Елена Логунова

Цыганочка без выхода

День первый

— Дети, в школу собирайтесь! — игриво напел мне в ухо приятный женский голос.

— Изыди! — Я двинула рукой, смахнув будильник на пол.

Певунья крякнула, но упрямо закончила:

— Петушок пропел давно!

— Да чтоб тебя с твоим петушком, — сонно пробормотал Колян, после чего опять надолго замолчал, то ли обдумывая, что бы сталось с тем петушком, попадись он в недобрые руки, то ли вновь погрузившись в сон.

А вот певунья не заткнулась. Предусмотрительно отдалившись от моего спального места, она опять завела с теми же издевательски ласковыми интонациями:

— Дети, в школу собирайтесь!

— А ничего, что никому из нас в школу не надо? — Вопрос был риторический, но я придала ему остроту и вес, не глядя метнув на голос выуженную из-под кровати тапку.

Не свою — мужнюю, у нее убойная сила больше.

— Петушок пропел давно! — злорадно проинформировала меня певунья.

От тапки она, зараза, увернулась.

— Будь проклят тот день, когда ты купила этот самоходный будильник! — простонал Колян, накрывая голову подушкой.

Он по опыту знает, что утренняя битва с певуньей может затянуться. Самоходный будильник, опрометчиво приобретенный мною на китайском сайте, только с виду похож на пластмассовую черепашку. На самом деле он дивно резв и проворен, так что для поимки и последующей нейтрализации голосящей певуньи нужно не только пробудиться, но и выбраться из постели, а потом еще совершить аналог утренней пробежки по пересеченной местности, отлавливая увертливую заразу на просторах квартиры.

Собственно, потому-то я и купила этот шедевр электроники. Иначе все наше семейство дрыхло бы до обеда. Сама я нынче вольный писатель, муж мой работает на фрилансе, а сын после девятого класса поступил в колледж столичного университета и учится в нем заочно, так что необходимость подрываться рано утром по сигналу будильника возникает у нас нечасто… Ой, блин! Мне же сегодня нужно быть на планерке в редакции!

— Ладно, не буду тебя убивать, ты все сделала правильно, — скупо похвалила я певчую черепашку, поймав ее в углу прихожей.

Кстати, надо бы полы помыть… Впрочем, об этом позже.

— Кыся, завтрак готовишь ты, я опаздываю! — прокричала я в сторону супружеского ложа, убегая в ванную.

— А что на завтрак? — донеслось из условной детской.

Папа и сын — оба большие любители и ценители завтраков — вступили в дискуссию, от которой я уклонилась. Когда рисуешь стрелки на глазах, не до разговоров, знаете ли. На финише макияжных работ скривить линию на веке — это куда хуже, чем потерять нить беседы. Вот так отвлечешься на обсуждение вопроса, что нынче актуальнее — блины или оладьи, и будет у тебя правый глаз от персонажа японского аниме, а левый — от прищурившегося Чингисхана!

Когда я вышла из ванной, взгляд моих красивых симметричных глаз нашел на столе блюдо с дымящимися оладьями. Левой рукой я сцапала оладушек, в правую благосклонно приняла протянутую мне кофейную кружку. Поблагодарила супруга кивком, сжевала одну вкусняшку, запила ее другой и, уже убегая, привычно поинтересовалась у сына:

— Ну и чьи оладьи лучше?

— Твои, — не обманул моих ожиданий сынище. — Они более пышные и рассыпчатые.

— Да что такое! — взвыл Колян, хлопнув себя по бедрам, кокетливо обернутым моим фартуком с оборочками. — Я же все делаю точно по рецепту! Кыся, признавайся, есть еще какой-то секретный ингредиент?!

— Щепотка истинной любви! — крикнула я, уходя.

В ближайшие десять-пятнадцать лет я не собираюсь признаваться, что вместо куриного яйца кладу в тесто для оладушков ложку майонеза. К тому моменту, когда у нас появятся внуки, я должна поднакопить конкурентных преимуществ. Не хотелось бы, чтобы родные малыши затруднялись с ответом на вопрос бестактных взрослых о том, кого они больше любят — бабушку или дедушку!

Телекомпания, где я от скуки и ради самопиара один раз в неделю веду авторскую программу в прямом эфире, находится в центре города и всего в пяти кварталах от моего дома. Когда у меня есть время, я иду на студию пешком, но на этот раз я опаздывала, поэтому запрыгнула в трамвайчик. Тоже неплохо: пять минут в городском транспорте вполне заменяют обстоятельный опрос общественного мнения, а ведь я еще не успела придумать актуальную тему для следующей программы.

Народ в трамвае горячо обсуждал затянувшийся ремонт одного из городских мостов и вызванные этим обстоятельством пробки на дорогах, а также скрытые и явные угрозы пенсионной реформы. Я сделала сответствующие заметки в блокноте и в редакцию явилась уже во всеоружии, однако мои трамвайные заготовки не пригодились.

— Я придумала вам бомбическую тему, мои котики! — едва дождавшись, пока я сяду рядом с моим напарником Митей Тетеркиным, возвестила Катя Серебрянникова, возглавляющая редакцию информационно-развлекательных программ.

— Ремонт Тургеневского моста, запредельные пробки, пенсионная реформа? — Я скороговоркой перечислила свои варианты, показывая, что подготовилась.

— Ты опять украла у меня реплику! — возмутился Митя.

— Тоже ехал на работу в трамвае? — понятливо уточнила я. — А не надо искать легких путей!

— Так, котики мои, цыц! — Редакторша задорным хлопком убила в воздухе невидимую муху. — Бомбическая тема — дерьмовый маньяк!

Мы с Тетеркиным переглянулись.

— Дерьмовый — это в смысле плохой? — предположил Митя.

— Крайне низко котирующийся по шкале маньяков и ни разу не сексуальный? — подхватила я.

— Нет, нет, не в переносном смысле дерьмовый! — засмеялась Катя. — Буквально! Дерьмо — это его фирменный стиль.

Мы с Митей снова переглянулись и синхронно почесали в затылках.

— Боюсь представить, — пробормотала я. — Он оставляет вместо визитки на месте преступления, пардон, какашки?!

— Бинго! — Катя щелкнула пальцами.

— И чем же они отличаются от других, пардон, какашек, которые у нас на каждом шагу оставляет кто попало? — спросил пытливый Митя, ассоциативно покосившись на свои сияющие лакированные ботинки.

— На них оттиснуты инициалы маньяка, — предположила я.

— Каким образом? — заинтересовался Митя.

— Ну не знаю… Есть же такие кондитерские насадки для крема, которые позволяют формировать из пластичной массы разные фигурки, — задумалась я.

— Из любой массы?

— Из пластичной!

— То есть нужно еще обеспечить массе должную консистенцию? И как-то закрепить насадку…

— И синхронизировать процессы!

— Не понял?

— Ну выдачу массы и, собственно, маньячество!

— А, это чтобы гарантированно сделать фигурку из своей пластичной массы сразу после преступления, а не до или во время его? А то ведь от волнения бывает… — понял Митя. — Однако непростую специализацию выбрал себе наш маньяк!

— Ужасно интересно это слушать, и я понимаю, почему телезрители от вашей пары фанатеют, но вынуждена сказать, что до такого маньяк еще не дошел, — сказала редакторша, не утаив сожаления. — Визитки и розочки из дерьма он не делает.

— А что делает?

Редакторша молча подняла со стола пару бумажных листов на скрепке. Я первой до них дотянулась и начала читку вслух:

— В ночь с первого на второе октября неизвестные художественно вымазали свежими экскрементами свежепобеленную стену многоквартирного дома по улице Захарова, тридцать три, с относительной точностью воспроизведя картину Шишкина «Три медведя». Вот же эстеты!

— Картина называется «Утро в сосновом лесу»! — поправил меня Митя.

— Вот же эстет! — заклеймила я и его.

— Читай дальше, — попросила Катя.

— Так, что тут дальше… Утром второго октября пенсионерка Кострова Мария Никаноровна во время утренней прогулки во дворе дома номер два по улице Индустриальной потеряла свою собаку породы пекинес и через некоторое время нашла ее полностью измазанной свежими экскрементами. — Я подняла глаза на редакторшу. — Измазанной, но живой, я надеюсь?

Катя кивнула и перекрестилась. Она любит маленьких собачек, у нее у самой той-терьер.

— Пекинес, пекинес, — забормотал Митя. — Он же низенький и лохматый? Да такому немудрено испачкаться от макушки до хвоста, с разбегу вляпавшись в свежую коровью лепешку.

— Какие коровьи лепешки в городе?

— Лично мне тут, по-моему, и слоновьи встречались! — Митя скривился и машинально пошаркал ногами о ковер.

— Захарова тридацать три и Индустриальная два — это соседние дворы, — с намеком сообщила Катя.

— Полагаешь, эти случаи связаны? Но как? — Митя задумался.

— Может, художники-экскременталисты бабулькиным пекинесом кисти вытирали? — предположила я. — Жестоко, конечно, но, думаю, эффективно. Маленькие лохматые собачки гигроскопичны и с легкостью заменяют собой обувные щетки…

— И это еще не все! — вмешалась Катя. — Позавчера камера наблюдения у входа в бар «Что-то в мыле» засекла неопределенного пола личность, с размаху вылившую на дверь ведро дерьма. А вчера на празднике уличной еды в городском парке какая-то сволочь вытянула из приготовленных к раздаче хот-догов сосиски и заменила их сухими собачьими какашками!

— С хот-догами — это логично, — хмыкнула я, пока Митя талантливо изображал рвотные позывы. — Интересно, все ли отведавшие угощение заметили разницу?

— Ты порочишь имя местного мясокомбината, это непатриотично, — упрекнула меня редакторша. — Не говоря уж о том, что мясокомбинат честно платит каналу за прокат рекламных роликов, а канал платит тебе зарплату.

— Очень маленькую, — напомнила я. — Я бы сказала — символическую.

— Но вернемся к воистину дерьмовому символизму, — предложил Митя, мудро пресекая назревающую перепалку. — На чем основывается предположение, будто все эти гадости сделал маньяк?

— Кто-то же их сделал? — Катя хищно прищурилась. — Так почему же не маньяк?

— Это могли быть совершенно разные люди! — резонно рассудила я. — Дерьмовую картину на стене нарисовал мечтающий о славе художник-авангардист, гавкучую собачку вывозили в какашках недовольные ее поведением соседи, дверь стрип-бара облил канализационными стоками какой-нибудь ревнитель нравственности, а фаршированные собачьими экскрементами хот-доги — просто дурацкая шутка подростков, хотя, возможно, это гнусные происки конкурентов нашего многоуважаемого мясокомбината, да святится его доброе имя в веках.

— Возможно. — Катя сначала кивнула, а потом с настойчивым намеком заморгала одним глазом. — И все же есть вероятность, что это маньяк! Уверена, телезрители оценят эту версию!

— А-а-а, я понял! — вскричал простодушный Митя. — Ты подтасовываешь факты! Нет никакого маньяка, но есть скандальная тема, которая поднимет наш рейтинг!

— Лично мне такой дерьмовый рейтинг не нужен, — объявила я и встала. — Не хочу мараться.

— Мы тебе платим, — железным голосом пробряцала редакторша.

— Лично мне такой дерьмовый рейтинг и даром не нужен, и за деньги не нужен, — дополнила я свой манифест и ткнула кулачком в спину засидевшегося напарника.

— Мне тоже не нравится эта тема, — неохотно признался Тетеркин и завозился в кресле, имитируя трудный затяжной подъем из него.

— За программу про маньяка мы заплатим ведущим двойную ставку, — сообщила Катя, острым взглядом прочно пригвоздив ерзающего Митю к креслу. — А если ведущий будет работать один за двоих, то получит вчетверо больше!

Митя замер. Потом оглянулся на меня и сделал большие жалобные глаза, в которых отчетливо читалось: «У меня же ипотека, ты помнишь?»

— Творческих вам успехов по-большому! — съязвила я и пошла к выходу.

— Уволю! — крикнула мне в спину Катя.

Я распахнула дверь, картинно замерла на пороге, оглянулась на Митю и нарочито горестно сказала:

— Прощай, Тетеркин! Нам уж не свидеться боле! — после чего нормальным голосом договорила: — Потому что меня совершенно точно не будет в числе тех телезрителей, которые станут смотреть это ваше маниакальное дерьмо.

— Лена! — гневно заорала Катя, но я плотно закрыла за собой дверь в кабинет и обвела пытливым взором группу граждан в приемной.

Отголоски внезапного скандала произвели большое впечатление на разношерстную публику. Секретарша Оленька одинаково округлила глаза и рот. Главный режиссер Гаврилов беззвучно апплодировал. Девочки и мальчики из новостной программы, устало сгорбившиеся на стульях явно в ожидании предстоящего начальственного разноса, подняли головы, взирая на меня недоверчиво и с робким восторгом, как ходоки у Ленина — на перспективный план электрификации всей страны.

— Всех люблю, всех целую, всем пока! — провозгласила я и припечатала сказанное звучным воздушным поцелуем.

— Смотрите, дети! — торжественно изрек главреж Гаврилов, щедро подпустив в голос хрустальной слезы. — Вот так уходят лучшие из нас!

Мальчики и девочки взволнованно завозились, сочувственно забормотали, но я лишь покровительственно улыбнулась им, склонилась к Оленьке в окопчике рабочего стола и прошептала:

— Позвони, когда будут делить квартальную премию.

— Да, но…

— Какие могут быть «но»? Ты же хочешь увидеть свои стихи в новом сборнике?

Оленька торопливо кивнула. Я помахала всем ладошкой и ушла.

Уф-ф-ф!

На дворе была ранняя осень со всеми ее поэтическими прелестями, включая багрец, золото, прохладу и свежесть. Самое время бежать из Мордора на волю вольную!

Бежала я, собственно говоря, не в первый раз и наверняка не в последний.

Руководство нашего городского телеканала в попытках до заоблачных высей поднять рейтинг программ собственного производства не знает удержу и меры, а я дорожу своим добрым именем и профессиональной репутацией, поэтому время от времени вынуждена дистанцироваться от происходящего на голубом экране. Через какое-то время мой демарш забывается, а надобность в хорошем ведущем становится острее того зуба, который держит на меня обидчивое начальство, и тогда меня вновь призывают на телевизионный фронт. Подумав, поспорив и выторговав условия, которые в полной мере никогда не соблюдаются, я возвращаюсь под камеры, потому что за годы работы пиарщиком, журналистом-фрилансером и свободным писателем так и не смогла преодолеть зависимость от прямого эфира.

Кстати, о зависимости. Надо выяснить, что там с публикацией графоманских стишков секретарши Оленьки…

Несколько отдалившись от телевизионного Мордора, я присела на лавочку в уютном сквере с фонтаном и, жмурясь на солнышке, позвонила Ирке.

— Да! Что?! — резко и нервно выдохнула она в трубку в два приема.

— Проблема? — насторожилась я.

— Даже две, и одна из них сейчас лупит другую! — доложила мне лучшая подруга.

— А, ты наблюдаешь за тренировкой? — догадалась я.

Недавно Ирка сдала своих неукротимых отпрысков — пятилетних близнецов Масяню и Манюню — в секцию восточных единоборств, и теперь неизбежные потасовки между мальцами проходят под чутким руководством хладнокровного тренера.

— Лучше бы не наблюдала, — вздохнула подружка. — С трудом остаюсь безучастной! Ужасно хочется перестать быть зрителем, броситься в гущу битвы, растащить противников по разным углам и самой надавать оплеух и им, и тренеру!

— Это было бы крайне непедагогично, — хихикнула я. — Поэтому повернись к битве спиной и переключись со спортивного канала на культурный. Я хотела спросить, как дела с твоей книжкой?

— Как мило, что ты этим интересуешься! — желчно молвила Ирка. — И это после того, как сама же наотрез отказалась рекомендовать мой поэтический труд своим издателям!

— Ты прекрасно знаешь, что мои издатели печатают детективы, — устало — потому что примерно в сотый раз — напомнила я.

— Да, да, а стихи вообще никто не печатает, поэтому я вынуждена издавать книжку за свой счет!

— Тем самым делая большое доброе дело и внося немалый вклад в высокое искусство стихосложения. — Я пустила в ход беспардонную лесть.

— Как настоящий меченос… Мезазой… Мизантроп…

— Меценат, — услужливо подсказала я склеротичке правильное слово.

— Точно! — Подружкин голос в трубке подобрел. — Иногда кому-то надо становиться меценатом… О, да это же стихи!

И она продекламировала с драматическим завыванием, которое напомнило мне о зимней вьюге и заставило поежиться:

— Иногда кому-то надо

Становиться меценатом,

Потому что без него

Не издали б ничего!

— Прекрасно, так что там с изданием чего-то? — Я решительно перерезала пуповину родившему экспромту.

— Ну сейчас над текстами работает корректор, и еще я жду ответа от пары авторов, не определившихся с участием, — нормальным голосом сообщила подружка.

— Ответа и денег? — уточнила я.

— Да, и денег тоже! — с вызовом ответила Ирка. — Это же не моя личная книжка, в сборнике будет полтора десятка местных авторов, и я одна эту групповуху не вывезу. Как говорилось в одном рассказе Олега Генри, Бонифацию не снести двоих.

— Буцефалу, — поправила я, вздохнув. — И О. Генри никакой не Олег. Просто О.

— Нет такого имени! — не поверила Ирка. — Или он китаец?

— Он не китаец. — Я снова вздохнула.

Ну что тут поделаешь? Моя лучшая подруга — не великий знаток мировой литературы, зато изрядный графоман и плагиатор. Стихи она пишет плохие, но в этом есть и моя вина: если бы не моя писательская слава, ревнивая Ирка вообще не потянулась бы к перу.

— Почитаешь мне что-нибудь из своего нового? — попросила я, ответственно сознавая, каков он — суровый долг дружбы.

— С удовольствием! — обрадовалась поэтесса. — Но может, лучше не по телефону? Мы с гавриками планируем после тренировки в плюшечную заглянуть, приглашаю тебя к нам присоединиться. Я давно заметила, что натощак ты мои стихи воспринимаешь гораздо хуже, чем на полный желудок.

— Это относится ко всем стихам без исключения, так что в этом смысле ты абсолютно равноправна с Рильке и Бодлером, — заверила я ее.

— Бодлер — это который про Одиссея написал, я помню, а Рильке кто такой?

— Тоже поэт, — уклончиво ответила я, из деликатности «не заметив» неправомерную замену Бодлером Гомера.

— Как я? — горделиво поинтересовалась подружка.

— Как Гомер, — ответила я, продолжая прокачивать ценный навык уклончивости.

— Как мы с Гомером, — самодовольно резюмировала Ирка. — Короче, мы ждем тебя в плюшечной у Ангела через полчаса.

— Буду! — пообещала я и отключилась.

«Плюшечная у Ангела» — наше с Иркой кодовое название кафетерия в городском саду. На самом деле это заурядный ларек с обыкновеными пирожками и булками, но выпечка там всегда свежая и вкусная, а близость величественного монумента «Ангел мира» придает заведению некоторую респектабельность. Скульптурный Ангел на вершине столба символически осеняет соседствующую с ним пирожковую золочеными крыльями, как бы благословляя вкусить дивных плюшек…

Правда, в начале осени монумент опять окружили заборчиком, потому что со столба на головы гуляющим, изрядно компрометируя мирного Ангела, начали осыпаться увесистые плитки облицовки.

— О, это же сюжет для микропьесы! — встрепенулся мой внутренний голос. — Назвать ее можно так: «Падший ангел»…

— Претенциозно. — Я поморщилась, но все же достала из сумки блокнот с ручкой и села на ближайшую лавочку.

Перефразируя предположительно китайского писателя Олега-О. Генри, не следует упускать хорошую идею только потому, что она пришла в голову не по расписанию!

— Ты записываешь? Тогда рассказываю в лицах. — Внутренний голос откашлялся и мастерски съехал в располагающий баритон. — Микропьеса «Падший ангел». Посвящается монументу «Ангел мира», который второй раз за год окружили заборчиком, чтобы уберечь гуляющих от падающих кусков облицовки…

Я прищурилась, фокусируя мысленный взор.

Ага, вот, началось!

На сцене Городской Архитектор. Заложив руки за спину, он покачивается с пятки на носок, оглядывает окрестности и удовлетворенно улыбается. Слышен шум — выходит Скульптор. Он тащит бронзовую фигуру Ангела. Устанавливает статую, обнимает, удерживая в равновесии, любовно смотрит на нее.

Скульптор (гордо): Я создал прекрасную скульптуру! Этот позолоченный бронзовый Ангел…

Городской Архитектор (перебивая): Он дорогой? А впрочем, не отвечайте, я помню (непроизвольным движением нежно гладит себя по оттопыренному карману).

Скульптор (с энтузиазмом): Его нужно водрузить на десятиметровый каменный столб, и это будет шедевр на века!

Городской Архитектор (деловито): Натуральный камень — это дорого, а века — это долго, меня уволят гораздо раньше. Отольем колонну из бетона и облицуем ее плиткой.

Скульптор (с сомнением): Но…

Городской Архитектор (с апломбом): Спокойно, сейчас я свистну кому надо!

Подносит к губам свисток и дует в него.

На сцену, потирая руки, выходит скромно улыбающийся Строитель. Обменивается с Городским Архитектором рукопожатием и словами:

— Тендер сдал!

— Тендер принял!

Сует что-то в оттопыренный каман Городского Архитектора и уходит, слегка пританцовывая в темпе moderato.

Скульптор (встревоженно): Но через несколько лет плитка начнет отваливаться!

За сценой слышен свист падающего камня, звук удара и мучительный стон.

Городской Архитектор (уверенно): А мы ее опять прилепим! Я сразу свистну кому надо!

Дует в свисток.

На сцену, потирая руки, выскакивает радостно осклабившийся Строитель. С разбегу хлопает Городского Архитектора по подставленной ладони и в ускоренном темпе обменивается с ним словами:

— Тендер сдал!

— Тендер принял!

Быстро сует что-то в оттопыренный карман Городского Архитектора и удаляется, приплясывая в темпе allegro.

Скульптор (крайне встревоженно): Но ведь плитка так и будет отваливаться!

За сценой — множественный свист падающих камней, дробный звук ударов, стоны и нецензурные возгласы.

Городской Архитектор (радостно): А я так и буду свистеть!

Дует в свисток.

Выбегает Строитель. Злодейски хохоча, он бьется с Городским Архитектором в кулачки, сует что-то в его оттопыренный карман и убегает длинными балетными прыжками в темпе allegro presto.

Скульптор (страстно): Но послушайте!

За сценой — метеоритный дождь, грохот, вопли и дружное скандирование коротких матерных слов.

Городской Архитектор (взглянув на часы): Некогда мне вас слушать, я уже уволен, мне надо бежать!

Бросает короткий взгляд в свой оттопыренный карман, радостно улыбается и удаляется со сцены, красиво кружась в вальсе.

Скульптор в отчаянии хватается за голову. Бронзовая статуя, лишившись поддержки, падает и погребает Скульптора под собой.

Скульптор (умирающим голосом): И ты, Ангел! Твою ж мать…

Последние слова заглушает грохот камнепада за сценой.

Занавес.

— А неплохо, — досмотрев, похвалила я новую микропьесу. — Из этого может получиться симпатичный номер для местной команды КВН, меня как раз просили что-нибудь написать…

— Что написать, кому написать, когда и — главное — почем? — плюхнувшись рядом со мной на скамейку, поинтересовалась Ирка и сунула мне в руки бумажный пакет. — Держи, это твоя доля вкусняшек, мы пришли раньше, взяли сразу на всех, свои порции уже съели и даже успели немного прогуляться. Кстати, сегодня в плюшечной акция: десять пончиков по цене девяти.

— То есть мне достался всего один? — уточнила я, не спеша открывать пакет.

— Целый один!

— В смысле, даже никем не надкусанный?! — восхитилась я.

— Если не поторопишься — будет не просто надкусанный, а с лету проглоченный! — предупредила подружка, из-под козырька ладони посмотрев в конец затопленной светом аллеи.

Оттуда к нам неслись клубы сияющей пыли.

Я поняла, что это быстро приближаются юные Максимовы, и без промедления впилась зубами в пончик.

Манюня и Масяня — верные последователи сказочного Робина Бобина Барабека, то есть обжоры, каких поискать! В непосредственной близости от них еда никогда не залеживается.

— Прюшка? — со скрежетом затормозив у скамьи, с затейливой смесью подозрения и надежды поинтересовался младой обжора, пришедший первым.

— Пиложок? — точно в тон ему вопросил прибежавший вторым.

— Нет больше плюшек, Масянечка, — торопливо проглотив хлебную жвачку, с фальшивой грустью сказала я и, не дожидаясь требований, добровольно отдала на проверку и растерзание пустой бумажный пакет. — И пирожков уже нет, Манюнечка.

Иркины отпрыски — близнецы, но я различаю их благодаря тому, что у каждого из пацанов свой дефект речи: Манюня не выговаривает «р», а Масяня — «л».

— Тогда давай ропатку!

— И ведло! — Рыжие головы повернулись к маменьке, как подсолнухи — к дневному светилу.

— Это же парк, здесь нельзя копать, — сказала Ирка, не скрыв сожаления.

По образованию она инженер-строитель, по душевному призванию — агроном, по роду текущей деятельности — совладелица семейной фирмы по продаже посадочного материала. Ей за лопату взяться, как мне за перо — одно удовольствие, а детки явно пошли в мамочку.

— Я дам вам кое-что другое!

— Бурку?! — радостно обнадежился ребенок.

— У тебя там и бурка есть?! — Я с восторгом уставилась на необъятную торбу подружки.

Ирка запаслива, как хомяк. Я бы не сильно удивилась, достань она из своей сумки-самобранки и бурку, и папаху, и живого коня в полной сбруе.

— Ребенок спросил про булку, — невозмутимо объяснила Ирка, извлекая из своей сумы цветную резиновую тряпочку.

Путем энергичного надувания заботливая мать в два счета превратила тряпочку в мяч, который тут же зашвырнула через кусты за нашей спиной на ухоженный газон:

— Поиграйте, детки, на полянке! У вас примерно полчаса.

Я оценила хитрый ход: газон со всех сторон окружен кустами, как хоккейная коробка, так что шустрые пацаны не разбегутся по парку, и через полчаса нам с Иркой не придется носиться по аллеям, громко аукая и тихо матерясь.

— Она сказала «полчаса», это тебя не пугает? — вкрадчиво поинтересовался мой внутренний голос. — Полчаса — это поэма, не меньше!

— Ой. — Я осознала перспективы.

Поздно.

— Ну? Ты готова слушать? — Подружка выудила из сумки очки, записную книжку, носовой платок и развернулась ко мне всем корпусом, как танковая башня: приготовилась покорять слушателя громкой читкой своего нового произведения.

— А платочек зачем? — опасливо поинтересовалась я.

— Это тебе. — Ирка вручила мне надушенный батистовый квадратик, едва понюхав который, я чихнула. — Будешь утирать слезы в особо трогательных местах.

— А это что — любовная лирика? — заволновалась я.

Иркина любовная лирика душераздирающа, как повесть про Муму. Ее свободно можно брать на вооружение вместо слезоточивого газа! А у меня стратегические запасы слез ограничены, и я не могу расходовать их понапрасну. Эти сверкающие соленые капли, красиво зависающие на ресничках, при экономном использовании способны обеспечить мне преимущество в любом семейном споре!

— Ты что-то имеешь против моей любовной лирики? — грозно нахмурилась подруга.

— Ладно, давай. — Делать было нечего, я смирилась.

— Тогда слушай. — Ирка поправила очки, высоко подняла раскрытую записную книжку и тонким голосом с жалобным поскуливанием (я снова вспомнила Муму) завела:

— Твои пальцы пахнут порохом,

А могли бы пахнуть ядом.

То ли сокол, то ли ворон ты —

Ненавистный, ненаглядный…

Тут она сделала тактическую ошибку, вопросительно покосившись на меня в ожидании реакции, и я ловко ввинтилась в образовавшуюся паузу с критическим анализом:

— Первая строка — плагиат, ты переиначила Вертинского, у него было «ваши пальцы пахнут ладаном»!

— Да? — Ирка ничуть не расстроилась. — А Вертинский — это же хороший поэт?

— Больше певец, чем поэт, но — да, хороший.

— То есть заимствовать у него не стыдно, — удовлетворенно кивнула нахалка. — Еще замечания есть?

— Есть вопрос: кому адресованы эти строки? У кого это такие криминально пахучие пальцы? У киллера?

— Почему сразу — у киллера? — Поэтесса напряглась. — Это мужик совсем из другого времени, между прочим!

— Из девяностых? Тогда его пальцы могут пахнуть и канифолью от паяльника, — съязвила я.

— Из Средневековья! И он не какой-нибудь разбойник, а благородный лорд! Немножко интриган, конечно, но симпатяга…

— Так. Кажется, я поняла. Ты наконец посмотрела «Игру престолов»?

Ирка вздохнула:

— Моржик научил меня скачивать фильмы с торрентов…

— Вот пусть Моржик теперь и слушает стихи про яды и воронов! А я…

— Тихо! — Ирка вскинула руку, обрывая мой гневный монолог. — Ты слышишь?

— Это сирена гражданской обороны? — встревожилась я.

— Это мои малыши!

Подружка вскочила с лавки и завопила так, что заглушила бы любую сирену:

— Дети, держите штаны!

И тут же скороговоркой пояснила мне:

— Я где-то читала, что одна умная женщина, кстати, тоже писательница, на расстоянии прекращала драки в детской именно этим криком: ее сыновья хватались за штаны и уже не могли лупить друг друга!

— На этот раз не сработало. — Я тоже встала.

Не сговариваясь, мы одновременно пробили своими телами стену зеленой изгороди, прорвались на оперативный простор газона и ожидаемо увидели там Манюню и Масяню. Оба честно держались за свои штанишки, но при этом ревели, как два паровоза.

— Они целы! — с облегчением выдохнула Ирка.

— А газон — нет! — заметила я.

Посреди зеленой лужайки отчетливо темнел аккуратный круг провала.

— Дети, что это? — Ирка поправила очки и присмотрелась.

— Это рюк! — прекратив неинформативный рев, любезно сообщил мамуле Масяня.

— Мы с ним иглали! — подключился к докладу Манюня, отбросив в сторону кривую ветку.

— В горфь!

— Блосали туда мяч!

— И я попар!

— Следствию все ясно, — заключила я. — Затейники открыли канализационный люк и палками загоняли туда свой мячик.

— И загнали. — Ирка подошла к дыре в газоне, заглянула в нее и присвистнула.

— Что? Хана мячику? — Я тоже приблизилась к люку.

— Хорошо, если только мячику, — непонятно пробормотала подружка, опускаясь на колени, чтобы буквально сунуть голову в люк.

В этой позе она сделалась похожа на очень испуганного страуса, и первое впечатление лишь усилилось, когда Ирка вытащила голову из дыры в земле и пристально посмотрела на меня круглыми птичьими глазами.

— Что? — оробела я.

— Звони Лазарчуку.

— Что?!

Я отпихнула подружку, чтобы тоже поиграть в пугливого страуса, и сразу же поняла, что Ирка рассудила верно — звонок другу-оперу надо сделать незамедлительно.

— Уведи малышей на аллею и сидите там тихо, а я позвоню Сереге, — велела я, уже набирая нужный номер. — Алло, Сереженька, ты только не ругайся, но, кажется, мы с Иркой снова нашли труп!

— Что? Где?! — Мой собеседник чем-то подавился и мучительно закашлялся.

— Опять ты помешала бедняге трапезничать! Или у кого-то такая злая судьба, или этот кто-то слишком много ест! — обличительно молвил мой внутренний голос.

Я пропустила язвительную реплику мимо ушей и ответила на вопрос полковника:

— На полянке…

— Отлично! Нормальные люди по осени в лес за грибами ходят, а вы за трупами! — не дослушав, разорался наш товарищ полковник.

— Не в лес, а в парк! — рявкнула я, возвращая себе право слова. — В «Городской Сад», если говорить точно, и лучше бы ты нам спасибо сказал, потому что фиг бы кто нашел тут этот труп, если бы не близнецы Максимовы!

— Чудесно, — проворчал настоящий полковник. — Молодое поколение пошло по стопам мамы и тети Лены! Излагай все по порядку, но сначала скажи — пацанята сильно шокированы?

— Нет, дети ничего не поняли. — Я включила режим «краткость — сестра таланта». — Они играли на газоне, нашли канализационный люк, открыли его…

— Как открыли? Он же тяжелый? — удивился Лазарчук. — Хотя пацаны у Максимовых, конечно, сильные…

— И умные, — добавила я. — Явно знают про рычаг и умеют разнообразно использовать палки! Вероятно, не так плотно он был закрыт. Короче, сначала мальчишки открыли люк, потом забили туда мяч. Мы с Иркой заглянули, а там тело.

— Может, еще не труп? — обнадежился Лазарчук.

— Оно не шевелится и, кажется, пахнет!

— Труба дело…

— Канализационная…

— Шуточки свои оставь и готовься к серьезному разговору, сейчас ребята приедут, — осек меня строгий Серега. — От люка отойдите!

— А смысл? Масяня с Манюней, пока с мячом играли, уже все там затоптали!

— Все равно отойдите! Не дай бог, свалитесь и увеличите количество тел в этом чертовом люке!

— Есть отойти от люка! — Я предпочла не спорить с сердитым мужиком. — А кто приедет-то? Ты с ними будешь?

— Кто надо, тот и приедет! — Злой Лазарчук бросил трубку, а я пошла на аллею к Ирке и детям.

Непростая задача на протяжении четверти часа удерживать на лавочке непоседливых малышей требовала особых мер и средств — например, гвоздей или хотя бы скотча, и я уже готова была попросить его у подружки (у нее в сумке точно есть, я знаю), но Ирка нашла более изящное решение. Она выдала детям по козинаку, и они тут же вгрызлись в твердое лакомство, отключив ради скорейшей победы над ним все двигательные функции, кроме жевательных.

А пока Масяня и Манюня хрустели, как два бобренка, мы с Иркой шепотом обсуждали сложившуюся ситуацию.

— Кто это, как ты думаешь? — спросила подружка, явно интересуясь личностью тела в люке.

— Одно из двух: либо молодая женщина, либо шотландский горец, — ответила я. — Я разглядела край клетчатой юбки выше колена.

— Колено волосатое?

— Вроде нет. А какая разница?

— Если волосатое — горец!

— Или неопрятная девица с небритыми ногами.

— Да, вариантов меньше не стало, — согласилась Ирка. — А как ты думаешь, она или он само упало в люк?

— «Упало» — это уже средний род, — не удержалась я от литературной критики. — Да кто ж его знает! Могло и само, если люк был открыт. Вот только кто-то ведь потом задвинул крышку — когда мы выпускали в загон твоих мальцов, дырки в газоне не было видно.

— И кто бы мог задвинуть эту крышку?

Я посмотрела на золотого Ангела на столбе и предположила:

— Строитель. Или Городской Архитектор. Или оба вместе. Они запросто могли сговориться и спрятать тело, если личность в клетчатой юбке случайно получила по голове упавшей каменной плиткой…

— Ты это сейчас мне что рассказываешь? — с подозрением спросила подружка.

— Ой, прости, — спохватилась я. — Это мне продолжение одной прекрасной современной пьесы привиделось…

— Бить иль не бить — вот в чем вопрос! — продекламировала Ирка, продемонстрировав некоторое знакомство с прекрасными несовременными пьесами.

— Сейчас вопросов станет больше, — предупредила я, разглядев за деревьями паркующийся автомобиль следственной группы. — Давай сразу договоримся, что постараемся не ввязываться в это дело.

— А когда мы ввязывались?!

Я насмешливо покосилась на подружку.

— А, ну да, — стушевалась она. — Но мы же не нарочно, оно как-то само…

— Не виноватая я, он сам пришел, — пробормотала я, наблюдая приближение симпатичного, но сурового парня типичной наружности — среднего роста, атлетического телосложения, с короткой стрижкой и нарочито невозмутимым лицом.

Натуральный клон Лазарчука, только помоложе.

— Кого я вижу! — воспряла духом Ирка, проследив направление моего взгляда и улыбнувшись широко и плотоядно, как Баба-яга при виде заплутавшего Иванушки. — Касатиков, ты ли это? Здравствуй, здравствуй, Максимушка!

— Сто лет не виделись, и хорошо бы еще столько же, да разве бывает простому оперу такое счастье, — сокрушенно пробормотал лейтенант Касатиков в сценическом режиме «реплика в сторону». — Ирина Иннокентьевна, Елена Ивановна, как поживаете?

— Мы-то неплохо, а вот кое-кто у нас тут в ящик сыграл, точнее сказать, в люк. — Я сразу же взяла быка за рога.

Как говорится в среде клиентов Касатикова, раньше сядем — раньше выйдем.

— Да, обойдемся сегодня без реверансов, давайте ближе к телу, — посмотрев на часы, деловито предложила Ирка и встала с лавочки. — Оно в люке на том газоне. Вас проводить?

— Не надо, мы сами. — Макс взглядом и кивком перенаправил на пресловутый газон своих молчаливых коллег. — Будьте добры, подождите немного, у нас к вам будет пара вопросов.

— Знаем, знаем, — отмахнулась Ирка. — Идите уже, а то нам страшно интересно узнать, девица это или горец.

— Кто? — Двинувшийся было к кустам Касатиков споткнулся и замер. — Какой горец?!

— Ну точно не Дункан Маклауд, — фыркнула Ирка.

— Почему ты так уверена, что не Маклауд? — заинтересовалась я. — Разглядела, что на теле килт не той расцветки?

— Нет, просто Дункан Маклауд бессмертный, а в люке труп, — объяснила любительница покачать фильмы с торрентов.

И вроде доступно же объяснила, а лейтенант Касатиков посмотрел на нас, как на сумасшедших.

— Иди уже, Максимушка, — сказала я ему по-матерински ласково. — Наша компания не для слабонервных, юному оперу с неокрепшей психикой нужно держаться простых и понятных реалий…

— Типа трупа в люке, — услужливо подсказала Ирка и собственноручно развела руками ближайший куст, организуя юному оперу с неокрепшей психикой персональный проход на полянку.

Кстати, в проломы, которые мы с подружкой своими телами пробили в зеленой изгороди чуть раньше, служивые не полезли, и это запоздало навело меня на мысль:

— Нужно сказать им, что эти дыры в кустах не имеют отношения к тому телу в люке!

— Не спеши, — остановила меня подружка. — Видишь, люди уже рулетки достали, замеры делать начали, не мешай — в кои-то веки им довелось поработать с прекрасными образцами субтропической зелени!

Мы развернулись на лавочке так, чтобы хорошо видеть происходящее, и скоротали с четверть часа, глазея на работу спецов Касатикова. Его это явно нервировало, он даже нажаловался на нас кому-то по телефону. Кому — быстро выяснилось: мне позвонил Лазарчук.

— Вы там что вытворяете, подружки-веселушки? — спросил он сердито. — А ну, прекращайте морально терроризировать старшего опергруппы! Мало вам того, что бедолага Касатиков теперь любых дружеских посиделок чурается, как черт ладана, даже на служебные корпоративы ходить перестал? Хотите из него убежденного женоненавистника сделать?

— Да ты что?! Мы же совсем наоборот! — запротестовала Ирка, которая прекрасно расслышала претензии Лазарчука, поскольку я включила громкую связь. — Какого женоненавистника? Да я лично твоего Касатикова уже раз десять пыталась женить!

— О том и речь! — рявкнул полковник. — Ирина, я знаю, у тебя доброе сердце и куча бесхозной родни женского пола, но давай ты не будешь устраивать счастье моих подчиненных, а то мне работать не с кем станет, все разбегутся!

— Неблагодарные люди! — вскричала Ирка и надулась. — Спасибо бы сказали!

— За что?! За очередной труп?!

— Сережа, ты так это говоришь, будто мы сами его убили! — Я тоже обиделась.

— Его? Это мужчина?

— Не знаю еще! Но слово «труп» тоже мужского рода! — психанула я, коварно подпустив в голос одну хрустальную слезинку из предусмотрительно сэкономленных.

— Ладно, давайте все остынем, — включил заднюю Лазарчук. — Сейчас вас опросят как свидетелей, и идите по домам.

— А ты нам потом расскажешь, кто там, в люке? — оживилась Ирка.

— Нет! — гаркнул Лазарчук.

— Конечно, расскажет, — шепнула я подруге. — Куда он денется!

— А приходи к нам завтра вечером на пельмени? — Ирка подмигнула мне, а обратилась к Сереге. — Из того кабана, которого вы с Моржиком в прошлые выходные завалили?

— Ну не знаю…

— Пельмешки из кабана и домашний самогон из абрикосов! — поднажала коварная соблазнительница.

— И яблочный пирог с орехами и безе! — добавила я, точно зная слабое место сильного мужчины.

Лазарчук у нас анонимный сладкоежка. В смысле, он осознает свою пагубную зависимость от десертов, но избавиться от нее никак не может, поэтому попросту скрывает от общественности и отводит душу только в кругу друзей. А мы ему как раз они — старые верные друзья.

— Ладно, заеду к вам завтра часиков в восемь, — сдался полковник, и мы с Иркой стукнулись ладошками.

Вот так и определились наши общие планы на вечер следующего дня.

День второй

— Дети, в школу собирайтесь! — с чувством, которое я не смогла разделить, вывела певчая черепашка-будильник.

— Кто?! — рыкнула я, вслепую цапнув и хлопнув об пол ненаглядную певунью.

— Кто дети? — вялым бормотанием уточнил вопрос Колян.

— Кто завел это ж-животное на…

Я подняла черепашку, взглянула на ее набрюшный дисплей и закончила еще более гневно:

— На семь утра!

— Ой, это я!

Супруг вихрем вылетел из постели, попутно завалив меня сброшенным с себя одеялом и частями пижамного костюма.

— Я записался в автосервис на половину восьмого, нужно, чтобы мастер посмотрел машинку, у меня там что-то стучит…

— Я бы тебе тоже сейчас настучала, — проворчала я, проводив ретирующегося диверсанта недобрым взглядом.

— Руки коротки! — победно провозгласил он и скрылся в ванной, успев закрыть за собой дверь за секунду до того, как в нее врезалась черепашка, которую я легким движением руки превратила из певчей в перелетную.

Певунья с замедлением и понижением голоса до хрипящего баса протянула:

— Пету… шок…

— Ага, я тоже в шоке, — согласилась я, отбрасывая с себя покровы.

Вставать в семь утра, когда тебе вовсе не нужно на работу, ужасно обидно! Но не встать нельзя, потому что накормить уходящего мужа завтраком — священный долг жены. Конечно, если уходит он не к другой женщине, а по делам, особо важным для благополучия семьи.

— Яичницу с помидорами или с колбасой? — услужливо спросила я, встав под дверью ванной со сковородкой наготове.

— С ко… Ой! — Колян приоткрыл и снова захлопнул дверь.

— Значит, с колбасой. — Я понятливо заполнила пробел и пошла в кухню. — Выходи, не бойся! Я великодушно прощаю тебе этот ранний подъем.

— И чего мне будет стоить твое великодушное прощение? — не спеша радоваться внезапной амнистии, уточнил мудрый муж.

— Привезешь из кафе на заправке горячий круассан с ванильным кремом.

— Три горячих круассана с ванильным кремом! — уточнил заказ ломкий бас из условной детской.

— Мы кого-то ждем? — удивилась я.

— Нет, но круассаны я буду есть за двоих! — Сделав это программное заявление, сынище с топотом проследовал в ванную.

— После обеда, — уточнил Колян. — Вернуться до обеда я не успею.

— После обеда, до обеда — не важно, лишь бы не вместо обеда! — покричал из ванной сговорчивый потомок.

И день покатился, набирая обороты.

Я накормила семейство завтраком, выпроводила мужа в сервис, а сына — на тренировку, вымыла посуду, сварила борщ и уже всерьез раздумывала, а не помыть ли в самом деле полы, когда мироздание требовательным телефонным звонком оповестило меня, что у него другие планы, более творческие.

Звонил Витя Гриценко — коммерческий директор местной радиостанции «Казачья радость».

— Привет, Витек, чем порадуешь? — спросила я его.

— Ох, как мне надоела эта избитая шуточка, хоть переименовывай радиостанцию, — вздохнул мой собеседник. — Вообще-то я надеялся, что это ты меня порадуешь. Ты же ушла с ТВ?

— Скорее, вышла, — поправила я. — Свежим воздухом подышать. Там у нас, знаешь, стало дурно пахнуть…

— То есть в настоящее время ты свободна, так?

— Смотря для чего, — уклончиво ответила я.

— Ты обещала, когда будешь свободна, начитать свою книжку!

— Ах, книжку! — Я и забыла, что Витя давно порывается открыть родимому радио новый денежный канал, наладив выпуск аудиокниг. — Да, это я могу. Когда и почем?

— Можно прямо сегодня и за нормальные деньги, не беспокойся. Приезжай к полудню, подпишем договор — и сразу в студию.

— Утром деньги — вечером стулья, то есть студия, — предупредила я.

— Я понял тебя, жадина, и дам тебе аванс, — вздохнул Витя.

— Это прямо готовая строка для романса! — восхитилась я. — Спишу слова для подруги, она у меня поэтесса. Договорились, я буду у тебя, едва исчезнут тени.

— Тени сомнения? — не понял Витя.

— Просто тени. Черненькие такие! Ты что? Это же была отсылка к названию фильма «Тени исчезают в полдень»!

— Не смотрел, — признался коммерческий деятель и отключился.

— Что за поколение выросло — не знают классики отечественного кинематографа! — пожаловалась я кастрюле с борщом.

Она согласно булькнула.

Снова запел телефон.

— Сова, это Медведь! — деловито озвучила пароль моя лучшая подруга. — Сегодня ты нужна мне как женщина.

— Ты поменяла ориентацию? — удивилась я. — Так внезапно, даже не посоветовавшись?

— Ты нужна мне как нормальная советская женщина, умеющая лепить пельмени. — Ирка конкретизировала смелый запрос. — Сегодня у нас званый ужин на восемь персон, из них шестеро — это прожорливые мужики, а в меню сложные блюда домашней кухни, так что отсидеться в тылу и явиться красивой к накрытому столу у тебя не получится.

— Я на это и не надеялась, — соврала я.

— Отлично, тогда готовься морально и физически, сейчас я заеду на рынок, потом за тобой, и мы поедем в четыре руки готовить ужин.

— Только мне нужно будет еще в одно место заскочить, — предупредила я. — Отменить не могу, это по работе.

— Ты же ушла с работы?

— С одной ушла, на другую пришла! Мне позвонили с радио, тамошний коммерческий директор предложил начитать аудиокнигу.

— Так мы поедем на коммерческое радио? — обрадовалась подружка.

Как все графоманы, Ирка амбициозна и страстно мечтает о славе, а кто же ей ее создаст, если не продажные медиа?

— Чур, ты возьмешь меня с собой! — По энтузиазму в голосе стало ясно, что Ирка загорелась новой идеей.

— Да, если ты будешь хорошо себя вести.

— А когда я себя плохо вела?

— А когда я тебя на телешоу привела, забыла? Или ты думаешь, что забросать ведущих спелыми помидорами — это хорошее поведение?!

— Они же говорили в эфире жуткие глупости!

— А на радио, ты думаешь, исключительно Цицирона цитируют?

— Кого?

— Не важно. Просто запомни: на всех, кто говорит в эфире жуткие глупости, никаких помидоров не хватит.

— Ну не знаю, не знаю, — усомнилась подружка. — Ладно, если мы обо всем договорились, то я выезжаю на рынок.

— Только помидоры там не покупай! — успела еще крикнуть я.

Впрочем, это уже была перестраховка. Не станет же Ирка забрасывать медийный люд сочными овощами прямо с порога радиостудии, даже не познакомившись! Вот потом, после прослушивания подружкой одного-другого эфира, действительно имеет смысл проверить ее карманы и сумку на предмет наличия в них чего-нибудь подходящего для прицельного бомбометания…

Коммерческая радиостанция «Казачья радость» входит в один медиахолдинг с нашим городским телевидением и помещается в том же здании, только двумя этажами выше. Мне пришлось постараться, чтобы не попасться на глаза никому из оскорбленного моим дезертирством телевизионного начальства, но точно в полдень я вошла в кабинет Гриценко и вышла из него всего лишь четверть часа спустя, помахивая своим экземпляром свежеподписанного договора. Свободной от этих важных бумаг рукой я непроизвольно поглаживала карман, чем сама себе напоминала Городского Архитектора из собственной микропьесы. Впрочем, это действие имело сугубо символический характер: Витя выдал аванс не наличными, а перевел обещанные деньги на банковскую карточку. Сумма мне перепала небольшая, но достаточно симпатичная для того, чтобы вдохновить на срочную работу.

— Ну где тут ваши рудники? — показательно засучив рукава, спросила я Витю, который вышел из кабинета вместе со мной, чтобы пристроить меня в нужный забой.

— Иди по этому коридору, твоя шахта будет крайняя слева, — сориентировал меня Гриценко. — Звукореж тебе все расскажет, ты его слушайся, пожалуйста, он у нас очень толковый. Зовут Дима.

— Дима так Дима. — Я послушно свернула за угол в упомянутый коридор. — Тебе спасибо, всего хорошего, и до новых встреч!

— Да, да, я помню, что ты еще придешь ко мне за остатком гонорара, — не затруднился с пониманием повода для новых встреч бывалый комдир. — Пока! Диму не обижай! Он тебя ждет, специально шторку приготовил.

— Не помню, чтобы ты когда-нибудь обижала хоть какого-нибудь Диму, — пробормотал мой внутренний голос. — И чего это Витя так о нем волнуется? Вроде у него все в порядке с ориентацией — две бывшие жены, одна действующая, постоянная любовница и еще временные подружки из числа подчиненных.

— Может, этот Дима Вите какая-то родня? — предположила я, устремляясь к нужной студии в обход многочисленных лавочек. — Или Гриценко о нем исключительно из мужской солидарности радеет?

Узкий длинный коридор напоминал больничный: сине-зеленая краска на стенах, ряд глухих дверей, узкие лавочки для ожидающих. Правда, длинных очередей не наблюдалось, лишь на одной скамеечке высились две фигуры, одна из которых была незабываемых монументальных очертаний. Она-то и выбросила могучую руку, как шлагбаум, препятствуя мне проскользнуть к дальней студии.

— Стой, кто идет! — воинственно вскричала моя подруга. — Ленка, ты почему проходишь мимо?

Виноватое «Ой, прости, я тебя не заметила!», адресованное стокилограммовой фигуристой даме с ярко-рыжей шевелюрой в виде пылающего стога, прозвучало бы неубедительно. Ирка с ее габаритами и харизмой не затерялась бы и в толпе ирландцев, массово плящущих рил на праздновании Дня святого Патрика, поэтому я честно призналась:

— Хотела побыстрее познакомиться со звукорежиссером Димой.

— Не стоит, — мрачно обронила субтильная дамочка, сидящая рядом с Иркой.

— Это Соня, — представила ее мне подружка. — Соня, это Лена. Соня тут штатный диктор, ее приглашают начитывать тексты для рекламы. Хотя я, честно, не понимаю, какая это может быть реклама, если тут какие-то обрывочные фразы!

Ирка совершенно бесцеремонно выхватила у мрачной Сони соединенные скрепкой листы и с выражением прочитала:

— Любимый, прости меня, я поцарапала машинку! Я виновата, ты накажешь меня?

— Вероятно, дальше будет реклама автосервиса, — предположила я, попытавшись поднырнуть под импровизированный шлагбаум.

Не вышло — Ирка вовремя опустила руку ниже, продолжая меня задерживать.

— А вот и нет, дальше вовсе не про автосервис! — объявила она. — Дальше тема резко меняется: «Ах! Это же был мой любимый кружевной комплект»! Вот скажи мне, какая связь между машинкой и кружевами?

— Может, речь о швейной машинке? — Я снова поднырнула под руку-шлагбаум и на сей раз преуспела. — Ирка, не задерживай меня, нам еще пельмени лепить!

Аргумент сработал — подружка вспомнила, что нам бы надо освободиться из радиорудников поскорее, и благословила меня на трудовой подвиг в узких временных рамках:

— Ты уж постарайся управиться там побыстрее!

Я кивнула и мягко толкнула дверь нужной студии, не спеша оповещать звукорежа о своем появлении стуком и приветственными возгласами, чтобы не помешать этим какому-нибудь рабочему процессу.

Но мужичок за пультом не работал, а увлеченно ел бублик, так что я сочла возможным нарушить режим молчания и пожелать ему приятного аппетита. Не ожидавший этого бедняга подавился крошками, и мне пришлось энергично похлопать его по спине, после чего чопорно обмениваться рукопожатием показалось нелепым. Поэтому я просто опустилась на свободный стул и сообщила:

— Я Елена, меня Гриценко прислал к вам аудиокнигу начитывать. Вы же Дима?

Мужичок, едва успевший снова закусить свой бублик, опять мучительно закашлялся.

— Пугливый какой, — неодобрительно молвил мой внутренний голос. — Прям трепетная лань! Теперь понятно, почему Витя просил его не обижать — такой сам себя обидит до смерти при первом удобном случае в виде черствого бублика. Похлопай его, что ли, снова, пока он коньки не отбросил!

Но я нашла другое решение — подала чахоточному водички из кулера.

— С-с-спаси-ибо!

— Ой, боже, он еще и заикается! — разжалобился мой внутренний голос. — Звукореж-заика, это же надо!

— Сапожник без сапог, — пробормотала я.

Предмет беседы опустил взгляд на свои ноги в стоптанных домашних тапочках и мучительно покраснел.

— Сейчас вообще в припадке зайдется! — предупредил меня внутренний голос. — Давай уже без шуточек, иначе ты отсюда до вечера не выйдешь! А Дима этот вообще никогда не выйдет, его вынесут вперед ногами в этих самых тапках.

— Не могли бы мы уже приступить к работе? — спросила я багрового икающего мужичка со всей возможной деликатностью.

— Ха… Ха… Ха…

— Это он так злодейски хохочет? — Мой внутренний голос озадачился, но мужичок сумел договорить:

— Хорошо! — И мы с голосом успокоились.

— Те… Те… Те…

Дима отвернулся к захламленной тумбочке, зашуршал там бумагами, и я сама догадалась:

— Текст?

— Да! — Звукореж признательно кивнул. — Чи-читали?

— Писала!

— Ат… Ат… Ат…

— Атом? Атавизм? Атеист? Атлас? Атеросклероз? Атрофия головного мозга?! Черт, не могу придумать ни одной уместной реплики, начинающейся с этого слога! — занервничал мой внутренний голос.

— Ат-лично! — выдал Дима и протянул мне слегка помятую распечатку. — Сы… Сы…

— Сыр, сын, сыч, сыск, сытость? — старательно сдерживая бешенство, ускоренно перебрал варианты мой внутренний голос. — Сычужный, не побоюсь этого слова, фермент?

— Сы-сы-с п-первой сы-сы…

— Секунды? Страницы?

— Да!

— Кажись, взаимопонимание налаживается, — обнадежился мой внутренний голос.

— Читаю с первой страницы? — уточнила я. — И до какой? Ой, нет, не надо, не отвечайте! Буду читать ровно час, как обычно, можете меня не останавливать!

Я выхватила распечатку с текстом и убежала в кабинку.

Узкая, тесная, для лучшей звукоизоляции встык обитая коробочками из-под яиц, она здорово походила на вертикальный гроб. Сходство портили только небольшое окошко с видом на Диму за пультом и микрофон на штативе.

Поймав мой взгляд, звукореж потыкал пальцем в наушники и надел их. Я сделала то же самое (только пальцем не тыкала) и деловито изрекла в микрофон:

— Раз! Раз, два, три, четыре, восемь!

— А где пять, шесть и семь? — улыбнулся звукореж.

— С ума сойти! Он не заикается, когда работает! — приятно удивился мой вутренний голос. — Ну слава богу! У тебя появился шанс благополучно сделать эту начитку и не убить ни его, ни себя! Я уже начал думать, что придется вернуть аванс, а не хотелось бы…

Я кивнула — да, возвращать полученные денежки было бы очень неприятно.

Звукореж, на радость мне обретший дар человеческой речи, принял мой кивок за сигнал готовности и дал отмашку:

— Раз, два, три… Пишем!

— Шторку! — напомнила я.

Ну есть у меня такой бзик — не люблю делать начитку, когда на меня кто-то таращится. Коллеги об этом знают и специально для меня оснастили окна в звукоизолированных каморках кто ширмочкой, кто жалюзи. Дима вот шторку приспособил, явно кто-то из бывалых ему о моей привычке рассказал. Приятно: мы с этим Димой еще и знакомы не были, а он уже хлопотал, желая мне угодить. Решено: не буду его обижать.

Звукореж задернул занавеску, скрывшись с глаз моих, и мы начали работать.

Через час я вышла из студии, душевно попрощавшись со звукорежссером, который снова начал заикаться, как только снял наушники, и потому надолго застрял на своей финальной реплике:

— Да… Да… Да…

— Полагаю, это «До свиданья», хотя вполне может быть что-нибудь более эмоциональное, вроде «Да здравствует обеденный перерыв!», — рассудил мой внутренний голос.

— Да, есть уже хочется, — согласилась я, хлебнув водички из стаканчика, прихваченного на дорожку из студии — в горле после долгой громкой читки першило.

Взглядом я ассоциативно поискала в окрестностях потенциальный источник вкусной и здоровой пищи, то есть Ирку, которая недавно ездила за продуктами на рынок, но подружки в коридоре не было. Внештатная дикторша Соня тоже отсутствовала.

Я проследовала в приемную, по пути зачем-то искательно заглядывая под лавочки, как будто Ирка могла там спрятаться, хотя она точно не могла — не поместилась бы.

— Может, кофе? — предложила мне любезная секретарша в приемной, увидев в моей руке сиротский пластиковый стаканчик с простой водой.

— Спасибо, нет, хотелось бы чего-то посущественней, — отказалась я.

И строго в тему чего-то весьма существенного спросила:

— Вы не видели, моя подруга не выходила?

— Худенькая брюнетка? Она не просто ушла — убежала! — ответила секретарша, артистично округлив красиво нарисованные глаза.

Видно было, что она тоже пожертвовала ради безупречных стрелок на веках утренним завтраком. А ради макияжа в целом — еще и ночным сном. Такое лицо само по себе не образуется! На такое лицо уходит тонна времени и примерно столько же декоративной косметики.

— Худенькая брюнетка — это не моя, — отказалась я, помотав головой, потому что менее подходящее описание Иркиной внешности трудно было придумать. — Моя подруга похожа на Венеру Боттичелли, только постарше и размера Три Икс Эль!

— Такая? — Секретарша, продолжая таращить глаза, указала наманикюренным пальчиком мне за спину.

Я обернулась и узрела в открывшемся дверном проеме сияющую искренней радостью подружку.

— Где ты была и что там делала? — спросила я с подозрением, потому что точно такое же блаженное выражение лица у Ирки было в тот момент, когда она с дивной меткостью влепила сочный томат в лицо ведущего телешоу «Важный разговор», украсив его благородную физиономию красным клоунским носом. А он, надо сказать, здорово диссонировал с серьезной темой.

— Я была диктором! — Счастливая подружка обмахнула разрумянившееся лицо бумажными листами. — Поздравь меня, теперь я работаю на радио!

— Да? — Я оглянулась на секретаршу, но она только пожала плечами. — И как же тебе это удалось?

— О, очень просто! Но я все расскажу тебе по пути домой. — Ирка выбросила вперед руку, как кальмар — щупальце, сдернула меня с места и уволокла за дверь.

— Да… — прощально вякнула я в стиле заики-звукорежа: «свиданья» уже досталось вахтеру на входе.

К теме стремительной карьеры Ирки в медиамире мы вернулись уже в машине.

— Ну и как же ты так внезапно стала диктором? — спросила я, едва устроившись на пассажирском сиденье и пристегнув ремень.

Если в машине нет ее мелких, Ирка заочно, но всерьез конкурирует с Шумахером.

— Просто повезло, — подозрительно уклончиво ответила подружка, срывая машину с места.

— Ты прогнала малышку Соню, отняла у нее бумажки с текстом, вломилась в студию, взяла в заложники звукорежа и не отпускала его, пока он не записал твою начитку? — предположила я.

— Ха, а ты меня неплохо знаешь! — довольно хмыкнула Ирка. — Только Соню я не прогоняла и бумажки у нее не отнимала, она сама убежала, забыв их на лавочке.

— С чего бы это она сама убежала? — не поверила я. — Ей за начитку деньги бы заплатили.

— У нее дома беда случилась, соседи снизу позвонили с криком, что она их заливает. Орали так, что мне все было слышно даже без громкой связи! В такой ситуации, сама понимаешь, Соне надо было срочно бежать домой и перекрывать там воду.

— Бедная Соня!

— Дважды бедная, — кивнула подружка. — Во-первых, ей придется компенсировать ущерб, нанесенный соседям, а во-вторых, она не получит деньги за начитку.

— Потом начитает.

— Не-а! Звукореж сказал, что я это сделала гениально, так что теперь эта работа моя! — похвасталась Ирка.

— Я рада за тебя, но с Соней как-то неудобно получилось.

— Я ей что-нибудь приятное сделаю, — подумав немного, решила Ирка.

Моя подруга нахалка, но совестливая.

— Например, подарю японский бонсай в горшке — у нас в магазине как раз появились такие, — немного подумав, сообщила она. — Очень классные: дерево и фонтанчик в одном флаконе!

— Ага, и журчание фонтанчика будет вечно напоминать бедной Соне о трагических обстоятельствах, сопутствовавших вашему знакомству, — съязвила я.

— Ладно, тогда не бонсай. Подарю ей живую голубую ель, к Новому году будет самое то, — не стушевалась владелица магазина садово-огородных подарков. — Все, довольно про бедную Соню, давай подумаем, как будем подбираться к Лазарчуку с расспросами про тело в люке!

— Не обязательно сразу к Лазарчуку, кое-какую информацию можно получить по официальным каналам. Совсем забыла, хотела же Мусоргской позвонить, — спохватилась я, залезая в свою сумку в поисках мобильника.

Настасья Мусоргская уже лет десять работает в пресс-службе краевого ГУВД, а когда-то была моей коллегой по новостной редакции местного телеканала. До сих пор не понимаю, как она могла поменять богатую разнообразными событиями жизнь тележурналиста на скучное прозябание в режимном учреждении. Сама Настасья шутит, что это было неизбежно — мол, фамилия у нее такая, что к мусорам — прямая дорога. Хотя с той же вероятностью фамилия Мусоргская могла привести ее и в дворницкую, и в консерваторию, я считаю.

— Пресс-служба Главного управления внутренних дел, капитан Мусоргская, — голосом, в котором занятно смешались вежливость, безразличие и робкая надежда на то, что вот сейчас беспросветная скука хоть немножко развеется, ответила мне экс-коллега.

— Привет, сорокалетний капитан! — сказала я бодро. — Ты еще не покрылась пылью, не поросла мхом, не забронзовела в величии?

— С вами, журналюгами, разве забронзовеешь? — Приятельница заметно повеселела. — У меня сегодня по разным темам девять запросов от вашего брата!

— Считай, что я к тебе с десятым — юбилейным!

— Прям праздник на моей улице, — хмыкнула Настасья. — Ты же прекрасно знаешь, что неофициальные запросы мы не принимаем! Пиши на почту пресс-службы…

— Да что там писать, у меня элементарный вопрос, даже не вопрос — детализация рабочего процесса!

— Какого процесса?

— Штатного! Добавь, пожалуйста, мой электронный адрес в свой список рассылки криминальной хроники.

— И ты будешь черпать из нее темы для своих детективов? Ну нет! — Экс-коллега, некстати превратившаяся в полицейскую капитаншу, заупрямилась. — Наша рассылка уходит только в лояльные властям муниципальные СМИ.

— Так ты не личный адрес добавь, а почту нашей с Тетеркиным общественно-полезной программы на городском телевидении! — ловко вывернулась я, пребывая в уверенности, что за высокие стены ГУВД края новость о моем очередном уходе с муниципального ТВ еще не проникла. — Добавишь?

— Это можно, — согласилась Настасья. — Давай почту программы, я как раз собираюсь делать рассылку со сводкой за вчерашний день.

— Спасибо, дорогая!

Я продиктовала Настасье электронный адрес телепрограммы, надеясь на то, что после моего демонстративного ухода разозленная редакторша Катя Серебрянникова не сменила пароль.

Не сменила! Закончив разговор с Мусоргской, я с мобильника вошла в почту программы и минут через десять — мы с Иркой как раз удачно застряли в пробке на выезде из города — в нее упало обещанное письмо от пресс-службы полицейского управления.

— М-да, криминогенная ситуация в нашем городе оставляет желать лучшего, — отметила подружка, покосившись на меня, прокручивающую на экране смартфона бесконечный список происшествий.

Я пожала плечами — мол, что поделаешь, наш город не зря недавно официально признали миллионником! — и отфильтровала ЧП по локации «Городской Сад».

Доложила подружке:

— Осталось только три упоминания! Так, что тут у нас…

— Дай сюда! — Новоявленная радиодикторша бесцеремонно вырвала у меня смартфон и звучным голосом сестры-близняшки Левитана торжественно зачитала с экрана: — Около восьми часов утра пенсионерка Кострова Мария Никаноровна разбила стекло в окне кабинета директора парка «Городской Сад», бросив в него камень, подобранный, по ее словам, у основания монумента «Ангел мира». Прибывшему наряду полиции гражданка Кострова, не выбирая выражений, эмоционально объяснила, что упомянутый камень в падении травмировал ее любимую собачку, что и стало причиной выпада пенсионерки против нерадивой парковой администрации.

— А собачка не пекинес? — встрепенулась я.

— Не знаю, тут не написано, а что? Ты знакома с этой буйной старушкой?

— Нет, просто я случайно в курсе, что у нее жутко невезучая собачка. Совсем недавно вот так же во время прогулки какие-то злодеи вываляли ее в какашках.

— Ужас! — Ирка содрогнулась. — Так, значит, бабуля еще была необыкновенно добра и гуманна! Не представляю, что бы сделала я, если бы кто-то вот так обошелся с моей любимой собачкой!

— Действительно, ужас! — тоже вздрогнула я.

Иркина любимая собачка — мастиф ростом с лошадку. Чтобы полностью вывалять его в этом самом, понадобилось бы опустошить цистерну ассенизационной машины. А чтобы травмировать Иркиного песика, пришлось бы обрушить на него весь столб с металлическим ангелом наверху, а не просто одну плиточку прицельно уронить.

— Да я бы это здание администрации парка по камешку раскатила! — взъярилась любительница домашних животных. — Да я бы этому директору…

— Да ты ему и так уже неплохо подгадила, найдя на его территории труп, — напомнила я, и Ирка сдулась.

— Да, кстати, а где тут наш труп? — Подружка вспомнила, что именно мы искали в сводке.

— Дай сюда. — Я отняла у нее свой мобильник и по диагонали пробежала глазами второе сообщение. — Это тоже не то, тут про кражу в парке детской коляски…

— С ребенком?! — ужаснулась подружка. — Да я…

— Не знаешь, что бы сделала, если бы у тебя украли коляску с твоими ребенками, — понятливо кивнула я. — Полагаю, что демонически захохотала бы и срочно села в ближайшем кафе пить кофе с пирожными, торопясь успеть до того момента, пока Масяню и Манюню в коляске вернут тебе с доплатой.

Ирка хохотнула:

— С большой доплатой! Помнишь, как однажды…

— Потом вспомню, — пообещала я. — Давай не уходить от темы, вот, я нашла нужное. Примерно в четырнадцать часов в смотровом колодце ливневой канализации на территории парка «Городской Сад» был обнаружен труп неизвестной женщины. Установлено, что смерть ее наступила двумя днями раньше в результате перелома шейных позвонков…

— Я вижу, у полицейской пресс-службы проблемы с точностью! — возмутилась Ирка. — Во-первых, не «примерно в четырнадцать часов», а в тринадцать тридцать шесть! Когда мои детишки завыли, я специально посмотрела на часы, проверяя, не сигнал ли это учебной тревоги, его обычно в полдень включают. Во-вторых, что значит «двумя днями раньше»? Разве полиция оперирует днями, а не часами?

— Это релиз пресс-службы, а не внутренний документ полиции, Настасья с коллегами явно фильтруют и редактируют информацию. — Я пожала плечами. — Мне другое не нравится: из текста неясно, была ли смерть этой неизвестной женщины насильственной. То есть это убийство или несчастный случай?

— А вот это мы выпытаем у Лазарчука, — пробормотала подружка и нажала на газ.

До фамильного гнезда Максимовых в пригороде мы доехали в суровом молчании, которое лишь изредка прерывалось Иркиным угрюмым бормотанием. Подружка запоздало переживала из-за того, что ее детки, играя в парке на лужайке, оказывается, подвергались реальной опасности переломать себе косточки в люке. Я не стала напоминать ей, что малыши сами же его и открыли. Там, где резвятся дети, действительно не должно быть таких опасных ловушек.

— Есть предложение поддержать протестное движение пенсионерки Костровой — наведаться в администрацию парка и еще что-нибудь там разбить, — предложила я Ирке, стремясь вернуть ей оптимистичный взгляд на жизнь.

— Например, морду директору. — Подружка кровожадно оскалилась, но заметно повеселела.

Торжество справедливости — это всегда радует, не правда ли?

— Не подвиг, конечно, но что-то героическое в этом есть! — объявила Ирка, снимая и решительно отбрасывая в сторону кухонный фартук.

— Еще какой подвиг! — заспорила я, переводя взгляд с колонны свежевымытой посуды на окно, за которым в розовых предзакатных лучах на зеленой лужайке комфортно расположились эксплуататоры — Моржик, Колян, Лазарчук и Касатиков, прибывший вместе со своим боссом.

Даже не знаю, зачем Серега его притащил. Ирка решила, что это что-то вроде извинения — мол, Лазарчук одумался, раскаялся и дал понять, что на самом деле не возражает против того, чтобы его парней охмуряли и окольцовывали девицы Иркиного клана. Я не стала разочаровывать подружку, но подумала, что это скорее наказание, чем поощрение: похоже, Максимушка проштрафился, и Серега покарал его, заставив провести вечер в нашем пугающем обществе.

Хотя оно не было таким уж пугающим.

Или я просто привыкла?

Ужин сопровождался милым дружеским трепом. Колян в красках повествовал о взлетах и падениях биржевых курсов криптовалют, Моржик живописал свою последнюю рабочую поездку в Голландию, Ирка щедро делилась впечатлениями от дебюта на радио, я тестировала на фокус-группе сюжет задуманного детектива, дети вопили, хохотали и сражались за лучший кусок пирога — и все это одновременно, разумеется, но у нас так всегда. Потом Коля-младший надел наушники и возлег в гамак — слушать музыку и подпевать своим кумирам-рэперам, а Масяня с Манюней, осмотрительно держась вне поля зрения меломана, зажигательно плясали под его вокал а капелла. Любящие родители, созерцая это шоу, хохотали и аплодировали, а вот Касатиков и Лазарчук весь вечер преимущественно молчали. Серега — потому что за обе щеки уписывал сначала пельмени с кабанятиной, а потом свой любимый пирог, а Максимушка — потому что откровенно боялся ляпнуть что-нибудь лишнее.

Вообще-то я его понимала: обмолвится парень ненароком, что давно не вкушал такой дивной домашней еды, — и Ирка тут же разовьет эту вполне невинную фразу ритуальным «О, у вас купец, а у нас товар!», активно сватая Максу одну из своих многочисленных родственниц. Но мы с подружкой твердо решили вытряхнуть из полицейских друзей-товарищей детали и подробности, которых не было в релизе пресс-службы, так что отмолчаться гостям было не суждено.

Уже в потемках Ирка уложила спать близнецов, а я сопроводила на ночлег в мансарде своего условно мелкого. Затем мы с подружкой в четыре руки стремительно перемыли посуду и пошли украшать собой мужскую компанию в саду.

Шли эффектно, по длинной дорожке света от открытой двери, как по подиуму, модельной походкой от бедра, лелея коварные замыслы и поигрывая молотками, которые прихватили для того, чтобы колоть орехи (официальная версия) и ментов.

— У меня сердце замирает, когда я это вижу! — доверительно поведал Иркиному супругу мой собственный.

— Добавь в голос радости! — крикнула чуткая я.

— А мне хочется дополнить ландшафт нашего сада окопом поглубже, — признался моему мужу Иркин.

— Рой сразу на две персоны, пожалуйста, — попросил Моржика Колян, и они обменялись рукопожатием.

— Вот такая она — счастливая семейная жизнь? — не сдержавшись, опасливо пробормотал Касатиков.

— Смотри, слушай, привыкай! — Ирка покровительственно похлопала лейтенанта по крутому плечу и игриво взгромоздилась полубоком на колени Моржика, отчего тот крякнул, а стул под ним скрипнул и глубоко ушел в землю.

— Может, сменим тему? — ожидаемо занервничал Макс.

— Легко, — согласилась я, переставляя свой стул так, чтобы хорошо видеть Лазарчука и при этом оставаться в тени. — Есть одна важная тема… Готовы? Люк!

— Скайуокер? — заинтересовался Колян — большой поклонник «Звездных войн».

— Лучше «Джимми Уокер»! — Моржик с намеком помахал початой бутылкой, изъявляя желание наполнить бокалы.

— Ничего-то вы не знаете, — вздохнула я, одарив супруга сочувственным взглядом. — Настоящие драмы разворачиваются не на просторах Вселенной, а совсем рядом с нами!

— Где?! — Колян заинтересованно огляделся, демонстрируя похвальную готовность к драмам.

— На газоне! — перебила меня Ирка, не дав дипломатично зайти издали — с растояния в пару-тройку парсеков.

Моржик тоже огляделся, явно удивленный тем, что на его газоне есть что-то, ему доселе неведомое.

— Да не на нашем газоне! — досадливо уточнила Ирка. — На лужайке в Городском Саду! Там, чтоб вы знали, люк!

— Скайуокер?! — Колян ужасно обрадовался.

Еще бы, Городской Сад находится в двух шагах от нашего дома, это же какая близость к кумиру!

— Стоп, мы пошли по кругу! — Я жестом остановила подружку. — Давайте я сразу объясню, что речь идет о самом обычном люке над канализационным колодцем…

— С необычным содержимым! — снова влезла неукротимая Ирка.

— И разнообразными функциями. — Я сдалась, принимая навязанный подружкой формат подачи информации дробно, мелкими порциями. — Сначала там были только стоки…

— Потом мяч, который забили туда малыши…

— А еще потом нашелся труп!

— Женский!

— Со сломанной шеей!

— Двухдневной давности!

— И мы считаем, что вправе знать, кого нашли! — припечатала я и с вызовом посмотрела на Лазарчука.

— Так вы же уже все знаете, — попытался он вывернуться. — Интересно, откуда?

— Сказала бы — от верблюда, но не хочу обижать уважаемого специалиста пресс-службы ГУВД, — ответила я. — Колись, Серега! Ты же понимаешь, что мы не отстанем!

— А если ты нам не расскажешь, кем была та труп…

— Был. — Я машинально поправила речевую ошибку подруги. — Слово «труп» мужского рода.

— Кем была та трупка… Трупша… Трупиха? — Ирка забуксовала. — Трупесса?

— Давай переформулируем: кем была та мертвая женщина? — предложила я.

Ирка признательно кивнула и закончила угрозу:

— Если ты, Серега, не расскажешь нам, кем была та мертвая женщина, то мы не успокоимся, пока не выясним все самостоятельно!

— То есть нас сейчас бессовестно шантажируют, угрожая вредоносно путаться под ногами у следственной группы. — Опытный опер Лазарчук разъяснил ситуацию молодому специалисту Касатикову.

— Блефуют? — предположил молодой и зеленый.

— О нет! Так и будет! — уверенно напророчил бывалый.

— Ставлю на наших девочек! — громко нашептал Моржику Колян.

— Не спорю! — Верные мужья задорно стукнулись ладонями.

— Ага, будет следствие, значит, та женщина не сама сломала шею! — Я поделилась с подружкой выводом, сделанным из слов Сереги, и мы тоже ударили по рукам.

— Ну конечно, та женщина не сама сломала шею, — сдаваясь, вздохнул Лазарчук. — Если бы она случайно провалилась в люк, то падала бы вертикально, головой вверх, и сломала бы — что?

— Ноги, — понятливо кивнула я. — А она, значит, влетела в колодец головой вперед? Да, такой трюк без посторонней помощи не проделать…

— Ну почему? — вмешался Колян, вовремя вспомнив, что у него первый разряд по плаванию. — Теоретически при опеределенном навыке можно рыбкой нырнуть в люк, как в воду, так что я бы не исключал самоубийство!

— Исключай, — посоветовал Лазарчук. — Габаритами та гражданочка была схожа с нашей доброй подругой Ириной Иннокентьевной, а диаметр люка всего шестьдесят сантиметров — неподходящие условия для циркового прыжка в кольцо с разбега. Нет, она ухнула в колодец строго вертикально, причем, ее еще проталкивать пришлось.

— Он дал понять, что я толстая?! — грозно спросила меня подружка, с подозрением глядя на Лазарчука.

— Нет, он дал понять, что это было убийство, — вывернулась я. — Так кто у нас жертва-то?

— Еще не знаем, документов при ней не было, изучаем заявления о поиске пропавших, — ответил Лазарчук и посмотрел на часы. — Возможно, кто-то заявлял об исчезновении женщины — около тридцати пяти лет, европейского типа, рост сто шестьдесят пять сантиметров, телосложение крупное, Касатиков, продолжай!

— Голова средней высоты, круглой формы, волосы темные, прямые, средней густоты и длины, линия роста волос М-образная…

— Это как? — встряла Ирка.

— Как у вампиров в мультиках, не перебивай! — быстро ответила я. — Макс, давай дальше!

— Брови дуговые, длинные, сужающиеся к вискам, глаза миндалевидные, серо-голубого цвета, нос прямой, рот средней длины, контур смыкания губ изогнутый, — затарахтел Касатиков. — Подбородок округлый, ушные раковины средней величины, общей оттопыренности, овальной формы, шея средней высоты и толщины, прямая. Особых примет нет… Что?!

Лейтенант оглядел притихшую публику.

— Отличная зрительная память, — похвалил его старший по званию. — Ну тема люка, который не Скайуокер, закончена? Теперь мы можем продолжить знакомство с тем Уокером, который Джимми?

Моржик молча набулькал ему в протянутый бокал виски.

— Ты все запомнила? — шепотом спросила меня Ирка.

— Лучше: я все записала на диктофон в мобильнике! — так же шепотом ответила ей я.

Оповещать об этом всех вокруг не стоило, чтобы мудрый Лазарчук раньше времени не догадался: от предосудительного намерения путаться под ногами у следствия мы с подружкой вовсе не отказались.

День третий

— Дети, в школу собирайтесь!

О нет! Опять?!

Тщетно силясь открыть глаза, я вяло охлопала ладонями пространство вокруг себя. Одним шлепком нашла мужа — он протестующе замычал, другим мобильник — он с готовностью высветил время: 05:00.

Кто поставил будильник на пять утра?! Не я, не Колян… Неужели сынище? Или это какой-то программный сбой, электронные мозги свихнулись, начинается бунт машин?

— Петушок пропел давно!

Ненавистный голос ненаглядной (в смысле, глаза бы мои на нее не смотрели) певуньи смолк, но я знала, что она не уймется, пока кто-нибудь самоотверженный не встанет, чтобы поймать эту заразу, бестрепетно взять ее за горло и решительно умертвить путем нажатия довольно тугой кнопки на пузе.

Я села в постели, свесила ноги на пол, последовательно нащупала на полу четыре тапки, выбрала из них две поменьше, с третьей попытки правильно расспределила их — какую на правую ногу, а какую на левую, встала, запнулась о невостребованные тапки мужа, отбросила их в сторону сердитым пинком — боже, столько активных действий и умственной работы в пять утра, это же надо!

— Дети, в школу собирайтесь!

— Я убью тебя! — сказала я с чувством.

— Кого? — сонно уточнил Колян.

То ли тревожился за себя, то ли великодушно хотел предложить помощь — я не стала это выяснять, просто ответила:

— Будильницу.

— Благословляю, — одобрительно пробормотал супруг и заворочался, с головой закутываясь в одеяло.

Это он правильно, сейчас я найду певунью и ка-ак грохну ее об стену — полетят плассмассовые клочки по закоулочкам, как шрапнель!

— Не так быстро. — Внутренний голос зачем-то попытался меня остановить, но был заглушен ожидаемой руладой:

— Петушок пропел давно!

И я пошла на звук, пылая негодованием и, собственно, только им и освещая себе путь. В кромешной тьме несколько раз ударилась о какие-то выступы, столкнулась со стеной, с трудом нашла дверь, но не придала всему этому значения, ведомая одним страстным желанием: найти и обезвредить.

— Эй, послушай меня! Ну послушай же! — тщетно взывал ко мне внутренний голос.

— Потом послушаю, — пообещала я. — Убью будильницу, зарою ее поглубже, и прямо над свежей могилкой мы поговорим, о чем захочешь!

— Дети, в школу собирайтесь!

— Нам туда! — Я сориентировалась в пространстве.

Голос стал ближе, но путь не сделался легче. Я снова во что-то врезалась, удачно подхватила какую-то падающую штуку вроде короткой доски и, расценив это как жест доброй воли со стороны мироздания, любезно одарившего меня оружием, двинулась дальше уже с доской наперевес.

За очередной дверью тоже было темно, но путеводными звездочками горели цифры на корпусе моего врага.

— Не спугни! — Внутренний голос упредил вскипающий у меня в горле боевой клич «Ага! Вот я тебя сейчас!» — И я ринулась в атаку молча.

— Петушок пропел давно! — Певунья взвизгнула колесиками и погасила огни, лишив меня ориентира.

— Под одеяло залезла, — просветил меня внутренний голос, почему-то начиная хихикать. — Но ты же и там ее достанешь, правда?

Правда, одна правда, и только правда!

Запоздало осознав, что шуметь, пугая спящего ребенка, действительно не стоит, я тихо подкралась к кровати, которую нашла без труда (просто врезавшись в нее) и опознала по характерным очертаниям. Отыскала край одеяла, сунула под него руку, двинула ее вверх, искательно шевеля пальцами а-ля шустрый краб.

— Есть! — обрадовался внутренний голос, едва я нащупала что-то округлое. — А, нет, это не будильница, это живое, похоже, пятка…

— Дети, в школу собирайтесь! — Приглушенное одеялом пение доказало, что будильница живее всех живых.

Я выпустила пятку и послала своего пятипалого краба выше.

— Голень, — комментировал поиск мой внутренний голос. — Колено… Хм, разве у сына такие волосатые ноги?

Стоп!

Я проворно вернулась к пятке.

— А сын ли это? — тем временем озвучил мое сомнение внутренний голос. — В смысле, а твой ли это сын?

Бли-и-и-ин! До меня наконец дошло: я же не дома! Мы заночевали у Ирки, мой сын спит в мансарде, а я вломилась в соседнюю комнату, где дрыхнет… Кто?

— Полковник, ты чего это? — с превеликим подозрением вопросил этот кто-то, уводя из моей разжавшейся руки неопознанную пятку.

С другой стороны, как я могла ее опознать? Пятка — не погон, на ней звездочек нет!

— Это Касатиков! Ирка их с Лазарчуком во второй гостевой спальне уложила, — проинформировал меня внутренний голос и забился в беззвучной истерике.

Я вспомнила эту спальню, снабженную одной широченной кроватью, и тоже захихикала, начиная отступление к двери. Суровые менты в одной постели, ну-ну, не будем им мешать…

И тут это подлое пластмассовое создание — китайский лидер восстания машин — опять запело:

— Дети, в школу собирайтесь!

— Кто здесь?!

Похоже, лейтенант Касатиков не знал про певучий и ползучий будильник, иначе с чего бы он так орал и дергался?

Взметнулось, подняв ветер, просторное одеяло.

— Вихри враждебные веют над нами! — радостно запел мой внутренний голос. — Темные силы…

Щелк! Темные силы мгновенно уступили место светлым — кто-то включил лампу. Я на мгновенье ослепла, но это не помешало мне встретить вовремя вскинутой доской летящую черепашку, ориентируясь исключительно на приближающийся свист.

Крак!

— Пе-ту-шо-о-о-ок…

— Ты словами-то не разбрасывайся, Касатиков!

О, и Лазарчук проснулся! И явно принял «петушка» на свой счет!

— Твою мать! Кто это?! Стой, стрелять буду!

Я не сразу сообразила, что за боевой доской бравые парни не видят моего лица и с их стороны ситуация в целом видится не столько комической, сколько пугающей. Еще бы, представьте: два полицейских товарища, просто коллеги, мирно спят в одной постели, не подумайте ничего плохого, ни-ни, и вдруг в опочивальню к ним вламывается некто с дубиной…

— Это не дубина, а лаковая картина на дереве «Пасха в Палехе», — оповестил меня внутренний голос.

Ага, машинально додумала я, глядя на бумажную наклейку на обороте доски, вламывается к ним, значит, некто, снаряженный, как для крестного хода в дурдоме — в пижаме, мягких тапках и с высоко воздетой расписной доской. Как будто благословляет на непристойности какие-то! А перед этим еще под одеяло коварно заползает и волосатые ноги пытливо щупает! И как прикажете реагировать?

— Не стреляйте! — торопливо попросила я.

Тут у меня мелькнула мысль явить парням свое лицо, отбросив в сторону доску, но я отбросила не доску, а эту самую мысль, потому что из внушительной работы палехских мастеров мог получится неплохой щит в том весьма вероятном случае, если пальба все же начнется.

— Эй, ты! Руки вверх! — скомандовали мне.

— Они и так вверх! — огрызнулась я. — И между прочим, уже затекли, потому что доска довольно тяжелая! Можно я сделаю руки вниз?

— Только без резких движений! — В поле моего зрения под нижним краем доски появились осторожно приближающиеся босые ноги.

Я по возможности медленно и плавно опустила руки, но в последний момент они сами разжались, уронив доску на ноги. Не на мои — на те, босые.

— Мать, перемать, разтак ее, мать!

Лейтенант Касатиков подстреленным зайчиком запрыгал по комнате на одной ноге, образовав на диво гармоничную пару с полковником Лазарчуком, который тоже, оказывается, скакал на одной ножке, пытаясь натянуть на себя портупею — почему-то снизу, как трусы.

— А вы слаженно прыгаете! — Я не сдержала восхищения. — Почти как в синхронном плавании! Долго тренировались?

— Елена! — Лазарчук сумел произнести имя без единой буквы «Р» с натуральным тигриным рычанием. — Какого хрена?!

— Ничего так рифма, — сдержанно похвалила его Ирка, возникшая в дверях, аки фурия — вся в белой кисее и со скалкой.

Кисея красиво колыхалась, скалка размеренно постукивала по ладони.

— Я смотрю, ты еще не потерян для великой русской поэзии, Сереженька, — отметила фурия. — А что это вы все тут делаете, а? В пять минут шестого?!

— Черт, мы опаздываем! Где мои носки? — Полковник отказался от намерения украсить трусы портупеей и принялся сноровисто формировать себе более классический наряд. — Касатиков, подбери челюсть и натяни штаны, я тебя предупреждал, что тут возможно всякое, ты знал, куда шел!

— Это он сейчас о моем гостеприимстве? — хмуро уточнила Ирка у меня и крепче сжала скалку. — А я-то его кормила, поила, спать укладывала. Будильник завела, как просил, на пять утра!

— Так это ты, Брут! — Я повернулась к подружке. — Ты купила себе такой же будильник, как у меня?

— Я наконец научилась делать покупки в том китайском интернет-магазине, — смущенно похвалилась она.

— А кастрюльку купила? — заинтересовалась я. — Ту, керамическую, с лягушечкой на крышке?

— Да! И кастрюльку, и сковородку к ней в комплект, и еще такую, знаешь, бутылку с ручкой вроде кувшина, только без носика…

— Носики-курносики, — почти беззлобно проворчал Лазарчук, бочком пробираясь к выходу мимо нас с подружкой. — Касатиков, за мной!

— Не уходите, я накормлю вас завтраком! — опомнилась гостеприимная хозяйка.

— Спасибо огромное, сыты по горло, — вежливо отказался от продолжения банкета лейтенант Касатиков и выскользнул за дверь, как был, топлесс — в одних штанах.

Остальное свое тряпье он страстно прижимал к груди.

— Отличная фигура, — запоздало оценила лейтенантскую натуру Ирка. — Ноги стройные, плечи широкие…

— Пятки гладкие, — поддакнула я.

Широкие плечи лейтенанта Касатикова затряслись.

— Рыдает или ржет? — задумался мой внутренний голос.

— Не пугай мальчика, — сказала я подружке. — А то он больше не придет.

— Жрать захочет — придет, — уверенно ответила Ирка. — Где он еще поест домашних пельменей — да с дикой кабанятиной, да в такой хорошей компании?

Да, в самом деле?

Наши полицейские друзья-товарищи отчалили тихо и быстро — даже не условились с нами о новой встрече.

— Неблагодарные! — Проводив отъезжающую машину Лазарчука угрюмым взглядом из окна, Ирка с треском задернула занавески и побарабанила пальцами по подоконнику. — Ну чем займемся? Попробуем еще поспать?

— Я не смогу, — с сожалением сказала я. — Мне мой Морфей измены не прощает, уж если вылезла из постели — все, обратной дороги нет, прощай, сладкий сон!

— Сложно у вас. — Ирка хмыкнула и зевнула. — А я бы повалялась еще, но как-то опасаюсь оставлять тебя без присмотра…

— С чего бы это? — удивилась я.

— С того, что ты нынче едва не грохнула мою прелесть!

— Это Лазарчука, что ли? Или Касатикова? — не поняла я.

— Это уникальную картину работы палехских мастеров, подаренную мне бабушкой, между прочим, на десятую годовщину свадьбы!

— Это как же твоя бабушка проассоциировала крашеные яйца и могучие куличи со свадьбой? — показательно задумалась я.

Подружка покраснела:

— А вот как надо, так и проасу… Асо…

— Асса! — подсказала я, от души веселясь. — Возглас такой, издается во время особо бурных горских плясок. На свадьбе, например.

— Ты зараза, — буркнула Ирка и шваркнула на плиту полный чайник. — И все-таки я тебя люблю.

— Но не так сильно, как картину с яйцами, — напомнила я, потому что все-таки немного обиделась.

— Нет, а как я должна реагировать на твою попытку угробить произведение искусства?! — рассердилась подруга. — Подумать только, пошла глушить ментов картиной! Не могла сковородку на кухне взять?

— Ту, новую, которая керамическая, из интернет-магазина?

— Нет, ту нельзя!

— Так ты сначала рассортируй свою кухонную утварь, снабди ее ярлычками, что там для приготовления еды, так сказать, что для внутреннего применения, а что для наружного — по головам стучать! — Я тоже рассердилась. — Картине твоей, кстати, ничего не сделалось, а вот Касатиков убрел, хромая!

— Великая сила искусства! — Подружка просветлела челом и хихикнула. — А ты видела, как Серега потешно скакал, запрягаясь в свои пистолетные постромки? Как стреноженная лошадь! Что-то мне их с Максимушкой даже не жалко, хотя утро у парней выдалось не дай бог.

— Сами виноваты, — сказала я. — Или не виноваты, просто так получилось. Судьба. Фатум. Карма. Добрее надо быть к людям, особенно к нам с тобой.

— Это точно. — Ирка забросила в электропечку пару замороженных пирожков.

Она проворно приготовила нам легкий завтрак, накрыла на двоих и, уже устроившись за столом, припомнила:

— Могли бы и сказать нам ФИО той убитой бабы! Думаешь, правда не знают?

Я пожала плечами:

— Да кто же их…

И тут меня осенило:

— Ирка, блин! Мы с тобой две идиотки!

— Говори за себя, — попросила подружка. — Почему это ты идиотка?

— Потому что люди нынче не сидят сложа руки в ожидании того момента, когда полиция по их заявлению начнет поиск пропавшего! Они ищут сами, а это значит — что?

— Ладно, мы две идиотки, — подумав и не ответив на мой вопрос, самокритично призналась Ирка. — Давай уже, не томи, выкладывай, что это значит?

— Что надо пошерстить соцсети! Стопудово, если у той бабы были родные-близкие, кто-нибудь из них обязательно запостил ее фотку с текстом под заголовком «Пропала женщина»!

— Это гениально, Шерлок! — с энтузиазмом вскричала подружка и торопливо запихала в себя пирожок. — Ваваифкафофефя!

— Не исключено, что я соглашусь с тобой, когда ты повторишь это без жвачки во рту.

— Фу на фефя!

— Чего это на меня «тьфу»?

— Ффе ты пфекфафно поняла! — Ирка наконец справилась с пирожком. — Я сказала — давай искать в соцсетях! Живо допивай свой кофе и марш в мой кабинет!

Мы стремительно и победоносно завершили трапезу и переместились в подружкин кабинет, который лично мне больше напоминает оранжерею — так много там разнообразных растений. Орхидеи в горшках, пальмы и фикусы в кадках, какие-то ползучие плети с цветочками и листочками, бонсай тот самый, который в одном флаконе с водопадиком… Еще бы пару попугаев добавить и небольшого удавчика — был бы убедительный действующий макет тропического леса.

— Ну как искать будем? — Демонстрируя полную готовность к поисковым работам, Ирка надела очки, устроилась за массивным столом красного дерева и подняла крышку ноутбука, приобретя определенное сходство с современной версией профессора Паганеля. С поправкой на женский пол, разумеется.

В целом выглядело это как рекламная картинка компании-провайдера, успешно оснастившей беспроводным Интернетом джунгли Амазонки.

— Аукать не надо, — сказала я, усилием воли развеивая иллюзию пребывания в диком лесу. — Открывай браузер и забивай в строку поиска ключевые слова «женщина» или «девушка», «пропала», «помогите», название города и дату… Нет, точную дату, когда она пропала, мы не знаем, поэтому только месяц укажи. А, и еще напиши «брюнетка»!

Ирка застучала по клавиатуре, а я закрыла глаза, представляя себя в первозданном лесу. Стучит дятел, шуршит листва, солнышко светит… Так, где солнышко?!

— Включи, пожалуйста, лампу, — не открывая глаз, попросила я.

Щелк.

Ага, солнышко, листва, ароматные цветочки, трудолюбивый дятел… Дятел?

— Ты что-то нашла? — Я приоткрыла одно око и посмотрела на профессоршу Паганельшу.

— Что-то нашла. — Ирка не выглядела довольной. — Восьмого сентября пропала собака породы Королевский пудель, девочка, черной масти, нашедшего просят вернуть за вознаграждение.

— Это не та девочка, ищи еще! И попробуй заменить «пропала» на «ушла и не вернулась». О собаках не говорят «ушла».

Трудолюбивый дятел снова застучал.

— Ага!

Я разлепила ресницы и по победному выражению лица дятла, то есть, простите, Ирки сразу поняла, что есть! Бинго!

— Шестнадцатого сентября ушла с работы в библиотеке и не вернулась домой девушка — Анна Викторовна Кулишкина, тридцати семи лет… Хм, не многовато ли годочков девушке?

— Она же библиотекарша, а их, как продавщиц в магазине, до пенсии девушками называют, давай без отсебятины, что там дальше?

— Пышная брюнетка, волосы длинные, волнистые, рост средний… Хм, Касатиков-то более подробное описание дал! — Совсем без отсебятины у Ирки не получилось. — Была одета в клетчатую юбку-годэ из джерси и пудрового цвета свитшот ручной вязки…

— Этот пост разместила женщина, — уверенно сказала я. — Кто — мать, сестра, дочь?

— Племянница… Как ты догадалась?!

— Ни один мужик на свете не употребит в одном предложении сразу три таинственных и прекрасных слова — «годэ», «джерси» и «свитшот»! Я уж не говорю о том, что не знает сильный пол такого цвета — «пудровый». У них есть просто розовый, без вариантов, — объяснила я. — Брось-ка мне свой мобильный, пожалуйста!

— Ты позвонишь Лазарчуку? — сама догадалась подруга. — Будешь его унижать и доминировать? Давай, хорошее дело!

Я ловко выхватила из воздуха брошенную мне трубку, послала вызов на мобильный полковника и, едва дождавшись сердитого «Ну, что еще?!», с нескрываемым удовольствием сообщила:

— Мы тут решили оказать вам, убогим, гуманитарную помощь ценной информацией, так что записывай: Кулишкина Анна Викторовна, тридцать семь лет, библиотекарь!

— Это кто еще?

— Это та женщина, которую нашли в люке со сломанной шеей.

Улыбающаяся Ирка показала мне большие пальцы, Лазарчук издал неопределенный возглас, а я продолжила:

— Имейте совесть, оповестите ее племянницу, бедняжка ищет пропавшую тетю и очень волнуется.

Тут Ирка жестом, уже разученным на радио, вскинула руки, скрестив их в запястьях: все, мол, хватит, стоп! — и я отключилась от Сереги без вежливого прощания.

— Мы их умыли! — Подружка забила в ладоши. — Да здравствует любительский женский сыск, самый лучший сыск в мире!

— Лазарчук бы поспорил. — Я пальцем указала на разрывающийся телефон, не собираясь отзываться на звонок.

— Да кто ж ему даст такую возможность, — кивнула Ирка.

Она перегнулась через стол, забрала у меня мобильник и решительно сбросила вызов.

Полковнику надлежало смиренно принять и усвоить урок.

Домой из гостей мы с Коляном и Колюшкой отправились ближе к полудню, а сразу после обеда Ирка снова напомнила о себе эсэмэской. И это был не ответ на мое вежливое, в лучших традициях хорошего тона, послание: «Еще раз спасибо за прекрасный вечер и чудесное утро!», отправленное подружке сразу по прибытии домой. Это было натуральное штормовое предупреждение, после которого здравомыслящие люди в обнимку с провиантом длительного хранения бегут в укрепленные подвалы и бункеры, а отчаянные авантюристы забираются на крыши, чтобы сделать селфи на фоне торнадо. «Мои улетают, эта зараза опять собралась умирать!!!» — написала мне Ирка, щедро отсыпав восклицательных знаков.

— Что такое? — встревожился чуткий супруг, увидев, что я переменилась в лице.

— Клара снова при смерти, — ответила я, сканируя взглядом полочку с бутылками. — Плесни мне виски, пожалуйста… Нет, лучше сразу дядиной настойки!

— Совершенно необыкновенный организм у этой женщины! — подивился Колян, снимая с высокой полочки самого невинного вида бутылку с этикеткой, лживо утверждающей, будто внутри — лимонад «Дюшес».

На самом деле это домашний самогон двойной очистки, настоянный на грецких орехах и красном перце. Потрясающе бодрящий напиток, просто мечта некроманта — мертвого вмиг поднимает! А живого враз укладывает… Автор и исполнитель — мой двоюродный дядя Саша из прикубанской станицы.

Я сделала глоток и зажмурилась.

Все-о-о-о… Упреждающий ядерный удар совершен — бомба взорвалась у меня внутри, значит, снаружи уже не шарахнет.

Можно продолжать разговор.

Я торопливо настучала СМС подруге: «Когда?»

Колян тем временем озвучил другой вопрос:

— Как этой Кларе удается так аккуратно балансировать на грани жизни и смерти? Это же уже во второй раз такое, я не ошибаюсь?

— В третий, — ответила я и звучно скрипнула зубами.

Пожалуй, нужен еще глоточек настойки.

Клара — это матушка Моржика, Иркиного супруга. Она живет в Америке и помереть намерена именно там, отчего категорически отказывается от визитов к семье сына, давно перебравшегося в российскую провинцию. При этом Клара страстно любит и Моржика, и Масяню с Манюней, а потому сочинила идеальную схему, позволяющую им видеться пусть не часто, но регулярно. Четко раз в год — по осени, когда в Калифорнии уже не жарко, но еще просто чудесно, эта зараза (я полностью согласна с Иркиной оценкой) собирается на тот свет. Вот буквально ложится и помирает! До тех пор, пока на пороге не возникнут измученные беспокойством и трансатлантическим перелетом сын и внуки. Тогда мамуля-бабуля под радостные вопли американской родни «Чудо! Чудо свершилось!» встает из гроба, отгоняет прочь священника с Библией и адвоката с завещанием, сбрасывает белые тапки, переобувается в туфельки на каблучках и едет с сыном и внуками в Диснейленд.

А моя бедная подружка в это время сидит одна на исторической родине, потому что свекровь эта Клара такая же классическая, как мама и бабушка. Жену сына она, мягко говоря, не любит, своего к ней отношения не скрывает, и всем абсолютно ясно, что появляться у смертного ложа Клары Ирке не стоит. Конечно, Ирка же не даст ей в очередной раз ожить — живо захлопнет крышку гроба, прибьет ее гвоздями и еще сядет сверху для пущей надежности!

Дзинь! Пришла новая эсэмэска. «Уже ночью!» — написала мне Ирка.

Я присвистнула:

— Что-то на этот раз все происходит особенно быстро!

— Видимо, Клара совсем плоха, — участливо предположил мой простодушный муж.

Я посмотрела на него скептически:

— Или же она хочет успеть на открытие нового аттракциона в Диснейленде. Я читала, там какие-то невероятные горки построили.

— Так или иначе, а тебе придется посвятить себя подруге, — вздохнул Колян, по опыту зная расклады. — Что ж, я хотел отложить этот разговор, но, думаю, сейчас самое время. Кыся, нам с Колюшкой тоже нужно уехать, потому что у деда в Феодосии поехала крыша.

— Уже?! — Я неприятно удивилась.

Феодосийский дед — отец моего благоверного — вполне себе могучий старец всего-то шестидесяти пяти годочков. Выйдя на пенсию, он оставил научную работу, купил кусок земли в Крыму и строит там дом, попутно наслаждаясь тихими прелестями райской жизни вроде собственноручного сбора дикорастущих оливок и неспешных прогулок по окрестностям в сатиновых трусах. Умственной деятельности бывший ученый-математик тоже не чурается — в свободное время пишет дипломы нерадивым студиозусам, и я была уверена, что со старческой деменцией он познакомится еще не скоро. И вот, на тебе — у него крыша поехала!

— Ты неправильно поняла, — успокоил меня Колян. — Крыша поехала буквально! После недавнего урагана кровля недостроенного дома сдвинулась, ее нужно вернуть на место и укрепить. Дед попросил помочь, так что мы с сыном срочно выезжаем. Ты с нами?

— Нет, я останусь, — решила я.

И тут же написала Ирке: «Мои тоже завтра уезжают в Крым — чинить поехавшую крышу деда, так что будем куковать вместе».

«Если что, я знаю хорошего психиатра в Ялте», — через минуту ответила мне верная подруга.

— Вот, Иришке уже стало легче, наша проблема отвлекла ее от своей, — обрадовалась я и написала: «Психиатр не нужен, нужны крепкие парни с умелыми руками».

«Тогда я знаю, где недорого купить смирительные рубашки», — ответила добрая подружка.

— Видишь, какая Ирка отзывчивая? — Я показала нашу переписку мужу. — Гуманитарной миссии ООН есть у кого поучиться!

— Но ты все же объясни ей, пожалуйста, что наш дед вовсе не спятил, пока она не начала делиться с тобой знанием того, как устроить в феодосийском доме мягкие стены, — попросил Колян.

Я хмыкнула: Ирка может! Она по первому образованию как раз инженер-строитель. Кстати, вот у кого имеет смысл проконсультироваться по поводу починки крыши!

— Звони ей! — Я вручила мужу свой мобильник. — Скажи, что нуждаешься в советах по строительной части, а заодно поинтересуйся, нельзя ли одолжить у Максимовых нужные инструменты. Что там вам понадобится?

— Пила циркулярная и ленточная, шуруповерт на аккумуляторах, гвоздодер, молоток, уровень, — бодро затарахтел Колян.

Я не стала слушать продолжение и пошла рыться в сундуках, чтобы собрать своих мужиков в поездку.

Остаток дня прошел в хлопотах — и у меня, и у Ирки они были примерно одинаковые.

День четвертый

— Дети, в школу собирайтесь!

Черепашка-будильница вывела руладу и сразу брякнулась с прикроватной тумбочки на пол. Вот честное слово, я ее и пальцем не тронула! Сама же завела будильник на шесть утра — муж и сын планировали выехать по утреннему холодку.

— Петушок пропел давно! — Певунья от греха подальше покатила в прихожую.

— Надо же, а она умнеет на глазах! — пробормотала я, удивленная не сказать чтобы приятно.

Это что же получается, искусственный интеллект набирает мощь? Учится на собственных ошибках, меняет тактику, предвидит нормальную человеческую реакцию? С одной стороны, хорошо, а с другой — беспокойно: от осознанного поведения машин до их восстания — один шаг!

Тут на тумбочке загудел и задергался мобильник мужа, включенный в режим вибрации. Я догадалась, что это он спихнул на пол лежавшую рядом черепашку, и успокоилась. Хотя бы со стороны искусственного разума можно пока не ждать подлянок!

— Коля, будильник! — Я потрясла за крутое плечико супруга. — Будильник, Коля!

— Алиса — пудинг, — в тон пробормотал он. — Пудинг — Алиса…

Я приняла подсказку и поправила текст:

— Коля, завтрак!

Это сработало.

— А что на завтрак? — заинтересованно откликнулись сразу два басовитых голоса.

И утро понеслось на рысях.

Позавтракав, мои мужчины уехали, но я недолго оставалась одна: ко мне явилась Ирка. Она проводила мужа и детей еще ночью, успела оплакать свою печальную судьбу и теперь готова была оплакивать мою, для чего привезла с собой шампанское и торт. Холодное вино и сладкий тортик прекрасно сочетаются с горючими солеными слезами.

Тем не менее я сказала с сомнением:

— Шампанское по утрам пьют — кто?

— Мы, — ответила Ирка, не подхватив цитату с упоминанием аристократов и дегенератов. — Потому что пить по утрам что-то более крепкое неразумно и безответственно. Днем нас с тобой ждут на радио, и мы не должны явиться туда, едва ворочая языками!

— Нас?

— Ладно, тебя! Но ты же не откажешься от дружеской поддержки? — Ирка грозно прищурилась.

— Это было бы неразумно и безответственно, — пробормотала устрашенная я. — Хорошо, ты кругом права. Где у меня бокалы для шампанского, помнишь?

После утреннего напитка аристократов, дегенератов и примкнувших к ним по идейным соображениям одиноких дам садиться за руль было бы… Ну да — неразумно и безответственно! Поэтому мы с подружкой пошли на трамвайчик.

Идти было недалеко — только пересечь тот самый парк, который наш Городской Сад. Естественно, мы не смогли пройти мимо шокирующей темы трупа в люке и мимо самого люка тоже.

— Ты вообще знала, что на этом газоне есть люк? — спросила меня Ирка.

— Нет, — ответила я коротко, не вдаваясь в подробности.

К чему подруге знать, что в моей голове до сих пор хранится подробная карта расположения всех поливальных установок, фонтанов, прудиков и даже наиболее глубоких луж Городского Сада, потому что сынище мой в младые годы был яростным фанатом всех без исключения водных сооружений, а я вынужденно сопровождала его в обходе этих достопримечательностей как минимум раз в день? А вот люками он, слава богу, не интересовался.

— А ведь ты живешь тут уже шестнадцать лет! — Ирка на ходу подняла палец.

Шествуя по парковой аллее с многозначительно воздетым перстом, подружка выглядела так внушительно и важно, что мне сразу же захотелось примотать ей на палец флажок. И потянулись бы за нами бабушки, решив, что это репетиция парада…

— А, я поняла! — смекнула я строго в тему бабушек. — Ты намекаешь на то, что наш убийца — давнишний местный житель, имеющий обыкновение частенько гулять по этому парку и изучивший в нем каждый уголок?

— Меня тревожит то, что ты называешь этого убийцу нашим, у тебя дурные предчувствия?

— Да нет же, типун тебе на язык, я так сказала лишь для того, чтобы как-то выделить его в ряду других убийц, к которым мы не имеем никакого отношения!

— Хорошо. — Ирка кивнула и наконец опустила палец. — Потому что в главном ты права: я думаю, что убийца хорошо знал местность и привел жертву к люку с конкретной гнусной целью.

— Почему обязательно привел? Может, он ее тащил? Не обязательно, кстати, живой, мог ведь убить заранее и в люк засунуть уже мертвое тело…

— Как ты себе это представляешь? — Ирка остановилась и выразительно огладила свои крутые бока. — Лазарчук сказал, что телосложением эта Кулишкина была похожа на меня. Ты можешь вообразить, что кто-то тащит такое тело, не привлекая к себе внимания?!

Мое воображение честно попыталось нарисовать картинку по заявке и изобразило двуногое вьючное животное, приседающее под тяжестью непомерного груза. Шатаясь и спотыкаясь, преступное двуногое медленно, с тяжкими вздохами и кряхтением, двигалось в направлении нужного газона по волнообразной кривой, задевая своей поклажей кусты, деревья и малые архитектурные формы. Кусты трещали, ветки ломались, у статуй отваливались руки, головы и фиговые листы. Вслед вандалу неслись проклятия бабушек и дворник с угрожающе воздетой лопатой…

Я развеяла пугающее видение и признала Иркину правоту:

— Да, полагаю, он привел Кулишкину к люку живой.

— Конечно! — обрадовалась моему с ней согласию подружка. — Завлек на уединенный газон в прогулочном режиме, пообещав показать что-нибудь особо интересное — здоровенную кротовью нору, красивый мухомор, дохлую змею или там осиное гнездо…

Я снова кивнула. Мы с Иркой обе мамы мальчиков, так что представления об особо интересном у нас примерно одинаковые.

— Значит, можно предположить, что убийца — стародавний житель этого района и часто гуляет в Городском Саду, — подытожила я. — Поспрашивать бы аборигенов — парковый персонал или окрестных бабушек…

— Бабушка — это не только пирожки и носки из домашней пряжи, — поддакнула Ирка, вспомнив блага, получаемые от собственных бабушек. — Бабушка — это еще и источник информации!

— И поставщик картин с яйцами, — смешливо напомнила я «Пасху в Палехе», решив, что тема закрыта.

Ан нет!

Ирка сунула голову в дыру, оставшуюся в зеленой изгороди, и приветливо помахала ручкой дедульке на том самом газоне:

— О, а вот и источник информации!

— И вонючей краски, — пробормотала я, тоже заглянув в пролом и увидев, как дед выплескивает на серую бетонную плиту зеленую жижу из ведерка.

Плита, кстати, помещалась именно там, где еще недавно был люк. Очевидно, администрация парка приняла решительные меры к тому, чтобы максимально затруднить живым и мертвым гражданам доступ в колодец. Тут мне припомнился демарш пенсионерки Костровой Марии Никаноровны, забросавшей администрацию парка камнями и обвинениями в нерадивости. Зря она так. Стараются люди, работают!

— Здорово, дедуля! — тем временем радостно приветствовала паркового труженика Ирка. — А что это вы тут делаете?

— Здорово, девчата! — с готовностью отозвался бодрый дед и ответно помахал Ирке большой малярной кистью. — А я тут, можно сказать, молодость вспоминаю! В солдатах вот так же траву у казармы красил, когда генерал приезжал!

— А зачем же вы ее красите? — Ирка кивнула на плиту, уже богато декорированную растекающейся зеленой лужей.

— А чтобы в глаза не бросалась! — Дед мазнул по краске кистью.

— А вообще плита зачем?

— А чтобы бабы-дуры в люк не бросались!

— Может, она не сама? — обиделась за всех баб-дур подружка, только что успевшая сформировать свою собственную версию событий.

— Не сама! — фыркнул дед. — Не сама — это когда в пластиковом мешке с кирпичами! Тогда точно не сама! А когда в мини-юбке и на каблуках, то сама дура!

— Интересная логика! — Ирка фыркнула и подбоченилась, явно готовясь к спору, но я ее подвинула, чтобы спросить:

— А было такое, что и в мешке с кирпичами?! Когда, где?

— А в нашем озере! — Дед мотнул головой, и встроенная карта водных сооружений в моей голове с готовностью высветила нужный объект — тихий пруд с уточками. — Лет пять назад его впервые чистили, воду спустили и мно-о-о-ого чего на дне нашли! В том числе и мертвую бабу в мешке.

— Свинство какое! — сердито воскликнула Ирка, не потерявшая желания поскандалить. — Странное дело, почему все трупы в парке — женские? Это попахивает дискриминацией по половому признаку!

— Но, но, девки! — заробел дед. — Чет не нравится мне, как вы на меня смотрите!

— Правда, Ирка, чего ты? — Я потянула подружку прочь от газона. — Не убивать же дедулю за мужской шовинизм!

— Да, да, стар я уже половые несправедливости исправлять! — поддержал меня дед и старательно зашаркал кистью, показывая, что все, разговор окончен, он очень занят трудовым процессом.

Мы пошли дальше, и уже на остановке, дожидаясь трамвая, Ирка перестала презлобно сопеть и нормальным голосом сказала:

— Пять лет — это, считай, недавно. Если убийца Кулишкиной — местный старожил, то не он ли и ту, другую женщину извел и в озеро пристроил?

— Интересная версия, — согласилась я. — Но стиль-то другой.

— Так и времена меняются! Озеро теперь чистят каждый год! Опять же если Кулишкина в люк не помещалась, то и мешок для нее нужен был здоровенный, может, у убийцы таких не было? Вот и пришлось ему поменять манеру.

— Думаешь, надо разузнать насчет того убийства, что с мешком и кирпичами?

— Однозначно, Шерлок!

Тут подъехал трамвай, и мы с моим Ватсоном поехали на радио.

Встретили нас там как родных, в смысле, как своих: кофе не предложили, зато с порога потребовали денег.

— Сдаем на Кутикову! — воинственно прогудела тетка в зеленом вельветовом комбинезоне, в ожидании взносов часто встряхивая картонную коробку с нацарапанной на ней красным маркером надписью «На Кутикову!».

Я слегка прищурилась, и у меня возникло полное ощущение, будто передо мной нетерпеливо взрыкивающий танк — тетка была даже крупнее, чем Ирка, а в моей подружке больше ста кило. Но Ирка во всех смыслах большая красавица, этой же даме не мешало бы не только похудеть, но и сбрить усы, которые она густо замазала тональным кремом, отчего они не исчезли, но приобрели выразительные скульптурные очертания.

— Сдаем, сдаем! — поторопила нас тетка, и скульптурные усы в помпезном сталинском стиле зашевелились, как лепнина на стене дома в момент землетрясения.

Я осознала, что неприлично засмотрелась на чужой волосяной декор, встряхнулась и заглянула за бронетанковую тетю, подсознательно ожидая узреть там Новосельцева с бронзовой лошадью, но увидела только вчерашнюю секретаршу за стойкой.

Вчерашнюю — это не в смысле некондиционную, а в смысле ту самую, с которой я уже общалась вчера. Хотя вид у девушки действительно был кислый, как молоко второй свежести.

— Доброе утро! — сказала я вежливо.

Секретарша вздохнула.

— Не доброе? — встревожилась я.

Вообще — да, приятно, конечно, что нас с подружкой уже приняли в ряды дружного коллектива радиостанции, но утро, начатое со сдачи чего бы то ни было (за исключением яда), у меня лично добрым не считается.

— Сдаем на Кутикову! — напомнила сборщица подати.

— Конечно, конечно! Лен, я сдам за двоих. — Ирка полезла за кошельком. — А что у нее — день рождения?

— Наоборот!

Дама-танк плотнее прижала к груди коробку и выкатилась в коридор, продолжая там призывно гудеть:

— Сдаем на Кутикову! Кто еще на Кутикову не сдал? Сдаем!

— Что значит «наоборот»? — Ирка наморщила лоб.

— И кто такая эта Кутикова? — спросила я, уже догадываясь: — Была…

— Она была у нас диктором, — охотно объяснила секретарша, символически промокнув краешек красиво нарисованного сухого глаза бумажной салфеткой. — Приятная девушка, абсолютно неконфликтная, тихая такая, незаметная… Да вы ее видели вчера. Соня Кутикова, худенькая такая брюнеточка.

— Соня?! А почему — была? — До Ирки с запозданием дошло. — Она что… Умерла?! Как, почему, отчего?

— Надеюсь, не от обиды на тебя, оставившую ее без любимой работы. — Я не удержалась от шпильки.

— Не сыпь бертолетову соль на душевную рану. — Моя подруга поморщилась и снова требовательно обратилась к секретарше: — Так что случилось с Соней? Кстати, как вас зовут?

— Виктория, а что? — оробела красавица.

— Да просто неудобно без имени, — объяснила я, хотя спрашивали не меня. — Опять же надо спешить знакомиться, общаться, а то вот с Соней этой мы вчера только парой слов перебросились, а сегодня с ней уже и не побеседуешь…

— Говори за себя! — одернула меня подружка. — Я с этой Соней вчера минут десять болтала, так что, считаю, мы с ней были знакомы достаточно близко для того, чтобы меня озаботила ее печальная судьба. Короче, что случилось с нашей Соней?

— Она покончила с собой! — Виктория округлила и без того большие глаза.

Я укоризненно посмотрела на Ирку, лишившую тихоню Соню куска дикторского хлеба.

— Да почему сразу из-за меня! — рассердилась подружка. — Уж наверное, у нее была более серьезная причина для самоубийства!

— Она купила квартиру, делала в ней ремонт, — объяснила Виктория.

Я согласно кивнула: плавали, знаем! Ремонт, особенно дорогой и затянувшийся, весьма способствует суицидальным настроениям.

— А вчера у нее случилась авария — прорвало трубу, вода залила соседей снизу, а у них не квартира, а дворец, и сами они жутко скандальные, так что Соне пришлось бы заплатить круглую сумму за ущерб, — продолжила секретарша. — А у нее квартира в ипотеке, ремонт в кредит, заработки маленькие…

— И в состоянии аффекта бедняжка полезла в петлю, — понятливо договорила я. — Или как она это сделала? Вскрыла вены, выбросилась в окно, напилась уксуса, приняла снотворное?

Общение с Лазарчуком и релизы пресс-службы ГУВД неплохо просветили меня относительно статистики и типичного характера самоубийств в регионе.

— Я бы на ее месте открыла и взорвала газ, чтобы скандальные соседи осознали, что потоп был меньшим из зол, — сказала мстительная Ирка.

— А она именно полезла в петлю, — кивнула Виктория, явно впечатленная нашими с Иркой познаниями по части суицидов. — Ужасная история! Хорошо хоть, семьи у Сони не было, детки сиротами не остались.

— Да уж. — Ирка нахмурилась, побарабанила пальцами по стойке. — А родители?

Видно было, что сердобольная подружка почувствовала себя виноватой и теперь ищет, кому бы по случаю оказать моральную и материальную помощь.

— Соня детдомовская, не было у нее никого. — Виктория трагически вздохнула. — Это же надо было так пасть духом из-за какой-то дырявой трубы! У нее ведь были хорошие перспективы, ее в Москву пригласили, в коммерческую студию — фильмы дублировать!

— Слышишь? Ты вовсе не лишила Соню последнего заработка, — подтолкнула я локтем подружку, которую явно требовалось подбодрить. — Нормально все у нее было с работой, в Москве бы ей хорошие деньги платили. Просто психанула девчонка — момент отчаяния, моральный упадок, а рядом никого…

— Всем здрасьте! — уверенно и даже где-то повелительно произнес мужской голос от двери.

Здравствуйте, мол, все тут присутствующие, без вариантов, в приказном порядке! А кто не будет здравствовать добровольно, того мы сейчас заставим!

Узнав незабываемые интонации, я обернулась:

— О, Касатиков!

Лейтенант сбился с шага и даже, кажется, дернулся, но все же не повернул назад — проследовал к стойке, попутно молча выстрелив в меня упреждающим взглядом. Попал, кстати, в Ирку, которая загородила меня собой, чтобы конспиративно нашептать мне на ухо:

— Не нравится мне это!

— А вчера ты хвалила его фигуру, — напомнила я.

Кажется, слишком громко: Касатиков закашлялся.

— Водички? Или чай, кофе? — услужливо завибрировала опытная секретарша, правильно оценив начальственные нотки в голосе еще не представившегося гостя.

А, вот он и представился — звучно хлопнула книжица служебного удостоверения.

— Кутикова Софья Марковна ваш сотрудник?

— Подвинься, мне за тобой ничего не видно! — Я потеснила Ирку. — Интересное кино! Касатиков интересуется Кутиковой, а это значит — что?

— Что есть состав преступления! — не задержалась с ответом подружка.

Мы молча стукнулись в кулачки, и я возвысила голос:

— Господин полицейский! Товарищ лейтенант! Знаю, вам не понравится то, что вы услышите…

— Мне и то, что я вижу, не нравится, — пробормотал Касатиков, неохотно оборачиваясь к нам с Иркой.

— Эх, молод еще наш Максимушка, зелен, неопытен — говорит, что думает, — с интонациями пожилой доброй родственницы посетовала моя подружка.

— На том и сыграем, — тихо ответила ей я. — Господин полицейский, а вот Ирина Иннокентьевна вчера как раз общалась с Софьей Кутиковой, когда ей позвонили с сообщением о потопе…

— Да неужели? — Касатиков одарил обреченным взглядом приветливо улыбающуюся Ирину Иннокеньевну и снова обратился к секретарше: — Где я могу побеседовать со свидетелем?

— А-а-а, э-э-э, ну-у-у, в кабинете Виктора Иосифовича, наверное, можно, он будет только после обеда…

— Прошу в кабинет! — Это Касатиков уже Ирке сказал.

— С удовольствием! — ответила она и подмигнула.

Не Касатикову — мне. Подмигивать полицейскому лейтенанту при исполнении было бы слишком большой наглостью, а Ирка хоть дама и напористая, но понятие о правилах хорошего тона имеет.

Впрочем, я нисколько не сомневалась, что разговор за закрытой дверью кабинета будет неофициальным, и подружка в плане ценной информации вынесет из него не меньше, чем следователь.

Пока Ирка с Касатиковым пытали друг друга в кабинете удачно припозднившегося комдира, я успела начитать давешнему звукорежу-заике еще пару глав аудиокниги. Больше не смогла, потому что устала объясняться жестами. У меня даже руки заболели! Не знаю, как справляются с этой бедой профессиональные сурдопереводчики, сигнальщики авианосцев и те сотрудники ГИБДД, которые вечно крутят свои полосатые палки. У них же, наверное, даже во сне натруженные руки шевелятся и подергиваются.

Когда я вернулась в приемную к Виктории, Ирка была уже там. Она удобно устроилась на мягком диванчике в углу под фикусом и, судя по скоплению посуды и разноцветных фантиков на журнальном столике перед ней, планомерно уничтожала чайные запасы радиостанции. Я подумала, что надо в следующий раз принести коллегам каких-нибудь конфеток — сделать, так сказать, свой вклад в общий котел, раз уж кое-кто из нас сегодня так неслабо из него отхлебнул.

— Не хочу конфету, хочу супчик. — Внутренний голос передал мне срочный запрос от желудка.

В самом деле час-то уже обеденный. Надо выкорчевать Ирку из-под фикуса и тащить в кафе.

— А вот и она! — увидев меня, радостно возвестила подружка, и я обоснованно заподозрила, что они с Викторией перемывали мне косточки.

— Правильно, лучший способ подружиться с одной женщиной — посплетничать с ней о другой! — напомнил мне внутренний голос.

— А с двумя — о третьей, — пробормотала я.

И громко спросила:

— По поводу Сони есть еще информация?

— Еще? — повторил Касатиков, неслышно выросший за моей спиной.

Выходит, после разговора с Иркой он не ушел.

— Бродил по офису! Вынюхивал! — моментально завелся мой внутренний голос.

— Есть хочу, — сказала я Ирке. — Идем уже!

— То есть ты тоже была с ней знакома? — Максимушка не позволил мне его проигнорировать.

— Виделись мельком, обменялись парой слов. — Я поманила пальцем подружку. — Ирка, мы уходим!

— И какие же это были слова?

Я развернулась и уставилась на Касатикова с негодованием. Вот пристал!

— У вас продается славянский шкаф? Шкаф продан, могу предложить никелированную кровать с тумбочкой. Нет, не такие это были слова, Касатиков, не пароль и отзыв, вообще ничего важного!

— Ленка сказала, что хочет поскорее познакомиться со звукорежиссером, а Соня на это заметила, что не сто́ит, — услужливо припомнила Ирка. — Вот и весь их разговор.

— Почему не сто́ит? — прищурился Касатиков.

Я жестом остановила подругу и коварно ответила:

— Почему бы тебе самому с ним не поговорить? Это может быть очень познавательно. Звукореж Дима, по коридору за угол, самая крайняя студия.

Касатиков молча развернулся и канул в коридор.

— Бедный Дима! — проводив полицейскую гончую взглядом, вздохнула Ирка.

— Бедный Макс! — злорадно ухмыльнулась я. — Ты не знаешь того звукорежа, он невыносимо заикается. Опросить такого свидетеля и не побиться головой о стену опер, не постигший дзен, не сможет!

— Бедные стены! — правильно оценила перспективу подружка.

В крепости полицейской головы она ничуть не сомневалась.

Мы сердечно распрощались с гостеприимной секретаршей Викторией и покинули радиостанцию. Вышли на аллею с березками, определились с маршрутом, направились в кафе.

У Ирки получился обед из трех блюд, а у меня из четырех: кроме первого, второго и компота, пришлось проглотить еще упреки Лазарчука. Он позвонил, чтобы традиционно унизить меня подозрением и оскорбить недоверием, ехидно спросив:

— К делу Кутиковой вы, конечно, тоже совершенно случайно припутались, да?

— Во-первых — да, совершенно случайно, — не дрогнула я. — Во-вторых, что за отношения у вас с Касатиковым такие интересные? Почему он тебе все время жалуется на нас с Иркой, как малыш доброй мамочке на злых детишек в песочнице? Это называется гиперопека, Лазарчук! Учти, так лейтенант вырастет инфантильным и будет до конца службы цепляться за твой генеральский лампас!

— Так его! — одобрительно крякнула Ирка и со стуком поставила на стол пустой стакан. — Дай-ка мне трубочку!

Она забрала у меня телефон, включила громкую связь и ласково зажурчала:

— Привет, Сереженька! Не обращай внимания на Ленку, у нее просто компот невкусный был. Я, кстати, хотела спросить, тебе пельмени с кабанятиной понравились?

— Ну? — отрицать, что пельменям он сильно симпатизирует, полковник не смог.

— У меня еще полморозилки таких заготовлено, а Моржик с детьми срочно убыл в Америку, пельмени есть некому, так, может, ты их заберешь? Сам поешь, коллег угостишь?

Я потрясла головой, прогоняя мгновенно привидевшуюся картинку: Лазарчук в кухонном фартуке цвета хаки половником разливает из бака полевой кухни по котелкам наваристый суп с пельменями. Опера едят и нахваливают. Из темной подворотни на запах тянутся, чутко шевеля носами, криминальные личности. «А теперь — Горбатый!» — вызывает следующего Лазарчук, протягивая ему полную миску…

— Ладно, вечером заскочу, — подобрел Серега.

— Только не сегодня вечером, а завтра, — вспомнила Ирка. — Сегодня я у Ленки ночую, ее мужчины тоже срочно уехали…

— В таком случае я, пожалуй, посоветую коллегам усилить наряды в районе Городского Сада, — съязвил полковник. — Лады, увидимся завтра. Если, конечно, вы еще сегодня во что-то не вляпаетесь.

— На сей раз последнее слово осталось за Серегой, — констатировала я, принимая у Ирки свой мобильник. — Счет дня — один-один.

К трамвайной остановке мы с Иркой шли через премилый скверик с журчащим фонтанчиком. Естественно, я снова вспомнила бедную Соню с ее роковым потопом и спросила подружку:

— Касатиков поделился с тобой оперативной информацией?

— Еще бы он со мной не поделился! — фыркнула Ирка. — Я и ему предложила заехать завтра за пельменями, заодно прозрачно намекнув, что хороших друзей мы приглашаем на обеды и ужины регулярно! Ну и еще наотрез отказалась говорить о Соне, пока не узнаю, почему ею живо интересуется полиция.

— И что сказал Макс?

— Что Соня умерла от удушья, но в петлю она не лезла.

— То есть ее сначала задушили, а потом повесили?

— Не совсем так, веревкой ей горло не стягивали, убийца действовал изящнее — надел на голову жертве полиэтиленовый пакет и удерживал ее руки, не позволяя освободиться, пока бедняжка не задохнулась.

— Оригинальное у тебя представление об изяществе, — поежилась я.

— Это не мое, это Касатикова. — Ирка легко отмахнулась от сомнительного комплимента. — Он так и сказал — «довольно изящный способ, странгуляционная борозда при этом остается одна».

Я покосилась на подружку с уважением. Странгуляционная борозда, о как! И без запиночки ведь произнесла!

У Ирки непростые отношения с трудными именами и сложными словами. Те, что попадают в зону ее личного или профессионального интереса — например, строительно-инженерные термины, научные названия растений и медицинские диагнозы, — она усваивает с легкостью и употребляет безошибочно. А вот Бодлера с Гомером позорно путает, потому что глубоко безразличны ей и тот и другой.

— Стало быть, убийством Сони она живо заинтересовалась, — сделал правильный вывод мой внутренний голос. — С чего бы это?

Расспрашивать об этом подружку в общественном транспорте я не стала, это было бы неприлично. Вагон трамвая — это дискуссионный клуб «Кому за 60». Кто помоложе, те, как правило, едут молча, слушая музыку в наушниках или уткнувшись в смартфон, а вот возрастные пассажиры активно обсуждают социально-экономическую ситуацию в стране вообще и в нашем регионе в частности, вдохновенно ругают законодателей, губернатора, мэра, коммунальные службы… Убийство маленькой одинокой дикторши, на мой взгляд, не соответствовало масштабу традиционных трамвайных тем.

А потом я забыла про Соню, потому что от остановки к моему дому мы снова шли через Городской Сад, на сей раз проложив маршрут таким образом, чтобы мимоходом прогуляться у пруда с лебедями и уточками. Просто Ирка вспомнила, что у нее в сумке есть позавчерашняя булка, которую ее мелкие понадкусывали, но не доели, и возжелала покормить пернатых. А пока она методично забрасывала уточек хлебным мякишем, я с опаской, которой ранее не испытывала, осматривала буро-зеленую воду и думала: интересно, а что там, на дне? Может, еще труп-другой?!

Очень захотелось подбить администрацию парка незамедлительно спустить воду и исследовать дно пруда, но я не придумала, как это сделать. Поэтому решила выяснить что можно о жуткой находке пятилетней давности, и с этой целью позвонила Максиму Касатикову. А что? Пусть привыкает! Лазарчук наш уже немолод, настоящему полковнику скоро на покой, будем готовить ему достойную смену…

Позвонила я Максу поздно вечером (по опыту знаю, суровых ментов надо брать врасплох, тогда они мягче) и начала на редкость задушевно:

— Касатиков, рыбонька моя!

Ну невозможно же строго цукать человека с такой фамилией! То есть старшие товарищи Максимушки наверняка бестрепетно рявкают: «Касатиков, равняйсь-смирно! Упал-отжался!», но я-то не черствый мент.

— Ой, кто это? — жалобным детским голосом пролепетал Максимушка, и я догадалась, что ему совсем не хочется услышать в ответ мое имя.

А Ирка на людоедской улыбочке одобрительно заметила:

— Похоже, снова тепленьким взяла, в постельке!

Тут я подумала — а чего стесняться, в самом-то деле? Он уже видел меня в пижаме и без косметики, я щупала под одеялом его волосатые коленки — какие теперь могут быть между нами высокие дипломатические отношения? Вполне могу обойтись без церемоний!

И я спросила в лоб:

— Ты знаешь, что пять лет назад в нашем парковом озере с уточками нашли мешок с кирпичами и женским трупом?

— Я бы поставила труп на первое место, а кирпичи на второе, — покритиковала меня подружка. — Все-таки мы не строительными материалами интересуемся…

— Пять лет назад я был курсантом Академии МВД, жил в столице, — сквозь зевок ностальгически припомнил Касатиков в трубке, и не досказанное им «и вас не знал, какое было счастье!» я угадала сама, отчего искренне возмутилась:

— Это не повод отказаться от возможности заполнить вопиющий пробел в знании криминальной истории родного города!

— А что было бы поводом? — без особой надежды поинтересовался лейтенант. — В смысле, может, у меня еще есть шанс прекратить этот разговор и спать дальше? Мне завтра снова рано вставать…

— Прекратить — нет, а вот закончить побыстрее — да, это можно! — обрадовала я несчастного. — Просто пообещай, что завтра же разузнаешь и перескажешь нам подробности того давнего дела, и спи себе дальше!

— Это было пять лет назад? Так то дело уже, наверное, давно закрыто!

— Прекрасно, значит, ты не выдашь нам тайну следствия!

— Ладно, узнаю и расскажу, только не звоните мне больше, пожалуйста! — И лейтенант отключился, успев еще озабоченно пробормотать что-то вроде «труп в мешке, мешок в озере, озеро в парке» — заметки себе на память сделал, не иначе.

День пятый

— Дети, в школу собирайтесь!

— Ты издеваешься?!

Уже и школа неактуальна, и детей в доме нет, а она все голосит! Канарейка! Соловушка! Королек — птичка певчая!

Тут мне кстати попалась на глаза книжка, забытая вчера на полу у кровати, я мстительно ухмыльнулась и вооружилась увесистым томом. Не про певчую птичка — про преступление и наказание, самое то в нашем случае!

Будильница тем временем что-то медлила с исполнением второй строчки про петушка, но я была так зла, что не придала этому значения.

Напрасно. Оказывается, будильницу успела выключить Ирка, которая, надо полагать, ее и завела. Когда я бесшумной поступью индейца на тропе войны шагнула в детскую, где ночевала подруга, с убойной дозой русской классики в опасном замахе, Ирка уже стояла посреди комнаты с высоко поднятой чугунной сковородой.

Я не могла не отметить, что сцена получилась красивая и интригующая. Прекрасное солнечное утро, тюлевые занавески просвечивают розовым и золотым, поют птички, молчит будильница, и гордо высятся одна напротив другой две грозные воительницы в нижнем белье — одна со сковородкой, другая с Достоевским. Есть, есть еще женщины в русских селеньях!

Какого фига Ирка с утра пораньше приволокла к себе в комнату увесистую квадратную сковороду-гриль из натурального чугуна, было решительно непонятно, но выглядела она с этим необычным аксессуаром весьма героически. Могучая такая Брунгильда, белокожая и рыжеволосая, одетая в одно лишь целомудренное хлопковое бронебелье в пасторальный цветочек. В воздетой вверх руке — увесистая сковорода, на лице — выражение глубокой сосредоточенности. Была бы в тоге и короне — легко сошла бы за модель американской статуи Свободы, а так больше на классическую советскую девушку с веслом похожа…

И я спросила:

— А где весло?

— А есть весло? — Каменное лицо подобия статуи оживилось.

— Весла нет, — призналась я, опуская загодя занесенный для смертельного удара книжный том. — А тебе зачем?

— Затем, что у тебя в доме нет подходящих для меня гантелей. — Ирка опустила руку со сковородкой, но не совсем — простерла ее параллельно полу. — Твои по три кило, Колюшины по семь, а мне нужны пятикилограммовые…

Она крякнула, перехватила сковороду левой рукой и потрясла затекшей правой.

— Могу еще предложить пудовую гирю нашего папы, — сообщила я, уяснив наконец, к чему эти упражнения с кухонной утварью: подружка просто делает утреннюю зарядку. — Что еще у нас есть тяжелого? Пара старых автомобильных аккумуляторов, оба килограммов по десять… Тренога для новогодней елки, килограмма четыре минимум… Ну и моя женская доля — тяжелая, как бревно Ленина на субботнике, но ее я тебе не предлагаю, у тебя своя такая же.

— Богатый ассортимент, — усмехнулась Ирка и снова подняла сковороду, как бадминтонную ракетку.

— Опусти уже ее, а? — попросила я, малость нервничая. — Уронишь — будешь остаток жизни скакать на деревянной ноге, а мне придется вмятину в паркете циклевать, зачем нам это?

— Затем, что красота стоит жертв! — заявила подружка, но сковородку все-таки опустила: видимо, жертвовать ногой ей показалось чрезмерным.

— Дай сюда. — Я отняла у физкультурницы сковородку и, пригибаясь под ее тяжестью, ушла на кухню.

Уже оттуда спросила:

— Что ты хочешь на завтрак? Блины, оладьи, сырники, омлет…

— Обезжиренный кефир и черный кофе без сахара!

— Похоже, она уже роняла сковородку, но не на ногу, а на голову! — всполошился мой внутренний голос.

Я кивнула: ничем иным нельзя было объяснить отказ подружки от традиционного плотного завтрака. Ирка, начинающая день с обезжиренного кефира и кофе без сахара, пугала меня даже больше, чем Ирка, салютующая утру чугунной сковородой.

Вообще-то кефир и кофе — это мой дежурный завтрак. Я не считаю утренний прием пищи самым главным, предпочитая обстоятельно, неторопливо и с удовольствием трапезничать вечером в кругу семьи. Завтрак и обед я запросто могу пропустить, но Ирка такое вольнодумство никогда не поощряла. Еще вчера она привязала бы к стулу любого, кто попытался бы встать из-за стола, не очистив тарелку до блеска.

— Как разительно изменились ее взгляды на правильное питание со вчерашнего дня, — задумался мой внутренний голос. — С чего бы это? И кстати, эти утренние физкультурные упражнения со сковородкой тоже весьма подозрительны…

— Ты, часом, не надумала худеть? — выдав подружке затребованные ею кофе и кефир, спросила я осторожно.

Еще вчера такой вопрос Ирка расценила бы как непристойный, а глаз у нее меткий, рука твердая, и сковородку я не успела убрать подальше…

— Худеть не худеть, а почистить перышки надо бы, пока никто не мешает, — уклончиво ответила подружка.

— Кефиром?

— Не только им. — Ирка аккуратно промокнула салфеткой кефирные усы. — Я планирую еще пилинг, масочки, обертывания…

— Какие конкретно масочки? Из чего? — Я торопливо прикинула, какие косметические продукты имеются у меня в достаточном количестве, и поняла, что в доме просто шаром покати.

Ирке же на одно обертывание кило меда и десяток яиц понадобится, у нее площадь поверхности ого-го какая!

— Не беспокойся, я буду расходовать запасы профессионального косметолога, — правильно поняла мое волнение подружка. — Записалась в салон красоты на девять тридцать, сейчас кофе допью и поеду. А у тебя какие планы на день?

— Напишу несколько страниц нового детектива и съезжу на радио, чтобы сделать очередную начитку. — Я легко определилась с планами.

— Отлично, тогда там и встретимся! Все, я помчалась, уже опаздываю!

Торопясь на рандеву к косметологу, подружка убежала, а я переместилась за компьютерный стол и вдумчиво поработала над новой рукописью, не отвлекаясь на стирку, уборку, варку борща и истошные крики «Где моя красная майка с Че Геварой?», «Куда подевался пульт от телевизора?», «Сколько будет два синус альфа на косинус альфа?» и «Опять конфеты закончились, в доме совершенно нечего есть!».

На обед я помыла себе сочную морковку, немного помедлила, привычно ожидая, что сейчас кто-нибудь с радостным возгласом выхватит у меня готовый к употреблению корнеплод, но по причине отсутствия экспроприаторов экспроприации не дождалась и сама захрустела, как зайчик. Определенно одиночество в малых дозах идет на пользу здоровью!

Потом я поехала на радио, а там меня сразу ухватила под локоток секретарша Виктория.

— Лена, Лена, Лена, не проходите мимо, вас очень ждет Виктор Иосифович! — затарахтела она, ловким маневром, который у водителей называется «управляемый занос», переориентировав меня на заранее открытую дверь начальственного кабинета.

Я влетела в него по дуге, как мяч в ворота, и едва не сбила с ног Гриценко, бегущего мне навстречу. В итоге мы влипли друг в друга, как две молекулы на картинке в школьном учебнике, что со стороны должно было походить на жаркие объятия и наверняка здорово ухудшило мою репутацию в глазах секретарши. Или улучшило — я еще не выяснила, как на нашем радио относятся к пассиям руководства.

— Что за экспрессия, Виктор Иосифович? — недовольно спросила я, стряхнув со своего фасада Гриценко.

Фасад у меня не монументальный, но и Витя мужчинка мелкий. А для пущей надежности я еще отогнала комдира подальше провокационным вопросом:

— Может, вы мне премию дать хотите?

Коммерческие директора ужасно не любят разговоров про премии и разные другие выплаты сотрудникам.

Витя поморщился, попятился, вернулся за свой красивый большой стол, зачем-то вооружился декоративной ручкой с павлиньим пером — принял деловой вид. Кивком указал мне на стул для посетителей.

— Вить, к чему эта мизансцена? — поинтересовалась я, не спеша присаживаться. — Я знаю, ты большой начальник, а ты в курсе, что у меня чертовски плохо с субординацией. Давай ты прямо скажешь, чего от меня хочешь? Меня Дима в студии ждет — начитку делать.

— Вика, закрой дверь! — рявкнул Гриценко.

Дверь с грохотом захлопнулась и обиженно задрожала.

— Сядь, — устало попросил меня Витя. — Начитка подождет, есть дело поважнее.

— Какое дело? Уголовное? — присаживаясь, спросила я просто так, к слову, но неожиданно попала в точку.

— Да чтоб его! — выругался Гриценко и обмахнулся павлиньим пером, как веером. — Эта ситуация с Кутиковой так не вовремя! Наш Павел Игоревич идет на выборы в краевое законодательное собрание, его моральный облик сейчас должен быть кристально чист, потому что конкуренты только и ищут, за что бы зацепиться, чтобы опорочить соперника, а у нас тут сотрудница некстати вешается!

— Ага, нет чтобы уже после выборов петельку свить, — ехидно поддакнула я, подумав про себя, что Витя явно не в курсе того, что Соню убили.

— Вот именно! — Гриценко взмахнул пером, как Пушкин в порыве поэтического вдохновения. — Представь, уже поползли лживые слухи, будто это Павел Игоревич как генеральный директор не уследил за моральной обстановкой в коллективе, более того — сам лично довел сотрудницу до самоубийства!

— А он довел? — заинтересовалась я.

— Конечно, нет! Подумаешь, не подписал ее заявление на материальную помощь в неприлично большом размере! У нас каждый день кто-нибудь деньги клянчит, что, всем давать?! А кому не дали, всем в петлю лезть?! — кипятился Витя.

— Так, давай разберемся. — Я посмотрела на собеседника бронебойным взглядом, который скопировала у полковника Лазарчука. — Кто именно не подписал Сонино прошение о матпомощи? Генеральный или ты?

— Ну я, — сник Гриценко.

— То есть ты пошло пожадничал…

— Проявил похвальную экономию!

— Пожадничал! А расплачиваться за это будет генеральный, которого затюкают конкуренты. И если из-за этого Павел Игоревич проиграет на выборах, тебе, Витя, придется несладко. Уволят же, да?

— Это как минимум. — Гриценко закручинился. — Короче, я тебя прошу, помоги! Я понял, что ты дружишь с опером, который приходил по делу Кутиковой, можешь как-то сместить акцент? Чтобы о доведении до самоубийства и речи не было, а?

— Эх, Витя, Витя, — вздохнула я. — На что ты меня толкаешь?

— Слушай, а какие вообще проблемы? — встрепенулся мой внутренний голос. — В отличие от Вити, ты уже знаешь, что Соня не вешалась, ее убили, и это никак не компрометирует кандидата в депутаты, потому что за криминогенную обстановку в городе он ответственности не несет. Успокой человека, пообещай, что поможешь, и Витя будет тебе обязан.

Это была дельная мысль, и вслух я сказала:

— Ладно, Гриценко, я помогу тебе с антикризисным пиаром кандидата, можешь уже выписывать мне гонорар. Гарантирую, что в доведении Кутиковой до самоубийства никого обвинять не будут.

— Эй, почему сразу — никого? Главное, чтобы Павла Игоревича не обвиняли, а кого-нибудь другого очень даже можно, особенно если из числа его конкурентов, — оживился Гриценко. — Кстати, отличная идея, возьмешься поспособствовать?

— Гриценко, тебе дай палец — ты руку по локоть откусишь! — весело ужаснулась я. — Умерь аппетиты, полномасштабно впахивать в вашем предвыборном штабе я не нанималась!

— Так, может, наймешься? — Витя перестал малодушно вибрировать и привычно обнаглел.

— Нетушки. — Я встала, давая понять, что разговор окончен. — Все, я к Диме, он уже заждался, наверное.

— До… До… До… — приветствовал меня звукореж-заика.

— Добрый день, — согласилась я, даже не подумав, что Дима так распевается.

— Га… Га… Га…

— Готова! — кивнула я, залезая в уютный вертикальный гробик с микрофоном.

— На… На… На…

— Наушники надела, начинаем!

Взаимопонимание мы наладили — любо-дорого послушать!

Работа пошла споро, очередной кусок начитки мы записали четко за час, после чего я попрощалась с Димой («Па… Па… Па… — Пока-пока!») и пошла к Виктории. Мне хотелось чаю, а ей — посплетничать, так что мы нашли друг друга.

Ирка явилась, когда я доедала третью конфету.

— Всем привет! — радостно возвестил знакомый голос, и я едва не подавилась, оценив перемены в облике подружки.

Волосы она совершенно точно не кефиром намазала: еще недавно огненно-рыжие, они приобрели иссиня-черный цвет и из волнистых сделались зеркально гладкими. Прическу Ирка тоже сменила: пушистая челка пропала, естественные локоны трансформировались в строгий низкий узел, формой и блеском напоминающий шар для боулинга.

— Ты с ума сошла?! — взвилась я, оскорбленная в лучших чувствах.

Самой мне бог роскошной шевелюры не дал, всю жизнь я маюсь со скальпом формата «три волосины в шесть рядов» и отчаянно завидую Ирке с ее буйной рыжей гривой. А она променяла такое богатство на унылую прическу классной дамы! Были бы живы Боттичелли, Рубенс, Мане и Кустодиев — застрелились бы!

— Спокойствие, только спокойствие! Это всего лишь оттеночная краска и гель для волос, они запросто смоются! — Своевременным объяснением Ирка упредила мою смерть от негодования и свою — от моей руки.

Я выдохнула:

— Но зачем?

— Каждой женщине время от времени хочется сменить имидж. — Подружка пожала плечами и повернулась к секретарше. — Да, Вика?

— Вам очень идет! — разулыбалась та. — Вы так похожи на молодую Нонну Мордюкову…

— Вот! Что и требовалось доказать! — Подружка ужасно обрадовалась, хотела даже в ладоши захлопать, да помешал пакет в руках. — Ой, я же принесла конфеты и печенье, считайте это моим вкладом в искусство. Лен, ты тут закончила уже?

— Еще конфетку съем — и закончу, — пообещала я, запуская руку в принесенный подружкой пакет. — О, батончики! Мои любимые!

— Брось каку, сейчас я поведу тебя обедать, — нахмурилась подружка.

— Кефиром с кофе?

— Бульоном с сухариками!

Я скривилась.

— У нас в служебной столовой очень вкусные постные голубцы, — подсказала добрая Виктория. — Они абсолютно диетические.

— Отлично, идем в служебную столовую! — Новоявленная диетичка Ирина Иннокентьевна вручила секретарше свой пакет с вредными вкусняшками и уволокла безрадостную меня на выход.

Диетические голубцы оказались ужасно невкусными. Я сразу отодвинула тарелку, а Ирка проявила принципиальность и упорно ковыряла вилкой невнятную массу, очевидно, подсознательно надеясь отыскать в ней хотя бы кусочек мяса. Я поняла, что подружкин гастрономический бзик затягивается, наплевала на солидарность, взяла себе вредную и вкусную свиную котлету с картошкой и, энергично расправляясь с едой, завела разговор на живо интересующую меня тему:

— Ира, быстро объясни мне, зачем ты сменила прическу?

— Сеня, быстро объясни товарищу, зачем Володька сбрил усы, — эхом пророкотал мой внутренний голос, уместно процитировав персонажа Андрея Миронова из «Бриллиантовой руки».

Я хихикнула.

— Что, я выгляжу смешной? — заволновалась подружка. — Мне разве не идет?

— Смешной? Ну нет! — успокоила ее я. — Виктория верно сказала, ты стала похожа на молодую Нонну Мордюкову, а та никогда не выглядела смешной и нелепой. Меня, например, всегда настораживали ее крупные планы…

— Чем же?

Ирка осторожно потрогала волосяной шар на затылке, удивленно посмотрела на свои пальцы и вытерла их о салфетку.

— У нее даже в лирических сценах было такое лицо… — Я пощелкала пальцами, пытаясь объяснить. — Казалось, что за кадром она держит уздечку остановленного на ходу коня или весло, которым вот-вот даст по башке галантному кавалеру!

— Веслом я тоже могу, если что, — согласилась подружка. — Хотя весло нынче еще поди найди… Да и галантных кавалеров не так много, чтобы хлопать их, как мух.

— Обрати внимание, это, похоже, оговорочка по Фрейду! — подтолкнул меня внутренний голос. — Уж не завелся ли у нашей Ирки с отъездом законного супруга какой-то кавалер? Это объяснило бы и утреннюю гимнастику, и косметолога с парикмахером, и диету!

— Максимова! — Я снова использовала фирменный прищур Лазарчука. — Признавайся, у тебя появился поклонник?

— С чего ты взяла?! — Подружка густо покраснела и начала торопливо загружать в рот неаппетитную массу, в которую превратила свои диетические голубцы.

— Так и есть! — Я уверилась в правильности своей догадки. — А ну, плюнь каку и рассказывай! Кто такой, откуда взялся и как далеко у вас все зашло?

— Да ничего никуда не зашло! — Ирка положила вилку и всплеснула руками. — Как ты вообще могла такое обо мне подумать!

Я продолжала смотреть на подругу фирменным пристальным взглядом настоящего полковника.

— Ой, да ничего такого, — сдалась допрашиваемая. — Просто после своего дебюта на радио я добавилась в открытую базу дикторов на местном сайте Актеры. ру, разместила образец голоса и фото, и кто-то сразу написал под ним, что с соответствующей прической и макияжем я была бы вылитой Мордюковой в ее лучшие годы. А этот типаж, мол, ныне крайне редок и очень, очень востребован. Я спросила — насколько востребован? А он ответил — настолько, что я могла бы сразу же получить роль в уникальном спектакле…

— Он? — Я выцепила главное слово. — Тебя-Мордюкову ангажировал какой-то мужик?

— Ну уж точно не бородатая женщина!

— Кто такой, как зовут?

— Понятия не имею. — Подружка вздохнула. — Морду его я не рассмотрела — аватарка крохотная, верительных грамот не получала. На сайте он под ником Тарантино.

— Скромный парень, — хмыкнула я.

— Наверное, режиссер, — предположила Ирка с отчетливым оттенком мечтательности в голосе. И заторопилась: — Ну ты доела? Идем в сквер, я хочу, чтобы ты сделала в красивом рассеянном свете мое фото среди осенних березок. Думаю, образу Мордюковой это хорошо подойдет.

— Выложишь свое «мордюковое» на том сайте в ответ на коммент лже-Тарантино? — догадалась я.

— Я так предсказуема? — притворно огорчилась подружка. — Но — да, ты права. Размещу это березовое фото и буду ждать предложения сыграть в спектакле. Главное, сделать снимок, пока макияж не размазался и прическа не растрепалась.

Мы вышли в сквер и добрых полтора часа убили на фотосессию с березками. Наконец Ирка удовлетворилась результатом и торопливо отправилась к себе домой, явно спеша порадовать взыскательного режиссера своей внезапной мордюковостью.

А я потрусила на трамвайчик и по дороге поговорила по телефону с Варей Душевной, которая удачно позвонила мне, когда я изнывала от скуки в ожидании транспорта.

— Ты нынче блогер или как? — деловито поинтересовалась она.

— А что будет? — ответила я вопросом, не спеша записываться в ряды тех, кого неизвестно что ждет.

Варя — инициативная барышня с неуемной энергией и смутным представлением о мирных целях. В прошлом веке такие водились в каждом профкоме и торжественно именовались массовиками-затейниками, сейчас их зовут ивент-менеджерами и держат в пиар-агентствах.

— Будет дегустация крафтового пива, — сообщила мне Варя.

— Крафтовое пиво, крафтовое пиво, — озадаченно забормотал мой внутренний голос. — Крафтовую бумагу знаю — это такая серая, с ворсинками, в советское время в нее колбасу в магазине заворачивали…

— Возможно, крафтовое пиво тоже будет сочетаться с колбасой? — пробормотала я.

— С колбасками, — услышав это, поправила меня Варя. — В качестве закуски будут свиные колбаски, хрустящий бекон, сырные шарики и соленые крендели.

— Звучит неплохо, — одобрила я. — Считай, я снова блогер.

В прошлом месяце Варя собирала блог-тур в подвалы винзавода, а неделю назад — на скотобойню мясокомбината. В первом случае я охотно приняла участие, во втором взяла самоотвод.

— Отлично, тогда я тебя записываю, — обрадовалась Варя.

— А кто еще будет? — поинтересовалась я, потому что не все блогеры одинаково полезны.

В ту поездку на винзавод затесались два графомана, которые мне все пуговки открутили в попытке заручиться обещанием помочь им с выходом на моего издателя.

— Разный медийный люд, преимущественно, конечно, мужики, — ответила Варя. — Собственно, потому я тебе и звоню: нужны дамы, которые придут без мужей, чтобы хоть как-то сбалансировать гендерный состав компании.

— Тогда я с подругой приду! — Я смекнула, что бесплатная дегустация с обильными закусками вынудит экономную Ирку оставить нелепую мысль о диетах.

— Она тоже блогер? Крупный?

— Крупнее не бывает!

В самом деле кто назовет мою подружку мелкой, тот может первым бросить в меня камень.

— Прекрасно, я вас записала. Дату, время, место пришлю эсэмэской! — Душевная отключилась.

А я подумала: интересно, откуда Варя знает, что я приду без мужа? Я же никому не говорила, что Колян с Колюшкой уехали. Или говорила?

— Ирке, Лазарчуку, Касатикову, звукорежу Диме, секретарше Вике — это, по-твоему, «никому»? — хмыкнул внутренний голос.

— Значит, на пивной дегустации будет кто-то с нашего радио, — смекнула я. — Что ж, для Ирки это лишний повод принять участие в тусовке — ее порадует возможность спаять коллектив.

— Споить, — со знанием дела поправил внутренний голос.

Я ассоциативно покосилась на бутылочку с «лимонадом» станичного дядьки. Без моих мужиков в доме стало скучно и грустно, но не слезами же мне заливаться?

— Ага, давай заливаться самогоном! — с сарказмом молвил мой внутренний голос. — Катиться, так сказать, по наклонной с повышением градуса: утром шампанское, вечером что покрепче! Если так пойдет, к моменту возвращения Коляна и Колюшки ты станешь президентом местного клуба анонимных алкоголиков!

— Типун тебе на язык. — Я устрашилась и встала на путь исправления.

Топографически он совпал с так называемой «тропой здоровья» все в том же Городском Саду: я облачилась в спортивный костюм, обула кроссовки и отправилась на пробежку.

Ну как — на пробежку? На прогулку эдаким хитрым шагом, который имитирует энергичный бег на черепашьей скорости. Подобный декоративный галоп обычно демонстрируют старушки, перебегающие дорогу перед близко идущим транспортом: мимикой и размашистыми жестами они убеждают водителя, что отчаянно спешат и при этом чудесным образом остаются на одном месте.

Вот, кстати, о старушках: одна такая меня без труда обогнала. Правда, ее еще собачка тянула, иначе я бы все-таки выиграла соревнование в скорости. Наверное. Может быть.

Некоторое время мы с бабулей шли голова в голову, потом она вырвалась вперед и, уже обернувшись, добродушно поинтересовалась:

— Больная, что ль? Плетешься нога за ногу, аж подтолкнуть охота.

— Чего сразу больная? — обиделась я. — Просто никуда не спешу.

— Редкий случай в наше время, — заметила бабуля. — А ты не Петровны ли внучка, как ее — Ленка?

— Не Петровны, но Ленка, — согласилась я. — А вас как зовут?

— Нас зовут Мария Никаноровна и Гоша. — Общительная бабуля чуть сдала назад, чтобы нам удобнее было беседовать.

— Гошу не вижу, — призналась я.

— Гоша! — позвала Мария Никаноровна.

— Тяв! — звонко откликнулась собачонка.

— Пекинес? — уточнила я.

И у меня в голове тоже звонко тявкнуло: я вспомнила, что пенсионерка и собаковладелица по имени Мария Никаноровна мне заочно знакома!

— Ой, а это не вы разбили окно в администрации парка?

Спросила я это и чуть по губам себя не хлопнула, побоявшись, что бабуля рассердится на бестактный вопрос.

Нет, наоборот — она обрадовалась и улыбнулась польщенно:

— Я, кто ж еще! Конечно, я! Мы, Костровы, боевитая фамилия, нам камень в руку не клади!

— Рука моя тверда! Вот верная черта Костровского прославленного стиля! — напела я мелодию из советского фильма про мушкетеров.

— И рука еще тверда, и зрение пока не подводит, так что запулила я каменюку в то окошко без промаху! — похвасталась боевитая бабуля. — И то сказать, не в первый же раз. Году так примерно в шестидесятом я уже била то самое окошко, но тогда это случайно вышло, мы с пацанами в ручной мяч играли, у домика администрации как раз удобная лужайка была, и Венька, приятель мой косорукий, неловко подал крученый…

— Так вы всю жизнь тут, в этом парке, гуляете? — Я поспешила перебить назревающий эпический сказ о косоруком Веньке и его неловком крученом мяче.

— Тьфу на тебя, скажешь тоже, всю жизнь! — Мария Никаноровна ловко перекрестилась рукой, свободной от собачьего поводка. — Пока только большую часть жизни, надеюсь, еще сколько-то я проскриплю.

— Еще многих молодых переживете, — уверенно напророчила я. — А скажите, вы помните, как пять лет назад в парковом озере женский труп в мешке нашли?

— А чего ж нет, я склерозом не страдаю, — ответила бабуля. — Как сейчас помню: развязали работяги мешок — а из него нога вылезла! Синяя!

Мое воображение живо нарисовало мешок и ловко упаковало в него героя фильма «Аватар».

— Женская! — веско добавила Мария Никаноровна.

Воображение стерло Аватара и нарисовало его подругу из местных — тоже синюю, как просили. Потом секунду помедлило, устыдилось изображенной им бредятины и развеяло неуместную иллюстрацию.

— Правда синяя? — Я поежилась.

— Ну не в смысле цвета, а просто очень, очень мертвая, — объяснила бабуля. — Мертвее некуда! Если бы не заколка-бабочка в волосах, я бы ее и не узнала!

Воображение, зараза такая, снова выскочило, чтобы вернуть аватарскую ногу и сделать ее чрезвычайно волосатой.

— Быть того не может! — убежденно сказала я.

Ну, не бывает же настолько волосатых ног, чтобы на них заколки цепляли!

— Не веришь мне? — обиделась Мария Никаноровна. — А я говорю — была у нее в волосах заколка в виде бабочки! Убийца, вишь ты, одежду и обувь с нее всю снял, а заколку-то проглядел. У нее знаешь какие волосы были? Как у цыганки. Я ее так про себя и звала — Цыганочка.

— Так вы с ней были знакомы? — сообразила я.

— Ну как знакома? Встречала ее несколько раз тут, у нас на районе. Она не местная была, я бы ее знала, просто приходила к кому-то. Наверное, к хахалю. Такая девка видная была — не проглядишь! Тут — во, тут — тоже во. — Мария Никаноровна показала знатные габариты видной девки, и песика Гошу неслабо заштормило на поводке. — Ей бы в кино сниматься с такой красотой, да только была она немая.

— Совсем немая? — тупо уточнила я, испытывая легкое головокружение от быстрой смены ярких образов в голове.

— Как тот дворник!

— Какой дворник?

— Который с собачкой!

Я беспомощно посмотрела на песика Гошу. Песик Гоша ответно посмотрел на меня, и в лупатых его глазах я углядела понимание и сочувствие. Господи, как он живет с чудесной бабушкой Марией Никаноровной, она же кого угодно сведет с ума!

— В прославленном костровском стиле, — поддакнул мой внутренний голос, намекая, что эту бабулю в больших дозах принимать не стоит, уж лучше самогон, черт с ним, его я переношу как-то легче.

Не без труда распрощавшись с Марией Никаноровной, которая жаждала общаться и щедро делиться воспоминаниями, я вернулась домой. Безрадостно и скучно поужинала пошлой яичницей, вяло поковырялась в рукописи и, решив, что утро вечера мудренее, пораньше легла спать.

И краеугольный камень бытия — закон подлости — рухнул мне на голову ночным телефонным звонком.

— Кто-о-о?! — взвыла я, ощутимо стукнув мобильником себя по уху.

— Романова Тамара Петровна! — отрекомендовался мужской голос в трубке.

Мое воображение, зевнув, выступило вперед, неловко потопталось и, пробормотав что-то вроде «нет, с этим даже мне не справиться», развело руками.

— А по голосу вроде мужик, — вслух удивилась я.

Тот, в трубке, который Тамара Романова, озадаченно посопел, сказал:

— Вроде и не по голосу тоже? — но как-то неуверенно, с сомнением.

— Так вы бы проверили сначала, уважаемый… ая… ое! — рассвирепела я. — Определитесь с сексуальной ориентацией — тогда и звоните нормальным людям!

— Это кто тут нормальный? — искренне удивилось оно.

Теперь уже я засопела. Что за намек вообще, а?

— Кто стребовал с меня обещание все узнать и позвонить? — спросило еще оно, явно обиженное.

И тут я догадалась:

— Касатиков, это ты, что ли? Блин, Касатиков! А почему ты назвался незнакомой бабой? Я, чтоб ты знал, с чужими мужиками в ролевые игры по ночам не играю!

— Не назывался я бабой, вот еще! — возмутился Максимушка. — Я сообщил, как обещал, ФИО жертвы того преступления пятилетней давности: Тамара Петровна Романова ее звали. Двадцать лет, упаковщица в артели глухонемых, незамужняя, бездетная.

— А кто убил ее, выяснили?

— А то! И взяли, и раскололи, и посадили… Правда, в тюрьме он умер.

— Кто?

— Ну убийца Романовой. Это был какой-то бомж, алкаш психический. Его взяли, когда он пытался продать у ближайшей пивнушки вещички жертвы. — Касатиков зевнул: эдакие драматические истории его уже явно не впечатляли. — Еще вопросы есть? Нет? Если появятся — звони завтра, а лучше — в следующей жизни. В этой я бы хотел еще выспаться…

Я отпустила с миром похвально верного слову лейтенанта, и, наверное, именно к нему бежал от меня мой сладкий сон. Мне захотелось продолжить дедуктивные рассуждения, но в одиночку они даже Шерлоку Холмсу не удавались, поэтому я позвонила Ирке.

— Кто-о-о?! — взревела она точь-в-точь с такой же интонацией, как я недавно.

— Определенно, Максимова, мы с тобой сестры по разуму, — растроганно заметила я.

— И будь ты рядом, я бы стала сейчас сестроубийцей, — проворчала подружка. — Что случилось? Почему ты звонишь среди ночи? Я только легла в постель с огурцом…

— Да что с тобой происходит, подруга? — встревожилась я. — Муж совсем недавно уехал, а ты уже и кавалера завела, и с огурцом в постели!

— Ты на что намекаешь? Фу! Оставь эти нездоровые фантазии! Огурец у меня нарезанный, кружочки на морде лежит! Лежал, пока ты не подорвала меня звонком, мням-мням. — Судя по чавканью в трубке, огуречные кружочки все же не пропали. — Ох, блин, хотела красоту навести, сделала натуральную масочку, а тут ты…

— А я с новостями! — похвасталась я. — Во-первых, я познакомилась с той пенсионеркой-собачницей, разбившей окно администрации парка, Марией Никаноровной Костровой, и ты была права: старушки — это не только вязаные носки! Бабуля Кострова — во все бочки затычка, она даже в истории с женским трупом в озере поучаствовать умудрилась. Говорит, жертва была красавицей, похожей на цыганку.

— С козочкой?

Я запнулась. У меня цыгане ассоциировались преимущественно с конями.

— С какой козочкой?

— С беленькой. У нее еще имя такое странное было — не то Самурайна, не то Замиральна… Не у козочки, у цыганки…

— А! — До меня дошло. — Ты вспомнила «Собор Парижской богоматери»! Ту цыганку звали Эсмеральдой. А нашу — Тамарой Петровной Романовой, это мне уже Касатиков рассказал. Позвонил, зараза, среди ночи, убила бы…

— Понимаю! — с намеком вставила подружка.

— …если бы не услышала много интересного, — вильнув, закончила я. — Оказывается, Тамару Романову, глухонемую красотку двадцати лет, убил какой-то бомж-алкаш, его почти сразу же благополучно взяли, осудили и посадили.

— Так, может, он вернулся и снова взялся за старое? Еще одну раскрасавицу грохнул и спрятал тело в любимом парке?

— Нет, он не мог! Касатиков сказал — преступник в тюрьме умер. — Я вздохнула. — Так что Кулишкину убил кто-то другой, а жаль, красивая была версия про маньяка…

— А почему ты вообще решила, что это мог быть маньяк? — спросила Ирка.

— Ну-у-у… Во-первых, потому, что мысль о маньяке заронила мне в голову Катя Серебрянникова, редакторша нашей телепрограммы, — честно призналась я. — Знаешь, неплохо было бы найти настоящего преступного маньяка вместо того высосанного из пальца дерьма, о котором будет рассказывать в эфире оппортунист и соглашатель Митя.

— А во-вторых?

— Во-вторых, в этих двух делах есть отчетливые совпадения. Суди сама: и в том и в другом случае место преступления — парк «Городской Сад», а жертва — красивая женщина крупных форм, брюнетка с роскошной гривой… Ой! — Я поняла, что это важно. — Ирка, живо смой с волос черную краску, ни к чему тебе быть похожей на тех убитых теток! Ты ведь тоже то и дело через Городской парк ко мне в гости шастаешь, береженого бог бережет!

— Нет, ну я, конечно, красивая женщина роскошных форм, тут ты права. — Польщенная подружка сначала согласилась со мной, потом заспорила: — Но ты упускаешь один важный параметр: возраст! Романовой сколько было, двадцать лет? Кулишкиной тридцать семь. А мне вообще сорок два!

— Но выглядишь ты намного моложе!

— Это да. Но между двадцатью и тридцатью семью, согласись, дистанция огромного размера. Думаю, у жертв маньяка была бы не только однотипная внешность, но и возраст приблизительно одинаковый.

Я не нашла что возразить, и на этом наша ночная беседа завершилась.

Спала я плохо. Снилось мне, будто я пишу новогоднее письмо-поздравление Дамблдору, панибратски называя его «Милый Альбус» и хамски намекая на то, что старый волшебник по возрасту настолько близок к Деду Морозу, что наверняка не верит в последнего. На полях письма я рисовала Гарри Поттера в красной майке диснеевского Винни Пуха и Пятачка в сползшей до подбородка Распределительной Шляпе… Вот с чего бы это все? Нет, я люблю книжки Роулинг, но «милый Альбус»? Мне никогда не нравились бородатые дядьки!

— Завтра дегустация крафтового пива, — сонно пробормотал мой внутренний голос, объясняя, откуда в моем подсознании взялся мужик с бородой.

А я забыла предупредить о дегустации Ирку!

Ладно, позвоню ей утром.

С этой мыслью я уснула, но вскоре была разбужена воем.

— Ну ты и распелась! — не без уважения пробормотала я, спросонья подумав, что это моя будильница так мощно прокачала вокал.

И сразу же поняла свою ошибку: будильница не исполняет песни без слов, да и не похоже это было на песню. Похоже было на страдальческое мычание Федора Ивановича Шаляпина, мучимого жуткой зубной болью. Через пару секунд басовитый вой дополнился истеричным визгом — как будто Робертино Лоретти палец дверью прищемил, и до меня наконец дошло, что концерт без заявок исполняют автомобильные сигнализации во дворе.

Звучало это крайне тревожно, но у меня лично особого волнения не вызвало, потому как наш семейный автомобиль увез моих мужиков в Крым и, следовательно, был в безопасности от локальных катаклизмов. Поэтому я спокойно вылезла из-под одеяла, раздвинула шторы, открыла окно и выглянула из него во двор — без спешки и с умеренным любопытством, как деревянная кукушечка из часов.

А во дворе-то было весело!

Во дворе гарцевала абсолютно голая гражданочка, судя по хорошей фигуре — молодая и неплохо подготовленная к хореографическим выступлениям. Она выплясывала на автомобильном капоте нечто среднее между канканом и джигой, умудряясь удерживаться на скользкой покатой поверхности… А, нет, уже упала! Сползла на землю, пнула колесо, фланирующей походкой переместилась к другому авто, забралась на капот, с него на крышу и там повторила свое танцевальное шоу.

— На пьяную не похожа, — заметил мой внутренний голос. — Пьяная бы шаталась и орала что-нибудь, организуя себе музыкальное сопровождение.

Я согласно кивнула: девица скакала по машинам молча и деловито, будто добросовестно выполняя заказ помять в экспрессивном танце как можно больше автомобилей. Зачем это делать и почему непременно голышом, было решительно непонятно.

— Интересное кино, — сказала я вслух.

Ответом мне был чей-то тяжкий вздох.

Я высунулась из окна подальше, этажом ниже увидела фигуру в аналогичной позе, опознала ее и позвала:

— Катя! Красная «Тойота» — это же твоя?

— Моя. — В голосе соседки не было должного отчаяния, только бесконечная усталость.

— Застрахована от всего? — догадалась я.

— Ага. Но придется побегать за выплатой и повозиться с ремонтом, а когда мне? — Катя снова вздохнула.

Я поняла ее без дополнительных объяснений: у Катерины восьмимесячная дочка, она одна обеспечивает молодой матери насыщенную развлекательную программу практически без антрактов.

— Но хоть полицию ты вызвала? — спросила я.

— Вызвала, но выйти не смогу — мы с Олечкой дома вдвоем, и она как раз уснула.

Подивившись крепости психики младенца, способного спать под хоровое пение противоугонных сигнализаций, я предложила:

— Хочешь, я к ним спущусь?

— Спустись, пожалуйста!

— Ладно. — Я закрыла окно и пошла в прихожую.

— Переоденься! — посоветовал внутренний голос. — В ночнушке ты будешь гармонировать с голой бабой, полицейские могут подумать, что у вас пижамная вечеринка, и тебе придется доказывать, что ты не принимала участия в этом предосудительном веселье.

Это был дельный совет, и я им воспользовалась. Переоделась в спортивный костюм, сунула ноги в кроссовки, рассовала по карманам ключи и мобильник и вышла из квартиры, в последний момент прихватив с вешалки старый банный халат.

Женская солидарность — не пустые слова. Вне зависимости от того, что именно сподвигло голую гражданочку на шокирующее выступление в нашем мирном дворе, расширять аудиторию ее зрителей до бесконечности мне не хотелось. А я не сомневалась, что среди жильцов нашего дома найдутся такие, кто захочет снять происходящее на видео, чтобы слить его в Сеть.

Поэтому во двор я вышла, призывно потрясая распяленным на руках халатом и приговаривая:

— Мадам, извольте одеться!

Мадам не обратила на меня никакого внимания. Она как раз снова меняла танцевальную площадку, перебираясь с Катерининой «Тойоты» на припаркованную рядом с ней «Ауди» Петра Тарасовича из первого подъезда.

— Вяу, вяу, вяу! — взвыла поруганная «Ауди».

— Твою мать! — пятью секундами позже заорал сам Петр Тарасович, начиная в алфавитном порядке перебирать все известные ему ругательные слова, начиная с буквы «б».

Он дошел до «х», когда во двор, грозно взвизгнув на крутом повороте, влетела патрулька, появление которой обрадовало нас с Петром Тарасовичем, но не произвело большого впечатления на плясунью. Она приветствовала полицейских смелым па, которое в балете именуется «гран батман», и продолжила свой энергичный танец под вой сигнализаций и гулкое уханье прогибающегося по ней железа.

Полицейские зрители высыпали из автомобиля и тоже продемонстировали обширный запас ругательств, прозвучавших отчетливо восторженно. Я обратила внимание, что в патрульку набилось аж пятеро служивых. Хм, когда надо пьяную драку мужиков разнять, желающих мало, а как скрутить одну голую бабу — полно добровольцев!

— Так, парни, берем ее! — азартно скомандовал один из служивых, и все они, кроме пожилого водителя, кинулись ловить нарушительницу общественного порядка и норм морали.

Плясунья резво от них удирала, уворачивалась и выскальзывала из рук.

— Ишь какая! — Водитель одобрительно хохотнул и закурил, явно настраиваясь на затяжное шоу.

Прибежал всклокоченный со сна Петр Тарасович в пуховике поверх пижамы, попытался присоединиться к подвижной игре в догонялки, но был отстранен от участия строгим: «Гражданин, не мешайте полиции!» Наконец шуструю девицу поймали, неохотно закутали в настойчиво предложенный мной халат и запихнули на заднее сиденье патрульки, но она тут же выскочила в другую дверцу, умудрившись пяткой разбить нос одному из патрульных. Так что я даже не знаю, для кого конкретно невозмутимый водила вызвал «Скорую», для девицы или для своего товарища.

Машина медиков приехала неожиданно быстро и не одна, а в сопровождении служебного авто нашей местной телекомпании.

— О, налетели стервятники! — Я скривилась и отодвинулась подальше от фонаря, стараясь держаться в тени.

К счастью, Петр Тарасович, в отличие от меня, страстно жаждал общаться и с полицией, и с прессой. Его только медики не интересовали, так что те без помех успокоили плясунью укольчиком.

Я решила, что в дальнейшем мое участие в происходящем не требуется, и тихо ретировалась.

День шестой

— Дети, в школу собирайтесь!

Блин. Блин, блин, блин! Ирка вчера выключила будильницу, но не изменила заданную ей программу, и певчая черепашка снова добросовестно заголосила в восемь утра.

— Я куплю полмешка цемента, — сообщила я выжидательно замершей пластмассовой заразе. — Разведу его в ведре погуще, суну туда тебя и утоплю получившийся монолит в парковом озере с уточками!

— Петушок пропел давно! — по-своему высказалась в тему птичек бесстрашная будильница.

Пришлось вставать, ловить ее и лишать дара членораздельной речи. Возвращаться после этого в постель смысла не было — пробежавшись по квартире на корточках с вытянутыми вперед руками, как исполнитель русского танца в присядку, я окончательно пробудилась и вспотела, так что дальше мне была прямая дорога под душ.

Потом я организовала себе завтрак — кофе с кефиром, закономерно вспомнила Ирку и, разумеется, позвонила ей.

— Сова, это Медведь! — произнесла я пароль.

Но разбуженная подружка традиционную игру не подхватила, недовольно поинтересовавшись:

— С медвежьей услугой? Или с медвежьей болезнью?

— Нет у меня никакой медвежьей болезни! — обиделась я.

— И совести тоже! — уличила меня Ирка. — Зачем ты звонишь мне так рано, ведь знаешь, что мои короеды уехали и я могу спать сколько влезет?

— В тебя слишком много влезет, я не могу ждать так долго! — примирительно объяснила я. — Мы с тобой приглашены на дегустацию крафтового пива с колбасками и кренделями, мероприятие сегодня в шестнадцать ноль-ноль, а тебе же еще нужно успеть собраться!

— Впервые слышу, что на пиво надо как-то особенно собираться, — удивилась Ирка. — Неужели в приглашении указана форма одежды «блэк тай», и мне придется облачиться в платье в пол? Я не хочу, его слишком долго утюжить!

— Форма одежды не указана, но ты же собиралась еще смыть черную краску с волос, — напомнила я.

— Ах да, действительно, — согласилась подружка. — А нам обязательно туда идти? Я же думала немного схуднуть, а пиво — оно такое калорийное, не говоря уже о кренделях…

— Там будут блогеры и журналисты, в том числе наши с тобой новые коллеги с радио…

— Уговорила, мы идем! Я заеду за тобой к пятнадцати часам, все, не отвлекай меня больше, я пошла готовиться к мероприятию! — Воодушевленная Ирка отключилась.

Я выглянула в окно и обозрела изрядно помятые авто. Вид был такой, словно ночью во дворе в хореографическом припадке билась группа родичей Кинг-Конга, а ведь на самом деле тут всего одна изящная дамочка поплясала!

— Великая сила искусства! — почтительно молвил мой внутренний голос. — Вспоминается разрушительный танец Шивы…

— Кстати, да, — согласилась я. — Может, та голая барышня — правоверная последовательница бога Шивы?

— Шиванутая, — поддакнул внутренний голос.

— Сейчас столько развелось поклонников разных странных учений. — Я подумала, что можно было бы копнуть эту тему в эфире, но вовремя вспомнила, что ушла с ТВ.

Даже жаль, пропадет ведь материал, коллеги сделают из него банальную криминальную новость с эротичным привкусом клубнички…

— Кстати, у нас совсем не осталось фруктов и овощей, — напомнил внутренний голос.

И с узнаваемыми интонациями моих мужиков повторил их любимую фразу:

— Караул, в доме нечего есть!

На это заявление я всегда реагирую одинаково: спешу пополнить запас провианта. Вот и сейчас не стала откладывать дело в долгий ящик, собралась и пошла в супермаркет.

Кратчайший путь к нему пролегает все через тот же парк, только идти нужно не по аллеям, а по незарастающей народной тропе напрямик через газон. Это, конечно, некультурно, зато удобно. Парковая администрация много лет пыталась стереть с лица земли эту торную тропу, но не преуспела, смирилась и даже пунктирно замостила несанкционированную дорожку крупными камнями, придав ей тем самым некоторую декоративность и определенное сходство с бесплатным аттракционом: в дождливую погоду, когда камни кочками торчат из ручейка жидкой грязи, граждане резво прыгают по ним, и это очень весело. Особенно для наблюдающего со стороны. Хотя и желающих поскакать по кочкам всегда много, потому что эта тропинка — кратчайший путь не только к супермаркету, но и к троллейбусной остановке, и к Медакадемии, студенты которой во множестве снимают жилье в нашем квартале.

Шагая с камня на камень, я смотрела под ноги и потому не сразу увидела двух бабулек, устроившихся на складных стульчиках по обе стороны тропинки. Заметила их, когда меня окликнули:

— Елена!

Голос был строгий, я оступилась и закачалась на камне, помахивая руками, как маленький балетный лебедь.

— Подь сюды, будешь петицию подписывать!

— Здравствуйте, Мария Никаноровна! — Я узнала вчерашнюю знакомую.

Пару секунд раздумывала, не попытаться ли включить реактивную скорость и умчать от бабушки Костровой прочь, сделав вид, что не расслышала ее призыва, но решила, что это бесперспективно. Поэтому послушно свернула с тропы.

— А что за петиция?

— Муся, покажи! — скомандовала Мария Никаноровна.

Вторая бабулька послушно раскатала свиток в семь локтей. Я заметила, что он уже густо испещрен закорючками, как липкая лента мушиными телами. Очевидно, активные бабульки устроились в засаде у тропинки еще затемно и успели захватить утренний час пик.

— Обращение с просьбой о выселении Бориса Мухина из пятой квартиры в шестом доме! — торжественно произнесла бабуля Муся. — Мы, жители микрорайона…

— Но я не знаю никакого Бориса Мухина! — перебила ее я.

— Да как не знаешь! — Мария Никаноровна всплеснула руками, выдернув из-за куста лупатого пекинеса, по-прежнему связанного с ней пуповиной поводка.

— Привет, Гоша. — Я кивнула песику, он ответно моргнул.

— Это ж тот самый Борька, у которого на хате натуральный наркопритон! Он там дурь готовит и продает, не квартира, а рассадник заразы, вечно туда-сюда разные нарики-ширики тянутся, а участковому наплевать, говорит — он ничего сделать не может, потому что хата у Борьки в собственности по закону! — эмоционально объяснила бабуля Кострова. — И сколько мы будем терпеть это безобразие? То эти чертовы нарики скандалят, то дерутся, то вещи с веревок во дворе тырят.

— Ходют тут всякие, а потом у нас трусы пропадают, — нервно хихикнув, подсказал мне уместную реплику внутренний голос.

— А в детской песочнице шприцы с иголками! — рокочущим басом вступила бабуля Муся. — А в подъезде сортир и свинарник! И пакостят, и пакостят — на днях вот собачку говном измазали, ироды! Испортят репутацию приличному микрорайону, как я квартиру сдавать буду?

— А нынче ночью-то вообще позорище было! — возвысила голос Мария Никаноровна.

— Бабешка из Борькиных наркотой-то заправилась, одежонку с себя всю поскидывала — и давай по автомобилям во дворе скакать, — продолжила бабуля Муся. — Раскрасавишна эдакая, коза драная, весь честной народ перебудила, десять машин помяла!

— Три, — машинально поправила я. — Три машины она помяла…

— Так тебе мало, что ли?!

— Согласна, это сущее безобразие, давайте вашу петицию!

Я оценила праведное негодование престарелых активисток по десятибалльной шкале на «восемь» и осмотрительно не стала спорить с бабушками: побьют же! Как уже говорилось, бабушки — это не только вязаные носки, но и крепкие крючковатые палки, и кожаный собачий поводок, и складные стульчики, легким движением руки превращающиеся в прекрасное оружие ближнего боя!

— Держи. — Бабуля Муся ловко сунула мне в кулачок шариковую ручку и подставила свиток.

Я послушно нацарапала на нем свою подпись, прощально кивнула бабулькам и, проскользнув между ними опасливо, как легендарный «Арго» между Сциллой и Харибдой, с ускорением удалилась.

— Уфффф, — выдохнул мой внутренний голос. — Предлагаю возвращаться другой дорогой!

— Согласна. — Я решила, что лучше потрачу время, но сберегу нервы.

У меня сегодня еще светский выход, не идти же на пивную дегустацию с трясущимися руками, в контексте мероприятия это могут неправильно понять!

— Да, решат еще, что ты пришла опохмелиться, — поддержал меня внутренний голос. — А ты же вообще почти не пьешь, разве что шампанское с горя, коньяк на радостях, самогон для успокоения нервов…

— Все, умолкни, — попросила я, подумав, что низковато пала в собственных глазах.

Надо оздоравливать образ жизни. Может, взять пример с Ирки? Сходить в салон, сесть на диету, заняться утренней гимнастикой?

В приступе самоедства дома я схватила гантели сына и упражнялась с ними до тех пор, пока порыв самосовершенствоваться не иссяк, выбежав из меня вместе с потом.

Увы, нездоровый энтузиазм вышел мне боком: слишком тяжелым для меня спортивным снарядом я потянула руку, и это привело к новым проблемам.

— Что? Я плохо выгляжу? — испугалась Ирка, начиная озираться в поисках зеркала.

Никаких зеркал в пивоварне не было. Имелись лишь полированные стальные бока огромных емкостей-танков, но засматриваться на наши отражения в них я не стала — в таком случае мы бы не отделались легким испугом.

— Плохо, да? Ты чего кривишься? — не унималась подружка.

— Рука болит, — объяснила я. — Я сегодня утром занималась с Колюшкиными гантелями и потянула руку. Надеюсь, на дегустации не будут наливать пиво в литровые кружки, потому что такую увесистую емкость я с моей травмой поднять не смогу.

— Ничего, я буду поить тебя с ложечки, как сестра милосердия, — предложила Ирка. — Или попросим у организаторов соломинку, и ты будешь пить пиво через нее.

— Это будет смотреться отвратительно манерно. — Я снова поморщилась.

— Тогда можно еще наклоняться к бокалу и лакать из него. — Милосердная моя подруженька никак не могла угомониться. — Или попросить наливать тебе персонально в маленькие стопочки.

— Все подумают, что я выпендриваюсь, — вздохнула я.

— Все и так подумают, что ты выпендриваешься, — «успокоила» меня Ирка. — Ибо рубаха с закатанными рукавами, джинсы в обтяжку и замшевые сапоги до колена — что это, если не выпендреж?

— Оптимальный наряд для непринужденных посиделок с коллегами в пивнушке? — предположила я, повторно озирая помещение — теперь уже с целью рассмотреть экипировку присутствующих.

На дегустацию медийный народ оделся без затей, но не стоило ожидать чего-то другого от людей, которые даже на пресс-конференцию президента приходят в джинсах, фланелевых рубахах и «разгрузочных» жилетах со множеством карманов. Почти все участники сегодняшнего мероприятия демонстрировали стиль «очень-очень кэжуал», разве что телережессер Гаврилов приперся в бархатном пиджаке и при галстуке-бабочке да Ирка явилась в платье с совершенно незаурядным вырезом.

— И это ты говоришь про выпендреж? — упрекнула я подружку. — Ты — мне? Я только ноги подчеркнула, заметь, не обнажив их, а ты напялила такое платье, которое не просто не на каждый день — не на каждую бурную ночь!

— И этот твой злобный выпад возвращает нас к моему вопросу: что, я плохо выгляжу? — Ирка повела плечами, оживляя и без того волнующийся и волнующий рельеф в декольте.

— Ты выглядишь прекрасно! — ответила я честно. — Хотя и непривычно.

— С первого раза этот мазут не сдался…

Ирка честно попыталась смыть с головы тот парикмахерский гуталин, с помощью которого ее превратили в клон Мордюковой, но преуспела лишь отчасти: волосы перестали быть угольно-черными и зеркально гладкими, но не сделались привычно рыжими и пушистыми. Образовался компромиссный вариант в виде слегка волнистой гривы богатого каштанового цвета.

— Тебя не узнать, — сказала я.

— Я же еще сиреневые линзы надела, видишь? — Подружка поморгала фиалковыми глазищами. — Они к рыжим волосам не подходят, а с каштановыми сочетаются просто идеально, я не могла упустить такой случай. Хорошо получилось?

— Просто шикарно! Все мужики сегодня твои!

— Да нужны они мне! — Ирка дернула плечиком, но при этом тут же начала неприцельную стрельбу глазами по упомянутым мужикам.

Первым пал наш режиссер Гаврилов. Он картинно замер, будто пораженный в самое сердце, поправил бабочку под кадыком и маниакально заблестел очками.

— Кто этот плешивый дядечка в лапсердаке из театрального занавеса, который смотрит на меня, как кот на сметану повышенной жирности? — заволновалась подружка.

— Это Станислав Иванович Гаврилов-Ленкомский, главный режиссер нашего городского телеканала, — хихикнула я. — Вообще-то он просто Гаврилов, но взял себе звучный творческий псевдоним, потому что начинал свою трудовую биографию в театре имени Ленинского комсомола, так что насчет пиджака из занавеса ты почти угадала.

— О! Целый главный режиссер? — заинтересовалась моя амбициозная подруга, игриво разворачиваясь к Гаврилову крутым бедром.

— Ну как целый? Потрепанный жизнью, понадкусанный хищницами. — Я жалостливо вздохнула. — Главреж, даже плешивый, — это в наших кругах такая заманчивая дичь, что уцелеть ей невозможно. Хотя Гаврилов, надо отдать ему должное, в порочащих связях не замечен.

— Это подозрительно!

— Согласна, — кивнула я. — Но у Станислава Ивановича в младые годы приключилась какая-то душераздирающая любовная история. Вроде у него была подруга, они с ней любили друг друга чуть ли не со школьной скамьи, думали со временем пожениться, а она внезапно умерла совсем молодой.

— Отчего умерла? — охнула жалостливая Ирка.

— Не знаю, какая разница? Важно, что наш Гаврилов так больше никого и не полюбил столь же пылко и страстно.

— Как одинокий лебедь! — всхлипнула подружка.

— Он, кстати, сюда летит, — предупредила я. — И ты не слишком-то доверяй слухам, которые муссирует медийный люд, в этом устном народном творчестве правды ложка, а фантазий бочка. У Гаврилова, кстати, жена есть, очень милая женщина, врач-педиатр, между прочим… Ой, Стас Иваныч, и ты здесь, добрый день!

— Елена! — Гаврилов приспустил очки, послав мне поверх них строгий взгляд, которого исправно пугаются мальчики и девочки из теленовостей. — Как тебе не стыдно?

— Что? Ты тоже считаешь, что джинсы в обтяжку и сапоги до колена — это перебор? — не поняла я.

— При чем тут джинсы? Я считаю, что ты должна быть лояльна родной телекомпании!

— Так мне надо было вышить на рубашке ее логотип?

— Тебе надо было позвонить на горячую линию службы новостей в тот момент, когда ты стала свидетелем чрезвычайного происшествия! — Главреж взмахнул руками, едва не выплеснув пиво из бокала.

— Что, уже наливают? — озабоченно пробормотала Ирка у меня за спиной, после чего мои тылы овеяло ветром: подружка стартовала в направлении барной стойки.

— А ты, Стас Иваныч, о каком чрезвычайном происшествии говоришь? — уточнила я, потому что выбор-то был.

— О ночных танцах голой женщины, разумеется! Или ты думаешь, тебя не узнали на видеозаписи?

— Это не я плясала! — возмутилась я.

— Но ты была там! И тоже попала в кадр! Так почему не посигналила о ЧП коллегам? Ребята узнали новость от дежурного по городу, он, по счастью, оказался приятелем нашего оператора, и еле успели снять хоть что-то!

— Ты не забыл, что я ушла с телевидения?

— Нельзя вот так просто взять и уйти с телевидения! Телевидение — это не работа, а судьба! — В голосе Гаврилова медными трубами загудел пафос, и я догадалась, что у нас появилась благодарная публика.

Оглянулась — так и есть: вернулась Ирка со своим декольте и округленными фиалковыми очами. Ну и с двумя бокалами пива. Они несколько диссонировали с глубочайшим вниманием, детской верой и восторженным согласием, которые подружка сочла нужным изобразить в ответ на речи целого главного режиссера, поэтому я бесцеремонно забрала у нее один бокал и сказала:

— Отомри и познакомься с дядей. Ира, это Стас Иваныч Гаврилов, режиссер и знаток жизни в искусстве. Стас Иваныч, это Ирина Иннокентьевна Максимова, моя лучшая подруга и просто выдающаяся личность.

— Для вас просто Ирэн, — неузнаваемым грудным голосом проворковала подружка, на томном вздохе красиво выпятив свои наиболее выдающиеся достоинства.

Она протянула режиссеру ручку, которуя я ей так кстати освободила.

— Рад знакомству. — Гаврилов охотно чмокнул Иркину лапку, свободной рукой поправил очки. — Мы прежде не встречались?

— Ах, я даже не знаю… Я вообще-то поэтесса, а недавно начала работать на радио, ну и еще вы могли покупать у меня саженцы редких декоративных растений. — К концу этой фразы подружка заговорила своим нормальным голосом, очевидно, устав прикидываться типичной представительницей богемной публики.

На Гаврилова это произвело отрезвляющее впечатление. Он вздрогнул, выронил Иркину руку и заторопился:

— О, извините, мне пора, кажется, уже начинается…

— Что у него начинается? Приступ диареи? — язвительно вопросила Ирка, провожая пристальным взглядом стремительно ретирующегося главрежа. — В чем дело, я не поняла, почему он сбежал? Мне не следовало говорить о такой прозаической вещи, как торговля посадочным материалом?

— Не знаю. — Я развела руками. — Но меня на его месте больше испугало бы слово «поэтесса».

— Ты же не думаешь, что я стала бы читать свои стихи кому попало?! — оскорбилась подружка.

Я неопределенно пожала плечами и, не придумав ничего получше, попыталась отвлечь ее вопросом:

— А как твои творческие успехи в качестве продолжательницы дела Мордюковой? Тебе дали ту роль?

— Пока не знаю. — Против ожидания Ирка еще больше помрачнела. — Ты не представляешь, какая страшная конкуренция в театральной среде! Оказывается, тот коммент Тарантино прочитала толпа народу, и честолюбивые актрисульки накидали кучу своих мордюковистых фоток еще раньше, чем я выложила свой собственный снимок в березках!

Несерьезное словечко «актрисульки» в моем представлении не сочеталось с нужным образом, поэтому я сказала:

— Уверена, твою фактуру никому не переплюнуть!

— Мою фактуру даже оглоблей не перебить, — уныло согласилась подружка. — Наверное, если бы я сошлась с другими претендентками в рукопашной, то завалила бы их всех, но вдруг для Тарантино лицо важнее, чем фигура? Некоторые актрисульки на фото похожи на Мордюкову гораздо больше, чем я!

— Ну фото — это еще не показатель, режиссер наверняка захочет увидеть соискательниц роли своими глазами…

— Так он уже увидел, — призналась Ирка. — Мы ночью говорили по скайпу…

— Это ты ему позвонила или он тебе?

— Конечно, он мне! Я не знала его скайпа, в его профиле на сайте в качестве контакта указана электронная почта…

— Так это значит, что он в тебе заинтересован, раз сам позвонил! Да еще среди ночи!

— Он сказал, у него другого времени нет, сплошные репетиции и спектакли. — Подружка никак не желала обнадеживаться.

— Перескажи ваш разговор! — потребовала я.

— Ну я дословно не помню, но это было как-то так…

Ирка оживленно заговорила на два голоса:

— Здрасьте, я режиссер по поводу роли для актрисы типажа молодой Мордюковой.

— Ой, здрасьте, очень приятно, я Ира!

— Вы не могли бы включить свет, я хотел бы на вас посмотреть.

— Да, конечно, только я сейчас не в образе, понимаете, грим на ночь сняла…

— Ничего, я оценю типаж в целом. Можно лицо поближе к камере? А теперь подальше. И еще подальше, чтобы я мог увидеть вас в полный рост. Повернитесь, покрутитесь, подпрыгните, помашите ручкой…

— Ты уже привираешь, — уличила я вдохновенную рассказчицу.

— Немного, — не стала отпираться она. — Мне просто не понравился этот осмотр, я чувствовала себя кем-то вроде дрессированной обезьянки.

— Довольно унизительно, — согласилась я. — А итог-то какой?

— Плохой. — Ирка залпом выпила свое пиво. — Он сказал, что этот образ мне не вполне органичен, и посоветовал искать себя в других ролях. Мол, я типичная кустодиевская женщина, зачем же портить такую роскошную фактуру.

— Это же комплимент. Так чем ты недовольна? — не поняла я.

— Тем, что мне не дали роль для молодой Мордюковой!

— Может, еще дадут. Давай надеяться на лучшее, — предложила я.

— Давай, — легко согласилась подружка, забирая у меня бокал с пивом, к которому я даже не притронулась. — Надеюсь, сейчас нам предложат что-то получше, чем эта разливная гадость!

Я обернулась и увидела, что долгожданная дегустация наконец началась, официанты понесли в зал подносы с первым образцом. Увы, организаторы не стали мелочиться и в качестве посуды использовали не маломерные шоты, а увесистые стеклянные кружки. Едва взяв одну такую, я ощутила резкую боль в поврежденной руке. Кружку-то я удержала, но пиво из нее выплеснулось мне на джинсы.

— Ну вот! Так и знала! — Я расстроилась.

— Ничего страшного, пиво — это не томатный сок, высохнет — пятна не останется, — успокоила меня Ирка. — Беги в туалет, там на стене есть сушка для рук, такая мощная, словно работает на движке от самолета.

Было бы лучше, если бы в туалете имелась сушка не для верхних, а для нижних конечностей, потому что стоять на одной ножке, задрав другую в высоком замахе с целью подставить мокрое пятно под поток горячего воздуха, было во всех смыслах неудобно. Хорошо еще, в уборной не наблюдалось аншлага — приглашенные дамы приступили к дегустации, так что мои физкультурные упражнения увидела только уборщица. Но и эта молчаливая труженица посмотрела на меня так, что я сразу поняла: мое поведение в сортире до крайности нетипично. Зато я придумала броское название для нового детектива — «Канкан в клозете». Редактору точно понравится.

Вернувшись в зал, я нашла Ирку уже за столом. На нем подружка выстроила бокалы и кружки с образцами, дегустацию которых я вынужденно пропустила. Параллельно ряду полных емкостей тянулась пунктирная линия пустых: подружка добросовестно пробовала все предложенное и по идее должна была уже заметно захмелеть и повеселеть, но почему-то все так же хмурилась.

— Что, фигня это их крафтовое пиво? — спросила я, осторожно пригубив что-то ярко-красное и с отчетливо ягодным вкусом.

— Нет, пиво не фигня, вот это ежевичное вполне ничего, и кислый эль с соком одуванчиков мне тоже понравился, — ответила Ирка.

— А почему же ты мрачна?

— Потому что надежды на лучшее не сбылись. — Подружка показала мне свой смартфон. — Подлец Тарантино написал, что я не подхожу на эту роль.

— Ну и черт с ней. — Я придвинула к расстроенной Ирке свой бокал с понравившимся ей пойлом из одуванчиков. — И с самим Тарантино тоже. Больно они тебе нужны, этот сомнительный режиссеришка и его непонятная роль! Сейчас мы с тобой еще выпьем, а потом поймаем Гаврилова и убедительно попросим его пристроить тебя в какой-нибудь телеспектакль…

— Не получится, — вздохнула подружка. — Гаврилов твой убежал уже с середины дегустации. Наверное, ему совсем не понравилось крафтовое пиво.

— Гаврилов любит водку, — кивнула я, вспомнив наши студийные корпоративы.

— А меня никто не любит. — Ирка шмыгнула носом.

— О, да ты, мать, уже надегустировалась! — Я переставила подальше от подружки бокал, который сама же к ней придвинула. — Тогда давай заканчивать это шоу, а то я не дотащу тебя до такси. Кстати, куда мы — к тебе или ко мне?

— Ко мне, — добросоветно обдумав этот вопрос на пути к выходу, решила Ирка. — Лазарчук обещал после работы заехать за пельменями, нехорошо обманывать его ожидания.

— Да, полиции врать нельзя, — согласилась я.

И мы полетели в фамильное гнездо Максимовых.

Настоящий полковник приехал в десятом часу вечера. Мы с Иркой к этому времени уже и поужинали, и часок подремали, так что снова были в форме — бодры и веселы. В отличие от Лазарчука, который выглядел усталым и был суров, как сапожная нитка.

— Это к чему? — с порога с подозрением спросил он хозяйку дома, пальцем нарисовав круг в воздухе вокруг своей головы.

— Нимб? — сострила я. — Можешь снять, у нас тут запросто.

Серега перевел хмурый взгляд на меня:

— А ты, значит, выглядишь как обычно? Хорошо. Значит, это… — тут он снова нарисовал нимб, — не подготовка к какой-нибудь дебильной тайной операции, а просто бабский системный сбой?

— Это он про мою новую прическу сейчас сказал? — догадалась Ирка. — И назвал ее бабской?! Да в обзоре журнала «Космо» такие мягкие волны с челочкой представлены как молодежный хит!

— Страшно далек Лазарчук от всего молодежного, — успокоила я подругу. — Он старый солдат и не знает слова «хит». Давай его поскорее накормим, потому что забота о стариках — святой долг молодежи.

Серега поморщился, но возражать не стал, явно желая поскорее получить плотный ужин. Ирка щедро навалила ему в тарелку пельменей, и мы с подружкой сели, симметрично разместившись обочь полковника в одинаковых позах — подпирая подбородки кулачками и глядя на трапезничающего с материнской нежностью. Кто помалодушнее, наверняка подавился бы, а непробиваемый Лазарчук метал в рот пельмени с такой скоростью, что они образовали в воздухе размытую параболу.

Потом Ирка придвинула к едоку блюдо с пирожками и здоровенную кружку с компотом. Я сочла, что на этой стадии уже можно завести застольную беседу, и непринужденно поинтересовалась:

— Как дела?

— Му-му, — невнятно промычал Лазарчук, энергично истребляя пирожок.

«Му-му» у меня естественно проассоциировалось с утопленной собачкой, и я логично уточнила вопрос:

— Что с убийством Сони Кутиковой? Кстати, потоп в ее картире действительно был такой, что хоть вешайся?

— А я все думал, догадаешься ты об этом спросить или нет, даже с Максимом поспорил, — неожиданно добродушно отозвался Серега. — Молодец, сообразила!

Я поняла, что в споре с лейтенантом полковник ставил на мою догадливость, и польщенно улыбнулась. Приятно, когда в тебя верят!

— Потоп у Кутиковой действительно был неслабый, но он начался, когда хозяйка квартиры уже висела в петле, — сообщил Лазарчук.

— Как вы это узнали?

— У нее ноги были сухие.

— Оплошал убийца! — отметила я.

— Так, стоп, притормозите, — попросила Ирка. — Я не поняла, что было не так с хозяйскими ногами?

— Они не промокли, — объяснила я, пока Лазарчук припал к компоту, как истомленный жаждой лось к роднику. — Если бы Соня вошла в квартиру, когда та была уже залита водой, она непременно промочила бы ноги. А они остались сухими, из чего следует, что в момент прихода хозяйки потопа в квартире не было.

— И значит, у нее не было причины вешаться! — сообразила Ирка. — Стоп! А как же тот звонок соседей? Я своими ушами слышала, как люди в трубке орали, что Соня их заливает!

— Люди? — встрепенулся настоящий полковник. — Это был не один человек?

Ирка немного подумала, вспоминая:

— Ну… Про потоп орал один мужик, но фоном звучали и другие голоса, кто-то даже пел, я еще подумала — там натуральный сумасшедший дом…

— Сереж, вы же наверняка проверили, звонили Соне соседи или не звонили? — Я переключилась на Лазарчука.

— Проверили, — кивнул он. — Звонили, и даже не один раз. Но!

Полковник поднял руку с надкусанным пирожком, и мы с Иркой замерли.

— Они звонили, но не дозвонились!

— Значит, тот звонок с сообщением о потопе, который ты, Ирка, слышала, сделал убийца! — загорелась я. — Специально, чтобы заманить Соню в квартиру и войти туда следом за ней! Сто пудов, женщина, которая примчалась спасать свое жилище от наводнения, побежала искать источник протечки, даже не подумав закрыть за собой входную дверь!

— Так и было? — Ирка требовательно посмотрела на Лазарчука.

— Я же говорил уже — молодец, догадливая. — Полковник отсалютовал мне пустой кружкой.

— Постой, постой, но вы же наверняка проверили Сонин мобильник и выяснили, с какого номера поступил тот тревожный звонок? — Я не удовлетворилась дежурным комплиментом, мне нужна была информация.

— Мы не смогли проверить ее мобильник, потому что не нашли его…

— Убийца забрал его! Спрятал концы в воду! — заволновалась Ирка.

— Очень точно сказано. — Сытый и добрый Лазарчук похвалил и подружку. — Преступник организовал протечку, и вода смыла все следы. Кстати, поднимись уровень воды повыше, и ноги жертвы промокли бы, она довольно низко висела, преступник на то и рассчитывал, но тут ему не повезло: уходя, он захлопнул дверь, но тот самый сосед этажом ниже по профессии слесарь, он не стал терять время и сам вскрыл квартиру Кутиковой, не дожидаясь приезда вызванных аварийных служб и полиции… Так вот, мы не смогли проверить мобильник Кутиковой, потому что не нашли его, но запросили список входящих звонков у оператора сотовой связи…

— И?!

— Номер неизвестен!

— Даже оператору сотовой связи? — не поверила Ирка. — Разве так бывает?

— Бывает, — подтвердила я. — К примеру, если звонок сделан онлайн, то есть через компьютер, с помощью специальной программы.

— Вот же хитрая зараза этот убийца! — расстроилась подружка.

— Умная, — поправила я. — Смотри, и в психологии он разбирается, и в современных технологиях… Сереж, ну, признайся, вы кого-то подозреваете?

— Так, лимит вопросов на сегодня исчерпан, мне пора. — Полковник встал. — Ир, ты вроде обещала мне замороженные пельмени навынос?

— Конечно! — Подружка засуетилась, собирая Лазарчуку узелок на дорожку.

— Я тоже поеду домой, — решила я. — Серега, подбросишь меня?

— Чего вдруг? — неприятно удивилась Ирка, настроившаяся на девичьи посиделки.

Я с намеком подмигнула ей — мол, так надо, потом объясню.

— А, ну ладно, — сдалась подружка. — Тогда тоже возьми пельменей, у тебя дома наверняка шаром покати.

Нагруженные пакетами со снедью, мы с Лазарчуком отправились восвояси. В машине молчали — наговорились уже, да и час был поздний, спать хотелось, только у самого парка водитель мой выругался:

— Твою дивизию, стоят, черти!

Я хихикнула: к нечистой силе Серега без сомнений причислил коллег-смежников — сотрудников ГИБДД. Их патрулька застенчиво спряталась под развесистой ивушкой на подъезде к моему дому. Засада явно была устроена с целью отлова водителей, которые дерзнут совершить поворот с пересечением сплошной — иначе в наш «кубик» легко и просто не заехать, а ближайшее место, где можно развернуться без нарушения правил, аж в трех кварталах.

— Не обязательно подвозить меня к подъезду, высади прямо здесь, — решила я.

— До подъезда метров пятьсот, ночь, темнота, ты во что-нибудь вляпаешься. — Лазарчук засомневался, но притормозил.

— Ты преувеличиваешь и мою тягу к приключениям, и степень опасности, — сказала я, вываливаясь из машины. — До подъезда метров четыреста, дом в прямой видимости, на полпути патрулька, и водители едут, как на параде — образцово-показательно. Ничего со мной не случится! Спасибо, до новых встреч!

Полковник уехал, а я без лишней спешки и суеты пошла к дому. Торопиться мне было некуда, дома меня, увы, никто не ждал, так что я решила в полной мере насладиться оздоровительной прогулкой перед сном и с этой целью немного удлинила маршрут: пошла не прямо к дому, а зигзагом через дворы.

Старые «сталинские» трехэтажки с сияющими окнами в ночи напоминали стадо крупных слонов в расшитых золотыми и розовыми прямоугольниками попонах. Небо в мелких дырочках звезд казалось шатром из черной марли. Густо пахло астрами и опавшей листвой, в которой кто-то шуршал…

— Кто-то крупный! — заметил мой внутренний голос, настораживаясь.

— Кис-кис-кис! — позвала я.

Шуршание затихло, но предполагаемый котик на зов не вышел, поэтому я проявила похвальную бдительность и, вынув мобильник, встроенным в него фонариком посветила на клумбу.

— Вот зараза! — выругалась бабуля, рукой прикрыв лицо от острого синего луча.

— Ой, здрасьте! — Я убрала фонарик. — Вы же бабушка Муся, да? Извините, не знаю вашего отчества…

— Мария Ивановна я, — представилась старушка. — Но можешь звать меня бабой Мусей, я так привыкла. Чего ты шляешься тут в потемках, а?

— С работы иду, — соврала я, не собираясь вдаваться в долгие объяснения. — А вы?

— А я проверку провожу, — непонятно ответила бабушка. — Вот, кстати, иди сюда, подержишь меня, а то я упасть боюсь!

Слово «упасть» напомнило мне о даме в люке, и я снова включила фонарик, чтобы посветить себе под ноги. Но баба Муся, как выяснилось, стремилась не вниз, а вверх: она установила на клумбе уже знакомый мне складной стульчик и топталась рядом с ним, явно намереваясь влезть на сиденье ногами. Я подняла взгляд, оценила перспективу и поняла, что бабуся жаждет заглянуть в окно на первом этаже.

— Может, не надо? — спросила я с легким укором. — Нехорошо смотреть в чужие окна.

— В чужие, может, и нехорошо, но это мое, так что мне можно, — отбрила меня старушка, нетерпеливым жестом показывая, что уже заждалась запрошенной помощи.

Я подала ей руку, помогла влезть на стул и осталась стоять рядом, поддерживая покачивающуюся бабушку в неустойчивом равновесии. Сухая листва, конечно, мягкая, но у старушек хрупкие кости, не дай господь, грохнется эта старая курица со своего шаткого насеста — переломается же вся!

— А ить тебе и без стула все видно, да? — чуть завистливо спросила баба Муся. — Хорошо быть такой высокой! А я вот со стулом таскаюсь, неудобно, а что делать!

— Не подсматривать? — предложила я очевидный вариант.

— Это как — не подсматривать? — Баба Муся опасно завозилась на стуле. — Ты что, не понимаешь? Я ж хозяйка, я обязана приглядывать!

— Не понимаю, — честно призналась я. — Если это ваша квартира, то не проще ли приглядывать за порядком в ней, оставаясь внутри?

— Так я ж не живу в ней! Я сдаю ее! — Бабуся завозилась активнее. — Держи крепче, я достану очки… Ага, вот теперь вижу… Ну точно! Так я и знала! Все, снимай меня, проверка закончена.

Я помогла кряхтящей бабушке вернуться на землю.

— Ты не подумай, что я шпиёнка какая, — сказала она, спрятав в карман очки и на манер сумки прихватив сложенный стул. — Я просто ответственный собственник. Ответственный, понимаешь? Значит, несу ответственность за жильцов.

— А они у вас какие-то сомнительные? — Я подставила локоть, предлагая бабуле за него уцепиться.

— Даже не знаю, что сказать! — Баба Муся ожесточенно почесала затылок мохеровой шапки. — С одной стороны, жиличка у меня надежная, проверенная, я ей эту хату много лет сдаю.

— Официально?

— За дуру-то меня не держи! — Бабуля фыркнула. — Официально — это налоги платить надо, мне это невыгодно! Но документы ее я видела, не сомневайся. Как только пришла она квартиру смотреть, я сразу у нее паспорт потребовала и все себе в блокнотик списала. Хорошая девка, за шесть лет оплату ни разу не просрочила, мне пенсия не так регулярно приходит, как деньги от жилички. Как только первое число — телефон дзинь: на карточку денежка упала. И всегда копеечка в копеечку, целой суммой, не частями! Хорошая жиличка, вот только мужики у нее…

Баба Муся вздохнула и, не дождавшись от меня наводящих и уточняющих вопросов, сама продолжила:

— Она, бедная, за эти годы уже трех мужиков сменила. Оно-то и понятно, такого доброго мужика, чтобы его одного на всю жизнь хватило, поди найди, но трое за шесть лет — это перебор!

— Да ладно вам, бабушка! — засмеялась я. — По нынешним временам, в среднем два года на мужика — это не так уж мало! На бытовую технику гарантию всего на год дают, а мужик-то посложнее будет, чем холодильник или стиралка!

— Ой, да чего в ем сложного, в мужике-то? — Баба Муся тоже захихикала. — Я, чай, еще не забыла, как пользоваться! Я, знаешь ли, по молодости лет не хуже жилички моей была, тоже красоткой считалась, но не меняла мужиков как перчатки! И уже тем более они у меня не баловали, я и Петьку свово, и Ваську вот так держала! — Бабуля стиснула кулачок и воинственно им потрясла. — А у жилички моей мужики мало того что поганенькие, так еще и погуливают, представляешь?

Картина начала проясняться:

— Так вы заглядываете в то окошко, чтобы убедиться, что очередной мужик жилички ей изменяет?

— Ну! — Баба Муся энергично кивнула. — И видела бы ты, с кем! Ладно, первый ее — видный был мужик, усы и бородка, как у профессора. Тот жиличке не изменял. Второй был бровастый, как Брежнев, вот он уже начал полюбовниц водить. Тьфу!

Бабуля плюнула и пошаркала ногой, стирая след на асфальте.

— А нонешний-то и сам косматый, как поп-расстрига: волосы длинные паклей, борода на полморды мочалом, и у бабы его на голове воронье гнездо, такое уже лет сорок как не носят! — гневалась баба Муся. — И вообще баба толстая, как колонна! Супротив жилички моей — страхолюдище, а он, гад, ей, красавице, изменяет! И что ты думаешь, я молчать должна?!

— Э-э-э… — протянула я, не найдясь с ответом.

— Вот и я так думаю! — Баба Муся не затруднилась трактовать невнятный возглас так, как ей хотелось. — Надо все жиличке рассказать! А только мы же с ней уже лет пять не встречались, просто незачем было, и телефона ее у меня нету… Ты не знаешь, как можно найти телефон человека по имени и фамилии?

— Э-э-э…

— Вижу, знаешь! — уверенно расшифровала услышанное решительная бабушка. — Тогда давай так договоримся: я спишу на бумажечку ФИО жилички, на память только имя ее помню, склероз же, ты понимаешь…

Я кивнула, действительно понимая: склероз, маразм, старческое слабоумие — с бабулей лучше не спорить, а то я до полуночи домой не попаду.

— Как встретимся в следующий раз, так я тебе бумажку-то отдам, и ты мне жиличкин телефон узнаешь, а я ей позвоню и глаза на суровую правду открою. Ну все, бывай, я пришла! — Баба Муся отцепилась от моего локтя и двинулась к крыльцу ближайшего дома.

— До свидания, — автоматически произнесла я, а потом подумала: ой, лучше не надо!

Бабушки — это не только носки, пирожки, картины и ценная информация, но и никому не нужные сплетни, дрязги, пустые хлопоты и неприятности на ровном месте.

— Впредь будем обходить бабулечек десятой дорогой, — озвучил наше общее решение мой внутренний голос.

День седьмой

— Дети, в школу собирайтесь?

Это не кто-нибудь другой — это я сама в телефон напела! Сонным голосом, не попадая в ноты, хрипя и пугая позвонившего мне Серегу. Привычка — это сила. Очевидно, подсознательно я ждала песни будильницы и не считала возможным начать утро нового дня без нее.

— Какая школа в субботу? Ты с ума сошла? — спросил настоящий полковник. — Ладно, не страшно, мертвая ты мне понравилась бы еще меньше, чем чокнутая.

— Минуточку. — Свободной от прижатой к уху телефонной трубки рукой я поочередно протерла глаза и посмотрела на часы на стене. — А почему вообще с утра пораньше поднимается вопрос о моей смерти? Расстались мы с тобой вчера вроде вполне мирно. Что, я ходила во сне и в сомнамбулическом состоянии совершила какое-то страшное преступление?

— Я бы не исключал такую вероятность. — По голосу Лазарчука не похоже было, что он шутит.

Я напряглась:

— В смысле?

— В твоем районе ночью женщину убили, — объяснил Серега.

— И почему сразу я?!

— Потому что женщина та — высокая блондинка! А я как раз вчера неосторожно высадил в потемках за полкилометра от подъезда одну высокую блондинку, которая настоящий магнит для криминальных историй!

— А, так ты подумал, что это меня убили? — Я поняла и растрогалась. — Сереженька! Ты обо мне беспокоился! Нет, со мной все в порядке, я добралась до дома без происшествий, так что и сама жива, и не убила никого, и никаких трупов не находила!

— Труп нашел таксист, — сказал Лазарчук. — Он за этой бабой и приехал, хотя зачем я тебе это рассказываю? Все, пока!

И он оборвал звонок.

— Совести у тебя нет, Лазарчук! — возмущенно сказала я гудящей трубке. — Разбудил, заинтриговал, выдал кусочек информации и оставил мучиться любопытством!

— Потерпи немного, — посоветовал внутренний голос. — Если убийство произошло до полуночи, оно попадет в сегодняшнюю сводку, и мы совсем скоро все узнаем из официального источника.

— Кстати, об источниках: приму-ка я пока ванну, — решила я, успокаиваясь.

Мне по-прежнему некуда было спешить. Днем меня ждали на радио для записи очередной порции аудиокниги, а на утро никаких наполеоновских планов не было. Поэтому я с чистой совестью залегла в горячую ванну с пеной и капелькой эфирного масла.

И разумеется, снова зазвонил телефон.

— Рассказывай! — потребовала Ирка.

— Сегодня ночью где-то рядом с моим домом убили женщину. — Я не заставила себя уговаривать.

— Опять фигуристую брюнетку?! Что, снова маньяк?!

— Вряд ли маньяк, на этот раз жертва — высокая блондинка.

— Ну хоть какая-то справедливость, а то все брюнетки да брюнетки, — своеобразно рассудила подружка. — Но я вообще-то другое услышать хотела. Ты почему вчера так неожиданно уехала вместе с Серегой? Хотела что-то выспросить у него тет-а-тет? Давай, рассказывай, что узнала!

— Да ничего я у него не выспрашивала, даже не собиралась! Просто вспомнила, что мне завтра, то есть уже сегодня нужно быть на радио для очередной записи, а от моего дома туда гораздо ближе, чем от твоего, — объяснила я.

— Я бы отвезла тебя на машине!

— Нет, спасибо, не стоит тебе после вчерашнего садиться за руль! Ты, кстати, как себя чувствуешь? Головка бо-бо?

— Еще как бо-бо, — призналась Ирка. — Хаотичная какая-то подборка напитков была: и эль, и пиво разной крепости, и что-то там на виноматериалах — намешали бодяги, у добросовестного дегустатора голова раскалывается!

— Прими ванну с маслом лимона и мяты, — посоветовала я. — Я вот уже занырнула. Лежу, откисаю. Скоро буду огурцом.

— А это мысль, — согласилась подруга и отключилась.

И тут же мобильник в моей руке опять запел.

— Елена? Здравствуйте, я Григорий Пятницкий с радио «Казачья радость», мы лично не знакомы, я коллега Димы Горохова, звоню вам вместо него…

— Очень любезно с вашей стороны, — пробормотала я, вспомнив, что Дима Горохов — это мой заикающийся звукорежиссер.

Не хотелось бы мне общаться с ним по телефону!

— Звоню сказать, что Дима заболел, а я один всю работу не вытяну, поэтому расписание записей придется пересмотреть. Вы не против, я вас на пару дней передвину?

— Не против.

— Тогда приезжайте в понедельник часам к двум, хорошо?

— Договорились.

Я придавила кнопочку, завершая разговор, и перегнулась через бортик ванны, чтобы положить мобильник на пол подальше от возможных осадков, но не успела разжать кулак — опять раздался звонок.

— Елена, привет! Не мешаю? — бодро спросила Клавдия Титова — известная в наших широтах журналистка, специализирующаяся на скандалах и расследованиях.

— Клава, количество людей, которым ты не мешаешь, не столь велико, но я определенно в их числе, — хмыкнула я. — Нет, не была, не имела, не привлекалась, поэтому интереса для тебя не представляю.

— Ошибаешься, представляешь, — возразила мне собеседница. — Но это не телефонный разговор, нужно встретиться.

— Кому нужно? — уточнила я.

— В первую очередь мне, — честно призналась Клавдия. — Но и тебе, я уверена, будет интересно, полезно и даже выгодно.

— Выгодно — это я люблю, продолжай, — поощрила ее я.

— Продолжу при личной встрече, — не сбилась с курса акула пера.

Клава — она целеустремленная и неотвязная, как самонаводящаяся ракета.

— В тринадцать часов обедаем в «Барабашке», идет? Я угощаю, — ударила Клава точно в цель.

Отлично, мне как раз было лень готовить для себя одной.

— Идет, — охотно согласилась я.

Подержала еще немного замолчавший мобильник, нового звонка в спонтанной утренней серии не дождалась и наконец убрала аппарат подальше.

«Барабашка» — это недорогой, но вполне приятный ресторанчик домашней кухни в старом центре, буквально в двух шагах от моего дома. Надо признать, Клавдия идеально выбрала место и время для встречи — в пафосное заведение в деловой части города, куда без пробок никогда не добраться, я бы не поехала. А вот пройтись, походя нагуливая аппетит, квартал-другой пешочком — это мой любимый стиль.

— Столь точное попадание настораживает, — высказался мой внутренний голос. — Не иначе, Клава составила на тебя досье, в котором упомянуты твои привычки и склонности.

Очевидно, так и было, раз пригласившая меня на обед Титова безошибочно сделала заказ еще до моего прихода.

— Хорошо прожаренный стейк, отварной картофель с укропом и ассорти из маринованных овощей, я ничего не напутала? — спросила она меня чисто для проформы, одновременно сделав знак официанту.

— Клава, ты меня пугаешь, — сказала я, устраиваясь за столиком.

— Я всех пугаю, — ответила Титова, накрывая колени салфеткой. — Я тебе больше скажу: сама иной раз в зеркало смотрюсь — и пугаюсь!

Я пожала плечами:

— Выглядишь действительно не очень.

— Сплю мало, работаю много, — вздохнула Клава.

— Ешь всякую гадость, — поддакнула я.

Расторопный официант как раз доставил наш заказ — мясо с картошкой и овощами для меня, паровую рыбу с зеленой фасолью для Клавы.

— Гастрит, — вздохнула она. — Профессиональная болезнь журналиста-новостника. У тебя нет?

— Я вовремя переметнулась в писатели.

— И с телевидения ушла. — Клава положила вилку, едва ковырнув свою неаппетитную рыбу. — В связи с этим у меня к тебе предложение. Дашь мне эксклюзивное интервью? Я заплачу хорошие деньги.

— Что такое «хорошие деньги», каждый понимает по-своему, — заметила я, с удовольствием уплетая отличный стейк.

— Вот такие. — Клава вынула из нагрудного кармана пиджака ручку и написала на бумажной салфетке сумму, пририсовав к ней значок доллара.

— Ого! — присвистнула я. — И кто же спонсор аттракциона невиданной щедрости? Оплата в валюте наводит на недобрые мысли. Надеюсь, ты не ждешь, что я продам родину?

— Наоборот! — Клава усмехнулась. — Можешь считать, что именно родина заплатит тебе за откровенность. Спонсор аттракциона, как ты выразилась, — одна патриотическая партия, которая ведет на предстоящие выборы в законодательное собрание весьма перспективного кандидата.

— А он, случайно, не конкурент Павла Игоревича Синькова? — поинтересовалась я, проявив дедукцию.

— Умна ты, мать, — уважительно кивнула Титова. — В десяточку попала! Тогда давай начистоту, мне самой так приятнее, не люблю антимонии разводить. Синьков — гендиректор медиахолдинга, в который входит телеканал, с которого ты ушла по идейным соображениям. Мне нужен авторитетный спикер, который честно и откровенно расскажет, какой Синьков злодей и гад.

Я покачала головой:

— Я тебе не гожусь. Синьков, конечно, не ангел, но я никаких его особых прегрешений не знаю, это во-первых. А во-вторых — я сейчас работаю на «Казачьей радости», а эта радиостанция тоже входит в медиахолдинг Синькова.

— Боишься? — прищурилась Титова.

— Проявляю лояльность.

— Кому? Козлу этому? — Клавдия закатила глаза. — Слушай, все же знают, что Синьков самодур, тиран и деспот. У вас же на «Радости» недавно девка повесилась, которую он довел до петли!

— Это поклеп.

— Да ладно? А может, стиль? Ты в курсе, что он однажды уже довел девчонку до самоубийства?

— Серьезно? — Я этого не знала.

— Куда уж серьезнее! Правда, это давняя история, Синьков тогда оканчивал «Кулек»… Ты же знаешь, что он учился в нашем «Кульке»?

— Кто в нем только не учился, — кивнула я: наш институт культуры — кузница кадров для региональных медиа. — Я знаю, Синьков был на одном курсе с нашим Гавриловым.

— Ты снова попала в десяточку! — похвалила меня собеседница. — С Гавриловым Синьков еще и дружил, они прям не разлей вода были, пока оба не влюбились в одну девицу. Петрова Катя, ничего тебе это имя не говорит?

— Нет.

— И никому уже не говорит, а ведь была талантливая актриса, притом красавица, такие надежды подавала — расспроси при случае наших старых театралов или мастодонтов из профессуры «Кулька».

— Это она самоубилась? — догадалась я, правильно трактовав глагол в прошедшем времени.

— Точно! Трагически утопилась в ночь, когда их группа бурно праздновала получение дипломов. Бухнулась с обрыва, как Катерина в пьесе Островского, и все, с концами. Тело только через неделю нашли.

— Так, а Синьков-то тут при чем?

— А он ее чрезвычайно активно домогался, — объяснила Клавдия. — Они оба ее домогались — и Синьков, и Гаврилов, грызлись между собой, как собаки за кость, но Синьков уже тогда был пожестче, он и увлек эту Катю в камыши. А она потом с обрыва прыгнула.

— Клава, не нагнетай. — Я не слишком впечатлилась. — Будь в этом деле состав преступления, Синькова давным-давно привлекли бы к ответственности. А раз он жив, здоров и не кашляет, значит, его вины в случившемся нет или она не доказана. Его же не судили?

— Еще не вечер.

— Нет, Клава, я так не играю. — Я аккуратно скрестила на пустой тарелке нож и вилку. — Ищи другого авторитетного спикера, я ни на кого зря наговаривать не стану, даже на Синькова, хотя он действительно противный тип и вовсе мне не нравится.

— Жаль. — Клавдия не расстроилась. — Придется Гаврилова просить, а у него репутация так себе, и у народа он не популярен. Ну ты имеешь право на свою позицию, я не в обиде, рада была повидаться.

— Взаимно, спасибо за вкусный обед.

Мы вполне дружески распрощались, и деловитая Клава, оплатив счет, ушла первой. А я заказала себе кофе с пирожным и позвонила Ирке, чтобы поделиться с ней сплетней:

— Я узнала, что за любовная драма была у Гаврилова в молодости! Представь, он сох по красотке-однокурснице, которой прочили большое будущее как актрисе, а она покончила с собой, едва окончив вуз!

— Это прекрасно, — совершенно невпопад ответила мне подружка. — Но я приехала на радио, ждала тебя тут, искала по всем кабинетам, даже на второй этаж, где твое бывшее телевидение, сходила, а тебя нигде нет! Ты вообще где?!

— Ой, прости, я забыла тебя предупредить! — повинилась я. — Мою сегодняшнюю запись отменили, так что на радио мне не нужно.

— Тогда двигай в «Галерею», вместе пообедаем, — предложила Ирка.

Сказать ей, что я уже пообедала с другой приятельницей, значило нанести смертельную обиду. Я решила, что смогу запихнуть в себя какой-нибудь несущественный салатик — Ирка же у нас на диете, значит, обеда из трех блюд не предвидится, и согласилась приехать к ней в «Галерею». Это торговый центр по соседству со зданием медиахолдинга, Ирка особенно любит его за недорогую платную автостоянку, с которой на фуд-корт можно подняться на лифте, очень удобно.

Я попросила услужливого официанта перелить мне кофе в бумажный стакан с крышечкой и упаковать пирожное на вынос. Пока шла к торговому центру, как раз успела выпить кофе, а пирожное бережно донесла до «Галереи» и торжественно вручила Ирке со словами:

— Это тебе! Маленький презент в знак моего глубокого раскаяния. Извини, что заставила тебя побегать и подождать.

— Ничего страшного, я в этой беготне по этажам с кучей народа познакомилась и пообщалась. А это что? — подружка заглянула в пакетик. — Ой, «Анна Павлова», мое любимое! Но я же худею… А, ладно, похудею завтра.

Мы очень мило посидели у стеклянной стены с красивым видом на ажурную стальную башню Шухова, которой наши градоначальники никак не найдут применение. Когда-то она была водонапорной, а теперь служит опорой рекламным конструкциям, что, на мой взгляд, крайне пошло.

— А что с ней делать? — пожала плечами Ирка, когда я поделилась с ней своими соображениями. — Просто так народ наверх пускать нельзя, непременно найдутся суицидники, которые захотят красиво уйти в мир иной эффектным прыжком с памятника архитектуры.

Это напомнило мне о Катерине, которая умерла, излишне вжившись (простите за каламбур) в роль своей тезки из «Грозы», и я спросила подружку:

— Ты никогда не слышала о такой актрисе — Кате Петровой?

— Нет, но ты же знаешь, я не театралка. — Ирка нахмурилась. — И не зритель, и в актрисы меня не берут…

— Ой, да плюнь ты на эту роль! — вскипела я. — Неизвестно, что там за спектакль еще, может, позорная любительщина в духе дома культуры инвалидов!

— Режиссер не показался мне инвалидом. — Подружка возразила, но я услышала в ее голосе неуверенность.

— А хорошо ли ты его рассмотрела?

— Плохо, — призналась Ирка. И тоже начала сердиться: — Это же он мне командовал — встань, пройдись, повернись, и я, дура, плясала под его дудочку, как дрессированная собачка! Нет чтобы и ему сказать, мол, тоже встань, пройдись, повернись, а еще покажи паспорт и трудовую книжку с записью «принят на должность режиссера»!

— Не помешало бы, — согласилась я. — Вполне может быть, что этот твой Тарантино — самозванец, который таким макаром клеит симпатичных баб. Ты хоть лицо его разглядела?

— Лена, он был в темноте — сказал, что в зрительном зале сидит, на сцене как раз прогон, нельзя мешать, потому и говорит полушепотом…

— А сам небось в собственной темной спальне на фоне телевизора сидел! А ты теперь ни внешности, ни голоса его не знаешь! Ой, как все запущено! — Я посмотрела на подружку со смесью сочувствия и насмешки. — Максимова! Ты же мудрая взрослая женщина, а пляшешь на граблях для молодых и зеленых!

— Не думаю, что он жулик, — уперлась мудрая взрослая Ирка. — Немолодые мужики не носят окладистую бороду и длинные волосы, если не являются представителями творческой интеллигенции — артистами, певцами, художниками, режиссерами…

— Дьяконами, попами, — в тон подсказала я. — Геологами, бомжами, престарелыми хиппи, деревенскими дедушками, экономящими на парикмахерских услугах…

— Ну уж темным дедушкой он точно не является! — возразила подружка. — Он же со мной по скайпу говорил, наверняка с ноутбука, и при этом был в хороших наушниках — я видела такие в интернет-магазине, это профессиональная модель, довольно дорогая. То есть бомжей и нищих тоже можно исключить.

— Мне уже интересна эта загадочная личность, надо поспрашивать знакомых, не знает ли кто такого бородатого и волосатого театрального режиссера, — сказала я.

— А поспрашивай, — одобрила идею Ирка. — Ой, а что это так темно стало?

За разговором мы не заметили, что набежали тучи и полил дождь. На улице сразу сделалось сумрачно, хотя час еще был не поздний.

— Ого! Это прямо великий потоп! — Я оценила разгул стихии и встревожилась. — А я в коротком кожаном пиджачке! Ир, ты отвезешь меня домой?

— Отвезла бы, но сейчас не могу: мне через пятнадцать минут нужно быть у косметолога. Если ты поедешь со мной, то потом, после приема…

— Неохота столько ждать.

— Тогда надень мое пальто! — Подружка нашла выход и обрадовалась. — В самом деле я-то вполне обойдусь без верхней одежды, у меня и здесь машина в подземном гараже, и в клинике так же будет. Я на улицу даже не выйду, поэтому не промокну и не замерзну.

— Как я буду выглядеть в твоем пальто? — Я с сомнением посмотрела на упомянутую верхнюю одежду.

Пальто-то у Ирки было замечательное — и красивое, и модное, и знатной фирмы, производящей одежду с непревзойденной защитой от ветра и влаги, то есть как раз по погоде. Вот только я ношу сорок шестой размер, а подружка — пятьдесят второй!

— Наденешь его поверх своего пиджачка с шарфом и будешь выглядеть нормально! — заверила меня Ирка. — Если сомневаешься, пошли в туалет, там зеркало во всю стену, посмотришь на себя и успокоишься.

Я сильно сомневалась, что созерцание самой себя в образе ярко-красного дирижабля добавит мне душевного спокойствия, но с Иркой, если она что-то вбила себе в голову, совершенно невозможно спорить. Пришлось идти в туалет и надевать красное-прекрасное дутое пальто.

— Голова в сравнении с фигурой мелковата, но ты надень капюшон… О, отлично! — постановила Ирка, упаковав меня, как астронавта перед выходом в открытый космос. — Все, так и иди, теперь не промокнешь!

Тихо радуясь тому, что у нас с подружкой хотя бы рост примерно одинаковый, я неповоротливой толстой гусеницей выползла из туалета и вышла из торгового центра.

Хм… А Ирка отлично придумала! Дождь лил как из вердра, а мне было сухо и комфортно! Правда, слишком большой капюшон сползал на нос, закрывая обзор, зато и лицо мое оказалось полностью спрятано от осадков.

Чувствуя себя хорошо защищенной, я даже нарочно затянула прогулку, чтобы засветло пройти мимо того дома, в окошко которого вчера пытливо заглядывала баба Муся. Мне было интересно узнать адрес этого съемного жилья — вдруг кому-то из знакомых понадобится арендовать квартиру в нашем районе.

Мало кто из пешеходов оказался так же хорошо готов к погодному катаклизму, как я стараниями доброй подружки. Доверчивые граждане, одевавшиеся поутру с учетом прогноза, который обещал, что до самого вечера будет сухо и ясно, быстро попрятались в укрытия, и я плыла по пустому тротуару одиноко и гордо, как красная надувная лодка.

В узком проходе между тем домом, где сдавала квартиру баба Муся, и соседней трехэтажкой кто-то затопал у меня за спиной, шумно шлепая по лужам. В костюме астронавта на вырост я была неповоротлива, поэтому не стала оглядываться, а просто шагнула в сторону, пропуская торопыгу к подъезду… И полетела на мокрый неровный асфальт, получив чувствительный удар в спину!

Руки я держала в карманах и вытянуть их вперед, чтобы смягчить падение, не успела, поэтому бухнулась очень неудачно — прямо лбом в какую-то кочку. Кажется, даже отключилась, но, видимо, ненадолго: когда очнулась, ничего не изменилось. По капюшону, обеспечившему мне полное затемнение, так же размеренно колотили дождевые капли, и никто не спешил извлечь меня из лужи.

С трудом ворочаясь, я поднялась, поправила капюшон, осмотрелась и убедилась, что мое позорное падение не имело зрителей. В проулке было пусто, тот подлый торопыга, который меня так грубо толкнул, пропал бесследно.

Подавив бессмысленный порыв послать ему вдогонку пару ругательных проклятий, я подняла упавшую с плеча сумку — она здорово испачкалась, как и пальто, фасад которого теперь был весь в грязи.

— Надеюсь, химчистка с этим справится, — пробормотала я.

Мне не хотелось, чтобы красное-прекрасное пальто Ирки так бесславно погибло. Оно ведь и от дождя меня защитило, и от ушибов при внезапном падении.

Я дважды попыталась забросить сумку на плечо, но она соскальзывала с него, как с горки. Ей что-то мешало. С трудом — ловкости и грации в этом наряде я была лишена напрочь — я завела свободную руку за спину и нащупала там нечто необычное. Потянула, взглянула и оторопела.

Прославленная фирма, производящая прекрасные дутые пальто, гарантировала покупателям непревзойденную защиту от ветра, холода и осадков, но в моем случае значительно перевыполнила обещание.

— Пуховик-бронежилет — это может стать модным трендом! — заметил мой внутренний голос.

Он заметно дрожал и лопотал глупости, но хотя бы не паниковал.

— Паниковать будем позже, — пообещала я, мелкими шагами с оглядкой по сторонам отступая из проулка на улицу.

Ближайшим ко мне заведением оказалась аптека. Решив, что это очень удачно, я вошла внутрь и монотонным голосом заводной куклы проинформировала пожилую даму-фармацевта и двух женщин в очереди:

— Меня только что ударили ножом, возможно, я нуждаюсь в медицинской помощи. Вы не посмотрите на мою спину?

Уютная тетушка в крахмальном халате сначала опешила, потом взволновалась и замельтешила. Сердобольные дамы осторожно избавили меня от пальто — это было непросто, потому что я наотрез отказалась разжать руку с ножом, извлеченным из собственной спины. Ахая, они рассмотрели место удара и горячо посочувствовали мне в связи с тем, что прекрасное пальто напрочь испорчено, а витки превосходного шерстяного шарфа под ним в двух местах прорезаны насквозь. Зато дырочка в кожаной курточке совсем маленькая, и ее можно попытаться зашить, а на свитере только пара петель поехала, их легко будет поднять крючком для вязания.

— А на спине и царапины нет, даже зеленка не понадобится, — с легким сожалением сказала дама-фармацевт и щедро напоила меня валерьянкой.

Естественное предложение вызвать полицию я отвергла и позвонила куда надо сама.

Лазарчук приехал через двадцать минут. К этому моменту я уже очухалась, перестала прислушиваться к себе в опасении, что у меня вот-вот начнется истерика, смирилась с необходимостью штопать шарф, куртку и свитер и с разрешения любезной дамы-фармацевта старательно почистила в туалете аптеки многострадальное пальто.

Настоящий полковник влетел в аптеку со стремительностью человека, срочно нуждающегося в средстве от диареи. В отличие от меня, Лазарчук изрядно промок и выглядел очень жалко, когда тоскливо вопрошал:

— Как? Ну как у тебя это получается?! Почему все люди, как люди, и только ты как шило в мякоти?! Сколько это будет продолжаться и когда уже закончится?!

Вопросы были сплошь риторические, ответа не предполагающие и даже не имеющие, поэтому я со скромным и печальным видом отмалчивалась.

Не то чтобы мне уж совсем нечего было сказать, просто некоторые из моих умозаключений наверняка не понравились бы Сереге. Поэтому я и поделилась ими не с полковником, а с подружкой, которая тоже не задержалась с прибытием, хотя и разминулась с Лазарчуком.

— Прости за пальто, — сказала я Ирке, когда мы у меня на кухне выпили по стопке дядиной настойки за здоровье моего ангела-хранителя — парня расторопного, с характером и фантазией. — Я знаю, ты его любила.

— Ничего, есть повод купить новое, — отмахнулась великодушная подруга. — А пока я в пуховике похожу, у меня есть такой, помнишь, синий, с надписью Adidas?

— Это хорошо, — кивнула я. — Но слушай, Медведь, вообще-то дело серьезное. Полиция явно не справляется, предлагаю активно включиться в расследование, а не интересоваться им от случая к случаю. По-моему, маньяк у нас на районе все-таки есть!

— Да, Сова, он нападает с ножом на одиноких блондинок, — кивнула Ирка. — Видишь, зря мы беспокоились за фигуристых брюнеток, те всего раз в пятилетку гибли, а на блондинок настоящая охота открылась — уже вторая жертва за два дня!

— Не все так просто, дорогая, — сказала я с искренним сожалением.

Расстраивать и пугать подругу не хотелось, но сделать это было необходимо.

— Видишь ли, я спросила Лазарчука, много ли общего между мной и той женщиной, которую зарезали вчера, и он сказал, что все сходство — только цвет волос и рост. Черты лица разные, и фигурой та женщина была больше похожа на тебя…

— Надеюсь, он сказал это с одобрением? — забеспокоилась подружка. — Без нелестных для меня выражений вроде «здорова, как корова»?

— С одобрением, восторгом и горящим взором, — заверила я. — Но не это же главное! Главное, что по габаритам вчерашняя жертва была такой же, как те, которых нашли в люке и в озере! И как ты!

— Момент. — Ирка снова набулькала в стопки живительной влаги. — Мы не знаем, как была одета вчерашняя жертва и мог ли убийца рассмотреть ее выдающуюся фигуру. Предположим, что смог, признал соответствующей его маниакальным запросам, потому и пустил в ход нож. Но ты-то была упакована в толстое дутое пальто, оставляющее безграничный простор фантазии! Под такой верхней одеждой свободно можно было спрятать сумоистку, дистрофичку, горбунью, да хоть пару карликов на ходулях или многодетного австралийского кенгуру с полной сумкой потомства! Маньяк не видел твоей фигуры!

— Вот именно! Ты абсолютно права! — Я горячо согласилась со всем сказанным. — Значит, он выбрал жертву, когда она была без пальто!

— Он что, слепой?! Без пальто ты тощая, как швабра!

— Стройная, как кипарис, — поправила я. — И это я. А вот ты, моя дорогая, без пальто как раз самое то!

— Так себе рифма, — машинально сказала Ирка. И тут же забормотала: — Без пальто она самое то… Хороша, как нигде и никто… А наденет пальто и уйдет… И маньяк ее вновь не найдет…

Я безрадостно смотрела на поэтессу, дожидаясь, пока до нее дойдет то, что не дошло до маньяка.

— Боже мой!

— Вижу, ты поняла. — Я подтолкнула к подружке полную стопку, и она одним махом опрокинула ее в себя — явно не смогла проглотить внезапное знание, не запив его крепким спиртным. — Убийца принял меня за тебя!

— Значит, он наблюдал за нами в «Галерее», упустил нас из виду, когда мы пошли в уборную, а потом увязался уже за тобой, потому что ты вышла первой и в моем приметном пальто! — реконструировала историю подружка. — Что ж, из этого можно сделать вывод, что убийца определенно мужик. Если бы нас пасла баба, она не затруднилась бы зайти за нами в женский туалет.

Она побарабанила пальцами по столу, немного подумала:

— Нет, что-то здесь не сходится…

— Говори, — предложила я.

— Версия о маньяке строится исключительно на внешнем сходстве жертв, так?

— Не совсем так, еще учитывается место действия — всякий раз вблизи Городского Сада, — уточнила я. — Но главное — да, все жертвы высокие, красивые, фигуристые брюнетки. А что?

— А то, что накануне убили блондинку! И она, в отличие от тебя сегодня, вряд ли была в капюшоне или шапке, потому что вчера было тепло и сухо!

— Очень дельное замечание. — Я внимательно посмотрела на подружку. — Наводит на интересную мысль…

Я пощелкала пальцами, и сообразительная Ирка сунула мне в руку мобильник. Признательно кивнув, я набрала Настасью Мусоргскую и вкрадчивым лисьи тоном поинтересовалась:

— Настюш, не добавишь одну детальку к официальной информации?

— Смотря что тебя интересует, — уклонилась от прямого ответа осторожная пресс-дама.

— Вчерашнее ночное убийство женщины вблизи парка «Городской Сад». Скажи, жертву ограбили?

— Не похоже, сумку с кошельком нашли при ней.

— А в этой сумке, случайно, не было черного парика?

Ирка ахнула и прикрыла рот ладонью.

— Откуда ты знаешь? — помолчав, спросила Настасья. — Кто-то еще сливает тебе информацию из нашего ведомства? Зачем? Тебе не хватает официальных сообщений, они недостаточно подробны и драматичны? Так ты скажи, мы будем учитывать пожелания дорогого телевидения!

— Так, стоп, не горячись, твои релизы прекрасны, и они меня полностью устраивают. Мне просто нужно было проверить одно смелое предположение.

— Знала бы ты, где у меня сидят все ваши смелые предположения, — пробурчала Мусоргская.

— Знаю, не ты первая мне об этом говоришь, — утешила я приятельницу и на том откланялась.

Ирка посмотрела на меня круглыми глазами и встала с табуретки:

— Дай мне чистое полотенце и осветляющий шампунь, я срочно иду мыть голову!

— Потому что джентльмены предпочитают блондинок?

— Потому что маньяк предпочитает брюнеток!

Подружка ушла в ванную, а я залезла в почтовый ящик телепрограммы и наконец ознакомилась со свежей сводкой, присланной Настасьей еще до обеда.

Зарезанную блондинку звали Ольгой Ивановной Гусевой, ей было тридцать два года, она работала в ночном клубе «Птичка певчая» — выяснить все это полиции явно не составило труда, потому что целью убийства не было ограбление, вещи жертвы остались при ней. Почему ее вообще убили, было непонятно, и в своем кратком релизе осмотрительная Мусоргская даже не делала никаких предположений на этот счет, просто излагала факты: в таком-то часу, в таком-то месте обнаружен труп такой-то гражданки, убитой таким-то образом. Место и образ действий были мне неприятно знакомы: гражданку Гусеву ударили ножом в спину в том же самом проулке, хотя тело нашли уже на улице — умирающая женщина сумела сделать еще несколько шагов и оказалась в поле зрения дожидавшегося ее таксиста.

— Она ночью шла к такси! — уцепился за эту деталь мой внутренний голос. — Возможно, чтобы ехать на работу в свой клуб?

Я кивнула: в пользу этого предположения говорил парик в сумке жертвы. Возможно, он нужен был Ольге Ивановне для создания сценического образа знойной красотки — кто ее знает, как именно она работала в «ночнике». Может, у шеста плясала!

Пока Ирка, невыносимо фальшиво распевая старые хиты Пугачевой, намывалась в ванне, я зашла на сайт ночного клуба «Птичка певчая» и выяснила, что специализация заведения — караоке. То есть стриптизерш там вроде не было, зато имелись штатные горлопаны и горлопанши, призванные разогревать публику. Фотографии этих работников сцены и микрофона были выложены в разделе «Наши звезды», но ни одной Ольги Гусевой я там не нашла. То ли на работу в клуб изначально принимали только женщин с экзотическими именами, то ли певички повально брали звучные псевдонимы.

— Как ты относишься к караоке? — спросила я Ирку, когда она выплыла из ванной в величественном тюрбане из полотенца. — Хотя зачем я спрашиваю, слышала ведь твое жуткое пение… Изменю вопрос: как ты относишься к походу в караоке-клуб?

— С какой целью? — уточнила подружка. — Только не говори, что для того, чтобы песни петь, ведь я прекрасно знаю, как к караоке относишься ты!

— Убила бы каждого безголосого соловушку, который в публичном месте тянет шаловливые лапки к микрофону, — кивнула я. — Но на сей раз готова воздержаться от репрессий, потому что хочу побольше узнать о вчерашней жертве. Это была некая Ольга Гусева, тридцати двух лет, сотрудница караоке-клуба «Птичка певчая».

— Я не против, можем съездить в клуб, но придется вызвать такси, потому что после спиртного я за руль не сяду, — предупредила Ирка.

— Такси так такси. — Я согласилась, хотя по спине потянуло холодком: Ольга Гусева тоже вызвала ночью такси, и что из этого вышло? — Но потребуем, чтобы водитель подал машину прямо к крыльцу подъезда и будем внимательно смотреть по сторонам, чтобы никто к нам не подкрался незамеченным!

Поступив именно так, мы заметно встревожили водителя такси, который тоже начал озираться и подолгу заглядываться в зеркало заднего вида. Пару раз он даже уходил от предполагаемой погони лихим виражом, сворачивая с центральной улицы в подворотню, что в результате несколько затянуло нашу поездку и увеличило счет. Но обычно экономная Ирка заплатила по счетчику, даже не поморщившись: ей явно нравилось все происходящее. Подружка чувствовала себя героиней остросюжетного кино. Как будто она была не моей подружкой, а Джеймса, так его, Бонда!

Караоке-клуб «Птичка певчая» помещался в подвале. Помимо лучшей звукоизоляции, это обеспечивало дополнительную развлекательную программу: волнующий аттракцион «Не сверни себе шею!» начинался прямо с порога. И без того опасную крутую лестницу затейники застелили красной ковровой дорожкой, которая в полумраке казалась почти черной, так что подслеповатым курицам вроде нас с Иркой ступенек было не разглядеть.

— Да, ночной клуб — это не для близоруких старушек, — ворчала подружка, слепо нашаривая опору вытянутой ногой.

Она самоотверженно шла первой, чтобы в случае чего падать не на меня — ввиду разницы наших габаритов это было бы смертельно опасно. Перила, на которые Ирка наваливалась своим немалым весом, подозрительно скрипели и тряслись, поэтому я предпочла держаться у стены. На ней были развешаны картины в массивных резных рамах, за их завитушки я и цеплялась. Заодно походя рассматривала изображенных на полотнах знойных красоток и быстро поняла, что это нечто вроде местной Доски почета с портретами лучших сотрудниц. Имена у них были — страшный сон работника провинциального ЗАГСа: Марианна Рамирес, Элеонора Нордвайн, Стелла Звездная…

— Масло масляное! — не выдержал филолог во мне.

— Что? Где скользко? — опасливо спросила Ирка, прекращая спуск в адские глубины, откуда вырывались цветные всполохи и какое-то тоскливое мычание.

— Стелла — это и значит «звезда», — объяснила я, для понятности потыкав пальцем в подпись под портретом. — Довешивать к такому имени фамилию Звездная — определенно, перебор!

— А девка-то хороша, — посмотрев на полотно, похвалила Стеллу Звездную моя добрая подруга.

Конечно, ей не мог не импонировать этот тип красоты, Ирка и сама являла собой его яркий образчик — с фигурой в виде контрабаса, к которому приделали руки и ноги из резных балясин. Контрабас на картине местами был затянут в алый шелк, а местами сиял коричневым лаком — Стелла Звездная явно не пренебрегала солярием. И не страдала излишней скромностью — разрез на ее платье был такой длины, что почти открывал тазобедренную косточку. И тату в виде подмигивающей рыбки прямо под ней.

— Хочу такое платье, мне тоже пойдет, — заявила подружка.

И она с ускорением двинулась вниз, на звуки тоскливой коровьей му-музыки — не иначе, спеша подсмотреть у эффектных певичек еще фасончик-другой.

С веселым стуком и треском прорвавшись сквозь занавеску из деревянных бусин, мы вошла в зал и огляделись. Народу в клубе было мало, наверное, мы рановато пришли.

— Присядем, пожалуй, — решила Ирка и заняла место за столиком.

Я упала в соседнее кресло. У меня буквально ноги подкосились — не выношу фальшивого пения! А двое у большого экрана пели про белого лебедя на пруду настолько фальшиво, что лично я на месте того самого лебедя поскорее заклевала бы эту парочку. А потом еще и утопила бы для надежности.

К счастью, горлопаны расправлялись с последним припевом, так что вскоре их лебединая песня закончилась. На мое счастье, петь дальше они не стали, вернулись за свой столик, а к освободившемуся микрофону после недолгой паузы вышла платиновая блондинка с прической каре и в серебряном платье.

— Она похожа на столовую ложку! — съехидничала Ирка, ожидаемо не оценив модельной красоты субтильной дамочки.

— А поет неплохо, — с облегчением выдохнула я. — Из местных певичек, наверное. Какая-нибудь Элеонора Нордвайн.

— А почему не Марианна Родригес?

— Потому что Марианна Родригес должна быть кудрявой смуглянкой!

— У убитой Ольги Гусевой в сумке был черный парик. Может, это она тут звалась Марианной? — предположила подружка.

— Или Стеллой, та на портрете тоже чернявая, как Клеопатра, — напомнила я. — Вот сейчас Элеонора допоет, и мы ее расспросим про Гусеву.

— А что скажем? Почему интересуемся? — заволновалась Ирка, потому что штатная певичка быстро свернула свое выступление, увидев направляющихся к микрофону горлодеров из публики.

— Будем импровизировать, — постановила я и своевременно остановила проходящую мимо блондинку. — Девушка! Вы не Элеонора?

— Да. Мы знакомы? — Певичка прищурилась.

— Не узнаете? — Я выдала профессиональную улыбку, отработанную на камеру.

Наша с Тетеркиным программа довольна популярна и выходит в прайм, так что моя физиономия примелькалась многим. Люди не всегда вспоминают, где именно меня видели, и нередко ассоциируют знакомое лицо не с телевидением, а с чем-нибудь другим, но общаться начинают по-свойски.

— Вы в Молодежном театре играете, да? — Блондинка присела на стул, по которому гостеприимно похлопала Ирка.

— Не в Молодежном, но около того, — уклончиво ответила я.

— У Ленки зрителей побольше, чем у актеров Молодежки, — вступила Ирка. — А вы актриса, да?

Элеонора повела плечом и многозначительно улыбнулась — мол, разве не видно? Конечно, актриса!

— А я вот тоже почти актриса, — оживившись, сообщила ей моя подружка. — Начинающая! Пока на радио работаю. Ищу своего режиссера. Такого, которому нужна актриса типажа молодой Мордюковой. Вы такого, случайно, не знаете?

— Это мода какая-то пошла на молодую Мордюкову? — Элеонора, похожая на упомянутую актрису не больше, чем пекинес бабули Костровой на Иркиного мастифа, досадливо поморщилась. — Вы уже не первая, кто интересуется, одна моя коллега тоже пыталась под Мордюкову косить.

— Кто? — быстро спросила я.

— Зачем? — тоже быстро и откровенно ревниво поинтересовалась Ирка.

— Да Стелка наша, царство ей небесное! — Элеонора тщетно попыталась сделать скорбную мину, но у нее не получилось — актриса она была явно некудышная. — Как раз на днях твердила, как заведенная: ах, Мордюкова, Мордюкова! Даже упросила нашу гримершу нарисовать ей похожее лицо, а потом бегала по залу и в каждом углу делала селфи со словами «Кто возьмет билетов пачку, тот получит водокачку!».

— Та-а-а-ак… — Ирка помрачнела и зачем-то полезла в свой смартфон.

— А почему вы сказали «царство небесное», со Стеллой этой что-то случилось? — Я ловко выцепила главное.

— Да не что-то! Убили ее! — Элеонора округлила глаза, и без того большие, как у куклы — местная гримерша, работая с этой блондиночкой, явно вдохновлялась образом Барби.

— Ее? — Ирка показала Элеоноре фото в своем смартфоне.

Судя по ракурсу — в кадр попала вытянутая вперед рука, — это было селфи. Себя, красивую, запечатлела интересного вида гражданочка, в самом деле похожая на молодую Нонну Мордюкову, только смуглая, как квартеронка. Право, не знаю, где могла бы приобрести такой цвет лица молодая Мордюкова, на уборке черешни в подшефном крымском колхозе? В советское время даже звезды кино по соляриям не залеживались и на тропических курортах до хрустящей корочки не жарились.

— Кто такая, откуда фото? — спросила я.

— С моей странички на дикторском сайте, эта зараза там разместила его в комментах, как только Тарантино обмолвился про роль для молодой Мордюковой, — скороговоркой объяснила Ирка.

— Да, это Стелка, точно! — признала коллегу Элеонора. — Это она как раз в курилке возле нашей гримерки снималась, видите, на фото уголок таблички «Служебный выход».

Вообще-то означенная надпись поместилась на фото не целиком — обрезалось «служ» в начале, так что человеку, не знакомому с местными реалиями, виделось нечто в равной мере интригующее и непристойное. Но это не имело значения.

— А скажите, пожалуйста… — Ирка еще что-то хотела спросить, но блондиночка уже подскочила со стула: пятачок у микрофона снова освободился, и Элеоноре, по всей видимости, надлежало немедленно его занять.

— Мне пора! — Певичка умчалась.

— Ты поняла, что именно мы выяснили? — спросила я Ирку, с трудом перекрикивая музыку, заигравшую громче прежнего.

— Пойму, если мы все обсудим в более комфортной обстановке! — проорала мне в ответ подружка.

— К тебе или ко мне? — традиционно уточнила я, доставая свой мобильник, чтобы вызвать такси.

— У меня полный холодильник еды и винный погреб! — напомнила Ирка.

Это решило вопрос.

— Смтришт плчац!

Моя нетрезвая подружка широким жестом, явно подсмотренным у бульдозера, сгребла в могучую кучку на краю стола все ненужное: пустые тарелки из-под мясной нарезки и сыра, плетенку с мечтой Буратино — тремя корочками хлеба, банановую кожуру и конфетные фантики. Стаканы с толстым дном и квадратную бутылку бульдозер не тронул, и я поняла, что в категорию «ненужное» они пока не попадают.

Чего я не поняла, так это прозвучавших загадочных слов, поэтому переспросила:

— Штыскзл? — получилось, кажется, на том же инопланетном языке.

Ирка внимательно посмотрела на меня, моргнула:

— М-мент! — и по кривой переместилась от стола к плите.

— Где мент? Какой мент? — заинтересовался мой внутренний голос.

Он с нами не пил, а потому сохранил относительное здравомыслие.

Я потянулась, отогнула занавеску на окне и некоторое время пытливо всматривалась в ночь.

Она была лунной и звездной, но все до единой звездочки сверкали на небе, а не на чьих-то погонах.

— Момент! — повторила подружка, возвращаясь к столу с курящимися паром кружками.

Судя по запаху, в них был дико крепкий кофе, и Ирка уже успела его глотнуть, потому как ее дикция заметно улучшилась:

— Смотри, что получается! — Она протянула мне одну кружку, а вторую поставила на стол так, что емкость с кофе, два стакана для виски и початая бутылка образовали углы пустого квадрата.

В центр квадрата Ирка поместила конфету-трюфель:

— Я закосила под Мордюкову, потому что некто Тарантино написал в комментариях, что в этом образе я буду востребована как актриса.

Я кивнула.

Ирка поставила рядом с первым трюфелем второй:

— А Стелла Звездная, которая на самом деле Ольга Гусева, приперлась на мою страничку, увидела этот коммент и тоже закосила под Мордюкову.

Я снова кивнула.

— Сразу после этого Тарантино дал задний ход и заявил, что Мордюкова из меня так себе, видал он и получше.

— Видимо, Стелла Гусева ему понравилась больше, — рассудила я.

— Именно! — Ирка назидательно подняла палец, зачем-то осмотрела его со всех сторон и пробормотала: — Пора на маникюр…

— Не отвлекайся, — попросила я. — Что ты хотела сказать про Стеллу?

— Что она была бессовестная дрянь, которая не постеснялась увести мою роль!

— Эй, о покойнице нужно говорить только хорошее!

— Не вижу ничего хорошего! Хотя нет… Хорошо, что Тарантино выбрал не меня, а ее. — Ирка снова взяла трюфель, олицетворяющий Гусеву-Звездную.

— Почему?

— Потому что ее и убили! — Подружка быстро развернула и демонстративно слопала конфету.

Я побарабанила пальцами по столу, не решаясь сцапать оставшийся трюфель, потому как было бы некрасиво сожрать кондитерского аватара лучшей подруги.

— То есть ты предполагаешь, что ее убили из-за образовавшегося сходства с молодой Мордюковой?

— Маньяк! — напомнила подружка. — Ты не забыла о нем? Думаю, в другом районе мордюковистая Гусева была бы в полной безопасности, но где-то здесь, возле Городского Сада, обитает маньяк, убивающий баб как раз такого типажа.

— Интересно было бы узнать, как эта Гусева попала в поле зрения того маньяка, — задумалась я. — Она жила тут, поблизости? Или приехала к кому-то, например, в гости? Мы с тобой подумали, что она среди ночи вышла к такси, чтобы ехать на работу в клуб, но ведь «Птичка певчая» открывается в двадцать ноль-ноль. Если бы Гусева той ночью работала, она была бы на посту у микрофона еще с вечера! С другой стороны, если она не собиралась в клуб, то зачем взяла с собой парик? Где он был ей нужен, если не в клубе?

Ирка поперхнулась кофе.

— Что? Постучать по спине? — участливо предложила я.

— Я сама! — И подружка действительно постучала, но не по спине, а по лбу. — Вот я тупица! Только сейчас поняла: она ходила на просмотр! Понимаешь? Меня Тарантино отшил по скайпу, а с Гусевой встретился лично! Тогда все складывается! Актриска приехала к режиссеру, показалась ему во всей своей мордюковости, а потом сняла парик и вышла из дома уже в своем нормальном виде, блондинкой!

— Но ведь маньяк охотится на чернявых, — напомнила я.

— Значит, он увидел Гусеву чернявой! Еще тогда, когда она только заходила в дом, потому что наверняка претендентка на роль явилась на просмотр во всей красе, сразу уже в гриме и парике, лично я на ее месте поступила бы именно так!

— Или же он увидел Гусеву в черном парике во время просмотра, — медленно проговорила я и воззрилась на Ирку выразительно округленными глазами. — Понимаешь, к чему я?

— Э-э-э… К тому, что режиссер — и есть маньяк?

— Тоже вариант, — секунду подумав, согласилась я. — Но я вообще-то имела в виду другое. Что, если маньяк увидел жертву, заглянув с улицы в окно?

— В прыжке? Или он трехметрового роста, как йети? — довольно ехидно вопросила подружка. — В вашем районе все дома старые, сталинские, у них довольно высокий цоколь, так что походя заглянуть с улицы в окно невозможно.

— А если встать на стульчик? — спросила я тихо и похолодела.

Я ведь уже думала о том, что бабушки — люди опасные, но чтобы вот настолько…

— Ты побледнела, как Пьеро, — заметила Ирка. — В чем дело, Холмс, говори?

— Обнаружился кандидат на роль маньяка. Возраст — за шестьдесят, коренной житель квартала, во все лезет, все видит — муха мимо не пролетит…

— Ты его знаешь?! — Подружка ахнула.

— Не его — ее!

— Да ладно?! Наш маньяк — баба?! Вот это, я понимаю, гендерное равенство!

Ирка развела руками. Правой задела бутылку, посмотрела на нее с новым интересом, кивнула своим мыслям и щедро набулькала нам в недопитый кофе виски.

— Даже не баба, а бабка! — Я нервно хихикнула. — Да нет, не может быть… Хотя… Короче, надо к ней присмотреться…

— И к режиссеру тоже, — напомнила подружка.

— Но сначала выяснить, где Гусева жила, — закончила я и посмотрела на своего верного Ватсона с намеком.

Немой вопрос был понят абсолютно правильно:

— Ты звонишь — или я звоню?

— Давай сегодня ты, — решила я. — Я уже выбрала свою квоту.

— Лазарчуку или Касатикову?

— Максу. С Сереги пока хватит.

Ирка кивнула, проворно набрала номер Касатикова, заблаговременно включила громкую связь и сладким, как патока, голосом проворковала в трубку:

— Привет, Максимушка, ответь мне, милый, на один вопросик…

— Нет! — нервно, но решительно ответил наш юный полицейский товарищ.

— Я же еще не спросила! — посуровела Ирка.

— Все равно — нет! На все — нет!

— Ладно, тогда тебя я вычеркиваю. — Ирка совсем загрустила. — Скинемся на веночек с лентами без тебя.

— Какой веночек? С какими лентами? — насторожился Макс.

И видимо, смекнув, что речь не о пасторальном головном уборе малороссийских поселянок, уже откровенно испуганно спросил:

— Кому?

— Нашу общую подругу сегодня ударили в спину ножом, — со вздохом сказала Ирка.

— Ты про Ленку? Она же осталась жива! Полковник сказал, на ней даже ни царапины! Или как? Что? Почему веночек?!

— А потому, Максимушка, что убийца вполне может и доделать свое черное дело!

Тут я перекрестилась.

— Так ты заранее ей на веночек собираешь? — нервно хмыкнул опер. — Брось, не нагнетай, мы этого гада найдем.

— Ой, многих ли вы находите?

— По статистике, до тридцати процентов убийств и покушений на убийства остаются нераскрытыми! — оперативно просуфлировала я Ирке на ухо.

— По статистике, раскрывается только треть убийств и покушений! — повторила за мной подружка. — А теперь давай считать: библиотекарша в люке — раз, зарезанная певичка в переулке — два, наша Ленка в том же переулке — три. Не в пользу нашей подружки ваша статистика!

— Эй, что за цифры? Откуда? — возмутился Касатиков. — Тебе их подружка наша недорезанная нашептала?

— Смотри-ка — ясновидящий! — почти безвучно восхитилась Ирка. — Не трогай уже нашу подружку, Макс, ей сегодня и без того так досталось, что бедняжка чуть не замертво с ног валится…

Тут мы обе, не сговаривась, посмотрели на опустевшую бутыль.

— Я тоже валюсь, — буркнул опер.

— Так ответь мне на один вопрос — и вались с чистой совестью! — поднажала Ирка. — Короче, Макс, вопрос простой и наверняка не составляет тайну следствия: где жила Стелла Звездная?

— А это еще кто?

Я постучала кулаком по лбу и жестом, разученным в детстве, когда я на ночь глядя устраивала для младшей сестренки театр теней, показала гуся. Мол, Гусева! Гусева, а не Звездная!

— Ну Ольга Гусева! — правильно поняла пантомиму подружка и тоже постучала себя кулаком по лбу. — Она жила где-то поблизости от места преступления?

— Не знаю, какое у тебя представление о близости, но Гусева проживала на противоположном конце города, почти у ипподрома, — ответил Макс. — Но почему ты спрашиваешь?

— Да так, просто маленький женский каприз, — отговорилась Ирка кокетливым басом Калягина в роли бразильской тетушки и тут же отключилась.

— Он перезвонит, как только сообразит, что мы ведем свое расследование, — напророчила я. — Ты выдала нас, назвав сценический псевдоним убитой!

— Прости, я не хотела! Моя вина! — Подружка покаянно стукнула себя в грудь телефоном, очень удачно отключив как раз запевший звонок: Касатиков у нас паренек смышленый.

— Вырубаем мобильники — и спать, — предложила я.

Возражений не последовало.

День восьмой

— Дети, в школу собирайтесь!

Основательно приглушенное потолочным перекрытием пение будильницы не произвело на меня обычного впечатления. Я не озверела, не взвыла и не кинулась ловить голосистую певунью, щедро рассыпая проклятия и искры из злобно сверкающих глаз. Ситуация изменилась: в мой мирный сон будильница не вторглась — я уже успела проснуться сама. А вот Ирку она явно подняла — в хозяйской спальне на втором этаже раздался грохот, и вторая строчка про петушка осталась не исполненной.

— Прощай, черепашка-ниндзя! — сказала я с чувством (не скрою, им было злорадство). — Наконец-то ты пала в неравной борьбе!

Минут через десять победоносная Ирка деликатно поскреблась в мою дверь и спросила:

— Есть кто живой?

— И есть, и пить! — отозвалась я, открывая. — Хотя нет, пить больше не будем…

— Мудрое решение, — согласилась подружка.

В пижаме с котятками, тапках с лисьими ушками и при резиновой грелке на макушке она выглядела странновато, но я-то знала, каким образом подружка обычно снимает головную боль, поэтому нисколько не шокировалась. Только спросила с корыстным интересом:

— Еще лед есть?

— В морозилке полно пакетов с замороженными ягодами, — ответила радушная хозяюшка. — Только клубнику не бери.

— Почему? Тебе жалко для меня клубники? — огорчилась я, вслед за подружкой топая на кухню.

— Клубника слишком крупная, что-нибудь более мелкое распределится по черепу равномернее, рекомендую черную смородину, — посоветовала Ирка и сама извлекла из морозилки нужный пакет.

Я села на табурет, прислонилась спиной к стене, возложила себе на голову импровизированный компресс и замерла. Ирка, с погромыхивающей льдинками грелкой на голове двигающаяся плавно, как лебедушка, тоже подплыла к табурету, осторожно опустилась на него и застыла как статуя.

— С чего это вдруг мы вчера напились? — спросила я примерно через минуту.

— Отмечали твое чудесное спасение, — ответила Ирка секунд через тридцать. — Тебя же пырнули ножом, а ты уцелела, это редкая удача.

Мы еще немножко посидели, потом почти одновременно сдернули с головы холодные компрессы и хором сказали:

— А теперь кофе!

— Ну и какие у нас планы? — через время поинтересовалась подружка.

— Можем сразу после завтрака снова разбрестись по кроваткам и еще поспать, — предложила я.

— И так бездарно потратить день? Сегодня же пятница!

— Действительно, — согласилась я, поглядев на календарь в простенке между окнами.

Счастливые не наблюдают часов, а фрилансеры календарей. То есть порой и у вольных хлебопашцев случаются дедлайны и авралы, но обычно я различаю дни недели исключительно благодаря тому, что за некоторыми из них закреплены совершенно определенные мероприятия. Понедельник — планерка в редакции, вторник — семейный выход в кино на утренний сеанс (на 10:30 билеты всего по сто рублей, разве можно этим пренебречь?), среда — покупка провианта на неделю в «Ашане». Собственно, это все. С четверга по воскресенье включительно — свободное время. Нелегко так жить, а что делать?

— По пятницам в театрах представления, — припомнила я. — Предлагаю воспользоваться этим обстоятельством в интересах следствия.

— То есть?

— Приступим к поискам твоего загадочного режиссера.

— Отличная мысль! — Подружка горячо одобрила поступившее предложение и зачем-то взвесила в руке сковороду, на которой собралась жарить омлет.

Ой, остереглась бы я на месте того режиссера встречаться с отвергнутой соискательницей роли!

— И куда пойдем? В какой театр?

— Погоди, я проконсультируюсь со специалистом.

Я сходила в комнату за мобильником, порылась в его телефонной книге и позвонила Жене Хлопониной. Она завзятая театралка. Из тех, кто не только не пропускает ни одного спектакля, но еще и без устали несет в массы благую весть о том, что слухи о смерти театра сильно преувеличены, посредством бесконечных постов в соцсетях. При этом Женя не просто блогер-энтузиаст, но еще и деятельный помощник местной Мельпомены: она успешно подвизается как организатор гастролей молодых полупрофессиональных коллективов и даже умеет находить для них спонсоров. За это в театральных кругах Женю ценят выше, чем любую из прим. И рвут на части, пытаясь привлечь в свою студию и отвратить от чужих. Поэтому у Хлопониной всегда есть контрамарки на все возможные представления, чем я периодически и пользуюсь. Ну не хочется мне покупать билеты за деньги! У Жени я всегда могу их выменять на обещание разместить у себя на страничке анонс или рецензию на спектакль.

— Весь мир театр! — заговорщицким тоном сказала я в трубку вместо банального приветствия.

— А люди в нем — актеры! — точно в тон мне моментально откликнулась собеседница.

— А посему позволь тебя спросить: возможно ли сегодня посетить…

Тут рядом со мной шумно сглотнула Ирка, я посмотрела на нее, поймала завистливый взгляд и осознала, что с Хлопониной на пару бойко шпарю почти шекспировским стихом:

— …такое место, где найти смогу я

Известную и многим дорогую

Актрису старую,

Забыла, как зовут…

— Макарову?

— Да! Точно! Милораду

Петровну! Я была бы очень рада

Ее увидеть и услышать вновь,

Что сцена — ее вечная любовь

И что она все так же помнит тех,

С кем разделяла ранее успех,

Короче, Женя, где ее искать?

— Секунду, посмотрю… Сегодня в пять В Театре Драмы бенефис Трунова…

— А кто это? Мне это имя ново.

— Ну ты даешь! Он с нами третий год!

Приехал из Саратова, живет

В общаге, служит в нашей Драме.

Да ты его видала на экране,

В рекламе ресторана «Эгоист».

— Такой глазастый и худой, как глист?

— Полегче! Он заслуженный артист!

И бенефис его — серьезный повод.

Там будут все…

Тут до меня дошло, что в помещении стало дымно и чадно, как будто это не Иркина кухня, а адская. Я закашлялась и, разгоняя клубы дыма, сквозь который крупными звездами блистали очи впечатленной Ирины Иннокентьевны Максимовой, уже не стихами, а самой что ни на есть грубой прозой рявкнула:

— Омлет горит!

Ирка моргнула, отмерла и кинулась к плите.

— Омлет? — озадаченно повторила Хлопонина в трубке.

— Жека, прости, высокий слог отменяется, поэзия и быт в очередной раз категорически не совместились, — произнесла я скороговоркой. — Найдешь для меня пару билетиков на сегодняшний бенефис этого Врунова?

— Трунова, — так же деловито поправила Хлопонина. — Тебе билеты не нужны, я сейчас внесу тебя в список аккредитованных представителей СМИ. Скажешь на входе: «Логунова плюс один» — и тебя пропустят.

— Спасибо!

— Увидимся. — Женя положила трубку.

— Максимова! — взвыла я, отложив мобильник. — Ты что тут устроила? «В горящую избу войдет» — это не мое амплуа!

— А не надо выпендриваться! — мрачно ответствовала типичная женщина русских селений. — Я рифмы собираю, как курочка по зернышку, а ты ими фонтанируешь! Конечно, я заслушалась и обо всем забыла.

— Вспомни, — повелела я. — И еще запиши в свою бальную книжечку: в семнадцать ноль-ноль мы с тобой должны быть в Театре драмы. Там состоится бенефис одного заслуженного артиста, на который слетятся все другие близкие к исскуству персоны.

— И Тарантино тоже? — Ирка ловко скрутила в жгут полотенце, которым она разгоняла дым, и с нехорошим намеком похлопала им по бедру.

— Не исключено.

Проветрив помещение, заменив сковороду и заново приготовив омлет, мы позавтракали и все же разбрелись по кроваткам, чтобы к вечернему выходу выглядеть свежими и отдохнувшими.

Заслуженный артист Вадим Антонович Трунов не мелочился и для бенефиса замахнулся на Вильяма нашего Шекспира. Выбрал «Гамлета» и сам предстал в главной роли. У простодушной Ирки это вызвало возмущение.

— Какой из него Гамлет? Ему впору этого играть, который уже скелет! — негодовала она, веселя публику в ложе для прессы.

— Йорика, — подсказала я.

Никто с подружкой не спорил. Шестидесятилетный Гамлет смотрелся странно, особенно рядом с партнерами по сцене. Нет, с Офелией, которой и самой было крепко за сорок и которую играла супруга Трунова, тоже актриса, он вполне гармонировал, но возникали вопросы к королеве-матери. Либо она родила принца сразу тридцатилетним, либо разузнала секрет вечной молодости, потому что нельзя же в самом деле на девятом десятке выглядеть максимум сорокалетней!

Справедливости ради я напомнила:

— Смоктуновский в кино тоже сыграл Гамлета не юношей, ему было тридцать девять лет.

— Смоктуновский сейчас кричал бы «Не верю!» — огрызнулась новоявленная театралка.

— То был бы Станиславский, — поправила я и забрала у подружки бинокль.

Прежде Ирка как-то не жаловала театр, но теперь, в свете своих новых претензий и амбиций, решила наверстать упущенное и явилась в Драму во всей красе и в полной боеготовности: черная бархатная юбка в пол, кружевная блуза с высоким воротничком, на горле камея, на затылке строгий узел гладких волос, в руке бинокль. Поскольку театрального бинокля у подружки не было, а покупать такой специально прижимистая Ирка пожадничала, она взяла полевой бинокль Моржика. Тот в былые годы подвизался в спецагентах и сохранил кое-какие интересные и полезные штучки из своего снаряжения.

Бинокль в стиле милитари был несколько великоват и имел ярко выраженный военно-маскировочный окрас, но Ирку это не смутило. Она только заменила черный ремешок на золотой шнурок с кистями, снятый с гардины в собственной гостиной, и повесила наблюдательный прибор себе на грудь. Поскольку грудь у подруги была дивно пышной и высокой, бинокль лежал на ней почти параллельно земле, вызывающе таращась линзами в очи граждан среднего роста. Это прозводило несколько пугающее впечатление, так что народ в массе своей держался от Ирки на почтительном расстоянии. Зато в ложе мы заняли лучшие места в самом первом ряду у барьера.

Коллеги-СМИшники и с галерки прекрасно видели сцену: у каждого первого был профессиональный фотоаппарат или камера с мощной оптикой. Так что возрастного Гамлета все отлично разглядели. А простодушную Ирку — превосходно расслышали. Я подозревала, что в грядущих публикациях ее будут щедро цитировать. Не зря же многие подходили знакомиться? Наверняка интересовались личностью моей подружки для того, чтобы в текстах правильно оформить ее прямую речь. Впрочем, говорить об этом Ирке я не стала.

Она искренне радовалась интересу, проявляемому к ней представителями СМИ, и в антракте охотно раздавала визитки, на которых перед походом в театр замалевала белым корректором должность «директор ООО «Наше семя», начертав поверх замазки скромное «актриса». Эта надпись была гораздо короче той, которая осталась слоем ниже, что было очень заметно и изрядно интриговало. Я видела, как кое-кто из моих коллег пытливо ковырял ногтем высохшую замазку, желая докопаться до истины.

— У Трунова есть основания для ревности: пресса интересуется тобой не меньше, чем им, — сказала я актрисе Максимовой, деликатно намекая, что надо бы вести себя поскромнее. — Ты вообще не забыла, зачем мы сюда пришли?

— А? Что? — Ирка отвернулась от фотокамеры, которой щедро дарила набор улыбок в диапазоне от застенчивой до крокодильей. — Зачем?

— Затем, чтобы разузнать про Тарантино и его затеи, — напомнила я. — Видишь вон ту даму?

— Бабулю в лиловом и с ушами, как у статуи?

Тут я и сама засмотрелась на ту бабулю:

— Какой еще статуи?!

Милораде Петровне Макаровой было за девяносто. Роден, Пракситель и иже с ними таких старушек отродясь не ваяли!

— С острова Пасхи, — невозмутимо пояснила Ирка. — У них там тоже уши до плеч.

Рядом кто-то отчетливо хихикнул. Я обернулась и погрозила пальцем борзописцу Юрке Фоменко из желтой газеты «Живем!», но он этого даже не заметил. Повторил, смакуя: «Уши до плеч!» — и зачеркал в блокнотике. Блин, Ирка точно завтра проснется знаменитой…

— Бабушка, бабушка, а почему у тебя такие большие уши? — дурашливо вопросила меж тем моя подружка.

— Тихо ты! — Я шикнула на грубиянку и утащила ее за колонну. — Во-первых, Милорада Петровна больше полувека играла королев и разных прочих красавиц в парадном убранстве, а театральная бижутерия иной раз потяжелее шапки Мономаха, вот у нее мочки от бутафорских серег и отвисли.

— Да-а-а? — Подружка непроизвольно схватилась за собственные уши. — Пожалуй, я не буду играть королев!

— А во-вторых, давай ты начнешь себя вести как культурный человек, и тогда мы сможем побеседовать с Макаровой!

— А оно нам надо? — Ирке и без того уже было хорошо и весело.

— Так мы ради этого сюда и пришли!

— Ладно, пойдем беседовать с бабулей.

Но тут прозвенел звонок, и публика потянулась в зал.

— Мы будем досматривать спектакль? — спросила я Ирку, видя, что бабуля Макарова в зал не бежит.

Она удобно устроилась за столиком в буфете и, кажется, не собиралась менять дислокацию.

— А что будет дальше? — уточнила подружка, продемонстрировав позорное незнание классического сюжета.

— Офелия утопится, Гамлета убьют.

— На это я бы посмотрела, мне и самой их хочется убить, — простодушно призналась Ирка.

— Почитаешь рецензии на это представление в нашей прессе и вполне удовлетворишь свою кровожадность, — пообещала я, цепляя ее под локоток. — Все, идем к Макаровой. Только говорить буду я, а ты закрой рот на замок и улыбайся, как ты это умеешь.

— Так? Или так? — Ирка на ходу примерила пару вариантов улыбки и остановилась на сияющей голливудской.

Однако бабуля Макарова ее посрамила: у нее были новенькие вставные зубы, очень красивые, белые и сверкающие.

— Ле-е-е-еночка! — пропела Милорада Петровна, продемонстрировав не только действительно блестящую работу дантиста, но и прекрасную память на лица и имена. — Сколько зим, сколько лет! Давненько вы не радовали вниманием старушку!

Это явно была попытка напроситься на телевидение в качестве гостьи программы, и я сказала:

— Подогревали публику, не давали ей заскучать. А сейчас, в свете новых событий в мире театра… — Я неопределенно повела руками, как бы охватывая ими тот театральный мир, в который все мы сегодня попали по определенному поводу.

— Ах, я столько расскажу вам, моя девочка! — Бабуля Милорадова таинственно понизила голос.

— Надеюсь, это скандальная информация? — Мой голос тоже упал до драматического шепота.

— Самые свежие сплетни!

— А как насчет старых слухов?

— Насколько старых?

— Примерно четверть века.

— Это же буквально вчера!

Ирка, продолжая улыбаться, как голливудский крокодил, переводила взгляд, быстро полнящийся недоумением, с меня на Милораду Петровну и обратно. Как будто мы сражались в пинг-понг, а она наблюдала за игрой.

— Пожалуй, сменим декорации. — Бабуля встала.

Я предложила ей руку, она вцепилась сухой птичьей лапкой в мой локоть, и мы без спешки, но целеустремленно двинулись к ресторану «Кулисы», где после спектакля должен был состояться фуршет.

Несмотря на то что ресторан еще был закрыт для публики, нас с Милорадой Петровной пустили в зал безропотно. Макарова действительно была звездой краевой сцены и местной легендой.

— А поставьте-ка нам, юноша, стульчики, — уверенно распорядилась она, орлиным взором выцепив из толпы снующих туда-сюда официантов единственного неюношу — пожилого усатого метрдотеля.

Тот только усом шевельнул, и настоящие юноши притащили не только стульчики, но и столик. На него легла белая скатерть, на нее встали тарелочки с канапе и бокалы с шампанским.

— За наше здоровье, девочки! — игриво молвила Милорада Петровна, подняв бокал.

Мы с Иркой молча поддержали тост. Подружка помалкивала, потому что это я ей так велела, а я — потому что неплохо знала бабулю Макарову и была уверена, что никакие собеседники ей вовсе не нужны. Только публика! Благодарная, трепетно внимающая, жадно ловящая каждое слово и исполненная восхищения. Вот его я и готовилась изображать.

Милорада Петровна действительно была великой актрисой. Поинтересуйся мы у нее чем-то крайне прозаическим вроде курса валют, она бы и его озвучила с выразительной мимикой и богатой жестикуляцией.

— Итак, о чем вам рассказать, мои дорогие? — спросила Милорада Петровна — как я уверенно поняла, сугубо для проформы.

Простодушная Ирка дернулась было озвучить запрос, но успела произнести только:

— О…

— Все понятно! — выразительным жестом остановила ее Макарова. — Что ж, повествую…

Я незаметно посмотрела на часы, фиксируя начало спектакля одного актера.

Милорады Петровны хватило на пятьдесят две минуты. За это время мы с Иркой узнали массу интимных подробностей сценической и закулисной жизни. И что особенно примечательно: несмотря на то что я не была знакома и с половиной фигурантов, а Ирке и вовсе каждое первое имя было неизвестно, мы слушали Милораду Петровну с неиссякающим интересом!

— Вот она — великая сила искусства! — уважительно молвил мой внутренний голос — приглушенно, почти шепотом, чтобы не помешать мне слушать вещающую актрису.

Она волшебным образом преобразилась. Куда пропала дряхлая старушка с трясущейся головой и артритными лапками? Милорада Петровна как будто помолодела и заискрилась энергией. Ее глаза округлялись, прищуривались, подмигивали, прикрывались в восторге и снова распахивались. Голова, еще недавно поникшая, словно увядший цветик, поднялась на распрямившейся шее гордо, как у молодой кобры, и двигалась с легкостью, решительно отвергающей сколиоз и возрастные болезни суставов: профиль, анфас, левый полуанфас, правый полуанфас… Взгляд исподлобья, из-под ресниц, «в угол — на нос — на предмет» — Милорада Петровна продемонстрировала всю классику жанра.

Вообще-то она спокойно могла читать нам, к примеру, таблицу умножения, мы все равно смотрели и слушали бы как зачарованные. Но монолог Макаровой был не только драматичен, но и весьма содержателен: даже я, профессиональный сборщик информации, узнала из него много нового.

По директору Молодежки Шульценбергу тюрьма плачет, потому что он получил субсидию от министерства культуры и теперь нагло завышает сведения о количестве и стоимости мероприятий, осуществляя таким образом хищение бюджетных средств. В Музыкальном назревает рейдерский захват: цыганская мафия сначала внедрила в коллектив своих людей на должности охранников, уборщиц, кассирш и билетерш, а теперь активно двигает их вверх и уже почти полностью захватила бухгалтерию. Главбух Кукольного отправляет деньги, выделяемые театру из госбюджета, прямиком в офшор. Прима Драмы Тамара Зюзюкина-Богуславская получила очередное звание лауреата престижного конкурса — и снова через постель, она по-другому и не умеет. Из ТЮЗа поперли ведущего актера Сашу Трофимова, который переспал с юной женой директора, тоже актрисой, но сидящей в декрете и отчаянно тоскующей по шекспировским страстям.

— Вот, кстати, вы не находите, что я сыграла бы Гертруду бесконечно лучше, чем эта блеклая дурочка? — Упомянув героиню Шекспира, Милорада Петровна вернулась к сегодняшнему бенефису.

— Вы слишком молоды для роли матушки Трунова, — одновременно и польстила, и съязвила хитрющая я.

Довольная Милорада Петровна басовито захохотала, запрокидывая голову. Очевидно, предполагалось, что при этом трогательно белеет обнаженное горло и бурно вздымается пышная грудь. На самом деле морщинистая коричневая шея бабули пугающе подергивалась, а до ее отвисшей груди колебания и вовсе не доходили, напрочь теряясь в складках шелка. Но я не позволила себе изменить выражение лица с восхищенного на встревоженное, как у Ирки. И даже незаметно наступила подружке на ногу, безмолвно призывая ее поправить собственную физиономию. Несмотря на то что Милорада Петровна в увлекательной форме драматического монолога вывалила на нас целую кучу информации, мы еще не узнали того, за чем, собственно, пришли.

— А как дела у Тарантино? — спросила я, дождавшись, пока бабуля Макарова отсмеется. — Он ставит что-нибудь новенькое, вы не в курсе?

— Вы снова льстите мне, милая Леночка! — Милорада Петровна игриво шлепнула меня по запястью. — Что бы вы там ни думали, а я простая провинциальная актриса, и Голливуд — не моя епархия!

— А Тарантино разве в Голливуде? Я думала, он местный, — сказала Ирка, и бабуля Макарова снова весело захохотала.

Тут я подумала, что для субтильной старушки два бокала шампанского — это много. Еще чуть-чуть, и у нас на совести будет пьяная бабушка.

— Поэтому спрашивай скорее, пока она еще относительно адекватна, — посоветовал мне внутренний голос.

И тогда я прямо спросила:

— А кто готовит постановку с актрисой типажа молодой Мордюковой, вы не в курсе?

— А кто-то ее готовит? — Милорада Петровна искренне удивилась. — Не может быть, я бы знала!

Ирка недоверчиво хмыкнула.

— А если бы и не знала, то все равно — не может быть! — заупрямилась старая прима. — Какой такой типаж молодой Мордюковой? Таких актрис давно не делают. Вы видели этих юных дурочек с театрального?

— Театрального факультета «Кулька»? — уточнила я.

Макарова кивнула:

— Там же одни худышки! Куклы Барби! Ноги от ушей, глаза на пол-лица, губы из силикона, брови из тату-салона — какая Мордюкова? Откуда? Таких могучих крестьянских баб уже в природе не осталось!

— Еще встречаются, — обиженно молвила Ирка, одернув блузку на груди.

— Но их остается все меньше, — напомнила я ей, прозрачно намекая на деятельность охочего до могучих баб маньяка.

— Ну даже не знаю… — в сомнении протянула Милорада Петровна. — Лично я последний яркий образчик такой девичьей красоты видела лет двадцать тому назад, если не больше… Да, точно больше: я тогда свой курс в «Кульке» вела, и было это, дай мне бог памяти, в одна тысяча…

— Милорадушка Петровна, моя голубушка, душенька! — взвыл кто-то позади меня с пугающим энтузиазмом.

Я обернулась и увидела на пороге зала юбиляра. Вадим Антонович Трунов уже вышел из сценического образа, переоделся в смокинг, отринул гамлетовские сомнения и беззаботно фонтанировал радостью и весельем.

— Вадюшенька, мон шер, мой гениальный мальчик, я тебя поздравляю, поздравляю! — Милорада Петровна поспешно встала из-за стола и поплыла к юбиляру, слегка пошатываясь и покачивая раскинутыми для объятий руками, как самолет-кукурузник фанерными крыльями.

За Труновым, как гусиный клин за вожаком, потянулись прочие театральные. Бабуля Макарова бесследно затерялась в толпе, из гущи которой до нас с Иркой доносились лишь обрывки ее восторженных фраз, адресованных сплошь гениальным исполнителям всех без исключения ролей.

— Немного мы узнали, — огорчилась подружка.

— Еще не вечер, — успокоила ее я.

— Вообще-то девятый час, — напомнила Ирка.

— А Милорада Петровна ложится спать в двадцать два ноль-ноль, я это точно знаю, в прошлый раз на программе она подробно рассказывала о своем режиме дня. — Я развернула подружку лицом к фуршетным столам. — У нас с тобой есть час на то, чтобы насладиться местным гостеприимством.

— Поесть-попить, — сговорчиво кивнула Ирка. — А что потом?

— А потом мы как самые милые в мире девочки, душечки-голубушки и добрые подруженьки, возьмем на себя благородную миссию по доставке бабули Макаровой в родные пенаты.

— Из уважения к старости?

— Из желания получить еще немного ценной информации.

— Да, но как?

— Доверься мне. Я знаю, что делать.

— Уговорила.

Подружка пожала плечами и устремилась к бутербродам с красной икрой. Я осталась ждать ее за нашим ВИП-столиком. За бутербродами разворачивалось сражение в стиле добросовестной исторической реконструкции: костюмированные актеры и статисты, не ставшие терять время на переодевание, штурмовали столы с деликатесом так отважно и яростно, как отродясь не сражались за родину Гамлета.

Что наша жизнь? Икра! — мог бы сказать по этому поводу Вильям наш Шекспир.

В отсутствии зрителей, в компании, где были все свои, культурное действо с красивым названием «бенефис» стремительно превратилось в класическое мещанское празднование с пошловатыми конкурсами и неукротимым тамадой. Роль тамады взял на себя один из коллег юбиляра, тоже актер не из последних — я видела его в эпизодических ролях в паре российских фильмов. В свободное от служения Мельпомене время мужик наверняка подрабатывал ведущим свадеб, иначе с чего бы ему то и дело называть юбиляра женихом? Тот, впрочем, ничуть не возражал, довольно похохатывал и интенсивно подмигивал игривым хористкам. Выглядело это как возрастной нервный тик.

— В том гробу твоя невеста! — строчкой из сказки коллеги-Пушкина высказала свое к этому неодобрительное отношение современная поэтесса Ирина Максимова. — В смысле, дедушка Трунов уже вот-вот в ящик сыграет, а все женихается!

— Это он так кокетничает, — защитила я юбиляра. — Публично демонстрирует, что есть еще порох в пороховницах. На самом деле какие хористки в его возрасте? Да и супруга с ним рядом стоит, благодушно наблюдает за псевдобрачными играми, так что это все пыль в глаза, очередное театрализованное представление.

— Ах, как лжив наш закулисный мир, ничему нельзя верить! — печально вздохнула поэтесса и актриса.

И тут же встрепенулась:

— О, смотри, народ пустился в пляс! Пойдем и мы тоже, а?

— Ты меня приглашаешь? — удивилась я. — Хочешь, чтобы мы плясали, как Шерочка с Машерочкой?

— О боже, конечно, нет! У нас-то еще порох не в дефиците, авось найдем мы себе партнеров противоположного пола. Ну ты идешь? — Подружка уже перебирала ногами.

— Я посижу, а ты иди, развлекайся. — Я махнула рукой, и Ирка умчалась на импровизированный танцпол, но с полпути вернулась ко мне со словами:

— Подержи это! — На стол передо мной опустился военно-маскировочный бинокль. — И это! — Рядом с биноклем легла отстегнутая с чопорного высокого воротника камея.

Благородная кружевная стойка легким движением руки была превращена в оргинальный ворот-вырез «апаш с декольте». Выдернув из элегантного пучка шпильки и ссыпав их мне в ковшик предупредительно подставленной ладони, Ирка подобрала подол длинной юбки и умелась на танцевальный шабаш.

С полминуты я наблюдала за ней в бинокль, а потом подружка внедрилась в гущу плящущих, и я уже не могла разглядеть ее даже с помощью мощной оптики. Видела только время от времени рыжие волосы, взлетающие над толпой языками пламени — верная супруга и добродетельная мать Ирина Иннокентьевна, пользуясь случаем, показывала, что не забыла еще бурную молодость. Пример юбиляра оказался заразительным.

Я, впрочем, тоже не скучала. Какая скука, если есть вкусное шампанское, исправный бинокль и в прямой видимости — гибрид зверинца и паноптикума? Быстро разобравшись с настройкой оптики, я выискивала в толпе знакомые лица. Нашла наших с телевидения — девочку-обозревателя из отдела культуры Зою Крошкину, инженера-осветителя-на-все-руки-мастера Сашу Кравцова и вездесущего главрежа Гаврилова. Высмотрела и радийщиков — звукорежа-заику Диму с секретаршей Викторией, и самого Павла Игоревича Синькова.

Владелец медиахолдинга красиво проплыл мимо меня в вальсе, бережно кружа улыбающуюся Милораду Петровну. Это не смотрелось так пошло, как заигрывания юбиляра с хористками, наоборот, выглядело благородно и трогательно. Разновозрастная пара держалась с достоинством, но как-то по-родственному, словно пожилая тетушка с любящим племянником. Я вспомнила, что Макарова преподавала в институте культуры. Возможно, Синьков был у нее на курсе?

Надо же, минус на минус дает плюс не только в математике! Вместе вальсирующая старушка и ее более молодой галантный кавалер смотрелись очень мило, а ведь раздели их — и приятное впечатление исчезнет.

Захмелевшая бабуля пошатывалась и пугающе скалила вставные зубы в неестественной улыбке, шиньон ее держался на последней шпильке, помада на морщинистых губах размазалась, пудра скаталась и лежала в глубоких складках на лбу и у рта подобно слоям гипса в более темной породе — бинокль позволил мне рассмотреть печальную картину в деталях.

А Синьков мне вообще никогда не нравился. У него типаж неприятный — высокий, крупный лысый дядька с угрюмым лицом. Загривок в жирных складках, оплывшее лицо с брылями, почти невидимые белесые бровки и неожиданно яркие голубые глаза… Мне это сочетание всегда напоминало жуткое создание из какого-то голливудского ужастика — раздувшегося паука с головой пластмассового пупса.

— В общем, ты за Синькова голосовать не будешь, — правильно понял мое отношение к кандидату в депутаты нашего законодательного собрания внутренний голос.

И тут я вдруг подумала, что стоит, пожалуй, рассмотреть кандидатуру Синькова не в депутаты, а в маньяки!

Во-первых, он учился на театральном, значит, что-то понимает в режиссуре. Во-вторых, явно тяготеет к общению с актрисами. В-третьих, в молодости питал страсть к красавице-однокурснице Кате Петровой, которая трагически погибла, в чем, кстати, слухи обвиняют именно Синькова. Так, может, он и есть наш самозванец — лже-Тарантино?

— А неплохая версия, — задумчиво молвил мой внутренний голос. — Она даже объясняет, почему прежде маньяк убивал красавиц лишь изредка, а теперь чуть ли не каждый день: не исключено, что уважаемый Павел Игоревич не выдержал жуткого напряжения предвыборной гонки и слетел с катушек. Соперников ему мочить нельзя, так он перенаправил агрессию на милых дам!

— С милыми дамами напряжение обычно по-другому сбрасывают, — справедливости ради заметила я.

И тут же сообразила, что не знаю, подвергались ли жертвы маньяка сексуальному насилию.

— Последние две — точно нет, — напомнил мой воображаемый собеседник.

Я кивнула: блондинку в переулке убийца только пырнул ножом, на меня тоже в сексуальном плане не покушался. Но что насчет более ранних жертв — из озера и из люка?

— И из реки, — снова подсказал внутренний голос, явно предлагая включить в число жертв маньяка и юную актрису Петрову, сиганувшую с обрыва.

Я сделала себе зарубку на память: надо бы выяснить, как выглядела эта красавица Катя. И снова поднесла к глазам бинокль, чтобы взглянуть на Синькова с Макаровой.

Они вальсировали очень медленно — Милорада Петровна уже с трудом переставляла ноги, здоровенный Синьков по большей части держал ее на весу и при этом походил на циркового медведя, вставшего на задние лапы и готовящегося закусить подрастрепавшейся охапкой съедобных вершков и корешков. В роли последней бабуля Макарова в ее лиловых шелках была сейчас весьма органична.

Я опустила руку с биноклем, и ее тотчас перехватили и завели мне за спину. Больно, между прочим! И я едва не клюнула носом столешницу. Бинокль ушел из разжавшихся пальцев, сквозь музыку я услышала:

— А ну, встала! — И меня вздернули со стула.

— Пошла вперед! — повели к двери.

— Их, гадов, двое, — подсказал мне внутренний голос, как будто я этого и так не поняла.

Один гад направлял меня, лишенную возможности вырваться из болезненного захвата, к выходу из зала, второй двигался параллельным курсом, закрывая меня от глаз присутствующих.

Слаженно действуют! И грамотно. Но кто это?

Грубый лающий голос я не узнала. А того, кто шел рядом, не могла разглядеть — краем глаза видела только серую массу. Кто-то в штатском, в цивильном костюме, но не в смокинге и уж точно не в сценическом наряде персонажа шекспировской пьесы.

Меня быстро и ловко вытолкали из ресторана в холл, а из него — в неприметную дверь, провели по узкой и никак не украшенной лестнице, явно предназначенной для персонала, потом по скучному коридору со стенами, выкрашенными синей масляной краской, и наконец приземлили в кресло у большого зеркала. В нем я наконец увидела этих гадов.

Тот, что заломил мне руку, оказался здоровенным детиной с такой рожей, словно его папой был Кинг-Конг, а мамой — Снежная королева. От батюшки он унаследовал низкий лоб, тяжелую челюсть и глубоко посаженные глазки, а от матушки — каменную неподвижность черт и характерную масть: детина был альбиносом.

Второй напомнил мне Нестора Ивановича из старого фильма «Весна на Заречной улице»: аккуратный блеклый блондинчик с лицом пай-мальчика и горящим взором энтузиаста.

Оба были в костюмах, «Нестор Иванович» в одной руке держал портфель, в другой — трубку мобильника. Я догадалась, что по звонку к нам подойдет еще кто-то и в ожидании нового действующего лица огляделась.

Надо же — меня притащили в гримерку! А эти типы вовсе не похожи на театральных, почему же они имеют доступ к служебным помещениям?

Хлопнула дверь. Я обернулась на звук и увидела… Павла Игоревича Синькова!

Сразу же стало понятно, чье дорогое кашемировое пальто размера XXL бережно распялено на вешалке в простенке между зеркалами. Заодно прояснились роли двух гадов: Кингконгов — Снежный Королевич — точно охранник, а «Нестор Иванович» — помощник-референт.

Еще понять бы, зачем меня-то в эту компанию затянули?

— Ну что тут у вас? — досадливо поинтересовался Синьков, на ходу распуская узел галстука.

Он раскраснелся и сопел, как бык: то ли запыхался на крутой лестнице, то ли рассердился.

— Вот она за вами наблюдала, — наябедничал «Нестор Иванович».

— Да? — Синьков посмотрел на меня и шумно выдохнул. — Уфффф… Привет, Елена.

— Добрый вечер, Павел Игоревич, — ответила я не без вызова. — Хотя случались у меня вечера и получше.

— Не поверишь — у меня тоже. — Синьков мрачно уставился на «Нестора Ивановича».

Тот под угрюмым начальственным взором заволновался, завибрировал, начал жарко и сбивчиво объяснять:

— Так она же с биноклем, с армейским, между прочим, а где такая оптика, там и до покушения недалеко, вспомнить хотя бы Кеннеди, а у вас ведь тоже враги, конкуренты, они не дремлют, и надо еще посмотреть, что у нее в сумке!

— Мне это тоже интересно, — пробормотала я.

Я не Ирина Иннокентьевна, которая всегда точно знает, каково содержимое ее битком набитой сумки. В моей ручной клади вечно царит хаос, там сам черт ногу сломит… Хорошо бы и блондинчик руку сломал!

— Отставить! — рявкнул на «Нестора Ивановича», запустившего лапку в мою сумку, сердитый Синьков. — Елена — журналист, она работает в моем холдинге!

— Не работает, я видел фото всех сотрудников, — веско молвил Кингконгов — Снежный Королевич.

— Временно не работает. — Синьков снова посмотрел на меня — теперь с укором. Мол, видишь, до чего довели тебя строптивость и несносный характер.

Я только развела руками. Нам с Павлом Игоревичем действительно уже случалось ссориться из-за того, что я считаю принципами, а он — закидонами. Но никогда прежде в процессе производственных споров ко мне не применяли силу. Мне не заламывали руки, не выводили, как арестанта, с публичных мероприятий, не держали под надзором громилы с мордой потомственного зверя-отморозка…

— Прости, пожалуйста. — Синьков по моему лицу догадался, о чем я думаю, и счел нужным извиниться. — Мои ребята перебдели. Сама понимаешь: избирательная кампания в разгаре, я в лидерах, мало ли что…

— Так вы знакомы? — дошло наконец до блондинчика.

Я закатила глаза, потом с намеком посмотрела на Синькова, и он опять не затруднился прочесть мою мысль, даже озвучил ее вслух:

— Сережа, ты дебил!

— С подбором кадров у вас провал, Павел Игоревич, — поддакнула вредная я. — Надо с этим что-то делать, с такой командой вы во власть не придете, а если и придете, то будете крайне неэффективны.

— Ну так иди ко мне в команду, — предложил-огрызнулся Синьков.

— Уже звали, спасибо, пока воздержусь. — Я встала со стула. — Мы разобрались с этим недоразумением, я могу быть свободна?

— Да. Еще раз извини. С меня компенсация морального ущерба.

— Договорились.

Я вырвала у блондинчика свою сумку, обошла по широкой дуге зверовидного альбиноса и вышла из гримерки, не отказав себе в удовольствии громко хлопнуть дверью.

За ней сиреной взвыл начальственный голос. Я уловила начало речи: «Вашу мать, придурки!» — и злорадно улыбнулась.

Сейчас этим гадам достанется!

Синьков знает, что журналистов обижать нельзя, не важно, свои они или чужие. Акулы пера барражируют в медиаглубинах без учета территориальных границ и в любой момент могут кого-то цапнуть за мякоть, а то и голову напрочь откусить. По заказу, по долгу сердца или просто по настроению — не важно. Лучше не рисковать и не злить тех, у кого есть зубы и привычка регулярно их точить.

Коварно ухмыляясь, я пошла назад в ресторан и в дверях столкнулась с Иркой.

— Куда ты делась? Я тебя ищу, ищу! — накинулась она на меня. — А сумка моя на стуле без присмотра стоит, а камея на столе валяется, а она, между прочим, еще бабушкина, винтажная, из слоновьей кости!

— Слоновой, — машинально поправила я. Выглянула из-за плеча подружки, посмотрела на наш столик и увидела, что за ним сидит Милорада Петровна. — Там же Макарова, ты могла бы не беспокоиться о своих вещах.

— Вообще-то я и о Макаровой беспокоюсь, бабуля уже никакая, — ответила Ирка. — А ты куда ходила? В туалет, пудрить носик?

— Почти. — Я нервно хмыкнула. — В гримерке была. Так, пора начинать вторую часть Марлезонского балета…

— Еще танцевать? Нет, я уже не могу!

— Никто не может, поэтому танцевать мы точно не будем. — Я обошла подружку и направилась к нашему столику. — Милорада Петровна, пора ехать домой, машина ждет!

— А? Что? — встрепенулась бабуля.

— Какая машина? — на ухо спросила меня Ирка.

— Которую ты сейчас вызовешь, — не оборачиваясь, ответила я и помогла старушке подняться.

Напрасно я заявила, что танцев сегодня больше не будет: в связке с Милорадой Петровной, уже не способной держать равновесие, мы походили на исполнительниц греческого народного танца «Сиртаки». Грациозно покачиваясь и то и дело отклоняясь от прямой вправо-влево, мы кое-как попали в двери и выплыли в холл. Доплясали до гардероба, там взяли паузу, чтобы одеться самим и укутать в шаль Милораду Петровну, и выбрались на крыльцо театра, когда вызванное Иркой такси уже подъехало.

В машине бабуля Макарова сразу задремала, но я знала, где она живет, потому что как-то делала с оператором в квартире старой актрисы подсъемки для телепрограммы с ее участием.

Было без пяти десять вечера, когда мы доставили старую даму к двери ее квартиры.

— Ключи под ковриком, — очень вовремя ожив, объявила Макарова.

— Да как так можно? — шокировалась Ирка.

— А как еще, если они не помещаются в клатч? — пожала острыми плечиками хозяйка. От этого простого движения ее неудержимо повело в сторону — Ирка еле успела принять падающую бабушку.

Я аккуратно выдернула пресловутый коврик из-под ее задравшихся каблуков, достала ключи, открыла дверь и скомандовала подруге:

— Заноси готовенькую.

— Свет включи.

Предусмотрительная Ирка дождалась, пока я нащупаю выключатель, и правильно сделала: в квартире великой актрисы стены были плотно завешены портретами, афишами, дипломами и фотографиями. Вломись мы в прихожую с бабулей наперевес — непременно свалили бы на пол пару-тройку артефактов.

— Укладывай ее сама, мне неудобно заходить в спальню, мы с бабушкой не так близко знакомы. — Ирка передала мне с рук на руки посапывающую Милораду Петровну, и я повлекла ее в смежную комнату, на ходу распорядившись:

— А ты пока фотки на стенах мобильником пересними!

— Все?! — Ирка комично устрашилась объема работы.

— Все групповые.

— А, это можно. — Подружка успокоилась: большая часть снимков представляла Милораду Петровну в разных видах, позах и ролях.

В двадцать два ноль-ноль хозяйка квартиры уже посапывала в своей постели, а мы с подружкой, захлопнув дверь на замок, бежали по лестнице к дожидающемуся нас такси.

— Уж был денек! — пожаловалась Ирка словами коллеги-Лермонтова.

— Останешься ночевать у меня? — Мой дом был ближе, чем подружкин, так что меня мы завезли первой.

— Не могу, у меня на завтра образовалось важное дело, — отговорилась Ирка.

Мне бы сразу спросить ее — какое важное дело? Но я тоже устала и спешила рухнуть в постель, поэтому убежала в подъезд, даже не дождавшись, пока такси с оставшейся в нем подружкой развернется и выкатится со двора.

День девятый

— Детям в школу собираться? — ритуально покричала я у символического семейного очага. — Петушок пропел иль нет?

Естественно, мне никто не ответил: муж и сын были далеко, а черепашку-будильницу я с вечера не активизировала. Зря, пожалуй, хоть какой-то человеческий голос…

Нынешнее мое одиночество на контрасте с вчерашним многолюдным и шумным праздником казалось особенно тоскливым. Я даже подумала — а не всплакнуть ли мне по-быстрому в подушку, пока я не вылезла из постели? Но тут бодро пискнул мобильник, и я мгновенно приободрилась: за пределами моего маленького мирка обо мне кто-то вспомнил.

Ирка. Она прислала мне сообщение, да не простое, а с картинкой. И не одно, а целых десять! Это были фото, переснятые в квартире Милорады Петровны. К первому из них прилагался короткий текст: «Посмотри пока сама, освобожусь — перезвоню». Я вспомнила, что подружка упоминала о каком-то важном деле, и не стала отзваниваться или отписываться в ответ, чтобы не помешать ей.

Но просмотреть фотографии на телефоне у меня не получилось — на экране мобильника изображение было слишком мелким, поэтому я переслала Иркины эсэмэски себе в почту. Отправляла все фотки в максимальном качестве, тяжелые файлы уходили медленно, и процесс пересылки затянулся. Я не стала дожидаться его завершения и пошла в магазин — в холодильнике опять было трагически пусто, а организм после вчерашнего шампанского с икрой просил кефира с хлебушком.

Субботним утром на торной тропе к супермаркету и остановкам общественного транспорта было пусто: в выходной нормальные люди, чьи биологические часы не сбиты напрочь фрилансом, старались подольше поспать. Зато и очередей на кассах не было, так что я быстро управилась с покупками. И уже летела назад по той же караванной тропе, когда из-за пышной елочки мне наперерез вывалилась знакомая персона.

— Лена, Лена, стой! — засемафорила руками баба Муся.

Подкарауливала она меня тут, что ли?

— Наконец-то я тебя встретила. — Бабушка крепко вцепилась в мой рукав. — Ты вообще помнишь, что обещала мне телефон моей жилички отыскать?

Вообще-то я помнила, что ничего такого не обещала, бабуля сама придумала, будто я могу и хочу помочь ей в данном вопросе, но говорить об этом сейчас было поздно. Старушка уже тыкала в меня свернутой в трубочку бумажкой:

— Вот тута я записала ее ФИО и дату рождения, все как в паспорте ейном!

Деваться было некуда, и я неохотно приняла бумажку:

— Я посмотрю, что можно сделать, но ничего не обещаю…

— Так ты сейчас и посмотри! — Баба Муся не дала мне похоронить ее писульку в кармане. — Смотри, смотри! У меня почерк не очень разборчивый, вдруг пояснить чего надо будет.

Я развернула бумажку. Почерк у бабушки и впрямь был не дай боже: не буквенная вязь, а сплошная ломаная линия, больше всего похожая на детский рисунок зубчатых гор.

— Та… Татьяна? — Я присмотрелась к каракулям.

— Тамара, — поправила баба Муся.

— Ну предположим, — согласилась я. — Значит, Тамара. Григорьевна?

— Ты читать не умеешь? — обиделась старушка. — Это не Г, это П! Петровна она! Тамара Петровна.

— Ва…

— Ро, а не Ва! Романова! Тамара Петровна Романова, а это дата ее рождения, видишь? Почти тридцатник ей, не девочка уже.

— Не девочка, — повторила я под нарастающий шум в голове: в мозгу тяжело заворочались скрипучие шестеренки.

Кажется, я уже слышала это имя — Романова Тамара Петровна, нет?

— Да, — охотно подтвердил мой внутренний голос.

— А где? При каких обстоятельствах? — вслух задумалась я.

— Где — что? — переспросила баба Муся.

— Ну, вспоминай: ночь, тишь, ты спишь — и вдруг… — пунктирно наметил линию мой воображаемый собеседник.

— Визг сигнализаций, пляски на капотах? — неуверенно продолжила я образный ряд.

— Ты о чем вообще? — нахмурилась бабушка.

— Ты вообще уже? — Внутренний голос рассердился и перестал со мной заигрывать. — Пляски на капотах — это совсем другая история! Ты вспомни, как пораньше завалилась спать, а тебя разбудил телефонный звонок Касатикова, которого ты просила выяснить личность женщины, чей труп нашли в парковом озере! Ну, дошло?

— Дошло, — повторила я и вытаращилась на бабу Мусю, как очень впечатлительный баран на самые модерновые ворота:

— Бабуля, так она же мертвая!

— Кто?

— Эта ваша Романова, которая Тамара Петровна! — Я зачем-то потыкала пальцем в бумажку.

— Свят, свят, свят! — Баба Муся перекрестилась. — Ты что такое говоришь? Как это мертвая, когда она в моей хате живет?

Не сговариваясь, мы оглянулись на кубики домов, в одном из которых, предположительно, обитала жиличка-зомби.

— Да тьфу на тебя! — рассердилась и плюнула бабушка. — Я ж от нее каждый месяц кварплату на карточку получаю, что-то ты путаешь! Или это какая-то другая Тамара Петровна Романова умерла, имя-то не самое редкое!

— Да, действительно. — Я вспомнила, что мне сказал о той Романовой Касатиков: двадцать пять лет, упаковщица в артели глухонемых.

Положим, возраст сходится — той Тамаре Петровне сейчас и стукнуло бы лет тридцать, но она же была глухонемая!

— Точно, это я путаю, — сказала я встревоженной бабушке. — Мертвая Романова — не ваша жиличка. Та была глухонемая!

— Немая, — медленно проговорила баба Муся. — Только немая, не глухая, слух у нее в норме, иначе зачем бы я ее телефон искала, как ты думаешь?

— Немая? — тупо повторила я.

— Ну а что такого? У всех свои недостатки! Слышать она слышит, когда надо — в блокнотике пишет, а что немая, так это даже хорошо: болтать не станет, никому не расскажет, что хату я ей без договора сдаю, неофициально, в обход налоговой, — зачастила бабуля.

— Стоп! — Я подняла руку. — Ваши отношения с налоговой меня не интересуют, у меня другой вопрос: у вас есть свой ключ от той квартиры?

— А как же, конечно! А зачем?

— Мне срочно нужно туда попасть. — Теперь уже я ухватила собеседницу за рукав и, развернув ее на тропинке, настойчиво потянула к дому.

— Так нельзя же… Нехорошо это… — волновалась бабуля.

— Нехорошо снимать жилье на имя женщины, которая пять лет назад была убита! — Я остановилась и пристально посмотрела на спутницу. — Мария Ивановна, решайте: или мы с вами сейчас зайдем в ту квартиру и сами посмотрим, что там, или это сделает полиция. Я позвоню, кому надо.

— Ишь, какая, позвонит она, — заворчала баба Муся, стартуя и заметно ускоряясь. — Шевелись уже, чего встала как вкопанная? Зайдем, пока день, там до вечера никого не бывает.

— Откуда знаете? Наблюдали? — Я быстро догнала заспешившую бабушку.

— Приглядывала! Как ответственный квартиросъемщик!

Мы быстро добежали до нужного дома, и уже в подъезде выяснилось, что ключи у ответственного квартиросъемщика не просто имеются — баба Муся носит их с собой. Значит, захаживала сюда и раньше.

— А ну, замри! — Бабуля с ходу с ловкостью, выдающей отработанный навык, влипла ухом в дерматиновую обивку двери. — Ага, все тихо. Заходи быстро!

Следом за хозяйкой квартиры я ввинтилась в крошечную прихожую.

Мутноватое трюмо с пустыми полками под ним, голая рогатая вешалка, никакой обуви на полу. Пыль на полированных поверхностях старой мебели, затхлый запах нежилого помещения, желтоватые тюлевые занавески, блеклые цветастые шторы, которые не помешало бы освежить стиркой. На журнальном столике — яркий скидочный флайер «Пицца на дом».

— Здесь не живут, сюда лишь иногда приходят, — заметила я.

— А мне-то что? — пожала плечами баба Муся.

— Судя по фотографиям, жилье используют для свиданий. — Я повернулась к портретам на стене.

— Картинки срамные, — согласилась бабуля. — Но это ж все она, Тамарка! Ну хочется бабе посверкать на фото голыми телесами, так что такого? Не в журнале, не в телевизоре — в своем жилье, пусть даже съемном. Если чужие не видят, то позору нет. Может, она коллекцию своих голых фоток собирает!

— Так это разные женщины, бабушка! — Я внимательно рассматривала своеобразный вернисаж. — Вот это, наверное, она самая — ваша Романова. Действительно, на цыганочку похожа: глаза как сливы, кудри черные, в волосах заколка-бабочка…

Собственно, кроме той заколки в виде бабочки, на чернокудрой красавице ничего и не было.

— Но у Романовой вот тут, на ключице, крупная родинка. — Я указала сначала на один портрет-ню, потом на другой. — А у этой дамы такой родинки нет.

— Свела, — предположила баба Муся.

— Ну предположим. А у этой девы на бедре тату в виде рыбки, у Тамары его нет!

— Набила, — неуверенно возразила бабушка.

— Э, нет! — Я едва ли не носом проехалась по фотопортретам, разглядывая запечатленных на них красавиц. — Это не одна и та же женщина в разных позах. Это разные дамы, и снимали их в разные годы, что видно по качеству снимков. Вот этот, судя по характерной размытости картинки и блеклым краскам, еще с пленочного фотоаппарата, а вот этот сделан хорошей цифровой камерой…

— Такой, что ль? — послышалось в отдалении.

Я обернулась. Баба Муся, оказывается, не слушала мою лекцию. Она открыла неприметную дверь в смежную комнату и говорила со мной уже из нее.

Я пошла туда и посмотрела: как и следовало ожидать, в маленькой комнатке помещалась большая кровать. Спальня, стало быть. И еще студия: у кровати стояла тренога, закрепленный на ней фотоаппарат смотрел на пустую стену.

— Чем же им мои обойчики не понравились? — пробурчала баба Муся, неодобрительно взирая на добротную работу штукатура-маляра.

Розовые с поблекшим от времени золотым узором бабушкины «обойчики» украшали только три стены. Четвертая была гладенькой и беленькой, как яичко. Идеальный задник для фотосъемки!

Я наклонилась и обошла треногу, внимательно рассматривая ее и фотокамеру. На аппарате никаких особых примет не нашла, а вот на штативе отыскала весьма знакомого вида отметку: «Инв. № 368». У символа, обозначающего номер, справа сверху была затейливая загогулинка — я видела такую же всякий раз, как занимала свое рабочее место в телекомпании.

Наш старый завхоз Аким Владимирович очень гордится своим красивым почерком, выработанным благодаря долгим упражнениям с прописями в советской школе. Он убежден, что инвентарные номера, выполненные несмываемым белым маркером, очень украшают казеную мебель, и никогда не прячет их, оставляя свою изящную каллиграфию на виду. На передней кромке моего рабочего стола, например. Или вот — на верхней трети бедра телевизионного штатива.

— Так. — Я разогнулась и обернулась к бабе Мусе: — Мария Ивановна, побудете тут еще немного? Я вернусь через десять минут, мне очень нужно что-то вам показать.

— Еще что-то? — Бабушка удивилась, но, кажется, приятно. Такой насыщенный день, столько впечатлений! — Ну, тащи!

Я сбегала к себе и даже раньше, чем через десять минут, вернулась с ноутбуком. Поставила его на стол перед бабушкой, зашла в почту, последовательно открыла те снимки, которые прислала мне Ирка, и попросила:

— Взгляните, может, кого-то узнаете?

— Вот этого знаю, он в фильмах снимается. — Бабуля легко признала известного киноартиста. На фото он галантно целовал ручку Милораде Петровне. — И ее тоже знаю, в театре видела.

Я быстро пролистала снимки, разыскивая нужный. Нашла, попросила бабулю:

— Сюда посмотрите.

— Народу-то! — Бабушка вздохнула и полезла в карман кофты за очками. — Набились, как селедки в бочку…

— Это выпускники театрального факультета, — объяснила я.

— И снова она. — Баба Муся указала на Милораду Петровну — еще довольно бодрую, всего-то семидесятилетнюю.

— Это был ее курс, она его курировала. Вы выпускников рассмотрите внимательно, пожалуйста, — нетерпеливо попросила я.

— Вот эта девка на мою жиличку похожа! Не она, нет?

— Нет, этому снимку больше двадцати лет, ваша жиличка тогда еще девочкой была. — Я тоже присмотрелась к черноглазой улыбчивой барышне. — Хм, похожа на молодую Нонну Мордюкову… Думаю, это Катя Петрова.

— А рядом с ей — он! — внезапно взволновалась баба Муся. — Ну точно — он! Только без бороды, молодой еще, но рожа та же, важная!

— Еще бы не важная, — пробормотала я, разглядывая парня справа от предполагаемой Кати. — Это, бабушка, целый владелец медиахолдинга и кандидат в депутаты ЗСК Синьков Павел Игоревич! Смотрите-ка, уже тогда был щеголем — костюмчик, галстук-бабочка…

— Какая бабочка? Ты не туда глядишь. — Баба Муся потыкала желтым ногтем в фото слева от черноглазой дивчины. — Я тебе про этого говорю: вот он!

— Кто? — Я перевела взгляд левее.

— Мужик жилички моей! Тот, первый, у которого усы были и бородка, как у профессора!

— Вот это номер! — пискнул мой внутренний голос.

А я онемела.

Слева от черноглазой красавицы, тесно прижимаясь к ней плечом и, надо полагать, обнимая девицу за талию, сидел молодой Станислав Иванович Гаврилов-Ленкомский.

Наш главреж Стас Иваныч Гаврилов. Выпускник театрального факультета. Жених погибшей Кати Петровой, которая была похожа на молодую Мордюкову.

— Так это он, что ли, маньяк?! — ахнул мой внутренний голос.

— Будем рассуждать логично, — предложила я, напряженно глядя в слепое око фотообъектива.

— Ну, давай, — согласилась баба Муся и поудобнее уселась на стуле.

— Гаврилов был без ума от Петровой. Она погибла, он со временем женился на другой, но не избавился от пристрастия к женщинам определенного типа — фигуристым рослым брюнеткам, похожим на Мордюкову. Вернее, на Петрову!

— Мордюкову знаю, а Петрову — нет, — сообщила мне баба Муся.

— То-то и оно, что ее давно нет, — сказала я. — А Гаврилов свою большую любовь не забыл. И втайне от жены и общественности завел интрижку с Тамарой Петровной Романовой, немой красоткой двадцати пяти лет, похожей на молодую Мордюкову.

— С моей жиличкой? — уточнила баба Муся.

— Точно, — подтвердила я. — Парочке надо было где-то встречаться, вот они и сняли квартиру в тихом центральном районе возле парка.

— Тамара сняла, — поправила бабушка.

— Конечно, Тамара, — согласилась я. — Гаврилов-то сам не мог, ему нельзя было светиться — если бы стало известно, что он, имея собственное комфортабельное жилье, снимает квартиру, как бы он это объяснил? Но платил за хату он, это несомненно, у Тамары Петровны, упаковщицы из артели, доходы были не те. А когда Тамары не стало, Гаврилов продолжил снимать жилье от ее имени. Это было несложно. Всего-то и надо было, что регулярно перечислять плату хозяйке квартиры.

— Это мне, — зачем-то уточнила баба Муся.

— Вам, — кивнула я. — Так что не было никаких трех мужиков у вашей жилички! Ни мужиков, ни ее самой! Был один Гаврилов, который конспирации ради время от времени менял внешность. Это, кстати, очень легко, когда в твоем распоряжении гримерка-костюмерная развлекательного телеканала…

— То есть он то брежневские брови себе клеил, то поповскую бороду?

— Бороду точно клеил! — Я щелкнула пальцами. — Ирка говорила, что ее Тарантино бородат!

— Какой еще Буратино? — недослышала баба Муся.

— Все сходится, — сказала я, убеждая не столько ее, сколько себя. — Даже район! Неслучайно они гибли именно здесь!

— Кто?

— Все! Романова, Кулишкина, Гусева! Они приходили к нему сюда, в эту квартиру, и…

Я осеклась, вспомнив, что сказала Ирка: ночью она разговаривала с Тарантино по скайпу, и тогда он ничего не сказал ей о том, что она не годится на роль. Он отказал подружке позже, на следующий день — прислал СМС, когда мы с Иркой были на пивной дегустации. Но там же был и Гаврилов! Он видел Ирку, я сама их познакомила, после чего наш главреж неожиданно быстро слинял. А Ирке пришла СМС с отказом… Что, если Гаврилов остерегся заводить роман с моей подругой? Побоялся, что от нее об их интрижке узнаю я, а уже от меня — вся мировая общественность, включая нашу телекомпанию и его жену?

Тогда все складывается: Гаврилов-Тарантино отказал Ирке и позвал «на просмотр» другую соискательницу — Ольгу Гусеву. И она пришла сюда, в эту квартиру, и вскоре была убита в проулке рядом с этим домом…

— А где сейчас Ирка? — спросил вдруг мой внутренний голос, сбив меня с мысли. — Что за дело у нее такое возникло? Почему так внезапно? И когда? Уж не вчера ли, когда она резвилась без тебя на танцполе?

— Там был Гаврилов! — обмирая, вспомнила я.

И мое воображение, решительно выступив вперед, уверенно нарисовало картину «Маньяк Гаврилов-Тарантино за неимением других подходящих объектов вновь пленяется Ириной Максимовой и увлекает ее в вихре страсти на тот свет».

— Мне нужно позвонить, — сказала я бабе Мусе, терпеливо ожидающей продолжения с высоко поднятыми бровями.

«Телефон вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — ответил мне чужой, не Иркин голос.

Может, позвонить Лазарчуку или Касатикову? Сказать, что я вычислила маньяка и пусть они срочно ищут его и Ирку?

Но поверят ли мне Лазарчук и Касатиков? У меня же никаких доказательств…

— Нужны доказательства! — Я цепко оглядела комнату.

Снова метнулась к фотокамере, открыла гнездо для карточки памяти и чертыхнулась: оно пустовало. Может, на этом носителе куча фоток, уличающих маньяка, но где он?

Я вихрем пронеслась по квартире, хлопая дверцами и стуча ящичками мебельной стенки, но не нашла ни карточки памяти, ни компьютера. Вероятно, Гаврилов носит карточку с собой. И смотрит снимки дома.

Нет, это вряд ли: дома у Гаврилова компьютер не личный, а на двоих с женой. Стас Иваныч особо упирал на это обстоятельство, когда выпрашивал себе у руководства нашей телекомпании новый макбук. И ему его дали, я помню, как ликовал по этому поводу главреж и как пыхтели некоторые завистники из числа наших общих коллег.

Значит, компромат надо искать в этом самом макбуке.

В родную телекомпанию я ворвалась, как одинокий всадник Апокалипсиса: пугающе сосредоточенная, зловеще сопящая и высокомерно игнорирующая мольбы и призывы.

— О, Ленка! Ты вернулась? — обрадовался мне Митя Тетеркин.

Он топтался в холле, дожидаясь, пока неторопливый автомат приготовит ему кофе.

— Посторонись. — Я невежливо отодвинула коллегу и налегла грудью на стойку, отделяющую закуток вахтера. — Паша, привет, посмотри в своем талмуде, кто из наших сегодня технику выносил?

Учет и контроль у нас в телекомпании на высоте: завхоз Аким Владимирович строго следит за тем, чтобы ни один предмет, украшенный его инвентарным номером с завитушкой, не покинул родные пределы без соответствующего разрешения.

— Тебя какая техника интересует? — уточнил молодой и дружелюбный охранник Паша, даже не спросив, зачем мне эта информация.

— Компьютерная, — ответила я, максимально сузив запрос.

— Тогда… Вот. Айтишники увезли в ремонт один системник из бухгалтерии.

— И все? Гаврилов казеный макбук на выходные не унес?

Паша взглянул вопросительно.

— У него в том макбуке отснятый материал, который мне нужен для монтажа, — убедительно соврала я.

— Ясно. — Паша кивнул и зашелестел страницами. — Нет, не унес.

— А сам ушел или здесь?

Паша заглянул в другой журнал:

— Как вчера днем убыл куда-то на мероприятие, так и не возвращался.

— Отлично! — Я взлетела по лестнице, игнорируя Тетеркина, который вслед мне ревниво поинтересовался, что это у меня за монтаж.

Субботним днем в коридоре телекомпании было не так оживленно, как в будни: в выходные на волю откочевывало самое многочисленное и шумное племя — новостники. А вот редакция развлекательных программ хоть и в усеченном составе, но работала. Поэтому незаметно подобраться к кабинету главрежа мне не удалось — секретарша Оленька, в отсутствие массы народа скучающая за своим столом с хорошим видом на протяженный коридор, заметила мой маневр и воззвала:

— Елена! Привет, ну что там с нашим сборником?

Меньше всего меня в этот момент волновала непростая судьба поэтического сборника, представляющего собой братскую могилу сочинений местных графоманов. Кому другому я бы так и ответила: «К черту сборник!», но секретарша Оленька еще могла мне пригодиться, причем вот прямо сейчас. Поэтому я сказала:

— Ваш сборник уже у корректора, скоро все случится. Оль, а у тебя есть запасной ключ от кабинета Гаврилова? — И вновь правдоподобно солгала: — Он запер в кабинете ноут с материалом для срочного монтажа.

— А ты снова у нас работаешь? — удивилась секретарша.

— Меня Синьков позвал в свою команду, — уклончиво ответила я.

Между прочим, чистую правду сказала!

— Так запасные ключи от кабинетов руководства как раз у Синькова. — Оленька кивнула на дверь с табличкой «Приемная».

Я вспомнила специальный шкафчик с крючочками, спрятанный в одной нише с сейфом, и благодарно кивнула:

— Мерси. Там открыто?

— Конечно! Заходи! — сказала Оленька.

И я вошла в приемную, даже не подумав, почему это «конечно, открыто». В субботу-то? По выходным наш медиамагнат в кабинете не сиживал…

Раньше. Теперь, очевидно, ситуация изменилась.

Сегодня просторная и светлая приемная походила на раздевалку общественной бани в момент посещения таковой полком солдат: все стулья и даже столы завалены куртками, пальто, плащами, а дверь в начальственный кабинет распахнута настежь, и из нее валят сизые клубы. Только не пара, конечно, а сигаретного дыма. Помимо него, из кабинета Синькова доносились громкие возбужденные голоса. Похоже, там бурно ссорились или спорили, используя далеко не парламентские выражения.

— Что за совет в Филях? — пробормотала я, пробираясь к вожделенному шкафчику с ключиками.

И не сдержалась — закашлялась.

Спорщики в кабинете вряд ли меня услышали, но кое-кто, оказывается, находился у самой двери и бдительно мониторил обстановку на ближних подступах к любимому начальнику.

— Куда? — Мою руку с едва добытым ключом схватила грубая лапа. — Опять ты?!

— Пусти! — Я дернулась, но вырваться не смогла: здоровенный гад Кингконгов — Снежный Королевич запросто мог удержать за шасси взлетающий самолет.

Пришлось срочно менять тактику.

— Отпусти меня, тупица, а то пожалеешь, — сказала я почти вежливо и очень проникновенно. — Твой босс позвал меня в свою команду. Он будет очень недоволен, если ты опять меня обидишь.

Гориллообразные соображают не быстро. Сын Кинг-Конга смотрел на меня несколько долгих секунд, не моргая и не давая повода предположить, что за его низким лбом ворочаются какие-то мысли. Однако они все-таки ворочались, только не могли оформиться в самостоятельное решение. Поэтому дюжий гад с легкостью подтащил меня поближе к открытому дверному проему и, заглянув в него, позвал:

— Павел Игоревич, на одну секундочку, можно?

В голливудском кино Кинг-Конги бывают нежными и деликатными, в суровой российской действительности — нет. Слова охранник выбрал невинные, но голос у него был грубый, а тон тревожный, так что призыв прозвучал как гудок терпящего бедствие парохода.

— Какого черта, Вася? — досадливо отозвался Павел Игоревич.

В кабинете загремели отодвигаемые стулья, зашуршали бумаги и одежды, под затихающий рокот голосов на пороге появился взлохмаченный Синьков — без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, с красным маркером в одной руке и губкой в другой. Не иначе, рисовал какую-то схему на доске, наш медиамагнат обожает эту наглядную бизнес-агитацию.

— Опять ты? — увидев меня, вопросил он, совсем как охранник чуть раньше.

— Надо поговорить, — сказала я. — Это срочно и важно.

Тут в дверной проем, образуя оригинальный фон для крупной начальственной фигуры, во множестве высунулись головы любопытствующих участников благородного собрания, и я добавила:

— И приватно.

— Вася, — повелительно молвил Синьков.

Кингконгов — Снежный Королевич разжал свою цепкую лапу. Я потерла запястье и поморщилась.

— Я вернусь через десять минут, продолжайте пока без меня, — не оборачиваясь, распорядился Синьков, и дверь в его кабинет закрылась. — Ну что у тебя, Елена?

— Не здесь. — Я вышла из приемной, не оглядываясь, но точно зная, что Павел Игоревич с охранником топают за мной след в след.

— Кто тебе дал ключ от кабинета главного режиссера? — поинтересовался Синьков, когда я вонзила упомянутый ключ в нужную замочную скважину.

— Вы. — Я распахнула дверь. — Заходите, Павел Игоревич, тут и поговорим.

Синьков одарил меня тяжелым взором, я ответила ему тем же. Пару секунд мы стояли, сцепившись взглядами, как два джедая — гудящими от напряжения световыми мечами, потом большой босс сказал:

— Вася, жди в коридоре. — И сам захлопнул дверь перед носом недовольного охранника.

Я протянула руку и повернула защелку замка.

— Это чертовски интригует. — Синьков швырнул в ближайшее кресло маркер и губку, до сих пор остававшиеся у него в руках, и упер кулаки в бока. — Говори уже! И если то, что ты скажешь, не окажется важным, клянусь, я тебя уволю навсегда!

— В вашей компании работает маньяк-убийца, — сказала я.

— Ты это моим конкурентам расскажи, им понравится, — хмыкнул Синьков. — Они каких только слухов еще не придумали! Уже не знают, как бы меня опорочить!

— Я не шучу, среди сотрудников медиахолдинга действительно есть преступник, который убил как минимум трех женщин. А может, и четырех. Надо будет прояснить обстоятельства смерти Кати Петровой. Кстати, вы же знаете, что ее гибель, по слухам, на вашей совести?

— Я не понял, ты мне угрожаешь? — Синьков навис надо мной, как медведь.

— Я предлагаю вам разобраться в той давней истории и найти настоящего убийцу Петровой и других женщин. Самому, без полиции. Вычислить и взять опасного маньяка. Это будет хороший пиар, как вы думаете?

— Это будет отличный пиар, — помолчав, согласился Синьков. Настроение его изменилось. Он опустился на стул и жестом предложил присесть и мне. — Хм… Такую историю можно мощно раскрутить. А мы как раз придумывали, что бы такого… Давай рассказывай! Если твоя идея мне понравится, выпишу тебе премию.

— Это не идея, а результат дедуктивных размышлений. — Я поняла, что Синьков заинтересован, и несколько успокоилась. — Вы помните Катю Петрову?

— Еще бы я не помнил Катю Петрову! — пожал плечами Синьков.

— Я думаю, что она стала первой жертвой маньяка, хотя это еще нужно проверить и доказать, — сказала я. — Но у меня нет сомнений в том, что именно эта трагедия потянула за собой целую цепочку других смертей. Человек, который страстно любил Катю…

— Кто? — перебил меня Синьков.

— А какие варианты? — удивилась я.

— Навскидку: я, Стас Гаврилов, Димка Горохов — это только на нашем курсе, ведь мы все были без ума от Катьки! На театральном не нашлось бы парня, которому не нравилась Петрова!

— Гаврилов, — сказала я. — Он потом, когда уже женился, выбирал в любовницы женщин, похожих на Катю Петрову.

— У Стаса были любовницы? — удивился Синьков. — А я и не знал!

— И никто не знал, — кивнула я. — Он с ними тайно встречался в квартире, которую много лет снимал на чужое имя.

— Ну это не преступление.

— Согласна. А вот убийство — это еще какое преступление!

— Убийство?

— Даже убийства! Пять лет назад была убита некая Тамара Романова — тайная любовница Гаврилова. Ее задушили, а тело утопили в парковом озере. Тогда полиция задержала какого-то бомжа, и он даже признался в содеянном, а потом умер в тюрьме, но я подозреваю, что признательные показания из бедолаги просто выбили. Думаю, Романову убил Гаврилов!

— Почему именно Гаврилов?

— Потому что Романова была похожа на Петрову. А на прошлой неделе в том же парке нашли другую убитую женщину — Аллу Кукушкину. И она тоже была похожа на Петрову!

— Совпадение? — предположил Синьков.

— Не думаю! — ответила я с интонацией известного телеведущего. — Потому что всего пару дней назад вблизи того же парка и совсем рядом с квартирой, которую снимает Гаврилов, была убита еще одна женщина, похожая на Катю Петрову — с поправкой на возраст, убитая — Ольга Гусева — была намного старше.

— И она тоже была любовницей Гаврилова?

— Она встречалась с ним.

— Откуда ты знаешь?

— Я сегодня была в той квартире и видела на стене фотографии обнаженных женщин, — призналась я. — Одна из них — Катя Петрова, ее фото старое, еще пленочное. Другая — Тамара Романова. Третью я не знаю, возможно, это Кулишкина, но на четвертом фото — оно самое свежее — совершенно точно Ольга Гусева, это у нее была татуировка в виде рыбки на бедре.

— Да, это подозрительно, — согласился Синьков. — Однако все улики косвенные, не находишь? Возможно, полиция сможет раскрутить это дело, но нам же нужно справиться самостоятельно, не так ли?

Я отметила это «нам». Павел Игоревич явно решил, что имеет смысл сыграть со мной в команде.

— Я надеюсь, что улики найдутся здесь. — Я кивнула на ноут на столе. — Посмотрим?

И мы посмотрели, но… карточка, на которую я возлагала такие надежды, оказалась совершенно пустой!

— Лопнул мыльный пузырь, — недовольно сказал Синьков, отодвигая макбук Гаврилова. — Зря ты меня от совещания оторвала…

— Секундочку. — Я обежала взглядом экран ноутбука, зацепилась взглядом за одну папку и потянула машину к себе. — Не может быть, чтобы тут ничего не было… Вот, смотрите, в папке «Личное» есть архив под названием «КП».

— Коммунистическая партия? Комсомольская правда? Красные партизаны? — съязвил Синьков.

— Катя Петрова? — предположила я, и он тут же заткнулся.

На разархивацию файлов потребовалось время. Мы скоротали его в молчании. Синьков барабанил пальцами по столу, я боролась с желанием начать грызть ногти. В коридоре за дверью тоскливо и шумно, как корова в хлеву, вздыхал охранник Вася.

Файлы действительно имели отношение к Катерине Петровой. Некоторые даже назывались вполне понятно: «Катя_Офелия», «Катя_Чайка», «Катя_Гроза».

— Это записи наших студенческих спектаклей, — тихо сказал Синьков, открыв пару видео. — Я даже не знал, что они у кого-то сохранились. Кто снимал-то, интересно? Не Стас, он вот тоже на сцене…

Кроме видео, было много фото, тоже сплошь Катиных. Я не стала их смотреть — в этих снимках не было ничего криминального, а я настроилась найти улики.

— А это что? — Я щелкнула на звуковой файл под названием «Нарезка1».

Таких нарезок с разными номерами в архиве было полдюжины.

— На колени мои головою склонись, — мелодично произнес женский голос.

— Это Катя! — встрепенулся Синьков. — В роли Офелии…

— Дай ты мне еще поцеловаться! — продолжила девушка.

— А это Горький, «Девушка и смерть», и тоже Катя читает, — узнал Синьков и удивился. — Что за нелепый монолог из кусочков?

— Давно люблю, — страстно молвила та же Катя. — Как увидела тебя, так уж не своя стала. С первого же раза, кажется, кабы ты поманил меня, я бы и пошла за тобой. Иди ты хоть на край света, я бы все шла за тобой и не оглянулась бы.

— А это из «Грозы»!

— Нарезка, — повторила я. — Текст, составленный из фрагментов. Подборка фраз на определенную тему…

— О любви! — азартно перебил меня Синьков. — Кто-то собрал из кусочков записей голоса Кати Петровой целый монолог, адресованный любимому!

— Любимый и собрал, — предположила я. — Сам Гаврилов!

Мы переглянулись, и Павел Игоревич сказал:

— Да он, бедняга, спятил!

Потом помотал головой:

— Что, впрочем, еще не делает его маньяком-убийцей.

— Ну не знаю, — уперлась я. — Давай послушаем «Нарезку 6», она, судя по дате создания файла, самая свежая. Даже интересно, из чего ее-то собрали, ведь Катя давным-давно мертва и не могла начитать что-то новое!

— А это и не Катя, — послушав последнюю нарезку, сказал Синьков. — Хотя голос похож. Ты знаешь, ведь у Кати мог быть такой голос, будь она сейчас одного возраста с нами — со мной, с Гавриловым…

— Ты удивишься, но я знаю, чей это голос, — сказала я, даже не заметив, что мы с медиамагнатом перешли на «ты». И включила повтор.

— Любимый, прости меня, я поцарапала машинку! Я виновата, ты накажешь меня? — проворковала «Катя-в-возрасте».

Затем послышался треск разрываемой ткани, и снова игривый женский голос:

— Ах! Это же был мой любимый кружевной комплект!

— Сексуальненько, — одобрительно заметил Синьков.

— А то! Выросла наша Катя, стала натуральной секс-бомбой весом в сто кило! — язвительно проговорила я. — Слушаю я это — и прямо вижу, как влюбленный Гаврилов в наушниках получает рукотворное наслаждение!

— Думаешь, он под эту запись самоудовлетворялся? — оживился медиамагнат.

— А ты думаешь иначе?

— Думаю, ты правильно думаешь… Но чей же это голос?

Дзинь! — бодро тренькнул мой мобильник.

Я посмотрела на дисплей и показала поступившую СМС Синькову:

— Ее это голос.

Лучшая подруженька прислала мне сообщение-вопрос: «Ну? Хороша же?». К горделивой фразе прилагалась новая фотография Ирины свет Иннокентьевны Максимовой в свежем образе молодой Мордюковой.

— По коням! — скомандовала я, вставая и закрывая чужой макбук. — Время сомнений и раздумий закончилось. Надо брать маньяка, пока он не увеличил список жертв за счет моей подружки. Что ты надумал, ты со мной?

— Такое я не пропущу, — ответил медиамагнат.

Вообще-то ничего не изменилось: доказательств вины Гаврилова у меня не прибавилось, и Ирка по-прежнему была недоступна. Зато появилась уверенность в том, что я знаю, где она находится прямо сейчас или появится в скором времени: в квартире бабы Муси — на «просмотре» у «Тарантино». Туда мы и поехали.

Мы — это я, Синьков и его гориллообразный Вася. Ехали на машине медиамагната, так что поначалу с нами был еще водитель, но он высадил нас у парка и поехал искать место для парковки.

— Во двор заехать не смогу, там орлы караулят под ивушкой, — виновато сказал водитель, кивнув на дерево, под которым снова лирично схоронилась патрулька ГИБДД.

Я вспомнила, что недавно у меня была такая же история с Лазарчуком, и ощутила дежавю. Это не добавило мне спокойствия и радости: недавно в проулке, которым я шла тем вечером, меня пырнули ножом. Хотя сегодня я волновалась не за себя, а за подружку. Со мной-то два здоровых мужика, при них маньяк нападать не станет. Он же псих, а не дурак. Кроме того, я твердо уже решила, что маньяк — это Гаврилов, который нацелился на Ирку. И вот ее-то судьба меня очень беспокоила.

Птичьим клином — я на острие атаки, Синьков и Вася по бокам и на шаг позади — мы быстро пролетели невеликое расстояние от парка до нужного дома.

С разбегу нырнуть в первый подъезд помешала балансирующая на границе клумбы бабка или тетка с собакой на поводке. Четвероногого я не видела — пес ворочался в зарослях, его хозяйку тоже не разглядела, но из опасения, что ею может оказаться приставучая Мария Никаноровна Кострова, заложила крутой вираж, обошла здание с другой стороны и без помех влетела в четвертый подъезд.

Дома в нашем районе строились в годы холодной войны, поэтому во многих из них подвалы планировались как бомбоубежища. А они чем примечательны? Помимо прочего, тем, что просторный подвал представляет собой единое помещение, и через него свободно можно пройти из одного подъезда в любой другой. Когда-то входы в подвал были закрыты по соображениям безопасности, но потом жильцы оборудовали себе там кладовочки, и теперь подвальные двери всегда открыты — для лучшей вентиляции и борьбы с сыростью. Так что мы незаметно обошли засаду в лице и морде дамы с собачкой, нырнув в последний подъезд и вынырнув в первом.

От подвальной двери до квартиры бабы Муси было рукой подать — пять ступенек и одна лестничная площадка. Я даже разогнаться не успела, поэтому впечатала ухо в дверь нетравматично и бесшумно. Спутники же мои вовремя затормозили и замерли у меня за спиной, как две осадные башни.

— Тихо! — сказала я и прислушалась к происходящему за дверью.

А там определенно что-то происходило. Во-первых, играла приятная музыка, напомнившая мне о годах студенчества — даже зубы заныли от того, как отчетливо я ощутила вкус кислющей ледяной газировки, которая в то время называлась «Советским шампанским» и шла в интимно-праздничном комплекте с вокалом Джо Дассена. Во-вторых, умиротворяюще рокотал басовитый мужской голос, озвучивающий явно не песенные тексты: на короткие паузы в музыке то и дело попадали приторные комплименты, добавившие мне зубной боли. «Чудесная», «прекрасная», «прелестная», «очаровательная», «волшебная» — весь этот пошлый джентльменский набор. Я уверенно опознала вальяжный голос Гаврилова, но не слышала Ирку, пока она не выразила свое отношение к происходящему негодующим возгласом:

— Да вы с ума сошли?!

И после короткой паузы:

— Вы за кого меня принимаете?!

— Баста, карапузики, кончилися танцы, — объявила я, сдвигаясь в сторону. — Все, Вася, ваш выход!

— Он же вход, — пробормотал Синьков, когда старая деревянная дверь плашмя рухнула в прихожую.

Сделала она это покорно и безропотно, пав после первого же удара Васиной ногой и при этом произведя на удивление мало шума. Вот они, преимущества дерматина на ватине и толстого советского линолеума! Современная бронированная дверь при падении на модную керамическую плитку загрохотала бы так, что хоть прямиком в бомбоубежище утекай!

Победоносный Вася первым шагнул в захваченную квартиру, но сразу за порогом комнаты, красиво, но скудно освещенной огоньками свечек-таблеток, деликатно вжался в угол. Видно, не привык в неясных ситуациях решительно действовать без команды и ждал начальственных указаний. Синьков же, проследовав в помещение по пятам за мной, вместо простых и понятных распоряжений выдал глумливо-восторженный свист, а потом еще захохотал.

— Вы еще кто?! — обернувшись на звук, бешено рявкнула Ирка, и через секунду точно в ротовое отверстие хохочущего российского медиамагната прилетел испанский мандарин.

Синьков буквально заткнулся. Охранник Вася гневно рыкнул и попер из угла на передний край напряженной мизансцены, где безотлагательно получил свою порцию спелых фруктов и вдобавок мельхиоровой вазой по голове. Точнее, на голову: ажурная серебристая конструкция нахлобучилась на гориллий череп, как рыцарский шлем. Получилось красиво! Я бы полюбовалась, но некогда было эстетствовать. Рыцарь Вася не угомонился, Ирка тоже, и по всему было видно, что через миг-другой они сойдутся в рукопашной, чего я решительно не могла допустить. Какие битвы между союзниками, когда враг еще не полностью повержен?

Хотя Ирка уже повергла его процентов на восемьдесят: Гаврилов перевернутым жуком барахтался в опрокинутом кресле, тщетно пытаясь вслепую вырваться из объятий фигурных деревянных подлокотников. Ориентацию в пространстве ему заметно затрудняла коробка из-под торта на голове. Торт, кажется, тоже был там. Во всяком случае, я так надеялась. Потому что в противном случае приходилось предположить, что густая белесая масса, выползающая на благообразную физиономию Станислава Ивановича Гаврилова-Ленкомского из-под картонного головного убора, — это его мозги. А мне не нравилась перспектива передавать маньяка в руки правосудия настолько сильно поврежденным.

Тут мимо моего виска опасно просвистел неопознанный летающий объект, предположительно яблоко. Я смекнула, что в потемках близорукая Ирка не опознала в нас подкрепление, поэтому артиллерия лупит по своим и будет лупить так до тех пор, пока не кончатся снаряды. Или свои!

И я заорала первое, что в голову пришло:

— Стой! Стрелять буду! Это полиция! Всем лечь на пол!

Послушался только Гаврилов, который и без того уже лежал. Вася остановился, чтобы недоверчиво спросить:

— Какая, на фиг, полиция? — Очевидно, беседовать и двигаться одновременно ему было сложно.

Синьков выплюнул мандарин и язвительно поинтересовался:

— Так встать или лечь?

А Ирка, зараза, замахнулась на меня конфетной коробкой и осыпала лучшую подругу градом шоколадных бомбошек!

— Сова, это Медведь! — завопила я.

— Какой, на фиг, медведь? — спросил Вася ровно с той же интонацией, как перед этим про полицию.

А кандидат в депутаты Синьков, который так и не определился, встать ему или лечь, поступил как настоящий политик и выбрал компромисс: сел на диван. И машинально дернул оказавшийся у него под рукой шнурок торшера.

И в комнате стало светло.

И Ирка заморгала и назвала меня по имени:

— Ленка?

И Гаврилов из глубин потерпевшего крушение кресла вопросительно промычал:

— Му мумумуму?

И Вася, подобрав с пола оранжевый фрукт, застенчиво спросил:

— А можно мне мандаринку?

И Синьков под торшером, весь сливочно-желтый от затопившего его света, снова нервно заржал. А я посмотрела на Ирку — раскрасневшуюся, с размазанным макияжем, в сбившемся на бок чернявом парике и распахнутой блузке с оборванными пуговицами. И Ирка тоже посмотрела на себя в зеркальное стекло буфета, ахнула, запахнула блузку, ссутулилась и выбежала из комнаты.

— Стой! Ты куда? — крикнула я ей вслед.

В прихожей шумно упала вешалка.

— Ирка! — позвала я.

— Оставь меня! Мне нужно побыть одной! — плачущим голосом ответила мне подруга.

Истерично взвизгнула застежка-молния пуховика, звонко затопали по бетону лестничных ступенек каблуки — растерянная и смущенная Ирка пустилась наутек. Но я вовсе не думала, что это хорошая идея — оставить ее сейчас одну, поэтому быстро двинулась следом.

Как оказалось — недостаточно быстро.

У убегающей подружки была небольшая фора — секунд десять, и столько же я потеряла, убирая с дороги перегородившую коридор рогатую вешалку. Запнулась о ручку упавшей двери, зацепилась ремнем сумки за торчащую из развороченного косяка железку — еще пяток секунд. Обернулась на пороге, чтобы крикнуть:

— Вася, Гаврилова не выпускать! — еще толика времени.

Всего-то полминуты, но Ирке их хватило, чтобы еще во что-то вляпаться.

Я выскочила из квартиры, вывернула с площадки на короткий лестничный марш: впереди, в проеме открывшейся входной двери, мелькнул подружкин пуховик — синий, с большими белыми буквами Adidas на спине. Я дробно пересчитала ногами ступеньки, но не успела выскочить на крыльцо, как услышала:

— Ленка! — Это был Иркин голос.

Непривычно плаксивый, но точно Иркин!

Я обернулась и замерла: одна нога в подъезде, другая уже на крыльце.

— До чего техника дошла! Вашу маму и там, и тут передают! — мультяшной цитатой выразил наше с ним общее недоумение мой внутренний голос.

Ирка в синем пуховике выбежала из дома.

Ирка без пуховика вжалась в стену между вертикальным рядом почтовых ящиков и дверью в подвал.

— Ты это как? — спросила я тупо.

Потом все-таки вылезла на крыльцо целиком и проводила изумленным взглядом знакомую фигуру в приметном пуховике. Она исчезла за углом. Я моргнула, почесала в затылке, опять сунулась в подъезд, посмотрела там на Ирку, кутающуюся в разорванную блузку, уважительно констатировала:

— Фигаро тут, Фигаро там! — и снова выдворилась.

— Стой! — запоздало крикнула Ирка — та, что в подъезде и в блузке.

А я уже бежала вдоль клумбы вслед за той Иркой, что в пуховике.

— Стой! — грубым голосом крикнула то ли бабка, то ли тетка с собакой на поводке.

— Гав! — тоже грубо и тоже явно в смысле «Стой!» басом рявкнула псина — не умильный пекинес Гоша, а здоровенная овчарка.

— Однако за время пути собака смогла подрасти, — пролепетал мой внутренний голос, оценив эту впечатляющую трансформацию.

Срезав угол клумбы, я с треском проломилась сквозь жасминовый куст и выскочила в тот самый проулок, с которым у меня уже были связаны дурные воспоминания. И поняла, что теперь и вовсе буду видеть его в кошмарах.

Ирка в синем пуховике брела по лужам уныло, не разбирая дороги, сокрушенно качая головой в капюшоне и закрывая лицо руками. За собственными глухими рыданиями и трескучими шорохами болоньевой ткани она, конечно, не слышала шагов того, кто, как Петрушка в кукольном театре, внезапно выскочил из-за большого мусорного бака, настиг ее и ударил в спину с надписью Adidas.

Прямо в точку над буквой i.

Ножом!

Ирка упала — ничком, лицом в лужу. Я завизжала, как будто это меня зарезали, и тоже полетела на землю, потому что из проделанного мной в кустах отверстия, как снаряд из орудия, вылетела овчарка. Кто-то наступил мне на спину, явно не мягкой лапой, а тяжелой обувью большого размера, и разом выдавил из меня весь визг вместе с воздухом. Кто-то закрыл мне обзор. Кто-то бесцеремонно потянул за ногу, но я брыкнулась, вырвалась и довольно шустро поползла на локтях, встала на четвереньки, поднялась на ноги, оттолкнула то ли бабку, то ли тетку-собачницу, обошла рычащую и треплющую кого-то овчарку, снова упала на колени и вцепилась в шуршащую болоньевую ткань, глядя на торчащий из нее нож и не решаясь перевернуть неподвижное тело.

Я ревела и из-за слез плохо видела, а соображала и того хуже. Смысл призывов «встань», «отойди», «да уберите уже ее кто-нибудь» от меня упорно ускользал, а сама я упрямо выворачивалась из рук, которые тянули меня вверх и в сторону. Перед глазами все расплывалось, и в какой-то момент мне показалось, что неподвижная фигура в синем пошевелилась. Да, точно, она перевернулась и села!

От изумления я перестала реветь, и в наступившей тишине вдруг услышала:

— Ленка! Снова ты?! — Голос был неуместно веселый и, странное дело, мужской.

— Ты не Ирка, — сказала я, нервно икнув.

— Обычно я Максим, — легко согласился Касатиков.

Он сбросил с головы капюшон, встал, попрыгал легко и пружинисто, как боксер, вжикнул молнией и сбросил синий с белыми буквами пуховик, оставшись в джинсах и бронежилете поверх свитера.

— Ты притворился Иркой? — озвучила я очевидное. — Зачем?

— У нас спецоперация. — Касатиков потянулся, разминая плечи.

— Что, и Лазарчук тут? — спросила я и с подозрением присмотрелась к овчарке.

Басовито захохотала, сматывая с небритой морды самовязаный шарф, то ли бабка, то ли тетка-собачница.

— Здравствуй, Сереженька, — язвительно сказала я бабке-полковнице и огляделась в поисках еще кого-нибудь знакомого.

И, как ни странно, нашла.

В густо сдобренной огрызками и ошметками мелкой луже у мусорного бака нижним ярусом в пирамиде из него самого и порыкивающей собаки сверху смирно лежал мой звукореж Дима.

— Ты должна была мне рассказать, — наверное, в десятый раз повторила я, отворачивая голову от ложки с лекарством, которую настойчиво совала мне лучшая подруга.

— Я не могла, — тоже в десятый раз ответила она и, стремительно выбросив вперед свободную руку, схватила меня за нос.

Я, конечно, открыла рот, и Ирка тут же влила в меня успокоительное.

— Мне строго-настрого велели никому ничего не говорить, это же была секретная полицейская операция. — Подружка повертела в руке ложку, задумчиво посмотрела на холодильник и спросила: — А у тебя есть что поесть?

— Кефир и кофе, — ответила я.

— Фу! — Ирка встала, подошла к холодильнику, открыла его и внимательно осмотрела одну за другой все полочки: я поняла это потому, что она наклонялась все ниже и ниже — дергано, как механическая кукла. — А в морозилке есть наггетсы!

— Фу, — повторила я. — А впрочем…

Ирка выдрала из сугроба в морозилке заиндевевшую коробку и переместилась к плите. Мы сидели на моей кухне, но хозяйничала подружка — пыталась загладить вину.

— Я и сама не знала толком, что к чему, — разместив на сковородке наггетсы, сказала она. — Серега позвонил, когда я вышла из салона, вся такая мордюковистая, в парике и при макияже. О том, куда и зачем я собираюсь, он откуда-то знал и велел мне через полчаса после прихода в ту квартиру убраться из нее. Я и убралась, ну это ты и сама уже видела. А в подъезде меня встретил Касатиков. Содрал с меня пуховик, надел его, сказал: «Стой тут!» — и был таков.

— Поверить не могу, что нас использовали втемную. — Я решила простить подругу и обратить свой гнев на полицейских товарищей. — И продолжают темнить! Я потребовала у Сереги объяснений, так он мне заявил: «Как говорят судмедэксперты, все подробности после вскрытия!» Каково?

— Обидно, — согласилась подружка. — Но можно порадоваться тому, что маньяк взят с поличным!

— Да, только я-то думала, что маньяк — это Гаврилов! А оказалось — Дима. Но как, почему?!

— А у тебя нет никаких предположений? — Ирка перегрузила готовые наггетсы со сковородки на тарелку. — Бери, ешь. Гадость, конечно, но все же горячая пища.

— Предположения-то есть… Павел Игоревич сказал, что Катя Петрова очень нравилась всем парням, но уж вовсе отчаянно в нее были влюблены трое однокурсников: сам Синьков, Стас Гаврилов и Дима Горохов.

— Постой, — нахмурилась подружка. — Горохов жутко заикается! Как он мог быть их однокурсником, кто бы взял на театральный заику?

— Вопросик, — согласилась я. И, немного подумав, потянулась к телефону:

— Алло, Милорада Петровна? Добрый вечер, это Лена Логунова. Как ваше здоровье, как настроение?

— Спасибо, деточка, все хорошо, — ответила старая актриса.

— Милорада Петровна, тут у нас коллеги начинают готовиться к встрече выпускников, проясняем кое-какие факты, задумались над вопросом — каким образом Дима Горохов оказался выпускником театрального факультета? Он же, простите, жутко заикается!

— Так он же не всегда заикался, это у него после той кошмарной истории началось, — вздохнула Милорада Петровна. — Если вкратце, то была у меня на курсе чудесная девочка, Катя Петрова. И все мальчики были в нее влюблены.

— Дима тоже?

— Конечно! Но Катенька выбрала Стасика Гаврилова. Димочке с ним было не тягаться, он всегда был такой… тихий. — Тут фоном прозвучал стук каблучков, а потом Милорада Петровна продолжила: — Вот я смотрю сейчас на фото… У меня есть их групповое фото, всего курса, как раз перед выпуском…

Я чуть не ляпнула: «У нас тоже», потому что Ирка, внимательно слушающая наш разговор, оперативно открыла в своем смартфоне ту самую групповую фотографию.

— Так Димочка и тут тихонько в уголочке стоит, не поищешь специально — не увидишь, — вздохнула бабуля Макарова.

Мне оставалось только покивать согласно: я прежде и не заметила! В правом верхнем углу снимка, на самом краешке дальнего ряда, действительно помещался такой юноша бледный со взором горящим, похожий на заику-звукорежа.

— Это вообще был очень интересный курс, со множеством ярких личностей. Стасик Гаврилов, Пашенька Синьков… Так что Димочка молча страдал. А потом произошел этот ужасный несчастный случай — Катя погибла, утонула в реке, когда ребята праздновали выпускной. Я думаю, они на радостях хлебнули лишнего, а Катенька к спиртному была непривычна… Пошла купаться и утонула. А из реки ее как раз Димочка вытащил. Мертвую. Представляете, какое это было для него потрясение?

— Ужас, — поддакнула я.

— Тогда он и начал сильно заикаться. Потом лечился долго, но без толку… К счастью, учеба уже закончилась, так что диплом он благополучно получил, вот только по специальности работать, конечно, не смог. Но друзья ему помогли, Пашенька Синьков на радио пригласил, Стасик Гаврилов заказы давал, так что не пропал наш Димочка.

— Спасибо, Милорада Петровна, вы нам очень помогли! — Я распрощалась и положила трубку. — Ну ты все слышала? Горохов был безответно влюблен в Петрову. Наверняка ужасно ревновал и злился. Не удивлюсь, если в ту ночь, когда они праздновали свой выпускной и хлебнули лишку, Горохов решил, что это его последний шанс, и пошел на штурм.

— В смысле, попытался добиться взаимности силой?

— Не исключено, что и так. — Я пожала плечами. — Может, даже добился.

— И она, протрезвев и осознав, что натворила, бросилась с обрыва!

— Или это он ее сбросил, руководствуясь вечным принципом ревнивцев «так не доставайся же ты никому».

— А потом, протрезвев и осознав, что он натворил, был так потрясен, что стал заикой!

— Короче, он стал заикой, — подытожила я. — А заодно и звукорежиссером.

— А это тут при чем? — спросила подружка.

— А это очень важно, — уверенно сказала я. — Ведь Стас Гаврилов, потеряв любимую невесту, тоже получил душевную травму.

— Да, он придурок полный. — Ирка насупилась и плотнее запахнула банный халат, который я ей выдала.

— Ну я не психиатр, поэтому не берусь ставить диагноз, — дипломатично сказала я, — но очевидно, что такая непреходящая фиксация на женщинах определенного типажа — это не вполне нормально. И ведь Гаврилов не просто встречался с женщинами, напоминавшими ему Катю. Ему мало было внешнего сходства, поэтому он из театральных монологов Петровой наделал нарезок, которые слушал в постели.

— Занимаясь любовью с другими женщинами? — ахнула Ирка.

— Или самостоятельно, — кивнула я. — Хотя я думаю, что он начал это тогда, когда завел интрижку с Тамарой Романовой. Она же была немой, вот он и «озвучил» ее голосом возлюбленной Петровой. Но годы шли, любовницы у Гаврилова менялись, и Катя тоже изменилась бы — ее голос со временем стал бы не таким молодым и звонким, да и манера речи была бы уже другой. И что сделал наш изобретательный театральный режиссер? Ну кроме того, что придумал способ, как с помощью Интернета быстро и беспроблемно находить себе подружек определенного типажа?

— Да, что еще?

— Он подумал примерно так: если можно подобрать похожее тело, сделав поправку на возраст, то почему нельзя подобрать похожий голос, пусть тоже с поправкой?

— И?

— И нашел Соню Кутикову!

— И она согласилась начитывать для него эти… постельные тексты?

— Я думаю, он даже не спросил ее согласия, — вздохнула я. — Она не знала, что начитывает что-то такое. Ты видела, Соня получала распечатку с набором текстов, там были слоганы и фразы для рекламных роликов, тексты сюжетов и фильмов — все подряд, вперемежку. На малобюджетных телерадиокомпаниях это нормальная практика — не вызывать диктора для начитки каждого короткого текста, а собрать объем побольше, так всем удобнее и выгоднее. И вот специально для Сони Кутиковой Гаврилов в такую «сборную солянку» запихивал свои, как ты говоришь, постельные тексты.

— Так, а Горохов тут при чем? — спросила Ирка.

— Сдается мне, Гаврилов опрометчиво привлек его как специалиста к монтажу этих тестов. Он же, Стас наш Иваныч, как думал? Он думал, что бедный Димочка Горохов признателен ему за помощь с трудоустройством и потому, а также по старой дружбе будет помалкивать об этой странной работе.

— Тем более что помалкивать заике совсем несложно! — подхватила подружка. — А что Горохов?

— А Горохов, по понятным причинам не забывший о Кате Петровой, догадался, что к чему. Потом, наверное, проследил за Гавриловым. Увидел его подружку, отметил ее сходство с Катей и…

— И его снова перемкнуло! — Ирка пристукнула кулаком по столу. — Опять взыграла дикая ревность, включился режим «так не доставайся же ты никому», и он убил эрзац-Катю! Романову, да? А потом и всех других. Соню тоже… А Соню-то зачем? Она же мелкая была, совсем другого типажа?

— Ну ты соображай! — Я постучала кулачком по лбу. — Без Сони-то у Гаврилова ничего не вышло бы, ему Сонин голос позарез нужен был, без него никак не получилось бы создать полноценную иллюзию того, что он сливается в экстазе с Катей, а не просто с похожими на нее другими бабами!

— Да, точно, получается, ревнивцу Горохову мало было убивать похожих баб, надо было еще и Соню устранить, — согласилась подружка. — Ну ему что — одной больше, одной меньше… Он вот даже тебя чуть не грохнул…

— Потому что думал, что я — это ты, а ты как раз успела примерить образ молодой Мордюковой, да еще и заменила как диктор Кутикову! — Я внимательно посмотрела на подружку. — Слушай, а ведь ты могла стать для Гаврилова идеальной женщиной! У тебя и внешность подходящая, и голос!

— Спасибо, не надо мне такого счастья! — Ирка размашисто перекрестилась. — Так, погоди, а Соню Кутикову кто убил?

Я крепко задумалась. Приписать убийство Кутиковой все тому же Диме никак не получалось:

— Горохов не мог, у него на время убийства Сони железное алиби — он был в студии, причем со мной! Может, Соню убили в рамках какого-то другого сюжета?

— Наверное, так, — согласилась подружка. И закручинилась:

— Эх! Все-таки не получится обойтись без Серегиных объяснений! Не состоялось торжества женского любительского сыска!

— Так мы же почти все сами поняли! — возразила я. — У нас всего один вопросик остался, и тот, возможно, по другому делу!

Не сговариваясь, мы обе уставились на мобильник, лежащий на столе.

— Ты звонишь или я звоню? — сдаваясь, спросила я.

Подружка молча придвинула ко мне телефон.

Я привычно включила громкую связь и набрала нужный номер.

— Ну привет, Елена Прекрасная! — на редкость радостно произнес настоящий полковник в трубку и тут же вполголоса бросил в сторону: — Макс, ты проспорил!

— Вижу, ты был уверен, что я позвоню, — сказала я кисло. — Однако не слишком радуйся, насчет маньяка Горохова мы все поняли сами, у нас остался только один вопрос по поводу Кутиковой. Ее-то кто убил?

— А ты не поняла? — уже безрадостно удивился Лазарчук. — Стой, погоди, как ты могла не понять? Это же ты посоветовала Максу обратить особое внимание на Горохова!

В это время голос Касатикова на заднем плане ликующе возвестил: «А я выиграл, я выиграл!»

— Макс с ним предметно пообщался, пришел к мысли, что Горохов что-то знает и скрытничает, потом узнал о его диагнозе, а тут еще ты подсказала связать убийство Кутиковой со смертью Кулишкиной и старым делом Романовой…

— Это я подсказала? — Я искренне удивилась. — Стоп, а какой у Горохова диагноз?

— А ты и этого не знала? Что он псих со справкой? И как раз с таким заболеванием, которое по осени обостряется?

— Потому он и на больничный ушел, — поняла я. — А эта гороховская психическая болезнь, она на «Ш» начинается, на «Я» заканчивается, да?

Тут Ирка зашевелила губами, явно перебирая буквы, поэтому я шепотом пояснила ей:

— Шизофрения! — А Лазарчуку честно призналась: — Вообще-то я просто спровадила Макса к Горохову, надеясь, что он замучается беседовать с заикой. Из чистой бескорыстной вредности! Я даже не думала, что Дима имеет какое-то отношение к убийству Сони.

— А он имеет. И самое прямое.

— Нет, Горохов не мог убить Кутикову! — сунулась к трубке Ирка. — Когда Соне позвонили с сообщением о потопе в ее квартире, Горохов был в студии — записывал Ленкину начитку!

— Так что я свидетель — Горохов не мог! — поддакнула я.

— Хреновый ты свидетель! — жалостливо сказал Лазарчук. — Ты читала целый час, так? Ты всегда читаешь ровно час, это все в студии знают, такой у тебя прибабах…

— Никакой это не прибабах! — обиделась я. — Просто час в моем случае — оптимальная продолжительность процесса звукозаписи, если читать дольше, то я начинаю запинаться, сбиваться и путаться, так что это уже становится неэффективно…

— Короче, ты будешь утверждать, что весь этот битый час Горохов был у тебя на глазах? — перебил меня Серега. — Подумай хорошенько над ответом, нам ведь придется официально взять у тебя свидетельские показания!

— Да, он весь час был у меня на глазах… То есть нет! — спохватилась я. — Строго говоря, я не видела звукорежа, потому что попросила его закрыть шторку…

— Ага, ты всегда просишь закрыть шторку, и об этом тоже все в студии знают, — согласился полковник. — Тогда почему же ты решила, что Горохов весь этот час находился в студии? Ты переговаривалась с ним? Нет.

— Конечно, нет, ведь он ужасно заикается!

— Может, он останавливал тебя в процессе, просил перечитать какие-то кусочки?

— Нет! Меня никто не останавливает, я сама крайне требовательна и без всяких просьб обязательно делаю дубли!

— Ага, и это третий твой дикторский прибабах, о котором все знают! Ну теперь-то поняла?

— Горохов задернул шторку, тихо вышел, сбегал к Кутиковой, убил ее, вернулся — и все это за один час? — недоверчиво спросила я.

— Дом Кутиковой в двух минутах пешим ходом от здания медиахолдинга.

— Сережа, постой! — В нашу познавательную беседу снова вклинилась Ирка. — А кто же звонил Соне с сообщением о потопе? Вот это совершенно точно не мог быть Горохов!

— Почему? Все по той же причине — потому что в момент того звонка он был в студии с Ленкой? — Полковник отчетливо хмыкнул.

— Лазарчук, если ты сейчас скажешь, что я глуха как пробка и это мой четвертый прибабах, о котором все знают, я тебя убью силой мысли! — взъярилась я. — Уверяю тебя, если бы Горохов при мне звонил по телефону, я бы это заметила!

— Должно быть, это сделал какой-то его сообщник, — миролюбиво предположила Ирка. — Или даже сообщники — я слышала фоном разные голоса. И ведь сам Горохов жутко заикается, а тот человек в трубке был весьма красноречив!

— Горохов не заикается, когда работает, — справедливости ради напомнила я, и тут до меня дошло: — Это была запись! Горохов заранее записал этот текст — сел за пульт, надел наушники, обрел дар речи, сделал эмоциональную, как на театральном учили, начитку, да еще добавил богатый звуковой фон, чтобы помешать Соне узнать его голос! А в нужный момент просто приложил к телефонной трубке диктофон!

— Скорее он отправил звуковой файл с компьютера, потому-то входящий номер и не определился, — уточнил Серега. — Кстати, я говорил Максу, что насчет записи звонка ты догадаешься. Молодец!

— Возьму с полки огурец, — желчно срифмовала я и отключилась.

— Поэтесса у нас я, а не ты, — ревниво напомнила Ирка.

— А я кто?

— А ты великий русский писатель, гениальный журналист, спортсменка, комсомолка, наконец просто красавица! — явно стараясь поднять мне настроение, не поскупилась на комплименты подруга.

Дзинь! — настойчиво вякнул мой мобильник.

Я взяла трубку, не посмотрев, кто звонит.

Это была Катя Серебрянникова из редакции информационно-развлекательных программ.

— Елена! — ликующе возвестила она. — Ты молодец!

— Взять с полки огурец?

— Какой огурец? Возьми деньги! Наш генеральный выписал тебе большую премию! Бухгалтер ждет тебя завтра в девять.

— Только бухгалтер? — уточнила я, обоснованно подозревая какую-то засаду.

— Ну и мы с Тетеркиным, разумеется, но мы в полдесятого! Обсудим твою бомбическую тему про нашего коллегу-маньяка — надо продумать, как стратегически грамотно и красиво подчеркнуть заслуги в его задержании Павла Игоревича, гостевую программу с ним мы ставим на пятницу, но уже завтра нужно задать правильный вектор нашим новостникам, они должны как следует разогреть аудиторию…

Я аккуратно выключила мобильник.

— А кто это такой — Павел Игоревич? — осторожно спросила Ирка.

— Узнаешь завтра, — со вздохом ответила я. — Когда мы зададим правильный вектор нашим новостникам.

Мне было огорчительно ясно: утро завтрашнего дня совершенно точно начнется для меня с песни черепашки-будильницы.

Content

Елена Логунова
Цыганочка без выхода

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой

День девятый