Леонид Милош

Братья по крови

Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог — есть любовь…

Библия

Глава первая

1997 год

Казино «Алкатель» находилось в самом центре города на небольшой и не очень шумной улочке. Ровно в шесть часов вечера к казино подъехали три иномарки, сверкающие зеркальной чернотой, — большие, устрашающие и мрачные. Из машины, не торопясь, вышло человек десять здоровых молодых ребят, которые уверенно направились к входу в казино. Про таких парней рядовой обыватель говорит — крутые.

Возглавлял эту мрачную процессию крупный мужчина средних лет в легком сером пальто из кашемира, в белой рубашке с черным галстуком. У самого входа он обернулся к одному из своих спутников:

— Гриша, блокируй вход, и вместе с Костоломом быстро наводите порядок. А я буду говорить с этой сукой.

Гриша молча кивнул и сделал знак Костолому — держись ближе.

— Вы в казино? — остановили процессию у входа двое охранников, одетые в лягушачью форму. У одного из них в кармане виднелась рация, у второго на поясе кобура и короткая резиновая дубинка.

— Да, братишка, покатать пришли, — беззаботно ответил мужчина в кашемировом пальто, уверенно проходя внутрь здания.

Охранники попытались остановить гостей, внешний вид которых внушал явное недоверие, но не успели. Все произошло так стремительно и быстро, что они ничего и не поняли. Гриша с Костоломом метнулись в их сторону, несколько коротких ударов, — и оба охранника лежат без сознания на мраморном полу холла. Случайные посетители с удивлением смотрят на происходящее, а одна из дам даже нервно вскрикнула.

— Все в порядке, господа, не беспокойтесь, просто смена караула, — усмехнулся мужчина в кашемировом пальто и, минуя гардероб, быстро стал подниматься на второй этаж.

У входа в казино остались двое парней в кожанках, словно чекисты двадцатых, только на современный манер; остальные последовали за кашемировым пальто.

В игорном зале народу было не так много. Основная масса посетителей собралась в баре, откуда доносилась плавная приглушенная музыка.

На вошедших почти никто не обратил внимания, только здоровый детина в темном костюме с бабочкой профессиональным взглядом сфотографировал незнакомцев и сразу почувствовал неладное. Он поспешил навстречу кашемировому пальто, но неожиданно перед ним вырос Костолом, и в следующую секунду детина с бабочкой бесшумно опустился на пол, согнувшись пополам и судорожно схватившись за живот. Чьи-то крепкие руки с ходу подхватили обмякшее тело здоровяка и, затащив в туалет, захлопнули за ним дверь. А вот и кабинет директора.

— Здравствуйте, — улыбаясь во весь рот, полный золотых зубов, произнес кашемировый человек, резко открыв дверь директорского кабинета.

Директор сначала удивленно, а в следующую секунду уже с испугом посмотрел на вошедших.

— Зд-д-дравствуйте, — заикаясь, начал выдавливать из себя директор, но незнакомец перебил его.

— Ну что, давай познакомимся, Ефим Аронович! — Незнакомец без приглашения по-хозяйски растянулся в мягком плюшевом кресле напротив директорского стола. Меня Семеном Николаевичем зовут, а это мои люди, не обращай на них внимания.

Директор ошарашенно смотрел на мрачные лица не знакомцев, уже догадываясь о содержании предстоящей беседы. Наверняка это люди Креста, который являлся со учредителем нескольких казино города и в то же время предоставлял им «крышу». Но в последнее время другим соучредителям, не менее крутым чем Крест, очень не нравилось это деловое партнерство. Они постепенно стали открывать новые казино — более дорогостоящие и красивые, уже без участия Креста, и «крыша» там была тоже другой Ефим Аронович все это прекрасно знал, потому что сразу же принял сторону тех, кто ему казался более сильным и кто больше платил. А платили ему больше именно конкуренты Креста.

Ефим Аронович, казалось, целую вечность нащупывал под своим массивным дубовым столом кнопку вызова охраны, и вот наконец дрожащий палец уперся в нее.

— Итак, Ефим Аронович, я должен вам сделать официальное заявление, — продолжал Семен Николаевич откровенно издевательским тоном. — Диспозиция такова, что вы нас просто кинули. Взяли и кинули, как лохов каких-то. Ну, нельзя же так в самом деле, Ефим Аронович!

— Кого это вас? — глухо спросил директор и почувствовал, как его лысина взмокла.

Человек в пальто хмуро сдвинул брови и многозначительно посмотрел на бледное лицо собеседника. Специально выдержав паузу для эффекта, он произнес:

— Ну-у, Ефим Аронович, вы же взрослый и умный человек. Я от Ивана Никитича, которого все в городе называют Крест. Иван Никитич поручил мне…

Договорить он не успел, за дверью послышалась какая-то возня.

— Гриша! — коротко бросил Семен Николаевич, кивнув в сторону двери. — Разберись!

Гриша и Костолом торопливо встали и прямо в дверях столкнулись нос к носу с четырьмя крепкими ребятами в темных костюмах. Двое налетчиков Семена Николаевича, охранявшие вход в директорские апартаменты, беспомощно лежали на полу. С ними справились очень быстро. Гриша с резким гортанным воплем сделал шаг вперед и одновременно выкинул в горло противнику сжатый кулак. Ноги охранника подкосились. Костолом, умело блокируя удары, уже крушил остальных. Наконец сопротивление было подавлено. Всех четверых стражей казино запихали в кабинет Ефима Ароновича.

— Итак, продолжим, — повернулся Семен Николаевич к насмерть перепуганному директору. — Вы за нашей спиной открываете новые фирмы, пользуетесь нашими связями, а значит, и нашими деньгами. Ведь связи — это деньги, не так ли, Ефим Аронович? Нехорошо, очень нехорошо. Скорешились с нашими конкурентами, получаете от них деньги на организацию новых казино, а нам ни слова.

— С чего это вы взяли? — с трудом выдавил из себя Ефим Аронович.

Предчувствие беды уже не отпускало его, холодные щупальца страха медленно подбирались к горлу.

Семен Николаевич молчал, а его милая змеиная улыбочка наводила еще больший ужас. Неужели где-то получился прокол? Ведь он, Ефим Аронович, умный и дальновидный человек, все предусмотрел. Он не пацан зеленый, а старый хитрый еврей. Нет у них против него фактов, на понт берут, молокососы!

Ефим Аронович постарался взять себя в руки.

— Простите, э…

— Семен Николаевич, — подсказал незнакомец.

— Да, Семен Николаевич, я что-то не очень вас понимаю. Вы врываетесь в мой кабинет, бьете моих людей. Ведь я же исправно плачу Кресту… э-э… то есть, простите, Ивану Никитичу, его долю, тридцать процентов прибыли, и за «крышу» — двадцать пять тысяч долларов, с пяти казино по пять тысяч. Я ничего не понимаю.

Семен Николаевич с той же вежливой и по-прежнему ехидной улыбочкой щелкнул пальцами и, не поворачивая головы, обратился к кому-то из своих:

— Витек, прокрути машинку для нашего уважаемого Ефим Ароныча.

Один из парней молча достал из кармана миниатюрный диктофон, щелкнул клавишей. В следующее мгновение Ефим Аронович узнал свой голос.

«— Алло, Коля, это я, Ефим.

— Привет, старина, ну, как у тебя?

— Все готово. «Черный кот» и «Игрок» уже можно запускать.

— Молодец.

— Деньги когда я могу получить?

— Не беспокойся, Ефим, ты нас знаешь, мы не подведем. Свои сто штук баксов получишь завтра, на даче у Михал Иваныча. Ну, и твоя доля пятнадцать процентов в каждом заведении неприкосновенна.

— Хорошо. И насчет Креста не забудьте, а то сами знаете. От этого кровососа спасения нет.

— Не волнуйся, еще пару казино откроем и твою сеть будем прикрывать. Ты их грамотно разоришь, а вместе с ними и Креста на дно пустишь. Он от тебя сам отвяжется…».

Потом из динамика зазвучала другая кассета. Другой разговор, но на ту же тему.

Ефим Аронович, замерев, слушал. Его тело сковал липкий страх, сердце больно давило и все глубже опускалось в какой-то мешочек, который вот-вот должен лопнуть. Неужели эти сволочи прослушивали даже его сотовый телефон и машину? С рабочего и домашнего он никогда ни о чем таком не говорил, только официоз и пустая болтовня с приятелями. Догадывался, с кем дело имеет. Но вот по сотовому он говорил обо всем. Но ведь они даже и номера телефона его не знали. Второй, «конспиративный», сотовый он зарегистрировал совсем на чужое имя. Как же это так получается?! Кошмар! Ужас! Что же сейчас будет? Бить будут или сразу?..

— Итак, Ефим Аронович, — продолжал Семен Николаевич, — слушать всю эту дребедень нам сейчас некогда, оставляю все эти пленки вам на память. А у нас к вам в связи с вышеизложенным есть деловое предложение. Первое — вы должны заплатить штраф в двести тысяч долларов; второе — передать нам свою долю в пятнадцать процентов с казино «Черный кот» и «Игрок»; третье — увеличить нашу долю в пяти казино до пятидесяти процентов и повысить оплату за охрану — до сорока тысяч баксов в месяц за все объекты. Это предложение Ивана Никитича, — он снова выдержал паузу для эффекта, и уже очень жестко, с угрозой в голосе добавил: — И не забудьте, вы его человек, на его деньги поднимались, а за такие подставы у нас обычно по головке не гладят. Ну как, устраивает наш вариант?

Ефим Аронович был раздавлен. Его толстое брюшко подобралось, руки судорожно вцепились в край стола. В голове творилась полная сумятица. Сейчас он понимал лишь одно: у него забирают все. Все, что он заработал с таким трудом за последние десять лет каторжного труда. Все деньги, все доли. Оставят только почетное кресло президента акционерной фирмы «Игрок». И другого выхода у него нет. Или деревянный ящик и море цветов, или продолжать и дальше тянуть лямку, но только уже за бесплатно… А ведь его заверяли, обещали. Его задача была открыть два новых казино, которые смогли бы затмить все остальные, дать прибыль, и тем самым доказать, что он, Ефим Аронович, стоящий партнер. Возьмите его в долю и избавьте от Креста. И ему это было твердо обещано.

Ефим Аронович сидел и лихорадочно думал. С одной стороны, с Крестом шутки плохи. Но с другой, те люди, которым сейчас верой и правдой служит Ефим Аронович, сильнее Креста, а значит, как во все времена, у них и прав больше. Они смогут отодвинуть Креста в сторону и забрать весь игорный бизнес в свои руки. Кто такой Крест — вчерашняя дворовая шпана, уголовник! А его конкуренты по игорному бизнесу — бывшая партноменклатура с мощными связями во властных структурах города и сильной финансовой поддержкой за рубежом. Ни один серьезный человек с Крестом дела иметь не будет, тем более западные компании. Это только он, Ефим Аронович, старый дурак, связался в свое время. Угораздило же…

— Что-то пауза у нас затянулась, — вывел его из задумчивости Семен Николаевич, его губы снова растянулись в змеиной улыбочке, рот засверкал золотом. — Если вариант Ивана Никитича вас не устраивает, готовы выслушать встречные предложения.

Голова Семена Николаевича почти такая же лысая, как и у Ефима Ароновича, только он гораздо моложе, сильнее и злее. И кличка у него — Горчичник. Так Семена прозвали за то, что «лечить» клиентов умеет. После такого «лечилова» очень жжет, как после горчичника. Рожа у Семена и правда страшная, вон, два дня, наверное, специально не брился, чтоб позлее выглядеть, но говорит культурно — умеет вести переговоры, дипломат хренов. Хотя в прошлом тоже, наверняка, урка. И до чего же наглый, так и прет буром! А какие могут быть другие предложения у Ефима Ароновича? Никаких! Тупик. И этот наглый, лысый, молодой и крутой прекрасно знает, что поймал старого еврея, прищучил. Остается только впрячь его хорошенько да поехать, посвистывая в воздухе плеткой и по бокам охаживая, чтоб бежал пошустрее. А когда шестой десяток на носу, резвость-то не та, так и мотор запороть можно.

— Я… э-э… сейчас не готов, — промямлил Ефим Аронович. — Я уважаю Ивана Никитича и не собираюсь с ним рвать деловых отношений.

— Это мы уже поняли, — жестко заметил собеседник в кашемировом пальто.

— Но понимаете, как бы это точнее выразиться, я не имею пятнадцати процентов в тех казино, они принадлежат другим людям, и я готов организовать встречу с ними Ивану Никитичу.

— Встретимся, не беспокойся.

Снова Семен Николаевич перешел на «ты».

— И ста тысяч я не получал, — продолжал мямлить Ефим Аронович, — меня обманули, я хотел сказать обо всем Ивану Никитичу, но мне было стыдно. Я понимаю, что поступил… э-э… не совсем хорошо. Но я остался у разбитого корыта, эти мерзавцы меня обманули, вы просто не все знаете.

— Что-то я плохо вас понимаю, Ефим Аронович, вы не хотите принять наше предложение?

— Ну почему же, почему… Просто у меня нету… сейчас… э-э, как бы это сказать…

— Ты! Сука жирная! — вдруг взорвался Семен, и его и без того грубое лицо перекосила злая гримаса. — Тащи сюда своего главбуха, я из него душу сейчас выну, и готовь бабки, понял?!

Ефима Ароновича затрясло. С ним уже давно никто так не разговаривал — с тех самых пор, когда весь город узнал, что он теперь работает с Крестом. А ссориться с Крестом не у каждого появлялось желание.

Через минуту люди Семена Николаевича приволокли за шиворот главбуха АО «Игрок». Тот тоже был в возрасте, далеко за пятьдесят, тоже еврей, и такое бесцеремонное обращение незнакомцев шокировало его. Он непонимающе смотрел на своего генерального директора и попытался возмутиться, но слабо, так как тоже испытывал страх перед этими молодчиками.

— Ефим Аронович, что это за люди, что это значит?!

— Заткнись, бля! — грубо осадил главбуха Семен. — Давай, потроши всю кассу, бабки готовь!

— Но…

Договорить главбух не успел, Гриша резко ударил его в челюсть; тот беспомощно повалился прямо под широкий директорский стол.

— Но зачем же так! — тихо и испуганно пробормотал Ефим Аронович. — Не надо его бить, прошу вас… Я подумаю… Мы договоримся… Я уверен… А так, ведь это грабеж!..

— Да, Ароныч, это обычный гоп-стоп, — невозмутимо усмехнулся главарь рэкетиров. — Мы будем с тобой так же поступать, как и ты с нами! Ты нас паришь, а мы по-простому, по-нашенскому. А то непонятуха какая-то!

— Не надо, прошу вас!

— Я жду.

— Но я хочу лично переговорить с Иваном Никитичем.

— Он сейчас очень занят, и ты очень мелкий клерк, чтобы лично с ним базарить, — Гриша пнул ошалело глядящего на все происходящее главбуха. Тот от неожиданного удара дернулся, судорожно схватился обеими руками за пах. — Давай, падла, иди готовь бабки. Не ясно сказано, что ли?! И все выгребай, понятно?!

Двое ребят Семена быстро вытолкали главбуха в коридор.

Ефим Аронович, ошарашенный, смотрел на происходящее и не верил своим глазам. В такое было трудно поверить. Это же казино Михаила Ивановича! И вот так — внагляк забрать из него деньги, — это же война! Да у этих парней, что, совсем башка не варит?! Ведь не отморозки какие-то дешевые, а люди самого Креста. А дураков тот не держит.

— Мы тут у тебя будем теперь частенько хулиганить, — как бы между прочим сказал Семен Николаевич. — Чтобы умишка набрался.

Боевики Семена уже вовсю разошлись в зале казино. Съездили по зубам одному из крупье, оттолкнули в сторону нескольких посетителей, играючи схватили за задницу одну из дам. Народ поспешил к выходу, тягаться силами с этими крепышами никто не решался. И вообще, такое солидное казино отгрохали, а порядок навести не могут! Бардак, а не казино! Чтоб они сюда еще хоть одной ногой — да ни в жизнь!

Нескольких работников казино боевики вытолкали на улицу, по пути били окна, двери, мебель. Кто-то из посетителей попытался защищаться, неуклюже пнул одного из парней.

— Я вам покажу, — орал взбешенный посетитель, — я своих пацанов пришлю! Давай забьем «стрелку»! Ты, суча… — договорить он не успел. Ударом в челюсть рэкетир опрокинул его, затем выпихнул на улицу и стал добивать ногами. Тело бедняги катилось по тротуару прямо к проезжей части. Но крепыш не останавливался; как заведенный продолжая молотить свою жертву ногами, он выкатил того на дорогу.

Белые «Жигули» шестой модели резко взвизгнули тормозами — чуть не наехали на дерущихся. Боевик не обращал на остановившиеся «Жигули» никакого внимания, пусть стоит и ждет, пока он как следует не отделает этого идиота.

— Эй, приятель, может, освободишь дорогу? — раздался из машины недовольный мужской голос.

— Засохни, козел! — огрызнулся парень, даже не глядя в сторону незнакомца.

Из «шестерки» молча вышел мужчина. Крепкий, среднего роста, лет сорока пяти, не меньше, на подбородке еле заметный маленький косой шрам. Ему одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что здесь происходит. У входа в казино шла потасовка, кто-то что-то не поделил. Мужчина неторопливо приблизился к парню, тот только сейчас посмотрел на него. Парень хотел обматерить мужика, открыл было уже рот, но слова застряли в горле — перед глазами что-то мелькнуло, и послышался хруст сломанного предплечья.

Парень с диким стоном рухнул на тротуар. Мужчина наклонился к нему и нанес еще один удар. Парень затих. Двое боевиков, которые разгоняли посетителей у входа, все это видели. Они мгновенно подскочили к незнакомцу:

— Эй, фраерок!

Один из парней тут же принял боевую стойку каратиста и нанес незнакомцу удар ногой. Но нога пролетела мимо, зато горло парня наткнулось на такой мощный удар, словно его огрели толстым железным прутом. Лицо незнакомца по-прежнему не выражало никаких эмоций — холодное спокойствие и невозмутимость. Молниеносное и короткое движение ногой с выпадом прямо в коленную чашечку второго парня, очень неприятный хруст ломаемых костей, и парень, с выпученными от мучительной боли глазами и с вывернутой в обратную сторону ногой, завалился на бок. Заорать он Даже не успел, сознание покинуло его от болевого шока.

— Степаныч, поехали, мы опаздываем, — крикнул из белой машины водитель.

— Успеем.

Степаныч помог валяющемуся на середине дороги мужчине подняться, отвел в сторону, усадил на тротуаре. Сам быстро вернулся к машине. И уже хотел сесть, как со стороны казино его кто-то окрикнул:

— Подожди, мужик, не торопись!

Впереди бежал Гриша, за ним Костолом, а следом еще четверо парней. В руке одного из них виднелся нож, у другого — телескопическая металлическая дубинка.

Степаныч сразу же определил в толпе приближающихся парней наиболее опасного — Костолома, хотя в руках у того ничего не было. Обманным движением он нырнул под занесенную для удара руку Гриши и нанес резкий удар Костолому. Тот не ожидал его и не успел закрыться, как почувствовал ощущение полета и сильной боли в переносице. Когда Костолом открыл глаза и с трудом приподнялся на локте, он увидел, как двое незнакомых мужиков, будто в каком-то фильме-боевике, ломали одного за другим его приятелей. Не били, а именно ломали, словно дохлых, щуплых цыплят. И те после каждого удара покорно падали и беспомощно подставляли свои мощные накачанные тела под новые удары. Такую бойню Костолом видел впервые, и впервые в жизни ему стало страшно, потому что как бывший чемпион города по карате он понимал, что эти люди не бьют, а калечат, убивают… И Костолом, закрыв глаза, молча опустился вниз, стараясь пересилить раскалывающую пополам голову боль.

Где-то вдалеке раздался вой милицейской сирены. Двое пассажиров «Жигулей» быстро рванули обратно к машине и, оставив после себя с десяток покалеченных и переломанных парней, быстро умчались прочь.

Между тем в офисе казино Семен Николаевич все еще говорил, а Ефим Аронович понуро молчал и слушал. Страх не отпускал его, клещами сжимая сердце. Неожиданно в кабинет ввалились трое охранников казино, бесцеремонно схватили Семена Николаевича и стали беспощадно избивать его. Ефим Аронович даже вскочил от неожиданности со своего директорского кресла и отпрянул к стене. Куда делись эти бравые налетчики?! Боже, что происходит?!

— Не надо!.. Суки!.. А-а-а!.. Больно!.. — вопил во все горло Семен Николаевич. Его нарядное песочного цвета пальто было уже все перепачкано кровью, рубаха разорвана, галстук болтался, как измочаленная веревка. Охранники били его до тех пор, пока он не затих. Потом его грубо схватили и поволокли прочь.

И тут, глядя вслед волочащимся по ковру ботинкам Семена Николаевича, Ефим Аронович резко схватился за левую часть груди — где-то внутри лопнул мешочек, в котором еле-еле трепыхалось сердце. В глазах заплясали искорки, а затем все потемнело, поплыло, и он, теряя сознание, бессильно повалился на пол…

Невдалеке от казино, на противоположной стороне улицы, продавец апельсинов с удивлением наблюдал за этой потасовкой, очень напоминающей побоище. Выражение его лица быстро менялось в зависимости от перемены обстановки у здания казино. Когда белая «шестерка» помчалась прочь, продавец, краем глаза кося по сторонам, торопливо полез в один из ящиков с апельсинами, нащупал портативную рацию.

— Третий, третий, я седьмой, у меня ЧП, сам не понимаю, что происходит. Гости завязали драку с какими-то людьми из проезжающей мимо машины. Их всех уделали. Как поняли?

— Кого уделали?! Седьмой, ты чего там херню порешь!

— Я сам ничего не понял.

— Доложить четко!.. Мать твою!.. — рявкнула в ответ рация.

— Гости устроили погром в «общежитии», — четко отрапортовал «продавец». — Мимо проезжала машина, гости зацепили двух пассажиров, а те их чуть не поубивали, жутко смотреть было, Вон, все в крови лежат, смотреть страшно.

— А что за машина, кто такие?!

— Машина — белая «шестерка», номер не заметил, пассажиры незнакомые, оба в возрасте, лет за сорок. Похоже, случайная стычка.

Рация грязно выругалась. Видимо, «третий» был очень недоволен таким исходом событий.

Собеседник «продавца» под кодовым названием «третий» находился в соседнем доме на чердаке. Несколько секунд он размышлял, потом взял сотовый телефон и набрал номер кабинета начальника РУОПа. Теперь можно было не заботиться о конспирации, операция явно рушилась.

— Товарищ полковник, докладывает Фоменко. Похоже, у нас проблемы.

— Что случилось, майор?

— Из группы прикрытия только что доложили, что быки Горчичника сцепились с какими-то двумя случайными прохожими, точнее, те на машине проезжали, белая «шестерка», номер не рассмотрели, и эти двое всех переколотили.

— Как так переколотили? Ты что ерунду несешь! Какие еще к черту случайные прохожие! Мы должны их сегодня взять с деньгами, с поличным, понял?!

— Понял, товарищ полковник, но…

— Никаких но!!! — рявкнуло на другом конце провода.

— Владимир Анатольевич, — попытался успокоить своего грозного шефа майор Фоменко. — Я сам ничего не понял. Мне доложили, что какие-то случайные двое незнакомцев перебили всех бойцов Семена, и те сейчас пластом лежат у казино, все в крови, «скорую» уже вызвали. Так что брать-то некого будет.

На том конце телефона наступило молчание, майор нервно ждал нового приказа. Операция по захвату одной из бригад Креста явно провалилась.

— Они с прикрытием приехали? — наконец раздалось на том конце провода.

— Да. Местный угро, четверо, мои ребята их личность сейчас устанавливают. Они на милицейской машине в соседнем дворе торчат, конспираторы хреновы, двое в форме, а двое в штатском.

— Наши клиенты?

— Похоже, нет.

— Срочно в разработку.

— Есть, будет сделано. А моим что, сниматься?

— Снимайся, и так, чтобы тихо, чтобы никто ничего не заметил. Белую «шестерку» срочно в розыск. Я уверен, это не случайные люди. Чтобы просто так двое случайных проезжих справились с быками Горчичника, да я ни в жизнь не поверю! Значит, кто-то знал о нашей операции. Сегодня же найти мне эту белую «шестерку»!

— Слушаюсь! Сейчас же свяжусь с ГорГАИ и ОМОНом, постараемся их взять.

— Давай, действуй!

Иван Никитич тоже с нетерпением ждал известий из казино. До него уже давно доходили слухи о закулисных играх Ефима Ароновича. Слухи эти подтверждались фактами, и весьма неприятными. Месяц назад Крест приказал обложить Ароныча — поставить на прослушивание все его телефоны, в том числе и сотовый. Технический отдел в команде Креста был настолько современно оборудован и такие высококлассные специалисты его обслуживали, что любая государственная секретная спецслужба позавидовала бы!

Было время, когда Фима был никем и ничем — дырка от бублика. Работал официантом, потом барменом в ресторане. Это именно Крест засунул Фиму в администраторы и от ментовки спас, когда того накрыл БХСС с водкой-леваком. Да и сколько потом еще раз помогал. Выдал Фиме денег для организации коммерческого магазина, помог открыть казино. Это уже гораздо позже Ефим Аронович нашел кучу бизнесменов, которые согласились вложить деньги в его казино. Но все благодаря Кресту. Именно благодаря ему он стал тем самым Ефимом Ароновичем, у которого сейчас самая крупная сеть игорного бизнеса в городе под общей вывеской АО «Игрок». И вот теперь этот самый Ефим Аронович скурвился, продался конкурентам, очень мощным конкурентам. И надо же, что эти гады задумали?! Разорить Креста, «кинуть»!

Иван Никитич криво усмехнулся. Да, Фима выбрал себе мощных партнеров, один Михаил Иванович чего стоит, бывший первый секретарь обкома. Эти партнеры запросто свернули бы Кресту шею, если бы не одно «но». Крест был не один, не сам по себе. За ним тоже стоят люди и не менее мощные, чем Михаил Иванович. Иван Никитич прекрасно понимал, что он всего лишь мелкий механизм в огромной и очень мощной криминальной машине. Это ведь только его пацаны да братва в городе считают Креста самым крутым мафиози. На самом деле он пешка, и это его вполне устраивает. Иначе уже давно бы лежать ему со всеми причитающимися в таком случае почестями в каком-нибудь дорогостоящем мраморно-гранитном склепе. Лучше уж быть живой пешкой, чем выбывшим из игры ферзем.

Сейчас Иван Никитич знал лишь то, что его босс игорный бизнес из своих рук ни за что не выпустит и Михаилу Ивановичу горло запросто перегрызет. А вот Ефима Ароновича отпускать нельзя, он очень талантливый администратор и еще не один миллион зелененьких может принести. Его надо лишь попугать, самую малость — с громкими криками, с размахиванием кулаками. Для таких, как Ефим Аронович, этого вполне достаточно. Наказывать по-серьезному его никто не собирался. Поэтому Крест строго-настрого приказал Семену, чтобы ни одного волоска с головы дорогого Ароныча не слетело. Да, он, конечно, порядочная сволочь, но этот старый наивный еврей даже не догадывается, в какие заботливые руки он попал, из этих рук еще никто не вырвался. Даже Крест.

Наконец зазвонил телефон, от неожиданности Иван Никитич вздрогнул. Взял трубку и сразу узнал голос. Это был молодой, но очень толковый парнишка. Ему было поручено следить за всем происходящим в казино и в случае чего пустить в дело свою милицейскую прикрышку. Находился у Креста на ставке местный капитан из уголовного розыска. Свои парни из милиции должны были прикрывать ребят Семена от чужих милицейских и, если возникнут проблемы, первыми арестовать и увести их от греха подальше. Но то, что говорил сейчас этот парень, никак не укладывалось в мозгу Ивана Никитича.

— Какая белая машина? Какие мужики! Ты чего мне лепишь?!

Но Крест быстро взял себя в руки, он всегда умел сдерживать эмоции. Хотя на этот раз сдержаться было трудно.

— Гришу и Костолома тоже уделали? — с недоверием спросил он.

— Да, Никитыч, как фраеров всех сделали.

— Не может быть!

Крест, пораженный, стоял посреди комнаты с телефонной трубкой в руке и не знал, что ответить. Всю бригаду Горчичника перебили двое каких-то случайных мудаков из какой-то вонючей белой «шестерки». Да там что, Сталлоне со Шварценегером мимо проезжали, что ли?! Да один Костолом — обладатель черного пояса по карате — десяток любых спортсменов переломает так, что и глазом моргнуть не успеешь!

— Значит, говоришь, случайные люди?

— Да, Никитыч, головой отвечаю.

— Как бы эту голову не пришлось тебе же в задницу запихать, когда совсем другое окажется. Эти двое не случайно там появились, это люди Ароныча, или скорее всего — Михал Иваныча. Но ничего, мы их сегодня из-под земли достанем, я им лично яйца вырву. Они еще не знают, на кого нарвались. Но ничего, узнают. Позвони Маркелычу, путь все ГАИ поднимет и ОМОН и, вообще, всех этих ментовских бездельников. Объяви премию — десять тысяч баксов за этих говнюков. Потом свяжись с Пашей, пусть подтянет наших, тоже пусть не спят, ищут эту чертову «шестерку». Через пару часов сообщи о новостях.

Иван Никитич нервно положил трубку. Подошел в бару, достал из него бутылку виски «Джони Уокер». Не любил он это заграничное дерьмо, лучше водочки или даже самогону дернуть. Но мода и положение обязывали. Прямо из горлышка сделал несколько затяжных глотков, поморщился. Нутро потеплело. Теперь можно было снова подумать о деле. Мысли непроизвольно вернулись к белой машине и ее пассажирам. Это надо же, испоганили ему всю операцию с Аронычем. Теперь этот еврей, чего доброго, подумает, что у Креста и нормальных парней нет. Да, облажался Горчичник со своими братками! За такое, пожалуй, этим двоим стоит яйца вырвать. Чтобы знали, на кого руку подняли.

* * *

Белая «шестерка», не сбавляя скорости, проскочила — центр города и направилась к загородной трассе.

— Руку поцарапали, гады! — с досадой произнес пассажир.

Водитель краем глаза взглянул на рану своего товарища.

— Говорил же, Степаныч, на хрен нам этот молодняк сдался!

— Ничего, правильно сделали, этих шустряков учить надо. Если бы время было, я бы с ними более основательно поработал.

— Да уж куда еще! — усмехнулся водитель.

— Надеюсь, номер наш они не рассмотрели.

— Весь в грязи, лично замазывал, не должны.

— Машину, Саша, все равно надо сменить, засветились.

— Навряд ли, Степаныч. Подумаешь, случайная драка, кто нас искать будет?

— После того, как «скорая» приедет, думаю, что будут.

— Ну, к этому времени мы уже тю-тю, того.

Машина без происшествий выскочила на загородную трассу и слилась с общим автомобильным потоком. Ничем не приметный белый «Жигуль», может быть, только чуточку грязнее остальных машин. Сразу за постом ГАИ на ближайшей развилке свернули к лесу. Проехали метров триста, как перед ними, словно из-под земли, вырос человек. Он махнул рукой и приблизился к притормозившей «шестерке».

— Вовремя приехали, они все здесь, — сказал человек, обращаясь к Степанычу.

— Груз достал? — коротко спросил его Степаныч, вылезая из машины и внимательно всматриваясь в окружающий их лес.

— Все в порядке, шеф. Рации, телефон, стволы, одежда, документы и прочее барахло. Вон, под сосной лежит.

Водитель белой машины тоже вышел. Он был помоложе Степаныча, около сорока, серьезный, подтянутый, с короткими зачесанными на лоб светлыми волосами.

— Гена, сколько их там? — спросил Степаныч у второго своего товарища.

— На даче было двое охранников, потом приехал Михал Иваныч с тремя телохранителями и водитель, потом подкатил Тимофей с двумя охранниками. Итого десять человек.

— Одни мужики, это хорошо, работать проще, — подвел черту Степаныч. — Ну что, с Богом!

Втроем они стали распаковывать мешок, который доставил Гена. Каждый нацепил на голову тоненький ободок наушников с торчащим у самого рта миниатюрным черным микрофоном. Проверили связь. Потом Степаныч внимательно изучил два пистолета с глушителями, несколько раз щелкнув затвором. Достал из мешка шесть запасных обойм, две пузатые зеленые противопехотные гранаты, два ножа с угрожающе хищными лезвиями. Примерно таким же набором вооружился и Саша, один только Гена быстро и ловко собирал винтовку американского производства с оптическим прицелом.

— Слабое место — вход, — сказал Степаныч, обращаясь к Гене, — прикрываешь нас там. Просто так в эфир не выходим, — и, окинув взглядом своих товарищей, коротко скомандовал: — Все, начинаем работать.

Гена проворно и очень быстро вскарабкался на толстую сосну, достал бинокль. Оттуда совсем хорошо был виден находившийся поблизости особняк. Дом был большой, трехэтажный, с красивыми остроконечными флигелями из красного кирпича. Вокруг дома со всех сторон тянулся высокий пятиметровый забор. Прямо у входа над широкими металлическими воротами виднелась видеокамера и переговорное устройство. Такими же видеокамерами было нашпиговано и все вокруг по периметру забора, и внутри тоже, Степаныч это прекрасно знал. Правда, времени для подготовки операции у них совсем не было. Вызвали срочно, в пожарном порядке. Сутки на подготовку, и давай результат. Такую спешку Степаныч очень не любил, спешка не для профессионалов. Такой «объект», как Михаил Иванович, минимум месяц на подготовку требует. Маршрут движения, места, где чаще бывает, с кем бывает, что делает, что больше всего любит, привычки, наклонности, особенности характера и так далее. И вообще, можно ли «объект» убрать по-тихому, так сказать, естественной смертью? Ведь пуля — это крайний и не самый лучший вариант. Но на подготовку времени не было. На носу выборы, и там, наверху, шли свои политические игры, свои расклады. «Ну что ж, — подумал Степаныч, когда очень близкий друг попросил его об этой услуге. — Срочно, значит, будет срочно».

Только вот могут быть осложнения. Мало ли какие сюрпризы ждут там, за высоким забором?

Все эти видеокамеры и прочие хитроумные охранные штучки Степаныча сейчас особенно не беспокоили. Не воровать сюда идет. Главное, чтобы охранник открыл дверь а дальше уж дело техники.

Они приблизились к особняку. Степаныч надавил кнопку вызова.

— Кто там? — послышался из микрофона басистый недовольный голос.

— Это к Михал Иванычу от Грищенко, документы велели передать, они созванивались утром.

В микрофоне после небольшой паузы ответили:

— Мне ничего Михал Иваныч не говорил, а сейчас он занят, подождите минут десять.

— Мы, вообще-то, очень спешим, тогда передайте их ему сами, а если будут вопросы, Михал Иваныч сам с Грищенко свяжется.

Единственные сутки, которые были у Степаныча для подготовки операции, не прошли даром. Коттедж тщательно прослушивался. И сейчас Степаныч знал об утреннем звонке некоего Грищенко Михаилу Ивановичу по поводу каких-то документов. Но знал ли об этом охранник? Видимо, тоже знал, потому что ответил.

— Хорошо, сейчас.

Степаныч и Саша напряженно ждали, всеми своими внутренностями чувствуя, как пристально изучает их маленький черный глазок видеокамеры. Тоненькие ободочки наушников рации они предусмотрительно сдернули еще там, в лесу, когда проверяли связь. Наконец за дверью послышались шаги и щелчок автоматического замка. В следующую минуту Степаныч увидел в приоткрывшуюся щелку высокого крепкого телосложения мужчину в костюме и галстуке.

— Давайте, — протянул тот руку.

Степаныч подал папку с документами, и в ту же секунду приглушенно хлопнул выстрел. Охранник с аккуратной дырочкой во лбу уже мертвый повалился на землю, а двое нападавших ворвались внутрь. Мгновенно оценив ситуацию, тремя выстрелами уложили еще троих, которые виднелись у машины. Степаныч первым рванул к дому, за ним Саша. Расположение комнат внутри дома они не знали, приходилось ориентироваться наугад. В гостиной увидели еще двоих охранников, один из них сунул руку за пазуху, но не успел. Глухие хлопки — и оба безжизненно лежат на полу.

— Шестеро готовы, осталось четверо, — тихо, не поворачивая головы, произнес в микрофон Степаныч, напряженно вглядываясь вперед и ловя любое подозрительное движение или шум.

В гостиной Степаныч заметил мониторы от камер видеонаблюдения, но охранники, видимо, не успели ничего понять, как «гости» уже очутились в доме. На втором этаже, наверное, также был пульт наблюдения, но пока гам все тихо, значит, никто ничего не заметил. «Тоже мне, охрана хренова, — подумал Степаныч. — Забурели ребятки, жирком обросли, совсем сонные и беспечные стали, — мышей не ловят. А так нельзя, тем более когда в телохранителях ходишь. Иначе расплата быстро наступает».

Две тени бесшумно скользнули на второй этаж. Дверь предательски заскрипела.

— Эй! Кто там?

Степаныч выстрелил сразу с двух рук. Два охранника, так ничего и не поняв, повалились на пол.

— Кабинет Секретаря дальше, наверное, они там, услышал Степаныч в наушниках голос Саши.

Напарник грамотно страховал его сзади, держа под прицелом все пространство на триста шестьдесят градусов. Бесшумно двигаясь по стеночке, Степаныч приблизился к нужной двери, затем резкий рывок вперед, и он уже внутри. Снова едва слышно захлопали выстрелы. Еще два трупа — на этот раз те, ради которых они проделали такой кровавый и опасный путь.

— Всё, все десять, — тихо произнес в микрофон Степаныч. — Осмотри первый этаж, у нас три минуты, встречаемся у входа.

Степаныч двинулся осматривать все комнаты на втором этаже — никого. Заметил пульт с мониторами, вынул из него видеокассету, сунул в карман, спустился вниз, забрал пленку из видеотехники в гостиной.

Саша уже ждал у выхода, оба пистолета с длинными толстыми стволами-глушителями держит наготове, мало ли какая неожиданность. Сделал Степанычу условный знак — все в порядке, полная зачистка.

Вся операция заняла четыре с половиной минуты. Можно было уложиться и за минуту, если бы знать план расположения комнат.

Рация молчала, в эфире тишина. Значит, у Гены все в порядке, никого поблизости нет, иначе бы предупредил. Двое мужчин, захлопнув за собой тяжелую металлическую дверь с автоматическим замком, двинулись в сторону леса.

Гена ждал их у машины, торопливо собирая обратно в чехол винтовку. Все трое молча стали быстро переодеваться, сняли обувь, верхнюю одежду. Тщательно упаковали все это в огромный полиэтиленовый мешок. Четыре пистолета с глушителями, которые были в деле, сложили отдельно.

— Все, поехали, — скомандовал Степаныч, и все трое быстро погрузились в машину.

По дороге Степаныч коротко отдавал приказы:

— Сразу за деревней притормозишь, там есть озеро, оружие туда сбросишь, там же, перед мостом, все остальное спрячешь. А одежду — где-нибудь здесь. Так, тормози, место подходящее.

Гена с полуслова понимал своего шефа, быстро вытащил из машины мешок с одеждой, кинул в придорожную кучу мусора, облил бензином и поджег.

Когда они проезжали мимо озера, Саша притормозил, и Гена также молча на ходу выкинул в воду пакет с оружием. Машина помчалась дальше.

— Все, стой, — скомандовал Степаныч. — Здесь разбегаемся.

Он передал Гене два паспорта и два водительских удостоверения.

— Сожги их, — и, повернувшись к Саше, добавил: — Машину оставим сразу же, как выедем на шоссе, там недалеко должна стоять «девятка», под ковриком ключи и документы.

— А с деньгами как, шеф? — спросил Гена, протягивая на прощание руку.

— Не беспокойся, этот человек меня никогда не подводил, сегодня позвоню ему в Швейцарию, дам знать, что работа сделана, так что оставшиеся сто тысяч долларов через пару-тройку дней получу. Ну, все, разбегаемся.

Гена удовлетворенно кивнул головой и, придерживая рукой перекинутую через плечо огромную спортивную сумку, зашагал прочь. Белая «шестерка», поднимая пыль, рванула вперед, до шоссе оставалось совсем немного.

— Черт! — выругался Саша, как только «Жигули» коснулись колесами твердого асфальтового покрытия шоссе

Прямо навстречу им ехала милицейская машина — «уазик».

— Не дергайся, езжай спокойно! — приказал Степаныч.

Но как только из «уазика» заметили белую легковушку, тут же милицейская машина притормозила.

— Явно по нашу душу, — прищурившись, сказал Саша.

— Ничего, разберемся, — твердо ответил Степаныч.

Один из милиционеров уже высунул в окно руку с полосатым жезлом, сделав знак остановиться. «Жигули» послушно затормозили. Но выходить из машины пассажиры не стали, ждали.

— Не вовремя они, у нас же и документов нет, — сказал Саня. — Что делать, Степаныч?

Степаныч уже принял решение, это было видно по его лицу.

— Вот что, — коротко бросил он, — мы оба пьяные, в хламину пьяные. А там по обстановке.

— Понял.

Милицейская машина подъехала почти вплотную к «Жигулям». Один гаишник и трое омоновцев с автоматами торопливо вылезли из «уазика». Степаныч молча следил за ними, потом с усмешкой заметил:

— Раззявы, автоматы, как гондоны, болтаются.

Первым к ним подошел гаишник:

— Здравствуйте, пожалуйста, документы.

Степаныч медленно открыл пассажирскую дверь, вылез, театрально качнулся в сторону.

— Братишка, к-к-какие документы, мы с друганом у бабы годовщину отмечаем, за поллитровкой смотаться решили.

Следом за Степанычем «с трудом» вылез и пьяный водитель, звучно икнул.

— О-о, друзья мои, да вы, никак, под мухой? — усмехнулся гаишник, глядя на двоих мужиков, еле державшихся на ногах. Омоновцы тоже весело заулыбались, расслабились.

— Во дают!

— Здорово нажрались!

— Р-р-ребята, я все понимаю, но годовщина — вещь великая! — держась одной рукой за крышу машины и сильно шатаясь, продолжал Степаныч. — Мы виноваты, базара нет, давайте мы вам штраф заплатим и разбегаемся по-хорошему.

И только тут Степаныч с ужасом вспомнил, что у него нет не только документов, но и денег при себе тоже нет. Все лежит в той «девятке», вон в ста метрах на обочине маячит.

— Не, мужики, не пойдет, — строго сказал один из омоновцев. — Поехали на пост, у нас приказ.

— Как вы вообще в таком виде до шоссе-то доехали?! — удивился гаишник.

Саша снова смачно икнул и чуть не свалился на «пьяных ногах» — ни в жизнь не скажешь, что придуривает.

— Мужики, хотите с нами вмазать? — предложил Степаныч.

— Не, все, разговор окончен, давай, грузись и поехали, — приказал все тот же строгий омоновец и уже направился за руль белой «шестерки».

Степаныч давно выбрал того, кого стоило вырубить первым. Самого опасного противника он умел вычислить точно и быстро. Вот и там, у казино, ему сразу же не понравился тот, второй: и лицо, и поза, а главное — глаза. Омоновец открыл уже водительскую дверцу легковушки, как чья-то ладонь больно толкнула его голову прямо лицом в крышу. Той же рукой с разворота Степаныч локтем заехал второму бойцу грозного ОМОНа, третьего достал ногой. Еще несколько коротких ударов по туловищу каждого, и все трое беспомощно затихли, растянувшись на асфальте. Саша тоже быстро справился с гаишником.

— Давай, живо в машину! — приказал напарнику Степаныч, поднимая с земли стонущего милиционера.

— Ничего, приятель, потерпи, я тебя не так сильно, я ведь тоже бывший мент, считай, что вроде свой.

Милиционеры не сопротивлялись, хотя двое из них были в сознании, но тело так болело после ударов, что ни о какой «дискуссии» со странными незнакомцами не могло быть и речи.

— Все, бежим! — бросил Степаныч, и двое «пьяниц» со всех ног бросились прочь. Сейчас им надо как можно быстрее преодолеть эти сто метров, которые отделяют их от «девятки», а там уж никто не остановит…

* * *

Настроение у Креста было так себе — ни то ни се. Он с нетерпением ждал новых сообщений. Наконец телефон зазвонил.

— Никитыч, плохо дело. Не знаю даже с чего начать.

— Не жуй сопли, давай с главного. Нашли этих фраеров?! — голос Креста звучал зло и раздраженно.

— Нет, не нашли, но ты послушай. В больнице я узнал, что двое наших там же, у казино, на месте скончались. Одному шейный позвонок сломали, второму голову каблуком проломили. Но и остальным тоже не повезло — у одного позвоночник сломан, ходить никогда не будет, у другого разорвана селезенка, в общем, почти все инвалиды. Более или менее уцелели только Костолом и Горчичник. У Костолома нос сломан, и он, как сам сказал, сразу в отключку ушел, повезло. А Горчичника охранники казино отметелили, но тоже ничего, терпимо.

Крест выслушал сообщение мрачно. Он был не из пугливых, наоборот, достаточно жесткий и смелый мужик, да и в свои сорок три года много чего повидал. Но эта бойня повергла его в шок. А этот мудак еще говорит — случайные пассажиры. Два трупа, и почти все покалечены, хорошенькая случайность! И, главное, — никакой стрельбы. Если бы их постреляли, это еще понять можно. Но чтобы убивать голыми руками?! Нет, тут что-то не так!

— Ладно, разберусь, — глухо ответил Крест и положил трубку.

Сейчас он почувствовал какой-то неприятный страх. Таинственная неизвестность всегда страх нагоняет. Он снова скрутил пробку с бутылки виски, резко запрокинул в себя ее содержимое. На этот раз не полегчало. А в ушах все еще звучало — перелом шейного позвонка, пробитая голова, сломанный позвоночник. Что же это за звери такие, если так людей калечат? Может, это предупреждение? Вы хотите похулиганить, стекла в казино побить, но и мы тоже ответить можем. Для начала подеремся с вашими ребятами, кулаками помашем. Ох, какие жидкие оказались у вас ребятишки-то, так и трещат у них позвоночники с шейными косточками. А ведь это мы пока, Иван Никитич, только шутки шутим, а вот когда всерьез за вас возьмемся, там же не только позвоночники затрещат.

Крест взял рацию.

— Серж, давай охрану, по делу едем.

Серж — личный телохранитель Ивана Никитича сидел вместе с помощниками в просторном коридоре перед дверью шестикомнатной квартиры Креста. Коридор закрывался металлической дверью, а три видеокамеры следили за подъездом, за лестницей и за окнами квартиры хозяина. Проникнуть незаметно в квартиру Ивана Никитича было невозможно. Но теперь все эти меры предосторожности казались Кресту смешными, за каждым углом ему мерещился киллер. Надо срочно лечь на дно, спрятаться на какой-нибудь никому неизвестной квартире. И без всяких охранников и помощников. Чем их меньше, тем надежнее, это уж Иван Никитич знал наверняка. А сейчас ему надо срочно предупредить одного человека, чтобы тот сообщил о случившемся шефу. И пусть шеф решает, что им делать дальше. Тут еще эти выборы на носу, черт бы их побрал!

Крест достал из резного ящика старинного секретера пистолет, заслал патрон в патронник, снял с предохранителя. По старой привычке засунул пистолет за ремень брюк, накинул плащ и торопливо вышел на лестницу. Там его уже ждал Серж с помощниками.

— Машина внизу, — только и успел сказать Серж, как Крест стремительно прошел мимо него и двинулся к выходу.

Шестисотый «мерседес» и джип «мицубиси-паджеро», оба начищенные до блеска, стояли, тихо урча мощными моторами. Еще четверо охранников ждали шефа в машине. По городу его всегда сопровождало не меньше шести вооруженных людей. Последний год Крест боялся покушения, и от этого нервы изрядно расшатались. Сколько раз по молодости в него стреляли, резали его, и все Бог миловал. Он никого и ничего не боялся, считая, что пуля попадет в кого угодно, но только не в него.

Сейчас он уже так не думал. Все-таки годы берут свое, постарел.

Иван Никитич, весь сжавшись, юркнул на заднее сидение огромного черного «мерседеса». В голове тут же мелькнуло — слава Богу, на улице пока не пристрелили. Машины тронулись, а сердце снова сжалось в неприятном ожидании. Перед глазами неотступно стояло навязчивое видение — к днищу машины прикреплена взрывчатка с тоненькими цветными проводками, и вот сейчас кто-то уже нажимает кнопку… Нет, взрыва не было, машина плавно катилась дальше, затылок Сержа невозмутимо покачивался из стороны в сторону на переднем пассажирском сидении.

Только сейчас Крест почувствовал, как он ненавидит окружающих его братков и всю эту чертовски неспокойную жизнь. А ведь он долгие десять лет стремился к этому — к этой власти, к этой роскоши. И на хрена ему все это нужно, если он даже не может спокойно закрыть глаза и, откинувшись на заднее сиденье, просто расслабиться и ни о чем не думать. Не может. Потому что навязчивая мысль о взрывчатке под днищем автомобиля продолжает и продолжает сверлить мозг.

— Давай на Петровскую набережную, — приказал водителю Крест. — Вон там, за углом, остановись… Все, сидите здесь, я дальше один.

— Никитыч, может, я с тобой? — робко предложил Серж.

— Я сказал — один! — грубо ответил Крест и торопливо вышел на улицу.

Вот сейчас точно шлепнут. Ба-бах, и нету тебя. И прямиком в ад покатил. С такими грешками, как у него, точно в ад отправят. На земле мучился, а потом то же самое на небесах. Крест споткнулся и зло выругался.

Шефа всей их мощной организации в узком кругу звали Учителем. Кличка прилипла с легкой руки Эдика Бешеного, бывшего главаря банды. Сейчас Учитель настолько законсервировался, что почти ни с кем не общался. Правда, съездил только что вместе с Крестом в Сургут, почву для выборов подготовил — и обратно к себе в Америку укатил. Здесь, в России, Учитель постоянно контачил только с одним человеком и то через спутниковую связь и хитроумную компьютерную сеть, закрытую для посторонних сложными секретными кодами. К этому человеку сейчас и шел Крест. К нему он имел право приходить только один. Учителя и его ближайшего помощника никто из рядовых бойцов Креста не должен был знать в лицо. Для всех, в том числе и для милиции, главный в их тайной организации именно он — Крест.

Иван Никитич миновал проходной двор, словно мелкий воришка, оглянулся. Вроде бы никого. Двор — колодец, старые дореволюционные дома с облупившейся по стенам краской. А вот и нужный подъезд, мрачный и темный.

У квартиры номер семнадцать Крест остановился, три раза нажал на звонок. Там его ждали, он это знал.

— Кто? — глухо послышалось из-за двери.

— Это я.

Дверь медленно отворилась, и Иван Никитич прошел внутрь. В ту же секунду из темноты прихожей послышалось злобное рычание. Каждый раз, когда Крест бывал здесь, хозяйский ротвейлер встречал его этим угрожающим рыком.

Иван Никитич испытывал такую же неприязнь к четвероногому «другу».

— Проходи, Ваня, раздевайся, — пригласил хозяин, отступая в глубь прихожей.

Это был высокого роста крепкий мужчина, далеко за сорок, с жидкими, зачесанными на лоб светлыми волосами, клинообразной бородкой и покатым крутым лбом. Умное, волевое лицо. Единственное, что при первом взгляде сразу поражало в нем, — глаза, они смотрели пристально, холодно и жестко.

Хозяина квартиры звали Михаилом Трофимовичем Горячим, и свою фамилию этот человек полностью оправдывал — импульсивный, вспыльчивый, но всегда доводящий начатое до конца. Ничего не забывающий.

Они прошли на кухню. Они всегда беседовали только на кухне, и Креста это очень обижало. Ни разу в комнату не пригласил. Частенько Михаил Трофимович разговаривал с Крестом пренебрежительно — покровительственным тоном. И каждый раз Кресту очень хотелось заехать по этой бородато-умной физиономии, но он сдерживал себя. Если бы этот умник хоть раз попал на зону, его опустили бы в первый же день. К таким, как Крест, он бы и близко не подошел. А здесь, на воле, он из себя черт знает кого корчит.

Иван Никитич всех мерил законами зоны. По-другому не мог.

— Ну что, Ванечка, опять прокололся? — как всегда в своем стиле начал разговор Горячий.

Крест недовольно посмотрел на собеседника:

— Что ты имеешь в виду?

— Набрал всякую шпану, тварь подзаборную.

— У меня нормальные ребята, просто здесь особый случай.

— Какой особый, Ванечка, о чем ты?! Они даже с Аронычем поговорить толком не смогли. Человек с инфарктом в больницу угодил. Если что с ним случится, с тебя спросят. Ты, вообще, чем думаешь, мозгами или жопой?

Об инфаркте Ароныча Крест ничего не знал, ему об этом еще не сообщили. Да, новость была не из приятных.

— Миша, ладно, я тебе не пацан, чтобы мне правилку вкручивать. Лучше скажи, что делать?

— Что-что, старших слушать, вот что!

— Ладно, не горячись. Что теперь делать? У меня такое чувство, что нас обложили со всех сторон. Я уверен, это люди Михал Иваныча. Они уже за горло берут. Сегодня в казино каких-то зверей прислали, голыми руками всех людей Семена передавили. Два трупа, остальные — инвалиды, кому позвоночник переломили, кому голову. Представляешь?

Теперь пришла очередь удивиться Михал Трофимычу:

— Как так?

— А вот так!

— Но мне сказали, что это какие-то случайные люди.

— Случайные так не дерутся. Это форменные убийцы были. Михал Иваныч нажимает, скоро он всех нас раздавит. Соскакивать нужно, Миша, пока не поздно. Я чувствую, скоро нам всем крышка. Упакуют по полной программе. Сначала налоговая приехала, потом менты, а теперь эти людоеды за дело взялись. Катком катят, никого в живых не оставят. Слышь, Трофимыч, соскакивать надо пока не поздно.

Михаил Трофимович как-то загадочно улыбнулся, затем снова покровительственно-назидательным тоном сказал:

— Не скули, Ваня, ничего нам больше Михал Иваныч не сделает.

— Почему?

— Потому что о мертвых либо хорошее, либо ничего.

Крест непонимающе смотрел на Мишу, тот продолжал:

— Сегодня Михал Иваныч приказал всем нам долго жить. Да, да, Ванечка, к великому нашему огорчению всемогущий Михал Иваныч скончался. И его дружок, твой коллега, Тимофей, — тоже. Тимошу вроде бы в ваших кругах вором в законе считали?

— Да… Но как же так они скончались?

— А вот так. Жизнь многообразна и непредсказуема, мой дорогой Ванечка. Представляешь, сегодня вечером какой-то псих забрался на дачу Михал Иваныча и всех порешил — и охрану, и Тимофея, и хозяина, — всех!

Крест, ошарашенный, молчал. Вот это новость, самого Михал Иваныча грохнули!

Хозяин налил гостю рюмку коньяка.

— Давай помянем хороших людей. Мертвые они все хорошие, так что пусть им земля пухом…

Крест машинальным движением опрокинул в себя рюмку обжигающей жидкости. Слишком много событий за такое короткое время.

— Ну, а теперь давай о наших делах, — произнес Михаил Трофимович, поставив на стол рюмку. — Завтра сам лично съездишь в больницу к Аронычу, успокоишь старика. Нам надо, чтобы он работал, а не болел. Пообещаешь ему вернуть все его доли. Все равно он их с собой на тот свет не заберет, так что не скупись. Потом займись всеми игорными точками Тимофея, его команду тоже пора разогнать, чтоб под ногами не путались. Потом займешься бензином, о фирмах Михал Иваныча надо вовремя позаботиться, пока новый хозяин не объявился. И соберись, действуй четко и грамотно. Таких проколов, как сегодня с казино, чтоб больше не было. Если у тебя ребята все дохлые и силенок не накопили, возьми на дело не десять, а двадцать-тридцать человек. Главное — результат, понял? А я пока вплотную выборами займусь, Коле помогать буду, что-то у нас там не срастается. И имей в виду, шеф нами недоволен. Все, давай, уже поздно, у меня режим.

Как только Крест очутился в темноте мрачного подъезда, на него опять навалился страх. Быстро же Учитель убрал Михал Иваныча и Тимофея, очень быстро — это ведь его рук дело, хоть Горячий и темнит, — больше некому. Такого развития событий Крест никак не ожидал. Где-то глубоко внутри засело очень нехорошее предчувствие.

С невеселыми мыслями Иван Никитич пробрался обратно к поджидающим его машинам. Ребята уже немного стали беспокоиться за шефа, слишком уж надолго пропал. Крест молча опустился на заднее сиденье «мерседеса» и бросил:

— В санаторий.

Санаторием они называли очень уютный небольшой домик, который стоял за городом в живописном сосновом бору у самого берега большого и красивого озера. Там они устроили для себя настоящий санаторий, отдохнуть и расслабиться можно было на полную катушку. В городе появляться сейчас Кресту нежелательно, люди Тимофея могут загореться местью, палить начнут, гранаты кидать. А с горячих голов какой спрос? Так что с ними надо тоже кончать, и побыстрее…

* * *

В кабинете начальника РУОПа стояла гробовая тишина. Подчиненные только что доложили ему о подробностях стычки у казино, убийстве на даче Михаила Ивановича, инциденте с патрульной службой на шоссе.

— Значит, Слава, ты говоришь, работали профессионалы? — хмуро спросил начальник.

— Суперпрофессионалы, Владимир Анатольевич, — уточнил майор Фоменко. — На даче никаких следов. Стреляли грамотно, сначала в туловище, а потом в голову — контролька. Пленку из системы видеонаблюдения забрали. И ребят из ОМОНа очень грамотно уложили. Один из бойцов сказал, что нападающий обмолвился: мол, жалко ребят бить, сами в прошлом в милиции работали. Я думаю, это так и есть. Потому что у казино они просто изувечили всех, двоих убили, а наших били без последствий, чтоб на время отключить. Я уже дал ориентировку, сейчас проверяют всех бывших сотрудников, которые могли бы походить…

— Они в милиции никогда не работали, — перебил его начальник РУОПа. — Такие в нашу систему не попадают. Он специально это сказал., чтобы нас по ложному следу пустить. А шантрапу Горчичника потому искалечил, что не любит подобную публику, ребята из ОМОНа люди подневольные, у них приказ, зачем их калечить.

Подполковник взял со своего стола черно-белый фоторобот обоих преступников. Пристально вгляделся, и вдруг внутри что-то екнуло: фотография того, который был постарше, показалась ему знакомой. Вот только где он видел этого человека?

— Ладно, все свободны, — сказал Владимир Анатольевич. Сейчас он хотел остаться один.

События последних дней изрядно вымотали его. Сплошные неудачи. И вот очередной провал. Людей Креста взять не удалось, с Михал Иванычем тоже прокол получился. С этим убийством многое рушилось, разом оборвались несколько тоненьких ниточек, которые с таким трудом удалось протянуть к империи Секретаря. Сколько теперь пройдет времени, чтобы установить, кто займет место покойного, и найти к нему подходы…

Начальник РУОПа прошелся по своему просторному кабинету, задержался у окна, задумался, единственная новость, которая радовала и согревала душу — предстоящая встреча с Машей. Маша. Сколько сладких волнующих воспоминаний связано с этим именем. Неужели за столько лет он так и не смог освободиться от этой любви, не смог забыть ее? Маша… Уже в который раз повторял он про себя ее имя, и щемящие душу воспоминания уносили его в далекое-далекое прошлое…

Глава вторая

1974–1977 годы. Пацаны

Вовка возвращался домой, когда заметил в глубине детской площадки какую-то возню. Кто-то с кем-то явно затевал ссору. «Может, знакомые ребята», — подумал он и резко изменил свой маршрут. В свои четырнадцать лет Вовка был задиристым парнем и никогда не упускал случая подраться.

— Эй, пацаны, в чем дело? — подойдя ближе, развязно спросил Вовка, хотя при первом же взгляде ему и так все стало ясно.

Заплаканная, в перепачканном розовом платье девчонка с испуганными глазами и прикрывающий ее спиной мальчишка, помладше Вовки — весь взъерошенный, красный, готовый к драке, а напротив трое парней, примерно Вовкины ровесники.

— Пошел отсюда, пока по морде не получил! — грубо ответил один из парней и, схватив защищавшего девчонку парня за шиворот, со всего размаха врезал ему по скуле. Но парнишка не растерялся и ногой пнул своего обидчика. Тот, взвыв от боли, отскочил, но двое его дружков уже атаковали паренька с двух сторон.

— Ну, пацаны, вы не правы! — тем же развязным тоном протянул Вовка. — Втроем на одного!

— Пошел отсюда!

Парень попытался подкрепить свою угрозу кулаком, но Вовка лихо отбил его и нанес встречный удар, как его учили в секции бокса. Парень совсем по-детски взвизгнул, как кошка, которой случайно наступили на хвост, и схватился за разбитую губу. Из нее обильно шла кровь.

— Ну что, еще хочешь? — усмехнулся Вовка, прикрывая лицо левой рукой и в угрожающей боксерской стойке наступая на противника.

— Генка, врежь ему! — закричал другой парень, обращаясь к самому рослому своему дружку. Генка уже подмял под себя мальчишку, защищавшего девчонку, и сейчас безжалостно колотил того кулаками. Услышав призывный окрик приятеля, он остановился, отпустил своего поверженного противника и, выругавшись матом, бросился на Вовку.

Вовка в этот момент дрался со вторым парнем. Этот оказался покрепче и посмелее первого и, хотя уже пропустил несколько ощутимых Вовкиных ударов, упорно не хотел сдаваться. Ему на помощь подоспел Генка и сразу же обрушил свой внушительный кулак на Вовкину голову. В голове все зазвенело. Генка наступал, уверенно размахивая своими длинными и довольно-таки крепкими руками Воспрянув духом, поспешил в драку и третий, с разбитой губой. Положение становилось критическое. Ни палки, ни какого другого подсобного орудия поблизости, не было. Приходилось рассчитывать только на свои кулаки.

Вовка отступал, отчаянно защищаясь от сыпавшихся на него со всех сторон ударов. И тут до него донесся отчаянный девчоночий крик;

— Отпустите его!.. Гады!

— Ах ты, зараза!

Девчонка вцепилась одному из парней в волосы, и тот безуспешно пытался оторвать ее от себя. Вовка вмиг сориентировался и, воспользовавшись минутной заминкой противника, неожиданно ударил Генку ногой в пах. Тот дико взвыл и, согнув коленки, схватился руками за больное место. А Вовка уже беспощадно молотил его по лицу. Генка упал. Вовка кинулся ко второму, с разбитой губой. Тот сразу сдался и, закрывая лицо руками, плюхнулся на колени, жалобно запищал:

— Не надо!..

С третьим парнем Вовка тоже справился быстро.

— Ну что, пацаны, я же вам сказал, вы не правы! — победно оглядев противников, произнес Вовка и, схватив Генку за шиворот, дал ему смачный подзатыльник.

Трое парней бросились наутек, перечить воинственному Вовке ни у кого из них желания больше не возникло.

Девчонка уже не плакала, успокоилась. Ее глаза смотрели на Вовку с благодарной преданностью. Ее защитник тоже поднялся с земли и сейчас приводил себя в порядок. Вид у паренька был неважнецкий — весь в грязи, лицо в ссадинах и кровоподтеках.

— Спасибо тебе, — поблагодарила Вовку девочка. — Каждый вечер пристают, житья от них нет.

— Брат? — кивнув в сторону защитника, спросил Вовка.

— Не-а, Сережка, сосед с верхнего этажа, мы вон в том доме живем.

— Ну что, больно? — по-свойски спросил Вовка, оглядывая боевые раны мальчишки.

— Да нет, ерунда, — отмахнулся тот.

— Тогда давайте знакомиться, меня Вовкой зовут. Фамилия Марголин, живу вон в том доме, учусь в двести двадцать шестой школе.

— Сергей.

— Маша,

— Давно сюда переехали?

— Второй месяц, — ответил Сергей.

— То-то я вас раньше никогда не видел. Я здесь второй год обитаю, мать квартиру получила. А из какой вы школы?

— Мы в двести девяносто вторую ходим, — ответила девочка, — Сережа в шестой, а я в четвертый.

— А я уже заканчиваю, — с нотками превосходства сказал Вовка, — еще год, и пойду работать.

— Как так? — удивилась девочка. — Ты уже в десятом?

— Не-е… в седьмом, — Вовке очень хотелось приврать, прибавить годик-другой, но потом передумал. — Просто я после восьмого пойду работать…

— Ой, мальчики, какие у вас лица, — вдруг спохватилась Маша. — Вова, дай я тебе кровь вытру.

В ее руке откуда-то очутился носовой платок, белый-белый. Она проворно, слюнявя платок, стала оттирать Вовке лицо. Тот послушно подставил его. Ему нравилась эта нежная и чисто женская забота о нем. Давно о нем никто так не заботился, даже мать. Потом Маша принялась за Сергея.

— Приходите завтра вечером во двор двести двадцать шестой школы, мы там каждый день собираемся, — пригласил своих новых, друзей Вовка.

Так они подружились. Маша, несмотря на юный возраст, очень быстро стала своей. Девчонки постарше воспринимали ее на равных, тем более ее постоянно опекали Сергей с Вовкой. А Вовка в их компании был первым парнем.

Учился Вовка плохо, частенько прогуливал школу. Жил он вдвоем с матерью в однокомнатной квартире, где из мебели были только шкаф и кровать с раскладушкой. Вовкина мать пила и водила в дом мужиков. Это все в их дворе знали, но никто не смел заговаривать об этом с Вовкой. Того, кто хоть раз пытался отпустить шуточку в адрес его матери, Вовка беспощадно наказывал. А кулаки у него с возрастом становились все тяжелее. Впрочем, к его маме все относились хорошо, была она женщиной доброй, всегда приглашала в квартиру друзей сына, угощала чаем, разрешала засиживаться допоздна.

Сергей, хоть и был одним из самых младших., в их компании, но тоже пользовался авторитетом. Правда, он отлично учился, а такие обычно не очень-то пользовались уважением у сверстников во дворе. Но Сергей резко отличался от пай-мальчиков и маменькиных сыночков. Он всегда участвовал во всех дворовых драках, мог выпить с ребятами стакан вина, носил хипповые брюки-клеш. Единственное, что резко выделяло его из среды сверстников, — внимательные, умные глаза и не по возрасту взрослые мысли. Ребята, даже те, кто постарше Вовки, всегда слушали Серегу. Именно Сергей предложил новый метод борьбы с конкурирующими за их территорию соседскими пацанами. Не шли, как раньше, стенка на стенку. Могли проиграть, если уступали в численности, да и эффекта от этого никакого. Сегодня ты побьешь соседских, завтра, собрав более многочисленную «контору», они тебя. Сергей предложил новую тактику. Отыскивались лидеры соседних дворов и кварталов — а это были, как правило, самые сильные ребята — и беспощадно избивались. Бил или Вовка, или Саня Малахов, самые сильные драчуны их двора. Через пару дней соседи — человек двадцать-тридцать, злобные и вооруженные палками, заявлялись в их двор. Но вся Вовкина команда быстро пряталась по подъездам и чердакам. А на следующий день тому самому лидеру из соседнего двора доставалось вторично. Чтоб знал свое место.

— Еще раз хоть кто-нибудь один из ваших к нам сунется, таких пачек тебе лично напихаю! — угрожающе обещал ему Вовка.

Вскоре все соседние пацаны уже боялись даже случайно заглядывать на их территорию.

Иногда лихую компанию беспокоила милиция. После очередной шумной драки соседи набирали «02», и милицейский газик с устрашающим воем мчался за местными хулиганами. Гонялись до тех пор, пока кого-нибудь не поймают. А потом в милицию приходили родители, затем дома был скандал, и на целую неделю парня сажали под домашний арест. Один только Вовка безболезненно реагировал на любое задержание. На него уже было написано столько жалоб, он имел такое угрожающее количество приводов, что все инспектора по делам несовершеннолетних дружно заявляли — срочно в спецшколу. Но мать со слезами на глазах каждый раз уговаривала уставших от Вовки милиционеров. «Мальчик без отца растет, а вы хотите у него еще и детство отнять. Ведь не ворует же — только дерется. А кто из мальчишек не дерется? Повзрослеет — перестанет!» И милиционеры-начальники уже в который раз прощали Вовке очередные хулиганские проказы.

Дрался он часто и много, почти каждый день, а бывало, и по несколько раз на дню. Хлебом не корми, дай лишь кулаками помахать.

После очередного налета милицейского газика на их двор, Сергей опять придумал хитрость. Первым делом ребята сорвали все замки с чердаков в Вовкином доме. Теперь при появлении милиции они не бросались врассыпную, как раньше, а дружно устремлялись в одну из парадных. Довольные милиционеры бежали следом — уж в парадной-то куда легче накрыть беглецов. Но не тут-то было. Ребята через крышу пробирались к Вовкиной парадной, спускались вниз и закрывались у него дома. Весь фокус заключался в том, чтобы забежать в любую другую парадную, но только не в Вовкину, а дальше уж выручали быстрые ноги…

После восьмого класса Вовка пошел в ПТУ. В школе его ни за что бы не оставили. Да и с той характеристикой, которую ему дали, не каждое ПТУ приняло бы. С Сергеем он подружился еще больше. Вместе ходили на тренировку по боксу, а потом еще записались и на борьбу.

В шестнадцать лет у Вовки появился новый интерес — девочки. Теперь ребята с их двора уже по-другому смотрели на окружающий их слабый пол. «Клеили» новых подружек повсюду — во дворе, в метро, в автобусе, в магазине. Особенно преуспевал в этом деле Аркаша. Он умел заговаривать зубы, и к нему девчонки сразу проникались доверием, оставляли свои телефоны, соглашались встретиться. Тут-то и появлялся Вовка и его ближайший друг — Саня Малахов. Вовка был красивый, видный парень — высокий, черноволосый, с правильными чертами лица, к нему девчонки так и липли, и этим Вовка вовсю пользовался.

— Ну что, поехали ко мне домой, посидим, музон послушаем, — каждый раз по-свойски предлагал Вовка, и вся компания дружно устремлялась к нему домой.

Обычно Аркаша знакомился с одной или двумя девушками. Обещал привести с собой друга, но не двоих, поэтому каждый раз расклад был такой — две девчонки и трое парней. Один явно лишний, а лишним этим оказывался, как всегда, Аркаша. У своего дома Вовка вдруг неожиданно «вспоминал»:

— Да, Арканя, совсем забыл, тебя же Серега ждет.

Арканя глубоко вздыхал и молча подчинялся. Что не сделаешь ради друзей, тем более, если один из них такой, как Вовка. Вот и в этот раз — опять пролет, а каких симпатичных он заклеил девчонок — Олю и Свету.

— Ну, девочки, прошу, — открывая дверь квартиры, жестом пригласил их Вовка.

Там уже все было готово для встречи — бутылка вина, две бутылки лимонада, конфеты и катушечный магнитофон «Орбита». На пленках-бобинах записаны последние музыкальные хиты — Beatles, Credence, Deep Purple, Slade, Uriah Heep, Suzy Quatro. От такой музыкалки любая девчонка обалдеет.

— Светик, поставь чайник, — попросил Вовка, когда вся компания расположилась в комнате.

— Зачем чайник, у нас же портвейн есть? — весело заметил Саня.

— Я вино не пью, — капризно надула губки Светина подружка — Оля.

Оля была красивее Светы и вела себя как принцесса. Вовка сразу положил на нее глаз и красноречиво кивнул Сане на Светку. Тот все понял. Вот так всегда, из двух подруг одна обязательно красивее и обязательно достанется Вовке.

— Ну что, девчонки, по рюмашке вмажете с нами? — предложил Вовка, включая ручку магнитофона на полную громкость и опускаясь рядом с симпатичной Олей, как бы между прочим обнимая ее за плечо.

— Руки!

Девушка демонстративно отодвинулась от Вовки.

— Да ладно, я ведь так просто.

Светочка бросила призывный взгляд в Вовкину сторону, уже в который раз состроила этому парню-красавцу глазки. Предатель, польстился на ее подругу! А она и трахаться-то как следует не умеет. У нее только один парень и был, с которым она до сих пор любовь крутит. Ох, не даст она Вовке, пусть и не надеется. Предатель!

Света злорадствовала, видя, как Вовка вовсю липнет к Оле, а та холодно отталкивает его. Зато Саня оказался умнее. Вот он-то настоящий парень. Ему и отдаться можно. Так думала Светка, потому что Саша ужом вертелся вокруг нее, подливал ей в рюмку вина, лимонада, услужливо спрашивал:

— Свет, чего-нибудь еще хочешь?

— Не-а.

— Давай, станцуем?

— Давай.

Он крепко обнял ее, и они закачались посреди комнаты в медленном танце.

Вовка с завистью заметил, как Сашкина рука скользнула под Светину кофточку, прошлась по ее упругой соблазнительной попочке. Светка не противилась этим нахальным мальчишеским рукам. Наоборот, она обняла Саню за шею и почти повисла на нем, покорно подставляя свое тело под жаркие ладони. От счастья Саня весь светился, словно фосфор.

— Может, потанцуем? — с надеждой в голосе спросил Вовка у своей принцессы.

— Не хочу.

— Ну, может, выпьешь?

— Нет.

— Да ладно, Оля, чего ты?

— Что, не нравлюсь? Могу уйти!

— Брось, ты просто красавица, я влюбился в тебя.

— А я в тебя нет.

— У тебя такие ножки.

— Не трогай!

— Ну, Оля!

— Убери руки, я сказала!

Он нехотя повиновался, весь кипя желанием от души съездить этой принцессе по физиономии. Видимо, у него сегодня полный облом. Черт, целую неделю деньги на вино с лимонадом копили. А сливки снимает один лишь Саня — вон, руки к Светке так и прилипли, словно та медом намазана, и штаны оттопыриваются… Тоже мне, друг называется! Вовка уже начал закипать от злости, Молча налил себе вина, залпом выпил.

— Э, приятель, почему один? — подошел к нему Саня, крепко прижимая к себе за талию Светочку.

Вовка налил себе вторую порцию.

— Э-э, подожди, — засуетился Саня, неохотно отрываясь от Светкиной талии.

Саня боялся, что Вовка все выпьет один, а вино предназначалось исключительно для девочек. Они еще не дошли до нужной кондиции, про крайней мере, Светка. Друзья встретились недовольными взглядами. Вовка отступил. Ладно, хрен с ним, пусть кувыркаются. Пусть хоть Саня трахнет эту вертихвостку. Друг как-никак.

— Олечка, а чего ты скучаешь? — участливо нагнулся к ней Саня и осторожно, как бы между прочим, полуобнял за шею.

К великому удивлению Вовки Санину руку она не убрала.

— Скучно тут у вас, — с вызовом бросила принцесса.

— Так ты выпей, и все будет нормально.

— Она еще маленькая, — прыснула Светка и с издевкой добавила: — Да ей и Витя не разрешает.

— Самой тебе не разрешают! — огрызнулась девушка и ко всеобщему удивлению сама потянулась к бутылке, набухав себе полный фужер.

Вовка, пораженный, следил за ней.

— Давай лимонадику?

— Отвали!

Она залпом выпила. Потом залихватски вскочила на ноги и стала танцевать быстрый танец, — закатив глаза, в такт битловской мелодии выкидывая в сторону руки и энергично крутя бедрами. Вовка тоже шустро поднялся и стал танцевать вместе с ней. Саша весело улыбался, его лицо раскраснелось, он то и дело прилипал к Светиной шее и подолгу целовал ее, потом переходил к губам. Они уже никого не стеснялись и, словно напоказ, целовались, лаская друг друга.

— Света, пошли, нам пора, — попыталась оторвать от парня свою подругу Оля.

Саня весело облапал и Олю, тоже попытавшись поцеловать ее в губы, но на этот раз девушка грубо оттолкнула его.

— Свет, ну ты, слышишь! Или я одна пойду!

— Ну и уходи, а мне здесь нравится.

— Светка!

— Катись к своему Витечке, а я остаюсь, — Света еще крепче обвила Сашкину шею. Саня весело улыбался.

— Оль, может, останешься? — упавшим голосом, чувствуя явное поражение, спросил Вовка.

— Пошел ты…

— Ладно, не груби, подруга.

— Я ухожу.

— Ну и катись ты…

Оля стремительно вышла из комнаты и стала одеваться. Вовка прошел за ней следом. Надевая сапог, она не удержала равновесие и чуть не упала. Но Вовка вовремя подхватил ее.

— Пусти.

— Не падай, пьяница.

— Сам пьян…

Но договорить она не успела. Сильные мальчишеские руки стремительно притянули ее к себе и закрыли рот поцелуем.

— Э… э… Пусти…

Но он не отпускал. Запах ее волос и эта гладкая девичья кожа пьянили его сильнее всякого вина. Она несколько секунд дергалась, пытаясь освободиться, но тот самый фужер вина неожиданно резко ударил в голову и закружил ее. А Вовкин язычок так приятно ласкал изнутри ее губы, что сопротивляться не хотелось. Еще секунда борьбы для приличия, для поддержания реноме неприступной принцессы, и она покорно повисла в его объятиях.

Вовке не верилось в победу, и он, как сумасшедший, ласкал ее.

— Олечка!.. Какая ты… красивая… о-о!.. Олечка…

Его рука скользнула ей на грудь, ласкающе сдавила ее, потом осторожно, крадучись, пробралась под юбку. Девушка не противилась. Она вся отдавалась Вовкиным поцелуям и ласкам. А он не спешил, знал, что в этом деле, если хочешь добиться успеха, надо быть последовательным и не торопиться. Его рука осторожно нащупала резинку ее трусиков, медленно, нежно пальцы заползли на ее мягкую шелковистую попочку. Сделали несколько волнообразных кругов, потом так же медленно стали пробираться к ее животику и ниже. Девушка на мгновение в нерешительности замерла.

— Не надо…

Ее рука вяло попыталась остановить юношеские пальцы — такие волнующие, будящие жуткое желание.

— Хорошо… я не буду… я только немного поглажу там… хорошо?

Его рука медленно снова поползла вниз. И вот он нащупал ее волосы, такие мягкие, пушистые. Оля, закрыв от возбуждения глаза, еще сильнее прижалась к нему, еще крепче обняла за шею. Его рот, губы, язык волновали и дразнили ее.

— Не надо… Вовочка…

На этот раз ее слова прозвучали как призыв к действию. И он понял, что победа будет за ним, главное — не торопиться и не вспугнуть охватившее ее чувственное желание и страсть. Вовкина рука все настойчивее гладила ее ноги, потом пробралась в самое потайное место, и указательный палец нырнул в ее лоно. Девушка обмякла всем телом и еле слышно застонала:

— Не надо, Вовочка… не надо.

Но Вовкин палец продолжал ее возбуждать.

— Давай снимем трусики, — оторвавшись от ее губ, прошептал он.

— Не надо…

Но его руки уже уверенно скользнули вниз, увлекая за собой тоненькую резинку девичьих трусиков.

— Давай, кофточку тоже.

— Не надо…

В ее голосе слышался' совсем слабый протест. И этот протест звучал как согласие. Она из юной девушки превратилась в женщину — возбужденную, страстную, жаждущую мужской ласки.

Вовка сорвал с вешалки зимнее пальто, бросил его на пол. Потом осторожно, не отрываясь от ее губ в долгом поцелуе, опустил ее тело вниз. В штанах у него давно все кипело и рвалось наружу. Он рывком расстегнул ширинку и приблизил к ней то, что она тоже так страстно желала. Но в это мгновение, почувствовав его прикосновение, она вздрогнула, вся напряглась, резко и решительно сдвинула ноги.

— Нет! Не надо! Как же Витя!

Вовка хотел выругаться. Выругаться очень грубо и зло. Какой еще, к чертям собачьим, Витя! У него и так все разрывается внутри! Но он сдержался и зашептал, замурлыкал, словно опившийся молоком вперемешку с валерианой здоровый и сытый кот.

— Хорошо… не будем. Давай просто полежим, а я тебя поглажу. У тебя восхитительное тело. Я влюбился в тебя. Олечка, я люблю тебя. Ну, раздвинь ножки, не бойся… вот так… я немножко там поглажу, хорошо… вот так.

— Не надо…

Теперь она была полностью готова. Вовка склонился над ней, жадно стал ласкать своими губами и языком ее груди и эти призывно торчащие, набухшие темные соски. Потом она вздрогнула и замерла. Ее тело слегка выгнулось, она запрокинула назад голову с закрытыми от наслаждения глазами и с нетерпением ждала его. И он медленно и неторопливо, с чувством собственного достоинства вошел в нее…

Оля оказалась страстной и очень сексуальной, сразу было видно, что занятие сексом ей очень нравится. А таких не очень-то много попадалось на Вовкином пути. Обычно девчонки очень долго ломались, а когда соглашались отдаться его желанию, безучастно лежали и ждали, когда он вволю насытится их телом. Правда, такими стеснительными они были в первый раз, на второй — многих из них было уже не узнать. Они и стонали, и кусались, и царапались. Но все равно таких страстных, как Олечка, попадалось мало.

В самый разгар их занятия любовью дверь неожиданно отворилась, и на пороге появилась Света, абсолютно голая.

— О, что я вижу! — весело улыбнулась она.

Оля, как парализованная, замерла в неестественной позе, отчаянно выкрикнув:

— Уйди!

Вовка понял, что эта дура — Светка может сейчас все испортить.

— Закрой дверь! — грубо рявкнул он, вполоборота обернувшись к Светке.

— Ой, мамочки, какие мы стеснительные, — засмеялась Светка, — а я хотела к вам присоединиться, я, может, тоже с Вовочкой хочу…

— Закрой дверь! — уже более грозно зарычал Вовка.

Светка не стала спорить и обиженно ушла обратно в комнату, лишь напоследок крикнув:

— Когда кончите, постучите, мне подмыться надо.

Саня блаженно лежал на диване и отдыхал. При виде возвращающейся голой Светки он снова почувствовал желание:

— Ну, иди сюда…

Девушка сдалась, подчиняясь юношескому желанию, и они снова занялись любовью.

Это была двадцатая по счету девушка Сани. В общем-то, в шестнадцать лет неплохо, но одна мысль омрачала победу. Там, в коридоре, у Вовки была двадцать восьмая, и разрыв в счете все больше увеличивался. За Вовкой было не угнаться. Саня так надеялся, что эта неприступная красавица не даст Вовке. Но дала…

Они уже целый год вели сугубо мужское соревнование — кто больше перетрахает. Засчитывалось только явное доказательство победы. Если познакомился где-нибудь на стороне с девчонкой и поимел ее, то в следующий раз должен обязательно привести ее в компанию и уединиться с ней где-нибудь в укромном месте, чтобы окончательно доказать свою очередную победу.

Правда, в зачет шли и другие доказательства. Например, Аркаша приводил к себе домой очередную девушку, пока родители были на работе, спустя какое-то время торопливо выскакивал во двор и показывал ребятам ее трусики или лифчик.

— Она в ванной моется, — говорил он и спешил обратно.

Очень скоро Аркаша стал опережать в счете самого Вовку. Число побед перевалило у него далеко за тридцать. Особенно это злило Саню, он не хотел верить, что даже Аркаша обошел его…

Как-то раз Саня познакомился поближе с одной из бывших подружек Аркаши. Перепихнувшись с ней прямо в лифте, он напрямую спросил:

— Сколько раз Аркане дала?

— Аркане? — удивилась девушка, одевая трусики. — Да ты чего, Саня, мы с ним ни разу!

— Как так ни разу?! Не может быть! Он нам сказал…

— Не, Саня, я бы ему не дала.

— Но ты же к нему домой приходила, а до этого еще твоя подружка Наташка у него была. Он ее тоже поимел и нам ее лифчик показывал.

— Ха, — весело рассмеялась девушка. — Ну и дураки же вы, ни со мной, ни с Наташкой у него ничего не получилось. Он пытался уговорить меня, но ему не обломилось. Мы с ним только целовались и больше ничего.

В тот же день Саня рассказал все Вовке. Вовка присвистнул:

— Вот так Аркаша! Как он нас всех, а?

— Ничего, завтра мы его за жопу возьмем. Завтра он обещал какую-то новую биксу к себе привести.

— Мы его расколем! — уверенно согласился с другом Вовка.

На следующий день Аркаша привел к себе в гости незнакомую девушку. Как всегда, примерно через полчаса, торопливо спустился вниз и показал приятелям доказательство своей очередной победы.

— Значит, говоришь, она подмывается? Пару палок уже кинул? — с хитрым прищуром глядя друг на друга, спросил Саня.

— Да… Сейчас третий раз перепихнемся. А в чем дело, мужики?

Аркаша нервничал, он явно почувствовал какой-то подвох.

— Да нет, ничего. Значит, уже сорок вторая, говоришь?

— Да вроде бы, — неуверенно ответил Аркаша.

— Ну, хорошо, — Саня неожиданно бросил женские трусики Вовке. — Он сейчас поднимется к тебе, спросит твою подружку, ее ли это? А ты пока посиди с нами, наберись сил перед третьим разом.

— Ребята, вы чего! С ума сошли, что ли?! Да она меня за такое!..

— Не суетись! Вовка сделает все в лучшем виде.

Аркаша попытался было рвануть обратно к парадной, но Саша крепко схватил его.

— Ну куда ты, Аркаш?! Ну, не трепыхайся ты так, а то больно сделаю.

Вовка уже скрылся в парадной, где жил Аркаша. Сопротивляться Сане было бесполезно, он был гораздо сильнее Аркаши.

— Тоже мне, друзья называются! — кипятился парень. — Перед девчонкой неудобно. Она там в ванной…

В эту минуту из парадной появился Вовка вместе с Аркашиной девушкой.

— Они там чай пили, — весело сообщил Вовка друзьям. — А трусы не ее, свои она даже показать не хочет.

Аркаша покраснел, тяжело сглотнул. Девушка решительно приблизилась к нему и со всего размаха влепила тому звонкую пощечину.

— И больше мне не звони! — отрезала она и решительно зашагала прочь.

Саня демонстративно закрыл голову руками и, улыбаясь, отклонился в сторону от Аркаши.

— Ничего себе, ему же больно!

Вовка кинул Аркаше женские трусики.

— Значит, говоришь, сорок вторая? Нехорошо друзей обманывать, Арканя.

Вид у парня был, как у побитой собаки. Обман полностью открылся.

— Пять бутылок вина с тебя и десять баб, понял? — жестко приказал Саня и весомо добавил, словно гвоздь вбил. — За обман.

— Хорошо, — потупив голову, согласился Аркаша.

Так основательно он еще не влипал. Раньше друзья просто в наглую отбивали у него девчонок, с которыми он знакомился. Теперь же он специально будет приводить им плоды своего красноречия и пополнять и без того раздутые счета их мужских побед.

После знакомства с Олей у Вовки наконец появилась постоянная девушка. Они встречались почти каждый день и первым делом сразу же занимались любовью. Вовке нравилась эта необузданная женская страсть. Олечка была готова заниматься с ним любовью столько, сколько он сможет. А больше шести раз он не мог. Но она все равно была ненасытна.

В промежутках между встречами с Олей Вовка продолжал свой победный счет. Но прежнего азарта у него не было, был только спортивный интерес и чисто мальчишеское желание быть первым. Если бы не подлец Малахов, Вовка уже давно сделал бы передышку и остановился бы на цифре двадцать восемь. Потому что эта цифра оказалась в его жизни самой сладкой и желанной.

С Олей они понимали друг друга, им обоим всегда хотелось только одного — как можно больше заниматься любовью. В этом они. очень походили друг на друга — страстные, ненасытные.

На следующий день после знакомства с Олей пришлось Вовке познакомиться с Витей. Это был ее первый парень, и, как ей казалось, они любили друг друга и даже собирались пожениться.

Витя был года на два постарше Вовки, одного с ним роста, с длинными волосами, в новеньких модных джинсах и с самоуверенным нахальным лицом. По всему видно, что он первый парень в своем районе. С ним было еще двое ребят.

— Куда топаешь, пацан? — остановил Марголина Витя.

Он видел, как Вовка проводил Олю и сейчас вышел из ее парадной.

— А в чем дело?

Вовка интуитивно почувствовал угрозу. Уж слишком воинственно были настроены эти парни для случайных задир.

— А в том, что это моя девчонка, понял, ты, недоносок?! — Витя наступал. Вовка пятился назад, уже приглядывая более удобную позицию. — А чтобы к чужим бабам не приставал, я сейчас тебя кой-чему научу! — Парень схватил Вовку за шиворот, размахнулся и обрушил на него свой кулак. Но Вовка уже был готов к драке. Он резко нагнул голову и одновременно со всей силой врезал нападающему коленом в пах.

— У-у-у! — взвыл тот и присел на корточки.

Дружки Вити сначала опешили от такого поворота событий, но в следующую секунду как разъяренные звери бросились на Вовку. Завязалась драка. Вовка, хоть уже и имел к этому времени первый взрослый по боксу, заметно проигрывал. Эти ребята были и постарше его, и, по-видимому, тоже неплохими драчунами.

Но Вовка все-таки одолел бы их, если бы к ним на помощь не подоспел Витя. Он так стремительно и мощно стал пинать Вовку ногами, что тот отлетел к стене. Это был какой-то новый вид борьбы. Нет, конечно, Вовка умел драться и ногами, но только по-уличному. А этот парень выдавал какие-то замысловатые движения, и каждый раз его удары достигали цели. Силы у Вовки были на исходе, поэтому, когда ботинок противника в очередной раз попал ему прямо в лицо, он беспомощно рухнул на землю.

— Ну что, щенок! — угрожающе зашипел, склонившись к нему, Витя. — Еще раз увижу тебя с Олей, убью!

Двое дружков Вити были изрядно избиты и потрепаны. Каждый из них с чувством превосходства несколько раз пнул поверженного противника. Удары были сильными, от души, и каждый раз Вовка громко вскрикивал от боли.

— Ты понял меня, щенок?! — снова грозно произнес Витя.

— Понял, — еле слышно отозвался Вовка.

— Тогда проваливай и не попадайся мне больше на глаза.

Вовка с трудом поднялся и, держась за бок, разрывающийся от боли, заковылял прочь. Он хорошо запомнил этого красавчика с длинными волосами, он обязательно встретится с ним. Такого Вовка еще никому не прощал. Не простит и этому. И Оля все равно будет его. Ради того, чтобы заняться с ней любовью, Вовка готов был вступить в бой с десятком таких, как Витя…

Через неделю, когда у Вовки зажили боевые раны, он снова встретился с Олей. Она уже все знала и во всем призналась Виктору. Тот просто кипел от ярости и возмущения. Как она могла переспать с кем-то другим, когда у нее есть такой парень, как он, Виктор! Да ради него все девчонки готовы выцарапать друг дружке глаза. А она, сволочь, проститутка!.. Он вспылил и ударил ее по лицу и больше не стал ей звонить. Она тоже не звонила ему. Обиделась. Ведь она во всем честно призналась, а он… И тут вдруг снова появился Вовка, она почувствовала, как ее словно магнитом тянет к нему.

На этот раз Вовка специально болтался у Оли во дворе слишком долго.

— Кстати, а где живет этот красавчик? — как бы между прочим спросил Вовка.

— Какой красавчик?

— Ну, этот твой Витя долбаный.

— Вон в той девятиэтажке, за магазином.

— А в какой парадной?

— Вторая слева, шестой этаж. А зачем тебе?

— Да хочу с ним поговорить по душам.

— Ой, не надо, — напугалась девушка, — ты знаешь, его все ребята боятся, он ведь карате занимается, его отец научил.

— Ничего, пусть будет карате, а за то, что он тебя ударил, он мне ответит.

— Вовочка, какой ты у меня смелый! Как я тебя люблю! — девушка порывисто обняла его за шею и благодарно положила свою голову ему на грудь. Ее еще никто так не опекал, как Вовка — по-настоящему, по-мужски. С Витей было все по-другому. Он привык к успеху у девчонок и постоянно любовался собой. Да и заниматься любовью с ним, по сравнению с Вовкой, было не интересно. Витя все делал быстро, торопливо, словно куда-то спешил, о ней и не думал. Лишь бы самому кайф словить. А Вовка не такой. Он сначала зацелует и заласкает до смерти, а потом уже залезет на нее. Да и между ног у него просто какой-то динамит.

В тот вечер Вовка с друзьями дождались Витю у его парадной.

— Привет, Витек! Не узнаешь?

Парень с удивлением вытаращил глаза на Вовку, наконец вспомнил его. Но ничуть не испугался при виде этих четырех ребят, наоборот, даже усмехнулся:

— Что, бить пришли? А один боишься?

— Да я-то не боюсь, — с вызовом ответил Вовка, — это ты втроем на одного смелый!

— Я не просил их вмешиваться, я и один бы тебя уделал.

— Да ты, пацан, чего-то много на себя берешь! — выступил вперед Саня и сразу же с ходу ударил незнакомца.

Но тот ловко ушел от удара и ногой заехал ему прямо в лицо. Саня, опешив, отскочил в сторону. Витя в боевой стойке повернулся к стоящему поблизости Сергею.

— Стойте! — заорал Вовка. — Я буду с ним один драться.

Витя удивленно взглянул на Вовку.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— Не боишься?

— Не беспокойся, Витек, я тебя уделаю.

— Ну, давай, герой, приступай.

— Подожди, пойдем туда, на пустырь, а то здесь соседей напугаем.

— Пойдем.

С губ Вити не сходила усмешка. Он ничуть не боялся ни Вовки, ни его друзей. И это было неприятно. Потому что Вовка тогда, неделю назад, все-таки самую малость напугался, увидев перед собой незнакомых парней. А Витя нет, не боится их. А ведь там, на пустыре, они могут все скопом навалиться на него, повалить на землю и запинать ногами. Да так запинать, что потом не то что Оля, родная мать не узнает.

Когда они пришли на пустырь, Витя моментально встал в боевую стойку и приготовился к атаке со стороны Сергея с Саней.

— Я же сказал, один на один! — с обидой в голосе проговорил Вовка.

— Чего-то я тебе, приятель, не верю, — с той же ехидной усмешкой отозвался Витя. — Но ничего, можете и все, я готов.

— Да чего он, в самом деле! — вскипел Малахов. — Дать ему в лоб, чтоб засохнул!

Но Вовка жестом резко остановил его:

— Я сказал, один буду!

Вовка принял боксерскую стойку и решительно пошел в атаку. Но не прошло и минуты, как Витя запинал его ногами и в прыжке добавил так, что Вовка снова беспомощно растянулся на земле.

Все тело болело, лицо было в крови. Бой проигран вчистую.

— Ну, кто следующий?

Витя, пружиня ногами, делал руками угрожающие движения.

Саша не мог вынести такого унижения, ринулся на незнакомца. Витя ловко блокировал его удары и молниеносно наносил встречные — руками, ногами. Когда Малахов пропустил второй удар прямо в нос, он, потеряв равновесие и боевой запал, повалился на землю и инстинктивно закрыл голову. Но Витя не стал бить лежачего, он ловко прыгнул в сторону Аркаши и больно пнул его. Аркаша с истошным криком отлетел в сторону. Витя хотел добавить ему еще раз, но вдруг что-то тяжело ухнуло сзади по голове, в глазах потемнело, ноги предательски подкосились.

Серега, наблюдая за этой сценой избиения его друзей, понял, что сейчас настанет и его черед. Он уже давно присмотрел валяющуюся неподалеку палку и сейчас, схватив ее, неожиданно огрел ею Витю по башке. Потом метнулся к нему, подсечкой повалил на землю, приставил палку к горлу и со всей силы надавил.

— А-а-а!.. Отпусти… больно… — хрипел Витя, пытаясь освободиться.

Но Серега крепко держал оба конца палки. Сзади его кто-то схватил за плечо и потянул в сторону — Вовка.

— Отпусти его! Он честно дрался и честно победил.

Витя, полусогнувшись, долго откашливался. Вовка протянул ему руку:

— Вставай.

Витя удивленно посмотрел прямо ему в глаза и протянул свою руку.

— Ты оказался сильнее, приятель, — сказал Вовка.

— Но я вроде бы и постарше вас всех.

— Тебе сколько?

— Восемнадцать.

— А мне семнадцать, — соврал Вовка, накинув год. — Где этому научился?

— Меня батя с одиннадцати лет тренирует. Восточные единоборства, карате. Брюс Ли, слышал о таком?

— Нет.

— Это мой идеал.

— С вашего двора?

Витя усмехнулся:

— Нет. Он вообще из другой страны. Непревзойденный мастер. Таких, как я, десятка два запросто уложит.

— Не может быть! — с восхищением присвистнул Саня.

— Может, и еще как может. Ну ладно, ребята, раз пошла такая пьянка, давайте знакомиться. Витя.

Ребята по очереди представились.

— Но только ты сразу учти, приятель, — угрожающе сказал Вовка, — если еще хоть раз Олю ударишь, подстерегу в парадной и уже тогда тебе ни один Брюс Ли не поможет.

Витя со смешком спросил:

— Ты уверен?

— Уверен.

— А она вроде бы моя девчонка?

— Была.

— Как так?

— Теперь она моя, сам у нее спроси. И в обиду ее ни тебе, ни другому не дам!

— Да ладно, забирай. Нужна она мне! У меня таких, знаешь сколько? Она сосать-то как следует не умеет.

Саня и Аркаша весело заулыбались, а Вовка при этих словах почувствовал неприятное ощущение уязвленного самолюбия.

— Ладно, не будем больше об этом, — недовольно буркнул Вовка.

— Хотите, я вас с такими сосками познакомлю?! Профессиональные проститутки, такие вещи в постели вытворяют, не то, что эти малолетки!

Вовка видел, как глаза его друзей разом загорелись. Этот парень явно затмевал Вовкину славу.

— Ладно, потом познакомишь, а сейчас нам пора.

— Вов, а куда торопиться-то? — удивился Саня.

— Я сказал, нам пора!

— Ну ладно, понял.

Когда Вовка прощался с Витей, тот спросил:

— Хочешь, карате научу?

— Хочу.

— Тогда приходи завтра ко мне в пять часов, тридцать восьмая квартира.

— А я тоже хочу, — встрял Саня.

— А ты еще маленький, — усмехнулся Витя и пошел в свою сторону.

С тех пор в их компании появился Витя. Он не особенно страдал из-за Оли, у него действительно отбоя не было от девчонок.

Семнадцатилетие Вовки отмечали у него дома. Сперва собралась самая тесная компания друзей — Саня Малахов, Серега Горчаков, Аркаша, Маша, Оля, Витя и еще несколько человек. Потом продолжили гулянку во дворе. Четыре бутылки вина на всех оказалось, конечно же, мало. В складчину набрали еще десятку.

— Пошли за бухаловом в универсам, — предложил Саня.

И они втроем — Вовка, Саня и Серега — отправились за выпивкой. В универсаме купили две бутылки-бомбы.

— Поехали пару остановок на трамвае, чего пешком тащиться, — предложил Вовка.

Их двор от универсама находился в двух остановках.

Трамвай подошел быстро. Трое друзей запрыгнули в самый конец вагона, остановились на площадке. В самом начале вагона ехала шумная и чересчур веселая компания парней, человек десять. Они гоготали во все горло, громко ругались, но пассажиры помалкивали, связываться с длинноволосыми хулиганами никому не хотелось. Кто-то из шумной компании заметил троих друзей. Послышался смешок, потом чей-то резкий и требовательный голос:

— Эй, пацаны, пришлите сюда бутылку, две вам много будет!

Вовка криво усмехнулся в ответ:

— Подойди сам, у меня ноги не ходят.

— Чего?!

Парни всей толпой угрожающе двинулись по вагону.

Впереди шел, по-видимому, главный — толстый здоровяк с прыщавым лицом и жидкими волосами до плеч. Он еще не успел подойти вплотную, как Саня шагнул в его сторону и со всего размаху огрел того бутылкой.

— А-а-а! — дико заорал парень, схватившись за голову и повалившись в проход.

— На, получай! — ринулся следом за Саней Вовка и тоже разбил о чью-то голову свою бутылку вина. Ничего, ради хорошего дела не жалко.

Завязалась драка. Вовка лихо отбивал удары и крушил вокруг себя противников. Саня орудовал с такой же стремительностью и энергией. А Серега, видя, что друзья справятся и без него, нажал под сиденьем кран автоматического открывания дверей и стал выбрасывать хамоватых парней прямо на ходу из вагона.

Кто-то из пассажиров-мужиков зашумел, завозмущался и бросился усмирять Вовку с Саней. Но не тут-то было.

Двое друзей раскидали и незадачливых пассажиров, которые в суматохе не сразу разобрались, что к чему. Люди, словно живые тюки, вылетали и вылетали из вагона. Наконец трамвай резко затормозил, вагоновожатый, видимо, заметил что-то неладное, творящееся во втором вагоне.

Трое друзей проворно выпрыгнули из вагона. Разбитых бутылок вина им было абсолютно не жаль, друзья поймут Они уже перешли дорогу, как где-то сзади послышался резкий скрежет тормозов. Они обернулись. Милиция! Четверо милиционеров выскочили из газика и со всех ног бросились за ними.

— Легавые! Уходим! — прокричал Вовка и резко рванул в сторону.

Серега с Саней метнулись в другую, за следующим домом тоже разделились. Саню спасли быстрые ноги. Серега спрятался за мусорными бачками помойки, и преследовавший его милиционер, не заметив его, просвистел мимо. А вот Вовке не повезло. Мало того, что за ним бежали двое, но еще и поехал газик. Наконец Вовку загнали в один из дворов и взяли. Он еще тяжело дышал от сумасшедшей гонки, когда его привезли в отделение. Бежать было бесполезно, его плечо постоянно держала чья-то крепкая рука.

— Витек, вон хулигана доставили, побеседуй.

— Что натворил?

— Да в трамвае драку устроили, народ побили.

— Понятно.

Витек — коренастый мужик в штатском, лет около тридцати, с короткой стрижкой ежиком, с плоскими чертами лица, приказал:

— Ну, пацан, давай ко мне в кабинет!

На кабинете висела табличка: «Оперуполномоченный угрозыска лейтенант милиции Ильин В.М.»

Оперуполномоченный говорил грубо, поливая Вовку отборным матом. Такое обращение Вовку ничуть не удивляло, привык.

Сначала Ильин пообещал подвесить его кверху ногами у себя в подвале, потом измордовать, как боксерскую грушу. Потом стал «колоть» — спрашивал о кражах, хулиганствах, наркоте. Но Вовка упрямо молчал или отвечал односложно и невразумительно.

— Да откуда я знаю, кто там квартиру обчистил?! Я с такой публикой не знаюсь.

— А с какой же ты знаешься?

— У нас во дворе честные ребята.

— Но зато морды хорошо бьете. Знаешь, сколько на тебя и на Малахова жалоб висит! Вы у нас во, где сидите! Он тоже с тобой был?

— Нет.

— Врешь!

— Да нет, я серьезно говорю, он с утра к бабке уехал, со вчерашнего дня его не видел.

— Тогда кто эти двое с тобой были?

— Одного Генка зовут, другого тоже Вовкой, в парке культуры и отдыха познакомились.

— Где они живут?

— Не знаю, адреса не спрашивал.

— Послушай, ты, щенок! — вскипел опер. — Ты мне это брось — не знаю, не видел! Смелый, что ли?!

Внутри у Вовки тоже все забурлило. Сколько можно оскорблять! Он сам от себя не ожидал того, что сказал в следующую секунду:

— Пошли выйдем, тогда узнаешь.

— Что???

Глаза опера от удивления полезли на лоб, желваки заводили из стороны в сторону.

— Что ты, щенок, сказал?!

Ильин схватил Вовку за шиворот и уже хотел было ударить.

— Здесь-то вы можете бить, а что, на улице, боишься?

— Что!!!

Гневу оперативника не было предела. Несколько секунд красными от напряжения и ярости глазами он сверлил наглеца. Ему, Ильину, боялись хамить даже отъявленные рецидивисты, знали его тяжелый кулак, а этот сопляк, этот малолетний сморчок…

— Ты хочешь сказать, парень, что я бы тебя на улице испугался?

— Конечно.

— Ну хорошо, пошли, — неожиданно остыл оперативник. — Но только мужской уговор, если я тебя побью, не жалуйся.

— А если я вас? — снова перешел на «вы» Вовка.

Оперативник на секунду замялся, опять опешив от такой наглости.

— Ну… если ты меня, то… можешь проваливать на все четыре стороны.

— Договорились.

— И не вздумай от меня на улице убегать, все равно потом поймаю.

— Не беспокойтесь, не убегу, — снова дерзко ответил Вовка.

Только сейчас он почувствовал, что снова замаячила свобода. Эта драка в трамвае могла стать последней каплей, его запросто могли упрятать в колонию. А оттуда уже в свой двор к ребятам не вырвешься, не погуляешь с девчонками. Вот тогда-то счет точно остановится, и не то, что Саня, Аркаша его догонит.

Вовка оценивающе смерил мощную коренастую фигуру противника, про себя сразу понял, что с этим бугаем ему будет точно не справиться — все-таки взрослый мужик и такой накачанный. Да и кулачищи у него такие огромные, почти с Вовкину голову. Напрасно он завел этого мужика: Ох, и достанется же ему сейчас. Но отступать было уже поздно.

— Мы ненадолго, — бросил Ильин дежурному, удивленно провожающему их взглядом.

Они вышли на улицу.

— Ну что, герой? — усмехнулся милиционер.

Настроение у опера было явно игривое.

— Давайте вон туда отойдем, за скверик, там нам никто не помешает, — предложил Вовка.

— Давай.

— Я могу первым начать?

— Валяй, начинай.

Оперативник явно не принимал всерьез малолетнего противника. И Вовка решил этим воспользоваться. Как только они завернули за детский сквер, Вовка неожиданно развернулся и с ходу резко ударил Ильина между ног. Потом также молниеносно нанес удар правой в челюсть. Любой бы другой упал от такого удара, но Ильин устоял на ногах. Он еще толком даже не смог понять, что произошло, а Вовка уже крепко обвил его шею руками и удушающим приемом повалил на землю. Только сейчас оперативник запыхтел, задергался, пытаясь защищаться. А Вовка уже во всю молотил его по лицу, коленом придавив сверху.

— Ах ты, сука! — выругался опер, отбивая яростные атаки парня и поднимаясь на ноги.

Но дальше продолжать бой Вовка не стал, понимал, что шансов на победу у него нет. Такого быка и дубиной не свалишь, раза в два потяжелее Вовки будет.

— Лежачих я не бью, все, победа за мной! — прокричал на прощание Вовка и со всех ног бросился наутек.

Виктор Михайлович Ильин наконец-таки встал, все еще инстинктивно защищая лицо руками. В паху сильно болело, а из разбитой губы текла кровь. Такой прыти от этого парня он никак не ожидал. И в первую минуту, словно потревоженный в берлоге медведь, он хотел броситься следом за Вовкой и как следует его измордовать. Но потом передумал. Ничего, дома поймает.

«Да, потерял я форму, — больше с удивлением, чем с обидой подумал лейтенант, бывший мастер спорта по боксу. — Пять лет, как в спортзале не был. Нет, так дальше нельзя, завтра же на тренировку. Кому сказать, что какой-то пацан Ильина сделал! Ха, ну и кино!» И он, отряхнувшись, быстро зашагал в сторону, своего родного отделения милиции. Нет, Вовку он ловить не будет. Парень действительно мог запинать его ногами, они же не о спортивном поединке договаривались! А в драке все можно, как говорится, бой без правил. Ладно, черт с ним, раз выиграл, пусть гуляет!

Весть о Вовкиной драке с милиционером моментально облетела весь двор, хоть он и успел шепнуть о случившемся только Сане.

— Я сейчас у тетки схоронюсь, — сказал ему на прощание Вовка, — а то меня сегодня же повяжут.

Но ни сегодня, ни завтра, ни еще через неделю домой к Вовке так никто и не пришел. Сначала Вовка недоумевал, ведь его же адрес хорошо известен в этом злополучном четвертом отделении, сколько раз ему там приходилось бывать за последние два года. Только потом, спустя неделю, Вовка понял, что и в милиции есть настоящие мужики, умеющие держать слово.

* * *

Жизнь по-прежнему кипела. Вовка дрался, «клеил» девочек, пополнял свой победный мужской счет, регулярно встречался с Олей и практически не учился. Учение ему почему-то не давалось, и он с большим трудом, еле-еле, переваливался с одного курса на другой. Единственное, что спасало его в училище, — спорт. Он постоянно выступал за честь училища то по футболу, то по плаванию, то по боксу. К восемнадцати годам он уже стал кандидатом в мастера спорта по боксу, и даже каратисту Вите было с ним не справиться. Вовка по-прежнему занимался и боксом, и борьбой, а теперь еще и карате.

К Вовкиному восемнадцатилетию Саня Малахов приготовил ему необычный подарок.

— Слушай, я вчера с такой телкой познакомился! Вылитая Анжелика. Ей примерно шестнадцать лет, высокая, с меня ростом, длинные белые волосы. Такие ноги, груди, а стройная — просто отпад!

Вовка улыбался.

— А ты не смейся, — слегка обиделся Саня. — Ты таких только в кино видел. Я серьезно говорю. Это тебе не Олечка.

С Олечкой Вовка расстался. Точнее, она первая порвала с ним отношения. Как всегда, она влюбилась и честно призналась в этом Вовке. Вовка сначала взбеленился, хотел встретить ее нового поклонника и набить тому морду. Все вечера напролет он караулил ее у парадной, но все без толку. Потом не выдержал и позвонил ей, и Олина мама сказала Вовке, чтобы больше не звонил, потому что Олечка через неделю выходит замуж. И Вовка перестал звонить и караулить у парадной.

Две недели он страдал и почти безвылазно сидел дома. Все-таки целых полгода они гуляли вместе. А в их возрасте полгода — почти полжизни. Но в этот юношеский период и забывается все быстрее. Постепенно душевная рана затягивалась. Снова в его жизни замелькали, закружились новые имена — Светы, Наташи, Лены, Кати…

— Ну, давай, познакомь завтра со своей Анжеликой, — согласился на предложение друга Вовка.

— Ее Наташа зовут, увидишь — закачаешься!..

Но увидеть Анжелику-Наташу друзьям так и не удалось. Она просто не пришла на встречу к Сане. После часа напрасного ожидания, расстроенный и разобиженный подначками друзей, Саня предложил бесшабашно:

— Ладно, пошли в кабак, я приглашаю.

Невдалеке от места встречи с Анжеликой-Наташей находился пивной бар на втором этаже обычной типовой стекляшки.

Был выходной день, и народу в баре было много.

— Может, все-таки пойдем отсюда? Не люблю я чужие места, — неуверенно предложил Вовка.

— Да ладно, по пивку дернем и двинем к себе, — сказал Саня.

— Что-то не хочется мне сюда идти, — все еще сомневался Вовка. — В прошлый раз на мой день рожденья в ментовку загремели, в этот бы не хотелось.

— А-а, тогда в трамвае? — вспомнил Саня и усмехнулся, — а здорово мы тогда погуляли, а?! Человек двадцать из вагона выкинули, да и этим фраерам по ушам дали.

— Да уж, было дело под Полтавой, — согласился Вовка, нехотя поднимаясь на второй этаж пивбара. Внизу у входа четверо незнакомых пацанов проводили их недобрым взглядом, и это Вовке сразу не понравилось.

— Ох, чует мое сердце!

— Да брось, — успокоил его Саня.

Они заняли очередь за стойкой.

В зале висело густое облако табачного дыма и стоял многоголосый полупьяный говор.

— Займи пока те два табурета, — кивнул Саня Сергею на освободившийся столик.

Очередь двигалась медленно. Бармен неторопливо разливал пиво, считал мелочь и лениво перекидывался фразами со знакомыми. Когда подошла очередь, Саня заказал шесть больших кружек пива.

Столик, за которым сидел Серега, уже полностью освободился.

— Ну что, вздрогнули? — сказал по привычке первый тост Саша.

Серега укоризненно посмотрел в его сторону:

— За Вовку.

— Ах да, извини, друг, я совсем забыл.

— Да ладно, — отмахнулся Вовка.

Они жадно сделали несколько глотков и еще не успели даже поставить кружки, как к их столику подвалили двое.

— Э, пацаны, чего-то рожи ваши незнакомые, — в полупьяной улыбке произнес один из парней — долговязый, с неприятным взглядом.

— Чего тебе надо? — резко осадил того Саня.

— А у нас здесь традиция, новички всегда угощают.

Долговязый, самодовольно улыбаясь, показал на полную кружку с янтарной жидкостью, которая стояла напротив Сани.

— Ну что ж, попробуй, угостись, — воинственно блеснул глазами Саня.

— Ладно, пошли отсюда, — попытался остановить драку Вовка, хотя кровь в кулаках от наглого хамства этих незнакомцев уже запульсировала.

Но было поздно. Долговязый демонстративно взял Санину кружку с пивом и стал не спеша пить. Еще мгновение, и пружина, сжимавшая Саню, резко выпрямилась, он вскочил на ноги и со всего размаха влепил ладонью в дно пивной кружки, которую уже наполовину выпил долговязый. Кружка со звоном разбилась, а незнакомец с перекошенной от дикой боли рожей полетел вниз. Нижняя челюсть у него была явно сломана. Глядя на все это, второй его дружок в нерешительности замер. И тут Серега дал ему по корпусу короткий прямой правой, левой тут же заехал в глаз. Приятель долговязого тоже загрохотал на пол, сбивая на своем пути пивные столы и цепляя народ.

— Мужики, наших бьют! — раздался истошный призывный возглас откуда-то из глубины зала, и в следующее мгновение угрожающая серая масса парней двинулась в сторону храброй троицы.

Друзья быстро заняли оборону, прижавшись спинами друг к другу. Саня схватил со стола пустую пивную кружку, Вовка табуретку. Началась потасовка. Нападающие отскакивали от них, как баскетбольные мячи. Друзья вошли в раж, и теперь уже сами устремились в атаку. Вовка с каждым ударом валил кого-нибудь на пол, табуретка в его руке разрезала воздух, как кавалерийская сабля. Саня решительно наступал с другого фланга. Кружка в его руке уже давно разбилась и теперь разила противника своими опасными острыми гранями.

Суматоха в зале стояла неимоверная. Не меньше десятка противников уже лежало. Остальные — человек пятнадцать — нападали не очень активно, больше защищались. Неожиданно Саня схватил одного из самых злобных драчунов за грудки и мощным рывком через подсечку отправил его в сторону окна. Огромное стекло со звоном разлетелось на мелкие осколки, а парень пролетел сквозь него и исчез на улице.

— Саня! Менты! — резко закричал Вовка.

Первые трое милиционеров уже вбежали в пивной зал.

Вовка решительно бросился на них. Ударом с ходу сбил одного, второго оттолкнул. Третий пытался схватить его за руку, но Серега подоспел вовремя и со всей силы звезданул тому прямо в нос.

— Саня, уходим! — заорал Вовка, уже кубарем скатываясь по ступеням вниз.

На этот раз не повезло Малахову. У самого входа на его плечах кто-то цепко повис — никак не стряхнуть. И тут как раз подоспели еще двое милиционеров. Они повалили Саню, запинали ногами, потом скрутили руки и повели к стоявшей у входа машине.

Напрасно ждали друзья до самой ночи возвращения Сани. Заплаканная мать срывающимся голосом сообщила, что Сашку арестовали…

Дела у него обстояли неважно. Трое покалеченных, особенно тот — долговязый. Он два месяца провалялся в больнице, и Малахова под конвоем даже приводили к нему в больницу на очную ставку. Долговязый, весь перебинтованный и еле ворочая языком, нагло заявил, что к нему пристали хулиганы и нещадно побили. Саня возражать не стал, но друзей не выдал. В баре он был один. Подсел к столику к случайным посетителям, а там драка завязалась. Следователь ему, конечно, не верил, но Саня твердо стоял на своем.

Малахову дали три года — за нанесение тяжких телесных повреждений и за хулиганство. До восемнадцати лет ему оставалось еще четыре месяца, поэтому его отправили в колонию для несовершеннолетних.

Так печально для всего их двора закончился очередной Вовкин день рождения. Вовка сильно переживал за друга и казнил себя. Если бы он тогда настоял, и они не пошли бы в этот чертов бар!

Когда через два месяца после этой драки в баре Саню отправили в колонию, их двор словно осиротел. Ребят стало приходить меньше, да и собираться стали реже. Все как-то вдруг повзрослели и посерьезнели. Одни ударились в ученье — выпускные экзамены на носу, кто-то, как Аркаша, завел себе постоянную девчонку, даже собирался на ней жениться. А кому-то, вроде Вити, та жизнь, которой они все жили раньше, показалась серой и скучной. Витя к тому времени уже учился на третьем курсе кораблестроительного института, у него стали появляться другие интересы.

На лето двор опустел, все разъехались. Только один Вовка безвылазно торчал каждое лето дома — бабушек в деревне у него никаких не было, а дач и подавно. На этот раз он на все лето устроился грузчиком на фабрику, слава Богу, восемнадцать уже исполнилось, и в отделе кадров больше не придирались к возрасту.

Серегу родители отправили в деревню, к старикам отца. Это было последнее лето детства, потому что на следующий год предстояли выпускные экзамены в школе, поступление в институт. А в институт он решил поступать твердо, даже знал в какой.

В деревне было немного скучно, там у него не было таких друзей, как Вовка, Саня, Арканя, Витя. Мальчишки — и приезжие, и деревенские — были какими-то неинтересными. Все увлечения — мотоциклы и рыбалка. Ну и, конечно, девчонки.

В то лето, в свои шестнадцать лет, Сергей впервые познал женщину и стал мужчиной. Это была соседская девчонка, Марина, на год старше его. И любовью они занимались всего три раза, но Серега был от счастья на седьмом небе. Теперь он ничуть не хуже Вовки с Саней, теперь он тоже попробовал женщину и знает, что это такое.

С Мариной отношения у него были странные. Она отдалась ему больше из любопытства, никаких чувств к этому мальчишке она не испытывала. А он все шептал ей на ухо что-то ласковое, хорошее, нежное. Она весело смеялась и после третьего раза бесцеремонно и грубо ответила:

— Отстань от меня, я больше с тобой не буду факаться, мне Колька больше нравится.

Целых два дня после этих девчоночьих слов Серега лежал в постели как убитый. Мир перестал для него существовать. А ведь он, дурак, даже хотел предложить Марине руку и сердце, конечно, когда ему исполнится восемнадцать. Но она отвергла его, она не захотела его любви.

Но очень скоро Серега успокоился, с Колькой у Марины ничего не получилось, тому нравилась совсем другая девчонка. А к Сереге, назло Марине, почти в открытую, проявляла интерес другая девушка. Мужское достоинство было восстановлено, и он безмерно гордился этим.

В город он вернулся в конце августа. Заглянул к Вовке. У того было все в порядке, в милицию пока не загремел. Вовка регулярно приезжал в колонию к Сане. На территорию, конечно, его не пускали, зато они переговаривались через забор, добротно окутанный колючкой.

В тот вечер Серега с Вовкой вышли на улицу, как они говорили — прошвырнуться. Ребята почти уже все съехались в город, и хотелось кого-нибудь из них увидеть. Они медленно шли в сторону Серегиного дома, как вдруг им навстречу выплыла красивая девушка. Коротенькое легкое платьице, точеные ножки, длинные черные волосы, походка, полная грации, и очень красивое личико. Да это же Маша! Неужели она? Нет, это была совсем не та маленькая Маша, которую они так хорошо знали. Это была совсем другая девушка — настолько красивая, что они оба дружно открыли рты и замерли на месте.

— Вы что, мальчики, меня не узнаете? — весело улыбаясь, приблизилась к ним Маша, радуясь этой неожиданной встрече.

— Не-а, — глупо выдавил из себя Вовка и по-детски восхищенно произнес: — Какая ты!

Улыбка не сходила с очаровательных Машиных губок, на которых виднелись следы помады.

Серега тоже уставился на нее, не в силах что-либо сказать. Он был сражен ее красотой и сразу понял, что влюбился. Как только раньше он ее не замечал? Вот дурак! А теперь рядом Вовка, этот вечный бабник-везунчик. Вон, как пялится на Машу.

— Маш, ты что сегодня делаешь? — наконец спросил Вовка.

Девушка неопределенно пожала плечами:

— Ничего.

— Пошли к нам во двор. Арканя новую гитару купил.

— Пошли, — согласилась Маша, и они повернули обратно в сторону Вовкиного дома.

С того самого дня Вовку словно подменили. Он каждый день ждал Машу у ее дома. После школы она обычно делала уроки часа два, а уже потом шла гулять. Серега каждый раз с грустью наблюдал, как радуется Маша Вовкиному приходу. Она стремительно выбегала из парадной, улыбающаяся, веселая, с развевающимися темными волосами, и бросалась навстречу Вовке. Он нежно целовал ее в щеку, по-хозяйски обнимал за плечи, и они удалялись. Теперь они всегда и всюду были вдвоем.

Серега злился. Сколько раз он хотел забыть Машу и переключиться на кого-нибудь другого, но не мог. Он тоже видел ее каждый день, почти каждое утро они вместе шли в школу. Сергей брал ее портфель, и они, идя рядом через поле, болтали о всякой ерунде. А он так и порывался сказать ей совсем о другом, о том, что у него так наболело внутри. Неужели она не видит, не понимает, что он, Серега Горчаков, любит ее гораздо сильнее Вовки?! Вовка так, побалуется и бросит, он такой. А Серега другой.

Так он говорил себе, но со страхом чувствовал, что у Вовки тоже серьезно, что Вовка ни за что от нее не откажется. И это пугало Серегу больше всего, потому что Вовка был и старше, и красивее, и сильнее его. Да и Маша к нему явно неравнодушна, видно, как загораются ее черные озорные глаза при виде Вовки. К Сереге она относилась по-дружески, и это только отравляло его существование. Перспектив отбить ее у Вовки никаких не было. Марголин с того самого августовского дня никогда не оставлял ее одну. Тех ребят, которые хотя бы взглядом намекали на желание познакомиться с Машей, Вовка решительно отшивал. Он бы мог привести им и более внушительный аргумент в виде своего крепкого кулака, но Маша теперь не позволяла ему драться. И Вовка больше не дрался. Его совсем было не узнать.

Со всеми своими прежними подружками Вовка больше не встречался, и свой мужской счет окончательно заморозил. Впрочем, после ареста Сани соревноваться ему было не с кем. У Аркани к его семнадцати годам было только три женщины, и то те, которые давали всем и всегда и, конечно же, в первую очередь — Вовке с Саней. А потом., когда у Аркаши появилась постоянная девушка, он гулял только с ней. У остальных ребят была примерно та же ситуация. Даже неотразимый красавчик Витя собрался жениться.

Отношения с Машей были у Вовки совсем не такие, как с другими девчонками. Для него она была нежным неземным цветком, до которого даже боязно дотрагиваться. Лишь бы красоту не помять. Сама мысль о том, чтобы соблазнить ее, не приходила ему в голову, казалась чудовищной и дикой. Нет. с Машей у них будет все по-другому.

Они дружили уже около года, когда Маша сама сделала еще один шаг в их отношениях. В тот вечер они сидели вдвоем у Вовки дома, слушали музыку. Вовка, как обычно, стал целовать ее. Сначала в губы — долго и страстно, потом в щеки, лоб, шею.

— Мне жарко, я сниму кофту.

Первое мгновение он растерянно смотрел, как она раздевается. Рядом с кофтой на стол упала женская блузка, потом нижняя сорочка и лифчик.

Сердце у Вовки сильно колотилось, он впервые видел Машу обнаженной. Ее точеные плечи, молочно-матовая кожа, отдающая каким-то приятным запахом, и призывно стоящие девичьи груди возбуждали и волновали. Сейчас Вовке казалось, что у него не было ни одной женщины, и он даже не знал, с чего начать.

— Ты тоже разденься, — тихо произнесла Маша и обняла его за шею.

— Машенька, может, не надо… может, потом, когда поженимся?

— Что?

— Ну, это самое…

Маша не понимала Вовку, и от этого он еще больше терялся.

Ее пальцы уже освободили верхние пуговицы его рубашки. Он стал, помогать ей, чувствуя, как кончики пальцев бьет мелкая дрожь волнения.

— Машенька…

Их обнаженные тела сплелись, и он медленно опустился вместе с ней на постель. Из всей одежды на Маше оставались только одни трусики, свои Вовка тоже снимать не стал. Они целовались и неистово ласкали друг друга. Они и раньше подолгу лежали в кровати, наслаждаясь этими чувственными поцелуями, но только тогда все это было в одежде, а теперь…

Маша абсолютно не стеснялась Вовки и чуть позже разрешила ему снять с себя трусы.

— Ты тоже сними, — гладя губами его шею, прошептала девушка.

Он суетливо под одеялом стащил с себя последний предмет своего туалета и, почему-то стесняясь, почувствовал, как его мужское достоинство напряглось до предела. Он попытался расслабиться, сделал все, чтобы это достоинство обмякло, но оно, наоборот, предательски топорщилось, показывая всю свою силу и мощь.

— Вова, ты почему отвернулся от меня?

— Я сейчас…

— Повернись.

Она обняла его со спины, ее маленькая нежная рука, еле касаясь его тела, скользнула вниз — к животу. Вовка замер. Девичьи пальчики уже нащупали то, что он пытался вовсю скрыть от нее, на мгновение задержались, осторожно изучающе сдавили. Вовка почувствовал, как дыхание у Маши участилось. Да он и сам задыхался от восторга и наслаждения.

— Погладь меня, — прошептала Маша.

Он осторожно повернулся, стараясь не задевать ее тем, чего так ужасно стеснялся. Но она сама первая смело придвинулась к Вовке, и его член уперся во что-то мягкое, теплое, девически-нежное. Они снова слились в долгом и страстном поцелуе.

— Я люблю тебя, — тихо прошептала Маша.

— Я тебя тоже, Машенька. Мы всегда будем вместе, всю жизнь. Правда?

— Конечно.

Он гладил ее тело и чувствовал, как из-под ладоней вылетают искры желания, которое все сильнее охватывало его. А она уже абсолютно не стеснялась его.

— Тебе приятно? — спросила Маша, лаская его плоть.

— Да… конечно…

— А что дальше делать?

— Что?

— Ну, чтобы тебе хорошо было. Я не знаю, я ни с одним мальчиком даже не целовалась…

Вовка чуть не задохнулся от ярости, на мгновение представив, как ее целует другой.

— Да, Машенька…

— Вот так делать?

— Наверно…

Еще мгновение, и Вовка почувствовал теплую волну, которая начала накрывать его всею целиком. Его руки непроизвольно сдавили ее тело, он замер и в следующую минуту громко застонал…

Они долго лежали молча. Потом Вовка нежно обнял ее, глубоко, с облегчением вздохнул:

— Тебе понравилось, Машенька?

— Да. А тебе?

— Я чуть с ума не сошел. Никогда не сказал бы, что ты такая…

— Какая?

— Ну-у… умеющая доставить мне приятное, ведь ты же еще маленькая.

— Мне уже пятнадцать лет, Вова.

— Вот именно, пятнадцать!

— В нашем классе уже две девчонки… ну, в общем, они уже не девочки, ну, ты понимаешь?..

Вовка улыбнулся:

— Понимаю. Но это они, а ты другая.

— Я тоже этого хочу.

— Тебе рано. Когда я приду из армии..

— Нет, мы сделаем это раньше…

— Но, Машенька…

— Зачем ждать, ведь мы же любим друг друга.

— Это верно, но… может, попозже?

— Когда?

Ее прямой вопрос сразил Вовку наповал. Он-то прямо сейчас готов, вон как снова взбрыкивает его мужской аппарат, словно застоявшийся молодой конь. Еще немного подобных разговоров, и он не выдержит.

— Но тебе сначала больно будет.

— Я знаю.

— Но…

— Когда?

— Ну, давай на следующей неделе.

— Нет, давай завтра.

— Хорошо.

Он усмехнулся про себя, почувствовав нелепость ситуации — не он, грозный трахалыцик Вовка, а его соблазняют! И кто?! Маша! В такое он никогда бы не поверил. Да, девочка выросла.

На следующий день они занимались любовью уже по-настоящему. Вовка делал все осторожно, не спеша, и Маша во всем ему подчинялась. Он чувствовал себя словно учитель по самому необычному, но зато очень сладкому, предмету.

С того дня они стали заниматься любовью каждый день, все больше экспериментируя и находя в этом занятии все больше радости. Маша изменилась, стала еще красивее, желанней, сексуальней. Хотя ему, в его девятнадцать лет, она по-прежнему казалась совсем маленькой девочкой, а он сам себе — очень взрослым и мудрым. Через месяц он должен был уходить в армию.

Глава третья

1988 год. Крест

Нужда гнет железо

А. Линколън

Ваня Гаврилов, по кличке Крест, освободился после третьей судимости, когда в стране начались необычные перемены. Перестройка, кооперация, заграничные шмотки в коммерческих киосках, светящиеся неоном красивые вывески на английском. Голова шла кругом.

Сначала при виде всего этого Крест ошалел. Ведь там, в далеких лагерях, откуда он только что прибыл, вместе с ним бок о бок тянули срок барыги разных мастей — спекулянты, подпольные цеховики и прочий деловой люд. А, оказывается, здесь, на свободе, уже давно было разрешено то, за что сидели многочисленные его соседи по зоне. Они, конечно, писали в разные инстанции, ссылались на закон о кооперации, убеждали, что их деятельность в настоящее время поощряется государством. Но получаемые ими ответы были какие-то однотипно казенные — осудили Вас по статье такой-то правильно, оснований для пересмотра Вашего дела нет. Странная складывалась ситуация, статья за спекуляцию в Уголовном Кодексе не отменена, а вся страна спекулирует налево и направо.

Еще больше удивило Креста то, что почти в открытую процветал и развивался рэкет. По словам многих ларечных торгашей, жалоб и заявлений по поводу рэкета милиция не принимала и советовала договариваться с рэкетирами полюбовно. Глядя на все это, Крест только усмехался. Может, его после очередной отсидки по ошибке в другую страну отправили? Хотя нет, первый секретарь обкома партии Гидунов Михал Иванович с экрана телевизора очень усердно доказывал, что все эти годы страна шла не тем путем, а вот сейчас партия наконец-то прозрела. Два года назад, когда Крест последний раз слушал в красном уголке по телевизору выступление Михал Иваныча, говорил тот совсем обратное. Да, оказывается, не только страна изменилась, но и люди тоже.

Из своих тридцати четырех лет пятнадцать Крест провел, как говорится, в местах, не столь отдаленных. В его джентльменском наборе были разные статьи — грабеж, кража, хулиганство, нарушение паспортного режима, тунеядство. Больше года на свободе Крест обычно не гулял. Да он и сам знал, что жить может только за колючкой, в своей привычной атмосфере. На свободе его постоянно что-то пугало, не было четкого распорядка жизни, который всегда существовал в колонии.

Вообще, на свободе все было не так. Правда, как и тысячи других заключенных, Крест с нетерпением ждал окончания срока. А как только оказывался за воротами колонии, сразу пугался. Ему казалось, что произошла какая-то ошибка. Его, рецидивиста, Гаврилова Ивана Никитича, которого так тщательно охраняли от общества столько лет, теперь отпустили на все четыре стороны и даже не поинтересовались, чем он собирается заниматься. Как только Ваня оказывался за воротами колонии, он прекрасно знал, что очень скоро попадет туда обратно. И это его, по правде говоря, абсолютно не тревожило. Тюрьма стала его вторым домом, здесь он был свой.

Большим авторитетом Ваня не пользовался. Воры в законе к себе его не приближали, потому что он без зазрения совести мог нарушить их неписаные законы. Администрация его тоже не любила. Но молодежь его уважала и побаивалась. Ваня был крепкий мужик, да и на расправу скорый. Он побывал во многих колониях, многое повидал и держался очень независимо. Вид у него был внушительный — высокий, все руки и тело в наколках — темно-сизые перстни, кинжалы, змеи, обнаженные девушки и, конечно же, лозунги, отражающие его жизненную позицию, вроде, «не забуду мать родную». Его грудь украшал огромный православный крест. Такие кресты имели право накалывать только авторитетные, заслуженные люди в зековской среде. Ваня, хоть малым, но авторитетом был. Задираться с таким осужденным, особенно у боевито настроенной молодежи, никакого желания не было. Почему-то все считали Креста убийцей и душегубом.

Месяц он добирался до дома. На нем были старые выцветшие брюки, стоптанные черные ботинки и драный свитер, из-под которого выглядывал ворот не первой свежести рубахи в клеточку. В кармане лежали сорок рублей и железнодорожный билет. Большего за семь лет лагерных трудов он не заработал.

По дороге Ваня скорешился с двумя гопниками. Вместе пили, ночевали у каких-то случайных знакомых. Потом, улучив удобный момент, Крест обчистил их, когда они валялись в дупель пьяные. Забрал все деньги, пару приличных пиджаков, кое-какую посуду и исчез. Спустя пару часов все это барахло по дешевке продал на вокзале и сел в поезд.

Зачем и куда он ехал, Ваня и сам толком не знал. В родной город, домой? Но ведь никакого дома у него уже давно не было. Мать умерла, жилья нет, оставшаяся родня к себе прописывать не будет, да и, вообще, не захочет его видеть. Значит, снова нарушение паспортного режима, тунеядство, бродяжничество. Хотя нет, сейчас уже можно было не работать и не иметь постоянного места жительства. С другой стороны, в той справке об освобождении, которую ему выдали, четко стоял срок — пять дней, в течение которых он должен был явиться в свое отделение милиции, получить паспорт и прописаться. Но кто и куда его пропишет, и какой, интересно, паспорт без прописки ему выдадут? А может, сейчас это тоже возможно?

По прибытии в свой родной город ни в какую милицию Крест, конечно, не пошел. В одном, очень интимном, месте он их всех видел. У пивнушки Крест познакомился с местными пьянчугами, угостил их красненьким. На ночь остался у одного из них. На следующий день он обчистил квартиру собутыльника, хотя брать у того было почти нечего. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба, приходилось довольствоваться тем, что попадалось под руку.

Вечером, гуляя по городу, он заметил у одного из пивных ларьков двух мужчин, пересчитывающих деньги. Пачка купюр в их руках была довольно-таки пухлая, и оба были уже явно навеселе.

— Привет, мужики, Генку не видели? — по-свойски подвалил к ним Крест.

— Какого Генку? — удивился тот, который постарше.

— Кореш мой, мне показалось, я вас раньше с ним видел.

— Да нет, приятель, ты перепутал.

— Жаль. Хотел с ним поллитру раздавить.

— А мы чего, не люди? Вон, Витька сегодня зарплату получил, бабе своей хотел подарок купить. А я ему говорю — сначала обмыть надо.

— Правильно говоришь. Зарплата дело такое, по сто грамм никогда не помешает. Ну что, возьмем пузырек на троих?

— А что, можно, — пьяно усмехнулся Витька. — У меня сегодня и зарплата и премия. Пятьсот рублей — это тебе не хухры-мухры! Четвертак так и быть, пропить можно.

— Святое дело, — поддакнул Крест, чувствуя, как внутри у него все засвербило, когда он услышал сумму. Да, пятьсот рублей, солидные деньги!

Все втроем они направились к соседней стекляшке за водкой. Путь решили срезать через парк. Крест оглянулся — никого. Самое удобное и подходящее место, главное, действовать быстро и решительно, пока случайные прохожие не появились.

— Эй, постой! — Крест взял одного из мужиков за плечо, резко и неожиданно ударил в лицо. Второй опешил и, прежде чем успел что-то понять, тоже получил пару сильных ударов и растянулся на земле.

— Давай деньги, живо! — рявкнул Крест, одной рукой сдавливая Витьке горло, а второй шаря в кармане.

— Да я… тебя… сука! — сипел Витька.

Но еще одним коротким ударом Крест прервал всякие споры.

— Молчать, сявки!

Обшарив карманы второго, забрал бумажник, снял часы. На прощание со всей силы пнул все еще пытающегося подняться Витьку. Тот, согнувшись, застонал и покорно замер.

Крест бросился бежать. Сейчас — главное, как можно быстрее уносить ноги.

В этот вечер Крест основательно напился. Столько денег он никогда за всю свою жизнь не держал в руках. Это была действительно удача. Алкоголь приятно расслабил мозг, настроение было отличное.

Проходя по одной из улиц, он случайно заметил афишу. Подошел поближе. Репертуар видеосалона не отличался особым разнообразием — почта на всех сеансах боевики, и только самый последний, в 24.00, обозвали крутой эротикой.

Кресту еще не приходилось видеть видеофильмов, тем более эротических. Он, не задумываясь, свернул к салону.

Зал был маленький, человек на тридцать. Вместо экрана — два телевизора. Двое молодых парней, работников видеосалона, собирали с каждого зрителя по рублю. Крест сел на второй ряд, медленно достал беломорину, сунул в зубы. В зале можно было курить, и сизые струйки дыма время от времени поднимались с разных сторон к потолку. Помещение было душное, прокуренное, но Кресту здесь нравилось.

Фильм Кресту тоже понравился. Это была самая настоящая порнушка. Ваня просто балдел от увиденного.

— Завтра такое же будет? — спросил Крест после окончания сеанса у одного из салонных ребят.

— Конечно. Но если хочешь, можно и сегодня еще одно пустить, у нас таких много.

Крест с прищуром посмотрел на шустрого и модно одетого паренька. Тот держался с чувством явного превосходства — гопник какой-то привалил.

— Ну, тогда давай, запускай.

— Это тебе двадцатник будет стоить, — парень с нахальной ухмылкой смотрел на Креста.

Сейчас мужик даст задний ход. Откуда у него такие бабки? Но, к великому удивлению парня, Крест вытащил из кармана два червонца, небрежно кинул их на стол.

— Пошли, включай киношку.

На этот раз Крест сидел в зале один. Он блаженно закинул ноги на спинку переднего стула, закурил. На экране замелькали голые тела и титры на иностранном языке. Голос переводчика звучал простуженно сипло. Неожиданно появился парень-видеопрокатчик.

— Слушай, приятель, извини, — смущенно начал он. — Шеф приехал, кина не будет, приходи завтра.

На экране в этот момент двое мужиков раздевали очень соблазнительную красотку. На таком классном месте этот идиот вырубил видик.

— Извини, двадцатку я верну, — уже более настойчиво произнес парень»

— Слушай, ты, пацан, ты за что бабки получил?! Включай ящик, и побыстрее! — с нажимом в голосе произнес Крест и в упор посмотрел на парня.

Только сейчас видеосалонный шустряк заметил на руках у незнакомца грозные наколки. Пену высокопарности с него вмиг сдуло. Парень дрожащим голосом пролепетал:

— Вы извините, я верну деньги, понимаете, директор приехал.

— А мне по херу твой директор, ты чего не понял?!

Парень от страха застыл на месте.

— Я… а…

— Давай, врубай кино!

— Хорошо… я сейчас…

Парень снова включил видеомагнитофон и юркнул за темную штору, отделяющую зал от входа. За шторой послышались какие-то возбужденные голоса. Но Крест не обращал на них никакого внимания, весь целиком переключившись на экран, где откровенно показывали прелести красотки, готовой удовлетворить двух мужиков.

За спиной Креста послышались шаги, загорелся верхний свет и картинка на экране телевизора снова пропала.

— Ну, че там случилось?! — Крест недовольно обернулся. Перед ним стояли трое. Средних лет мужичок в модном костюме-тройке и при галстуке, с рыжеватой бородкой, весь ухоженный, гладенький; рядом — здоровенный, внушительных размеров парень в темной кожанке с глуповатым белесым лицом, а чуть подальше тот самый видеосалонный шустряк.

— Товарищ, на сегодня рабочий день закончен, — сказал бородатый. В его начальственном голосе чувствовалось недовольство.

— Я бабки заплатил и хочу отдохнуть, ясно?

Бородатый смутился, видно, он не привык, чтобы с ним спорили.

— Вам вернут ваши деньги.

— Они мне не нужны.

— Но на сегодня сеанс окончен.

— Андрей Петрович, можно я этого мудака выкину? — вмешался в разговор здоровяк, преданно глядя на бородатого.

Но Крест никак не прореагировал на эту угрозу, и Андрей Петрович это прекрасно видел.

— Мне не нужны эксцессы, я лучше сейчас милицию вызову.

— Это за мои-то бабки мусорами меня пугаешь?

Лицо бородатого побагровело, он грозно посмотрел на видеосалонного парня.

— Верни ему деньги, — приказал он и, повернувшись к Кресту, бросил: — А ты убирайся отсюда, пока цел!

Но Крест уже почувствовал слабинку в голосе этого сладкого Андрея Петровича. За такого можно хорошо зацепиться, это Крест безошибочно почувствовал.

— За двадцатку не уйду, дай косуху.

— Что?

— Стольник! Не въехал, что ли?

Крест нагло смотрел на растерянного Андрея Петровича.

— Шеф, может, мне? — снова подал свой низкий голос детина.

— Давай, выкинь его отсюда! — наконец-таки решился Андрей Петрович и отступил назад.

Детина лениво вразвалочку приблизился к Кресту, протянул к нему руку, чтобы схватить за шиворот, но Крест показал ему пальцем куда-то на пол.

— У тебя яйца отвалились, петушок.

— Что? Где? Какие яйца?..

Крест, поднимаясь, неожиданно резко со всей силы боднул его головой прямо в нос.

— Да вон, на полу валяются, не видишь?

Крест схватил здоровяка за шиворот, лягнул его коленом. Потом еще и еще раз.

Андрей Петрович перепуганно смотрел на происходящее и не знал, что делать. Здоровяк весь в крови уже валялся на полу и тихо скулил.

— Вы что?.. Вы, это самое… — пробормотал Андрей Петрович.

— Может, милицию? — неуверенно предложил парень-видеосалонщик, пятясь назад к выходу.

Крест схватил его за шиворот:

— Постой, фраерок, зачем милицию, мы без милиции все решим.

И Крест неожиданно двумя мощными ударами повалил парня, затем несколько раз пнул ботинком.

— Зачем нам милиция, а, приятель? Ну, ты полежи, отдохни. Правильно, Андрей Петрович?

Крест уже приближался к бородатому. Тот перепуганно затряс головой и попятился в сторону.

— Не надо… прошу вас… я заплачу вам сто рублей и накажу моего работника… просто вы поймите нас.

Неожиданно взгляд Креста смягчился, рот растянулся в улыбке:

— Да не нужна мне эта сраная сотня, хозяин. Кинишку хотел посмотреть, а тут вы. А охранник-то у тебя хреновый! Что скажешь, хозяин?

Андрей Петрович все еще не мог опомниться от страха, его охранник сидел на полу и, жалобно скуля, вытирал кровь рукавом, нос у него был явно сломан.

— Если бы у меня был такой хозяин, я бы любому глотку перегрыз! — сплюнул в сторону охранника Крест.

— Да я… ну, вы не обижайтесь… в общем, ты извини меня. Я вижу, ты нормальный мужик.

— Выпить хочешь, хозяин? — неожиданно спросил Крест, глядя в хитровато бегающие глазки бородатого.

— Конечно, — растерянно пробормотал Андрей Петрович. — Давай выпьем, у меня в машине есть.

— А этого надо уволить и найти другого, — кивнул Крест в сторону охранника.

Андрей Петрович захихикал:

— А что, это мысль. Только он тоже мне пригодится.

— Нет, не пригодится, он фуфлыжник, ему даже с уличной шпаной не справиться.

Андрей Петрович продолжал глупо смеяться. Узел галстука на его белой рубашке сполз в сторону.

— Тогда ты иди ко мне на работу.

Крест ответил не сразу. Он умел выгадывать в любой ситуации, жизнь научила.

— Не-е, я уже работаю на одного, неплохо платит, так что извини…

— Сколько?

— Триста, — с ходу соврал Крест.

— Я тебе четыреста положу, плюс кабаки, выпивка, девочки за мой счет. Ну, что скажешь?

— Не знаю…

Крест нутром уже понял этого купчика и сейчас тянул резину. Заполучить такого крутого мужика в охранники тому явно хочется, да и себя показать тоже — всех куплю, я такой! Но Крест умело держал марку. Он научился разгадывать людей и очень быстро нащупывал их слабые места. В охранники его Андрей Петрович, конечно, получит, но вот продаться надо как можно подороже.

— Мне такие ребята со стальными яйцами нужны, — хлопнул по плечу Креста осмелевший и уже пришедший в себя Андрей Петрович.

Только сейчас Крест наконец-таки рассмотрел этого бородатого купчика поближе. Помоложе Креста, чуть за тридцать, рыжеватая бородка с усиками, остренький носик, хитрющие маленькие глазки, наметившиеся под глазами серые мешки. Видимо, не дурак выпить и погулять, правда, и работать умеет, раз видеосалоном и охраной обзавелся. К такому, пожалуй, приткнуться можно. Быть может, для Креста это единственный в жизни шанс. Упусти, прозевай он его, и снова не заметишь, как окажешься за бортом жизни, на помойке.

— Ну что ж, предложение интересное, надо будет подумать, — важно протянул Крест, хотя сам уже давно готов был сказать «да».

Четыреста рублей в месяц, плюс выпивка и девочки, да такое ему могло только во сне присниться.

— Поехали, — махнул рукой Петрович и направился к выходу. Крест последовал за ним.

Во дворе стояла белая «Волга». Видимо, тот крепыш, который маялся на полу с разбитым носом, был и водителем и охранником Петровича в одном лице.

— Залезай, — бросил ему Петрович, открывая водительскую дверцу.

В бардачке «Волги» лежала наполовину опустошенная бутылка коньяка. Три звездочки, армянский.

— Ну что, за знакомство! — предложил Петрович и спросил: — Кстати, тебя как зовут?

Крест на секунду замялся, главное не напугать бы этого купчика, а то, чего доброго, со своим предложением передумает.

— Ваня, — Крест кашлянул и более солидно добавил: — Иван.

— Ну что, Ванек, из горла не против?

— Да нет.

Петрович присосался к бутылке, сделал два больших глотка.

— Ух, хорошо пошла. На, держи.

— Можно до дна, хозяин?

Петровичу явно понравилось, что его на американский манер назвали хозяином.

— Допивай, еще хоть ящик купим.

— Тогда за твое здоровье, хозяин.

Крест запрокинул бутылку и жадно допил приятную, согревающую тело и душу жидкость.

— Вперед, поехали! — победно прокричал Петрович и, захохотав во все горло, резко тронул машину с места. — Все прочь с дороги!

Правда, дорога была пустынной.

Петровича от выпитого слегка развезло, и он все больше расходился.

— Ты знаешь, Ванек, у меня крупная фирма. И я единственный ее владелец. Понял?! У меня восемь видеосалонов, шесть киосков и одно кафе. Ясно? И все мое! И если надо, я любому шею сверну! Раздавлю, как гниду!

— Правильно, хозяин.

— Вместе с тобой я таких дел наворочу. Сейчас станции метро захватываю, цветами хочу торговать. Правда, черномазые немного, мешают, ну ничего, я их в порошок сотру, вот увидишь!

— Я помогу, хозяин.

— Вот то-то! Я знаешь, что с ними сделаю!.. Черт!.. Ты, сука, куда прешь!

Петрович поехал на красный сигнал светофора и сейчас чуть не столкнулся с «Жигулями». «Волга» резко нырнула носом и встала.

— Ты, козел! — заорал на всю улицу Петрович, высунувшись из окна машины.

Но «Жигули» уже проехали мимо.

— Вот, сука, давить таких надо!

— Хозяин, если хочешь, давай догоним, набьем морду.

— А что, давай.

Петровичу предложение Креста явно понравилось. Рядом с этим крутым мужиком он осмелел. Но пока он разворачивался, «Жигули» уже давно скрылись.

— Ладно, черт с ним, пусть живет. Нам в кабак пора. Слушай, Ванек, ну у тебя и видок! Ты как из помойки вылез.

— Не успел переодеться, — соврал Крест.

— В таком виде с тобой в кабаке-то стыдно появляться.

— Давай переоденусь.

— Где?

— Да прямо на улице.

— Как так?

— Ну, позаимствую у кого-нибудь пиджачок. Наконец до Петровича дошел смысл сказанного. Он снова весело и громко расхохотался:

— Ну, ты даешь, мужик! Вот так, прямо на улице кого-то разденешь? Да не поверю.

— Выбирай топтуна, хозяин.

— Ну, это круто! Это мне нравится!

Петрович пьянел все сильнее и от этого расходился все больше. Видимо, он был заводной малый. В темноте показался прохожий, одет прилично — в джинсах и серой кожаной куртке.

— Вон, давай этого парня тормозни, — кивнул на прохожего Петрович и заглушил двигатель.

— Сейчас, хозяин, будет сделано.

Крест пружинисто вышел из машины. Выпитое почти не действовало на мозг, а лишь поднимало настроение. Хотелось нажраться на полную катушку, до усрачки. Крест догнал в темноте прохожего:

— Постой, приятель.

Мужчина в недоумении остановился.

— Послушай, давай одежонкой поменяемся.

— Что?

— Отдай свою куртку и штаны, а я тебе свои, до дома дотопаешь. И не глупи, мужик, если жизнь дорога.

Крест грубо схватил мужчину за плечо и поволок к ближайшей парадной.

— Эй, вы, что… вы, что делаете?

— Заткнись! Иначе пристрелю. Дырку хочешь во лбу? Мужик не сопротивлялся, сразу же понял, что лучше остаться без куртки, но с жизнью.

Из парадной Крест выскочил быстро, юркнул обратно в машину.

— Ходу, хозяин, ходу!

— Ну ты даешь, Ваня! — с нескрываемым чувством восторга произнес Петрович.

Крест был одет в кожаную куртку и джинсы. Джинсы, правда, немного широковаты в бедрах и чуточку коротковаты, но это ничего, даже более хиппово. Вот только стоптанные и потерявшие всякую форму ботинки — размер у того незнакомца не подошел — портили всю его вид уху. Правда, в кармане у Креста лежали целехонькие пятьсот рубчиков, на которые можно было такой прикид купить! Гулять он сегодня собрался на деньги Петровича. Ведь он же хозяин — пусть и платит.

Они заехали в один ресторан, посидели, выпили. Потом поехали в ночной клуб. От окружающей красоты и роскоши у Креста кружилась голова, все это у него было впервые в жизни. Предупредительные и ужасно вежливые официанты, белые салфеточки, блестящие евроотделкой помещения, а какой выбор закусок и спиртного! Многих названий Крест не знал, поэтому попросил для себя водки.

Петрович все болтал и болтал.

— Сейчас у меня доход пятнадцать штук, по две машины каждый месяц могу покупать. Но когда я захвачу метро и выгоню черных, — Петрович угрожающе помахал перед носом Креста указательным пальцем, — и поставлю еще с пяток видеосалонов, то буду около ста тысяч иметь. Понял?!

— Да, хозяин.

— Тогда и тебе зарплату штуку положу. Хочешь штуку?

— Хочу.

— Молодец. Давай, наливай.

Крест не особенно обращал внимание на пьяную болтовню Петровича, его больше привлекали мелькающие вокруг него красивые девочки с длинными и ужасно соблазнительными ногами. Кресту сейчас очень хотелось склеить одну из них и прямо там, за стеной кабака, трахнуть. Но он сдерживал свой яростный сексуальный порыв. Бабы у него не было целых пять лет.

Потом к их столику подсели две проститутки, лет по двадцать, не старше. Они источали приятный запах духов и гордо выставляли напоказ свои полуобнаженные прелести — груди, ноги, плечи. У Креста захватило дух.

— Ну что, мальчики, поедете к нам? — улыбаясь, спросила одна из девиц. — По полтиннику с каждого, и на всю ночь мы ваши.

— Пошли вон, шлюхи! — пьяно бросил Петрович.

— Э, хозяин, подожди, — остановил его Крест. — Девочки, я думаю, мы договоримся.

— Я с проституткой не хочу! — упрямо твердил Петрович.

— Хозяин, это хорошие девочки, они тебе понравятся, правда, девочки?

— Конечно, мой милый.

Крест просто сгорал изнутри, глядя на этих баб. Как ему сейчас хотелось сгрести их обеих в охапку и вволю нащупаться!

— Хозяин, поехали на природу, подышим воздухом.

— Давай лучше выпьем.

— А мы там и выпьем, правда, девочки?

— Ну конечно, мой дорогой.

Крест под руку вывел пьяного Петровича на улицу.

— Залезайте в машину, — махнул всем рукой Крест.

Но проститутки не спешили.

— Давай сначала рассчитаемся, — сказала одна из них, — а потом мы все твои.

— Поехали, там разберемся.

— Нет, дорогой, давай сейчас.

— Ну ладно. Что за паскудный вы народ, бабы!

Крест достал из кармана четыре купюры по двадцать пять рублей, протянул одной из девиц. Та молниеносно убрала их в сумочку. Кресту не нравилось, когда с него выжимали деньги, он всегда старался не платить. Но сейчас рисковать не стал, могут убежать, вон одна и так с подозрением косится на его татуировки на руках.

Все залезли в машину. Петрович сел за руль. Рядом с Крестом на заднем сиденье расположилась одна из девиц. Крест сразу же обнял ее, притянул к себе, а свободную руку запустил ей под юбку. Девушка сидела с таким лицом, словно ничего не происходило. Кресту это понравилось. С проститутками он тоже никогда не общался.

— Может, подождем, когда приедем? — спросила девица, когда Крест, тяжело пыхтя, уже вволю натискался ее больших грудей и сейчас залез ей в трусы.

— Зачем ждать, красавица?

— Здесь неудобно.

— Еще как удобно.

Он с силой потянул с нее трусы.

— Подожди, дай я сама сниму.

Девушка стащила с себя юбку, кофту, сняла трусики. Сейчас на ней был один бюстгальтер и ажурный пояс с чулками. Видок — просто отпад! Таких баб Крест видел только на заграничных картинках. С выскакивающим от волнения из груди сердцем он притянул к себе это красивое и ужасно желанное тело и стал целовать его и кусать.

Девица ошалело смотрела на Креста. Таких сумасшедших клиентов ей давно не приходилось встречать, но крайней мере, в губы ее давно уже не целовали, а чтобы еще и ноги! Может, он еще предложит ей руку и сердце? Нет уж, извините-подвиньтесь, от этого типа за версту уголовщиной разит. Если бы не ее подруга, она бы ни в жизнь не подсела к этим двоим. Бородатый-то еще ничего, вид цивильный, а этот — просто отъявленный бандит! Надо поскорее от них отделываться и сматываться.

Крест уже завалил девицу и сейчас суетливо расстегивал брюки.

— Подожди, сейчас презерватив из сумочки достану.

— Какой презерватив, красотка, о чем ты?!

Девушка слегка напугалась. Давно уже ей не попадался клиент, который собирался поиметь ее без презерватива. А ведь она совсем недавно лечилась, один козел заразил, и вот сейчас этот урод, точно, наградит ее чем-нибудь.

— Я без презерватива не могу.

— Я тебя научу.

— Подожди, дай я лучше отсосу.

Крест на мгновение остановил свой бешеный натиск.

— А что, давай!

— Оттрахай ее в задницу! — весело закричал с переднего сиденья Петрович, медленно и неуверенно ведя машину.

Белая «Волга» выехала на загородную трассу, съехала на обочину.

— Ну что, ты тоже давай, работай! — повернулся Петрович к своей соседке справа, — расстегни мне брюки, дорогуша.

— А-а-а, — тихо замычал Крест, когда сладострастная волна накрыла его. Девушка умела быстро удовлетворить клиента.

Она очень надеялась, что Крест оставит ее в покое и они с подружкой на попутке вернутся обратно в город. Но она ошиблась.

— Ты чего одеваешься? — облокотившись на дверцу и дымя папиросой, спросил Крест.

— Мне пора, сейчас вон она закончит и мы поедем.

— Раздевайся, никуда вы не поедете, мы на всю ночь договаривались.

Девушка недовольно посмотрела на мужчину.

— Давай, раздевайся, я два раза повторять не буду.

Она молча снова стала раздеваться, проклиная в душе подругу за то, что согласилась поехать с этими двумя уродами.

Накурившись и отдохнув, Крест поднялся, масляными глазками посмотрел на сидящую рядом девушку:

— Лифчик и трусики тоже сними.

— Зачем, давай я снова в ротик?

— Нет, красотка, теперь я хочу тебя оттрахать по-настоящему.

— Тогда только с презервативом.

— Презерватив свой ты можешь засунуть себе в жопу, а я тебя так буду. Понятно?!

— Но мне нельзя… я тебя заражу, — наконец нашлась чем напугать этого сексуально озабоченного мужика девушка.

— Ничего, ко мне зараза не пристает.

И Крест с жадностью голодного зверя набросился на нее. Рванул лифчик, крючок отлетел куда-то вниз, разорвал тонкую ткань трусов.

— О-о, зачем же так, я бы сама…

— Ложись и раздвинь ножки… да пошире, пошире, вот так, молодец.

Крест наслаждался этим зрелищем. Он стащил с себя через голову рубаху. При виде его разрисованной татуировками груди, девушка тихо ахнула и поняла, что с таким лучше действительно не спорить.

Крест навалился на вкусно пахнущее девичье тело, стал его не спеша гладить, наслаждаясь и возбуждая себя все сильнее. А на переднем сиденье громко пыхтел Петрович. Он до сих пор все не мог никак кончить, хотя его партнерша и старалась изо всех сил.

— Ладно, отвали, мне сейчас никак, — остановил ее Петрович и еще через секунду завалился спать.

Когда Крест получил все, что хотел от своей партнерши, он взялся за ее подругу.

— Давай, пересаживайся сюда ко мне.

Девушка нехотя подчинилась, ей уже сильно хотелось спать. Она тоже надеялась, что они отделаются от этих парней быстро.

Крест грубо овладел ею, заставляя выполнять все свои капризы.

Ее подруга, блаженно растянувшись на переднем сиденье, про себя злорадствовала. Так ей и надо, в следующий раз будет знать, кого снимает. Она думала, что перепихнется разочек с бородатым, а вот фигушки, попробуй и этого уголовничка!

Третий раз Крест кончал долго и с трудом. Наконец он выжал из себя долгожданный кайф. Все тело от усталости приятно болело. Крест, развалившись, не одеваясь, закурил, блаженно выпустил из себя сизую струйку дыма.

— Ну что, мальчики, мы поехали? — неуверенно произнесла одна из проституток.

Крест не отвечал. Девицы молча оделись, торопливо вышли из машины.

— Постой!

Крест натянул на себя джинсы, выпрыгнул на улицу.

— Что тебе, красавчик?

— Деньги!

— Какие деньги?

— Давай все деньги сюда! Ну, ты, сука, живо!

— Ты чего, парень, мы же честно отрабо…

Слова застряли у девушки в горле, Крест ударил ее между ног коленкой и схватил за горло.

— Я второй раз повторять не буду, поняла, сучка?!

Девушка, задыхаясь, кашляла, пытаясь освободиться от мертвой хватки сильных мужских пальцев.

— Хорошо… сейчас… только отпусти…

Ее подружка уже юркнула куда-то в темноту. Крест ослабил хватку.

— Давай, живо!

Девушка все еще кашляла и, тяжело дыша, трясущимися руками стала открывать сумочку.

— Дай сюда!

В сумочке, в потайном кармашке Крест нашел четыре двадцатипятирублевки и червонец.

— Не густо, — разочарованно буркнул он.

Девушка протянула руку за сумочкой.

— Подожди.

— У меня больше нет.

— На колени.

— Что?

— На колени! — Голос мужчины звучал жестко. Девушка, вся трясясь от страха, послушно опустилась на колени. Сейчас она даже не чувствовала боли в коленках от впившихся через колготки острых камешков — только страх. Один жуткий и неприятный страх.

Крест расстегнул ширинку:

— Давай, в последний раз.

Она послушно делала все, что он хотел. Но четвертый раз ему было явно много. Еще с минуту проститутка упорно работала языком и губами, но сделать так ничего и не смогла.

— Ладно… давай, вали отсюда!

Девчонка быстро вскочила на ноги и тут же растворилась в ночи.

Крест не спеша застегнул ширинку, самодовольно вдохнул в себя полной грудью воздух. Да, такого у «него никогда в жизни не было. Это самый счастливый день. Бабки, выпивка, бабы, кабаки. Нет, такого в тюрьме не бывает.

Он подошел к машине, тронул за плечо Петровича:

— Эй, хозяин, проснись.

— А? Что? Что случилось? Где я?

— У Христа за пазухой. Пора ехать, хозяин.

— Давай, садись за руль.

— Я не умею, — честно признался Крест.

— Как так? — пьяные глаза Петровича с недоумением смотрели на не умеющего водить машину мужика.

— Потом объясню, поехали, хозяин!

— Ты даешь…

* * *

С того дня Крест стал работать на Андрея Петровича. Работа была несложной, да и работой это даже назвать было нельзя. Крест повсюду только ходил за Петровичем и больше ничего не делал. Торговал своей уголовной рожей и все. Управлять машиной он не умел, поэтому пришлось пойти на курсы.

Изменился и внешний облик Креста — белая рубашка с галстуком и черный костюм с желтыми блестящими пуговицами. Но, несмотря на этот франтоватый вид, физиономия Креста и весь его облик по-прежнему оставались бандитскими. Этот новый телохранитель Петровича с пугающей рожей и немигающим колючим взглядом шокировал всех знакомых хозяина. Но Петровичу это даже нравилось, он как будто специально выставлял напоказ Креста, словно какую-то породистую и очень редкую собаку-людоеда.

Ночевал Крест в одном из видеосалонов. Там частенько пьянствовало руководство фирмы Петровича, поэтому все необходимое имелось — диван, стулья, столы, шкаф и прочий интерьер. Для начала, когда над головой вообще нет ничего, совсем неплохо.

На третий день своих деловых поездок Петрович встретился с очень странным типом.

— Я с ним два дня назад познакомился, — сказал Андрей Петрович перед встречей, — хороший мужик, хоть и азер, он нам с цветами поможет.

Новый знакомый по имени Эдик был рослый худощавый мужик. Высокий лоб с мощной залысиной, редкие короткие волосы над ушами, массивный крючкообразный чисто кавказский нос. Выражение лица хищное, несмотря на широкую наигранную улыбку. Эдику было около тридцати пяти лет, но выглядел он на все сорок. Крест своим наметанным взглядом сразу определил, что тот сидел и что у него сильный характер. От такого в зоне ничего хорошего не жди, ну а на воле тем более.

Но Петрович по-дружески хлопал Эдика по плечу и даже приглашал выпить. Хозяин явно набивался ему в друзья.

В отличие от других знакомых Петровича, на Эдика Крест не произвел ровно никакого впечатления, взглянул мимоходом, словно того и не было рядом — так, пустое место.

— Это мой новый охранник. Познакомься, Ваней зовут.

Эдик с безразличием протянул руку, все с той же наигранной улыбкой спросил:

— Как житуха, Ваня?

— Нормально.

— Ну и отлично.

Этот лысый Эдик Кресту сразу чем-то не понравился, от него пахло неприятностями.

— Цветы когда будут? — спросил Эдика Андрей Петрович.

— Сегодня тетя Аза прилетает. Она не баба, а как это по-вашему, по-русски, — конь с яйцами, да?

Мужчины весело рассмеялись. Эдик продолжал:

— По тридцать копеек за гвоздику, ты их по рублю вдуешь. Триста штук: с точки в день я тебе гарантирую, итого триста на семьдесят, двести десять рублей за день чистого барыша.

— А расходы: зарплата продавцу, аренда, транспорт, — умело торговался Петрович. Эдик по-прежнему выдавливал из себя свою крокодилью улыбку.

— Ну, это копейки, максимум тридцатник всех расходов.

— Поболее.

— Но все равно бакшиш-то какой, а?!

— Да и еще твои земляки-конкуренты.

— Андрей, ты про них забудь, я ими лично займусь.

— Хорошо, Эдик, договорились. Ну что, тогда отметим это дело?

— Давай, я знаю одно хорошее местечко. Но туда только нас вдвоем пустят, охранникам там делать нечего, так что, приятель, извини, — последняя фраза была обращена уже к Ване. — На сегодня твоя трудовая вахта закончена, можешь мять ботинки на все четыре стороны.

Этот приказной, развязный тон совсем не нравился Кресту, он ему что — шестерка?!

— Как хозяин скажет, — грубо ответил Крест.

Петровичу все больше нравилась эта собачья преданность нового охранника. Все-таки он правильно сделал, что взял его к себе, в людях надо уметь разбираться. Себя Андрей Петрович считал тонким психологом и знатоком человеческих душ. Он важно надулся и небрежно произнес:

— Ладно, Ваня, сегодня отдыхай. У нас с Эдиком свои дела.

Смуглое лицо Эдика снова растянулось в крокодильей улыбке, черные глаза победно зыркнули на Креста. И в этом взгляде Ваня сразу же уловил что-то недоброе по отношению к себе. Видимо, Эдику Крест тоже не нравился.

— Ну, давай, приятель, отчаливай! — бесцеремонно произнес Эдик. — Не мозоль глаза.

Крест хотел было шепнуть на прощание хозяину, чтобы тот был поосторожней с этим типом, но удобного момента не подвернулось, Эдик постоянно крутился рядом.

— Откуда ты этого уркагана выкопал? — усмехнулся Эдик, когда они с Петровичем остались одни.

— А что, не нравится?

— Да нет, почему. Просто с этой публикой надо ухо востро держать, обнесет и не заметишь!

— Не-е, это свой человек. Он мне знаешь, как предан. Он, — и тут Петрович вспомнил фразу Креста, — да он за меня любому горло перегрызет!

— Ух ты! Зверь какой-то, не человек.

— Это точно.

Эдик привез своего нового знакомого в ресторан «Восток». Здесь была чисто кавказская кухня, да и официанты были кавказцы. Эдика в «Востоке» все знали. Приходили и уходили все новые посетители, и каждый по-дружески здоровался с Эдиком, с некоторыми он обнимался, по-восточному лобызались. Говорил с ними Эдик по-своему, и Петрович ничего не понимал. Впрочем, он особенно и не обращал на них внимания, больше занятый поглощением необычных, но очень вкусных блюд. Обстановка в ресторане тоже располагала к отдыху: приглушенный свет, усыпляющая однотонная восточная музыка. А какое отменное спиртное — армянский коньяк, водка текила, красное крепленое вино! Петрович кайфовал. Здесь ему нравилось все больше, и эти восточные приветливые люди тоже все больше нравились. Вид у некоторых был весьма колоритный — черные смоляные волосы, черные глаза и черная жесткая щетина на подбородке. Они словно только что с гор спустились, дикие и своенравные разбойники из сказки про Али-Бабу. Но эти незнакомцы дружески улыбались Петровичу, а Эдик очень солидно и почтительно его представлял.

— Это мой близкий друг, Андрей Петрович, директор очень крупной фирмы, самая мощная фирма в городе.

— О-о. Рад познакомиться с вами, уважаемый, — в поклоне, с чувством почтения протягивал руку Петровичу очередной посетитель.

— Ну что, поехали ко мне в гости? — под конец ужина предложил Эдик.

В эту минуту на эстраде появилась черноволосая восточная девушка в шелковистых штанах-шароварах и в отливающем блестками лифчике. Вот и сама Шахерезада. Она стала исполнять танец живота, музыка заиграла громче, веселее.

— Может, ее с собой «прихватим? — с пьяной ухмылкой спросил Петрович, указывая на сцену.

— Не, друг, у нас это не принято.

— Тогда я сейчас других найду.

— Отлично, давай.

Они вышли на улицу. Эдик сел за руль белой «Волги».

— Ай, ай, что за машина! — восхищенно прищелкнул он языком. — Просто красавица!

Петрович, довольный собой, усмехнулся.

— Я скоро «мерс» покупаю. У меня крупная фирма, я почти двадцать штук в месяц имею, чистоганом.

— Ого!

— А после цветов сотня будет. Я богатый человек, Эдик. И тебя, так и быть, в долю возьму.

— Спасибо, друг. Ну что, поехали?

— Давай в центр, я сейчас там быстро баб найду.

Эдик послушно направил машину к центру города. Проезжая мимо памятника Пушкину, Петрович вдруг закричал:

— Стой! Смотри, какие телки! Я сейчас, мигом!

Эдик затормозил. Девочки действительно были ничего, правда, издалека. Эдик видел, как Петрович убалтывал-уговаривал их, и они наконец согласились на его предложение. Подошли к машине, настороженно посмотрели на улыбающуюся физиономию Эдика.

— Прошу вас, красавицы, — пригласил он, открывая заднюю дверцу.

— У моего друга день рождения, — продолжал «вкручивать мозги» Петрович. — Все-таки тридцать лет, круглая дата. Там у него в гостях еще будет двое ребят и шесть девушек. Такие мальчики, просто сразу влюбитесь, я гарантирую!

Девушки не сразу сели в машину, лысый кавказец-юбиляр их явно смущал, особенно его возраст, который никак не тянул на тридцать. Но Петрович все-таки уговорил их. Что-что, а уговаривать он действительно умел.

По дороге к дому Эдика Петрович купил несколько бутылок спиртного и целый пакет фруктов и сладостей.

— Мне столько не выпить, — покосившись в сторону разнокалиберных бутылок, усмехнулся Эдик.

— Ничего, девочки помогут, правильно я говорю, девочки? — невозмутимо спросил Петрович.

Девочки скромно и неуверенно пожали плечами. Они все еще стеснялись Эдика.

Эдик жил в доме дореволюционной постройки, в трехкомнатной квартире. Высокие потолки, старинный, хорошо сохранившийся, но не действующий большой камин из кирпича, массивные тяжелые двери с бронзовыми ручками. Но обстановка была довольно-таки скромной, единственное, что сразу бросалось в глаза, — большой черный рояль на пузатых ножках.

Входную дверь открыла женщина средних лет, небрежно одетая, за ее спиной стояла девушка лет шестнадцати.

— Это моя сестра, а это ее дочь, моя племянница, — представил обитателей квартиры своим гостям Эдик.

Странно, но женщина с девочкой были явно русскими, ни намека на родство с Кавказом. Петрович поначалу даже опешил. Какая, к чертям собачьим, сестра с дочерью! Они что, сюда на посиделки приехали или трахаться?! Но Эдик вел себя так, словно он вообще был один.

— Девочки, дорогие, проходите сюда в комнату, располагайтесь и чувствуйте себя как дома. А ты, Петрович, давай дуй на кухню, готовь закусон.

— А где же ваши гости? — робко спросила одна из девушек.

— Придут, дорогая, придут, куда они денутся!

Петрович исчез на кухне и на скорую руку стал делать бутерброды, выкладывать фрукты, сладости. Эдик развлекал девушек в комнате, налил им шампанского, включил музыку

— Может, дождемся вашего товарища? — спросила одна из девушек.

— Зачем ждать, дорогая, зачем? Пусть он кухней занимается, он у нас по этой части спец.

Втроем они выпили бутылку шампанского, открыли вторую, когда наконец появился Петрович. Он нес большое блюдо с бутербродами и вазу, полную фруктов.

— Да вы без меня все выпили!

— Присоединяйся, дорогой, на тебя еще хватит.

Эдик уже по-свойски обнимал обеих девушек, а те, раскрасневшиеся и явно довольные столь неожиданным поворотом в событиях этого дня, благосклонно принимали его ухаживание.

Петрович налил всем в рюмки коньяк, затем открыл водку. Одна из девушек запротестовала:

— Я водку не пью.

— Не хочешь, не пей! — ответила ее повеселевшая и изрядно окосевшая от шампанского подруга. — Тебя никто не заставляет, нам больше достанется.

Но та не захотела отставать от компании и тоже согласилась выпить водки.

Вскоре девушки изрядно захмелели. Петрович продолжал наливать, говорить разные тосты. Эдик достал подозрительно длинную и мятую папиросу, закурил. Почти сразу же комната наполнилась каким-то странным терпким ароматом. Эдик заметил удивленный взгляд Петровича, усмехнулся.

— Это особый табак, с травкой.

— А-а.

Эдик еще с полчаса внимательно наблюдал за пьяной компанией. Потом поднялся, подошел к одной из девушек, той, которая ему больше нравилась.

— Тебя можно, на минутку?

— Зачем?

— Пошли, я тебе кое-что покажу.

— Что?

— Пошли, дорогая, сама увидишь.

Девушка, держась за протянутую руку Эдика, неуверенно поднялась, шатающейся походкой направилась за ним. Они прошли в третью свободную комнату.

— Садись, — потянул он ее за собой на диван. — Смотри, это тебе.

Девушка мутным взглядом с удивлением стала рассматривать перстень с зеленым камнем. По ее лицу нельзя было понять, довольна она или нет.

— Что это?

— Золото с сапфиром, — уверенно соврал Эдик; на самом деле это была самая дешевая бижутерия азербайджанского производства. Приятель Эдика привез таких целую кучу, хотел продать оптом, по рублю за штуку. Но покупателя на всю партию Эдик пока не нашел, раздаривал случайным знакомым. Ничего, приятель не обеднеет, у него этого барахла полно.

— Золото?! — с сомнением и вместе с тем с восторгом переспросила девушка.

— А ты разве не разбираешься?

— Разбираюсь.

— Тогда посмотри, как играет!

— Да-а, верно…

— У меня для тебя есть еще кольцо с бриллиантами. Я человек не жадный. Когда мне девушка нравится, я все готов для нее сделать, весь мир к ее ногам бросить. А ты меня просто покорила! Красавица! Проси что хочешь, все куплю, лишь бы замуж за меня вышла.

Девушка пьяно засмеялась. Но слышать такое было все равно приятно. А он хоть и лысый, но ничего дядька, добрый.

— Выйдешь за меня замуж?

— Подумаю.

— Все для тебя сделаю, дорогая! Все, что угодно! Какие у тебя ножки! Просто наслаждение!

Он уже вовсю гладил ее коленки, уверенно запуская руку ей под платье. Девушка не противилась, а лишь глупо улыбалась, спиртное окончательно доконало ее, и она была уже не в силах даже подняться.

Эдик стал стаскивать с нее трусы так быстро и ловко, что она с трудом успела схватить их, задержав на бедрах.

— Нет, не надо.

— Дорогая, любимая, я с ума схожу от твоего тела. Ну, дай посмотреть на тебя, ну, самую малость.

Девушка чувствовала, что не может сопротивляться этим сильным мужским рукам. А они все настойчивее раздевали ее. Сначала колготки, потом трусы, затем платье, лифчик.

— Эдик, ты что…

— Я опьянен твоей красотой! Если ты не выйдешь за меня замуж, я покончу с собой.

— Нет, но не так сразу…

— Дорогая, ничего не бойся, я весь твой.

Эдик уверенно облапил ее, прижал к себе. Она попыталась сопротивляться, но он навалился на нее всей своей массой и стал руками шарить по ногам.

— У нас с тобой будет много детей, уф, — пыхтел он ей в ухо, уже раздвигая своими коленями ее ноги.

— Эдик… прошу… не надо.

— Ну, один разок, всего один. Тебе понравится, клянусь Аллахом!

Он грубо овладел ею.

Петрович в соседней комнате продолжал пить, его подружка пьяно смеялась. Появился Эдик в одних трусах.

— О, кто к нам пришел! — оживился Петрович, протягивая руку за бутылкой коньяка.

— Андрюша, иди в ту комнату, тебя там ждут.

— Кто?

— Конь в пальто! Иди, узнаешь.

— Ну, ладно, сейчас допью и… — он с трудом поднялся, шатаясь, вышел из комнаты. Эдик в упор посмотрел на девушку, она была пока еще во вменяемом состоянии. Значит, он успел, значит, он сейчас поимеет не пьяное бревно…

Он молча приблизился к ней вплотную и бесцеремонно снял трусы. Искривленный и полунапрягшийся член Эдика смотрел ей прямо в глаза.

— Не бойся, красавица, он тебя любит ничуть не меньше меня. И я решил, что ты будешь моей женой. Только не отказывай, иначе я покончу самоубийством. А сейчас приласкай его.

Девушка от такого неожиданного поворота событий еще не успела ничего ответить, а твердая мужская плоть уже нагло уперлась прямо ей в губы.

— Нет!.. Ты что…

— Можешь убить меня, но ты все равно будешь моей. Я такой красивой женщины еще не встречал. Я тебе любые деньги дам, ведь я очень богатый человек. Я хочу, чтобы ты была моей женой и чтобы родила мне много-много детей.

— Ты чего, парень, свихнулся… э, убери его, противно..

Но сильные руки Эдика уже сдавили ей голову.

— О, дорогая, не отказывай мне, иначе я задушу тебя, а потом покончу с собой.

Эдик снова энергично ткнул членом в ее лицо, сопротивление еще больше возбуждало. Это как раз то, что надо, не то что некоторые шлюхи — сразу ложатся на спину и ноги в стороны.

Наконец сопротивление было подавлено, и член Эдика победно погрузился в мягкий алый ротик девицы. Он своего добился. Эта ему нравилась меньше, чем та, которая осталась там, в комнате, этой можно только в ротик, и хватит…

Проснулся Эдик под утро, полулежа на диване. Хозяйка квартиры недовольно выговаривала ему за вчерашнюю пьянку.

— Я тебе деньги плачу! — огрызнулся Эдик.

— Да за эти деньги терпеть это скотство! Нет уж, чтобы больше…

— Ладно, не кричи, тридцатку в этом месяце накину.

— Тридцатку, тридцатку! — не унималась женщина. — Вон, твой кобель чуть мою девочку не изнасиловал!

— Как так?

— А вот так! В два часа ночи приперся и к ней в постель полез.

— А бабы, которые с нами были?

— Уехали, часов в двенадцать вечера.

— А этот бородатый?

— Я как возню услышала, сразу его взашей из комнаты вытолкала. Он мне, кстати, деньги за дочку предлагал, целую сотню!

— И что, ты отказалась? — весело усмехнулся Эдик.

— Разумеется.

— Я бы согласился, только за мою задницу никто и ломаного гроша не даст.

— Грязный ты мужик, Эдик, ох, грязный!

— Ладно, не дави на нервы. Лучше скажи, когда бородатый исчез?

— Я же тебе сказала, часа в два, может, три ночи. Пошлялся по кухне, тебя пытался разбудить, но ты дрых, как убитый, и он уехал.

Эдик самодовольно улыбнулся, почесывая небритую щеку. Настроение было отличное, хоть голова и раскалывалась пополам. Он вышел в коридор, снял телефонную трубку, набрал чей-то номер.

— Султан, это я, привет… Да все нормально. Слушай, есть дело. Найди срочно Жору с Фейрузом и дуйте ко мне… Потом все объясню, в общем, свалимся сейчас к одному приятелю, пощупаем его малеха, уж больно сладкий, ясно?.. Ну, тогда дуй скорее за ними.

Петрович приехал домой ночью. Ночь оказалась отвратительная. Две шлюхи, которых поимел Эдик, Петровича не возбудили. Ему захотелось с племянницей Эдика. Ему казалось, он влюбился в нее и даже готов жениться. Вот только Эдик спал слишком крепко. И тогда он пошел к ней в комнату и уже нырнул в ее постель, как подоспела эта карга и испортила все дело. Но ничего, он еще возьмет свое, она будет его.

По пьянке Петровичу каждый раз казалось, что он влюбился. По-настоящему, всерьез и на всю жизнь. Дверь открыла жена. Заспанная, в халате, она недовольно покосилась на пьяную физиономию мужа.

— Нагулялся?

— Я работал! — с вызовом бросил Петрович.

— Оно и видно.

— И вообще, какое твое дело! Я деньги зарабатываю, ясно?!

— Я их лично не вижу, твои деньги, одно только блядство!

— Пошла вон, дура! И вообще… я женюсь.

— Поскорее бы кончился этот дурдом, — проворчала себе под нос женщина и ушла в спальню.

Петрович достал из холодильника начатую бутылку виски, плеснул в чайную кружку.

— Все, завтра же женюсь на ней, — сказал вслух сам себе Петрович и опрокинул в себя содержимое чашки. Мозги окончательно поплыли в сторону, в глазах двоилось, и он медленно повалился на кухонный стол. Заснул.

Проснулся он на диване в большой комнате. Часы показывали два часа дня, голова сильно болела. Петрович с трудом вспоминал события вчерашнего дня… Эдик, девочки, пьянка… Как добрался домой и очутился на диване — не помнил. Не помнил совсем, как отрезало. Единственная мысль, которая тревожила мозг — машина. Кажется, он приехал на ней и оставил во дворе под окнами. Дверь, наверное, как всегда, не закрыл, сколько раз уж такое было! Петрович вскочил как ужаленный на ноги и подбежал к окну. Машина белым пятном сиротливо маячила внизу. Вздох облегчения вырвался непроизвольно. Нет, так пить больше нельзя, можно умом двинуться.

Петрович прошел на кухню, заварил себе крепкого чаю, есть совсем не хотелось. Во рту словно кошки нагадили. Потом быстро оделся — костюм, новая рубашка, галстук, лакированные туфли. Вчерашнюю одежду кинул на пол в ванной, пусть жена постирает. Она, кажется, ему вчера нагрубила, так вот пусть сегодня стиркой занимается, заглаживает вину.

Водительская дверца «Волги», конечно же, оказалась незапертой, хорошо еще ключи от машины он взял с собой Сел, запустил двигатель, включил радио. И. тут случилось такое, что Петрович от страха чуть не умер на месте. Откуда-то сзади к его горлу протянулась чья-то рука, холодное лезвие ножа неприятно коснулось кожи.

— Не дергайся, парень, иначе зарежу!

Этот приглушенный голос с акцентом заставил Петровича задрожать.

— Но что вам надо?

— Сиди смирно, не дергайся!

К машине приблизилась еще одна фигура, Петрович сразу заметил ее. Мужчина открыл пассажирскую дверцу и сел в машину, это был Эдик. Лицо небритое, серое, глаза смотрят с какой-то пугающей пустотой.

— Ну что, Андрюша, хотел соскочить от меня?

— Эдик? Это ты?! Но в чем дело?

— Это я тебя хотел спросить, в чем дело? Отпусти его, Султан.

Вторая часть фразы была обращена к невидимому собеседнику сзади, сжимавшему Петровичу горло. После этих слов хватка ослабла, нож исчез.

Тело Петровича била лихорадочная дрожь.

— Эдик, что случилось?

— Вчера у меня из квартиры пропали деньги, семьдесят тысяч. Они лежали в чемодане, в соседней комнате, а у сестры исчезли всякие золотые цацки.

Петрович ошарашено смотрел на Эдика.

— Как так?!

Эдик процедил сквозь зубы:

— Ладно, не ломай комедию, где бабки?

— Эдик, да ты что?! Да чтобы я! Да ни в жизнь!

— Где бабки, спрашиваю?!. Сука! — голос Эдика звучал напористо и жестко, а глаза, словно стволы пистолета, источали смертельную угрозу.

— Может, бабы сперли? — неуверенно предположил Петрович.

— Может быть. Напоили меня, суки, а когда я вырубился, обчистили. Это твои подружки, я знаю, а сцену знакомства там, у памятника, ты специально ломал. Ну что, фраерок, раскололи мы тебя?

— Эдик, да ты что?! — клинообразная бородка Петровича мелко затряслась, глаза испуганно забегали.

— Вот что, пацан, — жестко начал Эдик, и его глаза-стволы стали в упор расстреливать свою жертву, — ты нам тут дуру не вливай! Деньги эти с катрана взяты, у картежников. Если через два дня ты мне их не вернешь, тебе крышка, корешок, понял?! Я тебя лично, пидора гнойного, прикончу! — Эдик резко перешел на нервный крик. — Ты понял меня? На меня смотри, сука! В глаза смотреть! — и Эдик неожиданно врезал Петровичу мощную пощечину.

— Эдик… не надо… ты что…

— Деньги, сука, когда вернешь?!

— Это не я, поверь мне, это не я. Давай поищем этих проституток. Это они, это наверняка они сперли.

— А племянницу мою кто хотел изнасиловать, тоже они?!

При этих словах Петрович побелел, сердце, казалось, вот-вот остановится.

— Я не хотел… Эдик, дорогой, ну что ты… да разве я стал бы, я просто перепутал, понимаешь, перепутал. Хотел лечь спать, а там кто-то лежит… я даже и не думал.

— А сестре сотню за что предлагал, кого хотел трахнуть? Ты, гнида, я тебе сейчас горло перекушу! — И Эдик, дико вращая глазами, накинулся на Петровича, схватил его голову и впился в его горло зубами.

— А-а-а! — дико заорал Петрович. — Не надо! А-а-а! Больно!

Эдик оторвал от него зубами кусок кожи. Кровь обильно струилась из разорванной раны, заливая белую рубашку Петровича. Лицо Эдика тоже было перепачкано кровью. И от этого оно стало еще страшнее, еще ужаснее.

— Деньги давай, паскуда! Где ты их спрятал?!

— Да-да, хорошо. Я отдам, только не сразу. У-у-у, больно! Зачем так, Эдик?

— Я сказал, давай деньги! Или я оторву твои поганые яйца! — Рука Эдика схватила Петровича за пах.

— У-у-у! А-а-а! — завращал с мольбой глазами Петрович. Боль была невыносимой.

— Я тебе их раздавлю, понял, сучара!

— Не надо, Эдик! Прошу тебя, не надо, я найду деньги, я обещаю!

— Ладно. Но запомни, эти яйца тебе уже не принадлежат. Они вон в той канаве скоро будут валяться, понял?

— Да, я понял.

— А сейчас вылезай, пойдем к тебе за деньгами.

Петрович послушно, все еще корчась от боли, еле выполз из машины. Полусогнувшись, поплелся обратно к парадной, следом неотрывно двигался Эдик.

Дома у Петровича нашлось девять тысяч рублей, давнишнее накопление. Эти деньги предназначались на развитие фирмы. Отдал Петрович и все золотые вещи жены. Золотых изделий набралась целая горсть — почти на полкило весом.

Потом они поехали на работу к Петровичу собирать остальные деньги. Во время поездки Эдик мимоходом заметил Петровичу, что «Волга» его уже экспроприирована и засчитана за восемь тысяч рублей. Петрович промолчал, спорить со взбешенным Эдиком у него не было никакого желания.

В тот день Петрович сумел собрать еще две тысячи. Креста, как назло, нигде не было, а его помощь сейчас была ой как нужна! Только бы выбраться живым, только бы не зарезали. А там Крест разберется с этими сволочами.

Но кавказцы не торопились отпускать Петровича. Поздним вечером измочаленного должника привезли в ресторан «Восток», прошли в служебное помещение. Здесь Эдика ждал его приятель, которого все называли Жорой. Невысокий, но широченный в плечах, с внушительными мускулистыми руками человек, неопределенного возраста и национальности, но тоже кавказец. Правую щеку сверху вниз пересекал широкий длинный шрам, на макушке головы ни одного волоса, только подбородок украшала двухдневная щетина. Туповатый взгляд свидетельствовал, что в голове хозяина не наберется и одной мозговой извилины. Султан был гораздо моложе Жоры, с густыми вьющимися смоляными волосами и очень смуглой кожей. Вид у Султана был более дикий и злой, чем у его товарищей. С ним Эдик часто говорил по-своему, а с Жорой только по-русски.

— А это что за хрен с бугра? — спросил Жора при виде уставшего и насмерть перепуганного бородатого мужика.

— Да это мой дружбан, — ответил Эдик. — Забрал, понимаешь, у меня семьдесят тонн и возвращать не хочет.

Жора с усмешкой посмотрел на должника, словно прикидывал, долго ли ему осталось еще жить. Его боксерское лицо, побитые и затвердевшие скулы, огромные кулаки с маленькими толстыми огрубевшими пальцами наводили на Петровича ужас. Если такой ударит, то здоровье может резко ухудшиться. И все-таки больше всех Петровича страшил Эдик, его ужасный, пронизывающий до самых костей, холодный пустой взгляд. Этот взгляд напоминал взгляд кобры — смертельно завораживающий, заставляющий жертву впадать в столбняк. Когда Петрович встречался глазами с Эдиком, он почти физически чувствовал, что теряет над собой контроль. Единственное, что владело в такие минуты его сознанием, — любой ценой вырваться от Эдика и больше никогда в жизни не видеть эту жуткую бандитскую рожу.

— Ты его притащил? — спросил Эдик у Жоры по поводу каких-то других дел.

— Ага.

— Давай его сюда.

Жора на пять минут вышел, потом вернулся не один. Вместе с ним вошел человек неопределенного возраста — толстенький, смуглый, похожий на азербайджанца. Все его лицо и рубашка были в крови.

— Ну что, Фейруз, когда деньги будут? — миролюбиво спросил его Эдик.

Фейруз молча плюхнулся перед Эдиком на колени, попытался обнять его ноги, но Эдик брезгливо оттолкнул его:

— Пшел вон!

— Эдик, прошу, я все отдам, уже немного осталось, только не убивай!

— Когда?

— Не знаю, но отдам…

— Жора.

Жора молча схватил мужчину за шиворот, рывком поставил на ноги и тут же с ходу влепил ему коленом в живот. Мужчина застонал, согнувшись в три погибели, и медленно завалился боком на пол. Жора стал бить его ногами.

— А-а-а!.. Больно,!.. Не надо!.. Прошу!.. У-у-у!..

Незнакомец при каждом ударе издавал стоны, потом затих.

— Подожди, — остановил его Эдик. — Посмотри, живой он?

Жора склонился над лежачим.

— Вроде бы дышит.

— Убери его. Если через неделю денег не будет, прикончи.

Петрович смотрел на эту сцену широко открытыми, холодеющими от ужаса глазами.

— Есть хочешь? — повернулся Эдик к Петровичу.

Петрович отрицательно затряс головой. Он не ел целый день, но сейчас от увиденного в горле стоял комок. Особенно после «работы» мясника Жоры. Тошнота подкатила к горлу, тело, не переставая, бил неприятный озноб.

— Кушать надо, Петрович, силы тебе еще потребуются, — голосом заботливого родителя произнес Эдик. — Я лично сильно жрать хочу, пошли похаваем. Султан, распорядись.

Они прошли в зал ресторана, заняли отдельную кабинку за перегородкой. Официантка быстро накрыла стол, принеся мясо, огромное блюдо свежих овощей, спиртное.

— Ешь, не стесняйся, — подбодрил Петровича Эдик и сам с жадностью набросился на еду.

Петрович взял вилку, вяло ткнул ею в тарелку, полную всякой всячины, медленно стал жевать, но есть явно не хотелось. А трое кавказцев, сидевшие рядом с ним, ели и мирно беседовали о своих делах, словно Петровича и не существовало. Со стороны могло показаться, что четверо друзей зашли поужинать в спокойной дружеской обстановке.

К их столику, так же как и накануне, подходили разные люди, дружески здоровались, в том числе и с Петровичем, уходили. Потом к Эдику подвели еще одного должника. Тот что-то лепетал, а Эдик почти не слушал. Он уже был сильно пьян. Неожиданно Эдик схватил со стола вилку и вонзил ее прямо в руку незнакомцу.

— Убью, сука!

Дальше Петрович ничего не видел, первый позыв рвоты сдавил горло и его всего вывернуло наизнанку, прямо в свою тарелку,

— Бля, Петрович, ты чего!

— Эк… Эк… — заикался Петрович, — Эдик… я больше не могу… отпусти меня.

— Подожди, сейчас с этим разберусь, — и повернувшись к должнику снова дико заорал: — Если завтра бабок не будет, убью! Все, базар окончен!

— Там толстого привезли, — сказал Эдику Султан, — просит отсрочки.

— Никаких отсрочек, подрежь ему яйца и пусть гуляет, видеть его рожу не хочу.

— Хорошо, Эдик, будет сделано, — Султан исчез в темноте зала.

Петровича все еще рвало в тарелку, правда, только одной слюной, ужасно горькой и желтой.

— Ну что, Андрюша, поел? — услышал он голос Эдика.

— Да, спасибо.

— Тогда, давай, на посошок выпьем.

Петрович, собрав последние силы, залпом выпил фужер коньяка, поморщился, словно это был яд гремучей змеи. Спиртное медленно обжигающей струйкой заползло внутрь, немного полегчало.

— Ну, я поехал, — поднялся из-за стола Эдик.

В Петровича снова уперся пустой взгляд его холодных глаз.

— И запомни, парень, ты мне пятьдесят штук еще должен, В течение недели не отдашь, я тебя лично прикончу. Слово джигита!

И Эдик вместе с Султаном удалились. Петрович тоже хотел встать, но Жора задержал его:

— Сядь, здесь останешься.

— Зачем? — глупо спросил Петрович.

— Чтоб не сбежал.

Когда Жора доел, он отвел Петровича в какой-то грязный вонючий чулан. Грубо пихнул его в угол, хохотнул:

— Располагайся, приятель.

И Жора захлопнул за ним дверь, закрыл ее на ключ. В тот же миг темнота навалилась со всех сторон. Дышать было тяжело, отвратительный гнойный запах какой-то плесени вперемешку с запахом нечистот сильно ударил в нос. Зажимая пальцами нос и вдыхая через раз воздух, Петрович опустился на какое-то тряпье. Боже, неужели ему предстоит здесь провести целую ночь?! А если не одну, пока Эдик не отпустит? Но где взять столько денег? Черт, все из-за баб, из-за этих проклятых проституток! Но кто мог знать, что они сопрут деньги?! Нет, надо обязательно их найти и привести к Эдику. Пусть он с них живьем шкуру сдерет, уж за ним-то не заржавеет.

Всю ночь Петрович не спал, промучился, ворочаясь с боку на бок на каком-то непонятном тряпье. К смрадному запаху он уже почти привык. Ближе к утру сильно захотелось в туалет, мочевой пузырь разрывался от напряжения. Но стучаться в дверь он не решился, тут же облегчился на стенку, чувствуя, как лужа мочи неприятно обтекает вокруг его ботинок. В маленькую щелочку двери сверху пробивался рассвет, где-то залаяла собака, хлопнула дверь. Маленькое кавказское заведение под названием «Восток» медленно просыпалось.

Выпустил его из этой крохотной вонючей тюрьмы совсем незнакомый кавказец.

— Иди на кухню, Эдик сейчас приедет, — сказал он, и Петрович послушно поплелся за ним.

Вид у Андрея Петровича был ужасный — помятое, серое лицо, взлохмаченные волосы, грязный, словно с помойки, костюм и затравленный бегающий взгляд. При виде этого человека Эдик брезгливо усмехнулся, сказал:

— Только ко мне близко не подходи, от тебя воняет.

— Хорошо.

— Ты что, обоссался?

— Нет, но…

— Ладно, как насчет денег?

— Эдик, я отдам, поверь. Только у меня сейчас нет. Но честное слово, я отдам. Если хочешь, я смогу взять в долг две машины, обе почти новые — «шестерка» и «семерка», прямо сегодня.

— Это мне нравится, а остальное?

— А оставшиеся деньги могу с прибыли — по пять тысяч в месяц.

Эдик усмехнулся:

— Почему по пять, у тебя же пятнадцать штук: в месяц прибыли! Забыл, что говорил три дня назад?

Петрович понуро опустил голову.

— Я трепанулся, — промямлил Петрович. — Мою прибыль легко проверить. Пятнадцати никогда не было, только пять.

— Ну ладно, — по-барски произнес Эдик, — так уж и быть, пойду тебе навстречу. Но по пятерке ты долго рассчитываться будешь, придется процент положить. И не забывай, что теперь твои яйца мне принадлежат, будешь делать все, что я тебе скажу. А если решишь соскочить, из-под земли достану. Ясно?!

— Ясно.

— А сейчас пойдешь с Султаном и Жорой за машинами. И не забудь помыться, а то от тебя разит, как от помойки.

В тот же день Петровича отпустили домой.

Состояние у него было подавленное. Он был в отчаянии. Чтобы фирма не заглохла, в нее надо вливать деньги — платить налоги, зарплату, аренду, взятки и оставлять кое-что на развитие. А если все пять тысяч отдавать Эдику, то вывод напрашивается сам собой. Правильно говорят, злые языки хуже пистолета. Теперь его собственный язык сыграл с ним злую шутку. Хвастался перед Эдиком, трепался налево и направо о своих фантастических доходах, теперь приходится платить по счету.

С женой Петрович не разговаривал, сидел, тупо уставившись в одну точку, и думал. Амбиции завели его в тупик. Телефон, стоящий на журнальном столике, не переставая трезвонил. Но Петрович не брал трубку, говорить сейчас ни с кем не хотелось. И только после тридцатою или сорокового звонка он нехотя, с раздражением подошел к телефону. Ну, что им всем от него нужно?!

— Ты куда, пидор, пропал?! — услышал Петрович угрожающий голос Эдика. Тот был явно пьяный, а скорее всего, обкуренный.

— Я… я… никуда… просто звонок не слышал, — залепетал в трубку Петрович.

— А я думал, ты того. Ты смотри мне, не дури.

— Нет, что ты, Эдик.

— Ладно, завтра я с Султаном за тобой заеду, поедем по твоим точкам, посмотрим, что там делается, я хочу лично контролировать свои деньги, ясно?

— Да, да, конечно, как скажешь, Эдик.

— И трубку бери! — бешено заорал Эдик.

— Да-да, хорошо!

На том конце послышались короткие гудки отбоя.

Петрович с облегчением положил трубку на рычаг, но телефон тут же зазвонил снова, и Петрович от неожиданности резко вздрогнул.

— Да? — вежливо произнес он, ожидая снова услышать грозный голос Эдика.

— Хозяин, ты куда пропал? Второй день тебя ищу, да и ребята на работе волнуются.

— Ваня, дорогой ты мой! — Петрович готов был расплакаться, услышав такой родной и преданный голос Вани.

— Что случилось, шеф?

— Беда.

— Эдик?

— Откуда ты знаешь? — опешил Петрович.

На том конце провода послышался звук, похожий на смешок.

— Догадливый.

— Он, Ваня, он! Даже не знаю, что делать. В общем, приезжай скорее ко мне, спасай меня.

— Адрес какой?

Петрович продиктовал адрес, и Ваня обещал быть с минуты на минуту.

Этот звонок внес в суматошный разброд мыслей, творящийся сейчас в голове Андрея Петровича, хоть какую-то видимость порядка. Деловитость и энергичность Вани успокаивала. Может, он действительно поможет, вырвет его из лап этого кровожадного Эдика. Уж тогда-то Петрович озолотит этого мужика, сторицей оплатит его услугу.

Через полчаса Крест звонил в квартиру Петровича.

— О, Ванюша, проходи, дорогой, проходи скорее! — возбужденно говорил Петрович. Ему так и хотелось сейчас обнять этого неказистого мужика с зековской рожей и положиться на него, как на отца родного.

Крест прошел в комнату, коротким взглядом зыркнул по сторонам. Кругом ковры, дорогая импортная мебель, телевизоры, видики и прочее заграничное барахлишко. Вот бы обчистить такую квартирку, по привычке мелькнуло в голове Креста. Но он быстро отогнал эту мысль от себя. Теперь он не пацан зеленый, надо о будущем думать, а не о сиюминутном табаше, из-за которого так легко в очередной раз загреметь можно.

— Давай, хозяин, рассказывай, что стряслось?

Петрович на одном дыхании выложил все. И про девочек, и про пьянку, и о пропавших семидесяти тысячах Эдика, и про ресторан «Восток», про Султана с Жорой, про пытки должников и свое ночное заточение.

С первых же слов Петровича Кресту все стало ясно. Он прекрасно понимал, что никакие деньги у этого Эдика не пропали. Просто пропадать было нечему, уж на зоне-то Крест научился разбираться в людях. Просто Эдик, словно дикий голодный волк, наткнулся в дремучем лесу на заблудшую перегулявшую корову и сейчас решился взяться за ее вымя двумя руками. И вымя это оказалось ужасно теплым, сочным, богатым.

Сейчас Крест понял одно — Эдик его смертельный враг. Этот проклятый черножопый так легко может разрушить сладкую жизнь Вани, что он не успеет опомниться, как снова окажется на жестких нарах тюремного барака и снова будет хлебать тюремную баланду. «Нет, Эдик, ты ошибаешься, — подумал про себя Крест, — на этот раз ты не на того нарвался, уж я-то тебе горло перегрызу».

Крест понимал одно: его сладкая и сытная жизнь сейчас зависит полностью от этого бородатого слизняка. Надо спасать не Петровича, а самого себя. А этот Эдик явно хочет вырвать кусок прямо у него из горла. Слишком уж сладкий Петрович со всех сторон.

— Не беспокойся, хозяин, — спокойно произнес Крест. — Я отобью тебя от этого зверя, не таких еще видел. У тебя есть хороший тесак?

Петрович непонимающе, с испугом смотрел на Ваню, потом наконец понял, что тот имеет в виду.

— А-а, нож? Да, конечно, у меня их целая куча.

Петрович скрылся на кухне и через пару минут вернулся, придерживая двумя руками огромную охапку ножей.

— Вот, выбирай любой.

— Отлично.

— Послушай, Вань, а может, Игорю сообщить? Они ребята крутые!

— Какому еще Игорю? — недовольно буркнул Крест.

— Ну… этим, моей крыше. Они же самая настоящая мафия!

— Не надо, я один справлюсь, — Крест с видом знатока отобрал нож — с длинным и острым лезвием. — Завтра посмотрим, что мне твой Эдик запоет!

— А как с этими, с Султаном и Жорой? Жора хоть и невысокий, но такой громила, убить запросто может.

Крест посмотрел на Петровича как на маленького наивного мальчика.

— Хозяин, неужели ты не понял, что они тебя развели? Просто кинули, как лоха! Никаких денег у Эдика не было, понимаешь?

— Да я догадываюсь, но…

— И его дружки такие же, как и он, фуфлыжники. Мелкая шушера, понятно? Стоит одного подрезать, остальные сразу послушными станут. Видал я таких крутых. Понял?

— Ага, понял. Спасибо, Ванечка, спасибо, родимый!

Крест остался ночевать у Петровича, тот сам не отпустил его. Крест с наслаждением долго лежал в ванне, потягивая из горлышка бутылку пива. Так он тоже никогда в жизни не кайфовал. Вот бы еще на жену Петровича залезть, тогда был бы полный кайф. Нет, сейчас нельзя, сейчас надо уделать этого вонючего Эдика. А уж потом можно подумать и о жене Петровича. Баба она ничего, в самом соку, правда, волком смотрит. Но у такого, как Петрович, любая жена волком смотреть будет.

На следующий день Эдик позвонил рано утром, велел Петровичу через двадцать минут спускаться вниз. Во время разговора по телефону Петрович был вежливым и очень бледным. Крест взглядом подбодрил его — ничего, не дрейфь, все будет в лучшем виде.

Спустились во двор. Крест отошел в сторону, сел на лавочке, закурил. Под курткой с правой стороны покоился огромный длинный нож, самый лучший аргумент в споре, который когда-либо в своей жизни встречал Крест. С таким аргументом не особенно-то и поспоришь. В успехе Крест просто не сомневался, иначе и быть не может…

Во двор въехала белая «Волга». За рулем сидел Эдик, рядом, по всей видимости, тот самый Султан. Ничего, он их и двоих сейчас уделает.

Петрович послушно приблизился к машине, о чем-то стал говорить с Эдиком. Тот открыл заднюю дверцу, но Петрович садиться в машину не стал. Крест не велел.

Крест пружинисто поднялся, не вынимая правую руку из кармана куртки, быстро направился к «Волге».

— О, привет, охрана! — усмехнулся Эдик, заметив долговязую фигуру Креста.

Султан мигом выскочил из машины и приблизился к Кресту. Эдик, наоборот, не торопился, нарочито медленно открыл водительскую дверцу, вышел.

— Ну что, приятель, ты хочешь?

— Поговорить надо.

Эдик снова усмехнулся, перекошенная злостью рожа Креста абсолютно не пугала его. Петрович потерянно смотрел на них обоих и со страху не знал, что сказать.

— Андрюша, скажи своему охраннику, чтобы убирался к черту! — посоветовал Эдик.

— Я… я… но, Эдик, я… — начал заикаться Петрович.

— Что, язык, со страху к жопе прилип? — сверкнул глазами Эдик. — Да ладно, не трясись ты так, а то соседи еще ментовку вызовут. Ты как насчет ментовки, силен?

Последняя фраза относилась уже к Кресту. Тот немного опешил, наглые глаза Эдика ехидно дырявили его всего насквозь. Что-то неприятное, пугающее было в этом взгляде, и Крест впервые почувствовал какую-то нерешительность. Но все-таки грубо, с вызовом спросил:

— А ты что, с ментами работаешь?

— А почему бы и нет, они что, не люди?

— Они менты! — отрезал, словно вогнал гвоздь по самую шляпку, Крест.

— А я капитан милиции, и попрошу не оскорблять, — нагло усмехнулся Эдик.

— Ага, я вижу, какой ты капитан.

— Ладно, чего тебе надо, приятель?

— С вами хочу разобраться, — кивнул в сторону Султана Крест.

— Ты сперва со мной разберись.

Крест видел, что Султан все ближе подбирается к нему сбоку. Он уже приготовился выхватить нож и сцепиться с двумя кавказцами, но Эдик сказал дружку:

— Подожди, Султан, я сам, — и, повернувшись к Кресту, глядя ему прямо в лицо своим холодным жестким взглядом, произнес — Пошли вон туда в кафешку сядем, побазарим.

Крест удивился такой неожиданной смелости кавказца.

— Пошли.

Маленькое кафе находилось совсем рядом с домом Петровича. Сейчас ранним утром оно только что открылось, поэтому все четыре столика были пусты.

— Слушаю тебя, — тем же жестким тоном произнес Эдик, спокойно, без всякой нервозности, располагаясь за одним из столиков.

«Да, с этим кавказцем будет не так-то легко договориться, — сразу понял Крест, — этот не такой, как другие».

— Послушай, Эдик, зачем на хозяина наехал?

Эдик спокойно посмотрел прямо в глаза Кресту.

— Ты руку-то из кармана вынь. Когда не договоримся, тогда снова сможешь засунуть, если тебе это, конечно, поможет.

Крест нехотя выпустил рукоятку ножа, положил руки на стол, так же, как и Эдик. Слишком наглые слова Эдика уже начали бесить его, но что-то неуловимое сдерживало Креста от решительного шага. А как хотелось вогнать нож в живот этого азера!

— Он мне деньги Должен, — невозмутимо, словно продолжая прерванную мысль, сказал Эдик.

— Какие деньги! Чего ты мне-то лепишь?

— Мои деньги, он у меня их взял, понятно?!

— Не было у тебя никаких денег, и телки эти у тебя тоже ничего не брали.

Эдик усмехнулся.

— Да ты никак, приятель, следаком заделался, может, и с ментами в свое время успел поработать?

— Да я тебя за такие слова!..

— Заткнись!

— Что?

— Я свои деньги никому не отдам! А если ты такой добрый и хочешь к нему в долю встать, то я и с тебя спрошу. Деньги эти у меня были, и баста!

Ярость бессилия сжимала Кресту грудь. Он сунул руку в карман и хотел уже пырнуть этого хитрозадого Эдика, как вдруг что-то тяжелое уперлось прямо ему между ног. Эдик многозначительно покачал головой.

— Это не мой член, а кое-что посерьезнее, — спокойно произнес он, не отрывая взгляда от Креста.

Крест медленно посмотрел под столик, — два оружейные ствола охотничьего обреза упирались прямо в него. Да, о таком аргументе он не подумал.

— А теперь, мужик, слушай меня внимательно, — тихо, но очень властно произнес Эдик. — Твой Петрович — это козырной туз, которого я ждал всю жизнь, и теперь этот козырь пришел ко мне. Это моя счастливая карта, и тот, кто попытается отобрать ее у меня, сильно об этом пожалеет. Так что, приятель, лучше не стой у меня на пути, пристрелю.

Крест понял, что проиграл. Этот Эдик оказался сильней его и с более острыми зубами. А когда в открытом море встречаются две хищные рыбы, побеждает та, которая крупнее.

— Базар окончен? — наконец, после долгой паузы, спросил Эдик.

— Да.

— Ты меня хорошо понял?

— Да, понял.

— Тогда разбегаемся.

— Подожди…

— Что еще? — Эдик уже поднялся и сейчас недовольно посмотрел в сторону Креста. Вид у того был такой, словно он все еще отчаянно пытается запрыгнуть на ходу в последний вагон уходящего на бешеной скорости состава.

— Значит, ты вытащил козырного туза, а мне опять одна шелуха?

— Не понял?

— Возьми меня в долю. Твой козырной туз мне не нужен, но подкинь хоть приличную картинку козырной масти. У меня в жизни никогда не было козырей, одна только шваль и казенная баланда. От меня толк будет, я не подведу.

Эдик на секунду задумался, резкие черты лица его постепенно разгладились, потом усмехнулся:

— А ты, приятель, не промах. Ну что же, Бог велел делиться. Ладно, возьму тебя в долю, десять штук твои в случае удачи.

— Я согласен и на половину, — радостно протянул обалдевший от такого поворота Крест. Хозяев надо тоже уметь быстро менять. Петрович — это отработанный материал, а за Эдиком будущее, он мужик с размахом и головой. И Крест это сейчас отлично понимал.

— Я сказал, десятка! — жестко отрезал Эдик.

— Хорошо, хорошо, — поспешно согласился Крест. — Как скажешь.

— И имей в виду, приятель, если ты меня попытаешься хоть раз приложить, ты покойник!

— Я, вообще-то, догадливый.

— Тогда слушай меня внимательно. — Эдик снова сел за стол, приблизился ближе к уху Креста и зашептал: — Сейчас важно психологически задавить Петровича, чтобы он никуда от нас не делся. Но и палку перегибать нельзя, чтобы он в ментовку не ломанулся. Тогда всем нам хана. Опять, мама, не горюй и пиши мне письма в далекий Магадан.

При упоминании зоны Креста всего передернуло. Типун этому Эдику на язык!

— Так что, будем работать с ним нежно, ласково. Ты делай вид, что мой враг, что мы ни о чем не договорились. Но масла в огонь подливай, мол, эти черные — звери, с ними лучше не связываться, а рассчитаться. А сам следи за ним, за каждым его шагом, понял?

— Хорошо.

— Ну вот и отлично, а сейчас в «Восток» поедем, будем Петровича воспитывать.

Андрей Петрович с нетерпением ждал возвращения Креста. Не предвещающий ничего хорошего злобный взгляд Султана сильно давил на нервы. А если этот дикарь не выдержит и сейчас с ножом набросится на Петровича? Крест далеко, а когда он появится, все уже будет кончено. Петрович лежит на тротуаре под своими окнами и истекает кровью. Он так живо представил эту сцену, что ему даже стало жалко себя. Но вот показался Крест, за ним Эдик. Лица у обоих мрачные, смотрят друг на друга как два голодных волка.

— Отойдем на минутку, — кивнул Петровичу Крест. Петрович торопливо засеменил за ним, почти физически чувствуя на своей спине обжигающий взгляд Эдика.

— Плохи дела, хозяин, — начал Крест, и при этих словах сердце у Петровича упало. — Это не люди, зверье! Они тебе голову отрежут, если деньги не отдашь, а потом пришьют и жену. Они такие.

Петрович обмер от страха, не в силах вымолвить ни слова.

— Я что мог, сделал. Но за ними большая сила. Эдик оказался не простым парнем, он крутой бандюга. А деньги эти у него действительно пропали.

— Что же мне делать? — не своим голосом, глухо выдавил из себя Петрович.

— Рассчитываться, постепенно, ежемесячно, но обязательно рассчитываться, иначе хана. Южные люди, сам понимаешь. Сначала уши отрежут, потом нос, затем яйца и голову. У них только так. Но ты не волнуйся, я постоянно буду рядом, и если что, умрем вместе.

Петрович прослезился.

— Спасибо, Ваня, спасибо родной, но… я не хочу умирать.

— Главное, деньги в срок платить, и они не тронут.

— Но они меня все равно убьют.

— Не убьют. Ладно, Петрович, не бзди, я же сказал, я с тобой. Да и на хрен им тебя убивать — вот, если не отдашь деньги, тогда другое дело.

Крест видел, как сильно перепугался его шеф, на нем лица не было. Эдик говорил, чтобы палку не перегибать, разборки с ментами им ни к чему. Но ничего, поволноваться ему даже очень как нужно, иначе с деньгами будет труднее расставаться.

— А чего они не уезжают? — после минутного молчания спросил Петрович, испуганно косясь в сторону белой «Волги».

— Они хотят, чтобы мы все вместе в «Восток» поехали.

— Зачем?

— Не знаю, пожрать, наверное.

— Я не хочу туда, — взмолился Петрович, — только не туда.

— С Эдиком лучше не спорить, — угрюмо заметил Крест.

Через несколько минут они загрузились в машину и поехали в «Восток». Эдик уселся сзади вместе с Петровичем, закурил травку. Время от времени он изливался в «любви» к своему «другу»-соседу.

— Петрович, ты вообще неплохой мужик, но сволочь порядочная. Зачем ты мои деньги взял? А? Ты же мне всю жизнь поломал теперь! Слышишь, ты, сука! Я же тебе ухо откушу!

И Эдик действительно впился зубами в ухо Петровича. Тот отчаянно вырывался, кричал. Но Эдик все-таки прокусил ему ухо, боль была адская, в глазах потемнело.

— У-у-у! — протяжно выл Эдик. — Петрович, ты мне всю жизнь сломал! Понимаешь ты или нет?! Ладно, я не злопамятный. А ты давай, работай, долг надо гасить. Будешь хорошо работать, в выходные баб организуем, на блядки поедем. Твои яйца теперь мне принадлежат, не забывай об этом, приятель!

Когда они приехали в «Восток», их там словно ждали. Работники-кавказцы сразу же поспешили поздороваться с Эдиком и его друзьями, быстро накрыли стол в отдельной кабинке.

После обильной выпивки и еды к Эдику, словно на прием, пошел «проштрафившийся» народ. Что с этим делать? Зарезать? Хорошо, сделаем. А с тем что? Яйца оторвать? Хорошо, оторвем. Тема была одна — кого как наказать. Потом в ход пошли кулаки и любые попадающиеся под руку предметы. На глазах у всех Султан избил сначала одного, затем другого бедолагу. Избил зверски.

От такого обращения с людьми, пусть даже с провинившимися, Крест поначалу обалдел. Такого откровенного беспредела он не встречал даже на зоне. Но потом он совсем случайно заметил, как один из должников, украдкой достал из своего кармана томатную помидорину и раздавил ее на своем лице. Получилось очень натурально, а главное, впечатляюще. В следующее мгновение Султан сделал несколько эффектных «ударов», и лицо бедолаги превратилось в сплошное кровавое месиво. Должника подвели ближе к их столику, и Эдик сделал тому внушение. Ладно, мол, иди, на первый раз прощаю. Петрович с застывшим в глазах ужасом смотрел на происходящее и тут же отводил взгляд от «кровавого» лица должника. Смотреть на него больше секунды у Петровича не хватало никаких нервов.

— Петрович, — жуя огромный кусок мяса, произнес Эдик, — хочешь следующего сам обработать, а то у Султана все пальцы разбиты.

Петрович испуганно затряс головой.

— Нет, я не могу. У меня не получится.

— Может, ножом столовым кого-нибудь пырнешь или на худой конец вилкой?

— Нет… Эдик, прошу тебя, я не по этой части…

— Ладно, не волнуйся, пусть Султан продолжает.

Султан пошел вымыть руки от «крови». Вскоре вернулся, одна рука перевязана бинтом.

— Эдик, я, кажется, костяшки сломал.

— Идиот, взял бы кирпич, если кулаком не умеешь.

— В следующий раз…

— Ладно, садись, на сегодня допрос окончен. Шафаиль! — зычно прокричал Эдик куда-то в глубь зала. — Скажи, что я сегодня больше не принимаю. Пожрать и то спокойно не дадут.

Крест был восхищен Эдиком. Улыбка непроизвольно выпирала на лице, и он отворачивался от Петровича, чтобы не расхохотаться на весь зал. Да Эдик просто настоящий гений по выколачиванию долгов. После такого сеанса с любым столбняк случится.

Следующие два месяца все шло прекрасно. Петрович работал и исправно платил деньги. Крест охранял его и о каждом шаге докладывал Эдику. Эдик время от времени при встрече истерически кричал на Петровича, что тот сломал ему жизнь, и, вообще, жизнь дерьмо и надо все взорвать к чертям собачьим! Когда у Эдика было хорошее настроение, он брал с собой Петровича поужинать в «Восток». И там вновь повторялись «допросы» должников.

Через несколько дней Эдик выдал Кресту две тысячи рублей. Для Креста это было полной неожиданностью. Он рассчитывал получить деньги в конце дела, да и, по правде говоря, не очень-то надеялся на порядочность Эдика. Но Эдик оказался совсем не тем, за кого Крест его поначалу принял. Во-первых, он всегда держал слово и своих не обманывал, а во-вторых, был отчаянно смелым, никого и ничего не боялся. Вообще, Эдик был не жадный и всегда подкидывал деньжат своим дружкам. Сам частенько оставался без копейки, но им давал. Для друзей он готов был сделать все. В нем сидел закон чести, который он впитал в себя еще с зоны, и, в отличие от Креста, он жил только по этому закону.

Глава четвертая

1988 год. Эдик Бешеный

На третий месяц Петрович захандрил. Захандрил на предмет отдачи долга. Эдик давно не проводил с ним психологических сеансов на тему своей сломленной и загубленной жизни и не возил его ужинать в «Восток». Первый заметил перемену в настроении Петровича Крест. Это случилось в пятницу после приезда в один из видеосалонов Петровича «крыши» в лице Игоря с братками. Петрович не смог с ними рассчитаться и поведал свою печальную историю про Эдика и про его зверские методы вышибания долгов.

— Ты чего, Петрович, у тебя совсем крыша едет?! — недовольно буркнул Игорь.

Он был главный в команде рэкетиров, по крайней мере, его всегда все слушались. И с Игорем у Петровича были всегда отличные отношения.

В свои двадцать шесть лет Игорь уже успел два раза побывать в колонии, правда, сроки незначительные — за хулиганство и мелкий грабеж. Но Игорь держался и вел себя как очень крутой мужик, всегда со всеми разговаривал приказным тоном. Силы и уверенности ему придавала кучка крепких ребят, которые повсюду сопровождали его.

Сам Игорь был крупным парнем, с немного рыхлым телом, короткой белобрысой стрижкой и нагловатым взглядом. Одевался он так, как и другие братки его бригады, — спортивные штаны, кроссовки, кожаная куртка, из-под расстегнутого ворота рубахи виднелась широченная золотая цепь, на пальце перстень с черным камнем.

Игорь сразу же не понравился Кресту. На зоне тот явно был бы на последних ролях. Это здесь, на свободе, он крутым заделался. Когда Крест впервые узнал про Игоря, он напрямую спросил Петровича:

— Хозяин, зачем этим клоунам деньги платишь, тебе их что, девать некуда?!

Петрович тогда посмотрел на Креста как на чокнутого и внушительно ответил:

— Ваня, это мафия, а с мафией шутки плохи!

Крест хотел тогда выругаться — какая, к чертям собачьим, мафия, стоит ему взять нож, и эту мафию сразу ветром сдует. Но спорить не стал — хозяину виднее. И вот теперь этот самый Игорь начал ломать всю игру, так хорошо задуманную и спланированную Эдиком.

— Где этого черножопого найти?

— Он часто в «Востоке» сидит, — неуверенно начал Петрович, — Игорь, а ты уверен…

— Да я его на «счетчик» за такие вещи поставлю! Мы твоя «крыша», а он кто такой? На деньги братвы упал! Да знаешь, что мы с ним за такое сделаем?! Он, вообще, по понятиям живет?

— Не знаю.

— Ладно, как его найти?

Петрович снова испуганно пожал плечами.

— Может, Ваня знает?

— Кто такой? А-а, этот. Эй, мужик, иди сюда!

Крест сидел в сторонке и слышал весь разговор. Конечно, он бы мог сейчас сам передавить всю эту уличную шпану, но как на это отреагирует Эдик? Крест медленно приблизился к четверым рэкетирам.

— Ты чего еле ногами скребешь! — накатил на него Игорь. — Если я зову, надо пошевеливаться, понял?

— Понял, — с трудом подавил в себе вспышку злости Крест, а про себя подумал, ладно, пусть парнишка немного попетушится.

— Где этого черножопого найти можно? — приказным тоном спросил Игорь.

— Он всегда сам звонит, — уклончиво ответил Крест.

— Ладно, если услышишь его, передай, я ему «стрелку» забиваю, завтра в восемь вечера в его сраном «Востоке», — Игорь повернулся к Петровичу, — а сейчас поедем в этот «Восток», может, там его застанем.

На лице Петровича снова проступил откровенный страх.

— Может, без меня? Я боюсь его, понимаешь, это не люди, это звери!

— С нами не бойся. Я его накажу. У них с понятиями туго, жопу им рвать надо, этим черномазым.

Только сейчас Крест понял, как мудро поступил Эдик, приставив его, Креста, к Петровичу. Как только ребята Игоря вместе с Петровичем уехали, Крест со всех ног бросился к телефону-автомату. Домашний номер Эдика не отвечал, Султана тоже, только Жора оказался дома.

— Жора! Пожар! — закричал в трубку Крест. — Петрович всех свалить хочет!

В следующие полминуты он выпалил последние новости. Жора обещал срочно найти Эдика, договорились встретиться через два часа.

Через два часа Крест уже лично в который раз во всех подробностях пересказывал все Эдику. Эдик по-прежнему оставался спокоен, даже весело усмехнулся.

— Чувствую, фарт идет к нам в руки. А эта сука Петрович скурвился, другого я от него и не ждал, главное, чтобы в ментовку не свалился.

— Эдик, я хотел сам этого Игоря перышком пощекотать, — начал было Крест, но Эдик резко перебил его:

— Ты чего, Крест, того! Ты их человек, понятно? И никакой самодеятельности!

Крест послушно кивнул.

— Ну что, завтра потренируем ребят? — озорно сказал Жора, играя своими огромными кулачищами.

— Нет, — покачал головой Эдик. — Сперва надо узнать, кто у них главный. Поэтому завтра мы испугаемся и вежливо их выслушаем, все-таки к нам в гости крутые рэкетиры свалятся.

Все дружно заулыбались, потому что знали, Эдик уже придумал какой-то план. Но спрашивать никто не решился, никому не хотелось выглядеть глупым.

— Крест, ты сейчас держи ухо востро, — приказал Эдик, — от Петровича ни на шаг, и во всем ему поддакивай. Если сможешь, попробуй узнать адрес этого крутого Игоря или где он обитает. Я хочу за вымя его потрогать.

— Сделаю, — энергично кивнул головой Крест.

…В пятницу в восемь вечера к ресторану «Восток» подъехало шесть машин — две иномарки и четыре «Жигуленка». Человек двадцать здоровых ребят с короткими стрижками и чем-то неуловимо похожих друг на друга, словно дальние родственники, бесцеремонно ввалились в маленькое заведение и прошли в зал. Редкие посетители не на шутку встревожились, а официанты испуганно сбились в кучку у стойки администратора. Шафаиль — директор ресторана, большой грузный азербайджанец лет сорока пяти, поспешил им навстречу.

— Ребята, если вы хотите поужинать, то, пожалуйста, проходите, мест на всех хватит.

— Мы в таком гадюшнике не едим, — грубо ответил Игорь и спросил: — Где Эдик? Я ему здесь «стрелку» забил?

— Какой Эдик?

— Слушай, ты, чурбан неотесанный, если ты сейчас Эдика мне не найдешь, я разнесу в щепки этот сраный картонный домик, а тебя в жопу…

— Эй, приятель! — послышалось из зала. — Ты, никак, меня ищешь?

Петрович, стоявший рядом с Игорем, что-то тихо шепнул ему на ухо. Игорь посмотрел туда, куда указывал глазами Петрович. За столиком сидели четверо — Эдик, Жора, Султан и Фейруз. Братва угрожающей массой двинулась к ним, с шумом встали вокруг столика.

— Эдик, они меня силой сюда привезли, — залепетал Петрович, — я сказал, что не могу с ними рассчитываться, потому что все деньги тебе отдаю.

— Правильно сказал, а в чем проблемы?

При этих словах Эдика Игорь опешил. Такой неслыханной наглости от этих черных он никак не ожидал. Они даже не испугались его ребят и спокойно продолжали доедать ужин.

— Ты Эдик?! — спросил Игорь.

— Я, а ты кто?

— Мы его «крыша».

— Ну и что из этого?

— Послушай, ты… — но грязное ругательство застряло в горле Игоря. Холодный взгляд Эдика пробил его насквозь, и рефлекс торможения сработал вовремя. Да, взглядик, надо сказать, не из приятных.

— Послушай, я хочу с тобой поговорить… как тебя там, Эдик?

— Слушаю тебя, приятель.

Эдик продолжал сидеть, а Игорь стоял напротив, словно официант, и это тоже Игоря выводило из себя. Он с шумом отодвинул стул, сел за столик Эдика и с вызовом спросил:

— Ты чей, пацан, будешь?

— Есть хочешь?

— Что???

— Я спрашиваю, есть хочешь?

Игорь окончательно растерялся.

— Не хочу.

— Тогда выпьешь?

— Нет.

— Неудобно, мы едим, а ты в рот смотришь. У нас на Кавказе любого гостя принято угощать, так что заказывай, угощаю.

Такой поворот событий остудил пыл Игоря.

— Нет, Эдик, спасибо, но я по делу здесь. Надо кое-какие вопросы перетереть.

— Перетрем, — спокойно ответил Эдик. — Только ты сначала своих ребятишек отпусти или за столик посади, зачем внимание посторонних привлекать.

— У меня от братвы секретов нет.

— Ты что, боишься со мной один остаться, так я тебя не съем, слово даю.

Игорь смутился. Эдик говорил с ним почтительно, мягко, даже дружелюбно.

— Серж, Ганс, оставьте нас, я с ребятишками потолкую, если что, крикну.

— Игорь, может… — начал было один из парней — самый здоровый — и сделал характерный жест кулаком о ладонь, мол, сразу забьем, и точка!

— Нет, — повысил голос Игорь, — давай, кому сказал!

Толпа рэкетиров шумно выкатилась из зала. Игорь повернулся к Эдику и снова спросил:

— Ты из какой команды?

— Я сам по себе, приятель.

— Как так?

— Вот так.

— Послушай, Эдик, ты, вообще, понимаешь, кто мы такие и куда ты влез?!

— Пока нет.

— Это я вижу. Ты наши бабки забрал. Петрович наш бизнесмен, и только мы имеем право решать, кому ему платить, ясно?

— Он мне деньги должен.

— За что?

— А ты у него спроси.

— Спрашивал. Никаких денег он у тебя не брал, и никаких денег у тебя просто не было.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю. Я вашу черножопую породу знаю!

— О, приятель, нехорошо обзываться, тем более жителей из братской республики.

— Пошел ты в задницу со своей республикой!

Султан дернулся из-за стола, но Эдик жестко схватил его за руку.

— Пусть поговорит, послушаем.

Игорь какое-то время молчал, собирался с мыслями. Петрович стоял рядом за его спиной ни жив ни мертв.

— В общем, так, Эдик, ты возвращаешь Петровичу три отобранные его тачки и двадцать штук и нам двадцать штук неустойки, иначе…

— Что? — Эдик в упор глянул на Игоря, и этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Иначе отдашь больше, последние штаны с себя снимешь, ясно?

Эдик продолжал молча сверлить Игоря взглядом.

— Что уставился? Ты понял меня?

— Не совсем.

— Что не понятно?

— А если не отдам?

— Ты что, дурак или притворяешься? Тебя сейчас мои в подвал отвезут, ремней из тебя настругают, тогда быстро поумнеешь. Хочешь в подвал?

— Не хочу.

— А, может, твои дружки хотят? Ну, что ты так на меня смотришь?! — с вызовом бросил Игорь Султану. Эдик снова взял того за руку.

— Когда тебе ответ нужен? — спокойно спросил Эдик.

— В заднице я твои ответы видел. Чтоб завтра тачки пригнал и деньги в зубах принес. Если завтра денег не будет, «на счетчик» тебя поставим, два процента в день, понял? Все, базар закончен. Завтра денег не будет, смотри мне, пожалеешь! Пошли, Петрович.

— Подожди, — остановил его Эдик. — Понимаешь, завтра у мамы день рожденья, а я примерный сын, можно в понедельник отдать и машины и деньги с процентами?

Петрович смотрел на Эдика и не верил своим ушам. Неужели это говорит тот самый грозный и неустрашимый Эдик? Эдик в который раз за этот вечер заставил Игоря смутиться. То хорохорился, то вдруг так быстро сдался, даже процент готов заплатить. Вот это да, полная победа! Ай да Игорь, ай да сукин кот!

Игорь важно расправил плечи и небрежно бросил:

— Ладно уж, давай в понедельник, только смотри, не соскочи, из-под земли достану.

— Я такими глупостями не занимаюсь.

— И не забудь двадцатку ему вернуть, — палец Игоря указал на Петровича, — и двадцать нам.

— И машины еще, — жалобно напомнил Петрович.

— Это само собой, — отрезал Игорь.

— Хорошо, — согласился Эдик.

— Ну, тогда все.

— Э… — задержал его Эдик и показал куда-то вниз ему пальцем, — у тебя задница симпатичная.

— Что? — не понял Игорь и принялся отряхивать сзади свои спортивные штаны. — Пристало что-то?

— Да вроде того.

— Ладно, мы пошли.

* * *

В тот же вечер Петрович вместе с женой и сыном исчез из дома. Крест позвонил Эдику только рано утром, доложил.

— В два часа дня он будет в видеосалоне на Московском.

— Где он схоронился? — спросил Эдик.

— Не знаю, он не сказал, видно, этот Игорь его проинструктировал. Меня он вызвал туда к двум.

— Хорошо, будь там, мы подъедем.

— А если эти пацаны вместе с ним припрутся?

— Смотри на меня и реагируй адекватно.

— Как?

— Адекватно.

— А, понял.

Эдик, ухмыляясь, положил трубку, прекрасно зная, что Крест ни черта не понял. И неважно, сейчас ему уже никто не помешает. Главное, чтобы Петрович приехал.

Петрович опоздал минут на десять. Крест ждал его в комнате администратора.

— Привет, Ванек.

— Здорово, хозяин.

Петрович был в приподнятом настроении — в новом костюме-тройке, приятно пахнущий французским одеколоном.

— Ну что, Ванек, дела наши идут в гору!

Крест сделал вид, что ничего не понимает.

— Вчера Игорь прижал Эдика. Ты бы видел эту сцену! Эдик у него почти в ногах ползал. Ребята Игоря хотели весь их бордель перетряхнуть, по башке Эдику дать, но потом пожалели его. На него повесили двадцать штук отступного. Я же говорил тебе, Игорь — это мафия, он так прижал Эдика, что тот… — и тут слова застряли в горле Петровича. Он застыл с открытым ртом и выпученными от удивления глазами. Из дверного проема показалось лицо Эдика.

— Интересно звонишь, продолжай, — невозмутимо произнес Эдик. — Ну, чего затих, бзделка перегорела?

— Я… э… я… Не хотел… Эдик, они меня силой привезли, — Петровича всего затрясло от страха, ноги подкосились.

— Стой, не падай, — подтолкнул его с другой стороны Жора.

— Ты сильно провинился передо мной, приятель, — жестко сказал Эдик, неотрывно глядя на Петровича.

— Я… я… они заставили меня, Эдик.

— Шутки кончились, Андрюша. Если ты мне сейчас не скажешь, где найти этого Игоря, ты покойник. Понял?

Петрович понял. Эдик действительно не шутил. Если сейчас Петрович не сдаст Игоря, ему конец. Нервную дрожь, пробивающую все тело, было никак не унять.

— Х-х-хорошо… я в-в-все… скажу… только не у-у-уби-вайте.

— Крест, дай ему воды.

Петрович жадно глотнул из стакана воды, потом попросил:

— Можно еще?

Второй стакан также выпил залпом, быстро заговорил:

— Собираются они у метро на Северном, дома у него я ни разу не был, но телефон знаю. Я могу прямо сейчас ему позвонить…

— Не надо, — жестом остановил его Эдик. — Давай телефон.

Петрович по памяти продиктовал номер.

— Теперь слушай меня внимательно, гнида вонючая. Если Игорь от меня уйдет, я тебе лично глотку перегрызу! Клянусь Аллахом!

— Я все честно сказал, — полуживой пролепетал Петрович и опустил глаза, не в силах выдержать испепеляющий взгляд Эдика.

— Поехали.

Султан бесцеремонно схватил Петровича за шиворот:

— Давай, шевелись, пидорюга!

Вся компания загрузилась в красные «Жигули»-«семерку», которые два месяца назад изъяли у Андрея Петровича.

— Давай прямо, потом налево, — указывал дорогу Жоре Эдик. — К знакомому менту заедем, адресок этого Игоря пробьем.

— Вот здесь, у отделения притормози, — и Эдик шумно выскочил из машины.

Через минут двадцать он вернулся.

— Порядок, поехали.

— Куда?

— К Северному метро.

Петрович сидел на заднем сиденье, с двух сторон его сдавили Крест и Султан. Только сейчас в машине Петрович догадался, как Эдик нашел его. Но было уже поздно. Единственная надежда, что Игорь отобьется. Он ведь тоже мужик крутой.

Вскоре они были на месте. Остановились у тротуара. Эдик молча достал из бардачка бинокль, медленно обозрел из него окрестности.

— Вот, кажется, они, — тихо проговорил он и протянул бинокль Петровичу, — на-ка, посмотри.

Этот дружелюбный тон взбодрил Петровича, он с готовностью взял бинокль, внимательно всмотрелся вдаль.

— Да, Эдик, этих ребят я видел с Игорем, но его самого нет.

— Значит, вот где они тусуются… это хорошо.

Эдик, прищурившись, осмотрелся по сторонам, потом сказал Кресту, протянув записку с адресом Игоря:

— Разыщи этот дом и квартиру, это должно быть где-то рядом.

Крест вышел из машины и направился на поиски нужного адреса.

Эдик продолжал внимательно следить за рэкетирами. Их было шесть человек; сбившись в кучку, они стояли у небольшого павильонного кафе, которое со всех сторон окружали многочисленные ларьки. От красной «семерки»- «Жигулей» их отделяла широкая дорога.

Показался Крест.

— Эдик, вон та девятиэтажка, отсюда угол виден. Парадная по центру, третий этаж. Подъезд к дому только один, мимо школы, там деревьев много — есть где укрыться. Если на подъезде его перехватить…

— Тише! — подняв руку, остановил его Эдик и, снова приставив к глазам бинокль, медленно произнес:

— А вот, кажется, и наш друг приехал. Он на черной «девятке» ездит?

— Да, — послышался сзади голос Петровича.

— Значит, он, — подтвердил Эдик, внимательно следя за машиной Игоря.

Игорь припарковал свою «девятку» прямо к кафе, гулким бибиканьем распугав случайных прохожих. Вышел, что-то сказал своим парням, указывая в сторону киосков. Двое из парней быстро куда-то исчезли. Остальные вместе с Игорем скрылись в кафе.

— Будем ждать, — опустил бинокль Эдик. — Жора, сходи, купи нам что-нибудь пожрать, а то до вечера с голоду подохнем. Петрович, тебя котлета по-киевски устроит?

Крест с Султаном весело прыснули, не смеялся только Жора. Он плохо понимал шутки и, вообще, был немного туповат, что отражалось даже на его боксерском лице. Видимо, в свое время ему отбили половину мозгов.

— Султан, оставайся здесь, а ты, Петрович, следи за Игорем, — Эдик протянул ему бинокль. — А мы с Крестом пока пройдемся, осмотрим диспозицию.

Как и предполагал Эдик, им пришлось сидеть в засаде до самого вечера, почти до ночи. Когда кафе и ларьки стали закрываться, Игорь на своей тачке, а с ним еще две машины куда-то лихо умчались. Потом Игорь очень долго не появлялся.

— Может, он не сюда приедет, — начал уже нервничать Крест, — или не один, а со всей шоблой.

— Приедет, — спокойно ответил Эдик. — Не сегодня, так завтра, куда он от нас теперь денется, этот сучий потрох? Ну, а если с ребятишками подкатит, думаю, справимся, брать будем только его одного, остальные на хрен нам не нужны.

Вечерело. Ближе к двенадцати ночи на дороге показалась черная «девятка». Она как ошалелая подлетела к повороту, который вел в глубь жилого массива, и только тогда резко, с визгом, затормозила.

— Ух ты, какой крутой он у нас водитель! — усмехнулся Эдик и скомандовал: — Жора, Крест, быстро вылезайте и дуйте к школе, я там у поворота ему дорогу перекрою.

Красный «Жигуль» резко рванул с места, проехав метров сто, свернул к зданию школы. Среди высоких и густых деревьев машину совсем не было видно.

Черная «девятка», проехав плохой участок дороги, снова стремительно набрала скорость. Но тут из-за поворота прямо ей навстречу медленно вырулила красная легковушка. «Девятка», резко клюнув носом при торможении, требовательно засигналила, но «семерка» и не думала отворачивать. Водительская дверь «девятки» открылась.

— Эй ты, козел, а ну, давай, живо с дороги!

Сзади к «девятке» уже приближались две фигуры.

— Ты чего, мужик, не понял меня! Давай быстро…

Договорить Игорь не успел. Чей-то мощный кулак с такой силой рубанул по ребрам, что дыхание сразу сперло, а в глазах потемнело. Очнулся Игорь на заднем сиденье своей машины. На него пристально смотрела чья-то лысая физиономия.

— Эй, в чем дело?

— Сиди тихо, приятель, — угрожающе промолвил Эдик и скомандовал Жоре, который уже забрался за руль «девятки»: — Поехали, покатаемся.

— Мужики, вы чего?

— Мужики на зоне вкалывают, а мы люди, понял, щенок?

— Эдик??? Это ты!!! Ты чего, с ума съехал? Мои же ребята тебя потом…

Эдик неожиданно схватил его двумя руками за уши и впился зубами ему в нос. Игорь дико взвыл и совсем по-детски стал отбрыкиваться от нападающего. Эдик со всей силы ударил его в живот, а потом несколько раз по лицу. Игорь жалобно заскулил, понимая, что попал в серьезные руки.

— Ничего, потерпи немного, сейчас приедем, — сказал ему Эдик, и у Игоря совсем упало настроение.

Нос от укуса кровоточил, а челюсть от удара была словно чужой.

— Эдик…

— Заткнись. Я же тебе, приятель, еще вчера сказал, что задница твоя мне понравилась, ты разве не понял? А ты о каких-то бабках базаришь. Я еще вчера понял, что трахну тебя, и губки у тебя такие пухленькие, как у бабы, ты, наверное, сосешь хорошо?

Игорь с застывшим с глазах ужасом смотрел на Эдика.

— Что ты собираешься со мной делать? — наконец испуганно пролепетал он.

— Как что? — невозмутимо переспросил Эдик. — Трахну, а потом в реке утоплю.

— Но… но, ты не сделаешь этого.

Эдик как-то страшно и зло усмехнулся:

— Сейчас увидишь.

И Игорь понял, что он это сделает, что это только ему, Игорю, не хочется верить в это. А этот Эдик — натуральный зверюга, сделает с ним все, что угодно, заживо зубами загрызет…

— Эдик… — ватный язык Игоря сковывал страх, — не надо… прошу тебя… не делай этого… я тебе заплачу… хочешь, эту тачку отдам, но только не убивай.

— Поздно, приятель, поздно, — и помолчав немного для весомости, Эдик добавил, — слишком много свидетелей.

— Нет, я не хочу… пустите меня…

У Игоря началась истерика. Эдик снова врезал ему. Игорь закашлялся и согнулся, жалобно застонал:

— Эдик… я все сделаю, ты слышишь… только не убивай…

— Жизнь — дерьмо! — процедил сквозь зубы Эдик и смачно сплюнул.

Две машины — черная «девятка», а за ней красная «семерка» подъехали к озеру, остановились. Песок, кругом сосны, поблизости ни одного домика. И тишина.

— Давай, вылезай, — приказал Эдик, и сам первый вышел из машины.

Петрович со страхом наблюдал за трясущимся и плачущим Игорем. Жора грубо вытащил того из машины. Игорь заметил Петровича:

— Сука!.. Ты продал меня!.. Что ты наделал, они же меня убьют!

— Убьем, но зато быстро и не больно, — спокойно подтвердил Эдик, и при этих словах Игорь совсем раскис.

В руках у Эдика показался двуствольный обрез, щелкнул курок. При этом звуке Игорь замер, потом, как завороженный, опустился на колени перед Эдиком, застонал:

— Не убивай… Эдик… прошу тебя… я на все согласен… только не убивай… прости меня.

— Заткнись! И утри сопли, а то у меня не встанет: — Эдик повернулся к Кресту: — Дай ему помаду, пусть накрасится.

Крест достал из кармана тюбик с помадой, протянул его Игорю. Тот, ничего не понимая, смотрел то на Эдика, то на Креста.

— Давай, накрась губы, чтобы у меня лучше стоял, и снимай штаны, — приказал Эдик.

Уже давно стемнело, но свет автомобильных фар хорошо освещал небольшую полянку между соснами. Петрович с ужасом наблюдал за происходящим. Сейчас перед ним был совсем не тот Игорь, которого он привык видеть — крутого, непобедимого. Это был жалкий, плачущий парнишка с совсем изменившимся лицом.

— Ну, давай, живо крась губы! — глухо произнес Эдик. — Или я тебе эту штуку вставлю в задницу вместо моего члена, а она побольнее будет, можешь мне поверить.

Игорь, со смертельным страхом в глазах глядя на направленные прямо ему в лицо стволы, трясущимися руками стал размазывать по губам ярко-красную помаду.

— Снимай штаны и прекрати стонать!

Игорь молча стал расстегивать брюки. Эдик, передав обрез Жоре, направился к Игорю, на ходу расстегивая ширинку.

— Ты не волнуйся, расслабься. Я вставлю неглубоко и быстро кончу. Тебе понравится…

— А-а!!! Больно!!! — разрезал ночную темноту неожиданный крик Игоря.

— Потерпи, дорогой, сейчас будет хорошо… О, да ты целяк, мой любимый, неужели тебя никто раньше не поимел… У-у! Как хорошо… кайф… Игорек… мой любимый.

— Больно!., не могу больше… умираю…

Игорь делал жалкие попытки освободиться, но Эдик крепко держал его, все энергичнее двигая бедрами.

Вопреки обещанию, Эдик не кончал очень долго. Игорь беспомощно, еле слышно стонал. Наконец Эдик поднялся, стал не спеша застегивать брюки.

— Ух ты, весь в крови! Целочку порвал! Приятно-то как. Крест, ты не хочешь его? Тебе понравится.

— Да он и так чуть не умер, — отмахнулся Крест. Однополая любовь не вдохновляла Креста и на зоне.

Игорь лежал на песке, скрючившись от невыносимой боли, и тихо плакал.

— Ну что, надо кончать его, — спокойно произнес Эдик и посмотрел на Петровича. — Давай!

Петрович нервно затряс головой:

— Эдик, я не могу, все, что угодно, только не это…

— Петрович, хочешь, я тебя тоже трахну? Тебе понравится.

— Эдик, не надо, — взмолился Петрович. — Я исправлюсь… только не надо…

— Ладно, не скули!

Игоря подняли на ноги. Он, все еще размазывая сопли вперемешку со слезами, хныкал.

— Сейчас твои мучения кончатся, Игорек.

— Не надо… Эдик… я сделаю все, что ты скажешь… только не убивай. Я прошу тебя…

— Сколько заплатишь?

— Все… тачку… видик, деньги, пять штук, у меня дома лежат.

— Это мало, приятель. Двести тысяч еще могли бы тебя спасти…

— У меня столько нет.

— Но у тебя же, Петрович нам сказал, целая мафия. Неужели у мафии нет таких денег? Андрюша, я верно говорю?

— Да, — глухо, совсем чужим голосом отозвался из темноты Петрович.

— Но я там не главный.

— А кто главный?

— Сергей Иванович.

— Кто такой?

— Он у нас старший, а его зам — Гена. Я им все деньги со всех точек отдаю. И про тебя и Петровича они все знают, в понедельник ждут денег.

— А сколько всего вас в вашей мафии?

— Нас-то? Двадцать… — на секунду Игорь задумался, про себя считая, — двадцать шесть человек, не считая Сергея Ивановича и Гены.

— И вся мафия, что ли? — разочарованно протянул Эдик.

— Да.

— А что за пацаны у вас, откуда они?

— В основном, бывшие спортсмены, есть несколько таких, как я, с судимостями.

— То есть крутых? — уточнил Эдик.

Игорь неопределенно пожал плечами.

— Ладно, — Эдик подошел к Игорю ближе и зловеще взглянул на него, — я тебе могу подарить жизнь, но при одном условии. Во-первых, мне твоя задница понравилась, и я хочу еще много раз тебя поиметь, а во-вторых, ты поможешь мне взять за хобот этих твоих Сергея Ивановича с Геной и получить с них мои двести штук. Устраивает?

— Да, — тихо произнес Игорь и потупился.

— Тогда в следующий раз надень чулочки, лучше черные, они, меня сильнее возбуждают, и хорошо накрасься, я хочу тебе в ротик дать. И запомни еще одну вещь — меня кидать нельзя, для здоровья вредно. Вон, один попытался, — Эдик кивнул в сторону Петровича, — и ты сам видишь, что из этого получилось.

Вся компания вместе с Игорем загрузилась в машины и поехала к нему домой.

Игорь жил один в просторной трехкомнатной квартире. Обстановка была, правда, не ахти, но зато места хватило всем. По дороге купили спиртного и весь остаток ночи пили. Игоря с Петровичем посадили вместе с собой за стол. Эдик все расспрашивал об организации Сергея Ивановича. Сколько фирм опекают, с кем враждуют, есть ли оружие, кто где живет, сколько машин, сколько денег собирают? Ответами Игоря Эдик остался вполне доволен.

— Я же говорю, фарт в руки сам идет, — радостно повторял Эдик. — Двадцать штук в месяц имеют! И кто — козлы какие-то! А мы что имеем — ничего! Где справедливость? Ладно, сейчас спать пора. И запомни, Игорек, твоя задница теперь мне принадлежит, ни с кем другим не вздумай, я ревнивый.

Игорь стыдливо потупил опьяневшие глаза. После того, что сделал с ним там, в лесу, Эдик, он чувствовал себя раздавленным, уничтоженным. Он боялся посмотреть в глаза даже Петровичу.

Утром Эдик велел Игорю позвонить Сергею Ивановичу и назначить встречу. Место Эдик выбрал заранее сам. Несколько раз повторил Игорю, что надо сказать.

— Ну, давай, звони.

Игорь набрал домашний номер своего шефа.

— Сергей Иванович? Это я, здравствуйте. У нас проблемы… Да, эти черные снова засуетились… Не то, чтобы не хотели платить, но требуют встречи с вами… Да нет, они ни с кем не работают, сами по себе, но требуют вас, я ничего поделать не смог. Вы с ними встретитесь, объясните им солидно, что они не правы, а то у меня не получается… Ладно, хорошо… Понял, сделаю.

Эдик слушал разговор по параллельному телефону.

Сергей Иванович явно был недоволен Игорем. Сделал ему выговор, но приехать на встречу согласился.

— Можно, я прямо туда «на стрелку» приеду? — попросил Игорь. — А то у меня температура, вчера простудился. Я обязательно приеду, как штык.

Сергей Иванович разрешил, ничего в голосе Игоря его не насторожило.

До встречи времени оставалось целый вагон. Жора, Крест и Игорь поехали в нотариат выписывать гендоверенность на «девятку». Автомобильный парк Эдика рос, как грибы после хорошего дождя. Эдик с Султаном и Петровичем остались дома у Игоря, надо было контролировать все его звонки.

Вскоре вернулись Жора, Крест и Игорь. Вид у Игоря со вчерашнего дня был потерянный, он делал все как робот — покорно, без лишних слов и вопросов. Такая резкая перемена в этом парне сильно поразила Петровича. События этой ночи подействовали и на его психику. Эдик теперь　превратился для него в какого-то непобедимого злодея, приказы которого подлежали немедленному исполнению. Петрович рассказал ему, где скрывается жена с сыном.

— Петрович, ты сука! Зачем бабу с ребенком в свои заморочки вписал? Скотина ты, Петрович! В общем, позвони ей и скажи, пусть домой возвращается. Скажи, что все нормально. После встречи с этим хмырем к тебе в гости поедем. Или ты меня в гости не хочешь пригласить?

— Ну почему же, конечно, поедем, — послушно кивнул головой Петрович.

До вечера они просидели в квартире Игоря. Потом поехали на «стрелку».

Место встречи Эдик выбрал специально безлюдное — на пригородной трассе, у небольшой забегаловки-шашлычной. Здесь под цветными зонтиками стояло несколько пластмассовых белых столиков. Народа вокруг не было. Команда Сергея Ивановича — человек пятнадцать — уже ждала гостей. Огромный красный спортивный «корвет», микроавтобус «форд» и белая «девятка» подъехали почти вплотную к шашлычной.

Эдик со своими корешами подкатили к поджидающей их толпе рэкетиров минута в минуту. Вылезая из машины, Эдик сразу заметил высокого симпатичного мужчину лет сорока пяти в дорогом черном костюме с золотыми пуговицами, в галстуке. Рядом с ним крутился какой-то маленький толстый парень с сотовым телефоном под мышкой.

— Кто из вас старший будет? — подойдя ближе, спросил Эдик.

Вперед вышел мужчина в черном костюме, брезгливым взглядом окинул Эдика, но руку для приветствия все-таки протянул.

— Сергей.

— Эдик.

Все долго обменивались рукопожатиями. Ритуал, который всегда вызывал усмешку у Эдика. Сейчас жмем друг другу руки, как лучшие друзья, а завтра друг друга мочим, — каждый раз в таких случаях думал Эдик. Но бандитско-рэкетирскую традицию никогда не нарушал.

— Давай сядем, поговорим, — предложил Эдик Сергею Ивановичу.

— Давай.

Крест, Султан и Жора демонстративно отошли в сторону поближе к своей машине. В эту минуту к месту встречи подрулила черная «девятка», показался Игорь, стал извиняться перед своими за опоздание. К Сергею Ивановичу и Эдику подходить не стал.

Вместе с Сергеем Ивановичем за столик уселся и Гена — мужчина лет сорока в спортивной куртке-ветровке с нагловатым широким лицом. Эдик определил, что тот раньше работал тренером по какому-то силовому виду спорта. Кажется, по борьбе, вспомнил он рассказ Игоря. Еще Игорь сказал, что этот Гена всегда со стволом ходит — «ТТ», с полной обоймой. С ним надо быть поосторожней, мужик крупный и, судя по лицу, не из робкого десятка. А Сергей Иванович — так себе, несерьезный противник. Расфуфыренный павлин, которого завалить — два пальца обоссать, в мафиози играет, словно пацан шестнадцатилетний. По словам Игоря, раньше тот работал на заводе инженером, никогда не сидел, со спортом не дружил, жена, двое детей. И как только такой команду рэкетиров сколотил?! Все эти мысли промелькнули в голове Эдика в первые же минуты знакомства.

— Слушаю тебя, Эдик, — покровительственным тоном начал Сергей Иванович. — Должок хочешь отсрочить?

— Да нет, наоборот.

— Что наоборот?

— С тебя спросить.

Холеное интеллигентное лицо Сергея Ивановича вытянулось в удивленную гримасу.

— Что с меня попросить? — все еще не понимая, куда клонит Эдик, переспросил Сергей Иванович.

— Денег, чего же еще-то!

Наконец Сергей Иванович все понял.

— Предъяву хочешь мне сделать?!

— Хочу, — усмехнулся Эдик, уж слишком смешно звучали блатные выражения в устах этого человека.

— А силенок-то хватит?

— Раз приехал, то, наверное, хватит!

— Послушай, ты, козел! — бесцеремонно вмешался в разговор Гена, и. его мощные кулаки угрожающе сжались, а глаза налились кровью.

— Подожди, Ген, — остановил его Сергей Иванович. — Я этому… сам все объясню.

— Что ты хочешь мне объяснить, приятель? — усмехнулся Эдик. — Что ваш человек не хочет отдавать мне мои　же деньги? Ваш Игорь меня, как пацана зеленого, пугает? Ты, что, Сережа, в беспредел ломанулся?

От такого напора Сергей Иванович немного растерялся, на его интеллигентном лице появилась гримаса недоумения, наконец он спросил:

— Ты с кем работаешь, Эдик?

— Ни с кем. Я же твоему Игорю уже сказал. Я просто человек, у которого твой кошара украл бабки, семьдесят штук. И я пришел за своими бабками.

— Надо было нас сразу вызвать, с нами посоветоваться, а не наезжать на Андрея Петровича, машины отбирать, деньги…

— Хорошо, извини, что не пришел. Откуда я знал, что вы его «крыша»? Но теперь вот он — я, здесь, верните мои бабки!

— Гм… но сначала надо вернуть Андрею Петровичу то, что ты забрал.

— Зачем?

— Ну как, чтобы все решить, так сказать, изначально.

— Зачем изначально, Сережа? О чем ты? Я хочу деньги свои вернуть, больше ничего.

— А ты, дружок, не боишься? — снова вмешался в разговор Гена, почувствовав, что шеф зашел в тупик. Сергей Иванович явно обрадовался помощи своего зама, замолчал, выжидая реакции Эдика.

— Чего бояться? — по-простецки спросил Эдик.

— Нас.

— Да вы, вроде бы, нормальные ребята, не страшные, чего вас бояться?

— Ты сейчас договоришься, что живой отсюда не уйдешь! — угрожающе протянул Гена.

— Значит, деньги отдавать не хотите?

— Мы так вопросы эти не решаем, — снова вступил в разговор Сергей Иванович.

— А как вы решаете?

— Если бы ты сразу к нам пришел, то другое дело, а так ты наехал на нашего человека, получается, ты на нас болт положил! А за такие вещи мы всегда наказываем.

— И как же вы хотите меня наказать?

— А вот когда накажем, тогда узнаешь! — снова угрожающе протянул Гена.

Эдик, улыбаясь, смотрел на Гену.

— Да я вижу, мужик ты здоровый. Килограмм на сто тридцать потянешь, как лось, рогами боднешь и…

— Ты на что это намекаешь?

— Я намекаю на то, что с вами, ребята, лучше не связываться, крутые вы больно. Сами деньги отнимаете и еще неустойки вешаете.

— Да, мы такие, — не чувствуя подвоха, с очень серьезным лицом произнес Сергей Иванович. — А кто у нас на пути встанет, сильно пожалеет. Любого раздавим.

— Это я уже понял, — усмехнулся Эдик и добавил: — По вашему Игорю, он тоже крутячок.

— Что-то ты много говоришь! — угрожающе произнес Гена и, повернувшись к шефу, специально громко спросил: — Может, решим с ним вопрос по-другому?

— Не надо, Гена, если человек понимает, то зачем же…

— Значит, деньги не отдадите? — уже серьезно спросил Эдик.

— Нет, — ответил Сергей Иванович.

— А ты на нас в милицию пожалуйся, — в широкой улыбке расплылся Гена, — может, они помогут, а?

— Я, пожалуй, так и сделаю.

Эдик поднялся. Сергей Иванович и Гена, улыбаясь и явно довольные собой, победно смотрели на него.

— Ну, ладно, поехал я. Мир — штука тесная, так что, думаю, скоро увидимся.

— Ты нам тут по ушам не езди! — снова пробасил Гена. — В понедельник чтоб все тачки и деньги вернул, ясно?! Иначе снова в гости заявимся!

— Обязательно. Покедова, крутячки.

Эдик быстрой походкой подошел к красной машине. Жора уже сидел за рулем, двигатель послушно работал.

— Поехали, — бросил Эдик, захлопнув дверцу, и машина резко взяла с места.

Игорь ничего не рассказал Сергею Ивановичу и своим приятелям о ночном приключении. Понимал, что братва не поймет и не простит. Да и как он, опущенный, может быть у них бригадиром? В лучшем случае выгонят, а в худшем? А если принять сторону Эдика? Этот все равно ни с кого не слезет — ни с него, ни с Сергея Ивановича, ни с денег. Свои двести тысяч он будет выжимать с них любыми путями, пока всех не передавит. Он такой, Игорь это уже понял.

* * *

Красный «корвет» подъехал к дому, где жил Сергей Иванович. Рядом на пассажирском сиденье развалился грузный Гена. Шеф пригласил его к себе перекинуться в картишки, попариться в сауне, попить пивка. Они частенько засиживались у него по ночам, обсуждая планы; жена с детьми спали.

У Сергея Ивановича была квартира, соединенная из двух трехкомнатных, находящихся по соседству на одной площадке. В одной из комнат — мини-бассейн, сауна, бар и спортзал. Здесь-то приятели и любили проводить время, особенно после удачных дел. А дело с Эдиком, как они считали, прошло вполне удачно. Правда, парень немного поскалил зубы, но они ему дали понять — не вернет деньги, будет худо. Петровичу его долю возвращать они, конечно, не собирались.

Сергей Иванович считался неплохим семьянином. Не пил, не гулял, все свободное время проводил с семьей. Жену он любил, детей тоже. Поэтому любовниц не заводил и по саунам вместе с бабами не ездил. Гена не понимал его, потому что сам терпеть не мог своей жены и дома почти не бывал. Гена, в противовес своему шефу, любил и выпить, и погулять, особенно вместе с братвой в бане, где за раз можно поиметь не одну симпатичную телочку. Баб Гена обожал, и в этом он был ненасытен. Спортом он давно не занимался и не тренировал, да и зачем, когда денег это не приносило. Теперь в свои сорок два года Гена почувствовал необычную радость от обладания деньгами, большими деньгами.

Свою рэкетирскую команду они сколотили год назад. Сергей Иванович — старый приятель Гены — открыл несколько коммерческих ларьков, но, как только дела пошли хорошо, начались проблемы с собственной «крышей». Лихие ребятишки стали требовать налоги, да и с самим Сергеем Ивановичем разговаривали грубо, как с каким-то лоточником. Как-то Сергей пожаловался на жизнь Гене, тот к этому времени бросил тренерскую работу и занимался частным извозом. Гена с ходу предложил отодвинуть Серегину «крышу» в сторону. Серега поначалу перепугался, но потом согласился. Гена приехал на «стрелку», прихватив с собой десяток крепких ребят-спортсменов. Впечатление было солидное, да и говорил он нахраписто, с накатом. «Крыша» Сергея Ивановича дрогнула и решила отступить.

С того дня Сергей с Геной занялись новым бизнесом, дела их быстро пошли в гору. С серьезными группировками они не конфликтовали, предпочитали отступать. Зато к кооператорам и мелким бизнесменам были беспощадны. Петровича они тоже собирались в ближайшее время раздеть, Игорь на подобные «разводки» был мастер. Но так не кстати появился этот злосчастный Эдик.

Сергей с Геной поднялись на лифте на десятый этаж, вышли на площадку и… Прямо на них уставились два ружейных ствола в полусогнутой руке Эдика. Чуть сзади виднелся здоровенный лысый кавказец невысокого роста.

— Что надо? — спросил Гена, ничуть не испугавшись.

Сергей Иванович, наоборот, сильно перетрусил, и это было сразу видно. Сейчас ему ужасно захотелось домой, к детям, и больше никогда не участвовать в этих разборках. Предчувствие было самое дурное.

— Вынь руку из кармана! — приказал Эдик Гене.

Но тот не подчинился и уже почти вытащил пистолет. Грохнул выстрел. Картечь снесла Гене половину черепа. На бетонном полу тут же стало растекаться большое кровавое пятно. При виде убитого друга внутри у Сергея Ивановича что-то сломалось. Инстинктивно прикрываясь руками и отступая назад, он залепетал:

— Не надо!.. Прошу вас!..

— Жора, хватай его и вниз! — скомандовал Эдик и ринулся к убитому.

Жора двумя ударами молниеносно сбил Сергея Ивановича с ног и следом за грузным телом Гены, с которым возился Эдик, стал заталкивать его в лифт. Внизу их уже ждали свои.

Два тела быстро закинули на заднее сиденье, и машина стремительно рванула с места.

Маршрут выбрали заранее самый короткий — к одному из озер. Озеро было довольно-таки большое и глубокое, с одной стороны которого жители близлежащих домов устроили пляж.

Машины осторожно подъехали к самому берегу, остановились за кустами, подальше от любопытных взглядов случайных ночных гуляк.

Сергей Иванович уже пришел в себя и сейчас попытался убежать. Эдик в два прыжка догнал его, повалил на песок и стал душить. Подоспел Султан, но Эдик уже сделал все　сам — тело Сергея Ивановича не подавало никаких признаков жизни, глаза закатились.

— Ищите два камня или что-нибудь такое, да потяжелее! Султан, доставай веревки! — приказал Эдик, поднимаясь на ноги. — Да живо, каждая минута дорога!

Все кинулись исполнять приказания Эдика. Жора нашел где-то железнодорожную шпалу метровой длины и притащил ее к самому берегу, а Крест с Игорем прикатили старый, проржавевший и ужасно погнутый колесный диск от какого-то грузовика. Султан уже привязывал веревки к ногам обоих жертв. Здесь же в кустах был спрятан плот.

— Жора, Крест, скорее! Время! — поторапливал Эдик, хотя и так все делали быстро.

— Подожди, забери у них документы, — остановил плот Эдик, когда он уже был готов к отплытию.

Крест кивнул и, склонившись к двум лежащим на плоту телам, быстро обшарил каждого.

Затем Жора, отталкиваясь длинным шестом, осторожно вырулил к середине озера. Еще через пару минут оба тела плюхнулись в воду и тут же ушли на дно.

Эдик пристально осмотрелся вокруг. Все тихо, спокойно. Повернулся к Игорю:

— Отгонишь «корвет» на какую-нибудь стоянку, а их родственникам скажешь, что они уехали на пару месяцев, мол, ментовская на хвост села. Жены-то знали, чем они занимались?

— Нет.

— Вот и объясни им популярно. Своим скажи, что теперь у них новое начальство, деньги каждый месяц будешь мне отдавать. Кто будет недоволен, мне скажешь, я с ним разберусь. Меня не ищи, я тебя сам найду.

Игорь послушно кивал. Этот человек, после всего случившегося, вызывал в его душе дикий ужас. Кто мог подумать, что он так быстро отправит на тот свет Сергея Ивановича с Геной?

На следующий день Эдик наведался домой к Петровичу. Познакомился с его женой — Светой, невысокой, но очень стройной женщиной тридцати лет. Света понравилась Эдику с первого взгляда — такая милая, домашняя и собой ничего. «И как только она замуж за такого урода вышла, — подумал Эдик. — Да, женщины — полная загадка, чем думают — неизвестно».

Света тоже уже много наслышалась от мужа про Эдика — не человек, а монстр какой-то.

— Ты стол приготовил? — спросил Петровича Эдик.

— Нет.

— Так чего же ты, в гости зовешь, а сам?..

— Сейчас сообразим что-нибудь.

Эдик остался со Светой в комнате, а Петрович поспешил на кухню.

Сначала приход этого незнакомца напугал Свету, но потом она успокоилась. Эдик был совсем не похож на людоеда — веселый, улыбчивый и очень вежливый мужчина. Правда, красавцем его назвать было нельзя, но и на кровожадного вампира, как описал его Петрович, он не походил.

Свету очень удивило, что Эдик понукал ее мужем, а тот с полуслова выполнял все его приказы. Таким Андрея она еще ни разу не видела. Из домашнего тирана и барина он превратился в очень расторопную кухарку-прислугу.

— Светик, доставай тарелки, накрывай на стол, — начал было руководить Петрович, но Эдик удержал ее на диване.

— Андрей, разве можно заставлять такую красивую женщину заниматься кухней?! Нет, ты все должен делать сам, а ее на руках носить и цветами задаривать, — и, повернувшись к женщине, Эдик очень вежливо сказал: — Сидите, дорогая, отдыхайте. Надо вам воспитывать своего супруга, а то он совсем испортится.

— Уже испортился, — улыбнулась Света.

— Ну ничего, мы его перевоспитаем, — в тон ей шутливо ответил Эдик.

Петрович поджарил курицу, наскоро приготовил салат, достал из бара шампанское, вино, водку. Торопливо поставил все на стол в гостиной.

— Молодец, Андрей, исправляешься, — подбадривал его Эдик, во всю ухаживая за Светой.

— Вы что будете пить?

— О, я ничего не буду, я так давно не пила.

— Дорогая, вы не правы, немного шампанского только поднимет аппетит.

За Светой давно так никто не ухаживал. Она даже забыла, что это такое. Последние пять лет, кроме дома, она нигде не бывала и, кроме кухни, стирки и уборки, ничем не занималась. На работу устраиваться Петрович ей запретил, да и куда она пойдет, что она умеет? Света с горечью чувствовала, что жизнь проходит мимо, но сделать　что-либо была не в силах. А последние два года, с тех пор как муж занялся бизнесом, ее жизнь вообще стала невыносимой — пьяные скандалы и гулянки супруга превратились в норму.

Странно, но этот незнакомый мужчина с высоким лысым лбом, про которого столько ужасов порассказал Андрей, заставил Свету снова почувствовать себя женщиной, и за это она была ему очень благодарна.

— Я тогда хоть пойду переоденусь, — поднимаясь, сказала она и быстро скрылась в соседней комнате.

— Петрович, — громко говорил Эдик, — как тебе не стыдно, такая очаровательная жена, а ты такой нехороший! Пьешь, гуляешь, как не стыдно?!

— Исправлюсь, — весело, в тон Эдику ответил Петрович, хотя в глубине души он проклинал тот день, когда они познакомились.

Света вернулась в комнату, на ней было нарядное черное платье с глубоким вырезом на груди, белые туфельки-шпильки; черные длинные волосы аккуратно расчесаны и уложены. На шее, в ушах, на запястьях золотые украшения. Петрович все-таки кое-что утаил от Эдика или просто не знал про эти украшения жены…

— О, какая женщина! — восхищенно протянул Эдик. — Какая женщина! Я просто ослеплен ее красотой!

Света действительно выглядела очень эффектно, даже Петрович удивленно открыл рот. Такой нарядной и красивой свою жену он уже давно не видел. Но это перевоплощение супруги ему явно не понравилось, не нравились ему и сладкоголосые речи Эдика. Поскорее бы убирался отсюда.

Они все втроем сели за стол, выпили. Петрович почти не ел, только пил водку, рюмку за рюмкой. Света очень мило улыбалась Эдику и с видимым удовольствием принимала его ухаживания. Петрович все больше злился. Неужели эта дура не понимает, что это бандит?! Вон, расфуфырилась как, а этот Эдик сейчас с дури чиркнет ее ножом по горлу, тогда будет знать. Идиотка!

— Петрович, поставь музыку, я хочу пригласить твою супругу на танец, — и, повернувшись к женщине, Эдик галантно протянул ей руку. — Можно вас пригласить, Светочка?

Света с улыбкой кивнула головой. Петрович недовольно покосился в ее сторону, но магнитофон включил. А она даже не смотрела на него. Ее тупость начинала его злить.

Эдик танцевал со Светой, и Петрович с удивлением обнаружил, что сейчас был не прочь поиметь свою собственную жену. Ее ножки в обтянутом телесного цвета капроне волновали и возбуждали. Такого страстного сексуального желания к своей собственной жене он не испытывал уже давно.

После танца Эдик демонстративно достал из кармана деньги, кинул двадцатипятирублевку на стол.

— Петрович, сбегай за цветами, такая женщина не должна быть без цветов.

Андрей тупо уставился на Эдика. Как так, оставить их одних? Да он же изнасилует ее! Петрович медлил, Света равнодушно улыбалась, а Эдик уже с недовольством смотрел на Петровича.

— Ты чего, не слышишь?

— Но… Эдик… Где я найду сейчас цветы?

— Я бы нашел. Ради такой женщины!

У Петровича чуть не вырвалось — «вот сам и ищи», но он вовремя сдержался.

— Давай, дружище, поднимайся, — Эдик направился из комнаты, увлекая за собой хозяина. — Иди, и раньше, чем через три часа, не возвращайся, — жестко прошептал он в прихожей, угрожающе буравя взглядом Петровича.

Тот был пьян, но не настолько, чтобы не разгадать замысел Эдика.

— Я не пойду, — попытался протестовать Петрович, хотя прекрасно понимал, что пойдет — еще как пойдет. Сейчас Эдик поимеет его жену и нанесет ему новое оскорбление. Нет, такого он вынести не сможет. Петрович хотел было возмутиться, но Эдик только ткнул его пальцем в ребро и сказал:

— Не забывай, приятель, твои яйца мне принадлежат, отрежь их, отдай мне, и тогда я уйду. Ну?!

Петрович, задыхаясь от обиды, злости и беспомощности, начал надевать ботинки. Нет, такого унижения он не выдержит — если эта сволочь хоть пальцем тронет Светочку, он его зарежет. Ведь он так любит свою жену, она такая красивая, такая сексуальная!

Эдик закрыл за ним дверь и звучно щелкнул замком. Вернулся в комнату. Света по-прежнему сидела на диване и пила шампанское.

— Надо освежить, — с улыбкой сказал Эдик и до краев наполнил ее бокал шипящей золотистой жидкостью.

Себе он налил вина.

— За тебя, моя королева! — поднял тост Эдик.

— Спасибо.

От выпитого в голове женщины шумело, в теле появилась легкость, настроение наипрекраснейшее.

Эдик еще несколько минут говорил разные комплименты, потом неожиданно опустился перед ней на колени.

— Дорогая, ты просто сводишь меня с ума, ты божественно прекрасна! Ты как троянская Елена! Из-за тебя все мои страдания!

Света мило улыбалась. Как давно ей никто не говорил таких чудных, таких сумасшедших слов любви. Она абсолютно не боялась Эдика, хотя своим женским чутьем догадывалась, что сейчас он будет к ней приставать. Она, конечно, ему не даст, но с удовольствием пофлиртует, пока не пришел ее муженек. Этому засранцу Андрюшеньке неплохо было бы отомстить, чтобы знал, как над ней измываться. Но она даже не представляла, как сможет отомстить мужчине, с которым прожила целых десять лет и ни разу ему не изменила. Нет, она иногда хотела наставитъ ему рога, но все как-то не могла набраться смелости, да и случая удобного, честно говоря, не подворачивалось.

Рука Эдика приятно гладила ее коленки, а восторженные комплименты так и сыпались на нее.

— Светочка, дорогая, королева моя, зачем тебе этот Петрович, выходи за меня замуж. На руках буду носить, все для тебя буду делать!

Эдик говорил это почти искренне. Ему нравилась эта красивая, домашняя и, по всему видно, порядочная женщина. Не то, что эти потаскушки, готовые за столик в ресторане или просто за червонец сами запрыгнуть к нему в койку.

— Эдик, не надо, — попыталась она остановить его слишком смелый напор, хотя сама очень хотела обратного.

— Дорогая, выходи за меня, королева…

Он, конечно, гад врет, но зато как приятно! Света была уже не в том возрасте, чтобы верить подобным признаниям. Хоть у нее и не было абсолютно никакого опыта по части мужчин, но подруги много чего порассказывали. Сначала замуж зовет, страстью пылает, а как только в постель затащит, так только его и видели. Все мужики сволочи и верить им нельзя — таково было мнение почти всех ее подруг. Может, и сволочи, а мужей-то своих любят, лелеют, а те своих жен и с работы встречают, и цветы дарят. Это ведь только ей с Петровичем «повезло», а у других более менее нормальные мужики и нормальные семьи. Правда, и Андрей раньше был совсем другим — внимательным, ласковым, каждые выходные или в кино, или в театр ходили. А как деньги у него завелись, так человека словно подменили.

Рука Эдика уже нащупала ее трусики, возбуждающе прошлась по ее бархатистому животику, поднялась к груди. Как хорошо, как приятно! Она снова сделала робкую попытку остановить его.

— Эдик… прошу… не надо…

— Я весь горю и умираю… королева…

Как сладко он врет, как приятно ласкает. Ну, давай же, не останавливайся, говори, продолжай…

Эдик уже вовсю целовал ее шею, грудь, так страстно сжимал эти набухшие возбужденные соски.

— Дорогая… я умираю, как хочу тебя…

И тут Света сама сделала то, что никак от себя не ожидала. Она еще ближе прижалась к Эдику и быстро скользнула рукой к его самому возбужденному месту. Эдик от неожиданности и удовольствия даже ойкнул. А она уже гладила его, такого сильного, возбужденного, страстного. Она не могла уже больше терпеть, она сама хотела его.

Эдик с трудом поспевал за ней, стаскивая с себя одежду. Она была уже почти голая, в одних колготках и трусиках. Как давно она не занималась нормально любовью. Сейчас она даже не могла вспомнить, когда это было в последний раз. Те унизительные и гадкие ночи, когда Петрович забирался на нее и, дыша перегаром и источая запах чужих женских духов, грубо, по-скотски, трахал ее, никак нельзя было назвать любовью. Она лишь терпела, когда он удовлетворит свою похоть, отвалится от нее и захрапит. Слава Богу, что последний год он приставал к ней совсем редко.

Пальцы Эдика своими ласками сводили ее с ума. Сейчас ей было на все наплевать. Она хотела лишь одного — заняться с ним любовью. Ее словно несло по течению, и она не в силах была ему сопротивляться. Плевать, что она совсем не знает этого мужика, плевать, что он о ней подумает, плевать, что сейчас может прийти муж. На все плевать! Лишь бы поскорее отдаться ему и обо всем забыть…

— Скорее… возьми меня…

Она лежала с закрытыми глазами и судорожно сжимала его в объятиях, как очень изголодавшаяся по сексу женщина.

И Эдик беспрепятственно вошел в нее, из ее груди вырвался протяжный стон наслаждения…

Петрович пришел гораздо раньше, чем велел ему Эдик. В руках он держал огромный букет роз, а глаза смотрели пьяно и зло. Видимо, добавил где-то еще для храбрости. Но сейчас, как только он снова увидел Эдика, вся его смелость куда-то испарилась.

— Ты почему так рано? — недовольно буркнул Эдик.

— Я… но… у меня часов не было.

— Ладно уж, проходи. В общем, она мне не дала. А я ее хочу, понятно? И у меня серьезные намерения, я хочу на ней жениться, если, конечно, ты разведешься с ней. А сейчас иди и уговори ее, чтобы мы потрахались, я на ночь останусь.

Хмель из головы Петровича вмиг улетучился. Она ему не дала, а он, значит, должен уговаривать собственную жену, чтобы дала?! Нет уж, такому не бывать, пусть уж…

— Ну, чего стоишь, давай иди, поговори с ней, — ткнул в бок Петровича Эдик.

— Хорошо…

Какая-то неведомая сила заставила Петровича подчиниться. Внутри что-то оборвалось. Он неуверенно прошел в комнату. Света по-прежнему сидела на диване, только ее щеки казались более раскрасневшимися и во взгляде чувствовалось смущение.

— Какие красивые цветы, Андрей! — с улыбкой произнесла она.

— Да, это тебе… Послушай, тут такое дело…

Петрович не знал, с чего начать. В такой идиотской ситуации он оказался впервые в жизни. Уговаривать собственную жену, чтобы ее кто-то трахнул! Свихнуться можно. Но этот Эдик, этот зверюга, он же всех зарежет, если ему отказать. Лучше уж уступить ему.

— Давай выпьем, — Петрович потянулся к бутылке коньяка, плеснул в две рюмки.

Жена выпила вместе с ним, и лицо ее еще больше раскраснелось.

— Свет, я не знаю, как тебе это сказать, но Эдик хочет тебя, и ты должна с ним переспать, — на одном дыхании выпалил Петрович.

Улыбка не сходила с губ жены.

— Андрей, что ты говоришь… как ты можешь!

Она попыталась возмутиться, но возмущения не получилось.

— Нет, я не буду, я тебе что, шлюха! Как ты мне такие вещи…

— Свет, — перебил ее Петрович, — надо, пойми, иначе он меня зарежет.

— Спи с ним сам, а я не буду.

Света демонстративно надулась и отвернулась от него. Такого от своего мужа она никак не ожидала. Алкоголь пьянил и будоражил. Она только что, каких-то полчаса назад, испытала оргазм, о котором уже забыла. Конечно, она бы не прочь еще разок с Эдиком, но чтобы дорогой муженек сам просил об этом!..

— Свет, ну я прошу тебя, ну, пожалуйста.

— Хорошо… скажи ему, я согласна…

При этих словах Петрович опять почувствовал прилив злости и ревности. Может, все-таки он решится стукнуть Эдика чем-нибудь тяжелым по башке?!

В комнате показался Эдик.

— Ну что, Петрович, давай выпьем! — весело предложил он. — Какая у тебя красивая жена! Ох, если бы она была свободна! Светочка, я первый буду на очереди, хорошо?

Света улыбалась. Она только сейчас представила, что начнет заниматься любовью с Эдиком, а в соседней комнате будет сидеть Андрюша, и от этого ее желание еще сильнее распалялось. Наконец-то она отомстит ему за все — за слезы, за унижения, за ночные пьянки с изменами, за всех его баб! И какой сладкой будет эта месть! И вообще, надо с ним разводиться, потому что это не жизнь, а какое-то скотское существование…

Глава пятая

1990–1992 годы. Братва

Прошло два года. Команда Эдика сильно разрослась, доходы резко подскочили. Петрович по-прежнему отдавал все деньги Эдику, хотя мифический долг в семьдесят тысяч был давно погашен. Эдик изредка заезжал к нему домой, чтобы увести Свету в другую комнату, и даже заставлял Петровича приносить им в спальню после жаркого секса что-нибудь прохладительное. Первое время Петрович злился, и, когда слышал их стоны за стеной, его так и подмывало　ворваться туда и прибить обоих. Но постепенно он смирился со своим новым унижением и молчаливо, покорно сносил эти неожиданные ночные визиты Эдика.

Смирился со своим унижением и Игорь. Однажды он плохо выполнил поручение Эдика, и тот вторично поимел его в подсобке «Востока» в присутствии Султана, Фейруза и Жоры. А те, глядя на перекошенное от боли лица Игоря, только весело посмеивались…

Первое время команда Игоря слегка взбунтовала. Какое еще новое начальство?! Черные? Да он, Игорь, что, рехнулся?! Надо дождаться возвращения Сергея Ивановича или, на худой конец, Гены, пусть те сами все объяснят. Но строптивых быстро успокоили. Достаточно было одного визита Султана с Жорой, и недовольство моментально подавили. Тем более ребята Игоря очень быстро поняли, что под новыми боссами им гораздо лучше, денежнее. Появились новые точки, увеличились доходы, да и некогда мощные конкуренты стали боязливо посматривать в их сторону и на конфликты уже не лезли. Эдик умел навести порядок и в отношениях с соседними группировками.

Появилось у Эдика много новых друзей и знакомых. Бизнесмены, милиционеры, чиновники из мэрии. Некоторые из них сами лезли к нему с дружбой, в надежде заработать на этом союзе деньги. И зарабатывали. По своей натуре Эдик был не жадным, не торговался, когда нужно было сунуть очередную взятку.

— Мы его деньгами душим, — говорил в таких случаях Эдик.

А душить он любил и умел. Был Эдик щедр и со своими. Он лишь, однажды утолил свой голод безденежья на Петровиче и на этом остановился. Теперь он не был нищим, голодным и злым, как раньше. Деньги отовсюду текли рекой, поэтому теперь нужны были власть и уважение братвы, больше ничего. Когда опекаемые им бизнесмены говорили Эдику, что надо вложить столько-то в такой-то проект, он соглашался. Им виднее, пусть делают деньги. Многим удавалось его обманывать, а затем убеждать, что вложения не принесли ожидаемого результата только из-за форсмажорных обстоятельств. И Эдик их прощал.

Кресту и многим другим из его окружения подобные широкие жесты шефа не очень-то нравились. Почему должна страдать их организация, а не прохлопавший ушами бизнесмен? Они кто — бандиты или клерки благотворительной организации? Но Эдик каждый раз жестко подавлял даже малейшие зачатки бунта.

— Дырку в башке хочешь заработать? — грозно говорил он на любую робкую попытку недовольства.

Желающих заработать дырку не находилось. А Эдик мог, еще как мог прострелить голову даже кому-то из своих. Особенно когда он смотрел на собеседника таким пустым обкуренным взглядом, от которого становилось жутко.

Эдик все больше притягивался к наркотикам. Теперь он не только курил разную дрянь, но и любил уколоться. Для этого у него был свой врач в наркологическом диспансере, к которому можно было приехать в любую минуту и до одури накачаться морфием. Врач всегда давал нужную дозу, да и на случай облавы наркоту с собой не надо было таскать. Очень удобно и гигиенично.

Вечера Эдик по-прежнему любил коротать в «Востоке». Конечно, это был не самый лучший и роскошный ресторан, но Эдику здесь нравилось. Маленькое уютное помещение, хорошая кухня, а, главное, все свои. Здесь Эдик принимал ходоков и посетителей.

Просьбы были самые разнообразные. Однажды к нему пришли трое солидных мужиков — все в дорогих костюмах, с кейсами.

— Мы к вам от Николая Васильевича, он пообещал, что предупредит вас.

— Да, он мне говорил.

Эдик жестом пригласил ходоков за свой столик. Николай Васильевич был крупным бизнесменом, занимался лесом. Правда, дела у него пошли в гору только тогда, когда он сменил «крышу» и стал работать с Эдиком. И вот теперь, когда встал вопрос об открытии в городе филиала одного московского очень мощного банка, Николай Васильевич посоветовал своим друзьям обратиться к Эдику.

— Эдуард… простите, как вас по отчеству? — спросил один из банкиров.

— Можно просто Эдик, я еще молод.

— Хорошо. Дело в том, Эдуард, что мы хотим открыть здесь у вас филиал нашего банка и предлагаем вам войти в состав правления. Вы поймите нас правильно, Эдуард, служба безопасности у нас неплохая, но… сами понимаете, сейчас время беспредельное, по закону не очень-то вернешь с наглого должника кредит, а ваше имя в городе уважают. Десять тысяч долларов ежемесячно вас устроит? Ну и,　разумеется, по отдельной таксе гонорар за… э-э… дополнительные услуги.

— Это даже много, потому что дополнительных услуг, как мне кажется, будет больше. Деньги сейчас возвращать не любят, это вы правы.

— Ну вот и договорились. Значит, мы подготовим все необходимые документы и введем вас в состав правления.

— Какого еще правления?

— Ну как же, чтобы вы официально могли присутствовать в банке, на правлении. Не беспокойтесь, это всего раз в квартал или того реже.

— Мне, в банке? — искренне удивился Эдик. — Да если мою рожу там увидят, от вас все клиенты разбегутся.

Банкиры сдержанно улыбнулись, и тот, кто вел эти переговоры, более доходчиво объяснил:

— Наоборот, уважаемый Эдуард. Ваше личное присутствие будет говорить о солидности нашего банка, своего рода гарантии надежности. Если мы с вами, значит наши враги — ваши враги. Крупные вкладчики быстрее доверят свои деньги нам, а от заемщиков и так отбоя нет. Главное, им вовремя перед подписанием кредитного договора намекнуть, кто входит в правление банка. А дальше пусть сами думают, отдавать им вовремя кредит или нет, штраф за просрочку ведь тоже солидный.

— Хорошо, а о чем мне говорить на ваших правлениях, ведь я в этих делах ни черта не смыслю.

— А ничего говорить и не надо, просто молча посидели, поулыбались и уехали. За вас все скажут другие.

— Хорошая работенка, где вы только раньше, ребята, годика два назад были?

Банкиры вежливо улыбались. А с этим бандитом вполне можно иметь дело, молодец Николай Васильевич, знает, кого советует.

— Значит, Эдуард, мы с вами договорились?

— Договорились. Только и у меня к вам просьба будет.

Банкиры напряглись, неужели кредит беспроцентный попросит, да к тому же и не вернет?!

— Да, Эдуард, слушаем вас?

— Вы меня с хорошей бабой из вашего банка познакомьте, жениться хочу.

— О-о, — заулыбались банкиры, — мы вас женим, Эдуард, это не проблема. Считайте, пять невест уже ждут вас, будете проверять их по очереди.

— Хорошо.

Эдик тоже весело заулыбался. А эти денежные мешки ничего, с ними можно иметь дело. Посмотрим, какие у них бабы работают. Наверное, не такие, как в киосках.

Последнее время Эдик жил в трех квартирах по очереди. И в каждой его ждали по две и даже по три хозяйки — хорошенькие, молоденькие девушки. Но ему все это уже осточертело, хотелось семьи, любви, постоянства.

С просьбами, подобными той, с которой обратились эти банкиры, к нему приходили часто. Войдите в дело, в учредители, в члены правления. Его везде и всюду приглашали как свадебного генерала, дружбой с ним гордились, выставляя его напоказ своему окружению как какую-то очень большую заграничную знаменитость. Теперь уже не он искал, кому бы навязать свою «крышу», а искали его. И фирмы теперь приходили большие, солидные, не то что раньше, вроде Петровича. Правда, Петрович всегда был ему по- своему дорог, с него начинался весь этот бизнес.

Петрович тоже частенько захаживал к Эдику со своими проблемами. Бизнес Петровича мельчал, мельчали и проблемы. Правда, иногда он приводил очень интересных людей.

Когда банкиры покинули зал, к столику Эдика приблизился Шафаиль. За эти два года он еще больше раздобрел и сделался совсем неуклюжим.

— Эдик, к тебе человек от Петровича.

— Зови.

Незнакомец подошел к столику Эдика, представился:

— Борис Николаевич.

— Эдик.

— Тогда можно просто Боря.

Незнакомцу было лет тридцать с небольшим. Высокий, полный, в очках с золотой оправой, правильные черты лица, темные вьющиеся волосы, хорошо выбрит. По его гладкому, ухоженному лицу и по ладно сидящему дорогому костюму сразу было видно, что этот парень вырос в тепличных условиях. За такими обычно всегда стоят мощные мамы и папы, перед ними открыты все двери еще со школы. Таких благополучных детишек Эдик не любил, потому что им не пришлось хлебнуть столько дерьма, сколько хлебнул он с детства. А этот толстяк даже и смотрит-то на Эдика без должного почтения, словно на равных два приятеля встретились. Этот Борис Николаевич явно не нравился Эдику. Но раз Петрович его направил, надо выслушать.

— Андрей Петрович сказал, что вы сможете мне помочь.

— Я не Аллах и даже не его приятель, — уклончиво ответил Эдик.

— Ценю ваше чувство юмора.

— Давай на «ты», чего там. Ну, какие проблемы?

— Проблема одна — хочу наказать одних нехороших людей.

— В чем же они провинились?

— Ты мужчина и, думаю, поймешь меня. История банальная. У моей жены есть сестра, не замужем, двадцать шесть лет, довольно-таки симпатичная женщина. Познакомилась она с одним мужиком, он пригласил ее к себе в гости, потом к нему пришли еще двое приятелей, и они все втроем ее изнасиловали. Даже соседи слышали, они-то милицию и вызвали. Тех задержали, у сестры показания взяли, экспертизы там всякие, казалось, что подонкам воздастся по заслугам. Но, к сожалению, все оказалось не так просто. Следователь вдруг посоветовал ей заявление забрать, мол, трахались по доброй воле. А начальник отделения даже запугивать стал: если заявление не заберет, ее саму посадят. Соседи, которые милицию вызвали, неожиданно тоже все перепугались, показания изменили — мол, она проститутка и занимается вымогательством. Видать, хорошо с ними поработал кто-то. Заявились парламентеры и к сестре, такие крепкие ребята с перебитыми носами. Женщина, конечно, тоже перепугалась, да и о чем ей с ними говорить! В общем, заявление она забрала, даже какую-то там объяснительную написала, дескать, оклеветала честного человека. Проходит неделя, и вдруг к ней домой приезжает этот самый мужик с приятелем, только уже с другим. Снова изнасиловали ее, а потом говорят, что за нею долг — за оскорбление, три тысячи долларов или может натурой расплачиваться, по сто долларов за визит. Мужик этот крутым оказался, раньше в милиции работал, майор, а теперь какой-то авторитет у бандитов. Так вот, хочу я этого мужика наказать, сможешь помочь?

Эдик неопределенно поднял брови:

— Не знаю, надо встретиться с этим приятелем, потолковать, может, твоя бабенка накануне такое напорола, что мужик и взбеленился.

Боря посмотрел прямо в глаза Эдику:

— Я за свои слова отвечаю. Проверь, если не веришь. И мне нужен прямой ответ — да или нет?

Такая напористость тоже не понравилась Эдику. Давно с ним никто так не разговаривал. Просили заискивающе, раболепно. А этот держит себя на равных, как будто тоже хлебнул в этой жизни дерьма по самую крышу.

— А если скажу — нет, — прищурившись и изучая лицо собеседника, спросил Эдик.

— Пойду в другое место.

Эдик удивленно хмыкнул:

— Да ты, никак, тоже крутой?

— Обидчиков не прощаю.

— Но если отвечу «да», то это дорого будет стоит.

— Сколько?

Эдик сразу хотел убить цифрой этого гордеца.

— Десять тонн баксов.

— Хорошо.

— А у тебя есть такие деньги, приятель?

— Найду. А если хорошо это дело сделаешь, я тебе одну вещь выгодную предложу, тысяч на двести.

— Ого! А что за вещь?

— Дело одно.

— Я понимаю, какое?

— Скажу, когда ответишь — «да».

Эдик впервые за их беседу улыбнулся. А у этого парня действительно крепкая хватка. Интеллигент в очках, а каков!

— Хорошо, дай мне два дня срока и я тебе скажу свой ответ, — и повернувшись к Кресту, Эдик сказал — Запиши все данные этой дамочки и этого крутого.

— Не надо, — остановил его Боря, доставая из внутреннего кармана аккуратно сложенный лист бумаги, — здесь есть все, что нужно.

Такая деловитость еще больше понравилась Эдику. Когда проситель удалился, Эдик внимательно изучил содержимое бумаги. Здесь действительно было все — фамилии, адреса.

— У нас есть кто-нибудь в двадцать восьмом отделении? — спросил Эдик у Креста.

Тот на секунду задумался.

— Нет.

— Тогда позвони Гене, пусть проверит, что там за бодяга варится в этом двадцать восьмом.

— Хорошо.

Показался Шафаиль:

— Звать следующего?

— Давай.

Следующая просительница была женщина, точнее, симпатичная девушка, но с очень уставшими от жизни глазами. По выражению ее лица сразу было видно, что у нее стряслось что-то серьезное. О ее несчастье Эдик знал. За нее попросила одна из его неофициальных жен, рассказав очень печальную историю этой девушки.

Жила-была обычная семья. И все в их жизни было хорошо, пока не заболел отец. С работы ему пришлось уйти, денег на лекарства стало катастрофически не хватать. Дальше хуже. Мать уволилась, чтобы ухаживать за отцом, которого переводили из больницы в больницу. И везде требовались деньги, а денег все больше не хватало. Почти все ценные вещи в доме были проданы, долги подпирали со всех сторон. Дочь, чем могла, помогала матери и больному отцу, одна без мужа тянула пятилетнюю дочку. С мужем она развелась год назад, не смогла простить пьяную измену. И как ни умолял, как ни клялся и ни божился в вечной верности, она не простила. Она была идеалисткой и верила только в чистую любовь.

Отца спасти не удалось, через год он умер. За этот год семья настолько обнищала, что мать и дочь с ужасом думали о предстоящих похоронах — в доме, кроме долгов, ничего не было. И тогда дочь сказала матери: пусть не волнуется, деньги на похороны она найдет. Мать с ужасом догадывалась о решении дочери, но отчаяние было настолько сильным, а сложившаяся ситуация настолько безысходной, что она ни о чем расспрашивать не стала. Дочь действительно принесла на следующий день толстую пачку денег — с лихвой должно было хватить на похороны.

С того вечера дочь перестала ночевать дома. Она уходила поздно вечером и возвращалась только под утро, чтобы отвести девочку в детсадик. С деньгами ей помогла старая подруга — проститутка, часть дала она, часть ее сутенер. Он сразу же рассмотрел в девочке хороший товар и ссудил ей деньги под большие проценты. И вот теперь ей приходилось ночи напролет отрабатывать долг с процентами, пропуская через себя по пять, а то и по десять мужиков за ночь.

Жизнь очень некстати умеет поворачиваться самой грязной своей стороной, и человек с головой ныряет в это дерьмо. Девушка была очень красива, стеснительна и наивна, и, наверное, поэтому клиенты от нее были в восторге. В ней самой и в ее поведении не было ничего от проститутки, а это возбуждало.

У нее появились постоянные клиенты, которые очень сердились, когда она была занята. Ее сутенер все время поднимал за нее таксу, хотя ей по-прежнему платил по двадцать долларов за клиента.

Через три месяца она отработала долги и собралась уходить из этого бизнеса. Первым встревожился сутенер, потом и главный хозяин. Из тридцати проституток она была самой доходной. Отпускать ее никто не собирался. Сначала ей предложили заплатить отступной — тысяча долларов. Она отработала и их. Потом ей сказали — две тысячи. Она отказалась. Тогда двое парней избили ее — били не по лицу, чтобы не портить товар, — и отвезли на «субботник» в сауну к братве. Двое суток она одна обслуживала друг за другом подгулявших крепких ребятишек, тянувшихся в сауну бесконечной вереницей. Потом неделю в лежку валялась в постели, и, как только поправилась, сутенер тут же приехал к ней.

— Ну как, девочка, поумнела или снова на «субботник» хочешь?

— Не хочу.

— Тогда что решила?

— …Я согласна.

— Вот и умница. Недельку еще отдыхай, набирайся сил — и за работу, договорились?

Она промолчала. Выхода другого у нее не было. Теперь она понимала, что вырваться ей будет не так-то просто. Прошел еще месяц, ей повысили оплату, но на этот раз она твердо решила уйти. И она сказала — «нет». Больше на эту работу она не выйдет. На этот раз ее избили сильнее, не помогло. Привезли на «субботник» в сауну, но она полоснула себя по запястью случайно попавшим под руку ножом и без чувств, вся в крови, повалилась на пол. Настроение у подгулявшей братвы было испорчено, теперь пришлось платить штраф уже сутенеру. За облом банного дня. Заставить ее работать силой было невозможно. И тогда хозяин проститутской фирмы приказал забрать ее ребенка. Может, теперь она будет сговорчивее? Условие поставили жесткое — отработай десять тысяч долларов и ступай на все четыре стороны.

И вот она у Эдика. Раздавленная горем и отчаянием, рано постаревшая женщина. Три дня назад она обращалась в милицию, но очень быстро поняла, что там ей не помогут…Рассказывая Эдику свою горькую историю, женщина едва　сдерживала рыдания. Слезы душили и не давали говорить. Где ее девочка? Спасите ее, помогите! Она жизнь отдаст, лишь бы спасти ее девочку!

— Слушай, ты не волнуйся, — успокаивал ее Эдик. — Если я сказал, мы ее найдем, значит, найдем. Ну-ну, не плачь. Адрес твоих охранников помнишь?

— Да, конечно.

— А где ваш главный живет?

— Я не знаю, но они знают, и где дочку держат, тоже знают.

— Ладно, поехали.

Эдик поднялся из-за стола. Крест спросил:

— Кого из ребят вызвать?

— Никого, одни справимся. Ну что, Крест, тряхнем стариной?

— Давай.

— Ствол при тебе?

— Да. А у тебя?

— Ладно, одного хватит.

— Может, возьмешь?

Эдик вспыхнул:

— Да я эту… блядскую контору голыми руками задушу! Помнишь, что на зоне мы с такими делали?

Они вышли на улицу. Во дворе стояли шесть иномарок, которые принадлежали команде Эдика. Но сейчас эти огромные джипы, «мерседесы» и «БМВ» были не нужны им, скорее, пригодился бы какой-нибудь невзрачный «Жигуленок», чтобы не так бросался в глаза постовым милиционерам. Такого не нашлось, поэтому пришлось взять «шестерку» Шафаиля.

Крест предусмотрительно спрятал пистолет в багажнике под чехлом запаски, на случай ночной облавы и досмотра машины. С их-то физиономиями машину обязательно обыщут, и не один раз.

Маршрут лежал в район новостроек. Типовые девятиэтажки, разбитые дороги между ними, мусор и грязь. Девушка показала нужный дом и парадную. Всю дорогу она молчала, словно ее отключили как неодушевленный механизм, и не слышала, о чем между собой разговаривают мужчины.

— Поставь машину туда, к помойке, — велел Эдик, осматривая своим цепким взглядом двор.

У помойки было самое удобное место отхода, даже если окружат, можно рвануть через поле и в соседний двор. Мужчины вышли из машины, двери на замок закрывать не стали. Девушка показывала им дорогу. На лифте поднялись на седьмой этаж, осмотрелись. Тишина. Эдик молча кивнул девушке на звонок. Она послушно надавила кнопку. За дверью послышались шаги, и чей-то голос спросил:

— Кого там черт несет?

— Это я, — ответила девушка.

— Чего надо, чего приперлась?

Щелкнул замок, и дверь медленно стала открываться. Эдик моментально отодвинул женщину в сторону и быстро сунул ногу в дверной проем.

— Здорово, мужик.

Эдик уже стоял в прихожей, за ним проскользнул и Крест.

Высокий худощавый парень, почти на полголовы выше Эдика, удивленно хлопал глазами.

— Чего надо?

— Дай пройти, а то ноги отдавлю, — Эдик плечом оттолкнул парня и по-хозяйски направился в комнату.

Девушка сказала, что эта двухкомнатная квартира была главным штабом банды: здесь они собирались, отсюда выезжали на «стрелки», здесь заседал и их старший. Сутенеры с проститутками располагались в других местах.

Крест страховал входную дверь. В комнате сидели трое парней — всем чуть больше двадцати, с короткими стрижками, накачанные и с характерными хулиганскими физиономиями. Работал телевизор. Главного мафиози среди них не было. Эдик это сразу понял, по описанию девушки, тому было чуть за тридцать. При виде незнакомца парни удивленно посмотрели в его сторону.

— Здорово, хулиганы!

Эдик прошелся по комнате и выключил телевизор.

— Э, ты кто такой? — поднялся один из парней. — Кого вам надо?

— Тебя нам надо, приятель, — спокойно произнес Эдик, и от этого спокойного тона повеяло холодом и угрозой. — А точнее, мне нужны твои яйца.

Парни удивленно таращили глаза на Эдика и ничего не могли понять. К ним присоединился и тот длинный, который открыл дверь. Вид этих двоих мужиков внушал им страх и почтение — сразу видно, крутые! Такие обычно　всегда в зоне заправляют. В следующее мгновение парни увидели и знакомую девчонку, ту, у которой их хозяин велел забрать на время ребенка.

Эдик выжидающе смотрел на парней.

— Мужики, он чего, с этой проституткой? — начал было один из парней.

— Закрой хавальник! — резко осадил парня Эдик. — И так от вас вони много.

— Э, мужики, выражения-то, это самое…

— Засохни, пидор! — цыкнул Эдик и обратился ко второму: — Где ребенок?

— Какой ребенок?

— Я спрашиваю, где ребенок? — жестко напирал Эдик.

Парни потихоньку пришли в себя и уже поняли, что к чему.

— Не знаем мы никакого ребенка. И вообще, что вам надо, мужики? Вы чего, оборзели, что ли? Давай «стрелку» забьем, мы шефа с пацанами вызовем, там все и перетрете. А тут чего…

— Ты с кем разговариваешь? — тихо перебил его Эдик. Парень замолчал и испуганно захлопал глазами.

— Тебя что, не учили со старшими говорить? — угрожающе шипел на него Эдик. — Блатным стал? Я тебя сейчас зубами загрызу! — Эдик устрашающе приближался к парню. — Я тебе сейчас мозги проветрю, я тебе сейчас такой сквозняк устрою!

Неожиданно Эдик схватил парня за голову и впился ему прямо в нос зубами. Парень по инерции отпрянул назад и дико завопил.

Дружки кинулись ему на помощь, в руке у одного мелькнул нож.

— Стоять, суки! — рявкнул Крест, и в следующее мгновение грохнул выстрел.

— А-а-а! — отчаянно взвыл нападавший.

Нож лязгнул об пол, и парень, согнувшись и морщась от нестерпимой боли, схватился за ногу.

— Стоять, суки, я сказал! — угрожающе повел стволом пистолета Крест. — Кто дернется, замочу!

Эдик отпустил парня. Лицо у того было все в крови, откушенный кончик носа висел на тонких лоскутах побелевшей кожи. Парень, рухнув на пол, с закрытыми глазами качал головой из стороны в сторону и жалобно выл.

— Закрой пасть! — рявкнул на него Эдик и посмотрел на перепуганные лица парней. На лице Эдика заиграла крокодилья улыбка. Желание сопротивляться или грубить этим двум незнакомцам у парней напрочь улетучилось.

— Ну как, яйца еще сухие или уже вспотели? — Эдик двинулся к одному из уцелевших парней.

— Нет, нет, не надо… прошу вас, я все скажу, я скажу, где девочка… ой, больно! — вскрикнул парень, потому что сильные пальцы Эдика уже сдавили его промежность. — А-а-а, больно! Отпустите, я все скажу!

— Из твоих яиц, приятель, получился бы хороший бульон. Хочешь, я тебе такой сварю?

— Нет, не надо.

— А ты хочешь? — холодный взгляд Эдика переполз на второго, тоже дрожащего всем телом от жуткого страха.

— Нет, не хочу, — быстро и очень послушно ответил тот.

Эдик ослабил хватку и молча обвел взглядом всех четверых. Вид у этих «бойцов» сейчас был жалкий, раздавленный. Они, как завороженные, наблюдали за Эдиком, второй — с пистолетом в руке — не вызывал у них сейчас такого ужаса, как этот лысый кавказец.

— Штаны не промокли? — усмехнулся Эдик, и его губы растянулись в слащавой улыбке, но через мгновение лицо кавказца снова стало жестким, холодным. — А теперь слушайте меня внимательно, крутячки. Я очень плохой и злой дядя, и, если вы блудить начнете, я вас всех заживо похороню. Братскую могилу сделаю, ясно?!

По лицам парней Эдик понял, что они все поняли, психотерапевтический сеанс можно не продолжать.

— Сейчас двое из вас поедут со мной за ребенком, а потом к вашему шефу, я хочу его за яйца потрогать.

Эдик повернулся к Кресту. Тот уже спрятал пистолет.

— Привяжи этих двоих в ванной, к батарее.

Крест молча принялся выполнять приказ. Оттащил в ванную тех двоих — с простреленной ногой и откусанным носом — и крепко связал руки, ноги, затянул петлей шею каждого, второй конец примотал к батарее. Если они начнут дергаться, сами себя задушат.

Девушка, вся бледная, прислонившись к стене, ждала в прихожей. Психиатрические методы Эдика произвели на нее тоже сильное впечатление. Там, в ресторане, этот человек показался ей совсем другим — каким-то вялым, равнодушным. И того, что она увидела сейчас в этой квартире, она никак не ожидала. Но в душе она радовалась. Эти четверо столько раз били ее, насиловали, как хотели, а тот, с откушенным носом, очень больно прижигал ее сигаретой и по-садистски смеялся. Нашлась теперь и на них управа, ничего, пусть на собственной шкуре почувствуют, каково это.

Двое парней вышли следом за Эдиком из квартиры словно послушные роботы. Ноги у обоих ватные, а мозги работали только в одном направлении — лишь бы уцелеть. Спустились вниз к машине.

— Ты садись вперед, будешь дорогу показывать, — тихо произнес Эдик, ткнув пальцем одного из парней.

Тот быстро запрыгнул в машину. Второй тихо забился на заднее сиденье, рядом с Эдиком.

Эдик на ходу достал из кармана комочек пластилинистого темно-зеленого вещества. Размял его на ладони, перемешал с табаком и стал набивать этой смесью пустой ствол сигареты. Затем оторвал фильтр и закурил. По салону медленно расползся характерный запах гашиша.

Эдик изредка перекидывался с Крестом фразами, будто они были одни. Говорили о завтрашних делах. Потом Эдик велел остановиться.

— Мне мало.

Крест сразу понял Эдика, неуверенно спросил:

— Может, потом?

— Нет. Хочу ширнуться. Давай!

Крест достал из бардачка небольшую аптечку, разорвал из полиэтилена шприц и вместе с ампулой протянул на заднее сиденье Эдику. Тот, не торопясь, засучил рукав, поработал кулаком. Потом раздавил ампулу и набрал полный шприц кристально прозрачной жидкости.

— Чего так смотришь? — усмехнулся Эдик, заметив застывший взгляд рядом сидящего парня. — Это всего-навсего новокаин, обезболивающее, вон, видишь на ампуле написано.

Парень не знал что такое новокаин, но догадывался, что в ампуле что-то другое, пострашнее этого самого новокаина, и завороженно следил, как этот лысый людоед воткнул себе в вену иголку и медленно стал давить на поршень.

— Ах, хорошо! — блаженно протянул Эдик и, закатив глаза, еще ниже сполз на сиденье.

Крест уже привык к подобным выходкам шефа и сейчас молча сидел, ждал, пока тот вволю накайфуется. Эдик блаженно стонал и охал…

Наконец он очнулся. Медленно поднялся на сиденье, стеклянным взглядом уперся куда-то в потолок машины. Тихо пробормотал:

— Хорошо-то как! Я заново родился. У меня все новое, все части тела.

Его глаза постепенно стали смягчаться, оживать. Он удивленно посмотрел на сидящего рядом парня, на его бледное перепуганное лицо. Парень не выдержал этого взгляда и торопливо отвернулся. Эдик краем рта усмехнулся. Дикий крик неожиданно потряс салон машины:

— Сука!!! Ты мне всю жизнь поломал! Паскуда! Я тебе ухо откушу!

И Эдик накинулся на съежившегося и умирающего от страха парня.

Крест, не поворачивая головы, включил зажигание и врубил первую передачу. Можно было ехать дальше, Эдик уже пришел в себя, раз снова принялся за свои психотерапевтические опыты.

— Я тебя заживо загрызу!!! — ревел Эдик. И парень на глазах таял, становясь все меньше и меньше. Потом он громко вскрикнул и тихо заскулил, заплакал:

— Больно!.. Не надо!.. Прошу!..

Эдик все-таки прокусил ему ухо.

Приехали на место. Женщину они оставили ждать в машине. Дом был двенадцатиэтажным, квартира находилась на последнем этаже. Поднялись на лифте.

— Они могут не открыть, шеф приказал им; — робко глядя на Эдика, пролепетал один из парней.

— Звони.

Парень нажал на звонок. Еще раз. Тишина. Снова надавил кнопку. Но дверь никто не открывал.

Парень со страхом посмотрел на мертвенно бледное лицо Эдика, оправдываясь, произнес:

— Они точно там, только не открывают.

— Сколько их?

— Муж с женой, алкаши…

Эдик внимательно оглядел дверь — толстая, ногой не выбьешь. И как на зло под рукой никакого инструмента. Крест догадался, о чем подумал Эдик, спросил:

— Может, в машине что-нибудь найдем?

— Не надо.

Эдик посмотрел на парней.

— Спускайтесь на первый этаж и ждите там. И не вздумайте соскочить, все равно найду.

Парни тут же исчезли.

— Полезли на крышу, — решительно сказал Эдик и, как кошка, проворно начал вскарабкиваться по лестнице, ведущей на крышу.

Крест молча последовал за ним. Залезли на крышу. Подобрались к нужному окну, лежа, заглянули сверху. Здесь на крыше гулял сильный ветер. Внизу видны были слабо горящие, совсем малюсенькие уличные фонари. Крест еще с детства боялся высоты и сейчас в душе проклинал Эдика. Сдалась ему эта проститутка! Можно подумать, денег они много заработают!

— Ну что, давай за мной! — сказал Эдик и уже занес правую ногу над зияющей бездной.

От одной только мысли, что сейчас придется лезть следом за Эдиком, Кресту стало дурно.

— Эдик, не надо, сорвешься! Давай я сейчас мигом слетаю за монтировкой и открою дверь. Слышишь, не надо!

— Отвали!..

На крыше от Эдика остались одни только руки.

— Жизнь — дерьмо! — донеслось до Креста откуда-то снизу из темноты.

Крест, лежа на животе, прислушался.

Было слышно, как Эдик спускается вниз. Матерится. Затем что-то гулко хлопнуло, и в тот же миг посыпались разбитые стекла.

«Значит, не сорвался» — подумал Крест и, вскочив на ноги, мигом помчался обратно вниз. Сейчас Эдик откроет ему дверь, и тогда они вдвоем… Но дверь никто не открывал, а в квартире что-то пару раз ухнуло, стукнуло, упало — и наступила тишина. Крест нервничал. Может, там милицейская засада? Или какая-нибудь другая банда пацанов?.. И они уже там скрутили Эдика и сейчас… Послышался щелчок замка, дверь отворилась.

— Заходи, только не шуми, — как ни в чем не бывало сказал Эдик.

Крест быстро прошмыгнул в квартиру. В одной единственной комнате, рядом с грязным матрацем, лежали скрючившиеся тела мужчины и женщины, оба тихо скулили. На полу виднелась кровь. А на кухне на табуретке сидела девочка с перемазанным от слез лицом и испуганно таращилась на Эдика. Эдик присел рядом с ней на корточки, погладил по голове:

— Не бойся меня, кукла, я хороший дядя. Какая ты чумазая-то вся! Сейчас к маме пойдем, хочешь к маме?

— Хочу.

— Ну, тогда давай руку.

Эдик с девочкой вышел в прихожую.

— Возьми ее, — протянул он руку девочки Кресту. — А я пока объясню этим, чтоб больше так не делали.

Крест почувствовал, как его огрубевшие пальцы доверчиво сжала детская ручонка. Такая нежная, маленькая. Крест никогда не держал таких в своей непутевой жизни и сейчас не знал, что сказать этой заплаканной малышке.

— Пойдем, девочка, к маме, тебе бай-бай пора.

— А где моя мама? Эти тетя с дядей сказали, что она умерла.

— Да нет, они, паскуды, если так сказали, то есть, извини… они это самое… нехорошие люди, она внизу тебя ждет, твоя мама. Пошли.

Заходя в лифт, Крест оглянулся и в приоткрытую дверь увидел, как Эдик подошел к лежащему мужчине и яростно стал пинать ногой того по лицу. Раздался протяжный вой, который затем резко оборвался.

— Не делай больше так, приятель, не надо! — приговаривал над ним Эдик.

Потом Эдик остановился, отдышался, подошел к матрацу, вытер о него перепачканные кровью ботинки, сплюнул на мужика и направился к выходу.

— Жизнь — дерьмо! — бросил он на площадке, словно его кто-то мог услышать.

Внизу мать, не помня себя от радости, в исступлении обнимала плачущую навзрыд девочку и уже в который раз покрывала ее лицо страстными поцелуями. Она не заметила, как подошел Эдик, она вообще ничего вокруг себя не видела, кроме дочери. Она словно с ума сошла от счастья.

— Останови тачку, пусть ее домой отвезут, — сказал Кресту Эдик и посмотрел на стоящих в стороне двух парней. Они никуда не убежали. Они побоялись ослушаться Эдика. Молодцы.

— Ну что, друзья, поехали к вашему боссу, — подойдя к ним ближе, сказал Эдик. — Он у вас, наверное, крутой мужик.

— Там больше его баба заправляет, советы ему дает.

— Баба, говоришь? А у него самого что, мозгов нет? Ладно, посмотрим сейчас на него и на его бабу.

Показался Крест:

— Все, посадил их.

— Тогда поехали.

И грозная компания помчалась по новому адресу, который назвал один из парней.

На этот раз пришлось ехать в центр города. Хозяин совместной рэкетирско-проститутской фирмы жил в большом старом доме, восстановленном после капремонта. Красивый зеленый сквер прямо перед домом, ухоженные чистые дорожки. По всему было видно, что живут здесь богатенькие граждане. У входа переговорное устройство.

Эдик проинструктировал одного из парней, что сказать шефу. Тот послушно кивал головой.

— Давай! — скомандовал Эдик.

Парень нажал на кнопку переговорного устройства. Долго не отвечали, затем послышался треск и недовольный голос:

— Слушаю, кто там?

— Виталя, извини, это я…

— Какого черта! — возмущенно взорвался динамик. — Два часа ночи, совсем охренел, что ли?!

— Виталь, у меня обалденная новость, по телефону нельзя было.

— Ты чего порешь, пацан!

— Виталь, у меня с собой чемодан денег, можно еще столько же взять. Только надо срочно действовать. Открой, я поднимусь и все объясню.

— Какие деньги, что за ерунда? — голос шефа звучал уже не так злобно. — Ладно, подожди, я сейчас к тебе сам спущусь.

Селектор отключился.

— С кем он там живет? — спросил парня Эдик.

— Он, жена и двое детей.

— Детям сколько лет?

— Ну, пацан класс в третий ходит, а девчонка на год или два помладше.

— Ага, ясно, — Эдик задумался. — Детишки тебя знают?

— Да, конечно.

— Тогда слушай меня внимательно, приятель. Детишек ты куда-нибудь отведешь, хоть к себе домой, а утром приведешь обратно. Понял?

— Да.

— И вот еще что. Если к ментам свалишься или еще куда-нибудь напорешь, все равно найду. Уразумел?

— Да, да, конечно.

Парень очень обрадовался, что у него наконец появился шанс вырваться из лап этого злодея.

— Так, а теперь оба отойдите вон туда, в сторону.

Парни послушно отошли, а Эдик притаился у самой двери парадной. Через несколько минут послышались гулкие шаги, дверь отворилась и Эдик увидел молодого мужика в спортивном костюме, на шее толстенная золотая цепь с крестом. Вид у незнакомца был уверенный, а на лице уже давно отпечаталось выражение сытости и превосходства над всем окружающим миром. Глаза словно говорили — ко мне не подходи, я крутой, у меня все схвачено.

— Привет, Виталя.

Мужчина удивленно посмотрел на незнакомого лысого мужика с очень неприятной физиономией и только потом заметил своих ребят.

— Ты кто такой? — с вызовом бросил Виталя. — Что за шутки ночью!

— Не пыхти, остынь! — одернул его Эдик. — Просто твои ребятишки сказали, что ты целяк, вот я и решил проверить.

— Что???

— Я сказал, трахнуть тебя хочу. Я заплачу, ты не волнуйся.

Мужчина, все еще ничего не понимая, вертел головой, глядя то на своих парней, то на Эдика.

— Санек, это что за сумасшедший? — спросил Виталя у одного из своих.

Но парень, тупо глядя на шефа, угрюмо молчал.

— Да я, бля, за такие вещи, знаешь, что с тобой сделаю?! — начал было заводиться Виталя, уже занося для удара руку.

Но Эдик быстро осадил его, блокируя левой, а правой со всей силой залепил в поддых. И еще раз. А потом — за волосы и рожей о коленку. Вот так! И еще раз, и еще! Чтоб остудился.

Мужчина моментально обмяк от этих неожиданных и сильных ударов, нос был разбит и обильно кровоточил, правый глаз залепила сплошная чернота.

— Что вам надо? Что вы от меня хотите? — уже совсем другим тоном заговорил-запричитал Виталя.

— Я же тебе сказал, трахнуть тебя хочу, — невозмутимо ответил Эдик, крепко держа противника за волосы. — У тебя очень мягкая задница, мы полюбим друг друга, тебе понравится.

Из темноты вынырнул Крест. Глядя на этого хмурого, покрытого татуировкой мужика, Виталя безошибочно понял, что его дела плохи. Кто-то где-то прокололся, и поэтому пришли к нему. Такое с ним случилось впервые в жизни.

Эдик затолкнул побитого Виталю в парадную. Крест с парнями последовал за ними.

— Ребята, что вам от меня надо? — совсем упал духом Виталя, — давайте договоримся. Саня, что случилось, что этим ребятам нужно? Если я не прав, я заплачу.

Но Саня с дружком по-прежнему молчали и вели себя как-то странно, словно они вообще не были с ним знакомы. И это еще больше пугало.

— Ребята, ну в чем дело, объясните?

Эдик долго смотрел в оставшийся целым глаз Витали, сжигая его холодным презрением. Так обычно смотрит хищник на трепыхающуюся в когтистых лапах жертву, размышляя, сейчас ее заглотить или чуть позже.

— Крест, объясни ему.

Татуированный мужик с жуткой уголовной рожей шагнул ближе к Виталю, и в следующее мгновение в его лоб уперлось холодное дуло пистолета.

— Слушай, — начал Крест, — сейчас твой кореш возьмет детей и уедет с ними, жене объяснишь, что надо срочно их эвакуировать. Если дуру сваляешь, всех разом кончим, ясно?

Виталя, тяжело дыша, в знак согласия кивнул головой.

— Ребята, а что я натворил? Что надо-то?

Голос Витали дрожал. Теперь это был уже не тот человек, который несколько минут назад вышел из парадной.

— Я же тебе сказал, задница мне твоя понравилась, — вмешался в разговор Эдик.

И Виталя почувствовал, как чьи-то сильные пальцы очень больно сдавили ему ягодицы.

Жена переполошилась ночному визиту неизвестных гостей. Наскоро накинула халат, лицо заспанное, волосы торчат в разные стороны. Муж почему-то весь в крови, вместе с Саней убеждает ее, что дети в опасности, надо их срочно отвезти к свекрови. Женщина плохо понимает, что делает. Быстро будит обоих, спешно одевает и отправляет с Сашей из квартиры…

Жена удивленно смотрит на двух незнакомцев. Уж больно у них неприятные лица, наверное, новые помощники мужа. Ну и подбирает же он всяких!

— Тебя как зовут, крошка? — спросил ее Эдик.

Она хотела уже возмутиться, что за хамские выражения, но Виталя опередил ее:

— Наташа ее зовут. Ребята, а в чем дело-то, в самом деле?

Жена с удивлением посмотрела на перемазанное в крови лицо мужа. Что тут такое происходит?

— Мужик, ты помнишь бабу, у которой девчонку забрал? — начал Эдик.

Виталя, вытянув подбородок, глупо смотрел на Эдика. И по этому взгляду Эдик понял, что тот все прекрасно помнит.

— Так вот, эта девочка — моя дочь. А ты, тварь, ее к каким-то алкашам определил. Нехорошо.

— Но я не знал, — жалобно промямлил Виталя. — Дело в том, что эта проститутка…

— Это моя любимая женщина, — резко оборвал его Эдик, — проституткой ты ее сделал, сука!

Не я, — испуганно затряс головой Виталя.

Его жена наконец-таки стала догадываться, в чем дело…

— Куда Саша отвез наших детей? — с угрозой в голосе спросила она.

— В надежное место, моя милая, — своей крокодильей улыбкой улыбнулся ей Эдик.

Женщину передернуло.

— Вот что, друзья мои, — продолжал Эдик, — у меня есть предложение, я вас обоих трахаю и возвращаю детей. Если есть другие предложения, я готов обсудить.

Женщина покраснела, тихо пробормотала:

— Только не это… Я вам заплачу…

— Дорогая, я беру только натурой, и мне нравится групповуха. Ну как, согласны?

Виталя натужно молчал. Женщина была на грани нервного срыва.

— Уйдите, я сейчас орать буду! — истерично выкрикнула она, но Эдик очень спокойно приблизился к ней и со всего размаха влепил пощечину. Женщина отлетела в сторону.

— Орать не советую, я это не люблю.

— Не надо, прошу вас, — умоляюще протянул к нему руки Виталя.

— Не надо! — неожиданно резко заорал Эдик и, шустро подскочив к Витале, сильно встряхнул того за шиворот. — Говоришь, не надо, сука! А когда моя баба тебя просила, ты ее на бабки загружал! Дочку забрал, сука! Снимай штаны, живо! И бляди своей скажи, чтоб пошевеливалась, иначе матку у нее вырву!

И Эдик резко ударил Виталю кулаком в лицо. Потом, когда тот упал, стал беспощадно пинать его ногами. Виталя извивался, пытался закрываться руками, но болезненные удары все сыпались и сыпались на него.

Женщина тоже, как и муж, прекрасно поняла всю серьезность и безвыходность ситуации. Все равно изнасилуют, а потом еще и прикончат. Это же звери, по уголовным рожам видно. Лучше согласиться на все их требования, тогда, может, в живых оставят. И когда она увидела совсем рядом перед собой Эдика, как тот не спеша расстегивает брюки и достает свое плотское оружие — пока еще вялое и ужасно отвратительное, — она не закричала и не стала ничему противиться, а покорно опустилась перед ним на колени и открыла рот.

— А ты не отворачивайся, — прикрикнул на мужа Эдик, — смотри, как она сосет, учись, тоже самое сейчас делать будешь.

Когда женщина его достаточно возбудила, он подошел к Витале. Тот дрожащими руками даже не мог расстегнуть штаны. Эдик со злостью рванул их так, что ткань затрещала.

— Вставай раком! — приказал Эдик.

Сильные руки незнакомца опустили Виталю на карачки. А в этот момент его жену вовсю насиловал второй, тот, который с наколками. Виталя хотел отвернуться, зажмуриться, но уцелевший глаз упорно не закрывался, уставившись на обнаженное тело жены, придавленное сверху насильником. Но в следующее мгновение ему было уже не до этого, сзади что-то неприятно упругое стало разрывать его пополам. Боль была невыносимая, и из его горла вырвался крик.

— О-о, да ты целяк, мой хороший, — радостно произнес Эдик, еще крепче сжимая бедра мужчины, еще резче входя в него. — Потерпи, я вставлю неглубоко и быстро кончу… тебе понравится… я отвечаю…

Когда Крест полностью насладился женщиной, он кивнул тихо стоявшему в уголке парню, тупо наблюдавшему за происходящим:

— Давай, ты ее тоже…

Парень сперва не понял Креста, но потом быстро расстегнул брюки и приблизился к лежавшей беспомощно женщине. Такой поворот событий ему уже больше нравился, жена шефа его всегда возбуждала. А тут, прямо все готовое, на блюдечке.

Виталя, словно в тумане, видел, как мужчины друг за другом насилуют его жену. А она лежала с закрытыми глазами, раскинув руки, и лишь изредка, когда ей было очень больно, резко вскрикивала.

— Ну как, нравится? — нагнулся к его лицу Эдик.

— Что ты хочешь? — еле слышно прошептал разбитым ртом Виталя.

— Я хочу, чтобы ты на брюхе приполз к моей бабе и очень долго целовал ей ноги, моля о прощении. Понял, сука?!

Мужчина молчал. Тогда Эдик схватил его за промежность и резко сдавил.

— Ты понял?!

— Понял! Понял! Только отпусти!

Эдик ослабил хватку.

— И не забудь целовать ей ноги, а если она тебя не простит, я к тебе снова закачусь, ясно? И еще, заплатишь ей десять штук баксов.

— Хорошо.

— Два дня тебе срока, если не успеешь, заплатишь двадцатку.

— Да. Я все сделаю.

Эдик поднялся, сделал знак Кресту. Тот нашел в баре литровую бутылку «Смирновской» и сейчас прямо из горлышка отхлебывал из нее. Эдик направился к выходу, но, что-то вспомнив, остановился, посмотрел на парня, который неторопливо застегивал штаны. При взгляде Эдика парень непроизвольно вытянулся, руки суетливо опустились по швам.

— Совсем забыл, — медленно произнес Эдик. — Сейчас пойдешь к своим и расскажешь, что здесь случилось. Все расскажешь. Пусть знают, что ваш шеф педераст, петух опущенный.

И с этими словами Эдик удалился. Крест следом. Спустились вниз, подошли к машине. На секунду оба замерли. Странно, но что-то было не так с их машиной, она стала словно другой.

— Дядя, это я помыл, — услышал Эдик из темноты мальчишеский голос и в следующую минуту увидел щуплого паренька лет двенадцати с пустым ведром в руке.

Только сейчас Эдик вспомнил, что они приехали на грязной машине, а теперь она вся блестит в тусклом свете ночного фонаря.

— Дядя, дай рублей десять, я очень старался.

— Пошел прочь, щенок! — цыкнул на него Крест.

Парнишка испуганно отпрянул в сторону.

— Подожди, — остановил его Эдик. — Иди сюда. Ты чего здесь ночью делаешь? Спать давно пора.

— Я здесь машины по ночам мою, днем взрослые ребята не дают или все деньги отбирают, а ночью никого, правда, и машин мало. Вот вас увидел, двери не заперли, значит, скоро уедете, поэтому я и решил помыть ее. А что, разве плохо?

— Да нет, молодец, — усмехнулся Эдик. — Родители уши не надерут, ведь завтра школу проспишь?

— Я в школу почти не хожу, надо деньги зарабатывать, отца посадили, мать пьет, жрать нечего. А мне надо сестру младшую тянуть.

— Да, братишка, жизнь — дерьмо, — задумчиво произнес Эдик и, молча достав из кармана пачку денег, протянул мальчишке. — На, держи.

Парень ошалело смотрел на деньги и ничего не мог понять.

— На, держи, не бойся.

— Но мне столько не надо.

— Держи, говорю!

— …Спасибо!

Парень с благодарностью принял деньги и простуженно закашлял. Эдик укоризненно покачал головой, на мальчишке была легенькая изрядно заношенная куртка-болонья и свитер, вся шея голая.

— Ты чего так одеваешься, простынешь!

Парень, радостно улыбаясь, помахал полученными от Эдика деньгами.

— Завтра пальто куплю, уже одно присмотрел в комиссионке, и сестренке куртку, да и на жратву еще во сколько останется, — мальчишка сделал всем понятный жест, проведя большим пальцем по горлу. — И жизнь, вообще-то, не дерьмо, сегодня четыре машины вымыл, так что жить можно, не пропаду.

Эдик покровительственно посмотрел в глаза парню, хлопнул его по плечу и, ничего не сказав, залез в машину.

— Эдик, ты чего столько пацану дал! — недовольно буркнул Крест, выруливая на, дорогу.

— Ладно, не бухти.

Машина уже набирала скорость, когда Эдик остановил водителя:

— Подожди, я сейчас…

Эдик проворно выскочил из машины и быстро побежал обратно, догоняя удаляющуюся фигуру паренька. Тот, заслышав шаги, удивленно обернулся.

— Стой!.. Это тебе… носи… — запыхавшись, выдохнул Эдик, на ходу снимая с себя теплый махеровый шарф.

Мальчишка ошарашенно стоял, держа в руке белоснежный нарядный шарф, и смотрел, как незнакомый дядя побежал обратно к машине, хлопнул дверцей и умчался в ночь. «А все-таки неплохая эта чертова жизнь, раз есть на свете такие странные добрые дяди», — подумал паренек. И повязав этим мягким и теплым шарфом шею, он весело зашагал дальше своей дорогой.

* * *

Крест очень тщательно выполнил поручение шефа, проверив тот случай с изнасилованием, случившийся на территории двадцать восьмого отделения милиции. Этим делом, по поручению Креста, и, разумеется, за деньги, а значит, более добросовестно, занимался знакомый майор из районного управления. Все факты подтвердились. Очкастый интеллигент не обманул. Изнасилование, подкуп начальника отделения, следователя, затем грамотное запугивание свидетелей и, наконец, грубый «наезд» на саму же потерпевшую. И уголовное дело расползлось, растворилось, как табачный　дым. Подозреваемый в изнасиловании Матросов Игорь Петрович сорока трех лет от роду оказался бессовестно оклеветанным и спас свое честное имя.

Собрал все необходимые сведения Крест и о самом гражданине Матросове. Три года назад тот ушел из ОБХСС. Ушел без скандала, по-хорошему, и даже, наоборот, начальство уговаривало остаться. Не за горами и подполковничьи звезды, а там, глядишь, до полковника рукой подать. Тем более Матросов считался перспективным работником и был на хорошем счету в главке. А просто так такие люди с таких должностей не уходят. Тут что-то было не то. И Крест копал дальше, собирая все новые факты. И наконец нашел то, о чем так и не узнали в милицейском главке.

В последний год работы Матросов лично занимался одним из крупнейших деревообрабатывающих комбинатов и его директором Кальманским Геннадием Борисовичем. На комбинате была выявлена крупная недостача и пересортица древесины. Кальманского арестовали, но неожиданно у опергруппы, работающей по комбинату, начинаются проблемы. Во время болезни Матросова из его личного сейфа пропадают все оперативные разработки по комбинату и документы, компрометирующие его директора. Ключи от сейфа были только у зама Матросова. Зама с треском выгоняют из органов. Дальше каким-то непонятным образом запугиваются все стукачи с комбината, а двоих даже убивают. Потом этим делом очень живо начинает интересоваться заместитель прокурора города. Он освобождает Кальманского из-под стражи, а сотрудникам милиции устраивает мощный разнос. Как те посмели фабриковать дело на невинного человека, отличного хозяйственника, честнейшего гражданина?! Были компроматы? Где они? Украли? Да что они прокурору голову морочат, надо их самих за решетку — за произвол, за нарушение закона, за подтасовку фактов!

Матросов быстро заминает дело и, собрав сотрудников своего отдела, объявляет — раз документы пропали, свидетели пошли в отказ, значит, о деле Кальманского надо забыть. Да и прокуратура не на их стороне. Дело закрывается — и точка. Оперативники были искренне удивлены и озадачены. Дело в том, что их шеф Матросов никогда не сдавался, да и мужик он был не робкого десятка, прокуроры сколько раз его пугали, но он упорно гнул свою линию. А тут вдруг такая резкая перемена, словно подменили человека.

Скоро дело Кальманского забыли. Появилось много другой работы. Деревокомбинат акционировался и, вообще, стал частной лавочкой. Потом начались кадровые перетряски в главке, а затем и в управлении БХСС. Стали создаваться новые подразделения, появились новые названия. БХСС превратился в ОБЭП, и еще раз сменилось руководство. Наполовину сменился состав и в отделе Матросова. А потом и сам Матросов подал заявление об уходе. О деле двухгодичной давности уже никто и не помнил.

Для милицейского майора Матросов устроился очень неплохо, обычно так пристраивались отставные генералы. Заместитель генерального директора фирмы «Антей-2» с зарплатой в полторы тысячи долларов. Дальше еще интереснее — «Антей-2» учреждена двумя физическими лицами, одним из них оказался Матросов. Откуда у него взялись такие деньжищи, чтобы внести свою долю в солидный уставный фонд фирмы? А кто же его второй компаньон? И тут-то выплыло самое главное, у Эдика даже глаза на лоб полезли. Его компаньоном оказался младший брат Кальманского — Владимир Борисович. Фирма эта была создана явно на деньги Кальманского-старшего. Теперь все становилось на свои места. Зачем так долго ждать полковничьих погон, протирая штаны в казенном кабинете, когда можно сразу одним ударом стать генералом — сидеть в мягком кожаном кресле за полторы тысячи долларов и ездить в белом «мерседесе» с тонированными стеклами? На такой машине ездил только его бывший начальник главка, и то на казенной. А он — на своей. И сидит в своем личном кресле. Ведь он же совладелец фирмы, у которой на балансе ого-го сколько всего числится — и офис, и машины, и компьютеры, и мебель, и очень красивые, с длинными сексуальными ножками секретарши…

Женщин Матросов любил. Сколько из-за них в его жизни было проблем. Но его все равно упорно тянуло к слабому полу. В первый же день, когда он появился в офисе фирмы и откровенно загляделся на одну из девушек, Кальманский-младший отвел его в сторону и сказал:

— Если хочешь ее, можешь трахнуть, пригласи к себе, она не откажет. Ей за это тоже платят.

И Матросов пригласил. И она действительно поехала с ним и сделала все, что он хотел. На следующий день он пригласил другую, потом третью.

Обедал он на работе, еду им готовил специально нанятый первоклассный повар. Да и просто сидеть на рабочем месте было приятно — роскошная импортная мебель, с приглушенным мягким светом подвесные потолки, ковровые покрытия и ультрасовременная техника. Таких кабинетов и такой обстановки Матросов никогда раньше не видел.

Своих обязанностей замгенерального директора Матросов понять не мог. Да и сам генеральный — Кальманский- младший непонятно чем занимался. Реально руководил фирмой совсем другой человек, должность которого именовалась очень странно — главный специалист, тот подчинялся и генеральному директору, и его заму.

Никаких проблем в фирме не существовало. После пятнадцати лет работы в милиции, с ее постоянными стрессами, разгоном начальства и ворохом кляуз, с ее якобы восьмичасовым рабочим днем, плавно переходившим в четырнадцатичасовой, с ночными дежурствами и утренними нервотрепками, — новая работа казалась какой-то нереальной, сказочной. Неужели где-то так работают люди? А ведь работают же. И Матросов, к своему глубокому сожалению, понял, что лучшую половину своей жизни он выкинул коту под хвост. Кому нужна его честная служба, сколько денег он вернул государству, а что взамен? Теперь его психология полностью изменилась. Он был зол на бывшую коммунистическую партию и бывший Советский Союз. И, вообще, все в его прошлой жизни было не так.

Когда Кальманский-старший, беседуя с ним в камере, намекнул на взятку, Матросов только улыбнулся. Взяток он никогда не брал, а взяткодателей тоже пытался упрятать за решетку, хоть это было не так просто. Поэтому-то и согласился встретиться с Кальманским-младшим. Захомутать — так всю семейку разом. Но потом произошла странная вещь. Володя Кальманский встретился с ним на улице и повел очень странный разговор. Он говорил так, как, наверное, в семнадцатом году красноармейский командир мог говорить со своим бывшим товарищем по кадетскому корпусу, все еще служившим у белых. В стране такие перемены, все старое рушится. Одним словом — революция. Почти такая же, как и в семнадцатом. Поэтому надо вовремя сориентироваться и определиться. Или по эту сторону баррикады, или по ту. Кальманский-младший четко назвал, кто будет победителем. По крайней мере, не те, на кого сейчас горбатится Матросов. Его-то начальство, как умные люди, уже подготовило тылы и пути к отступлению. Не к бегству, а к отступлению, еще раз подчеркнул Володя. И ему, Матросову, тоже предлагали отступить, вовремя перебежать на другую сторону. Тем более почти все его руководство уже переметнулось или готовится к перебежке. Только тупые старики чего-то ждут и верят в светлое будущее, в возврат коммунистов.

— А их время прошло, — уже в который раз повторял Владимир. — Будущее за нами. Как говорил Ришелье, кто не с нами, тот против нас. А против государства, как известно, не попрешь. Так что решайтесь, Игорь Борисович, и поскорее, а то поздно будет.

Самое страшное для Матросова было то, что он понимал: этот парень прав, полностью прав. Революция уже вовсю идет, и победители наметились.

Денег Матросову не предлагали, предложили гораздо большее. Соучредительство в солидной фирме и тридцать процентов доли. Все официально, все по документам. И должность зама генерального с соответствующей зарплатой, ну и джентльменский набор всяких мелочей — служебная машина, водитель, сотовый телефон, кабинет, секретарша и прочее. А главное — дружбу с нужными людьми, с такими, как Володя и его старший брат Гена. В заключение Кальманский-младший без обиняков намекнул, мол, брата из тюряги вытащат и без его, Матросова, помощи, уж слишком серьезные люди в этом заинтересованы. И один из них — зам городского прокурора Поруков Георгий Владимирович. Этот мужик вовремя сориентировался и поэтому в случае чего и самого Матросова может упрятать за решетку. И Матросов действительно знал, что может, а уж за что, всегда найдется. Безгрешных не бывает.

И Матросов сказал «да». Потому что сам прекрасно понимал, что старая власть долго не продержится. Хана, полный абзац, просрали коммунисты свое светлое будущее. И такие, как братья Кальманские, скоро станут полными хозяевами в этой стране.

Матросов не обманул ожидания братьев. Не обманули и они. Деловое партнерство состоялось. Они были нужны друг другу. У Матросова остались в органах солидные связи, многие его друзья-приятели пошли на повышение. Да он и сам, как бывший милиционер, а теперь руководитель солидной фирмы, был вхож в кабинеты многих милицейских　начальников, прекрасно знал, чем можно тех купить, соблазнить, умаслить.

Вскоре на пятисотом «мерседесе» Матросова сменился номер, теперь его машину гаишники не останавливали. Даже тогда, когда он в изрядном подпитии проезжал на красный светофор. А еще через какое-то время Матросов обзавелся хорошо известной в милицейских кругах так называемой «непроверяйкой». Один из руководителей главка сделал ему такой царский подарок. Теперь его не имели права останавливать и задерживать даже работники милиции, полная неприкосновенность.

Власть развращала, новая работа тоже. Он стал частенько пить. Любил по старой милицейской привычке «Столичную» под соленый огурчик. Нет, у него, конечно, всегда стояли в баре коньяк «Хенесси», «Мартель», водка «Абсолют», «Смирновская» и многое другое. Но почему-то ему вся эта заграничная дребедень не нравилась. Какой-то вкус другой. А вот к «Столичной» он привык, сроднился с ней.

Фирма «Антей-2» занималась всем подряд — импорт водки, автосервис, торговля автомашинами-иномарками, экспорт металлов и древесины, недвижимость, охранные услуги. Но больше всего она занималась вышибанием долгов и откровенным рэкетом.

Странно, но Игорь Борисович Матросов почему-то больше подружился не со старшим, а с младшим Кальманским — человеком с чисто уголовным прошлым. Владимир Кальманский сколотил свою команду человек в двадцать, готовых за деньги на любой криминал.

Вова Кальманский был у них не просто лидер, у него были хорошие связи да и мощная финансовая поддержка старшего брата и его окружения. Разумеется, весь механизм приводился в действие на взаимовыгодной основе. Боевики Кальманского-младшего частенько помогали Кальманскому-старшему при решении так называемых нетрадиционных вопросов. Например, быстрее договориться со строптивыми партнерами по бизнесу или запугать свидетелей по уголовному делу, чтобы они отказались от своих показаний.

Особенно Вова Кальманский любил влезать в чужие проблемы с долгами. Здесь можно было поиметь и с той и другой стороны. А при удачном раскладе, подключив кое-кого из милицейского ведомства, очень надолго сесть на обоих — и на заказчика, и на должника. Суммы гонорара, порой, были просто фантастическими.

Матросову подобная деятельность тоже нравилась. В такие минуты он чувствовал себя сильнее Господа Бога. И никаких тебе надзорных инспекций — ни вышестоящего начальства, ни прокурора. Сам принимаешь любое решение и остаешься всегда правым.

С тех пор Игорь Борисович изменился не только внешне, менялся и его характер. Он частенько любил показать свою крутость. Например, дать в ресторане кому-нибудь по морде или нагрубить откровенно мафиозным ребятам на улице. А еще ему ужасно нравилось поиметь прямо в машине какую-нибудь случайную знакомую, не особенно спрашивая на то ее согласия. Ему, Матросову, теперь можно все. Теперь весь этот мир принадлежал ему.

Но в тот злополучный вечер случилось непредвиденное. Правда, сначала все шло хорошо. Знакомство с красивой женщиной, обед в ресторане, затем приглашение поехать к нему домой. Дома лишняя рюмка водки начала туманить мозги, да еще очень некстати приехал Володя. С завистью покосился на соблазнительную фигурку молодой женщины.

— Уступи ее мне, — шепнул ему на ухо Кальманский.

— Иди ты!

— Игорек, но я же с тобой любой бабой готов поделиться, а ты? Некрасиво!

— Я ее сам хочу.

— Тогда давай ее на двоих распилим.

И Матросов согласился. Водка уже давно отпустила все внутренние тормоза. Он смутно помнил, как предложил ей любовь втроем. Она возмутилась, хотела уйти; Матросов влепил ей мощную оплеуху и стал стаскивать с нее одежду. Она царапалась, кусалась, звала на помощь. Но вместе с Володей они быстро одолели ее и сделали, что хотели. Потом какая-то суматоха, крики соседей, и вдруг появилась милиция. Володя уже успел к этому времени уехать, Матросов был один. Сначала он накричал на двух молоденьких сержантов — они плохо представляют с кем разговаривают! Но на них это не подействовало. Тогда Он принялся искать «непроверяйку», но она, как на зло, куда-то запропастилась, нашелся только паспорт. Матросова забрали в отделение. Позвонить не дали, и он заснул в тесной вонючей камере с какими-то бомжами.

Утром долго не мог понять, где он и, вообще, что с ним случилось? Голова раскалывалась. Потом память вместе с реальной действительностью начала возвращаться. Матросов наорал на дежурного, велел подать ему начальника отделения. Но вместо этого какой-то щуплый парень с чистыми, наверное, как и совесть, погонами рядового так хряснул резиновой дубинкой по перегородке, которая разделяла их, что у Игоря Борисовича моментально прошло желание качать права. Ситуация становилась тупиковой. В животе неприятно бурлило, одежда была грязная, вонючая, на подбородке щетина, волосы спутались. Он мысленно представил себя в зеркале. Настоящий бандит-гопстопник, чья физиономия должна висеть на доске под броской вывеской — «Их разыскивает милиция».

Целый день Матросов промаялся с бомжами и мелкими хулиганами, задержанными до выяснения личности. Потом его отвели в кабинет к следователю. И в следующую минуту Игорю Борисовичу стало совсем плохо. Следователь — молодой парень лет двадцати шести казенно зачитал обвинение по статье 117 части 2, расшифровал содержание статьи. Мог бы и не трудиться, Матросов прекрасно знал ее содержание — изнасилование при отягчающих обстоятельствах. Затем следователь положил перед ним акт заключения экспертизы и постановление о его аресте, подписанное районным прокурором.

— Что же вы, гражданин Матросов, бывший работник милиции и такие вещи вытворяете! — осуждающе, но в то же время казенно-равнодушным тоном произнес следователь. — Лет на восемь срок потянет, и улики все налицо, куча свидетелей, так что дело ваше плохо.

Все тело Матросова била мелкая дрожь. Сейчас он не на шутку испугался. Такой же испуг он испытал очень давно, когда его, молодого опера, за какую-то мелкую провинность начальник пообещал лишить партбилета. Но тогда все обошлось, отделался выговором, а начальник потом к нему подобрел, вместе даже водку пили.

Сейчас все могло кончиться хуже, Матросов это понимал. Кальманский запросто забудет о нем, многочисленные друзья-начальники с большими милицейскими погонами побоятся даже с ним разговаривать, когда узнают, что он арестован, да еще по такой неприглядной статье.

— Я не буду давать показания, — твердо ответил Матросов, — это все клевета и происки моих бывших врагов. Это обычная провокация, я прошу адвоката, любого, и тогда будем говорить.

Следователь недовольно закрыл папку с делом и равнодушно ответил:

— Ваше право, только адвокат вам все равно не поможет.

На следующий день из отделения милиции его перевезли в тюрьму. В специальной машине, под охраной, как и полагается. От Кальманского никаких известий.

А Володя Кальманский эти два дня недоумевал, куда делся его дружок, — на работе не было, домашний телефон не отвечал. И только на третий день ему позвонили из какой-то неизвестной адвокатской конторы и сообщили о случившемся.

Кальманский не бросил друга в беде, а быстро стал давить на все рычаги, чтобы мощная машина по заминанию уголовного дела как можно быстрее заработала. И она заработала. Тут же был сделан звонок одному из замов начальника милицейского главка, тот, в свою очередь, позвонил начальнику районного управления. Кальманский-старший лично приехал в горпрокуратуру к Порукову. Геннадий Владимирович с улыбкой выслушал своего приятеля, суетливо сунул в карман протянутый конверт с тысячью долларов. О больших суммах он и не мечтал, а сам никогда не торговался, стеснялся. Потом долго повторял фамилию.

— Матросов… Матросов… Послушай, Гена, а это, никак, тот самый бэхээсэсник, который в свое время тебя?..

— Он самый, Жора.

— Ха, ну и дела!

— Да, мир тесен. Но он оказался тогда умным мужиком, так что надо ему помочь.

— Поможем.

— Дело сфабрикованное, оклеветали мужика. Безобразие, словно снова в тридцать седьмом живем!

— Не волнуйся, Гена, разберемся. Мы им самим тридцать седьмой устроим, всех за решетку упрячу.

— Спасибо, Жора. Ты крепкий юрист, тебя не проведешь. Надо тебя наверх двигать, ничего, думаю, скоро городским станешь.

— А моего старого козла куда? Он ведь на пенсию не собирается.

— А его об этом никто и спрашивать не будет. У него под носом милиция безобразничает, а он спит.

Старые друзья, понимая друг друга, заулыбались, обменялись на прощание рукопожатием.

В тот же день начальника двадцать восьмого отделения милиции вызвал к тебе начальник районного управления. Они были давно знакомы, работали не первый год. Но в своем кабинете полковник говорить не стал.

— Пошли на улочку, подышим свежим воздухом.

Майор, недоумевая, последовал за своим начальником, про себя перебирая разные версии предстоящего разговора.

— Коля, там на твоей земле мужика одного задержали, — не спеша начал разговор полковник. — Фамилия Матросов. Не помнишь?

— Нет, Василий Николаевич. Но если хотите…

— Не надо. Вернешься к себе, найдешь материал. В общем, этот Матросов из наших бывших будет, непростой мужик. За него такие люди начали на меня давить, что говорить вслух их имена даже не хочу. Не люди, а асфальтовые катки, мать их… Нашего районного прокурора уже вздрючили, мол, зачем санкцию на арест дал. Сейчас за свидетелей возьмутся, и они, конечно, в отказ пойдут. Дело однозначно развалят. Ну, а нам с тобой, чтобы уцелеть, надо тоже нос по ветру держать.

— А что он натворил, Василий Николаевич?

— Да вроде бы какую-то бабу поимел, не спросив на то ее согласия. Ну, а ей это не очень понравилось, заявление в твое отделение накатала.

— Понятно.

— Так что, давай, дуй к себе, поговори со следователем, пусть дело заминает, его начальству уже тоже «цэу» дали. Ну, и поговори с этой бабой, потерпевшей, попроси, чтоб заявление забрала. Если не заберет, размажут нас с тобой по стенке.

Полковник смачно сплюнул, было видно, как неприятен ему этот разговор. Майор прекрасно понимал своего начальника, тоже не первый год в милиции, а этот насильник, видать, крутой мужик, раз за него такие шишки хлопочут!

Матросов был освобожден, уголовное дело тихо закрыто, а потерпевшая забрала заявление назад.

Игорь Борисович вместе с друзьями шумно отмечал свою победу в ресторане. Ближе к концу праздничного вечера к нему подошел полупьяный Володя Кальманский, обнял дружка за шею.

— Ну, как там, братуха, на нарах-то, не сладко?

— Да уж не сахар!

— Ха, а я в свое время шесть лет оттрубил, когда ты, братан, на ментов горбатил!

— Да ладно, брось! Грехи молодости.

— Да, Игорек, жизнь — она штука такая. Сегодня ты трахаешь, завтра тебя. А видишь, когда мы вместе, мы всех трахаем. Ха-ха-ха!

Они дружно расхохотались.

— Слушай, — оборвал смех Кальманский, — что с этой бабой делать, решил?

— С какой бабой?.. А-а, с этой-то? Да, пожалуй, ты прав, надо ей вырезать одно место.

— Зачем? — весело подмигнул Володя. — Наоборот, надо еще разок этим местом воспользоваться!

— Ха, а это мысль!

— Поехали к ней в гости.

— Прямо сейчас?

— А чего удовольствие откладывать!

И они вдвоем вышли из ресторана. Внутри у Матросова постепенно закипала кровь вперемешку со злобой, эту бабу действительно надо наказать, она этого заслуживает.

И они наказали — снова изнасиловали ее. К тому же потребовали с насмерть перепуганной женщины денег. Денег у нее не было, поэтому ей пришлось согласиться с их грязными домогательствами — приходить домой к Кальманскому и своим телом отрабатывать штраф.

Но на второй день она не пришла, пришел какой-то незнакомый мужик. Этого вшивого очкастого интеллигента Игорь Борисович хотел сначала спустить с лестницы, но что-то остановило его — возможно, этот взгляд, одновременно решительный и упрямый.

— Я советую вам забыть об этой женщине.

— А кто ты такой, чтобы мне советы давать?! — презрительная усмешка тронула губы Матросова.

— Муж ее сестры.

— Да мне плевать на тебя, придурок! Твоя сестричка- поблядушка должна мне десять штук зеленых за клевету. Пусть сюда денежки приносит или свою задницу на отработку. Ясно?

— Ты ошибаешься. Она тебе ничего не должна, и твои грязные лапы больше не дотронутся до нее. Ты понял меня?

— Ух ты, страшно-то как! — лицо Игоря Борисовича из ухмыляющегося постепенно стало каменеть. — Значит,　угрожать мне пришел? А угроза — это серьезное преступление. Может, тебя на нары определить, чтобы тебя там вдоволь дерьмом из параши накормили?

— Ладно, — бесцеремонно прервал собеседника незнакомец, — мне эта болтовня неинтересна. Я тебе все сказал, а дальше сам думай.

— А теперь слушай меня, щенок, — неожиданно вскипел Матросов. — Завтра чтобы твоя сестренка в это время была здесь, у меня. Если не придет, я ее и тебя одним крутым ребятишкам отдам и заранее обещаю, вам обоим у них не понравится.

Борис снова пристально посмотрел в глаза собеседнику и очень спокойно ответил:

— Значит, не договорились? Ну хорошо, Игорь Борисович, тогда я пошел.

И снова какая-то внутренняя сила и решительность этого человека поразили Матросова. На что он надеется? Кто за ним стоит? Один раз его сестричка уже написала заявление в милицию, и он прекрасно знает, что из этого получилось. Может, он хочет написать в прокуратуру, ну что ж, пусть дерзает…

* * *

Когда Эдик узнал о Матросове все, он его ничуть не испугался. Он не любил таких людей. По глубокому его убеждению, бандиты должны быть бандитами и заниматься своим делом, а менты ментами. А когда бандит водит дружбу с ментом — это уже не по понятиям. По законам зоны — это самые подлые люди, крысятники. А крысятников или опускают, или рвут на части. И по-другому быть не может.

Для Эдика существовал свой эталон чести. Он ненавидел ментов, которые становились бандитами, и бандитов, которые корешились с ментами.

Эдик прекрасно понимал всю серьезность ситуации, сознавал, что этот противник ему не по зубам. Впиваться ему в нос, как тем рэкетирам-проституткам, или подкарауливать его со стволом на лестничной площадке бесполезно. Это другие люди, другой полет, другой масштаб. У таких тоже предостаточно своих зубастых мальчиков и профессиональных убийц. К тому же за этими людьми стояла вся мощь государственной машины.

Если бы Эдик знал заранее, с кем ему придется иметь дело, он бы, конечно, так быстро не согласился. Ни за десять тысяч, ни за сто. Потому что глупо. Но на этот раз вопрос был не в деньгах, принципы надо уважать, а крысятников давить. Ведь он же — Эдик Бешеный, как прозвали его на зоне еще во время первой ходки. А Бешеный никогда ни перед кем не прогибался и никого не боялся. И этот очкастый Боря не увидит страха в его глазах. Слово Эдика — как железобетонная свая, если уж вошла в землю, ничем не свернешь.

Эдик приехал прямо в главный офис «Антей-2». Вместе с ним Крест и Султан. Охранник еще на видеомониторе заметил подруливший к входу фирмы шестисотый «мерседес». Затем троих мужиков, чей внешний вид не оставил у него никаких сомнений в том, кто они. Он быстро нажал кнопку сигнала тревоги и, проверив в кобуре пистолет, поспешил к входу. Из дежурной комнаты показались еще трое охранников.

— Вы к кому, господа? — вежливо остановил охранник вошедших незнакомцев.

— К Матросову, — ответил Эдик.

— Вам назначено время?

— Мы с ним по телефону только что говорили, я сказал, что сейчас подъеду.

— Одну минутку, господа.

Двое других охранников прекрасно поняли, почему их товарищ вызвал их на подмогу. Рожи у посетителей были действительно впечатляющие. К бабке не ходи — все трое отъявленные головорезы.

— Игорь Борисович, тут к вам люди пришли, — произнес охранник в трубку телефона. — Трое… Всех троих?.. Может, кого-то одного… Хорошо. Понял. Есть.

И, повернувшись к незнакомцам, сказал:

— Пойдемте, я вас провожу.

Эдик двинулся следом за охранником, на ходу того оценивая. Здоровый парень, резкие черты лица, либо бывший десантник, либо омоновец, что-то в этом роде. Униформа сидела на нем так, словно он в ней родился.

Поднялись на третий этаж. Шаги приглушал мягкий серых тонов палас, которым были застелены даже ступеньки лестницы. Стены по европейскому стандарту окрашены идеально гладко в мягкие тона. Все дышало уверенностью и богатством.

Игорь Борисович ждал их в кабинете. При появлении незнакомцев он не поднялся, руки не протянул, продолжал сидеть в своем массивном кожаном кресле. Но Эдик сделал вид, что не заметил этого полного к себе пренебрежения, подошел ближе и сам протянул руку. Матросову пришлось привстать и ответить слабым рукопожатием.

— У меня мало времени, я вас слушаю, — официально холодным тоном произнес Игорь Борисович.

Эдик с первого взгляда изучил своего противника. Крупный мужик, с животиком, черные волосы с прямой челкой, мясистые черты лица. Обычный милицейский чиновник, привыкший командовать и не терпящий возражений, к тому же капризен и слишком уверен в своих силах.

— Игорек, я к тебе по одному очень дурацкому делу, — по-свойски начал Эдик.

— Я слушаю.

В голосе Матросова сквозила все та же официальная холодность. Угрожающе угрюмые рожи Креста и Султана не возымели на него ровно никакого действия.

— Понимаешь, Игорь, тут такая каша заварилась из-за этой бабы, из-за Наташи. Дело в том, что ее родственники мои хорошие друзья. Понимаешь?

Игорь Борисович, слегка прищурившись и откинувшись на спинку кресла, молча слушал. Ждал, что тот скажет дальше.

— В общем, братуха, ты ее и так достаточно наказал, натерпелась баба. Зачем ее на бабки сажать, ты же серьезный мужик! Одним словом, я тебя прошу, оставь ее. Это моя личная просьба, должником твоим буду. Договорились?

Пренебрежительная гримаса не сходила с губ Игоря Борисовича. Ему очень хотелось поставить на место этих черномазых. Чтоб знали, кто в городе хозяин, и не забывались. А то — ишь ты, приперлись прямо к нему в кабинет, тыкают, говорят на равных, словно нефтяные шейхи. Нет чтобы за километр встать на колени и ползти к нему, виляя хвостом и скуля по-собачьи… Нет, ребята, кишка тонка, чтобы вести такие разговоры. Но вслух Игорь Борисович спокойно произнес:

— Она меня оклеветала, и я из-за нее чуть не сел. Так что пусть деньги платит или отрабатывает.

— Я тебе заплачу.

— Нет, пусть она деньги принесет, я ее напоследок трахну, и тогда, так и быть, черт с ней!

— Я тебе лучше бабу подарю.

— Нет, я ее хочу.

— Я тебя лично прошу.

— Да кто ты такой! — взорвался Матросов и угрожающе насупился, повел своими широкими плечами. — Вчера с гор спустился и думаешь, тебе все можно! Вот так запросто можешь вваливаться в кабинет к кому угодно и чего-то требовать?! Так знай и передай своим друзьям, еще раз появитесь, раздавлю вас всех, как тараканов!

Эдик выдержал паузу, потом усмехнулся:

— Приятель, ты меня с кем-то спутал. А насчет этой бабы ты не прав.

— Ладно, бездельники, проваливайте, у меня времени нет!

— Зачем же так грубо? — взгляд Эдика стал пустым, холодным.

— Я еще не грубо говорю, вот если Вова Кальманский с тобой будет говорить, тогда ты узнаешь, что такое грубость!

— Давай поговорим с ним, я не против.

Матросов посмотрел на собеседника с удивлением. Он что, действительно не понимает, куда приехал? Все бандиты в городе прекрасно знают фирму «Антей-2» и кто за ней стоит.

— Ты чего, мужик, сумасшедший? — резко спросил Игорь Борисович.

— Возможно, — холодный взгляд Эдика не мигая уставился в это расплывшееся лицо.

— Хорошо, завтра в десять вечера подъезжай на Южное кладбище, там ты поговоришь с Вовой.

— Он вроде бы из блатных? Или с твоими дружбанами из ментовской прикатит?

— Не волнуйся, он с тобой один разберется.

— Договорились, я с собой тоже брать никого не буду, вон с ним приедем, — Эдик показал пальцем на Султана. — И ты тоже приезжай, вчетвером и побазарим.

Крест отговаривал Эдика ехать на эту встречу. Но Эдик не мог изменить своему слову.

— Ты точно псих, — уже в который раз повторял Крест. — У них же все схвачено — и менты, и мэр, и прокуратура, все! Это же «Антей-2»!

— Пошли они в задницу! И ты заодно с ними!

За эти годы Эдик с Крестом сильно сблизились и стали друзьями, поэтому могли по-приятельски позволить друг дружке любые оскорбления в свой адрес.

— Нет, ты точно бешеный! — кипятился Крест. — Они тебя в ментовку сольют, и все дела! Вот увидишь.

— Не бзди, прорвемся.

Эдик решил ехать на эту встречу на джипе. Велел Султану положить под заднее сиденье в тайник два короткоствольных автомата «калашникова» и по две запасных обоймы к ним. По дороге на кладбище Эдик сделал Султану знак остановиться, вкатил себе дозу морфия. Минут десять лежал с закрытыми глазами, балдел. Султан ждал, курил, выпуская дым в открытое окно. До встречи оставалось еще полчаса. Наконец Эдик постепенно стал приходить в себя. Сначала стеклянный взгляд стал потихоньку оживать, сознание размораживалось, тело наливалось силой, огнем.

— Поехали! — приказал Эдик, и джип резко рванул с места.

Обгоняя попутные машины, они стремительно понеслись вперед. До встречи оставалось совсем немного.

На пару минут они все-таки опоздали. Это было не принято. В бандитских кругах уважали точность. Джип несся по пустынной темной улочке, ведущей на кладбище, когда свет фар выхватил вдалеке огромный, словно корабль, кузов белого «мерседеса». А чуть подальше темными силуэтами виднелись кресты и могилы. Джип подкатил ближе, резко затормозил.

Эдик с Султаном вылезли из машины. К ним тут же подскочили двое парней. Лица напряженные, руки в карманах коротких кожаных курток.

— Привет, братаны! — усмехнулся Эдик. — Извините за опоздание.

И он протянул им для приветствия руку. Они суетливо поздоровались и снова попрятали руки в карманы. Из «мерседеса» вышли двое, приблизились к ним.

— О! Игорек! И никак Вова, собственной персоной! — радостно произнес Эдик, словно эти люди были его лучшими друзьями.

Но те с Эдиком и Султаном здороваться не стали. Как только кавказцы приблизились, неожиданно откуда-то из темноты взревели моторы, и два огромных черных джипа подскочили к ним с двух сторон, звучно скрипнув тормозами. Мощный свет фар слепил глаза.

— Вова, да ты, никак, целую армию с собой привел?! — скривился в усмешке Эдик, наблюдая, как из джипов высыпала куча парней. У двоих что-то заметно оттопыривалось под куртками, явно не палки, а что-то посерьезнее.

Один из боевиков подошел к Вове, тихо сказал:

— Никого, все чисто, на шоссе тоже.

Но Эдик все слышал.

— Я же сказал твоему приятелю Игорю, что вдвоем приедем, ты разве сомневался?

Кальманский все еще не мог поверить, что их противников всего двое. Хотя его ребята с пяти вечера в этом районе дежурили и ничего подозрительного не заметили. Никакой засады. Неужели на самом деле одни?!

— А ты, никак, крутой! — в тон ему ответил с ухмылкой Вова и протянул для приветствия руку. — Ну, тогда давай познакомимся.

— Эдик.

— Володя. Ты уж, извини, дружище, но мои обыщут вас, на всякий случай.

— Боишься?

— Да нет, но так, знаешь ли, спокойней.

— Обыскивай, а потом можно, мы вас обыщем?

— Шутник, — снова усмехнулся Вова.

Двое парней тщательно обыскали Эдика с Султаном, заглянули в машину.

— Там тоже ничего, только монтировка, — крикнул один из парней.

— Ну, вы даете! — удивленно протянул Вова и с любопытством посмотрел на Эдика. — Что, крутых из себя строите?

— Я свои силы знаю, — спокойно ответил Эдик, — а ты, видать, на свои не надеешься? Ты бы еще попросил своего приятеля, чтобы он батальон ментов с собой прихватил.

Кальманскому не нравился этот разговор. Трусом и перестраховщиком себя чувствовать не хотелось. А этот незнакомец их явно не боялся, говорил на равных, да еще с насмешкой.

— Вова, может, поговорим наедине? — предложил Эдик. — Твои же тебе сказали, что я чист. Или боишься?

— Ладно, не гони! Я посмотрю, как ты сегодня ночью запоешь!

— А что, ты меня куда-то приглашаешь?

— Приглашаю, только не к проституткам.

— А куда?

— Потом узнаешь.

Он приказал своим ребятам отойти. Они остались вчетвером — Кальманский с Матросовым и Эдик с Султаном.

— Я тебя слушаю, Эдик, — вызывающе произнес Кальманский. — Чего ты хочешь?

— Вова, я вижу, ты серьезный человек. Ты меня поймешь.

— Не тяни.

— Оставьте эту бабу в покое.

Вова снова усмехнулся:

— И что мы будем с этого иметь?

— Разойдемся по-хорошему…

— Да ты, никак, нас пугаешь? Слышь, Игорь? — Кальманский повернулся к приятелю. — Он предлагает нам по- хорошему разойтись!

— Крутой! А ты на этого крутого бабки повесь, тонн двести, — поддакнул Матросов, — чтоб в следующий раз косяков не забивал!

— Ну как? — повернулся к Эдику Володя. — Слышал?

— Да.

— Не хотим мы по-хорошему разбегаться. Вот такие мы беспредельщики, ясно? И бабенка твоя от нас никуда не денется. И ты, чтоб больше не косорезил нам, отступной отстегнешь, двести тысяч зеленых.

— Круто!

— А мы такие.

— Ладно, я согласен.

— Вот то-то.

— Деньги когда отдать?

— Сегодня. Иначе мы тебя сегодня в бетонную стену запакуем, у меня на даче.

— Да, ребята, вы не просто беспредельщики.

— Я знаю, мы еще хуже. Но такова жизнь. Ничего не поделаешь, Эдик!

— Да, жизнь — дерьмо!.. Ты прав, — Эдик неожиданно повернулся и спокойно пошел к своей машине.

— Ты куда?

— Я сейчас, подожди.

Было видно, что Кальманский слегка растерялся. Куда это он? А Эдик уже открыл заднюю дверцу, поднял сиденье и резко выхватил автомат.

— Значит, хочешь по-плохому? — донеслось до Кальманского последнее, что он услышал в этой жизни.

Автоматная очередь оборвала остальные его мысли. Сознание померкло. Тут же рядом на землю рухнул и Матросов. Он тоже толком ничего не успел понять, как пули насквозь прошили его грудь. Эдик мгновенно перекинул автомат на другую сторону и до конца выпустил рожок по стоящим поблизости в темноте джипам.

— Хотите по-плохому?.. Будет вам по-плохому! — злобно рычал себе под нос Эдик, не отрывая пальца со спускового крючка и прячась за задние колеса своего джипа.

Пули яростно шлепались по кузовам и стеклам машин, беспощадно врезались в чьи-то тела. Слышались громкие истошные крики. Наконец противники опомнились и открыли беспорядочный ответный огонь. Но было уже поздно, Эдик перезарядил второй рожок, и сейчас короткими очередями расстреливал ребят Кальманского. Шансов у них никаких не было. Они были застигнуты врасплох и даже не успели достать оружие. А кто успел и сейчас наспех отстреливался, тут же был сметен ураганным огнем из двух автоматов. Султан вовремя подоспел на помощь Другу и тоже очень быстро разрядил свои два рожка.

— В машину! Уходим! — крикнул ему Эдик и, не выпуская автомата из рук, запрыгнул на заднее сиденье. С ходу кулаком выбил стекло и в образовавшуюся амбразуру стал до конца расстреливать второй рожок.

Джип, словно сумасшедший, рванул с места и, выкидывая грязь из-под всех четырех колес, стремительно унес их прочь. Сзади в темноте еще кто-то стрелял, но пули свистели мимо, не достигая цели.

— Человек десять уложили, — довольный собой, хмыкнул Эдик, опуская уже ненужный автомат с пустым рожком.

— Они сами захотели по-плохому, — отозвался спереди Султан, отчаянно крутя рулем и на полном ходу объезжая кочки и ямы.

Машину бешено кидало. Они мчались по полю, выбрав самый дальний, но и более безопасный путь к шоссе. Наверняка Кальманский прихватил с собой еще кого-нибудь, и очень возможно даже, что друзей из милиции. А сталкиваться с ними сейчас у Эдика не было ни малейшего желания.

Они благополучно выехали на узенькую проселочную дорогу и, врубив дальний свет фар, помчались вперед. Выстрелы уже давно стихли, бандиты Кальманского остались далеко позади. Погони не намечалось.

Когда они миновали лес, по правую руку в темноте заблестела тускло серебристая гладь воды. Речка.

— Стой! — приказал Эдик.

Джип заскрежетал тормозами и остановился.

— Выкинь стволы и давай от тачки избавимся, — предложил Эдик. Он снова становился сонным и вялым, действие наркотика ослабевало. Но мозг Эдика четко контролировал ситуацию.

Султан забросил два автомата как можно дальше в воду. Потом завел джип и катанул его под откос прямо в реку. Шумный всплеск, и тяжелый кузов мощной машины медленно, с бульканьем растворился в темноте.

— Пошли, какую-нибудь тачку до города поймаем, — сказал Эдик и стал не спеша подниматься по отлогому берегу реки вверх.

* * *

Боря рассчитался с Эдиком, как и обещал. Хотя сумма в десять тысяч долларов казалась смехотворной по сравнению с тем, что потерял в тот злополучный вечер Эдик. Машина, два автомата, плюс проблемы с милицией. Ведь в милиции все прекрасно знали, кто участвовал в перестрелке. Исход этой разборки был впечатляющим — девять человек убито, в том числе Кальманский с Матросовым, шестеро ранено, и только трое остались целы. Они-то и собрали поспешно оружие, спрятали его и только потом позвонили в «скорую». Обычно Вова Кальманский так никогда не поступал. Трупы — и своих, и чужих — увозили с поля боя сами, чтоб никаких следов. Но сейчас был особый случай — шеф убит, остальные в панике. Такого с ними никогда не было. Все разборки обычно заканчивались победой, да и стреляли не так часто…

В «Востоке» Эдик больше не появлялся, было опасно. Два раза крепкие ребята из ОМОНа в масках и с автоматами наперевес уже наведывались туда. Устраивали настоящие погромы, перетряхивали это заведение сверху донизу. Но Эдика задержать пока им не удавалось.

Как и обещал, в качестве благодарности Боря предложил Эдику одно выгодное дельце. Они сидели в плавучем, очень уютном ресторане и обсуждали подробности.

— Эдик, я тебе очень благодарен за Аню, ты для меня такое дело сделал! Ты не думай, я понимаю, что эти деньги…

— Ладно, брось. Этих сволочей стоило наказать.

Эдик раскатал на ладони пахучий пластилинообразный шарик, перемешал его с табаком и принялся набивать этим дурманом выпотрошенную сигарету.

— Давай, выкладывай, что там у тебя? — перешел к делу Эдик.

Боря собрался, пальцем поправил очки на переносице и сказал.

— Эдик, дело выгодное и стопроцентное. Это кидок, но грамотно продуманный и реальный.

— Кого кидать будем?

— Владельцев иномарок.

— Как?

— Они нам дают свои машины для продажи, а мы продаем их на Кавказ. Все документы у нас на руках, номера даже перебивать не надо.

— Да кто нам их даст, кто поверит? — удивился Эдик. — Это уже не модная тема. Сейчас товар за просто так никто никому не доверяет, требуют деньги.

— В этом-то вся хитрость и заключается. Слушай, что я предлагаю. Мы открываем солидный автосалон, даем мощную рекламу. Снимаем хороший офис, флаги у входа, красочная вывеска, охрана и все такое прочее. Нам в салон дают на продажу машины, и мы начинаем обычную вполне легальную и законную деятельность.

— А где бульон? — нетерпеливо спросил Эдик.

— Бульон будет дальше. Мы разворачиваемся в течение пары-тройки месяцев, набираем штук пятьдесят машин — только дорогих, тысяч по двадцать каждая. Потом продаем всю партию за полцены одной крупной московской фирме и уходим на дно.

По лицу Эдика было видно, что он не совсем понимает замысел Бори.

— Почему за полцены?

— Да потому, что на самом деле мы ничего им продавать не будем. Мы просто получим от них деньги, а машины уедут в другом направлении.

— Эти москвичи не идиоты, они на следующий день пришлют сюда взвод автоматчиков, которые покрошат нас в мелкие кусочки.

— Не покрошат, — хитро улыбнулся Боря, и Эдик интуитивно поверил, что действительно не покрошат. Этот парень знает, что говорит. Борис продолжал, и Эдик все больше проникался доверием к его плану.

— Они будут уверены, что мы высылаем машины для них. Погрузим в трейлеры, и ждите, ребята, груза. Только трейлеров этих они не дождутся, потому что товар уйдет по совсем другому адресу, на Кавказ. Там есть у меня директор одной фирмы, с которым можно очень неплохо договориться. Мы поменяем наши машины на его бензин. Бензин он отпустит совсем другой фирме, которая не будет иметь никакого отношения к нашей автомобильной. Частная, ничем не засвеченная фирма, которая в качестве уставного фонда получила большую партию бензина на один миллион долларов. А уставный фонд, как известно, налогами не облагается, эти деньги куда угодно можно пустить. Таким образом, в результате всей этой операции мы получим чистыми полтора миллиона долларов.

— Не дурно, — восхищенно протянул Эдик.

Только сейчас он полностью понял весь план этой операции. Дорогие иномарки действительно не так быстро продать. Их с удовольствием ставят в салоны на продажу. А вместе с машиной сдают и техпаспорт. Можно без всякого владельца выписать новую справку-счет из магазина, приложить к ней старый паспорт с транзитными номерами — и привет. С такими железобетонными документами машину можно хоть в соседнем городе на учет ставить и спокойно на ней ездить, не то что отправить на Кавказ.

Эдик не стал спрашивать о судьбе фирмы, когда та получит предоплату от москвичей и загрузит машины в трейлеры для отправки. Это и так было ясно. Директор спокойно заберет из офиса свои вещички и больше там не появится. Потому что только один директор с липовыми документами будет своим человеком, которого потом пусть себе ищут на здоровье доблестные милицейские сыщики. Все равно не найдут ни его, ни денег.

Все было просто и гениально.

— А быстрее это никак нельзя провернуть, например за месяц? — спросил Эдик.

— Нет, — твердо ответил Борис и посмотрел прямо в глаза Эдику. — Не раньше чем через три, а то и четыре месяца.

— Почему?

— Фирме нужен имидж, реклама. А за месяц это не сделаешь. Вот почему все кидают друг друга по мелочам. То ящик водки сопрут, то за вагон мыла не расплатятся. А я предлагаю серьезное дело. Но и первоначальных тысяч пятьдесят нужно на раскрутку.

— А почему пятьдесят? Может, меньше хватит?

— Нет, не хватит. Знаешь, Эдик, есть хорошая поговорка про жадность и фраера.

— Ладно, не гони, пятьдесят, так пятьдесят, — махнув рукой, сдался Эдик.

— Ты пойми, все подсчитано. Нужна солидность, размах. Почти все деньги на рекламу уйдут.

— Я понял.

— Ну как, согласен?

— Только дурак может не согласиться, — ответил Эдик и на секунду замялся, — а это самое…

— Что?

— Где гарантии?

Боря твердо посмотрел Эдику в глаза, и тот понял, что этот вопрос был лишним.

— Гарантии — мои яйца! — жестко ответил Боря. — Ты можешь их смело вырвать, если у меня что-нибудь не получится. Устраивает?

— Да ладно, Боря, не обижайся, это я так.

У Бори действительно получалось все так, как он задумывал. Он, вообще, считался удачливым в делах, и Эдик это прекрасно знал, навел уже кое-какие справки. Просто у парня не было солидного первоначального капитала, иначе бы он развернулся! И вот поэтому он предлагает это сделать вместе с Эдиком. Эдик финансирует и страхует дело от бандитов, а Боря исполняет главную партию.

Теперь Они встречались каждый день. Дело шло полным ходом. Боря нашел подходящего человека на роль директора, Эдик достал для него липовый паспорт. Зарегистрировали фирму, сняли шикарный офис, развесили у входа флаги, а над самой крышей огромный надувной шар с ярким логотипом фирмы, который виднелся за несколько километров. Фирму назвали громко: «Торговый дом Калифорния-лимитед», и более мелким шрифтом, в том числе и в документах, было приписано: «Владелец — автоконцерн “Крайслер-лимитед” США». Все вместе звучало внушительно и солидно.

Борю мало волновало то обстоятельство, что ни в Калифорнии, ни, тем более, в известной автомобильной фирме «Крайслер» о подобной российской фирме никто ничего не слышал. А за использование чужих символов и откровенную липу и под суд недолго угодить. Но Боря знал, что четыре месяца он продержится, а там хоть трава не расти.

В самой фирме, которая сразу так громко заявила о себе, ни Эдик, ни Боря ни разу не были. С директором фирмы встречался только Боря и только на нейтральной территории.

— В случае чего, мы его грохнем, — предложил Эдик.

Но Боря категорически отказался:

— Зачем? Человек честно делает свое дело и пусть получает свои пятнадцать штук, мы от этого не обеднеем.

— А если его менты примут?

— Не волнуйся, сейчас его даже родная мама не узнает. А когда он побреется, снимет грим и снова станет прежним, он уже будет далеко. Он сам из Кемерово, а здесь случайно — несостоявшийся артист. Так что пусть теперь более серьезные роли исполняет.

Эдик согласился с Борей. Он уже слышал от своих многочисленных знакомых, что в городе открылась мощная торговая фирма, которая завалит всю страну дешевыми американскими машинами. В такие минуты Эдик едва сдерживал себя, чтобы не расхохотаться. Ко всему прочему Боря придумал еще одну услугу для доверчивых граждан. Они сдают деньги сейчас и получают за полцены любую американскую машину, но через четыре месяца. В этой части своего плана Боря особенно на успех не рассчитывал, но результат превзошел все ожидания. Люди несли и несли деньги.

— Вот уж действительно страна непуганых идиотов! — сказал как-то за обедом Эдику Боря.

За один только первый месяц работы они собрали более двухсот тысяч долларов, четырехкратно окупив первоначальные расходы. Снятые с учета в ГАИ машины тоже быстро заполняли просторную площадку во дворе «калифорнийской» фирмы.

— Может, пора? — спросил Эдик во время очередной встречи с Борей.

— Рано, — отрицательно покачал головой тот, — раз поклевка пошла, глупо сворачивать снасти.

— А не заметут?

— А за что? — в тон ему ответил Борис. — Мы честные бизнесмены. Если не нравится, деньги ваши можете забрать, машины тоже. Но все только каждый день прут с деньгами, и прикатывают все новые и новые тачки. Оценщики уже дешевые перестали брать.

— Ну, смотри, — согласился с ним Эдик.

Он уже давно доверял этому толстому очкарику с умным взглядом.

* * *

Прошло два месяца. Группировка Эдика Бешеного снова незаметно вылезла из подполья и потихоньку набирала в криминальных кругах города прежнюю силу и авторитет. Только самого Эдика никто и нигде увидеть не мог. Все знали — милиция его по-прежнему ищет, да еще как! Вместо Эдика на переговоры к братве в особо тяжелых и спорных случаях приезжали Крест или Жора. Жора был недалекий и туповатый мужик и уж тем более никчемный дипломат. Вот если кулаком кому заехать — другое дело. Но такое необычное выдвижение Жоры было одной из маленьких хитростей Эдика. Жора с командой обычно посылался туда, где нужно было затянуть время. А уж потом приедет Крест, он-то разберется.

У Бори дела шли превосходно. Машины во дворе и деньги в кассе пополнялись с каждым днем. Приближался час «X».

Последнее время Эдик очень близко подружился с Борей. Это был человек совсем не их круга — умный, начитанный, образованный. Кресту, Султану и Жоре — самым ближайшим друзьям Эдика эта дружба не нравилась. По этому поводу они частенько выражали свое недовольство Эдику.

— Идиоты, — усмехался тот в такие минуты, — он умный мужик, нам всем у него учиться надо. За такими, как он, будущее. Он настоящий Учитель.

Так за ним и закрепилась эта кличка, тем более Боря одно время действительно учительствовал — преподавал в институте, когда после окончания его оставили на кафедре.

Но друзья Эдика все равно его не понимали. Единственное, что устраивало их, — деньги, которые приносил Боря. Но и другие бизнесмены тоже ежемесячно отстегивали им неплохие суммы и не кичились этим, не выпячивались, не набивались в советники. А этот… Но слово Эдика было для всех законом, противоречий он не терпел.

«Калифорнийская» фирма была уже готова к закрытию. Деньги из Москвы получены, машины начали загружать в трейлеры.

— Ну что, друзья, мы неплохо поработали, — сказал Эдик, собрав свое ближайшее окружение — Креста, Султана, Жору, Фейруза и Борю. — Сегодня можно и в сауне оттянуться. Как, поедем?

— Поехали, — согласился Крест.

— Эдик, я должен проследить за погрузкой и отправкой, — сказал Боря, — так что вы уж без меня.

— Ладно, давай, — отпустил его Эдик.

— Куда едем? — поинтересовался Жора.

— На Рождественское озеро, в комплекс, — ответил Эдик. — Там сейчас хорошо, народу никого, только надо баб взять, Крест распорядись!

— Хорошо, шеф.

Пятеро друзей загрузились в две машины и отправились в сауну.

В сауне Эдик изрядно накачался наркотиками. У него начались глюки. Он видел, как каждая частица его тела летала в воздухе, а потом опускалась вниз и обратно присоединялась к его телу.

— Во, смотри, полетела… рука… О, видите?

Но друзья особенно не слушали шефа, в таком состоянии на него можно было не обращать внимания.

С собой они взяли четырех очень симпатичных девушек. Крест вызвал их из самого лучшего и дорогого массажного салона города, который находился под их контролем.

Помещение сауны было большим, обставленным с шиком и с явным расчетом на богатого клиента. Здесь можно было отдохнуть и расслабиться на полную катушку. Друзья заказали огромное количество закусок и спиртного. Двое официантов накрыли стол красиво, с чисто ресторанным шиком, словно на предстоящую свадьбу.

Пока Эдик валялся в гостиной на диване и балдел, друзья вовсю развлекались с девушками. Сначала напоили их, а потом раздетыми заставили плясать на столе. Красивые женские телеса сильно возбуждали. Первым не сдержался Крест, грубо схватил одну из девиц и тут же уложил ее на ковре. Жора с Султаном последовали его примеру. Пьяная вакханалия продолжалась часов пять. Первым от всего этого устал Жора.

— Все, я поехал.

Друзья пытались остановить его, но он был неумолим. Надо поспать, а то завтра день тяжелый. Крест абсолютно не мог вспомнить, какие у них на завтра дела, выпитое сильно туманило мозг.

Ближе к ночи Крест задремал в предбаннике, разбудил его кто-то, растормошив за плечо. Крест нехотя, с трудом открыл глаза, сонно посмотрел на Эдика. Это был он — посвежевший, только взгляд остекленевший и пустой. Наркотический кайф еще долго будет держаться в его теле.

— Поехали, — тихо произнес Эдик.

— А? Что? — протянул Крест, не понимая, где он находится. Наконец он все вспомнил.

— Где Жора? — спросил Эдик.

— Уехал.

— Ну ладно. Давай, подымайся.

— Может, здесь заночуем?

— В город поедем.

Крест нехотя поднялся. Охрану они отпустили, так что отвезти Эдика могли только Крест, Фейруз или Султан. Но Султан с Фейрузом так накачались водкой, что их было не добудиться — полные трупешники.

— Ладно, черт с ними, пусть спят, — бросил Эдик, направляясь в гостиную, где была раскидана их одежда.

Эдик с Крестом вышли на улицу, ночной воздух немного взбодрил. Сели в «мерседес», завели мотор, стали ждать, когда он прогреется. В этот момент со стороны шоссе в сторону банного комплекса стали заруливать две машины. Их слепящие огни коснулись «мерседеса» и поползли уже дальше, как вдруг первая машина резко затормозила и стала быстро разворачиваться.

— Что за маневры?! — недовольно буркнул Крест.

— Что?! Где?! — встрепенулся Эдик, и его безжизненные глаза наполнились огнем.

Он пристально вгляделся в сторону приближающейся машины и непроизвольно потянулся к пистолету. Свет фар вторично осветил черный «мерседес», из подъехавшей машины выскочили двое. В руке одного пистолет, у второго — короткоствольный автомат. Но Эдик не стал ждать и почти молниеносно выпустил по ним прямо через лобовое стекло всю обойму. Автоматчик сразу завалился на бок и затих, а второй стал стрелять по «мерседесу». Из второй машины выскочили еще трое.

— Что за черт! Суки! — громко выругался Крест, вываливаясь из-за руля на асфальт и на ходу доставая пистолет. Хмель вылетел из головы; рядом с ним угрожающе цокали　пули. На какую-то долю секунды задержись он в машине, и был бы уже покойником — «мерседес» прошили сразу две автоматные очереди.

Эдик перебежками, отчаянно отстреливаясь, бросился к кустам. Пули шлепались совсем рядом. В темноте ничего не было видно. Эдик уже перезарядил вторую обойму и лупил сейчас наугад. Нападающие стреляли тоже наудачу и решительного штурма не предпринимали. Эдик нажал в. очередной раз на курок, и услышал почти беззвучный, но очень характерный глухой щелчок — все, патроны кончились. Он вскочил на ноги и, продираясь сквозь кусты, бросился куда-то в сторону. Ветки хлестали и обжигали лицо, но Эдик не чувствовал боли. Ноги так стремительно несли его вперед, что, казалось, он вот-вот взлетит. Пули свистели вдогонку, но уже не так близко. Где-то вдалеке завыла милицейская сирена. Эдик не останавливаясь бежал. Потом грудь сдавила усталость, воздуха совсем не хватало, и он стал задыхаться. Последний рывок, и он, нырнув в придорожную канаву, затих.

Целый час он лежал на земле, прислушивался. Где-то там вдалеке к банному комплексу подъехали милицейские машины, были слышны чьи-то возбужденные голоса, громкая ругань. Потом все стихло. Несколько минут Эдик все еще прислушивался, всем своим существом ловя каждое движение, каждый шорох. Но все по-прежнему было тихо, даже в ушах зазвенело. Он медленно поднялся и осторожно двинулся к шоссе. Там можно было поймать попутку и добраться до города. Но ни одна машина, как назло, не останавливалась, боясь брать ночных попутчиков.

Он шел долго, наконец заметил у одной из дач прислоненный к забору мопед. Эдик осмотрелся, бесшумно перескочил через забор, открыл калитку и вывел двухколесную машину на шоссе. В детстве он когда-то гонял на таких. Сколько же лет прошло с тех пор, двадцать пять, тридцать? Сейчас и не вспомнишь…

Эдик, выжав сцепление, побежал рядом с мопедом, толкая его перед собой. Тогда, в далеком детстве, он почему-то всегда заводил их именно так — с толкача. Разогнавшись, резко бросил рычаг сцепления, мопед тут же среагировал. Еще секунда, и мотор завелся, затарахтел, заполняя своими неприятными звуками окружающее пространство. Эдик быстро сбросил газ и, с трудом поспевая за мчавшимся вперед мопедом, оттолкнулся правой ногой и лихо запрыгнул в седло. Кое-что отбил себе между ног, но боли не чувствовал, надо было как можно быстрее уносить ноги. Эдик вывернул до отказа ручку газа, и двухколесная машина с завыванием ветра понесла его вперед.

Но ехал он недолго. Откуда-то сбоку, с обочины дороги взвыла милицейская сирена, притаившаяся во тьме машина неожиданно зажглась огнями, ожила и резко взяла следом за Эдиком.

— Водитель мотоцикла, остановиться! — услышал сзади себя грозное предупреждение Эдик. Про себя со злостью и досадой подумал: «Какой, к чертям собачьим, мотоцикл! Если бы на мотоцикле, вы бы меня хрен догнали!».

Пришлось остановиться. Сирена замолкла, но слепящие, бегающие по кругу огни продолжали вращаться.

— Куда едем? — услышал Эдик и в следующую секунду увидел перед собой трех милиционеров. Его удивило, что это были не гаишники. Один в обычной форме, без фуражки, а двое других в защитных камуфляжах, с автоматами на груди.

— В город, куда же еще! — ответил Эдик.

— А почему ночью?

— Почему, почему! Вон, там у вас такая перестрелка идет, а вы тут по кустам шаритесь! Хотел до поста доехать, сообщить.

Милиционеры абсолютно не прореагировали на сообщение про перестрелку.

— А чего такой грязный?! — свет мощного фонарика упал на лицо и одежду Эдика. Он и сам только сейчас заметил, что видок у него действительно не ахти.

— Да по дороге в яму заехал, упал.

— Пьяный, что ли?

— Да какое там, говорю же, яму не заметил.

— Документы.

Эдик полез в карман за документами.

— Черт, потерял, наверное. Да и какой на мопед документ!

— Паспорт есть?

— Нет.

Слепящий свет фонарика снова коснулся лица Эдика. Что-то странное было в том, что такой мужик ездит на мопеде, да и прикид у него из дорогих.

— Залезай в машину, проедемся до поста, там проверим, что ты за птица.

Эдик ворчливо залез на заднее сиденье милицейского «Жигуленка». Справиться с этими тремя вооруженными до зубов ребятами шансов не было. Он лихорадочно соображал, что делать дальше. Главное, сейчас придумать по дороге версию, кто он и откуда. Изо всех сил напрягая память, он стал вспоминать данные одного из паспортов, которые специально сделали ему через паспортный стол. Фотография, прописка, паспортные данные — все было подлинное. Начальник паспортного стола свой человек, тысячу долларов на этой ксиве заработал.

«Жигуленок» остановился прямо у поста. Здесь творилось что-то странное. Полно милиции, перекрытая шлагбаумом дорога, каждую машину останавливают, тщательно и долго обыскивают…

Эдика завели на пост. Там толпились водители, чьи документы, видимо, вызвали какое-то подозрение.

— Вот приятель по ночам на мопеде ездит, документов при себе нет, — сказал доставивший его парень в камуфляже сидевшему за столом капитану.

— Хорошо, сейчас разберемся. Ваша фамилия, имя, отчество, год рождения, где проживаете?

Эдик уже хотел произнести заранее приготовленный монолог, но слова так и застряли в горле. На него в упор смотрело какое-то очень знакомое лицо в штатском.

— Эдик, никак ты, собственной персоной?

Только сейчас Эдик его вспомнил, это был тот самый опер, который десять лет назад взял его, а потом подложил наркоту. Только из-за него он попал тогда за решетку. Как потом он хотел найти эту суку!

— Тебя-то мы и ищем, голубь сизокрылый. Наденьте на него наручники.

Двое в камуфляже быстро исполнили приказание.

— Все, отбой, капитан, мы его взяли, — явно довольный собой, произнес человек в штатском.

— Это разве он, товарищ подполковник? — удивился капитан, разглядывая какой-то листок бумаги. — Вообще-то похож, вы правы.

— Еще бы, это мой старый приятель! — отозвался человек в штатском.

Эдик усмехнулся, ему было абсолютно не страшно.

— Ты уже подполковник? Ну даешь! Видать, многих наркотой снабдил, раз из старлеев так быстро прыгнул, — и официальным тоном Эдик добавил: — Прошу обыскать меня при свидетелях и запротоколировать, что никакой наркоты при мне нет.

— На этот раз, Эдик, на тебе не наркота, а убийства висят, — внушительно произнес подполковник, — тебе явно вышак корячится.

Эдик по-прежнему улыбался:

— Ладно, не пугай, начальник, не пацан зеленый!

— В машину его и в управление, — приказал камуфляжным ребятам с автоматами подполковник и стремительно вышел из тесного помещения поста ГАИ.

* * *

Эдик сидел в камере, прокуренной, с тяжелым спертым воздухом, в окружении таких же, как он, бедолаг и напряженно думал о случившемся. Подполковник Субботин — а это был он — его долго допрашивал, почти сутки продержал у себя в кабинете. Эдик больше хохмил и косил под дурачка. Ничего не знаю, ничего не понимаю. Пару раз выведенный из себя подполковник съездил ему по морде. Каждый раз удар был хороший, чувствительный, и Эдик очень долго отходил от него. Про себя он уже в который раз поклялся, что при первой же возможности пришьет этого Субботина. Никаких сил, никаких денег не пожалеет, но доберется до горла этой гадины. Вот только как и когда? Этот вопрос мучил его все сильнее. Его обвиняют сразу по шести статьям Уголовного Кодекса, и все статьи такие зубодробительные. Если судья женщина будет, как бы в обморок не упала.

Эдик понимал, что ему не отвертеться. Если не вышку, то уж в лучшем случае пятнашку свою схлопочет. Правильно говорит Субботин, фактов и улик предостаточно. Слишком уж давно им, Эдиком, занимаются здесь в Управлении по борьбе с организованной преступностью, материала на него накопили предостаточно.

Еда в тюремной камере, как всегда, отвратительная — селедка, почерневшая от времени картошка, к ней кусок хлеба и кружка воды. В углу, на параше, кто-то вечно на корточках сидит, оправляется, еще больше воздух портит. От всего этого Эдик уже отвык, словно и не было подобных камер в его непутевой жизни. А главное, нет возможности курнуть косячка или уколоться. От этого Эдик особенно страдал. И это только начало, а когда от длительного воздержания начнется настоящая ломка, — вот тогда он даже　не представляет, что будет делать. От этой мысли становилось дурно. В тюрьме теперь ему не выжить, здесь он загнется.

На третий день его привели к следователю, мужчине средних лет с внимательным цепким взглядом. Сразу видно, такого не проведешь. Но сдаваться не хотелось, и Эдик снова молчал.

— Гражданин следователь, у меня голова раскалывается, можно обратно в камеру, в следующий раз я буду готов.

— Хорошо, — сухо ответил следователь и вызвал конвой. Эдика отвели обратно в камеру.

Всю следующую неделю на допросы его не вызывали. И этим Эдик был сбит с толку. Там, где-то далеко за стенами его тюремной камеры, что-то случилось, он это чувствовал. А дальше произошло чудо.

Охранник с грохотом отворил дверь и зычно выкрикнул фамилию Эдика.

— Давай, собирай вещи и на выход. Ты свободен.

— Что??? — не поверил Эдик услышанному.

— Давай, собирай монатки, нечего казенные места занимать. Дармоеды! Работать не хотят! — ворчал охранник.

Эдика отвели в какую-то служебную комнату. Там его ждал пожилой седовласый еврей — маленький, худенький, с большим мясистым носом и очень живым, подвижным лицом.

— Здравствуйте, я ваш адвокат, Зальман Илья Абрамович, я буду вас защищать.

Адвокат говорил громко и четко, в его голосе чувствовалась какая-то торжественность, словно он вещал с трибуны.

— А для начала я вас поздравляю. Вам изменили меру пресечения на подписку о невыезде. С сегодняшнего дня вы свободны.

От удивления у Эдика вытянулось лицо, а внутри уже клокотала ничем не сдерживаемая радость. Произошло чудо, самое настоящее чудо, которое бывает только в сказках. Сейчас Эдик готов был обхватить этого худощавого адвоката, подкинуть в воздух, а затем смачно поцеловать его в зад. На свободу! Да такого не может быть! Неужели это не сон?!

Пожилой еврей продолжал говорить:

— Следователя мы уже заменили. Три статьи обвинения сняли. Ничего, мы еще призовем этих горе-сыщиков к ответу! Мы в пух и прах разобьем все их обвинения и нападки на честного человека. Право и закон будут торжествовать! Здесь им не частная лавочка, привыкли законы попирать! Но ничего, мы им покажем!

Эдик улыбался. Он был полностью с ним согласен. Конечно, мы им покажем, главное только, чтобы это был не сон. Просыпаться в той самой камере жутко не хочется.

Но это был не сон, а самая настоящая действительность.

Эдик шел длинными коридорами тюрьмы и думал о свершившемся чуде. Он даже не мог об этом мечтать. Его кто-то спас. Кто-то вытащил его отсюда. Заплатил большие деньги и нашел этого замечательного еврея-волшебника, который сделал свое дело. Кто же это — Крест, Султан, Жора, Фейруз?..

— Батя, а кто тебя нашел? — спросил Эдик у адвоката. — Кто вытащил меня из этого дерьма?

Пожилой еврей сделал неопределенный жест:

— Я думал, молодой человек, вы его знаете. Видно, у вас много друзей, можно только позавидовать. А вот мы, старики, уже никому не нужны.

— Так кто?

Адвокат пожал плечами:

— Обычный клиент с деньгами, для которого нет ничего невозможного. Я думаю, вы сегодня с ним увидитесь.

— Хорошо, спасибо тебе, отец. Сколько я должен?

— Нисколько. За все уплачено.

Они вышли из мрачного красного кирпичного здания тюрьмы. Адвокат повернулся к Эдику:

— Ну, молодой человек, меня ждут другие дела, не менее важные, чем ваше, так что должен откланяться.

При виде адвоката из близстоящей иномарки проворно выскочил молодой парень — водитель и услужливо открыл перед своим патроном дверцу.

— Спасибо еще раз, батя, по гроб жизни обязан, если что…

Адвокат понимающе кивнул и неторопливо уселся на переднее сиденье автомобиля. Парень бесшумно захлопнул за ним дверцу, обошел машину и запрыгнул за руль. Эдик проводил взглядом удаляющуюся иномарку со своим спасителем и медленно пошел в другую сторону.

Свобода пьянила и радовала. Кругом сновали люди, которые не обращали на Эдика абсолютно никакого внимания, мимо проносились потоки легковушек. И никто не пытался схватить, задержать его. Словно и не было этой недельной　отсидки в вонючей тюремной камере и всех этих жутких обвинений. Не было ни Субботина, ни следователя, вообще никого и ничего не было. Как же это так они фраернулись? Видимо, что-то у них не получилось, не сработало…

Его мысли прервал притормозивший рядом с ним «Жигуленок». Эдик непроизвольно вздрогнул — нервы ни к черту — и, вытаращившись, долго смотрел на водителя. А тот улыбался, ждал.

— Эдик, ты чего, своих не узнаешь?!

Это был Боря. Полное лицо, черные вьющиеся волосы, блестящая в лучах солнца золотая оправа. Ну, конечно же, это Боря!

— Боря?! Ты?!

Эдик никак не ожидал его увидеть. Кого угодно, но только не его.

— Садись.

Эдик сел в машину.

— А где ребята?

— Не знаю, — ответил Боря, выруливая в среднюю полосу движения. — Наверно, у всех свои дела, а что?

— Значит, это ты нашел этого еврея и вытащил меня?

— Я, а кто же еще? Твои орлы на это не способны, мозгами не вышли. Да и, наверное, большого желания тоже не было.

— Как тебя понять?

— Так и понять. Мне даже никто помочь не захотел, когда деньги для прокурора собирал.

— Как так?

Лицо Эдика побелело от гнева. Он всегда заботился о всех, никаких денег для друзей не жалел, а вот стряслась с ним беда и…

— Ладно, не заводись, — успокоил его Боря. — Главное, тебя из этого домика вытащили.

— Спасибо тебе, братан. Честно говоря, не ожидал. Ты настоящий мужик!

— Я добро помню.

— Денег много стоило?

— Это мои проблемы.

— Не понял?

— Ты мне ничего не должен.

Эдик замолчал, он прекрасно понял Борю. В чем-то они были разные, а в чем-то очень похожи друг на друга. Первым прервал молчание Боря:

— Эдик, у меня для тебя две новости. Одна приятная, а другая нет. С какой начать?

— Давай с хорошей, дерьма за последнюю неделю я и так много выслушал.

— Хорошо. Можешь меня поздравить, наша «калифорнийская» компания умерла. Насовсем. Там, в багажнике, чемодан, такой невзрачный, серый, но очень большой. Как думаешь, что в нем лежит?

— Не знаю.

— Два миллиона восемьсот сорок три тысячи долларов. Налом. Бензин удалось продать оптом. За эту неделю, пока ты там отдыхал, горючка почти в два раза в цене прыгнула, так что мы еще и там наварили.

— Ух ты!

Такого Эдик действительно не ожидал. Боря все больше поражал его. Вот это — мужик! И из тюрьмы вытащил, и деньги привез. Его слово тоже крепкое. А ведь мог смыться. С такими-то деньгами у любого «крыша» поедет.

— Так что, если ты не против, — продолжал Боря, — сегодня их распилим. Как и договаривались, мои двадцать процентов, остальные твои.

— Ну, а вторая новость плохая, — помолчав, сказал Боря, — очень плохая. Даже не знаю, с чего начать.

— Что случилось? Говори, не тяни!

— Случилось самое страшное, Эдик. Понимаешь, в тот день, когда тебя прихватили, я очень долго думал и анализировал.

— О чем?

— Ну не о бабах же! Понимаешь, в тот день на тебя устроили облаву, именно на тебя. К тому же Крест сказал мне, что вас еще на улице у бани обстреляли какие-то джигиты на двух машинах?

— Да, это так.

— Это значит, люди Кальманского знали, что ты в сауне, поэтому к делу подключили не только своих братков, но и милицию. Тебя ведь РУОП взял, а они просто так улицы не патрулируют, других дел хватает. Не сложно догадаться, верно?

— Но откуда люди Кальманского… — Эдик не договорил.

— Вот и я тоже об этом подумал. Откуда они узнали про сауну? Странно как-то!

Сейчас Эдик во всех мельчайших подробностях вспомнил ту злополучную ночь. Милицейский пост. Субботин. Стоп! Субботин, когда Эдика сковали наручниками, приказал капитану сворачивать облаву. Он так и сказал — «мы его взяли». Значит, действительно искали именно его.

— А если они искали тебя, значит, их кто-то навел, логично? — закончил Боря и вопросительно посмотрел на Эдика.

— Логично.

— А если их кто-то навел, то этот кто-то знал, что ты поехал в сауну, правильно?

— Да.

Эдик мрачнел все больше, он уже понял, куда клонит Боря.

— А про сауну знали только Крест, Жора, Султан, Фейруз, ну и я. Ты по дороге кому-нибудь звонил, говорил, куда едешь?

— Вроде бы нет.

— Крест сказал, что не звонил. Ни ты, ни Жора, ни Султан, ни Фейруз никому не звонили. А люди Кальманского и РУОП узнали, где ты. Значит, тебя кто-то заложил. Из своих.

— Ты его вычислил?

— Да.

— Кто эта сука?

— Подожди. Возможно, я не прав, но послушай, как я рассуждал. У сауны тебя обстреляли вместе с Крестом, значит, маловероятно, что это был Крест. Уж он-то бы свалил вовремя и себя под пули подставлять не стал бы. Султан? Да, теоретически мог быть он. Но он вместе с Фейрузом как свиньи нажрались и вырубились в сауне. Телефон в сауну вы не брали, оставили в машине. Ни у Султана, ни у Фейруза не было возможности кому-то позвонить и намекнуть, где ты. Логично?

Эдик хмуро кивнул.

— Пойдем дальше. Жора. Он уехал раньше вас всех. После его отъезда все и закрутилось. Он мог позвонить людям Кальманского, мог предупредить их. По времени все сходится. Правда, есть одна странная деталь. Понимаешь, получается киллеры Кальманского усердно мочили вас во дворе, а в сауну, где преспокойно дрыхли Султан с Фейрузом, даже не заглянули. Хотя Крест мне рассказывал, что первая машина мчалась именно к сауне и, только заметив вашу тачку, резко затормозила. Значит, твоя машина им тоже была известна. Возможно, они подумали, что вы все вчетвером уже вышли из сауны, и в темноте не разглядели, что вас только двое. Но это только мое предположение. Поэтому первый кандидат в предатели — Жора.

— А кто второй?

— Я…

Лицо Эдика вытянулось. Боря серьезно посмотрел на него и кивнул головой.

— Да, второй кандидат именно я, потому что у меня нет никакого алиби. Если оставаться непредвзятым, то надо всех подозревать. Только тогда мы докопаемся до истины. Я тоже знал, что вы поехали в сауну, теоретически мог сообщить об этом Кальманскому,

Борис сделал паузу, долго молчал, потом продолжил:

— Но в каждом действии, в каждом поступке человека должна быть какая-то логика, так называемая причинная связь. Хотя, по Фрейду, не каждое наше действие объясняется логикой. Поэтому, что касается меня, то возникает вопрос, зачем мне это было нужно? Деньги? Да, возможно. Но, как видишь, я не только потратил свои, чтобы вытащить тебя оттуда, но и привез твои, все в целости и сохранности. Можешь пересчитать. Да и зачем мне сначала сдавать тебя людям Кальманского, а потом вытаскивать из тюряги? Нелогично.

Боря снова сделал паузу, потом медленно произнес:

— Итак, Жора. Какой мотив? Те же деньги. Кальманский мог предложить ему столько, что ваша дружба сразу бы встала на второе место. По крайней мере, другого объяснения я не вижу.

— Мне трудно в это поверить, — мрачно произнес Эдик. — Я для Жоры столько сделал. Я его из такого дерьма вытаскивал.

— Но ты понимаешь, что это сделал кто-то из нас, из четверых?

— Понимаю, больше некому, ты прав. Может, это все-таки Крест? Он мужик хитрый.

— А мотив?

— Деньги, да и на мое место забраться мог.

Боря с сомнением покачал головой:

— Я об этом думал. Не тот он человек. Ему при тебе хорошо, его все устраивает. Если он соскочит, хоть с какими деньгами, его очень быстро заметут. На свободе он долго　не продержится, он слишком криминален. И он это. прекрасно понимает. Он может быть только при ком-то, в команде, где есть «папа». Да и зачем ему садиться с тобой в машину, если он знал, что с минуты на минуту киллеры приедут? Алиби? Но ведь тот, кто тебя заложил, рассчитывал на успех. На то, что оправдываться будет не перед кем. Тем более в ту ночь Креста ранили в руку. Скорее всего, если это не Жора, то тогда Султан.

— Султан? — переспросил Эдик. — Да-а, хороши дружки. Но как это проверить, кто из них?

— Не беспокойся, у меня есть план. А сейчас давай завезем к тебе деньги, а то с такими суммами по городу мотаться, сам понимаешь.

Эдик махнул рукой.

— Не надо. Оставь их себе. Все.

— Но…

— Я сказал — оставь. Я добро тоже помню. Мне главное сейчас этого урода найти.

— Как скажешь. Тогда я завезу чемодан к себе.

— Давай…

Днем они пообедали в ресторане. Никому из своих Эдик звонить не стал, так посоветовал Боря. Вечером они подъехали к дому Жоры. Боря остановил случайного прохожего, предложил ему столько денег, что тот с радостью согласился выполнить любое поручение. Боря по сотовому телефону набрал номер Жоры, протянул трубку прохожему. Тот сосредоточился, ожидая ответа.

— Георгия можно позвать?

— Это я, — послышалось на том конце.

В машине была включена громкая связь, и Эдик с Борей хорошо слышали голос Жоры.

— Георгий, я от Игоря Петровича, случилось непредвиденное, Эдика выпустили из тюрьмы.

— Кто это говорит?

— Я же вам сказал, от Игоря Петровича. Он просил передать, что Эдик все узнал… Сегодня он будет искать вас, вам надо срочно уходить.

— Но…

На том конце трубки слышалось тяжелое дыхание.

— Вам надо срочно исчезнуть, а там мы решим с ним вопрос. Все остается в силе, вы поняли меня?

— Ага.

Боря нажал отбой, поблагодарил прохожего. Он прекрасно справился со своей ролью. Эдик сидел бледный, злой, пальцы слегка подрагивали, взгляд уставился в одну точку.

— Ну как, слышал? — спросил его Боря.

Эдик лишь еле заметно кивнул головой.

— Значит, я не ошибся, — произнес Боря, — это он. Кого вызвать из ребят?

— Не надо… Я сам.

В эту минуту из парадной показался Жора, на ходу застегивая молнию куртки. В правой руке у него виднелась огромная спортивная сумка «adidas». Жора торопливо подошел к своей машине, сел за руль и, не прогревая двигателя, рванул с места. Во всех его движениях чувствовалась торопливость и нервозность.

— За ним! — скомандовал Эдик.

Боря вырулил следом за «тойотой» Жоры.

— Запри его вон в том узком дворе, — сказал Эдик, когда преследуемая «тойота» завернула в одну из улочек.

Боря надавил до упора на газ, догнал машину Жоры, обошел ее и тут же подрезал дорогу. «Тойота», клюнув носом, резко остановилась. Жора уже открыл водительскую дверцу, чтобы выругаться и дать между глаз водителю — нахалу, но в следующее мгновение замер. Прямо перед ним стоял Эдик. Лицо холодное, взгляд пустой.

— Эдик?! Это ты?!

Эдик молчал, и от этого Жора еще больше занервничал, мышцы лица напряглись.

— Эдик, я… я не ожидал…

— Продал меня, сука? — наконец жестко произнес Эдик, словно кинжал вогнал ему в грудь.

— О чем ты… да я…

В руке Эдика мелькнул пистолет, поднялся до уровня головы Жоры, уставился в лоб.

— В глаза мне смотри, сука!

Это были последние слова, которые услышал в своей жизни Жора. Он хотел уже было сказать что-то в свое оправдание, умолять о прощении. Но выстрел оборвал все его мысли. Пуля угодила прямо в лоб, разрывая сознание нечеловеческой болью и задергивая черным занавесом его жизнь. Вторую и третью пули Эдик отправил ему прямо в грудь, когда он падал. Но этих выстрелов Жора уже не слышал…

Глава шестая

1978 год. Боря. Наташа

Когда Саня Малахов рассказывал друзьям о своей новой знакомой, которая очень походила на Анжелику, а те смеялись над ним, они, конечно же, были не правы. Если бы Наташа пришла тогда на встречу, тот же Вовка Марголин говорил бы совсем по-другому. Потому что Наташа в свои шестнадцать лет была действительно очень красивой и привлекательной девочкой. Высокая, стройная, с длинными белокурыми локонами вьющихся от природы волос, большими карими глазами с длинными ресницами, красивыми чертами лица. Почти все мальчишки в ее школе мечтали о ней. Но она была недоступной, хотя и отзывчивой на мальчишескую дружбу девочкой. Уже сколько ребят, считающих себя завзятыми донжуанами, проигрывали по-мальчишески глупые пари, заключенные со своими сверстниками. Переспать с ней не удавалось никому. Наташа умела отказывать, но так, что парню было совсем не обидно. Не то, что другие девчонки. После этих отказов ребята почти все поголовно влюблялись в нее еще сильнее, уже по-настоящему. Теперь каждый из них хотел только одного, чтобы Наташа посмотрела именно на него, именно с ним согласилась пойти куда-нибудь. На большее не рассчитывали.

В тот день, когда Наташа договорилась о встрече с Сашей Малаховым, она познакомилась с очень интересным человеком. Он был гораздо старше ее и казался ужасно взрослым по сравнению с ее ровесниками. Черные вьющиеся волосы, толстая роговая оправа очков, умные глаза. Сам он был немного полный, одетый в строгий серый костюм. Звали его Боря.

Старшая подруга Наташи познакомилась с Борей в институте. Она поступала, а он заканчивал. Она первая подошла к нему, стала спрашивать о приемной комиссии, в общем — разговорились. Боря ей понравился, и она сама предложила ему встретиться вечером у нее дома. Родители должны были уехать на дачу. Боря согласился, согласился сдержанно, словно только из вежливости принимал предложение.

Родители действительно уехали на дачу, но так некстати в гости зашла Наташа. Эта шестнадцатилетняя соплячка целыми пачками влюбляла в себя парней с их двора, поэтому подруга при ее появлении очень расстроилась. И что только в ней ребята находят? Тощая, высокая, волосы белыми патлами вечно растрепанные, краситься и то еще толком не научилась. И к тому же девственница. Ну кому такие нужны, ведь мальчишки хотят получить от девчонки все.

При появлении Наташи Боря ничуть не изменился. Не открыл глупо рот и не стал пускать слюни, вытаращив глаза, как это делали другие, стоило им впервые увидеть Наташу. Нет, Боря по-прежнему продолжал сыпать шутки, вспоминал смешные анекдоты и рассказывал об очень серьезных вещах. О древнем городе Трое, о прекрасной Елене, о странствиях Одиссея, о раскопках Шлимана. Историю древнего мира он знал в совершенстве, увлекался ею и мог часами говорить о разных интересных вещах. Обе девушки слушали его, затаив дыхание. Такого серьезного и интересного парня им еще не приходилось встречать.

Боря сказал, что сейчас после пятого курса ему предложили аспирантуру. А его больше интересует живое дело. Вот если бы представилась такая возможность махануть в какую-нибудь экспедицию, на раскопки. Но предки хотят, чтобы он обязательно пошел в аспирантуру. А расстраивать их не хочется.

Наташа стала собираться домой. Хозяйка обрадовалась, что они наконец-то останутся с Борей одни. Он обязательно уложит ее в постель, уж она постарается. Она почти влюбилась в этого умного и такого интеллигентного молодого человека. Вот предки наконец обрадуются, увидев, какого парня она подцепила, не то что ее бывшие дворовые хулиганы… Но ничего не вышло. Боря тоже встал и сказал, что ему пора. Неудобно так поздно оставаться у девушки дома, тем более когда она одна. Она с трудом сдержалась, чтобы не выкрикнуть — да брось ты, все удобно! Но, закусив губу, промолчала, с досадой наблюдая, как Борис надевает в прихожей ботинки.

Наташа шла по дорожке, которая вела к автобусной остановке, как вдруг сзади ее кто-то окрикнул. Она повернулась. Это был Боря. Раскрасневшийся, запыхавшийся и очень смущенный, он догнал ее и несвязно пробормотал:

— Я подумал нам с вами… с тобой по пути. Вы, то есть ты, не против? Можно, я вас провожу?

— Можно.

Наташа растерялась не меньше Бори. Она никак не ожидала, что он пойдет за ней. Он такой умный, серьезный. Среди ее друзей и ухажеров таких парней не было. К тому же он совсем взрослый, уже институт окончил. А она еще со школой не могла справиться. Все это ее смущало, особенно　то, как он смотрел на нее. Он просто пожирал ее глазами. Да и говорил он уже не так уверенно.

На автобусе они не поехали, пошли две остановки пешком. Боря о чем-то говорил. Об институте, о своих друзьях, о родителях. А она боялась что-то ответить, чтобы не показаться пустой и глупой. Этот парень излучал какую-то непонятную энергию, которая смущала и сковывала Наташу. Такое с ней было впервые.

Они подошли к ее парадной.

— Ну вот, здесь я живу, — сказала девушка.

Боря посмотрел на дом.

— Я даже не думал, что в таком обычном доме может жить такая красивая девушка.

Наташа потупила глаза:

— Ну, какая красивая, обычная.

— Нет, ты не обычная, ты божественно прекрасна. Я как увидел тебя, во мне все перевернулось. Я не знаю, как объяснить тебе…

— Что?

— Ладно, потом, — махнул он рукой и, собравшись с духом, произнес: — Наташенька, можно тебя пригласить на свидание?

Ее так еще ни разу не приглашали, обычно говорили: «давай встретимся» или «пошли в кино мотанем»…

— Да, — согласилась Наташа.

С того вечера они стали встречаться каждый день. Боря вел себя с ней совсем по-взрослому, не так, как мальчишки с их двора. Он не лез к ней с поцелуями, даже не пытался обнять, прижаться к ней. Он принес на их первое свидание три огромные длинные розы, а вечером, провожая домой, очень галантно поцеловал ей на прощанье руку. Она была потрясена и не спала почти всю ночь. Она понимала, что влюбилась. Влюбилась впервые в жизни.

Шли дни. И каждый был еще сказочнее предыдущего. Они ходили обедать в кафе, смотрели в кино французские фильмы, гуляли в парке. И все время о чем-то оживленно говорили, смеялись. Самое печальное было то, что приближался вечер и надо было расставаться. А расставаться Наташе очень не хотелось.

Через неделю он ее впервые поцеловал. В подъезде ее дома. И это тоже было очень красиво. Он даже спросил разрешения.

— Наташенька, я хотел у тебя спросить…

Она смотрела на его смущенное раскрасневшееся лицо своими большими красивыми глазами, и ресницы ее подрагивали от давно затаенного желания.

— Можно тебя поцеловать? — наконец пробормотал он.

— Да, — очень тихо ответила она и, закрыв глаза, подняла ему навстречу свои пухлые мягкие губки.

Этот их первый поцелуй был долгим, страстным. У Наташи даже закружилась голова от охватившего ее восторга. В эту минуту она поняла, что ни в чем не сможет отказать Боре, даже в том, в чем отказывала всем другим мальчишкам.

Но Боря не спешил переходить к более близким отношениям. Он так бережно и трепетно относился к ней, что об этом даже не было и речи. Она словно была для него маленькой девочкой. Такое отношение ее немного задевало, потому что ей самой уже хотелось большего.

Каждый раз, когда они уходили гулять вечером, Боря спрашивал у мамы Наташи разрешения. Маму это очень умиляло. Вообще, Боря ей очень нравился. Да и разве мог такой не нравиться чьей-то маме. Единственное, что смущало Наташу в такие минуты — ее квартира и ее собственная мама.

Они вдвоем с мамой жили в однокомнатной квартире, и жили очень бедно. Личная жизнь у мамы не сложилась, поэтому она стала все чаще пить и постоянно меняла работу. Последнее время она работала приемщицей стеклотары и по совместительству грузчицей. Наташе было очень стыдно за нее.

А ведь каких-то десять лет назад было все по-другому. Мама была красивой женщиной, одевалась ярко, эффектно. Мужики на улице проходу не давали. Они-то ее и погубили. Ей казалось, что ее муж неудачник, рядовой инженеришка. Подумаешь, он ее. любит! Ее все любят. Среди ухажеров такие солидные мужики попадались — с положением, с деньгами! И она стала гулять, сначала по-тихому, а потом почти в открытую. Муж долго молча терпел, но в конце концов все-таки подал на развод. Он хотел забрать дочь к себе, но жена не позволила. Наташа тогда пошла в первый класс и долго упрашивала маму не отпускать папу. Ведь она их обоих очень любила.

— Он нам не нужен, — резко отрезала тогда мать, — у тебя будет другой папа, лучше.

— Но, мамочка, я не хочу другого!

— Все, разговор окончен! Если я сказала, значит, так и будет!

Мама Наташи была волевой и решительной женщиной, она всегда делала все так, как считала нужным.

Первое время Наташа часто встречалась с папой. Он дарил ей красивые игрушки, покупал всякие сладости, поднимал ее своими сильными руками высоко-высоко, а потом так крепко прижимал к себе, что дух захватывало. Мать по-прежнему грязно ругала его и однажды даже влепила дочери пощечину за то, что та вздумала защищать этого мерзавца.

— Все мужики сволочи и кобели! — кричала мать в пьяном угаре.

Она уже начала потихоньку пить. Новый муж, на которого она так рассчитывала, до сих пор не появлялся. Теперь, разведенная, она была уже не такой желанной и не пользовалась прежним успехом. Всем ее ухажерам нужно было только одно — выпить, красиво провести в ее квартире время и обратно, к семье. Замуж она так и не вышла. Гонор пропал, красота с годами поблекла, а мечты так и остались мечтами.

Папа Наташи скоро уехал в другой город, очень далеко, куда-то в Сибирь. Там он женился, и у него родились двое детей — мальчик и девочка. Но свою старшую дочь он не забывал. Писал, ей теплые письма, присылал посылки. Но видеться теперь они больше не могли, слишком уж большое расстояние разделяло их. Зато алименты приходили исправно, и с каждым годом все больше. Он стал начальником цеха, потом заместителем генерального директора. И от этого его бывшая жена злилась еще больше.

— Кобелина, нашел себе помоложе! — кричала мать, когда приходил очередной квиточек с алиментами.

Повзрослевшая дочь в такие минуты ненавидела мать. Кто-кто, а Наташа хорошо знала, кто из ее родителей настоящий «кобелина». Она никогда не будет такой гулящей и пьющей, как ее мать. Она будет очень верной женой, будет сильно любить своего мужа и своих детей.

Борю мама Наташи ничуть не смущала, хотя иногда та представала перед ним в очень неприглядном виде. Видя в такие минуты расстроенное лицо Наташи, он как мог успокаивал ее:

— Не переживай, я все понимаю, родителей не выбирают. Она твоя мама, и я ее должен уважать.

За такие слова она была очень благодарна ему и еще больше любила.

Через месяц их знакомства он первый признался ей в любви, признался нежно, трепетно и очень красиво и предложил ей стать его женой. Она с замирающим от счастья сердцем ответила согласием. Она тоже любит его, сильно-сильно. Только вот жаль, что ей еще нет восемнадцати и их не распишут.

— Любимая, я буду ждать тебя хоть всю жизнь, — нежно целуя ее руки, шептал Боря. — Я хочу умереть в один день с тобой. Без тебя мне на этой земле не будет места! Я на все согласен, лишь бы быть с тобой.

Она нежно прижала его кучерявую голову к своей груди, ласково провела пальцами по его жесткой щеке.

— Боренька… любимый мой…

Они по-прежнему встречались каждый день и мечтали. Мечтали о будущей семье, заговаривали даже о детях, которых должно быть обязательно двое. Наташа в такие минуты всегда смущалась. Близких отношений у них пока не намечалось. А Боря с присущим ему практицизмом и рассудительностью предлагал ей обязательно родить двоих малышей. Кого именно, ему было все равно, но главное двоих.

— Я в семье один, — говорил он, — а одному так скучно. А как здорово, если бы был брат или сестра, пусть даже младшие. В школе я так завидовал тем, у кого есть брат, особенно старший. Ты ведь тоже в семье одна, разве плохо иметь Сестру или брата?

Она соглашалась с ним, а сама вспоминала свое невеселое детство. Оно у нее кончилось, когда мать прогнала из семьи отца и с головой ушла в гулянки. Уж больно ей хотелось найти достойного мужика, под стать ее красоте и прочим достоинствам. Но ничего не получилось, вместо этого она лишила свою дочь отца и счастливого детства. О каких братиках или сестрах можно было думать, когда мать частенько не ночевала дома, оставляя ребенка одного на всю ночь в пустой квартире. Утром она появлялась, зацеловывала несчастное личико дочери, обливая его слезами, и клялась ей, что такое больше не повторится. Но это повторялось снова и снова, и за это Наташа еще больше ненавидела свою мать.

Это случилось ровно через год. Наташа заканчивала десятый класс, а Боря первый курс аспирантуры. Его родители уезжали в командировку за границу на целых два месяца. Боря от радости был на седьмом небе. Он как очень послушный сын помогал им собираться в дорогу, потом проводил в аэропорт. Стойко выдержал все поцелуи и утомительное, с многочисленными наставлениями, сюсюканье матери, которая, как всегда, пустила слезу, затем крепко пожал руку отцу. Отец всегда вел себя более сдержанно и чисто по-мужски, за это Боря любил и уважал его. Даже тогда, в первом классе, когда Боря пришел из школы с синяком и встревоженная мать хотела пойти на следующий день скандалить к директору, отец остановил ее. Мальчик должен расти мужчиной и уметь постоять за себя, а не прятаться за мамину юбку. И Боря хорошо усваивал первые жизненные уроки. По совету отца, он смело давал сдачи обидчику и уверенно шел в атаку на того, кто обзывал его толстяком.

Из аэропорта Боря тут же позвонил Наташе:

— Наташенька, мои сегодня улетели, как я тебе и говорил, приезжай ко мне.

— Еду.

Через час она была у него.

Все-таки какое счастье быть вдвоем с любимым человеком. По телевизору показывали какое-то кино, на плите тихо урчал закипающий чайник, на столе уже приготовлен ужин, а напротив твоя любовь. И больше никого. На всем белом свете никого, кроме вас двоих.

— Давай зажжем свечи, — предложил Боря.

— Давай.

Боря принес два больших старинных бронзовых подсвечника в виде фигур мавров, держащих в каждой руке по факелу. Вставил новые свечи, зажег их, потушил свет.

— Как красиво! — лицо Наташи светилось в темноте счастливой улыбкой.

Боря достал из холодильника бутылку шампанского.

— За твои удачные экзамены, — сказал он, откупоривая упругую пробку шипучего напитка.

— С твоей помощью я любые экзамены сдам — и выпускные, и вступительные.

— Я и не сомневаюсь, ты ведь у меня умница.

Они ужинали, смотрели телевизор и оживленно говорили. Шампанское постепенно подходило к концу.

У Бориных родителей была большая трехкомнатная квартира, обставленная дорогой и со вкусом подобранной мебелью. Папа работал главным инженером кораблестроительного завода, часто ездил в заграничные командировки. Мама искусствовед, кандидат наук, специалист по голландской и фламандской живописи. Женщина она была властная и всегда старалась командовать мужем. Особенно она любила поучать и мужа, и сына правилам хорошего тона, ревностно блюдя в своем доме почти дворянский этикет. Честно говоря, Боре все это ужасно осточертело, но он был примерным сыном и с точностью выполнял все мамины наставления.

После ужина Боря расстелил в гостиной диван, сам собрался уйти спать в свою комнату. Но сейчас, когда Наташа вышла из ванной в одной ночной сорочке — такая свежая, желанная, с просвечивающими через тонкую ткань темными сосками грудей и треугольником волос между ног, Боря невольно остановился. На миг залюбовался ею, а потом порывисто обнял, и уже не смог оторваться. Прозрачная сорочка сползла вниз на ковер, а Боря все целовал и целовал ее. Потом он подхватил ее на руки и понес в спальню.

Она лежала с закрытыми глазами, запрокинув кверху руки, ждала. Он вмиг сорвал с себя одежду и опустился перед ней на колени, коснулся губами ее ног.

— Любимая… Наташенька… Я умираю без тебя…

— Иди ко мне.

Его рука неуверенно легла ей на живот, медленно сползла ниже. Остановилась, лаская пальцем ее влажную плоть. Неожиданно Боря замер, еле сдерживая себя, тихо зашептал:

— Наташенька… Любимая… Давай поклянемся Друг другу в верности. Вечной верности и любви. Я клянусь, что у меня ни одной женщины, кроме тебя, не будет… Если ты в себе не уверена, мы лучше не будем этим заниматься. По-другому я не хочу.

— Я клянусь тебе, — тихо, в тон ему прошептала девушка, — я буду верна тебе до самой смерти. И если меня хоть раз коснется чужой мужчина, пусть я буду самой несчастной женщиной на этом свете. Только ты, мой любимый, только тебя хочу я…

Она не договорила. Он вошел в нее. И боль разорвала ее откуда-то изнутри, из горла непроизвольно вырвался девичий крик. Крик боли и радости…

С того дня они почти каждый день занимались любовью. Первые дни они стеснялись друг друга, потом постепенно осмелели и стали экспериментировать. В эти часы они были самыми счастливыми людьми на свете.

Два месяца пролетело как два дня. Вернулись из командировки родители. Боря с цветами встречал их в аэропорту весь светящийся радостью. Мама удивленно взглянула на сына — что-то не похоже, что он так радуется их приезду. Значит, что-то другое.

— Боренька, что случилось, ты чему так радуешься?

— Мамочка, милая, я женюсь!

Взгляд мамы стал внимательным и строгим. А его радость так и рвалась из сердца, не было никаких сил ее скрывать. Так и хотелось закричать во все горло о своей любви. Да и в самом деле, чего тянуть, ведь Наташе через каких-то полгода восемнадцать, может, их и так распишут?

Но мама очень странно восприняла это известие.

— Да, я понимаю эту девушку. А кто у нее родители?

— Мамочка, ну какая разница, кто ее родители, если мы любим друг друга!

Отец поддержал сына. Ведь он же не на родителях женится! Но жена так властно посмотрела на мужа, что тот замолчал. Ладно, решайте сами.

— Борис, а как же аспирантура? — строго спросила мать.

— Я ее закончу, мамочка, переведусь на вечернее отделение, пойду работать.

— Работать? — лицо мамы недовольно скривилось. — Нет, ты должен закончить дневное отделение, на вечернем никаких знаний, уж я-то знаю.

— Ну хорошо, мамочка, закончу дневное.

Голос Бориса звучал уже более грустно. Зачем он сказал им об этом, а с другой стороны, сколько можно тянуть?! Ведь он же не мальчик, в самом деле! Пусть знают.

— И не забывай, Борис, мы же твои родители, мы хотим тебе добра. А девушки знаешь сейчас какие, сегодня любит, а завтра…

— Она не такая.

— А я ничего и не говорю. Познакомимся с ней поближе, узнаем ее родителей, тогда будем решать, что вам делать.

Как всегда, мама за всех все решала сама. Боря уже предвидел подводные камни. Наташина мама ей, конечно же, не понравится.

Будущие события подтвердили опасения Бори. Только он никак не мог предвидеть всю разрушительную силу их последствий. Бориной маме не просто не понравилась мама Наташи — она пришла от нее в ужас. Она и в дурном сне представить не могла, что ее сын, ее единственный сын — умница, породнится с этой семейкой алкоголиков и морально опустившихся уродов… Потому что мама Наташи в момент визита мамы Бори была, как обычно, не в очень хорошем расположении духа и такого порассказала про своего бывшего муженька! И алкоголик, и гулящая тварь, и даже вор! Боже, какой ужас! Правда, мать девочки имела в виду украденную им у нее молодость, но никак не то, о чем подумала другая мама.

Если сказать, что мама Бори была энергичной женщиной, то это будет не совсем точно. Она была сверхэнергичной. Она в момент растолковала аморфному супругу, с кем собрался связать свою жизнь их мальчик. Девочка с очень больной наследственностью и задатками алкоголички и наркоманки. Мама приврала, что девочка даже состоит на учете у нарколога. Для достижения цели — все средства хороши! И вранье тоже. Здесь уж не до интеллигентности и дворянского этикета. Здесь надо зубами вырывать их мальчика из объятий этой шлюхи. И отец ей поверил, он тоже стал противником этого брака. Он не хотел, чтобы его внуки были дегенератами. Целую неделю они говорили с сыном, в два голоса обрабатывая его. И Боря под их напором сдался, пообещал, что жениться не будет. Но мать видела, что он обманывает ее и по-прежнему встречается с этой вертихвосткой, поэтому решилась на хитрость.

Она торжественно объявила сыну, что рассмотрит возможность их брака, когда невесте исполнится восемнадцать. А пока на пару недель он должен слетать в Англию, попрактиковать свой английский. Она тоже полетит вместе с ним.

Боря поверил ей, ведь это же была его мать. Тем более что он никогда в жизни не был за границей. А Англия казалась такой далекой, капиталистической, где, как утверждала советская пропаганда, очень толстые буржуи и жиреют с каждым днем, а трудовой люд почти мрет с голоду　прямо на улицах. Да и, с другой стороны, что может случиться за эти две недели?

Билеты и паспорта уже были заранее приготовлены. Не успел Боря узнать эту ошеломляющую новость, как мама посмотрела на часы и строго сказала:

— Наш самолет вылетает через два часа, надо торопиться.

Служебная папина «Волга» уже ждала внизу.

— Но я хоть позвоню Наташе, предупрежу ее, — сказал Боря, подходя к телефону.

Но мама остановила его:

— Позвонишь из Лондона, какая разница, мы опаздываем.

Здание аэропорта, толпа народа в вестибюле, потом очень строгие пограничники. Самолет. И вот она — Англия.

Первое, что увидел Боря — полукруглое современное сооружение аэропорта, прозрачные огромные рукава, словно щупальца, протянулись к самолетам за пассажирами. На летное поле выходить не надо. Прямо из самолета ты оказываешься в помещении аэропорта.

Англичане все спокойные, уверенные в себе и абсолютно не обращающие никакого внимания на чужеземцев. Видимо, еще не знают, что ты из Советского Союза, иначе бы шарахались в сторону. Все-таки идеологические противники, разная экономическая система, разный строй. Боря — из передового Советского Союза, а они, бедные англичане, — из старого загнивающего капитализма. Но там же, в аэропорту, Боря почувствовал себя неловко, когда не сумел справиться с самой элементарной техникой в туалете. Он не смог включить воду в кране, а потом не понял, для чего рядом на стене висит белая сложная коробка, из которой торчит вафельное полотенце. В Союзе полотенец в общественных туалетах он ни разу не видел.

Пришлось дожидаться момента, когда кто-то будет мыть руки. Это оказался негр — молодой, симпатичный. Он вымыл руки, затем привычным движением выдернул белоснежный рулон ткани из замысловатой штуковины, небрежно вытер о него руки. Собрался уходить.

— Простите, сэр, — на ломаном английском обратился к нему Борис.

Негр удивленно посмотрел на молодого человека, пытаясь разобрать услышанное.

— Я прилетел к вам из Советского Союза. Меня зовут Борис. Я буду у вас учиться.

Словно по школьному учебнику выговаривал Боря заученные годами фразы. Негр удивленно смотрел на него. «Сейчас с испуга еще в сторону отскочит, — подумал Боря, — когда узнает, что я из Союза. Для них — мы все шпионы!»

Но негр не испугался, не отскочил. Наконец он с трудом догадался, кто перед ним, и на чистейшем английском начал шпарить.

— О, привет, друг, я рад тебя видеть. Я что-то слышал о Советском Союзе, это очень отсталая страна, где-то в Латинской Америке, кажется, рядом с Кубой. Вы еще с Фиделем дружите.

Боря был в шоке. Перед ним что, придурок?!

— Вы откуда приехали, сэр?

— Не называй меня сэром, дружище. Просто Джим. Я ни откуда не приехал, в Англии я живу, это моя родина.

— Да, но ваша историческая родина другая?

Негр плохо понимал собеседника, но зато улыбался своим шикарным белозубым ртом.

— Я англичанин, здесь родились мои предки, это наша страна. И я очень сочувствую Советскому Союзу, но вы держитесь, вы должны победить.

Боря был полностью сбит с толку. Почему этот чертов негр, который ни хрена не понимает по-английски, — как бы ужаснулась их училка английского, если бы услышала всю эту тарабарщину — сочувствует ему, белому советскому человеку?! Да и почему он, черт побери, должен держаться и кого должен побеждать?!

Англия поразила Бориса своей чистотой, уютом и богатством. Люди все довольные, приветливые. И они ничуть не боятся русских, не бегут от них, не прячутся, наоборот, улыбаются, вступают в беседу. А где же спрятались трудящиеся, где угнетенный класс? Странно, очень странно. У себя на Родине Боря слышал про эту страну совсем другое.

Вечером он прогуливался по маленькой улочке, со всех сторон сверкающей витринами магазинов. Наконец он заметил одного, а затем и второго нищего. Они спали прямо у закрытого входа магазина, накрытые каким-то тряпьем: у одного из них рядом стояла банка из-под колы. Настоящие нищие бродяги. Но уж больно они не похожи на трудящихся. Рядовые служащие магазинов и прочий трудовой　люд одеты чисто, аккуратно, после работы садятся в машины и разъезжаются по домам.

Боря, конечно, был не в том возрасте, чтобы верить официальной советской пропаганде. Как и многие другие граждане своей страны, он делал вид, что верит. Но чтобы врать настолько! Пожалуй, коммунисты совсем потеряли совесть. Странно, именно здесь, в Англии, Боря почувствовал себя свободным человеком. С англичанами можно было говорить о чем угодно, даже на запрещенные политические темы. Чувствовалось, что они очень любят свою страну, но смело критикуют свое правительство. В такие минуты Боря усмехался про себя — в Союзе за такие разговорчики лет восемь лагерей запросто схлопотать можно. Разумеется, за критику своего маразматического правительства, а не английского.

Про Наташу Боря постоянно помнил. Правда, позвонить ей он смог только на второй день, но телефон не отвечал. Боря не знал, что его папа, по заданию мамы, очень быстро связался с начальником телефонного узла. А главному инженеру — второму человеку крупного завода — не откажешь. Тем более просьба-то какая-то пустяковая, всего-навсего заменить номер телефона у какой-то гражданки, а старый оставить в резерве, месяца на два-три.

Через две недели мама Бори улетела обратно в Союз, одна, без сына.

— Боренька, тебе надо до конца года учиться здесь, папа с таким трудом выхлопотал тебе эту поездку.

— А как же Наташа, ведь я ее не предупредил.

— Ничего. Если любит, дождется, а если нет, то… — мама красноречиво развела руками. Спорить с ней было бесполезно. По своей напористости она скорее всего походила не на научного работника — искусствоведа, а на мощную директрису какого-нибудь крупного гастронома. За эту всепробивающую напористость Боря терпеть не мог свою маму. Чужое мнение для нее — ничто.

Боря, конечно, злился, но сделать ничего не мог. Ни паспорта, ни денег. Словно попал в золотой лабиринт, из которого нет выхода. Единственное утешение, что это Англия, а не какое-то там захолустье…

В группе, где учился Борис, было трое ребят и семь девушек. Все после институтов и, разумеется, не из простых семей. Взрослые-англичане почти не контролировали их, хочешь — занимайся, хочешь — нет, ты свободный человек в свободной стране и вправе делать и поступать так, как считаешь нужным. Единственное «но» — твои поступки не должны мешать другим и противоречить закону.

Каждый вечер, лежа в постели, Боря мысленно разговаривал с Наташей. Как она там без него, ведь телефон по-прежнему не отвечал. Боря объяснял это молчание происком спецслужб. Ведь это же Англия! Но ничего, скоро он вернется, а Наташа его обязательно дождется.

Письма из дома приходили регулярно, раз в неделю. Писала исключительно мама, папа делал приписки, и то изредка. Мама сообщила Наташе, что Боря уехал учиться в Лондон, все в порядке, девушка ждет его. В другом письме мама намекнула, что Наташа просила Борю ей не звонить. Боря напрягся, что за глупость?! Почему не звонить? И он каждый день с упорством одержимого заказывал разговор с Союзом, а очень вежливый английский служащий сообщал ему, что данный абонент не отвечает.

А вскоре мама написала такое, от чего Боря почернел от ужаса. Его Наташа, его любимая девушка, нашла себе другого парня и очень неплохо проводит с ним время. Ревность жгла его душу. Он не находил себе места. Как она могла, ведь она же поклялась! Он не хотел верить в это — мать явно хочет их поссорить. Но неужели она на такое способна, его родная и очень интеллигентная мама?!

В тот же вечер Боря с горя выпил со своими сокурсниками. Эта золотая советская молодежь уже давно вела себя так, как хотела. Девочки в открытую курили, флиртовали с молодыми людьми и смело соглашались лечь с ними в постель. Правда, три девчонки были действительно серьезными или делали вид.

В следующем письме мама сообщила, что Наташа собирается замуж. Когда смысл написанного дошел до его сознания, в голове что-то помутилось. Ему захотелось напиться так, чтобы полностью забыться, отключиться от этого несправедливого мира. И он напился.

Через три дня Борис переспал с одной из своих сокурсниц. Она давно уже смотрела в его сторону, завлекающе улыбаясь. И Боря потянулся к ней, уж слишком вызывающе выпирали груди из ее плотно облегающего платья, слишком сексуально и призывно смотрелись ее сверхобнаженные ноги.

Все случилось неожиданно быстро. Очередная вечерняя пьянка, Боря явно хватанул лишнего. Хотелось заглушить　боль, и он глушил ее неразбавленным джином. Потом медленный танец и откровенные объятия, жаркое нетерпеливое дыхание. Затем чья-то чужая комната и чужое обнаженное женское тело. И злость вперемешку с желанием.

Ему понравилось с той девицей в постели. Но в ту минуту, когда он лежал, блаженно закрыв глаза, отдыхая от бурного секса, он почувствовал в душе горечь. Горечь предательства и жуткой тоски. Ведь сейчас он предал Наташу, изменил ей, нарушил их клятву. А она сама? Она разве не нарушила? Он успокаивал себя, ругая ее. Но сердцем не верил в ее измену. Нет, Наташа не могла так поступить, ведь она любит его…

В следующем письме мама написала Боре, что Наташа просила передать ему привет, и если он хочет, она подарит ему свою свадебную фотографию. Боря был в бешенстве. Не нужна ему никакая ее свадебная фотография, и вообще, он о ней слышать больше не хочет! Единственное, о чем он сейчас жалел, так это только о том, что сразу не поверил своей маме! Ведь мама действительно желает ему добра и, конечно же, врать не будет. Да и как он мог сразу усомниться в своей родной маме?! Из-за какой-то потаскухи! И Боря, уткнувшись в подушку, тихо плакал. Плакал от бессилия, от того, что по-прежнему любил Наташу.

В ту ночь он снова занимался сексом с той самой девицей. Он просто замучил ее своей ненасытной мужской яростью. А девушке это явно нравилось, она получала огромное удовольствие от секса.

Еще через неделю Боря переспал с другой, такой же сексуально раскрепощенной девицей. Теперь уже он охотно принимал участие во всех пьянках и оргиях своих сокурсников. Учебе, как ни странно, это не мешало. Днем занятия, а вечером — потехе час.

Мама приехала только через полгода. Долго обнимала сына, целовала. Пошли разговоры о жизни, об учебе, о папиной работе… Потом Боря неуверенно спросил:

— Мам, а как Наташа?

Мама сделала такое лицо, словно она пытается что-то вспомнить.

— А, Наташа? Она давно вышла замуж и больше нам не звонит. Видимо, у нее все хорошо, — мама выдержала паузу. — Боренька, я тебя хорошо понимаю, тебе тяжело. Но пойми, она тебе не пара. Она совсем другой человек, а ты по молодости не мог это понять. Ты смотрел на нее влюбленными глазами, а все влюбленные слепые. Она не может без мужчин. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я?.. Кому нужны такие жены? А ты серьезный мужчина, и тебе нужна серьезная жена. Знаешь, как англичане говорят?

— Мой дом — моя крепость, — грустно произнес за маму сын.

— Вот именно. А с Наташей у тебя не крепость была бы, а ветхий карточный домик. При первом порыве ветра все рухнет. Случись что с тобой, и она уйдет к другому. А это гораздо больнее, поверь мне.

Мама обращалась к нему нежно, доверительно и была сейчас такая родная, близкая. И главное, она не командовала, она говорила на равных, как со взрослым мужчиной.

— А ты знаешь, Борис, в вашей группе Галю? — вдруг резко переменила тему разговора мама.

— Да, а что?

Боря никогда не замечал Галю и не обращал на нее внимания. Она была одной из тех самых девушек-скромниц, которые не очень-то любили шумные пьянки и тем более ни с кем не спали. Один парень попытался подкатить к ней, но она ему сразу же отказала. «Дикая», — решили ребята и больше не пытались уложить ее в постель. Хотя она была ничего — высокая, с длинными черными волосами, чисто русские прямые и правильные черты лица. Очки в некрасивой тонкой оправе несколько портили ее лицо. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что это слишком домашняя девочка из очень благополучной семьи.

— А ты сам не замечаешь? — в тон сыну спросила мать.

— Чего не замечаю?

Мама заговорщицки улыбнулась сыну. Ну как он может быть таким непонятливым?

— Она влюблена в тебя.

— Кто???

— Галя!

Боря, ничего не понимая, смотрел на маму, а та продолжала:

— Очень красивая девушка, я ее видела в аэропорту, и мальчики так на нее смотрят!

— Это на эту-то очкастую кобру!

— Не забывай, что ты и сам носишь очки, и они тебе очень идут. Плохое зрение не лишает женщину красоты и обаяния. Поверь, она очень красива, уж я-то в этом　разбираюсь. А твоим здешним приятелям она не пара, слишком для них горда и недоступна, поэтому они и считают ее очкастой коброй. Кстати, она собирается здесь ставить линзы, они даже не видны будут.

— Мам, откуда ты все это знаешь?

— В самолете я случайно познакомилась с ее родителями, кстати, очень приличные люди. Они-то мне все честно и рассказали. Их бедная девочка без ума от тебя, только про тебя в своих письмах им и пишет Если бы ты сделал первый шаг, ведь ты же мужчина, в конце концов…

Боря был ошарашен.

— Не знаю, — пробормотал он.

К Гале он был абсолютно равнодушен, но ее любовь льстила. Всегда приятно, что в тебя кто-то влюблен, что ты кому-то нравишься.

На самом деле Галя, конечно же, не была в него влюблена. Она вообще в свои двадцать четыре года была равнодушна к мужскому полу. Сначала родителей это устраивало, но потом стало тревожить. Как бы дочь в невестах не засиделась. А о хорошей паре своему подросшему ребенку и внуках мечтают все стареющие родители. Поэтому, когда в их доме раздался телефонный звонок Бориной мамы, а потом состоялось и знакомство с этой очень приятной семейной парой, родители Гали с удовольствием пошли на контакт.

В отличие от родителей Бори в доме Галиных родителей всем заправлял папа — заведующий отделом агитации и пропаганды обкома партии. Человек солидный, с высокой должностью. Свою стремительную карьеру партийного работника он сделал благодаря тестю — замминистра иностранных дел СССР. А уж тот в обоих внучках души не чаял.

Мама Бори очень просто объяснила свой визит. Их сын не равнодушен к Гале, поэтому хотелось бы познакомиться с семьей Галиных родителей поближе. Ведь их Боря очень серьезный мальчик, круглый отличник, почти без пяти минут кандидат наук, и уже подумывает о докторской, даже тему наметил.

Папа Гали сразу же вспомнил пословицу про ловца и зверя. Он давно уже мечтал о хорошем и серьезном зяте. Да и пора, давно пора, все-таки дочери уже двадцать четыре, а не восемнадцать. Но только вот кандидатов все не попадалось. А ему очень не хотелось, чтобы дочь вышла за какого-нибудь слизняка, который всю жизнь будет сидеть на шее родителей жены. Ему хотелось серьезного, крепкого зятя. Чтобы, в случае чего, — если он, не дай Бог, слетит с обкома, а деда выгонят на пенсию, — зять смог бы сам позаботиться о своей жене. Он и дочку-то отправил в Англию именно за женихом, лично изучил досье трех молодых людей и прекрасно помнил Борю. И вот все-таки птичка попалась в клетку.

Мама Гали, наоборот, была против скороспелого замужества старшей дочери, но в доме глава был папа, и с ним никто не спорил.

Папа Гали рассказывал родителям Бори последние обкомовские сплетни, рассуждал о светлом будущем страны, иногда вспоминал о своей замечательной и ненаглядной девочке. Он постоянно подливал в рюмку папы юноши хороший коньяк и сыпал тостами. «Попались, вы, мои голубчики, ох, попались!» — думал про себя улыбающийся папа Гали и не знал, что то же самое думала сейчас улыбающаяся Борина мама.

Она тоже, как хороший шахматист, давно просчитала вперед всю партию и все выгодные ходы. И королевой, во всей этой многоходовке, конечно же, была Галя. «Если породниться с ее семьей, — думала Борина мама, — то это будет очень недурно. Наконец-то можно будет сплавить на пенсию упорно держащегося за свое кресло шестидесятипятилетнего генерального директора мужа. А уж на должность генерального, известно, первый кандидат — главный инженер. Тем более у него такой прекрасный и перспективный возраст — сорок семь лет. Самый сок, самый цвет для мужчины. Такими темпами он еще и в министерское кресло сядет. Ну, а что касается Бори, то кандидатская у него в кармане, а там — ближе к тридцати — и докторская обеспечена. С таким-то стартом, ох, как высоко взлететь можно!»

Папа Бори был против решения своей жены. Неудобно как-то все это. Но в доме командовала жена, и он, как всегда, подчинился.

— Нашему Бореньке нужно высшее общество. Помнишь ту шлюшку, с которой он связался, из семьи алкоголиков? Хочешь, чтобы твои внуки болезнью Дауна страдали?! Вот то-то, слушай меня, дорогой.

Дальше пошли разговоры про директорское кресло. Ну как ей, этой женщине объяснить, что не хочет он быть директором, что его начальник очень неплохой мужик и вполне его устраивает. И вообще, откуда у нее все это　пакостное презрение к рабочему классу, стремление еще выше залезть, в так называемое высшее общество.

Папа Бори прекрасно помнил свою послевоенную юность. Он — деревенский паренек, у которого за душой ничего, кроме родного завода. Она — студентка, городская девчонка из очень бедной семьи. Правда, она еще тогда сразу поставила условие — если он поступит в институт, тогда она выйдет за него замуж. Он ее сильно любил, поэтому подчинился и поступил на вечернее. С тех пор, не переставая, она командовала им. Даже тогда, когда он встретил другую и хотел развестись с ней, она не позволила, не отпустила его. Удержала уговорами и слезами — бедный их сын Боренька, их квартира, его карьера! Ведь он уже почти начальник отдела, кандидат в члены партии, а развод может сильно ударить по нему. Тогда он впервые в жизни вскипел — плевать ему на квартиру, пусть забирает все, плевать на карьеру и партбилет. И она прибегла к последнему и очень проверенному способу — семилетний сынишка крепко обнял отца за шею, прижался к нему и, плача навзрыд, попросил не оставлять его и маму, ведь они так любят его! Сердце отца дрогнуло, и он сдался. Но твердо решил развестись с ней, когда сын станет взрослым. И вот теперь новая авантюра мамы с поиском подходящей невесты Боре… Как ему все это надоело! Когда же кончится завод ее безумной активности?!

Папа Гали и мама Бори прекрасно поняли друг друга. Опытная женщина намекнула мужчине, что неплохо бы подготовить девочку, поговорить с ней. Партработник улыбался, да что он — мальчик, что ли, таким вещам его учить не надо! Такой стране мозги засрали, а уж со старшей дочерью как-нибудь справится. Договоренность была достигнута. Двое родителей, не мешкая, вылетели в Лондон.

В самолете папа Гали, косясь на стройные ноги своей попутчицы, вдруг подумал: «Эта дамочка хоть и в возрасте, а собой ничего, может, ее того, шпокнуть в гостинице, в Лондоне?» Мама Бори своим женским чутьем угадала мысли своего собеседника, ведь не напрасно же она целых два часа наводила марафет, изо всех сил прихорашивалась, молодилась. Она повернулась к своему попутчику и интригующе улыбнулась ему. Если он умный, то догадается. Она тоже не прочь посетить его номер в гостинице. Только с одним условием, чтобы первый шаг сделал он и чтобы все было красиво. Сама она укладывать его в постель не собирается.

С того дня мама Бори стала чаще прилетать к сыну в Лондон, почти раз в месяц. А вместе с ней к дочери зачастил и папа Гали.

Сама Галя после того первого визита родителей стала другой. Она смотрела на Борю теперь более пристально, словно владея какой-то его тайной. Через неделю он пригласил ее в кафе. Она улыбалась ему странной, радостной улыбкой и очень вежливо слушала его. Ему было чуточку неудобно, ведь она знала, что он спал с теми двумя девицами из их группы. Но она делала вид, что не знает, значит, она действительно влюблена в него!

В один прекрасный день Галя пришла на занятия без очков. Ярко накрашенная, с красиво уложенной пышной прической. Ребята дружно открыли рты. Настоящая красавица!

— Ого! — толкнул в бок Борю приятель, кивая головой на девушку. — Во, Галка дает! Я ее такую точно бы оттрахал!

Кулаки Бори непроизвольно сжались, он почувствовал ревность. А приятель, как назло, продолжал:

— А какие у нее ножки-то! И грудь ничего. Слушай, ее просто не узнать. Нет, ее надо обязательно трахнуть. Она просто персик!

— Вот я этим и займусь, — обозлился Боря.

— Только я буду первым, — весело подмигнул парень и смело направился к Гале.

Этот разговор еще больше подстегнул Борю. Он никогда и ни с кем не делился своими женщинами, а уж если она в него влюблена, она должна быть его. Только его и ничьей больше.

Галя отвергла ухаживания приятеля и согласилась погулять вечером с Борей. Его самолюбие было удовлетворено

Они сидели за столиком в одном из открытых уличных ресторанчиков и не спеша потягивали кофе.

— А почему ты без очков? — спросил Боря.

— Ты разве не заметил?

— Нет, а что?

— Я поставила линзы.

— Да? Совсем не видно.

— Хочешь себе такие заказать?

— Не знаю, не думал. Говорят, мне идут очки.

— Да, это верно. Лично мне с очками ты больше нравишься.

— А ты мне без очков.

— Я знаю.

Боря вопросительно посмотрел на нее.

— Мне не идут очки, просто я всегда была равнодушна к своей внешности. Не любила краситься.

— А что же случилось теперь? — спросил Боря и осекся.

Какой он идиот, забыл, что она влюблена в него? Она улыбнулась ему мягкой улыбкой. Неужели он не понимает? Если он влюбился в нее, то она должна выглядеть соответствующе. Когда папа впервые сообщил ей эту новость, она совсем по-другому посмотрела на Борю, которого раньше даже не замечала. А он действительно ничего, только слишком серьезен.

В ту же ночь они оказались в одной постели. Галя не была девственницей, и это очень разочаровало Борю. Он считал ее именно таковой. Она смело призналась, что у нее было несколько парней, но их она не любила, а в постель с ними ложилась просто так, из любопытства. А вот он, Боря, ей нравится, и в постели с ним хорошо.

Через месяц снова прилетела мама. На этот раз она была в курсе дел сына.

— Я рада, что у тебя с Галей все хорошо складывается.

— Что складывается? — не понял Боря.

Мама посмотрела на него так, как смотрела раньше, в школе, когда он задавал не по возрасту глупые вопросы.

— Борис, ты уже взрослый человек и должен понимать, если у тебя с девушкой близкие отношения, то вы должны пожениться. Ведь у вас с Галей близкие отношения?

— А зачем жениться?

— Так принято в хороших семьях, мой дорогой, — напирала мама.

Если бы она знала, со сколькими девушками у него были близкие отношения! На всех жениться, что ли? Да, Галя ему нравилась. Симпатичная, умная, с ней приятно провести время, в постели никогда не отказывает. Но чтобы жениться?! Нет, он даже не любит ее. Они просто дружат и трахаются, вот и все. А эти предки живут какими-то старыми дурацкими понятиями и из всего делают проблему.

— Мама, я не собираюсь на ней жениться.

— Боря! — повысила голос мама и очень по-деловому, словно на дипломатическом рауте, произнесла. — Подумай о своей карьере. Ты же очень хотел защитить кандидатскую, хотел работать у профессора Афанасьева. Ты прекрасно знаешь, кто ее родители. Так что не дури, второго такого случая не представится. И подумай о папе.

— А при чем тут папа?

— При том, — мама сделала очень выразительный жест. — Его в скором времени могут назначить генеральным. Разумеется, не без помощи Николая Петровича. Ты же прекрасно знаешь, что он в обкоме не последний человек, я с ним уже обо всем договорилась.

Мама неожиданно замолчала, поняла, что с последней фразой поторопилась. Борис внимательно посмотрел в лицо матери. Такой деловой и рассудительной он ее еще никогда не видел. Как точно и грамотно она все рассчитала! Ай да мама, ай да молодец!

Боря действительно хорошо представлял все те перспективы, которые открывались перед ним, женись он на Гале. А может, и вправду попробовать?

На следующий день после этого разговора он вместе с Галей поехал в гостиницу, где остановился ее отец. Они сидели в холле гостиницы и ждали, когда Николай Петрович спустится. Договорились встретиться в одиннадцать, но они приехали на полчаса раньше.

— Мои предки хотят, чтобы мы поженились, — неожиданно совсем по-мальчишески произнес Боря.

— Да?

— Ага.

Лицо Гали вспыхнуло, ее тоже смутило такое начало.

— Ну, и что ты им сказал?

— Сказал, что люблю тебя, — соврал Боря и хотел развить тему на предмет неготовности со своей стороны к семейной жизни, но Галя опередила его, сказав фразу, которую в таких случаях говорят почти все женщины:

— Раз любишь, то женись, а то за другого замуж выйду.

— Да?

Галя ничего не ответила, лишь высокомерно посмотрела на него и отвернулась. Он смущенно откашлялся.

— Галечка, да нет, ты не подумай, я бы с удовольствием на тебе женился… если бы ты согласилась.

— Сперва предложение надо сделать.

— Хорошо…

И Боря почувствовал, что попался. Попался полностью и трепыхаться было бесполезно. Галя тоже хочет за него замуж, так же, как и его мама. Только он один этого не хочет.

В вестибюле показался Николай Петрович. А рядом с ним — Боря сначала глазам своим не поверил — его мать. Залитое румянцем лицо, довольная улыбка не сходит с губ, сама вся расфуфыренная, словно только что с приема английской королевы.

Николай Петрович за руку поздоровался с Борей.

— Ну, молодой человек, как у вас идут дела, какие планы на будущее?

— Спасибо, все хорошо.

— Наши дети, наверное, скоро преподнесут нам приятный сюрприз, — вмешалась в разговор мама Бори.

— Да? Какой, интересно?

— Сын сказал, что собирается сделать вашей дочери предложение.

— Да?

Мужчина попытался выдавить на своем лице удивление, но это у него плохо получилось.

— Ну, молодой человек, вы меня действительно удивили. Впрочем, я не против, лично мне вы очень нравитесь.

— Спасибо, — снова вежливо поблагодарил Боря. — Я, собственно, уже сделал предложение вашей дочери.

— Да? И что она ответила?

— Обещала подумать, папочка, — вмешалась в разговор Галя.

Настроение ее сейчас было поганое, она, как умная женщина, прекрасно понимала, что Боря не собирался на ней жениться. Ему просто нравится с ней заниматься сексом, и больше ничего.

— А чего думать? — весело произнес папа. — Я бы на твоем месте и думать бы не стал. Да с таким молодцом, да я бы…

Мужчина был явно навеселе. Только сейчас Боря уловил это. Странно, что делала мать в его номере в такую рань? Там, у себя дома, она раньше десяти не просыпалась.

— Ну, дети мои, тогда приглашаю всех в ресторан, — продолжал Николай Петрович, — такое дело надо отметить…

Глава седьмая

1978–1981 годы. Вовка

У Вовки Марголина должен был на следующий день состояться ответственный матч. Если он выиграет его — а он его выиграет точно, сомнений нет, — ему наконец-то присвоят звание мастера спорта по боксу. Он уже бил многих мастеров спорта, но чтобы получить самому это почетное звание, нужно определенное количество побед и участие в очень важном соревновании на уровне города.

Накануне он получил диплом. Четыре года учебы в ПТУ позади, проклятые экзамены тоже. Даже не верилось. Потом был выпускной вечер. Он пришел в училище вместе с Машей и Сергеем. Сергей знал почти всех его друзей из группы.

Оглушительно гремела музыка, ребята втихаря опустошали одну бутылку вина за другой и снова снаряжали гонца до ближайшего магазина. Вовка выпил стакан, больше не стал. Напиваться не было никакого желания, хотелось потанцевать с Машей.

Она любила танцы, особенно быстрые, и танцевала очень хорошо, красиво. Мальчики засматривались на нее.

Потом всей группой сфотографировались у входа в училище. Фотограф уже хотел свернуть аппаратуру, когда к нему подошел Вовка:

— Слушай, батя, сними нас за отдельную плату.

— Это пять рублей будет стоить, молодой человек.

— Плевать.

Они встали втроем. В центре Вовка, одной рукой обнимает за плечо Машу, другой Серегу.

— Подождите, — крикнула фотографу Маша и повернулась к Вовке, — давайте, я в центр встану.

— Хорошо, — согласился Вовка.

Она встала в центре, взяла ребят под руки. Все трое замерли и, счастливо улыбаясь, ждали фотографа.

— Внимание, снимаю, — произнес тот, и яркая вспышка ослепила их.

— Завтра фотографии будут готовы.

— Спасибо, — поблагодарил его Вовка, и они все втроем направились обратно на праздничный вечер, туда, где гремела музыка и слышался в микрофон голос Аркани, который очень здорово косил «под Битлов».

Арканя тоже учился вместе с Вовкой — пошел за компанию — и был руководителем вокально-инструментального ансамбля училища.

После выпускного вечера Вовка привел Машу к себе домой. Мать работала в ночь, и дома никого не было.

— Позвони своим, скажи, что не придешь сегодня.

— Вовочка, милый, не могу, они волноваться будут.

— Ну, Маш, ну, пожалуйста, ну ради меня, ведь и так скоро в армию загребут.

— Ну ладно, — сдалась девушка, и Вовка тут же в прихожей набросился на нее.

Она по-прежнему будила в нем неудержимую страсть. Особенно, когда она была в летнем платье, с обнаженными руками и глубоким вырезом на груди. Он с ума сходил от близости ее тела.

Сначала они любили друг друга стоя прямо в прихожей. Маша обвила его сильное мускулистое тело ногами и повисла на его шее. Он почти не чувствовал ее веса, как первобытный зверь дико входил в нее и все не мог утолить свою страсть. Она еле слышно постанывала, глаза закрыты, волосы растрепаны.

— Вовочка… милый мой… как хорошо…

— Любимая моя… мы будем жить с тобой вечно, и вечно будем вместе.

Он легко, как пушинку, взял ее на руки, отнес в комнату, бережно уложил на постель. Сейчас надо немного отдохнуть, а потом, набравшись сил, он начнет второй раз. С Машей он мог заниматься любовью до шести раз за ночь. Ни одна другая женщина раньше его так не возбуждала.

В эту ночь он побил все рекорды, под утро закончил в седьмой раз. Все тело мгновенно налилось свинцом, жутко хотелось спать.

— Проклятье, в двенадцать у меня соревнования, — устало произнес он.

— А ты не ходи.

— Не могу, иначе мастера не дадут.

— А зачем тебе это нужно, ты ведь и так сильный.

— Нужно, — упрямо ответил Вовка, опускаясь на подушку и засыпая богатырским сном.

Проснулся он в два часа дня. Маша тихо посапывала рядом, обняв его за шею. Сонно глядя на часы, которые стояли тут же у кровати, он присвистнул. Надо же так проспать! Ладно, плевать на эти соревнования. Как-нибудь в следующий раз. Зато целый вечер провел с друзьями, а потом всю ночь с Машей. А мастера до армии еще успеет получить. Вскоре проснулась и Маша.

Они сели завтракать, когда зазвонил телефон.

— Наверное, твои, — сказал Вовка и пошел в прихожую.

Звонили из военкомата.

— Это Марголин? В пять часов чтобы был на призывном пункте, сегодня вечером отправка.

— Как так сегодня,?

— Сегодня. И смотри мне, не придешь, с милицией доставят.

На том конце положили трубку.

— Да пошел ты, — сквозь зубы процедил Вовка и положил трубку на рычаг. Нашел, кого милицией пугать. Можно подумать, он от армии бегает.

— Вова, кто это? — послышался из кухни голос Маши.

— Из военкомата, сегодня забривают.

— Как так? — тоже удивилась Маша.

— Вот так, на месяц раньше. Ладно, раньше сядем, раньше выйдем.

— Вовочка! — Маша расплакалась и обняла его за шею, она никак не думала, что этот день настанет так скоро и что расставаться будет так тяжело.

За эти два года они стали как единое целое, и сейчас она не представляла себе, что останется одна, без него.

— Ладно, не плачь, — подбодрил ее Вовка, — я же не на войну ухожу, а всего лишь в армию.

— А вдруг тебя в Афганистан пошлют?

— Глупая, туда же профи направляют, да и то по их желанию. А я что — дурак туда напрашиваться?! Я еще с тобой пожить хочу, ты мне детишек кучу нарожаешь. Нарожаешь?

— Да, Вовочка, нарожаю, — тем же грустным тоном ответила она.

Вовка позвонил домой Сереге, тот был еще в школе.

— Передайте ему, если успеет, пусть на призывной приходит, в нашем районе… Да, сегодня забирают… Спасибо… До свидания.

Серега успел. Запыхавшийся влетел в самую толпу ребят, ждущих автобус, и стал крутить головой.

— Серега! — откуда-то сбоку раздался Вовкин голос.

— Вовка!

Они обнялись. Вовка улыбался.

— Наши тебе привет передают, — сказал Сергей и принялся перечислять имена их друзей со двора. Друзей осталось совсем мало, многих еще в прошлом году призвали в армию. Подошел автобус.

— Останешься за старшего, — шутливо произнес Вовка, крепко пожимая руку друга.

— Ну, Машенька, давай, жди меня, — он обнял ее и уже в который раз впился в ее губы долгим поцелуем.

Окружающие призывники с завистью косились в его сторону. Немногих пришли провожать девушки, а уж такой красивой ни у кого нет.

— Обязательно жди меня, — на ходу говорил Маше Вовка, — даже если что случится, все равно жди, я вернусь, обязательно вернусь, слышишь! — и, запрыгнув на ступеньку автобуса, крикнул Сереге уже вполне серьезно: — Головой за нее отвечаешь! Если что, лично спрошу!

— Ладно, — прокричал в ответ Серега. — Возвращайся скорее.

Автобус тронулся, надсадно фыркнул выхлопной трубой и медленно, со скрипом стал набирать скорость, унося еще одного друга с их двора на далекую армейскую службу…

* * *

Всех призывников выгрузили на какой-то небольшой железнодорожной станции. Потом двое суток тряслись в поезде. Сопровождали их трое военных во главе с майором. Тот все подшучивал над призывниками:

— Что, невкусные макароны? Ничего, на армейских харчах еще отъедитесь, видите, какое пузо я себе в армии нажил? Ха-ха-ха!

Потом на каком-то маленьком полустанке их разделили. Вовку и с ним человек десять погрузили на армейский грузовик-фургон и отправили в часть.

Марголин попал в десант. Впрочем, его сразу приписали к этим войскам, и он был ужасно горд. Хотя, как говорили, на месте могли сто раз переиграть и засунуть куда-нибудь в пехоту или в какое-нибудь там ПВО. Не переиграли, и то ладно.

Часть была небольшой — двухэтажное казарменное здание, столовая, котельная, десятка три больших шатрообразных палаток, раскинутых прямо на голой земле, помещение караульной службы. Все эти строения ограждал высокий длинный забор, который, впрочем, при желании можно было запросто перемахнуть. Только зачем? Кругом маленькие деревушки и поселки, а до ближайшей железнодорожной станции километров тридцать, да и патруль там постоянно ошивается.

Вовку вместе с другими новобранцами поселили в палатке. В кирпичной казарме находились только старослужащие.

В палатке их поместилось ровно четырнадцать человек, вповалку друг к другу. Конечно, неудобно и тесновато, но за день они уставали так, что засыпали мгновенно, храп и сопение соседа ничуть не мешали. Надо было набраться сил, потому что завтра снова в шесть подъем. Десять минут туалет и одевание; потом построение, тридцатиминутная зарядка со всем набором силовых упражнений; затем занятия по военной подготовке; практика — сборка, разборка оружия; двухчасовая физподготовка с изматывающим бегом, полосой препятствий и рукопашным боем; снова теория, затем караульная служба и в 22.00 отбой. И так каждый день.

После «учебки» Вовка немного освоился, попривык. Первоначальные нагрузки уже не казались такими обременительными. Тем более ему — кандидату в мастера спорта по боксу. Все силовые упражнения он выполнял шутя — подтягивание двадцать раз, отжимание — пятьдесят, бег — пять километров, а вот с боевой подготовкой было хуже. Многие ребята стреляли лучше.

Иногда после отбоя к ним, новобранцам, приставали «старики». То сходи туда, то принеси что-то, то подшей воротничок, то постирай гимнастерку. Других унижений не было — чисто бытовые просьбы. Просто выполнять их было как-то противно. Вовка видел, как ребята прогибаются перед «стариками», молча выполняют их приказы. К нему пока не приставали, но он знал, что рано или поздно это случится. Хорошо еще, их непосредственный командир — старший сержант относился к «молодым» с пониманием, без дела не гонял, унизительных просьб не давал. Хотя его одногодки вовсю пользовались новобранцами словно денщиками.

Как то вечером после отбоя, обмыв по пояс тело и натянув гимнастерку, Вовка собрался уже идти к своей палатке.

— Эй, подожди! — окрикнул его кто-то сзади. Вовка оглянулся. Старослужащий, — из одного призыва с их старшим сержантом; Вовка уже хорошо знал их всех в лицо.

— На, постирай, — обыденно произнес солдат, протягивая Вовке свою перепачканную и пропахшую потом гимнастерку.

— Пошел ты! — бросил Вовка.

Парень опешил. Он был на целую голову ниже Вовки, но держался боевым петухом.

— Что? Что ты сказал, щенок?! — парень угрожающе шагнул к Вовке, потянул к нему руки. — Да я тебя…

Вовка коротким ударом по корпусу остановил парня, потом молниеносный боковой справа. Парень звучно шлепнулся о землю, застонал, но подняться уже не смог. Краем глаза Вовка заметил троих, спешащих к ним. Тоже «старики», и явно возмущены, один даже на ходу ремень сдернул, намотал на руку, только пряжка угрожающе болтается.

— Ах ты, сука, ты на кого руку поднял!

Вовка ловко отпрыгнул в сторону, пряжка со свистом полоснула воздух. Вовка сделал выпад и прямым правым врезал нападавшему между глаз. Тот как мячик отлетел от Вовкиного кулака и растянулся на земле. Вовка нагнулся, кулак второго противника ушел куда-то выше. Вовка тут же ответил ему по корпусу — один, второй, третий раз. Парень вмиг сломался пополам и плюхнулся на колени. Третий при виде поверженных дружков стал уже не такой агрессивный, смелости явно поубавилось.

— Эй, парень, ты чего!.. Ты че делаешь!.. Ты это…

Договорить он не успел. Вовка нанес ему серию ударов, прикрывая голову левой рукой и постоянно маневрируя. Парень, схватившись обеими ладонями за разбитое лицо, тут же отступил. Добивать его Вовка не стал. Лишь усмехнулся краем рта — тоже мне, десантура!

Ночью, когда все уже давно спали, на улице, перед входом в палатку послышался какой-то шум, чьи-то голоса. Вовка мгновенно проснулся, насторожился. Полог палатки откинулся, и луч фонарика неприятно ослепил Вовку. Он зажмурился и закрыл лицо, не понимая, что происходит. Если боевая тревога, то почему нет сигнала?

— Эй, приятель, ну-ка, вылезай живо, разговор есть!

Вовка все сразу вспомнил. Но ничего, просто так он им не дастся, они еще сломают о него зубы. Он быстро сунул босые ноги в сапоги, схватил лежащую рядом саперную лопатку.

— Подожди… я с тобой, — раздался в темноте чей-то голос.

— И я тоже… — откликнулся другой.

Ребята все знали и решили не оставлять Вовку в беде. Из палатки их вышло шесть человек. Но остальные тоже уже одевались, спеша на помощь своим товарищам.

На улице стояла толпа человек в двадцать старослужащих. Но они ждали только одного Вовку.

— Эй, шелупонь, давай назад, вам спать пора, а с этим мы без вас разберемся.

Но ребята не уходили, из палатки вылезли еще трое.

— Вам чего, непонятно? — грозно вышел на шаг вперед один из парней.

— Кто со мной разобраться хочет? — с вызовом произнес Вовка и устрашающе повел перед собой острием короткой лопаты. — Толпой только смелые, а один на один, слабо?!

Старослужащие опешили, но ненадолго.

— Ты сейчас, малец, мне договоришься! — послышался из темноты голос с кавказским акцентом.

Это был Магомет, или, как все его звали — Мага. Метр девяносто пять ростом, больше ста двадцати весом, накачанный до невозможности. Чемпион своей республики по какой-то национальной борьбе. В их части его знали все, его уважали и боялись. Даже Вовкин непосредственный командир — старший сержант Шпалов. Кстати, вот и он сам, собственной Персоной.

— Что здесь происходит? Всем разойтись! — послышался его зычный голос.

— А ну, заткнись! — резко осадил его кто-то из «стариков».

Из других палаток тоже стали высовываться любопытные головы. Что за шум? Что происходит?

Шпалов подошел ближе, очень быстро понял, что происходит. Постарался остановить разбушевавшихся одногодок:

— Ребята, ну что вы! Ну не надо. Это же молодняк! Ну за что?

— Он наших четверых обидел, — послышался возмущенный голос, — мы такое не прощаем! Сейчас всех, кто вылез, — всех накажем! Чтоб свое место знали.

— Рядовой Марголин, ты почему сегодня драку устроил? — строго спросил старший сержант.

— Я защищался, товарищ старший сержант.

— Молчать!

— Есть молчать! — Вовка звучно щелкнул каблуками и встал по стойке смирно.

— Шесть нарядов тебе вне очереди, парашу будешь драить!

— Есть!

— Ладно, Шпала, нам твой цирк неинтересен, отвали, — произнес кто-то из старослужащих, — сейчас мы его по-своему накажем, а потом ты будешь воспитывать.

— Ребята, — голос старшего сержанта приобрел просящие интонации, — ну я ему и так шесть нарядов влепил! Ну не надо!

— Товарищ старший сержант, разрешите я буду защищаться? — спокойно произнес Вовка.

Шпалов удивленно посмотрел в его сторону. Он что, дурак?! Не понимает, что его сейчас просто затопчут, как муравья! «Старики» весело засмеялись.

— Во, шнурок, дает!

— А ну, заткнитесь! — резко оборвал всех Мага и вышел вперед прямо к Вовке. — Я вижу, ты смелый пацан. Если минуту против меня продержишься, обещаю — никто тебя больше пальцем не тронет, — и Мага кивнул на столпившихся сзади товарищей, — а если посмеют, я лично накажу.

— Как драться будем, Магомет? — по-деловому спросил Вовка, опуская вниз лопату.

— А как тебе больше нравится, так и будем, — Магомет стал стаскивать с себя гимнастерку, затем сапоги.

Вовка тоже стащил рубаху, схватился за голенище сапога.

— Не надо, — остановил его Мага, — ты можешь не снимать их, разрешаю.

Вовка посмотрел на Магомета, на его широченную богатырскую грудь, усмехнулся:

— Нет уж, я так не привык, честно будем драться, на равных.

И Вовка продолжил дальше стаскивать сапоги. Теперь пришла очередь удивиться Магомету.

— Ну, ты даешь! — только и хмыкнул тот.

В следующую секунду Вовка стоял перед ним босиком, в одних штанах и в полной боевой готовности. Магомет еще раз удивленно крякнул и принял борцовскую стойку,　выставив вперед свои огромные ручищи. Вовка настороженно ждал атаки. Магомет прыгнул к нему и, обхватив туловище, крепко сжал. Вовка почувствовал, как его ноги оторвались от земли, все кости болезненно затрещали, руки оказались беспомощно прижаты к туловищу. Такой чудовищно смертельной, удушающей хватки ему еще ни разу в жизни не приходилось испытывать. Перед глазами поплыли красные круги, еще мгновение, и он потеряет сознание. Разве может быть у человека такая силища?! В последнюю секунду Вовка догадался боднуть противника головой — один, второй раз. Хватка ослабла. Легкие с шумом и облегчением тут же наполнились спасительным глотком свежего воздуха. Дальше думать и ждать было некогда, сейчас Магомет очухается, снова сдавит его в своих смертельных объятиях, тогда конец. А ведь еще и тридцати секунд не прошло, обидно!

Вовка лягнул противника коленом, затем ударил локтем в голову. Магомет не ожидал от него такой прыти и инстинктивно прикрыл лицо. Вовка тут же отскочил в сторону, пытаясь восстановить дыхание.

— Магомет, — тяжело дыша, произнес Вовка, — ты сказал, можно по-всякому, так что извини… Может, бороться только будем?

Магомет тряхнул головой, вытирая из разбитой губы кровь.

— Нет, бей, как хочешь. Мне это даже нравится, наконец нашелся достойный противник.

Магомет снова выставил вперед руки для захвата и угрожающе двинулся на Вовку. Вовка отступал, сближаться с этой горой мышц было опасно. Магомет попытался достать его кулаком, но промазал, зато Вовкин кулак пришелся точно в цель, прямо в голову. Магомет шумно охнул и снова стал наступать. Вовка стал наносить ему удары ногами, не подпуская к себе на близкую дистанцию. Магомет яростно отвечал, но бил грубо, непрофессионально. Наконец Вовка улучил момент и заработал кулаками. Два удара пришлись точно в цель, Магомет зашатался и отступил. Шла уже вторая минута боя. Неожиданно Магомет отчаянно замолотил кулаками, наступая на противника. Вовка ловко отбивался, но один удар все-таки пропустил. От боли голова чуть не раскололась, вторым ударом Магомет свалил его с ног. Хотел уже навалиться сверху, но Вовка очень точно пнул его ногой в пах и откатился в сторону.

Бой продолжался минут пять с переменным успехом. Оба противника были уже все в крови, но каждый яростно стремился к победе.

— Все! — первым поднял руку Магомет. — Я больше не могу, устал.

Вовка не верил своим ушам, он уже готов был сдаться, ноги подкашивались от слабости.

— Ничья, — сдавленно выдавил из себя Вовка.

— Нет… ты победил, — шумно дыша, произнес Магомет.

— Нет, Мага, ничья.

— Ну, ты даешь!

Магомет радостно заулыбался и открыл Вовке свои объятия. И Вовка почти без памяти рухнул в них. Магомет громко смеялся и хлопал его по спине:

— Ты настоящий боец, я еще такого не встречал.

— Ты тоже, Мага.

С того дня Вовка стал героем номер один в их части. Теперь он сидел за одним столом рядом со старшим сержантом, и тот называл его только по имени — Володя. И никаких нарядов — ни тех шести, ни новых. Так распорядился Мага, потому что теперь они были друзьями.

Потом начались прыжки с парашютом и усиленная огневая подготовка. К концу дня указательный палец дрожал от напряжения, а в ушах еще стоял грохот автоматной стрельбы.

После «учебки» и тринадцати прыжков с парашютом Вовке присвоили звание сержанта, назначили командиром отделения.

Маша писала часто, почти два раза в неделю. Приходили письма и от Сереги и от матери. Но они писали реже. Да и зачем бумагу просто так переводить! Ведь у него все хорошо, все нормально, сколько можно одно и то же спрашивать и одно и то же отвечать!

Так прошел первый год службы. На погонах Вовки появилась еще одна нашивка — старший сержант.

Как-то вечером Марголина вызвал к себе их комбат — капитан Шилов.

— По вашему приказанию прибыл, товарищ капитан, — бодро отчеканил Вовка и щелкнул каблуками.

— Да ты садись, сержант, чего копытами бьешь, пол провалится.

Вовка робко сел на стул.

— Да ближе садись, ближе.

Вовка пересел. До их комбата было как до Бога, видели только в строю, да пару раз на учениях, вместе прыгали с парашютом. И вдруг — садись, да еще поближе!

Несколько минут капитан расспрашивал о всякой ерунде. О службе, о письмах из дома, о самочувствии, о настроении солдат в его отделении. Вовка чувствовал, что главное впереди.

— Кстати, Володя, ты знаешь, какая сейчас политическая обстановка в стране?

Комбат впервые назвал его по имени. Вовка в знак согласия кивнул головой, хотя ничего не знал. Обстановка как обстановка. Партия продолжает строить коммунизм, а советская армия охраняет мирный труд граждан. Леонид Ильич продолжает получать премии за выдающиеся литературные труды — на политзанятиях его книжки проходили — и, причмокивая, еле держась на ногах от старости, заверять всех, что в Багдаде, то есть в Союзе, все спокойно.

Но комбат начал объяснять Вовке, что Советский Союз передовая коммунистическая держава, форпост в отстаивании интересов всего прогрессивного человечества. И только эти гниды — империалисты повсюду стараются помешать им и закабалить отсталые народы. Вот и в Афганистане вовсю противостоят им, доблестным советским войскам. Помогают бандитам оружием, деньгами, техникой, военными инструкторами. А афганский народ так хочет скинуть власть этих бандитов.

— Уже столько времени наши там с этими козлами воюют! — продолжал капитан Шилов. — Не знаю, чего они там с ними рассусоливают, я бы на месте Москвы бабахнул бы по этим вонючим душманам из ракетного комплекса — и порядок. Но… — капитан развел руками, — им там виднее. Одним словом, сержант, надо помочь братскому народу. Надо прогнать духов, чтобы мирный народ мог спокойно трудиться на своей земле. Их коммунистическую партию называют НДПА, ее там все любят и поддерживают. Разумеется, кроме бандитов. Через два дня отправка, надо чтобы все твое отделение было готово. В общем, проведи работу, поговори с ребятами. Объясни, что надо помочь братскому народу. Понял? Возможно, это еще одна наша республика будет, отдыхать туда на гражданке будете семьями ездить. Там, говорят, жарко, как в Крыму. И смотри, чтобы никто сопли не пускал, родителям в письмах слезу не давил, трусов не люблю. И вообще, почта сейчас работать　не будет, это мне командир полка сообщил. — Капитан немного помолчал и совсем тихо, словно заговорщицки, добавил:

— Если все пройдет нормально, я туда прилечу замкомандира полка, а ты старшиной роты. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ капитан, — ошарашенно произнес Вовка.

— Тогда выполняй приказ, товарищ старший сержант!

— Есть!

Вовка вскочил со стула, вытянулся по стойке смирно.

— Разрешите идти?

— Иди…

* * *

Афганистан встретил их знойным палящим солнцем и толстым слоем пыли под сапогами. Самолет выбросил их под Кабулом в одной из воинских частей, со всех сторон ощетинившейся стволами орудий и крупнокалиберных пулеметов.

Капитан не обманул. Он действительно прилетел туда заместителем командира полка, а на следующий день во время построения Вовке объявили о присвоении ему звания старшины.

В первый бой он попал спустя две недели. Они перевозили колонну с грузом и шли в боевом охранении. Три БТРа, четыре газика-легковушки и с десяток грузовиков.

Взрыв раздался неожиданно, потом второй, третий. Затрещали автоматные очереди. Первый БТР уже вовсю дымился. Это была засада. Вовка лихорадочно спрыгнул с газика и прилип к земле. Воздух наполнился криками, стрельбой и раскаленным боем. Пули, казалось, свистели со всех сторон. Человек сорок душманов спустились прямо с гор, у некоторых из них на плечах виднелись гранатометы. Они рванули по второму БТРу, но заградительный огонь пулеметов остановил их. Ответная контратака отбросила духов обратно в горы. Потеряв с десяток своих людей, они отступали. Выстрелы стали стихать.

Бой длился около получаса. Вовка так и пролежал, вжавшись в землю, все тело била нервная дрожь. И было никак не встать. Кто-то грубо схватил его за плечо, рывком поднял:

— Вставай, солдат!

Это был незнакомый майор в камуфляжной форме — высокий, со светлыми густыми волосами, с очень загорелым и обветренным бронзовым лицом. Он презрительно смотрел на бледное Вовкино лицо.

— В бою стрелять нужно, а не отлеживаться!

— Оставь его, он первый раз, — сказал капитан Шилов.

Вовка виновато смотрел на переругивающихся из-за него командиров. Все произошло так неожиданно, что он даже не успел понять, куда и в кого надо стрелять. Единственное, что стучало сейчас в мозгу, — здесь стреляют взаправду и идет настоящая война.

— Покрасьте ручки у машин, сколько говорить можно! — кричал раздосадованный майор водителю одного из газиков.

— Сегодня покрасим, товарищ майор.

— Ночью пойдем, а в горах снайперов полно.

Вовка залез обратно в газик. Рядом с ним сидел боец, явно не новичок. Вся гимнастерка его была в пыли, лицо измазано, а от волос попахивало табаком вперемешку с порохом.

— А зачем ручки-то красить? — тихо спросил у него Вовка.

Боец равнодушно глянул на Вовку.

— Видишь, как никелем блестят?

— Ну.

— В темноте их тоже видно. А эти падлы зрячие берут поправку на полметра вверх и стреляют. И водитель — полный трупешник.

Парень говорил все это как-то буднично, словно объяснял, как открывается ручка двери. Но здесь была совсем другая наука, и если ее не освоить, можно с жизнью запросто расстаться.

Раненых погрузили в один из грузовиков. Вовка сразу заметил пять окровавленных тел, которые сложили вместе. Их даже не накрыли, и все спокойно ходили мимо них, не обращая особого внимания. К войне и смерти быстро привыкаешь, а души черствеют и не замечают того, отчего бы содрогнулось сердце там, в мирной жизни…

— По машинам! — послышался голос майора.

Газик, в котором ехал Вовка, шел следом за БТРом. Из-за огромного столба пыли, поднимаемого колесами машин, почти ничего не было видно.

— Мины! — неожиданно закричал кто-то впереди.

— Михайлов, ко мне!

Какой-то парень пробежал мимо их машины и устремился к самому началу колонны, в руке у него виднелась палка, на конце которой тонкий металлический штырь. Автомата не было.

— А как узнали про мины? — снова спросил Вовка у своего соседа.

— Воронка. Уже кому-то ногу оторвало или что-нибудь посерьезней.

— А этот майор, он кто?

Сосед удивленно посмотрел на Вовку:

— Комполка, четырнадцатый воздушно-десантный. Вашу десантуру, вроде бы, ему передали. Не знал, что ли?

— Да, что-то такое слышал, — неуверенно соврал Вовка. Минер, осторожно ступая, начал тыкать своим штырем в песок. Пыли на дороге было сантиметров на двадцать. Все ждали, только слышалось приглушенное, но какое-то злобное, недовольное урчание моторов, словно эти неодушевленные существа тоже предвидели опасность и не хотели двигаться дальше. Вовка огляделся вокруг. Кругом горы — крутые, недоступные, а солнце стоит высоко и слепит больно, словно тоненькими желтыми иголочками впивается в самый мозг. Зато небо синее и очень чистое. Сейчас бы искупаться.

— У тебя закурить есть? — спросил у Вовки сосед.

Вовка торопливо достал пачку сигарет, протянул ее бойцу.

— Ого! «Космос»? Давно не курил. Я тебя потом чем- нибудь покрепче угощу.

Вовка не понял, чем именно, но кивнул головой в знак согласия.

— Неприятные эти итальянские игрушки, — продолжал сосед.

— Какие игрушки?

— Да эти мины. Маломощные, но зато пластмассовые, блин. Танкам не страшны, но обычное колесо запросто пробьет или ногу оторвет. Миноискатели не берут, только на ощупь. И, не дай Бог, посильней ее ткнешь, эту сучку, — сработает.

— А как же он? — Вовка посмотрел в сторону минера.

— Сашка-то Михайлов? У него рука набита. Правда, всякое случается.

Вовка уже по-другому посмотрел на парня, который по-прежнему невозмутимо продолжал прощупывать дорогу. Движения его были уверенные, спокойные. Несколько мин он уже вытащил, сложил в свою висящую на боку сумку.

Сейчас, глядя на все это, Вовка с удивлением подумал, что где-то там, далеко за этими горными вершинами, есть его дом, двор, Маша, мама, друзья. Где-то там ничего этого даже не знают, там совсем другая жизнь. А здесь — война, настоящая война.

В следующий бой Вовка попал буквально через неделю. Это случилось на перевале Саланг. И снова душманы неожиданно атаковали. На этот раз, вжавшись в горячие камни, он бешено палил из автомата. Через пять минут все три рожка кончились. Только тогда он вспомнил слова инструктора — стрелять короткими очередями и вести прицельный огонь. Вовка вел беспорядочный огонь. Словно салютовал на Параде Победы. Но зато страха на этот раз не было, появилось какое-то новое, еще непонятное чувство азарта боя и злости.

Перебежками и бросками он добрался до своих товарищей. У них боезапас был заранее приготовлен — по шесть рожков на брата. Каждые два рожка смотаны изолентой, чтобы, вынув пустой, сразу же вставить полный. В бою каждая секунда может стоить жизни, и автомат должен быть всегда заряжен.

— Патроны! У меня кончились патроны! — стараясь перекричать грохот выстрелов, Вовка для убедительности показывал на пустой рожок своего автомата.

Кто-то из ребят кивнул ему на ящик, стоящий невдалеке на земле. Набивай сам магазин, а то, хитрый, чего захотел! Вовка прекрасно понял бойца, прошмыгнул к ящику, открыл крышку. Руки плохо слушались, а пальцы от волнения не сгибались. Он лихорадочно забивал три пустые рожка патронами. Бой постепенно стал стихать. Вдали послышались друг за другом взрывы, разносящиеся гулким эхом далеко в горах. Это бухали наши минометы, они наконец-таки вычислили позиции противника и сейчас били почти в самое яблочко.

Вовка подполз к затаившимся товарищам, устроился поудобнее. Теперь он уже выбирал цель, следил за ней и короткими очередями, тщательно прицеливаясь, спускал смертоносный курок.

Он не знал, сколько именно, но одного душмана убил точно. Видел собственными глазами, как из рук того вывалился карабин, и он, кубарем покатившись вниз, замер у одного из выступов камней…

От радости, что он тоже подстрелил врага афганской революции, Вовка готов был прыгать и орать во все горло. Теперь он не новичок, а настоящий боец. Но окружающие его товарищи были спокойны и не проявляли никаких эмоций. Лишь изредка перекрикивались друг с другом и крыли неприятеля матом. Рядом в расщелине слышался голос комполка, говорящего с кем-то по рации:

— «Кулаки» отводите! «Кулаки» отводите! Ведь спалят же их, черти, и пусть минометчики не шлангуют… давай- давай-давай!.. Нет, родной, я не могу подойти к тебе… Не могу! У меня людей нет, а духи дорогу перекрыли… Ну, продержись немного, сейчас подойдут наши!

Вовка понял, что где-то там, за перевалом, кому-то приходилось совсем жарко, раз просят о помощи. Он уже знал, что на армейском сленге «кулаки» — это танки. В условиях гор Афганистана танки были абсолютно непригодны, их очень быстро сверху подбивали из гранатометов, а потом расстреливали пытавшихся выбраться из горящей машины танкистов. Танк хорош только в условиях равнины. А в горах настоящая обуза. Их комполка — мужик тертый, боевой, второй год в Афганистане, — сколько раз уже ругался на стратегов, которые додумались ввести сюда танковые части.

Война здесь была очень странной. То, что она отличалась от той, о которой говорила официальная пропаганда в Союзе, Вовка догадался быстро. Где здесь противник и кто именно, было никак не ясно. До трех часов дня все афганцы как афганцы. Потихоньку занимаются кто чем — с землей возятся, скот гонят, воду носят, торгуют, куда-то с перемазанными оборванными детишками торопятся. А после трех часов каждый из них запросто превращался в духа. От каждого можно было ждать пули, из-за каждого дувала — глинобитного забора…

Очень скоро создавалось впечатление, что духами здесь было все население этой горной страны. Как таковой регулярной армии у них не было, действовали хорошо вооруженными группами по сто, двести, триста человек. Спускались с гор, делали свое дело и уходили обратно. Все кишлаки, все население страны помогало им. Русских не любили — иноверцы, чужеземцы. Пришли сюда, чтобы осквернить священное имя Аллаха.

Коммунизмом здесь не пахло. Правда, была какая-то непонятная армия под руководством НДПА. Но скорее всего она напоминала обычную бандитскую группировку, которая в настоящий момент главенствовала в Кабуле. Другие группировки верховодили в остальной части Афганистана и контролировали не менее половины территории страны. Лидеры этих группировок то ссорились, то вступали в союзы, как правило, недолговечные. Главное — борьба за власть, а уж какими методами, не важно, как известно — победителей не судят.

Афганских коммунистов понять было можно. Они построили для себя роскошные дворцы, заводили гаремы из самых красивых женщин, пользовались лучшими вещами, в избытке доставляемыми сюда из Германии, Франции, Америки. Руководители НДПА окружили себя роскошью и богатством и цепко держались за власть, не желая передавать награбленное лидерам других группировок.

Все это Вовка не раз слышал от старших офицеров. Майору Трофимову, командиру их четырнадцатого воздушно-десантного полка, не раз приходилось бывать на шикарных виллах военного руководства НДПА. Те откровенно выставляли напоказ свою роскошь, не понимая, чего им стесняться и от кого прятаться. На востоке всю жизнь так было — у кого власть, у того и богатство.

Во время этих визитов майору предлагали вкусный обед, хорошее вино, травку, добротно набитую в большую специальную трубку. А на десерт обязательно красивую девочку — выбирай любую из танцующих перед тобой…

Старший офицерский состав все здесь вполне устраивало. Можно было неплохо торгануть с каким-нибудь из духов-начальников оружием, консервами, обмундированием. Особенно тем нравилось советское вооружение. Пакистанское, американское и прочее, поставляемое из зарубежья, такой популярностью не пользовалось. Больше всего любили автомат «калашникова» — в любом исполнении. Каждый воинственный афганец пытался завладеть им. И наши полковники в избытке удовлетворяли эти потребности.

Климат тоже не очень-то подходящий для европейца. Высоко в горах чувствовался разреженный воздух — даже дышать тяжело. Да и от жары спасения нет. Впервые в жизни Вовка спасался от жары, насмотревшись на других, очень странным способом. Вырывал в песке яму, обматывал себя мокрой простыней и чуть ли не с головой залезал в эту яму. Сидишь, балдеешь от прохлады. А вечером все　наоборот, начинает холодать. Пятидесятиградусная жара переходит в двадцатиградусный холод…

Почти в открытую торговали здесь и наркотой — в основном травкой. Конопля, опиумный мак и прочая дивная растительность росли здесь в избытке. Многие военные группировки, в том числе и коммунистические, активно занимались торговлей и контрабандой этого товара. Дело уж больно доходное.

Наши солдаты тоже пристрастились к этой дури. Тот самый сосед Вовки по газику, которого он угостил сигаретами, вечером предложил ему косячок травки.

— Курни, знаешь, какой кайф, сразу все забудешь! — сказал парень, протягивая Вовке уже раскуренную папиросину.

Вовка затянулся. Голова слегка закружилась, в горле запершило. Он хрипло закашлял. Парень улыбнулся:

— Это с непривычки, ничего, потом кайф словишь.

Парень оказался прав, кайф действительно Вовка словил. Минут через десять мышцы обмякли, тело стало наливаться приятной свинцовой тяжестью, голова ясная, на душе покой, блаженство. Никакого сравнения с водкой, совсем другой кайф. Потом отяжелевшие веки закрылись, и Вовка поплыл в таинственную страну ярких видений и сна.

Через два часа такого кайфа он чувствовал неимоверный прилив сил, словно его организм заново обновили. Усталости как не бывало, и он снова сутки подряд готов был работать до измора.

Стычки с душманами и бои происходили теперь часто, порой через день. Задачи перед их полком ставили самые разные: проверить кишлаки, очистить от духов перевал, уничтожить такую-то банду. Выполнение каждой такой задачи влекло за собой другую. Потому что духи были везде, даже в твоей собственной части. Многие из них отирались в военных гарнизонах, предлагали травку, японский видик по дешевке или готовы были купить если не автомат, то хотя бы горсть патронов. Автомат продать солдат никак не мог — трибунал. А вот старший офицерский состав — это другое дело. Соблазн великий.

Вертолетчики привозили из Союза в обшивках своих вертокрылых машин водку. Этот товар здесь пользовался особым спросом. В обратную дорогу летающую технику до отказа забивали видео- и радиоаппаратурой, джинсами и прочим заграничным тряпьем. Бизнес среди старших офицеров процветал.

Правда, их командир полка, которому вскоре присвоили звание подполковника и наградили еще одним боевым орденом, был не таким. Он ругал на чем свет стоит и проклинал эту войну, ворюг из интендантской службы и разжиревшую на войне верхушку афганских коммунистов.

— Нам это надо! — после стакана водки, запросто сидя с кем-нибудь из своих младших офицеров вперемешку с солдатами, говорил Трофимов. — На кой хрен нам их проблемы?! Для них Аллах на первом месте, а о книжках Маркса они даже и не слышали. Зачем мы здесь, пусть сами свои проблемы решают! Налей-ка, братишка, мне еще…

* * *

Это случилось спустя шесть месяцев пребывания Вовки в Афганистане. Они летели в нескольких вертолетах, когда ведомого, в котором находился подполковник Трофимов, зацепили из «стингера». «Вертушка» вздрогнула, задымилась и начала терять высоту. Начали обстреливать и остальные машины. Душманы выбрали удобную позицию, да и высота у наших «вертушек» была небольшой, в самый раз достать можно. Вовка слышал, как в кабине пилота началась суматоха.

— Командир, что делать?! Сейчас они нас всех спалят!

Замкомполка Шилов — он был уже майором — схватил наушник рации, что есть мочи заорал:

— Митрофаныч!.. Срочно отводи все «вертушки» в сторону!.. К такой-то матери тебя! Я сам к нему смотаюсь! И набирай высоту! Срочно! Все, это приказ!

Вовка не слышал, что отвечал комбат Митрофаныч, но догадывался, что тот тоже рвался спасти командира. Их вертолет задымился в хвостовой части, но все-таки успел сбросить высоту и приземлиться. Сверху хорошо было видно, как душманы со всех сторон, словно муравьи, устремились к зеленой пузатой машине. Где-то совсем рядом в воздухе слышались взрывы. От «стингеров» в такой ситуации уйти нереально. Но Вовка сразу понял замысел Шилова — сам погибай, но командира спасай. Хотя какое там — спасай! Сейчас духи всех перестреляют!

Это был фантастически бессмысленный поступок. Явное преимущество на стороне душманов. Или в плен возьмут, или прикончат, но взлететь не дадут. И если даже Шилов　отобьет у душманов своего командира, и каким-то чудом удастся взлететь, то все равно далеко им не уйти, из «стингера» с земли их запросто достанут. Американский ракетный комплекс класса земля — воздух бьет безотказно. Одним словом — хана!

Но произошло чудо. Настоящее чудо, в которое любой профессиональный военный не поверил бы никогда. Пилот резко бросил машину вниз, почти в пике, и перед самой землей успел выровнять ее. Каких-то пять метров, и разбились бы все к чертовой бабушке! Бойцов так бросало в брюхе вертолета, что, казалось, сейчас вылетят наружу кишки. При посадке шасси вертолета надсадно заскрежетало и лопнуло, вертолет накренился. Восемь человек во главе с майором вмиг выскочили из машины, на ходу отстреливаясь от напирающих со всех сторон душманов.

Ситуация была критическая. С Трофимовым осталось в живых только трое солдат, и те раненые, а их вертолет уже вовсю горит, словно добротно пропитанный смолой факел; еще несколько секунд и вот-вот взорвется. А рядом еще один вертолет со сломанным шасси. И кругом душманы — человек пятьдесят, не меньше.

— Занять круговую оборону! — хрипло проревел сквозь грохот стрельбы майор, хотя его команда была абсолютно бессмысленна. Ни один боец не мог оторвать от земли голову, пули так и свистели со всех сторон. Лишь бы автомат вперед выставить и как-нибудь отстреливаться, и то ладно.

Душманы напирали, перевес в живой силе был слишком значительным. И тут все, открыв рот, увидели, как Вовка, бросив на ходу автомат, рванул обратно к вертолету. Скорость у него была нечеловечески дикая, любого чемпиона мира на стометровке сейчас бы запросто сделал. Душманы тоже опешили от такой наглости — прямо к ним бежит. Но на полпути Вовка запрыгнул в покосившийся вертолет, и в ту же самую секунду, выплескивая свинцом, заработали четыре ствола авиационного пулемета. Человек двадцать душманов сразу же полегли на месте под ураганным огнем крупнокалиберного пулемета. Остальные, пригибаясь и отстреливаясь, начали лихорадочно отползать.

Кабина вертолета была слишком хорошей мишенью. Все стекла уже давно побиты, приборы и обшивка посечены пулями, а пулемет ни на секунду не замолкает, строчит как ошалелый. Когда кончилась лента, Вовка, словно робот, быстро вставил другую и снова нажал на гашетку. К вертолету уже бежали его товарищи. Четверо уцелевших тащили шестерых раненых. Забросили тела товарищей в брюхо вертолета, запрыгнули сами, отчаянно отстреливаясь на ходу.

— Все! Марголин! Уходим! — послышался донельзя охрипший голос майора Шилова.

Вовка повернул ключ и включил мотор. Винт надсадно и тяжело, словно нехотя, сделал первый круг, с шумом разрезая воздух. Вертолет, заваливаясь на правый бок, с трудом поднялся в воздух. Но улетать Вовка не спешил. Он видел, как внизу душманы рванули к лежащим на земле двум «стингерам». Сейчас зарядят ракеты «made in USA» и — мама, не горюй!

— Суки! — выругался Вовка и сделал резкий крюк.

Теперь душманы были прямо под ним и чуть впереди, как на ладони. Он снова нажал на гашетку пулемета, пролетая прямо над разбегающимися в разные стороны, словно испуганное стадо баранов, душманами.

— Мужики! Подсобите мне! — истошно завопил со своего места Вовка.

Уцелевшие бойцы — там, сзади него, в салоне вертолета, — прекрасно все поняли. Выставили наружу автоматы и застрочили. Душман, который успел схватить «стингер» и заправить его ракетой, замертво рухнул.

Вертолет делал второй круг, снова грозно надвигаясь на оставшихся в живых душманов. И снова четыре ствола пулемета, вращаясь, стали поливать землю смертоносным свинцом.

— Ну что, суки, получили! — себе под нос победоносно прокричал Вовка. — То-то, будете уважать наших!

Теперь можно было и уходить. Остальные душманы не скоро очухаются и не сразу доберутся до заряженного «стингера».

В наушниках, не переставая, трещал чей-то возмущенный голос, рация чудом осталась невредимая.

— Да, кто это? — нацепив на голову наушники, спросил в микрофон Вовка.

— Это, мать твою, полковник Крапивин! Какого черта! Приказываю срочно уходить из полосы обстрела! Под трибунал отдам за неподчинение!

Вовка частенько слышал эту грозную фамилию — командир их дивизии полковник Крапивин. Полковник, видимо, не знал, что они уже ввязались в бой и сейчас преспокойно, на малой высоте уходили прочь.

— Все нормально, полковник, не шуми, — ответил Вовка.

— Что?.. Кто!?.. — надсадно захрипели наушники. — Кто говорит?

— Старшина Марголин.

— Да я тебя…

— Пошел ты на хер, полковник! — неожиданно сам для себя выругался Вовка и запел, перекрывая матерную брань в наушниках: — Шел трамвай десятый номер, на подножке кто-то помер, тянут-тянут мертвеца, ат-ца дрит-ца ат-ца-ца!

Вертолет хоть и медленно, но уверенно шел вперед, мотор чихал, надсадно урчал, но работал. «Дотянем, мы обязательно дотянем, полковник», — неотрывно стучало в мозгу Вовки, а сам продолжал напевать по рации уже другую песню:

— Гоп-стоп, Зоя, зачем давала стоя, в чулочках, что тебе я подарил…

За эту операцию майора Шилова и старшину Марголина наградили орденами Боевого Красного Знамени. Полковник Крапивин, когда узнал о случившемся и выслушал лежащего на носилках подполковника Трофимова, неожиданно заулыбался, повеселел.

— Если бы не этот черт Марголин, — говорил подполковник, — нам бы всем давно того… звиздец на холодец, товарищ полковник.

— Я понял, понял…

— Ну а то, что он нес такое в открытом эфире, так в шоке был. Так что извините, това…

— Ладно, не вставай, лежи! — перебил его комдив.

Орден Вовке вручал лично Крапивин. Крепко пожал руку, потом не удержался и порывисто обнял.

— Спасибо тебе, сынок…

— Да что вы, товарищ полковник, я, это самое…

— Молодец! Своих товарищей вместе с командиром спас, а это святое. Поздравляю!

Вовка гордо выпятил грудь с только что прикрепленным орденом и по уставу громко отчеканил:

— Служу Советскому Союзу!

* * *

Трагедия случилась почти в самом конце Вовкиной службы. До дембеля оставалось каких-то три месяца. На этот раз базировались они рядом с Кандагаром. Приказ поступил　рано утром. Срочно выйти в квадрат «А» и тремя группами, атакуя с двух сторон, уничтожить одну из мощных группировок противника. По данным разведки, человек двести. На вооружении у них бронетехника, артиллерийские орудия, крупнокалиберные минометы. Заварушка намечалась серьезная.

Четырнадцатый воздушно-десантный полк в полном составе двинулся на перехват противника. К концу дня, когда основная часть пути была позади, разъединились. Два батальона взяли резко вправо, а третий батальон двинулся левее. Связь между собой держали постоянно.

Душманы напали ночью. Неожиданно и стремительно. Смело и очень профессионально врезались в самую гущу наших бойцов. Началась суматошная перестрелка. Бой шел до самого утра, и только тогда стало ясно, что командованию подкинули явную дезинформацию. Общая группировка душманов была никак не меньше тысячи. Духи отрезали третий батальон от основных сил, разделили его на две части, заперли в горном ущелье и начали массированный обстрел. Сначала артиллерией и минометами, а потом пулеметным огнем вперемешку со снайперской стрельбой. Самое плохое было то, что командование полком тоже оказалось запертым в горном ущелье вместе с остатками бойцов третьего батальона.

Вовка тоже оказался среди них. В живых осталось человек тридцать, боекомплект на исходе. Несколько часов боя — и все, кранты! А духи с каждой минутой напирали.

— Всем стрелять одиночными! — приказал Трофимов. — Беречь патроны. Радист, родимый, давай, не спи!

Радист не спал. Он отчаянно уже несколько часов подряд передавал в эфир одно и то же. Пришлите помощь! Срочно! Но ответа не было, и помощи тоже. Все прекрасно понимали, что прорваться к ним было невозможно, неприступные горы надежно перекрыли все подходы и пути. Ловушка.

Красное от бронзового загара и жаркого боя лицо командира полка покраснело еще больше, когда он сам пытался через рацию достучаться до своих товарищей, которые были в каких-то десяти-пятнадцати километрах от них.

— Мы здесь и часа не продержимся! — кричал он в динамик. — Духи напирают как ненормальные, мать их… Родненький, ну давай, постарайся… Я понимаю, все понимаю, но у меня люди гибнут, сейчас нас всех передавят. Вызови «вертушки», пусть подсобят. У, черт!..

Пуля задела плечо по касательной. Кровавая полоска выступила на рукаве гимнастерки.

Подполковник схватил лежащий рядом пулемет, вскинул к груди и открыл огонь. Подобравшиеся почти вплотную двое душманов неестественно вздрогнули и в следующую секунду безжизненно посыпались-покатились вместе с камнями вниз.

Но остальные духи уже подбирались ближе и сейчас расстреливали остатки уцелевших ребят. Часа продержаться никак не удалось.

Вовка поспешно швырнул оставшиеся две гранаты, патроны в его рожках уже кончились. А через мгновение совсем рядом ухнул такой мощный взрыв, взметнувший огромное облако камней и пыли, что, казалось, все небо затянулось этой страшной чернотой. Прежде чем потерять сознание, перед Вовкиным взором, словно в немом кино, проплыло перекошенное от ярости и злости обветренное лицо Трофимова. Держа пулемет наперевес, он прижался к скале и остервенело палил в разные стороны. Вокруг него уже лежало не менее десятка душманов. Но взять живым его никак не удавалось. Несколько кровавых пятен обильно окрасили изодранную гимнастерку.

Пулемет замолчал, бессильно стукнулся стволом о каменистую землю. Трое душманов тут же рванули к нему. Но комполка, сползая вниз, слабеющей рукой все-таки успел вытащить «стечкина» и в упор расстрелял этих троих. Где-то сбоку снова ударила очередь, пули стали яростно разрывать грудь полковника, и он, выронив пистолет, с закрытыми глазами и очень спокойным лицом медленно сполз на землю и упал вниз, раскинув руки.

Это было последнее, что увидел Вовка, его глаза закрылись, сознание провалилось в глубокую темную яму, мысли отлетели прочь…

Когда он открыл глаза, высоко в небе парила какая-то хищная черная птица. Она расправила свои мощные крылья и замерла, а кругом стояла мертвая тишина, в ушах болезненно звенело. Вовка медленно, с трудом поднялся, барабанные перепонки чуть не лопнули от натуги. Он резко схватился за уши, сдавил их ладонями. Минуту сидел так. Потом сознание медленно стало возвращаться. Он с удивлением огляделся — кругом лишь одни мертвые тела. Солнце клонилось к закату, значит, уже скоро вечер. А бой шел рано утром. Сколько же часов он лежал без сознания?

Вовка медленно поднялся и побрел по тропинке, которая вела из ущелья.

— Помоги мне, — донесся до него чей-то слабый голос.

Вовка остановился, огляделся и только в следующую минуту заметил парня, протягивающего к нему руку. Вовка узнал его, это был боец из его батальона — Генка Шпалов.

— Живой? — удивился Вовка, протягивая товарищу руку и помогая тому подняться.

— Ничего не слышу. — Генка лихорадочно давил указательными пальцами на уши, тряс головой, прислушивался. — Где я? Что случилось?

— В жопе у негра! — с усмешкой огрызнулся Вовка.

— Что? Где?

Генку сильно контузило, если он до сих пор не слышит. Вовка отчаянно махнул рукой и показал на ладони двумя пальцами — пошли отсюда, потом ткнул на запястье, где обычно носят часы, — да побыстрее.

Генка понятливо закивал, головой. По дороге они прихватили с собой пару автоматов, по крохам собрали патроны — где по два, по три, где по пять. Каждому на полный рожок не хватило. Какой-то животный инстинкт не давал им идти без оружия, без патронов.

Смотреть кругом было страшно. Одни трупы, трупы, трупы! Наши вперемешку с душманами. Даже не верилось, что это их боевые товарищи — неподвижные, мертвые. У кого-то был разорван живот, и кроваво-склизкие внутренности растеклись по земле. Рой мух торжествующе скопился в этой тошнотворной массе. У кого-то была оторвана рука, нога или даже полтуловища. Зрелище ужасное, заставляющее столбенеть любого смельчака и безбожника. Тут же в песке, весь изрешеченный пулями, лежал и полковник Трофимов. Вовка на секунду остановился перед ним, посмотрел в его спокойное лицо, которое по-прежнему, словно живое, хранило загар афганского солнца. Сейчас, глядя на мертвого командира, Вовка почему-то подумал, что еще неизвестно, кому больше повезло? Ему, Вовке Марголину, или убитым? Они уже свое отмучились, а что ждет его там, впереди?..

Они шли открыто, не прячась от случайной засады или снайперской пули. Они так устали от всего, в том числе и от жизни, что сейчас им было на все наплевать. На все! В том числе и на душманов.

Они вышли из ущелья. Огляделись. Кругом бескрайние каменистые горячие горы и покрасневшее, уставшее за день солнце. Ни одной человеческой души.

— Ну что, Генка, пошли.

— Пошли.

Он уже начал немного слышать.

Сколько времени они шли и куда, Вовка не помнил. Часов не было. Вечерело рано, долго в темноте идти было трудно. То и дело спотыкались о большие, торчащие из песка камни и падали. Они плелись до тех пор, пока усталость беспощадной стальной рукой не повалила их измотанные тела на землю. Сон моментально сморил их.

Проснулся Вовка от какого-то толчка. Открыл глаза. Слепящее, обжигающее роговицы глаз солнце. Ничего не видно. И снова болезненный пинок к бок.

— Вставай, шурави! — услышал он в следующую секунду ломаную русскую речь. Но ведь, вроде бы, «шурави» у афганцев обращение хорошее, доброжелательное.

Вовка перевернулся на бок и наконец-таки, щурясь, посмотрел в сторону незнакомцев. Шестеро. Все в старых и грязных одеждах — халаты, шаровары, грубые рубахи. Лица заросшие, черные. Глаза смотрят с любопытством, но и воинственно, зло. Возраст неопределенный — то ли двадцать, то ли сорок лет. Лишь один явно мальчишка — маленький, худощавый лет двенадцати. Зато у него на груди совсем не по-мальчишески висит наш советский АКМ. старого образца с отполированным темным прикладом.

— Кто вы такие? — глупо спросил Вовка, поднимаясь, хотя ответ был известен заранее.

— Не разговар, я тебе приказывай, — сказал все тот же голос.

Генка, вытаращив глаза на нежданных гостей, уже стоял, переминаясь с ноги на ногу. Его состояние было Вовке прекрасно понятно. У самого внизу живота неприятно тянет, главное — со страху сейчас в штаны бы не наложить. Ну ничего, раз шутки в голову лезут, то ничего, прорвемся!

Оружие и все вещи у них забрали, обыскали каждого. Отобрали у Генки десантный нож. Все это время автоматы душманов неотрывно смотрели в сторону Двоих солдат. В случае чего, не промахнутся. Впрочем, о сопротивлении Вовка и не думал — не справиться.

Их привели в какой-то небольшой лагерь. Еще издалека был виден костер, на огне что-то жарят, рядом виднеется чайник, лепешки хлеба, а вокруг, усевшись на корточках, пятеро душманов. Чуть в сторонке гранатомет. Кажется, американский.

— Сидите здесь, — приказал им один из сопровождавших их душманов, а сам тоже пошел к костру.

Пленники послушно сели. Горцы не обращали на них никакого внимания, спокойно ели, оживленно о чем-то говорили. Потом высокий афганец в длинном и ветхом халате встал, не торопясь приблизился к пленникам.

— Из каких войск? — почти на чисто русском, но с акцентом спросил он.

— Строители.

— Врешь, собака!

И душман болезненно пнул Вовку. Тот застонал и хотел было уже вскочить, но все-таки сдержался. С этими ребятами шутки плохи, вмиг пристрелят.

— Номер части? — повернулся горец к Генке и грозно посмотрел на него.

Генка молчал.

— Если не скажете, прямо сейчас расстреляем.

— Мы, вообще-то, не торопимся, — вмешался Вовка. — Можем и повременить.

Ну откуда из него прут эти дурацкие шутки? Сейчас с этим бородатым дошутится. Горец действительно ловким движением откуда-то из халата выхватил пистолет — большой, серебристый.

— Ну?! — дуло пистолета глянуло прямо Генке в лицо.

Да, это не шутки. Если ответ не понравится, явно пристрелит.

— Четырнадцатый полк, воздушно-десантный, сержант Шпалов, — понуро промямлил Генка.

— А тебя как? — дуло пистолета повернулось в сторону Вовки.

— Марголин. Тот же полк. Старшина.

— Хорошо. Хотите у нас быть или нет?

Вовка вопроса не понял, но почувствовал, что надо согласиться.

— Конечно, хотим…

Афганец удовлетворенно кивнул и убрал пистолет.

Через час их снова куда-то повели. Солнце палило нещадно, сильно хотелось пить, все тело ломило.

Их привели в какой-то совсем маленький кишлак, не больше десятка домов. Кругом горы, место затерянное, безлюдное.

С ними снова говорил высокий бородатый душман в истертом халате.

— Вы будете служить у нас, вы вместе с нами будете убивать неверных. Вы должны быть послушны Аллаху и воевать за нашу веру. От вашего Бога вы должны отречься и принять нашу веру. Мы вам дадим жен, и вы будете жить здесь, у нас.

— Я, вообще-то, неверующий, — отозвался Генка, — мне что Бог, что Аллах — один хер собачий.

— Что такое хер… собачий? — встрепенулся горец.

— Ну, это такое, — неопределенно пожал плечами Генка, — ну, такая штука между ног у собаки, писька, одним словом.

Горец резко встрепенулся, замахнулся на Генку:

— Ах ты, шакал, как ты посмел Аллаха оскорблять! Генка, прикрывшись, защищался от кулаков душмана.

— Ты — грязный неверный, за такие слова ты умрешь страшной смертью!

— Вы меня не поняли! Я не это имел в виду!

— Замолчи, своим грязным языком… шайтан!

Двое душманов уже схватили Генку, привязали к столбу. Тот испуганно следил за высоким бородачом. У Вовки тоже все похолодело внутри, что-то сейчас будет нехорошее. Афганец разозлился не на шутку и сейчас что-то громко выкрикивал на своем языке. Явно какие-то ругательства. Потом в его руке блеснуло на солнце лезвие ножа. Широкое, длинное, как кинжал, и наверняка поострее бритвы.

— Не надо! — дико завопил Генка, но было уже поздно.

Бородач схватил его за ухо и одним коротким ударом отсек его. Бросил в пыль, сплюнул. Взялся за второе ухо, тоже отрезал.

— Ты грязная, неверная собака! — стараясь подобрать ругательства похлеще, бушевал бородатый.

Генка громко стонал. Вовка от ужаса замер, сзади его руки крепко обхватила веревка. Толстая, не вырваться. А душман продолжал пытку неверного. Медленно, со знанием дела отрезал ему нос, полоснул острием ножа по щеке. Все Генкино лицо было уже в крови. Его крик звенел и больно отдавался в ушах. Вовке казалось, что он вот-вот оглохнет. А злобный афганец продолжал пытку — полоснул свою жертву по горлу, у самого подбородка, потом своими грязными пальцами вытащил из горла наружу язык, отрезал. Крик в ту же секунду оборвался, были слышны только стонущие, хрипящие звуки. Кровь явно возбуждала душмана, приводила его в экстаз. Он улыбался какой-то дьявольской улыбкой.

Вовка непроизвольно вздрогнул, когда острие длинного ножа взметнулось в воздух и глубоко ткнуло Генке в глаз, затем снова взмах… Вовка почувствовал неприятный озноб и слабость во всем теле. Нет, такого зрелища он выдержать не сможет. Он закрыл глаза и представил, что сейчас то же самое сделают с ним. Нет, он не хочет! Нет! Вовка открыл глаза и тут же сморщился, с трудом сдерживая подступивший к горлу тошнотворный ком. Афганец расстегнул обезумевшему от боли и дергающемуся всем телом парню брюки, и снова короткий взмах клинком… Генка затих, обмякнув всем телом и повиснув на держащих его сзади веревках…

Вовка отвернулся. Тошнотворный ком накатил с новой силой и вывернул его наизнанку рвотой. В ушах все еще стоял отчаянный крик Генки, звенел и эхом растекался по горам.

Бородатый что-то гортанно прохрипел и показал на Вовку. Двое мужиков схватили ослабевшее и беспомощное тело солдата и потащили ко второму столбу. Бородатый, нетерпеливо водя лезвием, смотрел на Вовку. Все, это конец. Звиздец на холодец. Проклятье, перед смертью и то шуточки в голову лезут. До чего же по-дурацки устроена человеческая голова!..

Додумать он не успел, мысль смешалась с автоматной очередью. Что это, или ему показалось? Вовка все еще не мог понять, что происходит, когда совсем рядом кто-то отчаянно и зло прокричал ему:

— Ложись, идиот!

Вовка мигом припал к земле, силы снова стали возвращаться к нему, прояснилась и голова. Привязать его к столбу духи так и не успели, двое из них безжизненно валялись рядом. Чуть впереди лежал высокий душман, мертвый, с застывшим оскалом на губах. Неподалеку виднелись и другие убитые душманы.

Трое в пятнистых темных комбинезонах действовали молниеносно. Подавив сопротивление душманов во дворе, метнулись к домам. Снова стрекот автоматных очередей, затем оглушительный взрыв. Стена одного из домов осела и рухнула, поднимая за собой большое облако пыли. Несколько душманов пытались спастись бегством, но им это не удалось. Забили автоматным огнем. Все стихло.

— Подымайся, приятель, — произнес один из пятнистых комбинезонов, подходя к Вовке и ножом разрезая веревки сзади.

— Небось за свои яйца страшно стало?

— Ага…

— Ну, это ничего, в первый раз всегда так.

Незнакомец улыбался. На вид около тридцати, обычное русское лицо, только еле заметный косой шрам на подбородке.

— А вы кто? — все еще не веря в свое спасение, пробормотал Вовка.

— Мы-то? Даже не знаю, как тебе сказать, солдатик. Но одно точно, что тоже оттуда, из Союза.

Мужчина неопределенно кивнул куда-то в сторону гор. К ним подошли остальные двое в комбинезонах.

— Все чисто, Степаныч, можно уходить.

Выглядели эти двое тоже как-то странно. Кто они, откуда, что за род войск? Только сейчас Вовка наконец увидел то, что не заметил сразу. Их оружие. У одного американская автоматическая М-16, последняя, модернизированная, у второго в руке израильский УЗИ, а через плечо висит короткоствольный «калашников». Да и комбинезоны на них какие-то странные, явно не наши, никаких знаков отличия.

— Да, друга твоего жалко, — сочувственно поджал нижнюю губу старший, которого назвали Степанычем. — Сколько раз вижу и все привыкнуть не могу.

— Похоже, он живой еще? — предположил один из бойцов Степаныча.

Тот внимательно пригляделся.

— Да, ты прав, кончики пальцев дергаются, да и кровь пульсирует.

Степаныч достал пистолет с длинным стволом. Только потом Вовка догадался, что это ствол-глушитель.

— Прости меня, грешного, — и с этими словами Степаныч нажал на курок.

Послышался приглушенный хлопок. Степаныч, отвернувшись, убрал пистолет и коротко скомандовал:

— Все, уходим.

Шли долго, молча. До места добрались только к вечеру. Это был обычный, затерявшийся в горах кишлак, который уже давно покинули местные жители. Или они все вымерли, или им помогли. Вот эти самые ребята в темно-серых　комбинезонах. Здесь, в кишлаке, этих ребят было не меньше тридцати.

Вовка присел. Усталость давила так, словно на него по ошибке наехал КамАЗ, да еще с прицепом.

— У вас случайно спиртяги нет? — жалобно спросил Вовка у одного из незнакомцев.

— Есть, но я тебе сейчас кое-что получше дам, — понимающе ответил парень.

Он зашел в один из домов, вернулся с сумкой на молниях. Достал из нее шприц, ампулу, ловко отчикнул стеклянную верхушку и быстро набрал в шприц кристально-прозрачную жидкость.

— Что это? — скорее с любопытством, чем со страхом спросил Вовка.

Парень усмехнулся:

— Не бойся, штука хорошая, тебе понравится, через десять минут как огурчик будешь!

Вовка засучил до локтя рукав, подставил руку. Лекарство медленно погружалось ему в вену.

— Ну вот и все, иди вздремни.

Вовка двинулся следом за парнем в дом, уже на ходу чувствуя, как тело наполняется чем-то легким, воздушным. Еще несколько шагов, вот и койка. Сознание отключилось, он провалился в какой-то мягкий приятный мир покоя и блаженства.

Проспал он неизвестно сколько — может час, а может, десять. Проснулся, когда кругом еще было темно. Вовкино шевеление уловил кто-то лежащий рядом. Недовольно проворчал:

— Спи, еще рано.

Вовка послушно опустился, расслабился. Голова была абсолютно ясная, а тело свежее и бодрое. Хоть на ринг прямо сейчас — любого чемпиона мира запросто побьет. Нахлынули воспоминания. Спорт, училище, друзья со двора, Маша. Маша! А знал ли он ее на самом деле, и вообще, с ним ли все это было два-три года назад? Может, он родился и вырос в этом долбаном Афгане и сейчас всего-навсего видел какой-то сказочный сон про Машу, про их двор, вообще про ту, другую жизнь…

Странные мысли лезли сейчас в голову. Казалось, он настолько сроднился с Афганистаном, что никакого прошлого у него и не было. Он всю жизнь был среди этих гор, камней, песков.

Вовка торопливо нащупал на груди медальон. Медальон был в виде сердечка и открывался на две половинки. А внутри лежала малюсенькая фотография, та самая — посредине Маша, а по бокам он с Серегой. Вовка долго негнущимися пальцами открывал медальон и, наконец, открыл. Вздох облегчения сам собой вырвался наружу — фотка на месте. Значит, все это было. И там, в далекой России, его ждет Маша…

Вовка лежал и думал. Нет, все-таки было прошлое. Было. Просто здесь, в этой адовой стране, еще не так крыша поехать может! Еще к чертям в рай спуститься захочется. Или в ад? Где там они — эти хвостато-рогатые обитают?

Незаметно в окно заглянул рассвет, первый лучик солнца еще совсем робко скользнул по потолку домика. Теперь Вовка мог оглядеться. Комната метров двадцать, у самых стен, ближе к окну, мирно дрыхнут пятеро бойцов. Автоматы тут же, наготове. И снова, помимо «калашникова», Вовка с удивлением увидел какие-то заграничные — с длинными стволами, с проволочными прикладами, с оптическими прицелами. Их инструктор по огневой подготовке много показывал им всяких заграничных штучек. Но таких, какие он видел сейчас, Вовка ни разу не встречал. Странно все это.

Наконец со двора донеслась команда:

— Подъем! Гришин, давай кухню разогревай, жрать хочется. Эй, Витек, буди Степаныча, там радист опять подарок для нас принял.

В комнате зашевелились, заворочались. У входа загрохотали чьи-то сапоги. Вошел незнакомец, приблизился к Вовке:

— Подымайся, земляк, пойдем к командиру.

Вовка вмиг поднялся. Разбудивший его недовольно крикнул в сторону бойца, отвернувшегося к стенке и явно не желающего просыпаться:

— Слушай, старлей, давай вставай и поднимай своих, нечего дрыхнуть!

Старлей — совсем молодой парень, Вовка никогда бы не поверил, что тот уже старший лейтенант, — нехотя перевернулся, сел.

— У, вечно поспать не дают, а ведь я сегодня в карауле.

— Давай, давай, Олежек, подымайся, матрац и так сплющил, — уже более доброжелательно произнес вошедший незнакомец.

Вовку отвели в соседний дом. Он сразу узнал своего вчерашнего спасителя — Степаныча. На нем был комбинезон с лямками, одет прямо на голое тело. Мощный торс, волосатая грудь, мышцы на руках так и ходят при каждом движении. На предплечье левой руки видна татуировка — изображение волка. По бокам комбинезона — рукоятки пистолетов. Степаныч брился, оценивающе заглядывая в разбитый кусок зеркала. Брился ножом — длинным, с пилкой на другой стороне, плавно переходящей в хищный загиб.

— Садись, солдат.

Вовка прошел, сел.

— Ну, как самочувствие?

— Нормально.

— А я думал, хорошее.

— Ну, вообще-то, хорошее.

— Вот то-то, Вова.

— Что? Как вы меня назвали? — встрепенулся Вовка. Ведь он же не говорил им своего имени.

— А разве тебя не так зовут?

— Вообще-то, так. Но откуда вы знаете, ведь я же вчера…

— Я все знаю, по должности положено. Мы тебя допросили, пока ты спал. Когда мозг у человека отключен, ответы получаются предельно искренними, придумать ничего не возможно. А твой четырнадцатый полк, старшина Марголин, попал в жуткий переплет, почти треть личного состава уничтожена. Через наших людей я сделал запрос и по поводу тебя. Молодец, воюешь хорошо, уже орден заработал.

Вовка, пораженный, слушал этого человека с еле заметным косым шрамом на подбородке.

— А кто вы такие, куда я попал?

Мужчина усмехнулся, его глаза с прищуром стали чуточку хитрыми.

— Мы такие же вояки, как и ты. Только перед нами ставят более тяжелые задачи. Понял, десантник?

— Пока не совсем.

Мужчина отложил зеркало, поднялся, вытер мокрым полотенцем мыло с подбородка.

— Первое главное управление КГБ СССР, слышал о таком?

— Да чего-то слышал… — невразумительно пробормотал Вовка.

— В ситуацию ты попал хреновую, десантник, сразу скажу. До своих тебе далеко, больше сотни километров. Одному не добраться, а «вертушку» специально для тебя я вызывать не могу. Да и если честно, то по инструкции я тебя должен просто ликвидировать. Потому что, с одной стороны, мы вроде бы есть, а с другой — нас как бы и нет. Мы мертвые души, как у Гоголя. Нас никто не должен видеть. Но за последнее время я и так много потерял своих людей. К чему эти напрасные жертвы. В общем, если согласен, поступаешь в мое личное распоряжение. Впрочем, другого выхода у тебя нет, десантник. На, прочитай и подпиши.

Степаныч кивнул на стол. Вовка с удивлением уставился на какие-то листы бумаги с четко отпечатанным типографским шрифтом текстом. Вверху каждого листа, что сразу же бросалось в глаза, строгое — «КГБ СССР». В документе говорилось, что он, Владимир Анатольевич Марголин, обязуется беспрекословно выполнять любые приказы своего командира, не разглашать никаких сведений, полученных в результате деятельности группы спецназначения № 7 ПГУ КГБ СССР. В случае нарушения подписки о неразглашении информации, которая является государственной тайной, он, Марголин В. А., может быть подвергнут уголовному наказанию по статье 64 УК РСФСР как изменник Родины и приговорен к высшей мере наказания — расстрелу. Тут же стоял гриф секретности.

Вовка присвистнул:

— Ничего себе!

— Это так, проформа. Мы здесь живем по законам военного времени, так что и прокурор, и судья, и палач всегда под рукой и в одном лице.

— А что я должен делать?

— Выполнять все мои приказы. Все! Если я даже прикажу расстрелять всех твоих боевых товарищей, ты должен тут же это сделать. Здесь тебе не армия, десантник. Здесь другие порядки. Того, кто не спешит выполнить приказ, тут же ликвидируют.

Какое интересное слово — «ликвидируют». Необычно культурное, интеллигентное. У них, в десантуре, выражались проще — шлепнуть.

Вовка еще раз прочитал бумагу и расписался.

— А сейчас иди завтракать, а потом боевая подготовка. Да, у нас тоже такая имеется.

Вовка поднялся, у самой двери остановился:

— Простите, а как мне к вам обращаться, у вас никаких знаков отличия?

— Я майор, но можно просто по имени-отчеству — Анатолий Степанович, или просто Степаныч, у нас это можно, разрешаю. А командир твоего отделения хороший парень Олег Ярошенко, старший лейтенант.

Завтрак был такой, какой Вовка в армии еще ни разу не видел. Котелок пшенной каши, мягкие душистые лепешки хлеба, колбаса твердого копчения, сыр, куриные яйца, шоколад. Все это лежало в центре стола, и можно было брать сколько угодно.

Вовка сидел за столом среди пяти бойцов Олега в той самой комнате, в которой и ночевал. Ребята приняли его так, словно знали давно. Лишь, как всегда в таких случаях, спросили — откуда родом, где служил, жена, дети. О том, как Вовка попал сюда, никто даже не обмолвился.

— Ну что, сейчас у нас боевая? — спросил один из ребят, не спеша, с наслаждением допивающий чай со сгущенкой.

— Вроде бы, — ответил Олег, — снова Степаныч всех мучить будет.

На дворе уже выстраивались бойцы в одну шеренгу.

Наметанным глазом Вовка сразу заметил с двух сторон лагеря дозорных.

— Сегодня три часа позанимаемся спортом и отдохнем, — сказал Степаныч, стоящий перед шеренгой. — Но сначала «разбор полетов», ошибки позавчерашней операции.

Командир стал медленно прохаживаться вдоль строя. Вид у него, впрочем как и у других, был живописный. Зеленые штаны, ботинки, синяя футболка с длинными рукавами, а на голове темный платок. Цирк какой-то!

— Коля, Саня, — продолжал Степаныч, остановившись напротив двух солдат, — сколько раз я вам говорил: вы не в тире, не очки набираете, нечего целиться в голову или сердце, время теряете. Первым выстрелом противника надо просто поразить, и неважно куда. Лучше стрелять в туловище, время для прицеливания не требуется. А уж потом в голову. Вот почему тот дух кипеж поднял. Ты, Коля, хотел разнести ему башку, а пуля только чиркнула его по уху, он гашетку нажал и двоих наших уложил. А если бы попал ему в туловище, то ничего бы этого не случилось, с болевым шоком он стрелять не смог бы, ясно?

Бойцы закивали головами. А Коля сказал:

— Виноват, товарищ майор.

— Дальше. Никогда не ждите удобного момента и не экономьте патроны. Поливайте противника огнем, не теряйте времени на прицеливание. Главное, хоть ранить его. И перемещайтесь, перемещайтесь, не сидите на одном месте. Но двигайтесь с умом, обязательно под прикрытием. Тот, кто считает, что занял выгодную позицию, с которой можно вести непрерывный огонь, глубоко ошибается. Он может не заметить, как его обойдут сбоку и кончат. Сидеть безвылазно можно только в ДОТе, ясно?.. Пойдем дальше. Если вы сблизились с противником — никакой рукопашной. Тот, кто без оружия, всегда проиграет. И старайтесь всегда быть в укрытии, первыми не высовывайтесь. Это только в кино таких лихих ребят показывают, в жизни такие ребята первыми получают пулю в живот.

То, что сейчас слышал Вовка, было для него ново. Его инструкторы по боевой подготовке учили совсем по-другому. И стрелять, и нападать, и защищаться. И только сейчас, впитывая в себя слова Степаныча, Вовка с удивлением для себя понял, что кое в чем его прежние инструкторы были не правы.

Потом майор приступил к проведению занятий по рукопашному бою.

— Запомните, вы не на соревнованиях и здесь вам не спортивная борьба. Если есть возможность, лучше схватить палку, трубу, камень, и прочий подсобный материал. Ну а если ничего под рукой нет, то работайте руками, ногами, зубами. Все рукопашные схватки ведутся, как правило, только в условиях плена. Во всех остальных случаях следует применять оружие и никакой, к черту, рукопашной, ясно? Любой мастер по рукопашному бою против пули ничто, мешок с дерьмом. Все приемы надо проводить быстро и четко, потому что ваша главная задача не победить противника, а завладеть оружием. Тогда уж победа от вас не уйдет. А теперь давайте немножко разомнемся.

Степаныч стал показывать самые простые блоки от ударов противника. Руки он держал перед собой полусогнутыми, пальцы разжаты, свободны.

— Защищаться надо свободно, не напрягаясь, не концентрируя свое внимание на чем-то одном. Ваш взгляд должен охватывать все пространство вокруг себя. Неожиданных ударов для вас не должно быть. Кто хочет меня ударить? Ну, смелее!

— Можно, я? — неожиданно сам для себя вышел вперед Вовка. Пусть он не ахти какой стрелок, а уж в рукопашном бою любому фору даст. Все-таки почти мастер спорта по боксу. Если уж прямой правой попадет, то мало не покажется.

Сейчас почему-то Вовке хотелось покрасоваться, показать себя. О его спортивной подготовке они наверняка ничего не знают. И уж Степаныча-то он сейчас обязательно достанет, вот вытянется от удивления у того физиономия.

— Давай, выходи, — подбодрил его командир и встал в боевую стойку.

Ребята расступились, чтобы не мешать им.

— Бей, не бойся, — подбадривал его Степаныч.

— Со всей силы можно? — ехидно спросил Вовка.

— Можно.

Вовка сжал кулаки, прикрыл голову. Смерил взглядом фигуру противника — почти на целую голову ниже, примерно метр семьдесят, и весит никак не больше семидесяти пяти. Шансы явно не на стороне командира.

Марголин сделал обманное движение, пытаясь левой слегка достать противника. Блок. Степаныч ловко ушел в сторону. Еще удар, снова блок. И в этот момент ладошка командира звучно шлепнула Вовку по щеке.

— Надо закрываться, закрываться!

Вовка опешил. Щека загорелась от шлепка. Ах так, ну держись, Степаныч! Вовка резко атаковал — два левой и один правой. А вот сейчас он нанесет свой коронный правой и тогда… Что произошло дальше, Вовка так и не понял. Сзади что-то больно ударило по ногам, и он грохнулся на землю, больно стукнувшись затылком.

— Осторожно, — Степаныч подсунул под его голову свою руку, быстро стал массировать ушибленное место.

— Не больно?

— Не-е, — соврал Вовка, хотя в глазах мелькали огненные шарики.

— Видели, в чем его ошибка? — продолжал «разбор полетов» Степаныч. — Он сосредоточился на ударе кулаком, следил только за моим лицом, а я присел и по круговой с размаху сбил его с ног своей правой ногой.

— Ну, давай дальше, — Степаныч снова встал в боевую стойку.

У Вовки не было ровно никакого желания продолжать бой. Голова гудела после ушиба.

— Что-то я… это самое…

— Что, сильно ударился? — Степаныч подошел к Вовке и снова принялся растирать ему затылок, крикнув остальным: — Все, разбились на пары и работать!

Через несколько минут боль прошла. Словно и не было ничего. Пальцы Степаныча обладали какими-то удивительными целебными свойствами.

Бойцы отрабатывали разные приемы. Вовка сразу же заметил, что половина из них слабаки, делают все неумело, непрофессионально. А вот на вторую половину бойцов действительно приятно посмотреть — настоящие профи, наверное, не хуже самого Степаныча.

— Запомните, — звучал голос командира, — ваша задача, как можно быстрее вырубить противника, а не затягивать с ним драку. И не стойте на прямых ногах, сломанное колено в таком случае гарантировано. Удар вывернутой ступней по коленной чашечке и все — перелом очень тяжелый.

Степаныч стал показывать на Вовке несколько самых типовых приемов. Судя по этим приемам, анатомию человека он знал великолепно.

— Наносите самые эффективные удары. Для начала сбить противника с его стойки, сделать так, чтобы он потерял ориентировку, и тогда можно наносить вот такие удары, — командир почти не касался Вовкиного тела, — ногой в пах, рукой захватить пах, сдавить его и, вывернув в сторону, рвануть на себя. Если противник наклонится к вам, можно вот так, локтем по ключице, по шее, по позвоночнику. В ближнем бою больше работайте локтями, удар ими значительно сильнее, чем удар кулаком. Находите тонкие соединения костей, нервные связки, и тогда удар локтем будет очень эффективен. Болевой шок обязательно остановит противника, парализует его на какое-то время, и тогда сразу же добивайте его. Кулаками, вообще-то, лучше не работать, у человека костяшки пальцев очень слабые, вмиг отбить или сломать можно. Это не бокс, так что лучше не кулаками, а ногами и локтями. И ноги высоко не задирайте, не выше пояса, иначе противник легко сможет опрокинуть вас за ногу.

К концу тренировки Вовка изрядно взмок, нагрузочка на таком-то солнцепеке будь здоров! А Степаныч казался ничуть не уставшим, только мокрый круг на спине.

Половина бойцов этого очень странного подразделения была явно из новеньких. Для них-то, как догадался позже Вовка, Степаныч и проводил эти тренировки. Другим все это было ни к чему — и так настоящие волки! И пулю между глаз противнику с десяти шагов в броске запросто влепить могут, и нож прямо в горло метнуть, и одной автоматной очередью точно поразить сразу пять мишеней, и голой рукой одним ударом убить. Крутые ребята, ничего не скажешь.

После того показательного приема, когда Вовка очень больно шмякнулся на землю, он сильно зауважал Степаныча. Понял, что тот, хоть и слабее его, но справится с ним шутя. Да что там он! С десяток таких здоровяков, как Вовка, запросто переломает.

— Главное, — каждый раз во время тренировки подчеркивал командир, — вы должны чувствовать свое превосходство над противником. Сколько бы их ни было и по каким бы физическим параметрам они вас ни превосходили, вы должны внушить себе, что вы сильнее, что вы побьете их, свернете им шею. И тогда шансов победить у вас будет гораздо больше.

В первое свое боевое задание в составе отряда спецназначения Марголин пошел спустя неделю. Все пятнадцать человек оделись, как душманы. На шее у Вовки болтался медальон с непонятными английскими буквами и цифрами, свой, скрепя сердце, пришлось оставить на базе.

Степаныч очень коротко поставил задачу.

Мы должны уничтожить людей из группировки Ахметшаха. Там, в одном из горных селений, как сообщил наш человек будет его брат. Потом мы должны встретиться с представителем талибов, союзником Ахметшаха, и получить деньги за оружие. Оружие им регулярно поставляют наши люди. Момент передачи денег заснимем на пленку и потом по нашим каналам подкинем ее Ахметшаху. Главное, чтобы на пленке было непонятно, что мы получаем деньги за оружие, а не за убийство его брата. Ахметшах должен считать, что мы получаем деньги именно за это убийство. Таким образом, мы стравим его с талибами, и у них начнется вражда. Обе группировки сильные, чем больше они себя ослабят, тем лучше. В случае чего, мы пришли из пакистанских лагерей наемников — джентльмены удачи. За деньги готовы кому угодно горло перерезать и ищем выгодные предложения.

С рассветом небольшая группа «наемников» двинулась в путь. Вооружение солидное и очень интернациональное, почти со всего мира. У каждого — автомат, два пистолета, нож, гранаты, рация, чтобы во время боя можно было корректировать свои действия, приличный запас еды, сумка с медикаментами. У некоторых на плече снайперская автоматическая винтовка, у других гранатометы, крупнокалиберный пулемет. Да, с такой экипировкой дел, будь здоров, каких можно наворотить.

Целый день шли по горам. Как только в воздухе слышался какой-то неясный шум, тут же прятались за камни, ждали, когда пролетят случайные вертолеты. В обед сделали короткий привал, быстро поели.

Ближе к вечеру у одного бойца запищала рация. Степаныч настороженно поднял руку, сделав всем знак остановиться. Парень отвечал по рации по-английски. Когда разговор окончился, повернулся к командиру:

— Они там на ночь останутся.

— Значит, решили заночевать? — скорее для себя переспросил Степаныч и задумался. — Тогда спешить не будем, лучше ночью операцию провести.

Они встали лагерем. Тяжелые рюкзаки с продовольствием и боеприпасами сгрудили в две небольшие кучки. Расположились в тени, закурили. Дозорный с самой высокой точки горы внимательно следил за окрестностями.

Прошло часа четыре, когда двинулись дальше. Уже давно стемнело. В метре ничего не было видно.

— Георгиев, раздай всем очки, — приказал Степаныч.

Это были приборы ночного видения. Вовка видел такие впервые. Непривычно нацепил на голову, огляделся. Вот это да! Видно-то все как здорово! Правда, в каких-то темновато-зеленоватых тонах, но все таки…

Через пару часов подошли к тому самому кишлаку. Издалека был виден огонь, несколько человек скопилось вокруг.

— Их там немного, не больше тридцати, — долго водя биноклем, произнес один из бойцов.

— Это хорошо, быстро справимся, — сказал командир и добавил: — Всем лежать тихо, чтоб ни звука! И ждать моей команды.

Вовка не мог разглядеть там, внизу, этих людей, расстояние до них километра два. Одни только маленькие точки. Увидел лишь, как затушили огонь, теперь ночную тишину нарушал только лай собак.

— Ну, вперед, и с Богом! — послышалась команда командира, и пятнадцать теней бесшумно двинулись вниз, в сторону заснувшего кишлака.

Двух человек охраны Степаныч вычислил сразу. Каждого убрали почти одновременно выстрелом в голову из пистолетов с глушителями. Никто ничего не заметил, даже собаки не подняли свой тревожный лай. Путь в кишлак был открыт. Шли группами по три-четыре человека. Первая группа заходит слева, вторая — справа, остальные по центру. В живых не должен остаться никто. Первый боец в каждой группе уже держит наготове в каждой руке по пистолету с глушителем, остальные чуть сзади, с автоматами наизготовку. Нападать лучше всегда без шума, эффект поражения гораздо выше.

Неожиданно где-то сбоку залаяла собака. Послышался чей-то голос, еще один. Явно недовольные, возбужденные. Пистолет с глушителем уже смотрел в сторону душманов. Раздались один за другим два хлопка. Оба душмана, как подкошенные, рухнули. Рядом в доме послышался шум, возня. А собака все лаяла и лаяла. И тут откуда-то сбоку прогремела длинная автоматная очередь, за ней вторая, третья. Теперь можно было уже и пошуметь. Вовка увидел выскакивающих на улицу душманов, вскинул к плечу автомат и, вспоминая инструкции Степаныча по огневой подготовке, дал несколько коротких очередей.

Бой длился недолго. Душманы в темноте ничего не видели, спецназовцы расстреливали их почти в упор, не целясь. Потом обошли каждый дом, отыскивая уцелевших и спрятавшихся. Все чисто, ни одной живой души.

Уходили из кишлака быстро, время терять было нельзя. Один из душманов что-то успел сообщить по рации. Возможно, помощь сюда уже двигалась.

Первые километров пять бежали, до тех пор пока двое из бойцов не начали сдавать. Бег по горам с полной экипировкой, да еще ночью — не каждому спортсмену под силу. Одежда на Вовке была вся мокрая, лицо влажное от пота и усталости.

Погони не было, и одно это радовало. Под утро радист связался с талибами. Да, встреча состоится, как и договорились. Место встречи — горная расщелина у ручья. Удобное местечко и для засады, и для нападения.

Талибы уже ждали их. Степаныч остановился:

— Вы двое обойдите слева, а вы трое — справа. Пулемет и оба гранатомета оставьте здесь, в случае чего, долбите напрямую. Со мной пойдут четверо.

— Командир, а как же ты, если…

— Я приказываю открыть огонь на поражение, ясно?!

Голос Степаныча на этот раз звучал угрожающе зло. На войне как на войне. Пулю и от своих запросто схлопотать можно, тут уж ничего не попишешь.

В первых лучах предрассветного солнца далекие фигуры афганцев видны были совсем отчетливо. Человек десять. Вовка попал в ту самую четверку, которая сопровождала Степаныча. Ощущение мерзопакостное, рубаха неприятно липнет к спине. Если начнется заваруха и наши ударят из двух пулеметов, то все, как говорил покойный командир четырнадцатого воздушно-десантного полка, — звиздец полный!

Подошли ближе. Степаныч тихо сказал одному из бойцов:

— Аппаратуру приготовил?

— Да.

— Тогда включай.

Видеокамера была спрятана у парня в сумке, Вовка еще раньше успел ее заметить. А из сумки тянулся незаметный проводок к одной из пуговиц халата, в который был облачен боец. Обычная пуговица, как и все остальные, а на самом деле миниатюрный видеообъектив.

Подошли, поклонами поприветствовали друг друга. Говорили только по-восточному, и среди непонятных слов Вовка различал только два знакомых — Аллах и Аллах-акбар.

Обе стороны часто вспоминали про Аллаха, и явно в уважительных тонах. Вместе с переводчиком Степаныч тоже вставил несколько фраз на их языке. Душманы в знак согласия закивали. Потом Степаныч демонстративно выставил вперед указательный палец с резко поднятым вверх большим и, словно ребенок, застрочил из него:

— Та-та-та-та!

Душманы заулыбались, они прекрасно поняли этого наемника — то ли немца, то ли француза. Догадался и Вовка — мол, если будет хороший заказ и хорошие деньги, то мы любого готовы — та-та-та-та!

Потом один из талибов передал Степанычу пузатый потертый саквояж. Степаныч открыл его, удовлетворенно перебрал несколько толстых пачек денег, перехваченных резинкой, закрыл, щелкнув замками.

Снова поклоны, руки сложены перед собой домиком, и хвала их местному господину — Аллаху. Разошлись.

Удаляясь, Вовка всей спиной чувствовал за собой сзади взгляды этих горцев. Чувство очень странное, неприятное. А если они сейчас передумают и полоснут их очередью, ведь такие деньги на дороге не валяются! Сколько там этих стодолларовых пачек — тридцать, сорок? Но за спиной было тихо. Через несколько шагов Вовка не выдержал и оглянулся, палец все время неотрывно лежал на спусковом крючке автомата. Душманов уже не было, тоже ушли.

Обратная дорога была легче. Днем сделали небольшой привал, тщательно обтерли руки спиртом, — обязательная процедура, чтобы не подхватить какую-нибудь местную заразу, — поели. До базы добрались к вечеру. Там тоже было все спокойно, никаких происшествий. Теперь можно и поспать, ничего нет лучше, чем заслуженный и спокойный отдых…

* * *

В отряде Степаныча Вовка пробыл четыре месяца. Задания приходилось выполнять самые разные. Ликвидация банд в горах, набеги на Кандагар. В городе они маскировались то под советских солдат, то под штатских строителей, а то просто закутывались в халаты и молча шли вперед. Там, в Кандагаре, они убирали «ненужных» людей.

В списки «ненужных» попадали самые разные люди — лидеры душманских группировок, пакистанские военные инструкторы, мирные гражданские лица, неугодные местному афганскому режиму, ну и, конечно же, свои полковники, которые обогащались и жирели на войне, водя дружбу с душманами.

Иногда с задания кто-то не возвращался. В горах всегда много сюрпризов на каждом шагу. И все-таки люди Степаныча действовали четко, быстро и очень профессионально. Таких универсальных убийц Вовке раньше встречать не приходилось, подготовка у них была действительно на уровне, не то что в обычной армии, хотя бы в той же его родной десантуре!

…На Большую Землю Марголин попал чисто случайно; Возвращаясь с очередного задания, они наткнулись на засаду. Отстреливаясь, стали поспешно отступать. Душманы не отставали, упорно садились на пятки. А в их группе уже трое убитых и пятеро раненых. Тащить за собой раненых было нельзя, это стопроцентная гибель. Сейчас все ждали приказа Степаныча, только он один мог принять очень тяжелое решение о ликвидации своих боевых товарищей. По неведомой и очень строгой инструкции именно это он и должен был сейчас сделать. Но Степаныч часто нарушал инструкции и приказы, наверное, за это его и любили бойцы…

— Олег, я возьму с собой раненых и постараюсь оторваться, — говорил Степаныч, пристально глядя своим прищуром куда-то вдаль, — где-то здесь совсем рядом есть военная база, а у них вертолетная площадка. Думаю, до госпиталя мы их дотянем. А ты с ребятами прикроешь нас, только подпусти поближе.

Олег кивнул, у него задача была проще. А вот как они там доберутся с ранеными на плечах?!

— Ну, тогда с Богом, — крикнул, поднимаясь, Степаныч, — если что, в аду свидимся, только ты там для меня приготовь сковородку поменьше да черта посимпатичней.

— Хорошо, командир, сделаю, — отозвался Олег.

— Марголин, ты давай тоже со мной, мужик ты здоровый.

— Как скажешь, Степаныч, — отозвался Вовка и вместе с другими бойцами взвалил себе на плечи одного из раненых; тот застонал.

— Потерпи, браток, скоро доберемся, — тихо проговорил Вовка и двинулся в цепочке за остальными «ишаками». Так они в шутку называли тех, кто выносил на себе с поля боя раненых. «Ишаки» из вооружения несли с собой только пистолет и на ремне сбоку автомат. Весь остальной боезапас — патроны, гранаты, пулемет — тащил на себе замыкающий, который прикрывал колонну и через каждые полчаса менялся с товарищами.

Шли они часов десять. Им повезло, по дороге никого не встретили. Мышцы ног и рук тряслись от перенапряжения и предательски подгибались. Когда один из ребят-«ишаков» упал от усталости, с трудом придерживая давившее сверху тело, Степаныч сделал короткий привал.

— Перекур! — скомандовал он.

Сам он не отдыхал, достал из аптечки какие-то ампулы, шприц. Каждому «ишаку» сделал по уколу.

— Ну, ребятки, давайте, вперед!

На этот раз они не пошли, а полетели. Ноги не чувствовали усталости, руки уже не тряслись так под увесистым грузом товарища.

Военная база была небольшой, не больше полукилометра в диаметре. Заметив их, часовой закричал с вышки:

— Стой! Кто такие?

— Связисты! — отозвался Степаныч. — Открывай, братишка, видишь, у нас раненые!

К подобным гостям часовые уже давно привыкли. В Вовкину часть тоже таких много прибилось. Кто из окружения вышел, кто потерялся. Принимали всех, а уж потом проверяли, кто и откуда.

— Давайте в штаб, — сказал офицер, дежуривший на КП, пропуская их на территорию части.

— Какой штаб, земляк, видишь, какой груз тащим, почти двухсотый! — красноречиво произнес Степаныч. — Госпиталь есть?

— Нет, в Кандагар обычно отправляем.

— Где «вертушки»?

— Вот туда тащите, правда, если полковник…

Но бойцы Степаныча не слышали его, устремившись к вертолетной площадке.

Вот и два вертолета, один явно на ремонте — подбитый, заштопанный, с полуразобранным мотором. А в кабине второго даже летчик виднеется, наверное, только что прилетел. Вот повезло-то как!

— Эй, вы куда? — попытался остановить их кто-то. Голова у Вовки под тяжестью товарища была наклонена, кроме ног ничего не видно.

— Куда прешь? Оглох, что ли?! Тормози! Это вертолет полковника, сейчас он…

— Ты чего, земляк, у меня же раненые, ослеп, что ли!

— Стой, говорю!

Показались еще одни ноги. Вовка осторожно опустил на землю раненого, выпрямился. В спине сильно ломило. Дорогу к вертолету преградил какой-то капитан и сейчас вовсю пререкался со Степанычем.

— Это еще что такое! — послышался издалека недовольный и явно командный голос.

Показались двое — один с погонами полковника, второй майор.

— Кто такие? — спросил полковник важным и строгим голосом.

— Ваши соседи, товарищ полковник, связисты, — запыхавшись, начал Степаныч. — Духи колонну подрезали, нас в горы оттеснили. Еле ушли.

— Ваше звание?

— Капитан.

— А где погоны, почему не по форме?

— Виноват, товарищ полковник.

— Ладно, давайте отсюда, не мешайтесь.

— Как так, у нас же раненые, их срочно в госпиталь надо.

— Ничего, завтра отправим. А в этой машине стратегический груз, места нет.

— Но у нас же люди!..

— Капитан! — брови полковника угрожающе дернулись вниз. — Вы что, спорить со мной еще будете!

Из двери кирпичного двухэтажного домика показались двое солдат. В руках — огромная коробка. Еще издалека отчетливо читаются жирные черные буквы — «SONY». За этими двумя показались еще двое, и тоже в руках огромная коробка с телевизором.

Майор отодвинул вертолетную дверцу салона:

— Давай, ребята, загружай!

Первая пара солдат уже стала затаскивать огромный телевизор в брюхо вертолета. А там уже битком стояли примерно такие же коробки, только в глазах пестрело от разных названий фирм — «Sharp», «Grundig», «Panasonic».

— Это и есть ваш стратегический груз? — хмуро спросил Степаныч.

— Ты еще здесь?! А ну, бери своих и быстро проваливайте отсю…

Договорить полковник не успел, Степаныч тут же сбил его с ног. Вовка без слов понял Степаныча и врезал стоящему у вертолета солдату, тот отлетел в сторону. Второй солдат опешил. Но и его Марголин вырубил так же быстро. Остальные ребята уже справились с майором и еще двумя бойцами.

Степаныч обхватил со спины полковника за шею и сейчас держал его мертвой хваткой. Полковник надсадно хрипел и силился что-то произнести:

— Да я… тебя… под трибунал…

— Не шевелись, полковник, а то задохнешься раньше срока.

Полковник, с красным от натуги лицом, с вылезшими из орбит глазами, крякнул, тело обмякло. Навстречу Вовке из кабины пилота выскочил летчик — старший лейтенант.

— Вы что?! В своем уме?!

Рука летчика уже расстегнула кобуру. Но пистолет он достать не успел, зря, что ли, Степаныч столько времени тратил на рукопашную подготовку. Резкий удар костяшками в горло, и старший лейтенант без памяти отлетел в сторону.

— Отдыхай, дядя, — сказал ему Вовка и повернулся к своим. — Все, у меня чисто!

— Давайте, разгружайте вертушку, живо! — приказал Степаныч.

Спецназовцы вмиг заскочили в вертолет и оттуда со страшным грохотом полетели коробки со всевозможной радио-, видео- и телетехникой. Полковник, вытаращив глаза и не веря в реальность происходящего, смотрел на бьющуюся технику.

— Да вы что!.. Мать вашу!.. Да вы знаете, что это такое!

— Да что-то такое стратегическое, — усмехнулся Степаныч.

— Идиоты, да вас за это… Считай себя уже покойником, капитан!

— Да я каждый день в них числюсь, так что не пугай, привык.

И Степаныч сделал короткое, но резкое движение правой ладонью, коснувшись ею верхней части головы полковника. Коснулся не сильно, не ломая шейных позвонков и не отправляя того на тот свет, а лишь на время отключая его. Ничего, полежит, очнется. Надоел со своей болтовней.

Когда «стратегический» груз выбросили и в вертолет загрузили раненых, Степаныч приказал:

— Марголин, Гришин, в вертолет.

И, подойдя ближе к Вовке, командир протянул руку:

— Ну, давай, парень.

— Спасибо тебе, Степаныч.

— Да мне-то не за что. А вот тебе, десантник, спасибо. Хорошо служил и воевал отлично. Если бы мог, орденом наградил, но… извини. И не забудь, Марголин, ты нас не видел и не слышал, блуждал все это время по горам, вместе с такими же, как ты, бедолагами, скалолазаньем занимался. И смотри, в случае чего, с моим ведомством шутки плохи.

— Да это я уже понял, командир.

— Ну, тогда уносите ноги, в аду свидимся!

Винты уже с шумом разрезали воздух, и машина резко дернулась всем корпусом вверх. Лейтенант Гришин сидел за штурвалом вертолета. В отряде Степаныча почти все умели водить любую технику — от БТРа до самолета.

Они поднялись в воздух и взяли курс на восток. Вовка с прижатым под руку автоматом смотрел вниз, на удаляющиеся фигурки своих боевых товарищей.

Странный все-таки мужик этот Степаныч. Столько людей от явной гибели спас, а еще больше на тот свет отправил. Безбожник. И Вовка, стараясь перекричать шум мотора и завывание ветра, запел:

— Шел трамвай девятый номер, на подножке кто-то помер…

Настроение было отличное. Солнце светило как никогда радостно и приветливо. Наконец-то скоро он попадет домой. Ведь уже целый месяц, как за дембель зашкалило. Домой! Какое сладкое слово! Даже не верилось.

Вовка улыбался и весь переполненный счастьем еще не знал, что ждет его впереди. Не знал он, что его уже давно считали погибшим и даже отправили похоронку в военкомат, откуда он призывался, что уже давно отгремел траурный салют на братской могиле со скупой армейской звездочкой наверху и длинным списком имен ребят из его четырнадцатого воздушно-десантного полка. Среди этих имен было и его: «Гвардии старшина Марголин Владимир Анатольевич. 7.06.1960 — 18.09.1981». Он уже четыре месяца как числился в погибших. И там, в горах, вместе с бравыми ребятами Степаныча воевал не Вовка Марголин, а его дух. Но дух во плоти и крови, который еще не торопился на тот свет.

Через две недели после похоронки в часть пришло письмо из Союза, из военкомата. Письмо с очень коротким посланием — мама старшины срочной службы Марголина В. А. скоропостижно скончалась от сердечного приступа, похороны такого-то числа. Странное это было письмо. Своим трагическим известием оно уже никого не могло расстроить. Убили ее единственного сына, а теперь нет и самой мамы, и некому поехать на ее похороны, потому что другим сыновьям из их части не до этого. Да и не отпустят их на похороны чужой мамы. И зачем только военкомы такие письма шлют, какого черта! Только на нервы действуют.

Но ничего этого Вовка не знал и знать не мог. Сейчас он был счастлив, как может быть счастлив человек на войне, которого не убило и даже не ранило.

— …тянут, тянут мертвеца, ат-ца-дрит-ца — ат-ца-ца!

Глава восьмая

1978–1988 годы. Наташа

Наташа не верила, что Боря уехал надолго. Нет, он не мог ее бросить. Он — ее самый любимый и дорогой, единственный на всем белом свете. Потом очень неприятный разговор состоялся у нее с Бориной мамой, этой холодной строгой женщиной.

— Боря уехал на пять лет в Англию. И понимаете, он вам все не мог сказать, но у него есть другая девушка, можно считать, его невеста. Вы, Наташа, не подумайте, я тоже не одобряла такое поведение сына. Но, к сожалению, большинство мужчин таковы. Забудьте его и не звоните больше.

Каждое слово этой женщины больно ранило сердце.

Встретилась мама Бори и с мамой Наташи. Даже деньги предложила, чтобы не искали ее сына, не навязывались, но мама Наташи с презрением отказалась. Не нужны ей ее деньги, и, вообще, пусть катится к себе вместе со своим сыночком! А вечером, дыша на дочь перегаром и обнимая ее в порыве пьяной материнской любви, говорила заплетающимся языком:

— Наташенька, родненькая моя, все эти мужики — сволочи, кобелины вонючие. Говорила я тебе! Не слушала мать! А им, сама знаешь, что от нас, от баб, надо. Трахнугь — и к другой поскорее бежать, помоложе. Этот твой Боря тоже кот шелудивый с яйцами до земли. Да и вся их семейка зажравшаяся! Кто ты для них — шлюха! Нищенка из рабоче-крестьянской семьи. Без образования, без денег, без знакомств. Ясно? А если бы не дала ему в свое время, то была бы порядочной. Говорила тебе мать!..

Мать было не остановить, ее несло. Наташа не могла слышать эти безжалостные и обжигающие своей правдой слова. Да, она бедная, без образования, да, она спала с ним. Но ведь они же любили друг друга, и Боря сам, первый поклялся ей в вечной преданности. Верить во всю эту мерзость и гадость не хотелось. Боря не такой. Никакой он не шелудивый кот с волочащимися до земли яйцами. Он хороший. Он ее любит, и он скоро вернется. И она дождется его. По-другому и быть не может.

Наташа сдавала выпускные экзамены в школе, когда обнаружила, что беременна. Сначала она подумала, что это какая-то физиологическая задержка в организме, но то, что она прочитала в медицинском справочнике в библиотеке,　ее не порадовало. Все признаки налицо. Она пошла к участковому врачу. Беременность восемь недель. Еще немного — и аборт уже будет поздно делать. Да и никто ей не будет делать аборт, она же несовершеннолетняя.

Три ночи подряд Наташа мучилась бессонницей, думала, решала, что делать. Рожать или все-таки сделать аборт? Как жаль, что рядом нет Бори, не с кем посоветоваться. Да и как он воспримет этого ребенка? Вдруг решит, что не его. И она вновь отчетливо услышала истеричные выкрики матери — ты для них шлюха, потаскуха! Неужели он может не поверить ей, своей любимой! А если не поверит?..

Она решила сделать аборт. Твердо решила. Матери говорить ничего не стала. Ее участковый врач-гинеколог покачала головой категорически и отказала в аборте, отправила к заведующему.

Пожилой еврей невысокого роста, полненький, с лысеющей головой, внимательно смотрел на нее из-под толстых стекол своих очков и молча слушал ее сбивчивый рассказ. Он отнесся к ней по-доброму, с пониманием.

— Да, девочка моя, не повезло тебе. И с мамой не посоветоваться, и молодого человека нет. Да, дела. Даже не знаю, что делать. Ведь ты же несовершеннолетняя, понимаешь? Ведь этого красавчика можно запросто за решетку упрятать. Совращение малолетних.

— Что вы, доктор, ведь мы же любим друг друга!

— Любим! А теперь что, тебе одной все это расхлебывать?

— Помогите, прошу вас, — ее голос звучал по-детски, тихо и покорно.

— Ладно, что-нибудь придумаем. Конечно, в таком возрасте рожать, да еще без отца! Лучше уж аборт. Да и ты вся такая красивая, цветущая, небось погулять еще хочется?

Наташа, смущенно уставившись в пол, молчала.

— Ладно, раздевайся, посмотрим тебя.

Этот пожилой врач излучал какую-то добрую силу, уверенность. Она решила полностью отдаться в его власть…

Аборт назначили через неделю, когда закончится последний экзамен в школе. Она принесла в поликлинику все, что велел доктор — полотенце, простыню, сорочку, тапочки.

— Ну, как самочувствие, девочка моя? — спросил врач, когда Наташа прошла в его кабинет.

— Ничего.

Народу уже не было, был конец рабочего дня. Сестра тоже ушла.

— Ты понимаешь, девочка моя, подобные услуги не бесплатны.

— Да, я знаю. Я готова с вами рассчитаться, я копила деньги. Сколько я вам должна?

— Ладно уж. Откуда у тебя деньги? Я тебе так помогу. И вообще, всегда обращайся ко мне по любым вопросам.

— Спасибо.

— У меня знакомых много. Мы, гинекологи, всем нужны. Если надо, я тебя на хорошую работу устрою.

— Спасибо, вы очень добры ко мне.

— Ну, давай, раздевайся и проходи в соседнюю комнату.

Наташа молча прошла за ширму, быстро разделась. Одела длинную сорочку, гольфы. В соседней комнате рядом с гинекологическим креслом за столиком колдовал доктор, готовил инструменты, лекарства.

— Ты уже все? Забирайся смелее. Сейчас пойду дверь закрою, чтобы нам не мешали.

Он на минуту вышел, было слышно, как щелкнул замок. Вернулся. Достал из кармана халата платок, вытер им вспотевшую лысину, улыбнулся:

— Жарко-то как сегодня, да?

— Да.

— Расслабься, девочка моя, не волнуйся, все будет хорошо. Никакой боли не почувствуешь.

Он все еще возился у своего медицинского столика с инструментами. А Наташа лежала, ждала — ноги расставлены широко в стороны, на специальных подставках, рубашка до живота задрана.

— Да, твой молодой человек полный идиот! Как можно уезжать куда-то от такой красавицы? Какое тело, какие ноги, какая грация, просто загляденье! Ну вот, у меня все готово, — он подошел к ней со шприцем. — Это для улучшения твоего общего состояния, девочка моя, чтобы боли не чувствовать… Вот так, молодец, умница… Лежи, отдыхай.

Он снова что-то взял. Наташа почувствовала, как какие-то ремешки крепко сдавили ее ноги, намертво приковав к подставкам, на которых лежали.

— Вот так. И руки тоже надо, на всякий случай, мало ли, во время операции всякое бывает.

Сейчас, скованная по рукам и ногам, Наташа чувствовала себя полностью беспомощной. Лекарство уже начало действовать, приятной дремой давя на веки, тело окутывала сонливость. И вдруг она почувствовала нечто странное и ужасное. Она резко открыла глаза, даже дернулась всем телом и увидела то, во что никак не могла поверить.

— Не надо! Прошу вас!..

— Расслабься, не волнуйся.

— Отпустите меня!.. Я сейчас буду кричать!

— Тебя никто не услышит. Да и здесь все кричат, вещь привычная. Но лучше не надо.

— Отпустите меня!

— Ты что, дорогая, забыла наш уговор? Это моя первая просьба. И не надо так дергаться, не надо, я дольше не кончу.

Наташа бессильно опустилась, закрыла глаза, крупная слеза медленно скатилась по ее щеке.

Мужчина, сладострастно шаря пальцами по ее обнаженному телу, насиловал ее. Он не торопился, экспериментировал — то замирал, сонно двигая бедрами со спущенными брюками, то вдруг работал словно разогнавшийся со всей скоростью курьерский поезд.

Сейчас с этой молоденькой и такой хорошенькой девочкой, можно сказать почти девственницей, Марк Аронович получал истинное наслаждение. Особенно он испытывал неимоверный кайф, когда его жертва была скована ремнями и лишена всякой возможности сопротивляться.

К своим сорока восьми годам он испробовал в сексе все, что можно. Там, в постели, почти уже ничего не нравилось. А вот здесь, в гинекологическом кресле, да еще с несовершеннолетней девочкой — это был божественный кайф! За такое и в тюрьму сесть не жалко. Но пока, слава Всевышнему, Бог миловал..

Каждая жертва вела себя по-разному. Одни сначала возмущались, затем плакали и только в самой середине его забавной игры успокаивались и с закрытыми глазами терпели дальше, дожидаясь конца. Другие сразу же все понимали — дергаться и кричать бесполезно и молча, покорно принимали правила игры.

Еще, помимо этих малолетних девочек, ему нравились чужие жены, но не старше двадцати пяти. По разным причинам супруги не хотят иметь первого ребенка. Ну что ж, Марк Аронович сделает все с обезболиванием и с любой задержкой. Только одно условие — супруг должен быть рядом, в коридоре, за стеной, ну и, конечно, деньги вперед.

Ему всегда нравилась реакция этих женщин, когда ее супруг тут, рядом, а она занимается сексом с другим…

Такие эксперименты заведующий гинекологическим отделением проводил, конечно, не с каждой пациенткой. Выбирал ту, которая потом никому, разумеется кроме подруг, ничего не скажет. В психологии женщин за свои сорок восемь лет Марк Аронович научился разбираться. Мог отличить свою потенциальную жертву от той, с которой лучше не связываться. И этого своего железного правила Марк Аронович всегда точно придерживался.

Наташу он отнес к той категории пациенток, опасность связи с которой можно было расценить как пятьдесят на пятьдесят. Малолетка, из неблагополучной семьи, жених исчез. А с другой стороны, в ее глазах было столько силы и уверенности в себе, что такая могла потом запросто отомстить. Но ее девичья красота и очарование полностью покорили Марка Ароновича, напрочь отключив все тормозные центры. Он готов был пойти на все, лишь бы овладеть ею.

После аборта Наташа долго лежала в его кабинете, отходила от наркоза. Доктор снова преобразился, снова стал добрым, заботливым, ласковым.

— Как самочувствие, девочка моя, на, попей соку. Как температура? — его рука заботливо, по-отечески гладила ее лоб, волосы.

А может, это ей все причудилось, может, он ничего этого и не делал перед абортом? Сейчас его просто не узнать, словно папа родной. Вот мразь, сволочь! В ее девичьей груди клокотала и рвалась наружу ничем не сдерживаемая ненависть.

— Отдохни, моя хорошая, отдохни. Я тебя потом до дома на машине отвезу. А хочешь, на дачу ко мне поехали, недельку поживешь, отдохнешь, сил наберешься?

— Нет, только домой.

Ее голос прозвучал глухо и жестко, и Марк Аронович понял, что спорить сейчас с ней бесполезно. Все иллюзии и мечты этой девочки разбились, мир перевернулся. И Марк Аронович прекрасно понимал ее. Понимал, жалел, но сделать с собой ничего не мог. Себя ему не переделать.

— У тебя такое красивое тело, такое чудное личико, такие волосы! Ты бы могла большие деньги зарабатывать. Любой мужик за тебя, знаешь бы, сколько дал! У меня есть один знакомый, могу устроить. Королевой станешь.

Вот, значит, какая у него работа для нее. Вот, значит, что он хотел ей предложить, старый, вонючий козел. Скотина, мерзкая тварь!

Она заплакала.

— Ну что ты, девочка моя, успокойся, на, попей лимонадику. Все будет хорошо, не беспокойся. Обращайся ко мне по любому поводу, я тебе всегда помогу, денег, если надо, дам. Ты мне, как дочь родная.

— Родных дочерей вот так не трахают и в проститутки не зовут! — сквозь слезы, с болью произнесла Наташа.

— Ну-ну, успокойся. Зачем ты так? Ведь я к тебе с любовью, по отечески, а ты…

Прошел месяц, другой. Наташа пошла учиться на курсы портних. Все ее планы, которые они строили с Борей по поводу института, провалились. Какой институт, если деньги зарабатывать надо! Да и когда он сам вернется? Если бы он знал, как ей тяжело без него! Что ей пришлось пережить. Про аборт и мерзавца-врача она решила ему ничего не говорить. Обратно ничего не вернешь, а любимого человека зачем травмировать.

Единственная ниточка, которая как-то связывала ее с Борей, — это старый институтский товарищ. Он иногда звонил Бориным родителям, спрашивал, как там поживает его друг в далеком Лондоне. Других контактов у Наташи не было. Однажды этот молодой человек пригласил Наташу в ресторан.

— Давай сходим, поужинаем вместе.

— Зачем?

Молодой человек смутился:

— Ну, как зачем… Ну, пообщаемся, потанцуем, что ты одна киснешь?

— Да? А как же твой друг? Или ты ему об этом говорить не собираешься?

— Нет, но… Просто ты мне нравишься… Ты такая красивая. А у Бори наверняка там есть девчонка, его мать прямо об этом говорит.

— Никого у него нет. Он любит меня, а я его. И ни с кем другим я не буду, так что извини, если не оправдала твоих ожиданий.

— Да нет, что ты, Наташ! Ты меня извини. Я просто… Это самое… Ну ладно, я пойду.

Смущенный молодой человек с чувством неловкости удалился. А Наташа уже в который раз со вздохом подумала: «Эх вы, мужики, где же ваша хваленая дружба!»

Незаметно прошел год. Наташа честно ждала Борю и верила ему. Закончила курсы портних, пошла работать в пошивочное ателье, расположенное совсем рядом с домом.

Телефонный звонок в ее квартире раздался неожиданно. Он сразу чем-то насторожил ее, выделяясь из тясячи других. Предчувствие не обмануло, звонил тот самый Борин друг. Боря вернулся из Лондона, и не один… с женой. Сердце у Наташи замерло. Нет, она не верит в это, хотя на душе уже тревожно заныло. Если приехал, то почему сразу не позвонил ей?..

В тот же вечер она побежала к нему, но у самого подъезда вдруг резко остановилась. А если это правда? Она села у соседней парадной на лавочке и стала ждать. Она увидит его здесь, на улице, без родителей и обо всем лично спросит. Обманывать ее он не будет.

Она просидела почти до часу ночи, но так никого и не дождалась. На следующий день она не пошла на работу, снова помчалась к Бориному дому.

Он вышел из парадной не один. Под руку с темноволосой молодой женщиной, явно беременной. Наташа хотела подняться, подойти к ним, но силы оставили ее. Она сидела, глядя, как они удаляются от нее в другую сторону, а по щекам безостановочно катились слезы. Это было выше ее сил, она уткнулась лицом в ладони и, уже не сдерживая себя, заплакала навзрыд.

В этот день для Наташи прежний мир перестал существовать. Ее мать права — все мужики кобели и сволочи. Что Боря, что этот хренов гинеколог, — все одинаковы. Теперь ей стало ясно, почему он так долго был в Англии и даже ничего не сообщил о себе. Кобелина! Если жену обрюхатил, значит, уже давно…

Наташе стало больно, очень больно. Ее хрупкая девичья душа, не привыкшая к таким испытаниям, разламывалась от боли. Жить не хотелось. Она пролежала дома неделю. Почти ничего не ела, не умывалась, целыми днями лежала в постели и смотрела в потолок.

С того дня все без исключения мужчины стали для Наташи врагами. Нужно было время, чтобы залечить эту глубоко кровоточащую рану. Она погибала от горя и отчаяния.

В понедельник утром она все-таки заставила себя встать, умыться, одеться. Потом через силу выпила чай с булкой и принялась наводить марафет. Волосы укладывать было не　надо, только аккуратно расчесать — они волнами красиво ложились на плечи и грудь. Нарумяниться надо — слишком бледная, ресницы подкрасить, чтобы еще длиннее казались, глаза подвести, губную помаду наложить. Вот, теперь порядок. Она удовлетворенно посмотрела на себя в зеркало. В чем-то мальчишки действительно правы — вылитая Анжелика.

Когда она шла в районную поликлинику, она уже приняла решение и знала, что от него не отступит. Она будет мстить им всем, всему миру. Они еще прольют из-за нее много слез. Они — это мужчины. Она получит от жизни все — деньги, власть, связи! Все! И они, эти мерзкие жалкие твари, будут ползать у ее ног и жалобно скулить. Она будет повелевать ими, вить из них веревки и дурачить. Конечно, ей надо получить образование, чтобы хоть на шаг приблизиться к этому надутому великосветскому обществу, вроде Бориной семейки. Ничего, получит, она упорная.

А сейчас ей необходимы деньги и нужные знакомства. Ей надо, чтобы она выглядела богато, модно, красиво. Красотой ее Бог не обидел, значит, всего остального она добьется сама. И ничья помощь ей не нужна. Свое собственное счастье она вырвет у судьбы сама, своими собственными руками. В этом она ни на секунду не сомневалась.

Марк Аронович опешил, когда увидел ее. Она заняла очередь и через час вошла к нему в кабинет.

— Это ты… вы…

Марк Аронович был потрясен ее красотой и свежестью, как и самим ее появлением. Тогда, почти год назад, она приходила к нему в обычном платье, ненакрашенная, взволнованная и подавленная свалившейся на нее женской проблемой. Теперь это была настоящая королева красоты, хоть сейчас на конкурс посылай. Просто умом тронуться можно, какая красавица.

Марк Аронович бормотал что-то невнятное и невольно любовался ею. Медсестра недовольно смотрела то на эту смазливую девчонку в нарядном платье, то на своего патрона. Что он, в самом деле, совсем голову потерял, старый дурак?!

Марк Аронович действительно потерял голову. В свои сорок восемь лет он никак не чувствовал себя на этот возраст. Все его ровесники-приятели жалуются на какие-то хвори, боли в пояснице. Он ни на что не жалуется, ему бы какую-нибудь девочку, да помоложе. С потенцией у него тоже все нормально, еще тридцатилетнему может дать фору!

— Проходите, садитесь, вас что-то беспокоит?

— Нет, доктор, я хотела поговорить с вами, вы в свое время мне сказали…

— А, да-да, помню. Сейчас, одну минуту. Галенька, — Марк Аронович обратил к сестре очень строгий взгляд, стекла очков заиграли в отражении ламп дневного света (Галя сегодня, как всегда, опоздала на работу, и заведующий устроил ей хорошую выволочку) — на сегодня у меня прием окончен.

— Но, Марк Аронович, а как же больные?

— Скажи, пусть Маркова их примет. Все, иди.

Сестра поджала губы, и, ничего не сказав, удалилась. Наташа, довольная собой, спокойно наблюдала эту сцену — один старый козел уже у нее в руках.

— Я рад, что ты пришла ко мне, девочка моя, я действительно искренне рад. Хотел сам к тебе зайти, но неудобно было. После того раза… Да, нехорошо получилось.

Он говорил много, оживленно.

— Что нехорошо? Вам разве со мной не понравилось?

Марк Аронович уставился на посетительницу своими маслеными жадными глазами.

— Что не понравилось? Ах это, — он смутился, — нет, что ты! Наоборот. Я просто с ума сошел, со мной такое впервые. Ты не подумай ничего плохого, девочка моя. Просто я не удержался, ты пленила меня, ты очаровала меня, я плохо понимал, что делаю. Хочешь, я женюсь на тебе?

— Что?

Марк Аронович на миг сам обалдел от того, что ляпнул.

— Я… э-э… понимаешь, я не просто в тебя влюбился, я…

— Вы разве не женаты?

— Нет, но… мы могли бы быть вместе.

— Я признаю только официальные отношения, и я бы охотно вышла за вас замуж.

Марк Аронович чувствовал себя сейчас полным идиотом. Эта девчонка вскружила ему голову. Почему-то сейчас ему в мельчайших подробностях вспомнилось, как тогда, в кресле, он занимался с ней любовью. Неповторимое ощущение. И как ему хочется ее снова! Еще сильнее, еще больше закипает в груди, да и в штанах тоже, — страсть, желание! Он хочет ее, он безумно хочет ее!

— Так вы готовы развестись ради меня?

— …Готов, — сдавленным голосом прохрипел доктор.

— Тогда разводитесь, я буду ждать. Мне тогда тоже с вами очень понравилось. Вы мой тип мужчины, я тоже в вас влюбилась.

Его рука потянулась к ее ноге, жадно сдавила нежную девичью ножку.

— Не надо, не здесь.

— Почему, дорогая моя… Наташенька, я хочу тебя!

— Нет, только у вас дома и в спальне. И только после свадьбы.

— Жестокая, зачем ты так мучаешь меня?

Наташа. весело рассмеялась:

— Я разве вас мучаю? Не хотите — не женитесь, я не навязываюсь. Но секс у нас будет только после штампа в паспорте.

— Но… Я не смогу сейчас так быстро развестись.

— Ничего, я подожду. И мы оба потерпим, от этого, говорят, только крепнут чувства.

Он понимал, что она издевается над ним. Ни хрена она его не любит и не пойдет за него замуж. Ну, поругалась со своим любимым, помирится или другого найдет. Уж с ее-то красотой у этой девчонки проблем с женихами не будет.

— Ты напрасно так. Я понимаю, что старый дурак. Но действительно без ума от тебя. Хочешь какое-то время пожить у меня на даче, жена туда не ездит.

— А потом меня выкинут оттуда, как собачонку, за ненадобностью?

— Никто тебя не выкинет. Я потом сниму квартиру, буду дарить тебе подарки. Все, что ты захочешь. Что ты хочешь?

— Я много чего хочу.

— Я все для тебя сделаю. Я научу тебя водить машину. Хочешь ездить на машине?

— Нет.

— А что ты хочешь?

— Я хочу спать за деньги!

Она сказала это так жестко и зло, что Марк Аронович от удивления открыл рот;

— Не это ли вы предлагали мне в свое время?

— Да, но…

— Тогда я не была такой красивой? Ничего, сейчас я, наверное, еще дороже стою, как вы считаете?

— Наташенька, я сниму квартиру, у тебя будет все, поверь мне.

— Извините, но вы для меня старенький. Вам это будет очень дорого стоить.

— Сколько? — он облизнул пересохшие губы, тяжело вздохнул.

— Не знаю, но дорого, — с той же жесткостью ответила она.

— На, вот, — он лихорадочно вытряхнул содержимое бумажника, отсчитал совсем новеньких пять червонцев. — Вот, на, пятьдесят рублей!

— Нет. Это мало.

Она отталкивала его жадные, липкие от похоти руки и уже жалела, что сказала ему про деньги. Она никак не ожидала от него такой прыти…

— Сколько же ты хочешь?

— Триста рублей…

Эта сумма казалась ей фантастической, уж она-то охладит его пыл.

— Хорошо, триста так триста. Так, сто сорок… сто шестьдесят… сто шестьдесят пять…

Он лихорадочно пересчитывал деньги. Трех сотен у него явно не было, Наташа с облегчением вздохнула. Но рано. Доктор быстро разделил деньги, протянул ей одну часть.

— Здесь сто, и вот тебе этот перстень, он уж больше чем на двести потянет…

Марк Аронович лихорадочно сорвал с пальца золотую печатку, сунул ее прямо на колени девушке.

— Нет, я не хочу… я не буду… не надо…

— Дорогая, ты сама назвала цену, отказываться уже поздно… ну, пожалуйста, Наташенька, прошу тебя!

Давно он так никого не упрашивал и никого так сильно не хотел. Его лысина блестела от пота. Это девичье тело и вожделение сводили его с ума.

— Наташенька!.. Прелесть моя!..

Его руки уже стащили с нее платье, долго расстегивали бюстгальтер, потянули вверх нижнюю сорочку. Он очень торопился. А она все еще сопротивлялась этим грубым и настырным рукам. Но сопротивлялась вяло, с чувством обреченности. Понимала, что все бесполезно. Прошлый раз она была скована ремнями и безвыходной ситуацией, на　этот раз ей заплатили. А как он был противен ей, как гнусно смотрелась его постная физиономия доброго отца семейства! И вот ей снова предстоит испытать те же самые муки, что и в первый раз. А его пальцы уже стаскивали с нее трусики, затем медленно, упиваясь собственной властью, зашарили по всему телу…

* * *

Жена Марка Ароновича в молодости была красавицей. Высокая еврейка с очень холодным, умным и красивым лицом. Они учились вместе в медицинском. Почти половина мальчишек их курса были влюблены в нее. Но она была высокомерна и недоступна и лишь снисходительно принимала ухаживания мальчиков со старших курсов.

Марк тоже бредил ею по ночам и не знал, что это холодное лицо с длинными, утонченными чертами просто преображается в постели. Она любила мужчин, а еще больше любила секс. В отличие от многих своих подруг, она не признавала долгих прелюдий и вздохов под луной, ей жутко хотелось сразу же в постель. И как можно больше секса, желательно с разными партнерами.

Но ничего этого в те далекие годы Марк еще не знал. Об изменах жены он узнал случайно, от своего близкого товарища. Оказывается, она переспала почти со всеми его друзьями. Состоялся тяжелый разговор, затем последовала бурная сцена. Она опозорила его, как ей не стыдно! А еще из порядочной семьи! Врач! Да какой она врач — шлюха! Потаскуха! Проститутка!

Она дала ему пощечину и сообщила, что разводится с ним. В ярости он не только согласился на развод, но и стал кричать, что видеть ее больше не желает. В бешенстве все вспыльчивые мужчины одинаковы, а когда остынут, совсем по-другому оценивают и происходящие события, и свое поведение.

На следующий день после скандала Марк тоже остыл, подумал и понял, что любит ее, что жить без нее не сможет. Да, ее измены унизили его, раздавили, но он ничего не мог с собой поделать. Он не хотел с ней разводиться. Теперь уже он выслушивал от нее унизительные оскорбления, просил прощения и молил остаться, не уходить.

Она не ушла. Но и гулять не перестала. Она была из породы тех женщин, которым всегда мало мужчин и мало секса. Ее тело и душа требовали все новых и новых ощущений.

Марк порвал со всеми друзьями и приятелями, которые переспали с ней. Очень холодно и недружелюбно относился он ко всем ее знакомым мужчинам. Понимал, внутренне они посмеиваются над ним, потому что спят с его женой. Это был замкнутый круг, который он был не в силах разорвать.

Сам он долгое время ей не изменял. Наоборот, покорно, с философским стоицизмом терпел ее измены, которые она от него не скрывала.

Правда, с годами она поостыла, чаще стала бывать дома, проводить время с детьми. Стареющие женщины уже не пользуются таким спросом. Но в постели по-прежнему верховодила она. Только она решала — где, когда и как. С его мнением она не считалась и очень часто с улыбкой наказывала его, отлучая от своего тела. Этим изобретением она была очень довольна.

Однажды, во время одного из таких наказаний, в голову Марка Ароновича и взбрела дикая мысль — поиметь одну из своих пациенток прямо в кресле. Он предусмотрительно привязал ее на случай сопротивления. Но она и не думала сопротивляться, только для приличия дула губки и делала круглые удивленные глаза. Марку Ароновичу понравилось. Особенно когда он делал с ней, что хотел, а она была полностью в его власти. Это был принципиально новый секс и новый этап в жизни Марка Ароновича. Правда, начался он слишком поздно — в сорок пять лет.

Как-то, совсем случайно, через одну очень аппетитную пациентку он познакомился с Романом. Средних лет мужчина, с тонким женообразным голосом, очень манерный и с явно педерастическими наклонностями. Роман предложил Марку Ароновичу время от времени осматривать его девочек-проституток и поставлять ему новых. Деньги сулил немалые. Марк Аронович попробовал, и дело пошло. Уговаривать и вербовать смазливых девчонок с неустойчивой психикой он умел. Главное, побольше наговорить им о сладкой жизни, о дорогих автомобилях, ресторанах, о богатых галантных мужчинах и красивых иностранных шмотках. Соглашайся на предложение Марка Ароновича, поторгуй немного своим телом и ты будешь хозяйкой жизни, и все будет прекрасно. И девочки соглашались. Марк Аронович исправно получал от Ромы за каждую когда триста,　когда пятьсот рублей, и только девочки не всегда оставались довольны. Но было уже поздно, новая работа затягивала, а сутенер Рома не отпускал, предусмотрительно придерживая часть заработка юной проститутки у себя.

— Когда год отработаешь, отдам, как и договаривались. И не волнуйся, козочка, у меня твои денежки, как в банке, никуда не денутся.

Когда проходил год, Рома месяца три тянул с выплатой, потом отдавал.

— Ну что, все о’кей?!

— Не совсем, Ромочка, а за эти три месяца?

— Козочка, но это же второй год пошел! За первый, как и обещал, а за второй надо до конца отработать. Ну как, подписываешься еще на годик?

— Ладно уж, хорошо.

— Ну и умница.

Терять часть заработка за три месяца не хотелось. Правда, можно было уйти в свободное плавание, путанить в одиночку. Но в их бизнесе это опасно. Дело это организованное. Сутенеры одиночек не любят, бьют их, гонят со всех ресторанно-развлекательных территорий. Хочешь в одиночку промышлять — иди на вокзал, продавайся за три рубля возле мужского туалета. Но за три рубля продаваться никому не хотелось.

За Наташу Марк Аронович попросил у Ромы тысячу рублей.

— Ты чего, Ароныч, совсем съехал?

— Ты когда ее увидишь, по-другому запоешь.

— Что я, телок в своей жизни мало видел! Не одна сотня через меня прошла.

— Эта особенная.

— Чем же?

— Она сказочно красива.

— Подумаешь. Клиент сейчас не за красоту платит, а за профессионализм.

— Она еще непомятый цветок. Она для самых богатых. Соглашайся, Роман, не пожалеешь.

— Ладно, давай посмотрим на твой немятый цветок, сам ее, небось, измял до невозможности.

Сначала у Марка Ароновича были на нее другие виды. Свои собственные. Поселить на даче, а потом снять для нее квартирку. Задарить колготками, трусиками, часиками. Эта девочка действительно сводила его с ума. Но к великому удивлению Марка Ароновича, когда он вовсю насладился ее юным телом во второй раз, Наташа по-деловому, словно между ними только что ничего и не было, спросила:

— Теперь, когда вы получили от меня то, что хотели, вы познакомите меня с вашим человеком?

— С каким человеком?.. А-а, с этим, но, Наташенька, милая, зачем тебе это надо? Проституция не для тебя, я возьму тебя на содержание, глупенькая, у тебя все будет.

— Триста рублей за каждый раз и перстни я больше не принимаю. — Она говорила жестко и требовательно.

— Но, Наташенька…

— Тогда, прощайте.

— Подожди… Хорошо, я познакомлю тебя.

Другого варианта у Марка Ароновича не было, иначе он потеряет ее навсегда. Он это чувствовал. А так, хоть тысячу заработает, да и поиметь ее по дешевке сможет, уж в цене-то она ему потом уступит. Как-никак, постоянный клиент. Единственное, что смущало Марка Ароновича, с проститутками он никогда дела не имел — брезговал. Да и презервативом не любил пользоваться…

Роман сразу же разглядел в Наташе выгодную козочку. Но восхищения своего не выказал, спросил с равнодушным видом:

— Условия мои знаешь? Полтинник с клиента и половина моя.

— Не пойдет.

— Что? — Роман искренне удивился, с ним еще новенькие и неопытные никогда не торговались, своих условий не ставили.

— Я говорю, меня это не устраивает.

— Мало? Четвертной за ночь?!

— Да, мало!

— Девочка, не забывай, я клиента ищу, я бабки страхую, а твое дело только ножки раздвигать да вовремя ахать!

— Меня это не устраивает, — снова жестко повторила Наташа.

— Что же тебя устраивает? — ехидно спросил Рома, но Марк Аронович видел, как тот занервничал, суетливо забарабанил пальцами по своему подбородку. Боится упустить выгодную козочку, уж что-что, а цену бабам Рома знает, на этот товар глаз у него набит.

— Столик в ресторане, семьдесят пять рэ за ночь, четвертной твой, — невозмутимо ответила Наташа.

Рома удивленно поднял брови, перестал барабанить пальцами по подбородку.

— И еще, если мужик мне не понравится, я с ним не буду.

Последняя точка над «и» была поставлена, даже Марк Аронович с восхищением смотрел на эту девочку. А она ничего, умеет за себя постоять.

— Если вас мои условия не устраивают, тогда прощайте.

Она хотела уже встать, но Рома, забыв напрочь о всякой тактике ведения переговоров, повысив свой тонких голос почти до крика, поспешно капитулировал:

— Подожди… Я согласен.

* * *

С того дня жизнь Наташи резко изменилась. Клиентов было много, лица даже не запоминались. Директора магазинов, официанты, работники овощных баз, разномастные начальники. Мужчины были разные, одни с шиком делали заказ официанту, другие скрупулезно выбирали то, что подешевле. Жадных она не любила и очень колко, задевая их мужское достоинство, подшучивала потом над ними в постели:

— Ух ты, какой худенький, я вообще-то люблю полных, крепких. Ну-ка, а какой он там у тебя? У, какой маленький. Я люблю большие.

В такие минуты клиент хотел поскорее сделать свое дело и уйти. Недовольный Рома выговаривал ей, но она осаживала своего сутенера: «Жадюг не люблю!» — и говорить ей дальше что-либо было бесполезно.

Появились у нее и постоянные клиенты. Случалось, что двое и даже трое хотели с ней встретиться в один и тот же вечер. Рома улыбался, извинялся, что-то невнятно лепетал. Но некоторые клиенты были особенно настырны.

— Ладно, парень, ты мне мозги не полощи, я тебе двойной счетчик заплачу, но я сегодня хочу Наташу. У меня предки на два дня смотались, ты понял? Давай ее сюда!

С некоторыми клиентами ругаться было опасно, а отказывать и тем более. Придется отказать тому, с кем уже договорились. Ничего не попишешь, в каждом бизнесе свои издержки производства. А эта козочка действительно ценной оказалась, вон как рвут ее на части!

Роман давно уже продавал ее дороже, не меньше сотни. Делились в тех же пропорциях, что и раньше — ей шестьдесят пять, ему тридцать пять. Одевалась она теперь ярко, во все самое модное, дорогое. На улице женщины завидовали, глядя на ее наряды, а мужики головы сворачивали. Но подходить знакомиться боялись, сразу видно, что девочка высокого полета.

Сегодня ее перебил у клиента молодой парень — Миша. Молодой, да шустрый — с деньгами и положением. Крутой. Такому лучше не отказывать. Бывший борец — высокий, крепкий; и ребята рядом с ним всегда такие же. Башку открутят — не заметишь. Миша вращался среди богатых людей, охранял их, оказывал другие услуги, тоже связанные с его большими кулаками. Наташу он заказывал в пятый раз, это за два-то месяца ее работы у Ромы.

— В какой кабак поедем? — с шиком распахивая перед девушкой дверцу своего новенького «Жигуленка», спросил Миша.

Наташа пожала плечами. Сегодня она была особенно красива и привлекательна.

— Миш, я сегодня что-то устала, поехали сразу к тебе.

— А что так? — надулся здоровяк. — Я хотел с тобой потанцевать, попрыгать.

— Поехали к тебе.

— Ну, как скажешь, Натуля, — он бесцеремонно по- хозяйски облапал ее ноги. — Ну и впердюлю же я тебе сегодня между ними — закачаешься!

Миша был грубый и хамоватый парень, но добрый. Всегда оставлял Наташе на чай — то десять, то пятнадцать рублей. В ресторане каждый раз пытался ее закормить, чуть ли не насильно заказывал ей блюда.

Когда он увидел Наташу впервые, он прямо остолбенел. Со свойственной ему простотой сразу же после первой ночи заявил:

— Слушай, подруга, я от тебя балдею! У тебя такие ножки! Ладно, в общем так, ты это дело бросай, я на тебе женюсь. Нет, не улыбайся, я серьезно, я такой.

Он действительно говорил серьезно, но только Наташе до этого не было никакого дела. Замуж она не собиралась, а предложений руки и сердца выслушала за эти два месяца предостаточно.

Над предложением Миши она обещала подумать.

— А чего думать? — кипятился бывший борец. — Я сказал, выйдешь за меня, и точка!

— Но у меня договор с Ромой, как же он?

— В задницу его, твоего Рому, сегодня же морду этой сволочи набью. Продает мою невесту, скотина!

— Но у него есть ребята, и очень сильные.

— Что?! Да я, да я их… — еще больше распалялся Миша, и кулаки его устрашающе сжимались, грузное, уже начинающее обрастать жирком тело играло мышцами.

Наташа не знала, как избавиться от этого назойливого и ужасно приставучего парня. Пятый раз ее уже заказывает, и терпение его, похоже, лопается.

— Миш, давай годик еще подождем, может, ты передумаешь.

— Что?! Годик! Да за этот годик тебя полгорода во все дырки перетрахает. Нет уж, подвиньтесь, такая ты мне будешь не нужна.

Простота и откровенная наивность этого парня смешили Наташу, она еще больше подливала масла в огонь.

— Ну что ты, Мишенька, ну какие полгорода! Ты у меня всего второй клиент, и за этот месяц я больше ни с кем. Мне только с тобой хорошо, в постели ты просто чудо. Сильнее тебя и мужика-то не существует, у тебя, наверное, столько женщин!

— Да уж хватает. Вешаются. Но я только тебя трахать хочу.

— Так в чем же дело, Мишенька, давай и будем трахаться, а зачем жениться?

— Ладно, подумаем. Но ты это дело брось, с проституткой. Я… это самое… не хочу, да и кто узнает, такая стыдуха.

— А ты никому не говори, тогда никто и не узнает.

— Ладно. А с Ромой завтра же разберемся, он тебя сам видеть не захочет, обещаю.

— А как же я жить буду?

Наташа говорила ласково, нежно.

— Я тебе деньги давать буду.

— У тебя столько не хватит.

— Ничего, хватит, я мужик фартовый. Знаешь, какой у меня шеф крутой! Георгий Анастасьевич любому шею свернет! Кстати, я хотел пригласить тебя на вечеринку. Хочу тебя с ним познакомить, только ты подружку какую- нибудь возьми.

Миша любил показывать Наташу своим друзьям-приятелям. Пусть завидуют. И те действительно восхищенно цокали языками:

— Да, Мишка, ну ты и бабу отхватил! Смотри, украдут.

— Только не у меня.

Мишке нравилось, что приятели ему откровенно завидуют. Главное, чтобы они не узнали, чем она занимается. Да и какая она проститутка! Подумаешь, один мужик до него и был, у других не меньше десятка перебывало, и ничего — женятся. И с детьми берут, да еще таких страшных, что и по пьяни смотреть не хочется. А она у него просто обалденная телка! На ее ножки один разок глянешь, и в штанах сразу что-то зашевелится.

— Ну как, найдешь подружку?

— Постараюсь.

— Шеф тоже хочет на тебя взглянуть. Пацаны на работе все уши ему прожужжали. А у него, знаешь, какие любовницы, увидишь — закачаешься! Ну, давай, Натуля, раздевайся.

Они только что переступили порог его квартиры.

— Может, для начала чаем угостишь?

— Нет, в койку, у меня штаны сами расстегиваются.

— Хорошо, дай халат, я пойду в душ.

— Какой душ, Натуля, я тебя так хочу, без всякого душа!

И он сгреб ее в охапку и стал стаскивать одежду. Она все еще пыталась сопротивляться, хотелось все-таки перед постелью принять душ. Но Миша был неумолим и со смешком на губах говорил:

— За все уплачено, Натуля!.. Ух ты, какие сиськи, какой животик!

Он, еще не успев скинуть даже ботинки, опустился перед ней на колени и стал целовать ее, второй рукой поспешно расстегивая свои брюки…

Когда они кончили заниматься любовью и Миша, удовлетворенный, блаженно отвалился в сторону, словно клещ, напившийся крови, Наташа хотела встать, пойти в ванную.

— Полежи со мной.

Она послушно опустилась, закрылась одеялом.

— Не надо.

Он стащил с нее одеяло.

— Мне так приятно на тебя смотреть, я просто кончаю от одного твоего вида.

Она заложила руки за голову, улыбнулась, выставив ему напоказ свое обнаженное тело.

Какие странные все-таки эти мужики. Уж, кажется, получил все, и все равно надо еще поглядеть, продлить удовольствие. До чего же они все одинаково глупы и примитивны. Нет, Боря все-таки был не таким.

Каждый раз, когда она отдавалась чужому, незнакомому мужчине, она вспоминала Борю. Она мысленно мстила ему. За предательство, за их поруганную любовь…

— Ну, так как насчет завтра? — вывел ее из задумчивости вопрос Миши.

— Что завтра?

— Ну как, ты что, забыла? Завтра у шефа вечеринка.

— А-а. Но я, наверное, не смогу.

— Ты что, Натуля, я уже обещал. Уж ради меня постарайся.

— Да и Рома меня не отпустит.

— Тьфу ты! — Миша яростно сплюнул. — Он тебя уже отпустил. И все, забудь о нем, он больше для тебя не существует.

Наташа долго молчала, думала. Сейчас она снова вспомнила о Боре, аборте, Марке Ароновиче. Этот мерзкий докторишка так низко надругался над ней. Особенно тогда, в первый раз, в кресле. Совсем недавно он снова хотел ее, но она наотрез отказалась, и Роман по поводу этого уже высказывал свое недовольство.

— Пойми, козочка, он очень нужный для нас клиент. Он гинеколог, понимаешь? Гинеколог!

— Не поеду.

— Я даже от своей доли отказываюсь, возьмешь с него всю капусту себе.

— Нет! — твердо ответила она. — Я с этим старым козлом не буду, ни за какие деньги! Он мне противен.

— Ну, козочка, ты забываешь, кто ты. Так дальше дело не пойдет. Тебя клиент выбирает, а твое дело обслуживать его по полной программе.

— Мы с тобой, Рома, договаривались.

— Мало ли…

— Ты хочешь сказать, что…

— Да, черт побери, да! Будешь спать со всеми, в том числе и с Аронычем. Будешь! Иначе мои ребятки приедут и тебя по кругу пустят, за бесплатно. Да и личико могут слегка подпортить, поняла? А больничный у нас не оплачивается.

— Я поняла тебя, Ромочка, я подумаю.

В ней все кипело. Лишний раз она убедилась в лживости мужских обещаний. И этот толстый старый еврей прекрасно знал, кому и куда ее подсовывает. Нет, не будет по-ихнему, они еще о нее зубы сломают!

В том, что она сегодня была не с Аронычем, заслуга Миши. Ароныч заказал ее раньше, Рома сам ей об этом сказал. Но все-таки отдал ее Мише. Значит, действительно боится его.

— Ну, так как, Натуль? — нетерпеливо спросил здоровяк, прервав ее затянувшееся молчание.

— Хорошо, я приду.

— С подружкой?

— Найду кого-нибудь.

— Ты у меня обалденная баба! — радостно выкрикнул Миша и, грубо обняв ее за шею, притиснул к себе, поцеловал в щеку.

— Но у меня к тебе тоже будет просьба.

— Любая, Натуля. Чего хочешь!

— Тем более она по твоей части. Надо одному человеку морду набить.

— О, это с удовольствием. Это я люблю, — оживился Миша и даже привстал с постели. — А кому? Что натворил?

— Да понимаешь, Миш, есть тут один старый еврей, гинеколог, помогает в чем-то Роме. Так вот этот самый еврей все меня домогается. А после тебя я с ним не могу, понимаешь? А у него просто чешется, свербит в одном месте. Да и Рома постоянно напрягает. Вот и сегодня — если бы не ты, даже не знаю, как бы от него спасаться стала.

— Вот, сучара! — глаза Миши угрожающе налились кровью. — Этот пидор мне говорил, что ты сегодня занята, значит, этот самый гинеколог?! Ну ничего, он у меня квалификацию быстро потеряет! Давай его адрес.

Она назвала ему номер поликлиники. Миша быстро вскочил с постели, полистал справочник, нашел нужную страницу, схватил телефон:

— Алло, это двадцать седьмая поликлиника? Девушка, скажи, а когда завгинекологией Марк Аронович принимает, а то моя жена… да! Понял… Ага, спасибоньки, — Миша бросил на рычаг трубку и быстро стал одеваться. Лицо его радостно светилось. — У него сегодня вечерний прием, через полчаса заканчивается.

— Ты куда? Слушай, да зачем так срочно!

— Куй железо, как сказал классик.

— А как же я, одна, здесь?

— Жди меня. Сегодня ночью мы обтрахаемся до потери пульса.

— Но Миша…

Договорить она не успела, он уже выскочил из квартиры, шумно хлопнув дверью.

Марк Аронович возвращался домой. Настроение неважное, подпорченное. Он даже не заметил, что за ним почти вплотную приклеилась до самого дома белая «тройка»-«Жигули». Марк Аронович думал о Роме и его звонке. Опять отказ, опять какой-то важный клиент у Наташи. Кто-то якобы из Главздравотдела. Наверное, как всегда, врет, собака.

Марк Аронович уже зашел в свою парадную, как сзади услышал чей-то голос:

— Мужик, подожди, не спеши!

Марк Аронович успел заметить только высокую полную мужскую фигуру, надвигающуюся на него, словно туча. В следующий миг он получил мощный удар в челюсть. Портфель вылетел из рук, а сам он беспомощно рухнул прямо на ступеньки. Он хотел закричать, но ботинок незнакомца уже врезался ему в скулу, затем в пах, снова в лицо, снова в пах.

Пока Марк Аронович еще не потерял сознание, он почувствовал, что челюсть сломана, половины зубов нет, а между ног такая жуткая боль, словно все его мужское хозяйство расплющилось. А ботинок незнакомца уже безжалостно бил по ребрам, ломая их, по голове и снова между ног.

— …Бля!.. Я тебе покажу!.. Кого закадрить захотел, сука!

Но Марк Аронович уже не слышал этих ругательств, сознание покинуло его, а боль закрыла все вокруг темным покрывалом.

* * *

Георгий Анастасьевич отмечал какой-то юбилей в своей торговой деятельности. Наташа сразу поняла, что он человек здесь значимый. Все, в том числе и ее «жених», прогибаются перед ним, вежливо улыбаются. Да и ресторан выбрали для банкета самый дорогой, плавучий, весь зал сняли, хотя гостей не так и много, человек тридцать, не больше. Видимо, не любил Георгий Анастасьевич посторонних.

Георгию Анастасьевичу на вид было лет сорок пять. Низкорослый, плотный, с очень волосатыми руками и резкими, чисто грузинскими чертами смуглого лица. Слегка седеющие, но зато очень густые, вьющиеся волосы. Радушная улыбка и отчетливо выраженный кавказский акцент.

— Гости, дарагие! Давай, нальем полний бокал. Как говорят у нас в Грузии, надо столько ест-пить, чтоб затэм открыть рот и достать изо рта все то, что ты сэгодня ел-пил.

Георгий Анастасьевич говорил много тостов, его вежливо слушали, смеялись.

Наташа сидела почти напротив него и сразу заметила, как он время от времени пожирал ее глазами. Своего страстного взгляда он от нее даже не скрывал. Еще бы — «блондынка, камсамолка, спортсмэнка»! Хотя той героине «Кавказской пленницы» было до Наташи явно далеко.

Наташа еще не встречала таких мужчин, которым бы она не нравилась. Только все они смотрели на нее каждый по-разному — с затаенной тоской, с восхищением, с наигранным равнодушием, с маслено-похотливым взглядом. Георгий Анастасьевич смотрел на нее так, словно хотел сказать — «дарагая, ради тэба горы сверну!»

Наташа мило улыбалась ему в ответ, поднимая очередной бокал с шампанским. Рядом с ней сидел Миша, уже прилично пьяный. Чуть раньше он успел наклониться к самому уху своей «невесты» и сообщить:

— Я сегодня с твоим Ромой поговорил. Все, порядок. Его прямо ветром сдуло. Ха-ха-ха!

— Что за сэкрэты, молодые луды! — громко сказал Георгий Анастасьевич. — Миша, у таких красывых, очароватэлных дэушек нэ должно быть сэкрэтов от нас. Нэ харашо.

— Извините, Георгий Анастасьевич, это я так, о нашем личном.

— Какой личном, о чом ты говоришь! Штрафную ему! Нэт, польний-польний!

Это была уже вторая штрафная за этот вечер. Миша, смущенно улыбаясь, вставал и под веселые крики всего длинного стола пил до дна полный фужер водки.

Георгий Анастасьевич часто приглашал Наташу на танец. Танцевал очень вежливо, корректно. Никаких намеков на более близкое знакомство, одни только восторженные речи:

— Ви очаровательны, ви прэлэст, ви яркая роза, ваша нэзэмная красота затмила все вокруг.

— Спасибо, Георгий Анастасьевич, — вежливо улыбалась в ответ Наташа. Она была чуть выше его. А на высоких каблуках и подавно. Ей сначала казалось, что он будет выпрашивать ее телефончик, но ошиблась. Видимо, несмотря на эти пылкие жгучие взгляды, он действительно уважал своего работника Мишу. А Миша все-таки ее жених, по крайней мере, так он представился всем гостям.

Миша был уже сильно пьян. Последняя штрафная почти доконала его. Он наклонился к Наташе и, стараясь говорить как можно тише, хотя у него это плохо получалось, пробормотал:

— Все… поехали… эк, — он звучно икнул, — домой.

— Какоэ домой, дорогой, какой дом! — шутливо возмутился Георгий Анастасьевич.

— Никаких домой! — поддержал его с другого конца стола другой пьяный мужской голос. Остальные в поддержку тоже загалдели:

— Никаких домов, будем гулять до последнего!

— Ти слышал! — торжествующе произнес Георгий Анастасьевич, подняв вверх указательный палец. — Народ трэбуэт продолжения банкета. Штрафной ему!

Мише снова налили полный фужер водки.

— Я… эк… не смогу, — пьяно, с икотой выдохнул Миша.

— Ай, ай, дарагой, если мужчина, надо смочь!

Миша смог.

— Тэпер за друзэй!

Наташа заметила, что себе Георгий Анастасьевич наливает только минеральную воду.

— За наших родитэлей! Пухом им земля, а у кого живы — пусть еще сто лэт живут!

Все бурно поддерживали тосты своего шефа. Особенно зорко Георгий Анастасьевич следил за Мишей. Тот, казалось, вот-вот свалится под стол.

— За наших дэтэй! — гремел на весь зал Георгий Анастасьевич с высоко поднятым вверх бокалом с минеральной водой.

Миша больше пить не мог, сломался. Голова беспомощно упала прямо в тарелку.

— Паслэдний тост, — громко говорил Георгий Анастасьевич, наливая в пустой Мишин бокал до самых краев водку. — За мэня.

Все бурно поддержали его.

Георгий Анастасьевич наклонился к Мише, потряс его голову. Мишины глаза тупо уставились на полный фужер с водкой. Чувствовалось, что сейчас он, как космонавт, находится в полной невесомости и без посторонней помощи встать на ноги уже не может.

— За мэня! — уже в который раз говорил ему Георгий Анастасьевич, суя в руку бокал с водкой.

— Я… я… не… м-м-могу.

— Надо смочь, — настаивал Георгий Анастасьевич, — или ты за мэня пит нэ хочешь?!

— Х-хочу.

Сосед Миши помог ему опрокинуть в себя и этот фужер.

— Маладэц! — подбодрил его Георгий Анастасьевич, и все дружно зааплодировали подвигу Миши.

Георгий Анастасьевич вышел из-за стола. Трое рослых ребят терпеливо ждали у входа. При виде шефа сразу же подтянулись.

— Где мой водытель?

— В машине, позвать?

— Нэ надо. Мишку отвезите домой, а вон ту дэвочку блондынку посадите в мою машину, скажитэ, пуст ее тоже домой отвэзут.

— Будет сделано, Георгий Анастасьевич.

Парни поспешили исполнять приказ, а Георгий Анастасьевич направился в туалет облегчиться.

Гости шумно прощались, расходились. Наташа видела, как двое здоровых ребят подхватили Мишу под руки и поволокли к выходу. К Наташе подошел какой-то вежливый молодой человек.

— Прошу вас.

— Куда? — не поняла девушка.

— Приказано вас доставить домой, не возражаете?

— А, хорошо, спасибо.

Она последовала за молодым человеком. Водитель белой «Волги» — такой же молодой парень — галантно открыл перед ней заднюю дверцу. Она села. Машина не трогалась.

— Вы кого-то ждете? — поинтересовалась девушка.

— Да. А вот и он.

Парень проворно выскочил из машины, снова открыл дверь. Это был Георгий Анастасьевич. Он грузно опустился рядом с Наташей.

— Нэ возражаете, моя харошая?

— Да нет.

Только сейчас Наташа поняла коварный план Георгия Анастасьевича. Да, эти мужики тоже на выдумки хитры. Жениха споили, а невесту, значит, украли. В чем-то сюжет «Кавказской пленницы» повторяется. Интересно, что дальше будет? Наверняка к себе на чашечку кофе пригласит? Или вообще ничего и предлагать не будет, возьмет и оттрахает ее сейчас здесь, на заднем сиденье. И что она может сделать? После шампанского и стольких тостов ноги не слушаются, голова кружится, в мыслях шурум-бурум…

Но Наташа снова ошиблась; как и тогда, во время танцев, Георгий Анастасьевич по-прежнему вел себя вежливо и галантно. Он как будто хотел ей сказать, что настоящие мужчины не пользуются опьянением и беспомощностью дам. И это подкупало.

— Наташэнка, дарагая, я хочу вам сдэлать подарок, — нежно целуя ее ручку, проворковал Георгий Анастасьевич, — только нэ отказывайтесь, прошу вас!

Она смотрела на него с любопытством.

— Такой красивой дэвушке очен пойдут сэрьги с брульянтами! Витя, останови у того тэлэфона, — он снова повернулся к спутнице, — здесь недалеко живет мой знакомый ювэлир.

Ага, вот оно что, подумала Наташа. Завезет к знакомому и там сделает то, что захочет. Ну что ж, предлог красивый. Придется соглашаться, ломаться неудобно. Но спать с Георгием Анастасьевичем, по крайней мере сегодня, она не собиралась. Как-нибудь потом. Он, вообще-то, мужик ничего, и душа широкая, сразу видно, да и с женщинами вести себя умеет. Такому не откажешь, если красиво ухаживать будет.

Знакомый ювелир действительно жил недалеко. Маленький, седовласый мужчина лет пятидесяти с заспанным лицом и в дорогом роскошном халате пригласил их в квартиру.

— Георгий, рад тебя видеть.

— Я тоже, Василий. Смотри, какую красавицу к тэбе привел?!

— О, да-а, не девушка, а загляденье. Хоть мне и по нраву брюнетки, но сейчас я готов их всех забыть.

Наташа скромно поздоровалась и приветливо улыбнулась хозяину квартиры.

— Проходите, гости дорогие, проходите.

Квартира была большой, элитный старый фонд, в самом центре города. Зеркальный мозаичный паркет, дорогая мебель, мягкие кресла, диваны.

— Вась, я хачу подарить этой дэвушке самую красивую вэшь, так что даставай все самое дорогое с брульянтами.

— На таких женщинах и должно быть самое дорогое. Эх, где мои молодые годы. Я б такую не пропустил.

— Ладно, нэ прэбеднайся. Лучше угости нас.

Хозяин поставил перед гостями на журнальный столик легкую закуску, бутерброды, фрукты. Достал из резного старинного серванта штук пять бутылок. Но Наташа ото всего отказалась, после такого банкета неделю можно не пить и не есть. Затем Василий принес из другой комнаты большую полированную деревянную коробку. Открыл ее и подал девушке.

— Прошу вас, мадам, выбирайте, здесь все изделия, как говорит наш друг Георгий, с брульянтами.

Наташа восхищенно залюбовалась содержимым коробки. Таких изумительно красивых вещей она никогда еще в своей жизни не видела, даже в самых дорогих ювелирных магазинах.

— Вот это да! Чудо! — не могла сдержать она своего восторга.

— Выбирайте.

— Нет, что вы, я не могу, — смущенно ответила девушка, но Георгий Анастасьевич настоял.

— Наташэнка, нэ стэсняйтесь, я прошу вас, и вы мнэ обещали.

Наташа не верила своим ушам. Она думала, что там, в машине, про серьги с «брульянтами» Георгий Анастасьевич просто так сказал. Все они, кавказцы, любят прихвастнуть. Но чтобы вот так, на полном серьезе. Наташа никак этого не ожидала.

Она долго выбирала изделия, примеряла и все не могла ни на чем остановиться. Все они были изумительно красивые и очень тонкой работы.

— Можно вот этот перстень? — наконец робко спросила она, показывая на играющую на своем пальце в лучах электрического света россыпь бриллиантов.

— Конэчно, моя хорошая.

— У вас изумительный вкус, мадам, это одно из лучших изделий. Правда, цена кусается, все-таки восемь бриллиантов. Но этот перстень стоит того.

— Сколько?

— Со скидкой для тебя, Георгий, две семьсот, а так больше трех стоит.

— Беру. Завтра отдам деньги.

— О чем речь, Георгий, для тебя хоть через месяц.

Наташа плохо верила во все это. Таких подарков ей никто никогда не делал. И она даже не мечтала о таком. Во всем этом было что-то нереальное.

— Покупку надо отметить, — сказал Василий и засуетился у бутылок. — Даме, как я полагаю, шампанское, а мы с тобой и по коньячку можем?

— Давай, — небрежно махнул рукой Георгий Анастасьевич.

Наташа все еще была под впечатлением от подарка. Неужели эта маленькая штучка на ее пальчике стоит больше трех тысяч рублей? Да на такие деньги машину можно подержанную купить. Невероятно!

Она не обратила внимания, как мужчины удалились в другую комнату.

— Вася, — быстро зашептал Георгий Анастасьевич. — Просьба, смотайся куда-нибудь до утра. Сам понимаешь, дома жэна, дэти…

— Понимаю, — кивнул головой хозяин, и тяжело вздохнул, — тебе разве откажешь?

— Спасибо. Моя машина внизу.

Георгий Анастасьевич проводил Василия, закрыл за ним дверь, вернулся в комнату.

— Наташэнька, нэ скучаете?

— Да как-то…

— А Вася уехал, кто-то позвонил, срочни дэла.

— Ночью?

— Дэловые люди, что падэлаешь?! — Георгий Анастасьевич развел руками и снова налил ей шампанского.

— За вас, Наташэнька, за вашу нэописуемую красоту!

— Спасибо.

Она прекрасно поняла, зачем ушел хозяин квартиры. Значит, все будет именно здесь. Ну что ж, после таких подарков не откажешь. Да и он, вроде, действительно неплохой мужик, добрый.

На этот раз в своих предположениях она оказалась права. Георгий Анастасьевич все больше говорил о ней, о ее красоте, голос его звучал страстно. Потом он опустился перед ней на колени и стал целовать ей ноги. Так нежно и по-рабски покорно, словно она действительно была восточной царицей, а он ее рабом. Так ей ноги еще никто не целовал, и это ее возбуждало. За одни только эти поцелуи стоило ему отдаться, а уж тем более если в придачу такой царский подарок.

— Наташэнька, я вэсь горю страстью по тэбэ!

Она молча улыбалась ему и не противилась его ласкам. А его волосатые и очень крепкие руки ‘уже бережно гладили ее тело. Силы в нем было никак не меньше, чем в Мишке, а как он тактичен, нежен. Опытный, сразу видно. Как приятно с таким, чувствуешь себя женщиной.

— Восхэтытэльная моя, красавица моя, королэва моя!..

Он уже сел рядом с ней на диван и сейчас целовал ей руки. Затем уверенно обнял и поцеловал в губы. Она почувствовала, как его рука коснулась ее колена и, ласкающе, медленно поплыла вверх, под платье, по животу, остановилась на груди, сдавила ее. Она покорно принимала его ласки, ждала. Сама она раздеваться не будет, пусть он сам поработает, пусть думает, что она скромная и кроме Мишки у нее никого не было.

Георгий Анастасьевич аккуратно и очень тактично снимал с нее одежду, громко восхищался ее красотой, обещал выполнить любые ее капризы и пыхтел — пыхтел от страсти и желания…

Они долго лежали в постели. Наташа говорила ему такие приятные слова, что от гордости и счастья его распирало во все стороны.

— Какой ты сильный мужчина, Георгий. Мне так хорошо с тобой. Когда я увидела тебя сегодня в первый раз, ты мне сразу понравился. Ты такой мужественный!

— Но я же для тэбя старый, хотя я…

— Ну что ты! Мне ровесники совсем не нравятся. Мне нравятся только взрослые мужчины, такие как ты. И с волосатой грудью, — она нежно, уже в который раз провела своими бархатными пальчиками по его шерсти на груди, — и к тому же мне так понравилось с тобой в постели, ты настоящий половой гигант. Я три раза кончила, а с Мишей ни разу не кончала…

Георгий Анастасьевич был от счастья на седьмом небе. До этой девочки он с трудом спал один раз в неделю с женой и один раз с любовницей. Потенция явно падала, а ему хотелось чувствовать себя настоящим джигитом, как двадцать лет назад, когда он мог зараз обслужить пятерых девчонок. Да так, что они визжали от счастья и просили у него пощады. Но, видно, с возрастом он стал слабеть. Георгий Анастасьевич даже подумывал обратиться к знакомому профессору-сексопатологу. Но сдерживало чувство неудобства, мало ли кто из друзей узнает. Ведь все, даже на работе, считают его сексуальным монстром.

И вот эта девочка вдохнула в него вторую молодость. Ей действительно хорошо с ним, как она стонет, как сексуально извивается всем телом, а как громко кончает! Да и он молодец, целых два раза за одну ночь смог, такого уже пять лет с ним не было. Она получше любого сексопатолога вылечила его.

Остаток той ночи он спал хорошим богатырским сном, с храпом. Утром они проснулись почти вместе, улыбнулись друг другу. Он нежно и очень бережно обнял ее, притянул к себе:

— Наташэнька, любимая моя!

— Приготовить тебе завтрак? — спросила она, все так же как и ночью гладя и перебирая его волосы на груди.

— Сдэлай.

Она упорхнула на кухню, и он, пресыщенный, все-таки залюбовался ее голым телом. Василия до сих пор не было. Молодец, соображает, настоящий друг.

Она приготовила завтрак — кофе, бутерброды с сыром, яичница. Принесла все это на подносе прямо ему в постель. Забралась рядом. На ней уже был халат.

Георгий Анастасьевич полулежа пил кофе, жевал бутерброд и с удивлением подумал, что так по-настоящему счастливо не чувствовал себя давно. Да, ему эта девочка понравилась сразу — высокая блондинка с сексуальными ногами и красивым привлекательным личиком. Разве такая может не нравиться? Да, он с самого начала задумал поиметь ее, насладиться в ее объятиях. Но чтобы заводить с ней длительные отношения — об этом он не думал. Да еще этот идиот Миша. Все-таки, как ни крути — он ее жених, и будет ее доставать, а она рано или поздно проговорится. Сразу видно, девочка в этих делах неопытная, неискушенная. Вон, как первый раз его стеснялась. Правда, потом разошлась так, что и не остановить было. Ведь сама сказала, что никогда раньше с другими не кончала. А кончает она, просто дух захватывает, как кричит, как стонет! Да, Георгий Анастасьевич, ты еще мужик-молоток!

— Слушай, Наташэнька, у мэня к тэбе прэдложение. Я сниму для тэбя квартиру, и мы будем вмэсте.

— Но… А как же Миша, работа?

— Забудь о нем, зачэм он тебе такой сдался. Считай, я его уже уволил. И работать тэбэ нэ надо. Я тэбэ тысячу в мэсяц давать буду. Я бы и сам развелся, честное слово, Наташэнька, но у нас так нэ положено, у мэня все-таки взрослые дети. А, что скажешь?

Это неожиданное предложение удивило Наташу. Георгий Анастасьевич казался таким серьезным, богатым. Наверняка у него и без нее куча молоденьких девушек на разный вкус. Но ведь для всех он снимать квартиру не будет, да и деньгами сорить тоже. Он человек практичный, сразу видно. Значит, что-то серьезное к ней у Георгия Анастасьевича.

— Даже не знаю.

— Не отказывай, прошу.

— Ладно, подумаю.

— А что думать? Соглашайся, я на руках тэбя носить буду, покупай сэбе все что угодно, любые шмотки!

— А мое прошлое, Георгий, тебя не пугает? — осторожно издалека начала Наташа, — ведь у меня кроме тебя и другие мужчины были.

— О чем ты говоришь, дарагая! Я ведь тоже не малчик.

— Все равно надо подумать.

— Когда дашь отвэт?

— Через неделю.

— Нэт, два дня, чэрез два дня я снова захочу тэбя, и еще силнэе!

— Ну ладно, через два дня.

Он записал ей номер своего рабочего телефона.

Дома она не была три дня. Мать недовольно посмотрела на дочь:

— Где это ты шляешься?

— У подруги.

— Не ври мне! Вон, как расфуфырилась! И кто только тебе такие подарки делает? Ох, чует мое сердце! Ох, чует неладное!

— Ладно, мама.

— Ладно, ладно, — ворчала женщина, — а ведь и не знаешь, кто к тебе приходил только что.

— Кто?

— Здоровый такой. Михаилом зовут. Сказал, что твой жених, просил позвонить. Ну и рожа у него мордастая, вылитый бандюга. Где только ты их находишь?!

— Он спортсмен, мама, а никакой не бандюга.

— Да уж, так я тебе и поверила. А до него, знаешь, кто звонил?

— Кто? — безо всякого интереса спросила дочь.

— Борька, твой Борька.

Сердце у Наташи екнуло и сжалось.

— Что молчишь? Или не помнишь уже этого чистоплюйчика и его мамашу?

— Что он сказал?

— Ничего, тебя спрашивал. Три раза уже звонил.

Наташа чувствовала сильное волнение в груди. Нет, не разлюбила она его и все еще до сих пор помнит. Сколько же он будет мучить ее?! Женился, детей заводишь — ну и живи ты себе на здоровье, зачем старые, раны бередить! Что он ей может сказать? Будет оправдываться или просто по-дружески, словно ничего и не случилось, спросит о житье-бытье. Нет, она не может его видеть. Это выше ее сил.

Наташа снова оделась и вышла на улицу. При матери говорить по телефону не хотелось. Подумала она и о Роме. Вспомнила, как три дня назад тот кричал на нее, грозился отдать ее своим крутым мальчикам на перевоспитание. Уж Рома-то должен был позвонить обязательно. Не позвонил. Значит, Миша все-таки поговорил с ним, и ее телефон с адресом наверняка от него узнал. Да, Ромочка, не таким крутым ты оказался.

А Миша действительно молодец, хоть и грубый, но молодец. И Марка Ароновича проучил, да и, видать, Рому тоже. Правда, он надеется на продолжение их романа, рвется к ней, словно конь ретивый, но ничего, со временем пройдет, забудется. Ведь она тоже честно отработала с ним в постели, так что они квиты.

Она зашла в телефонную будку, набрала номер, который написал ей сегодня утром Георгий Анастасьевич. Трубку снял он сам.

— Это я, вы узнаете меня, Георгий Анастасьевич?

— О, какая радость! Наташэнька, любимая, я счастлив слышать тэбя! Я так по тэбе соскучился!

На этот раз Георгий Анастасьевич, в отличие от вчерашних комплиментов, действительно не врал. Радость и возбуждение в его голосе чувствовались неподдельные. Даже　работать не мог, все думал о ней. Неужели в самом деле влюбился?! И тут ее звонок. Есть на свете Бог, есть!

— Вы еще не передумали о своем предложении?

Ее голос звучал весело, озорно. Этот голос возбуждал и пьянил его сильнее любого кавказского вина.

— О чем ты, дарагая! Какой передумал! Я умирал без тэбя, кланусь!

— Ну что ж, тогда я согласна.

— О, радость моя, любовь моя, я цэлую самые малэнькие пальчики на твоих чудных ножках. Я прямо сейчас еду. Гдэ ты?

Она назвала адрес и повесила трубку. Улыбнулась. Странный народ эти мужчины. Вот и он, Георгий, взрослый человек, старше ее отца, а ведет себя как мальчишка. Да какое там — хуже!..

Теперь она была на положении замужней женщины с приходящим мужем. Георгий Анастасьевич почти каждый день заезжал к ней после работы — посидеть, поболтать, иногда поужинать. Любовью они занимались не чаще двух раз в неделю. Георгий Анастасьевич не злоупотреблял этим делом, следил за здоровьем, все-таки уже давно на пятый десяток пошло. Наташа чаще и не требовала, ей вполне хватало.

Она по-прежнему чувствовала себя продажной женщиной, только рангом выше. Теперь, правда, не надо было по первому звонку Ромы куда-то мчаться сломя голову, ложиться в постель с кем попало. Впрочем, с нее хватит. Она сполна отомстила Боре и теперь сыта по горло. Она тоже, как и он, растоптала, осквернила их любовь и свою клятву, отдав на поругание свое тело не менее чем пяти десяткам мужчин. За эти три месяца через нее прошли примерно столько.

Иногда она удивлялась и втайне посмеивалась над Георгием. Ведь за сто рублей мог ее купить, а не задаривать «брульянтами».

Первое время она боялась, что от Миши он мог узнать правду. Но боялась напрасно, Георгий Анастасьевич действительно на следующий же день после банкета велел не пускать в магазин Мишу. Тот с похмелья удивился, когда знакомые ребята преградили ему вход.

— Мужики, вы чего?

— Это ты чего?! Забыл, Мишаня, что вчера накуролесил?

— А что? — с неподдельным удивлением вытаращился на дружков Мишаня.

— Шефа оскорбил, водкой ему в лицо плеснул, драку затеял, невесту свою ударил.

— Да вы что?!

Ребята посмеивались.

— Да ты злостный хулиган, Мишаня! Если бы тебя вчера в ментовку сдали, то все, хана тебе! Но Георгий Анастасьевич добрый, велел скрутить тебя, отвезти домой и больше в магазин не пускать. С сегодняшнего дня ты уволен. Скажи спасибо, что еще по статье не турнули. Георгий Анастасьевич все-таки нормальный мужик.

Мишаня попытался прорваться через кордон охраны, но те своими, не менее мощными, чем у него, плечами отталкивали его.

— Пустите меня!.. Я все объясню… Я не виноват… Я был сильно пьян… Георгий Анастасьевич меня поймет, я должен его видеть.

— Не искушай судьбу, Мишаня, он знаешь, как на тебя зол. Так при народе его оскорбить! Давай, давай, топай отсюдова!

Мишке пришлось ретироваться. Бывшие дружки по работе — ребята крутые, могут и руку приложить, тогда мало не покажется. С тех пор Георгий Анастасьевич Мишку больше не видел.

Георгий Анастасьевич был директором небольшого полуподвального магазина одежды и галантереи. Но именно в его магазин чаще обычного из торга завозили разнообразный дефицит, и особенно кожаные пиджаки и плащи. Очень модные в те годы вещи. В открытую продажу Георгий Анастасьевич, конечно же, их никогда не пускал. С наценкой сто-двести рублей распределял между знакомыми. В городе его так и называли — «кожаный король». Благодаря этому дефициту знакомых у него было море разливанное и маленький ручеек.

Помимо кожаного бизнеса Георгий Анастасьевич занимался и кое-какими другими вещами. Взял к себе на работу грузчиками пяток крепких ребят, бывших спортсменов. Вместе с ними, по просьбе многочисленных друзей, выезжал на разные конфликтные разговоры. То кто-то кого-то с картиной антикварной надул, деньги вовремя не отдает, машину не так отремонтировал, поддельные джинсы, как　фирменные, втюхал, мебель продал слишком дорого, и вместо обещанной румынской привез польскую и прочее, прочее.

Георгий Анастасьевич был своего рода судьей и «скорой помощью». Но дела вершил честно, справедливо. И правота всегда была на его стороне, потому что, кроме крепких ребят за спиной, за ним стояли все его связи, в том числе и в милиции. А всем этим деловым людям, которые не очень-то дружили с законом, не хотелось иметь дело с милицией. Уж лучше полюбовно договориться с Георгием Анастасьевичем, заплатить ему и спокойно крутить дальше свой подпольный бизнес.

В Наташу Георгий влюбился по-серьезному и все заработанные деньги тратил на нее. Рестораны, поездки шумной компанией за город, поездки на юг — жизнь прожигалась с шиком, по-праздничному весело и шумно.

Он был ужасно ревнив и постоянно терзал ее допросами — где была, с кем? Хотя у нее все это время, кроме него, никого не было. Правда, знакомств новых хватало и соблазнительных предложений тоже — скоротать вечерок в дорогом ресторане или прокатиться в другое, не менее интересное место. Наташа каждый раз с очень милой и очаровательной улыбкой обещала как-нибудь в следующий раз…

* * *

Через год совместной жизни с Георгием они в третий раз поехали отдыхать на море. На этот раз на яхте. Наташа никогда раньше не была на яхте, видела ее только на картинках да в кино.

— Там будэт очень важний чэловек. Очень бальшой чэловек! — загадочно и с улыбкой говорил Георгий. — У него кабинэт, как футбольное полэ. Начальник Главка, все фрюкты, овощи в городэ через нэго приходят. Постарайся ему понравиться, любимая моя.

Самолетом они прилетели в Сочи, там их уже встречала машина. Еще несколько часов езды до места, и перед ними открылся чудесный берег моря, а невдалеке мирно покачивалась на волнах белоснежная яхта.

— Вот как люды отдыхают, учись! — гордо сказал Георгий Анастасьевич.

Красота здешних мест завораживала. Яхта была большой, красивой, удобной, с четырьмя каютами. Капитан, — он же матрос и все прочее в одном лице, — молодой мужчина, услужливо помог Наташе подняться на борт. Георгий Анастасьевич от протянутой руки отказался, он сам.

На корме в шезлонге сидел Вячеслав Иванович — тот самый, а рядом его подружка — стройная темноволосая женщина лет около тридцати. Вячеслав Иванович был года на три постарше Георгия Анастасьевича, но выглядел очень эффектно — подтянутая спортивная фигура, ухоженные руки, утонченные аристократические черты лица, пышные, но уже с сединой, волосы. Взгляд из-под золотой оправы очков внимательный, умный и приветливый. По крайней мере, именно так он смотрел на Наташу.

— Слава, — протягивая ей руку, представился он.

— Ой, как-то неудобно просто по имени.

Мужчина понимающе улыбнулся:

— Ну, если хотите, Вячеслав Иванович.

— Конэчно, Иванич, — вмешался в разговор Георгий Анастасьевич, — ты у нас такой солидный, балшой.

— Ладно, брось, мы на отдыхе. А на отдыхе и в бане все равны.

Все дружно засмеялись.

— Ну, проходите, занимайте любую каюту, располагайтесь, — пригласил Вячеслав Иванович.

— Успеется, — все еще смеялся Георгий.

— Как сказать, две недели быстро пролетят.

— Почему две, мы ж на месяц собирались, Слава?

— Не могу, дорогой, дела. К министру вызывают, он тоже из отпуска возвращается.

— К министру?! — с уважением переспросил Георгий. — Зачем, Иванич?

— Хочет в Москву меня перевести, на повышение.

— А ты?

Вячеслав Иванович с усмешкой посмотрел на своего южного друга и, подражая его акценту, произнес:

— Дарагой, с такого мэста разве кто так уходит, да?

— Конэчно, нет.

— Ну и я говорю — нэт!

Они снова рассмеялись.

Время пролетело чудесно. Солнце, море, фрукты, веселая компания. Застолье чередовалось с купанием и загоранием. Они никуда не плыли, просто стояли в полукилометре от берега и покачивались на волнах. Вячеслав Иванович был веселым и остроумным собеседником — душа компании. Его девушка иногда бросала ревнивые взгляды в сторону　Наташи и вела себя с ней чуть сдержаннее, чем с мужчинами. Но Наташа не обижалась, для ее девятнадцати лет та казалась ей ужасно старой.

Вячеслав Иванович держал себя с Наташей подчеркнуто вежливо, не больше. Наташе казалось, что он к ней, как к женщине, абсолютно равнодушен, даже ее красота его не задевала. Видимо, ему нравился другой тип женщин. И это слегка огорчало Наташу. Ей очень хотелось, чтобы этот великосветский лев был к ней чуточку внимательнее, чтобы его глаза смотрели на нее более живо, заинтересованно. Наташа так привыкла нравиться мужчинам, что уже ничего не могла с собой поделать.

Настал последний день их отдыха. На завтра были куплены билеты на самолет. После обеда яхта снялась с якоря, все дружно решили покататься в последний раз по морю. Подошли ближе к одной из скал.

— Ну что, может, искупаемся? — предложил Вячеслав Иванович.

— Давай, — согласился Георгий. — Девочки, а вы как, не против?

Девочки были не против. Все вчетвером дружно плюхнулись в воду. Георгий Анастасьевич, как самый сильный пловец, сразу же резко вырвался вперед.

— Ой, мне не доплыть, — крикнула Наташа и повернула обратно к яхте.

Капитан помог ей забраться на борт. Она прошла на нос и бессильно опустилась в шезлонг. За бортом, совсем рядом послышался всплеск. Наташа даже вздрогнула. Может, акула? Хотя все мужчины заверяли ее, что здесь этих хищных тварей нет. В следующую минуту она увидела чьи-то руки, схватившиеся за борт яхты. Яхта слегка качнулась, и Вячеслав Иванович, собственной персоной, весь мокрый, вылез прямо на палубу.

— Для меня это, пожалуй, тоже далековато, решил вернуться.

Он опустился рядом с девушкой в шезлонг, сладко потянулся:

— Ты не возражаешь, если я посижу с тобой?

— Ну что вы, Вячеслав Иванович.

— Хорошо-то как здесь!

— Да-а, погода отличная, жаль уезжать.

— Жизнь прекрасна, Наташенька.

Несколько минут они говорили о разной ерунде, потом лицо Вячеслава Ивановича вдруг стало серьезным.

— Наташа, у меня к тебе конфиденциальный разговор. Только обещай, что он останется между нами.

— Обещаю, — удивленно произнесла девушка.

— Я все знаю о ваших отношениях, Георгий мне рассказывал. Ну, в общем, я хотел предложить тебе лучший вариант.

— Вы о чем?

— Понимаешь, я уже не так молод, и, возможно, это даже последняя моя лебединая песня. Одним словом, ты мне очень нравишься. Я не буду сейчас говорить высокопарные слова, но я действительно сделал бы для тебя много. Ведь ты же не будешь жить вечно в чужой квартире?! Да и кто он, этот Георгий? Он же — крестьянин! Он ведь за десять лет, живя в России, даже по-русски как следует не научился говорить. Для начала я сниму трехкомнатную квартиру и обставлю ее так, как ты захочешь, и буду давать тебе на расходы три тысячи в месяц, куплю тебе машину. Потом выбью тебе трехкомнатный кооператив, есть у меня в Горисполкоме один человек. Да и в институт тебе надо поступать, ты же умная, не то что эта, — он неопределенно кивнул куда-то в сторону моря, — на филфак или на ин. яз. Есть у меня один знакомый профессор. Поверь, из тебя выйдет настоящая леди, тебе нужно общение с нормальными людьми, а не с этими лавочниками. А главное, нам вместе будет хорошо, я знаю. Я уверен, мы созданы друг для друга. Если сразу не решишь, не отвечай, я не тороплю.

— Мне не надо думать.

Вячеслав Иванович напрягся, впервые за все эти две недели посмотрел на нее внимательно и с мольбой в глазах. Его глаза словно говорили: «Только скажи —“да”, и я весь мир брошу к твоим ногам!»

— Я согласна.

Вячеслав Иванович расцвел в широкой радостной улыбке.

— Спасибо тебе… ты не пожалеешь, поверь!

Так у нее появился новый, более могущественный покровитель. С Георгием Анастасьевичем расставание было тяжелым. Он ничего не хотел слушать и громко и эмоционально кричал, сотрясая кулаками воздух. Он не хотел расставаться с нею. И она поняла, что правду говорить нельзя.

— Георгий, милый, я съезжу всего лишь на месяц и вернусь. Тетя болеет, мне неудобно.

— Нэт. Целый мэсяц я ждать не могу!

— Ну хорошо, на две недели. Как управлюсь, сразу же вернусь.

Она с большим трудом уговорила его. И уехала якобы к тете. И, конечно же, не вернулась.

Трехкомнатная квартира с дорогой красивой мебелью уже ждала ее совсем в другом конце города. Случайная встреча с Георгием исключалась, а среди, узкого круга друзей Вячеслава Ивановича его никто не знал.

Вячеслав Иванович нравился Наташе. Нравился своей солидностью, тактом, умением говорить, с достоинством вести себя. Он был из того самого элитно-номенклатурного круга, куда вход простым смертным был закрыт. И к тому же он был очень богат.

Вячеслав Иванович не стремился как можно быстрее разорвать ту невидимую нить, которая отделяла их от интимных отношений. Прошло уже больше недели, а он по-прежнему даже не пытался уложить ее в постель или остаться у нее на ночь. Они уже дважды были в ресторане и один раз на концерте классической музыки, потом он провожал ее домой и уезжал. Он дарил ей огромные букеты роз, галантно целовал руку и каждый раз спрашивал:

— Ну, как у тебя дела, чем занимаешься?

— Ничем, скучаю одна.

— Какие планы на вечер?

— Никаких. Вячеслав Иванович, а вы что-то хотели предложить?

— Наташенька, называй меня просто по имени и на «ты». Не надо напоминать о моем возрасте, относись ко мне как к своему ровеснику, договорились?

— Хорошо, Слава.

— Итак, куда поедем сегодня?

— Никуда.

Он удивленно посмотрел на нее, а она подошла к нему, решительно обняла за шею, притянула к себе и с улыбкой, глядя ему в глаза, игриво сказала:

— Мы сегодня никуда не поедем, Славочка, я хочу, чтобы ты сегодня остался у меня на всю ночь. И никаких возражений я слышать не желаю.

Вячеслав Иванович тоже обнял ее за талию. Какая у нее божественная талия. Крепко сжал ее тело и страстно　поцеловал, в покорно подставленные губы. Как давно ждал он этого момента. Он не ошибся. Наташа была именно той женщиной, о которой он мечтал всю жизнь. Слишком давно он искал ее. Именно ее. Больше тридцати лет. И вот, все-таки нашел…

На следующий год Наташа поступила в Институт иностранных языков на европейское отделение. К тому времени ей исполнился двадцать один год, и она была старше своих сокурсников. Наташе при поступлении помог, конечно же, тот самый знакомый Вячеслава Ивановича, профессор-проректор. И она с удовольствием с головой окунулась в неведомую для нее студенческую жизнь.

Учиться ей нравилось, она добросовестно посещала лекции, строчила конспекты, штудировала дома толстенные учебники. Это была та самая сказка, к которой она стремилась, о которой мечтала. Еще с тех пор, как была вместе с Борей.

Вячеслав Иванович искренне радовался ее успехам, иногда помогал сам в том, что еще помнил. Правда, с английским у него всегда было неважно, со школы терпеть не мог.

Отношения у них сложились доверительно близкие. Странно, но она стала для него словно мать. Она командовала им, а он во всем ей подчинялся. Особенно он любил вечерами положить свою голову ей на грудь и лежать, рассказывая о своем сегодняшнем дне, о встречах, конфликтах, победах, неудачах — обо всем. Она умела слушать и понимать. Порой она давала ему такие мудрые и дельные советы, что он сам поражался:

— Какая ты у меня умная!

— Чье воспитание, — с улыбкой, гладя его волосы, отвечала она, — это ты у меня умный и самый сильный.

— С тобой я действительно сильный, если ты рядом, мне ничего не страшно!

В такие минуты он жалел только об одном, что она не родилась лет на двадцать пораньше. Из них получилась бы такая отличная семейная пара! У них словно одна душа, одно сердце.

Наташе тоже было очень хорошо с ним. Для нее он был просто седым мальчиком. И он такой умный, благородный, добрый. Она его даже по-своему любила, он заменил ей и отца, и мужа, и друга, и любовника. С ним было интересно и спокойно, она чувствовала себя как за каменной стеной, которая всегда укроет и защитит ее от любого шторма.

Она уже давно не хотела брать у него деньги, тем более столько. Куда ей! Стипендии вполне хватит. Но здесь он был неумолим.

— Ты ни в чем не должна себе отказывать. Красивая женщина должна жить красиво.

— Эх, Слава, Слава, почему я тебя сразу не встретила!

— Ничего, любимая, главное мы нашли друг друга, а уж, как говорится, лучше позже, чем никогда.

— Это верно.

Он многому научил ее. Научил играть в теннис, водить машину, плавать с аквалангом, танцевать красивые бальные танцы, кататься на горных лыжах. Но главное, он учил ее жизни. Она много впитывала от него и была очень способной ученицей.

В институте мальчики, особенно со старших курсов, за ней активно ухаживали. Многие, как всегда, спорили, кто быстрее соблазнит ее, и ставки были высоки. Но ни у кого ничего не получалось. У некоторых студентов были на нее самые серьезные виды. И мальчики эти были из очень обеспеченных семей. Наташа с улыбкой принимала предложения своих институтских товарищей вместе пообедать, заглянуть на модную выставку картин. Она не хотела выделяться из среды своих ровесников и вместе со всеми жила их общей студенческой жизнью. Только более близких отношений она не допускала. Да и зачем, ведь у нее же есть Слава.

Она, конечно, понимала, что рано или поздно, но им придется расстаться. Еще тогда, в их первую ночь, Слава так и сказал:

— Я хочу, чтобы у нас были добрые и открытые отношения. И если ты кого-то полюбишь, так и скажи. Я не буду мешать. А пока мы будем вместе, хорошо?

Наташа во всем была с ним согласна. Она уже давно и полностью владела всеми секретами женского обольщения мужских сердец, и тогда ей почему-то хотелось как можно быстрее приручить к себе Славу. Он действительно нравился ей с каждым днем все больше. На этот счет у нее было три золотых правила, которых она постоянно придерживалась: во-первых, постоянно хвалить и льстить мужчине, говорить ему то, что для него будет очень приятным; во-вторых, уметь слушать его, понимать, поддерживать разговор　на интересующую его тему. И в-третьих — хвали мужчину в постели, изредка напоминая ему, что до него у тебя ни с кем такого еще не было.

Следуй этим трем правилам, и любой мужчина будет привязан к тебе так прочно, что уже никогда не выпутается из твоих пут. Наташа это прекрасно знала.

Со Славой у нее было все именно так. Он прекрасно понимал ее хитрости, смеялся:

— Ах ты, моя маленькая обманщица!

— Я серьезно, а ты? — она обиженно надувала губки.

— Ладно, ладно, не обижайся и продолжай мне льстить. До чего чертовски приятно слышать, когда тебя захваливают. Да еще такая красивая девушка, как ты!

ЧП случилось, когда она училась на пятом курсе. Ей позвонил один их общий знакомый:

— Наташа, у Вячеслава Ивановича инфаркт, он в больнице.

Она сразу же помчалась к нему. Последнее время он был какой-то хмурый, замкнутый. Она пыталась растормошить его, узнать в чем дело, но он не открывался. Даже безумные занятия сексом, когда он был весь ее, не помогали. А потом он почти перестал с ней спать.

— Извини, любимая, но я так сегодня устал!

— Слав, что с тобой? Скажи, что происходит?

— Да нет, все хорошо, просто на работе такая запарка.

И вот — инфаркт. Значит, действительно что-то случилось серьезное.

Обкомовская больница, отдельная палата. Она осторожно открыла дверь.

Он лежал в постели весь поникший, резко состарившийся. Она порывисто обняла его, быстро зашептала на ухо:

— Ничего, все будет хорошо, Славочка, ты выкарабкаешься, вот увидишь. Я с тобой, не бойся, я подниму лучших врачей, достану любые лекарства. Все будет хорошо.

На его глазах заблестели слезы.

— Спасибо, милая. Я так рад, что ты пришла.

— Лежи, лежи, не вставай, тебе нельзя.

— Да, я знаю.

Сейчас он подумал только об одном. Как хорошо, что он все-таки встретил эту женщину, о которой мечтал. Правда, в юности у него было что-то похожее, но он женился на другой. И потом всю жизнь жалел об этом. Судьба — штука странная, она все равно ведет тебя по своим извилистым коридорам туда, куда ты должен прийти.

Он ласково, по-отцовски погладил ее по волосам — таким красивым, пышным, длинным. Они белыми волнами струились по ее плечам и падали на грудь. Как красива она сейчас.

— Наташенька, спасибо тебе за все.

— Славочка, ты так говоришь, словно помирать собрался.

— Да нет, помирать пока я не собрался, — неуверенно произнес он, и было видно по его лицу, что он сейчас борется сам с собой: сказать или нет? Потом он все-таки решился.

— Наташенька, понимаешь, я тебе последнее время не говорил. У меня неприятности на работе, — он попытался улыбнуться. — Правда, неприятностями это можно назвать с большой натяжкой. Против меня дело возбудили, посадить хотят, — он на секунду замолчал, потом продолжил уже более спокойно, взвешенно: — Видишь ли, сейчас в стране так называемая перестройка. Смена политического курса. Правила игры меняются, понимаешь? Надо показать, что при старом режиме было много злодеев всяких, взяточников. Просто очередная кампания, как всегда и бывает в таких случаях. Новая метла, ничего не поделаешь. Помнишь нашего друга, Георгия Анастасьевича? Так вот, его уже посадили. Дали восемь лет с конфискацией. Неделю назад моего зама арестовали, а вот теперь ко мне подбираются.

— У них на тебя что-нибудь есть?

Вячеслав Иванович саркастически усмехнулся:

— Дорогая моя, в нашей стране это очень просто делается, как говорится, был бы человек — статья найдется. При желании меня в смерти всех предыдущих генсеков обвинить можно.

— Я понимаю, но все-таки…

— Есть там один полковник из БХСС, рьяно копает. Документы у него очень важные по мою душу есть, если бы не они…

— Какие документы?

— Важные документы. Личные записи моего зама о движении левака по всем базам.

— И только?

Вячеслав Иванович снова усмехнулся:

— Этого достаточно. По ним легко всю бухгалтерию, все накладные со всех баз поднять. Тогда такие хищения выплывут, что только держись!

— А если этих записей не будет?

— Тогда все, их дело против моего зама, а значит, и против меня развалится. Но, к сожалению, у них все есть. Все, что можно, я уже попытался сделать. И обком, и горком, и прокуратуру подключил — все безтолку. Сейчас не те времена, чтобы вот так, в открытую, на милиционеров давить. У моих друзей в обкоме сейчас тоже позиции слабые, сами на волоске висят.

— Подожди, Слава, успокойся, давай все по порядку. Что за полковник?

— Замначальника управления БХСС полковник Быстров Владимир Петрович.

— Он может это дело замять?

— Не смеши меня! Он спит и видит, как меня посадить, а ты говоришь — замять!

— Так может или нет?

— Конечно. В нем вся загвоздка. У него все компроматы на меня в личном сейфе спрятаны, в кабинете. Я уже думал, если бы кто их выкрал. Но как? Он почище Цербера их сторожит, никому не доверяет, все сам ведет. Есть там у меня один начальник отдела, его подчиненный, он тоже ничего сделать не смог.

— А он этого Владимира Петровича хорошо знает?

— Бесполезно. Я уже говорил с ним, он пытался подступиться к шефу, но так обжегся, что об этом больше и речи быть не может.

— Я о другом спрашиваю, Славочка, он его лично хорошо знает?

— Ну, конечно, что за вопрос! Только все бесполезно. Хана мне, одним словом. Жена моего зама приходила вчера ко мне, сказала, если я его не вытащу в ближайшее время, он начнет показания давать. Тогда уж точно всем крышка.

— Как можно встретиться с твоим знакомым из БХСС? Вячеслав Иванович махнул рукой:

— Бесполезно.

— Я спрашиваю, как я могу его найти, Слава?

В голосе Наташи послышались твердые и упрямые нотки. Вячеслав Иванович с удивлением посмотрел на нее. Эти игры явно не для нее. Да и что она сможет сделать?

— Наташ…

— Ты меня знаешь, я не отстану.

— Хорошо, достань вон там, в тумбочке, мою записную книжку.

В тот же вечер она позвонила знакомому Славы домой. Договорились встретиться через час. Ей нужно только одно, чтобы он познакомил ее с Быстровым. Как будто случайно. Дальше уже ее дело.

Мужчина-бэхээсэсник молча выслушал ее, нахмурился. Как он ее познакомит со своим шефом? Они же не приятели! Нет, это невозможно. И вообще, ему пора, дела.

— Вы получите три тысячи, если устроите это, — решительно остановила его Наташа.

Он явно не хотел с ней об этом говорить. А она уже расстегнула сумочку.

— Тысячу сейчас, вот, держите, а две потом.

Мужчина быстро, стыдливо спрятал деньги. Да, три тысячи — неплохие деньги! Почти годовая его зарплата.

— Даже не знаю, — промямлил он.

— А вы подумайте, я вас не тороплю.

— Впрочем, — бэхээсэсник оживился, — у нас завтра получка. Мы обычно вместе обедаем в ресторане. Владимир Петрович любит один ресторанчик, недалеко от нашего управления, «Волхов» называется.

— Я знаю этот ресторан.

— Возможно, завтра мы будем там, но как я вам сообщу, если…

— Вот мой номер телефона, — она протянула ему бумажку с цифрами, — позвоните мне, и я через полчаса там буду.

— С нами может быть еще один начальник отдела, мы обычно втроем обедаем.

— Хорошо, завтра я жду звонка. Надеюсь, завтра же с вами и рассчитаюсь.

Собеседник молча кивнул, и они расстались.

Он не обманул, действительно позвонил ей и сообщил время.

— Примерно в четырнадцать ноль-ноль мы будем там, может, чуточку раньше, так что не опаздывайте.

Она не опоздала, подъехала заранее к ресторану и стала ждать. Показалась черная «Волга». Из машины вышли трое мужчин, все в штатских костюмах, но выглядят официально, сразу видно, что из какого-то важного ведомства. Своего вчерашнего знакомого Наташа узнала сразу же.

Она вошла в зал минут через пятнадцать, решительно двинулась между столиков в самый дальний угол ресторана.

— Наташа! Это вы? Вот так встреча! Не ожидал.

Наташа остановилась напротив сидящих за столиком мужчин, заулыбалась. На ней было шикарное, все в блестках, нарядное черное платье в обтяжку, черные чулки, черные туфли на высоком каблуке, на руках перстни, браслеты, на оголенной груди цепочка с кулоном, в ушах длинные серьги. Почти все ее украшения с бриллиантами — так и блестят, так и сверкают. Не засмотреться на красоту этой женщины сейчас было невозможно.

— О-о, а я вас сразу и не узнала. Действительно, вот так встреча!

— Вы здесь одна?

— Да, проезжала мимо, решила зайти пообедать.

— Тогда присаживайтесь к нам, — ответил за своего товарища другой мужчина и, привстав, отодвинул для нее стул. — Меня, кстати, Владимиром Петровичем зовут, это Александр Николаевич, а вас, как я уже понял — Наташа?

— Да, меня — Наташа. Очень приятно, спасибо.

Она была сейчас такая милая, такая ласковая, такая нежная, что не влюбиться в нее было невозможно.

Принесли обед.

— Принесите для дамы шампанского, — распорядился официанту Владимир Петрович.

— Что вы? Я не могу. Я за рулем. Да и как-то неудобно.

— Вы сами водите машину? — удивился Владимир Петрович. — Вы героическая женщина! Ничего, сто пятьдесят грамм не повредит, — и, повернувшись к официанту, добавил: — Сто пятьдесят шампанского и три по сто коньяка.

— А если меня ГАИ остановит? — игриво спросила Наташа и так посмотрела на Владимира Петровича, что тот немного смутился. Заулыбался, достал из кармана визитную карточку.

— Если остановят, сразу же мне позвоните, по прямому, а если меня не будет на месте, попросите секретаршу срочно разыскать.

— Спасибо, Владимир Петрович.

— Пока не за что, пока, к сожалению, вас не остановили.

— Почему, к сожалению?

— Потому что тогда у меня будет возможность увидеть вас снова.

Все дружно заулыбались. Наташа уже знала, что «клеить» самой полковника не придется. Он, бедный, уже попался на ее крючок. Остается только подсечь.

Трое мужчин ухаживали за ней поочередно, правда, уступая пальму первенства Владимиру Петровичу. Он, весело болтая, подливал ей в стакан сок, протягивал тарелочку с хлебом, поминутно заботливо спрашивал: «Вам что-нибудь еще нужно?»

Обед подошел к концу. Показался официант с блокнотом. Подав счет, скромно отошел в сторону. Наташа достала из сумочки кошелек, открыла его. Но рука Владимира Петровича остановила ее.

— Уберите, не надо. Мы вас угощаем. Такая женщина и будет за себя расплачиваться, да ни за что!

— Нет, что вы, мне неудобно…

— Ерунда, мелочи.

Владимир Петрович расплатился, встал, подал даме руку.

— К сожалению, нам пора по делам, — произнес он, пропуская ее вперед.

Сейчас, следуя за ней, Владимир Петрович просто пожирал ее глазами, особенно обтянутую платьем попочку и ноги, такие красивые, сексуальные в черных чулках. Вышли на улицу. Владимир Петрович махнул своим коллегам в сторону машины.

— Садитесь, я сейчас.

Повернулся к Наташе. Девушка улыбнулась ему:

— Спасибо, Владимир Петрович, за обед, все было очень вкусно, всего доброго.

— Подождите… сейчас, одну секундочку, — он слегка замешкался.

Наташа смотрела на него глазами невинного ребенка, словно не догадывалась, о чем пойдет речь дальше.

— Наташенька, если вы не прочь, я хотел пригласить вас прокатиться за город, подышать свежим воздухом, где-нибудь поужинать. Честно говоря, со мной такое редко бывает, но вы мне очень понравились. Вы очень красивы.

— Ну что вы, обычная, как и все, — мило улыбалась Наташа, — если откровенно, вы мне тоже понравились, Владимир Петрович, такие мужчины в моем вкусе.

— Да? — лицо полковника самодовольно зарделось. — Вообще-то, я женщинам нравился, но всегда был с претензиями. Кстати, называйте меня просто — Володя.

— Хорошо, Володя.

— Итак, когда мы встретимся?

Наташа снова открыла сумочку, что-то записала на маленьком глянцевом листочке бумаги.

— Вот, мой номер телефона, звоните.

— Вы не замужем?

— Пока никто не берет.

Он весело рассмеялся:

— Ну уж в это я никогда не поверю, наверное, всем отказываете.

— Может быть, — в тон ему ответила женщина.

— Когда вам можно позвонить?

— В любое время, я почти всегда дома.

— Тогда ловлю вас на слове и обязательно позвоню сегодня вечером.

— Хорошо, звоните. Всего доброго и еще раз спасибо за обед.

Он проводил ее легкую, почти воздушную походку жадным взглядом, вздохнул. Вот это женщина! Высший класс! Вот если бы еще уговорить ее лечь с ним в постель, это было бы совсем здорово!

Конечно же, он ей позвонил вечером. Долго извинялся за беспокойство, спрашивал, как она доехала. Потом пригласил на следующий день за город. Договорились встретиться в два часа, с работы он уйдет пораньше.

Утром Наташа заехала в фотоателье. Ей нужен самый лучший фотоаппарат, который в ответственный момент не подведет. Ей посоветовали «Nikon» последней модели, к нему небольшое устройство — автоматически переводящее кадр и автоматически снимающее с любой задержкой по времени. Тот же фотограф, продавший аппарат, согласился приехать к ней домой и установить его в спальне. Теперь можно было ехать на свидание с полковником.

Сначала Владимир Петрович повез Наташу за город. Он был в ударе — много шутил, рассказывал разные милицейские истории. Иной раз пошлые и грубые, но ему они казались ужасно интересными. Наташа, по крайней мере, слушала его с большим вниманием и все время улыбалась.

Потом они поужинали в небольшом ресторанчике и поехали обратно в город.

— Когда я снова тебя увижу? — спросил ее полковник.

— А когда ты хочешь?

— Завтра, послезавтра и после послезавтра, каждый день.

— А так часто тебе не надоест, Вова?

— Мне — нет.

— А твоей семье?

Владимир Петрович на секунду замялся.

— У меня почти нет семьи, мы почти в разводе, — неуверенно соврал он.

— Да? Как это — почти?

— Ну, мы почти не общаемся с женой… Ну, ты понимаешь? Мы на грани развода. Ждем, когда дочь институт закончит.

— Да, невеселая эта семейная жизнь. Хочешь, зайдем ко мне, угощу тебя кофе?

— Конечно.

Ему все еще не верилось в свою удачу. Но вот он уже действительно сидит на мягком кожаном диване в гостиной и пьет черный кофе. Приглушенный свет, музыка, красивая, уютная квартира, а рядом с ним божественная женщина. Наверное, со студенческих лет он не чувствовал в душе такого подъема и волнения от предстоящей близости. Она явно не против этого. Она взрослая женщина и прекрасно понимает, зачем он здесь. Может, она надеется выйти за него замуж, ведь он что-то наплел ей о предстоящем разводе.

Он молча протянул к ней руку, положил на колено. Погладил. Она смотрела прямо ему в глаза и руку не убирала. Он притянул ее к себе и стал целовать.

— Подожди, — она встала, — я сейчас приму душ, а твой халат будет висеть в ванной.

Он с улыбкой слушал, как плещется в ванной вода. Потом еще раз на пороге спальни обнял ее гибкое, свежее после купания тело, провел рукой по чуть влажным кончикам волос, тихо произнес:

— Ты шикарная женщина. Я хочу тебя…

— Я знаю.

— У нас с тобой все получится.

— Я надеюсь.

Она загадочно улыбнулась, а он быстро направился в ванную. Терять впустую время не хотелось, хотелось как можно скорее нырнуть к ней в постель. Мечта осуществилась.

Пока он мылся, она подготовила к работе фотоаппарат, выбрала тридцатисекундную задержку. Осталось только нажать кнопку, и каждые тридцать секунд он автоматически отщелкает тридцать шесть кадров. Ну что ж, теперь остается ждать этого самодовольного гусара — полковника.

Вот и он. Улыбающийся, довольный, обмотанный полотенцем.

— Наташа, ты просто чудо, я даже не ожидал от тебя.

— Мне нравятся такие мужчины, как ты, это моя слабость, и еще я очень люблю заниматься сексом. Ты как, не против?

— Ха, против ли я?!

Он сбросил полотенце, гордо демонстрируя перед ней все свои прелести, юркнул к ней в постель и стал нетерпеливо целовать и гладить ее. Ему сейчас так не терпелось поскорее начать. Она сильно возбуждала. Ее обнаженное тело было гораздо красивее, чем тогда, в ресторане, в платье.

— Подожди.

Она встала. Ничем не прикрываясь и абсолютно не стесняясь его. Еще бы — ей-то было что показать.

— Я люблю под музыку и со светом, мне нравится, когда все видно.

— Мне тоже, — улыбаясь, ответил он, любуясь ее обнаженным телом.

Желание охватывало его все сильнее, все мысли, кроме секса, куда-то провалились. Она сдернула с постели одеяло, скинула его на пол.

— Я люблю безо всего, мой дорогой!

В следующую секунду она напрыгнула на него, словно дикая кошка.

— Я хочу тебя, Вова, возьми меня!

Да, такого с ним еще никогда не было. Фантастика превратилась в реальность. И этот миг хотелось продлить как можно дольше…

— Завтра увидимся? — спросил он, целуя ее в дверях.

— Позвони мне.

Она закрыла за ним дверь и тут же побежала в спальню. Достала фотоаппарат, проверила пленку. Все в порядке, все тридцать шесть кадров были отсняты.

Он позвонил ей через день. Договорились о встрече. По его масленому тону она сразу поняла, что мужику сильно хочется. Ладно, не надо ресторанов, приезжай сразу к ней домой. И он приехал очень быстро, еще и рабочий день не закончился. Когда он вошел и протянул бутылку шампанского, она сразу же показалась ему какой-то отстраненной, равнодушной. Совсем не такой, как в тот первый раз. Он нетерпеливо притянул ее к себе:

— Пошли в постель.

— Пойдем, Вовочка, только сначала я хотела поговорить с тобой об одной вещи.

— Потом… пошли сначала это.

— Нет.

Она твердо остановила его Он чуточку даже обиделся. Ну какие могут быть разговоры, когда душа просит совсем другого!

— Вова, тебе хорошо со мной?

— О чем речь, милая?

— Я могу тебя попросить об одном одолжении?

— Деньги? Сколько?

— Нет, не деньги.

Он непроизвольно выдохнул с облегчением. Кроме денег, все, что угодно.

— Вова, у меня есть один родственник, который попал в беду, я бы очень хотела ему помочь.

— Что случилось?

— На него возбуждено уголовное дело.

— Да?

Голос полковника звучал уже не так радостно. Этот разговор ему явно не нравился. Вечно эти бабы со своими просьбами липнут. И вечно с какими-то родственниками — уголовниками. И эта туда же.

— Ты его знаешь. Он работает… — она секунду помедлила, потом очень твердым голосом закончила, — начальником Главплодовощторга, Вячеслав Иванович…

— Что??? Что ты сказала?

Она спокойно посмотрела на него:

— Я прошу тебя помочь ему.

— Ни за что! Ты с ума спятила! Это такой расхититель! Это мои генеральские погоны!

— На чужом несчастьи счастья не построишь, Вовочка.

— Ты это брось! Ты что, с самого начала знала, что я веду это дело? Ты что, это специально?

— Что специально?

— Ну, это самое, меня подклеила?

— Если быть более точным, то, кажется, это ты меня подклеил?

Он сильно завелся.

— Ладно, черт с ним… Все, я поехал, мне пора.

— Значит, не хочешь помочь мне?

— Ты спятила, подруга!

— Я бы тебе заплатила, хочешь деньгами, хочешь собой. Выбирай!

— Ха!

Он с сарказмом усмехнулся:

— Нет, эта сделка не состоится. Не на того напали, ясно?

— Значит, нет?

— Значит, нет.

— Жаль. Я хотела по-хорошему.

— По-хорошему не получится, — язвительно ответил Владимир Петрович, уже собираясь удалиться.

— Тогда придется договариваться по-плохому, Вовочка.

— Чего? Ты меня пугать вздумала, так я сейчас…

— Подожди, не кипятись ты так, — она открыла ящик письменного стола, достала большой пухлый конверт, — на, погляди.

— Что это? — недовольно буркнул он, чувствуя какой-то подвох.

— А ты сам посмотри.

Он быстро открыл конверт, вынул оттуда фотографии и замер. Почва начала уходить у него из-под ног.

— Что это? — глупо уставившись на фото, спросил он.

— А ты разве не узнаешь, это мы с тобой, дорогой. Мне кажется, ты очень хорошо получился, ты вообще фотогеничен, тебе не кажется?

— Сука!

— Ну-ну, не надо истерик, держи себя в руках. Ты же все-таки полковник, без пяти минут генерал.

— Что все это значит?

— Это значит, что ты должен помочь мне, вот и все.

— Что значит — помочь, черт побери!

— Уничтожить документы, все документы по делу Главплодовощторга, и как можно быстрее освободить из тюрьмы его зама.

— Это невозможно!

— Возможно, Вовочка, все возможно. Только ты не кричи и не суетись, а спокойно подумай, как все это можно сделать. Ты умный и способный человек, я знаю, ты что-нибудь придумаешь.

Он в упор смотрел на нее, и ему все еще не верилось, что именно с ним все это происходит. Попался как мальчишка. В его взгляде блестела холодная ненависть. И эта девчонка, эта соплячка будет еще ему указывать! Нет, не будет так, как она желает! Не будет, и точка!

— Нет, Наташа, дорогуша моя, я ничем не смогу тебе помочь. Уже поздно. Твой родственничек все-таки сядет в тюрьму.

— Ну что ж, жаль, что мы с тобой не договорились. Прощай, а фотографии можешь забрать с собой, на память.

Что-то пугающее было в ее тоне. Она явно не боится его. И он только сейчас, глядя в эти жесткие и совсем чужие женские глаза, почувствовал что-то неладное. Опасность наползала на него пугающей черной массой.

— Что ты собираешься делать с этими фотографиями?

— Ты уже собрался уходить — так уходи! А что я сделаю, скоро узнаешь.

— Не груби мне! Я все-таки тебе в отцы гожусь!

— Что-то ты вчера в постели забыл мне об этом сказать.

— Я спрашиваю, — нервно повысил он голос, — что ты собираешься делать с этими фотографиями?

— Хорошо, я отвечу. Если ты не хочешь помочь мне, то тогда мне придется тебя потопить. Я их пошлю твоему начальству и в партком, затем в Москву, в Министерство, потом в обком партии. Когда тебя исключат из партии и выгонят с работы…

— …???

— Да, да, не смотри на меня так, ты сам прекрасно знаешь, как сейчас чистят ваши органы. Так что — выгонят, можешь и не сомневаться. А один экземпляр я пошлю твоей женушке. Впрочем, у тебя с ней почти развод, так что это ее только позабавит. Или не совсем позабавит, а, Вова?

Владимир Петрович сидел словно пришибленный. Эта девчонка права. Он у нее в руках. Полностью, со всеми потрохами. Она поймала его в свою ловушку. Только сейчас он осознал всю опасность, которая грозит ему. За такое из партии его точно попрут, а значит — и с работы. Может, попытаться нажать на нее, надавить, блефануть немного?..

— Да-а, девочка, шантаж штука серьезная! Придется сейчас же в отделение тебя доставить. За такие вещи в нашей стране судят, ты не знала? Это статья, это я уж тебе обещаю.

— Ладно, не пугай, мне это неинтересно, — бесцеремонно перебила она его. — А то договоришься, что сейчас действительно до отделения прокатимся вместе.

Он снова замер и тупо уставился на нее. Вот заноза, надо же!

— Кстати, Вова, забыла тебе сказать. Если ты надумаешь меня убрать, негативы в надежном месте и у очень серьезных людей. Как только со мной что-то случится, все эти фото и эта история очень быстро всплывут.

— Да надо мне это!

— Ну и правильно.

— Ладно, я тебе позвоню.

— Нет, мне ответ сейчас нужен, завтра будет поздно.

— А где гарантии, что вот это самое потом…

— Мое слово.

Он снова усмехнулся:

— Хорошенькая гарантия.

— Я тебя не обману, не беспокойся. Мне лично такая память не нужна, не беспокойся, да и твою семейную жизнь я разрушать не собираюсь, не волнуйся, у меня на тебя видов нет.

Он нахмурился, слышать такое было не очень-то приятно. Вот почему она напрыгнула на него кошкой, а совсем не от мужских его достоинств. Правда всегда жестока.

— Помимо негативов, — продолжала она уже более мягким тоном, — ты получишь двадцать тысяч и, если пожелаешь, еще одну ночь со мной. Уж я-то тебя лично отблагодарю, постараюсь на совесть, обещаю.

— Мне это не надо.

Она посмотрела на него с явным удивлением:

— Разве тебе со мной не понравилось?

— Хватит, накувыркались!

— Дело хозяйское, не хочешь, насиловать не буду.

Она встала с дивана, подошла к секретеру, достала оттуда несколько пачек денег.

— Вот, здесь десять тысяч, остальные, когда я получу документы и ты освободишь его зама.

Он секунду молчал, тяжело сглотнул и произнес:

— Хорошо. Завтра документы будут у тебя.

Он лихорадочно сгреб деньги, быстро распихал их по карманам.

— Ладно, я пошел.

— Счастливо тебе, Вова. Я была уверена, что у нас с тобой все получится.

Он не ответил и, не глядя на нее, вышел.

Она с улыбкой смотрела в окно и видела, как нервно, с толчками отъезжает его машина. Потом подошла к тому же секретеру, где лежали деньги, выдвинула другой ящик и посмотрела на медленно вращающуюся магнитофонную пленку. Ее палец не спеша нажал клавишу «стоп». Запись их разговора тоже может пригодиться. Так, на всякий случай. Вдруг Вова заупрямится! Впрочем, не должен, он же умный мальчик, генералом к тому же еще хочет стать. И станет, если, конечно, глупостей не наделает.

На следующий день он позвонил ей, как и обещал. Привез документы. Это были те самые бумаги, которых так боялся Слава, — первые экземпляры. Копий, как заверил Владимир Петрович, не существовало.

Вячеслав Иванович, когда она принесла ему в больницу эти бумаги, даже не поверил своим глазам. Он со слезами обнял ее, расцеловал и от волнения ничего не смог произнести. Он все понял.

Через неделю освободили зама, а еще через неделю прокурор подписал постановление о прекращении уголовного дела против руководства Главплодовощторга. Владимир Петрович приехал с этой бумажкой к Наташе. Впервые за все это время улыбнулся:

— Вот, читай. Я свое слово держу.

Она прочитала официальную бумагу.

— Я тоже. На, получай.

Она положила перед ним фотопленку и деньги.

— Здесь ровно десять, можешь не пересчитывать.

— Я тебе верю, — распихивая по карманам деньги, сказал он. Потом бегло просмотрел пленку, тоже убрал в карман. Секундное замешательство, и он жадно скользнул по ее халату взглядом.

— Иди в душ.

— Зачем?

— Хочу получить все сполна. Ты ведь обещала.

— Ах, ты об этом? Но ты же отказался, тебе же не понравилось!

— Иди в душ или я изнасилую тебя прямо здесь, на диване!

Он уже схватил полы ее халата, резким движением распахнул их. Она не сопротивлялась. Его взгляд горел, он　требовал мести. И сейчас в постели он собирался ей отомстить сполна. Она поняла это. Глупый, разве так мстят женщине, в постели?

— Хорошо, дорогой, сейчас пойду сполоснусь.

Он нетерпеливо отпустил ее. Она скинула халат, с улыбкой посмотрела на него. Какое великолепное тело! Как, черт побери, хочется ее! Ну же, чего она медлит? Чего она там копается в своем секретере? Еще один сюрприз?

— Вова, я не отказываюсь от своих обещаний. Если хочешь, ты, конечно, можешь трахнуть меня. Но, вот здесь, еще пять тысяч. Можешь взять деньгами, выбирай.

Стоя перед ним полностью обнаженной, она с улыбкой наблюдала за его лицом, за тем, какая борьба происходит сейчас у него внутри. Казалось, сто чертей раздирали его на части. Он колебался, явно горя желанием все-таки отомстить ей в постели. Она накинула халат, завязала пояс. Чтоб не смущать мужика.

— Вова, пять тысяч за постель. Неплохо, а? Неужели есть такая баба, которая стоит таких денег?!

Он с каким-то тихим рычанием лихорадочно и зло сгреб деньги и, не говоря ни слова, устремился в прихожую. На губах женщины играла победная улыбка. Постельная месть не удалась, и это ее забавляло.

Через месяц Вячеслав Иванович выписался домой. Они ужинали вместе в ее квартире, счастливые, довольные. К концу ужина он серьезно посмотрел на нее и сказал:

— Завтра я хочу съездить вместе с тобой в одно место.

— Куда, Слава?

— Есть тут одна деревушка, часа два на машине от города.

— А зачем?

— Завтра узнаешь. Кстати, я давно у тебя хотел спросить, еще там, в больнице, — он замялся. Она внимательно смотрела на него.

— Что, Слава?

— Как тебе удалось… ну, с этими документами?

— Я их попросила у Быстрова, и он их мне отдал.

— Ты с ним спала?

— Нет.

— Не обманывай меня, помнишь, мы же в свое время договаривались.

— Да, Слава, помню. Но я не хочу тебе делать больно.

— Я понимаю, и все-таки.

— …Да, спала.

Он молча кивнул головой, нахмурился. По его лицу было видно, что ему очень больно. Конечно, он догадывался, но он хотел услышать это от нее.

— У меня не было другого выхода, Слава. Помнишь, однажды ты купил мое тело, и теперь я продала лишь его, чтобы спасти тебя. Душой я тебя не предавала.

— Да, я все понимаю… Я люблю тебя… Ты не поверишь, но я бы сейчас отдал все, что есть у меня, чтобы этого не было. Чтобы ты была только моей. Я тебя так ревную, ты просто не представляешь! Я никогда не говорил тебе этого. Я люблю тебя! Если ты меня бросишь, я погибну, без тебя мне жизни нет.

Он говорил все это срывающимся голосом, со слезами на глазах. И ей стало сейчас так жалко его. Да, болезнь его подкосила, он так резко сдал.

— Славочка, ну что ты, милый, ну о чем ты, — она обняла его голову и привычным движением стала гладить его волосы. — Все будет хорошо, вот увидишь.

— Ты все равно рано или поздно выйдешь замуж. Вон ты какая, а я?

— Мне никто не нужен, кроме тебя. И все эти годы я была тебе верна. А этому полковнику я отдала только тело, душа была с тобой.

— Я понимаю… я верю тебе. Спасибо. Ты спасла меня. Если бы не ты, я сейчас уже сидел бы на нарах. А там бы я долго не протянул.

На следующее утро они поехали в какую-то деревню.

— Там живет моя дальняя родственница, моей старшей двоюродной сестры племянница. Чуть помладше меня. Я купил ей дом, а теперь я хочу этот дом переоформить на тебя.

— Зачем, Слава?

— Сейчас приедем, и ты все поймешь.

— Слава, мне не нужен этот дом, оформи его лучше на твою родственницу.

Он ничего не ответил, продолжая невозмутимо вести машину дальше.

Деревенька была небольшой, запущенной. Многие хаты пустовали, и сразу было видно — давно. Молодежь поразъехалась в город, остались одни старики. Слава познакомил Наташу со своей родственницей — женщиной лет пятидесяти с невыразительным, но мягким лицом, сказал, что приехал навестить свой чулан, забрать кое-какое барахлишко.

Наташа с удивлением последовала за ним в сарай. Вячеслав Иванович снял огромный замок, пропустил ее вперед, прикрыл за собой скрипучую дверь.

— Как здесь грязно, — удивилась Наташа.

Вячеслав Иванович как-то загадочно усмехнулся:

— Это хорошо, любопытных меньше. Видишь, этот огромный металлический ящик?

— Да, а что?

— Это необычный ящик, — он открыл его. — Снаружи, вроде бы, ничего особенного, а на самом деле он с секретом, на заводе специально по моему заказу сделали. В нем топоры, пилы, рубанки, молотки всякие. А вот там сбоку, на днище, есть маленький сейфик, открывается только вот этой булавкой-ключиком. Вот так, вставляем его туда и…

Наташа не верила своим глазам, дно ящика действительно отделилось и поползло в сторону.

— Видишь, с каким он секретом, даже когда он пустой, ничего не заметно. Не сгорит, в случае чего. Воры не позарятся, да он и тяжеленный, просто так не унесешь. А там у меня хранятся вот такие штучки.

Наташа с широко открытыми глазами смотрела на огромную россыпь ювелирных изделий — перстни, броши, ожерелья, серьги. Чего только здесь не было!

— Это все дорогие вещи, — продолжал Вячеслав Иванович, — больше половины с бриллиантами. Последние пять лет собирал, на полтора миллиона рублей. А с учетом подорожания, уже миллиона на три с лишним. И еще скоро золото в два раза подорожает, так что вот такое богатство…

— Да-а! Какие красивые! — Наташа взяла некоторые украшения, долго вертела их в руках, рассматривала.

— В общем, это все твое.

— Что???

— Я говорю, это все твое — и не спорь. Жена с сыном вот так обеспечены — две дачи, две машины, в квартире не протолкнуться, три сберкнижки. А ты у меня одна. Я, может, скажу глупость, но ты мне дороже их. Так что, пусть все это хранится у тебя, мало ли что со мной случится.

А если мне что понадобится, я тебе скажу, ты привезешь. Привезешь?

— Конечно. Но, Слава…

— Никаких «но» — и баста. Бери ключ и смотри, как открывается замок. Все очень легко и просто.

С того дня Наташа стала обладательницей несметных сокровищ. Словно на пещеру Али-Бабы наткнулась. Золото, как и говорил Слава, действительно подорожало еще в два раза. И наверняка это было не последнее подорожание. А «камешки», как известно, всегда были самой крепкой валютой, инфляции не подвержены и никакой обмен денег им не страшен.

* * *

После окончания института Наташа поехала на стажировку во Францию. Ее пригласило к себе на работу одно очень солидное учреждение.

Она жила в Париже вот уже полгода, когда из России пришло тревожное сообщение. Умер Вячеслав Иванович, второй инфаркт он не перенес. Совсем немного не дотянул до пятидесяти семи лет. Она спешно вылетела в Союз.

На похороны собралось много его друзей. Церемония была пышная, играл оркестр, говорились высокопарные, траурные речи, ораторы не спеша меняли друг друга. После той истории с уголовным делом Вячеслав Иванович ушел из Главплодовощторга, в том числе и по настоянию Наташи. Ушел в Главное управление торговли первым замом. Работа здесь была поспокойней, но старые раны и нервотрепка давали себя знать. И вот — второй инфаркт, второй звонок от Всевышнего, оказавшийся роковым…

Там, на похоронах, Наташа впервые увидела его жену — маленькую, сухопарую женщину, почти старушку, убитую горем, и ее взрослого сына. Он чем-то неуловимым походил на своего отца. Наташа не стала подходить к ним, говорить слов соболезнования. Не надо бередить еще больше рану этой женщины. Ведь наверняка какие-то слухи доходили и до нее, почти все близкие друзья Вячеслава Ивановича знали про Наташу.

Сейчас, стоя на кладбище у свежезасыпанной могилы, утопающей в цветах и венках, она со всей ясностью почувствовала, что вместе со Славой ушел и первый этап ее жизни.

Глава девятая

1981–1984 годы. Вовка. Серега. Маша

Сергей вместе с Машей встречали Вовку на вокзале. Приехали пораньше, за час, и сейчас молча и грустно ждали подхода поезда.

За эти два года Маша еще больше расцвела, а Сергей еще больше влюбился в нее. Они встречались каждый день и как соседи по лестничной площадке, и в школе, и во дворе. Сергей постоянно опекал ее, защищал от приставаний других мальчишек, а однажды даже из-за нее подрался. Тогда она с благодарностью по-дружески обняла его за шею и поцеловала в щеку. От этого поцелуя Серега сильно засмущался и весь покраснел. Маша заметила это и как-то загадочно улыбнулась ему.

Вечерами перед сном Сергей часто думал о ней. Он любил ее, любил сильно и никак не мог справиться со своим чувством. Он хотел быть только с Машей, другие девчонки его абсолютно не волновали. Что-то такое особенное было в Маше Трегубовой, что никак не давало забыть ее и уж тем более разлюбить. Но с другой стороны, Серега всегда вспоминал о своем лучшем друге — Вовке. Он сейчас там, в армии, в Афгане, и ему, наверное, не сладко. Некрасиво объясняться в любви девчонке, когда ее парень и в то же время твой друг так далеко. Даже не то, чтобы некрасиво, а, откровенно говоря, по-предательски по отношению к нему.

Серега не раз хотел открыться в своих чувствах Маше. Сначала, когда Вовка ушел в армию, Сереге почему-то казалось, что два года — это целая вечность. Что они никогда не кончатся, и поэтому он успеет с Машей обо всем переговорить.

Но шли дни, которые складывались в недели, в месяцы, а Сергей по-прежнему стеснялся признаться ей в любви. Каждый вечер, засыпая, он в который раз говорил с ней, и у него так все получалось складно, красиво. Он уже видел, как обнимает ее, целует, а она отвечает взаимностью. Яркое, сказочное видение. Но стоило ему оказаться на следующий день рядом с Машей, как вся его смелость куда-то отступала, а нужных слов не находилось. И он снова стеснялся ее и даже не представлял себе, как может первым заговорить об этом.

Серега решил написать ей любовное письмо. Еще в начальных классах он неплохо писал сочинения, ему это давалось легко. Он написал штук десять разных вариантов своего послания, но все их порвал. Сначала не удовлетворил слог, затем само содержание. А когда, вроде бы, и с содержанием, и со слогом все получилось, Серега подумал совсем о другом. А вдруг письмо попадет в чужие руки? Отдать ей его лично в руки он не решался. И снова он не знал, что делать.

С письмом так ничего и не вышло. А Маша иногда при встрече с ним бросала в его сторону такие многозначительные и загадочные взгляды, что внутри у него все замирало. Как ему неудержимо хотелось закричать в эти минуты: «Маша, милая моя Маша, я люблю тебя!». Но его сковывала какая-то нерешительность, и он смущенно отводил глаза в сторону. А она смотрела на него и улыбалась.

Душевная боль немного заглушалась зимой и летом — сессия в университете. Почти как в той самой песенке — от сессии до сессии живут студенты весело, а сессия всего два раза в год. Сергей учился хорошо. Требования в университете, особенно на филфаке, были высокие. Перед экзаменом мало было читать учебники, надо было знакомиться с кучей дополнительной литературы, которую можно было найти только в библиотеке и только в отделе редких изданий. Но Сереге нравились эти древние книги, и, вообще, он был по-настоящему счастлив, что выбрал именно эту специальность. История филологии всегда занимала и увлекала его. Вот если бы еще осуществилась его заветная мечта насчет Маши…

Похоронка пришла так неожиданно, словно бомба разорвалась. Вовкина мать громко плакала и каждую минуту причитала:

— Вовочка!.. Мальчик ты мой!.. Как же так я тебя не уберегла!..

Серега узнал об этой трагической новости, когда пришел домой после занятий в университете. Папа с очень серьезным и грустным лицом встретил его в прихожей:

— Сынок, подожди, не раздевайся. Час назад звонила Вовина мама… Вова погиб…

— Как так?! — опешил Сергей. — Как так погиб!

Папа смотрел на сына и молчал. И Сергей наконец понял страшный смысл сказанных отцом слов. Вовка погиб! Его больше нет, его убили! Грудь защемило, во рту появился неприятный горький привкус. Нет, этого не может быть! Вовка не мог погибнуть!

Серега побежал к Вовкиному дому, лицо горело, а сердце внутри все стучало — нет, такого не может быть! И только когда он влетел в квартиру Марголиных и увидел каких-то незнакомых военных, рыдающую Вовкину мать и заплаканные глаза Маши, он понял, что это правда. Случилось самое страшное. То, во что в восемнадцать лет поверить невозможно. Вовки больше нет.

Один из военных что-то говорил плачущей навзрыд женщине о том, что ее сын погиб как герой, что он выполнял свой интернациональный долг и что Родина его никогда не забудет, что похоронили его там же, в Афганистане…

Сергей посмотрел на тихо плачущую Машу, их глаза неожиданно встретились. И они оба в смущении и с каким- то необъяснимым чувством вины перед Вовкой отвели свои взгляды. Серега не знал, что творится в душе у Маши, но сейчас он испытывал вину перед своим мертвым другом. Вину за свою тайную любовь. Как хорошо, что он все-таки не отправил тогда то письмо и ни о чем не сказал Маше. Если бы это случилось, ему было бы сейчас вдвойне тяжелей.

Серега сильно переживал гибель друга. Но через несколько дней в его голове пронеслась шальная мысль — если Вовка погиб, значит, Маша свободна. И он теперь может.;. Но Сергей постарался прогнать прочь эти предательские по отношению к Вовке мысли, ему стало ужасно стыдно и неудобно за себя.

Вовкина мать каждый день ходила в военкомат и просила, чтобы ее отправили в Афганистан навестить могилу сына. Но ей каждый раз отказывали. Не положено. Через неделю после известия о гибели Вовки с ней случился сердечный приступ. Вызвали «скорую» и дежурный врач, внимательно осмотрев женщину, тут же велел везти ее в больницу. Той же ночью она умерла.

На похороны приехали какие-то дальние родственники — две престарелые тетки и один древний старик — двоюродный дядя. Поэтому похоронами занимались Сережины родители. Похоронили как и положено — с поминками, с венками, с водкой. Когда автобус увозил всех с кладбища, Сергей и Маша остались возле свежей могилы. На поминки ехать не хотелось.

Они долго стояли одни и смотрели на могильный столбик с выгравированными на нем словами: «Марголина Анастасия Павловна. 1936–1981».

* * *

Поезд подошел с десятиминутным опозданием. Медленно ползли вагоны, встречающие шумной толпой колыхнулись вслед за останавливающимся поездом.

— Вова!.. Вовка!.. — вдруг неожиданно закричала Маша, и с этим криком в душе у Сереги что-то оборвалось. Не суждено ему быть вместе с Машей. Не суждено.

Вовка стремительно выскочил на перрон — высокий, здоровый, загорелый, в парадной форме десантника, с орденом и двумя медалями на груди. Подскочил к Маше, подхватил ее на руки, как пушинку, закружил. Цветы в ее руке смялись и упали на платформу. Потом Вовка отпустил ее и бросился к Сереге, крепко сдавил в своих объятиях, потом не стесняясь, со слезами на глазах трижды поцеловал его. От волнения грудь у Сереги тоже сдавило. Какая-то необычайная радость нахлынула на него сейчас. Вот он — Вовка! Его лучший друг! Живой!

Когда через три месяца после смерти Анастасии Павловны Марголиной из военкомата пришло новое известие, Серега просто опешил и не мог произнести ни слова. Оказывается, Вовка не погиб, а пропал без вести. И вот сейчас он объявился, он жив и здоров и через месяц приедет домой.

В тот же вечер Сережины родители о чем-то долго говорили на кухне. Потом отец вошел к сыну в комнату. Сергей писал очередной конспект.

— Отвлекись ненадолго, — попросил его отец.

Сергей поднял голову. В голове у него творился полный сумбур, и одну и ту же главу он начинал конспектировать уже трижды. Но смысл текста явно не шел в голову, а мысли упорно возвращались к Вовке.

— Мы тут с матерью посоветовались, — сказал папа, — в общем, пусть Вовка у нас поживет, пока с его жильем неопределенность. Так что прямо с вокзала вези его к нам, понял?

— Хорошо, папа.

— А сейчас лучше ложись-ка спать, тебе, наверное, не до конспектов.

— Это уж точно, — со вздохом ответил Сергей.

После смерти Анастасии Павловны, примерно через месяц, в их однокомнатную квартиру вселились какие-то люди. Молодая семейная пара с маленьким ребенком. И сейчас Вовке действительно жить было негде…

Они возвращались с вокзала радостные и счастливые. Сергей смотрел на Вовку и все время удивлялся, как тот изменился — загорелое возмужавшее лицо, чуть заметная седина на висках. Глаза взрослые и смотрят очень серьезно. Да, изменился Вовка, сильно изменился.

— Сейчас ко мне поедем, — сказал Сергей.

— Не, я сперва домой.

Сергей с Машей молча переглянулись. Может, он и о смерти матери ничего не знает?

— А потом хочу еще сегодня успеть на кладбище съездить, мать навестить.

Сергей посмотрел в глаза Вовке. Про квартиру он, значит, ничего не знает. Вовка уловил в глазах друга какую-то тревогу, спросил:

— А что случилось?

— Понимаешь, Вовка… Тут после смерти твоей мамы вашу квартиру другим людям отдали.

— Как так?

— Я и сам не знаю.

— Мою с матерью квартиру?! Да ты чего, Серега, говоришь! Сейчас поедем, увидим, кто там занял! Я их быстро выкину оттуда!

— Подожди, Вов, не горячись. Отец мне объяснил, что они, наверное, по очереди ее получили. Они не виноваты. Понимаешь?

— Как так по очереди?! Мою с матерью квартиру?!

— Но когда они ее получали, вас-то не было. Мать умерла. А на тебя еще раньше похоронка пришла. Понимаешь? Тебе, конечно, ее вернут, куда они денутся. Но сперва надо оформить соответствующие документы. Понимаешь?

Вовка долгим взглядом смотрел на Сергея. Наконец-то он начал понимать. Да, хорош сюрприз! Квартиру и ту отняли. А он за это государство воевал. Интернациональный долг выполнял. На кой хрен ему эти ордена с медалями нужны?! Он яростно сжал кулаки. Какая несправедливость!

— Вов, да ты успокойся, отец уже ходил к юристу, и тот сказал, что нужно сделать. Действительно, тут никто не виноват. Просто у нас такие законы, раз квартира освободилась…

— В заднице я видел такие законы! — резко перебил его Вовка.

Вспышка злости была такой сильной, что Маша с Сергеем даже перепугались. Вовка действительно изменился. В нем чувствовался какой-то затаенный протест, агрессия.

Из вещей у него с собой был только маленький дорожный чемоданчик. С ним он и пришел жить к Сергею.

Ночью Вовка спал неспокойно. Он ворочался с боку на бок, а иногда начинал громко кричать и ругаться отборным матом. Во сне он все еще был в Афгане, все еще шел в атаку, стрелял и с беспощадностью уничтожал своих врагов. В первую ночь Сергей вместе с родителями с испугом проснулись от этих диких криков, но отец успокоил жену с сыном:

— Ладно, ложитесь спать, это он во сне… Да, видать, пришлось хлебнуть парню.

Об этих тревожных снах они ничего Вовке не говорили, а он сам и не догадывался.

Когда Вовка приехал с вокзала к Сереге, он думал, что переночует у него пару ночей, а потом вернется к себе. Но с квартирой оказалось все не так просто. Длиннющие очереди в исполкоме, в паспортном столе, военкомате. Вовка говорил с чиновниками, а его словно не слышали. Да, они все понимают, они сочувствуют ему, но сначала нужно собрать следующие справки. Дальше шел очень длинный перечень документов. Нужно получить паспорт и прописаться. Но в паспортном столе его не могут никуда прописать, ведь здесь в городе у него нет никаких родственников. А прописывают только к родственникам. Надо идти обратно в военкомат, пусть там решают вопрос…

Вовка уже целый месяц ходил по инстанциям. Он изрядно устал, да и нервы были на пределе. Хорошо еще, что почти всегда рядом с ним были или Сергей, или Маша, они не давали ему сорваться. Но когда он в пятый раз пришел к военкому и тот в очередной раз послал его обратно в исполком, Вовка не выдержал:

— Да ты чего, полкан, мне мозги компостируешь!

Вмиг перемахнув через широкий стол, разделяющий их, Вовка схватил перепуганного полковника за шиворот и затряс, как грушу. На крики в кабинет прибежали работники военкомата, подоспел вовремя и Сергей.

— В милицию его надо сдать!

— Хулиган, а не афганец!

Вовку действительно хотели сдать в милицию, но Серега отбил его у разгоряченной толпы. Военком тоже бушевал вовсю:

— Я этому Марголину еще помогаю! Гад! Мерзавец! Чтобы я еще из-за него пальцем пошевелил — да ни в жизнь!

— Пошел ты!.. — грубо бросил ему в лицо Вовка и развернулся к выходу.

— Ладно, успокойся, — пытался утихомирить друга Сергей, — пойдем послезавтра к председателю райисполкома, объясним ему, что тебе никак не прописаться…

— Никуда я больше не пойду, — злобно буркнул Вовка, — не хочу!

— Да брось ты, ну зачем так?! Решим вопрос с пропиской, вот увидишь.

— Нет! — твердо ответил Вовка и неожиданно остановился, пронзительно посмотрел в глаза друга. — Спасибо тебе, Серега, но больше я никуда не пойду. Просить у этого, государства я ничего не буду. И оно у меня тоже пусть ничего не просит.

Серега, опешив, стоял и смотрел на взбешенного Вовку, говорить что-либо сейчас было бесполезно.

В тот вечер Вовка не пришел домой ночевать. Появился только через два дня, и от него сильно разило перегаром.

— Чего уставился? — весело бросил он Сергею. Дружбана встретил, поураганили вместе.

— Да нет, я понимаю… Вовка, я тут вчера с Машей разговаривал. Если вы поженитесь, она же тебя к себе может прописать, и тогда все дело быстро сдвинется с мертвой точки.

— Не пойдет.

— Почему?

— Мне чужая прописка не нужна, и квартира тоже!!

— Да, но…

— Все, закрыли тему! — Вовка снова стал злым, раздражительным. — И отсюда я скоро съеду, так что можешь сказать своим, пусть не беспокоятся.

— Да ты чего, Вовка!

— Ладно, извини… вырвалось. Извини, брат.

Серега примирительно махнул рукой. Вовка впервые назвал его братом. А ведь они действительно стали как братья, даже живут теперь вместе.

* * *

Вовка устроился работать грузчиком. Без прописки его никуда не брали. Хлопотать дальше насчет документов и квартиры он действительно не собирался. Маша сильно переживала за него, сколько раз пыталась поговорить с ним, но он отнекивался:

— Ладно, Маш, все будет хорошо. Сейчас немного разберусь, что к чему, потом решу с квартирой вопрос. Так что с женитьбой немного подождем.

Он не хотел жениться из-за прописки. Чтобы Машины родители ни о чем таком не думали. Когда будет у него своя квартира, тогда они и поженятся. А в чужой, да к тому же с ее предками, он жить не собирается.

Машины родители еще и раньше, до армии, не очень хорошо воспринимали Вовку, слишком он какой-то дерзкий, неуживчивый. Да и учиться не хочет. Что это за специальность — грузчик? Стыдно кому сказать. Сами они оба врачи, да и дочь поступила в медицинский.

Вовка все это прекрасно видел и чувствовал. По этому поводу он даже зло подшучивал над Машей:

— Ну что, пойдешь сегодня с грузчиком в кино или твои не отпустят?

— Вова, ну зачем ты так, прекрати! — обижалась каждый раз Маша. — Мама действительно права, тебе учиться надо.

— Ну, путягу я все-таки закончил.

— Это же не специальность.

— Твоей маме обязательно институт нужен!

— Не ей, а тебе.

— Пусть сначала квартиру вернут, а потом…

— А она, между прочим, ее у тебя не отнимала! — в запальчивости обижалась Маша, и Вовка понимал, что он действительно перегнул палку.

Причем здесь Маша? Ведь в том, что с ним такое случилось, она не виновата. И она к нему очень хорошо относится, жалеет его, поддерживает, а главное — любит.

— Машенька, извини, я не хотел, — он порывисто обнимал ее, она сразу же его прощала и покорно прижималась к его широкой сильной груди.

— Я люблю тебя, — шептал он, целуя ее волосы, — я сам не понимаю, что со мной творится. После Афгана каким-то злым стал, нервным. Первое время по улицам ходил, так от каждого резкого шума вздрагивал. Без автомата себя чувствовал как-то неуютно, все не мог привыкнуть, что здесь никакой войны нет.

— Ладно, Вовочка, не надо об этом. Пошли в кино, только я на минутку домой забегу, переоденусь, хорошо?

— Давай, я жду тебя.

И она стремительно исчезала в подъезде знакомого дома. Он всегда смотрел ей вслед, любовался ею. Знал, во дворе все мальчишки ему завидовали, еще до армии. Еще бы — такую красавицу отхватил! А сейчас она стала еще красивее, все-таки восемнадцать лет, девичий расцвет.

В школе среди своих ровесниц Маша была самой красивой. Самой красивой она была и на первом курсе института. Мальчишки так и вились вокруг нее. Вон, Сереге даже пришлось из-за нее подраться, объяснить кое-что одному не в меру настырному ухажеру. Вовка был благодарен ему за это. И Маша молодец, дождалась, не обманула. Да и не та она девчонка, чтобы обманывать. Слишком чистая и честная она для этого.

Единственное, что угнетало Вовку — это по-дурацки складывающаяся жизнь. Смерть матери, потеря квартиры, тяжелая грязная работа. Конечно, кому сказать, что работаешь грузчиком — приятного мало. Он, Вовка Марголин, который в их дворе всегда был первым, которому завидовали все мальчишки и в которого влюблялись все красивые девчонки, — теперь работает грузчиком. А ведь многие из вчерашних завистников уже давно поступили в институты, учатся на врачей, учителей, инженеров, а он таскает на фабрике неподъемные тюки и приходит с работы грязный с ног до головы и смертельно уставший. Теперь ему уже никто не завидует. Подсмеиваются и жалеют. Подумаешь — афганец! Кому нужен его Афган вместе с его орденом?! За это сейчас деньги не платят и в институт без экзаменов не берут. Хотя кое-какие льготы есть, но что от них проку, если даже свою собственную квартиру ему не возвращают?!

После работы Вовка стал частенько закладывать. Возьмут со своим напарником бутылочку беленькой и где-нибудь в подворотне приговорят ее. Настроение сразу поднималось, жизнь уже не казалась такой сволочной.

Пил Вовка и по выходным. Встретит старых приятелей по двору, по школе и айда в пивной бар-стекляшку. Сначала по кружечке пивка с воблой, потом что-нибудь более существенное. Частенько эти выпивки кончались спорами и драками. Здоровья у Вовки было много, а мастерства расквасить кому-нибудь морду хоть отбавляй, поэтому в драках, как всегда, он выходил победителем.

Серега с Машей проводили с ним душеспасительные беседы, как могли боролись за него. А он только обещал бросить пить, но как выходные — так его словно магнитом тянуло в «стекляшку».

В баре его все хорошо знали. Иногда даже угощали бесплатно пивом. А как же — все-таки герой, афганец! В один из таких дней к нему подвалили четверо парней. Все в фирменных джинсах, рубашечках, сразу видно, что фарца.

— Послушай, герой, не хочешь с нами поработать?

Вовка равнодушно посмотрел на незнакомцев:

— А что делать-то надо?

— Мы слышали, ты Афган прошел?

— Ну.

— Нам такие нужны. В охране будешь у нас. Ну и делать будешь все, что скажем.

— Шестерить, что ли?

— Зачем так грубо, Вова? Ты сейчас на своей фабрике что, шестеришь? А мы тебе, между прочим, чистую работенку предлагаем и триста рэ в месяц кладем. Ну, так как?

— Откуда ты про мою работу знаешь?

— Мы все знаем, — важно ответил парень и пренебрежительно посмотрел на Вовку. Вовка криво усмехнулся:

— Откуда ты такой шустряк взялся?

— Ты не очень-то, — высокомерно произнес парень, — мы народ крутой, если что — и наказать можем.

Улыбка сползла с лица Вовки. Ох, как ему не нравились эти чистоплюйские ребята с холеными ручками. Эти валютчики и фарца думают, что всех могут купить, все им можно.

Внутри у Вовки начало медленно закипать. Пока он там, в Афгане, под пулями душманов в песок зарывался и нюхал соленый пот гимнастерки, эти деловые мальчики здесь иностранцев дурили и бабки заколачивали. И теперь они хозяева жизни…

— Послушай ты, крутой, — резко начал Вовка, — сейчас я плюну в твою кружечку, вот так, — Вовка смачно плюнул, — и если ты смелый, то покажи, на что способен, или, фуфлыжник, проваливай на все четыре стороны. И дружков с собой забери.

Вовка с дерзкой улыбкой смотрел на остолбеневших от такой наглости парней, в глазах его сейчас плясали злые огоньки.

— Да чего это он себе позволяет! — взвился один из парней. — Ты, дешевка!

— Что?! — Вовка схватил парня за шиворот. — Что ты сказал, щенок!

Парень не успел среагировать, как Вовкин кулак уже опустился ему на голову. Парень с грохотом отлетел в сторону, опрокинув стул.

Посетители с удивлением стали оглядываться.

— Ах ты, сука! — бросился на Вовку второй.

Но Вовка ловко отбил удар и пнул его ногой. Азарт предстоящей драки уже пьянил его.

Сдаваться фарцовщики просто так не хотели, стыдно, да и марку надо держать. Втроем они думали справиться с Вовкой. Но просчитались. Вовка уделал всех очень быстро и в бешенстве стал пинать их ногами. Показались двое милиционеров. Но Вовка абсолютно не реагировал на них, продолжая усердно обрабатывать своих обидчиков.

Досталось от Вовки и милиционерам. Те никак не ожидали, что он будет сопротивляться. Помог его одолеть и скрутить кто-то из посетителей. Навалились на Вовку впятером сзади, сбили с ног и придавили к полу. Успокоился он лишь тогда, когда на его запястьях защелкнули наручники. Потом его подняли и повели вниз в милицейский воронок.

— Давай, парень, полезай, ты свое, кажись, уже отгулял, — подтолкнул его в спину один из милиционеров с распухшей и кровоточащей скулой. Второго милиционера вместе с теми четырьмя деловыми отвезла «скорая» — травмы оказались достаточно серьезными.

Сутки Вовка просидел в отделении милиции. Дежурный попался не сволочной, согласился позвонить домой, предупредить, чтобы там не беспокоились.

Хорошо сказать — не беспокоились. К телефону как раз подошел Сергей и с замирающим сердцем выслушал сообщение дежурного.

— А вы, кстати, кто ему будете? — под конец поинтересовался милиционер.

— Брат.

— Да, хорош у вас братишка. Нашего работника покалечил. Теперь ему за хулиганство года три светит, не меньше.

На следующий день в институт Серега не поехал. Надел костюм, галстук и отправился в местное РУВД к начальнику. В коридорах милицейского управления, толкаясь среди посетителей, Серега узнал имя и отчество начальника районного управления и смело шагнул к нему в кабинет.

За широким столом сидел грозный мужчина лет тридцати пяти в форме майора милиции с короткой стрижкой-ежиком на голове. В первую минуту Сергей даже опешил. Неужели это начальник РУВД, такой молодой, к тому же всего лишь майор? В коридоре вон сколько подполковников и даже двоих полковников он видел. Сергей как минимум ожидал увидеть пожилого важного мужика с тремя большими звездами.

— Я слушаю вас? — вывел его из задумчивости майор.

— Простите, — неуверенно начал Сергей. — Вы — Ильин Сергей Александрович?

— Да, я.

Сергей немного смутился. Все верно. На табличке в приемной именно это имя он прочитал и уже несколько раз повторил про себя.

— Ну, так и будете молчать, молодой человек? — строго спросил начальник РУВД.

— Нет-нет, простите, я к вам по делу.

— Слушаю, говорите, у меня времени мало, а в приемной еще куча людей.

— Понимаете, Сергей Александрович, у меня беда стряслась. Вчера ваши сотрудники задержали моего лучшего друга, за драку в баре.

— Это тот, который с работниками милиции стал драться, сопротивление оказывал. Одного сотрудника, как мне сегодня утром доложили, даже покалечил? — голос начальника звучал грозно и зло.

— Да, — с упавшим сердцем подтвердил Сергей. — Но вы выслушайте меня…

— Нет, это вы выслушайте меня, молодой человек! — резко перебил его майор. — Завтра на вашего дружка материалы в прокуратуру передадут и, скорее всего, он в тюрьму до суда загремит. Он еще и без прописки проживает, а это еще одна статья. Так что вам нужно к адвокату, а не ко мне обращаться.

Сергей зло посмотрел на майора, милицейский начальник почувствовал этот взгляд и спокойно добавил:

— Ничего, как миленького его посадят. Я порядок у себя в районе наведу! И не надо на меня так смотреть! Все, вы свободны.

— Нет, — твердо ответил Сергей. — Я не уйду, пока вы меня не выслушаете, лучше меня сажайте…

— Если так же, как ваш дружок, будете себя вести, то обязательно посадим, можете не беспокоиться. Все, нам с вами не о чем больше говорить.

— Нет, есть о чем.

— Что?!

— Прошу вас, выслушайте меня. В том, что он без прописки, не он виноват, а виноват ваш паспортный стол и военкомат. Прошу вас, не перебивайте, дайте мне досказать.

Начальник хотел было возразить, но потом, видимо, решил дослушать до конца этого горячего юношу.

— Понимаете, он был в армии и не где-нибудь, а в Афганистане. По ошибке на него пришла похоронка, мать не выдержала этого и умерла, а спустя три месяца оказалось, что он жив. А он с матерью один жил, и его квартиру отдали другим людям. Ведь он же погибшим считался. И к тому же его не прописывают — раз некуда, то и не прописывают. Представляете, сколько парень натерпелся! А он, между прочим, интернациональный долг выполнял, его даже боевым орденом и двумя медалями наградили! Ну а в баре, конечно же, он погорячился. Понимаете, он сам не свой после всего этого…

— Подожди ты со своим баром, — раздраженно, но уже более примирительно, произнес начальник, — когда он из Афганистана вернулся?

— Да буквально недавно. Месяц он под Ташкентом был, и два месяца здесь, на гражданке. Значит, месяца три-четыре, а что?

— Нет, ничего… А как фамилия твоего друга?

— Марголин… Марголин Владимир Анатольевич.

— Подожди, — майор о чем-то напряженно думал, и Сергей никак не мог понять эту резкую перемену в его настроении.

— Черт… не вспомнить, — выругался Сергей Александрович. — А где он раньше жил, до армии?

— Да там же, — смутился Сергей, — улица Будапештская, дом тридцать шесть, это на территории четвертого отделения милиции.

Майор наконец-таки вспомнил:

— Марголин, говоришь?

Глаза начальника РУВД светились каким-то странным блеском.

— Да, — еще более растерянно подтвердил Сергей. — А что?

— Ладно, молодой человек, вы можете быть свободны.

— Но… Простите, я просто так не уйду. Поверьте, он не виноват, он не хотел…

— Ладно, мне тут общественные защитники не нужны! — голос майора снова стал строгим. — Я сам полгода назад из Афгана вышел, до сих пор ноги после ранения болят. Своим, афганцам, мы всегда помогаем. Так что посмотрим…

Майор поднялся и неожиданно протянул на прощание Сергею свою широкую крепкую ладонь.

Сергей пожал ее.

— Спасибо вам, Сергей Александрович, — наконец у самой двери, спохватившись, торопливо произнес Сергей и вышел из кабинета.

Вовка второй день сидел в камере, дознаватель с него взял объяснения, и больше его никто не беспокоил. Неожиданно дверь камеры с грохотом отворилась, молоденький сержант громко выкрикнул:

— Марголин, на выход!

Ему одели наручники, вывели на улицу и подтолкнули к открытой дверце милицейского газика:

— Давай, полезай!

Вовка не видел, куда его везут. «Наверное, в тюрьму», — решил он. Ведь дознаватель вчера ему ясно сказал, что дело его плохо, срок на сто процентов светит. Еще он назвал ему какие-то две строгие статьи Уголовного Кодекса. Одна, что-то насчет хулиганства с отягчающими последствиями, а другая — нарушение паспортных правил. Да, глупо все получается, очень глупо. Надо было все-таки сдержаться и не ввязываться в эту драку. Всем этим пижонам ведь морду не набьешь! А вот в колонию из-за них попадать глупо.

Вовка ехал, и предчувствие было самое дурное, к тому же наручники больно впивались в кожу.

Его привезли к какому-то высокому серому зданию. На тюрьму никак не похоже. Пока вели, Вовка быстро прочитал вывеску у входа — «Районное Управление внутренних дел». Сюда-то зачем, подумал он. Может, его за какого-нибудь рецидивиста приняли?

Поднялись на второй этаж, вошли в приемную начальника РУВД. Вовка повернулся к одному из сопровождающих его милиционеров:

— Слушай, а зачем меня сюда?

— Помалкивай.

Вовка насупился, отвернулся. Тоже мне, за человека уже не считают. Ну ладно, посмотрим, что судьба ему уготовила.

Дверь в кабинет отворилась, и Вовку провели внутрь.

Грузный майор с ежикообразной стрижкой на голове долго с прищуром смотрел на Вовку. Выражения его лица было не понять.

— Снимите с него наручники, — приказал майор.

— Но…

— Снимите, я говорю.

Один из милиционеров молча подчинился. Вовка потер затекшие запястья, вопросительно посмотрел на сидящего напротив него начальника милиции.

— Можете быть свободны, — сказал майор своим подчиненным.

— Мы здесь, за дверью, товарищ майор, если что…

— Вы меня не поняли, возвращайтесь к себе в отделение.

— …?

— Ну, чего ждете?

— А этого кто обратно доставит? — удивленно спросил один из конвоиров.

— Никто, сам ножками домой потопает, не дорос еще, чтобы на машине его возили!

Милиционеры, ничего не понимая, глупо уставились на начальника. Вовка тоже ничего не понимал.

— Вы что, не слышали?! — повысил голос Ильин.

Оба милиционера торопливо вышли из кабинета. Майор внимательно посмотрел на Вовку, усмехнулся:

— Ну что, здравствуй, Марголин.

— Здравствуйте…

— Не узнаешь?

— Нет.

— Семьдесят шестой год… Четвертое отделение милиции, со старшим опером на улицу силами мериться вышел?

Вовка ошарашенно смотрел на улыбающееся лицо сидящего напротив мужчины. Действительно — он! Но почему он улыбается, ведь тогда так нехорошо получилось!

— Простите, я не знаю, как вас зовут… — неуверенно начал Вовка.

— Сергей Александрович.

— Вы уж меня извините, Сергей Александрович, я тогда, честное слово, не хотел вас… просто слишком дерзкий был, да и в отделении не хотелось оставаться.

— Да чего там, — махнул рукой майор, — тогда все по-честному было.

— Не совсем, — хмуро промямлил Вовка, — я ведь первый начал, неожиданно. А иначе у меня и шансов не было.

— Да-а, — снова улыбнулся Сергей Александрович, — здорово ты меня тогда. Кому сказать, не поверят. Я ведь тогда в сборной ГУВД по боксу выступал, мастер спорта. Ну, а тогда все честно было, я же сам тебе разрешил без всяких правил, да и в уличной драке какие правила могут быть! Так что победу ты честно заработал, а я, между прочим, еще две недели вот с таким фингалом ходил. — Майор своей широкой ладонью показал, какой синяк был у него тогда под глазом.

— Извините… — снова промямлил Вовка.

— Но ты мне еще тогда понравился, Марголин, — резко переменил тему Ильин. — Настоящий мужик, за себя постоять можешь. К нам иногда такие крутые уркаганы попадают, а стоит как следует на них цыкнуть, так они сразу текут. А уж чтобы предложить выйти подраться, такого никогда не было… Ладно, давай ближе к делу. Я тут запрос в военкомат сделал… Значит, это ты тогда Трофимова спас? А потом на весь эфир Крапивина на три буквы послал?

— Откуда вы «знаете?! — удивился Вовка.

— Да я там рядом был, все слышал. На выручку к вам пробивались, а ты такой шустрый уже летел.

— Не может быть! — опешил Вовка.

— Может, все может, — спокойно ответил майор, — земля она круглая. Слышал такую поговорку?

— Слышал.

— Через неделю после той истории мое подразделение в засаду попало, жарко тогда нам всем пришлось. Трое суток отстреливались, ноги до сих пор от ран ноют.

Вовкины глаза снова удивленно округлились. Он вспомнил, о чем писали тогда все местные армейские газеты. И вспомнил портрет этого человека. Так ведь это же — сам Ильин! Как он сразу не узнал его?!

— Простите, а ваша фамилия Ильин?

— Он самый.

— Так это о вас тогда во всех газетах писали, да и в частях много говорили. Вам еще героя за тот перевал присвоили?

— Было дело, — уклончиво ответил Сергей Александрович.

О тех, кого тогда награждали званием Героя Советского Союза, в частях у них много говорили. И об Ильине тоже. Их подразделение попало в засаду. Душманы напирали со всех сторон. И тогда командир трое суток непрерывно отстреливался из пулемета, положив не меньше сотни духов. А когда подошло подкрепление, в его теле насчитали не меньше десятка пуль. И почти всех своих он тоже спас. Да, лихой мужик!

Они несколько секунд молчали. Каждый вспоминал о своем. Потом Ильин тяжело поднялся из-за стола, вышел и сел рядом с Вовкой.

— Вот что, Вова. Тебе, конечно, не позавидуешь, мать умерла, без квартиры остался. Насчет прописки я уже команду дал и связался с военкоматом, там у меня хороший приятель работает, тоже наш, афганец. Все необходимые документы он подготовит. С квартирой, думаю, тоже что-нибудь решим. Но дальше-то жить как собираешься?

— Не знаю, — пожал плечами Вовка.

— Не знаю, — передразнил его Ильин. — Тоже мне, афганец! Сейчас нашего брата не очень-то любят. Считают какими-то ненормальными, даже убийцами! Как будто мы по своей воле в Афган решили прошвырнуться?! Вон, по телеку до сих пор говорят, что там никакой войны нет, обычный мирный контингент наших войск стоит. Оказывается, мы там стабильность поддерживаем, только какую и в чем, никак не пойму!..

Майор говорил, и Вовка прекрасно понимал его, видать, тоже наболело.

— Я-то наших ребят прекрасно понимаю, — продолжал Ильин, — а вот другие — и не понимают, и не хотят понять. Для них афганец — уже преступник! Так что ты подумай, как дальше жить будешь.

— Ну, если с пропиской вопрос решу, то найду какую- нибудь работу поприличней.

Ильин посмотрел на парня долгим взглядом:

— Слушай, а в милицию не хочешь?

— В милицию?! — удивленно протянул Вовка и уставился на собеседника так, словно тот ляпнул что-то невообразимое.

— Да, в милицию. А что, мне лично такие ребята нужны.

— Но у меня же нет образования!

— Среднее у тебя есть, армию ты отслужил, и не где-нибудь, а в Афганистане, плюс боевые награды. Все в куче это кое-что значит. Ну, а потом пойдешь на заочное в школу милиции. Что скажешь?

— Да я не против… но…

— Что но?

— Все как-то неожиданно. А в какое подразделение?

— В уголовный розыск. Я сам там в свое время начинал. Там настоящая работа и настоящие мужчины. В общем, завтра, в десять утра я тебя жду. Для начала пойдешь стажером в двадцать седьмое отделение. Ну, а сейчас свободен.

Вовка торопливо встал, вытянулся и по-военному четко отчеканил:

— Есть, товарищ майор.

Ильин протянул ему руку, крепко пожал и добавил:

— Но смотри, Марголин, не подведи меня. Чтоб не пришлось краснеть.

— Не подведу, Сергей Александрович, не беспокойтесь.

Так Вовка попал в милицию. Наставником у него был старший оперуполномоченный, которого в их отделении все звали Палыч. Мужик он был тертый, в розыске больше двадцати лет, да и возраст уже ближе к пятидесяти. Семьи у Палыча не было, давно развелся, дети взрослые, поэтому все время, в том числе и выходные, он был на работе.

В коллективе Марголина приняли хорошо. Новое дело ему нравилось. Не то, что грязные коробки таскать. Да и руководство видело, толк из парня получится. Молодец все-таки их начальник РУВД, может разглядеть хорошие кадры.

Первое время Вовка сам удивлялся такой резкой перемене в своей судьбе. Ведь он уже одной ногой в колонии стоял, на ментов волком поглядывал, а тут вдруг сам с преступностью начал бороться. Да и в сознании у него что-то изменилось, он действительно стал смотреть на все окружающее другими глазами, чисто по-милицейски. По неопытности и молодости лет мир разделился для него на две краски — черное и белое. На хороших людей и тех, кто должен сидеть в тюрьме.

Палычу частенько приходилось одергивать Вовку:

— Вова, ты не спеши, не пори горячку. Если тунеядец и водку жрет, значит, он и соседку обокрал? А если не он?

— Но ведь факты…

— Да какие это факты, Вова! Собачья дрисня, а не факты. Кто-то где-то видел, кто-то чего-то слышал. Да на суде все эти факты по швам лопнут! Нет, давай-ка ты еще раз народ спроси, в скупки загляни, в местных кабачках поотирайся, понюхай, что к чему. А там видно будет.

— Ладно, Палыч, как скажешь.

И Вовка беспрекословно делал все то, что велел ему его старший товарищ. В конечном итоге Палыч, как всегда, оказывался прав. Вот и в том деле кражу в коммуналке совершил не аморальный сосед-пьянчуга, на которого с самого начала падали все подозрения, а совсем другой человек. И Вовка нашел истинного вора, докопался. В работе он был настырный.

Через месяц Ильин вызвал Марголина к себе.

— Здравия желаю, товарищ майор, разрешите?

— Проходи, десантура, садись.

Вовка сел, внимательно посмотрел на серьезное лицо Сергея Александровича.

— Ну, как новая служба, нравится?

— Нравится, товарищ майор.

— Руководство тобой довольно, говорят, хорошо работаешь.

Вовка улыбнулся и пожал плечами, мол, им виднее.

— Ты вроде бы у Палыча стажируешься.

— У него.

— Разыскник он от Бога, но смотри, закладывать он любит, так что ты с ним в этом плане не очень-то.

— Что вы, Сергей Александрович, он при мне ни разу…

— Да ладно, ты мне не втирай, — махнув рукой, с улыбкой перебил его начальник РУВД, — я-то Палыча хорошо знаю. Из-за этого зеленого змия он всю жизнь опером на земле и торчит. А с его-то мозгами и опытом давно бы в главке сидел. Но я тебя не за этим вызвал. Вот что, Вова, есть у меня к тебе серьезное дело. Больше года у нас в городе одна банда орудует. На квартиры разбои совершает. Действуют грамотно, по наводке. Представляются врачами «скорой помощи», белые халаты даже надевают. Люди им, конечно, доверяют, все-таки врачи, и двери открывают. Восемь убийств уже на них висит. У нас в оперативных материалах их так и прозвали — «санитары». Личность одного из тех, кто с ними связан, установили и арестовали. Он награбленное помогал сбывать. Но, понимаешь, фактов у нас против него маловато. Да и что толку, если мы его одного посадим, нам банду надо взять. А он, гад, ни за что не колется. Мои его даже побили хорошенько, все безтолку, молчит, сволочь! А третьего дня у нас в районе снова разбой, мать с маленьким сынишкой — ножом, прямо в сердце. Почерк их, да и соседи снизу врачей в этот день в подъезде видели примерно в это время. Так вот, есть у меня одна задумка. А что, если тебя к нему в камеру посадить и вам обоим побег устроить? А? Что скажешь?

Глаза майора азартно горели.

— Я готов, — решительно ответил Вовка.

— Легенду тебе никакую придумывать не будем. Ты бывший афганец, дембель отмечаешь, гуляешь, пьянствуешь. Все, как есть на самом деле, только, разумеется, опустим, что ты у нас работаешь. Тебя среди наших тоже мало кто знает, так что, если даже проверять будут, случайность исключена.

— Я согласен, товарищ майор.

— Ты подожди, не спеши. Задание рискованное. Банда особо опасная, для них — человека убить ничего не стоит. Так что… если откажешься, в обиде не буду. Здесь не Афган, и рисковать просто так людьми я не собираюсь. Но с другой стороны, мне кроме тебя и выбрать-то некого.

— Я согласен, Сергей Александрович, — твердо повторил Вовка и добавил: — И не волнуйтесь за меня, я прорвусь, вы же меня знаете.

…План операции продумали до мелочей. В саму банду Вовке соваться опасно, мало ли, всякое может случиться. А вот узнать, что за люди скрываются под кодовым названием «санитары», желательно. Дали Марголину и связника — женщину, которой он мог звонить и обо всем сообщать. Любые другие контакты ему были запрещены. Вести он себя должен, как обычный праздный гуляка, направляющийся после дембеля домой, в родную деревню. И вот в городе на несколько дней задержался и в милицию угодил.

Два дня Вовка отсидел в одной камере с Астаховым, тем самым скупщиком краденого. Удалось даже познакомиться с ним поближе, но сразу чувствовалось, что держится он настороженно, прекрасно знает о «подсадных утках», в откровенные беседы ни с кем не вступает. А Вовка его ни о чем и не расспрашивал, словно ему и дела не было, за что Астахов здесь «парится».

На третий день их обоих повели на допрос. Это была не тюрьма, а так называемый ИВС, ранее именовавшийся КПЗ, который находился в том же здании районного Управления внутренних дел. Режим охраны здесь был не такой усиленный. В одном из переходов между зданиями их остановили конвоиры — следователь пока занят, поэтому пусть здесь подождут.

Вовка, стоящий со сложенными за спиной руками впереди, еле заметно ткнул соседа локтем. Тот вопросительно посмотрел на него.

— Машину хорошо водишь? — шепнул Вовка.

Астахов удивленно кивнул:

— Да, а что?

— Видишь, вон там, в окне, тачку, мужик рядом возится.

— Ага.

— Я возьму на себя охранников, а ты бей стекло и по крыше вниз.

Астахов молча кивнул, на его скулах заиграли желваки. Такое ему по душе. О побеге они не сговаривались, решение пришло само собой. Вовка неожиданно резко развернулся и ударил одного конвоира, затем другого. Астахов в это время уже прыгнул в окно, со звоном разбив пыльное большое стекло, глухо шмякнулся о металлические листы крыши и побежал в сторону машины. Вовка прыгнул за ним.

— Стой!.. Суки!.. Стрелять буду!.. — послышался вслед чей-то громкий окрик, и загрохотала автоматная очередь.

Астахов уже отбросил от машины перепуганного водителя, вскочил за руль.

— Скорее! — крикнул он Вовке.

В следующее мгновение тот тоже запрыгнул рядом с ним, и машина рванула с места.

— Стой, кому говорят!..

Выстрелы продолжали грохотать, но беглецы уже исчезли…

После такого дерзкого побега Астахов сразу же проникся к Вовке доверием. Машину бросили на следующем перекрестке.

— Мне бы на поезд, — сказал Вовка, — из города ноги уносить надо!

— Подожди, давай со мной. Есть тут у нас одна квартирка.

Астахов привел Вовку на квартиру, где было трое мужиков. Они очень удивились появлению своего приятеля. Долго хлопали того по плечу, смеялись. Вовка сразу понял, что главный среди них — родной брат Астахова, старший. Скорее всего эти трое и есть те самые пресловутые «санитары». По крайней мере, теперь ясно, почему Астахов упорно не сдавал своих дружков, родственные чувства замешаны.

Астахов-старший работал патологоанатомом в одной из больниц, и в его пристальном взгляде было что-то ненормальное, нечеловеческое. Второй его приятель работал в крематории оператором — сжигал трупы. Третий — студент-медик.

Дисциплина у этой троицы была железная, все беспрекословно слушались Астахова-старшего. А он смотрел на Вову с явным подозрением и недоверием.

— Мужики, может, я поеду, а? — все время повторял Вовка, и это как-то успокаивало главаря. В их дела тот явно не лез и ничем не интересовался.

— Ты зачем его сюда привел? — тихо спросил старший брат младшего, когда они одни оказались в прихожей.

— Он меня спас. Да и он, знаешь, какой парень шустрый, двоих охранников запросто уделал. Только что из Афгана. Может, нам пригодится?

— Ладно, посмотрим, только его сперва проверить надо, чтобы без сквозняков!

— Да уж куда больше его проверять, свой мужик, и так видно.

Бандиты в тот же вечер предложили Вовке дело.

— Я даже не знаю, — глупо ответил Вова и посмотрел на главаря.

— Тебе бабки нужны?

— Не помешали бы.

— Тогда пойдешь с нами.

— Давай, попробуем.

Бандиты уже собирались выйти из квартиры, как раздался телефонный звонок. Астахов-старший внимательно выслушал невидимого собеседника, потом повесил трубку и повернулся к дружкам.

— Отбой! Гена звонил. Кругом облавы, менты так и шарятся. Два дня надо отсидеться. Потом возьмем того ювелирщика и на дно ложимся. Слишком уж резво нас искать стали.

Вовка инстинктивно напрягся, неужели кто-то из своих, из милицейских, на бандитов работает? Похоже на то. Иначе, откуда он про все их облавы знает?

Два дня они безвылазно сидели на квартире, только один раз студент сходил в магазин за продуктами. Вовка сидел среди этих людей и все никак не мог понять, почему они занялись грабежами, разбоями, убийствами? Ведь не какие-то там уголовники или деградирующие личности. Один врач, другой без пяти минут врач, третий, правда, подкачал. По крайней мере, теория Ломброзо для него полностью подходит. Узкий лоб, большая челюсть, глуповатый взгляд, сбившиеся вперед волосы. Да, людей сжигать, хоть и покойников, профессия, скажем прямо, не из приятных.

Палыч прав, к каждому индивидуальный подход нужен. Если по теории Ломброзо, то половину населения страны запросто пересажать можно. Хотя студент-медик как ангелочек смотрится — честное, открытое лицо, интеллигентные глаза… модные очки в толстой роговой оправе. И в школе, наверное, тоже отличником был. Не то что Вовка или Саня Малахов. Только вот сейчас этот пай-мальчик людей убивает — так сказать, совмещает учебу с «работой».

На третий день к ним приехал Гена. Молодой мужчина лет тридцати, долговязый, с лицом идейного комсомольца- ленинца. Сколько таких болтунов-комсоргов насмотрелся в свое время Вовка — и в школе, и в училище, и в армии. В родном двадцать седьмом отделении милиции пока таких не встречал, но наверняка они и там были.

Гена сразу же недовольно покосился на Вовку и с ходу стал пытать его всякими расспросами. Кто, где, откуда, зачем, почему?

— Послушай, приятель, — наконец сделал недовольное лицо Вовка, — мне с вами кантоваться особой нужды нет, сами затащили. Ну, а почему я бежал, это уж мое дело, вашего приятеля я с собой не тащил, он сам захотел…

— А ты не обижайся, Вова, — вступил в разговор Астахов-старший, — мы никому не доверяем, иначе нельзя. И Гена у нас в этом деле профессионал.

То, что Гена профессионал, Вовка понял сразу. Да и по его взгляду видно, что не верит он Вовке, не хочет верить. Говорит, что больно гладко побег прошел! И вопросики все с подковыркой задает, мелкие провокации устраивает.

— Слушай, а ведь я тебя у нас в милиции видел? неожиданно, буравя Вовку взглядом, сказал Гена.

Внутри у Вовки все похолодело. Но он нашелся, что сказать, даже в лице не изменился.

— А чего тут удивительного. Я уже второй раз за эту неделю к ментам за хулиганку попадаю.

— Да ты мне дурака-то не ломай. Ты оперативником у нас работаешь?

— Где это у вас?

— В управе, в угро.

— Ну ты, мужик, даешь! — усмехнулся Вовка. — Может, ты меня еще в полковники произведешь? Скажи только, куда за зарплатой приходить.

— Ладно, — вмешался в разговор Астахов-старший, — какой он мент, ты чего, ослеп? Нормальный парень!

— Да я и сам вижу, — наконец впервые улыбнулся Гена, — но проверочка-то не помешает.

На сердце у Вовки отлегло, но он чувствовал, что Гена все равно не верит ему. Вот, значит, где он работает — в Управлении уголовного розыска. Недурно. Знал бы Ильин…

На третий день они все вместе на двух машинах поехали за город. Там, в одной из заброшенных сараюшек, хранился ценный клад — куча икон, старинных монет и трехлитровая банка с драгоценностями. Это были их «боевые» трофеи. Там же загрузили в багажник и оружие — автомат «калашникова», обрез двустволки, пистолет «ТТ».

— От автомата надо будет поскорей избавиться, — сказал Гена, — на нем уже три убийства, в том числе и тот самый солдат.

— Сегодня последнее дело провернем, и все, — ответил Астахов-старший.

— Лучше не тянуть, вдруг на трассе остановят!

— А ты зачем тогда нужен? — упрямо спросил главарь. — Такую же долю получаешь, как и все, а на дело с нами не ходишь.

— У меня другая задача, — зло возразил ему Гена. — И посложнее, чем у всех твоих дружков! Если бы не я, вас давно бы уже замели!

— Ладно, не бухти, все нормально. Сегодня дело провернем, и временно на дно ляжем. Все-таки бабок мы срубили немерено. Вон, одни иконы чего стоят!

На трассе их действительно остановили, но Гена важно махнул милиционерам красной книжечкой, и их никто проверять не стал, даже документы не посмотрели. Роль в банде Гены для Вовки была уже ясна. Он провожал и встречал их с дела, прикрывая отход. Вот почему они ни разу не попались ни в одну облаву. Да, лихо ребята работают!

— Ну что, сегодня в восемь вечера жду вас на месте, — сказал Гена, когда они приехали обратно в город.

— До вечера, — кивнул ему главарь.

Гена вместе с Астаховым-младшим куда-то поехали. А все остальные принялись разгружать машину, заносить в квартиру награбленное. Краем глаза Вовка заметил, что пистолет Астахов-старший убрал в карман пиджака, а автомат с обрезом оставил в багажнике автомашины. Значит, Астахова надо вырубать первым, до вечера ждать ни к чему, со всеми можно будет и не справиться. Связнику тоже не позвонить, бандиты с него глаз не спускают, особенно этот пай-мальчик-студент. Видимо, главарь тоже еще не до конца доверял новичку.

Когда Астахов взял очередной сверток икон с заднего сиденья машины, Вовка резко ударил его ногой в пах, затем серия ударов в голову и по корпусу. Стоящий рядом дебильный крематорщик тупо уставился на Вовку. Студента в это время не было, он относил очередную партию награбленного наверх, в квартиру.

— Иди сюда, дружок, — хищно оскалил зубы Вовка, угрожающе двинувшись к крематорщику. Астахов, уже затихший, лежал на земле. Крематорщик еще не сообразил, что происходит, как получил от Вовки прямой удар в переносицу. Что-то там, в его голове, звучно хрустнуло. Все, этот тоже готов. Вовка осмотрел лежащих без сознания мужиков.

— Ох, батюшки, что творится-то! — где-то совсем рядом громко запричитала старуха. — Милиция! Скорей! Хулиганы-то людей бьют!

Вовка уже нащупал за пазухой у Астахова рукоятку «ТТ». Сейчас бы только свои не помешали, а то ведь студента можно упустить. А вот, кажется, и он, родимый, спускается.

Вовка подлетел к парадной и с размаха заехал парню рукояткой пистолета в висок. Тот послушно рухнул на землю; не шевелится. Вовка тяжело вздохнул, теперь, кажется, — все!

— Эй, бабуля, вызывай скорее милицию!

И Вовка самодовольно обвел взглядом лежащих бандитов. Внутри у него снова заиграла злость, палец так и тянулся к спусковому крючку, чтобы влепить каждому по пуле. Но он сдержался. Надо еще сегодня успеть обязательно взять Гену, а то ведь уйдет гад, понимает, что ему «вышка» корячится.

На этот раз милиция приехала быстро. Вовка резко оборвал все расспросы молоденького сержанта, коротко бросив ему:

— Я из угро, не спускай с них глаз! Где у тебя рация?

В следующую минуту Вовка разговаривал уже с Ильиным. Тот сильно переволновался за эти три дня и сейчас, не стесняясь, ругался матом:

— Какого хера! Я тебе сказал, в банду не соваться!

— Обстоятельства так сложились, товарищ майор, я потом в рапорте все напишу. Зато я их всех взял.

— Как так?! — опешил Ильин.

— А вот так! Дал каждому хорошенько — и порядок. Я ведь парень простой, вы же знаете. Оружие и все награбленное здесь же, так что вещдоков хоть отбавляй.

— Подожди, подожди, ты что там говоришь?! Кого ты там взял?

Вовка еще раз вкратце доложил обстановку. Ильин до сих пор не мог поверить во все случившееся.

— Жди там, я сейчас выезжаю! — крикнул в трубке голос майора.

Вовка, улыбаясь и ужасно гордый собой, посмотрел на зашевелившегося на земле Астахова.

— Ну что, приятель, приехали? — спросил его Вовка, внимательно следя, как сержант надевает на того наручники.

Марголин нервно закурил, пальцы мелко задрожали — видно, еще дает себя знать волнение от пережитого стресса. Затянул себе под нос еле слышно полюбившуюся песенку:

— Шел трамвай девятый номер, на подножке кто-то помер, тянут-тянут мертвеца, ат-ца-дрит-ца, ат-ца-ца…

Вскоре к месту происшествия примчались черная «Волга» начальника РУВД и дежурная машина. Ильин проворно выскочил из передней дверцы «Волги», подлетел к задержанным, затем по-свойски облапал Вовку, крепко стиснул его.

— Ну ты, парень, молоток!.. Не ожидал, — только и смог восхищенно произнести он.

— Астахов-младший скрылся, — озабоченно сказал Вовка.

— Куда он денется, главное — вот эти.

Ильину до сих пор не верилось в такую удачу, глаза его возбужденно блестели.

— Товарищ майор, мне сейчас срочно в ГУВД надо, в Управление уголовного розыска.

— Зачем?

— Есть там один человек, он мне кое в чем помочь может по поводу этих, — Вовка кивнул в сторону задержанных.

Тех уже усадили в милицейский газик, и несколько человек в штатском сейчас составляли опись изъятого. Ильин, не понимая, посмотрел на Марголина:

— Садись ко мне в «Волгу», поехали.

Через полчаса они уже входили в Главное управление внутренних дел. По дороге Вовка в подробностях рассказывал о прошедших событиях этих дней. Только про Генку не сказал ни слова.

— Надо было как-нибудь дать нам знать, — сказал Ильин.

— Как, товарищ майор? Они с меня глаз не спускали. Да и сейчас вас еще один сюрпризик ждет.

Они поднялись на второй этаж. Вовка стал заглядывать в каждый кабинет, Ильин, не отставая, следовал за ним.

— Ты хоть мне объясни, кого ищешь?

— Сейчас, Сергей Александрович, одну минуту… Ребята, а Гена в каком кабинете сидит?

— Тебе какой Гена-то нужен?

— Фамилию не знаю, ну такой, с комсомольским лицом.

— Царев, что ли? Так он у нас и есть комсорг, в убойном отделе, старший опер. Спроси в восьмом кабинете, там подскажут.

Вовка быстро направился в восьмую комнату. Ильин уже начал злиться из-за странного поведения своего подчиненного.

А Вовка тем временем открыл дверь восьмой комнаты и замер на пороге. В самом дальнем углу у окна сидел Гена, деловито писал какие-то бумаги. Наконец их глаза встретились. Вовка победно усмехнулся:

— А ведь ты, Гена, прав оказался, я действительно опером в ментовке работаю!

Гена дернулся к стулу, там у него висела кобура с пистолетом. Вовка стремительно рванул к нему, но пуля все-таки ударила его в плечо. Боли не чувствовалось. Марголин выбил пистолет из рук противника и нещадно стал избивать его. Кругом все опешили, в том числе и Ильин, и только в следующую минуту с трудом оттащили Вовку от неподвижно лежащего на полу комсорга. Из всех присутствующих только Ильин стал смутно догадываться, что здесь происходит.

В тот же день Марголина отвезли в госпиталь. Он упрямился, говорил, что рана пустяковая, но Ильин хорошенько прикрикнул на него, и он послушно отправился следом за врачом. А спустя час в госпиталь примчались Сергей с Машей. Сергей, как всегда, представился Вовкиным братом.

Врач успокоил их. Ничего серьезного, сквозное ранение, повреждены мягкие ткани. Правда, крови много потерял, срочно переливание требуется. Вот только нужной группы крови в больнице, как назло, нет, но это не страшно, товарищи по работе всегда выручали своих раненых друзей. Сейчас врач позвонит его милицейскому начальнику и донор быстро найдется.

— Не надо никуда звонить, — остановил его Сергей, — я в прошлом тоже донор, возьмите у меня.

— У вас какая группа крови, молодой человек?

— У меня? — замялся Сергей. — Честно говоря, не помню.

— Хорошо, — улыбнулся врач, он прекрасно понял, что донором Сергей никогда не был, — пойдемте со мной.

— А мне можно? — неожиданно спросила Маша Может, моя группа крови подойдет?

Врач задержал на ней взгляд. Худенькая и совсем юная девушка, как бы худо ей не стало, ведь грамм двести потребуется, не меньше.

— Ну ладно, пойдемте все вместе.

Анализ крови брал другой врач. Кровь Маши не подошла, совсем другая группа, а вот у Сергея оказалась полностью подходящей по всем параметрам. Его привели в палату к Вовке. Тот увидел друга и весело подмигнул ему:

— Спасать пришел?

— А ты как думал?

Их постели стояли рядом, и Сергей почти ничего не чувствовал, только слабое жжение в вене от иголки.

— Как себя чувствуете? — время от времени спрашивал его врач.

— Отлично, — молодцевато отвечал Серега, потому что чувствовал он себя действительно хорошо.

Процедура закончилась. Иголку из вены выдернули, приложили к ранке вату, обильно пахнущую спиртом, согнули руку в локте.

— Полежите немного, не вставайте, — сказала ему сестра, Серега усмехнулся и хотел уже подняться с жесткой кушетки. Но голова закружилась, в теле появилась какая-то неприятная слабость, а перед глазами поплыли круги.

— Я вам говорю — лежите, не вставайте! — на этот раз уже строго приказала сестра.

— Хорошо…

Серега послушно растянулся на кушетке и в следующую минуту с облегчением почувствовал, что ему становится лучше, голова снова прояснилась…

Вовку выписали только через две недели, хотя он, с присущим ему упрямством, уже на второй день рвался домой. Еще две недели надо было ходить на перевязки. Хотя рана действительно была несерьезной и заживала быстро.

Врач велел больному сидеть дома, набираться сил, но разве Вовка будет сидеть дома?!

Он накидывал на себя пиджак, толстое перевязанное бинтами плечо в рукав не пролезало, поэтому продевал только одну здоровую руку, и шел гулять. Все это время они проводили втроем — с Машей и с Сергеем.

— У нас с тобой, братишка, теперь одна кровь по жилам течет, — весело сказал Вовка своему Другу в первый же день выхода из больницы.

— А тебя это смущает?

— Наоборот. Мы теперь с тобой братья по крови.

— Выходит так…

Вечерами они любили гулять в их старом родном дворе, там, где прошли их детство и юность. Они с любопытством смотрели на незнакомых подростков тринадцати-четырнадцати лет, сбившихся в небольшие стайки, и в некоторых из них даже угадывали себя.

— Серега, смотри! — показывал в сторону Вовка. — Вон, пацан в белой рубашечке со стрижечкой, наверное, такой же умный буратино, как ты.

Серега улыбнулся:

— Вовка, а ты того видишь? Такой же драчун, как ты, руку на отсеченье даю.

— Да ну, брось, я таким не был, этот настоящий бандюга!

— Ты был еще хуже, можешь мне поверить.

— Вовочка, а Сережа, пожалуй, прав, — ехидно вставила свою шпильку в разговор Маша, и они все втроем дружно рассмеялись.

Однажды к ним на улице пристала цыганка с маленьким ребенком на руках:

— Мальчики, давайте я вам погадаю, и красавице вашей тоже.

Вовка всегда сторонился цыганок, в них было что-то демоническое, колдовское. Но последние дни у него было такое отличное настроение, что он любил весь мир. Ему ни разу в жизни еще не было так хорошо, у него сейчас все получалось, и его все любили.

— Держи, мать, — по-барски произнес Вова, протягивая цыганке рубль.

Это были его последние деньги, две недели как зарплату не получал, в больнице валялся. Да и на цыганку он смотрел сейчас совсем другими глазами, она даже ему показалась очень симпатичной черноволосой женщиной.

— Добрая у тебя душа, я сразу вижу, давай я тебе погадаю, все честно-честно скажу, что тебя ждет, не обману.

— Да у меня больше денег нет, — смутился Вовка, — да и все равно не верю я.

— И напрасно. А денег мне больше не надо, дай сюда руку, красивый мой.

Вовка, улыбаясь, протянул ей свою ладонь:

— Ну ладно, на.

— О-о, я вижу ты счастливым человеком будешь, — сразу же быстро заговорила цыганка, внимательно рассматривая Вовкину ладонь, — ты многого в жизни добьешься и большим начальником станешь. У тебя все будет хорошо, и в любви тебя тоже удача ждет.

— А до какого возраста я доживу?

— О-о, соколик мой, этого говорить нельзя, мало ли что может случиться.

Вовка по-прежнему улыбался, и сразу было видно, что он абсолютно не верит цыганке. Все они, колдовское племя, счастье и удачу предсказывают, лишь бы денег заграбастать, да побольше.

— Давай я и тебе, красавица, погадаю, — сказала цыганка и уже взяла Машину ладонь в свои руки.

Девушка тоже улыбалась и с любопытством смотрела на цыганку.

— Тебя тоже счастье ждет, красивая моя, тебя сильно-сильно мужики любить будут.

— Какие это еще мужики?! — вмешался Вовка.

— А ты не мешай мне… Вижу, вижу, у тебя два мужа будет, и ты их обоих любить будешь, и ребеночек у тебя будет.

— Какие еще два мужа! — с веселым недовольством снова вмешался Вовка. — Я у нее один буду, и больше никого! Ты лучше, вон, ему погадай.

Серега с готовностью протянул руку. Цыганка взяла ее.

— Вижу, тебя тоже удача ждет, большая удача! Ты всего в жизни добьешься, чего захочешь. И любовь у тебя большая будет. Правда… — цыганка более внимательно посмотрела на ладонь. — Видишь вот эту линию? Какие-то тут бороздочки. Значит, любовь с препятствиями и трудностями. Но, вообще, жизнь удачно сложится.

— А сколько мне жить осталось?

— Нельзя, соколик.

— И все-таки, скажите, я в это все равно не верю. Сколько?

Цыганка снова внимательно посмотрела на его ладонь:

— Не вижу… не могу понять… а ну-ка, дай-ка и ты свою.

Цыганка по-хозяйски взяла Вовкину руку, тот с прежней равнодушной усмешкой протянул свою ладонь.

— Лет до ста, наверное? — весело, с ехидцей спросил Вовка, но цыганка была по-прежнему серьезной.

— А дай-ка и ты свою ладонь, красавица.

Цыганка посмотрела на руку Маши. Неожиданно лицо ее стало серым.

— Не знаю, красивые мои, что и сказать, но умрете вы все втроем в один день, это я точно вижу.

— Ну ладно нам сказки рассказывать, — бесшабашно протянул Вовка. — Пошутили, посмеялись и будя, нам пора. Так что, счастливо тебе, мать.

— Удачи вам, красивые мои, — ответила цыганка, но лицо ее по-прежнему оставалось серьезным и хмурым. Сразу было видно, что она что-то не хотела им говорить.

Они отошли на несколько шагов, Вовка все еще хохмил по поводу предсказаний.

— Тоже мне, два мужа! Хорошо, хоть не десять. Ты как, насчет десяти мужей, Маш, не против?!

Но лица Маши и Сергея почему-то оставались серьезными, слова цыганки что-то заронили в их души.

— Да бросьте вы, — весело продолжал Вовка, — все это туфта на постном масле.

…На работе все с нетерпением ждали Марголина. Поздравляли его, и почти каждый в их двадцать седьмом отделении милиции уже в который раз жал ему руку.

— Это дело надо обязательно отметить, — с видом умудренного жизнью человека сказал Палыч, — иначе работа дальше не пойдет.

Начальник уголовного розыска двадцать седьмого отделения капитан Субботин тоже не возражал. Купили две бутылки водки, закуску. Палыч аккуратно все нарезал, разложил, разлил.

— Ну что, вздрогнули, — произнес Палыч, поднимая граненый стакан, на треть заполненный прозрачной крепкой жидкостью.

— За тебя, Володя, — поддержал Палыча Субботин и опрокинул в себя свою порцию водки.

В самый разгар импровизированного сабантуя к ним в кабинет заглянул начальник отделения:

— Мужики, я, конечно, все понимаю, но вы бы лучше после работы, — и повернулся к Вовке, — а тебя, Марголин, срочно в политотдел вызывают, мне сказали, тобой корреспонденты интересуются, хотят статью о тебе писать.

— Ух ты! — присвистнул Палыч, — пошла раздача слонов. Снова мы Марголина не увидим, а работать-то кто будет?!

— И Ильин сейчас звонил, — продолжал начальник отделения, — срочно тебя к себе вызывает. Ты как, не очень это самое? А то я перезвоню ему, скажу, что ты на выезде.

— Нет, все нормально.

— Ну, тогда давай, дуй в РУВД.

Ильин действительно ждал его.

— Разрешите, товарищ майор?

— А, Вова, проходи.

Ильин поднялся ему навстречу, заулыбался, потом спросил:

— Слышал?

— О чем?

— О том, что ты еще не все ордена в Афгане срубил.

— Не понял?

Ильин радостно хлопнул Вовку по плечу своей увесистой ладонью. Тот непроизвольно поморщился.

— Ой, извини! — спохватился Сергей Александрович. — Забыл. Болит? Сильно?

— Да не-е, ерунда, скоро пройдет.

— В общем, наш начальник главка тебя к ордену Красной Звезды представил. Я тебе тогда в больнице говорить не стал, не хотел сглазить, но сегодня мне сообщили, что в Москве все прошло, подписали. Так что поздравляю.

— Служу Советскому Союзу!

— Это не все, Вова. Мы тут документы срочно все собрали, чтобы лейтенантские погоны тебе по-быстрому пропихнуть. Надо срочно тебя в школу милиции определить, понял?

— Определюсь, Сергей Александрович, вот как только…

— Ладно, с этим мы успеем. Я тут по поводу тебя разговаривал с начальником политотдела. Он занудный мужик, должен я тебе сказать. В общем, там про тебя три газеты собираются писать, про то, как ты эту банду брал. Но ты корреспондентам-то не очень про нашу работенку. Расскажи о наших героических буднях в общем виде, ясно?

— Понял.

— И вот еще что. Начальник политотдела спрашивал, почему ты не в партии? Уж я ему объяснять не стал, как ты к нам попал и что ты у нас без году неделя. В общем, я и Субботин тебе рекомендацию дадим. Так что корреспондентам скажешь, что ты кандидат в члены КПСС. Этот старый пердун из политотдела считает, что только коммунисты могут подвиги совершать.

Вовка попрощался и радостно вышел из кабинета Ильина. Настроение было превосходное. Сергей Александрович просто ошарашил его новостями. И орден тебе, и звание, и партия. Не много ли за один раз? Обратно в свое родное двадцать седьмое отделение Вовка не ехал, а летел на крыльях.

* * *

Через месяц Марголину присвоили звание лейтенанта. А Ильину досрочно подполковника. Начальник главка так и сказал ему:

— За ту банду. Считай, этот твой парень тебе вторую звезду на погоны повесил. Поздравляю.

— Спасибо, товарищ генерал.

— Это не все, Сергей Александрович. Хочу тебя начальником Управления уголовного розыска поставить. Ты как, не против?

— Никак нет, товарищ генерал, — отчеканил Ильин и непроизвольно подтянулся в мягком глубоком кожаном кресле.

Новость действительно была сногсшибательная и, конечно же, приятная. Досрочное звание и генеральская Должность. Да, все-таки не зря они тогда, в семьдесят шестом, с Марголиным встретились. Ильин про себя улыбнулся, ему вспомнился тот дерзкий и нагловатый парень и та драка, в которой он явно проиграл этому хулигану.

Новое назначение Ильина отмечали в бане. Сергей Александрович собрал самых близких своих товарищей по работе, пригласил и Вовку.

— Извините, товарищ подполковник, можно первый тост мне? — закутанный в простыню, спросил Вовка.

Ильин еще был пока майором, бумаги ходили где-то в Москве, но все его уже называли подполковником. В военизированных организациях всегда так. Обмывают звездочку и поздравляют с новым званием заранее.

— Давай, валяй, — согласился Ильин.

— Я хочу выпить за своего крестного, за товарища подполковника, за Ильина Сергея Александровича, — сказал Вовка.

— За Сергея Александровича! — с готовностью дружно загалдели все и подняли свои рюмки.

Второй тост был за Вовку, за лейтенанта Марголина. Произнес его лично Сергей Александрович, начальник Управления уголовного розыска, и все из присутствующих чуточку позавидовали этому молодому лейтенанту, потому что прекрасно понимали, что карьера Вовки обеспечена…

Глава десятая

1984–1992 годы. Сергей, Маша

Сразу после института Сергея Горчакова направили на работу в НИИ в отдел древнерусской литературы. Год он ездил с экспедициями, потом надолго осел у себя в родном городе. Он решил вплотную заняться кандидатской диссертацией. Ведь кандидатский минимум он сдал удачно, почему бы и в науку не уйти, если к этому тянуло.

Однажды он сидел дома и писал очередную главу своей будущей диссертации, когда неожиданно раздался телефонный звонок. Сергей поморщился и нехотя взял трубку. Он не любил, когда его отвлекали.

— Сережа, это я, здравствуй, — услышал он в трубке хорошо знакомый голос Маши.

В следующую секунду он почувствовал, что у нее что-то стряслось.

— Машенька, родная, что случилось?

— Ты сейчас сильно занят, мы можем увидеться?

— Что за вопрос, конечно!

Сергей вмиг забыл о своем научном труде. Машу он не видел уже больше недели, и, вообще, последнее время они виделись совсем редко, хотя и жили на одной лестнице. То Сергей в командировке, то у Маши сессия и она безвылазно сидит за учебниками, а то они вместе с Вовкой куда-нибудь сорвутся на выходные. И тут вдруг этот неожиданный звонок.

— Тогда поднимайся ко мне, Сережа.

— Хорошо, сейчас.

Он быстро переоделся, взглянул на себя в зеркало. Крикнул матери, которая готовила ужин:

— Мам, я скоро вернусь.

— Сережа, а как же ужин?

— Да я скоро.

Он прямо в домашних тапочках поднялся на четвертый этаж, позвонил в знакомую дверь. Сколько раз он поднимался сюда и с замирающим сердцем и тоской смотрел на эту дверь.

Дверь открыла Маша. Глаза действительно красные, зареванные. Она попыталась улыбнуться.

— Привет, проходи. Я одна, родители на даче.

— Машенька, что случилось?

Она прямо в прихожей бросилась ему на шею и расплакалась.

— Сереженька, милый, ты даже не представляешь, как мне тяжело. Все куда-то кубарем катится. Вовка совсем изменился, каким-то другим стал. Злым, раздражительным. Матом на меня ругаться стал, а сегодня даже ударил!

И она заплакала еще громче, тесно прижавшись своей мокрой щекой к его шее. Он растерянно гладил ее и успокаивал:

— Машенька, милая, что ты говоришь!.. Ну успокойся, ну, прошу тебя. Все образуется, все будет хорошо. Вовка хороший парень, он любит тебя. Просто у него на работе, наверное, что-то случилось…

— Ничего у него не случилось, — зло оборвала она Сергея. — Просто он ко мне стал относиться как к своей вещи. Ему на меня наплевать!

— Машенька, ну зачем ты так? Пошли в комнату, и ты мне все расскажешь.

— Хорошо, пошли.

Потом она успокоилась и все ему рассказала. Это была самая банальная история. Неудержимая и пылкая любовь, потом необузданная ревность и подозрения вперемешку с грубостью и равнодушием.

— Если он меня разлюбил, то так бы и сказал, — с надрывом говорила Маша, — зачем все эти сцены устраивать надо! Сам пьет, изменяет, а ко мне еще какие-то претензии имеет.

— Он не гуляет, — попытался заступиться за друга Сергей.

— А ты откуда знаешь? — с сарказмом спросила Маша. — Свечку у его ног держал?

Ее грубость покоробила Сергея. Маша никогда раньше с ним так не разговаривала.

— Не знаю, но думаю, что он не изменяет. Он же тебя любит.

— А вот мне он сегодня, например, сказал, что они идут в ресторан обмывать чье-то там звание и шлюх с собой возьмут. Так и сказал — шлюх!

Сергей, пораженный, слушал Машу.

— Да? Но, может быть, он…

— Сережа, — снова перебила она его, но уже более миролюбиво, спокойнее, — ну, что ты его все защищаешь?

— Он мой друг, и ты, Маш, это знаешь.

Она долго пристально смотрела на него.

— Он меня ударил сегодня по щеке — этот твой друг.

Он напряженно молчал. Она каким-то чужим твердым голосом сказала:

— Я не хочу больше его видеть.

— Но, Маш… Он исправится. Зачем так сразу? Хочешь, я помирю вас?

— Зачем? Сережа, я не люблю его больше, и думаю, он меня тоже.

Она грустно улыбнулась:

— Какой же ты глупый, Сережа!

— …?

— Я люблю другого человека.

— Кого?

— А ты не догадываешься?

Он почувствовал озноб, горло от волнения перехватило.

— Нет.

— Я тебя люблю, Сережа, — и после небольшой паузы добавила: — И мне все эти годы казалось, что ты ко мне тоже неравнодушен. Или я ошибалась?

Сергей сидел пораженный и оглушенный ее признанием. В душе творилось что-то невообразимое. Он с трудом выдавил из себя:

— Да, тебе правильно казалось… Я действительно… неравнодушен к тебе.

— И ты боялся мне об этом сказать, Сереженька. А я видишь какая смелая, первая тебе в любви призналась.

Их глаза встретились. Он порывисто обнял ее, и их губы слились в жарком и страстном поцелуе. Она закрыла глаза и обмякла в его объятиях, а он жадно целовал ее и все не мог поверить в это чудо.

— Машенька, милая, я люблю тебя, я так давно тебя люблю…

— Я тоже давно люблю тебя, Сереженька.

Прошло четыре часа, с тех пор как Сергей вышел из квартиры. Ужин давно стоял холодным на плите, и мама стала волноваться. Ну куда он делся? Вдруг раздался телефонный звонок.

— Мам, это я. Слушай, я сегодня не приду ночевать, так что не ждите меня.

— Но, Сережа, а как же ужин?!

— Мамочка, я самый счастливый человек на свете, все, целую тебя, до завтра.

И Сережина мама, не успев еще ничего ответить и понять, услышала в трубке гудки отбоя. И только тогда она обо всем догадалась.

Сергей пришел домой утром. Глаза уставшие, сонные.

— Сереж, тебе же на работу пора, — напомнила мама, когда он не спеша налил себе чаю и долго, задумчиво стал размешивать сахар.

— Я не пойду.

— А что случилось?

Мать удивленно посмотрела на сына. Тот улыбнулся ей и сказал:

— Мам, я женюсь.

— Да? На Свете?

— Нет. На Маше.

Мать удивленно вскинула брови:

— На нашей Маше? На Трегубовой?

— Да, мам.

— А-а… как же…

Она хотела спросить про Вовку, про их отношения, но потом передумала. Пусть сами между собой разбираются.

— Мам, я сейчас вздремну немного, разбуди меня через пару часиков. Хорошо?

— Ладно. Разбужу.

И Сергей пошел к себе в комнату. Засыпая, он снова вспомнил все то, что случилось с ним этой ночью. Сколько лет он грезил этими сладкими видениями, сколько раз во сне он обнимал Машу, целовал ее, шептал ей на ухо слова любви. И вот, наконец, все это случилось с ним наяву. И все оказалось так же сказочно и волшебно, как и во сне.

Днем он поехал к Вовке на работу, в Главное управление внутренних дел. Марголин уже несколько месяцев работал в Управлении уголовного розыска старшим опером и только что получил звание старшего лейтенанта. За два года работы занять майорскую должность в милиции — это было неплохо. Правда, работать Вовка умел, а вот учеба в школе милиции ему давалась туго.

Сергей снизу, с первого этажа, позвонил ему в отдел. Вовка очень удивился этому звонку, но спуститься согласился.

— Привет, братишка, — пожимая руку Сергею, весело бросил он. — Никак не ожидал, тебя здесь увидеть. Что за важный разговор, что случилось?

— Пошли на улицу, подышим воздухом.

— Пошли, — с радостью согласился Вовка, потому что свежий воздух ему сейчас был очень нужен.

— Голова у меня после вчерашнего бодуна просто раскалывается, — по дороге сообщил Вовка, — вчера в кабаке майорскую звезду моего шефа Субботина обмывали. Ну и накочегарились же там все, ты даже не представляешь! А потом какая-то баба на меня вешаться стала и к себе домой отвезла, я даже ничего не помню. А она, оказывается, любовница Субботина, а откуда я знать мог?! А он на меня сегодня волком смотрел, даже говорить не хочет! Представляешь, Серега, это из-за бабы-то!

— Представляю. Пошли на скамейку сядем.

Они сели. Вовка закурил. Серега сразу же заметил, как пальцы Марголина била мелкая дрожь, видимо, после вчерашнего.

— Вов, у меня к тебе серьезный разговор.

— Да, Серега, что случилось? Выкладывай. Видок у тебя, я должен сказать, тоже неважнецкий. Даже галстук не спасает. Небось, тоже вчера где-то ураганил, а?

— Послушай, я по поводу Маши.

— А, пошла она! — с досадой махнул рукой Вовка, — вчера опять поругались. Да ладно, неделю подуется, потом все устаканится.

— Нет, Вовка, не устаканится, — Сергей собрался с духом и выпалил следующую фразу на одном дыхании. — Потому что мы любим друг друга и скоро у нас свадьба.

Вовкины глаза округлились, челюсть удивленно отвисла, потом он наконец пришел в себя, усмехнулся.

— Ты чего, перегрелся, что ли?

— Я серьезно.

— У тебя с Машей любовь?!

— Да. И я хочу, чтобы ты все узнал от меня.

— Да брось, Серега, хватит меня разыгрывать!

— Вовка, ты мне друг, и мне очень тяжело говорить это тебе, но она любит меня. Понимаешь? И я ее тоже. И давно любим, понимаешь? Я вчера был у нее… Ну, в общем, мы решили, что мы поженимся. Завтра мы подаем заявление.

Сергей замолчал. Молчал и Вовка. Наконец он понял, что это не розыгрыш. Лицо его посерело, губы поджались.

— И она… тебе сама сказала, что… любит тебя? — глухо спросил Вовка.

— Да.

Вовка хмыкнул:

— Весело день начинается, ничего не скажешь, — потом, помолчав, он раздраженно добавил: — Ну, если любите друг друга, так и женитесь, чего ко мне-то приперся?

— Ты злишься на меня?

— Да с чего ты взял! Я ее разлюбил, мне она не нужна, так что забирай ее себе. Ну, и на свадьбу не забудь пригласить.

— Приглашу.

— Ладно, мне пора, у меня работы по горло.

Вовка поднялся. Встал и Сергей. Они стояли напротив друг друга и молча смотрели друг другу в глаза. Вовка почта на целую голову выше и крупнее Сереги. Напряжение повисло в воздухе.

— Ну, я пошел, — нетерпеливо произнес Вовка.

— Руки, значит, ты мне уже не подаешь?

— Ну почему же, на.

Вовка протянул ему руку, вяло пожал, затем повернулся и быстро зашагал прочь. Сергей еще долго смотрел ему вслед и думал о прошлом.

На их свадьбу Вовка не пришел. Часа за два заскочил к Сереге домой, пожал руку, сухо поздравил. Равнодушно, словно чужой, посмотрел на Машу, оставил подарок и, сославшись на какие-то срочные дела на работе, убежал.

Серега прекрасно понимал его. Хоть и говорит, что разлюбил, но в душе еще что-то наверняка осталось. Не может не остаться. Ведь это же Маша! Такую женщину так быстро не забудешь!

Маша в этот день была особенно прекрасна, в пышном до самых пят свадебном платье, с алой розой в волосах.

Они стали жить у его родителей, потом удалось снять маленькую комнатушку на окраине, и молодожены с радостью переехали туда. Все-таки свое жилье, и Маша здесь полноправная хозяйка.

Через год у них родилась дочь, которую они назвали в честь мамы Маши — Танечкой. Они жили дружно и очень счастливо. Сергей часто говорил своей жене:

— Слушай, мне до сих пор не верится, что мы вместе. Неужели такое счастье бывает в жизни?

— Бывает, Сереженька, конечно, бывает.

— Я люблю тебя, Машенька, сильно-сильно люблю.

— Я тебя тоже люблю, Сережа, и тоже очень-очень сильно.

И они действительно были счастливы. Сергей к тому времени защитил кандидатскую диссертацию и подумывал перейти на преподавательскую, работу. Двое его сокурсников остались в университете на кафедре и сейчас звали его к себе. Но он не пошел. В стране начались резкие перемены. Смена политического курса, демократия, перестройка, гласность. Всем казалось, что открыли какой-то потайной клапан, и в страну мощной струей хлынул кислород. Дышать действительно стало свободней и легче. И Сергей решил уйти в кооперацию.

Первые кооперативы открывать было трудно. Исполкомовские чиновники придирчиво вчитывались в документы, вызывали на специальную комиссию будущего руководителя частной фирмы. Что собираетесь делать? Ботинки? А зачем? Наши госпредприятия разве хуже обувь выпускают? Отказать. Следующий. Пирожки собираетесь печь, кафе открыть? А государственные чем хуже, да и цены у вас будут заоблачные. Отказать.

Но Сергей все-таки смог зарегистрировать свое предприятие. Он взял на заводе в аренду цех по штамповке изделий из пластмассы и договорился с генеральным директором, что тот будет получать с этого свою долю. У директора, конечно, были связи в местном исполкоме, поэтому все необходимые бумаги были подписаны быстро.

Предприятие Сергея штамповало целые горы разнообразной по назначению и профилю всякой всячины из пластмассы. Клипсы, бусы, брошки, заколки, крючки, защелки, шайбы, прокладки и многое другое. Спрос на все это был высокий. Рентабельность сумасшедшая. Сырье покупалось за копейки у госорганизаций, а готовые изделия продавались по коммерческим ценам. За первые месяцы Сергей заработал, столько, что даже сам удивился. На такие доходы он и не рассчитывал. Теперь он мог запросто — с любой доплатой — разменяться с родителями на две квартиры, купить машину и позволить себе многое. Но деньги он считать умел. В первую очередь надо закупить новое оборудование, что позволит еще больше увеличить объем производства и значительно расширить ассортимент. Он оказался отличным организатором и талантливым стратегом в бизнесе. Эти свои качества он только сейчас с удивлением открыл у себя.

Фирма Сергея Владимировича Горчакова росла быстро. Сначала у него работало восемь человек, а через полгода уже сто тридцать. В десятки раз выросли и объемы производства. Их кооператив уже хорошо знали в городе. Со временем Горчаков взял в аренду деревообрабатывающий цех, стал выпускать мебель, строить загородные домики. А в планах было еще много чего. На работе он теперь пропадал по четырнадцать часов. Несмотря на своих трех замов и довольно-таки приличный управленческий аппарат, времени у него все равно не хватало.

Все шло хорошо, пока не случилось это ЧП. Одна из торговых фирм, которая раньше очень четко расплачивалась с Горчаковым за поставки бижутерии, вдруг перестала перечислять деньги. А ведь готовой продукции отгружено им в кредит больше, чем на миллион рублей. Сергей уже в который раз звонил директору этой фирмы и не мог застать его. А деньги как никогда были нужны — надо было платить аренду, зарплату, взятки, расплачиваться с поставщиками за сырье. Долг нарастал.

Нехорошее предчувствие терзало Сергея. Его главный должник явно не хочет с ним расплачиваться. Сергей снова позвонил в ту самую торговую фирму.

— Директора нет, он в командировке, — пропел в трубке приятный женский голос. — Я вас могу соединить с Виктором Борисовичем.

— А кто это такой?

— Ну, он вам сам, если захочет, скажет, — уклончиво ответила женщина, и ее ответ показался Сергею очень странным. Он раздраженно бросил:

— Давайте, соединяйте!

Через секунду в трубке послышался мужской с хрипотцой голос:

— Алло.

— Здравствуйте, это говорит Сергей Владимирович Горчаков, председатель кооператива «Пластик старт».

— Я слушаю вас.

— Вы сейчас замещаете директора?

— Допустим.

— Что значит «допустим»?! Мне нужен кто-нибудь из вашего руководства. Ваш торговый центр задолжал нашему кооперативу более миллиона рублей! Больше месяца уже не платите, сколько тянуть можно! Или в арбитраж мне обращаться прикажете, так это я вам быстро организую!

— А вы не нервничайте так, Сергей Владимирович, — очень спокойно произнес на том конце собеседник. — Ваш вопрос мы быстро решим. Сегодня вечером вы будете у себя?

— Да, конечно.

— В двадцать часов мои ребятишки к вам подъедут и во всем разберутся, кто кому должен. Хорошо?

— Хорошо, буду ждать.

— Ну, вот и договорились, Сергей Владимирович, а вы так нервничали.

На том конце положили трубку. Не понравился Сергею этот разговор, очень не понравился. И что за странная фраза насчет того, кто кому должен?

В восемь часов вечера к Сергею действительно приехали какие-то люди. В селекторе послышался голос секретарши, какой-то странный, удивленный:

— Сергей Владимирович, к вам представители торгового центра, вы их примете?

И не успел Сергей ей ответить, как входная дверь со стороны приемной открылась и в кабинет зашли три мрачных личности. Двое молодых парней — крепких, накачанных, в адидасовских спортивных костюмах, и третий — постарше их, лет тридцати, с очень неприятной и явно уголовной рожей.

— Привет, это мы, — сказал старший и бесцеремонно протянул Сергею руку.

Сергей опешил от такой наглости, но молча поздоровался.

Парни сели напротив директорского стола и выжидающе стали смотреть на Сергея.

— Я слушаю вас, — немного смутившись под этими пристальными взглядами, произнес Сергей.

— Это мы тебя слушаем, корешок, — спокойно произнес главный. — Звонишь моему шефу, пургу гонишь! Ты чего, мужик, охренел? Тебя что, еще никто ни разу на «правилку» не выдергивал? А?

— Простите, но я вас не понимаю?

— Слышь, пацаны, он нас не понимает!

Все трое неприятно заулыбались.

— Ты чего дуркуешь, пидор недорезанный?! Ты чего, сучара, не понял, кто к тебе приехал?! Тебе «стрелку» во сколько забили? На восьмерку? Мы притопали, а где твоя «крыша»? А?!

Только сейчас Сергей все понял. В городе ходили слухи о рэкете, но Сергей в них не верил. Это ведь на Западе такое случается, а здесь, в стране Советской, такого быть не может. Нет, так сказать, социальных корней, да и Михаил Сергеевич четко сказал про перестройку. Все перестраиваются, в том числе и парторганы. А уж партия никогда не допустит, чтобы какие-то рэкетиры потеснили их власть. Болтовня все это, слухи, не более.

— Вот что, ребята, — смело начал Сергей, — мне кажется, вы адресом ошиблись. Я сегодня же в милицию пойду, так что шутить здесь не советую. Ну, а если ваше руководство по-хорошему деньги отдавать не хочет, встретимся в арбитраже. Все, прошу покинуть кабинет.

Но парни и не думали уходить, по-прежнему ехидно кривили рожи в ухмылке.

— Ладно, посмеялись и будя, — жестко сказал главный. — А теперь слушай сюда, фраерок. Мы от Геннадия Ивановича, от Маркиза — слышал о таком? Как я понимаю, никакой «крыши» у тебя нет, бабки ты никому не платишь. Ну, а раз мы первые к тебе пришли, будешь нам и платить. В качестве первого взноса забашляешь те бабки, которые тебе торговый центр должен, мы их в зону, в общак отправим. Сейчас братве помогать надо. Ну, и десять процентов каждый месяц от своей прибыли будешь нам отстегивать. За охрану, ясно? Если кто к тебе свалится, скажешь, что «крыша» у тебя уже есть, позвонишь нам, и мы тут же подгребем. Ну, а насчет ментовки я тебе так скажу. Если туда сунешься, сам пожалеешь. Я своих пацанов вот по этому адресу вышлю, — и уголовник продиктовал домашний адрес Сергея. — Говорят, у тебя жена врачихой работает в поликлинике, там еще дворик такой очень темный есть… Баба у тебя, мне сказали, красивая. Так вот смотри, как бы в этом самом дворике ее во все дырки не оттрахали. Да и дочка у тебя в детсад ходит, в двести пятнадцатый, кажется, при обувной фабрике? Жаль ребенка будет, если что с ним случится. Ну и смотри, чтобы у тебя там, в цеху, ничего не сгорело. А то сейчас знаешь как — пых, и ничего нет! Обидно будет, если все сгорит. Да и у тебя самого башка вроде бы не чугунная, а то кирпич сверху свалится, соображалка плохо заработает. А нам надо, чтобы твоя башка хорошо работала, чтобы мы вместе с тобой бабки могли зарабатывать, ясно?

Сергей тупо молчал, услышанное из уст этого уголовника просто раздавило его.

— Ну, корешок, мы пошли, — поднимаясь, сказал незнакомец, — в конце месяца бухгалтера своего пришлем, она баба у нас опытная, в твоей бухгалтерии покопается и скажет таксу, сколько ты нам башлять будешь. Ей чачу ты гнать не сможешь, она раньше ревизором была. Да, совсем забыл, — уголовник задержался, бесцеремонно взял со стола Сергея какой-то документ, перевернул его другой стороной и стал что-то писать. — Вот наш телефон — «дельта», если что, звони в любое время дня и ночи. Если кого надо будет наказать или конкурента замочить, долг выбить, мы это решим. Меня Слава зовут, меня и спрашивай. Тебе все ясно?

Сергей молча кивнул. Внутри у него все кипело.

— Ну, раз дошло, тогда ладненько. Да, вот еще что, там мои пацаны тебе сюрприз приготовили, в твоей тачке, в бардачке лежит, можешь его себе на память оставить. Это чтобы соображалка лучше работала. Все, мы отчалили. Покедова, приятель.

И они действительно удалились. Сергей почувствовал во всем теле дрожь. Надо срочно позвонить Маше домой, узнать, как она. И забрала ли из садика Танечку? Палец дрожал, диск телефона не слушался, наконец Сергей набрал домашний номер:

— Маша? Это я! Таню забрала?.. Да какой, какой, нормальный у меня голос… Нет, ничего не случилось, устал просто… Ну, извини, я не хотел… В общем, ты сейчас из дому не выходи и никому не открывай. И к телефону тоже не подходи… Да ничего не случилось… Приеду, расскажу! Все, пока.

Он бросил на рычаг трубку и вскочил со стула. Бегом выбежал во двор. Его «Жигули» стояли на своем месте, рядом с другими машинами фирмы. Сергей внимательно осмотрел их. Вроде бы ничего особенного, двери заперты. Сергей дрожащей рукой открыл дверцу, сел на водительское сиденье, заглянул в бардачок. И замер. Там, внутри, лежала граната. Самая настоящая, темно-зеленая. К чеке была при колота записка. Сергей развернул ее и прочитал, еле разбирая корявый почерк: «Если эта штука под жопой бабахнет, то мало не покажется».

Так Сергей познакомился со своей будущей «крышей» По дороге домой он много о чем подумал. Ему не верилось, что все это настолько серьезно. Мало ли желающих срубить по-легкому деньжат и смыться? Но когда он на следующий день разговаривал с начальником местного отделения милиции, тот ему ясно все разъяснил:

— Лучше вам с ними договориться, Сергей Владимирович. Это публика еще та, всего можно от них ожидать

Сергей опешил. Уж такого он никак не ожидал услышать. Он, честный предприниматель, исправно платящий налоги, должен договариваться с рэкетирами о дальнейшей судьбе своего предприятия? И это говорит начальник отделения милиции?

— Но как же закон? — смущенно спросил Сергей.

— А что закон! — развел руками милиционер. — В законе у нас, например, даже такой статьи нет. Про этот самый рэкет мы только недавно и услышали. И то от таких, как вы, — кооператоров, другие о нем и понятия не имеют.

— Значит, по закону теперь и грабить можно?

— Не передергивайте. Они же вас не грабили. Конечно, если они какие-нибудь противозаконные действия против вас совершат, так это другое дело. Но ведь вы сами говорите, что они только намекнули, что у вас могут быть неприятности. За что именно я их задержать смогу? За то, что они попросили у вас денег за охрану?

— Но это же вымогательство!

— Согласен. Но что я могу поделать?! Представьте, мы их задержим, что дальше? Вам же хуже будет. Семью-то вместе с вашим кооперативом в карман не спрячешь. А они обязательно отомстят. Сами рады не будете, что ко мне пришли. А с другой стороны, вы же не государственная организация, и как на меня начальство посмотрит, одному Богу известно. Если кооператора защищаю, значит, взяточник. Вы же сами знаете, что сейчас о вашем брате говорят, так что не обижайтесь.

Тупиковость и безвыходность своего положения Сергей прекрасно осознавал. Государство со своей правоохранительной машиной открестилось от него, оставив с рэкетирами один на один. Пусть сам из этой ситуации выкручивается. На то он и кооператор.

Через неделю Сергею позвонил Слава. Говорил так, словно и не было между, ними того напряженного разговора.

— Серега, привет, это Слава.

— Какой Слава? — не сразу понял Сергей.

— От Маркиза. Ты чего, забыл?

— Ах, да, слушаю, — глухо произнес Сергей.

— Ну, как дела, как житуха? Проблемы есть, помочь чем-нибудь надо?

— Да нет…

— Это хорошо, когда проблем нет. Слушай, завтра с утра будь на месте, к тебе наша бухгалтерша подгребет. Подсчитает там все, ну ты понимаешь? Ладно, тогда пока, если что, звони.

И он повесил трубку. Неприятный тип этот Слава, и разговаривать с ним было тоже неприятно. Но что поделаешь? Приходилось принимать жизнь такой, как она есть. Правда, можно было еще обратиться к Вовке Марголину.

Хотя отношения у них после всей этой истории с Машей охладели, и Сергей это чувствовал., но Вовка бы не отказал, помог. А с другой стороны, чем он мог помочь? Ведь тот начальник отделения милиции ясно дал понять, милиции с бандитами не тягаться. Закона против рэкета нет. Нет закона, значит, нет и рэкета…

На следующий день к нему приехала та самая бухгалтер — пожилая женщина. Ее привезли на машине. Водитель остался ждать внизу. Женщина вела себя по-хозяйски вольготно. Сначала прошла в цех, осмотрела станки, сосчитала количество работающих, потом поднялась в бухгалтерию.

— Дайте мне главную книгу!.. Выписки по счету!.. Отчет за предыдущий квартал!.. — раздавались ее команды.

Сергей велел показать ей все документы. Со своей участью он уже смирился. Придется платить рэкетирам, ничего не поделаешь. Потом эта пожилая женщина прошла в кабинет директора.

— Сергей Владимирович, я тут подсчитала, у вас в месяц чистой прибыли получается около двухсот тысяч рублей.

Сергей удивленно посмотрел на нее. Приблизительно верно, но такой суммы все равно не получалось. Да он и не собирался откровенничать со Славиком, делиться с ним своими истинными доходами. Ведь тот ясно сказал — десять процентов от прибыли. Значит, прибыль надо занизить как можно больше.

— Ну что вы, — неуверенно протянул Сергей, — если бы у меня были такие прибыли, то я был бы сейчас самым богатым человеком в Союзе.

— Не прибедняйтесь, Сергей Владимирович, вот вам мои записи, ознакомьтесь, — женщина протянула ему лист бумаги с расчетами.

Это был подробный экономический анализ деятельности кооператива. Просматривая записи и расчеты, Сергей здорово удивился — эта женщина была явно не простым бухгалтером. Да, такую не обманешь, показуху не втюхаешь.

— Но вы забываете, что бывают простои, — слабо начал защищаться Горчаков, — перебои всякие с поставками сырья, аварии, прочие проблемы.

— Я на это сделала пятнадцать процентов скидки, посмотрите внимательно, там все написано.

— Я вижу, но это слишком маленький процент…

— Это плохо. Тогда советую поменять начальника производства, он вас явно в убытки вгоняет.

— Я подумаю об этом. А реальная прибыль у меня не больше ста тысяч в месяц.

Пожилая женщина-контролер саркастически улыбнулась:

— Вы хотите сказать, Сергей Владимирович, что те данные, которые вы подаете в налоговую инспекцию, полностью соответствуют вашей реальной прибыли?

— Конечно, а как же еще?

— Тогда давайте сделаем контрольный замер. Поставим на неделю-две наших специалистов, пусть они следят за производственным процессом. Заодно и процент простоя вам снизят. Как, устраивает?

Против этого Сергей возразить ничего не мог. Это был нокаутирующий удар. Тому, кто хоть один день пробудет в цехе, сразу станут ясны истинные масштабы производства.

— Но двести тысяч у меня действительно не выходит, — сдавленно произнес Горчаков. — Сто семьдесят-сто восемьдесят тысяч, не больше.

— Ну, это уже ближе к делу, в это я еще могу поверить, но уж никак не сто. Итак, я пишу сто восемьдесят тысяч. Кстати, бухгалтерия у вас ведется неважно, если проверяющий грамотный будет, оштрафуют. Да и расходную часть смело можно увеличивать, а прибыль до тридцати тысяч занизить. Подобные предприятия больше и не показывают. Впрочем, у меня в налоговой хорошие знакомые, если что, обращайтесь.

— Спасибо, — сухо поблагодарил Сергей, ему было ужасно неприятно, что эта незнакомая женщина с такой легкостью и быстротой все откопала и узнала — словно рентгеном просветила.

Теперь к Сергею каждый месяц приезжал Слава и получал «свои» восемнадцать тысяч рублей. Это была стоимость двух новеньких «Жигулей»-«девяток». Правда, теперь Слава вел себя по отношению к Сергею корректно. Всегда ждал в приемной, пока секретарша пригласит.

Несколько раз люди Славы помогли Сергею вытрясать долги. Государственная юридическая машина со всеми ее арбитражами работала крайне плохо. В законном порядке долг взыскать было нереально. У Сергея в бухгалтерии уже лежала целая книга исполнительных листов, но должники и не думали расплачиваться. Пришлось обращаться к Славе. И, к удивлению Сергея, должники тут же зашевелились, забегали, приносили какие-то деньги и слезно молили об отсрочке. Люди Славы действительно обладали магической силой и умели нагонять страх даже на очень строптивых должников.

И все-таки из-за того самого миллиона рублей, который забрали рэкетиры — как выразился Слава, по прозвищу Соленый — в общак, на помощь братве, дела в кооперативе пошли хуже. Мебельное производство пришлось полностью свернуть, денег не хватало расплатиться с поставщиками даже за старое. Поджимали долги по аренде, недоволен был и генеральный директор завода, который два месяца не получал от Сергея ни копейки. Обстановка накалялась.

Во время очередного визита Славы Соленого Сергей сказал:

— Здесь восемнадцать тысяч, но со следующего месяца я буду платить по шесть.

Глаза Славы удивленно вскинулись на Сергея, пощупали его на прочность. Сергей держался уверенно и не испугался этого взгляда. Слава вопросительно молчал, ждал.

— Прибыль больше чем вполовину упала, и это еще не предел. Дела неважно идут.

— Запутки какие-нибудь?

Сергей не совсем понял вопрос, он, вообще, часто не понимал жаргона Славы.

— Денег катастрофически не хватает. Все из-за того миллиона. В долги я попал, понимаешь? Расплачиваться с поставщиками надо, иначе встанем.

— Давай сгоняем к твоим поставщикам, покалякаем с ними. Авось не будут тебя душить.

— Нет, с ними так нельзя, иначе совсем со мной работать не будут.

— Что же делать?

— Не знаю. Может, кредит в банке брать буду, но пока не знаю.

— Зачем в банке? Можем мы тебе кредит дать.

— Вы?! — откровенно удивился Сергей. — А на каких условиях?

— Договоримся, не обидим.

— Тогда, пожалуй, можно. Тысяч триста наскребете?

— Обижаешь, начальник.

Слава повернул к себе телефон, стоящий на директорском столе, набрал номер.

— Привет, Гаврилыч. Это я… Да все нормалек… Слушай, у нас бабульки есть?.. Да немного, тысяч триста?.. Нашему комерцу нужно, Горчакову, помнишь такого?.. Да, конечно, отдаст, я за него лично ручаюсь, он свой мужик, проверенный… Понял, так и передай.

Он повесил трубку и повернулся к Сергею:

— Завтра, в десять, будь в конторе, тебе бабки привезут. Сергей кивнул. Со Славой все вопросы действительно решались быстро и легко. Хотя, с другой стороны, лучше бы вообще не решались.

С того дня, как недостающая сумма была влита в производство, дела снова пошли в гору. Сергей спросил у тех трех парней, которые привезли ему деньги, о процентах. Но те лишь неопределенно пожали плечами и сказали:

— Это все к Славе, мы такие вопросы не решаем. Ты нам только расписочку черкни.

В конце месяца появился Слава. Как всегда, веселый и шустрый.

— Ну, как жизнь? — протягивая руку, спросил он Сергея.

— Все нормально.

— Колесо крутится? — сделал вращательное движение пальцев в воздухе Слава и кивнул в сторону цеха.

— Крутится.

— Бабки помогли?

— Да, спасибо. Они как раз вовремя. Кстати, Слава, какой процент по ним и когда отдать нужно?

— Да когда хочешь, тогда и отдашь — не горит. Ну, а процент, даже не знаю. Какой тебя устроит?

— В банке сейчас шестнадцать годовых берут.

— Ну, у нас же другая банка — стеклянная, трехлитровая. Да и мы тебя наличняком накачали! Неофициально все пусть крутится, тогда и ты для себя что-нибудь замутить сможешь. Двадцать процентов в месяц — устроит?

— Двадцать! — ошарашенно переспросил Сергей. — В банке…

— Опять ты со своим банком! Серега, неудобняк! Братва тебе доверяет бабки, а ты?! Ладно, уговорил. Пусть под пятнадцать процентов крутится, нам ведь тоже кушать хочется. Знаешь, как блатные в таких случаях говорят — сам живи, и жить давай другим.

Процентная ставка была неимоверно высокой. Теперь Сергей выплачивал, каждый месяц Славе восемнадцать тысяч за «крышу» и сорок пять — проценты за кредит. Неплохо получал Слава и при взыскании долгов. Каждый раз Сергей отдавал ему ровно половину от полученной от должника суммы. А что делать, другого выхода не было.

Постепенно Слава все больше стал, вползать-всасываться, словно пиявка, в бизнес Горчакова. Бандиты уже контролировали и сами поставки, и получение денег от торговли.

— С нами надежней, — все время повторял Слава, и хотя в чем-то он был прав, Сергею все это не нравилось. Словно два директора в фирме появились. Сергей чувствовал, добром такое сотрудничество не кончится.

Через пару месяцев Слава поднял вопрос о том, что их, бандитскую, долю надо увеличить.

— Серега, смотри, мы же тебе не только «крышак» даем, но и долги вышибаем, бабки в тебя вкладываем, следим, чтобы за товар вовремя расплачивались. Это никак не десять процентов стоит. Ты согласен, а?

Сергей молчал. Этого разговора он давно ждал.

— Давай процентов тридцать хоть нам положи, — продолжал Слава, — хотя тридцать — это даже мало. Если по понятиям, то все пятьдесят надо, а?

Сергей молча покачал головой:

— Нет, пятьдесят не пойдет.

— Ладно, давай тридцать пять, черт с тобой. Да, и вот еще что, пусть у тебя замом наш человек работает. Зарплату мы ему сами положим, так что не беспокойся.

Сергей удивленно посмотрел на бандитского бригадира:

— А зачем он мне нужен, этот зам?

— Не тебе, Сереженька, а нам. Понимаешь — нам! Ведь у нас же в твоем деле все-таки солидная доля, а когда свой человек стоит на стреме, то сам понимаешь, спокойней как-то. Бабок тебе влить еще можем. Как, надо?

— Нет-нет, — торопливо сказал Сергей. — Денег вполне достаточно. Кредит многие сейчас предлагают, если хочешь, я те триста тысяч верну.

— Не-а, пусть крутятся. Мы тебе верим.

Слава порой косил под дурака. Хотя Сергей чувствовал, что тот прекрасно все понимает и улавливает все нюансы. Дело Горчакова потихоньку переходит в руки бандитов. Следующим шагом будет разговор о пятидесяти процентах доли.

Сергей не ошибся. Через месяц, когда бандиты взыскивали очередной должок, уже без всякой просьбы со стороны Сергея, — ведь у них теперь был свой зампредседателя кооператива, который прекрасно владел всеми финансовыми вопросами, — Слава поднял вопрос об увеличении доли.

— Серега, ты пойми, мы только на тебя и ишачим. Вчера такое дело клевое упустили, полмиллиона жопой гавкнуло. А сегодня я даже к телке своей не поехал, вот сижу у тебя, вопросы перетираем. А все, чтобы фирма росла, чтобы всякая шушера под ногами не путалась. Работаем вроде бы на равных, а получаем как?

Слава хитро посмотрел на Серегу и подмигнул. Сергей неожиданно тоже улыбнулся и, тоже подмигнув ему, сказал:

— Небось все сто процентов хочется?

— Ну, зачем ты так? По-братски, поровну. Тебе полтинник и нам полтинник. Я считаю, это справедливо. Как?

Сергей слушал его, а для себя уже все решил. Дальше фирма процветать не будет. Не будет Горчаков работать на дядю. Хватит! Но ничего этого он говорить не стал, только улыбался.

Слава встревожился, что-то в поведении своего «комерца» ему не понравилось. Уж слишком веселый и сговорчивый он стал.

* * *

С того дня кооператив «Пластик старт» стал хиреть. Прибыль катастрофически падала. Слава каждую неделю ездил к Сергею, волновался, переживал.

— Что происходит, Серега, наши бабки тают!

— Кризис производства, — пожимал плечами Сергей. — Ничего не поделаешь, в бизнесе тоже надо уметь терять.

— Ты мне по ушам не езди! Мне эта ботва не нужна! Мне бабки нужны, ясно?!

— Пока не поздно, забери их, а то совсем разориться можем, тогда вообще сгорят.

— Не сгорят, — с ухмылкой ответил Слава и зло посмотрел на Горчакова, — ты у нас за них отвечаешь. Шкурой отвечаешь. За эти бабки с тебя знаешь, как спросят!

— Так забери, пока не поздно, Слава!

— Нет. Пусть в деле будут.

— Как знаешь, смотри.

— А ты мне тут не вякай! Бабу твою вот на этом столе при тебе раком поставлю и в очко оттрахаю! Тогда будешь мне советы давать! Понял?!

— …Понял.

Внутри у Сергея все горело, словно жгучим красным перцем нашпиговали. Сейчас бы этого змееныша за горло и задушить. Но Сергей сдержался. Ничего, для себя он уже все решил. Больше они на нем ездить не будут, не получится.

Выпуск готовой продукции с каждой неделей падал. Поставщики вдруг отказались поставлять в долг сырье и требовали предоплату. Сергей намекнул им, что так надо. И они его прекрасно поняли. Ситуация в фирме революционная, и девиз должен быть чисто революционный — чем хуже, тем лучше!

Теперь все выходные Сергей стал проводить дома с Машей и Танечкой. Они ходили в театры, на концерты, ездили за город. Маша откровенно удивлялась мужу.

— У тебя на работе что-то случилось? — иногда тревожно спрашивала она, и ее глаза настороженно смотрели на мужа.

— Нет, моя хорошая, наоборот, все отлично, — улыбался в ответ Сергей.

— Но когда у тебя все отлично, тебя сутками дома нет. Я-то уж знаю.

— Сейчас все наоборот. Фирма выросла, я взял на работу еще двух замов. Пусть теперь они поработают. Я уже навкалывался.

Сергей весело смеялся и заверял Машу, что у него все отлично. Но она ему не верила, и ее глаза выдавали это.

Через неделю Сергей вообще перестал ходить на работу. Позвонил секретарше, сказал, что плохо себя чувствует, отлежится пару дней дома.

— Сережа, тронула Маша за руку мужа, — скажи мне, что происходит?

Она умоляюще смотрела ему в глаза. На этот раз он уже не был таким веселым, как раньше.

— Понимаешь, Машенька, похоже, я очень скоро вылечу в трубу.

— Как так?

— А вот так. Разорился я, понимаешь?

Он криво усмехнулся, посмотрел на ее недоуменное лицо, потом весело спросил:

— Ну что, будешь любить бедняка?

— Сереж, ну что ты глупости говоришь!

— Нет, я серьезно.

— Действительно, все так плохо? И ничего нельзя сделать?

— Надеюсь, что нет.

Она вскинула вверх свои красивые дугообразные черные брови:

— Ты знаешь, Сереж, а я даже рада.

— Чему?

— Что ты разорился. Честно говоря, ты из-за этой работы совсем другим стал. Деньги, конечно, вещь хорошая, но ничего, мы ведь раньше как-то жили. Я снова пойду работать. Знаешь, как я этот год от безделья маюсь! Хочется на людях быть, а не дома сидеть.

— Теперь уж придется. Ну ладно, ты врачом везде устроишься, а вот я куда пойду? С этой перестройкой мы, филологи, больше не нужны.

— Не волнуйся, Сережа, что-нибудь придумаем.

Сергей и не волновался. Он уже знал, что фирму придется закрывать. Второй месяц, как кооператив терпит убытки, а рабочие простаивают. Слава Соленый со своими дружками рвет и мечет, но еще немножко — и сам сдастся. А потом, когда все кончится, Сергей откроет другое дело. На этот раз он светиться не будет, спрячется под крыло какой-нибудь мощной фирмы, и уж тогда-то его никто не достанет.

Но случилось все не так, как предполагал Сергей. Как только он появился на работе, ему тут же позвонил Слава.

— Будь на месте, мы сейчас подъедем, — коротко приказал он и положил трубку.

Приехал он не один. Человек семь крепких парней ввалились в директорский кабинет, а среди них невысокий и сухощавый мужчина лет сорока. Он резко отличался от других — дорогой темный костюм, галстук с золотой заколкой, на пальце поблескивает массивный золотой перстень с крупным бриллиантом. Выражение лица какое-то жесткое, сразу видно — человек волевой и властный.

— Ну что, Сережа, давай познакомимся, — сказал мужчина и протянул ему руку. — Меня Геннадием Ивановичем зовут, ну, а вот братки в городе Маркизом прозвали. Почему, я и сам не знаю. Да ты садись, не стесняйся, разговор у нас с тобой длинный будет.

Сергей сел. Маркиз изучающе смотрел на него, молчал, потом сказал:

— Значит, вот ты какой будешь? Самым умным себя считаешь? Видать, забыл ты хорошую русскую пословицу про хитрую жопу и болт.

— Не понял…

— Да все ты хорошо понял, Сереженька, все понял. Решил фирму угробить, лишь бы прибыли не было. Лишь бы нам ничего не досталось. А ведь мы тебе верили, деньги давали. А ты?!

Сергей неопределенно пожал плечами:

— Я здесь ни при чем. Спрос на нашу продукцию резко упал. Да и долги за сырье поставщикам надо было возвращать. Одно к одному — все сразу и свалилось.

Сергей говорил, но колкий взгляд Маркиза все больше смущал его. Нет, этот мужик не Слава Соленый, этого не проведешь.

— Ты кому эту туфту влить хочешь? — спросил наконец Маркиз. — Мне?! Так я это не хаваю. Кого-нибудь другого этой чачей напои, Сереженька. Я человек терпеливый, но и моему терпению конец приходит.

Маркиз звучно щелкнул пальцами кому-то из своих:

— Хват, приведи человека.

Один из парней быстро вышел из кабинета. В следующее мгновение Сергей с удивлением увидел своего ближайшего товарища и зама — Диму, Дмитрия Георгиевича Полевого. Они начинали вместе. Сергей вытащил его из мастеров на одном из захудалых заводиков и дал ему очень приличную зарплату, а потом сделал своим первым замом. И Дима был предан ему.

— Ну, землячок, расскажи нам, на какие такие грехи тебя этот корколыжник толкал? — обратился к нему Маркиз.

Дима посмотрел прямо в глаза Сергею и, ничуть не смущаясь, произнес:

— Два месяца назад Сергей Владимирович дал мне команду любыми способами тормозить производство, все разваливать. Чтобы нашей «крыше» ничего не досталось. Да, собственно, это все знают, каждый подтвердит. Каких трудов мне вчера стоило снова договориться с поставщиками, чтобы они по-прежнему нам в кредит гранулированную пластмассу поставляли.

Сергей смотрел на своего ближайшего помощника и не верил в реальность происходящего. Неужели Димка предал его?! За что? Ведь Сергей столько добра ему сделал. Но его мысли прервал голос Маркиза:

— Слышал?

Сергей молчал. В воздухе повисло напряжение.

— Самым хитрым хотел быть? — глухо, с угрожающей ноткой продолжал глава рэкетиров. — Так вот, я тот самый болт на твою задницу. Ну как, хорош болт?

Сергей угрюмо молчал. Мысли путались. Дима предал его, и от этого было вдвойне тяжелее. Вон, стоит, улыбается, ни тени смущения. Сволочь! Предатель! Видимо, бандиты просто купили его, возможно, и других тоже.

— Что молчишь, сладкий ты наш? — нагнулся ближе к Сергею Маркиз. — Да ты не бойся, бить мы тебя не будем. Хотя надо бы. Чтоб дурь вышибить. В общем, так. Димка сейчас будет здесь директором. А ты — его помощником. Будешь делать все, что тебе скажут. Ну, а если не справишься, тогда оденешь спецовочку и в цех, к станку. Через неделю прибыль должна быть, понятно?!

Маркиз замолчал, жестко глядя на Сергея, потом закончил свой приговор:

— Если опять в дурика сыграешь, я на тебя двести штук зелени повешу. Понял? Я спрашиваю — понял?!

— Да, — глухо отозвался Сергей.

— А если в срок не отдашь, счетчик тебе включу. И ты прекрасно знаешь, что мне все отдают, жизнь ведь дороже. Да и о бабе своей с ребенком подумай, обидно будет, если они из-за такого идиота пострадают. Ты меня хорошо понял?

— Да.

Маркиз удовлетворительно хмыкнул, затем встал и направился к выходу, за ним, ни слова не говоря, последовали все остальные.

С того дня Сергей перестал быть директором. Он оказался прав, бандиты просто перекупили все руководство кооператива. Больше всего Сергея поразило то, что люди с такой легкостью предали его. И все из-за денег. Соленый вовремя переговорил с Димой, нашел его болевую точку и посулил директорское кресло и большую зарплату. И Дима согласился. А пока не было Сергея, Дмитрий Игоревич вербовал сторонников.

— Поймите, с Горчаковым покончено. Бандиты не простят ему этого, а у меня с ними отличные отношения. Серега не хочет им платить, но мы-то почему должны страдать?! В общем, меня сейчас ставят директором, поэтому кто не хочет со мной работать, я не держу, скатертью дорожка, но кто остается, тот не пожалеет, платить я буду больше… Но саботажа я не потерплю, запомните это!

От предложения Полевого отказались только двое — Греер Слава и Володя Царьков. Они были в администрации кооператива новичками, но во все эти подпольные игры играть не хотели.

В кооперативе у Горчакова работали разные люди. В основном это были отличные специалисты, а не борцы с мафией, у каждого семьи, поэтому терять высокий заработок никому не хотелось. Полевой рассчитал все точно. Сергей вынужден был признать, что бандиты переиграли его. Фирма не потонет и будет дальше приносить прибыль.

Удар по самолюбию Горчакова был сильный. Люди Маркиза пришли на все готовое и очень грамотно вытолкнули из дела Сергея, сделав его к тому же во всем виноватым. Осознавать это было особенно обидно и горько.

Слава со своими подручными вполз в его жизнь как-то плавно, незаметно, словно всегда был где-то рядом. И вот такой финал. Поражение ужасающее. А главное, ничего не сделаешь, жаловаться некуда. Общее собрание кооператива тебя переизбрало, и с этим ничего не поделаешь. Не нравится — уходи. Хотя его никто не отпустит. По словам Маркиза, он должен теперь работать на них, выполнять все приказы Полевого. И если Диме не понравится его работа, тогда придется одевать спецовку и идти к станку. Или сразу отдать двести тысяч долларов, которых у Сергея просто нет.

Настроение у Горчакова было мерзопакостное. Работа превратилась для него в настоящий ад. Он уже думал о том, как вообще исчезнуть из города. Хотя, с другой стороны, зачем Маркизу искать его? Ведь он и так все отнял у Сергея, а все остальное просто спектакль. Чтоб не рыпался. А если не спектакль? Если они действительно собираются раздавить его окончательно?..

В один из таких невеселых дней Сергей поздно вечером возвращайся с работы домой. Дима, как всегда, под вечер собрал, всю администрацию кооператива и устроил всем разнос. Особенно досталось Горчакову. Он его отчитал публично и в унизительных тонах. Полевому это нравилось. Сейчас, проезжая мимо набережной, Горчаков вспоминал гневные выкрики своего бывшего зама. Неожиданно в нескольких метрах перед ним на проезжую часть выскочил человек и отчаянно замахал, руками. Чуть подальше от него виднелся «Запорожец» с поднятой крышкой моторного отсека. Сергей резко затормозил. Мужчина метнулся к нему:

— Братишка, помоги, выручи, а?

— Что случилось?

— Да вот, этот гад заглох, пока стартер насиловал, аккумулятор умер.

— Веревка есть?

— Нет.

— Чего ж ты так?! — буркнул Сергей и вышел из машины.

Водитель «Запорожца» благодарно суетился вокруг него.

— Слушай, с толкача он у меня тоже что-то не заводится. Может, отбуксируешь до дома? Денег у меня, правда, всего треха, все отказываются, а?

Незнакомец умоляюще смотрел на Сергея. Горчаков улыбнулся, по-свойски махнул рукой:

— Ладно уж. На, держи веревку, привязывай.

Они закрепили буксировочный трос. «Жигули» метров двести протащили «Запорожец», но он действительно не заводился. Заупрямился так, что даже намека на то, что этот мотор когда-либо заводился — никакого.

Ну-ка, дай, я посмотрю, что там у тебя, — сказал Сергей, снимая пиджак и засучивая рукава.

Водитель «Запорожца» виновато следил за Сергеем и с готовностью подавал ему нужные ключи.

— Давай свечник.

— А свечника у меня нет, — с грустной улыбкой ответил незнакомец и снова виновато посмотрел на Сергея.

— Ну ты, приятель, даешь! Что ж ты без ключей ездишь, тем более на таком драндулете?! Ладно, посмотри у меня в багажнике, у меня там все есть.

— Сейчас, я мигом.

Сергей безуспешно провозился с мотором полчаса. Весь перемазался, устал.

— У тебя искры нет, — подвел итог Сергей, — причин может быть масса. Скорее всего бобина накрылась, а может, трамблер…

— Спасибо тебе, братишка, — все время повторял незнакомец, — может, тогда отбуксируешь?

— А что еще остается?

— Но у меня только трешка, так что…

— Да надоел ты со своей трешкой! Где живешь-то?

— Третья Строительная.

— Ух ты, далеко забрался!

— Далековато. Самые новостройки.

— Закурить-то у тебя найдется?

— Это есть. «Беломор», правда.

— Сойдет.

Незнакомец быстро юркнул в салон своей машины, достал помятую пачку папирос. Сергей закурил, жадно затянулся едким дымом. Курить он стал совсем недавно, когда начались все эти проблемы на работе. Нервы как-то успокаивались, а нервная система у Сергея последние месяцы была расшатана основательно. Минут десять они стояли, курили, обсуждая проблемы отечественного автомобилестроения. Потом Сергей затушил «беломорину» и сказал:

— Все, поехали.

Двигались они медленно. Несколько раз останавливались, и незнакомец подбегал к машине Сергея, чтобы показать дорогу. Доехали через час. Горчаков отвязал трос, бросил его в багажник. На душе у него немного полегчало — хоть доброе дело сделал, а это всегда доставляло ему пусть маленькую, но радость.

— Спасибо тебе, братишка! Огромное спасибо, выручил! — уже в который раз повторял водитель «Запорожца».

— Ерунда, давай, пока.

Сергей уже хотел сесть в свою машину, когда незнакомец задержал его:

— Слушай, я вижу, ты отличный мужик. Я ведь там, на дороге, целый час крыльями махал, никто за треху меня буксировать не хотел, а ты… Но я знал, что встречу нормального мужика, который не откажет, не бросит. Слушай, может, я тебе чем помочь смогу?

— Да нет, приятель, у меня проблемы посерьезнее твоих.

— И все-таки.

Незнакомец смотрел на Сергея с благодарностью и очень хотел оказать ему хоть какую-нибудь услугу. Горчаков понимал его порыв, и от этого было особенно приятно. Ведь не все же такие сволочи, как Дима Полевой. Правильно этот незнакомец сказал, есть еще нормальные мужики, которые в беде не бросят и не предадут. На таких всегда держалась Русь-матушка.

— Да ничем ты мне помочь не сможешь, — хлопнул мужика по плечу Сергей. — Ладно, не бери в голову. Я всегда на дороге людям помогаю, да и мне тоже помогают, когда голосую.

— Хорошему человеку всегда подсобить хочется.

— Спасибо. Но в мои проблемы лучше не лезть.

— Что, очень высокое напряжение?

— Еще какое!

— Ну, а если серьезно, что за проблема?

— С бандитами заморочки.

— С бандитами? А что именно?

Сергей не заметил, как все рассказал этому незнакомому человеку; рассказал легко и свободно, ему хотелось выговориться, поделиться с кем-то, просто отвести душу. Все равно этот хозяин «Запорожца» ничем ему не поможет, к бандитам он отношения явно никакого не имеет. А Сергею в его беде мог помочь только более крупный авторитет, чем Маркиз. Но незнакомец повел себя как-то странно.

— Все забрали, говоришь? Аппетит, значит, у ребят хороший? Но ничего, мы этот аппетит-то у них урезать можем. Крутые, значит? Коза Ностра?

Сергей удивленно уставился на незнакомца. Да кто он, в самом деле, такой?!

— Не беспокойся, братишка, я твою проблему расщелкаю, как орешек. Мне с этой публикой даже нравится дело иметь. Тут, третьего дня, одни крутые на «девятке» мне дорогу подрезали, я из-за них чуть в столб не въехал. На перекрестке у светофора я их догнал, объяснил, что они не правы. Не люблю я этих крутых.

Сергей более внимательно присмотрелся к незнакомцу. На вид около сорока, обычный серый невзрачный костюмчик, среднего роста, но лицо волевое, на подбородке еле заметный косой шрам.

— А вас как зовут? — перешел на «вы» Сергей.

— Давай уж по-прежнему на «ты», хорошо?

— Ладно.

— Толик. А если полностью, то Анатолий Степаныч. А тебя как?

— Сергей. Сергей Владимирович Горчаков, до недавних пор председатель кооператива «Пластик старт».

— А я безработный и безденежный, без пяти минут бомж. А кем я в прошлом был, и вспоминать не хочется, наш брат теперь никому не нужен.

— А кем был?

— Да так, — мужчина неопределенно махнул рукой, говорить на эту тему ему явно не хотелось. — Значит, говоришь, старший у них Геннадий Иванович?

— Да. Кличка у него — Маркиз. Слышал о таком?

— Нет, я ведь с этой шушерой не знаюсь, мне они до фени. Государство их плодит, как кроликов, вот только что потом с ними делать будет? Ведь они же несъедобные?

Сергей пожал плечами:

— Я и сам ничего понять не могу.

— Ладно, пускай государство о своих проблемах думает, а мы о своих. Значит, договоримся так, завтра ты позвони этому Славику Соленому, скажи, разговор есть, про меня ни слова.

Сергей кивнул.

— И вот еще что, мне обязательно ствол нужен. С голыми руками против этих братков, сам понимаешь…

Сергей не очень понимал своего нового знакомого. Если он берется за такое дело, значит, опыт есть, есть и нужные связи. Тогда оружие ему зачем? Воевать собрался? Как-то все это несерьезно. Но каким-то внутренним чутьем Сергей чувствовал, что у этого мужика все получится, от него уверенностью и силой веет.

— У меня есть охотничье ружье, одноствольное, ижевское.

— А пистолет достать нельзя?

— Не знаю, — растерянно произнес Сергей.

— Ладно, — досадливо поморщился Анатолий Степанович, — поехали сейчас за твоим ружьем, я его в обрез переделаю.

— Поехали, Степаныч.

Почему Сергей назвал его именно по отчеству, он и сам не понял. Что-то такое отеческое исходило от этого человека, да он и старше Сергея будет — лет десять разница, никак не меньше. Степаныч тоже удивился, что Сергей назвал его так, как называли ребята в армии. И он действительно был для них Степанычем — отцом родным, а не казенным майором Орловым.

Сейчас все мысли Степаныча были заняты этим Славиком. Хорошо, если они приедут втроем или вчетвером. Тогда легко можно будет справиться. А если человек семь, а то и больше? Степаныч прекрасно знал, что с большой толпой подобных отморозков любой мастер рукопашного боя проиграть может. Зайдет кто-нибудь сзади, даст по башке — и привет! Главное, с ног сбить, а там затопчут, запинают. Могут и нож метнуть, не говоря уже о пистолете. Это ведь только киношные супермены десятками своих врагов крушат и от пуль благополучно уворачиваются. В реальной жизни все по-другому. Стоит только один хороший удар пропустить, и все — привет семье.

Степаныч вспомнил, как еще будучи курсантом военного училища сцепился на танцах с одним здоровым парнем. Парень не успел встать в боевую стойку, как курсант самым простым боковым в челюсть сбил его с ног. Парень еще долго сидел на полу и не мог прийти в себя. Это потом, на следующий день, Толик узнал, что побил самого чемпиона страны по боксу среди юниоров. В училище все просто обалдели, а Толик потом целый месяц ходил с гордо поднятой головой. Хотя он прекрасно понимал, что опоздай на секунду с этим ударом, и ему бы пришел конец. Юный чемпион измолотил бы его почище любой груши. Все-таки реакция и скорость — великое дело. Главное, надо успеть первому, и тогда победу можно за хвост схватить.

Соленый очень недовольно выслушал просьбу Сергея о встрече. Видно, проблемы Горчакова его уже не волновали — вчерашний день.

— Мы с тобой уже обо всем перетерли, чего еще раз базарить! Ты, давай, работай лучше!

— Нет, Слава, надо встретиться. По телефону я не могу.

Слава был заинтригован этим странным звонком Сергея и согласился приехать.

— Ладно, корешок, завтра к восьми подгребу.

Соленый, как всегда, ужасно приблатненный, изображал из себя крутого мужика. Хотя на самом-то деле он не так страшен, как пытается казаться; Сергей это понимал. А вот Маркиз, или, как его там, — Геннадий Иванович, этот опасен, сразу видно — матерый волк. Не заметишь, как и в горло вцепится.

В восемь часов бандиты приехали в кооператив. Подкатили на двух машинах, пять человек. Вальяжно вышли, расправили плечи и шумной толпой направились к входу. Степаныч внимательно проследил за ними, Сергея он уже обо всем подробно проинструктировал. Минут пять выждал, убедился, что внизу никого не осталось, потом осторожно вышел из своего укрытия. Сейчас его манеры чем-то напоминали повадки голодного, истощавшего волка, который наконец-таки выследил свою добычу и сейчас медленно двинулся за ней, жадно облизываясь и сверкая глазами.

Соленый с четырьмя дружками прошел в кабинет к Сергею.

— Ну, чего ты нас вызывал? — с порога бросил Слава, изображая из себя очень важного и занятого мафиози. — Опять мозги будешь нам засирать?

Сергей был абсолютно спокоен. С того самого дня Соленый руки ему больше не подавал, демонстративно ставя себя на несколько ступенек выше.

— Слава, с тобой хочет один человек поговорить, — наконец ответил Сергей. — Дело в том, что я в свое время у него деньги брал и на него работал, так что…

— Пошел он в задницу! — резко перебил его Соленый. — Если он тебе, такому козлу, деньги дал, то он лох самый натуральный. Передай ему, что я его в рот имел!

В эту минуту дверь отворилась и на пороге появился Степаныч. Глаза горят каким-то особым блеском. Словно волк обводит взглядом попавших в ловушку овец. И им, овцам, из этой ловушки не уйти.

— Привет, молодежь, — сказал Степаныч, но в комнату проходить не стал, закрыл собой вход. Парни с удивлением посмотрели на вошедшего.

— Это и есть тот самый лох? — кивнул на него Соленый, вопросительно глядя на Сергея.

— Он самый, — ответил за Сергея Степаныч и так посмотрел на Славу, что тому стало немного не по себе. Что-то в этом взгляде было пугающее.

— Чего тебе надо, мужик? — спросил Соленый, уже более спокойно, без наката.

— Денег надо, и очень много.

Слава усмехнулся:

— Слышали, пацаны, да он еще и юморист!

Пацаны весело заржали.

— Ты чего, мужик, не видишь, кто мы такие? Мы же тебя сейчас по самые яйца обуем. Ты у нас сейчас петухом кукарекать будешь! Ты сейчас…

Договорить он не успел, резкий удар в горло заставил его замолчать. Такого никто из парней не ожидал, а Степаныч уже набросился на них и нещадно стал избивать ногами. Парни так и не успели встать, поэтому справиться с ними большого труда не составило. Через минуту все пятеро беспомощно лежали на полу, кто-то стонал.

— Веревку! — быстро приказал Степаныч, и Сергей достал из ящика заранее приготовленную веревку.

Степаныч быстро связал всех пятерых. Славик сознание не потерял, а только натужно хрипел и ловил широко открытым ртом воздух. Степаныч специально ударил его так, чтобы не сломать кадык, иначе допрашивать было бы некого.

— Ну как, отдышался? — по-деловому спросил его Степаныч.

— Ты чего… мужик… Ты чего… это самое… мы же тебя… мы — люди Маркиза… Ему это не понравится.

— Слушай, Слава, — не обращая на слова парня ровно никакого внимания, начал Степаныч. — Ты жить хочешь?

Парень удивленно захлопал глазами:

— Не понял.

— Я тебя убить должен, понимаешь? Твой Маркиз не у того человека деньги взял. И теперь ему конец. Ему от нас не уйти, понимаешь?

В голове парня творилось что-то невообразимое, он ровным счетом ничего не мог понять, но чувствовал, что дело запахло керосином. Может, Маркиз напоролся на какую-то крутую группировку? И этот незнакомец, если он так смело ведет себя, из этой самой группировки?

— Адрес Маркиза? — услышал в следующую секунду Соленый.

— Откуда я знаю!

— Не играй в героя, парень, — тихо произнес Степаныч, — я из тебя все равно все выжму, даже больше, чем ты думаешь. Ты знаешь, как глаза пальцами выдавливают, это очень больно, о-очень!

— А-а! — дико вскрикнул Славик, почувствовав, как два пальца незнакомца с силой надавили ему на глазницы. Пронзительная и ужасная боль. Глаза ничего не видят, одни только красные круги и невидимый тугой обруч, сдавливающий виски. — Не надо!.. Я ничего не знаю!..

— Не хочешь, значит, говорить? — с досадой спросил Степаныч. — Ну, как знаешь.

Сергей сразу понял, что Степаныч уже принял какое-то решение. И он его действительно принял. Степаныч достал из кармана спички, затем резко расстегнул сидящему на полу парню брюки, разорвал на нем трусы.

— Ты что делаешь?.. Э… слышь? — тараща глаза, испуганно бормотал Слава, пытаясь освободить от веревки крепко связанные за спиной руки. Но веревка еще больнее впивалась в кожу и не давала никаких шансов на освобождение.

— А-а-а! — в следующий миг снова закричал Слава, но широкая ладонь Степаныча закрыла ему рот.

— Потерпи немного, пока это еще не больно, — Степаныч в упор смотрел в расширенные от ужаса глаза парня и спокойно продолжал: — Это я только тебе одну спичку в член вставил. А вот когда я ее подпалю, вот тогда действительно больно будет. У нас это называлось — «жгучий триппер». У тебя как, триппер был? Так вот, обычный триппер по сравнению с этим даже очень приятно.

— Не надо… — лихорадочно тряс головой Слава, пытаясь что-то сказать зажатым ртом.

Степаныч ослабил хватку.

— Не надо, — тут же выпалил ошалевший от предстоящей пытки Слава. — Я все расскажу! Все! Только не это!

— Хорошо, я знал, что мы договоримся.

— Выньте спичку, мне больно.

— Ничего, потерпи. Если мне твой рассказ не понравится, то я ее обязательно подпалю.

И Степаныч в подтверждение своих слов демонстративно достал из коробка еще одну спичку и хотел уже чиркнуть ею.

— Что вас интересует? — с красным от натуги лицом услужливо залепетал Соленый.

— Адрес Маркиза.

— Тополиная улица, дом восемь, квартира четырнадцать.

— С кем он живет?

— С женой. Точнее, с бабой одной. Он их часто меняет.

— Сколько у него человек?

— В моей бригаде двадцать четыре человека да у Толика около тридцати.

— Значит, всего почти шестьдесят?

— Да.

— Кто над Маркизом старший?

— Никого. Только он.

Соленый отвечал очень торопливо, неотрывно глядя на спичку, пляшущую рядом с коробком в руке Степаныча.

— Охрана у него есть?

— Да, ребята всегда до дому отвозят.

— А ночью?

— Нет. Он там один.

— Оружие у него есть?

— «Тэтешка», он всегда с ним ходит, даже в бане не расстается.

— Молодец мужик, правильно делает. Ладно, сейчас поедешь со мной к Маркизу, и если хорошо будешь себя вести, то, возможно, «жгучий триппер» тебя стороной обойдет.

Соленый покорно затряс головой в знак согласия. Степаныч развязал веревки.

— А спичку можно вынуть? — жалобно спросил Славик, с мольбой глядя на Степаныча.

— Вынимай, — великодушно разрешил Степаныч.

Потом всем четверым бандитам Соленого Степаныч тщательно заклеил липкой лентой рот, завязал глаза и заткнул уши. В таком состоянии они абсолютно безопасны, словно полешки — ничего не видят, ничего не слышат и сказать ничего не могут. Сергей закрыл их на ключ: втроем, вместе со Славой, они спустились вниз.

Степаныч кивнул Сергею на машину Соленого:

— Садись за руль, а мы с ним назад.

Они сели. Машина тронулась. Слава откровенно и уже без всякого принуждения отвечал на вопросы Степаныча. А тот держал себя так же уверенно и спокойно, слово по-другому не могло и быть.

Подъехали к дому Маркиза.

— Иди первый, — приказал Соленому Степаныч.

Тот двинулся вперед по лестнице. Поднялись на четвертый этаж.

— Здесь, — сказал Слава, показывая на одну из дверей, обитую черным дерматином.

— Звони.

Парень подошел к звонку и надавил на него. Через какое-то время за дверью послышался шум и мужской голос.

— Кто там?

— Гена, это я, Соленый. У меня к тебе срочное дело.

— Какого черта?!

Маркиз был явно недоволен этим неожиданным визитом, но дверь стал открывать. Степаныч тут же отстранил Славу в сторону, и как только дверь приоткрылась и в проеме показался мужчина в светлом халате, он с силой ударил его ногой. Маркиз со стоном, повалился в прихожей. Незваные гости быстро прошли в квартиру и закрыли за собой дверь. Степаныч передал обрез охотничьего ружья Сергею, коротко приказал:

— Следи за ними, если рыпнутся, вали обоих.

Сергей деловито кивнул и взял обрез так, словно убить человека было для него пустячным делом. Соленый был по-прежнему напуган и находился в каком-то заторможенном состоянии. Степаныч быстро осмотрел квартиру. Квартира была большой, четырехкомнатной. Кроме хозяина — никого. Степаныч вернулся в прихожую, за ногу втащил стонущего Маркиза в одну из комнат. Тот стал приходить в себя.

— Кто ты такой? — наконец сдавленно прохрипел Маркиз, зло глядя на Степаныча.

— Это неважно, — ответил тот.

— Что тебе надо?

— Деньги.

— Вон там, в ящике, возьми и убирайся.

— Боюсь, что там не хватит. Ведь ты мне больше двух миллионов задолжал.

— С чего бы это? — Маркиз перевел взгляд на перепуганного Славу. Постепенно он стал понимать, что происходит. — Паскуда, ты их сюда привел?

Вопрос был обращен к Славе. Бандитский бригадир еще больше испугался и неуверенно промямлил:

— Это не я, Гена. У них был твой адрес.

— Врет, — спокойно произнес Степаныч и грозно взглянул на Славу. Тот побледнел, но возражать Степанычу не стал, только захныкал:

— Ну зачем меня вламывать было? Зачем?

— Не бойся, приятель, — успокоил его Степаныч, — он тебе уже не страшен. От него покойником пахнет, чуешь?

Маркиз криво усмехнулся:

— Ладно, не пугай, не фраер какой-то. Чего надо, говори и уматывай!

— Я же сказал — деньги!

— Там в ящике тысяч сто наберется.

— Остальные где?

Гена ехидно оскалил зубы:

— Остальные прогулял. Пью много и баб люблю.

Маркиз с издевочкой посмотрел на Степаныча. Тот несколько секунд стоял над ним молча, потом резко нагнулся и ударил кулаком в солнечное сплетение. Из горла Маркиза тут же вырвался сдавленный вздох злобы и боли.

— У… Сука… ну, подожди… я тебя достану еще… ремнями твою шкуру настругаю…

Степаныч ударил его большим пальцем под мочку уха. Маркиз протяжно взвыл от дикой боли. Теперь ему было уже не до угроз.

— Говорить будешь? — снова спросил его Степаныч.

— Пошел ты…

Степаныч снова ударил его, и тот плашмя повалился на пол.

— Этот упорный попался, — устало протянул Степаныч, — придется с ним повозиться. Сережа, принеси мне с кухни вилку.

Сергей быстро выполнил его приказание. Степаныч взял Маркиза за волосы, встряхнул:

— Я тебе сейчас всю нервную систему по жилкам пересчитаю. Ты у меня соловьем запоешь.

И Степаныч ткнул вилкой Маркизу прямо в глаз. Тот нервно и дико вскрикнул и сразу же обмяк всем телом. Степаныч снова поднес вилку к кровоточащей ране.

— Не надо, — тихо прошептал Маркиз, и голос его показался каким-то другим, слабым. Этот удар вилкой явно сломал Маркиза.

— Сколько ты хочешь?

— Два миллиона.

— У меня столько нет. В общаке миллион с небольшим лежит. Больше нет, клянусь.

— Где общак?

— Он у Шприца хранится. Он всю бухгалтерию у нас ведет.

— Ладно, вставай.

Маркиз с трудом поднялся, держась за кровоточащий глаз.

— На, звони ему, скажи, пусть все бабки тебе сюда привезет и пускай один приезжает, — протягивая Маркизу телефонную трубку, сказал Степаныч и добавил: — И смотри мне, если что не так, я тебя первого кончу, понятно?

Маркиз кивнул и нехотя стал набирать номер.

— Алло, Толик?.. У нас беда… Беда, говорю… Приедешь, уладишь. В общем, давай, бери весь наш общак и дуй ко мне. Только один приезжай, понял?

Толик не очень-то понял своего босса, но обещал приехать быстро.

— Ствол где хранишь? — спросил Степаныч.

Маркиз снова посмотрел на своего мучителя, потом на Славу, понял, что про пистолет тоже все известно.

— Там, в прихожей, на обувной полке.

Степаныч кивнул Сергею:

— Посмотри.

Через минуту Сергей вернулся в комнату, держа в руке пистолет, протянул Степанычу. Тот взял его, осмотрел, передернул затвор, проверил обойму. Полная. Спрятал пистолет в карман. Ехидная улыбка снова заиграла на губах Маркиза:

— Послушай, откуда ты такой шустрый взялся? Ведь ты же не блатной, я вижу.

— А что?

— Просто интересно, кто тебя навел на нас? Он, что ли? — И Маркиз кивнул в сторону Сергея. — Так он сам не понимает, что наделал. Теперь ему кранты. Это уж точно.

— Не пугай, Гена. Ты теперь, как швабра без палки, списали за ненадобностью.

— Это ты меня списал, что ли?

— Я.

— Гм, — Гена недовольно хмыкнул. — Ну, и на кого же ты работаешь, корешок?

— Массад, слышал о такой?

— Чего, чего?..

— Израильская разведка. Вкладываем деньги в российскую экономику, а такие непонятливые идиоты, как ты, мешают.

Гена недоверчиво смотрел на незнакомца, понимая, что тот шутит. А Слава воспринял эти слова вполне серьезно и сейчас с опаской покосился в сторону Степаныча. Неожиданно раздался звонок.

— Открой дверь! — приказал Славе Степаныч. — И смотри мне, без глупостей, иначе бошку прострелю!

Степаныч двинулся следом за Славой в прихожую, а Сергей демонстративно направил на Маркиза дуло обреза. Тот злобно сверкал уцелевшим глазом, второй почти вытек. Но даже сейчас Сергей чувствовал перед ним какой-то гипнотический страх. В этом Маркизе что-то было.

Дверь в прихожей открылась. Чей-то удивленный и встревоженный голос произнес:

— Слава, что случилось? Где Гена?

Потом послышался глухой удар и что-то грузное рухнуло на пол. В следующую минуту Степаныч уже втаскивал в комнату Толика-Шприца. Тот был невысокий, полненький, и почему у него была кличка — Шприц, Сергей так и не понял. Толик пришел с объемистым чемоданом, который сейчас принес из прихожей Слава. Степаныч открыл чемодан, — в нем битком, стянутые в пачки, лежали деньги. И тут неожиданно произошло какое-то движение. Сергей и сам толком не сумел ничего понять, настолько быстро все произошло. Маркиз с ножом в руке бросился на стоящего к нему спиной Степаныча, но нож скользнул мимо, лишь задев руку, а мощный удар с разворота кулаком в висок отбросил нападающего в сторону. Степаныч срубил противника прямо в броске, и тот без сознания рухнул.

На полу зашевелился Толик-Шприц.

— Ну что, очнулся? — спросил его Степаныч, зажимая рану на руке.

— Что такое? Что происходит? — глупо глядя по сторонам, бормотал толстяк…

— Звиздец вашей подпольной организации, вот что происходит.

Толик тупо смотрел на незнакомца, потом перевел вопросительный взгляд в сторону Славы.

— Это из израильской разведки, — промямлил тот.

— Чего? — не понял Толик.

— Говорю, из израильской разведки человек. Они в этот пластиковый кооператив деньги вкладывали. А мы им помешали.

Сергей слушал Славу и готов был во все горло расхохотаться. Неужели он настолько глуп, что поверил в эту абракадабру? Толик уставился на Степаныча, как на какую-то музейную редкость, и молчал. А Степаныч очень важно кивнул головой, подтверждая слова Соленого.

— Приходится вот так давить вас, ребятки, — подвел итог Степаныч и спросил Толика — Жить хочешь?

— Ага, — испуганно затряс тот головой.

Степаныч демонстративно щелкнул затвором маркизовского «ТТ» и наставил ствол на Шприца.

— Тогда давай, бери своего шефа — и в окно.

Толик по-прежнему испуганно таращился то на незнакомца, то на пистолет.

— Я… Я не могу.

— Выбирай, или ты, или он?

Степаныч прицелился, даже Сергею показалось, что он сейчас выстрелит.

— Нет! — поспешно закричал Шприц. — Не надо! Я все сделаю!

— Тогда давай, шевелись!

Дуло пистолета опустилось. Маркиз лежал на полу без сознания. Толик неуклюже подтащил его к окну, открыл раму. Затем, пыхтя, натужно затащил тело на подоконник и в следующую секунду сбросил вниз. Сделал, и сам испугался. Снова посмотрел на Степаныча и застыл на одном месте.

— Молодец, — похвалил его Степаныч. — А теперь слушайте меня внимательно оба, — он кивнул в сторону Соленого. — В городе вам оставаться нельзя, так что исчезайте. И как можно скорее. Даю вам ночь, после чего мои люди начинают на вас охоту. Милиция тоже вас искать будет. Ведь там, — Степаныч кивнул на открытое окно Толику, — твои пальчики. На тебе убийство висит, мальчик. А тебя, — Степаныч повернулся к Соленому, — твои же замочат, если узнают, что ты Маркиза сдал. Все, воспитательная беседа закончена.

Обратно Сергей со Степанычем ехали в машине Славы.

— Они же меня теперь искать будут, — первый нарушил молчание Сергей. — Помнишь, что Маркиз сказал?

Степаныч сидел за рулем, прищурившись, курил:

— Не будут.

— Почему?

— Разбегутся.

— А если нет?

— Эти разбегутся. Вот Маркиз бы не сдался, еще тот урка. Поэтому с ним другого выхода не было. Впрочем, я не жалею.

— Да и я тоже.

— Ну, а насчет этих не беспокойся, сегодня же в бега уйдут. Не дураки, понимают, что паленым пахнет.

— А их дружки?

— Брось. Там у них гнилая команда, кроме Маркиза, ни одного стоящего мужика. Такие без главаря быстро разбегаются. Но с другой стороны, береженого Бог бережет. Квартиру тебе надо срочно сменить и на работе, конечно, появляться не надо. Пусть твой зам работает, этот Дима Полевой. Ты же сказал, что он шустрый и способный малый?

— Был шустрый.

— Ну вот, пусть дальше и шустрит. Я ему тоже мозги вправлю. Кстати, Серега, я ведь безработный, может, к себе охранником возьмешь?

— Возьму. Только из тебя нерентабельный охранник получится.

— Почему? — искренне удивился Степаныч.

— Это одно и то же, что компьютером вместо молотка гвозди забивать. Ты профессионал, сразу видно, и большой профессионал.

— Значит, охранником не возьмешь?

— Охранником — нет. А вот моим замом по службе безопасности, это другое дело.

— Думаешь, справлюсь?

— Справишься.

— Ну, смотри.

Какое-то время они ехали молча. Потом Сергей спросил:

— Послушай, Степаныч, кем ты все-таки раньше был?

— В армии меня очень хорошо научили убивать и быстро добывать из пленных нужную информацию. Больше я ничего не умею. Потом меня из армии поперли, а здесь, на гражданке, такие, как я, не нужны. Вот год без дела и маюсь, случайными заработками перебиваюсь.

— Это ты не прав.

— В чем?

— Сейчас как раз твое время наступает. Эра Горбачева скоро кончится, и дикий капитализм начнется. Я это чувствую. Тот, кто хорошо стреляет, будет в нашем обществе главным.

Степаныч недоверчиво и с сомнением хмыкнул.

— Да-да, вот увидишь, — кивнул головой Сергей. — Так что такие, как ты, очень понадобятся. У нас рэкет и бандитизм только начинаются. А когда этот поезд разгонится, его уже не остановить будет, пока рельсы не кончатся. А это лет на десять, не меньше.

Сергей умел предвидеть ситуацию, поэтому и с бизнесом у него все получалось. Он всегда смотрел в будущее и шел на шаг впереди всех остальных.

* * *

Прогноз будущему страны Сергей Горчаков дал точный. И по поводу Степаныча он оказался полностью прав. Закончились восьмидесятые годы, наступили девяностые. Развалился Союз. Избрали президента России, затем прогнали коммунистов, высших государственных сановников ненадолго посадили в тюрьму. Страна постепенно менялась. Единственное, в чем Сергей оказался не прав, — со Степанычем они не сработались. Зам по безопасности из него не вышел. Нет, они остались друзьями, но волк не может жить в неволе, даже если его клетка из чистого золота. Да и к тому же Степаныч словно с молоком матери впитал в свою плоть осторожность и конспирацию. Его никто и нигде не должен найти. Он сам будет появляться в нужное время и в нужном месте. Он, словно горный орел, будет кружить в заоблачных высях, а в случае необходимости камнем бросится вниз и безжалостно растерзает любого противника.

Анатолий Степанович Орлов был из тех простых русских мужиков, которые никогда не забывают добра. Сергей дал ему работу, помог с квартирой, с пропиской. И за это он ему был очень благодарен. Они частенько после работы засиживались допоздна, пили водку. Вспоминали старые времена.

— Спасибо, Серега, если бы не ты, пропал бы старый солдат, — частенько говорил Степаныч, переходя на лирику.

— Мы друг друга нашли и спасли, — ответил Сергей, — ты меня, я тебя.

— За дружбу! — поднимал свой стакан Степаныч, и они звонко чокались.

— А заместитель из меня все-таки хреновый получился, — заметил Степаныч.

— Ну почему ж — нормальный.

— Нормальный — это, значит, никакой. Лучше я на вольные хлеба уйду. А ты кого-нибудь другого найдешь, получше меня. Да и на одном месте мне сидеть нельзя, меня, как волка, ноги должны кормить, иначе квалификацию потеряю, и сыщикам легче искать будет. А зачем им работу облегчать. Ведь на мне много чего висит, в рай дорожка на сто процентов заказана. Одним словом — я одинокий волк.

— То-то ты на плече у себя татуировку сделал. Любимое животное, что ли?

— Ага, люблю этих серых тварей.

— За что их любить-то? Волк — он и есть волк!

— Не скажи. Очень умное, смелое и сильное животное.

Степаныч замолчал, о чем-то задумался. Может быть, о своей судьбе, которая неприкаянностью действительно напоминала судьбу волка. Он — Орлов Анатолий Степанович — в силу своей военной специфики превратился в неодушевленный механизм по уничтожению живой силы противника. А уж кто противник — это другое дело. Противник есть всегда и везде — и во время войны, и в мирное время. Степаныч любил, жалел и искренне переживал за своих солдат и десятками мог убивать чужих; его не мучила совесть. Он уже давно переступил тот нравственный барьер, за которым остаются сомнения и муки. Он убивал, как в игрушечном тире, не чувствуя ничего, только спортивный азарт борьбы. Хотя где-то внутри, в глубине души он понимал, на том свете ему все зачтется. По Библии убийство не прощается.

Со временем он стал верующим человеком. Он верил в загробный мир, и умирать ему было страшно. Он знал, что его ждет ад. Поэтому хотелось подольше задержаться на этой грешной земле.

Сергей очень не хотел отпускать от себя Степаныча. Не раз говорил с ним, убеждал, но Степаныч только улыбался. Он понимал то, что никак не мог понять Сергей.

В неволе зверь теряет форму, и, окажись он снова в дикой природе, ему не выжить.

Степанычу частенько приходилось видеть, как тощий и нездоровый волк в считанные секунды загрызал здоровенную собаку. Против волка ни одна собака дольше тридцати секунд не продержится. И неважно, какой она породы — овчарка, бультерьер, кавказец, бульдог или ротвейлер. Пусть даже собачью породу гордо зовут волкодавами. Против волка, против его дикой силы и природной хитрости никому из них не устоять. Никаких шансов. Зубы волка даже кости лося в порошок перемалывают, одно только кровавое пятно на земле от сохатого остается.

Когда речь заходила о волках, Степаныч каждый раз вспоминал историю, которая произошла в одной отдаленной деревушке, где он с женой проводил у ее родственников очередной отпуск. Как-то в деревню забежала волчья сучка, у которой в это самое время была течка. Все деревенские собаки дружно бросились за ней — в любви и страстном желании порода не различается. Сучка пробежала с километр и остановилась, и в этот момент с боков собачью стаю окружили неизвестно откуда взявшиеся волки. Пара минут — и все собаки были загрызены. Степаныч видел все это собственными глазами и не переставал поражаться этим умным и коварным хищником. Собак в деревне не осталось, теперь волки могли без опаски воровать с подворья всякую домашнюю живность. Но людей они не трогали, понимали, что такого им не простят.

Когда Степаныч вернулся к себе в часть и рассказал сослуживцам об этой истории, оказалось, что с подобной хитростью серых частенько сталкивались и другие деревенские жители. Волк — действительно умное, сильное и храброе животное. И очень организованное, никакого бардака в своей стае волки не потерпят — сразу же виновного накажут.

В неволе, как собака, волк жить не сможет. Точнее, сможет, но только превратится в обычную домашнюю дворнягу. И не дай Бог встретиться ему, домашнему, с настоящим волком — вмиг погибнет. Так и Степаныч, останься он у Сергея, обрасти спокойствием и сытым жирком — и конец. Или конкуренты пристрелят, или милиция рано или поздно возьмет. А в его случае — это одно и то же. Что пуля от киллера, что «вышка» по приговору суда. Конец один.

Степаныч нашел для Сергея себе замену, бывшего кэгэбешника, подполковника, отличного организатора и неплохого мужика. Тот тоже прошел Афган и нюхал порох. А такие люди были особой породы, они смерть через себя пропустили и словно биологически стали другими. Такие и думают по-другому, не как Дима Полевой. Если уж решат продать, то сразу пристрелят, чтоб без мучений…

Степаныч канул в бездну. Он всегда звонил сам и появлялся очень неожиданно. Вокруг Степаныча тоже замелькали молчаливые люди с очень серьезными лицами. Сергей догадывался об их прошлой специальности и ни о чем не спрашивал своего друга. Степаныч стал профессиональным и очень квалифицированным киллером, и Сергею было это ясно. У каждого своя дорога и своя судьба. Для таких, как Степаныч, не было ничего невозможного, он мог убрать любого, захватить любой сверхсекретный и усиленно охраняемый объект, вопрос был только в цене.

Бизнес Сергея тоже шел в гору. Он быстро менял направления и создавал все новые и новые фирмы. Он всегда был впереди остальных. Единственное, что огорчало его — Маша. Он ее по-прежнему сильно любил, вот только времени теперь семье уделять много не мог. Постоянные командировки за рубеж, поездки по стране, многочисленные встречи, переговоры. Времени снова ни на что не хватало. А Маша обижалась, и Сергей прекрасно понимал ее, но что-либо изменить не мог. Это была его жизнь, его стихия, по-другому он жить не хотел и не мог…

Глава одиннадцатая

1992–1997 годы. Эдик Бешеный. Боря. Крест

Я знал только одного совершенного предателя — Фуше.

Наполеон (на острове Св. Елены)

Не я предал Наполеона, а Ватерлоо.

Ж. Фуше

С того дня, когда Боря вытащил Эдика из тюрьмы, он стал его самым близким другом. Странная это была парочка. Криминальный Эдик с крокодильей улыбкой — и рафинированный интеллигент Борис Берзин, с умным холеным лицом, в очках в золотой оправе, всегда аккуратно и со вкусом одетый.

Внешне такие разные, внутренне они были очень похожи друг на друга, поэтому их и притягивал невидимый человеческому глазу магнетизм. Они очень хорошо понимали друг друга, а порой даже и думали одинаково. Бывало, Крест никак не мог убедить Эдика в чем-то, с его точки зрения, явном, простом. А Боря выскажет ту же самую мысль, только по-другому, по-своему, и Эдик тут же с ним соглашается.

Эдик часто, размышляя вслух, спрашивал Борю, почему тот не сбежал с миллионом. Любой другой на его месте сделал бы ноги, а он…

— Из-за такой мелочи лицо терять, — каждый раз улыбался в ответ Боря. — Если бы миллиард долларов, я бы еще подумал, а из-за миллиона не стоит.

Эдик, довольный шуткой друга, хлопал его по плечу. С того самого дня он верил только ему одному. После предательства Жоры даже Султану, Кресту и Фейрузу — своим ближайшим друзьям и помощникам он не доверял.

Криминальная группировка Эдика росла и богатела. Росла она благодаря Берзину, и все это понимали. Он был переполненным энергией генератором все новых и новых идей. Только что провернули одно дело, а Боря уже вовсю готовился к другому, более масштабному и прибыльному. Постепенно Эдик отходил в тень. Хотя он любил, предварительно накачавшись наркоты, встречаться с кем-нибудь из противоборствующих ему авторитетов, молча выслушать того с остекленевшим взглядом, а потом неожиданно взорваться, броситься на него и что-нибудь откусить. В такие минуты Эдик был страшен, а внутри его организма происходила какая-то неведомая химическая реакция по выталкиванию мощного заряда злости и ненависти.

Приезжал на «стрелки» Эдик, конечно, не один, и все его ребята после бурной реакции шефа вмиг бросались на конкурентов. И побеждали. Потому что в команде у Эдика были не пресловутые накачанные спортсмены или мелкие дворовые хулиганы, а самые настоящие голодные зеки — кто сбежал, кто только что освободился, злой на весь мир. Таким терять было нечего, а пожить хотелось хорошо, со вкусом. С такими говорить и бороться бесполезно, таких обычно отстреливают. Но отстрелять всех просто невозможно, хотя бы потому, что их слишком много. Да и Эдик, несмотря на увеличившиеся дозы наркотиков, все еще сохранял ясный ум и способен был по-прежнему эффективно руководить своей многочисленной командой.

Боря за последние годы удесятерил их финансовый актив, и теперь ежемесячная прибыль исчислялась миллионом долларов. Конкуренты это знали и, конечно же, понимали, что открытая война с Бешеным очень опасна. Поэтому крупные криминальные лидеры города, вроде Трофима, соблюдали с ним нейтралитет.

На Эдика часто покушались, но какая-то неведомая сила хранила и оберегала его грешную голову.

Со временем все солидные криминальные структуры стали уходить в легальный бизнес и сокращать численность своих бойцов. Главарям уже были не нужны эти тупоголовые рожи — они, как ледокол, проложили путь главному кораблю, и теперь прежней необходимости в них не было. Да и все эти проблемы с законом, с милицией были никому не нужны. Те, кто набрал, нахапал достаточно, хотели жить спокойно. Без повестки в суд, без свиста пуль киллеров и без многочисленной охраны. Хотелось покоя и стабильности.

Эдик этого не понимал и понимать не хотел. Только в этом вопросе они с Борей никак не могли найти общий язык.

— Эдик, ты пойми, сейчас не то время, — убеждал его Боря. — Надо вовремя свернуться, понимаешь?

— Чем тебе мои люди мешают? — упрямо твердил свое Эдик.

— Они мешают тем, что они с нами. Все, что прилипает к днищу, мешает движению корабля.

— Ерунда.

— Это не ерунда, Эдик. Если мы вовремя не сориентируемся, нас сомнут, раздавят.

— Это нас-то? Да кто посмеет? Кишка тонка! Да я им всем горло перегрызу.

Боря молчал. Понимал, что на этот раз убеждать Эдика бесполезно. Время изменилось, а Эдик остался тем же, он законсервировался и остался типичным бандитом начала девяностых годов. Для него по-прежнему важны все эти «братовские» понятия, зековские законы и прочая дребедень Он никак не мог понять, что сейчас другое время, совсем другая страна. Даже воры в законе перестраиваются и не думают соблюдать своих воровских законов, время заставляет их жить по-другому. Своим братанам говорят одно, а делают совсем другое. Даже с той же милицией и прокуратурой сейчас все дружат, а Эдик и слышать об этом не желает.

— Что я, крысятник! — каждый раз повышал он голос. — Меня менты в цугундер тягали, парашу заставляли нюхать, а я с ними… Нет, ни за что!

— Эдик, но без них сейчас нельзя. Наших каждый месяц прихватывают, как ты собираешься их вытаскивать и дела в милиции заминать?

— Это твои проблемы.

— Правильно, но кто у нас главный — я или ты?

Вопросы Бори ставили Эдика в тупик, но он упрямился.

— С ментами дел иметь не буду! Это не люди! Это мусор.

— Нет, Эдик, это такие же люди, и так же, как и все, кушать хотят. Понимаешь? И мы должны их со своих рук кормить, пока другие не приручили.

— Корми сам, я не против. Все наши бабки в твоих руках, решай, кому и сколько дать. Но корешиться с ними не буду.

— А мне, значит, можно? Но я же твой человек. А ведь это в вашем блатном мире тоже не по понятиям.

Новый вопрос и новый тупик для Эдика.

— Ты не блатной, — продолжал сопротивление Бешеный, — тебе не западло. Ты даже не сидел. А деловые сейчас везде. И давай закончим этот базар! Все, я ничего больше слышать не хочу!

Найти взаимопонимание с Эдиком было трудно. Со своими блатными корешами он мог здорово подставить всю организацию. И это волновало Борю с каждым днем все больше. Но он знал, что рано или поздно этот вопрос разрешится. Или Эдик всех спалит, или спалится сам — другого не дано.

Боря все больше обрастал связями и нужными людьми. В Москве через друзей познакомился с зампредом Госкомимущества. По всей стране как раз был пик приватизации, почти задаром можно было хапнуть очень даже неплохие заводики с принадлежащими им зданиями и прочим барахлишком. Правда, надо было немного поиграть в демократию — пятьдесят один процент акций бесплатно раздается коллективу, остальные продаются на сторону. Главное, при решении вопроса с захватом того или иного объекта надо обязательно иметь своего директора. А так как Боря через зампреда Госкомимущества мог легко и недорого приватизировать любую контору, директора вмиг становились сговорчивыми. Лучше уж поделиться с теневиками и хоть что-то урвать себе, чем ждать, когда придет чужой дядя и купит тебя со всеми потрохами. После приватизации предприятия акции коллектива быстро выкупались, людей вынуждали продавать их, если они хотят получать зарплату и не вставать в очередь на биржу труда.

Конечно, без инцидентов не обходилось. Шли жалобы в прокуратуру, в Москву. Но к тому времени Боря познакомился с Ильей Григорьевичем Прицкером. Это был лидер одной из самых мощных криминальных группировок города. Прицкер потратил немало сил, энергии и денег, чтобы прокуратуру возглавил его человек — Поруков Георгий Владимирович. Боря помог Прицкеру с приватизацией одного крупного нефтеперерабатывающего комбината. По закону этот комбинат не подлежал приватизации, но на тот период времени любой закон за взятку просто-напросто обходился, и процесс приватизации благополучно катился дальше. Прицкер познакомил Борю с Поруковым.

Боря сразу уловил слабые стороны городского прокурора. Слабохарактерный, любит выпить, боится брать на себя важные решения, откровенный трус. Поруков, словно малый доверчивый ребенок, каждый раз внимательно слушал болтовню Бори о его мощных связях в Госдуме и в самом правительстве. Дескать, в случае чего, он, Боря, ему поможет в любом вопросе. Пыль пускать Боря умел профессионально. Да и по натуре он был азартный игрок, такой же, как и Эдик, и порой он даже сам верил в то, что говорит.

Поруков познакомил Борю с начальником ГУВД. Совсем недавно на эту должность назначили бывшего обэхээсэсника Быстрова Владимира Петровича, присвоили генеральское звание.

Борю представили Владимиру Петровичу как президента самой крупной и мощной строительной компании всего региона. Под патронажем у Эдика была такая компания, и Боря очень быстро убедил совет директоров, чтобы его избрали президентом. Совет директоров не упрямился, пусть будет президентом, лишь бы в финансовые вопросы не совался. Боря прикинул, что годика два-три Быстров в своем кресле просидит — не должны скинуть, — а этого срока ему вполне хватит, чтобы поближе познакомиться со всей милицейской верхушкой.

Главный милиционер строил дачу — большую, добротную. Но генеральской зарплаты на строительство явно не хватало. Боря предложил свои услуги — быстро достроить и в кредит. На каких условиях кредит? Боря вежливо улыбнулся. Он всегда в такие минуты был очень вежлив и корректен. Ерунда, договоримся. Подумаешь, каких-то двести — двести пятьдесят тысяч долларов! Для их строительной корпорации это вообще не деньги, так — мелочь.

Чуть позже Боря познакомился и с мэром города — Ходарьковым Николаем Семеновичем. Тот готовился к новой избирательной кампании и имел все шансы на победу. Боря пообещал мэру подкинуть в его избирком деньжат, ну и, вообще, быть полезным в других вопросах. Мэр дружбу принял. Настроение у Бориса было превосходное, жизнь радовала, а грудь от гордости распирало так, словно перекачанный воздухом дирижабль.

В самый разгар этого победоносного наступления на жизнь случилось ЧП. Конечно же — Эдик! Он сделал такое, что Боря сначала даже не поверил. Но это оказалось правдой.

Как всегда, накачавшись наркотой, Эдик решил лично выяснить отношения с замом начальника РУОПа полковником Субботиным. Накануне тот арестовал целую бригаду боевиков Эдика, человек двадцать. Взяли с поличным при захвате заложника и вымогательстве. Изъяли оружие, две краденые машины и много чего прочего. Некоторых из задержанных сразу раскололи, и те стали давать показания, в том числе и против Эдика. Начались новые аресты, РУОПовская машина закрутилась.

Боря не мог понять Эдика. Вместо того, чтобы заниматься серьезными делами, тот, словно двадцатилетний безбашенный пацан кого-то берет в заложники, вымогает какую-то мелочь. Денег у него не хватает, что ли?! Впрочем, Боря прекрасно понимал, Эдика не переделать, он человек конченый. Ему не деньги нужны, ему нужен адреналин, нужны эти тусовки, «стрелки», разборки, ну и, конечно же, уважение братвы. Для него это тот же наркотический кайф.

Сначала Боря обрадовался, что Субботин арестовал одну из бригад Эдика. Вытаскивать их из тюрьмы он не собирался. Чем быстрее всех пересажают, тем лучше, балласта меньше. Но Эдику, конечно, он этого не говорил, наоборот, качал головой, сочувствовал. Как жаль, что опять кого-то из своих взяли. Эдик кипятился, размахивал руками, шумел, требовал, чтобы Боря нажал на все свои милицейские связи. Боря обещал и целыми днями имитировал бурную работу по спасению братвы, а в конце каждого дня с уставшим лицом говорил Эдику, что ничего не получается, с этим Субботиным ничего не сделать.

Боря, конечно, не просто так ездил по своим милицейским друзьям. Он проводил тонкую работу по выведению из-под огня Эдика и по окончательному уничтожению попавшей на тюремные нары братвы. Боря уже давно решил «слить» в милицию всех ненужных боевиков, оставив только на крайний случай с десяток самых надежных и преданных. И, действительно, зачем они теперь нужны? Прошли те времена, когда на «стрелке» вопрос решался численностью подвалившей команды. Теперь всех этих братанов с успехом заменяют милицейские ребята. Не так капризны, деньгами не избалованы, да и оружие на поражение официально применять имеют полное право.

Теперь мало-мальски важные объекты в хозяйстве Бори с Эдиком охраняла та же милиция. И никакого подполья, никакой криминальщины.

И вот Эдик опять поломал все планы Бори. Сегодня утром Боря узнал, что Эдик собственноручно застрелил полковника милиции Субботина, и все в городе об этом уже знают. Вот уж действительно — «Бешеный»!

Боря несколько минут сидел молча в полной прострации. Он не знал, что делать дальше. Это был конец. Всем известно, что он работает вместе с Эдиком. Шила в мешке не утаишь. А что делает его ближайший партнер по бизнесу? Поднимает руку против законного представителя власти, даже не киллера нанимает, а сам лично разгуливает по городу с автоматом и устраивает стрельбу. Это уже похуже любого беспредела. Это уже не по правилам. Такое не прощается, даже за большие деньги.

Эта новость была словно взрыв противотанковой мины. Пехота и машины проезжают, а стоит гусенице танка наехать — и полный абзац. Мощный ураганный взрыв! И сейчас Боря словно наяву видел летевшие после этого взрыва в разные стороны ошметки… Подорвался Эдик, но Боря оказался рядом. И он еще пока не знает, жив ли он или его тоже накрыло вместе с Эдиком.

Всю свою жизнь Боря был очень практичен и рационален. Если ему легче давались точные науки, он занимался ими, если в нем вдруг просыпался гуманитарий, он моментально перестраивался. То же самое и с институтом, и с кандидатской диссертацией. Нет, конечно, он был упорный, и это упорство очень хорошо сочеталось с умом. Просто он, как в той поговорке, не любил напролом лезть в гору, если ее можно было обойти. Только один-единственный раз в жизни у него появилось сомнение, правильно ли он поступает, обходя гору. Это было во Дворце бракосочетания, когда он одевал своей невесте, ставшей его женой, обручальное кольцо. В ту минуту одна половина мозга думала о Наташе и вовсю посылала импульс ногам, чтобы они как можно быстрее унесли его отсюда, а другая половина, словно огромный замороженный айсберг, давила, нагнетая какое-то коматозное состояние, — родители жены, будущая карьера, слова матери. Да, это был очень выгодный брак по всем расчетам. И все равно что-то тяготило тогда Бориса, не хотелось ему этой свадьбы.

Первое время еще там, в Лондоне, ему казалось, что он забыл Наташу. Он поверил своей маме, что Наташа предала его. Хотя внутреннее чувство и изломанная любовью душа говорили и кричали совсем о другом. Нет, Наташа не могла его предать, она не такая. Но по мере развития отношений с Галей, он убедил себя в правоте маминых слов. Так ему легче было жить, легче оправдать свой поступок. Настоящей правды он знать не хотел, он просто боялся ее.

По приезде в Союз Боря не интересовался судьбой Наташи и каждый раз гнал о ней мысли прочь. Но они упорно лезли в голову. Прошли годы, а он так и не смог освободиться от этих воспоминаний. И неожиданно впервые в жизни Боря понял, что тогда, во Дворце бракосочетания, он совершил большую ошибку. С Наташей в его жизни все было бы по-другому. Не было бы этой черной и безысходной пустоты, которую он испытывал каждый раз, когда добивался очередной жизненной удачи. С Галей не хотелось ни о чем делиться. Хотя столько лет вместе, а она так и осталась для него чужой. Нельзя сказать, что у них с Галей все было плохо. Галя была хорошей женой, прекрасной хозяйкой и любящей матерью его двоих детей. Но не было главного — любви. Словно нанизали мясо на скелет, а когда работа закончилась, мясо повисло бесформенной тушей, скелета-то на самом деле не было. И человека без скелета тоже не получилось — так, какое-то неопределенное амебоподобное создание.

Вечерами Боре абсолютно не хотелось идти домой. Хотя детей он любил, но там была Галя, которая с каждым годом становилась для него все более чужой и далекой. В выходные он тоже старался не бывать дома, находя всевозможные предлоги и ссылаясь на занятость. Он жил только работой, и сам прекрасно осознавал, что живет только наполовину, вторая половина его «я» умерла. Оказывается, не всегда в жизни надо руководствоваться здравой логикой и выгодой, иногда надо поступать, как женщина — глупо, абсурдно, подчиняясь только своему внутреннему голосу.

По поводу Эдика он долго не решался, что предпринять. Это был его друг. Боря и сам не мог понять, почему они так близко сошлись. В чем-то такие разные, а в чем-то так похожие друг на друга. Чувства подсказывали, что надо защитить, заслонить своей спиной Эдика, а математический расчет говорил — сдать, уничтожить. Ведь он наркоман, и психика у него уже деградирует. Это не тот, не вчерашний Эдик. С этим Эдиком можно только погибнуть, но никак не победить. И Боря принял решение. Как всегда обдуманное и хорошо взвешенное.

Они встретились с Крестом поздно вечером. Крест тоже был мрачный, лицо — словно крокодил чуть-чуть пожевал и за несъедобностью выплюнул. Боря сидел за рулем своей машины, молча курил и не спешил начинать разговор. Крест понимал, что разговор у них будет тяжелым.

— Что делать будем, Боря? — первым прервал молчание Крест.

— А ты что предлагаешь?

— Я не знаю. Ты у нас голова, ты и решай. У Эдика совсем крыша едет. Такое отколол, он нас всех спалит! Мента грохнул, и кого — зама начальника РУОПа, совсем охренел!

Крест никогда не говорил об Эдике в таком тоне, тем более с Борей. Со своими пацанами можно было посплетничать, помыть малеха косточки шефу, но никак не с Борей. Они лучшие друзья, и это все знали. Нет, Боря, конечно, не стукач, ни о чем таком Эдику говорить не станет, но может сам своей властью наказать, и очень больно. А раз Крест после всего случившегося говорит так, значит, у него тоже накипело, значит, он тоже не может так дальше жить. И плевать ему на их дружбу, на авторитет Эдика. Как говорят блатные — парниша фраернулся, и за это надо отвечать. Да, один неверный шаг — и все. Какому-нибудь отморозку такой поступок придал бы вес. Но только не главе криминального сообщества. Шеф думать обязан головой, а не тем местом, на котором сидит. Это рядовой отморозок может думать чем угодно, ему простительно. Он, на худой конец, соскочит, и ищите его доблестные сыщики, пока не найдете. Но Эдику с такой легкостью не соскочить, не раствориться. Все равно возьмутся за его друзей, за его ближайшее окружение и так будут трясти, пока из этой кучи Эдик не выпадет. Менты убийства своих не прощают.

— Сегодня по всему городу облавы, — продолжал после минутной паузы Крест. — Руоповцы совсем озверели, даже барыг начали хватать, двоих сегодня так избили, что те готовы были сами в убийстве признаться. Скоро за нас возьмутся, душу вынут, но Эдика заставят сдать. Что делать, Учитель, давай, шевели мозгами!

— Не знаю, — тем же спокойным тоном ответил Боря, продолжая задумчиво смотреть куда-то в окно. Но Крест понял, что Боря уже все знает, он уже принял решение, именно потому и вызвал Креста. Ваня слегка расслабился, успокоился. Сейчас он чувствовал себя словно маленький ребенок рядом с папой, который всегда защитит. Приятное это чувство — несамостоятельность.

— Последнее время Эдика совсем не узнать, — продолжал, словно сам с собой разговаривая, Крест. — Ладно, когда дурь курил. Ее все курят, а вот когда морфий стал колоть, то это все — труба. На таких тяжелых колесах долго не ездят. Год, два — и хана. Султан тоже колоться стал, ты слышишь?

Боря молча кивнул.

— Ну не молчи, скажи что-нибудь! Или ждешь, когда нас за пасть схватят и на нары кинут?! Боря, слышь?!

— Завтра скажешь Эдику, что мы договорились с руоповцами об отступном.

— Он не поверит, — механически ответил Крест, а сам слушал Борю, как верующие слушают любимого проповедника, смакуя, в своей душе каждое сказанное им слово. Крест тоже не сомневался в Боре. Хорошо, когда есть такой, как Учитель, он все знает, все умеет и за все готов отвечать лично. Все-таки Эдик молодец, что нашел Борю. Правильно он в свое время говорил, за такими, как Боря, — будущее. Уж лучше с Борей, чем с Эдиком. По крайней мере, надежно и спокойно. За Эдиком будущего нет, за Эдиком только один цугундер, больше ничего.

— Скажешь ему, что миллион баксов надо подготовить, — не обращая на слова Креста никакого внимания, продолжал Боря. — Потом перед самой встречей дашь ему автомат, но сам не езди.

— Я понял.

— Остальное я беру на себя. Пусть он вдвоем с Султаном едет.

— Хорошо, — снова послушно кивнул головой Крест.

Крест уже прекрасно понял Борю. Эдика придется «слить» ведомству Марголина. А тот, конечно же, его сразу пристрелит, двух мнений быть не может. Субботин был не только его замом, но и другом, и вся братва в городе об этом знала. А Марголин мужик крутой, смерть друга не простит.

Боря тоже все это прекрасно знал, он даже знал, через кого он выйдет на Марголина. Есть в главке один хороший генерал и преданный Борису Николаевичу человек. Он устроит эту встречу. У самого Бори выхода к Марголину не было. Как только того Москва назначила начальником РУОПа, Боря сразу же почувствовал в городе перемены, и лично для себя явно в худшую сторону. Арестовывали не только рядовых братков, но и стали брать крупных авторитетов криминального мира. Даже начальник милицейского главка затаил дыхание, как лихо и резво начал свою деятельность новый руоповец. Половину своих поувольнял, а затем стал пачками арестовывать всех подряд и до отказа забивать тюремные камеры. Прокуратура как могла сопротивлялась, отпускала задержанных, а люди Марголина снова хватали и сажали.

Последний раз, когда Боря был в бане с Поруковым, тот изрядно нажрался водки, — так нажрался, что даже баб молодых и длинноногих не захотел, — и, дыша прямо в лицо Бори перегаром, озабоченно твердил:

— Не знаю, что с этим молодым и ранним делать. Он всех готов пересажать, он почище Ежова будет. Ему только дай волю, и он второй тридцать седьмой год устроит. Боря, даже не знаю… что делать, что делать!

— Ладно, Жора, не волнуйся. Мы его урезоним. Плохо будет работать, мы его снимем. С нами все-таки еще считаются.

Боря говорил, хотя сам прекрасно понимал, что все это не более чем слова. Никто Марголина не снимет, и ничего с ним не поделаешь, остается лишь терпеливо ждать развития событий.

Боря уже давно пытался выйти на Марголина. Через его зама, через зама начальника ГУВД, через самого начальника ГУВД. Но все без толку. Однажды в тесной милицейской компании на презентации одной полумилицейской-полумафиозной охранной фирмы они все-таки встретились. Боря отвел Марголина в сторону, заговорил о чем-то нейтральном. Марголин молчал, слушал. Боря продолжал прощупывать почву и готовить плацдарм для наступления.

— Вы знаете, Владимир Анатольевич, мы, бизнесмены, всегда готовы помочь родной милиции. Многие в ваших кругах почему-то очень плохо о нас думают, а напрасно. Вот, например, наш концерн весь второй этаж вашего главка компьютерами оснастил. Ни копейки не взяли, спонсорская помощь. Три месяца назад ваш начальник лично мне звонил, просил в долг деньжат на зарплату вашим сотрудникам подкинуть. Конечно, мы дали. Понимаем. И вообще, что это у вас за зарплата, Владимир Анатольевич?! Государство явно вас не ценит. Вот у меня, например, есть один интересный проект. Так сказать, совместное предприятие с вашим учреждением. Совместная охрана коммерческих структур и строительство жилья для сотрудников милиции. Вы представляете, жилье для работников милиции по льготным ценам? Звучит? Ну, и бизнесмены, конечно, довольны. Сейчас разве кто-то хочет с бандитами дело иметь? Лучше уж с РУОПом. И зарплату, конечно, можно увеличить. При том все законно, никакого левачества. Подумайте, Владимир Анатольевич, я готов вам представить проект.

— Думаю, Борис Николаевич, у нас с вами не получится.

— Почему? — искренне удивился Боря.

— Потому что я прекрасно знаю обо всей вашей деятельности. Вы сейчас спрятались за спиной этого Бешеного Эдика, но я-то знаю, кто у вас всем заправляет. Вы у нас первый кандидат на приземление. Вашего друга Эдика я в расчет не беру, он уже конченый человек, ему на свободе считанные дни осталось догулять. Я бы вас сейчас, здесь задержал, но пока, к сожалению, фактов маловато. Но вы не беспокойтесь, Субботин вами вплотную занимается, так что нары я вам скоро обещаю. И не надейтесь, — Марголин, глядя своим твердым взглядом в глаза собеседнику, кивнул в сторону своих милицейских коллег, — все эти ваши друзья не помогут. И на Порукова тоже особенно не надейтесь, он не всесилен, над ним еще Генпрокуратура есть.

Боря широко открытыми глазами смотрел на начальника РУОПа и чувствовал себя ужасно неуютно. Ворот рубашки вспотел, а к лицу прилила кровь. Чувство такое, словно его с поличным поймали на карманной краже, и сейчас все с удивлением смотрят на него. Вот он — вор! Кто бы мог подумать! Сам Борис Николаевич Берзин, собственной персоной! А что там у него под респектабельным фраком виднеется, никак грязная арестантская роба?!

Боря почувствовал страх, самый настоящий животный страх. Сейчас, глядя в серые и твердые глаза Марголина, Борис понял, что тот действительно посадит его. Была в этих глазах какая-то несокрушимая сила и мощь, против которой не устоять. Это как мощная волна, а ты в открытом океане на прохудившейся лодчонке. И берега не видно — кричи не кричи, все равно никто не поможет. Так и Боря сейчас стоял и смущенно прятал глаза от жесткого взгляда собеседника. А ведь, действительно, стоит ему, Боре Берзину, сесть в тюрьму, никто не поможет. Ни Крест, ни Поруков, ни все эти милицейские начальники. Деньги хапать они, конечно, мастера, а как только жареным запахнет, сразу в кусты. Тем более если это жареное Марголин готовить будет. Такой запросто всем бошки поотворачивает — и своим, и чужим.

Боря хорошо запомнил ту их случайную встречу. Ужасно неприятное ощущение на целую неделю. Он еще больше законспирировался и замаскировался. Приказы отдавал и действовал только через самых надежных и верных людей. Но он прекрасно понимал, что это все полумеры, Марголин его возьмет — не сегодня, так завтра.

Боря даже уже представил себя в тюремной камере. По бокам узкого каменного мешка нары в два ряда, маленькое, забранное крепкой решеткой под самым потолком окошечко. А кругом урки, такие колоритные мужики в наколках, вроде Креста. Они с любопытством смотрят на новичка и прикидывают, кто из них будет первый эту овцу по полной программе сношать. А ведь будут, как пить дать будут, и унижать, и бить будут, и шестерить заставят. Они за это даже лишнюю пайку получат или еще какие-нибудь послабления от тюремной администрации. Марголин постарается и получит от Бори все, что захочет.

С того дня Борис чувствовал себя как-то неважно. Вроде бы здоров и температуры нет, а все тело и особенно голову предгриппозная хандра ломает. Так с этой хандрой и жил.

На этот раз Боря хорошо просчитал Марголина. Убийство Субботина он никому не спустит. И тот, кто станет у него на пути, — уже потенциальный покойник. И неважно, в каком он чине и какую должность занимает — хоть начальник ГУВД или прокурор города. Противостояние бес полезно. Еще Боря знал наверняка, что Эдика Марголин брать не будет, он ему нужен только мертвый. Поэтому Боря и поехал к одному знакомому генералу, чтобы договориться об этой встрече. Или Эдик Марголина, или Марголин Эдика. Скорее всего второе, подумал Боря. Впрочем, первый вариант его тоже устраивал.

О физическом устранении начальника РУОПа Боря тоже думал, и не раз. Преимущество одно — с новым руководством можно будет договориться и по-тихому все поделить А если новый начальник тоже будет несговорчивый, вроде Марголина или Субботина? И на Борю объявят самую настоящую охоту — с загоном, с флажками, стрелками? Тогда это не выход. Здесь надо действовать наверняка. Нет, киллер делу не поможет, решил Боря. Надо что-то другое придумать. Подворачивается Эдик. А если Эдик с ним не справится, то, значит, не судьба. Значит, надо менять тактику или сматывать за рубеж. По крайней мере, за Эдика Марголин должен быть Боре благодарён, а стало быть, какое-то время можно будет продержаться на плаву.

Сейчас очень модно руководить из-за бугра. Модно, да не слишком удобно. Без тебя все эти шустряки таких дров наломать могут, что только держись!

В тот же день Боря встретился с Эдиком. Они сидели в одном из ресторанов, ели. Эдик уже полностью отошел от наркотической дури прошедших суток и сейчас был опустошенным и каким-то ватным. Глаза смотрели равнодушно и устало. Боря не стал читать ему мораль — бесполезно. Сам должен все прекрасно понимать. И он, по- видимому, понимал, потому что сразу же спросил Борю:

— Слышь, что делать-то, а?

— Надо было раньше думать, что делать.

— Ладно, брось. Выкрутимся. Подумаешь, мусора завалил! Каждый год их вон сколько мочат. Да и передозировка у меня была, понимаешь? Иначе я бы к нему не поехал. Нужны мне эти разборки!

— Надо закрывать вопрос с Марголиным.

— Я понимаю, но как? Этот хрен вроде бы его дружком был.

— Был.

— Ну?

— Деньги готовь.

— Да брось, он не возьмет. Марголин не берет, это вся ментовка знает.

Боря чуть дольше и с нажимом посмотрел на своего друга. Эдик нахмурился и спросил:

— Неужели возьмет?

— У тебя просто другого выхода нет.

— Может, соскочить на пару месяцев куда-нибудь, ну на год, на два. Есть у меня одно хорошее местечко в Азербайджане, хрен кто найдет.

Боря отрицательно покачал головой и жестко сказал:

— Ты соскочишь, а нас всех передавят. Как тараканов передавят.

— Да-а, — нахмурился Эдик.

— Я уже договорился о встрече. Марголин один приедет.

Эдик удивленно вскинул на Борю глаза:

— Он согласился со мной встретиться?!

— Да! И если ему хорошо заплатить, то, возможно, все обойдется.

— Ты думаешь, это не подстава?

— Его предупредили, что если с тобой что-то случится, то в один из поездов в метро будет заложена бомба. И взрывы будут греметь каждый день. Они не дураки, они все понимают. Нет, подставы никакой не будет, не волнуйся. Я отвечаю.

— И ты думаешь, он возьмет?

— Смотря сколько дать, — философски протянул Боря. — Если тысячу, или десять, или даже сто, то, возможно, и не возьмет, а вот если миллион долларов предложить! Не знаю, не знаю, но в таких вопросах деньгами не щекотать, а глушить надо.

— Миллион? А не круто? Они таких бабок никогда и не видели. Жалко миллиона-то, а, Боря?

— А вот ты с ним и поторгуйся, может, штукой отмажешься. Я, к сожалению, сумму назначить не могу.

— Ладно. Ну, а если он борзеть начнет?

— Думай сам. Сам вляпался, сам и решай свою проблему. Я, что мог, для тебя сделал.

— Может, вместе поедем, а, Боря? Ты с ним и переговоришь. Извинишься за меня. Скажешь, парень с костылей съехал. Ну, с кем не бывает?

— Нет, Эдик, он хочет тебя видеть. В этом вопросе тебе никто не поможет. Если хочешь, возьми с собой Султана, но больше никого. Он один будет. И пойми ты, в открытую воевать мы с ними не можем.

— Да я знаю, — с досадой махнул рукой Эдик. — Ладно, разберемся.

Эдик встал, подал руку Боре и направился к выходу. Разговор с Борей ему не понравился. Вроде бы все нормально и правильно, но что-то не так. Что именно, Эдик пока не мог сказать, туман от вчерашней передозировки мешал сосредоточиться. Состояние у него сейчас было хреновое. Ему плевать, с кем встречаться — с Марголиным, с чертом или с самим Господом Богом! Сперва надо уколоться и чуточку забыться. Привести тело и душу в норму, тогда можно и на встречу ехать с этим ментом.

Последний год жизни Эдика чем-то напоминал быстро летящий паровоз, машинист которого знает, что где то там впереди совсем близко кончаются рельсы. Эдик и был этим машинистом. Он разогнал поезд, а теперь не знал, как остановиться, понимал, что это конец. Рельсы скоро кончатся.

Наркотики убивали его. Он это осознавал, но сделать ничего уже не мог. Иногда он не кололся целую неделю, держался, но жуткие ломки наконец побеждали его волю, и он дрожащей рукой вскрывал ампулу и торопливо вгонял себе в вену живительную влагу, улетая на несколько часов из этого грязного и противного мира. Когда он снова возвращался, краешком смутного сознания понимал, что так дальше нельзя, — надо или лечиться, или что-то делать. Но он все еще не хотел признавать в себе наркомана, не хотел сдаваться.

В его личной жизни появилась женщина, которую он полюбил. Она была чуть помладше его, с двумя детьми. И она заботилась о нем, как родная мама. Ей, не как другим бабам, ничего от него не было нужно — ни денег, ни загородных домов, ни фирменных тачек… Ей был нужен только он — Эдик, ее дети и тихий семейный покой. Когда Эдик бывал у нее, он менялся, его словно фильтровали и отстирывали. Вся его человеческая субстанция полностью переходила в иное качество. И он становился нормальным человеком, у которого не было ничего общего с тем, кому еще в первую ходку на зону дали кличку — Бешеный. Эдик на полном серьезе собирался завязать, жениться и зажить тихой семейной жизнью. Но братва и наркота никак не отпускали его в тот чистый и светлый мир. С братвой, ладно, еще как-то можно было справиться, послать подальше: спекся их Эдик, все, нет его больше — бери шинель и иди домой. А вот с наркотой было все не так просто. Наркота не отпускала. И он это понимал. Из-за нее он и полез на разборку к Субботину. Этот милиционер виделся ему источником всех его бед и несчастий. Когда непоправимое случилось, Эдик даже сам удивился, что убил его. Если бы не наркотическая дурь в мозгах, он бы этого никогда не сделал.

Эдик вместе с Султаном ехал за город на встречу к Марголину. Сам вести машину он не мог, все тело после вчерашнего было расслабленным, вялым. Султан, наоборот, — бодр и весел; накануне вкатил себе кубик и поэтому был в приподнятом настроении.

— Зачем этому мусору столько денег? — всю дорогу повторял он. — Лучше его грохнуть, и деньги целы будут.

— Заткнись, — оборвал его Эдик и снова погрузился в свои невеселые мысли.

У него под сиденьем лежал короткоствольный автомат «калашникова». В последнюю минуту Крест притащил, сунул Эдику, крепко пожал руку и шепнул:

— Ну, с Богом! А это так, на всякий случай.

Он кивнул на автомат. Эдик взял «калашников» и сунул под сиденье джипа. Если сейчас гаишники остановят и вздумают обыскать тачку, он их сразу порешит. У него «стрелка» с самим начальником РУОПа, а не с какой-то там шантрапой. И опаздывать на нее нельзя. На любую другую можно, ведь он же — Бешеный, а на эту нельзя. Да, с Марголиным надо решить вопрос, любыми деньгами закрыть его. И все, завязать со всем этим. Иначе рельсы точно кончатся.

Они приехали немного раньше назначенного времени, но сразу же увидели черную «Волгу».

— Похоже, этот мусор уже нас ждет? — вглядываясь вперед, сказал Султан.

Эдик осмотрелся. Широкая развилка дороги, с одной стороны лес, с другой огромное поле — идеальное место для разборок. Для крутых разборок — со стрельбой и поножовщиной. Здесь никто тебе не помешает.

Из «Волги» вышел высокий и крупный мужчина. Так и есть, он — Марголин. Подошел ближе. Руку не протянул и даже не поздоровался, лишь хмуро посмотрел на Эдика и кивнул в сторону:

— Давай вон туда отъедем.

И, не дожидаясь ответа, молча развернулся и пошел обратно к своей машине. В «Волге» он был один — действительно, не обманул, засадой здесь явно не пахло. Джип направился следом за «Волгой», которая неуклюже сползла с дороги и углубилась в лес. Метров через сто остановилась. Эдик с Султаном вышли из джипа и двинулись навстречу Марголину. Тот стоял, широко расставив ноги, рядом с водительской дверцей «Волги» и с прищуром следил за своими противниками.

— Начальник, ты уж извини насчет того мужика, так получилось, — проговорил Эдик. — Я не хотел, ей-богу. Мы заплатим, сколько ты хочешь. Миллион наличными зеленью устроит?

Марголин молчал, все мышцы его лица были напряжены, сразу видно, он с трудом сдерживает себя. Это выражение лица не понравилось Эдику. С таким лицом на мировую не идут.

— Ну чего, начальник, в молчанку играть будем? — снова неторопливо спросил Эдик.

— Ты зачем его с собой взял? — кивнул в сторону Султана Марголин.

— Он мой водила, а что?

— А без водителя не можешь? Тебе же сказали, один приезжай.

— Да ладно, чего там. Если хочешь, я его отправлю.

— Не надо, — остановил Марголин, — я его сам от правлю…

И в ту же самую секунду в руке начальника РУОПа мелькнул пистолет, сразу же прогрохотал выстрел. Эдик даже понять ничего не успел, лишь увидел лежащего рядом Султана с дыркой в голове и растекающейся по лбу кровью. Дуло пистолета Марголина смотрело прямо в лицо Эдику. Эдик сделал шаг назад, затем второй.

— Ну, ты даешь, парень, — зло скривился Эдик. — Мне сказали, что по-хорошему будем разговаривать, а ты…

— А я не хочу по-хорошему.

Марголин опустил пистолет и пристально посмотрел на Эдика. Этот взгляд давил и вносил в душу смятение. Пальцы мелко задрожали, Эдику впервые в жизни стало страшно. Но Марголин не стрелял, а чего-то ждал.

Эдик все дальше пятился к своему джипу, туда, где он оставил под сиденьем автомат. Крест умница, знал, что делает, мелькнуло у него в голове. Нет, никогда нельзя доверять ментам. Боря не прав. Боря! И тут Эдик вспомнил выражение лица Берзина и его голос, когда тот говорил о необходимости этой встречи. Эдика тогда что-то насторожило, какое-то нехорошее предчувствие. Теперь он понял, что именно. Боря все прекрасно знал. Никаких мирных переговоров не будет, будет убийство. Вот только, кто кого? Для Султана, правда, уже все закончилось, вон лежит, отдыхает себе на травке с дыркой в голове. Ему теперь на все наплевать. А вот Эдику надо добраться до автомата, во что бы то ни стало надо добраться. И хорошенько полоснуть этого мусора очередью. Как и его дружка, зама. Чтобы тоже знал, с кем дело имеет. А Боря — сука!

— Иди, не бойся, — услышал Эдик голос Марголина, — бери, что там у тебя.

Эдик метнулся к пассажирской дверце и одним рывком выхватил автомат. Марголин не стрелял, а мог бы, мишень была отличная. Эдик, полный азарта предстоящей схватки, улыбнулся. Он, так и быть, пожалеет милиционера, сразу прикончит, не будет мучить.

Эдик выглянул из-за колеса джипа и хотел уже послать в сторону «Волги» очередь, но Марголина там не увидел.

— Начальник, ты куда спрятался? — громко прокричал Эдик, но из-за укрытия не высовывался.

— Эй, я здесь, — раздалось откуда-то сбоку, и в тот же миг пуля просвистела совсем рядом, гулко пробила металл иномарки.

Эдик быстро переместился на другую сторону и тоже выстрелил в ответ. «В прятки поиграть вздумал, — цедил он сквозь зубы, — ну давай, поиграем, начальник! Не хочешь, значит, по-хорошему, давай будем говорить по плохому…» Слова застряли в горле, грудь сдавило словно огненными клещами, — пуля прошла навылет. Эдик лихорадочно дернулся в сторону, держа автомат в одной руке и яростно посылая очередь туда, откуда стрелял Марголин. Еще одна пуля обожгла плечо… Сознание Эдика поплыло. Третья пуля попала в голову. Жуткая и невыносимая боль, а затем — пустота… Рельсы кончились, поезд летел в бездну. Последнее, что прошептал Эдик, было: «Жизнь — дерьмо!». Глаза на окровавленном лице закатились, и он затих, теперь уже навсегда.

Марголин осторожно приблизился к нему, держа перед собой пистолет. Долго смотрел на мертвое лицо Эдика. Потом убрал «стечкина» в наплечную кобуру и направился к «Волге». Он остался доволен этой встречей, чувство мести вперемешку с клокотавшей в душе злостью наконец-то нашло разрядку. Теперь нервишки немного успокоятся, и на душе действительно станет полегче. А стрелять он все-таки стал хуже, механически отметил про себя Марголин. Целый год уже в тире не был. Там, в Афгане, он стрелял гораздо лучше. Правда, сколько лет с тех пор прошло, почти семнадцать.

Начальник РУОПа сел в «Волгу», включил рацию:

— Дежурный, это Марголин на связи, срочно свяжись с ребятами из Приозерского РОВД и сообщи им, что на шестьдесят втором километре Приозерского шоссе два трупа. Двое бандитов совершили нападение на работника милиции, у одного из них автомат. Пусть выезжает дежурная группа, в общем, там разберутся, а я к себе, в управление.

Марголин запустил двигатель и, объехав сиротливо стоявший джип, двинулся обратно в сторону шоссе. Со стороны леса по-прежнему было слышно пение птиц. Они щебетали так красиво и задорно, словно радовались наступлению долгожданной весны…

* * *

Боря ничуть не удивился такому исходу событий. Наоборот, даже вздохнул с облегчением. Теперь вся тайная фирма Эдика находится в его руках, легче будет руководить и решать сложные вопросы, мешать ему уже некому.

Боря очень быстро сократил численность своей нелегальной военизированной структуры. Уволил больше ста человек, оставив два десятка послушных головорезов и с пяток киллеров. Последние всегда нужны, пока время смутное и тревожное. Все остальные вакансии заполнил обычными крепкими парнями из собственных охранных структур. Некоторые братки бухтели и очень громко проявляли свое недовольство:

— Непонятуха! Бешеный всегда нас прикрывал. Дайте хоть денег! Где общак?! Там столько бабок было!

— Идиоты! — кричал на них Крест. — Надо срочно соскочить, иначе всех нас менты загасят. Так же, как и Бешеного!

— Ладно, ты нам тут не вкручивай, бабки гони!

Крест посмотрел на одного из самых неугомонных парней.

— Бабки, значит, любишь?! — угрожающе двинулся к нему Крест. — Голос на меня повышаешь, паскуда!.. На, получай!

И Крест вонзил ему в сердце по самую рукоятку нож. Парень вздрогнул, вытянулся лицом, затем обмяк и грузно повалился на пол. Руки у Креста были в крови, а глаза злобно сверкали. Он обвел взглядом притихших и вмиг присмиревших братков:

— Ну что, есть еще кто-то недовольный?!. Нет?.. Тогда слушайте меня — сматывайтесь, пока не поздно! Как здесь все уляжется, я дам знать. Все, базар окончен!

И братва разбежалась кто куда. Но спокойнее Боре от этого не стало. Он словно кожей чувствовал, что за ним идет охота. Всех мало-мальски известных авторитетов Марголин хоть один разок, но в тюремную камеру сажал, а вот Боря все как-то ускользал. Хотя фактов против него уже было собрано предостаточно. И подпольные спиртные заводы, и контрабанда, и ворованные кредиты, и дутые финансовые пирамиды. В общей сложности лет на десять запросто потянет. А если еще докажут и заказные убийства, то тогда, вообще, дело труба. Жаль, выборы мэра только через полгода. А так бы мэр помог, утихомирил этого Марголина. Но сейчас он очень осторожен, никаких лишних движений, которые могли бы его скомпрометировать. И убирать Марголина он не будет. Слишком уж популярен новый начальник РУОПа и в народе, и в милицейском главке. Нет, сейчас его никто снимать не будет. А уж после выборов мэр подсуетится. Лично поедет в Москву и будет разговаривать с министром. Боря так и поставил ему свое условие — денег на предвыборную кампанию даст и дружный хор в поддержку на телевидении и в газетах устроит в обмен на Марголина.

Но опять случилось все не так, как планировал Борис Николаевич. Жизнь опять вносила свои жесткие и суровые коррективы. Марголин оказался проворней.

Однажды утром к загородному особняку, где жил Берзин, подкатили штук пять легковушек и один микроавтобус. Оттуда с шумом высыпали десятка два ребят в зеленых пятнистых камуфляжах и черных масках на лицах. Чем-то эти маски напоминали наряд средневековых палачей. Боря очень удивился этим гостям и в то же время сильно перепугался. Внутри все заныло, подскочило давление. Откуда они могли узнать? Вот уже целый месяц он не вылезает с этой дачи и почти никто в городе не знает, где он. Значит, кто-то скурвился, кто-то предал, заложил. Охрана у Бори была человек десять, почти у всех тоже автоматическое оружие. С каким трудом Боря выбил это разрешение через Москву для своей личной службы безопасности.

При виде ребят в масках из спецотряда быстрого реагирования дачные охранники тоже слегка дрогнули. Воевать с милицией дело малоприятное, да они и не для этого подряжались.

Боря быстро стал звонить Порукову. На работе его не было, секретарша что-то сказала о плохом самочувствии Георгия Владимировича и о том, что он в больнице. «Опять в запой Жора ушел», — зло подумал про себя Боря и быстро стал набирать домашний номер главы городской прокуратуры. Но и дома его не оказалось. «Неужели действительно в больнице?» — Боря набрал номер приемной начальника ГУВД Быстрова Владимира Петровича. Тот был на совещании. Остается звонить только адвокату.

А снизу уже слышались чьи-то истошные крики и глухие удары. Собровцы быстро оккупировали дом и клали лицом вниз местную охрану. Особо упрямых и непонятливых приходилось пинками укладывать на пол и разоружать. Те не привыкли к подобному обращению и попытались было качать права, но их быстро смяли. Ребята в СОБРе все молодые, горячие, да и власть на их стороне. Во время захвата им обычно все разрешается, только не надо палить без причины. А уж пнуть лежачего задержанного, чтоб знали, кто тут главный, — сам Бог велел. Потом начальство подъедет, оно пусть и извиняется, если кого по ошибке в общую кучу на пол. А кого в кутузку, такому можно и еще раз поддать, чтоб не вякал и знал, с кем дело имеет.

Марголин быстро поднялся мимо своих ребят на второй этаж. Поверх белой рубашки с галстуком на нем был бронежилет, в руках пистолет. Боря стоял лицом к стене, ноги широко расставлены, руки уперлись в шкаф. Его уже обыскали. С ним обошлись мягче, бить не стали.

— Здравствуйте, Борис Николаевич, — сказал Марголин, когда кто-то из его помощников велел Берзину повернуться.

Боря с выражением удивления на лице уставился на начальника РУОПа.,

— Что все это значит? — попытался с накатом проговорить Боря, но его голос дал трещину. Наката и возмущения не получилось.

Марголин сел в кресло, достал какие-то бумаги, положил их на журнальный столик и очень спокойно произнес:

— Вот постановление прокурора о вашем аресте.

— Поруков подписал? — удивленно округлил глаза Боря.

— Ну, вы о себе высокого мнения, Борис Николаевич, слишком круто берете. Зачем Георгия Владимировича беспокоить, у него четыре зама, один из них и дал санкцию на ваш арест.

— Но это произвол!

— Никакого произвола, Борис Николаевич, уголовное дело уже против вас возбуждено, целый букет статей. Завтра следователь вас с ними познакомит. А сейчас прошу на выход, камера в следственном изоляторе для вас уже подготовлена, так что сегодня отдохнете, отоспитесь, подумаете, а завтра с новыми силами к следователю на допрос.

Боря наконец взял себя в руки. Усмехнулся. Он все равно прорвется, он такой.

— Ну, ты шустрый мужик, Владимир Анатольевич, не ожидал.

— А ты как думал, Борис Николаевич? — в тон ему ответил начальник РУОПа.

— Если из органов тебя попрут, то приходи ко мне, я тебя к себе на работу возьму, мне такие парни, как ты, нужны. Заплачу хорошо, не обижу.

— Спасибо за предложение, Борис Николаевич, но я, знаешь, хочу еще здесь поработать. Меня эта работа устраивает.

— Ну, в жизни всякое бывает, всякие там выборы мэров, смена милицейского руководства…

— Ничего, меня это не пугает. Мы еще поработаем. И с тобой тоже поработаем, только по разные стороны баррикад.

— Напрасно ты так. Я с тобой по-хорошему, а ты…

— Ладно, хватит демагогию разводить, пошли на выход, а то казенный ужин не получишь.

То, что Боря представлял себе столько раз в воображении, сейчас повторилось точь-в-точь наяву. Маленькая грязная серая камера — метров восемь, не больше. Четверо нар в два ряда, в углу параша и старый, с намеком на белый цвет, умывальник. И три пары злобных тупых глаз, которые, как по команде, уставились на вошедшего. Кошмар, который неотступно мучил его последние два месяца, становился явью.

— Тебя за что сюда, мужик? — спросил новенького голос снизу со стороны окна.

— Не знаю, завтра скажут.

— А чего тебя не в тюрягу, опасный, что ли?

— Это ты у них спроси, я ведь тебе не прокурор.

Арестант усмехнулся:

— А ты шустрый малый! Рожа культурная, а бакланишь, словно здешний.

— Да нет, ребята, я здесь впервой. Так сказать, первая ходка.

— Ну, тогда проходи, располагайся, «первая ходка». Твое место там наверху будет.

Местные урки приняли его вполне нормально. Впрочем, уркой был только один, тот, который первый завел разговор с Борей. Двое других — так себе, по воровским понятиям — мелочь, фармазонщики. Один директор СП, сбежавший от кредиторов, второй — профессиональный мошенник, кидальщик с авторынка. Лишь третий постоялец камеры считался более-менее авторитетным по воровским понятиям человеком. Первая судимость за грабеж, вторая за квартирную кражу, и вот третий раз — снова за кражу. Воровал, конечно, не один, но дружков своих не сдавал и крепко держал оборону, — ничего не помню и никого не знаю.

Боря очень быстро понял, что все трое сокамерников обычные стукачи и подсадные утки. Марголин здорово постарался, таких разных людей завербовал. Но Боря для них оказался крепким орешком. Хандра быстро кончилась, и он взял себя в руки. Каждое утро делал зарядку, отжимался от пола. Сокамерники смотрели на него как на придурка.

— Наш Боря совсем умом поехал, — сказал автомобильный кидала, глядя на потуги нового арестанта.

Но Боря не обращал на них никакого внимания. Каждый из трех сокамерников уже в который раз пытался по-свойски «подъехать» к нему и разговорить. Узнать, что к чему и почему. Но Боря каждый раз откровенно нес всякую ахинею. Со стукачами Марголин явно просчитался.

Шли дни — тяжелые, тошнотворные, утомительно длинные. Утром подъем, завтрак, затем получасовая прогулка, обед, допрос, ужин и отбой. Вид камеры утомлял и сильно расшатывал нервную систему. В лучшем случае можно было урвать старый номер газеты за позавчерашний день, словно здесь, в следственном изоляторе, жили с двухдневным опозданием. Но Боря жадно читал эту газету впервые в жизни от корки до корки и даже по два раза. По-другому убить время было просто невозможно.

Он почти каждый день встречался со своим адвокатом. Старый еврей заверял его, что вот-вот все решится и его выпустят на свободу под подписку и под залог. В прессе уже вовсю ругали бездарную милицию и горой защищали видного и прогрессивного бизнесмена, президента самой мощной строительной корпорации всего региона. Но пока ничего не помогало.

Поруков действительно оказался в злополучный день ареста Бориса Николаевича в больнице. С ним приключилась какая-то странная история. Прямо на даче его поколотили хулиганы. Подробностей адвокат не знал. И Порукову было сейчас не до Бори. Быстров тоже помочь ничем не мог. Оперативную разработку вело РУОП, в Москве дело на контроле стоит, да и фактов предостаточно. Хотя, с другой стороны, Быстрова понять было можно. Время не то что раньше, при коммунистах. Одного звонка по партийной «вертушке» было достаточно, чтобы человека посадить или, наоборот, отпустить с миром. Все решалось быстро, а главное — тихо, среди своих. Партийный секретарь сказал так — значит, будет так, сказал иначе — значит, будет иначе. И будь ты хоть трижды прокурор или глава РУОПа, все равно ничего не изменишь, закон не для всех одинаков, для одних по книжке — УК РСФСР, а для других — по телефону. Впрочем, тогда никаких РУОПов не было, не было и демократии, и этих шустрых газетных щелкоперов. Хотя, конечно, все они были, но как-то уж слишком тихо и послушно себя вели. Если бы не Михаил Сергеевич со своей перестройкой… А его ругают! Ведь мужик такого наворочал, весь пролетарско-большевистский составчик под откос пустил. Пустил так грамотно и нежно, что многие пассажиры первого класса даже ничего не заметили. Полетели всей кучей в пропасть. Правда, кое-кто успел вовремя выскочить и запрыгнуть в другой состав…

Завязни Быстров в Бориной истории — с сегодняшней гласностью и должность не поможет. Подумаешь, начальник милицейского главка крупного города! Сейчас министры и генеральные прокуроры не только с работы слетают, в тюрьму запросто садятся. Взять тот же путч девяносто первого года, или, как его там, — Государственный комитет по чрезвычайному положению?! Так весь этот Госкомитет потом в полном составе в Лефортово поехал, на передышку. А могла запросто и другая, победившая сторона туда поехать, если бы слабину дала. Сейчас время непонятное, ни один должностной стул, даже самый высокий, никаких гарантий благополучия своему владельцу не даст. Сегодня ты на царском троне восседаешь, а завтра в Лефортово на нарах кукуешь. Так что голова Быстрова может очень быстро слететь. Да и нового начальника РУОПа в их милицейской среде сильно побаиваются. Мужик не только крутой, но и с мощными московскими связями. О него уже многие зубы сломали, в том числе и двое местных генералов, оба зама Быстрова, — они по милости Марголина так на пенсию вылетели, словно пробка из шампанского.

Вообще-то сейчас Владимир Петрович жалел, что связался с этим самым президентом стройкорпорации. Кто же его с ним тогда познакомил? Кажется, Поруков? Они там в прокуратуре тоже все давно прогнили. Хотя Поруков тихий и мирный пьяница, а тоже туда же. Всех тянет к денежным и криминальным, словно медом они намазанные.

Владимир Петрович сидел в своем большом кабинете и уже в который раз вытирал выступающую на лбу испарину. Только что от него ушел этот хитрозадый адвокат. Этот израильский агрессор. Видятся они всего в третий раз, а ведет себя этот адвокат так, словно ему все по гроб жизни обязаны. Про дачу, конечно, не намекал, но наверняка знает, старый черт, все знает. Они с самого начала с этой дачей его повязали, а потом держали беспроцентным кредитом. Это, конечно, не взятка, но ведь без процентов! А почему кредит и без процентов? Почему это с него, с генерала Быстрова, процентов не берут? И почему это он, генерал Быстров, берет в долг деньги у организованной преступности? И капельки пота снова выступили на лбу Владимира Петровича. Да, если до министра докатится, будет не отмазаться, запросто загреметь можно. И хорошо еще, если на пенсию! Правда, сам министр тоже красиво живет, и дача у него под Москвой не на шести сотках стоит. Но на то он и министр. Ему-то все можно, с него спросить некому, не считая президента. А уж президенту он всегда что-нибудь да втюхает. Тут, как в армии, кто старше по званию, тот и прав. Поэтому приходится подчиняться и копать яму от забора и до обеда. Ничего не поделаешь, такова специфика.

Владимир Петрович снова вытер платком лоб и подумал, что от дачи лучше побыстрее избавиться, иначе точно в коррупции обвинят. А если такое обвинение повиснет, то такие, как Марголин, быстро за это зацепятся. И все раскрутят — до суда могут дело довести. Тогда вся жизнь насмарку, а детям какой позор! Нет, при коммунистах было проще. Конечно, воровали, всякое бывало. Но членов бюро обкома не позорили, в тюрьмы не сажали. На худой конец всегда можно было приехать в обком, к первому, как к папе родному. Броситься в ножки и во всем покаяться. Он-то уж простит, не будет сор из избы выносить. В худшем случае выгонит и партбилет заставит выложить.

Владимир Петрович уже окончательно и твердо принял решение. Завтра же идет к генеральному директору той самой строительной корпорации и отдает дачу в качестве погашения кредита. Пусть забирают, черт с ней! Нервы дороже. Да и надо будет с другими бизнесменами дела тоже закрывать, хватит. Лучше уж спокойно и побыстрей на пенсию убраться, а там хоть трава не расти. Тогда ему Марголин будет уже не так страшен. С пенсионера спрос маленький. Это там, в Японии, спустя десятки лет достают постаревших и подряхлевших бывших президентов, обвиняют в коррупции и отправляют в тюрьму. В России, слава Богу, до этого пока не дошло.

* * *

Берзин продолжал сидеть, а следствие, словно набирающий обороты тяжелый маховик, продолжало раскручиваться. Правда, у следственной бригады из шести человек не все шло так гладко. Там, на свободе, оставался Крест, и он-то уж вовремя обработал всех нужных свидетелей.

Крест оказался гораздо умней и надежней, чем думал о нем Боря. Впрочем, у Креста тоже не было иного выхода, как вытаскивать Борю. Погибнет шеф, и все остальные тоже пойдут на дно. Очень быстро пойдут на дно. Уж с Крестом Марголину справиться — пару раз плюнуть.

Большая надежда у Бори была на Порукова. У того выбора не было, в отличие от Быстрова, по рукам и ногам был повязан. Адвокат растолкал врачей, не пускающих его в комнату больного, и велел Порукову срочно звонить своему заму, пусть урезонит следствие. И Поруков начал звонить, начал кричать, требовать. Он шумел, хотя сам прекрасно понимал, что помочь в настоящее время Боре он ничем не сможет. Слишком много фактов — жареных и острых, словно кавказская приправа из жгучего красного перца. И он, прокурор города, тоже не Бог. Сколько кругом глаз и шпионов! Единственное, что он сможет сделать, — не продлевать следствию сроки, ну и еще как следует терроризировать начальника следственной бригады и начальника следственного управления. Уж процессуальных нарушений в их работе можно накопать предостаточно. И на самих, в случае чего, уголовное дело возбудить…

Когда Боря услышал от адвоката последние новости, лицо его посерело. Нет, три месяца он здесь находиться не намерен. Да он просто не вынесет этих тюремных условий. Вон, в зеркало смотрит и уже себя не узнает. А всего месяц прошел! Но адвокат его успокаивал, уговаривал. Все будет хорошо, чего-нибудь придумаем. Надо потерпеть.

— Ну, может, меня в другую камеру? — с мольбой в голосе спросил Боря. — Мы же для наших в свое время и отдельные камеры выбивали, и финскую сантехнику туда ставили, и кожаный диван, и цветные телевизоры, и баб даже с воли приводили. А что, для меня не получается?

— Вот именно, для вас, Борис Николаевич, никак, — убаюкивающе увещевал адвокат, — потому что это — ВЫ, а не какая-то мелкая шушера. С Марголиным в милиции сейчас никто связываться не хочет, все боятся. Сами знаете, какой сейчас трусливый народец пошел! Других, рядовых, я бы в шесть секунд на подписку вызволил! А вот вас, Борис Николаевич, сам Марголин опекает, лично за всем следит.

Прошел еще один месяц, и Боря нутром почувствовал, что ситуация стала гораздо хуже. Прижал хвост и Поруков. Слишком много накопали следователи. Адвокат тоже уже пел по-другому.

— Суда, конечно, нам, Борис Николаевич, не избежать. Но с судьей мы договоримся. Самые тяжелые статьи он отметет, но вот от других будет не избавиться. Лет на пять придется договариваться.

Боря угрюмо молчал.

— Я делаю все, что можно, — продолжал бархатным тоном адвокат, — но эти следователи словно сговорились, черт бы их побрал! Ну кто мог знать, что так все получится.

— Дайте им больше денег, — глухо произнес арестант.

— Да и так уж больше миллиона долларов потратили! Я уже любые суммы предлагаю. Всех на уши поставили. Если бы не этот Марголин, давно бы дело замяли. Он просто заноза!

— Жаль, что его тогда Эдик не грохнул, — задумчиво пробормотал Борис.

— Что вы сказали?

— Да нет, я так.

— Не беспокойтесь, Борис Николаевич, мы все работаем, мы сутками только о вас и думаем.

Настроение у Бори было поганое. Он понимал, что теперь ему отсюда не вырваться. Никакие связи не помогут. И все из-за какого-то вшивого Марголина. Ну кто бы мог подумать! Боря молча сидел и абсолютно не слышал своего адвоката. Сейчас ему почему-то вспомнилось прошлое. Наташа. И теплая волна разлилась по всему его телу…

Глава двенадцатая

1989–1997 годы. Наташа

После похорон Вячеслава Ивановича Наташа снова уехала обратно во Францию. Здесь, в России, из близких ей людей, кроме матери-алкоголички, у нее никого не осталось.

С матерью отношения совсем испортились. Каждый раз, встречаясь с ней, Наташа чувствовала, что они стали друг другу чужие. Мать хотела от дочери только одного — денег, ничего другого ей было от нее не нужно. Она даже не интересовалась, где сейчас Наташа живет, с кем, чем занимается. Наташа положила в банк на свое имя деньги и написала распоряжение, чтобы ее мать могла каждый месяц снимать со счета небольшую сумму, что-то вроде пенсии — особенно не разгуляешься, но на жизнь хватать будет. По крайней мере лет на двадцать уж точно хватит, а там видно будет.

Во Франции у Наташи вскоре появился любовник — директор и владелец одной небольшой компании, производящей тару. Компания процветала, а вместе с ней и ее директор. Француз по-настоящему влюбился в русскую девушку и предложил ей выйти за него замуж. У него, правда, была семья и двое детей, но он обещал развестись. Наташа с ответом медлила. Причин было несколько, главная — она его не любила. С ним было хорошо, весело, но для семейной жизни этого мало. Вот за Славу она бы вышла, что-то внутреннее связывало их. Но он ей этого не предлагал, поэтому она все эти долгие годы была его другом и любовницей. Кто знает, может, именно такие отношения больше сближают мужчину и женщину, чем официальный брак. Сколько супругов на первый, поверхностный, взгляд живут счастливыми крепкими семьями, а приглядишься поближе — совсем чужие люди, которых этот брак тяготит, как удавка на шее.

Нет, ради каких-то корыстных отношений Наташа замуж выходить не хотела. Теперь она очень обеспеченная женщина и от мужчин независима. Но парадокс заключался в том, что ее по-прежнему окружали богатые люди, которые все время пытались купить ее. Нет, конечно, не так откровенно, как в свое время это сделал Георгий Анастасьевич. Никто не предлагал ей деньги за постель. Просто ей дарили дорогие подарки — бриллианты, меха, машины. Лишь бы она согласилась быть их любовницей. Ее француз даже подарил ей небольшую четырехкомнатную квартиру, только бы она не уезжала из Парижа. Но Наташа сразу же предупредила его — никаких обязательств. Они оба свободны и вольны в своих решениях. Сейчас им хорошо, и они вместе, но если завтра он встретит другую… Подразумевалось и обратное, — что он тоже не будет ей мешать, если она полюбит другого мужчину. Он каждый раз тяжело вздыхал, и уже далеким седьмым чувством понимал, что ее ему будет не удержать. Она упорхнет от него. Единственное, что ему хотелось, — продлить этот миг счастья. Он очень хотел от нее ребенка, считал, что их общий ребенок удержит ее.

— Наташа, сходи к врачу, сними спираль, — с мольбой в голосе уже в который раз просил он.

— Потом, как-нибудь потом.

— Я хочу от тебя девочку, такую же светловолосую красавицу, как и ты.

— Посмотрим, — уклончиво отвечала Наташа.

Никакой спирали у нее не было, и разговор о детях вообще был для нее больным местом. Она никогда не предохранялась и никогда не беременела.

Первый раз она задумалась об этом всерьез, когда жила со Славой. Она страстно хотела родить от него ребенка. Он бы ее понял, он всегда ее понимал, несмотря на разницу в возрасте. И он бы обязательно полюбил этого маленького человечка, как любил ее. Но у нее ничего не получалось. И тогда она пошла к врачу, потом долго обследовалась, пока не услышала этот страшный приговор — у нее не может быть детей. Никогда. Тот самый первый аборт напрочь перечеркнул все ее планы. Она сильно страдала, но Славе так ничего и не сказала.

Ее парижский любовник часто ездил в командировки по Европе и каждый раз брал с собой свою любимую Натали. Останавливались они в самых дорогих и роскошных отелях, вечера проводили в ресторанах или шли в местный театр. Иногда он брал ее с собой на вечеринку к своим друзьям. Друзья завидовали ему, завидовали из-за Наташи. Когда рядом с другим мужчиной такая красивая яркая женщина, на душе всегда становится чуточку грустно. Почему она с ним, а не с тобой? И этот вопрос непроизвольно задавал себе каждый мужчина.

Многие мужчины делали Наташе лестные предложения — и серьезные, и не очень. Она уже раз пять могла выйти замуж и очень неплохо устроиться. Просто ей все это было не нужно. Да и к тому же ее очень тяготила мысль о детях. Как воспримет ее муж это известие, что сделает? Бесплодная женщина чем-то отталкивает. А какая семья без детей? Это в России с ее затяжным переходным периодом, когда всем плохо и тяжело, когда для многих дети в тягость, никого не удивляют бездетные супруги. Но здесь, в теплой и благополучной Европе, все немного по-другому. В том числе и в семейной жизни.

После француза у Наташи появился другой любовник — бельгиец. На этот раз владелец автомобильной фирмы. Разрыв с парижским другом не прошел так гладко, как они в свое время договаривались. Он искал ее, шумел, ругался, обещал всех застрелить. Через месяц он неожиданно исчез. Впрочем, он никуда не исчезал, по-прежнему жил у себя дома и каждый день ходил на работу в свою фирму по производству тары. Он исчез из жизни Наташи. Понял, что ее уже не вернуть.

К тридцати шести годам Наташа абсолютно не выглядела на свой возраст, ей давали не больше двадцати восьми. Правда, интересовались ею уже более взрослые и зрелые мужчины. Влюблялись, конечно, и молодые двадцатилетние юнцы, и Наташа иногда с улыбкой принимала эту напористую и страстную любовь. Но подолгу таких любовников не держала. Было неинтересно. Помимо телесных удовольствий ей нужно было что-нибудь и для души. Возраст такой — и не старость, но уже, увы, и не молодость. Это мужчина в сорок может еще скакать по жизни, как юный козлик. А женщина за тридцать — уже взрослая женщина.

Замуж Наташа так и не вышла. К своим тридцати шести годам она неожиданно поняла, что она однолюб и ее сердце не так легко открывается навстречу чужой мужской любви. Постель — это одно, а сердце — совсем другое. В постели ей нравилось получать чисто женское физическое удовлетворение, но сердце было глухо и спокойно к этим ласкам. Тело требовало продолжения встреч, а сердце абсолютно ни на что не реагировало. И два этих ее органа находились в полном дисбалансе.

Она часто вспоминала свою молодость, юность. Она понимала, что по-настоящему в своей жизни любила только двоих мужчин — Борю и Славу. Славу она больше любила как отца, ведь в детстве ей так не хватало отцовской ласки. Слава был ее защитой, опорой, ее вторым отцом. И она рядом с ним была совсем маленькой девочкой. С Борей было по-другому. Он тоже был старше ее, умнее и сильнее. Но с ним она чувствовала себя женщиной, любимой женщиной. Их любовь была на равных, и она любила его, как любят своего мужчину, своего будущего мужа.

Она часто вспоминала о Боре, прошлое сильно волновало ее. В такие минуты она была, словно маленькая девочка, она зарывалась лицом в подушку и тихо плакала. Ей было жалко себя, жалко свою ушедшую молодость, жалко своего так и не родившегося ребенка. Бориного ребенка. Если бы тогда, восемнадцать лет назад, Боря не поехал в Лондон и не женился, ее жизнь сложилась бы совсем по-другому. Они были бы вместе и были бы счастливы, она в этом ничуть не сомневалась.

Сейчас, спустя много лет, она все отчетливо помнила, словно все это было только вчера. И известие о Борином отъезде, затем аборт, это гинекологическое кресло, в котором ты беспомощна и беззащитна, и потное, довольное лицо Марка Ароновича. И боль — душевную и физическую. Потом стало не только больно, но и страшно, когда она узнала, что Боря женился. Она не знала, как жить дальше, мир для нее заслонил какой-то огромный черный занавес, а время остановилось. Как он мог? Почему он предал ее? Ведь они так любили друг друга?..

Прошли годы. Но душа не успокоилась, она по-прежнему кровоточила. И Наташа неожиданно поняла, что та ее давнишняя любовь не умерла. Ей тогда только показалось, что она выскребла ее из своей души. А она тлела и жила в ней. И сейчас, лежа в спальне своего роскошного и большого особняка, который находился совсем недалеко от Мюнхена, в каких-то десяти-пятнадцати километрах, она отчетливо почувствовала пламя этой далекой любви. Душа болела. И ей было жаль себя. Многие ее бывшие подруги из далекой России, наверное, позавидовали бы ей, узнай, как живется ей здесь. Два дома, квартира в Париже, несколько своих магазинчиков и один ресторан, кругленький счет в банке. Вращается в высшем свете и сама себе хозяйка, ни от кого не зависима. Но ничего этого они не знали и не завидовали ей, потому что с тех юношеских пор ничего о Наташе не знали. А она им завидовала, не знала ничего о них, но все равно завидовала.

Эти восемнадцать лет прошли как-то незаметно: тихо и плавно. Словно какой-то шутник-волшебник быстренько сорвал листки календаря и толкнул вперед время.

Проснувшись утром, Наташа приняла душ, сказала горничной, чтобы та приготовила завтрак, а сама направилась в цокольный этаж, где располагались тренажерный зал, сауна и небольшой бассейн. Она спускалась вниз, а на сердце почему-то было легко. Так легко и свободно она не чувствовала себя уже давно.

Как только она проснулась, она решила ехать в Россию. И эта простая мысль словно влила в нее новые живительные силы.

Ее мать умерла два года назад, но на похороны она не поехала. На том банковском счете деньги еще оставались, на похороны хватит. Одна далекая тетка обещала похоронить ее по совести, по-христиански.

Как только Наташа приняла решение ехать в Россию, в ее жизни снова появился смысл. Она очень хотела встретить своих старых друзей, школьных подруг. Навестить могилу Славы. И встретиться с Борей. От одной только этой мысли ее сердце сладостно замирало. Она еще не знала — может, он и не захочет ее видеть. Но внутренне она чувствовала, что он тоже будет рад увидеть ее. Он тоже по-прежнему ее любит. Женское сердце не может обманывать.

После обеда она велела своему шоферу съездить в русское консульство и узнать, какие документы нужны, чтобы оформить визу. Но послеобеденный звонок телефона внес в ее планы свои коррективы. Звонил Зигмунд Раушельбах. Точнее, Зигмунд фон Раушельбах, как очень уважительно, с дворянской приставкой «фон», называли во всех газетах этого почтенного и уважаемого гражданина Германии. Господин Раушельбах был президентом одной из самых могущественных финансовых структур Европы — Объединенного Европейского Банка, в который стекались деньги со всего мира. Последние годы президент Объединенного Европейского Банка предпочитал делать инвестиции в строительство и недвижимость. Во всем мире строительство считалось самым доходным видом бизнеса. Правда, спекуляция на фондовом рынке ценными бумагами порой приносит больший дивиденд. Но этот бизнес более рискованный. А Объединенный Европейский Банк славился во всем мире своей надежностью.

Месяца три назад Наташа была приглашена на день рождения одного видного немецкого бизнесмена. Там-то ее и увидел пятидесятивосьмилетний фон Раушельбах. Увидел и загорелся, как мальчишка. Он три раза приглашал ее на танец, и все присутствующие это заметили. Занервничал и любовник Наташи, который привел ее сюда. Не ему было тягаться с президентом банка, от кредитов которого он полностью зависел. Оставалась, правда, надежда, что Раушельбах еще отступит. Пофлиртует с красивой женщиной этот вечер и забудет ее.

Он не забыл. Он решил завладеть ею, как завладевал крупными строительными компаниями и всеми их активами. Завладевал полностью, по всем флангам безжалостно давя любое сопротивление. Раушельбах привык побеждать, не отступая ни при каких обстоятельствах.

Наташа ему не просто понравилась. При виде ее сердце финансиста сжалось, и в следующую секунду душу переполнило необычайное волнение. Зигмунд понял, что влюбился. Влюбился, наверное, последний раз в жизни. Стареющий мозг понимал это и предвидел все неудобства и минусы данной ситуации. Молодая женщина может запросто отказать ему, а такого удара он не перенесет.

Последние пять лет женщины Зигмунда не интересовали, в душе что-то засохло. Даже известные фотомодели и киношные красавицы абсолютно не волновали его. Он смотрел на этих женщин холодными, равнодушными глазами и не отвечал на их заигрывания. Они оскорблялись и уходили прочь. Ведь каждая в душе считала себя самой неотразимой и полагала, что уж перед ее-то чарами ни один мужчина не устоит. А уложить в постель такую финансовую знаменитость, вроде Раушельбаха, было престижно.

Наташа поразила его своим умом и манерой держаться. Умная светская львица. Она свободно говорила на трех языках, разбиралась в немецком искусстве, литературе, живописи и даже знала последние новости в мире финансов. К тому же она была современна и молода, от нее исходила какая-то неведомая женская сила. Раушельбах был поражен и покорен ею.

К его огромному сожалению, она вела себя очень сдержанно и не думала на него вешаться. Она приняла его приглашение поужинать на его загородной вилле. Но не более. На следующий вечер он открыто признался ей в любви: он без ума от нее и готов ждать сколько угодно, а пока, если она позволит, они будут просто друзьями. Его глаза горели молодой страстью и молили ее. И она не смогла ему отказать. Пусть они будут друзьями.

Раушельбах все больше нравился Наташе. Нравился своим тактом, манерой поведения, умом. Он ясно дал понять, что хочет ее как женщину, хочет быть вместе с ней, но в то же время он не давил, не тиранил ее, как другие мужики, имеющие власть и деньги, не дожимал ее до постельной развязки. Если она не хочет, он и пальцем до нее не дотронется. По-другому — не в его правилах. Ведь он — джентльмен. Когда Раушельбах позвонил ей, она сказала, что собирается на неделю в Россию. Он очень удивился. Какое совпадение, он тоже должен ехать в Россию. Его уже давно зовут на переговоры русские бизнесмены. Есть очень интересные строительные проекты и выгодные предложения. Германия готова вкладывать в Россию долгосрочные инвестиции, больше даже не ради выгоды, а ради укрепления добрососедских отношений. Ну, и, конечно же, прибыль от этого тоже будет. Без прибыли ничего не делается…

— Тогда поехали вместе, — сказала Наташа.

— Поехали, — с радостью согласился Зигмунд.

— Только тебе, наверное, в Москву надо?

— И в Москву, и в другие города. Программа насыщенная. Главное, мне надо встретиться с одним крупным русским бизнесменом, слышала о таком, о Горчакове?

— Нет.

— У него сейчас очень интересные проекты. Он три раза у меня был, и мне он понравился. Любопытный молодой человек, напористый.

— А в каком городе он живет?

— Постоянно он живет в Лондоне и в Женеве. Но сейчас приехал в Россию. Сегодня утром секретарь корреспонденцию разбирал и сказал, что от господина Горчакова пришло сообщение. Сейчас ему пошлю ответ, пусть встречает нас…

* * *

Через неделю они были в России. Остановились в интуристовской гостинице, только в разных номерах. Еще в самолете Зигмунд молча взял Наташину руку в свою и посмотрел в ее глаза долгим и чуточку печальным взглядом

— Знаешь, какая у меня есть мечта? — тихо спросил он, как будто их могли услышать.

— Какая? — спросила Наташа, удивленно глядя на собеседника.

— Яхта, море, и мы с тобой одни — и больше никого. После этого и умереть не жалко.

Она сжала в ответ его ладонь и очень нежно посмотрела ему в глаза. Ей почему-то сейчас стало жаль этого человека. Никто из мужчин так настойчиво не ухаживал за ней, ничего не получая взамен.

— Может, твоя мечта и сбудется. Я уже два года не плавала на яхтах.

— Поплыли. Забудем обо всем и уплывем куда-нибудь подальше.

— Посмотрим.

Зигмунд с надеждой посмотрел на нее и еще раз почувствовал, как сильно любит эту женщину. Может, действительно, судьба улыбнется ему и его мечта сбудется? Они вдвоем, и больше никого. Последняя лебединая песня.

После Москвы Горчаков повез их в свой родной город. Каково же было удивление Наташи, когда она узнала, что они едут именно туда, где прошло ее детство, молодость.

Сергей Владимирович Горчаков ей понравился, правда, она никак не ожидала, что он такой молодой, почти ее ровесник, может, на пару лет постарше. Он был очень начитан и остроумен, с ним было приятно общаться. Хотя, естественно, он уделял больше внимания господину Раушельбаху, от которого многое зависело. Если тот подпишет контракт о долгосрочном сотрудничестве с Горчаковым, то для него это будет стремительным взлетом. Не на одну и не на две ступеньки он продвинется в своем бизнесе, а сразу на целый пролет, встанет в один ряд с самыми крупными бизнесменами страны. И это в его-то годы.

Сотрудничество решили начать, как пожелал того господин Раушельбах, со строительства Диснейленда. Проект дорогостоящий, и кусок земли под него нужен соответствующий, гектаров двести, не меньше.

— С землей у меня уже есть наметки, — говорил Горчаков, — вот только надо немного подождать. Лучше это строительство начать после выборов, я очень надеюсь, что у нас будет другой мэр.

— А почему при этом нельзя? — искренне не понимал немец. — Разве России это не выгодно? Мы вкладываем в вас деньги, даем вам прибыль.

— Все, конечно, так, но интересы страны не всегда совпадают с интересами некоторых государственных чиновников.

— Тогда их надо менять!

— Когда этих чиновников много и их интересы между собой совпадают, это не так-то просто. Их интересует свой личный карман, а не страна. У них свои интересы, и они лоббируют интересы своих фирм.

Раушельбах кивнул головой:

— Я понимаю. У вас сейчас трудный период, становление рынка, демократия. Вначале всегда сложно. Взяточничество и преступность. Кстати, у нас в Германии очень много говорят о русской мафии.

Сергей усмехнулся и ответил:

— Не так она страшна, как ее малюют.

Он хотел успокоить немца, зачем пугать и без того напуганного западного инвестора. Вдруг из-за этой треклятой мафии решит не рисковать, не вкладывать денег, а вернуться в свою благополучную чистенькую и сытую Германию.

— У нас очень мощная ассоциация, — продолжал деловито Сергей, — нам мафия не страшна. Тем более за безопасность отвечает одна из наших охранных структур, которая считается самой сильной в городе. Так что не беспокойтесь, господин Раушельбах.

Пока мужчины занимались своими делами, Наташа одна гуляла по городу. Ей было все интересно. Странное чувство сейчас было у нее на душе. Вроде бы родной город, а все равно, как чужой, незнакомый. Яркие иностранные вывески, большое количество иномарок, полные продуктов и разнообразных товаров магазины. И никаких очередей, никто не ломится и не давится за этим самым товаром. Даже город сам как-то изменился — вроде бы те же дома, улицы, а все равно что-то не то. Да, пятнадцать лет назад все было по-другому. Да и люди стали другими. Раньше в их глазах было больше доброты и беззаботности. А сейчас все куда-то спешат, и мысли каждого обращены внутрь себя. И несмотря на сугубо западные перемены, и на городе, и на его обитателях оставался налет российского разгильдяйства.

Наташа разыскала одну свою бывшую подругу-одноклассницу. Эта взрослая полная женщина долго и удивленно смотрела на незнакомую элегантную иностранку и откровенно хлопала глазами. Они абсолютно не узнали друг друга и только потом обнялись и расцеловались, долго говорили, вспоминали юность. На какой-то миг они погрузились в далекое прошлое и снова превратились в беззаботных девчонок-хохотушек. О себе особенно Наташа не рассказывала. Живет в Германии, и у нее все нормально. Про Борю подруга ничего не слышала. Как он уехал в Лондон, с тех пор и не видела. Да и зачем ей, она сама вскоре вышла замуж, родила сына, сейчас парень совсем взрослый вымахал, через два года в армию.

После встречи с подругой Наташа пошла к себе домой. Она знала, что там живут совсем незнакомые и чужие люди, но ноги сами несли ее туда. Когда ей открыли дверь, она немного смутилась и назвала имя-отчество своей матери. Мужчина в синих тренировочных штанах и старой майке удивился. Нет, такой женщины он не слышал, здесь она никогда не жила, наверное, какая-то ошибка. Наташа торопливо извинилась и стала спускаться вниз. В квартиру заходить она не хотела. Ведь там все по-другому, все не так. Только звонок остался прежний — пронзительный и резкий.

Вечером из гостиницы Наташа позвонила Боре, его телефон она помнила наизусть. Когда она набирала последнюю цифру, сердце замерло и ее палец в сомнении долго не отпускал последнюю цифру телефонного диска. Но все-таки она решилась. В трубке послышался женский голос. Борю? Какого Борю? Ах, раньше здесь проживал. Пауза. Потом женщина на том конце стала объяснять, что они года три назад поменялись на эту квартиру, а перед ними жили какие-то две бабушки. Но те тоже сюда незадолго до этого въехали. Наташа поняла, что все прежние телефоны безвозвратно устарели и ушли в прошлое так же, как и сама юность.

На следующий день она хотела пойти в милицию, в паспортный стол, но совсем случайно наткнулась в справочнике на адрес юридической фирмы. Судя по рекламе, эта организация оказывала самый широкий спектр услуг, в том числе и розыск пропавших без вести. Она позвонила по указанному номеру, и ей сказали, что найдут любого Борю, если, конечно, известна его фамилия и приблизительный год рождения.

Через час она сидела в маленьком кабинете и суетливый человек в старообразных круглых очках уже записывал необходимые анкетные данные Бори, а потом стал куда-то звонить.

— Вы иностранка? — между делом спросили старообразные очки.

— Нет, — смутилась Наташа, — я русская.

— Но вы живете за рубежом?

От наметанного глаза представителя юридической конторы ничего не могло скрыться. Она смутилась еще больше. Видимо, ее облик уже впитал в себя налет зарубежного лоска и благополучия.

— Да, я живу за рубежом, а что?

— Нет, нет. Ничего, — засуетился мужчина, — просто я подумал, если, конечно, это вам будет удобно, то лучше расплатиться валютой. Вам ее не надо будет менять на рубли, а мне потом на эти рубли покупать валюту. Комиссионных много теряется.

— Хорошо, сколько я должна?

— Всего-навсего семьдесят долларов.

— У меня при себе немецкие марки.

— Тогда сто марок.

— Пожалуйста.

Она достала из сумочки кошелек и положила на стол деньги. Вскоре на том конце провода продиктовали адрес новой прописки Бори. Мужчина поверх своих круглых очков радостно посмотрел на Наташу:

— Вот и порядок, вот и адресок готов. Сейчас, айн момент, позвоню по этому адресу, чтобы лично убедиться, что ничего мой приятель не напутал. Фирма веников не вяжет.

— Каких веников? — не сразу поняла Наташа.

Мужчина снова улыбнулся:

— Это такая поговорка. Это значит, что у нас солидная фирма. Кстати, меня Петром Владимировичем зовут, забыл представиться.

Наташа кивнула головой и по выражению лица Петра Владимировича, которое снова стало озабоченным, поняла, что радоваться рано. По месту прописки Боря не проживал, там о нем, конечно, знали, но говорить с незнакомым человеком не хотели. Петр Владимирович нахмурился, срубить по-легкому сто марок явно не удавалось.

— Адрес, где он прописан, узнали, но он там не живет, — начал мужчина, но Наташа вежливо перебила его:

— Простите, но мне его прописка не нужна, мне он сам нужен, я вам сразу сказала.

— Да, да, я понимаю, не беспокойтесь, — засуетился Петр Владимирович и снова схватил телефонную трубку. — Не волнуйтесь, мы найдем его. Я же сказал, фирма веников не вяжет. Алло, Александр Николаевич?.. Ах, его нет, извините.

Он набрал следующий номер. Но другой телефон тоже не отвечал. Мужчина взял со своего стола толстую записную книжку, потом, видимо, передумал, посмотрел на Наташу и предложил:

— Знаете что, вы лучше оставьте мне свой номер телефона, а как только я все узнаю, я вам сразу позвоню. Во сколько вам удобно позвонить? Часиков в шесть, устроит?

— Хорошо, я буду ждать звонка.

Наташа оставила свой гостиничный номер телефона. Петр Владимирович не обманул, позвонил ровно в шесть. Наташа сразу же узнала его торопливый и деловитый голос:

— Мадам, мы все узнали, как я вам и обещал, но понимаете, возникли некоторые сложности, пришлось подключить к работе одних моих знакомых из милиции. Ну, вы понимаете.

Пока Наташа ничего не понимала и ждала от него адрес.

— Вообще-то, мы собрали всю информацию о вашем знакомом. Это оказалось непросто. Во сколько вы сможете завтра ко мне подъехать?

— Простите, а по телефону нельзя продиктовать его телефон? — удивилась Наташа.

— Еще раз прошу прощения, но дело в том, что весь процесс по сбору необходимой информации оказался несколько дороже. Ну, вы понимаете? Но мы зато очень много для вас интересного узнали, вы не пожалеете, что обратились к нам. Во сколько вам удобно к нам завтра подъехать, если хотите, я пришлю за вами машину?

Наташа догадывалась о причине столь повышенного к себе внимания. Номер телефона самой дорогой в городе интуристовской гостиницы сделал свое дело. Представитель фирмы явно хотел на ней подзаработать, раз подвернулась такая возможность.

Доплатить пришлось «не несколько дороже», как сказал Петр Владимирович, а ровно в три раза. Наташа выложила еще триста марок. Все эти затянувшиеся поиски начали ее утомлять. Нет, конечно, дело было не в деньгах, а во всей этой ненужной суете и таинственной деловитости. У себя в Германии она зашла бы в любую телефонную будку, открыла телефонный справочник и смогла бы отыскать домашний номер телефона хоть самого канцлера или председателя Бундестага.

Но та информация, которую узнала Наташа, придя в фирму, действительно ее удивила. Оказывается, Борис Берзин — очень крупный и солидный бизнесмен, президент самой мощной стройкорпорации всего региона. Перед Наташей лежал лист бумаги с десятком телефонов. Домашних три номера, два — загородных домов, два рабочих — приемной и референта, остальные — из трех служебных машин.

— Но Бориса Николаевича ни по одному из этих телефонов вы сейчас не найдете, — с выражением траура на лице произнес Петр Владимирович.

Наташа удивленно вскинула на собеседника глаза. Что еще за новый сюрприз?

— Понимаете, мадам, у господина Берзина сейчас крупные неприятности, — Петр Владимирович На секунду замолчал, сделав такое лицо, словно, это были его личные неприятности. — Он сейчас в тюрьме.

— Как так? — опешила молодая женщина.

— Да, вы знаете, вот так получилось. У нас бизнесом заниматься небезопасно, с одной стороны, криминал, с другой — закон. А ты — между молотом и наковальней. Об этом деле сейчас все газеты в городе пишут. Невинного человека посадили. Бог знает, что ему приписывают. Я-то милицию знаю, сам десять лет там проработал, это они могут.

— Но как же так?

Петр Владимирович пожал плечами:

— Ничего не поделаешь. По-видимому, кому-то он дорогу перешел, говорят, у него конфликт с городским прокурором был и с нашим мэром тоже. А это такие люди, сами понимаете. Любому бизнесмену шею свернут.

— Но я могу с ним увидеться? — растерянно спросила женщина и с надеждой посмотрела на Петра Владимировича.

— Не знаю, не знаю, это же не от меня зависит. Я могу вам дать телефон его адвоката, у него вообще-то их три, но Илья Абрамович главный. Мой приятель из милиции сказал, что все вопросы к нему. Он, кстати, в золотую десятку входит — это самые сильные юристы города. Зальман среди них первый.

Наташа сидела и о чем-то думала, потом сказала:

— Я доплачу вам еще пятьсот марок, но хочу, чтобы вы были моим представителем в переговорах с адвокатом Берзина.

Круглые очки мужчины азартно сверкнули, их владелец попытался набить себе цену:

— Ну, смотря что именно от меня потребуется. Честно говоря, пятьсот марок это не так уж и много.

— Как хотите, — равнодушно произнесла женщина и уже поднялась.

— Подождите, зачем же так сразу, — засуетился Петр Владимирович.

Эту красивую и роскошную женщину он явно не хотел отпускать. Нет, конечно, никаких мыслей и планов на нее у него не было, птица не того полета, сразу видно — парит в заоблачных высях. А вот общаться с ней было даже очень приятно. И все-таки деньги она платит немалые. За одну короткую информацию — и четыреста марок.

— Я слушаю вас, что я должен буду сделать?

— Ничего сложного. Скажите адвокату, что одна знакомая Берзина, которую зовут, допустим, Татьяна, хочет с ним увидеться, поговорить. Ну, и если чем можно, помочь.

— Хорошо. Я все сделаю. Что еще?

— Пока все.

— Сейчас же звоню и еду к Зальману. Вечером я вас обо всем проинформирую.

Но вечернее сообщение оказалось неутешительным. Свидание с посторонним человеком невозможно. Даже жена не может часто видеться с Берзиным. Следствие держит арестанта в строгой изоляции от всех его друзей и приятелей, один только Илья Абрамович вхож к нему, ну и еще два его помощника-адвоката. И, вообще, ситуация серьезная, Берзину грозит лет десять срока, а то и больше. Адвокаты пока бессильны.

Два дня Наташа находилась в полном недоумении, что предпринять и как быть. Ей очень хотелось помочь Борису, увидеть его и все рассказать. Рассказать о своей любви, их загубленном ребенке, о том, что все эти годы она вспоминала его. Помнила и любила.

Утром третьего дня к ней пришло очень простое решение. Она устроит ему побег, спасет его. Сама погибнет, но спасет его. Назло же ему! Чтобы знал, от какой женщины он в свое время отказался!

Она снова позвонила Петру Владимировичу и попросила, чтобы он сегодня же устроил ей встречу с Зальманом. Петр Владимирович без лишних слов согласился.

Они встретились в парке, так захотела Наташа. Зальману было за шестьдесят, чуточку сутулый, седой, с большим мясистым крючкообразным носом и выразительными карими глазами. Глаза были хитрыми и смотрели очень внимательно. Впрочем, хитрость — младшая сестра ума. Хитрых дураков не бывает, как правило, они всегда умные, или почти умные, потому что хитрость — всего лишь одна из разновидностей ума, направленная на практическую сторону жизни.

Очень скоро Наташа поняла, что адвокат не только умный и грамотный юрист, но очень решительный и смелый человек. И он по-настоящему предан своему шефу Берзину и верой и правдой служит ему.

Когда он услышал о побеге, его глаза сразу же интуитивно скосились на маленькую сумочку Наташи. Она прекрасно поняла этот недоверчивый взгляд:

— Не волнуйтесь, Илья Абрамович, у меня нет диктофона и я не из милиции.

— То, что не из милиции, я даже не сомневаюсь, там таких не бывает. И все-таки, Таня, кто вы такая?

— Потом, все потом.

— Вы ставите меня в очень щекотливую ситуацию, ведь я же его официальный адвокат, и я должен соблюдать кое-какие правила игры, иначе меня отстранят от дела, — он сдержанно улыбнулся и добавил: — Или, в противном случае, посадят в соседнюю камеру. Такое в нашей практике частенько бывает. Прошу правильно меня понять.

— Не беспокойтесь, Илья Абрамович, я не хочу вас в это впутывать. Единственное, что мне нужно, точное расположение камеры, где он сидит.

Зальман посмотрел на собеседницу долгим пронзительным взглядом и невольно залюбовался. Эх, до чего же красива!

— Я думаю, милая моя Таня, вы не очень хорошо представляете себе все моменты этого, э-э… мероприятия. Это очень серьезно, очень. И могут быть очень плохие последствия.

Но Наташины глаза ответили ему твердым и решительным взглядом. Она была волевая женщина и не привыкла отступать перед трудностями. Жизнь выковала в ней сильный характер. Она спросила прямо и просто:

— Вы поможете мне?

— Я всегда рад помочь Борису Николаевичу.

— Когда у меня будет план?

— …Завтра.

И по голосу адвоката Наташа поняла, что он ее не подведет. Он тоже упрямый и привык добиваться своего. А следствие просто поставило его в тупик, ощущая свое полное бессилие, он не знал, что делать. Такой радикальный и необычный выход, как побег, ему, понятно, в голову не приходил. Но Борису Николаевичу он рад помочь при любых обстоятельствах, даже если это и чревато крупными неприятностями по линии закона.

Наташа прекрасно отдавала себе отчет в серьезности задуманного предприятия. В случае провала ее могут запросто посадить за попытку организации побега, не посмотрят, что иностранка. Поэтому она не имела права на провал. И она уже знала, кто ей в этом поможет — Горчаков. В последние дни она все ближе присматривалась к нему. Этот человек явно с большими связями, и за ним наверняка стоит очень мощная структура. А главное, он очень заинтересован в Раушельбахе. Ему нужен контракт с ним. Интересно, согласится ли он на предложение Наташи? Она долго думала об этом и пришла к выводу, что согласится. Контракт с господином Раушельбахом действительно значит для него многое. И ради него он способен оказать содействие в побеге, пусть даже и дорогостоящем. Ведь не убийце же он поможет бежать, в самом деле, и не какому-то уголовнику, а честному, оклеветанному властями человеку.

Каждый вечер Зигмунд вместе с Наташей ужинал в одном из ресторанов отеля, а потом они расходились по своим номерам. Сегодня Наташа решила сказать Зигмунду о своей просьбе.

Когда подали десерт, она подняла на него глаза, внимательно посмотрела. Он заметил ее изучающий взгляд, тоже поднял голову, вопросительно улыбнулся.

— Зигмунд, я хотела бы спросить тебя об одной вещи.

— Да?

— У тебя еще осталась та мечта — яхта, море и только мы вдвоем?

Он удивленно и чуточку растерянно посмотрел на нее, словно видел впервые:

— Да, моя дорогая, конечно.

— Тогда скажи, если ты заключишь контракт на финансирование проектов этого Горчакова, ты ничего не потеряешь?

— Для меня это выгодная сделка.

— Тогда я хочу попросить тебя об одной услуге. Это для меня очень важно, и я прошу, чтоб ты помог мне.

Зигмунд очень удивленно посмотрел на любимую женщину. Сейчас в этом вечернем наряде с большим декольте она была особенно прекрасна.

— Я слушаю тебя.

— Понимаешь, у меня есть один друг, очень давний друг. Мы не виделись с ним почти двадцать лет. Раньше он жил в этом городе, и я хотела с ним встретиться, но с ним случилась беда. Он попал в тюрьму. Мне сказали, что его оклеветали. Но меня это даже не интересует, виноват он или нет. Я просто хочу помочь ему, ты меня понимаешь?

Мужчина кивнул головой, хотя Наташа видела, что он не очень понимает ее. Чем он, фон Раушельбах, может помочь ей и ее другу? Наташа продолжала:

— Я хочу спасти его, хочу устроить ему побег.

Брови ее спутника медленно поползли вверх.

— Да, другого выхода нет, я уже говорила с адвокатом. У него очень солидный адвокат, и сам он человек достаточно богатый, он бизнесмен. Деньгами здесь не помочь, остается только побег. И если бы ты поговорил с господином Горчаковым и пообещал бы ему этот контракт, то я уверена, он не откажет. Он сможет это устроить, у него наверняка есть нужные люди, — она на секунду замолчала, потом добавила: — Пойми, для меня это очень важно, я очень хочу помочь своему другу. И я была бы тебе очень благодарна, очень-очень! И если ты не передумаешь пригласить меня в свой круиз на яхте, я отвечу согласием.

Он смотрел на нее, и по его лицу было нельзя понять, о чем он думает в эту минуту.

— Значит, ты согласна поехать со мной? — тихо спросил он.

— Да.

Морщинки на его лице сложились в мягкую и счастливую улыбку:

— Я все для тебя сделаю, моя любовь. Я заставлю Горчакова, чтобы он помог твоему другу.

— Спасибо, Зигмунд. Я знала, что ты не откажешь. Спасибо.

Она протянула к нему руку, взяла его пальцы в свои и с благодарностью сжала их. Он с улыбкой смотрел на нее и чувствовал себя счастливым мальчишкой…

* * *

Просьба господина Раушельбаха немного смутила Сергея. Но когда он понял, что от этого будет зависеть их деловое сотрудничество, Горчаков ответил:

— Думаю, я смогу вам помочь, господин Раушельбах.

Через два дня Сергей позвонил в номер Наташи, попросил срочно встретиться. Он заехал за ней на машине один, без водителя и охранников.

— Сейчас я вас познакомлю с одним человеком, — начал Сергей. — Это один из лучших специалистов своего дела и мой близкий друг. Понимаете, он вообще-то никогда лично не встречается с заказчиками, для этого у него есть свои люди. Но мне он пошел навстречу. Он все сделает, что вы скажете, все расходы я оплачу. Но если… — Горчаков на секунду замялся, — если что-то не получится, постарайтесь о нем забыть и никому ничего не говорить. Я не хочу, чтобы он пострадал из-за меня. И не спрашивайте его имени, обращайтесь к нему как угодно — настоящего все равно никто не знает.

— Я вам обещаю, Сережа. Я вам очень благодарна.

— Тогда поехали.

Через несколько перекрестков Сергей остановил машину. Наташа даже не заметила, откуда появился этот незнакомец, который быстро подошел к ним и сел на заднее сиденье.

— Привет, старина, как поживаешь? — весело произнес незнакомец.

— Спасибо, все нормально.

— Рад тебя видеть.

— Я тоже. Даже не ожидал, что так быстро найду.

— Мне передали, и я первым рейсом здесь.

Сергей остановил машину, представил незнакомцу Наташу и вкратце сообщил о ее проблеме. Мужчина молча слушал. Он был среднего роста, коренастый, обычное русское лицо, только на подбородке маленький косой еле заметный шрам. Лет ему было далеко за сорок. По вопросам незнакомца Наташа сразу поняла, что он уже в курсе дела, видимо, предварительно разговаривал с Сергеем. Он спрашивал коротко и только по существу.

— У вас есть план тюрьмы?

— Да.

— А система сигнализации, охрана, количество контролеров?

— Нет, но это все можно достать.

— Мне это обязательно понадобится.

— Хорошо, вы скажите, что вас интересует, и я все узнаю.

— И еще, мне обязательно потребуется помощник из тюремщиков, желательно из офицерского состава. Без него я не попаду на территорию изолятора.

— Хорошо, — кивнула она, но здесь в разговор вмешался Сергей.

— У меня есть в этой системе один человек, думаю, он не откажет.

— Поговори с ним и выведи на меня.

Всю следующую неделю Степаныч изучал план изолятора, все вероятные пути подхода и отступления. Изолятор охранялся на совесть и на первый взгляд казалось, что сам побег нереален. Если, конечно, не закупить всю дежурную смену, которая откроет камеру с узником и выведет его за ворота на улицу. Нате, мужики, получайте своего. Но всю смену, разумеется, не подкупить. А вот кого-то одного очень даже возможно. Если хорошо заплатить, например, тысяч десять-пятнадцать зелеными. Те, кто постарше, могут и не клюнуть, а молодежь должна согласиться. Деньги хорошие, а соблазнов сейчас много, есть куда потратить.

Вскоре такой человек был найден. Сначала он обещал подумать, все-таки боязно, но когда цифра гонорара поднялась до двадцати тысяч, сразу согласился. Правда, он не Бог, сможет только на несколько минут отозвать контролера, дежурившего на этаже, и сделать дубликат ключей от камеры. Ну и, конечно, постарается провести Степаныча внутрь. А вот вывести обратно — ни его, ни тем более узника уже не сможет, не в его власти. Придется как-то самим миновать два поста и еще пост охраны у входа. Степаныч согласился, пусть только запустит его вовнутрь, а дальше он уж как-нибудь сам.

Операцию наметили на среду, на послеобеденное время. В тюрьме как раз много всяких посетителей — следователей, адвокатов, родственников арестантов. В общем, под шумок будет легче, решил Степаныч. И тут вдруг обнаружилось самое неприятное и неожиданное. Коридор и само помещение, где содержался Берзин, были оборудованы видеокамерами, которые выходили на пульт оператора. Оператор круглосуточно следит за коридором и за постояльцами самой камеры. В случае чрезвычайного происшествия он тут же включает тревогу и автоматически блокирует все замки входных дверей и в отсеках, и на этажах. Ни один ключ здесь уже не поможет, сам начальник изолятора не пройдет. Обо всех этих технических тонкостях подкупленный служивый узнал только сейчас и, рассказывая о них, уже сожалел о своем опрометчивом согласии помочь организаторам побега: затея эта нереальная, и он, служивый, отказывается от нее, не нужны ему эти двадцать тысяч, и, вообще, он уходит на больничный.

Степаныч зло выругался, глядя вслед удаляющемуся быстрой походкой лейтенанту в зеленой форме внутренних войск. Сергей растерянно посмотрел на Степаныча.

— Ладно, не дрейфь, — подмигнул тот, — я и без него справлюсь.

— Но это невозможно.

Степаныч хитро сощурился и голосом старшего наставника произнес:

— Запомни, нет таких крепостей, которых не взяли бы большевики.

— Степаныч, я серьезно!

— Я тоже. А девочка красивая, ничего не скажешь.

Сергей даже сперва не понял, о чем тот:

— Да она здесь ни при чем!

— Я понимаю, — кивнул Степаныч, и по его лукавым искоркам в глазах было видно, что он ни на миллиграмм не верит своему старому другу. — Я бы из-за такой тоже голову в пасть тигру сунул не задумываясь. Если я тебе сказал, что унесу оттуда этого мужика, значит, унесу. На уши этот сраный изолятор поставлю, но дело сделаю.

— Но как, Степаныч?

— Ну, это же не дворец Амина. Там, между прочим, крутые ребятишки его охраняли, а у нас всего только два убитых и восемнадцать раненых. Тогда в Москве все наши генералы даже не поверили. Говорили, нереально. А тут какая-то вшивая тюрьма с дебильными охранниками. В общем так, адвоката туда пускают? Пускают. И арестованного из камеры выводят и ведут в специализированную камеру свиданий?

— Но адвоката и всех его помощников хорошо в лицо знают! — не понял ход мыслей Степаныча Сергей.

— А я и не собираюсь под адвоката косить. Пусть его только из камеры выведут, а дальше мои проблемы…

И Сергей снова заметил маленькие искорки, заплясавшие в глазах Степаныча. Он явно задумал что-то особенное.

Следующая сложность заключалась в том, что время, которое выбрал Степаныч, — момент пересменки, — было неудобно для адвоката. Не в смысле личной занятости, а в том, что он не сможет надолго задержать Берзина в комнате для свиданий. Во время пересменки этого арестованного было положено отводить обратно в камеру, и адвокат здесь ничего поделать не мог. Таково распоряжение руководства РУОПа и следствия. Они очень блюли этого арестанта и держали его под тройным контролем. Зачем нужны всякие неожиданности, когда лишний раз можно подстраховаться и перестраховаться. Во время пересменки на всех корпусах охраны становится в два раза меньше, хотя сдача смены длится всего десять минут.

Степаныч досадливо и зло сжал губы:

— Вот если бы в эти десять минут попасть, было бы здорово.

— Я уже узнавал, — ответил Сергей, — со следствием и с администрацией изолятора еще как-то можно договориться, но вот РУОП категорически против. Собственно, это их инициатива.

— А у тебя там никого нет?

Сергей усмехнулся:

— Ну почему же, есть. Сам шеф. Друг детства.

— Так чего мы голову ломаем!?

— Нет, я его просить не буду.

— Почему?

— Не буду, — упрямо ответил Сергей и замолчал.

Степаныч не стал допытываться. Если Сергей говорит нет, значит, на то есть свои причины. На нет и суда нет.

— Ладно, — подвел черту Степаныч, — не удастся во время пересменки, придумаем что-нибудь другое.

* * *

Когда Наташа встречалась с Сергеем, ее в первую очередь интересовал ход подготовки к операции. Для нее прошедшая неделя была целой вечностью, ожидание и неизвестность изматывали.

— Понимаете, — говорил Сергей, — вся загвоздка в нашем доблестном начальнике РУОПа. Он такой режим содержания вашему Другу устроил, что гекачепистов, наверное, так не охраняли.

И Сергей рассказал ей о всех тех трудностях, которые ставят операцию под угрозу срыва.

— Так в чем именно проблема? — не поняла Наташа.

— Проблема в одном человеке из РУОПа, именно он запрещает оставлять Берзина во время пересменки наедине с адвокатом. Тюремщики обязаны отводить его обратно в камеру. Иногда именно из-за этого адвокату приходится терять целый день.

— И с ними нельзя договориться, чтобы они нарушили эту инструкцию?

— Нет. Они очень боятся шефа РУОПа, он их самих может посадить, случись что-нибудь с этим арестантом.

— Значит, все дело в этом начальнике РУОПа?

— Да.

Наташа на секунду замолчала, задумалась. Затем спросила:

— Сколько ему лет, этому начальнику РУОПа?

— На два года меня старше тридцать семь.

— Такой молодой?

— Да.

Наташа снова замолчала, потом решительно сказала:

— Сергей, вы сможете узнать маршрут его машины после работы, хотя бы первые две улицы?

— Думаю, это можно. Я, вообще-то, знаю, где он даже живет.

— Отлично. Тогда мне потребуется какая-нибудь машина, любая, лучше «Жигули».

— Хорошо.

Сергей уже догадался о планах этой женщины.

* * *

Черная большая «ауди» последней модели летела очень быстро, за сотню. Неожиданно впереди по правому борту промелькнули приткнувшиеся к обочине голубые «Жигули» восьмой модели с поднятым капотом и стройная светловолосая женщина, которая неуверенно взмахнула рукой, взывая о помощи.

— Стой, — приказал водителю Марголин. — Дай-ка задний ход.

Он успел заметить лишь красивые длинные ноги в короткой юбке и развевающиеся волосы — пышные и тоже длинные. Но этого импульса было достаточно, чтобы внутри у Вовки что-то сработало.

Черная «ауди» резко затормозила, сдала назад. Вовка осторожно открыл пассажирскую дверь, огляделся. Он прекрасно знал эти приемы с девочками. Кругом все спокойно, ничего подозрительного. И только потом он посмотрел на незнакомку.

— Ну, что вы стоите? Вы мне поможете или просто так решили остановиться?

Красота этой женщины завораживала сразу. Сначала Вовка даже опешил. Не такая юная, не девочка уже. Но из-за этого и более привлекательная, как бриллиант в красивой старой оправе — хуже от времени не делается, скорее наоборот. Своим опытным глазом Вовка сразу уловил, что ей за тридцать. И, вообще, она не та женщина, которую мафиозная среда под ментов подкладывает. Такую или для себя оставляют, или от ревности стреляют. Для уличной интрижки она не подходит.

Вовка торопливо засучил рукава белой рубашки, сдернул галстук, бросил его в «ауди».

— Вам, может, помочь, Владимир Анатольевич? — робко предложил водитель.

— Сам справлюсь, сиди уж.

Водитель-охранник прекрасно понял своего шефа. Ради такой красотки стоит повозиться в грязном моторе. Даже если телефончика не оставит, все равно приятно.

Первым делом Вовка проверил аккумулятор, затем вывернул свечу. Присвистнул.

— Что случилось? — настороженно спросила женщина, — что-нибудь серьезное?

— Да нет. Хотя диагноз не окончательный, но, похоже, свечи у вас забрасывает.

— Это сложно сделать?

— Сейчас тряпкой хорошенько протру, спичкой проколю — и все.

Лицо женщины смягчилось, заулыбалось. Вовка невольно залюбовался ею, тоже улыбнулся, продолжая чисто механически протирать электрод загрязненной свечи.

— Я вам очень благодарна, — сказала незнакомка. — Вы меня просто спасете, если она заведется.

— Как вас зовут?

Женщина посмотрела мужчине прямо в глаза своими большими красивыми глазами и шутливым тоном спросила:

— А если я не скажу, тогда вы меня бросите посреди дороги?

— Конечно, оставлю вас здесь на произвол судьбы, — в тон ей ответил Вовка.

— Наташа.

— А меня Володя.

— Я вам очень благодарна, Володя.

— Вы не здешняя?

— Не совсем, а с чего вы это взяли?

— Так, вижу. И живете скорее всего за рубежом.

— Что, плохо по-русски говорю?

— Нет, отчего же. И вы, похоже, домохозяйка, а ваш муж очень хорошо зарабатывает.

— А вы, похоже, сыщик.

— Почти.

— Хотя, я думаю, такие умные в милиции не работают. Вы, наверное, бизнесмен, судя по вашей машине.

— Угадали. А я отгадал?

— Не совсем. Да, я действительно живу за рубежом. Но вот только насчет мужа вы ошиблись. Я разведена и живу одна.

— Значит, мужчину своей мечты вы пока не нашли?

— Пока нет, а вы?

Вовка смущенно улыбнулся, он не привык, когда ему в лоб задавали вопросы, обычно спрашивал он. А Наташа из-под своих длинных ресниц с подозрением смотрела на него и словно говорила — не врите, вы тоже еще не нашли женщину своей мечты.

— Почему вы так улыбаетесь? — стараясь оттянуть время, спросил Вовка.

— Потому что мне кажется, вы тоже в поиске.

— Вы правы, я тоже в поиске.

Вовка завернул последнюю четвертую свечу, вытер руки тряпкой и самодовольно произнес:

— Все, готово. Садитесь за руль, заводите. Только на газ не давите, должна и так завестись.

Наташа крутанула ключом зажигания, стартер затарахтел, и в следующий миг мотор завелся. Она радостно заулыбалась:

— Спасибо, вы мне очень помогли.

Вовка смотрел на нее долгим взглядом, будто чего-то ждал.

— Деньги предлагать вам как-то неудобно, — смутилась вдруг женщина от этого слишком откровенного взгляда, — думаю, вы не возьмете.

— Не возьму. А вот телефон ваш с удовольствием возьму.

— Зачем он вам, ведь я скоро уезжаю. Вы хотите мне позвонить?

— Да.

— Может, не стоит?

— Стоит. Иначе я вас все равно так не отпущу.

— Серьезно?

— Да. Я такой, очень опасный.

— Вы меня пугаете. Может, я сама вам позвоню?

— Нет.

Наташа прекрасно знала эту игру. Если быстрее хочешь заполучить мужчину, надо не вешаться на него, а, наоборот, во всем отказывать. Мужчины, словно малые дети, чем упорнее отказываешь им в конфетке, тем сильнее они ее хотят.

— А если не дам? — Наташа игриво посмотрела на мужчину. — Сейчас нажму на газ и уеду!

— Тогда я догоню вас и украду!

Марголин сам не понял, откуда у него взялась эта смелость. Он очень не хотел отпускать эту женщину, а она явно не хотела оставлять своего номера телефона. Но пока она шутила, надежда на знакомство была. Неожиданно он рванул на себя водительскую дверцу «Жигулей», чтобы эта белокурая амазонка на самом деле не дала газу и не умчалась прочь. Повернулся к своему водителю, махнул рукой, мол, давай, отчаливай, а я сам до дома доберусь.

— Ну-ка, пустите меня за руль! — приказал Вовка.

Женщина молча повиновалась, но ее лицо выглядело чуточку испуганно.

— Вы что?! Вы в самом деле хотите меня похитить?

— Я же вас предупредил, если телефон не дадите, я вас украду.

— А вы, Володя, наглый!

— Да, я такой.

— Впрочем, вы мне нравитесь, я люблю таких смелых и решительных мужчин.

Они всю дорогу говорили. Между ними очень быстро возникли доверительные отношения, соединившие их души мостиком дружбы. Наташа была искренне и приятно удивлена, что так все получилось. Этот Марголин ей все больше нравился.

Он привез ее к себе домой. Она не сопротивлялась, и в ее согласии не было ничего от поведения женщины легкомысленной и пустой. Просто тот самый мостик, проложенный между ними, оказался гораздо прочнее, и условности уже не играли большой роли. Вовка это тоже чувствовал и был очень благодарен Наташе.

Он жил один в трехкомнатной квартире, получил ее сравнительно недавно от своего родного управления. Наташа не спеша заглянула во все три комнаты.

— А у вас здесь ничего, — сказала она, возвращаясь на кухню, где Вовка уже готовил ужин.

— Давай на «ты», — предложил он.

— Давай.

— Помоги мне мясо разделать.

— Хорошо, где у тебя фартук?

Он выдал ей все необходимое. Работа по приготовлению ужина закипела гораздо быстрее. Потом они перенесли все тарелки в комнату, и Наташа накрыла стол. Вовка достал из бара все запасы спиртного. Поставил на стол длинную пузатую красную свечу, украшенную искусственными цветами. Она уже давно лежала у него, использовать ее было как-то жалко, да и повода подходящего не было. И вот повод подвернулся…

Пока Вовка суетился на кухне, в его голове творился полный сумбур. Впервые за долгие серые годы своей жизни он почувствовал в душе какое-то приятное волнение. Почти такое же, как когда-то давно, с Машей. Все эти годы воспоминания о Маше не давали ему покоя, и вот впервые другая женщина волновала его.

Любовь по-разному приходит к людям. Бывает, месяцами видишь человека, встречаешься с ним, даже спишь в одной постели — и только потом понимаешь, что любишь. А бывает, как в горном ледяном потоке — огромная и мощная струя воды окатит сверху, и внутри сразу все замирает, вызывая необычное впечатление восторга и подъема. Вот и сейчас Вовка чувствовал, что его словно окатило из горного водопада.

Они сели за стол. Он откупорил бутылку шампанского, разлил по бокалам, потом долгим взглядом посмотрел на красивое лицо женщины, играющее бликами света от пляшущего пламени свечи.

— Наташенька…

— Что?

— Ты знаешь, у меня такое чувство, что мы с тобой сто лет знаем друг друга, просто когда-то давно расстались и вот снова встретились.

— И у меня тоже.

— Правда?

— Да.

— Слушай, выходи за меня замуж.

Теперь она смотрела долго в его глаза, потом спросила:

— Почему мы раньше с тобой не встретились?

— Не знаю.

— Я бы тогда сказала «да».

— А сейчас что мешает?

— Сейчас я не свободна.

— Но ты же сказала…

— Да, я не замужем, но, понимаешь, там у меня есть человек, которому я обещала…

— Ну и что, позвони ему, скажи, что передумала… Я тебя очень прошу.

Он с мольбой смотрел в ее глаза. Сейчас, кроме этой женщины, у него никого не было ближе и дороже, и он боялся, что может потерять ее так же, как и Машу. Он сам удивился неожиданно нахлынувшему чувству, ведь они почти не знакомы, и вдруг такое! Неужели такое бывает?

Наташа тоже испытывала к нему какое-то непривычное, теплое чувство. Рядом с этим мужчиной ей было спокойно и уютно. Ей не хотелось ничего делать, только сидеть рядом с ним, слушать его и смотреть на это загадочное пламя свечи. И Вовка все сильнее нравился ей, она уже с трудом могла бороться со своей женской гордостью и прочими условностями. Она хотела его. Хотела так же сильно, как когда-то хотела Борю.

— Позвони ему, — снова раздался в темноте голос Марголина, — сейчас я принесу телефон.

Он уже встал. Но она остановила его, тоже встала и приблизилась к нему, молча обняла за шею и смело и призывно посмотрела ему в глаза. Он не выдержал этого сводящего с ума взгляда, схватил ее в объятия и стал жадно целовать.

— Наташенька… Любимая… Наконец-то мы встретились…

Платье соскользнуло с ее плеч, упало к ногам. Его руки — горячие и нетерпеливые от желания — больно сдавили ее. Но ей это только больше нравилось, теплая волна желания с головой накрыла ее.

— Пошли в комнату, — еле слышно прошептала она, а он уже подхватил ее на руки и словно пушинку понес в спальню…

Когда первый порыв страсти получил свою разрядку в долгих и мучительно приятных объятиях, они еще долго лежали рядом и держались за руки, словно боясь, что все это всего лишь сказочное видение, которое вот-вот растает.

— Наташенька, — вдруг прошептал над ее ухом Вовкин голос. — А знаешь, кто ты?

— Кто?

— Ты — Анжелика.

Она повернула к нему свое лицо, и в темноте явно улавливалась ее вопросительная улыбка.

— Помнишь, в нашей молодости был фильм про Анжелику? — спросил он.

— Конечно, помню, мы тогда, почти все девчонки, влюблялись в хромых мужчин.

— А мы, мальчишки, все грезили Анжеликами. Однажды один мой приятель, Саша Малахов, познакомился с девчонкой, которая, по его словам, была как две капли воды похожа на французскую кинозвезду, у меня как раз тогда был день рождения, и он обещал мне сделать сюрприз. Но она не пришла к нему на свидание, и он меня так с ней и не познакомил. А я до сих пор имя ее помню, он сказал, что звали ее Наташей. Представляешь, как и тебя.

— Ты так и не увидел ее?

— Нет. Он не знал ни ее адреса, ни телефона. Для меня она так и осталась мечтой, неведомая Наташа-Анжелика. Я про нее и не помнил, пока не увидел тебя…

И он снова стал страстно целовать ее волосы, щеки, губы, шею. Она отдавалась навстречу этим поцелуям, они словно пьянили ее, унося совсем в другой, нереальный и сказочный мир. И им обоим очень не хотелось, чтоб наступало утро. Ужасно не хотелось.

Заснули они лишь перед рассветом. В полвосьмого зазвонил электробудильник. Он каждое утро звонил в это время, даже в выходные дни. Марголину хватало получаса, чтобы встать, помыться, побриться, одеться и выпить чашку горячего кофе. Он пил кофе и ждал, когда запищит рация, означающая, что водитель приехал и ждет его внизу.

Но сейчас ехать на работу он не собирался. Сонно потянул к будильнику руку, стукнул по клавише отбоя. Наташа зашевелилась рядом.

— Сколько времени? — сонным голосом спросила она.

— Спи. Еще только полвосьмого.

— Полвосьмого?

И в ее голове пронеслась лихорадочная мысль — Боря. Сегодня должен состояться побег. А она так ничего и не сделала для этого. И теперь уже не сделает. Не сделает только потому, что не могла обманывать и играть на чувствах Вовки. Для него она по-прежнему так и осталась той самой детской Анжеликой, и она не имеет права предавать его.

— Мне надо идти, Вовочка.

— Но куда, еще так рано?

— Извини, но мне пора.

Он нежно обнял ее:

— Не уходи от меня, я не смогу без тебя.

Ей было тяжело и горько. Она тоже хотела остаться, очень хотела, но мысль о Боре продолжала сверлить мозг.

— Вовочка, милый, у меня сегодня очень важное дело.

— Какое дело?

— Не спрашивай.

— Почему?

— Это мои личные проблемы. Тебе они не интересны.

— Ну, может быть, я чем-нибудь помогу?

— Нет, здесь ты мне ничем помочь не сможешь.

— И все-таки…

Он держал ее за плечи и не отпускал от себя. И тут она решилась ему все рассказать.

— Понимаешь, я прилетела сюда, чтобы встретить одного своего старого друга детства. Прилетаю и узнаю, что он, оказывается, сидит в тюрьме. Представляешь?

— И что? — лицо Марголина напряглось.

— Ничего. Просто хочу ему чем-то помочь. Адвокат у него сильный, сам он богатый человек, видный предприниматель. Сегодня у адвоката свидание, и он сказал, чтобы я приехала к нему пораньше, может, меня тоже в тюрьму пустят. К тому же у них там какие-то проблемы со свиданием, что-то связано со сменой караула. Обратно его в камеру уводят, часа два надо ждать, потом опять приводят. В общем, я же говорю, тебе это не интересно.

Вовка слушал ее с каменным лицом.

— А как зовут твоего друга детства?

— Берзин. Борис Берзин. Мы с ним восемнадцать лет не виделись.

Другой фамилии Вовка и не ожидал услышать. Но в то же время он твердил про себя словно заклинание — нет, такого не может быть. Это просто случайная встреча, друзья Берзина не могли бы такое провернуть. Нет, это не подстава. Да и она сказала бы об этом сначала, а не сейчас, когда ей надо убегать. Нет, это просто совпадение, необычное и нелепое совпадение. И она ведь рассказала ему об этом прямо и открыто. После того, как между ними все уже произошло, когда ему от нее уже ничего не было нужно. Да и у них этой ночью было все по-настоящему, никакой фальши. Просто совпадение. Но внутри все равно все горело.

— Подожди.

Она повернула к нему свое лицо с растрепанными, но от этого ничуть не ставшими хуже волосами.

— Подожди, не спеши, я помогу тебе.

Она надевала ночную сорочку и так и застыла с поднятыми вверх руками. Затем торопливо натянула ее на себя.

— Что ты сказал?

— Я говорю, не торопись. Я знаю начальника тюрьмы, я сейчас позвоню ему и договорюсь, чтобы тебя пропустили и чтобы адвокат мог не спешить. Во время пересменки твоего Бориса никуда обратно не поведут, и времени у вас будет предостаточно.

Она растерянно и удивленно смотрела ему в глаза. Он смутился, как будто в чем-то обманул ее и скрыл что-то важное. Ну кто мог знать, что получится такое совпадение? Уж он-то здесь точно не виноват.

— Ты действительно знаешь начальника тюрьмы? — голос ее звучал неподдельно искренне.

— И не только его знаю, но и твоего друга детства.

Ее глаза спрашивали — откуда?

— Знаю, — снова кивнул головой Вовка. — Адвокат у него действительно хороший. Но…

— Что «но»?

— Но сидеть ему все равно придется, и ты ему ничем не поможешь.

— Почему?

— Потому что он преступник.

— Но его же оклеветали, мне сказали…

Он нежно взял ее за плечи:

— Тебя обманули, Наташенька. Впрочем, не тебя одну. То, что сейчас пишут газеты, полная ахинея. Он очень опасный преступник.

— Я не верю этому.

— Надо поверить.

— Но ты-то откуда знаешь?

— Знаю, потому что… — и Вовка чуть было не сказал., кто он на самом деле, но вовремя сдержался и нашел спасительную фразу: — Потому что мне сказали это очень компетентные люди.

— Они могут ошибаться.

Наташины глаза пристально смотрели на него, и он понимал, что она что-то заподозрила.

— Может, и ошибаются, — пожал он плечами.

— Вот видишь.

Они замолчали. Она первая прервала это молчание:

— Помнишь, ты вчера рассказывал мне про Анжелику?

— Да.

— Помнишь, она даже готова была отдать свое тело и заключить союз с разбойниками, чтобы те отбили у стражи Пейрака, чтобы спасти его.

— Помню.

— Тогда скажи, ты бы предал свою Анжелику?

— Нет.

— Вот и я не могу предать своего друга детства и должна ему помочь.

Он сделал неопределенный жест:

— Помогай. Я не против, но большего, к сожалению, сделать не могу.

— И не надо. Того, что ты сделаешь, мне вполне достаточно. Дальше я сама.

Ладно, пошли завтракать, ведь вчера мы ничего не ели, вон даже шампанское в бокалах осталось.

За завтраком Вовка снова спросил Наташу:

— Ну, так как насчет моего предложения?

Она прекрасно поняла, о чем он. Почему они действительно не встретились раньше? Когда он мечтал об Анжелике? Но у нее тогда был Боря — свой Пейрак, вместо которого она бы запросто шагнула на костер.

— Вовочка, милый, я оставлю тебе свой телефон в Германии. Ты позвони мне месяца через три, и там видно будет.

— Почему через три?

— Не спрашивай. Я тебе сейчас не могу ответить.

— Ты будешь с другим? — не удержался от охватившей его ревности Вовка и тут же пожалел о своей несдержанности. Какое он на нее имеет право, в самом деле?

— Нет, не потому, — мягко ответила она. — Но я сейчас не могу говорить. Потом. Прошу тебя.

— Я тебе обязательно позвоню.

— Позвони.

— Я люблю тебя.

Она грустно кивнула головой, опустила глаза, но отвечать ничего не стала.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

— Вовочка, милый, жизнь и время все расставят по своим местам, — философски заключила она.

* * *

Степаныч вместе с тремя своими людьми подъехал к зданию аварийно-спасательной службы, коротко скомандовал:

— Вова, пойдешь вместе с Геной. Когда этот аварийщик позвонит начальнику изолятора, ты останешься с ним. В случае чего, действуй по обстановке.

— Хорошо, Степаныч, — кивнул мужчина и вместе с товарищем вышел из машины.

Накануне они уже в который раз обговорили, откорректировали все детали плана, проверили рации, оружие. Автоматы на этот раз с собой не брали, только пистолеты с глушителями. На всякий случай Степаныч прихватил с собой пару гранат и одну дымовую шашку.

Начальник аварийно-спасательной службы оказался, как и предполагал Степаныч, послушным и сговорчивым малым. Увидев наставленное на него дуло пистолета и двоих очень серьезных мужиков, он не стал искушать судьбу. Тут же позвонил начальнику изолятора и сообщил об аварии в канализации, которая проходила рядом с тюремным изолятором. Потом один из незнакомцев ушел, а второй так и остался сидеть в его кабинете. Правда, пистолет он убрал и велел даже принести кофе, но у начальника аварийной службы все равно по-прежнему неприятно ныло где-то в низу живота и пить кофе абсолютно не хотелось. К тому же он чувствовал, что один неверный шаг или жест, и этот убийца со спокойным и равнодушным лицом тут же отправит его на тот свет.

Когда Степаныч увидел подходившего к их машине Гену, он удовлетворенно хмыкнул и сказал:

— Ну вот, мужики, почти полдела сделано.

Двое его товарищей усмехнулись. Степаныч, как всегда, шутит, операция только начинается, и самое трудное впереди…

Большой желтый грузовик-фургон аварийной службы медленно остановился перед самым входом в здание тюремного типа — высокая стена из красного кирпича, за ней мрачные сооружения с толстыми решетками на окнах. Из машины не спеша выгрузились трое аварийных рабочих, все, словно братья-близнецы, в желтых куртках и темных штанах. Деловито огородили мостовую, полезли в люк. Потом, когда двое аварийщиков скрылись под землей, третий с той же деловитой медлительностью убрал загородки, закрыл крышку люка и сел в машину. Развернулся и поехал в обратную сторону. На отвороте его желто-грязной куртки был прикреплен незаметный маленький микрофон-динамик, из которого постоянно слышались какие-то звуки. Это по канализационному проходу пробирался Степаныч со своим товарищем. Судя по этим звукам, пока у них все идет нормально.

Аварийная машина еще немного плутала по узеньким дворам старой части города, словно она заблудилась, и только потом медленно притулилась к помойным будкам в одном из дворов. Из кабины выпрыгнул человек, только уже без желтой куртки, еще раз огляделся и быстро зашагал прочь. В соседнем дворе его ждал новенький «форд» — темно-синий, с ярко-красной надписью на боку: «Милиция» и с проблесковыми маячком на крыше. Мужчина быстро юркнул за руль «форда», вмиг переоделся в милицейскую форму и стал прислушиваться в наушниках к происходящему там, за глухими стенами тюремного здания.

Светя вперед фонариком, Степаныч с напарником очень быстро нашли нужный им проход. Сколько раз уже проложили этот маршрут по карте. На плече Степаныч нес большой, свернутый в несколько колец толстый шланг, Гена тащил небольшую стремянку. Весь этот инвентарь был им ни к чему, он служил лишь декорацией к предстоящему спектаклю.

Вылезли они прямо на территории изолятора. Закрыли за собой люк и быстро зашагали к главному корпусу. Беспрепятственно зашли внутрь, конвойный у дверей даже не окликнул их. Вот при выходе могут пропуск потребовать, а внутрь заходи кто хочешь. Тем более здесь просто привыкли к людям в спецовках и робах.

Степаныч с Геной благополучно миновали длинный коридор, стали подниматься на второй этаж. Там была комната свиданий, где сейчас должен находиться адвокат с подследственным. Первая смена сдавала свои посты второй, и контролеров было поменьше. Если информация Наташи верна, то Берзин должен быть сейчас там вместе с адвокатом. А если что-нибудь не получилось?..

— Стойте, вы куда? — окликнул их прапорщик у самого входа на второй этаж.

— Там в подсобке трубу прорвало, надо проверить, — спокойно ответил Степаныч, деловито перекладывая шланг на другое плечо.

— Почему меня никто не предупредил? — удивился прапорщик.

— Откуда я знаю, приятель. Мое дело маленькое, ключом гайки крутить.

— Подожди, сейчас позвоню.

Рядом с прапорщиком стоял молоденький стриженый сержант, дальше — никого, только тяжелая металлическая дверь на замке, ведущая в следующий отсек камер. Еще через один отсек и еще через один контрольный пост — та самая, нужная им комната.

— Звони, — равнодушно пожал плечами Степаныч и одними глазами уже дал своему напарнику знак. Как только прапорщик снял трубку, Степаныч как бы между прочим скинул с плеча шланг и неожиданно резко шагнул к прапорщику и рубанул того ребром ладони по шее. Охранник, ничего не успев понять, сдавленно ойкнул и повалился на каменный пол. Сержанта в тот же миг вырубил Гена.

— Давай их живо отсюда! — приказал Степаныч и схватил грузное тело прапорщика за ноги, потащил в служебное помещение.

Пока Степаныч обыскивал каждого и доставал ключи, Гена быстро и профессионально ввел охранникам по хорошей дозе морфия. Даже если очнутся, будут настолько пьяные, что никто ничего сразу не поймет. Пьяные контролеры на службе явление не такое редкое. Правда, эти будут чересчур пьяные.

Ключ сразу же провернулся в замочной скважине с характерным громким металлическим хрустом, и дверь легко подалась в сторону. Закрыли ее за собой и снова двинулись дальше, к следующему посту. Шли спокойно, размеренно, с тем же большим шлангом и лестницей-стремянкой на плечах.

У второго поста сидели трое. Два солдата и офицер — младший лейтенант. Офицер удивленно покосился в сторону аварийщиков.

— А вы откуда здесь взялись? — строго и удивленно спросил он.

По его реакции Степаныч сразу понял, что здесь, в этом корпусе, существовали свои особые должностные инструкции и ужесточенный порядок прохода для посторонних лиц.

— У вас там в туалете течь в трубе, надо проверить. Дежурный по этажу разве не предупреждал? — попытался спасти положение Степаныч.

Но младший лейтенант еще больше удивился и откровенно выругался:

— Мать вашу, вы чего, совсем охренели! Как сюда попали? Ну-ка, Витек, позвони Гаврилычу, чего они там! Какие-то водопроводчики у меня по корпусу разгуливают!

Один из контролеров уже потянулся к трубке, но тут же замер. Дуло с глушителем смотрело прямо на него.

— А ну, убери руку! — приказал Степаныч. — И два шага в сторону, ну, живо! У кого ключи? Давай, открывай дверь, и побыстрее!

Все трое охранников выпучили глаза и все еще не могли поверить в серьезность происходящего.

— Вы чего, мужики, спятили? — попытался взять себя в руки младший лейтенант и незаметно потянулся к кобуре. — Не открывать!

Последнюю фразу он сказал уже кому-то из своих. Степаныч знал, в таких случаях нужна только жесткость и напор. Сопротивление надо сломить сразу — и физически и морально, и дожимать, не давая ни секунды передышки. Глухой хлопок — и офицер, уже вытаскивающий из кобуры «Макаров», как-то неестественно взмахнул руками и повалился вниз. Пистолет звучно грохнулся о каменный пол. Во лбу младшего лейтенанта виднелось окровавленное темное отверстие, еще мгновение — и кровь, словно змея, заструилась по его лицу и глазам. Солдаты ошарашенно смотрели то на незнакомцев, то на своего мертвого командира.

— Живо открывайте замок! — повысил голос Степаныч и навел дуло пистолета на того, у которого были ключи.

Парень нервно задергался и тут же бросился исполнять приказ, второй глупо поднял руки вверх и, как завороженный, не моргая, смотрел на Степаныча. Как только дверь открылась, Степаныч двумя короткими ударами вырубил солдат и побежал дальше по коридору, крикнув на ходу Гене:

— Ты разберись здесь!

Гена отбросил уже никому не нужную лестницу, быстро достал шприц, ампулу, пальцем отщелкнул узкую верхушку стекляшки. А Степаныч бежал все дальше.

Еще один поворот, и он уже почти у цели. Сколько раз он проделывал по карте этот путь. А вон та самая комната для свиданий, рядом скучают двое в зеленой форме конвоиров. Значит, Берзин здесь, с облегчением подумал Степаныч. Надо успеть, быстрее, как можно быстрее! Осталось всего пять минут, и тюремные коридоры будут заполняться контролерами со второй смены.

— Мужики! — еще издалека, подбегая, закричал Степаныч. — Мужики! Скорее! Там такое творится! Зеки бунт устроили! Скорее!

Конвойные быстро вскочили на ноги, но не успели даже понять в чем дело, как «ремонтник» уже подскочил к ним и жесткими мощными ударами уложил обоих. Полчаса точно не очухаются, а больше и не надо. Степаныч толкнул дверь в комнату. Там сидели двое — напротив друг друга за большим письменным столом. Они, как по команде, вздрогнули и обернулись. Один — лет сорока с небольшим, с темными густыми волосами, в очках с золотой оправой, второй — пожилой еврей с большим крючкообразным носом.

— Кто из вас Берзин? — резко спросил Степаныч, хотя уже сам знал кто. Сколько раз видел фотографию.

— Это, наверное, за вами, Борис Николаевич, — пробормотал адвокат, глядя на своего клиента.

— Я Берзин, — растерянно произнес мужчина в очках. — Но как вы сюда попали?

— Потом! Потом вопросы! Скорее, за мной!

И Степаныч уже схватил за рукав опешившего Борю:

— Скорее! Слышишь! У нас мало времени.

И только тогда Боря сорвался с места и рванул следом за Степанычем.

— Как вы сюда попали? Кто вас послал? Крест?

— Потом! Все потом!

Они добежали до первого поста. Увидели поджидавшего их Гену.

— Ну как? — на ходу спросил Степаныч.

— Кажется, все спокойно, но лучше нам здесь переодеться.

— Правильно. Давай.

Степаныч уже стягивал с себя желтую спецовку. Под ней оказалась темно-зеленая форма контролера с погонами капитана. Достал из кармана помятый такого же зеленого цвета галстук и быстро стал его повязывать на шею. На Гене, к огромному удивлению Бори, оказалось два комплекта контролерской одежды, — оба с лейтенантскими погонами. Штаны и ботинки для Бори пришлось снять с одного из лежавших охранников.

Боря с удивлением смотрел на быструю и четкую работу этих двух незнакомцев и уже испытывал невольное к ним уважение. Сразу видно — профи. А сколько лежащих вокруг неподвижными пластами контролеров! Неужели убили?! Это же мокряк, самый натуральный. За это же вышку дадут! Но глаза Бори уже загорелись азартом. Ему было теперь все равно, главное, вырваться отсюда. Во что бы то ни стало вырваться! Он и сам готов всех мочить налево и направо.

— А пистолет? — спросил Боря, вопросительно глядя на Гену, когда тот подал ему ремень с кобурой.

— Дай ему ствол, — кивнул Степаныч.

Гена протянул Боре трофейный «Макаров». Боря яростно сжал рукоятку, кровь возбуждения ударила в голову.

— Спрячь в кобуру, — коротко приказал Степаныч, и Боря послушно и суетливо засунул пистолет в кобуру, застегнул ремешок.

Они благополучно миновали оба тюремных отсека и стали приближаться к выходу со второго этажа. Но там, где-то впереди, чувствовалось какое-то движение, шум, возбужденные голоса. Видимо, обнаружили непорядок на первом посту, подняли тревогу.

Степаныч ускорил шаг, двое его спутников поспешили за ним. Предчувствие не обмануло — на первом посту виднелись люди в форме. Кто-то тряс ничего не понимающего сонного прапорщика и что-то пытался у него узнать.

Степаныч решительно направился к ним.

— Я из управления! Что тут у вас происходит? Что за бардак! — зычно рявкнул Степаныч.

Конвоиры невольно подтянулись. Один из них отрапортовал:

— Мы и сами ничего не понимаем, товарищ капитан, нам только что сообщили, что какие-то двое ремонтных: рабочих проникли на территорию второго корпуса…

— Так чего вы стоите, мать вашу! — грубо оборвал его Степаныч. — Действуйте! Вон, у вас и там пьяные валяются! Фоменко у себя?

Подполковник Фоменко был начальником изолятора, других фамилий Степаныч не знал. Но фамилия начальника произвела должное впечатление на столпившихся контролеров.

— Наверное у себя, товарищ капитан.

— Сейчас к нему зайду. А вы, давайте, шевелитесь! Что тут за бардак, в самом деле!

И «капитан» с двумя «лейтенантами» решительно двинулся дальше. Где располагался кабинет Фоменко, Степаныч даже не представлял, да его это и не волновало. Сейчас надо как можно быстрее вниз — и к главному выходу. Пока не началась настоящая тревога…

Вот и главный вход, и народу в форме там виднеется много. Степаныч знал, что на главном входе всегда проверяют документы, там погонами не козырнешь, не поможет. А никаких документов у них, конечно, не было. Но весь расчет строился на дерзости и неожиданности. Через главную проходную еще никто силой не прорывался, такой наглости просто никто не ждет.

Степаныч вместе со своими спутниками решительно врезался в толпу людей в форме, вошел в проходную. Там чувствовалось какое-то волнение, суматоха.

— А вы кто такие? — остановил их пузатый майор. На его лысой голове выступили обильные капельки пота, лицо было красным то ли от волнения, то ли от любви к зеленому змию. А глаза смотрели удивленно и недоверчиво.

— Я из управления исправительно-трудовыми учреждениями. У Фоменко был. А в чем дело, товарищ?

Но майор с недоверием смотрел на спутников Степаныча, его лицо становилось еще более красным.

— Из управления? — удивленно переспросил майор. — А из какого отдела?

— Из пятого, — наугад ляпнул Степаныч и по реакции толстяка сразу понял, что сморозил какую-то глупость.

— Из пятого? — переспросил майор и тут же потребовал. — А ну, предъявите ваши удостоверения!

— Пожалуйста.

Степаныч невозмутимо сунул руку за пазуху и в следующий миг уже выстрелил майору в голову. Гена тоже выхватил свой пистолет и открыл огонь. Все, кто. был поблизости, стали падать, прошитые пулями, так ничего и не поняв. А Степаныч уже рванул вперед, туда, где находился за стеклянным аквариумом последний оплот охраны и замков.

— А ну, служивый, открывай дверь, живо! — закричал громко Степаныч, сунув в маленькое окошечко для документов в низу пуленепробиваемого стекла ствол с глушителем.

Двое охранников опешили и застыли с каменными лицами, но открывать дверь не спешили. Степаныч выстрелил. Один из них лихорадочно схватился за грудь и с шумом повалился на пол.

— Ну, давай, живо, нажимай кнопку! — снова заревел Степаныч.

Второй контролер дрожащей рукой надавил на кнопку. Внутри массивной металлической входной двери что-то щелкнуло, и тут же образовалась щель. Гена перепрыгнул через турникет и дернул на себя дверь. Степаныч продолжал держать охранника на мушке.

— На пол! Живо! — скомандовал он, и парень за стеклом быстро бросился на пол.

В следующем помещении, в последнем, Гена пристрелил постового — другого выхода не было, если валить, так всех. Наконец все трое стремительно выскочили на улицу. Степаныч тут же вскинул пистолет и выстрелом разнес вдребезги всю оптику видеокамеры, которая висела над козырьком у входа. Милицейский «форд» уже подлетел к главному входу следственного изолятора, взвизгнул тормозами, замер. Трое «офицеров» запрыгнули в машину, и «форд», как резвый дикий мустанг, рванул вперед, яростно вращая и завывая милицейской сиреной.

Степаныч поднес ко рту рацию:

— Вова, все, уходим.

— Понял, — коротко отозвалась рация.

Боря смотрел на проносившиеся мимо знакомые улицы и все еще не верил в происшедшее чудо. Он на свободе! Его вытащили из тюрьмы, спасли. И это правда.

— Спасибо тебе, — повернулся к Степанычу Боря.

Тот молча кивнул головой, равнодушно приняв благодарность.

— Не знаю, на сколько вы там договорились, но я вам еще доплачу, — сказал Боря. — Вы, ребята, просто молодцы. Абрамыч что-то там мне намекал, писал на листке про какой-то побег, но я не верил. Я вам любые деньги заплачу.

— Не надо, — ответил Степаныч, — с нами уже рассчитались.

— Кто?

— Заказчик.

— Кто он? Крест?

— Женщина.

— Женщина? — удивленно переспросил Боря. — Какая женщина?

— Красивая женщина, — ответил Степаныч и впервые за этот день улыбнулся.

Теперь уже можно и расслабиться, основная работа позади. Остается мелочь — быстро переправить беглеца в другую область, а оттуда за рубеж. Но это уже ерунда, загранпаспорт с его фотографией готов.

— И все-таки, мужики, что за женщина? — не успокаивался Боря.

— Сегодня ее увидишь, потерпи немного, — сказал Степаныч и добавил: — Она сама так попросила. Вообще, баба молодец!

Через несколько минут «форд» выключил сирену и заехал в одну из тупиковых улиц, где виднелся ряд гаражей. Обычный самострой. Водитель торопливо выскочил из машины, открыл гараж и загнал туда «форд».

— Переодеваемся, — скомандовал всем Степаныч, а водитель уже вытащил из багажника иномарки огромный полиэтиленовый мешок с одеждой и протянул его в салон на заднее сиденье.

Когда все переоделись, Боря увидел, как Степаныч и двое его товарищей делают какие-то странные манипуляции с лицами. Кто-то отклеил брови, усы, снял парик, кто-то торопливо сдернул резиновые накладки на подбородок и щеки. Глаза Бори все больше округлялись, теперь перед ним были совсем другие люди. Вроде бы те же, но с какими-то другими лицами.

Степаныч отдал свой пистолет с глушителем водителю, и тот сразу же сунул его в полиэтиленовый пакет, туда же отправил и пистолет Гены.

— Пошли, — сказал Степаныч Боре и первым вышел из гаража.

Боря послушно двинулся следом, те двое остались в гараже. Через несколько метров Степаныч остановился у старенького желтого «Запорожца», прозванного в народе «ушастик» за два похожих на уши воздухозаборника, которые виднелись на задних крыльях. Он открыл ключом дверцу, сел за руль, кивнул Боре на пассажирское сиденье рядом:

— Залезай.

Потом Степаныч достал из солнцезащитного козырька два паспорта. Один сунул себе за пазуху, второй протянул Боре:

— На, держи и запоминай хорошенько. Ты Савельев Борис Дмитриевич, 1959 года рождения, родился в Донецке, русский, проживаешь на улице Карла Маркса дом восемь, квартира тринадцать. Женат, жена Светлана Петровна, двое детей. Дима семи лет и Настя двенадцати лет. Родители умерли. Из родни никого. Работаешь учителем истории в двести девяносто второй школе.

Борис смутился:

— Секундочку, можно еще раз, и помедленнее.

Степаныч снова, на этот раз уже медленно произнес краткую биографию Бори. Тот сосредоточенно слушал, кивал, впитывал в себя информацию.

— Все, поехали, — закончил Степаныч и дал газу. — Меня зовут Вова, Владимир Гаврилович, мне сорок три года, я твой старый приятель. Не женат. Едем к моей матери в деревню Камыши на недельку погостить, на рыбалочку там и так далее. В багажнике у нас два рюкзака, спиннинги, блёсны и прочая ерунда. Это на случай обыска. Ну, а если не поможет, — Степаныч с усмешкой посмотрел на пассажира и весело подмигнул, — тогда у меня имеется другой пропуск, действует на все случаи жизни и безотказно, покруче любого кремлевского будет.

Боря догадался об этом пропуске, видел, как они прорывались через проходную в изоляторе. Да, крутые мужики и, главное, опытные, как будто всю жизнь только этим и занимались.

— Спасибо тебе, — снова поблагодарил Боря и спросил: — Ты раньше в каком-нибудь спецподразделении был?

— С чего ты взял?

— Вижу.

— Не, я в армии никогда не служил, в милиции раньше работал. Было дело.

— А сейчас куда мы едем? — сменил тему Боря.

— На границу с Прибалтикой. Там есть свой человек, и нас с тобой беспрепятственно пропустят. Хотя документы у нас самые что ни на есть подлинные. Полный верняк.

— А дальше?

— А потом садишься в самолет и привет. Дальше наши дорожки расходятся. Там, в Прибалтике, будут ждать твои люди, они, кстати, эти документы и сделали. Кто, не спрашивай, я ничего не знаю. Я должен тебя доставить живым и невредимым — и все. За это мне деньги заплатили, большие деньги.

— Сколько?

— Это коммерческая тайна, но много, даже для таких, как я.

— На кого ты работаешь?

— На себя. Я вольный стрелок, Тиль Уленшпигель или Робин Гуд, черт его знает, сам запутался.

— Может, со мной поработаешь? Я с оплатой не обижу, а такие люди мне нужны, а?

— Нет.

— Почему?

— У меня сейчас, приятель, своей работы хватает.

— Но если мне что потребуется, тебя можно будет найти?

— Нет. У нас с тобой разовая сделка. Запомни, мы друг друга не знаем, — и Степаныч снова посмотрел на пассажира, весело подмигнул и шутливо добавил: — Тогда меньше дадут.

Но Боря прекрасно понял своего собеседника. Ему вообще ничего «не дадут», просто потому, что не возьмут никогда, кишка тонка. Таких не арестовывают.

— А когда я с этой женщиной-заказчицей увижусь? — снова спросил Боря.

— Сегодня. Перед границей. Дотуда нам часов шесть ходу.

Они благополучно выехали из города, миновали два поста ГАИ. Их никто не остановил, хотя смурные ребята с автоматами и в бронежилетах пристально всматривались в проезжавшие мимо машины. Некоторых тормозили и обыскивали на совесть, даже в моторный отсек заглядывали. Старый желтенький «Запорожец» никакого подозрения у них не вызвал, на таких мафиози не ездят.

Как и обещал Степаныч, к вечеру они были на границе. Смеркалось, начал моросить мелкий дождик. Но на душе было хорошо, свободно, а воздух был свежий и бодрящий. Степаныч ехал по какой-то просторной широкой улице с новыми высотными домами и что-то высматривал впереди.

— Ага, вот семьдесят шестой дом. Здесь договорились, — он притормозил. — Скоро подойдет. В твоем распоряжении полчаса, не больше, в десять мы должны быть на границе.

Боря кивнул. Значит, вот где состоится у него встреча с той самой таинственной женщиной. Кто же она? Боря почти всю дорогу ломал голову над этим вопросом, но ответа так и не нашел. Жена отпадает, никаких близких подруг у него нет. Что-то тут странное.

Степаныч вышел из машины, закурил:

— Пойду прогуляюсь. Через полчаса подойду.

Степаныч растворился в темноте. Боря тоже вышел из машины. Огляделся. Семьдесят шестой дом был последний на этой улице, дальше шел пустырь, а за ним виднелся карьер. Народу никого. Видимо, дом только начали заселять, и в окнах виднелись редкие огоньки новоселов. Боря вздохнул полной грудью, подставил лицо мелким капелькам моросящего дождя и счастливо зажмурился. Он все еще не верил, что это свобода. А ведь всего несколько часов назад он был там, в душной тюремной камере.

— Боря!

Берзин резко обернулся и увидел силуэт женщины. Стекла очков были в каплях дождя. Он торопливо мазнул по ним рукавом пиджака, сделал несколько шагов вперед и замер. Наташа! Это была она. Он сразу ее узнал. Прекрасное и сказочное видение.

Он остолбенел от удивления и не знал, что сказать. Именно такой он запомнил ее — безумно красивой. Сколько раз он видел ее во сне, сколько раз грезил ею, жалел, что жизнь сложилась по-другому. Что он с Галей, а не с ней.

Она почти не изменилась. То же выражение лица, те же красивые, преданно смотрящие глаза и длинные пышные светлые волосы, та же челка, чуть в завитушках. Наташа. Прежняя Наташа! Хотя нет, она изменилась. Стала более красивой, расцвела всеми красками чисто женской красоты.

— Боря, ты не узнаешь меня? — тихо спросила она.

Он молча шагнул к ней, обнял за шею и уткнулся в ее мягкую и теплую щеку. Он не в силах был ничего сказать. Несколько секунд они молча стояли так, обнявшись и уткнувшись друг в друга. Сейчас на них нахлынули старые чувства, старые воспоминания. Словно и не было этих восемнадцати лет разлуки.

— Наташенька… милая моя… Ты ли это?

— Я, Боря, я.

— Ты приехала спасти меня? Да? Ты узнала, что у меня беда, и приехала?

— Да. Я очень хотела тебя увидеть.

— Спасибо тебе… Ты знаешь, я все эти годы помнил о тебе. Каждый день, представляешь?

— И я тоже.

— Мне с тобой было хорошо, я любил тебя! Милая моя! Почему ты не дождалась меня? — он на мгновение запнулся. — Тогда, когда я уехал в Лондон. Я звонил тебе, у тебя не отвечал телефон. А потом мне сказали, что ты вышла замуж. Почему ты не дождалась меня? Почему?..

Он с отчаянием смотрел на нее. Она мягко улыбнулась, медленно провела пальцами по его щеке и задумчиво произнесла:

— А ты все такой же, Боренька. Только чуточку постарел.

— Наташенька, ты не ответила мне, почему?

— Ты действительно хочешь знать правду?

— Да, — твердо ответил он и уже заранее испугался того, что услышит дальше. Он всегда боялся знать эту правду.

— Тебя обманули, Боренька, — прошептала Наташа, по-прежнему гладя его по щеке.

— Как так?

— Я до сих пор не вышла замуж.

— Не может быть!

— Может, Боренька. Тебя обманули и женили на другой, на той, которая тебе подходила. Это ты меня не дождался, а не я.

Ее слова прозвучали грустно и словно острым холодным кинжалом вошли прямо в сердце Бори. Ему стало тяжело дышать. Вот она — правда. Он узнал ее.

— Наташенька, милая, любимая моя, если бы ты знала, как мне было плохо без тебя все эти годы! — Он взял ее за плечи, посмотрел ей в глаза. — Как жаль, что так все получилось. А я думал… Прости меня, любимая…

— Это прошлое.

— Я люблю тебя, ты слышишь. Я всегда тебя любил. Даже когда женился, я думал о тебе. Теперь мы будем вместе, теперь я тебя никому не отдам. Ты слышишь, милая моя?

— Слышу.

— Мы уедем вместе.

Она медленно отрицательно качнула головой, в ее глазах блестели слезы. Сердце его сжалось.

— Ты что, Наташенька? Я столько лет ждал тебя, и ты хочешь сказать — нет?

— Мы не можем быть вместе.

— Но почему?

— У тебя семья.

— Я разведусь.

— У тебя двое детей, две девочки. И им нужен отец. Без отца очень плохо в жизни, я тебе это могу сказать по собственному опыту. Очень плохо.

— Я буду о них заботиться. Ты слышишь?! Я люблю тебя, я не могу без тебя. Милая, прошу тебя!

— Это не все. Есть еще одно обстоятельство.

— Плевать! Плевать на все обстоятельства! Мы должны быть вместе! Ты пойми, я умру без тебя.

— Я убила твоего ребенка, — словно не слыша его заклинания, продолжала Наташа.

— Что?

— Я была беременна, когда ты уехал. И я не знала, что мне делать. Я не могла ни позвонить, ни написать тебе, от меня все скрывали. И я сделала аборт, — она замолчала, большая крупная слеза, размазывая тушь, покатилась по ее щеке.

— Наташенька, милая, мы родим другого.

Она снова отрицательно покачала головой.

— Почему?

— Потому что у меня больше не может быть детей.

Он замер, неотрывно глядя на нее. Ему было очень жаль ее.

— Прости… Я не знал… Ничего, мы все равно будем вместе.

— Но и это еще не все, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я убила, не только ребенка, а попыталась убить и нашу любовь. Мне было очень больно видеть тебя с другой. Я тогда долго ждала тебя у подъезда, и когда увидела тебя с ней, счастливого и радостного, во мне что-то остановилось. Я словно умерла, — она помолчала и потом добавила: — Я стала проституткой и отдавала свое тело всем мужчинам, которые хотели его. А потом я стала очень дорогой проституткой. Но убить нашу любовь так и не смогла, — она замолчала, отрешенно глядя куда-то вдаль.

— Прости меня, Наташенька, — подавленно пробормотал он.

— Сейчас у меня все хорошо, живу в Германии. И вот недавно волна тоски накатила и очень захотелось тебя увидеть, сказать, что я тоже всю жизнь любила и помнила о тебе. Ради тебя готова была взойти на любую плаху, принять любые муки. Но ты не захотел быть со мной, Боренька. И я об этом тоже жалею.

В следующее мгновение он медленно и молча опустился перед ней на колени, обнял ее ноги и стал исступленно целовать их:

— Прости… Прости меня… Любимая… Наташенька… Я последняя сволочь, но я искуплю свою вину, я буду на руках тебя носить, я буду поклоняться тебе, как богине. Ты и есть богиня, ты самая настоящая святая. И я люблю тебя и больше не отдам никому.

Наконец она стряхнула с себя оцепенение, наклонилась к нему:

— Не надо, вставай.

— Не встану. Я не имею права, пока ты не простишь меня.

— Я давно уже тебя простила. Вставай! Прошу тебя! Он медленно и тяжело поднялся:

— Наташенька… Любимая… Теперь мы всю жизнь будем вместе… Бог соединил нас.

— …Нет.

— Но почему?!

Его отчаянный голос болью отозвался в ее сердце.

— Потому что я не могу.

— Ты не хочешь быть со мной?

— Не в этом дело, Боренька. Просто я не свободна.

— Как так? Ты же сказала…

— Да, я не замужем. Но я обещала одному человеку, что буду его. Таково было условие твоего освобождения.

При этих словах он как-то весь согнулся, словно пришибленный, и тяжело замолчал. Вот, значит, какова истинная цена его освобождения! Душа разрывалась, и ему хотелось заорать: «Ну, где же ты, Боже, зачем ты дал ее мне, чтобы снова отнять?!» Он стоял сгорбившись, и его лицо сразу резко состарилось. Затем он снял очки и тихо спросил:

— И когда же мы с тобой увидимся снова?

— Теперь, наверное, уже никогда.

— Почему? Ты не хочешь быть со мной?

Она ответила не сразу, и было видно, что этот ответ дался ей нелегко.

— Пойми, я обещала другому человеку, и, боюсь, он меня не отпустит. А обманывать его я не могу.

Она посмотрела ему в глаза с таким отчаянием и грустью, что у него защемило в груди. Сердце так бешено стучало, что, казалось, вот-вот выпрыгнет наружу.

— Прости меня, Наташенька, прости, если можешь! Судьба меня очень сильно наказала.

— Все будет хорошо, Боренька. У тебя семья, дети. Они любят тебя, а это такое счастье.

— Да, конечно, — хмуро склонил он голову.

Где-то сзади послышались шаги, затем громко хлопнула дверца «Запорожца».

Наташа притянула его к себе, поцеловала в губы и прошептала:

— Ну все, тебе пора. Иди.

Он тоже поцеловал ее, крепко обхватил за талию, словно не желая расставаться с этим видением, потом молча отвернулся и медленно, тяжелой походкой зашагал к машине, Он с трудом сдерживал слезы. Такая свобода была ему не нужна.

Степаныч молча запустил двигатель и резко тронулся с места. Боря, отвернувшись к окну, тоже молчал. Сейчас он со всей ясностью сорокалетнего человека понял, что жизнь прожита напрасно. Цель была ложной.

…Они благополучно миновали границу. Почти ночью подъехали к какому-то небольшому кемпингу. Служащий кемпинга холодно покосился на зачуханный «Запорожец». Такие машины, наверное, здесь были большой редкостью.

— Давай самый хороший номер с удобствами, — небрежно бросил ему Степаныч.

— У нас все с удобствами, — с обиженной ноткой в голосе протянул прибалт. — Но свободными оставались только вот эти отдельные домики. Они семьдесят долларов за ночь стоят, — и, словно оправдываясь, он добавил: — С завтраком.

— Давай, нас устраивает.

Степаныч повернулся к Боре:

— Ну что, приятель, пошли подушку давить, а то я уже третьи сутки на ногах, устал смертельно.

Боре тоже сильно хотелось спать. Все-таки годы брали свое.

Они поднялись по ступенькам в небольшой, но очень уютный деревянный домик, выкрашенный в коричневые тона. Внутри, напротив друг друга, стояли аккуратно застеленные кровати, рядом с каждой — тумбочка, ночник с большим ярко-желтым абажуром. Чуть подальше, за перегородкой санузел, душ. Внутри все было сделано со вкусом и с сугубо скандинавским аккуратизмом.

— Давай, располагайся, — сказал Степаныч, — а я пойду к мэтру, позвоню твоим.

— Кому? — не понял Боря.

— Твоим мужикам. Они здесь недалеко со вчерашнего дня должны ждать. Скажу, чтобы в десять приезжали, твой билет на самолет и прочие причиндалы у них. А я часиков в восемь отсюда уеду, мне с ними встречаться ни к чему. Все, я свое дело сделал, а теперь отбой.

Как странно прозвучала последняя фраза в устах Степаныча — чуточку суховато, по-казенному строго. А ведь там, у них, в изоляторе, уже давно наступил отбой. Сколько событий — и всего за один день. Боря долго плескался под душем, потом, удовлетворенно пыхтя, вытянулся на мягких и пахнущих необычайной свежестью простынях. Нет, все-таки жизнь прекрасна. Боря слышал, как Степаныч ушел, а затем вернулся обратно, залез под душ. Мысли сонно ворочались, думать ни о чем не хотелось. Непроизвольно всплывали картины событий этого бурного дня — тюремные коридоры, трупы, горы трупов, выстрелы и длинное, проносящееся мимо серой лентой, бесконечное шоссе, и Наташа. Сказочно прекрасная, но недоступная и далекая… Сон навалился на него всей своей силой и мощью. Видение задернулось сплошным серым занавесом.

Проснулся он словно от толчка. Степаныч тихо возился у своей постели — торопливо заправил ее покрывалом, кинул сверху подушку. «Нет, все-таки он имеет отношение к армии, а не к милиции», — непроизвольно отметил Боря.

— Вы куда? — приподнявшись на локте и перейдя на «вы», сонно спросил Боря.

— Спи, еще рано. Твои только в десять приедут, а мне пора. У меня сегодня самолет, только в другую сторону.

Боря все вспомнил. События вчерашнего дня пронеслись в его мозгу с необычной быстротой. Сон моментально ушел. Он резко поднялся, тоже стал одеваться.

— Тебе еще рано, куда ты? — попытался остановить его Степаныч.

Но Боря махнул рукой:

— Не спится. Тебя провожу.

— Ну, смотри.

Они вышли на улицу. Воздух был прозрачно чист и по-утреннему свеж и холоден. Боря даже съежился. Постояльцы кемпинга еще спали, хотя со стороны главного административного корпуса уже слышалось звяканье посуды и утренние приготовления к завтраку.

Степаныч залез за руль «Запорожца», запустил мотор, потом вышел к Боре, протянул руку:

— Ну, бывай.

Борис попытался как можно крепче, с чувством искренней благодарности сдавить эту сильную ладонь.

— Может, мы с тобой все-таки увидимся? — снова сделал попытку Берзин.

— Может, — усмехнулся Степаныч, и его косой шрам на подбородке стал более заметен. — Говорят, мир тесен. Я тут недавно в Индонезии был, по делам летал, и, представляешь, там случайно знакомых встретил. Сначала сам даже не поверил. Так что, может, Бог даст, и свидимся. Ну все, пока.

Степаныч проворно влез в «Запорожец», газанул, развернулся и, махнув на прощание рукой, поехал к выезду из кемпинга, а оттуда на шоссе. Боря еще долго стоял, провожая желтенькую маленькую машину взглядом. Снова видение — вот оно было, и вдруг ничего нет. Словно не было ни тюремной камеры, ни той стрельбы, ни этого незнакомца, ни Наташи. Ничего не было. Словно все это приснилось.

В десять часов в кемпинг заехали две иномарки — черный шестисотый «мерседес» с тонированными стеклами и представительный, такой же черно-траурный «лексус». Боря сразу заметил эти машины, и какое-то седьмое чувство подсказало, что это за ним. Он не ошибся, из машины выгрузились двое — Крест и Горячий, а следом за ними четыре охранника. Боря махнул им рукой, и они сразу же его увидели. Горячий с Крестом быстро зашагали к нему навстречу, а охранники предупредительно остались в сторонке, — когда боссы разговаривают, им при этих разговорах присутствовать необязательно.

Горячий и Крест по очереди обняли Борю, даже поцеловали в щеку. Раньше они никогда не целовались, хотя по пьянке на каких-нибудь торжествах обнимались, бывало дело. Но сейчас эти телячьи нежности Боря принял, эти мужики показались ему по-настоящему близкими.

— Ну, как ты? — спросил Горячий.

— Все нормально, — ответил Боря.

— Слушай, Учитель, а что за люди тебя оттуда вытащили? — спросил Крест.

— Мои люди, Ванечка, очень хорошие люди.

— Да-а, — уважительно протянул Крест, — там, у нас, твой побег такой кипеж поднял, все менты на ушах стоят. Из этого изолятора давно никто не бегал. Говорят, восемь трупов.

— Может быть, Ваня, я не считал.

— Да-а, серьезно!

Боря прекрасно понимал Креста. Вместе работают, все силовое прикрытие в руках Креста, а тут вдруг — бах, такие новости!

— Серьезные ребята, Ваня, это верно, — снова уклончиво ответил Боря. — Это моя так называемая тяжелая артиллерия. Я к ним обращаюсь только в крайних случаях, когда твои архаровцы ничего сделать не могут.

— Я предлагал, — обиженно насупился Крест, — но вон, Михал Трофимыч запретил.

Сейчас Иван Петрович Гаврилов хотел оправдаться, выставить себя в глазах Бори в лучшем виде, даже если для этого надо в присутствии Михаила Трофимовича Горячего его же полить. Ничего, потерпит, главное, чтобы с Борей все тип-топ было. Боря — это сила, и он у них главный. А Миша — так себе, сегодня он здесь, а завтра Боря его пошлет куда подальше, например, укреплять дружеские контакты с коллегами из Владивостока.

— Правильно и сделал, — сказал за Горячего Боря. — Тебе такая операция не под силу.

— Но я…

— Ладно, не бери в голову, Ваня. Все нормально. Знаю, вы сделали, что могли. Все знаю. Зальман мне говорил. Выше задницы все равно не прыгнешь.

Крест замолчал. Боря на него не сердился, значит, все в порядке.

— Ладно, теперь к делу. Билет у меня докуда?

— До Стокгольма, — быстро ответил Михаил Трофимович. — А оттуда в Америку, в Майами. Деньги туда мы уже перевели, двадцать восемь миллионов. Вчера Коля Шустак со своими людьми туда уже вылетел. К твоему приезду все будет готово. Ну, а дом сам подберешь. Кого еще к тебе туда послать?

— Пока Коли мне хватит, больше никого не надо. А здесь как у вас дела?

— Все хорошо, Боря, — продолжал Михаил Трофимович, — опт с Венгрией по спиртному увеличился. Оборот до одного миллиарда доходит, наших двадцать процентов. Весь «Абсолют» и «Смирновская» теперь через нас идут. Как ты и хотел, теперь мы монополисты, полные хозяева рынка. С бензином тоже все в порядке, поставки нам увеличили. Вот только с игорным бизнесом люди Михал Иваныча давят. С ним к тому же и Тимофей очень плотно завязался, они теперь лучшие друзья.

— Воевать с Михал Иванычем опасно, — добавил Крест. — У него везде свои люди, он ведь бывший хозяин обкома, все-таки первый секретарь, а не хер с бугра. Да и у Тимофея команда тоже сильная. Без тебя мы не решались, но если ты скажешь, будем потихоньку их давить.

— Какая по всем казино прибыль может быть?

— Ну, если все в свои руки взять… — неопределенно начал Горячий. — Если все сорок казино…

— Я не спрашиваю точно, — резко перебил Боря. — Хотя бы примерно?

Михаил Трофимович на мгновение задумался, прикидывая в уме цифру:

— Думаю, миллионов пять-шесть в месяц мы теряем.

— Мелочи.

— Да, это, конечно, немного, но Секретарь и на бензин наступает. Если у них и там все выгорит, то это еще нам обойдется в пятнадцать-двадцать миллионов убытков. Ну, а потом они вообще борзеть начнут. Этот Тимофей самый обычный уголовник, слабость он не прощает.

— Может, все-таки мочкануть кого-нибудь из них? — вмешался в разговор Крест.

— Нет, — жестко ответил Боря. — Пока никаких резких движений. Надо не спеша осмотреться. Мне этот Михаил Иванович пока нужен. Он на выборах будет Ходарькова поддерживать, другого выхода у него нет. А мне Ходарьков сейчас, как воздух, нужен. Впрочем, в его победе я и не сомневаюсь. Ни одного серьезного конкурента ему я не вижу. А после выборов мы и с Секретарем вопрос решим. Он мне тоже вот уже где! — Боря красноречиво показал ребром ладони на горло. — Мы его под пресс положим и хорошенько придавим. Чтоб под ногами не путался. А потом мы завяжемся с западными финансистами. Деньгами надо торговать, друзья мои, вот чем. Деньги — это кровь для организма. Без них никуда. Сейчас к нам в страну рвется Объединенный Европейский Банк. Собираются открыть многомиллиардную кредитную линию. Вот с кем надо договориться и дело иметь.

— Но это величина! — с сомнением покачал головой Горячий.

— Ничего, договоримся. Тогда в наших руках будут неограниченные кредиты, мы всю промышленность, все банки под себя подомнем. А контракт эти немцы с нами подпишут. Я им землю под строительство Диснейленда дам, да и под другие их проекты тоже. А будет у меня Ходарьков, будет у меня и земля, и все остальное. Так что Михаила Ивановича давить пока рано. Черт с ними, этими казино, главное, чтоб выборы благополучно прошли.

Михаил Трофимович и Крест молчали. Грандиозные планы шефа впечатляли. Все-таки он голова и стратег, мощный стратег. Каждый из этих двоих слушал сейчас Борю и думал о своем. Михаил Трофимович — о новых перспективах и своем месте в империи Берзина, Крест — об Эдике и о том, что он правильно сделал тогда выбор и сдал Эдика ментам. С Борей куда выгодней и надежней. У Бори соображалка на все сто процентов работает.

— Вы меня поняли? — спросил под конец Боря.

Двое его помощников энергично и послушно закивали головами.

— Таковы мои ближайшие планы, — подвел черту Берзин. — А теперь о другом. О Марголине.

Крест даже еле заметно вздрогнул. Неужели мочить? Это рискованная затея. Горячий выжидательно смотрел на шефа, понимал, что тот не простит начальнику РУОПа трех месяцев тюрьмы.

— Мне с этим мужиком рассчитаться надо бы, — начал Боря. — Поднасрал он мне здорово.

Горячий кивнул головой. Да, надо отомстить, но как?

— Я вот что решил, — продолжал Боря. — Конечно, пристрелить его было бы самым простым решением. Но это не так просто, я понимаю. Его уже многие пытались шлепнуть, пока без толку. Он тертый парень, знает, с кем дело имеет. Поэтому я вот о чем подумал. Мы его пока убивать не будем. Мы выждем. После выборов я поставлю вопрос перед Ходарьковым. Пусть хоть с самим президентом связывается, но начальников ГУВД и РУОПа меняет. Этот Быстров тоже ни рыба ни мясо, такой мне не нужен. И Ходарьков их поменяет, я в этом не сомневаюсь. Начальником РУОПа Викторова поставим. И вот тогда я этого говнюка за горло возьму. Я ему такую жизнь устрою, что он у меня в дворники пойдет, улицы мести будет, а потом я его к себе в шестерки определю. Пусть мой телефон за мной везде таскает и на звонки отвечает. Я из него свою служебную дворняжку сделаю, и пусть у моих ног сидит. А убивать его мне мало. Я тоже над ним поиздеваться вдоволь хочу. Ясно?

— Понятно, — кивнул головой Крест и с явным облегчением выдохнул. Значит, киллера готовить не надо. У Учителя, как всегда, высшая политика вперемешку с дипломатией, и он, как шахматист, на много ходов вперед просчитывает. Голова, ничего не скажешь!

— Но и мы пока сложа руки сидеть не будем, — снова произнес Боря. — Мне на этого Марголина досье нужно. Все, до последней запятой. Где родился, где учился, с кем трахался. Все. Наверняка в его биографии что-то такое имеется. Я про него все знать хочу. Тогда Ходарькову его легче из органов выгнать будет. И вы этим с сегодняшнего дня займитесь. Ты, Миша, будешь мне каждую неделю туда, в Майами, подробный отчет присылать и по этому Марголину, ясно?

— Хорошо, Боря, мы все сделаем, не беспокойся, — ответил Горячий, уже прикидывая, кому из своих людей можно поручить это щекотливое дело. Впрочем, один хороший сборщик компроматов у него есть, бывший журналист, профессионал. А если профессионал, то, значит, все найдет и раскопает. Шеф будет доволен.

— Во сколько самолет? — спросил Боря.

— Через час, — ответил Горячий.

— Тогда поехали.

Горячий и Крест поднялись следом за Борей, и все втроем они двинулись в сторону поджидающих их черных иномарок.

Глава тринадцатая

1992–1996 годы. Сергей. Маша

Как только у Сергея наладились дела в бизнесе, семейная жизнь, словно какой-то ненужный придаток организма, вроде аппендикса — можно отрезать, а можно и с ним жить дальше, — все больше отходила на задний план. Маша по-разному пыталась воздействовать на него: то высказывала свое недовольство, подолгу не разговаривала с ним, то, наоборот, во всем была покладистой и идеальной женой — ничего не помогало. Бизнес — словно особо опасная заразная болезнь — все больше затягивал Сергея, и на жену с ребенком времени уже не было. Дом превратился для него в обычную ночлежку. Вставал в семь, в восемь выходил из дому, а возвращался в одиннадцать-двенадцать вечера. Возвращался, чтобы по-быстрому проглотить ужин, и спать. Даже по выходным дням его режим ничуть не менялся.

Маша раздражалась все больше. Ей уже надоело слушать за ужином за кухонным столом — единственное место их теперешнего общения — постоянные разговоры о его новых планах. Только что запустил одну фирму, теперь по самые уши ушел в создание новой, и, как всегда, более грандиозной и более крупномасштабной. Ей это все здорово надоело. Деньги? Зачем ей эти деньги в золотой клетке? Ей нужно самое элементарное — мужское внимание и сознание того, что ее кто-то любит, что она кому-то нужна. Семейная жизнь давала явную трещину.

— Ты у меня самая любимая, ты и Танька, — отшучивался Сергей и добавлял, — несмотря ни на что и ни на какие стихии.

Она каждый раз молча слушала его и про себя думала — будет он сегодня с ней заниматься любовью или нет? Конечно, опять не будет. Опять заснет.

Первые годы, как только они поженились, он каждую ночь хотел ее. Так нежно ласкал, так целовал, на всю комнату источая свое неудержимое желание и свою любовь к ней. И она была счастлива. Потом они занимались любовью через день, теперь — раз в две недели, а то и реже.

Одно время Маша думала, что Сергей завел любовницу, и из-за этой ревности и подозрительности она здорово мучила себя. Она по несколько раз звонила ему под разными предлогами на работу, старалась проверить, проконтролировать. Но он всегда был на месте — или в своем кабинете, или на совещании, или на каком-нибудь из своих многочисленных объектов. По крайней мере, все его многочисленные помощники, референты и охранники тут же соединяли ее с ним, когда слышали в трубке требовательный голос жены шефа. И ни разу никаких подозрительных ответов, никаких саун, загородных прогулок или сверхсекретных совещаний, когда никого, даже жену, нельзя соединить с начальником.

Сергей как-то заметил ей мимоходом, что никто не звонит ему так часто, как она. Она ничего не ответила, промолчала. Про свою ревность говорить как-то не хотелось, все это было очень унизительно.

Во всем остальном — но только не в главном — Сергей был идеальным мужем. Любые деньги на домашние расходы, неожиданные и дорогие подарки по поводу и без. Чтобы облегчить ее домашний труд, Сергей нанял домработницу и личного для нее шофера. Когда Сергей сказал ей про водителя, она как-то грустно улыбнулась и ехидно заметила:

— Может, он мне и тебя заменит?

— Пусть заменит, — что ему скажешь, то и будет делать, по хозяйству и вообще.

— И в постели тоже?

— Маш, зачем ты так? Я же хочу как лучше, для тебя стараюсь.

— Ладно, извини, я не хотела.

— В субботу, так и быть, пойдем в театр, все втроем, я уже сказал, чтоб билеты купили.

Но в театр они так и не пошли, в субботу у Сергея, как всегда, оказались очень срочные и очень неотложные дела. У него все было с приставкой — очень.

Они вообще перестали куда-либо ходить и ездить вместе — ни в гости, ни в отпуск. Выходных у него не существовало, свободного времени тоже. От скуки и безысходности Маша готова была лезть на стены. Хорошо еще, что у них была дочь, которой можно посвятить все свободное время. Но девочка росла и становилась все более самостоятельной. Еще в детсадовском возрасте убегала в песочницу к своим ровесникам и просила маму не мешать ей, — она играет. Потом она пошла в школу и тоже все старалась делать сама и в своих желаниях была очень упорной. «Она у вас очень самостоятельная», — говорили в унисон почти все воспитатели и педагоги.

Рядом с Таней постоянно находился охранник — молчаливый, аккуратно одетый и очень внимательный молодой человек. Он не водил девочку за руку, но всегда находился где-то поблизости, и, случись что-нибудь, его решительное лицо и спортивная накачанная фигура не оставляли никаких сомнений, что он сумеет защитить девочку. Некоторые Танины подружки принимали его за ее папу.

— Нет, это дядя Игорь, — отвечала Таня.

— А кто он такой?

— Ну-у, он папин дядя, — со взрослыми интонациями в голосе говорила девочка своим непонятливым подружкам.

Впрочем, девочка уже давно попала в особый элитарный круг детей, чьи родители считались очень обеспеченными людьми. Отдельный детский сад, специализированная школа, поездки на все детские мероприятия только в машине и в сопровождении неизменного дяди Игоря.

А потом они переехали жить за границу. Этого требовали дела Сергея, так ему было легче общаться со своими многочисленными зарубежными партнерами. Он купил один дом в Женеве, другой в Париже — и теперь мотался между ними.

Жизнь у Маши наконец-то изменилась. Сергей брал ее на приемы, на банкеты и даже в командировки. Она пошла на курсы и начала изучать языки. А Сергей стал больше уделять внимания дочери, часто на целый день увозил ее в Диснейлэнд под Парижем или брал с собой в Ниццу к морю. К своим двенадцати годам Таня довольно неплохо знала три языка и легко сходилась со своими зарубежными сверстниками.

Странно, но здесь, за рубежом, не было той замкнутости и закрытости, как в России. Конечно, здесь тоже были заведения для богатых людей, но просто это богатство никто не выставлял напоказ. Это считалось дурным тоном. Многие знакомые бизнесмены Сергея ездили на простых и дешевых машинах. Маша сначала даже удивлялась:

— Неужели у него денег нет? Такой фирмой управляет, а нормальную машину купить не может!

— Для них это неважно, — отвечал Сергей. — Это не Россия, им эта показуха не нужна. Они живут для себя и делают то, что им нравится. Дорого или дешево — они об этом не думают. Главное, чтобы эта вещь была им нужна. Другая психология, по-другому весь их внутренний мир устроен.

И Маша очень быстро почувствовала, что здесь действительно все по-другому. Другие люди, другие порядки, другая жизнь. Все как-то не так, как в России.

В Россию Сергей ездил часто, почти каждый месяц. Ведь несмотря на все его СП и международные ассоциации, главный бизнес был сосредоточен именно там, в России.

Однажды, только что вернувшись из России и сидя на террасе в большом мягком кресле, Сергей с улыбкой спросил:

— Маш, а ты помнишь свою первую любовь?

— Что? — не поняла Маша.

— Вчера Вовку Марголина видел. Посидели, за жизнь поговорили, тебе привет передавал.

Маша равнодушно кивнула головой, но сердце заныло, ей вспомнилась юность. Какая же она глупая была тогда, но зато какая счастливая! И ведь не понимала этого, думая, что вся жизнь впереди и настоящее счастье ее ждет именно там, в будущем. А будущее оказалось серой и безликой повседневностью. Да, у нее хорошая семья, у нее много денег, ей завидуют, в ее сторону косятся любопытные женские взгляды. Особенно, когда узнают, что она жена самого Горчакова, ее невольно оценивают, сравнивают с собой. Но в ее очень богатой и спокойной жизни чего-то не хватает. Не хватает главного: желания жить и радоваться каждому дню. А когда она была с Вовкой, она именно радовалась каждому утру. Ее любили. И мальчик с нижнего этажа по имени Сергей тоже любил ее. Любил и молчал, боясь ей признаться в этом. А она все видела и с улыбкой ждала, когда он откроется ей в своих чувствах.

Сейчас Маша даже не могла сказать себе наверняка, кого из них двоих она больше любила. Сначала, конечно, Вовку — это точно, а вот потом в ее душе как-то незаметно зародилась любовь к Сергею. Зародилась и превратилась в огромное серьезное чувство, и ей стало казаться, что Марголина она никогда не любила. Особенно после того случая, когда он ударил ее и ушел пьянствовать со своими милицейскими дружками, обмывать чью-то новую звездочку. Тогда он просто-напросто оскорбил ее, даже про шлюх открытым текстом сообщил.

Сергей был не таким. Ни одной грубости, ни одного резкого слова за всю их совместную жизнь. Он даже ругался с ней интеллигентно: молчал и решительно ни на что не отвечал. В такие минуты он был просто непробиваем. И ее ярость и желание непременно устроить семейную сцену быстро проходили. День, ну, максимум, два, и она снова была прежней Машей. Она не могла долго играть в молчанку. Она первая сдавалась, подходила к нему:

— Ну, ладно. Сереж, поругались и хватит.

Он сразу же миролюбиво улыбался:

— А мы разве ругались, Маш? Лично я с тобой не ругался.

И он снова был прежним — спокойным, выдержанным и вежливым.

Но вот именно сейчас ей показалось, что она не разлюбила тогда Вовку. Нет. Просто произошла смена чувств, смена настроений. И сейчас она это особенно почувствовала, когда на горизонте замаячил Жозеф. В свое время Сергей потихоньку вытеснил из ее сердца Вовку, теперь Жозеф вытеснял Сергея. Она снова влюбилась.

Жозеф был красивый и видный мужчина, занимался рекламой. Они познакомились на одном из вечеров, куда взял ее Сергей. Жозеф подошел к Маше, посмотрел на нее чуть дольше, чем принято. Она тут же пришла в смущение от этого взгляда, а он — такой наглый и красивый — наклонился к ее уху и с видом заговорщика зашептал всякие милые словечки, что-то насчет ее божественной красоты и любви с первого взгляда. Потом он как бы случайно, незаметно сунул ей в сумочку свою визитку и, глядя ей прямо в глаза, попросил:

— Позвоните мне, я вас очень прошу. Иначе в Сене выловят еще одного утопленника.

Сначала Маша хотела выбросить эту визитку — ужасно хотелось быть гордой и неприступной. К тому же она замужняя женщина, у нее прекрасная семья, и она образцовая верная жена. Но какая-то неведомая сила мешала ей достать эту карточку и выкинуть ее прочь. И впервые в жизни ей захотелось быть беспутной, легкомысленной и даже развратной женщиной. Весь тот вечер она чувствовала какой-то подъем, а лицо ее горело краской смущения. Она видела в толпе гостей высокую фигуру Жозефа, но старалась не встречаться с ним глазами, ей было по-прежнему стыдно. А он все время бросал красноречивые взгляды в ее сторону.

Она позвонила ему на третий день. Он сразу же узнал ее и снова обрушил на нее бурю восторженных комплиментов, потом попросил разрешения встретиться.

Он пригласил ее в один небольшой уютный ресторанчик пообедать. И она согласилась. Впервые в свои тридцать два года ей захотелось изменить мужу, ей захотелось приключений.

Жозеф был очень страстным мужчиной, особенно в постели. Он зацеловывал ее всю, обильно засыпая ласками и чувственными восторгами. Все в нем дышало страстью и любовью к ней.

Жозеф был третьим мужчиной в ее жизни, и с ним ей было интересно во всех отношениях. Он чем-то дополнял и даже превосходил Вовку с Серегой. В нем было огромное сексуальное бешенство, и каждый раз при встрече они до одури и полного изнеможения занимались любовью. А во время их близости он постоянно шептал ей на ухо всякие милые слова, наполняя ее сердце радостью. У него всегда находилось на нее время, и он часами мог болтать с ней. И она чувствовала, что она желанна.

Через две недели после начала их романа Жозеф сделал ей предложение. Она опешила и никак не ожидала от него этого. Правда, он разведен и любит ее, но для брака, по мнению Маши, нужно было что-то еще, какой-то серьезный настрой. А у них — легкий флирт. Она — замужняя женщина, решившая завести от скуки любовника, а он — всего лишь хороший парень. Но теперь, после этого предложения, она смотрела на него по-другому. Он сказал все это ей так неожиданно, что она даже растерялась и ничего не смогла сразу ответить. А он обиделся и все время повторял ей, ласково гладя ее руку:

— Но ты разве не любишь меня, ты не хочешь, чтобы мы были вместе?

Она торопливо отвечала, что любит его, что ей очень хорошо с ним, но… Ее муж, ребенок. Для Жозефа это не было препятствием. Конечно, она разведется и выйдет за него замуж. А с ее Танечкой он обязательно подружится, и у них все будет замечательно.

Он уговаривал и уговаривал ее, И Маша чувствовала, что не способна долго противостоять этому натиску любви. Она впервые за все время их отношений подумала, а может она действительно всерьез влюбилась в Жозефа и хочет быть его женой?

Но такие резкие перемены страшили ее. С Сергеем они все-таки прожили тринадцать лет, отношения устоялись, есть хоть какая-то определенность. У него — работа, у нее — дочь. А с Жозефом — только страсть и секс. Правда, у него прекрасный дом, он хорошо зарабатывает на рекламе и серьезно относится к ней. Он не ветреный и не гуляка, хоть и красавец. Он тоже хочет свою семью и мечтает постоянно быть рядом с любимой женщиной.

— Хорошо, — ответила она, — давай немножко подождем, а там видно будет.

— Когда будет видно? — не понял он.

— Ну, через месяц, хорошо?

Он грустно и молча кивнул головой. И в благодарность за его понимание, она приблизила к его лицу свои губы и полностью отдалась его ласкам. Все-таки как хорошо ей было с ним. У него тоже работа, но на первом месте — она, Маша, и ради нее он готов на все.

Прошел месяц, второй, а Маша так и не могла определиться. Ей было удобно замужем за Сергеем и было хорошо в любовницах у Жозефа. И она не хотела ничего менять в своей жизни. Но однажды, как всегда из-за какой- то ерунды, она поцапалась с Сергеем. Опять у него работа, дела, а жена на последнем месте! Он насупился, замолчал и, молча, с невозмутимым видом сносил все ее выпады. Его непробиваемый вид настолько завел ее, что она неожиданно для себя вдруг выпалила:

— Все, тогда я выхожу замуж за другого. Он любит меня и понимает. И я его тоже люблю.

Сергей замер, внимательно посмотрел на Машу, спросил:

— Что? Что ты сказала?

— Что ты слышал! У меня есть другой мужчина, и мы любим друг друга, и он предложил мне выйти за него замуж!

Сергей, пораженный, стоял на одном месте. По его лицу было видно, что это известие ввело его в состояние шока.

Маша была уверена, что Сергей не только простит ее, но и будет просить остаться, не уходить. Все они, мужики, в чем-то одинаковы: когда никому не нужна — полное равнодушие, а стоит только им узнать, что их женщину кто-то любит и хочет взять в жены, — тут же на глазах меняются. На все готовы, лишь бы была по-прежнему своей и сидела рядом, словно верный пес. И Сергей точно такой же, своего не отдаст.

Но к огромному удивлению Маши, Сергей повел себя как-то странно. Он долго молчал, а потом спросил:

— Это правда? Ты серьезно говоришь?

— Что?

— Про… — он замялся, следующая фраза не шла с языка, — про другого мужчину?

— Вполне серьезно.

Запал на ссору у Маши еще не кончился, и она была очень злой.

— И ты его любишь?

— Да.

Сергей снова замялся, потом с трудом произнес:

— Ну и… что ты собираешься дальше делать?

— Не знаю. По крайней мере, я ему нужна, с ним я себя чувствую женщиной.

— Значит, развод?

— Да.

— Ты твердо решила?

— Да, я все твердо решила.

Сейчас в ней говорил не разум, а рассерженные чувства. Как только она это сказала, она тут же испугалась. До нее дошло, что случилось. Она все сказала Сергею, и теперь он все знает. Видеться больше с Жозефом он не позволит, не потерпит такого поведения своей жены. А жаль. Она не хочет расставаться со своим милым и любвеобильным французом. Ей очень хорошо с ним.

— Хорошо, — после продолжительного молчания ответил Сергей. — Будет тебе развод!

Он резко отвернулся и быстро вышел прочь. Она слышала его шаги на крыльце, потом внизу под окном взревел мотор машины, и он уехал. А она испугалась. Впервые в жизни ей стало страшно за себя, за Таню. От Сергея такого она никак не ожидала.

Ночевать домой он не приехал. Она долго ворочалась в постели и прислушивалась к разным шорохам. Она уже все передумала и знает, что сказать Сергею. Запал злости и негодования прошел, и сейчас она была похожа на сморщенный опустошенный воздушный шарик — покорная и послушная. Она согласна на любые его условия, она на все готова, лишь бы он не уходил, не бросал ее.

Но той ночью он так и не вернулся. Не пришел он и на следующий день. Она позвонила ему в контору, но мелодичный женский голосок пропел ей в трубку, что мистер Горчаков уехал на неделю в Бельгию, а потом, не возвращаясь, улетит в Россию. Маша дрожащей рукой повесила трубку. Она поняла, что он не вернется. Он слишком гордый для такого шага. И он не простит ее, ни за что не простит, потому что любил и верил ей. В его представлении она предала его. А она никого не предавала, ей просто стало скучно жить, захотелось чего-то нового, необычного. Она не собиралась ему изменять, просто все это получилось как-то по-дурацки, и она об этом очень сейчас жалела. Очень.

В отчаянии Маша бросилась звонить Жозефу. Тот тоже сейчас был в командировке в Барселоне, но она разыскала его. И как только услышала знакомый голос, на одном дыхании выпалила последнюю новость. Жозеф, несмотря на встревоженный голос Маши, обрадовался, стал успокаивать ее и обещал на следующий день прилететь. Его мягкий жизнерадостный голос подействовал на нее магически. Жозеф любит ее, и она нужна ему. Он действительно счастлив, что наконец-то они теперь могут пожениться. И она успокоилась. Может, действительно это к лучшему, что Сергей ушел от нее? Жизнь — штука непредсказуемая, никто не знает, как она повернет…

* * *

Развод и ломка устоявшихся семейных отношений были для Сергея полной катастрофой. Такое впечатление, словно ты спишь в хорошо защищенной со всех сторон крепости с толстыми стенами и верными солдатами, и вдруг неожиданно неприятель через какой-то потайной ход врывается в крепость и начинает в подвале подрывать бочки с порохом. Паника охватывает всех, все мечутся и не знают, что делать. А крепость вот-вот взлетит на воздух. Так и у Сергея сейчас в глубине души рвались полные бочки с порохом. Спасала работа. Он еще больше зарылся в нее. Хотя мысли о Маше ни на секунду не отступали. Было больно. Особенно оттого, что она сейчас с другим.

Сергей знал, что через неделю после его ухода Маша вышла замуж за какого-то француза, и они вдвоем тут же уехали в свадебное путешествие. Сергей вдруг неожиданно вспомнил свое собственное свадебное путешествие. Они тогда на неделю уехали на турбазу. Турбаза состояла всего из нескольких деревянных домиков и находилась на берегу бурной холодной реки в очень живописном сосновом бору. На следующее утро они проснулись, когда солнце еще не встало, молочный рассвет только тронул вершины сосен. Счастливые и радостные, они выскочили из домика и побежали к речке. Сон как рукой сняло. Не сговариваясь, скинули с себя всю одежду и бросились в бурлящий ледяной поток. Потом пулей выскочили на берег, но согрелись быстро. Они крепко прижались друг к другу своими полностью обнаженными телами и, улыбаясь, смотрели на красный шар встающего солнца. Им хотелось так стоять вечно и никуда не уходить. В тот миг они были по-настоящему счастливы.

То далекое раннее утро Сергей потом часто вспоминал. Он, словно сторонний наблюдатель, подкрался со стороны леса, спрятался за кустом и смотрел на обнаженные тела целующихся юноши и девушки. Из-за бьющего в глаза солнца разглядеть их было трудно — только одни силуэты…

С тех пор, как они развелись, прошли месяцы. Со временем боль притупилась, но все равно он каждый день вспоминал Машу. Где она, что делает, неужели ей хорошо без него? Если ему плохо, то как ей может быть хорошо? Это противоречие не укладывалось в его голове.

Работы у Сергея по-прежнему было много. Создание своего собственного финансового холдинга из нескольких банков. Затем более смелые проекты по привлечению в Россию западного капитала, заигрывание с Объединенным Европейским Банком.

Так прошел год. Сергей оказался прав, природа не любит противоречий. В своем новом браке счастья Маша не нашла. Еще до праздничной церемонии Жозеф сказал, что им нужно подписать брачный контракт. Сначала она даже не поняла, зачем? Но у них, здесь, все чуточку по-другому, чем в России, даже в любви. Все нужно документально закрепить и обговорить, словно в какой-то важной финансовой сделке. Может, это и правильно, но только русская душа к этому не привычна, когда дело касается чувств и семейных устоев. Не хватает русскому человеку практицизма и трезвого расчета на будущее, когда дело касается любви.

Подобный документ Маша читала впервые в жизни. Там было предусмотрено все, в том числе и развод. Жозеф готов был подробно обсуждать каждый пункт этого брачного договора, в том числе и условия развода. Конечно, умом она все понимала, но в глубине души ей было не по себе.

Потом, чуть позже, Маша стала понимать, что совершила ошибку, непростительную ошибку, связав себя брачными узами с Жозефом. Одно дело любовные встречи и жаркий секс в постели, а другое — семейная жизнь. Они с Жозефом оказались абсолютно разными людьми: разной национальности, разными взглядами на жизнь. Они часто не понимали друг друга, и единственное, что их еще как-то связывало — это постель. Здесь люди всех национальностей прекрасно находят общий язык и на какое-то время мирятся, и в доме снова наступает иллюзия покоя и гармонии, но очень ненадолго.

И все-таки их брак дал трещину, и через год они развелись. Все это время Маша не видела Сергея, но часто думала о нем. Она знала, чувствовала, что он по-прежнему любит ее, и, сделай она первая шаг навстречу, он простит ее, не может не простить. Она хотела встретиться с ним, поговорить, узнать, как он живет, но он с упорством фанатика избегал ее. С дочерью он встречался довольно часто, а бывшую жену видеть не хотел. И это задевало Машу, обижало ее.

Теперь, когда она была в разводе, Маша решилась поговорить с ним. Попросить прощения. Ведь теперь она другая, вся эта прежняя взбалмошность и дурь вышли из нее, словно грязь из пор после хорошей жаркой бани. Она по-прежнему любит его, это она поняла, когда еще жила с Жозефом. И если Сергей тоже любит ее, он должен ее понять и простить. Она совершила большую глупость, и она кается в этом.

Он говорил с ней по телефону сухо.

— Зачем нам встречаться?

— Мне надо с тобой поговорить.

— По телефону нельзя?

— Нет.

— Почему?

— Я хочу тебя видеть.

— А твой муж тебя не заревнует? — В его голосе послышались саркастические нотки.

— Не заревнует, потому что я с ним развелась.

— Вот как?

— Да.

— А что же так быстро? Ты говорила, у вас большая любовь!

Он был очень рад ее любовной неудаче, и это чувствовалось по его голосу.

— Не ехидничай, Сережа, не надо. Я и так жестоко наказана. Так когда мы увидимся?

— Я сейчас очень занят.

— Ничего, я у тебя много времени не займу.

— Хорошо, приезжай ко мне в Женеву. Как приедешь, позвони.

Он сухо попрощался и повесил трубку. Маша только одним объясняла такое его поведение — он по-прежнему любит ее, страдает и не может забыть нанесенной обиды. Его гордость и честолюбие всегда страдали из-за неудач, он сильно переживал любое поражение.

Она прилетела к нему в Женеву на следующий день. Они встретились. Она сразу же заметила, с какой тщательностью он готовился к этой встрече. Аккуратно уложенные волосы, гладко выбритые щеки, белоснежная шелковая рубашка, парадный галстук — и сам весь благоухающий очень дорогим парфюмом. Он готовился к этой встрече, он очень ждал ее, только не хотел делать первого шага. Она про себя с грустью вздохнула. Ну что ж, придется как тогда, четырнадцать лет назад, самой делать этот первый шаг ему навстречу.

— Сереженька, я приехала.

— Я вижу.

Его чопорный и надутый вид забавлял ее.

— Нет, ты не видишь. Я насовсем приехала.

— Как так?

— Не притворяйся, ты все прекрасно понял.

— Что значит — насовсем?

— Это значит, что я была не права, и я хочу попросить у тебя прощения, и хочу чтобы мы снова были вместе.

— Вот как?! — хмыкнул он и еще больше надулся.

Она видела, как гордость распирает ему грудь, как он доволен. Еще бы — противник сам приполз к нему на брюхе и сейчас, виляя хвостом, просит о пощаде! Все-таки до чего он тщеславен, как он любит побеждать и чувствовать себя самым-самым. Глупый. Это она, признавшись в своей слабости, снова побеждает его, снова берет верх над ним. А он думает — наоборот. Какие же наивные эти существа — мужчины. По большому счету с женщинами им не тягаться, пусть и не мечтают. По крайней мере, в личных отношениях и любви. Они для этой борьбы слишком примитивные создания, их биологический организм устроен слишком просто. Женщина всегда победит, даже если встанет перед мужчиной на колени и будет лить слезы. Главное, чтобы он сделал все так, как хочет она. Это и есть победа. А пути и средства, которые ведут к ней, могут быть любыми.

Вот и сейчас Маша наносила ему смертельные удары, она поражала его в самую цель, и он был не в силах увернуться, спрятаться от нее. Она просила прощения и все сильнее била его своей очаровательной покорностью. Главное, она прекрасно чувствовала и понимала его, напрасно он затеял этот поединок. Живым ему из него не выйти, хотя он будет думать потом совсем по-другому. Сама пришла и в ножки упала, лишь бы обратно взяли.

— Маша, ты говоришь какие-то странные вещи! — продолжал держать он уже сломанную и порушенную по всем флангам оборону. — Ты говоришь, что разлюбила меня, выходишь замуж за другого. Ты предательница! Ты это хоть понимаешь!

— Я все понимаю, Сережа, поэтому и прошу у тебя прощения.

— Легко сказать, — прощения! А каково мне все это время было, пока ты там с этим…

— Ладно, не надо, успокойся. Ведь я же сама пришла, и ты, как всегда, оказался прав, ты победил.

— Хорошенькое дело, ничего не скажешь! А ты не подумала, что у меня, может быть, есть другая женщина, и я тоже собираюсь жениться?

— У тебя нет другой женщины, по крайней мере — в твоей душе.

— Это почему же?

— Потому что ты любишь меня. И я тебя люблю. Я совершила глупость и понимаю это. Неужели ты не простишь меня?

— Нет.

— Ну, Сереженька, ну зачем ты так? Мне же тоже больно, что так все получилось.

— Я не могу тебя простить, Маша, понимаешь, не могу!

Теперь нахмурилась она. Глупо все-таки из-за своей дурацкой гордости вот так рушить их отношения. Ну, что он упирается, в самом деле? Нет у него никакой бабы, уж она-то знает, сердцем чувствует. Если бы была, по-другому бы сейчас говорил с ней, весело и равнодушно. А если не может простить и пережить развод, значит любит, поэтому и ерепенится.

— Сереж, ты не хочешь, чтоб я вернулась к тебе?

Ее серьезный тон смутил его.

— Не знаю.

— Сереж, не надо унижать меня, ведь я же сама приехала.

Он упрямо молчал, она подошла ближе.

— Если ты хочешь, я уйду, и тогда уже будет поздно.

— Уходи.

— Ты не хочешь, чтобы я осталась?

— Нет.

Она пристально взглянула на него, но он отвернулся. Ей стало больно и неудобно за себя. А может, она ошиблась в своих чувствах и сейчас только лишний раз унизила себя перед ним? Секунду она помедлила, потом резко развернулась и решительно направилась к выходу. Сергей неуверенно посмотрел ей вслед и хотел уже крикнуть, остановить ее, но внутри что-то молчало и сопротивлялось. А когда она ушла, было уже поздно.

Сергей схватил голову руками, крепко сжал виски и тихо застонал. Ну зачем он отпустил ее, зачем? Ведь теперь она точно не вернется и даже, назло ему, снова может за кого-нибудь выйти замуж. Что он сделал? Уперся рогом, словно баран! И она всерьез подумала, что у него кто-то есть?! Что она ему не нужна, что он ее больше не любит! А он ее любит, еще как любит! Просто из-за ее измены он стал каким-то злым и раздражительным. Он не может вот так сразу взять и простить ее. Обида душит, а гордость не позволяет сделать шаг навстречу.

Его личная жизнь снова покатилась в пропасть. Те случайные женщины, которые изредка встречались на его пути, не оставляли после себя никакого следа. Каждый раз Сергей ловил себя на той мысли, что поскорее хочет закончить любовное свидание и уехать домой. Ни одна из этих женщин не брала его за живое. И каждый раз в такие часы он невольно вспоминал Машу, сравнивал новых своих любовниц с ней, и это сравнение было явно не в их пользу. Во всех отношениях Маша была лучше, или это ему так только казалось?..

Единственное, что успокаивало и радовало — работа. Здесь наконец-то все было в порядке, и дела шли блестяще. Намечалась поездка в Россию, намечались контакты с президентом Объединенного Европейского банка господином Раушельбахом…

Глава четырнадцатая

1984–1997 годы. Вовка

Как только Вовка расстался с Сергеем тогда в сквере, недалеко от Главного управления внутренних дел, он решил срочно позвонить Маше. Он не поверил Сереге. Да такого просто не может быть, чтобы Маша разлюбила его и связалась с Серегой. Не может быть — и баста! Просто она решила отомстить ему за вчерашнюю гулянку и устроила весь этот спектакль. А Серега, глупый, поверил ей. Ведь она его использовала в своей женской игре, чтобы наказать Вовку. По крайней мере, так думал Вовка, пока бегом поднимался на второй этаж своего родного управления.

Не успел он зайти к себе в кабинет, как его вызвали к начальнику управления уголовного розыска Ильину. А потом было совещание, которое проводил его непосредственный начальник — Субботин. Снова было не до Маши. Хотя слова Сергея неприятно сверлили внутри, и маленькие чертенята подогревали огонь его ревности. К тому же очень сильно болела голова, даже две выпитых таблетки не помогали, все-таки вчера они здорово накирялись. Новая звездочка — святое дело, грех не обмыть. Ильину присвоили звание полковника, а Вовке — старшего лейтенанта.

Вечером Вовка поехал к себе домой. Вот уже больше года он жил на самой окраине города в милицейском общежитии. Тогда, год назад, Серега, конечно, не отпускал его, даже обиделся, но стеснять его семью Вовке не хотелось. И так сколько можно! Подумаешь, поживет немного в общежитии, квартира вот-вот на подходе, сам Ильин обещал.

Утром следующего дня, придя на работу, он снова не стал звонить Маше. Хотя порыв был, даже первые три цифры ее телефона набрал, но потом передумал и положил на рычаг трубку. Пусть сама звонит ему или пусть приезжает к нему в общагу. Нечего из себя гордячку строить, подумаешь, нагрубили ей! Пусть привыкает, если хочет быть женой сотрудника угрозыска. Работа у него нервная, может запросто сорваться, и она должна это понимать. К тому же он такой парень, что за бабами бегать не привык. Обычно они за ним бегали, а он — никогда. Так он думал, а в душе уже шевелилось тревожное предчувствие. Почему не звонит? В самом деле, почти неделя прошла, а она не звонит! Что там у нее стряслось?

Но вместо Маши ему позвонил Сергей.

— Вовка, ты меня, конечно, извини, я все понимаю. Но мы же друзья, так что приглашаю тебя на свадьбу.

Он продиктовал адрес Дворца бракосочетаний.

— Я Маше сказал, она сначала была против, — продолжал Сергей, — но я уговорил ее. Ну что делать, раз так получилось. Зачем нам всем ссориться, верно?

— Конечно, — хрипло произнес Вовка и сам не узнал своего голоса.

Значит, это был не розыгрыш, это была правда. Она не позвонит ему, и он ее больше не увидит.

— Ну, так ты придешь?

— Что вам подарить? — попытался придать своему голосу веселость и беззаботность Вовка, но это у него плохо получалось.

— Что хочешь. Главное, сам приходи, хорошо погуляем, я обещаю. И не сердись на нас, ладно?

— Да все нормально, братишка.

На этот раз он выдавил из себя улыбку, чтобы коллеги за соседним столом не заметили бледности на его лице. Хотя сердце так и стучало и с криком рвалось из груди, — ничего нормального! Все просто отвратительно и ужасно!

В тот день Вовка у себя в общежитии здорово напился. Водка слегка заглушила страдание. А ему все еще не верилось, что это правда. Потом он спустился вниз, на вахту, там всегда толпились какие-то люди, постоянно тусовался народ — кто-то к кому-то приходил, уходил. Вовка по-боевому с ходу снял одну из девиц, в коротеньком платьице и с ярко накрашенными губами. Лицо ее он даже как следует и не успел рассмотреть.

— Подруга, ты к кому?

— Я к Митюкову, к Саше, а вы не знаете…

— Конечно, знаю. Пошли, он у меня в комнате, вместе бухаем.

Девчонка сразу же последовала за Вовкой. В лифте он ее откровенно обнял и прижал к себе.

— Какая ты хорошенькая!

— Ну что ты? Не надо.

— Ты просто ягодка. Да ладно тебе, не заревнует тебя твой Генка.

— Какой Генка?

— Ну, ты ведь к этому, как его…

— Я к Саше Митюкову, мы вчера познакомились.

— А-а, ну да, верно, Сашка. Я и говорю, Сашка у нас мужик не ревнивый. Я ему сейчас свою девочку отдал, а он мне сказал, что можно тебя забирать.

— Да ладно врать!

— Почему врать? Я серьезно.

Вовке наконец удалось ее обнять и прижать к себе. Девчонка уже не очень сопротивлялась, этот высокий и пьяный красавец понравился ей, и она согласилась пойти к нему и составить компанию по ликвидации еще одной бутылки водки…

С того вечера Вовка откровенно гулял и пил. Работу он не прогуливал и выкладывался там на полную катушку. Правда, голова частенько болела после попоек, и это мешало сосредоточиться. Машу, как ему казалось, он совсем забыл. Смял и выкинул ее образ из своей памяти как пустую пачку сигарет.

На свадьбу он, конечно, не пошел. Но подарок принес. Накануне получил зарплату и купил большой и ужасно дорогой импортный сервиз. Даже денег еще пришлось занять. Как без денег следующий месяц тянуть, он не представлял, а еще в долг у своих просить неудобно, и так почти всему отделу во главе с Субботиным должен. Ладно, бесшабашно махнул он рукой, перебьется как-нибудь. Следующий месяц Вовка не пил, денег не было, а на дармовщинку не любил. Если ты можешь завтра угостить приятеля, то пей сегодня, если он наливает, а если нет, то иди к себе в комнату и сиди тихо. Такой негласный закон был у них в общаге. Халявщиков не любили.

В общежитие Вовка приходил теперь, чтобы переночевать, все остальное время был на работе. Ритм жизни бешеный, но ему это нравилось. Только разгребал одно дело, как ему подвешивали другое, еще более сложное. Сплошные разбои, грабежи и убийства. Такое впечатление, что кругом одни душегубы. В таких случаях говорят — глаз замылился.

На работе Вовка рос быстро. Через два года он уже был старшим опером. В школу милиции пришлось поступать, правда, на заочное отделение, — Ильин настоял. Еще через два года он стал замом начальника отдела, которым руководил Субботин. Потом Субботин пошел на повышение, замом к Ильину, а Вовку поставили на его место на подполковничью должность. И Марголин был ужасно горд собой. Работа у него спорилась, он умел общаться с людьми и к каждому мог найти подход, будь то ворюга с пятью судимостями или профессор из университета.

Были у Вовки и свои жесткие принципы. Главное — результат, а уж каким путем он добыт — неважно. Как известно, победителя не судят. Да, законы приходилось нарушать — и очень часто. Вовка уже давно плюнул на них, понимал, что по этим дурацким законам жить и работать невозможно. Лучше какая-то золотая середина. Особенно грубо не нарушать, но и не быть педантом, забыть все эти дурацкие инструкции, приказы и постановления. Кому надо, можно и откровенный криминал простить, например, мелкому хулигану, в обмен на информацию об убийце. А убийцу обязательно надо взять. У криминальных элементов своя среда обитания, они-то друг друга знают, но только не каждому расскажут. Вовке рассказывали. Рассказывали потому, что он не делал между собой и ими никаких различий, не ставил барьеров. Все люди, все человеки. Между прочим, философия не от Маркса, а чисто зековская, еще с рабовладельческих времен тянется. Вовка мог запросто с бандитом попить чайку, курнуть на двоих последнюю сигаретку из своей пачки и разговорить его. Нет, он не устраивал никому подлянок и среди блатных пользовался уважением. О нем говорили — правильный мент. Ведь среди ментов, как говорили зеки, тоже есть нормальные мужики. Именно таким Вовка Марголин и был в их глазах. Главное для него — крупная дичь. Можно отпустить на волю мелкую рыбешку, ради того чтобы взять опасного рецидивиста. Игра стоила свеч. И все это делалось в обход существующим законам.

Ильин прекрасно знал об этом и как мог всегда прикрывал Вовку. Он и сам был такой: главное дело, а не показуха и «галки». Хотя без «галок» и показухи тоже нельзя, ведь он — начальник самого крупного и важного милицейского управления в главке, а не какой-то там опер Марголин, которому лишь бы убийцу взять. Ильин все прекрасно понимал и делал свое дело. Нужны вам красивые бумажки с очень симпатичными циферками, уважаемые товарищи из министерства, — будут вам бумажки и циферки. Но и о работе забывать не надо, так что не мешайте, не давите инструкциями и не пугайте прокурорскими проверками. Как умеем, так и работаем.

При Ильине в их управлении и показатели хорошие были, и сама работа была. Люди и в самом управлении, и в районах работали слаженно и четко.

Спустя пять лет, когда Вовка уже был капитаном и замом начальника убойного отдела, ему все-таки наконец дали однокомнатную квартиру. Новоселье отмечали шумно, всем отделом. Правда, мебель пришлось позаимствовать у соседей — и столы, и стулья, своего у Вовки пока ничего не было.

— Ну вот, теперь и свое гнездо можешь вить, — хлопнул его тогда по плечу Ильин. — Теперь давай свадьбу устраивай ведь пора, скоро уже тридцатник, сколько в холостяках ходить будешь?

До тридцатилетия Вовке еще было три года, но все равно Ильин прав. Действительно — пора. Но в личной жизни у Вовки был полный облом. Слишком часто последнее время он стал вспоминать Машу.

Первый год словно отрезало, а вот потом прошлое не стало давать покоя. Какой же он дурак был, что упустил ее! Такую девчонку! А Серега воспользовался. Даже дочку уже родили. Ах, Маша, Маша! Зачем же ты так? А, может, действительно разлюбила? По крайней мере Вовка теперь понимал, что был несправедлив с ней. Сам виноват, что так все получилось. Вовке было жаль себя.

Вечерами он смотрел телевизор, а мыслями уносился в прошлое. Вспоминал их двор, школу, своих друзей детства, Афганистан и, конечно же, Машу. Тот самый медальончик, который так часто помогал ему там, в горах Афгана, и сейчас постоянно был у него на груди. Только теперь на той малюсенькой фотографии было не трое, а двое. Серегу он безжалостно отрезал ножницами и выкинул. Теперь у него нет друга, нет брата. Остались только воспоминания и этот маленький медальончик-талисман.

* * *

Вовка уже давно хотел влюбиться и жениться. Но по заказу, наперекор своей воле как-то не получалось. Те девчонки, которых он приводил к себе в общагу на ночь и щелкал, словно грецкие орехи, в кандидатки в жены не годились. Он это понимал. Хотелось влюбиться по-настоящему и в хорошую, порядочную девушку. В секретариате их управления работала Наденька — скромная, тихая и довольно симпатичная девочка. С ней многие ребята заигрывали, но особенно не напирали и даже не пытались завести, как с другими девицами-служащими, роман. Надя была слишком серьезная и из очень добропорядочной семьи. Мама воспитывала ее в духе благородной девицы середины девятнадцатого века. Надя не носила брюк в обтяжку, коротких юбок и модных причесок. Она всегда была в строгом темно-синем костюме и с аккуратно уложенным пучком волос на затылке. Своей строгостью и вежливыми манерами она больше походила на романтическую учительницу, еще не хлебнувшую как следует изнуряющих школьных будней. Она явно жила не в своем веке.

Когда Вовка зашел первый раз в секретариат напечатать какую-то бумагу, он сразу же заметил Надю. Ничего деваха, красивая. Он смело подрулил к ней, что-то схохмил, куда-то пригласил, но она его тут же отшила. Он обиделся и долгих пять лет не замечал ее.

Сейчас, когда Вовка повзрослел и стал замом начальника убойного отдела, он зашел как-то в секретариат. При виде Нади внутри сразу что-то щелкнуло. Словно свет включили. Первое, что пришло в голову, почему же он сразу ее не рассмотрел? Он неожиданно для себя самого смутился, отдал одной из девочек документ для печати и быстро вышел.

С того дня Надя засела в его мозгу. С первой же получки Вовка купил себе новый и слегка пижонистый костюм. Раньше он никогда галстуков не носил, теперь же менял их вместе с новыми рубашками, каждые два-три дня. Оперы их отдела подшучивали над новым начальником, даже не догадываясь об истинной причине всех этих внешних перемен. Вовке и самому больше нравилось носить джинсы, просторные клетчатые рубахи и свитера. Пиджак с галстуком сковывал, да и кобура под мышкой чувствовала себя неуютно. В таком парадном виде и на происшествие не выедешь…

Но Вовка упорно ходил в костюме, а когда надо было выезжать на уличную операцию, тут же у себя в кабинете быстро переодевался в свои излюбленные потертые джинсы и старый свитер. Зато теперь он почти каждый день с какими-то бумагами заходил в секретариат. Он был серьезен и деловит, прямо там на месте проверял правильность отпечатанных документов, делал необходимые замечания. Девчонки тоже удивлялись этим крутым переменам в Марголине, — не только во внешнем облике, но и по отношению к бумагам. Чтобы раньше он заметил какую-то не поставленную запятую или опечатку — да никогда. А теперь все замечает и даже заставляет перепечатывать. Хотя и без упреков, без начальственного гонора, по-прежнему улыбчив и доброжелателен. Вот только у Надиного стола он стал задерживаться чуть дольше обычного… Она слегка смущалась в такие минуты, чувствовала, что Вовка проявляет к ней явный интерес.

В пятницу вечером Надя, как всегда, шла после работы на автобусную остановку. Неожиданно сзади послышались чьи-то шаги и знакомый Вовкин голос:

— Наденька, это никак вы?! Тоже на автобус? Можно с вами?

— Можно.

— Погода такая чудная, конец сентября, а тепло, словно разгар лета…

— А знаете, Владимир Анатольевич, когда люди о погоде говорят?

— Когда, Надежда Петровна?

Она слегка опешила и даже замедлила шаг.

— Откуда вы мое отчество знаете?

— Вы забываете, где мы все работаем, — парировал вопрос Вовка.

— Странно, я бы никогда не подумала, что вы его знаете, всегда меня по имени называли.

— Да вы меня, вроде бы, тоже.

— Но вы же все-таки начальником стали, неудобно как-то.

— Почему неудобно? Кажется, не так уж я и состарился, молодой еще. Вы меня всегда по имени называли, а тут вдруг— Владимир Анатольевич! Тогда и мне придется вас Надеждой Петровной величать. Согласны?

— Ладно, Володя, вы правы, давайте, как и раньше, по имени.

— Вот и договорились. Кстати, что насчет погоды вы хотели сказать?

— Я хотела сказать, когда люди говорят о погоде, значит им больше не о чем говорить.

— Вот и неправильно, Наденька. О погоде я заговорил только потому, что завтра она тоже теплая будет.

— Ну и что?

— А то, что завтра суббота, выходной день, и я хотел пригласить вас за город погулять. Только, прошу вас, не отказывайте, а то в воскресенье у меня дежурство, — и он совсем смущенно добавил, — а то еще когда такой случай представится?

Надя стрельнула в его сторону глазками, стрельнула озорно, заигрывающе.

— А вы что, Володя, так в себе не уверены?

— В каком смысле?

— Ну, когда-то давно вы были уверены, что я вам не откажу. А теперь боитесь, что откажу?

— Я тогда просто… — он замялся, — просто глупый был.

— А сейчас, значит, умный?

— А сейчас умный, — он улыбнулся.

— Нет, вы и тогда умный были. Просто вы были тогда другой, у вас на лице было написано, что вы любую готовы соблазнить.

Вовка снова смутился. Эта девушка попала в самую точку. Да, все-таки умная девчонка, слов нет. Конечно, она права, только сказала тактично, а ведь из него тогда действительно по отношению к слабому полу наглость так и перла, был уверен, что в койку любую затянет.

— Разве? — глупо переспросил Вовка. — Так и было написано?

— Ну-у, что-то в этом роде.

— А сейчас?

— А сейчас вы, Володя, изменились.

— В лучшую или в худшую сторону?

— Наверное, в лучшую, раз стали таким серьезным. Вон, вас даже и внешне не узнать, такой красивый костюм, белая рубашка, галстук.

— А может, это все для того, чтобы вам понравиться?

На этот раз смутилась Надя, и Вовка это заметил, заулыбался. Уверенность в своих силах снова вернулась к нему, как и раньше, пять лет назад.

— Наденька, вы действительно мне очень нравитесь. Извините, если что-то не так. Просто я был немного нахалом, когда тогда давно в самом начале к вам подкатил. Не надо было мне так, я ведь вас тогда совсем не знал.

— Интересно, — задумчиво протянула она. — Интересно все-таки мужчины рассуждают. Значит, тогда я правильно поступила, что отказала вам, а сейчас неправильно, если снова откажусь?

— Да, неправильно, — смущенно пробормотал Вовка, — потому что на этот раз я серьезно…

Она весело улыбнулась и от этого стала еще красивее и желаннее.

— А вдруг съедите, и тогда наш секретариат потеряет такого ценного работника. Кстати, он и так потеряет.

— Почему? — удивился Вовка.

— Потому что в этом году я закончила вечерний филфак и перехожу в библиотеку в отдел древнерусской литературы, так сказать, по специальности.

— Вот это новость!

— Я уже и заявление об уходе подала, так что вы вовремя успели.

— Куда? — не понял сразу Вовка.

— Как куда? За город. Кстати, какая форма одежды и куда прикажете завтра мне прибыть?

В первый миг Вовка опешил и обрадовался и не сразу сообразил, что предложить.

— Куда?.. Ну, давайте в любом месте… Или давайте лучше я за вами заеду, я завтра смогу взять служебную машину…

Она назвала адрес, он деловито достал записную книжку, ручку, записал и адрес и телефон.

— Значит, завтра в десять? — уточнил он.

Подошел ее автобус. Вовка помог ей сесть, а сам остался стоять на тротуаре. Ему было совсем в другую сторону, и он специально сегодня пораньше вышел из управления, чтобы выследить ее и наконец-то решить свой личный вопрос.

И вот теперь все так благополучно складывалось. Внутри у него уже звучала музыка. Похоже, он действительно влюбился. А ведь она на самом деле очень красивая, как только раньше он ее не замечал!

На следующий день Вовка на стареньком оперативном «Жигуленке» с частными номерами ровно в десять заехал за Надей. Она сама открыла ему дверь — веселая, в ярком спортивном костюме и с распущенными по плечам волосами. Такой вид — спортивный и домашний — очень шел ей, особенно распущенные длинные волосы. Вовка даже удивился этой перемене в ее облике, он привык видеть Надю в строгом костюме, всегда с серьезным выражением лица.

На Вовке были джинсы — те самые рабочие и короткая до пояса болониевая куртка серого цвета. Сейчас, глядя на Надю, он пожалел, что до сих пор не купил себе спортивный костюм с кроссовками. Уже давно собирается, и все руки не доходят. А в спортивном костюме, действительно, и удобней и нарядней. Хорошая одежда, и настроение соответствующее создается.

— Ну что, я готова, — сообщила она, весело глядя на Вовку.

— Тогда вперед.

— Может, чаю на дорожку с бутербродом выпьете, Володя? Позавтракать успели?

— Успел. Я рано встаю. А чай мы в лесу пить будем, я термос взял и мясо, шашлыки будем делать.

— Ух ты! — обрадовалась Надя. — Это здорово, сто лет шашлыки не ела.

— Слушай, Наденька, давай, на «ты»?

— Хорошо, — сразу согласилась она.

Они быстро спустились вниз. Вовка невольно залюбовался ее легкой спортивной походкой.

— Ты каким спортом занималась?

— Гимнастикой, а потом мама в фигурное катание отдала. А последние годы, кроме учебы, ничем не занималась. А что?

— Да так просто, у тебя красивая фигура, приятно посмотреть.

— Не хвали, а то зазнаюсь.

Она сказала это настолько просто, словно они были старыми друзьями. Вовка даже взял ее под руку и помог сесть в машину. Он никак не ожидал, что так быстро найдет контакт с Надей, и ему действительно с ней очень нравилось.

В лесу было красиво. Природа всегда преображает человеческую душу. Вовка выбрал небольшую полянку недалеко от озера, поставил в стороне машину, открыл переднюю дверцу, поймал по приемнику какую-то музыкальную волну и принялся разжигать костер. Надя тоже помогала ему. И у нее все здорово получалось. Вовка это сразу приметил. По крайней мере дрова она нашла сухие и не очень толстые. Нарезала мясо крупными, специально для шашлыков, кусками, расстелила рядом с костром на траве полотенце посредине него поставила термос с двумя пластмассовыми кружками, разложила прочие съестные припасы. На нее было приятно смотреть, пока она занималась всеми этими приготовлениями.

— Вова, а я и не думала, что ты такой хозяйственный. Он не понял ее.

— Что значит — хозяйственный?

— Я была уверена, что ты что-нибудь да забудешь: или хлеб, или соль, или нож. А ты ничего не забыл, даже траву с укропом взял.

— И бутылку вина, — шутливо добавил Вовка. — А как иначе, я мужик основательный.

— Это я вижу.

— Ну, все, угли готовы, можно класть шампуры.

Шампуры Вовка настрогал из ровных веток ольхи. На ошкуренную гладкую и сочную от сока ветку нанизал куски мяса, переложил их кусочками репчатого лука. Положил два самодельных шампура над углями, сел, довольный собой. Посмотрел на Надю.

— Ну что, нравится здесь?

— Да-а, красиво. Ты молодец, что вытащил меня.

— Конечно, молодец. Я и сам знаю.

Вовка перевернул подрумянившиеся кусочки мяса на другую сторону, с аппетитом причмокнул языком.

— Ох, и вкусно пахнет!

— Да, — согласилась Надя, и присев рядом с Вовкой на корточки, тоже повела носом в сторону костра. — Чаю хочешь?

— Давай, — кивнул головой Вовка, — и думаю, вино тоже можно открыть.

Надя согласилась с ним. Сейчас она была совсем другая, совсем не такая, какую он привык видеть ее там, в секретариате. От ее серьезной надменности и следа не осталось — отличная компанейская девчонка!

— Я тебя такой и не представлял, — сказал Вовка, разливая по пластмассовым стаканчикам темно-красное крепленое вино.

— Какой?

— Ну, такой, своей, что ли? На работе ты не такая, словно строгая учительница из начальных классов.

— Почему из начальных?

— Не знаю. Просто к слову.

— Ладно, пусть будут начальные. А это что, плохо?

— Нет, но как-то не так.

— Но здесь же мы не на работе.

— Это верно.

— На работе надо работать, а не девушек соблазнять.

— А мы что делаем? — с показным видом надулся Вовка.

— Не знаю, не знаю, Владимир Анатольевич, что вы делаете на работе, — улыбнулась Надя, — раньше, например, вы пытались совместить приятное с полезным и, думаю, у вас это неплохо получалось.

Вовка с тем же шутливым выражением лица пожал плечами.

— Не знаю, может быть. Ладно, давай выпьем.

— За что?

— За нас с тобой.

Надя сразу же стала серьезной и отвела от Вовки глаза. А он добавил:

— И чтобы у нас с тобой все было хорошо.

Они чокнулись и выпили.

— Хорошее вино, — ставя на импровизированный столик кружку, сказала девушка. — Сладкое и крепкое. Мне такое нравится. И в голову ударяет.

— Ерунда, всего-то шестнадцать градусов.

— Для кого ерунда, а для кого и ой-ой-ой!

— Ничего, если буянить начнешь, я тебя быстро успокою.

— А как? — она игриво посмотрела на Вовку.

Вовка растерялся, он и сам не знал как.

— Когда напьешься, тогда и увидишь, есть у меня одно волшебное средство.

— Какое? — не отставала девушка.

— Я же говорю — волшебное! О, смотри, мясо уже готово. Пора приступать к трапезе. Аппетит что-то у меня разыгрался, должен я тебе сказать!

— Голодный мужчина — это опасно.

— Еще бы! Тебя запросто могу съесть.

Мясо действительно было готово — вкусное, мягкое, с хрустящими поджаренными краями. Они сидели на корточках и ели, а из стоящей неподалеку машины доносилась мелодия из кинофильма «Профессионал». Там, где Бельмондо погибает. Конечно, не сам Бельмондо, а его герой. Вовка еще в юности несколько раз смотрел этот фильм, и, как все мальчишки, восхищался этим крутым мужиком. Он тоже хотел быть похожим на Бельмондо и его героев — таких же сильных, бесшабашных и легко шагающих по жизни, а точнее — из одного фильма в другой. Вот только в «Профессионале» его жалко, убивают все-таки…

— Красивая мелодия, — задумчиво произнесла Надя.

— Да, очень.

Вовка подумал, что у нее с этой мелодией тоже, наверное, связаны какие-то свои ассоциации, свои воспоминания.

Потом они долго бродили по берегу озера, гуляли. Когда начало смеркаться, снова соорудили костер.

— Надо дожаривать все мясо, не везти же в город, — сказал Вовка, и Надя согласилась с ним.

— Если надо, значит будем дожаривать.

Вечерело. Языки огня ярким светом мерцали в сгущающихся сумерках, огонь манил к себе, притягивал какой-то волшебной силой. Так приятно было сидеть и молча смотреть на него, ни о чем не думая. Вовка обнял Надю за талию, притянул к себе, она не противилась. Им обоим сейчас было хорошо и уютно.

Неожиданно где-то сбоку хрустнула ветка, Надя вздрогнула. Вовка посмотрел в том направлении и различил в темноте четыре фигуры.

— Вова, кто это? — испуганно спросила Надя.

Появление этих незнакомцев сильно ее напугало.

— Надеюсь, что не волки, — тихо и с озорной ноткой в голосе шепнул ей Вовка.

Но она по-прежнему боялась и напряженно всматривалась в темноту. Вовка ждал, когда эти четверо подойдут ближе.

— Смотри, Толян, я же говорил, что он с бабой, а ты говорил два мужика, — сказал один из незнакомцев другому.

— Да я и сам вижу, — отозвался другой.

Это были парни, лет двадцати-двадцати пяти, в руках у одного виднелась толстая палка, у другого побрякивала цепь. «Местные хулиганы, ищущие приключений», — сразу же определил Вовка. Сколько в утренних сводках он читал о вечерних ЧП, происходящих с туристами. И били, и насиловали, и даже убивали в лесах. Вот только за что? А ни за что, просто так! За то, что ты сидишь у костра с девушкой, а у них кулаки чешутся, вот за что.

— Вам чего, ребята? — спросил у мрачных теней Марголин.

А те вроде бы и не замечали его, громко переговаривались между собой и вели себя нагло, с вызовом.

— Толян, а телка-то вроде ничего.

— Вижу, Серж, вижу.

— Можно, я ее после тебя трахну?

— Можно, я сегодня добрый.

— Эй, парни, — чуть повысил голос Вовка, — а вы часом местом не ошиблись?

Надя совсем перепугалась, прижалась к Вовке и дрожала всем телом.

— Мы-то не ошиблись, — с вызовом ответил тот, которого приятель называл Толяном. — А вот ты нашу поляну занял.

— Да я чего-то тут таблички не заметил, — съязвил Вовка, уже оценивая ситуацию и готовый вскочить в любую минуту.

Но парни вели себя спокойно, с чувством явного превосходства над противником.

— Табличку мы тебе сейчас в задницу воткнем, тогда сразу видно будет! Понял, ты, козел?!

— Понял.

— А если понял, то у нас к тебе есть деловое предложение. Твоя баба у нас по очереди отсосет, и мы вас пальцем не тронем. Будете дальше сидеть, костерок палить и про любовь мурлыкать. А если дергаться и шуметь будешь, мы ее все равно оттрахаем, только каждый по два раза и как захочет, а тебя в озере утопим. Ну, выбирай!

Надя с расширенными от ужаса и страха глазами замерла и не в силах была ничего сказать, ее била нервная дрожь.

— А подумать можно? — спросил Вовка.

— Чего?

— Подумать, говорю, можно?

Вовка уже встал и двинулся в сторону парней. Хотя было и темно, но он видел их высокие и крепкие силуэты. Двое из них такого же роста, как и Вовка, два других пониже.

— Ты, козел, чего тебе думать?! Соска твоя ртом малеха поработает, и башка у тебя целая останется, не ясно?

— Ну, вообще-то, предложение интересное.

Вовка уже занял выгодную позицию. Конечно, как работник милиции и как законопослушный гражданин, он обязан выхватить сейчас из под мышки пистолет, эффектно щелкнуть затвором и грозно заорать: «Я из уголовного розыска! Всем стоять! Сейчас все вместе дружно идем до ближайшего отделения милиции!..»

Но Вовке сейчас не хотелось быть работником милиции, ужасно не хотелось быть законопослушным гражданином. В заднице он видел все эти законы, которые позволяют вот таким ублюдкам по-хозяйски разгуливать по окрестным лесам, бить туристов и насиловать женщин. Хреновые все эти законы, по которым человек не имеет права носить с собой оружие, а значит, не имеет права защищать себя. Государство его защищает и закон тоже. Только вот, где оно сейчас это государство со своими правильными законами? К тому же, Вовка прекрасно знал, ну, приведет он этих кретинов в милицию, ну, подержат их там пару суток. Потом все равно отпустят, извинятся и отпустят. Потому что ни на кого они нападать не собирались, наоборот, на них напал какой-то идиот с пистолетом. И вообще, они мирные и тихие мальчики.

Не хотел Вовка сейчас действовать по закону еще и потому, что это было бы несправедливо по отношению к тем, чьи тела он видел во время выездов на место преступления, ведь некоторых убийц так и не находили. И сейчас роль судьи он взял на себя.

— Серж, ну-ка объясни этому мужику, чтобы соображал лучше, — приказал Толян.

Серж усмехнулся, поднял свою палку. Сейчас почему-то Вовка неожиданно вспомнил далекий и неправдоподобный Афган и Степаныча. Степаныч учил их заранее думать о том, чтобы не упустить противника, не дать ему ни одного шанса уйти. Волком броситься на свою добычу и растерзать ее. И сейчас Вовка был тем самым диким и хищным волком, на которого случайно напоролись эти четыре крупные деревенские дворняги. И они еще не знают, что это не их брат — пес, а совсем другая порода — сильная, коварная и беспощадно злая.

Не успела палка взвиться в воздух, как Вовка уже резко сделал выпад вперед к Сержу и поддел его боковым в подбородок — после таких ударов челюсть всегда ломается, не может не сломаться, — и тут же с замахом врезал правым локтем в голову Толяну.

Двое других парней даже не поняли, что произошло, настолько стремительно двигался Вовка. Еще секунда и он прыгнул вперед и ногами стал пинать этих двоих. Главное, как учил Степаныч, — попасть в пах, в солнечное сплетение, по почкам, по печени, в горло, в сердце. Главное — победить, а уж как бить — дело десятое, хоть водопроводную трубу с земли хватай и круши ею вокруг себя все живое.

Вовке водопроводная труба не потребовалась, да и не было поблизости. А хватать нож, который лежал рядом с Надей у костра, тоже нельзя, насторожит противников и они будут готовы к схватке, эффекта внезапности не получится. А так, — вот они, красавчики, уже лежат на земле, корчатся. Им, конечно, бедолагам больно, еще бы — у одного сломана челюсть, у другого пробита голова, у двоих переломаны ноги. Да, ребятки, приключений на вашу задницу сегодня будет предостаточно! Но вы же сами этого хотели!

Сейчас Вовка собирался «поиметь» их на полную катушку. Чтоб по совести, за всех тех униженных и оскорбленных. За все те страдания несчастных и слезы матерей. Сейчас он волк — дикий и страшный, и пощады от него не жди. А побитые и покалеченные дворняги уже почувствовали беду, уже заскулили жалобно и надрывно. Но они еще не знают, что это только начало. Волк только покусал их слегка, только свалил их с ног.

— Значит, отсосать, говорите? — прервал дыхание Вовка. — Секса хочется? Ну что ж, мысль интересная.

Вовка краем глаза взглянул на перепуганную и все еще застывшую на месте Надю. Свет от костра падает против ее лица — значит, ничего не заметит и не поймет.

Вовка приблизился к одному из парней и костяшками пальцев резко ударил по горлу в кадык. Там что-то хрустнуло, парень тут же вскрикнул и стал надсадно кашлять слюной вперемешку с кровавой пеной. Второму он вцепился в пах, сжал в кулаке и со всей силой рванул на себя. Слабый и изумленный крик так и повис в воздухе, захлебнулся. Потом Вовка двумя пальцами разорвал ему почти до ушей рот и сильно ударил по глазам. Выбил, сразу почувствовал, что выбил. Подскочил к другому, тот с трудом поднялся на четвереньки. Взмах локтем — и мощный удар обрушился на позвоночник, в тот же миг раздался неприятный сухой хруст, словно старый сук обломился. Четвертому он резко завернул на перелом руку, а затем ногу — в ступне, потом — в колене, в бедре. Снова послышался тошнотворный треск ломаемых суставов. От такого болевого шока запросто умереть можно.

Все эти приемы Степаныч учил применять, когда требовалось срочно получить информацию. Ни в какой информации Вовка не нуждался. В нем сейчас клокотал волчий инстинкт и больше ничего. Он сейчас судил этих парней по своему марголиевскому закону.

— Вова! — услышал он за спиной слабый Надин голос.

Она наконец-таки нашла сейчас в себе силы подняться и бросилась к нему на помощь. Она ничего не видела, она только слышала крики и яростный озлобленный мат. Она не знала, кто кого бьет.

Вовка подхватил ее, обнял, прижал к себе. Она нервно заплакала и прижалась к нему.

— Вовочка, миленький, ты цел, они тебя не убили?

— Досталось немножко, не без этого, — усмехнулся Вовка. — В драке, как на войне, каждому попадает. Ну-ну, успокойся, все хорошо, все позади, успокойся… Не надо туда смотреть.

Вовка быстро усадил ее в машину, торопливо покидал все вещи в багажник. Окинул взглядом поляну, пляшущие языки огня и четыре неподвижные тела. Вскочил за руль, крутанул стартер и тут же бросил, сцепление, прогревать машину не стал, надо было срочно сматываться. Вот и лесная дорога. Но не проехал он и десяти метров, как до него отчетливо донесся вой сирены. Надя тоже насторожилась.

— Что это? — встрепенулась она.

— Кто его знает! — буркнул Вовка, громко газуя на пониженной передаче.

В мозгу все стучало — скорее, скорее! И вдруг из темноты по ним ударил яркий луч света, впереди отчетливо послышался шум мотора. Вовка зажмурился, но двинул машину вперед, тоже врубил дальний свет. Милицейский газик! Марголин резко затормозил. Объясняться с милицией ему сейчас не хотелось, ходи потом доказывай следователям, что ты не верблюд. Что выхода у тебя другого не было, что ты защищал не только себя, но и Надю. И с работы могли выгнать, да и посадить запросто могли. Дурацкое государство, дурацкие законы!

Вовка резко, рывками стал разворачивать машину, объехать газик ему не удастся, дорога слишком узкая. Милиционеры заметили этот странный маневр «Жигулей», включили сирену и прибавили газу. Вовка наконец развернулся и бешено рванул прочь по лесной дороге. Газик не отставал, в мегафон что-то требовательно и с угрозой говорили. Насчет того, чтобы остановились. Вовка и не думал. Он выключил габариты, чтобы не увидели номер и упорно жал педаль газа.

— Вова, это же милиция! — неожиданно вскрикнула Надя, вцепившись обеими руками в сиденье, — это же наши!

— Черт их знает, а вдруг бандиты! — бросил Вовка, ощупывая светом фар силуэт изгибающейся лесной дороги.

Надя испуганно замолчала, нервы ее были на пределе.

Дорога усиленно петляла, и милицейский газик все никак не мог настигнуть их. Вовка уже догадался, почему они здесь. Видимо, те лесные бродяги уже чего-то натворили и кто-то из пострадавших вызвал милицию. Жаль только, милиция приехала поздно, вот если бы на пять минут раньше! А сейчас уж, ребята, извините, дело сделано и с вами нам говорить нечего. Теперь только бригада реанимации нужна, да и следователь прокуратуры. Потому что там явно убийством пахнет, а убийствами, как правило, прокуратура занимается.

«Жигули» вырвались на шоссе, почти следом за ними, оглушительно воя сиреной, — ГАЗик. Но ровная асфальтированная шоссейка — это не пыльная лесная грунтовка с кочками и ямами, на такой дороге ГАЗику с «Жигулями» не тягаться. Вовка втопил до отказа на четвертой передаче газ и, крепко вцепившись в руль, молил всех святых, чтобы там, под днищем этой колымаги, ничего не отвалилось. ГАЗик, отчаянно завывая сиреной, явно отставал. На следующей развилке «Жигули» резко свернули, затем новая развилка и новый поворот. Теперь ГАЗику уже не догнать и не угадать, по какой дороге он уехал.

Через полчаса гонки и петляний Вовка затормозил. Надя все еще крепко держалась одной рукой за ручку двери, другой за сиденье и дрожала всем телом. Вовка обнял ее, чмокнул в щеку.

— Не волнуйся, все нормально.

Он вышел из машины, нырнул в багажник. Отыскал среди кучи валявшихся там номеров два самых грозных, милицейских. Эти номера числились за управлением уголовного розыска, каждый постовой их прекрасно знал и никогда не останавливал. Бросив старые частные номера в багажник, Вовка снова сел за руль и направился в город. Главное сейчас — благополучно проскочить пост ГАИ, стоящий у самого въезда в город. Те, из ГАЗика, по рации запросто могли сообщить приметы голубых «Жигулей». Хотя в темноте цвет можно и перепутать, но кто знает, вдруг глазастые попались.

Подъезжая к городу, Вовка нервничал. Перед самым постом ГАИ все сбавляли скорость и тащились очень медленно. Вовка, наоборот, по наглому пересек двойную разделительную линию и лихо несся навстречу гаишникам. Те, конечно, сразу заметили наглеца и его номер. Фонари светили хорошо и бросали яркий свет на дорогу и проезжающие мимо машины.

Милицейские голубые «Жигули» никто не остановил — свои, и явно спешат куда-то. Вовка миновал шлагбаум и облегченно вздохнул, непроизвольно положив руку на Надину коленку.

— Ну вот и все.

Она не убрала его руку.

— Вовочка, мне так страшно было, ты не представляешь.

— Представляю, мне тоже страшно было.

— Ты все шутишь, а я серьезно. А ты такой сильный. Я даже и не ожидала.

Она положила сверху его ладони свою руку и с благодарностью сжала ее. Теплая волна разлилась по всему телу Вовки. Он затормозил, вильнул к обочине.

— Наденька, милая, все хорошо, все позади…

Он не успел договорить, как она обняла его за шею, прижала к себе и закрыла его рот своими губами. Губы у нее были мягкие и нежные, а все тело дышало жаром и страстью. И Вовка почувствовал, что сильно хочет ее и что не в силах бороться со своим желанием.

— Поехали ко мне, — тихо прошептал он, когда они оба насладились этим первым жадным поцелуем.

— Поехали, — ответила она.

…Вовка проснулся рано утром, еще не было семи. Рядом, повернувшись к нему, спала Надя. Во сне она была такая же милая, только выражение лица чуточку детское, наивное.

Вовка осторожно встал. Она зашевелилась и открыла глаза, сонно посмотрела на него.

— Ты куда? Не уходи от меня.

— Спи, я сейчас.

Он, голый, прошел на кухню, протянул за собой из прихожей шнур телефона. Сел, стал набирать номер своего родного управления. В телефонной трубке послышался щелчок и мужской голос, который Вовка сразу узнал.

— Коля, привет, это Володя Марголин.

— А, здорово, чего так рано? Или не спится?

— Наоборот, Коля, спится, да еще как. Слушай, будь другом, — перешел к делу Вовка, — я задержусь на пару часов, а? Понимаешь, мне к девяти никак не успеть.

— А чего там у тебя случилось?

— Потом объясню. Ну как, договорились?

— А если на происшествие вызовут?

— Ну, позвонишь тогда мне, я прямиком и помчусь.

— Ладно, до одиннадцати я так и быть в управе поторчу, но у меня сегодня на три часа билеты в цирк, дочке целый год обещаю, так что сам понимаешь…

— О чем ты, Коля, дорогой. В одиннадцать как штык буду, не волнуйся. Ну а с меня причитается, договорились?

Вовка повесил трубку, встал, потянулся. Потом вернулся в комнату и юркнул под одеяло к Наде. Она уже не спала, а просто лежала с закрытыми глазами. Она сразу же прижалась к нему, зашептала:

— Вовочка, как мне хорошо с тобой.

— Мне тоже.

Он поцеловал ее в теплую сонную щеку, а рука уже не сдержалась и двинулась по ее телу. Ласкала, гладила, наслаждаясь ее формами. Она потихоньку оживала, открыла глаза и тоже стала ласкать его. Потом она скинула одеяло и красивая, обнаженная склонилась над Вовкой.

— Я хочу тебя!

Он молча притянул ее к себе, впился губами в ее рот. Желание неистовой бурей уже плескалось и билось в нем, и сейчас он с садистским удовольствием мучил свою плоть, лаская и доводя ее тело до того же…

Потом они долго лежали, мокрые, пресытившиеся, довольные и счастливые.

— Наденька, — прошептал Вовка. — Я люблю тебя. Выходи за меня замуж.

Она оторвала голову от подушки, улыбнулась ему:

— Конечно, выйду. Разве кто-нибудь из женщин тебе в чем-нибудь отказывал?

— Не знаю.

— Не поверю.

И только сейчас Вовка снова вспомнил о Маше. Она отказала ему. Она вышла замуж за другого. А он хотел, чтобы за него. Но ничего этого говорить Наде Вовка не стал. Это совсем другая история, и она была с ним в другой жизни. Больше нет ни Маши, ни Сергея, как, впрочем, нет и того Вовки. Он стал другим, совсем другим — капитаном милиции Марголиным Владимиром Анатольевичем…

Как и обещал, Вовка примчался в управление к одиннадцати, благополучно, без происшествий сменил Колю и заступил на дежурство. Потом внимательно просмотрел сводку происшествий за сутки. Быстро нашел то, что искал. Убийство в области, три трупа в лесу, четвертый до сих пор не пришел в сознание, лежит в реанимации. Делом занимается местный уголовный розыск, начальника которого Вовка хорошо знал. Марголин набрал его номер телефона:

— Привет, Иваныч, как дела?

— Кто это?

— Что не узнаешь, это Марголин говорит.

— А, извини, действительно не узнал, сегодня всю ночь на происшествии пропадал, прямо с постели подняли, третьи сутки уже на ногах, башка совсем не варит. Слышал, у нас тут такое случилось!

— Что стряслось, Иваныч?

— Три трупа, четвертый тоже туда же смотрит. Думаю, не откачают. Маньяк какой-то в наших краях объявился.

— Людоед, что ли?

— Хуже. Ты бы видел, как он этих ребятишек расписал. Кому яйца вырвал, кому глаза выколол. В общем, ни одного живого места.

— Бандитские разборки, наверное?

— Да какое там! Наши, местные хулиганы. Двое с судимостями, у одного даже не погашена, условный до сих пор висит. Любили по лесам шастать, к «дикарям» приставать. Сперва на две семейные пары напали, мужиков побили, а одну из баб изнасиловали, вторая убежала. На шоссе тормознула попутку и к нам в отделение. Наши сразу наряд снарядили и быстренько туда. Но опоздали. Видать, они на какого-то монстра напоролись, тоже в лесу костерок палил, отдыхал. Вот они ему весь кайф и сломали, ну а он им.

— Правильно и сделал, чего на этих паскуд смотреть.

— Да, я с тобой согласен, Володя, они, конечно, скоты порядочные, за ними наверняка много грехов тянется. Но понимаешь, этот маньяк тоже опасен. В сто раз опасней их. Представляешь, что он может натворить? Ладно, эту шваль порвал, а если нормальный, ни в чем не повинный гражданин такому под руку попадется? В прокуратуре там тоже все обалдели, давненько такого не видели.

— Зацепки-то есть?

— В том-то и дело, никаких. Ребята засекли, правда, его машину, светлый «Жигуль», то ли первой, то ли одиннадцатой модели. Там темно было, понимаешь. Ну и протектор шин, конечно, мы сняли. Отпечатки ботинок сорок третьего размера. Больше ничего. А по таким уликам сам понимаешь, как искать…

— Да-а, Иваныч, дела. Ну ладно, не буду отрывать, работай, если что, звони,

— Хорошо, пока.

Вовка непроизвольно заглянул под стол и посмотрел на свои ботинки. Жаль выкидывать, совсем новые. Но надо. И покрышки у машины сегодня же надо сменить. И куртку с джинсами тоже надо сжечь. Так, на всякий случай…

Конечно, Иваныч, как старый опытный оперативник оказался прав. То ночное убийство так и повисло очередным «глухарем» в его отделе. Четвертому лесному искателю приключений повезло, — если это можно назвать везением, — он постепенно оклемался в больнице, но вспомнить ничего не смог, голова напрочь отказала. Да и на него самого уголовное дело возбудили по факту хулиганства, грабежа и изнасилования.

* * *

Вовка женился. Сыграли шумную свадьбу. Но семейная жизнь у них не сложилась. Надя все не могла привыкнуть к Вовкиному режиму и частым ночным отлучкам. Она знала, что он не гуляет по бабам и не пьет, но нести этот нелегкий крест жены опера тоже не хотела. Она мечтала о тихом семейном уюте, о муже, с которым, по крайней мере, выходные можно провести вместе. Но работа постоянно крала у нее Вовку. Ничего не получалось. Да и Вовка как-то охладел к Наде. Может быть, разлюбил, а может, и не любил никогда. Просто резкая вспышка сексуального влечения была по ошибке принята за любовь. Да и очень ему хотелось влюбиться, он и заставил себя в это поверить.

И снова Вовку терзали воспоминания о Маше. Снова он грезил ею. Ему почему-то казалось, что она тоже несчастна и хочет вернуться к нему. Но что-то ее не пускает. А сам он звонить ей боялся. Столько лет прошло. И он уже в который раз снова ругал себя за то, что тогда не схватил за грудки Серегу и не заорал ему в лицо, что не отдаст ему Машу, ни за что не отдаст.

Через два года они с Надей развелись. Вовка уговорил Надю сделать аборт, потому что понимал — семья у них не получится, а ребенка жалко. Сам он рос без отца, знает, — ничего хорошего в этом нет. Лучше уж аборт, чем безотцовщина.

В отличие от семейной жизни, на работе, наоборот, все шло прекрасно. Марголин считался одним из лучших в управлении.

Почти каждый год в их управлении шли кадровые перестановки. Одних снимали, других выдвигали на повышение. Ильина перевели в Москву в аппарат министерства. Говорили, что там генеральские погоны он получит быстрее. И получил. Но вот только съело его московское окружение, не усидел Ильин на своей должности. Да и надоели ему все эти министерские интриги и дворцовые заговоры. Плюнул на родные органы и ушел в какую-то очень богатую　фирму начальником службы безопасности. Служебный «мерседес» с водителем, куча помощников, свободный график работы и зарплата в два раза больше. Одним словом, Ильин потерялся, и теперь Вовка не знал, где его можно было найти.

В своем родном главке тоже начались перемены. Вместе с переменами в стране менялась и милиция. Перестраивалась, затем ускорялась, потом демократизировалась, затем капитализировалась и училась выживать в условиях безденежья и упорной невыплаты зарплаты. Кому-то это было явно на руку. Росли бандитские группировки, народ потихоньку криминализировался, а милиция слабела и хирела. Лучшие, вроде Ильина, уходили в коммерческие структуры. Не хотите, чтобы мы работали — не будем! Разгребайте сами эти годы человеческого зловония и смрада. А разгребать действительно было некому. Новички не умели и не справлялись, да и брали теперь в милицию не так, как раньше — строго по рекомендации, а всех подряд, по газетному объявлению, лишь бы несудимый и после армии.

Для борьбы с организованной преступностью с большим опозданием создали ОРБ (оперативно-розыскное бюро), которое в дальнейшем превратилось в РУОП. Новые должности, новые вакансии, новые звездочки на погонах. Многие ребята из уголовного розыска перешли туда. Гена Викторов, к тому времени уже подполковник, стал начальником одного из ведущих отделов вновь созданного милицейского подразделения. Николай Васильевич Субботин занял пост заместителя начальника управления. А начальником поставили бывшего партийного работника, который раньше работал в кадрах и был замом у начальника ГУВД.

Бывший партработник тоже по-быстрому хотел срубить генеральскую звезду, в кресле начальника РУОПа это было проще. Только этим и был озабочен, но никак не работой. Работу за него тянули такие, как Субботин, настоящие пахари — менты с двадцатилетним стажем. Они плохо разбирались в аппаратных играх, зато хорошо умели ловить преступников.

Вскоре Вовку тоже перевели в ОРБ, но уже в качестве начальника отдела. Он был самым молодым начальником отдела, ему многие завидовали. В милиции, как и в армии, большое значение имеют все эти должности, звездочки, звания. Как игрушки в детсаду. И все, словно дети, вокруг них, каждому хочется поиграть с самой яркой и дорогой.

Новая Вовкина должность соответствовала званию подполковника. А такую должность и звание в милиции обычно получают те, кому далеко за сорок, но никак не тридцатилетние ребята.

За первый же год Вовкин отдел стал самым лучшим по всем показателям. О нем говорили, его ставили в пример. Вовка яростно, с фанатизмом чекиста двадцатых годов боролся с бандитами и теми, кто им помогал. А всевозможных помощников у них хватало, в том числе и с милицейскими погонами. Деньги были важнее любого долга и чести, многие и шли-то сюда только для того, чтобы делать деньги, как в бизнесе. И таким Вовка мешал. Из-за него многих выгнали, а кое-кто даже загремел за решетку.

Многие удивлялись Вовке, зачем ему все это надо?! Да и кому вообще сейчас нужно это правдолюбство? Ведь так и пулю схлопотать можно! А героем все равно не сделают, даже зарплату вдове не выплатят. Но Вовка не обращал на это шушуканье за его спиной никакого внимания и гнул свою линию.

Особенно ненавидел Марголина его бывший начальник отдела еще по управлению уголовным розыском — Викторов Геннадий Алексеевич. Его недавно назначили вторым замом начальника ОРБ и послали в Москву документы на присвоение ему звания полковника.

Последние два года Викторова было не узнать — пижонистый костюм, надменный взгляд, заплывшие после пьянки глаза. Да и машин за это время он сменил целых три — с новенькой «девятки» пересел на годовалую «BMW». Квартиру тоже поменял — купил в центре города пятикомнатную, отгрохал солидный ремонт. Купил и оформил на тещу дачу, но где и какую никому не говорил. Деньги у него теперь водились, и немалые.

Марголин подозревал, что Викторов работает на криминальщиков и кормится с их, рук. Видимо, догадывался об этих подозрениях и Викторов, поэтому и ненавидел Вовку, каждый раз пытаясь устроить ему очередную подлянку. С начальником ОРБ у Викторова были отличные отношения, они были чем-то похожи даже внешне — оба гладенькие, толстенькие и денежные. И думающие только о собственной карьере и кошельке. Зато устраивать выволочки и кричать на подчиненных они умели здорово. Особенно Викторов. Он часто вызывал к себе в кабинет Марголина и устраивал ему разнос. Интересовался Геннадий Алексеевич и оперативными разработками, тайными осведомителями и прочими милицейскими хитростями. Вовка, как мог, скрывал все от него, чувствовал, — интересуется, чтобы отдать всю эту информацию на сторону, в окоп противника. Информация действительно уплывала. Бандитские группировки хорошо были осведомлены о самых неожиданных и сверхсекретных операциях оперативников. Марголин делился своими соображениями с Субботиным. Тот только глубоко вздыхал:

— Вова, я и сам догадываюсь. Сволочь он, продался с потрохами — и так видно. Но что я могу поделать? С шефом они вот так, — и Субботин поднял вверх два, крепко прижатых друг к другу пальца, — не удивлюсь, если выяснится, что он шефу отстегивает.

— Николай Васильевич, неужели ничего нельзя сделать? — недоумевал Вовка. — Есть же начальник ГУВД, прокурор города, в Москву можно, на худой конец, написать!

— Эх, Вова, Вова, — грустно качал головой Субботин, — совсем ты не видишь, что вокруг творится. Ты хоть бывал разок у наших милицейских генералов на дачах?

— Нет, а что?

— А то! Если бы побывал, вопросы глупые не задавал бы. Сейчас ни в ком нельзя быть уверенным. О нашем шефе и думать нечего — Викторова в обиду ни за что не даст. Начальник главка и прокурор города? Да они давно уже скурвились, как говорят наши подопечные. Деньгами обожрались, как удавы, вот-вот лопнут. Наши тут недавно одного бизнесмена задержали, я его стал допрашивать — так, мелкая сошка. Я, конечно, на него надавил, пообещал в тюрьму упрятать, а он у меня так вежливо спрашивает: «Разрешите я домой жене позвоню, чтоб не волновалась, тогда отвечу на любые ваши вопросы». Ну, я без всякой задней мысли пододвинул к нему телефон — на, звони. Он набирает номер, говорит явно не с женой, и потом так вежливо протягивает мне трубочку: «Вас, Николай Васильевич». И представляешь, каково было мое удивление, когда я в трубке слышу голос нашего начальника главка? Я ему докладываю, что так, мол, и так, а он мне — ерунда все это, отпусти его, они хорошие ребята. И я его отпустил. Потом специально его фирму негласно проверял. Так вот, соучредителем у него зять нашего уважаемого начальника ГУВД, между прочим три тысячи долларов в месяц получает… Ясно тебе? И это мелкий бизнесмен, какое-то советско-шведское предприятие. А что в крупном бизнесе делается? Вот то-то! А в Москву писать тоже бесполезно. Что там, думаешь, какие-то особенные работают, тоже таких Викторовых, полно. Они твою бумажку сюда ему же для проверки и спустят. Хорошо еще, если просто уволят, посадить могут.

— За что же интересно? — с вызовом спросил Вовка.

— А за то, сам знаешь, где работаем. Таких, как мы, свидетелей, или насовсем убирать надо, или за решетку, подальше и поглубже, чтоб не вякали. А за что именно посадят, какая тебе разница, вон, возьми у меня там на полке Уголовный Кодекс, полистай, — статей достаточно, выбирай любую.

— И что же делать?

— А ничего не делать, работать и не обращать внимания.

— Не обращать внимания на тех, кто под прикрытием? Одних можно сажать, других нет? Все то же самое, как при коммунистах, так, что ли, получается?

— Значит так, Вова, — повысил голос Субботин, — и ты тут мне морали не читай, не надо! Не я все это придумал, ясно? А поезд на полном ходу руками не остановишь — сметет! Вон, даже Ильина съели, никто и не заметил, а нас с тобой… — Он досадливо махнул рукой, мол, что и говорить. — Так что иди, работай и забудь о нашем разговоре.

— Ничего, наше время тоже придет, — упрямо произнес Вовка, — мы еще их достанем.

— Когда придет, тогда и будем говорить.

Субботин тоже был на взводе, Вовка это чувствовал. И этот разговор уже раздражал и злил его. В самом деле, что тут говорить? Правительство должно издавать мудрые указы и грамотные законы, а они, менты — служить и приказы выполнять. Дайте приказ, и тогда они начнут душить преступность, а раз нет приказа, нет и работы.

Как бы ни переименовывали их управление, все оставалось по-прежнему. Кроме одного — пришел новый министр, а значит пришла новая метла. А от личности много что зависит.

Министр приехал в их город и начал чистку. Начальника ГУВД выгнал на пенсию, выслуга позволяла. Поставил командовать главком его зама, генерала Быстрова. Сменил руководство и в Следственном управлении, и в бывшем БХСС, а теперь УБЭП, в ГорГАИ. Заглянул и в РУОП. Собрал весь руководящий состав, долго беседовал, не скрывал своего недовольства.

— Черт знает, что творится! Я тут порядок наведу! — время от времени повторял министр.

И головы снова полетели. На этот раз слетел со своего поста бывший партработник, начальник управления, плакали его генеральские погоны. Решительность и резкость министра Вовке нравились. Такие мужики были ему по нутру. От них веяло делом и конкретикой, а не словесной размазней и бестолковостью. Вовка даже подумал: пока министр здесь, в их городе, попроситься к нему на прием и доложить истинную обстановку. Ведь столько на сердце наболело! Но случилось самое неожиданное. Министр сам вызвал к себе Марголина.

К десяти утра Вовка приехал в Главное управление внутренних дел, поднялся на второй, генеральский этаж. В приемной начальника главка его встретил Быстров. Заулыбался, — красивый, подтянутый, в нарядной генеральской форме.

— Здравствуйте, Владимир Анатольевич, — протянул ему Быстров руку. — Пойдемте со мной, товарищ министр вас уже ждет.

Вовка очень удивился, что Быстров назвал его по имени- отчеству. Раньше они лично не встречались и были незнакомы. Быстрова Вовка только изредка видел, когда тот выступал как замначальника главка на совещаниях.

Быстров проводил его до массивных сдвоенных дверей кабинета.

— Проходите, — пригласил его генерал, а сам остался за дверью.

В следующий миг Вовка открыл дверь и, увидев перед собой за столом просторного кабинета знакомое лицо с крутым набыченным лбом и погоны генерал-полковника, вытянулся, по-военному сделал шаг вперед и громко отчеканил:

— Марголин Владимир Анатольевич, начальник четвертого отдела РУОП ГУВД по вашему приказанию прибыл.

Министр быстро взглянул на вошедшего из-под стекол очков, поднялся, вышел из-за стола.

— Проходите, садитесь.

Марголин подошел, пожал протянутую руку, сел. Спина напряжена и вытянута, словно штырь вставлен. Все-таки министр, а не какой-нибудь там полковник Викторов.

— Я тут внимательно познакомился с вашим делом, — деловито произнес генерал-полковник. — Кстати, почему до сих пор нашу академию не закончили?

Вовка еще больше напрягся, почувствовал холод в спине. Неужели выгонят из органов? «Нам такие, как вы, Марголин, не нужны!» Но для этого, пожалуй, на личную беседу не вызывают.

— Виноват, но через три года закончу.

— Обязательно заканчивайте, иначе, какой вы руководитель без высшего милицейского образования?

Вовка сглотнул слюну и попытался согнуть спину, но невидимый штырь упорно не давал ему этого сделать. Никак не расслабиться.

Министр открыл какую-то папку у себя на столе и, не поднимая головы, продолжал:

— Я тут подумал и решил, что более подходящей кандидатуры на должность начальника Регионального управления по борьбе с организованной преступностью, чем ваша, нет. Вы — молодой, энергичный, прошли Афганистан, орденоносец, второй орден в милиции уже заработали. И вообще, вы мне нравитесь, думаю, потянете.

Министр оторвал наконец свой бычий лоб от бумаг и испытывающе уставился на Вовку.

— Ну, а если не потянете, выгоню к чертовой матери, ясно?!

— Так точно!

Марголин обалдело смотрел на генерала и все еще не мог поверить услышанному.

— Я уже вчера вечером подписал приказ о вашем назначении, — продолжал министр, — и о досрочном присвоении звания подполковника. Так что, поздравляю вас, товарищ Марголин, и надеюсь, что вы меня не подведете.

Министр поднялся и протянул ему руку, Вовка торопливо вскочил со своего места и с благодарностью пожал крепкую ладонь генерала.

— Желаю успеха. Вы свободны!

Марголин поблагодарил и, совсем смутившись, по-граждански торопливо и неуклюже выкатился из кабинета. Аккуратно прикрыл за собой огромную дубовую дверь и только там, в приемной, перевел дух.

— Ну как, все в порядке? — подошел к нему Быстров.

— Вроде бы, — кивнул головой Марголин.

— Я слышал о вашем назначении, Владимир Анатольевич, поздравляю. Завтра увидимся на совещании.

Вовка снова кивнул и тоже пожал руку Быстрову. И только когда вышел из приемной, он почувствовал, что ноги его сами несут вперед, а тело словно пушинка повисло в невесомости. Радость наконец-то свалилась на него. Он готов был заорать во все горло и гордо потрясти вверх кулаками — «Ура! Наша взяла!» Это в тридцать-то пять лет начальник самого серьезного и солидного милицейского управления в главке, генеральская должность! Да, вот это лихо!

В своей жизни Вовка всегда удивлялся такой резкой перемене. Еще в детстве, не любил и боялся людей в милицейской форме, а тут, вдруг — бах, и такой поворот! На сто восемьдесят градусов. Вовка даже не заметил, как вжился в свой новый образ и действительно стал настоящим ментом. Даже воры в законе и прочие уголовные авторитеты уважали его. За порядочность и честность.

Вовка знал, что если бы он не стал милиционером, он бы стал отличным уголовником. Это только на первый взгляд они такие разные и находятся в разных окопах. На самом деле, их многое роднит. Какая-то невидимая ниточка связывает их души, и порой они очень хорошо понимают друг друга — бандиты ментов, а менты бандитов. Если, конечно, и один и другие — настоящие, серьезные люди, а не мелкая и случайная шушера. Ведь никто не удивляется, когда первоклассные милицейские следователи, грозные прокуроры или жестокие судьи идут в адвокаты. Нет, не всегда из-за хлеба насущного и прочих земных благ. Просто они хорошо понимают бандитскую душу. Да и как никто другой, не понаслышке знают, что такое милицейская халтура и прокурорский произвол. Знают, что их подопечные далеко не всегда такие ужасные злодеи, какими выставляет их следствие. И хотя порой они — юристы, как и врачи, давно уже привыкли к страданиям, несправедливость и бессилие все равно тяготят душу. Как говорил один из киногероев: «За державу обидно!»

Вовке тоже было обидно за державу. Только пока он находился совсем в другом лагере и в адвокатуру не собирался.

У них в РУОПе тоже удивились такому неожиданному назначению. Первым влетел в его кабинет с поздравлениями Викторов. Он почти схватил Вовкину руку в свои и резко затряс ее:

— Поздравляю вас, Владимир Анатольевич, от всей души поздравляю!

Вовка удивленно вытаращил глаза и не мог узнать своего бывшего шефа. Он ли это?

— Я всегда верил в вас, Владимир Анатольевич. Я знал. Вы уж меня извините, я порой был строг с вами, но это только для пользы дела. Только для пользы, — и понизив голос, он заговорщически произнес, — всегда можете на меня рассчитывать, Владимир Анатольевич. Я ваш человек.

В кабинет заглянул Субботин. Викторов сразу стал серьезным, откозырял и удалился.

— Вон как копытом бьет, — усмехнулся Субботин, кивнув вслед закрывшейся двери, — словно конь ретивый, — и, посмотрев в глаза Вовке, сменил тему. — Ну, поздравляю, Володя. Молодец.

— Спасибо, Николай Васильевич. Вы уж извините, если что не так. Я думал, вас поставят сюда.

— Брось, — отмахнулся Субботин. — Меня сюда никогда бы не поставили, да я и не рвался. Полковника я получил, выслуга есть, что мне еще надо? Так что не бери в голову и работай, как и раньше. Теперь ты многое что можешь. Ты теперь шеф РУОПа, за тобой сам министр стоит, и это все знают.

— Да, Николай Васильевич, теперь мы им всем бошки поотворачиваем. Помните, тот наш разговор?

— Да, Вов, помню. Но не зарывайся. Министры наши что-то последнее время долго удержаться в своих креслах не могут. Да и на министров в нашей стране у бандитов тоже управа есть. Запросто снять могут.

— Ничего, за это время мы делов тоже успеем наворотить, забьем тюрьмы так, что им там ни дыхнуть, ни пернуть, а, Николай Васильевич?

— Поработаем.

На лице Субботина появилась еле заметная улыбка, потом после паузы он сказал:

— И вот еще что, давай на «ты» и просто по имени, а то ты теперь начальник, мне как-то неудобно.

— Давай, — согласился Вовка и протянул своему бывшему шефу и учителю руку, с благодарностью пожал ее.

* * *

С приходом нового начальника РУОП криминальная обстановка в городе изменилась. Все крупные авторитеты, мелкие бандюганы и простая шушера сначала опешили. Что такое, что происходит? Раньше они запросто разъезжали по городу — десять иномарок друг за другом, лихо нарушая правила и распугивая рядом ехавших обывателей, устраивали «стрелки» и «разборки» прямо в центре. Дрались в кабаках, мочили друг друга и палили где попало и как попало. Одного из крутых расстреляли даже из гранатомета прямо напротив здания ГУВД. Из окон кабинета начальника милицейского главка было видно, как догорает взорванная машина. Делали, что хотели, и, вообще, были полными хозяевами города, а на милицию болт положили. Пусть с мелкими хулиганами воюют, а в наши дела не суются!

Теперь все резко изменилось. Сначала какие-то ужасно грубые и сильные ребята в масках, в зеленой униформе и с автоматами на груди стали задерживать братанов пачками. И хотя на следующий день отпускали, но кое-кому хорошенько попадало. У кого цепь с шеи сорвут, кому прямо палец вместе с перстнем поломают или так по почкам заедут, что мало не покажется. А потом стали не только хватать, но и сажать. Сначала в тюрьму, под следствие, а потом в суд и в зону. Обвинения, правда, ерундовые — хранение оружия, угон машины, хулиганство, побои. Да и сроки небольшие — два-три года. Но авторитеты заволновались, занервничали. Теперь в ночной кабак с бабой зайти опасно. Менты ворвутся с. проверкой документов, ни за что отметелят. А если во время этих рейдов им что-нибудь поперек вякнешь, так в харю заедут, что сразу же в зубопротезный кабинет идти можно.

На РУОП посыпались жалобы, звонили знакомым в высокие гуведешные кабинеты. Кто-то из замов Быстрова попытался накатить на нового начальника РУОПа, приструнить его, но тут же пожалел. На очередной коллегии главка Марголин поставил вопрос об увольнении двух генералов из органов за связь с криминальными элементами. Обиженные генералы зашумели. Да что этот сопляк себе позволяет?! Они, заслуженные старожилы, столько лет отдавшие родной милиции, а тут какой-то юнец в их сторону пальцем тычет и говорит, что они коррумпированные! Что из того, что они водят дружбу с известными бизнесменами города? Да, раньше эти бизнесмены были преступниками, но свое отсидели и теперь равноправные члены общества. А то, что Марголин обзывает их бандитскими авторитетами, так это только слова. Не пойман — не вор.

В тот же день оба генерала пожаловали в кабинет Быстрова. Стали возмущаться.

— С этим Марголиным надо что-то делать. Он не только нас, но и органы порочит! Ишь как заявил сегодня — криминальные структуры срастаются с милицией! Это намек уже в ваш адрес, Владимир Петрович.

— Ладно, разберемся, — заверил своих замов Быстров, — поговорю с ним, не беспокойтесь.

Быстров действительно собрался поговорить с Марголиным. В самом деле, нельзя же так, все-таки старшие товарищи, заслуженные люди. Но в тот вечер Марголин первый позвонил ему.

— Что решили, Владимир Петрович?

— По поводу чего? — не понял сразу Быстров.

— По поводу ваших замов.

— Как что решил?! — опешил от такой дерзости генерал. — Надо подумать, посоветоваться, факты проверить. Нельзя так сразу, с кандачка. И вообще, нам надо бы с вами встретиться.

— Значит, они будут дальше работать?

В голосе Марголина Быстров уловил явную угрозу и хотел было уже взорваться, даже накричать на него, но услышал в трубке:

— Хорошо, Владимир Петрович, если вам тех фактов, которые я сегодня представил, недостаточно, я сейчас же звоню министру и обо всем ему доложу.

Слова возмущения застряли в горле Быстрова. Звонить министру?! Он?! Марголин?! Вот так запросто позвонит министру какой-то начальник РУОПа? И тут вдруг в голове Быстрова что-то сработало. А ведь неспроста министр его начальником РУОПа поставил. Какого-то никому не известного майора — и сразу в генеральское кресло! Как он, Быстров, сразу не догадался?

— Подождите, — поспешно выкрикнул в трубку Быстров, чувствуя, что на том конце вот-вот дадут отбой. — Подождите, Владимир Анатольевич. Зачем же вы так, зачем так сразу и министру. Мы же с вами понимаем друг друга…

Марголин молчал, ждал, и это молчание сильно давило на Быстрова. Точно, человек министра, никаких сомнений!

— Владимир Анатольевич, я еще раньше хотел их снять, кое-какие факты у меня были. Вы мои сомнения окончательно разрешили. Как раз на эту тему я и хотел с вами лично переговорить.

— О чем?

— Ну как же, это все-таки не какие-то рядовые милиционеры, оба генералы, и их, между прочим, сам министр утверждал.

— Думаю, он не будет против.

— Вы так считаете?

— Уверен.

— Понял вас.

В мозгу Быстрова стучало — теперь с ним все ясно, человек министра, с ним нужно осторожно.

— Значит, Владимир Анатольевич, вы считаете, их надо снимать?

— А вы сами, как считаете?

— Я считаю, что надо.

— Что же вам мешает?

— Теперь ничего. До свидания, Владимир Анатольевич.

В тот же день был подписан приказ об отстранении от работы в связи со служебной проверкой двух замов начальника ГУВД. Приказ произвел в милицейском главке эффект разорвавшейся бомбы. Все знали истинного инициатора этого отстранения. А среди руководства уже вовсю поползли слухи: Марголин — личный ставленник министра и даже какой-то его близкий родственник.

Вовка эти слухи не опровергал, часто вместе с Субботиным подсмеивался над своими верящими во всякие небылицы коллегами.

— Ну что, внебрачный сын министра, как дела? — подшучивал над своим молодым начальником Субботин. Марголин не обижался, его самого забавляли эти слухи таинственной связи с новым министром. Однажды после очередного совещания Быстров даже спросил у Марголина по поводу министра:

— У вас есть какие-то общие родственники?

— Нет, но у нас есть некие совместные интересы. Ну, вы понимаете?

— Да-да, понимаю.

Хотя Быстров ничего и не понял, но это его проблемы, подумал Вовка. Разве у них с министром не общие интересы — ведь они оба делают одно дело.

В криминальных кругах быстро прослышали о всесилии нового начальника РУОПа. После слетевших со своих должностей двух генералов, многие в главке хвосты поприжали. Против Марголина уже ничего не имели, знали, что не та весовая категория. Да и с Быстровым у него, видимо, тоже слишком тесная дружба. Вон, не успел один утром про генералов заикнуться, как второй тут же их выгнал, не посмотрел даже, что двадцать лет друг друга знают, почти семьями дружили.

Авторитеты бандитские и прочие лихие ребята тоже уже прекрасно знали — если попал в РУОП, то на прочие свои милицейские связи не надейся, не помогут. Остается надеяться только на следователей, прокуроров и судей. У ж их-то купить можно будет. Конечно, дорого, не то, что раньше — один звонок, и ты вновь гуляешь на свободе. И все из-за какого-то нового начальника РУОПа.

Тогда Марголина попытались убрать. Но за это дело взялись не профессионалы, а так — любители-дилетанты. И первое и второе покушение провалилось. Новый начальник РУОПа тоже принял контрмеры. Теперь никто не знал, где жил и бывал Марголин, на какой машине ездил. Да и в самом РУОПе об этом тоже толком никто не знал. Зато в среде криминальных группировок начались настоящие чистки, жестокие и грубые. Тех, кого надо было посадить — сажали. Подкладывали оружие, наркоту. Делали все грамотно — со свидетелями, с понятыми и с многочисленными показаниями тех, кто уже сидел и «осознал» свою вину. Еще бы они не осознали своей вины, когда за дело брался Марголин! Теперь уже все знали, с ним лучше не связываться. Историй про шефа РУОПа ходило много, и одна страшнее другой. Один авторитет, когда его в камеру засунули, зубы на Марголина оскалил, разорался, что лично пристрелит его. Так этого крутого авторитета той же ночью какие-то трое отморозков и поимели. И как опущенного заставили наколку соответствующую сделать — маленькая такая синеватая точечка на лице, но всем хорошо видная. А потом его такого опущенного — на зону, в колонию. Так там над ним самые последние шестерки измываться стали, и мужик не выдержал, в первую же неделю повесился.

Три месяца длилось это противостояние, пока все бандитские группировки не дрогнули, не отступили, не перешли, как и положено, на нелегальное положение. Многие авторитеты пытались встретиться с Марголиным, поговорить. За что он так с ними? Но встретиться лично не удавалось, зато рядовые оперы из РУОПа доходчиво объясняли: на беспредел шеф будет отвечать тоже беспределом. Беспощадно и жестоко будет давить на своем пути всех.

Кто-то из лидеров криминальной структуры все понял и быстро перестроился. Ушел в тень, затихарился. Лишь бы в поле зрения Марголина не попасть, лишь бы его покой не потревожить. Но были и такие, которые не хотели успокаиваться. «Мы крутые, да из-за какого-то там мусора прогибаться еще станем!» И они по-прежнему стреляли, взрывали и качали права. Среди них был и Эдик по кличке Бешеный.

Смерть своего друга Субботина Вовка переживал сильно. На могиле его поклялся, что Бешеному больше не жить, и живого его он брать не будет. Марголин догадывался потом, кто именно сдал ему Эдика. Конечно же, не Крест, а Борис Николаевич Берзин. Именно этот мозговой центр стоит за всей этой мощной криминальной структурой, пожалуй, самой мощной в городе. Вот только Берзин — это не Эдик, и не какой-то там лихой бандюган, разъезжающий по городу на спортивной тачке с пистолетом. Он отличный семьянин, известный бизнесмен, оберегающий себя от лишних и ненужных контактов. Ему оружие не подложишь, у него своего, вполне официального и законного оружия хватает, да и наркоту в карман не сунешь — никто не поверит. Проститутку тоже не подложишь, и в изнасиловании потом не обвинишь, он жене не изменяет и проститутками не интересуется. Он вообще ни разу ни в один ночной кабак не зашел, брезгует подобной публикой. Да, это птица высокого полета, и сбить ее будет не так-то просто. А надо, обязательно надо, потому что уж слишком многих подмял под себя Борис Николаевич. И мэра, и прокурора города, и начальники милицейского главка, а теперь вот и в депутаты метит. Добейся он своего, его уже не достанешь — депутатский иммунитет и полная вседозволенность.

Постепенно Марголин понял одну простую истину: в стране существует два вида организованной преступности. Всякая шелупонь, вроде всех этих многочисленных группировок рэкетиров, и те, кто наверху. Вот вторые, мафиозные ребята из верхнего эшелона, ему явно не по зубам. Как говорил покойный Субботин, одним все можно, а другим нет. С этой мафией бороться невозможно.

Кто возглавлял эти мафиозные структуры, тоже было не совсем ясно. Одним словом — люди из власти, которые переплелись в тугой клубок с бизнесом, с силовыми ведомствами и криминалом. Их устраивал любой бизнес, главное, чтобы простые смертные не могли с ними тягаться. Льготы по налогообложению, беспошлинный ввоз товаров, квоты, беспроцентные кредиты из федеральных средств. Доходы были такие, что рядовым лидерам криминальных группировок даже и не снились — сотни миллионов долларов. А если кто-то посмел встать на пути этой мафиозной машины, его тут же давили и переезжали всеми четырьмя колесами. Остаться в живых и уцелеть не было ни единого шанса.

Берзин из кожи вон лез, чтобы перебраться на верхний этаж элитных мафиози. А что? Шанс у него есть — он несудимый, кандидат наук, талантливый бизнесмен, отличный семьянин и, в конце концов, умный мужик. Отличная кандидатура, такого в свой круг, пожалуй, примут. И тогда он уже запросто может вызвать к себе на ковер Марголина и сделать внушение: «Занимайтесь своими делами, товарищ милиционер, ловите хулиганов, а серьезным людям не мешайте». А если тупой и не в меру ретивый милиционер не поймет, с кем разговаривает, то и в министерство внутренних дел можно позвонить. Да и мало ли куда можно позвонить, когда есть власть и на столе сразу целая батарея телефонов! С такими мафиози уже особенно не поспоришь, не повоюешь.

Борис Николаевич рвался наверх, и Марголин знал, чувствовал, что надо спешить. Однажды Берзин сделал попытку наладить с ним контакт. Его на тот вечер пригласил сам Быстров. Берзин даже выступил на том вечере как рьяный и бескомпромиссный борец с преступностью. Вовка усмехался про себя: здорово у него все это получалось, красиво. Со стороны, кто не знает, запросто поверит этому пылкому оратору.

Потом в самом конце вечера Берзин по-дружески взял Марголина под руку и отошел с ним в сторону. Борис Николаевич долго что-то говорил о плохой материальной базе милиции, о низких зарплатах. Выдвинул ряд предложений о сотрудничестве его коммерческих структур с РУОПом. Официальном сотрудничестве — на деловой и взаимовыгодной основе. Но Марголин прекрасно понял его. Борины глаза так и говорили: «Иди ко мне, глупенький, у меня тебе будет тепло и сытно». Марголин тогда ему сказал пару дружеских слов, от которых Боря даже побледнел.

Марголин все-таки опередил его. Берзина ему удалось арестовать. И дело даже возбудили. Все чин чинарем. Правда, накануне произошло маленькое детективное приключение.

Арест Берзина планировался, когда Поруков должен был уйти в отпуск. И на посту прокурора города будет его заместитель — Зубарев Петр Петрович. С Зубаревым у Марголина был хороший контакт, они хорошо понимали друг друга. Петр Петрович был человеком сильным и решительным. Как и Марголина, его мелкие правонарушители не очень-то интересовали. Будь его воля, он многих бы из них, особенно тех, кто по первому разу, не стал бы арестовывать, судить и сажать в колонию. И так колонии переполнены, а преступность ничуть не снижается. Лучше уж штраф и условный срок. Совершишь что-нибудь подобное в ближайшие годы, тогда уж точно пойдешь лес валить. Надо людям верить и шанс на исправление давать. Есть, конечно, такие, которым хоть сто шансов давай, все равно не поможет, — гены испорчены, для них тюрьма на всю жизнь будет родным домом. Но нельзя всех под одну гребенку. Тюрьма не лечит, а калечит душу. Да и само наказание надо дифференцированно и гибко применять. А то у нас как годами срок отмеривают. А ведь во многих случаях штраф или недельное заточение куда эффективней будут.

Все это Зубарев прекрасно понимал, но сделать ничего не мог. Во-первых, был закон, через который не переступишь, во-вторых, был Поруков. Он-то как раз думал совсем по-другому, за любую мелочь готов сажать, карать, наказывать. Он считал, что чем больше народа в колонию отправит, тем лучше, тем эффективнее работа прокурора. А вот на крупных хищников у него калибра явно не хватало. Откровенно боялся, как бы чего не вышло. И с работы снять могут, а то и убить. Те, у кого сейчас деньги, — они покруче вчерашних обкомовских секретарей будут. С ними опасно связываться. Все эти, с точки зрения Порукова, сомнительные дела, он спихивал на своих замов.

Берзин был его другом, а точнее — хозяином. Именно благодаря связям и деньгам Бориса Николаевича Поруков и стал городским прокурором. Марголин это прекрасно знал. Поэтому при Порукове арестовать Берзина было невозможно, не даст Поруков санкции на арест, а подчиненные возражать не посмеют. Тот же Зубарев, что он сделает?

И вот момент был выбран самый подходящий. Поруков по путевке уезжал лечиться в Кисловодск — пить водку, а потом промывать свое гнилое нутро минералкой от этой самой водки. Марголин уже все согласовал с Зубаревым, и они держали это в секрете, ждали отпуска Порукова. Но неожиданно, в самый последний момент Поруков перенес свой отпуск, у него образовались на даче какие-то срочные дела, поэтому в Кисловодск он поедет через месяц.

Марголин занервничал. Через неделю Берзин улетает в Италию по делам. Когда вернется — неизвестно, может, через месяц, а может, и через два. А там, глядишь, и в депутаты прорвется — тогда все, видели доблестные сыщики Бориса Николаевича с большим кукишем в кармане.

Вовка прекрасно понимал, медлить нельзя, надо срочно что-то делать. Зубарев тоже нервничал, у него уже все готово, а тут вдруг шеф такую свинью подложил, решил стройкой заняться, расширять свои дачные владения. А дни неумолимо отсчитывали свой срок — семь дней, шесть дней, пять… Когда до вылета Берзина оставалось два дня, Марголин, наконец, придумал, что можно сделать в этой критической ситуации. Жаль, что действовать придется лично, самому, в такое посвящать даже своих опасно…

Вовка рано утром в воскресенье поехал на дачу к Порукову. Дачу нашел быстро. Неподалеку устроился на полянке в лесу и из бинокля стал наблюдать за домом прокурора. Свою машину он оставил тоже в лесу, но очень далеко от этого места.

Долговязую фигуру прокурора с сытым невзрачным, словно моль, белесым лицом он заметил сразу. Тот был одет по-дачному — рабочие зеленые штаны, сапоги, свитер. Никакой охраны поблизости не было, только жена, взрослый сын, да пара работяг, что-то пилящих на веранде.

Вовка неотрывно следил за долговязой фигурой, ждал. И вот, наконец, Поруков пошел в самый конец своего участка, туда, где стояла баня. Расстояние до дома примерно метров сто, не должны услышать. Вовка проворно вскочил на ноги и бросился к забору, который огораживал дачные владения прокурора. Вмиг перемахнул через него, на ходу натягивая на голову капюшон-маску.

Поруков зашел в баню, взял корзинку с дровами и хотел уже выйти, когда выход ему загородила чья-то фигура, словно вынырнувшая из американского боевика — темная, без знаков отличия форма, на голове гладко обтягивающий капюшон-маска с прорезями для глаз, руки в перчатках; чем-то похож на «нинзя», чем-то на палача.

Сердце у Порукова екнуло, и от волнения он даже не смог произнести ни слова. А в следующую секунду «нинзя» уже пнул его ногой в живот, и прокурор полетел к печке, больно грохнулся об угол, застонал. Потом «нинзя» зажал ему рот рукой и глухим скрипуче-ржавым голосом угрожающе произнес:

— Это тебе привет братва Принца шлет. Напрасно ты наших пацанов хапнул. Принц очень недоволен. Так что подумай и глупостей больше не делай. И отпусти их пока не поздно. А сейчас уж извини, поучить тебя малеха надо.

И «нинзя» резко ударил его локтем в челюсть. Голова прокурора отлетела в сторону, из горла послышались какие- то сдавленные звуки, потекла кровь. А Вовка уже вовсю молотил его ногами. Потом откуда-то с улицы раздался громкий женский голос:

— Георгий, ты чего так долго? Я ведь жду тебя!

Вовка пулей выскочил из бани, метнулся к забору и, с одного маха перелетев его, помчался в лес. Его никто не видел. Добежал до того места, где спрятал бинокль, упал на землю, притаился и только тогда медленно стащил с себя прорезиненный капюшон-маску.

Толстая женщина шла по направлению к бане и недовольно причитала:

— Да что он, в самом деле, заснул там, что ли!

Потом она зашла в баню, еще секунда тишины, а затем истошные громкие крики:

— А-а!.. Помогите!.. Кто-нибудь, скорее, сюда!

Вовка поднялся на ноги и зашагал по лесной тропинке в сторону машины. Обработал Порукова он на совесть. Калечить, правда, не стал, но пару месяцев постельного режима в больнице ему обеспечено. Раз по закону нельзя его достать, хоть так наказать эту моль.

На следующее утро Марголин позвонил Зубареву. И тот сразу же выпалил ему последние новости.

— Поруков в больнице в тяжелом состоянии. Что-то на даче там у него случилось, весь избитый и поломанный.

— Так это же здорово! — радостно повысил голос Марголин, потом, словно опомнившись, сухо кашлянул в трубку, — то есть это, конечно, плохо, что Георгий Владимирович заболел. Но я подумал, пока его нет, мы бы нашего клиента и оформили.

— Подъезжайте ко мне, Владимир Анатольевич, поговорим.

В тот же день санкция на арест Берзина была получена. В Италию Борис Николаевич так и не успел улететь. Но и к суду привлечь его тоже не удалось, сбежал паразит. Сбежал так нахально и дерзко, что Марголин, которому через полчаса сообщили обо всем, даже не поверил. Это просто нереально. Но после того, как Марголин лично приехал в изолятор и ему в подробностях доложили о побеге, он понял, что работали профессионалы — высочайшие профессионалы. И все его поспешные приказы о блокировании выездов из города, железнодорожных вокзалов и аэрофлота ничего не дадут. Все эти милицейские штучки им наверняка знакомы.

Как только Вовка узнал эту печальную новость, он сразу же подумал о Наташе. Ведь она так прямо и сказала, что спасет его. Только для этого она и приехала сюда. Неужели это она устроила? Не может быть! Ее можно арестовать. И тогда через нее…

Но Марголин решил этого не делать. Во-первых, этот арест ничего не даст, она наверняка не знает, где сейчас эти налетчики вместе с Борей. Да и реальных фактов против нее у него никаких нет. А во-вторых, он влюбился в нее. Она разбудила в его заскорузлой душе застоявшееся чувство любви. И она честно ему обо всем сказала, можно сказать, даже предупредила. Он, правда, ей не поверил. Ну что может сделать эта хоть и очень красивая, но хрупкая женщина против системы Марголина? Ничего. А она смогла. Она победила его. И от этого Марголину было неуютно и грустно. А главное, жаль, что Борю Берзина он больше не увидит. Раз в ближайший час его не взяли, то значит все — с концами. Не достать теперь его. Наверняка и фамилию сменит, и другим паспортом обзаведется, уж с его-то возможностями это сущие пустяки, и обязательно смоется куда-нибудь за рубеж. И неплохо устроится там. А за рубежом Марголин полностью бессилен, там свои порядки, свои законы. Там, за такие методы борьбы с преступностью Вовку самого могут запросто посадить и влепить пожизненный срок.

Вовка тяжело вздохнул и углубился в изучение документов, которые лежали на его столе…

Глава пятнадцатая

1997–1998 годы. «Memento mori…»{1}

Боря полулежал в белом шезлонге у самого края голубоватого бассейна и просматривал деловые бумаги. Только что из России пришла информация от Горячего. Сообщение пришло прямо в компьютер, и секретарь, просмотрев и доложив об этом своему боссу, быстро распечатал на принтере и положил бумаги на столик рядом с шезлонгом. Боря не любил читать текст на экране монитора — какая бы совершенная защита ни была, но глаза все равно портятся. Поэтому он предпочитал отпечатанные листы.

Берзин вылез из бассейна, закутался в длинное махровое полотенце, глотнул из стакана, стоящего тут же на столике, апельсиновый сок и углубился в изучение бумаг.

Лето давно кончилось, но здесь, в Майями, в этом южном североамериканском городе был самый нежный бархатный сезон. Температура воздуха двадцать восемь градусов, солнце уже не так жарит, и асфальт на дорогах уже не напоминает раскаленную сковородку. Чуть подальше бассейна виднелся парк и низкорослые развесистые пальмы. Стрекотание цикад, словно журчание ручья, действовало на нервы успокаивающе.

Очередное сообщение из России снова порадовало Борю. Горячий с Крестом не дремали, исправно работали и захватывали все новые и новые рынки. Вот только Михаил Иванович мешает все больше и больше, лезет везде, словно танк. Но ничего, как только Ходарьков будет переизбран — а он обязательно будет переизбран, по-другому и быть не может — Михаила Ивановича придется сразу же списать. Вычеркнуть из списка живущих на этом свете.

Остальная информация касалась Марголина. Вот уже несколько месяцев подряд Боря очень внимательно следил за ним. Фиксировал в своем мозгу каждый его шаг, каждый поступок. Борис Николаевич ждал своего часа, а ждать он умел.

За эти месяцы Марголин еще больше окреп, приобрел еще больший авторитет. Теперь уже покушения на него братва не готовила, смирилась с ним. Отступила и смирилась. Но несмотря на все успехи начальника РУОПа, настроение у Бори было приподнятое. Кое-что Горячий откопал, правда, из далекого прошлого Марголина. Там, в прошлом, у него была любимая девушка по имени Маша и друг Сергей, который эту самую девушку увел. К тому же оказалось, что этот самый Сережа — не какой-то там абстрактный Сережа, а Сергей Владимирович Горчаков собственной персоной. Ба, как тесен мир! Боря даже привстал со своего лежака, когда читал о Горчакове. Ведь именно Горчаков — с другой, противоположной от Михаила Ивановича, стороны — наступал на Борю. И наступал ощутимо и болезненно. Если Михаил Иванович мелко плавал и его интересы не выходили за пределы региона, то о Горчакове сказать такого было никак нельзя. Горчаков лез везде — и в политику, и в финансы, и в Москву. Он даже Ходарькова пытался сковырнуть и поставить Жиганова, поменять все руководство города на свой манер и заключить договор с Объединенным Европейским Банком.

Планы, конечно, наполеоновские, их грандиозность впечатляет. Но Объединенный Европейский Банк это вам, господа, не какой-то кооператив «Рога и копыта». Это вам не шараш-монтаж. Этот финансовый монстр скорее заключит договор с ним, с Берзиным, потому что реальная власть после выборов будет именно в его руках, а не у Горчакова. Горчаков давно обосновался в Швейцарии, оторвался от российской действительности, он даже не представляет, как делается там политика и чем она пахнет. А пахнет она кровью и деньгами — впрочем, это одно и то же.

Но скидывать со счетов Горчакова нельзя. Бизнесмен он умный, удачливый и богатый. Такой тоже может дров наломать. Боря читал бумаги, впитывал в себя всю новую и столь неожиданную информацию, а план уже вызревал в его голове. Он столкнет лбами Марголина и Горчакова. Пусть они оба грызут друг другу горло. Кто бы из них ни погиб, Боре это будет только на руку. Хотя, лучше, если бы погиб Горчаков, Марголин Боре больше не мешает, — так, неприятные воспоминания. А вот Горчакова следовало поставить на место.

Боря снова задумался. Интересно, клюнет ли Марголин на эту сладкую наживку по имени Маша? А если нет? Тогда вся игра летит к чертям! Но Боря почему-то чувствовал, что клюнет. Личная жизнь у Марголина не сложилась, а с Машей у них была любовь, должен помнить ее.

Боря взял со столика трубку радиотелефона, нажал кнопку, в ту же секунду со стороны дома появился человек — в темном костюме и при галстуке. Быстро приблизился к шезлонгу, спросил по-английски:

— Слушаю вас?

— Встретишь завтра мою жену с детьми в аэропорту, скажешь ей, что я улетел на пару недель. Куда, не говори. Сейчас я ей звонить не хочу, вечно она ноет, надоело, потом ей позвоню. И выше голову, Джек, у нас отлично идут дела, выше голову.

Джек заулыбался, чуть склонился в поклоне перед боссом, и из-под отворота пиджака выглянула рыжего цвета кобура с торчащей из нее рукояткой пистолета. Даже здесь, в Америке, где у него вроде бы не было врагов, Боря не желал расставаться с охраной. Привычка. Да так и спокойней. Подумаешь, каких-то сорок-пятьдесят тысяч в месяц выкинешь на охрану, это разве деньги?!

Боря решил не ждать и сегодня же лететь в Европу. Когда в его голове зарождался какой-то план, ждать он уже не мог, он весь загорался азартом и нетерпением. Да и чего ждать, когда надо действовать, выборы на носу!..

* * *

Самолет мягко коснулся колесами взлетно-посадочной полосы, уверенно и мощно качнул всем своим большим корпусом и плавно побежал, к зданию аэропорта.

Во Франции Боря ни разу не был, и сейчас с любопытством туриста смотрел в окно иллюминатора. Его помощник Николай Шустак сидел рядом. Он был грамотный, быстро анализирующий любую информацию и умеющий принимать правильные решения человек. Он давно эмигрировал в Америку, и там ему нравилось. Страна неограниченных возможностей, по крайней мере, заработать можно и жить достойно, по-человечески. Первые годы, конечно, было трудно, но постепенно все утряслось, устаканилось. И с жильем, и с работой.

Коля знал, что ему рано или поздно повезет, а иначе зачем было ехать в Америку? И ему повезло, его взяли к себе на работу свои же земляки. Платили неплохо, сначала по три тысячи, потом пять, а теперь двенадцать. И это его радовало. А главное, работа была несложной: надо быть всегда рядом с шефом и быстро и четко выполнять все его приказы. Правда, истинный хозяин всей этой организации приехал только через два года, и Коля впервые познакомился с ним пять месяцев назад.

Берзину он понравился. Шустак мог ответить на любой его вопрос, будь то состояние дел на фондовой бирже, в банке или погода за окном. Он всегда был выдержан и корректен, всегда все знал и отвечал обстоятельно, порой со своими собственными комментариями и выкладками. Работать с ним было приятно и интересно.

В Париже была не такая теплая погода, как там, в Майами, — порывы холодного ветра трепали и рвали одежду. Время от времени шел мелкий, но колючий дождь. Осень основательно поработала над деревьями, почти сорвала с ним последние зеленые листья, стерла все цвета лета, превратив в однообразную унылую желтизну. Но несмотря на это грустное и сумрачное время года, город навевал уют и праздничное настроение.

Из аэропорта «Шарль де Голль» Боря со своим помощником взяли такси и отправились в гостиницу. Николай еще в самолете изучил проспекты лучших отелей города и сейчас спросил у шефа, в каком тот желает остановиться.

— В любом, — равнодушно махнул рукой Боря, — хочу принять ванну и немного вздремнуть.

Перелет через океан все-таки долгий и действительно утомительный — в замкнутом и ограниченном пространстве и без движения человек всегда устает быстрее. Вот почему зеки боятся маленьких камер, особенно одиночек. Не только изоляция от общения, но еще и стены с потолком давят на психику.

— Тогда давайте в отель «Риц», — сказал Николай по- французски водителю.

Пока Боря отдыхал и приводил себя в норму, Коля звонил по нужным адресам. Боря из спальни слышал, как тот из гостиной уже договаривается с кем-то о встрече. Потом дверь в спальню осторожно отворилась.

— Вы спите, Борис Николаевич?

— Нет, проходи.

— Я на секунду, фотографии и вся информация готовы, человек ждет меня внизу, тут недалеко в кафе. Мне самому сходить, или вы тоже хотите.

— Сходи сам, я полежу.

— Хорошо. А с мадам Горчаковой на какой день договориться о встрече?

— Давай на завтра, чего резину тянуть.

— Я тоже так считаю, Борис Николаевич, тем более, к разговору с ней у нас уже все готово. Ну, я пошел?

— Давай…

Дверь так же тихо закрылась, и Боря слышал удаляющиеся, приглушенные ковром шаги своего помощника. «Шустрый малый, — подумал сквозь наплывающий на веки сон Боря, — оправдывает свою фамилию, да и зарплату тоже. Впрочем, надо будет ему прибавить, парень многое делает».

Сейчас, еще не успев провалиться в пропасть сна, Боре почему-то вспомнился Эдик. Как давно это было, почти все забыто, стерто в памяти. А ведь Боря поменял почти все кадры, почти всех заменил. Место таких, как Султан и Георгий, теперь занимали ребята, вроде Шустака — смышленые, шустрые и умеющие просчитывать будущую ситуацию. Теперь пришло время совсем других парней.

Боря всегда знал: надо учиться. Учиться, учиться и учиться. Большевики тоже ведь не дураки были, знали, сегодня постреляли белогвардейцев, а завтра надо об экономике думать. А это вам, господа, посложнее, чем на курок нажимать. Вот и сейчас время тупых и крутых безвозвратно уходило в прошлое. Некоторые, правда, еще барахтались на поверхности, но более-менее серьезные люди, вроде того же Берзина, не хотели уже иметь с ними дело.

А вот Иван Никитович Гаврилов, по кличке Крест, личность уникальная. Про таких в народе говорили: образование три класса и восемь коридоров. Значит, в тюрьме он свои университеты проходил. И прошел неплохо, крепкая у него оказалась закваска! Вовремя сориентировался, перестроился и сел в тот вагон, который шел в правильном направлении. Все свои зековские замашки и крутизну подальше спрятал и хорошо умел подчиняться. Прекрасно понимал, что в этом изменившемся мире ему одному не выжить, нужно примыкать к таким, как Боря. Эдик вовремя это не понял, поэтому и сгинул в небытие.

За этими размышлениями на Борю навалился сон, и он провалился в какую-то черную яму.

На следующий день они поехали на встречу с Машей. Коля уже созвонился с ней, представился и сообщил, что для нее есть очень важное известие из России. Женщина была заинтригована и поэтому согласилась встретиться с земляками из своего родного города.

Накануне Шустак взял напрокат машину и сейчас, уверенно лавируя по узким улочкам, вез своего шефа в парижский пригород, где жила Маша. В Париже Шустаку доводилось бывать по делам фирмы, но город он знал плохо. Зато у Коли была природная черта, он везде хорошо ориентировался в незнакомых городах. Обычно сразу покупал карту, внимательно изучал ее, а потом запросто колесил по городу на машине.

Наконец центральные улицы города кончились, дорога становилась все шире, скорость можно было прибавить.

— Сколько кругом мотоциклистов! — удивленно глядя в окно, заметил Боря.

— Да, в Америке и в России столько нет, — подтвердил Шустак. — А здесь, в Западной Европе их полно. А в Скандинавии очень много велосипедистов. В Дании даже есть памятник велосипеду, такая натуральная внушительная гора из велосипедов. Не были там?

— Нет, — покачал головой Боря, чуточку завидуя своему помощнику, уже исколесившему весь мир.

Ладно, выборы пройдут, и он тоже немножко отдохнет, попутешествует. Путешествовать он любит. Только без Гали. Она и так ему надоела.

Дом, где жила мадам Горчакова, был небольшой, одноэтажный. Этот пригород Парижа считался респектабельным, здесь жили зажиточные парижане. Как в одежде и машинах они не выставляли свое богатство напоказ, так и их дома не кричали о роскоши и царских замашках. Просто красивые, уютные и просторные дома, не очень-то примечательные по внешнему виду. Там, в России, многие друзья Берзина строили такие огромные особняки, что все эти домишки в респектабельном парижском пригороде казались по сравнению с теми жалкими лачугами

Шустак остановил у одного из домов машину.

— Приехали, Борис Николаевич.

Боря вылез следом за своим помощником и направился к калитке. Коля позвонил. Через минуту к ним вышла женщина лет тридцати с ухоженным и довольно симпатичным и милым лицом.

— Бонжур, мадам, — приветствовал ее Николай и тут же с улыбкой сказал по-русски. — Здравствуйте, Маша, это я вам звонил.

— Здравствуйте, — тоже улыбнулась женщина и отворила им калитку, — прошу вас, проходите.

Она провела их в гостиную.

Внутри все дышало уютом и достатком.

— Прошу, садитесь, — пригласила хозяйка, — кофе, чай? Коля вежливо посмотрел на своего патрона, предоставив ему право выбора. Между собой они уже разыграли все роли.

— Пожалуйста, кофе, если можно, — ответил Боря.

Пока женщина наливала в чашки кофе, Шустак представил ей Борю:

— Это мой товарищ, Борис. Он как раз и хотел с вами поговорить.

— Вы уж нас извините за это вторжение, — начал Боря, — но знаете, как приятно увидеть своих, русских, тем более, если жили в одном городе и имели общий круг друзей.

— Да, это верно, — согласилась с ним Маша, — здесь как-то все мы живем немного по-другому, разобщенно, что ли. — А вы давно здесь, в Париже?

— Только вчера приехали, — ответил Боря, — мы вообще-то в Америке живем, а здесь проездом по дороге в Россию. Решили вот навестить родные пенаты, а по пути и к вам заглянуть. Ваш адрес нам Оля дала.

— Да, я знаю, — ответила Маша, — мы с ней вместе в медицинском учились, последний раз три года назад виделись.

— А вы сами давно здесь живете? — спросил Боря, отхлебнув маленький глоточек ароматного черного кофе.

— Такое впечатление, что всю жизнь, а так — семь лет. Сначала с первым мужем в Швейцарии жили и здесь, в Париже. Только не в этом доме. Сюда я переехала, когда со вторым мужем развелась.

— А я, между прочим, вашего первого мужа знал, — переменил тему разговора Борис, — его Сергеем Горчаковым зовут, не так ли?

— Да, — искренне удивилась Маша. — Откуда вы его знали?

Боря мягко, по-дружески улыбнулся.

— Мир тесен, Машенька, очень тесен. Вы не поверите, но когда я узнал, что здесь, в Париже, живет бывшая жена Сергея, я так удивился. Хотя с вашим бывшим супругом совсем недавно познакомился, год назад. Он ухаживал за моей сестрой, хотел жениться, но бросил ради другой. И сейчас на этой другой собирается жениться.

— Вот как?

Лицо женщины резко изменилось, по всему было видно, что эта новость была для нее неожиданной и неприятной. Боря понял, что попал в самое яблочко. Направление атаки было выбрано правильно, теперь только остается расширить наступление по всему фронту и закрепить успех.

— Да? А вы разве не знали? — как можно естественнее изумился Боря. — А я думал… Моя сестра для Сергея, видите ли, оказалась старой, тридцать один год. Поэтому он нашел какую-то молодую фифочку, говорят, фотомодель, из наших. Девочке двадцать три года, и она действительно красива. Я слышал, Сергей от нее без ума, голову совсем потерял. Собирается от нее кучу детей нарожать…

Боря говорил и следил за лицом Маши. Лицо женщины менялось на глазах, от изумленно негодующего до растерянного и несчастного. Конечно же, она его любит, и, конечно же, она еще надеется. Особенно ее больно кольнуло упоминание о возрасте «постаревшей» сестры Бори. Это было сразу заметно по ее лицу. Самой Маше было тридцать три года, а новая пассия Сергея на десять лет ее моложе. И к тому же фотомодель! И он влюблен в нее! Он хочет от нее детей! Лицо Маши горело, но она не произнесла ни слова.

— Я, конечно, не осуждаю вашего бывшего мужа, — продолжал Боря, — все-таки молодая, красивая женщина, фотомодель. Но все равно он некрасиво поступил, нехорошо. Сначала обещал жениться, а потом…

— Я с вами согласна, — тихо произнесла Маша, — он и со мной тоже нехорошо поступил.

Боря удивленно поднял глаза на Машу.

— Он тоже меня бросил, — печально улыбнулась она в ответ.

— Вас?! Ну, это он сделал большую глупость. Оля что-то говорила, что вроде вы сами…

— Нет. Он меня бросил. А мой второй муж был лишь предлогом.

Маша сейчас медленно вспоминала события последних трех лет. Уж очень легко Сергей пошел на развод с ней. Даже ничего не сказал, не стал кричать и возмущаться. Просто сел в машину и уехал. Значит, он только искал предлога, ему нужен был повод. И у него уже наверняка была другая, вот почему он так редко с ней спал. Жозеф хотел ее каждый день, а Жозеф даже старше на три года Сергея. Значит, у него точно была другая. Может, даже эта самая сестра Бориса. И он обманывал ее, Машу.

— А когда ваша сестра познакомилась с Сергеем? — спросила Маша.

Борис сделал озабоченное лицо, якобы что-то подсчитывая в уме.

— Сейчас точно не помню, но давно, года три-четыре назад, а может еще раньше.

Маша промолчала. Волнение сильно сдавливало грудь. Так и есть. Он изменял и обманывал ее. Три года назад они еще были женаты. Потом два года она была с Жозефом, и вот уже год как в разводе и одна. И на что-то надеется, чего-то ждет. А он даже и не думает к ней возвращаться, даже на дочь ему наплевать.

Значит, сейчас он занят своей фотомоделью. Да, он точно ждал повода, чтобы развестись. Может, он даже прекрасно знал о Жозефе с самого начала и строил из себя наивного простачка. И спал с другими бабами.

Вспомнила Маша и их последнюю встречу год назад, когда она, как дура, прилетела к нему в Швейцарию. Ей казалось, что он любит ее, она даже стала перед ним извиняться. А он, оказывается, лишь играл ее чувствами, издевался на ней. Наверняка потом подсмеивался над ней. В соседней комнате его наверняка ждала другая, какая-нибудь очередная шлюха, вроде этой фотомодели. Вот почему он последнее время избегает с ней, с Машей, встречаться. Всегда за дочерью присылает кого-нибудь из своих холуев. Мерзавец! А она верила ему! Она так страдала! Она считала себя во всем виноватой! И она ждала и до сих пор ждет его.

— А вы ее разве не знаете? — прервал затянувшееся молчание голос Бори.

Маша вздрогнула.

— Что? Кого?

— Ну, эту, фотомодель? Она ведь тоже из наших, русских.

— А как ее зовут?

— Как зовут — не помню, но у меня есть ее фотография. Моя сестра ужасно его ревновала и даже наняла детектива, чтобы он проследил за ним. Ну, а он рад стараться, нафотографировал. Кажется, где-то с собой были эти снимки.

Боря, демонстративно похлопав себя по карманам, извлек из-за пазухи большой пухлый конверт.

— Вот, нашел.

Маша жадно взяла конверт, торопливо вытащила из него фотографии и впилась в них взглядом. Лицо ее было напряжено, уголки губ поджаты. Она быстро просматривала фотографии, и каждая из них обжигала и болезненно ранила сердце. На одной Сергей обнимал какую-то стройную смазливую девицу, на другой они сидели в ресторане за столиком и чему-то улыбались, потом он с ней на пляже, на яхте — оба веселые, счастливые.

Маша медленно убрала фотографии в конверт, пальцы ее дрожали. Она уже ненавидела его. Ненавидела за то, что ждала и любила. Сейчас ей было ужасно жалко себя, и от этого она еще сильнее страдала.

— Вы ее не знаете? — снова напомнил о себе Борис.

— Нет, — сухо ответила Маша.

— А я думал, что знаете. Значит, получается, он и вас обманывал, и мою сестру? Нехорошо, очень нехорошо.

Боря продолжал сыпать соль на раны и видел, что делает все верно. Вон уже какой ненавистью горят глаза этой хрупкой и миловидной женщины. Остается только грамотно направить эту ненависть.

— Ладно, давайте не будем о грустном, — широко улыбнулся Боря. — Через неделю мы будем у нас, в России. Кому привет от вас передать?

— Что?

— Я спрашиваю, кому привет от вас передать, Маша? Какие поручения будут?

Она все еще о чем-то напряженно думала и мыслями была явно не здесь, а где-то далеко.

— Не знаю, у меня там, кроме Ольги, никого не осталось.

— А вот и обманываете нас, — с видом заговорщика весело произнес Боря. — Ну-ка, подумайте хорошенько?

Маша удивленно посмотрела на расплывшееся в улыбке лицо Берзина.

— Кроме родителей и Оли, у меня там точно никого нет.

— Нет есть. Между прочим, этот человек очень хотел с вами увидеться, — продолжал интриговать Боря. — Ну как, догадываетесь, о ком я?

— Нет.

— А Вовку помните такого?

— Какого Вовку? — не сразу поняла Маша.

— Марголина Владимира Анатольевича.

Сердце Маши учащенно забилось. Вовка! Действительно, он остался там, и она совсем забыла о нем. А ведь они когда-то сильно любили друг друга, такая страстная любовь была.

— Ну как, вспомнили? — весело продолжал Боря.

— Вспомнила, — улыбнулась Маша, — еще бы не вспомнить, он мой первый жених.

— Я знаю, знаю. Он мне рассказывал. Он когда-то дружил с Сергеем, а из-за вас их дорожки разошлись.

— Почему из-за меня? — обиделась Маша.

— Ну как же, он любил вас, а Горчаков вмешался.

— Если бы по-настоящему любил, то не отдал бы другому.

— Это верно. Я с вами согласен. Но, как говорят ваши французы — се ля ви! Такова жизнь, и она такие сюрпризы преподносит, что только держись! Вовка про вас мне много рассказывал. Он сейчас в милиции работает и, между прочим, стал большим начальником.

— Да? Вообще-то он упорный был, всегда добивался того, чего хотел.

— Но с вами-то, Маша, у него не получилось.

— Наверное, не очень хотел, чтобы получилось.

— Не знаю, не знаю. Думаю, вы не правы. И мне кажется, скажу вам по секрету, что он до сих пор в вас влюблен.

— Да? Навряд ли. А кто у него жена?

— Он не женат. Давно в разводе. И часто о вас вспоминает.

— Так чего же не позвонит, не напишет?

— Адрес не знает. Вашу Олю он тоже почти не знает. А из общих знакомых — никого. С Сергеем он отношения не поддерживает, а я вот совсем случайно недавно про вас услышал. Кстати, потому я и здесь. Поручено привет вам от Марголина передать.

Маша слушала этого человека, а воспоминания уже нахлынули на нее. Что-то нежное и приятное проснулось в душе у Маши. Вовка! Как давно она его не видела. И почти забыла. Хотя нет, иногда вспоминала, особенно когда было тяжело и неуютно в этой жизни.

Она ничего о нем не знала и не слышала. И вот вдруг в лице этих двух незнакомцев он так неожиданно напомнил о себе. Шлет привет. А, может, действительно по-прежнему любит? А она? В душе что-то шевелится, как зарождающийся ребенок. Может, она тоже его по-прежнему любит? Надо только увидеть его, и она все поймет, ей сразу станет все ясно. И противоречивые чувства больше не будут терзать ее? Может быть.

— Ну так как, Машенька? — снова напомнил о себе Боря. — Что мне передать Володе?

— Передайте тоже ст меня привет.

— А вы не хотите его увидеть? Он ведь вас тоже в гости хотел пригласить.

— Ну почему же, можно.

Смущение женщины не скрылось от мужчин, она это почувствовала и еще больше раскраснелась.

— Ближайшее время я занята, пусть он позвонит, а там видно будет.

— Хорошо.

Мужчины поднялись.

— Я рад был с вами познакомиться, — наклонился Боря, поцеловал руку Маше и направился к выходу.

Итак, встреча прошла отлично. Берзин добился того, чего хотел. Теперь остается грамотно выйти на Марголина, и тогда круг замкнется.

Вечером Боря решил сходить в Парижскую оперу. Все- таки знаменитый оперный театр. Правда, по-французски он ничего не понимал, но надо выполнить хоть какую-нибудь культурную программу, мама с детства приучила. Николай распорядился по телефону, чтобы им заказали два билета в оперу.

Но поездка в оперу не состоялась. Почти перед самым выходом из номера, когда они уже одевались, Шустак включил свой мощный «ноутбук» и стал принимать последние сообщения из России и Америки. Потом вдруг застыл у экрана.

— Борис Николаевич, похоже у нас проблемы.

— Что случилось? — насторожился Боря.

— Горячий сообщает, что Секретарь начал с нами серьезную войну за казино. Только что налоговая полиция закрыла шесть наших казино, арестовали счета. По-видимому, лицензии тоже отзовут. Михаил Иванович решил ударить перед самыми выборами.

— Да-а, — задумчиво и недовольно протянул Боря.

— Но это еще не самое страшное, — продолжал Шустак, быстро считывая текст с портативного экрана компьютера. — Это цветочки. Горячий сообщает, что два дня назад в городе появились люди Горчакова и начали активную предвыборную кампанию по выдвижению в мэры Жиганова.

— Кто такой?

— Генеральный одного из кораблестроительных заводов. Бывший коммунист. Между прочим, популярный человек в городе. По крайней мере, так сообщает Горячий.

— Ерунда, это пустой кандидат.

— Но как сообщают аналитики Горячего, шансы у Жиганова есть. Невысокие, но есть. Задействованы слишком большие деньги и серьезные люди в Москве, а на Ходарькова начинают копать, активно ищут компромат.

Голос Шустака был бесстрастный и спокойный, словно он читал с экрана сводку погоды. Никаких эмоций. Берзин нахмурился. Он снял очки, крепко и устало зажмурил глаза. Весь его вид показывал, что он сильно устал и ему уже все надоело. Но надо бороться, надо. Остались последние метры до проклятой вершины, до победы.

— А что ты думаешь на этот счет? — спросил Боря, по-прежнему стоя без очков и глядя на помощника своими близорукими глазами.

— Я считаю, Борис Николаевич, надо срочно принимать меры. Если у Жиганова есть хоть один шанс на победу, мы должны усилить натиск и еще больше раскручивать рекламную кампанию. Надо скупить все газеты, телевидение, все коллективы больших предприятий, пойти по всем этим жэкам, мэкам, перевербовать всех этих активных старушек и шустрых крикунов. И еще мне кажется, надо просчитать самую активную часть населения, тех, кто всегда ходит на выборы, и сделать на них ставку.

— Ты думаешь, Ходарьков может проиграть? Да у него сейчас такие мощные позиции!

— Все верно, но вы же сами знаете, как коммунисты сейчас воду мутят. Все свои грехи за семьдесят лет на новую власть свалили и золотые горы обещают.

— Да, это верно, но коммунистам все равно никто не верит, и боятся их. Они хуже бешеных собак, их укус смертелен. Они могут только окончательно развалить страну, это и дураку понятно.

— Это мы с вами понимаем, Борис Николаевич, старушки помнят те времена, когда хлеб был по шестнадцать копеек и колбаса по два двадцать. И они хотят, чтобы эти времена вернулись. Вон, сколько их собирается под красными знаменами.

— Ерунда, ставку на коммунистов делать нельзя. Пусть Ходарьков и дальше изображает демократа и нового современного руководителя. Сейчас это самый оптимальный вариант.

— Вам видней.

— Ну, а насчет рекламы ты прав, пошли им прямо сейчас ответ, чтобы денег не жалели, пусть расхваливают Ходарькова.

— Будет сделано, Борис Николаевич. А как насчет Михаила Ивановича?

— Пока трогать его нельзя, он тоже Ходарькова вперед толкает, так что, можно сказать, наш союзник. Но вот нападения на наши казино мы ему не спустим, тоже ответим. Это он перед выборами решил «загасить» нас, чтобы потом сразу прибрать Ходарькова к своим рукам и командовать парадом. А вот хрен-то вам, уважаемый Михаил Иванович, не получится. Просто так мы не отступим.

— Согласен, Борис Николаевич, ему давно надо хвост накрутить. Надо показать, кто в городе хозяин. Хотя с другой стороны, мне его, ей Богу, не понять. Сейчас надо объединяться, а не враждовать. Ведь если Ходарьков не пройдет, Михаилу Ивановичу тоже крышка.

— Ты забываешь, кем он раньше работал.

— А при чем тут это?

— При том. Он привык по-обкомовски всех локтями расталкивать. И сейчас хочет сразу двух зайцев хлопнуть — и Ходарькова выдвинуть, и со мной покончить.

— Но это очень рискованно и неумно.

— Именно поэтому их в девяносто первом и поперли. Умных среди них, Коля, не осталось.

— Ну он-то, Михаил Иванович, вроде бы уже ярым демократом стал, вовсю поливает коммунистов.

— Он — обычная политическая проститутка, и очень недалекая проститутка. Только на своих старых связях и держится. В свое время наворовал партийных денег и теперь считает себя гением бизнеса. Долго не продержится, да и мне он уже надоел. После выборов сразу же уберем. А пока рано, пока он наш союзник и против Горчакова. Но игорный бизнес мы ему не отдадим. Пошли Горячему четкое указание, пусть тоже давит казино Секретаря, но открыто пусть не воюет, пока время не пришло.

Шустак уже составлял в уме текст и начал печатать послание на компьютере.

— Готово, Борис Николаевич. Вы сейчас прочитаете, или после оперы, а то опоздаем.

— Да какая опера, Коля! Никаких нервов не хватит. Давай, что ты там насочинял?

Коля пододвинул экран компьютера к Борису Николаевичу и тут же уступил ему свое место. Берзин сел и внимательно стал читать текст послания…

* * *

Вовка очень удивился этому странному телефонному звонку. Какой-то привет от старых друзей. И вот этот незнакомец стоит в дверях — невысокий, с большим покатым лбом с залысиной, рыжие вьющиеся волосы на затылке, в очках. Чем-то на первый взгляд смахивает на Пьера Ришара, только глаза умные и выражение лица очень серьезное.

— Слушаю Вас? — произнес Марголин, указывая посетителю на ряд стульев у своего стола. Но руку для приветствия протягивать не стал, этого типа он видит впервые.

— Я прошу прощения, что побеспокоил вас, Владимир Анатольевич, — вкрадчивым голосом начал посетитель. — Моя фамилия Шустак. Я десять лет назад эмигрировал в Америку, ну и так судьба сложилась, что очень редко вижу своих. И вы знаете, иногда мучает ностальгия.

Марголин нетерпеливо и громко кашлянул. Что этот тип себе позволяет, пришел сюда ностальгией поделиться?

Подполковник строго сказал:

— Простите, но вы по телефону сказали, что хотите передать привет от моего старого друга?

— Да, все так, Владимир Анатольевич. Только не от друга, а от женщины. От Горчаковой Маши, помните такую?

— Что???

Ошарашенный Вовка удивленно смотрел на этого незнакомца. Привет от Маши?! Голос подполковника тут же смягчился, и сам он как-то неожиданно подобрел:

— Вы сказали от Маши Горчаковой?

— Да, от нее.

— Вы ее знаете?! Когда вы ее видели?

— Неделю назад, в Париже. Мы с товарищем были у нее проездом. Когда она узнала, что мы направляемся сюда, в Россию, она попросила встретиться с вами и передать привет. Очень просила.

— Да? Как она живет?

— Все нормально. Хотела с вами встретиться.

— Со мной?!

— Да, а что вас удивляет? Она сказала, вы раньше были большими друзьями. Может, я что-то напутал?

— Да нет-нет, все так. Чаю хотите?

— Не откажусь.

Подполковник нажал на селекторе кнопку и произнес:

— Леночка, сделай два чая.

Через несколько минут в кабинет вошла девушка с большим круглым подносом.

— Угощайтесь, — пригласил Марголин, и сам налил себе из большого пузатого чайника чай и стал размешивать сахар.

— Извините, забыл, вас как зовут?

— Николай Николаевич.

— Николай Николаевич, как они живут, что у них нового?

— Простите, у кого, у них?

— Ну, у них с Сергеем.

— Они развелись, а вы разве не знали?

— Нет, — искренне удивился Вовка.

— Она одна живет, воспитывает дочь. У нее свой дом под Парижем, ну, и, вроде бы, все в порядке. Вообще-то, если вас интересует, вам лучше с Борей поговорить, он завтра прилетает.

— С каким Борей?

— Иванов Борис Григорьевич, они, кажется, вместе в институте учились. Теперь он тоже в Париже, по части уха-горла-носа практикует. Он с ней общается, можете с ним встретиться.

— С удовольствием.

— Тогда запишите мой номер в гостинице и завтра позвоните.

Вовка взял лист бумаги, записал номер телефона.

Посетитель поднялся. Подполковник протянул ему на прощание руку.

— Спасибо вам, Николай Николаевич, завтра обязательно позвоню.

Посетитель удалился. Вовка растерянно опустился на свое рабочее кресло. Задумался.

На следующий день Марголин позвонил по телефону, который оставил ему Николай Николаевич.

— Да, да, здравствуйте, Владимир Анатольевич, — услышал он в трубке голос своего вчерашнего посетителя. — Мой товарищ сегодня приехал и ждет вас. Правда, его сейчас нет, ушел в город, но к шести обещал вернуться. Вам как, в шесть удобно?

— Вполне, — ответил Марголин, — значит, в шесть часов у вас?

— Договорились, Борис Григорьевич будет вас ждать.

Вовка повесил трубку и еще раз подумал о Маше. Мысли о ней приятно грели душу. Сколько хорошего, чистого и доброго было связано с этой женщиной в его жизни.

Марголин вместе с двумя своими подчиненными приехал в гостиницу ровно к шести. Часом раньше он проверил все данные обоих туристов, которые остановились в 407 номере. Оба эмигранты, в прошлом никакого криминала за ними не числилось, проживают в США, сейчас прилетели из Парижа. Живут одни, никто из посетителей к ним не приходит. Впрочем, Вовка и не сомневался, что они действительно привезли известие от Маши и что это не подстава. Но осторожность требовалась в любом деле, лишняя проверка не повредит.

Вовка велел своим ребятам блокировать с обеих сторон этаж, где располагался 407 номер, никого туда не впускать и не выпускать. В кармане у него лежала портативная рация, и если в течение трех минут он не даст о себе знать соответствующим кодом, значит, случилось что-то нехорошее, и они должны действовать по обстановке.

Поднимаясь в лифте, Вовка переложил свой «стечкин» из кобуры в левый карман куртки. Патрон уже загнал в ствол, предохранитель освободил курок. Из кармана Вовка руку вынимать не будет, от бедра, не целясь, запросто расстреляет любую подозрительную цель. За последние годы к подобным мерам предосторожности он привык. После четырех покушений по-другому жить и не будешь.

Вовка остановился у двери 407 номера, расслабил левую руку, которая сжимала рукоятку пистолета, и осторожно два раза постучал. Тут же за дверью послышался голос Николая Николаевича, произнесшего на английский лад:

— Момэнт.

Замок двери щелкнул. Николай Николаевич был в пушистом махровом халате и в таких же тапочках.

— О, Владимир Анатольевич! Рад вас видеть, проходите. Борис Григорьевич ждет вас.

Вовка пожал ему руку, левую из куртки не вынимал. Прошел в гостиную.

— Пожалуйста, сюда, прошу вас, — показал Николай Николаевич на соседнюю комнату.

И тут Вовка застыл от удивления. Такого он никак не ожидал увидеть. Борис Николаевич Берзин, собственной персоной. Стоит, улыбается, словно встретились два старых давнишних приятеля.

— Удивлены, Владимир Анатольевич? — спросил Берзин. — Честно говоря, я тоже. Уж никак не ожидал, что судьба нас снова сведет. Но, — он, продолжая все так же улыбаться, развел руками, — как говорится, пути Господни неисповедимы. Человек предполагает, а Бог располагает. Я сам не очень-то хотел ехать, да вот Маша настояла. Лично дала мне гарантию безопасности и неприкосновенности и просила передать вам свою просьбу. Так что вы меня не будете арестовывать?

Марголин по-прежнему молчал.

— Ладно, что мы стоим, проходите, — пригласил гостя в комнату Боря. — Раз встретились, надо поговорить.

Вовка прошел в комнату, выбрал кресло у самой стены, чтобы сзади никто не смог подойти. Сел. На круглом столике уже были приготовлены бутылки, рюмки, ваза с фруктами, плетеная тарелка с печеньем и конфетами. Вокруг стола четыре глубоких кресла, чуть подальше широкий низкий диван, напротив тумба с телевизором, на окнах жалюзи. Для засады место не очень удобное, механически отметил Марголин, да и вот он — Берзин, прямо у него на мушке. Нет, Борис Николаевич встретился с ним не для того, чтобы выяснять отношения. На это не похоже, видимо, хочет поговорить, и явно о чем-то важном, если вот так, лично сюда прилетел. Значит, действительно, что-то серьезное.

— Закурить у вас можно? — спросил Вовка.

Боря кивнул.

— Конечно, курите. Сигару хотите?

Боря уже полез за коробкой с сигарами.

— Нет, спасибо, у меня свои.

Вовка нажал в кармане кнопку рации, дал своим отбой, — пока все в порядке, можно не волноваться. Потом достал пачку «Кэмела», закурил, руку из левого кармана тоже вынул.

— Не ожидали такой встречи? — снова с улыбкой спросил Берзин.

— Честно говоря, нет, — согласился Вовка. — Вы артист, Борис Николаевич. Лихо вы тогда сбежали.

— Да, было время. Слушай, Вова, давай на «ты», а? Как старые друзья?

— Давай, — с усмешкой согласился Вовка.

Во всей этой встрече было пока что-то неестественное.

— Как живешь-то? — снова спросил Боря, к делу переходить он не спешил.

— Нормально. А ты как?

— Да у меня тоже все хорошо. Вот решил бизнес расширить, снова в Россию хочу податься. Скучаю.

— Зачем же уезжал?

— Ну ты, Вова, даешь! — Боря улыбнулся. — Я разве по своей воле?! Чуть ноги по задницу не стер, как до границы бежал, лишь бы твои орлы снова не прихватили.

— Зачем? Отсидел бы свой червонец и дальше жил бы спокойно.

Боря состроил кислую гримасу.

— Шутник ты, Вова.

— У меня работа такая, Боря, мне иначе нельзя.

— Да, я уж твои шутки знаю, спасибо, больше не хочу.

— Слушай, давай ближе к делу!

— Торопишься? Я думал мы с тобой посидим, за встречу выпьем.

Боря открутил винтовую крышечку пузатой бутылки коньяка «Мартель», плеснул на донышки бокалов светло- коричневой янтарной жидкости.

— Спасибо, я не хочу, — отрицательно покачал головой Вовка.

Боря сделал недовольное выражение лица, — мол, как хочешь, а я выпью. Коньяк он пил медленно, смакуя вкус. Потом закусил его шоколадной конфетой, выразительно посмотрев в сторону своего помощника.

— Вы нас не оставите ненадолго, Николай Николаевич?

Тот быстро поднялся, вежливо и церемонно поклонился, словно был на приеме особо важной политической персоны, и удалился в гостиную, предупредительно плотно закрыв за собой дверь. Боря проследил за ним взглядом и только потом снова посмотрел на Марголина.

— Понимаешь, Вова, решил я в Россию снова вернуться. Планы у меня здесь грандиозные.

— Возвращайся.

— Чтобы меня прямо у трапа твои архаровцы приняли? — с веселой искоркой в глазах спросил Боря. — Нет, я хочу официально, законно, чтобы меня здесь с оркестром встречали.

— Боюсь, что с оркестром не получится. Ты же в федеральном розыске, вон, даже у себя в Штатах по поддельным документам живешь. Я ведь тебя обязан прямо сейчас арестовать, а не языком с тобой чесать.

— Вова, я все понимаю, — вкрадчиво и с очень хитрым выражением лица начал Боря. — Но правил без исключений не бывает. Тем более в нашей стране, и ты это прекрасно знаешь. Я ведь там, за бугром, тоже телевизор смотрю и газеты читаю, слежу, так сказать, за событиями в родном Отечестве. И ты знаешь, Вовочка, обидно, очень обидно за Русь-матушку. Кто руководит, кто страной правит, — стыдно, ей Богу, стыдно! Половина Госдумы — отъявленные ворюги и стопроцентные твои клиенты, а они, паскудники, такие пламенные речи говорят, еще чему-то народ учат! Бред какой-то! Нет, ей Богу, в пропасть катимся. Ладно, буду ближе к делу. Давай сначала о твоем, так сказать, интересе поговорим, а потом к моим проблемам перейдем. Ладушки?

Вовка с напускным равнодушным видом пожал плечами — мол, мне все равно, болтай, что хочешь. Но Боря знал, что это не так. Это сейчас Вовка невозмутим и спокоен, все-таки подготовился к встрече. А вчера, когда услышал сообщение о Маше, так с лица весь сошел. Видать, сильно зацепило его это известие, значит в душе огонек надежды теплится. И Коля Шустак прекрасно все это заметил. Коля человек проницательный, все подмечает и редко когда ошибается. Да и не поехал бы он сюда, подумаешь, подруга детства привет передавала! Мог отшить, но не отшил же! Значит, помнит Машу! А тетенька она действительно ничего и очень даже сексуальная!

— Третьего дня я с твоей Машей встречался, — продолжал Боря, снова наливая себе коньяк и мимолетно взглянув на Вовку. Лицо того по-прежнему было спокойно — ни один мускул не дрогнул.

— Живет она очень неплохо. У нее хороший домик, свой, какая-то там работа по части медицины. Да и Сергей ей подкидывает, все-таки дочь общая. А сама Маша просто красавица. Ей уже сколько… — Боря сморщил лоб, — кажется тридцать три или тридцать четыре? Так никак не дашь, от силы двадцать пять. Шикарная, красивейшая женщина! И женихов у нее туча, все замуж зовут. А она мне говорит, не знаю, Боря, что и делать. Может, действительно, замуж выйти?

Боря медленно поднял свой фужер с коньяком, кивнул Вовке:

— Давай, а?

Марголин молча взял бутылку, налил себе. Они чокнулись. Выпили. Боря снова закусил недоеденной конфетой, выражение его лица было довольное, масленое. Вовка закусывать не стал.

— Ну, так вот, — продолжал Боря, — она мне и говорит. Хотела бы Вову увидеть, посмотреть на него. Вот здесь, говорит, что-то еще осталось, — он постучал указательным пальцем себе в грудь, — не могу забыть его… Еще по одной?

— Давай.

Боря разлил коньяк, теперь уже плеснул в оба фужера побольше, грамм по пятьдесят. Выпили.

— Хочет тебя она увидеть, Вова. На что-то надеется. Она сказала мне, у вас раньше такая любовь была! Говорит, жалко, что за Серегу замуж вышла, лучше бы за Вовку. Любила одного, а пошла за другого. Сейчас не знает, что и делать. Серега снова обратно замуж зовет, да и другие кавалеры вокруг крутятся. Она уже грешным делом хотела… Но я ее отговорил. Почему, думаю, Вовке не помочь. Подумал, может, захочет со своей старой любовью встретиться и сам решит, как дальше быть. Ну да, были у нас с тобой кое-какие разногласия, но время все сгладило! Сегодня друзья, завтра враги — и наоборот. Помнишь, Черчилль в свое время очень мудрую фразу сказал: «У Англии нет постоянных друзей и постоянных врагов, есть только постоянные интересы».

На какое-то время Боря замолчал, вопросительно глядя на собеседника. Внутри у того шла борьба. Боря это видел и не торопил его. Наконец Вовка тихо, совсем чужим голосом произнес:

— Ну, и что ты хочешь взамен?

— Не так много, Вова, совсем немного. По крайней мере, это в твоей власти. Ты замнешь против меня дело, Поруков тебе поможет. Я хочу приехать обратно в эту страну честным парнем. И я тебе даю слово, никакого больше криминала, ни-ни! Я буду честным бизнесменом. Если хочешь, в долю возьму. И вообще, Вова, у меня серьезные планы на будущее, и для тебя найдется там место. Что скрывать, я толкаю сейчас Ходарькова на второй срок, да и сам в Госдуму собираюсь. И я пройду, вот увидишь. Ну и, конечно, я хочу здесь всех поменять. В том числе и Быстрова. Не нравится он мне, сопли жует. Вот ты — другое дело, ты мужик крепкий и достойный противник. Тебя не согнуть, с тобой надо договариваться. И мне это твое качество по нутру, мне такие люди нравятся. Я тебя на место Быстрова запросто бы смог поставить. Что скажешь?

Вовка ответил не сразу.

— Когда я смогу увидеть Машу?

— Когда захочешь. День лёта, и она здесь. Правда, ей первой неудобно, сам понимаешь, поэтому, если ты не против, я скажу, что ты в гости приглашаешь. А про ее мечущуюся душу я тебе ничего не говорил. Договорились?

Вовка кивнул головой.

— Мне еще надо как-то твоего друга Горчакова нейтрализовать, — сказал Боря, — не хочет он Машу отпускать, никак не хочет. Ладно, это я решу.

Вовка молчал.

— Ну, тогда можно считать, мы договорились? — поднялся Боря, протянул собеседнику руку.

— Да, — кивнул Вовка, принимая ладонь Берзина в свою. — Договорились.

— Я буду тебе звонить и держать в курсе дела. А ты, Вова, свяжись пока с прокурором, реши мой вопрос, а то как-то неудобно туда-сюда летать, числясь в федералке. Ладушки?

— Решим, — кивнул на прощание Вовка и направился к выходу.

На душе у него сейчас было очень странное ощущение. Никакой ненависти и злобы к Берзину он не испытывал, и вообще ему сейчас полностью наплевать на работу. В самом деле, сколько можно эти помои разгребать? Ему одному больше всех, что ли, надо?! Правительство не хочет и даже мешает ему, а он, значит, должен быть героем-одиночкой! Да и у министра тоже пыл поубавился. Совсем недавно Вовка видел его, когда ездил на совещание в Москву. Министр выглядел как-то подавленно, уставшим, равнодушным голосом сделал Марголину замечание, что надо осторожней преступников хватать, не всех подряд, мол, жалоб много, устали отбиваться. Это был уже совсем не тот министр, которого Вовка видел два года назад. Это был затюканный и смирившийся с неудачей человек.

А Машу увидеть хочется. На этот раз он ее не отпустит. И никому не отдаст. Ни Сереге Горчакову, ни всем этим парижским женихам-ухажерам. Не отдаст и все! А из органов он уйдет. Надоело. Все равно никакого толку. Вот только с Берзиным надо будет как-то решить вопрос, нельзя этого парня пускать в свободное плавание по российским просторам. Если он действительно попадет в Госдуму, — а он точно попадет, Вовка в этом даже не сомневался, — тогда он будет неуязвим, почище любого Фантомаса. А этого допускать нельзя. Даже ради Маши…

* * *

Этой встречей Боря остался тоже доволен. Прямой и открытый разговор. По крайней мере, все точки над «и» расставлены. В настоящий момент он руководствовался мудростью Черчилля. Враги поменялись, а интересы остались прежними. Теперь Берзин не собирался мстить Марголину, по крайней мере, в ближайшем будущем. А потом видно будет. Воспоминания о тюремных нарах и тошнотворном запахе параши несколько притупились. А вот интерес к победе на выборах Ходарькова остался. И противостоит ему в этом сейчас только Горчаков. Остальных противников в расчет можно не принимать — так, мелочь пузатая, амбиций больше, чем реальных шансов. Да и денег ни у кого из них нет. А без денег на выборах не победить, будь ты хоть самим Иисусом Христом.

А у Горчакова деньги есть, и проблем он может доставить очень много. И вот руками Марголина Боря решил убрать самого опасного своего конкурента. В этой схватке победить должен только Марголин, и Боря во всем должен помогать ему. И награда у каждого будет своя: у Вовки — любимая женщина, у Бори — власть, а, значит, еще большие деньги.

* * *

Сергей ехал в Россию с тревожным чувством. Будущее волновало его. Его ближайшие помощники — Володя Царьков и Слава Греер отговаривали его от этой поездки. Он нужен сейчас здесь, в Швейцарии, а в Россию может съездить кто-нибудь другой. Но Горчаков так не считал. В Россию надо лететь именно ему, чтобы лично на месте все потрогать, пощупать и тогда принять решение.

Ситуация была действительно сложной. Руководство Объединенного Европейского Банка готово подписать с ним контракт и через его банки финансировать крупные инвестиционные проекты в России. Но с другой стороны, Берзин и его подпольный синдикат не дадут этого сделать. Пока в кресле мэра сидит Ходарьков, землю под строительство Диснейлэнда будет не получить. И тут никто не поможет, — ни Москва, ни даже сам президент. Ходарьков запросто организует у себя в городе травлю в печати любого проекта, в котором примет участие Горчаков. И народ его поддержит.

Мэра надо обязательно менять, Горчаков это понимал. С Берзиным не договориться, он сам рвется на первую роль. Люди Горчакова уже давно зондировали почву на предмет сотрудничества, но все бесполезно. Берзину никто не нужен, он уверен в своей победе. И в том, что Европейский Банк будет именно с ним. Но вот Европейский Банк с ним уже не будет, но он этого пока не знает. И пусть не знает. Остается теперь свалить Ходарькова и поставить на его место своего человека. Но это как раз очень сложная задача.

Ходарьков — действующий мэр и пользуется авторитетом; правда, за последний год появилось много людей, которые были им недовольны. Своих предвыборных обещаний по защите малообеспеченных и пенсионеров он не выполнил. Любой другой на его место тоже бы не выполнил, просто не в его силах, но народу нужен результат. Им все подавай сейчас, и чтоб на блюдечке с голубой каемочкой. Они верят в чудеса. Им фокусник нужен, а не политик. Они, как дети малые, думают, что выберут сегодня хорошего дядю в мэры или в президенты, и завтра же рай земной наступит. И денег у всех будет — куры не клюют, и товаров в магазине завались, и работать не надо. Чем нереальней обещания, тем быстрее в них верится.

В Россию Горчаков прилетел инкогнито. Он не хотел, чтобы Берзину стало известно о его приезде. Всю первую неделю Сергей ездил по городу, смотрел, анализировал. Он хотел сам лично почувствовать, чем живет и дышит город. По опросам социологов, если верить местным газетам, до восьмидесяти процентов избирателей за Ходарькова. Закупленные и перекупленные местное телевидение и пресса поют ему дифирамбы, над всеми остальными кандидатами подшучивают, смеются. А журналисты умеют формировать общественное мнение.

Сергей долго изучал все выставленные на выборы кандидатуры. И ни одна не понравилась ему. Никто из них не победит, он это чувствовал. И тогда он выбрал сам. Это был генеральный директор одного из больших оборонных судостроительных заводов. Завод процветал и был на хорошем счету, да и его директора, Жиганова Игоря Ивановича, в городе знали. По крайней мере, раньше в политику он не играл и ни в чем компрометирующем замечен не был. А вот на Ходарькова можно было накопать компромата, и люди Горчакова уже этим вовсю занимались. Если человек хоть одной ногой вступил в политику, значит, уже где-то и в чем-то запачкался. Вот только надо найти где и в чем.

Сергей встретился с Жигановым. Они долго говорили и в конечном итоге поняли друг друга. О Горчакове Жиганов тоже много слышал, расчетный счет завода находился в одном из его банков. Жиганов согласился войти в команду Горчакова и выставить свою кандидатуру на выборах. Необходимое число подписей для выдвижения нового кандидата было собрано, заявка в избирательную комиссию подана. Теперь нужна предвыборная программа депутата и мощное финансовое вливание. С финансами и рекламой было проще, а вот по поводу программы сложновато. Все программы почти всех кандидатов были очень похожи друг на друга, в основном они состояли из одних демагогических обещаний — улучшить, усилить, покончить. Ничего конкретного. А программа на выборах — как в бою оружие. Можно, конечно, из пистолета долго пульками шлепать, а можно из танка крупнокалиберным один разок так бабахнуть, что мало не покажется. И Сергею сейчас нужна была именно такая крупнокалиберная убойная программа. Чтобы сработала на все сто процентов.

Предвыборный штаб борьбы возглавлял Слава Греер — человек умный и одаренный. Сергей знал его давно, еще с кооператива «Пластик стар». В отличие от Полевого, Греер Горчакова не предал. Да и потом они вместе не один пуд соли съели. Но то, что предлагал Слава, создать из Жиганова образ нового демократического директора, который став мэром, сразу же все перевернет и переустроит, Сергею не очень нравилось.

Выслушав Греера, Горчаков долго хмуро молчал, потом отрицательно покачал головой. Нет, все это не ново. Избиратель устал от этого. Чтобы победить Ходарькова, нужно что-то яркое, индивидуальное, чтобы основная масса избирателей могла отвернуться от нынешнего мэра. И тут вдруг Сергею пришла в голову блестящая идея — новый тип коммуниста. Греер с Жигановым даже удивились от такого резкого поворота. Уж кого-кого, а коммунистов они оба никогда не любили.

— А кто их любил, мужики? — улыбнулся Сергей, — даже партноменклатура прекрасно понимала, что это чума. Но слишком сытно их кормили, чтобы возникать. Вы глубже в проблему смотрите. Коммунисты сейчас в загоне, но народ-то тоскует о старых временах. Согласен, не все. А кто голосовать-то ходит? Правильно, обиженные и угнетенные, и они Ходарьковым, ох, как недовольны! И если мы эти голоса не разбазарим, а в единый кулак соберем, то это вот такая силища будет! — Горчаков потряс сжатым кулаком в воздухе. — А собрать мы их сможем только под коммунистическими знаменами. Потому что контингент этих людей соответствующий.

— Ну, а как все мелкие предприниматели? — с сомнением покачал головой Жиганов, — их сейчас тоже немало, почти треть всех работающих! И они тоже к избирательным урнам ходят!

— А мы хитро сделаем, — ответил Сергей, — мы будем не просто коммунистами, а новыми русскими коммунистами.

Сергей особо сделал ударение на словах «новые» и «русские».

— Это что-то интересное, — усмехнулся Греер. — Смесь коммунизма, капитализма и национализма?

— Именно так.

— Смешиваем то, что невозможно смешать, как, например, воду и бензин, разное молекулярное строение.

— Все верно, Слава, я с тобой согласен. Но кто сейчас в этом разбираться будет? Кому это надо? Сейчас в такую фантасмагорию верят, что диву даешься! А вот у нас будет народный русский коммунистический капитализм. Звучит?

— У коммунистов, как и у фашистов, кругом агрессия и насилие, — с сомнением возразил Игорь Иванович. — Они вечно с кем-то борются, кого-то давят, уничтожают.

— И мы в своей программе будем бороться, — невозмутимо ответил Сергей, — и мы четко укажем наших врагов — крупный капитал и теневые структуры. Их в народе недолюбливают, и это очень хорошо прозвучит. И мы четко расставим все приоритеты. В первую очередь — пенсионеры и малоимущие. Во-вторую — военнослужащие и просто служащие. В-третьих — защита интересов мелких и средних предпринимателей, снижение налогов и либерализация любой их деятельности. В-четвертых — наступление на крупный капитал, монополии и теневой сектор. Мы за демократию, за гласность, за многопартийность, за бизнес, но в условиях коммунизма, то бишь в условиях справедливого распределения между всеми членами общества. В общем, абракадабра, но народу понравится. Главное — понравится, что кого-то мы будем раскулачивать и что-то отнимать, наш народ это очень любит.

— А вы, Сергей Владимирович, и в самом деле собираетесь кого-то раскулачивать? — с серьезными нотками в голосе спросил Жиганов.

— Ну что вы, Игорь Иванович, — обиделся Сергей, — это же игра, политическая игра! Разумеется, мы никого раскулачивать не будем. Нам надо будет потом делом заниматься, а не всей этой ерундой.

Жиганов кивнул головой, да, он прекрасно все понимает:

— Ну что ж, давайте попробую сыграть в нового коммуниста.

Сергей повернулся к Грееру, сказал:

— Срочно свяжись с местным отделением коммунистов, скажи им, что вы — прогрессивные бизнесмены, бывшие члены партии, готовы поддержать нашего кандидата. И раз он коммунист, и программа у него сугубо коммунистическая, то пусть тоже не сидят, а включаются в предвыборную борьбу.

— Но он же не от их блока, а сам по себе, — возразил Греер.

— Ерунда, какая им разница, — свой, чужой, главное, тоже коммунист, и им в случае победы маленький кусочек сладенького пирога перепадет. Пусть только активней включаются и шумят. И флагов побольше, это у нас любят.

— За ними и «Трудовая Россия» с их лидерами-фанатиками потянется, и пенсионеры, и фашисты всякие, — с сомнением посмотрел на своего шефа Греер.

— Пускай, — махнул тот рукой, — чем больше народа, тем лучше. Нам главное победить, а под какими знаменами — наплевать. А после победы мы поступим по-большевистски, уберем всех, кто нам мешает: и коммунистов, и фашистов, и капиталистов.

— Хм, — хмыкнул Греер, и лицо его просветлело. Идея шефа ему явно нравилась.

* * *

Во второй раз Борис Николаевич Берзин прилетел в Россию уже официально. Нет, конечно, пока еще не как большая политическая персона, без оркестра и телекамер журналистов, но зато под своей фамилией. Уголовное дело против него было прекращено неделю назад, все обвинения сняты. Как было написано в официальных бумагах, подписанных прокурором города — «в связи с открывшимися новыми обстоятельствами». «Новыми обстоятельствами» оказался Эдик Бешеный. Все списали на него. Он — гад и паразит, во всем виноват, и только из-за него пострадал честнейший бизнесмен Берзин. Но справедливость восстановлена, и закон торжествует.

Борис Николаевич прилетел, как всегда, не один — с Шустаком и двумя охранниками. Его встречали прямо у трапа, четверо, — среди них Боря сразу узнал Михаила Трофимовича Горячего и Креста. Он обнял их как родных, с остальными мужиками поздоровался за руку — телохранители, хоть и давнишние и тоже почти родные, но не стоили его объятий.

— Ну, вот и я, — весело сказал всем Боря и радостно хлопнул по плечу Креста. — Хорошо выглядишь, Иван Никитич, только немного старовато. Да, стареем мы все, стареем, друзья мои.

Несмотря на холод и пронизывающий ветер, Горячий и Крест были в одних костюмах, плотно застегнутых на все пуговицы, белых рубашках при галстуках. Очень представительные ребята. Две черные «Волги» стояли тут же, у трапа самолета. Крест позвонил своему знакомому полковнику из ФСБ, попросил транспорт, чтобы встретить товарища. Другие бы машины милиция аэропорта не пустила на летное поле, строжайше запрещено. А Боре друзья хотели сделать что-нибудь эдакое, приятное. И шеф этот поступок оценил. Хоть и молча залез в широкий салон «Волги», но оценил. По лицу было видно. Значит, он оставил дело в верных руках, люди умеют работать и обрастать нужными связями, раз подкатывают прямо к трапу.

— Ну, как тут без меня?

— Все нормально, Борис Николаевич, — ответил Горячий. — Необходимое количество подписей для вас собрано, только избираться надо по 104 округу, это в Сибири, там наша фирма «Сургутнефтепромбизнес».

— Далековато. А ближе нельзя?

— Нет. Теоретически, конечно, можно, но гарантий никаких. Да и журналисты эти вечно подлянку какую-нибудь выкинут. Лучше уж подальше, но чтоб верняк.

— Логично, Миша, я с тобой согласен. Когда вылетать?

— Прямо завтра.

— Ладно, завтра так завтра.

— Кого с собой возьмешь, Боря? — спросил Горячий.

— Колю, Ваню, тебя и пару человек из охраны, на всякий случай.

— Меня никак.

— Почему?

— Мне сейчас отсюда уезжать нельзя. Похоже, Михаил Иваныч воевать с нами всерьез собрался. Ты про налоговую уже знаешь?

— Да, слышал.

— Так вот, он не успокоился. Начинает наших людей мутить, перекупает их. И кое-что ломается. Надо что-то с ним делать.

Какое-то время ехали молча. Горячий ждал, что ответит шеф. А тот думал, и мысли у него были тяжелыми.

— Да-а, жаль, — наконец протянул Боря, — если бы не эти выборы мэра, я бы его давно раздавил. Ладно. Ты оставайся здесь. Я Ваню только возьму. А как вернемся, пусть ребята Вани его казино пошерстят. Ну, и госструктуры тоже подтяни, лицензионные комитеты там всякие, пожарников.

— Боря, а может сразу его… это самое.

Боря отрицательно покачал головой.

— Нет, мне он сейчас нужен. Его деньги на Ходарькова работают. Нельзя. Две недели до выборов осталось. Ничего, потерпим. Ну, а что здесь с выборами?

— Все хорошо. Представляешь, Горчаков что надумал? Выдвинул Жиганова.

— Я знаю.

— Выдвинул как коммуниста. Программу его я почитал, чуть не упал. Шансов на победу у него никаких.

— Ты так думаешь?

— Уверен.

— От коммунистов, говоришь? задумчиво переспросил Боря. — А что, это неплохая идея.

— Да брось ты, это же красно-коричневые. Бабушки, старички, дебилы-работяги, ну и прыщавые юнцы в черных рубахах. Кто за ними пойдет? Никаких шансов. И пять процентов не наберут.

— Посмотрим, — уклончиво ответил Боря. — Мне сообщили, что выборная компания у них на подъеме. Деньги Горчаков немалые в этого Жиганова влил.

Горячий махнул рукой.

— Все пустое. Вот увидишь, мы процентов семьдесят наберем, а остальные четверо кандидатов меньше десяти каждый, а Жиганов и на пять процентов не натянет. Так что не беспокойся, все идет по плану.

— Странно все это, — задумчиво произнес Боря.

— Что?

— Горчаков умный мужик, просто так деньги на ветер выкидывать не будет. Что-то он задумал. Вот только, что именно?

— Не бери в голову, Боря. Дурак он, раз с коммунистами связался.

Боря ничего не ответил. Горячий мужик толковый, и неплохой организатор, в экономике смыслит, в бизнесе варганит, а вот в политике полный профан. Правда, избирательную кампанию Ходарькова возглавляет совсем другой человек, а Михаил Трофимович только подкидывает деньжата и следит за журналистами. Но что-то на душе неспокойно у Бори. Не может быть, чтобы Горчаков не понимал, что обречен на неудачу, что-то здесь не так. Ладно, прилетит обратно из Сургута, разберется лично. Соберет лучших аналитиков, пусть посмотрят, пощупают ситуацию. И пусть скажут свое мнение. Боря им хорошо заплатит.

В Сургут они летели с тремя пересадками. Аэрофлотом, потом местным самолетом и затем вертолетом. Места глухие, дороги неважные, на машине просто так не доберешься. А у Бори в распоряжении было только три дня. Потом ему надо обратно в Майями — дела ждут. Да и Крест должен с Михаилом Ивановичем разобраться, пощекотать нервишки, чтоб не забывался. А там после выборов и в расход Михаила Ивановича списать можно.

Каждый день у Бори было запланировано по два-три выступления. Руководство собирало всех своих рабочих на какой-нибудь самой круглой площадке, быстро сооружало трибуну с микрофоном и ждало кандидата в депутаты Госдумы. Предварительно, конечно, проводили работу, разъясняли, что Берзин Борис Николаевич видный московский бизнесмен-нефтяник, и только благодаря ему «Сургутнефтепромбизнес» растет и богатеет. И зарплату все вовремя получают, и неплохую зарплату, не то что у соседей, по полгода не платят. А выберут Бориса Николаевича в Госдуму — еще лучше заживут. Уж он-то своих избирателей не забудет.

Боря поднимался на поскрипывавшую обледенелыми досками трибуну, привычно брал микрофон и начинал свое двухчасовое выступление. Говорить он умел, даже свою предвыборную речь написал сам. И народ его слушал. Было в его внешности, голосе, манере держаться что-то такое крепкое, основательное, надежное. Кажется, придет вот такой в Госдуму, а затем в правительство, и действительно жизнь переменится, заструится веселый ручеек долгожданного счастья.

Из толпы люди выкрикивали вопросы. И Боря смело отвечал на них, не боялся.

— На какой машине я езжу? — переспросил Боря. — Ну что ж, отвечу, чего скрывать? Своей личной нет, пока не накопил, ну, а как член правления «Сургутнефтепромбизнеса» имею служебную «Волгу», «двадцать четверку», старенькая, правда, но не жалуюсь.

— А какие у вас доходы?

— Пожалуйста. Сдал декларацию за прошлый год, ну, в среднем, если перевести на доллары, то шестьсот в месяц. В общем, хватает, не жалуюсь. Дачи своей нет, еще не построил. Но как в Госдуму попаду, как коррупционером стану, то уж обязательно построю, я вам обещаю.

Народ смеялся. Боря шутил. И держался он по-свойски, по-простецки, хоть и видок у него был гладенький, интеллигентно обтекаемый.

— Ну, еще вопросы, мужики? Не стесняйтесь, ребята, спрашивайте, я ведь тоже из рабочих вышел, так что не обижусь, пойму.

Но народ его не обижал. Самые каверзные вопросы, с их точки зрения — зарплата, машина, дача. А он-то как раз на них отвечал с удовольствием, балагурил. На эту тему у него была приготовлена пара острых шуточек. И люди смеялись, а Боря широко улыбался. Главное, каждое свое выступление он начинал с того, что упоминал о только что выбитом накануне льготном кредите для их предприятия и дотациях на садики, школы, больницы, об увеличении пособий на детей. Он думает о людях. Он такой.

На третий день своего предвыборного шоу Боря изрядно устал. Измотались и Шустак с Крестом, и двое охранников. Грязь на улицах и таежные красоты уже изрядно всем стали надоедать.

Сразу после выступления их привозили в какую-нибудь местную гостиницу. На этот раз это был старый трехэтажный кирпичный дом, бывшее рабочее общежитие. Стены и потолки покрашены в какие-то мрачные тона и только одно это уже навевало тоску и уныние. Правда, номера для кандидата и его людей приготовили заранее. Вынесли старую мебель, срочно внесли другую, поставили вместо «Горизонта» какой-то японский телек, проверили сантехнику, повесили нарядные занавесочки на окнах. А так — кругом нищета и убогость.

— Мужики, давайте слетайте, купите водки, напьемся, что ли! — предложил Боря. — Отметим это дело, завтра — домой.

Один из охранников тут же направился к двери.

— Если хотите, можете тоже прогуляться, — сказал Боря остальным.

— Ладно, я тогда тоже пройдусь, подышу воздухом, — поднялся Коля Шустак, за ним и второй телохранитель.

— А ты не хочешь? — спросил Боря Креста.

— Не-е, я пока чайку сооружу.

— Давай.

Они остались вдвоем. Крест быстро вскипятил чайник, заварил в большой эмалированной кружке.

Боря лежал на диване и наблюдал за ним, потом с усмешкой спросил:

— Что, не привык к таким удобствам?

— Да это еще ничего, — отшутился Крест, — на зоне и этого нет.

— А здесь вообще много лагерей?

— Хватает.

— Значит, мы здесь как в лагере. А завтра на волю. Боря весело рассмеялся.

— Нет уж, спасибо, не надо, — ответил Крест, разливая по стаканам крепкий чай. — Прошу, все готово.

В эту минуту входную дверь в их комнату кто-то дернул.

— Чего они так быстро вернулись? — пробормотал Крест и обернулся.

Но это были не Шустак с охранниками. Какие-то четыре незнакомые рожи бесцеремонно ввалились в их номер. Дверь была не закрыта, а стучаться они не стали.

— Здорово, мужики! — сказал стоявший впереди всех незнакомец.

— Здорово, — отозвался Крест, с прищуром, оценивающе осматривая четыре фигуры.

Двое молодых ребят лет по двадцать с небольшим, — высокие, рослые, крепкие, в длинных кожаных куртках; размера примерно пятьдесят четвертого. Двое других постарше. Одному далеко за тридцать, второму сорок с хвостиком, а может быть, и все пятьдесят. Выглядел он уж больно колоритно — редеющая макушка волос, помятое в крупную морщину лицо, кожа с желтым отливом, рот с щербинкой. По этой роже сразу видно, что ее обладатель прошел не одну здешнюю колонию. Почти таким же был в свое время и Крест — голодным и дерзким. Только последние десять лет его сгладили, словно драный кот на хороших харчах отъелся, отоспался и стал снова пушистым, домашним. Единственное, что отличало в свое время Креста от этого ввалившегося к ним уркагана — какая-то внутренняя сила и злость. У этого не было ни того, ни другого. Очень противная уголовная рожа с налепленной самодовольной улыбкой и ничего больше.

— Чего надо? — спокойно спросил Крест, ничуть не изменившись в лице.

— Разговор имеется, — сказал старший и, бесцеремонно пройдя на середину гостиничного номера, тупо уставился на Борю.

Берзин тоже удивленно смотрел на незнакомцев, а внутрь уже пробирался неприятный холодок страха. От таких ребят ничего хорошего ждать не приходится.

— Ты у нас депутатом будешь? — спросил с той же наглой ухмылкой старший.

— Я.

— Это хорошо. Ты нам понравился. Мы за тебя голосовать будем.

— Кто мы? — переспросил Боря и сам почувствовал в своем голосе напряжение.

— Местная братва, кто ж еще?! Ты чего, мужик, глаза-то разуй, не видишь, кто притопал?!

Крест хмуро молчал, слушал. А старший демонстративно не обращал на него внимания. Сел прямо на стол, по-хозяйски качнулся на нем, сказал, обращаясь к Берзину:

— Да ты садись, мужик, чего стоишь, не на допросе. Давай, познакомимся, меня Вовой зовут, еще Винтом кличут. Я как винт умею везде вкручиваться. А тебя Борей зовут?

Этот разговор Боре был ужасно неприятен. Он уже все понял. Кто-то подослал к нему этих дебилов из местной шпаны. И, как назло, Коля с охранниками ушли в город за водкой.

— Чего молчишь, мужик? — раскачиваясь на столе, весело спросил Вова-Винт.

Берзин посмотрел на него твердым взглядом.

— Меня вообще-то не Борей, а Борисом Николаевичем зовут, а в чем дело?

— Да брось ты, какой ты на хрен собачий Борис Николаевич, просто Борька! Понял?!

— Что вам надо?

— Не гони, сейчас узнаешь. У нас здесь, Боря, свои законы. Все, кто к нам из столицы приезжают, нам бабки башляют. И депутаты, и прочая масть, — все! Сечешь? На зоне сейчас голодно и холодно, а братанам надо помогать? Все люди, со всеми беда может приключиться? Так что не давись, и десятку штук баксов нам уж зашли, на общак. Братва тебя поддержит, иначе не выберут. Да и запросто отсюда можешь не уехать. Вон, видишь, какие у меня ребята, словно кони в стойле застоялись. Им бы лишь кулаками помахать.

Винт перестал качаться, нагнулся к Боре, сделал страшное лицо.

— Ну что, мужик, поможешь братве или как?!

— Послушай, ты, Винт, — вмешался в разговор Крест, но Винт грубо перебил его.

— Ща-а! Заткни хавальник! Здесь я говорю!

Но на Креста этот грозный выпад не произвел ровно никакого впечатления, скорее наоборот.

— Где ты такую кликуху нарыл — Винт! — с усмешкой произнес Крест.

Вова резко обернулся к Кресту, злобно сощурился, снова на блатной манер процедил сквозь зубы:

— Закрой едальник, иначе целку порву!

— Да ладно тебе, не петушись! По роже вижу — опущенный ты. Поэтому и погоняло дали такое, соответствующее. Шестерил, наверное, плохо, вот и поимели тебя в очко?!

Винт обалдело замер, выпучил глаза. Потом резко вскочил, выхватив нож. Но Крест опередил, боднул его лбом прямо в лицо. Голова Винта с глухим стуком отлетела назад, нож выпал из рук, а сам он загремел на пол. Его дружки опешили, один из них сунул руку в карман — или за ножом или за пистолетом.

— Ложись!.. Суки!.. — дикий вопль Креста потряс стены. — Ложись!.. Взорву всех!..

Только сейчас Боря заметил зажатый с чем-то кулак Креста, которым он угрожающе тряс над головой.

— Взорву!.. Суки!..

Парни бросились на пол, один из них даже прикрыл голову руками. А Крест отшвырнул в сторону уже не нужный ему черный пластмассовый тройник и прыгнул на лежащих. Он яростно стал бить их ногами.

— А-а!.. Не надо!..

Но Крест не останавливался. Один из парней попытался встать, но Крест схватил его за волосы, ткнул об коленку, — второй, третий раз, бросил обратно на пол и пару раз добавил ботинком по голове. Парень застонал, затих.

— Вот вам!.. Суки!.. Получай!.. Кому угрожать вздумали!.. Шавки!..

Когда все трое затихли, Крест остановился. Лицо все взмокшее, глаза горят, грудь словно взбесившийся маятник, а из горла хрип и пыхтение раздается, как из паровозной топки.

Боря все еще ошалело смотрел на него, не понимая, что происходит. Не привык он к такому.

— Видал, — кивнул ему Крест на лежащих, — какие шустряки! Бабки им давай!

Крест схватил отплевывающегося кровью и шмыгающего разбитым носом Винта.

— А ну, вставай, сучара! Ты знаешь, к кому ты пришел, придурок!?

Винт заупрямился, стал закрываться руками и снова угрожающе забухтел.

— Ну все, вам всем конец, там мои пацаны…

Договорить он не успел, Крест ударил его кулаком по лицу, опрокинул на спину и стал пинать.

— Ладно, хватит с него, — попытался остановить его Боря, — сейчас милицию вызову.

— Я их и без ментовки оформлю!

Боря уже крутил диск телефона.

— Алло, милиция?.. Это Берзин говорит… Как какой Берзин? Депутат Госдумы! Который у вас на выборах… Я в гостинице остановился…

Боря волновался и говорил путано. Дежурный наконец понял его и пообещал, что наряд будет через пять минут. И он не обманул. Не успел еще Крест как следует отдышаться и смыть в ванной с себя кровь, как в коридоре загрохотали тяжелые кованые ботинки и к ним в номер ввалились запыхавшиеся милиционеры. Под руки выволокли присмиревших рэкетиров. А спустя час Берзину позвонил начальник местного отделения милиции. Доложил, что хулиганы допрошены и задержаны.

— Кто они такие? — строго спросил его Берзин. — Какое-нибудь бандформирование?

— Что вы, Борис Николаевич! — обиделся в трубке невидимый милицейский начальник. — У нас таких не водится. У нас все спокойно. А эти, так, мелкая шушера. Не волнуйтесь, у меня все под контролем.

Боря про себя выругался. Тоже мне — под контролем! Прямо в открытую на кандидата в депутаты Госдумы наезжают. Нет, надо наводить в стране порядок. Пора. Сколько терпеть можно!..

* * *

По возвращении на Большую Землю Боря захандрил. Где-то продуло, поднялась температура, нос засопливился. Коля Шустак хотел вызвать врача, но Боря отмахнулся.

— Ерунда, обычная простуда, пройдет.

На ночь он выпил полбутылки коньяка, и наутро ему уже стало легче. Он надел мягкие шлепанцы, накинул теплый халат, запахнулся в него и подошел к окну. За окном на улице лил дождь. Не сильный, а так, средней тяжести. Капли выписывали на стекле свои неровные дождевые бороздки, чертили замысловатые узоры.

Боря любил смотреть через стекло на дождь, когда сам сидишь дома в тепле и уюте. В дверь постучали.

— Да, кто там? — крикнул Берзин.

Показался Шустак.

— Вы не спите, Борис Николаевич? Как самочувствие?

— Лучше. Но температура держится.

— Может, таблетки? Колдрекс? Панадол? Аспирин Упсу?

— Не надо. Не люблю я всю эту химию.

— Это не химия.

— Все равно. Надо естественным путем организм на ноги ставить.

Коля пожал плечами.

— Какие новости? — спросил Берзин.

— Пока никаких. Турне наше по Сургуту прошло отлично, местная пресса от восторга захлебывается. Так что, думаю, депутатское кресло вам обеспечено. Здесь тоже все нормально. Ходарьков по-прежнему лидирует с очень сильным отрывом. На днях Крест Секретарем займется.

— А когда наша дама из Парижа прилетит?

— Даже не знаю, звонил ей сегодня утром. Она сказала, у нее дочь заболела.

— Вот, черт, не вовремя!

— Да, десять дней до выборов осталось. Сейчас изолировать Горчакова не помешало бы.

— А Марголин что?

— А что Марголин? Позвонил ей в Париж, тоже сидит и ждет ее. Должна скоро прилететь.

— Ну, а ты, Коля, как думаешь насчет всего этого?

Шустак понял вопрос шефа, он научился его понимать. Сейчас Берзин имел в виду не что-то конкретное, а в общем, в глобальном смысле оценку обстановки.

— Все нормально, Борис Николаевич. В Госдуму вас выберут, не сомневайтесь. Ходарьков на выборах победит, это и так ясно. С Михал Иванычем Крест вопрос решит. Ну а Европейский Банк тоже от нас никуда не денется, конечно, покочевряжится немного для приличия и отдастся. Они, банкиры, народ умный, понимают, — с победителем дружить надо. Да и им этот союз очень выгоден будет. Так что все идет своим чередом, Борис Николаевич.

Берзин тяжело вздохнул.

— Устал я что-то, Коля, сильно устал.

— Съездите куда-нибудь, отдохните.

— А что, это мысль. Я сейчас все равно здесь никому не нужен. Сами без меня справитесь. А я смотаюсь-ка куда-нибудь на острова. Возьму жену, детей и недельку поваляюсь у моря на песочке.

— Конечно, съездите, Борис Николаевич.

— У меня такая усталость в душе, Коля, словно на три жизни вперед. Не могу больше. Все, выдохся. С удовольствием лег бы сейчас и умер.

— Это нервы, Борис Николаевич, и накопившийся синдром усталости. Вам нужна смена обстановки и полная изоляция. Никаких телефонов.

— Ты прав. Ты у нас умная голова.

— Стараюсь.

— Я тебе, кстати, с этого месяца зарплату прибавил, пятнадцать тысяч…

— Спасибо, Борис Николаевич. Я делаю все, что могу.

— Да, я вижу. Ты сам-то давно в отпуске не был?

— Три года.

— А чего так?

— Дела не пускают, сами видите, как закрутились. А теперь вот с этими выборами.

— Да, вижу. Но ничего, после выборов отдохнем. По полной программе.

Шустак вежливо, с видом человека, знающего какую-то тайну, улыбнулся и сказал:

— Не получится, Борис Николаевич.

— Почему?

— Там еще больше дел будет. Так уж жизнь устроена, ничего не попишешь.

На следующий день Боря позвонил Гале. Галя очень удивилась этому неожиданному звонку мужа. Он никогда не звонил, когда ездил по делам, в лучшем случае ей отзванивался кто-нибудь из его помощников и сухо сообщал, что все в порядке, Борис Николаевич жив и здоров. А тут вдруг позвонил сам лично и спрашивает о делах, о здоровье, об успехах дочерей в школе. И голос спокойный, заботливый, словно его действительно интересуют новости из дома. А потом он совсем огорошил ее:

— Слушай, Галя, ты не хочешь отдохнуть недельку где-нибудь на островах всей семьей, подальше от городской суеты?

— Как так отдохнуть? — не поняла сразу Галя, за последние десять лет они никуда вместе отдыхать не ездили.

— Ну как-как, очень просто. Бухнемся в песок у берега моря и будем лежать, пока не обуглимся. Девочек с собой возьмем. Я по ним очень соскучился.

Галя ответила не сразу. С ним никак уже тепловой удар случился? Неужели это он говорит, ее Борис?

— Боря, ты это серьезно?

— Конечно, а что?

Снова молчание.

— А когда и куда едем?

— Прямо сейчас. Я завтра вылетаю к вам и послезавтра мы пакуем чемоданы. А куда, я и сам не думал. Куда хочешь. Давай на Ямайку, близко от нас. А то меня эти перелеты-самолеты замучили. Да там и неплохо. Возьмем отдельный остров, отдельное бунгало. Как робинзоны будем, полные хозяева острова. Ну, как?

— Хорошо, поехали.

— Тогда до завтра, целую.

Боря загорелся отдыхом. Да и чего в самом деле не отдохнуть, когда все идет нормально?

На следующий день он вылетел в Америку. Короткая посадка в Европе, дозаправка и перелет через океан. В тот же день он был дома, в Майями, уставший, но непобедимый. Дал задание секретарю, чтобы тот на десять дней арендовал на Ямайке какой-нибудь приличный остров и договорился о прочих мелочах.

На следующий день еще час лета в самолете, и они на небольшом островном аэродроме. Двое улыбчивых южан- кубинцев встретили их у самого трапа. Подхватили багаж и загрузили его в большой черный джип. Через полчаса были на побережье. Оттуда быстроходный катер доставил их на остров.

Остров был сравнительно небольшой — километра два в длину и полтора в ширину. С одной стороны острова берег устлан мягкой полоской песка — мелкого, нежного, словно табачная пыль. Весь центр занимала гора, обильно устланная дикими зарослями, а с другой стороны остров обрывался каменисто-серыми крутыми скалами.

Недалеко от пляжа стояло три бунгало. Со стороны похожие на какие-то тростниковые хижины с соломенными крышами. И только при ближайшем рассмотрении можно было заметить, что стены домиков сооружены из досок, обшитых тростником, а крыши покрыты черепицей, прикрытой сверху соломой. И тростник, и солома были здесь для экзотики и очень удачно вписывались своим естественным видом в местный пейзаж. Бунгало утопали в ярких тропических цветах, лианах и банановых деревьях.

По пляжу вдоль всего побережья слабый ветерок вычерчивал на песке волнисто-дуговые узоры. Песок — мягкий, почти воздушный легко подчинялся любому капризу природы. Такое впечатление, что нога человека здесь вообще никогда не ступала.

От пляжа в глубь острова к хижинам вела дорожка, выложенная узорчатой красивой плиткой с желобом для водостока по бокам. В случае дождя луж не будет, вода послушно стечет или к пляжу, в песок, или в джунгли. Между хижинами и пляжем раскинулся большой бассейн, с вылизанной вокруг цивилизованной территорией. Но только шагнешь с территории бассейна, и снова глухие джунгли, лишь трава необычно низкая и ровная, видно, причесанная газонокосилкой.

Первая хижина — спальня, вторая — гостиная, третья — кухня с холлом. Внутри каждого строения все сверкает ультрасовременной техникой, роскошью и богатством. В хижине-спальне помимо самой спальни разместился огромный санузел с тремя видами гидромассажных ванн. Посредине — огромная круглая кровать, тонированные зеркала по стенам, по углам живые цветы. Во второй комнате, для детей, две кровати, стены расписаны яркими сочными красками, словно в зоопарке…

Этот остров предназначался для семейной пары с детьми. Целый день ты делаешь, что хочешь, а когда тебе что-то нужно, берешь миниатюрную рацию или снимаешь трубку телефона в одной из хижин и ровно через десять минут к твоему острову причаливают те, кого ты хотел видеть. Повара, официанты, горничная, клоуны, шуты, инструктор по подводному плаванию, пилот на легком двухместном самолете на водных лыжах. Все к твоим услугам круглые сутки, фирма гарантирует качественный уровень сервиса. Если ты утром не вызвал никого, то ближе к одиннадцати дня рация тихо начинает попискивать, затем очень нежный женский голос спрашивает, не угодно ли доставить вам завтрак и что именно вы желаете на завтрак?

В общем, все замечательно и комфортно. И недорого. Конечно, сравнительно недорого. Для Бори сущие копейки, всего-то двадцать две тысячи долларов за десять дней с полным пансионом. Ну и за отдельную плату подводная охота, прогулка на небольшой подводной лодке, полеты за штурвалом двухместного самолета на водных лыжах или вертолете — на выбор.

Почти весь первый день Боря провалялся на песке у моря в тени разноцветного большого купола зонтика. Лежал с закрытыми глазами, ни о чем не думал и лениво слушал размеренный убаюкивающий накат волн. Изредка попискивала рация, и ласкающий слух женский голос уточнял у Бори меню — на завтрак, обед и ужин. Выбор был большой и даже слишком, и Боря не знал, что заказать.

— Да везите, что хотите, лишь бы вкусно.

— У нас все очень вкусное, мистер Берзин, — пел мелодичный женский голосок, — и все-таки, что вы больше предпочитаете: морепродукты, овощи, мясное, европейскую кухню, восточную, арабские блюда?

— Давайте все, все съедим, когда я очень голоден, я могу и вас съесть, так что берегитесь.

— О, это здорово, мистер Берзин! — оценили на том конце провода шутку клиента. — Если вы очень захотите, скажите повару, и он приготовит меня в собственном соку лично для вас, мистер Берзин. А пока мы доставим вам всего понемножку, надеюсь, вам понравится.

— Спасибо, — поблагодарил Боря и разъединился с невидимой собеседницей.

Чертовски приятный голос; интересно, какая она из себя? Может, действительно попросить, чтобы изолировали жену на пару часиков и привезли к нему эту незнакомку? Или самому к ней съездить в гости? Неудобно. Да и здесь, как в любой солидной фирме, девушкам из обслуживающего персонала запрещено флиртовать с клиентами. Для этого есть совсем другие девушки, тоже очень красивые, с нежными голосочками. Только они работают не здесь, не в этой фирме. Но для Бори девочки по вызову — это несолидно. Ему нужен эксклюзив, фирменный стиль, а не ширпотреб, доступный всем вместе взятым и отдельно каждому. Ему нужен штучный товар, вроде этого милого голосочка с соседнего острова. Но если хочешь ее заполучить, ее надо убалтывать, куда-то приглашать, терять время на весь этот любовный флирт. Но вот что-то делать как раз и не хотелось — лень. Не хотелось ни вставать, ни двигаться, хотелось лежать вот так на теплом песке и выпускать из себя всю усталость, что накопилась за последние десять лет.

* * *

Когда до выборов оставалось всего десять дней, Горчаков дал Грееру решающую команду к атаке. Пора было наступать и вводить в бой тяжелую артиллерию и рвать Ходарькова на части. Час «х» настал.

Сергей уже давно планировал эту операцию. Силы были задействованы немалые. К сожалению, компромат на Ходарькова удалось собрать очень жидкий и слабый. Мэр был осторожным человеком и действовал только через узкий круг своих приближенных. В основном почти все это были люди Берзина. Удалось накопать только две квартиры. Обе он получил, как говорят в народе, на халяву, через мэрию. Одна — четырехкомнатная — для дочери с детьми, вторая — восьмикомнатная — для себя. В своей приватизированной трехкомнатной он оставил одну очень дряхлую девяностолетнюю тещу, а сам вместе с женой прописался в новую. Удалось узнать и фирму, которая делала ему ремонт, и сумму, которую выложил за евростандарт наличными уважаемый Николай Семенович Ходарьков. Цифра действительно внушительная, говорящая о многом. Но ничего, кроме этой цифры, никаких, даже косвенных, улик против мэра не было. Хотя, с другой стороны, кандидат в мэры такого крупного города должен быть кристально чист, никакой щербинки в биографии. А щербинка была — дорогостоящий ремонт и восьмикомнатная квартира на двоих. Нескромно.

На эту нескромность и туманное происхождение денег для ремонта и делал свою ставку Горчаков. В биографии Жиганова ничего подобного не было. Политикой раньше он не занимался, поэтому от всех этих дармовых соблазнов уберегся.

Договорился Горчаков и с Генпрокуратурой, и с МВД. Как только появляется публикация в центральной прессе, карательные органы тут же берутся за проверку и начинают активно теребить Ходарькова. Почему он в обход закона получил две квартиры, где взял деньги на ремонт? И вообще, кто вы, господин Ходарьков? Не прислужник ли вы господина Берзина? Не связаны ли вы с теневыми и криминальными структурами города?

В понедельник утром одна из столичных газет разродилась большой публикацией под интригующим названием «Тайны мэра Ходарькова». Местная пресса и телевидение делали вид, что ничего не замечают, продолжали как ни в чем не бывало активно захваливать главную предвыборную фигуру на кресло мэра. Но слухи среди горожан уже поползли. И как всегда бывает в таких случаях, начали расти, безбожно искажаться. Словно жучки-короеды они подтачивали авторитет мэра.

Во вторник в кабинете Ходарькова раздался неожиданный звонок из Горпрокуратуры. Из Москвы только что инкогнито прибыла милицейско-прокурорская проверка. Даже Поруков ничего не знал. Когда он увидел знакомое лицо входящего в его кабинет старшего следователя по особо важным делам при Генеральном прокуроре, он откровенно опешил.

— Здравствуйте, Георгий Владимирович, к вам можно? — спросил старший следователь.

— Проходите, Максим Петрович. Какими судьбами?

— Служба, — пожал плечами москвич и выразительно посмотрел на городского прокурора. — Срочная командировка. Генеральный просил поставить в известность только лично вас, больше никому ни слова.

Поруков продолжал удивленно пялить на столичного гостя глаза. Что еще за тайны?! Даже не позвонили накануне, не предупредили, а вот так, — как снег на голову!

— Георгий Владимирович, разрешите от вас по «вертушке» позвонить?

— Да, пожалуйста, а кому?

— И еще просьба, — словно не слыша вопроса коллеги, продолжал Максим Петрович, — вы мне на пару дней кабинет выделите?

— Да, конечно.

— Какой?

— Ну… хоть здесь, рядом со мной, третий.

— И моим коллегам тоже, я ведь не один.

— Хорошо… четвертый и пятый тоже могу освободить.

— Алло, — наконец переключил свое внимание на телефонную трубку Максим Петрович, — это Николай Семенович? Ах, вы его помощник?.. Он сейчас занят, совещание?.. Простите, но это говорят из Генеральной прокуратуры, пожалуйста, соедините меня с Николаем Сергеевичем, у меня очень важный разговор… Да, будьте так любезны…

По мере услышанного лицо городского прокурора вытягивалось, белесые бесцветные брови все больше изгибались в дугу. Зачем им Ходарьков понадобился? Неужели из-за вчерашней публикации? Не может быть! Так быстро ни одно учреждение на газетную публикацию не реагировало. Пока прочитают, пока дело запросят, пока созвонятся с руководством, пока получат прямое указание на проверку — уж всяко больше недели пройдет.

— Николай Семенович?.. Здравствуйте, это вас из Генеральной прокуратуры беспокоят, Остапчук Максим Петрович, старший следователь. У нас к вам есть несколько вопросов. Не могли бы вы сегодня ко мне заехать?.. Нет, я не из Москвы звоню, я уже к вам прибыл, звоню из Горпрокуратуры из кабинета Георгия Владимировича. Так как у вас сегодня со временем?.. Николай Семенович, прошу вас, давайте все при личной встрече, а не по телефону… Хорошо… В два часа буду вас ждать. Третий кабинет… Я понимаю, что вы очень заняты, но у меня тоже служба. Так что буду вам очень признателен, итак, жду вас, до встречи.

Максим Петрович повесил трубку и снова посмотрел на удивленное лицо городского прокурора.

— Проверка, сверху спустили, — ответил он на вопросительный взгляд прокурора, — так не хотелось мне ехать, вы бы знали.

— А-а… что случилось… Максим Петрович?

Москвич понизил голос, словно их мог кто-то подслушать, заговорщически произнес:

— Георгий Владимирович, только об этом никому… Квартиры…

— А-а…

Максим Петрович сказал о том, о чем и так знал весь город. Но Поруков прекрасно понял его. Все газетные публикации делились обычно на два вида. Опасные и безопасные. Опасные относились к тем, которые почему-то замечались наверху и на которые приходилось реагировать. Но за последние годы опасных публикаций становилось все меньше, как будто наверху вообще газет не читали и телевизор не смотрели. Не замечали. Ну что-то там написали, в чем-то обвинили. Борзописцы, одним словом. Что с этой писательской братии возьмешь?

В тот же день по городу поползли новые слухи. Генеральная прокуратура уже допрашивает Ходарькова. Доставили на допрос в наручниках и уже арестовали. Да нет, не арестовали еще, но вот-вот арестуют. Народу было ужасно интересно. Что же все-таки происходит там, за стенами высочайших кабинетов? Власть имущих никогда не жалко, даже приятно, когда кого-нибудь свергают со своего заоблачного кресла и об асфальт. Ох, как приятно! Хотя потом, бедолагу и жалко становится, особенно когда ему приходится помаяться, когда тюрьмой запахнет и болезни там всякие на него обрушиваются.

В среду столичные журналисты атаковали пресс-службу Генеральной прокуратуры. Ходарьков на самом деле преступник? Ведь он же кандидат на новый срок в мэры или уже снял свою кандидатуру? В прокуратуре журналистам ответили казенно, соблюдая корректность по отношению к Ходарькову, — ведется проверка, пока говорить что-либо рано. Но звучал этот ответ таинственно и очень двусмысленно. Здесь, господа хорошие, не просто тюрьмой пахнет, но, порядок есть порядок, сперва надо все проверить.

После неожиданного звонка следователя, Ходарьков сильно занервничал. Хотя причин особых не было, но его первый раз в жизни вызывали в прокуратуру официально — и не в качестве высокого должностного лица, а в качестве простого гражданина, которого в чем-то подозревают. В таких случаях всегда нервничаешь, даже если ангельски чист и ни в чем не виновен. Очень неприятное ощущение.

Ходарьков тут же позвонил Горячему.

— Михаил Трофимович, меня к следователю вызывают.

— К какому следователю? — не понял его Горячий.

Николай Семенович в двух словах объяснил ситуацию. Горячий был тоже сильно удивлен.

— Ничего, мы разберемся, — пространно заверил он мэра и добавил. — Вы держитесь, не поддавайтесь на провокации.

— Хорошо, — вяло ответил мэр, положил трубку и стал собираться в Горпрокуратуру.

Следователь говорил с ним очень вежливо, но смотрел как-то странно. Словно что-то подозревал. После каждого вопроса он так и впивался взглядом в негодующе бледное и растерянное лицо мэра. Как могут ему задавать такие наглые вопросы?! Он же не украл у кого-то эти квартиры, будь они трижды прокляты! Получил законно, ведь он же все-таки мэр, ему положено! Квартира дочери? Тоже все законно. Пусть проверят бумаги. Мэр квартирами не распоряжается, не его уровня вопросы! Да, распоряжаются подчиненные. Да, своему непосредственному начальнику они, конечно, не откажут, но он их ни о чем не просил. Все по закону! Проверяйте на здоровье! Ремонт? Следователь зашелестел какими-то бумажками. Ходарьков опасливо взял их в руки, словно в них могла притаиться змея. Притаилось кое-что похуже. Показания рабочих, делавших ремонт, объяснения представителей строительной фирмы. Мэр расплачивался наличными, и очень крупными суммами. Мышцы на лице Ходарькова напряглись. Это был самый неприятный момент публикации. Там так и было сказано — на такой ремонт и за двадцать лет зарплаты мэра не хватит. Откуда, дескать, взялись у мэра такие деньги на ремонт?

Ходарьков еще в понедельник через своих помощников связался с директором той самой строительной фирмы. Голос Николая Семеновича звучал грозно, с накатом. Директор что-то лепетал, оправдываясь:

— Что вы, Николай Семенович, я ни-ни, никому. Я клянусь!

Строители, которые делали ремонт? Минутная задержка в телефоне, и директор виновато доложил, что эти ребята у него уже не работают и где сейчас, он не знает.

— Итак, Николай Семенович, вы расплатились с работниками за ремонт? — вывел из задумчивости Ходарькова вопрос следователя.

— …Да.

По-другому сказать глупо. Если не расплатился, то почему? Фирма сделала ремонт бесплатно? Поблажки фирме? Это замаскированная, но стопроцентная взятка.

— Сколько вы им заплатили?

— Сейчас не помню, давно было, три года прошло. И, между прочим, это мое личное дело, или я не имею права сделать ремонт в своей собственной квартире?!

— Я этого не сказал, Николай Семенович. И я спрашиваю вас об этом не как частное лицо из любопытства, а мне поручено провести проверку. Так что, прошу меня правильно понять.

— Да-да, я понимаю, вы меня извините, вспылил. Но, честное слово, сумму не помню.

— Сто десять тысяч долларов.

— Сколько???

— Сто десять тысяч.

— Ну, это они загнули! Такого быть не может, Максим Петрович. Подымите их платежные документы, кассовые ордера. Нет, это чепуха!

— Документов на ремонт вашей квартиры у них вообще никаких нет. Всю наличку провели нелегально, мимо кассы. И по поводу этого их ждет серьезная налоговая проверка. Так что неприятностей с этим ремонтом у них много будет.

— Ну, это их проблемы. Они, кажется, не мои подчиненные из комитета по распределению жилой площади, или тоже хотите этот грех мне приписать?

— Нет, просто хочу уточнить сумму ремонта?

— Сдалась вам эта сумма! Ну, тысяч пятнадцать-двадцать, расплачивался я, понятно, в рублях по курсу.

— Так дешево?

— Почему дешево, мне кажется, это не дешево.

— Материалы для ремонта тоже они поставляли?

— Да, они.

— Помилуйте, Николай Семенович, там одних только материалов на семьдесят тысяч долларов.

— С чего вы взяли?

— Говорят мастера.

— Говорят, что кур доят. Мы же здесь с вами от документов должны отталкиваться, а не от разговоров каких- то мастеров.

— Правильно, но документов нет.

— А на нет и суда нет.

— Вот здесь я не согласен с вами, Николай Семенович.

— Почему это?

— Ну, ремонт-то сделан? Или его тоже, как документов, нет? Можно пригласить независимых экспертов, все обсчитать, оценить. По крайней мере стоимость материалов известна. Цены на работу можно взять из прейскуранта той же фирмы, которая делала вам ремонт. Кстати, они там очень высокие, фирма-то крупная, солидная, марку блюдет.

— Это что же получается?! — сделал оскорбленное лицо Николай Семенович. — Кто-то ворвется в мою квартиру, будет ходить, осматривать, описывать! К простому гражданину вот так запросто нельзя зайти без санкции прокурора, а ко мне, значит, можно? Я что, кого-то убил, зарезал?! Вообще, в чем дело, в чем меня подозревают?

— Успокойтесь, Николай Семенович, вас никто ни в чем не подозревает. Вы же, наверное, читали статью в газете, что там про вас написано?

— Брехня! Ложь и брехня! Я на подобное даже внимания не обращаю. Распустились эти журналисты, черт знает что себе позволяют, совсем на них управы нет!

— Ну, почему же, можете в суд подать.

— Бросьте. Не хватало мне еще по судам ходить. Когда работать-то?

— Ваше право. Но еще раз хочу напомнить вам, что я здесь не по собственной воле, и мне лично абсолютно не интересно, кто вам делал ремонт, сколько он стоил и где вы взяли на него деньги. Служба обязывает. Так как насчет экспертизы?

— Не знаю. Делайте, что хотите. Я лично против.

— Без вашего согласия я не могу этого сделать. Вы правильно заметили, личное жилище неприкосновенно и без санкции прокурора…

— Так возьмите санкцию!

— Думаю, мне ее не дадут. Повода нет. Я считал, вы сами будете заинтересованы, чтобы восстановить истину, ведь такие сплетни ходят.

— Мне на них наплевать. Мне надо делом заниматься, а не сплетни собирать!

— Я понимаю. Но тогда мне придется так и написать в заключении, что от независимой экспертизы оценки ремонта вы отказались.

— Пишите. Преступником я себя не считаю, поэтому пускать к себе никого не намерен.

Из прокуратуры обратно к себе в мэрию Ходарьков ехал окончательно расстроенный. Он думал, что ему делать в первую очередь, как поступить? Инцидент с квартирами и с ремонтом действительно неприятный, и его надо срочно заминать. До выборов всего неделя осталась. Кто-то из конкурентов, видимо, хорошо подсуетился. И центральную прессу, и Генпрокуратуру привлек, и слухи распустил. Молодец! Ничего не скажешь. А главное, все это выеденного яйца не стоит. Но все равно, скандал надо срочно заминать.

Когда Ходарьков встретился с Шустаком и все ему рассказал, тот сразу заметил, что настроение у мэра упадническое. Пессимист — он и есть пессимист. Этот — не Боря Берзин, этот быстро сломается. К тому же вся эта история с публикацией сразу очень не понравилась Шустаку. Кто-то очень лихо пытается обосрать им всю предвыборную кампанию.

— Напрасно вы отказали ему, — сказал наконец после долгих раздумий Шустак.

Мэр с удивлением посмотрел на этого рыжеволосого лысеющего мужчину с острым носиком, который напоминал чем-то хитрую лису.

— Почему?! — вспылил мэр. — Это моя квартира, и почему кто-то должен врываться ко мне!

— Потому что вы — кандидат в мэры, вы важная политическая фигура. Гораздо лучше будет ничего не скрывать. Вы же народный избранник, Николай Семенович!

— Но если они зайдут, то уж не на сто десять тысяч насчитают.

— А на сколько?

— Думаю, побольше.

— Да? Что же вы так, Николай Семенович?

— Ну, еще вы будете мне тут мораль читать!

— Извините, я не хотел. Но гангрену эту надо как-то отрубать.

— Но как?

— Надо все-таки их пустить. Это будет правильный стратегический ход. Только надо затянуть экспертизу, закрыть часть комнат, затеять на худой конец новый ремонт, вынести все из квартиры.

— Все это шито белыми нитками.

— Согласен, но зато мы никому ни в чем не откажем и затянем время. Неделю продержаться осталось. А иначе появится куча новых вопросов и домыслов, поползут сплетни. И тем избирателям, которые за вас, все это очень не понравится, они могут переметнуться. Вон, посмотрите, что с рейтингом Жиганова творится. Что-то совсем непонятное! Он обогнал всех претендентов и уже наступает вам на пятки. По опросам общественного мнения, за него уже тридцать процентов избирателей. И он отнял голоса именно у вас, а не у этих придурков, у них по-прежнему по пять процентов… Правда, я сам удивлен, что коммунистические лозунги могут пользоваться такой популярностью в народе.

— В нашей стране все возможно, — тяжело вздохнул Ходарьков. — Не страна, а поле чудес. И народ весь дурной. Палка на них нужна.

— Здесь я с вами согласен. Но на экспертизу все-таки надо соглашаться.

— Хорошо… я подумаю.

— Некогда думать, уважаемый Николай Семенович, надо действовать. Звоните срочно этому московскому следователю. А я пока по своим каналам буду это дело заминать.

— Хорошо…

Но тучи по-прежнему сгущались над головой мэра. Конкуренты явно обгоняли его по закулисным интригам. Авторитет мэра словно снежная баба, по ошибке попавшая в Африку, да еще в самое пекло, таял на глазах. Народ посмеивался — мэр-то наш взяточник, об этом в открытую в газетах пишут, и следователи его трясут. Квартирки хапнул, ремонтик в них царский отгрохал и сидит с честным лицом. Да еще на второй срок метит. Жулик!

Горчаков все очень точно рассчитал и выбрал правильное время для удара. Раньше нельзя — сумеет оправдаться, отмыться. И позже тоже нельзя — не разгуляются на полную катушку слухи, не наберут своей разрушительной силы, и по-прежнему будет действовать так называемая инерция авторитета.

Правильной оказалась ставка и на коммунистов. Лозунги Жиганова, хоть и далеки от коммунистических идеалов, но сам он называет себя коммунистом, а это слово притягивало всех обездоленных и обиженных властью людей. Горчаков предвидел этот всплеск популярности коммунистов. Народ устал от обещаний, от путанной и бестолковой политики нынешнего правительства, от наглого обмана. Одни имеют все, другие ничего. Даже ту мизерную зарплату, которая еще как-то могла держать человека на уровне нищенского существования, и ту не платят. В обществе накопилась усталость, злость, раздражительность. Люди готовы были голосовать за кого угодно, но лишь бы не за нынешних правителей.

Наступил четверг. И новое неожиданное событие. Событие трагическое и страшное. Убит первый заместитель Жиганова — Соловьев. Убийство заказное. Игорь Иванович Жиганов догадывался о причине — приватизация. Соловьев не пошел навстречу «выгодным» предложениям со стороны — разделить и продать по кускам хорошо работающий завод. Конечно, руководство завода могло бы в одночасье обогатиться, но не хотел бросать на произвол судьбы двенадцать тысяч работников объединения. За эту несговорчивость он и поплатился.

Горчаков тут же решил использовать это убийство в своих целях. Слава Греер его прекрасно понял, и в тот же день в вечерних газетах запестрели объявления — премия сто тысяч долларов тому, кто поможет найти киллера и раскрыть это заказное убийство. В предвыборном штабе Жиганова журналистам ясно дали понять, этот выстрел направлен против кандидатуры Жиганова. Но до народа это пока не доходило, привыкли к стрельбе и разборкам криминальных структур, и с выборами пока это убийство никак не связывали.

Ночью Сергея разбудил неожиданный звонок телефона. Это был Греер.

— Приезжай скорее, тут такие новости, что закачаешься!

Сон быстро отлетел в сторону. Последнее время нервы у Сергея были перенапряжены, и он очень плохо спал. Лихорадка предвыборной борьбы захватила его целиком.

Греер не напрасно вызвал к себе Сергея. Там, у Греера, его ждал человек, который готов продать информацию о киллере. Но деньги вперед. Сергей внимательно выслушал его и кивнул своим, — принесите деньги. Незнакомец долго пересчитывал всю сумму, глаза его горели азартом и неверием в такое сказочное богатство. Потом он назвал заказчика — уголовный авторитет Тимофей, и адрес киллера-исполнителя. Причина убийства та, которую и предполагал Жиганов. Он же, Жиганов, и должен стать следующей жертвой.

— Что??? — не поверил своим ушам Сергей. — Кто следующий?

— Жиганов Игорь Иванович, кандидат на должность мэра.

— Откуда вы знаете?

— Я работаю ближайшим помощником у Михаила Ивановича Гидунова, а они с Тимофеем сейчас очень близкие деловые партнеры, и оба очень заинтересованы в победе Ходарькова, — они финансируют его. А тут такая каша вокруг него заварилась с этими квартирами, ремонтами. Ну, вы же сами знаете. Авторитет Жиганова растет. Вот они и решили убрать соперника быстро и просто. А чтобы от себя подозрение отвести, завтра Михаил Иванович выступит по телевидению в поддержку кандидатуры Жиганова. Все-таки он бывший первый секретарь обкома, как говорится, верный ленинец.

— Вы гарантируете достоверность информации? — строго спросил Сергей.

— Я вам исполнителя с адресом сдал. Могут ли быть большие гарантии? Ну а завтрашнее выступление Михал Иваныча сами услышите. Так что мне надо поскорее на дно ложиться. Если им все это известно станет, сами понимаете, что они со мной сделают. Не забудьте, вы мне слово дали, у нас с вами честная сделка…

— Хорошо. Ближайшие сутки вы проведете на одной из наших квартир, и если все подтвердится, то заверяю, никто об этом ничего не узнает.

Сергей вышел в соседнюю комнату, торопливо стал кому-то звонить. Греер только слышал отрывочную фразу:

— …Как можно скорее пусть вылетает сюда… да, так и передайте…

Потом по дороге в гостиницу, где остановился старший следователь Максим Петрович Остапчук, Сергей посвятил в свой план Славу. Тот с ним полностью согласился. Придумано все здорово. Но сначала нужно как следует обработать Максима Петровича. Впрочем, он должен согласиться на их предложение, уж слишком оно выгодное для следователя, хоть и старшего, хоть и при Генпрокуратуре. Должность первого зама прокурора города должна заинтересовать Максима Петровича. А в обмен от него потребуется самая малость — всего-навсего малюсенький такой подлог, даже не подлог — чтоб ухо такое слово не резало — а своеобразный следственный ход. И все это ради интересов дела и ради большой политики, С ребятами из МВД, которые приехали вместе с Остапчуком, Сергей тоже договорится, заплатит им хорошие деньги и договорится. А за хорошие деньги они и с киллером как следует поработают и молчать потом будут. Тем более, они раскрыли заказное убийство, да и предотвратили новое. И еще какое! Взять киллера, который должен ликвидировать кандидата на выборах в мэры. А это уже очень серьезно. Это политика. А значит, отличная работа прокуратуры и милиции. А заказчик — какая разница кто он? Главное — результат! К тому же и истинные заказчики будут уже мертвы, Степаныч со своей командой в пожарном темпе уже вылетел сюда. А уж Степаныч свою работу выполнит быстро и аккуратно, и ни одна охрана — ни Михал Иваныча, ни Тимофея не поможет. Дворовые шавки против волка бессильны.

Да и другого выхода у Сергея нет. Михаил Иванович очень просто хочет решить проблему выборов. Как известно, в политике все средства хороши, даже убийство. И если они решили убрать Жиганова, то обязательно уберут. Арест того самого киллера тоже ничего не даст, найдется другой, более удачливый. Киллеров сейчас хватает, лишь бы деньги были. Убьют Жиганова, пошумят газеты, повозникает народ, но выберут Ходарькова. И Ходарьков на могиле Жиганова тоже слезу прольет для приличия и публично грозно поклянется найти и покарать убийц. Сколько таких спектаклей и талантливых актеров насмотрелись! А после выборов ему плевать будет на все обещания, на все эти московские комиссии и на дорогостоящий ремонт. После выборов говорить он будет совсем по-другому, начальственным тоном. Ведь он — избранник народа, и с ним ничего не сделаешь. И вообще, победителя не судят.

Понимал это прекрасно и Максим Петрович, — карьера, хоть и в Генеральной прокуратуре, для него в случае переизбрания мэром Ходарькова быстро закончится. Ходарьков не простит. Да и московское начальство против него уже не попрет. Это сейчас они все смелые, когда ничего не ясно. А когда победитель определится, тогда все дружно хвостами завиляют и ринутся поздравлять его. А как иначе, с такими лучше дружить, чем враждовать. И кому какое дело будет до ремонта его квартиры? Наоборот, молодец, о своем жилье думает, ремонтирует, значит, хозяйственный человек, любит чистоту и порядок, значит, и о городе своем родном будет беспокоиться.

Максим Петрович внимательно выслушал Горчакова. Потом со свойственной ему неторопливостью долго думал, размышлял о всех плюсах и минусах. Он поехал сюда с этой проверкой только для того, чтобы подыграть Жиганову и потянуть вниз Ходарькова. Он решил ввязаться в эту игру из-за дочери. Из-за своей любимой девочки. Она давно мечтала стать юристом и пойти по стопам отца. Она так хорошо училась в школе, так готовилась к поступлению на юрфак МГУ, так старалась, но два года подряд проваливалась на вступительных экзаменах. Папа сильно переживал. Поступление на юрфак дочери стало для него уже навязчивой идеей. Понимал, без блата не обойтись. Он начал закидывать удочку среди всех своих знакомых, может, кто поможет с поступлением? И тут его старый приятель из адвокатов познакомил его с Сергеем Горчаковым. Горчаков привел Максима Петровича домой в гости к замдекана юрфака МГУ. Последние годы тот был бессменным председателем приемной комиссии. Профессор заверил уставшего и измученного неудачами дочери Максима Петровича, что вопрос с поступлением решен. И вообще, таким людям, как Горчаков, разве можно отказать! И не надо никаких подарков и денег, говорите спасибо Сергею Владимировичу.

Максим Петрович инстинктивно уже побаивался Горчакова. От этого улыбчивого молодого и уверенного в себе мужчины исходила какая-то мощная внутренняя сила. Он, словно заколдованный великан, превращенный в обычного человека — только сила и мощь остались прежними — любую гору сдвинет или из камня воду выжмет. И проблемы у него тоже, наверное, великаньи. Максим Петрович обреченно ждал и боялся встречной просьбы Горчакова. Наверное, попросит какое-нибудь уголовное дело замять или какого-нибудь убийцу на свободу выпустить.

К огромному удивлению Остапчука, Сергей попросил его совсем о другом. Максим Петрович сначала приятно удивился. Подумаешь, уговорить начальство устроить проверку, тем более и публикация соответствующая будет, и факты нужные подкинут. Хоть и мэр, но эту проверку можно будет устроить.

Только потом, гораздо позже Максим Петрович понял, куда попал. Попал в политику. Никогда не любил и не следил за ней, все свободное время работа поглощала, а тут вдруг — раз, как кур в ощип!

Максим Петрович считался хорошим работником, профессионалом, но трения с начальством все-таки у него были. За последние годы начальство сильно изменилось, пришла молодежь — зубастая и наглая, словно новая порода человека вывелась. Они лезли с дружбой и откровенно заглядывали в карман к удачливым бизнесменам. Жить хотелось хорошо каждому. И жили, и покупали дорогие иномарки, дачки строили, квартиры на лучшие меняли. Приспосабливались к новому времени, к новым условиям работы. Перестраивались.

Максим Петрович перестроиться так и не успел и по-прежнему каждое утро ездил на работу в одном и том же до отказа набитом троллейбусе. И пассажиры толкали и давили его, точно так же, как давила и толкала жизнь. И никакого просвета, никаких надежд на будущее.

Максим Петрович сидел и думал обо всем этом, когда Сергей ночью приехал к нему в гостиницу. Остапчук долго молчал, но выбор уже сделал. Он станет человеком Горчакова, уж лучше быть с этими сильными и смелыми ребятами, чем самому по себе. Тем более, обратного пути нет. В случае победы Ходарькова, тот обязательно добьется его увольнения из Генпрокуратуры, обязательно отомстит. А на носу уже пятидесятилетний юбилей маячит, и куда он в таком возрасте пойдет? В адвокаты не попасть, юристом в хорошую фирму не устроиться. В бизнес? Это не его стихия, да и поздно. Свободный и безденежный полет на рынке труда? Нет, он этого не вынесет. Значит, Ходарькова надо свалить любыми путями, другого не дано. Надо направить дело в нужное русло. И он его направит. Уж что-что, а такой матерый сыщик-волк, как Остапчук, раскрутит любое дело туда, куда захочет. У него на допросе любой киллер заговорит, без всяких силовых методов. Ломать подследственных он умеет. Сделает все в лучшем виде.

— Кстати, — остановил уже в дверях Сергея Остапчук. — А вы это… насчет первого зама городского прокурора серьезно?

— Конечно. — Горчаков ответил это просто и коротко, без всяких эмоциональных заверений и уговоров. Так обычно говорят люди, которые абсолютно не сомневаются в своей силе и власти. Если обещают, значит выполняют, и это само собой разумеющаяся вещь. И Максим Петрович ни на секунду не сомневался, что Горчакову это под силу. Действительно назначит.

— Замом Порукова? — снова переспросил Остапчук.

— Почему Порукова? Зубарева.

— Но он же…

— Он станет городским прокурором. А Порукова надо гнать в шею, он напрочь прогнил.

— Да я раньше догадывался, приходилось кое-что слышать. Просто у него в Москве поддержка сильная.

— Знаю я эту поддержку. Свалим мы эту поддержку. И он сам свалится.

— А с Зубаревым мы сработаемся. Он мужик ничего.

— Вот и отлично. Ну, мне пора, Максим Петрович, желаю удачи.

Сергей спешил. Теперь ему надо опередить Михаила Ивановича Гидунова. Сергей не может проиграть эти выборы, слишком много поставлено на карту, слишком большие деньги, да и соглашение с господином Раушельбахом будет бессмысленным. А не хотелось бы. Такая титаническая работа проделана! И к тому же Жиганов доверился ему, а значит, за его жизнь он тоже в ответе. Ну, а раз Михаил Иванович решил вот так, по жесткому сценарию выборы провести, будет ему жесткий сценарий. Очень жесткий! На войне как на войне! А в политике — еще хуже. Сейчас надо действовать быстро, решительно и смело. Тот, кто ударит первым, тот и победит.

Следующие два дня в городе творилось что-то невообразимое. Местный телеканал работал до трех часов ночи. Газеты были до последней строчки нашпигованы сенсационными новостями. Еще бы — взят особо опасный киллер. Арестован заказчик по имени Олег. Личность устанавливается, на кого он работает тоже выясняется. Раскрыто заказное убийство Соловьева — чисто политическое убийство. В случае победы на выборах Жиганова, Соловьев должен был тоже уйти в политику первым вице-мэром.

Выступил и сам Жиганов. Да, ему угрожали и не раз. Политические противники пообещали, что до выборов он не доживет. Но они не на того напали, он никого не боится.

В воскресенье вечером еще одно сенсационное убийство. На этот раз видного общественного деятеля, бывшего первого секретаря обкома партии Гидунова Михаила Ивановича вместе с охраной. Стоило Гидунову выступить публично по телевидению в поддержку Жиганова, — и вот расплата. Про Трофима ни слова. Его записали в охранники Михаила Ивановича.

Каждый день Сергей встречался с Максимом Петровичем, и тот давал ему нужные и очень дельные советы. Следствие шло полным ходом и обещало много громких разоблачений. И сенсационные новости не заставили себя ждать, взбудоражив весь город.

Оказывается, человек, который нанял киллера для убийства Жиганова, действовал по заказу Ходарькова. От этой новости все в городе ахнули. Да-да, все именно так, посредник лично встречался с мэром и они оба обсуждали гонорар для киллера. Ходарьков сначала предложил убрать Соловьева, тем самым запугать Жиганова, а если не поможет, то тогда ликвидировать и самого кандидата. Шла речь и о Гидунове. Он тоже чем-то не нравился мэру. Не поделили они между собой какие-то казино, какие-то финансовые интересы в других компаниях.

Дальше события развивались еще круче. Киллеры расстреляли машину Жиганова, но покушение им не удалось. Жиганов чудом остался жив. На самом деле «чудо» было только на страницах газет и на устах телеведущих. Греер хорошо проинструктировал и «киллера» и самого Жиганова. Как только Игорь Иванович скрылся в парадной, «киллер> выпустил по его машине целый автоматный рожок. По слухам, Жиганов был тяжело ранен и лежал в реанимации, а люди Ходарькова с автоматами рыскали по городу в его поисках. Добавлял страстей и Максим Петрович. Журналисты тыкали прямо ему в рот длинными микрофонами, ослепляли светом софитов и под стрекот телекамер, бесцеремонно перебивая друг друга, сыпали вопросами:

— Жиганов тяжело ранен?

— Это люди Ходарькова продолжают совершать все эти убийства?

— Вы арестовали Ходарькова?

Максим Петрович щурился, защищался от микрофонов руками, делал протестующие жесты и повторял как попугай:

— Никаких комментариев!.. Тайна следствия!.. Пока в интересах следствия я ничего сообщить не могу!..

— Но ведь вы же взяли киллера и человека, который его нанял? А человек этот действовал по указке мэра.

— Да, это так. Жаль, что эти факты стали вам известны. Следствие от этого только страдает, а преступники заметают следы. Тот, кто передает вам эти материалы дела, будет строго наказан.

— Но вы уже допрашивали Ходарькова?

— Пока нет.

— А почему вы медлите?

— Я очень опасаюсь за жизнь арестованных, которые дали показания против Ходарькова. За последние четыре дня восемь трупов и одно неудавшееся покушение на кандидата в мэры Жиганова. А это очень серьезно, господа. Поэтому никаких комментариев, господа, тайна следствия!

— Но что с Ходарьковым, почему вы его не арестовываете?

— Не волнуйтесь, все в свое время, господа. Если его вина будет доказана, то суда ему не избежать.

Журналисты каждый раз пытались разговорить следователя, и им это успешно удавалось. Правда, он «старался» ничего не сказать, но его сухие ответы говорили о многом. Во всяком случае теперь ни у кого не было сомнений, что Ходарьков преступник и часы его пребывания на воле сочтены.

В понедельник утром по телевидению выступил Жиганов. Целый, невредимый и очень жестко и непримиримо настроенный. Он открыто обвинил Ходарькова в покушении на свою жизнь и возмущался медлительностью следствия и милиции! По этому поводу он уже послал открытое письмо Генеральному прокурору. Под конец своего выступления он заверил избирателей, что нисколько не напуган этим терактом, что полон сил и решимости идти до конца. Он не подведет и не обманет надежд своих избирателей, очистит город от всех этих коррумпированных элементов и криминальной грязи. Он победит. Потом под комментарий диктора пошли кадры расстрелянной машины Жиганова и места происшествия. Дальше телеведущий пел дифирамбы в адрес Игоря Ивановича и выражал надежду на его победу на предстоящих в четверг выборах.

Рейтинг Жиганова после этого инцидента выстрелил вверх до фантастической отметки. В его победе уже никто не сомневался. В победе полной и сокрушительной. Все другие кандидаты, кроме Ходарькова, сняли свои кандидатуры в пользу Жиганова. Его уже так и называли — будущий мэр.

А в лагере Ходарькова бушевала паника и творилась полная неразбериха. После всех этих сенсационных разоблачений Николай Семенович не на шутку перепугался. Какой киллер?! Какой заказчик?! Да они что там, с ума спятили! Он первый позвонил Остапчуку. Но тот, как всегда, вежливо ответил, что время для допроса еще не пришло. Ждите, вас вызовут.

Николай Николаевич Шустак тоже сильно нервничал. Он прекрасно понимал, что это подстава, но сделать ничего не мог. Он смотался на день в Москву, поговорил там с кем надо. Из Москвы снова позвонили Остапчуку. Позвонили с накатом. Вы там смотрите, Максим Петрович, дров не наломайте, Ходарьков все-таки пока еще мэр. Максим Петрович умело отбивался от звонков. Идет следствие, о результатах он скоро доложит лично.

Замять скандал людям Шустака так и не удалось. Напрасно были потрачены деньги, напрасно было убито время, разгром намечался ужасающий. После грозного выступления по телеканалу Жиганова в дело вмешался сам Генеральный прокурор. В тот же день Остапчук получил все необходимые полномочия, и теперь он со всей силы обрушился на мэра. За Ходарьковым приехали прямо в мэрию, охрана после небольшого препирательства все-таки пропустила московских милиционеров во главе со старшим следователем в апартаменты шефа. Охранники тоже чувствовали, что их шеф долго не продержится, поражение на лице у него написано.

Когда Николай Семенович увидел входящих в его кабинет незнакомых людей в милицейской форме во главе с Остапчуком, внутри у него все замерло, лицо покрыла мертвенная бледность, последние силы покинули его.

— Вы меня арестовываете? — испуганно пробормотал мэр.

— Нет, пока только на допрос, — ответил следователь, но в голосе его сквозила явная угроза.

— Я бы и сам к вам приехал.

— Ничего, мы решили вас лично доставить.

Максим Петрович прекрасно понимал, что подобный ход окончательно выбьет почву из-под ног мэра. Арестовывать его пока никто не разрешит, у него депутатская неприкосновенность. Но психологически и морально он уже будет раздавлен.

Следователь специально ехал в другой машине, и Николаю Семеновичу приходилось всю дорогу молчать и думать о своем. А мысли лезли в голову самые отвратительные, будущее представлялось ему в самых мрачных тонах. Когда приехали в городскую прокуратуру, настроение у Николая Семеновича совсем упало. Сейчас ему почему-то вспомнился тридцать седьмой год. Наверное, именно так приезжали за руководителями его ранга, привозили к следователю на допрос, а потом прямо в коридоре расстреливали. Ходарьков с липким страхом осмотрел длинный, выкрашенный в казенные тона прокурорский коридор. Нет, только не здесь. Ужасно не хочется умирать. Тошнотворный комок подступил к горлу.

— Что с вами? Вам нехорошо? — строго глядя на мэра, спросил Максим Петрович.

— Да вроде бы нет…

Следователь, абсолютно не меняясь в лице, усмехнулся про себя. Совсем перетрусил мужик, в штаны вот-вот надрищет. То же мне, — мэр, политик, боец! Дерьмо! Сейчас его расколем, он все грехи мира на себя возьмет!

— Тогда, Николай Семенович, начнем допрос. Распишитесь вот здесь о том, что вы предупреждены об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Ну, а пока я не начал задавать вам вопросы, я предлагаю вам хорошенько подумать и добровольно во всем признаться. Тогда я смогу оформить явку с повинной, а это существенно облегчит вашу вину.

— В чем я должен признаться?

— В организации убийства Соловьева и Гидунова и покушения на жизнь Жиганова.

Ручка замерла в руке мэра, строчки прыгали перед глазами.

— Максим Петрович, — жалобно выдавил Ходарьков, — вы что, серьезно? Вы думаете, что я… Да вы что!

— Ну, раз не хотите, тогда приступим к допросу и к очной ставке с гражданином Максимовым, который по вашему заданию нанимал киллера.

Дальше Ходарьков уже плохо понимал, что происходит. Ему было ясно только одно: его очень хорошо и грамотно подставили. И скорее всего это сделал Берзин. Только он обладал такой властью и такими возможностями. Только он мог такое срежиссировать. Потому что он, Николай Семенович, не знал никакого киллера, он даже и в мыслях не собирался убивать Жиганова. И этого парня, который нагло врет ему в лицо и утверждает, что нанял его именно он, Ходарьков, тоже впервые видит. Наглая ложь и провокация. Да и зачем ему убивать Михаила Ивановича, своего старого приятеля и бывшего начальника? Михаил Иванович очень много сделал для него, и он, Ходарьков, ему по гроб жизни обязан. А вот с Берзиным у Михаила Ивановича были трения. Берзин его убрал, в этот никаких сомнений. Игорный бизнес они не поделили. Но вот зачем теперь Берзину убирать Ходарькова, тем более вот таким кошмарным способом?

Как неприятно смотрят глаза этого следователя, по всей вероятности он человек Берзина. И с Горчаковым они тоже обо всем договорились. Поделили между собой город и решили поставить нового мэра. И разыграли весь этот спектакль. Но почему? Почему они решили убрать его? Разве плохо он служил Берзину? Он бы и дальше служил им обоим — и Берзину, и Горчакову, — ему какая разница?! Обидно и очень жалко!

У Ходарькова насчет Берзина были обоснованные подозрения. Вот уже который день он пытался связаться с Борисом Николаевичем и не мог. Не мог и Шустак. Он по шесть раз на день набирал на компьютере код вхождения в одну из сетей, затем еще один код и через спутник посылал информацию на переносной «ноутбук» Берзина. Информация уходила, но ответа не было. Шеф молчал, и в этом молчании было что-то ужасно пугающее и странное. Пытался Николай Николаевич и дозвониться по прямому спутниковому телефону, — тоже никакого ответа. Звонил по два раза в день в Майами, в его офис. Но там по- прежнему отвечали, что Борис Николаевич уехал на отдых, просил его не беспокоить. Срочная информация? Сожалеем, но ничем помочь не можем, где он, никто не знает. Насторожило Шустака и то, что Боря уехал один с женой и детьми, без всякой охраны. А такого за последние годы с ним никогда не было. Что-то тут не так. И Николай Николаевич тоже в уголке своего сознания стал подумывать о предательстве. Возможно, Борис Николаевич затеял какую- то свою игру, известную только ему. А они все — и Ходарьков, и Шустак, и другие ребята всего лишь пешки в этой игре и в конце партии подлежат размену на более тяжелые и нужные фигуры.

Каждый новый день приносил для Ходарькова и Шустака какие-то новые, неприятности. Ночью в своей камере повесился Максимов. Но тут же следователь выступил с гневным и официальным сообщением в прессе, что все правоохранительные органы и особенно прокуратура города напрочь коррумпированы и на корню закуплены подручными Ходарькова. Максимов боялся мести мэра, боялся умереть, и вдруг утром следователю сообщают, что такой важный свидетель по делу, якобы, сам повесился. Ерунда все это, его убрали. Слава Богу, следователь успел провести очную ставку с мэром. И вообще, как дальше работать, если на него отовсюду давят люди Ходарькова, даже из Москвы из Генпрокуратуры звонят и угрожают ему?! Остапчук назвал несколько фамилий, в том числе и Порукова. Нет, в такой обстановке он работать не может, он уже чувствует за собой слежку…

Это выступление следователя произвело эффект разорвавшейся бомбы. Истерия нагнеталась. В тот же день по местному телевидению выступил заместитель городского прокурора Зубарев. Он открыто обвинил своего, шефа Порукова в свзях с мафией и тоже стал сыпать именами, фамилиями, кличками. Чаще всего упоминалась фамилия знаменитого Гаврилова Ивана Никитича, по кличке Крест. Именно его люди получали команды от Ходарькова на устранение Гидунова, Соловьева и Жиганова. Именно он — Крест начал акцию террора против казино, которые находились в круге интересов фирм, с которыми сотрудничал уважаемый Михаил Иванович. Про покойных говорили в очень уважительных тонах. А вот Гаврилов — самый настоящий злодей с тремя судимостями, против которого уже дает показания один из директоров казино Ефим Аронович, бывший подчиненный Креста. Да и выборы Ходарькова финансирует именно Крест. И фотографии у Зубарева даже имеются, где они все вместе пьют на какой-то презентации — Ходарьков, Крест, Поруков, Быстров…

Новая бомба, новый взрыв и новые потери. В тот же день из Москвы летит срочный приказ об отстранении Порукова от занимаемой должности. Зубарева назначают исполняющим обязанности городского прокурора. Полетели головы и в Генеральной прокуратуре.

Вторник. До выборов остается один день. Штаб Ходарькова даже не защищается, послушно подставляя себя под безжалостный ураган критики и обвинений. Ходарьков вот уже несколько дней нигде не выступает, ему не до выборов, он консультируется с адвокатами. Остапчук открыто заявляет в прессе, что послал на имя Генерального прокурора уведомление с просьбой о взятии Ходарькова под стражу. Генеральный прокурор должен обратиться в Думу, чтобы депутаты разрешили прокуратуре арестовать Ходарькова. Уж больно серьезные факты свидетельствуют против мэра — и убийство политических противников, и явная связь с криминальным миром. Судьба Николая Семеновича для всех уже решена, теперь никто не сомневался, что его со дня на день ждут тюремные нары.

Прошла среда. Наступил четверг — день выборов. Они прошли тихо и спокойно, без эксцессов. На следующий день огласили результаты. За Жиганова проголосовало девяносто семь процентов избирателей, за Ходарькова только три процента. Все, выборы закончились. Истерия тоже. Перерыв…

* * *

Последние двое суток Сергей почти не спал. Сидел у телевизора и ждал. И вот она — долгожданная победа. Противник повержен. Все коммерческие фирмы Берзина, вся структура его тайной организации в течение недели, максимум двух, будут уничтожены. Полностью и окончательно. Обвинение в коррупции, в связях с мафией и политических убийствах — очень серьезное обвинение. Зубарев вместе с Остапчуком уже вовсю действуют. Активно суетился и помогал им Быстров, все эти обвинения в его адрес жутко действовали на нервы, и он сейчас мечтает лишь об одном — как можно скорее убраться на пенсию.

Горчаков прекрасно понимал, что самого Берзина ему не достать. Да и зачем это надо? Сам Берзин ему не нужен. Финансовая база обесточена, и Борис Николаевич сам по себе теперь не опасен. Всех его помощников, — тех, кто в тени, — тоже не достать. Официально обвинение не предъявить, нет фактов. А вот тех, кто все это время был на виду, вроде бандитского авторитета Гаврилова, запросто можно засадить за решетку. Со сменой руководства в городской прокуратуре это будет еще проще. А пока идет добитие противника, можно спокойно лететь в Германию и заключать договор с господином Раушельбахом. А потом отдыхать.

Сергей сильно, просто смертельно устал. Вся эта предвыборная борьба измотала его в конец. Если древневосточные теории о нескольких жизнях человека верны, то Сергей нес в себе сейчас заряд усталости на все эти жизни. К тому же он устал от одиночества, одиночества души. Людей вокруг него крутилось много, но по-настоящему близкого, своего, любимого человека, каким раньше была для него Маша, не было.

Он часто вспоминал ее и тосковал по ней. Сейчас он сильно жалел, что не протянул тогда ей навстречу руку. Ведь он ее по-прежнему любил, а она пришла к нему покорная, смиренная, пришла с покаянием и любовью. Но какой-то злой чертик засел тогда ему в душу, в нем взбрыкнула гордость, заиграло обиженное мужское самолюбие, и он оттолкнул ее. А минутой спустя пожалел об этом. Сколько раз потом он порывался позвонить ей. Но решимости не хватало. Как и тогда, в далекой юности.

* * *

Еще не дожидаясь четверга и самих выборов — чего ждать, когда и так все ясно, — Шустак рванул в аэропорт. Лишь бы поскорее пересечь границу и исчезнуть из России. В том, что Берзин подставил и его, и Ходарькова у Николая Николаевича сомнений никаких не было. Он послал Берзину более тридцати сообщений, и ни на одно не получил ответа. Это было очень странно и непонятно.

За последние дни Коля Шустак изрядно перенервничал. Кругом все рушилось как в фантастически ужасном триллере. Он уже не сомневался, что Ходарькова с минуты на минуту арестуют, охота на Креста уже объявлена. Значит, доберутся и до него, до Шустака. Поэтому, пока не поздно, надо сваливать. Счет времени пошел на минуты, и Николай Николаевич это прекрасно чувствовал. Он нервничал постоянно — когда подъехал к зданию аэропорта, когда протягивал в окошечко свой паспорт и получал билет, нервничал на пограничном контроле и таможне. Ему казалось, что его вот-вот схватят. И только когда самолет взмыл в воздух, он чуточку успокоился, расслабился. Вспотевшие ладони, нервно сжимающие подлокотники кресла, перестали дрожать, голова облегченно опустилась на спинку кресла. Кажется, пронесло. И он тут же заснул, отключившись от всего внешнего мира.

Проснулся он через полчаса — отдохнувший, с ясной головой. Теперь можно было сосредоточиться и спокойно подумать. О чем именно? Ну, конечно же, о своем будущем.

Николай Николаевич сидел и думал. Нет, больше он с такими, как Берзин, связываться не будет. Боже упаси! С него хватит. И денег этих ему не надо, проживет как-нибудь. Откроет в Европе свой маленький бизнес — какой-нибудь крохотный магазинчик или кафешку — и тихо заживет. Хотя жалко, столько трудов, столько сил положил! И все коту под хвост! Ладно, жизнь на этом не кончается. Его глаза слепила усталость, и сон снова навалился на него черной мглой…

* * *

Чутье никогда не подводило Ваню. Даже тогда, когда он по малолетству совершил свой первый грабеж, он почувствовал, что его схватят этим же вечером. И схватили, отправив в колонию для малолеток. И потом, когда вышел на свободу и обчищал одну квартиру за другой, попутно грабя разных фраеров, он тоже чувствовал, когда его возьмут. Поэтому торопился, торопился прожить, прогулять, прожечь жизнь насквозь, чтоб потом, лежа на нарах, было не жалко и не обидно. Этот необычайный природный дар всегда ему помогал. Он чуял беду еще издалека, ничуть не хуже лесного зверя. Да и пятнадцать лет колоний научили его многому. Несмотря на всю свою уголовную внешность, он отличался гибким умом и умел ловко обходить жизненные рифы.

Вот и теперь, во время всей этой предвыборной суматохи Креста не покидало чувство тревоги. Он всем своим нутром ощущал, что пора менять курс, пора расставаться с Борей. Крест, конечно, не знал всех подробностей и нюансов этой предвыборной суеты. Да ему это было и не нужно. Он только видел и чувствовал, что тот, кто противостоял Боре, оказался хитрее и умнее. И этот кто-то давил Борины позиции по всем флангам, давил жестко и беспощадно. Живым с этого поля боя можно было и не уйти. А он, Иван Никитич, не герой, чтобы вот так, с топориком да против танка. Нет уж, господа, помилуйте! Лучше бросить топорик и скорее отскочить в сторону, чтоб гусеницами не раздавило. А там перебежками, перебежками, — и в лес. И нет Креста. Был Ваня Гаврилов и нету его, с дружеским приветом! Вот только пустому уходить не хочется.

До выборов мэра оставался один день, надо было торопиться. Но прежде чем сделать свой следующий ход, Иван Никитич долго думал, взвешивал все за и против. И когда решение пришло, он стал действовать. Смело и без промедления.

В первую очередь Крест позвонил своим помощникам и велел срочно собрать всю наличку из общака и вообще отовсюду. Набралось около двух миллионов долларов. Потом он взял потрепанные невзрачные «Жигули» — никаких крутых иномарок, нечего внимание к себе привлекать — и один поехал к Горячему. Горячий был доверенным лицом Бори, без него ни один крупный платеж ни одной фирмой не осуществлялся. Он был своеобразным министром финансов их подпольного синдиката, которого никто из директоров и главбухов даже в лицо не знал. С ним общался очень ограниченный круг лиц, вроде Креста.

Вот и знакомый подъезд, крутые ступеньки, дверь обитая черным дерматином. Крест надавил кнопку звонка. Через минуту послышался щелчок, и дверь открылась. Откуда-то из темноты прихожей злобно зарычал ненавистный ротвейлер.

— Ты чего, Ваня? — спросил Михаил Трофимович, пропуская гостя в прихожую.

— Разговор есть.

Собака рычала и явно хотела наброситься на Креста, но хозяин прикрикнул на нее и даже оттолкнул ногой в сторону. Ротвейлер отступил, приглушил рычание, но глаза по-прежнему налиты злобой и недовольством.

Как всегда прошли на кухню.

— Ну, что случилось? — спросил Горячий, и лицо его стало напряженным, а глаза внимательными, ждущими новых неприятностей. Хотя, куда уж больше!

— А ты сам не догадываешься? — вопросом на вопрос ответил Крест.

— Что? Еще что-то?

— Мы проиграли.

— Но еще…

— Мы обосрались и от нас несет как от куска дерьма! Горячий хотел что-то возразить, но передумал. Что можно сказать в этой ситуации?

— Боря соскочил, — продолжал Крест, — и нам тоже пора всем разбегаться.

— Но…

— Я пришел с тобой попрощаться.

— Подожди, Ваня, еще пару дней, может, Боря объявится.

— Через пару дней нас всех повяжут, так что извини.

Горячий напряженно молчал. Его лицо стало одутловатым, беспомощным.

— Мне нужны деньги, — после небольшой паузы глухо сказал Крест.

— Нет, я не могу, — торопливо и как-то нервно покачал головой Горячий, — по крайней мере, пока не получу ответ от Бори.

Крест знал, говорить с этим человеком бесполезно. Упрямый. Привыкший побеждать и постоянно находиться в стане победителей. А вот проигрывать не умеет и отступать вовремя тоже не умеет.

— Значит, не дашь денег?

— Нет, — твердо ответил Горячий и быстро заговорил. — Подумаешь, выборы проиграли! Да и черт с ними! Будем тихо работать и сидеть как мыши. Ничего не изменится, так что не дрейфь, Ваня!

Крест хмуро посмотрел на приятеля. Вроде бы умный мужик, а дурак, раз такую ахинею несет.

— Ну что ж, Миша, тогда прощай, — и Крест неожиданно вытащил откуда-то из-за пазухи длинную блестящую спицу, — мгновение, и она глубоко вошла в сердце Горячему. Тот так и застыл на месте с удивленными, еще до конца не понимающими, что произошло, глазами. Потом из его горла вырвался сдавленный хрип, он беспомощно дернулся всем телом, лихорадочно схватился за сердце и медленно стал сползать со стула.

Крест резко выдернул спицу, не глядя на корчившееся в предсмертных судорогах на полу тело, подошел к раковине, включил мощную струю горячей воды и стал смывать со спицы кровь. И тут у него за спиной раздалось злобное угрожающее рычание. Крест в одно мгновение все понял, оценил ситуацию и, схватив со стола длинный кухонный нож, обернулся.

Мощная собака уже прыгнула на него, но он успел отскочить в сторону и перехватить ее за ошейник, второй рукой по самую рукоять вонзил острие ножа во что-то мягкое и податливое. Собака дико взвыла и стала рваться. Крест с трудом удержался на ногах, продолжая бешено наносить ей все новые и новые удары. Сейчас он уже пожалел, что не взял с собой пистолет с глушителем. Боялся уличной облавы, да и спицей прямо в сердце во всю глубину более надежно, чем пулей. Но вот о собаке он не подумал. А ротвейлеры — они злые и не чувствуют боли, не то, что псы других пород. Во время драки мозги у них словно набекрень, бьются до последнего. Крест нанес не менее десяти ударов, в которые вложил всю свою ярость и ненависть к этой четвероногой твари, прежде чем животное беспомощно отпрянуло в сторону и захрипело в предсмертной агонии. Весь пол был в крови, даже стены запачканы. Только сейчас Иван Никитич почувствовал жгучую боль в руке. Глубокая рана. Собака все-таки покусала ему руку. Превозмогая боль, он стянул с себя пиджак, завернул в него нож и спицу и бросился к выходу. Надо как можно быстрее сматываться отсюда. Сбежал вниз, забросил перепачканный кровью пиджак в багажник машины, запрыгнул за руль, вытер побледневший и мокрый от пота лоб и рванул прочь. Главное он все-таки сделал, теперь Горячий не будет стоять у него на пути, доступ к деньгам фирмы открыт.

Михаил Трофимович Горячий мог блокировать любые платежи, без его команды никто ничего не делал, за исключением обычных рабочих моментов. Теперь «министра финансов» не существовало, значит, не существовало и преград.

На следующий день Крест позвонил управляющим трех банков, которые принадлежали фирме Берзина.

— Приготовьте деньги, наличными, все в новых стодолларовых купюрах, — приказал каждому из них Крест.

Управляющие отказались, сначала они должны получить в своем персональном компьютере соответствующий приказ-код.

— Ты что, паскуда! — наорал на одного из них Крест, — мне перечить будешь?! Я здесь главный, понял! Мне плевать на твой код, понял! Сейчас я все решаю! Через час приеду, и если денег не будет, по стенке размажу! Все!

Крест взял с собой четверых ребят и микроавтобус. В любое другое время он бы себя так не повел. Над ним был Горячий и Берзин. Каждый из них мог запросто дать команду убрать Креста. И убрали бы. Из дома даже не успел бы выйти. Но Боря соскочил, а Горячий отправился в другой мир, более совершенный. Так что никаких препятствий больше не было. А все банкиры и прочие директора прекрасно знают Креста. Именно он их охраняет и блюдет от конкурентов и врагов. Он для них крутой авторитет, и перечить ему они не посмеют. Если Горячий — министр финансов, Берзин — президент, то Крест — шеф тайной полиции всей империи. В отсутствие старших товарищей он принимает решения.

Крест поднялся в кабинет управляющего банка, левая рука забинтована и висит на перевязи. Четверо парней остались ждать его в приемной.

— Ну, приготовил?

Банкир испуганно захлопал глазами, медленно встал.

— Но… Иван Никитич, миленький, я не могу… мне голову за это снесут.

— Сейчас я тебе голову снесу!

Крест неожиданно резко схватил банкира за шиворот правой рукой и боднул его лбом в нос. От такого крутого поворота событий банкир опешил. Ничего себе обращеньице! Значит, что-то серьезное случилось! И, как назло, ни на один запрос в компьютер ответ не приходит. Словно заснули они там, наверху.

— Ну, пидор, ты теперь понял?!

— Да-да, сейчас, одну секундочку…

Банкир дрожащей рукой вытирал кровь из разбитого носа.

— Сколько у тебя налички?

— Миллионов пять-шесть.

— Не врешь?

— Что вы? Как можно…

— Давай живей своим команду, у меня времени нет!

— Да-да, сейчас…

Он наконец вытер кровь, но костюм, галстук и белая рубашка были перепачканы кровью.

— Сейчас у нас экстренная ситуация, — продолжал Крест, — так сказать, нестандартная, не предусмотренная никакими правилами и инструкциями. Сейчас я принимаю все решения, и я за все отвечаю. Понятно?!

— Да-да, я понял вас, Иван Никитич.

По селектору внутренней связи банкир связался с хранилищем, отдал соответствующую команду.

— Через десять минут все будет готово, Иван Никитич. Сейчас складывают в мешки.

— Хорошо. И позвони своим дружкам, скажи, чтобы не придуривали и не задерживали меня, иначе пристрелю. Понял?

— Да-да, сейчас позвоню.

В тот день Крест собрал около двадцати миллионов долларов. Больше ему и не надо. Хватит. Он высадил из микроавтобуса своих четверых помощников и помчался за город. За спиной — в мешках, чемоданах и больших картонных коробках трепыхались двадцать миллионов долларов. Крест ехал, а в голову все время лезла очень дурацкая мысль, — как такие деньги люди с собой носят? Сколько разговоров и сплетен по поводу того, что где-то кого-то на таможне арестовали с десятью миллионами долларов наличными. Ведь это же сколько чемоданов с деньгами надо с собой тащить! Да и одному явно не справиться. Значит, сказки все это.

Место и яму в лесу Крест приготовил заранее. И работа сейчас ему предстоит трудоемкая и муторная, хотя и приятная. Паковать в полиэтиленовые толстые пакеты деньги, потом пакеты в мешки, мешки в ящики, а ящики — в землю. Жаль, конечно, помощников взять с собой нельзя. К сожалению, тут нужно только самому лично действовать, иначе этот клад вмиг обанкротится.

Вечерело. Крест развернул микроавтобус так, чтобы потом включить фары и видеть, что и куда зарывает. Место глухое, но приметное, метров сто от шоссе. Никто не найдет, ни с какими миноискателями и прочими хитрыми приборами. И звери не разроют. Метровая глубина, да и ящики обиты жестью, не прогрызешь.

Закончил свой труд Иван Никитич далеко за полночь. Засыпал землей, затрамбовал, закидал сучьями, ветками. Присел на пень, отдышался, закурил. Вокруг по-прежнему лесная тишина, только обручившаяся с пугающей чернотой ночи. Спину ломило, руки ныли от черенка лопаты. Давненько Ивану Никитичу не приходилось так работать. Впрочем, он теперь не Иван Никитич, а Сергей Геннадьевич Голубкин, о чем свидетельствует соответствующий документ. Документ, между прочим, не какой-то там левый, липовый, а настоящий, всамделишный, через милицию вполне официально оформленный. Умер пьяница и хроник Голубкин, а родных никого, хоронить некому. Умершего в общую могилу вместе с другими такими же бездомными определили. А паспорт вместе со свидетельством о смерти в милицию попал. Только там один очень мудрый майор хоронить документально бедолагу не стал, по-прежнему жив и здоров остался господин Голубкин Сергей Геннадьевич. Только паспорт он утерял и новый оформил, с фотографией Креста. И в архиве, в картотеке, тоже фотографию переклеили, мало ли какая проверочка коснется.

Сидел Сергей Геннадьевич на пеньке, докуривал сигарету и размышлял о своей судьбе. Все-таки неплохо жизнь устроена, если с головой жить, да с умом дружить. И при коммунистах, и при фашистах, и при демократах неплохо устроиться можно. Главное, вовремя соскочить с одного вагона и в другой успеть запрыгнуть. А то, что на полной скорости и со свистом, так это даже интереснее, без риска скучно жить.

Сергей Геннадьевич бросил окурок, затоптал его, сел в микроавтобус, завел его и направился в сторону шоссе. Там, в городе, ему надо забрать еще одного человека — женщину. Год назад познакомились. Она вроде и не такая уж молодая баба, далеко за тридцать, но и он ведь уже не мальчик, скоро сорок пять исполнится. А на молодых он насмотрелся за эти годы предостаточно, не нужен ему этот товар. По крайней мере, не для долгого плавания. Молодые телочки, — те, что с длинными ножками и смазливыми мордашками, — для саун и для группенсекса хороши. А никак не для семьи. Главное — душевная близость, теплота. А с этим молодняком — проблядушками — какая может быть теплота? Деньги и еще раз деньги, — больше им ничего не нужно. А со своей бабой у него было все — и покой, и теплота, и секс, и верность. Они понимали и, наверное, даже любили друг друга. Только не говорили вслух. И слава Богу, что она немолодая уже баба, изо всех сил будет беречь и охранять свое семейное счастье. Тем более, она уже на пятом месяце беременности, и врачи говорят, что с ребенком все в порядке.

За ней, за этой бабой он и ехал сейчас в город. Завтра четверг, завтра выборы мэра. Но ему на это уже наплевать. Он сдал Борю, — всего, с потрохами, — и сделал правильный выбор. Завтра по утречку он вместе со своей беременной бабой мотанет очень далеко, в одну глухую деревушку. Купит там домик, обзаведется своим хозяйством и пойдет сторожем в колхоз. Его давно в деревню на природу тянет, в конце концов он же не городской. И заживут они со своей бабой душа в душу, мальца воспитывать будут. А по выходным — баня, рыбалочка, самогончик. Мечта! И участкового надо будет подпаивать самогончиком, с милицией надо дружить, — так, на всякий случай. А дружить с милицией Крест теперь научился. Менты, если их хорошенько напоить, да в душу заглянуть, такие же, как и все, люди. И выпить с хорошим человеком они тоже не дураки. А Серега Голубкин хороший человек, свой, деревенский, и выпить с ним крепенького первачка не западло будет. Хороший первачок согреет душу и все хорошо будет…

* * *

Десятый день Бориного отдыха на островах подходил к концу. Боря специально отключился от всей внешней связи. Правда дипломат-мини-офис со спутниковой связью стоял включенным у него в бунгало и тихо и безропотно принимал на жесткий диск мощного «ноутбука» всю информацию со всех концов земного шара. Факс и телефон были отключены, горел только огонек на блоке компьютера. Аккумуляторные батарейки заряжать не надо, питание хитроумной машины через блок переходника включено в общую сеть.

Была суббота. Два дня, как прошли выборы мэра там, в далекой России. Боре сегодня казалось, что он не выдержит и включит компьютер, прочитает долгожданное сообщение. Ему даже было интересно, возьмет верх любопытство или нет? Любопытство он пересилил. И это его очень удивило. Раньше все было бы наоборот. Но сейчас к дипломату с мини-офисом даже подходить не хотелось.

За последние дни работа и связанные с ней тревоги куда-то улетучились. Он действительно отдохнул и посвежел, в вены словно влили какой-то волшебный живительный эликсир, который обновил и зарядил его всего целиком. Настроение было превосходное. Хотелось поехать на какой- нибудь концерт классической музыки и пропустить через себя эти волшебные звуки. Работать не хотелось. Боря сам почувствовал, что с ним что-то случилось, и сдвиг этот явно в лучшую сторону. Теперь он, кажется, излечится от этого затягивающего трудоголизма и нервозного ожидания результата. Два дня, как прошли выборы, а он абсолютно спокоен и невозмутим.

Как они говорили когда-то в детстве, ему все по фигу. Да и что там у них в России может случиться? Обычные выборы обычного мэра. Народ аморфен. Дай Бог, если половина избирателей придет, тогда выборы будут считаться действительными. Иначе Николаю Семеновичу снова придется потрудиться, чтобы согнать народ к избирательным урнам.

Боря поставил дипломат на стол, открыл его, разложил монитор «ноутбука». В сердце что-то екнуло. Обычное нетерпение или предчувствие чего-то дурного, тревожного? Боря пока не, мог понять, а экран уже светился своим компьютерным излучением. Он быстро набрал код нужной сети, затем второй код, доступ к информации, и на экране появилось первое сообщение. Взгляд машинально упал на графу, где стояла цифра, страниц тридцать текста, не меньше. Боря «пролистал» экран вперед, действительно, куча сообщений — и все из России. Подписи внизу то Ходарькова, то Шустака, то Горячего. Да они что там, роман насочиняли, что ли? Он остановился на одном из последних документов, наугад, принялся читать. Смысл написанного не сразу доходил до него. Какое уголовное дело? Какое убийство? Что за чушь? О чем они?

Боря нажал клавишу и быстро вернулся к первоначальным сообщениям. Не вчитываясь в слова, а лишь схватывая общий смысл, пробежал первое, второе, третье послание. Сердце снова кольнуло, тревожное предчувствие сковало его, в пальцах появилась мелкая дрожь. Он быстро листал страницы текста одну за другой. И по мере чтения лоб все больше покрывался испариной. Новости из России повергли его в шок. Он долго, оцепенев, сидел над компьютером. Потом снова перечитал последнее сообщение Шустака, за пятницу. Тот в полной панике сообщал, что Горячего кто-то убрал, а Крест, обчистив банки и забрав всю наличность, смылся. И он, Шустак, тоже спасается бегством, новый городской прокурор уже начал активно арестовывать всех членов их тайной организации. Больше сообщений не было. Компьютер траурно мерцал темным полем монитора.

Боря сидел и тупо смотрел на потухший экран. Он все еще не мог поверить, что это конец. «Победа или смерть!» — вспомнились ему слова Геббельса. Неужели смерть? Неужели он проиграл?!

Это был действительно конец. В России Берзину теперь делать нечего, Горчаков, словно танк своими гусеницами, раздавил его. Горчаков оказался сильнее.

Боря медленно поднялся и вышел из бунгало. Солнце по-прежнему светило ярко и празднично. Хотя Боре показалось, что в этом свечении что-то изменилось. Все кругом было какое-то неестественно зеленое, и пальмы угрюмо мрачные, и небо посерело и начинает давить. Боря сделал несколько шагов и вдруг почувствовал резкую боль в сердце. Он схватился за грудь и в следующую секунду стал медленно оседать на землю. Сердце пронзило, словно раскаленным шипом, и от боли оно замирало и дергалось. Боря хотел что-то крикнуть, но сил не было, горло сдавила невидимая сила. Он лежал с открытыми глазами, со сморщенным от боли лицом и боялся пошевелиться.

— Боря! Что с тобой! — послышался издали крик испуганной женщины.

Галя подбежала к нему.

— Боренька, милый, что случилось?

— Сердце… — тихо выдавил он. — Срочно… вызови врача… наверное… инфаркт.

Женщина, глядя на мужа, запричитала, потом бросилась обратно на пляж. Где же эта чертова рация местной связи? Галя в панике бросилась обратно, в бунгало. Там есть телефон.

— Боренька! Я сейчас, я мигом!

Она лихорадочно набрала номер и, когда мелодичный женский голос что-то пропел в трубку, громко закричала:

— Скорее! Врача! Мужу плохо! Сердце!

Боря лежал и с тоской смотрел в небо. Боль немного отпустила, но все равно ему было ужасно плохо, он боялся даже пошевелиться. В голову лезли самые дурные мысли. Вот так неожиданно и обрывается жизнь, останавливается сердце… В сорок три года это запросто происходит. Наверняка, инфаркт. А инфаркт, это уже первый звонок с того света — пора, собирайся, раб Божий, в далекую дорогу. И все из-за этих проклятых известий из России, из-за этих чертовых выборов. Обидно вот так, лежа на этой тропинке, умереть. Обидно и глупо. Какая-то нелепая смерть. Боря попытался пошевелиться, и сердце снова проткнуло раскаленное шило. В глазах все потухло, боль разрывала грудь. Он беспомощно опустил руку, замер. Ох, как ему плохо и как больно! Где же этот проклятый доктор?! Чего они так долго! Не хочется умирать, совсем не хочется. И наплевать на все эти выборы. У него здесь, в Америке, миллионов пятнадцать наберется. Конечно, с ними особенно не разбежишься, но жить можно. Жить, лишь бы жить! Только бы не умереть! Боже, как болит сердце! И как страшно.

К острову на полном ходу уже летел быстроходный длиннющий катер, стремительно разрезая волны и оставляя после себя облако белоснежных брызг. Врач с чемоданчиком в руке стоял рядом с рулевым и всматривался в песчаную полоску берега. Чуть подальше за его спиной сидела медсестра — миловидная молодая женщина. Лицо врача было озабочено. Будет очень плохо, если их клиент умрет прямо на острове. Очень плохая реклама. Лучше уж пусть умрет в больнице, на материке.

Катер сбросил скорость, с разбегу ткнулся носом в песок, корпус так тряхнуло, что доктор с трудом удержался на ногах. Ну, а теперь, как можно скорее вперед, надо спасти клиента во что бы то ни стало, или на худой конец, дотянуть его живого до материка. Там заканчиваются гарантии фирмы и предлагаемый ею земной рай. И там, в серой повседневности — кому как повезет. Как говорят французы, се ля ви…

* * *

Марголин сидел в своем кабинете и задумчиво смотрел в окно. Он до сих пор не верил, что сегодня увидит Машу. Маша!.. Как приятно звучит это слово. Он снова медленно, будто смакуя что-то приятное, произнес про себя ее имя. Неужели все это было именно с ним? А ведь было. Снова перед глазами встала картина детства — словно черно-белое кино, совсем другая эпоха, другие люди, другая страна. Вот их двор, знакомые лица ребят — Саша Малахов, Аркаша, Витя, Серега…

Вспомнил и тот день, когда он впервые увидел Машу — маленькую девчонку с косичками, на которую он даже внимания не обратил…

Потом он увидел Машу два года спустя, после лета. Конечно, он видел ее до этого почти каждый день, но не замечал. А в тот день он влюбился в нее, в эту ужасно красивую, повзрослевшую за лето девочку. Ей было тогда четырнадцать лет, а ему семнадцать. Сам себе он казался ужасно взрослым, познавшим в этой жизни все. Целый год они дружили, каждый день встречались, везде и всюду были вместе, а вечерами в подъезде целовались. Вовка боялся переходить эту неведомую черту в их отношениях, потому что Маша была совсем не такой, как другие девчонки, она была особенной.

А рядом все это время был Серега. Его лучший друг. И в его глазах Вовка частенько замечал грусть. Конечно же, он любил Машу. И как его друг не мог ей в этом признаться. И она тоже что-то испытывала к нему. А Вовка ничего этого не видел и не замечал…

Тогда пятнадцать лет назад ему казалось, что самое главное и все самое лучшее в его жизни еще впереди. Подумаешь, Маша вышла замуж за другого! У него столько этих Маш еще будет! И семья будет, и куча детей, и деньги, и карьера. Но ничего хорошего в его жизни так и не было. Правда, карьера удалась, здесь ничего не скажешь. Но кому нужна эта карьера, когда нет рядом любимой женщины, нет семьи? Все-таки неправильно говорят, что только женщина стремится к созданию семьи, мужчина в семье нуждается куда больше. Мужику гораздо сложнее одному, чем бабе. Бабы они выносливее, и психика у них крепче, а мужики, что ни говори, слабые существа. Трудно им одним…

С Надей у Вовки ничего не получилось. И не могло получиться. Он очень хотел в кого-то влюбиться, жениться и, назло всем, жить счастливо и довольно. Но не получилось. Уже через несколько месяцев понял, что никакой любви-то и нет. Воспоминания о Маше по-прежнему мучили его. Освободиться от этих воспоминаний он не мог. И изменить в своей одинокой жизни тоже ничего не мог. Словно попал в лабиринт без выхода.

А ведь действительно все эти пятнадцать лет он не жил, а существовал, числился в живых. Жила только одна половина. Эта половина вставала рано утром, жевала, одевалась, потом целый день работала, ловила бандитов, потом снова жевала и ложилась спать. Иногда эта половина спаривалась с женщинами, но настоящей духовной близости так и не знала. Вовка только сейчас понял, что без любимой женщины жизнь мужчины неполноценна.

Рейс из Парижа был в семнадцать часов пятнадцать минут. Вовка приехал в аэропорт один. Купил цветы — огромный пышный букет из пятнадцати роз, оформленный гвоздиками, хризантемами и пушистыми веточками декоративной зелени. Букет смотрелся дорого и красиво и был тщательно укутан в целлофан.

Вовка поднял воротник темного плаща и, спрятав букет за спиной, внимательно смотрел на проходящих мимо пассажиров. Самолет из Парижа только что приземлился, опоздав всего на десять минут. Людей в зале международного аэропорта было немного. И тут сердце у Вовки замерло. Он увидел ее. Она ничуть не изменилась, такая же милая и красивая маленькая девочка. Милая Маша. Его Маша.

— Маша!

Женщина удивленно остановилась, посмотрела на подошедшего к ней улыбающегося мужчину в темном плаще с поднятым воротом. Но только в первую секунду она не узнала его. Потом душу ее обожгли старые воспоминания, накатила приятная волна, на глазах выступили слезы радости, и она, не говоря ни слова, порывисто обняла его за шею, крепко прижалась к нему своей щекой.

— Вовочка, милый, здравствуй.

— Здравствуй, Машенька… любимая моя.

Он был настолько ошарашен свалившимся сейчас на него чувством, что даже не подозревал, что такое с ним может быть. Он ее любит еще сильнее. Любит до мучительной боли в душе, и не может без нее, никак не может. Он был настолько счастлив, что готов был подхватить ее на руки и закружить. И если бы не толкавшиеся рядом встречающие, он бы, наверное, так и сделал. Машины глаза, влажные и счастливые, тоже радостно смотрели на Вовку.

Он отдал ей цветы и только потом поцеловал в щеку, и, не отнимая лица от ее щеки, тихо зашептал:

— Теперь я тебя никуда не отпущу.

— Да?

— Да, потому что я тебя слишком долго ждал.

Она вся светилась радостью и счастливо улыбалась ему в ответ. Она ничего не говорила, но слов и не нужно было. Она согласна. Она по-прежнему его любит. Просто, чтобы понять это, ей нужно было время и долгая разлука. И вот они снова вместе, и они самые счастливые люди на земле.

— Пошли, — сказал Вовка, перехватив из ее руки чемодан на колесиках. — Поедем ко мне, а вечером пойдем в ресторан, отметим это событие.

— Пошли.

Маше тоже было легко. С Вовкой не так, как с Сергеем. С Вовкой все гораздо проще, как и тогда, пятнадцать лет назад. Неужели он все эти долгие годы ждал и любил ее!? А она даже ни разу не написала ему, не позвонила! Не думала она, что в жизни вот так все может повернуться.

Вовка убрал чемодан в багажник машины, усадил ее на пассажирское сиденье рядом с водителем, захлопнул дверцу. Сам сел за руль. Сейчас он совершенно не чувствовал своего тела и находился словно в невесомости. И ему снова двадцать лет. Вот оно какое — человеческое счастье! А эти мудрецы с телеэкрана все спорят, все что-то выясняют по этому поводу. Лично он, Вовка Марголин, свое счастье нашел, и ничего ему от этой жизни больше не надо. Он нашел свою половину. Теперь он будет по-настоящему жить и дышать полной грудью. Теперь уже каждый день будет наполнен для него радостью и смыслом жизни.

Он дотронулся до ее руки, накрыл своей ладонью.

— Ты не замерзла, Машенька?

— Нет.

— Может, печку включить?

— Включи.

Вовка щелкнул переключателем.

— Сейчас воздух быстро нагреется и будет очень тепло, Машенька.

Теперь Маша сама протянула свою руку к его, нежно пожала.

— Спасибо, Вова. Обо мне так давно никто не заботился.

— Теперь я буду заботиться о тебе. Всю жизнь, до самой смерти. Я все для тебя сделаю. Все-все! Ты слышишь?

— Да, слышу.

— Я люблю тебя, Машенька.

Она молчала, лишь счастливо улыбалась. Да, она тоже любит его. Да, они снова будут вместе. И будут счастливы.

Он привез ее к себе домой. Торопливо разморозил под струей горячей воды куриные «ножки Буша», Маша помогла ему их поджарить. Точнее, помогал ей он, на кухне она быстро взяла все в свои руки и умело руководила им. Потом они заболтались и не заметили, как стало уже совсем поздно. Им столько хотелось сказать друг другу.

— Мы же в ресторан собирались, — спохватился Вовка и посмотрел на часы. Было полдвенадцатого.

— Какой ресторан, Вовочка, спать уже пора. — Она улыбнулась ему мягкой улыбкой. — У тебя найдется для меня халат и полотенце, пойду душ приму.

— Может… съездим?

— В следующий раз. А сейчас спать, я устала с дороги.

— Хорошо.

Вовка немного смущался ее. Конечно, он хотел как можно скорее лечь с ней в постель, но было как-то неудобно, вот так — сразу. И теперь, когда мечта была так близко, его сковал страх неуверенности и нервозности. Может, постелить ей в другой комнате? Но эту мысль Вовка быстро отбросил. Что подумает про него Маша? Ведь он же ясно ей сказал — теперь они будут вместе.

Пока он суетился с постельным бельем, Маша вышла из ванной.

— Давай я тебе помогу, — предложила она и ловко стала заправлять пододеяльник. — Иди, я тут сама управлюсь. И не задерживайся, а то мне одной скучно будет.

Он облегченно вздохнул. Она сама разрешила эту ситуацию. Все-таки Маша — это Маша. Она всегда прекрасно понимала его. Вот она — та самая его половина. Наконец-то он нашел ее!

Он быстро залез под душ, во всем теле чувствовалась приятная дрожь ожидания. Чтобы успокоиться он врубил холодный душ и прыгнул под него. Ледяная вода ошпарила холодом и резко подняла артериальный столбик настроения и чувств. Ощущения невесомости и счастья переполняли душу…

Эта ночь была самой счастливой в его жизни. У них была полная гармония любви души и тела. И Маша отдавалась ему вся и тоже очень хотела близости. Сон отошел куда-то в сторону, они почти ничего не говорили, и порывисто, как будто в первый и последний раз в жизни, любили друг друга. Оба хотели получить от этих объятий все, как будто они были не в Вовкиной квартире, а в тюрьме, и назавтра их ждал палач.

Проснулись они поздно. Вовка нежно обнял ее, поцеловал в щеку, она что-то ласковое пробормотала в ответ спросонья и тоже прижалась к нему. Вовка осторожно протянул руку к рядом стоящему креслу. Там, под подушкой, всегда наготове лежали радиотелефон и пистолет.

Вовка взял телефон, набрал номер дежурного. Сегодня в управление он не приедет, у него другие дела.

В последний месяц Вовке совсем не хотелось работать. Все наскучило, и навалилась какая-то необъяснимая усталость. То ли действительно устал — все-таки два года в отпуске не был, да и трубил все это время почти без выходных и праздников, то ли еще что-то. Хотя истинная причина была совсем в другом, и Вовка это прекрасно знал — Маша.

Тогда, после разговора в гостинице с Берзиным, у него что-то внутри перевернулось. Словно его кто-то заколдовал, потому что он сам почувствовал, что становится совсем другим. Наплевать на работу и на все прочее, ему хотелось только одного — Машу. И на Берзина тоже плевать. Пусть крутит свои черные делишки. И дело против него он замнет. И замял, да и Поруков все сделал в лучшем виде. А у Вовки появилась в жизни совсем другая цель. Надо о своей собственной судьбе подумать. К тому же Вовка был ужасно зол — на правительство, на законы, на парламент, на депутатов. На всех тех, кто мешал и не давал ему работать. Ведь он же не Сизиф, и ему незачем всю жизнь затаскивать тяжелую каменную глыбу в гору только затем, чтобы у самой вершины она снова скатилась к подножью горы. Чтобы опять начинать все сначала. Нет, он не намерен до самой пенсии тягать в гору этот бесполезный камень. Ему это не надо. Если там, наверху, все эти умники, ни черта не смыслящие в преступности, считают себя во всем правыми, то пусть сами и борются с ней. А он — такой глупый и ничего не понимающий в ней — уйдет. Пойдет туда, где ему не будут указывать, а, наоборот, будут прислушиваться к его мнению. Ведь он — профессионал, любая, даже самая мощная фирма или крупный банк за честь сочтут заполучить в свои руки такого спеца. И денег на такого не пожалеют и условия создадут.

Из милиции Вовка решил уйти. Потому что не видел перспектив. Перспектив не в смысле карьеры, а в смысле борьбы с преступностью. Наполовину — это не работа. А крупную хищную рыбу закон защищает, постановления всякие, да и самое главное, — нет команды хватать эту самую крупную рыбу. При Сталине или даже Брежневе было бы проще. Звучит команда «фас» — и псы бросаются на жертву. И вмиг рвут ее на части.

Для наведения порядка в стране и борьбы с преступностью нужна политическая воля. А так — можно еще двадцать указов принять об усилении борьбы с преступностью, но камень все равно свалится вниз. Дайте ему приказ, и Марголин за две недели покончит с этой пресловутой организованной преступностью. И тогда ему никто не помешает — ни Ходарьков, ни прокурор города Поруков, ни начальник ГУВД Быстров, ни хитроумный Берзин, ни Бешеный Эдик, царство ему небесное. Никто! Ведь рэкетирские команды он за первый месяц так прижал, придушил — вмиг по щелям забились. И этих бы прижал. Запросто. Ну а раз, господа, не хотите давать таких приказов, то и сизифов труд Вовка проделывать не собирается. Упал у него энтузиазм, господа, упал. Так что, поищите другого дурака, а его уж увольте.

Вовка ждал встречи с Машей и больше ни о чем не думал. Сразу приехать она не смогла, у нее заболела дочь. Вовка, в силу своей профессиональной подозрительности что-то заподозрил, но Боря быстро успокоил его. Вот ее телефон, позвони сам, поторопи.

Странный этот Боря Берзин, словно сам хотел помочь Вовке и ускорить эту встречу. Хотя зачем ему надо? Ведь Марголин слово свое сдержал, дело против него замяли, с розыска сняли. Вроде бы Марголин ему и не нужен, а Боря звонит, суетится, спрашивает, почему Маша не едет? Может, какую двойную игру затеял этот хитроумный Берзин?

С этими выборами мэра Вовке тоже было многое не ясно. Откуда взялся этот коммунист Жиганов? Кто так ловко строит его избирательную кампанию? Почему убийство его зама Соловьева смешивают с политикой, когда это, по всему видно, бизнесменская разборка? И что это за странная команда прикатила из Москвы и по всяким пустякам докапывается до Ходарькова. Если с таким подходом, то тогда можно запросто всех мэров пересажать, ведь почти все они халявщики отъявленные. Нет, тут что-то очень странное. Скорее всего дело в выборах, только в них — родимых.

По мере развития событий с такой стремительностью и фантастической нелепостью, вопросов у Марголина стало еще больше. Убийство Гидунова, покушение на Жиганова. Показания какого-то странного парня, который всякую чушь нес про мэра и про киллера; потом обвинение в убийствах Ходарькова. Странно все это. Вовка во всю эту абракадабру не верил. Даже если бы Ходарьков сам лично признался Марголину во всех этих убийствах, Вовка тут же отправил бы его к врачу, к психиатру. Убивать того, кто финансирует твою предвыборную кампанию, кто всеми правдами и неправдами пытается усадить тебя в кресло мэра?! Для такого шага надо быть действительно психически ненормальным человеком. А покушение у подъезда дома на Жиганова? Да этот киллер что, полный кретин?! Какую странную и очень неудобную позицию он выбрал?..

Странно все это, господа сыщики из Генпрокуратуры. И уж вам-то эти странности не заметить — грех! А если не замечаете, может, так нужно? Нужно свалить Ходарькова? Ну что ж, такой метод в политической борьбе вполне пригодный. Хотя те, кто стоит за Ходарьковым, убрали бы Жиганова грамотно, профессионально. Никаких киллеров и никакой стрельбы. Свалился бы по пьяни Жиганов в своей машине с моста и утонул, или бы с двенадцатого этажа случайно выпал — никто бы ничего не заподозрил. Если убрать Жиганова в открытую — это же скандал, господа! Такая шумиха в газетах поднимется, что не дай Бог! И ребята Ходарькова это прекрасно понимают. К тому же Жиганова не убрали, а сделали вид, что хотят убрать. И этот московский следователь верит во всю эту галиматью? Хотя срежиссировано неплохо, кто-то очень неглупый стоит за всей этой историей. Кто именно, Вовка не знал. Да и не хотел знать. Он в эти политические штучки вмешиваться не намерен, не собирается быть марионеткой в чьих-то руках.

Все это время Вовку волновало совсем другое, — когда поправится Машина дочь, и они, наконец-то, смогут встретиться. Для себя он многое решил. Если с Машей у него все получится, как он рассчитывает, службу в милиции он посылает куда подальше. Уходит в коммерцию и живет счастливой семейной жизнью. А если нет. Хотя он в это всем сердцем не верил и не хотел верить, — тогда он останется в управе. Через год получает очередное полковничье звание, а к сорока годам может и генеральскую звезду. Если, конечно, будет аккуратен и осмотрителен. А он будет аккуратен, ведь ему незачем грудью на амбразуру кидаться…

Маша приехала, когда весь этот ураган политических страстей стих и снова лишь дул слабый ветерок. Новый мэр смещал, назначал, делал громкие заявления. Но в целом все оставалось по-старому. Ушли одни, пришли другие, и никакого солнечного затмения не случилось, впрочем, как и других катаклизмов тоже — ни в природе, ни в человеческих жизнях.

Вовка приготовил завтрак сам. Сварил кофе, яйца всмятку, сделал бутерброды с сыром и колбасой, налил в молочник сливки. Потом составил все это на большой поднос и понес в спальню.

— Мадам, прошу вас.

Маша сонными глазами улыбалась Вовке. Приняла поднос, осторожно разместила его у себя на коленях.

— Ты знаешь, мне никогда никто не приносил в постель кофе, — сказала Маша.

Вовка с хитрой и подозрительной улыбкой посмотрел на Машу.

— Разве? У вас же там, за бугром, было полно прислуги. Или нет?

— Это все не то. За мной так никогда никто не ухаживал, даже Сергей.

Вовке стало неприятно при упоминании этого имени. Тоже мне — дружок-братишка! Отбил любимую женщину, поломал всю жизнь. И сам к тому же с ней развелся.

— А он что, очень тебя любил? — спросил как можно равнодушнее Вовка, забираясь рядом с Машей в постель.

— Да, любил.

— И поэтому назло мне ты решила выйти за него замуж?

— Нет, не только поэтому.

— А почему?

— Я тоже его любила.

— Да?

— Да. Но это тебя не касалось. Все это было после тебя. После того, как ты от меня отказался.

— Машенька, милая, я никогда от тебя не отказывался. Я всегда любил тебя.

— Странно. Почему же ты тогда мне не позвонил? Наоскорблял меня и ушел. Ушел к шлюхам. Тебе не стыдно?

Она говорила мягко и ничуть не осуждающе. Все это было далеким прошлым, страсти уже давно улеглись, старые обиды забылись.

— Стыдно, Машенька, очень стыдно. И я за все это так наказан… Кстати, тогда никаких шлюх не было, это я так, со злости брякнул. Сам не знаю, что со мной случилось.

— А я подумала, ты действительно со шлюхами. Да и потом ты столько времени не звонил. Я решила, что ты уже все…

— Нет, Машенька, нет. Просто какая-то дурацкая гордость накатила. Я потом тысячу раз жалел. И когда узнал, что ты замуж за Серегу выходишь, совсем голову потерял. Хотя Серега — хороший парень, может, ты и правильный выбор сделала.

— К сожалению, неправильный. Он мне столько страданий и мучений принес.

— Да?

Вовка удивленно взглянул на Машу, даже чашку с кофе поставил на поднос. Но Маша молчала, продолжая задумчиво смотреть куда-то в сторону. Сейчас она снова вспомнила того симпатичного и очень вежливого мужчину с черными вьющимися волосами. И его сестру. Оскорбленную и покинутую. И слова того человека: «Накажите его, такое не прощается». Да, предательство не прощается. И она, Маша, решила тогда для себя твердо, она отомстит Сергею. И за себя, и за эту женщину, и вообще за всю свою загубленную жизнь. Он предал ее. А она, дура, любила, верила и ждала…

— Как так? — снова напомнил о себе Вовка. — А я думал, Серега такой отличный семьянин?

— Нет. Он очень оскорбил и обидел меня. У него всю жизнь были другие бабы. Он надо мной просто издевался. Я тут как-то с ним виделась, я думала… а он…

Ей было тяжело говорить. Голос ее дрогнул, и она чуть не заплакала.

— Не надо, Машенька, — остановил ее Вовка.

Ему сейчас стало страшно, потому что он понял, что хотела сказать Маша. Он вспомнил, как говорил ему Боря, что Серега плетет интриги и пытается вернуть Машу. А она хочет к Вовке. Но женщины — народ слабый, попадают в ту паутину, которая прочнее их держит. А паутину Серега умеет плести. Вовка однажды в этом на собственной шкуре уже убедился. И Маша попала в эту паутину и столько лет барахталась в ней. Нет, на этот раз он ее не отдаст. Он сам разорвет эти путы, и если надо уничтожит Горчакова, но Машу ему не отдаст. После этой безумной ночи он уже без нее не сможет. Познать такое счастье, чтобы снова ее потерять? Нет уж, господин Горчаков, на этот раз у вас ничего не получится.

— Маш, не надо, — снова повторил Вовка, — не бойся, я тебя никому не отдам, и никому не позволю обижать тебя, слышишь?

— Да.

Она действительно успокоилась, о чем-то задумалась, напряженно прищурив глаза. Потом вдруг неожиданно спросила:

— А ты сможешь его наказать?

— Кого? — не сразу понял Вовка и тут же спохватился, — ах, его? Ну, почему же? Можно. Ради тебя я себе готов голову отрубить, а не то что Сереге.

Он склонился над ней, стал молча и очень трепетно целовать ей шею, плечи, обнаженную и очень красивую в своей полноте грудь.

— Я все для тебя сделаю, любимая моя, — тихо шептал он, а она по-прежнему молчала, с тем же напряженном прищуром глядя куда-то вдаль…

* * *

Эйфория первых дней победы прошла быстро. Словно и не было ничего. И Сергей, сидя в глубоком кожаном кресле, через открытое окно в своем кабинете смотрел на желтые умирающие листья, и ему почему-то было грустно. Только что. он подписал договор с Объединенным Европейским Банком, и фотография, на которой он пожимает руку Зигмунду Раушельбаху, молниеносно облетела все вечерние европейские газеты. Даже три центральные московские газеты тоже написали об этом контракте века. Первые пятнадцать миллиардов долларов будут влиты в экономику России уже в этом году, через его Горчакова, банк. И это только начало. Скоро он станет самым знаменитым и крупным русским бизнесменом как в России, так и здесь, на Западе. Он будет вращаться в самом центре европейской финансовой жизни. И каждый день ему будут надоедать журналисты, каждый день его снимки будут мелькать на страницах газет. Господин Горчаков сказал… Господин Горчаков считает… Господин Горчаков отправляется в деловую поездку… Будут вторгаться и в его личную жизнь, и с этим ничего не поделаешь. Вед у него начинается совсем другая жизнь. От этого почему-то было чуточку грустно.

Ощущения победы не было. Может потому, что он был один, в смысле личном, и ему не с кем поделиться этой победой, насладиться счастливыми минутами триумфа. И вообще, зачем ему все это нужно? Для чего? Для кого? Глядя сейчас на тоскливую погоду за окном и мелкий монотонно накрапывающий дождик, он испытывал грусть. Все-таки усталость последних лет свалилась на него, и он явно захандрил. Надо было отдохнуть. Но куда ехать и с кем?

После Маши он ни с одной женщиной не был так близок, никого не любил. Хотя на его жизненном пути встречались очень красивые женщины. Он знакомился, его знакомили, потом он встречался с ними, но внутри все было по-прежнему холодно и мрачно — никакого всплеска эмоций и чувств. Потом была постель — и снова никакой радости, одна лишь физиология. Было неудобно и за себя, и за эту женщину, которая с таким нетерпением ждала этой встречи и на что-то надеялась. А на следующий день его снова с кем-то знакомили, но встречаться уже ни с кем не хотелось. Видимо, для всех этих любовных приключений-похождений он в свои тридцать пять лет как-то быстро состарился. Ему было уже ничего не интересно. Хотелось покоя, хотелось лишний раз вот так в кресле посидеть дома и ни о чем не думать. Может быть, это депрессия и стоит показаться врачу? Нет, никому показываться он не будет, не хочется.

Сергей велел секретарю ни с кем его не соединять, он отдохнет минут двадцать. На столе все-таки запищал селектор. Сергей недовольно покосился в его сторону, ведь сказал же ему, чтобы не беспокоил! Секретарь был тоже из бывших русских, очень серьезный и обстоятельный человек.

— Сергей Владимирович, я прошу у вас прощения, но звонит ваша жена.

— Кто??? — Сергей чуть не подпрыгнул в кресле.

Неужели Маша? А кто, кроме нее, может представиться его женой? Конечно, Маша! Вся депрессия мигом улетучилась. Сергей подскочил к столу, нажал кнопку.

— Соедини меня, Саша.

В трубке послышался легкий, почти воздушный щелчок.

— Сережа, это я, Маша, здравствуй.

— Машенька? Здравствуй! Я рад слышать тебя.

Он был не просто рад, а счастлив. Он давно собирался позвонить ей и сказать, что все, он полностью сломался без нее, что он все ей прощает и хочет, чтобы она вернулась. Он все понял и осознал в этой жизни, он стал старше и мудрее. Женщине, даже если это твоя собственная жена, тоже нужно внимание и тепло любви. Чтобы эта любовь грела, а не угасала. И он теперь будет очень внимателен к ней, а в постели будет любить ее так же, как и в первый раз. Его гордость тоже сдается перед ней, капитулирует. Он покорно поднимает руки вверх и надеется на ее милость.

Он уже давно собирался позвонить ей, договориться о встрече. Но все боялся, боялся неизвестно чего. Хотя по телефону он говорить не будет, ему надо видеть ее. Он как капризный художник, не может рисовать ее образ по памяти, — только с натуры. И он скажет все, что у него наболело за эти три года разлуки. Он скажет о своей любви и о том, что они никогда больше не должны расставаться. Только он и она! Тогда в этом мире будет полная гармония.

— Я никак не думала, что ты рад меня слышать, — искренне удивилась Маша.

— Очень рад, Машенька, очень.

— А что такое у тебя случилось, Сережа? Год назад ты не очень-то был любезен со мной. Помнишь?

— Да, помню. Но там были свои причины. Теперь все в прошлом. Ты откуда звонишь?

— Угадай.

— Ну, наверное, от себя, из Парижа?

— А вот и неверно.

Ее голос звучал игриво, словно не было между ними никакой напряженности, ничего недосказанного, как будто и не было бесконечно длинной разлуки.

— Я из России звоню.

— Серьезно? — удивился Сергей.

— Да, вот так далеко забралась. Представляешь?

— Не ожидал. Решила своих навестить?

— Да, всех понемножку.

— Слушай, Маш, мы можем с тобой увидеться? — резко переменил тему разговора Сергей.

— Конечно, можем, — ее голос по-прежнему звучал игриво и весело, — это ведь ты у нас весь занятой, а я девушка свободная и никому не нужная.

— Не говори глупости, у тебя женихов достаточно.

— Не больше чем у тебя.

— Не понял.

— Ладно, чего уж там, я о твоих любовных похождениях наслышана.

— От кого? — искренне удивился Сергей.

— Сорока на хвосте принесла.

— Интересная сорока.

— Да уж какая есть.

— Ладно, давай не будем об этом. Как когда мы сможем встретиться?

— Сережа, а ты не хочешь спросить, почему я тебе звоню?

— Почему?

— Потому что я тоже очень хочу тебя видеть. Я очень соскучилась по тебе.

— Я тоже, Машенька.

— Тогда приезжай ко мне сюда.

Это был неожиданный поворот событий. Впрочем, у Сергея сейчас нет никаких срочных и неотложных дел, он свободен как ветер. Жизнь снова расцветала всеми цветами радуги. Хотелось вздохнуть полной грудью, как можно больше вобрать в себя воздуха и закричать, что есть мочи — я победитель! Да, жизнь все-таки прекрасна, когда рядом есть Маша!

— Хорошо, я завтра же вылетаю.

— Целую и жду.

— До встречи, Машенька.

В трубке послышались частые гудки отбоя. Сергей медленно и задумчиво повесил трубку. Вот она — телепатия! А говорят, что такого не бывает. Только он подумал о ней, как она позвонила.

Сергей снова опустился в кресло, задумался. Дождь за окном уже капал веселее. Маша сказала, что соскучилась по нему. А это значит, она ждет только его решения. Значит, они снова будут вместе. Накатили воспоминания, — такие приятные, щемящие душу тоской по ушедшим годам.

Сергей вспомнил, как в выходные, после той их самой первой ночи, они поехали за город, на турбазу. Домик был маленький, деревянный, а в нем одна единственная комнатка метров восемь, не больше. Все удобства, как говорят в таких случаях, на улице. В домике была только одна кровать и маленькая печка-буржуйка, рядом у входа прямо на сосне висел умывальник. Зато какая красотища вокруг — высокие сосны, под ногами мелкий песок, а чуть подальше бурливая и кристально чистая речка. Там даже раки водились, а где раки, значит, и воду пить можно.

На следующий день они проснулись очень рано, одновременно, не сговариваясь. Счастливо улыбнулись друг другу.

— Побежали купаться, — сказала Маша и проворно вскочила на ноги.

— Побежали, — ответил Сергей и неожиданно спохватился. — Слушай, Маш, я плавки забыл.

— Забываша ты мой, — Маша приблизилась к нему, поцеловала прямо в губы, — сейчас рано, и народу, наверное, никого. Будешь купаться в трусах или без них.

— Ладно, пошли.

Было шесть утра. Но воздух был по-летнему теплым и ласковым. На берегу действительно никого не видно. Но купаться в трусах Сергею явно не хотелось, потом брюки на голое тело натягивать неудобно. Маша уловила его секундное замешательство. Она как-то странно, чуточку смущенно оглянулась по сторонам и сказала:

— Снимай. Я тоже без купальника буду. Все еще спят.

И она, не дожидаясь его реакции, сдернула с себя лифчик, скинула трусики-плавки и побежала в воду. Сергей, пораженный ее решительностью, еще немного помедлил, потом быстро стянул с себя все догола и бросился следом за ней. Они купались недолго, вода была холодной. Выскочили на берег, — уставшие, счастливые, свежие.

Серега стеснялся своей наготы, вдруг кто-нибудь сейчас здесь появится? Но она не спешила одеваться и абсолютно не стеснялась его. Он невольно залюбовался ее обнаженным и очень красивым телом. А она взяла его за руку и, лениво щурясь, первым лучам, смотрела на восходящее солнце. Диск его еще не прогрелся и был красный, словно панцирь вареного рака. Серега тоже посмотрел на горизонт. Какой красивый рассвет! Как и она, он забыл о своей наготе. Потом она повернула к нему свое мокрое в прозрачных капельках лицо и подставила для поцелуя губы. И он прильнул к ним, жадно и страстно. А внутри уже клокотало неудержимое желание, словно прошедшей ночи ему было мало. Он снова страстно хотел ее. И она тоже его хотела. И они тут же на берегу опустились на колени, не отрывая друг от друга губ, и отдались охватившему их желанию. А где-то вдали, в лесу кто-то включил магнитофон и заиграла музыка.

«— Очарована-а-а, околдована-а-а

— с ветром в поле когда-то повенчана-а-а…

— Драгоценная ты-ы-ы, моя женщина-а-а…»

Она действительно была самой большой драгоценностью в его жизни. Он страстно обнимал ее и шептал:

— Милая моя!.. Любимая моя!..

А она поцелуем закрывала его рот и не давала говорить. «— драгоценная ты-ы-ы, моя женщина-а-а…»

…Да, какие чудные и прекрасные были те мгновения любви. Завтра, когда он прилетит в России, может предложить ей съездить на ту самую турбазу. К местам молодости всегда тянет.

* * *

Самолет приземлился точно по расписанию. Сергей не стал никому звонить и предупреждать, что улетает в Россию. И вообще, он не хотел кроме Маши никого видеть. Даже родителей. Номер в гостинице он забронировал еще оттуда, из Швейцарии.

В аэропорту он взял такси и назвал адрес отеля. Печка в «Волге» работала исправно, а приемник, настроенный на какую-то музыкальную волну приятно убаюкивал. Машина по застывшему от холода шоссе уверенно летела вперед.

Из гостиницы Сергей позвонил Маше. Дома ее не было. Теща сразу же узнала его голос.

— Сережа, ты откуда звонишь?

— Я из Женевы.

— Да? Странно, а звонок как будто не междугородный.

— Да, у меня тут телефон особый.

— А-а…

— Когда Маша придет?

— Не знаю, Сереженька, ничего не знаю.

Что-то в голосе тещи было странное, что-то она явно скрывала. Ну и Бог с ней. После женитьбы у Сергея с ней отношения не складывались. Их родители — и Сережины, и Машины давно разъехались по разным районам и теперь друг друга они не видели, не то что раньше, когда на одной лестнице жили.

— Хорошо, Мария Степановна, передайте Маше, как придет, пусть позвонит в отель «Европа», там для нее оставлена передача.

Попрощавшись, Сергей положил трубку. Теперь остается ждать Машиного звонка.

Он принял душ, потом позвонил в ресторан, заказал себе в номер ужин и, включив телевизор, растянулся на постели, обернутый огромным махровым полотенцем. Передавали новости.

— Сегодня прокурором города назначен Зубарев. Раньше он работал первым заместителем и последний месяц исполнял обязанности прокурора города. Его первым заместителем назначен Остапчук Максим Петрович, ранее работавший в Москве старшим следователем по особо важным делам при Генеральной прокуратуре. Также сегодня мы получили сообщение, что отстранен от своей должности начальник ГУВД генерал-майор милиции Быстров Владимир Петрович. Исполняющим обязанности начальника ГУВД назначен Мальцев.

Сергей знал зама Быстрова Мальцева, кандидатура не очень подходящая. Надо будет потом поставить кого-нибудь другого, своего. И тут вдруг Сергею пришла в голову совсем неожиданная мысль. А что, если Вовку Марголина? Они с ним столько лет не виделись. Но Сергей про Вовку подшил и знал, кем он сейчас работает. Из-за Маши их дружба дала трещину. Но время уже затянуло эту трещину. И сам Вовка уже, наверное, забыл о Маше. Старого друга встретить всегда интересно. А ведь они действительно были очень близки, настоящие друзья. Конечно, обидно, что они вот так расстались. Глупо. Нет, надо обязательно позвонить Вовке. Вот он обрадуется! А лучшей кандидатуры на должность начальника ГУВД, чем он, — нет. Молодой, перспективный, энергичный, отличный и опытный оперативный работник, а главное, — свой. Все, с должностью начальника главка определились.

Диктор уже говорил о новых перестановках, на этот раз в мэрии. Первым вице-мэром назначен видный предприниматель Греер Вячеслав Семенович. Потом диктор долго расхваливал нового мэра, его решительность в борьбе с коррупцией в прежнем руководстве властными структурами, его мудрые новые постановления и указы. Аллилуйя Жиганову!

Зазвонил телефон. Сергей быстро снял трубку.

— Алло.

— Сереженька, ты уже приехал?

Это был голос Маши. Мягкий, ласковый.

— Приехал. Что не ожидала?

— Наоборот. Ты молодец. Ты всегда держишь слово. Я очень рада тебя слышать.

— Приезжай ко мне.

— Нет, не сегодня.

— Почему?

— Я хочу сделать тебе сюрприз.

— Какой?

— Какой же тогда будет сюрприз, если я скажу!

— Хорошо.

— Давай встретимся завтра, у памятника Христофору Колумбу.

— А почему там?

— А это секрет.

— Ладно. Во сколько?

— Вечером. Часов в шесть. Идет?

— А почему так поздно, я до вечера могу не дожить.

— Доживешь, Сережа. Ты у нас стойкий оловянный солдатик.

— Ну, хорошо, в шесть так в шесть.

— До завтра, целую и жду. — Послышались гудки отбоя.

Сергей повесил трубку, задумался. Какая-то во всем этом была странность. Сегодня она почему-то увидеть его не захотела. Ладно, завтра все разъяснится.

Весь следующий день Сергей провел в гостинице. Никаких дел в городе у него не было, да и хотелось просто побездельничать, помечтать о будущем, о Маше, позаниматься немного маниловщиной. Перед обедом Горчаков спустился на второй этаж. Там располагался спортзал, сауна, бассейн. Сергей решил немного размяться и попарить косточки. Для начала пробежался по дорожке-тренажеру, почти три километра, запыхавшись, сошел с дистанции. Уселся за силовые тренажеры. Теперь упражнение на бицепсы, потом на пресс, потом уже стал качать мышцы груди, живота, спины. Все тренажеры обойти не смог, сил не хватило. Тело и мышцы ныли от непривычной нагрузки. Потом он направился в сауну. Выбрал турецкую. Хоть и температура меньше, но ощущение такое, что там, наоборот, на порядок жарче, чем в финской. Все в густом непроглядном белом пару, а откуда-то снизу приятно тянет запахом эвкалипта. В такой сауне быстро пропотеваешь и расслабляешься. И для здоровья очень полезно.

В спортзале и сауне время пролетело незаметно, двух часов как не бывало. Надо торопиться на обед в ресторан и ехать на встречу.

От гостиницы Сергей взял такси, «вольво» с шашечками, обслуживающее постояльцев этого отеля. Водитель был неразговорчив, но очень вежлив. Спросил, не будет ли пассажир возражать, если они поедут вот этим путем.

— Мне все равно, — махнул рукой Сергей и про себя подумал, лишь бы поскорее приехать. По дороге он купил нарядный букет цветов.

Часы показывали половину шестого, когда такси подъехало к памятнику великому мореплавателю.

— До шести подождем, а там видно будет, — ответил Сергей на вопросительный взгляд водителя.

— Как скажете, — с готовностью кивнул тот головой. Счетчик щелкает, денежки идут, ему даже лучше, что баранку крутить не надо.

Маши не было. Сергей развалился на заднем сиденье и, насвистывая себе под нос какую-то старую мелодию, смотрел в окно. Сначала он не мог вспомнить слов этой песни, потом, наконец, в памяти что-то стало проявляться:

«— Очарована-а-а, околдована-а-а…

с ветром в поле когда-то повенчана-а-а, там-тарам та-там, там-тарам та-та-а-а-м, драгоценная ты-ы-ы, моя женщина-а-а…» Неожиданно с его стороны кто-то постучал в стекло. Сергей поднял голову. Милиционер и двое в штатском, а со стороны водителя подошел еще один в форме.

— Пожалуйста, предъявите документы на машину и откройте багажник, — попросил милиционер водителя.

— Да, пожалуйста, а в чем дело? — водитель уже достал документы и сейчас вылезал из машины.

Двое в штатском открыли дверь со стороны Сергея.

— Ваша фамилия Горчаков Сергей Владимирович?

— Да.

— Попрошу выйти и предъявить документы.

Все это Сергею ужасно не нравилось. Какое-то дурное предчувствие сжало грудь. Но, похоже, милиционеры настоящие, не липовые. Значит, какое-то недоразумение. И это успокаивало. Но слишком уж они официальны, словно ноту протеста сейчас собираются ему вручить в связи с отставкой их шефа генерала Быстрова. Впрочем, откуда они знают его, Сергея, фамилию? Странно все это. Сергей посмотрел на блокировавшие спереди и сзади их «вольво» два милицейских «жигуленка» — оба с проблесковыми маячками на крыше. Взяли в «клещи» таксишку, словно в ней особо опасные террористы с автоматами и гранатами сидят.

— А в чем проблема, ребята? — спросил Сергей, выйдя из машины и доставая из внутреннего кармана плаща свой заграничный паспорт.

— У нас никаких проблем, а вот у вас, Сергей Владимирович, похоже, сейчас проблемы появятся, — сказал мужчина средних лет в штатском, с аккуратной ровной прической и ужасно честным и строгим взглядом.

— Понятых попрошу подойти поближе, — сказал «честный» штатский и повернулся к таксисту, — водителя тоже сюда!

Двое мужчин и одна пожилая женщина приблизились к ним в сопровождении еще одного милиционера, лица у всех такие, словно сейчас им предстояло увидеть что-то уж очень необычное и интересное. Понятые с любопытством посматривали на Сергея, а он все еще был в растерянности и не мог понять, что происходит. Может, накатить на них хорошенько, позвонить начальнику их главка — Мальцеву, чтобы он им вздрючку устроил. Но Сергей решил дождаться финальной сцены, ему самому было интересно, что все это значит. Штатский внимательно изучил загранпаспорт Сергея, задержал взгляд на фотографии, словно она могла быть наклеена кустарно. Потом тем же официальным тоном произнес:

— Гражданин Горчаков, вы подозреваетесь в контрабанде наркотиков и оружия. Мы вынуждены вас задержать, а сейчас при понятых вас обыщут.

Такой поворот дела совсем не понравился Сергею. Нет, это уже слишком!

— Подождите, — резко произнес Сергей, — что за ерунду вы порете! И вообще, на каком основании?! Вы соображаете, что делаете?

Но двое в штатском уже приблизились к нему, схватили за руки. Сергей попытался вырваться.

— Что все это значит! Вы за это ответите!..

— Наденьте на него наручники! — приказал старший, с честно негодующим лицом. — Он еще сопротивляться, сука, будет!

К двоим штатским поспешил на помощь милиционер в форме, с погонами лейтенанта. На Сергея обрушилось несколько чувствительных ударов кулаком, дыхание сперло, он обмяк, сполз на землю, на его запястьях защелкнули наручники.

— Отгулял, бандюга! — послышался у него над головой чей-то голос.

— Обыскать его! Понятые, пожалуйста, поближе.

Руки оперов ловко стали шарить по его карманам, выворачивать их, извлекая наружу содержимое. И тут Сергей с удивлением заметил, как из рукава одного из оперов что-то выпало… прямо ему в наружный карман пиджака. И тут же пальцы опера опустились в этот самый карман.

— О, кажется, что-то есть!.. Какой-то пакет с порошком!..

— Понятые, пожалуйста, поближе… Включите видео и крупным планом.

Опер, словно фокусник, медленно вытащил на свет божий объемистый пакет с белым порошком.

— Снимаете? — послышался неизвестно кому адресованный голос старшего.

— Да-да, товарищ майор, все тип-топ.

— Отлично.

— О, здесь тоже что-то есть, — сказал второй опер, извлекая из кармана брюк Сергея какой-то темный металлический предмет. Когда тот успел засунуть эту капсулу в карман его брюк, Сергей даже не заметил. Эти ребята, пожалуй, Акопяну конкуренцию запросто бы составили. Да им в цирк надо идти, а не в милиции работать, такие таланты пропадают! Одно Сергей никак не мог понять, что все это значит?! То, что подстава, — это понятно! Но зачем? Кто и что задумал? Или этот невидимый враг не знает, кто такой Горчаков? Ведь стоит их милицейскому начальству узнать, кого они задержали, и их всех сразу в шею из органов погонят. Без всякого выходного пособия. Вот уж действительно тогда придется в цирк идти. А может, этот кто-то прекрасно знает Горчакова, поэтому так смело и дерзко действует?

Голова у Сергея болела, скулу свело от удара кулаком.

— Похоже какой-то металлический контейнер, товарищ майор.

— Не открывать! — резко приказал майор. — Оператор, пожалуйста, крупный план! Понятые, смотрите внимательно. Володин, упакуйте все эти вещдоки, оформите и срочно на экспертизу. Сдается мне, что это контейнер с радиоактивным веществом, наверное, уран. А ядерные материалы — это серьезная вещь. Это уже не по нашему ведомству, это пусть ФСК разбирается… Да-а, серьезно, серьезно.

Сергея подняли на ноги. И тут его взгляд обмер. Совсем рядом, почти напротив, стояла Маша. Красивая, с пышными разбросанными по плечам густыми черными волосами в крупных завитках. Только на этом прекрасном лице губы были жестко поджаты, а глаза горели гневом. Праведным гневом ненависти и презрения.

— Маша? — удивленно выдохнул из себя Сергей и понял, что произошло что-то ужасно страшное, какая-то нелепая ошибка. — Что все это значит?

Маша с тем же рвущимся наружу презрением полоснула по его лицу уничтожающим взглядом.

— Ты предал меня, Сережа, и за это ты будешь наказан.

Сергей все еще с застывшим взглядом смотрел на Машу. Только сейчас, в одно мгновение пронесшаяся догадка что-то прояснила. Маше что-то взбрело в голову, и вот таким способом она решила его проучить. И скорее всего помог ей Вовка. Больше некому, она здесь никого не знает.

— Все, пора ехать, — сказал майор, но Маша остановила его.

— Прошу вас, подождите немного.

Майор молчаливо согласился. Значит, знает ее, значит действительно все спланировано заранее. Да, это дело рук Вовки, сомнений нет.

Но странно, внутри Сергей был спокоен, словно огромный ледяной айсберг. Сергей неотрывно смотрел в глаза Маши. Оперы в штатском предупредительно отошли в сторону, поблизости остался только совсем юный лейтенантик в форме.

— Что же ты наделала, Маша?

— Ты наказан за все свои измены, за всех своих любовниц, за свой обман, — тихо произнесла она, глядя прямо ему в лицо.

Глаза Сергея были по-прежнему спокойны и серьезны. Потом он медленно покачал головой и тоже тихо ответил:

— Ты ошибаешься, Машенька. — Сергей на секунду замолчал. — Ты очень глубоко ошибаешься. Но Бог тебе судья.

Глаза Сергея неожиданно сузились и стали страшными. Маша непроизвольно отпрянула от него. Только сейчас в ее груди что-то екнуло. Сердце сжалось и замерло. Какое-то сомнение зародилось внутри. Предчувствие ее никогда не обманывало. И этот его тон и взгляд. Да, она что-то сделала не так, она действительно ошиблась. Сергей не мог ее предать. Это ложь! Он всегда любил ее, сильно любил. И она его любила. А вчера ночь с Вовкой — просто какое-то безумие! Она явно сошла с ума. С ней происходит что-то страшное и непоправимое. Боже, что же она наделала! В глазах Маши застыли растерянность и испуг. А Сергей неотрывно смотрел на Машу, но думал о другом. О Вовке. Эх, Вовка, Вовка! Что же ты так, братишка?!

Дальше все произошло быстро и стремительно, словно в каком-то дурном фантастическом фильме. Сергей спокойно шагнул к лейтенанту, резко вытащил двумя руками, скованными наручниками, из его полуоткрытой кобуры пистолет, спокойно поднял его на уровень груди, щелкнул предохранителем. Все ошалело замерли. Оглушительно грохнул выстрел, затем второй. Еще мгновение все были в оцепенении. Майор, вытаращив глаза и чуточку присев от неожиданного испуга, увидел, как тело молодой женщины вздрогнуло, и она стала медленно оседать. Потом откуда-то сбоку с явным запозданием загрохотали выстрелы. Это один из оперативников, наконец-таки опомнившись, вытащил свой пистолет и стал палить в Горчакова. Пистолет выпал из рук Сергея, глухо стукнулся о тротуар. Сам он не почувствовал, как упал, лишь очень больно было в груди. И от саднящих пуль, и от Машиного с Вовкой предательства. Перед глазами проплыл туман, потом он рассеялся, и Сергей увидел перед собой совсем близко лицо Маши. Она лежала рядом, и глаза ее были по-прежнему испуганы. Но на этот раз уже добрые, мягкие, кающиеся и полные любви. Ее волосы разлетелись по мокрому тротуару.

— Машенька, прости меня, — замерев от боли, лишь одними губами прошептал ей Сергей. — Я не хотел, чтобы ты досталась другому… Я люблю тебя… Прости…

— Сереженька… милый… — медленно прошептала она в ответ. Она не могла говорить, а лишь одними глазами молила о прощении. И вдруг ее губы тронула еле заметная улыбка. Как будто она обрела счастье в это последнее мгновение. Так она и лежала, пока ее взгляд не остекленел, сосредоточенно застыв на одной точке… Туман перед глазами Сергея закрыл все густой и непроглядной ватной пеленой. Машу не было видно, лишь откуда-то издалека до сознания доносился истошный голос майора:

— Скорее!.. Скорее!.. Черт!.. Как же это так!.. Проклятье!.. Где «скорая»?!

— Уже вызвали, товарищ майор.

— Товарищ майор… кажется поздно.

— Проклятье!.. «Скорую» скорей, врача! С нас за это голову снимут! Да не стойте вы как истуканы! Делайте что-нибудь, делайте!..

— Что делать-то?

— Ну, что-нибудь! Хоть искусственное дыхание, что ли!..

* * *

Сразу же после обеда Вовке пришлось срочно ехать за город. Заказное убийство. И вроде бы ребята из районного отделения след нащупали, вычислили заказчика.

Весь этот день у Вовки было какое-то дурное настроение. Из-за Сереги. И вообще, из-за всего этого. Не надо было ему так. Просто в нем взыграл какой-то бес. Тогда, два дня назад он испугался за себя, за Машу. Он испугался, что Маша снова уйдет от него. Уйдет к Сергею. И Вовка завибрировал. Потом он даже сам толком не мог понять, что делает. Он поехал к своему знакомому майору Гришанину из Управления уголовного розыска. Тот работал начальником отдела по борьбе с наркотиками, и они оба давно друг друга знали, еще с тех пор, как Вовка пришел рядовым опером в угрозыск. Гришанин давно хотел перейти в РУОП начальником отдела. Марголин ему обещал. И Вовка знал, что Гришанин ему не откажет.

Гришанин выслушал его, понимающе кивнул головой. Сделаем, Владимир Анатольевич, какие проблемы! И Вовка тогда подумал, какое же честное и правильное лицо у этого майора. А за этим лицом-фасадом черт знает какие мысли скрываются.

Гришанин предложил подложить не только наркотики, но и уран. Только что изъяли у одного «физика-атомщика» прямо на квартире, но сразу не поняли, что это, и как вещдок не запротоколировали. А когда эксперт сказал, что это за штука, все за голову схватились. Помчались в тюрьму, «колоть» физика, но опоздали, тот накануне повесился. И между прочим, этот деловой «физик» совсем недавно выезжал за рубеж и был во Франции. А у Горчакова там тоже, кажется, домик имеется? Вовка одобрительно махнул рукой. Пусть Гришанин плетет свою сеть, Марголин на все согласен.

Но что делать дальше Вовка не знал. Задержит он Серегу, постарается повесить ему наркоту, точнее, не он, а Гришанин. А если этот номер не пройдет? Если приедет грамотный адвокат и раскатает оперов из отдела Гришанина, как стряпуха тесто. Но Вовка решил этот вопрос по-наполеоновски — ввязаться в бой, а там посмотрим. По крайней мере, перед Машей он свое слово сдержит, накажет его. И Маша ведь его идею тоже одобрила. Она так и сказала накануне:

— Он и есть преступник. Так что все справедливо.

Но сейчас, этим утром Вовку начали грызть сомнения. Пока наконец он не понял, что совершил ошибку. Чудовищную ошибку. Непорядочно и противно все это. Исподтишка, как трус, через Гришанина. Не по-мужски. А ведь Серега тоже мог разобраться с ним по-плохому, дать какому-нибудь очень крутому денег и по-своему решить проблему. Но Серега на такой, он этого делать не будет. Он слишком гордый. Даже если он знает, что проиграет, то из-за Маши лично полезет в драку. Ни за кого прятаться не будет. Да и разве Серега виноват, что тоже влюбился в Машу? В нее все влюбляются. Где бы она ни появлялась, мужики в ее сторону так глаза и пялят, сколько раз Вовка это замечал и злился. А всех не перестреляешь и в тюрьму не упакуешь.

Вовка подошел к своей служебной машине, красной «БМВ»-«трешке». Взял рацию, попытался связаться с Гришаниным. Надо срочно отменить весь этот кошмар. С Серегой так нельзя. Лучше уж по-честному, один на один. А там уж кому повезет. Кого из них Маша выберет, ей решать. По крайней мере, он за нее будет биться до последнего, но в честном бою.

Вовка несколько раз пытался связаться с городом, но рация не отвечала. Слишком большое расстояние. Сотового ни у кого из его ребят не было, а свой он оставил на работе, даже аккумулятор забыл зарядить. Вовка зло выругался, посмотрел на часы. Ровно пять. До встречи еще целый час. Ладно, успеет.

— Витя! — Вовка махнул, подзывая одного из своих ребят — старшего группы.

— Да, Владимир Анатольевич.

— Ты вот что, давай, крути этого мужика, жилы из него вытяни, но пусть киллера нам сдает. Растолкуй ему, раз он организатор убийства, то его судьба в наших руках. Нам поможет, мы ему поможем срок скостить. Понял?

— Сдаст, товарищ подполковник, не беспокойтесь. Он у меня сейчас все скажет.

Марголин кивнул. Да, старший группы свое дело знает, «разговорит» сейчас этого мужика. И если тот по глупости упрямиться будет, ногу ему для начала прострелит, но киллера заставит сдать. Потому что киллера надо сегодня срочно брать, пока тот куда-нибудь на дно не нырнул.

— Разрешите идти, товарищ подполковник?

— Давай, Витя, действуй, — отпустил его Вовка.

Они были с этим парнем ровесники. Только Витя майор, замначальника отдела. Но для его возраста тоже неплохо.

Рация снова не отвечала. Марголин бросил взгляд на часы — десять минут шестого. До города, если под сто пятьдесят, то минут сорок ходу, а рация на середине пути должна взять непокорную волну.

Вовка сел за руль, завел двигатель, прогрел его. Эту маленькую триста двадцать пятую «бээмвуху» он любил. Еще совсем новенькая, всего двадцать тысяч пробег, а прет, как реактивный самолет.

Вовка любил эти иномарки, в них был не только комфорт, но и мощь, скорость. Какой же русский не любит быстрой езды!? И Вовка тоже любил погонять, этот грех юности все еще сидел в нем. Главное, было на чем. За последний год РУОП под началом Марголина в техническом отношении здорово разросся. Одних только иномарок шесть штук, и каких иномарок — последних моделей и почти новых! Своя загородная база. В самом управлении в каждом отделе компьютер и куча прочей современной техники. Квартиры каждый год сотрудники получают. А два года назад ничего этого не было. Вовка деньги выбил. И вообще, Марголинский РУОП по всей стране считался самым крутым и богатым. Зато сколько государству денег вернули и не сосчитаешь.

Сколько всего поотнимали, изъяли у братков там всяких разнокалиберных. Сколько преступных группировок закрыли насовсем. Да и вообще прижали хвост криминалу, здорово прижали. Теперь уже так, как раньше, — не высовываются, боятся. Вот только мафиози из верхушки по-прежнему вершат свои делишки, их физиономии частенько мелькают на экранах, поучают, — мол, все хорошо, граждане дорогие, верной дорогой идете, товарищи. Но здесь уже Вовка поделать ничего не мог, в эти круги он не вхож. Не пускают.

Машина послушно летела вперед, приемник наигрывал какую-то веселую мелодию. Неожиданно перед самым носом из кустов выскочил гаишник, там же промелькнула и замаскированная милицейская машина с радаром. Лицо гаишника веселое, но по-чиновничьему строгое, а глаза уже предвкушают приятную встречу с владельцем крутой иномарки. Еще бы — так внагляк скорость нарушать, радар просто зашкалил. За такое превышение столько бабок срубить можно!

Вовка не любил гаишников. Да и кто из нормальных мужиков-милиционеров из других служб их за своих считает — никто! Потому что не хлебают они того, что хлебает каждый день обычный мент — от рядового до генерала. Правда, сам Вовка на них внимания никогда не обращал, не того полета птахи. Но от автолюбителей он много чего наслышался об этих стражах дорог. На дорогах, порой, ведут себя как бандиты, ничем не лучше. Что охраняем, то и имеем. Да и самая коррумпированная эта милицейская служба из всех. Сколько операций провалили из-за того, что гаишники, заметив РУОПовские машины, тут же предупреждали об этом братву. Вовка собирался в будущем пошерстить эту доблестную транспортную инспекцию, засадить с десяток гаишных начальников. Чтоб другие потом лучше думали. Но руки все не доходили. А теперь уже не дойдут.

Вовка резко затормозил. «БМВ» была с частными номерами. Под этими номерами в ГАИ числился какой-то старый «москвичонок». Гаишник нехотя побрел к красной машине, ему сразу не понравилось, что водитель выходить из иномарки не стал, не побежал ему навстречу, не засуетился в извинениях. Крутой, значит?! Ну ладно, придется тогда с этого крутого слупить побольше — и за тачку, и за скорость, и за крутость!

Вовка приоткрыл дверь, громко закричал в сторону инспектора:

— Эй, мужик, давай, шевели ногами, я опаздываю!

Гаишник побагровел, сморщил лоб, давненько с ним так никто не разговаривал — разве только собственное начальство, — но в шаге прибавил. В следующую секунду он уставился на протянутую прямо в его лицо «непроверяйку» с фотографией владельца и грозными генеральскими подписями. Такие не часто, но приходилось ему встречать. Владельца подобного документа ни останавливать, ни проверять, а тем более задерживать нельзя. С такими ксивами всегда ездило большое милицейское начальство, а в последнее время и очень крутые коммерсанты и мафиози, — впрочем, это почти одно и то же.

— Ну, что уставился?! Первый раз видишь?! — грубо спросил Вовка, не отнимая от удивленного лица молодого парня строгий документ. Тот быстро взял под козырек.

— Извините… Счастливого пути.

— Бывай, мужик.

Вовка захлопнул дверцу и резко с визгом колес взял с места.

Гаишник, глядя ему вслед, подумал, что, судя по этой наглой роже и здоровым кулакам, этот явно из мафиози и, небось, даже в розыске числится. Но связываться с таким себе дороже. Может, в розыске и числится, только вот искать его милицейское начальство не очень-то собирается, раз такими ксивами снабжает. Гаишник понуро побрел назад к своему напарнику, порадовать того будет нечем, такие деньги уплыли.

Вовка был доволен. Любил поставить на место хозяев дорог. Машина снова набрала сто пятьдесят и, уверенно прижимаясь к шоссе, полетела вперед. Неожиданно запищала рация. Значит уже в полосе приема, можно будет связаться с Гришаниным.

— Слушаю.

— Владимир Анатольевич… товарищ подполковник, это я, Гришанин.

Вовка и так сразу узнал голос майора. Но что это он какой-то зашуганный, вроде как не в себе. Нехорошее предчувствие кольнуло Вовку.

— Что случилось, Коля, говори!

— Владимир Анатольевич, у нас ЧП… Все так неожиданно случилось, что я даже…

— Что там у тебя стряслось? — рявкнул в микрофон Вовка.

— Они убиты… Горчаков оказал сопротивление… Он был уже в наручниках, но вытащил у одного из наших олухов пистолет и выстрелил в Горчакову, прямо ей в сердце… А Генка с перепугу в него почти всю обойму разрядил… «Скорая» только что подъехала, но… Говорят… что все.

Вовка ошалело слушал рацию, и сказанное медленно доходило до его сознания. Грудь больно сдавило, словно под стотонным прессом, горло перехватило судорогой.

— Что??? — надрывно прокричал Вовка. — Что ты сказал!!! Как Маша, что с ней???

— Э-э… я думаю… убита… там врачи, — голос майора запинался.

— Ты что, сука, там натворил!!! Приеду, лично пристрелю! Давай, подымай срочно всех врачей! Всех! Но чтоб она жива была! Ты слышишь!?

— Да… слушаюсь, товарищ под-под… полковник, — Гришанин стал заикаться. Волнение Марголина передалось и ему.

— Все! — проревел Вовка и дал отбой.

Вцепился в руль и резко надавил газ. Хоть и пятая передача, но машина стремительно стала набирать скорость. А в Вовкином мозгу все стучало — убиты!.. Оба!.. Не может быть!.. Маша!.. Как же это так?.. Серега!.. Простите меня, родные мои… Миленькие мои… Я сейчас, я быстро… Потерпите…

Стрелка спидометра уже зашкалила за двести двадцать, машину стало опасно забрасывать на неровностях дороги. Но Вовка упорно не обращал на это внимания, он гнал вперед, обезумев от боли и страха. Глаза застилали первые слезы. На обгоне, почти не сбрасывая скорости, он заходил в лоб встречному транспорту, и водители отчаянно сигналя, только в последнюю секунду резко съезжали с пронзительным скрипом тормозов на обочину, проклиная в душе и громко ругаясь матом в адрес этого ненормального идиота. У поста ГАИ Вовка притормозил, виднелся длинный хвост легковушек. Громко сигналя и моргая фарами, он по встречной полосе объехал эту колонну, грубо подсек какой-то «жигуленок», чтобы протиснуться в узкую щель забаррикадированного проезда. Гаишники во все глаза смотрели на оборзевшую красную иномарку. Такой наглости они давненько не видели. Потом двое из них, опомнившись, торопливо замахали своими жезлами и бросились наперерез «бээмвухе».

— Прочь с дороги! — прокричал себе под нос Вовка и, поддав газа, чуть не задавил одного из инспекторов. Тот вовремя отскочил в сторону. А «бээмвуха» вылетела за пост и, почувствовав простор и свободу, снова рванулась как обезумевшая.

«Маша… Машенька… миленькая моя… — со слезами на глазах повторял Вовка. — Нет, такого не может быть… она жива».

Но предчувствие говорило совсем о другом. Случилось что-то ужасно страшное и непоправимое. И во всем этом виноват именно он — Вовка.

«Нет… нет… не может быть», — стучало у него в голове.

Редкие капли дождя ударили по дороге. Дворники расчистили стекло, делая его поверхность кристально прозрачной и гладкой.

«Нет… я успею… я спасу их, я их спасу…»

До города оставалось каких-то десять минут. Если по-прежнему лететь со скоростью двести сорок, то не больше десяти минут. В руках и теле чувствовалось напряжение. А из приемника лилась грустная мелодия из кинофильма «Профессионал». Та самая, где Бельмондо погибает. Очень тревожная мелодия.

Дорога зигзагом уходила вправо. На повороте Вовка убрал ногу с газа и чуточку тронул тормоз. Машина сбросила немного скорость, но колеса, не слушаясь руля, неслись по мокрому асфальту прямо. Навстречу шла здоровенная длиннющая фура международных перевозок. Все, что произойдет в следующую секунду, Вовка понял в одно мгновенье. «Бээмвуха» на такой скорости не впишется в поворот. Он отчаянно сдавил руль и со всей силы ударил по тормозу, машину понесло юзом прямо под грузовик. Это конец. Он это понял. И последняя его мысль лихорадочно метнулась к цыганке, про которую он уже совсем забыл и которая так неожиданно сейчас выплыла в памяти со своим предсказанием — «вы умрете в один день». Метнулась лишь на миг и снова вернулась к Маше с Сергеем. «Простите меня!..»

Машина с ужасающей скоростью влетела в бампер грузовика. От такого удара дальнобойщик с прицепом даже развернуло и он, торопливо скрежеща тормозами, медленно завалился набок в кювет. В ту же секунду все было кончено…

* * *

На кладбище было сыро и хмуро. Прошла осень, зима, но весна еще не успела заявить о себе с полной силой. По-зимнему зябко и темно.

Где-то вверху на деревьях изредка переругивались птицы. А, может, они вовсе и не ругались, а тоже скорбели об умерших и их душах. Накрапывал совсем мелкий дождик.

Серый «жигуль» медленно по узкой дорожке въехал на территорию кладбища и неуверенно пополз вперед. Пассажир, сидевший рядом с водителем, всматривался в ряды могил, явно кого-то искал, наконец, махнул рукой и велел водителю остановиться. Вышел. Не спеша взял с заднего сиденья цветы — ало-красные гвоздики, десять штук. Снова всмотрелся в большой широкий памятник из черного гранита. Ветер пронизывал и рвался под одежду. Мужчина поднял ворот пальто, запахнул его на груди и медленно пошел по рядам могил. Остановился у той, с огромным памятником. Постамент тоже застлан широкими большими плитами гранита, по бокам такие же гранитные столбики, на них толстенные провисающие цепи. Могила смотрелась траурно и величественно. Мужчина взглянул на три молодых, улыбающихся ему с фотографии на памятнике лица — в центре девушка, обнимающая двух парней. Все трое — радостные, счастливые. Мужчина чуть дольше задержал взгляд на выбитых готическим шрифтом словах: «Горчаков Сергей Владимирович».

— Эх, Серега, Серега, — вздохнул мужчина, потом положил на траурный постамент цветы и про себя произнес: «Полгода не виделись, извини, раньше не мог, но все-таки разыскал тебя, навестил».

Мужчина скорбно смотрел на обрамленный гранитом портрет друга. Здесь, на памятнике, тот был совсем юный. Таким же он был на старой фотографии, которая всегда стояла у него на рабочем столе в кабинете, когда еще существовал кооператив «Пластик стар». Только там он был вдвоем с женой. А здесь еще кто-то третий. Только сейчас мужчина понял, что этого второго парня Сергей тогда отрезал, на той фотке было даже незаметно. А если отрезал, значит, были свои причины, и вот смерть примирила всех троих. Ну и правильно, хоть на том свете пусть в мире и согласии живут. Мужчина внимательно всмотрелся в незнакомца, в эти мальчишеские черты лица — и вдруг внутри что-то напряглось, замерло. Где-то он его уже видел. Перевел взгляд на фамилию на памятнике: «Марголин Владимир Анатольевич». Марголин… Марголин… И тут мужчина все вспомнил — Афган.

— Надо же! — тихо пробормотал он, — как тесен мир и среди живых и среди мертвых.

Несколько минут мужчина стоял молча, с чувством выполненного долга. Глубокие морщины на его суровом лице разгладились, даже еле заметный косой шрам на подбородке и тот стал меньше. Потом он глубоко вздохнул, попрощался со всеми тремя и медленно побрел обратно к серой машине. Дождь накрапывал все сильнее, настойчивее…

КОНЕЦ

Комментарии

1

Помни о смерти (лат.).

Content

Леонид Милош
Братья по крови

Глава первая
1997 год

Глава вторая
1974–1977 годы. Пацаны

Глава третья
1988 год. Крест

Глава четвертая
1988 год. Эдик Бешеный

Глава пятая
1990–1992 годы. Братва

Глава шестая
1978 год. Боря. Наташа

Глава седьмая
1978–1981 годы. Вовка

Глава девятая
1981–1984 годы. Вовка. Серега. Маша

Глава десятая
1984–1992 годы. Сергей, Маша

Глава одиннадцатая
1992–1997 годы. Эдик Бешеный. Боря. Крест

Глава двенадцатая
1989–1997 годы. Наташа

Глава тринадцатая
1992–1996 годы. Сергей. Маша

Глава четырнадцатая
1984–1997 годы. Вовка

Глава пятнадцатая
1997–1998 годы. «Memento mori…»

Комментарии