, измежевали, изжевали его, освежевали жесткую осклизлую землю. По снежной колее бежал грязный ручеек. Окончательно снег становился снегом на ступенях, маркизах и фасадах особнячков. Карнизы, гребни, грузные нагромождения легких частиц не утяжеляли линий, но распространяли вокруг какое-то летучее волнение, предчувствие, и из-за этого снега, светившегося собственным светом, мягким, как у фосфоресцирующих часов, душа роскоши пробивалась сквозь камень, становилась зримой, превращалась в бархат, делая подворье маленьким и уютным, меблируя его, зачаровывая, преображая в призрачный салон.

Внизу было куда менее уютно. Газовые рожки скверно освещали что-то вроде опустелого поля битвы. Заживо ободранная земля выставляла напоказ неровные булыжники в прорехах ледяной глазури; валы грязного снега у водостоков вполне годились для засады, зловредный ветерок то и дело прибивал язычки газа, и темные закоулки уже врачевали своих мертвецов.

Отсюда вид менялся. Особнячки больше не были ложами некоего странного театра, а становились просто-напросто жилищами, намеренно не освещенными, забаррикадированными от вражеского набега.

Ибо снег лишал квартал его атмосферы вольной площади, открытой жонглерам, шарлатанам, палачам и торговцам. Снег закреплял за ним особый статус, безоговорочно определял ему быть полем боя.

С четырех десяти битва так разыгралась, что стало небезопасно высовываться из подворотни. В этой подворотне собирались резервы, пополняясь новыми бойцами, подходившими поодиночке и по двое.

— Даржелоса видал?

— Да… нет, не знаю.

Ответ был дан школьником, который вдвоем с другим поддерживал одного из первых раненых, уводя его под арку подворотни. Раненый с обмотанной платком коленкой прыгал на одной ноге, цепляясь за плечи спутников.

У задавшего вопрос было бледное лицо и печальные глаза. Такие глаза бывают у калек; он хромал, а пелерина, ниспадавшая до середины бедра, скрывала, казалось, не то горб, не то искривление — какое-то необычное уродство. Внезапно он откинул назад полы пелерины, подошел к углу, где были свалены в кучу школьные ранцы, и стало видно, что его хромота и кривобокость — маскарад, просто он так носит свой тяжелый кожаный ранец. Он бросил ранец и перестал быть калекой, однако глаза остались прежними. Он направился к месту боя.

Справа, на тротуаре под сводом, допрашивали пленного. Газовый рожок, мигая, освещал сцену. Четверо держали пленника (младшеклассника), усадив его спиной к стене. Один, постарше, присев у него между ног, дергал его за уши и корчил ужасающие рожи. Безмолвие этого чудовищного лица, все время меняющего форму, приводило жертву в ужас. Пленник плакал и старался зажмуриться или отвернуться. При каждой такой попытке стращатель зачерпывал горсть серого снега и надраивал ему уши.

Бледный школьник обогнул эту группу и двинулся сквозь перестрелку.

Он искал Даржелоса. Он любил его. Эта любовь снедала его тем сильнее, что опережала осознание любви. То была смутная, неотступная боль, от которой нет никакого лекарства, чистое желание, бесполое и бесцельное.

Даржелос был петухом школьного курятника. Он признавал соперников или соратников. А бледный мальчик всякий раз совершенно терялся, стоило ему увидеть перед собой спутанные кудри, разбитые коленки и куртку с карманами, полными тайн.

Бой придавал ему храбрости. Он побежит, найдет Даржелоса, будет биться рядом, защищать его, покажет ему, на что способен.

Снежинки порхали, осыпали пелерины, звездами мерцали на стенах. То там, то здесь в просветах тьмы взгляд выхватывал кусок лица, красного, с открытым ртом, руку, указывающую на некую цель.

Рука указывает на бледного школьника, который оступился, собираясь кого-то окликнуть — среди стоящих на крыльце он узнал одного из вассалов своего кумира. Этот-то вассал и выносит ему приговор. Он открывает рот: «Дар-же…» — и тут же снежок влепляется ему в губы, во рту снег, зубы немеют. Он успевает заметить только чей-то смех и рядом — Даржелоса, окруженного своим штабом, растрепанного, с пылающим лицом, заносящего руку гигантским взмахом.

Удар приходится ему прямо в грудь. Темный удар. Мраморным кулаком. Кулаком статуи. Голова становится пустой. Ему видится Даржелос на каких-то подмостках, с глупым видом уронивший руку, залитый неестественным светом.

Он лежал на земле. Кровь, хлынувшая изо рта, окрашивала подбородок и шею, впитывалась в снег. Послышались свистки. В одну минуту подворье опустело. Только немногие любопытные теснились вокруг тела и, не оказывая никакой помощи, жадно глядели на окровавленный рот. Одни боязливо отходили, щелкнув пальцами, выпячивали губу, поднимали брови, покачивали головой; другие с разбегу подкатывались к своим ранцам. Группа Даржелоса оставалась неподвижной на ступенях крыльца. Наконец появились надзиратель и швейцар, вызванные школьником, которого пострадавший, отправляясь в бой, назвал Жераром. Он показывал им дорогу. Двое мужчин подняли раненого; надзиратель окликнул тень:

— Это вы, Даржелос?

— Да, мсье.

— Идите за мной.

И маленький отряд двинулся в путь.

Привилегии красоты неизмеримы. Она действует даже на тех, кто ее не признает.

Учителя любили Даржелоса. Надзиратель был крайне удручен этим необъяснимым происшествием.

Мальчика отнесли в швейцарскую, где жена швейцара, славная женщина, умыла его и попыталась привести в чувство.

Даржелос стоял в дверях. За дверью теснились любопытные головы. Жерар плакал и держал друга за руку.

— Рассказывайте, Даржелос, — сказал надзиратель.

— Да нечего рассказывать, мсье. Кидались снежками. Я в него кинул. Наверно, снежок оказался крепкий. Ему попало в грудь, он охнул и упал. Я сперва думал, ему разбило нос другим снежком, оттого и кровь.

— Не может снежок проломить грудь.

— Мсье, мсье, — вмешался тут школьник, отзывавшийся на имя «Жерар», — он облепил снегом камень.

— Это правда? — спросил надзиратель.

Даржелос пожал плечами.

— Не отвечаете?

— А что толку? Смотрите, он открывает глаза, у него и спросите…

Пострадавший приходил в себя. Он перекатил голову на рукав товарища.

— Как вы себя чувствуете?

— Простите…

— Не извиняйтесь, вы нездоровы, у вас был обморок.

— Я помню.

— Вы можете сказать, из-за чего упали в обморок?

— Мне попали в грудь снежком.

— От снежка не падают без чувств!

— Ничего другого не было.

— Ваш товарищ утверждает, что в снежке был камень.

Пострадавший видел, как Даржелос пожал плечами.

— Жерар псих, — сказал он. — Ты что, сдурел? Это был снежок как снежок. Просто я бежал, и, наверно, кровь в голову ударила.

Надзиратель перевел дух.

Даржелос уже выходил. Но тут шагнул назад, и все подумали, что он идет к раненому. Поравнявшись с прилавком, где швейцар продавал пеналы, чернила и сладости, он помедлил, вынул из кармана мелочь, положил на прилавок и взял клубок похожей на шнурки для ботинок лакрицы, которую любят школьники. Пересек швейцарскую, поднес руку к виску в подобии воинского салюта и исчез.

Надзиратель собирался сопровождать потерпевшего. Автомобиль, за которым он послал, уже стоял наготове, когда Жерар стал убеждать надзирателя, что этого не нужно делать, что его появление испугает семью и что он сам отвезет больного домой.

— И вообще, — добавил он, — смотрите, Полю уже лучше.

Надзиратель не слишком стремился ехать. Валил снег. Ученик жил на улице Монмартр.

Он проследил за посадкой в автомобиль и, увидев, как юный Жерар укутывает товарища собственным шарфом и пелериной, счел, что может спокойно сложить с себя ответственность.

* * *

Автомобиль медленно катился по обледенелой дороге. Жерар глядел на жалко мотающуюся голову в углу. Скосив глаза, он видел запрокинутое, светящееся бледностью лицо. Едва угадывались закрытые глаза и только тень ноздрей и губ, вокруг которых еще оставались присохшие кровяные корочки. Он шепнул: «Поль…» Поль слышал, но неимоверная усталость мешала ему ответить. Он выпростал руку из-под пелерины и положил ее на руку Жерара.

Перед лицом такого рода опасности детство совмещает две крайности. Не ведая, как глубоко коренится жизнь и сколько силы у нее в запасе, оно сразу воображает худшее; но это худшее кажется ему совершенно нереальным из-за невозможности представить себе смерть.

Жерар твердил про себя: «Поль умирает, Поль сейчас умрет», — и не верил в это. Смерть Поля казалась ему естественным продолжением сновидения, путешествием сквозь снегопад, которое будет длиться без конца. Ибо, любя Поля, как Поль любил Даржелоса, притягательную силу Поля Жерар видел в его слабости. Раз уж Поль не сводит глаз с огня-Даржелоса, дело Жерара, сильного и правильного, — присматривать за ним, караулить, оберегать, не давать ему обжечься. Надо же ему было свалять такого дурака в подворотне! Поль искал Даржелоса, Жерару захотелось удивить его своим равнодушием, и то же чувство, что толкало Поля в битву, заставило его остаться на месте. Он видел издали, как тот упал, окровавленный, и поза лежащего была из тех, что удерживают зевак на расстоянии. Побоявшись, что, если он подойдет, Даржелос с компанией не дадут ему оповестить о несчастье, Жерар побежал за помощью.

Теперь он вновь обретал привычный ритм, он оберегал Поля: он был на своем посту. Он унес Поля. Вся эта полуявь возносила его в область экстаза. Беззвучие автомобиля, фонари и его миссия соединялись в некое волшебство. Казалось, слабость его друга затвердевает, обретает величие завершенности, а его собственная сила находит, наконец, достойное применение.

Внезапно он вспомнил, что обвинил Даржелоса, что его слова были продиктованы злостью и несправедливы. Ему вновь представилась швейцарская, мальчик, презрительно пожимающий плечами, голубые глаза Поля — укоряющие глаза, нечеловеческое усилие, сделанное им, чтоб выговорить: «Ты что, сдурел?» и обелить виновного. Он отстранил неприятное воспоминание. У него было оправдание: в железных руках Даржелоса комок снега мог стать снарядом не менее преступным, чем его карманный нож о девяти лезвиях. Поль наверняка все это забудет. Главное — любой ценой вернуться в реальность детства, реальность важную, героическую, тайную, которую питают смиренные мелочи, в то волшебство, которое расспросы взрослых так грубо нарушают.

Автомобиль катил в распахнутое небо. Мимо пробегали встречные звезды. Их огоньки расплывались в шероховатых окнах, по которым хлестали снежные шквалы.

Вдруг возникли звуки — две чередующиеся жалобные ноты. Они становились надрывными, человеческими, нечеловеческими, задрожали стекла, и пронесся вихрь пожарников. Сквозь процарапанные по инею зигзаги Жерар успел разглядеть основания громад, с воем следовавших друг за другом, красные лестницы, аллегорические фигуры в золотых касках.

Красный отсвет плясал на лице Поля. Жерар подумал, что к нему возвращаются живые краски. Когда вихрь миновал, оно снова помертвело, и тут Жерар заметил, что рука в его руке теплая и что эта успокоительная теплота позволяет ему играть в Игру. Игра — термин очень неопределенный, но именно так называл Поль полусознание, в которое погружаются дети; в этом ему не было равных. Он подчинял себе пространство и время; прибирал к рукам грезы, переплетал их с реальностью, умел жить между светом и тенью, творя на уроке свой мир, в котором Даржелос поклонялся и повиновался ему.

«Может, он играет в Игру?» — думает Жерар, сжимая теплую руку, жадно вглядываясь в запрокинутое лицо.

Не будь Поля, этот автомобиль был бы просто автомобилем, снегопад — снегопадом, фонари — фонарями, поездка — поездкой. Сам он был слишком приземленным, чтоб собственными силами привести себя в опьянение; верховодил Поль, и его влияние со временем преобразило все. Вместо того чтобы учиться грамматике, счету, истории, географии, естествознанию, он научился погружаться в сон наяву, уносящий за пределы досягаемости и возвращающий предметам их истинный смысл. Никакие наркотики Индии не произвели бы на этих нервных детей такого действия, как ластик или ручка, которые тайком жуют, прячась за партой.

Может, он играет в Игру?

Жерар не обольщался. Игра Поля его игре не чета. Поля не смог бы отвлечь от нее пожарный поезд.

Он еще пытался не упустить легкую нить, но времени не оставалось: они приехали. Машина тормозила у подъезда.

Поль очнулся от оцепенения.

— Может, позвать кого-нибудь? — спросил Жерар.

Не надо; он сам дойдет. Пусть только Жерар его поддержит. И заберет ранец.

Таща ранец и поддерживая за талию Поля, который закинул левую руку ему за шею, он поднялся по лестнице. Остановился на площадке второго этажа. Старая банкетка зеленого плюша выставляла в прорехи пружины и конский волос. Жерар пристроил на ней свою драгоценную ношу, подошел к правой двери, позвонил и прислушался. Шаги, остановка, молчание.

— Элизабет! — Молчание продолжалось. — Элизабет! — громким шепотом повторил Жерар. — Откройте! Это мы.

Прозвучал твердый юный голосок:

— Не открою! Видеть вас не желаю! Хватит с меня мальчишек. С ума вы сошли — являться в такое время!

— Лизбет, — настаивал Жерар, — открывайте скорее. Полю плохо.

После недолгой паузы дверь приоткрылась. Голосок переспросил через щель:

— Плохо? Выдумываете, чтобы я открыла. Правда или врете?

— Полю плохо, скорее, он мерзнет на банкетке.

Дверь распахнулась. В проеме стояла девушка лет шестнадцати. Она была похожа на Поля: те же голубые глаза, затененные длинными черными ресницами, те же бледные щеки. Два года старшинства четче обозначили какие-то черты, и лицо брата казалось немного вялым в сравнении с обрамленным стрижеными кудрями лицом сестры, которое, выходя из стадии наброска, выстраивалось, в спешке и беспорядке устремляясь к красоте.

Из темноты прихожей первыми представали взгляду белизна этого лица и пятно слишком длинного кухонного фартука.

Реальность того, что она принимала за выдумку, удержала Элизабет от возгласа. Они с Жераром подняли Поля, который шатался и ронял голову на грудь. В прихожей Жерар начал было объяснять, в чем дело.

— Идиот, — зашипела Элизабет, — вечно с вами морока. Обязательно надо орать? Хотите, чтоб мама услышала?

Они пересекли столовую, обогнув стол, и прошли направо, в детскую. В этой комнате были две узкие кровати, комод, камин и три стула. Дверь между кроватями вела в кухню-туалетную, сообщавшуюся также с прихожей. Первым впечатлением от этой комнаты было изумление. Не будь кроватей, ее можно было бы принять за свалку. На полу громоздились какие-то коробки, одежда, полотенца. Коврик, протертый до дыр. В камине царственно возвышался гипсовый бюст, которому пририсовали чернилами глаза и усы; повсюду были прикноплены вырезанные из журналов, газет, программ, фотографии кинозвезд, боксеров, убийц.

Элизабет с проклятиями прокладывала себе дорогу, пинками расшвыривая коробки. Наконец они уложили больного на кровать, заваленную книгами. Жерар рассказал о битве.

— Это уж слишком, — воскликнула Элизабет. — Их милости изволят играть в снежки, пока я тут торчу в сиделках, ухаживаю за больной матерью! За больной матерью! — с удовольствием повторила она слова, придающие ей значительности. — Я ухаживаю за больной матерью, а вы себе играете в снежки. Вы же и затащили туда Поля, наверняка вы, дурак такой!

Жерар молчал. Ему был хорошо знаком бурный стиль брата и сестры — их школьный лексикон, неослабное нервное напряжение, которое они постоянно поддерживали. Однако он по-прежнему робел, и всякий раз все это производило на него впечатление.

— Кто теперь будет с Полем нянчиться, вы, что ли? — продолжала она. — Ну что стоите, как пень?

— Лизбетик…

— Я вам не Лизбетик, ведите себя прилично. И вообще…

Голос, звучащий словно издалека, перебил отповедь:

— Жерар, старина, — проговорил Поль, почти не размыкая губ, — не слушай эту козлиху. Вот пристала…

Оскорбленная Элизабет взвилась:

— Ах, я козлиха? Ладно, распрекрасные мои козлы, управляйтесь как знаете. Сам тогда лечись. Дальше некуда! Этот идиот от снежка с ног валится, а я, как дура, переживаю! Вот, Жерар, — добавила она без всякого перехода, — поглядите.

И резким махом выбросила правую ногу выше головы.

— Две недели тренируюсь.

Она повторила упражнение.

— А теперь катитесь! Марш!

И указала на дверь.

Жерар мялся на пороге.

— Может быть… — пролепетал он, — может, надо вызвать врача…

Элизабет сделала очередной мах.

— Врача? Без вас бы не додумалась. Вы на редкость умны. Да будет вам известно, что к маме в семь приходит врач, и я ему покажу Поля. Всё, кыш! — заключила она, видя, что Жерар медлит в нерешительности.

— Вы, может, сами врач? Нет? Тогда уходите! Ну!

Она топнула ногой, свирепо сверкнув глазами. Жерар ретировался.

Поскольку отступал он задом, а в столовой было темно, он опрокинул стул.

— Идиот! Идиот! — повторяла девочка. — Не подымайте, другой свалите. Катитесь живо! Главное, дверью не хлопайте.

На площадке Жерар вспомнил, что машина ждет, а денег у него нет. Позвонить еще раз он не решался. Элизабет не откроет, или откроет, думая, что пришел доктор, и осыплет его издевками.

Он жил на улице Лаффит, у дяди, который его вырастил. Он решил ехать туда, объяснить ситуацию и упросить дядю оплатить поездку.

Он ехал, забившись в угол, который перед тем занимал его друг. Голова моталась от толчков, он нарочно ее не удерживал. Это не было попыткой играть в Игру: он страдал. Только что ему прямо из сказки пришлось вернуться в обескураживающую атмосферу Поля и Элизабет. Элизабет встряхнула и разбудила его, заставила вспомнить, что слабость ее брата осложнялась жестокой капризностью. Поль, побежденный Даржелосом, Поль-жертва не был тем Полем, в рабстве у которого пребывал Жерар. В машине Жерар злоупотребил его беспомощностью, вроде как маньяк — мертвой женщиной. И, пусть не с такой беспощадностью, отдавал себе отчет в том, что обязан нежностью этих минут совместному действию снегопада и полуобморока, некоему quiproquo. Считать Поля действующим лицом этой поездки было все равно что принять за живой румянец беглый отсвет пожарных машин.

Конечно, он хорошо знал Элизабет с ее культом брата, знал, на какую дружбу может тут рассчитывать. Элизабет и Поль были очень к нему привязаны, ему знакома была буря их любви — скрещивающиеся молнии взглядов, столкновения капризов, подколки и шпильки. Сейчас — в покое, с запрокинутой мотающейся головой и зябнущей шеей — он расставлял все по местам. Но это же здравомыслие, открывающее ему за речами Элизабет пламенную и нежную душу, возвращало его к обмороку Поля, к взрослой реальности этого обморока и его возможным последствиям.

На улице Лаффит он попросил шофера минутку подождать. Шофер недовольно ворчал. Жерар взбежал по лестнице, нашел дядю, и добряк не подвел.

Перед подъездом пустая улица являла взгляду один только снег. Несомненно, шофер, устав ждать, принял убедительное предложение какого-нибудь прохожего оплатить всю поездку. Выданную ему сумму Жерар прикарманил.

«Ничего не скажу, — подумал он. — Куплю Элизабет какой-нибудь подарок, будет предлог к ним зайти».

На улице Монмартр Элизабет, выставив Жерара, прошла в спальню матери. Эта комната и жалкая гостиная составляли левую половину квартиры. Больная дремала. С тех пор как четыре месяца назад ее в расцвете сил разбил паралич, эта тридцатипятилетняя женщина выглядела старухой и хотела умереть. Когда-то у нее был муж, который обворожил ее, оплел, разорил и бросил. В последующие три года он время от времени ненадолго являлся в семью. Разыгрывал безобразные сцены. Причиной его возвращений был цирроз печени. Он требовал заботы и ухода. Угрожал самоубийством, размахивал револьвером. Оправившись от приступа, опять уходил к любовнице, которая при обострениях болезни выгоняла его. Однажды он пришел, побушевал, лег и, не сумев в очередной раз уйти, умер у жены, с которой отказался жить.

В угасшей женщине произошел переворот: она забросила детей, стала краситься, каждую неделю меняла служанок, танцевала и перехватывала денег, где только могла.

Бледная маска досталась Полю и Элизабет от нее. От отца они унаследовали безалаберность, изящество, бешеное своенравие.

«Зачем жить?» — думала мать. Врач, старый друг семьи, не даст детям пропасть. Парализованная женщина только изматывает малышку и весь дом.

— Мам, спишь?

— Подремываю.

— Поль расшибся; я его уложила. Хочу показать его доктору.

— У него что-нибудь болит?

— Только при ходьбе. Он тебя целует. Сейчас вырезает картинки из газет.

Больная вздохнула. Она давно уже во всем полагалась на дочь. Со свойственным страданию эгоизмом она старалась ни во что не вникать.

— А что насчет служанки?

— Все то же.

Элизабет вернулась в детскую. Поль лежал, отвернувшись к стене.

Она наклонилась к нему.

— Спишь?

— Отстань.

— Очень мило. Ты ушел. (на языке брата и сестры уйти означало: «быть в определенном состоянии, вызванном Игрой»; они говорили: «я ухожу», «я ушел». Беспокоить ушедшего игрока было непростительным нарушением правил.) Ты ушел, а я тут с ног сбиваюсь. Свинья. Гнусная свинья. Давай сюда ноги, я тебя разую. Ледяные. Сейчас приготовлю грелку.

Она поставила грязные башмаки около бюста и скрылась в кухне. Слышно было, как зажегся газ. Потом она вернулась и принялась раздевать Поля. Он ворчал, но не сопротивлялся. Когда нельзя было обойтись без его помощи, Элизабет говорила: «приподними голову», «приподними ногу»» или «Если будешь лежать, как покойник, мне рукав не стянуть».

По ходу дела она обшаривала карманы. Побросала на пол носовой платок в чернильных пятнах, пистоны, ириски с налипшими шерстяными катышками. Потом открыла один из ящиков комода и сложила туда остальное: маленькую руку из слоновой кости, агатовый шарик, колпачок от авторучки.

Это было сокровище. Сокровище, не поддающееся описанию: составлявшие его предметы были настолько оторваны от своего первоначального предназначения, исполнены столь символического смысла, что представлялись непосвященному лишь скопищем всякого хлама — английских ключей, флаконов из-под аспирина, алюминиевых колечек и бигуди.

Грелка была готова. Элизабет, ругаясь, откинула одеяло, расправила длинную ночную рубашку и содрала дневную, как шкурку с кролика. Ее грубости неизменно разбивались о тело Поля. От прелести его наворачивались слезы. Она укутала брата, подоткнула одеяло и завершила свои заботы прощальным «спи, придурок!». Потом, напряженно глядя в одну точку, сдвинув брови и высунув кончик языка, проделала очередной комплекс гимнастических упражнений.

За этим занятием застиг ее звонок в дверь. Звук был слабый: звонок обматывали тряпкой. Это пришел врач. Элизабет потащила его за шубу к постели больного и рассказала о случившемся.

— Оставь нас, Лиз. Принеси термометр и подожди в гостиной. Мне надо его послушать, а я не люблю, когда кругом ходят и смотрят.

Элизабет миновала столовую и вошла в гостиную. Там снег продолжал творить чудеса. Стоя за спинкой кресла, девочка оглядывала эту незнакомую комнату, зависшую в снегопаде. Отсветы противоположного тротуара ложились на потолок окнами тени и полутени, световым гипюром, по арабескам которого двигались уменьшенные силуэты прохожих.

Обманчивое впечатление, что комната висит в пустоте, усугубляла наледь, которая тихонько жила и изображала из себя неподвижный призрак между карнизом и полом. Время от времени проезжающий автомобиль все сметал широким черным лучом.

Элизабет попробовала играть в Игру. Оказалось, что это невозможно. Сердце у нее колотилось. Для нее, как и для Жерара, последствия снежного боя перестали быть принадлежностью легенды. Врач возвращал их в суровый мир, где существует страх, где у людей поднимается температура и можно подхватить смерть. За какую-то секунду она успела представить парализованную мать, умирающего брата, суп, принесенный соседкой, холодное мясо, бананы и печенье, которые ешь, когда вздумается, дом без служанки, без любви.

Им с Полем случалось питаться одним ячменным сахаром и поедать его в кроватях, перебрасываясь оскорблениями и книжками. Ибо читали они всего несколько книг, всегда одни и те же, обжираясь ими до тошноты. Эта тошнота была одной из составляющих церемониала, который начинался с тщательной уборки постелей, где не должно было оставаться ни крошек, ни складок, переходил в дикую кучу-малу и завершался Игрой, которой, по-видимому, тошнота придавала большую свободу полета.

— Лиз!

Элизабет уже была далеко от печали, когда ее потревожил оклик доктора. Она открыла дверь.

— Так вот, — сказал он, — паниковать не стоит. Ничего страшного. Ничего страшного, но положение серьезное. Грудь у него всегда была слабая. Довольно было малейшего толчка. О возвращении в школу не может быть и речи. Покой, покой и еще раз покой. Очень глупо было с твоей стороны говорить, что он расшибся. Незачем тревожить вашу маму. Ты уже большая девочка; я на тебя надеюсь. Позови служанку.

— У нас больше нет служанки.

— Ладно. Завтра я пришлю двух сиделок, которые будут дежурить посменно и помогать по дому. Они купят все необходимое, а ты остаешься за хозяйку.

Элизабет не благодарила. Она привыкла жить чудесами и принимала их без удивления. Она ожидала их, и они всегда совершались.

Доктор проведал свою пациентку и ушел.

Поль спал. Элизабет вслушивалась в его дыхание и любовалась им. Ее неистовая нежность рвалась излиться в гримасах, ласках. Спящего больного не дразнят. За ним наблюдают. Подмечают сиреневые тени под веками, обнаруживают, что верхняя губа припухла и выпятилась над нижней, прикладываются ухом к наивному запястью. Ох, как шумит! Элизабет затыкает другое ухо. Теперь шумит и внутри. Она пугается. Кажется, звук стал громче. Если станет еще громче, это смерть.

— Родной мой!

Она будит его.

— А? Что?

Он потягивается. Видит ее растерянное лицо.

— Что с тобой, с ума сошла?

— Я?

— Ты. Зараза какая! Не можешь дать людям спать спокойно?

— Людям! Я бы тоже поспала, а вот кручусь, кормлю тебя, слушаю этот твой шум.

— Какой такой шум?

— Будь здоров какой.

— Дура!

— А я-то хотела тебе сообщить такую новость… Ну, раз я дура, ничего не скажу.

Новость была для Поля сильным соблазном. Он не попался на слишком явную хитрость.

— Можешь оставить свою новость при себе, — сказал он. — Плевал я на нее.

Элизабет разделась. Брат с сестрой нисколько не стеснялись друг друга. Детская была панцирем, в котором они жили, мылись, одевались, как члены одного тела.

Она поставила на стул у изголовья больного холодную говядину, бананы, молоко, отнесла печенье и гранатовый сироп к другой кровати и улеглась в нее.

Она жевала и читала, храня молчание, пока Поль, снедаемый любопытством, не спросил, что сказал доктор.

Диагноз его мало волновал. Ему хотелось узнать новость. А новость могла прийти только таким путем.

Не подымая глаз от книги и продолжая жевать, Элизабет, восприняв вопрос как помеху и опасаясь последствий, если откажется отвечать, равнодушно бросила:

— Он сказал, что ты больше не будешь ходить в школу.

Поль зажмурился. Щемящая боль явила ему Даржелоса, продолжающего жить там, где его нет, будущее, в котором Даржелос не участвует. Защемило так, что он позвал:

— Лиз!

— А?

— Лиз, мне что-то нехорошо.

— Ладно, сейчас! — Она поднялась, хромая на затекшую ногу. — Чего ты хочешь?

— Я хочу… хочу, чтобы ты была рядом, тут, около кровати.

Он залился слезами. Он плакал, как совсем маленькие дети, распустив губы, размазывая душную воду и сопли.

Элизабет подтащила свою кровать к дверям кухни, почти вплотную к братниной, от которой ее отделял теперь только стул. Снова легла и погладила руку страдальца.

— Ну, ну… — приговаривала она. — Вот идиот. Ему говорят, что не надо ходить в школу, а он ревет. Ты подумай, мы теперь можем жить, не выходя из комнаты. У нас будут сиделки, все в белом, доктор обещал, а я буду выходить только за конфетами и за книжками.

Слезы прокладывали мокрые дорожки по бледному несчастному лицу или, срываясь с кончиков ресниц, барабанили по изголовью.

Заинтригованная таким сокрушительным горем, Лиз покусывала губы.

— Тебе что, страшно? — спросила она.

Поль помотал головой.

— Любишь уроки?

— Нет.

— Тогда в чем дело? Тьфу!.. Слушай! — Она потеребила его за руку. — Хочешь, поиграем в Игру? Высморкайся. Я тебя гипнотизирую.

Она придвинулась ближе, сделала большие глаза.

Поль плакал навзрыд. На Элизабет навалилась усталость. Ей хотелось играть в Игру; хотелось утешать его, гипнотизировать; хотелось понять. Но сон уже сметал ее усилия широким черным лучом, который описывал круги, как лучи автомобилей по снегу.

* * *

На следующий день обслуживание наладилось. В пять тридцать сиделка в белом халате открыла дверь Жерару, который принес искусственные пармские фиалки в картонной коробочке. Элизабет не устояла.

— Пойдите к Полю, — сказала она без всякого ехидства. — А мне надо проследить, как маме делают укол.

Поль, умытый и причесанный, выглядел почти хорошо. Он спросил, что нового в Кондорсе. Новости были сногсшибательные.

С утра Даржелоса вызвали к директору. Тот хотел продолжить допрос, начатый надзирателем.

Раздраженный Даржелос ответил что-то вроде «ладно, ладно!» таким тоном, что директор, вскочив, погрозил ему через стол кулаком. Тогда Даржелос вытащил из кармана кулек перца и швырнул ему в лицо все содержимое.

Эффект был так ужасен, так чудодейственно молниеносен, что Даржелос в испуге вскочил на стул, движимый инстинктивной защитной реакцией на неведомо какой прорвавшийся шлюз, обрушившееся наводнение. С этой возвышенной позиции он смотрел, как пожилой человек, ослепленный, рвет на себе ворот, повалившись на стол, мыча и демонстрируя все симптомы буйного помешательства. Зрелище этого помешательства и Даржелоса, остолбеневшего на своем насесте с тем же глупым видом, что и вчера, когда он бросил снежок, пригвоздило к порогу прибежавшего на шум надзирателя.

Поскольку смертной казни в школах не существует, Даржелоса исключили, а директора отвезли в больницу. Даржелос прошествовал через вестибюль с высоко поднятой головой, надув губы, никому не подав руки.

Легко вообразить чувства больного, которому друг рассказывает об этом скандале. Раз Жерар ничем не выдает своего торжества, то и он не покажет, как ему больно. Однако это сильнее его сил, и он спрашивает:

— Ты не знаешь его адреса?

— Нет, старик; такой парень адреса никому не даст.

— Бедный Даржелос! Вот, значит, все, что нам от него осталось. Дай-ка сюда фотки.

Жерар вытаскивает из-за бюста две фотографии. Одна из них — классная. Школьники выстроены лесенкой, по росту. Слева от учителя сидят на корточках Поль и Даржелос. Даржелос скрестил руки и, как футболист, гордо демонстрирует свои мощные ноги — немаловажный атрибут его царственного достоинства.

На другой фотографии он снят в костюме Атали. В школе ставили «Атали» на праздник Святого Карла Великого. Даржелос пожелал играть главную роль. Из-под вуалей и мишуры он глядит, как молодой тигр, и напоминает великих трагических актрис 1889-го.

Между тем как Поль и Жерар предавались воспоминаниям, вошла Элизабет.

— Прячем? — сказал Поль, помахав второй фотографией.

— Что прячем? Куда?

— В сокровище?

Лицо девочки угрожающе потемнело. Сокровище было для нее святыней. Поместить в него что-то новое — дело нешуточное. Прежде надо спросить у нее.

— Тебя и спрашивают, — настаивал брат. — Это фотография парня, который залепил в меня снежком.

— Покажи.

Она долго изучала снимок и не дала никакого ответа. Поль добавил:

— Он залепил в меня снежком, и сыпанул перцем в директора, и его выгнали из школы.

Элизабет придирчиво рассматривала, размышляла, расхаживала по комнате, покусывала ноготь. Наконец приоткрыла ящик и, просунув портрет в щелку, задвинула.

— Противная рожа, — сказала она. — Не утомляйте Поля, Жираф. — Это было дружеское прозвище Жерара. — Мне надо вернуться к маме. Я присматриваю за сиделками. Это, знаете, очень трудно. Они пытаются проявлять и-ни-ци-а-ти-ву. Я не могу ни на минуту оставить их без присмотра.

И с полуторжественным, полунасмешливым видом вышла, театральным жестом поправив волосы и держась так, словно влачит за собой тяжелый шлейф.

* * *

Благодаря доктору жизнь вошла в более нормальное русло. Для детей комфорт такого рода ничего не значил — у них был свой, не от мира сего. Один Даржелос и привлекал Поля в Кондорсе. Без него школа становилась просто пустыней.

Вообще обаяние Даржелоса начало переходить в иное качество. Не то чтобы оно ослабело. Напротив, школьный кумир вырастал, отрывался от земли, возносился в небеса детской. Его подбитые глаза, крутые кудри, толстые губы, большие руки, венценосные колени мало-помалу принимали форму созвездия. Они двигались по своим орбитам, разделенные пустотой. Короче, Даржелос превращался вместе со своей фотографией в сокровище. Оригинал и изображение совмещались. Оригинал больше не был нужен. Абстрактный образ идеализировал прекрасное животное, пополнял аксессуары магического круга, и Поль, освобожденный, с упоением наслаждался болезнью, которая теперь представлялась ему сплошными каникулами.

Благие намерения сиделок не смогли восторжествовать над беспорядком детской. Он набирал силу и образовывал улицы. Эти проспекты ящиков, бумажные озера, горы белья были городом больного, его средой обитания. Элизабет с особым наслаждением разрушала ключевые позиции, разваливала горы под предлогом стирки и щедрой рукой подбрасывала жару в грозовую атмосферу, без которой ни тот, ни другая не смогли бы жить.

Каждый день приходил Жерар, встречаемый залпом глумлений. Он улыбался и склонял голову. Милая привычка служила ему иммунитетом. Эти наскоки уже не обескураживали его, он даже ощущал их как ласку. Столкнувшись с его хладнокровием, дети покатывались со смеху якобы над его нелепым «геройским» видом, притворяясь, что пересмеиваются по какому-то касающемуся его поводу, составляющему их тайну.

Программа была Жерару знакома. Неуязвимый, терпеливый, он ждал, оглядывая комнату, высматривая следы какой-нибудь новой прихоти, о которой уже никто не упоминал ни словом. Однажды, например, он прочел на зеркале — крупными буквами, мылом: «Самоубийство — смертный грех».

Эта громкая фраза, которая с тех пор так и осталась на зеркале, играла, должно быть, примерно ту же роль, что и усы, пририсованные гипсовому бюсту. Казалось, для детей надпись так же невидима, как если бы они написали ее водой. Она была свидетельством одного из редких лирических моментов, при которых не бывало очевидцев.

Рано или поздно от какой-нибудь неудачной реплики оружие виляло в сторону, и Поль задевал сестру. Тут оба покидали слишком легкую добычу и вовсю использовали уже достигнутый разгон.

— Эх, — вздыхал Поль, — вот когда у меня будет своя комната…

— А у меня своя.

— То-то в твоей комнате будет чисто!

— Уж почище, чем в твоей!

— Жираф, Жираф, слушайте, он хочет люстру…

— Заткнись!

— Жираф, у него будет гипсовый сфинкс у камина и люстра в стиле Людовика XIV!

Она захлебывалась смехом.

— Да, у меня будет сфинкс, и люстра тоже. Тебе не понять, мелко плаваешь.

— А я здесь не останусь. Буду жить в гостинице. Я уже собрала чемодан. Перееду в гостиницу. Пусть он сам себя обслуживает! Я тут не останусь. Уже чемодан собрала. Не хочу больше жить с этой скотиной.

Все эти сцены оканчивались тем, что Элизабет показывала язык и удалялась, круша ударами туфли архитектуру хаоса. Поль плевал ей вслед, она хлопала дверью, и далее, судя по звукам, всем, чем можно было хлопнуть.

У Поля иногда случались легкие приступы сомнамбулизма. Эти приступы, очень недолгие, производили на Элизабет захватывающее впечатление и не пугали ее. Они одни могли вынудить лунатика покинуть постель.

Стоило Элизабет увидеть, как высовывается и протягивается характерным движением длинная нога, она переставала дышать, завороженно следя за действиями живой статуи, которая бродила, искусно обходя препятствия, возвращалась и вновь укладывалась.

Внезапная смерть матери положила конец бурям. Дети любили ее, а если бывали с ней грубы, так это потому, что привыкли считать ее бессмертной. Вдобавок они чувствовали себя виноватыми, потому что умерла она, когда дети о ней и не думали: в тот вечер Поль впервые встал с постели и они с сестрой ссорились в детской.

Сиделка была в кухне. Ссора перешла в драку, и девочка, с пылающими щеками бежавшая укрыться за креслами больной, трагически внезапно очутилась лицом к лицу с незнакомой огромной женщиной, которая глядела на нее, широко открыв глаза и рот.

Окостеневшие руки и стиснувшие подлокотники пальцы зафиксировали в полной сохранности позу трупа — такие позы импровизирует смерть, и только ей они принадлежат. Доктор предвидел этот удар. Одни, не зная, что делать, дети, мертвенно бледные, созерцали этот окаменелый крик, это замещение живого человека манекеном, этого яростного Вольтера, совершенно им незнакомого.

Это видение должно было запечатлеться в них надолго. После траурных церемоний, слез, растерянности, рецидива болезни Поля, добрых слов, на которые не скупились доктор и дядя Жерара, через сиделку обеспечивавшие семью всем необходимым, дети остались одни.

Отнюдь не омрачая воспоминаний о матери, фантастические обстоятельства ее смерти сослужили ей немалую службу. Поразивший ее удар оставил от нее картину из пляски смерти, не имеющую ничего общего с матерью, о которой они горевали. С другой стороны, у таких чистых, таких диких созданий ушедшая, оплаканная по привычке, рискует быстро вылететь из памяти. Приличия им неведомы. Ими движет животный инстинкт, а сыновний цинизм животных общеизвестен. Однако детская нуждалась в необычайном. Необычайность этой смерти защищала покойницу, как варварский саркофаг, и по тем же законам, по которым в детской памяти важное событие удерживается благодаря какой-нибудь смешной подробности, обеспечивала ей почетное место в небе сновидений.

Рецидив Поля оказался долгим и вызывал серьезные опасения. Сиделка Мариетта принимала свои обязанности близко к сердцу. Доктор сердился. Он предписывал тишину, спокойную обстановку, усиленное питание. Он заходил, давал указания, деньги на расходы, и возвращался, чтобы проверить, как его указания исполняются.

Элизабет, сперва дичившаяся и готовая к отпору, в конце концов оставила сопротивление, не устояв перед пухлым румяным лицом, седыми кудряшками и преданностью Мариетты. Преданность же ее была безгранична. Обожающая своего внука, который жил в Бретани, эта бабушка, эта невежественная бретонка умела читать иероглифы детства.

Беспристрастные судьи признали бы Элизабет и Поля сложным случаем, припомнили бы наследственность — сумасшедшую тетку, отца-алкоголика. Сложными они, безусловно, были, как сложна роза, а такие судьи сложны, как усложненность. Мариетта, простая, как сама простота, улавливала незримое. Ее не смущала эта детская атмосфера. Она не доискивалась лишнего. Чутье говорило ей, что воздух детской легче воздуха. Порок не выжил бы в нем, как некоторые микробы на больших высотах. Чистый, летучий воздух, не приемлющий ничего тяжелого, низкого, грязного, Мариетта признавала и оберегала: так признают гения и оберегают его труд. И простота ее сообщала ей гений понимания, способный чтить творческий гений детской. Ибо эти дети действительно творили шедевр, шедевр, которым они и были, в котором интеллект не играл никакой роли, чудо же состояло в бытии без гордыни и цели.

Надо ли упоминать, что больной всячески пользовался своей слабостью и спекулировал температурой? Он отмалчивался и не реагировал на оскорбления.

Элизабет дулась, замыкалась в презрительном безмолвии. Поскольку это было скучно, она сменила амплуа мегеры на амплуа нянюшки. Она изощрялась в самоотречении, говорила нежнейшим голосом, ходила на цыпочках, прикрывала двери с тысячью предосторожностей, носилась с Полем, как с minus habens, как с целым списком пациентов, как с несчастной развалиной, которую надо жалеть.

Она станет сестрой милосердия. Мариетта ее научит. Она часами просиживала в угловой гостиной с усатым бюстом, изорванными рубашками, ватой, марлей и английскими булавками. Этот бюст то и дело всем попадался в любом месте и на любом предмете обстановки — гипсовый, с мрачными глазами и забинтованной головой. Мариетта всякий раз пугалась до смерти, натыкаясь на него в темной комнате.

Доктор хвалил Элизабет и не мог прийти в себя от изумления перед подобной метаморфозой.

А Игра длилась. Элизабет держалась своего решения, вживалась в роль. Ибо никогда, ни на одну минуту наши юные герои не осознавали спектакль, который они давали публике. Они вообще его не давали — не удостаивали давать. Свою комнату, затягивающую, ненасытную, они обустраивали грезами и считали, что она им ненавистна. Они строили планы, согласно которым у каждого была бы собственная комната, и даже не думали освоить пустующую. Точнее, Элизабет как-то об этом думала целый час. Но воспоминание о мертвой, сублимировавшееся в детской, в той комнате все еще слишком пугало ее. Под предлогом ухода за больным она осталась, где была.

Болезнь Поля осложнялась быстрым ростом. Он жаловался на судороги, обездвиженный сложной берлогой из подушек. Элизабет ничего не слушала, прикладывала пальчик к губам и удалялась походкой юноши, который, вернувшись домой поздно ночью, крадется через прихожую в носках, держа в руках ботинки. Поль пожимал плечами и возвращался к Игре.

В апреле он встал. Стоять не получалось. Новые ноги не держали его. Элизабет, глубоко уязвленная, потому что он перерос ее на добрых полголовы, мстила святой кротостью. Она поддерживала его, усаживала, укутывала шалями, обращалась с ним, как с престарелым подагриком.

Поль инстинктивно парировал выпад. Новая тактика сестры сперва привела его в замешательство. Теперь ему хотелось побить ее; но правила дуэли, которую они вели с рождения, требовали подстраиваться. Впрочем, пассивная позиция как раз подходила для его лени. Элизабет кипела, не подавая вида. В который раз они возобновили борьбу, борьбу на высшем уровне, и равновесие было восстановлено.

Жерару, как воздух, необходима была Элизабет, которая нечувствительно заняла в его сердце место Поля. Точнее, то, что он обожал в Поле, было домом на улице Монмартр, было Полем и Элизабет. В силу естественного хода вещей фокус переместился с Поля на Элизабет, которая, превращаясь из девочки в девушку, ускользала из возраста, когда мальчики презирают девчонок, в возраст, когда девушки начинают их волновать.

Лишенный свиданий запретом врача, Жерар искал способа вернуть утраченное и предложил дяде свозить Лиз и больного на море. Дядя был богатый холостяк, облеченный тяжелым грузом административной ответственности. Он усыновил Жерара, сына своей сестры, которая умерла вдовой, производя его на свет. Добряк воспитывал Жерара и собирался завешать ему все свое состояние. Он согласился на поездку: заодно и сам отдохнет.

Жерар ожидал издевательств. Велико же было его изумление при виде воплощенной святости и безответного дурачка, которые выражали ему свою признательность. Он гадал, не затевает ли эта парочка какой-нибудь розыгрыш и не готовится ли к атаке, когда искра, сверкнувшая сквозь ресницы святой, и дрогнувшие ноздри дурачка оповестили его, что идет Игра. По всей видимости, метили не в него. Просто он попал в середину новой главы. Развивался своим чередом какой-то новый период. Оставалось подчиниться его ритму и поздравить себя с новоявленной учтивостью, обещавшей не слишком тягостное для дяди совместное пребывание.

В самом деле, вместо дьяволов, которых он побаивался, дяде предстали восхитительно примерные создания. Элизабет была само очарование:

— Вы знаете, — ворковала она, — мой младший братец немного робок…

— Сука! — сквозь зубы шипел Поль. Но, за исключением этой «суки», которую уловило чуткое ухо Жерара, младший братец не проронил ни слова.

В поезде им понадобилась сверхчеловеческая выдержка, чтоб приглушить возбуждение. Помогла природная грация — физическая и душевная, и эти дети, ничего еще в жизни не видавшие, в чьих глазах вагон экспресса представлял собою верх роскоши, умудрялись казаться привычными ко всему.

Вагонные полки волей-неволей заставили вспомнить детскую. И тут же оба поняли, что думают об одном и том же: «В гостинице у нас будут отдельные комнаты».

Поль не шевелился. Сквозь полуопущенные ресницы Элизабет придирчиво изучала его профиль, голубоватый в свете ночника. Уже и прежде от раза к разу ее взгляд испытательницы глубин отмечал, что со времен режима отчуждения, когда он оказался в изоляции, Поль, склонный к некоторой расслабленности, перестал ей сопротивляться. Слегка убегающая линия его подбородка, у нее резко очерченного, раздражала Элизабет. Она часто шпыняла брата: «Поль, подбородок!» — как матери — «Выпрями спину» или «Убери локти». Он огрызался, что не мешало ему отрабатывать профиль перед зеркалом.

Год назад ей взбрело в голову на ночь защемлять нос бельевой прищепкой, чтоб приобрести греческий профиль. А бедняге Полю шею перерезала резинка, от которой оставался красный след. Потом он избрал другое решение: поворачиваться ко всем анфас или в три четверти.

Ни тот, ни другая не руководствовались желанием нравиться. Эти эксперименты были делом личным и никого не касались.

Избавленный от влияния Даржелоса, предоставленный самому себе упрямым молчанием Элизабет, лишенный живительного треска перепалок, Поль уступил своим наклонностям. Его слабая натура становилась все податливей. Элизабет угадала правильно. От ее тайного надзора не укрылась ни малейшая улика. Ей было ненавистно определенного рода сластолюбие, лакомое до маленьких приятностей, мурлыканья, вылизыванья. Вся огонь и лед, она не признавала теплого. Она, говоря словами послания Ангелу Лаодикийской церкви, «извергала его из уст своих». Она была зверем породистым, и породистым зверем хотела видеть Поля. И вот девочка, впервые в жизни едущая в экспрессе, вместо того чтобы слушать тамтам колес, алчно вбирает в себя лицо брата, а над ними вопли безумицы, бередящие душу космы воплей, раз за разом осеняют сон пассажиров.

По прибытии детей ждало разочарование. Безумные толпы наводняли гостиницы. Кроме комнаты дяди незанятой оставалась только одна, в другом конце коридора. Предполагалось, что в ней будут спать Поль и Жерар, а для Элизабет поставят кровать в смежной ванной. Это означало — Элизабет с Полем в комнате, а в ванной Жерар.

С первого же вечера ситуация стала неконтролируемой: Поль хотел принять ванну, Элизабет тоже. Их холодное бешенство, взаимные каверзы, неожиданное захлопывание и распахивание дверей привели в конце концов к купанию вдвоем. Это бурное купание, когда Поль, полувсплывая, как водоросль, заливался блаженным смехом и дразнил Элизабет, открыло сезон пинков. Пинки возобновились наутро за завтраком. Над столом к дядюшке обращались одни улыбки. Под столом шла тайная война.

Эта война ног и локтей была не единственным элементом набирающих силу перемен. Чары детей делали свое дело. Столик дядюшки становился центром притяжения любопытства, находившего себе выход в улыбках. Элизабет терпеть не могла, когда вокруг толкутся, она презирала посторонних, хотя, случалось, маниакально увлекалась кем-нибудь на расстоянии. До сих пор объектами таких заскоков были герои-любовники и роковые женщины Голливуда, чьи огромные лица раскрашенных статуй покрывали сверху донизу стены детской. Гостиница в этом смысле была безнадежна. Семейные группы были черные, уродливые, прожорливые. Худосочные маленькие девочки, призываемые к порядку тычками, сворачивали себе шеи, озираясь на удивительный стол. Со стороны им видны были, как на специально устроенной сцене, война ног и безмятежность лиц.

Красота была для Элизабет не более чем поводом для гримас, экспериментов с прищепками, пробы помад, примерки в полном одиночестве каких-нибудь диких импровизированных нарядов из подручного тряпья. Теперешний успех, нисколько не вскруживший ей голову, имел шанс стать игрой, которая по отношению к Игре была бы тем же, что воскресная рыбалка по отношению к основной работе. У них были каникулы, отдых от детской, «этой каторги», как они выражались, ибо забывая о собственной нежности, не осознавая своего поэтического дара и питая к нему куда меньше уважения, чем Мариетта, они воображали, что Игра для них — бегство из камеры, где они вынуждены жить, скованные одной цепью.

Эта курортная игра началась в ресторане. Элизабет и Поль, невзирая на испуг Жерара, предавались ей прямо под носом у дядюшки, который по-прежнему не видел ничего, кроме их физиономий пай-деток.

Игра состояла в том, чтоб неожиданной гримасой напугать какую-нибудь из худосочных девочек, а для этого надо было дождаться особого стечения обстоятельств. Если после долгой терпеливой слежки выпадала секунда, когда внимание общества отвлекалось и одна из девочек, извернувшись на стуле, устремляла взгляд в их сторону, Элизабет и Поль изображали улыбку и завершали ее жуткой гримасой. Девочка, удивившись, отворачивалась. Несколько повторных попыток добивали ее и доводили до слез. Она жаловалась матери. Мать оглядывалась. Тут же Элизабет и Поль мило улыбались, им улыбались в ответ, и жертва, оттасканная и отшлепанная, больше не смела шелохнуться. Тычок локтем отмечал успех, но это был тычок сообщнический, вызывающий неудержимый смех. Этому смеху они давали волю у себя в комнате; Жерар покатывался вместе с ними.

Однажды вечером совсем маленькая девочка, вынесшая, не дрогнув, целых двенадцать гримас и только утыкавшаяся в свою тарелку, незаметно для взрослых показала им язык, когда они вставали из-за стола. Этот отпор восхитил их и заставил окончательно распоясаться. Одновременно они препоясывались заново. Как охотников или игроков в гольф, их распирало желание без конца обсуждать свои подвиги. Превозносили храбрую малышку, разбирали ходы игры, усложняли правила. Взаимные оскорбления не заставили себя долго ждать.

Жерар умолял их вести себя потише; закрывать краны, из которых непрерывно хлестало; не проверять, сколько времени можно продержать голову под водой; не драться; не гоняться друг за другом, замахиваясь стульями и зовя на помощь. Ненависть и безудержный смех сосуществовали на равных, ибо никакая привычка к их головокружительным поворотам не смогла бы предсказать секунду, когда эти две корчащиеся половинки соединятся в одно тело. Жерар ожидал этого феномена с надеждой и страхом. С надеждой — из-за дяди и соседей; со страхом — потому что тем самым Поль и Элизабет объединялись против него.

Вскоре игра разрослась. Холл, улица, пляж, лодочная станция расширили ее поле. Элизабет принудила Жерара к соучастию. Адская шайка рассыпалась, перебегала, переползала, улыбалась и кривлялась, сея панику. Семьи уволакивали детей с вывернутыми шеями, разинутыми ртами и вытаращенными глазами. Сыпались шлепки, пощечины, запреты, домашние аресты. Неизвестно, каких размеров достигло бы это бедствие, если бы не открытие нового развлечения.

Этим развлечением было воровство. Жерар плелся следом, не смея высказывать своих опасений. Единственным мотивом этих краж был сам акт кражи. Ни корысть, ни тяга к запретному плоду не играли тут никакой роли. Достаточно было обмирать от страха. В магазинах, куда они заходили с дядюшкой, дети набивали карманы предметами, которые стоили гроши и никак не могли им пригодиться. Правила запрещали брать что-нибудь годное к употреблению. Однажды Элизабет и Поль чуть не заставили Жерара отнести обратно книжку, потому что она оказалась на французском. Жерар был помилован лишь с условием, что украдет «что-нибудь очень трудное», как постановила Элизабет, «например, лейку».

Несчастный, укутанный детьми в широкую пелерину, пошел, как на казнь.

Он вел себя так неуклюже, а лейка так нелепо выпирала, что кассир, парализованный неправдоподобием своих подозрений, проводил их долгим взглядом. «Скорей, скорей, идиот, — шипела Элизабет, — на нас смотрят». Свернув с опасной улицы, они перевели дух и кинулись наутек.

Ночью Жерару снилось, что в плечо ему впивается краб. Это был кассир. Он звал полицию. Жерара арестовывали. Дядя лишал его наследства, и т. д.

Краденое — занавесочные кольца, отвертки, выключатели, этикетки, сандалии огромного размера — сваливалось в кучу в гостинице: нечто вроде дорожного сокровища, фальшивых жемчугов, которые носят женщины в путешествии, оставляя настоящие в сейфе.

Тайной пружиной такого поведения детей, невежественных, до преступного невинных, неспособных различать добро и зло, было инстинктивное стремление Элизабет выправить этими пиратскими играми недостойные наклонности, тревожившие ее в Поле. Поль, спасающийся от погони, испуганный, кривляющийся, мечущийся, ругающийся, больше не заливался блаженным смехом. Будущее покажет, как далеко зайдет она в своем интуитивном методе перевоспитания.

Они вернулись домой. Соль моря, на которое они смотрели не глядя, придала им сил, укрепивших их задатки. Мариетта едва узнала их. Они подарили ей брошку — не краденую.

* * *

Лишь с этого момента обнаружилось, что детская вышла в открытое море. Шире стали ее паруса, опаснее груз, выше вздымались волны.

В особом мире детей можно было лежать навзничь и при этом быстро плыть. Тут, как в действии опиума, медлительность оказывалась столь же гибельной, что и рекордная скорость.

Всякий раз, как его дядя отправлялся в инспекторскую поездку по заводам, Жерар ночевал на улице Монмартр. Его укладывали на куче диванных подушек и укутывали старыми пледами. Кровати напротив возвышались над ним, как театральные ложи. Освещение этого театра служило началом пролога, сразу же определявшего ход драмы. В самом деле, источник света располагался над кроватью Поля. Он занавешивал его кумачовым лоскутом. Кумач погружал комнату в красный полумрак, и Элизабет не хватало света. Она вскипала, вскакивала, сдвигала затемнение. Поль возвращал его в прежнее положение; следовала борьба, каждый тянул лоскут к себе, и пролог завершался победой Поля, который разделывался с сестрой и снова завешивал лампу. Ибо после моря Поль взял верх над Элизабет. Опасения, пробудившиеся в ней, когда он встал и сестра заметила, как он вырос, были вполне обоснованы. Поль не соглашался больше на роль больного, а проведенный в гостинице курс закаливания оказался эффективней, чем предполагалось. Сколько бы она ни твердила: «Господину баловню подавай приятное! Фильм приятный, музыка приятная, кресло приятное, гранатовый сироп и ячменный сахар приятные… Не могу, Жираф, мне на него смотреть противно! Вы только поглядите! Неженка! Теленок!» — это не мешало ей чувствовать, как мужчина вытесняет сосунка. Как на бегах, Поль обходил ее чуть ли не на голову. Детская предавала это огласке. Верха ее были комнатой Поля, где он без малейшего усилия доставал рукой или взглядом аксессуары своих грез. Комната Элизабет была внизу, и свое она добывала роясь, ныряя, с таким видом, словно ищет ночной горшок.

Но она не замедлила подыскать подходящие пытки и вернуть пошатнувшееся превосходство. Она, пользовавшаяся прежде мальчишеским оружием, обратилась к арсеналу женственности, новехонькой и готовой к употреблению. Поэтому-то она и привечала Жерара, предчувствуя, что публика пригодится и муки Поля будут острее в присутствии зрителя.

Театр детской открывался в одиннадцать вечера. Утренников не давали, разве что по воскресеньям.

В семнадцать лет Элизабет на семнадцать и выглядела; пятнадцатилетнему Полю можно было дать восемнадцать. Он шатался по городу. Ходил на приятные фильмы, слушал приятную музыку, увязывался за приятными девушками. Чем больше в этих девушках было девического, тем сильнее они его притягивали, тем приятнее казались.

По возвращении он описывал свои находки с маниакальной откровенностью дикаря. Эта откровенность, выдававшая неведение порока, становилась в его устах противоположностью цинизма и верхом невинности. Сестра расспрашивала, высмеивала, возмущалась. Вдруг ее шокировала какая-нибудь подробность, которая никак и никого не могла бы шокировать. Она немедленно принимала вид оскорбленного достоинства, хватала первую попавшуюся газету и, укрывшись за развернутыми во всю ширь листами, принималась сосредоточенно ее изучать.

Обычно Поль и Жерар уговаривались встретиться на террасе какого-нибудь кафе на Монмартре между одиннадцатью и полуночью; домой шли вместе. Элизабет караулила глухой стук дверей парадного, меря шагами прихожую и сгорая от нетерпения.

Двери парадного предупреждали ее, что пора покинуть свой пост. Она бежала в детскую, усаживалась и хваталась за маникюрный набор.

Войдя, они заставали ее сидящей с сеткой для волос на голове и сосредоточенно полирующей ногти, высунув кончик языка.

Поль раздевался, Жерар облачался в свой халат; его усаживали, устраивали поудобнее, и гений детской отбивал три удара.

Повторяем и настаиваем: никто из протагонистов этого театра, даже тот, что был на амплуа зрителя, не сознавал, что играет роль. Именно этой первобытной бессознательности и была обязана пьеса своей вечной молодостью. Они и не подозревали, что пьеса (или, если угодно, комната) балансирует на грани мифа.

Кумач затоплял интерьер пурпурным сумраком. Поль расхаживал нагишом, перестилая свою постель, разглаживал простыни, строил из подушек сложное изголовье, размешал на стуле все свое хозяйство. Элизабет, опираясь на левый локоть, поджав губы, неприступная, как какая-нибудь Теодора, не сводила с него пристального взгляда. Свободной рукой она в кровь расчесывала голову. Потом мазала царапины кремом из баночки, стоявшей у изголовья.

— Дура! — бросал Поль и продолжал: — Ничто меня так не бесит, как эта идиотка со своим кремом. Прочла где-то в журнале, что американские актрисы расцарапываются до крови и чем-то там мажутся. Якобы для волос полезно…

— Жерар!

— А?

— Ты слушаешь?

— Да.

— Жерар, у вас-то совесть все-таки есть. Спите, не слушайте этого типа.

Поль кусал губы. Глаза его метали молнии. Наступало молчание. Наконец под влажным, неотступным, величественным взглядом Элизабет он укладывался, укутывался, перекатывал голову, ища позы поудобней, без колебаний вставал и перестилал все заново, если интерьер постели не вполне отвечал его идеалу комфорта.

Стоило ему достигнуть этого идеала — и уже никакая сила не могла бы сдвинуть его с места. Он больше чем укладывался — он бальзамировался; спеленутый, обложенный запасами пищи, священными безделушками, он уходил в мир теней.

Элизабет дожидалась завершения обустройства, за которым следовал ее выход, и кажется невероятным, как им удавалось целых четыре года из ночи в ночь играть свою пьесу, не держа в уме заранее всех ее сюжетных линий. Ибо, не считая кое-каких штрихов, пьеса была всегда та же самая. Быть может, эти девственно-невежественные души, повинуясь некоему ритму, совершают действо, столь же волнующее, как то, что смыкает на ночь лепестки цветов.

Штрихи вводила Элизабет. Она устраивала сюрпризы. Как-то раз она отставила крем, свесилась до полу и вытащила из-под кровати хрустальную салатницу. В салатнице были креветки. Она прижимала ее к груди, обвив прекрасными обнаженными руками, поводя взглядом лакомки на креветок и на брата.

— Жерар, креветку? Берите, берите! Ну же, они так и просятся в рот.

Она знала пристрастие Поля к перцу, сахару, горчице. Он делал себе с ними бутерброды.

Жерар встал. Он боялся сердить девушку.

— Зараза! — прошептал Поль. Она же терпеть не может креветок. Терпеть не может перца. Она себя заставляет; нарочно ест так смачно.

Сцене с креветками предназначено было длиться до тех пор, пока Поль, не выдержав, не просил дать ему одну. Теперь он был у нее в руках, и она могла карать столь ненавистное ей чревоугодие.

— Жерар, видали вы что-нибудь более презренное, чем шестнадцатилетний парень, который унижается ради креветки? Он половик готов лизать, на четвереньках ползать, уверяю вас. Нет! Не относите ему, пускай сам встанет и возьмет. Что за безобразие, в конце концов, здоровенный детина лежит, исходит слюной и не желает сделать маленького усилия. Мне стыдно за него, потому и не даю ему креветок…

Следовали пророчества. Элизабет изрекала их лишь в те вечера, когда чувствовала, что она в форме, на треножнике, во власти божества.

Поль затыкал уши или хватал книгу и принимался читать вслух. Сен-Симон разделял с Бодлером честь занимать место на его стуле. По окончании пророчеств он говорил:

— Слушай, Жерар, — и громко продолжал:

Люблю дурной твой вкус и вздорные понятья,

Диковинную шаль и пестренькое платье,

И этот узкий лоб.

Он декламировал великолепную строфу, не сознавая, что она воспевает детскую и красоту Элизабет.

Элизабет схватила газету. Подражая голосу Поля, она принялась читать раздел «Разное». Поль кричал: «Хватит, хватит!» Сестра продолжала громче прежнего.

Тогда, воспользовавшись тем, что мучительнице не видно его за газетой, он выпростал руку и, прежде чем Жерар успел вмешаться, со всего маху плеснул в нее молоком.

— Мерзавец! Бешеный!

Элизабет задыхалась от ярости. Газета прилипла к телу, как компресс, все было в молоке. Но, поскольку Поль рассчитывал довести ее до слез, она сдержалась.

— Жерар, — сказала она, — помогите-ка мне, возьмите полотенце, вытрите здесь, газету унесите на кухню. А я-то, — пробормотала она, — как раз собиралась дать ему креветок… Хотите одну? Только осторожно, все в молоке. Принесли полотенце? Спасибо.

Возвращение к теме креветок донеслось до Поля сквозь надвигающуюся дрему. Ему больше не хотелось креветок. Он снимался с якоря. Чревоугодие отваливалось, освобождало его, отпускало, спеленутого, по реке мертвых.

Это был великий миг, который Элизабет всеми силами искусно провоцировала, чтобы перебить его. Она усыпляла брата отказами, а когда было уже поздно, вставала, подходила к постели, ставила ему на колени салатницу.

— Ладно, скотина, я не жадная. Вот тебе твои креветки.

Несчастный приподымал над глубинами сна отяжелевшую голову, слипающиеся, запухшие глаза, рот, уже не вдыхающий человеческий воздух.

— Ну, ешь, что ли. Сам просишь, сам не хочешь. Ешь, а то заберу.

Тогда, словно обезглавленный в последней попытке соприкоснуться с этим миром, Поль приоткрывал губы.

— Нет, сама бы не увидела — не поверила. Эй, Поль! Эй, там! Вот тебе креветка!

Она снимала панцирь, всовывала тушку ему в рот.

— Жует во сне! Смотри, смотри, Жерар! Смотри, как интересно. Вот обжора! Надо же до такого докатиться!

И Элизабет продолжала свою работу с сосредоточенным интересом специалиста. Ноздри ее расширились, язык чуть-чуть высунулся. Серьезная, терпеливая, горбатая, она была похожа на сумасшедшую, кормящую мертвого ребенка.

Из этого показательного урока Жерар усвоил лишь одно: Элизабет обратилась к нему на «ты».

На следующий день он попробовал перейти на «ты» сам. Он боялся нарваться на пощечину, но она приняла взаимное «тыканье», и Жерар ощутил это как глубокую ласку.

* * *

Ночи детской длились до четырех часов утра. Соответственно отодвигалось пробуждение. Около одиннадцати Мариетта приносила кофе с молоком. Его оставляли стынуть. Засыпали снова. При втором пробуждении остывший кофе был не слишком привлекателен. При третьем уже не вставали. Кофе с молоком мог спокойно подергиваться морщинами. Лучше было послать Мариетту в кафе «Шарль», недавно открывшееся в нижнем этаже. Она приносила сандвичи и аперитивы.

Бретонка, разумеется, предпочла бы, чтоб ей дали возможность стряпать добротные буржуазные блюда, но она поступалась своими привычками и без спора подчинялась причудам детей.

Иногда она расталкивала их, гнала к столу, насильно обслуживала.

Элизабет накидывала пальто на ночную рубашку, усаживалась, погруженная в грезы, опершись на руку щекой. Все ее позы были позами аллегорических женских фигур, представляющих Науку, Земледелие, Времена года. Поль, полусонный, качался на стуле. И тот и другая ели в молчании, как акробаты бродячего цирка в перерыве между спектаклями. День тяготил их. Он казался им пустым. Течение несло их к ночи, к детской, где они снова могли жить.

Мариетта умела наводить чистоту, не нарушая беспорядка. С четырех до пяти она шила в угловой гостиной, превращенной в бельевую. Вечером готовила что-нибудь съестное на ночь и уходила домой. Это был тот час, когда Поль рыскал по пустынным улицам в поисках девушек, которые вызвали бы в памяти сонет Бодлера.

Оставшись дома одна, Элизабет примеряла там и сям свои надменные позы. Она выходила только купить какой-нибудь сюрприз, тут же возвращаясь, чтоб его спрятать. Она бродила по квартире, и ей было не по себе от комнаты, где умерла некая женщина — вне всякой связи с матерью, которая жила в ней.

Болезненное ощущение возрастало с угасанием дня. Тогда она входила в эту комнату, куда вступили сумерки. Прямая и неподвижная, она стояла в самой середине. Комната тонула, погружаясь все глубже, и сирота давала себя поглотить, не опуская глаз, не подымая рук, стоя, как капитан на борту своего судна.

Бывают такие дома, такие жизни, от которых люди благоразумные пришли бы в изумление. Они бы не поняли, как беспорядок, который, казалось бы, не должен продержаться и двух недель, может держаться годами. А они, эти дома, эти сомнительные жизни, держатся, и все тут, многочисленные, незаконные, держатся вопреки всем ожиданиям. Но в одном благоразумие право: если сила обстоятельств действительно сила, то она толкает их в пропасть.

Необычайные существа и их асоциальное поведение составляют очарование мира множеств, который их отторгает. Жуть берет от скорости, достигаемой вихрем, где вольно дышат эти трагические и легкие души. Начинается это с ребячеств; поначалу в них видят всего лишь игру.

Итак, три года прошли на улице Монмартр в однообразном ритме никогда не ослабевающего высокого напряжения. Элизабет и Поль, созданные для детства, продолжали жить так, словно все еще занимали смежные колыбельки. Жерар любил Элизабет. Элизабет и Поль обожали и терзали друг друга. Каждые две недели после очередной ночной сцены Элизабет собирала чемодан и объявляла, что переедет в гостиницу.

Те же бурные ночи, те же тягучие утра, те же долгие дни, в которых дети были как выброшенные морем обломки, как кроты на свету. Случалось, что Элизабет и Жерар куда-нибудь ходили вдвоем. Поль гулял и развлекался. Но все, что они видели, слышали, само по себе им не принадлежало. Служители неумолимого культа, они все несли в детскую, где претворяли в мед.

Этим бедным сиротам даже в голову не приходило, что жизнь — это борьба, что существуют они контрабандно, что судьба только терпит их, закрывает на них глаза. Им представлялось вполне естественным, что домашний врач и дядя Жерара содержат их.

Богатство — это личное свойство, бедность тоже. Бедняк, ставший богатым, развернется пышным убожеством. Они были так богаты, что никакое богатство не могло бы изменить их жизнь. Свались на них, спящих, целое состояние — проснувшись, они бы его не заметили.

Они опровергали предубеждение против беззаботной жизни, вольных нравов и, сами того не ведая, осуществляли на деле «восхитительные возможности жизни легкой и гибкой, потерянной для работы», о которых говорит философ.

Планы на будущее, ученье, служба интересовали их не больше, чем охрана овец соблазняет собаку декоративной породы. В газетах они читали только криминальную хронику. Они принадлежали к породе, которая не укладывается в рамки, которую казарма вроде Нью-Йорка переделывает, но предпочитает видеть в Париже.

Так что никакие соображения практического порядка не руководили линией поведения, которую, как однажды вдруг заметили Жерар и Поль, избрала Элизабет.

Она хочет найти работу. Хватит с нее домашнего хозяйства. Поль пускай как хочет, а ей девятнадцать, она гибнет, она и дня больше не выдержит.

— Понимаешь, Жерар, — твердила она, — Поль свободен, и вообще, он ни на что не годится, он ничто, это же осел, лунатик. Мне надо пробиваться самой. И вообще, что с ним станется, если я не буду зарабатывать? Пойду работать, место я найду. Так надо.

Жерар понимал. Только сейчас и понял. Обстановка детской обогатилась незнакомым мотивом. Поль, забальзамированный и готовый уйти, слушал эти новые оскорбления, изрекаемые с большой серьезностью.

— Бедный мальчик, — продолжала она, — он нуждается в помощи. Знаешь, он ведь все еще очень болен. Доктор… (ничего-ничего, Жираф, он спит) доктор меня так пугает! Подумай, довольно было снежка, чтобы сбить его с ног, да так, что пришлось бросить учебу. Он не виноват, я его не упрекаю, но получается, что у меня на руках инвалид.

«Зараза, ох, зараза», — думал Поль, притворяясь спящим и выдавая свое раздражение нервным тиком.

Элизабет зорко наблюдала за ним, умолкала и, как опытная истязательница, снова принималась советоваться и жалеть его.

Жерар противопоставлял ее доводам цветущий вид Поля, его рост, силу. В ответ она поминала его слабости, страсть к лакомствам, безволие.

Когда, не в силах больше сдерживаться, он шевелился, изображая пробуждение, она нежно спрашивала, не нужно ли ему чего-нибудь, и переводила разговор на другие темы.

Полю было семнадцать. Уже в шестнадцать он выглядел на все двадцать. Креветками и сладостями уже было не обойтись. Сестра подняла планку.

Притворный сон ставил Поля в такую невыгодную позицию, что он предпочел открытую схватку. Он взорвался. Сетования Элизабет немедленно приняли обвинительную окраску. Его лень преступна, омерзительна. Он заедает ей жизнь. Он готов жить за ее счет.

Взамен Элизабет стала хвастуньей, кривлякой, ослицей, ни к чему не пригодной и не способной делать что бы то ни было.

Эта контратака обязывала Элизабет перейти от слов к делу. Она упрашивала Жерара порекомендовать ее в дом моделей, с владелицей которого он был знаком. Она станет продавщицей. Будет работать!

Жерар привел ее к модельерше, которая была поражена ее красотой. К сожалению, работа продавщицы требует знания языков. Она может взять девушку только в манекенщицы. У нее есть уже одна сирота, Агата; ей она и поручит новенькую, и той легче будет приспособиться к незнакомой обстановке.

Продавщица? Манекенщица? Элизабет все равно. А, впрочем, нет: предложить ей стать манекенщицей — значит открыть ей выход на подмостки. И сделка была заключена.

Этот успех имел еще один любопытный результат.

— Полю это будет как отрава, — предвкушала она.

И вот Поль без тени лицедейства, подкрепляемый неизвестно каким противоядием, пришел в неистовую ярость, размахивал руками, кричал, что не желает быть братом ходячей вешалки и предпочел бы, чтоб она пошла на панель.

— Там бы я встретила тебя, — парировала Элизабет, — а я к этому не стремлюсь.

— И вообще, — издевался Поль, — ты бы хоть на себя посмотрела, бедняжка. Тебя же засмеют. Не пройдет и часа, как тебя выставят пинком под зад. Манекенщица! Ты ошиблась адресом. Тебе надо было наняться пугалом.

Раздевалка манекенщиц — жестокая встряска. Там вновь переживают страхи первого школьного дня, каверзы одноклассников. Элизабет, выйдя из нескончаемого полумрака, поднимается на подиум, под свет прожекторов. Она считала себя дурнушкой и готовилась к худшему. Ее великолепная стать молодого животного уязвляла всех этих крашеных и заморенных девиц, но она же замораживала их насмешки. Ей завидовали и отворачивались. Эти сорок дней стали тяжелым испытанием. Элизабет пыталась подражать своим товаркам; она изучала манеру идти прямо на клиента, словно собираясь потребовать от него публичного объяснения, а подойдя вплотную, с презрением поворачиваться к нему спиной. Ее стиль не оценили. Ей приходилось демонстрировать скромные платья, которые ее не вдохновляли. Она была дублершей Агаты.

Так роковая, нежная дружба, до сих пор незнакомая Элизабет, соединила двух сирот. Неприятности у них были одинаковые. В перерывах между выходами, одетые в белые халаты, они, примостившись среди мехов, обменивались книгами, признаниями, отогревались душой.

И поистине, таким же образом, как на заводе какая-то деталь, изготовленная в подвале одним рабочим, точно стыкуется с деталью, изготовленной другим рабочим в верхнем этаже, Агата вошла в детскую, как по маслу.

Элизабет рассчитывала на некоторое сопротивление со стороны брата. «У нее имя игрального шарика», — предупредила она. Поль объявил, что имя великолепное и рифмуется с фрегатом в одном из прекраснейших на свете стихотворений.

* * *

Механизм, в свое время переключивший Жерара с Поля на Элизабет, переключил Агату с Элизабет на Поля. Этот объект был менее неприступен. Поль почувствовал, что присутствие Агаты его оживляет. Очень мало склонный к анализу, он включил сиротку в каталог приятных предметов.

А между тем, сам того не ведая, он перенес на Агату туманное скопление грез, которое собрал вокруг Даржелоса.

Это открылось с ослепительностью молнии в один из вечеров, когда девушки осматривали достопримечательности детской.

Когда Элизабет демонстрировала сокровище, Агата схватила фотографию Атали и воскликнула:

— У вас есть моя карточка? — таким странным голосом, что Поль выглянул из саркофага, приподнявшись на локтях, как христианский юноша из Антинои.

— Это не твоя, — сказала Элизабет.

— Правда, костюм не такой. Но это прямо невероятно. Я принесу свою. Точно та же самая. Это я, вылитая я. Кто это?

— Один мальчик, старуха. Тот парень из Кондорсе, который залепил в Поля снежком… Точно, похож. Поль, похожи они с Агатой?

Стоило его упомянуть, незримое сходство, только и ждавшее предлога, так и полыхнуло. Жерар узнал роковой профиль. Агата, обернувшись к Полю, взмахнула белой карточкой, и Поль увидел в пурпурных тенях Даржелоса, замахивающегося снежком, и ощутил тот же удар в грудь.

Он откинулся обратно.

— Нет, моя девочка, — сказал он угасшим голосом, — это фотографии похожи, а вы — вы на него не похожи.

Эта ложь встревожила Жерара. Сходство было разительным.

На самом деле Поль никогда не шевелил магматических уровней своей души. Эти глубинные слои были слишком драгоценны, и он боялся собственной неловкости. Приятное останавливалось у порога этого кратера, дурманящие испарения которого были для него фимиамом.

С этого вечера между Полем и Агатой протянулись, скрещиваясь, нити и начали сплетаться в ткань. Справедливое время перераспределило роли. Гордый Даржелос, уязвлявший сердца безысходной любовью, перевоплощался в робкую девочку, над которой Поль мог властвовать.

Элизабет бросила снимок обратно в ящик. На другой день она обнаружила его на каминной полке. Она нахмурилась. Ни слова не сказала. Только мысль ее работала. В свете прозрения она вдруг заметила, что все апаши, детективы, американские кинозвезды, приколотые Полем к стенам, походили на сироту и на Даржелоса-Атали. Это открытие повергло ее в смятение, от которого она задыхалась, не пытаясь в нем разобраться. «Это уж слишком, — говорила она себе, — у него секреты». Он жульничает в Игре. Раз он жульничает, она будет жульничать впрок. Сблизится с Агатой, не станет обращать внимание на Поля и не выкажет ни малейшего любопытства.

Фамильное сходство лиц на портретах было реальным фактом. Если бы Полю на это указали, он бы очень удивился. Преследуя определенный тип лица, он преследовал его вслепую. Сам он такого предпочтения за собой не знал. А между тем влияние, которое это предпочтение без его ведома оказывало на него, и то, которое сам Поль оказывал на сестру, пересекали их беспорядочное существование прямыми, неумолимыми линиями, устремленными навстречу, как две враждебные линии, которые сходятся от основания к вершине греческого фронтона.

Агата вслед за Жераром прижилась в неправильной комнате, чем дальше, тем больше приобретавшей вид цыганского табора. Не хватало только лошади, а отнюдь не оборванных детей. Элизабет предложила поселить Агату у них. Мариетта может обставить для нее пустующую комнату, которая ей-то не навеет никаких печальных воспоминаний. «Мамина комната» угнетала тех, кто видел, вспоминал, кто стоял в ней неподвижно, дожидаясь наступления темноты. Если осветить ее и прибрать, в ней можно отдыхать вечерами.

С помощью Жерара Агата перевезла кое-какие вещи. Ей были уже знакомы все обычаи, бдения, спячки, раздоры, ураганы, штили, кафе «Шарль» и сандвичи.

Жерар встречал девушек у выхода демонстрационного зала. Они гуляли или шли домой, на улицу Монмартр. Мариетта оставляла им холодный обед. Они ели где угодно, только не за столом, а наутро бретонка отправлялась собирать урожай яичной скорлупы. Поль спешил использовать возможность отыграться, которую предоставила ему судьба. Неспособный играть под Даржелоса и равняться с ним в высокомерии, он обходился старым оружием, раскиданным по детской, иначе говоря, изводил Агату грубостями. Элизабет вступалась за нее. Тогда Поль пользовался тихонькой Агатой, чтоб рикошетом ранить сестру. Все четверо сирот от этого выигрывали: Элизабет получала возможность усложнить диалог с братом, Жерар мог перевести дух, Агата поражалась наглости Поля, да и сам Поль тоже, ибо наглость придает неотразимую силу, а он, не будучи Даржелосом, никогда не обнаружил бы в себе такой силы, не послужи ему Агата поводом пооскорблять сестру.

Агате нравилось быть жертвой, потому что она чувствовала, что детская наэлектризована любовью, самые жестокие разряды которой остаются безболезненными и несут живительный запах озона.

Она была дочерью наркоманов-кокаинистов, которые дурно обращались с ней и покончили с собой, отравившись газом. В одном доме с ней жил администратор дома моделей. Он подозвал ее и отвел к своей начальнице. Ее держали на побегушках, потом доверили демонстрировать платья. Она знала толк в ударах, оскорблениях, злых шутках. В детской они были чем-то совсем другим; так ударяет волна, так хлещет по щекам ветер, так шаловливая молния догола раздевает пастуха.

Несмотря на эту разницу, в быту наркоманов она набралась опыта по части полумрака, угроз, драк с ломкой мебели, еды всухомятку по ночам. Ничто из того, что могло бы шокировать юную девицу на улице Монмартр, не удивило ее. Она прошла суровую школу, и школа эта оставила на ее лице свой отпечаток — что-то нелюдимое, залегшее под глазами и у ноздрей, что с первого взгляда можно было принять за Даржелосовскую надменность.

В детской она в каком-то смысле обрела небеса своего ада. Она жила, дышала полной грудью. Ничто не внушало ей тревоги, и ни разу не возникло опасения, что ее друзья соблазнятся наркотиками, потому что они и так жили под воздействием ревнивого естественного наркотика, и принимать наркотики для них было бы все равно что красить белым по белому или черным по черному.

Случалось, однако, что ими овладевал какой-то бред; лихорадка искажала детскую в кривых зеркалах. Тогда Агата мрачнела и задумывалась, так ли уж безобиден таинственный наркотик, пусть и естественный, и не всякий ли наркотик в конце концов толкает открыть газ.

Сброс балласта, восстановление равновесия разгоняли сомнения и успокаивали ее.

Но наркотик был. Элизабет и Поль родились с этой фантастической субстанцией в крови.

В действии наркотиков существуют периоды и смена атрибутики. Эти перемены, это чередование стадий одного цикла происходят не скачками. Переход неощутим, а воспринимается промежуточная зона неустройства. Все беспорядочно перемещается, чтоб образовать новый рисунок.

Игра занимала все меньше места в жизни Элизабет и даже Поля. Жерар, поглощенный одной Элизабет, больше не играл. Брат и сестра еще пытались и злились, потому что ничего не получалось. Они не уходили. Они чувствовали, что не могут сосредоточиться, теряют нить грезы. На самом деле они уходили, но не туда. Привычные к упражнению, состоящему в выходе за пределы своего «я», они называли разболтанностью новый этап — погружение в себя. Интрига трагедии Расина вытесняла и заменяла механизмы, с помощью которых этот поэт осуществлял появление и исчезновение богов на Версальских празднествах. Их празднества от этого совершенно разладились. Погружение в себя требует дисциплины, к чему они были неспособны. Ничего, кроме потемок, призраков чувств, они в себе не находили. «Тьфу! тьфу!» — возмущенно вскрикивал Поль. Все подымали головы. Поль бесился оттого, что не мог уйти в мир теней. Это «тьфу!» вырывалось у него в раздражении, когда уже на грани Игры он был отвлечен воспоминанием о каком-то жесте Агаты. Он возлагал вину на нее и срывал на ней злость. Причина этой вспышки была слишком проста, чтобы Поль изнутри, а Элизабет со стороны ее обнаружили. Элизабет, которая тоже пыталась выйти в открытое море и сбивалась с курса, погружаясь в смутные мысли, ловила на лету повод вынырнуть из себя. Она ошибочно истолковывала любовную обиду брата. Она думала: «Он злится на Агату за то, что она похожа на того типа», — и эта пара, столь же неумелая в самопознании, сколь искусная когда-то в разрешении неразрешимого, возобновляла через Агату обмен оскорблениями.

Чем громче кричишь, тем скорее хрипнешь. Диалог затухал, обрывался, и бойцы делили добычу — реальную жизнь, которая теснила сновидения, колебала растительную жизнь детства, населенную исключительно вещами безобидными.

Какой защитный инстинкт, какой душевный рефлекс приостановил было руку Элизабет в день, когда она сунула Даржелоса в сокровище? Несомненно, той же природы, что другой инстинкт, другой рефлекс, побудившие Поля бросить: «Прячем?» — легким тоном, так не вязавшимся с его скорбью. Во всяком случае, фотография была предметом отнюдь не безобидным. Поль поспешил со своим предложением, как человек, застигнутый на месте преступления, с нарочито оживленным видом преподносит первую пришедшую на ум ложь; Элизабет согласилась без всякого энтузиазма и вышла, разыграв пантомиму, имеющую целью показать, что ей многое известно, и заинтриговать Поля и Жерара, если у них от нее секреты.

Теперь мы убедились воочию: безмолвие ящика медленно, жестоко закаляло образ, и то, что Поль отождествил его в руке Агаты с мистическим снежком, вовсе не смешно.

Часть II

Уже который день детскую жестоко качало. Элизабет изводила Поля целой системой утаек и непонятных намеков на что-то приятное (на этом она особо настаивала), в чем ему никакой доли не положено. Агату она держала в наперсницах, Жерара в сообщниках и подмигивала им, если намеки становились рискованно прозрачными. Успех такой системы превзошел все ее ожидания. Поль корчился, как на сковородке, сгорая от любопытства. Одна только гордость мешала ему отозвать в сторонку Жерара или Агату, которым, впрочем, Элизабет наверняка запретила говорить под страхом ссоры.

Любопытство победило. Он подкараулил трио возле того, что Элизабет называла «артистическим выходом», и обнаружил, что какой-то молодой человек спортивного вида ждал вместе с Жераром у дома моделей и увез всю компанию в автомобиле.

Ночная сцена стала форменным пароксизмом. Поль обзывал сестру и Агату грязными шлюхами, а Жерара сводником. Он съедет с квартиры. Пусть себе водят мужчин. Этого следовало ожидать. Все манекенщицы шлюхи, низкопробные шлюхи! Его сестра — сука в охоте, она сбивает с пути Агату, и Жерар, да, именно Жерар всему виной.

Агата расплакалась. Жерар, хоть Элизабет и прерывала его бесстрастным: «Оставь, Жерар, он просто смешон», — возмутился, объяснил, что этот молодой человек — знакомый его дяди, что зовут его Майкл, что он американский еврей, что у него огромное состояние и что они собирались прекратить игру в прятки и познакомить его с Полем.

Поль орал, что не желает знакомиться с «грязным евреем» и что завтра же пойдет на место встречи и даст ему по морде.

— Мне все ясно, — продолжал он, и ненависть звездами горела в его глазах, — вы с Жераром запутываете малышку, вы толкаете ее в объятия этого еврея; может, собираетесь ее продать!

— Ошибаетесь, дорогой мой, — возразила Элизабет. — Дружески предупреждаю вас, что вы на ложном пути. Майкл приходит ко мне, он хочет на мне жениться, и он мне очень нравится.

— Жениться? На тебе? На тебе! Да ты рехнулась, да ты погляди в зеркало, кто на такой женится, ты ж уродина, идиотка! Всем идиоткам идиотка! Он тебя дурачит, потешается над тобой!

И он смеялся смехом, похожим на конвульсии.

Элизабет прекрасно знала, что вопрос, еврей человек или нет, так же никогда не волновал Поля, как и ее. Она грелась, нежилась. Сердце ее распускалось во всю ширь детской. Как она любила этот смех Поля! Какой свирепой становилась линия его подбородка! Какое же блаженство — додразнить брата до такого состояния!

На следующий день Поль почувствовал, что был смешон. Он признавался себе, что в своих обвинениях хватил через край. Забывая, что подумал сперва, будто американец домогается Агаты, он рассуждал: «Элизабет свободна. Может выходить за кого хочет, мне-то что», — и недоумевал, с чего так разъярился.

Он еще некоторое время дулся и постепенно дал себя уговорить познакомиться с Майклом.

Майкл представлял собой абсолютный контраст с детской. Контраст столь совершенный, столь яркий, что в дальнейшем никому из детей в голову не приходило открыть ему двери этой комнаты. Он был для них олицетворением внешнего мира.

С первого взгляда видно было, что его место — на земле; что там все, чем он владеет, и разве что гоночные автомобили могут порой вызвать у него головокружение.

Перед этим киногероем предубеждения Поля не должны были устоять. Поль сдался, приручился. Маленькая компания разъезжала по дорогам, не считая часов, созывавших четверых сообщников в детскую — эти часы Майкл наивно посвящал сну.

От ночных сходок Майкл не проигрывал. Его там воображали, расхваливали, творили из любых подручных материалов.

Когда после этого снова встречались, он и не подозревал, что пользуется преимуществами колдовства, подобного тому, каким околдовала Титания сновидцев (Midsummer Night’s Dream).

— Почему бы мне не выйти за Майкла?

— Почему бы Элизабет не выйти за Майкла?

Будущее с двумя комнатами воплотилось бы в жизнь. Удивительная скорость заносила их в абсурд, порождая планы комнат, подобные планам на будущее, которыми самоуверенно делятся с интервьюерами сиамские близнецы.

Один только Жерар сдержан. Он отводит взгляд. Никогда не осмелился бы он помышлять о браке с пифией, с девой-святыней. Нужен был, как в кино, молодой автомобилист, чтоб похитить ее, дерзнуть на этот шаг по неведению запретов святилища.

И детская жила прежней жизнью, и готовилась свадьба, и равновесие удерживалось — равновесие пирамиды стульев, которую клоун колеблет между сценой и залом, доводя до дурноты.

До дурноты головокружения, заменившей несколько приевшуюся дурноту от ячменного сахара. Эти ужасные дети напичкиваются беспорядком, смолисто-липким месивом ощущений.

Майклу все виделось в ином свете. Он очень удивился бы, если б ему объявили, что он обручился с девой-святыней. Он любил прелестную юную девушку и собирался на ней жениться. Он преподносил ей, смеясь, свой особняк Этуаль, свои автомобили, свое богатство.

Элизабет устроила себе комнату в стиле Людовика XIV. Майклу останутся салоны, музыкальные и гимнастические залы, бассейн и обширная галерея, до смешного несуразная, что-то вроде рабочего кабинета, столовой, бильярдной или фехтовальной с высокими окнами, выходящими на верхушки деревьев. Агату она возьмет с собой. Элизабет отвела ей комнату над своей.

Агату удручала неизбежность разлуки с детской. Она втайне оплакивала ее магическую силу и близость Поля. Что станется с ночами? Чудо возникало из прямого контакта между братом и сестрой. Этот разрыв, этот конец света, это кораблекрушение не волновали ни Поля, ни Элизабет. Они не взвешивали прямых или косвенных следствий своих поступков, не копались в себе: так драматический шедевр не беспокоится о ходе интриги и о том, как она придет к развязке. Жерар жертвовал собой. Агата подчинялась настроениям Поля.

Поль говорил:

— Получается очень удобно. В отсутствие дяди Жерар может жить в комнате Агаты (они больше не называли эту комнату «маминой»), а если Майкл куда-нибудь уедет, девочки разместятся по-старому.

Слово «девочки» было лишь подтверждением того, что Поль не представлял себе брака, что будущее для него терялось в облаках.

Майкл хотел уговорить Поля поселиться в особняке Этуаль. Поль отказался, держась своей программы одиночества. Тогда Майкл с помощью Мариетты взял на себя все расходы по содержанию квартиры на улице Монмартр.

После краткой церемонии, где свидетелями выступали люди, надзиравшие за несметным состоянием новобрачного, Майкл решил, пока Элизабет с Агатой устраиваются на новом месте, провести недельку в Эзе, где он затеял строительство и собирался дать указания архитектору. По возвращении и начнется семейная жизнь.

Но гений детской не дремал.

Вряд ли необходимо писать, что на дороге между Каннами и Ниццей Майкл погиб.

Автомобиль у него был низкий. Длинный шарф, развевавшийся у него на шее, намотался на ось. И задушил его, свирепо обезглавил, а автомобиль пошел юзом, вздыбился, налетев на дерево, и стал безмолвной руиной, лишь одно колесо вращалось в воздухе все медленнее и медленнее, словно колесо лотереи.

* * *

Наследство, подписывание бумаг, беседы с поверенными, черный креп и усталость навалились на молодую женщину, познавшую в браке лишь юридические формальности. Дядюшка и врач, которым уже не приходилось брать на себя расходы, взяли на себя хлопоты. Благодарности они удостоились не большей. Элизабет переложила на них все, что было ей в тягость.

Вместе с поверенными они распределяли, пересчитывали, переводили в наличные суммы, доступные восприятию лишь как некие абстрактные цифры и подавляющие воображение.

Мы уже говорили о способности к богатству, в силу которой ничто не могло увеличить прирожденного богатства Поля и Элизабет. Наследство это доказало. Гораздо сильнее подействовала на них встряска трагедии. Они любили Майкла. Удивительное приключение свадьбы и смерти перенесло его мало таинственную особу в область тайн. Живой шарф-душитель открыл перед ним двери детской. Сам бы он никогда в нее не вошел.

На улице Монмартр осуществление плана одинокой жизни, взлелеянного Полем во времена, когда они с сестрой таскали друг друга за волосы, стало невыносимым ввиду отъезда Агаты. Этот план имел смысл, пока дело шло о его эгоизме лакомки; теперь он утрачивал всякое значение, поскольку с возрастом желания стали серьезнее.

Хоть эти желания и оставались неоформленными, Поль обнаружил, что вожделенное одиночество не дает никаких преимуществ, а, напротив, оборачивается жутковатой пустотой. Под предлогом какой-то хвори он согласился переехать к сестре.

Элизабет отдала ему комнату Майкла, отделенную от ее собственной просторной ванной. Слуги, трое мулатов и негр-дворецкий, решили вернуться в Америку. Мариетта наняла себе в помощь какую-то соотечественницу. Шофер остался.

Стоило Полю переехать, как в системе спален произошли реформы.

Агате было страшно одной наверху… Полю плохо спалось в кровати с колонками… Дядюшка Жерара объезжал какие-то заводы в Германии… Короче говоря, Агата ложилась с Элизабет, Поль приволакивал свою постель и строил изголовье на диване, Жерар сгребал в кучу пледы.

В этой-то абстрактной детской, способной воссоздаваться где угодно, и обитал Майкл с момента катастрофы. Дева-святыня! Прав был Жерар. Ни он, ни Майкл, никто на свете не мог бы обладать ею. Любовь открыла ему глаза на непостижимый круг, который замыкал Элизабет от любви и посягательство на который стоило жизни. И даже если допустить, что Майкл мог бы овладеть девой, никогда он не овладел бы святилищем, где и не жить бы ему, если бы не смерть.

* * *

Мы помним, что особняк включал в себя в числе прочего галерею — полубильярдную-полукабинет-полустоловую. Эта несуразная галерея была несуразна уже тем, что галереей не являлась и никуда не вела. Ковровая дорожка пересекала по прямой ее линолеум и утыкалась в стену. Если, войдя, посмотреть налево, можно было видеть обеденный стол, как бы временно оставленный не у дел, несколько стульев и легкие деревянные ширмы, которым можно придать любую форму. Эти ширмы отгораживали набросок столовой от наброска кабинета (диван, кожаные кресла, вращающаяся книжная полка, карта мира), бездушно группирующегося вокруг другого стола, письменного, настольная лампа на котором была единственным источником света во всем помещении.

Потом пустое, несмотря на несколько кресел-качалок, пространство, а за ним бильярдный стол, удивляющий своей одинокостью. Высокие окна с равными промежутками проецировали на потолок светящихся часовых: подсветка снизу, с улицы, создавала эффект рампы, заливающей интерьер театральным лунным сиянием.

Так и казалось, что вот-вот мигнет потайной фонарь, сдвинется оконная рама, бесшумным войлочным прыжком впрыгнет взломщик.

Это безмолвие, эта рампа вызывали в памяти снег, комнату на улице Монмартр, некогда висевшую в воздухе, и даже квартал Монтье накануне битвы, уменьшенный снегопадом до размеров галереи. Та же уединенность, и то же ожидание, и бледные фасады, имитируемые окнами.

Помещение это казалось одной из тех удивительных ошибок в расчетах, когда архитектор слишком поздно замечает, что забыл про кухню или лестницу.

Майкл перестраивал дом; ему так и не удалось решить проблему этого тупика, в который все неизбежно утыкались. Но у такого человека, как Майкл, ошибка в расчете — это проявление жизни; миг, когда машина очеловечивается и дает сбой. Эта мертвая зона не слишком живого дома была местом, где волей-неволей нашла убежище жизнь. Гонимая неумолимым стилем, сворой железа и бетона, она пряталась в этом огромном углу, подобная тем свергнутым принцессам, что спасаются бегством, унося с собой какие-то случайные предметы.

Особняком восхищались; все твердили: «Строгий вкус. Никаких излишеств. Для миллиардера это, право, нечто». А между тем почитатели Нью-Йорка, у которых эта галерея вызвала бы только презрение, даже не подозревали (равно как и Майкл), до чего она американская.

В тысячу раз красноречивее, чем сталь и мрамор, она рассказывала о городе оккультных сект, теософов, о Христианской Науке, Ку-клукс-клане, о завещаниях, назначающих наследницам таинственные искусы, о зловещих клубах, столоверчении и сомнамбулах Эдгара По.

Эта комната свиданий сумасшедшего дома, идеальная обстановка для материализации духов умерших, явившихся издалека сообщить о своей кончине, обличала, кроме того, еврейское пристрастие к соборам, нефам, террасам на сороковом этаже, где в готических часовнях дамы играют на органе и возжигают церковные свечи. Ибо Нью-Йорк потребляет больше свечей, чем Лувр, чем Рим, чем любой причисленный к святым местам город мира.

Галерея, созданная для детских страхов, когда не решаешься пройти по коридору, когда просыпаешься и слушаешь, как потрескивает мебель и как поворачивается дверная ручка.

И эта чудовищная кладовка являла собой слабость Майкла, его улыбку, лучшее, что было в его душе. Она обнаруживала в нем нечто такое, что существовало еще до его встречи с детьми и делало его достойным их. Она свидетельствовала о несправедливости его отлучения от детской, о фатальности его брака и трагедии. Великая тайна становилась тут ясной, как день: не богатством своим, не силой, не красотой заслужил он руку Элизабет, не обаянием. Он заслужил ее своей смертью.

Естественно было и то, что дети стали бы искать свою детскую в любой части особняка, кроме этой галереи. Они бродили между двумя комнатами, как неприкаянные души. Бессонные ночи были уже не легким призраком, исчезающим с первым криком петуха, но призраком беспокойно блуждающим. Обзаведясь, наконец, отдельными комнатами и не желая от этого отступаться, они злобно запирались или с враждебным видом слонялись из одной в другую — губы поджаты, взгляды, как ножи.

Галерея не то чтобы не задевала их: чем-то она их привораживала. Этот зов немного пугал их, мешал переступить ее порог.

Они заметили одно ее странное свойство, и немаловажное: галерея дрейфовала во всевозможных направлениях, как корабль, удерживаемый только одним якорем.

Находясь в любом другом помещении, невозможно было определить ее местоположение, а оказавшись в ней — понять, где находишься по отношению к остальным частям дома. Кое-как ориентироваться позволял лишь приглушенный звон посуды, доносящийся из кухни.

Этот звон, эта магия вызывали видение детства, засыпающего на ходу после фуникулера, швейцарских гостиниц, где окно, как с обрыва, открывается на мир, где напротив виден ледник, близко-близко, через улицу, словно дом из цельного алмаза.

Теперь черед Майкла вести их, куда надо, взять в свои руки золотую тростинку, очертить границы и указать место.

Однажды ночью, когда Поль дулся, а Элизабет старалась не давать ему спать, он хлопнул дверью, убежал и спрятался в галерее.

Наблюдательность не была его отличительной чертой. Но то, что носилось в воздухе, он хищно улавливал, регистрировал и вскоре уже использовал в собственной оркестровке.

Едва ступив в эту таинственную анфиладу чередующихся полотен света и тени, едва оказавшись среди декораций этой пустынной залы, он превратился в настороженную кошку, от которой ничто не укроется. Его глаза светились в темноте. Он замирал, петлял, принюхивался, не догадываясь сравнить галерею с кварталом Монтье, ночную тишину со снегопадом, но нутром чуя здесь нечто уже виденное в прошлой жизни.

Он обследовал рабочий кабинет, приволок и установил ширмы, отгородив одно из кресел, устроился в нем, положив ноги на стул; потом — блаженная невинность — попытался уйти. Но уходила декорация, покидая героя.

Он страдал. Страдал от уязвленной гордости. Попытка отыграться на двойнике Даржелоса обернулась жалким крахом. Агата господствовала над ним. И вместо того, чтобы понять, что он ее любит, что господствует она над ним своей нежностью, что нужно всего лишь дать себя победить, он петушился, брыкался, боролся с тем, что считал своим демоном, дьявольским роком.

Чтобы перелить содержимое из сосуда в сосуд посредством резиновой трубки, достаточно втянуть в нее первый глоток.

На следующий день Поль обустроился, соорудив себе хижину, как в «Каникулах» мадам де Сеюр. В ширмах он оставил дверь. Эта выгородка, открытая сверху и соответствующая сверхъестественному характеру места, заселилась беспорядком. Поль перенес туда гипсовый бюст, сокровище, книги, пустые коробки. Росли горы грязного белья. Большое зеркало открывало неожиданные перспективы. Кресло заменила складная кровать. Кумач увенчал настольную лампу.

Начав с визитов, Элизабет, Агата и Жерар, не в силах жить вдали от этого возбуждающего пейзажа в интерьере, эмигрировали вслед за Полем.

Они снова жили. Разбили лагерь. Вступили во владение лужами тени и лунного света.

По прошествии недели пошли в ход термосы, заменившие собою кафе «Шарль», а из ширм выстроилась одна большая комната, уединенный остров, окруженный линолеумом.

В пору маеты с двумя комнатами Агата и Жерар, чувствуя себя лишними и относя дурное настроение Поля и Элизабет (дурное настроение, лишенное всякого азарта) на счет утраченной атмосферы, стали часто уходить вдвоем. Их глубокая дружба была дружбой двух больных, страдающих одним недугом. Как для Жерара Элизабет, так Поль для Агаты стоял выше всего земного. Оба любили, не жаловались и никогда не осмелились бы высказать свою любовь. Во прахе, запрокинув головы, поклонялись они своим кумирам: Агата — юноше из снега, Жерар — деве из стали.

Никогда ни тому, ни другой в голову бы не пришло, что своей горячей преданностью они могли бы заслужить что-нибудь большее, чем простая доброжелательность. Они воспринимали как прекрасное чудо то, что их терпят, трепетали, как бы не огрубить братскую грезу, и деликатно устранялись, когда опасались быть в тягость.

Элизабет все время забывала о своих автомобилях. Шофер напоминал ей. В один из вечеров, когда она вывезла на прогулку Жерара и Агату, Поль, оставшись один в плену своего положения, сделал открытие: он влюблен.

Он вглядывался до головокружения в лжепортрет Агаты, как вдруг это открытие поразило его столбняком. Оно било в глаза. Он был сейчас похож на человека, который разобрал буквы, составляющие монограмму, и уже не может увидеть бессмысленных линий, сплетением которых они сперва казались.

Ширмы, словно уборная актрисы, были увешаны журнальными вырезками с улицы Монмартр. Подобно болотам Китая, где лотосы на заре раскрываются со звуком одного огромного поцелуя, они развернули все вдруг свои лица убийц и кинозвезд. Перед Полем вставал его тип, множась в зеркалах. Он начинался Даржелосом, подтверждался во всякой девушке, выбранной в сумерках, сливал в единый аккорд лица на легких перегородках и достигал окончательной чистоты в Агате. Сколько приготовлений, набросков, поправок, предваряющих любовь! Ему, считавшему себя жертвой совпадения — сходства между молодой девушкой и школьником, — открылось, сколько раз судьба проверяет свое оружие, как неспешно она прицеливается, пока не найдет сердце.

И тайное пристрастие Поля — его тяга к определенному типу — не играло здесь никакой роли, ибо судьба из тысяч девушек сделала подругой Элизабет именно Агату. Значит, если доискиваться первопричины, надо вернуться к самоубийству посредством газа.

Поль восхищенно дивился этому стечению обстоятельств, и, без сомнения, не замкнись его вспышка ясновидения на любви, изумление его было бы безгранично. Он разглядел бы тогда, как работает судьба, подражая кропотливому снованию рук кружевницы, держа нас, как та — подушечку на коленях, и вкалывая булавку за булавкой.

Из этой комнаты, мало способствующей самодисциплине и обретению душевного равновесия, Поль созерцал в мечтах свою любовь и сперва вовсе не включал в это Агату в каком бы то ни было земном смысле. Восторг был сам по себе. Вдруг он увидел в зеркале свое лицо, освобожденное от напряжения, и устыдился угрюмой маски, в которую оно было прежде сведено его глупостью. Он-то хотел воздать болью за боль. А его боль оборачивалась благом. Он воздаст добром за добро, и как можно скорее. А сумеет ли? Он любит; это еще не значит, что ему отвечают или ответят взаимностью.

Бесконечно далекий от мысли, что может внушать почтение, он в самом почтении Агаты готов был видеть проявление антипатии. Мука, вызванная этим предположением, не имела уже ничего общего с глухой мукой, которую он приписывал уязвленной гордости. Она захлестывала его, дергала, требовала ответа. В ней не было ничего от неподвижности: надо было действовать, решать, как надлежит поступить. Заговорить он никогда бы не осмелился. К тому же если говорить, то где? Каноны общей религии, ее схизмы чрезвычайно затрудняли какую бы то ни было интригу, а их беспорядочный образ жизни настолько не терпел специально подготовленных слов, произнесенных в специально выбранный момент, что существовал немалый риск не быть принятым всерьез.

Он решил написать. Упал первый камень, и по спокойной глади побежали круги; следующий вызовет другие последствия, предугадать которые он не может, но переложит решение на них. Его письмо (с пневматической почтой) станет добычей случая. Оно попадет или в общий круг, или в руки одной Агаты — от этого и будет зависеть его действие.

Он скроет свое смятение, до завтра будет притворяться, что дуется, чем и воспользуется, чтоб написать письмо и никому не показываться с раскрасневшимся лицом.

Эта тактика притупила внимание Элизабет и обескуражила бедняжку Агату. Она вообразила, что Поль что-то против нее имеет и решил ее избегать. На следующий день она сказалась больной, осталась в постели и обедала у себя в комнате.

Угрюмо пообедав наедине с Жераром, Элизабет послала его к Полю, велев постараться войти, взять его в оборот и выяснить, за что он на них дуется, между тем как она пойдет врачевать простуду Агаты.

Она застала девушку в слезах, лежащей ничком, уткнувшись в подушку. Элизабет была бледна. Разлад в доме пробуждал к жизни спящие глубины ее души. Она чуяла тайну и хотела знать, какую. Любопытство ее уже не ведало никаких границ. Она приголубила страдалицу, убаюкала, вызвала на признания.

— Я его люблю, обожаю, а он меня презирает, — рыдала Агата.

Значит, любовь. Элизабет улыбнулась.

— Вот дурочка! — воскликнула она, поняв так, что Агата имеет в виду Жерара. — Интересно знать, с чего бы ему тебя презирать? Он что, тебе это говорил? Нет? Ну вот! Он, дурак, радоваться должен! Раз ты его любишь, надо, чтоб он на тебе женился.

Агата растаяла, расслабилась под анестезией этой сестринской простоты, перед немыслимым разрешением, которое Элизабет предлагала, вместо того чтоб посмеяться над ней.

— Лиз… — лепетала она, склонясь на плечо юной вдовы, — Лиз, ты такая добрая, такая добрая… но он меня не любит.

— Ты уверена?

— Этого не может быть…

— Знаешь, ведь Жерар — мальчик робкий…

Она все еще ласкала, баюкала на мокром от слез плече, как вдруг Агата вскинула голову:

— Но… Лиз… речь не про Жерара. Я говорю о Поле!

Элизабет встала с кровати. Агата бормотала:

— Прости меня… прости…

Элизабет с остановившимся взглядом, безвольно повисшими руками чувствовала, что тонет, стоя на месте, как в материнской комнате, и подобно тому, как некогда увидела вместо матери чужую мертвую женщину, она смотрела на Агату и видела вместо этой заплаканной девочки сумрачную Атали, похитительницу, прокравшуюся в дом.

Ей надо было знать все; она овладела собой. Снова присела на край кровати.

— Поль! С ума сойти. Никогда бы не подумала… — Она старалась говорить поласковей. — Вот это сюрприз! До чего занятно. С ума сойти. Ну, расскажи, расскажи мне скорее.

И вновь она обнимала, баюкала, выманивала признания, хитро направляла и выводила на свет стадо сокровенных чувств.

Агата утирала слезы, сморкалась, позволяла себя убаюкать, уговорить. Она излила душу и дала волю признаниям, доверила Элизабет то, в чем и себе не решилась бы признаться.

Элизабет слушала живописание этой смиренной, возвышенной любви, и девочка, исповедующаяся в плечо сестры Поля, была бы поражена, взгляни она поверх руки, машинально гладившей ее волосы, на безжалостное лицо судьи.

Элизабет встала. Она улыбалась.

— Послушай, — сказала она, — ты отдохни и успокойся. Все очень просто, я поговорю с Полем.

Агата испуганно привскочила.

— Нет, нет, пусть он ничего не знает! Умоляю тебя! Лиз, Лиз, не говори ему…

— Перестань, детка. Ты любишь Поля. Если и Поль тебя любит, так чего же лучше. Не бойся, я тебя не выдам. Расспрошу его незаметно и все узнаю. Доверься мне и спи; только не выходи из комнаты.

Элизабет спустилась по лестнице. На ней был купальный халат, завязанный вместо пояса галстуком. Полы болтались и путались в ногах. Но она шла автоматически, движимая привычным механизмом, только гул его и слыша. Этот механизм управлял ею, не давая полам халата попадать под сандалии, командуя повернуть направо, налево, открыть дверь, закрыть. Она чувствовала себя автоматом, запрограммированным на определенное количество действий, которые он должен выполнить, даже если по дороге его разнесет. Сердце ее стучало, как топор, в ушах звенело, в голове не было ни единой мысли, соответствующей ее целеустремленной поступи. Сны дают некоторое представление о таких тяжелых шагах, приближающихся и мыслящих, о походке легче полета, о сочетании этой тяжести статуи и невесомости пловца под водой.

Элизабет, грузная, легкая, летящая, как если бы ее халат клубился вокруг щиколоток завихрениями, какие примитивисты пририсовывают сверхъестественным персонажам, двигалась по коридорам с абсолютно пустой головой. В голове этой был только неясный гул, а в груди — мерные удары топора.

Раз начав это движение, молодая женщина уже не могла остановиться. Гений детской вселился в нее, стал ею, как всякий гений, овладевающий человеком: дельцу диктуя распоряжения, предотвращающие банкротство; моряку — действия, спасающие корабль; преступнику — слова, обеспечивающие алиби.

Это движение привело ее к лесенке, ведущей в пустынную залу. Оттуда выходил Жерар.

— Я как раз шел к тебе, — сказал он. — Поль какой-то странный. Послал меня за тобой. Как там больная?

— У нее мигрень, просит, чтоб не мешали ей спать.

— Я собирался к ней…

— Не ходи. Она отдыхает. Ступай в мою комнату. Подожди меня там, пока я навещу Поля.

Уверенная в пассивном повиновении Жерара, Элизабет вошла. Прежняя Элизабет проснулась на секунду, залюбовалась фантастической игрой лжелуны, лжеснега, бликами линолеума, затерянной мебелью, отражавшейся в нем, и в центре — китайским городом, оградой святилища, высокими хрупкими стенами, хранящими в себе детскую.

Она обогнула их, отодвинула одну створку и обнаружила Поля сидящим на полу, головой и плечами откинувшись на кровать; он плакал. Его слезы были уже не теми, что он проливал об утраченной дружбе, не походили они и на слезы Агаты. Они набухали между ресницами, росли, переливались через край и стекали с перерывом, обходным путем добираясь до приоткрытого рта, где задерживались и дальше текли, как обычные слезы.

Поль ожидал бурной реакции на письмо. Агата не могла его не получить. Этот нулевой результат, это ожидание убивали его. Зароки, которые он себе давал — осторожность, молчание — улетучились. Он хотел знать, знать во что бы то ни стало. Неизвестность становилась невыносимой. Элизабет пришла от Агаты: он приступил к ней с расспросами.

— Какое письмо?

Элизабет, действуй она по собственному разумению, конечно, завела бы свару, и оскорбления быстро отвлекли бы ее и предупредили Поля, что надо прикусить язык, отругиваться, кричать погромче. Но перед судом, и судом любящим, он признался. Признался в своем открытии, в своей нерешительности, в том, что послал письмо, и умолял сестру сказать, действительно ли Агата его отвергает.

На эти удары, падающие один за другим, автомат отзывался лишь щелчками переключателя, меняющего программы. Элизабет испугалась письма. Что, если Агата знала и морочила ее? Что, если забыла, что получила какое-то письмо, а в эту самую минуту, узнав почерк, распечатывает его? Что, если она сейчас войдет?

— Минутку, родной мой, — сказала она. — Подожди меня, у меня к тебе серьезный разговор. Агата ничего мне не говорила про твое письмо. Письмо не могло взять и улететь. Оно должно найтись. Я сейчас вернусь.

Она ретировалась и, вспомнив жалобы Агаты, прикинула, не могло ли письмо остаться в вестибюле. Из дома никто не выходил. Жерар почту не просматривал Если письмо положили внизу, возможно, оно все еще там.

Оно было там. Желтый конверт, мятый, покоробленный, лежал на подносе, подражая осеннему листу.

Она включила свет. Почерк был Поля — крупный почерк нерадивого школьника; но адресовано письмо было ему самому. Полю от Поля! Элизабет разорвала конверт.

Этому дому почтовая бумага была неведома: писали на чем придется. Она развернула тетрадный листок в клетку, бумагу анонимок.

«Агата, не обижайся, я тебя люблю. Я был дураком. Я думал, что ты ко мне плохо относишься. Я понял, что люблю тебя, и если ты меня не любишь, я умру. На коленях прошу тебя ответить. Мне очень плохо. Я все время буду в галерее».

Элизабет прикусила кончик языка, пожала плечами. При том же адресе Поль, волнуясь и спеша, написал на конверте собственное имя. Его повадки она хорошо знала. Такое неисправимо.

Допустим, письмо, вместо того чтобы прозябать в вестибюле, вернулось бы, как обруч-серсо, Полю в руки: это могло бы пришибить его до того, что он изорвал бы листок и утратил всякую надежду. Она избавит брата от досадных последствий его рассеянности. Она отправилась в туалет при вестибюле, порвала письмо и уничтожила следы.

Вернувшись к несчастному, она рассказала, что заходила к Агате, что Агата спит, а письмо валяется на комоде: желтый конверт, из которого высовывается листок кухонной бумаги. Она узнала конверт, потому что видела пачку таких же у Поля на столе.

— И она тебе ни слова о нем не сказала?

— Нет. Мне даже не хотелось бы, чтоб она узнала, что я его видела. И главное, не надо ничего у нее спрашивать. А то ответит, что не понимает, о чем мы говорим.

Поль не представлял себе заранее, какую развязку повлечет за собой письмо. Желание склоняло его к радужным перспективам. Такой пропасти, такой дыры он не ожидал. Слезы катились по его неподвижному лицу. Элизабет утешала его, описывала в деталях, как малютка якобы призналась ей в своей любви к Жерару, в его взаимности, в их брачных планах.

* * *

— Как странно, — твердила она, — что Жерар тебе об этом не сказал. Передо мной-то он робеет, я на него действую гипнотически. Ты — другое дело. Наверное, думал, ты будешь над ним смеяться.

Поль молча пил горечь этого немыслимого открытия. Элизабет рассуждала дальше. Поль с ума сошел! Агата — маленькая простушка, а Жерар — простой славный парень. Они созданы друг для друга. Дядя Жерара стареет. Жерар будет богатым, свободным, женится на Агате и создаст буржуазную семью. Ничто не препятствует их счастью. Было бы жестоко, преступно, да, преступно становиться у них на пути, устраивать драму, смущать Агату, приводить в отчаяние Жерара, отравлять их будущее. Поль не может так поступить. Он действовал под влиянием каприза. Он поразмыслит и поймет, что каприз не должен посягать на взаимную любовь.

Целый час она говорила, говорила, отстаивала правое дело. Пылала благородством, пускалась в казуистику. Рыдала. Поль склонял голову, соглашался, отдавался в ее руки. Он обещал молчать и показать себя с лучшей стороны, когда молодая пара сообщит ему новость. Молчание Агаты по поводу письма доказывало ее решимость забыть, отнестись к признанию как к капризу, не держать на него зла. Но после этого письма может остаться неловкость, которая удивила бы Жерара. Помолвка все уладит, отвлечет молодую пару, потом свадебное путешествие эту неловкость окончательно прогонит.

Элизабет утерла Полю слезы, поцеловала его, подоткнула одеяло и покинула цитадель. Надо было действовать дальше. Инстинкт в ней знал, что убийцам приходится наносить удар за ударом, нельзя давать себе передышку. Ночная паучиха, она продолжала двигаться, тянуть свою нить, звездой раскидывая сеть во все стороны ночи — грузная, легкая, неутомимая.

Жерар был у нее. Он извелся от ожидания.

— Ну что? — воскликнул он.

Элизабет цыкнула на него.

— Ты когда-нибудь бросишь эту привычку орать? Не можешь говорить без крика. Так вот, Поль болен. Он слишком глуп, чтоб сам это заметить. Достаточно посмотреть на его глаза, язык. У него жар. Грипп это или рецидив — решит доктор. Я ему велела лежать и с тобой не встречаться. Ты ляжешь в его комнате…

— Не надо, я пойду.

— Останься. Мне надо с тобой поговорить.

Тон у Элизабет был торжественный. Она заставила его сесть, прошлась взад-вперед и спросила, каковы его намерения в отношении Агаты.

— Какие намерения? — спросил он.

— Как это — какие? — сухо и властно она осведомилась, не издевается ли он над ней и неужели не знает, что Агата любит его, ждет от него предложения и не может объяснить себе его молчания.

Жерар вытаращился, дурак дураком. Уронил руки.

— Агата… — бормотал он, — Агата…

— Да, Агата! — запальчиво бросила Элизабет.

В конечном счете, он был слишком уж слеп. Совместные прогулки с Агатой должны были бы давно открыть ему глаза. И мало-помалу она превращала доверие молодой девушки в любовь, датировала, доказывала, расшатывала Жерара кучей доказательств. Она добавляла, что Агата страдает, воображает, будто он любит Элизабет, что было бы смешно, а из-за ее, Элизабет, богатства и вовсе безнадежно.

Жерару хотелось провалиться сквозь землю. Вульгарность последнего замечания была настолько не в стиле Элизабет, безразличной к денежным проблемам, что он был мучительно смущен. Она воспользовалась этим смущением, чтобы добить его окончательно, и, глуша его ударами наотмашь, потребовала, чтоб он не смотрел на нее больше телячьими глазами, женился на Агате и никогда не выдавал ее миротворческой роли. Одна лишь слепота Жерара вынудила ее взять на себя эту роль, и за целую империю она не согласилась бы, чтоб Агата могла подумать, что обязана своим счастьем ей.

— Ладно, — заключила она, — дело сделано. Ложись спать, я пойду к Агате и сообщу ей новость. Ты любишь ее. У тебя было затмение на почве мании величия. Очнись. Радуйся. Поцелуй меня и признай, что ты — счастливейший человек на свете.

Жерар, безвольно влекомый, признал все, что приказывала молодая женщина. Она закрыла за ним дверь и, продолжая плести свою сеть, поднялась к Агате.

Случается, что из всех жертв упорнее всего сопротивляется убийце молодая девушка.

Агата шаталась под ударами и не уступала. Наконец, сломленная усталостью, после отчаянной борьбы, в ходе которой Элизабет объясняла ей, что Поль неспособен любить, что он не любит ее, потому что не любит никого, что он сам себя губит, что это чудовище эгоизма погубит доверившуюся ему женщину; что Жерар, напротив, редкой души человек, честный, любящий, способный обеспечить ее будущее, — молодая девушка разжала руки, цеплявшиеся за мечту. Элизабет смотрела на нее, свесившуюся из сбитых простыней — слипшиеся пряди, запрокинутое лицо, одна рука зажимает рану, другая, как камень, упала на пол.

Она подняла ее, припудрила, поклялась ей, что Поль не подозревает о ее признаниях, и что достаточно Агате весело объявить ему о своей помолвке с Жераром, чтоб он никогда о них и не догадался.

— Спасибо… какая ты добрая… спасибо… — всхлипывала бедняжка.

— Не за что, спи, — сказала Элизабет и покинула комнату.

На секунду она остановилась. Она чувствовала себя спокойной, лишенной всего человеческого, освободившейся от ноши. Сердце ее вновь начало биться уже на самых нижних ступеньках лестницы. Она что-то услышала. И только оторвала ногу от ступеньки, как увидела приближающегося Поля.

Его длинная белая рубаха светилась в потемках. Элизабет сразу же поняла, что он бродит во власти одного из легких приступов сомнамбулизма, регулярно случавшихся на улице Монмартр — толчком к ним всегда служила какая-нибудь неприятность. Она прижалась к перилам, замерев на одной ноге, не смея сдвинуться хоть на волос из страха, что Поль проснется и станет расспрашивать ее об Агате. Но он ее не видел. Его взгляд миновал эту парящую женщину, словно какую-нибудь консоль; он смотрел на лестницу. Элизабет боялась стука своего сердца, топора, который рубил и рубил и наверняка был всюду слышен.

Остановившись на миг, Поль повернул обратно. Она опустила затекшую ногу, послушала, как он удаляется в тишину. Потом вернулась в свою комнату.

Соседняя комната молчала. Уснул Жерар или нет? Она остановилась перед туалетом. Зеркало играло с ней в загадки. Она опустила глаза и вымыла свои страшные руки.

Поскольку дядюшка разболелся, помолвку и свадьбу справляли на скорую руку в атмосфере искусственной веселости, играя каждый свою роль и состязаясь в великодушии. Смертное молчание повисало за рамками церемониальных посиделок, когда Поль, Жерар и Агата, до невозможности веселые, подавляли Элизабет. Она могла сколько угодно думать, что ее мастерский удар спас их от крушения, что благодаря ей Агата уже не пострадает от безответственности Поля, а Поль — от приземленности Агаты; могла твердить себе снова и снова: Жерар и Агата одной породы, через нас они искали друг друга, не пройдет и года, как у них будет ребенок, и они благословят судьбу; могла изгонять из памяти свои поступки той дикой ночи, словно вырвавшись из болезненного сна; могла считать их проявлением благодетельной мудрости — это не избавляло ее от смятения в присутствии несчастных и от страха оставить их втроем.

В каждом в отдельности она была уверена. Их деликатность была ей гарантией против сопоставления фактов, которые они могли бы дурно истолковать и приписать злонамеренности. Какая злонамеренность? Почему злонамеренность? Злонамеренность по каким мотивам? Элизабет задавала себе эти вопросы и успокаивалась, не находя ответов. Она же их, несчастных, любила. Это ведь из сочувствия, из страсти она сделала их своими жертвами. Она витала над ними, помогая им, вытаскивая их вопреки их воле из бедственного положения, бедственность которого доказала бы им будущее. Эта тяжкая работа дорого обошлась ее сердцу. Так было надо. Так было надо.

— Так было надо, — твердила Элизабет, словно о рискованной хирургической операции.

Ее нож превращался в скальпель. Надо было решать в ту же ночь, усыплять и оперировать. Результатом она могла гордиться. Но тут смех Агаты вырывал ее из мечтаний, она падала обратно за стол, слышала этот фальшивый смех, видела нехорошее лицо Поля, любезную гримасу Жерара — и возвращалась к своим сомнениям, отгоняла страхи, неумолимые подробности, призраки знаменательной ночи.

Свадебное путешествие оставило брата и сестру наедине. Поль хирел. Элизабет перебралась к нему в выгородку, дежурила, ухаживала за ним день и ночь. Врач не мог понять этого рецидива болезни, симптомы которой были ему неизвестны. Комната из ширм очень не нравилась ему; ему хотелось перевести Поля в более комфортабельное помещение. Поль воспротивился. Он жил, укутанный в бесформенное тряпье. Кумач отбрасывал весь свет на Элизабет, сидящую, подперев лицо ладонями и глядя прямо перед собой, опустошенную угрюмой заботой. Красная ткань румянила лицо больного, тешила Элизабет иллюзией, как некогда отсвет пожарных машин тешил Жерара, успокаивала эту душу, которая теперь питалась только обманами.

Смерть дяди призвала обратно Жерара и Агату. Они поселились на улице Лаффит, вопреки настояниям Элизабет, предлагавшей уступить им этаж. Из этого она заключила, что молодые поладили, обрели свое заурядное счастье (единственное, которого они достойны) и впредь опасаются разлагающей атмосферы особняка. Поль боялся, что они примут предложение. Он вздохнул с облегчением, когда Элизабет сообщила ему их решение.

— Они находят, что здешний дух грозит испортить им жизнь. Жерар чуть ли не прямо дал мне это понять. Он боится, что наш пример дурно повлияет на Агату. Уверяю тебя, я ничего не выдумываю. Он превратился в своего дядю. Я его слушала и ушам не верила. Только и думала — то ли он разыгрывает пьесу, то ли сам не понимает, что смешон.

Иногда молодожены обедали или ужинали в особняке Этуаль. Поль тогда вставал, выходил в столовую, и вновь воцарялась принужденность, и Мариетта на все это смотрела печальным взглядом бретонки, чуящей недоброе.

* * *

Однажды утром все как раз собирались сесть за стол.

— Угадай, кого я встретил? — весело окликнул Жерар Поля, который изобразил вежливый интерес.

— Даржелоса!

— Врешь!

— Правда-правда, старик, Даржелоса!

Жерар переходил улицу. Даржелос чуть не сбил его своим маленьким автомобилем. Он остановился; ему было уже известно про наследство и про то, что Жерар управляет дядиными заводами. Он хотел побывать на каком-нибудь из них. Он знал, что почем.

Поль спросил, изменился ли он.

— Почти как был, может, немного бледнее… Ни дать ни взять брат Агаты. И больше не смотрит свысока. Был очень, очень приветлив. Курсирует между Францией и Индокитаем представителем автомобильной фирмы.

Он привел Жерара в свой номер в гостинице и спросил, видится ли тот со Снежком… ну, с тем парнем, в которого снежок попал… то есть с Полем.

— И что?

— Я сказал, что вижусь с тобой. Он тогда спросил: «Он до сих пор любит яды?»

— Яды?

Агата так и подскочила.

— Разумеется, — запальчиво крикнул Поль. — Яды — это здорово! В школе я мечтал, чтоб у меня был яд (вернее было бы сказать: Даржелос мечтал о ядах, а я подражал Даржелосу).

Агата спросила, для чего.

— Ни для чего, — ответил Поль, — просто чтоб он у меня был, чтоб у меня был яд. Это же так здорово! Мне хотелось бы, чтоб у меня был яд, как хотелось бы, чтоб у меня был василиск или мандрагора, как у меня есть револьвер. Это есть, и ты знаешь, что оно есть, и можешь посмотреть. И это яд. Здорово!

Элизабет поддержала его. Поддержала против Агаты и из солидарности с детской. Ей очень нравятся яды. На улице Монмартр она понарошку готовила яды, запечатывала во флаконы, наклеивала устрашающие этикетки, придумывала таинственные названия.

— Какой ужас! Жерар, они ненормальные! Вы в тюрьму попадете.

Это буржуазное возмущение Агаты было как бальзам на душу Элизабет, оно подтверждало образ мыслей, приписанный ею молодым супругам, аннулируя то щекотливое обстоятельство, что все это она выдумала. Она подмигнула Полю.

— Даржелос, — продолжал Жерар, — показал мне всякие яды — из Китая, из Индии, с Антил, из Мексики, яды для стрел, для пыток, для мести, для жертвоприношений. Он смеялся. «Скажи Снежку, что я не изменился. Я хотел коллекционировать яды — и коллекционирую. На вот, отнеси ему эту игрушку».

Жерар достал из кармана сверток в газетной бумаге. Поль с сестрой изнывали от нетерпения. Агата держалась в другом конце комнаты.

Газету развернули. В ней лежал, завернутый в китайскую бумагу того сорта, что рвется, как вата, темный ком величиной с кулак. Зарубка на нем зияла блестящей красноватой раной. Вообще же он был землистый, вроде трюфеля, и источал то аромат свежевыкопанного дерна, то крепкий запах лука и гераневой эссенции.

Все молчали. Этот ком требовал безмолвия. Он завораживал и отталкивал, наподобие клубка змей, который образован, на первый взгляд, из одной рептилии, а потом в нем обнаруживается сразу несколько голов. От него исходило обаяние смерти.

— Это наркотик, — сказал Поль. — Он балуется наркотиками. Не стал бы он дарить яд.

И протянул руку.

— Не трогай! — Жерар остановил его. — Яд это или наркотик, Даржелос его тебе дарит, но не советует до него дотрагиваться. Ты вообще слишком неосторожен; я бы ни за что не доверил тебе такую пакость.

Поль рассердился. Он подхватил тему, заданную Элизабет. Жерар смешон, он воображает себя своим дядей, и т. д.

— Неосторожен? — смеялась Элизабет. — Сейчас увидите! — Она прихватила комок газетой и принялась гоняться за братом вокруг стола, крича: — Ешь, ешь!

Агата убежала, Поль отскакивал, заслонял лицо руками.

— Смотрите, какая неосторожность! Какой герой! — издевалась запыхавшаяся Элизабет.

Поль огрызнулся:

— Сама ешь, дура.

— Спасибочки. Я тогда умру. То-то ты бы обрадовался. Я положу наш яд в сокровище.

— Очень сильно пахнет, — сказал Жерар. — Держите его в какой-нибудь жестянке.

Элизабет завернула комок, сунула его в жестянку из-под печенья и удалилась. Добравшись до комода с сокровищем, на котором в беспорядке громоздились книги, усатый бюст, револьвер, она открыла ящик и поставила жестянку на Даржелоса. Она пристраивала ее медленно, внимательно, чуть высунув язык, движениями женщины, наводящей порчу, женщины, вонзающей булавку в восковую куколку.

Поль вновь видел себя в школе — как он обезьянничает за Даржелосом, только и говорит, что о дикарях и отравленных стрелах, сочиняет, чтоб поразить его, проект убийств методом добавления яда в клей на почтовых марках, заигрывает с чудовищем, ни на миг не задумываясь о том, что от яда умирают. Даржелос пожимал плечами, отворачивался, обзывал его девчонкой и слабаком.

Даржелос не забыл раба, впитывавшего каждое его слово, и нынешним подарком венчал свои насмешки.

Присутствие этого темного комка действовало вдохновляюще на брата и сестру. Детская обогащалась еще одной потусторонней силой. Она становилась живой бомбой бунта на корабле, одной из тех русских девушек, чья грудь была звездой любви и молний.

Кроме того, Поль радовался, что выступил за необычайное, от которого Жерар (по словам Элизабет) намеревался уберечь Агату, и бросил вызов Агате.

Элизабет, со своей стороны, радовалась, видя Поля прежним — приветствующим необычайное, гибельное и верным духу сокровища.

Этот комок символизировал для нее противовес мещанскому крохоборству, давал ей надежду на близкое падение царства Агаты.

Но одного фетиша было недостаточно для исцеления Поля. Он слабел, худел, терял аппетит, влачил день за днем безрадостно и вяло.

* * *

По воскресным дням особняк сохранял английский обычай отпускать всех слуг. Мариетта готовила термосы, сандвичи и уходила со своей товаркой. Шофер, который помогал им в уборке, забирал один из автомобилей и занимался извозом.

В это воскресенье шел снег. Элизабет по предписанию врача отдыхала у себя в комнате с завешенными окнами. Было пять часов, а Поль с полудня дремал. Он упросил сестру оставить его одного, слушаться доктора и идти к себе. Элизабет спала, и ей снился такой сон: Поль умер. Она идет через лес, похожий на галерею, потому что сквозь деревья свет падает из высоких окон с простенками тени. Она видит поляну, меблированную столами, стульями, бильярдным столом, и думает: «Мне надо добраться до морна». В ее сне морном называется бильярдный стол. Она идет, подпрыгивает, но никак не может добраться. Падает от усталости и засыпает. Вдруг ее будит Поль.

— Поль, — вскрикивает она, — ох, Поль, так ты не умер?

И Поль отвечает:

— Умер, но и ты только что умерла; вот почему ты можешь меня видеть, и мы всегда будем вместе.

Они идут дальше. Долго идут и наконец добираются до морна.

— Слушай, — говорит Поль (он нажимает пальцем на автоматический маркер). — Слушай прощальный звонок.

Маркер частит с бешеной скоростью, оглашая поляну телеграфным треском…

Элизабет очнулась — она сидела в своей постели очумелая, вся в поту. Дребезжал дверной звонок. Она вспомнила, что дом остался без слуг. Все еще под впечатлением кошмара сошла вниз Белый шквал швырнул в вестибюль растрепанную Агату, кричащую:

— А Поль?

Элизабет опоминалась, выпутывалась из сна.

— Что Поль? — сказала она. — Ты о чем? Он хотел остаться один. Надо думать, спит, как всегда.

— Скорее, скорее, — задыхалась гостья, — бежим, он мне написал, что отравится, что, когда я приду, будет уже поздно, что он отошлет тебя из своей комнаты.

Мариетта занесла письмо к Жерару в четыре часа.

Агата тормошила окаменевшую Элизабет, которая не могла понять, не спит ли она, не продолжение ли это ее сна. Наконец обе побежали наверх.

В галерее деревья, снежные шквалы развивали тему сна Элизабет, и бильярдный стол там оставался морном, вулканическим образованием, которого никакой реальности не извлечь из кошмара.

— Поль, Поль! Ты что не отвечаешь! Поль!

Глянцево-блестящая ограда безмолвствовала. Из нее шел какой-то чумной дух. Едва они вошли, стало ясно, что случилось худшее. Мертвенный аромат, этот черный, красноватый аромат трюфелей, лука, герани, который тут же узнали молодые женщины, наполнял комнату и растекался по галерее. Поль, одетый в такой же купальный халат, как у сестры, лежал с расширенными зрачками и неузнаваемым лицом. Снежное мерцание, падающее сверху и дышащее в такт шквалам, шевелило тени на мертвенно-бледной маске, только нос и скулы которой ловили свет.

На стуле в беспорядке соседствовали остаток ядовитого комка, графин, фотография Даржелоса.

Мизансцены подлинной драмы совсем не похожи на то, что рисует воображение. Их простота, их величие, странные детали смущают нас. Молодые женщины сперва оторопели. Надо было признать, принять невозможное, опознать этого незнакомого Поля.

Агата кинулась к нему, упала на колени, убедилась, что он дышит. Перед ней забрезжила надежда.

— Лиз, — молила она, — не стой без дела, одевайся, может быть, эта страшная вещь — наркотик, безвредный наркотик. Неси термос, беги звони доктору.

— Доктор на охоте… — пробормотала несчастная, — сейчас воскресенье, никого нет… никого.

— Неси термос, скорее! Скорее! Он дышит, он совсем холодный. Нужно грелку, нужно дать ему горячего кофе!

Элизабет дивилась присутствию духа Агаты. Как она может дотрагиваться до Поля, говорить, суетиться? Как может знать, что нужна грелка? Как может противопоставлять силы благоразумия фатальности снега и смерти?

Вдруг она встряхнулась. Термосы были в ее комнате.

— Укрой его! — бросила она уже из-за ограды.

Поль дышал. После четырех часов странных ощущений, заставлявших его терзаться сомнениями — не был ли этот яд наркотиком, хватит ли большой дозы наркотика, чтоб его убить, — он миновал все стадии тревоги. Его тела больше не было. Он плыл по течению, почти обретя прежнее блаженство. Но внутренняя сухость, полное отсутствие слюны сжигали ему горло, язык, вызывали в сохранивших чувствительность участках кожи ощущение невыносимой шершавости. Он попробовал попить. Движения были некоординированными, он тянулся за графином мимо стула, и скоро онемели ноги, руки, и он больше не шевелился.

Всякий раз, как он закрывал глаза, ему виделась одна и та же картина: гигантская голова барана с седыми женскими волосами, мертвые солдаты в полном вооружении, с выклеванными глазами, которые крутятся медленно и все быстрее и быстрее, прямые, окостеневшие, вокруг древесных сучьев, прицепленные к ним за ноги ремнями. Удары его сердца передавались пружинам кровати, извлекали из них музыку. Его руки превращались в древесные сучья; кора их покрывалась набухшими жилами, солдаты крутились вокруг этих сучьев, и все повторялось снова и снова.

Обморочная слабость воскрешала давний снегопад, автомобиль, Игру, когда Жерар вез его на улицу Монмартр. Агата рыдала:

— Поль! Поль! взгляни на меня, скажи что-нибудь…

Горечь обметала ему рот.

— Пить… — выговорил он.

Губы его склеились, разлеплялись с трудом.

— Подожди минутку… Элизабет пошла за термосом. Она греет кофе…

Он повторил:

— Пить…

Ему хотелось воды. Агата смочила ему губы. Она умоляла его ответить, объяснить свой безумный поступок и письмо, которое она вынула из сумочки и показала ему.

— Это из-за тебя, Агата…

— Из-за меня?

Тогда Поль объяснился, чуть слышно, по слогам, выложив всю правду. Агата перебивала его восклицаниями, оправданиями. Открытая западня явила свои хитроумные механизмы. Умирающий и молодая женщина ощупывали их, поворачивали так и этак, расшатывали одну за другой шестерни адской машины. Преступная Элизабет вставала из их диалога, Элизабет ночного обхода, коварная, жестокая Элизабет.

Едва они поняли содеянное ею, как Агата воскликнула: «Ты должен жить!», а Поль простонал: «Поздно!» — как вошла Элизабет с грелкой и термосом, подстегиваемая страхом оставлять их надолго вдвоем. Зачарованное молчание отступило перед дыханием черноты. Элизабет, не подозревая о разоблачении, повернувшись к ним спиной, переставляла коробки, склянки, искала стакан, наливала кофе. Она подошла к жертвам своего обмана. Их взгляды вцепились в нее. Свирепое усилие воли помогло Полю сесть прямо. Агата поддерживала его. Их соприкасающиеся лица пылали ненавистью.

— Не пей, Поль!

Этот крик Агаты удержал руку Элизабет.

— Ты с ума сошла, — пробормотала она, — можно подумать, я собираюсь его отравить.

— С тебя станется!

Смерть в придачу к смерти. Элизабет пошатнулась. Она пыталась что-то сказать в ответ.

— Чудовище! Мерзкое чудовище!

Ужас этих слов из уст Поля усугублялся тем, что Элизабет и думать не могла, что он в силах разговаривать, и подтверждал, что не зря она боялась оставлять свои жертвы наедине.

— Мерзкое чудовище! Мерзкое чудовище! — повторял Поль. Он хрипел, расстреливал ее в упор голубым взглядом, безостановочным голубым огнем в прорези век. Судороги, тики искажали его красивый рот, а сухость, истощившая родники слез, придавала взгляду лихорадочный блеск, волчью фосфоресценцию.

По окнам хлестал снег. Элизабет отступила.

— Что ж, — сказала она, — да, это правда. Я ревновала. Не хотела тебя потерять. Я ненавижу Агату. Я не могла допустить, чтоб она увела тебя из дома.

Признание возвеличивало ее, облачало, срывало маскировку хитростей. Откинутые мукой кудри открывали узкий свирепый лоб и делали его просторным, монументальным над текучими глазами. Одна против всех за детскую, она бросала вызов Агате, Жерару, Полю, бросала вызов всему миру.

Она схватила с комода револьвер. Агата вопила:

— Она сейчас выстрелит! Она меня убьет! — и цеплялась за отстраняющегося Поля.

Элизабет и не думала стрелять в эту элегантную женщину. Она схватилась за револьвер инстинктивным движением, завершая образ шпионки, загнанной в угол и полной решимости дорого продать свою жизнь.

Перед нервическим припадком и агонией ее бравада теряла смысл. От величия не было никакого толку.

Тогда ошеломленной Агате предстало неожиданное зрелище: сумасшедшая, которая, вся корчась, становится перед зеркалом, гримасничает, дергает себя за волосы, скашивает глаза, высовывает язык. Ибо не в силах вынести остановку, противную ее внутреннему напряжению, Элизабет давала выход своему безумию в дикой пантомиме, пыталась избытком нелепости сделать жизнь невозможной, сдвинуть отведенные ей пределы, достичь мгновения, когда драма исторгнет ее, не стерпит ее присутствия.

— Она помешалась! Помогите! — все еще вопила Агата.

Это упоминание помешательства отвлекло Элизабет от зеркала, укротило пароксизм. К ней вернулось спокойствие. Она сжимала в своих дрожащих руках оружие и пустоту. Она выпрямилась во весь рост, склонив голову.

Элизабет знала, что детская катится к концу по головокружительному склону, но конец медлил и надо было его прожить. Напряжение не отпускало ее, и она считала в уме, отсчитывала, умножала, делила, вспоминала даты, номера домов, складывала их, ошибалась, складывала заново. Вдруг она вспомнила, что морн ее сна — из «Поля и Виргинии», где морном назывался холм. Она стала думать, про какой остров эта книга — может быть, Иль-де-Франс? Цифры сменились названиями островов. Иль-де-Франс, остров Св. Маврикия, остров Св. Людовика. Она перечисляла их, путала, перетасовывала, обретая бредовую пустоту.

Ее спокойствие удивило Поля. Он открыл глаза. Элизабет посмотрела на него, встретила взгляд уходящих, проваливающихся глаз, в котором ненависть сменилась таинственным любопытством. При виде этого выражения у нее зародилось предчувствие победы. Сестринский инстинкт подхватил ее. Удерживая взглядом этот новый взгляд, она продолжала свою внутреннюю работу. Она считала, считала, перечисляла, и по мере того как умножалась от этого пустота, начинала догадываться, что Поль дает себя загипнотизировать, вновь принимает Игру, возвращается к легкости детской.

Лихорадка придавала ей зоркости. Она постигала смысл арканов. Управляла тенями. Все, что она творила до сих пор бессознательно, действуя наподобие пчел, столь же несведущая в своем механизме, как пациент Сальпетриер, она теперь понимала, разбиралась в своих действиях, управляла ими — так паралитик встает от удара необычайного события.

Поль идет к ней, идет за ней: это было очевидно. Эта уверенность лежала в основе ее непостижимой внутренней работы. Элизабет продолжала, продолжала, продолжала ее, завораживая Поля своими экзерсисами. Уже он не чувствовал — она была в этом уверена — как цепляется за него Агата, не слышал ее причитаний. Каким образом брат и сестра могли бы их услышать? Ее крики звучат вне гаммы, в которой разыгрывается их последняя брань. Они подымаются, подымаются рука об руку. Элизабет уносит свою добычу. На высоких котурнах греческих героев они покидают ад Атридов. Разума божественного суда тут уже недостаточно; они могут рассчитывать лишь на его гений. Еще несколько секунд отваги — и они будут там, где плоть расточается, где обручаются души, где больше не бродит тень инцеста. Агата кричала где-то в другом месте, в другой эпохе. Элизабет и Поля это волновало много меньше, чем благородные удары, сотрясавшие окна. Жесткий свет лампы сменил сумерки, только на Элизабет падал пурпур красного лоскута и защищал ее, творящую пустоту, зовущую Поля в тень, из которой она смотрела на него, залитого светом.

Умирающий отходил. Он тянулся к Элизабет, к снегу, к Игре, к детской своих ранних лет. Тончайшая осенняя паутинка соединяла его с жизнью, связывала рассеянную мысль с его каменным телом. Он еле различал сестру — длинную фигуру, выкрикивающую его имя. Ибо Элизабет, как любовница, оттягивающая миг наслаждения, дожидаясь, пока его достигнет другой, ждала, держа палец на курке, смертной судороги брата, клича его к себе, называя по имени, подстерегая великолепный миг, когда они соединятся в смерти.

Поль, обессилев, уронил голову. Элизабет подумала, что это конец, приставила дуло к виску и выстрелила. Ее падение увлекло одну из ширм, которая рухнула под ней со страшным грохотом, впуская бледный свет снежных окон, разворотив ограду интимной раной разбомбленного города, превращая потайную комнату в театр, открытый зрителям.

Эти зрители — Поль разглядел их там, за окнами.

В то время как Агата, обмирая от ужаса, молчала и смотрела на окровавленный труп Элизабет, он разглядел теснящиеся к проталинам инея и наледи красные носы, щеки, руки снежного боя. Он узнавал лица, пелерины, шерстяные шарфы. Он искал Даржелоса. И лишь его одного не видел. Увидел только его жест, его гигантский замах.

— Поль! Поль! Помогите!

Агата склоняется над ним, вся дрожа.

Но чего она хочет? Что ей нужно? Глаза Поля угасают. Паутинка рвется, и ничего не остается от отлетевшей детской, кроме мертвенного запаха и маленькой дамы на спасательном плоту, которая уменьшается, удаляется, исчезает.

Перевод с французского Н. Шаховской

Адская машина

Посвящение Мари-Лор и Шарлю де Ноайям

Я часто повторял: «Ничто не может одновременно быть и казаться чем-то». Подобное кредо теряет точность, когда речь идет о театре — весьма сомнительном колдовском действе, в котором то, что кажется царствует подобно иллюзорным объемам итальянских плафонов. Однако никто так не владеет тайнами этого колдовства, как Кристиан Берар, когда он противопоставляет всякому реализму и всякой стилизации чувство самодостаточной правды, той правды, что высокомерно отрицает реальность. Единственная цель такой неподражаемой методы — попадать в десятку при каждом выстреле.

Вначале именно ему я написал благодарственное посвящение, но, в сущности, не стоит ли всем нам объединиться и посвятить совместную работу Мари-Лор и Шарлю де Ноайям, странному семейному союзу, художникам, что обладают редким гениальным даром, как я сказал бы, гением души.

…до такой степени, что я более не мыслю (что же мой мозг, не заколдованное ли он зеркало?) такой красоты, в которой не имелось бы несчастья.

Я, как и все мои друзья, не раз пытался замкнуться в некой системе и проповедовать свободно, не выходя за ее рамки. Но всякая система — род проклятия… И я вернулся, чтоб найти себе прибежище в безупречной наивности. Там обрело покой мое философическое сознание.

Шарль Бодлер

Боги существуют — это дьявол.

Ж. К.

Действующие лица:

Эдип — Жан-Пьер Омон

Анубис — Робер ле Виган

Тиресий — Пьер Ренуар

Креонт — Андре Моро

Призрак Лайя — Жюльен Барро

Молодой солдат — Ив Форже

Солдат — Робер Моор

Командир — Ромен Буке

Вестник из Коринфа — Марсель Киль

Пастух Лайя — Луи Жуве

Мальчик из народа — Мишель Монда

Голос — Жан Кокто

Иокаста — Марта Ренье

Сфинкс — Люсьена Богерт

Матрона — Жанна Лори

Антигона — Андреа Сервиланж

Девочка из народа — Вера Фар

«Адская машина» была впервые представлена в театре Луи Жуве («Комеди де Шанз Элизе») 10 апреля 1934 года. Декорации и костюмы Кристиана Берара.

Голос. «Он убьет своего отца. Он женится на своей матери».[1]

Чтобы не дать сбыться пророчеству Аполлона, царица Фив Иокаста оставляет своего сына на горе, пронзив ему предварительно ступни и связав их. Пастух из Коринфа находит младенца и относит его Полибу. Полиб и Меропа, царь и царица Коринфа, оплакивали бесплодность своего брачного союза. И вот ребенок, не тронутый медведем и волчицей, Эдип, что значит «пронзенные ноги», падает к ним на руки с небес. Они его усыновляют.

Став юношей, Эдип идет к Дельфийскому Оракулу.

Бог говорит: «Ты убьешь отца и женишься на матери». Итак, необходимо бежать Полиба и Меропы. Боязнь отцеубийства и кровосмесительного брака ведет его навстречу судьбе.

Эдип скитается, и как-то вечером, на перекрестке Дельфийской и Давлийской дорог, он встречает кортеж. Одна из лошадей его сбивает с ног; он вступает в ссору; один из слуг ему угрожает; Эдип в ответ заносит палку. Удар приходится на голову хозяина. Мертвого старца зовут Лай, он царь Фив. Так совершилось отцеубийство.

Боясь попасть в засаду, обезглавленный кортеж пустился в бегство. Эдип же ни о чем не подозревает и идет своей дорогой. Ведь он так молод, полон надежд, и происшествие он вскоре забывает.

Однажды, на привале он узнает о страшном бедствии — о Сфинксе. Сфинкс, «Крылатая дева», «Поющая псица», уничтожает цвет фиванской молодежи. Чудовище дает загадку и убивает всякого, кто не найдет разгадки. Царица Фив Иокаста, вдова Лайя, предлагает руку и царский венец победителю Сфинкса.

Как устремится позже юный Зигфрид, Эдип спешит к своей судьбе. Его снедают честолюбие и любопытство. Встреча происходит. Какого свойства эта встреча? Тайна. Как бы то ни было, юноша Эдип вступает в Фивы победителем и женится на царице. Так совершился кровосмесительный брак.

Для пущего веселия богов, необходимо, чтоб их жертва пала с наибольшей высоты. Проходят годы. Город процветает. Чудовищная свадьба осложняется рождением детей. Две дочери и двое сыновей. Народ любит своего царя. Но вспыхивает эпидемия чумы. Боги обвиняют безымянного убийцу в том, что он своим деянием заразил страну, и требуют его изгнать. И, шаг за шагом настигая правду, как будто опьяненный жаждой горя, Эдип доходит до конца пути. Глухой тупик. Капкан замкнулся. Свет проливается. Иокаста вешается на красном шарфе. Булавкой, взятой у повешенной, Эдип выкалывает себе глаза.

Смотри же, зритель, наблюдай, как заведен мгновенно, но распрямится медленно, через всю человеческую жизнь — адский механизм машины, самой совершенной, созданной подземными богами для математически точного уничтожения смертных.

Акт I. Призрак

Дозорная площадка на валах Фив. Высокие стены. Грозовая ночь. Молнии. Из бедных кварталов слышны звуки музыки и глухой барабанный бой.

Молодой солдат. Веселятся.

Солдат. Пытаются.

Молодой солдат. Пляшут ведь целую ночь.

Солдат. Заснуть не могут, вот и пляшут.

Молодой солдат. Да какая разница! Они там напиваются, с женщинами развлекаются, шатаются целую ночь по кабакам, а мы тут с тобой ходим взад и вперед. Так вот: мне надоело! Надоело! Надоело мне! Тут просто все и ясно: мне надоело.

Солдат. Беги из армии.

Молодой солдат. Нет, нет. Я решил: пойду добровольцем на Сфинкса.

Солдат. Зачем?

Молодой солдат. Как зачем? Да хоть бы и незачем! Нельзя же все время так беситься от жуткого безделья.

Солдат. Не страшно?

Молодой солдат. Почему страшно?

Солдат. Почему? Да потому. Страшно… Я ребят покрепче тебя да похитрее видал, а даже им страшно было. Но вы, сударь, верно, очень хотите Сфинкса завалить и сорвать куш.

Молодой солдат. А что, почему бы и нет? Да, конечно, один тут сумел убежать от Сфинкса, но стал идиотом и байки травит. А вдруг он правду говорит? А вдруг это на самом деле загадка? И я отвечу правильно? А вдруг?

Солдат. Балда ты! Ты понимаешь, что сотни и сотни ребят, которые и в школу ходили, и на стадион, оставили там свою шкуру, а тут ты, жалкий рядовой второй статьи…

Молодой солдат. А я… пойду! Пойду, потому что я уже все камни в этой стене сосчитал, и музыки этой наслушался, и рожи твоей поганой навидался, и… (Топает ногой.)

Солдат. Ну, герой! Я так и думал, что с тобой тут нервный припадок случится. А мне вообще-то нравится. Ну ладно… Ладно ты… плакать-то не будем? Успокоимся… ну, ну, ну…

Молодой солдат. Ненавижу тебя!

Солдат ударяет копьем о стену позади молодого солдата. Тот застывает.

Солдат. Что с тобой?

Молодой солдат. Ты ничего не слышал?

Солдат. Нет… где, что?

Молодой солдат. А, а то мне показалось… я думал…

Солдат. Ты чего зеленый такой?.. Что с тобой? Тошнит, что ли?

Молодой солдат. Да ну, глупо, конечно… Показалось, что удар какой-то… Я думал, что это он.

Солдат. Кто, Сфинкс?

Молодой солдат. Да нет, Привидение, призрак этот.

Солдат. Призрак? Наш любимый призрак Лайя? Вот оно, и сразу под ложечкой сосет! Ну и ну!

Молодой солдат. Прости, пожалуйста.

Солдат. А чего тебя прощать? С ума сошел? Ну, скажем, вряд ли он сюда заявится, призрак этот, после вчерашнего. Это раз. А потом, за что тебя прощать? Если честно? Мы же его не боимся, призрака-то? Хотя… пожалуй, в первый раз было… Ну, а после того, а?.. Он, вообще-то, славный малый, боевой товарищ, да и развлечение. Так вот, если ты от одной мысли о призраке шарахаешься, значит, ты дошел до ручки, как и я, как и все фиванцы, богатые и бедные — все, кроме пары-другой жирных котов, которые на всем наживаются. Война сама по себе невеселая штука, а тут еще биться приходится неизвестно, с кем — та еще потеха. Все уже сыты по горло оракулами, веселыми жертвами и восторгами перед материнским долгом. Думаешь, стал бы я тебя подначивать, как сейчас, если бы сам до ручки не дошел, а ты бы тут плакал так до припадка, а они бы там напивались и плясали? Да они бы спали без задних ног, а мы бы ждали призрака — друга нашего — и в кости играли.

Молодой солдат. Скажи тогда…

Солдат. Что?

Молодой солдат. Скажи мне, ты думаешь, какой он… Сфинкс?

Солдат. Да брось ты, Сфинкс, Сфинкс. Да если бы я знал, какой он, Сфинкс, стоял бы я тут ночью с тобой в карауле!

Молодой солдат. Вот одни говорят, что он маленький, как заяц, и пугливый, и голова у него женская и тоже маленькая. А я думаю, что у него голова и грудь, как у женщины, и он спит с юношами.

Солдат. Да ладно тебе! Успокойся и забудь об этом.

Молодой солдат. Может, он даже и не требует ничего, никого не трогает даже. Встретишь его, посмотришь и умрешь от любви.

Солдат. Влюбиться еще только не хватало в заразу эту! В народную беду… А знаешь, что я думаю? Это вампир! Просто вампир! Человек скрывается, а полиция его найти не может.

Молодой солдат. Вампир с женской головой?

Солдат. Ну, ты даешь! Нет! Нет! Нет! Старый вампир, настоящий! У него усы, борода и толстое брюхо. Он кровь высасывает, поэтому, когда мертвяков семье возвращают, у всех одна и та же рана, в одном и том же месте — на шее! Ну, иди теперь добровольцем, если собрался.

Молодой солдат. Значит, говоришь…

Солдат. Да, говорю… Говорю, что… Опа! Командир.

Становятся по стойке «смирно». Командир входит и останавливается, скрестив руки на груди.

Командир. Вольно!.. Ну что, герои… Это тут у нас привидения завелись?

Солдат. Командир…

Командир. Разговорчики! Ответишь, когда спрошу. Ну, кто из вас смелый такой, что…

Молодой солдат. Я, командир.

Командир. Да что за… Разговоры, я сказал! Молчать. Я спрашиваю, кто из вас такой смелый, что прямо наверх служебный рапорт подал, а не пошел по инстанции? Через голову мою перескочил? Отвечать!

Солдат. Командир, он не виноват, он узнал…

Командир. Так ты или он?

Молодой солдат. Оба, но это я…

Командир. Тихо! Я спрашиваю, откуда Верховный жрец узнал, что происходит по ночам на этом посту, а мне об этом не доложено?

Молодой солдат. Виноват, командир. Я виноват. Мой товарищ не хотел ничего говорить. А я подумал, что надо сказать. Ну, так как эта вся история не по службе, я… ну… дяде его рассказал, потому что у дядиной жены сестра есть — она прачка у царицы, а есть еще деверь у нее, он в храме служит у Тиресия…

Солдат. Вот потому, командир, я и сказал, что это я виноват.

Командир. Отставить! Вы мне уши прожужжали. Значит, говорите, не по службе история. Оч-чень хорошо. И… эта вот история не по службе — про привидения, кажется, а?

Солдат. Так точно, командир!

Командир. Привидение к вам подошло, когда вы были в карауле, и привидение вам сказало… Что сказало-то привидение?

Молодой солдат. Оно нам сказало, командир, что оно призрак Лайя, что оно пыталось много раз явиться после своего убийства и что оно нас умоляет как можно скорее предупредить любым способом царицу Иокасту и Тиресия.

Командир. Как можно быстрее! Надо же! Любезное такое привидение! А… вы случайно не спросили у него, чему это вы обязаны его визитом и почему это оно не явится прямо царице или Тиресию?

Солдат. Так точно, командир, спросили. Я спросил. Оно ответило, что не свободно появляться где угодно и что городские стены — лучшее место для появления лиц, умерших насильственной смертью. Из-за сточных канав.

Командир. Сточных канав?

Солдат. Так точно, командир. Оно сказало, что только там образуются какие-то пары.

Командир. Во, чума! Ученый призрак, да еще и знаний своих не скрывает. Вас-то он сильно напугал, хотя бы? Как он выглядел? Во что одет? Где он стоял, а? А на каком языке говорил? Подолгу оставался? Много раз его видели? Не по службе история, но, признаться, я бы хотел от вас самих услышать кое-что о нравах привидений.

Молодой солдат. В первую ночь нам было страшно, командир, надо признаться. Должен вам сказать, что он появился очень быстро, будто светильник зажегся — там, в толще стены.

Солдат. Мы его оба видели.

Молодой солдат. Лицо и тело трудно было различить. Губы можно было увидеть, когда он открывал рот, и клочок седой бороды, и еще большое красное пятно — ярко-красное, у правого уха. Он с большим трудом изъяснялся, тяжело фразы друг с другом связывал. Но тут, командир, лучше вы уж моего товарища допросите. Это он мне объяснил, почему бедняга так мучился и не получалось у него.

Солдат. Командир, тут и колдовства-то никакого! Он просто все свои силы тратил, чтобы появиться, то есть чтобы из новой своей оболочки переселиться в старую и мы бы его увидеть смогли. А как же еще? Только он начнет говорить чуть попонятнее, сразу исчезает, становится прозрачным, так что сквозь него стену видно.

Молодой солдат. А если непонятно говорил, сразу сам виднее становился. И плохо видно его было, как только он понятно начинал говорить и всегда вот так начинал: «Царица Иокаста… Нужно… нужно… царица… царица… царицу Иокасту… Нужно предупредить царицу… нужно предупредить царицу Иокасту… Прошу вас, господа, прошу… господа, прошу… нужно… нужно… прошу вас. Господа… предупредить… прошу вас… царицу… царицу Иокасту… предупредить царицу Иокасту… предупредить, господа, предупредить… Господа, господа, господа…» Вот так он и говорил.

Солдат. И видно было, как он боится исчезнуть, не договорив все до конца.

Молодой солдат. Погоди, ты помнишь, каждый раз одна и та же штука: красное пятно исчезает последним. Как факел на стене, командир.

Солдат. И все, что мы тут рассказали — в одну минуту проходило!

Молодой солдат. Пять раз он появлялся на одном и том же месте, сразу перед рассветом.

Солдат. И только прошлой ночью, после такой же сценки, но не совсем обычной… мы ну… короче, подрались немного, и мой товарищ решил все дома рассказать.

Командир. Ну-ка, ну-ка! Почему это сценка была «не совсем обычная», так что вы тут, если правильно понял, поссорились?

Солдат. Ну, в общем, командир, вы знаете, ведь караул — это не сильно весело.

Молодой солдат. Так что мы этого призрака вроде как ждали.

Солдат. Даже спорили на это дело.

Молодой солдат. Придет, мол…

Солдат. Или не придет…

Молодой солдат. Придет…

Солдат. Не придет… И странно, может, но, как он приходил, сразу легче становилось.

Молодой солдат. Это, вроде как, привычкой сделалось.

Солдат. Нам даже под конец стало казаться, что мы его видим, когда его не видно было. «Шевелится! — говорили. — Свет в стене! Ничего не видишь? Нет. Да вон! Там, там, говорю тебе… Там стена не такая, да посмотри ты!»

Молодой солдат. И смотрели, глаза таращили, пошевелиться не решались.

Солдат. Выискивали любой камешек в стене, не похожий на другие.

Молодой солдат. А когда, наконец, все начиналось, прямо облегчение наступало и совсем не было страшно.

Солдат. И вот, той ночью ждали мы, ждали, глаза таращили, думали, что он уже не придет, и тут является, тихонько так… — в первые-то ночи он шустро появлялся, — и только стало его видно, как он начинает говорить совсем по-другому и с грехом пополам нам рассказывает, что произошло что-то ужасное, смертельное, что-то такое, что он не может объяснить живым. Он говорил, что есть места, где он может появиться, и есть такие, в которых он появиться не может, что он пошел туда, куда идти ему запрещено, что знает он такую тайну, которую и он знать не должен, и что теперь его раскроют и накажут, и запретят являться. Так что он совсем являться перестанет. (Торжественным голосом.)«И я умру последней своей смертью, — сказал он, — все будет кончено. Вы понимаете, господа, нельзя терять ни минуты. Бегите! Предупредите царицу! Найдите Тиресия! Господа! Господа, сжальтесь!..» Он умолял, а солнце уже всходило. Но он не думал уходить.

Молодой солдат. Вдруг нам показалось, что сейчас он сойдет с ума.

Солдат. Изо всех его бессвязных фраз мы поняли, что он покинул свой пост, в общем… что он разучился исчезать и теперь пропал. Мы видели, что он ту же самую церемонию совершает, как при появлении — хочет стать невидимым, а ничего не получается. Тогда он стал нас просить, чтобы мы его оскорбили, потому что говорят, будто если ты оскорбишь привидение, оно сможет уйти. Самое глупое — то, что мы не решались. Он все повторял: «Давайте, молодые люди, оскорбите меня! Кричите, не стесняйтесь!.. Давайте!» А мы только все цепенели.

Молодой солдат. Слова все растеряли!

Солдат. Вон оно как! А ведь мило дело — орать на начальство!

Командир. Очень любезно, господа! Очень любезно. Большое вам спасибо от имени начальства.

Солдат. Да нет, командир, я не то хотел сказать… Я хотел… Я же о царях говорил, о коронованных, о министрах, о правительстве… ну, значит, о властях! Мы же частенько даже говорили о всяких там несправедливостях… Но царь — это славный такой призрак, бедняга Лай, и ругань застревала у нас в горле. Он все нас подначивал, а мы бормотали: «Давай, эй ты! Давай, старый пень!» В общем, не ругань никакая, даже вроде комплимент.

Молодой солдат. Надо вам объяснить, командир: «старый пень» — это так по-дружески солдаты друг друга зовут.

Командир. Спасибо, что предупредили.

Солдат. Давай, иди, эй! Ты, этот… ну… короче… Бедный призрак! Он так и завис между жизнью и смертью, от страха помирал, потому что петухи пели, и солнце подымалось. И вдруг стена снова стала стеной, а красное пятно погасло. Мы подыхали от усталости.

Молодой солдат. Вот после этой ночи я и решил все рассказать его дяде, потому что он сам не хотел рассказывать.

Командир. Не очень-то он точен, ваш призрак.

Солдат. Знаете, командир, он ведь, может, вообще больше не появится.

Командир. Я мешаю.

Солдат. Да нет, командир. Но после вчерашней истории…

Командир. Судя по всем вашим рассказам, это очень вежливый призрак. Так что я спокоен, он появится. Прежде всего, вежливость царей — это точность — как говорится, а вежливость призраков — согласно вашей остроумной теории — принимать человеческий облик.

Солдат. Возможно, командир, но может быть, у призраков вообще не бывает царей, а минута у них и целый век — одно и то же. Так почему бы призраку явиться не сегодня, а через тысячу лет?

Командир. Вы, я вижу, юноша, горазды поспорить, но у терпения есть свой предел. Так вот: я сказал, что он сегодня явится. Сказал, что я его смущаю, и я сказал, что ни один штатский не должен близко подходить к патрулю.

Солдат. Так точно, командир.

Командир (взрывается). Так вот, призрак, не призрак, а я вам приказываю задержать первого же встречного, который явится сюда без пароля. Ясно?

Солдат. Так точно, командир!

Командир. И про дозор не забывать. Вольно, разойдись!

Солдаты застывают, взяв «на караул».

Командир (уходит, останавливается). Только хитрить не надо! Вы у меня на заметке. (Уходит.)

Долгая пауза.

Солдат. Однако!

Молодой солдат. Он подумал, что мы ему мозги пудрим.

Солдат. Нет, старичок, он подумал, что это нам их запудрили.

Молодой солдат. Нам?

Солдат. Да, старичок. Я много чего наслышался от дяди. Царица — женщина хорошая, но вообще-то ее не любят. Она, — говорят, — немного того… (Стучит себя по голове.) Взбалмошная и говорит с иностранным акцентом, и Тиресий на нее влияет. И Тиресий этот ей советует все такое, что только во вред ей идет. Делайте то, делайте се… Она ему сны свои рассказывает, спрашивает, с правой ноги ходить или с левой; а он ее за нос водит, прогибается перед братом ее, который только и знает, что против сестры заговоры составлять. И Тиресий за него. Все это грязные людишки. Я поспорить могу: командир подумал, что призрак — это из того же теста, что и Сфинкс. Поповские штучки: заманить Иокасту, пусть она думает, как они хотят, чтобы она думала.

Молодой солдат. Да ты что!

Солдат. Не веришь. Точно тебе говорю. (Очень тихо.) А я верю в призрака, я-то… И вот, потому что я в него верю, а они — нет, советую тебе: не дергайся! Ты уже у нас кое-чего добился. Как тебе, рапорт такой: «Проявил умственные способности, достойные гораздо более высокого звания…»?

Молодой солдат. Но ведь, если наш царь.

Солдат. Наш царь!.. Наш царь!.. Минуточку!.. Мертвый царь — это не то, что царь живой. И вот почему: если бы царь наш, Лай, был живой, слышишь, между нами только, он бы сам разобрался и тебя бы не посылал в город по своим делам.

Уходят влево, продолжая обход.

Голос Иокасты (от подножия лестницы, ведущей на стену. Говорит с сильным акцентом. Это международный акцент всех королевских семейств). Опять лестница! Ненавижу лестницы! Зачем все эти лестницы? Ничего не видно. Где мы?

Голос Тиресия. Но, сударыня, вы знаете, как я отношусь к этой затее, и вообще, это не я придумал…

Голос Иокасты. Помолчите, Ресси. Как только вы открываете рот, получается глупость. Нашли время, чтобы читать мораль.

Голос Тиресия. Вам нужен другой провожатый. Я почти совсем слепой.

Голос Иокасты. Тоже мне прорицатель! Вы даже не знаете, где какая лестница! Кончится тем, что я сломаю ногу. И вы будете виноваты, Ресси. Вы, как всегда.

Тиресий. Мой телесный взор угас и дал раскрыться внутреннему взору, который служит цели более высокой, чем подсчет ступеней!

Иокаста. Надулся. Глаз его обидели. Ну, ну! Мы так вас любим, Ресси. Просто эти лестницы доводят меня до безумия. Нам нужно было сюда прийти, Ресси, нужно!

Тиресий. Сударыня…

Иокаста. И не упрямьтесь. Я знала, что здесь будут эти проклятые ступеньки. Хорошо, я буду пятиться наверх, а вы меня поддержите. Не бойтесь. Я вас поведу. Но, если я буду смотреть на ступеньки, обязательно упаду. Возьмите меня за руки. И в путь! (Появляются.) Ну… ну… ну… четыре, пять, шесть, семь.

Иокаста выходит на площадку и идет влево. Тиресий наступает на конец ее шарфа. Царица вскрикивает.

Тиресий. Что с вами?

Иокаста. Ногу, Ресси! Вы наступили на мой шарф.

Тиресий. Простите…

Иокаста. Опять обиделся! Но ведь это не ты виноват… Это шарф! Я окружена вещами, которые меня ненавидят! Каждый день этот шарф меня душит. То он цепляется за ветки, то за ось колесницы, а теперь ты на него наступил. И это все нарочно. Я его боюсь, но не могу с ним расстаться. Ужасно! Ужасно! Этот шарф меня убьет.

Тиресий. Видите, в каком состоянии ваши нервы.

Иокаста. Ну вот, кому он нужен, твой третий глаз? Ты нашел Сфинкса? Ты нашел убийц Лайя? Народ успокоил? У моих дверей ставят охрану и оставляют наедине с вещами, которые меня ненавидят и хотят моей смерти!

Тиресий. Россказни, и из-за них…

Иокаста. А я все чувствую. Лучше чувствую, чем все вы вместе взятые! (Показывает на свой живот.) Этим чувствую! Все сделано, чтобы найти убийц Лайя?

Тиресий. Царица знает, что Сфинкс не позволяет вести поиски.

Иокаста. А я, я чихать хотела на все ваши цыплячьи внутренности… Я чувствую, вот этим… что Лай страдает и хочет пожаловаться. Я решила все сама выяснить и даже выслушать этого молодого стража; и я его вы-слу-ша-ю. Не забывайте, Тиресий, я ваша царица.

Тиресий. Ярочка моя, пойми несчастного слепого, который тебя обожает, который о тебе заботится и хочет, чтобы ты спала по ночам в своих покоях, а не бегала за тенью в грозу по городским валам.

Иокаста (загадочно). А я не сплю.

Тиресий. Не спите?

Иокаста. Нет, Ресси, я не сплю. Сфинкс, убийство Лайя измотали мои нервы. Ты правильно сделал, что заговорил об этом. Я больше не сплю, и так даже лучше, потому что стоит мне уснуть, я вижу сон, один и тот же, а потом хожу больная целый день.

Тиресий. Но ведь это мое ремесло — разгадывать сны…

Иокаста. Место, в котором проходит мой сон, похоже на эту площадку; расскажу-ка я его тебе. Ночь, я стою и укачиваю какого-то младенца. И вдруг он превращается в жидкое пузырчатое тесто, которое течет у меня между пальцев. Я начинаю кричать и пытаюсь это тесто выбросить, но ужас, Ресси! Если бы ты знал, как это жутко… Тесто, эта штука… прилипает, и когда я думаю, что освободилась, оно с размаху бьет меня по лицу. И еще, оно живое. У него есть даже рот, оно пытается поцеловать меня в губы. И льнет, пытается проникнуть — по бедрам, к животу. Какой же это ужас!

Тиресий. Успокойтесь.

Иокаста. Я больше не желаю спать, Ресси… Не хочу. Послушай: музыка. Откуда? Они тоже не спят. Но у них хотя бы музыка есть. Им страшно, Ресси… Правильно делают, что не спят. Им снятся ужасные вещи, и они не хотят засыпать. Но все-таки, что это за музыка? Кто разрешил? А у меня-то есть музыка, чтобы не спать? Я и не знала, что кабаки всю ночь открыты. К чему этот скандал, Ресси? Кто разрешил? Пусть Креонт прикажет. Музыку запретить! Прекратить скандал сию же минуту!

Тиресий. Сударыня, прошу вас, успокойтесь и возвращайтесь домой. Вы вне себя, потому что вы не высыпаетесь. Мы разрешили музыку, чтобы поддержать в народе хоть какую-то бодрость, поддержать дух. Пойдут преступления и даже хуже, если в бедных кварталах перестанут танцевать.

Иокаста. Но я же не танцую.

Тиресий. Не нужно сравнивать. Вы носите траур по Лайю.

Иокаста. Траур у всех, Ресси. У всех! Всех! Всех! Они танцуют, а я нет. Это слишком несправедливо… Я хочу…

Тиресий. Сюда идут, царица.

Иокаста. Послушай, Ресси, я дрожу от страха: я ведь надела все свои драгоценности.

Тиресий. Не бойтесь. Грабителей не встретишь на дозорном пути. Это наверняка патруль.

Иокаста. И, может быть, это тот солдат, которого я ищу?

Тиресий. Не двигайтесь. Сейчас узнаем.

Входят солдаты. Замечают Иокасту и Тиресия.

Молодой солдат. Стой. Здесь вроде кто-то есть.

Солдат. Откуда? (Громко.) Кто идет?

Тиресий (царице). Возможны неприятности… (Громко.) Послушайте, братцы…

Молодой солдат. Пароль?

Тиресий. Вы видите, сударыня, нам нужен был пароль. Вы нас втянули в неприятную историю.

Иокаста. Пароль? Зачем? Какой пароль? Вы просто смешны, Ресси. Я сама с ними поговорю.

Тиресий. Сударыня, прошу вас! Есть строгий приказ Стража может вас не знать и может мне не поверить. Это очень опасно.

Иокаста. Какой вы фантазер! Все для вас драма!

Солдат. Сговариваются. Могут и напасть.

Тиресий (солдатам). Вам нечего бояться. Я старый и почти слепой. Позвольте я вам объясню причину моего появления на этих стенах и присутствия здесь сопровождающей меня особы.

Солдат. Разговоров не надо. Нам нужен пароль.

Тиресий. Минуту. Минуту. Послушайте, братцы, вы золотые монеты когда-нибудь видели?

Солдат. Попытка подкупа.

Уходит влево и перекрывает дозорный путь. Молодой солдат остается лицом к лицу с Тиресием.

Тиресий. Вы ошибаетесь. Я хотел сказать: «Вы когда-нибудь видели портрет царицы на золотой монете?»

Молодой солдат. Видели.

Тиресий (отходит, чтобы видна была царица. Она стоит в профиль и считает звезды). Ну что… не узнаете?

Молодой солдат. Я не понимаю, какое, по-вашему, имеет отношение наша царица, молодая совсем женщина, к этой матроне.

Царица. Что он говорит?

Тиресий. Он говорит, что считает вас, сударыня, слишком молодой для того, чтобы быть царицей…

Царица. Довольно мило!

Тиресий (солдату). Вашего командира ко мне!

Солдат. Бесполезно. У меня приказ. Ну-ка, давайте отсюда, и живо!

Тиресий. Вы еще обо мне услышите!

Царица. Что там еще, Ресси? Что он говорит?

Входит командир.

Командир. В чем дело?

Молодой солдат. Командир! Эти двое тут прогуливаются, а пароля не знают.

Командир (подходит к Тиресию). Вы кто? (Внезапно узнает его.) Ваше Преосвященство! (Кланяется.) Примите тысячу извинений.

Тиресий. Ну вот. Спасибо, капитан. Я думал, этот молодой храбрец нас поставит к стенке.

Командир. Ваше Преосвященство! Могу ли я рассчитывать на Ваше прощение? (Молодому солдату.) Болван! Отойди!

Молодой солдат отходит в левый край сцены и становится рядом со своим товарищем.

Солдат (молодому солдату). Прокололись!

Тиресий. Не нужно его ругать. Он выполнял приказ…

Командир. Такие гости… и в таком месте! Что я могу сделать для Вашей Милости?

Тиресий (отходит в сторону, открывая Иокасту). Ее Величество!..

Командир вытягивается по стойке «смирно».

Командир (кланяется, оставаясь на почтительном расстоянии). Сударыня!..

Иокаста. Оставим церемонии! Я хочу знать, который из стражников видел призрака?

Командир. Это как раз тот неуклюжий новобранец, который позволил себе грубо обойтись с господином Тиресием, и если Ваше Величество…

Иокаста. Вот так-то, Ресси. Нам повезло! Я правильно сделала, что пришла… (Командиру.) Прикажите ему приблизиться.

Командир (Тиресию). Ваше Преосвященство, я не знаю, осознает ли царица тот факт, что этот молодой солдат гораздо лучше сможет объясниться через посредство своего командира, а если он станет рассказывать сам, Ее Величество рискует…

Иокаста. Что там такое, Ресси?

Тиресий. Командир пояснил мне, что у него есть определенные навыки общения со своими людьми, и он может в каком-то смысле послужить переводчиком.

Иокаста. Не надо никакого командира! Есть у мальчика язык? Пусть подойдет.

Тиресий (тихо, командиру). Не настаивайте, царица очень взволнована…

Командир. Хорошо… (Идет к солдатам, говорит молодому.) Царица хочет с тобой поговорить. И следи за своим языком. Я тебе это припомню, парень.

Иокаста. Подойдите!

Командир подталкивает молодого солдата.

Командир. Ну, иди! Иди, говорю, дурак, вперед, никто тебя не съест! Простите его, Ваше Величество. Наши бойцы при дворе не бывали.

Иокаста (Тиресию). Велите этому человеку оставить нас наедине с солдатом.

Тиресий. Но, сударыня…

Иокаста. Никаких «но, сударыня»! Если капитан еще на минуту задержится, я дам ему пинка.

Тиресий. Послушайте, командир. (Отводит его в сторону.) Царица хочет остаться наедине со стражем, который все это видел. У нее свои капризы. Захочет, и ваша карьера остановится, а я ничего не смогу сделать.

Командир. Хорошо. Я ухожу… Если бы, конечно, я остался… ну ладно. Не мне вам советовать, Ваше Преосвященство… Но, так, между нами… поосторожнее со всеми этими призраками. (Кланяется.) Ваше Преосвященство. (Глубокий поклон царице. Проходит мимо солдата.) Эй! Царица хочет побыть одна с твоим товарищем.

Иокаста. А тот, другой, он видел призрака?

Молодой солдат. Да, Ваше Величество, мы оба были в карауле.

Иокаста. Так пусть он останется. Пусть там постоит! Я его позову, если понадобится. Всего доброго, капитан, вы свободны.

Командир (солдату). Еще поговорим! (Уходит).

Тиресий (царице). Вы этого капитана смертельно ранили.

Иокаста. Теперь его очередь. Обычно ранят рядовых, и никогда — командиров. (Молодому солдату.) Сколько тебе лет?

Молодой солдат. Девятнадцать.

Иокаста. Как и ему… Ему бы тоже было… Красивый… Ну, подойди. Повернись ко мне. Ресси, смотри, какие мускулы! А колени! По коленям видна порода. Он был бы на него похож… Посмотри, какой красавец, Ресси, пощупай бицепсы, будто из железа…

Тиресий. Увы, сударыня, я в этом ничего не понимаю, вы же знаете, и почти ничего не вижу…

Иокаста. Тогда пощупай… Пощупай! И ляжки, прямо как у лошади! Упирается. Не бойся… папаша у нас слепой. Бог знает, что себе вообразил, бедняга — покраснел, смотри! Очаровательный ребенок! Девятнадцать лет!

Молодой солдат. Так точно, Ваше Величество.

Иокаста. «Так точно, Ваше Величество!» Какой он милый, а? Ах, какая жалость, ведь он даже и не знает, что красив. (Говорит, как с ребенком.) Ну, ты видел призрака?

Молодой солдат. Так точно, Ваше Величество.

Иокаста. Это был призрак царя Лайя?

Молодой солдат. Так точно, Ваше Величество. Царь нам сказал, что он царь.

Иокаста. Вот, Ресси, а вы что узнали со всеми своими курами и звездами? Послушай, малыш… А что вам сказал царь?

Тиресий (пытается отвести царицу в сторону). Сударыня! Будьте осторожны, молодой человек, горячая голова, очень доверчивый… и карьерист… Осторожно. Вы уверены, что мальчишка видел призрака, а даже если и видел, был ли это призрак Вашего супруга?

Иокаста. О Боги! Вы невыносимы. Вы невыносимы и занудливы. Всегда сбиваете на лету и никогда не даете совершиться чуду — во всем сомневаетесь и ничему не верите. Дайте мне самой допросить мальчика, прошу вас. Потом прочтете свою проповедь. (Молодому солдату.) Послушай…

Молодой солдат. Ваше Величество!..

Иокаста (Тиресию). Вот я сейчас и узнаю, видел он Лайя или нет. (Молодому солдату.) Как он говорил?

Молодой солдат. Он говорил быстро и много, Ваше Величество, много говорил и все время путался, не получалось у него сказать то, что он хотел.

Иокаста. Это он! Бедный мой, несчастный! Но почему здесь, на стенах? Ведь здесь такая гниль…

Молодой солдат. Вот именно, Ваше Величество… Призрак говорил, что благодаря болотам и парам он может появляться.

Иокаста. Как это интересно! Тиресий, в вашем курятнике такого не узнаешь. Ну и что он говорил?

Тиресий. Сударыня, сударыня, ведите допрос по порядку хотя бы. Мальчишка потеряет голову.

Иокаста. Правильно, Ресси, правильно. (Молодому солдату.) Как он выглядел? Каким он вам явился?

Молодой солдат. Он появлялся из стены, Ваше Величество. Такая, вроде бы, прозрачная статуя. Только видно было бороду и черную дыру — там, где рот — это когда он говорил. И еще красное пятно на виске — очень яркое.

Иокаста. Это кровь!

Молодой солдат. Надо же! А мы и не подумали!

Иокаста. Это рана! Какой ужас! (Появляется Лай.) А что он говорил? Вы что-нибудь поняли?

Молодой солдат. Это очень трудно, Ваше Величество. Мой товарищ заметил, что он с большим трудом появлялся, а когда пытался говорить ясно, исчезал, потому и не знал, как лучше взяться за дело.

Иокаста. Бедняга!

Призрак. Иокаста! Иокаста! Жена моя Иокаста!

В течение всей сцены его никто не видит и не слышит.

Тиресий (обращается к солдату). А вы тоже ничего не разобрали?

Призрак. Иокаста!

Солдат. Так что, не совсем так, Ваше Преосвященство. Мы поняли, что он хотел вам сообщить о какой-то опасности, предупредить, то есть, вас и царицу, ну и все. Последний раз он объяснил, что узнал какую-то тайну, которую знать ему было нельзя, и если его разоблачат, он не сможет больше появляться.

Призрак. Иокаста! Тиресий! Вы меня не видите? Вы не слышите меня?

Иокаста. И больше ничего? Он ничего не уточнил?

Солдат. Ваше Величество, да он, может быть, нам ничего поточнее не хотел говорить, он все вас требовал, потому мой товарищ и попытался вас предупредить.

Иокаста. Молодцы! И я пришла. Я знала, я чувствовала! А ты, Ресси, еще сомневался! Скажи, солдатик, где появлялся призрак? Я хочу потрогать это место.

Призрак. Посмотри на меня! Послушай меня, Иокаста! Стражи, ведь вы всегда меня видели. Почему же сейчас вам не видно меня? Это пытка. Иокаста! Иокаста!

В течение этих реплик солдат подошел к месту, где появился призрак. Касается его рукой.

Солдат. Вот здесь. (Стучит по стене.) Здесь, в стене.

Молодой солдат. Или перед стеной. Наверняка не скажешь.

Иокаста. Но почему он этой ночью не является? Как вы думаете, может, он еще придет?

Призрак. Иокаста! Иокаста! Иокаста!

Солдат. Увы, сударыня, я не думаю. Боюсь, что после вчерашнего у них там был кавардак и Ваше Величество опоздали.

Иокаста. Какое несчастье! Всегда опаздываю. Ресси, в моем царстве меня всегда оповещают последней. Сколько времени мы потеряли с вашими курами и оракулами! А надо было бегом бежать! Надо было догадаться. И мы ничего никогда не узнаем! Ничего! Ничего! Случатся катаклизмы, ужасающие катаклизмы. И вы в этом будете виновны, вы, Ресси, как всегда.

Тиресий. Сударыня, царица говорит в присутствии этих людей…

Иокаста. Да, я говорю в присутствии этих людей! Я что, должна их постесняться? А царь Лай, мертвый царь Лай, он ведь с ними говорил. Не с вами, Ресси, не с Креонтом. И не во храме он изволил появиться. А здесь, на дозорном пути, перед этими солдатами, перед этим девятнадцатилетним мальчиком, который так красив и так похож…

Тиресий. Я заклинаю вас…

Иокаста. Да, я взволнована, это нужно понять. Опасности, призрак, музыка, этот гнилостный запах… И гроза еще. Плечо болит. Я задыхаюсь, Ресси, задыхаюсь.

Призрак. Иокаста! Иокаста!

Иокаста. Меня, кажется, кто-то зовет по имени. Вы ничего не слышали?

Тиресий. Ярочка моя. Вы так устали. День занимается. Вы грезите наяву. Только подумайте, быть может, вся эта история с призраками — сон этих молодых людей, которые несут свою службу, стараются не спать, живут среди болотных испарений и полного отчаяния.

Призрак. Иокаста! Сжалься и послушай меня! Посмотри на меня! Господа, вы же добрые люди! Задержите царицу. Тиресий! Тиресий!

Тиресий (молодому солдату). Отойдите на секунду: мне нужно поговорить с царицей.

Молодой солдат присоединяется к своему товарищу.

Солдат. Ну что, сынок, пошло-поехало? Клюнула царица? Втрескалась и обхаживает тебя.

Молодой солдат. Ты что!

Солдат. Твои дела в порядке. Только товарищей не забудь.

Тиресий. Послушайте! Петухи! Призрак уже не придет. Можно возвращаться.

Иокаста. Ты видел, как он красив.

Тиресий. Не буди старую грусть, голубка моя. Если бы у тебя был сын…

Иокаста. Если бы у меня был сын, он был бы красивым и смелым, он разгадал бы загадку, убил бы Сфинкса и вернулся с победой.

Тиресий. И у вас бы не было мужа.

Иокаста. Все маленькие мальчики говорят: «Вот вырасту, стану мужчиной и женюсь на маме». Не так уж это глупо, Тиресий. Найдите мне союз нежнее, нежнее и беспощаднее, найдите пару горделивее, чем сын и молодая мать. Послушай, Ресси, когда я только что коснулась тела молодого стража, он, боги знают, что подумал, бедный, а я чуть не лишилась чувств. Ему бы было девятнадцать лет, Тиресий, девятнадцать! Как этому солдату. Откуда мы знаем, может, Лай ему явился потому, что он похож…

Петухи поют.

Призрак. Иокаста! Иокаста! Иокаста! Тиресий! Иокаста!

Тиресий (солдатам). Друзья мои, как вы думаете, разумно было бы еще подождать?

Призрак. Сжальтесь!

Солдат. Откровенно говоря, не стоит, Ваше Преосвященство. Петухи поют. Он уже не придет.

Призрак. Господа, сжальтесь! Неужели я невидим? Вы не слышите меня?

Иокаста. Пойдемте! Надо быть послушной. Но я счастлива, что смогла расспросить этого юношу. Узнай, как его зовут и где он живет. (Направляется к лестнице.) Я совсем забыла, что здесь лестница! Ресси. Меня просто тошнит от этой музыки. Послушай, вернемся через верхний город, пройдем по узким улочкам, зайдем в кабаки.

Тиресий. Сударыня, Вы шутите!

Иокаста. Начинается! С ума меня сведет. Мало того, он меня принимает за дуру! Ресси! Я накину покрывало — кто же меня узнает!

Тиресий. Голубка моя, вы же сами сказали, что, покидая дворец, надели все свои драгоценности. На одной только вашей булавке жемчужины величиной с яйцо.

Иокаста. Я вечная жертва! Другим позволено смеяться, танцевать, веселиться. Как я могла оставить булавку, которая всем так глаза и колет? Позовите стража. Пусть он поможет мне спуститься по ступеням, а вы пойдете за нами.

Тиресий. Но, сударыня, поскольку прикосновения этого юноши так вас смущают…

Иокаста. Он молод и силен. Он мне поможет не сломать себе шею. Хотя бы раз вы можете подчиниться воле царицы?

Тиресий. Эй!.. Нет, другой… Да, ты… Помоги царице спуститься по лестнице…

Солдат. Ну ты даешь, старичок!

Молодой солдат (приближается). Слушаюсь, Ваше Преосвященство.

Призрак. Иокаста! Иокаста! Иокаста!

Иокаста. Как он застенчив! Ступени меня ненавидят. Ступени, булавки, шарфы. Да! Да! Они ненавидят меня! Хотят меня убить. (Вскрикивает.) О!

Молодой солдат. Вы ударились, Ваше Величество?

Тиресий. Да нет же, дурень! Ногу! Ногу!

Молодой солдат. Что «ногу»?

Тиресий. Ногу уберите с конца шарфа! Вы чуть не задушили царицу!

Молодой солдат. О боги!

Иокаста. Ресси, вы смехотворны до предела. Бедный малыш! Ты уже его в убийцы записал, потому что он, как и ты, кстати, наступил на мой шарф. Пусть совесть вас не мучает, сын мой. Его Преосвященство просто несносен, он не пропускает случая, чтобы досадить кому-нибудь.

Тиресий. Но, сударыня…

Иокаста. Это вы у нас самый неуклюжий! Пойдемте. Спасибо, мой мальчик. Вы оставите в храме свое имя и адрес. Раз, два, три, четыре… Изумительно! Ты видишь, Ресси, как я хорошо спускаюсь. Одиннадцать, двенадцать… Ресси, следите за счетом: осталось две ступени. (Солдату.) Спасибо. Вы мне больше не нужны. Помогите дедушке.

Иокаста и Тиресий уходят вправо. Слышно пение петухов.

Голос Иокасты. Из-за вас я так и не узнаю, чего хотел бедняга Лай.

Призрак. Иокаста!

Голос Тиресия. Все это очень туманно.

Иокаста. Что? Туманно? Что означает «туманно»? Это вы все затуманили со своим третьим глазом. Вот мальчик ясно видел все. А видел он царя. А вы царя видели?

Голос Тиресия. Но…

Голос Иокасты. Вы его видели? Нет… ну, тогда… Просто не знаю, что сказать…

Голоса угасают.

Призрак. Иокаста! Тиресий! Сжальтесь!..

Солдаты теперь стоят вместе, и оба замечают призрака.

Солдаты. О! Призрак!

Призрак. Наконец-то, господа! Я спасен! Я звал, я умолял…

Солдат. Вы были здесь?

Призрак. Я был. Пока вы говорили с царицей и Тиресием. Но почему меня никто не видел?

Молодой солдат. Я побегу за ними.

Солдат. Стоять!

Призрак. Что? Вы запрещаете…

Молодой солдат. Дай, я пойду…

Солдат. Когда приходит столяр, стул больше не хромает, когда придешь к сапожнику, сандалии больше не жмут, когда зайдешь к врачу, боль как рукой снимает. Приведи их! Как только они здесь появятся, призрак исчезнет.

Призрак. Увы! Простые люди знают то, что несподобно разгадать жрецам!

Молодой солдат. Я пойду.

Призрак. Поздно… Останьтесь. Слишком поздно. Я раскрыт! Они идут сюда! Они меня схватят. Вот они! А! На помощь! На помощь! Быстро! Скажите царице, что к Фивам приближается юноша, и ни в коем случае нельзя… Нет! Нет! Пощадите! Пощадите! Они меня схватили! На помощь! Все кончено! Я… я… Пощадите! Я… Я… Я…

Долгая пауза. Солдаты стоят спиной к зрителям и, не отрываясь, смотрят на то место в стене, где исчез призрак.

Солдат. Ну, дела!

Молодой солдат. Не говори!

Солдат. Дела невеселые и непонятные, старичок.

Молодой солдат. Одно только ясно: даже после смерти этот парень хотел во что бы то ни стало предупредить свою жену о какой-то опасности. Считаю своим долгом пойти к царице и передать ей все, что мы слышали. Слово в слово.

Солдат. Хочешь себе царицу на шею повесить?

Молодой солдат пожимает плечами.

Да… Ему же ничего не стоило самому им показаться и все им рассказать, пока они тут были. Мы же его видели. А они нет. И нам мешали его увидеть, в довершение всего. Это означает, что умершие цари становятся частными лицами. Бедняга Лай! Теперь он знает, как легко добраться до сильных мира сего.

Молодой солдат. До нас-то он добрался.

Солдат. До нас! С простыми-то солдатами не фокус поговорить, паренек… Ну а вот, видишь ли… с командирами, с царицами, с верховными жрецами… тут так… еще ничего не происходит, а они уже ушли, они приходят, а все уже кончилось.

Молодой солдат. Что «все»?

Солдат. Да откуда я знаю? Я хотя бы понимаю, что сам хочу сказать. Это основное.

Молодой солдат. И ты не станешь предупреждать царицу?

Солдат. Даю совет, пусть цари сами разбираются с царями, призраки — с призраками, а солдаты — с солдатами.

Звуки труб.

Занавес

Акт II. Встреча Эдипа и Сфинкса

Голос. Зрители, вообразим возврат во времени, переживем в ином месте те минуты, которые мы пережили вместе только что. И верно, в то же время, когда призрак Лайя пытается предупредить Иокасту на площадке городского вала, Сфинкс и Эдип встречаются на нависающем над Фивами холме. И те же звуки труб, луна и звезды, те же петухи поют.

Декорации

Пустынная местность. Холм, нависающий над Фивами. Светит луна.

На переднем плане (слева направо) проходит дорога, ведущая к Фивам. Зритель угадывает, что она огибает большой наклонный камень, основание которого вырисовывается в ближнем к залу углу эстрады и образует левую кулису. Позади развалин небольшого храма разрушенная стена. В центре стены сохранившийся постамент указывает на место, где раньше был вход во храм. На постаменте осколки химеры: крыло, лапа, круп.

Развалины колонн. Для финала с тенями Анубиса и Немезиды актерами записана пластинка с диалогом, что позволяет актрисе мимически изображать мертвую девушку с головой шакала.

При поднятии занавеса, на развалинах сидит девушка в белом платье. У нее на коленях голова шакала, тело которого скрыто от зрительских глаз.

Отдаленный звук труб.

Сфинкс. Послушай.

Шакал. Я слушаю.

Сфинкс. Последний сигнал: мы свободны.

Анубис поднимается, мы видим, что это у него голова шакала.

Шакал Анубис. Это первый сигнал. Еще два, и ворота Фив закроются.

Сфинкс. Последний, последний! Я в этом уверена.

Анубис. Вы так уверены, потому что страстно ждете закрытия ворот, но, увы! В мои обязанности входит опровергнуть вас: мы не свободны. Это первый звонок. Подождем.

Сфинкс. Быть может, я и ошибаюсь…

Анубис. И тени сомнения нет: вы ошибаетесь.

Сфинкс. Анубис!

Анубис. Сфинкс?

Сфинкс. Мне надоело убивать. Мне надоело сеять смерть.

Анубис. Смиримся. У тайны есть свои тайны. У богов есть свои боги. И у нас они есть. Вот что такое бесконечность.

Сфинкс. Ты слышишь, Анубис, нет второго сигнала. Ты ошибался, мы уходим…

Анубис. Вы хотите, чтобы эта ночь завершилась без мертвых?

Сфинкс. Да, хочу! Хочу! И вся дрожу: а вдруг, несмотря на поздний час, кто-то пройдет по дороге!

Анубис. Вы становитесь чувствительной.

Сфинкс. Это касается только меня!

Анубис. Не сердитесь.

Сфинкс. Зачем мне вечно действовать бесцельно, бесконечно, ничего не понимая? И, например, зачем тебе, Анубис, собачья голова? Почему бог смерти появляется в том обличье, в котором его и воображают суеверные люди? И почему в Греции египетский бог? Бог с собачьей головой?

Анубис. Я восхищаюсь тем, кто дал вам облик женщины, когда понадобилось задавать вопросы.

Сфинкс. Это не ответ.

Анубис. Я отвечу, что логика обязывает нас являться людям в том обличье, в котором они нас воображают, иначе им предстанет только пустота. И далее, что: Египет, Греция, смерть, прошлое, будущее — все это не имеет смысла в нашем мире; что вам слишком хорошо известно, для какой работы пригодны мои челюсти шакала; что наши хозяева проявляют мудрость, воплощая меня в нечеловеческом образе, ибо это не позволяет терять голову, даже если голова собачья, ведь я ваш сторож, и, если бы вам дали просто сторожевого пса, мы были бы сейчас в Фивах: я на поводке, а вы среди шумной компании молодых людей.

Сфинкс. Ты глуп!

Анубис. Постарайтесь вспомнить о том, что все эти жертвы, которые так волнуют образ молодой девушки, который вы приняли, суть не что иное, как нули, стертые с аспидной доски, даже если бы каждый из этих нулей был раскрытым ртом, зовущим на помощь.

Сфинкс. Возможно. Но здесь расчеты богов от нас ускользают… Здесь мы убиваем. Здесь мертвые умирают. Здесь я убиваю!

Сфинкс говорил, опустив глаза долу. Во время его реплики Анубис навострил уши, повернул голову и поспешил беззвучно скрыться в развалинах. Сфинкс поднимает глаза, пытается искать его взглядом, но оказывается лицом к лицу с группой людей, которые вышли из ближней левой кулисы — это их учуял Анубис. Группа состоит из фиванской Матроны, ее сына и дочери. Матрона тянет девочку за руку, а мальчик идет перед матерью.

Матрона. Смотри, куда ноги ставишь! Иди, иди! Не оглядывайся! Оставь сестру в покое! Иди!.. (Замечает Сфинкса, на которого натыкается мальчик.) Осторожно! Говорила тебе, надо под ноги смотреть! О, простите, сударыня, никогда он под ноги не смотрит. Он вас не ушиб?

Сфинкс. Да вовсе нет, сударыня.

Матрона. Не ожидала кого-нибудь встретить на дороге в такой поздний час.

Сфинкс. Я чужестранка, недавно приехала в Фивы. Возвращалась к родственнице — она живет за городом — и заблудилась.

Матрона. Бедняжка! А где живет ваша родственница?

Сфинкс. Где-то за двенадцатой стадией.

Матрона. Я как раз оттуда! Мы с семейством обедали у моего брата. Он оставил нас на ужин. Болтали после ужина, болтали, и вот я теперь иду домой в самый комендантский час, да еще с ребятишками, которые спят на ходу.

Сфинкс. Доброй ночи, сударыня!

Матрона. Доброй ночи. (Собирается уйти, но не уходит.) А… скажите… в общем… вы бы поспешили. Нам с вами, конечно, нечего бояться… но я вот, например, не успокоюсь, пока домой не приду…

Сфинкс. Вы опасаетесь грабителей?

Матрона. Грабителей? Да у меня и брать-то нечего. Да нет, дитя мое. Откуда вы такая? Видно, что не из города. Какие там грабители! Сфинкс.

Сфинкс. И вы, сударыня, верите, серьезно верите во все эти россказни?

Матрона. Россказни! Вы еще очень молоды. Молодежь никогда ничему не верит. Именно, милочка, именно! А вот так беда и приходит!

Ладно, что там Сфинкс! Вот пример из жизни моей семьи. Мой брат, у которого я была сегодня… (Садится и говорит тише.)… женился на высокой красивой женщине с Севера. Однажды ночью просыпается он и что видит? Лежит его жена без головы, и живот выпотрошен. Это был вампир. Ну, сначала он испугался, а потом, недолго думая, пошел, взял яйцо и положил на подушку — где должна была быть голова жены. Это для того, чтобы вампир не смог вернуться в свое тело. И вдруг слышит он стоны и жалобы. Это по комнате летают голова и внутренности жены моего брата и в ужасе умоляют его убрать яйцо. Нет, говорит мой брат, а голова тут перестает жаловаться и приходит в ярость, потом — она в слезы, а поплакав, ласкаться начинает. Ну, короче говоря, болван этот, мой братец, убирает яйцо, и жена его снова входит в свое тело. И вот теперь знает он, что жена — вампир, а моим детям только бы над дядей смеяться. Они говорят, что он вампира выдумал, а жена его именно в теле своем шляется по ночам, и он ее назад в дом пускает. Трусит, говорят, и стыдно ему. Но я-то знаю, что невестка моя — вампир, знаю. А сыновья мои получат в жены каких-нибудь адских чудовищ, потому что упрямые и ни-че-му не верят!

Ну так, что до Сфинкса, простите, что я вас шокирую но в него не верят только такие, как вы да мои сыновья.

Сфинкс. Сыновья?

Матрона. Не об этом я, конечно, говорю сопливом мальчишке, который чуть вас с ног не сбил, а о другом сыне. Ему семнадцать лет.

Сфинкс. Так у вас несколько сыновей?

Матрона. Было четверо. Осталось трое: семи лет, шестнадцати и семнадцати. Надо вам признаться, с тех пор, как появилась эта зверюга, жить в доме стало невозможно.

Сфинкс. Сыновья ссорятся?

Матрона. Не то слово, барышня, слушать друг друга не хотят! Тот, кому шестнадцать, занимается у нас политикой. Сфинкс, говорит, пугало для простого народа. Было, наверное, что-то, вроде вашего Сфинкса — это мой сын так объясняет, — а потом Сфинкс умер, и теперь он только оружие в руках жрецов и средство наживы для полиции. Можно резать, можно грабить, можно народ пугать, и все спишется на Сфинкса. Надежная крыша. Из-за Сфинкса мы умираем от голода, цены растут, банды грабителей рыщут по деревням. Это из-за Сфинкса дела не идут в государстве, правители не правят, торговцы разоряются, храмы скоро треснут от жертвоприношений, а жены и невесты лишаются пропитания, богатые иностранцы бегут из города и больше здесь не тратят деньги, и посмотрели бы вы на него, сударыня, как он вскакивает на стол, размахивает руками, обличает виновных, призывает к бунту, кричит «ура» анархистам да еще произносит такие имена, за которые нас всех могут повесить. И, между нами, это уже я вам говорю, барышня, Сфинкс, конечно, существует, но все-таки им еще как пользуются! Нужна железная рука, диктатор нужен!

Сфинкс. А что говорит… брат молодого диктатора?

Матрона. Ну, это совсем другое дело. Он презирает брата, презирает меня, презирает город, презирает богов, все презирает. Непонятно даже, на что он собирается жить. Заявляет, что Сфинкс его бы заинтересовал, если бы убивал из любви к искусству, но так как Сфинкс — это выдумка жрецов, он его не интересует.

Сфинкс. А что четвертый сын? Вы носите траур уже…

Матрона. Почти год. Я потеряла сына, когда ему только что исполнилось девятнадцать.

Сфинкс. Бедная женщина… А отчего он умер?

Матрона. От Сфинкса.

Сфинкс (помрачнев). А!..

Матрона. Мой младший сын может сколько угодно говорить, что брат его пал жертвой полицейских махинаций… Нет… Нет… я не ошибаюсь. Сфинкс его убил. Ах, милая барышня, проживи я сто лет, все равно не забуду эту сцену. Однажды утром (он дома не ночевал) стучат в дверь, я думаю, что это он — открываю и вижу его бедные подошвы, а потом все тело и очень, очень далеко его несчастное лицо, а на затылке, здесь, смотрите, огромную рану, из которой даже кровь не шла. Он лежал на носилках, а я — вот так — и оп! — упала, как стояла — знаете, такое горе оставляет след. Ваше счастье, что вы не фиванка, и брата у вас нет. Да, ваше счастье… А брат его, оратор, хочет отомстить. Зачем? Он ненавидит жрецов, а мой несчастный сын был частью жертвоприношений.

Сфинкс. Жертвоприношений?

Матрона. Ну да! Когда Сфинкс появился, первые несколько месяцев посылали войска, чтобы отомстить за цвет фиванской молодежи: тела находили повсюду. Войска возвращались ни с чем. Сфинкса просто не нашли. Потом прошел слух, что Сфинкс загадывает загадки, и начали посылать школьников. И тогда жрецы заявили, будто Сфинкс требует жертвоприношений. Вот и выбрали самых молодых, самых слабых, самых красивых.

Сфинкс. Как мне вас жаль!

Матрона. Повторяю, барышня, нужна сильная рука. Царица Иокаста еще молода. На беглый взгляд ей дашь лет двадцать девять — тридцать. Нужен вождь, который упадет с небес, женится на царице, убьет зверя, накажет спекулянтов, руки укоротит Креонту и Тиресию, восстановит финансы, поднимет дух народа, народ его полюбит, а он нас спасет. Да, он нас спасет!

Сын. Мама!

Матрона. Отстань…

Сын. Мама… мама, ну скажи, какой он, Сфинкс?

Матрона. Не знаю. (Сфинксу.) Они еще тут выдумали: отобрать у нас последние гроши и поставить памятник погибшим из-за Сфинкса. Детей это нам вернет?

Сын. Мама… Сфинкс, он какой?

Сфинкс. Бедняга! Сестричка уснула. Иди ко мне.

Сын прячется в юбках Сфинкса.

Матрона. Не приставай к тете.

Сфинкс. Ничего, пускай…

Гладит его по затылку.

Сын. Мама, скажи, эта тетя — Сфинкс?

Матрона. Не болтай глупостей! (Сфинксу.) Простите его, дети, знаете, не понимают, что говорят. (Встает.) Ух! (Берет на руки спящую девочку.) Пошли! Домой, инвалидная команда!

Сын. Мама, эта тетя — Сфинкс? Мам, скажи, Сфинкс — это тетя? Она Сфинкс?

Матрона. Все, помолчи! Что за глупости! (Сфинксу.) Всего вам доброго, и не сердитесь на болтушку этого. Приятно было чуть-чуть передохнуть… И… будьте осторожны! (Звук трубы.) Скорее! Вторая стража, после третьего сигнала нас не пустят в город.

Сфинкс. Поспешите, а я побегу в свою сторону. Спасибо, что предупредили.

Матрона. Вы уж поверьте, спокойно будет, когда придет настоящий человек и железной рукой освободит нас от этой заразы!

Уходит вправо.

Голос сына. Мам, скажи, какой он, Сфинкс? А та тетя не Сфинкс?.. Ну, какой он тогда?

Сфинкс (в одиночестве). Зараза!

Анубис (выходя из развалин). Только матроны нам не хватало.

Сфинкс. Уже два дня мне грустно, уже два дня я хожу, сама не своя и все жду, когда эта бойня окончится.

Анубис. Доверьтесь мне и успокойтесь.

Сфинкс. Послушай. Я даю обет, и вот условия, при которых я могу в последний раз взойти на постамент. Однажды юноша поднимется на холм. Я полюблю его. Он не узнает страха. Я задам вопрос, а он ответит мне, как равный. От-ве-тит он, Анубис, — я умру.

Анубис. Договоримся: мертвым будет ваше смертное обличье.

Сфинкс. Но именно в этом обличье я хотела бы жить и осчастливить юношу.

Анубис. Да, как приятно, когда великая богиня, воплощаясь, не становится ничтожной женщиной.

Сфинкс. Ты видишь, я была права, и тот сигнал, что мы с тобой услышали недавно, был последним.

Анубис. Дочь человеческая! Да как же с вами бороться! Нет, нет И нет! (Отходит и взбирается на опрокинутую колонну.) Это был второй сигнал! Еще один мне нужен, и вы будете свободны. О!

Сфинкс. Что такое?

Анубис. Плохая новость.

Сфинкс. Прохожий?

Анубис. Прохожий.

Сфинкс становится на колонну рядом с Анубисом и смотрит в левую кулису.

Сфинкс. Нет, это невозможно! Невозможно! Я отказываюсь задавать ему вопросы! И даже не проси меня об этом. Бесполезно!

Анубис. Да, надо признать: если вы очень похожи на юную смертную, он очень похож на юного бога.

Сфинкс. Что за походка. Анубис! А плечи! Он приближается.

Анубис. Я спрячусь. Не забывайте, что вы Сфинкс. Я слежу за вами. Появлюсь при первом же сигнале.

Сфинкс. Анубис, подожди, два слова… быстро…

Анубис. Тссс! — он здесь. (Прячется.)

Из дальней правой кулисы появляется Эдип. Идет, понурив голову. Подскакивает от неожиданности.

Эдип. О! Простите…

Сфинкс. Я вас напугала.

Эдип. Ну… не то, чтобы напугали… но я замечтался. Я был в сотне стадий от места, где мы с вами находимся, и… вдруг…

Сфинкс. Вы меня за зверя приняли?

Эдип. Почти что.

Сфинкс. Почти что? Почти что зверь — это Сфинкс?

Эдип. Признаюсь, это так.

Сфинкс. Вы признаетесь, что приняли меня за Сфинкса. Спасибо.

Эдип. Я очень быстро понял, что ошибся.

Сфинкс. Очень любезно с вашей стороны. А ведь для юноши это не очень веселая история — оказаться нос к носу со Сфинксом?

Эдип. А для девушки?

Сфинкс. Он на девушек не нападет.

Эдип. Потому что девушки стараются не бывать там, где он бродит, и вообще не имеют привычки выходить из дома в одиночку после захода солнца.

Сфинкс. Займитесь-ка лучше, сударь, своими делами, а я пойду своей дорогой.

Эдип. Какой же дорогой?

Сфинкс. Странный вы молодой человек. Я что, должна докладывать каждому встречному о цели своей прогулки?

Эдип. А что, если я и так знаю, куда вы идете?

Сфинкс. Ну, забавно, и куда же?

Эдип. А посмотреть… из любопытства… вы же современная молодая женщина и хотите увидеть, каков он, этот Сфинкс. Что у него, когти, клюв, крылья? А вдруг он похож на тигра, а вдруг — на стервятника?

Сфинкс. Ну-ну…

Эдип. Сфинкс — модный преступник. А кто его видел? Никто. Тому, кто его обнаружит, обещают сказочное вознаграждение. Трусы дрожат. Юноши погибают… А девушка может нарушить все правила, пробраться в запретную зону, сделать то, чего не сделает разумный человек, выследить чудовище, и, прямо в логове, его и обнаружить.

Сфинкс. Вы на ложном пути, повторяю: на ложном. Я иду к родственнице, а она живет за городом. Я даже и не думала, что надо опасаться Сфинкса, это в Фивах неспокойно, я просто присела отдохнуть на минуту в этих развалинах. Так что мы с вами что-то в дебри забрались.

Эдип. А жаль! Я почему-то в последнее время встречаю одних только пошлых людей, и вот надеялся, что тут хотя бы случится неожиданность. Простите.

Сфинкс. Всего хорошего!

Эдип. Всего хорошего!

Расходятся в разные стороны. Но Эдип оборачивается.

Прошу прошения, а что, если я, рискуя показаться отвратительным, вам все же не поверю и скажу, что ваше присутствие в этих развалинах меня невероятно интригует?

Сфинкс. Уму непостижимо!

Эдип. Да будь вы обыкновенной девушкой, такой же, как другие, вас бы уже давно как ветром сдуло!

Сфинкс. О, вы, мой мальчик, не боитесь быть смешным!

Эдип. Как было бы чудесно обнаружить, что девушка может стать тебе достойным соперником!

Сфинкс. Соперником? Значит, вы ищете Сфинкса?

Эдип. Ищу! Знайте, что целый месяц я все иду, иду без устали, и мне, быть может, не хватило здравости ума, ведь я, как в лихорадке, приближался к Фивам и мог бы прокричать колонне, камню, как я жду Судьбы, а тут передо мной, среди дороги девушка в белом. Как мог я ей не рассказать о том, что так меня волнует, и не приписать ей собственные мысли и намерения?

Сфинкс. Но, как мне показалось только что при нашей встрече, когда я так внезапно вышла из тени, вы были очень уж беспечным для того, кто собирается помериться силами с врагом.

Эдип. Вы правы! Я мечтал о славе, и зверь бы мог меня застать врасплох. Завтра в Фивах я подготовлюсь, и тогда уж начнется охота.

Сфинкс. Вы любите славу?

Эдип. Не знаю, но люблю теснящиеся толпы, трубы, стяги, хлопающие на ветру, пальмовые ветви, солнце, золото, пурпур, счастье, удачу — жизнь, в конце концов!

Сфинкс. И это для вас жизнь?

Эдип. А для вас?

Сфинкс. Для меня нет. Должна признаться, у меня другое представление о жизни.

Эдип. И что же она для вас?

Сфинкс. Любовь. Жить — значит быть любимой тем, кого любишь.

Эдип. Я полюблю свой народ, и он меня полюбит.

Сфинкс. Но городская площадь не то, что домашний очаг.

Эдип. При чем тут городская площадь? Народу Фив необходим спаситель — муж. Если я убью Сфинкса — я стану этим мужем. Царица Иокаста — вдова, и я на ней женюсь…

Сфинкс. На женщине, которая вам в матери годится?

Эдип. Главное, что она мне не мать.

Сфинкс. Вы полагаете, царица и народ пойдут за первым встречным?

Эдип. Какой же первый встречный — победитель Сфинкса? Награда мне известна. Это царица. И будьте так добры, не смейтесь… Послушайте, и я вам докажу, что моя мечта не праздная. Я сын коринфского царя. Отец и мать меня родили в старости, и детство я провел при мрачном, одряхлевшем дворе. Там было слишком много ласки, роскоши, и во мне проснулся неистребимый демон приключений. Я скучал, томился, тоска меня снедала, и однажды вечером какой-то пьяница мне прокричал, что я ублюдок и занимаю место законного наследника. Вышла драка, перебранка, а назавтра, несмотря на уговоры, слезы Полиба и Меропы, я решил пойти к святым местам и вопросить богов. Везде оракул говорил одно и то же: «Ты убьешь отца и женишься на матери…»

Сфинкс. Что?

Эдип. Да… да… Когда услышишь такое прорицание, можно и с ума сойти. Но у меня голова на месте. Я думал о бессмыслице оракула я пытался рассуждать, как жрец, и толковать богов. И я пришел к такому выводу: или в пророчестве заключен менее страшный смысл и его нужно понять; или жрецы, которые общаются между собой, из храма в храм пересылая птиц, посчитали для себя выгодным вложить пророчество в уста богов и удалить меня от власти. Короче говоря, я скоро перестал бояться и, признаюсь, воспользовался грозящей опасностью отцеубийства и кровосмешения: под этим предлогом я убежал из Коринфа навстречу неизвестному, которого я жаждал.

Сфинкс. А вот теперь уже я в замешательстве. Извините меня, я неуклюже пошутила. Вы простите меня, принц?

Эдип. Пожмем друг другу руки. Могу ли я узнать ваше имя? Меня зовут Эдип; мне девятнадцать лет.

Сфинкс. Какая разница! Что вам мое имя, Эдип? Вам ведь нравятся имена знаменитых людей, а имя семнадцатилетней девочки вас не заинтересует.

Эдип. Зачем же так?

Сфинкс. Вы обожаете славу. А ведь самый верный способ обмануть судьбу — жениться на женщине младше вас.

Эдип. Это не ваши слова. Так говорят фиванские мамаши — женихи теперь большая редкость.

Сфинкс. А это не ваши слова: они вульгарны и тяжеловесны.

Эдип. Так что же, значит, я бежал по дорогам, карабкался через горы, переплывал реки, чтобы просто-напросто найти себе жену, которая быстро станет Сфинксом, станет хуже, чем Сфинкс — с когтями и отвисшей грудью!

Сфинкс. Эдип…

Эдип. Да ни за что! Я попытаю счастья. Вот вам мой пояс: с ним вы меня найдете, когда я возьму зверя. (Отдает ей пояс.)

Сфинкс. А вы убивали когда-нибудь?

Эдип. Убивал. Один раз. Это было на перекрестке дорог — одна ведет в Давлию, другая — в Дельфы. Я просто шел, как только что, когда вас встретил. А там ко мне навстречу двигалась колесница. Ею правил какой-то старик. Его сопровождал небольшой эскорт: четверо слуг. Повозка поравнялась со мной, одна из их лошадей, взбрыкнувши, налетела на меня, а я столкнулся со слугой. И тут болван поднимает на меня руку. Я хочу ответить и замахиваюсь посохом, но слуга увертывается, а я попадаю прямо старику в висок. Он падает. Лошади несут и тащат его тело по дороге. Я — за ними, слуги в ужасе разбегаются в разные стороны. Вот так я остался наедине с окровавленным трупом старика, а лошади несут и ржут, и ломают ноги. Это было страшно… очень страшно…

Сфинкс. Да… правда ведь, очень страшно убивать…

Эдип. Но я же не был виноват, и что теперь об этом думать… Я должен все преодолеть, и это главное! Я должен, будто лошадь в шорах, бежать вперед, не поддаваясь жалости — вперед, к моей звезде!

Сфинкс. Тогда прощайте, Эдип. Я принадлежу к полу, который смущает героев. Расстанемся: мне кажется, что у нас не так уж много тем для разговора.

Эдип. Смущать героев! Прямо наповал!

Сфинкс. А если… Сфинкс убьет вас?

Эдип. Но его смерть зависит, если я не ошибаюсь, от нескольких вопросов, на которые я должен дать ответ. И если я отвечу правильно, он даже не притронется ко мне — умрет.

Сфинкс. А если не ответите?

Эдип. Я в детстве, по несчастью, много занимался, и у меня есть преимущество над фиванскими недорослями.

Сфинкс. Надо же!

Эдип. И я не думаю, что примитивный зверь рассчитывал столкнуться с тем, кого взрастили лучшие умы Коринфа.

Сфинкс. У вас на все ответ. Увы, Эдип, поскольку я должна признаться, что слабые мне больше нравятся и я бы с радостью поймала вас на чем-нибудь.

Эдип. Прощайте.

Сфинкс делает шаг вперед, хочет его догнать, останавливается, но не может противиться зову. До своей реплики «я, я!» Сфинкс смотрит на Эдипа глаза в глаза застывшим, недвижным взглядом широко распахнутых глаз, из-под неопускающихся век.

Сфинкс. Эдип!

Эдип. Вы звали меня?

Сфинкс. Одно, последнее слово. Ничто, до нового приказа, вас не заботит, ничто не беспокоит ваш ум, не тревожит вашу душу, кроме Сфинкса?

Эдип. Ничто, до нового приказа.

Сфинкс. А тот, который, или та, которая… вас приведет к нему, поможет, я хочу сказать… хочу сказать, кто знает нечто, что способно вам устроить встречу… так сможет он… или она вырасти в ваших глазах? Это вас тронет, умилит?

Эдип. Конечно. Но о чем вы?

Сфинкс. А если я, я, я раскрою вам секрет, неслыханную тайну?

Эдип. Вы шутите!

Сфинкс. Такую тайну, что позволит вам прикоснуться к загадке загадок, встретиться со зверем в человечьем облике, с поющей псицей, — как ее там называют, — встретиться со Сфинксом?

Эдип. Как? Вы? Вы? Я правильно вас понял? Ваше любопытство привело вас… Нет! Какая чушь. Все это женские уловки: вы хотите, чтобы я вернулся.

Сфинкс. Всего хорошего.

Эдип. Простите…

Сфинкс. Не стоит…

Эдип. Вот, перед вами глупец, стоит на коленях и умоляет простить его.

Сфинкс. Вы фат: жалеете, что упустили случай, и пытаетесь снова его ухватить.

Эдип. Да, фат. Мне стыдно. Я вам верю. Я вас слушаю внимательно. Но если это розыгрыш, я вас оттаскаю за волосы и защиплю до крови.

Сфинкс. Пойдемте. (Она ведет его к пьедесталу.) Закройте глаза. Не жульничать! Считайте до пятидесяти.

Эдип (с закрытыми глазами). Только без фокусов!

Сфинкс. Вы тоже.

Эдип считает. Чувствуется, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Сфинкс одним прыжком преодолевает развалины, исчезает за стеной и снова появляется. Его тело заковано в декоративный пьедестал, так что кажется, будто зверь сидит на цоколе, подняв голову, выпятив грудь и положив ее на локти. Актриса же стоит за пьедесталом, и мы видим ее грудь и руки в пятнистых перчатках, когтями впившиеся в цоколь, разбитое крыло внезапно обернулось гигантскими, бледными, мерцающими крыльями; осколки статуи дополняют фигуру Сфинкса. Мы слышим, как Орфей считает: «47, 48, 49», — делает паузу и выкрикивает: «50». Оборачивается.

Эдип. Вы!

Сфинкс (далеким, радостным, высоким, ужасающим голосом). Я! Я! Я Сфинкс.

Эдип. Это сон!

Сфинкс. Нет, ты не спишь, Эдип, и не мечтаешь! Ты хочешь только то, что хочешь, ты этого хотел. Молчать! Здесь я приказываю. Подойди.

Эдип, руки по швам, будто парализованный, яростно пытается освободиться.

Сфинкс. Вперед. (Эдип падает на колени.) Поскольку ноги не желают тебя слушаться, попрыгай, прыгай же… Герою бывает полезно казаться смешным. Ну же, давай! Спокойно. Здесь тебя никто не видит.

Эдип корчится от ярости и ползет на коленях.

Сфинкс. Вот хорошо. Стоп! А теперь…

Эдип. Теперь я начинаю понимать, какими методами, какими уловками вы увлекаете и губите прохожих.

Сфинкс. …а теперь я покажу тебе спектакль. Я представлю, что могло произойти на этом месте, когда бы ты, Эдип, был просто неизвестным, смазливым мальчиком из Фив и не имел бы счастья мне понравиться.

Эдип. Я знаю цену вашим комплиментам. (Он с головы до ног охвачен судорогой. Явно борется с какими-то чарами.)

Сфинкс. Расслабься! Не пытайся напрягаться и бороться. Расслабься. Если будешь бороться, только осложнишь мою задачу. И мне придется сделать тебе больно.

Эдип. Я буду бороться! (Закрывает глаза и отворачивается.)

Сфинкс. Нет смысла закрывать глаза и отворачиваться. Мое орудие не песня и не взгляд. Проворнее слепца, быстрее сети гладиаторов, острее молнии, степеннее возницы, тяжелей коровы, мудрее школьника, что высунул язык над цифрой, покойнее, остойчивей и оснащенней корабля на якоре, честнее бескорыстного судьи, прожорливее насекомых, кровожадней птиц, полуночней яйца, изобретательнее азиатских палачей, беспечней сердца, непринужденнее руки, сдающей карты, фатальнее светил, внимательней змеи, слюною размягчающей добычу; я источаю, исторгаю из себя, выпрастываю, лью, опорожняю, разматываю, снова сматываю так, что могу лишь пожелать узлов, чтоб завязать, лишь измыслить, чтобы затянуть их и затем ослабить; такая тонкая, что ускользает от тебя, что ты воображаешь, будто это яд тебя сразил, такая прочная, что мне стоит быть неосторожней — ты лишишься рук и ног, натянутая так, что проведи по ней смычком, и между нами зазвучит небесное стенанье; кудрявая, подобно бурунам, колоннам, розам, мускулистая, подобно спруту, причудливо сплетенная, подобно ткани сновидений, невидимая — главное — невидимая, статная, как обращенье крови в жилах статуй, — нить, тебя оплетшая со сладострастием медвяных струй, причудливо стекающих по меду.

Эдип. Оставьте меня!

Сфинкс. Я говорю, работаю, опорожняю, расплетаю, считаю, думаю, сплетаю, вью, вяжу, переплетаю, провожу вперед и снова возвращаюсь, вяжу узлы, развязываю их, чтоб снова завязать, запоминаю все узлы, чтоб позже их ослабить под угрозой смерти, освободить тебя; и я затягиваю, ошибаюсь, возвращаюсь, не решаюсь, исправляю, путаю, распутываю снова, скрещиваю нити, расправляю, начинаю с самого начала, слепляю, зажимаю, закрепляю, путаю, пока ты не почувствуешь, от ног до кончиков волос, опутанный одним и тем же земноводным гадом, чье дыхание перекрывает твой вдох и выдох, будто ты затекшая рука под сонной головой уснувшего.

Эдип (слабым голосом). Оставьте меня! Пощадите…

Сфинкс. И ты станешь молить о пощаде, и тебе не будет стыдно, потому что не ты первый — видала я, как гордецы — и не чета тебе — кричали «мама!», наглецы рыдали, а самые сдержанные падали без чувств еще в дороге, так что мне оставалось только подражать бальзамировщикам, в руках которых мертвецы подобны пьяным, что не могут устоять на собственных ногах!

Эдип. Меропа!.. Мама!

Сфинкс. Затем, я прикажу тебе приблизиться немного и помогу слегка раздвинуть ноги. Вот! И я задам тебе вопрос. Как, например: «Что за зверь утром ходит на четырех лапах, в полдень — на двух, а вечером — на трех?» Ты станешь думать, думать. И, размышляя, ты увидишь, как во сне, свой детский медальон, вспомнишь цифру, сосчитаешь звезды, что видны меж двух разрушенных колонн; и вскоре я верну тебя назад и дам разгадку тайны.

Зверь — это человек: он в детстве ползает на четвереньках, когда здоров, шагает на своих двоих, а в старости он опирается на палку — третью лапу.

Эдип. Как глупо!

Сфинкс. Ты закричишь: «Как глупо!» Вы все так говорите. А потом, поскольку этой фразой ты сказал, что проиграл, я позову Анубиса. Он мой помощник. Анубис!

Появляется Анубис. Он стоит справа от пьедестала, повернув голову в профиль и скрестив руки.

Эдип. О, сударыня… О, сударыня! Нет, нет, нет! Нет, сударыня!

Сфинкс. Я поставлю тебя на колени. Ну… ну… будь умницей. Ты склонишь голову… Анубис бросится. Откроет волчью пасть…

Эдип испускает вопль.

Я сказала: «бросится… откроет…» Ведь я же не сказала «бросился, открыл»? Тогда зачем кричать? И что за ужас на лице? Мы показали, что может быть. Эдип, мы просто показали, ты свободен.

Эдип. Свободен? (Он шевелит рукой, ногой… поднимается, подносит руку к голове.)

Анубис. Прости, Сфинкс. Этот человек не может уйти отсюда, не выдержав испытания.

Сфинкс. Но…

Анубис. Задай ему вопрос…

Сфинкс. Но…

Анубис. Молчать! Задай вопрос этому человеку.

Пауза. Эдип недвижно стоит, отвернувшись.

Сфинкс. Я задам ему вопрос… задам вопрос… Да, хорошо. (Бросает на Анубиса последний, удивленный взгляд.) Что за зверь утром ходит на четырех лапах, в полдень — на двух, а вечером — на трех?

Эдип. Человек, черт возьми! Когда маленький он ползает на четвереньках, вырастает — ходит на двух лапах, а станет старый — опирается на палку, третью лапу.

Сфинкс падает на пьедестал.

Эдип (метнувшись вправо). Я победил! (Бегом покидает сцену через правую кулису.)

Сфинкс проскальзывает за колонной и стеной. Появляется без крыльев.

Сфинкс. Эдип! Где он? Где он?

Анубис. Исчез. Улетучился. Бежит, задыхается, хочет всем прокричать о своей победе.

Сфинкс. Даже не посмотрел в мою сторону, даже рукой смущенно не помахал, и никакой благодарности.

Анубис. А вы ждали чего-то другого?

Сфинкс. Болван! Он ничего не понял.

Анубис. Ничего не понял.

Сфинкс. Эй, эй, Анубис… Давай-ка, быстро, беги за ним и укуси. Анубис, укуси его!

Анубис. Ну вот, все сначала. Опять вы женщина, а я собака.

Сфинкс. Прости, я потеряла голову, я просто дура. Руки дрожат. Я как в горячке: побежать бы, догнать его, плюнуть в лицо, расцарапать до неузнаваемости, растоптать, оскопить, шкуру содрать живьем!

Анубис. Теперь вы на себя похожи.

Сфинкс. Помоги мне! Отомсти! Не стой как вкопанный!

Анубис. Вы правда так ненавидите этого человека?

Сфинкс. Ненавижу.

Анубис. Если с ним случится худшее, вам худшее покажется слишком мягким?

Сфинкс. Да, слишком.

Анубис (указывает на платье Сфинкса). Посмотрите на складки. Соберите все складки материи, проткните их булавкой. Когда вы вынете булавку и расправите материю, так что от складок не останется следа, как вы думаете, догадается какой-нибудь деревенский дурачок, что все разбросанные по ткани дыры, были сделаны одним движением булавки?

Сфинкс. Конечно, нет.

Анубис. Человеческое время — вечность, собранная в складки. Для нас оно не существует. И от рождения до смерти жизнь Эдипа расстилается в моих глазах на плоскости цепочкой эпизодов.

Сфинкс. Ну, говори, Анубис, я горю. Что ты видишь?

Анубис. Когда-то у Иокасты и Лайя был ребенок. Поскольку оракул сказал, что ребенок будет бедствием семьи…

Сфинкс. Бедствием?

Анубис. Чудовищем и гнусным зверем…

Сфинкс. Скорей, скорей!

Анубис. Иокаста связала его и отправила в горы умирать. Пастух Полиб находит его, уносит и, поскольку Полиб и Меропа скорбят по бесплодному браку…

Сфинкс. Я вся дрожу от радости.

Анубис. Они его усыновляют. Эдип, сын Лайя, убивает Лайя на пересеченье трех дорог.

Сфинкс. Старик!

Анубис. Сын Иокасты, он женится на Иокасте.

Сфинкс. А я еще ему говорила: «Она тебе годится в матери». А он мне отвечал: «Главное, что она мне не мать». Анубис! Анубис! Это все даже слишком хорошо.

Анубис. У него будет двое сыновей, и они зарежут друг друга. И две дочери, одна из которых повесится. Иокаста повесится…

Сфинкс. Стой! Чего еще желать? Только подумай, Анубис, свадьба Эдипа и Иокасты! Свадьба сына и матери… А он скоро узнает?

Анубис. Довольно скоро.

Сфинкс. Что за минута! Я заранее ее смакую с трепетом! Как мне хотелось бы там быть.

Анубис. Вы там будете.

Сфинкс. А как это возможно?

Анубис. Настает момент напомнить вам, кто вы и что за смехотворная дистанция вас отделяет от жалобной фигурки, мне внимающей. Ведь вы же представляли Сфинкса! Ведь вы Богиня из богинь! Вы величайшая из величайших! Вы Месть! Вы Немезида! (Падает ниц.)

Сфинкс. Немезида… (Поворачивается спиной к залу и долго стоит неподвижно, крестом раскинув руки. Внезапно, выйдя из гипноза, устремляется в глубь сцены.) Если он еще в пределах зрения, хочу напоить свою ненависть, хочу смотреть, не отрываясь, как он мечется среди ловушек, будто загнанная крыса.

Анубис. Это крик проснувшейся богини или ревнивой женщины?

Сфинкс. Богини, Анубис, богини. Мне боги поручили партию Сфинкса, я постараюсь быть ее достойной.

Анубис. Наконец-то!

Сфинкс нависает над равниной, смотрит на нее, склонившись. Внезапно оборачивается. Исчезают малейшие приметы гневного величия, которое ее преобразило.

Сфинкс. Пес! Ты соврал мне.

Анубис. Я?

Сфинкс. Да, ты! Соврал! Соврал! Посмотри на дорогу. Эдип возвращается, бежит, летит, он понял, он любит меня!

Анубис. Вы прекрасно знаете, сударыня, чего стоит его успех и почему Сфинкс не умер.

Сфинкс. Смотри: он скачет по камням, и мое сердце скачет.

Анубис. Уверенный в своем триумфе, как и в том, что вы умерли, этот юный негодяй заметил, что впопыхах забыл о главном.

Сфинкс. Ничтожество! Ты думаешь, что он идет ко мне умершей?

Анубис. Не к вам, малышка-фурия, а к Сфинксу. Он думает, что убил Сфинкса, и теперь ему нужны доказательства. Фивы не поверят охотничьим рассказам.

Сфинкс. Ты врешь! Я все ему скажу! Предупрежу его! Спасу! Я отвращу его от Иокасты, от проклятого города…

Анубис. Только попробуйте!.

Сфинкс. Я все скажу.

Анубис. Вот и он. Пусть он первым заговорит.

Эдип, запыхавшись, вбегает справа на авансцену. Он видит, что Сфинкс и Анубис стоят рядом.

Эдип (кланяясь). Я рад застать вас, сударыня, в бодром здравии, которое присуще всем скончавшимся бессмертным.

Сфинкс. Что вы потеряли в наших краях?

Эдип. То, что мне принадлежит по праву.

Анубис в ярости делает шаг навстречу Эдипу. Тот отступает.

Сфинкс. Анубис! (Жестом велит Анубису оставить их наедине. Анубис скрывается в развалинах.)

Сфинкс (Эдипу). Вы все получите. Не двигайтесь. Побежденная женщина просит вас о последней милости.

Эдип. Простите, но я буду начеку. Вы научили меня опасаться женских уловок.

Сфинкс. Я была Сфинксом! Нет, Эдип… Вы отнесете мои останки в Фивы, и будущее вас вознаградит… по заслугам. Нет… Я прошу вас просто мне позволить скрыться за стеной и освободиться от этого тела, которое, должна признаться, мне… жмет… вот уже несколько минут.

Эдип. Ну ладно! Только быстро. Последний звук трубы… (Мы слышим этот звук.) Вот, надо же, только я сказал, и затрубили. Не опоздать бы.

Сфинкс (спрятавшись). Фивы не оставят своего героя за воротами.

Голос Анубиса (из-за развалин). Спешите, спешите, сударыня. Вы будто нарочно ищете предлоги, чтоб остаться.

Сфинкс (спрятавшись). Ведь не меня же первую, бог мертвых, ты увлекаешь за подол?

Эдип. Сфинкс, не тяните время!

Сфинкс (спрятавшись). И в этом ваше счастье, Эдип. Моя поспешность с вами бы сыграла дурную шутку. Есть одна сложность. Если вы принесете в Фивы труп девушки, а не чудовища, как ожидалось, толпа побьет вас камнями.

Эдип. Да, верно! Надо же, каковы женщины: все-то они предусмотрят…

Сфинкс (спрятавшись). Они меня там называют «Когтистой девой»… «Поющей псицей»… Им клыки мои подавай. Ладно, не бойтесь, получите. Анубис! Верный пес! Послушай, поскольку все мы только тени, дай мне голову шакала.

Эдип. Вот это здорово!

Анубис (спрятавшись). Делайте, что хотите, только бы скорее кончилась постыдная комедия, и вы снова станете собой.

Сфинкс (спрятавшись). Еще чуть-чуть.

Эдип. Я сосчитаю до пятидесяти, как тогда. Расквитаемся!

Анубис (спрятавшись). Сударыня, сударыня, чего еще вы ждете?

Сфинкс. Какая же я страшная, Анубис! Чудовище! Бедный мальчик, а вдруг я его напугаю?

Анубис. Он вас и не увидит даже, будьте покойны.

Сфинкс. Он что, слепой?

Анубис. Многие люди слепы от рождения и этого не замечают, пока настоящая правда не выколет им глаза.

Эдип. Пятьдесят!

Анубис (спрятавшись). Ну, вперед!

Сфинкс (спрятавшись). Прощай, Сфинкс!

Мы видим, как из-за стены выходит, пошатываясь, юная девушка с шакальей головой. Взмахнув беспомощно руками, падает.

Эдип. Ну, наконец-то! (Бросается к телу, и даже не посмотрев на него, хватает и уносит в левую часть авансцены. Держит тело перед собой на вытянутых руках.) Не так! Уж очень похоже на того трагика, которого я видел в Коринфе. Он играл царя и уносил тело своего сына. Поза была слишком помпезной и никого не тронула. (Пытается обхватить тело левой рукой и унести его под мышкой. Над развалинами тем временем соткались две гигантские, скрытые вуалью фигуры — боги.)

Эдип. Нет! Меня поднимут на смех. Все скажут: незадачливый охотник застрелил свою собаку.

Анубис (фигура справа). Чтобы последние миазмы человечности покинули ваше тело, тело богини, неплохо было бы Эдипу вас дезинфицировать, приняв на время титул полубога.

Немезида (фигура слева). Он так молод…

Эдип. Геракл! Геракл кинул на плечо убитого льва!.. (Взваливает тело на плечо.) Да, на плечо! На плечо! Как полубог!

Анубис (фигура справа). Ну, мо-ло-дец!

Эдип направляется вправо, делая два шага после каждого следующего восклицания.

Эдип. Я убил гнусного зверя!

Немезида (из-под вуали). Анубис… мне неловко.

Анубис. Надо уходить.

Эдип. Я спас город!

Анубис. Пойдемте, пойдемте, сударыня.

Эдип. Я женюсь на царице Иокасте!

Немезида (из-под вуали). Бедные, бедные, бедные люди… Я больше не могу, Анубис… мне душно. Покинем землю.

Эдип. Я стану царем!

В рокоте фигуры исчезают, покрывала взлетают вокруг. Заря занимается. Крик петуха.

Занавес

Акт III. Брачная ночь

Голос. От самого рассвета празднества венчания на царство и бракосочетания идут без перерыва. Толпы пришли в последний раз поздравить царицу и победителя Сфинкса.

Все возвращаются домой. На маленькой плошали перед царским дворцом слышен только ропот фонтана. Эдип и Иокаста остаются одни в свадебной комнате. Они спят на ходу, и, несмотря на то, что судьба подает еще признаки разума и вежливости, сон помешает им заметить, как ловушка захлопывается. Навсегда.

Помост представляет собой спальню Иокасты, красную, как небольшая бойня посреди городского пейзажа. Широкая кровать, покрытая белым мехом. У кровати брошена звериная шкура. Слева от кровати — колыбель.

На первом плане, слева, решетчатый проем выходит на одну из фиванских площадей. На первом плане, справа, передвижное зеркало в человеческий рост.

Эдип и Иокаста в венчальных одеждах. С того мгновения, как поднимается занавес, они двигаются замедленно, в крайней усталости.

Иокаста. Ох, я совершенно мертвая! Ты такой активный! Боюсь, что моя спальня станет для тебя клеткой, тюрьмой.

Эдип. Дорогая моя, любимая! Женская спальня! Полна благоуханного бальзама. Твоя спальня. После изнурительного дня, после этих процессий и церемоний, после того как толпы под окнами нас поздравляли.

Иокаста. Не нас поздравляли… тебя поздравляли, тебя.

Эдип. Ну, это все равно.

Иокаста. Нет, надо смотреть правде в глаза, мой маленький герой. Они меня ненавидят. Мои платья их бесят, их бесит мой акцент, тушь для ресниц их бесит, и помада их бесит, живость моя их бесит.

Эдип. Креонт их бесит! Креонт, сухой, твердолобый, бесчеловечный. Я подниму твой престиж. А, Иокаста, какова программа!

Иокаста. Ты вовремя явился: я так больше не могу.

Эдип. Твоя спальня, тюрьма… и наша постель.

Иокаста. Хочешь, я уберу колыбель? С тех пор как ребенок умер, она все стоит здесь, она всегда рядом со мной — мне было так одиноко… Но теперь…

Эдип (со смущением в голосе). Но теперь…

Иокаста. Что ты хочешь сказать?

Эдип. Я хочу сказать… это она, она, собака, хочу сказать: собака не хочет собаки — собака-фонтан… (Роняет голову.)

Иокаста. Эдип! Эдип!

Эдип (вздрогнув, просыпается). А?

Иокаста. Ты заснул.

Эдип. Я? Да нет, ну что ты!

Иокаста. Заснул. Ты говорил о собаке, которая чего-то не хочет, о собаке-фонтане.

Иокаста смеется и, кажется, сама погружается в дремоту.

Эдип. Ерунда какая-то!

Иокаста. Я у тебя спросила, может быть, убрать колыбель, если она тебя смущает…

Эдип. Я что, мальчишка, чтобы опасаться призрака в пеленках? Да нет, напротив, это будет колыбель моей удачи. Удача вырастет в кроватке за первую же ночь любви, пока наш первенец не ляжет в колыбельку. Ну вот!

Иокаста. Любимый мой… Ты умираешь от усталости, а мы с тобой стоим (Так же, как Эдип только что.) … на стене…

Эдип. На какой стене?

Иокаста. На стене, на дозорной дорожке (Вздрагивает.) Стена? А? Я (Растерянно.) Что такое?

Эдип (смеется). Теперь ты видишь сон. Мы оба стоя спим, любимая.

Иокаста. Я заснула? Говорила во сне?

Эдип. Я тебе рассказал о фонтане с собакой, а ты о стене с дозорной дорожкой: такая у нас первая брачная ночь. Послушай, Иокаста, умоляю тебя (слышишь меня?), если вдруг я снова усну, умоляю, разбуди меня, растолкай, если ты уснешь, я сделаю то же самое. Эта неповторимая ночь не должна погрузиться в сон. Очень будет жаль.

Иокаста. Дурачок ты мой любимый, почему? У нас вся жизнь впереди.

Эдип. Да, наверное, но мне не хочется, чтобы сон нам испортил чудо. Чудо — провести нам эту ночь в глубоком уединении. Давай, сбросим одежды, ведь мы с тобою никого не ждем…

Иокаста. Послушай, милый мальчик мой, но только не сердись…

Эдип. Иокаста! Неужели ты хочешь сказать, что официальная программа еще не завершилась?

Иокаста. Пока служанки мне расчесывают волосы, тебе, согласно этикету, должны нанести визит.

Эдип. Визит? В такое время?

Иокаста. Визит… визит… чисто формальный визит.

Эдип. Прямо в спальне?

Иокаста. Да, в спальне.

Эдип. И кто же это нанесет визит?

Иокаста. Не сердись. Тиресий.

Эдип. Тиресий? Ни за что.

Иокаста. Послушай…

Эдип. Нет, это уж слишком. Тиресий в качестве родни дает свои советы. Позволь уж мне над этим посмеяться и отослать Тиресия с его визитом.

Иокаста. Дурачок, пусть это будет мой приказ. Древний фиванский обычай: верховный жрец, так сказать, освящает союз государей. И потом Тиресий — старый наш дядюшка, сторожевой пес. Я очень его люблю, Эдип, Лай его обожал. Он почти совсем слепой. Очень нескладно получится, если мы его обидим и восстановим против нашей любви.

Эдип. Нет, но все равно, так… среди ночи…

Иокаста. Прими его. Прими его для нас и для нашего будущего. Это очень важно. Пусть придет на пять минут, но пусть придет, а ты его послушай. Это мой приказ. (Целует его.)

Эдип. Но я тебя предупреждаю: сесть я ему не предложу.

Иокаста. Я люблю тебя. (Долгий поцелуй.) И я скоро вернусь. (Выходит вправо.) Пойду скажу ему, что место для него освободилось. Терпение. Прими его. Ради меня. И думай обо мне. (Выходит.)

Эдип, оставшись один, смотрится в зеркало и принимает различные позы. Тиресий неслышно входит справа. Эдип замечает его, когда тот уже стоит посередине комнаты. Резко к нему оборачивается всем телом.

Эдип. Я вас слушаю.

Тиресий. Спокойно, Ваша Светлость, кто вам сказал, что я пришел прочесть вам проповедь?

Эдип. Никто, Тиресий, никто. Просто я не думаю, что вам приятно портить праздник. Вы, верно, ждете, что я притворюсь внимательным и приму все ваши советы. Я преклоню голову, вы меня благословите, и мы обнимемся. И отдохнуть можно будет потом, и все обычаи соблюдены. Я угадал?

Тиресий. Быть может, вы и правы, что в основе моего поступка лежит некий обычай, но тут ведь нужен царский брак, со всем его династическим содержанием и, признаюсь, во всей его вычурной форме. Но все не так, Ваша Светлость. Непредвиденные обстоятельства ставят нас перед лицом новых проблем и обязанностей. И вы должны признать, что ваша коронация и ваше бракосочетание предстают в таком обличье, что трудно как-то их определить и невозможно вставить в рамки неких правил.

Эдип. Да, трудно с большим изяществом сказать, что я упал на Фивы, как черепица с крыши.

Тиресий. Ваша Светлость!

Эдип. Знайте: все, что входит в рамки правил, пахнет мертвечиной. Правила надо нарушать, Тиресий, надо выходить за рамки. Это признак шедевра, это признак героя. Все, что за рамками, нас поражает и нами правит.

Тиресий. Пусть так, но согласитесь, что, взяв на себя роль, не предусмотренную протоколом, я тоже выхожу за рамки.

Эдип. Ближе к делу, Тиресий.

Тиресий. Что ж, к делу, и со всей откровенностью. Ваша Светлость, предзнаменования для вас мрачные, весьма мрачные. Я должен вас предупредить.

Эдип. Черт побери! Я так и знал. Странно, если бы это было не так. Ну, не в первый раз оракулы на меня ополчаются, а я своей отвагой их опровергаю.

Тиресий. Вы думаете, так будет и на этот раз?

Эдип. И я живое тому доказательство. Пусть мой брак раздражает богов, но как же быть с вашими посулами, с вашим избавлением, со смертью Сфинкса? И почему это боги довели меня до этой спальни, если моя свадьба им не по душе?

Тиресий. Вы что, хотите за одну минуту выяснить, что такое свобода воли? Увы! Увы! Власть вас опьянила.

Эдип. А вы теряете власть.

Тиресий. Вы говорите со жрецом, не забывайтесь!

Эдип. Это вы не забывайтесь, жрец. Напомнить вам, что вы говорите с царем?

Тиресий. С мужем царицы, Ваша Светлость.

Эдип. Иокаста мне только что объяснила, что вся ее абсолютная власть переходит в мои руки. Так и скажите своему хозяину.

Тиресий. Я служу только богам.

Эдип. Ладно, если вам нравится эта формулировка, тому, кто вас послал и ждет под дверями.

Тиресий. Вот молодежь, сразу вскипает! Вы меня не так поняли.

Эдип. Я очень хорошо понял: вас смущает авантюрист. Вы наверняка подумали, что я нашел на дороге мертвого Сфинкса. Победитель мне продал его, как браконьеры продают охотникам подстреленного зайца. А если я купил добычу, то кого вы обнаружите? Кто будет настоящий победитель Сфинкса? Да, да, и это вас все время мучает, и не дает Креонту спать спокойно: да, солдат второй статьи. И толпа его на руках будет носить, и он потребует заслуженной награды… (Кричит.) Заслуженной!

Тиресий. Не посмеет.

Эдип. Ну наконец-то! Вы сказали это. Я вас заставил. Сказали ключевое слово. Вот какова цена посулам. Вот на что вы рассчитывали.

Тиресий. Царица мне роднее дочери. Я должен охранять ее, следить за ней. Она такая слабая, доверчивая, мечтательная…

Эдип. Честное слово, вы ее оскорбляете.

Тиресий. Я люблю ее.

Эдип. Ей не нужна ничья любовь, кроме моей.

Тиресий. Вот как раз насчет этой любви, Эдип, я бы хотел получить кое-какие разъяснения. Вы любите царицу?

Эдип. Всей душой.

Тиресий. Точнее, вы любите ее обнимать?

Эдип. Я очень люблю, когда она меня обнимает.

Тиресий. Признателен вам за нюанс. Вы молоды, Эдип, вы очень молоды. Иокаста вам годится в матери. Да, знаю, знаю, что вы мне ответите…

Эдип. Я вам отвечу, что всегда мечтал о такой любви, почти что материнской.

Тиресий. Эдип, а вы не перепутали любовь и славу? Не будь Иокаста царицей, вы полюбили бы ее?

Эдип. Дурацкий вопрос. Мне его сто раз задавали. А Иокаста полюбила бы меня старого и гадкого, полюбила, если бы я вот так не пришел, неизвестно откуда? Вы думаете, можно заболеть любовью, тронув золото и пурпур? А привилегии, о которых вы говорите, разве они не сущность Иокасты, разве они не вплетены во все ее органы настолько, что невозможно их отнять? Мы испокон веков были вместе. Ее живот хранит побольше складок и извивов царственного пурпура, чем мантия, что сколота булавкой на ее плече. Да, я люблю ее, Тиресий, обожаю. И, оказавшись рядом с ней, я наконец-то понял, что теперь я на своем месте. Она моя жена. Она моя царица. Она моя, и я ее храню, я обретаю ее, и ни просьбами ни угрозами вы никогда не добьетесь, чтобы я подчинился приказам, которые отдает неизвестно кто.

Тиресий. Подумайте еще немного, Эдип. Предзнаменования и моя собственная мудрость говорят, что нужно опасаться этой очень странной свадьбы. Подумайте.

Эдип. Поздновато.

Тиресий. Вы знали много женщин?

Эдип. Ни одной. То есть, я сейчас вас крайне удивлю, сказав прямо: я девственник!

Тиресий. Вы?

Эдип. Столичный жрец удивляется, что деревенский парень самонадеянно хранил себя для единственного в жизни подношения. И вы бы предпочли для царицы развратного принца, марионетку, а вы бы с Креонтом дергали за ниточки.

Тиресий. Это слишком!

Эдип. В который раз я вам приказываю…

Тиресий. Приказываю? Гордыня вас свела с ума?

Эдип. Не нужно меня злить. Терпение мое на волоске, а если я совсем выйду из себя, могу совершить и необдуманный поступок.

Тиресий. Гордец!.. Слабый и заносчивый.

Эдип. Вы сами напросились. (Набрасывается на Тиресия, сжимая руки вокруг его шеи.)

Тиресий. Оставьте меня… Как вам не стыдно…

Эдип. Боитесь, что прочту на вашем лице, вот так близко-близко, и в глазах ваших слепых, правду прочту обо всех ваших делах.

Тиресий. Убийца! Святотатство!

Эдип. Да, жаль, что не убийца… когда-нибудь я пожалею о дурацком уважении… пожалею, что не решился О! О! Нет! Боги! Здесь… здесь в слепых глазах. Нет, я не знал, что так бывает.

Тиресий. Отпустите! Грубиян!

Эдип. Ведь это будущее! Мое будущее, как в хрустальном шаре.

Тиресий. Вы пожалеете…

Эдип. А, ясно… ясно. Ты солгал, жрец! Я женюсь на Иокасте… Счастливая жизнь, процветание, богатство, двое сыновей… две дочери… и Иокаста все такая же красивая, такая же, влюбленная и любящая мать в чертоге счастья… Я плохо вижу, плохо вижу, я хочу увидеть! Это все ты, жрец… Я хочу увидеть! (Трясет его.)

Тиресий. Проклятый!

Эдип (резко отшатываясь, отпускает Тиресия и подносит руки к глазам). А! Тварь паршивая! Я слеп! Он перцу мне насыпал! Иокаста! На помощь! На помощь!..

Тиресий. Ничего я не сыпал. Клянусь. Вы наказаны за святотатство.

Эдип (катается по земле). Ты лжешь!

Тиресий. Вы силой хотели прочесть то, что содержится в моих слепых глазах и что я сам еще не разгадал. Теперь вы наказаны.

Эдип. Воды, воды, скорее, я горю…

Тиресий (налагает ему руки на лицо). Ну, будьте умницей… я вас прощаю. Вы очень нервный. Спокойно, спокойно же! Вы еще увидите, клянусь вам. Конечно, боги вас остановили на том месте, которое они хотят сохранить темным, или наказали вас за бесстыдство.

Эдип. Вижу, чуть-чуть, кажется…

Тиресий. Вам больно?

Эдип. Теперь не очень… боль утихает. О! Будто огонь или красный перец, тысяча булавок или кошачья лапа прошлись по глазам. Спасибо…

Тиресий. Видите?

Эдип. Плохо, но вижу, вижу. Ух! Я подумал, что совсем ослеп, что это вы меня так… Ну что ж, я заслужил.

Тиресий. Легко верить в чудеса, когда они нам подходят, а когда чудеса нам не нравятся, лучше в них не верить и говорить, что это все проделки жрецов.

Эдип. Простите меня. У меня характер такой: заносчивый и мстительный. Я люблю Иокасту: я ее жду, сгораю от нетерпения, и вдруг неизвестное явление: все эти картинки из будущего в ваших зрачках. Они меня заворожили, я испугался. Я был как пьяный.

Тиресий. Теперь ясно видите? Это вас почти что слепой спрашивает.

Эдип. Да, совершенно ясно, и теперь совсем не больно. Мне, право, стыдно: я себя так вел по отношению к калеке и священнику. Вы примете мои извинения?

Тиресий. Все, что я говорил — для блага Иокасты и для вашего.

Эдип. Тиресий, за мной своего рода долг, и я признаюсь вам, хотя мне это тяжело и в этом я никому не признавался.

Тиресий. Признаетесь? В чем?

Эдип. Во время коронации я заметил, что между вами и Креонтом существует некий заговор. Не отрицайте. Вот. Я хотел сохранить в тайне свое происхождение. Теперь передумал. Откройте уши, Тиресий. Я не бродяга. Я пришел из Коринфа. Я единственный сын царя Полиба и царицы Меропы. Безвестный не осквернит это ложе. Я царь и сын царя.

Тиресий. Ваша Светлость. (Кланяется.) Как легко было одной фразой рассеять неудобство вашего инкогнито. Милая дочь моя будет довольна.

Эдип. Стоп. Я прошу вас сделать мне одолжение и сохранить тайну хотя бы на эту ночь. Иокаста любит во мне бродягу, упавшего с неба, юношу, вышедшего из тени. Завтра, увы: чары быстро рассеются. Теперь же я хочу, чтобы царица покорилась и без отвращения не принцу лунному, а просто принцу бедному.

Желаю доброй ночи. Тиресий, Иокаста не замедлит появиться. Я падаю от усталости… и мы хотим побыть наедине. Такова наша воля.

Тиресий. Ваша Светлость, удаляюсь. (Эдип делает милостивый жест. На выходе справа Тиресий останавливается.) И последнее.

Эдип (высокомерно). Что, позвольте?

Тиресий. Простите, великодушно за смелость. Сегодня вечером по закрытии храма, какая-то девушка, очень красивая, вошла в ораториум, где я работаю, и, не извинившись, протянула мне этот пояс и сказав: «Передайте его господину Эдипу и повторите слово в слово следующую фразу: „Возьмите этот пояс, он позволит вам прийти ко мне, когда я уничтожу зверя“». Не успел я взять пояс, как она расхохоталась и исчезла, так что я даже не понял, каким образом она это сделала.

Эдип (вырывает у него пояс). Вот он, ваш последний козырь. Все вы продумали: как меня уронить в уме и сердце царицы. Откуда я знаю, что это? Обещал жениться на другой… Девушка мстит… Скандал в храме… И улика явная…

Тиресий. Я выполнил поручение. Вот и все.

Эдип. Ошибка в расчете, провал в политике. Идите… передайте дурную новость принцу Креонту.

Тиресий останавливается на пороге.

Он хотел меня напугать! А ведь это вы меня боитесь, Тиресий, я на вас страх навожу. Это у вас большими буквами на лице написано. Непросто, оказалось, мальчика запугать. А, боитесь мальчика, дедуля? Признайтесь, дедушка? Признайтесь, что меня боитесь! А ну, признайтесь, что боитесь меня!

Эдип растянулся на звериной шкуре животом вниз. Тиресий стоит, будто отлитый в бронзе. Пауза. Гром.

Тиресий. Да, очень боюсь.

Выходит, пятясь. Мы слышим его голос. Голос пророка.

Эдип! Эдип! Послушайте меня. Вы гонитесь за классической славой. Есть слава иная — потаенная. Это последнее прибежище гордеца, упрямо попирающего звезды.

Эдип, оставшись один, разглядывает пояс. Когда входит Иокаста в ночном платье, он быстро прячет пояс под звериную шкуру.

Иокаста. Ну, что сказало тебе пугало? Затерзал совсем?

Эдип. Да… нет…

Иокаста. Чудовище. Пытался тебе, верно, доказать, что ты для меня слишком молод.

Эдип. Ты такая красивая, Иокаста!

Иокаста. …что я старая.

Эдип. Нет, он пытался доказать, что я люблю жемчужины твоей короны.

Иокаста. Всегда надо все сломать! Все испортить! Сделать больно!

Эдип. Напугать меня ему не удалось, можешь не волноваться. Напротив, это он меня боится. Сам это признал.

Иокаста. Вот это правильно! Любимый! Это ты моя жемчужина, ты моя корона.

Эдип. Я счастлив увидеть тебя безо всякой помпы, без драгоценностей, когда ты больше не отдаешь приказов, тебя, простую, белую, молодую, красивую и в нашей спальне.

Иокаста. Молодую! Эдип… обман нам не нужен.

Эдип. Опять…

Иокаста. Не ругай меня.

Эдип. Нет, буду. Буду ругать тебя, потому что такая женщина, как ты, должна быть выше этих глупостей. Лицо юной девушки — скука чистого листа, моим глазам не прочесть на нем ничего волнующего, в то время как твое лицо, Иокаста! Мне нужны шрамы, татуировка судьбы и красота, прошедшая сквозь бури. Ты так боишься лучиков морщин, Иокаста! Но что сияние лучистых юных лиц перед твоим лицом, священным, удивительным: исхлестанным судьбой, помеченным рукою палача, и нежным, нежным и… (Замечает, что Иокаста плачет.) Иокаста! Девочка моя! Ты плачешь! Ну что с тобой? А? Не надо… Что я наделал? Иокаста!

Иокаста. Значит, я такая старая… старая?

Эдип. Дурашка ты моя любимая! Ты все стараешься…

Иокаста. Когда женщины что-то говорят, они хотят, чтобы им противоречили. Всегда надеются, что это неправда.

Эдип. Моя Иокаста! Какой же я болван! Медведь неуклюжий… Милая моя… Успокойся, поцелуй меня… Я хотел сказать…

Иокаста. Оставь… Все это глупости. (Вытирает слезы.)

Эдип. Я виноват.

Иокаста. Нет, ты не виноват… Нет… Теперь тушь в глаза попала. (Эдип нежно ее утешает.) Ну, все.

Эдип. Быстренько улыбнись. (Легкий раскат грома.) Слушай…

Иокаста. Гроза, вот я и занервничала.

Эдип. Небо такое звездное, чистое.

Иокаста. Да, но где-то уже гроза. Когда фонтан шумит бесшумно и плечо болит — это гроза и жаркие молнии. (Облокачивается на подоконник. Жаркая молния.)

Эдип. Скорее, иди сюда…

Иокаста. Эдип, ты подойди сюда.

Эдип. Что там?

Иокаста. Стражник… посмотри, наклонись. На скамейке, справа, спит. Правда, красивый мальчик? Спит с открытым ртом.

Эдип. Сейчас он у меня узнает, как засыпать — плесну ему воды в открытый рот!

Иокаста. Эдип!

Эдип. Нельзя засыпать, когда охраняешь царицу.

Иокаста. Сфинкс умер, ты жив. Пусть спит спокойно! Пусть весь город спит спокойно. Пусть все уснут!

Эдип. Повезло стражнику.

Иокаста. Эдип! Эдип! Да, я хотела бы, чтоб ты меня ревновал, но сейчас я о другом… Этот юный страж…

Эдип. И что в нем такого особенного, в этом юном страже?

Иокаста. Той знаменательною ночью, ночью Сфинкса, в то время как ты повстречал чудовище, мне вздумалось пройти по стенам. Тиресий был со мной. Мне говорили, что один солдат там видел призрак Лайя и призрак звал меня — хотел предупредить об опасности. Так вот… тот солдат — это часовой, который нас сегодня охраняет.

Эдип. Охраняет! Да вообще, пусть спит себе спокойно, добрая Иокаста. Я сам тебя буду охранять. И никаких призраков Лайя, естественно.

Иокаста. Да, никаких, увы! Бедняжка! Я трогала его за плечи, за ноги и говорила Ресси: «Потрогай, потрогай». Я была потрясена, потому что он был похож на тебя. Да, правда, он похож на тебя, Эдип.

Эдип. Ты говоришь о страже: «Он был похож на тебя». Но, Иокаста, ты ведь меня еще не знала и догадаться тоже не могла…

Иокаста. Да, правда, не могла, конечно. Я, наверное, хотела сказать, что моему сыну было бы столько же лет. (Пауза.) Да… что-то я запуталась. Только теперь я вижу, какое это поразительное сходство. (Одолевает дурноту.) Ты добрый, красивый, я люблю тебя. (После паузы.) Эдип!

Эдип. Да, моя богиня?

Иокаста. Допустим, ни Креонту, ни Ресси, никому другому ты не хочешь рассказывать о своей победе (Ее рука обвита вокруг шеи Эдипа.), но мне… мне!

Эдип (высвобождаясь). Ты мне обещала! И если бы не этот мальчик…

Иокаста. Вчерашняя Иокаста не сегодняшняя. Ведь я имею право разделить с тобой воспоминания, которые другим неведомы?

Эдип. Конечно.

Иокаста. Ты, помнишь, повторял: «Потом, потом, Иокаста, когда мы будем в нашей спальне, когда настанет ночь любви». Она настала, и мы в нашей спальне. Что же?

Эдип. Упрямая колдунья! Всегда добьется своего. Ну что ж, не двигайся… я начинаю.

Иокаста. О! Эдип! Эдип! Какое счастье! Какое счастье! Я не двигаюсь.

Иокаста ложится, закрывает глаза и больше не двигается. Под аккомпанемент грозы Эдип лжет, выдумывает, изворачивается.

Эдип. Ну вот. Я приближался к Фивам. Я шел по козьей тропе, огибающей холм, к югу от города. Я размышлял о будущем, о тебе, воображал тебя гораздо менее красивой, чем ты есть на самом деле, но все-таки очень красивой, сильно накрашенной и сидящей на троне в окружении придворных дам. «Допустим, я его убью, — мне думалось, — осмелится Эдип принять обещанную награду? Осмелюсь я приблизиться к царице?» Вот так я шел, терзался и вдруг остановился. Сердце чуть не выскочило из моей груди. Я услышал что-то вроде пения. Поющий голос был не от мира сего. Сфинкс? В дорожной сумке у меня был нож. Я спрятал его под туникой и пополз.

Ты помнишь, там на холме есть развалины маленького храма, постамент и круп химеры?

Пауза.

Иокаста… Иокаста… Ты спишь?

Иокаста (вздрогнув, просыпается). А? Эдип…

Эдип. Ты спала.

Иокаста. Да нет!

Эдип. Спала! Как девочка капризная: просит рассказать ей сказку и засыпает, не дослушав.

Иокаста. Я все слышала. Ты ошибаешься. Ты говорил о козьей тропе.

Эдип. Да я давно уже прошел по козьей тропе!

Иокаста. Милый мой, не обижайся. Ты сердишься?

Эдип. Нет.

Иокаста. Сердишься, и правильно, что сердишься. Я такая дура! Что делать, возраст!

Эдип. Расстроилась. Не надо! Я начну рассказ с начала, клянусь тебе, но лучше мы с тобой приляжем рядышком и немного поспим. Тогда мы сможем выйти из трясины, из борьбы со сном, которая нам так мешает. Первый, кто проснется, разбудит другого. Давай?

Иокаста. Давай. Несчастные царицы умеют высыпаться сидя, за минуту, между двумя аудиенциями. Только дай мне руку. Я все-таки слишком старая, Тиресий был прав.

Эдип. Да, может, по сравнению с фиванскими девчонками, которые в тринадцать лет уже невесты. А я тогда? Старик? Голова падает, и я просыпаюсь, только когда подбородок ударяется о грудь.

Иокаста. Нет, ты другое дело. Как детям говорят: баиньки… А я? Ты начал наконец рассказывать мне самую красивую историю на свете, а я уснула, будто бабка у огня… И ты теперь меня накажешь и не станешь мне рассказывать, придумаешь предлог… Я во сне говорила?

Эдип. Нет, ты молчала. Нет. Я думал, ты внимательно слушаешь. А ты вот какая, оказывается! У тебя что, есть какие-то секреты, и ты боишься, что во сне проговоришься?

Иокаста. Нет, я боялась, что стану говорить глупости, как это бывает во сне.

Эдип. Нет, ты спала тихонько, как сурок. До скорого, моя царица.

Иокаста. До скорого, мой царь, любовь моя.

Рука в руке, притиснувшись друг к другу, они закрывают глаза и рушатся в глубокий сон, мгновенно сдавшись после долгой борьбы. Пауза. Тихий монолог фонтана. Тихий гром. Внезапно освещение сцены становится освещением сна. Это сон Эдипа. Звериная шкура приподнимается. Она покрывает с головой встающего Анубиса. Тот поднимает руку и указывает на пояс. Эдип вздрагивает и поворачивается.

Анубис (медленно, издевательским тоном). Я в детстве по несчастью много занимался, и у меня есть преимущество над фиванскими недорослями. И я не думаю, что примитивный зверь рассчитывал столкнуться с тем, кого взрастили лучшие умы Коринфа. Но если это розыгрыш, я вас оттаскаю за волосы и защиплю до крови. (Доходит до вопля.) Я вас оттаскаю за волосы и защиплю до крови! Защиплю до крови!

Иокаста (во сне). Нет, только не страшное месиво, только не месиво…

Эдип (отдаленно и глухо). Я досчитаю до пятидесяти: один, два, три, четыре, восемь, семь, девять, десять, десять, одиннадцать, четырнадцать, пять, два, четыре, семь, пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать, три, четыре…

Анубис. И Анубис бросится. Откроет волчью пасть.

Анубис падает на сцене бездыханный. Звериная шкура принимает прежний вид.

Эдип. На помощь! Помогите! Помогите! Ко мне! Все, все ко мне!

Иокаста. А? Что? Эдип! Мой милый. Я спала, как колода! Проснись! (Трясет его.)

Эдип (отбивается и говорит со Сфинксом). О, сударыня… молю вас! О, сударыня! Нет, нет, нет! Нет, сударыня!

Иокаста. Малыш, не пугай меня. Это сон. Это я, я, Иокаста, я, твоя жена Иокаста.

Эдип. Нет! Нет! (Просыпается.) Где я был? Какой ужас! Иокаста, это ты… Какой кошмар, какой ужасный кошмар!

Иокаста. Ну, все, все: ты в нашей спальне и в моих объятиях…

Эдип. Ты ничего не видела? Да, конечно, глупо… это просто звериная шкура… Фу… Я говорил, наверное? О чем говорил?

Иокаста. Да, теперь ты кричал. «Сударыня! Нет, нет, сударыня! Нет, сударыня, умоляю, сударыня!» Что за «сударыня»? Кто эта злая тетя?

Эдип. Не помню. Ну и ночка!

Иокаста. А знаешь, твои крики спасли меня от непонятного кошмара. Посмотри: ты весь мокрый, просто плаваешь в поту. Это я виновата. Позволила тебе лечь спать во всех этих душных тряпках, в золотых ожерельях и пряжках, в сандалиях. Смотри, ремни тебе режут лодыжки… (Приподнимает его, он снова падает). Ну! Младенец-то тяжелый. Ты что, хочешь плавать во всей этой жиже? Давай-ка, помоги мне. (Приподнимает его, снимает с него тунику и вытирает.)

Эдип (все еще в дремоте). Да, мамочка, дорогая…

Иокаста (передразнивает). Да, мамочка дорогая… Что за ребенок! Теперь он думает, что я его мама.

Эдип (проснувшись). О! Прости, Иокаста, любимая, я сам не знаю, что говорю. Ты видишь, я и сплю, и не сплю, все перепуталось. Я был за тысячи лиг отсюда, у матери. Она всегда думает, что мне или слишком холодно, или слишком жарко. Ты не рассердилась?

Иокаста. Глупенький! Не думай ни о чем, поспи. Все время извиняется, прощения просит. Воспитанный молодой человек, право слово! Баловала его добрая мамочка, слишком добрая, а он уехал, вот и все. Но мне-то нечего на это жаловаться, я теперь и мамочку его влюбленную люблю, маму, что его качала, охраняла, воспитала, для меня, для нас обоих.

Эдип. Ты такая добрая.

Иокаста. Поговорим об этом. Вот сандалии твои. Подними левую ногу. (Разувает его.) И правую. (Та же игра. Внезапно издает страшный крик.)

Эдип. Ты поранилась?

Иокаста. Нет… нет… (Отшатывается, смотрит на ступни Эдипа, будто безумная.)

Эдип. А, мои шрамы… Не думал, что они такие страшные. Ты испугалась, милая моя?

Иокаста. Эти… дыры… Откуда они? Такое бывает, когда очень серьезно поранишься…

Эдип. Кажется, на охоте. В лесу: меня туда кормилица принесла. И тут из чащи выскочил кабан, и прямо не нее. Она потеряла голову, выронила меня. Я упал, какой-то дровосек убил зверя, а тот уже терзал меня клыками… Правда! Надо же, как побледнела. Малыш, малыш, я должен был тебя предупредить! Я уже привык, забыл, какие эти дыры страшные. Не знал, что ты такая нежная…

Иокаста. Ничего…

Эдип. Мы устали, мы дремлем, и потому мы в непонятном ужасе… Я только что увидел страшный сон…

Иокаста. Нет, Эдип… не так. Мне эти шрамы напомнили то, что я все время пытаюсь забыть.

Эдип. Опять мне не везет.

Иокаста. Как ты мог знать? Это произошло с одной женщиной, моей молочной сестрой, моей кастеляншей. Она была моя ровесница. В восемнадцать лет она понесла. Она почитала своего мужа, несмотря на большую разницу в возрасте, и очень хотела сына. Но оракул предсказал, что ребенка ждет чудовищная судьба, так что, родив сына, она не решилась оставить его в живых.

Эдип. Что?

Иокаста. Погоди… Вообрази, какой должна была быть сильной эта бедняжка, чтобы уничтожить плоть плоти своей, сына чрева своего, свой идеал на этом свете, любимейшего из любимых.

Эдип. И что сделала эта… женщина?

Иокаста. Помертвевшая от ужаса, она пронзила ступни младенца, связала их между собой, отнесла его тайком на гору и оставила волчицам и медведям. (Закрывает лицо руками.)

Эдип. А что муж?

Иокаста. Все подумали, что ребенок умер естественной смертью и мать его похоронила своими руками.

Эдип. И… эта женщина… существует?

Иокаста. Она умерла.

Эдип. Тем лучше для нее, поскольку первым же примером царской воли я сделал бы приказ ее подвергнуть самым страшным пыткам, а затем казнить.

Иокаста. Оракул был жесток и ясен. Любая женщина бессильна и глупа перед его лицом.

Эдип. Убить! (Вспоминает Лайя.) Убить не позорно, если тобой движет инстинкт защиты или глупая случайность играет с тобой злую шутку. Но убить хладнокровно и подло плоть от плоти своей, прервать цепочку… сжульничать в игре!

Иокаста. Эдип! Поговорим о чем-нибудь другом… а то мне слишком больно наблюдать твое рассерженное личико.

Эдип. Поговорим о чем-нибудь другом. Боюсь, я мог бы немного разлюбить тебя, если бы ты стала защищать эту… несчастную псицу.

Иокаста. Ты мужчина, любимый, свободный мужчина и вождь. Поставь себя на место девочки, доверчивой к любому знаменью: она беременна, ее тошнит, она сидит взаперти и боится жрецов…

Эдип. Кастелянша! Только в этом ее оправдание. Ты бы так не поступила?

Иокаста (неопределенный жест). Нет, конечно.

Эдип. И не надо думать, будто битва с предсказаниями требует решимости Геракла. Я мог бы хвастаться и выставлять себя невиданным героем, но я бы лгал. Так знай: чтобы не дать предсказаниям сбыться, я отвернулся от семьи, от собственных привычек, от своей страны. И вот, чем дальше я был от своего города, чем ближе я подходил к твоему, тем сильнее мне казалось, что я возвращаюсь домой.

Иокаста. Эдип! Эдип! Вот губки шевелятся, язык болтает, брови хмурятся, глаза мечут молнии… Что, брови не могут не хмуриться, глаза закрыться, а губы послужить для ласки, что нежнее слов?

Эдип. Я повторяю: я медведь, я неуклюжий, грязный зверь!

Иокаста. Ты ребенок.

Эдип. Я не ребенок!

Иокаста. Опять за свое! Ну, ну, будь умницей.

Эдип. Ты права, я становлюсь невыносим. Успокой эти губы своими губами, а воспаленные глаза нежным прикосновением пальцев.

Иокаста. Позволь, я закрою калитку, я не люблю, когда она открыта по ночам.

Эдип. Я сам закрою.

Иокаста. Приляг… Я заодно взгляну в зеркало. Вы же не хотите целовать мегеру. После всех волнений, только боги знают, как я выгляжу. Не смущай меня. Не смотри. Отвернитесь, Эдип.

Эдип. Я отвернулся. (Ложится поперек кровати, опираясь головой о бортик колыбели.) Вот, закрыл глаза, меня больше нет.

Иокаста направляется к окну.

Иокаста (Эдипу). Маленький солдат все спит полураздетый. А ведь не жарко… бедняжка. (Идет к большому зеркалу на ножках, внезапно останавливается, прислушивается к шуму на площади. Какой-то пьяница говорит очень громко, с долгими паузами между суждениями.)

Голос пьяницы. Политика! По-ли-ти-ка! Если не противно. Расскажите мне о политике. О! Надо же, мертвец! Пардон, извиняюсь: это спящий солдат! Смирно! Равнение на спящую армию!

Пауза. Иокаста привстает на цыпочки. Старается увидеть, что там, снаружи.

Голос пьяницы. Политика… (Долгая пауза.) Стыд-то какой… какой стыд…

Иокаста. Эдип, дорогой.

Эдип (во сне). А?

Иокаста. Эдип, Эдип! Там пьяница, а часовой его не слышит. Я ненавижу пьяниц. Пусть его прогонят, пусть разбудят солдата. Эдип, Эдип! Умоляю тебя! (Трясет его.)

Эдип. Я опорожняю, разматываю, высчитываю, измышляю, сплетаю, связываю, треплю и перекрещиваю…

Иокаста. О чем это он? Как спит! Я могу умереть, а он не заметит.

Пьяница. Политика! (Поет. С первых же строчек Иокаста отпускает Эдипа, бережно кладет его голову на бортик колыбели и выходит на середину комнаты. Слушает.)

На что надеешься, подруга,

На что надеешься, подруга —

На слишком юного,

На слишком юного супруга! Га! (И так далее.)

Иокаста. О! Чудовища!

Пьяница.

На что надеешься, подруга,

С этой свадьбой?

В течение всего, что следует, Иокаста в испуге идет на цыпочках к окну. Затем она возвращается к кровати и, склонившись над Эдипом, всматривается в его лицо, временами поглядывая в сторону окна, откуда доносится голос пьяницы вперемешку с шумом фонтана и петушиным криком. Баюкает Эдипа, тихо качая колыбель.

Пьяница. Если бы я был политиком… я бы сказал царице: «Сударыня! Такой юнец вам не подходит… Найдите серьезного мужа, трезвого, крепкого… как я…»

Голос стража (чувствуется, что он проснулся и мало-помалу обретает уверенность). Проходи!

Голос пьяницы. Равнение на проснувшуюся армию…

Страж. Проходи! И живо!

Пьяница. А повежливее?

Как только появляется голос стража, Иокаста отпускает колыбель, подложив простыню под голову Эдипа.

Страж. В кутузку захотелось?

Пьяница. Одна политика. И не противно?

На что надеешься, подруга…

Страж. А ну, живо! Очищаем площадь!

Пьяница. Очистили уже, все, очистили, только повежливей!

Пока звучат эти реплики, Иокаста подходит к зеркалу. Поскольку луна и заря ее не освещают, она не может себя видеть в зеркале. Тогда она берет его за раму и отодвигает от стены. Само зеркало остается прикрепленным к декорациям, царица, в сущности, передвигает только раму и, в поисках света, посматривает на спящего Эдипа. Осторожно выдвигает раму на авансцену, туда, где должна быть суфлерская будка, так что публика становится ее зеркалом, и она себя разглядывает в зрительном зале.

Пьяница (очень далеко).

На слишком юного супруга,

На слишком юного супруга. Га!

Мы должны слышать шаги стражника, звонкие петушиные крики и ритмичное юное посапывание Эдипа. Иокаста, в пустом зеркале, ладонями разглаживает щеки.

Занавес

Акт IV. Эдип-царь

Семнадцать лет спустя

Голос. Семнадцать лет прошли быстро. Великая фиванская чума, похоже, первой омрачила пресловутую удачу Эдипа, поскольку боги, запуская адскую машину, пожелали, чтобы все неудачи принимали вид удачи. Вслед за ложным счастьем, царь познает подлинное горе, подлинное помазание — руки жестоких богов превратят карточного короля, наконец, в человека.

Площадка, освобожденная от спальни, чьи алые драпировки взлетают к колосникам, кажется окруженной растущими стенами. В конце концов она становится чем-то вроде дна двора-колодца. Нависающая лоджия соединяет двор со спальней Иокасты. Туда можно подняться через открытую дверь в центре. Чумное освещение.

При поднятии занавеса Эдип, отрастивший небольшую бороду и постаревший, стоит около двери. Тиресий и Креонт, соответственно, в правой и левой части двора. На заднем плане, справа, мальчик преклонил колено. Это вестник из Коринфа.

Эдип. Ну и чем же теперь скандально мое поведение, Тиресий?

Тиресий. Вы, как всегда, преувеличиваете мои оценки. Просто я говорю и повторяю, что весть о смерти отца можно было бы выслушать с меньшей радостью.

Эдип. Надо же! (Вестнику.) Не бойся, малыш, рассказывай. Отчего умер Полиб? Меропа очень горюет?

Вестник. Господин Эдип, царь Полиб умер от старости, а… царица, его жена, почти что невменяема: возраст мешает ей понять свое несчастье.

Эдип (приложив ладонь к губам). Иокаста! Иокаста!

Иокаста появляется в лоджии. Отодвигает занавеску. На ней красный шарф.

Иокаста. Что?

Эдип. Ты такая бледная. Ты плохо себя чувствуешь?

Иокаста. Чума, жара, посещение приютов — все это утомляет, честно говоря. Я отдыхала на кровати.

Эдип. Вестник принес мне великую новость. Она стоила того, чтобы я тебя побеспокоил.

Иокаста (удивленно). Хорошую новость?..

Эдип. Тиресий упрекает меня в том, что я счел ее хорошей. Мой отец умер.

Иокаста. Эдип!

Эдип. Оракул предсказал мне, что я стану его убийцей и мужем своей матери. Бедная Меропа! Она так стара, а мой отец Полиб умер своей смертью.

Иокаста. Насколько я знаю, в смерти отца не может быть ничего хорошего.

Эдип. Я ненавижу комедию слез и условностей. По правде сказать, я слишком юным ушел от отца и от матери, мое сердце давно оторвалось от них.

Вестник. Господин Эдип, осмелюсь…

Эдип. Осмелься, мальчик, это правильно.

Вестник. Ваше безразличие вовсе не безразличие, я все могу вам объяснить.

Эдип. Это что-то новое.

Вестник. Я должен был начать с конца. На смертном одре царь Полиб повелел рассказать вам, что вы ему были всего лишь приемным сыном.

Эдип. Что?

Вестник. Мой отец, пастух Полиба, вас нашел когда-то на холме, где бродят дикие звери. Он был беден, найденыша отнес царице, которая скорбела о том, что у нее нет детей. Потому мне и оказали честь, поручив чрезвычайную миссию при фиванском дворе.

Тиресий. Юноша устал после долгой дороги. Вдобавок он прошел через город, полный нечистых миазмов. Не лучше ли дать ему возможность освежиться, отдохнуть? А потом вы его допросите.

Эдип. Вы хотите продлить пытку, Тиресий. Вы ждете, что моя вселенная обрушится. Вы меня плохо знаете. Рано радуетесь. Быть может, я доволен тем, что я подкидыш.

Тиресий. Я лишь хотел вас оградить от пагубной привычки спрашивать, все узнавать, пытаться все понять.

Эдип. Черт возьми! Да окажись я сыном муз или бродяги, я все равно спрошу без страха и все узнаю.

Иокаста. Эдип, любовь моя, он прав. Ты возбужден… возбужден… ты веришь всему, что тебе рассказывают, а потом…

Эдип. Вот оно как! Ну это уже слишком! Я могу снести любой удар — вы знаете, а тут все будто сговорились не позволить мне узнать свое происхождение.

Иокаста. Никто не сговорился… милый… но я тебя знаю.

Эдип. Ошибаешься, Иокаста. Меня больше никто не знает: ни ты, ни я, никто… (Вестнику.) Не дрожи, малыш. Говори. Что дальше?

Вестник. А дальше я ничего не знаю, господин Эдип, только что отец вас нашел полумертвым, подвешенным к ветке за раненые ноги.

Эдип. Так вот откуда мои знаменитые шрамы.

Иокаста. Эдип, Эдип… иди сюда, наверх, а то можно подумать, что тебе нравится острым ножом растравлять свои раны.

Эдип. Так вот они, мои пеленки, вот она, охотничья история — ложь, как и все. Ну что же, право! Может быть, я сын дриады и лесного божества, вскормленный среди волков. Рано радуетесь, Тиресий.

Тиресий. Вы несправедливы…

Эдип. Во всяком случае, царя Полиба я не убивал, но… дайте подумать… я убил одного человека.

Иокаста. Ты?

Эдип. Да, я. Но успокойтесь, это произошло случайно, просто не повезло. Да, я убил, жрец, но версию отцеубийства вы, уж пожалуйста, сразу сбросьте со счетов! Я поссорился со слугами и убил их хозяина, старика. Он путешествовал. И это было на перекрестке Давлийской и Дельфийской дорог.

Иокаста. На перекрестке Давлийской и Дельфийской… (Исчезла, будто утонула.)

Эдип. Вот, можно состряпать чудную катастрофу. Что, это был мой отец? «О небо, мой отец!» Но с инцестом-то как быть, господа? А, что думаешь, Иокаста? (Оборачивается и видит, что Иокаста исчезла.) Отлично! Семнадцать лет счастья, безупречное царствование, двое сыновей, две дочери, и стоит только благородной даме узнать, что я теперь неизвестно кто (а сначала она меня таким и полюбила), как она уже спиной поворачивается. Надулась! Пусть дуется! А я останусь наедине с собственной судьбой.

Креонт. Твоя жена больна, Эдип. Чума всех нас лишила духа. Боги наказали город и ищут жертву. Между нами чудовище. Они желают, чтоб его разоблачили и изгнали. Целыми днями полиция тщетно сбивается с ног, а на улицах растут горы все новых трупов. Ты понимаешь, какого подвига требуешь от Иокасты? Ты отдаешь себе отчет в том, что ты мужчина, а она женщина, немолодая женщина, мать, которая боится, чтобы ее дети не заразились? Прежде чем попрекать ее взбалмошным поступком, ты мог бы найти ей оправдание.

Эдип. Узнаю милого шурина. Идеальная жертва, чудовище, что прячется среди нас… Совпадение на совпадении… и так славно получится, при помощи жрецов и полиции, запутать фиванский народ и доказать ему, что это я.

Креонт. Вы говорите глупости!

Эдип. Я думаю, что вы способны и на худшее, мой друг. Но Иокаста… тут другое дело… Она так странно повела себя. (Зовет.) Иокаста! Иокаста! Где ты?

Тиресий. Казалось, что она на грани срыва. Отдыхает… Оставьте ее в покое.

Эдип. Пойду… (Подходит к молодому стражнику.) А вообще-то… вообще…

Вестник. Ваша светлость?

Эдип. Пронзенные ступни… связанные, гора… Ну как же я сразу не догадался!.. А я еще не понимал, почему Иокаста… Трудно расстаться с загадками… Господа, я не сын дриады. Представляю вам сына кастелянши, ребенка из народа и произведенного на свет в ваших местах.

Креонт. Это что за сказки?

Эдип. Бедная, бедная Иокаста! Сам того не зная, я рассказал ей однажды, что думаю о собственной матери… Все теперь понятно. Она, наверное, в отчаянии, в ужасе… Короче… подождите меня здесь. Очень важно от нее услышать все ответы, чтобы больше ничего не осталось во тьме, и пусть этот глупый фарс завершится.

Выходит через центральную дверь. Тотчас же Креонт устремляется к вестнику, хватает его и поспешно выталкивает со сцены влево.

Креонт. Он с ума сошел! Что это за история?

Тиресий. Не двигайтесь. Оракул приближается из глубины веков. Молния нацелена на этого человека, и я вас попрошу, Креонт, позволить молнии исполнить свой каприз. Так что стойте неподвижно и ни во что не вмешивайтесь.

Внезапно в лоджии появляется Эдип. Он вырван с корнем, он разъят на части. Рукой он опирается о стену.

Эдип. Вы мне ее убили…

Креонт. Убили?

Эдип. Вы мне ее убили… Она там… повесилась… повесилась на шарфе… Умерла… Господа, она умерла… все кончено… кончено.

Креонт. Умерла! Я иду наверх…

Тиресий. Стойте… жрец вам приказывает. Это бесчеловечно, я знаю. Но круг замыкается. Мы должны лишь молчать и не двигаться.

Креонт. Но вы не можете запретить брату…

Тиресий. Могу. Оставьте легенду в покое. Не вмешивайтесь.

Эдип (в дверях). Вы мне ее убили… она была… мечтательная… слабая… больная… Вы заставляете меня сказать, что я убийца. Кого же я убил, господа? Я вас спрашиваю! Нечаянно, только по неловкости… какого-то старика, старика на дороге, никому не известного.

Тиресий. Вы нечаянно убили супруга Иокасты, царя Лайя.

Эдип. А, подлые вы души!.. Глаза мои открылись! Заговор продолжается… да это еще хуже, чем я думал… Вы убедили бедную Иокасту в том, что я убийца Лайя… что я убил царя, чтобы она была свободной, чтобы стать ее супругом.

Тиресий. Вы убили супруга Иокасты, Эдип, царя Лайя. Я знаю это с очень давних пор, и вы лжете: я этого не рассказал ни вам, ни ей, ни Креонту. Я никому ничего не сказал. Вот ваша благодарность за мое молчание.

Эдип. Лай! А вот тогда как получается: сын Лайя и кастелянши! Сын молочной сестры Иокасты и Лайя.

Тиресий (Креонту). Если вы хотите действовать, не медлите. Поспешите. У всякой твердости есть свои пределы.

Креонт. Эдип, моя сестра умерла по вашей вине. Я молчал только из жалости к Иокасте. Теперь мне кажется бесполезным бесконечно бродить в ложных потемках. Отвратительная драма требует развязки, и я нашел ее интригу.

Эдип. Интригу?

Креонт. Тайна тайн открывается тем, кто ищет. Честнейший человек, поклявшийся молчать, когда-нибудь проговорится жене. Она расскажет все подруге, и так далее. (В кулису.) Войди, пастух.

Появляется старый пастух. Он дрожит.

Эдип. Кто этот человек?

Креонт. Тот, кто отнес тебя, израненного и связанного, на гору по приказу твоей матери. Пусть признается во всем.

Пастух. Заговорить для меня было равносильно смерти. Государи, почему я не умер раньше, чем настал этот час?

Эдип. Так чей я сын, скажи мне, человек. Ну, бей, скорее!

Пастух. Увы!

Эдип. Я рядом с тем, что невозможно слышать.

Пастух. А я… с тем, что невозможно сказать.

Креонт. Нужно сказать. Я так хочу.

Пастух. Ты сын Иокасты, твоей жены, и Лайя, которого ты убил на перекрестке трех дорог. Кровосмеситель и отцеубийца, да простят тебя боги.

Эдип. Я убил того, кого не нужно было убивать, женился на той, которую нельзя было брать в жены. И я продолжил то, чего не полагалось делать. Свет пролит… (Уходит.)

Креонт прогоняет пастуха.

Креонт. О какой кастелянше, о какой молочной сестре он говорил?

Тиресий. Женщины не могут хранить молчание. Иокаста, видимо, хотела прощупать почву и приписала преступление кому-то из прислуги.

Он взял Креонта под локоть и слушает, поникнув головой. Раздается глухой шум. В лоджии появляется Антигона. Волосы ее растрепаны.

Антигона. Дядя! Тиресий! Скорее поднимайтесь, это ужасно! Я услышала, что в спальне кто-то кричит; мамочка не двигается, а папочка катается по мертвому телу и тычет себя в глаза ее огромной золотой булавкой. И кровь повсюду. Мне страшно! Мне страшно… поднимайтесь… скорее поднимайтесь… (Снова исчезает.)

Креонт. Теперь уже никто не запретит…

Тиресий. Запретит. Я запрещаю. Говорю вам, Креонт, шедевр ужаса вот-вот завершится. Ни слова, ни жеста. Бесчестно будет бросить даже тень.

Креонт. Но это чистое безумие!

Тиресий. Это чистая мудрость… Вы должны признать…

Креонт. Нет, никогда. Но впрочем, власть переходит в наши руки.

Когда, освободившись, он устремляется к двери, створки ее открываются, и появляется слепой Эдип. Антигона ухватилась за его одежды.

Тиресий. Стой!

Креонт. Я схожу с ума. Зачем, зачем он это сделал? Ведь лучше умереть.

Тиресий. Нет, честолюбие ему не изменило: он хотел стать счастливейшим из людей, теперь он хочет быть несчастнейшим.

Эдип. Пусть меня прогонят, пусть меня прикончат, пусть побьют камнями, пусть уничтожат отвратительного зверя!

Антигона. Отец!

Эдип. Оставь меня… не трогай меня за руки, не приближайся.

Тиресий. Антигона! Вот мой посох авгура, отдай ему, пусть принесет ему удачу.

Антигона целует руку Тиресия и относит палку Эдипу.

Антигона. Тиресий тебе дарит свою палку.

Эдип. Он здесь? Я принимаю, Тиресий… принимаю… Вы помните, как восемнадцать лет назад я прочел в ваших глазах, что я ослепну, и не смог понять. Теперь я вижу ясно, Тиресий, но это очень больно. Мне больно… тяжелый будет день.

Креонт. Нельзя его отпускать в город: это будет чудовищный скандал.

Тиресий (тихо). В чумном городе? И потом, вы же знаете, что они видели в Эдипе царя, которым он хотел казаться, они не увидят, какой он царь на самом деле.

Креонт. Вы что, хотите сказать, что он станет невидим, потому что слепой?

Тиресий. Почти что.

Креонт. В таком случае, с меня довольно ваших загадок и символов. У меня своя голова на плечах, а ногами я твердо стою на земле. Я отдам приказания.

Тиресий. Вы создали хорошую полицию, Креонт. Но там, где этот человек, она безвластна.

Креонт. Я…

Тиресий хватает его за локоть и ладонью зажимает ему рот. Ибо в дверях появилась Иокаста. Мертвая Иокаста, белая, красивая. Глаза ее закрыты. Длинный шарф обмотан вокруг шеи.

Эдип. Иокаста! Ты! Ты жива!

Иокаста. Нет, Эдип. Я умерла. Ты меня видишь, потому что ты слепой. Другие не способны меня видеть.

Эдип. Тиресий слеп…

Иокаста. Быть может, он меня и видит. Смутно… но он любит меня, он никому не скажет.

Эдип. Жена, не трогай меня!..

Иокаста. Твоя жена умерла. Она повесилась, Эдип. Я твоя мать. Мать спешит к тебе на помощь. Как же ты пойдешь, хотя бы спустишься по этим ступеням, бедный мой малыш?

Эдип. Матушка!

Иокаста. Да, да, малыш, ребенок мой… Все что людям кажется таким ужасным, если бы ты знал, как видим это мы отсюда, из этих мест, где я обитаю… Если бы ты знал, насколько это бессмысленно.

Эдип. Я еще на земле.

Иокаста. Ты на краю земли…

Креонт. Он говорит с тенями, он бредит, у него горячка, я не могу позволить этой девочке…

Тиресий. Они под надежной охраной.

Креонт. Антигона! Антигона! Слышишь, я тебя зову?

Антигона. Я не хочу к дяде! Не хочу! Не хочу оставаться дома. Папочка, папочка, не покидай меня! Я поведу тебя, дорогу укажу!

Креонт. Неблагодарная порода!

Эдип. Нельзя, Антигона. Будь умницей… я не могу взять тебя с собой.

Антигона. Можешь! Можешь!

Эдип. И ты оставишь Исмену одну?

Антигона. Ей надо быть с Этеоклом и Полиником. Уведи меня, умоляю! Умоляю тебя! Не оставляй меня одну! Не оставляй меня у дяди! Не оставляй меня дома!

Иокаста. Такая гордая малышка. Она воображает, что будет твоим поводырем. Не надо ее разуверять. Возьми ее с собой. Я все устрою.

Эдип. О! (Подносит ладонь к голове.)

Иокаста. Тебе больно?

Эдип. Да, голова болит, затылок. И руки. Как ужасно!

Иокаста. Пойдем к фонтану, я омою твои раны.

Эдип (почти без сознания). Мама…

Иокаста. И надо же, кошмарный этот шарф и жуткая булавка. Как я и предсказала.

Креонт. Это не-воз-мож-но! Я не дам этому безумцу просто так уйти с Антигоной. Я обязан…

Тиресий. Обязан! Они тебе больше не принадлежат. И не в твоей они власти.

Кроит. Кому, кому они принадлежат?

Тиресий. Народу, поэтам, чистым душам.

Иокаста. В путь! Держись крепче за платье… не бойся.

Они отправляются в путь.

Антигона. Пойдем, папочка, пойдем скорее отсюда…

Эдип. Где начинаются ступени?

Иокаста и Антигона. Сначала нужно перейти площадку…

Исчезают… Мы слышим, как Антигона и Иокаста говорят хором, слово в слово.

Иокаста и Антигона. Осторожно… считай ступени… один, два, три, четыре, пять…

Креонт. Допустим, они выйдут из города, кто приютит их, кто примет под крыло?

Тиресий. Слава.

Креонт. Скажите лучше, стыд, бесчестие.

Тиресий. Кто знает?

Занавес

Перевод с французского С. Бунтмана

Примечания

1

В книге никак не озаглавлено, однако по сути является ПРОЛОГ-ом к пьесе.

Content

Жан Кокто. Ужасные дети. Адская машина

Ужасные дети

Часть I

Часть II

Адская машина

Акт I. Призрак

Акт II. Встреча Эдипа и Сфинкса

Акт III. Брачная ночь

Акт IV. Эдип-царь

Примечания