Лойко Наталия Всеволодовна

Обжалованию подлежит

Наталия Лойко

Обжалованию подлежит

Часть первая

1

В небольшую, с толком оборудованную прихожую, оклеенную обоями, имитирующими кирпичную кладку, то и дело врывается гудение лифта; случается просочиться запахам праздничной домашней стряпни. Нынешним вечером здесь, при входе в обихоженную малогабаритную квартиру, все необычно, даже свет без зазрения совести горит и горит. А люстра здесь щедрая — о трех лампочках, о трех колпачках. Желтом, красном, зеленом. Так задумано, чтобы поярче, чтобы Оксане Тарасовне по ее приходе домой не слишком ощутить одиночество. Сбросит с ходу пальто, тут же в первой из комнат включит электричество и лишь тогда, верная правилу «Уходя, гаси свет», погружает переднюю в темноту.

Сегодня трехламповой люстре не дано передышки. Зеркало — узкая вертикаль, притиснутая вплотную к стенному шкафу, — сияет с утра, что для него никак уж не обязательно. Куда привычней до вечера мерцать в полумраке, смутно отражая полупустую чинную вешалку. А вот сейчас его ярко освещенная плоскость вбирает в себя ровную полосу плинтуса с набросанной вдоль него незнакомой обувью для больших и маленьких ног; отражает ворох неизвестной одежды на веренице крюков. Пестреет пальтишко из «Детского мира», лохматится шапочка с распушенным помпоном; дальше расположились солидная кепка и плащ, да еще женская вязанка в соседстве с расклешенным по отошедшей моде пальто, да еще шелковая косынка, иллюстрирующая красоты Венеции, — палаццо, базилика, канал с причудливыми гондолами, — всем этим чудесам предназначено разместиться на одной голове!

Единственная вещь, имеющая здесь постоянную, если можно так выразиться, прописку, — это строгих линий дамское темно-коричневое пальто. Бережно поддерживаемое плечиками, висит оно не на центральном крюке — одежда приезжих оттеснила его к самому краю.

Бим-бом… Звонок «Сигнал», примечательный своим мелодичным звучанием, протренькал и смолк. Повторения не последовало. Минута… Другая… Хозяйка квартиры, не сомневаясь, кто так терпеливо выжидает за дверью, сама пошла открывать. Однако в передней помедлила.

Переведя дыхание, задержалась у зеркала, подождала, чтоб чуть приостыло вспыхнувшее лицо. Не теряя минуты, огладила платье кофейного цвета — ловко скроено, отлично маскирует наметившуюся тенденцию к полноте. Лучшего оттенка материи к карим глазам, пожалуй, не подберешь.

— Сейчас, секундочку…

Ни звука в ответ. Характер, видать, не изменился с годами. Мешкает. Не решается сразу перезвонить.

Почему бы и ей немного не потянуть? Уставилась в дверь, словно могла сквозь нее уяснить состояние гостя, впервые за долгие годы приглашенного в дом.

Взволнован? Смущен? Скорее, просто набычился — к тому имеются основания… Невольно задумалась, забыв использовать выговоренную «секундочку». Не поправила золотистый кулон (чешская бижутерия), сбитый с оси. Потянулась было к пудренице, кем-то небрежно отставленной на край подзеркальника, но так и не достала ее.

— Открываю! Это вы, Станислав? — Будто предполагала увидеть кого-то другого. — Заходите. Ну вот… — Многое скрыто за протяжным «ну вот»! — Вот и повстречаемся не на ходу. На сей раз не станем шарахаться?

— Все подкалываете… — Станислав поправил на переносице очки в нелепой, не идущей ему, чуть ли не проволочной оправе, вперил взгляд в темно-рыжий коврик, расстеленный у порога, и принялся вытирать о него начищенные до блеска ботинки. Двигал ногами ритмично, сосредоточенно, по возможности маскируя приобретенную на войне хромоту.

— Не обязательно так уж стараться, — не удержалась, снова поддела. — На улице, по моим сведениям, сухо.

Не обиделся. Напротив, с охотой подхватил:

— А как же! Согласно прогнозу Гидрометцентра. — Простодушная физиономия Станислава еще в те времена, когда он звался Стасиком, Стасем, обладала свойством внезапно приоткрывать таящуюся подспудно, где-то в глуби, склонность к шутке, к беззлобному юмору. Комично дрогнули полноватые губы, появилась морщинка у переносицы, раздулись ноздри, и без того вырезанные с лихвой. — У нас, Оксана… Оксана Тарасовна…

— Просто Оксана.

— Наши сводки не предрекали дождя. — Ноги уже не ерзали по упругому ворсу, пришли в движение руки. Они силились удержать, расползающуюся груду цветов, раздобыть которые в неприсутственный, да еще ознаменованный флагами день потребовало немалых усилий. Теперь внимание было направлено на то, чтобы не обронить, не измять. Справился, осторожно прижал к тужурке и гвоздики с тюльпанами, и встрепанное их зеленое обрамление. Проявленное усердие постарался затушевать юморком. — Листья-листочки, вас называют бедными родственниками цветов… — Комично вздохнул и угас. А сам он, случалось, не ощущал себя в сходной роли рядом с Оксаной? Кем был при ней?

— Спасибо, Стась. — Наверное, не случайно других Станиславов называют сокращенно иначе. Говорят «Стас», без мягкого знака, а этого покладистого, известного мягким характером, зовут не иначе как Стасик, Стась. — Спасибо. Шикарную, Стась, прислали поздравительную открытку. У вас, вижу, особая тяга к тюльпанам.

Ноздри комически шевельнулись.

— Так уж сошлось. — Как правило, ничего-то у него, нескладного, «не сходилось».

Прибывший сегодня со Станиславом букет — эти вот розовые и красно-оранжевые цветы, почти лишенные запаха, — воскресили в Оксаниной памяти душистую охапку сирени, где каждая гроздь казалась только что сорванной с куста. В глуби прохладных соцветий дрожали капли росы. Неслыханно великолепный букет — душистое чудо, ворвавшееся в ее смятение, страх; молния, врезавшаяся во тьму. Так Оксане ощутилось тогда. В свежайшую эту сирень она, внутренне вспыхнув, зарыла отвыкшее от румянца лицо, окунулась в дурманящий аромат. Тот далекий день был насыщен тревогой. Оставшись без посетителей, Оксана положила ветки сирени на выщербленный чужой подоконник и суеверно стала выискивать в гуще фиолетовых венчиков те, что вместо четырех лепестков имеют пять — обещание счастья. Хотя на счастливый исход, казалось, не существовало надежды.

Опомнилась, одарила гостя улыбкой.

— Как заполучили мой адрес? Через справочное бюро?

— Так точно! — Выпрямился, постарался по-воински четко приставить ногу к ноге. — Вы, спасибо, ответили приглашением. Вот и пожаловал.

— Зовя вас, подумала: не все человеку витать в облаках.

— Витаем не мы. Барографы да радиозонды.

— И вы заодно. Потому и хочу познакомить вас с народом из подземелья.

— Имею к метро повышенный интерес.

— В том интересе смогла еще зимой убедиться. — Понимающе улыбнулась, а он на всякий случай насторожился: нет ли насмешки?

Судьба столкнула их в нынешнем январе — после стольких-то лет! — у входа в музей метрополитена. Станислав шел оттуда, Оксана — туда. Смущенно, скорее даже испуганно, поздоровавшись, он как бы в оправдание произнес: «Живу по соседству». Соседство с музеем было подтверждено обратным адресом на недавней первомайской открытке. От Фрунзенской набережной до станции «Спортивная», где разместился музей, действительно близко. Встретились, оторопели, потеряли дар речи. Не обрели его, поскольку спешка вмиг развела. Чьи-то руки потянули Оксану: а ну, не задерживай! Она хотя и вышла на пенсию, но была по-прежнему активной общественницей, с того и оказалась в гуще организованных экскурсантов — машинистов, диспетчеров, обходчиков — специальностей не перечесть… А сама, выйдя на пенсию, нашла себе дело в Комитете народного контроля метро. Всегда на людях, всегда хватает нагрузки… Стась посетил их музей не совсем одиночкой, его теребил за рукав драпового пальто востроносый хлипкий мальчонка, канючил: «Кушать хочу!»

Называется, свиделись. А все же знакомая искорка пробежала. Теперь вот откопал адресок, поздравил с весной. А зимой… Стужа, команда не отставать лишили возможности всмотреться друг в друга. Успели отметить, что внешне переменились. Как иначе? Оба давно уж в летах.

Сейчас, весной, когда он заявился без головного убора, видны не только бороздки морщин, но и тронутые сединой поредевшие волосы. Разве что пушатся по-прежнему, совсем по-ребячьи. А сама она? Очень преобразилась? Храбро встала под люстрой.

— Как я вам показалась? Ну-ка честно. Сильно сдала с годами?

— Вы? Да ничуть! Вам нипочем не состариться.

— И это научились предсказывать?

Если бы «нипочем»! Правда, Валуева, предцехкома, провожая ее на заслуженный отдых, после всяких там обязательных слов взяла да рубанула при всем народе: выдай нам, бабам, секрет вечной молодости.

Где она, молодость? Вспомнить, какой заявилась в столицу, — не беда, что в выцветшей кофте и ситцевом линялом платке, не беда, что облезлый с трещинкой сундучок был набит по нынешней мерке просто тряпьем. На виду имелось иное богатство — смуглый густой румянец, ну и фигурка, и с лица — чего там скромничать — удалась. Что было, то было. В работе тем более оказалась лиха. Отцов брат Микита Клименко, один из первопроходчиков, так и писал, приглашая в столицу из родного села под Казатином: «Работящая, не подведешь». Шел май тридцать пятого. По рельсам тоннелей только-только тронулись новенькие составы. Поезда — тоже первопроходчики — были всего о четырех вагонах, но и их москвичи воспринимали как диво.

Поначалу Оксану — тогда еще не Пылаеву, а Клименко — определили уборщицей. Выдали синий, не больно складный халат, снабдили волосяной тяжеленной щеткой, отвалили опилок. Потребовалась сноровка. Пассажиры идут, в спешке не замечая тебя, зато твое дело каждого заметить, никого не задеть. Подкатил состав — отступи от края платформы, дождись конца посадки и снова мети. А лестницы-чудесницы? А пыль с поручней и полированной балюстрады? Наконец, просто лестницы да вечно затоптанный кассовый зал. Ничего! Вышколили, приучили к порядку.

От одного не избавилась — от привычки бухать все напрямик.

— Я о вас часто думала, Станислав.

— Правда?

— Я вам когда-нибудь сказала неправду?

Станислав отмолчался. Сказано думала, стало быть, так. Однако ни в коем случае не расчувствоваться, не размякнуть. Хватит, помучила. «Мучительница» тоже унеслась мыслями в прошлое.

Жизнь свела их со Станиславом в тяжкую военную пору. Раза три, а то и четыре он привозил им с Машенькой в эвакуацию, в Киров, собранные из скромного госпитального пайка отцом их семейства небогатые и все же спасительные посылки. Оксана подозревала, что к припасам Петра его жалостливый армейский дружок кое-что подкидывал от себя. Подозревала, а он отрицал. Непонятно, откуда у него брались силы на дорогу, на преодоление томительного пути от заснеженного вокзала до обдуваемой злыми ветрами окраины. Не слишком-то грели шинель и треух, туго завязанный у подбородка. Сапоги с натугой скользили по дощатым, кое-где подчищенным тротуарам. Спасибо, прохожие надоумили шагать вслед за ними посреди мостовой, заваленной утоптанным снегом. Сугробы почти заслоняли угрюмые бревенчатые дома. Ориентиром служило солидное каменное строение, в которое втиснулся переброшенный с Оксаниной родины, с Украины, завод, производящий, как передавалось таинственным шепотом, «предметы выстрела».

Измотанный путник, миновав глухой высокий забор, вваливался в их с Машей временное пристанище. Шаркал ногами и с виноватой улыбкой — вечно она у него виноватая! — протягивал увесистый сверток, обтянутый когда бязью, когда мешковиной. На расспросы, почему к ним никогда не отпустят Петра, отвечал не слишком распространенно: «Раненых доставляют непрерывным потоком». Начиналось: «А самим хирургам очень опасно, поскольку рядом с передовой?». В ответ Станислав мямлил, цедил: «Ну, налеты, ну, обстрелы из дальнобойных орудий; земля, конечно, взлетает столбом». Однажды обрисовал, как сам он, тогда еще не обстрелянный лаборант, выскочил из основного здания после бомбежки. Озирается, вертит в руках ключ от двери лаборатории, а лаборатории нет.

Машенька радовалась не только гостинцам, она всем сердцем тянулась к «дяде с войны». В свое последнее посещение города на Вятке-реке, в холодище и беспросветной тьме — светомаскировку в домах не ввели, но улицы освещали скупей скупого, — «дядя» взялся убаюкать «дитя». Выбрал вполне подходящую, по его понятиям, колыбельную:

Были два друга в нашем полку,

Пой песню, пой!

Если один из друзей грустил,

Смеялся и пел другой.

Сейчас мелодия той колыбельной сразу ожила в памяти Оксаны — простенькая, излюбленная гармонистами. Ожили и слова, особенно про дружбу. Оксана не устояла, напела ту всплывшую в памяти песню. Напела без слов, мотив не мог не напомнить о «дружбе». Стась слушал, понял, однако не подхватил. Наоборот, подобрался. В выпуклых зеленоватых глазах застыла настороженность, отчужденность. Оксана смолкла. На смену пению пришло шуршанье хрупких оберток, сквозь которые просвечивали тугие стебли и яркие головки цветов. Что ей букет? Знак вежливости — не больше того. А дружба истаяла — сама виновата.

2

Дружить Станислав умел. Петр в письмах аттестовал его не иначе как «душевный наш Стасик». Такому, писал, мало работы в лаборатории, он рвется в палаты, переживает чужую боль как свою. Выкраивает время быть полезным у коек, безотказный, не дает себе передышки, иной раз прикрикнешь: хоть немного поспи!

Демобилизовавшись, таким и остался — сердечным. По-братски опекал осиротевшее семейство Петра. Совсем ли по-братски? Достаточно впоследствии намудрил.

— Машу мою хоть иногда вспоминали? — прислонилась к вешалке, ждет.

— Машеньку? Ну еще бы!

— Вместе с мамой?

Шелестящая пестрая груда — дар Первомая — вздрогнула и выскользнула из рук. Станислав подобрал с паркета алые с желтыми язычками цветы. Поднял их, выпрямился, мысленно подосадовал — так повелось с начала знакомства — на свой невысокий рост. Разница между ним и Оксаной была с ноготок, но все же была. Жаль, что его отрочество не ведало акселерации, предпочел бы выглядеть каланчой, наблюдательной вышкой. Ничего не поделаешь…

— Ни дочку, ни маму не забывал. — Повинуясь взятому ею тону изъясняться начистоту, не скрыл опаски, возникшей утром, покуда брился и тщательно завязывал галстук. Спросил прямо: — Совсем заделался стариком?

— Старика бы не пригласила себе в кавалеры.

— Тогда получайте, любезная дама, тюльпаны с гвоздиками.

— Где там тюльпаны с гвоздиками? — из комнаты выглянула сравнительно молодая, крепко сбитая женщина в пестром переднике, в домашних туфлях. — Не узнаете меня, дядя Стась? — так и остался для нее «дядей Стасем», хотя сама успела вырасти в Марию Петровну. Как ее поприветствовать: здравствуйте? здравствуй?

— Машенька, с Первым мая! Цветы на двоих. Пристройте их в воду, пожалуйста. Подойдут к завтрашнему столу?

За дочку ответила мать:

— Ого, коронное блюдо! — Распорядилась: — Возьмешь в буфете бело-синие вазы.

— Гжель? В самый раз. Не беспокойся, мама, ступайте, мы с Михайлом не подведем, нынче он у меня кухарит как миленький. Ну собирайтесь, вас на вечере ждут. Заметьте, дядя Стась, мать на пенсии, а в коллективе ей полный почет, не дают оторваться. Меня она в прошлый приезд сводила к своим на праздник, теперь ваш черед. — Затарахтела, по прежней детской привычке глотая слова: — Это у метростроевцев имеется свой Дворец, у эксплуатационных служб его пока нет. Арендуют помещение на вечер, коли капитальное мероприятие. — Чем замысловатее слово, тем сочнее оно выговаривается. — Меня свела в Центральный Дом культуры железнодорожников, вас ожидает ЦДРИ — слышали про такое? Клуб для артистов! Вот где, наверно, шик-блеск! Мы тоже фасоним, но такого не отыщешь в наших краях…

— Что за края? Здорово я от вас, Машенька, оторвался.

— Знаменитый Забойск-Антрацит. Тридцать пять шахт, до революции всего было две. Комсомольцы понаехали по призыву…

Вступила мать, предваряя новую скороговорку:

— Подробности сама изложу по пути. Станислав, подайте даме пальто.

— Которое? Это?

«Дама» оглянулась на вешалку, всплеснула руками.

— Ух, какой кавардак! — Не мешкая, расположила одежду приезжих так, чтоб исчезло впечатление хаоса. Детская шапочка, пальтецо, импортная косынка «Венеция» — всякая вещь нашла свое место; обувь вдоль плинтуса выстроилась по струнке.

Управившись, хозяйка дома собралась было одеться и вдруг спохватилась:

— Тоже мне умница! Все, казалось, пристроила, ан нет… Погодите, сейчас приберу.

— В спальне? — спросила Маша. — Не возись, будто я не могу. О чем речь?

— Так. Ерунда. — Произнесла «приберу», а подумала: «Поглубже припрячу».

Раскинув руки, Станислав держал наизготове темно-коричневое пальто. Не шелохнулась и Маша, сжимая охапку свежих букетов. Лишь покосилась в сторону комнаты, куда вела полуоткрытая дверь. До спальни мать не дошла, копается у письменного стола. Секрет от своих? Воротилась в прихожую с безмятежным лицом и, надевая пальто, бросила Станиславу:

— Спасибо. Ухаживаете исправно.

— Имейте в виду, дядя Стась, «исправно» у моей матери высшая похвала. Сама она великая аккуратистка, всем в работе была примером. Поезда метро не дачные электрички. Расчет на секунды. Ответственность. Четкость.

— Где она, моя четкость? Вздумала опаздывать на старости лет. — Последние два слова ждали опровержения. Оно и последовало, но с непредвиденной стороны.

— Неправда, баба Ксана! — выкликнул взволнованный голосок. — Ничего ты не старая, ты совсем молодая.

Зеркалу не дано реагировать даже на самые милые речи. Зато оно с готовностью отразило серьезную детскую рожицу, две льняные косички, платье с круглым воротничком.

— Вот я и бабушка… — проронила Оксана.

— А я, если заметили, дед.

— Разглядела мальчонку.

— Баба, а он какой?

— Мальчик? — Оксана вытянула руку на расстоянии метра от пола. — Будет повыше тебя, но больно уж худ. — Потрепала внучку по румяной щеке, а Станиславу сказала, как приказала: — Надо бы его подкормить. Кирочке повезло, ее мамаша — специалист по питанию.

— По общественному, — уточнила Кирина мать.

— И по домашнему, не прибедняйся. — Стала пристраивать на уложенные по-модному волосы мягкий, тоже модный, берет. — Ладно, малышка, отпускай стариков.

Не тут-то было. Девочка нахмурилась, посерьезнела. Вцепилась в край коричневого пальто, огорошила неожиданным вопросом:

— Ты умеешь стирать?

Ответила мать:

— Баба Ксана все на свете умеет.

— И я научусь! — Помолчала, провозгласила: — Чтобы ей было не страшно стать старенькой.

— Не станет, — буркнул неизвестный девочке гость. Оксана улыбнулась сначала ему, чужому, а потом уже внучке.

— Успокойся. Ко мне ни старость, ни смерть не спешат. — Запнулась. При Кире о смерти! Маша рассказывала, насколько болезненно восприняла девочка кончину соседа, болевшего силикозом. Рабочего, которого хоронил весь Забойск.

— Ты слушай! — продолжила внучка уже сбивчивым тоном. — Я тебе и борщ сумею сварить, и полы перемою. Ты отдыхай, ничего не делай. Идет?

— Не идет! — отшутилась бабушка, поправляя прядь, выбившуюся из-под берета и легшую на лоб завитком. — Буду при деле, покуда жива.

Уходя, Оксана по-хозяйски погасила трехцветную люстру. Маша поспешила включить в проходной комнате телевизор, усадить дочку на винтовой табурет. Здешний телевизор был поскромней, чем цветной, купленный ими дома, в Забойске; многие из шахтеров могли побаловать свои семьи такими. Красочно! Празднично! Но и при черно-белом изображении любо-дорого смотреть на Красную площадь, на шествие самоходных громад.

Стиснув прохладную необъятную ношу — на паркет в знак протеста спорхнуло несколько лепестков, — Маша подошла к окну и застыла в задумчивости. Мать действительно умела держаться. То есть, конечно, сорвалась, получив похоронку. Но когда над ее собственной жизнью нависла угроза, она проявила редкую выдержку. И переборола напасть.

3

Сквозь стекла, чисто протертые по весне, сияют многоцветные гирлянды электрических ламп; натянутые в выси, они ощутимо соединяют две стороны улицы, два ряда домов. Лучи света, падающие сбоку раструбом, скользят по толпе, по красным флагам и транспарантам. В чьих-то руках колышется гроздь воздушных шаров. На круглых боках — синих, желтых и алых — прыгают блики. Главное, не прозевать бы салют! Мать с ее объявившимся на старости лет кавалером лишатся в стенах ЦДРИ завидного зрелища. В раннем Машином детстве взлетающие к небу огни были неотделимы от радостных сводок, от счастья победы.

Перед глазами иллюминация, за спиной ритмичная музыка, чеканный воинский шаг.

— Ма-а-а! Можно папу позвать?

— Он занят. Сиди.

— Хочу объяснить ему про войну. Понимаешь, я сейчас догадалась: не будет ее! Точно тебе говорю. Они знаешь как шли! Солдаты, матросы. Они…

— Не шли, а маршировали. Успокоилась, наконец?

— Ага! Поняла: такие силачи врага не пропустят. Тем более там наш Сергун. Он их повыстроит цепью, они и загородят все входы в нашу страну. — Просительно улыбнулась. — Верно ведь? Ну скажи…

— Молодчина! Правильно расценила. А теперь забудь про войну. Жди салюта, будет тебе полное удовольствие. Но условились — с балкона сразу в постель.

Девочка потянулась, прикрыла глаза.

— Куда меня? Опять к бабе?

— Не третьей же сюда, на тахту.

Прихватив цветы, Маша вышла на кухню, отвернула кран с холодной водой.

— Как мой шеф-повар?

— Именно твой. Надо же потомственному шахтеру попасть под команду, а точнее, под каблучок инженеру-технологу общественного питания. Нашему неученому брату предпочтительней рубать уголек.

— Зато завтра, спасибо вашему брату, будет что порубать за столом.

— Худо-бедно спроворим.

— Спроворь-ка обеденный стол. Мама просила с вечера его подготовить.

— Есть подготовить! — Снял крышку с кастрюли, отпрянул от пара, ткнул внутрь вилкой; приоткрыл другую посудину, прислушался, как булькает варево — будущий холодец. — Сейчас, только руки ополосну. Чего смеешься? Фартук мне не к лицу? Сама же обмундировала.

К лицу — не к лицу? Мужчине не обязательно быть красавцем, для Маши он все равно лучше всех! Плечистый, волосы что твой антрацит. Распахнутый ворот обрамляет крепкую шею, закатанные рукава приоткрывают мускулистые сильные руки. Ни к чему баловать, не то бы сказала: все тебе гоже! И фартук плюс поварешка, и спецовка да каска плюс брезентовая сумка на прочном ремне. Посмеиваясь, произнесла:

— Как обрядила, так и ходи. Пришла доложить насчет Кирки. Такое у телевизора сказанула. — Повторила соображение дочки насчет входов в нашу страну. Михайло одобрительно крякнул:

— Смышленая. Вся в мать!

— С ума сошел! Кто на кухне целуется?

— Кто? Повара.

— Отчаливай в комнату, там дочку целуй.

Прежде чем раздвинуть обеденный стол, Михайло чмокнул Киру в светлое темечко: «Заметано. Не будет войны». Справившись со столом, притворно поохал и поплелся обратно к плите. Маша расстелила белую камчатную скатерть, странным образом сохранившуюся с довоенных времен. Закинув на плечо край полотенца, перетерла «гостевые» чашки-тарелки, томившиеся в серванте от случая к случаю. Завтра, второго мая, как раз и будет тот случай. Девятого мая сервиза никто не коснется: Машино семейство отметит День Победы в Забойске, мать звана к ветеранам его дивизии.

Вот он, Петр Андреич Пылаев, в углу посреди небольшого стола с выдвижными ящиками, куда Маша с первого класса прятала учебники и тетрадки. Столик этот не мыслится без большого, мастерски увеличенного снимка отца. В роли подставки, можно сказать — постамента, толстый справочник фельдшера. Отцовский взгляд и на фотокарточке отличается твердостью и бесстрашием, приказывает держаться, не унывать. Сейчас он устремлен на Кирин затылок, на светлые тугие косички. У Маши екает сердце: «Какой же ты дед! На снимке ты скорее сойдешь за моего младшего брата. Да, а брата я так и не получила, поскольку ты не вернулся с войны».

Не вернулся. Погиб, возможно, в этой вот казенной ушанке с ввинченной в бобрик эмалированной пятиконечной звездой, выверенной точно по переносице. Фото сделано на морозе — под белым халатом топорщится стеганка. Что за брызги на нем — йод или кровь?

Ага! Средний ящик стола полузадвинут, оттуда свисает кончик книжной закладки. Интересно, что за штуковину мать, уходя, прятала второпях, прибирала с их глаз? Сразу не разберешь. В ящике в левом углу, как тому и положено, белеет последняя весточка от отца; долго она плутала по военным дорогам, прибыла позднее похоронки. Весточка, весть… Всякий раз по приезде возвращаешься к ней.

Звучный голос певца рвется из телевизора, славит мирную жизнь. А отец небось выводил свое предсмертное послание домой под стоны раненых, под грохот бомбежки.

«Держитесь, родные мои, мы тоже здесь не сдаемся. Развернули госпиталь на трех параллельных улицах. Заняли корпус бывшего санатория, используем школу. Поток раненых не убывает. Забираем одного за другим в сортировочную, торопимся обработать, отправить транспортабельных в тыл. Транспорта не хватает. Сам начальник становится на перекрестке дороги и заворачивает к нам пустые машины. На них не мешкая укладывают людей: транспорт задерживать не пристало — командирован за боеприпасами, но и раненых нельзя оставлять в самом пекле. Дороги ухабистые, машины попадаются всякие. Раненым на прощанье вводим морфий, чтобы уменьшить страдания от толчков. Бывают такие бураны, что сбивают с ног. Гул ветра смешивается с гулом моторов в небе, с треском зениток. Уже перестали отличать эти звуки один от другого».

Отец, не мысля о том, что жизнь его вскорости оборвется, с гордостью сообщал о себе:

«Набираюсь опыта с быстротой снаряда. Яков Арнольдович, вы знаете, ну Полунин, наш ведущий хирург…»

Этот Полунин фигурировал в каждом письме. Не ведали только, что будущее сулит ему быть не просто ведущим хирургом в одном из прифронтовых госпиталей, но и прославить советскую медицину. Знать не знали, какую сами испытают к нему благодарность.

«…Он надеется на меня, зауряд-врача, больше, чем на иных, кому война не оборвала учебу после третьего курса, не оставила без диплома. Очень мне Яков Арнольдович по нутру, да некогда переброситься словом, еле выкраиваем время для сна. А все же случалось делиться. Я ему, Ксаночка, немало из нашей жизни обрисовал, и попала твоя душа к нему под рентген, насквозь просветил. Ваша жена, сказал, из тех, кто радость и горе пьют полной чашей; у таких натур, сказал, все доверху, через край. И ведь действительно тебе свойственно — через край! Перестраивайся, моя дорогая, время суровое. Укрепляй в себе стойкость, терпение. Даешь обещание держаться, не унывать? Мало ли что…»

Это «что» в недобрый час нагрянуло, настигло семью. И прежде были случаи, когда отцу доводилось быть от гибели на волосок. Коли ты в непосредственной близости к передовой, жди беды каждый день, каждый час. На территорию госпиталя без стеснения залетали осколки. Чего там осколки!.. Однажды при мощном налете отец заканчивал обработку раненого, а ему на спину летит штукатурка и волной воздуха высаживает обе оконные рамы. Прикрывал собой раненого, пока вся перевязочная не превратилась в груду щебня и стекла. Зауряд-врача вместе с раненым еле извлекли из-под обломков. Оба остались живы. «Я заговоренный, — шутил отец в письмах, — со мной ничего не станется». Верил, что ничего. Положим, такая уверенность не мешала ему сообщать, что поблизости от их главного корпуса санчасть одного из вновь прибывших полков была целиком выведена из строя. «При такой бомбежке, — описывал он, — вся земля покрывается высокими земляными столбами и кажется, что небо обрушивается на землю». Не мог не добавить: «А меня, тьфу-тьфу, заговоренного, ничто не берет». В конце обещание: «Вернусь к вам целехоньким!»

Но вот после очередного обстрела к ним втащили нескольких пострадавших. Оксана про ту гибельную историю рассказала Маше, когда она уже пошла в школу. Среди принесенных, нуждавшихся в операции, оказалась одна женщина-врач, работавшая с отцом. Она не за ранение свое волновалась, а из-за того, что пропала ее гимнастерка. «В кармане на левой груди, — всхлипывала она, — письмо от сына, с номером его новой полевой почты». Она твердила: «Мне неважно, что там со мной, мне его адрес дороже».

Семье потом написали: «Ваш «заговоренный» кинулся искать ту ее гимнастерку. Кто знает, может даже нашел, но женщине адрес сына все равно не понадобился, — не более часа прожила. А любимый наш друг, наш товарищ, наш Петр Андреич Пылаев и часа не протянул. Смерть настигла его среди того хаоса, где он надеялся найти гимнастерку, куда его понесло по велению сердца. А сердце остановилось. Убит. И каждый из нас, кто останется жив, будет помнить и чтить его впредь на все времена».

Отцово письмо пришло в Киров с большим опозданием, отстало от похоронки это его наставительное письмо, где он просит укреплять в себе стойкость, терпение. Ждет ответа, ждет обещания достойно держаться.

Поздно было давать обещание — некому. Но выдержку, стойкость мать в его память железно блюла. И Маше с малолетства втолковывала: не распускайся!

Она и не распускается. Собрала листки, запечатлевшие почерк отца, положила на место. А ну веселей! Дочка увлечена передачей, за окошком иллюминация, в квартире уют, белоснежная скатерть, цветы. Под снимком отца, вокруг толстого справочника разбросано множество первомайских открыток. Рассматривай, читай — не секрет.

«Дорогая Оксаночка!» «Милая Ксана!» «Уважаемая Оксана Тарасовна!»

Глянцевитые, яркие. Пусть довольно шаблонные, повторяются — пусть! Все едино — поднятие тонуса. В пожеланиях, конечно, повторы: долгих лет, здоровья, успехов в работе. И — скажите на милость! — личного счастья. Это в мамины годы! Хотя кто их, теперешних пожилых, разберет…

Памятуя о материнской страсти к порядку, Маша выравнивает кипу открыток и, прежде чем пристроить их у подножия «постамента», задумчиво тасует, словно карточную колоду. В мыслях сверлит: что же такое мать не захотела оставлять наверху? Отцово письмо и без того было в ящике. Да и какая в нем тайна, коли читано-перечитано! Неужто хитрила, прибирала чье-нибудь особое поздравление?

Особое?

Все-таки чье?

Коли скрывает, то нечестно читать. Разве что на подпись взглянуть. Маша роется в ящике и обнаруживает в его глубине, похоже, привет от Полунина — хирурга высшего класса. Говорят, врачи любят своих бывших больных, тех, кому они сохранили жизнь, добились выздоровления. Любят! Стало быть, и в поздравлении нет ничего удивительного. Но почему — говорят, все профессора по-своему чудаки, — почему он сунул свою праздничную открытку в мрачный служебный конверт? Еще бы не мрачный, когда от обратного адреса всякого бросит в дрожь. Мамин адрес (когда-то он был и Машиным адресом) выведен каким-то безликим старательным почерком. Дело не в мамином, не в московском, а в адресе отправителя. Понизу лиловеет штампованный, ясно отпечатанный текст, обведенный лиловой же рамкой — длинным прямоугольником:

Ордена Трудового Красного Знамени НИИ онкологии

им. проф. Н. Н. Петрова

188643, Ленинград, Песочная — 2.

Внутри конверта легко прощупывается почтовая карточка; она потоньше, чем все эти глянцевитые, зато поизящней — может, и рисунок высокого качества, хотя тоже, наверно, флаги, тюльпаны.

В один из наездов в Москву — Кире как раз стукнул годик — Маше попался точно такой же конверт; мать его быстро перехватила, убрала не распечатав. Ну его! Давно уж выброшено из головы.

Затем пояснила: ту больницу перебросили за город, в новое помещение из нескольких корпусов, нет никакого желания о ней вспоминать. «От Полунина?» — это Маша спросила. «От него», — отрезала мать.

Ничего не скажешь: внимателен фронтовой друг отца. Но мог бы сообразить, мог бы пользоваться другими конвертами, чтобы не пугать получателя, а тому не прятать невинное поздравление подальше от глаз, беречь своих близких от страшного «НИИ онкологии».

Ящик с треском задвинут. В доме, за окнами, на всей советской земле сегодня тон задают радостные эмоции.

4

Второго мая затеянный Оксаной Тарасовной пир начался до наступления сумерек. Тамадой единодушно избирают Бобровского, он же Бобер, он же механик по эскалаторам. Забойцам немного обидно, что их городку, занятому угледобычей, не приходится мечтать о метро — с того и поддевают добродушного тамаду: больно важные у вас эскалаторы. Дышать не дыши, бежать не беги; на ступеньку не сядь; поклажу, спаси бог, не поставь; теснись вправо, при этом поручней не касайся; терпи, если слева кто толкнет второпях и тебя же ни за что отругает. Бобер похохатывает:

— Правила да всякие «не смей», «не моги» придумывает начальство. Наше дело — без запретов попировать. Валите, братцы, себе на тарелки, чего желает душа. — И поднимает бокал: — За наших трех хозяюшек от мала и до велика!

В среде собравшихся труд подземелья превыше всего. По справедливости требовалось не обойти стороной и небесную высь. Кира мигом сообразила: раз уж самого молчаливого гостя усадили между ней и ее бабой Ксаной, занятой остальными гостями, следует самой завести подобающий разговор.

— Кладите себе салат, не стесняйтесь. И еще, пожалуйста, научите меня предсказывать на завтра погоду.

— Так вот сразу и научить?

— Сразу. Мы же послезавтра уедем.

Девочка смотрит вопрошающе-строго. Именно так умела глянуть на Станислава его другая соседка. Давние воспоминания отзываются болью в душе. Потому и медлит, молчит.

— Хотите, я первая? — Кира вскидывает ладошку. — У нас, например, растет иван-мокрый, такие меленькие цветочки. — Сдвигает пальцы, большой с указательным. — Меленькие, но сильно заметные. Красные. На них, понимаете, перед дождем выступают капельки. Для предсказания.

— Иван-мокрый? Спасибо за сведения.

— Теперь вы.

— Согласен. Жди ненастья, коли птицы летают низко, — повел рукой над столом. — Это они, понимаешь, гоняются за насекомыми, которых тоже тянет к земле. — Большие загрубелые пальцы попытались изобразить трепет крылышек мошкары. — К тому же соль сыреет в солонке, куры затевают купание в песке.

Кира внимательна и серьезна. Предвкушает почтительный интерес своих земляков к сведениям, полученным не где-нибудь, а в Москве у сильно ученого и сильно старого человека. Он синоптик. Он очень важно выговаривает слово штормяга. Забойск-Антрацит далек от морей-океанов, многие жители в жизни не видели кораблей, это Кирины родители познакомились на теплоходе, и то на речном. Кире нравится вторить своему собеседнику: «Солнце красно поутру, морякам не по нутру». Подумав, провозглашает:

— Морякам в телевизоре сегодня все по нутру: живо строятся в большущие кубики да так и маршируют под музыку.

— Гостя не положено заговаривать, следи, чтобы ел. — Оксана, не глядя на Станислава, кладет ему на тарелку кусок холодца, подвигает хрен в полосатом бочонке, предупреждает гостей, что он, хрен этот, хоть и розов от примеси тертой свеклы, хоть и безобиден по виду, а — попробуйте! — злой, шахтерского изготовления. Гость рывком поправляет очки в немодной оправе и смущенно бормочет:

— Самому следует поухаживать. — Однако же слова его остаются словами.

Седой Бобер со своей пышнотелой, до всего любопытной супругой пронаблюдали накануне в антракте в ЦДРИ этого странноватого типа. То поддакнет Оксане Тарасовне, то кинется в спор, то молча насупится. Довел бедную до того, что начала тушеваться. Это она, которая и при повышении в начальницы сумела обойтись без каких-либо штучек, сохранила простоту отношений со всеми людьми! Но он, видать, кого хочешь собьет с толку, запутает. Дичился, изображал, будто пялится по сторонам, однако стоило ей обратиться к кому-либо из гуляющих — кругом же свои! — сразу таращился на нее. Правда, почему не взглянуть? Пылаева, конечно, в годах, но держится, не сдается. Вчера нацепила золотистый кулон специально, чтобы переливался в свете богатых огней. И глазам ее блеска хватало. Ну и бабушки нынче пошли!

Если верить ветеранам метро — а с чего им не верить? — была она в юности жуть до чего хороша. Акульшин Семен Петрович, инженер службы движения, высказался на полном серьезе: нашей бы раскрасавице да сняться в кино, сыграть эдакую передовую колхозницу. Киношники, сказал, для подобных ролей выискивают, чтобы поскладней, посимпатичней на личность. Причем Акульшин мог и не видеть ту личность в полной красе. На работе, будь ты первой красавицей, изволь находиться при черной фуражке, форма полумужская к тому ж.

Сегодня Оксана Тарасовна в белом — ну прямо невеста! Правда, «жениха» предоставила внучке — не до него. А девчушка у них не промах, умеет втянуть в беседу. Ишь, ухажер, расстарался, навалил ей гору салата, какую и мужику не умять. Да злого хрена сунул ребенку.

Бабка есть бабка — ей никакого внимания. Смутен ход Оксаниных мыслей, корит себя, что вчера после ЦДРИ несколько занеслась. На людях держалась, а после, при расставании, излишне расслабилась. Не следовало так долго топтаться у входа в метро. Тянули, прощались не просто, а со значением. Что он, что она…

Оба поддались минуте, она не жалела, а он, как видно, казнится. Видно, тут же опомнился. Прийти пришел, но какой-то не тот.

Станислав действительно не тот. Известно, чем выше тебя взметнет, тем больнее грохнешься оземь. Ничего не попишешь, утро вечера мудренее. Утренняя почта, вразрез с ночными мечтаниями, заставила опомниться, отрезветь. Дочкино поздравление, как правило, запоздавшее, было длинным: не открытка, а страница из школьной тетрадки, исписанная с обеих сторон. Длинным и невеселым, хоть и начиналось со слов «С праздником, папа!». Совестно стало: после встречи возле «Спортивной» и отъезда своих обратно в Уфу он про этих своих не больно-то вспоминал. Оксана все заслонила, то и дело мерещилась. И молодая, и теперешняя — вовсе не постаревшая!

Вчера, приведенный на вечер в расшикарный ЦДРИ, он бессовестным образом ошалел. Ее присутствие, он готов был поклясться, озаряло и без того сияющий зал; к ней тянулись, овевали свежестью и весной понаставленные всюду растения; светильники все как один стремились хотя бы на миг отразиться в блестящем украшеньице на цепочке, обхватывающей стройную шею. Ту шею, которая помнилась ему истончившейся, хрупкой. Было с Оксаной такое. И в войну. И когда провожал ее в Ленинград.

Опять про Оксану! Будто не расстроен весточкой из Уфы.

В виде укора предстала Женина тонкая шейка, вот-вот готовая надломиться. Перед мысленным взором мелькнули угловатые локти, худые коленки, бледное личико Евгении, его единственной дочери, весь ее хватающий за душу вид.

Дочкина нескладная жизнь тягостней собственной несложившейся. В доме отдыха влюбилась в какого-то там Геннадия, уехала за ним от отца. Там, не подумав, выбрала себе специальность маляра-штукатура, а здоровья-то нет. Работать на стройке оказалось ей не под силу. Могла бы на заводе малярить, но там для нее слишком шумно, всегда ее, слабенькую, влекло к тишине. Занялась текущим ремонтом в каком-то институте — приятно, говорит, сразу видеть результаты работы. Многое обрисовала, когда гостила с Димкой в Москве на каникулах. Сама измотана, Димка вконец расхлябан. Станислав принимал их по наивысшему классу. Развлекал, как только мог, — цирк, театр, елка с подарками. Подбодрил, подкормил, но перемены в их судьбу не внес. Дочка не так чтобы очень уж сетовала, но и врать не смогла. Обрисовала свою ситуацию точно и незлобиво. Геннадия, оставившего ее без всякой подмоги со второклассником на руках, не кляла, не честила. Даже словно оправдывала: Гена всегда был взрослым дитем, кто приласкает, к тому и идет. Сыскалась одна охотница, взялась его по ресторанам таскать. Пригрела, но быстро переметнулась, пустила под откос — выбирайся, миленький, сам.

Свою исповедь Женя закончила так: «Мне жизнь трудна, а Геннадию не мила. Рассуди, кому из нас хуже?»

Будто вопрос в том — кому? Тревожно за Димку, стал неслухом без отца, — основная тема «поздравительного» письма. Пропускает школу, от домашних заданий отлынивает. Мать не ведает отдыха по выходным. Мало ей забот по хозяйству, корпит над уроками вместе с мальчишкой, лишь бы как-то выпутывался, тянул. А он вместо «спасибо» корит: «Ты что, вот папку я бы послушал». Евгения и здесь находит ему оправдание. У Димки не было детства; пока снимали комнату у людей, только и дергала: «Тихо!», «Уймись!». Теперь, когда получили жилье, удержу нет. Все перевертывает, носится как шальной.

Дети есть дети. Сейчас, при званом народе, рассудительная, вроде бы степенная девочка тоже вдруг по-шалому себя повела. Не посчитавшись ни с кем, опрокинула стул, нырнула под стол.

— Кира, ты что? — всполошилась Маша.

— Крышка тычется в ноги, а их тут полно. — Крышка оказалась некой выдающейся черепахой, захваченной по настоянию девочки в гости в Москву. Кира, пошарив среди туфель и полуботинок, высунула из-под скатерти раскрасневшееся лицо. Приподняла черепашку. Крепкий панцирь, беспомощная головка. — Баба Ксана, салата!

— Корми. — Оксана протянула на вилке бледно-зеленый сморщенный лист, усмехнулась. — Без Крышки она никуда.

— Не такая, чтобы своего ребенка бросать! — с достоинством молвила Кира и снова нырнула под стол.

Вернула Станислава к недавним тягостным думам.

К чаю подали крендель. Пышный, румяный, он вольготно расположился на блюде, обведенном двухцветной каймой.

Маша пустила в ход длинный зубчатый нож; крендель, расчлененный на ломти, заблагоухал с удвоенной силой. Предцехкома Валуева Таисия Константиновна, та, что, провожая Оксану на пенсию, выспрашивала «секрет вечной молодости», сейчас затребовала рецепт «фирменной сдобы Пылаевых». Поднеся к кончику носа свежий пухлый кусок, втянув в себя пряный дух, деловито осведомилась:

— Что за добавка?

«Фирменная сдоба» содержала специю кардамон, это ею веет от выборгских кренделей — так их звали в стародавние времена.

— Весь город небось пропитан кардамоновым духом? — вставила Таисия Константиновна.

— Ну нет… Он морем пропах.

— Смотрите, поэзия!

Оксана не подхватила. Слишком много прозы пришлось ей хлебнуть в том прекраснейшем из городов. Лучше вернуться к вошедшим в поэзию кренделям. Были они приметой старого Петербурга, как и Высшие женские курсы, где слушательниц звали бестужевками. С одной из таких смолоду образованных женщин (редкость при царском режиме) судьба свела Оксану лет двадцать назад. Где, по какой причине свела? Про то могут поведать запросы, присылаемые НИИ имени профессора Н. Н. Петрова. Одним словом, их судьбы скрестились. Ленинградку, еле выжившую в блокаду, навсегда охватило желание потчевать, кормить, угощать. Оксану, поскольку иногородняя, особенно пичкала доставляемыми из дому припасами. Заодно делилась рецептами. Аромат кардамона по сию пору воскрешает картину, живо обрисованную старушкой, любившей повспоминать о своей петербургской юности. Вот и сейчас перед мысленным взором Оксаны взблеснул огромный позолоченный крендель, поддерживаемый консолью на уровне вывески, высоко над плиточным тротуаром. Отодвинув тарелку, обернувшись к незанавешенному окну, к вечерней уличной тьме, заштрихованной многоцветными цепями огней, она воспроизвела хрипловатый голос старой бестужевки:

Вдали, над пылью переулочной,

Над скукой загородных дач,

Чуть золотится крендель булочной…

— Скука-то откуда? — сдвинула бровки жена тамады. Сам он не столько слушал, сколько отдавал должное притягательно душистым ломтям.

— Ладно тебе, — отмахнулась Валуева, потряхивая янтарными серьгами. — На то и стихи. — Отставила мизинец, продемонстрировав золотое колечко, снова тряхнула серьгами. — Лирики не понимаешь.

Станислав лирику понимал. Было время, недолгий счастливый период, когда они с Оксаной читали друг дружке вполголоса (маленькая Маша спала) страницы из книг, собранных Петром на студенческие гроши. Это Петр приохотил Оксану к чтению, это он водил ее на выставки, образовывал, дал возможность закончить вечерний техникум, мечтал, чтобы поступила в МИИТ. Сам набирался знаний, где только мог. Будучи зауряд-врачом, поражал своих соратников по госпиталю удивительной сметкой, схватывал на лету приемы, метод Полунина, тот сам восхищался: талант! Сулил, отмахиваясь от ненадежности фронтовой обстановки, немалое будущее: «Дайте ему дождаться победы — развернется, покажет себя».

Это он, Петр Пылаев, нынешним майским вечером вдумчиво глядит с фотографии на свою семью, на гостей. Приветствует ли он появление здесь Станислава?

5

Ублаженные, разомлевшие гости не торопились разойтись по домам. Кира получила приказ: марш, марш в постель! Легко ли сразу угомониться? Сквозь неплотно прикрытую дверь до взрослых доносилось притворное хныканье:

— Вам хорошо, а я тут одна.

Станислав нашарил под столом черепаху и отнес ее в спальню.

— Теперь не одна.

— Почитайте, мне, дядя Стась, я быстро усну. Попросите у папы книжку про Чиполлино.

— А вот и не дам! — Разгоряченный Михайло, не в фартуке, а щегольски принаряженный, встал на пороге, загородил собой весь проем. — Твой Чиполлино остался дома. Не пищать! Остался, и все. Целее будет. Такую книжицу из-под земли не достать. — Прищелкнул языком и ушел.

Станислав развел руками: не повезло баловнице! Виновато подумалось: вряд ли его Евгении хоть иногда удается обеспечить своего «неслуха» дефицитными книгами. Где там, в их суетне… Кира надулась:

— Папка вечно по-своему. Даже вам, дядя Стась, было бы интересно. Особенно насчет жадных графинь.

— Что за графини?

— Называются Вишни, а сами вроде цариц. Владеют воздухом и всеми осадками. — Слово осадки, усвоенное только что за столом, Кира произнесла как можно значительней. — Самые разнесчастные бедняки обязаны им платить за дожди или молнии, вообще за погоду. — Девочка села. По ее плечам, обтянутым ситцевой рубашонкой, рассыпались светлые прядки, освобожденные на ночь от лент. — Ну, посидите, пожалуйста.

Станислав помедлил, одолевая чувство неловкости. Добрую половину маленькой спальни занимала широкая, чисто застланная постель. Быстро отвел глаза от легкой ночной сорочки, свисающей с изголовья. На подушки лился мягкий розовый свет, бросаемый лампой под сборчатым абажуром. «Сохранила привычку читать перед сном», — отметил он про себя. Что за книга на тумбочке? «В стране непуганых птиц». Рассталась с пассажирскими потоками под землей, с напряженностью плотного графика, и вот куда повлекло…

Под верблюжьей шерсти одеялом, упрятанным в туго накрахмаленный пододеяльник, нежилась девочка. Этой выпало завидное детство. Не сравнишь с долей маленькой Маши, спавшей на сундуке в углу общей кухни, плита которой отапливалась по очереди то хозяевами бревенчатого дома с резными наличниками, то подселенными в это устойчивое к морозам строение эвакуированными. «Выковыренные» — так звали некоторые не слишком гостеприимные старожилы гонимых войной приезжих. В голову не придет убаюкивать ухоженную круглолицую Киру песней о «дружбе». При чем тут баюкать? Возраст не тот.

— Спи. Я пошел.

— Нет! Хоть что-нибудь почитайте, хоть чуть-чуть. — Девочка потянулась, заложила под затылок крепкие упитанные ладошки, по румяным губам скользнула хитренькая улыбка. — Хочется чего-нибудь про погоду.

Димка, внук, за все каникулы ни разу не обратился со столь подкупающей просьбой.

— Чуть-чуть? Это можно, коли есть подходящее.

На застекленной полке выстроились в порядке аккуратные томики. Диккенс. Твардовский. Ага, Тургенев! Сам преподнес Оксане собрание его сочинений при встрече Нового года. Какого? Сорок шестого. Лучше не вспоминать, как сунулся тогда с объяснениями. Где тут «Записки охотника»? Где «Бежин луг», включенный в программу для обучения синоптиков? Девочке, проявившей живой интерес к природным явлениям, полезно ознакомиться с классической картиной антициклона.

— Нравится пасти черепашку, послушай про мальчишек-табунщиков.

— Они кого там пасут?

— Сейчас разберемся.

Подвинул стул вплотную к кровати. С чего начать? Прямо с первой строки? «Был прекрасный июльский день…» Длинновато.

— Вы вслух!

— Погоди. «…Опять хлынули играющие лучи…»

— Играют? Во что?

— Не тарахти! — Положил ногу на ногу. — «Цвет небосклона, легкий, бледно-лиловый, не изменяется во весь день и кругом одинаков; нигде не темнеет, не густеет гроза; разве кое-где протянутся сверху вниз голубоватые полосы: то сеется едва заметный дождь».

«Не изменяется», «не густеет», «сеется»… Девочке неинтересно. Комкает край простыни, притихла, будто деревце перед грозой. Сомкнула густые ресницы. Их изгиб, так же как росчерк бровей, достался Кире от той, которая продержала его, Станислава, столько лет на неодолимой дистанции.

В соседней комнате за дверьми звон посуды, говор и смех. В спаленке тишина. Монотонное чтение заставит Киру и вовсе забыться, уснуть.

— «…Облака исчезают… ложатся розовыми клубами напротив заходящего солнца… В такие дни жар бывает иногда весьма силен, иногда даже «парит»… но ветер разгоняет, раздвигает накопившийся зной, и вихри-круговороты — несомненный признак постоянной погоды…»

Уснула. Можно и восвояси. Бросил прощальный взгляд на подушки, розовеющие, как клубы облаков. Свет лампы, приглушенный сборчатым абажуром, изменил и оттенок прядки волос, накрывших детскую щеку. Дыхание ровно. Что вплелось в ее сны — далекие холодные звезды или играющие лучи? Совсем было собрался подняться, да в дверях возникла Оксана.

— Проводила гостей.

— Всех? Выходит, я самый нерасторопный.

— Куда вам спешить? Не зевайте, мой милый, достанетесь на съедение черепахе. — Глянув вниз, он отдернул ногу, в которую ткнулась, выбравшись из-под панциря, серая уродливая головка на морщинистой шее. Внимание Оксаны было уже отдано спящей. — Помните Машу на сундуке?

Ему да не помнить! В картине, вновь возникшей перед глазами, был и сундук, и большая плита, и Оксана, которую до боли хотелось досыта накормить. Теперешнюю — румяную, налитую — обтягивает красивое белое платье. На рукаве зарозовело пятно от хрена — след изобильного праздничного стола. Сейчас белое платье, а в ту голодную зиму на истощенной фигурке мешком повисшая фуфайка Петра.

— Вы где витаете, Стась?

— Навели на мысли о Маше. Ее по месту жительства, наверно, Марийкой зовут?

— Эта неугомонная Марийка со своим покладистым Михайлом испарились вслед за гостями. Наметили полгорода обежать.

— Предлагаю помощь в уборке. — Бесшумно отставив в сторону стул, последовал за Оксаной, двери спальни прикрыл.

— Разгрома особого нет: моя молодежь совестлива. Что можно, перекинули в кухню, оставили для моего удовольствия вазы. Цветы вам знакомы. — Одарила улыбкой. — Разве что здесь прибраться. — Взялась за угол столешницы. — Ну помогайте.

Сняли со стола камчатную, кое-где запачканную скатерть, вернули ему форму квадрата, накрыли пестрой, тоже квадратной тканью, отделанной по краям бахромой.

Однако хватит об одном и том же столе, проявим интерес к трем другим, сервированным не по-домашнему, расставленным, как говорится, «покоем». Переключимся, отступим немного назад — к предзакатному часу этого же майского вечера. Заглянем в скромное банкетное зальце ресторана «Арагви», выдержанное в темно-красных тонах.

6

Итак, все то же второе мая.

Близятся сумерки, тут и там вспыхивают огни. В темно-красном, не слишком вместительном помещении три стола накрыты на двадцать с лишним кувертов. Мягкие стулья чинно дожидаются посетителей. Минута, другая, и сюда набьется народ, одна не слишком молодая компания, надумавшая отметить пятидесятилетие своего школьного выпуска. Их альма-матер, школа-коммуна имени МОПРа, даже в те легендарные времена выделялась среди поросли школ двадцатых годов. Лицей? Интернат? В бывшей женской гимназии несколько комнат были заставлены железными койками — для сирот или тех, у кого в Москве не имелось родни. «Приходящие» и «живущие» составляли единую спаянную семью. Время после занятий проводили на равных, насыщенно, увлеченно: кружки, собрания, диспуты, ликбез на соседней фабрике, шефство над беспризорными. И все это с энтузиазмом, с личной инициативой, без какого-либо нажима со стороны.

«Семья» за истекшие десятилетия, с учетом многих событий, тем более лет, когда бушевала война, значительно поредела. Из двух параллельных классов еле слепили один. На призыв отметить дату, равную золотой, посыпались дружные отклики. Полстолетия назад, когда нынешним участникам слета — всем, кроме двоих, тогда еще достаточно юных преподавателей, — исполнилось по шестнадцать-семнадцать годков, торжество окончания состоялось в разгаре лета. Но нынешний юбилей решено было отпраздновать в первомайские дни. Приплюсованные к ним два выходных давали возможность иногородним примкнуть к москвичам.

Съехались, слетелись, примкнули.

Сбор был назначен у памятника Юрию Долгорукому.

— Все?

— Вроде бы все.

— Сомкните ряды, застыньте как статуи. Щелкаю. Снимки разошлю по адресам. Можете шевелиться. Пора пожаловать в ресторан.

Под ноги, приглушая неуместный здесь топот, стлалась толстая пружинящая дорожка. А вот возгласы, смех было трудней обуздать, тем более что школьное воспитание ни чинности, ни особой сдержанности не привило. Правда, собрались без опозданий. «Разве не чудеса? Смотрите-ка, пообкатались с годами», — подтрунивали оба теперь уже стареньких преподавателя, намекая на времена, когда аккуратность и дисциплина причислялись на полном серьезе к наследию проклятого прошлого.

Один из преподавателей, химик, подав знак соблюдать тишину — «Мы все-таки на людях, пока в коридоре!» — полушепотом поддел свою бывшую паству:

— Что особенного — опоздать на урок! Давать объяснения? Извиняться? Старорежимные штучки. Подумаешь, пройтись вразвалку мимо столов (какие там парты, мы вам не гимназистики!).

— Точно! — подхватил шутку солидный хозяйственник, в прошлом редактор школьной стенной газеты. — Самый шик хладнокровно прошествовать на свое место, когда занятия уже начались.

— Неплохо к тому же взмахнуть облезлым портфелем с вечно неисправной застежкой, — добавил бывший председатель оргкома — главного органа самоуправления.

— А что у нас тогда имелось исправного и не облезлого? — прошелестел женский надтреснутый голос и в замешательстве смолк.

Та, кого нелегко было опознать (лишь кто-то шепнул: «Неужто Корина?»), уставилась на входные двери, впустившие посетителя. Вошедшего рассматривали и остальные. Яшка Зубрила? Ну да, Полунин! Яша… Яков Арнольдович… Отчество стало известным уже в зрелые годы — мелькало в газетах. Единственный на всю школу аккуратист оказался единственным запоздавшим. И то на считанные минуты. Приход, точнее, приезд знаменитого ленинградца вызвал не только повышенный интерес, но и чувство неловкости. Особенно у былых острословов и мастеров стенгазетных карикатур. Но мог ли кто из его однокашников предположить, что в поднимаемой на смех дотошности, в упорном стремлении к точности, не свойственной остальным, именно в собранности Зубрилы намечался, угадывался будущий хирург наивысшего класса!

Яша… Сухонькая, как бы истаявшая с годами Корина — даже голос ее способен лишь шелестеть — укрылась за спины былых однокашников. Да и все они были несколько ошарашены, стараясь нащупать правильный тон в присутствии знаменитости. Не проявить излишнего любопытства, не выказать чрезмерной почтительности…

— Прошу к столам, — провозгласила Казиатко Елена, она же инициатор нынешнего вечернего сбора.

В апреле к ней на квартиру стекались почтовые переводы — с каждого по десятке — установленный финансовый вклад. В недавнем прошлом лектор, доцент, сейчас уже пенсионерка, она уверенно, по-хозяйски распахнула тяжелые двери, направилась к центру «покоя».

— Приступим? — председательским тоном произнесла Казиатко и выждала, пока все рассядутся по местам. На фоне темно-красной стены мягко светились ее уложенные короной ровно поседевшие косы, чернел, чуть поблескивая, парадный костюм, вполне заменяющий вечернее платье. Елена Казиатко — и модница! В памяти однокашников она запечатлелась стриженной под мальчишку, той отчаянной Ленкой, которую в стенгазете изображали либо в косоворотке, либо в гимнастерке с портупеей через плечо. Подвешенная сбоку планшетка работала под «товарища маузера». Карикатуры сопровождало, скажем, такое: «То ли парень, то ли деваха. То ли штаны, то ли рубаха». Нормальное по тем понятиям остроумие.

Сейчас эта «деваха», увенчанная серебристыми косами, вскинула руку.

— Ребята! — обращение прозвучало естественно. — Ребята, тихо. Есть предложение: все друг с другом на «ты». Нет возражений?

Единогласное: конечно, на «ты»! Однако кто эти «ты»? Часть москвичей хоть изредка да встречалась, но поди распознай личность, с которой не сталкивался десятилетия. Проделай рывок из старости обратно в отрочество. Некто сильно сутулый, с розовым благообразным лицом, точно оправдываясь, сказал:

— Что, если начать с переклички?

— Даешь! — словцо из лексикона школьных времен.

— Даешь фамилию плюс кто есть кто! — «Кто есть кто» принадлежало нынешним дням.

Полунин мог не заявлять о себе, о своей причастности к онкологии. Зато жилистый бритоголовый мужчина, придвинувший было к себе буженину, с готовностью пробасил:

— Я такой-то. Директор крупного завода.

Рапорт за рапортом:

— Я такая-то. Пожизненный библиотекарь.

— Такой-то. Работал в КБ, с год как вышел на пенсию.

— Я Дина Кричман. Не опознали? — комический вздох. — Слишком рано меня в бабушки упекли.

Тембр голоса оказался долговечнее внешности. Не успевали сообщить данные о себе, узнавались на слух. Раздобревшая или, напротив, подсушенная временем физиономия тут же начинала обретать давнишние черты. Подобное, надо думать, испытывает пассажир корабля, вооруженный цейсовским безотказным биноклем, вглядываясь в приближающиеся очертания берега, покинутого годы назад.

За столами становилось все шумней и шумней. Вскакивали, менялись местами. От столов, уставленных блюдами, доносились влекущие запахи отнюдь не повседневной еды. Но соблазн от них вытесняло стремление пообщаться. Как ты? А ты? Ну докладывай… Старость не красит, однако «мальчики», к удивлению их одноклассниц, пожалуй, даже «получшели». В годы совместной учебы девочки были ярче, раньше сформировались, с полным правом поглядывали на юнцов свысока. А сейчас? На смену былой угловатости пришла мужская уверенность, основательность, а то и армейская выправка. Куда ни глянь — ветераны. Большинство к тому же при деле. Наряду со знаменитым ленинградским врачом находятся весьма заслуженный тренер, начцеха, доктор наук…

Поднялись, провозгласили тост в память тех, кому ни на каких сборищах уже не бывать.

Пока осушали бокалы, поскрипывая темно-красными стульями по ворсу ковра того же оттенка, у многих мелькнуло: «А ведь тогда мы не знали напитков крепче кваса или ситро». Действительно ведь не знали. Спиртное, зачисленное в «наследие», возрожденное нэпом, отвергалось с подростковым пылом. Пожалуй, не случайно устроители слета заказали лишь сухие легкие вина, в придачу к ним сок да боржом.

Тот из двоих преподавателей, который прославился как германист и давно пребывает в профессорском звании, кто румян, вальяжен и вряд ли отказывает себе в коньячке, изучив скромные этикетки бутылок, сообразил одобрительно хмыкнуть:

— Гут, гут!

Второй учитель, сухопарый, с ироничной усмешкой на тонких губах, понимающе подмигнул. Определенно припомнился припев к дореволюционной студенческой песне, переделанный ребятней на пуританский лад. У студентов: «Вино, вино, вино, вино — оно на радость нам дано». В школе-коммуне пели иначе: «Оно теперь запрещено».

Строгими, аскетичными были нравы тех лет…

«Школьники» обменивались улыбками, силясь сыскать в облике двоих «стариканов» давние черты своих давних наставников. Особенно удивлял германист. Его чуть багровое лоснящееся лицо никак не вязалось с оставшимися в памяти бледностью и впалыми щеками. Бесследно исчезли шелковистые белокурые пряди. Сравнивать ту потрепанную одежду с теперешней просто смешно. И все же у многих в воображении всплыл заношенный куцый костюмчик — это при том, что нынешний Отто Гансович на верху щегольства: первосортная костюмная ткань, первоклассное ателье. Пиджак умело скрывает округлость нажитого брюшка. Голос сдобрен бархатистыми нотками.

— Гут, гут, ребята! — с легкостью подхватил принятое здесь обращение. — Рад отметить, что все вы, наши питомцы, нашли свое место в жизни. — Закончил раскатисто: — Отлично. Зеер гут. — Не скрыл удовольствия, услышав многоголосое:

— Бестен данк нашим уважаемым воспитателям!

К старику, источавшему благодушие, порывисто протянулось несколько рук: бестен данк! бестен данк! Окончательно умилившись, он — а было сие вовсе не предусмотрено — внял просьбе бывших учеников, расщедрился на публичную исповедь. Вытер рот салфеткой чистейшего льна и начал живописать картину собственной битвы за жизнь. Слушатели притихли. Знали: их Отто Гансович хлебнул предостаточно лиха в разруху и голодовку. В дальнейшем тоже выпали немалые испытания, но это к исповеди, к его начальным шагам, отношения не имело. Имело к анкете.

Знали, что «немец» в начале двадцатых годов из уездного городка добирался «зайцем» до столицы, где у него не было ни единой близкой, даже просто знакомой, души. Чего только не перенес! Духовный голод утолял изучением афиш и плакатов, а вот физический (волчий) лишь при редких удачах. Околачивался возле вокзалов: «Позвольте, я поднесу». На ночь выкраивал уголок в зале ожидания, где подремывал измученный люд. Если позволяла погода, устраивался на бульварной скамье.

Развивая повествование, некогда изголодавшийся безработный с довольным смешком поглощал севрюжину, истекавшую жиром, даже пальцы позволил себе облизнуть для пущей наглядности. Хитро поглядывал, втягивая других едоков в затеянную полуигру.

Представьте себе осенний неприветливый сквер. На лавочке под оголенными ветками притулился иззябший пооборвавшийся провинциал. Пора было вмешаться судьбе. Она и подстроила встречу с Матвеем Михайловичем, толкнув того на дорожку, усыпанную желтой листвой. Да, судьба! По лиственному ковру шествовал школьный директор, чью память, открывая сегодняшний слет, почтили первым тостом.

Матвей Михайлович заприметил нахохлившегося юнца, подсел к нему на скамью: «С чего такое уныние? Выкладывайте как есть». Один выкладывал, другой внимал и вникал. «Надо бы забрать вас, юноша, к себе в коллектив, но… что вы умеете?» Требовался мгновенный ответ, ведь отзывчивый слушатель мог исчезнуть так же внезапно, как появился. «Что я умею? — Отрапортовал не сморгнув: — Преподавать немецкий язык. Разрешите представиться: Отто Гансович Куммер». Прозвучало достаточно убедительно, уточнений удалось избежать. Они заключались бы в том, что некий прапра, носивший фамилию Куммер, был гувернером, выходцем из Германии, но род его давно обрусел. Отто, во всяком случае, не перепало знание языка, разве что некое количество фраз да еле уловимый семейный акцент. Лишь полная безысходность могла натолкнуть на мысль о возможности преподавания. К счастью, сердобольный директор имел в своем багаже немногим более, чем расхожее васисдас. Оживившись, директор воскликнул: «Немецкий? Беру!»

— Он взял, а я в отчаянье взялся, — развел руками ныне прославленный германист.

Его бывшая паства развеселилась:

— То-то мы так здорово овладели немецким!

Реплика была не совсем справедливой в отношении «немца», проявившего чудеса трудолюбия, которого, кстати сказать, не хватало ученикам. Дух времени не вдохновлял на овладение «буржуйскими языками», — «мы вам не гимназистики!».

— А дальше, Отто Гансович, дальше?

— Дальше я, винясь и робея, вслед за Матвеем Михайловичем трусцой добрался до школы и прямо в столовую. — Рассказчик изысканным жестом поддел на вилку ломтик густо-розовой ветчины. Нюхнул воздух, смакуя, однако, не дух ветчины, а запахи прошлого. — По сей час чую, до чего же призывно в нашей с вами столовой витали ароматы пшенного супа и форшмака.

— Селедочный форшмак! — подхватила, просветлев, Казиатко. — С противня корочки соскребать — завидная награда дежурным. Помните, ребята?

Поднялся веселый галдеж. Казиатко еле утихомирила памятливых «ребят»:

— Тише вы! Продолжайте, Отто Гансович, слушаем.

— Дальше несказанно обрадовался предоставленной мне комнатенке и выговорил на устройство три дня. «Устроиться» означало подготовить первый урок.

Пусть азы, но урок!

Профессор Куммер, прищурясь, разглядывал блики на стенке бокала, затем пригубил из него и с чувством провозгласил:

— За несдающихся!

Двое с разных столов, до сих пор упрямо отводившие друг от друга глаза, тут же переглянулись. Этими двумя, в чью юность решительно вторглось понятие несдающийся, были тихая, словно чем-то пришибленная Корина и Яков Полунин — знаменитый хирург. На миг, как мгновенная вспышка магния, предстал перед ним ее нежный девичий облик, но тут же исчез. Остался «высохший стебелек» — так он позволил себе мысленно ее обозначить. Пронзило нечто вроде раскаянья. Не он ли дал первый толчок к утрате ею милой восторженности, к потере веры в себя, и не только в себя? Кто, как не он, протянул ей без объяснений категорично составленную, сложенную фантиком записку, вернее, письмо, которое подытожил словами: «Прости, но я несдающийся»? Корина до сих пор не берется его судить: время было такое. «Революционный максимализм» — впоследствии подыскали такое определение. Максимализм! Сильная всепоглощающая любовь воспринималась как нечто ненашенское, совсем неуместное. Каждый твой шаг должен быть подчинен долгу, нужному делу. Что главнее — личное или общественное? К чему должны быть устремлены все твои помыслы и поступки? К делу, а не к фантазиям. Сдаться увлечению, чувству — недостойный по нашему времени шаг.

Про то говорилось на диспутах, на собраниях. Такую установку никто не оспаривал.

А чувство было. Оно, ни с чем не считаясь, расцветало, росло. Автор того письма-разрыва не пытался лгать, отрицать. Что было, то было.

Перед Кориной промелькнула картина ее недолгого счастья, разрушенного одной лишь страничкой, безотрадным словом прости. Сейчас, взволновавшись — через полвека! — она пыталась восстановить в памяти, что же шло за итоговым «я несдающийся», как он тогда подписался: Яша? Полунин? А может быть, иронично — Зубрила?

7

Никто из присутствующих не заметил минутных теней, легших на два обращенных друг к другу лица. Общее внимание было отдано Куммеру. Сыпалось вперебивку:

— Что вас, Отто Гансович, вызволило?

— Как вышли из положения?

Бархатистый голос раздумчиво протянул:

— Как совершил невозможное? — И быстро: — А вот и совершил.

Значит, так… Отыскал книжный государственный магазин — не к нэпману же обращаться с просьбой столь щепетильной. Пошептался с продавщицей в красной косынке, выложил все свои бедствия. Признался в полном безденежье и, став, вероятно, краснее ее косынки, пробормотал: «Битте, геноссе, спасайте, одолжите мне одну книжицу. Под честное слово. До первого жалованья». Слово «зарплата» еще не вошло в обиход. А слово «геноссе» вошло! Девушка отыскала на полках не только учебник для начинающих, но и карманный словарь. «Данке, геноссе, данке!». Да нет, не «данке» — большое спасибо.

Трое обусловленных суток «немец» не давал себе спуску, трудился без передышки. Как, впрочем, весь первый семестр. Взятые книги вернул. Точнее, оплатил их из первой получки. Свой педагогический эксперимент обрушил на вторую ступень. Те, кто сейчас обменивался репликами в темно-красном зальце «Арагви», были в том учебном году, определившем судьбу Отто Гансовича, всего лишь первоступенцами. Когда доросли до второй ступени, он вел уроки во всеоружии.

Насчет всеоружия вставил Яков Арнольдович, добавив уверенно:

— Не так уж мы плохо овладели немецким. Лично я в этом убедился в войну.

Зеер гут! Наш товарищ, прославленный наш одноклассник, внес, разумеется, с полной отдачей свой вклад в дело победы. Гут, гут!

Две официантки в белых наколках подали цыплят табака. Многие не сразу принялись за еду, уступив желанию понаблюдать, до чего мастерски орудуют вилкой с ножом руки, привыкшие к скальпелю и пинцету. Кто бы знал, с какой болезненной нежностью Корина припомнила эти руки — не совсем эти, те были худыми, мальчишечьими, — их бережные стеснительные прикосновения.

Разговор вертелся вокруг времен ученичества. Во фразах вперемешку с «ди фройде» и «люстиг» проскальзывали изо, музо и физо. Последние три слова бывалая официантка приняла за французские, но были они лишь данью укоренившейся моде на сокращения и у ныне собравшихся вызывали ассоциации с акварелью, обшарпанным пианино да еще с широченными шароварами, стыдливо скрывавшими девчачьи коленки.

Германист прервал перекрестную болтовню. Покончив с цыпленком, прихлебнув из бокала, он провозгласил хорошо поставленным голосом:

— Неодолимых трудностей нет. Главное — мобилизовать нужные качества.

— Какие? Ну назовите…

— Перечислю их по-немецки. Заодно проверю ваше знание языка. — Перечислил. Его выученики внимали без полной уверенности, один Полунин перевел без запинки:

— Готовность к риску. Целенаправленность. Сила воли. — Согласно присовокупил: — Правильно. Рихтиг.

«Целенаправленность». «Сила воли».

Уважительно выговаривая эти слова, вдумываясь в понятия, двигавшие им чуть не с младенческих лет, Яков Арнольдович снова столкнулся с испытующим взором Корины. За прожитый век — такова уж доля хирурга — ему сверх меры пришлось навидаться измученных лиц. Привычка здесь не спасает — всякий раз боль. Выражение Корининых глаз по-особому кольнуло его. Казалось бы, все в ней давно чужое. Черты лица хотя и остались точеными, но разве сопоставишь юный притягательный образ с… высохшим стебельком! С какой укоризной глянуло из дальней дали то нелегко ему давшееся письмо! Легко — нелегко, однако же без колебания поднял на щит выработанное в себе свойство поступать решительно, радикально.

Жестокую он ей рану нанес.

Жила-была девочка… Жили эти вот «ребятишки»; в школьные годы они с воодушевлением, равным тому, с каким сейчас предаются общению, приписывали девочке чуждые настроения и ненашенский вид. Разумеется, и его, Зубрилу, не оставляли в покое. Обоих для всеобщей острастки хлестко проработали на ячейке. За вызывающее отношение к товарищам, за то, что вечно держатся парочкой, парят над реальностью, отрываясь от общественных дел. В чем, если прикинуть сейчас, выражалась их несознательность?

В том, что именно парочкой, запруженным улицам напоказ, несли на демонстрации чучело Чемберлена в высоком цилиндре, прижимая каждый к себе по его тряпичной ноге?

В том, что, словно две птахи, облюбовавшие жердочку, любили усесться вдвоем на скупо прогреваемый радиатор под окном лестничной клетки между первым и вторым этажом? И скрытничали, шептались, нарушая обычаи коллектива.

В том, наконец, что норовили пристроиться рядышком на собраниях, диспутах, вечерах? Вот и весь грех. Скромнее скромного, если судить по меркам нынешней молодежи, — разве что невзначай один заденет другого локтем или плечом. Смешно росли те девчонки. Единственно допустимой косметикой было внеочередное мытье головы. Надвигается общешкольное сборище — неизменно «наводится красота». И действительно пробирало до дрожи от пахнущих мылом пушистых чистых волос, коснувшихся вдруг твоей горячей щеки.

Когда они парочкой в сумерках — фонарей почти не водилось, — почти в потемках скитались по переулкам (негласные правила запрещали ходить под ручку), неудержимо тянуло тронуть мягкие пряди, ниспадающие на девичьи плечи. Волосы Корины почему-то загибались концами не наружу, а внутрь. И теперь еще видишь, как темная густая завеса обволакивает нежную шею. Нет, нет! Той гибкой с голубыми прожилками шеи он никогда не касался, не позволил себе. Принципов не нарушил, установленной грани не перешел.

«Ненашенским» было и то, что просто бродили, обсуждая совместные планы, предаваясь мечтам. Постепенно в уме все упорней всплывало слово фантазия.

Он — фантазер?! Заставил себя опомниться, отрезветь, призвал на помощь волю, целенаправленность. Отваги на прямой разговор недостало. Прибегнул к письму. Из боязни перерешить не стал добывать конверт, а быстро сложил фантиком исписанную бумагу, быстро ее вручил. На лестнице возле «их» радиатора.

Корина, конечно, прочла, но отреагировала молчанием. Ни звука ни ему, ни другим. Теперь-то он знает: такое называется шоком. Полученного потрясения все же скрыть не смогла (а кто бы сумел?). Плакать не плакала: в школе имени МОПРа были презираемы слезы. Зато на глазах стала чахнуть, порождая всяческие догадки. Вызвала сочувствие самых принципиальных, тех, кто до этого ее осуждал. Всем миром поддевали его, клеймили кличкой Зубрила. Будто «зубриле» было легко, будто можно так запросто убить в себе первое чувство.

Разве его не терзали негласные страдания Корины? Чуть было не пошел на попятный. Но нет! Зато она, бедная, до того захирела, что школьный врач, впоследствии получивший заслуженного, забрал ее в лазарет, в шестикоечный добавочек к интернату. Диагноз: истощение нервной системы, резкое малокровие. Коринины болельщики-второступенцы малокровие переиначили в меланхолию. По выписке из лазарета ее включили, постановлением комячейки, в школьный ансамбль — для поднятия настроения, а стало быть, гемоглобина — по подсказке врача.

8

На столах, освобожденных от тарелок с останками цыплят табака, бесшумно расставляли десерт. Пломбир, украшенный изысканными маленькими бисквитами, в ожидании, пока за него возьмутся, начал подтаивать, однако большинство этим фактом пренебрегло. Даже те, кого в свое время поддразнивали сластенами.

Смешные скромные лакомки их несытого детства… Подзаправившись после уроков школьным обедом (все тот же пшенный суп, картошка или форшмак), они втихомолку подсчитывали наличную мелочь и группками устремлялись в соседнюю булочную. Незабываемое блаженство — свежий ситный с изюмом! Только и на него не всегда наберешь. Тогда к моссельпромщице, что выжидательно стоит на углу. Фасонный картуз с надписью на околыше, приманчивый, полный товара лоток. «Пожалуйста, каждому по барбариске!». Старались подольше держать за щекой душистый кисло-сладкий восхитительный леденец.

Сейчас расплывающиеся шарики пломбира (шоколадный, сливочный, крем-брюле) почти не удостаивались внимания. Кто-то запел, и все подхватили:

— Мы — синеблузники, мы — профсоюзники,

Но мы совсем не драмкружок.

От мира старого до мира нового

Огромный сделали прыжок.

Взялись выбивать ногами маршевый ритм. Полунин не шевельнулся. Совсем было забытый куплет вызвал в его подсознании дощатую сцену школьного зала и смотрящие оттуда глаза, синевой затмевающие цвет сатиновых блуз. Ничьи глаза так не умели лучиться. Ничьи за прожитую жизнь столь разительно не поблекли.

Не из-за него ли, Полунина, Корина сдала заметней других? Не по причине ли полученной в юности травмы? Выдумка, чушь! Отбросить нелепые мысли. Немедля опомниться. Все.

К концу второго семестра школьные синеблузники выступили с новой программой, как бы желая подтвердить его, Зубрилину, правоту, одобрить разумность принятого решения. Промаха в его действиях не имелось, как не должно быть промашки в работе хирурга. Страна в те годы испытывала голод в специалистах. В новых, новой формации. Дух времени заставлял отметать любые помехи. Непростительным легкомыслием в тех условиях было бы, не сформировавшись, не ступив на избранный путь, связать себя каким-либо обязательством. Однако он оказался невольно как бы и связанным. Ситуация сложилась далеко не пустячная.

Первая мальчишеская любовь…

Даже сегодня, когда от прелестной Корины осталась лишь тень; даже сейчас у него, имеющего благополучный, хорошо отлаженный тыл — детей он любит, вполне доволен женой, — да, да, сейчас — чего там себя обманывать! — что-то вершится в сердце, в этом излишне чувствительном мускуле.

Даже через полвека!

Сердце сердцем, но есть еще разум, есть сознание правильности содеянного. В преддверии окончания девятилетки он почитал своей непременной обязанностью сокрушать на корню любые эмоции, двигаться к намеченной цели, чего бы это ни стоило. Стать нужным стране. Не случайно в репертуаре ансамбля возник диктуемый обстановкой, до сих пор запомнившийся рефрен:

Мы будем вперегонку

Готовиться на конкурс

в вуз, вуз, вуз.

Не будем спать ночами,

Но выдержим экзамен

в вуз, вуз, вуз.

Что переживала Корина, выводя в общем хоре тот припев, явную перекличку с письмом, загнавшим ее в лазарет? Каково было ее душевное состояние, когда она, маршируя под фортепиано — аккомпанировала преподавательница музо — в лад с другими, четко размахивала руками, одобряя тем самым его, Зубрилину, непреклонность?

Темно-красного колера ресторанное помещение все чаще оглашалось оживленными репликами, скрипом отодвигаемых стульев. Полунин сказал себе: хватит! Тоже… измыслил историю о загубленном девичьем веке. Вздумал казниться. Теперь пойдут угрызения совести. Поздновато. Утешайся хоть тем, сколько спасенных жизней у тебя на счету. Неизвестно, как бы все повернулось, не поступи он в юности, как хирург.

Как хирург? Как медик, выполняющий завет Гиппократа «Прежде всего не вреди»? Он искоса посмотрел на «высохший стебелек». Врач обязан нести человеку спасение, не давать его глазам потускнеть. Врачевание однозначно понятию «доброта». На помощь себе Полунин призвал въевшиеся в память строки из книги, вышедшей в издательстве «Мир»: «Род человеческий не так уж плох, если он произвел на свет борцов против рака. Я восхищаюсь ими и нахожу, что они творят чудеса. Я горжусь своей принадлежностью к одному с ними человеческому роду».

Любому его коллеге это высказывание понятно. Но чрезвычайно важно, абсолютно необходимо, чтоб и широкие массы поверили в возможность «чудес», чтоб люди избавились от страха перед этим недобрым — недоброкачественным заболеванием. Рак — болезнь злая, тем более нужно довести до сознания каждого — здорового и больного — данные о все возрастающих возможностях излечения.

А как бы возросли эти возможности, насколько успешней шла борьба с «болезнью века», если бы все правительства — именно все! — дали зарок: средства, забираемые повсеместным вооружением, передать в руки онкологов…

Раздумье не мешало Полунину ощущать пристальное внимание Корины к себе. Не отрывает взгляда, определенно порывается подойти. Ох, не любитель он выяснять отношения… Опустил глаза, взял чайную ложку, ткнул ею в кашицу из пломбира, но до рта не донес. Быстро поднялся и, провожаемый любопытными взорами, направился к упорно притягивающему столу.

— Тебе в какую сторону?

— Мне? — прошелестела Корина и просветлела лицом, словно выполнилось задуманное ею желание. — Мне все равно. — Выразила готовность идти в любом направлении.

— Я, понимаешь ли, связан «Стрелой». — Посмотрел на видавшие виды часы, полученные к концу войны от командования и с тех пор покидающие его запястье не только на ночь или при купанье, но всякий раз, как шел «мыться», готовя руки к очередной операции. — Впрочем, можно особенно не торопиться, — добавил, опускаясь на кем-то пододвинутый стул. — В гостинице я быстро управлюсь.

— В какой гостинице?

— Тут по соседству. «Москва».

— И мне туда же. То есть тоже к проспекту Маркса. Мне к метро, в Лужники.

— Отлично. Собирайся. Пошли.

Оба встали, не различая ни слова в гуле, заполнившем кабинет. На всех трех столах шел обмен телефонами и адресами. Бывший староста группы, он же нынешний директор крупного завода, протянул блокнот своему визави, опрокинув при этом полупустую бутылку. Голос Казиатко перекрыл все шумы:

— Ребята, не теряйте друг друга! Вторые пол века нам вряд ли отвалят.

Невзирая на интервал в полстолетия, детали минувшего настойчиво выплывали из забытья. «Ребята» попритихли, не препятствуя парочке выйти из «Арагви» вдвоем. Улица Горького приветствовала этих двоих праздничными огнями, колыханьем красных полотнищ. Сплошняком текли, заполняя и тротуары и мостовую, разодетые толпы. Толпа — это живой организм. Здесь и коляски с детьми, и группки танцующей молодежи, прихватившей портативные магнитофоны. Радиорупоры не скупятся на песни. За недавно родившейся льется та, что гремела в двадцатые годы, когда радио было еще в новинку. Полунину на какую-то долю секунды привиделись шеренги самозабвенно горланящих демонстрантов. Над ними, споря с алыми стягами, колыхалось чучело Чемберлена в черном цилиндре.

Внимание переключилось на яркие, окаймляющие тротуары скамейки — парад влюбленных! Парочки, парочки… На каждой скамье — они широки и без спинок — сидит молодежь в два ряда, один ряд в затылок другому. По двое, по двое… Иные в обнимку, иные украдкой целуются — такие уж пошли времена.

Самое время возникнуть трудному объяснению. Нет, нет, подбросить ей нейтральную тему:

— Напомню тебе, Корина, о твоей способности вносить оживление в каждый урок.

— Так уж и в каждый?

— Возьмем-ка обществоведение. Разбираем на занятиях приставку «анти». Сыплются примеры: антиобщественник, антирелигиозный, антисемит. Главные умники…

— В числе их Полунин?

— Не обязательно. Умники подкидывают Анти-Дюринга, антитезу. Самая милая из учениц (к чему это — «милая»!) обращается к преподавателю за разъяснением, из каких частиц составлена «антилопа». Огорошила человека.

— Я и сейчас не прочь узнать, откуда там «анти». Может быть, некто, ставший членкором, поможет мне разобраться? — На лице, вообще-то утратившем прежнюю притягательность, проступила улыбка, своей прелестью схожая с той, против которой в юности было немыслимо устоять. Превозмогая охватившее его замешательство, Полунин вернулся к спасительной теме:

— Запечатлелось, как проходили «Капитанскую дочку»?

Пришлось задержаться у Центрального телеграфа. Пробивающие себе дорогу гогочущие верзилы притиснули Корину вплотную к Полунину, тот взял ее под руку.

— «Капитанскую дочку» и теперешние проходят.

— Не проходят, а прорабатывают. Уж, конечно, без хохота…

— А мы хохотали?

— Ого! Даже мальчишки от смеха утирали глаза. Одна из наших красавиц, как всегда, сказанула… — Мало что вырвалось «милая», теперь уж «красавица». — На вопрос Семена Денисовича, почему Петруша Гринев, не успев появиться на свет, оказался в чине сержанта, ты, именно ты — кто же еще! — непререкаемо изрекла: «В старину был обычай присваивать при рождении дворянским сынкам звание брандмайоров».

— Так и сказала?

— Класс был в восторге: откуда взялось это бранд? Эти пожарные шланги? Не с того ли, что те младенцы, при всем своем высоком происхождении, усердно орошали пеленки?

Улыбка не осветила грустное худенькое лицо. Яков Арнольдович, обладая необходимейшим в его профессии навыком поднимать настроение, счел нужным как-то развеселить свою спутницу. Поймал за нитку бесхозный, упущенный кем-то воздушный шар, привязал его к пуговице Корининого жакета и вовремя себя осадил, не дал сорваться с языка «крутится-вертится шар голубой». Излишняя лирика. «Стебелек» и без того готовится перевести разговор на свое… Постараемся избежать!

— До сих пор не забыть тот забавный случай… Наркомпрос расщедрился и пополнил наш живой уголок семейством тритонов.

— Кто побессовестней, тот воспользовался моим свойством все принимать за чистую монету. Разыграли, уверили, будто это лилипутские крокодилы.

— Мы не со зла, ты пленяла своей доверчивостью… — Сказал и осекся. Корина высвободила руку, отстранилась, насколько позволил теснившийся рядом народ. Смягчая резкость внезапного жеста, указала на телеграф, на огромный глобус над входом:

— Колосья словно бы колышутся, осеняя его.

— Игра света, — подхватил ее спутник. — Кстати, здесь световое табло. Сверим часы.

— Ну как, есть время в запасе?

— Времени целый вагон.

В воображении Полунина проступили очертания «Красной стрелы», чистенькие купе, нижняя полка, на которой он растянется после полуночи. Поежился, словно бы ощутив холодок чуть волглых простынь с железнодорожными клеймами. А может быть, сжался от тона, коим был задан вопрос? Была в том тоне не свойственная Корине решимость. Объяснение приближалось. Ну что ж, он давно не юнец, мужества ему не занимать. Что-то дернуло склониться к уху Корины и выдать речитативом:

— При затруднении оставь сомнения,

Ведь нас растили для борьбы.

Коммуны дети готовы встретить

Любой удар любой судьбы.

— Любой удар? — медленно проговорила Корина.

Они уже подходили к подземному переходу. Перед глазами высилось здание Исторического музея, две людские реки обтекали его. И музыка, музыка…

Корина стряхнула задумчивость и подала голос:

— Идем. Надо поговорить…

9

Спустились в длинный, облицованный плитками переход. Было в нем гулко, толчея и подавно не давала вымолвить ни слова. Но стоило выбраться на тротуар, Корина вся подобралась и не сказала, а приказала:

— Посмотри мне в глаза. Ответь честно. — Полунин приготовился оправдываться в минувшем, но услышал никак не предвиденное. — Это правда, что при раке не исключен благополучный исход?

Испытал минутное облегчение, мгновенно сменившееся тревогой.

— Чем тебя напугали врачи?

— Не обо мне речь.

— О ком же? О муже?

— Не выходила я замуж! — Полунину почудились в ее сдавленном голосе нотки укора. — Я в войну усыновила ребенка. И вот у него…

— У ребенка?

— Ему уже пятый десяток. Так вот у него, у Левушки…

— Что они определили? Точней.

— То ли толком не знают, то ли нарочно темнят. Говорили лично со мной… — Снова запнулась. Напористая толпа чуть было не оттерла ее от Полунина, он с силой сжал ее локоть.

— Определенней. Что тебе объявили?

— Всякое. Места не нахожу. Сегодня увидала тебя и подумала: а что если попрошу консультации? Ведь не откажет? И вдруг ты сам подошел.

— Господи, конечно, проконсультирую. Правда, для скальпеля уже стар.

— Не оперируешь?

— Всему свой срок. По части диагностики значусь на переднем крае. Одним словом, выкладывай.

…В гостиничном холле не сразу обнаружили свободное кресло. Устало опустившись в него, Корина перебирала в уме подробности незавершенного разговора. Ее авторитетнейший консультант тем временем сдавал дежурной ключ с увесистой биркой. Сейчас они с Кориной отправятся вдвоем до вокзала, для нее это не особенный крюк, поскольку Комсомольская площадь связана по прямой с Лужниками. Никак не склонный к рассеянности, Полунин, этот образчик точности, четкости в любых мелочах, вынужден был по сдаче ключа воротиться к коридорной, узнать:

— Не вы дежурили утром? Я с великого спеху попросил узнать для меня по ноль девять…

— Телефон Пылаевой? Вот! — протянула квадратик плотной бумаги, любезно указала на стул. — Можно отсюда, — пододвинула новехонький аппарат жемчужно-серого цвета. Набирая номер, Яков Арнольдович свою забывчивость отнес за счет последнего напряженного часа.

— Алло! Можно Оксану Тарасовну? — в трубку ворвались праздничный говор и смех. Хозяйку поздравил не только с майскими днями, но еще выразительней с добрым здоровьем. Узнав, что за столом Станислав (выходит, сбылось?), попросил поприветствовать и его. — Спасибо! С удовольствием бы заглянул, да спешу на вокзал. — Кивнул дежурной, спустился на лифте в холл.

— Едем, готов! — Полунин стоял навытяжку перед Кориной. Плащ на нем выглядел только что отутюженным, одна рука держала портативный, опоясанный «молнией» чемодан, другая извлекла из кармана блокнот в твердой обложке с тиснением. Любая малость, принадлежащая светилу-аккуратисту, казалось, несла на себе Знак качества. Изящная авторучка уверенно блеснула золотым добротным пером. А уж почерк… Даже тогда в сложенной фантиком, по-мальчишечьи смятенной записке убористый почерк Зубрилы был отчетлив и тверд. — Получай ленинградские позывные. Дай мне свои.

Корина продиктовала адрес — переулок Хользунова и прочее, — высвободилась из кресла и пошла за Полуниным к выходу, к гостиничным тяжелым дверям. На улице ее спутник вновь затвердил со свойственной ему обстоятельностью:

— Никаких отсрочек. Обследоваться. Не тянуть, не увиливать. Повторяю: иной раз решают дни.

— Поди заставь, — пожаловалась Корина. — Не научилась я требовать, принуждать. — Полунин смолчал. — Сын у меня нисколько не трус, а тут, понимаешь, уперся.

— Онколога этим не удивишь. С мужчинами особенно сложно. На госпитальных койках поражали мужеством и геройством, а к нам хоть с милицией приводи.

По случаю праздничного народного гулянья станции метро в районе центра во избежание давки были недоступны для входа и выхода. Пришлось подняться на площадь Дзержинского, далее улица Кирова — одним словом, пешком. Сотни пеших прогулок были на памяти у двоих. Всего полвека назад…

— А вправду удается спасать? — издавна знакомое «вправду» пронзило прежней доверчивостью. — Нет, вправду? — Не замечая того, «высохший стебелек» ухватился за пуговицу щегольского плаща. — Ведь люди, услышав о раке, воспринимают диагноз как приговор.

— Окончательный? Стоп! — Одна рука держит дорожный на «молнии» чемодан, другая помогает Корине обойти толпящихся на тротуаре девиц. — Приговор окончательный?

— Именно.

— Обжалованию не подлежит?

— Над этим не шутят.

— Коли окончательный, без обжалования, то зачем мы нужны?

Ленинградский вокзал, как и Ярославский с Казанским, также выходящие на Комсомольскую площадь, пребывал в трудовом напряжении. Платформы ошарашивали давкой, многоголосьем, метаньем теней. Окраска вагонов была иной, чем в метро. Тон «Стрелы» напоминал цветовую гамму кабинета «Арагви». Проводницы, не отходя от выдвинутых из гнезд железных ступенек, направляли ручные одноглазые фонари на предъявляемые в запарке билеты. Заодно эти лучики выхватывали из полутьмы выпукло отштампованное на вагонах слово «Экспресс». Если глядишь от вагонов в хвост поезда, видишь поодаль на тыльном фасаде вокзального помещения ежесекундные вспышки светящихся цифр. Яков Арнольдович прикинул:

— До отбытия шестнадцать минут.

— Пятнадцать… — отозвалась Корина.

— Четырнадцать…

— А ну подайтесь! — Носильщик с бляхой на груди двинул Полунина краем тележки, нагруженной ручным багажом. В сердцах задел и Корину. — Ослепли, что ли?

Они не ослепли. Сторонясь суматохи, они вбирали в себя прохладу майского вечера, рассматривали сквозь вагонное стекло с раздвинутой шелковой занавеской приоткрытое, пока пустующее купе. Корине не терпелось подробней расспросить, хоть несколько успокоиться. Длящееся молчание Полунина, рожденное толчеей, оборотилось тревогой. Не нашел существенных доводов? Не хочет зря обнадеживать? Предпочел отделаться общими фразами — это при его-то дотошности? По-прежнему умеет беречь свойственное ему равновесие, не замечать чужого страдания?

Яков Арнольдович прекрасно все замечал, отлынивать от разъяснений не собирался. Именно в силу присущей ему обстоятельности подыскивал весомые аргументы, прикидывал, как бы вернее убедить павшую духом Корину. Опереться так вот с ходу на долгий собственный опыт? Обратиться к данным статистики? Пересказать статью, которую должен закончить в ближайшие вечера? Воображению предстал двухтумбовый полированный стол, с которого сам стирал пыль, не доверяя домашним. Чтоб ни одна бумага не стронулась с места даже на миллиметр. Чтобы рабочее пространство стола призывно сияло. Оно и в эту минуту, на расстоянии более шестисот километров, манит, зовет. Влекут и стеллажи с книгами по специальности плюс с любимыми произведениями литературы. Кстати, и в больничном кабинете завотделением в ящике письменного стола его поджидает — уехал всего на денек — том Толстого с выпуклым профилем на переплете. За зиму в часы передышки успел перечесть «Войну и мир». С большим увлечением. Война и схожая, и вовсе не схожая с той, какую пришлось пережить. А уж про мир нечего и говорить. Вероятно, существует закономерность в том, что в школьные годы при чтении эпопеи сильней захватывали мирские дела, а впоследствии — он убедился в этом минувшей зимой — ратный труд вызывает исключительный интерес. Теперь, по приезде, ему предстоит проверить, какая линия особо притянет к себе в недавно начатой «Анне Карениной».

— Скоро прощаться, — вымолвила Корина. И вскинула голову. И сделала отстраняющий жест. Что-то в ее хрупком облике, как отметил Полунин, было от старинной гравюры.

— Да… Теперь скоро. — Поторапливало мигание цифр на вокзальной стене, секунда нагоняла секунду. — Ради бога, заранее не расстраивайся! — Утешения подобного рода у него постоянно на языке. Еще бы, составная часть врачевания. Но сейчас самого удивила особо мягкая, чуть не просящая интонация. — Усвой, Кориночка, наши больные не обязательно обречены на самое худшее. Не всегда же смертные приговоры.

Впервые в жизни он разрешил себе выговорить «Кориночка». Разволновался. Всей душой старается ее — Кориночку! — обнадежить. Не обладая способностью маскировать даже самые потайные эмоции, она не скрыла вспыхнувшей веры. Ожила, выпрямилась. Тонко выточенное лицо, сейчас, в полутьме, не выглядевшее увядшим, благодарно засветилось улыбкой. Полунин был твердо уверен, что сам преотлично владеет своим внутренним состоянием, но вдруг — кто бы поверил?! — такое налетело, нашло…

Вроде бы не отличался особой образностью мышления, и все же откуда-то явилось, предстало. Возникло, как нежданный гость на пороге.

Перед мысленным взором замельтешила вьюжная пелена. Сквозь нее темно и расплывчато проступил старомодный поезд Москва — Петербург, возглавленный не электровозом, а его прародителем с высокой черной трубой, извергающей клубящиеся пары. Картина мелькнула всего на мгновение, но миг уплотнился — вот волшебство! Что это? Где? Тверь или Бологое? Не все ли равно, какое название вырисовывается на вывеске, заслоненной от прибывшего состава белыми пушистыми хлопьями, летящими сплошняком. Чуть различимы, чуть светятся предки нынешних фонарей. На дощатую заснеженную платформу, радуясь свежести морозного воздуха, выходит Анна Каренина. Налетевший вихрь вздымает ее пелерину, треплет на муфте мех. Сквозь гул непогоды прорывается голос Вронского: «Ни одного слова вашего, ни одного движения вашего я не забуду никогда…»

А сам он, Зубрила? Чего только не вещал доверчиво внимавшей Корине, когда они кружили вечерними переулками в обход школьного интерната! Был неподдельно искренен… покуда не спохватился. Стыдно признаться: у графа в офицерской шинели на больший срок достало чуткости и доброты.

Освободиться от нахлынувшего видения помог длинноногий турист, несшийся к головному вагону, задевая кого ни попадя то рюкзаком, то сумкой «под зарубеж», сработанной из отечественной холстины.

— Прошу прощения, — бросил Полунину через плечо, окая по-владимирски.

— Пора! — встрепенулась Корина. Смахнула суровую нитку, приставшую к чемоданной обивке. Владельца его подтолкнула к подножке и с сожалением выдохнула: — Не успели договорить.

Вступив в безмолвный конфликт с проводницей, Полунин высунулся из тамбура:

— Завтра же вышлю письмо!

— Письмо? — ошеломленно повторила Корина.

Вагонная дверь сердито задвинулась, но приоткрытое в коридоре окно позволило былому обидчику подать на прощание голос, перекинуть «высохший стебелек» из давно прошедшего в настоящее.

Отрывисто, в присущей хирургам манере отдавать приказания — зажимы! тампон! — Полунин крикнул:

— Не откладывай! Действуй!

Как бы повинуясь его команде, поезд дрогнул и с ходу пошел. Это не помешало Корине различить в полумгле подбадривающую улыбку, расслышать сквозь шум колес «ранняя обращаемость» или что-то вроде того. И едва донесшееся: «Надейся!»

Не отчаиваться? К этому призывал взмах руки, натруженной с полной отдачей за годы войны и за мирные десятилетия.

Набраться веры и этой верой воздействовать на струхнувшего сына, тем более что в поддержку придет научное разъяснение. В ближайшие дни, можно не сомневаться, в круглых прорезях почтового ящика забелеет — не фантик! — конверт. Адрес будет выведен твердым убористым почерком.

Прежние обиды забыть, пусть их истаивают стремительней, чем набравшая скорость «Стрела». Хорошо иметь дело с аккуратистом: такой, посулив, выполнит без задержки. Какого же числа можно надеяться на письмо, поскольку сегодня второе?

10

Отступим на два десятилетия назад, в конец пятидесятых годов.

Опять же май. Однако не первое число, не второе, да и девятое позади. Отгремели праздничные салюты, жизнь вошла в рабочую колею. Последний месяц весны вот-вот сменится первым месяцем лета. Сочно зеленеют скверы, парки, сады. Из всех времен года, прожитых Оксаной Тарасовной — нет, в пятидесятые годы для большинства окружающих она все еще Ксана, Оксана, — эта весна вместе с подступающим летом оставят в памяти особо волнующий след.

…Поздний час. Тот самый вокзал, с которого впоследствии в мягком вагоне «Стрелы» отправится к себе в Ленинград Яков Арнольдович, бросив Корине на прощание обнадеживающие слова.

Но то не скоро, то в будущем. Тогда и вокзальная стена, глядящая на рельсовые пути, станет иной. Ей, стене, еще предстоит заиграть переменчивыми огнями, коим назначено, вспышка за вспышкой, отмечать бег быстротечного времени. Подобное новшество пока лишь в проекте, а может, просто в мечтах. Ныне же, в вечер отъезда Оксаны, у края платформы чинно высятся на столбе стандартные уличные часы.

Итак, обстоятельства вынудили Оксану временно (она надеется, всего на денек!) покинуть Москву. Ее багаж — туго набитая узорчатая кошелка и черный фибровый чемодан — в руках Станислава. Он чуть прихрамывает, это у него навсегда. Еще густа, ничуть не тронута сединой пушистая шевелюра. Лицо, тоже можно считать навсегда, открыто и простодушно; время вряд ли когда-нибудь отберет у этого милого чудака готовность сверкнуть юморком.

Однако сегодня им не до юмора. Ни ему, ни Оксане.

Паркая тягостная погода под стать их общему самочувствию. Темная туча, нависшая над районом вокзалов, давит, грозит разразиться дождем. Станислав беспокоится: успеет ли до непогоды усадить Оксану в вагон? Состав еще не подан. Ни на одном из прямоугольничков — указателей времени отправления поездов — не высветлились цифры, однозначные с помеченными в билете. Оксана запрокидывает голову, сверяется со стрелками часов на столбе, роняет с подчеркнутой беззаботностью:

— Надо же, в какую рань принесло!

— Если поздний вечер может быть ранью, — пытается сострить Станислав. Это он подгонял, заставил приехать заблаговременно, опасаясь, что Оксана вновь заколеблется: ехать — не ехать?

Теперь уже поедет. Уставилась в задумчивости на полосы рельс, бегущие туда, к Ленинграду. Здесь, у старта, по каждой металлической паре струятся отблески вокзальных огней: чем дальше, тем реже, а там и вовсе непроглядная тьма.

— Господи, — вырвалось, — что меня ждет?

— Ждет посадка на поезд. — Ответил глупее глупого, зато немного отвлек.

— Поставьте, Стась, чемодан. Руку оттянет.

— Мне оттянет? Да никогда!

— Узнаю всегдашнее никогда.

— Узнаю обязательную насмешку. — Сказался обиженным, а сам предоволен: начала задираться, стало быть, приходит в себя.

— Послушайте, дорогой! В вашем ведомстве еще не наловчились выманивать из-за тучи луну? Сделали бы мне одолжение. Взяла охота взглянуть на ее добродушную физию.

— Физию?

— Ходкое словечко у наших ремонтников. Так как же, не возьметесь устроить мне свидание с луной?

На шутку ответил шуткой:

— Вам всю физию подавай? А коркой не обойдемся?

Рассмеялась. Стало быть, удалось перебросить ее в незабываемый год тысяча девятьсот сорок пятый, в его счастливейший день. В День Победы.

То Девятое мая они, начиная с обеда, провели вместе, втроем. Оксана, Маша и он — чисто выбритый, аккуратно подстриженный, на отглаженной гимнастерке малиновая полоска ранения. Какое втроем — вместе с тысячью москвичей. С тысячью тысяч! Никто, разумеется, не подсчитывал, но можно прикинуть — все, кто в городе был на ногах, устремились к центру Москвы. Необъятная Красная площадь превратилась в битком набитое помещение. Оксане пришлось держаться за поясной ремень Станислава; Машенька, которую он, спасая от давки, усадил себе на плечо, обхватила его голову так, что не шевельнешься, зато собственной головенкой вертела куда хотела — вся извертелась. После госпиталя он еще не набрался достаточно сил, но с нежностью думал: своя ноша не тянет.

А ноша эта, мечтай не мечтай, полностью так и не стала своей.

Тут и там громко пели — со всех сторон разное. Пели, смеялись, сжимали друг друга в объятиях. Военных, не спрашивая согласия, подбрасывали в воздух — ур-ра! Детишки счастливо вопили: «Фрицам капут!». Однако тем, кто вышел с детьми, пришлось поневоле дать деру. Они с Оксаной тоже опомнились, стали пробиваться сквозь плотно спрессованную толпу. Оксана пугливо прижималась к нему, пока их не вынесло к Историческому музею. Стоило им добраться до улицы, где наконец-то было просторно, грянул салют. Немыслимо ослепительный. Словно брызнула жизнь, словно всеобщее ликование вскинулось к небесам! Еле удержал Машеньку у себя на плече. А Оксана притихла. Стоило огненным брызгам отгреметь, отпылать, она помянула Петра. Дескать, навидался пожарищ, осветительных вражьих ракет, а до подобных огней не дожил, не довелось… Девочка не дала ей поддаться печали, звонко крикнула: «Корка!» — и, рискуя свалиться, указала на полумесяц, на серп, светло проступивший в мирно темнеющем небе. Почему, удивился, корка? Оксана сообразила: прошлой осенью, когда северный город на Вятке стал уже бывшим их с Машей прибежищем, соседка, та, что оставалась в Москве, в комнатке против кухни, и звалась еще не Верой Лукиничной — Верой, угостила Машу арбузом. Первый арбузный ломоть своего голодного детства малышка уплетала захлебываясь, норовя вгрызться в край зеленой каймы. Корка, которую с трудом у нее отобрали, и впрямь имела форму двурогого месяца.

Сейчас над тремя вокзалами ни месяца, ни полумесяца — сплошная черная туча.

— Накрапывает, — всполошилась Оксана.

— Ну и что? Двинем в укрытие.

— А посадка?

— Не прозеваем. На то и передовики, первыми оказались на месте. — Перрон был до времени пуст; часы, висящие на столбе, подтвердили с полной ответственностью: время терпит, забирайтесь под крышу.

Под крышу, в зал ожидания, куда же еще? Дождь припустил, его тугие сильные струи, обрушившись на асфальт, вскипали крупными пузырями. Оксана не позволила себе суетиться. В ее выдержке, если подумать, был вызов судьбе. Вызовом посчитаем и то, что густые пышные волосы были наперекор обстоятельствам модно уложены. Теперь, когда умелой завивке, сделанной хорошо обученными руками, угрожала хлынувшая вода, Оксане вспомнилось, как вчера сидела под феном, под горячими воздушными волнами. Жарища, но все же зябко поеживалась: не в последний ли раз в своей жизни зашла в парикмахерскую? Даже если в последний! Ей мало прически. Тщательно вырядилась в дорогу — и в какую дорогу! — выглядела так, словно у них в коллективе намечался торжественный юбилей. Разоделась под дождь! Спасай от него шелковое ярко-красное платье и новенькие, удачно приобретенные босоножки.

Зал ожидания встретил ребячьим писком, шумом и духотой. Еле выкроили себе местечко в отдаленном углу. К ногам Станислава прильнул чемодан, на колени легла объемистая узорчатая кошелка. От него не укрылось, насколько устало Оксана откинулась на спинку скамьи. Притомилась, хотя и шла налегке.

— Сильно вымокли?

— Не я, а мое парадное облачение. Простуды не будет, не волнуйтесь, мой друг.

Снова назвала его, казалось бы, окончательно позабытого, другом. Сильно ошеломило, прямо ожгло, когда телефонная трубка донесла до него единственный в мире голос. Этот удивительный голос с украинской милой певучестью попросил своего старого друга приехать на помощь, на срочную консультацию.

Примчался. Тот же певучий голос, стараясь звучать бесстрастно, выложил все. Станислав, так же пряча волнение, посоветовал (нет, пожалуй, потребовал, хотя требовать не умел) незамедлительно обратиться к Полунину. Сослался на мнение Петра, подал вроде как его завещание: чуть что, к Якову Арнольдовичу, он всем врачам врач.

Сумел убедить, заручился согласием, а позже уже со своего телефона дозвонился Полунину в Ленинград. Достал билет, помог уложиться. Случалось запутаться. То для поднятия настроения заверял, будто поездка займет всего день-другой; то в опровержение собственных слов советовал понабрать побольше вещей. Могут понадобиться. Так много? Зачем? Просто на всякий случай…

Оба не позволили себе уточнять, какой такой случай. Старались не обнаружить смятения. Перебрасывались словами о всяких пустяках, обходя, словно заминированный участок, вопрос, поднятый Оксаниной поликлиникой. Станислав счел крайне необходимым подыскать в ожидании поезда тему, далекую от хвороб. Лицо его приняло комичное выражение.

— Атмосферные осадки недисциплинированно себя повели. — Носовым платком стер с кошелки приставшую влагу. — Неисправно. Без всякого уважения к нашим прогнозам. — Осудил себя за вылетевшее слово «прогноз»: именно его с тревогой употребил Яков Арнольдович в их разговоре по междугородному телефону… Оксана охотно ухватилась за стороннюю тему.

— Еще раз втолкуйте мне, Станислав, каким ветром вас занесло в столь туманную специальность.

— Давно уже не туманная.

— Прошу извинить.

— А насчет ветра… Сами знаете, ведь я поплавок.

— Что-то не замечала в последние дни.

Снова насмешка. Тем лучше, тем лучше. Хотя, конечно, напрасно он как-то в Кирове проболтался, какую кличку заработал у матери за неспособность сопротивляться влиянию очередного дружка. Это запомнила, а Глеба выкинула из памяти. Странно. С таким, казалось, сочувствием выслушала его, Стася, рассказ о том, как тот умирал. Нервничает, вот и забывчива. Неужели начисто выкинула из головы ту встречу Нового года — провожали сорок пятый, встречали сорок шестой? Стась набирался храбрости в те минуты, когда Машеньку отлучали от елки и укладывали в постель. Дождался полутьмы и сунулся со своим предложением. Спасибо, нельзя было разглядеть, до чего бросило в краску, когда «невеста» обдала холодком. И быстро перевела разговор на ту же нейтральную тему. Опять же «каким ветром…». В ответ он повел речь о Глебе, о молоденьком лейтенанте, которого сгубила гангрена, антонов огонь. Он, Станислав, как мог облегчал Глебовы муки. Высвободится время в лаборатории, спешит к его койке. Хоть что-либо сделать, чем-то помочь. Тот, превозмогая боль, посвящал свою добровольную няньку в тонкости любимого дела, в секреты изобар и атмосферных фронтов. Невольно указал ему дорогу в синоптики. Какая самому предстоит участь, не ведал, позволял себе помечтать: «Осилим врага, подчистую разберемся в тайнах погоды». Насчет «подчистую» перехватил. Однажды в полубреду-полудреме затеял спор с неким гражданином Крыловым (как выяснилось, тот был прославленным русским кораблестроителем, математиком, знатоком еще каких-то наук). Расшумелся на всю палату: не совестно было академику в самый разгар революции (а тот тогда и не думал быть академиком) вводить в заблуждение массы! Ишь, ученый… Самовольно поделил на две группы все наблюдательные науки. В одной категории очутились точные, уважаемые — астрономия, физика, химия. Ко второй справедливо отнес белую и черную магию, астрологию, графологию, дурацкую хиромантию. Но при чем тут метеорология!

Правда, впоследствии — вот бы Глебу дожить! — академик Крылов незадолго до собственной смерти, кажется, в сорок пятом году, честно, во всеуслышание, не побоявшись перечеркнуть собственные суждения, объявил метеорологию полнокровной точной наукой.

Ребячье хныканье на соседней скамье не заглушило торжественно произнесенного:

— Глеба не стало, я принял у него эстафету. Коли нравится, можете величать меня поплавком.

— Не нравится, — устало улыбнулась Оксана. — К легковесным плавучим предметам не обращаются в горестный час. — Сникла. Расправила складки намокшего ярко-красного шелка. Занялась волосами, пытаясь восстановить почти исчезнувшие следы вчерашней укладки. — Слушайте, Стась… Могу я спросить, как там у вас сложилось… ну, я о семье.

— В семье нас двое. Я — отец-одиночка. Прошу разрешения не докладывать о бывшей жене.

Чего там докладывать! Наспех заметанный брак не оказался крепким, счастливым. Не мог оказаться. Та женщина — даже имя ее не хочется поминать — без раздумья приняла его предложение, поддалась общей среди женского населения панике: «женихи» не вернулись с войны. После рождения дочки одумалась (с пеленками туго, вообще морока с детьми). Опомнившись, высмотрела себе кого-то «с возможностями». Добилась своего и ушла.

Считайте, поступила, как надо.

Растерянные, притихшие, подходили к поданному составу. Белые босоножки неосторожно ступали по лужам, черные башмаки тоже не разбирали пути. Внутри купе было произнесено лишь несколько слов, и то по поводу багажа — как бы его поудобней пристроить, чтобы наутро Оксане было меньше хлопот. Наутро… Вновь замолчали. Стоило услышать: «Провожающих просят покинуть вагон», — вздрогнули оба. Станислав мгновенно окаменел, а на Оксану так же мгновенно нашло наваждение. Глянула на своего провожатого и впервые за все знакомство притянула к себе. И быстро поцеловала. Не в губы, а в лоб. Еще стремительней подтолкнула на выход.

Поезд тронулся, и делу конец.

11

Охваченный оцепенением, Станислав выждал, покуда хвостовые огни не скрылись в темноте, и одернул себя: дружеский поцелуй всего лишь дань благодарности, не больше того. А что порывисто, на то и Оксана, не знаешь, чего от нее ожидать. Сдержанная, невозмутимая, но вдруг, нежданно-негаданно, так повернет…

Выйдя за пределы вокзала, сказал себе: «Перестань по-глупому улыбаться! Спускайся с небес на землю, с земли в подземелье. На метро поедешь не потому, что оно располагает к мыслям о его персонале, а потому, что от площади трех вокзалов до дому это наиболее удобная магистраль». Порядком потоптался, отыскивая в неразберихе пассажирских потоков Большое кольцо — новую трассу, сомкнувшуюся трудами метропроходчиков то ли в прошлом, то ли в позапрошлом году.

В полупустом вагоне, несущем его домой, постарался сосредоточить мысли на Женечке, Жене, на том, как сведет ее осенью в старшую группу детского сада. А вот у Маши впереди выпускные экзамены, вечер выпускников. Оксана, собираясь к отъезду, сказала с вымученной улыбкой, что все же успела обеспечить ее нарядом для бала. Невольно перекинулась на выпускников Ленинграда: гуляют в завершение последнего школьного вечера по гранитным набережным, окунаются в сказочную белую ночь…

Картина белых ночей, представшая Станиславу в глубоком тоннеле, исполнилась острой печали. Вскоре, по выходе из метро, он окажется возле Москвы-реки, но в думы поневоле ворвется другая река, та, что стремит свои воды в Финский залив, в Балтийское море. Та, в чью сторону скорый поезд мчит Оксану в темной ночи.

Оксана… Снова Оксана! Немыслимо вообразить, что над ней действительно нависла угроза страшной опасности. Неужели ей, бедной, придется ради спасения жизни (если можно уповать на спасение) застрять в чужом городе? Боль, бессонница, равнодушие белых ночей… Нет, надо надеяться, не придется! Полунин объявит тревогу ложной, скажет свое веское слово. Удостоверит: «Вы не наша больная, возвращайтесь спокойно домой». Она и вернется. И пожурит Станислава за панику, за навязанный ей тяжелый багаж. Пусть журит, пусть ругает… О господи! Чуть было не прозевал свою станцию. И снова — о господи, пускай Оксана его бранит на все корки. И насмешничает. И зовет поплавком.

Вынесенный эскалатором к наземному вестибюлю, вышел наружу, глотнул прохладного воздуха и исхоженным знакомым путем спустился к Фрунзенской набережной. Под сенью распустившейся зелени притаились заботливо расставленные скамейки. Заныла нога, навалилась усталость, пришлось подойти к ближайшей скамье. Она не просохла после дождя. От влаги спасла застрявшая в кармане свернутая трубкой «Вечерка»; расстелил ее, сел. Не мешай ему завеса листвы, разглядел бы свой дом. Правда, за полночь, окошко в сторону набережной не может светиться: проказница, уложенная тетей Анютой, давно уже спит. Не то бы с маху повисла на шее отца, только ступи на порог. Повисла бы, принялась целовать.

Не из признательности, по чистой любви.

Твердо знает, что у отца она единственная любовь.

Но так ли?

Единственная ли?

За спиной монотонно плескалась река, помогая воспоминаниям набегать одному на другое. Небо очистилось, луну выманивать не пришлось — она без всяких ходатайств воссияла над набережной. В мыслях всплыло давнее — корка, тот полумесяц, золотой и тончайший, к которому Машенька с его, Станислава, плеча протягивала палочки-руки. Всплыло рассказанное Оксаной, когда девочка задремала на том же плече. Оксана в пути поделилась, поведала о своем малопонятном, как она выразилась, поступке. Хотя очень даже понятном. Стоит вернуться к их житью-бытью в Кирове, к громоздкому сундуку, огороженному невесть какой занавеской. В бревенчатую стену над сундуком — он же кровать — вбиты большие крепкие гвозди. На них видавшая виды одежда. Поверх всего наброшены две белые шапочки, одна обычная, другая поменьше, — распространенный в Кирове базарный товар. Кроличий пух, длинные уши-завязки с помпонами на концах. Одновременно куплены шубинки — эрзац валенок, стачанные из шкурок мехом внутрь. Не такой уж эрзац — ногам в них мягко, тепло. Голодали, однако не холодали. От заледеневших оконцев были отделены широкой доброй плитой. А в плите в соседстве с заслонкой медный конус, не менее добрый котел, способный до самого вечера хранить горячую воду. На долю «выковыренных» редко выпадало такое. Бывало ввалишься в ту кухню с дороги и тянешь негнущиеся красные руки к теплым медным бокам.

Московская комната по возвращении из эвакуации в середине сорок третьего оказалась крепко обобранной: кого-то временно подселяли, а тот уж расстарался, сумел… Пусто в шкафу, пусто вокруг. Ни занавесок, ни скатерти, унылые голые стены. А Оксану с детства тянуло на красоту. Гроздья рябины, подсолнухи под окном. И еще сонная речка в извилистых берегах, и неуемный ковыль, и зеленый ситчик лугов с вкрапленными среди трав ромашками да васильками. А бусы на праздник, а ленты… А город, работа в метро, где сразу тебя обступают мрамор, гранит, скульптура, художественная роспись — до чего все пригоже!

Человеку неможется без красоты!

Совестно вспоминать, как однажды в эвакуации чуть не лишила ребенка ледяной молочной лепешки, за которой пришла на базар. Пришла и остолбенела. Разглядела среди толкучки дивное стеклянное ожерелье. Каждая изящно удлиненная бусина переливалась зеленовато-матовым цветом, напоминая свежую, напоенную сладостью виноградину. «Дамские пальчики», не помятые — прямо с куста! Их протягивала интеллигентная испуганная старуха, явно заброшенная в Киров войной.

Кому нужны эти бусы в голодном заснеженном городе? Зачем? Для чего?

А было мгновение, чуть не подбившее на бессмысленный шаг. Было!

«Чуть» не считается. Машенька получила свою толику деревенского молока…

Так вот, о малопонятном поступке.

Как-то последней военной осенью Оксана удрученно брела по слякоти, хлюпая развалившимися туфлями, прикидывая, как быть. Продовольственные карточки давно уже отоварены, продуктов дома всего ничего, до конца месяца не дотянуть.

Шла и вдруг замерла перед магазинной витриной. Та, повседневно знакомая, неизменно скудная, скучная, мигом заворожила, подманила к себе. За немытым стеклом переливался, будто чудом изловленная жар-птица, яркий многоцветный квадрат. Бархат? Плюш? Нечто прекрасное, сотканное в целях поднятия настроения. Чему должна была служить эта роскошь, этот праздник для глаз? Не посчитавшись с голосом разума, Оксана ради пестрого дива опустошила начисто кошелек и, схватив покупку, вприпрыжку по лужам помчалась домой. Волшебная ткань была вызовом их с Машенькой сиротству и нищете. Погляди, моя маленькая! Радуйся, смейся!

Засуетилась, заметалась по комнате. Стала прикидывать, где необычайное приобретение будет лучше смотреться — в простенке? посередке стола? на тумбочке? Однако куда ни ткнешься, все ни к чему.

Ошеломительная покупка в окружении более чем скромных вещей обернулась напыщенным чуждым пришельцем. Узоры не столько сочных, сколько ядовитых тонов плохо вязались с незатейливой обстановкой. Все окружение взывало: выкинь, брось, убери!

Выбросить, когда истрачены последние деньги? Взять и вышвырнуть? Как бы не так! Глотая слезы, не разбирая дороги, понеслась к магазину. На витрину, на ее обманчивую красоту не желала смотреть. Пожелала видеть директора. Вид его никак не вязался с «жар-птицей»: тощий, небритый, у замусоленного кителя один рукав болтался пустым. Недавний фронтовик был не вправе вернуть ей деньги (последние! выброшенные на ветер!), но выслушал с пониманием, вошел в положение, разрешил обменять не к месту сделанную покупку на что-либо, что будет не лишним в семье. Сыскались две детские майки, а из взрослого пусть белые, но все же чулки. Кстати, в этих белых чулках и в матерчатых, на веревочных подошвах туфлях Оксана была на Красной площади в тот весенний незабываемый день.

Так же была обута и после, в другой памятный вечер. Новый год, послевоенная елка — он сам ее к ним приволок. Убирали втроем. Оксана со смехом живописала, как ухитрялась в Кирове невесть из чего — бумажек, спичечных коробков, лоскутков — сотворять елочные игрушки. Послевоенные блестящие украшения, всякая забавная всячина, что Стась сумел раздобыть, ошеломили девочку до невозможности. Распрыгалась, размахалась, отчего хрупкий сияющий шар превратился в осколки, во множество алых брызг. Поначалу тот переломный вечер проходил на редкость чудесно. Хозяйка, порозовевшая в тон своей премиленькой блузке, куталась в белую шаль (топили скупо в ту зиму), дочка подпоясала свитерок чем-то пушистым, серебряным и, неустанно вертясь и подскакивая, не зябла ничуть. Вкусный дух домашних лепешек и карамели спорил с запахом хвои, с ароматом смолы. Праздновали по-семейному дружно — вот он и расчувствовался. Стоило Машеньке угомониться, уснуть, он, набравшись храбрости, выложил ее матери все, что давно рвалось из души.

Ответом — не сказать, чтобы он заключал в себе неожиданность, — было твердо произнесенное имя Петра и не менее твердо высказанный совет обзавестись собственной семьей.

…За спиной в отдалении по-прежнему плескалась река, над головой шелестели тополиные ветви, одаряя запахом весенней листвы. Снова глубокий вдох, поворот головы. На том берегу, где Парк культуры и отдыха, вперемежку с редкими ночными огнями проступали силуэты многообразных строений, ветвились кроны деревьев. Несравненным Крымским мостом всякий раз как внове любуешься. Трехпролетный, цепной, стройные стальные конструкции. Въезды на мост отмечены тумбами. На тонких подвесках мерцают гирлянды светильников. Приподнимись и вбирай глазами их дрожащее отражение в темной воде.

Ребятня, живущая неподалеку, не сомневается, что красивый висячий мост специально соединяет два берега, чтобы отцы имели возможность водить их к аттракционам или же к пристани, где делают остановку прогулочные белые катерки. Причалят и, покуда длится посадка, колышутся на манер поплавков.

Поплавок… Быстро встал, оставив на скамье разостланную «Вечерку». Надо действовать. Никакой он не поплавок! Где-то здесь у ближайших домов поставлен телефон-автомат — скорее туда, в стеклянную будку. Оказавшись на тротуаре, сообразил: обычный уличный автомат не предназначен для междугородных переговоров. Куда же ринуться? Готов хоть на край света. Однако дошло: если даже поднять Полунина среди ночи, тот ничего нового не сможет сказать. Он еще не видел больную, поезд еще не доставил ее в Ленинград, даже зоны белых ночей не достиг. Едет, мчится… Оксана, надо надеяться, догадалась сменить вымокшее ярко-красное платье на прихваченный в дорогу халатик, эдакий уютный, в крапинку, с пояском. Не хотела брать, но взяла. Однако вряд ли переоделась: не хватило энергии. Растянулась на нижней полке и спит.

Только спится ли ей в эту ночь?

12

В скором поезде — был он попроще «Стрелы» — койки не застилались заранее; комплекты белья, отдававшие запахом стирки, раздали пассажирам, когда за окнами кончилась череда окраинных новостроек, замелькали неприметные домики, заборы, встрепанные очертания кустарников. Пожилая проводница устало отмахнулась в ответ на просьбы о чае: «Утречком напою». Вслед ей весело подмигнул паренек в затасканной, но щеголеватой тужурке. Наскоро заправил свою верхнюю койку, прислонил к подушке пузатый портфель и — была не была! — извлек из него фляжку. «Кто мне составит компанию?». Солидная семейная пара согласно переглянулась, после чего половину столика занял прозрачный пакет с домашними пирожками. Оксана, полуулыбкой прося извинения, скользнула в обезлюдевший коридор, припала к окну с приспущенной рамой, подставила голову под хлесткий поток несущейся навстречу прохлады. На память пришел утренний душ, его сильные горячие струи, странным образом не вызвавшие на лице хоть малость румянца.

Вперемежку с приземистыми жилыми строениями нет-нет да и возникнут дома городского типа. Фасады их, соответственно позднему часу, лишь кое-где мечены светящимися прямоугольниками различных полутонов. Почему-то за каждым из непогашенных окон Оксане чудится прочный безмятежный уют. Не удержалась от вздоха: живут же люди, не ожидая напастей, не ведая, как незаметно, совсем по-кошачьи умеет подкрасться беда…

Островерхая крыша одной из пронесшихся дач воскресила в памяти предвоенное лето. На клумбе ноготки и петунии. Чисто выскобленное крыльцо. По краю террасы живая стена из вьюнков; под ее розово-зеленым заслоном огороженная сеткой крохотная постель; на маленькой подушке почти еще безволосый затылок; обе Машины щечки нежней и румяней вьюнка. Солнце жарит. По дощатому полу слоняется, выгибая спину, рыжая кошка. Ее, приблудную, жалели, кормили, в результате бесповоротно потеряли покой. Не решались ни на минуту отлучаться от детской кроватки — одичалая тварь всегда казалась готовой к прыжку. Тщетными были попытки отца оберечь ребенка от мяукающей «тигрицы». Оттаскивал в лес, что за полем у отдаленного поселка, — та возвращалась, продолжая шастать возле постельки. В сердцах Петр уволок упрямую кошку за несколько километров к реке, засунул ее в камышовые заросли и обратился в бег. Тем же днем от калитки вновь донеслось постылое «мяу-мяу».

Петр не терпел безвыходных положений; к вечеру его осенило. В планы свои Оксану не стал посвящать. Наполнил плошку доверху молоком: насыщайся, негодница! Дав досыта налакаться, поднял за шкирку, зажал покрепче под мышкой, да так и пошел. Вразвалочку. Напрямик через близкий осинник навстречу закату, к железнодорожным путям. Отсутствовал долго. Воротившись к своим, не без смущения продемонстрировал свободные руки: дескать, живите спокойно! Перехитрил свою крепколобую ношу, закинул ее в ходко бегущий товарный состав. Шлепнулась рыжая в сыпучий груз на открытой площадке и оставила Подмосковье, укатила в сторону соседней республики. Все. В добрый час.

Теперь и она, Оксана, на повышенной скорости удаляется от столицы. Промелькнет пустынная станция, облитая скупым рассеянным светом, — название ее по причине быстрой езды останется непрочитанным, неизвестным. На мгновение вдохнешь аромат, веющий от подступившего к путям палисадника, но не уловишь, что там цветет.

Проводница, не церемонясь, подняла оконную раму, велела отправляться в купе: утром не растолкаешь! Внутри купе не хватало воздуха, храпа было в избытке. Бесшумно сбросила платье, расправила его, повесив на плечики, чтобы завтра выглядело приличным; надела халатик в крапинку и легла. Ко сну, однако же, не клонило, не было сна. Не оттого, что мешала тряска на стыках, — кстати, в вагонах метро куда более бархатный путь; не оттого, что мертвенно синий ночник напоминал: ты не дома, ты все более удаляешься от него. Дома прошлую ночь тоже не было сна, так же одолевали раздумья. Неужели ей действительно предстоит серьезное (страшное!) испытание? Нет, нет! Сколько можно… Горе на этот раз должно пройти стороной.

Пройдет — не пройдет, надо держаться. Ты человек закаленный, с детства в заботах, в труде. А тяготы эвакуации? А ожидание вестей от Петра? Сквозь дрему слышишь голос маленькой Маши: «Утром будет что кушать? Не то не усну». Покажешь ей издали ломтик хлеба, не ломтик — ломотик, жалкий однодневный припас, успокоится и на бочок. Каждый месяц нескончаемой военной зимы, получив деньги по аттестату, спотыкаясь, скользя, спешила на рынок запасти молока. Покупала несколько белых лепешек — обжигающе холодных твердых кругов. Они были схожи с опрокинутой глубокой тарелкой — негнущееся, нельющееся, отформованное на северный лад молоко. Крестьяне тот ходкий товар навалом доставляли в город на розвальнях, а покупатели-горожане хранили заледеневшие диски между двойными оконными рамами, между стеклами, разрисованными морозом. Отстругаешь от круга невеликую порцию и оттаиваешь ее в эмалированной кружке, поставив у края плиты. Маша нетерпеливо подстегивает: «Скоро? Скорей!»

Голод был изнуряющим, но все же не ленинградским. (Господи, ведь тебя сейчас несет в Ленинград!) Недавние блокадники, полуживыми снятые с поезда, идущего мимо Кирова на восток, едва придя в себя, тянулись на рынок. Прибывшим оттуда по мере возможности отпускали повышенные пайки. Но возможности были невелики. Бледные исхудалые женщины, закутанные как дети, но смахивающие на древних старух, чинно и вежливо протягивали колхозникам старинные кружева, ожерелья, изысканные броши, камеи. Вдобавок многие, как сговорившись, прихватили в спешке эвакуации мотки вышивальных ниток — расхожее перед войной мулине. Вся эта ценная невидаль шла в обмен на картошку, хотя бы мороженую, в обмен на крохотку меда. На те же круги молока.

Круги, круги… Давай закругляйся! Нельзя, чтобы думы твои вращались только вокруг печальных картин. Все-таки не под немцем жили, находились среди своих. Открыто всем миром слушали сводки Информбюро, сообща замирали при звуках «Священной войны», не пропускали песенных передач. До сих пор, как услышишь «Вечер на рейде», в горле комок. Судьба позаботилась перебросить в Киров из Ленинграда — опять Ленинград! — театр имени Горького. Удалось просмотреть чуть не весь его репертуар: «Фронт», «Русские люди», «Дорога в Нью-Йорк». Оставляла Машеньку под присмотром Раисы Самойловны, старенькой, немощной, но отнюдь не падавшей духом москвички. Прослужившая все тридцатые годы в регистратуре большой заводской поликлиники, она слыла знатоком медицины. По ее разумной подсказке многие в городе настаивали на хвое витаминный напиток. Препротивно, но пили ради сохранения сил.

Куда приятней был другой витамин — все тот же театр. Надо же, до чего посчастливилось! Попала на тот самый спектакль, который внезапно оборвали в разгар представления, объявили со сцены: прорвано блокадное кольцо Ленинграда!

Буря восторгов в зрительном зале. Вестник — режиссер, или администратор, или не имеющий роли актер — заработал столь благодарные выкрики, такие аплодисменты, каких не знавал ни один великий артист.

В памяти свежи не только печали тех лет. Как-то «безотказный наш Стасик» заглянул к ним весенней порой. Дощатые тротуары успели умыться бойкими ручейками, почти успели подсохнуть; можно было бродить и бродить, заглядывать сквозь штакетник во дворики, где вместо цветов сажали лук и картошку. Можно было посидеть у обрыва на высоком берегу Вятки, большой судоходной реки, и видеть как бы в бинокль, приставленный к глазам уменьшающей стороной, сплавляемый лес, суденышки, баржи — на Машин взгляд, все едино кораблики… Тем же днем побывали в библиотеке имени Герцена — он в городе Вятке отбывал ссылку более века назад. Гость с фронта насладился зрелищем чистоты и порядка, обилием читающей публики. Порадовался, что массу приезжих и коренных жителей — кировчан тянет к культуре, к верной отдушине в пору тревог. Осмотрели фасад театра, пестреющий простенькими афишами, проникли в фойе, где пылился черный рояль. «Пианино с хвостом», — пояснил Стасю разбитной тощенький мальчик, прибившийся к ним по пути. Узнав, что Оксане удалось здесь, в театре, насладиться концертом Флиера, лауреата предвоенного конкурса в Бельгии, посылаемого Москвой на гастроли в ряд городов для поднятия настроения, Станислав высказался несколько неуклюже: «Геббельсам нашу музыку не прикрыть».

Так уж устроено — за темным следует светлое. Будущей ночью, надо надеяться, она, Оксана Пылаева, побывав у Полунина, успокоенная, счастливая, покатит обратно.

Страха все же хлебнула. Жила — не тужила, и вдруг очередная диспансеризация в поликлинике МПС. Занудливые анализы, мрачный рентгеновский кабинет. Окулист, ларинголог, невропатолог — всех не упомнишь. Раздевайся да одевайся, отвечай на вопросы. Постепенно насторожило все возрастающее внимание персонала. С перепугу стала обороняться. Услышав: «Не замечали падения веса в последнее время?» — отрезала: «Худоба нынче в моде». Заикнулись насчет ее бледности — покривила душой: «Не было румяных в нашем роду». А ведь сама удивлялась исчезновению собственного румянца. Как раз накануне врачебной проверки приняла душ. Горячий, напористый. Закуталась в банную простыню, вытерла махровым уголком запотевшее зеркало и призадумалась: отчего даже после такой процедуры лицо оставалось ровного воскового оттенка?

Обманывала не столько врачей, сколько себя. Не помогала им, а глупо темнила. Разве такое в ее характере? Что в душе, то и на языке. Обычно ведь так?

Предложили лечь на обследование. Не амбулаторно, а лечь! Ей ли трусить больницы! Перед памятью Петра просто стыд. Стыд, что так ослабела душой. Между прочим, не слабость толкнула ее к Станиславу — она позвала его как бы по подсказке Петра. В трудный час обратилась к их общему другу, отдала себя в заботливые добрые руки. В итоге — поезд Москва — Ленинград.

Вагон тряхнуло, да так, что кошелка, пристроенная теми заботливыми руками под столик у изголовья, резко накренилась, пришлось ее подхватить. Состав затормозил, хлынувший снаружи электрический свет заставил зажмуриться. Не спущенная на ночь плотная штора дала возможность быстро откинуть край светлой шелковой занавески. Что там за остановка? Оксана села, не тревожа чьего-либо сна. Огни на платформе надо бы погасить, наступило время рассвета. А может быть, не рассвет, просто белая ночь? Не напрягая зрения, прочла: «Бологое». Пронаблюдала, как бородатый дядька заталкивал в соседний вагон увесистый куль. Из следующего вагона торопливо сошли две женщины в одинаково немудреных плащах, с набитыми до отказа сумками. Засеменили к привокзальному зданию, откуда навстречу им, к поезду, вынесло встрепанного подростка в клетчатой рубашке навыпуск. Тем и завершился станционный переполох.

Над местностью высилось чистое, словно омытое недавним дождем белесое небо; оно, как и влажная гладь опустевшей платформы, излучало покой. Кто-то наконец догадался погасить горящие без надобности станционные фонари. Теперь и подавно все выглядело ровно, невозмутимо. Бесстрастная картина для глаз. Но Оксана вдруг углядела в той картине живой и яркий мазок. Отдаленная скамья. Юная пара в обнимку. Не замечают готового к отбытию недавно прибывшего состава. Ведать не ведают, до чего отчетливо их отражение в бледной луже, растекшейся подле скамьи. Слились в поцелуе, вообразили себя наедине со вселенной.

Оксану кольнуло в самое сердце: ее, возможно, скоро на этом свете не станет, а жизнь все равно будет течь своим чередом…

Поезд тронулся, не вспугивая влюбленных, не рассматривая их вагонными слепыми окошками, деликатно укатил. Оксана откинулась навзничь, натянула одеяло до подбородка. Кто сказал, что ее вдруг не станет? Так уж сразу сдаваться?

Тряско лежать на жесткой чужой подушке. Зато в перестуке колес ловишь отчетливые звуки шагов, голоса, милые слуху. Машенька… Стась… И еще голос дежурной по громкоговорящей связи в метро… И пунктир на пульте в диспетчерской — желтые черточки, красные. Вспыхивают и гаснут повторители светофоров… И снова Стась — заботливый и смешной… Мысли все путаней и бессвязней, а там и беспамятство, сон.

Часть вторая

1

Скорый поезд, словно бы выдохшись перед финишем, понемногу утрачивал темп. Застопорил. Конечный пункт — Ленинград, Московский вокзал. Пассажиры находятся в полной готовности, все милостиво напоены чаем, у всех багаж на виду. Прильнули к окнам, всматриваются в подплывающую платформу. Носильщики в фуражках, с нагрудными бляхами степенно толкают перед собой пока еще пустые тележки. Встречающих много, но суматохи на перроне не видно — повадка у ленинградцев своя.

Насчет здешних привычек-обычаев Оксана наслышана от Анастасии Грачевой. От Насти, которая в составе учебной бригады побывала у москвичей незадолго до пуска первой в Ленинграде трассы метро. Оксане выпало вводить в курс индивидуально Грачеву, внимать ее живым по-молодому восторгам при ознакомлении с московскими чудесами. Поахает, но, спохватившись, тут же воздаст хвалу своему знаменитому городу, его красе и порядку. Оксана подтрунивала: за опытом все же обратились к Москве!

Столичное. метро могло по праву считаться старшим братом, а то и отцом ленинградской подземки. Аналогично Оксана Пылаева могла бы быть Насте Грачевой если не матерью, то старшей сестрой. Сегодня, будем надеяться, всего на денек, она воспользуется гостеприимством своей младшей сестренки. Стась и с Настей говорил по междугородному телефону. В дорогу прихвачена ее последняя открытка — Дворцовая площадь, исторический вид. Взята ради обратного адреса на обороте, хотя адрес заранее вызубрен назубок.

Пассажиры, выстроившись гуськом, покидают вагон. Кое-кому на платформе перепадают поцелуи, цветы. Оксана выходит последней: ей ни к чему торопиться. Насте к приходу поезда не поспеть: служба есть служба. Придется несколько подождать на перроне, постоять, набраться терпения. Покидая вагон, невольно оторопела: суровая проводница отобрала у нее чемодан, поддержала под локоть. Неужто ее немощный вид стал бросаться в глаза? Еле выговорила «спасибо».

Оксана водружает кошелку на чемодан и оборачивается назад, откуда приехала. Там за горизонтом, в немыслимой отдаленности, находится вчера оставленный дом. Не надо думать о нем! Лучше сосредоточить внимание на переплетении железнодорожных путей. Эти изготовленные прокаткой, уложенные на шпалы, отшлифованные колесами привычные полосы здесь — на воле, не под землей — вбирают в себя утренний солнечный блеск.

Не такой уж Ленинград пасмурный город, ее, москвичку, он встретил синими небесами; на платформе не сыщешь лужицы, в которой могла бы отразиться та звонкая синь. Надо надеяться, сегодня в Москве, в районе их с Машей жилья, тоже поутру без осадков. Будь хоть ливень, девочка не позволит себе опоздать на контрольную.

Славно было бы, коли весеннее солнце отражалось в рельсах по всей бескрайней прямой, соединившей Ленинград и Москву. Не препятствуй зрению дистанция в шестьсот пятьдесят километров, прямизна пути позволила бы разглядеть отсюда, с вокзала дореволюционной столицы, оставленный Оксаной вчера в полутьме московский вокзал. Про то, как пролегла между двумя главными городами железнодорожная трасса, она узнала только перед отъездом. Случайно. От Лаптева. Не от того, кто инженером в службе движения, а от старичка с блокпоста — любителя ученых бесед. Пошла в административный корпус согласовать свою неожиданную отлучку, а Лаптев, сочувствующая душа, взял ее под руку и повел по ковровой дорожке. Отвлекал, «поднимал тонус» — его любимое выражение, — занял интересным рассказом. Оказывается, если Лаптев чего-нибудь не напутал, линия железной дороги из Петербурга в Москву была с маху проведена уверенной монаршей рукой. Николай Первый не счел нужным дожидаться предварительного проекта с учетом рельефа местности и всяких там инженерных соображений. Не посчитал для себя обязательным разбираться в сложностях работы прокладчиков. Лаптев расписывал, как царь-государь расположился в кабинете, твердым движением неколебимо наметил на карте две точки, а может, и два кружка, полюбовался и соединил их ровненько по линейке. Выполнять в точности, не отступая, — на то и монарший приказ!

Насти все не было. Подкатил пригородный состав, народ из него валил валом. Волей-неволей опомнишься, крепко обхватишь кошелку, попридержишь кончиком босоножки чемодан, оказавшийся на самом ходу. Тоже, расположилась не к месту, загородила дорогу увесистыми, без толку прихваченными пожитками. Того и гляди затолкают. Однако здешняя публика как-то обходилась без давки. Большинство приехало налегке. Кто с портфелем, кто запасся хозяйственной сумкой. Одни, надо полагать, на работу, других манит ассортимент «Гастронома», зазывает Гостиный двор. Многих, наверно, влечет ДЛТ — Дом ленинградской торговли, со смаком расписанный Настей Грачевой: ей лишь бы поддразнить москвичей! Надо будет вместе, после похода к Полунину, пройтись по этому знаменитому Дому — выбрать Маше подарок. Вручить не сразу, а после получения аттестата.

— С приездом! — Настя Грачева неслышно, из озорства, обошла московскую гостью и размашисто притянула к себе. — Наконец-то свиделись! Дай погляжу на тебя.

— Прежде я на тебя, — заставила Настю на шаг отступить. — Хоть бы чуть изменилась! — Невеликий рост при основательном костяке, большеротость, скуластость — это было Насте отпущено до конца ее дней. Зато лицо могло бы и утратить свежие краски, могли хоть несколько потускнеть ярко-карие с искорками глаза. Нет! Все такая же. Всем своим существом источает живость, приветливость. — Ты моему слову поверь, — искренне вырвалось у Оксаны. — Как была, так и есть.

— Ну да, дожидайся! Хотя и ты… — Настя запнулась. — Ты тоже без перемен… Почти… — Не умеющая лукавить, она поспешила оказать внимание красному платью, пусть оно порядком измялось. — А уж расфасонилась как!

— Получила приглашение в лучший из городов, — усмехнулась Оксана. — Куда повернем?

— На выход, к трамваям. Внутри вокзала, видишь, вход в наше родимое «М», но его мы минуем. К моему дому от ближайшей к нам станции метро пехом далековато, зато трамвай доставит до самых ворот. Манатки давай! — С лихостью подхватила весь Оксанин багаж, ее же отстранила плечом. — Не суйся, ведь прямо с дороги.

— Я хоть вздремнула в пути, а ты с ночного дежурства. — Потянула к себе узорчатую кошелку. — Хоть ее понесу. — Настя не сладила с выражением скуластенького лица, на нем явственно обозначилось: где уж тебе! поберегла бы силенки! Но сказала шутливо:

— Мне это утренняя зарядка. — И потопала с полной выкладкой, сумев изобразить, будто семенит налегке. Вышли на площадь, где к вокзальному зданию с обоих боков прилегали две старомодного стиля гостиницы — «Октябрьская» и «Московская». Поодаль наземный вестибюль с буквой «М». — Не просто площадь. Площадь Восстания! — словечко «просто» выговорила не просто, звук «р» всегда произносила раскатисто: р-р-р.

— Будто у нас нет площади Восстания, — сказала Оксана. — На нем высотное. Помнишь?

— Ты Невский запоминай. Вот он, за площадью. — И снова зарокотала: — Кр-расавец! Знаменитый пр-роспект!

— Хорош! — отозвалась Оксана. — Главное, прям, как стрела. — Хотела добавить: «Как дорога из Москвы в Ленинград», — но шум на остановке отвлек. — Трамвайные вагоны у вас… Тот красный, тот желтый.

— Ой, наш номер! Живей!

Путь оказался долгим, но нисколько не скучным. Оксана безотрывно смотрела в окно, Настя без устали сыпала пояснениями. Исторический город, все улицы исторические. Дома, каких не найдешь во всем мире. Каждый фасад с особинкой, но в целом у всех как бы общность лиц. «Семейное сходство», — определила Оксана. Настя обратила ее внимание на «оспины», уродующие некоторые из «лиц».

— Следы артобстрела? — удивилась Оксана. — Пора бы заделать.

— А сколько их было!

Мелькнуло: неужто и на больнице есть вмятины? Нет, такое серьезное учреждение должны бы вне очереди подновить. Дом скорей всего старый, даже, наверно, старинный, древний, как и сам Каменный остров. Станислав говорил: там у них все несподручно, ждут не дождутся переезда в просторные современные корпуса. За городом возводят особенную больницу. Богатую. Много операционных, множество коечных мест. Это теперь их в обрез.

Мест не хватает… Болезнь, ну та самая… Оксана предпочитает ее название не произносить даже мысленно. Болезнь эта на убыль никак не идет. Увеличилось ли число заболевших или лучше научились распознавать?

Ни одному человеку не представляется, что такое может коснуться лично его. И Оксана не в состоянии поверить — вот ерунда! Взять бы да податься назад. Только вот совестно перед Стасем, перед Полуниным, перед администрацией службы метро. Среди товарищей тем более наделала переполоху. Нет, она не отступит, не окажется дезертиркой!

Завтрашним утром, нисколько не дрогнув, отправится на Каменный остров, на 2-ю Березовую аллею. Ровным шагом пройдет сквозь строй тех берез…

2

Трамвай, как было обещано Настей, любезно доставил их к дому, застопорил прямо у подворотни.

— Двор темноват.

— Для ленинградцев привычное дело. Зимой в небольших квартирках — они выходят во двор — чуть не с утра в комнатах сумрак. Не удивляйся, поведу тебя с черного хода: домоуправу ударило в голову парадные позапирать. Пошли! — На лестнице пахло мокрым бельем и чем-то горелым. Настя с подчеркнутой легкостью несла далеко не легкий багаж; глянешь, порхает с этажа на этаж — бабочка, птичка! А этажи высоченные, если по нынешней мерке. Стучит каблучками, заговаривает зубы Оксане: — Домище этот в старину называли доходным, домовладельцы с каждой квартиры имели очень даже приличный доход. Нашу, шестикомнатную, окнами смотрящую, кроме кухни да горенки для прислуги, на светлую улицу, занимала всего одна пара — вольготно жилось! Стоп, объявляю минутную передышку. — Подметила, что Оксане и с пустыми руками трудновато дается подъем. Далеко ли то время, когда они дружной парочкой гоняли без отдыху по Москве, включая в осмотр кроме вестибюлей метро Третьяковку и конечно же Красную площадь! У Мавзолея Оксана вдохновенно рассказывала, как довелось быть участницей народного ликования в День великой Победы. Чего ни коснется, глаза и щеки горят… А сейчас ровно погашенная свеча. — Ну как, отдохнула? Остался всего лишь этаж. Ахнешь, что за хоромы! Старые хозяева после революции умотали в Париж, их жилплощадь распределили на три семьи, две комнаты отвели родителям моего муженька. Сам он, ясное дело, тогда еще не появился на свет.

— Он в плавании?

— А где ему быть? Ничего… Сейчас отдохнешь.

Оксана насупилась: обращается как с больной.

Стась хорош — и здесь навел панику. Поднатужилась, единым духом одолела оставшийся марш.

Прежде всего их встретила кухня, свободно обставленная тремя шкафчиками-столами. Затем коридор, ширине которого нельзя было не удивиться, как и наличию по всей его немалой длине заковыристого карниза.

Настя махнула рукой:

— Ну их к богу, излишества. — И пригласила: — Пожалуйте мыть р-руки, оцените излишества на столе.

Вышитая скатерть, черно-красная расписная посуда, еды навалом. Так в этом доме, наверное, принято встречать хозяина из дальнего рейса.

— Больно уж расстаралась, — сказала Оксана. Настя довольно хмыкнула и, подмигнув, отправила в рот ломоть колбасы.

— Добрые гости, и мы поживимся!

Гостья не подхватила веселого тона:

— На меня не рассчитывай. Не по моим аппетитам.

— Никогда не знаешь, чего от тебя ожидать. Бывало, как уплетала!

— Теперь, согласно моде, не позволяю себе раздобреть. — Согласно моде… Точно таким был ее ответ докторам.

Из рьяно начищенного кофейника струился парок. Настя за ночь проголодалась, уписывала вовсю. К ее широкому гостеприимству Оксана отнеслась безучастно; чтоб отвязаться, сжевала бутерброд с ветчиной, по совести оценила лишь кофе.

— Хозяйку не след обижать. Попробуй домашнего пирожка.

— Не лезет, сыта. — Проявила повышенный интерес к покрытому позолотой якорю, висящему на стене.

— Не евши сыта? — Настя подперла ладонью скуластенькое лицо. — Что с тобой сталось? Выкладывай как на духу.

— Со мной? — не сразу отозвалась Оксана. — В каком смысле? — уловила в собственном голосе фальшь и запнулась. Что там выкладывать «как на духу», коли ничего толком не установлено! Если верить Стасю, все должно обойтись, мало ли в поликлиниках перестраховщиков. На работе все в один голос: у врачей пошла привычка до смерти напугать, а после козырять, что спасли. Подобное приключилось с обходчицей Лыскиной, было и с Гореловым — помощником машиниста. Хватили, бедные, страха, зато уж радовались потом! — Рано, Настя, панику разводить. Меня сюда, к здешней знаменитости, спровадил дружок Петра; война свела их троих. Наш Полунин всем врачам врач. — Повторила выражение Станислава, мысленно воспроизвела его голос, сердцу стало теплей.

— Запсихуешь, покуда великая знаменитость будет в тебе разбираться: ему, поди, интересно. Я бы нипочем не далась. — Хватила ребром ладони о край стола; отозвались сочувственным звоном черно-красные чашки. — Слышь-ка, никуда не ходи.

— Вовсе не являться в больницу?

— А что в ней хорошего?

— Ну… медицина…

— Хвали море, а сиди на берегу.

— Сидеть сложа лапки?

— Главное, не попасть к тем искусникам в лапищи. Затерзают анализами, последние силы на процедуры уйдут. Одним словом, не отобьешься. Им бы завлечь человека на стол. — Сняла с тарелки столовый ножик, выразительно им покрутила, демонстрируя зловещий блеск хирургических инструментов. Лезвие, задев кофейник, издало предостерегающее стенанье.

— Так уж обязательно резать?

— Не без того. А коль обойдется, потравят лекарствами, в два счета под облучение пхнут. — Отбросила нож. — Не пущу я тебя!

— А что скажу на работе? Ведь официально отпрашивалась, получится, наврала.

— Никакого обмана! Честь по чести сходим к гомеопату, они любую хворь снимают крупинками. Снимут — у тебя готовый отчет.

— Верно, вылечат?

— Мы и тут знаменитость найдем, повыспрошу адресок. Согласна?

Оксана отвечает несмелой улыбкой. Плохо ли, взамен больницы крупинки? Ни вкуса, ни запаха. От тебя требуется тютелька в тютельку отсыпать сколько положено в горсть — и глотай. Прием минута в минуту. Пожалуйста! За что тебя хвалят на производственных совещаниях? За точность. За четкость. Для крупинок твой организм, можно сказать, от рождения подготовлен.

В мысли прокрался рассказ Петра об одной интересной лекции. Профессор в аудитории не то чтобы категорически отвергал гомеопатию, не то чтобы хаял ее. Кое в чем принимал, но авторитетно подчеркивал: при некоторых заболеваниях гомеопаты наносят непоправимый ущерб, порождая потерю времени, промедление. В результате неоперабельность. Почему-то Стась, всей душой ей преданный Стась, о крупинках ни разу не заикнулся.

Поразмыслив, Оксана отрицательно повела головой.

— Нет, не миновать мне больницы. В моем случае не приведи бог запустить.

— Какой-такой случай? — Настя невинно расширила ярко-карие с искорками глаза.

— Не прикидывайся, хитрюга, был же тебе звонок из Москвы.

— Подумаешь… Намекнул на какие-то подозрения.

— От подозрений надо поскорей избавляться, чтобы не мучиться зря. Для того и решилась обратиться к Полунину. Едем, вставай!

— Ехать? Туда? Ну собирайся.

Оксана засуетилась.

— Хорошо бы нам его у входа перехватить. — Настя втащила в комнату фибровый чемодан; среди плотно утрамбованных вещей и вещиц был отыскан черный, большого формата конверт. — Просвечивание, — пояснила Оксана. — Старательно запечатали. Будто я его собираюсь вскрывать.

— Идея! — большеротое скуластенькое лицо оживилось. — Давай-ка рассмотрим снимок на свет.

— Ты и в рентгене соображаешь?

— Как-нибудь разберусь. Не сама ли моей хваткости удивлялась?

— Вот что, хваткая, доставляй меня на Каменный остров без проволочки. Я сдрейфить могу. Я-то не каменная.

— Пожалуйста, едем, — Настя надула губы. — После пеняй на себя. Мне что? — дернула плечиком. — Дай только перекину все из комнаты в камбуз, не ты ли презираешь растреп? Продовольственный запас свалю в холодильник, посуду в мойку. Ладно, ладно, без твоей помощи обойдусь. Отдохни покамест в каютке, — так Настя величала их с корабельным механиком уютную спаленку. — На подоконнике за кроватью увидишь журнал.

— Что-то, Настенька, не до журналов.

— Поинтересуйся обложкой.

Обложка «Огонька» ярко и глянцевито воспроизводила наземный вестибюль той самой станции, где Оксана была начальником, когда к ней прикрепили Анастасию Грачеву «для введения в курс». Вид знакомых колонн и алое «М» резанули прямо по сердцу: вернется ли? будет ли работоспособна? Безучастно рассматривала толпу. Неважно, кто тут рабочий, кто летчик, актриса или студент. Все они — пассажиры, пассажирский поток. Всем куда-то по делу, спешат с зонтами, портфелями, сумками, с пачками книг. Первый план на обложке занимала фиолетовая мамаша с оранжевым малышом на руках, а заметней всего надутый воздухом шарик с ослепительным бликом на зеленом боку.

— Этот номер доставили только вчера! — выразительно крикнула Настя. — Понимай как приветствие лично тебе. Подгадали к приезду. Считай, неспроста.

3

Снова длинный томительный путь, снова Настя в роли ретивого экскурсовода. Не тот у нее характер, чтоб замечать Оксанино безразличие.

— Завидный скверик? Так бы и сойти посидеть. А было прямое попадание фугаски, от дома остались сплошные развалины, жутко глядеть. Сейчас по-мирному зелень да ребятня. Стой, памятник! Забыла кому.

— Не вскакивай. Он же гнется — конверт.

— Ничего твоему рентгену не будет. — Орет на весь трамвай про рентген! — Мы же в папку его. — Щелкнула по твердому тисненому переплету. — Муж из заграничного порта привез. — Насчет заграницы и муженька тем более во всеуслышание. Про сумку, и на этом спасибо, догадалась намекнуть шепотком: — Свою стереги.

Оксана и без подсказки все время настороже. В лакированную сумочку с надежной застежкой припрятаны выданные поликлиникой на руки секретные сведения о ее организме. Определенно на бланках, определенно с круглыми печатями. В той же сумочке деньги, изрядная пачка. За утренним кофе условились, развязавшись с Полуниным, посетить ДЛТ и Гостиный двор. Надо бы узнать, существует ли еще «смерть мужьям». Настя, помнится, расписывала московским товаркам расположенный где-то на их замечательном Невском тоже замечательный магазин. Женский трикотажный товар. Его странноватая кличка была вызвана малодоступными ценами на изящные костюмчики, платья, на блузки редкостной красоты. Все исключительно модное, первосортное! Настины слушательницы, одетые по уставу — в кителя и фуражки, — жадно впитывали ее похвальбу.

Хотя, по правде сказать, многих коробило от прозвища магазина. Задевало тех, кто мужей никогда не имел, и тех, кто имел, да, подобно Оксане, лишился.

Проезжая мост через Невку, встали, поспешили на выход. Остановка — «Каменноостровский». Стоп! Следовало, сойдя со ступенек, не мешкая пересечь линию рельс, успеть проскочить до очередного потока транспорта.

— Тебя, Оксана Тарасовна, не поймешь. То подгоняла, то притормаживаешь.

— Не спешите торопиться, — отделалась Оксана присказкой, пущенной кем-то из ее рабочего окружения. — Постой, это он, тот Каменный остров? — Вдали раскинулся светло-зеленый массив. Легкий, сквозной. Петр бы определил: акварельный.

— Он, он. Пошли. Тьфу, опять проморгали. — Помехой стали два встречных, медленно ползущих трамвая. — Раз уж застряли, пользуйся проволочкой, влево гляди. Там за мостом историческая магистраль. Поняла? При дедах звалась Каменноостровским проспектом. В революцию окрестили улицей Красных Зорь. Потом, естественно, стала проспектом имени Кирова, здесь Сергей Миронович проживал до последнего дня. — Умолкла, попригасли искорки в карих глазах, лишь концы шелковой парадной косынки, чуткие к дуновению ветра с реки, продолжали свое беспечное трепыханье. Ткнулась Оксане в плечо. — Была у меня мечта родить дочку, назвать ее Кирой. Не выйдет, не обещают врачи. За что мне такое?

— За что? — с горечью отозвалась Оксана. — Про всякую хворь так думается: за что? — Отмахнулась от темы, словно от надоедливой мухи. — На наших деревьях листва попышней.

— Это покамест. Несовпадение климата. Весна и лето у нас чуток отстают. К примеру, питерская клубника не спешит созревать, у деревьев тоже собственная повадка. В Москве небось окончательно распустились, а наши пока еще в дымке. Зато, очнувшись, опередят по многим статьям. Зелень станет пышной и сочной. Увидишь сама.

— Как увижу? Ты что! Имею надежду сегодня же наладиться домой. Пойми, у меня Маша одна.

— Верно, матери в горячую школьную пору задерживаться не след. А дочке наказ: когда она тебе внученьку принесет…

— Да ну тебя! Так сразу и принесет.

— Я не сказала — сразу. Но если случится, дайте ей имя Кира. Лично прошу. От имени своих земляков.

— А если внук?

— Тогда уж Сергей. Обещаешь?

Снова образовалась пробка, затор. Обе в душе погордились, что причастны к подземному транспорту.

— Настя, почему ваша зелень сочней, чем у нас? Вы же к северу ближе.

— На чем Петербург возводили? Целиком на болоте. Ох и кляли наши метростроевцы, тоннелепроходцы чертов грунт, чертовы плывуны. — Дернула за жакетик. — На что зазевалась?

— Не видишь, киоск! — Прохожих подманивали газеты, почтенного вида справочники и крохотки-сувениры. Пестрели открытки, значки. — Тот самый журнал!

— Именно он! — Настин приметный рот растянулся от уха до уха. — Именно твоя станция! — И верно, под утренним солнцем глянцевито переливались зеленый воздушный шар и фиолетовая мамаша с оранжевым малышом на руках. — Случайно, по-твоему, а?

— Кто знает… — вымолвила Оксана. Петр исправно лишал ее веры в разные, как он их честил, предрассудки. Добился, лишил. И все-таки до смерти хотелось поверить, что твой город — давно уже он твой! — что твоя Москва шлет тебе вдогонку наказ: держись, не вздумай сдаваться!

…На 2-й Березовой Настя зорко следит за Оксаниным настроением. Отступила в сторону от асфальта, сорвала остро пахнущий стебелек, провела им под носом у себя, у Оксаны.

— Чуешь, как вспоена наша землица? Не зря попрыгунья так радуется весне. — Оксане было предложено обозреть прыткую девочку, бегущую вдоль обочины, мелькание ее грязноватой скакалки; оценить, как ритмично скрипят сандалии и легко взвивается свисающий с затылка хвостик волос, стянутый у основания тесьмой.

— Проходите, тетеньки, — маленькая спортсменка любезно обрывает свой бег, пятится к краю дороги, подтягивая на ходу сбившиеся носочки.

Быстроглазая Настя обрывает улыбку, подметив, как неожиданно застыло лицо ее московской подруги. А у той не впервые стучит в голове: тебя не станет, но жизнь продолжится как ни в чем не бывало, будет течь своим чередом… Девочке расти, хорошеть, наливаться силой, как наливаются соками эти вот белоствольные деревья и деревца. Солнцу придется хоть не щедро, но радовать ленинградцев. Проезжим дорогам лосниться, машинам ездить по ним, не нарушая правил ГАИ. Пешеходам ходить, траве колыхаться. А тебе… неужто не жить?

Подошли к трехэтажному зданию. Выглядело оно запущенным и невзрачным: стены в потеках, выщербленное крыльцо. На табличку с названием лечебного учреждения каждая покосилась мельком, ничего в ней вроде бы не разобрав. Дверь отворять не понадобилось: наружу бочком выбиралась заплаканная тучная женщина, прижимая к себе литровую банку явно из-под компота и немытые бутылки из-под молока. Прическа взъерошена, перекрутились чулки. Войдя в вестибюль, Настя взыскательно оглядела Оксану.

— Немедля прихорошись! Полунин определенно видел тебя на фото, где ты в обнимку с Петром. Я-то помню, какая ты там прибранная, нарядная. Заявишься растрепой, великой знаменитости тебя нипочем не признать.

— Так уж и впрямь растрепа?

— А то!

Не успела Оксана пошарить в лакированной сумке, как оттуда возьми да выскочи гребень — и вниз. Зеркальце, наоборот, подпрыгнуло и взвилось, как живое, но и оно в результате хлопнулось о плиточный пол. Упав, навек утратило свое главное свойство — отражающая плоскость густо покрылась трещинками, словно сетью морщин.

— Разбилось! — в ужасе вскрикнули обе. «Дурная примета», — пронеслось у обеих в уме.

Тем временем перед ними возникла сухопарая высокая медсестра. Белая, жестко накрахмаленная одежда, скупость на жесты и на слова — все вместе заставило присмиреть. Тем более что в голосе у сестры хватало металла.

— Посетительский час с четырех, — процедила она. Настя в ответ продемонстрировала все прихваченное с собой.

— Вот вам, пожалуйста, как на духу! — даже раскрыла тисненую папку.

Удостоверившись в отсутствии запрещенной в неурочный час передачи, сообразив, что запрятано в черный большой конверт, медсестра немного смягчилась.

— Вы к кому? Вас приглашали явиться?

— Мы к этому… — сунулась Настя.

— Мне назначил Полунин, — пояснила Оксана.

— Он сейчас на обходе.

— Это долго — обход?

— Как сказать. У нас не от насморка лечат.

Не слишком подбодрила. Такую хотелось сравнить с холодным хирургическим инструментом. Поджав и без того тонкие губы, «инструмент» непреклонным жестом предложил усесться на жесткую лавку и ждать. Держалась так, будто у людей ничего не стряслось. А если стряслось, то от такого никому гарантии нет — одним словом, не заноситесь, помалкивайте. Повернувшись спиной, направилась к лестнице, чей ступенчатый силуэт просвечивал сквозь внутреннюю застекленную дверь. По этой же лестнице предстояло подняться Оксане. Пока же следовало набраться терпения, взять себя в руки.

В вестибюль заглянула молоденькая сестра с крутыми светло-русыми кудерьками, которые, вопреки нерушимым больничным правилам, своенравно выбивались из-под шапочки белого полотна. Настя, оценив ее добрые ямочки на щеках, учтиво к ней обратилась и получила столь же любезный ответ:

— Я как раз с третьего этажа, профессорский обход подходит к концу. Минут через двадцать Яков Арнольдович должен быть у себя в кабинете. Это в конце коридора, найдете легко. — Оксана благодарно кивнула. Но Настя есть Настя.

— Он и впрямь выдающийся спец? Режет без единой осечки?

— Если такое в хирургии возможно. — Подошла поближе, умерила голос: — Специалист он высшего класса, зато уж требователен, поимейте в виду. Ох и строг! — Проверила, не сбилась ли набок белая шапочка, затолкала под ее края дерзкие кудерьки. Обменялась понимающими взглядами с Настей и затрусила наверх.

— Свойская сестрица, — понеслось ей вдогонку. — Засекаю время: отправлю тебя к великому знахарю через восемнадцать минут.

4

Тем часом как Стась убеждал Оксану срочно обратиться к Полунину, перед ней вырисовывался блещущий чистотой, толково обставленный кабинет — не чета прифронтовым госпиталям. Письменный полированный стол без единой пылинки; кипа историй болезни — уголок к уголку. А в те засекреченные истории внесены не ранения, не увечья, там скрыты женские судьбы — третий этаж отдан женщинам, — там, в бумагах, тревоги, безвыходность, но и надежды. Как это — без надежд?!

Против стола — так, во всяком случае, воображалось — чинный с застекленными дверцами шкаф, полный сверкающих инструментов. О замысловатых их очертаниях (Петр выражался: «конфигурации») Оксана имела понятие из учебника хирургии, который она, бывало, листала, чтобы быть поближе к Петру.

Покуда Стась неотступно твердил о необходимости показаться Якову Арнольдовичу, постепенно представилось, как она к нему входит, как он поворачивает к ней приветливое лицо — черты, знакомые по фото, дошедшему с передовой. Легко, без важности поднимается с кресла, демонстрируя выправку, обретенную на войне. Дружески пожимает руку, обходительно подвигает стул, живо интересуется Машей. После краткой беседы разглядывает на свет принесенный снимок, отпускает нелестную фразу в адрес поликлиники МПС и уверенно заключает: «Здесь вам нечего делать, преспокойно возвращайтесь домой».

Да… Вот еще что привиделось. В кабинет неслышно заходит сестричка, ставит перед завотделением стакан крепкого чая, он просит подать второй, а свой стакан придвигает Оксане: «Вам, голубушка, такую чашу горести беспричинно преподнесли, что надобно единым духом эту горесть запить. Подкрепляйтесь, прошу». «Чем? Чашей радости?» — смеется Оксана и, обжигаясь, прихлебывает сладкий напиток, налитый через край.

А как сложилось в действительности?

По сигналу Насти двинулась к лестнице. В конце коридора третьего этажа нашла кабинет завотделением, вежливо постучала. Полунин привстал ей навстречу. «Это вы? Садитесь, пожалуйста!» Села, но с лицом своим справиться не смогла. Он участливо порасспросил, как там дочка, — ого, какая большая! Незаметно перевел разговор на Оксанино самочувствие. Распечатал оба конверта, с рентгеновским снимком оборотился к окну, что-то промычал, затем продолжил опрос. Оксана старается отвечать поточней, а у самой холодок по спине.

— Так, так, так… Снимочек сделаем заново.

— А этот чем плох? Обязательно повторять? — всполошилась Оксана.

— Не пугайтесь, голубушка. Таково наше правило. Сделать из него исключение не могу. — Встал, чтоб захлопнуть форточку. — Теперь раздевайтесь, прилягте сюда. — Указал на кушетку, застланную плотной аптечной клеенкой. Будет подробный осмотр? Вот тебе и чаша радости через край!

Расстегивая жакет, сказала себе: «Настя оказалась права, выходное платье было бы ни к чему». Спасибо, догадлива, нашарила внутри чемодана, собранного под руководством Стася, летний скромный костюм. В таком обыденном виде куда как уместней явиться к врачу; главное, ничего не надо снимать через голову, ворошить прическу, и без того попорченную московским дождем.

Покамест разоблачалась, Яков Арнольдович рылся в бумагах, склонившись к столу, что было кстати — не пришлось у него на глазах расстегивать двойную булавку, скрепившую пояс у юбки. Не в привычках Оксаны быть распустехой, давно бы следовало ушить все, что становилось не по фигуре. Но не было сил, занявшись хозяйством по приходе с работы, еще засесть за иглу.

Осмотр, не в меру дотошный, заставил насторожиться. Утешалась тем, что Полунину должна быть присуща занудливость. Сам признавался Петру, что в школе ему прилепили кличку Зубрила.

Несправедливое прозвище. Петр в письме возмущался. Борцы с «буржуазными предрассудками» перегибали палку в порыве молодого задора. Не похоже на Полунина выезжать на зубрежке. Наверно, вникал в суть проходимого внимательнее других. Оксане неловко перед собой, что с перепугу готова была взвалить на человека невесть чего. Хороша благодарность за оказанное внимание. Но ведь страшно… Чего говорить…

— Ни к чему заранее волноваться, — ответил Полунин на ее вопрошающий взгляд. Взял за руки, ободряюще улыбнулся. — Не такое осиливали.

— К-какое?

Полунин вроде бы не расслышал. Обыденным тоном распорядился:

— Надевайте костюмчик. Сейчас вас освобожу.

Показав Оксане спину, обтянутую белым халатом, подставил руки под кран умывальника.

Одевалась Оксана будто во сне. Одевшись, осталась сидеть на кушетке. Полунин, примостившись к столу, подтянул к себе разграфленный с чернильными пометами лист, что-то в нем высмотрел, потер переносицу и поднял глаза к потолку.

— Смогу положить вас к себе двадцать седьмого. Освобождается койка.

— То есть как — положить?

— На проверку. А там поглядим.

— Это надолго, Яков Арнольдович? Сейчас совсем недосуг. — Пересела с кушетки на ближайший к Полунину стул. — Маше школу кончать.

— Вот и отлично! Девочка как раз становится на ноги. — Сказал и осекся.

— Отлично, — подхватила Оксана. — Съезжу, пронаблюдаю за ней и через месячишко, если не возражаете, к вам.

— Вы серьезно? — повернулся так круто, что книга, лежащая у края стола, грохнулась на паркет. Автор и заглавие по-немецки, нетрудно было и по-русски понять: Ремарк, «Три товарища», — кто не знает слово «геноссе»? Заглавие «Три товарища» вызвало образ троих: Полунин, Петр, Станислав… — Вам, Оксана Тарасовна, должен быть известен непреложный закон: не откладывать.

— Всего лишь на месяц…

— Иной раз проволочка в несколько дней решает судьбу. — Умение смолоду управлять своими порывами помогло Полунину взять успокоительный тон. — Пугаться вам нечего, все, надеюсь, будет в порядке. Порю горячку из верности фронтовой дружбе. И все же по-фронтовому приказываю: действовать без отсрочки!

— А… на сколько дней? Обследование и вообще…

— Гадать не берусь. Значит, договорились. Двадцать седьмого в девять ноль-ноль. С собой прихватите лишь самое необходимое: мыло, зубную щетку — в общем, сообразите. — Счел нужным под конец пошутить: — Зеркальце не забудьте для поднятия тонуса.

Оксана в ответ, наоборот, посерьезнела.

— Если нечаянно разобьешь, действительно не к добру?

Полунин удивленно, вгляделся в жену глубоко им уважаемого коллеги. Тон стал официальным.

— Паспорт иметь на руках. Эту вашу документацию оставляю себе. — Тренированные чисто отмытые пальцы с коротко подстриженными ногтями забарабанили по столу. — В вашем распоряжении, Оксана Тарасовна, ровно три дня, считая сегодняшний. Найдется, где перебыть? Не то милости просим, мои апартаменты отсюда недалеко.

— Спасибо! Меня уже приютили. Спасибо. — Держала себя без малейшего проявления эмоций. — Подруга обещала Ленинград показать.

5

Три дня в Ленинграде — трое суток пребывания в неизвестности.

Оксана со своей верной спутницей выходят на улицу, на аллею. Ноги их с вызывающим стуком удаляются от невзрачного трехэтажного здания, от малоприятной вывески на облезлых дверях. Настина задача — поскорей изничтожить следы посещения Оксаной третьего этажа.

— Славный разыгрался денек!

— Так и было обещано. Видишь, сошлось.

— Тютелька в тютельку! Постарались своих болельщиц не подвести, чтобы те могли в свое удовольствие пройтись по природе, подышать кислородом. Верное средство от нервов.

— Мои нервы в порядке.

— И мои в аккурате. — Большеротое скуластенькое лицо силится изобразить беззаботность, но с языка срывается: — Черт! Чертова медицина! И этот твой искусник хорош! — Настя никогда Полунина не видала, его голоса слыхом не слыхала, однако взялась передразнивать: — Ничего у вас, гражданочка, опасного нет, не с чего волноваться. Но почему бы в память товарища не запихнуть вас черт-те куда! — Войдя в раж, наподдала носком туфли камешек, попавшийся на асфальте. — Нынешние врачи сплошные перестраховщики. — Подбоченилась. — Факт!

— К нему такого не относи.

— Личностей не касаюсь. Прикажешь, могу и его лечебное учреждение объявить наилучшим в стране. — Фыркнула, обмахнулась тисненой папкой, опустевшей в кабинете завотделением. — Дала ему обещание, что ляжешь? Я бы сто раз подумала.

— Думаю. Не сбивай.

— Не сбиваю. Мнение свое выдаю. Сама же втолковывала: не люби друга-потатчика, люби встречника.

— Не от меня пошла эта истина, от Бобровского. Должна помнить московского Бобра — великого спорщика. Ну, по эскалаторам он. Как-то на перевыборном разорался: «Это недругу раз плюнуть — поддакнуть, истинный друг поборется, выдвинет встречное соображение. У друга душа болит…»

— Как же ей, душе, не болеть…

Воздух был сыроват. Дуновение реки? Канала? Веет с залива? Особое у Ленинграда дыхание… В выси проносились птицы, ведя на все лады перекличку. Для полной картины не хватало девочки, мелькания ее скакалки, скрипа сандалий. И вдруг навстречу выскочил грузовик. В кузове клетки, а там шевеление.

— Беспокойные пассажиры! Куда их столько — мышей?

— Как куда? — невзирая на малый росточек, Настя ухитрилась взглянуть на Оксану несколько свысока. — Представители животного мира служат для опытов. Я все пронюхала в точности. Ты на осмотр к своей знаменитости, я быстренько в разведку во двор. Гляжу — пищеблок, за ним другие строеньица. На отлете оштукатуренный морг. — Последнее слово заставило поперхнуться, хотя Оксана вроде бы пропустила его мимо ушей. — Всего аккуратней научное здание: окошки высоко над землей, внутрь не заглянешь, сколько на цыпочки ни становись. А тут какая-то вредина в белом выбегает для проявления бдительности и велит мне катиться. Как бы не так! — Настя умела прибегнуть к важному тону. — Она меня в оборот, я — ее. Вызнала кое-что! — Перевела дух. — Спущено ответственное задание, выданы деньги, правда в обрез. Все равно выполняйте: надо по-быстрому его одолеть.

— Кого — его?

— Мастерица прикидываться. Одолеть того, кто на втором месте по смертности. Первое место за сердечнососудистыми, за них давно уж взялись. С туберкулезом, коли не врут, медицина справляется за милую душу. Представляю, сколько живых тварей поизвели, в микроскопы все зрение проглядели.

— Я их тоже видела — палочки Коха.

— Смотри, как муж тебя старательно образовывал. — Потянула Оксану за локоть, прошлась ладонью по лакированной сумке. — Думаешь, мой меня нет? Еще как приохочивал к чтению. Сам все больше насчет путешествий да приключений, а мне про чувства подай! Чтобы побольше безответной любви да чахоточного румянца. Умели люди переживать! — Настины карие с искорками глаза восторженно округлились, но тут же и затуманились. — Пр-ропади он пр-ропадом, чертов туберкулез, р-родную бабку мою загубил. Если точно, не от чувств померла. От тяжкой жизни и кровохаркания.

— Да… Когда-то он без пощады косил. У Петра на семинаре шел разговор о первых советских тубдиспансерах, студентам продемонстрировали плакат. — Посторонилась, пропуская бредущего навстречу мужчину с букетиком поникших фиалок. — Плакат о туберкулезе: рисунок плюс подпись в стихах. Слушай, запоминай: «Как много царств и поколений, и вдохновенного труда, и гениальных откровений похоронил он навсегда».

— Было, — посерьезнела Настя. — Много чего было, да сплыло.

Дошли до шумной городской магистрали, мысли о посещении магазинов успели отпасть. Оксана взмолилась:

— Домой!

— Ни в коем р-разе.

— Устала я… Да и ты с ночного дежурства.

— Успеется, отосплюсь. Смена впечатлений, научно доказано, лучший вид отдыха.

— Я таких впечатлений хлебнула…

— А мы их заслоним! Прямо в музей. В Военно-мор-рской. Чистота, красота. — Взыскательно оглядела Оксану. — В расхристанном виде туда негоже являться. Неуважение к корабельным порядкам.

— Что во мне неладного? Где?

— Психанула по милости великого консультанта. На жакетке ни одна пуговка с петлей не сошлась. Стой на месте. Перестегну.

Стрелка Васильевского острова, Дворцовый мост. Светлое строгое здание похоже на храм, на Дворец искусств. Трудно поверить, что возводили его для торговых целей, для коммерческих сделок. Странные были понятия в начале прошлого века. Нынешний век иной — народная власть превратила прекрасное сооружение в Военно-морской музей. На подходе к нему, как бы в предвидении дальнейшей судьбы, издавна высятся две высоченные колонны. Настя пояснила:

— Р-ростральные. Украшены рострами — отпиленными носами побежденных вражеских кор-раблей. Ростры! Ростральные! Они исторические, — добавила она — в День Победы пламенели в поддержку салютов. Не сказать что сами горели, но на обеих верхушках что-то металось, пылало. Вроде как Вечный огонь.

У подножий колонн разместились большие аллегорические фигуры. Одна из них, изображающая не то Волгу, не то Неву, возымела на Оксану нежданное действие. Тугое сплетение мастерски вылепленных волос напомнило живые умилительные кудряшки, выглядывающие из-под шапочки приветливой медсестры, подсказавшей, где и когда увидеть Полунина. Оксана поспешила одернуть себя: не думать! переключиться! Перевела внимание на здание-храм. Бывают же творения рук человеческих, способные все горести заглушить!

Медленно одолевали широкую парадную лестницу, ведущую к главному входу, что темнел за шеренгой стройных гладких колонн. Стены биржи цвета зеленоватой воды искусно оттеняли белизну колоннады. В старину, наверное, полагалось именно биржам придавать особо торжественный вид. Внутри музея ошеломили потоки света, ощущение простора — да, уж не больничная теснота! Полукруглый свод казался необозримым, безбрежным. Невольно поддашься фантазии — этот сквозной высокий шатер где-то там, в атмосфере, подступает к своду небесному. Понятие «свод небесный», по разъяснению Станислава, противоречит здравому смыслу. А жаль…

Настя, как всегда, деловита.

— Приступаем к осмотру.

Оксана, поежившись от слова осмотр, поплелась от модели линейного корабля к макету авианосца. На стене картина морского боя, в простенке бюст — не разобрала чей. Далее в позолоченной раме портрет адмирала — кто нарисован, пропустила мимо ушей. Ворох знамен, отбитых у неприятеля, под стеклом ленточки, ордена… Как ни силишься сосредоточиться на экспонатах, мысли мечутся между музейным великолепием и скорбным домом о трех этажах.

— Скажи прямо: не интересно?

— Да нет! Увлекательно. Очень даже гляжу. — По правде сказать, как Оксана ни мобилизует себя, как ни старается проявить любопытство, мозг ее не способен воспринимать экспонаты. Разве те, что лезут в глаза силком.

6

Не успела Настя прибрать после ужина, в телефонном аппарате затренькало. Междугородная? Поспешила снять трубку.

— Здравствуйте! Угадали. Она в соседней комнате. Прилегла. Нет-нет, у нас через стену не слышно. Говорили с самим? Ах, господи! Не беспокойтесь, я ей вида не покажу. Сейчас позову. Окса-а-на!

— А, верный мой друг! Я в полном порядке. Хожу по музеям, собираюсь в театр. Сводили Машеньку в Парк культуры? Спасибо. Вашей дочурке привет. Полунину не звонили? Ну как? Надолго собирается задержать? Не уточнял? Хоть бы вы взялись предсказать. Рады насмешечке? Эх вы… дипломат.

Близится полночь. Тихо в просторной комнате с лепниной на потолке, с золотящимся якорем, украсившим стену. Хозяйка, еле держась на ногах, постелила себе на диване, украдкой поплакала, спит. Что бы там ни было, чуть свет бежать на работу. День распадется на множество дел, а вечером… вечером надо смотреть «Медного всадника» в Академическом театре оперы и балета. Лезть к Оксане с утешениями не следует, ее друг Станислав велел держать язык за зубами. И еще велел отвлекать — развлекать. Если бы в месткоме так крепко не уважали москвичку, усердную наставницу Насти и других ленинградцев службы метро, вряд ли бы расщедрились на два билета в партер. Для пущего веса Настя подкрепила свою просьбу авторитетом Полунина — не последний в их городе человек! Вроде бы профессор лично беседовал с ней, напирал, насколько больной необходимы положительные эмоции.

Оксана на ночь устроена в спальне-каютке. Удобна семейная большая кровать, но сон не идет. И это при том, что ты за день до крайности уходилась. Не лежится, неможется… Боясь удариться в слезы, зажгла настольную лампу, раскрыла Пушкина, его однотомник, набрела на «Медного всадника». Каждому известно, что это стихи, но все ли знают, что названы они «петербургская повесть»? Чем маяться докучными страхами, лучше отдаться воображению, представить себе, как развернутся события повести на сцене прославленного театра. Сегодня после музея неугомонная Настя повлекла ее к площади Декабристов. Осмотрели глыбу — гром-камень, слитую воедино с могучим всадником, его конем, поставленным на дыбы. У Пушкина сказано: «…Стоит с простертою рукою кумир на бронзовом коне».

На площади Оксану восхитила волевая повадка кумира, но сейчас ее читательским сердцем начинает завладевать обиженный великим царем, никак не бронзовый, а самого скромного звания человек. Он, бедняга, «изнемогая от мучений, бежит туда, где ждет его судьба с неведомым известьем, как с запечатанным письмом».

Запечатанные поликлиникой бланки, рентгеновский снимок…

Опять кольнуло: «…Нева металась, как больной в своей постеле беспокойной». До сегодняшнего похода подобная строчка задеть не могла, а тут невольно замельтешили койки, тумбочки, казенные одеяла…

Захлопнув книгу, отложив ее на тумбочку (не казенную), Оксана натягивает на плечи никак не больничное, а шелковое стеганое одеяло. Свет покуда не гасит, обводит комнатку изучающим взглядом. Стены любовно усажены сувенирами, прибывшими издалека. Заморские штучки перемежаются с гравюрами причудливых кораблей. Тихо, но по-Настиному раскатисто произнесла: «Кар-равеллы… Фр-регаты…» Тут же Почетные грамоты, попавшие в квартиру механика отнюдь не из заграниц. В угловом шкафчике, как случайно обнаружила гостья, притаилась батарея бутылок с броскими иностранными этикетками. Хозяин дома, прибывая на отдых, явно разрешает себе пригубить. Женушка его вообще-то словоохотлива, а на эту тему — молчок.

Ладно, лампа потушена, осталась малость — уснуть. Но перед мысленным взором возникает — не сразу, а как бывает с переводными картинками, — все отчетливей вырисовывается увиденное с утра. Утомительная длина больничного коридора. По одну руку двери — полураскрытые или совсем нараспашку. По другую — окошки с выцветшими портьерами. Вдоль окон диванчик и кресла в полотняных чехлах. В одном из простенков холодильник общего пользования; костлявая женщина устало в нем что-то ищет, ворошит чужие припасы, банки, пакеты, кульки — снедь, принесенную в посетительский час. Обозначилась кадка с чахлым растением, призванная создать в коридоре уют. «Уютненько» выглядит перевязочная, или, как ее, процедурная, откуда несет лекарственным духом, где пугающе белеет каталка, высится стойка — похоже, для переливания крови, зловеще поблескивает не разберешь какой инвентарь. Оксана брела, поглядывая на двери, за которыми лежали, сидели, постанывали женщины с восковым оттенком лица.

Возвращаясь из кабинета Полунина, Оксана предпочла идти, обернувшись к линии окон; там к тому времени столпились несколько женщин в серых халатах. Ходячие. До или после? Побросали постылые койки, уставились во внутренний двор — как-никак клочок внешнего мира.

Поневоле оценишь пуховую в чистейшей наволочке подушку, да и всю «каютку», обихоженную хозяйкой. Знала бы Настя, до чего загорелось Оксане услышать некий задиристый голосок. Но не станешь же поднимать среди ночи уставшего человека. И ради чего? Чем Настя, по сути, может ее успокоить? Как узнать, что сулит ей дальнейшее? Этого и Полунину не дано предсказать.

Одно лишь наверняка. Петр (не Великий, а свой) не позволил бы ей поддаваться панике. Не сказал бы, а приказал: береги силы, немедленно спать! А что бы услыхала от Стася? Стеснительно попросил бы не терзаться, уснуть.

7

Анастасия Грачева исполняет свой долг под землей. Оксана Пылаева неторопливо шагает по тротуару проспекта. Вчера по приезде, по выходе с вокзала на площадь Восстания, она дала себе зарок обойти весь Невский, эту дивную улицу, берущую начало от другого ленинградского дива — Адмиралтейства. Прошедшей ночью, прибегнув к Пушкину, дабы сладить со страхом, с тоской, она прочла и вновь перечла исполненные спокойствия строки:

…Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла…

Возможно ли ни разу не оглянуться на эту сияющую, рвущуюся к небу иглу? Оборачиваешься, замираешь на миг и снова вперед, притягиваемая одно за другим зданиями проспекта. Каждое колдовски отличное от другого. Несмотря на современные вывески и витрины, на каждом фасаде налет старины, за каждым чувствуется своя особенная история. Идешь и выкидываешь из головы тот трехэтажный дом, в который упирается Березовая аллея.

В обратный путь по Невскому Оксана отправится четной его стороной и получит не меньшее наслаждение. Надо бы еще по набережной пройтись. Одни их друзья, бывшие ленинградцы, уверяли, что идешь и одновременно как бы присутствуешь на концерте. Торжественная органная музыка. Петр после тех рассказов купил два билета в консерваторию на органный концерт.

Размечталась… На набережную Оксане сегодня нельзя: Настя наказывала беречься, рассчитывать свои силы. И еще наказывала не разбрасываться, делать покупки исключительно в Гостином дворе.

Двор — это так говорится. В натуре Гостиный — сплошь двухэтажные корпуса, составляющие в плане квадрат, где каждая торговая сторона обращена к другой улице. Сплошные арки, входы и выходы, и всюду — откуда он только берется — народ. На взгляд Оксаны, не больно удобно, обшарив один магазин, лезть под соседнюю арку и лишь таким путем очутиться в другом. Утомительно, но она, не дав себе спуску, приобрела все, что намечено по Настиному совету. Разные мелочи, не больше того.

Стоило подойти к прилавку — тут же выныривала как из-под земли востроглазая старушенция в куцем пальтишке и линялом платке. Делать ей, старой, нечего, вот и толклась при Оксане, любопытствуя, какой та отбирает товар. Пожалуйста, любопытствуй. Покупка блокнота намечена в целях переписки. Скажем, та неласковая сестра остановит Настю металлическим голосом: «Не посетительский час!» А у Настеньки как раз единственно свободное время. «Нет допуска на этаж». Выход один — тайно, в обход распорядка, обмениваться записками; всегда найдется связной. В придачу к блокноту Оксана приобрела ленинградского производства длинную авторучку — корпус сужался книзу, в сечении треугольник, не круг.

— Ручку берите красную, — вырвалось у старушки, — малолетку оно веселей.

— Почему малолетку? — растерялась Оксана.

— Я внука в пионерлагерь собрала заранее, а вы, должно, дочку. С великого спеху. Ухватили, вижу, ножнички, гребешок; подавай девчушке новые носовые платочки. Я своему дюжину из старья подрубила — все едино порастеряет. А вы свою балуете, зеркальце выбрали для нее. — Приоткрыла в улыбке беззубый рот и прошамкала: — Дожили до тепла, золотая пора ребятишкам, да и нам облегчение. Правильно говорю?

Наступил вечер, приближалось начало спектакля. Настя ввела Оксану в зрительный зал. Звуки настраиваемых инструментов в оркестре при всей их разноголосице задавали праздничный тон. Глаз ласкала голубая бархатная обивка кресел, золоченый орнамент на ярусах.

— Имей в виду, так и при Пушкине было, коли люди не врут.

— Театру больше ста лет?!

Над занавесом — Оксане впервые попалось такое — нависли внушительных размеров часы. Не декоративные, а действующие, живые, как бы объявляющие зрителю: «У нас начало спектаклей минута в минуту».

— Слушай, опять на тебя накатило?

— Да нет. Просто так. Где наши места? — Просто или не просто, но стрелки, подрагивающие над сценой, напомнили не только о пунктуальности, присущей театру, но и о точности железнодорожного расписания. Живо припомнилось, как Станислав привез ее прежде времени на вокзал. Пустая платформа, черная туча, и дождь, вскипающий пузырями. Отозвалась болью последняя минута прощания.

Зрительный зал потемнел и затих. Слаженно, стройно полилась музыка из оркестра. Оксане мелодия пришлась по душе, хотя в разгар спектакля из кресла неподалеку донесся басок: «Он слишком иллюстративен — Глиэр».

Иллюстративен? Бывает подобное свойство у композитора? А если бывает — ну что ж! Петр, расширяя, как он выражался, кругозор своей половины, любил прибегать к наглядному методу, подкреплять «лекцию» иллюстрацией.

В сцене наводнения Оксану заворожили две идущие рядом музыкальные темы: безмятежно-яркое народное празднество и значительно ощутимое стихийное бедствие. Казалось, в зал сейчас хлынут бушующие волны Невы.

В антракте Настя сказала:

— Спасибо, я твою причесочку в божий вид привела. Видик был… разве что в Театре комедии народ веселить.

— С прической кончаю, завтра стригусь.

— Да ты что!

В обстановке праздничного фойе, в потоке нарядной гуляющей публики невесело прозвучало:

— Меня поджидают не в Театре комедии. Знаешь сама.

8

Объезд Ленинградского метрополитена, его первой трассы, в преддверии пуска которой Настя приезжала в Москву, отнесли на последний из трех отведенных Полуниным дней. Дню этому полагалось быть насыщенным, полным деловых впечатлений, без каких-либо тягостных разговоров и томительных пауз.

Перед выходом из дому Настя прошлась головной щеткой по Оксаниным волосам.

— Хочу представить тебя в лучшем виде. Ты для нашего коллектива уважаемый консультант. Начнем поход со станции «Технологический институт». Наземный вестибюль у нее вмонтирован в здание Главного управления.

— А если с «Площади Восстания»?

— Потянуло к вокзалу?

— Какой там вокзал… Давай для затравки на площадь. Лишний раз на Невский взгляну. Адмиралтейство, пожалуй, оттуда не увидать, но годится и шпиль на вестибюле метро. Шпиль, звезда, колоннада.

— Ишь ты, запомнила.

— Бьюсь об заклад, именно у колоннады ленинградцы назначают свидания, встречи. Вроде как у нашего Пушкина. Верно ведь говорю?

Интерьер «Площади Восстания» впечатляющ, особенно эскалаторный зал. Багряные стены подземного вестибюля напоминают обрамление дворца. Однако не царского. Рельефы на темы «Революция», «Ленин».

— Кр-расота?

— Красота.

— Поехали дальше.

На «Владимирской» рассмотрели мозаику «Изобилие». Настя не преминула сказать: «Изобилие — вот к чему мы стремимся!». «Пушкинская» примыкала к Витебскому вокзалу, откуда народ добирается на электричке в прославленный город Пушкин, тот, где лицей. До Пушкина Оксана обязательно доберется, в том случае, конечно, если ее не потащат под нож. Отмахнулась от навязчивых мыслей, дошли до торца подземного вестибюля, задержались против скульптуры поэта. Сидит, задумался; возможно, сочиняет стихи. Позади в виде декорации парк. Наверно, и его воспевал.

— Парк царскосельский, — взялась подсказывать Настя. — Через Пушкина на весь мир прогремел. И вообще что ни станция, то шибко художественная. И каждая на свой особенный лад.

— И названия подобрали какие-то ленинградские, — подхватила Оксана. — «Балтийская», «Нарвская», «Кировский завод» — он и есть тот знаменитый Путиловский?

На конечной станции «Автово» над кассовым залом выведено золочеными буквами: «Слава в веках». В войну здесь пролегала линия фронта. После, уже в больнице, соседка Оксаны, пережившая блокаду, любительница стихов, вставит старческим голосом посреди разговора:

Сзади Нарвские были ворота,

Впереди была только смерть…

Так советская шла пехота

Прямо в желтые жерла «берт».

Доехав до «Автова» решили немного пройтись, вдохнуть чистого воздуха, окунуться в мирную тишину. У Оксаны зароилось в голове: «Поутру и мне переходить линию фронта…». Настя брякнула несколько невпопад:

— До чего ж она, жизнь, хор-роша!

На окраинной улице, приютившей Оксану, было в вечерний час не то чтобы мглисто, но как-то непривычно белесо, смотришь как сквозь кисею. Задержались по выходе из ворот против остановки трамвая. Настя начала вдалбливать:

— Курс вдоль ограды налево. Свернешь. Минуешь «Кулинарию». За ней аптека. Дальше шестиэтажный кирпичный — с балконами, угловой. Надо бы тебя проводить, да не приведи бог, опоздаю. Запоминай: обогнула шестиэтажный, ищешь витрину — освещенная, бюсты в модных прическах. — Изобразила «бюст», комично взбив свои волосенки. — При входе тебе вдарит в ноздри приторный дух. — Сморщила пуговку-нос. — Ф-фу! Себя ихней дешевкой опрыскивать не давай, до больницы не выветрится.

— Тебя завтра ничто не задержит?

— Должны понимать, куда тебя провожаю.

«Кулинария», аптека, шестиэтажный. Витрина, выставляющая прически.

Город, чьи парикмахерские в блокаду захирели, теперь вправе ими гордиться: удобные, модно оформленные, особенно в центральных районах. В той, куда попала Оксана, оказалось тесно, душно и тускловато. Разве что фен-сушилка гудела по-современному. А уж до чего старалась радиоточка! Гремела никак уж не старомодно, обрушивая людям на головы то музыку, то резкие голоса. У входа возвышалась вешалка, эдакая вертикаль с рогами, торчащими в стороны у верхушки. В нос и впрямь «вдарили» ароматы — смесь одеколона, мыльной пены и льняного семени для закрутки волос.

Оксане требовались лишь острые ножницы, о чем мастерицы подозревать не могли. Стрижкой много не заработаешь. Бойкая толстушка, перебегая дорогу товаркам, подманила ее пухлой ручкой.

— Пожалуйста, присядьте сюда. — Указанное кресло примыкало к неряшливо глядевшему умывальнику; он вместе со склянками-банками расплывчато отражался в непротертом, затуманенном зеркале. — Я вами скоро займусь, вот только товарища отпущу. Давайте-ка накину вам на плечики пеньюар. — Достала из ящика нечто вроде накрахмаленной пелеринки. У «товарища» (как он очутился в дамском салоне, Оксана разобралась потом) поверх желтой футболки тоже белел пеньюар. Мастера Тому — так толстушку окликали товарки — туго облегал рабочий халат густо-голубого — спасибо, не белого — цвета. — Мы уже закругляемся, — Тома словно оправдывалась. — Подобную процедуру отпускаем только ему. Всех других направляем в косметику.

— Исключительный случай, — самодовольно добавил клиент.

— Смирно! Защиплет глаза.

Белобрысый молодой человек, приголубленный дамским салоном, был тщедушен и некрасив. Однако природа в целях справедливости одарила его ресницами редкостной густоты и длины. Подобные если и встретишь, то разве искусно подклеенными, да и то скорей у актрис.

— Они у меня в два сантиметра. — Сделал ударение на «и». — Заглянешь сюда, в стрижку-брижку, побываешь у Томочки в лапках… — Эти пухлые «лапки» поспешили убавить громкость радиоточки, дабы не глушила ожидаемых комплиментов. — Умеет обработать твои внешние данные, так что людям видать за два километра (ударение на «о»). — Дождался конца окраски, взял с умывальника зеркало с длинной ручкой, взыскательно оглядел себя с обеих сторон — левый профиль и правый. Мастерице сказал: — Премного вам благодарен. — Оксане: — Уважаемый дамский мастер и на вас наведет красоту. Народ тоже станет засматриваться. — Так и сяк наклонял ручное зеркало, кичась отлично обработанными «сантиметрами».

За оконным стеклом, вбирая глянцевитыми боками свечение витрины, промчались один за другим три автомобиля. Казалось, неслась сама жизнь.

— Садитесь поудобней, гражданочка. Какую мы с вами укладочку подберем? Так, чтобы поприглядней. — В ожидании ответа мастер Тома смахнула с краев умывальника срезанные концы чьих-то обесцвеченных перекисью волос, повесила на крюк нитяную сетку-держалку, что-то переместила, ополоснула. Устало переступила отекшими ногами в растоптанных сандалетах, не мешая подсобнице, завитой, как баран, орудовать веником. — Начнем с мытья. Укорачивать будем?

— Я к вам не с тем, — пробормотала Оксана, виновато дернувшись в кресле, да так, что затрепетал пеньюар. — Мне, понимаете, не укладку. Коротко постригите, и все. Вроде под мальчика.

Соседка Томы съязвила:

— Здорово выгадала! Валяй, обработай гражданочку под новобранца.

Оксана подумала: «Вот я и солдат».

— Убрать такие чудные волосы! — Руки в бока. — Хоть убейте, не стану. Тем более это не модно и вам не к лицу.

В высоком зеркале над умывальником Оксана увидела свое нечеткое отражение. Что ей в последнее время к лицу — не к лицу?

— Миленькая Тамара, не знаю, как вас по отчеству, беритесь за ножницы. Знаю, о чем прошу. Понимаете, надо.

— Как это надо?

Оксана помедлила, но объяснение дала:

— В больницу ложусь.

— Ну и что?

— Возможно, предстоит операция. — Взъерошила свои «чудные волосы». — Где мне с ними возиться!

— Операция! И вы дадите согласие?

— Врачам решать, а не мне.

— Им что, они любого готовы… Их хлебушком не корми…

— Стригите, пожалуйста. Мне завтра рано вставать.

— Прямо в больницу? Слышали, девочки? Другое дело, коли «скорая» сволочет в беспамятном состоянии. Прямо с носилок на стол. Но добровольно, собственными ногами…

Из радиоточки лился тихий томительный вальс. Оксана выпрямилась, оправила на себе пелеринку.

— Не будем спорить. Обкорнайте, и дело с концом.

В помещение вошли две дамы в возрасте. Мастерицы оживились, предстояла стоящая работа. Химическая завивка или укладка, а то и еще прибыльней — окраска волос. На Тому были брошены взгляды: что, получила? перехватила выгодную клиентку? В ее пухлых руках вызывающе залязгали ножницы: да, получила! Оксана сидела не шевелясь, прислушиваясь к жужжанию фена в сочетании с мелодией вальса. Смолоду не любила сладковатый дух «стрижки-брижки», но сейчас жадно впитывала в себя и звуки, и запахи, — они были слиты с мирным обыденным существованием. Все привычное, рядовое останется за линией фронта.

Добровольно… Своими ногами… Не последний ли в жизни этот ее приход в парикмахерскую? Может, тому уже не бывать… Не об этом ли подумала толстушка с ножницами в руках? Пригнувшись к коротко остриженной голове, зашептала в ухо, больше не защищенное волосами:

— Жду на шестимесячную, когда отрастут.

9

Каменный остров, Березовая аллея. Разговор не клеится, хочется поскорей — да, да, как можно скорей! — дойти до того самого здания. Шагаешь усердно, но порой вдруг замрешь. Все же сверлит: еще не поздно назад. Семенящая рядом Настя не стала бы спорить, подхватила бы: поворачиваем, ага!

И Оксана очутилась бы в мире, где жизнь — так ей сейчас представляется — беспечна и беспечальна. Подумать только! Отсюда, с этой утоптанной горем дороги, рукой подать до звонких трамвайных путей, до бурлящей по-утреннему толпы, до людей, не обряженных ни в какие халаты — белые, серые. Вот бы разделить счастье со всеми, кто там мелькает вдали, их веселые — да-да, веселые! — хлопоты. Уйти, убежать, навсегда позабыть тот дом, где ее, возможно, подстерегает беда, и даже непоправимая.

Сбежать и забыть?

У Насти чутье:

— Может, дать деру? — подняла к Оксане скуластенькое лицо. — Соображай, время-то не упущено.

— У-пу-ще-но? — по слогам повторила Оксана. — Нет, нет! Быстро к врачам.

Оформили без задержки, причем буднично, преспокойно. К некой Пылаевой, к ее личности ни сочувствия, ни интереса. Для персонала рядовое событие. Для больного (так с ходу и обратились: «больная») — тягостный переход на новый рубеж.

— Акимовна, белье для больной!

Санитарка, не по возрасту шустрая, втолкнула Оксану в ванную комнату, шваркнула следом тапочки мужского размера; на лавку, не потрудясь ее обтереть, кинула серый халат, бязевую рубаху, носки. Белые нитяные носки на миг воскресили в памяти такого же цвета чулки военных времен, слезно выпрошенные в полупустом магазинчике взамен бесшабашно купленной там «жар-птицы» ядовитых тонов.

— Мойся без канители!

Оксана мылась и одевалась, не позволяя себе никакой проволочки. Жизненный опыт подсказывал: в тяжелую минуту призывай на подмогу выдержку, дисциплину. Не распускаться — это прежде всего.

Особенно подобралась, когда входила в палату. Не комната, а тесно заставленный зал. От стен мышиного цвета разит неуютом, от обитательниц зала тоже несет холодком. На Оксанино «здравствуйте» мало кто отозвался. Кому какое дело, что, переступая через этот порог, она отваживается на решающий шаг! Что им новенькая больная! Все тут больные, как бывает, что все подряд вокруг пассажиры, покупатели, телезрители, просто читатели «Вечерней Москвы». Не имеет значения, что за каждым стоит его профессия, биография, именно его, ни с каким не схожий характер.

Прохладно встретили, безучастно. А может, так получилось по причине захватившей всех суетни? Даже лежачие по мере сил приподнимались с подушек, убирали с тумбочек внутрь на полки разную мелочь, чтоб не портила вид, не маячила наверху. Кое-кто расстилал поверх темного неприглядного одеяла тоже казенное, но посветлей покрывало. Многие торопливо набрасывали на волосы полукосынки-получепцы, головные белейшие уборы со сборками, готовыми взлететь над плечами. Уборы придавали женщинам сходство с монахинями из западных кинофильмов или с сестрами милосердия дореволюционной поры. Оксана подошла к единственной свободной свежезастланной железной кровати и, поддавшись всеобщей спешке, не мешкая разместила внутри своей — уже своей! — тумбочки захваченные с собой пожитки. Те, что из дому, из Москвы, и те, что прикуплены в Гостином дворе.

Устроившись, огляделась. Женщины вокруг друг от дружки, разумеется, разнятся, но чем-то и схожи. Чем? Застылостью черт? Выражением глаз, не знающих беззаботности? Между прочим, и кожей — Петр выразился бы: «кожным покровом» — покров этот соответственно схож. Желто-зеленый оттенок? Или нет, восковой?

Впечатление общности связывалось с первым восприятием Ленинграда, его улиц, мимо которых тряско несся трамвай. Каждый фасад, как выразилась Настя, с особинкой, но в целом Оксане увиделась «общность лиц», «семейное сходство», вплоть до «оспинок», которые не успели заштукатурить.

Тихо постанывала соседка, лежащая, скрючившись, на боку. Кудрявая, синеглазая, с пряменьким носом; не обрети она мучнистую бледность — иначе как куколка не назовешь. «Куколка» напрягшимся голоском сообщила, что зовут ее Зоей. С трудом пригладив золотистые волосы, напоминающие завитой паричок, она единственная в палате осталась простоволосой. Оксане же участливо подсказала:

— Повяжите голову, скоро обход.

Достав с железного изголовья повисшую там «монашескую» косынку, Оксана натянула ее на свои куцые волосенки, потуже запахнула серый халат, примостилась на койке и стала считать, сколько койко-мест разместилось в палате. Семнадцать! Разве что в госпиталях бывало подобное. Семнадцать судеб, в том числе и ее. Посреди комнаты нашлось место столу, окруженному разномастными стульями, покрытому потертой клеенкой. Появилась санитарка Акимовна, со стуком водрузила на ту, видавшую виды клеенку графин, наполненный по горлышко кипяченой водой. Не без торжества объявила.

— Приубрались красавицы для профессорского обхода, а он отменен.

— С чего это?

— Какая причина?

— Уважительная. У вашего Якова Арнольдыча срочная операция. Одну из третьей палаты сволокли на второй этаж.

— Откуда вдруг срочная?

— Которую сволокли?

Заметив входящих в двери медсестру и врача, Акимовна прикусила язык и юркнула в коридор.

— Наш палатный. Сергей Петрович, — шепнула Оксане слабоголосая Зоя, поправляя тонкой рукой светлые прядки, свисающие на лоб. К ней, лежащей пластом, палатный врач направился, минуя всех остальных.

— Как сегодня наши дела?

Оксана не уловила смысла его дальнейших расспросов, отметила лишь усиленное внимание, плохо скрываемое сочувствие. Обнаружив, что рядом с Зоей есть новенькая, спросил, как фамилия, откуда сама, и пошел дальше. Нашлись и другие, возле которых врач почти не задерживался. Как можно было понять, сосредоточивался на тех, кто вернулся из послеоперационной, да тех, за кем была очередь в ближайшие дни. Профессорский обход, надо полагать, был бы менее скоропалительным.

Не успел Сергей Петрович скрыться за дверью, как больные с облегчением стянули с себя косынки. Тут же с порога послышалось:

— Вот он и я! — Палату пересек молодой высокий мужчина. Шел деликатно, мягко ступая, стараясь умерить топот сапог. На них не виднелось гуталинного блеска, были они просто обмытыми, причем вне дома, судя по приставшим травинкам. Зоя приподнялась, ее кукольное лицо как бы расправилось, озарилось улыбкой.

— Рыбачил? Заботливый ты у меня.

Небрежно наброшенный на плечи посетительский белый халат оттенял загар, неожиданный в эту пору у ленинградца. Обветренная рука протягивала промаслившийся пакет, источавший запах свежезажаренной рыбы.

— Окуньки. Ешь, пока тепленькие, — придвинул к себе табурет. — Слушайся мужа. — Тон приказа не вязался с бесхарактерными чертами лица, с вялой линией подбородка. Но сказанное «слушайся мужа» умилило жену, она принялась есть, звучно обсасывать косточки, выказывая всем своим видом несказанное удовольствие. Ожила на глазах, бледность и та утратила мучнистый оттенок. Поделилась с Оксаной:

— Ни к чему нет охоты, а вот рыбка речная мне всласть тем более собственного улова. — С любовью вскидывала глаза-васильки на «собственного поставщика». Внезапно мускулы лица напряглись. — Скажи по правде, и в этот раз жарил сам?

— Что из того?

— Ведь ты мне родной. Родной ведь?

— Ну да…

— Переживаю, что сбиваешься с ног. Легко ли работать на грузовой! А тут еще рыбалка чуть свет да стряпня. Ни выспаться толком, ни поесть вовремя…

— Вот и поправляйся скорей.

— Я стараюсь. Но все-таки, покуда я тут, к матери хоть иногда обратись. Что ей несколько рыбешек почистить. Она бы изжарила, тебе передышка.

Поерзал на стуле, не скоро нарушил тягостное молчание.

— Был уговор моей матери не касаться. Просил ведь тебя. — Приоткрыл запястье, взглянул на часы, предпочел не заметить, что жена утратила аппетит. Недоеденное завернула вместе с костями в пропитанную маслом бумагу, не глядя положила на тумбочку. Муж встал, натянул на плечи сползший было халат. — Ну, мне пора.

Зоя виновато спросила:

— А завтра когда?

— Как сумею. — Не забыл вернуть табуретку, где взял. Нагнулся, чмокнул жену, будто клюнул. Больше ни звука и к двери. Обходительный, на цыпочках шел. Вежливенько кивнул кому-то при выходе.

Не сразу опомнившись, Зоя, словно бы успокаивая себя, залепетала, обращаясь к Оксане:

— Вы не подумайте… Он у меня золотой… Просто временем дорожит, рассчитывает на премиальные: шибко ответственное задание. — С гордостью улыбнулась. — Водитель он у меня. График скользящий. — Передохнула с минуту. — Из-за графика и пускают ко мне в любые часы: навещайте супругу, когда позволяет работа. — Важно повеличала себя супругой. — Сергей Петрович сам предложил ему пропуск. Особый. Вовсе не по причине, будто я больнее других, не такая уж я ослабшая, видите сами. — Синеватые губы попытались изобразить довольную улыбку. — Меня сам оперировал. Яков Арнольдович — слышали о таком? Резал четыре часа, всю брюшину для прочности заменил на капрон, а может, нейлон. У хирургов ничего не поймешь. Одно талдычат: живите спокойно. Я и живу! — Вспышка бодрости тут же и попригасла, устало смежились веки.

Оксана вся сжалась от такого соприкосновения с действительностью.

Зоя немного передохнула, шепот возобновился:

— Сами видели, как заботится, жалеет меня, а за мать человек не в ответе. Ей не по нраву моя хвороба, но что я — нарочно? И так уж скрывала, тянула, сколько могла, не обращалась к врачам. Господи, чего она только не выдала, как узнала, что я в больницу ложусь! Думаете, хоть разок навестила? А я ее всегда почитала, ухаживала, чай подавала исключительно свежей заварки… Конечно, в доме без моего хозяйствования получилось куда побольше возни. Но я вернусь, свое отработаю.

— Конечно, вернетесь! — пылко заверила вторая соседка Оксаны, седая, с морщинками не только у глаз. — Досыта, милая, нахозяйничаетесь. Отдыхайте пока.

Зоя рывком, словно бы отгораживаясь от соболезнующих взглядов, натянула одеяло выше золотистой макушки. Зоина утешительница поманила к себе Оксану.

— Вы, голубушка, местная?

— Нет, из Москвы.

— Как по имени-отчеству?

— Зовите Оксаной.

— А я Ангелина Самсоновна. Аборигенка.

Непонятное, шутливо произнесенное слово означало: коренная здешняя жительница. Место рождения — Санкт-Петербург. Гимназия на Васильевском острове. Бестужевские курсы. Высшие! Впервые в России осуществили право женщин на высшее образование. Петербург. Петроград. Ленинград. Все революции, все войны пробыла в родном городе, испытала наравне с земляками выпавшие на их общую долю трудности, голодовки.

— Вы мне тоже порасскажете о себе. Договорились? — старая, больная (иначе зачем ей больница), а интерес ко всему. — Кстати, признайтесь, плотненько перед уходом поели? — Порылась в тумбочке. — Надо бы вас подкормить.

— Ни в коем случае! — отмахнулась Оксана. — Я до отвала назавтракалась. — «До отвала» была выпита лишь чашечка кофе. Настя напрасно настаивала на бутербродах и пирожках — ничего не хотелось. Перевела разговор на другое: — Удачная вам досталась постель, хорошо под окном. Не спится — на звезды гляди.

— То ли зрение мне стало отказывать, то ли звезды с неба вздумали исчезать… — Положила на подоконник худую бледную руку, разрисованную голубыми, по-старчески выпуклыми сосудами. — Не желаете есть, стихотворением угощу:

Послушайте!

Ведь, если звезды зажигают —

значит — это кому-нибудь нужно?

Значит — это необходимо,

чтобы каждый вечер

над крышами

загоралась хоть одна звезда?!

Впоследствии, перед выпиской Ангелины Самсоновны, Оксана это рассуждение Маяковского, поэта, почитаемого Петром, внесла в блокнот, приобретенный в Гостином дворе, записала для Маши, с младенчества неравнодушной к чудесам вечернего неба. Сейчас она сама охотно «угощалась» стихами. В первый больничный день соприкоснулась с поэзией.

Значит — это необходимо…

В четком говоре седенькой собеседницы проступала многолетняя тренировка, сказывался длительный лекторский стаж. О научных лекциях Оксана имела точное представление, Петр не раз и не два приводил ее в набитую студентами аудиторию: набирайся ума!

В ходе доверительного разговора с Ангелиной Самсоновной Оксана перекинулась на свою довоенную жизнь, а там и на год сорок первый; коснулась тягот эвакуации; не обошла и год сорок третий, один ошеломительный вечер в разгаре зимы. Именно в этот вечер ей посчастливилось быть на спектакле в Большом драматическом, когда, оборвав представление, кто-то вихрем влетел на сцену и бросил в зал сообщение о прорыве ленинградской блокады.

— О блокаде, — раздумчиво произнесла Ангелина Самсоновна, — о тяготах, не сравнимых с эвакуацией, я хоть сейчас готова порассказать. В качестве очевидца.

10

— Порассказать о блокаде… — повторно молвила старая ленинградка.

Поосновательней расположилась на койке, обхватила сухонькими руками приподнятые под одеялом колени и предалась воспоминаниям…

— Спускаюсь я утречком с крыши, где гасила во тьме и грохоте зажигалки, вхожу в заиндевевшую комнату, а мне навстречу из рупора передача «Говорит Ленинград». Обращение к блокадникам, стало быть и ко мне, рабочих Кировского завода. Скорее смерть испугается нас, чем мы смерти. Была я одна в пустом помещении, но закивала в ответ.

Оксана тоже кивнула, не сомневаясь, что целью рассказа было помочь ей не дрогнуть в сложившейся ситуации. Прошедшая сквозь грозные испытания старая женщина задумала на примере своих героических земляков заставить новенькую сохранить присутствие духа. Использовала и высказывание историка Карамзина.

— Еще полтора столетия назад он писал в предвидении будущего: «Мужество есть великое свойство души; народ, им отличенный, должен гордиться собою». — Говорившая тут же перешла на блокаду.

О великом подвиге ленинградцев Оксана была подробно наслышана — на то и печать, и радио, телевидение, но тут сидел человек, видевший все. Человек, самолично читавший выведенное от руки объявление, сунутое в витрину давно бездействующего продмага: «Всем гражданам! Отвожу ихних покойников на кладбище и другие бытовые перевозки».

Подробности хлынули одна за другой. К примеру, значок, жестяной жетон, изготовленный чьими-то мастерскими руками ради поддержки тех, кого гитлеровцы сдавили блокадным кольцом, надолго отрезав от внешнего мира. Жестяная ласточка держала в клюве письмо, как бы обещая вести с Большой земли, откуда в измученный город могли прорваться сквозь вражеские заслоны лишь птицы да с величайшим риском единичные самолеты.

Ежесекундный риск, неотступно преследующая опасность.

— Кто из нас выжил, — подытожила Ангелина Самсоновна, — тот закалился до конца своих дней. — Худеньким пальцем коснулась плеча Оксаны. — После всего пережитого никогда, ни при каких обстоятельствах не дрогнешь душой.

Только ли блокадники умели сохранять силу духа?

В палате, где несомненно находились и заведомо обреченные, и те, чьи последующие судьбы были неведомы даже хирургу, их личному врачевателю; в палате, где кое-кто, улегшись, укрывшись, с трудом удерживал стон, — тему страданий и немощей, словно по общему соглашению, старались не ворошить. Многие избегали ее, подчиняясь негласным правилам дисциплины, товарищества, кто-то попросту по неведению, недооценке случившегося. Могла сказаться и эйфория, которая исключает трезвую оценку именно своего положения, порождает безмятежность, беспечность.

Так или иначе, в громко ведущихся разговорах заведенный порядок старались не нарушать.

Однообразие публично обсуждаемых тем Ангелина Самсоновна объясняла примером. О чем говорят солдаты в минуты затишья? Никогда о надвигающейся опасности, никогда о подспудной тревоге. Чаще всего о том, что оставлено там, в мирной жизни.

Палата приютила в своем большинстве женщин не одиноких, они охотней всего делились воспоминаниями о брошенном доме, о детях и тех, на ком сейчас лежала забота о них. Тут уж со всей очевидностью не обходилось без эйфории. У всех заболевших без исключения прежняя, добольничная жизнь протекала наподобие волшебного сна. Не было ни в чем никаких затруднений, воистину жилось, как в раю!

Схожие чувства подступали к Оксане в войну, особенно в эвакуации. Брошенная квартира, оставленное место работы, знакомые улицы, переулки — все сделалось недосягаемо притягательным. Прошлое, довоенное воспринималось сплошь безмятежным. Память не удержала ни ссор с Петром, ни размолвок у себя в коллективе. Позабылись служебные неполадки, сложности быта, а у кого он прост, коли появился малыш? Неустанно всплывало перед глазами дразнящее зрелище домашней стряпни: горячие, со сковородки, котлеты и блинчики, густой наваристый суп. И чистая, твоей семье принадлежащая комната. И ванна с колонкой — только зажги фитилек! И щедрое освещение города. Как можно было все это не ценить! Все блага тогда воспринимались как должное.

Вот и теперь в окружении стен мышиного цвета все сильнее охватывает тоска. Где она, нормальная жизнь? Далеко где-то там — за чертой.

— Пропащее дело, если не взять себя в руки, — сказала Ангелина Самсоновна. — Отнеситесь разумно к любым деталям обследования, наберитесь терпения. Напрочь отбросьте брезгливость, стеснительность, они в сложившейся ситуации помеха, балласт. Надо так надо. Уважайте действия персонала. — Указания давались непререкаемым лекторским тоном, Оксана принимала их к сведению. Хотелось разобраться в деталях, да возникла вдруг перепалка — вспыхнула, словно сухие ветки, брошенные в костер.

— Галдеж всегда начинают приезжие, — недовольно отреагировала старая ленинградка, — а там и наших, коренных, не уймешь.

Оксане уже было поведано, что неказистый стационар является всесоюзным, принадлежит Академии наук СССР. Стекаются сюда из разных городов и республик — откуда пришлют. В их, самую большую, палату кладут в основном на обследование, на подготовку к операции (сроки подготовки различные). Случается, доставляют сюда же из послеоперационной палаты (кивок в сторону Зои). Большого порядка не жди, покуда больницу не перебросят в новые корпуса. Великое будет на весь Союз достижение — вот где создадут подходящие условия для больных! Конечно, посетителям ездить за город, на Песочную, будет утомительнее, чем на Каменный остров, особенно тем, кто в Ленинграде ютится на птичьих правах. И тем, кому следует неотступно быть при больном, коли случай сугубо тяжкий (опять же кивок в сторону Зои, укрывшейся с головой).

Шум в палате не затихал, сцепились два четко определившихся лагеря. Кому-то требуется, чтобы немедля отворили окно: «Духотища! Не продохнешь!». В ответ с той же силой: «Не имеете права! Сквозняк!». На хилую девушку, перекрывшую общий гул напрягшимся голоском: «Свежий воздух необходим для укрепления организма», — одна из спорщиц цыкнула, привскочив и употребив выражение, годное не для всяких ушей.

Ангелина Самсоновна посоветовала Оксане: «Вам бы лучше пройтись». Та послушно ретировалась. Однако выход в свет, попросту в коридор, не принес должного облегчения. Шла, отвернувшись от унылой шеренги дверей, но и окошки с выцветшими портьерами не манили к себе. Навевали тоску и диванчик, и пустые кресла в полотняных чехлах. Одним из кресел все же воспользовалась, посидела в нем минуту-другую, но вскочила и быстро — в сторону кабинета с табличкой «Завотделением». Туда ее толкнула надежда, что фронтовой товарищ Петра, если с ним поговорить по душам, пойдет ей навстречу и согласится обследовать амбулаторным путем.

Она будет благоразумной. Она отбросит и брезгливость, и стыд. Ни разу не опоздает, ни от чего не станет увиливать, персоналу не помешает, не пикнет.

Подойдя к кабинету, опомнилась, поостыла. Во-первых, Полунина не будет на месте — он сейчас оперирует на втором этаже. Во-вторых, идея нелепая, за нее не только Полунин, Петр бы при всем своем сочувствии пристыдил. Разве что Стась… Будь он рядом, он бы вошел в ее положение, не смог бы не пожалеть.

Господи, до чего докатилась! На жалость начала бить.

Повернувшись круто, насколько позволяли тапочки почтенных размеров, Оксана сделала шаг в направлении лестницы, к площадке с перилами — в нее упирался конец коридора. Лестница эта, как легко было догадаться, вела во внутренний двор, где кроме всяческих служб — о морге забудем — расположился виварий. Ангелина Самсоновна успела расшифровать это слово, оно от латинского vivus — живой. Опыты над животными ведутся ради спасения человека.

Неказистая подсобная лестница подсыхала после утренней влажной уборки. Вниз по чистым ступенькам здоровущая санитарка волокла увязанный в несвежую простыню неохватный узел белья. Две хохотуньи — да, да, хохотуньи: не могут молоденькие девчата в продолжение всего рабочего дня быть погруженными в гнетущую здешнюю атмосферу — с грохотом тащили большие алюминиевые бидоны. Их ноша распространяла запах еды, на какую у Зои, избалованной свежими окуньками, вовсе нет аппетита, да, как видно, ему больше не быть… Обгоняя бидоны, поднимались пузатые бутыли, в которых плескался зеленоватый раствор. Жидкость эту осторожно несла юная свеженькая сотрудница, судя по всему, лаборантка.

Служебная лестница, как вскоре убедилась Оксана, использовалась и для посторонних противозаконных целей. Разве могло у всех близких постоянно выкраиваться свободное время именно в часы, отведенные для посещения больных; не было возможности, а то и не хватало терпения дожидаться этих часов. Во всяком случае, сюда, на площадку впритык к коридору, непрестанно просачивался пришлый народ. Никаких положенных для посещения халатов (выдавали их в гардеробе у главного входа), шли как были: в пыльниках, куртках, плащах. У каждого заняты руки, каждый хоть что-нибудь прихватил.

Стоило понаблюдать за возникавшим тут персоналом. Акимовна, например, не терялась, взяла у еле переводящего дух старичка писульку («Миленькая, ты уж дочери в руки»), взяла узелок с припасами, буркнула как автомат: «Ждите ответа». И отправила хорошо отработанным жестом благодарственную рублевку в карман. А вот медсестра, знакомая по первому приходу в больницу (парадный вестибюль, светло-русые кудерьки, ямочки на щеках), «благодарности» отвергала. Приняв у встревоженной женщины в неказистом жакете записку и сверток, произнесла с подбадривающей улыбкой: «Как хорошо, что вы пораньше пришли, она сразу повеселеет» — и, оглянувшись, шепнула: «Знаете что? Я попытаюсь привести ее вам сюда на порожек. Возьмемся ее успокоить под завтрашний день? Назначено. Точно».

На площадке показалась сухопарая тонкогубая сестра — «инструмент». Заслышав металлический звук ее голоса, Оксана захотела поскорей вернуться к себе. Вернулась, но внутрь не зашла. Прикрытые двери не помешали ей разобрать: «Надоело! Затворите окошко! Развели сквозняки!». Ответно, в нарушение всех негласных запретов, кто-то взвизгнул: «Хватит вам, все равно всем вскорости помирать!»

Предпочтительней было побродить коридором: кадка с чахлым растением хотя бы молчит. Запахнув потуже серый халат, Оксана миновала несколько женщин, одетых, как и она, в казенное, унылое, серое. Все они льнули к окнам, за которыми пахло не хлоркой, а расцветшей весной, за которыми простирался оставленный временно — может быть, и навечно — широкий мир со всеми его соблазнами, радостями, пусть даже с неизбежными горестями — все-таки жизнь!

В другом конце коридора виднелась парадная лестница, каждой ступенькой зовущая в вестибюль — к гардеробу, к знакомой по первому здесь появлению скамье. Окажись рядышком Настя, она бы наверняка взялась подбивать: «Не теряйся, беги!». Подобной придумщицы на всей планете не сыщешь. Шальная! Так и рвется чего-то наворотить. И все же Оксана в эту минуту готова была полжизни отдать хотя бы за звук ее голоса с раскатистым «р-р-р». Одолжить у кого нибудь двушку? Встать в очередь на площадке, где подвешен телефон-автомат, ощутимей всяких окошек связывающий с миром, с миллионами жителей города, имеющих телефон? Миллионы! А знакомых ни единой души, некому позвонить, услышать с воли сочувственный голос. Некому совершенно! Настя предупредила, что будет до вечера занята каким-то общественным поручением.

Покинула площадку, поволоклась обратно по коридору, заметила никем не заслоненное окно — и к нему. Белоствольные деревца, выпустившие листочки, казалось, столпились здесь во дворе по своей доброте, специально покинули Березовую аллею, чтобы порадовать узниц, глядевших на них из печальной темницы. Протягивали ветви, звали: спускайтесь! Еще пуще манили к себе синий купол над ними, перистые полупрозрачные облака. Какого бы оттенка ни было небо, оно не может представляться казенным даже синоптику, хотя оно для него вроде бы рабочий объект. Небеса равно прекрасны для всех!

— Вы новенькая, если не ошибаюсь? — ворвался в уши голос, полный металла. За спиной выросла сухопарая медсестра. — Не толкитесь повсюду, а идите на отдых. Завтра с утра возьмемся за вас, будет вам работенка.

— Работенка?

— Вы сюда не в гости пришли.

11

О том, какая ее ждала «работенка», Оксана ни с кем в дальнейшем не собиралась делиться; мало ли по каким кабинетам ее проводили, в скольких она перебывала руках, не мешая этим понаторевшим рукам ревизовать ее органы. Настя Грачева проявляла любопытство ко всякой мелочи, но жалобы отстраняла: сама напросилась, терпи. Дать деру больше не предлагала — теперь уж доводи до конца! Не иначе как была накручена Станиславом. Тот при всей своей деликатности не удерживался, звонил. Когда Насте, когда и Полунину. Ох непрост уважаемый Яков Арнольдович! Надеясь разведать, что там проясняется по части диагноза, скоро ли ей объявят, что ее ждет, Оксана подловила завотделением вблизи его кабинета. А он в оправдание проволочки отделался поговоркой: «Не спеши выстрелить, спеши прицелиться».

«Прицеливаясь», приказал проводить на свежем воздухе все свободные от нагрузок часы. Гулять! Набираться сил! Неизбежность «выстрела» — вот что угадывалось за подобным распоряжением.

Для прогулки больные — те, кто маялся в ожидании операции, и те, у кого она уже позади; все, кому спускаться во двор позволяло общее состояние, — пользовались внутренней, она же служебная, лестницей. Были такие, что еле одолевали ступеньки, цепляясь за спасительные перила, были и побойчей.

В пользование больным отвели не более половины двора, его озелененную часть, именуемую для важности садом. Не слишком пышные деревца, под их жидковатой сенью крашенные лазурью скамейки; тропки, просекающие газон, ведут к бездействующему фонтану, обведенному широким бетонным кольцом. На круглый обод не возбранялось садиться, подстелив газету или, скажем, тонкий журнал. Больные присаживались, доставали припасенный от завтрака хлеб и крошили его, подманивая и без того раскормленных воробьев.

К предписанию находиться как можно дольше на воздухе Настя отнеслась со свойственной ей горячностью, отметала любые ссылки на непогоду. При первом ненастье захватила из дому мужнины башмаки на микропоре — не в шлепанцах же больную вести. Гуляет и покрикивает: «Ну-ну, не отлынивай!». Сообразила принести на случай дождя рулон клеенки в цветочек — «получай спецодежду!». Поскольку сверху лило, хотя и не сильно, укутала Оксану поверх серого халата той самой клеенкой, запеленала от макушки до пят. В носки ботинок, чтобы не слишком болтались на ногах, набила побольше ваты. Прищурилась: «Ну ты и пугало у меня!». Скомандовала: «За мной!». По пути в беседку обогнули несколько луж с вскипающими поверху пузырями, опасливо шарахались от мокрых кустов. Оксана двигалась неуклюже, вынужденная придерживать у ворота ерзающую клеенку, по которой струилась вода. «Ну и видик!» — подумалось. Нечто схожее показывали в документальном кино. Там нескончаемой вереницей брели продрогшие гитлеровцы, обернутые кто одеялом, кто бабьим платком. Оксану, смахивающую бог весть на кого, заприметили в мужском отделении; из окошка первого этажа вырвался вскрик: «Пленного фрица ведут!» — и многоголосое «ха-ха-ха».

Учреждение не из самых веселых, но люди, пока они живы, горазды перекинуться острым словцом, способны и пошутить.

А уж плакать…

Если Оксане суждено было благодаря медицине подольше удержаться на белом свете, ей не забыть до последнего вздоха тайных, чуть слышимых отчаянных слез. В одно из ближайших утр Зоя, прибранная, умытая, лежала на взбитых подушках, с затаенной улыбкой поглядывая на дверь. От больничного завтрака отмахнулась с гримаской — поджидала жареных окуньков, притягательных не только вкусовыми свойствами — свеженький все же улов, но, главное, тем, что приправой к домашней стряпне была заботливость мужа. Лежала не шелохнувшись, но вдруг, опершись на остренький локоток, нашарила в тумбочке зеркальце, губную помаду. Недолгая передышка, затем поиски пудры и гребешка. Оксана не преминула прийти на подмогу.

— Сейчас всем на зависть наведем красоту! Нам ли сдаваться! — Расстаралась, чтобы личико Зои стало помиловидней, чтобы могла улыбнуться своему «золотому» не бесцветными, а розовыми губами. Золотистым прядкам придала заманчивый вид — венчиком рассыпались по бязевой наволочке с казенным клеймом. — Поглядись в зеркальце. Нешто не куколка? Дмитрию твоему самое время нагрянуть полюбоваться.

— Да вот задержался… Начальник больно бесчувственный, может не посчитаться, загонит черт-те куда.

Сунув обратно в тумбочку гребенку и все остальное, помогшее Зое «прихорошиться», Оксана согласно кивнула.

— На работе частенько случается подзастрять, беспокоишься зря. Все едино придет, куда ему деться…

После обеда — Зоя и до него не дотронулась — вошла нянечка в желтых новеньких босоножках, приобретенных, как можно догадываться, на повседневно и повсеместно получаемые рубли. Вошла, взмахнула конвертом, бойко провозгласила:

— Пляши! Письмо. И чтоб прямо в руки. От самого.

— Его что, не пропустили ко мне? — разволновалась Зоя. — У него от палатного постоянное разрешение. На любые часы. Он что, пропуск забыл?

— Нам и без пропуска ведомо. Да так торопился, что Николай Андреич, анестезиолог, шедши навстречу, чуть по ступенькам не загремел. — Заметив, насколько больная переменилась в лице, вестница мигом выскочила в коридор, мелькнув желтыми босоножками.

Зоя поначалу окаменела. Затем мешкотно, как бы в целях оттяжки, развернула листок. Прочла его, перечла и бессильно уронила на грудь. Придавила отяжелевшим затылком подушку. Лицо мучнисто белело, теперь уж никак не от пудры. Оксана примостилась у Зои в ногах, расспрашивать не рискнула. Та, немного опомнившись, пролепетала сама:

— Не передашь никому? Честное слово?

— Клятву даю! — Хотела поклясться жизнью, но запнулась, подумав, так ли уж много стоит теперь ее жизнь. Получив письмо из дрожащих Зоиных рук, молча с ним ознакомилась. Да… Этакое посланье не забудешь до конца своих дней. А у Зои, если верить написанному, конец был не за горами.

Письмо начиналось без обращения: «Имей совесть, оставь моего сына в покое». Стало быть, писал не тот «золотой», кого природа наделила вялой линией подбородка. Не диктовал, не писал, но беспрекословно доставил по назначению. «Ловко ты его окрутила, по молодости попался, лопух. На год восемь месяцев моложе тебя. Не жди Митю больше, не надейся разжалобить. Ты меня, милая, знаешь, я за сына родного горой постою. Вчера самолично беседовала с врачом из вашей палаты, Митяй представил, будто я тебе мать. Сергей Петрович по праву выложил, как оно есть. Небось сама давно уж пронюхала, что даже не раком больна, а чище того — саркомой. Таишь, что все внутренности начисто заменили. Скрытная ты, всегда и прежде отмалчивалась. Теперь отступись, не терзай зазря человека, не пользуйся его слабым характером. Не жилец ты на этом свете. Спаси бог долго мучиться, не дозволяй персоналу выгадывать на уколах. Чего врачи пропишут от боли, того и требуй, теперь повсюду обман. На том прощай. Про Митю забудь».

Попытку Оксаны проявить сострадание Зоя категорически пресекла. Похоже, казнила себя за излишнюю откровенность. Натянула на голову одеяло, желая отгородиться от недоброго мира. Если доводилось высунуть пряменький нос, взглядов на сторону не кидала.

Весь день перемогалась втихую. Волю слезам дала лишь после обхода, после выключения света в палате и приказа «спать, спать!». Плакала сдержанно, приглушенно, опять же таясь от людей, в том числе от Оксаны, которой доверилась под горячую руку. Оксана помалкивала, но ее сердце отзывалось на каждый уловленный всхлип.

При утреннем профессорском обходе, когда все, кроме Зои, нацепили на себя головные «монашеские» уборы, Яков Арнольдович прежде всего направился к ней. «С чего у вас, голубушка, подскочила температура?»

12

Велико разнообразие жизненных ситуаций на нашей грешной земле. Кем-то сказано: нет такой ямы, над которой не сияло бы солнце.

Ежевечерне в больничном саду наблюдалась удивительная для данного месторасположения, хватающая за сердце картина — нескрываемое счастье двоих. Простодушная парочка вызывала одновременно и уважение, и острую жалость; отсюда общее стремление оберечь ее. По негласному сговору за ними двумя закрепили стоящую на отлете, прилегающую к внешней ограде скамью. Была она обшарпана не меньше других, зато замаскирована основательней. Скамью обступала густая посадка боярышника, сверху, как бы неся охрану, склонил дымчато-зеленую крону молоденький вяз. На деревянных сиденье и спинке подрагивали узоры — отражение трепета распускающейся листвы. Главное очарование данного уголка заключалось в колдовской его миссии — быть приютом наивной юношеской любви.

Парочка, пара… Как выглядел он, если прикинуть на глаз? Рядовой рабочий парнишка. Держится независимо, разве что иной раз во взгляде просквозит растерянность, беззащитность. Прикатывал на свидание к ней непосредственно с завода, со смены; прямиком из-под душа, о чем сообщали не успевшие высохнуть вихорьки. Неизменный транспорт — видавший виды велосипед. Можно было не сомневаться, юноша гнал по улицам своего железного скакунка, не жалея ни его, ни собственных сил. Зато в больничный сад в паре с велосипедом входил неторопливо, с некой долей торжественности. Сумка через плечо, предназначенная, похоже, для инструмента, всякий раз хранила что-либо вкусное, добытое, разумеется, не браконьерским путем. Из верхнего кармашка спортивного покроя тужурки частенько выглядывали три-четыре венчика скромных цветов, призванных оживить скучное серое одеяние, хотя она и без прикрас была на редкость мила: худенькая, прозрачная, отягощенная толстой темно-русой косой, старательно заплетенной к ожидаемой встрече.

Их посетительский час длился куда дольше часа. Сидели неотторжимые друг от друга, пальцы нежно переплетались. Ее тонкие, восковые, его загрубелые, крепкие. Сидели и шептались. Порой замирали в молчании. Издали казалось, вовсе перестали дышать. Наблюдающие за ними задавались вопросом: соображают ли несмышленыши, в какой степени беспощаден ее недуг, насколько зыбко их превеликое счастье?

Вряд ли соображали, вряд ли придавали значение. То, что между ними вершилось, ставили превыше всего.

«Несмышленышей» приметила выпущенная наконец-то на воздух Ангелина Самсоновна. В первую же свою прогулку она пристроилась вместе с Оксаной на бетонном ободе бездействующего фонтана. Порадовалась чириканию воробьев, их вертлявым головкам; сорвала веточку вереска; сидела, жадно вбирая в себя запахи травинок, земли — одуряющее дыхание природы.

Две недвижные фигурки, осененные нежной листвой, могли сойти за скульптуру, за творение ваятеля. Ангелина Самсоновна, обернувшись в их сторону, тихо произнесла:

— Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте. — После длительного молчания, прижимая руки к впалой груди, словно стремясь удержать в ней запас кислорода, раздумчиво молвила: — Не исключено, что этот Ромео с велосипедом принесет ей спасение.

…Обследование Оксаны подходило к концу. Сомнений не оставалось — впереди операция, к ней уже начата подготовка. Яков Арнольдович не темнил, сказал, что предстоит сложное хирургическое вмешательство. Правда, тут же бросился успокаивать: болезнь захвачена в зародыше, вовремя, все шансы на то, что мы с вами — мы с вами! — вытащили счастливый билет. Обещайте не поддаваться хандре или панике, быть достойной Петра. Мобилизуйтесь на то, чтобы помочь медицине.

Не поддаваться, помочь.

Немыслимо упомнить мудреные обозначения лабораторий и кабинетов, куда твой приход предваряет «история болезни» с паспортными сведениями на первой странице, видными сквозь прозрачную половину обложки. Остальная информация доступна лишь медперсоналу. Пылаева Океана Тарасовна послушно являлась в указанное ей помещение, а ее «история» раз от разу вбирала в себя новые анализы и заключения.

Как-то при подходе к мужскому отделению, которое следовало пересечь по пути, Оксана невольно попридержала свой размашистый шаг. Долговязый мужчина у самого поворота подстерег расфуфыренную донельзя посетительницу и гневно ее распекал. Та стояла, накинув на кричаще цветастое платье белый халат, выданный внизу в гардеробе. В вырезе платья посверкивала цепочка, украшенная блестящей, похоже драгоценной, подвеской. Сам мужчина, как и все здешние пациенты, был облачен в унылое, серое. Даже цвет его длинного худого лица казался именно здешним, казенным. Под глазами, под стать общему виду, уродливо набрякли мешки. Зато женщина, которую он учил уму-разуму, никак не соответствовала мрачной окружающей обстановке. Сверхъестественно свежая — пожалуй, не обошлось без румян, — овеянная тонким ароматом духов, перекрывшим устоявшиеся местные запахи, она и Оксану сумела озлить; та мысленно определила: вот фифа!

— Вам не совестно? — долбил «фифу» больной. — Всякий раз черт-те как разоденетесь, размалюете физиономию, когда ваш законный…

— Что мой законный?

— Неужто не в курсе? Овдовеете, тогда и красуйтесь в свое удовольствие. А пока удержались бы — грех!

Женщина дернулась:

— Больше всех в курсе! — Из ее жирно подведенных глаз брызнули, полились горькие слезы, просекая черно-синими извилистыми бороздками ненатурально розовое лицо. — От меня врачи не вправе скрывать. Знаю все! Понимаете — знаю! Но уж ему догадаться не дам. Он мне верит, он будет спокойный, покуда сама, не дай бог, не сорвусь, покуда достанет воли прикидываться веселой, наводить на себя эту распроклятую красоту. — Скомканный мокрый платок, отороченный кружевцами, размазал косметику по вздрагивающему лицу. Спохватилась: — Где тут можно умыться? И еще… мне воды — таблетку запить. Спасибо, найду. Но ему, смотрите, ни звука! — Дробно застучала по стершемуся линолеуму изящными каблучками.

Долговязый с уважением поглядел ей вслед:

— Ну и женщины нынче пошли. Посильнее мужчин.

В палату, в зал, скученно заставленный койками, на ту из них, которая со вчерашнего дня пустовала по соседству с Ангелиной Самсоновной, — выписали одну, велев являться на облучение, — Сергей Петрович пристроил новую больную — сама с вершок, голова с горшок. Большеголовой выглядит из-за обилия черных, приправленных сединою волос, забранных в пучок непомерных размеров. Насуплена. Лет около сорока. У входа в палату уперлась, палатный ее чуть не силой втянул.

— Сюда, коллега, сюда. Отдыхайте. Утречком мы вами займемся.

— Ваше дело, — сиплый голос прозвучал равнодушно.

— Колебания оставлены дома?

— Выходит, оставлены.

Сергей Петрович с неуклюжей лаской тронул плечо, утонувшее в широченном, неподходящего размера, серого, как здешние стены, халате. Что-то пробурчал, нагнувшись к уху, крохотному по сравнению с пучком. Невнятное бормотание онколога вызвало сдержанный ответный кивок. На том и расстались.

Ангелина Самсоновна выждала, пока новенькая рассует внутри тумбочки свой нехитрый припас, и не удержалась, спросила:

— Простите, вы врач?

Та просипела, не сделав усилия оглянуться:

— Дерматолог.

— Легли пообследоваться? — Достала застланную миллиметровкой обувную коробку, поискала в ней, чем бы угостить дерматолога. Укоренившаяся привычка. Бывшей блокадницей непрестанно движет желание кого-нибудь накормить. К еде полна глубокого уважения, к вещам лишена всякого интереса. Можно судить по любой мелочишке, принесенной, прихваченной из дому. Старой закалки интеллигенция — ни тени мещанства. — Подкрепитесь, прошу, — протянула прослоенный корицей бисквит. — Завтра утром, когда вами займутся, всякий аппетит пропадет.

— Представляю… Согласно здешнему уставу заставят все заново перетерпеть. — Засипела, наморщила лоб. — Где логика? Не понимаю… Как будто клиника, где я работаю около двадцати лет, не способна своими силами разобраться.

— Разобравшись, дали направление сюда?

— Немедленно! Не откладывая!

— Кто же такое откладывает?

Головастая поправила тяжелый пучок, уперла локоть в подушку и, повернувшись к Ангелине Самсоновне, доверительно выложила все о себе. Что значит бывалая лекторша, педагог — благодаря присущей ей благожелательной интонации с первого раза любого разговорит. Ее собеседница не скрыла охвативших ее поначалу сомнений. Узнав о диагнозе, решительно отреагировала: слышать не хочу, ни за что! К чему лечиться, подвергать себя мучительной операции, когда от рака никакого спасения нет!

— Вам это точно известно?

— Так я считала. Не я же одна… Даже в нашей среде бытует подобное представление.

— У медиков?

— Чего удивляться! Отошли времена всеобъемлющих земских врачей. Усложнилась диагностика, обогатилась наука, сузились специальности. Возьмите меня… Велят ложиться в больницу, а я упираюсь, гублю себя по собственному невежеству. На мою удачу, друзья проявили настойчивость, заставили, и не раз, побывать в Институте усовершенствования врачей. Наслушалась лекций на специальную тему, насмотрелась всяческих иллюстраций, графических изображений — все же кое-что смыслю. Покопалась в статистике…

— Ну и как?

— А вот так! Раз пришла сюда, значит, не безнадежно!

13

За окнами все той же палаты раскинулась блеклая белесая ночь. До истинно белой, воспетой поэтами, Оксане еще надо дожить.

Дожить! Не случайное здесь слово. Так и следует понимать.

По твердо установленному режиму давно полагается спать. Обитательницы иных коек примолкли без просыпу до утра; есть такие, что часто постанывают во сне; есть мастерицы ворочаться. К Оксане сон не идет, она невесело уставилась в потолок, в голую висячую лампу с чуть видными бликами на выпуклости стекла. Электричество выключено — выключайте мысли и чувства.

Однако попробуй забыться.

Прошлую ночь Оксана видела сон. Будто ее — как была, в казенной фуражке, вся в черном, на петлицах молоточек и шпала — столкнули с платформы на путь. Надо бежать, звать на помощь — язык одеревенел, ноги окаменели. Надо спасаться! Из глубины тоннеля все отчетливей доносится гул. Приближается состав, завиднелись отблески света на рельсах. Головной вагон неумолимо, словно орудийное дуло, устремлен на нее. Спасаться, спасаться! Немедля отступить к «зебре», к контрольной рейке у въезда в тоннель. Но подошвы накрепко приросли к железнодорожному полотну. Помогите, добрые люди! Крик застрял в горле — помощи никакой.

Страшен сон. Не легче и явь.

За что столь грозное бедствие напало именно на Оксану? Могла ли она, как, впрочем, и любая из попавших сюда, заранее вообразить лично себя в подобной немыслимой ситуации? Весь народ преспокойно живет, работает, отдыхает. Причем ни для кого не секрет, что где-то там, для кого-то существуют онкологические — раковые! — больницы. Но именно для кого-то!

И вдруг обрушилось не на кого-нибудь — на тебя.

Упершись локтем в жесткий матрац, обтянутый застиранной простыней, Оксана не сводит взгляда с перечеркнутого оконными рамами клочка ровно белеющего ленинградского неба. Обычно вид этого бледного лоскута давал ей душевный покой, но сегодня его заволокло, похоже, ядовитым туманом. Откуда она взялась, эта дымовая завеса, густо напитанная тоской? Тянет из сада безразличием, холодом, подкрадывается страх.

К кому? К Оксане?

Нет, она этого не допустит.

Откинувшись навзничь, ощутив затылком подушку, Оксана отбрасывает недостойные мысли — Петр определил бы: «отрицательные эмоции». Мог бы подсказать, как с ними справиться.

Взять да смириться? Нет, нет и нет!

При внезапно нагрянувшем шквале, пугающем повороте судьбы, проворачивает в мыслях Оксана, как бы уловив подсказку Петра, главное — не поддаться страху, с поднятой головой оценить обстановку, найти точку зрения. Что за точка? Какие пути-дороги могут к ней подвести? Принесет ли она облегчение?

Пригорюнившись, уткнешься в подушку, она накаляется под щекой. Перевернешь ее, жаркую, ублажишь лицо холодком, а там, глядишь, щеке опять горячо. Дело представляется так: над всеми, кто сюда заброшен судьбой, нависло черное облако. Для многих оно, чего темнить, зловеще и беспросветно, сквозь него не брезжит надежда на долгое пребывание на земле.

Земля. Несказанно прекрасная. Хороша и своим зеленым убором, и зеркалом вод, и свежим снежком. Лечь в нее до срока несправедливо.

Невозможно угомониться, трудно сдержать слезы.

Стоп! Становись человеком! Вспомни, какие стихи о блокаде читались вчера здесь, у окна:

Я шла сквозь хмурое людское горе —

пожарища,

развалины,

гробы…

Стой же. Вообрази всамделишную черную тучу, вспарываемую фугасками, артиллерийским огнем. Представь блокадников — непрестанные обстрелы, голодная смерть… Теперь возьми наших защитников в Отечественную войну. Миллионы солдат, многие совсем еще мальчики, не успевшие толком пожить, узнать радости любви и отцовства. Им было с руки погибать? Однако не ныли. Случалось, с песней — не со слезами же! — поднимались в атаку, шли на врага. Знали, что далеко не всем суждено остаться в живых — речь, возможно, идет о ближайших часах, минутах, секундах… Господи, в этой войне, при возросшем уровне техники, ранения были куда как тяжелей и мучительней, чем во всех предыдущих. Каждого ли сраженного вражьим огнем успевали вовремя подобрать? Да и госпиталь еще не гарантия…

Жизнь фронтовика поставлена на кон. Воин — это фигура, в которую целятся, которую хотят выбить, выкинуть из игры. Не выбить — убить! И все-таки юные, восемнадцатилетние превозмогали смятение и страх. А ты, Оксана Тарасовна? Ты тем более обязана все одолеть.

На том и уснула, не стронув с места подушку.

Утро встретила в новом состоянии духа, словно бы отрешившись от гнета. Пошутила с сестрой, сунувшейся с холодным термометром, пахнущим спиртом. Поприветствовала полусонных соседок, внутренне готовясь довести до их сознания, передать наподобие эстафеты пойманную в ночи точку зрения.

Довести до сознания, помочь продержаться.

В Москве, в привычном своем коллективе, Оксана жила с открытой душой, чем только не делилась с товарищами. И тут не изменит обычаю, возьмется за поднятие общего духа, постарается разрядить атмосферу.

Атмосфера… Расхожее словцо Станислава.

Не считая себя вправе молчать, все же не стала ораторствовать на всю палату. Честь по чести застлала постель, умылась, пригладила вихорьки — зеркальце куплено не напрасно — и пошла между коек. Белейшие полукосынки-получепцы свисали, как флаги, с каждого изголовья. Нужды в них пока не имелось — не профессорский все же обход.

Не обход, не осмотр, но вполне серьезное мероприятие. Подсядет к больной, разъясняет: «Мы с вами не в гестапо попали, мы у своих; нас всеми силами, всеми наличными средствами будут вызволять из беды. Гестаповцы били, пытали, давили на психику, но люди выстаивали и там. Чего скрывать, и здесь не обойтись без страданий, только муки твои стараются облегчить. Боль, насколько возможно, уймут — медицина по этой части в наш век далеко не бессильна. Операции в старину, вы только представьте, делали без наркоза. Это сейчас при хирурге обязателен анестезиолог».

Незаметно переводила речь на бойцов, идущих в атаку. Аналогия действовала по-снайперски.

«Солдатский телеграф», быстротой соревнуясь со скоростью звука, разнес по третьему этажу весть о беседах-пятиминутках, затеянных некой украинкой из Москвы. Как растения могут возжаждать дождя, так люди, придавленные бедой, стремятся вобрать в себя хоть толику бодрости, успокоиться с помощью доброго слова. В самую большую палату потянулись паломницы. Иные лукавили в разговоре с Оксаной, оспаривали все ее доводы, затевали полемику, выкладывали сомнения.

Из желания поспорить или с подспудной целью?

Цель ясней ясного — заставить Оксану изменить их мнение, отклонить; помочь им заручиться хоть крохой надежды. Так и только так расшифровала поведение спорщиц Ангелина Самсоновна. У Оксаны вырвалось:

— Не сладить мне с ними! Сама растеряю, что наскребла, последние силы уйдут. Всем миром сговорились меня по зернышку расклевать.

— Тоже разгневалась… Ну препираются, ну жаждут услышать опровержение. Поняли, наконец?

— Добьются, что утрачу веру сама.

— Не утратите. Помогайте держаться другим. Огонь не гаснет от того, что от него зажигают другой.

Операцию назначили на понедельник. С субботы Оксана окончательно овладела собой. Мобилизовалась не столько в помощь медперсоналу, сколько в поддержку себе. И еще ради тех, кого ожидает сходное с ней, кто реагирует сочувствием и испугом, не спускает с нее настороженно-взыскательных глаз. Наблюдайте, пожалуйста! В подошедшую решительную минуту больная Пылаева, сохраняя спокойствие, растянется на каталке и отчалит на второй — тот самый! — этаж. Спустят вручную по лестнице — лифтов-то нет! В операционной надо как ни в чем не бывало встретиться взглядом с Полуниным, уже, наверно, натянувшим на прославленные свои руки стерильные резиновые перчатки; глянуть на человека, готового взяться за хирургический инструмент. На посту и анестезиолог, который Оксану заранее осмотрел и которого в свое время Зоин «золотой» муженек чуть не сбил с ног, всучив нянечке для передачи убийственное письмо и бросившись наутек.

Воображение рисует картину, как завтра ее, укрытую простыней, доставят в операционную на каталке. Все бело, все блестит. Ассистенты и сестры в марлевых масках. Здравствуйте, примите привет. Здравствуй и ты, стол на высоких подпорках, длинный, как гроб…

— Больная! — задремавшую было Оксану трясут за плечо. — Расчухивайся! Сведу тебя в ванную. — У санитарки на плече свежее махровое полотенце. Сама круглолицая, ямочки на щеках. — Намою тебя, а там отдыхай. Наобедать тебя наобедают, ужинать не мечтай, побалуешься чайком. Завтрева и вовсе сволокут натощак.

Мыться так мыться — не грязной же помирать. В палату Оксана воротится с высоко поднятой головой, хотя и с встрепанными мокрыми волосами.

Вернулась, легла. Воспользовалась расческой — вокруг полно посетителей, по случаю выходного пускают с утра. Ходячие больные — на то они и ходячие — прогуливаются с гостями в саду. Какие у Оксаны могут быть посетители, коли у Насти, как нарочно, дежурство и некому ее заменить. Храбрись — не храбрись, сегодня как никогда нуждаешься в общении с родной душой. Сердце захолонуло — вот бы Станислава сюда!

Вот бы Стася!

Он взял да вырос в дверях. Обман зрения? Призрак? Нет, всамделишный Стась — очкарик в полосатой рубашке. Пересекает палату свойственной ему одному неровной походкой; губы растянуты робкой мягкосердечной улыбкой, также свойственной только ему одному. Приближается, протягивает букет невиданной пышности, немыслимой красоты.

На всю палату заблагоухало сиренью, в помещение, полное тяжкого больничного духа, ворвались свежесть, волнующий аромат. Не будь помехой всеобщее любопытство, Оксане бы не сдержаться, так и подмывало припасть к сильному, доброму, обещающему поддержку плечу. Не припала. Позволила себе лишь слегка приподняться, взять букет, окунуть в него разгоревшееся лицо. По ощущению разгорелось, по виду вряд ли сумело зарозоветь.

В каждой грозди сирени, в каждом соцветии, если откинуться, рассмотреть, переливались прохладные блистающие росинки. Казалось, ветви только что отломили с куста.

— Садитесь, Стась! Вы откуда свалились?

— Откуда мне взяться, если не из Москвы?

— Прямо с вокзала?

— Поначалу на рынок. Пассажиры в вагоне сориентировали: на метро от площади Восстания до Владимирской. С букетом не сплоховал?

— С вами, Стась дорогой, — расчувствовалась Оксана, — отныне во веки веков будет связан волшебный запах сирени. — Прикрыла глаза, медленно втягивая в себя бодрящий аромат, а в уме пронеслось: долгим ли будет ее век?

— Цветы просятся в воду, — вмешалась Ангелина Самсоновна. — Вот же на подоконнике пузатый кувшин, из которого ваша очаровательная Настасья по очереди оделяла нас морсом. Она у вас с размахом — подружка!

— Заботлива, — подхватил Станислав. — Я ее характер по телефону усек.

— Не она ли вас вытребовала ко мне?

— Самолично сообразил.

Достал с подоконника объемистый, но на удивление легкий кувшин — в обиход уже входила пластмасса — и, не покидая палаты, подставил его под струю умывальника. Неохватная охапка, как ни пыхти, целиком не вместилась даже в столь широкогорлый сосуд.

— К чему ее заталкивать всю? — встала с койки Оксана. Отъединила ворох лиловых ветвей, часть разложила по тумбочкам, часть сунула в руки. Со всех сторон понеслось:

— Спасибо вам!

— Спасибо вашему гостю!

Зоя к себе посетителей на ждала, чужих гостей окидывала насупленным взглядом. Обнаружив на тумбочке любовно отобранную пахучую упругую гроздь, она с плохо сдерживаемой обидой — не на дарительницу, на весь белый свет — переложила цветы на койку Оксаны.

14

— Стась, а если нам отправиться в сад? Ничего, что стрижка-брижка не успела просохнуть? Там же тепло.

— Набросьте косынку, — снова вклинилась Ангелина Самсоновна, доставая из тумбочки нечто плотное, но шелковистое. — Еще подхватите простуду под самый ваш день. — Тоже сунулась, старая, с понедельником.

— Можно и повязаться, коли будет к лицу, — пошутила Оксана. — Ладно, сойдет. — Накрыла голову, скомандовала: — Шагом марш на природу!

В саду было людно, однако голубеющая поодаль скамейка, как и следовало ожидать, оказалась пустой. Оксана знала: негласная владычица данной скамьи третий день пребывает в послеоперационной палате. По слухам, живо подхваченным на этаже, ее паренек, ее преданный рыцарь ухитрился выдать себя за брата больной и получил разрешение побыть с полчаса у ее изголовья. Облачаясь в хрустящий халат с завязками на спине, прослушал инструкцию, как себя вести, заверил: не подкачаю! Юноша — всплыло и это — имел дело у себя на заводе с небольшими, но весьма ответственными деталями. Отсюда навык к тонкой точной работе. Чуткие пальцы легко и нежно касались девичьего пересохшего рта. Пи-ить! Пить! После длительного наркоза неизбежна сильная жажда, но и единый глоток воды может стать роковым. Разрешается время от времени освежать полуоткрытые бескровные губы ваткой, напитанной кипяченой водой.

Разудалая Лидочка со смешной фамилией Лоповок, успевшая отлежать свое в послеоперационной палате и истомленная ожиданием выписки, не удержалась, влезла в послеоперационную, откуда ее немедля турнули, что не помешало ей взахлеб делиться с кем только не лень собственным гениальным открытием:

— Высокие чувства способны начисто изменить человека, истинный бог! Не верите? Не успел склониться над ней, как весь насквозь засветился, — ну прямо артист! Его красавица под операцию переплела одну косищу на две — хлипкие получились косицы. Концы их перехватила обрезками марлевого бинта. Ее дружок в виде заботы отвел эти хвостики от лица. Еле касался, будто каждый их волосок нежней паутинки. Она, такая вся бледная, ловит потресканными губами мокрую ватку, не разбирая, чья над нею рука. Муторно ей, туманно — мне ли не знать! Тем более интересуюсь. Стою не дышу, скоро, думаю, опознает его. Всего бы тютельку понаблюдать, да подвалила сестра-бюрократка и в коридор меня, как щенка.

Подведя Стася к пустующей заветной скамье, Оксана не умолчала о негласных ее обладателях, о том, как преданно вел и ведет себя «Ромео с велосипедом». Недавнее прибежище примечательной пары, его зеленое окружение — кусты боярышника, молоденький вяз — все вместе свято хранило возникший здесь микроклимат, настраивало на не свойственный больничному климату лад. Процитировала Ангелину Самсоновну — не ее, а Шекспира — насчет повести, что печальнее всех.

— Может статься, их минует печаль, — раздумчиво произнес Станислав. — Она обязана выжить. Ради него.

— И вы с тем же!

— С чем? — Снял очки, протер их смявшимся в дороге платком. Оксана мельком проверила, симметрично ли расположилась на ее стриженой голове шелковая косынка.

— Повторяете за нашей интеллигенцией. Ну, которая подсказала насчет кувшина. Она не только превзошла все науки, она знает наизусть тьму стихов. Не человек — ходячая библиотека. Верней сказать, полулежачая. От опухоли она здесь отделалась. Надолго ли, не мне ворожить. За что ручаюсь — протяни она до ста лет, склероз ее обойдет. Память завидная. Ко всему подберет научный пример. Сидим мы с ней вчера у фонтана, говорим про воздействие душевного состояния на больной организм — она мигом подкидывает примеры из древности. Вот слушайте! Когда-то там, во времена седой старины — так она выразилась, — в Салерно, где-то в Италии, была основана первая в Европе медицинская школа. Сказать их девиз? — Оксана откинулась на голубую спинку скамьи и отчеканила: — «Доброе настроение — это единственный врач, который еще способен прийти на помощь, после того как с недугом не справилась медицина».

— Настроение! Воля к жизни! Проверено в Отечественную войну.

— Не только в войну. — Пришлось потесниться, дать место двоим. Подсели костлявый истощенный мужчина в казенном халате и чистенький юноша в свитерке — скорее всего сын. — Эх, Стась! Если бы все зависело только от настроения, лечили бы запросто увеселительными таблетками.

— Запросто! — мрачно процедил сквозь зубы костлявый и так же мрачно откашлялся. Кашель был нехорош. — То-то домик сложили вон там на отлете. — Жестом заставил Станислава привстать, поглядеть. — Обязательный придаток к больнице. Назначение понятно?

Снова покашлял, хотел дальше порассуждать, но Оксана опередила:

— Стась, вглядитесь в третий этаж. Наша палата и ваша сирень. А на втором окошки по всему фасаду закрыты, сообщают: у нас выходной, экстренного ничего не стряслось. Пустота, сплошная стерильность. Сквозь стекла не то что комарику — микробу не залететь.

— Ленинградские микробы умеют летать? — Стась прибег к юморку.

Измученный кашлем мужчина шуток не принимал. Сыну, иллюстрируя Оксанины слова, указал на строгую линию окон второго — страшного — этажа. Пояснил, что в определенные дни и часы линия эта отсюда, со скамей, видится светло-фиолетовой, мертвенной. Лучше отворачиваться, чтоб не резало глаза. В хирургии светильник бестеневой. Его световые пучки устраняют помехи от затененных предметов.

Оксане невольно привиделся тревожный завтрашний свет над столом, напоминающим гроб.

— Стась, как выглядели осветительные ракеты? Вражеские. В ночи.

— Резко. Пугающе. Отвратительный вид.

— А в мирной жизни приманчив любой огонек. Всегда за освещенным окном лично мне чудится безмятежное существование. Даже из поезда ловишь ласковый свет, колыхание теней.

— Уютик, — поморщился костлявый мужчина. — Мы тут с одним пронаблюдали третьего дня вон с той лавочки. Картина, надо сказать… Под теми нежилыми окошками, под операционной, где было с избытком теней и резкого света, вышагивал полковник в годах. Вперед-назад, вперед-назад. Не час и не два. Глаза опущены, но коли порой поглядит вверх, то они у него словно две раны. Иногда вдруг пригнется, сгорбится, будто над головой снаряд просвистел. Мы после узнали: у полковника оперировали жену. Он шагал и шагал, весь извелся, но надежды все-таки не терял. А жена его, как потом оказалось, умерла под ножом. Персонал выражается: не вернулся солдат с поля боя. — Покуда говоривший прокашливался, у Оксаны болезненно зароилось в уме: операционное поле… — Совсем, говорят, согнуло полковника, а на фронте, говорят, отчаянный был, заработал Героя. — Примолк, растер себе грудь. — Веди в палату, сынок.

Остались со Станиславом вдвоем.

Посидели в молчании. Оксана нагнулась, приметив среди травинок высокий стебель с тонкими ответвлениями в мелких белых цветках. Обломав его, стала встрепанной верхушкой водить по щеке.

— Когда вы в последний раз говорили с Полуниным?

— Вчера среди дня. Сегодня по приезде звонить не рискнул: как-никак выходной.

— Вчера так вчера. Выкладывайте.

Неуклюжим щелчком стряхнул муравья с рукава халата Оксаны. Откликнулся неохотно:

— Чего там выкладывать!

— Его авторитетное мнение. Только честно, мой друг.

— Честно? — Снял на минуту очки. Не для того, чтобы их протереть, а неосознанно обороняясь от Оксаниного взгляда в упор. — Как сказать… Абсолютно убежден в конечном успехе, не велел волноваться.

— Так уж не волноваться? — испытующе взглянула на Стася. — Хотелось бы знать, какой такой ветер — не попутный, а сильный, порывистый — погнал вас из дому на вокзал, из поезда на цветочный базар, ну и на Каменный остров?

— Ветер веры, надежды… — осекся, чтоб не добавить «любви». Сделал попытку перевести разговор на юмористический лад. — Налетело сильное порывистое желание — определим его силу в шесть баллов, — желание приземлиться на скамье небесного цвета, вручить вам сводку о Маше.

— Она не в курсе моих… этих самых дел?

— Ни в коем случае! Нет! — Спохватился, не выдал ли истинность положения столь испуганным «нет». — Машенькин курс — предстоящие выпускные экзамены. Глупая… Боится их, как чумы. Ее выражение.

— Вот уж не считала свою дочку трусихой. Главное — как чумы! — Подняла с дорожки камень-голыш, подбросила и поймала. — Как раз о чуме мне бестужевка выдала целую лекцию. Вернее, о чумной эпидемии на Руси. Дело, конечно, давнее. Жил тогда один военный врач, родом, между прочим, из Петербурга. Звали Данилой, фамилия длинная, не упомнишь. Но факты какие! Этот Данила работал на эпидемии и вызволил, вырвал у смерти сколько-то совсем обреченных людей. Как? Каким чудом? Он пояснял: нельзя давать страху овладевать человеком, подавленная психика снижает сопротивляемость. Врачи обязаны добиться, чтоб население не относилось к чуме как к божьей каре, к неотвратимому бедствию. Вы слышите, Стась?

— Население населением, надо мне за Машу приняться.

…Станислав распрощался. В палату пробралась Настя. Не сумела прикинуться беззаботной, обняла подругу, словно перед долгой разлукой. Затем вошла в норму, убрала с Оксаниной койки отвергнутую Зоей полупривядшую гроздь. Шумно одобрила ветки сирени, втиснутые в банки-бутылки у нескольких изголовий. Еще шумней восхитилась содержимым желтого кувшина.

— Твой постарался? Мой тоже иной раз как размахнется — вся квартира в цветах!

— Что значит «твой»?

— Прошу прощения, обмолвилась. Ладно, ладно! Классный выбрал букет.

На клеенке стола, обставленного разномастными стульями, поигрывал выпуклыми боками массивный алюминиевый чайник, из носика которого бойко выбивался парок. Рядом с чайником вскоре оказался кувшин, переброшенный Настей с окна. В окружении тарелок залиловела сирень, перекрывая своим ароматом запах вермишелевой запеканки.

— Как вас там, посетительница, надо совесть иметь! Давно пора по домам.

— Погодите минутку! — вскинулась Настя. — Дайте я ей счастье найду. Ладно, ладно! — неизменная присказка Насти. — Видите, ухожу. А ты, — звонко поцеловала Оксану, — не теряйся. Непременно сыщи о пяти лепестках. Самая проверенная примета.

Вот и Настя ушла. Несмотря на ее строгий наказ, Оксана не сразу пустилась на поиски счастья. Прикинулась задремавшей, чтобы не дать втянуть себя в разговор. Не заметила, как Зое давали снотворное, не уловила, когда погасла голая лампочка, свисавшая с потолка. С наступлением тишины подошла на цыпочках к столу, к широкогорлому кувшину, бережно высвободила из толщи букета тугую пышную ветвь, почти не утратившую утренней свежести…

На щербатом подоконнике заблагоухала сирень, прося позабыть о больнице; о том же говорил пустующий сад, все его деревца и травинки. И небо над ним. В свете белесого вечера, предвестника нетемнеющей ночи, можно было без особой натуги считать лепестки. Пять. Еще пять!

Счастье?

Можно надеяться?

15

— Можно надеяться?

— Можно. К тому есть все основания.

Этот краткий диалог — вопрос и ответ — играл роль рефрена на протяжении вечера, проведенного Станиславом у Якова Арнольдовича.

Они уговорились заранее, что Стась перед началом больничного ужина — Оксана, как «завтрашняя», была его лишена, — что Стась тут же, как посетителей строго попросят на выход, отправится в гости к Полуниным. Найти их проще простого: с Каменного острова не двинуть к центру, а свернуть на Торжковскую улицу. Там, в одном из ближайших домов, он проведет время, оставшееся до поезда, до отбытия на Московский вокзал.

Стась строго-настрого приказал себе не слишком задерживаться в гостях, не помешать Оксаниному хирургу выспаться перед завтрашним днем.

Пытаясь хоть несколько привести себя в равновесие, застыл на минуту-другую перед дверью Полуниных. Дважды перечитал выгравированную на сияющей медью дощечке витиеватую надпись, торжественно извещающую всех визитеров, в сколь уважаемой квартире им предстоит побывать. Не в стиле хозяина такого рода затеи; очевидно, расстарались его домашние, гордые широкой известностью главы их семьи.

Важные двери, важный звонок — нажмем на важную кнопку.

Обширная прихожая, величаемая не иначе как холл, выглядела наподобие тех, какие встречаются в кинокартинах про заграничную жизнь. На стене, не загороженной вешалкой, были различимы гравюры, портрет Пирогова, афиша общества «Знание». В одном углу громоздились беговые финские лыжи, висели теннисные ракетки. В другом, вплотную к карнизу, ветвились мощные оленьи рога.

— Милости просим! — Хозяйка дома была под стать обстановке — красивая, видная, в светлом трикотажном костюме с короткими рукавами, позволяющими разглядеть ямочки на локтях. Ольга Илларионовна, вопреки обходительному «милости просим», излучала всем своим существом плохо скрываемое безразличие. — Проходите. Очень приятно.

В дверном проеме, не смея переступить порог, топтались двое детей — коротко остриженный школьник и девочка немногим старше Станиславовой Жени. Они вопросительно смотрели на мать.

— Ладно, входите.

Примерно воспитанные, точнее, вышколенные дети Полунина поздоровались с гостем по всем правилам хорошего тона. Станислав был аттестован как один из подручных папы в той кровавой неслыханной бойне — Отечественной войне. Дети держались чуть не навытяжку, с трудом подавляя в себе свойственное их возрасту любопытство, однако умея скрыть интерес к изъяну в походке «участника бойни».

Яков Арнольдович вышел последним, приглаживая волосы, влажные после душа. Порозовел, даже помолодел, сбросив до завтрашнего утра, до сигнала будильника груз усталости и забот.

Угощение, то ли для гостя, то ли по случаю воскресенья, было на славу. Язык с зеленым горошком. Телятина с рынка, парная, чем не преминула похвастать хозяйка. На яства столь высокого качества, что подчеркивалось к тому же умело продуманной сервировкой, вряд ли подобало чрезмерно накидываться. Что поделаешь… Стась не был уверен, что за нынешний день он хоть что-нибудь проглотил. Хотя нет, ему перепало два сладких сухарика. Оксана вышла, а ее старенькая соседка протянула их: «Угощайтесь, не мешкайте. Ей, бедной, сегодня не до еды. Вкусно? Мы в блокаду не о таких, не о сдобных мечтали. Нам бы черненькие погрызть!»

Кушанья подавала на стол не сама Ольга Илларионовна, а ее, несмотря на годы, подвижная крепкая мать. Пользуясь тем, что зятя дважды попросили из больницы подойти к телефону («Повторите укол, не поможет — я немедленно приду»), она успела сообщить гостю, что, рано лишившись мужа, сумела дать дочери завидное образование. Про то было помянуто вполголоса, но достаточно внятно. Было сообщено и о том, что благодаря материнскому умению вести дом, справляться с хозяйством Олюшка имела возможность свободно продвигаться по службе, достигнуть весьма уважаемой должности.

Какой такой должности? В каком из особо почитаемых учреждений? Станиславу все это, включая сумму оклада, было подробно расписано, но он к концу напряженно проведенного дня был не способен удержать в голове столь важные сведения.

Застряла деталь, что телятина с рынка. Не с Владимирского ли? Не с того ли, где ему на редкость повезло с прекрасной сиренью? Оксана весь букет, как ребенка, прижала к себе, прильнула осунувшимся лицом к нежным свежайшим венчикам с дрожащими в них капельками росы.

В изысканных очертаний вазе, украшающей полунинский стол, тоже были цветы, тоже ничуть не увядшие, с причудливыми розовыми головками. Любая малость в здешнем ухоженном доме должна была несомненно находиться «на уровне». Фарфоровые тарелочки и тарелки с разбросанными по ним жанровыми картинками из пастушьего быта; несметное количество вилок и разного фасона ножей — серебряных, с замысловатыми вензелями. Один из этих знатных ножей, как нарочно, выскользнул у Станислава из рук, да на ковер, да на самое приметное место! Дамы рассмеялись и дружно отреагировали: не иначе как мужчина пожалует, ждем!

Пожаловал или нет, Станислав не узнал. Поблагодарив хозяек за хлебосольство, он перешел вслед за Полуниным в его кабинет.

— Вы мне все потом скажете начистоту, Яков Арнольдович?

— Кому, как не вам. — Но разговора не подхватил.

Сидели они на кожаном удобном диване, слегка осовевшие от обильного ужина. Правда, Полунин лишь пригубил из рюмки, а Станислав позволил себе — ему же не оперировать завтра — отведать винца из импортной нарядной бутылки. Напротив дивана, заслоняя всю стену, выстроились книжные полки. На них были чинно расставленные энциклопедии, справочники, словари и книги для чтения с аккуратными корешками.

Стась не собирался первым нарушить молчание, однако снова завелся:

— Можно надеяться?

— Можно, мой дорогой. К тому есть все основания.

— Обойдется? Наверняка?

— Перед онкологом так вопроса не ставят. Даже когда я собственными глазами — у нас выражаются: «под ножом» — разведаю, что там внутри. Не пытайтесь допытываться, наверняка или нет. Абсолютно честный ответ невозможен.

— О господи…

— Я поясню.

Станиславом ввиду неотступного волнения четкие объяснения его собеседника воспринимались как сбивчивые, отрывочные, что не мешало ему кивать и поддакивать с понимающим видом.

— Биопсия… — Полунин что-то чертил в воздухе пальцем. — Удаленная опухоль может оказаться и доброкачественной… Частицу ткани обезвоживают… в проводку и в парафин. — Снова повел указательным пальцем — Тонкий срез… Парафин удаляют… Окрашивают препарат… Микроскоп… — Откинулся на спинку дивана. — Патанатомы направляют заключение нам.

— Они это быстро?

— Да, да… Успокойтесь.

Ребячески-беспомощное лицо Станислава, его неспособность к какой-либо маскировке вынуждали Полунина, делая паузы, лихорадочно соображать, чем бы отвлечь бедолагу.

— Хотите поглядеть фотографии тех наших лет? Я иной раз полистаю страницы, да все в одиночку. Домашним они ни к чему, а нам с вами неплохо вдвоем. — Встал, снял с полки большой добротный альбом в темном сафьяновом переплете. Станислав обшаривал глазами строгий полунинский кабинет — весьма ощутимое несоответствие обстановке остальных помещений квартиры. — Итак, углубляемся в прошлое, — начал Яков Арнольдович. — Годы сорок первый, сорок второй тут представлены скуповато. Фронтовые корреспонденты по мере продвижения на запад побойчей защелкали аппаратами.

Сидели пригнувшись, окунулись в совместное прошлое. На одном из снимков предстали вековой, умело ухоженный сад и здание, построенное в готическом стиле, занятое под госпиталь. На островерхой башенке белеет флаг с крестом, который, можно не сомневаться, ярко-красного цвета. Как и пятиконечная звезда, воздвигнутая над входом. На переднем плане выстроились наши советские люди. Наши медики, наши раненые, способные к передвижению. Про медицинский состав Полунин выразился так:

— Слётанный был у нас экипаж! — Указал на Стася в хорошо заправленной гимнастерке. — Самый надежный из лаборантов. А вот и я. Едва держусь на ногах, но держусь.

Оба подумали: «А Петра Пылаева нет. И не только на фото».

Одна из карточек — сплошная идиллия, хитро подготовленная фотографом. Белоснежные, без единой складочки койки. Их обитатели, картинно позируя, заняли мягкие кресла или коляски — инвалидные, на колесах. Бинты, повязки меловой белизны. На окнах воздушные занавески, вышитые на немецкий манер. Напольные фигуристые часы тоже в германском стиле. Художественные полотна, обведенные богатыми рамами, заимствованы в основном из соседних палат и отличаются умилительными сюжетами.

— Помните, Стась? Сентиментальности нетрудно ужиться с жестокостью.

Следующая страница альбома содержала снимок иного порядка: идет операция! Стол покрыт простыней, с потолка свисает голая лампочка, на полу широкий эмалированный таз. Персонал в марлевых масках.

— Вы что, Станислав? — А тот и не заметил, как захлопнул альбом.

— Яков Арнольдович, все же можно надеяться?

— Можно.

— Как бы хотелось наверняка!

— Успокойтесь, голубчик! — Ладонь хирурга легла на вздрагивающую руку когда-то подведомственного ему лаборанта. — Слушайте, Стась, мы с вами больше чем просто знакомые, мы фронтовые друзья. Я задам вам вопрос.

— Мне? — Выпрямился. — О чем?

— Оксана вам дорога исключительно в память Петра? Как жена друга? — Выговорить слово «вдова» не повернулся язык. — Ясно же, ее судьба волнует вас не только по этой причине. Ведь так?

Прямой вопрос требовал прямого ответа.

— Да. Не только. Не собираюсь темнить. До крайности дорога. Больше всего на свете!

Больше? А Женечка? Дочка тоже до крайности дорога. Помолчал, превозмог замешательство и тоже задал вопрос:

— Яков Арнольдович, как, по-вашему, Петр среагировал бы на такое мое признание? Изменой не счел?

— Благословил бы обоих. И я вас благословляю.

— Спасибо.

— Вы с ней говорили?

— Не совсем… То есть однажды, правда, очень давно. Тогда сорвалось, получил от ворот поворот. — И глотнув воздуха: — Теперь, считаете, можно снова рискнуть?

Легкий стук в дверь. Неслышно ступая, вошла Ольга Илларионовна и поставила поверх журнального столика расписной овальный поднос с граненым графином и двумя узенькими стаканами.

— Это вам апельсиновый джус. Ухожу, ухожу… — Легкой походкой покинула кабинет.

— Повезло вам с женой.

— Повезло, — ровным голосом отозвался Яков Арнольдович.

— Вряд ли где встретишь такой налаженный дом, такое редкое благополучие.

— Спорить не стану. Действительно, не придерешься. — Ухватил за граненое горло графин, словно собрался его придушить. Приподнял над подносиком, наклонил, втянул носом апельсиновый дух. — Благополучие полное… Безошибочно выразились, милый мой Стась…

Станислав не отозвался, тема казалась исчерпанной. Однако у Полунина, прихлебнувшего прохладного сока, вроде бы что-то продолжало тесниться в мозгу. На языке, похоже, вертелся комментарий, поправка.

Хранитель альбома, посвященного госпиталям, расположившимся на уже завоеванной территории гитлеровцев, альбом тот убрал и, не глядя на свой мастерски отполированный секретер, достал из одного отсека пакетик, видимо, чем-то ему особенно дорогой.

— Давняя памятка.

Перед Станиславом легла тусклая фотокарточка размером с сияющую медью дощечку, привинченную к дверям, ведущим в обихоженную полунинскую квартиру.

Снимок был старый, если не сказать обветшалый. Технически по нынешним нормам весьма далекий от совершенства. Скорей всего, кто-то из школьных товарищей, щеголяя своим немудреным дешевеньким аппаратом, скомандовал: «Замрите!» — и щелкнул. А после, распираемый гордостью, раздаривал плоды своих усилий — храните, ребята, будет что вспомнить.

— Памятка, память… Очередной субботник моих подростковых лет. И сейчас приятно видеть двор школы имени МОПРа. Слышу, как пахнут сваленные с телеги, присланные Наркомпросом дрова.

Знаменитый онколог, свято хранящий невзрачное фото, отвел глаза от разбросанных по снегу поленьев, перевел внимание на тощие ребячьи фигурки, на расставленную цепочкой бригаду былых сотоварищей. Участники аврала перекидывали, передавали из рук в руки дар, драгоценный в ту пору разрухи. Среди общей цепи Полунина особо влекла одна юная парочка. Он и Стасю предложил всмотреться в нее.

— Это мы.

— Вы?

— Ваш покорный слуга, по кличке Зубрила, и Корина. Совершенно удивительное создание. — Повторил по слогам: — Ко-ри-на.

У Зубрилы на голове чернела облегающая закругленная шапка, вроде бы кожаная, отороченная по линии овала лица черным же барашковым мехом.

— Почему-то мы звали их «финками», и были они мальчишечьей мечтой.

— Как и фотоаппараты, наверно?

— Как лишняя порция форшмака.

Оба рассмеялись, но Полунин не откладывал снимок.

— Для Корины я ухитрился раздобыть на время субботника деревенский платок. У кого мог выпросить? Нянечек в школе не было, все делали сами. Но достал! Видите, как ее утеплил. А ведь вздумала заявиться в выцветшей за лето кумачовой косынке. У тех девчонок, — поправился: — девочек подобная мода-привычка держалась чуть не до крещенских морозов. — Подушечкой среднего пальца мягко прошелся по укутанной Корининой голове. — Школьницы… Комсомолочки наши… Ни шапчонок, ни валенок не хватало на всех. — Глубоко вздохнул, но тут же и заулыбался. — Легендарными воспринимаются давно прошедшие времена.

О тех необычайных годах Стась был наслышан от того же Полунина. Сейчас его трогали не они, он спросил о Корине:

— Где она, что?

— Признаться, не знаю.

Выцветшая карточка вернулась на место в углубление секретера. Рука Зубрилы сделала отрезающий жест. Воцарилось молчание. Апельсиновый напиток был допит до конца. Внезапно Полунин притянул к себе Стася.

— Если ваше чувство, голубчик, серьезно и глубоко, не подавляйте его. Любовь — это счастье, а за счастье надо бороться. Упустишь — до старости себе не простишь… Я тогда был подростком, искренним в своей принципиальности, убежденным в собственной мудрости и правоте. Мы все были одержимы идеей нашего высокого назначения, жаждой приносить пользу новому строю. Мы готовы были жертвовать всем. Я самонадеянно посчитал: любовь не вправе стать помехой призванию. — Отвернулся к окну, к беловатому ленинградскому небу. — А разве любовь могла помешать? Разве отказ от нее не был жестокостью в отношении… не только себя?

— Хоть немного расскажите о ней. Ну, о Корине.

— Нет, нет! Оставим. Прошу вас…

— Верно. Не стоит перед завтрашним днем.

— Перед завтрашним? Руки хирурга не вправе дрогнуть, ослабнуть. Опасения зряшные.

— Понимаю. Простите. Но хорошо, если бы вы легли сегодня пораньше. Я вас все равно покидаю.

— Куда вы?! До отхода поезда времени тьма.

— Наметил осмотреть некоторые места Ленинграда. Биржу, ростральные колонны… — Запнулся. — Она там уже побывала.

— Стась, постойте! Мы вправе предполагать, что ей, Оксане Тарасовне, отпущен немалый срок жизни. Поступите как следует, по-мужски. Вы умница. Вы найдете, что ей сказать.

— Не больно я находчив при ней. — Шагнул к двери. — Спасибо за все. Ладком распрощаемся в холле.

Часть третья

1

Оксана была права, считая Машу отнюдь не трусихой. Выпускница не слишком боялась экзаменов, ее не отпускала тревога за мать. Сегодня тем более.

В который раз, не замечая разбросанных по столу учебников и конспектов, она вчитывалась в прибывшее со вчерашней почтой письмо. Со вчерашней вечерней, незадолго до звонка дяди Стася, который предупредил, что собирается заскочить по пути на Ленинградский вокзал.

Сразу насторожилась: человеку не может ни с того ни с сего понадобиться в Ленинград. Звонок подтвердил подозрение, зародившееся при чтении письма, хотя по маминому замыслу размашисто исписанным страничкам скорей всего полагалось поднять Машин дух.

Чем могло это послание насторожить? Что в них особенного, в этих клетчатых, зазубренных по краю листочках, выдранных, надо полагать, из блокнота?

«Доченька, ненаглядная ты моя!

Живу не тужу, только вот беспокоюсь, как ты там без меня. Был у нас уговор здоровье беречь? Оно ох как ценно — здоровье. Обещала мне, по возможности, обходиться без сухомятки? Обходишься? Моя Машенька после одного известного случая научилась слово держать, живем с тех пор без обмана. В какой ты класс тогда ходила — в третий или в четвертый? Речь веду, небось догадалась, о запрете лопать мороженое на улице, на холоде. Не придирка! Нельзя же после ангины и воспаления легких. А ты посчиталась? По сей день видишься мне в том продувном переулке. Ветер, снег, на тебе красный вязаный шлем, цигейковая шубенка. Скользишь по ледовой дорожке и ловишь ртом эскимо. На эдакую вредность уходила вся мелочь, взятая у матери на буфет.

А мать из-за угла да навстречу!

Нехай моя швыдкая Машенька взялась улепетывать — не вышло! Поскользнулась и оземь, а коричневая улика — в сугроб, торчит, словно гриб, посреди белого снега. Тряханула я тебя за шкирку и клятву потребовала: более никакого обмана!

Сейчас мне срочно надо увериться, что ты, моя разумница, выполняешь, о чем было говорено на прощание. Насчет порядка в быту и, конечно, по линии школы. У нас тут все поголовно выхваляются своими оставленными дома детьми, мне тоже охота погордиться тобой».

Где это тут? Как понимать все поголовно?

Ох, мамочка, мама, ты находишься вовсе не у Насти Грачевой. На конверте, правда, обратный адрес сходится с тем, что всегда был выведен на обороте цветастых видов Настиного хваленого города. Но ведь не ради этих старинных домов и мостиков над каналами мама нежданно-негаданно сорвалась погостить в Ленинград. От дочери требует: не нарушай обещания, — а сама? Сказала, уезжает на день-другой, но что-то не спешит воротиться. В письме наставляет: не забывай размораживать холодильник. Нужно просить об этом, если гостить ей всего день-другой? А эти ее советы всегда — всегда! — иметь в заморозке хоть пачку пельменей, покупать регулярно в «Кулинарии» диетические котлеты, с мясорубкой на время экзаменов не возиться? На время экзаменов, к которым только еще идет подготовка, это же дольше, чем несколько дней.

Что-то с мамой неладно, она выдала себя вот этим письмом, проговорилась нечаянно. Подозрений хватало и так, вчера дядя Стась, не желая того, их окончательно подтвердил. Один его встрепанный вид чего стоил, очки два раза ронял. Наверняка поездка — тут уж подлинно день-другой — затеяна по серьезной причине. По уважительной. Без уважительной урок и тот нельзя пропустить. Почему дядя Стась решил махнуть в Ленинград, объяснений Маше дано не было, а сама не приставала с вопросами — не толкать же на лганье хорошего человека. Сама подоврала, свалила свое настроение на экзамены: дескать, боится их пуще чумы. О главном вопросе смолчала, он также его обошел. Она не так уж проста, он тоже непрост.

Придется Маше провентилировать ситуацию без него. Если мать и впрямь забрали в больницу, то ясно — к Полунину. Немедленно разузнать, какую болезнь определил в ней этот великий специалист; ясно, не ангина, не воспаление легких — хирурги здесь ни к чему.

Хирурги?! Этого еще не хватало…

Покуда не выяснишь обстановку, в рабочее состояние не придешь, не засадишь себя за долбежку. Коли мама в опасности, пропади они пропадом, эти экзамены, да и аттестат ни к чему…

Решено — сегодня все прояснить! Сегодня до всего допытаться. Маше достанет хитрости и смекалки выведать у добрых людей, по какой причине ее всегда занятая мать — ежечасно по горло в делах — взяла да сорвалась с места, все побросав и получив на это без проволочки разрешение администрации, которая помешана на укреплении дисциплины.

За окном с поставленными в ряд цветочными обливными горшками — надо бы взять себя в руки да полить гортензии, печально склонившие головки-шары, — за их с мамой окном сияет воскресное июньское утро. А в душе ни радости, ни сияния.

Маша затолкала письмо под справочник для поступающих в вузы и, стянув через голову коротковатое платье, ставшее узким в груди, достала из гардероба то, что повзрослей, попросторней. Бело-розовое, очень приличное, но скромное — без выкрутасов. Старательно причесалась, проверила наличие мелочи в кошельке и — во двор, на улицу, в путь!

Перед уходом, еще в прихожей сообразила созвониться с начальницей одной из станций метро. Там, как и следует, имеется заветная комнатка-кабинет, нависшая над платформой, или нет — над тоннелем, над рельсами, бегущими в таинственный полумрак. Хозяйкой кабинета сегодня Валуева Таисия Константиновна, которую мать зовет Тасей и которая не раз была у них дома и по дружбе, и потому, что еще в феврале их обеих провели единогласно в цехком.

Доехала, поднялась и вошла. Тесноватое помещение сумело вместить в числе прочей мебели даже кресло-диван. На стене с безыскусной отделкой «под дуб» висит портрет Ленина, пестреет схема линий метро, там же отпечатанный на белом картоне перечень правил, до которых Маше нет дела, особенно нынешним днем.

Стол как стол. Однако предметы, размещенные на нем, разом пришли в беспокойство, отозвались на движение поезда, зашумевшего внизу. Головной вагон, надо так понимать, успел вежливо оповестить весь состав, всех пассажиров: «Осторожно! Двери закрываются!» И закрыл, и, грохоча, устремился в тоннель.

Мелкой дрожью отреагировали лампа под матовым абажуром, перекидной календарь, пухлая тетрадь в дерматиновом переплете, авторучка с металлическим колпачком. Телефон и тот не прочь был заерзать — черный, не больно новенький аппарат, с которым Маша соединялась перед выходом из квартиры.

— Заходи, девочка, дай взгляну, какая ты есть, — привстала Валуева. — Ишь, вся в бело-розовом и щечки под цвет. — Хозяйка кабинета была облачена в темно-серое. Форма казенная, но шить ее, между прочим, приходится в ателье за свой счет. Плотная юбка-четырехклинка, полувоенный жакет. Споря со строгой одеждой, весело переливаются янтарем две сережки в ушах. Если верить шутникам из метро, Валуева так и появилась на свет с серьгами в ушах. При возникновении Маши янтарные капли вздрогнули, чуть ли не зазвенев. Дрожь получилась не от общей вибрации помещения, а от смятения чувств. Можно не сомневаться, Таисия Константиновна сообразила, с какой целью Маша напросилась на разговор. — Садись, мое золотко, — подвинула стул, обитый материалом в полоску. — Тебе не кажется, что здесь душновато? — И не давая себя перебить: — А уж зимой замерзаем, — кивнула на две железные печки, подвешенные к стене. — Утром их, бывало, включишь, а тепла дождешься лишь к концу смены. — Сыплет словами, стараясь отдалить предполагаемые вопросы, не зная, как выпутываться в ответ. — На ночь мы их включенными оставлять опасаемся. — Завелась насчет отопления, хотя в данный момент саму ее здорово разморило: тягостно быть по горло одетой в плотную ткань. И вообще при чем тут зима, когда возле календаря у края стола пол-литровая банка с золотистыми лютиками под стать янтарю, а на улице против здешнего наземного вестибюля наверняка вовсю зеленеют посаженные рядком деревца? — Смахивают наши печурки на почтовые ящики, а?

Печки-ящики? Да ну их совсем! Маша, собравшись с духом, прервала уводящую в сторону речь:

— Скажите мне, тетя Тася, про маму. Чистую правду, идет? — Разрубила воздух ладонью, как бы желая отсечь все посторонние темы. — Вроде бы на денек-другой собралась к Насте Грачевой. Вы такую не помните? Практикантка из Ленинграда.

— Эдакую грохотушу ввек не забыть, облазила у нас все объекты эксплуатации. — Валуева снова тянула время, деловито, хотя, похоже, без всякой необходимости, листая перекидной календарь. — Почему матери не погостить у нее?

— Погостила немного, а дальше? Не знаете? — Приходится брать на пушку эти хитрюгу Валуеву, самой заделаться грохотушей: больно оглушительно ведут себя поезда. — Не знаете, что попала в больницу? — уверенным тоном, чтобы Валуева не стала темнить. — Вы не в курсе, что ли?

Только Валуева собралась ответить, к ней, как нарочно, ввалилась сотрудница. Не в фуражке, не в установленной форме, а в платье из светлого штапеля, сплошь исчерченного оранжевыми зигзагами. Ей, видите ли, срочно понадобилось подписать листок нетрудоспособности, бюллетень, а Таисия Константиновна рада-радешенька подвернувшейся так кстати оттяжке. Не торопится оформлять документ, делится с ворвавшейся теткой новостью о чепе в Центральной диспетчерской. Маше служебные неполадки сейчас ни к чему, ее волнует другое. Оставшись с глазу на глаз с Таисией Константиновной, вернулась к начатой теме:

— На работе понятия не имеют, что мама в смертельной опасности?

— Паниковать погоди. Не могут доктора заранее определить. До… — Маша засекает «до» и «заранее».

— Кто тут главный начальник? — В кабинет вторгается солидный мужчина с потной бритой головой, выясняет, не найден ли посеянный на станции кошелек. «Главный начальник», опять же ради оттяжки, не против пуститься в подробные разъяснения, куда следует обращаться за ценностями, утерянными в радиусе их станции.

— Тут, гражданин, неподалеку, вас направят внизу. — Еще немного — и сбежит из кабинетика, готовая сама пойти проводить. Но гражданин без нее бросается к двери, так хлопнув ею, что громко щелкает тяжелый замок — точно такие принадлежат многим квартирам, и жильцы почему-то зовут их английскими.

Хлоп. Щелк. Грохот очередного состава.

— Понимаешь ли, Машенька…

— Все понимаю. К вам, тетя Тася, забежала разведать, какие о маме самые последние сведения. Она мне писала, но я хочу самые-самые!

— Сведения? — озадаченно бормочет Валуева, обращаясь не к Маше, а скорее к телефонному аппарату. — Ну хорошо… Ну оказалась в больнице… Да еще в онкологии… Так ведь взяли по блату. Что ему стоит, коли он ведущий хирург, прихватить к себе жену фронтового товарища! Взял, чтоб успокоить ее, раз уж вышла ошибка у наших врачей. Они же вечно страхуются.

Проболталась насчет онкологии. Убила, прикончила Машу на месте. А сама как ни в чем не бывало повернулась к вошедшей уборщице (косынка, синий халат). Отворила по ее просьбе узкую дверцу в хозяйственную кладовку, где никакого хлама, где весь инвентарь исключительно новый, не бывший в употреблении. Поворчала: не напасешься на вас! Маша не засекла, что той уборщице было отпущено — щетка, ведро или кусок мешковины. Чего интересоваться, коли ты в лихорадке и твой орган мышления должен переварить онкологию. Поневоле припомнились жуткие россказни Вадьки Арефьева из десятого «Б». У него, дылдушки с четверкой по поведению, двоюродная сестра специалистка по раку. Если Вадька не загибает, эта специалистка, поскольку должность ее патанатом, с утра до вечера режет и режет покойников.

— С чего ежишься, Машенька? Чуешь, подуло? Шальная у нас вентиляция, хотя и совместно с медпунктом. — Даже невинное словечко «медпункт», даже брошенное вскользь: «У нас на каждом радиусе имеется врач» — заставляют всю сжаться. Еще бы! Прояснилась картина. — Уже уходишь? Ступай. Только нос держи кверху! Не сердись, мое золотко, что ничего нового не сумела сказать.

— Да, да… — Маша ведет себя как ни в чем не бывало. — Нового ничего. До свидания, тетя Тася, иду.

2

Июнь уступил место июлю. У Маши не только экзамены, выпускной бал позади, отшумела ее школьная жизнь. А что впереди? Трудно загадывать. Но самое-самое главное — у мамы все обошлось! Все, все, все! К ее завтрашнему приезду комната прибрана, точно перед сбором гостей. Все начищено, вымыто, вылизано — конечно, тряпкой, не языком. Исправно выстираны и повешены белые занавески — полупрозрачные, с белой же выпуклой вышивкой. Обе половинки, почти до пола свисающие с карниза, задернуты не вплотную, между ними в широком просвете глухо темнеет небо, а посреди небосвода маняще лучится месяц — легкий, сквозной. «Корка», — улыбается Маша, перевоплощаясь на миг в дошколенка, ерзающего на крепком мужском плече, обтянутом гимнастеркой. Сморенная многоголосицей только что покинутой площади, девочка вскорости оживилась, воспрянула в ожидании огней победного салюта — разноцветного волшебного веера, взметнувшегося над крышами счастливой Москвы. А внизу где-то мама, ее молодое сияющее лицо.

Завтра утром дядя Стась, уже порядочно постаревший, снова окажется в их с мамой компании. Он давно не в военном, на груди нет малиновой планки — памятки о ранении, хотя главной памятке, хромоте, не исчезнуть, сколько ни проживи. Долгое время он пропадал, преданный их семье человек, но при первой тревоге немедленно явился. Теперь он доставит из Ленинграда мамочку, маму, благополучно идущую на поправку. Сдаст ее на руки Маше, вызволив навеки из рук живодеров — в смысле хирургов. Ой, сама понимает, очень даже нехорошо так бессовестно обзывать спасителей матери. К тому же неуважение к собственному отцу.

Узнала бы мама…

Отцовы товарищи — дядя Стась и Яков Арнольдович, — надо надеяться, сумели в два голоса избавить ее от страха, вернули ей прежний пересмешливый нрав. Великое счастье, что маме никто не сказал, какую чушь сдуру да по невежеству выдумала, накаркала московская поликлиника! Если бы дошло, поневоле пришлось бы жить в неуверенности, все мерещилось бы невесть что… Теперь не будет! Дядя Стась успокоил Машу, заверил: хирург Полунин выписывает больную Пылаеву абсолютно здоровой. Швы затянулись, самочувствие лучше не надо — забирайте домой!

А дома-то красота! Куда ни глянь, все слаженно, все опрятно. Здесь свежезастланная постель, там подоконник, уставленный обильно политыми гортензиями, земля в цветочных горшках пахнет словно после дождя. Зато на пропыленной улочке, хорошо просматриваемой из окошка первого этажа, невозможная сушь; к вечеру вовсе поникли усталые деревца; волна за волной вливается в комнату воздух, прогретый в течение знойного дня. Теплые струи овевают вперемежку с вечерней прохладой. Стоишь, наслаждаешься сумерками и ждешь — вот-вот нахлынет оно, знакомое сладостное волнение. Предчувствие, что ли? Светлый месяц, мудрое доброе существо, повернутое к тебе одной щекой, одним задумчивым глазом, понимающе подтверждает: сбудется, жди! И ты радостно веришь: если у тебя живая душа — а она живая, она трепещет, словно птица в полете, — если так, то вскорости сбудется.

У Маши перехватывает дыхание. А что, если сию минуту, сейчас, пусть далеко, пусть из совершенно неизвестной ей местности смотрит на этот же блистающий месяц тот, кого Маша еще не знает, но кто ей предназначен судьбой? Запрокинул голову, размечтался, силится представить, какая она?

Тоже ждет предназначенной встречи. Понятно, не среди отдаленных светил, а на самой родной планете — на Земле, по которой веселее шагать не порознь, а вдвоем.

Стук из коридора вспугнул Машины мысли. Дверь позади распахнулась, напустила в комнату света. Не больно-то ярко, но все же не темнота.

— Чтой-то на радостях сидишь без огня? — В проеме, почти загораживая его, возникла расплывшаяся фигура соседки, обтянутая платьем-хламидой, готовой в бедрах лопнуть по швам. Несуразное платье облегал клетчатый фартук с карманом поперек живота. Соседка была той самой Верой Лукиничной, из чьих натруженных рук Маша по возвращении из Кирова получила первый в своей коротенькой жизни арбуз. Понятно, не весь целиком, эдакий мяч бело-зеленого цвета — ишь чего захотела! — но щедро выхваченный из алой середки, усеянный черными косточками ломоть. Сейчас Лукинична заявилась в их комнату не с ломтиком, не с краюшкой. Она торжественно держала в больших и все еще сильных руках длинное блюдо с нетронутым, не разрезанным на куски пирогом. — Получай с пылу, с жару! С вишеньем, на Оксанин вкус в аккурат. — Включила лампу под потолком. Пирог залоснился румянцем, рыхлое лицо полнотелой стряпухи тоже, казалось, побывало в духовке. — Бери, становь вот тут, посередке. — Кисти рук, тяжелые с виду, но проворные в деле, расправили сегодня лишь постланную, любовно выбранную скатерку. — Мне, сама знаешь, чуть свет на завод, поприветствуешь мать за меня. Так и так, мол, с благополучным прибытием. Заодно угостишь и ее кавалера. Ах, простите, — ее провожатого. Вдобавок, глянь, настряпала для тебя по случаю окончания школы. — Из большого кармана, идущего поперек живота, был извлечен прозрачный мешочек с домашним печеньем. — Ешь, пока рот свеж, увянет, ни на что не глянет. Ну, пробуй. Вкусно?

— Ага.

— Ты, глупая, не пожелала запомнить рецепт, не заботишься о своей будущей жизни. Я бы всему тебя обучила. — Прижала мешочек к неохватной груди, не спешит отдавать. — Нет, ты вникни! Ровненько раскатываешь песочное тесто. Повторяю: песочное! С тебя не станет притащить для замеса желтого песку со двора?

— Не дурочка, — обиделась Маша.

— Малость есть. — Определенно намекнула на недавнюю стычку в связи с очередным хозяйственным указанием. В ларьке за углом подвернулась цветная капуста; Маша ополоснула кочан под краном и бросила в кастрюльку варить. Над ухом голос Лукиничны: «Листья, которые снизу, у кочерыжки, полагается обрезать, их не едят, к тому же под ними иной раз прячется гусеница». Маше осточертели постоянно даваемые советы, она возьми да и брякни: «Ну и отлично, в гусеницах полно витаминов». Сказать по правде, в следующий раз, будучи на кухне одна, Маша все же оборвала те ненужные листья. — Малость дури имеется. Однако запоминай: раскатала тесто честь честью, бери инструмент, в смысле тонкий стакан, — не граненый, не спутай. Им нарежешь кружочки да полумесяцы.

— Полумесяцы?! — живо отозвалась Маша и перевела взгляд на окно.

— Грызи печенье, чего ротозейничаешь! В честь твоих успехов спекла.

— Хороши успехи.

— Аттестат на руках? Для нынешней молодежи среднее образование вроде безделки.

— Очень уж среднее, тройка на тройке. Как я маме признаюсь?

— Твои тройки от нервных переживаний. Учителя хороши: могли бы не придираться, войти в положение.

— Придирок не было, сама кругом виновата. — Стиснула ладонями щеки. — Из головы все повылетело, поскольку прояснилась картина.

— Какая еще картина? Ошалела, убирамши весь день. — Сладко зевнула. — Да и я натопталась. Ладно, уговорились: заводим будильники и разом на боковую.

Маше, запарившейся, нахлопотавшейся в течение дня, следовало бы уснуть, едва коснувшись подушки. Но голова, пропади она пропадом, не желает угомониться. Ну и пусть! Ведь не с горя — от радости, что такой диагноз оказался ошибкой. Полунин под ножом ничего страшного не обнаружил. Аппендицит, правда, оказался запущенным, гнойным. Но обошлось, не зря он всем врачам врач. И то, несмотря на его золотые руки, осложнений оказалось полно. Отсюда длительное пребывание в больнице, отсюда долгая слабость: не сразу нашлись силы родной дочери написать. Дядя Стась — надо же назвать его кавалером! — от сочувствия и хлопот стал совсем не в себе. Говоря с Машей, путался, невесть чего плел. Тоже ведь нервы… В конце концов у матери не опухоль удаляли, а крохотный отросток, рудиментарный орган, который Фаина Давыдовна, анатомичка, помянула без интереса, мельком.

Вот как оно обернулось — у мамы порядок, непорядок у Маши. С ее никудышной подготовкой провалишься в любой институт. Ну и что? Можно и так поработать. Не будет отказа в отделе кадров метро.

3

Дома и стены помогают — из литературы известно, жизнью проверено. Среди стен, знакомых до единого пятнышка, оклеенных выбранными тобой неяркого рисунка обоями, жизнь протекает куда как отрадней, чем в окружении больничных, холодного мышиного цвета. После перенесенных неудобств и мучений по-новому ценишь обжитую, годами привычную обстановку. Самой себе неловко признаться, сколько раз в ожидании выписки накатывала боязнь возвращения, страх оказаться между здоровых беззаботных людей, ничего такого не испытавших. Частенько в голову лезло: проще бы оставаться со всеми на равных, вместе и пропадать.

Пропадать?! Не дай бог, прознает о ее мыслях Полунин. Выходит, она, Оксана, нечестная. Она же в беседах с ним согласно кивала: да, да, медицина вмешалась вовремя. И он говорил: да, да, радуйтесь, живите, работайте.

По приезде в Москву, возвращаясь к нормальной жизни, Оксана ежечасно напоминала себе про напутствие Якова Арнольдовича: гоните все на свете печали, не мешайте организму идти на поправку, ненужные мысли отбрасывайте. Она и отбрасывает. Поликлиника собирается закрыть бюллетень чуть не к осени, а там отпуск, направление в санаторий. Если… если все действительно обошлось.

Обойдется. После отдыха приступит к работе. Будет жить-поживать. Беспечно, согласно врачебному предписанию.

Совсем без оглядки все же не получается. Какой ты ни есть волевой человек — мнение товарищей по работе, — раз там побывал, столько испытал, навидался, не можешь ты вовсе не думать о сроке, не прикидывать, каков твой порог. Ручаться полностью за дальнейшее никому не дано. Оксану насчет этого достаточно просветили. Даже хирург, гордящийся проделанной операцией, не возьмется положа руку на сердце выдать стопроцентно верный прогноз, а если и преподнесет его непререкаемо бодрым тоном, не волен заставить больного начисто отбросить сомнения. Полунин заверил: сделано все. Не стал добавлять: насколько возможно.

Отдал приказ: не киснуть, не расслабляться — в этом, дескать, залог окончательного успеха. Просверлил ее взглядом: многое зависит от вас. Добро, по-отечески улыбнулся: не подведете меня?

Не такой он, между прочим, сухарь. Разудалая Лидочка Лоповок пожаловалась ему на однообразие больничного рациона. Обещал разобраться, а обещав, посмешил: «В мои школьные времена синеблузники, — просветлел, помянув этих блузников, — под музыку сетовали со сцены: «Фасоль с фасолью из фасоли, уж от нее в кишках мозоли». Вокруг засмеялись, лишь Зоя посмотрела волчонком и натянула одеяло вплоть до золотистой макушки. Полунин жестом попросил больных притихнуть и, подсев к ее изголовью, откинул край одеяла. На белой подушке белело все еще миловидное, но ставшее совсем прозрачным лицо.

— От меня, моя милая, негоже скрываться. Сейчас заставлю выпить жизненный эликсир. — Снял с тумбочки стакан с нетронутым молоком, подложил под Зоин затылок свою крепкую руку. — Ну-ка, хлебнем! А мне разрешите досказать свою шутку. Синяя блуза, — проговорил это так, что можно было не сомневаться: «блуза» ученических лет была ему кровно мила, — синяя блуза высмеивала наш юный энтузиазм, с которым мы после уроков неслись в полуподвал на обед: «Девочки-прелестницы, не ломайте лестницы! Мальчики-соколики, берегите столики!». Любит человек свое детство, уважает его.

К чему это вспомнилось? К тому, что совестно подвести Полунина. Себя, между прочим, тоже не стоит. Она и не подведет! Она держится, как должен держаться боец, мечтающий после госпиталя вернуться на фронт. Есть у нее бесстрашие, а паники нет! Выздоровление движется по отлаженному рельсовому пути. Шов перестал беспокоить, боль внутри день за днем утихает, ей и не полагалось так уж сразу исчезнуть. На аппетит, спасибо Вере Лукиничне, не имеется жалоб, даже неуклюжую Машенькину стряпню и ту подбирает. Организм, одним словом, прошел исправный капитальный ремонт. Все реже тянет прилечь, все охотней принимается за дела. Понемногу тускнеют картины печального учреждения, отпугивающего даже вывеской у наружных дверей.

Жить с жадностью, с интересом — вот что необходимо. Радоваться. Посиживать у окошка и ждать Станислава. Он вряд ли рискнет первым приступить к разговору, зато Оксана решится! Теперь ее очередь.

В мысли невольно проникла встреча Нового года. Сорок шестого. Взблеснула первая послевоенная елка, убранная с помощью Стася. Когда праздничный блеск был пригашен и лишь мерцала серебристая канитель, а Маша сладко спала в обнимку с картонным слоником, состоялось первое объяснение. Для Стася оно было как первый парашютный прыжок.

Сейчас Оксане трудно понять, что заставило ее поступить так, по сути, нелепо, безжалостно в отношении их обоих. Посчитала своей обязанностью напомнить ему (и себе) о самоотверженно погибшем Петре. Не с легким сердцем отрезала путь себе (и ему). Отказ отказом, но мало того: посоветовала, даже велела сникшему «жениху» поскорей завести собственную семью.

Ах так? Ищи ветра в поле.

Искать не пришлось. Известил в письменном виде, что приказ ее выполнен.

Поспешил «поплавок»…

Грустновато протекало ее одиночество, неважно обернулась его скоропалительная женитьба.

Не следует это бередить. Следует понимать, что ты все же везучая. Теперь пойдет хорошая полоса. Страшная болезнь и та отступила. Ты дома, ты выстояла, тебя успели спасти. Забудь о нескончаемом дне, не знающем сумерек, забудь обо всем, что связано с городом, который ты повидала мельком. Выкинь из головы опостылевший двор с бездействующим фонтаном, с заевшимися ленивыми воробьями. Перед тобой нигде не маячат согнутые горем фигуры в серых халатах. Переходи в настоящее, переключись на все, что вокруг: на идущих вразвалку или, наоборот, спешащих к подъезду жильцов; на вкопанные в землю стойки и перекладину, через которую перекинут вытоптанный ковер — быть ему битым! Гляди на изрытую малышами песочницу, обведенную ярко-желтой приземистой оградкой — не скучным бетонным кольцом. Сама поутру спускалась к свежеобструганной лавочке в палисаднике, огороженном не сплошным суровым забором, а живой трепещущей изгородью, которую в компании с другими жильцами сажали Оксана и Машенька, тогда еще семиклассница.

Позади зеленого подстриженного бордюра пролегает уютная тихая улочка. Как ни высовывайся, как ни выглядывай из окошка, в поле зрения попадает лишь отрезок нечетной ее стороны, несколько разнотипных строений. Есть здания, возведенные с незапамятных, возможно, с дореволюционных времен, есть новоиспеченный дом, выросший на глазах у Оксаны. Заселяли его, пока она маялась за сотни километров отсюда. Немало понаехало новоселов!

Пока в подступающих сумерках рассматривала фасад, во многих окнах, за дверями балконов поочередно вспыхивали огни различных оттенков. Не всюду зашторено, есть возможность увериться, сколь по-разному каждый обставил полученное жилье. В середке второго этажа гостеприимный хозяин включает свет подряд во всех помещениях, демонстрирует заглянувшим гостям обретенную его семьей благодать. На виду большой календарь, осветительные приборы нашли свое место, против окошка приколочен пейзаж — зеленое с голубым, книги на полках выставили свои корешки. Обустраивается домина… Сам-то он не великий памятник архитектуры. Блочный, пятиэтажный, без лифтов — точно такие, в большинстве светлой окраски, строят, возводят за последние годы во всех районах Москвы. Счастливчики, получившие ордера, не пеняли на низкие потолки и малоудобную планировку. Отдельная квартира! Отдельная! Наслаждайся после опостылевшей коммуналки. Здесь обязательны краны с горячей водой, здесь балконы, приданные даже вторым этажам!

К своей не отдельной Оксана привыкла, соседка — лучше не надо. Но разве не диво, что и Пылаевых ожидает переселение, как и многих ветеранов метро? О том недавно и всенародно, как сказывали, объявлено на собрании. Наберитесь терпения, товарищи, событие не за горами.

Не за горами? Но и не завтра же… Оксане надо дождаться. Она и дождется — не подводить же хирурга. А с чего подводить — на выручку спешат и спешат положительные эмоции.

Пора бы Станиславу прийти.

Отойдя от окошка и включив электричество, метнулась вместе с собственной тенью к чисто протертому зеркалу на стене. А стена-то в рисуночках! Слава богу, не мышиных тонов! Расправила кружевцо, настроченное на блузку, провела гребенкой по темным густым волосам, успевшим, к счастью, несколько подрасти. Как ни отбивалась от прошлого, всплыл призрак окраинной парикмахерской, той, что расположена за «Кулинарией», аптекой, за углом кирпичного шестиэтажного дома. Бьющие в нос духота и приторный аромат парфюмерии; сонное гудение сушилок; громкое звучание радиорупора; искреннее возмущение мастера Томы: такие чудные волосы под мальчика стричь! А ее же выкрик: неужто добровольно под нож?! За освещенной витриной с бюстами-манекенами проходили не знающие горя прохожие, мелькали автомашины с невключенными фарами, излишними при отсутствии тьмы.

Милое дело — воротиться под привычно темные небеса, иметь возможность в ожидании желанного гостя вытянуться на собственной удобной постели. Устроила себе передышку, прикрыла глаза. Затылок уперся не в грубую бязь, а в белоснежное полотно, в наволочку, не помеченную штампом больницы. Отовсюду веет спокойствием, располагающей чистотой. Сегодня Оксана навела в своей комнате окончательный лоск, а потом выпроводила дочку на вечер, пожелав ей счастливой прогулки. Не без тайного умысла Маша отправлена на экскурсию по каналу, конечно с учетом ее девчоночьих интересов. Отчалить от Речного вокзала, выкроить местечко на палубе — более положительных эмоций для Машеньки не найдешь. Удачно, что и Вере Лукиничне сегодня подвалил интерес — хлопочет на свадьбе у кого-то из своих заводских.

Судьба порешила оставить Оксану со Станиславом вдвоем.

…Длинный отрезок жизни провели они врозь. Так бы и шло, если б Оксану не оглушила тревога, поднятая поликлиникой. Шло бы и шло… Хотя в конце концов убедилась, до чего непросто управляться с собой, со своими мыслями и чувствами. Что говорить, Станислава подчас отчаянно не хватало. Иной день вернешься с дежурства… Или взять выходные… По молодому своему неразумию, по склонности решать все раз-раз не сумела взвесить, предвидеть, чем для нее обернется ею же порожденный разрыв.

Больно было в ясное осеннее утро первого сентября, когда она повела свою Машеньку в первый класс в соседнюю школу. Белый фартучек, купленный на рынке букет, настороженно сияющие глазенки. Поводырями первоклашек были не только бабушки да мамаши — нередко с важностью шествовали отцы. Помнится, сердце заныло: быть бы и с ними третьему, переживать бы торжественное событие вместе, втроем.

4

«Поступите как следует, по-мужски. Вы найдете, что ей сказать».

Памятуя о напутствии Полунина, Стась начал объяснение вскоре, как был встречен Оксаной и усажен ею за накрытый для чаепития стол. Самой ей не дал проговорить и словечка. Боясь утратить накопленную решимость, твердо — по-мужски! — выложил годами лелеемую мечту о совместной с ней жизни.

Выложил, а в ответ тишина. Оксане тоже, наверно, нужно набраться решимости.

Тишину нарушает сам Станислав, нервно позвякивая ложечкой о стакан со стынущим чаем. Губы наглухо сжаты, ноздри не расширяются — какой там юмор в решающий час. Минутами Станислав весь нетерпение, весь надежда; минутами выглядит так, как выглядел бы, попав к тем же онкологам на обследование. Своей беззащитностью, безыскусным своим поведением он Оксане особенно мил. Больше, чем мил. Что-то помешало ей первой начать объяснение. Она бы могла, ей всегда было свойственно действовать напрямик. Иной раз не рассчитаешь удара, иной раз нанесешь его заодно и себе. Перед внутренним взором опять оживает давний полуночный час, памятный полусумраком этой их комнатенки, морозными узорами на окне, хвойным смолистым духом. Стась тем вечером, не предвидя категорического отказа, выплеснул, что скопилось в душе, и замер, ожидая ответа. Но ответа тогда еще быть не могло, слишком поторопился. То есть ответ получил. Получив, покорился. И, не затягивая, можно сказать, с кондачка, выполнил ее суровый наказ — взял да обзавелся семьей.

Что и как у него получилось, пока покрыто туманом. Станислав еще в мае в зале ожидания, вернее, пережидания ливня отделался шуткой: выбился в отцы-одиночки.

Нынешним вечером ему не до шуток. С ее стороны бессовестно так долго молчать, самой непонятно, почему онемела, никак не подыщет подобающих слов.

Безмолвие нарушается неустанным ходом будильника, его ритмичное тикание напоминает: время движется, движется и прогулочный катер, вспенивая водную гладь, торопится доставить Машу назад, к Речному вокзалу. Договаривайтесь быстрее — время не ждет.

Время не ждет, понимает Оксана. Надо отозваться, ответить. Пусть знает, что лишь в нем, в его доброй надежной улыбке она видит свое спасение. При чем тут спасение? Счастье. Настоящее счастье возможно только со Станиславом. Не может она без него! Одно его присутствие и успокаивает, и придает обыденной обстановке неуловимую праздничность, особый настрой. Самой себе неловко признаться в сладостно-пронзительном чувстве, вызываемом нечаянным прикосновением, рукопожатием или хотя бы взглядом, всегда несмелым.

Но бесчувственным — никогда!

А сама она разве бесчувственна? Ну и решайся. Говори, тебя ждут. И не давай своему сердцу так громко стучать.

Сквозь растворенное окошко струится медленно остывающий ветерок; он еще несет в себе следы дневного тепла, но сидящим в комнате и при зное было бы знобко. Оксана непроизвольно поворачивается к окну. Там посреди беззвездного, однотонно синеющего пространства лимонно светится круг луны, безразличной к смятению, охватившему одновременно двоих.

— Стась, укажите мне на этом светиле Море Кризисов или Озеро Сновидений. Видите, кое-что усвоила из ваших рассказов.

— Кризисов? Не терпится посмотреть?

— Машеньке повезло: может с палубы наблюдать одновременно луну и ее отражение.

Господи, куда ее все время заносит? Надо прямо, как есть: нельзя нам больше быть врозь, остаток жизни проведем, не зная разлуки. Ей заранее представляется: он, ее дорогой Станислав, за каждым семейным их чаепитием будет в память сегодняшних напряженных минут так же позвякивать ложечкой о стакан. Но не хмуриться, не робеть, а счастливо улыбаться. Сейчас она его вызволит из недвижности, заставит вскинуть голову, положит руки ему на плечи. Можно без слов — и без них все станет ясным. Все. Навсегда. До конца.

«До конца?» — врезалось в мысли и сразу затормозило, точно кто-то дернул стоп-кран. Этим стоп-краном было сверкнувшее молнией: сколько ей до конца? Онкологи в таких случаях предпочитают не отвечать.

— Так и будем молчать? — чайная ложечка со звоном падает на пол, отлетает под застланный скатертью стол.

Оксана тем временем разобралась, откуда взялся стоп-кран, по какой причине застопорило, заело. Она поняла. Она не вправе принять предложение Станислава. Выложить ему все о себе? Зачем? Зачем заставлять его жить в постоянной тревоге? Ему, как и Маше, как и всем на работе и в доме, выдана безобидная версия — острый аппендицит. Все, товарищи, позади! Несомненно, Яков Арнольдович не счел себя вправе посвятить постороннего — все-таки постороннего? — в суть операции, врачебную тайну держал при себе. Истинную правду, коль дело касается онкологии, выкладывают только родным.

В памяти всплыло кукольное личико Зои, сумевшее утратить свою привлекательность, пока она читала и перечитывала послание свекрови. Безжалостное письмо, доставленное в палату не ее слабохарактерным мужем, дотоле преданно рыбачившим ради нее, а нянечкой в желтых новеньких босоножках. «Оставь моего сына в покое… Ловко ты его окрутила…»

Окрутила?! Состояние здоровья Оксаны вовсе не безнадежно. Как больная она — кажется, так у врачей принято говорить? — вполне перспективна. Но все-таки… все-таки рак!

В воздухе продолжает висеть тяжкая немота. Станислав делает вид, будто занят поисками оброненной ложки. Делает вид. Лицо его скрыто, мысли припрятаны. А мысли такие: опять чего-то недоучел, снова без оснований занесся. Это Полунин сбил, не иначе, когда его большая натренированная ладонь легла на снимок, где он рядом с Кориной. Он сдержанный, а тут вдруг засветился лицом: поступите как следует, по-мужски; здесь нужен решительный прямой разговор.

Конечно, нужен! А если в ответ опять мучительное молчание?

И тогда — по-мужски! Утешаться тем, что в грозной, почти немыслимой ситуации он был ей поддержкой, хоть какой-то опорой — сама позвала! Знала о его вечной преданности и… любви.

Да, любви! Любовь остается любовью, даже если она безответна, — об этом думает Стась.

Полунин не скрыл от него, друга Петра, что гистология подтвердила первоначальный диагноз. Не давая Стасю впадать в отчаяние, заверил: много шансов на благополучный исход (стало быть, можно и худшего ожидать…). Про благополучный прогноз сказал не раз и не два. Особенно, добавил, если сама нам поможет. Опыт онкологов говорит: колоссальную роль играет душевное состояние. Чем ярче положительные эмоции, тем вероятней полное выздоровление. Ни в коем случае не опускаться, не довести себя до хандры. Оптимизм, радость, сумевшая пересилить уныние, действеннее фармацевтических средств.

Вот и взялись бы вместе радоваться. Оно вернее — вдвоем.

Мысли Станислава вновь обратились к Полунину. То, что он сейчас скажет, должно прозвучать твердо, именно по-мужски.

— Нам с вами, Оксана, одна в жизни дорога: всегда безотлучно вместе. Сами знаете, нет мне от вас избавления. Значит, вместе? Идет?

— Нет, нет! — по-женски моляще сказала Оксана и вскинула руки, словно защищая себя. Ладони отвергающе повернуты к гостю. — Нет! Это окончательно, Стась.

Было такое? Стасю уже выпадало ощутить сходное чувство? Было. В войну. Совсем еще не обстрелянный лаборант, он выскочил из основного здания сразу после бомбежки. Очумело осматривается, вертит в руках ключ от входа в лабораторию. А лаборатории нет!

— Не желаю я всю жизнь мириться с судьбой! Постоянно против меня.

— Кто там против? — раздался веселый девичий голос. Маша без стука влетела в комнату. — Что тут за споры? — Взрослые невозмутимо, как бы подчеркивая спокойную атмосферу чаепития, поднесли свои стаканы к губам. — Я сейчас на канале додумалась знаете до чего? Как только маму начнут направлять в санаторий, я пойду к тете Тасе и все объясню. Ей же осточертела больница, а санаторий будет напоминать. Пускай схлопочут путевку на теплоход, и мы вдвоем отправимся в плавание. Странствие среди природы — это же полное обновление. Здорово, а? Поддержите меня, дядя Стась.

— Поддерживаю. Конечно, вдвоем. — Встал рывком. — А теперь я прощаюсь. — От двери сказал, обращаясь к Оксане: — Спасибо за честный ответ. — Маше кивнул, но улыбка не получилась. — Спокойной ночи обеим.

5

К черному фибровому чемодану добавлен коричневый, узорчатой кошелке в пару взята пузатая сумка. Путь предстоит подлинней, чем до Ленинграда, и пойдет он не посуху, а по каналу, по Волге-реке.

Оксане много пожитков не требуется. Зато Маша нарядов прихватила с лихвой. Матери только посмеиваться. Да и полюбоваться. Крепкие ноги одной из лучших на всю школу бегуний быстро пружинят по дорожке, вписанной в зеленый массив. Просторный химкинский парк успел поддаться осеннему увяданию, на его сочную зелень довольно густо наложены мазки теплых тонов. Не замедляя хода, Маша фиксирует глазом окрестную пестроту. Дуновение прохлады подтверждает близость водохранилища — оно само нет-нет да и блеснет между стройных, а то и корявых стволов. Мать немного отстала. Не потому, что идти тяжело — оба чемодана у дочки, — а потому, что Оксану ничто изнутри не подхлестывает, а Машу распирает от радости. Идет и поет:

И я туда приду,

И ты туда придешь,

И я тебя найду,

И ты меня найдешь.

Ожидание радости — это и есть наивысшая радость. Чего только не повидаешь за долгий маршрут, чего только не может случиться… Плыть без конца и без края. От Северного порта Москвы до Астрахани, где нижнее течение Волги. На всем протяжении тебя будут сопровождать красивейшие пейзажи, тебе встретятся самые интересные русские города. Замечательные путевки для семейства Пылаевых достала Валуева Таисия Константиновна. «Это, — говорит, — цехком расстарался, это из уважения к материнским заслугам. У тебя, Мария, бесценная мать, она пример нашему коллективу», — и пошла толковать про мужество, стойкость, умение не падать духом в самой лихой беде. Маша согласно кивала в ответ, но порой настораживалась. Весной в ее памятное посещение Таисии Константиновны — возле календаря на столе золотились под стать янтарю свежие лютики — та проговорилась насчет онкологии и сейчас не пытается опровергнуть… Аппендицит не помянут, хотя в цехкоме конечно же знают, что за диагноз стоял в больничном листе, или как его… в листке нетрудоспособности. Валуева ответила на чей-то телефонный звонок, огладила на своем полувоенном жакете нашивку (шпала и молоточек), бодро тряхнула серьгами из янтаря и сказала: «Не так страшен черт, как его малюют». Что за черт, стало абсолютно понятно, отсюда и уважительность к мужеству и стойкости мамы.

Она такая — Машина мать, ничуть не киснет, ничего не страшится: задумала долго-предолго жить и много-премного работать. Она в действительности такая! Ей веришь. Как сказала, так и поступит.

Протягивая Маше путевки на теплоход, тетя Тася напутствовала: «Набирайтесь сил, поправляйтесь. Передавайте приветы от московской подземной дороги голубому пути — Волге-матушке».

Дома, собирая чемоданы и сумки, мама весело приговаривала: «Все плохое позади, все благое впереди». Каждой вещице, отобранной Машей, давала наказ: «Пригодись моей доченьке в ее веселой дороженьке». И вот путь-дороженька началась…

Во внутренний кармашек кошелки сунуты туристские книжки. В них указан номер двухместной каюты — девяносто один, объявлено, что осматривать приволжские города — четырнадцать штук — они станут с экскурсионной группой за номером шесть.

Интересно, из кого та группа будет укомплектована? А вдруг сплошь из старух? Это и у мамы не получится поднятие тонуса. Питание во вторую смену? Дело не в смене, а в том, что навалят в тарелки. Хорошо бы нашлась повариха вроде Веры Лукиничны! Хотя, кто круглые сутки на воздухе, на воде, тому любая пища сойдет. Особенно если за столом не скучное общество. Иные старые люди умеют увлекательно порассказать.

Но молодые ведь тоже найдутся, иначе для кого намечены танцы на палубе? А они очень даже планируются, если Валуева не подзагнула, набивая цену своим трудам по выколачиванию профсоюзных путевок. Еще она напирала на кислород при показе кинофильмов на палубе. Приятное совместится с полезным.

На последней страничке книжки оттиснуты правила поведения, имеется информация о почасовом распорядке теплоходного дня. Обещаны исключительно интересные вечера под названием «культмассовая работа».

И я туда приду,

И ты туда придешь…

Вот и пристань, мостки. От вспененной бурлящей воды зарябило в глазах. Вдоль причала плещутся волны; не менее рьяно колышется нетерпеливая толпа пассажиров. Первыми по трапу восходят два пожилых экскурсанта — по Машиному разумению, жутко древние деды. Оба для пущего интереса покряхтывают: каково им во цвете лет брать такие препятствия. Матрос, играющий роль судового оркестра, вдохновенно растягивает аккордеон, исполняя марш из «Веселых ребят». Музыку перекрывают возгласы провожающих:

— Я все передам!

— Пошефствуем, не оставим!

— Все твоей половине до тютельки освещу!

Почуяв ступнями, податливыми подметками туфелек подрагивание палубного настила — отчаливаем, ура! — Маша бросает прощальный взгляд на знакомое с детства здание Речного вокзала. Архитектор так его и задумал — водным, речным. Очертание вокзала повторяет контуры того самого теплохода, где Пылаевым в каюте номер девяносто один предназначены обе койки. Надо бы по случаю торжественного отплытия помахать шпилю с пятиконечной звездой, венчающему вокзал, да разве в толкучке сообразишь, куда девать свой немалый багаж; приходится отделываться незаметным кивком.

Задолго до ужина чей-то голос пророкотал на все палубы, салоны, каюты — что-что, а радиоточки распихали с избытком, — оповестил «всех-всех», что эти «все-все» приглашаются на вечер знакомств.

И я тебя найду,

И ты меня найдешь…

Наспех поужинав, единым махом одолев коридор с вереницей однотонных дверей, Маша поспешила достать белое платье с голубой оторочкой и голубым кушаком — новенькое, надеванное всего один раз по случаю школьного выпуска. Наряжалась сосредоточенно, каждой складочке уделила внимание. Зеркало в каюте над умывальником с нескрываемым удовольствием отразило темнокудрую девушку во всей ее неоспоримой красе. Вошла мама, сполоснула пальцы под краном, чтобы всплеснуть не липкими после еды, а чисто вымытыми руками. Известная аккуратистка.

— Принарядилась, невеста, — смеется, опускаясь на нижнюю койку, над которой нависла вторая, отведенная Маше: ей-то проще простого забираться под потолок.

— Ты тоже собралась? — тянет Маша, видя, что мать набрасывает на плечи теплую кофту. В глубине души «невеста» предпочла бы поблистать среди молодежного общества подальше от материнской опеки. — Ты же устанешь. Там ветрено на корме. Полежала бы, а?

— Ветрено и прохладно. — Оксана достает из кошелки плотную клетчатую, по определению Маши, «старушечью» шаль. — Накинь, я прошу.

— Эту? Чтоб я? — ужасается Маша и стремительно роется в куче вещей. Слава богу, сообразила взять в дорогу связанный на манер кружева, весь в зубчиках шарф.

— Чистое решето! — пробует шарф на ощупь Оксана, но, убедившись в бесполезности спора, соглашается. — Ладно, пошли. Отбою не будет от кавалеров.

Сглазила. Как бы не так! Шлюпочная палуба, ее конечная часть, отведенная под культмассовую работу, смахивала на трамвай в часы пик. И деликатные дамы и любезные кавалеры имели единую цель — отхватить, каждый себе, получше местечко. Стулья и скамьи, наставленные рядами, вмиг оказались расхватанными. Оксана Тарасовна не робкого десятка товарищ, но в первую же минуту дала себя оттереть, еле протиснулась к боковой, плохо освещенной скамье. Ну и Маше пришлось туда же пойти.

Какая ты ни есть нарядная интересная пассажирка семнадцати лет, оставайся весь вечер в тени. Матери хорошо, она свое смолоду получила. Ей на вечере знакомств никакие встречи, никакие приключения совсем ни к чему. А ты пропадай, притулившись к брезентовой огородке, вся пригасшая, неприметная, не нужная никому.

Поднималась сюда, на корму, в предвкушении праздника, чего-то нежданного, неизвестного. Было сладостно на душе. Крутая узкая лесенка, застланная ворсистой дорожкой, обещающе манила наверх.

«Туфелька веселила ножку» — сразу не вспомнишь, где такое прочла. Просто так или по школьной программе? Маша не шла по ступенькам, она как бы взлетала по ним. Голос из радиорупора дружески подгонял: спешите, спешите на вечер знакомств! Первое знакомство завязалось с массовиком; дюжий дядька улыбался, как солнце, нарисованное детской рукой: воображение Маши само вывело непременные лучики, расходящиеся в стороны от круглящегося лица. Массовик умел привлечь внимание публики тщательно отработанным простодушием, ролью безотказного остряка.

— Разрешите представиться. Зовусь Осипом Борисычем. Запомнили? — С напускной строгостью переспросил: — Все как один?

На его крупную голову, несмотря на теплынь, была натянута бордовая шапочка с лохматым помпоном. Лыжная? Детская? С чего это он без нужды нацепил вязаную шапочку? Оксана шепнула Маше:

— Лысину маскирует. — Посочувствовала: — Брюшко упрятать трудней.

— Повторяю: Осип Борисыч. Несу ответственность на всем протяжении маршрута за ваш драгоценный досуг. Попробуйте у меня, — пригрозил пальцем-сарделькой, — хоть часок поскучать! Веселимся по дороге туда, — указал в сторону теплоходного носа, — веселимся обратно, — жест, повторяющий очертания кормы. — Внимание! Приступаем! Начнем с совместного «ля-ля-ля». А ну, дружнее лялякайте!

Присутствующие, не чинясь, подхватили, встречный ветер отнес к взрыхленной килем воде споро пропетое «ля-ля-ля». Тот же ветер не давал покоя выцветшему красному флагу — завершению кормы; поперек ее конечного края светлела длинная шлюпка, бело-голубая, как Машино никого не пленившее платье. Не замечают — не надо! Еще не наступила прохлада, однако Маша сердито набросила поверх платья прихваченный по настоянию матери зубчатый шарф. Часть кормы заменяла сцену, подмостки; декорацией служил изменчивый, не знающий повтора пейзаж. С бокового места, с которым Маша успела смириться, получился отличный обзор проплывающих берегов, вернее, одного, видного с ее стороны. Не надо приподниматься или тянуть шею. Откидывай голову, упираясь в брезент, шатром раскинувшийся над посадочными рядами, вглядывайся в густой лесной покров, а то и в одиноко растущее дерево, лови их дрожащее повторение в неумолчной воде.

Белая громадина, плывущая со скоростью двадцать пять километров в час, пульсировала, постукивала, насыщала воздух диковинным духом, не свойственным ни самолетам, ни поездам. Что входит в смесь судовых особенных запахов — смола? машинное масло? замутненная речная вода? Машу будоражит донесшаяся из недр теплохода команда: «Боцману пройти на бак!» Между прочим, неплохая идея — пойти учиться на речника. Одновременно с обдумыванием мелькнувшей идеи до сознания доходят шутки «со сцены», долетает частушка:

Мне милый изменил на четыре месяца,

А я ему изменила — он хотел повеситься.

— Аплодируйте, смейтесь! — подзадоривал массовик. — Я понимаю, вынудить аплодисменты, как и ответную любовь, невозможно. Но вы, мои милые, поднатужьтесь. Ну-ну, без опаски, все это входит в стоимость путевки. — Покладистая публика не скупилась на смех и хлопки. — Назовите мне женские русские имена, чтоб не кончались ни на «а», ни на «я».

Аудитория зашумела, задачка казалась неразрешимой. Осип Борисович выдержал паузу и, подмигнув, довольным тоном провозгласил:

— Одно имечко найдется… Я вам его подскажу, а вы с пониманием повторите: Любовь! — Повторили охотно.

Любовь… Пригашенные краски вечернего неба сгущались у горизонта, таяли в вышине. Вдоль берега замерцали огни поселка, а там пошла темнота. Вскоре ее прорезал высокий жаркий костер, сыпавший искрами и взбрасывавший дымок. «Ночное!» — чуть не вскрикнула Маша. Развернувшаяся картина связалась в ее восприятии с сочинением Тургенева, по которому дядя Стась осваивал свою послевоенную специальность. Сюжет не захватывающий, сплошь описания, но в памяти все-таки отпечатались белобрысые ребятишки, стерегущие конский табун. А кто сейчас на берегу, интересно, поддерживает огонь? Не разобрала, что за фигуры, — по вине излучины с глаз долой и пламя, и дым. Сгинул кустистый пейзаж, просторно раскинулась луговина, затем зачернел таинственный лес… зазевалась и проморгала, с чего пошло движение по корме.

Ага, массовик дал команду сдвигать стулья.

— Милые девушки, приглашайте мужчин. Пойти он обязан, у нас корабельная дисциплина. Непривычен к танцу? Какое имеет значение! — Прищелкнул толстыми пальцами, прищурился с хитрецой. — Главное, правильно выбрать!

— Ступай и не ошибись, — поддразнила дочку Оксана, забирая у нее на хранение зубчатый шарф.

Покуда Маша выкарабкивалась из своего закутка, «кавалеры» были разобраны. Оставалось одно — сесть поближе к «бальному залу» и удовольствоваться ролью бесстрастного наблюдателя.

Танцевали под звуки оркестра (матросик с аккордеоном). Оксана тоже, причем с большим удовольствием, занялась наблюдением. Могла ли она, маясь в больничной палате, окруженная постылыми койками, имея перед глазами лица воскового оттенка, фигуры в серых халатах, могла ли она представить себе, какого рода зрелища у нее впереди! День протекал в обрамлении прекрасных пейзажей, вечер — в гуще веселящейся молодежи. Полунин строго-настрого приказал как можно скорей изгнать из памяти пребывание в его отделении. Велел включаться в радости жизни. А что? Оксана включается!

Музыка гремела вовсю. Пары взялись за дело с энтузиазмом. Иные избранники хватали своих дам двумя руками за талии, другие прижимали ладони к дамским лопаткам, прижимали не просто, а с шиком оттопырив мизинцы. Скученность вынуждала толкаться на месте, но толкались в такт музыке, с блаженным выражением лиц. Девушки ухитрялись, невзирая на тесноту, изгибаться всем телом, не считаясь с тем, платья на них или плащи. Плащ плащом, а ноги, как правило, без чулок. Какая ни есть, а все же участница бала. Массовик — простите, церемониймейстер — не давал себе передышки. Его неумолчные реплики тоже, как видно, включались в стоимость туристской путевки.

— Молодцы! — Осип Борисович поддавал жару. — Чудесная смесь камаринской с шейком!

В среде «болельщиков» вспыхивают аплодисменты и смех. Смеется и Маша, готовая поддаться общему настроению, готовая пожалеть, что не находится в общем кругу, оторвалась от масс, не сумела сыскать себе танцора под пару.

Под пару… Впала в задумчивость, а там пошла витать в небесах. Не обязательно в небесной выси — от раздолья широченной реки, от текучей красы вот этого берега непрестанно перехватывает дыхание. А тут еще наползает туман — клочкастый, густой, вот-вот все окутает — тоже ведь волшебство! Казалось, все уже застлано, сизая завеса опустилась на мир. Но нет… опять по-волшебному! Откуда-то вынырнула, засияла луна, преобразив все окрест. Луна была не полной, а несколько на ущербе. На обратном пути Машу должен приветствовать уже полумесяц, он непременно уставится на нее раздумчиво-вопрошающим взглядом: «Обманул я тебя или нет? Сбылось мое предсказание?»

6

Волга величаво течет по своему извечному руслу. Покорно терпит возмутителей своего речного спокойствия, безропотно несет и несет на поблескивающей волнистой спине неисчислимую рать белых праздничных теплоходов. Плывут трехпалубные красавцы от причала к причалу, выплескивая на время стоянки шумливую толпу пассажиров. Оксана старается экскурсий не пропускать. Всего разок или, кажется, два отлеживалась в каюте — отдала дань несколько повышенной утомляемости. Но вообще-то она не меньше других охоча до зрелищ, до знакомства с населенными пунктами. Интерес, как у всех, а польза, считайте, двойная.

Скромный, редкостной прелести Плес, издавна чарующий живописцев, совсем вытеснил из памяти, заслонил собой невеселый двор с бездействующим фонтаном и раскормленными воробьями.

Заинтересовала столица Татарии, с университетом которой связаны имена Лобачевского, Ленина, Льва Толстого — всех великих не перечесть. По казанским улицам молодой Горький-Пешков, постигавший здесь свои премудрые университеты, разносил из пекарни горячие булки, пряча на дне корзины революционные прокламации. Тогда же он, по словам гида, безответно влюбился и сочинил перед несбывшимся самоубийством записку, ссылаясь на «зубную боль в сердце». Маша чуть не перекрыла своим голоском объяснения дотошного гида: «Что за боль? Мама, ты слышала про такое? Зачем человеку доходить до страдания? Любовь же для радости! — припала к материнскому дрогнувшему плечу. — Тебе-то этого уже не понять».

Оксана, понурясь, плелась, замыкая экскурсионную группу. Как это ей не понять? Будто «зубная боль» никогда не тревожит ее сердце? Кинув прощальный взгляд на казанскую улицу, названия которой так и не запомнила, она выпрямилась и сказала себе: от больного зуба надо избавиться, удалить вместе с корнем. Вот и весь разговор…

Ночью Оксана уснула не сразу. Хорошо думается, когда лежишь и смотришь в окошко, вглядываешься в таинственные очертания берега. То тьма, то поселковые тепло мерцающие огни. Забыты, Яков Арнольдович, палатные окна, за которыми ровное белое небо, каким его воспел Пушкин. Забыты, чтобы не помнить тяжелые вздохи и стоны внутри помещения.

Так славно, так хорошо, когда рядышком, а точней — над тобой родная веселая дочка. Уж ей-то наверняка не с чего стонать да метаться. Сейчас небось Машеньке видятся самые сладкие сны.

А Маше, между прочим, не спится. Тишина и покачивание располагают к мечтам. К каким? Это Машино личное дело. Она впервые отдыхает по-взрослому. Она вроде как на серьезном концерте. Это же настоящая музыка — обступающая тебя непрестанная красота. Музыка. Цветное кино.

Вчера после ужина на шлюпочной палубе крутили кинокартину. Фильм, сказать по правде, занудливый, тем более занудлив неустойчивый шаткий экран. Чуть налетит ветерок, экранное полотно вздувается наподобие паруса. Правда, один пассажир — определенно студент, не красавец, но видный собой, в деле усердный, — сумел его в два счета укротить, прочно натянул полотно, не дал больше пузыриться. Но фильм от подмоги того искусника интересней не стал, к тому же непрерывно мешали чужие затылки, а могли бы вести себя поуважительней по отношению к задним рядам.

Рассердившись на всех, почему-то и на старательного студента, наладившего экран, Маша последние кадры не досмотрела, пересела в сторонку от публики, чтобы вслушаться, как вскипает прорезаемая килем вода, вбирать глухое постукивание судовых механизмов, запрятанных в нутро плывущей белой громадины. Теплоход беспрестанно подрагивает, ну и ты заодно.

Так и ночью сейчас. Улеглись, и смешно, что тебя на койке убаюкивают, ровно дитя. Мать уже убаюкало, можно потихоньку спуститься, встать у окошка и смотреть на оживший под луною пейзаж, поразиться глубине небесного свода, мигающего множеством звезд. Подобное над Москвой не увидишь, она заслоняется собственными огнями. А население, как хотите, и звездами неплохо бы оделять.

На утренней зорьке Маша очнулась не сама по себе, а от толчка, тряхнувшего теплоход. Сон начисто отлетел. Зато маму, видно, крепко сморило. Надо ее поберечь, не ворочаться зря.

Рассвет. Рождение нового дня. Нежная окраска берегов и реки породила в душе волнующее предчувствие. Волшебство ежеминутно сменяющихся живописных картин любого разбередит. Поневоле размечтаешься о повороте в своей девчачьей судьбе.

Поворот — это вроде излучины на реке; минуешь изгиб — меняется направление пути. Разве не так?

После завтрака в ожидании Куйбышева — автобусно-пешеходный осмотр — пассажиры расползлись кто куда. Оксана начала с библиотеки, оттуда заглянула в музыкальный салон, где вчера развернули выставку художественных ремесел. Все перечесть! Все, что можно, пересмотреть! Не оглядываться назад! Не мешать жизни, с таким трудом отвоеванной, закипать все круче, шумней, горячей.

Маше тоже не сидится на месте, она решает использовать свободное время, чтобы облазить палубы одну за другой.

Отступив от борта, приближается к оконцам кают. Те вперемежку с салонами жадно ловят чисто промытыми стеклами яркий солнечный блеск. Резвые зайчики слепят вышедших подышать пассажиров; играет бликами металлическая оснастка, те ее части, что судостроители оставили неокрашенными, а команда обязана постоянно надраивать, вроде как пуговицы кителя в торжественный день.

Поутру волжские берега утрачивают таинственность, вид у них трудовой. Вот промчался грузовик, наполненный желтыми кирпичами, поднял облачко пыли; прошли две женщины, повязанные ситцевыми платками, держа по бидону в каждой руке. Жестянки, сразу видать, порожние — болтаются у женщин в руках. Кто бы ни шел, идет своим путем, без всякого внимания к плывущему теплоходу. Что значит привычка! Ужель и Маше могли бы приесться все эти красавцы молочно-белого цвета с нанесенными на выпуклые бока именами и фамилиями, которые каждому положено знать, даже кто учился на тройки?

Название ходко плывущего дома, приютившего Машу в одной из комнат-кают, нанесено не только снаружи, для всеобщего обозрения. Буковки, составляющие название, обтекают к тому же и округлую яростно начищенную поверхность медного колокола. Маша только что, находясь на носу, тот сияющий колокол осмотрела заново. А до него задержалась внизу против киоска с самодельной вывеской «Предметы дорожной необходимости». Мама вчера купила для дома полдюжины чайных ложек, выточенных из легкого дерева затейником-ложкарем. Ложечка напоминает цветок. Черная вогнутая головка вся в красных ягодах с золотыми листочками, ручка — золотой стройный стебель. Мама оценила те ложки за отсутствие звяканья. А что плохого, если ложка звенит?

В куче «дорожной необходимости» не только практические предметы — ложки да плошки, крытые лаком. Есть весьма милые сувениры. Маша найдет, чем порадовать Веру Лукиничну. Дяде Стасю нечего припасать, поскольку он напрочь исчез.

Итак, обозреваются палубы. Все они уставлены креслами и шезлонгами, которые сплошь захватили туристы из пожилых. До слуха долетают обрывки доверительных разговоров:

— Такая у него ручища, как безмен.

У кого — у него? У мужа? У зятя? У кого-то, кто «в ладу со спиртным».

Одна женщина провозгласила:

— С хорошим мужичком я и на камушке проживу, а с поганым дурачком последнее проживу. — Вид цветущий, укутана, обряжена не хуже других. Можно не беспокоиться: «мужичок» ей достался заботливый, да и профорганизация, подбросившая путевку, не оставляет вниманием.

Поднимешься по лесенке на следующий этаж, снова кресла-шезлонги, снова взрослые разговоры:

— Подлечили меня в профилактории, стало легче болеть.

Кому-кому, а Маше хватит лечения да хвороб! Она направилась к борту, увешанному красными спасательными кругами, взялась за перильца, свесила голову вниз. Шелестели волны бутылочно-зеленого цвета, бойко взвивались белые гребешки.

— Любуетесь забортной водичкой?

Зычный голос массовика был неотделим от бордовой трикотажной шапочки, нахлобученной на плешь.

— Утопиться, девушка, не спешите. Меня, сироту, пожалейте, я в ответе за каждого пассажира. За пассажирок, да еще симпатичненьких, отвечаю вдвойне.

Обернувшись и смерив взглядом неуемного остряка, Маша отыскала свободный шезлонг и уставилась уже не на волжские волны, а в лазурную высь. Там важно парила длиннокрылая чайка, вообразившая о себе невесть что. Будто в курсе, какие о ней сложили песни-романсы, будто разведала про пьесу, про занавес МХАТа, на котором эмблемой чайка. Мхатовская чайка всего лишь аппликация, нашитая на полотнище, она и движется лишь вместе с ним. А эта, приволжская, взмывает, куда ее гонит желание.

Здесь, над рекой, она вольная птица, живая до единого перышка. Здесь у нее свободный полет. Следишь за взмахами раскидистых крыльев и сама готова взвиться, взлететь. Стоп! Длиннокрылая на что-то нацелилась — не рыбину ли высматривает в воде? Пусть нелюбопытный народ нежится в шезлонгах, Маше до зарезу охота узнать, что за штуковина приманчиво мелькает в волнах. Вскочила и немедленно к борту, голову вниз. Что такое? Свесилась, никому не мешая, а чьи-то ручищи, не ручищи, а клещи, ухватили ее за витой кушачок, не считаясь, что шелковая блузка может измяться.

— В чем дело?

— За вами нужен глаз да глаз, девочка. Смотрите, бултыхнетесь.

— Я не девочка, — отрезала Маша, с трудом высвобождаясь из непрошено объявившихся рук. — Я все же окончила десятилетку. — Вот именно: все же! — Не бойтесь, не утону. — Глянула на того, с кем собиралась обойтись как можно суровей, но смягчилась неожиданно для себя. Выпрямилась, руки за спину и провозгласила, заливаясь румянцем: — Не утону. Я водоплавающая. Я — чайка!

7

— Я — чайка!

Тут бы медному колоколу в самую пору разгудеться на весь приволжский простор. По причине того… того самого, что человек, которого Маша собиралась одернуть, решительно отличался от всех встреченных доселе людей.

— Ах, водоплавающая! Простите, вышла ошибка. Ухожу, ухожу! — Сам, конечно, ни с места. — Я, между прочим, вас еще у Калязина заприметил. В семь пятнадцать утра. Глянул одновременно на часы и на вас. А надо бы памятник архитектуры повнимательней изучить, тот, который наполовину затоплен. Вы на сей факт отреагировали ну чисто как дитя. Виноват, виноват! Я же тогда не был в курсе десятилетки.

— Между прочим, улыбки здесь ни к чему.

— Улыбаться, конечно, нехорошо, здоровью вредит. Виной та самая колоколенка: вот кто, подумалось, истинно водоплавающая.

— Да ну вас!

— Гоните? Мне еще в Калязине стало обидно: если ты не памятник, никакого интереса к тебе. — Вид оскорбленный, голова повернута в профиль, руки с закатанными рукавами скрещены на груди. Голубая рубашка с отложным воротником оттеняет напрягшуюся крепкую шею. — Эх, не сообразил я колокольней родиться, может, кто бы внимание обратил.

— Да ну вас! — снова отрезала Маша и вдруг, вопреки решению держаться недоступно и строго, не удержалась и бросила через плечо: — Вы все-таки одушевленный предмет. — Дальше совсем помягчела. — Вчера на сеансе случайно в вашу сторону глянула, отметила, как ловко управляетесь с киноэкраном. Мигом определила: студент. Из этих… из технарей.

— Смотрите-ка, наблюдательная! Студент… Вношу предложение устроить привал. — Указал на свободный шезлонг, подтащил к нему плетеное кресло, извлек из кармана горсть «мишек» в голубых приметных обертках. Видно, только что куплены — интересно, для кого? — перемешались с монетками и смятым рублем. Технарь, а учуял, какая Маша сластена, конфеты его сами собой разместились у нее на коленках, на вискозной коротенькой юбке, подол которой потребовалось срочно придержать. Деньги по неловкости их смешавшегося владельца врассыпную покатились по палубному настилу. Иные сгинули куда-то, иные удалось собрать. Снова уселся в кресло и тоном приказа: — Скушать все до единой! За то, что названы в мою честь.

— Вы, стало быть, Михаил? Надо так понимать?

— Быстренько сообразили! Хотя в наших краях правильнее Михайло. А вы… — потер переносицу, как бы прикидывая в уме. — Вы, я думаю, Машенька. По лицу угадал.

— Точно. Как это вас угораздило? Правда, моя беспокойная мама с утра до вечера кличет: «Машенька, Маша!» На всю окрестность слыхать.

— Про окрестность не знаю, а тут, на посудине, мой слух не срабатывал. — Отсмеялись. — Не брезгуйте угощением, иначе все наличное продовольствие чайкам скормлю. — Подтянул кресло вплотную к шезлонгу, высвободил шоколадину из обертки, сунул в виде кляпа в Машин приоткрывшийся рот. — Вижу, Машенька, по вкусу пришлось.

— Мне здесь многое, представьте, по вкусу. — Облизнув губы, Маша блаженно зажмурилась. — До того мне по вкусу… — Широко раскинула руки, как бы стремясь обнять все Поволжье, а то и весь мир. — Больно уж хорошо!

— Не хорошо, а отлично. — Сгреб в кучу «мишки», готовые сползти со скользкой вискозы на палубу, отдраенную по-флотски. — Что же вам нравится больше всего?

— Одно к одному. И она! — кивнула на блистающую водную гладь. — И оно! — запрокинула голову к небу в легком уборе из перистых облачков. — И еще… глядите туда! — На необъятной пашне вдоль крутого берега мерно колыхались высокие всходы. — Всего больше землю люблю! Что, не так?

— По мне, и под землей бывает неплохо.

— Сказано к месту. Еще бы неплохо: мрамор, колонны, светильники…

— А если вместо мрамора уголек? — Букву «г» произнес похоже на «х», словно подражал Машиной маме. — Не статуи, не колонны, а простые деревянные крепи? Вместо светильников лампочки. Есть в руках, есть на касках наподобие фар.

— Что-о?

— Не пассажиры с портфельчиками, а чумазые черти.

— Что-что?

— Придется представиться. Я, Машенька, не студент. Я донбасский шахтер.

…В музыкальном салоне собрался новоиспеченный «Клуб любителей вкусно поесть». Обитателям теплохода не обязательно тесниться в салоне, многие из желающих усвоить секреты самобытной стряпни предпочли остаться в каютах — к их услугам радиоточки, передающие выступления специалистов по части кулинарии. В каюте номер девяносто один, где на пустующую верхнюю койку небрежно брошен пестрый халатик, нижняя койка занята, и надолго. Оксана, решив набраться терпения, вооружилась авторучкой и дорожным блокнотом, чтобы зафиксировать на бумаге неизведанные рецепты для ублажения Веры Лукиничны. Как ни велика осведомленность их милой соседки в кулинарии, почему бы не расширить ее кругозор?

Радио заговорило, авторучка задвигалась. Так, вероятно, во многих каютах, да и на палубах так. Обмен опытом великое дело!

Но все ли в это дело вовлечены?

Двое высмотрели себе прибежище неподалеку от медного колокола. Молча сели. Плечо одного ощущает плечо другого. Продолжают молчать. Возможно, обоим мерещится, будто чуткая медь при их появлении понимающе зазвучала, ее приветственный гул не предназначен более ни единой душе. Так и должно быть по справедливости: ведь никто во всем мире ведать не ведает, сколь возвышенной может быть радость — одна на двоих.

И я туда пришла,

И ты туда придешь,

И я тебя нашла,

И ты меня найдешь.

Доходит ли до этих пришельцев что-либо, кроме тайного колокольного звона и учащенного биения сердец? Правда, что касается сердца, пока еще каждому дано услышать только свое.

А теплоходное радио, оккупированное лишь вчера народившимся клубом, знай себе вещает без умолку. Из рупора, ближайшего к медному колоколу, выплескиваются, сменяя друг друга, бесхитростные советы:

— Научу вас готовить рябиновое желе…

— Запомните остренькое блюдо… Фарш в виде гнезда на фольге, а брынза внутри дает сок, ей только расплавиться…

— Маринад… Крышечка, горлышко прикрывается марлечкой…

Не всегда можно вывести человека из счастливого оцепенения. Не каждый способен, увлекшись хозяйственными советами, перестать любоваться вскипанием гребешков, изменчивыми бликами на зыбкой волне.

— Бутерброды с икрой… Манка, лук, томатная паста… Перемешать, дать застыть в холодильнике… Ручаюсь, вам эта икорка понравится, меня на заводе все спрашивают: «Галя, где ты этому научилась?»

Голос неведомой Гали затих. Медный колокол неслышно гудел. Девичья рука, расслабленно лежащая на колене, на юбке вискозного шелка, оказалась накрытой большой горячей ладонью. Маша не шелохнется, не роняет ни звука, а опомнившись, неуловимым движением отодвигается, мягко высвобождает пальцы, всю кисть; обращает внимание Михаила на свежо зеленеющий берег, где вдоль серого, омытого дождями забора развешаны рыбацкие сети.

Сети сетями, но в уши вторгается:

— Начиночка… лимончик… на сковородочку… Такое, миленькие, получите блюдо, что не стыдно подать кому хошь…

Передачу заглушает рокотанье моторного катера, несущегося в обгон громоздкого теплохода. Михаил-Михайло поднялся, помахал вслед суденышку — дескать, резвись! — затем шагнул к колоколу, огладил его медные, нагретые солнцем бока, снова сел в кресло и вроде бы ни с того ни с сего заговорил про казанский музей. Историко-краеведческий. Маша перебила его:

— У шахтеров все до единой экскурсии по порядку откладываются в уме? Про себя не скажу, жуткая неразбериха. Памятники, музеи, соборы…

— Предлагаю выделить из этой неразберихи казанский музей, там чучела соболей, ну такие коричневые. Ценный, между прочим, зверек в плане пушных заготовок. Я, например, на табличке высмотрел кое-что интересное для кулинарок; разборчивы соболя, прихотливы в еде. Особенно по весне. Мясо, если не путаю, не вправе залежаться и часу.

— Помню! Весной этих приверед приходится подпитывать коньяком. И… — хитро улыбнулась. — И шоколадно-вафельной крошкой. — Чуть не добавила: вроде «мишек в лесу»; этими шоколадно-вафельными конфетами кое-кто частенько ее «подпитывает» в виде заботы. Интересно, о чем он задумался? Смотрите-ка, за руку не берет, ноль внимания на поселок с трансформаторной вышкой. Нет, за руку все-таки взял!

— Непростое это дело — кормежка. У нас на шахтах не больно налажено. — С деловым видом начал перебирать Машины пальцы. — Бьюсь об заклад, они у вас весьма способны к стряпне. Ошибка? Ну хоть немножко готовите, хотя бы в теории? — Завладел ее левым мизинцем, не собирается отпускать.

— П-по-чему хоть нем-нож-ко? В т-теор-рии? — довел, что стала языком спотыкаться. — Думаете, обхожусь сухомяткой? Ничего, кроме диетических котлет да пачки пельменей? Да я, представьте… — Проводила взглядом тронутые осенью заросли над песчаной косой, соображая тем временем, как бы не упасть в глазах собеседника. — Я к хозяйству с малолетства приучена. Любите, к примеру, цветную капусту? Если по правилам, то, покуда вода закипит, надо обработать вилок (кажется, безошибочно повторяет наставления Веры Лукиничны?), срезать с вилка ненужные нижние листья, чтоб гусеница не угодила в кастрюлю.

— Лично я до гусениц не охоч.

— Охочи поддразнивать?

— Вас?! Не имею желания. Исправной хозяюшке мое великое уважение.

— Даже великое? — Маше остается одно — еще более набить себе цену. — Жаль, не взяла в дорогу печенье собственного изготовления. Рассыпчатое, тает во рту… Сказать, как готовлю? — Стала лихорадочно припоминать советы Веры Лукиничны, которыми до сих пор не воспользовалась. — Значит, так… Это самое… Тоненько раскатываю песочное тесто. — Ухватила взором растянувшуюся вдоль берега отмель, назидательно отчеканила: — Песочное не значит песчаное. В общем, раскатываю и стаканом, ни в коем случае не граненым, нарезаю круги, полумесяцы.

— Полумесяцы? — Вскинул брови, непонятно с чего просиял. Мало ему Машиного мизинчика, все пальцы в горсть прихватил. — У нас над Забойском, над всей округой иной раз такой засветится серп, что уставишься на него и вроде не дышишь.

— И у нас. Взойдет, повиснет над крышами, и тоже не оторвешься, и тоже нету дыхания.

8

Солнце не торопясь поднимается над линией горизонта, все более оживляя расцветку широченной реки.

Оксана прошлась туда-обратно по палубе, насладилась утренней свежестью и решила дать себе передышку, благо обнаружился свободный шезлонг. Хоронясь от прохлады, не ощущаемой на ходу, накинула на плечи прихваченную на случай плотную шаль, ту самую клетчатую, которую Маша неуважительно называет старушечьей.

Села. Сидит.

Дышится в полную силу. Смотрится в любую сторону до отказа, не поспеваешь толком окрестности обозреть. Что ни говори, Машенька молодец: поданная ею мудрая мысль заменить полагающийся матери санаторий путешествием по Волге-реке полностью себя оправдала.

Валуева, протягивая обеим Пылаевым путевки на теплоход, весело подмигнула, тряхнув янтарными серьгами: главный спрос будет с дочки как с сопровождающей единицы.

«Сопровождающая единица» в восторге от водной прогулки. Оксана тем более: разве ей удалось бы в других условиях столь быстро, с таким успехом стряхнуть с себя гнетущие впечатления минувшего лета? Вольготное многодневное плавание выветрило из памяти устойчивые палатные запахи, истребило безотрадные картины и сцены, застрявшие там, казалось бы, навсегда.

Кто-кто, а Яков Арнольдович в этих тонкостях разбирался, он уверенно толковал о полной внутренней перестройке как о первооснове надежного исцеления. Пусть оно, пережитое, сгинет, пусть уйдет совсем! Залог выздоровления в этом. Полунин знал, о чем говорил.

Оксана честно выполняла наказ. Взяла да забыла наводящие тоску кабинеты, где специалисты беззастенчиво исследуют твой организм. Выкинута из головы перевязочная, или, как ее, процедурная — вместилище страха перед неизбежным страданием. Неласковые холодные блики, непременные спутники медицинского оборудования, перестали тревожить воображение — все заслонило мягкое свечение волжской воды. Мышиный колер палатных стен давно перекрыт ярким живым окаймлением изменчивых берегов. Сколько теплоход ни плывет, пассажиру каждый отрезок пути в диковинку. Нельзя не наслаждаться пестрой осенней красой, щедро одаряющей всех положительными эмоциями.

Тайна обновления организма не только в непрестанной отраде для глаз. Рецепт восстановления сил, необходимых для включения в работу — а начало ее у Оксаны не за горами, — главная тайна отнюдь не в блаженной лености, не в бездействии. Экскурсия за экскурсией, ознакомление с неведомыми досель городами — это ли не существеннее всего? Это ли не активный отдых? Необходимость в активности — закон теперешней медицины.

Все правильно, все преотлично.

А впрочем, не все. Подводит «сопровождающая единица». Так ли уж ладно, так ли уж безопасно оборачивается их путешествие для той, кого обязали быть на отдыхе материнской опорой? Хороша опора, за которой необходим неусыпный присмотр!

Он что, не понимает, этот напористый тип, что Машенька еще дите, несмышленыш?

Вчера заманил девочку в неосвещенный угол кормы, полночи чего-то нашептывал, плел. Проводил до дому, вернее, к каюте номер девяносто один, когда почти рассвело. А она — гулена, ослушница — раз-раз, взобралась к себе на самую верхотуру и, ничуть не стесняясь, не собираясь просить разрешения или согласия, объявила оттуда свои превеликие новости. Судьба ее, видите ли, окончательно решена. «Выхожу замуж. Бесповоротно». Материнских возражений слушать не стала. Ее, понимаете, сон одолел. «С завтраком не приставай. Ни в коем случае не буди. Дай наконец отоспаться».

Зато у самого баламута ни в одном глазу. Бредет по палубному настилу вразвалку, тая в уголках губ уверенную улыбочку. А как же! За две недели знакомства решил судьбу твоей дочери окончательно и бесповоротно. Ишь занесся, соколик! Напялил полотняную кремовую рубаху, глядит женихом. Не чует, что в следующую минуту ему предстоит убедиться, что за сила такая — материнский характер.

Оксана выразительным жестом приказала молодому человеку остановиться, занять соседнее с ней плетеное кресло. Не сказать, что очень уж стушевался или выказал удивление. Сел, куда велено, упер в плетеные подлокотники здоровущие пятерни, вежливо молчит.

Оксане тоже свойственна вежливость. Начала издалека:

— Мы с вами, кажется, земляки?

— Вы с Украины?

Мать «невесты», задавая вопрос, прекрасно знала, что этого любителя кружить головы неразумным девчатам звать не Михаил, а Михайло. Михайло ей даже больше с руки, согласно ее собственному месту рождения. Известно было и то, что сей тип появился на свет, да и вырос, да и продолжает расти на донецкой земле. С годами приохотился к добыче угля в Забойск-Антраците. Ничего не скажешь, дело достойное, вкалывай в свое удовольствие. А умыкать чужих дочерей — эдак вот на ходу, на плаву! — остерегись, дорогой.

«Дорогой», справляясь у Машиной матери, не украинка ли она, был безошибочно информирован, что родина Оксаны Тарасовны — хата, яблоньки и речушка — невдалеке от Казатина. Винницкая область — чего же еще!

Обменявшись вопросами, в данном случае не требующими ответов, оба притихли, исподволь разглядывая друг друга. Впервые оказались бок о бок, впритирку, можно сказать.

Михаил-Михайло с первых дней их маршрута оценил подтянутость Машиной матери, ее независимую повадку, манеру гордо вскидывать голову, причесанную волосок к волоску. Чертам лица не отказал в привлекательности, но предпочел бы видеть их не такими уж строгими. Хотя, возможно, его, Михайла, персона — вот именно, что его, — вызывала особое неодобрение. Да, пришлось отнести выказываемую ею суровость на свой счет. На чей же еще?

Оксана, в свою очередь, не могла не признать внешних достоинств не ко времени объявившегося у дочери кавалера. Сказать, что очень пригож, будет неверно, однако ж и не урод. Никак не объявишь его малоприметным. Если по справедливости, статен, широкоплеч. А уж голос певуч на тот же манер, как было и будет в их родимых краях.

«Однако, земляк, каков ты ни есть, дочку за тебя отдавать не спешу. Грех ее, малую, от матери отрывать. Так уж сразу и полюбила навек? Так уж, не разобравшись, и замуж?»

Эдаких дурочек лишь помани, не скупись на конфеты, на разлюбезные речи — сердечко и дрогнет. Уперлись взглядом в гладкий палубный пол, стянув на груди концы шали, Оксана разрешила себе покостить современную молодежь. Сама не стара, но все же… Нынешним неведомо, каким чудом способна быть годами выстраданная любовь. Представляют ли они, легковерные, до чего умоляюще может вдруг раззвенеться ложечка, опущенная в стакан, каким выразительным бывает звяканье той же ложечки при падении на паркет, подправленный суконкой в ожидании гостя?..

Как она его в тот вечер ждала! Сколько ожидала от встречи!

И все же опомнилась. Вовремя вмешался «стоп-кран». Справилась, затормозила, покончила. Но жить продолжает, существует с неотступной болью тут вот под шалью — в глуби. В ушах звучат сказанные с не меньшей болью слова: «Нет мне от вас избавления».

Тебе, Машенька, далеко еще до настоящей любви.

Михайло сидел и прикидывал, с какими намерениями его подозвала к себе Машина мать, почему так долго манежит. Наконец послышался голос:

— Ближе к обеду я ее все-таки подниму. — Кинула на напрягшегося соседа не слишком ласковый взгляд. — Разбужу и отчитаю как следует. Прежде не позволяла себе без предупреждения невесть когда заявляться домой. А сейчас напоследок… Порядок, по-вашему? Усилю надзор. Из столовой без задержки на пристань. Не удастся ей увильнуть от прогулки по Ярославлю. — Продолжила, осердясь: — Город подревнее Москвы.

— Я его пытался рассмотреть, когда мы проезжали в первую ночь после Москвы. Было темно, как в забое. В Ярославле картинная галерея, говорят, что твоя Третьяковка.

— Что вы особо уважаете в Третьяковке?

— Подряд всю продукцию. Открытки, какие оттуда к нам завозили, все приобрел. К зиме обещали художественные альбомы.

— В натуральном виде с картинами не знакомы?

— В Москве пока не бывал. — Помедлил и с вызовом: — Теперь уж не миновать.

«Не миновать» Оксана предпочла не услышать. Важно было поточней разузнать, как он — жених! — живет-поживает в своем горняцком краю. При всей своей прямоте и открытости она, изображая полное равнодушие, пустилась в разведку:

— Давно вы, земляк, в этом самом… в Забойске?

— Я старожил. Можно сказать — ветеран. Прибыли мы бригадой по комсомольским путевкам почти что в голую степь. Первое задание — колышки забивать.

— Как вас там разместили среди голой степи?

— Обосновались. Не неженки. Лично я обитаю в вагончике по сей день.

— В вагончике?

— Ну и что?

Негоже будет хвастать перед этим героем, что их с Машенькой вскорости ожидает двухкомнатная квартира с водяным отоплением, с горячей водой, с лифтом, балконом…

— Ну и что? — повторил Михайло. — Наш первый поселок, куда я попал, прозвали «жилье на колесах». Отлично живем. Имеем передвижную столовую на сто пятьдесят посадочных мест. Горячая пища подъезжает по рельсам в эдаких бидонах да термосах.

Высокие, объемистые, отнюдь не домашней емкости термосы, бидоны и чайники знакомы Оксане по ее пребыванию на Каменном острове. Только и это не тема для разговора. Ни посуда, ни постылое казенное варево.

Хватит! Сейчас ты туристка, каждый твой вдох вбирает внутрь всего твоего существа бодрящие теплоходные запахи, незагрязненный ничем кислород. К тому же ты получаешь совсем неплохое трехразовое питание.

— Значит, довольны Забойском?

— Забойск-Антрацит становится богатырем. — Уселся удобней, развернул крепкие плечи. — Достраивается Дворец молодежи. Это покамест комсомольские вечера да всякие викторины проводим прямо под небом, конечно, в теплый сезон. А что? Под небом оно размашистей. Закинешь голову, а в вышине разные там созвездия, глядишь, и месяц усмехнется тебе.

— Мама, пляши!

Откуда ни возьмись — Машенька! Успела пройтись утюгом по костюмчику, гребенкой по волосам. Розовая, умытая, сна ни в одном глазу. В руке веером два почтовых конверта. Стало быть, перебрала груду корреспонденции на столике при изгибе лестницы. Минуют пристань, матрос несет туда свежую почту на смену живо расхватанной пассажирами.

— Пляши, говорят! Мне написали девчонки, тебе от Насти Грачевой. Когда успела ей маршрут сообщить?

— Давай, не тяни. Знаю, скуластенькая извертится, но наскребет мне в дорогу побольше положительных фактов.

— Эмоций?

— Эмоций. — Уткнулась в письмо, выведенное затейливым почерком.

Маша была усажена в плетеное кресло, а кавалер ее пристроился сзади. Нагнулся над спинкой кресла, по-хозяйски его приобняв. С разрешения Маши уставился в развернутое послание, полное девчоночьих тайн.

Настины тайны постигала Оксана; заключались они в том, что жизнь моряцкой жены, как всегда, хороша. Оксане с ее «сопровождающей единицей» пожелала удачного плавания и благополучного возвращения в столицу нашей Родины — привычное приветствие на всех видах транспорта, подъезжающего к Москве.

Что дальше? Неуемная Настенька, оказывается, в силу своей бескрайней отзывчивости несколько раз навестила Ангелину Самсоновну, поводила ее мимо голубых садовых скамеек, получив в награду гору премудростей. В день выписки помогла Ангелининому внуку доставить бабку домой. А дом старинный! Если внук — он не маленький, еще с какой бородой! — если он не напутал, дом их — строение петровских времен. Стены внутри заставлены книгами от пола до потолка, и каждая древнее другой. И все подряд перечитаны. Обеденный стол у них сороконожка, тоже пустым не стоял. Открыли шампанское, чтобы день возвращения получился приветственный, праздничный, даже флажков понатыкали в люстры и бра. Старуха того заслужила — смело прожила свой длительный век. На тот свет и не думает торопиться.

К концу отчета Настенька приберегла грустное сообщение. Строго выведенные строки отличались от тех, что бойко вились выше них. Написала о Зое, что чахла и чахла; какое там красавица, ангелочек… Скончалась еще при Ангелине Самсоновне. Лежала за ширмой, мучилась не особо. За этим Яков Арнольдович даже в свой выходной зорко следил. На болеутоляющих не экономили, вводили минута в минуту. Как умерла, Настя первой позаботилась о цветах (муженек покойной так и не заявился). Сирень, конечно, давно отошла, но есть ведь георгины, астры…

Ох уж эта невеличка Грачева! Ох большеротая! Начнет что-либо выкладывать, сама себя перебьет. После рассказа о Зое перекинулась без заминки на бодрый напутственный тон: «Счастливого плавания, Оксана Тарасовна! Ты везучая, ты обязана радоваться, что жизнь замечательна».

Никто, не спорит — жизнь прекрасна, надо обязательно радоваться.

А если ты мать? А если тебе есть с чего огорчаться?!

У Оксаны пристрастие к внезапным решениям и поступкам. Стремительно оттолкнула шезлонг, оторопевшего Михайла оттащила от плетеного кресла — вцепился в него до конца своих дней.

— Вы мне, простите, нужны на минутку.

— Мама, а я? Ты что, погоди…

— Сиди, смиренница, тебя не касается. — Оксана умела взять категорический тон. Умела и голову приподнять эдак по-королевски. — Украинцы проходят к борту. Понятно?

Считанные секунды, и двое — он и она — свесились через бортовые перила, словно задавшись целью поймать свои сердитые физиономии, отраженные зеркалом вод.

— Слушаю вас.

— Стану высказываться, тогда и послушаете. И надеюсь, — голос окреп, — послушаетесь. Я худого совета не дам. Хотя, был грех, давала. — Затянула на груди концы клетчатой шали. — Есть дела, в которых скоропалительные решения до добра не доводят.

— У нас не скоропалительное. Продумано, взвешено.

— Да не проверено. Сейчас скажу главное. Близится конец путешествия. Расставание. Разлука. Вот где проверка! Дайте моей девочке разобраться. Не договаривайтесь даже о переписке.

— Ну знаете… Совсем ни письма?

— Хорошо. Поздравьте с Ноябрьскими. Да покороче.

— Словечка три разрешается?

— Ухмылка здесь ни к чему.

— Пожениться мы все же поженимся.

— Поразмыслим серьезно. На основании опыта говорю: горе, коли брак — скороспелка. Не приведи господь ошибиться. Себе и ей сломаете жизнь. Зато обещаю со своей стороны: стоит мне убедиться, что чувства у нее и у вас глубоки, что здесь не случайность, первая помогу.

— Спасибо.

— Но пока, милый мой, послушание проявите и в том, что для Маши смысл наших переговоров остается под грифом «Совершенно секретно».

— Так все запутается…

— Распутаем.

— Мама!

— Сейчас. — Протянула Михайлу руку. — Условились: до Ноябрьских!

Часть четвертая

1

Декабрь — студень, на всю зиму землю остудит. С первых чисел основательно подморозил, однако и пожалел — укрыл, укутал столицу пухлой снежной периной.

Воскресенье выдалось безветренным, без проблеска солнца, с темного неба, если по-правильному, то с переохлажденного облака, неспешно валили белые пушистые хлопья; на уличном градуснике поутру минус семь. Воротившись из булочной, Маша влетает в комнату, не отряхнув снежинок с ушанки, не сбросив купленное в «Мосодежде» суконное на вате пальто (цигейка и красный вязаный шлем ушли в далекое прошлое). Едва отдышавшись, обращается к матери:

— Предлагаю вылазку в какой-нибудь парк.

Не ожидая согласия, оставляет на стуле капроновую авоську с торчащими оттуда пачкой быстрорастворимого сахара и двумя полукружиями бубликов в точечках мака. Поверх покупок легли пестрые рукавички.

— Ты, шальная, куда?

«Шальная» вместо ответа несет горчичного цвета пальто с нутриевым воротником и шапочку, тоже из нутрии. Мать приступила к работе, послушать ее — так вообще богатырь. Но беречь ее надо. И в коллективе, и дома.

— Замри. Не мешай получше укутать… — Маша навертывает поверх нутриевого головного убора клетчатую «старушечью» шаль.

— Теперь и ты меня норовишь одеть под пленного немца, — бунтует Оксана. — Настя Грачева, чуть дождичек, пеленала твою мать клеенкой в цветочек. Насмешки из всех окошек, которые в сад.

— Условились больницу не поминать.

— Это к слову, давно ее позабыла; нагуляла себе привычку на природу глядеть.

— Но, чур, не задумываться! Твердишь: забыто, забыто! А саму ведь что-то мучит, грызет.

Может, и мучит… Непросто изъять из памяти — и из сердца — облик того, кому нанесла незаслуженную обиду за этим вот овальным столом. Протестующее треньканье ложечки навек застряло в ушах.

— Одета. Какой ты, доченька, наметила парк?

Машу тянуло в сторону Речного вокзала, поехали прямо туда. Сугробы первозданной ослепительной белизны обступили каждую утоптанную дорожку. Деревья не кажут ни зелени хвои, ни черных сучков — ветви, все, какие ни есть, застланы снежным густым покровом, иные гнутся под ним. Припорошены снегом и причалы у порта, вода скована льдом.

— Мама, как ты думаешь, Волга замерзла?

— Кто ее знает.

— Неужели и в Астрахани бывает мороз?

— Астрахань, Астрахань… Она у тебя на особом счету.

— Возможно, и на особом!

Не сняв рукавичек, Маша быстро лепит снежок и целится в один из множества встрепанных силуэтов, чернеющих на усыпанной снегом сосне. Галка? Ворона? Вспугнутая птица взлетает, Маша за ней не следит. Она сама мысленно унеслась в самый южный пункт своего водного путешествия. В том городе в кинотеатре «Октябрь», который славится зимним садом, они с Михайлом вдвоем, поотстав от других экскурсантов, застряли под финиковой пальмой, стали что-то выяснять и перешли незаметно на «ты». Причем как-то одновременно. «Ты, Машенька, слушай, что я скажу…» — «Нет, ты меня слушай…» Маша, так уж к слову пришлось, похвастала своим — можно сказать, с колыбели — близким знакомством со специалистом по атмосферным явлениям. Ее сообразительный спутник тут же подвел ее к очень редкому дереву. У того дерева ползучие ветки и плотная лакированная листва, которая заменяет самый точный барометр. Про то сообщал пояснительный текст, составленный специалистами по линии дяди Стася. Всякий раз в предвестье дождя на листьях проступают капли-дождинки. Оба разом воскликнули: «Ты представляешь себе?!»

Теперь молодежь норовит с первого знакомства перейти на «ты», но у них, у двоих, вплоть до Астрахани разговор велся по-взрослому, по-серьезному.

На обратном пути только и слышалось: «Ах ты, моя…»

«Моя», да к тому ж «дорогая».

«Дорогая», а по расставании ни слуху ни духу. Мучил до Ноябрьских, и то отделался вежливым поздравлением. До той красивой открытки шли сплошные терзания. В мозговых извилинах Маши безжалостно возникала запавшая туда еще с прощального вечера самодеятельности чувствительная частушка.

Волга была тиха и спокойна, но корма шлюпочной палубы буквально трещала от битком набившихся пассажиров. Предстояло организованное прощание с плавучим домом, с обретенными здесь друзьями. Мероприятие проходило живо и весело, массовик был в ударе. И вдруг скромная щупленькая туристка, повязавшись платочком, взобралась на возвышение и заунывным тоненьким голоском возьми да исполни грустный-прегрустный куплет. Нашлись, наверное, девушки, которым то пение проникло в самое сердце. В Машино — нет! Не то было настроение!

Зато по возвращении в Москву, пока не извлекла из ящика, в куче других поздравлений, открытку со штампом «Забойск-Антрацит», тот тоскливый мотив извел Машу вконец. И мотив, и до слез прошибающие слова: «Зеленая могилка травою поросла, молоденькая девочка любовью померла».

Давно на московской земле не видно травинки или зеленого кустика. Давно у Маши пропал интерес к их почтовому, ящику. Без него обойдемся! Михайло про Оксану Тарасовну ни единого слова, никаких ей приветов и поздравлений с праздником не было. Случайно? Нет! Тем подтвердил предположение насчет инструкций, полученных им у теплоходного борта. Догадка зародилась на почве маминого отмалчивания, оттого что ни разу не проявила сочувствия, хотя видела, что Маша вся извелась.

Теперь не изводится.

Однажды на классном собрании староста ляпнул, что М. Пылаева страдает избытком инициативы. Правильно ляпнул. Именно от избытка она, отвечая на первую весть от Михайла, приказала: писать подробней, но не домой, а исключительно «до востребования».

С матерью не захотела выяснять отношения. Она бессердечная — мать!

К счастью, имеется человек, от которого Маша никогда не таилась. Есть добрейшая Вера Лукинична. Ей Маша излила свои страдания еще в октябре. Оказывается, бедной толстухе и не то пришлось испытать. Пока Маша с мамой пережидали войну в бревенчатом домике у Вятки-реки, в жизнь их соседки, оставшейся трудиться в Москве, вторглась жаркая незабываемая любовь. После Машиных откровенных признаний Лукинична, не чинясь, выдала ей, что у самой болело в душе. Он, ее милый, был хорош собой, как артист. Ценил ее заботу и сам умел позаботиться. Сильные к ней выказывал чувства, клялся в вечной любви.

Вечной не получилось. На поверку, когда эвакуированные возвращались домой, он оказался крепко женатым, поскольку имел двух детей. А обещания, клятвы? Они все такие — мужчины! Все? Все! Маша расчувствовалась, запела о зеленой могилке и добилась, что по рыхлому состарившемуся лицу — в войну оно, конечно, выглядело молоденьким! — покатились горошины слез. Бедная соседка вытерла те слезы фартуком и сразила Машу вопросом: «А твой не соврал? Тоже может, женат? Надул с перепиской, ведь так?» Довела своим соболезнующим тоном до того, что в Машиной голове застучало на манер судовых механизмов. Начинаешь как бы тонуть, захлебываешься в потоке домыслов, подозрений. Хоть хватайся за спасательный круг.

Теперь-то Маше нет надобности хвататься! Да и где они, спасательные, красные, висящие на бортах? Нет палубы, нет вздымающейся волны. Белым-бело и морозно.

Маша шагнула к ельнику при дороге, сбила снежный пласт с лапчатой ветки, не спеша отряхнула рукавичку о рукавичку.

— О чем задумалась, дочка?

— Да про Веру Лукиничну. Не удалась ее жизнь…

— Иди-ка ко мне! — Утоптанный путь был тесноват для двоих. Оксана притянула Машу к себе, ткнулась в дочернее плечо. — Такова судьба старшего поколения… Конечно, Веру Лукиничну жаль, женщина первостатейная, ей бы хозяйкой большой семьи быть… — И вдруг перемена тона: — А ну, признайся, не по ее ли подсказке тебя занесло на курсы кулинарии? Звали же в нашу техшколу.

— Будто я нуждаюсь в подсказках. У меня с детства склонность к поварскому искусству. Смейся, смейся! Вера Лукинична нисколько не подбивала, просто благословила по своей доброте. — Помолчала и поучающим тоном: — Всякому нужен обед да ужин. Чего мы, мама, стоим? — Двинулись. — Послушать тебя, ничего на свете нет важнее метро. Имей и к другим профессиям уважение. — Голос Маши посерьезнел, окреп. — Приготовление пищи очень важное дело. Шахтера не накорми, не отвали ему в сутки шесть тысяч калорий, уголька не выдаст сполна.

— A-а, шахтера! Хватило пустяковой открытки, чтобы снова о нем.

— Представь, веселит мне туфелька ножку.

— Туфелька?! На зимней прогулке?! Подтяни сапожок. Оглянись: целый выводок лыжных ботинок.

2

По пролегающей неподалеку свежей лыжне гуськом скользила ярко, на спортивный лад разодетая молодежь. Крику! Веселья! У одного вихрастого с пылающей физиономией съехала на затылок бордовая вязаная шапчонка, копия той, что была неразлучна с лысеющей головой теплоходного массовика. Мысли Маши завитали над летним Поволжьем, мысли матери были устремлены на другое.

— В наступающем новом станем с тобой новое гнездышко вить. Славно устроимся! — Подтолкнула под локоть. — Не вздумай, птенчик, на сторону улетать.

Маша насторожилась. Оксана развивала свое:

— Будем раскатывать на эскалаторе, тьфу, конечно, на лифте. Миг — и пятый этаж!

— Уже точно на пятый?

— Ордер, считай, на руках.

— И впрямь отвалили две комнаты на двоих?

— С учетом материнских заслуг, да и болезнь дает мне права.

— Аппендицит? Скажите пожалуйста.

— Дает. Коли случай был тяжелый, запущенный. Насчет этого есть закон, выполняют его честь по чести. Администрация обязана думать о пользе больных, блюсти интересы трудящихся. К примеру, были у меня расходы, пока лежала в больнице? Самая малость. А по выписке бухгалтерия каждый день, что провалялась на койке, оплатила сполна: «Приходи, Пылаева, получай,». Дома тоже пробездельничала за милую душу, а за чей счет? Солдат спит — служба идет. — В памяти всплыло, как белой бессонной ночью посчитала себя в роли солдата. А что? Сражение выиграно. — Ты, Машенька, на кого загляделась?

— На весь белый свет.

Стоило матери похвастаться лифтом, у дочери в воображении шахтоподъемник, черная просторная клеть, по-скоростному летящая в «преисподнюю». Маша явственно ощутила всем своим существом плавное покачивание подъемника при остановке против нужного горизонта. Вырисовалась картина: спецовка, тяжелые сапоги, твердая каска и лампочка, прорезающая потемки острым лучом.

Шахтоподъемники, тесные лавы, вагонетки, они же «козы», увесистые отбойные молотки — всего не упомнишь, особенно если сама не видела, а все с чужих слов. В устном виде и в письменном. Опять слепила снежок, опять спугнула им черную птицу. Все с чужих слов? Так и понимать, что чужие? Мать сказала: на сторону улетать, а сторона та все родней и родней… Но как же оставить мать?

— Постоим, мама, с минутку, послушаем тишину. — Галочьи крики и карканье воронья были не в счет. Снежок не падал, отсеялся, небо местами совсем посветлело. — Мама, стой и дыши. Глубже, тебе говорят. На работе того не получишь. Какая у вас ни есть вентиляция, все равно под землей.

Тема не отпускает. Перед глазами опять «преисподняя» — вместилище «чумазых чертей». Машу распирает избыток инициативы.

— Пригласим к нам на Новый год одного с Украины. Не терпится ему побывать в Третьяковке.

Оксана не спрашивает, кого приглашать. Она хватает Машу за локти:

— Договорились за спиной у противника?

— Хорошо бы, противник сдался.

— Ну и хитра! Ладно, поворачиваем до дому. Время подзакусить. Каждому нужен обед и ужин. Правильно усвоила, так?

«Привет тебе, моя донюшка!

Пускай ты замужняя, для меня все едино ребенок, дитя. Перекрестные у нас, Машенька, судьбы. Меня в твоем возрасте занесло с Украины в Москву, тебя, наоборот, на родину матери.

Осталась я в доме одна-одинешенька. Не помысли, что жалюсь, просто сказано к слову. Не вздумай виниться, переживать за меня. Виноватая — я. Не удержала себя, вмешалась в вашу молодую любовь, но знала я, Машенька, ведь доказано — истинным чувствам урону не нанесешь. Вы с Михайлом правильные ребята. Не упрекнули меня, на свадьбе я получилась вроде как почетная гостья. А мне у вас, пролетариев, все было в охотку, все мило. Пир, считай, среди голой степи, столы простецкие со стругаными скамейками, ложки да плошки, собранные с миру по нитке, со всех жилых вагонов да домиков. На мой взгляд, для счастья шикарная сервировка не обязательна. Верно я говорю?

А невеста на том пиру была расшикарная: щечки румяные, наливные, наряд весь воздушный, белый. Сижу да горжусь — какую яблоньку вырастила, взора не оторвешь!

Нам с тобой в суматохе толком поговорить не пришлось, разъясняю в письменном виде: беспокоишься понапрасну, никого ко мне не подселят, ведь комнаты смежные. Вот ты действительно лишилась московской прописки, теперь где муж, там и ты. Обживай, молодая хозяюшка, предоставленную вам комнатенку. С милым должен быть рай, даже если жилплощадь и впрямь как шалаш. Я прикинула — ваша горенка поменее троллейбусного салона.

Растолкуй своим забойцам, что о троллейбусном сообщении рано заводить разговор, лучше вы на автобусы найдите управу. Хороши порядки, коли интервалы зависят исключительно от блажи водителей. Добивайтесь точного графика. За нашим, подземным, сама понимаю, никому не угнаться, где там на воле требовать секунда в секунду. Но можно и без халтуры.

Подруливаю обратно к вашему шалашу. Вы с Михайлом везучие, строители вроде как специально для вас ввели в строй общежитие молодоженов. Холостежь пока пережидает в вагончиках, счастливым парочкам достался семейный уют. Мне лично ни в каких домиках на колесах жить не пришлось, дядя Микита, поскольку он из первых метропроходчиков, выбил для моей милости койку на Поклонной горе. Поклонная в ту пору считалась далекой окраиной. И стала та окраина, та Извозчичья улица второй родиной Оксане Клименко. Как у тебя вторая родина — улица Винницкая, город Забойск-Антрацит.

Только не беспокойся, мать твоя не одинока ничуть, уж тебе-то известно, до чего у нас замечательный коллектив. Я на свадьбе наслышалась о вашем товариществе. Шахтерскую дружбу равняют по крепости с антрацитом — не дает ни чаду, ни дыму. Сплоченно поселок свой поднимаете, озеленение от строек не отстает. Жаль, не в сказке живете, не то бы могучие деревья повыросли за одну ночь. Ничего не попишешь, придется вам пока дышать в придачу к кислороду пылью, приправленной цементом, щебенкой, песком. Затем зеленые посадки на помощь придут. Ты между прочим своим подскажи: гектар можжевельника может очистить атмосферу целого города, у вас же всего городок. Ему, однако, расти и расти, поскольку новые шахты вводите в строй.

Валуева Таисия (тебе она, получается, сваха) подкинула на днях выраженьице: «У тещи зятек — любимый сынок». Кланяйся ему первым долгом от тещи, а следом от всего Московского метрополитена имени В. И. Ленина. А уж тебе персонально сколько на схеме станций-кружочков, столько велено передать пожеланий крепкого счастья.

На том, мои дорогие, прощайте. Теперь я обоим вам мать. Учтите, у матерей всякий день интерес к почтовому ящику».

«Мамочка, мама!

Он меня по-прежнему чайкой зовет и вообще уважает. И подбивает на высшее образование. По-твоему, обязательно? От меня и без того большая польза шахтерам: навострилась готовить первые блюда почище Веры Лукиничны. Нас обучали на курсах кулинарии: хороший повар стоит доктора. Сама небось говорила, докторам нету цены.

Для Михайла просто повар немногого стоит, надо так понимать. Не успел жениться, велит поступать на заочный в Донецк, на факультет технологии и организации общественного питания, чтобы жить интересами не одной столовки, а нескольких, чтобы сумела наладить подземные микростоловые. Я не спорю — шахтерам вредно всю смену держаться на сухих «тормозках». «Тормозок» — по-местному бутерброд, сухомятка. Переиначили слова, а ты разбирайся. Про пруд, где плещется ребятня, выражайся — «садок», про горы — такие громадные конусы, отвалы пустой породы, — говори на иностранный манер — «терриконы». Ну и вообще привыкай.

Ты послушай, какой у нас перед свадьбой был смешной разговор.

Я ему: «Ты не врешь, что с первого взгляда в меня влюбился?» Он: «Было. Исключительно из ревности к колоколенке». Ты, мама, помнишь такую стройную у Калязина, утопленную по пояс? Мы против нее задержались в семь пятнадцать утра. Я стояла, любовалась тем памятником архитектуры и его отражением в зеркале розовой от восхода воды. А Михайло взамен колокольни уставился на меня. Отсюда и получилось.

Впоследствии я выспросила, с чего он взялся переживать о питании. Узнала, как его закадычный дружок машинист Павло Усенко получил неприятность на первом году работы. С кормежкой тогда было туго, но и не голодали — Павло тут прибедняется в защиту себя. Однажды его вагонетка возьми да сорвись вниз по уклону. Директор начал его при всем народе нетактично срамить: «Ты что, голуба, опять мне орла пустил?» Павло вскинулся да и брякни в ответ: «А что мне, при таком питании тебе жар-птицу пускать?»

По справедливости, мама, скажу: мой Михайло потактичней директора, особенно в отношении жены. Это факт. Пошли прогуляться, глядим — никакого разнообразия. Девчат полно, да оттого, что в универмаг завезли товар одинаковой расцветки на любые номера и фасоны, все подряд одеты в сиреневое. То ли завидки взяли, что на мне сине-белое платье, из дому взятое, то ли от невоспитанности, от недостаточного комсомольского руководства, но эти, в сиреневом, показали свой нрав. Переживают, что мы с мужем дружная парочка, и поют нам навстречу дурацкими писклявыми голосами: «Миленький, хорошенький, ты меня завлеки, брось жену законную, люби свою знакомую».

Ничего они ему не знакомые. Михайло во всю глотку им вслед: «На одно лицо, тарахтелки!»

Даже надшахтные здания не на одно лицо, пускай и похожи. Над каждой крышей выступает копер, над копрами по паре колес. Иные крутятся, коли подъемник в ходу, иные застыли. Густо пропылено все. Спасибо, пыль не сиреневая. Состоялся у нас разговор из-за двух старушенций. Две дряхлые шахты, единственные свидетельницы дореволюционных времен, Луиза и Леонтина. Мосье Дюкар, их владелец, дал им имена своих дочерей.

Я говорю: «Капиталист, а детей всем сердцем любил». Михайло: «Своих. Не горняцких».

Тогда я интересуюсь: «Ты-то собираешься наших с тобой горняцких любить?» Он не понимает вопроса. «Ты, — говорю, — соображаешь, каково материнство совмещать с институтом?» Он надулся: «У тебя, мне кажется, найдется верный помощник. Шахтерские ручищи не подведут». Я его целую для поощрения и объявляю: «Если мальчик, называем Сергеем. Если девочка — Кирой». Разъяснять не пришлось. Он сразу: «Идет!»

Тебе, мама, от зятя горячий привет, от дочки тем более.

Остаюсь Марийка Гнатюк».

«Дорогая уважаемая Оксана Тарасовна!

Супруга моя пока что в роддоме. Спешу порадовать Вас. Отличный парень: весу четыре кило, а ростом, считайте, с полметра. Марийка пишет — красавец! А сама, красавица, мне всю душу вымотала. Кто в семье ответственный? Я! Кого в консультацию вызывали? Меня! «Не давайте ей ворочать большие кастрюли, нельзя ей таскать полные ведра воды». А она ерепенится. Весь кухонный состав за ней, под моей командой, приглядывал. Сошло. Да еще здорово как! Получили мы с вами богатыря. Одним словом, поздравляю. Прозвали Сергеем.

Бабушке от Сергуньки первый привет. От родителей, конечно, тем более. Приезжайте скорей. Не имеют права к родному внуку не отпустить.

Ваши Гнатюки: Михайло, Марийка и их ударник-горняк. Уж мы-то его воспитаем!»

3

Как сложилось дальше житье-бытье забойской семьи, известно по началу повествования. Потекли годы, применим к ним расхожее выражение: «Терпение и труд все перетрут». Так оно и шло. Сергей пошел служить в армию. Затопала по донбасской земле девочка с льняной головенкой, завелась у нее безмолвная подружка по прозвищу Крышка. Крепкий панцирь, куцые медлительные конечности. Эту черепашку, доставленную в Москву на Майские праздники, мы знаем из первых глав. К ним, к тому вечеру, сейчас и вернемся, заключая рассказанное.

Итак, второе мая, отмеченное застольем у Оксаны Тарасовны.

Родители Киры покинули квартиру вскоре после ухода гостей. В маленькой спальне замер, уставившись на спящую девочку, Станислав. Хозяйка дома в белом нарядном платье выросла на пороге.

— Вспомнилось, как баюкали Машу на сундуке?

Ему ли забыть тот громоздкий сундук, огороженный невесть какой занавеской, забыть бледное личико Маши и, главное, ее совсем прозрачную мать, с худеньких плеч которой свисала мешком толстая фуфайка Петра!

— Всех проводили? — И решительным тоном: — Пошли прибираться! — Последовал за Оксаной в соседнюю комнату.

— Нам с вами досталась небольшая задача, — сказала Оксана, взявшись за угол раздвинутого стола. Вдвоем вернули ему форму квадрата. — Сядем, мой друг, на тахту. Имеем право на отдых.

Снова — «мой друг»…

Используя право на передышку после напряженного вечера, прибегла к услугам широкой тахты, вдоль которой расположились валики и думки — подушечки, составившие выставку рукоделий на украинский лад.

Оксана поначалу, как бы робея, села не рядышком, а на максимально отдаленной дистанции. Станислав дерзнул придвинуться ближе. Что дальше? Гость, вроде бы ища поддержки, глянул в угол, где посреди небольшого письменного стола, водруженное на справочник фельдшера, высилось фото Петра. Бобриковая ушанка с пятиконечной звездой, белый несвежий халат, натянутый поверх стеганки. Твердый, однако вовсе не осуждающий взгляд.

Мысленно обратился к Полунину, сознавая, что именно сейчас пора приступить к серьезному разговору. Откашлялся. А Оксана опередила. Прижав к груди думочку, вышитую крестом, произнесла виноватым голосом:

— Расскажите мне все о себе. Все, что, конечно, можете.

Стал рассказывать не чинясь. О работе, по которой продвинулся. Давно уже считает ее своей. Никакой он не «поплавок». Мытарства дочери не утаил, изложил слово в слово, что было в полученном сегодня письме, менее всего похожем на поздравительное. Задержался на неслухе Димке: никогда бы мальчик не разболтался, сложись его с матерью жизнь по-иному.

Что еще? Вроде бы отчитался. Не распространяться же о незатухающей тоске по Оксане. Велено было: расскажите, что можете. Что мог, рассказал.

— Стась, я тогда… по приезде… после Ленинграда… Я тогда, понимаете…

— Слушаю вас.

— Я тогда самой себе воспротивилась, волевым образом себя повела. — Далась ей эта вышитая подушечка: то взобьет ее, то принимается разглаживать, расправлять. — Но время работало на меня, не стояло на месте. Порог давно позади.

— Как вы сказали? Порог?

— Ну, рубеж. Считайте, снято заклятие. Я давным-давно вправе…

Поднялась с тахты, подошла к письменному столу, поправила, вроде бы погладила снимок Петра. Станислав следил, как отодвигала в сторону кипу первомайских открыток, как тянула на себя средний ящик. Выдвинула его, порылась в бумагах, достала конверт, где понизу лиловел штампованный текст. Тут он живо привстал, принял из рук Оксаны официального вида письмо. Лиловые буковки цветом напомнили ту, рыночную, сирень.

«Ордена Трудового Красного Знамени НИИ онкологии им. проф. Н. Н. Петрова. МЗ СССР». Далее почтовый индекс и адрес.

— Не Каменный, не Березовая, — раздумчиво сказал Станислав. — В котором году перебросили на Песочную?

— Уточнять не берусь. Как-то вдруг обратила внимание: обратный адрес не тот. Дайте письмо! Сейчас мы спокойно сядем, вскроем его и прочтем. Это я от молодежи таюсь.

На тахту из конверта выпала незаполненная, никак уж не поздравительная открытка, на обороте которой повторение штампа — тот же индекс, тот же адрес, научно-организационный отдел.

— Запросы шлют регулярно, нынче угораздило прямо к празднику. С ответом волынить не полагается: науке интересны отдаленные результаты, у них же статистика.

Внутри конверта, кроме открытки, притаился бледно-зеленый листок, схожий с квитанцией, с повесткой, пожалуй и с билетом в кино. Верхняя строка отпечатана крупно: УВАЖАЕМЫЙ ТОВАРИЩ! Под вежливым обращением: «НИИ… просит Вас или Ваших родных сообщить о состоянии Вашего здоровья в настоящее время».

— «Или Ваших родных»… Поначалу я всякий раз по получении столь деликатной формулировки внутренне холодела, — призналась Оксана. — Однако с годами обращение к родным — не ко мне, поскольку неизвестно, выжила или нет, — стала воспринимать как проформу.

— Вам, не вашим родным, надо бы именно для проформы, не откладывая заполнить открытку.

— Успеется. Куда нам на ночь глядя спешить.

Сидят вдвоем на тахте. Совсем не на отдаленной дистанции. О многом переговорено, о многом поведают друг другу потом. Постепенно за окном истаяли праздничные огни, забрезжил рассвет.

— Тихо, Стась, дай мне сказать. Все уладим, за своих не волнуйся. Метрострой как раз набирает штукатуров и маляров, раздобудем твоей Женечке общежитие, получит прописку. Мальчика не упустим, у нас он не пропадет.

— Заполни открытку, пока твои не пришли. Открытка все же не первомайская… Молодым действительно ни к чему… Дашь ее мне, я скоро пойду и опущу по дороге.

— Почему скоро? Все вместе сядем за утренний кофеек.

— Баба Ксана! — сонно захныкала за дверью Кира. — Небо стало пустым.

— Оно уснуло. И детям еще полагается спать.

— Зря его погасили. Мама считает, если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно.

— Им тоже надо иногда отдохнуть. Сказано — спи! — Улыбнулась Стасю. — Смотри-ка, пошло по цепочке. Мне — та ученая ленинградка; я — Маше; и вот, здравствуйте, еще одно поколение. Закрой к ней дверь поплотней.

На письменном столе лежала в ожидании открытка, белея незаполненной стороной. Взяв у Станислава шариковую, треугольного сечения авторучку «Союз» (произведена в Ленинграде), Оксана готовится вывести ставшие стандартом два слова: «Спасибо. Здорова». Вывела, покосилась на того, с кем больше никогда не расстанется, и озорно, вразрез с требуемым порядком, размашисто дописала: «Значит — это кому-нибудь нужно!»

4

Свернутое фантиком и сунутое на школьной лестнице в дрогнувшую девичью руку письмо давно стало древностью, памяткой далекого прошлого. Понадобилось полвека, чтобы его сменило другое, из Ленинграда, врученное письмоносцем в ту же руку, но с сеткой морщин, с распухшими суставами пальцев. В углу конверта проставлено: «Заказное». Казенный вид придает ему лиловеющий штамп: «НИИ онкологии имени Н. Н. Петрова».

Обещанное при отходе «Стрелы» в полночь со второго на третье мая и прибывшее двенадцатого послание Я. А. Полунина изучает, откинувшись в кресле, «высохший стебелек», понятия не имеющий о прозвище, заработанном на старости лет.

Все на свете меняется, но этот почерк остался таким, каким был. Отчетливый, ровный.

В расписании школьных уроков места чистописанию не нашлось: мы вам не гимназистики! Однако Зубрила, верный своим жизненным правилам, отработал нужные навыки самолично — каждая буква чеканна, без неряшества, без завитушек.

Корина не без волнения разглядывает аккуратно заполненную страницу. Содержание письма утратило сверхактуальность. Не дожидаясь его, за тот срок, что оно составлялось и шло своим почтовым путем, Корина сумела воздействовать на великовозрастного «ребенка», надавить на него авторитетом Полунина («Мой друг детства — пойми!»), и тот поплелся, отдал себя «на растерзание врачам» и получил благополучное заключение, однако же и совет «для порядка» через некий определенный срок пройти еще раз проверку. Вернувшись домой, он рассказал матери о плакате, висящем в регистратуре: «Ранняя диагностика рака — спасение жизни». И преспокойно уселся за чай.

Значит, хотя бы для нервов надо было не откладывать!

Значит, теперь заживем без паники.

Дома Корина одна. Сына отправила, как всегда к девяти, в конструкторское бюро, сама собралась заняться хозяйственными делами. Однако не до хозяйства: налаженный распорядок нарушили два рукописных листка. Читаешь их, а в ушах невольно звучит энергичный, на днях заново после бесконечной разлуки услышанный голос. Голосам, как и почеркам, не обязательно с годами меняться. «Милая Корина» прозвучало по-прежнему.

«Милая Корина!

Удалось засесть за письмо лишь в часы ночного дежурства. Один в своем кабинете, разве что «Анна Каренина» рядом со мной. Надеюсь, сумею закончить письмо, не вижу оснований понадобиться какой-нибудь из палат, на этаже нет признаков суеты. Хотя она часто бывает обманчивой — больничная тишина…»

«Ее, тишины, вообще не бывает», — сказала себе Корина и мысленно вернулась в облюбованные «ненашенской» парочкой глухие, беззвучные переулки в районе школьного интерната с его шестикоечным лазаретом, куда Корина угодила, окончательно убедившись, что те восхитительные прогулки исчерпали себя. Да, восхитительные!

Восхитительно было в свободные от общественных дел вечера шагать нога в ногу, вести захватывающие душу беседы, предаваться мечтам — что в них было чуждого и «ненашенского», до сих пор не понять.

Так вот, насчет обманчивой тишины. В любой мощенный булыжником закоулок в любую минуту могли ворваться то перебранка, то смех. Чья-то игра на расстроенном пианино — что было в те времена исправным и не расстроенным? — заставляла застывать у чужого окна. Все-таки музыка! А вылетавшие из стареньких граммофонов душещипательные романсы или фокстроты да танго, входившие в моду? Все эти «ненашенские» мотивы тоже ведь хотелось послушать. Наслаждались поочередно то невесть какими мелодиями, то спустившейся на мир тишиной. Спутник Корины, отойдя от стены, от распахнутого окна, за которым ревностно музицировали, позволял себе помечтать о всеобщей радиофикации, Корина старалась воспринимать его рассуждения всерьез, не мешала фантазировать даже о телевидении.

В далекие времена их дружбы-влюбленности они не раз удивлялись внезапному совпадению мыслей, передаваемых друг другу непонятным путем. Будущий членкор не чуждался таких мудреных определений, как телепатия.

Подумать только! Она и сейчас проявилась — та их особенность. Мысли определенно совпали. Он пишет:

«Даже в тихих наших детских прогулках не было долго длящейся тишины. Где-то тащится поздний извозчик, копыта цокают, колеса скрипят. А если где по-особому загудит, мы в один голос: хотя бы разок прокатиться в автомобиле! Задумайся, какие непредсказуемые скорости набрал наш двадцатый век и продолжает безостановочно набирать. Как ни силишься, не охватишь умом тьму изобретений и открытий, тьму поразительных перемен во всех отраслях знаний!

В медицине новшества рождаются теми же темпами.

Сам не заметил, как подвел тебя к проблеме «болезни века». Теория и практика онкологии тоже непрестанно обогащаются. За последние 20–30 лет сделано больше, чем за всю предыдущую историю этой науки, — сие установлено в точности. Еще полвека назад статистика смертности от рака являлась, по существу, статистикой заболеваемости — редко кого из заболевших удавалось спасти.

Теперь, Корина, спасают! Не всех, далеко не каждого. Но многих и многих. Подкреплю свое утверждение книгой, которую утром после дежурства вышлю тебе. «Легенды и правда о раке». Только что начала у нас продаваться. Авторы — опытные онкологи, сотрудники Московского НИИ имени Герцена, старейшего учреждения по нашей части в стране. Не того Герцена, которого мы вместе читали, а его, тоже великого, внука.

Бандероль, мне кажется, ползет медленнее письма. Поэтому, чтобы вас подстегнуть, заставить действовать без оттяжки, перебелю оттуда абзац:

«…Ситуация сложилась парадоксальная. В нашем окружении сегодня живет и трудится большое число людей — бывших онкологических больных, полностью излеченных от рака… Но они, в силу гуманных законов нашей медицины, не могут служить целям пропаганды успехов современной онкологии: от них самих и их друзей, соседей, сослуживцев самым тщательным образом скрывается диагноз болезни, от которой они избавлены навсегда. А многочисленные больные, поздно обратившиеся за помощью и медленно погибающие у всех на глазах, создают впечатление полного бессилия медицины в борьбе с этим недугом. Вот уж поистине реклама наоборот!»

Дочитав послание — подпись «Я. Полунин», в скобках мелко «Зубрила», Корина загорелась желанием как-то откликнуться на него. Получила, спасибо? И все? Меленькое «Зубрила» приглашало вспомнить давно прошедшую юность, перекинуться в те, очень даже нашенские, свои времена.

Хорошо, она отзовется на вызов!

В старинной, то ли бабушкиной, то ли прабабушкиной, шкатулке хранилась пожелтевшая групповая фотография — рядовой субботник их подростковых лет. Школьный двор, наваленные на снег, присланные Наркомпросом дрова. Для плиты, чтобы в огромных чанах бесперебойно булькали фасолевый суп да пшенная каша, а в духовку заталкивались противни с духовитыми форшмаками. Для котла отопления, обязанного хоть как-то обогревать помещение. Дрова интернату — тот же продукт питания! Бревнышки, видно, только что завезли, свалили с телеги на густо выпавший снег. По сигналу-свистку все, кто был в здании, считали себя мобилизованными, одевались и мигом во двор. Выстроившись цепочкой, передавали друг другу — руки и головы вправо — драгоценные стволы, разные по толщине и длине, — их еще предстояло пилить и колоть. На всех энтузиастах самодельные рукавицы — спецодежда для трудов на морозе.

Фотография невелика, тускловата, снята неважным аппаратом. А уж знакома, изучена… В рабочей цепи Корина всегда первым делом выделяет две устроившиеся рядом фигурки. Его голова в облегающей кожаной шапке-«финке». Сама она повязана, по его настоянию, одолженным им у кого-то теплым деревенским платком. Всякий раз, как глянешь на дружную парочку, сжимается сердце. Парочка… Он и она…

Жаль расставаться с любимым снимком, не догадалась отдать переснять. Все равно немедля пошлет! В те счастливые незабвенные времена ей ничего не было жаль для него, отдала бы последний ломтик хлеба. Последний он никогда бы не взял, но от фото — исторический документ! — вряд ли откажется. Свой экземпляр, конечно, давным-давно потерял. Зато сейчас, хочет — не хочет, займется узнаванием всех, кто на школьном дворе. Затем обнаружит на обороте четыре неровные строки, выведенные кем-то из однокашников. Четверостишие из репертуара их «Синей блузы»:

Это мы разбирали поленья,

По колени погружены в снег.

Это мы, это мы поколение

Рвущихся к новой весне.

Разве Яша Полунин, вырвавшийся на передовую линию столь боевой, столь необходимой науки, не заслужил такого подарка? Корина тоже сегодня отошлет его заказным.

На этом можно и закончить.

Content

Лойко Наталия Всеволодовна Обжалованию подлежит

Наталия Лойко Обжалованию подлежит

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть четвертая

1

2

3

4