Корчак Януш

Король Матиуш Первый

Януш Корчак

Король Матиуш Первый

1

А было это так…

Доктор сказал, что, если король в три дня не выздоровеет, будет очень плохо. Доктор сказал так:

— Король тяжело болен, и, если в три дня не выздоровеет, будет плохо.

Все очень опечалились, а старший министр надел очки и спросил:

— Так что же случится, если король не выздоровеет?

Доктор не хотел сказать ясно, но все поняли, что король умрет.

Старший министр очень опечалился и созвал министров на совет.

Собрались министры в большом зале, уселись в удобных креслах за длинным столом. Перед каждым лежал на столе лист бумаги и два карандаша: один — обыкновенный, а другой — с одного конца — синий, с другого — красный. А перед старшим министром стоял еще и колокольчик.

Министры закрыли двери на ключ, чтобы никто не мешал, зажгли электрические лампы и ничего не говорили.

Старший министр позвонил в колокольчик и сказал:

— Мы должны посоветоваться, что делать. Король болен и не может управлять.

— Я думаю, — сказал военный министр, — что нужно позвать доктора. Пусть скажет ясно, можно вылечить короля или нет.

Военного министра очень боялись все остальные министры, так как он всегда носил саблю и револьвер; поэтому его слушались.

— Хорошо, позовем доктора, — сказали министры.

Сейчас же послали за доктором, но доктор не мог прийти, потому что как раз в это время ставил королю двадцать четыре банки.

— Ничего не поделаешь, надо ждать, — сказал старший министр, — а пока давайте решать, что мы будем делать, если король умрет.

— Я знаю, — сказал министр юстиции. — По закону, после смерти короля на престол вступает и управляет его старший сын. Поэтому его называют наследником трона. Если король умрет, на трон сядет его старший сын.

— Но у короля только один сын.

— А больше и не надо.

— Да, но сын короля — это маленький Матиуш; как же он может быть королем? Матиуш еще не умеет писать.

— Что делать, — ответил министр юстиции. — В нашем государстве еще не было такого случая, но в Испании, в Бельгии и в других государствах случалось, что король умирал и оставлял маленького сына. Й это малое дитя должно было стать королем.

— Да, да, — сказал министр почты и телеграфа, — я даже видел почтовые марки с изображением такого маленького короля.

— Но, уважаемые господа, — сказал министр просвещения, — это ведь невозможно, чтобы король не умел ни писать, ни считать, чтобы он не знал ни географии, ни грамматики.

— Я тоже так думаю, — сказал министр финансов. — Как же король сможет делать подсчеты, как сможет приказывать, сколько нужно напечатать новых денег, если не знает таблицы умножения?

— Хуже всего, господа, — сказал военный министр, — что такого маленького короля никто не будет бояться. Как он справится с солдатами и генералами?

— Я думаю, — сказал министр внутренних дел, — что такого маленького короля не только солдаты, но вообще никто не будет бояться. У нас будут постоянно забастовки и бунты. Я ни за что не могу ручаться, если вы сделаете Матиуша королем.

— Я не знаю, что будет, — сказал весь красный от злости министр юстиции. — Знаю одно: закон велит, чтобы после смерти короля на трон сел его сын.

— Но Матиуш слишком мал! — крикнули министры хором.

И наверно возникла бы ужасная ссора, но в эту минуту открылись двери, и в зал вошел иностранный посол.

Может показаться странным, что иностранный посол вошел на совещание министров, когда двери были заперты на ключ. Должен вам сказать, что, когда пошли позвать доктора, забыли запереть двери. Некоторые даже говорили потом, что это была измена, что министр юстиции нарочно оставил двери открытыми, зная, что должен прийти посол.

— Добрый вечер! — сказал посол. — Я пришел сюда от имени моего короля и требую, чтобы королем стал Матиуш Первый, а если вы с этим не согласитесь, будет война.

Старший министр очень испугался, но сделал вид, что это ему совершенно безразлично, написал на листе бумаги синим карандашом: Хорошо, пусть будет война — и подал эту бумагу иностранному послу.

Тот взял бумагу, поклонился и сказал:

— Отлично, я сообщу об этом моему правительству.

В эту минуту в зал вошел доктор, и все министры начали его просить, чтобы он спас короля, так как может быть война и несчастье, если король умрет.

— Я уже дал королю все лекарства, какие знаю, поставил банки и больше ничего не могу сделать. Но можно позвать других докторов.

Министры послушали совета и пригласили знаменитых докторов, чтобы посоветоваться, как спасти короля. Они послали в город все королевские автомобили, а сами тем временем велели королевскому повару подавать ужин, так как были очень голодны: они не знали, что совещание будет продолжаться так долго и не пообедали дома.

Повар поставил серебряные тарелки, налил в бутылки лучшего вина, так как хотел остаться при дворе и после смерти старого короля.

Итак, министры едят себе и пьют и уже заметно повеселели, а в зале тем временем собрались доктора.

— Я считаю, — сказал старый доктор с бородой, — что королю надо сделать операцию.

— А я считаю, — сказал другой доктор, — что королю надо поставить согревающий компресс и что ему надо полоскать горло.

— И принимать порошки, — сказал знаменитый профессор.

— По-моему, капли лучше, — заметил другой. Каждый из докторов привез с собой толстую книгу и уверял, что именно в его книге правильно написано, как лечить такую болезнь;

Уже было поздно, и министрам очень хотелось спать, но они должны были ждать, что скажут доктора. И такой шум стоял в королевском дворце, что маленький сын короля, наследник трона Матиуш, уже дважды просыпался.

«Надо посмотреть, что там происходит», — подумал Матиуш, Встал с постели, быстро оделся и вышел в коридор.

Он остановился перед дверями, но не для того, чтобы подслушивать, — просто в королевском дворце ручки на дверях были так высоко, что маленький Матиуш не мог сам открыть двери.

— Хорошее вино у короля! — кричал министр финансов. — Выпьем еще, господа! Если Матиуш станет королем, вино все равно не будет ему нужно, потому что детям нельзя пить вино.

— И сигары нельзя курить детям. Значит можно взять немного сигар домой! — громко кричал министр торговли.

— А если будет война, господа, ручаюсь вам, что от этого дворца ничего не останется, ведь Матиуш не сумеет защитить нас.

Все засмеялись и закричали:

— Пьем за здоровье нашего защитника, великого короля Матиуша Первого!

Матиуш не понимал, о чем они говорили, хотя знал, что отец болен и что министры часто собирались на совещания. Но почему смеются над ним, Матиушем, почему называют его королем и что это должна быть за война, — он не понимал.

Сонный и испуганный, пошел он дальше по коридору и через двери зала совещаний услышал другой разговор:

— А я вам говорю, что король умрет. Можете давать ему порошки и лекарства, — ничего не поможет. Уверяю вас, что король не проживет и недели.

Матиуш не слушал больше. Бегом помчался он по коридору, миновал еще две большие комнаты и, запыхавшись, добежал до спальни короля.

Король лежал на кровати очень бледный и тяжело дышал, а возле короля сидел тот славный доктор, который лечил Матиуша, когда Матиуш бывал нездоров.

— Папочка, папочка, — крикнул Матиуш со слезами, — я не хочу, чтобы ты умер!

Король открыл глаза и грустно посмотрел на сына.

— И я не хочу умирать, — сказал он тихо, — не хочу тебя, сынок, одного оставлять на свете.

Доктор посадил Матиуша на колени, и больше никто не сказал ни слова.

А Матиуш вспомнил, что однажды уже сидел так у кровати. Тогда отец держал его на коленях, а на кровати лежала мама, такая же бледная, и так же тяжело дышала.

«Папа умрет, как мамочка умерла», — подумал Матиуш.

И страшная печаль сдавила ему грудь, а вместе с ней гнев и обида на министров, которые там смелются над ним, Матиушем, и над смертью его отца.

«Уж я им отплачу, когда буду королем», — подумал Матиуш.

2

Похороны короля были очень торжественными. Фонари были затянуты черным крепом. Звонили колокола. Оркестр играл похоронный марш. Ехали пушки, шли войска. Специальные поезда должны были привозить цветы из жарких стран. Все были очень огорчены. А газеты писали, что весь народ оплакивает любимого короля.

Матиуш печальный сидел в своей комнате, потому что хотя и должен был стать королем, но потерял отца, и теперь у него не было никого на свете.

Матиуш помнил свою маму; это она назвала его Матиушем. Хотя мама его была королевой, но совсем не была гордой, играла с ним, складывала с ним кубики, рассказывала сказки, показывала в книжках картинки. С отцом Матиуш виделся реже, так как король часто выезжал к войскам или в гости, принимал разных королей или бывал на совещаниях.

Но и король, бывало, найдет для Матиуша свободную минутку, поиграет в кегли, выедет с ним на прогулку — король на коне, а Матиуш на пони — в длинные аллеи королевского сада. А что будет теперь? Всегда этот нудный воспитатель-иностранец, у которого такое лицо, как будто он только что выпил стакан крепкого уксуса. И разве это так уж приятно быть королем? Пожалуй, нет. Если бы действительно была война, тогда можно, по крайней мере, драться. Но что королю делать в мирное время?

Грустно было Матиушу, когда он сидел одинокий в своей комнате, и грустно было, когда через решетку королевского сада смотрел на веселые игры детей дворцовых служащих на королевском дворе.

Играли семь мальчиков, чаще всего в солдаты. И всегда командовал ими, муштровал и вел их в атаку один очень веселый мальчик. Имя его было Фелек. Так его звали другие мальчики.

Много раз хотел Матиуш позвать его и, хотя бы через решетку, немного поговорить с ним, но не знал, полагается ли ему, и не знал, что сказать и как начать разговор.

Тем временем на всех улицах были расклеены громадные объявления, что Матиуш стал королем, что он приветствует своих подданных, что министры остаются те же самые, и что они будут помогать юному королю в работе.

Во всех магазинах были выставлены фотографии Матиуша. Матиуш на пони. Матиуш в матросском костюме. Матиуш в военном мундире, Матиуш во время смотра войск. В кино тоже показывали Матиуша. Во всех иллюстрированных журналах, в стране и за границей, была масса портретов Матиуша.

И, надо сказать правду, Матиуша любили все. Старшие жалели его, — такой маленький и потерял обоих родителей. Мальчики радовались, что нашелся между ними хоть один такой, которого все должны слушаться, перед которым даже генералы должны стоять смирно, а взрослые солдаты брать ружья на караул. Девочкам нравился этот маленький король на изящной лошадке. А уж больше всех любили его сироты.

Когда еще была жива королева, она всегда посылала в сиротские дома конфеты. После ее смерти король приказал, чтобы конфеты продолжали посылать. И хотя Матиуш об этом не знал, от его имени давно посылались детям сласти и игрушки. Уже значительно позднее Матиуш понял, что, если есть в бюджете такая графа, можно много сделать людям приятного, даже не подозревая об этом.

Через какие-нибудь полгода после вступления Матиуша на престол произошел случай, принесший ему большую популярность. Это значит, что все о нем говорили, но не потому, что он был королем, а потому, что сделал что-то, что всем понравилось.

Расскажу, как это было.

Матиуш через своего доктора испросил позволение прогуливаться по городу пешком. Долго Матиуш убеждал доктора, чтобы хоть раз в неделю он водил его в сад, где играют все дети.

— Я знаю, что в королевском саду хорошо, но одному даже в самом красивом саду скучно.

Наконец, доктор обещал и через маршала двора обратился в дворцовое управление, чтобы опекун короля на совещании министров испросил для короля Матиуша разрешение на три прогулки с двухнедельным перерывом между ними.

Может показаться странным, что королю так трудно совершить обычную прогулку. Добавлю еще, что маршал двора только потому и согласился, что доктор незадолго до этого вылечил его от болей в желудке, после того как он съел несвежую рыбу. Дворцовое управление уже давно старалось получить деньги на строительство конюшни, которой должен был пользоваться также и королевский опекун, а министр внутренних дел согласился назло министру финансов, потому что за каждую королевскую прогулку полиция получала три тысячи дукатов, а санитарное ведомство — бочку одеколона и тысячу монет.

Дело в том, что перед каждой прогулкой короля Матиуша двести садовников и сто уборщиц основательно занимались садом. Подметали, красили скамейки, аллеи поливали одеколоном и вытирали пыль с деревьев и листьев. Доктора смотрели, чтобы было чисто, так как грязь и пыль вредны для здоровья. А полиция смотрела, чтобы во время прогулок в саду не было хулиганов, которые бросают камни, толкаются, дерутся и очень кричат.

Король Матиуш развлекался отлично. Одет он был просто, и никто не догадывался, что это король. Никому даже в голову не приходило, что король может прогуливаться в обыкновенном саду.

Король Матиуш дважды обошел кругом сад и попросил разрешения сесть на скамейку на площадке, где играли дети. Но только он сел, как к нему подошла девочка и спросила:

— Мальчик, вы не хотите поиграть с нами? Она взяла Матиуша за руку, и они начали играть.

Девочки пели разные песенки и кружились в кругу. А потом, перед началом новой игры, девочка снова начала с ним разговаривать:

— Есть у вас сестричка?

— Нет.

— А кто ваш папа?

— Мой папа умер: он был королем.

Девочка, вероятно, думала, что Матиуш шутит, потому что рассмеялась и сказала:

— Если бы мой папа был королем, он купил бы мне куклу до самого потолка.

Король Матиуш узнал, что отец девочки капитан пожарной охраны, что зовут ее Иренкой и что она очень любит пожарных, которые разрешают ей иногда ездить на лошади.

Матиуш охотно бы остался подольше, на срок его прогулки истекал ровно в четыре часа двадцать минут сорок три секунды.

С нетерпением ждал Матиуш следующей прогулки, но шел дождь, и взрослые опасались за его здоровье.

В следующий раз с Матиушем было такое происшествие: играл он так же с девочками, когда подошло несколько мальчиков, и один закричал:

— Глядите, мальчик играет с девочками! — и все начали смеяться.

И король Матиуш заметил, что, действительно, он один играет с девочками.

— Пойдем лучше играть с нами, — сказал мальчик.

Матиуш внимательно посмотрел на него.

Ах, это был Фелек, тот самый Фелек, с которым Матиуш так давно хотел познакомиться.

Теперь Фелек внимательно посмотрел на него и закричал во весь голос:

— Глядите, как он похож на короля Матиуша!

Матиушу стало очень стыдно, так как все начали смотреть на него, и ему захотелось как можно скорее убежать к адъютанту, который тоже, чтобы его не узнали, был одет в обычный костюм. Но в спешке, или от смущения, он упал и содрал на коленке кожу.

На заседании совета министров было решено, что нельзя больше разрешать королю ходить в сад. Сделают все, что король пожелает, но в обыкновенный сад ходить он не может, так как там невоспитанные дети, которые его задевают и смеются над ним, а совет министров не может разрешить, чтобы над королем смеялись, ибо этого не позволяет королевская честь.

Матиуш очень огорчился и, вспоминая о веселых часах, проведенных им в обыкновенном саду, вспомнил желание Иренки.

«Она хочет куклу до самого потолка».

Эта мысль не давала ему покоя.

«Ведь я король, значит, имею право приказывать. А между тем я должен всех слушать. Учусь читать и писать так же, как и все дети. Я должен мыть уши, шею и чистить зубы так же, как и все дети. Таблица умножения такая же для королей, как и для всех. Так зачем мне быть королем?»

Матиуш взбунтовался и во время аудиенции громко потребовал от старшего министра, чтобы купили самую большую куклу, какая только есть на свете, и послали Иренке.

— Ваше королевское величество, позвольте заметить… — начал старший министр.

Матиуш сразу догадался, что за этим последует: этот несносный человек будет долго говорить, скажет множество непонятных вещей, и, в конце концов, с куклой ничего не выйдет. Матиуш вспомнил, как однажды этот самый министр так же начал что-то объяснять его отцу. Тогда отец топнул ногой и сказал: «Я требую этого беспрекословно».

Так и Матиуш топнул ногой и очень громко сказал:

— Господин министр, я требую этого беспрекословно.

Старший министр удивленно взглянул на Матиуша, записал что-то в блокнот и буркнул:

— Я представлю требование вашего величества на рассмотрение совета министров.

Что говорилось на заседании совета министров, никто не знает, так как оно происходило при закрытых дверях. Было, однако, постановлено купить куклу, и министр торговли два дня бегал по магазинам и осматривал самые большие куклы. Но такой большой куклы нигде не было. Тогда министр торговли вызвал на совещание всех промышленников, и один фабрикант взялся в четыре недели сделать за большие деньги такую куклу на своей фабрике. А когда кукла была готова, выставил ее в окне своего магазина с надписью: Поставщик двора его королевского величества изготовил эту куклу для Иренки, дочки капитана пожарной охраны.

Сейчас же газеты поместили фотографию пожарной команды во время тушения пожара, фотографию Иренки и куклы. Говорили, что король Матиуш очень любит смотреть на пожар и на то, как ездит пожарная команда. Кто-то написал в газету письмо, что готов сжечь свой дом, если обожаемый король Матиуш так любит пожары. Много девочек написали письма королю Матиушу, что тоже очень хотят иметь такую куклу. Но секретарь двора не читал Матиушу этих писем, так как ему это строго запретил рассерженный старший министр.

Перед магазином в течение трех дней стояли толпы людей, разглядывающих королевский подарок, и только на четвертый день по распоряжению префекта полиции кукла была снята с витрины, чтобы толпа не мешала проезжать трамваям и автомобилям.

Долго говорили о кукле и Матиуше, который послал Иренке такой прекрасный подарок.

3

Матиуш вставал в семь часов утра, сам мылся и одевался, сам чистил ботинки и стелил постель. Такой обычай ввел еще прадед Матиуша, храбрый король Павел Победитель. Умывшись и одевшись, Матиуш выпивал рюмку рыбьего жира и начинал завтрак, который должен был продолжаться ровно шестнадцать минут тридцать пять секунд. Так завтракал великий дед Матиуша, добрый король Юлиуш Добродетельный. Потом Матиуш шел в тронный зал, где было очень холодно, и принимал министров. В тронном зале не было печки, так как прабабка короля Матиуша, мудрая Анна Набожная, когда была еще маленькая, чуть не угорела, и, в память ее счастливого спасения, было решено ввести в дворцовый церемониал условие, по которому в тронном зале не должно было быть ни одной печи в течение пятисот лет.

Матиуш сидел на троне и стучал зубами от холода, а министры говорили ему, что происходит в его стране. Это было очень неприятно, потому что известия были невеселые.

Министр иностранных дел рассказывал, кто сердится и кто, наоборот, хочет дружить с их государством, и Матиуш почти ничего из этого не понимал.

Военный министр делал подсчет, сколько разрушено крепостей, сколько испорчено пушек, так что из них совсем нельзя стрелять, и сколько заболело солдат.

Министр путей сообщения заявлял, что нужно купить новые паровозы.

Министр просвещения жаловался, что дети плохо учатся, опаздывают в школу, что мальчики курят тайком и вырывают листы из тетрадок. Девочки обижаются и ссорятся, мальчики дерутся, бросаются камнями и бьют стекла.

А министр финансов все сердился, что нет денег, и говорил, что не хочет покупать ни новых пушек, ни новых машин, так как это слишком дорого стоит.

Потом Матиуш шел в парк и в течение часа мог бегать и играть. Но одному ему не очень-то было весело.

Поэтому он довольно охотно возвращался, чтобы сесть за уроки. Учился Матиуш хорошо, — он знал, что иначе трудно быть королем. Он очень скоро научился подписывать свое имя с очень длинным росчерком. Кроме того, он должен был учить французский и разные другие языки, чтобы иметь возможность разговаривать с другими королями, когда поедет к ним с визитом.

Матиуш учился бы еще охотней и лучше, если бы мог получать ответы на разные вопросы, которые приходили ему в голову.

Долгое время раздумывал Матиуш, можно ли изобрести такое увеличительное стекло, которое могло бы на расстоянии зажечь порох. Если бы Матиуш изобрел такое стекло, он объявил бы войну всем королям и накануне сражения взорвал бы все неприятельские пороховые погреба. Он выиграл бы войну, потому что только у него одного был бы порох. И тогда сразу стал бы великим королем, хотя он такой маленький. Но учитель, услышав об этом, только пожал плечами, скривился и ничего не ответил.

В другой раз Матиуш спросил, нельзя ли сделать так, чтобы отец, умирая, отдавал сыну свой ум. Отец Матиуша, Стефан Разумный, был очень умен. И вот теперь Матиуш сидит на том же самом троне и носит ту же самую корону, но должен с самого начала учиться всему и даже не знает, будет ли он когда-нибудь знать столько, сколько его отец. А так с короной и троном он получил бы храбрость от прадеда Павла Победителя, набожность от бабки и все знания отца.

Но и этот вопрос не встретил доброжелательного приема.

Долго, очень долго думал Матиуш, нельзя ли где-нибудь достать шапку-невидимку. Как бы это было хорошо: наденет Матиуш такую шапку и сможет всюду ходить, никто его не увидит. Сказал бы, что у него болит голова, ему позволили бы днем лежать в кровати, выспался бы хорошенько, а ночью надел бы шапку-невидимку и пошел в город, ходил бы по столице, осматривал витрины магазинов, пошел бы в театр.

Матиуш только раз был в театре на парадном представлении, когда еще папа и мама были живы, теперь ничего почти не помнит, так как был очень маленький, но знает, что было прекрасно.

Если бы у Матиуша была шапка-невидимка, он вышел бы из парка на королевский двор и познакомился с Фелеком. И по дворцу мог бы всюду ходить, пошел бы на кухню посмотреть, как готовятся кушанья, пошел бы в конюшню, к лошадям, в разные помещения, куда сейчас ему входить запрещено.

Может показаться странным, что королю так много запрещено. Так вот, должен вам сказать, что при королевских дворах очень строгий этикет. Этикет — это значит, что так всегда поступали короли, и новому королю нельзя делать иначе, потому что, если бы он хотел что-нибудь сделать иначе, он потерял бы честь и все перестали бы его бояться и уважать, так как это означало бы, что он не уважает своего великого отца-короля или деда и прадеда-короля. Если король хочет что-то сделать иначе, он должен спросить церемониймейстера, который следит за дворцовым этикетом и знает, что в таких случаях делали короли.

Я уже говорил, что завтрак короля Матиуша продолжался шестнадцать минут тридцать пять секунд, потому что так делал его дед, и что в тронном зале не было печки, потому что так хотела его прабабка, которая давно умерла, и уже нельзя было у нее спросить, не позволит ли она сейчас поставить печку.

Иногда король может кое-что немного изменить, но тогда происходит длительное совещание, как это было с прогулкой Матиуша. Так неприятно о чем-нибудь просить и потом долго ждать ответа.

Король Матиуш был в худшем положении, чем другие короли, — ведь этикет был составлен для взрослых королей, а Матиуш был ребенком. Поэтому пришлось кое-что изменить. Так, например, утром и перед сном вместо вкусного вина Матиуш должен был пить рыбий жир, который ему совсем не нравился. А вместо того, чтобы читать газеты, он просматривал только картинки, так как читал еще не очень хорошо.

Все было бы иначе, если бы у Матиуша был ум отца-короля и волшебная шапка-невидимка. Тогда он действительно был бы королем. А так он сам часто не знал, не лучше ли было ему родиться обыкновенным мальчиком, ходить в школу, вырывать листы из тетрадок и бросаться камнями.

Однажды Матиушу пришло в голову, что, если он научится писать, он напишет письмо Фелеку — и, может быть, Фелек ему ответит. Таким образом получится так, как будто он с Фелеком разговаривает.

С той поры король Матиуш взялся за дело серьезно. Все дни он писал, переписывал из книжек рассказы и стихи. И если бы ему позволили, он даже не ходил бы в королевский сад, а только писал и писал с утра до вечера. Но он не мог этого сделать, так как придворный этикет и церемониал требовал, чтобы король прямо из тронного зала выходил в сад. И уже двадцать лакеев стояли наготове, чтобы открыть королю двери. Если бы Матиуш не вышел в сад, эти двадцать лакеев остались бы без всякого дела и им было бы очень скучно.

Может быть, кто-нибудь скажет, что это не работа — открывать двери. Так скажет тот, кто не знает придворного этикета. Должен заметить, что у этих лакеев не было свободной минуты. Каждый из них утром принимал холодную ванну, потом парикмахер их причесывал, брил им усы и бороды, одежда должна была быть чистая, чтобы на ней не было ни пылинки, потому что триста лет тому назад, когда царствовал король Генрих Вспыльчивый, однажды на королевский скипетр с одного из лакеев прыгнула блоха, за что этому неряхе палач отрубил голову, а маршал двора еле избежал смерти. С той поры особый надзиратель проверял чистоту лакеев, которые в семь минут двенадцатого, тщательно умытые и одетые, стояли в коридоре и ждали до семнадцати минут второго, чтобы их осмотрел сам церемониймейстер. Они должны были быть очень внимательны, так как за незастегнутую пуговицу им грозило шесть лет тюрьмы, за плохую прическу — четыре года каторжных работ, за недостаточно ловкий поклон — два месяца заключения на хлебе и воде.

Обо всем этом Матиуш уже немного знал, так что ему даже в голову не приходило не выйти в парк; а впрочем, кто знает: может быть, можно было найти где-нибудь в истории случай, когда король вовсе не выходил в сад, и разрешить Матиушу поступать так же. Но тогда ему было бы ни к чему уметь писать, потому что как бы тогда он передал Фелеку свое письмо через решетку?

Матиуш был способный мальчик, и у него была большая сила воли. Он сказал:

— Через месяц я напишу Фелеку первое письмо.

И, несмотря на все препятствия, он так долго писал и писал, что через месяц, уже без посторонней помощи, письмо Фелеку было готово.

Дорогой Фелек! — писал Матиуш. — Я уже давно смотрю, как вы весело играете во дворе. Я тоже хотел бы играть с вами. Но я король и поэтому не могу. Но Ты мне очень нравишься. Напиши мне, кто Ты, я хочу с Тобой познакомиться. Если Твой папа военный, может быть, он позволит Тебе иногда приходить в королевский сад.

Матиуш, король

Сильно билось сердце Матиуша, когда он подозвал к решетке Фелека и передал ему свое письмо.

И еще сильнее билось его сердце, когда на другой день таким же образом он получил ответ.

Король! — писал Фелек. — Мой отец — военный, он взводный командир придворной стражи, и я очень хочу попасть в королевский сад. И я Тебе, король, верен и готов пойти за Тебя в огонь и в воду и защищать Тебя до последней капли крови. Когда бы Тебе ни понадобилась моя помощь, свистни только, и я явлюсь по первому зову.

Фелек

Матиуш положил письмо на самое дно ящика, под книги, и начал старательно учиться свистеть.

Матиуш был острожен, он не хотел себя выдать. Если он потребует, чтобы Фелека впустили в сад, сейчас же начнутся совещания: а зачем, а откуда он знает, как его зовут, а где они познакомились? А что будет, если их выследят и, в конце концов, не позволят? Сын взводного. Уж хоть бы поручика! Сыну офицера, может быть, позволили бы, а так, наверно, не согласятся.

«Нужно еще подождать, — решил Матиуш. — А пока я научусь свистеть».

Не так-то легко научиться свистеть, если нет никого, кто бы мог показать, как это делается. Но у Матиуша была сильная воля, поэтому он научился.

И свистнул.

Свистнул только на пробу, чтобы убедиться, что он умеет. И каково же было его удивление, когда через минуту перед ним предстал — вытянувшись в струнку — Фелек, собственной персоной.

— Как ты сюда попал?

— Перелез через решетку.

В королевском саду росли густые кусты малины. Там-то и спрятался король Матиуш со своим другом, чтобы посоветоваться, что делать дальше.

4

— Слушай, Фелек, я очень несчастный король. С того времени, как я научился писать, я подписываю все бумаги. Считается, что я управляю целым государством, а на самом деле я делаю то, что мне приказывают. А приказывают мне делать самые скучные вещи и запрещают все, что приятно.

— А кто же вашему величеству запрещает и приказывает?

— Министры, — сказал Матиуш. — Когда был жив папа, я делал только то, что он приказывал.

— Ну да, тогда ты был королевским высочеством, наследником трона, а папа твой был королевским величеством, королем, но теперь…

— Теперь в сто раз хуже. Этих министров целая куча.

— Военные или гражданские?

— Один только военный.

— А остальные гражданские?

— Я не знаю, что значит гражданские.

— Гражданские — это такие, которые не носят мундиров и сабель.

— Ну да, гражданские.

Фелек положил в рот полную горсть малины и глубоко задумался. После чего нерешительно спросил:

— В королевском саду есть вишни?

Матиуша удивил этот вопрос, но, так как он питал к Фелеку большое доверие, он признался, что есть и вишни, и груши, и обещал, что будет через решетку передавать их Фелеку, сколько тот пожелает.

— Часто видеться мы не можем, потому что нас могут выследить. Будем делать вид, что мы друг друга совершенно не знаем. Будем переписываться. Письма будем класть на ограде (рядом с письмом могут лежать вишни). Когда эта тайная корреспонденция будет положена, ваше королевское величество свистнет, и я все заберу.

— А когда у тебя будет готов ответ, ты свистнешь, — обрадовался Матиуш.

— Королю не свистят, — объяснил Фелек. — Но я могу крикнуть кукушкой. Буду издалека куковать.

— Отлично, — сказал Матиуш. — А когда ты снова придешь?

Фелек долго что-то взвешивал и, наконец, ответил:

— Я не могу без разрешения сюда приходить. Мой отец взводный, и у него острое зрение. Отец не позволяет мне даже приближаться к ограде королевского сада, он много раз меня предупреждал: «Смотри, Фелек, чтобы тебе никогда не втемяшилось в голову лезть за вишнями в королевский сад, помни так же твердо, как то, что я твой родной отец: если тебя там поймают, я сдеру с тебя кожу и живого из рук не выпущу».

Матиуш смутился. Это было бы ужасно. Он с таким трудом нашел друга. И вот, по его вине, с этого друга могут содрать кожу! Нет, действительно, это уж слишком большая опасность.

— Ну, а как же ты теперь вернешься домой? — спросил обеспокоенный Матиуш.

— Пусть ваше величество удалится, а я уж как-нибудь это сделаю.

Матиуш признал совет благоразумным и вышел из малинника. И это было как раз вовремя, так как иностранный воспитатель, обеспокоенный отсутствием короля, разыскивал его в королевском саду.

Матиуш и Фелек действовали теперь сообща, хотя и разделенные решеткой. Матиуш часто вздыхал в присутствии доктора, который каждую неделю взвешивал его и обмеривал, чтобы знать, как растет маленький король и когда он вырастет; он жаловался на одиночество и раз даже напомнил военному министру, что очень хотел бы учиться военному делу.

— Может быть, господин министр знает какого-нибудь взводного, который мог бы давать мне уроки?

— Конечно, стремление вашего величества учиться военному делу весьма похвально, но почему, однако, это должен быть взводный?

— Может быть даже сын взводного? — сказал обрадованный Матиуш.

Военный министр нахмурил брови и записал требование короля.

Матиуш вздохнул: он знал, что ему ответят.

— О требовании вашего величества я доложу на ближайшем заседании совета министров.

Ничего из этого не выйдет; пришлют ему, наверно, какого-нибудь старого генерала.

Однако случилось иначе.

На ближайшем заседании совета министров обсуждался только один вопрос: королю Матиушу объявили войну сразу три государства.

Война!

Недаром Матиуш был правнуком храброго Павла Победителя — кровь в нем заиграла.

Ах, если бы иметь стекло, зажигающее неприятельский порох на расстоянии, и шапку-невидимку!

Матиуш ждал до вечера, ждал назавтра до полудня. И напрасно. О войне сообщил ему Фелек. Извещая о предыдущем письме, Фелек прокуковал только три раза; на этот раз он прокуковал наверно раз сто. Матиуш понял, что письмо будет содержать необычайное сообщение. Однако не знал, что уж настолько необычайное. Войны уже давно не было, так как Стефан Разумный умел ладить с соседями, и хотя большой дружбы между ними не было, но и открытой войны ни сам он не объявлял, ни они не осмеливались объявить ему.

Ясно: враги воспользовались тем, что Матиуш маленький и неопытный. Но тем сильнее жаждал Матиуш доказать, что они ошиблись, что король Матиуш, хоть он и мал, сумеет защитить свою страну. Письмо Фелека сообщало:

Три государства объявили Вашему Величеству войну. Отец мой всегда говорил, что при первом же известии о войне напьется с радости. Жду этого, потому что нам необходимо увидеться.

И Матиуш ждал. Он думал, что еще в этот же день его вызовут на чрезвычайное заседание совета и что теперь он, Матиуш, законный король, возьмет управление государством в свои руки. Какое-то совещание действительно состоялось этой ночью, но Матиуша не вызвали.

А назавтра иностранный воспитатель занимался с ним как обычно.

Матиуш знал придворный этикет, знал, что королю нельзя капризничать, упираться и злиться, тем более в такую минуту, и не хотел чем-либо умалить королевское достоинство. Только брови его были сдвинуты и лоб наморщен. И когда во время урока он взглянул в зеркало, ему пришла в голову мысль, что он выглядит почти как король Генрих Вспыльчивы».

Матиуш ждал часа аудиенции.

Но когда церемониймейстер заявил, что аудиенция отменена, Матиуш — спокойный, но очень бледный, — сказал решительно:

— Я требую, чтобы немедленно вызвали в тронный зал военного министра.

Слово «военного» Матиуш сказал так значительно, что церемониймейстер сразу понял, что Матиуш уже знает обо всем.

— Военный министр на заседании.

— Тогда и я буду на заседании, — ответил король Матиуш и направился в сторону зала заседаний.

— Ваше величество, извольте минутку подождать. Ваше величество, извольте сжалиться надо мной. Этого делать нельзя. Я несу за все ответственность. — И старик громко заплакал.

Матиушу стало жаль старика, который действительно знал точно, что может делать король, а чего ему делать не полагается. Не раз сидели они у камина в долгие вечера, и приятно было слушать рассказы о короле-отце и королеве-маме, о придворном этикете, иностранных балах, о парадных представлениях в театрах или о военных маневрах, в которых принимал участие король.

У Матиуша совесть была нечиста. Эта переписка с сыном взводного была большой провинностью, а тайное похищение вишен и малины для Фелека мучило Матиуша сильнее всего. Конечно, сад принадлежал ему, конечно, он рвал ягоды не для себя, но делал это украдкой, и кто знает, не запятнал ли этим рыцарской чести своих великих предков.

У Матиуша было доброе сердце, его тронули слезы старика. И может быть, Матиуш снова совершил бы ошибку, дав заметить свое волнение, но вовремя опомнился и, только еще больше наморщив лоб, холодно сказал:

— Жду десять минут.

Церемониймейстер выбежал. Заседание министров было прервано.

— Откуда Матиуш узнал? — кричал взволнованный министр внутренних дел.

— Что намерен делать этот сосунок? — крикнул в возбуждении старший министр.

Но министр юстиции призвал его к порядку.

— Господин председатель, закон запрещает на официальных заседаниях отзываться таким образом о короле. Частным образом вы можете говорить, что хотите, но наше совещание является официальным. Вы можете так думать, но не говорить.

— Совещание прерывается, — пробовал защищаться перепуганный председатель.

— Следовало оповестить заранее, что вы прерываете совещание. Однако вы этого не сделали.

— Забыл, прошу прощения.

Военный министр посмотрел на часы:

— Господа, король дал нам десять минут. Четыре минуты прошло. Итак, не будем ссориться. Я человек военный и должен выполнять королевский приказ.

Бедный председатель имел основания бояться: на столе лежал лист бумаги, на котором отчетливо было написано синим карандашом:

Хорошо, пусть будет война.

Легко было тогда притворяться смелым, но трудно теперь отвечать за неосторожно написанные слова. Что сказать, если король спросит, почему он тогда так написал? А ведь все началось с того, что после смерти старого короля не хотели признать Матиуша.

Об этом знали все министры и даже немного радовались, потому что недолюбливали старшего министра за то, что он слишком любил распоряжаться и был страшно гордый.

Никто не хотел ничего советовать, каждый думал, как поступить, чтобы гнев короля за утайку такого важного события обрушился на другого.

— Осталась минута, — сказал военный министр, застегнул пуговицу, поправил ордена, подкрутил ус, взял со стола револьвер — и через минуту уже стоял, вытянувшись, перед королем.

— Итак, война? — тихо спросил Матиуш.

— Так точно, ваше величество.

У Матиуша камень упал с сердца, потому что, должен вам сказать, и Матиуш провел эти десять минут в большом волнении.

«А может быть, Фелек только так написал? А может быть, это неправда? Может быть, он пошутил?»

Краткое «так точно» рассеивало все сомнения. Война, и большая война. Хотели обойтись без него. А Матиуш только одному ему известным способом раскрыл эту тайну.

Спустя час мальчишки кричали во весь голос:

— Экстренное сообщение! Кризис кабинета министров!

Это означало, что министры поссорились.

5

Кризис кабинета министров был такой: председатель делал вид, что он оскорблен и отказывался быть старшим министром. Министр путей сообщения сказал, что не может возить войска, потому что у него нет необходимого количества паровозов. Министр просвещения сказал, что учителя, наверное, пойдут на войну, значит, в школах еще больше будут бить стекла и портить парты, следовательно, и он отказывается.

На четыре часа было назначено чрезвычайное совещание.

Король Матиуш, пользуясь замешательством, пробрался в королевский сад и громко свистнул раз и второй, но Фелек не показывался.

«С кем бы посоветоваться в такую важную минуту? — Матиуш чувствовал, что на нем лежит большая ответственность. — Что делать?»

Король Матиуш так огорчился, что даже заплакал. Наконец, он прислонился к стволу березы и задремал.

И приснилось ему, что отец его сидит на троне, а перед ним стоят, вытянувшись, все министры. Внезапно большие часы тронного зала, заведенные последний раз четыреста лет тому назад, зазвонили, напоминая церковный колокол. В зал вошел церемониймейстер, а за ним двести лакеев несли золотой гроб. Тогда король-отец сошел с трона и лег в этот гроб; церемониймейстер снял корону с головы отца и возложил ее на голову Матиуша. Матиуш хотел сесть на трон, но смотрит — там снова сидит его отец, уже без короны и такой странный, как будто это не он, а только его тень.

Отец сказал: «Матиуш, церемониймейстер отдал тебе мою корону, а я тебе отдаю мой ум».

И тень короля взяла в руки свою голову, — у Матиуша даже сердце забилось, что же теперь будет!

Но кто-то тронул Матиуша, и он проснулся.

— Ваше величество, скоро четыре часа.

Матиуш поднялся с травы, на которой спал; он чувствовал себя гораздо лучше, чем тогда, когда вставал с постели. Не знал Матиуш, что не одну ночь проведет он так под открытым небом, на траве, что надолго распрощается со своей королевской постелью.

И так, как ему и снилось, церемониймейстер подал Матиушу корону. Ровно в четыре часа в зале заседаний король Матиуш позвонил в колокольчик и сказал:

— Господа, совещание начинается.

— Прошу слова, — отозвался старший министр.

И начал длинную речь о том, что не может больше работать, что жаль ему оставлять короля одного в такую тяжелую минуту, но что он вынужден уйти, так как болен.

То же самое сказали четыре других министра. Матиуш ничуть не испугался, только сказал:

— Все это очень неприятно, но сейчас война и нет времени на болезни и усталость. Вы, господин старший министр, знаете все дела, значит, должны остаться. Когда я выиграю войну, тогда поговорим.

— Но в газетах писали, что я ухожу.

— А теперь напишут, что вы остаетесь, потому что такова моя просьба.

Король Матиуш хотел сказать: «Таково мое приказание», но, по-видимому, ум отца подсказал ему в такую важную минуту заменить слово «приказание» словом «просьба».

— Господа, мы должны защищать отечество, должны защищать нашу честь.

— Значит, ваше величество будет сражаться с тремя государствами? — спросил военный министр.

— А что же вы хотите, господин министр, чтобы я просил их о мире? Ведь я правнук Павла Победителя.

Министрам понравилась такая речь. А старший министр был доволен, что король его просит. Он еще немного упирался для вида, но в конце концов согласился остаться.

Совещание продолжалось долго, а когда окончилось, мальчишки на улицах кричали:

— Чрезвычайный выпуск! Кризис ликвидирован!

Это означало, что министры помирились.

Матиуш был немного удивлен, что на заседании ничего не говорилось о том, как он, Матиуш, будет держать речь перед народом, как будет ехать на белом коне во главе храбрых войск. Говорили о железных дорогах, о деньгах, сухарях, сапогах для армии, о сене, овсе, волах и свиньях, как будто речь шла не о войне, а о чем-то совсем другом.

Матиуш много слышал о давних войнах, но ничего не знал о современной войне. Он должен был вскоре ее узнать, должен был понять, для чего эти сухари и сапоги и что общего имеют они с войной.

Назавтра, в обычное время, явился его иностранный воспитатель, чтобы начать занятия.

Однако не прошло и половины урока, как Матиуша позвали в тронный зал.

— Уезжают послы государств, которые объявили нам войну.

— А куда они едут?

— Домой.

Матиушу казалось странным, что они могут так спокойно уезжать, однако он предпочитал, чтобы это было так, чем если бы их посадили на кол или подвергли пыткам.

— А зачем они пришли?

— Проститься с вашим величеством.

— Мне надо принять обиженный вид? — спросил он тихо, чтобы не услышали лакеи, так как иначе они потеряли бы к нему уважение.

— Нет, ваше величество, лучше проститься с ними любезно. Впрочем, они это сделают сами.

Послы не были связаны, ни на ногах, ни на руках у них не было цепей.

— Мы пришли проститься с вашим королевским величеством. Нам очень неприятно, что начинается война. Мы сделали все, чтобы не допустить ее. К сожалению, нам это не удалось. Мы вынуждены вернуть вашему королевскому величеству полученные ордена, ибо нам не полагается носить ордена государства, с которым наши правительства ведут войну.

Церемониймейстер принял от них ордена.

— Благодарим ваше величество за гостеприимство в вашей прекрасной столице, откуда мы уносим самые приятные воспоминания. Мы не сомневаемся, что это маленькое недоразумение скоро кончится и прежняя сердечная дружба снова соединит наши правительства.

Матиуш встал и спокойным голосом ответил:

— Скажите вашим правительствам, что я искренне рад, что вспыхнула война. Постараемся возможно быстрее вас победить, — а условия мира поставить мягкие. Так делали мои предки.

Один из послов слегка улыбнулся, последовал низкий поклон, церемониймейстер трижды ударил об пол серебряным жезлом и возгласил:

— Аудиенция окончена.

Речь короля Матиуша, повторенная всеми газетами, вызвала восторг. Перед королевским дворцом собралась огромная толпа. Приветствиям не было конца.

Так прошло три дня. И король Матиуш напрасно ждал, когда, наконец, его позовут. Ведь не для того же существует война, чтобы короли учились грамматике, писали диктовки и решали арифметические задачки.

Опечаленный ходил Матиуш по саду, когда услыхал знакомый крик кукушки.

Минута — и в его руке драгоценное письмо от Фелека.

Еду на фронт. Отец напился, как и обещал, но вместо того, чтобы лечь спать, начал готовиться в дорогу. Не нашел манерки, складного ножа и пояса для патронов. Он подумал, что это взял я, и здорово меня отлупил. Сегодня или завтра ночью удеру из дому. Был на железной дороге. Солдаты обещали взять меня с собой. Может быть, ваше величество захочет дать мне какое-нибудь поручение, жду в семь часов. Не мешало бы иметь на дорогу колбасы, лучше копченой, фляжку водки и немного табака.

Неприятно, когда король должен потихоньку красться из дворца, как воришка. А еще хуже, когда такому путешествию предшествует экскурсия в столовую, где пропадает бутылка коньяка, почти целый батон колбасы и большой кусок лосося.

«Война, — думал Матиуш. — Ведь на войне можно даже убивать».

Матиуш был очень грустный, а Фелек сиял.

— Коньяк еще лучше водки. Ничего, что нет табака. Я насушил себе листьев, а потом буду получать обычную солдатскую порцию. Не пропадем. Жаль только, что главнокомандующий — шляпа.

— Как это, шляпа?… Кто такой?

Матиушу кровь ударила в голову. Опять его обманули министры. Оказывается, что войска уже неделя как в дороге, что уже состоялись два не очень удачных сражения, а во главе войска старый генерал, о котором даже отец Фелека, правда, немного пьяный, сказал, что он остолоп. А Матиушу сказали, что он поедет на фронт, может быть, всего один раз, и то в такое место, где ему ничего не будет угрожать. Матиуш будет учиться, а народ будет его защищать. Когда приведут раненых в столицу, Матиуш навестит их в госпитале, а когда убьют генерала, Матиуш будет на похоронах.

«Как же это? Значит, не я буду защищать народ, а народ будет защищать меня? А как же королевская честь? А что о нем подумает Иренка? Значит, он, король Матиуш, только для того и король, чтобы учиться грамматике и дарить девочкам куклы до потолка. Нет, если так думают министры, то они плохо знают Матиуша».

Фелек доедал пятую горсть малины, когда Матиуш тронул его за плечо и сказал:

— Фелек.

— Слушаю, ваше величество.

— Хочешь быть моим другом?

— Слушаю, ваше величество.

— Фелек, то, что я тебе сейчас скажу, — тайна. Помни об этом и не выдай меня.

— Слушаю, ваше величество;

— Сегодня ночью я убегаю с тобой на фронт.

— Слушаю, ваше величество.

— Давай поцелуемся.

— Слушаю, ваше величество.

— И говори мне «ты».

— Слушаю, ваше величество.

— Я уже не король. Я, постой, — как бы мне себя назвать? Я Томек Палюх. Ты для меня — Фелек, я для тебя — Томек.

— Слушаю, — сказал Фелек, торопливо глотая кусок лосося.

Решено: сегодня в два часа ночи Матиуш будет у решетки.

— Слушай, Томек, если нас будет двое, то провизии должно быть больше.

— Хорошо, — ответил Матиуш неохотно: ему казалось, что в такую важную минуту не следовало думать о желудке.

Иностранный воспитатель поморщился, когда увидел на щеке Матиуша следы малины от поцелуя Фелека, но так как и до дворца дошла уже военная суматоха, он ничего не сказал.

Неслыханная вещь: кто-то стянул вчера из королевского буфета только что начатую бутылку коньяка, превосходную колбасу и половину лосося. Эти деликатесы иностранный педагог выговорил себе заранее, когда принимал должность воспитателя наследника трона, еще при жизни старого короля. И вот сегодня он был впервые лишен всего этого. Повар очень хотел бы возместить ему эту потерю, но нужно было написать новое требование, на котором дворцовое управление должно было поставить штамп, подписать которое должен был придворный эконом, — и только тогда, по приказу начальника погребов, можно было получить новую бутылку. Если же кто-нибудь из них и захочет задержать разрешение до окончания следствия, — прощай, милый коньяк, на месяц, а то и дольше.

Воспитатель сердито налил королю его рюмку рыбьего жиру и на пять секунд раньше, чем того требовал регламент, дал Матиушу знак идти спать.

6

— Томек, ты здесь?.

— Здесь. Это ты, Фелек?

— Я. Черт побери, еще где-нибудь наткнемся на стражу.

С трудом удалось Матиушу влезть на дерево, с дерева на ограду, а с ограды спрыгнуть на землю.

— Король, а неуклюжий, как баба, — пробурчал Фелек, когда Матиуш с небольшой высоты скатился на землю и издалека послышался крик дворцового часового:

— Кто там?

— Не отзывайся, — шепнул Фелек.

Падая на землю, Матиуш поцарапал себе кожу на руке: это была первая рана, полученная им на войне.

Они потихоньку проскользнули через дорогу к оврагу и там, ползя на животе, под самым носом у караула, добрались до тополиной аллеи, которая вела к казармам. Казармы они обошли с правой стороны, ориентируясь по свету большой лампы казарменной тюрьмы, потом перешли мостик и уже по ровной дороге вышли прямо на центральный военный вокзал.

То, что увидел здесь Матиуш, напомнило ему рассказы о давних временах. Да, это был лагерь. Куда ни посмотри, всюду горели костры, а возле них солдаты готовили ужин, разговаривали или спали.

Матиуш не удивлялся, с каким знанием дела Фелек вел его к своему отряду. Матиуш думал, что все мальчики некороли такие. Однако, Фелек был исключением даже среди очень отважных. В толкотне, когда каждый час новый поезд привозил новые войска, когда отряды все время меняли места, то приближаясь к путям, то выбирая более подходящее место для постоя, заблудиться было очень легко. И Фелек даже останавливался раза два в нерешительности. Он был тут днем, но с того времени многое изменилось. Несколько часов тому назад здесь стояли пушки, но их уже погрузили на поезд. А тем временем прибыл полевой госпиталь. Саперы перекочевали к полотну железной дороги, а их место заняли телеграфисты. Часть лагеря была освещена большими прожекторами, а часть тонула во мраке. В дополнение к этим неприятностям пошел дождь, а так как трава была вытоптана, ноги начали утопать в липкой грязи.

Матиуш не смел остановиться, чтобы не потерять Фелека; он задыхался, так как Фелек скорее бежал, чем шел, толкая проходящих солдат, которые в свою очередь толкали его.

— Кажется мне, что это должно быть где-то здесь, — сказал он вдруг, осматриваясь. Он прищурился; внезапно взгляд его упал на Матиуша.

— Ты не взял пальто? — спросил он.

— Нет, пальто мое висит в королевской гардеробной.

— И рюкзака не взял? Ну, знаешь, чтобы так идти на войну, надо быть простофилей, — вырвалось у Фелека.

— Или героем, — ответил обиженный Матиуш. Фелек прикусил язык: он забыл, что Матиуш как-никак король. Но он был очень сердит на то, что идет дождь, что куда-то ушли знакомые солдаты, которые обещали спрятать его в своем вагоне, и что он не предупредил Матиуша, что нужно взять в дорогу.

Фелек хотя и получил затрещину от отца, но зато у него манерка, складной нож и пояс, без которого ни один рассудительный человек на войну не пойдет. А Матиуш, вот ужас, — в лакированных туфлях и с зеленым галстуком. Этот галстук, плохо завязанный в спешке и вымазанный грязью, придавал лицу Матиуша такой жалкий вид, что Фелек рассмеялся бы, если бы не тревожные мысли, которые, может быть, слишком поздно пришли ему в голову.

— Фелек, Фелек! — послышалось вдруг.

К ним приближался огромного роста детина, тоже доброволец, но уже одетый в шинель — почти настоящий солдат.

— Я ждал тебя. Наши уже на вокзале, через час погружаемся. Скорей!

«Еще скорей!» — подумал король Матиуш.

— А это что за кукла с тобой? — спросил парень, указывая на Матиуша.

— Да, видишь ли, потом тебе расскажу. Это длинная история; я должен был его взять.

— Ну, не знаю. Если бы не я, тебя самого бы не взяли. А ты еще привел этого щенка.

— Не ругайся, — сердито ответил Фелек. — Благодаря ему у меня целая фляжка коньяка, — добавил он шепотом, так, чтобы Матиуш не слышал.

— Дай попробовать.

— Это мы еще посмотрим.

Долго шли в молчании три добровольца. Самый старший был сердит на то, что Фелек его не послушался, Фелек — огорчен, что попал в дурацкое положение, а Матиуш так обижен, так смертельно обижен, что, если бы он не вынужден был молчать, он ответил бы этому проходимцу так, как на оскорбление отвечают короли.

— Слушай, Фелек, — вдруг остановился провожатый, — если ты не отдашь мне коньяк, иди туда один. Я тебе устроил место, ты обещал слушаться. Что же будет потом, если ты уже сейчас упрямишься?

Началась ссора, и, может быть, дело дошло бы до драки, но в этот момент взлетел на воздух ящик ракет, по-видимому по неосторожности кем-то обсыпанный порохом. Два испуганных артиллерийских коня понесли. Произошло замешательство, чей-то стон прорезал воздух, еще минута, и их провожатый лежал в луже крови с раздробленной ногой.

Фелек и Матиуш стояли растерянные. Что делать? Они были готовы к смерти, к ранам и крови, но позднее, на поле боя.

— Почему здесь дети болтаются, что это за порядки? — заворчал какой-то человек, по-видимому доктор, отталкивая их в сторону. — Уж верно я угадал: доброволец. Сидеть бы тебе дома, соску сосать, сопляк, — бормотал он, разрезая штанину раненого вынутыми из рюкзака ножницами.

— Томек, бежим! — крикнул Фелек, заметив издалека военный патруль, проходящий возле носилок, на которые санитары собирались положить несчастного добровольца.

— Оставим его? — спросил несмело Матиуш.

— А что? Пойдет в госпиталь. К военной службе непригоден.

Они спрятались в тени палатки. Через минуту место, где лежал раненый, опустело, остался только сапог, шинель, которую бросили санитары, кладя раненого на носилки, да кровь, смешанная с грязью.

— Шинель пригодится, — сказал Фелек. — Отдам, когда поправится, — добавил он в оправдание. — Пошли на вокзал, мы уже потеряли десять минут.

В отряде шла перекличка, когда они с большим трудом протиснулись на перрон.

— Не расходиться! — приказал молодой поручик. — Сейчас я вернусь.

Фелек рассказывал, что приключилось с добровольцем, и не без тревоги представил Матиуша.

— Что скажет поручик? — беспокоился Матиуш.

— Поручик выбросит его из вагона на первой же станции. О тебе, Фелек, мы уже говорили, и то он морщился. Эй, вояка, сколько тебе лет?

— Десять.

— Ничего не выйдет. Если хочет, пусть лезет в вагон; но поручик его выкинет, и нам еще достанется.

— Если меня поручик выкинет из вагона, я пойду пешком! — крикнул возмущенно Матиуш.

Его душили слезы. Он, король, который должен был покинуть свою столицу на белом коне, во главе войска, осыпаемый из окон цветами, удирает потихоньку, как вор, чтобы исполнить свой священный долг защиты страны и подданных, ~~ и вот одно за другим сыплются на него оскорбления.

Коньяк и лосось быстро прояснили лица солдат.

— Королевский коньяк, королевский лосось, — хвалили они.

Не без радости наблюдал Матиуш, как солдаты пили коньяк воспитателя.

— Ну, братишка, опрокинь и ты шкалик; посмотрим, умеешь ли воевать.

Наконец-то Матиуш пьет то, что пили короли.

— Долой рыбий жир! — воскликнул он.

— Хе, хе, — да ты революционер, — не расслышав, сказал молодой капрал. — Тебе не нравится режим? Уж не считаешь ли ты короля Матиуша тираном? Будь осторожней, сынок, за такое одно «долой» можно получить пулю туда, куда не следует.

— Король Матиуш не тиран, — живо запротестовал Матиуш.

— Мал еще, неизвестно, что из него вырастет.

Матиуш хотел еще что-то сказать, но Фелек ловко перевел разговор на другую тему.

— Так вот я и говорю, идем мы втроем, а тут как грохнет — я думал бомба с самолета. А это ящик с ракетами. Потом такие звезды посыпались с неба!

— А на кой дьявол нужны им ракеты?

— Чтобы освещать дорогу, когда нет прожекторов.

— А там рядом стоит тяжелая артиллерия, кони перепугались и — на нас. Мы оба в сторону, а тот не успел.

— И здорово его ранило?

— Крови было много. Его тут же унесли.

— Вот она, война, — вздохнул кто-то. — Есть у вас там еще коньяк? Что же это поезда не видать?

В эту минуту, пыхтя, подошел поезд. Шум — суматоха — беготня.

— Никому не садиться! — крикнул, подбегая, поручик. Но его голос потерялся в шуме.

Матиуша и Фелека солдаты бросили в вагон, как два пакета. Снова где-то какие-то две лошади упирались, не желая входить в вагон. Какие-то вагоны должны были отцепить или прицепить, поезд дрогнул — что-то стукнуло — машинист снова дал задний ход.

Кто-то вошел в вагон с фонариком, стал выкрикивать фамилии. Потом солдаты выбежали с котелками за супом.

Матиуш как будто бы все видел и слышал, но глаза у него слипались. Когда поезд, наконец, тронулся, Матиуш не знал. Когда он проснулся, мерный стук колес указывал на то, что поезд шел уже полным ходом.

«Еду», — подумал король Матиуш. И снова заснул.

7

Поезд состоял из тридцати товарных вагонов, в которых ехали солдаты, нескольких открытых платформ с повозками и пулеметами и одного пассажирского вагона для офицеров. Проснулся Матиуш с легкой головной болью. Кроме того, болела ушибленная нога, спина и глаза. Руки были грязные и липкие, при этом его мучил зуд.

— Вставайте, разбойники, суп остынет.

Не привыкший к солдатской пище, Матиуш с трудом проглотил несколько ложек.

— Ешь, брат, ничего другого не получишь, — уговаривал его Фелек, но безрезультатно.

— У меня болит голова.

— Слушай, Томек, только не вздумай разболеться, — шепнул опечаленный товарищ. — На войне можно быть раненым, но не больным.

И Фелек начал вдруг чесаться.

— Старик был прав, — сказал он, — уже паразиты кусаются. А тебя не кусают?

— Кто? — спросил Матиуш.

— Кто? Блохи. А может что и похуже. Старик мне говорил, что на войне меньше досаждают пули, чем эти зверюшки.

Матиуш знал историю несчастного королевского лакея и подумал:

«Интересно, как выглядит насекомое, которое тогда так разгневало короля?» Но долго раздумывать не было времени, потому что капрал вдруг закричал:

— Прячьтесь, поручик идет!

Их втолкнули в угол вагона и прикрыли попоной.

Когда проверили их одежду, оказалось, что тому и другому чего-нибудь не хватало. Но в вагоне был один солдат — портной, любящий свое ремесло, и он охотно взялся от скуки перешить для добровольцев солдатскую форму.

Хуже было с сапогами.

— Слушайте, мальчики, вы действительно думаете воевать?

— Для того и едем.

— Так-то оно так, да походы больно тяжелые. Сапоги для солдата — это первое дело после ружья. Пока ноги здоровы, ты вояка, а как натер их — калека. Кончено дело. Никуда.

Так они ехали, толкуя о том о сем. Остановки были длительные. То их задерживали на станциях по часу и дольше, то ставили на запасный путь, чтобы пропустить более важные составы, то возвращали обратно на станции, которые они уже проехали, то останавливали в двух верстах от вокзала, так как путь был закрыт.

В соседнем вагоне солдаты пели, кто-то играл на гармонике. Даже танцевали на остановках. А для Матиуша и Фелека время тянулось особенно томительно, потому что их не выпускали из вагона.

— Не высовывайтесь, поручик увидит.

Матиуш чувствовал себя таким усталым, как будто он перенес не одно, а пять больших сражений. Он хотел уснуть и не мог: его мучил зуд. В вагоне было душно, но выйти было опасно.

— Знаете, почему мы так долго стоим? — пришел с новостью один солдат, веселый, живой, который все где-то вертелся и каждый раз приходил с какой-нибудь новостью.

— Ну что? Верно, неприятель взорвал мост или путь поврежден?

— Нет, наши хорошо стерегут мосты.

— Значит, угля не хватило, железная дорога не предвидела, что должен быть запас для стольких поездов?

— Может быть, какой-нибудь шпион повредил паровоз?

— И не поэтому. Все составы задержаны потому, что будет проезжать королевский поезд.

— А кто же, черт побери, будет в нем ехать — ведь не король же Матиуш?

— Его еще там не хватало!

— Хватало, не хватало, а он король — и все тут.

— Короли теперь на войну не ездят.

— Другие, может быть, не ездят, а Матиуш мог бы поехать, — вмешался вдруг Матиуш, хотя Фелек дергал его за шинель.

— Все короли одинаковы. Раньше, может быть, было иначе.

— Что мы знаем, как было раньше. Может быть так же лежали под периной, а раз никто не помнит, значит, врут.

— Зачем им врать?

— Ну, скажите, сколько королей убили на войне и сколько солдат?

— Но ведь король один, а солдат много.

— А тебе что, мало одного? И с одним-то наплачешься.

Матиуш не верил своим ушам. Он так много слышал о любви народа к королю, а в особенности войск. Еще вчера думал, что должен скрываться, чтобы от непомерной любви они не причинили ему вреда, а теперь видит, что, если бы он открыл им, кто он такой, это не вызвало бы никакого восторга.

Странно: армия едет драться за короля, которого не любит.

Матиуш боялся, чтобы чего-нибудь не сказали про отца.

Но нет, его даже похвалили.

— Покойник не любил войн. Сам не хотел драться, и народ к войне не принуждал.

Это замечание принесло некоторое облегчение наболевшему сердцу Матиуша.

— Да и в самом деле, что королю делать на войне? Поспит на траве — тут же насморк получит. Блохи ему спать не дадут. От запаха солдатского сукна голова разболится. И кожа у них нежная, и нос нежный.

Матиуш был справедливый мальчик, он не мог не признать, что они правы.

Вчера он спал на траве, — и действительно, у него насморк. И голова болит, и кожа невыносимо чешется.

— Ну, ребята, довольно — ничего хорошего не придумаем. Лучше давайте песню споем повеселей.

— Едем! — крикнул кто-то.

И действительно, поезд вскоре тронулся. Как ни странно, но так уж получалось, что каждый раз, когда кто-нибудь говорил, что поезд будет стоять долго, поезд внезапно трогался, солдаты вскакивали на ходу, и не один, замешкавшись, отставал в дороге.

— Учат нас не зевать, — догадался кто-то.

Приехали на большую станцию. Оказалось, что будет проезжать какая-то важная персона. Флаги, почетный караул, какие-то дамы в белом и двое детей с большими букетами.

— Королевским поездом едет на фронт сам военный министр.

Снова поставили поезд на соседний путь, где он стоял всю ночь, которую Матиуш проспал как убитый. Голодный, усталый и грустный спал Матиуш, и ничего ему не снилось.

С рассвета чистили и мыли вагоны, поручик бегал и сам за всем следил.

— Нужно вас спрятать, мальчики, а то будет вам крышка, — сказал капрал.

И Фелек с Матиушем были переведены в убогую избушку стрелочника. Добрая жена его занялась вояками. К тому же она была любопытна и решила, что от маленьких скорее что-нибудь узнает.

— Ох, дети, дети, — вздыхала она, — зачем это вам было надо? Не лучше ли ходить в школу? Откуда и куда вы едете?

— Уважаемая госпожа хозяйка, — нахмурясь, ответил Фелек, — отец наш — взводный. Он так нам на прощанье сказал: «У хорошего солдата ноги для похода, руки для ружья, глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, а язык для того, чтобы его держать за зубами, пока их не откроет ложка с солдатским супом. Солдат одним ружьем защищает одну голову. А одним глупым языком может погубить не одну свою голову, а целый отряд». Откуда и куда едем — это военная тайна. Ничего не знаем и ничего не скажем.

Добрая женщина даже рот раскрыла:

— Кто бы мог этого ожидать! Малыш, а говорит как старик. Вы правы: много шпионов околачивается возле войска. Наденет такой солдатский мундир и начинает выпытывать все, а потом — айда к врагу.

И от большого уважения она не только напоила их чаем, но и дала колбасы.

Матиушу завтрак показался очень вкусным, тем более, что он перед этим как следует умылся.

— Королевский поезд, королевский поезд! — раздался возглас.

Фелек и Матиуш влезли на лестницу, которая стояла возле домика стрелочника, и смотрели.

— Идет.

Красивый пассажирский поезд с большими окнами подошел к станции. Оркестр заиграл гимн. В окне вагона стоял хорошо известный Матиушу военный министр.

Глаза министра встретились на минуту с глазами Матиуша. Матиуш вздрогнул и быстро нагнулся: что бы было, если бы министр узнал его?

Но министр не мог узнать Матиуша: во-первых, потому, что мысли его были заняты очень важными делами, а во-вторых, потому, что уже после побега Матиуша, который председатель совета министров ото всех скрыл, — о чем будет идти речь позднее, — с ним прощался в столице поддельный Матиуш.

Министр иностранных дел предупреждал, что ему надо быть готовым к войне с одним, а драться придется с тремя королями.

У военного министра было о чем подумать: «Легко сказать — иди и дерись, когда на тебя идут целых трое. Что с того, что он побьет одного или двух, если третий его положит».

Солдат, может быть, и хватило бы, но ни ружей нет в достатке, ни пушек, ни одежды. И министру пришел в голову такой план: напасть внезапно, разбить первого врага, взять у него все, что он приготовил для войны, и тогда уже приняться за второго.

Матиушу было неприятно, когда он смотрел, как войска отдавали министру честь, как ему подавали цветы, и оркестр играл без перерыва.

«Это все полагается мне», — подумал он.

Но так как Матиуш был мальчик справедливый, он сам тут же все себе объяснил: «Да, легко ходить и отдавать честь, слушать музыку и брать букеты. Но скажи мне, мой Матиуш, знал ли бы ты, куда посылать войска, если даже не знаешь географии?»

Ну что знает Матиуш? Знает несколько рек, гор и островов, знает, что земля круглая и вращается вокруг своей оси. А военный министр должен знать все крепости, все дороги, должен знать каждую тропинку в лесу. Прапрадед Матиуша выиграл большое сражение потому, что, когда неприятель вел на него войска, он спрятался в лесу, переждал, пока неприятель в него углубится, а сам заросшими тропками зашел с тыла и разбил его наголову. Неприятель думал, что встретит войско прапрадеда спереди, а он неожиданно ударил с тыла и еще спихнул его в болото.

А знает ли Матиуш свои леса и болота?

Теперь он узнает их. Если бы он сидел в столице, он знал бы только свой королевский сад. А так он увидит все свое государство.

Солдаты были правы, когда смеялись над Матиушем. Матиуш еще очень маленький и мало ученый король. Может быть, это и плохо, что война так скоро началась. Вот бы ей начаться года через два или хотя бы через год!

8

Теперь мы должны рассказать вам, что происходило во дворце, когда заметили исчезновение короля. Входит утром в королевскую спальню старший лакей и не верит глазам: окно открыто, постель разбросана, а Матиуша и след простыл.

Умный был королевский лакей: запер спальню на ключ, побежал к церемониймейстеру, который еще спал, разбудил его и сказал на ухо.

— Господин церемониймейстер, король исчез.

Церемониймейстер совершенно секретно сообщил об этом по телефону старшему министру. Не прошло и десяти минут, как с бешеной скоростью подкатили три автомобиля: старшего министра, министра внутренних дел, префекта полиции.

— Короля украли.

Это совершенно ясно. Неприятелю было очень важно украсть короля. Армия узнает, что короля нет, не захочет драться, и неприятель без боя овладеет столицей.

— Кто знает, что короля нет?

— Никто не знает.

— Это хорошо.

— Мы должны только выяснить, увезли Матиуша или убили. Господин префект полиции, прошу вас это выяснить. Через час жду ответа.

В королевском парке был пруд. Может быть, Матиуша утопили? Из министерства морского флота привезли костюм водолаза. Костюм водолаза — это такой железный колпак с окошками и трубкой, через которую накачивается воздух. Префект полиции надел на голову этот колпак и спустился на дно пруда, где долго ходил и искал. А сверху матросы накачивали для него воздух. Но Матиуша он так и не нашел.

Во дворец вызвали доктора и министра торговли. Все делалось в строжайшем секрете, но ведь надо было что-то сказать, так как слуги понимали, что случилось нечто важное, если министры с самого утра бегают как угорелые.

Итак, сказали, что Матиуш нездоров и доктор прописал ему на завтрак раков. И поэтому префект полиции лазил в пруд.

Иностранному воспитателю было сказано, что урока не будет, так как Матиуш лежит в постели. Присутствие доктора убедило всех, что это именно так.

— Ну хорошо, сегодня мы можем быть спокойны, ~~ сказал министр внутренних дел, — но что мы будем делать завтра?

— Я премьер-министр, и голова у меня пока на плечах. Завтра вы в этом убедитесь.

Приехал министр торговли.

— Вы помните ту куклу, которую Матиуш приказал купить для маленькой Иренки?

— Отлично помню. Разве мало пришлось мне выслушать от министра финансов упреков за то, что я трачу деньги на глупости?

— Так поезжайте сию же минуту к фабриканту и скажите, что к завтрашнему дню должна быть сделана по фотографии Матиуша такая кукла, чтобы никто, абсолютно никто ее не узнал и все думали бы, что это живой Матиуш.

Префект полиции вылез из пруда и для отвода глаз вынес десяток раков, которые тотчас же были отосланы с большим шумом на королевскую кухню. А доктор написал под диктовку рецепт:

Rp.

раковый суп ех 10 раков dosis una

S. Через два часа по столовой ложке.

Когда поставщик двора его величества услышал, что сам министр торговли ждет его в кабинете, он от радости стал потирать руки:

— Опять Матиушу что-то пришло в голову.

Заказ был ему тем более нужен, что с момента начала войны почти все отцы и дяди уехали на фронт и было не до кукол.

— Господин фабрикант, срочный заказ. Кукла должна быть готова завтра.

— Это будет трудно. Почти все мои рабочие ушли на войну, остались только работницы и больные. К тому же я завален работой, — ведь почти каждый отец, уходя на войну, покупает детям куклы, чтобы они не плакали, не грустили и слушались старших.

Фабрикант врал. Никто из его рабочих не пошел на войну, так как он платил им так мало, что все они от голода были больны и непригодны к военной службе; Никаких заказов у него не было. А сказал он так потому, что хотел содрать, за куклу подороже.

У него даже глаза засмеялись, когда он узнал, что эта кукла должна изображать Матиуша.

— Видите ли, король должен часто показываться. Ему придется ездить в коляске по городу, чтобы не думали, что он боится войны и прячется. А для чего ребенка все время возить по городу? Может пойти дождь, он может простудиться. А вы понимаете, что именно теперь надо заботиться о здоровье короля.

Фабрикант был неглуп, он догадался, что ему только так говорят, что тут кроется какая-то тайна…

— Значит непременно завтра?

— Завтра, в девять утра.

Фабрикант взял перо, будто бы что-то подсчитывал — Матиуша ведь надо сделать из самого лучшего фарфора, — он не знает, хватит ли его у него. Да, это должно стоить очень дорого. И рабочим надо заплатить за секретность. А тут еще машина испортилась. Сколько может стоить починка? Ну — и эти заказы надо будет отложить. Считал — долго считал.

— Господин министр торговли, если бы не война, — я ведь понимаю, что сейчас большие расходы на армию и пушки, — если бы не война, вы заплатили бы в два раза больше. Итак, пусть будет, но уж это крайняя цена…

И он назвал такую сумму, что министр даже застонал.

— Но это же грабеж!

— Господин министр, вы оскорбляете национальную промышленность.

Министр позвонил по телефону старшему министру, так как сам не решался заплатить такие деньги. Но, боясь, чтобы кто-нибудь не подслушал их разговор, вместо «кукла» сказал «пушка».

— Господин старший министр, очень дорого хотят за эту пушку.

Старший министр догадался, о чем идет речь, и сказал:

— Не торгуйтесь, только скажите, чтобы она, когда дернешь за шнурок, отдавала честь.

Телефонистка очень удивилась, что это за новые пушки, которые должны отдавать честь.

Фабрикант заволновался.

Ему придется еще добавить своих денег. Это не его дело. Пусть обратятся к королевскому механику или к часовому мастеру. Он солидный промышленник, а не фокусник. Матиуш будет закрывать глаза, но отдавать честь не будет — и баста. В конце концов он согласился.

Вспотевший и голодный возвращался министр торговли домой.

Вспотевший и голодный вернулся префект полиции во дворец.

— Я уже знаю, как украли Матиуша. Я все обстоятельно осмотрел.

Было так: когда Матиуш спал, ему набросили на голову мешок и унесли в королевский сад, туда, где растет малина. В малиннике есть протоптанное место. Там Матиуш упал в обморок. Чтобы он пришел в себя, ему дали малины и вишен. Там обнаружено шесть вишневых косточек. Когда Матиуша переносили через ограду, он должен был защищаться, потому что на коре дерева имеются следы голубой крови. Чтобы запутать погоню, его посадили на корову. Префект сам видел следы коровьих ног. Потом дорога ведет в лес, где нашли мешок. А потом, вероятно, где-нибудь спрятали живого Матиуша, а где, префект не знает, потому что у него было мало времени и он не мог никого спросить, чтобы не выдать тайны. Надлежит следить за иностранным воспитателем, он очень подозрителен. Спрашивал, может ли он проведать Матиуша.

— А вот косточки от вишен и мешок.

Старший министр положил мешок и косточки в ящик, запер его на ключ и опечатал красным сургучом, а сверху написал по-латыни: corpus delicti, — это значит «вещественные доказательства».

Потому что так уж принято, что, если кто-нибудь чего-нибудь не знает и не хочет, чтобы знали другие, он пишет по-латыни.

На следующий день военный министр отдавал последний рапорт, а кукла-Матиуш ничего не говорила и только отдавала честь.

На всех углах улиц вывесили объявления, что жители столицы могут спокойно работать, ибо король Матиуш ежедневно в открытой машине будет выезжать на прогулку.

9

План военного министра удалец прекрасно, Три врага думали, что войска Матиуша пойдут сразу на всех. А тем временем он собрал солдат в одно место, со всей силой ударил на одного и разбил его. Взял большие трофеи и раздал ружья, сапоги и солдатские мешки всем, кому их не хватало.

Матиуш прибыл на фронт как раз тогда, когда шел дележ военной добычи:

— А это что за вояки? — удивился главный интендант войска, то есть тот, кто выдает одежду и еду.

. — Мы такие же вояки, как и все, — сказал Фелек, — только немного поменьше.

Каждый выбрал себе пару сапог, револьвер, ружье и мешок. Теперь Фелек жалел, что взял у отца пояс и складной нож и совершенно зря получил по затылку. Но кто может предвидеть, какие неожиданности принесет война.

Недаром говорили, что главнокомандующий поступил не слишком умно. Вместо того, чтобы взять трофеи, отойти и окопаться, он пошел вперед. Забрал каких-то пять или шесть городов, совершенно ему не нужных, и только тогда приказал рыть окопы. Но было уже слишком поздно, так как на помощь неприятелю шли два других.

Так говорили потом, но отряд Матиуша ничего не знал, потому что на войне все держится в секрете. Пришел приказ идти туда-то и туда-то, пришел приказ делать то-то и то-то. Иди и делай, ни о чем не спрашивай и не болтай.

Когда они вошли в побежденный чужеземный город, Матиушу все очень понравилось. Спали в больших удобных комнатах, правда, на полу, но это все же лучше, чем тесная хата или поле.

С нетерпением ждал Матиуш первого сражения, потому что за это время видел и слышал много интересных вещей, а настоящей войны не видел. Какая обида, что он опоздал!

В городе стояли только одну ночь, на другой день двинулись дальше.

— Остановиться и рыть.

Матиуш совершенно не знал современной войны. Он думал, что армия только дерется, отнимает лошадей и идет все дальше и дальше, топча врага. Но что солдаты роют рвы, вбивают перед этими рвами колья с колючей проволокой и сидят в этих рвах целыми неделями, Матиушу даже и не снилось. Не очень-то охотно принялся он за работу.

Он был усталый и слабый, все кости у него болели; драться — это королевское дело, но рыть землю — это любой сделает лучше него.

А тут приходит приказ за приказом, чтобы торопиться, потому что неприятель приближается. Уже были слышны издалека пушечные выстрелы.

Как-то раз примчался на машине полковник саперов, кричал, сжимал кулаки, грозил, что расстреляет тех, кто плохо роет.

— Завтра будет сражение, а они ничего не сделали!

— А эти двое здесь зачем? — крикнул он со злостью. — Что это за Валигора и Вырвидуб?

И весь гнев полковника мог бы обрушиться на двух добровольцев, но по счастью над головами послышалось жужжание самолета.

Полковник посмотрел в бинокль на небо, быстро повернулся, сел в машину и поспешно уехал. А тут бух-бух-бух, одна за другой упали три бомбы. Правда, никого не ранило, но все попрятались в окопы, так как там было безопаснее.

Бомбы и орудийные снаряды так устроены, что в них есть много пуль и кусочков железа. И как только снаряд разорвется, все это разлетается в разные стороны, ранит и убивает. А кто сидит внизу, в окопах, у того все это пролетает над головой. Разве уж только снаряд угодит в самый окоп. Но это случается редко, потому что орудия стреляют на расстоянии нескольких километров и трудно попасть с такого расстояния именно в этот окоп.

Эти три бомбы многому научили Матиуша. Он уже не дулся и не бунтовал; молча взял лопату и работал до тех пор, пока его усталые руки сами не опустились, и он, как колода, свалился, подкошенный тяжелым сном, на самое дно окопа. Солдаты не будили его, но сами работали всю ночь при свете ракет. А с рассветом обрушилась на них первая атака врага…

Показались четыре неприятельских всадника. Это были вражеские разведчики. По всадникам начали стрелять, один упал с лошади, должно быть, убитый, а трое ускакали.

— Сейчас будет сражение! — кричал поручик.

— Лежать в окопах, только ружья выставить и ждать! — прозвучал приказ.

Действительно, вскоре показался неприятель. Начали стрелять с обеих сторон. Но отряд Матиуша был укрыт в окопах, а те шли через открытое поле. Неприятельские пули пролетали над головами сидящих в окопах солдат, и слышно было только их свист и жужжание, тогда как вражеские солдаты то и дело падали, сраженные пулями. Теперь Матиуш понял, что справедливо сердился вчера полковник саперов, и еще понял, что на войне каждый приказ должен быть выполнен быстро и без лишней болтовни.

Да, штатские могут слушаться или не слушаться, мешкать и рассуждать, но военный знает только одно: приказ должен быть выполнен без промедления, каждое поручение — точно. Вперед — так вперед, в тыл — так в тыл, рыть — так рыть.

Сражение продолжалось весь день. Наконец, неприятель понял, что ничего не достигнет, потому что только теряет людей, а подойти не может, так как мешают проволочные заграждения, и отошел решил окопаться. Но одно дело рыть спокойно, когда никто не мешает, а другое — рыть под огнем, когда отовсюду падают пули.

Ночью ежеминутно пускали ракеты, так что все было видно, и хотя стреляли меньше, так как измученные солдаты по очереди спали, бой продолжался.

— Мы не отступили, — говорили довольные солдаты.

— Мы не отступили, — сообщал поручик по телефону в штаб. Так как к ним уже успели протянуть телефон.

Каковы же были их удивление и гнев, когда назавтра был получен приказ отступать.

— Почему? Мы вырыли окопы, задержали врага, можем обороняться.

Если бы Матиуш был поручиком, он наверно не послушался бы приказа. Это, должно быть, какая-то ошибка. Пусть полковник придет сюда, пусть посмотрит, как хорошо они сражаются. У тех много убитых, а у них только один раненый в руку, потому что, когда он стрелял из окопа, он слишком высоко поднял руку и ее оцарапала вражеская пуля. Каким образом полковник издалека может знать, что тут происходит?

Была минута, когда Матиуш готов был крикнуть:

«Я король Матиуш! Пусть полковник приказывает, что хочет, а я не позволяю отступать! Король главнее полковника».

Если он не сделал этого, то только потому, что не был уверен, что ему поверят и не поднимут на смех.

И еще раз убедился Матиуш, что в армии рассуждать нельзя, а нужно немедленно выполнять приказы.

Неприятно было бросать с таким трудом вырытые окопы, оставлять даже часть запасов хлеба, сахара и солонины. Неприятно было возвращаться через деревню, где удивленные жители спрашивали:

— Почему удираете?

Уже в дороге догнал их конный вестовой с письмом, чтобы шли быстро, без отдыха.

Легко сказать — без отдыха, но после двух бессонных ночей, когда одну ночь рыли, а другую сражались, идти без отдыха нельзя. При этом было мало провизии, а вдобавок все были злы и опечалены. Идти вперед — хочется, последние силы напрягаешь и мчишься, но возвращаться, да еще неохотно, — тут силы иссякают быстро.

Идут — идут — идут — идут, — а тут вдруг с двух сторон — выстрелы, справа и слева.

— Понимаю! — крикнул поручик. — Мы ушли слишком далеко вперед, а неприятель зашел с тыла. Полковник был прав, когда приказал быстро отступать. Нас бы взяли в плен.

— Хорошенькая история, теперь мы должны прорываться, — со злостью сказал один солдат.

Ох, как было тяжело! Теперь неприятель сидел в окопах и стрелял с двух сторон, а они должны были удирать.

10

Теперь Матиуш понял, почему на заседании совета министров говорили о сапогах, овсе для лошадей и сухарях. Если бы у них не было в мешках сухарей, они умерли бы с голоду, потому что три дня они ели одни сухари. Спали по очереди, только по несколько часов. А ноги у них были такие израненные, что кровь булькала в сапогах.

Тихо, как тени, пробирались они лесами, а поручик все смотрел на карту — нет ли поблизости оврага или зарослей, чтобы спрятаться.

То и дело появлялись вражеские разведчики: посмотреть, в какую сторону они удирают, и дать знать своим, чтобы те продолжали их преследовать.

Если бы вы видели Матиуша! Он высох за эти дни, как щепка, сгорбился и стал еще меньше. Многие солдаты побросали ружья, но Матиуш упорно держал свое ружье в одеревеневших пальцах.

Как можно за несколько дней столько пережить!

«Папочка, папочка, — думал Матиуш, — о, как трудно быть королем, который ведет войну. Легко было сказать: „А мы не боимся, я одержу над вами победу, как мой великий прадед“. Легко говорить, но трудно делать. Ох, каким я был тогда легкомысленным ребенком! Я думал только о том, как буду на белом коне покидать столицу, а народ будет бросать цветы под копыта моего коня. Я не думал о том, сколько людей убьют».

А люди падали от пуль, и, может быть, Матиуш только потому остался в живых, что был маленький.

Как же обрадовались они, когда, наконец, встретили свои войска. И не только войска, но уже готовые, вырытые окопы.

«А теперь будут над нами смеяться», — подумал Матиуш.

Но вскоре убедился, что даже на войне существует справедливость.

Когда, уже в окопах, они выспались и поели, им приказали отойти в резерв. Новые солдаты заняли окопы и начали стрелять, а они прошли еще пять миль в тыл — и там их задержали в небольшом городке.

Здесь на площади встретил их полковник саперов, но теперь он вовсе не был сердит, только сказал:

— Ну, что, молодцы, поняли теперь, для чего нужны окопы?

О, и как еще поняли!

Потом отделили тех солдат, которые бросили свои ружья, от тех, которые вернулись с ружьями. И к этим последним генерал обратился с такой речью:

— Честь вам и хвала за то, что сохранили оружие. Настоящие герои узнаются не в успехе, а в поражении.

— Смотрите, эти два малыша здесь! — воскликнул полковник. — Да здравствуют храбрые братья Валигора и Вырвидуб!

С той поры Фелек стал Валигорой, а Матиуш — Вырвидубом. И уже иначе их не называли:

— Эй, Валигора, принеси-ка воды!

— Ты, Вырвидуб, подбрось дровишек в огонь!

И отряд полюбил своих малышей.

Тут, на отдыхе, они узнали, что военный министр поругался с главнокомандующим, и только король Матиуш их помирил. Матиуш ничего не знал о кукле, которая заменила его в столице, и очень удивлялся, что о нем говорили так, как будто он был дома. Матиуш был еще очень молодой король и не знал, что такое дипломатия.

Ну, отдохнули, подкормились и засели в окопах. И началась так называемая позиционная война. Это значит, что и они, и враждебная сторона стреляли друг в друга, но пули перелетали над головами, потому что солдаты сидели под землей.

По временам, когда становилось уж очень скучно, шли в атаку — то те, то эти, — и тогда или одни, или другие подвигались на несколько миль либо вперед, либо в тыл.

Солдаты ходили из окопа в окоп, играли, пели, дулись в карты, а Матиуш усердно учился.

Учил Матиуша поручик, которому тоже было скучно. Поставит утром часовых, чтобы следили, не идет ли неприятель в атаку, позвонит в штаб, что все в порядке, и целый день ему нечего делать.

Итак, он охотно согласился учить маленького Вырвидуба. Это были чудесные уроки. Сидит Матиуш в окопе и учит географию, поют жаворонки, — иногда только раздастся выстрел. Тихо и приятно.

И вдруг — точно собаки завыли!

Начинается!

Это маленькие полевые орудия.

А тут: бух-бух — как залает большая пушка.

И начнется! Ружья квакают как лягушки — тут свистит, там шипит, там гудит, и раз за разом: бац-бац, бух-бух!

Так продолжается полчаса-час. Иногда снаряд попадет в окоп и там взорвется — уложит несколько человек, нескольких покалечит. Но товарищи, уже привыкшие к этому, посмотрят и только скажут:

— Жаль, хороший был парень.

— Царство ему небесное, — перекрестится кто-нибудь.

Доктор перевяжет раненых и ночью отошлет в полевой госпиталь. Ну что ж — война.

Не избежал раны и Матиуш. Ему было очень неприятно идти в госпиталь. Такая маленькая рана, даже кость не задета. Но доктор уперся и отослал.

Лежит Матиуш на кровати — первый раз за четыре месяца. Ах, какое блаженство! Матрац, подушка, одеяло, белоснежная простыня, полотняное полотенце, белый столик возле кровати, кружка, тарелка, ложка, немножко похожая на те, которыми он ел в королевском дворце.

Рана заживала быстро, сестры и врач были очень добрые, и Матиуш чувствовал бы себя прекрасно, если бы не одна страшная опасность.

— Смотрите, как он похож на короля Матиуша, — сказала однажды жена полковника.

— Правда! И мне показалось лицо его знакомым, только не мог вспомнить.

И решили его сфотографировать для газеты.

— Ни за что на свете!

Напрасно ему объясняли, что, может быть, король Матиуш пришлет ему медаль, когда, просматривая картинки, увидит такого маленького солдата.

— Глупенький, пошлешь отцу свою фотографию, вот он обрадуется!

— Нет и нет!

Достаточно было у Матиуша этих фотографий. В общем, он перепугался не на шутку. А вдруг узнают, догадаются.

— Оставьте его в покое, он не хочет. А может быть, он прав. Еще король Матиуш обидится, ему будет неприятно, что в то время, когда он разъезжает по столице в автомобиле, его ровесники получают раны.

«Что это, к дьяволу, за Матиуш, о котором все говорят?» — Матиуш подумал «к дьяволу», так как давно уже забыл этикет и научился солдатским выражениям.

«Как хорошо, что я удрал на фронт», — подумал король Матиуш.

Матиуша не хотели выписывать из госпиталя, очень просили, чтобы он остался, говорили, что пригодится: будет подавать раненым чай, помогать на кухне.

Матиуш возмутился.

Нет, ни за какие сокровища! Пусть тот расфуфыренный Матиуш в столице раздает подарки в госпиталях и ходит на похороны офицеров, он — настоящий король — снова пойдет в окопы. И вернулся.

11

Где Фелек? — Нет Фелека. Фелеку надоела служба в окопах. Живой был мальчик, ни минуты не мог усидеть на месте. А тут сиди в окопе по целым неделям и головы не высунь, а то сейчас же начнут стрелять, и поручик ругается.

— Нагнешь ты свою глупую голову или нет? — кричит поручик. — Подстрелят дуралея, а потом вози его по госпиталям, делай перевязки. И без тебя хватает хлопот.

Два раза покричал, а на третий посадил его в карцер на три дня на хлеб и на воду. А было это так.

В неприятельских окопах сменился отряд. Старый отряд пошел на отдых, а новый ночью занял его место. Окопы их были теперь так близко друг от друга, что одним было слышно, что кричат другие. И начали они оскорблять друг друга.

— Ваш король сопляк! — кричат из неприятельского окопа.

— А ваш — старый сморчок!

— Сами вы сморчки. Сапоги у вас дырявые!

— А вы — голодные глотки, бурду пьете вместо кофе.

— А ты приди, попробуй!

— Как возьмем вашего в плен, так зубами застучит, как волк!

— А вы голодранцы!

— А вы славно от нас удирали!

— А мы вам напоследок всыпали!

— Стрелять не умеете. Вам только ворон бить!

— А вы умеете?

— Конечно, умеем.

Рассердился Фелек, выскочил из окопа, повернулся спиной к ним, нагнулся, подобрал шинель и крикнул:

— А ну, стреляйте!

Грянуло четыре выстрела, но пули пролетели мимо.

— Эх, вы, стрелки!

Солдаты смеялись, но поручик очень рассердился и посадил Фелека в карцер.

Это была глубокая яма, обложенная досками.

Нужно вам сказать, что солдаты натащили из разбитых хат досок и сделали себе в окопах стены, пол и даже навесы, чтобы их не мочил дождь и не было грязи.

Только два дня просидел Фелек в деревянной клетке под землей, поручик простил его. Но и этого было слишком много.

— Не хочу служить в пехоте.

— А куда пойдешь?

— В авиацию.

Как раз в государстве Матиуша не хватало бензина. А без бензина трудно самолетом возить большие тяжести. Так что пришел приказ брать на самолеты только легких солдат.

— Иди ты, сарделька, — смеялись солдаты над одним толстяком.

Посоветовались, решили — пойдет Фелек. Кто же может быть легче, чем двенадцатилетний мальчик? Пилот будет управлять самолетом, а Фелек будет сбрасывать бомбы.

Матиуш огорчился, что Фелека нет, но отчасти был рад этому.

Фелек один знал, что Томек — король. Правда, Матиуш сам просил, чтобы он называл его Томском. Но, как-никак, было не совсем хорошо, что Фелек считал его ровней. И если бы еще ровней, так нет! Матиуш был младше, и Фелек относился к нему покровительственно. Фелек пил водку и курил, а когда кто-нибудь хотел угостить Матиуша, сейчас же говорил:

— Ему не давайте, он маленький.

Матиуш не любил ни пить, ни курить, но он сам хотел отказаться и поблагодарить и не хотел, чтобы Фелек отвечал за него.

Когда по ночам солдаты уходили в разведку, Фелек всегда устраивал так, что брали его.

— Не берите Томека, — какой вам от него толк? Разведка была опасна и трудна. Надо было тихо ползти на животе до проволочных заграждений неприятеля, перерезать их ножницами или искать укрытых вражеских часовых. Иногда нужно было лежать тихо целый час, потому что, как только в неприятельском лагере слышали шорох, сейчас же пускали ракеты и стреляли в смельчаков. Солдаты жалели Матиуша, он был моложе и нежнее, и чаще брали Фелека. А Матиушу было это неприятно.

Теперь он остался один и оказывал отряду большие услуги: носил часовым патроны, пролезал под проволокой в неприятельские окопы, а дважды даже пробрался, переодетый, на их сторону.

Переоделся Матиуш пастушком, пробрался через проволоку, ушел мили за две, сел перед разбитой хижиной и притворился, что плачет.

— Чего плачешь? — заметил его какой-то солдат.

— Как же мне не плакать, хату нашу спалили, мамка куда-то ушла, а куда — не знаю.

Привели Матиуша в штаб, напоили кофе. Неловко было Матиушу.

Вот добрые люди, накормили, да еще какой-то старый кафтан дали, так как, переодетый в лохмотья, он дрожал от холода. Вот добрые люди, а он, Матиуш, их обманывает — пришел шпионить.

И Матиуш решил про себя, что, раз уж так, он ничего не расскажет. Пусть говорят, что он глупый, что ничего не знает, и пусть его больше не посылают. Не хочет он быть шпионом. Но тут позвали его к штабному офицеру.

— Как тебя зовут, малыш?

— Меня зовут Томек.

— Так вот, слушай, Томек. Можешь остаться с нами, если хочешь, пока твоя мама не вернется. Получишь одежду, солдатский котелок, суп и деньги. Но ты должен прокрасться к ним и разузнать, где у них арсенал.

— Что такое арсенал? — притворился. Матиуш. И тут его повели и показали, где находятся пушечные снаряды, где бомбы и гранаты, где порох и патроны.

— Теперь знаешь?

— Знаю.

— Ну, так пойдешь, посмотришь, где все это у них спрятано, а потом вернешься и расскажешь.

— Хорошо, — согласился Матиуш. Офицер был доволен, что ему все так легко удалось. Он даже дал Матиушу целую плитку шоколада.

«Значит, так, — подумал с облегчением Матиуш. — Уж если я должен быть разведчиком, то предпочитаю делать это для своих».

Его проводили к окопам и отпустили. А чтобы не было слышно шагов, для маскировки постреляли в воздух.

Возвращался Матиуш довольный, грыз шоколад, то крался на четвереньках, то полз на животе.

Вдруг — бах-бах — в него стреляли свои. Они могли его убить, потому что заметили, что кто-то подкрадывается, а кто — не знали.

— Дать три ракеты! — крикнул поручик. А сам взял бинокль, взглянул и вдруг даже затрясся от страха.

— Не стрелять! Кажется, Вырвидуб возвращается.

И Матиуш беспрепятственно вернулся к своим и рассказал все, что видел. Поручик тут же позвонил в штаб артиллерии. Сейчас же начали стрелять в пороховые склады неприятеля. Двенадцать снарядов не попали, но тринадцатый, по-видимому, угодил прямо в пороховой склад, потому что грохнуло так, что даже небо стало красным, и такой дым пошел, что можно было задохнуться.

В неприятельских окопах началась паника. Поручик поднял Матиуша на руки и три раза сказал:

— Ай да молодец, ай да молодец, ай да молодец!

Солдаты еще больше полюбили Матиуша. Потому что в награду им дали бочонок водки, а так как у неприятеля не было теперь пороха, то они целых три дня могли спать спокойно. И поручик даже позволил выходить ненадолго из окопов, распрямить спину. А те сидят и злятся, что ничего не могут сделать.

И снова все пошло по-старому. Днем Матиуш учится у поручика, иногда подчищает окопы, потому что земля от дождя все время оползает, — то постоит на карауле, то немного постреляет. И много раз думал Матиуш: «Удивительное дело! Я хотел изобрести такое увеличительное стекло, чтобы взорвать неприятельский пороховой склад. И хоть не совсем, но отчасти мое желание исполнилось».

Так окончилась осень и наступила зима.

Выпал снег. Прислали теплую одежду. Было бело и тихо.

12

Опять Матиуш узнал важную вещь. Ведь не могли же войска сидеть только в окопах. Что бы тогда было? Как бы кончилась война? Тихо было на фронте, зато огромная работа шла в столице. Нужно было приготовить все, чтобы, собрав войска в один кулак, всей силой ударить по неприятелю и прорвать фронт. Потому что, если хоть в одном месте прорвать линию обороны, неприятель должен удирать всюду, так как через этот прорыв входят войска и начинают стрелять с тыла.

К концу зимы поручик стал уже капитаном, а Матиуш получил медаль. Как он радовался! Отряд их дважды был отмечен за отличную службу.

Сам генерал приехал к ним в окопы и читал приказ:

Именем короля Матиуша благодарю отряд за взрыв пороховых складов и за отличную службу на пользу отечеству и родному народу. Даю вам секретное поручение — прорвать линию фронта, как только станет тепло.

Это была большая честь.

Начались секретные приготовления. Привезли много пушек и снарядов. А в тылу собралась конница и ждала.

Каждый день смотрели солдаты на солнце — когда же, наконец, станет тепло. Потому что им было уж очень скучно.

Так, бедные, ждали, так готовились. И не знали, сколько им придется вытерпеть. Капитан придумал такой хитрый маневр: не бросать в бой сразу всех, а в первый день послать в атаку только часть солдат, чтобы шли только для виду и сейчас же возвратились. Тогда неприятель подумает, что они слабые. И только на другой день бросить все силы и прорвать линию окопов.

Так он и сделал.

Послал часть войск в атаку. Перед атакой приказал артиллерии долго стрелять по проволочным заграждениям, чтобы их прорвать и открыть дорогу для пехоты.

— Вперед!

Ох, как приятно было выбежать из этих несносных окопов, мокрых рвов, бежать что есть силы и кричать: «Ура — вперед!» Испугался неприятель, когда увидел, что они кинулись на него, выставив штыки, даже стрелял мало и невпопад. Уже дошли до заграждений, которые были разбросаны. И тут капитан дал сигнал к отступлению. Но Матиуш и еще несколько солдат или не слыхали приказа, или пошли немного дальше и, окруженные вражеским караулом, попали в плен.

— Ага, испугались, — издевались солдаты. — Летели, летели, шуму наделали, а как до нас добежали, — сразу удирать. И не так уж вас много.

Так говорили неприятельские солдаты, — им было стыдно, что они струсили и со страху даже не стреляли.

Во второй раз шел Матиуш в штаб. Только тогда, в первый раз, он был переодет и шел как военный разведчик, а сейчас был в солдатской шинели и шел как пленный.

— А, мы, кажется, знакомы, птенчик! — крикнул со злобой неприятельский офицер. — Это ты был у нас зимой, это из-за тебя были взорваны наши пороховые склады. Хо-хо! Уж теперь-то ты от нас не уйдешь. Возьмите солдат в лагерь военнопленных, а мальчишка за шпионаж будет повешен.

— Я солдат! — крикнул Матиуш. — Вы можете меня расстрелять, но не вешать.

— Какой ты умный! — крикнул офицер. — Смотрите, чего ему захотелось! Теперь, может, ты и солдат, но тогда был Томеком и предал нас. И мы тебя повесим.

— Не имеете права, — настаивал Матиуш. — Я тогда тоже был солдатом, а пришел сюда переодетым и нарочно сел перед сожженной хатой.

— Ну, довольно болтать. Отвести его под усиленной охраной в тюрьму. Завтра полевой суд рассмотрит это дело. Если, действительно, ты был тогда солдатом, то, может быть, выйдет по-твоему, хотя я предпочел бы для тебя веревку, а не пулю.

На другой день состоялся полевой суд.

— Обвиняю этого мальчика в шпионаже, — говорит офицер на суде, — зимой он здесь околачивался, высматривал, где находятся наши пороховые склады, и донес неприятельской артиллерии. Двенадцать раз они стреляли и не попали, а на тринадцатый раз попали и взорвали пороховые склады.

— Так это было, признаешь себя виновным? — спросил седой судья-генерал.

— Нет, это было иначе. Не я высматривал, где ваши пороховые склады, а этот офицер сам повел меня, показал мне все и приказал идти посмотреть, где у нас пороховые склады и донести ему. И за это дал мне шоколад. Разве не так?

Офицер густо покраснел, потому что он нарушил устав — он никому не имел права говорить, где находятся склады боеприпасов.

— Я был солдатом, и меня послали в разведку, а ваш офицер хотел сделать из меня шпиона, — смело продолжал Матиуш.

— А откуда я мог знать? — начал оправдываться офицер.

Но генерал не дал ему договорить.

— Стыдно, господин офицер, что такой малыш вас надул. Плохо вы поступили и за это будете наказаны. Но и этого парня простить нельзя. Что вы скажете, господин адвокат?

Адвокат начал защищать Матиуша:

— Господа судьи, обвиняемый, который выдает себя то за Вырвидуба, то за Томека Палюха, — невиновен. Он был солдатом и должен был повиноваться. Он пошел в разведку, потому что его послали. Считаю, что он, как и другие, должен быть послан в лагерь военнопленных.

Генерал заметно обрадовался, ему было жаль мальчика. Но он ничего не сказал: военный не должен показывать, что ему жаль кого-то, а тем более — неприятельского солдата.

Он только склонился над книгой, где были написаны все военные законы, и искал, что там написано о военных шпионах.

— Вот, есть, — сказал он наконец. — Шпионов гражданских, которые изменяют за деньги, следует сразу вешать, шпионов военных можно немедленно расстреливать или, если адвокат не согласен, следует отсылать все бумаги в верховный суд и с расстрелом подождать.

— Тогда я требую, — сказал адвокат, ~~ чтобы дело было послано в верховный суд.

— Хорошо, — согласился генерал и все судьи. И Матиуша снова отвели в тюрьму. Тюрьма Матиуша была обыкновенной деревенской избой, — ведь в поле, на фронте, нет больших каменных домов с решетками на окнах. Такие «удобства» имеются только в городах. Матиуша отвели в эту избу, где под окнами и перед дверями стояло по два солдата с заряженными револьверами и ружьями. Сидит Матиуш и думает о своей судьбе. Но все-таки не теряет надежды.

«Меня должны были повесить и не повесили. Может быть, и от пули увернусь. Уж столько пуль возле меня пролетело».

С аппетитом съел он ужин, довольно вкусный, потому что приговоренных к смерти кормят хорошо: таков уж закон. А Матиуш считался осужденным на смерть.

Сел Матиуш у окна и стал смотреть на летающие в небе самолеты: «Наши это или неприятельские?» — подумал он.

И вдруг как ухнут сразу три бомбы, и все недалеко от тюрьмы Матиуша.

Что было потом, Матиуш не помнит, потому что снова посыпался град бомб. Одна ударила в избу — раздался треск, послышались крики и стоны. Кто-то взял Матиуша на руки, но голова его поникла. Потом что-то ужасно захохотало, а когда, наконец, он пришел в себя, он увидел, что лежит на широкой кровати в какой-то красиво обставленной комнате.

13

— Как вы себя чувствуете, ваше королевское величество? — спросил его, отдавая честь, тот самый старый генерал, который зимой приколол ему медаль за взрыв пороховых складов.

— Я Томек Палюх, Вырвидуб, простой солдат, господин генерал, — крикнул Матиуш, вскочив с кровати.

— Уж будто! — рассмеялся генерал. — Сейчас проверим. Эй, позвать сюда Фелека. Вошел Фелек в мундире летчика.

— Скажи, Фелек, кто это?

— Это его королевское величество, король Матиуш Первый.

Матиуш не мог больше запираться. Да теперь это было и не нужно. Наоборот, военная обстановка требовала, чтобы громко, на всю армию, на всю страну, крикнуть, что король Матиуш жив и находится на фронте.

— Ваше королевское величество, вы можете уже принять участие в совещании?

— Могу, — ответил Матиуш.

И генерал рассказал, как вместо Матиуша сделали куклу, как эту куклу каждый день возили в машине по столице, как старший министр во время аудиенции даже сажал ее на трон, а кукла, если дернуть ее за шнурок, кивала головой и отдавала честь.

В машину куклу вносили на руках, потому что король Матиуш — как писали в газетах — дал слово, что нога его до тех пор не ступит на землю, пока эта земля не будет освобождена от последнего вражеского солдата.

И долго этот фокус удавался, и люди верили, хоть странно им было, что король Матиуш всегда одинаково сидит на троне и в карете, никогда не улыбается и ничего не говорит, только иногда кивает головой и отдает честь. Некоторые подозревали, а многие достоверно знали об исчезновении короля Матиуша.

В штабе неприятеля тоже начали кое о чем догадываться, предупрежденные своими шпионами, но не показывали вида. Была зима, а зимой солдаты мало воюют, большей частью сидят в окопах.

Только когда враги узнали, что войска Матиуша хотят прорвать фронт, они начали всерьез вести разведку и раскрыли тайну.

И вот, накануне наступления, они подкупили какого-то бродягу, который со всей силы бросил камень в куклу-Матиуша.

Матиуш разбился. Фарфоровая голова рассыпалась, и только рука куклы продолжала отдавать в воздухе честь. И тут одни пришли в отчаяние, другие начали сердиться, что их надувают, и грозить революцией, а третьи только смеялись.

Когда назавтра, после пробной атаки, в которой король Матиуш попал в плен, должно было начаться генеральное наступление, над войсками внезапно появились самолеты, только вместо бомб они бросали прокламации.

Солдаты! — было написано там. — Генералы и министры вас обманывают. Матиуша уже нет. С начала войны по столице ездит фарфоровая кукла, которую сегодня разбил какой-то бродяга. Расходитесь по домам, перестаньте драться.

С трудом удалось убедить солдат, чтобы они еще немного подождали, что, может быть, это ложь. Но никто уже не хотел идти в наступление.

И тогда-то Фелек все рассказал.

Генералы обрадовались, позвонили капитану, чтобы тот немедленно прислал Матиуша в штаб. И как же все перепугались, когда узнали, что Матиуш в пробной атаке попал в плен.

Что делать?

Сказать взбунтовавшимся солдатам, что Матиуш в плену? Раз обманутые, они не захотят этому поверить. На чрезвычайном совещании постановили атаковать неприятеля и в суматохе украсть Матиуша.

Самолеты разделили на четыре отряда. Один должен был напасть на лагерь военнопленных, другой — на тюрьму, третий — на пороховые склады, а четвертый — на штаб.

Так и сделали. Забросали бомбами дом, где были все офицеры. Так что никто не мог отдавать приказы. Бросили много бомб туда, где, как им казалось, находятся пороховые склады, но безрезультатно, потому что пороховых складов там не было. А третий отряд напал на лагерь военнопленных, искал Матиуша, но не нашел его. И только четвертый отряд нашел Матиуша в обморочном состоянии и с большим трудом доставил в свой штаб.

— Задание выполнили отлично, господа. А сколько потеряли самолетов?

— Мы посылали тридцать четыре самолета, а вернулось пятнадцать.

— Сколько продолжалась атака? — спросил Матиуш.

— С момента вылета до возвращения прошло сорок минут.

— Хорошо, — сказал он. — Итак, завтра генеральное наступление.

Офицеры от радости даже захлопали в ладоши.

— Вот неожиданность! Прекрасно! Солдаты на всей линии узнают этой же ночью, что король Матиуш жив, находится среди них и сам поведет их в наступление. Наши парни здорово обрадуются и будут драться как львы.

И тут же затрещали телефоны и телеграфы по всему фронту.

Ночью вышли чрезвычайные бюллетени всех газет.

Два обращения написал Матиуш: одно к солдатам, другое к народу. О революции никто уже не думал, только молодежь и дети устроили кошачий концерт перед дворцом старшего министра.

Сейчас же собрался совет министров и огласил свое обращение, где было сказано, что все это было сделано умышленно, чтобы обмануть врага.

В войсках был такой боевой дух, что солдаты не могли дождаться утра и то и дело спрашивали, который час. И, наконец, ринулись в наступление.

С Матиушем воевали три короля. Одного разбили наголову и взяли в плен, другому нанесли такое поражение, что раньше чем через три месяца он не мог бы снова воевать, потому что у него захватили почти все пушки и взяли в плен больше половины солдат. Так что оставался только один король, находившийся в резерве.

Когда битва кончилась, снова собрали совещание. На нем присутствовали главнокомандующий и военный министр, который экстренным поездом успел приехать в столицу.

— Преследовать врага или нет?

— Преследовать! — крикнул командующий войсками. — Если мы сумели справиться, когда их было трое, тем более побьем одного.

— А я говорю — нет, — сказал военный министр. — Мы уже были научены, когда слишком далеко пошли за неприятелем.

— Это было другое дело, — сказал главнокомандующий.

Все ждали, что скажет Матиуш.

Матиушу ужасно хотелось немного погнать побежденных, которые хотели его повесить. Ведь преследует обычно кавалерия, а Матиуш ни разу еще в этой войне не сидел на лошади. Он столько слышал о том, как короли побеждали, сидя верхом на коне. А он только ползал на животе да сидел, сгорбившись, в окопе. Хоть бы немного поездить по-настоящему, на коне.

Но Матиуш помнил начало войны. Они продвинулись тогда слишком; далеко и чуть не проиграли войну. Помнил Матиуш, как о главнокомандующем говорили, что он болван.

И еще помнил Матиуш, как он обещал отъезжающим послам, что постарается быстро их победить и поставить мягкие условия мира.

Долго думал Матиуш, и все ждали в молчании.

— Где наш венценосный пленник? — спросил он вдруг.

— Он здесь, неподалеку.

— Приведите его.

Ввели закованного в кандалы вражеского короля.

— Снять кандалы! — крикнул Матиуш. Приказ был выполнен в ту же минуту, и стража приблизилась к пленному, чтобы он не убежал.

— Побежденный король, — сказал Матиуш, — я знаю, что такое неволя. Дарю тебе свободу. Ты разбит, поэтому прошу тебя остатки твоих войск убрать из моей страны.

И короля отвезли на автомобиле к самым окопам, и он перешел к своим.

14

На другой день пришла бумага, подписанная всеми тремя королями.

Король Матиуш, — писали они, — ты отважный, разумный и благородный. Зачем нам драться? Мы хотим с тобой дружить. Мы возвращаемся к себе на родину. Ты согласен?

Король Матиуш согласился. Мир был заключен.

Порядочные солдаты все радовались, радовались их жены, матери и дети. Возможно, были и недовольные: те, кто на войне грабит и крадет, но таких было немного.

Радостно приветствовали Матиуша, когда королевским поездом возвращался он в столицу.

На одной станции он велел задержать поезд, вышел из вагона и отправился к доброй стрелочнице.

— Сударыня, я пришел к вам на кофе, — сказал Матиуш с улыбкой.

Стрелочница от радости не знала, что делать.

— Какое счастье, какое счастье! — твердила она, а у самой слезы так и лились из глаз.

В столице его ждал автомобиль, но Матиуш потребовал белого коня.

Обрадовался церемониймейстер, схватился за голову.

— Ах, какой этот Матиуш умница! Именно на коне должен король возвращаться с войны, а не на колесах.

Матиуш иноходью проехал весь город, изо всех окон глядели на него жители, главным образом дети.

Дети больше всех бросали ему цветы и громче всех кричали:

— Ура! Да здравствует король Матиуш! Ура, ура, ура!

Матиуш держался бодро, но чувствовал себя очень усталым. Наступление, плен, побег, совещание, снова битва, путешествие, а теперь эти крики, — все это так утомило его, что у него шумело в голове и рябило в глазах.

А тут еще какой-то паренек подбросил в воздух шапку, и она упала прямо на голову коня. А конь был из королевских конюшен, породистый и очень норовистый. Конь шарахнулся в сторону, и Матиуш упал на землю.

Сейчас же его перенесли в карету и галопом доставили во дворец. Матиуш ничего себе не повредил, даже не упал в обморок, а только крепко заснул. И спал, спал, спал до вечера, а потом до утра и еще до полудня.

— Жрать давайте, к дьяволу! — крикнул Матиуш так, что лакеи от страха побелели как бумага.

Через минуту на кровати, около кровати, под кроватью стояло сто блюд с яствами.

— Убрать сию же минуту эти заморские деликатесы! — крикнул Матиуш. — Хочу колбасы с капустой и пива.

Батюшки, в дворцовом буфете ни кусочка колбасы! Но, к счастью, одолжил капрал дворцовой охраны.

— Ах вы, мамины сынки, нюни, баловни, любимчики, неженки, белоручки! — сыпал Матиуш всю свою солдатскую науку. — Уж я теперь за вас возьмусь!

Уплетает Матиуш колбасу так, что за ушами трещит, а сам думает: «Теперь будут знать, что вернулся настоящий король, которого все должны слушаться».

Матиуш знал, что после победной войны он должен будет начать еще более серьезную борьбу со своими министрами.

Еще на фронте дошли до него слухи, что министр финансов кипит от злости.

— Хорош победитель, — говорил он. — Почему не потребовал контрибуции? Всегда так было — кто проиграет, тот платит. Благородный? Прекрасно, — пусть теперь сам хозяйничает, когда в казне пусто. Пусть платит фабрикантам за пушки, сапожникам за сапоги, поставщикам за овес, горох, крупу. Пока была война, все ждали, а теперь — плати, когда не из чего.

Взбешен был и министр иностранных дел.

— С тех пор, как свет стоит, еще не заключали мира без министра иностранных дел! Что же я, только для парада? Служащие надо мной смеются.

Министру торговли фабрикант не давал покоя.

— Плати, — говорит, — за фарфоровую куклу.

И у старшего министра совесть была не слишком чиста, и префект полиции немного побаивался, что тогда объяснил побег Матиуша не очень умно.

Матиуш кое-что знал, об остальном догадывался и решил навести порядок.

Хватит этого самоуправства министров. Или они будут его слушаться, или — вон из дворца. Теперь он не будет просить старшего министра, когда ему захочется болеть.

Матиуш доел колбасу, облизал губы, сплюнул на ковер и приказал вылить на себя ведро холодной воды.

— Это солдатское купание, — сказал он довольный. Он надел корону на голову и вошел в зал совещаний. Там был военный министр.

— А где остальные?

— Не знали, что ваше королевское величество желает с ними совещаться.

— Может быть, они думали, что по возвращении с войны я засяду за уроки с иностранным воспитателем? А они будут делать, что захотят?… К дьяволу, очень ошибаются… Господин министр, назначаю совещание на два часа. Когда соберемся в зале, в коридор потихоньку должен войти взвод солдат. Офицер должен стоять у дверей и слушать, а как только я хлопну в ладоши, он должен войти с солдатами в зал. Вам могу сказать правду: если они захотят сделать так, чтобы все было по-старому, как перед войной, я прикажу — сто тысяч чертей — их арестовать! Но это тайна.

— Слушаю, ваше королевское величество, — поклонился министр.

Матиуш снял корону и вышел в дворцовый сад. Он так давно здесь не был.

— Ах, да, — воскликнул он, — я совсем забыл о Фелеке! — Он свистнул и тут же услышал сигнал кукушки.

— Иди, Фелек, не бойся. Теперь я уже настоящий король, и мне не нужно ни перед кем оправдываться.

— Ну да, а что скажет мой отец?

— Скажи отцу, что ты — королевский фаворит, и я запрещаю ему трогать тебя даже пальцем.

— Если бы ваше величество изволили это написать…

— С удовольствием, пойдем в мой кабинет.

Фелек не стал ждать, чтобы ему повторяли это дважды.

— Господин государственный секретарь, прошу вас написать бумагу, что я назначаю Фелека своим фаворитом.

— Ваше величество, при дворе не было такой должности.

— Раньше не было, теперь будет. Такова моя королевская воля.

— Может быть, ваше величество изволит отложить написание этого указа до заседания совета министров? Промедление небольшое, а все же будет соблюдена формальность.

Матиуш готов был уступить, но Фелек незаметно потянул его за рукав.

— Я требую, чтобы указ был написан немедленно, к дьяволу! — крикнул Матиуш.

Секретарь почесал в затылке и написал две бумаги. На одной было написано:

Я, король Матиуш, требую безотлагательно, чтобы немедленно написанная и для подписи поданная, а после этого скрепленная печатью была вручена мне бумага о назначении Фелека придворным королевским фаворитом. В случае невыполнения немедленно этой моей воли и этого моего категорического приказа, виновный подвергнется наисуровейшему и наистрожайшему наказанию. О чем и довожу до сведения господина государственного секретаря и собственной своей подписью подтверждаю.

Секретарь объяснил, что только после подписания этой бумаги будет иметь право выдать ту, вторую.

Король Матиуш подписал, после чего секретарь выдал скрепленное печатью назначение Фелека фаворитом.

Потом они пошли в королевскую гостиную, осматривали игрушки, книжки, разговаривали, вспоминали свои военные приключения; потом пообедали. Потом пошли вместе в сад, куда Фелек позвал со двора своих ровесников, и замечательно там веселились до самого заседания совета министров.

— Я должен идти, — грустно сказал Матиуш.

— Если бы я был королем, я бы никогда ничего не был должен.

— Не понимаешь ты этого, Фелек: мы, короли, не всегда можем делать то, что нам хочется.

Фелек пожал плечами в знак того, что он остается при своем мнении, и довольно неохотно, хотя и с указом, подписанным самим королем, вернулся домой, зная, что его встретит строгий взгляд отца и хорошо знакомый вопрос:

— Где шатался, щенок? Бреши давай.

Что наступало обычно после этого вопроса, Фелек тоже знал; но на сей раз все должно было быть иначе.

15

Начались жалобы и нарекания. Министр финансов говорил, что у него нет денег. Министр торговли говорил, что торговцы много потеряли из-за войны и не могут платить налогов. Министр путей сообщения говорил, что вагоны столько должны были возить на фронт, что совершенно испортились и нужно их ремонтировать, а это будет стоить дорого. Министр просвещения говорил, что дети за время войны очень распустились, потому что отцы уехали, а матери не могли с ними справиться, так что учителя требуют, чтобы им увеличили жалованье, а также вставили в школах разбитые стекла. Поля из-за войны не засеяны, товаров из-за войны мало. И так одно и то же целый час.

Старший министр выпил стакан воды, что он делал всякий раз, когда собирался долго говорить. Матиуш ужасно не любил, когда старший министр пил воду.

— Господа, наше совещание выглядит странно. Если бы кто-нибудь, не зная в чем дело, услышал все это, он подумал бы, что война окончилась для нас несчастливо, что мы побеждены. А ведь мы победители. До сих пор бывало так, что побежденные платили контрибуцию, что тот, кто побил врагов, обогащался. И это было правильно, потому что та страна выигрывает войну, которая не скупится на пушки, на порох, на провизию для армии. Мы затратили больше всех, и мы выиграли. Наш героический король Матиуш сам мог оценить, что армия имела все необходимое. Но почему мы должны платить? Они нас затронули, они с нами начали войну, мы им простили, — и в этом наше великодушие, доброта. Но почему они не должны возместить нам военные расходы? Не хотим ничего чужого, но дайте нам то, что нам следует. Героический король Матиуш, преисполненный благородства, заключил с врагами мир. И это было шагом столь же разумным, сколь и великодушным. Но мир, заключенный без контрибуций, создал необычайные финансовые затруднения. Мы с этим справимся, потому что у нас есть опыт, потому что мы прочитали много мудрых книжек, потому что мы осторожны, потому что много умеем и, если король Матиуш окажет нам то же доверие, каким пользовались мы перед войной, если пожелает принять наши советы…

— Господин старший министр, — прервал его Матиуш, — хватит этой брехни. Здесь дело не в совете, а в том, что вы хотите управлять, а я должен быть фарфоровой куклой. Так вот, я вам говорю-к дьяволу, сто тысяч чертей, я не согласен!

— Ваше величество…

— Хватит. Не согласен, и баста. Я король — и королем останусь.

— Прошу слова, — вмешался министр юстиции.

— Пожалуйста, только покороче.

— По закону: добавление пятое к параграфу 777555, книга XII, том 814, Свод законов и предписаний, страница пятая, строка четырнадцатая, читаем:

Если наследнику престола нет еще полных двадцати лет…

— Господин министр юстиции, меня это не интересует.

— Понимаю, ваше величество желает обойти закон. Я готов назвать закон, который это предвидит; Имеется параграф 105, том 486.

— Господин министр юстиции, меня это не интересует.

— И на это есть закон. Если король пренебрегает законами, заключенными в параграфах…

— Перестанете вы, холера вас забери…

— И о холере есть закон. В случае вспышки эпидемии холеры…

Потеряв терпение, Матиуш хлопнул в ладоши. В зал вошли солдаты.

— Арестуйте этих господ! — крикнул Матиуш. — Отведите их в тюрьму.

–: И на это есть закон! — вскричал обрадованный министр. — Это называется военная диктатура… Ой, это уже беззаконие! — крикнул он, когда солдат штыком ткнул его в ребро.

Министры, белые как мел, шли в тюрьму. Военный министр остался да свободе, поклонился военным поклоном и вышел.

Воцарилась гробовая тишина. Матиуш остался один. Заложив руки за спину, он долго ходил по залу. И каждый раз, когда проходил мимо зеркала, смотрел в него и думал: «Я немного похож на Наполеона».

— Что тут делать?

На столе осталась куча бумажек: может быть, подписать их, все подписать, что в них написано? Почему на одних написано «разрешаю», на других «отложить» или «запретить»?

Может быть, не всех министров следовало арестовать? Может быть, вообще не следовало этого делать? Что-то теперь будет?

И за что, собственно? Что плохого они сделали? По правде говоря, Матиуш сделал глупость. Почему он так поспешил с заключением мира?

Он мог посоветоваться с министрами, наверно, министр финансов сказал бы о контрибуции. Кто мог знать, что есть какие-то контрибуции? Да, что правда, то правда. Почему должен платить тот, кто победил? И, в конце концов, они сами начали.

А может быть, написать королям? Их целых три, им легче заплатить, чем ему одному.

Но как пишутся такие бумаги? Как он говорил, этот министр: том 814. Сколько же этих книжек? А Матиуш прочитал только два сборника рассказов и биографию Наполеона. Это очень мало.

Все более тяжелые мысли мучили Матиуша, когда вдруг через открытое окно он услыхал голос кукушки. Наконец-то он не один.

— Слушай, Фелек, что бы ты сделал на моем месте?

— Я бы на месте вашего величества продолжал веселиться в саду, а на их совещания не ходил бы совсем. Я бы делал, что мне нравится, а они пускай делали бы, что им нравится.

Матиуш подумал, что Фелек наивный мальчик и не понимает, что король должен управлять для счастья народа, а не играть в городки. Но он не сказал ему этого.

— Нехорошо получилось, Фелек. Они уже сидят в тюрьме.

— Пускай сидят, если такова воля вашего королевского величества.

— Вот, смотри, сколько здесь неподписанных бумаг! А если я их не подпишу, не будет ни железных дорог, ни фабрик, ничего.

— Ну так надо подписать.

— Нет, погоди. Слушай: я без них ничего не знаю, даже старые короли не могут обойтись без министров.

— Ну, так можно их выпустить.

Матиуш от радости чуть не бросился Фелеку на шею. Так просто, а ему не приходило в голову. Действительно, ничего плохого не случилось. Можно их в любую минуту выпустить. Но он поставит им условия. Им не будет разрешено так распоряжаться. Они должны будут его слушаться. Нет, так не будет, чтобы он, король, вынужден был смотреть с завистью через решетку на игры ребят или красть что-нибудь из буфета или из собственного сада, чтобы угостить приятеля. Он тоже хочет играть. Хочет, чтобы его учителем был добрый капитан, под чьим начальством пробыл он всю войну. Что же, в конце концов, в этом плохого? Хочет быть веселым мальчиком, как каждый, хочет, чтобы его не мучили.

Фелек не мог оставаться долго, потому что у него были какие-то важные дела в городе; он пришел только занять немного денег — какие-нибудь пустяки: только на трамвай и, может быть, на папиросы и шоколад.

— С большим удовольствием. Возьми, Фелек.

И Матиуш снова остался один.

Церемониймейстер почему-то его избегал, воспитатель куда-то спрятался, а лакеи двигались бесшумно, как тени.

И вдруг Матиушу пришла в голову мысль: а что, если они все считают его тираном? Его охватил страх.

Это было бы ужасно. Ведь Матиуш был правнуком Генриха Вспыльчивого, который убивал людей, как ворон.

Что тут делать, что делать? Хоть бы Фелек пришел или еще кто-нибудь. В комнату тихо вошел старый доктор. Матиуш искренне обрадовался.

— У меня важное дело, — начал несмело доктор. — Однако боюсь, что ваше величество мне откажет.

— А что, разве я тиран? — спросил Матиуш, внимательно глядя доктору в глаза.

— Нет, почему тиран. Просто я пришел с трудным делом.

— С каким?

— Я хотел бы просить несколько небольших льгот для арестованных.

— Говорите смело, доктор. Заранее на все согласен. Я на них совсем не сержусь. Я готов выпустить их из тюрьмы, только они должны мне обещать, что не будут слишком распоряжаться.

— Вот это настоящие королевские слова! — вскричал обрадованный доктор.

И начал смело читать просьбы арестованных.

— Старший министр просит подушку, матрац и перину, потому что не может спать на соломе, так как у него болят кости…

— А я спал на земле, — сказал Матиуш.

— Министр здравоохранения просит щетку и зубной порошок. Министр торговли просит белый хлеб, потому что не может есть черный тюремный хлеб. Министр просвещения просит книжку для чтения. Министр внутренних дел просит порошков, потому что от неприятностей у него начались боли в желудке.

— Ну, а министр юстиции?

— Он ничего не просит, потому что прочел в 745 томе Свода законов, что заключенные министры только после трех дней пребывания в тюрьме имеют право обращаться к королевской милости, а они сидят только три часа.

Матиуш приказал послать всем министрам дворцовую постель, велел отправить им немедленно королевский обед, а вечером ужин с вином. А министра юстиции велел под стражей привести к себе.

Когда пришел министр юстиции, Матиуш любезно предложил ему кресло и спросил:

— Будет ли это законно, если я завтра выпущу вас из тюрьмы?

— Не совсем, ваше королевское величество, но военная диктатура признает ускоренную процедуру; если мы это так назовем, все будет формально.

— Господин министр, а если я их выпущу, могут они посадить меня в тюрьму?

— Не имеют права, с другой стороны, том 949 оговаривает сторону закона, так называемого покушения на правительство.

— Не понимаю, — признался король Матиуш. — Сколько надо времени, чтобы понять все это?

— Наверно, лет пятьдесят — ответил министр. Матиуш вздохнул. Корона всегда казалась ему тяжелой, но сейчас она его так тяготила, как будто была артиллерийским снарядом.

16

С министров сняли кандалы, ввели их в тюремную столовую, сюда же прибыли министр юстиции и военный министр, стража с обнаженными саблями заняла свои места, и совещание началось. Матиуш ночью составил такой план:

— Вы будете заниматься взрослыми, а я буду королем детей. Когда мне исполнится двенадцать лет, буду управлять детьми до двенадцати лет, когда мне будет пятнадцать — до пятнадцати. А сам, как король, могу делать, что захочу. Остальное останется по-старому. Я сам маленький и знаю, что нужно для малышей.

— И мы были когда-то маленькими, — сказал старший министр.

— Ну хорошо, а сколько вам лет?

— Сорок три, — сказал старший министр.

— А почему вы управляете теми, кто старше вас? Господин министр путей сообщения молодой, а ведь в поездах ездят и старики.

И министры ответили:

— Это правда.

— Что вы скажете на это, господин министр юстиции, можно так сделать?

— Ни в коем случае, — сказал министр юстиции, — по закону (том 1349) дети являются собственностью родителей. Есть только одна возможность.

— Какая? — спросили все с любопытством.

— Король Матиуш должен назваться: король Матиуш Первый Реформатор (том 1764, страница 377).

— Что это значит?

— Это значит, что он король, который изменяет закон. Когда король скажет: «Хочу издать закон такой-то или такой-то», то я скажу: «Нельзя, потому что уже есть иной закон». А когда король скажет: «Хочу ввести такую-то или такую-то реформу», я скажу: «Отлично».

Все согласились. Но труднее всего было с Фелеком.

— Он не может быть фаворитом.

— Почему?

— Потому что этого не позволяет этикет.

На заседании не было церемониймейстера, так что министры не могли хорошенько объяснить, что такое придворный этикет. Одно только знали наверняка, что короли могут иметь фаворитов, но только после смерти. Это не значит, что король Матиуш, боже сохрани, должен был бы умереть, но бумага эта должна быть у Фелека, во что бы то ни стало отобрана.

— Да, эта бумага незаконная, — подтвердил министр юстиции. — Фелек может приходить к королю, может быть его сердечным другом, но это не может быть написано да еще вдобавок скреплено печатью.

— Ну хорошо, — сказал Матиуш, чтобы их испытать, — а если я не уступлю и оставлю вас и дальше в тюрьме?

— Это уже совсем другое дело, — улыбнулся министр юстиции. — Король может все.

Матиуш удивился, — из-за какой-то глупости, из-за какой-то бумажки столько людей согласны сидеть в заключении!

— Ваше величество, — сказал министр юстиции, — вы не обижайтесь — закон и это предвидит; есть и об этом замечание в 235 томе. Король может и при жизни назначать фаворитов, но тогда должен называться не Реформатором…

— А как? — спросил Матиуш встревожено, потому что начал уже догадываться.

— Он должен называться Тираном.

Матиуш встал, тюремная стража настороженно подняла сабли. Наступила глубокая тишина. Все даже побледнели от страха, ожидая, что скажет король Матиуш. Даже тюремные мухи перестали жужжать. А Матиуш громко и отчетливо сказал:

— С сегодняшнего дня я называюсь королем Матиушем Реформатором. Господа, вы свободны.

Тюремный сторож тут же отнес кандалы в кладовую, потому что они были не нужны, тюремная стража спрятала сабли, а ключник открыл тяжелые железные двери. Министры весело потирали руки.

— Сейчас, господа. Я должен провести какую-нибудь реформу. Пусть завтра каждый школьник получит в школе фунт шоколада.

— Слишком много, — сказал министр здравоохранения. — Самое большее четверть фунта.

— Хорошо, пусть будет четверть фунта.

— Во всем государстве пять миллионов школьников, — сказал министр просвещения. — Если шоколад должны получить шалопаи и лодыри…

— Все, — вскричал Матиуш, — все без исключения!

— Такое количество шоколада могут приготовить наши фабрики только в девять дней.

— А поезда могут развезти по всей стране за неделю.

— Как видите, ваше величество, приказ может быть выполнен только через три недели.

— Ну, ничего не поделаешь, — сказал Матиуш, а про себя подумал: «Как хорошо, что у меня опытные помощники. Без них я даже не знал бы, сколько потребуется шоколада, без них не знал бы, кто должен его сделать. Мне бы в голову не пришло, что нужно развозить его по всей стране».

Но вслух Матиуш этого не сказал. Даже сделал вид, что немного недоволен, и добавил:

— Итак, прошу, чтобы завтра же было объявлено об этом в газетах.

— Простите, пожалуйста, — сказал министр юстиции. — Все это очень хорошо, но это не реформа. Это только королевский дар школьникам. Если бы король Матиуш издал закон, что каждый ученик будет получать ежедневно от государства шоколад, тогда другое дело. Это была бы уже реформа. Атак это — угощение, подарок, сюрприз.

— Ну, пусть будет угощение, — согласился Матиуш, потому что уже устал и боялся, что они еще будут болтать. — Совещание окончено. До свидания, господа.

Матиуш поехал в королевском автомобиле во дворец, быстро вбежал в сад и свистнул Фелеку.

— Видишь, Фелек, теперь я уже настоящий король. Все хорошо.

— Ваше величество, но мне-то не очень.

— Почему? — спросил удивленный Матиуш.

— Потому что отец так меня отлупил за эту бумагу, что у меня шрапнель перед глазами летала.

— Отлупил тебя, говоришь? — удивился Матиуш.

— Ну да. «Право короля, — говорит, — давать тебе милости, а мое отцовское право, щенок ты этакий, ребра тебе пересчитать. Во дворце ты королевский, а дома ты отцовский. А отцовская рука вернее, чем королевская милость».

Матиуш был осторожен. Он уже знал, что ничего не следует делать наспех. В жизни, как на войне: «Если хочешь победить, должен хорошо приготовиться к нападению». Поспешил с этим указом и сделал глупость. Себе натворил хлопот, и Фелеку досталось. А теперь стыд и срам для его королевской чести. Как же так: он, король, дает бумагу, а какой-то взводный бьет за нее сына.

— Слушай, Фелек, мы немного поспешили. Помнишь: я хотел подождать. Я должен объяснить тебе одну вещь, — и Матиуш рассказал, как получилось с шоколадом. — Короли не могут делать все, что захотят.

–. Ну да, ваше королевское величество…

— Слушай, Фелек, называй меня впредь по имени. Ведь мы вместе воевали, благодаря тебе я вырвался из плена.

Посоветовавшись, они решили, что с глазу на глаз будут называть друг друга по-старому.

— Идет, Валигора.

— Идет, Вырвидуб.

Теперь уже легче было Матиушу отобрать злополучный указ.

— Хочешь, дам тебе за эту бумагу коньки, две биты, альбом с марками, увеличительное стекло и магнит?

— А старик опять меня изобьет.

— Право, Фелек, будь терпеливым, сам видишь, что короли не могут так сразу. Короли должны подчиняться закону.

— А что это такое?

— Я сам еще хорошенько не знаю. Это какие-то книжки или что-то такое…

— Ну да, — сказал грустно Фелек, — ты все время на совещаниях и понемногу учишься всему, а я что?…

— Не беспокойся, дорогой Фелек, увидишь, все будет хорошо. Если я могу раздать пяти миллионам детей шоколад, то и для тебя смогу сделать много хорошего. Только это должно быть сделано по закону. Ты не знаешь, как я долго теперь не могу заснуть по вечерам. Лежу, лежу и все думаю, думаю. И мучаюсь, что бы тут сделать такое, чтобы всем было хорошо. Теперь будет легче. Что же я мог придумать для взрослых? Папиросы им дать? — У них есть деньги, сами могут себе купить. Водку дать — напьются, и что хорошего?

— Я не знаю, — сказал Фелек, — ты так сразу думаешь обо всем. Я бы приказал сделать себе в парке качели, карусель с музыкой.

— Видишь, Фелек, ты не король, ты этого не понимаешь. Хорошо, пусть будет карусель, но не одна. На ближайшем совещании скажу, чтобы во всех школах устроить качели и карусель с музыкой.

— И кегли, и тир.

— Ну, вот, видишь…

17

Как только министры вышли из тюрьмы, они сейчас же отправились в кондитерскую пить кофе со сливками и есть пирожное с кремом. Хотя они и получили свободу, но вид у них был невеселый. Они видели, что с Матиушем им будет нелегко.

— Прежде всего, нужно будет занять денег.

— Д нельзя ли напечатать новые деньги?

— Сейчас нельзя, потому что мы слишком много напечатали во время войны. Надо немного подождать.

— Как тут ждать, когда нужно столько платить.

— Так вот, я и говорю, что мы должны занять у иностранных королей.

Съели по четыре пирожных с кремом, выпили кофе со сливками и разошлись по домам.

На другой день старший министр пошел к королю на аудиенцию и сказал, что нужно занять много денег у более богатых королей. Это очень трудное мероприятие, так как надо написать иностранным королям очень умное письмо, и поэтому они ежедневно будут собираться на два совещания.

— Хорошо, — сказал Матиуш, — вы совещайтесь, а я с сегодняшнего дня начинаю брать уроки у моего капитана.

Приехал военный министр и с ним капитан, с которым Матиуш сердечно поздоровался, даже спросил, нельзя ли произвести его в майоры, но оказалось, что нельзя, потому что капитан еще недавно был поручиком, а, следовательно, был слишком молод.

— Вы будете учить меня всему, а иностранный воспитатель — только иностранным языкам.

И Матиуш начал учиться с таким рвением, что даже забыл об играх. Капитан жил далеко, поэтому Матиуш предложил, чтобы он поселился вместе с семьей во дворце. У капитана был сын Стасек и дочь Еленка. Они вместе занимались и вместе играли. Фелек тоже ходил на уроки, но много пропускал: он не очень-то любил учиться.

Теперь Матиуш редко ходил на совещания.

— Жаль времени, — говорил он, — скучно, и не очень я во всем этом разбираюсь.

В королевский сад охотно приходили дети. Отец Фелека, который до вступления в армию был столяром, сделал для них качели, так что они качались, играли в прятки, в мяч, в пожарных, катались на лодках по королевскому пруду, ловили рыбу. Королевский садовник был недоволен этими порядками и ходил жаловаться в дворцовое управление. Уже несколько стекол по неосторожности было разбито. Но никто ничего не мог сказать, потому что Матиуш был теперь королем-реформатором и вводил собственные порядки.

Уже был заказан на осень печник, чтобы поставить в тронном зале печь, так как Матиуш заявил, что не желает мерзнуть во время аудиенций.

Когда шел дождь, играли в комнатах. Лакеи были недовольны, что ребята топчут полы и им приходится постоянно их натирать. Но так как сейчас меньше обращалось внимания на то, все ли пуговицы на их ливреях застегнуты, времени у них было больше. К тому же раньше они очень скучали, потому что во дворце было тихо, как в могиле. Зато теперь здесь был смех, беготня, игры, в которых нередко принимал участие веселый капитан, а иногда и старый доктор расходился так, что начинал вместе с ними танцевать или скакать через веревочку. Вот это уж действительно было смешно.

Отец Фелека, кроме качелей, смастерил им тележку, а так как у нее было только три колеса, тележка часто переворачивалась. Не беда. Так было даже веселей.

Раздача шоколада детям в столице происходила так: дети были выведены изо всех школ и выстроены в два ряда на улицах: ехали грузовики, и солдаты раздавали с них шоколад. А когда кончили, Матиуш проехал по всем улицам, а дети ели, смеялись и кричали:

— Да здравствует король Матиуш!

А Матиуш каждый раз вставал, посылал им воздушные поцелуи, размахивал шляпой, махал платком и нарочно вертелся, улыбался, двигал руками и головой, чтобы не подумали, что опять их обманывают и возят фарфоровую куклу.

Но никто этого не думал. Все были уверены, что это настоящий Матиуш. Кроме детей на улицах стояли отцы и матери, тоже обрадованные, потому что дети теперь лучше учились, так как знали, что король их любит и помнит о них.

К этим торжествам министр просвещения добавил еще от себя сюрприз — воспитанным и прилежным школьникам были розданы билеты в театр. И вот, вечером Матиуш, капитан, Фелек, Еленка и Стасек заняли королевскую ложу, а весь театр был полон детей.

Когда Матиуш вошел в ложу, оркестр заиграл гимн. Все встали, и Матиуш все время стоял вытянувшись, потому что так велит этикет. Дети теперь весь вечер видели своего короля, только были немного огорчены, что он хоть и в военном мундире, но без короны.

Министров на спектакле не было, они как раз заканчивали составление послания с просьбой об иностранном займе, так что у них не было времени. Только министр просвещения забежал на несколько минут и сказал довольный:

— Это я понимаю. Теперь получили награду те, которые ее действительно заслужили.

Матиуш вежливо его поблагодарил, и день закончился очень приятно.

Зато на следующий день Матиуш должен был выполнить неприятные обязанности.

Приехали все министры и послы иностранных государств, — им должно было быть торжественно вручено письмо о займе.

Матиуш должен был сидеть спокойно и слушать то, что они писали целых три месяца. Тем труднее было Матиушу теперь, когда он уже отвык от заседаний, и как раз назавтра после так приятно проведенного дня. Послание состояло из четырех частей. В первой части министры писали от имени Матиуша, как часто предки Матиуша помогали другим государствам и тоже одалживали деньги, когда у тех их не было. Это была историческая часть письма о займе.

Потом шла очень длинная часть географическая. Здесь указывалось, сколько земли принадлежит Матиушу, сколько у него городов, сколько лесов, сколько угольных шахт, соляных копей и нефти, сколько живет людей, сколько различных фабрик, сколько зерна, картофеля и сахара в год выращивается в государстве Матиуша. Это была часть географическая.

Третья часть письма была экономическая. Здесь министры хвалились, что страна Матиуша богата, что денег много, ежегодно большие налоги пополняют казну, поэтому заем оплатить он сможет, пусть короли не беспокоятся. Если Матиуш хочет занять, то только для того, чтобы вести хозяйство еще лучше, чтобы иметь еще больше денег. Поэтому в четвертой части писалось, какие новые железные дороги и новые города будут в государстве Матиуша, сколько будет построено новых домов и новых фабрик.

Чтение было бы даже интересным, но столько в нем было разных цифр — миллионов и десятков миллионов, что послы посматривали на часы, а Матиуш начал зевать.

Когда, наконец, бумагу прочли, послы сказали:

— Мы отошлем это послание нашим правительствам; наши короли хотят жить в дружбе с Матиушем и наверно согласятся одолжить ему денег.

Тут подали Матиушу золотое перо, усыпанное драгоценными камнями, и он приписал:

Ваши Королевские Величества! Я вас победил и не взял никакой контрибуции, а теперь прошу, чтобы вы мне одолжили денег. Так что не будьте свиньями и одолжите.

Король Матиуш Первый Реформатор

18

Иностранные короли пригласили Матиуша в гости. Они писали, что очень просят короля Матиуша приехать к ним, а также капитана, доктора, Стасека и Еленку.

Король Матиуш может быть уверен, что не пожалеет. Мы сделаем все, что будет в наших силах, чтобы он хорошо провел время и получил все, чего захочет.

Матиуш ужасно обрадовался. Он был только в одном иностранном городе, да и то во время войны, а теперь ему предстояло увидеть три столицы, три иностранных дворца и королевские сады, и его очень интересовало, как там все устроено. В одной столице, говорят, замечательный зоологический сад, где собраны звери со всего света. В другой, говорят, есть такой высокий дом, что, как сказал Фелек, он почти достает до неба. А в третьей — магазины с такими красивыми витринами, что можно смотреть на них целый год и не надоест.

Министры были очень недовольны, что их не пригласили, но ничего не могли поделать. Только министр финансов умолял Матиуша, чтобы он не брал у них денег и ничего не подписывал, потому что его непременно обманут.

— Вы не бойтесь, — сказал Матиуш. — Моложе был — не дал им себя обмануть, а теперь тем более не дам.

— Ваше величество, они теперь притворятся друзьями, ведь война уже кончилась, но будут всегда соблюдать свою выгоду.

— Точно я этого не знаю! — сказал Матиуш. Но в душе был рад, что его предупредили, и решил ни за что не подписывать никаких бумаг. И в самом деле, ему казалось странным, почему не пригласили никого из министров.

— Буду осторожен, — добавил он.

Все завидовали Матиушу, что он едет так далеко. Укладывали сундуки, портные приносили новые костюмы, сапожники — новые сапоги. Церемониймейстер бегал по всему дворцу, чтобы не забыть чего-нибудь. Еленка и Стасек даже прыгали от радости.

Наконец подъехали два автомобиля, в один сел король Матиуш и капитан, в другой — доктор, Еленка и Стасек. Под приветственные крики проехали город; на вокзале их ждал королевский поезд и все министры.

Матиуш ехал уже однажды с войны королевским поездом, но тогда он был очень усталый и не мог как следует все разглядеть. Теперь было совершенно по-другому. Он ехал для собственного удовольствия, так что мог ни о чем не думать. Ему ведь полагался отдых после такой тяжелой войны и такой работы. Весело смеясь, рассказывал он, как, укрытый попоной, прятался от поручика, своего теперешнего учителя. Говорил о супе, о блохах, которые его донимали, о встрече с военным министром, когда с лесенки над хлевом он смотрел на поезд, в котором сейчас едет.

— Вот здесь стояли мы целый день. Вот с этой станции нас вернули обратно.

Королевский поезд состоял из шести вагонов. Один был спальный. У каждого была своя комната с удобной кроватью, умывальником, столиком и стулом. Второй вагон — столовая. Посредине стояли стол и стулья, на полу красивый ковер, везде цветы. В третьем вагоне была библиотека, и на этот раз кроме книжек там были самые красивые игрушки короля. В четвертом была кухня, в пятом ехала дворцовая служба: повар и лакеи, а в шестом были сундуки, полные вещей.

Дети то и дело выглядывали в окна и веселились. Останавливались на больших станциях, когда нужно было долить воды в паровоз. Вагоны шли так легко, что не было ни шума, ни малейшей тряски.

Вечером легли, как обычно, а утром проснулись уже за границей.

Как только Матиуш умылся и оделся, явился посол иностранного короля с приветствием. Он сел в поезд ночью и не хотел беспокоить короля Матиуша, но не спал от самой границы, так как теперь Матиуш находится под его опекой.

— Когда я буду в столице вашего короля?

— Через два часа.

Матиуш был рад, что королевский посол не говорил с ним на иностранном языке, потому что, хотя Матиуш уже понимал и говорил на нескользких иностранных языках, все же приятнее было говорить на своем.

Трудно описать, какой прием ждал Матиуша. Он въезжал в столицу чужой страны не как победитель города, его крепостей и стен, а как победитель сердец всего народа. Старый седой король этого государства со своими взрослыми детьми и внуками ожидал его на вокзале. На вокзале было столько зелени и цветов, как будто это был прекраснейший сад, а не железнодорожная станция. Из веток и цветов была сплетена надпись: Добро пожаловать, долгожданный юный друг! Были произнесены четыре длинные приветственные речи, в которых Матиуш был назван добрым, мудрым и смелым королем. Предсказывали, что царствовать он будет так долго, как не царствовал еще ни один король. На серебряном подносе поднесли ему хлеб и соль. На грудь ему повесили высший орден Льва с огромным брильянтом. Старый король поцеловал его так сердечно, что Матиушу вспомнились покойные родители и навернулись слезы на глаза. Оркестр, знамена, триумфальные арки. На балконах ковры и флаги.

Его на руках внесли в машину. На улицах было столько народа, что казалось, сюда съехались люди со всего света. Школьников распустили на три дня, поэтому все дети были на улице.

Так Матиуша еще никогда не приветствовала даже его собственная столица.

Когда приехали во дворец, на площади собралась огромная толпа. Люди не хотели расходиться, требовали, чтобы Матиуш вышел на балкон.

— Пусть он скажет нам что-нибудь! — кричала толпа.

Уже был почти вечер, когда Матиуш, наконец, показался на королевском балконе.

— Я ваш друг! — крикнул он.

Грянул орудийный салют, зажглись фейерверки и бенгальские огни. Ракеты рассыпали в небе красные, синие и зеленые звезды. Было очень красиво.

И начались балы, театры, поездки за город, где были красивые высокие горы и замки в старых лесах, потом охота, потом смотр войск, снова торжественный обед, снова театр.

Внуки и внучки старого короля хотели отдать Матиушу все свои игрушки. Он получил двух прекрасных коней, маленькую пушку из настоящего серебра и новый волшебный фонарь с очень интересными картинами.

Но вот наступило самое прекрасное: весь двор поехал на автомобилях к морю, где был разыгран морской бой. Первый раз в жизни Матиуш плыл на адмиральском корабле, который в честь юного гостя был назван его именем.

Так в течение десяти дней принимали Матиуша, и он с удовольствием остался бы подольше, но должен был ехать к другому королю, тому самому, которого Матиуш освободил из плена. Этот король был беднее, так что Матиуша приняли гораздо скромнее, но еще более сердечно. У этого короля было много друзей среди королей, и он пригласил их вместе с Матиушем. Здесь Матиуша ждали очень интересные балы, на которых присутствовали африканцы, китайцы и австралийцы. Одни были желтые, с косичками, другие — черные, в носу и ушах носили украшения из раковин и слоновой кости. Матиуш подружился с этими королями; от одного из них он получил четырех красивых попугаев, которые говорили как люди, от другого получил крокодила и питона в огромной стеклянной клетке, а от третьего — двух изумительно потешных дрессированных обезьянок, которые выделывали такие смешные штуки, что Матиуш смеялся каждый раз, когда смотрел на них. Здесь увидел Матиуш самый большой в мире зоологический сад, где были птицы пингвины, похожие на людей, белые медведи, зубры, большие индийские слоны, львы, тигры, волки, лисы и всякие зверюшки вплоть до самых маленьких — как наземные, так и морские. Здесь были всевозможные рыбы и разноцветные птицы. Одних только обезьян пятьдесят пород.

— Это все подарки моих африканских друзей, — сказал король.

И Матиуш решил во что бы то ни стало пригласить их в свою столицу, чтобы тоже завести такой сад. Ведь если эти звери так нравятся ему, они, конечно, понравятся и другим детям.

Ну, пора уезжать. А жаль. Что же покажет ему третий король? Это в его столице тот самый большой дом, о котором говорил Фелек.

19

У третьего короля Матиуша приняли очень скромно, хотя и радушно. Матиуша это удивило, ему стало даже немного неприятно.

«Скупой он, что ли?» — подумал Матиуш.

Дворец даже не был похож на королевский замок, он почти не отличался от красивейших домов города. На одном лакее были даже не первой свежести перчатки, а на скатерти была хоть и маленькая, но все же дырка, ловко заштопанная шелком.

Матиуш еще больше удивился, когда король провел его в свою сокровищницу. Столько было в ней золота, серебра и драгоценных камней, что Матиуш даже глаза зажмурил.

— Ваше королевское величество страшно богаты.

— О нет, — сказал король, — если бы я хотел раздать все это гражданам моего государства, на каждого пришлось бы по одной монетке.

И так он это приятно сказал, что у Матиуша даже сердце дрогнуло.

Этот король был самый молодой из всех трех, но какой-то грустный.

Если вечером они не были в театре, король играл на скрипке, но так грустно, что все время хотелось вздыхать.

«Какие разные бывают короли», — подумал Матиуш. И сказал:

— Говорят, у вашего величества есть громадный дом, но уж очень, очень большой.

— Ах, да. Я не показывал его вашему величеству, потому что это здание парламента. Поскольку в вашей стране нет народовластия, я полагал, что вам это не будет интересно.

— А я бы очень хотел увидеть этот… этот… парламент.

Матиуш не понял, о чем говорил король, и снова подумал: «Странно. Мне столько рассказывали, что делали короли сто, двести, тысячу лет тому назад, а почему-то не говорят, что делают короли теперь и какие они. Если бы я их знал раньше, может быть, не дошло бы до войны».

Король снова начал играть на скрипке, а Матиуш, Еленка и Стасек слушали.

— Почему ваше королевское величество играет так грустно?

— Потому, что жизнь не весела, друг мой. А уж, пожалуй, самая печальная жизнь у короля.

— У коро-ля-а-а? — удивился Матиуш. — А те два такие веселые.

— И они печальные, дорогой Матиуш, только при гостях притворяются, потому что таков обычай, так велит этикет. Разве могут быть веселыми короли, только что проигравшие войну?

— Ах, вот почему ваше величество так огорчается.

— Я еще меньше всех. Я даже доволен.

— Довольны? — еще больше удивился Матиуш.

— Да, потому что я не хотел этой войны.

— Тогда зачем же вы воевали?

— Должен был — не мог иначе.

«Странный какой-то король, — подумал Матиуш, — не хочет воевать, а объявляет войну и радуется, что проиграл. Очень странный король».

— Выигранная война — это большая опасность, — говорил король, как бы рассуждая сам с собой. — Тогда легче всего забыть, для чего существует король.

— А для чего существует король? — наивно спросил Матиуш.

— Во всяком случае, не для того, чтобы носить корону. Для того, чтобы дать счастье своим подданным. А как дать счастье? Вводятся разные реформы.

«Ого, это интересно, — подумал Матиуш. — А реформы — это самое трудное, да, это самое трудное».

И на этот раз скрипка заиграла так грустно, точно заплакала от горя.

Долго этой ночью размышлял Матиуш, ворочался с боку на бок, а в ушах все звучала грустная мелодия скрипки. «Спрошу его. Он мне посоветует. Это, должно быть, добрый человек. Я король-реформатор, а не знаю, что такое реформы. А он говорит, что это что-то очень трудное». То вдруг начинал сомневаться: «Может быть, он врет. Может быть, они договорились между собой, чтобы именно этот третий дал мне подписать какой-нибудь акт».

Матиуша очень удивляло, почему с ним не говорят ни о займе, ни о чем другом. Ведь короли съезжаются для того, чтобы говорить о политике, о разных важных вещах. А тут — ничего подобного. Может быть, они не хотят с ним говорить, потому что он маленький? Тогда почему этот король разговаривает с ним как со взрослым?

Матиуш полюбил грустного короля, но все же не вполне ему доверял. Потому что короли рано становятся недоверчивыми.

Желая скорее уснуть, Матиуш начал напевать вполголоса грустную песенку, как вдруг услышал в соседней комнате шаги.

«Может быть, меня хотят убить?» — промелькнуло у него в голове, — он слыхал и о таких случаях, когда королей заманивали, чтобы тайно их уничтожить. Может быть, это не пришло бы ему в голову, если бы долгие раздумья и грустная мелодия не расстроили его.

Матиуш быстро нажал выключатель настольной лампы и сунул руку под подушку, где лежал револьвер.

— Ты не спишь, Матиуш?

Это был король.

— Не могу уснуть.

— Значит, и у маленьких королей мрачные мысли прогоняют сон? — с улыбкой сказал король, садясь возле кровати.

Он замолчал и только смотрел на Матиуша. И Матиуш вспомнил, что часто вот так же смотрел на него отец. Матиуш не любил, когда отец так смотрел на него. Но теперь ему было приятно.

— Да, да, Матиуш, ты очень удивился, когда я тебе сказал, что я не хотел с тобой воевать, а воевал. Потому что ты еще думаешь, что короли могут делать, что пожелают.

— Я вовсе так не думаю. Я знаю, что многое нам велит делать этикет, а многое — закон.

— А, значит, ты знаешь. Да, мы сами издаем плохие законы, а потом должны им подчиняться.

— А разве нельзя издавать хорошие законы?

— Можно, даже нужно. Ты молод, Матиуш. Учись и издавай хорошие, умные законы.

И король взял руку Матиуша и положил ее на свою руку, как бы сравнивая свою большую с его маленькой рукой, потом очень нежно ее погладил, нагнулся и поцеловал.

Матиуш страшно смутился, а король начал говорить быстро и тихо:

— Слушай, Матиуш. Мой дед дал народу свободу, но от этого лучше не стало. Его убили злые люди, а народ все равно не стал счастливым. Мой отец поставил большой памятник свободе. Завтра ты его увидишь: он красив, но что из того, когда продолжаются войны, когда столько бедняков и несчастных. Я приказал построить громадное здание парламента. И что же? Все остается, как было.

Вдруг он сделал движение, как будто что-то вспомнил.

— Знаешь, Матиуш, мы всегда плохо делали, что проводили реформы для взрослых, попробуй ты для детей, может быть, тебе удастся. Но пора спать, дитя мое. Ты приехал повеселиться, а я тебе мешаю спать. Спокойной ночи!

Когда на следующий день Матиуш попытался вернуться к этому разговору, король уже не хотел говорить. Зато он объяснил ему подробно назначение парламента. Это было, действительно, громадное и красивое здание, внутри напоминающее театр или храм. За столом на возвышении сидели мужчины, — так же, как и в его дворце во время совещаний. Только тут было очень много кресел, и в них сидели разные господа; время от времени кто-нибудь из них вставал, входил как бы на амвон и говорил так, как говорят проповедь. А вокруг были ложи, и в этих ложах сидели разные министры. Сбоку, у большого стола, сидели те, кто пишет в газеты. А выше публика. Как раз, когда они вошли, какой-то человек говорил очень сердито, обращаясь к министрам.

— Мы не позволим! — кричал он и стучал кулаками. — Если вы нас не послушаете, вы не будете больше министрами. Нам нужны умные министры!

Другой говорил, что министры очень умные и новых не надо. Потом все поссорились, начали кричать. Какой-то человек крикнул: «Долой правительство!», другой: «Стыдитесь!» А когда Матиуш выходил уже из зала, кто-то крикнул: «Долой короля!»

— Почему они поссорились?

— Потому что им плохо живется.

— А что будет, если в самом деле выбросят министров?

— Выберут других.

— Ну, а тот, который крикнул: «Долой короля!»?

— Он всегда так кричит.

— Он сумасшедший?

— Нет. Просто не желает короля.

— А разве могут прогнать короля?

— Конечно, могут.

— А что тогда будет?

— Выберут кого-нибудь другого.

Это было очень интересно, почти так же, как смотреть на двух маленьких обезьянок, подарок негритянского царя Бей-Бина.

20

А тем временем газеты в столице Матиуша целый месяц писали о том, как принимают Матиуша иностранные короли, как его любят, уважают, какие ему поднесли хорошие подарки. Министры, пользуясь этой дружбой, рассчитывали занять много денег и надеялись, что это им в скором времени удастся. Они решили оттянуть возвращение Матиуша домой, так как боялись, чтобы он в последнюю минуту чего-нибудь не испортил.

Хорошо еще, что иностранные короли не обиделись на приписку Матиуша на письме о займе; с тех пор, как стоит свет, ни один даже самый большой король, даже король-реформатор, не писал на официальном документе: Только не будьте свиньями.

И вот, министры устроили так, чтобы Матиуш еще целый месяц находился за границей, будто он очень устал и должен отдохнуть.

Матиуш обрадовался и сказал, что хотел бы поехать к морю. И поехали: Матиуш, капитан, Стасек, Еленка и доктор. Только на этот раз Матиуш переоделся в штатское платье, ехал обычным поездом и жил в обычном отеле, а не во дворце. И называли его теперь не королем, а князем. И это все называлось, что король живет у моря — инкогнито. Потому что есть такой закон, что король может ехать за границу только по приглашению, а если хочет пожить там самостоятельно, должен притворяться, что он не король.

Матиушу это было безразлично, так даже было приятнее, ведь теперь он мог играть со всеми детьми и быть таким, как все.

Жили замечательно: купались в море, собирали раковины, строили из песка замки, крепости и валы. Катались на лодке по морю, ездили верхом, собирали ягоды в ближайшем лесу и сушили грибы.

Время шло так быстро еще и потому, что Матиуш начал прерванные уроки, а так как учился он — как я много раз уже говорил — охотно и любил своего учителя, эти три часа, когда он занимался, совсем не портили ему настроение.

Матиуш сердечно полюбил Стасека и Еленку. Это были очень хорошо воспитанные дети, почти никогда с ним не ссорились или уж очень редко и на короткий срок. Однажды они с Еленкой поссорились из-за гриба. Это был громадный боровик. Матиуш сказал, что он первый увидел, а Еленка сказала, что она. Матиуш даже уступил бы ей, потому что один гриб, в особенности для короля, не имеет никакого значения. Но зачем хвалиться и говорить неправду?

— Когда я увидел гриб, я крикнул: «О-о-о — смотрите!» И показал пальцем. А ты тогда только подбежала.

— Я его сорвала.

— Просто ты была ближе, но я первый увидел.

Еленка рассердилась, бросила гриб и растоптала его ногами.

— Не нужен мне этот гриб.

Но тотчас же поняла, что поступила плохо, очень смутилась и начала плакать.

«Какие эти девочки странные, — подумал Матиуш, — сама растоптала, а теперь плачет».

В другой раз Стасек сделал очень красивую крепость с большой башней. Трудно из песка сделать высокую башню, песок должен быть очень мокрый, а для этого надо копать его очень глубоко. Стасек изрядно намучился, хотя в середину он воткнул палку, чтобы лучше держалось. Он хотел, чтобы морская волна ударила в его крепость. А Матиушу пришла в голову другая мысль, и он крикнул:

— Я возьму твою крепость!

Он прыгнул на нее с разбега и свалил. Стасек очень рассердился, но должен был признать, что королю трудно удержаться, когда он видит крепость. Поэтому он только немножко подулся, и вскоре они помирились. Иногда капитан рассказывал, как он сражался в африканских пустынях с дикими племенами. Или доктор рассказывал о том, что болезнь похожа на врага, который нападает на человека; что в крови есть маленькие белые кровяные шарики, которые точно солдаты бросаются на инфекцию и тут или побеждают — тогда человек выздоравливает, или бывают побеждены — тогда человек умирает. Есть у человека железы, очень похожие на крепости. Там множество коридоров, рвов и засад, а как втянут инфекцию в такую железу, она там заблудится, и тогда эти кровяные солдатики бросаются и убивают ее.

Они подружились с рыбаками, которые их научили, как узнавать по небу, будет ли буря и какая — большая или не особенно.

Интересно было слушать и приятно было играть, но иногда Матиуш убегал куда-нибудь далеко в лес или же отделялся от остальных, делая вид, будто идет искать ракушки, садился и долго думал, что он сделает, когда вернется домой.

А может быть, сделать так, как у грустного короля, который играет на скрипке? Может быть, так лучше, когда управляет весь народ, а не только король и министры? Ведь король может быть маленький, а министры могут быть не очень умные или нечестные. Что делать тогда? Вот он посадил в тюрьму министров, остался один и не знал, что делать, а так — пошел бы в парламент и сказал бы: «Выберите новых, лучших министров».

Матиуш часто думал об этом и очень хотел бы с кем-нибудь посоветоваться. Однажды, когда на прогулке он остался наедине с доктором, он спросил, как будто между прочим:

— Все дети такие же здоровые, как я?

— Нет, Матиуш. (Теперь доктор не называл его королем, потому что Матиуш жил на море инкогнито.) Нет, Матиуш, есть очень много детей слабых и больных. Много детей живут в нездоровых, сырых и темных квартирах, не выезжают в деревню, мало едят, часто бывают голодными и болеют.

Матиуш уже знал темные и душные квартиры и знал голод. Он вспомнил, как иногда предпочитал спать на холодной земле во дворе, чем в душной крестьянской хате. Вспомнил Матиуш, как к ним в лагерь приходили худые бледные дети и просили немного супа из солдатского котла и как жадно они его ели. Он думал, что так бывает только во время войны. А между тем узнает, что и без войны детей часто мучают холод и голод.

— А нельзя ли сделать так, — спросил Матиуш, — чтобы все имели хорошенькие домики с садиками и питательную пищу?

— Это очень трудно.

— А я могу так сделать?

— Разумеется, можешь. Король многое может сделать. Например, король, который играл на скрипке, построил много больниц, детских домов, у него больше детей, чем у всех других, выезжает летом в деревни. Он издал такой закон, по которому каждый город должен построить дома, куда посылают слабых детей на все лето.

— А как у меня?

— Нет, у нас такого закона еще не издали.

— Ну, так я его издам, — сказал Матиуш и топнул ногой. — Мой милый доктор, помоги мне, ведь опять министры будут говорить, что трудно, что им не хватает того или другого, а я ведь не знаю, правду ли они говорят или обманывают.

— Нет, Матиуш, они правы, это нелегко.

— Я знаю. Я хотел дать шоколад на следующий день, а они сказали, что смогут дать через три недели. Они дали только спустя два месяца. Но все же дали.

— Шоколад легче дать.

— Но если королю со скрипкой было легко, почему мне должно быть трудно?

— Ему тоже нелегко.

— Ну, что ж. Пусть будет трудно, но я сделаю это во что бы то ни стало.

Как раз в это время солнце садилось за морем, такое большое, красное и красивое. Матиуш думал, как сделать, чтобы все дети в его стране могли смотреть на солнце, на море, кататься на лодке, купаться и собирать грибы.

— Ну, хорошо, — сказал еще Матиуш, когда они возвращались с прогулки, — если этот король такой добрый, то почему тогда кто-то крикнул: «Долой короля!»?

— Всегда найдутся недовольные. На свете нет ни одного человека, которого бы все хвалили.

Вспомнил Матиуш, как солдаты на фронте высмеивали королей или говорили о них разные вещи. Если бы Матиуш не был на войне, он подумал бы, что его действительно все любят так сильно, что при виде его готовы от радости подбрасывать шапки.

После этого разговора Матиуш стал учиться еще прилежнее и часто спрашивал, когда же они вернутся домой.

«Нужно начать вводить мои реформы› — думал он. — Я король, и не должен быть хуже тех, кто посылает детей на лето в деревню».

21

Матиуш вернулся в столицу как раз тогда, когда все было готово, чтобы получить от иностранных королей деньги. Нужно было только, чтобы король подписал обязательство, где говорилось, когда и как заем будет выплачен.

Король Матиуш подписал, и сейчас же главный государственный кассир выехал с мешками и сундуками за иностранным золотом и серебром.

Нетерпеливо ждал Матиуш денег, так как хотел ввести три реформы:

1. Построить в лесах, в горах и у моря много домов, чтобы дети бедняков могли выезжать на целое лето в деревню.

2. Сделать во всех школах качели и карусели с музыкой.

3. Устроить в столице большой зоологический сад, где будут львы, медведи, слоны, обезьяны, змеи и птицы.

Но Матиуша ждало разочарование. Когда деньги пришли, оказалось, что министры ничего не могут дать на реформы Матиуша, так как между ними заранее было распределено, кто сколько возьмет на свои расходы.

Выяснилось, что столько-то должно быть израсходовано на новые мосты, столько-то — на железные дороги, столько-то — на строительство новых школ, столько-то — на оплату военных долгов.

— Если бы ваше королевское величество сказали нам раньше, мы бы заняли больше, — говорили министры.

А про себя думали: «Как хорошо, что Матиуша не было на совещаниях. Ведь столько денег, сколько нужно на его реформы, иностранные короли ни за что бы не одолжили».

«Ну, ладно. Вы меня обманули, но я знаю, что мне делать». И Матиуш взял и написал обо всём королю, который играл на скрипке:

Я хочу ввести такие же самые реформы, какие Вы, Ваше Королевское Величество ввели у себя. И мне нужно много денег. Министры заняли для себя, а теперь я хочу занять для себя.

Долго ждал Матиуш и уже думал, что вовсе не получит ответа, но как-то раз, во время урока, ему сказали, что на аудиенцию явился посол этого короля. Матиуш тотчас же догадался, в чем дело, и быстро пошел в тронный зал.

Посол попросил, чтобы все вышли, так как то, что он должен сообщить — тайна, которую он может сказать только королю. Когда все вышли, посол сказал, что деньги могут быть одолжены при условии, что Матиуш даст конституцию, чтобы управлял весь народ.

— Потому что если мы одолжим деньги лично Матиушу, мы можем их потерять, но если одолжим всему народу — то это совсем другое дело. Только, — сказал посол, — министры, наверно, не согласятся.

— Должны согласиться, — сказал Матиуш. — Как же может быть иначе? Они же согласились, чтобы я был королем-реформатором.

Но министры согласились удивительно быстро. Министры боялись, чтобы Матиуш не посадил их снова в тюрьму, и рассуждали так: «Если надо будет что-то сделать, мы скажем, что так хочет весь народ, а мы не можем не согласиться. Мы должны делать только то, что велит народ. А весь народ Матиуш не может посадить за решетку».

Начались совещания. Из городов и деревень съезжались в столицу самые умные люди. И совещались, совещались целые дни и целые ночи. Потому что очень трудно было решить, как сделать, чтобы весь народ сказал, чего он хочет и что нужно сделать.

В газетах так много писали об этом парламенте, что даже не оставалось места для картинок. Но теперь Матиуш уже хорошо читал, и картинки интересовали его меньше.

Свои особые совещания устраивали банкиры, которые считали, сколько нужно будет денег, чтобы выстроить для детей дома в деревнях, карусели и качели.

Съехались купцы из всех стран света, чтобы договориться, какие нужны звери, птицы и змеи для зоологического сада. Их совещания были самые интересные, и Матиуш всегда на них присутствовал.

— Я могу продать четырех красивых львов, — говорит один.

— У меня самые дикие тигры, — говорит другой.

— У меня красивейшие попугаи, — говорит третий.

— Самое интересное — змеи, — говорит четвертый. — У меня самые ядовитые змеи и крокодилы. Мои крокодилы большие и долго живут.

— У меня есть дрессированный слон. Когда он был молодой, он выступал в цирке. Он ездил на велосипеде, танцевал и ходил по канату. Теперь он для этого староват, так что я могу продать его по дешевке. Дети получат большое удовольствие, потому что он сможет их возить, а ведь они очень любят ездить на слонах.

— Прошу не забывать о медведях, — говорит специалист по медведям. — Могу продать четырех обыкновенных и двух белых медведей.

Эти торговцы дикими зверями все были смелые охотники, и между ними был один настоящий индеец и два негра. И дети всей столицы с любопытством смотрели на них и радовались, что король покупает столько интересных зверей.

Однажды на совещание явился негр, — такой черный, какого еще не видали в этих краях.

Все прочие негры были одеты обыкновенно и говорили на европейских языках; они немного жили в Африке и немного в Европе. А у этого слова нельзя было понять. Он был почти голый, весь костюм его состоял из ракушек, а в волосах у него было столько разных украшений из слоновой кости, что казалось удивительным, как такая тяжесть может держаться на голове.

В государстве Матиуша жил один очень старый профессор, который знал пятьдесят языков. Тут же послали за ним, чтобы он перевел — что же хочет этот невероятно черный негр. Потому что обыкновенные негры тоже не могли его понять, а может быть, не хотели переводить, чтобы не навредить себе.

Так как негритянский князь — да, это был настоящий князь — сказал:

— Великий, как баобаб, могущественный, как море, быстрый, как молния, и ясный, как солнце, король Матиуш! Я привез тебе расположение моего властелина, — чтобы он жил семь тысяч лет и дождался ста тысяч праправнуков! В лесах моего властелина больше зверей, чем звезд на небе и муравьев в муравейнике. Наши львы больше съедают людей в день, чем весь королевский двор за месяц. А королевский двор состоит из короля, его двухсот жен и тысячи детей, — чтобы они жили пять тысяч лет без одного года. Великолепный король Матиуш, не верь этим обманщикам, у которых львы без зубов, тигры без когтей, слоны старые, а птицы крашеные. Мои обезьяны умнее их, а любовь моего короля к Матиушу превосходит их глупость. Они требуют от тебя денег, моему королю золото не нужно, в его горах достаточно золота. Он только хочет, чтобы ты позволил ему приехать к тебе в гости на две недели, так как ему очень интересно посмотреть ваши земли, а белые короли не желают его принимать, говорят, что он дикий и им не подобает с ним дружить. Если бы ты, Матиуш, поехал к нему в гости, ты бы убедился, что все, что я говорю, — истинная правда.

Торговцы дикими зверями, видя, что их дела плохо, сказали:

— А известно ли вашему королевскому величеству, что это посол из страны людоедов? Мы не советуем вашему величеству ни к нему ехать, ни к себе его пускать.

Матиуш попросил профессора, чтобы он спросил, действительно ли этот король людоед.

— О, ясный, как солнце, король Матиуш! Я говорил, что львы в наших лесах больше съедают людей за один день, чем весь королевский двор за; месяц. Одно только скажу тебе, о, белый, как песок, король Матиуш, что ни тебя, ни кого-нибудь, из твоих подданных мой король не съел бы. Мой король гостеприимный и предпочел бы съесть всех своих двести жен и тысячу детей, — чтобы они жили пять тысяч лет без одного года! — чем откусить хотя бы один палец на твоей руке.

— Ну, хорошо, еду, — сказал Матиуш.

А торговцы дикими зверями тут же уехали, рассерженные, что у них ничего не вышло.

22

Старший министр вернулся домой такой злой, что жена боялась его даже спросить, что случилось. За обедом он молчал, а дети сидели тихо, боясь, чтобы им не влетело. Старший министр обычно выпивал перед обедом рюмку водки, а вовремя обеда пил только вино.

Но сегодня он отодвинул от себя вино и выпил пять рюмок водки.

— Мой дорогой. — начала несмело жена, чтобы не рассердить его еще больше, — я вижу, что у тебя опять неприятности во дворце. Все это так отражается на твоем здоровье!

— Это неслыханно! — вспылил, наконец, старший министр. — Ты знаешь, что делает Матиуш?

Министерша глубоко вздохнула.

— Ты знаешь, что делает Матиуш? Матиуш едет в гости к королю лю-до-е-дов. Понимаешь? К самому дикому племени во всей Африке. Там не был еще ни один из белых королей. Понимаешь? Его там съедят. Наверняка съедят. Я в отчаянии.

— Но разве нельзя его отговорить?

— Отговаривай сама, если хочешь. Я не собираюсь вторично сидеть в тюрьме. Он упрямый и легкомысленный.

— Ну хорошо, а что было бы, если бы его, не дай бог, съели?

— Ах, дорогая, пойми, что нам сейчас нужно сделать так, чтобы управлял весь народ, и король должен подписать бумагу, — это называется манифест, — и должно быть торжественное открытие первого парламента. Кто же подпишет манифест, кто откроет парламент, когда Матиуш будет в брюхе этого дикаря? Через год могут его съесть, но сейчас он абсолютно необходим.

У министров была еще одна забота: пустить Матиуша одного в такое опасное путешествие было нельзя, а ехать с ним никто не хотел.

А Матиуш не на шутку готовился в дорогу.

По всему городу разнеслась весть, что король едет в страну людоедов. Взрослые качали головами, а дети ужасно завидовали.

— Ваше величество, — сказал доктор, — быть съеденным — очень нездорово. По всей вероятности, они захотят зажарить ваше величество на вертеле, а так как белок от жары свертывается, ваше королевское величество…

— Милый доктор, — сказал Матиуш, — я уже должен был быть убит, расстрелян и повешен и как-то избежал этого. Может быть, этот дикий князь говорит правду, может быть, они гостеприимны и не сварят меня. Я так решил и обещал, а короли должны держать слово.

Наконец, было решено, кто поедет с Матиушем: старый профессор, который знал пятьдесят языков, капитан, но без детей, потому что их мать очень за них боялась, а в последнюю минуту присоединились еще Фелек и доктор.

Доктор не знал африканских болезней, поэтому он купил толстую книгу с описанием этих болезней и положил в чемодан все лекарства, которые были необходимы. Уже в последний момент приехали английский моряк и французский путешественник и попросили, чтобы Матиуш взял их с собой. Багажа взяли мало, так как теплая одежда была не нужна, и к тому же на верблюдах нельзя везти слишком много тюков.

Итак, сели в поезд и поехали. Едут, едут, едут, едут, наконец, доехали до моря. Пересели на корабль и поплыли. На море настигла их большая буря, началась морская болезнь, и доктор впервые применил свои лекарства. Доктор был очень сердит.

— И зачем только я стал королевским доктором? — жаловался он капитану корабля. — Будь я обыкновенным доктором, я сидел бы себе в удобном кабинете, ходил бы в больницу, а теперь я должен мотаться по свету. И вообще быть съеденным в моем возрасте — вещь очень неприятная.

Зато капитан становился все веселей. Он вспоминал, как убежал из родительского дома в Иностранный легион и сражался с неграми. Он был тогда молодым и веселым парнем.

Больше всех радовался Фелек.

— Когда ты ехал к белым королям, ты меня не взял с собой, взял только капитанских куклят. А как пришлось ехать к людоедам, они тебя бросили, а Фелек поезжай!

— Но, Фелек, — оправдывался смущенный Матиуш, — ты не был приглашен, а этикет предписывает брать только приглашенных. Стасек и Еленка тоже хотели ехать со мной, только им мама не разрешила.

— Я не сержусь, — сказал Фелек.

Прибыли в порт, сошли с корабля и еще два дня ехали по железной дороге. Тут уже росли пальмы, бананы и разные деревья, финиковые и фиговые, и Матиуш все время восхищенно вскрикивал. А негритянский князь только улыбался, и его белые зубы при этом так сверкали, что даже становилось страшно.

— Это еще не африканский лес, вы еще увидите, что такое настоящий лес.

Но вместо леса они увидели пустыню. Ничего вокруг, только песок и песок. Как в море вода, так здесь песок.

В последней деревне был еще небольшой отряд белых солдат и несколько магазинов, принадлежащих белым. Им было сказано, что это путешественники, которые направляются в страну людоедов.

— Ну что ж, хотите, так поезжайте, — сказал командир отряда. — Много было таких, которые туда ехали, но мы что-то не помним, чтобы кто-нибудь возвращался.

— А может быть, нам удастся, — сказал Матиуш.

— Попробуйте, но чтобы после вы не имели ко мне претензий, что я вас не предупреждал. Это очень дикие люди, те, к которым вы едете.

Негритянский князь купил трех верблюдов и поехал вперед, чтобы все приготовить, а им велел ждать, когда он вернется.

— Слушайте, — сказал офицер белого гарнизона, — вы меня не проведете, я тертый калач. Вы не простые путешественники. Едут с вами два каких-то маленьких мальчика, какой-то старичок. И этот дикарь, который с вами приехал, должно быть, какая-то важная персона. У него в носу такая ракушка, какую может носить только тот, кто принадлежит к королевской семье.

Ну, видят они, скрывать нечего, и все ему рассказали.

Этот офицер уже слышал о Матиуше, так как раз в несколько месяцев в гарнизон вместе с почтой доставляли газеты.

— Да, тогда другое дело. Может быть, вам удастся. Надо сказать правду, они очень гостеприимны, и говорю наперед: или вы совсем не вернетесь, или получите уйму подарков. У них столько золота и брильянтов, что они не знают, куда их девать, и за каждую чепуху — за мешочек пороха, зеркальце или трубку — дают несколько горстей золота.

Путешественники приободрились. Старый профессор весь день лежал на солнце, потому что доктор сказал, что это очень полезно для его больных ног. Вечером он ходил в негритянские шалаши и там разговаривал и записывал новые выражения, которых наука еще не знала.

Фелек так объедался фруктами, что доктор должен был дать ему из своей аптечки ложку касторки. А англичанин с французом время от времени брали Матиуша на охоту. Матиуш научился ездить на верблюдах. Это было очень приятно.

23

Однажды ночью вбегает в их палатку перепуганный негр-слуга и громко кричит, что на них наступило нападение — их предали!

— Ой, я несчастный, пошел в услужение к белым! Мой мне этого не простят, они меня убьют! Ой, я несчастный, что мне делать?

Все вскочили со своих походных кроватей, хватают оружие, у кого какое было, — и ждут.

Ночь темная. Ничего не видно. Только откуда-то издалека, из пустыни, приближается какой-то шум, точно движется большая толпа. Странно, что из гарнизона белых никто не стреляет и не видно никакого замешательства.

Начальник гарнизона хорошо знал обычаи диких племен и сразу догадался, что это не нападение, он только не мог понять, что это такое, и выслал гонца, чтобы тот все разузнал.

Оказалось, что это шел караван за королем Матиушем.

Впереди — королевский верблюд, огромный, с изящной беседкой на спине. За ним шествовали сто красиво украшенных верблюдов и огромный отряд пеших негритянских воинов, составляющих боковую стражу каравана.

И что бы было, если бы офицер гарнизона не был таким опытным!

Он мог бы начать стрелять, и это было бы ужасно. Матиуш сердечно его поблагодарил за то, что он так умно распорядился, и дал ему орден. На другой же день, рано утром, они отправились в дорогу.

Путешествие было трудным. Стояла нестерпимая жара. Негры к ней привыкли, но белым было трудно дышать.

Матиуш сидел в своей беседке. Два негра обмахивали его большими опахалами из страусовых перьев. Караван шел медленно, а проводник беспокойно оглядывался вокруг, не идет ли на них смерч. Потому что тогда начинается ужасный ветер, который осыпает путешественников раскаленным песком. Бывали случаи, когда засыпало песком целый караван и все погибали.

В течение всего дня путешественники молчали и только по вечерам, когда становилось прохладнее, чувствовали себя немного лучше. Доктор давал Матиушу какие-то охлаждающие порошки, но это не очень-то помогало. Матиуш был закален войной, ему пришлось пережить не одну тяжелую минуту, но это жаркое путешествие было самым трудным из всего, что ему пришлось испытать. У него болела голова, губы потрескались, язык сделался сухой, как дерево. Матиуш загорел и похудел, глаза от белого сверкающего песка покраснели и воспалились, а на коже появились красные пятна, которые страшно чесались. Спал он плохо, по ночам его мучили кошмары: то ему снилось, что его съедают людоеды, то, что его сжигают на костре. Ах, насколько приятнее вода в сравнении с песком, как приятно плыть на корабле! Но что делать, возвращаться нельзя, ведь над ним стали бы смеяться.

Дважды караван останавливался в оазисах. Какое это было счастье — смотреть на зеленые деревья и пить холодную воду, а не противную, теплую и вонючую — из кожаных мешков.

В первом оазисе они отдыхали два дня, но во втором должны были просидеть пять дней, потому что верблюды так устали, что не могли идти дальше.

— Еще только четыре восхода и четыре захода солнца проведем в пустыне и будем дома! — радовался негритянский князь.

За эти пять дней все хорошо отдохнули. Накануне отъезда негры почувствовали себя настолько окрепшими, что разожгли костры и начали плясать дикий военный танец.

Последние четыре дня путешествия уже не были такими трудными, потому что пустыня кончалась, и песок не был такой горячий. Уже попадались то тут, то там колючие кустики, и даже встречались люди.

Матиуш хотел познакомиться с этими людьми, но ему не позволили, так как это были разбойники. Они не тронули караван потому, что он был большой, а они нападали только на небольшие группы людей.

Наконец-то!

Вдалеке показался лес, потянуло прохладой. Путешествие окончилось. Что же их ожидает? Они избежали смерти в горячих песках, но, может быть, теперь погибнут от руки диких негров?

Начало было отличное. Король людоедов выехал навстречу со всем своим двором. Впереди шел оркестр, но он был такой ужасный, что чуть не лопнули барабанные перепонки. Вместо труб были какие-то рога и пищалки, вместо барабанов — какие-то котлы. Шум был невообразимый; к тому же негры орали так страшно, что после тишины пустыни можно было сойти с ума.

Прием начался с богослужения. Была принесена деревянная колода, на которой были вырезаны какие-то ужасные изображения зверей. На лице у жреца тоже была страшная маска. Снова что-то рычали, и переводчик объяснил, что это король людоедов поручает Матиуша милости своих богов. Когда по окончании богослужения/Матиуш сошел со своего слона, король и все его сыновья начали кувыркаться через голову и подпрыгивать, и это продолжалось полчаса, после чего король обратился к Матиушу с такой речью:

— Мой белый друг, благодарю тебя, что ты приехал. Я самый счастливый человек на свете, что могу тебя созерцать. Прошу тебя и умоляю, дай знак рукой, что ты согласен, и я тотчас же погружу это копье в свое сердце и удостоюсь наивысшей чести — быть съеденным своим дорогим гостем.

Сказав это, он приложил острие длинного копья к своей груди и стал ждать. Матиуш сказал через переводчика, что ни в коем случае не согласен на это, что хочет с ним дружить, разговаривать и играть и вовсе не желает его есть.

Тогда король, его двести жен и все черные дети начали громко плакать, ходить на четвереньках и с печальным видом кувыркаться через голову в знак того, что ими пренебрегает их белый друг, что он их не любит, раз не хочет их есть и, может быть, не верит, что они вкусные и пригодные для еды.

Матиушу ужасно хотелось смеяться над этими странными обычаями, но он принял серьезный вид и ничего не говорил.

Рассказывать подробно, что Матиуш видел и делал при дворе короля людоедов, нет никакой надобности, потому что все это описал ученый профессор в толстой книге под заглавием: «Сорок девять дней в дикой стране людоедов при дворе короля Бум-Друма. Написал участник путешествия и переводчик короля Матиуша Реформатора».

Бедный король Бум-Друм старался изо всех сил, чтобы сделать пребывание Матиуша при своем дворе приятным, но его игры и развлечения были такие дикие, что Матиуш только смотрел на них с любопытством, а иногда ему даже было неприятно.

От многих развлечений и забав Матиуш вовсе отказался.

Например, у Бум-Друма было старое ружье, которое торжественно вынули из сокровищницы и дали Матиушу, чтобы он выстрелил из него в цель: в старшую дочь Бум-Друма. Матиуш отказался стрелять, и Бум-Друм обиделся. Снова все начали кувыркаться с печальным видом. А что хуже всего, обиделся жрец.

— Он притворяется нашим другом, а не хочет с нами брататься, — сказал жрец. — Я знаю, что мне делать.

И вечером в раковину, из которой Матиуш пил вино, он налил потихоньку яд.

Это был страшный яд, тому, кто его выпивал, тотчас же все начинало казаться красным, потом голубым, потом зеленым, дотом черным, и тут он умирал.

И вот, сидит Матиуш, как ни в чем не бывало, в королевском шатре на золотом кресле за золотым столом, и говорит:

— Почему это все стало красным? И людоеды красные, и все вокруг красное.

Только услышал это доктор, как тут же вскочил и стал в отчаянии размахивать руками: он читал в книжках о таком яде и помнил, там было написано, что от всех африканских болезней есть лекарство, а от него нет. У доктора не было средства помочь.

А Матиуш, ничего не подозревая, весело говорит:

— А теперь все стало голубым, как красиво!

— Профессор, ~~ крикнул доктор, — скажите этим дикарям, что Матиуша отравили!

Профессор быстро перевел. Король людоедов схватился за голову, жалобно перекувырнулся и вылетел из шатра как стрела.

— На, пей, белый друг! — крикнул он, подавая Матиушу в миске из слоновой кости какой-то напиток, невероятно горький и кислый.

— Какая гадость! Не хочу, — крикнул Матиуш. — Ох, как у меня зелено в глазах! И золотой стол — зеленый, и доктор — зеленый…

Бум-Друм подхватил Матиуша, положил на стол, вложил ему между зубами стрелу из слоновой кости и силой влил в рот горький напиток.

Матиуш вырывался, плевался, но проглотил и был спасен.

Действительно, у него перед глазами уже начали вертеться черные круги. Но их было только шесть, а остальные все были еще зеленые. И Матиуш остался жив и только спал трое суток, не просыпаясь.

24

Старшему жрецу людоедов было очень стыдно, что он хотел отравить Матиуша. Но Матиуш ему простил. И в награду жрец обещал показать ему интереснейшие магические фокусы, которые он мог показывать только три раза в жизни.

Все уселись перед шатром, перед ними разложили тигровые шкуры, и чернокнижник начал свои фокусы. Среди них было много таких, которых Матиуш не понимал. Некоторые ему объяснили.

Например, жрец вынул из коробки какого-то маленького зверька и положил его на руку. Этот зверек, что-то вроде маленькой змейки, обвился вокруг его пальца, высунул тонкий как нитка язычок, издал странное шипение и, присосавшись, как пиявка к пальцу, стал хвостом кверху. Жрец оторвал его и показал на пальце каплю крови. Матиуш видел, что дикари смотрят на этот фокус, как на самое большое искусство, хотя были другие фокусы, гораздо интереснее. Тогда Матиушу объяснили, что этот зверек — одно из самых опасных созданий, страшнее леопарда и гиены, потому что от его укуса через секунду наступает смерть.

Потом жрец входил в огонь, и огонь вылетал у него изо рта и из носа.

Потом он играл на пищалке, а сорок девять громадных змей танцевали. Потом он начал дуть на громадную пальму, которой было сто лет, и эта пальма начала медленно гнуться и гнулась до тех пор, пока не сломалась. Потом он провел в воздухе палочкой линию между двумя деревьями и прошел по ней, как по доске. Потом бросил в воздух шар из слоновой кости, а когда он падал, подставил голову, и шар попал ему в голову и исчез в ней бесследно. Потом жрец начал вертеться колесом очень быстро и долго, а когда остановился, все видели, что у него две головы и два лица, одно лицо смеялось, а другое — плакало. Потом взял маленького мальчика, отрезал ему мечом голову, положил в коробку и начал плясать вокруг коробки дикий танец. А когда пнул ее ногой, в коробке кто-то начал играть на пищалке; жрец открыл коробку, и там как ни в чем не бывало лежал этот мальчик. И потом он вышел из коробки и начал делать гимнастику. То же самое сделал жрец с птицей: он пустил ее высоко в небо и выстрелил из лука; птица упала, пронзенная стрелой, а потом вырвала клювом стрелу, подлетела к жрецу, подала ее и долго еще над ним летала.

И Матиуш подумал, что стоило быть отравленным, чтобы увидеть столько фокусов.

Матиуш объехал всю страну своего странного друга. Он много путешествовал на верблюдах и на слонах. В огромных красивых лесах он видел много негритянских деревень. Каменных домов там совсем не было, только шалаши. В шалашах было очень грязно, животные и люди жили там вместе. Много было больных. А ведь так легко было их вылечить! Доктор давал неграм, лекарства, и они были ему очень благодарны. В лесах попадались трупы негров, растерзанных дикими зверями или умерших от укусов ядовитых змей.

Матиушу было очень жаль этих бедных людей, которые были так к нему добры.

Почему же они не построят железную дорогу, не проведут электричество, почему у них нет кино, почему не построят себе удобные дома, почему не купят ружья, чтобы защищаться от диких зверей? Ведь у них столько золота и брильянтов, что дети играют ими, как стеклышками.

Бедные негры мучаются потому, что белые братья не хотят им помочь и боятся их. И Матиушу пришла в голову мысль, что, как только он вернется домой, он сейчас же напишет в газету, что те, кто не может найти работу, могут ехать работать к неграм, строить им каменные дома и железные дороги.

Матиуш думал, как помочь людоедам. Но он думал и о том, чтобы достать деньги на свои реформы.

Как раз они осматривали место добычи золота, и Матиуш попросил короля Бум-Друма, чтобы тот одолжил ему немного золота. Бум-Друм рассмеялся: ему золото совсем не нужно, он может дать Матиушу столько, сколько его верблюды смогут увезти.

— Я своему другу должен одолжить? — Нет, белый друг может брать все, что ему нравится. Бум-Друм любит маленького белого друга и хочет ему служить до конца жизни.

Когда Матиуш уже готовился в дорогу, король людоедов устроил большой праздник дружбы. Это было так.

Раз в году все негры собирались в столице, и из них выбирали тех, которые должны быть в течение этого года съедены королевским двором. Те, которых выбрали, очень радовались, а те, которых король браковал, были очень опечалены. Отобранные на съедение танцевали дикий танец радости, а неотобранные ходили на четвереньках (это был траурный танец) и тоже пели, но так грустно, как будто плакали.

А потом король острой ракушкой оцарапал себе палец, то же самое сделал Матиуш, и король людоедов слизал каплю крови со среднего пальца Матиуша, и то же самое должен был сделать Матиуш. Матиушу была неприятна эта церемония, но, наученный горьким опытом, когда его чуть не отравили, он не противился и делал все, что от него требовали. После этого обмена крови были еще другие церемонии: Матиуша бросили в пруд, где было много змей и крокодилов, и король Бум-Друм прыгнул в пруд и вытащил Матиуша. Потом Матиуша натерли каким-то жиром, и он должен был прыгнуть в горящий костер. Но тут же за ним прыгнул Бум-Друм и так быстро вытащил его из огня, что у него только волосы подпалились, а сам он даже не обжегся. Потом Матиуш должен был прыгнуть на землю с очень высокой пальмы, а Бум-Друм схватил его так ловко, что Матиуш не ушибся.

Профессор объяснил Матиушу все эти действия; это означало, что если бы Матиуш очутился в пустыне без воды, то друг дал бы ему собственную кровь, чтобы он мог напиться и не умереть от жажды; что, где бы ни угрожала Матиушу опасность, в воде, хоть бы там были самые большие крокодилы, в огне или в воздухе, брат его Бум-Друм, рискуя жизнью, бросится ему на помощь.

— Мы, белые, говорил профессор, — все пишем на бумаге, а они писать не умеют, так что таким способом они заключают договоры.

Матиушу было жаль оставлять своих друзей. Он решил убедить иностранных королей, что людоеды, хотя и дикие, но очень хорошие люди. Было бы хорошо, если бы все короли с ними подружились и помогли им. Но чтобы сделать это, нужно было ввести одну реформу: отучить негров быть людоедами.

— Брат Бум-Друм, — сказал Матиуш, когда они беседовали в последний вечер. — Я тебя очень прошу, перестань быть людоедом.

Матиуш долго объяснял, что нехорошо есть людей, что Бум-Друм обязательно должен ввести реформу, запрещающую это делать, тогда сюда приедет много белых, которые помогут навести им порядок, и неграм будет приятно жить в их прекрасной стране.

Бум-Друм печально выслушал Матиуша и ответил, что однажды один король уже хотел так сделать, но его за это отравили, что это очень трудная реформа, но что он еще подумает. После этой беседы Матиуш вышел ненадолго прогуляться в лес. Светила луна. Было красиво и тихо. Вдруг Матиуш услыхал какой-то шорох.

Что бы это могло быть? Какая-нибудь змея или тигр? Он продолжал идти и снова услышал шорох: кто-то за ним идет. Матиуш вынул револьвер и стал ждать.

Это оказалась маленькая негритянка, дочь короля людоедов, веселая Клю-Клю. Матиуш узнал ее, потому что луна ярко светила, и очень удивился.

— Чего ты хочешь, Клю-Клю? — спросил Матиуш по-негритянски. Он уже научился немного говорить на их языке.

— Клю-Клю кики рец — Клю-Клю кин брун.

Она долго еще что-то говорила, но Матиуш ничего не понял. Запомнил только одно:

— Кики, рец, брум, буз, кин.

Клю-Клю была очень печальна и плакала; Матиушу стало жаль маленькую Клю-Клю: наверно, у нее какие-то неприятности. Он дал ей свои часы, зеркальце и хорошенький флакончик, но Клю-Клю не перестала плакать.

Что же это означало?

Только когда Матиуш вернулся, профессор перевел ему слова Клю-Клю; они означали, что Клю-Клю очень любит Матиуша и хочет вместе с ним ехать.

Матиуш попросил профессора, чтобы он объяснил Клю-Клю, что она не может ехать одна, что ее папочку, короля Бум-Друма, возможно, пригласят в Европу, и тогда, наверно, она сможет приехать с ним.

И Матиуш уже больше не думал о маленькой Клю-Клю, тем более, что перед отъездом было очень много дел. На пятьсот верблюдов были погружены ящики с золотом и драгоценными камнями, фрукты и напитки, а также всевозможные африканские деликатесы, вина и сигары в подарок министрам. Он договорился, что через три месяца пришлет клетки для отправки в его зоологический сад диких зверей, и предупредил, что, может быть, пришлет самолетом разные вещи, так что пусть не пугаются, если прилетит белый человек на большой птице из железа. Рано утром они сели на верблюдов и отправились в путь. Дорога была трудная, но все были закалены, так что на обратном пути пустыня их утомила гораздо меньше.

25

Тем временем министры Матиуша составили конституцию и стали ждать. Ждут, ждут, а Матиуш все не возвращается. Куда пропал, неизвестно. Кораблем добрался до Африки, по железной дороге доехал до последнего негритянского селения, находящегося у самой пустыни. Там он со своими спутниками жил в палатках, и офицер белого гарнизона разговаривал с ними. Потом пришли верблюды от короля людоедов, а что было дальше, никто не знал.

И вдруг приходит телеграмма, что король Матиуш жив, что он уже сел на корабль и возвращается домой.

— Матиушу все сходит с рук, — говорили с завистью иностранные короли.

— Счастливый этот Матиуш, — говорили министры и тяжело вздыхали, так как понимали, что если им было трудно справиться с Матиушем, когда он вернулся с войны, то насколько же труднее будет сейчас, когда он возвратится из страны людоедов.

— Когда Матиуш вернулся с войны, он посадил нас в тюрьму, а сейчас кто знает, чему он там научился, еще, чего доброго, съест.

А Матиуш возвращался очень довольный своей поездкой. Он загорел, вырос, у него был прекрасный аппетит. Не зная, о чем говорили между собой министры, он решил пошутить.

Когда собрались на королевский совет, король Матиуш спросил:

— Железные дороги исправлены?

— Исправлены, — говорит министр.

— Это хорошо, а то иначе я бы приказал сварить вас в крокодиловом соусе. А новых фабрик много построено?

— Много, — говорит министр промышленности.

— Это хорошо, потому что иначе я сделал бы из вас жаркое, начиненное бананами.

У министров были такие испуганные лица, что Матиуш расхохотался.

— Господа, — сказал он, — вы не должны меня бояться. Не только я сам не стал людоедом, но, надеюсь, мне удастся убедить и моего друга Бум-Друма, чтобы он оставил свой дикий обычай есть людей.

И тут Матиуш начал рассказывать о своих приключениях, и министры наверно сочли бы все это за выдумку, если бы вместе с Матиушем не прибыл целый поезд золота, серебра и драгоценных камней. Они совсем перестали хмуриться, когда Матиуш раздал им подарки короля Бум-Друма: отличные сигары и великолепные африканские вина.

Быстро был прочитан манифест, где Матиуш призывал к управлению весь народ. Отныне в газетах всегда будут писать, что министры и король собираются сделать, потом каждый может написать или сказать в парламенте, нравится это ему или нет. И весь народ, наконец, скажет, хочет ли он, чтобы министры делали так, или нет.

— Ну, хорошо, — сказал Матиуш, — а теперь прошу записать, что я хочу сделать для детей. Теперь у меня уже есть деньги, и я могу заняться детьми. Итак, каждый ребенок получает на лето два мяча, а на зиму — коньки. Каждый ребенок каждый день после школы получает одну конфету и одно пирожное. Девочки будут ежегодно получать куклы, а мальчики — перочинные ножи. Качели и карусели должны быть во всех школах. Кроме того, в магазинах к каждой книжке, к каждой тетради должны давать в придачу красивые цветные картинки. Это только начало, потому что я думаю ввести еще много других реформ. Пожалуйста, сосчитайте, сколько это будет стоить и сколько понадобится времени, чтобы все сделать. Через неделю прошу дать мне ответ.

Можно себе представить, какая радость была в школах, когда об этом узнали дети. Уже то, что Матиуш давал, было много, а ведь писали, что это только начало и будет гораздо больше.

Кто умел писать, написал королю Матиушу, что просит еще то-то и то-то. В королевскую канцелярию приходили целые мешки детских писем. Секретарь вскрывал письма, читал и выбрасывал. Так всегда делалось при королевских дворах. Но Матиуш об этом не знал. Однажды он увидел, как лакей несет корзину с бумагами на королевскую помойку.

«Может быть, там есть какая-нибудь редкая марка», — подумал Матиуш; он собирал марки, у него даже был целый альбом.

— Что это за бумаги и конверты? — спросил он.

— А я разве знаю? — ответил лакей. Посмотрел Матиуш, а это все письма к нему!

Он тут же приказал принести эти письма в свою комнату и вызвал секретаря.

— Что это за бумаги, господин секретарь? — спросил его Матиуш.

— Это ничего не значащие письма вашему королевскому величеству.

— И вы приказываете их выбрасывать?

— Так всегда делалось.

— Плохо делалось! — вспылил Матиуш. — Если письмо написано мне, то я один могу знать, важно это письмо или нет. Прошу моих писем не читать, а отсылать прямо мне. А я уж буду знать, что с ними делать.

— Ваше величество, королям приходит очень много всяких писем, а если бы узнали, что короли их читают, то накопились бы такие груды писем, что нельзя было бы справиться. И так десять служащих ничего другого не делают, только читают письма и отбирают те, которые находят важными.

— А какие письма важные? — спрашивает Матиуш.

— Важные все письма от иностранных королей, от различных фабрикантов, от великих писателей.

— А какие не важные?

— Вашему королевскому величеству больше всего пишут дети. Что кому придет в голову, садится и пишет. А у некоторых такие каракули, что даже прочитать трудно.

— Ну, хорошо: если вам трудно читать письма детей, я сам буду их читать, а этих служащих можете перевести на другую работу. Я тоже ребенок, если вы хотите знать, а выиграл войну с тремя взрослыми королями и совершил путешествие, на которое никто не мог отважиться.

Королевский секретарь ничего не ответил, только низко поклонился и вышел. А Матиуш принялся читать.

У короля Матиуша был такой характер, что когда он за что-нибудь брался, то делал это с жаром. Час проходил за часом, а Матиуш все читал и читал.

Уже несколько раз церемониймейстер заглядывал в замочную скважину королевского кабинета, чтобы узнать, что там делает Матиуш, почему он не идет обедать? Но, видя короля, склоненного над бумагами, боялся войти. Матиуш быстро убедился, что один он не справится. Некоторые письма были написаны очень неясно, эти Матиуш стал сразу же откладывать. Но были очень красиво написанные и очень интересные письма. Какой-то мальчик написал Матиушу, что он сделает, когда получит коньки. Другой описывал, что ему снилось. Третий сообщал, какие у него красивые голуби и кролики, и что он хочет двух голубей и одного кролика подарить королю Матиушу, но не знает, как это сделать. Одна девочка сочинила стишок о короле Матиуше и прислала ему этот стишок с красивым рисунком. Другая девочка писала про свою куклу, которая очень обрадовалась, что скоро у нее будет маленькая сестричка. Много писем было с рисунками. Один мальчик прислал Матиушу в подарок целый альбом под названием «Король Матиуш в стране людоедов», рисунки были не очень похожи, но такие красивые, что Матиуш с удовольствием их рассматривал.

Но больше всего было писем с просьбами. Один просил пони, другой — велосипед, третий — фотографический аппарат, четвертый спрашивал, нельзя ли было бы вместо мячика получить настоящий футбольный мяч. Одна девочка писала, что ее мама больна, что они бедные и не могут купить лекарства. Какой-то мальчик писал, что у него нет ботинок, и он не может ходить в школу; он даже прислал свой табель, чтобы Матиуш видел, что учится он хорошо, только у него нет ботинок.

«Может быть, лучше, вместо кукол и мячей, выдавать детям ботинки?» — подумал Матиуш: он еще на войне научился ценить сапоги.

Долго читал Матиуш и вдруг почувствовал, что ужасно проголодался. Он позвонил и попросил принести ему ужин в кабинет, потому что у него нет времени, у него срочная работа.

Матиуш сидел над письмами до поздней ночи. Снова церемониймейстер заглядывал в замочную скважину, — почему король не идет спать? И ему, и всем лакеям очень хотелось спать, но они не могли лечь спать раньше короля. Письма с просьбами Матиуш складывал отдельно.

«Ведь нельзя же оставить без лекарства мать этой девочки. Нельзя не дать ботинок прилежному ученику».

У Матиуша уже глаза заболели от чтения. Он уже отбрасывал, не читая, все письма, неясно написанные. Но и это было неправильно. Еще так недавно Матиуш сам писал неясно, однако подписывал важные бумаги. У какого-нибудь ребенка может быть к нему важное дело, и пишет он так, как умеет, и не виноват, что еще не умеет хорошо писать.

«Эти служащие, — подумал Матиуш, — могут мне переписывать начисто неясно написанные письма».

Но когда прошло еще несколько часов, а на столе все еще лежало писем двести, если не больше, Матиуш понял, что он не справится.

«Пожалуй, завтра кончу», — подумал Матиуш и очень печальный направился в королевскую спальню.

Матиуш понимал, что дело плохо. Если ежедневно он будет читать столько писем, то ни на что другое у него не останется времени. А бросать письма в мусорную яму — это ужасное свинство. Но почему их так много?

26

На другой день Матиуш встал очень рано, выпил только стакан молока и направился в свой кабинет. Уроков не было, и он читал письма до самого обеда. Он был такой усталый, как после трудного военного похода или путешествия по пустыне. И когда, голодный, он мечтал об обеде, — в кабинет вошел государственный секретарь, а за ним четверо людей.

— Сегодняшняя корреспонденция вашего королевского величества, — сказал секретарь.

Матиушу показалось, что секретарь усмехнулся. Это так его рассердило, что он топнул ногой и крикнул:

— Что это такое, сто людоедов и один крокодил! Вы хотите, чтобы я ослеп?! Ведь такого мешка писем ни один король не может прочесть. Как вы смеете шутить над королем? Я вас посажу в тюрьму.

Но чем больше Матиуш кричал, тем больше понимал, что неправ, только ему не хотелось в этом признаться.

— Ваши служащие — дармоеды, они ничего не желают делать! Умеют только бросать письма в мусорную яму или давать мне для прочтения.

По счастью, в эту минуту вошел старший министр и приказал унести мешок с письмами, а секретарю велел подождать в соседней комнате, пока он поговорит с королем о том, как быть с королевской корреспонденцией.

— Господин старший министр, я не могу разрешить, чтобы письма, написанные мне, выбрасывались непрочитанными на помойку. Разве я не должен знать, в чем нуждаются дети моей страны? Разве хорошо, что мальчик из-за того, что у него нет ботинок, не может ходить в школу? Это несправедливо, и я очень удивляюсь, что министр юстиции допускает такие вещи. Правда, мой друг король Бум-Друм тоже ходит без ботинок, но у них жаркий климат, и они еще дикари.

Долго продолжалось совещание короля Матиуша со старшим министром. Вызывали и секретаря, который в течение двадцати лет просматривал адресованные королю-отцу и даже еще королю-деду письма и имел большой опыт.

— Ваше королевское величество, при жизни короля-деда ежедневно приходило сто писем. Это были хорошие времена. Во всем государстве тогда умели писать только сто тысяч жителей. С того времени, как король Павел Разумный построил школы, научились писать два миллиона жителей. И тогда стало приходить ежедневно от шестисот до тысячи писем. Я один уже не мог справиться и взял пять помощников. А когда милостивый наш, ныне правящий король Матиуш подарил дочке капитана пожарной охраны куклу, начали писать письма дети. Мы ежедневно получаем от пяти до десяти тысяч писем. Больше всего писем приходит по понедельникам, потому что в воскресенье дети не ходят в школу и у них много свободного времени, а так как они любят короля, они ему пишут. Я хотел просить разрешения взять еще пять служащих, так как мои пять помощников не могут справиться, но…

— Знаю, знаю, — сказал Матиуш. — Но что за польза от чтения, если потом эти письма идут на помойку?

— Письма должны быть прочитаны, так как есть книга, в которую вносится каждое письмо под номером и, если можно его прочесть, записывается — кто о чем пишет.

Матиуш хотел увериться, правду ли говорит секретарь, и спросил:

— А среди вчерашних писем, которые лакей нес на помойку, была просьба о ботинках?

— Не помню, но это можно проверить.

Двое служащих принесли огромную книгу и там, действительно, под номером 47 358 624 137 было записано имя, фамилия и адрес того мальчика, а в графе содержания письма было записано: просьба о ботинках, чтобы ходить в школу.

— Я служу в течение двадцати лет, и в моей канцелярии всегда был порядок.

Матиуш был справедлив. Он подал секретарю руку и сказал:

— Сердечно вас благодарю.

Тогда придумали такой способ.

Письма будут прочитываться, как это делалось до сих пор, служащими. Наиболее интересные письма будут отбираться для Матиуша, но чтобы писем было не больше ста. Письма с просьбами будут прочитаны отдельно, и двое служащих будут проверять, правда ли то, что в них написано.

— Этот мальчик пишет, что ему очень нужны ботинки. А может быть, он лжет. Король пошлет ему ботинки, а он, может быть, их продаст и купит себе разную чепуху.

Матиуш должен был признать, что это соображение разумно. Он помнил, как на войне в их отряде был один солдат, который продавал сапоги и покупал водку, а потом снова приходил за сапогами, уверяя, что они у него разорвались.

Очень жаль, что людям нельзя верить, но что поделаешь?

— Можно сделать так: когда служащие удостоверятся, что это правда, королевская канцелярия вызовет ребенка на аудиенцию, и ваше величество вручит ему лично то, о чем он просил.

«Это хорошая мысль, — подумал Матиуш. — Я хочу принимать во время аудиенций не только иностранных послов и министров, но и детей».

Итак, теперь Матиуш знал, что ему, как королю детей, следует делать. Утром до двенадцати у него будут уроки. В двенадцать королевский завтрак. Потом час аудиенции для послов и министров; потом, до обеда, чтение писем. После обеда аудиенция для детей, потом заседание с министрами до самого ужина. А потом спать.

Когда план дня был составлен, Матиушу стало грустно. Ведь ни одного часочка не оставалось у него на игры. Но что делать? Он — король, хоть и маленький, а король должен заботиться не о себе, а обо всех.

Может быть, немного позже, когда он даст всем то, что им нужно, у Матиуша будет и для себя немного свободного времени.

«Ведь я же путешествовал. Видел столько интересного, был месяц на море, был в стране людоедов, теперь могу уже не развлекаться, а взяться за королевскую работу».

Сказано — сделано.

Утром Матиуш учился, потом ему читали письма. Читал служащий очень быстро, а так как долго сидеть на одном месте Матиушу было трудно, он слушал, расхаживая по кабинету с заложенными за спину руками. Доктор посоветовал, чтобы в те дни, когда тепло и хорошая погода, чтение писем происходило в королевском саду. И это было приятно.

Аудиенции были очень многолюдны. Приходили иностранные послы спрашивать, когда соберет Матиуш первый парламент, потому что они хотят приехать и посмотреть, как народ начнет управлять. Приходили министры с фабрикантами, которые брались построить качели и карусели во всем государстве, спросить короля, как он желает, чтобы это было сделано. То приезжали со всего света разные люди — объявить, что их короли хотят жить в дружбе с королем Матиушем.

Если король Матиуш дружит с Бум-Друмом, королем людоедов, то, наверно, и ими не пренебрежет, потому что хоть они и дикари, но уже перестали есть людей.

— У нас уже тридцать лет не едят людей, — говорит один.

— У нас последнего человека съели сорок лет тому назад. И это был исключительный случай. Он был большой лентяй, притом шалопай, так что от него никакой пользы не было. А так как он был жирный, то, когда его пятый раз судили за то, что он ничего не хочет делать, все единогласно решили, что его надо съесть.

Король Матиуш был теперь уже более осторожен, сам ничего не обещал, велел все записывать, что они говорили, и сказал, чтобы пришли за ответом через неделю, потому что он должен посоветоваться с министром иностранных дел, что вообще все выяснится только на совещании совета министров.

Аудиенции для детей были очень приятными. В тронный зал по очереди впускали мальчиков и девочек, и Матиуш вручал им то, о чем они просили в письмах. Каждый ребенок имел свой номер, и на приготовленном пакете стоял тот же самый номер. Потому что никого не пускали на аудиенцию, пока служащий не удостоверялся, что то, о чем просят, действительно необходимо, и пока, по приказу Матиуша, это не было куплено в магазине. Таким образом, был образцовый порядок, и каждый уходил довольный.

Один получил теплое пальто, другой книжки, которые были нужны для занятий, а купить их было не на что; девочки часто просили расчески и зубные щетки. Кто хорошо рисовал, получал краски. Один мальчик очень просил скрипку, потому что давно уже играл на губной гармонике, и это ему надоело. Он даже сыграл Матиушу на гармонике и очень обрадовался, когда получил новую скрипку в красивом футляре.

Иногда дети на аудиенции просили что-нибудь новое, о чем не писали в письме, и это Матиуша очень сердило.

Одна девочка, которой Матиуш дал новое платье на свадьбу тети, попросила куклу до самого неба.

— Ты глупая, — сказал Матиуш, — а если будешь слишком много хотеть, то не получишь и платья.

Вообще Матиуш теперь был уже опытным королем, и одурачить его было не так легко, как раньше.

27

Однажды, во время послеобеденной аудиенции, Матиуш услышал какой-то необычный шум в приемной. Сначала он не удивился, потому что дети, освоившись, сидели в ожидании аудиенции не так уж тихо. Но этот шум был иной. Казалось, кто-то ссорился. Матиуш послал лакея узнать, что там происходит. Лакей вернулся и доложил, что какой-то взрослый упорно требует, чтобы его пропустили к королю. Это заинтересовало Матиуша, и он приказал его впустить.

Вошел длинноволосый молодой господин с портфелем под мышкой и, даже не поклонившись, начал громко говорить:

— Ваше королевское величество, я журналист, это значит, что я пишу в газеты. Вот уже месяц я стараюсь попасть на аудиенцию, но меня не пускают. Мне говорят «завтра», но завтра снова говорят, что король устал, и опять велят прийти завтра. Сегодня я притворился, будто я отец одного из детей; думал, что так скорее попаду. Но лакеи меня узнали и не захотели впустить. А у меня очень важное дело и даже несколько дел, и я уверен, что ваше величество пожелает меня выслушать.

— Хорошо, — сказал Матиуш, — подождите, пока я закончу с детьми, потому что это их часы, а потом я поговорю с вами.

— А не позволите ли вы, ваше величество, остаться мне в тронном зале? Я не буду мешать. А завтра я напишу в газеты, как происходит аудиенция у короля, это очень интересно для тех, кто, читает газеты.

Матиуш приказал дать журналисту стул, тот сел и все время что-то записывал в свой блокнот.

— Пожалуйста, говорите, — сказал Матиуш, когда последний мальчик вышел из тронного зала.

— Король, — начал журналист, — я не отними много времени. Буду краток.

Но вопреки этому заявлению, журналист говорил очень долго и интересно. Матиуш слушал внимательно и, наконец, прервал:

— Я вижу, дело действительно важное. Я приглашаю вас поужинать со мной, а потом мы пройдем в кабинет, и вы закончите.

До одиннадцати часов говорил журналист, и Матиуш ходил по кабинету, заложив за спину руки, и внимательно слушал. Матиуш впервые видел человека, который пишет в газеты, и должен был признать, что это умный человек и, хотя и взрослый, совершенно не похож на его министров.

— Вы только пишете или также рисуете?

— Нет, в редакции каждой газеты есть люди, которые пишут, и другие, которые рисуют. Если; бы вы, ваше величество, пожелали посетить нашу газету, мы были бы счастливы.

Матиуш давно уже не выезжал из дворца, так что охотно воспользовался приглашением и назавтра же поехал в редакцию.

Это был большой дом, украшенный в честь Матиуша флагами, коврами и цветами. На первом этаже стояли огромные машины, на которых печатали газету. Выше была контора, откуда газеты посылали на почту и продавали. Отдельно был магазин, где принимали объявления и плату за них.

Еще выше была редакция, где за столами сидели люди, которые писали то, что тотчас же внизу печатали. Сюда приносили телеграммы со всего света, звонил телефон, бегали перемазанные мальчики и несли исписанную бумагу в типографию, там писали, тут рисовали, там гудела машина. Совсем как на войне во время наступления. На серебряном подносе подали Матиушу свежую газету, где была его фотография, изображавшая, как во время аудиенции он принимает детей, — и все было напечатано, что говорили дети Матиушу и что Матиуш им отвечал.

Матиуш целых два часа провел в редакции, и ему все очень понравилось, особенно же то, что здесь все так быстро делается. Теперь он не удивлялся, что в газете написано обо всем, что случилось: какие были пожары, какие кражи, кто попал под машину и что делают короли и министры во всем мире.

Журналист был прав, газеты знают все. Как быстро сообщили газеты, что делал Матиуш, когда поехал в гости к иностранным королям, как быстро они оповестили о начале войны и как сразу же узнали, что Матиуш возвращается из страны людоедов.

— А почему вы не знали тогда, что я удрал на фронт, а тут была только фарфоровая кукла?

— О, мы прекрасно это знали, но мы не все пишем. В газетах пишется только то, что нужно, а остальное мы знаем только для себя. Народ не должен знать всего, и за границей обо многом не должны знать.

Вечером Матиуш снова долго разговаривал с журналистом. Значит, так.

Все, что делает Матиуш, это не реформа. Матиуш не реформатор, но может им стать. Матиуш хочет сделать так, чтобы управлял весь народ. Тогда надо сделать два парламента: в одном будут управлять взрослые, в другом — дети. Пусть дети также выберут своих депутатов и пусть скажут, что они предпочитают — шоколад, куклы, перочинные ножи или что-нибудь другое. Может быть, они предпочтут конфеты, а может быть, ботинки, а может быть, захотят получать деньгами, и каждый купит себе то, что ему нравится.

Дети, так же, как и взрослые, должны иметь свою газету, и чтобы она выходила ежедневно. В эту газету они должны писать, что они просят короли для них сделать, а не так, чтобы король делал то, что придет ему в голову. Потому что король не может знать, кто чего хочет, не может знать всего, а газета все знает. Например, тогда не все дети получили шоколад, потому что в деревнях чиновники сами его съели, и дети даже не знали, что им полагается шоколад, и все потому, что у них нет своей газеты.

Это было для Матиуша так ясно, что ему казалось, что он сам давно уже об этом думал. Четыре вечера подряд он советовался с журналистом, все обдумал и на ближайшем совете министров попросил слова.

— Господа министры! — начал Матиуш и выпил воды, так как собирался говорить долго. — Мы решили, что управлять страной должен весь народ, чтобы весь народ мог сказать, что ему нужно. Но вы забыли, господа, что народ — это не только взрослые, но также и дети. У нас несколько миллионов детей, и они тоже должны управлять. Пусть будут два парламента: один — для взрослых, и там будут депутаты взрослых и министры взрослых, а другой — для детей, и там дети будут депутатами и министрами, Я король и взрослых, и детей, но если взрослые находят, что для них слишком маленький, пусть выберут себе взрослого короля, а я останусь королем детей.

Матиуш четыре раза пил воду и говорил очень долго, и министры поняли, что это не шутка, что сейчас дело идет не о шоколаде, не о коньках или качелях, а об очень важной реформе-

— Я знаю, что это трудно, — закончил Матиуш свою речь. — Все реформы трудны: Но надо начать. Если мне не удастся сделать все, как надо, мои реформы завершит мой сын или внук.

Министры склонили головы. Так долго и так умно Матиуш никогда еще не говорил. Это правда — дети тоже народ, следовательно, и имеют право управлять. Но как это сделать? Сумеют ли они, не слишком ли они глупые?

Сказать, что дети глупые, министры не могли, ведь Матиуш тоже был ребенком. Ну, что ж: надо будет попробовать.

Газету для детей учредить можно; Матиуш привез много золота, так что деньги есть. Но кто будет писать в эту газету?

— Журналист у меня уже есть. Министром будет Фелек.

Для Матиуша было очень важно доказать Фелеку, что он продолжает быть его другом, так как Фелек часто его поддразнивал и говорил:

— Господская милость до порога. На войне под пулями хорош был Фелек. А на балы, в театр или на море собирать ракушки — лучше Стасек и Еленка. Но в страну людоедов снова поехал Фелек, ведь там опасно, так что мамочка не отпустила Стасека и Еленку. Ну, что ж, ведь я сын простого взводного, а не господина капитана. Может быть, опять появится какая-нибудь опасность, и снова Фелек будет нужен.

Очень неприятно, если вас обвиняют в том, что вы слишком горды или, хуже того, неблагодарны.

И вот сейчас появилась возможность убедить Фелека, что он ошибается, что Матиуш помнит о нем не только в беде. Притом Фелек постоянно бегал с детьми, его видели на всех улицах, уж он-то хорошо знает, что нужно детям.

28

Бедный Матиуш! Он так хотел быть настоящим королем, так мечтал сам управлять, так хотел понять все. Его желание исполнилось. Но Матиуш не знал, сколько работы, сколько забот и огорчений падет на его голову.

Внутри страны все шло хорошо. Начали строить в лесах дома для детей, таким образом, строители, каменщики, столяры, печники, кровельщики, слесари и стекольщики получили работу и были довольны, потому что много зарабатывали. Работали кирпичные заводы, лесопильни, стекольные заводы, была выстроена специальная фабрика коньков, прибавились четыре большие фабрики конфет и шоколада. Были сделаны специальные клетки для диких зверей и вагоны для перевозки их по железной дороге; трудно и дорого было сделать вагон для слонов и верблюдов; специальный вагон надо было придумать для жирафа, у которого очень длинная шея. За городом садовники устроили зоологический сад. Были выстроены два больших дома, куда со всей страны депутаты должны были собираться на совещания, чтобы решать, как управлять, какие издавать законы.

Одно здание парламента было предназначено для взрослых депутатов, а другое — для детей. В детском парламенте все было устроено так же, как и у взрослых, только ручки у дверей были ниже, чтобы даже самые маленькие депутаты могли сами открывать двери; стулья были низкие, чтобы у детей ноги не болтались в воздухе, окна были ниже, чтобы дети могли смотреть на улицу, когда совещание будет не очень интересным.

Все были довольны — ремесленники и рабочие тем, что получили работу, фабриканты — что получили заказы, дети — что король о них думает. Дети читали свою газету, где каждый писал, что хотел, и те, которые не умели читать, теперь успешно учились, потому что хотели знать, что происходит, а также писать в свою газету.

Родители и учителя были довольны, что дети стали прилежнее. И драк в школах теперь было меньше, потому что каждый хотел, чтобы его любили, чтобы его выбрали в депутаты.

Теперь Матиуша любили не только войска, но почти все. Все удивлялись, как такой маленький король так быстро научился хорошо управлять. Народ не знал, сколько у Матиуша было забот. Хуже всего было то, что иностранные короли все больше и больше ему завидовали.

— Что он вообразил? — говорили они. — Мы уже давно управляем, а Матиуш хочет сразу быть первым. Не трудно быть добродетельным за чужой счет. Бум-Друм дал ему золото, и Матиуш распоряжается. И где это видано, чтобы белый король дружил с людоедами?

Обо всем этом Матиуш знал от своих шпионов, и министр иностранных дел предостерегал его, что может быть война. Матиуш очень не хотел войны. Не хотел отрываться от работы. Что бы тогда было? Ремесленники снова были бы отправлены на войну, и дома остались бы незаконченными. А Матиуш хотел, чтобы уже этим летом дети выехали в деревню, а осенью собрались оба парламента: взрослых и детей.

— Что же делать, чтобы не было войны? — спрашивал Матиуш, расхаживая большими шагами по кабинету, заложив за спину руки.

— Надо, чтобы иностранные короли поссорились между собой и чтобы самые сильные из них подружились с Матиушем.

— Ах, это было бы замечательно. Я думаю, что грустный король, тот, который играет на скрипке, мог бы с нами подружиться. Он мне говорил тогда, что вовсе не хотел со мной воевать, я его меньше всех побил, потому что он был в резерве, и он сам мне советовал, чтобы я ввел реформу для детей.

— Это очень важно, то, что вы говорите, ваше королевское величество, — сказал министр иностранных дел. — Да, он может с нами подружиться, но два других останутся навсегда нашими врагами.

— Почему? — спросил Матиуш.

— Один недоволен, что у нас будет управлять народ.

— Но это его не касается!

— Очень даже касается: ведь если об этом узнает его народ, он тоже захочет управлять, не захочет быть самым отсталым, не позволит ему всем распоряжаться. И у него будет революция.

— Ну, а другой?

— Другой? Гм, с ним можно договориться. Он злится на то, что дикие короли теперь любят нас больше, чем его. Раньше черные и желтые короли присылали ему подарки, а теперь присылают нам. Но с ним можно договориться, можно предложить ему, чтобы он дружил с желтыми королями, а мы будем дружить с черными.

— Хорошо, нужно будет попробовать. Я не хочу войны, — решительно сказал Матиуш.

В тот же вечер король Матиуш сел писать письмо грустному королю, который играл на скрипке.

Мне донесли шпионы, что иностранные короли завидуют тому, что Бум-Друм присылает мне золото, и что, по всей вероятности, они опять на меня нападут. Так что прошу Ваше Королевское Величество стать моим другом и с ними поссориться.

Много писал Матиуш о своих реформах, просил совета, что делать дальше. Писал о том, сколько у него работы, как трудно быть королем. И просил, чтобы грустный король не огорчался, если кто-нибудь в парламенте крикнет: «Долой короля!», потому что этот человек ведь может быть чем-нибудь недоволен, например тем, что король не сделал чего-то, чего тому хотелось, но зато другие довольны.

Была уже поздняя ночь, когда Матиуш положил перо. Он вышел на балкон королевского дворца и долго смотрел на свою столицу. На улицах горели фонари, но в окнах домов было темно, все уже спали.

И Матиуш подумал: «Все дети спят спокойно, только я один не сплю и должен ночью писать письма, чтобы не было войны, чтобы спокойно закончить дома в деревне, чтобы дети могли выехать туда на лето. Каждый ребенок думает только о своих занятиях и игрушках, а у меня даже нет времени учиться, потому что я должен думать обо всех детях моего государства».

Матиуш вошел в комнату, где были его игрушки. Они лежали забытые и запыленные.

— Мой миленький паяц, — сказал Матиуш своему паяцу, — ты, наверно, сердишься, что я так давно с тобой не играл. Что делать? Ты деревянный паяц, и, если тебя не сломать, ты лежишь себе и ничего тебе не нужно. А я должен думать о настоящих людях, которым нужно очень много.

Матиуш лег, погасил свет и собирался уже заснуть, как вдруг вспомнил, что не написал еще письмо другому королю о том, чтобы он дружил с желтыми королями из Азии, а Матиушу оставил его африканских друзей.

Что тут делать? Надо, чтобы оба письма были отправлены одновременно. Откладывать нельзя, — что будет, если война начнется раньше, чем эти письма будут получены?

Матиуш встал, хотя у него от усталости болела голова, и писал до самого утра длинное письмо другому иностранному королю.

И так после бессонной ночи снова работал он целый день. И этот день был для Матиуша очень трудным.

Были получены телеграммы из приморского города, что король Бум-Друм прислал целый корабль диких зверей и золота, но король соседней страны не разрешает, чтобы все это провозили через его государство.

Пришли послы иностранных королей, сказали, что они не хотят, чтобы через их государства возили подарки людоедов, что, если один раз Матиушу разрешили, это не значит, что всегда так будет, что Матиуш слишком много себе позволяет, что если Матиуш однажды их победил, то это еще ничего не значит, так как они купили теперь новые пушки и совершенно не боятся Матиуша.

Вообще послы говорили так, как будто хотели поссориться, и один даже топнул ногой, так что церемониймейстер должен был сделать ему замечание, что этикет не позволяет топать, когда говорят с королем.

Матиуш сначала покраснел от гнева — ведь в его жилах текла кровь Генриха Вспыльчивого, а когда они сказали, что не боятся Матиуша, готов был крикнуть: «И я вас тоже не боюсь! Можем попробовать и увидим, чья возьмет!»

Но через минуту Матиуш побледнел и начал говорить так, будто бы не понимал, чего они хотят:

— Господа послы, вы напрасно сердитесь. Я вовсе не хочу, чтобы ваши короли меня боялись. Сегодня ночью я написал вашим королям письма, где пишу, что хочу с ними дружить. Прошу вас передать эти письма. Тут только два письма, но я сегодня же напишу и третье. Если вы не хотите пропускать подарки Бум-Друма через ваши страны бесплатно, я охотно заплачу. Я не знал, что это причиняет вашим королям неприятности.

Послы не знали, что написал Матиуш их королям, так как конверты были заклеены и запечатаны королевской печатью, поэтому ничего больше не сказали, только пробурчали что-то под нос и удалились.

А у Матиуша было совещание с журналистом, потом другое — с Фелеком, потом — с министрами. А еще аудиенция, а еще подписывание бумаг. А еще смотр войск. Так как была как раз годовщина битвы, которую королевское войско выиграло во времена Витольда Победителя.

Вечером Матиуш был такой усталый и бледный, что доктор очень огорчился.

— Нужно беречь здоровье, — сказал доктор, — вы, ваше величество, мало едите и мало спите. Вы, ваше величество, растете, и можете заболеть чахоткой, и будете харкать кровью.

— Я уже вчера харкал кровью, — сказал Матиуш.

Доктор еще больше забеспокоился, осмотрел Матиуша, но выяснилось, что это не чахотка, что у Матиуша выпал зуб, поэтому у него шла кровь.

— Где этот зуб? — спросил церемониймейстер.

— Я выбросил его в корзину для бумаг.

Церемониймейстер ничего не сказал, но подумал: «Хорошие наступили времена! Королевские зубы выбрасывают на помойку!» Так как в придворном этикете было сказано, что королевские зубы должны быть оправлены в золото и сложены в ящик, выложенный брильянтами, а ящик должен храниться в сокровищнице.

29

Нужно во что бы то ни стало устроить съезд королей: во-первых, Матиуш был у них с визитом, значит, теперь должен пригласить их к себе. Во-вторых, нужно торжественно, в присутствии всех королей, открыть первое заседание парламента. Дальше, нужно показать им новый зоологический сад. И, что самое главное, нужно договориться, хотят они быть с ним в дружбе или нет.

Посылались письмо за письмом, телеграмма за телеграммой, министры уезжали и приезжали, дело было очень важное: или дружба с королями и спокойная работа, чтобы все было хорошо и чтобы всем было хорошо, чтобы было много работы и за работу хорошая плата, чтобы все было дешевое и хорошее, — или новая война.

Заседания происходили днем и ночью. То же самое было во дворце Матиуша, то же самое во дворцах иностранных королей.

Однажды пришел посол и сказал:

— Мой король хочет жить в согласии с королем Матиушем.

— А почему ваш король готовит новые войска и строит новые крепости? Кто не хочет вести войну, тот не строит новых крепостей.

— Мой король проиграл одну войну, — сказал посол, — так что теперь должен остерегаться, но это вовсе не означает, что он хочет напасть на короля Матиуша.

Однако шпионы доносили, что этот первый король угрожает больше всех. Собственно говоря, не столько сам король хотел воевать — он был старый и усталый, — как его старший сын, наследник престола. Шпионы Матиуша даже подслушали один разговор короля с сыном.

— Отец, ты уже стар и немощен, — говорил сын. — Лучше будет, если ты отдашь мне трон, уж я с Матиушем справлюсь.

— А что плохого сделал тебе Матиуш? Он очень приятный мальчик, и мне очень нравится.

— Нравится, нравится!.. Но он написал письмо грустному королю, чтобы тот от нас отделился, чтобы он дружил с ним. Другому королю он хочет отдать всех желтых королей, а себе оставить Бум-Друма и черных африканских королей. А кто тогда будет у нас, кто тогда будет присылать нам золото да подарки? Как только мы останемся одни, они подружатся с Матиушем и втроем нападут на нас. Мы должны построить две новые крепости и увеличить количество солдат.

Сын старого короля все знал, потому что у него тоже были свои шпионы, которые ему обо всем доносили. Старый король должен был согласился увеличить количество войск и построить еще одну крепость. Он боялся, что, если будет война и он снова ее проиграет, сын его скажет:

— Я же говорил тебе, что так будет! Нужно было отдать мне трон и корону, тогда бы этого не случилось.

И так продолжалось всю осень и зиму — было совершенно неизвестно: кто с кем будет дружить.

Только когда Матиуш послал письма, что приглашает всех в гости, короли должны были сказать правду — хотят они приехать или нет.

Ответ на приглашение пришел такой:

Конечно, мы охотно приедем, но ставим условие, чтобы Матиуш не приглашал Бум-Друма. Мы, белые короли, не хотим сидеть за одним столом с людоедами. Нагие хорошее воспитание и наша королевская честь не позволяют нам брататься с дикарями.

Бедного Матиуша очень обидел; такой ответ, ведь это означало, что он плохо воспитан и лишен чувства чести. Министр иностранных дел советовал сделать вид, что он этого не заметил и не понял, но Матиуш ни за что не хотел на это согласиться.

— Не хочу притворяться, что; я не понимаю. Нет, так нет. Они оскорбили не только меня, но и моего друга, который присягнул мне в верности, который готов пожертвовать жизнью, чтобы спасти меня в случае опасности в воде, в огне и в воздухе, который в доказательство того, как он меня любит, хотел, чтобы я его съел! Да, он дикий, очень дикий, но он хочет исправиться. Он мой настоящий друг, он мне доверяет, и ни он ко мне, ни я к нему шпионов не посылаем. А белые короли фальшивые и завистливые. И я им все это напишу.

Министр иностранных дел испугался не на шутку.

— Ваше королевское величество, вы не хотите войны, а такой ответ — это верная война; Можно им написать, но иначе.

Снова Матиуш не спал всю ночь, вместе с министрами обдумывал ответ. Итак:

Король Матиуш именно для того подружился с Бум-Друмом, чтобы Бум-Друм перестал быть людоедом, Бум-Друм обещал Матиушу, что больше не будет есть людей. Если Бум-Друм не сдержал слово, то только потому, что боится, чтобы его не отравили жрецы, так как негритянские жрецы не хотят, чтобы народ перестал быть диким. В общем, Матиуш готов проверить, перестал ли Бум-Друм быть людоедом, и дать белым королям ответ.

Заканчивая письмо, Матиуш писал:

И уверяю Ваши Королевские Величества, что и мне дорога моя честь и честь моего черного друга, и я готов защищать эту честь ценою своей крови и жизни.

Это означало, что иностранные короли должны быть осторожнее, что Матиуш не позволит себя оскорблять и что, хотя он и не хочет этого, готов начать новую войну. Иностранные короли написали:

Хорошо, если Бум-Друм перестал быть людоедом, мы готовы приехать к Матиушу одновременно с ним.

Иностранные короли, а собственно только первый, хотели протянуть время, так как его новые крепости еще не были готовы. Они думали так: «Если Матиуш напишет, что Бум-Друм уже не людоед, мы напишем, что черные короли лгут, что они вероломные, что верить им нельзя, так что приехать к Матиушу отказываемся».

Они не ожидали, что Матиуш подстроит им новый фокус!

Как только Матиуш получил ответ, он заявил:

— Лечу на самолете к королю Бум-Друму. Хочу удостовериться, что он уже не ест человеческое мясо.

Напрасно министры отговаривали Матиуша от такого рискованного путешествия — ветер может бросить самолет на землю, пилот может заблудиться, может не хватить бензина, наконец, может что-нибудь испортиться в моторе.

Даже владелец завода, который должен был сделать этот самолет и рассчитывал немало на этом заработать, отговаривал Матиуша:

— Я не могу ручаться, что у самолета, находящегося в течение пяти дней в воздухе, не будет никаких повреждений. Самолеты обычно летают в холодных странах; мы еще не знаем, не испортится ли что-нибудь от жары. Может сломаться какой-нибудь винтик, а в пустыне ведь нет механика, который мог бы исправить поврежденный самолет.

В общем, самолет не сможет поднять никого, кроме пилота и Матиуша. А как Матиуш будет объясняться с Бум-Друмом без профессора, который знает пятьдесят языков?

Матиуш кивал головой, что да, действительно, он понимает, что это очень трудное и опасное путешествие, что он действительно может погибнуть в песках пустыни, что без профессора будет очень трудно объясниться с Бум-Друмом; но, в конце концов, сказал, что решил лететь и полетит.

Он попросил владельца завода не жалеть денег и вызвать самых лучших мастеров, достать самые лучшие инструменты и материалы и сделать самолет как можно лучше и как можно скорее.

Владелец завода отложил все заказы, самые лучшие механики работали в три смены днем и ночью. Главный инженер завода так много вычислял, что, в конце концов, сошел с ума и должен был два месяца провести в больнице. А Матиуш ежедневно приезжал на завод в королевском автомобиле и по нескольку часов сидел там и тщательно осматривал каждую трубку и каждый винтик.

Какое впечатление произвело это известие в стране и за границей, легко себе представить. В газетах ни о чем другом не писали, только о королевском путешествии. Матиуша называли «Королем Воздуха», «Королем Пустыни», «Матиушем Великим», «Матиушем Безумным».

— Ну, теперь-то ему конец, — говорили завистники.

— Дважды Матиушу везло, но этот номер ему не пройдет.

Долго искал Матиуш летчика. Явились двое: один пожилой человек без ног и без одного глаза, а второй — Фелек.

Этот безногий пилот был именно тем старшим механиком, который собирал самолет. Он летал еще тогда, когда самолёты не были так совершенны, как теперь, и часто падали. Он падал семь раз; в четырех случаях он только сильно расшибся, но ничего не повредил, на пятый — потерял глаз, на шестой — ему раздробило ноги, а на седьмой ‹ ~ сломало два ребра и было такое сотрясение мозга, что он целый год лежал в больнице и потерял дар речи. Он и теперь говорил плохо. Последний случай отбил у него охоту летать, но он очень любил самолеты и поступил на завод, чтобы делать их и хотя бы смотреть на них, если уж сам летать не может.

Но с королем Матиушем он полетит: руки у него крепкие, а один хороший глаз вполне сойдёт за два.

Фелек понял, что не может сравниться с таким опытным пилотом, и уступил ему, тем более что думал, как все остальные, что в это путешествие легко отправиться, но трудно из него возвратиться.

Итак, «безумный» Матиуш отправился в путь со своим безногим товарищем.

30

Сидит себе офицер белого гарнизона у телеграфиста, курит трубку и болтает о том о сем.

— Вот собачья жизнь, сидишь тут в этой негритянской деревне у самой пустыни — и света божьего не видишь. С того времени, как тут был король Матиуш, по сей день постоянно провозят через нашу деревню клетки с дикими зверями и мешки с золотом от короля Бум-Друма, так что стало еще хуже. Такие дикие звери будут жить в столице Матиуша среди белых людей, а я — человек, и должен до самой смерти сидеть в этой пустыне! Раньше хоть негры бунтовали, так что с ними иногда воевали. А теперь, как подружились с королем Матиушем, сидят тихо, не нападают на нас. Черт знает, зачем мы здесь? Еще год или два такой жизни, пожалуй, и стрелять разучишься.

Телеграфист хотел что-то сказать, но тут затрещал телеграф.

— Какая-то телеграмма.

Аппарат стучал, а на белой бумажной ленте начали появляться буквы.

— Ого, интересная новость!

— А что такое?

— Еще не знаю. Вот: Завтра в шестнадцать часов король Матиуш приедет поездом, чтобы лететь через пустыню самолетом к королю Бум-Друму. Самолет этот также прибудет поездом. Когда будут выгружать самолет, надо сломать какое-нибудь колесико, чтобы король Матиуш не мог лететь. Совершенно секретно.

— Понимаю, — сказал капитан, — наверно, нашим королям не нравится дружба Матиуша с Бум-Друмом. Это очень неприятный приказ. Сами не хотели дружить с людоедами и Матиушу мешают. Это большое свинство, Но ничего не поделаешь: я офицер и приказ должен выполнить.

Он сейчас же позвал верного солдата и приказал ему переодеться носильщиком.

— На станции все носильщики негры, и Матиуш, увидав одного белого, наверно, наймет его присмотреть за дикарями, чтобы ничего не испортили. Тут-то ты и должен вывинтить колесико, чтобы испортить самолет.

— Слушаю! — сказал солдат, переоделся носильщиком и пошел на станцию.

Приехал Матиуш, Негры его обступили. Матиуш показывает жестами, что надо выгрузить машину, только очень осторожно, чтобы чего-нибудь не испортить. Боится Матиуш, что его не поймут. И вдруг появляется белый человек, Матиуш очень обрадовался.

— Я хорошо заплачу вам, — сказал он, только вы им все объясните и следите за ними.

Тем временем прибегает капитан, будто бы только сию минуту он узнал о приезде Матиуша.

— Что? Самолетам? Хо-хо, прекрасное путешествие. Как — уже завтра? Пусть король останется у нас на несколько дней. Отдохнет. Ну, пойдемте, господа, завтрак ждет.

Матиуш охотно согласился, но летчик ни за что не хотел идти.

— Я предпочитаю проследить своим единственным глазом, чтобы они ничего тут не натворили.

— Я за ними послежу, — говорит переодетый носильщиком солдат.

Но безногий летчик уперся. Нет и нет. Пока самолет не снимут с платформы и не соберут, он не двинется ни на шаг.

Ну, что же делать, если он такой упрямый. Выгружают негры — отдельно крылья, отдельно ящик с мотором, отдельно пропеллер — и все это собирают под наблюдением пилота. Переодетый носильщик пробует от него избавиться, но это ему не удается. Пришлось угостить его усыпляющей сигарой. Пилот только несколько раз затянулся и Уснул.

— Пусть летчик поспит. Он очень утомлен путешествием. Да и вы заработались, — сказал белый носильщик неграм, — вот вам деньги, идите, выпейте водки.

Негры ушли. Пилот спал, а солдат тем временем отвинтил самое важное колесико, без которого самолет не мог летать, и зарыл это колесико под фиговой пальмой в песке.

Через час летчик проснулся — ему было немного стыдно, что он заснул во время работы, — и закончил сборку самолета, который негры покатили на колесах; до самого лагеря.

— Ну, что? — тихо спросил солдата офицер.

— Все в порядке, — ответил солдат. — Отвинченное колесико зарыто под пальмой, может быть, принести?

— Нет, не надо, пусть там лежит.

Еще солнце не взошло, когда Матиуш начал готовиться в дорогу. Взял запас воды на четыре дня, немного еды и два револьвера. Залили бензин, взяли масла, чтобы смазать мотор. И ничего больше. Самолет нельзя было перегружать.

— Можно лететь.

Но что это? Мотор не работает. Что бы, это могло быть? Ведь пилот сам его укладывал, сам собирал.

— Нет колесика! — крикнул летчик, — Кто мог отвинтить колесико?

— Какое колесико? — спросил офицер.

— Тут, тут было колесико. Без этого колесика нельзя лететь.

— А вы не взяли запасного колесика?

— Что же я, сумасшедший? Я взял только то, что могло в дороге сломаться или испортиться, а колесико ни сломаться, ни испортиться не могла.

— Может быть, его забыли привинтить?

— Как это! Я сам его привинтил, еще на заводе. Я вчера его видел, когда вынимали мотор из ящика. Это кто-то сделал умышленно.

— Если это колесико блестящее, могли взять негры, они очень любят блестящие вещи.

Матиуш, опечаленный таким невезением, молча стоял у самолета, и вдруг он заметил возле крыла машины, в песке, что-то блестящее.

— Что это там блестит? Ну-ка посмотрите. Каково же было всеобщее удивление, когда этим блестящим предметом оказалось именно потерянное колесико.

— Что за дьявольская страна! — крикнул пилот. — Какие странные вещи творятся здесь! Сколько живу на свете, никогда не засыпал во время работы, а вчера первый раз в жизни уснул. Многое портилось и ломалось в моих самолетах, но никогда еще не отвинчивалось именно это колесико, которое крепче всего привинчено. И как оно здесь очутилось?

— Надо торопиться, — сказал Матиуш, — мы и так потеряли целый час.

Не меньше их был удивлен офицер, но больше всех — солдат, который, теперь уже в обычном своем костюме, стоял неподалеку.

«Это проделка черных дьяволов — негров», — подумал он. Так оно и было.

Когда негры пошли в кабачок, они начали говорить об этой странной машине, которую выгружали из поезда.

— Совсем как птица. Говорят, что белый король полетит на ней к людоеду Бум-Друму.

— Чего только не выдумают эти белые, — качали они головами.

— А для меня, — сказал один старый негр, — не так удивительна белая птица, как этот белый носильщик. Тридцать лет работаю у белых, а не помню, чтобы когда-нибудь белый пожалел черного рабочего и дал ему деньги раньше, чем тот кончит работу.

— И откуда он взялся? Разве он приехал вместе с ними?

— Даю слово, это кто-то из здешних, переодетый носильщиком. Он слишком хорошо для белого говорит на нашем языке.

— А разве вы не заметили, что этот безногий механик уснул, когда белый носильщик дал ему сигару? Наверно, это была усыпляющая сигара.

— Тут что-то не так, — решили все.

Закончив работу, белый носильщик ушел, а негры сели неподалеку от пальмы, под которой было зарыто колесико. И вдруг один из них закричал:

— Смотрите, на песке следы! Там что-то закопали. Я помню, что до прихода поезда песок под пальмой был нетронутым.

Начали рыть, нашли колесико и тотчас же обо всем догадались.

Что делать? Белые хотят подложить Матиушу свинью, а негры любят Матиуша. Они немало заработали денег с того времени, как начали снимать с верблюдов тяжелые клетки, ящики и мешки и погружать в вагоны этого дышащего огнем дракона, которого белые называют «поезд».

Что же делать? Подойти и отдать Матиушу колесико? Но офицер белого гарнизона может их строго за это наказать. Посоветовались и решили прокрасться ночью в лагерь и подбросить колесико.

Так и сделали. И вот, благодаря помощи добрых негров, Матиуш, хоть и с трехчасовым опозданием, смог отправиться в дорогу.

31

Заблудились!

Кто сам не пережил этого, тот не понимает, сколько ужаса заключено в этом слове. Если ты заблудился в лесу, то у тебя кругом хоть деревья, ты можешь набрести на шалаш или на сторожку лесничего. В лесу у тебя ягоды, ручей — можешь напиться воды, заснуть под деревом. Если заблудится корабль, на корабле есть люди, они могут развеселить, утешить, есть запас еды, виднеются какие-нибудь острова. Но вот так, вдвоем, заблудиться в воздухе, над пустыней, — это, пожалуй, самое страшное, что может ждать человека. Ни спросить, ни посмотреть, даже ни заснуть хоть ненадолго, чтобы освежиться.

Сидишь на этой странной птице и думаешь — вот она мчится как стрела, но неизвестно куда, мчится, пока есть бензин и масло, и упадает замертво, когда запас их кончится. А вместе со смертью этого великана — конец надеждам, тебя ждет смерть в раскаленных песках пустыни.

Два дня тому назад они пролетели над вторым оазисом, сегодня в семь часов утра должны были пролететь над третьим, а в четыре часа дня быть в стране Бум-Друма. Часы их маршрута были подсчитаны двадцатью учеными профессорами, и подсчитаны точно, с учетом силы ветра. Направление у них было прямое, ведь в воздухе нет надобности обходить какие-либо препятствия.

Что же случилось?

В семь часов утра они должны были пролетать над третьим, и последним, оазисом, а между тем уже без двадцати минут восемь, а под ними все песок и песок.

— Долго мы можем еще держаться в воздухе?

— Самое большое шесть часов. Бензина, может быть, хватило бы и на дольше, но масла эта бестия столько выпивает, что не знаешь, как быть. Жарко ей, хочется пить, ничего удивительного.

Они понимали эту жажду, потому что запас питьевой воды тоже был на исходе.

— Пейте вы, ваше величество, — мне меньше нужно воды, потому что ноги мои остались дома и вода им уже не нужна. Ох, и трудно мне будет после падения ползком возвращаться домой, чтобы отыскать свои ноги.

Казалось, он шутил, но Матиуш видел, что у храброго летчика в глазах стояли слезы.

— Семь часов сорок пять минут.

— Семь часов пятьдесят минут.

— Восемь часов.

А оазиса все не видно.

Если бы была буря или гроза, не жалко было бы погибать. Но все шло так хорошо! На десять секунд раньше пролетели первый оазис, с опозданием на четыре секунды пролетели второй. Летят с той же самой скоростью, ну, хоть бы на пять минут опоздали. А то — на целый час!

Уже почти у цели, уже сегодня должно было закончиться это последнее опасное путешествие Матиуша. Все зависело от этого путешествия. И что же?

— Может быть, изменить направление? ~~ советует Матиуш.

— Направление изменить легко. Мой самолетик послушный, стоит пальцем пошевелить. Как он прекрасно идет! Это не его вина, что так случилось. Не горюй, мой птенчик. Изменить направление — но почему — и какое выбрать? Я думаю, надо лететь дальше. Может быть, это опять какая-нибудь дьявольская проделка, как с колесиком. Как это оно могло пропасть и тотчас же отыскаться? Опять мотор хочет пить. На тебе, дурень, рюмку масла, но помни, что пьянство всегда влечет за собой несчастье, а тебя в особенности ожидает горькая доля.

— Оазис! — вскрикнул вдруг Матиуш, который не отрывал глаз от подзорной трубы.

— Тем лучше, — сказал пилот, такой же спокойный в удаче, как был спокоен минуту назад в беде.

— Оазис, так оазис. Опоздание на час пять минут. Ничего страшного. У нас запас на три часа больше, чем нужно. Все потому, что ветер нам мешает. А ну-ка, напьемся сейчас вместе. — Летчик налил себе кружку воды и чокнулся с масленкой.

— Твое здоровье, братишка.

— Твое здоровье, братишка.

И, обильно залив масла в машину, сам выпил целую кружку воды.

— Ваше величество, извольте дать мне на минуту подзорную трубу, посмотрю и я одним глазом на это диво. Хе, хе, хорошенькие деревца у Бум-Друма. А вы, ваше величество, уверены, что Бум-Друм перестал быть людоедом? Быть съеденным — это еще не самое плохое, если знаешь, что тебя, по крайней мере, похвалят, что ты вкусный. Но я жесткий и жилистый, притом бульон из сломанных ребер не очень-то питательный.

Матиуш не мог надивиться, как этот молчаливый человек, который почти ничего не говорил всю дорогу в поезде, вдруг стал веселым и разговорчивым.

— Ваше величество, а вы уверены, что это тот самый оазис? Может быть, мы опять наткнемся на проклятые пески, так уже лучше сесть здесь?

Матиуш не был уверен, — ведь сверху все выглядит иначе. Но садиться нельзя, здесь они могут встретить разбойников или попасть в лапы диких зверей.

— Может быть, мы немного снизимся, чтобы рассмотреть получше?

— Хорошо, — сказал Матиуш.

Они летели очень высоко, чтобы было не так жарко, — приходилось экономить масло. Но сейчас можно было не экономить, до конца путешествия оставалось несколько часов.

Самолет заворчал, дрогнул — и начал опускаться.

— А это что? — удивился Матиуш. И тут же крикнул:

— Вверх, как можно скорее вверх!

И в ту минуту около десятка стрел вонзились в крылья самолета.

— Ты не ранен? — с беспокойством спросил Матиуш.

— Ничуть, — сказал летчик. — Хорошо же нас принимают, нечего сказать.

Еще несколько стрел прожужжало рядом с самолетом, и путешественники снова поднялись высоко.

— Теперь я уверен, что это тот самый оазис. Разбойники слишком далеко в лес не заходят, потому что им там нечего делать. Они кочуют невдалеке от лесов Бум-Друма и располагаются в ближайшем оазисе.

— Значит, мы будем возвращаться не самолетом, а на верблюдах?

— Очевидно, Бум-Друм отправит нас, как и в первый раз. В стране Бум-Друма, пожалуй, можно было бы получить масло, но бензина там, разумеется, нет.

— Если так, — сказал летчик, — можно рискнуть. Порядочный машинист, если опоздал, едет быстрее, чтобы прибыть вовремя. И я так сделаю: пущу машину с самой большой скоростью, чтобы прибыть точно по расписанию. Может быть, это мой последний полет, так уж я воспользуюсь случаем.

И пустил мотор с такой скоростью, что уже через минуту и оазис, и разбойники остались далеко позади.

— А стрелы не вредят? — спросил Матиуш.

— Нисколько: пусть себе болтаются.

Летят, летят, летят, летят. Мотор, хорошо смазанный, работает как надо. Опять начинают попадаться то кусты, то низкие деревья.

— Хо, хо, моя лошадка уже чувствует конюшню, — шутит летчик.

Выпили последнюю воду, доели остатки еды, чтобы не приезжать голодными. Ведь неизвестно, сколько будет продолжаться торжественная церемония встречи, пока их накормят.

И вообще, нехорошо приезжать в гости голодными, а то негры могут подумать, что они сюда приехали специально для того, чтобы их накормили.

Начали осторожно спускаться, снизили скорость, так как Матиуш уже издалека заметил серый песок лесов Бум-Друма.

— Ну, хорошо, — говорит пилот, — а есть там в лесу какая-нибудь полянка, ведь мы не можем сесть на деревья? Правда, однажды я сел в лесу, собственно говоря, не столько я сел, сколько самолет меня высадил. Тогда-то я и потерял глаз. Я был тогда еще молод, и самолеты были молодые и непослушные.

Как раз перед дворцом, то есть перед королевским шатром Бум-Друма, была большая поляна. И теперь, пролетев уже совсем низко над лесом, самолет искал эту поляну.

— Немного правее! — крикнул Матиуш, глядя в подзорную трубу. — Слишком далеко, надо вернуться. Левее, меньше круг, хорошо.

— Вот, вижу, вижу, да, поляна, но что это?

— Вверх! — крикнул перепуганный Матиуш. Снова поднялись выше. До их ушей донесся снизу такой крик, как будто орал весь лес.

Вся поляна перед королевским шатром была полна людей. Голова к голове.

— Что-то случилось. Или Бум-Друм умер, или у них какой-то праздник.

— Да, но мы ведь не можем опуститься им на головы.

— Мы должны подниматься и опускаться до тех пор, пока они не поймут, что надо разойтись, иначе мы их раздавим.

Семь раз поднимались они вверх и снижались, пока дикари не поняли, что большая птица хочет сесть на поляне, отошли назад к деревьям, и самолет спокойно сел.

Только Матиуш ступил на землю, как к нему подбежало какое-то лохматое существо и изо всех сил обхватило его за шею.

Когда Матиуш немножко постоял и у него уже не кружилась голова и перед глазами не мигало, он увидел у своей щеки курчавую голову негритянского ребенка; а когда ребенок поднял голову и посмотрел ему в глаза, Матиуш сразу же узнал королевскую дочь, милую Клю-Клю.

32

Матиуш не понимал, что происходит. Все случилось так быстро, что ему казалось, что он видит это во сне. Сначала Матиуш увидел Бум-Друма, связанного веревками. Бум-Друм лежал на костре, а около него стояли черные жрецы. Все жрецы были страшные, но один был особенно страшный: у него было два крыла, две головы, четыре руки и две ноги. Так он был одет. В одной руке он держал какую-то доску, на которой было что-то нарисовано или написано кровью, а в другой руке держал зажженный фонарь. Матиуш догадался, что Бум-Друма должны сжечь. Тут же стояли связанные его двести жен, и каждая держала в руке отравленную стрелу, острием направленную в собственное сердце. Дети Бум-Друма ужасно плакали, ходили на четвереньках или с жалобным видом кувыркались. Одна только маленькая Клю-Клю тянула Матиуша за руку в сторону отца и что-то говорила, но что — Матиуш не понимал. Матиуш на всякий случай вынул револьвер и выстрелил в воздух.

В эту самую минуту Матиуш услышал позади себя крик. Это крикнул летчик, замахал руками в воздухе, посинел и упал замертво на землю.

Тогда дикари начали орать так, что Матиуш подумал, что они сошли с ума. А жрец с двумя головами разрезал веревки Бум-Друма, начал танцевать какой-то дикий танец, потом вошел на костер, на котором только что лежал Бум-Друм, и дотронулся зажженным факелом до хвороста.

Хворост, по-видимому, был пропитан каким-то легко воспламеняющимся составом, потому что тут же вспыхнуло сильное пламя, и Матиуш и Клю-Клю едва успели отскочить в сторону, так как тоже могли загореться.

Самолет стоял недалеко от костра, одно крыло его загорелось, раздался треск, и он взорвался. Тут жены Бум-Друма схватили Матиуша на руки и посадили на золотой трон. А потом Бум-Друм и все младшие короли и князья клали головы на ступени трона, брали правую ногу Матиуша и трижды ударяли ею себе по шее, говоря при этом какие-то слова, которых Матиуш не понимал.

Тело мертвого летчика завернули в материю, пропитанную такими ароматными маслами, что у Матиуша закружилась голова.

«Что все это значит?» — спрашивал себя Матиуш.

Случилось что-то необычайное, но что? Похоже на то, что Матиуш спас жизнь Бум-Друму и всем его женам. Кажется, Матиушу не угрожает теперь никакая опасность. Но разве можно быть в чем-нибудь уверенным в стране этих странных людей?

Откуда явилось такое множество негров? Что они собираются делать? Они уже разожгли в лесу несколько тысяч костров и танцевали, играли и пели. Каждый оркестр играл свое, каждое племя пело свои песни.

То, что тут были не только подданные Бум-Друма, Матиуш узнал по одежде. Одни, по-видимому, были из лесов, так как одежда их состояла из растений и птичьих перьев, другие носили на спине панцири громадных морских черепах, третьи были в обезьяньих шкурах, четвертые совсем голые, только в носу и в ушах у них болтались украшения.

Матиуш не был труслив, он не раз смело смотрел смерти в глаза. Но один, вдали от дома, среди стольких тысяч дикарей, один-одинешенек… Нет, это было уже слишком даже для мужественного сердца Матиуша. А когда он вспоминал славного товарища, который погиб столь таинственным образом, его охватила такая жалость, что он громко заплакал.

Матиуш занимал отдельный шалаш, сделанный из львиных и тигровых шкур, и думал, что может свободно выплакаться, что его никто не слышит. Но он ошибся. Маленькая Клю-Клю не спала, маленькая Клю-Клю не отходила от Матиуша ни на шаг. Он увидел ее при свете громадного брильянта. Клю-Клю плакала вместе с ним. Положив свою маленькую ручку на его голову, она заливалась горькими слезами.

О, как жалел Матиуш, что он не знал языка людоедов. Клю-Клю рассказала бы ему обо всем. Она что-то говорила, говорила очень медленно и по нескольку раз повторяла одно и то же слово, надеясь, что так Матиуш поймет. Показывала ему что-то жестами. Но из всего этого Матиуш догадался о двух вещах: что Клю-Клю является самым верным его другом на свете и что Матиушу не угрожает никакая опасность — ни сейчас, ни в будущем.

Несмотря на усталость, Матиуш не спал всю ночь.

Только под утро крики немного затихли, и Матиуш уснул. Но его снова разбудили, снова посадили на трон, и каждая группа негров подносила ему подарки. Матиуш улыбался, благодарил, но понимал, что во всем мире не найдется столько верблюдов, чтобы перевезти все это через пустыню. К тому же иностранные короли перед самым его отъездом заявили, что будут пропускать через свои государства только клетки с дикими зверями, и ничего больше, сколько бы Матиуш ни предлагал им денег.

«Как жаль, подумал Матиуш, — что в моем государстве нет своего порта и своих кораблей».

И, если уж хотите знать, Матиуш подумал ещё о том, что, если бы вспыхнула новая война, и он снова бы ее выиграл, иностранному королю пришлось бы отдать ему один морской порт, чтобы Матиуш не зависел от их милости.

Матиуш охотно остался бы еще с неделю, чтобы отдохнуть, но не мог; а что будет, если без него вспыхнет война? Как справится он с чтением писем? Ведь он должен был ежедневно читать по сто писем и ста детям давать во время аудиенции все, что им необходимо.

— Надо возвращаться, — сказал Матиуш Бум-Друму, показал на верблюда и махнул рукой на север.

Бум-Друм понял.

Потом Матиуш показал, что хочет взять домой тело храброго летчика. Бум-Друм понял.

Когда развернули пропитанную благовониями ткань, Матиуш увидел своего мертвого товарища: он был теперь совершенно белый и твердый, как мрамор. Его положили в ящик из черного дерева и показали Матиушу жестами, что он может его взять.

В другой ящик положили остатки сожженного самолета. Матиуш знаками показал, что этого он не возьмет. К его удивлению, Бум-Друм так этому обрадовался, точно сожженный самолет был чем-то необыкновенно важным.

Ну хорошо, но Матиуш не знал самого главного: ест ли еще Бум-Друм людей или нет? Не было иного способа узнать этого, как только взять Бум-Друма с собой. И Матиуш взял Бум-Друма. И уже знакомой дорогой тронулся королевский караван через пустыню.

И только в своем кабинете, в своей столице, понял Матиуш все странные вещи, свидетелем которых он был в стране людоедов. Профессор, который знал пятьдесят языков, все объяснил Матиушу.

Давным-давно, когда один из предков Бум-Друма захотел перестать есть людей и был за это отравлен, верховный жрец диких сделал такое предсказание.

Настанет время, когда людоеды изменятся. Будет так: однажды вечером покажется огромная птица, у которой будет железное сердце, а в правом крыле десять отравленных стрел. Эта птица семь раз облетит поляну королевской столицы и снизится. У этой птицы будут огромные крылья, четыре руки, две головы, три глаза и две ноги. Одна голова и две руки этой птицы будут отравлены одной из десяти стрел и умрут. Дважды раздастся гром. Тогда верховный жрец будет сожжен. Треснет железное сердце громадной птицы. И останется от нее только кусок мрамора, горсть пепла и белый человек, который станет королем всех черных королей. И тогда негры перестанут быть людоедами и начнут учиться у белых разным искусствам и мудрости. А пока птица не покажется, ничего нельзя менять. И каждый король, который захочет что-нибудь изменить раньше этого, должен погибнуть от огня или яда.

Бум-Друм выбрал огонь. И как раз тогда, когда должно было произойти торжественное сожжение Бум-Друма и отравление его двухсот жен, появился самолет с двумя путешественниками. Матиуш вызвал два грома, а летчик — то есть две руки и один глаз птицы — погиб, уколовшись по неосторожности одной из десяти отравленных стрел разбойников. Верховный жрец добровольно сжег себя, огромная птица сгорела, а Матиуш стал королем не только всех людоедов, но и всех черных королей. Итак, отныне людоеды уже никогда не будут есть людей; они хотят учиться читать и писать, не будут продевать в нос ракушки и кости и одеваться будут так, как все люди.

— Это прекрасно! — воскликнул Матиуш. — Пусть Бум-Друм пришлет сюда сто негров, наши портные научат их шить одежду, наши сапожники научат их шить сапоги, а наши каменщики — строить дома. Пошлем им граммофоны, чтобы они научились красивым мелодиям, пошлем трубы, барабаны и флейты, потом скрипки и рояли. Научим их нашим танцам и подарим им зубные щетки и мыло.

— Когда негры привыкнут мыться, может быть, они не будут такими черными. Хотя, по правде говоря, это совсем не мешает.

— Я знаю, что я сделаю, — воскликнул Матиуш, — я устрою в столице Бум-Друма беспроволочный телеграф! Тогда можно будет вести с ними дела, потому что каждый раз ездить так далеко очень трудно.

И Матиуш вызвал королевских мастеров и приказал сделать для Бум-Друма двадцать костюмов, двадцать пар сапог и двадцать шляп. Парикмахер остриг ему волосы. И Бум-Друм на все соглашался. Ему было только немножко не по себе, когда он съел тюбик зубной пасты и кусок душистого мыла, которое было дано ему для мытья. С той поры четыре лакея следили за Бум-Друмом, чтобы он снова не сделал какой-нибудь оплошности.

33

На другой же день после приезда Матиуша старший министр созвал совещание, но Матиуш просил, чтобы его отложили. Как раз выпал красивый пушистый снег, в королевском саду собралось около двадцати мальчиков; были между ними и Фелек, и Стасек. Они играли так весело, что у Матиуша сжималось сердце, когда он смотрел на эту игру.

— Господин старший министр, — сказал Матиуш, — я только вчера возвратился из трудного и опасного путешествия. Я все устроил хорошо. И разве мне нельзя, хоть я и король, один денек отдохнуть? Ведь я маленький мальчик и люблю играть. Если нет ничего особенно важного и можно один день подождать, то я предпочел бы, чтобы совещание было завтра, а сегодня я буду весь день играть с мальчиками. Такой хороший снег, наверно, уже последний в этом году.

Старшему министру стало жаль Матиуша, потому что хотя Матиуш и не просил у него разрешения, а только интересовался, можно ли, но так вышло, что Матиуш просит его разрешения поиграть.

— Один день можно подождать, — сказал министр.

Матиуш даже подпрыгнул от радости. Он надел коротенькую меховую курточку, чтобы ничто ему не мешало, и через минуту уже играл с мальчиками в снежки. Сначала в Матиуша не бросали снежками, не знали, можно ли. Но Матиуш заметил, что в него не целятся, и крикнул:

— Это не игра! Я в вас бросаю, а вы нет. Это не дело. Вы не бойтесь, я сумею защититься. Снежки — это не отравленные стрелы.

Ну, ладно. Разделились на две партии. Эти нападают, те защищаются. Шум поднялся такой, что даже лакеи выбежали посмотреть, что творится. Но заметили короля, удивились, ничего не сказали и ушли.

Никто не узнал бы короля, если бы не знали его в лицо. Матиуш был весь в снегу, потому что несколько раз падал и получил не один снежок в спину, в голову и в ухо. Защищался он яростно.

— Слушайте! — крикнул вдруг Матиуш. — Договоримся так: в кого попадает снежок, тот будет считаться убитым и уже в сражении участвовать не будет. Тогда, по крайней мере, мы будем знать, кто выиграл.

Получилось нехорошо — слишком быстро все оказались убитыми. Тогда решили, что убитым будет считаться тот, в кого трижды попадет снежок. Правда, некоторые обманывали и даже после третьего удара продолжали сражаться. Но все же стало лучше, меньше было шума, лучше лепили снежки и внимательнее целились. Потом опять изменили условие: убитым считался тот, кто упал.

Чудесная была игра.

Потом вылепили из снега огромную бабу, сунули ей в руки метлу, сделали ей глаза из угольков, а нос из моркови. Матиуш то и дело бегал на королевскую кухню.

— Господин повар, дайте, пожалуйста, два уголька.

— Господин повар, дайте, пожалуйста, морковку, мы делаем нос снежной бабе.

Повар был сердит, потому что за Матиушем вбегали другие мальчики, а так как в кухне было жарко, снег таял, и на полу оставались следы.

— Двадцать восемь лет работаю королевским поваром, но такого хлева в моей кухне еще не помню, — ворчал повар и сердито погонял поварят, чтобы те вытирали пол.

«Жаль, что в стране Бум-Друма нет снега, — подумал Матиуш. — Я научил бы негритянских детей лепить снежных баб».

Когда баба была готова, Фелек предложил кататься на санях. При дворе имелись четыре пары саней, предназначенных для королевских детей, и четыре пони. Запрягли пони.

— Сами будем править, — сказал Матиуш конюхам. — Будем ездить наперегонки: кто первый; объедет раз вокруг парка.

— Идет, — согласились мальчики.

И Матиуш уже сел в сани, когда вдруг увидел старшего министра, который быстро к ним приближался.

— Наверно, за мной, — вздохнул опечаленный Матиуш.

Так оно и было.

— Простите, тысячу раз простите, ваше королевское величество. Мне очень неприятно, что я вынужден прервать игру вашего величества.

— Что же делать. Играйте без меня, — сказал Матиуш мальчикам. — Так что же случилось?

— Приехал наш самый главный шпион, — шепотом сказал министр. — Этот шпион привез такие новости, о которых он не мог написать в письме, так как боялся, что письмо может попасть в чужие руки. Мы должны немедленно посовещаться, потому что через три часа он снова уезжает за границу.

В это время как раз перевернулись первые сани, потому что пони давно не запрягали, и он был такой злой, что вместо того, чтобы идти вперед, прыгнул в сторону. С грустью смотрел Матиуш, как мальчики с хохотом вылезали из сугроба и, отряхнувшись, стали устанавливать сани. Но что поделаешь?

Матиушу было очень интересно увидеть настоящего шпиона, потому что до сих пор он только слышал о них.

Матиуш думал, что введут какого-нибудь босого мальчика или деда с мешком за спиной, а вместо этого увидел очень элегантного господина. В первую минуту он даже подумал, что это министр земледелия, которого знал хуже других, так как министр хозяйничал в деревнях и редко приезжал на совещания.

— Я шеф шпионов у первого иностранного короля, — сказал элегантный господин. — Я приехал предупредить ваше королевское величество, что сын этого короля вчера закончил строительство крепости. Но это еще не самое плохое. В прошлом году он втайне построил в лесу огромный пушечный завод и совершенно готов к войне. У него в шесть раз больше пороху, чем у нас.

— Вот негодяй! — воскликнул Матиуш. — Я в лесу строил дома для детей, чтобы они могли на лето выезжать в деревню, а он делал в лесу снаряды и пушки, чтобы напасть на мое государство и уничтожить то, что я выстроил.

— Одну минуту, это еще не все, — продолжал шеф шпионов своим приятным тихим голосом. — Он хотел сделать нечто похуже. Зная о том, что ваше королевское величество собирается выслать иностранным королям приглашение на торжественное открытие парламента, он подкупил нашего секретаря, и тот вместо приглашения должен был выслать ноту, объявляющую им войну.

— Ах, негодяй! Я сразу заметил, когда был у них в гостях, что он меня ненавидит.

— Я еще не кончил. О, он очень хитер, этот сын старого короля. Если бы секретарю не удалось подменить письма, были приготовлены две такие же бумаги с поддельной подписью короля Матиуша, ко двору грустного короля и короля — друга желтых королей. А теперь, ваше королевское величество, позвольте мне его оправдать.

— Но как же вы можете оправдать такого вероломного разбойника?

— Что же, он заботится о своей стране так же, как мы заботимся о своей. Мы хотим быть первыми, и они этого хотят. Сердиться не следует, нужно только быть начеку.

— Так что же мне делать?

— Ваше величество, подпишите приглашения иностранным королям, и я тайно увезу эти письма. Завтра после заседания вы посоветуетесь, как и когда пригласить иностранных королей, будто письма еще не высланы. Секретарю нужно дать возможность подменить письма и только в последнюю минуту их вскрыть, а его арестовать.

— А как же быть с крепостью и пушечным заводом?

— Ах, глупости, — улыбнулся шеф шпионов. — Крепость и завод будут взорваны. Я приехал к вашему величеству как раз для того, чтобы получить на это разрешение.

Матиуш побледнел.

— Как? Ведь войны еще нет! Другое дело, во время войны взрывать неприятельские пороховые склады. Но так: приглашать к себе в гости, как ни в чем не бывало, и вдруг причинить ему такой вред!

— Я понимаю, — продолжал шеф шпионов. — Ваше величество думает, что это неблагородно, некрасиво. Если ваше величество не разрешит, я этого не сделаю. Но вряд ли это будет хорошо. У него в шесть раз больше пороха, чем у нас.

Матиуш взволнованный ходил по кабинету.

— А как же вы это сделаете? — спросил он.

— Помощник главного инженера этого завода нами подкуплен. Он знает точно, где что находится. Там есть одно небольшое здание — склад досок. Об этом никто не будет знать. Там свалено много стружек, стружки загорятся, и будет пожар.

— Ну, так его погасят!

— Не погасят, — улыбнулся шеф шпионов и сощурил глаза. — Потому что так уж странно получится, что как раз лопнет главная водопроводная труба, и во всем заводе не будет ни капли воды. Ваше величество, вы можете быть спокойны.

— А рабочие погибнут? — снова спросил Матиуш.

— Пожары обычно бывают ночью, так что много рабочих не погибнет. А в случае войны погибло бы людей в сто, в тысячу раз больше.

— Знаю, знаю, — сказал Матиуш.

— Ваше королевское величество, мы должны это сделать, — несмело вмешался старший министр.

— Я знаю, что должны, — с гневом сказал Матиуш. — Так зачем же вы спрашиваете, разрешаю ли я?

— Нам иначе нельзя.

— Должны, нельзя… Хорошо, сожгите завод, но крепость не трогайте.

Матиуш быстро подписал приглашение на открытие парламента трем иностранным королям и пошел в свою комнату.

Матиуш сел у окна и смотрел, как Стасек, Фелек и другие мальчики весело возятся с санями. Он подпер голову руками и подумал: «Теперь я понимаю, почему грустный король так грустно играет на скрипке. И понимаю, почему он тогда не хотел, а вынужден был вести со мною войну».

34

Когда должно было состояться последнее заседание, на котором уже подписанные приглашения будут вложены в конверты и запечатаны королевской печатью, Матиуш волновался и с нетерпением ждал государственного секретаря, чтобы увидеть, как он будет класть в конверты фальшивые письма с объявлением войны вместо приглашения в столицу Матиуша на открытие парламента. Его очень удивило, что сам секретарь не явился, а явился его помощник.

— Значит, дома будут готовы? — спросил Матиуш.

— Непременно будут готовы.

— Отлично.

Итак, порядок будет такой. Торжества будут продолжаться неделю. В первый день — богослужение, смотр войск, парадный обед и большое представление в театре.

На второй день — открытие парламента взрослых. На третий — открытие детского парламента. На четвертый день — открытие зоологического сада. На пятый — большое шествие детей, выезжающих на все лето в деревню, в дома, которые Матиуш выстроил для них в своих лесах.

На шестой день — большой прощальный бал для иностранных королей. А на седьмой — отъезд гостей.

Матиуш добавил еще к программе четвертого дня открытие памятника храброму летчику, который погиб во время их последнего путешествия, и большое гулянье для черных королей. На всех увеселениях будут присутствовать депутаты обоих парламентов, и Фелек-министр будет сидеть по левую руку от Матиуша, а старший министр — по правую. Это значит, что министр взрослых и министр детей совершенно равны перед королем, и к Фелеку также все будут обращаться: «Господин министр».

Когда все обсудили, Матиуш подписал приглашения иностранным королям: белым — на белой бумаге, желтым — на желтой, а черным — на черной. Белым королям приглашения были написаны черными чернилами, желтым — красными, а черным королям — золотыми. Приглашения черным королям должен был отвезти Бум-Друм; приглашения желтым королям должен был переслать их приятель — белый король. Но было заранее договорено, что белый король задержит эти приглашения у себя. Тогда желтые короли обидятся на Матиуша и не будут с ним дружить. Церемониймейстер принес ящик с королевской печатью. Приглашения по очереди вкладывали в конверты, и помощник государственного секретаря запечатывал их красным и зеленым сургучом.

Матиуш смотрел внимательно. Прежде его смешила вся эта церемония запечатывания писем, он находил ее излишней и злился, что она так долго длится. Но теперь он понял, как это важно.

Уже были запечатаны все письма, кроме последних трех. Министрам надоела эта церемония, они закурили сигары и тихонько разговаривали, хотя регламент запрещал разговаривать во время запечатывания писем королевской печатью. Они не знали, что должно случиться. Знал обо всем только Матиуш, старший министр да министр юстиции. Позже министр иностранных дел очень обижался, что ему ничего не сказали.

Помощник государственного секретаря побледнел, но руки его ничуть не дрожали. И когда он должен был вложить приглашения белым королям, он вдруг начал кашлять и, сделав вид, будто не может найти носового платка, стал шарить по карманам. И тут он так ловко вынул из кармана, вместе с платком, подложные письма, а настоящие спрятал, что заметить это смогли только те, кто обо всем знал.

— Ваше величество, прошу прощения, — сказал он кротко, — но в моем кабинете выбито стекло, и я простудился.

— О, это ничего, — сказал Матиуш, — это моя вина, стекло выбил я, когда мы играли в снежки.

И помощник был очень доволен, что ему так ловко удалось подменить письма. Но тут вдруг министр юстиции объявил:

— Господа министры, прошу внимания. Отложите ваши сигары.

Все сразу же догадались, что произошло нечто важное. А министр юстиции надел на нос очки и обратился к помощнику государственного секретаря:

— Именем закона вы арестованы как шпион и изменник. Согласно параграфу 174 вы будете повешены.

У того даже глаза вылезли на лоб; он вытер со лба пот, но продолжал притворяться спокойным.

— Господин министр, я ничего не знаю, я ничего не понимаю. Я болен, у меня кашель. В моем кабинете выбили стекло. Я должен идти домой и лечь в постель.

— Нет, братец, ты у меня не уйдешь. Уж в тюрьме тебя вылечат.

Тут входят пять тюремных стражников и надевают ему цепи на руки и на ноги.

— Что случилось? — спрашивают удивленные министры.

— Сейчас увидите. Ваше королевское величество, извольте сломать печати на этих письмах.

Матиуш вскрыл конверты и показал поддельные бумаги. Там было написано:

Теперь, когда все дикие короли мои друзья, вы совершенно мне не нужны, Я уже один раз вас победил, попробую второй, И тогда вы будете меня слушаться. Объявляю вам войну.

А пятый тюремный стражник вынул из кармана помощника секретаря вместе с носовым платком смятые приглашения белым королям.

Арестованному было приказано подписать протокол, что все это правда. Был вызван по телефону государственный секретарь, который и явился тотчас же, перепуганный насмерть.

— Ах, мерзавец! — кричал он. — Я хотел прийти сам, а он так меня просил, так просил, сказал, что хочет меня заменить; купил мне билет в цирк, будто бы в цирке такое хорошее представление, а я, дурак, ему поверил.

На суд приехали сразу пять генералов.

— Обвиняемый, говорите правду, это может облегчить вашу участь. Если же станете вилять, будет плохо.

— Буду говорить правду.

— Как давно вы занимаетесь шпионажем?

— Три месяца.

— Почему вы стали шпионом?

— Я проиграл в карты крупную сумму и не мог отдать. А карточные долги, как известно, нужно платить в течение двадцати четырех часов… Вот я и взял казенные деньги.

— Вы их украли.

— Я думал, что смогу их отдать, думал, что отыграюсь.

— Ну и что дальше?

— Я снова стал играть в карты, чтобы отыграться, и проиграл еще больше.

— Когда это было?

— Полгода тому назад.

— А что было потом?

— Потом я все время боялся, что будет ревизия, и меня посадят в тюрьму. И вот я поехал к иностранному королю и стал его шпионом.

— Сколько он вам платил?

— По-разному: за важные сведения я получал много, за маловажные — мало. Но за сегодня я должен был получить очень много денег.

— Господа генералы-судьи, — сказал министр юстиции. — Этот человек совершил три преступления: первое преступление — похищение государственных денег. Второе — то, что он шпион. А третье — это то, что он хотел, чтобы началась война, в которой снова погибло бы столько невинных, Я требую для него смертной казни, согласно параграфу 174. Обвиняемый не является военным, так что нет надобности его расстреливать, а достаточно повесить. Что касается государственного секретаря, то он тоже отвечает за своего помощника. Я сам люблю ходить в цирк, но на такое важное заседание он должен был явиться лично, а не присылать шпиона. Это большая небрежность, и за это ему следует дать полгода тюрьмы.

Судьи удалились на совещание, а Матиуш подошел к старшему министру и шепотом спросил:

— Почему наш шпион говорил, что это должен сделать секретарь, а не его помощник?

— Ах, сведения шпионов не могут быть абсолютно точными. Шпион не может слишком много спрашивать, это привлекло бы внимание. Он должен быть очень осторожен.

— А как умно он посоветовал, чтобы не спешить с арестом, а подождать, пока будет заседание, — удивился Матиуш. — Меня все время подмывало его арестовать.

— О нет, так делать нельзя. Лучше всего прикинуться, что ничего не знаешь, и захватить изменника на месте преступления. Чтобы он уже никаким образом не мог вывернуться.

Церемониймейстер трижды ударил серебряной тростью о стол, и генералы вошли в зал.

— Объявляю приговор: государственный секретарь приговаривается к месячному тюремному заключению, а его помощник к повешению.

Приговоренный стал так громко плакать и просить о помиловании, что Матиушу стало его жаль.

Матиуш вспомнил, как его самого судил военный суд, и он остался жив только потому, что судьи поспорили, расстрелять его или повесить.

— Вашему королевскому величеству принадлежит право помилования. Смертную казнь можно заменить пожизненным заключением.

Матиуш написал на приговоре:

Заменяю пожизненным заключением.

И угадайте, в котором часу пошел Матиуш спать?

В три часа ночи.

35

Матиуш не успел еще позавтракать, когда пришел журналист.

— Я первый хотел принести вашему величеству сегодняшнюю газету. Думаю, что вы, ваше величество, останетесь ею довольны.

— А что там нового?

— Пожалуйста, прочтите.

На первой странице был такой рисунок: Матиуш сидит на троне, а тысячи детей с букетами в руках стоят перед троном на коленях. Под рисунком были стихи, восхвалявшие Матиуша до того, что даже называли его самым великим королем от сотворения мира и самым великим реформатором. Называли его сыном солнца и братом богов.

Матиушу не понравились ни стихи, ни рисунок, но он ничего не сказал, так как видел, что журналист всем этим очень гордится.

На второй странице была фотография Фелека и статья: Первый в мире ребенок-министр. И опять хвалили Фелека, что он такой умный и деловой, что как Матиуш побеждал взрослых королей, так Фелек победит взрослых министров.

Взрослые не умеют управлять, — было написано там. — Потому что они не умеют бегать и им даже не хочется. Потому что они старые и у них болят кости.

И так вся страница.

И это Матиушу не очень понравилось, так как незачем хвалиться, когда еще неизвестно, что будет. И на старых тоже нехорошо так нападать. С того времени, когда Матиуш начал по-настоящему управлять, он жил с министрами в согласии, охотно слушался их советов и многому от них научился.

А дальше в газете была интереснейшая новость: Пожар в королевских лесах.

— Самый большой лес иностранного короля горит, — сказал журналист.

Матиуш кивнул головой в знак того, что видит, и очень внимательно прочитал, что было об этом написано. Рабочие, которые рубили лес, бросили папиросу, и возник страшный пожар.

— Однако странно, — сказал журналист, — я понимаю, что летом сухой лес может загореться, но сейчас, когда совсем недавно лежал снег? И говорят, был какой-то грохот, А ведь когда горит лес — никакого грохота не бывает.

Матиуш кончил завтракать и ничего не ответил.

— Что думает об этом ваше величество? — спросил журналист. — Подозрительный пожар.

Журналист сказал это каким-то тихим и очень приятным голосом, и Матиуш, сам не зная почему, подумал: «Нужно быть осторожным».

А журналист закурил папиросу и начал снова о чем-то другом.

— Вчера, говорят, суд приговорил государственного секретаря к месячному заключению? Я не поместил этого в нашей газете, потому что детей мало интересует, что происходит со взрослыми. Если бы в их министерстве были какие-нибудь непорядки, тогда другое дело. Ваше величество, вы даже не знаете, каким счастливым был выбор Фелека на должность министра. Солдаты радуются, что сын взводного стал министром. Газетчики знают Фелека, потому что Фелек еще перед войной продавал иногда газеты. Ну, и все дети радуются. А за что же бедный государственный секретарь угодил за решетку?

— За беспорядки в канцелярии, — ответил Матиуш уклончиво, потому что — странная вещь — ему вдруг пришло в голову, что журналист — шпион.

Журналист ушел, а Матиуш долго еще думал о нем: «А, все это мне только кажется. Я просто не выспался, и потом, за последние дни я столько наслушался о шпионах, что готов подозревать каждого».

И Матиуш забыл об этом, так как перед приездом королей у него было очень много работы.

Совещания с церемониймейстером продолжались без конца. Наспех обновляли летний дворец в парке для черных королей. Отдельно построили небольшой дворец на случай приезда кого-нибудь из желтых королей. Белые короли будут жить во дворце Матиуша.

Прибывали клетки с дикими зверями. Все спешили, чтобы зоологический сад был открыт вовремя.

Тут еще строительство домов для детей, строительство двух огромных зданий для парламентов.

Начались выборы депутатов по всей стране. В малый парламент, то есть детский, как его называли, было решено выбирать депутатов не моложе десяти и не старше пятнадцати лет. Младшие классы в каждой школе выбирали одного депутата, и старшие классы — тоже одного депутата. Было много волнений, потому что оказалось, что школ много и все депутаты не поместятся в одном зале. Теперь приходило столько писем, что Матиуш долгие часы проводил в своем кабинете. Письма были важные, с разными вопросами:

Можно ли выбирать девочек в депутаты? Разумеется, можно.

Можно ли выбирать депутатов, которые еще не очень хорошо пишут?

Где будут жить депутаты, которые приедут из деревни и разных городов?

Будет ли открыта для депутатов школа, чтобы они могли учиться и не теряли год, когда будут заседать в столице?

Государственному секретарю заменили тюрьму домашним арестом. Это означало, что он сидел дома, и ему не разрешалось в течение месяца выходить на прогулку; он только приезжал к Матиушу в канцелярию, потому что без него Матиуш не мог справиться с делами.

Церемониймейстер составлял порядок торжеств: какие и где будут установлены триумфальные арки в честь иностранных королей, на каких улицах должен играть оркестр, какие привезти цветы. Нужно было докупить тарелки, ножи, вилки. Нужно было купить автомобили. А как будут короли сидеть в театре и за обедом? Чтобы важные короли имели лучшие места, чтобы не посадить рядом королей, которые друг друга недолюбливают. Привезены вина, фрукты и цветы из жарких стран. Выкрашены грязные дома. Исправлены мостовые. Матиуш не спал, не ел, только работал.

— Ваше величество, пришел подрядчик.

— С вашим величеством хочет поговорить садовник.

— Пришел министр иностранных дел.

— Приехал посланник желтого короля.

— Какие-то два человека желают видеться с вашим королевским величеством.

— Чего они хотят? — спросил выведенный из терпения Матиуш, которого уже третий раз отрывали от обеда.

— Хотят поговорить о фейерверках.

Матиуш, злой и голодный, прошел в свой кабинет, потому что он теперь редко принимал в тронном зале. Не было времени на церемонии.

— Чего вы хотите, господа? Только прошу вас говорить коротко, так как у меня нет времени.

— Мы слышали, что должны приехать дикие короли, так что нужно им показать что-нибудь такое, что бы им понравилось. Зоологический сад их не заинтересует, они достаточно видели диких зверей у себя дома. Театр они не понимают…

— Ну, хорошо, хорошо, — догадался Матиуш, — значит, вы хотите устроить фейерверк?

— Совершенно верно.

На всех правительственных домах будут установлены ракеты. В королевском парке будет построена высокая башня. Кроме того, будут сооружены мельница и нечто вроде водопада, и вечером все это загорится. С верхней части башни будут взлетать красные ракеты, которые, падая, будут превращаться в зеленые и синие шары, ниже будут вертеться маленькие огненные мельницы и расцветать зеленые и красные цветы. А водопад будет сверкать огненным дождем.

— Вот рисунки, ваше величество, извольте взглянуть.

Пиротехники принесли сто двадцать рисунков, на которых было видно, как все это будет выглядеть. Матиуш осматривал, а его обед тем временем остывал.

— А сколько все это будет стоить? — спросил Матиуш. Он вспомнил, что на последнем заседании министр финансов говорил о необходимости нового займа.

— Как же так? — удивился Матиуш. — Ведь у нас было столько золота.

— Совершенно верно, но реформы вашего королевского величества очень дорого стоят.

И началось вычисление: столько-то стоит строительство домов для детей, столько-то два громадных здания для парламентов, столько-то тратится в месяц на шоколад, столько-то на куклы и коньки.

— Если нам хватит денег на прием иностранных королей, это будет еще очень хорошо.

— А может не хватить? — не на шутку перепугался Матиуш.

— Ничего страшного. Можно будет собрать новые налоги. Теперь все хорошо зарабатывают, так что могут часть денег отдать государству.

— Ах, — вздохнул Матиуш, — если бы у нас был собственный порт и свои корабли, Бум-Друм прислал бы нам столько золота, сколько бы мы пожелали.

— Есть выход, — вмешался военный министр. — Не надо жалеть денег на пушки, на ружья и крепости, так и порт найдется. Да, пушки важнее шоколада и кукол.

Матиуш покраснел. Это правда, несколько новых крепостей были бы очень кстати. Военный министр на совещаниях постоянно толковал о том, что должен получить для армии часть золота Бум-Друма. Но Матиуш был занят другими делами и каждый раз просил его немного подождать.

С тяжелым сердцем согласился Матиуш на фейерверк.

— Ничего не поделаешь. Потом будем экономить. Ведь нужно показать что-нибудь интересное и черным королям.

А когда поздно ночью Матиуш лежал в постели, он подумал: «Может быть, я плохо сделал, что не разрешил шпиону взорвать и крепость? Все-таки на одну крепость было бы меньше. Если хотят войны, то пусть будет война». Но теперь Матиуш был умнее; он сказал бы: «Я тебя победил, и ты должен мне отдать один порт и десять кораблей».

36

Матиуш знал, как принимают гостей иностранные короли — ведь он был у них с визитом. Было хорошо. Но прием, который Матиуш приготовил для своих августейших друзей, был совершенно необычайный.

Это признали все короли. Многое было приготовлено заранее, а много сюрпризов Матиуш придумал уже во время пребывания у него королей. Что ни день, то что-нибудь новое: то охота, то поездка, то представление в цирке с дрессированными зверями, то состязание борцов.

Первыми приехали черные короли. Батюшки, сколько с ними было хлопот! Если бы не славный Бум-Друм, который взялся следить за порядком в предназначенном для них летнем дворце, с ними невозможно было бы справиться.

Хуже всего было то, что они из-за каждого пустяка затевали драку. Дрались они диким образом. Царапались, кусались, и разнять их было невозможно. То объедались деликатесами, которые им готовил королевский повар, и потом плакали, что у них животы болят, а когда доктор велел им один день не есть, скандалили, ломали стулья и били стекла. К тому же они то и дело пугались. Король Люм-Бо так испугался, когда увидел себя в зеркале, что ему надо было дать капли, чтобы он успокоился. Король Ду-Нко вместо того, чтобы сойти с лестницы, съехал по перилам, упал и сломал себе ногу. Король Муп со злости откусил лакею палец. А сколько было наставлено шишек, трудно и сосчитать. Король Пу-Бу-Ро привез двадцать жен, которые вовсе не были приглашены. Король Дуль-Ко-Цын привез колбасу, сделанную из четырех негров. Эту колбасу у него отняли, и, конечно, снова скандал. Король Бра-Пут влез на дерево и сидел там пять часов, а когда его хотели снять, плевался, пинался и кусался. Пришлось вызвать пожарных, которые направили на него такую сильную струю воды, что он упал в специально натянутую сетку.

Бум-Друму было очень стыдно за своих земляков, он боялся, что они испортят весь праздник. Пока они дерутся у себя во дворце — это еще полбеды. Но что будет, если им взбредет в голову устроить скандал на парадном представлении или во время парадного обеда?

Нужно было что-то для них придумать: или розги, или карцер.

Матиуш долго противился, но понял, что иначе Бум-Друму не справиться.

В одной из комнат королевского дворца был музей. Там были различные орудия, которыми наказывал своих подданных Генрих Вспыльчивый: шила для выкалывания глаз, клещи для вырывания ногтей и ломания пальцев, страшные пилы для отрезания рук и ног, разные железные приборы, ремни и палки. У человека волосы вставали на голове дыбом, когда он видел все это. Матиуш не любил этот музей. А еще в глубине сада был вырыт глубокий колодец без воды, куда бросали осужденных на голодную смерть.

Бум-Друм решил этим воспользоваться. Накануне приезда белых королей он привел дикарей к этому колодцу, потом повел в музей пыток и долго с ними говорил.

О чем он говорил, Матиуш не знал, но, должно быть, он их сильно припугнул, потому что на улице и на торжествах они вели себя вполне прилично.

Только два раза Бум-Друму пришлось наказать диких королей. Один получил десять ударов плетью за то, что откусил палец белому лакею, а другой сидел целый день в железной клетке за скандал, устроенный ночью.

А было это так.

Захотелось ему ночью играть на пищалке. Он говорил, что, если короли устали, пусть они спят, а он спать не хочет. Когда хотели отнять у него пищалку силой, он прыгнул на шкаф и начал бросать оттуда на головы разные вазы и статуэтки, которые там стояли. А хуже всего было то, что он выскочил из окна в парк и на террасе зимнего дворца поднял такой шум, что разбудил всех белых королей. Короли рассердились, что им не дают спать, и пошли к Матиушу с жалобой.

— Мало того, что мы с этими обезьянами должны сидеть за одним столом и смотреть, как они едят лапами, без вилок, вытирают свои приплюснутые носы пальцами и портят воздух так, что даже есть невозможно, так еще ночью у нас нет покоя.

Матиуш долго успокаивал их, уверяя, что дикари исправятся, что Бум-Друм тоже был дикарем, а за два месяца научился мыться душистым мылом и даже употребляет зубочистки.

Была уже опасность, что белые короли уедут, и с трудом удалось их уговорить не делать этого, пообещав, что они будут есть отдельно и что только наименее дикие негры будут сидеть с ними за одним столом.

Ведь между черными королями было три совершенно порядочных и образованных, которые даже носили брюки и воротнички и умели заводить граммофон.

Может быть, белые короли не уступили бы так быстро, но одни ждали охоты, другие — состязаний борцов, и все — черные, желтые и белые — ждали фейерверка.

Желтых королей приехало только двое. Король Кито-Сиво был совсем как белый, носил очки и говорил на европейских языках. А король Цинь-Дань, хотя и не был похож на белых, тоже не был дикий, так как знал этикет. С ним была другая забота. Он желал здороваться и прощаться с каждым. Казалось бы, в этом нет ничего плохого, но надо знать, как он здоровался. Сначала он отвешивал каждому королю четырнадцать вступительных поклонов, потом двенадцать обыкновенных, десять этикетных, восемь церемонных, потом шесть торжественных и четыре дополнительных. Следовательно, всех поклонов было 14+12+10+8+6+4, что продолжалось сорок семь минут; вступительные поклоны — по полминуты, а все другие — по минуте.

— Пять тысяч лет делали так мои предки, значит, и я буду так делать.

— Да, но так можно здороваться с одним или двумя королями, а не с такой массой.

«Удивительно устроен мир, — подумал Матиуш, — одни недостаточно вежливы, а другие слишком. И как это все примирить?»

Король Цинь-Дань приехал с двумя учеными, которым удалось убедить Цинь-Даня, что с черными королями, — а их было больше всех, — вообще не стоит здороваться. А белым можно отвешивать поклоны не лично, а перед их портретами. Итак, были сфотографированы все белые короли, и Цинь-Дань ежедневно, утром и вечером, отвешивал в своей комнате поклоны их портретам. Как только он кончал кланяться одному, лакеи тотчас ставили фотографию другого, и так далее. Цинь-Дань постоянно опаздывал к завтраку, хотя вставал на два часа раньше, а ложился на два часа позже, чем остальные короли.

Что касается черных королей — хоть с этими был покой. Одни, здороваясь, два раза высовывали язык, другие — четыре раза, третьи всовывали средний палец правой руки в левую ноздрю, а четвертые ударяли себя пятками в спину, подпрыгивая вверх три, а некоторые шесть раз.

Матиуш очень удивился, когда Бум-Друм рассказал ему, что в прошлом столетии в течение пятнадцати лет шла война между двумя черными королями только из-за того, что один король, здороваясь, всовывал палец правой руки в левую ноздрю, а другой поступал наоборот. Весь народ взбунтовался. В спор вступили жрецы и другие короли. Одни говорили — надо так, другие — не так. Началась борьба. Жгли шалаши и целые деревни, убивали женщин и детей, брали в плен, бросали на съедение львам. Пока не вспыхнула эпидемия, и не начался голод, так что дольше воевать уже не могли, и каждый остался при своем мнении. И теперь короли этих стран не здоровались и за столом сидели далеко друг от друга.

Я сказал: сидели за столом. И это было нелегкое дело. Славный Бум-Друм немало попотел, пока смог им растолковать, что стулья служат для того, чтобы на них сидеть, а не для того, чтобы разбивать ими головы…

Но кто действительно получил удовольствие, так это дети, живущие в столице. Школы были закрыты, потому что все равно никто не приходил на уроки.

Дикие короли не любили ездить, на автомобилях, они ходили по городу пешком. И за каждым — толпа мальчишек. Полиции тоже досталось. После торжеств префект полиции жаловался, что он похудел на семь килограммов.

— Вы только подумайте! Расползлись эти чудища по городу, а ты следи, чтобы какой-нибудь оболтус не бросил в них камнем, чтобы их не переехали, ну, и чтобы они кого-нибудь не съели, им это очень даже просто.

Матиуш должен был дать ему орден. Вообще, во время торжеств Матиуш раздал много разных орденов: черные короли прикрепили ордена к носу, а белые повесили на грудь. И все были очень довольны.

Матиуша ждала еще одна неприятность. Черным королям не понравилась охота. И ничего удивительного: как могла понравиться охота на зайца и серну людям, которые привыкли убивать слонов, тигров и крокодилов? Может быть, и белым королям одно понравилось больше, другое меньше, но они были хорошо воспитаны и делали вид, что им все нравится. А дикие короли были плохо воспитаны и, возможно, даже думали, что Матиуш над ними подшутил. Они подняли такой страшный шум и так свирепо начали потрясать своими стрелами и копьями, которыми вооружились перед этой злополучной охотой, что белые короли сели в автомобили и хотели удрать, а Бум-Друм бегал как угорелый и махал руками, успокаивая возбужденных, пока ему это наконец не удалось.

Охота, однако, закончилась без происшествий. Белые короли даже подстрелили двух кабанов и одного медведя и думали, что черные короли, наконец, поймут, что и в Европе водятся опасные звери. Король, убивший медведя, до конца охоты держался вместе с черными, как их коллега, и хвалился, показывая жестами, что он умеет стрелять и что, вообще, он отличный охотник. Он осматривал их луки и стрелы и даже сказал, что хочет ночевать в летнем дворце. А на другой день за завтраком сказал, что черные — очень милые люди, что от них можно многому научиться — и даже, кто знает, не вкуснее ли еда, когда ее берешь руками, а не острыми и холодными вилками.

37

Случилась неслыханная вещь: дочь Бум-Друма, маленькая и смелая Клю-Клю, приехала к Матиушу в клетке с обезьянами. А произошло это так.

Зоологический сад был уже совсем готов. Все звери были размещены по своим клеткам. В среду должно было состояться торжественное открытие сада, а в четверг его должны были передать детям. Но ждали еще один ящик с тремя такими редкими обезьянами, каких не было пока ни в одном зверинце белых королей.

Этот ящик должны были распаковать во время торжеств. Открыли его так, чтобы обезьяны могли сразу вбежать в клетку. И вот, собрались все, стоят и смотрят. Как только оторвали доску, сейчас же одна, за ней другая обезьяна выпрыгнули в клетку. Но третьей все нет. Ящик немного отодвинули от клетки, и вдруг из него выпрыгивает маленькая Клю-Клю, бросается Бум-Друму в ноги и что-то говорит ему по-негритянски.

Бум-Друм страшно рассердился и, хотя он не был уже таким диким, хотел ударить непослушную Клю-Клю. Но Матиуш взял ее под свою защиту.

Клю-Клю дурно поступила, что убежала из дому. Клю-Клю очень дурно поступила, что ночью сама открыла ящик, выпустила одну обезьянку и заняла ее место. Но Клю-Клю уже была наказана. Потому что даже для негритянского ребенка шесть недель находиться в ящике с обезьянами — вещь очень неприятная. А ведь Клю-Клю была не просто черным ребенком, а дочкой короля, привыкшей к удобствам. К тому же, в ящике она не могла пользоваться даже теми удобствами, которыми пользовались обезьяны, ведь она не могла подходить к окошку ящика, через которое им подавали пищу, так как боялась, чтобы ее не заметили в дороге и не отослали домой.

— Король Бум-Друм, друг мой Бум-Друм, — сказал растроганный Матиуш, — ты можешь гордиться своей дочерью. Ни на что подобное не решилась бы не только девочка, но ни один белый мальчик.

— Могу тебе подарить эту упрямую девчонку, которую ты так защищаешь, — сказал рассерженный Бум-Друм.

— Отлично, — согласился Матиуш, — пусть она останется в моем дворце, пусть учится, а когда станет королевой, будет такой же реформаторшей среди черных, как я среди белых.

Странная вещь: спустя час после этого приключения Клю-Клю вела себя так, как будто была здесь уже очень давно. А когда старый профессор, который знал пятьдесят языков, обратился к ней по-негритянски и объяснил, что хочет сделать с ней Матиуш, она сразу ответила:

— Я тоже так думала. Мой золотой, львиный, крокодиловый профессор, только, пожалуйста, сразу же начни меня учить вашему языку, потому что я не могу сказать, что думаю, а планы у меня очень важные, и я не люблю ни ждать, ни откладывать.

Оказалось, что Клю-Клю уже знает сто двенадцать европейских слов, которым научилась во время пребывания Матиуша в Африке.

— Это поразительно, однако, какая способная эта малышка, — удивлялся профессор. — Удивительная у нее память.

Клю-Клю не только помнила слова, но помнила также, от кого их слышала. Оказалось, что, сидя в клетке, она научилась многим словам от моряков.

— Фу, Клю-Клю, — говорил профессор, — откуда у тебя такие выражения? Ты, верно, не понимаешь, что они означают.

А Клю-Клю:

— Эти три слова сказал носильщик, когда брал на плечи клетку. А эти четыре слова он сказал, когда споткнулся и чуть не упал. Так говорил надсмотрщик, когда давал нам есть. А так кричали моряки, когда были пьяные.

— Это грустно, Клю-Клю, что такими словами встретили тебя белые, — сказал профессор. — Ты должна их быстро забыть. Мы, белые, умеем красиво говорить друг с другом. Я охотно буду тебя учить, милая, отважная, бедная Клю-Клю.

До самого конца торжеств Клю-Клю была в центре внимания. Во всех витринах теперь больше всего было фотографий Клю-Клю. Мальчики громче кричали и выше бросали шапки, когда в автомобиле появлялась Клю-Клю. А когда во время открытия детского парламента Клю-Клю обратилась к депутатам на их языке: «От имени моих черных соотечественников, негритянских детей, приветствую этот первый в мире детский парламент», — грянула такая буря аплодисментов, и всех охватил такой восторг, что даже Фелек, при всей его энергии, долго не мог навести порядок. Выведенный из терпения, он крикнул одному из депутатов, который орал как безумный:

— Эй, ты, слышишь, если сейчас же не перестанешь, получишь в зубы!

Эта фраза Фелека произвела очень плохое впечатление на белых королей, но они не подали виду.

Я охотно описал бы подробно все развлечения и торжества, но тогда не хватило бы места на описание более важных вещей, так как ведь не о забавах же следует писать в книге о короле-реформаторе. Мои читатели должны помнить, что Матиуш не просто так пригласил к себе гостей, дело шло о серьезных политических вопросах.

Среди гостей был и старый король со своим сыном, заклятым врагом Матиуша. Был и другой король, друг желтых. Тут был и грустный король, с которым Матиуш уже несколько раз вел длинные беседы.

— Дорогой Матиуш, — говорил грустный король, — я должен признать, что ты начал очень смело, что твои реформы очень интересные и важные. Пока все идет хорошо, даже замечательно. Но запомни: реформы окупаются тяжелой работой, слезами и кровью. Ты только начинаешь. Не обольщайся, что так будет всегда. Не слишком-то доверяй своим силам.

— О, я знаю, — ответил Матиуш, — это очень трудно. — И рассказал, сколько он работает, сколько ночей не спал и сколько раз ел обед холодным.

— Хуже всего, что у меня нет своего порта, — жаловался Матиуш, — и мне чинят препятствия с перевозкой золота.

Грустный король задумался и сказал:

— Знаешь, Матиуш, я думаю, что старый король дал бы тебе один из своих портов.

— Да где там! Этого ему не разрешит сын.

— А я думаю, что разрешит.

— Но он же меня ненавидит. Завидует мне, не доверяет.

— Да, все это правда. Но, несмотря на это, он согласится.

— Почему? — удивился Матиуш.

— Потому что он тебя боится. На мою дружбу он не может рассчитывать, — усмехнулся грустный король. — Другой король доволен, что ты уступаешь ему желтых королей.

— Ведь не могу же я забрать себе всех, — пробурчал Матиуш.

— Ну да, разумнее не желать властвовать над всем миром. Но были, есть и будут такие, кто пытался и будет пытаться это сделать. Может быть, и ты, Матиуш, попытаешься.

— Никогда!

— Люди меняются; успех их портит.

— Но не меня.

В эту минуту вошел старый король с сыном.

— О чем вы здесь беседуете, ваши королевские величества?

— Да вот, Матиуш жалуется, что у него нет порта. У Матиуша есть горы, леса, города, поля, но нет ни моря, ни кораблей, А теперь, когда он подружился с африканскими королями, порт ему просто необходим.

— И я так думаю, — ответил седой король. — Но это поправимо. В последней войне Матиуш победил и прервал войну, не требуя от нас награды. Это было очень благородно с его стороны. Теперь очередь за нами, мы должны показать, что умеем быть благородными. Не правда ли, мой сын, ведь мы без всякого ущерба для себя можем уступить Матиушу часть нашего моря и один порт?

— А за корабли Матиуш нам заплатит, — быстро заключил сын. — У него ведь богатые друзья.

— С величайшим удовольствием, — обрадовался Матиуш.

Немедленно был вызван министр иностранных дел и государственный секретарь, написана соответствующая бумага, которую подписали все короли. Церемониймейстер принес ящик, и Матиуш дрожащей рукой приложил печать.

Пора было кончать с делами, так как уже зажигали фейерверк.

Да, тут было на что посмотреть. Весь город вышел на улицы. Парк был полон — здесь и депутаты, и военные, и гражданские чиновники. Особые места занимали журналисты, съехавшиеся со всего света, чтобы описывать эти чудеса в своих газетах. На балконах, у окон и на террасе дворца собрались короли. Часть диких королей влезла на крышу, чтобы лучше видеть. Вот зажглась башня. Бенгальские огни, ракеты, зеленые, красные шары взлетели к небу. Огненные змеи, мельницы, каждый раз другого цвета. А когда засверкал водопад, раздался всеобщий крик восторга. И все это среди гула и выстрелов.

— Еще, еще! — кричали африканские короли, удивленные и очарованные, называя Матиуша «Королем Стоцветного Неба и Укротителем Огня».

Но нужно было рано лечь спать, так как на следующее утро был назначен отъезд.

Сто оркестров играло на улице, когда королевские автомобили отвозили гостей на вокзал. На десяти королевских поездах покинули белые, черные и желтые короли гостеприимную столицу Матиуша.

— Мы одержали большую дипломатическую победу, — потирая руки, сказал старший министр на обратном пути.

— Что это значит? — спросил Матиуш.

–. Вы гений, — сказал старший министр. — Ваше королевское величество, даже не подозревая о том, сделали великую вещь. Побеждать можно не только на войне, победить и чего-то за это потребовать. Дипломатическая победа — получить без войны то, что нужно. У нас есть порт, а это самое важное.

38

Матиуш вставал в шесть часов утра. Иначе он не успел бы всего сделать. Теперь план дня так изменился, что учился он только два часа. Прибавились заседания парламента, а кроме чтения писем, Матиуш должен был прочитывать две газеты: для взрослых и для детей, чтобы знать, что происходит в его государстве.

Поэтому-то однажды, когда в восемь часов утра в королевской спальне было еще тихо, во дворце не на шутку забеспокоились.

— Матиуш, должно быть, заболел.

— Я думаю, этого давно следовало ожидать.

— Ни один из взрослых королей не работает так много.

— Последнее время он очень плохо выглядел.

— И почти ничего не ел.

— И ему нельзя было сделать никакого замечания, он сейчас же сердился.

— Да, он стал очень раздражительный в последнее время.

— Надо послать за доктором.

Приехал перепуганный доктор и без доклада, прямо в пальто, вошел, даже скорее вбежал, в королевскую спальню.

Матиуш проснулся, протер глаза и беспокойно спросил:

— Что случилось, который час?

Доктор без всяких предупреждений начал быстро говорить, так как боялся, чтобы Матиуш его не прервал:

— Дорогой, любимый Матиуш, мое милое дитя, я знаю тебя с колыбели. Я стар. Жизнь мне не дорога. Прикажи меня повесить, расстрелять, посадить в тюрьму, мне все равно. Твой отец, умирая, доверил тебя моей опеке. Не позволю тебе встать с постели, и баста. А того, кто придет морочить тебе голову, я прикажу спустить с лестницы. Матиуш, ты хочешь в год сделать то, что другие короли делают в двадцать лет. Так нельзя. Посмотри, как ты выглядишь. Не как король, а как ребенок самого последнего нищего. Если префект полиции похудел, так ведь он толстяк, и это для него даже полезно. Но тебе, Матиуш, худеть нехорошо, ведь ты растешь. Ты заботишься обо всех детях. Завтра выезжают в деревню двадцать тысяч детей. Почему же ты сам должен чахнуть? Ну, посмотри на себя. Это для меня такой позор, такой позор. Ах, я, старый растяпа…

Доктор подал Матиушу зеркало.

— Ну погляди, Матиуш, погляди.

И старый доктор заплакал.

Матиуш взял зеркало. Правда! Белый, как бумага. Губы бледные, под глазами синие круги, шея длинная, худая.

— Заболеешь и умрешь, — сказал со слезами доктор, — и не докончишь своего дела. Ты уже болен.

Матиуш отложил зеркало и закрыл глаза. И ему было удивительно приятно, что доктор ни разу не назвал его королем, что не позволяет ему встать с постели и велит спустить с лестницы всех, кто явится к нему по делу.

«Как это хорошо, что я болен», — подумал Матиуш и удобно вытянулся в постели.

Матиуш думал, что он только устал. Поэтому ему не хотелось есть, хотя он был голоден. Поэтому он не мог заснуть по вечерам, а ночью видел плохие сны. То ему снилось, что черные короли бросились на детей и их едят. То — что ему на голову падает огненный дождь и обжигает его. То — что ему отрезали обе ноги и вынули один глаз. То — что он сидит в дворцовом колодце, осужденный на голодную смерть. У него часто болела голова, а на уроках он отвлекался и ничего не понимал, так что ему было стыдно перед Стасеком и Еленкой, а больше всего перед черной Клю-Клю, которая после трех недель занятий уже сама читала газеты, писала диктовки и умела показать на карте дорогу от столицы Матиуша до государства ее отца Бум-Друма.

— А что бывает, когда король болеет, кто тогда управляет? — спросил Матиуш тихим голосом.

— Летом все равно парламенты распускаются на каникулы. Деньги есть, нужно их только привезти. Порт есть, корабли есть. Дома для детей в лесу выстроены. Остальное сделают служащие и министры. А ты, Матиуш, поедешь на два месяца отдохнуть.

— Но я ведь должен поехать в порт, который получил. Я должен осмотреть корабли.

— А я не позволю, и тебя прекрасно заменят министр торговли и старший министр.

— Я должен присутствовать на маневрах.

— А будет присутствовать военный министр.

— А письма детей?

— Их будет читать Фелек.

Матиуш вздохнул. Нелегко согласиться на заместителей, когда человек привык все делать сам. Но, действительно, у Матиуша не было сил.

Матиушу принесли завтрак в кровать, потом маленькая Клю-Клю рассказывала ему интересные негритянские сказки. Потом он играл с маленьким паяцем, которого очень любил. Потом рассматривал смешные картинки в детских книжках. Потом принесли ему в постель яичницу из трех яиц, стакан горячего молока и булку со свежим маслом. И только после всего этого доктор разрешил ему одеться и сесть на балконе в удобном кресле.

Сидит Матиуш, сидит и ни о чем другом не думает, никаких у него забот, ничто его не тревожит. И ни у кого нет к нему никаких дел. Ни у министра, ни у церемониймейстера, ни у журналиста. Сидит Матиуш и слушает, как красиво поют в парке птички. И так он слушал, слушал, пока не заснул, и спал долго, до самого обеда.

— А теперь съедим супчик, — улыбнулся доктор. — После обеда проедемся в колясочке по парку. Потом снова подремлем. Потом ванна и — в кроватку, бай-бай. А потом ужин и опять спать.

И Матиуш спал, спал, охотнее всего спал. Ему теперь реже снились плохие сны. Он больше ел. В течение трех дней он прибавил в весе полтора килограмма.

— Вот это я понимаю, — радовался доктор, — через неделю, если так пойдет, я снова буду называть тебя, Матиуш, ваше королевское величество. А теперь это не король, а худышка, бедный сиротка, который заботится обо всех на свете, и у которого нет никого, кто бы позаботился о нем.

Через неделю доктор подал ему зеркало.

— Уже почти король, не так ли?

— Еще нет, — ответил Матиуш, которому было удивительно приятно, что с ним говорят так ласково, обращаются как с ребенком и не называют королевским величеством.

Матиуш снова стал живым и веселым, с трудом загонял его доктор на несколько часов в постель.

— А что пишут в газете?

— В газете пишут, что король Матиуш болен и, как все дети в его государстве, завтра уезжает на все лето в деревню отдыхать.

— Завтра? — обрадовался Матиуш.

— Да, в полдень.

— А кто едет?

— Я, капитан с детьми, ну, и, пожалуй, Клю-Клю, потому что с кем она здесь останется?

— Ну, разумеется, Клю-Клю должна поехать с нами.

Только две бумаги подписал Матиуш перед отъездом: распоряжение, что заменять его на время отъезда будут старший министр — по делам взрослых граждан — и Фелек — по делам детей.

Две недели Матиуш ничего не делал, только играл. Играми руководила Клю-Клю. Охота, военные походы: Клю-Клю прекрасно строила из веток шалаши и научила этому их. Одни игры происходили на земле, а другие на деревьях. Сначала Клю-Клю не умела ходить в туфлях.

— Что за дикий обычай, — жаловалась она, — носить на ногах одежду!

Потом ее раздражало платье.

— Почему у вас мальчики иначе одеваются, чем девочки? Это совершенно дикий обычай. Поэтому у вас девочки такие неловкие. Ни на дерево не могут влезть, ни через забор перепрыгнуть. Всегда это дурацкое платье путается в ногах.

— Но, Клю-Клю, ты лазишь по деревьям лучше, чем наши деревенские мальчики, не говоря уже о Матиуше и Стасеке.

— Разве это деревья! — смеется Клю-Клю, — Это палки, они годятся для двухлетних детей, а не для такой, как я, взрослой девочки.

Однажды дети удивлялись, как ловко белка перепрыгнула с дерева на дерево.

— И я так умею, — живо сказала Клю-Клю, и прежде чем Матиуш, Стасек и Еленка успели понять, что она хочет сделать, Клю-Клю сбросила платье и сандалии, прыгнула за белкой, и начались гонки. Белка скачет с ветки на ветку, а Клю-Клю за ней. Минут пять продолжалась эта погоня, пока усталая белка не прыгнула на землю. Клю-Клю прыгнула за ней. Дети думали, что она убьется, но, падая, она так ловко цеплялась за ветки и их отталкивала, что, в конце концов, упала на руки и схватила белку. Она схватила ее за шею так, что белка не могла ее укусить.

— Она очень ядовитая, эта ваша северная обезьянка?

— Ничуть. У нас только змеи ядовитые. Клю-Клю подробно расспросила, как выглядит змея, внимательно рассмотрела ее на картинке и пошла в лес. Целый день искали Клю-Клю. Нет и нет. Только к вечеру вернулась она растрепанная, исцарапанная и голодная, но принесла в стеклянной банке трех живых змей.

— Как ты их поймала? — спросил удивленный Матиуш.

— Так, как ловят всех ядовитых змей, — ответила она простодушно.

Деревенские дети сначала боялись Клю-Клю, но потом очень ее полюбили.

— Хоть и девка, а лучше другого парня. Господи, какие же у них должны быть парни!

— Совсем такие же, ничуть не лучше, — объяснила Клю-Клю. — Это только у белых девочки носят длинные волосы и платья и поэтому ничего не могут делать.

39

Но Клю-Клю не только лучше всех бросала камни, стреляла из лука, собирала грибы и орехи. Я уж не говорю о ботанике, зоологии, географии и физике, в которых Клю-Клю была самой способной ученицей. Достаточно было увидеть ей один раз на картинке какое-нибудь растение или насекомое, чтобы узнать его на лужайке или в лесу. Однажды она узнала, что какое-то растение растет на болоте, тут же побежала к деревенским мальчикам, чтобы расспросить, где тут болото.

— Далеко, мили две будет.

Далеко? — Может быть, но не для Клю-Клю. Прокрадется Клю-Клю в буфет, отломит краюху хлеба, кусок сыра, и след ее простыл.

Вечер, ночь — а Клю-Клю все нет.

Она ночует в лесу, а утром возвращается и несет с триумфом букет болотных цветов, и еще лягушек и тритонов, ящериц и пиявок.

Ее гербарий был самый богатый, ее коллекция насекомых, мотыльков и камней самая большая. В ее аквариуме родилось больше улиток и больше плавало рыб. И всегда она веселая. Улыбается и показывает свои белые крепкие зубки. Но Клю-Клю умела быть и серьезной.

— Ах, Матиуш, когда я смотрела на фейерверк и огненный водопад, я думала — какое было бы счастье, если бы черные дети могли посмотреть на все эти чудеса. У меня к тебе, Матиуш, большая просьба.

— Какая? — спрашивает Матиуш.

— Разреши, чтобы в твою столицу приехало пятьдесят черных детей, чтобы они могли учиться так же, как я, а потом вернулись в Африку и научили бы всему этому других черных детей.

Матиуш ничего не ответил, потому что решил сделать Клю-Клю сюрприз. И в этот же вечер написал письмо в столицу:

Дорогой Фелек! Когда я уезжал, на крыше устанавливали беспроволочный телеграф. Работа должна была быть окончена первого августа. По беспроволочному телеграфу мы должны были сноситься с Бум-Друмом. Итак, прошу тебя, чтобы ты послал Бум-Друму первую телеграмму о том, чтобы он отправил к нам пятьдесят негритянских детей, для которых я открываю школу в моей столице. Только прошу тебя, не забудь.

Матиуш.

И только Матиуш послюнявил конверт, чтобы его запечатать, как открылись двери.

— Фелек! Как хорошо, что ты приехал. Как раз я собирался послать тебе письмо.

— Я приехал с важной миссией, официально, — сказал с серьезным видом Фелек.

Он вынул золотой портсигар и предложил Матиушу сигару.

— Пусть ваше величество попробует — первый сорт, мировое курево, годится для королевского носа.

— Я не курю, — сказал Матиуш.

— То-то и оно, — сказал Фелек. — Это плохо. Король должен себя уважать, и вот именно по этому вопросу я приехал с миссией ратифицировать мой контрпроект. Мой ультиматум таков: во-первых, я уже не Фелек, а барон Феликс фон Раух. Мой парламент не детский парламент, а Прогресс-парламент, сокращенно Пропар. Дальше, раз и навсегда надо покончить с этим «Матиушем». Вашему королевскому величеству уже двенадцать лет, вы должны торжественно короноваться и называться впредь Императором Матиушем Первым. Иначе все реформы пойдут насмарку.

— У меня был другой проект, — защищался Матиуш. — Я хотел, чтобы взрослые выбрали себе короля, а я остался бы Матиушем, королем детей.

— Концепция вашего королевского величества может быть кодифицирована в своей примитивной форме, — сказал Фелек, — не смею навязывать особе короля мой мораторий: однако же, что касается моей персоны, то я официально желаю быть бароном фон Раухом, министром Пропара.

Матиуш согласился.

Дальше Фелек потребовал собственную канцелярию, два автомобиля и жалованье в два раза больше, чем жалованье старшего министра.

Матиуш согласился.

Дальше Фелек потребовал графский титул для журналиста Прогаза, то есть детской газеты, которая должна будет называться Прогресс-газета, сокращенно Прогаз.

Матиуш согласился.

Фелек привез с собой уже приготовленные заранее бумаги на подпись. Матиуш подписал.

Матиушу был очень неприятен весь этот разговор, и он согласился бы на все, лишь бы скорее его кончить. Матиушу было теперь так хорошо, он так отвык от заседаний и совещаний, и так хотелось не думать ни о том, что было, когда он так много работал, ни о том, что его ожидает, когда кончатся каникулы, — он хотел, чтобы Фелек как можно скорее уехал.

В этом ему помог доктор, который, узнав о приезде Фелека, вбежал сердитый в комнату Матиуша.

— Фелек, я же тебя просил, чтобы ты не забивал голову королю!

— Господин доктор, попрошу говорить со мной другим тоном и называть меня, как полагается.

— А как полагается тебя называть? — спросил удивленный доктор.

— Барон фон Раух.

— С каких пор?

— С момента, когда его королевское величество милостиво пожаловали мне этот титул вот этим официальным актом.

И Фелек указал на лежащую на столе бумагу, на которой еще не высохла свежая подпись Матиуша.

Долгая служба при дворе научила доктора дисциплине. Он тут же переменил тон и спокойно, но твердо сказал:

— Господин барон фон Раух, его королевское величество находится в отпуске для поправления здоровья, и я отвечаю за результат лечения. В связи с этим я требую, чтобы вы, барон фон Раух, немедленно отправились туда, где раки зимуют.

— Ты ответишь мне за это, — сказал угрожающе Фелек, взял бумаги, папку и убрался не солоно хлебавши.

Матиуш был очень благодарен доктору, тем более что Клю-Клю выдумала новую игру: ловить лошадей при помощи лассо.

Бралась длинная и крепкая веревка, к концу ее привязывался оловянный шарик. Дети становились за дверями королевской конюшни, будто они охотники. Конюх выпускал из конюшни десять пони. Дети набрасывали на них лассо, потом садились на пони верхом и уезжали.

Клю-Клю не умела ездить на лошади, потому что в ее стране ездят на верблюдах и слонах. Но она быстро этому научилась. Только не любила ездить по-дамски и не выносила седла.

— Седла хороши для стариков, которые любят удобства. А я, когда еду на лошади, хочу сидеть на лошади, а не на подушке.

Много удовольствий получили в это лето деревенские дети, так как почти во все игры они играли вместе. И Клю-Клю не только научила их новым играм, новым сказкам и песенкам, научила делать луки, строить шалаши, плести корзинки и шляпы, искать и сушить грибы. Клю-Клю, которая два месяца тому назад еще не умела говорить, стала учительницей пастухов — она учила их читать.

О каждой новой букве Клю-Клю говорила, что она похожа на какое-нибудь насекомое.

— Как же это? Знаете всех мушек, червяков, насекомых, травы, знаете их сотни, а каких-то несчастных тридцать букв не можете запомнить! Можете, только вам кажется, что это что-то трудное. Это так же, как когда первый раз плаваешь, или садишься на лошадь, или встаешь на лед. Нужно только сказать себе: это легко. И будет легко.

И пастухи говорили: читать легко. И начинали читать. А их матери даже в ладоши хлопали от удивления.

— Ну и молодец эта черная девчонка! Учитель целый год надрывал горло, бил ребят веревкой, таскал за уши и за чубы, и — ничего, молчали, как капустные кочерыжки! А она только сказала, что буквы — это мухи, и научила.

— А как она корову доила, любо-дорого посмотреть.

— А у меня теленок заболел. Такая маленькая, а только посмотрела и говорит: «Этот телок сдохнет через три дня». Я и без нее знала; потому что разве он первый у меня сдох? А она: «Если у вас растет, говорит, такая трава, то я могу теленка спасти». Я пошла с ней, потому что мне интересно было. Ищет, ищет, то понюхает, то погрызет. Нет, говорит, нужно будет вот эту попробовать, потому что у нее горечь похожа на ту. Насобирала, подсыпала горячей золы, все это смешала, да так ловко, как аптекарь, — потом всыпала в молоко и дает. А теленок будто понимает, пьет, хотя горько, невкусно. Мычит, а пьет и облизывается. И что вы скажете? Выздоровел, Ну, разве не диво?

Когда кончилось лето, и женщины, и мужчины, и дети с сожалением провожали Матиуша — потому, что он король, капитанских детей — потому, что вежливые, доктора — потому, что он лечит и многим из них помог, но больше всего жалели, что уезжает Клю-Клю.

— Умный, веселый и славный ребенок, жаль, что такая черная.

— Хотя, когда привыкнешь, кажется недурненькой, — добавляли они.

40

С тяжелым сердцем возвращался Матиуш в столицу. И встреча не была приятной. Уже на вокзале заметил Матиуш, что в столице что-то не ладно. Вокзал был окружен войсками. Меньше было флагов и цветов. У старшего министра был озабоченный вид. Явился и префект полиции, который раньше никогда не приезжал встречать Матиуша.

Сели в машины и поехали, но другими улицами.

— Почему мы не едем по красивым улицам?

— Потому что там шествие рабочих.

— Рабочих? — удивился Матиуш и вспомнил веселое шествие детей, выезжающих на лето в дома, которые он им выстроил. — А куда они уезжают?

— Они не уезжают, они только недавно вернулись. Это те, которые строили дома для детей. Они уже построили эти дома, и теперь у них нет работы. Вот они и бунтуют.

И вдруг Матиуш увидел это шествие. Рабочие шли с красными знаменами и пели.

— Почему у них красные знамена? Ведь национальные знамена не красные.

— У рабочих во всех государствах одинаковые красные знамена. Они говорят, что красное знамя — это знамя рабочих всего мира.

Матиуш задумался.

«А может быть, сделать так, чтобы у детей всего мира — у белых, черных и желтых — тоже было знамя одного цвета? Какой бы выбрать цвет?»

Машина как раз проезжала через печальную серую узкую улицу. Матиуш вспомнил зеленый лес, зеленую лужайку в деревне — и сказал вслух:

— Нельзя ли сделать так, чтобы дети во всем мире имели свое зеленое знамя?

— Можно, — сказал старший министр и как-то неприятно скривился.

Грустный ходил Матиуш по своему дворцу, и грустная ходила Клю-Клю.

— Нужно приняться за работу, нужно приняться за работу, — повторял Матиуш, но ему ужасно не хотелось.

— Барон фон Раух, — доложил лакей. Вошел Фелек.

— Завтра первое после каникул заседание Пропара, — сказал Фелек, — наверно, ваше королевское величество захочет что-нибудь им сказать.

— А что же я им скажу?

— Обычно короли говорят, что их радует, что народ выскажет свою волю, и желают парламенту успеха в работе.

— Хорошо, я приеду, — согласился Матиуш. Поехал он неохотно. Уж наверно, там будет крик, масса детей, и все будут на него смотреть…

Но когда Матиуш увидел приехавших со всех концов страны детей советоваться, как управлять, чтобы всем было хорошо и весело, когда он узнал, по одежде, деревенских детей, с которыми недавно так весело и дружно играл, — он почувствовал прилив новой энергии и сказал, очень хорошую речь.

— Вы являетесь депутатами, — сказал Матиуш. — До этого я был один. Я хотел так управлять, чтобы вам было хорошо. Но очень трудно угадать одному, что нужно каждому. Вам легче. Одни знают, что нужно малышам, другие — что нужно старшим детям. Думаю, что когда-нибудь дети всего мира съедутся так же, как недавно съехались короли, и тогда все дети — белые, черные и желтые — скажут, что им нужно. Например, черным детям не нужны коньки, потому что у них нет льда. У рабочих, — продолжал Матиуш, — уже есть свое красное знамя. Может быть, дети выберут себе зеленое знамя, потому что дети любят лес, а лес зеленый…

И так Матиуш говорил долго, долго, а депутаты слушали. И ему было приятно.

Потом встал журналист и сказал, что выходит ежедневная газета для детей, чтобы они могли читать интересные новости, а кто хочет, может в нее написать. И спросил, хорошо ли им было в деревне.

И тут начался такой шум, что невозможно было разобрать, кто что говорит. В зал вошла полиция, вызванная Фелеком. Стало немного тише.

Фелек сказал, что тех, кто будет шуметь, выставят за дверь. Он предложил, чтобы говорили по очереди.

Первым начал говорить один мальчик, босой, в потертой курточке.

— Я депутат и хочу сказать, что нам совсем не было хорошо. Не было никаких игр, еда была плохая, а когда шел дождь, то с потолков лилась вода, так как крыши были дырявые.

— И белье не меняли! — крикнул кто-то.

— Нам помои давали на обед!

— Как свиньям.

— Не было никакого порядка.

— И запирали за любой пустяк в чулане. Снова начался такой крик, что пришлось прервать заседание на десять минут.

Из зала выставили четырех депутатов, которые шумели больше всех. И журналист в нескольких словах объяснил, что сразу трудно все хорошо устроить, что на будущий год будет лучше. И просил, чтобы депутаты сказали, чего они хотят.

Снова шум.

— Я хочу держать голубей, — кричит один.

— А я собаку!

— Чтобы у каждого ребенка были часы!

— И чтобы детям разрешали говорить по телефону.

— И чтобы нас не целовали.

— И чтобы нам сказки рассказывали.

— Колбасу!

— Орехи!

— Чтобы нам разрешали поздно ложиться спать.

— Чтобы у каждого ребенка был собственный велосипед.

— Чтобы у каждого был свой шкафчик.

— И больше карманов. У моего отца тринадцать карманов, а у меня только два. У меня ничего не помещается, а если потеряю носовой платок, так они кричат.

— Чтобы у каждого была труба.

— И револьвер.

— Чтобы ездить в школу на машинах.

— Чтобы совсем не было девчонок и маленьких детей.

— Хочу быть волшебником.

— Чтобы у каждого была своя лодка.

— Чтобы каждый день ходить в цирк.

— Чтобы каждый день была елка.

— И первое апреля. И новый год.

— Чтобы у каждого ребенка была своя комната.

— Чтобы давали душистое мыло.

— И духи.

— Чтобы каждому ребенку разрешалось раз в месяц разбить стекло.

— И курить!

— Чтобы не было контурных карт.

— И диктовок!

— Чтобы один раз в году взрослым целый день не разрешалось никуда ходить, только детям.

— Чтобы везде королями были дети.

— Чтобы взрослые ходили в школу.

— Чтобы вместо шоколада давали апельсины.

— И ботинки.

— Чтобы люди были ангелами.

— Чтобы у каждого ребенка была своя машина.

— Корабль.

— И дом.

— И поезд.

— Чтобы у детей были деньги, чтобы они могли все покупать.

— Чтобы там, где есть маленький ребенок, была обязательно корова.

— И лошадь.

— Чтобы у каждого было десять акров земли.

Так продолжалось целый час, а журналист только улыбался и все записывал. Деревенские дети сначала стеснялись, но потом тоже начали говорить.

Матиуша утомило это заседание.

— Ну, хорошо, все записано, но что делать дальше?

— Нужно их воспитать, — сказал журналист. — Завтра я напишу в газету отчет и объясню, что можно и чего нельзя сделать.

В это время по коридору проходил тот самый мальчик, который хотел, чтобы совсем не было девочек.

— Господин депутат, — спросил его журналист, — почему вам мешают девочки?

— Потому что на нашем дворе есть одна девочка, так с ней невозможно справиться. Сама задирает, а если ее тронешь, сразу начинает реветь и бежит жаловаться. И так она со всеми. Так что мы решили с ней покончить.

Журналист остановил другого депутата.

— Почему вы, господин депутат, не хотите, чтобы вас целовали?

— Если бы у вас было столько теток, сколько у меня, вы бы не спрашивали. Вчера были мои именины, так они меня так обслюнявили, что меня стошнило пирожным с кремом. Если взрослые так любят лизаться, пускай сами целуются, а нас оставят в покое, потому что мы это ненавидим.

Журналист записал.

— А вы, господин депутат. Действительно у вашего отца столько карманов?

— Ну, посчитайте. В брюках два кармана сбоку и один сзади. В жилетке четыре маленьких карманчика и один внутренний. В пиджаке два внутренних, два по бокам и один на груди. Для зубочистки у отца отдельный карман, а у меня для «чижика» и то нет кармана. А еще у них ящики, письменные столы, шкафы, полки. И потом еще хвалятся, что они ничего не теряют и что у них порядок.

Журналист записал.

В это время мимо проходили два депутата, которым, видимо, очень надоедали маленькие дети. Почему?

— А кто должен их нянчить и качать?

— И во всем ему уступать, потому что он маленький.

— И велят подавать пример. Если малыш что-нибудь сделает, не на него кричат, а на меня. «От тебя научился!» А разве я велел ему обезьянничать?

Журналист записал и это.

41

Журналист написал в газете, что ни один парламент в мире не может сделать, чтобы люди были ангелами и волшебниками, что каждый день не может быть новый год и нельзя ежедневно ходить в цирк. Должны быть и мальчики, и девочки, и маленькие дети, и взрослые.

Написано было осторожно, чтобы не обидеть депутатов, не было таких выражений, как «плели глупости», «бессмыслица» или «нужно надрать уши». Газета писала только, что можно сделать, а чего нельзя.

Итак, карманы? Это можно. Портным будет дано распоряжение, чтобы шили на несколько карманов больше.

Ну, и так далее.

Клю-Клю прочитала газету и возмутилась.

— Мой дорогой Матиуш, разреши мне пойти на заседание. Уж я им скажу. Почему в вашем парламенте нет девочек?

— Есть, но они ничего не говорят.

— Так я скажу за всех. Тоже выдумали: на каком-то одном дворе есть несносная девчонка, так уж совсем не должно быть девочек! А мало ли несносных мальчишек? Так и мальчиков не должно быть? Не понимаю, как белые люди, которые придумали столько умных вещей, могут быть такими глупыми и дикими.

Едет Клю-Клю с Матиушем, а сердце у нее бьется, и не потому, что она боится, а просто обдумывает про себя все, о чем должна там сказать. Все смотрят на Клю-Клю, а она сидит в королевской ложе, возле Матиуша, как ни в чем не бывало.

Фелек открыл заседание.

Он позвонил в колокольчик и сказал:

— Заседание объявляю открытым. Повестка дня: пункт первый — о том, чтобы у каждого ребенка были часы. Пункт второй — о том, чтобы детей не целовать. Пункт третий — о том, чтобы у детей было больше карманов. Пункт четвертый — о том, чтобы не было девочек.

По вопросу о часах записалось пятнадцать ораторов.

Один депутат сказал, что детям нужны часы, потому что они должны приходить в школу вовремя и опаздывать им нельзя. Взрослые скорее могут обойтись без часов, потому что умеют лучше считать в уме.

— Почему я должен страдать из-за того, что у моих родителей опаздывают часы? — сказал второй оратор. — Когда у меня будут собственные часы, я буду следить, чтобы они хорошо ходили.

— Часы нам нужны не только для школы, — сказал третий депутат. — Если мы опоздаем на обед или ужин — взрослые на нас кричат. А чем мы виноваты, что не знаем который час, ведь у нас нет часов?

— И для игр нам нужны часы. Когда мы бегаем наперегонки или состязаемся, кто дольше простоит на одной ноге, тоже неудобно без часов.

— И когда берем напрокат лодку на час, нас обманывают. Говорят, что уже прошел час, а это вранье, и мы должны платить лишнее.

Фелек позвонил.

— Приступаем к голосованию. Мне кажется, постановление о часах будет принято единогласно.

Однако нашлось девять депутатов, которые не хотели иметь часы. Журналист сейчас же к ним подбежал и спросил, почему.

— Потому что мы начнем их крутить и испортим. Потому что жалко денег, ведь часы можно потерять. Потому что если ходить на руках, то карманные часы выпадут и разобьются. Потому что и не у всех взрослых есть часы, поэтому будут завидовать и мстить. Потому что не нужны. Потому что папа отнимет, продаст, а деньги пропьет.

Фелек снова позвонил.

— Постановление принято большинством голосов против девяти.

Единогласно прошло постановление, гласящее, что дети не желают, чтобы каждый имел право их целовать, не любят, чтобы с ними нежничали, не хотят, чтобы их сажали на колени, похлопывали и гладили. Для родителей можно сделать исключение, но для теток — нет. Выбрали комиссию, которая должна была уточнить текст постановления. И после этого еще раз будет голосование.

По пункту третьему повестки дня постановили, что у девочек должно быть два кармана, а у мальчиков шесть.

Клю-Клю была возмущена. Почему у девочек должно быть в три раза, то есть на четыре кармана меньше, чем у мальчиков? Но она ничего не говорила и ждала, что будет дальше.

Фелек позвонил: вопрос о девочках.

И началось:

— Девчонки плаксы. Девчонки сплетницы. Девчонки ябеды. Девчонки притворяются. Неженки. Девчонки тупицы. Девчонки воображалы. Девчонки обижаются. Девчонки секретничают. Девчонки царапаются.

А бедные девочки-депутатки сидели и только слезы вытирали, И тут из королевской ложи раздался голос Клю-Клю:

— Прошу слова.

Стало тихо.

— В моей африканской стране мальчики и девочки одинаково ловки, одинаково быстро бегают, карабкаются на деревья и кувыркаются. А у вас непонятно, что происходит. Мальчики постоянно ссорятся с девочками, мешают им в играх, а сами не хотят с ними играть. Я вот смотрю и вижу, что не все, конечно, но больше все-таки шалопаев мальчиков, чем девочек.

— Ого-го, — раздались голоса. Фелек позвонил, чтобы не мешали.

— Мальчики невежливы, мальчики дерутся, у мальчиков грязные руки и уши, мальчики портят одежду, мальчики обманывают и лгут.

— Ого-го, — раздались голоса. Фелек позвонил, чтобы не мешали.

— Мальчики вырывают листы из тетрадей и портят книжки. Не хотят учиться. Шумят. Бьют стекла. Пользуются тем, что в Европе девочки слабее, потому что носят платья и длинные волосы…

— Так пусть обрежут себе волосы.

— Пусть наденут брюки. Фелек позвонил.

— …Девочки слабее, поэтому мальчики их обижают. А потом еще притворяются, что не виноваты!

И вдруг разразилась буря. Одни топают, другие свистят. Кричат, один громче другого.

— Смотри на нее: будет нас учить!

— В клетку с обезьянами!

— Королевская невеста!

— Жена Матиуша!

— Матиуш, Матиуш, Кот-Мурка, иди за печку мурлыкать!

— Канарейка! Сядь на жердочку и пой!

Больше всех кричал один мальчик. Он даже вскочил на депутатское кресло и, красный как рак, стал орать. Фелек его знал: темная личность, Антек, карманный вор.

— Антек, — крикнул Фелек, — ей-богу, все зубы тебе выбью!

— Попробуй. Видали его — министр! Барон фон Раух! Фелька-сарделька! Забыл, как ты воровал яблоки у торговок? Баран! Баран!

Фелек бросил в Антека чернильницу и звонок. Депутаты разделились на три группы. Одни удирали со всех ног из зала заседаний, а две оставшиеся группы начали лупить друг друга.

Белый как мел смотрел Матиуш на все это.

А журналист быстро записывал.

— Господин барон фон Раух, успокойтесь. Ничего плохого не случилось. Это кристаллизуются партии, — сказал он Фелеку.

И Фелек действительно успокоился, потому что депутаты совсем о нем забыли и дрались между собой.

Ох, как Клю-Клю подмывало спуститься по карнизу из королевской ложи в зал, схватить депутатское кресло и показать этим безобразникам, как умеют драться африканские девочки. Клю-Клю знала, что все это натворила она, ей было жаль Матиуша, что из-за нее у него такие неприятности. Но она не раскаивалась: пусть знают. И что же ей сказали: что черная? Она об этом знает. В клетку с обезьянами? Ну, была, пусть кто-нибудь из них попробует. Невеста Матиуша? Что же в этом такого? Лишь бы Матиуш захотел на ней жениться. Жаль только, что глупый европейский этикет не разрешает ей принять участие в этой борьбе.

Как они дерутся! И это — мальчики. Тупицы, слюнтяи, увальни. Дерутся уже десять минут, и никто еще не победил. Подпрыгивают и отскакивают, как петухи, а половина ударов — в воздух.

И Клю-Клю не выдержала. Она прыгнула, одной рукой схватилась за перила, потом за железную решетку, легко стала на карниз, оттолкнулась; хватаясь за электрические плафоны, ослабила силу падения, перескочила через стол иностранных журналистов и отмахнулась, как от надоедливых мух, от пятерых мальчиков, нападающих на Антека.

— Хочешь драться?

Антек замахнулся, но пожалел об этом. Он получил только четыре удара, а собственно говоря, не четыре, а один, потому что Клю-Клю ударила одновременно головой, ногой и двумя руками. И Антек лежал на полу с разбитым носом, с одеревенелым затылком, с повисшей как плеть рукой и тремя выбитыми зубами.

«Бедные эти белые: какие у них слабые зубы», — подумала Клю-Клю.

Она подбежала к столу министра, намочила в стакане воды платок и приложила к носу Антека.

— Не бойся, успокаивала она его, — рука не сломана. У нас после такой драки лежат день. Вы нежнее, так что ты, наверно, только через неделю будешь здоров. А за зубы очень извиняюсь. О, наши дети гораздо сильнее, чем белые.

42

Смертельно обиженный вернулся Матиуш во дворец. Никогда, никогда ноги его не будет в детском парламенте. Какая черная неблагодарность! Вот награда за его труды, за его добрые намерения, его путешествия, в которых он чуть не погиб, за его героическую защиту страны.

Волшебниками их сделать, куклы им давать до самого неба, таким глупым! Жаль, что он все это затеял. Крыша у них протекала, еда была нехорошая, игр не было! А в каком государстве у детей есть такой зоологический сад? А мало было фейерверков, военной музыки? Газеты для них издают. Не стоило. Эта же самая газета завтра оповестит весь мир, что его назвали Котом-Муркой и Матиушем-канарейкой. Нет, не стоило.

И Матиуш велел сказать, что ни писем от детей не будет читать, ни послеобеденных аудиенций не будет. Он не хочет больше давать подарков. Хватит!

Матиуш позвонил по телефону старшему министру, у него был к министру очень важный вопрос: он хотел посоветоваться, что делать.

— Пожалуйста, соедините меня с квартирой старшего министра.

— А кто говорит?

— Король.

— Старшего министра нет дома, — сказал старший министр, не подозревая, что Матиуш узнал его по голосу.

— Но ведь вы же со мной говорите! — сказал Матиуш в трубку.

— Ах, это вы, ваше королевское величество, ах, очень извиняюсь, но я не могу прийти, потому что я болен и сейчас лягу в постель. Поэтому и говорю, что меня нет дома.

Матиуш положил трубку.

— Врет, — сказал он, расхаживая в волнении по кабинету. — Не хочет прийти потому, что уже обо всем знает. Меня никто теперь не будет уважать, все будут надо мной смеяться.

Лакей доложил о приходе Фелека и журналиста.

— Просите! — приказал Матиуш.

— Я пришел спросить ваше королевское величество, как мне написать в газете о сегодняшнем заседании Пропара. Можно ничего об этом не писать, но пойдут сплетни. Может быть, написать, что заседание было бурное, что барон фон Раух подал в отставку, это значит, что он обиделся и больше не хочет быть министром. Но король не принял отставки, и барон Раух остается министром, а король дает ему орден.

— А обо мне что вы напишете?

— Ничего. О таких вещах не пишут, это нехорошо. Самое трудное, это что сделать с Антеком. Антек депутат, так что выпороть его нельзя. Депутаты могут подраться между собой, но правительство ничего не может им сделать, так как они неприкосновенны. Вообще, ему уже досталось от Клю-Клю, и, может быть, он успокоится.

Матиуш был очень доволен, что не будет написано в газете, как Антек над ним смеялся, и охотно его простил.

— Завтра заседание начнется в двенадцать.

— Это меня не интересует, я не приду.

— Это плохо, — сказал журналист. — Могут подумать, что ваше величество боится.

— Что же делать? Ведь я обижен, — сказал Матиуш со слезами на глазах.

— Так делегация депутатов придет просить прощения у вашего величества.

— Хорошо, — согласился Матиуш. Журналист ушел, он должен был немедленно написать в газету свой отчет, чтобы завтра утром он был напечатан.

А Фелек остался.

— Я ведь говорил тебе, чтобы ты перестал называться Матиушем.

— Ну и что? — раздраженно прервал его Матиуш. — Ты назвался бароном фон Раухом, а тебя назвали бараном. Это еще хуже, чем меня. Кот — ведь в этом нет ничего плохого.

— Хорошо. Но я только министр, а ты король, и хуже, чтобы король был Котом-Муркой, чем министр — бараном.

Клю-Клю не пошла на заседание, но Матиушу пришлось пойти. Сначала было неприятно, но все так тихо сидели, и речи были такие интересные, что Матиуш, в конце концов, забыл о том, что было вчера.

Депутаты сегодня говорили о красных чернилах и о том, чтобы над детьми не смеялись.

— Когда учителя исправляют тетради, они пишут красными чернилами, а мы должны писать черными. Если красные чернила красивее, мы хотим тоже красиво писать.

— Да, — сказала девочка-депутатка, — и к тетрадям в школе должны давать бумагу на обертку. Потому что обложка может испачкаться. И какие-нибудь картинки, какие-нибудь цветочки, или что-нибудь еще, чем можно было бы украсить тетрадь.

Когда девочка кончила говорить, раздались аплодисменты. Этим мальчики хотели показать, что они вовсе не сердятся на девочек, а вчерашний скандал устроили только несколько сорванцов. А если на несколько сот депутатов есть горсточка оболтусов, то это совсем не так уж много.

Очень много говорили о том, что взрослые смеются над детьми.

— Если их о чем-нибудь спросишь или что-нибудь сделаешь, то они или кричат на нас, или сердятся, или над нами смеются. Так не должно быть. Взрослые думают, что все знают, а это вовсе не так. Мой отец не мог сосчитать, сколько мысов в Австралии и рек в Америке; не знал, из какого озера вытекает Нил.

— Нил не в Америке, а в Африке, — крикнул с места другой депутат.

— Знаю лучше тебя. Только так сказал, для примера. Взрослые ничего не смыслят в почтовых марках, не умеют свистеть на пальцах и поэтому говорят, что это некрасиво.

— Мой дядя умеет свистеть.

— Но не на пальцах.

— А может, и на пальцах? Ты откуда знаешь?

— Отстань, дурак!

Может быть, опять вспыхнула бы ссора, но председатель позвонил в колокольчик и сказал, что депутатов нельзя называть дураками, что за это будут исключать из заседания.

— А что значит «исключать из заседания»?

— Это парламентское выражение. В школе говорят: выставить за дверь.

Так депутаты постепенно учились, как нужно вести себя в парламенте. Под конец заседания вошел один опоздавший депутат.

— Извините, что я опоздал, — сказал он, — но мама меня не пускала, потому что вчера мне поцарапали нос и набили шишку.

— Это злоупотребление. Депутат неприкосновенен, и дома ему не могут запретить идти на заседание. А то что же это будет? Если его выбрали депутатом, он должен заседать. В школе тоже иногда могут поцарапать нос, однако родители не запрещают туда ходить.

Так начался спор между детьми и взрослыми, и это было только начало.

Потому что надо сказать, — и об этом ни Матиуш, ни депутаты еще не знали, — что за границей о детском парламенте начали писать в газетах и дети все чаще разговаривали о нем в школе и дома. И когда им несправедливо ставили отметку или на них сердились, они говорили:

— Если бы у нас были свои депутаты, этого бы не было.

А в маленьком государстве королевы Кампанеллы, в южной Европе, дети на что-то рассердились и устроили забастовку. Кто-то узнал, что дети хотят, как рабочие, иметь свое собственное знамя, что знамя должно быть зеленое, и устроили шествие с зеленым знаменем.

Взрослые очень сердились:

— Новое дело! Мало у нас хлопот с рабочими и их красным знаменем, так теперь еще начнется с детьми. Этого только не хватало.

Матиуша очень обрадовало известие, а в газете была напечатана большая статья под заголовком:

Движение начинается.

Там писали, что в государстве королевы Кампанеллы теплый климат и дети более горячие. Поэтому дети там борются за свои права.

Недалек тот день, когда зеленое знамя будет знаменем детей всего мира. И тогда дети поймут, что они не должны драться, и установится порядок. И все люди будут любить друг друга. И совсем не будет войн. Потому что, если люди научатся не драться, пока они маленькие, они не будут драться и после, когда вырастут.

Король Матиуш, — писалось в газете, — первый сказал, что у детей должно быть зеленое знамя. Король Матиуш это придумал, а сейчас он может стать королем детей не только своего государства, но и всего мира.

Принцесса Клю-Клю поедет в Африку и там все объяснит негритянским детям. Это будет хорошо. Дети получат такие же права, как взрослые, и станут гражданами.

Дети будут слушаться не потому, что они боятся, а потому, что сами захотят, чтобы был порядок.

Много еще интересных вещей писали в газете. И Матиуш очень удивлялся, почему грустный король говорил, что так трудно быть реформатором, что реформаторы чаще всего плохо кончают и только после их смерти люди видят, как хорошо управляли, и ставят им памятники.

— А у меня все идет хорошо, никакая опасность мне не угрожает. Было, правда, и у меня много неприятностей и хлопот, но к этому должен быть готов каждый, кто управляет целым народом.

43

А тут как-то раз собралась молодежь, то есть те, которым исполнилось пятнадцать лет. Собрались, один влез на фонарь и кричит:

— О нас совсем забыли! Мы тоже хотим иметь депутатов. У взрослых свой парламент, у детей свой, а мы что, хуже? Мы не позволим, чтобы такие щенки распоряжались. Если малышам дают шоколад, пускай нам дают папиросы. Это несправедливо.

Как раз в это время депутаты шли на заседание, а молодежь их не пропускала.

— Хороши депутаты, которые еще не знают таблицу умножения и как пишется «корова».

— А некоторые совсем не умеют писать.

— И они должны управлять?

— Долой такое правительство!

Префект полиции позвонил, чтобы Матиуш сидел дома, потому что в городе беспорядки. А тем временем послал конную полицию, чтобы разогнала толпу. Но парни не хотели расходиться, стали кидать в полицию что попало: книжки, завтраки. А некоторые уже начали вытаскивать из мостовой камни. Тогда префект полиции вышел на балкон и закричал:

— Если вы не разойдетесь, я вызову войска! А если кто-нибудь бросит камень в солдат, то на первый раз выстрелю в воздух, а если и это не поможет, буду стрелять в вас.

Ничего не помогло, бунтари еще больше разозлились; выломали двери и ворвались в зал заседаний.

— Не уйдем отсюда, пока не получим такие же права, как и дети.

Все потеряли голову, не знали, что делать. И тут вдруг в королевской ложе появился Матиуш, который не послушался префекта полиции и приехал сам узнать, что происходит.

— Мы хотим иметь такой же парламент, хотим иметь депутатов, хотим получить права!

Сначала они недовольно кричали, потом стали орать так, что невозможно было понять, кто что говорит.

Матиуш стоит и — ни слова. Ждет. Бунтари поняли, что так никакого толка не будет, и сами начали шикать: «Тихо, хватит, перестаньте». Наконец, кто-то крикнул: «Король хочет говорить!» И воцарилась тишина.

Матиуш говорил долго и умно. Он признал, что они правы.

— Граждане, — сказал Матиуш, — вам полагаются права, это так. Но вы скоро уже станете взрослыми и войдете в парламент для взрослых. Я начал с детей, потому что я сам еще маленький и лучше знаю, что нужно детям. Сразу всего сделать нельзя. Сейчас у меня много работы. Когда я вырасту, и мне исполнится пятнадцать лет, и у детей уже будет порядок, я займусь вами.

— А нам тогда не нужна будет эта милость, мы уже будем в парламенте для взрослых.

Матиуш понял, что получилось нехорошо, и сказал так:

— А собственно, почему вы к нам предъявляете претензии? У вас уже усы, и вы курите. Так идете в тот парламент, пусть они вас туда и принимают.

Самые старшие, у которых уже действительно начинали пробиваться усы, подумали: «В самом деле. Зачем нам этот сопливый парламент? Мы уже можем быть в настоящем парламенте».

А те, кто был помоложе, стыдились сознаться, что они не курят, и тоже сказали:

— Ладно.

И ушли, А когда они шли в парламент взрослых, их не пропустили солдаты, которые стояли с винтовками наготове и таким образом задержали шествие. Бунтари хотели вернуться, но сзади тоже стояли солдаты. Пришлось разделиться — одни вошли в улицу направо, а другие — налево. Потом снова разделились, а солдаты сзади все наступают и теснят. И так их разделили на небольшие группы, и тут полиция начала их арестовывать.

Когда Матиуш узнал об этом, он очень сердился на префекта полиции, — ведь выглядело так, будто король их обманул, Префект оправдывался, что иначе было нельзя.

Тогда Матиуш велел расклеить на всех перекрестках объявления, чтобы выбрали трех самых толковых юношей, и те пришли бы к нему на аудиенцию, он с ними поговорит.

Вечером Матиуша пригласили на заседание министров.

— Плохи дела, — сказал министр просвещения. — Дети не хотят учиться, Когда им учитель дает задание, они смеются: «А что вы нам сделаете? А мы не хотим. А мы пожалуемся королю. А мы скажем нашим депутатам». И учителя не знают, что им делать. А старшие и вовсе не хотят слушаться. «Эти молокососы будут командовать, а мы будем подчиняться? Дураков нет; Если у нас нет своих депутатов, может не быть и школ». Прежде маленькие дрались с маленькими, а теперь взрослые надоедают маленьким и дразнят их: «Иди, пожалуйся своему депутату». И таскают их за уши, и бьют. Учителя говорят, что подождут еще две недели, и, если будет так продолжаться, они учить отказываются. Двое уже ушли. Один открыл ларек, торгует газированной водой, а другой — пуговичную фабрику.

— Вообще, взрослые очень недовольны, — сказал министр внутренних дел. — Вчера один господин в кафе сказал, что у детей в головах помутилось, им кажется, что они могут делать все, что хотят, и так шумят, что можно обалдеть. Скачут по диванам, в комнате играют в мяч, шатаются без разрешения по улицам и так ужасно рвут одежду, что, пожалуй, скоро будут ходить как дикари. Этот господин говорил еще и другие вещи, но я не могу этого повторить. Я приказал его арестовать, и теперь он обвиняется в оскорблении короля, то есть вашего величества.

— Я знаю, что делать, — сказал Матиуш, — пусть все, кто учится, будут служащими. Они так же пишут, считают и ходят в школу, как служащие ходят в свои конторы. Поэтому за их работу им следует плата. Будем им платить. Нам все равно, даем ли мы им шоколад, коньки, куклы или деньги. А дети будут знать, что они должны делать то, что им надлежит, иначе они не получат жалованья.

— Можно попробовать, — согласились министры.

Матиуш совсем забыл, что теперь управляет уже не он, а парламент, и приказал написать такой указ и расклеить его на углах улиц.

Рано утром прибежал журналист, он был страшно сердит:

— Если вы, ваше величество, будете все важные сведения расклеивать, для чего тогда газета?

А за ним Фелек:

— Если вы, ваше величество, сами издаете новые законы, для чего тогда депутаты?

— Да, — подтвердил журналист. — Барон фон Раух прав. Король может только сказать, что хочет сделать то-то и то-то, а потом только депутаты скажут, разрешают ли они это сделать. А может быть, они придумают что-нибудь лучше?

Матиуш понял, что поспешил. Что же теперь будет?

— Пусть ваше величество позвонит по телефону, чтобы пока давали шоколад, потому что может быть революция. А мы сегодня же обсудим это дело на заседании с депутатами.

У Матиуша было плохое, предчувствие, и случилось, действительно, нечто очень плохое. Потому что сперва решили, чтобы все дело передать на совещание комиссии. Но Матиуш не согласился.

— Когда комиссия должна что-нибудь решить, приходится долгов ждать. А учителя сказали, что будут ждать только две недели, после чего уйдут.

Журналист подошел к Фелеку и сказал ему что-то на ухо. Фелек улыбнулся очень довольный и, когда Матиуш кончил, попросил слова.

— Господа депутаты, — сказал Фелек. — Я ходил в школу и знаю, что там творится. В течение одного года я стоял за партой несправедливо семьдесят раз, в углу стоял несправедливо сто пять раз, за двери был выставлен несправедливо сто двадцать раз, и вы думаете, что так было только в одной этой школе? Ничего подобного. Я учился в шести разных школах, и везде было то же самое. Взрослые не ходят в школу, поэтому не знают, как там все несправедливо. Я думаю, что если учителя не хотят ждать, не хотят учить детей, то можно издать закон, чтобы они учили взрослых. Когда взрослые увидят, как это приятно, не будут все время усаживать нас за книжки, а учителя тогда увидят, что со взрослыми хуже, потому что они не поддаются воспитанию, — и перестанут на нас наговаривать.

И посыпались жалобы на школу и учителей. Этого несправедливо оставили на второй год, тот сделал только две ошибки, а получил плохую отметку, этот опоздал, потому что у него болела нога, и был поставлен в угол, другой не мог выучить стихотворение, потому что младший брат вырвал эту страницу, а учительница сказала, что он просто выкручивается.

Когда депутаты уже устали и проголодались, Фелек поставил проект на голосование:

— Комиссия обсудит, как сделать, чтобы в школе все было справедливо, и платить ли детям за занятия, как служащим. А тем временем в школы будут ходить взрослые. Кто согласен, пусть поднимет руку.

Несколько депутатов хотели что-то к этому добавить, но большинство присутствующих подняли руку, и Фелек сказал:

— Парламент закон принял.

44

Невозможно описать, что началось твориться в государстве Матиуша, когда люди узнали о постановлении детского парламента.

— Что это за новые порядки! — сердились одни. — Почему дети должны нами распоряжаться? У нас свой парламент, и мы можем не соглашаться. Пускай их парламент решает, что должны делать дети, а указывать, что делать нам, он не имеет права.

— Ну хорошо, мы будем ходить в школы, а кто будет работать? — спрашивали другие.

— А пусть теперь дети делают все, если так распорядились. Увидят, что это не так легко, как им кажется.

— Посмотрим, — говорили более спокойные. — Может быть, все к лучшему. Когда дети убедятся, что ничего не умеют, что без нас обойтись не могут, они будут нас больше уважать.

А безработные даже радовались. Потому что вышел закон, что за учение будет выплачиваться жалованье, что учение — это тоже работа. И вышел закон, что дети будут все делать, а взрослые будут ходить в школу. Было очень много волнений, потому что мальчики в большинстве хотели быть пожарными, а девочки хотели быть продавщицами в магазинах игрушек и в кондитерских. А некоторые, как это всегда бывает, говорили глупости: один мальчик хотел быть палачом, один хотел быть индейцем, а один — сумасшедшим.

— Ведь все не могут делать то же самое.

— Так пусть кто-нибудь другой делает. Зачем мне делать то, чего не хотят другие.

И в семьях было много споров, когда дети отдавали родителям свои книжки и тетради.

— Вы испортили книжки и испачкали тетради, а теперь учительница будет нас ругать, что мы неряхи, — говорит мама.

— Ты потерял карандаш, теперь мне нечем рисовать, и учительница будет сердиться, — говорит отец.

— Завтрак опоздал, напиши мне сейчас же подтверждение, что я из-за завтрака опоздала в школу, — говорит бабушка.

А учительницы очень радовались, что смогут хоть немного отдохнуть, потому что взрослые гораздо спокойнее.

— Мы подадим детям пример, как надо учиться, — говорили взрослые.

А были и такие, которые смеялись надо всем этим, были веселы и радовались этому, как чему-то новому.

— Все равно так долго не продлится, — говорили все.

Очень странно выглядел город, когда взрослые шли с книжками в школу, а дети шли в конторы, на фабрики и в магазины, чтобы там их заменить. Некоторые из взрослых были смущены, даже печальны, другие относились к этому спокойно.

— Ну так что? Мы снова дети. Разве плохо быть ребенком?

Вспоминали прежние времена, встречались товарищи, которые сидели когда-то на одной парте. Вспоминали старых учителей, разные игры и шалости.

— Помнишь старого латиниста? — спрашивает у своего товарища инженер с фабрики.

— А помнишь, как мы раз подрались, — из-за чего это вышло?

— А-а, знаю. Я купил перочинный нож, а ты сказал, что он не стальной, а железный.

— И мы попали в карцер.

Один доктор и один адвокат так увлекались этими разговорами, что совсем забыли, что они уже не маленькие, и начали толкать друг друга в канаву и гоняться друг за другом так, что проходившая мимо учительница должна была сделать им замечание, что на улице надо вести себя прилично, потому что прохожие смотрят.

Но некоторые были недовольны. Одна очень толстая дама, хозяйка ресторана, шла с книжками в школу, но такая сердитая, что просто ужас. И тут ее узнал один механик.

— Смотри, идет эта наседка. Помнишь, как она нас всегда обманывала: доливала в водку воды, а за кусочек селедки брала как за целую селедку. Давай-ка, подставим ей ножку. Уж если дети, так дети. Верно?

Он подставил ей ножку, и она чуть не упала. Тетради ее рассыпались…

— Хулиганы! — закричала толстая дама.

— Я нечаянно.

— Погодите, скажу учительнице, что не даете спокойно пройти по улице.

Зато дети шли очень спокойно и серьезно, и в девять часов уже все конторы и все магазины были открыты.

А в школах сидели взрослые. Старички сели на последние парты, поближе к печке. Надеялись, что во время уроков можно будет немного вздремнуть.

Ну, читают, пишут, считают. Все хорошо. Учительницы экзаменуют — много ли забыли. Только несколько раз учительница сердилась, что они невнимательны. И, действительно, трудно было быть внимательным, ведь каждый думал о том, что делается дома, на фабрике, в магазине, как там хозяйничают дети.

Девочки хотели показать, что хорошо хозяйничают, решили, что первый обед должен быть особенно вкусный. Но это было не так легко, потому что они не все умели готовить.

— Знаешь, может быть, вместо супа дать варенье? Пошли в магазин за продуктами!

— Ах, как дорого! Ни в одном магазине нет таких цен.

— Пойду, куплю где-нибудь в другом месте.

Одни торговались, чтобы показать, что дешево покупают. А те, которые продавали, хотели похвалиться, что много наторговали. Так что торговля шла на славу.

— Пожалуйста, еще десять апельсинов.

— И фунт изюму.

— И швейцарского сыра. Только, чтобы был хороший, а то верну.

— Мой сыр самого лучшего качества, а у апельсинов тонкая корка.

— Это хорошо. Сколько с меня?

Продавец как будто считает, но у него не очень-то получается.

— А сколько у тебя денег?

— Сто.

— Это слишком мало. Столько разных вещей стоит больше.

— Так я потом принесу.

— Ну, хорошо.

— Но, пожалуйста, дай мне сдачи.

— Глупая! Даешь меньше, чем надо, а еще хочешь сдачи.

Нужно признать, что в магазинах и в учреждениях обходились не очень-то вежливо, и частенько слышались такие выражения, как, например: «Дурак. Врешь. Убирайся. Говорят тебе, нет. Не важничай. Смотрите, чего захотела. Отвяжись» и так далее.

И часто слышалось:

— Погоди, вот мама вернется из школы…

Или:

— Погоди, все скажу папе, уроки скоро кончатся.

Больше всего мешали беспризорные, потому что вбегали в магазины, ели и не желали платить.

Полиция как будто бы и была. На перекрестках стояли мальчики, но они не знали, что им делать.

— Ну, что ты за полицейский? Воры вбежали в магазин, схватили горсть чернослива и убежали.

— Куда убежали?

— А я почем знаю?

— Ну, если ты не знаешь, так чем я тебе могу помочь?

— Если ты полицейский, ты должен смотреть.

— Интересно! У тебя один магазин, и то не можешь доглядеть, а у меня десять магазинов, и за всеми надо смотреть.

— Дурак.

— Ну и пусть дурак. Тогда не зови меня.

Полицейский выходит, и сабля у него болтается.

— Тоже претензии: хочет, чтобы арестовали вора, а не знает, куда он убежал. Собачья служба. Стой, как столб, и смотри за всем. И хоть бы яблоко дали, так нет. Заявлю, что больше не хочу быть полицейским, и точка. Пусть делают, что хотят. Могу вернуться в школу, если им не нравится.

Возвращаются родители из школы, дети открывают им двери и спрашивают:

— Ну, что, мамочка, тебя вызывали?

— Папа, ты написал контрольную?

— А с кем ты, бабушка, сидишь на парте?

— А на какой парте?

Некоторые дети, возвращаясь из контор, заходили в школу, чтобы проводить отца или маму домой.

— Ну, что ты делал в конторе? — спрашивал отец.

— А ничего. Сидел за столом, потом немножко посмотрел в окно, потому что кого-то хоронили, потом начал курить папиросу, но она была очень горькая. Потом, там лежали какие-то бумаги, так на всех подписал свою фамилию. Потом пришли какие-то три господина, но говорили не то по-французски, не то по-английски, так я им сказал, что не понимаю. Потом должен был быть чай, но его не было, так что я только съел сахар. А потом звонил по телефону разным товарищам узнать, что они делают, но телефоны перепутал, что ли, — только один мне ответил, что работает на почте, и там очень много писем с заграничными марками.

Обеды в некоторых домах были хорошие, но в некоторых все подгорело или вообще не могли разжечь огонь. Так что пришлось наскоро готовить.

— Надо спешить — говорила мама, — нам на завтра задали много уроков. Учительница сказала, что взрослым надо больше задавать. Это несправедливо. В других школах задают меньше.

— А кого-нибудь ставили в угол?

Мама немножко смутилась, но сказала, что ставили.

— А за что?

— На четвертой парте сидели две дамы, говорят, они когда-то были знакомы, жили вместе на даче или что-то вроде этого, и весь урок они разговаривали. Учительница им дважды сделала замечание, а они — опять за свое, продолжают болтать. Вот учительница и поставила их в угол.

— Они плакали?

— Одна смеялась, а у другой были на глазах слезы.

— А мальчики вас не задирают?

— Так, немного.

— Совсем как у нас, — радовались дети.

45

Сидит Матиуш в кабинете и читает газету, в которой подробно описано, как прошел этот первый день. Газета сообщала, что порядок еще не установлен, что телефонная связь не налажена, что письма на почте еще не рассортированы, что вчера один поезд сошел с рельс, а сколько раненых — неизвестно, потому что телеграф не работает. Что поделаешь, дети еще не привыкли. Каждая реформа требует времени. Ни одна реформа не была проведена без значительных потрясений в хозяйственной жизни страны.

А комиссия все работает над составлением закона о школах, чтобы учителя, дети и родители были довольны.

Однажды вбегает к Матиушу радостная Клю-Клю и, хлопая в ладоши, объявляет:

— Новость! Угадай, какая?

— Что такое? — спрашивает Матиуш.

— Приехало пятьсот черных детей.

Матиуш даже забыл, что в свое время послал по телеграфу королю Бум-Друму приглашение для пятидесяти детей. Но случилось так, что в дороге попугай или какая-то другая птица стукнула клювом и дописала еще один нуль. Вышло, что Матиуш приглашает не пятьдесят детей, а пятьсот. Матиуш оторопел, но Клю-Клю была счастлива.

— Это еще лучше! Если больше детей сразу обучится, можно будет навести порядок во всей Африке.

И Клю-Клю не на шутку взялась за работу. Она выстроила всех детей в парке. Тех, которых знала и в которых была уверена, сделала сотниками — то есть каждый из них брал под свою ответственность сто детей. А те, в свою очередь, выбрали по десять десятников. Каждый десятник получил комнату в летнем дворце, а сотники жили в зимнем дворце Матиуша. Клю-Клю рассказала сотникам подробно, что в Европе можно делать, а чего нельзя. Сотники тут же повторили это десятникам, а десятники — своим десяткам.

— Вот так они и будут учиться.

— А где будут спать?

— Пока могут спать на полу.

— А что будут есть? — спрашивает Матиуш. — Ведь повара ходят в школу.

— Пока могут есть сырое мясо. Ведь им все равно.

Клю-Клю не любила терять время и сейчас же после обеда дала первый урок. Она так понятно объясняла, что после четырех уроков сотники уже кое-то знали и начали учить десятников.

И все было бы хорошо. Но однажды к королю примчался верховой гонец с известием, что дети по неосторожности открыли в зоологическом саду клетку с волками и волки убежали. В городе все так напуганы, что никто не выходит на улицу.

— Даже моя лошадь не хотела идти, я должен был бить ее хлыстом, — сказал гонец.

— А зачем понадобилось выпускать волков?

— Дети не виноваты, — сказал гонец. — Сторожа пошли в школу и не предупредили детей, которые должны были их заменить, что клетки открываются механически. Они по ошибке и открыли.

— А сколько было волков?

— Двенадцать. Один очень опасный. Совершенно не знаю, как его теперь поймать?

— А где эти волки?

— Неизвестно. Они убежали. Люди говорят, что видели их в городе, что они бегают по улицам. Но этому нельзя верить, все так перепуганы, что каждую собаку принимают за волка. Уже пустили слух, что все звери убежали из клеток. Одна женщина клялась, что за ней гнался тигр, гиппопотам и две очковые змеи.

Узнав об этом, Клю-Клю тотчас же спросила, что это за звери — волки, так как в Африке нет волков и она их никогда не видела.

— Они рычат перед тем, как напасть?

— Прыгают?

— Хватают зубами или рвут когтями? Всегда нападают или только когда голодные?

— Храбрые или трусливые?

— Хороший у них слух? А нюх? А зрение?

Матиушу стало стыдно, что он так мало знает о волках, но то, что он знал, то он и рассказал.

— Я думаю, — сказала Клю-Клю, — что они спрятались в саду. Пойду с сотниками и моментально их отыщу. Ах, какая жалость, что не убежали львы и тигры. Это была бы охота!

Пошли — Матиуш, Клю-Клю и еще десять негров. А люди стоят у окон и смотрят. На улице ни души. Пусто. Магазины закрыты. Город точно вымер. Матиушу стало стыдно, что белые такие трусы. Дошли до сада и начали бить в котлы и дуть в пищалки. Шум такой, как будто целое войско идет. А вокруг такой густой кустарник, такие заросли…

— Стой! — крикнула Клю-Клю. — Приготовить луки! Там что-то шевелится.

Клю-Клю выбежала вперед, вскарабкалась на дерево и едва успела схватиться за ветку, как к дереву бросился громадный волчище, встал на задние лапы, царапает когтями ствол и воет, а остальные ему подвывают.

— Это их вожак! — кричит Клю-Клю. — Теперь остальных можете загнать в клетку. Обойдите кусты и с той стороны их пугните.

Так и сделали. Перепуганные волки убегают во всю прыть, негры стреляют в них из луков небольшими стрелами, а барабанщики изо всех сил бьют в свои барабаны. Один с правой стороны, другой — с левой. Не прошло и пяти минут, как одиннадцать волков сидели в клетке.

Клетку тотчас же закрыли. А двенадцатый, увидев, что остался один, тут же скрылся.

Клю-Клю спрыгнула с дерева.

— Скорей! — кричит. — Не давайте ему убежать из сада!

Но было поздно. Волк, как обезумевший, бросился в город. И теперь жители уже действительно видели, как волк бежит по улице, а за ним Клю-Клю и десять негров. Позади всех плелся Матиуш. Разве мог он угнаться за дикарями! Вспотевший, измученный, он еле держался на ногах. Какая-то сердобольная старушка пригласила его к себе и дала молока с булкой.

— Кушай, король Матиуш, — сказала она, — хороший ты король. Мне восемьдесят лет, я разных видала королей. Были похуже, были получше, а такого, как ты, не было. И о нас, стариках, подумал, дал нам школу, такое добро сделал, да еще платишь нам за учение. У меня сын в далеких странах, он пишет мне каждые полгода, и я прячу его письма, а прочитать их не умею. А давать чужим людям, чтобы прочитали, не хочу: может там какой-нибудь секрет есть, и меня могут обмануть, сказать что-нибудь другое. А теперь я смогу узнать, что с ним. Учительница сказала, что если я буду стараться, то через два месяца сама смогу ему написать. Вот обрадуется мой парень.

Матиуш выпил молоко, поцеловал старушке руку, поблагодарил и пошел.

Тем временем волк прыгнул в люк и там спрятался. И Клю-Клю решила туда влезть.

— Что? Не разрешаю! — крикнул Матиуш. — Это подземный канал, там темно. Ты там задохнешься! Или волк тебя растерзает.

Но Клю-Клю настояла на своем. Она взяла в зубы охотничий нож и прыгнула в люк. Даже негры перепугались, потому что в темноте бороться с диким зверем очень опасно.

Матиуш стоял, стоял и вдруг вспомнил, что у него с собой электрический фонарик. Не долго думая, он прыгнул в люк. Такая узкая труба — куда они делись? — Он осветил низкий подземный свод; внизу текла вода, грязь, нечистоты — все, что стекает из канализации. Вонь такая, что можно задохнуться.

— Клю-Клю! — крикнул Матиуш, и эхо ответило со всех сторон, потому что каналы проходят под всем городом. Матиуш не знал, отвечает ли ему Клю-Клю или нет. Он то зажигал фонарик, то гасил, боясь, что его надолго не хватит. И вдруг в одном туннеле, когда Матиуш стоял по колено в воде, он услыхал шум.

Он зажег фонарик. Вот они: Клю-Клю и волк. Клю-Клю ударила волка ножом в горло, а волк схватил ее зубами за руку. Клю-Клю быстро переложила нож в другую руку и снова бросилась на волка. А он отпустил ее руку, нагнул морду и уже готов был вцепиться в нее зубами. Матиуш бросился на волка, даже коснулся фонариком его глаз. В другой руке у него был револьвер. Волк ощерился, ослепленный светом. И тут Матиуш всадил ему пулю прямо в глаз.

Клю-Клю потеряла сознание. Матиуш тащил ее и боялся, что у него не хватит сил, что Клю-Клю утонет в этой грязи. Сам он еле держался на ногах. Это могло бы плохо кончиться, но там наверху негритянские дети не зевали. Клю-Клю, правда, не позволила им сойти, но сколько же могли они так стоять без дела? Они прыгнули в подземную трубу и сразу заметили огонек. И вынесли — сначала Клю-Клю, потом Матиуша и, наконец, убитого волка.

46

— Матиуш, что же ты наделал? — сказал грустный король. — Матиуш, опомнись, тебе грозит большая опасность. Ты можешь погибнуть. Я приехал тебя предостеречь. Боюсь, что слишком поздно. Я бы приехал еще неделю тому назад, но с того времени, как дети стали водить поезда, ваши железные дороги никуда не годятся. От самой границы я вынужден был ехать на крестьянских телегах. Может быть, это и лучше, потому что я проезжал через разные деревни и городишки и знаю, что говорит о тебе народ. Матиуш, все очень плохо, поверь мне.

Грустный король тайком покинул свою страну и поехал спасать Матиуша.

— А что же такое случилось? — спросил Матиуш взволнованный.

— Случилось много плохого, только тебя обманывают. Ты ничего не знаешь.

— Я все знаю, — обиделся Матиуш, — ведь я ежедневно читаю газеты. Дети постепенно привыкают трудиться, комиссия работает. А ни одна реформа не может быть проведена в жизнь без потрясений. Я знаю, что есть еще беспорядки.

— Слушай, Матиуш, ты читаешь только одну газету, только свою газету. Там все врут. Почитай другие газеты.

И грустный король положил на письменный стол пачку привезенных газет.

Матиуш медленно разворачивал газету за газетой. Он читал только заголовки. У него потемнело в глазах:

КОРОЛЬ МАТИУШ СОШЕЛ С УМА

ОН ЖЕНИТСЯ НА АФРИКАНСКОЙ ОБЕЗЬЯНЕ

ЦАРСТВОВАНИЕ ЧЕРНЫХ ДЬЯВОЛОВ

МИНИСТР — ВОР

ПРОДАВЕЦ ГАЗЕТ ФЕЛЕК — БАРОН

ДВЕ КРЕПОСТИ ВЗОРВАНЫ

У МАТИУША НЕТ НИ ПУШЕК, НИ ПОРОХА

НАКАНУНЕ ВОЙНЫ

МИНИСТРЫ ВЫВОЗЯТ ЦЕННОСТИ

ДОЛОЙ КОРОЛЯ-ТИРАНА

— Но это же вранье, — крикнул Матиуш, — одно вранье! Что за царствование черных дьяволов? То, что негритянские дети приехали к нам учиться? Но они приносят пользу! Когда волки убежали из клетки, они, рискуя жизнью, загнали их в клетку. А у Клю-Клю вся рука искусана. Когда некому было прочищать печные трубы, потому что белые дети не хотели этим заниматься, и начались пожары, черные дети стали трубочистами. У нас есть пушки, и у нас есть порох. Я знаю, что Фелек был продавцом газет, но вором он не был. А я не тиран.

— Матиуш, не сердись, это не поможет. Говорю тебе, плохо дело. Хочешь, пойдем в город, и ты сам убедишься.

Матиуш переоделся простым мальчиком, грустный король был тоже в обыкновенном костюме. И они вышли в город.

Они прошли мимо тех же казарм, мимо которых проходил он с Фелеком, когда первый раз ночью убежал из дворца на войну. Какой он был тогда счастливый! Как он ничего не понимал, какой был ребячливый. Теперь он уже все знает и ничего не ждет.

У казармы сидел старый солдат и курил трубку.

— Что тут у вас в армии делается?

— А ничего: дети хозяйничают. Истратили на салюты весь порох, испортили пушки. Нет больше армии. — И он заплакал.

Они подошли к фабрике. У ворот сидел рабочий, он держал на коленях книгу, учил стихи к завтрашнему дню.

— Как тут у вас на фабрике?

— А зайдите, сами увидите. Теперь вход свободный.

Вошли. В конторе разбросаны бумаги, лопнул главный котел. Машины стоят. В цеху слоняется несколько мальчиков.

— Что вы тут делаете?

— Да вот, прислали нас сюда пятьсот человек работать. Ребята сказали: «Дураков нет» — и пошли лоботрясничать. А мы, человек тридцать, приходим. Ничего тут не знаем, все испорчено. Подметаем, прибираем немножко. Родители в школе, дома сидеть скучно. И неприятно получать деньги, когда ничего не делаешь.

Половина магазинов была закрыта, хотя все уже знали, что волков водворили в клетку.

Вошли в один магазин. Продавщицей была очень милая девочка.

— Милая барышня, почему столько закрытых магазинов?

— Потому что все разворовали. Полиции нет, армии нет. Хулиганы ходят по улицам и грабят. У кого были товары, отнесли домой и спрятали.

Зашли на вокзал. Пути загромождал разбитый поезд.

— Что случилось?

— Стрелочник пошел играть в мяч, а начальник станции пошел ловить рыбу. Машинист не знал, где тормоз, и вот результат: сто человек убитых.

Матиуш закусил губу, чтобы не расплакаться.

Неподалеку от вокзала была больница. И тут дети должны были ухаживать за больными, а доктора, когда им меньше было задано уроков, прибегали на полчасика. Но это не очень помогало. Больные стонали, многие умирали без помощи, а дети плакали, потому что им было страшно и они не знали, что делать.

— Ну что ж, Матиуш, пожалуй, вернемся во дворец?

— Нет, я должен идти в мою газету, поговорить с журналистом, — ответил Матиуш спокойно, хоть видно было, что в нем все кипит.

— Я не могу пойти туда с тобой, — сказал грустный король, — меня могут узнать.

— Я скоро вернусь, — сказал Матиуш и поспешил в редакцию.

А грустный король посмотрел ему вслед, покачал головой и пошел во дворец.

Матиуш не шел уже, он бежал. Все сильней сжимал он кулаки и чувствовал, как в нем закипает кровь Генриха Вспыльчивого.

— Подожди, злодей, лгун, обманщик! Ответишь ты мне за все.

Матиуш влетел в комнату журналиста. За письменным столом сидел журналист; Фелек, развалясь на диване, курил сигару.

— А, и ты здесь?! — скорее крикнул, чем сказал Матиуш. — Тем лучше, поговорю с вами обоими. Что вы натворили?

— Ваше королевское величество, извольте присесть, — начал своим тихим сладким голосом журналист.

Матиуш вздрогнул. Теперь он был уверен, что журналист шпион. Сердце давно ему это подсказывало, но сейчас он понял все.

— Получай, шпион! — крикнул Матиуш и навел на него револьвер, с которым не расставался со времени войны. Но шпион молниеносным движением схватил Матиуша за руку. Пуля вошла в потолок.

— Детям не дают револьверы, — сказал с улыбкой журналист и с такой силой сжал руку Матиуша, что у него чуть мясо не отошло от кости. Рука сама открылась, журналист взял револьвер, спрятал его в письменный стол и запер на ключ.

— Теперь мы можем спокойно поговорить. Итак, чем я не угодил вашему королевскому величеству? Тем, что я защищал ваше величество в моей газете? Тем, что успокаивал и объяснял; тем, что хвалил Клю-Клю? За это ваше величество называет меня шпионом и хочет меня застрелить?

— А этот глупый закон о школах?

— Чем же я виноват? Дети так решили большинством голосов.

— Почему вы не написали в газете, что наши крепости взорваны?

— Об этом должен был донести вашему величеству военный министр. Народ не должен знать о таких вещах. Это военная тайна.

— А почему вы так выпытывали про пожар в лесах иностранного короля?

— Журналист должен спрашивать обо всем, потому что из всего того, что знает, он выбирает потом сведения для газеты. Мою газету вы, ваше величество, читали ежедневно. Разве мы плохо освещали события?

— О, очень хорошо, даже слишком хорошо, — горько усмехнулся Матиуш.

Журналист взглянул Матиушу прямо в глаза и спросил:

— Неужели ваше величество и теперь назовет меня шпионом?

— Я тебя назову! — крикнул вдруг Фелек, вскочив с дивана.

Журналист побледнел, с бешенством посмотрел на Фелека, и, прежде чем оба мальчика успели опомниться, уже стоял в дверях.

— Мы еще встретимся, сопляки! — крикнул он и быстро сбежал по лестнице.

Перед подъездом, неизвестно откуда, появился автомобиль. Журналист что-то сказал шоферу.

— Держи его, лови! — кричал Фелек, распахнув окно.

Но было слишком поздно: автомобиль скрылся за углом. Да и кто мог его задержать? Только перед окном собралось несколько зевак посмотреть, что происходит.

Матиуш стоял, пораженный всем происшедшим, и тут Фелек, рыдая, бросился ему в ноги.

— Король, убей меня! Это моя вина! — ревел Фелек. — О, я несчастный! Что я наделал!

47

— Подожди, Фелек, потом поговорим обо всем спокойно — что случилось, того не вернешь. В опасности надо быть спокойным и осмотрительным. Нужно думать не о том, что было, а о том, что будет, что должно быть.

Фелек хотел немедленно во всем признаться Матиушу, но Матиуш не хотел терять ни минуты.

— Слушай, Фелек, телефонная связь прервана. Только ты можешь мне помочь. Ты знаешь, где живут министры?

— Я не знаю! Живут в разных концах города. Но это ничего. Ноги у меня хорошие: два года продавал газеты. Ты хочешь их вызвать?

Матиуш взглянул на часы.

— Сколько тебе нужно на дорогу?

— Полчаса.

— Хорошо. Итак, через два часа они должны быть у меня в тронном зале. Да предупреди, что если кто-нибудь из них скажет, что болен, пусть помнит, что я потомок Генриха Вспыльчивого.

— Придут! Уж я им скажу! — крикнул Фелек.

Он снял ботинки, сбросил свой элегантный пиджак с орденом. На столе стоял пузырек с тушью: Фелек измазал брюки, руки и лицо и босиком пустился созывать министров. А Матиуш поспешил во дворец, потому что перед заседанием совета министров хотел еще раз поговорить с грустным королем.

— Где этот господин, который утром со мной разговаривал? — спросил запыхавшийся Матиуш, как только Клю-Клю открыла ему дверь.

— Этот господин ушел и оставил на столе письмо. С тяжелым сердцем вбежал Матиуш в кабинет, схватил письмо и прочел:

Дорогой, любимый Матиуш! Случилось то, чего я больше всего боялся. Я должен тебя оставить. Дорогой Матиуш, если бы я тебя не знал, я бы предложил тебе уехать вместе со мной в мою страну, но я знаю, что ты не согласишься. Я еду по северному шоссе, если ты захочешь, ты сможешь догнать меня на лошади за два часа. Я подожду тебя в корчме. Если же мы не увидимся, помни, что я твой друг. Верь мне даже тогда, когда тебе будет казаться, что я тебе изменил. Что бы я ни сделал, знай, что это для твоей пользы. Умоляю тебя об одном: это должно остаться тайной. Никто, ни одна душа не должна знать об этом. Письмо немедленно сожги. Жаль мне тебя, милое дитя, бедный, одинокий сирота. Мне бы хотелось оградить тебя хотя бы от части тех горестей, которые тебя ожидают. Может быть, ты все же поедешь co мной? Письмо непременно сожги.

Прочитав письмо, Матиуш быстро зажег свечу и поднес листок к огню. Бумага вспыхнула, съежилась и почернела. Огонь обжигал, Матиушу пальцы, но он не обращал на это внимания.

«Душа моя болит больше, чем пальцы», — подумал он.

Против письменного стола висели портреты его матери и отца.

«Бедный, одинокий сирота», — подумал Матиуш, глядя на портреты покойных родителей.

Но он только глубоко вздохнул. Плакать было нельзя, потому что сейчас он должен надеть корону и глаза его не должны быть красными. В комнату тихо проскользнула Клю-Клю и стала в дверях с таким покорным видом, что, хотя в первый момент ее присутствие раздражало Матиуша, через минуту он мягко спросил:

— Что ты хочешь, Клю-Клю?

— Белый король скрывает от Клю-Клю свои заботы. Белый король не хочет доверить свои тайны Клю-Клю. Но Клю-Клю все знает, и Клю-Клю не оставит белого короля в беде.

Клю-Клю произнесла это торжественно, держа обе руки поднятыми над головой. Точно так присягал ему Бум-Друм.

— Что же ты знаешь, Клю-Клю? — спросил растроганный Матиуш.

— Белые короли позавидовали золоту Матиуша, они хотят победить его и убить. Грустный король жалеет Матиуша, но он слаб, он боится сильных белых королей.

— Молчи, Клю-Клю!

— Клю-Клю будет молчать, как могила, но Клю-Клю узнала грустного короля. Выдать Матиуша может это сожженное письмо, а не Клю-Клю.

— Молчи, Клю-Клю, ни слова больше! — воскликнул Матиуш, сбрасывая пепел сожженного письма на пол и топча его ногами.

— Клю-Клю клянется, что ничего больше не скажет.

Нужно было кончать разговор, потому что в это время лакеи вернулись из школы и, толкая друг друга, вбежали в кабинет.

Матиуш покраснел от гнева.

— Что за крик! — воскликнул он. — С каких это пор королевские лакеи осмеливаются с таким шумом врываться в королевский кабинет? Мало у вас было времени шалить в школе?

Церемониймейстер так смутился, что даже уши у него стали красными.

— Ваше королевское величество, умоляю, простите их. Эти бедные парни в детстве были лишены всяких игр. Сначала они были прислугами и поварятами, потом лакеями. Они всегда должны были вести себя тихо, и поэтому сейчас носятся как сумасшедшие…

— Ну, хорошо, хорошо. Приготовьте тронный зал. Через полчаса заседание.

— Ох, мне столько уроков задали на завтра, — простонал один.

— Я должен нарисовать карту.

— У меня шесть задач и целая страница…

— Не пойдете завтра в школу, — сердито прервал их Матиуш.

Они поклонились и тихо вышли. Только в дверях чуть не подрались. Потому что один толкнул другого, и тот ударился подбородком о ручку двери.

Вбежал Фелек, грязный, вспотевший, в рваных штанах.

— Все сделал, они будут. И начал рассказывать.

Да, в газетах писали правду. Фелек крал деньги и брал взятки. Когда он заменял Матиуша на аудиенции, он выдавал только часть приготовленных подарков, а все, что ему нравилось, брал себе. Тому, кто давал ему деньги или подарки, он давал вещи получше. У него было несколько сообщников, среди них Антек, которые ежедневно приходили и брали эти вещи. Но шпионом он не был. Все это ему советовал журналист. Велел ему назваться бароном, велел потребовать орден. Притворялся другом. А потом вдруг потребовал подделать бумагу, будто Матиуш выгоняет всех министров и отбирает у взрослых все права, потому что должны управлять дети. Фелек не согласился. Тогда журналист надел шляпу и сказал: «Если нет, пойду к королю и скажу, что ты воруешь подарки и берешь взятки». И Фелек испугался. Фелек не понимал, откуда журналист обо всем знает, думал, что журналисты всегда все знают, но сейчас понял, что это шпион. И еще одну бумагу они сфабриковали, какое-то обращение, или что-то в этом роде, к детям всего мира.

Матиуш заложил руки за спину и долго ходил по кабинету.

— Да, много плохого натворил ты, Фелек. Но я тебя прощаю.

— Что? Прощаете? Если ваше королевское величество меня простит, то я знаю, что я сделаю.

— Что? — спросил Матиуш.

— Скажу все отцу: уж он мне устроит такую баню, что я долго буду помнить.

— Не делай этого, Фелек. Зачем? Ты можешь иначе искупить свою вину. Момент серьезный, люди нужны. Ты можешь мне пригодиться.

— Прибыл военный министр, — доложил маршал двора.

Матиуш надел корону, — ох, какую тяжелую корону! — и вошел в тронный зал.

— Господин военный министр, что вы скажете? Только коротко, без вступлений. Потому что мне многое известно.

— Докладываю вашему королевскому величеству, что у нас имеется три крепости (было пять), четыреста пушек (была тысяча) и двести тысяч исправных ружей. Снарядов имеется на десять дней войны (было на три месяца).

— А сапоги, ранцы, сухари?

— Склады целы, только мармелад съеден.

— Ваши сведения точны?

— Совершенно.

— Вы полагаете, война будет скоро?

— Я политикой не занимаюсь.

— Поврежденные пушки и ружья можно быстро исправить?

— Часть из них значительно повреждена, остальные можно исправить, если печи и котлы на заводах в порядке.

Матиуш вспомнил фабрику, которую он посетил, и опустил голову: после этих слов корона стала еще тяжелее.

— Господин министр, какой дух царит в войсках?

— Солдаты и офицеры обижены. Больше всего их мучает то, что они должны ходить в гражданские школы. Когда я получил отставку…

— Это была фальшивая отставка, я об этом ничего не знал. Подпись была подделана.

Министр нахмурил брови.

— Когда я получил эту отставку, ко мне пришла какая-то делегация, или что-то вроде этого, с требованием военных школ. Ну и получила от меня эта делегация! Марш в гражданскую школу, раз дан приказ идти в гражданскую, марш в огонь, марш в самый ад, раз дан приказ!

— Ну, а если бы все пошло по-старому? Простили бы?

Военный министр вынул саблю.

— Ваше королевское величество, начиная с меня и кончая последним солдатом, все как один — с королем-героем во главе — за отечество, за солдатскую честь!

— Это хорошо, это очень хорошо.

«Еще не все потеряно», — подумал Матиуш.

48

Министры опоздали; они и так запыхались, потому что не привыкли ходить пешком. Маршал двора доложил, что они приехали, но на самом деле они пришли, потому что автомобили были испорчены, а шоферы готовили уроки.

Матиуш начал с того, что во всем обвинил шпиона-журналиста. И предложил поразмыслить, что делать дальше.

Тотчас же написали в газету, что дети с завтрашнего дня должны идти в школу, а тот, кто узнает об этом слишком поздно, может опоздать, но прийти должен. Взрослые пусть уж сидят до перемены, а потом должны вернуться к своим занятиям. Безработным будет еще в течение месяца выдаваться плата за учение, а потом, если хотят, могут выехать в страну Бум-Друма, который собрался у себя тоже строить дома, школы и все прочее. Оба парламента тем временем закрываются. Сначала откроется парламент для взрослых, потом видно будет, что делать с молодежью от пятнадцати лет и старше, а когда комиссия выработает регламент, будет открыт также парламент для детей, там дети будут выдвигать свои требования, а потом парламент для взрослых решит, можно ли это осуществить. Дети не могут приказывать взрослым. Принимать участие в голосовании могут только дисциплинированные дети, которые хорошо учатся.

Это постановление подписали Матиуш и все министры.

Потом Матиуш подписал обращение к войскам. Он вспомнил последнюю войну и одержанные победы.

Две самые важные наши крепости взорваны. Итак, пусть героическая грудь солдата будет крепостью против каждого, кто осмелится ступить на нашу землю, — так кончалось обращение, подписанное Матиушем и военным министром.

Министр торговли просил ремесленников, чтобы спешно все починили, чтобы открыли магазины, потому что в городе уныло и некрасиво.

Министр просвещения обещал детям, что их парламент вскоре возобновит свою работу, если они возьмутся за учение, как следует.

А префект полиции ручался, что завтра с самого утра полиция займет свои посты.

— Пока мы ничего не можем сделать, — сказал старший министр. — Мы должны подождать, пока начнут работать телеграф и почта, тогда нам станет ясно, что происходит во всей стране и за границей.

— А что могло случиться? — спросил встревожено Матиуш, потому что ему казалось, что всё пошло очень легко и хорошо. А может быть, грустный король его только напугал?

— Мы не знаем, что могло случиться. Ничего не знаем.

На другой день все было хорошо. После первого урока, на котором была прочитана газета, учителя распрощались со своими учениками, и взрослые пошли домой. Прошло немного времени, пока детям снова не отдали книги и тетради. Но в двенадцать часов дня все было уже как прежде. И нужно признать, что радовались этому все: и взрослые, и дети, и учителя.

Учителя ничего не говорили детям, но были очень довольны, потому что со взрослыми у них было тоже много хлопот. Среди тех, которым еще не было тридцати лет, много было шалунов: они задевали других, смеялись и шумели на уроках; старшие ныли, что им неудобно сидеть, что у них болит голова, что душно, что чернила плохие; а старички спали, и им не было от уроков никакой пользы, а когда учительница на них кричала, они не обращали на это внимания, потому что среди них много было глухих. Молодые устраивали со старыми всякие проделки, старые жаловались, что им не дают покоя. В общем, в школах уже привыкли к детям, так что предпочитали, чтобы все было по-прежнему.

В конторах как будто и сердились, что дети все перевернули вверх дном, но про себя думали, что, может быть, это и к лучшему, — ведь если пропадет какая-нибудь важная бумага, то можно будет свалить на детей. И служащие разные бывают: у одних бумаги в порядке, у других — не очень-то.

Хуже обстояло дело с фабриками и заводами, но безработные охотно помогали; они думали, что когда увидят, как хорошо они работают, их, может быть, оставят.

Было несколько небольших скандалов, но полиция отлично отдохнула, так что взялась с самого утра за работу. Потому что за это время жулики вволю наелись и наворовали, и только боялись, чтобы не раскрылись их делишки. Самые совестливые даже возвратили награбленное.

Когда под вечер королевский автомобиль выехал в город, уже трудно было представить, что здесь творилось вчера.

Итак, Матиуш, ожидал известий. Вечером он узнает обо всем.

Тем временем Клю-Клю снова начала уроки с негритянскими детьми. Матиуш был на уроке и удивлялся, как черные дети быстро все усваивают. Но Клю-Клю объяснила ему, что в сотники она выбрала самых способных и прилежных, что остальные так быстро усваивать не могут. Не знала бедная Клю-Клю, что ее уроки будут прерваны так скоро и так печально.

Первым, как обычно, приехал старший министр. Вчера военный министр явился первым только потому, что привык к походам.

Старший министр нес под мышкой пачку бумаг, а сам был какой-то грустный и смущенный.

— Что такое, господин старший министр?

— Плохо, — вздохнул он. — Но этого нужно было ожидать. Может быть, это и к лучшему.

— Ну что? Говорите скорей.

— Война!

Матиуш вздрогнул. Все собрались на совещание. Старый король отказался от трона и передал королевство сыну. Сын объявил войну и сразу же двинулся со своими войсками по направлению к столице.

— Значит, они перешли границу?

— Два дня тому назад. Уже прошли сорок миль.

Начали читать телеграммы и письма. Это продолжалось долго. Матиуш закрыл усталые глаза, слушал и думал, ничего не говорил.

«Может быть, это и к лучшему». Слово взял военный министр.

— Я еще не знаю, по какой дороге движется неприятель, но думаю, что он идет по направлению к двум взорванным крепостям. Если он будет идти быстро, он может дойти до столицы за пять дней, если медленнее — будет здесь дней через десять.

— Как? Мы не пойдем навстречу?! — воскликнул Матиуш.

— Это невозможно. Народ должен сам себя защищать. Нужно выслать несколько небольших отрядов, хотя жаль людей и оружие. Мое мнение: пусть идут. Генеральное сражение будет на поле перед самой столицей. Или мы выиграем, или…

Он не докончил.

— А может быть, нам помогут два других короля? — вмешался министр иностранных дел.

— На это не будет уже времени, — вставил военный министр. — Впрочем, я в этом не разбираюсь.

Министр иностранных дел долго говорил, что нужно сделать, чтобы эти два короля выступили против первого.

Грустный король, на него можно рассчитывать с уверенностью. Только он не любит воевать, солдат у него немного. Один он ничего не сделает.

Он и в той войне не принимал участия, только стоял в резерве. Он будет делать то же, что тот, который дружит с желтыми королями. Тому Матиуш уступил всех желтых королей, так что, собственно, им не из-за чего воевать. Но кто знает, может быть, он хочет забрать и часть черных? Слово взял старший министр.

— Господа, вы можете не сделать того, что я вам предлагаю. Но не сердитесь. Вот мой совет: послать неприятелю ноту, что мы не хотим войны, чтобы он ясно сказал, что ему надо. Я думаю, что он хочет только получить контрибуцию. Сейчас я вам объясню. Почему он уступил нам без войны порт и дешево продал десять кораблей? Потому что хотел, чтобы Бум-Друм прислал золото. Денег у нас много. Что нам стоит отдать ему половину?

Матиуш молчал. Сжал кулаки и молчал.

— Господин старший министр, — сказал министр финансов. — Я думаю, что он на это не согласится. Зачем ему брать половину золота, если он может взять все? Зачем ему прерывать войну, если он может ее выиграть? Слово имеет господин военный министр.

Матиуш сжал кулаки так, что у него даже ногти вошли в ладонь. И ждал.

— Я думаю, что ноту послать нужно, — сказал военный министр. — Если он ответит, то потом мы ответим, я в этом не разбираюсь. Но знаю, что на это уйдет время, несколько дней, да пусть хоть один день. А тут каждый час дорог. Мы тем временем исправим сто, ну, пусть пятьдесят пушек и тысячи две ружей.

— А если он согласится взять половину золота и прервет войну? — спросил Матиуш тихим и очень приятным, каким-то странным, не своим голосом.

Воцарилась тишина. Все смотрели на военного министра, который побледнел, покраснел, снова побледнел и быстро сказал:

— Тогда помириться. И добавил:

— Мы сами этой войны выиграть не можем. А ждать помощи уже слишком поздно.

Матиуш закрыл глаза и так сидел до конца заседания. Кое-то из министров подумал даже, что он уснул. Но Матиуш не спал, и каждый раз, при составлении ноты, когда говорилось: «Просим неприятельского короля», — губы его вздрагивали.

Когда Матиуш взял перо, чтобы подписать, он только спросил:

— Нельзя ли вместо «просим» написать как-нибудь иначе?

Ноту переписали и слово «просим» заменили словами: «мы бы желали».

Мы бы желали прервать войну. Мы бы желали кончить спор мирным образом. Мы бы желали половиной нашего золота оплатить ваши военные расходы.

Матиуш подписал. Было два часа ночи.

Матиуш, не раздеваясь, бросился на постель, но не мог заснуть. День уже начинался, а Матиуш все еще не спал.

— Победить или погибнуть, — повторял он.

49

Сын старого короля двигался со своими войсками по направлению к взорванным крепостям. И тут военный министр угадал, потому что в этом он разбирался. Но продвигался враг очень медленно, и тут военный министр не угадал.

Молодой король должен был продвигаться медленно, чтобы везде рыть укрепления и окопы. Он вел войну впервые и боялся, чтобы его не окружили, чтобы не сделали так, как в начале той войны сделал с Матиушем его отец, который впустил Матиуша в свою страну, а потом зашел к нему в тыл. Молодому королю следовало быть очень осторожным, чтобы не проиграть эту войну. Потому что тогда все сказали бы: «Старый король был лучше, предпочитаем отца сыну». Он должен был доказать, что он лучше.

Итак, он шел медленно, осторожно, да и, собственно, зачем ему было спешить? Ведь Матиуш не может вести войну, так как его солдаты ходят в школу, а дети портят пушки. Ведь в столице Матиуша сидит и не зевает умный шпион-журналист, следя, чтобы было как можно больше беспорядка и неразберихи. Получилось отлично, — дети, а может быть и шпионы, испортили железные дороги и телеграф. Матиуш не узнает так быстро, что началась война и не сможет выслать вовремя свои войска.

Так думал сын старого короля и не торопился. Пусть войска не устают, им предстоит сражение перед столицей Матиуша. Так как было ясно, что одно сражение должно состояться.

Идут войска, идут, идут, никто их не задерживает. Народ видит, что никто его не защищает, и, негодуя на Матиуша, не только не защищается сам, но даже радуется и приветствует неприятеля, как избавителя.

Айда, дети, в школу, кончилась Матиушева власть…

Вдруг вдалеке показался какой-то человек, размахивающий белым флагом.

Ага, Матиуш уже знает о войне.

Молодой король прочитал письмо Матиуша и расхохотался.

— Ого, щедрый ваш Матиуш, он предлагает мне половину золота! Такой подарок, хо-хо, кто бы не соблазнился?

— Что ответить моему королю? Если половина золота мало, мы можем дать и больше. Прошу передать ответ.

— Ну, так скажи своему Матиушу, что с детьми не договариваются, их — колотят. И больше никаких писем мне не приноси, а то и тебе достанется. Ну, живо, проваливай!

Он бросил письмо Матиуша на пол и стал топтать его ногами.

— Ваше королевское величество, международное право требует давать ответ на королевские письма.

— Ну, если так, тогда я отвечу.

И на письме Матиуша, измятом и запачканном, он написал только два слова.

Дураков нет!

Тем временем вся столица узнала о войне и о письме Матиуша и с нетерпением ждала ответа. И вот, приходит такой ответ.

Все страшно возмутились.

— Какой гордец. Грубиян этакий. Подожди, уж мы тебе покажем!

И город не на шутку начал готовиться к защите.

— Уж мы тебе покажем.

Все как один стали на сторону Матиуша. Забыли об обидах и неудачах и помнили одни его заслуги. И теперь не одна, а все газеты писали о Матиуше-реформаторе, о Матиуше-герое.

На заводах работа шла день и ночь. Солдаты учились на улицах и площадях. Все повторяли слова Матиуша:

— Победить или погибнуть.

Ежедневно поступали новые сведения и слухи; одни плохие, другие хорошие:

— Неприятель приближается к столице.

— Грустный король обещал Матиушу помощь.

— Бум-Друм присылает свое черное войско.

А когда Клю-Клю вывела пятьсот черных детей на улицу, жителей охватил такой восторг, что они забросали ее цветами и носили на руках. Многие даже говорили:

— Хотя Клю-Клю ужасно черная, но все-таки не настолько, чтобы Матиуш не мог на ней жениться.

Тем временем враг действительно приближался.

И, наконец, началось сражение.

В городе слышны были выстрелы. Вечером люди залезали на крыши и говорили, что видят огонь. Это была правда.

На второй день сражения выстрелы были слышны уже менее отчетливо. И все говорили, что это Матиуш победил и теперь гонит врага.

На третий день было тихо.

— Враг, наверно, уже далеко.

Но пришло известие с поля боя, что враг хотя и отошел миль на пять, но не разбит, а залег в окопах, которые на всякий случай приготовил заранее.

Сражение могло быть выиграно, но пушек и пороха у Матиуша было мало. Сражение могло быть выиграно, так как неприятель не ожидал, что столица будет обороняться; но Матиуш должен был очень экономить порох, чтобы не остаться с пустыми руками.

Тем временем к неприятельскому королю явился шпион-журналист.

Молодой король с бешенством набросился на него:

— Что ж ты мне наврал, что у Матиуша нет ни пороха, ни пушек? Если бы я не был так осторожен, я мог бы проиграть войну.

Но шпион рассказал, что произошло: и как Матиуш его разоблачил, и как стрелял в него, и как он еле ноги унес и всю неделю скрывался в подвале, — их, по-видимому, кто-то предал, потому что Матиуш вышел в город и сам увидел, какой страшный повсюду беспорядок. Рассказал о Фелеке, словом — обо всем.

— С Матиушем нам будет трудно: пороху и пушек, правда, у него мало, но защищаться легче, чем нападать. К тому же у них под боком столица и все рядом. А мы должны все привозить издалека. Одни мы не справимся. Друг желтых королей должен прийти нам на помощь.

— Должен, да не обязан! Он меня не очень-то любит. К тому же, если он придет помогать, надо будет с ним делиться.

— Другого выхода нет.

«А может быть, лучше было взять половину золота и кончить войну?» — подумал молодой король.

Но было уже поздно.

Итак, шпион тотчас же выехал в столицу того короля, который был другом желтых королей, и начал его уговаривать, чтобы он выступил против Матиуша.

Но король не согласился.

— Матиуш не сделал мне ничего плохого.

Шпион продолжал его уговаривать.

Он должен выступить, потому что Матиуш и так проиграет войну. Ведь молодой король уже под самой столицей. Если он один прошел такой путь, он и теперь справится. И что тогда? Возьмет все себе. Молодой король не нуждается в помощи, он только хочет, чтобы короли поровну поделились, чтобы не было зависти.

— Ну хорошо: посоветуюсь еще с грустным королем. Или мы выступим оба, или ни один из нас.

— Сколько мне ждать ответа?

— Три дня.

— Я буду ждать.

И вот друг желтых королей пишет грустному королю, что он собирается делать, и вскоре приходит ответ, что грустный король тяжело болен и не может ответить. А тут приходит письмо от Матиуша с просьбой помочь ему, так как на него несправедливо напали.

Вы только посмотрите, какой он: выдавал себя за друга, подарил мне порт и продал корабли. А теперь взорвал две крепости, воспользовался тем, что дети испортили телефон и телеграф, и вошел со своими войсками. А когда я спросил, какие у него претензии, что, может быть, он в шутку подарил мне порт, что я дам ему половину золота, он наговорил глупостей и написал: «Дураков нет». Разве так поступают?

Такое же письмо, только более сердечное, написал Матиуш грустному королю.

А грустный король вовсе не был болен, только, когда он тайно уехал к Матиушу, он велел доктору сказать, что он болен, чтобы никто кроме доктора не входил в его спальню.

И доктор каждое утро входил в пустую спальню и будто бы выслушивал там короля, носил туда разные лекарства, которые тут же выливал, и еду, которую сам съедал.

А когда грустный король вернулся, наконец, из путешествия и уже действительно лег в постель, у него был такой усталый вид, что все поверили, что он перенес тяжелую болезнь. Потому что неприятно и тяжело путешествовать по стране, где идет война, и когда, к тому же, нужно скрываться.

Как только грустный король вошел в свой кабинет и прочитал оба письма, он тут же сказал:

— Приготовить мне королевский поезд. Еду к королю — другу желтых.

Грустный король думал, что уговорит его пойти к Матиушу на помощь; он не знал, на какой подлог решился коварный шпион.

50

Матиуш не сделал тебе ничего плохого, — злобно думал шпион, выходя от короля, — У меня есть три дня. Надо сделать что-то такое, чтобы ты разозлился на Матиуша. Тогда ты иначе заговоришь».

У шпиона в кармане была бумага с подписью Фелека и с подделанной подписью Матиуша. Это было обращение к детям всего мира.

Дети, — писалось в этом обращении, — я, Матиуш Первый, обращаюсь к вам, чтобы вы мне помогли провести мои реформы. Я хочу сделать так, чтобы детям не нужно было слушаться взрослых. Хочу, чтобы дети могли делать, что им захочется. Мы только и слышим: нельзя, или нехорошо, или невежливо. Это несправедливо. Почему взрослым можно все, а нам нет? На нас постоянно сердятся и кричат. Даже бьют. Я хочу, чтобы дети имели такие же права, как и взрослые.

В моем государстве я уже дал детям права, в стране королевы Кампанеллы дети уже взбунтовались. Поднимите мятеж и требуйте прав. А если ваши короли не согласятся, сбросьте этих королей и выберите меня. Я хочу быть королем детей всего мира: белых, желтых и черных. Я дам вам свободу. Помогите мне и устройте революцию во всем мире.

Подписали: Король Матиуш Министр барон фон Раух

Журналист пошел в типографию, велел напечатать большое количество листовок и разбросал их по всему городу, а несколько листовок запачкал грязью, потом высушил, измял и спрятал в карман.

В это время оба короля совещались, что им делать, и уже хотели помочь Матиушу, когда к ним вошел журналист и сказал:

— Смотрите, что выделывает Матиуш; он возмущает детей, он хочет стать королем всего мира. Вот я нашел на улице три листовки. Простите, они немного запачканы.

Короли прочитали и очень опечалились.

— Ничего не поделаешь. Мы должны выступить против Матиуша. Он хочет распоряжаться нашими детьми и желтыми детьми. Этого так оставить нельзя.

У грустного короля в глазах блестели слезы.

— Что Матиуш натворил! Что натворил! Зачем он так написал?

Но делать было нечего.

— Может быть, для Матиуша будет лучше, если я тоже объявлю ему войну. Они его победят, и у них не будет никакой жалости к нему, и тогда я смогу хоть на что-нибудь ему пригодиться.

Когда Матиуш узнал, что и эти оба короля выступили против него, он в первую минуту не хотел верить.

— Значит, и грустный король мне изменил! Ну, что ж, я показал им в той войне, как Матиуш побеждает, теперь покажу, как Матиуш погибает.

Весь город вышел с лопатами, начали рыть рвы, делать насыпи. Вырыли три линии обороны: одну-в двадцати милях от города, а две другие — на расстоянии пяти миль друг от друга.

— Будем отступать шаг за шагом.

Когда молодой король узнал, что войска двух королей идут ему на помощь и находятся уже близко, он начал сражение, потому что хотел быть первым. И, действительно, вскоре он занял первую линию укреплений. Но вторая линия была сильнее, насыпи выше, рвы шире и больше было колючей проволоки.

И тут пришла помощь. И уже три армии, соединившись, ударили на армию Матиуша.

Снова весь день продолжалось сражение. Неприятель понес большие потери, но Матиуш держался крепко.

— Может быть, начнем переговоры о мире? — предложил грустный король, но оба союзника набросились на него.

— Нет, мы должны сокрушить этого гордеца.

И снова с самого утра закипел бой.

— Ага, уже меньше стреляют, — радовался враг. И действительно, в этот день солдаты Матиуша стреляли меньше, потому что был получен приказ: «Беречь порох и пули».

— Что делать? — спрашивает Матиуш.

— Я думаю, — сказал старший министр, — нужно еще раз попробовать заключить мир. Как можно вести войну без пороха?

Но на военном совете присутствовала также Клю-Клю как начальник черного отряда. Отряд этот еще не принимал участия в боях, потому что не был вооружен. Черные дети умели стрелять только из луков, но сначала никак не могли найти подходящего дерева для их изготовления, а когда, наконец, нашли, — начали их делать, и вот только теперь они были готовы.

— Слушайте, — сказала Клю-Клю. — Я советую отойти ночью на третью линию обороны. Этой же ночью кто-нибудь пойдет в лагерь неприятеля и скажет, что Бум-Друм прислал черное войско с дикими зверями. Завтра утром выпустим из клеток львов и тигров и начнем стрелять. А когда хорошенько их напугаем, тогда спросим, хотят они мириться или нет.

— Но это же обман? — тревожно спросил Матиуш.

— Нет, это называется военная хитрость, — сказал министр юстиции.

— Правильно, — согласились все.

А Фелек переоделся в форму вражеского солдата, долго полз на животе, проник в неприятельский лагерь и, как ни в чем не бывало, начал там всем рассказывать о львах и чернокожих воинах.

Но солдаты только хохотали и ничему не верили.

— Вот глупый, тебе, наверно, приснилось.

И потом один другому пересказывали эту глупость.

Идет Фелек, а солдаты его останавливают:

— Эй, приятель, слыхал новость?

— Какую? — спрашивает Фелек.

— Говорят, Бум-Друм с неграми и львами пришел к Матиушу на помощь.

— А, сказки, — говорит Фелек.

— Ничего не сказки. Говорят, слышен рев диких зверей.

— А пускай себе рычат, какое мне дело? — говорит Фелек.

— Подожди, будет тебе дело, когда лев тебя разорвет.

— А что же я, слабее льва?

— Ах ты хвастун! Ты — и лев. Смотрите на него: даже не похож на настоящего солдата.

Идет Фелек дальше и слышит — тут солдаты говорят уже, что Бум-Друм прислал целый корабль ядовитых змей. Уж Фелек сам ничего не рассказывает, только слушает, как другие рассказывают или смеется над ними. А они кричат, что лучше бы он не смеялся, а молился, что он может своим глупым смехом навлечь несчастье.

Подумать только, как солдаты быстро этому поверили!

Но когда солдат несколько дней находится в бою, усталый и взбудораженный, а до дому далеко, да к тому же говорили, что бой будет небольшой, что у Матиуша нет пороха и что он почти не будет защищаться, а на самом деле все совсем не так легко, тут солдат еще больше встревожится и готов поверить любой глупости.

Вернулся Фелек, рассказал все, что видел, и новая надежда вселилась в сердце Матиуша.

— Сколько раз мне везло, может быть, и на этот раз повезет.

Ночью потихоньку солдаты оставили окопы и отошли к городу. Они перенесли клетки со львами и тиграми, возле которых осталась половина негров. Другая половина разошлась по всем отрядам, чтобы враг подумал, что их много.

План был такой.

Неприятельские отряды начнут стрелять по пустым окопам и, увидев, что никто не отвечает, пойдут в атаку. Обнаружив, что в окопах никого нет, обрадуются, начнут кричать «ура» и ликовать, что уже видят столицу и скоро смогут в нее вступить, грабить, есть, пить и развлекаться. И тут-то негры ударят в барабаны и начнут кричать страшным голосом, выпустят диких зверей и стрелами погонят их на врага. Там начнется паника.

И тогда Матиуш во главе конницы двинется на них, а за ним — пехота.

Бой будет ужасный, но тем лучше. Он должен дать им урок.

— Не может не удаться. Самое страшное, когда человек ничего не ожидает, веселится, и беда застает его врасплох.

Я забыл вам рассказать еще о двух вещах: солдаты Матиуша оставили в окопах много водки, пива и вина. А возле клеток положили большие груды соломы, бумаги и хвороста, чтобы зажечь все это, когда откроют клетки, и еще больше раздразнить зверей. К тому же была опасность, что львы могут броситься на войска Матиуша.

Кое-кто советовал выпустить также несколько змей.

— Со змеями лучше не связываться, — сказала Клю-Клю, — у них бывают всякие капризы, и никогда нельзя предвидеть, в каком они будут настроении. А за львов уж будьте спокойны.

51

Но и у неприятеля был свой план.

— Слушайте, — говорит молодой король. — Завтра мы должны быть в городе. Иначе нам придётся плохо. Мы в чужой стране, мы должны все возить по железной дороге издалека, а Матиуш — дома. Очень удобно драться вблизи от своего города, потому что все под носом. Но города опасны тем, что жители боятся войны. Значит, надо их еще больше испугать. Завтра утром самолеты начнут бросать бомбы, и жители города заставят Матиуша сдаться. Войска надо расставить так, чтобы они не могли отступать. Сзади поставим пулеметы, и, если солдаты побегут, мы начнем в них стрелять.

— Как, в своих стрелять?

— Завтра мы должны быть в городе, иначе будет плохо, — повторил молодой король. — А кто бежит с поля боя, тот не свой, а враг.

Войскам было объявлено, что завтра начинается генеральное наступление и последнее сражение.

«Нас трое, а Матиуш один, — гласил приказ. — У Матиуша нет ни пушек, ни пороха. В его столице революция. Его солдаты не хотят сражаться. Они голодные и оборванные. Завтра Матиуш будет взят в плен, а мы войдем в его столицу».

Самолеты получили приказ вылететь с восходом солнца. Были выданы бензин и бомбы.

А сзади войска поставлены пулеметы.

— Для чего? — спрашивали солдаты.

— Потому что пулеметы нужны в обороне, а не в наступлении, — говорили офицеры.

Но солдатам это не понравилось.

Этой ночью никто не спал ни в лагере Матиуша, ни в лагере его врагов.

Одни чистили оружие, другие писали письма домой и прощались с родными.

Стояла глубокая тишина, только потрескивали костры. И в этой тишине громко бились сердца солдат.

Начинался рассвет.

Еще было темно, когда неприятельские пушки начали стрелять по пустым окопам Матиуша. В лагере Матиуша это вызвало только смех.

— Переводите порох, переводите, — говорили, смеясь, солдаты.

Матиуш стоял на холме и смотрел в полевой бинокль.

— Идут.

Одни бегут, другие осторожно ползут — все новые и новые отряды выходят из окопов — сначала боязливо, потом немного смелее. Одних привлекает тишина в окопах Матиуша, а других пугает.

Вдруг в небо взвились двадцать самолетов и — прямо на столицу. Увы, у Матиуша было их только пять, так как дети больше всего интересовались самолетами и совершенно испортили их, когда хозяйничали.

Начался жестокий воздушный бой, было сбито шесть неприятельских самолетов. Но и самолеты Матиуша вышли из строя: некоторые были сбиты, а некоторые вынуждены были приземлиться.

Начало боя было таким, каким его предвидели на военном совете.

Едва неприятель занял передние окопы, как раздался победный крик:

— Ага, убежали. Испугались. У них нет пушек. Ого, как быстро убежали: даже водочку не успели захватить.

И тут и там открывали фляжки.

— Хороша, попробуйте.

Пьют, смеются, галдят, готовятся к ночевке.

— Зачем спешить, когда и тут хорошо.

Но молодой король упорно повторял:

— Мы должны сегодня быть в городе.

Подтащили пушки и пулеметы.

— В атаку!

Неохотно шли солдаты в атаку, в головах у них шумело. Но приказ нужно выполнять. А то, что неприятно, лучше сделать скорей. И вот уже открыто, во весь рост, шли они, а потом бежали на последнюю линию обороны Матиуша.

И тут грохнули пушки, застрочили пулеметы, посыпались пули и — что самое удивительное — стрелы.

И тут в лагере Матиуша раздался дикий крик. Грохнули барабаны, пищалки, литавры.

И тут черные воины выскочили из окопов. Какие-то эти негры маленькие, но, может быть, так кажется издалека? Немного их, но все же достаточно — и в глазах двоится, и в ушах шумит.

И тут вдруг львы и тигры, оглушенные стрелами и обожженные горячим железом, страшными прыжками бросились прямо на атакующего неприятеля. Сто убитых не произвели бы такого впечатления, как один растерзанный львом. Ведь такое зрелище видели солдаты впервые. Как будто клыки дикого зверя хуже, чем пуля.

Что тут творилось, трудно описать. Одни солдаты кинулись, как безумные, прямо на колючую проволоку, бросая ружья на землю. Другие бросились бежать, а в них начали стрелять свои же пулеметы, так что им казалось, что их окружили и бьют с двух сторон. Они падали на землю или поднимали руки.

Неприятельская кавалерия, которая должна была поддерживать наступление, теперь со всей силой обрушилась на своих пулеметчиков, топтала их и рубила.

Дым, пыль, смятение, никто уже ничего не видит и ничего не понимает. Так продолжалось час и два.

Когда потом историки описывали эту битву, каждый писал разное, но все они сходились на одном: подобного сражения еще не было.

— Ах, если бы еще хоть на два часа хватило пуль и пороха, — говорил военный министр.

Но ни пуль, ни пороха не было.

— Кавалерия, вперед! — крикнул Матиуш, вскочив на красивого белого коня.

Да, это был единственный выход: воспользоваться паникой и гнать, гнать неприятеля, захватить все его запасы, отбросить его от города так далеко, чтобы он не мог ни узнать, ни догадаться, что это не войско Бум-Друма, а горсточка негритянских детей и несколько десятков диких зверей из зоологического сада принесли Матиушу победу.

И вдруг, в тот самый момент, когда Матиуш поспешно вскочил на лошадь, он взглянул на город и онемел.

Нет, этого не может быть. Это какая-то страшная ошибка! Это ему только кажется. Увы, это было так.

На всех башнях города развевались белые флаги: столица сдавалась!

Уже мчались в сторону города гонцы с приказом:

— Сорвать эти белые тряпки! Трусов и изменников расстрелять.

Увы, было слишком поздно. Неприятель заметил эти лоскуты позора и неволи.

Если на войне тебе достаточно выпить одну рюмку, чтобы быть пьяным, то достаточно первого свиста пули, чтобы тут же отрезветь.

Страх, надежда, отчаяние, жажда мести ~- все это быстро следует одно за другим.

Солдаты протерли глаза. Что это? Сон или явь? Пушки Матиуша умолкли, львы и тигры лежат, настигнутые пулями. А белые флаги возвещают о том, что город сдается. Что все это значит?

И тут молодой король понял.

— Вперед!

За ним повторили это офицеры, а за ними — солдаты.

Матиуш все видел, но был бессилен.

Возвращаются — выстраиваются в шеренги — подбирают брошенные винтовки. Белые флаги исчезают, но слишком поздно.

Идут — уже перерезают ножницами колючую проволоку.

— Ваше королевское величество… — говорит дрожащим голосом какой-то старый генерал.

Матиуш знает, что он хочет сказать. Соскочив с коня, бледный как полотно, Матиуш медленно и громко говорит:

— Кто хочет погибнуть, пусть идет за мной. Охотников нашлось немного. Фелек, Антек, Клю-Клю и несколько десятков солдат.

— Куда пойдем? — спросили они.

— Туда, где стояли клетки со львами, там будет наша крепость. Там мы будем обороняться, как львы, по-королевски.

— Но мы все не поместимся.

— Тем лучше, — прошептал Матиуш. Поблизости стояло пять автомобилей. Сели, взяв с собой все, что можно, из вооружения и снарядов.

Когда отъехали, Матиуш оглянулся назад: над лагерем развевался белый флаг.

Матиуш задумался — как странно подшутила над ним судьба: он приказал, чтобы город сбросил с себя это пятно позора, а сейчас уже не город, не старики, женщины и дети, испуганные несколькими десятками бомб, а его армия, его войско, беспомощное и бессильное, сдается на милость врага.

— Хорошо, что меня нет между ними, — сказал Матиуш. — Не плачь, Клю-Клю, нас ждет прекрасная смерть. И уж никто не скажет, что короли ведут войны, а гибнут на них только солдаты.

Достойно умереть — это было его единственное желание. И вдруг появилось любопытство:

— Какие похороны устроят мне мои враги?

52

Но и этому желанию Матиуша не суждено было исполниться. Вместо мгновения муки жестокая судьба готовила ему целые часы унижения и боли, а потом годы горького раскаяния. Армия сдалась. Из всего государства Матиуша осталось только одно свободное место: квадрат, где стояла клетка со львами.

Противник пробовал взять эту крепость силой, но тщетно. Пробовал посылать парламентера. Но достаточно было того, что он шел к Матиушу, как это обычно бывает, под защитой белого флага, чтобы именно поэтому получить две смертельные раны: пуля размозжила ему голову, а стрела Клю-Клю пронзила сердце.

— Он убил парламентера.

— Нарушил международное право.

— Совершил преступление.

— Это неслыханная вещь.

— Столица должна быть строго наказана за преступление своего короля.

Но столица еще перед этим сказала:

— Матиуш не наш король.

Когда неприятельские самолеты бомбили город, его богатые и именитые граждане собрались на совет.

— Довольно нами управлял этот упрямый ребенок, довольно тирании этого безумного мальчика. Будет плохо, если он опять победит, лучше пусть его разобьют. Разве можно предвидеть, что придет ему в голову, ему и его Фелеку?

Были и такие, которые защищали Матиуша:

— Как-никак, он сделал и много хорошего. Он ошибался, потому что не имеет опыта, но голова у него светлая, а жизнь дала ему хороший урок.

И кто знает, может быть, сторонники Матиуша победили бы, но в эту минуту упала бомба, и так близко, что в зале заседаний вылетели все стекла.

— Вывесить белые флаги! — крикнул кто-то перепуганный.

Ни у кого не было смелости противостоять этой подлой измене. А что было потом, уже известно.

Вывесили позорные знамена капитуляции и подписали акт, что город отрекается от Матиуша и не желает отвечать за его безумия.

— Пора кончать эту комедию, — крикнул молодой король. — Мы взяли все государство Матиуша, а этот курятник не хочет сдаваться. Господин генерал артиллерии, поставьте пушку и выстрелите два раза по обеим сторонам будки, а если упрямый Матиуш не вылезет, разрушьте выстрелами логово этого злобного волчонка.

— Слушаю! — поклонился генерал артиллерии.

Но в эту минуту раздался громкий голос грустного короля:

— Ваше королевское величество, прошу не забывать, что вы не один. Тут три армии и три короля.

Молодой король закусил губу.

— Это правда, нас трое. Но наши права не одинаковы. Я первый объявил войну, и я принимал главное участие в битве.

— И войска вашего королевского величества первые начали убегать с поля боя.

— Но я их остановил.

— Потому что ваше королевское величество видели, что в случае опасности мы подоспеем на помощь.

Молодой король ничего не ответил. Это правда. Победа дорого ему стоила: половина войск была убита или ранена и вышла из строя. В этих условиях нужно было быть очень осторожным, чтобы два союзника не стали вдруг врагами.

— Итак, что вы хотите сделать? — спросил он неохотно.

— У нас нет надобности спешить. Нет оснований опасаться, что Матиуш, сидя в клетке диких зверей, может причинить нам какой-нибудь вред. Окружим зоологический сад, может быть, голод заставит Матиуша сдаться. А тем временем посоветуемся, что с ним делать, если возьмем его в плен живым.

— Я думаю, что его надо без всяких церемоний расстрелять.

— А я думаю, — ответил твердо грустный король, — что история никогда бы не простила нам, если бы хоть один волос упал с головы этого бедного храброго ребенка. — История справедлива, — крикнул взбешенный молодой король, — и тот, кто несет вину за пролитую кровь, за сотни убитых, не ребенок — а преступник.

Третий король, друг желтых королей, молчал. И два ссорящихся короля очень хорошо знали, что будет так, как он захочет. А друг желтых был умен.

«Зачем дразнить черных королей, с которыми дружен Матиуш? — подумал он. — Убивать Матиуша нет надобности, можно поместить его на необитаемом острове, пусть там сидит. И волки будут сыты, и овцы целы».

И составили такой договор.

Пункт первый: Короля Матиуша нужно взять, в плен живым.

Пункт второй: Он будет сослан на необитаемый остров.

Третий пункт вызвал много споров, потому что грустный король требовал, чтобы Матиушу позволили взять с собою десять человек, кого захочет, а молодой король не соглашался.

Сопровождать Матиуша должны только три офицера и тридцать солдат, по одному офицеру и десяти солдат от каждого из королей-победителей. Два дня союзники не могли прийти к соглашению, наконец, каждый немного уступил.

— Хорошо, — сказал молодой король, — пусть к нему приедут десять друзей, но только через год, И чтобы Матиушу было объявлено, что он присужден к смертной казни, и только в последнюю минуту объявить о помиловании. Нужно, чтобы народ видел, как Матиуш плачет и просит о пощаде, нужно, чтобы этот глупый народ, который так; покорно разрешал водить себя за нос, раз и навсегда понял, что Матиуш вовсе не герой, а наглый и трусливый мальчишка. Иначе через несколько лет народ может поднять восстание и потребовать возвращения Матиуша. А тогда Матиуш будет взрослый, а значит, еще более опасный, чем сейчас.

— Не спорьте так долго, — сказал король, друг желтых, потому что Матиуш тем временем умрет с голода, и весь наш спор будет ни к чему.

Грустный король уступил, И в договор вписали два новых пункта.

Пункт третий: Матиуша будет судить полевой суд. И только в последнюю минуту три короля его помилуют.

Пункт четвертый: Первый год неволи Матиуш проведет один под стражей, а через год ему позволят взять к себе десять человек, которые захотят к нему поехать.

Приступили к следующим пунктам. Сколько кто из королей возьмет себе городов и денег. Что оставить столице, как свободному городу, и так далее.

В это время королям доложили, что какой-то господин просит впустить его на совещание, так как он пришел по очень важному вопросу.

Это был химик, который изобрел усыпляющий газ. Стоит только выпустить этот газ в сад, и Матиуш, уже ослабевший от голода, заснет так крепко, что его можно будет связать и заковать в кандалы.

— Можно испробовать действие моего газа на зверях, — сказал химик.

Сейчас же принесли один баллон, поставили на расстоянии в полмили от королевской конюшни и пустили струю, похожую на струю воды, которая быстро испарилась. Вся конюшня наполнилась дымом. Это продолжалось пять минут.

Когда вошли в конюшню, то увидели, что все лошади спят. И даже мальчик-конюх, который лежал на сене и дремал, ничего не зная об испытании, сейчас спал так крепко, что, хоть его и трясли, и стреляли у него над ухом, он глазом не моргнул. Через час мальчик и лошади проснулись.

Испытание удалось на славу. Итак, было решено сегодня же окончить осаду Матиуша.

И пора уже было это сделать, потому что Матиуш три дня ничего не ел, отдавая все горсточке своих верных друзей.

— Мы должны быть готовы обороняться целый месяц, — говорил он.

Матиуш все еще не терял надежды, что жители столицы пожалеют о том, что они сделали, и уничтожат неприятельские войска.

И когда Матиуш заметил, что по саду снуют какие-то штатские, он подумал, что это делегация: из столицы, и приказал не стрелять.

Но что это?

Дождь, не дождь — какая-то холодная жидкость ударила так сильно в окна, что несколько стекол разбилось. Потом все покрыл не то туман, не то дым. В носу какой-то сладковатый и удушливый запах. Матиуш не мог понять, приятный он, или нет. Он схватился за ружье, потому что начал догадываться о хитрости врага. Но руки его отяжелели. Он напряг зрение, стремясь разглядеть сквозь туман, что там происходит.

–. Внимание! — воскликнул он с усилием.

Он глотал воздух все чаще. Глаза у него закрывались, ружье выпало из рук. Матиуш нагнулся, чтобы поднять его, но уже не мог встать.

Все стало ему безразлично.

Он забыл, где находится.

Он заснул.

53

Пробуждение было горьким. Матиуш испытал неволю. Но тогда враги не знали, что он король. Сейчас было иначе, У Матиуша на руках и на ногах были кандалы. Окна камеры, с толстыми решетками, находились под самым потолком. В тяжелой железной двери было маленькое круглое окошко, через которое то и дело смотрел стороживший его солдат.

Матиуш вспомнил все. Он долго лежал с открытыми глазами. «Что делать?»

Матиуш не принадлежал к людям, которые в несчастье думают только о том, что случилось. Нет, он всегда думал, что нужно сделать, чтобы было иначе.

Но что? Чтобы решить, что делать, нужно ведь знать, что случилось, а он ничего не знал.

Матиуш лежал на полу, на соломенном тюфяке возле стены. Тихо постучал он в стену. Может быть, кто-нибудь отзовется? Постучал раз, второй, но никто не отзывался.

Где Клю-Клю, что стало с Фелеком? Что происходит в городе?

В железной двери скрипнул ключ, и вошли два неприятельских солдата. Один стал у дверей, а другой поставил около Матиуша кружку с молоком и булку. В первый момент Матиуш хотел опрокинуть кружку. Но подумал, что это не имеет смысла. Ничего не поделаешь: он проиграл войну, стал пленником, ему хочется есть, а силы ему нужны.

Он сел и, с трудом двигая железной цепью, потянулся за кружкой. А солдат стоял и смотрел. Матиуш съел булку и сказал:

— Скупые ваши короли. Одна булка — это маловато. Когда они были у меня в гостях, я их лучше кормил, И когда старый король был у меня в плену, я тоже его хорошо угощал. Три короля меня кормят — и только одна маленькая кружка молока и одна булка.

И Матиуш громко рассмеялся.

Солдаты ничего не ответили, так как им было строго запрещено вступать в разговоры. Но они тотчас же рассказали все тюремному надзирателю, а тот спросил по телефону, что делать.

Через час Матиушу принесли три булки и три кружки молока.

— О, это слишком много. Я не хочу обижать моих благодетелей. Их трое, от каждого я беру булку, а одну, пожалуйста, возьмите себе.

Матиуш подкрепился и заснул. Он спал очень долго. И спал бы еще дольше, но ровно в полночь его разбудили:

— Бывшего короля Матиуша Реформатора в двенадцать часов ночи будет судить военный трибунал, — прочитал бумагу с печатями трех королей неприятельский военный обвинитель. — Прошу встать.

— Прошу вас сказать судьям, чтобы приказали снять с меня кандалы, потому что они тяжелые и ранят мне ноги.

Кандалы не ранили Матиуша, так как были даже слишком свободны. Но Матиуш хотел предстать перед судом изящный и стройный, чтобы у него под ногами не путались нелепые цепи, рассчитанные на взрослых узников.

И Матиуш настоял на своем: ему заменили тяжелые железные кандалы тонкими золотыми цепочками.

С гордо поднятой головой, легким шагом вошел он в тот же самый тюремный зал, где так недавно заключал договор со своими арестованными министрами.

Он с любопытством огляделся.

За столом сидели генералы всех трех королей. Короли сидели слева. Справа сидели какие-то штатские господа во фраках и белых перчатках. Кто это такие? Они почему-то все время отворачивались, так что он не мог их разглядеть.

Прочитали обвинительный акт:

1. Король Матиуш выпустил обращение к детям, призывая их взбунтоваться и не слушаться взрослых.

2. Король Матиуш хотел вызвать всемирную революцию, чтобы стать королем всего мира.

3. Матиуш застрелил парламентера, который шел к нему с белым флагом. Так как Матиуш тогда уже не был королем, он отвечает за это перед судом, как обыкновенный преступник. И должен быть повешен или расстрелян.

— Матиуш, что вы можете сказать по этому поводу?

— То, что я выпустил обращение, это ложь. То, что я не был королем, когда застрелил парламентера, — это вторая ложь. А хотел я стать королем всего мира или нет, этого никто не может знать, кроме меня.

— Хорошо. Господа, прошу вас прочитать ваше решение, — обратился председатель к господам во фраках и белых перчатках.

Те, рады не рады, встают, и один из них читает, но видно, как рука у него дрожит, и сам он бел, как бумага.

— Мы, собравшиеся в столице во время сражения, по причине того, что бомбы разрушают город, и даже в зале, где мы совещаемся, при взрыве бомбы вылетели все стекла, мы, жители города, желая спасти наших жен и детей, не хотим, чтобы Матиуш продолжал быть нашим королем. Столищ отбирает у Матиуша трон и корону. Как это ни прискорбно, но больше так продолжаться не может. Мы вывешиваем белые флаги в знак того, что не хотим вести войну, и заявляем, что отныне войну ведет не наш король, а обыкновенный мальчик Матиуш, который и должен отвечать за все. А с себя вину мы снимаем.

Председатель подал Матиушу перо.

— Прошу подписать.

Матиуш взял перо, подумал минуту и в самом низу бумаги написал:

С решением банды изменников и трусов, которые предали страну, не согласен. Я был и останусь королем Матиушем Первым.

После чего громким голосом прочитал то, что было написано.

— Господа генералы-судьи, — обратился Матиуш к своим врагам. — Если вы хотите меня судить, я требую, чтобы вы называли меня королем Матиушем, потому что я им являюсь и буду им при жизни и после смерти. Если же это не суд, а злодеяние, совершаемое над побежденным королем, то позор вам, как людям и как солдатам. Можете говорить, что вам хочется, я отвечать не буду.

Генералы удалились на совещание. Матиуш насвистывал себе под нос какую-то солдатскую песенку.

Вернулись.

— Признаете ли вы, Матиуш, что вы выпустили обращение к детям всего мира? — спрашивает генерал-председатель.

Никакого ответа.

— Ваше королевское величество, признаете ли вы, что выпустили обращение к детям всего мира? — спрашивает генерал.

— Не признаю: обращения такого не выпускал.

— Ввести свидетеля, — приказал судья.

— Да, — сказал журналист, — я могу засвидетельствовать, что Матиуш хотел стать королем детей всего мира.

— Это правда? — спросил судья.

— Правда, — ответил Матиуш. — Я хотел этого. Я бы, наверно, сделал это. Но подпись на обращении подделана. Это шпион подделал мою подпись. Хотя это правда, что я хочу быть королем детей.

Судьи начали рассматривать подпись Матиуша, качали головами, показывая, что не могут различить. Но теперь это не имело уже никакого значения. Ведь Матиуш сам признался.

Обвинитель долго говорил.

— Нужно обязательно казнить Матиуша, иначе не будет ни порядка, ни покоя.

— Не желаете ли вы, Матиуш, чтобы кто-нибудь выступил в вашу защиту?

Никакого ответа.

— Ваше королевское величество, не желаете ли вы, чтобы кто-нибудь взял слово в вашу защиту? — повторил председатель.

— Это совершенно излишне, — ответил Матиуш. — Уже поздно, жалко времени: лучше идти спать.

Матиуш сказал это бодрым голосом. Никто не мог бы узнать по его виду, что творится в его душе. Он решил быть гордым до конца.

Судьи вышли в соседнюю комнату, будто для совещания, и вернулись с приговором:

— Расстрелять.

— Расстрелять.

— Пожалуйста, подпишите, — сказал председатель.

Никакого ответа.

— Ваше королевское величество, подпишите, пожалуйста, что суд состоялся по закону.

Матиуш подписал.

И тут один из тех господ во фраках и перчатках бросился вдруг на колени, обнял ноги Матиуша и в слезах воскликнул:

— Любимый король, прости мою подлую измену! Только сейчас я вижу, что мы сделали! И знаю, что, если бы не наша жалкая трусость, не они, а ты судил бы их, как победитель.

Солдаты с трудом оторвали его от короля. Но, увы, раскаяние запоздало.

— Спокойной ночи, господа судьи, — сказал Матиуш и по-королевски, спокойно и с достоинством вышел из зала.

Двадцать солдат с саблями наголо вели его по коридору, потом через двор в камеру.

Он тотчас же лег на свой тюфяк на полу и притворился, что спит.

Вошел священник, но ему жаль было будить спящего. Он помолился, прочитал обычную молитву о приговоренных к смерти и вышел.

Матиуш притворялся, что спит, а о чем он думал и что чувствовал этой ночью, осталось тайной.

* * *

Ведут Матиуша.

Идет он посередине улицы в своих золотых кандалах. Улицы оцеплены войсками. А за кордоном войск — жители столицы.

День был хороший. Солнце сияло. Все вышли на улицу, чтобы в последний раз посмотреть на своего короля. У многих на глазах были слезы. Но Матиуш не видел этих слез. Жаль, ему было бы легче идти к месту казни.

Те, кто любил Матиуша, молчали, потому что боялись при врагах громко выразить ему свою любовь и уважение. Да и что могли они кричать? Они привыкли кричать: «Ура — да здравствует». Но что же им кричать теперь, когда король идет, осужденный на смерть?

Зато кричали — и очень громко — разные пьяницы и бродяги, которым молодой король нарочно велел выдать водки и вина из королевских погребов Матиуша.

— Ооо, король идет, королек. О, какой маленький! Плачешь, королек Матиуш? Подойди, мы вытрем тебе носик.

Матиуш высоко поднял голову, чтобы все видели, что глаза его сухи, только нахмурил брови. Он смотрел на небо, на солнце.

Он не слышал и не видел, что происходит рядом. Другие мысли теснились в его голове: «Что стало с Клю-Клю? Где Аптек? Почему грустный король ему изменил? Что будет с его страной? Увидится ли он с отцом и матерью, когда пуля лишит его жизни?»

Так прошел он через весь город, так встал у столба на площади, перед вырытой ямой. Бледный и спокойный стоял он, когда взвод солдат заряжал ружья и целился в него.

И так же спокойно в последнюю минуту от выслушал приказ о помиловании:

— Расстрел заменяется ссылкой на необитаемый остров.

Подъехал автомобиль и увез Матиуша обратно в тюрьму: через неделю его увезут на необитаемый остров.

Януш Корчак

Матиуш на необитаемом острове

1

Ох, до чего же плохо было Матиушу в тюрьме!

Тесно.

Тесно и скучно.

Узнику, ожидающему решения своей участи, не может быть скучно. Но Матиуш знал — его отправят на необитаемый остров.

Матиуш проиграл войну, он был королевским пленником и — совсем, как Наполеон — будет сослан на остров.

А пока он ждал.

Его должны были отправить через неделю, но прошло уже три недели, а он все ждал.

И всё потому, что три короля, которые взяли его в плен, никак не могли договориться. Молодой король не скрывал, что ненавидит Матиуша, и более всего ему хотелось бы от него избавиться совсем. Грустный король уже открыто признался, что он друг Матиуша. Поэтому решал король, покровитель желтых, который не испытывал к Матиушу никаких чувств.

И решил он так: Матиуш должен жить спокойно, но ни во что не вмешиваться, а главное, чтобы он не мог убежать.

Значит, нельзя было выслать Матиуша на остров Марас, так как там болота, свирепствует желтая лихорадка и черная оспа. Нельзя выслать Матиуша и на остров Луко, так как он слишком близко к материку и черные короли могли бы помочь ему бежать. Решили объявить конкурс, и в газетах разных стран мира было напечатано следующее объявление:

Учитель географии, указавший подходящий остров для ссылки Матиуша, получит большое вознаграждение. Просим в течение месяца сообщить, где этот остров находится и в чем его преимущества для сосланного Матиуша.

Стали поступать ответы. Короли повесили на стенах карты всех частей света и на островах, которые им казались подходящими, втыкали булавки с флажками.

Тем временем приехал Бум-Друм, а с ним еще несколько менее важных королей, черных и желтых, приехала королева Кампанелла и пять белых королей, которые делали вид, что тоже многое могут рассказать.

Совещания происходили в разных городах, так как короли были гордые и говорили:

— Если хотят, чтобы я дал совет, пускай приезжают ко мне, а то получится так, точно я сам навязываюсь.

А кроме того, королям хотелось попутешествовать.

Два раза собирались в городке у моря, потом совещались в большом городе в горах, потом поехали в город, где было самое вкусное в мире пиво, а потом в страну, где всегда тепло. Каждый король возил с собой нескольких министров, каждый министр возил секретарей, каждый секретарь возил несколько девушек, которые печатали на машинке все, о чем короли говорили — это называется вести протокол.

А Матиуш тем временем сидел в тюрьме и ждал.

Если бы он мог читать газеты, если бы знал, что о нем говорят и пишут, было бы легче, чем так; сидеть и думать, что все о нем забыли.

Бум-Друму очень хотелось повидаться с Матиушем, но он боялся себя выдать и даже притворялся рассерженным.

— Матиуш выманил у меня столько золота, — жаловался Бум-Друм, — обещал научить черных детей всему. И что? Часть погибла на войне, часть сидит в лагере для военнопленных. Бедная Клю-Клю в тюрьме.

И Бум-Друм хотел было перекувырнуться в знак траура, но вспомнил, что он уже не дикарь, и только тер глаза, делая вид, что плачет.

— Если ваше величество желает освободить принцессу Клю-Клю, мы можем на завтрашнем заседании обсудить этот вопрос, — сказал молодой король, который подлизывался к Бум-Друму.

— Нет, — сказал Бум-Друм со слезами на глазах. — У вас столько важных дел, что жаль времени, которым пришлось бы пожертвовать ради одной легкомысленной девочки.

Бум-Друм знал, что, когда белым рассказываешь о чем-нибудь печальном, надо обязательно плакать. Поэтому он носил с собой флакончик с нашатырным спиртом и нюхал, когда хотел казаться взволнованным, — ведь известно, что нашатырный спирт, горчица и лук вызывают слезы из глаз.

Наконец на двадцать четвертом заседании, постановили, куда будет выслан Матиуш. Собрание происходило во дворце Кампанеллы, в стране, в которой из-за Матиуша было первое в мире восстание детей, вставших под зеленое знамя.

Королева Кампанелла была очень красива. Муж ее умер этой зимой. Детей у нее не было. Дворец ее находился в апельсиновом саду, на берегу живописного озера.

Приехали три учителя географии в черных фраках; предложенные ими острова подходили больше всего. Теперь из этих трех островов должны были выбрать самый подходящий.

— Мой остров, — сказал первый учитель, — находится вот здесь.

И показал палочкой на карте, но все видели только море, никакого острова там не было.

— Вас удивляет, ваши королевские величества, что острова нет на карте? Сейчас объясню. На карты наносят только большие острова, ибо все не поместились бы. Если есть на карте хоть маленькая точка, это значит, что остров большой. Мой островок имеет только три километра в длину, следовательно, он очень мал. Зато удобнее будет стеречь Матиуша. Высоких деревьев нет, вообще растительности очень мало, немного травы и кустарника. Островок совершенно необитаемый и очень далеко от материка. Местность здоровая, зимы вообще не бывает. Достаточно выстроить деревянный барак для Матиуша и стражи. Раз в месяц привозить продовольствие. И никаких хлопот.

Какое счастье, что Бум-Друм был негром. Ведь если бы он не был черным, все сразу увидели бы, как он побледнел — в такой ужас он пришел от одной мысли об этом острове.

— Как он называется? — спросил молодой король.

— Сейчас скажу. Этот остров открыл в 1750 году путешественник Дон Педро. Буря сломала у него парус, он с большим трудом достиг острова, где и прожил около двадцати лет, пока однажды не был обнаружен проходившим мимо пиратским судном. Дон Педро обманул пиратов, заявив, что хотел бы стать разбойником, и надо сказать, так оброс к этому времени, что выглядел, как настоящий бандит: Они приняли его в свою компанию. Четыре года Дон Педро был пиратом. В конце концов, он от них убежал. Остров, Лишенный Надежды — так назвал он этот остров. Все это есть в одной очень толстой книге, которую — я в этом уверен — не читал ни один учитель географии, кроме меня.

— Мой остров, — сказал второй учитель географии, — имеет один недостаток: он находится слишком близко от материка. Но зато рядом есть маленький островок, где стоит маяк. В туман, а также ночью, маяк зажигается, и все видно. В южной части острова есть скала, возле скалы полянка. На полянке есть дом для Матиуша. Остров этот населяли когда-то миролюбивые негры. Как только белые открыли остров, они построили там школу. Они научили негров молиться и курить трубки. На табак выменивали они ваниль, корицу и канареек. Через пять лет один расторопный купец открыл на острове лавку. И все было бы хорошо, если бы его дети не заболели корью. Для белых корь не страшная болезнь, но черные дети все от нее умерли, а взрослых выжило не более ста человек. Если там и остался кто-то из местного населения, то все они прячутся в лесах, в западной части острова, напугавшись кори, лавки и школы белых.

— Где находится этот остров? — спросил грустный король.

— Здесь, — показал палочкой на карте учитель географии.

И вдруг Бум-Друм как вскочит со стула, как стукнет кулаком об стол.

— Я не позволю! — кричит. — Этот остров слишком близко от материка, где живут негры. Матиуш убежит и поднимет бунт среди моих детей. Что вы придумали, зеленая обезьяна вас побери!

Короли очень обиделись, королева Кампанелла с перепугу чуть не упала в обморок, а учитель географии выронил из рук указку, так как Бум-Друм хотел броситься на него, и только молодой король его удержал.

— Успокойся, мой черный друг, мы еще твой остров не трогаем. Нет, так нет. Разве один этот остров на свете?

Но когда белые короли собрались вечером, отдельно, в апельсиновом саду, все назло Бум-Друму, а может быть немного и молодому королю, этот остров хвалили.

— Что нам слушать этого дикаря! Ему и вправду может показаться, что мы его боимся. Как же Матиуш убежит, если его будет стеречь стража, а ночью маяк будет освещать всю поляну?

— Ведь это ребенок, — сказала королева Кампанелла. — Надо, чтобы вокруг него были деревья, зелень, птичье пение. Матиуш натворил мне бед, но я ему прощаю.

— Благородное сердце вашего королевского величества тронуло нас глубоко, — сказал известный своей любезностью с дамами король Мальто.

— Конечно, — вставил молодой король, — но, уважая ваше чувствительное сердце, мы должны в политике руководствоваться прежде всего разумом и осторожностью.

— Но это ребенок, — повторила королева, подавая молодому королю два апельсина и семь фиников.

— Всё говорит за то, чтобы выбрать именно этот остров, — сказал друг желтых королей. — Подвозить провизию для стражи и Матиуша будет удобнее, так как этот остров ближе, чем другие, притом море там совершенно спокойное. Строить ничего не потребуется, уже есть здание школы, где он может жить. Ну, и будем говорить прямо, если Матиуш попробует убежать, — его съедят дикие звери, а, не зная языка туземцев, как сможет он с ними договориться? Итак, не только доброе сердце нашей прекрасной государыни, но также разум и осмотрительность позволяют нам сделать этот выбор.

Молодой король молчал. Поглощая финики, он думал, огорченный: «Надо будет серьезно поговорить с Бум-Друмом».

2

Матиуш прохаживался по тюремному двору. Вокруг, куда ни погляди, высокие кирпичные стены. Одно старое ореховое дерево посреди двора. Когда-то их было больше, но они росли слишком близко от стены, и когда, лет девять тому назад, из тюрьмы убежал знаменитый разбойник, которого долго потом искала полиция, деревья срубили. Теперь возле стены осталось только двенадцать пней, и от этого двор выглядел еще более унылым.

Прогулка продолжалась полчаса. Впереди Матиуша шли два солдата с заряженными ружьями, позади тоже два, а справа и слева по три солдата с обнаженными саблями. Матиуш смотрел в землю и считал шаги:

— Один-два-три-четыре-пять-шесть-семь…

Всего выходило сто двадцать маленьких или восемьдесят больших шагов: семьдесят до орехового дерева и пятьдесят от дерева до стены. Каждые десять шагов Матиуш поднимал голову и смотрел на дерево.

Но на что еще мог он смотреть? Иногда он совсем закрывал глаза и открывал только тогда, когда надо было посмотреть на дерево. Иногда делал попеременно: то большой, то маленький шаг. Иногда шел на носках, или так: десять шагов на носках, а десять на пятках. Как мог, разнообразил Матиуш свою унылую тюремную прогулку. Ему часто приходила мысль попрыгать на одной ноге, он и прыгал иногда у себя в камере, когда был уверен, что никто его не видит.

Будь он обыкновенным узником, ему было бы легче; но он король и должен всегда думать о своем достоинстве, потому что враги все время хотят его унизить.

— Заключенный номер двести одиннадцать, в канцелярию! — крикнул через оконную решетку начальник тюрьмы.

Матиуш вздрогнул: это его номер. Но сделал вид, что не слышит, и пошел дальше.

— Ваше величество вызывают в канцелярию, — сказал начальник стражи.

Дело в том, что был приказ: обращаясь к Матиушу, называть его королем, так как иначе он не отвечал. Поэтому о нем говорили: заключенный номер двести одиннадцать, а обращались к нему: ваше величество.

Матиуш посмотрел еще раз на ореховое дерево, повернулся, нахмурил брови и, заложив руки за спину, пошел, умышленно делая маленькие шаги, чтобы показать, что он не торопится. Вот он в канцелярии, ждет. Ноги его дрожат, а сердце так бьется, так бьется!

— Ваше величество, извольте сесть, — вежливо говорит начальник тюрьмы, пододвигая ему стул.

Матиуш понял, что случилось что-то необычное. С некоторых пор он научился замечать самые неприметные мелочи, научился читать чужие мысли. Он понял, что люди часто говорят совсем не то, что думают.

Он резко отстранил пододвинутый стул.

В канцелярию вошел король Орестес Второй и какая-то дама, очень красивая, в черном бархатном платье. Король Орестес был у Матиуша на съезде королей, Матиуш узнал его по Ордену Большого Полумесяца: самый большой орден, какой приходилось Матиушу видеть.

— Я королева Кампанелла, — сказала дама в черном платье.

— Заключенный номер двести одиннадцать, — с горечью представился Матиуш и посмотрел ей прямо в глаза.

— О нет! — простодушно воскликнула королева. — Для меня король Матиуш Реформатор останется навсегда добрым покровителем детей и доблестным рыцарем.

И она подала Матиушу руку, которую он почтительно поцеловал.

Затем приветствовать его хотел Орестес. Но Матиуш гордо выпрямился и не подал ему руки.

— Я узник и не имею орденов, — сказал он строго, глядя ему в глаза.

Начальник тюрьмы, желая прервать неприятную сцену, свидетелями которой были солдаты и чиновники, поспешно пригласил всех пройти в гостиную, находящуюся в его собственной квартире.

Увидев ковер, дорогую мягкую мебель, цветы на окнах, Матиуш улыбнулся. Эту горькую улыбку заметила королева.

Оскорбленный Орестес уселся за стол и начал разглядывать картинки, перелистывая лежащую перед ним большую книгу в красивом переплете.

Матиуш был сердит, ужасно сердит. Его сердило все — эта гостиная, начальник, цветы, ковер, рояль, сердило молчанье королевы и даже то, как она на него смотрит. А больше всего сердил Орестес с его огромным Орденом Полумесяца.

«Может быть, он вызовет меня на дуэль за то, что я не подал ему руки?» — подумал Матиущ.

Когда позже Матиуш думал об этом визите, он понял причину своего раздражения. В долгие часы заключения и одиночества Матиуш ждал грустного короля. Когда в гостиной начальника тюрьмы он увидел рояль, грустный король, как живой, предстал перед его взором, а в ушах зазвучали печальные мелодии. Никто другой не имел права к нему пристать. Ну пусть бы уж Кампанелла, а то какой-то там паршивенький королек маленькой страны.

Что бы ему еще сказать, чтобы он понял, что нечего совать нос в чужие дела?

Вообще, Матиушу страшно хотелось сказать о многом, но он боялся, как бы не ляпнуть чего-нибудь некстати. Он вспоминал церемониймейстера, который всегда вовремя все делал, и у него всегда был порядок. А тут? Королева смотрит на него, король разглядывает картинки, а начальник тюрьмы стоит, как столб, и всему этому не видно конца.

— Может быть, подать чай или кофе со сливками? У меня есть отличное домашнее печенье, — начал начальник, но тут же пожалел об этом.

— Вы в своем уме? — крикнул Матиуш, и глаза его засверкали. — Не для того ли я целый месяц гнию в вашем подвале, чтобы в конце концов лакомиться печеньем? Я хочу знать, что решили мои враги. Я требую категорически, чтобы меня сослали на необитаемый остров. Если бы мне сказали, что целые недели я буду сидеть в тюрьме, я не принял бы помилования. Я хотел умереть в клетке с дикими зверями — они захватили меня обманом. Я требую официальной бумаги с печатью.

И тут Матиуш схватил прекрасную фарфоровую вазу и ударил ею об стол, на котором лежала книжка с картинками. Ваза разбилась на мелкие кусочки, Матиуш поранил себе руку, Орестес вскочил с кресла, королева зажмурила глаза, а начальник тюрьмы побежал за доктором, так как не знал, что делать.

Королева Кампанелла достала из сумочки надушенный носовой платок и осторожно вытерла кровь с руки Матиуша. У королевы созрел план: она не допустит, чтобы короля-сироту выслали на необитаемый остров, — она решила взять его к себе.

Кампанелла была одинока, детей у нее не было, муж ее умер. Пусть обнесут высокой стеной прекрасный апельсиновый парк, который отлично может заменить необитаемый остров. А Кампанелла заменит ему мать.

Тюремный врач перевязал Матиушу руку, как и следовало в присутствии королей, и дал Матиушу пять капель успокоительного на кусочке сахару. У тюремного врача было два лекарства: в левом кармане капли, в правом порошки. То и другое было страшно горькое и давалось с водой. Но если уж начальник тюрьмы предлагал собственный сахар, можно сделать исключение.

Назавтра Матиуш объявил, что отказывается от пищи, а также от прогулки. Он требовал бумагу с печатью, чтобы знать, наконец, что хотят с ним сделать. Больше сидеть в тюрьме он не желает.

В полдень Матиуша вызвали в канцелярию. Матиуш ответил: не пойду. Он не тронется с места, пока ему не предъявят бумагу с печатью. Он хочет знать! Довольно этой игры в жмурки.

Начальник тюрьмы был недоволен: королева не только не оскорбилась, но даже признала, что Матиуш прав. Кроме того, она пожелала посмотреть, как он живет. А жил он плохо. Камера была сырая и темная, по стенам ползали пауки и клопы. Спал Матиуш на соломенном тюфяке, прямо на полу. В углу стояла лоханка и кувшин с водой, и не было даже стула. А королева принесла большой букет белой сирени. Что тут делать?

Тотчас же караульный принес в камеру мягкое кресло из квартиры начальника и точно такую же прекрасную вазу, какую Матиуш вчера разбил. Оказалось, что их было две: одна стояла на столе, а другая на рояле. Начальник тюрьмы втайне хотел, чтобы Матиуш разбил и эту вазу, тогда королева увидит, как трудно с ним сладиться, и поймет, почему его держат в такой темной камере.

Но Матиуш принял королеву чрезвычайно любезно. Он поблагодарил за цветы, но поставил их не в фарфоровую вазу, а в свой глиняный кувшин с водой. Кампанелла, ободренная этим, положила незаметно коробку шоколада, которую прятала в кармане своего плаща, так как не знала, в каком Матиуш будет настроении.

— О нет, благодарю: эти конфеты мне неприятно напоминают мою первую детскую реформу.

Итак, он услышал:

Необитаемый остров уже выбран. Матиуш сердится справедливо, но быстрее, действительно, было нельзя. Король Орестес не виноват» он только из любезности сопровождал королеву. Очень хотел приехать грустный король, но Бум-Друм и молодой король не разрешили. Бум-Друм теперь дружит с молодым королем. Бумага с печатью и подписями королей еще не готова. Кампанелла приехала, чтобы успокоить Матиуша и сказать» что о нем помнят, что скоро он уже сможет отсюда уехать. А тем временем…

— …Если ваше величество позволит, я буду навещать вас ежедневно.

Вместо ответа, Матиуш поцеловал руку доброй королевы.

— К сожалению, — сказала королева, — я не могу приходить больше чем на четырнадцать минут.

— Я понимаю: этикет, — шепнул Матиуш.

— Нет, тюремный распорядок…

3

Но лучше ли стало Матиушу теперь, когда его перевели в светлую комнату, разрешили прогулки в тюремном саду, когда его ежедневно навещала королева, и спал он на кровати, а еду ему доставляли из кухни самого начальника тюрьмы?

Нет, ему было так же тесно и так же горько. Может быть, даже еще более горько. Там, в сырой камере, он знал, что это временное убежище будет заменено другим — на необитаемом острове. Теперь он не ждал уже ничего.

Чего мог он ждать? Ведь на необитаемом острове у него будет все, что есть сейчас. Если даже будет лучше комната и мебель, разрешат долгие прогулки у моря, дадут больше свободы, все-таки останутся одиночество и тоска.

Раньше ему так хотелось иметь часы. Ему казалось, что дни шли бы быстрее, если бы он мог следить по часам, сколько осталось до конца дня. Какое заблуждение! Теперь он знает, как медленно ползут стрелки, как бесконечно долго длится час. Как бесконечно долго длится тюремный день.

— Матиуш, не могу ли я что-нибудь сделать для тебя? — спросила королева, когда, заложив руки за спину, он молча шагал взад и вперед по комнате.

— Что-нибудь? А жива еще в королевском дворце моя канарейка?

Не помню, говорил ли я, что у Матиуша была канарейка в прекрасной золотой клетке. Он получил ее в подарок в день рождения и очень любил. Когда в парламенте кто-то назвал его Матиушем-канарейкой, эта маленькая невинная птичка стала ему неприятна. Но сейчас он снова вспомнил о ней и захотел, чтобы она была с ним, чтобы рядом было хоть одно живое существо, и не четырнадцать минут, а постоянно.

Кампанелла не ответила, ей было строго-настрого запрещено говорить Матиушу о том, что происходит в его стране. Однако, возвратившись домой, она послала официальную телеграмму молодому королю:

Могу ли я сообщить Матиушу о судьбе его канарейки и поставить клетку с птичкой в его камере? Припомните, Ваше Величество, что я на совещании уже говорила, как детям нужны деревья и птицы.

Телеграмма очень рассердила молодого короля.

— Хуже нет связываться с бабами, — ворчал он. — Сегодня канарейка, завтра собака, послезавтра еще что-нибудь. То камера сырая, то темная, Матиуш расстроен, Матиуш похудел!.. Как будто у нас только одна забота — беспокоиться об удобствах Матиуша!

И король ответил, что разрешает, но надеется, что это уже последняя просьба и последняя уступка:

Пусть нежное сердце Вашего Величества соизволит считаться с интересами короны.

Корону носят на голове, а в голове должен быть разум. Таким образом, король деликатно дал понять, что королева добра, но не умная и не должна слишком надоедать.

Не знал Матиуш, как трудно было королеве исполнять его требования, как горько отвечать ему: «нельзя, не разрешают».

Ни газет, ни книг приносить не разрешили. Упоминать о Бум-Друме, Фелеке, Клю-Клю, грустном короле не разрешили.

У королевы были большие неприятности, когда Орестес пожаловался, что она рассказала Матиушу о дружбе молодого короля с Бум-Друмом. Ее строго предупредили, что, если она еще раз скажет о чем-нибудь подобном, ей придется покинуть столицу Матиуша, а ее место займет уже не король, а губернатор Залива Кенгуру, известный своей жестокостью и настроенный по отношению к Матиушу недоброжелательно.

— Вот твоя канарейка, милый Матиуш.

Королева уже давно перестала называть Матиуша официально. А Матиуш не знал, поправить ли ее или сделать вид, что он этого не замечает.

— А вот фотография твоей мамы, — совсем тихо сказала королева.

Матиуш даже не взглянул на фотографию; он положил ее на стол и занялся канарейкой. Он начал чистить клетку, хотя она была чистая, налил в блюдце воды, хотя знал, что оно слишком большое и не пройдет в дверцу. Потом просунул между прутьями кусочек булки и кусочек сахару, то и дело поглядывая на часы, — он ждал, когда пройдут четырнадцать минут и королева оставит его одного.

«Скорей бы ушла», — думал Матиуш.

Кампанелла тоже с тревогой смотрела на часы. Ведь это было ее последнее посещение, она должна была ехать на заключительное заседание, чтобы подписать документ о высылке Матиуша, А ей хотелось еще кое о чем спросить его.

— Матиуш, я хочу с тобой поговорить. Не знаю, удастся ли мне это. Но я постараюсь… Оставь пока канарейку, потом все это сделаешь.

Матиуш нахмурился.

— Я слушаю.

— Скажи мне, только откровенно, если бы короли разрешили… Как ты думаешь?… Я одна на целом свете, так же, как ты. У меня нет детей, нет никого… Ты не хотел бы, чтобы я стала твоей матерью?… Ты будешь жить в апельсиновом саду, в моем прекрасном теплом краю, в большом мраморном дворце. Я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Со временем короли простят тебя. А когда я стану старой, а ты будешь взрослый, я отдам тебе трон и корону, и ты снова будешь королем.

Кампанелла хотела обнять Матиуша и поцеловать, но Матиуш быстро отстранился.

— Я король, у меня есть свое королевство, и чужая корона мне не нужна.

— Но, Матиуш…

— Я не Матиуш, я — король, взятый в плен, а то, что у меня отняли, я верну.

Большой тюремный колокол возвестил, что четырнадцать минут истекли. Матиуш закусил губы. Сердце его колотилось. Он думал-думал-думал.

— Королева, — сказал Матиуш, — благодарю тебя. Ты была ко мне очень добра. Я не хочу быть неблагодарным. Именно поэтому я не согласился. Если бы я согласился, я причинил бы тебе немало огорчений.

— Почему?

— Потому что я бы убежал. Я убегу, обязательно убегу. Пусть они меня стерегут. Пусть хорошенько за мной смотрят!

Снова ударил тюремный колокол.

И Матиуш, уже совершенно спокойно, закончил:

— Ваше величество, пока меня держат в тюрьме силой, я свободен, могу делать, что я хочу, свободно себя защищать. Если бы я согласился стать твоим сыном, я был бы пленником уже навсегда.

И тут в третий раз ударил тюремный колокол. Королева вышла.

Бежать!

Матиуш удивлялся, что только теперь он подумал об этом серьезно. Эта мысль и раньше приходила ему в голову, но он сомневался, удастся ли ему, сумеет ли он, куда убежит и зачем? И только теперь, когда королева предложила ему то, о чем в неволе он мог только мечтать, Матиуш твёрдо и окончательно пришел к этому решению.

Он не думал теперь, удастся это ему или нет, не думал, куда он убежит и зачем. Он знал одно: он должен, должен бежать. Матиуш больше не тосковал, не смотрел поминутно на часы. У него было страшно много работы. Он должен был тщательно изучить тюремный сад, каждый поворот» каждый отрезок стены, каждое близко стоящее к ней дерево. Должен целыми часами составлять планы, с чего начать, когда он окажется уже за стеною. Нужно тщательно обдумать, что надеть, что взять с собой в дорогу. Необходимо иметь веревку, но как ее достать?

Матиуш не заметил, как наступил вечер, зажегся свет, и запела канарейка.

Он подошел к клетке — испуганная птичка умолкла на минуту, но вскоре запела еще громче и красивей.

«Мамочка, ты видишь: Кампанелла хотела отнять у тебя Матиуша. Они отняли у меня трон, отняли корону, а теперь хотели украсть и меня. Я не оставлю тебя, мамочка, в тюрьме, мы убежим вместе. Не бойся, я сумею тебя защитить».

Матиуш вынул фотографию из дорогой, выложенной крупными жемчужинами рамки, осторожно приложил к губам, спрятал в боковой карман, к самому сердцу, и улыбнулся:

— Ведь правда, так тебе лучше, мамочка?

Канарейка весело запела.

4

— Ну как там? — спросил король Орестес.

— Матиуш страшно расстроен, — отвечала королева уклончиво.

Но на первом же заседании королей она попросила слово, чтобы говорить о Матиуше.

— Ваши величества, не подписывайте этот документ. Нельзя сравнивать Матиуша ни с Наполеоном, ни с каким-нибудь другим взрослым королем. Хотя у меня нет детей, но у меня к нему материнское чувство. Матиуш нервный и впечатлительный ребенок, но у него доброе сердце.

— Начинается, — буркнул молодой король, наклонившись к своему соседу Бум-Друму.

— Если бы вы знали, как его обрадовала канарейка, как он начал давать ей воду, хлеб и сахар! Дети легкомысленны и неопытны…

Королева Кампанелла видела, что все скучают, зевают, курят, вздыхают. Но королева говорила, говорила. Уж старый король Альфонс Бородатый заснул в кресле, уж бледный король Митра Бенгальский принял порошок от головной боли, когда, наконец, Кампанелла объяснила суть своей просьбы.

— Отдайте мне Матиуша!

— Мы проголосуем, — быстро сказал король, друг желтых.

— Проголосуем, — согласились остальные.

— Еще минутку, — просила Кампанелла, — я забыла сказать…

— Сделаем небольшой перерыв, — предложил Орестес.

— Выпьем чаю.

— Поужинаем.

Гостеприимная Кампанелла сама наливала королям лучшие вина и ликеры, каждого спрашивала, какие напитки он любит… Лакеи на велосипедах привозили из самых дорогих ресторанов изысканные кушанья. Гостей угощали сигарами. Были фрукты, мороженое, какое только есть на свете: сливочное, ванильное, малиновое. Торты. Мед, турецкий шербет, орехи в сахаре, ирис, коврижка, швейцарский сыр, пильзенское пиво.

— Не хватало только английской соли и персидского порошка, — сострил на следующий день король Мигдал Ангорский, известный шутник.

Разумеется, голосование было отложено. Потому что, хотя королям не запрещено есть и пить, сколько они хотят, на этот раз они выпили чересчур много.

Когда назавтра было решено, что голосование будет происходить не у Кампанеллы, а в очаровательной рыбацкой деревушке, королева поняла, что ей откажут. Ведь неловко быть в гостях и не выполнить просьбы хозяйки.

Так и случилось.

— Двенадцать за, четыре против. Матиуш поедет на необитаемый остров.

— Пожалуйста, подпишите.

Кампанелла подписала последняя и первая уехала не попрощавшись.

«Я должна спасти это бедное дитя, во что бы то ни стало», — решила королева.

А Матиуш не на шутку готовился к побегу.

Стена тюремного сада была старая и поросла диким виноградом. Матиуш выносил в сад клетку с канарейкой, ставил ее у стены и делал вид, что играет в Робинзона. Паяц был Пятницей, канарейка — попугаем, и так же, как Робинзон, Матиуш на коре дерева ежедневно делал одну зарубку.

Солдаты, видя, что маленький узник совершенно успокоился и забавляется, как дитя, следили теперь за ним не так строго. Раньше, на прогулках, во дворе, они должны были следовать за ним по пятам, так как окно канцелярии выходило во двор, и начальник тюрьмы наблюдал за ними; теперь же в саду они могли делать» что хотели. А ведь куда приятней поболтать о том о сем, чем молча шагать с ружьем на плече.

Как-то раз Матиуш заметил, что один кирпич в стене шатается. Он сейчас же начал его расшатывать. Старая известка быстро выкрошилась, но это не было видно из-за веток дикого винограда. Матиуш кирпич не вынул, а стал расшатывать соседний. Пальцы болели, стирались ногти, но Матиуш не обращал на это внимания, он торопился кончить работу. До обеда были расшатаны четыре кирпича и после обеда еще два.

«Если так пойдет дальше, через три дня я буду свободен».

Вынуть кирпичи не долго, но куда их положить? Он ходил по саду в поисках лопаты.

— Почему ты не играешь в Робинзона? — спросил его начальник стражи.

Солдаты перестали называть его «ваше величество», но Матиуш не обижался, он уже не был таким гордым, как раньше.

— Почему не играешь, Матиуш?

— Я хочу выкопать погреб, но нет лопаты. Без погреба очень неудобно, ведь если я убью на охоте зверя, мне некуда будет его положить.

Солдаты дали Матиушу лопату, даже помогли копать. Когда яма была достаточно большая, Матиуш положил туда кирпичи и засыпал песком. Но один из стражников заметил это.

— Откуда у тебя кирпичи?

— Я нашел их в саду, вон там, возле беседки. Я могу вас туда проводить.

Матиуш взял солдата за руку и повел, а по дороге начал рассказывать о войне, о людоедах, да так интересно, что солдат совершенно забыл, куда и зачем они шли.

И еще один раз был опасный момент, когда начальник тюрьмы устроил неожиданную проверку.

— Начальник идет! — кричал из окна дежурный по коридору.

Солдаты вскочили на ноги, бросили папиросы, схватили ружья. Матиуш стал между ними, опустил голову, пошел. Но солдаты не успели встать, как полагается.

— Почему двое спереди, а четверо сзади? Устава не знаете? А это что за клетка?

И начальник тюрьмы ткнул палкой в гущу дикого винограда, где стояла клетка.

Холодный пот выступил на лбу Матиуша, — он ясно увидел отверстие в стене. Начальник тюрьмы был высокого роста, смотрел сверху и поэтому отверстия не заметил.

— А это что за подкоп? — показал он на погреб.

— Это кладовая Робинзона Крузо, — сказал Матиуш.

— День гауптвахты за то, что ходите не так, как полагается, и еще один день за то, что позволяете заключенному номер двести одиннадцать рыть ямы.

Но начальник тюрьмы только пугал. Он сам знал, что простит. Он остерегался связываться с Матиушем: тот может пожаловаться королеве, а королева сделала начальнику много подарков и обещала прислать его жене брильянтовую брошку, если с заключенным будут хорошо обращаться. В конце концов, Матиуш скоро уедет. Хоть бы побыстрее.

Одно плохо, — солдаты велели Матиушу засыпать кладовую, куда он складывал провизию на дорогу. Матиуш съедал только половину того, что ему давали, другую половину он тайком уносил в свой погреб.

Теперь для Матиуша время шло быстро. Он продолжал делать вид, что играет; собирал желуди, прутики, рассаживая возле стены садик. Сооружал забор или домики из песка. И только поглядывал, где солдаты; близко ли, видят ли, что он делает. Работа шла теперь медленнее, так как вынутые кирпичи Матиуш прятал под пиджаком, относил на другой конец сада и выбрасывал в маленькое окошко подвала под беседкой. А чтобы не было слышно, спускал их на веревочке.

Стена была толстая. Но торопиться было нельзя, малейшая неосторожность — и вся работа могла пойти насмарку. А работа трудная. Пальцы болели все сильнее, ногти сломались, руки были исцарапаны. Кожица возле ногтей покрылась ссадинами и невыносимо болела;.

Зато какая была радость, когда сдвинулся последний кирпич, и рука высунулась за стену. Только бы не выдать себя, только бы не случилось чего-нибудь непредвиденного.

Но непредвиденное случилось. Когда Матиуш просунул руку в отверстие в стене, пробегающая мимо собака укусила его за палец. Матиуш застонал от боли, но взял себя в руки, сделал вид, что играет возле дикого винограда. И еще неизвестно, одна ли она там, эта собака, а если с нею человек? Ведь увидев руку Матиуша в отверстии стены, он сразу же поймет, в чем дело, и даст знать тюремной страже…

Собака залаяла, Матиуш выдернул окровавленную руку и спрятал в карман.

— Что ты там делаешь? — спросили солдаты; они играли в карты.

— Даю канарейке салат, — ответил Матиуш, стараясь говорить спокойно.

— Дурак, сдохнет твоя канарейка.

И продолжали играть.

И тут Матиуш понял, что дольше откладывать побег невозможно. Брешь в стене видна с улицы. Это даже хорошо, что собака его укусила, благодаря этому он понял свою неосторожность. Солдаты заметили, что Матиуш чем-то смущен, и стали чаще окликать его:

— Что делаешь?

Во вторник придет тюремный санитар подстригать ногти и увидит, что у Матиуша поранен палец. И как он объяснит, откуда у него на руках эти ссадины? Только теперь понял Матиуш, сколько опасностей и препятствий ожидает его. Но все это не только не расхолодило Матиуша, его нетерпенье разгоралось все больше.

«Сегодня ночью!» — сказал он себе.

Итак, решено. Он поужинал, разделся и лег рано, сославшись на головную боль. Форточку он оставил открытой: ему жарко. И стал ждать смены ночного караула…

Вдруг дверь отворилась. Вошел начальник тюрьмы, а с ним делегат королевского совета.

— Ваше величество, собирайтесь. Через час отправляется поезд на необитаемый остров. Вот бумага с печатью и подписями королей.

Матиуш встал с кровати и начал одеваться.

5

— Сегодня уже не убежать — думал Матиуш, укладывая в сундучок вещи.

Вся работа Матиуша пропала даром. Брешь в стене готова, но что толку? В сад он больше уже не пойдет.

Любой другой на его месте отчаялся бы и потерял надежду. Да, любой другой, но не Матиуш. Он чувствовал, что самое важное — решиться, И еще он подумал, что работа, которую он проделал с таким трудом, не была бесполезной, она научила его хладнокровию, осмотрительности, осторожности, — он не знал точно, как это называется, но понимал, что самое важное — быть готовым внутренне, чтобы дух его, сердце и голова были ко всему готовы.

Итак, Матиуш не огорчился. Собирался он недолго. Начальник тюрьмы был все время в комнате, а когда подъехал автомобиль, попросил Матиуша засвидетельствовать письменно, что он жалоб не имеет.

— Вашему величеству это не помешает, а мне может помочь.

— Хорошо.

Были принесены чернильница, перо и бумага.

Удостоверяю, — писал Матиуш, — что претензий к начальнику тюрьмы не имею, так как он делал то, что ему надлежало. Когда перед войной я арестовал министров, он держал их в заключении, потому что я так приказал. После войны он держал под стражей заключенного номер двести одиннадцать, так как был такой приказ королей-победителей. Я разбил фарфоровую вазу, он не мстил мне за это. Пусть начальник тюрьмы и впредь делает свое дело; я же буду делать свое.

Король Матиуш Первый.

Потом посланный расписался в тюремной книге, что принял Матиуша, они сели в автомобиль и выехали за ворота тюрьмы.

Матиуш не отрываясь смотрел в окно машины на свою столицу. Как раз закончилось представление, и люди возвращались из театра. Никто не подозревал, что в автомобиле едет Матиуш, так как важных заключенных всегда возят ночью и тайно. Из театра выходили только взрослые» не было ни одного ребенка. 1.

«Детей отправили спать, а сами развлекаются», — подумал Матиуш с негодованием.

Рядом дремал сопровождающий.

«Отворить дверцу и выскочить»…|

Нет, нельзя. Было бы гораздо легче скрыться среди детей, а сейчас на улицах одни взрослые… фонари горят, на каждом углу полицейские…

И на вокзале тоже ничего сделать не удалось. Королевский посланец взял Матиуша за руку, быстро провел через зал ожидания и подвел прямо к вагону первого класса. Через пять минут; поезд должен был отправиться за границу. Сундучок поставили у окна, на сундучок клетку с канарейкой.

— Ну, будем спать.

Он действительно такой соня, или только притворяется?

Нет, полковник Дормеско не притворялся. В четвертом артиллерийском дивизионе, где он служил, он был известный, даже знаменитый соня. Еще во втором классе начальной школы он часто спад на уроках. Но не храпел, спал тихо, никому не мешая, так что учительница была ин довольна. Диктанты он писал хорошо, за чтение имел четверку с плюсом, на арифметике спал. Товарищи подшучивали над ним, но Дормеско не обижался; Все его любили. Однажды он заснул на уроке закона Божьего, но священник не рассердился на него:

— Кто спит, тот не грешит.

И Дормеско был доволен, что у него нет грехов. Ему всегда везло. Как-то раз он заснул на уроке естествознания. Учитель был очень строгий. На его уроках было так тихо, что было слышно, как мухи летают. Учитель объясняет, говорит, говорит, а у Дормеско глаза слипаются.

— Повтори, Дормеско» что я сказал.

— Он спит, господин учитель.

Сосед толкнул его локтем. Дормеско протирает глаза, встает.

— Что тебе снилось? — спрашивает учитель.

— Мне снился такой большой, большой муравейник.

Класс засмеялся, а учитель говорит:

— Твоё счастье, что тебе снилась природа, а то попробовал бы ты моей палки.

Когда Дормеско было лет шестнадцать, к его родителям пришли гости, и один старый капитан сказал:

— Самое важное в жизни это склонность. Любишь рисовать — будь художником. Любишь петь — будь певцом. В военном деле самое важное дисциплина, послушание.

— Ну, хорошо, — сказал грустно отец, — а что будет из мальчика, который любит только спать?

— Поверьте мне, если мальчик действительно со страстью, от всей души любит спать, он не пропадет. Главное — это склонность.

И Дормеско поступил в военную школу. Будучи молодым офицером, он вызвал всеобщее удивление своей храбростью. В атаку не ходил, зато не было ему равных в обороне.

— Стоять на месте, — дают ему приказ. — Ни шагу вперед, ни шагу назад.

Дормеско окопается со своим отделением, и пусть там все рушится и горит — не сдвинется с места.

— Не боялся? — спрашивают товарищи.

— Чего бояться? Когда-нибудь умирать надо. Жена по мне плакать не будет.

Дормеско был старый холостяк и не любил детей.

— Галдят, кричат, топают, в голове всякие глупости. Спать не дают. Маленькие ночью пищат, а те, что постарше — днем надоедают.

Он охотно навещал своих товарищей офицеров, но старательно избегал семей, где были дети. Легко понять, почему именно ему поручили сопровождать Матиуша. Можно ли было найти более подходящего кандидата? Военный, полковник, к тому же терпеть не может детей: такой и нужен.

В полковники Дормеско произвели за мужественную оборону Четвертого Форта Смерти. Это был самый важный форт всей крепости. Сорок шесть атак выдержал Дормеско, но не сдался.

Пороху дали ему достаточно, так кА предвидели, что неприятель захочет завладеть этой ключевой позицией; Дормеско отдал приказ: «стрелять день и ночь без пёредышки. Всем известно, что шум мешает только тогда, когда раздается неожиданно среди тишины; и вообще ей не мешает, даже если громкий, лишь 6ы был непрерывным.

Солдаты стреляют, а Дормеско спит. Пока не началась контратака, а с ней пришла и победа.

— Позвать храброго защитника Форта Смерти, — приказал главнокомандующий.

— Невозможно. Запретил будить, — говорит глуповатый ординарец.

Дормеско стал полковником и был переведен в крепостной гарнизон. А сейчас вот лежит на своей полке и опять спит, насвистывая во сне.

— Фью-ссс, фью-ссс, фью-ссс!

«Скоро ты засвистишь», — думает Матиуш. Придвинулся ближе к двери и стал понемногу ее открывать.

Плохо дело — в коридоре часовой. Матиуш прикрыл дверь, на цыпочках подошел к окну. Окно без решетки. Как приятны окна, когда на них нет железных решеток. Но как оно открывается? Внизу висит толстый кожаный ремень — Матиуш не понимает, для чего, но ладно, может быть, понадобится; Наверху окна тоже какая-то кожа. Матиуш накрыл полотенцем клетку, чтобы канарейка не запела, снял ее с сундучка, поставил на пол, сам влез на сундучок, начал пробовать. Потянул вниз — не идет, толкнул вверх, немного поднялось и больше не сдвинулось. Если разбить стекло, полковник может проснуться. Ах да, вспомнил. Как-то раз при нем открывали окна вагона, но он не обратил на это внимания. Не думал, что это может ему пригодиться. Он не знал тогда, что любое сведение может оказаться в жизни полезным.

Матиуш толкнул окно немного вверх, потянул на себя и опустил. Колеса громко стучали, летя по рельсам. Посмотрел, высоко ли, можно ли прыгнуть. Ерунда — прыгнет. Нужно только подождать остановки.

Но что потом? Денег нет. Чтобы добраться до столицы, у него должно быть хоть немного еды. Ничего, есть выход. Он спрячется у стрелочника. Как хорошо, что Матиуш навестил его, возвращаясь с войны. Добрая жена стрелочника его не выдаст.

Матиуш закрыл окно, так как полковник начал беспокойно ворочаться: по-видимому, его будила струя холодного воздуха. Он закутался поплотнее и закрылся плащом с головой. Это даже лучше.

О, как невыносимо тянутся минуты. Матиуш боится пропустить остановку. А может быть, не ждать? И тут Матиуш уже был готов прыгнуть, но вспомнил свои тяжелые военные походы. Ему не хотелось спать, но что будет, если сон сморит его под утро?

Два маленьких полустанка, станция, нет, не та… Снова полустанок. Наконец-то его станция! Открыть окно, выпрыгнуть — было делом одной минуты. Вот он уже бежит, вот уже видит во тьме, как мерцает издалека окно стрелочника… Бежит, даже дыханье замерло в груди…

Он свободен!

Матиуш спрятался в каком-то чулане, ждет, не хватятся ли его. Может быть, кто-нибудь его видел, может быть, послали погоню? Нет, поезд спокойно продолжает свой путь.

— Пусть начальник тюрьмы делает свое дело, я же буду делать свое, весело повторил Матиуш последнюю фразу своего свидетельства.

А полковник Дормеско проснулся только на самой границе. Смотрит: окно открыто, клетка на полу, а Матиуша нет.

«Матиуш убежал. Хорошенькое дело. У меня приказ отвезти Матиуша на необитаемый остров. Как же я его отвезу? Ведь я велел ему спать. Первый раз кто-то осмелился не выполнить мой приказ. Что делать? Приказать стрелять? Из чего? У меня же нет ни одной пушки. Да и во что целиться? И как, опять-таки, стрелять без приказа?»

Полковник Дормеско вынул из портфеля бумагу и прочитал:

Немедленно по получении сего предписания полковнику Дормеско надлежит передать командование батареей капитану Дольче Фар Ниенте, а самому отправиться в столицу Матиуша, чтобы отвезти его вместе с его вещами на необитаемый остров. Сухопутные и морские власти должны оказывать полковнику всяческое содействие. О выполнении приказа доложить.

— Ну что ж, отвезу канарейку и сундук на остров и подам рапорт.

Дормеско вздохнул, почесал в затылке, закрыл окно, потом лег, подоткнул под себя плащ и крепко уснул. А поезд идет.

6

Три дня провел Матиуш под гостеприимным кровом доброго стрелочника. Матиуш думал так: «Обнаружат, что я убежал, начнут меня искать. Бросятся в погоню, никому и в голову не придет, что я спокойно сижу под самым их носом».

Когда началась первая война Матиуша, стрелочник вырыл под хлевом яму, чтобы в случае опасности можно было в ней укрыться. Там спрячется Матиуш в случае обыска. Но пока все тихо.

Зашел, мимоходом, станционный курьер, сказал:

— Какого-то заключенного вчера ночным поездом везли. Я видел в коридоре солдата.

— Может, это был ординарец офицера?

— Э, нет, он стоял с ружьем.

— Может, ехал какой-нибудь иностранный посол?

— А может…

Жена стрелочника решила быть осторожной: ведь иногда беглого ищут открыто, а иногда тайно. Курьер был их хорошим знакомым, но кто знает, что у человека на уме.

— Ох, дорогой наш король, — сказала, жена стрелочника. — Как нам теперь плохо без нашего короля. Кто хочет, тот управляет. Приказывать каждый готов, а жалования платить не хотят. Перед самой войной уже начались эти новые порядки. Велели детям водить машины, а взрослым ходить в школу. Говорили, что так приказал король Матиуш. И были такие глупцы, которые поверили. Я тогда еще говорила: «Что-то нехорошее затевается». Позавидовали сироте. В его правление шоколада было больше, чем теперь хлеба. Неужели опять все изменится? Я уважаю Матиуша и жду его.

Ходит Матиуш по комнате, руки заложил за спину, брови нахмурил.

Довольно. Сидит тут, ничего не делает, объедает бедных людей. Пора в дорогу.

Хозяева уговаривали его побыть у них еще. Нет. Так он ничего не узнает, надо вернуться в столицу. Стрелочник принес от кума старую заплатанную одежду. Переоделся Матиуш, взял краюшку хлеба (сыр взять не захотел) и деньги, ровно столько, сколько надо на билет от соседней станции. Потому что на этой станции покупать билет он боялся.

Безо всяких приключений прошел Матиуш пятнадцать миль, купил билет в вагон третьего класса и под вечер уже в столице. Надвинул из осторожности шапку на глаза, идет.

— Эй, парень, поднеси мешок, заплачу.

Еще бы, охотно. От мешка исходил такой запах, что у Матиуша слюнки потекли, — в нем были колбаса, сардельки, сосиски и солонина.

— Только приехал?

— Да… Вернее, вчера.

— Город знаешь?

— Знаю немного. Нет, не знаю: я только вчера приехал.

— А издалека едешь-то?

— Да, нет, не так уж… А в общем издалека…

— Ну, живее, живее.

Он погоняет, а у Матиуша руки немеют, голова кружится. Уже идут довольно долго, Матиуш то и дело останавливается.

— Слушай, молодой человек, если ты думаешь, что убежишь от меня с этим мешком, то ты жестоко ошибаешься, Я не пентюх какой-нибудь, знаю вашего брата, и сегодня они приехали, и вчера, и издалека и не издалека, вертятся около вокзала, чтобы вещи поднести, а сами только и норовят улизнуть. Вас сразу видать, вон шапку-то как надвинул на глаза! Я ведь не всегда колбасой торговал. До этого я два года в полиции служил. Двигайся, да поживей.

Матиуш глухо застонал и, не отвечая, продолжал нести свою ношу. Руки его одеревенели, но ноги шли сами.

— Эй, господин Михал… Новость!

Их остановил полицейский.

— Откуда прибыли?

— Ездил за товаром. А что за новость?

— Короля Матиуша увезли. Только никому ни слова, понимаешь, это служебная тайна. Говорю тебе, как коллеге.

— И как же? Нигде не объявили?

— Боятся бунтов. Ох, жалеют люди Матиуша. И взрослые, и дети. Да только поздно! Не нужно было вывешивать белые флаги.

Матиуш положил мешок и слушает.

— Если бы он еще так лет пять нами правил, вы бы золото носили в мешке, а не колбасу.

— А откуда вам известно, что его увезли?

— Это мне сказал начальник тюремной стражи. Клю-Клю должны отослать к отцу, к этому, как его, Бум-Друму. Кажется, грустный король хочет отказаться от престола и добровольно уехать на необитаемый остров. А ты чего уши развесил? ~~ неожиданно резко повернулся он к Матиушу.

— Это со мной паренек: мешок мой несет.

— Ну ладно, тогда идите. Завтра после ночного дежурства у меня целый день свободный, я вас навещу. Ох, жалко Матиуша.

— Увидишь, это еще не все. Матиуш еще вернется.

— Только бы глупостей больше не делал. Ну, парень, пошли.

Колбасник помог Матиушу взвалить мешок на плечи. И вот удивительно, Матиуш больше не чувствовал усталости, и мешок не казался ему тяжелым. Он шел бодро, как будто за плечами у него выросли крылья.

Теперь он знал всё. Одно только его удивляло: почему его не ищут, почему никто не знает, что он бежал?

— Стой ты, черт тебя побери. Смотри, как разошелся. Иди в ворота.

От ворот две ступеньки вели в квартиру при лавке. Матиуш встал на ступеньку и упал бы, если бы его не поддержал колбасник, — он даже испугался, так бледен был Матиуш… Оперся о дверь, глаза закрыл, дрожит всем телом…

— Что с тобой?

— Я голоден, — прошептал Матиуш и потерял сознание.

Уже в тюрьме стал Матиуш есть очень мало, откладывал на дорогу. У бедного стрелочника он стыдился взять лишний кусок. Потом пятнадцать верст пешком с краюшкой хлеба, а теперь вот мешок, пахнущий мясом. Тут и взрослый бы не выдержал. А еще тревога, боязнь погони, неожиданное известие, что страна о нем помнит, верит ему и ждет.

Матиуша положили на диван.

— На, выпей молока.

Колбасник расстегнул пиджачок Матиуша, чтобы было легче дышать, и от нечего делать, так уж, по старой привычке полицейского, стал искать паспорт. Еще умрет мальчишка без всяких бумаг, от канители не убережешься. Нащупал фотографию, смотрит; покойная королева. И больше ничего.

— Эй, малый, выпей молока. Ну, открой глаза!

Матиуш быстро пришел в себя, ведь его закалила война. Он смутился и немного испугался, не сболтнул ли что, пока был в обмороке. Что-то уж очень странно смотрит на него колбасник…

— Как тебя звать?

— Янек.

— Так вот, слушай, Янек. Я вижу, ты нежный. Руки у тебя белые, хотя и поцарапаны, и ногти сломаны. Врать хорошо не умеешь, это сразу видно. Чепуху мне на станции вкручивал. Ты голодный, измученный, хотя парень ты сильный. Никаких бумаг у тебя нет, только фотография королевы. Что все это значит?

— Душно мне, — сказал Матиуш, — откройте окно.

Пьет Матиуш молоко с булкой и чувствует, как к нему возвращаются силы. Но снова закрывает глаза, делает вид, что ослабел, а сам смотрит в сторону окна. На случай, если придется удирать.

— Дай ему отдохнуть, — сказала жена колбасника. — Видишь ведь, ребенок еле дышит. Пускай выспится. Завтра будет время расспросить.

— Нет, моя милая. Я два года в полиции служил. Уж ты меня не учи. Пускай он мне скажет…

— Я тебе сама скажу: заткнись, понимаешь? Он в полиции служил, недотёпа! А почему теперь не служишь? Потому что выгнали. Другие уже состояние сколотили, а ты что? До смерти будешь колбасой торговать. Ну, давай, покажи, что ты привез.

И начала вынимать из мешка товар, а Матиуш положил голову на стол и заснул.

— Постыдился бы, дубина, такой тяжелый мешок на ребенка взваливать. Да еще зовут-то его как — Янек!

Янеком звали ее сына, погибшего на последней войне.

— Благородное должно быть дитя, если хранит фотографию королевы. Был бы шалопай, наверно, хранил бы фотографию Матиуша.

Матиуш спал чутко. Сквозь сон он услышал свое имя, проснулся и прислушался.

— С Матиушем простись, — сказал муж. — Его увезли на необитаемый остров.

— Жалко, что раньше этого не сделали. Тогда бы наш Янек был жив. Ох, этот Матиуш, попался бы он мне…

— Умный был король, отважный, смелый.

— Да перестанешь ты или нет?

— Не перестану. И что ты мне сделаешь?

— Вот что я тебе сделаю!

И как треснет его по лбу колбасой, да так, что она надвое сломалась.

Как видно, супруги жили не в добром согласии. И так было всюду: если муж любил Матиуша, жена его проклинала. Если брат хвалил Матиуша, сестра его высмеивала. А сколько было драк в школах, трудно сосчитать.

Пришлось префекту полиции отдать приказ, что в театрах, садах, школах, вообще во всех публичных местах запрещается упоминать имя Матиуша. За нарушение штраф или три дня тюрьмы.

Благодаря этому запрету, о Матиуше стали говорить еще больше. Потому что так уж устроен человек — приятней всего ему говорить и делать то, что запрещено.

7

Пьет Матиуш сладкий чай, ест булку с колбасой, разговаривает о том о сем. Ждет, когда снова начнут его расспрашивать, кто он такой и откуда прибыл. А его всё не спрашивают. Тем лучше.

— Принеси, Янек, подмети, Янек, подай, убери, завяжи, вылей.

Проверяют, послушный ли он, ловкий ли, смышленый ли. Наверно, убежал из дому и не хочет признаться. Такая уж пошла мода, дети заважничали, чуть что-нибудь не так — убегают из дома. Поскитаются, поголодают и возвращаются. Родители рады, что ребенок цел и невредим, и становятся осторожнее; а мальчик, тоже наученный горьким опытом, уже не фокусничает так, как раньше.

— Поживет немного, освоится и сам все выболтает. А пока пусть работает. Лишь бы был честный.

Честный. Когда посылают за покупками, сдачу приносит, как полагается. Тихий, говорит мало. Только ест плохо.

— Ешь, Янек. Видишь ведь, ни в чем не нуждаемся. Стыдно нам перед соседями, что ты такой худой, подумают, что голодом тебя морим.

— Не могу, зубы болят.

Матиуш постоянно смотрел на себя в зеркало. Рано или поздно побег обнаружится. Начнут его искать, может быть, уже ищут. Поэтому, хоть и переодетый, он не должен походить на себя; может быть, если похудеет, его не узнают.

Вот так…

Работает Матиуш, а если найдет где-нибудь газету, спрячет, чтобы потом читать. Сначала он делал это украдкой, потом стал делать открыто. Пошлют ли его что-нибудь отнести или принести, увидит на стене новое объявление, тут же подойдет и прочитает.

Теперь он знает все.

Премьер-министр и министр финансов выехали за границу, куда еще перед войной отправили деньги и драгоценности. Военный министр открыл школу танцев. У министра здравоохранения имеется склад аптекарских товаров, он продает туалетное мыло и зубной порошок. Прямой и честный министр юстиции стал трамвайным контролером, так как после процесса Матиуша не желает иметь никаких дел с судами. Министр торговли открыл фруктовую лавку и, пополам с церемониймейстером, кинотеатр. Хуже всего пришлось министру просвещения: он продает у вокзала газеты. А доктор умер от огорчения.

Во дворце Матиуша живет иностранная делегация. Вообще в столицу понаехало со всего света множество разных иностранцев, бродяг и авантюристов. Они занимают лучшие места в театрах, ездят в автомобилях, много пьют и едят, а за все должны платить жители столицы.

В парламенте взрослых устроены соревнования силачей, а в детском парламенте показывают фокусы.

Казармы переделаны в пивоваренные заводы, — население с горя стало пить много пива.

Часть черных детей сделалась трубочистами, а другие служат в кондитерских, подают гостям газеты и вытирают мраморные столики.

«С чего начать? — думал Матиуш. — Я должен кому-то открыться, ведь один я ничего не сделаю».

Матиуш стоял перед фруктовой лавкой министра торговли. Не потому, что он его очень любил, он знал, что это человек практичный.

— Войти или нет?

Не вошел. Вернулся домой.

— Я хотел бы купить яблок.

В первый раз он что-то попросил, до этого только отказывался. Обрадовались хозяева, дали ему денег.

— Пожалуйста, фунт яблок.

Министр узнал Матиуша по голосу. Вздрогнул, взглянул — кулек выпал у него из рук.

— Ваше вели…

Матиуш приложил палец к губам.

— Ах, что я плету… Дайте мне гирю… Нет, нет, принесите мне папиросы… пересчитайте, пожалуйста, в ручку…

А сам дал Матиушу знак, чтобы он шел за ним в пристройку, где помещался склад.

— Как вы можете, ваше величество, подвергать меня такой опасности? — зашептал министр. — И так уж мне не сладко пришлось. Я был министром, а теперь торгую яблоками. Даже имя короля запрещено произносить, а вы… если кто-нибудь узнает… Пожалуйста, умоляю вас, ваше величество, больше сюда не приходите, иначе прямо вам говорю, буду вынужден донести в полицию. Подумайте, у меня жена, дети, я не могу сделать несчастной мою семью…

— Я только хотел узнать…

— Но я ничего не знаю и знать не хочу! — перебил его министр. — Могу дать вам фунт, ну, три фунта яблок или груш, но ничего больше.

— Я пришел не за милостыней, — сказал Матиуш гордо и вышел.

Бедный король-скиталец! У него пропало желание обращаться к другим министрам.

Проходит неделя, другая. И чем дальше, тем яснее он видит, что есть только три пути:

Или объявиться внезапно среди толпы и крикнуть «К оружию!» Вооружить население, арестовать иностранных послов, укрепить оборону города и еще раз попытать счастья.

Или явиться во дворец и объявить: «Я Матиуш Первый». Пускай высылают на необитаемый остров.

Или по-прежнему быть мальчиком на побегушки и ждать.

Был еще четвертый путь: отправиться к грустному королю. Но этого Матиуш не сделает.

«Подожду, — решил он. — Ведь что-то должно же произойти».

И он продолжал служить. По утрам открывал лавку, ходил с корзинкой на рынок, топил печь, чистил картофель, разносил покупки.

— Янек, возьми пятьдесят сарделек и десять фунтов колбасы, отнеси в ресторан на улицу Новую. Раньше она называлась Матиуша Реформатора.

— Знаю, — говорит Матиуш.

Идет Матиуш, несет корзину. Но на улице какое-то необычное движение. Не то солдаты, не то полиция, оцепили перекресток, задерживают прохожих, и взрослых, и детей.

Смотрит Матиуш — на стене новое объявление. Большими буквами: «Пять миллионов вознаграждения».

Наконец-то!

5 000 000 ВОЗНАГРАЖДЕНИЯ

Бывший король Матиуш Первый по дороге на необитаемый остров сбежал из-под стражи. Кто поймает Матиуша или укажет, где он скрывается, получит указанное выше вознаграждение. Всем мальчикам в возрасте Матиуша предлагается иметь при себе метрику. К сведению родителей, мальчики без документов будут задержаны.

«Пять миллионов! — Матиуш покачал головой. — Я не думал, что короли столько стоят. Сколько сарделек можно получить за одного короля!»

Матиуш обрадовался, наконец что-то изменится в его жизни. В лавку он решил не возвращаться, уж слишком они ему надоели: кто ты, да откуда, да в какой школе учился, почему так внимательно читаешь газеты, что ты в них понимаешь, почему носишь фотографию королевы? Теперь они догадаются.

— Откуда идешь? — остановил его патруль.

— От мясника.

— Удостоверение есть?

— Есть. Покажи.

Матиуш с невинным лицом показывает колбасу.

— Дурень, это колбаса. Покажи какой-нибудь документ.

— Мой хозяин такой колбасы не делает.

— Пусть идет, что с дурачком говорить.

Прошел две улицы, опять то же самое.

— Паспорт, метрика, удостоверение.

— Пропустите меня, пожалуйста, я тороплюсь. Ресторатор ждет.

Да, видно полиция всполошилась не на шутку. Осторожно, боковыми улицами, пробирается Матиуш за город.

— Стой!

Матиуш не дрогнул, словно не обратил внимания.

— Стой, стрелять буду!

Матиуш продолжал идти. Солдат выстрелил в воздух. Но Матиуш словно не слышал этого.

— Ах ты, щенок, вздумал шутки шутить с полицией?

Матиуш показывает знаками, что он глухой.

— Пропустить, что ли? Глухой, как пень. Даже выстрела не слыхал.

— А мое какое дело? Приказано арестовать, значит арестовать. Если никого не приведем, нам попадет. А может, он притворяется? Может, это краденое?

Видит Матиуш, плохо дело. Надо бежать. Но необходимо взять с собой немного провизии, ведь придется несколько дней скрываться…

Солдаты неотступно следуют за ним. Толкуют между собой:

— Бесятся с жиру… Матиуш удрал с необитаемого острова, а они его здесь ищут. Только людей мучают.

По дороге забрали еще двух мальчиков. Те просят, хнычут, солдаты злятся. Идут. Три мальчика впереди, полицейские сзади, а рядом с корзинкой Матиуша тащатся четыре собаки: рабочие обнищали, самим нечего положить в горшок, всех своих собак выгнали, и масса голодных собак бродила по улицам предместья.

И тут Матиуш вынул из корзины связку сарделек, забросил за спину, привязал к поясу, в каждую руку взял по палке колбасы, отшвырнул корзину в сторону и — бежать.

— Держи его!

Матиуш бежит впереди, за ним собаки, за собаками солдат. Другой остался с арестованными мальчиками.

Бросил солдат ружье, чтоб быстрее бежать, уже почти догоняет. И тут Матиуш кинул собакам кусок колбасы. Свора сбилась в кучу. Солдат — на нее. Уткнулся носом в землю, а собаки на него набросились. Матиуш перескочил через забор, миновал какой-то дворик, еще один… Смотрит: он в саду, вокруг полно детей. Маленькие, большие, мальчики и девочки. В глубине сада дом, калитка открыта, чуть подальше, в стороне, небольшой домик, за ним кусты.

Раздался звонок. Дети побежали к дому. Должно быть, это школа.

И вот сидит Матиуш в кустах и смотрит, куда бы спрятать свои запасы.

8

— Это приют, а не школа. В школе только учатся, а мы тут живем, — едим и спим. Моего отца убили на войне, твоего тоже? Чтобы сюда попасть, надо подать прошение. Потом принимают, только это очень долго тянется. Я тебе советую: оставайся так, никто не заметит. Раньше было по-другому, у всех была одинаковая форма. А после войны все изменилось, каждый делает, что хочет.

— Но дети ведь узнают, что я новенький — сказал Матиуш.

— Ерунда. Старшим дашь сардельки, чтобы не выдали, а малыши и так будут молчать. Они нас боятся, чуть что не так, сразу получат в зубы. В общем, как хочешь, можешь сидеть пока в кустах. Я посоветуюсь со скаутами.

— У вас есть скауты? — обрадовался Матиуш.

— Какие там скауты! Папиросы курят, и пояса со скаутским ножом нет ни у кого. Только одно название. Говорю тебе: нет никакого порядка. Кто что хочет, то и делает. Рассказал бы я тебе кое-что, только ты не проболтайся… У нас тут есть тайная организация — Союз Зеленого Знамени. Наш патрон — только помни, это тайна, — наш патрон — Матиуш. Мы решили выкрасть Матиуша с необитаемого острова. Только помни: если кому-нибудь хоть слово, знаешь, что будет? Это наш самый тайный союз.

Раздался звонок.

— Посиди немного, я должен идти. У нас проверяют на первом уроке, потом можно удрать. Ну пока, приду через час. Вот тебе кусок хлеба.

Матиуш съел хлеб, две сардельки, сидит в кустах и думает, что делать. И тут в сад нагрянула полиция.

«Будут искать».

Оказалось, совсем наоборот. Из тюрьмы привезли человек сто мальчиков, арестованных на разных улицах. Родители возмутились, пошли к тюрьме, устроили скандал.

— Мы не желаем, чтобы наши дети сидели вместе с ворами!

И тогда мальчиков перевезли из тюрьмы сюда, в приют.

Выбежал какой-то толстый господин, руками машет, сердится, кричит:

— Почему меня не предупредили? Куда я их дену? Ни мисок, ни кружек у меня для них нет. Где они будут спать?

— Мы ничего не знаем, — говорит стражник. — Приказ есть приказ.

И ушли.

Приютские дети из дома выбежали в сад. Все смешалось, полная неразбериха. Вынесли два стола, начали переписывать мальчиков, фамилию, имя, где живет.

— Я сын адвоката.

— Мой папа жандарм.

— Моя мама актриса.

— Мой папа иностранный посол. Подъехал автомобиль.

— Мой папа приехал!

Иностранный посол начал кричать на толстого господина.

— По какому праву? — кричит. — Что это за порядки?

И снова явилась полиция, привезли еще сорок мальчиков.

В сад начали являться родители, уж их целая толпа. Плач, крик, ругань.

«Теперь я могу выйти из кустов, — подумал Матиуш. — Если полиция таким способом ловит преступников, может ли она вообще кого-нибудь поймать? Я в безопасности».

И Матиуш почувствовал себя настолько уверенным, что даже пробрался к самому столу, где толстый господин пытался успокоить публику:

— Уважаемые родители, я директор приюта, а не начальник тюрьмы. Для меня все это очень неприятный сюрприз. К вашему сведению, я воспитатель-ученый, автор научных книг о воспитании детей. Я написал книгу под названием: «365 способов заставить детей не шуметь». Вторая моя книга: «Какие пуговицы лучше: металлические или роговые?» А третья моя педагогическая книга называется: «Содержание поголовья свиней в интернатах». Надо вам сказать, что там, где много детей, остается много очистков и помоев. Это не должно пропадать. В моем интернате самый тощий поросенок вырастает в отличную свинью. Я награжден за это двумя серебряными медалями. Мне стоит только посмотреть на ребенка, я уже знаю, чего он стоит. Вижу по лицу, по глазам, по всему. Вот взгляните на эту девочку…

И директор указал на стоящего у стола Матиуша.

— Взгляните на ее нежное личико и разумные глазки. Она здесь недавно, но я вижу ее насквозь, ее сердечко не имеет передо мной тайн. Каждую ее мысль я читаю, как на ладони.

Директор положил одну руку на голову Матиушу, а другую раскрыл перед собой и смотрел на ладонь. И Матиуш не на шутку испугался, чтобы странный толстый господин не вычитал там чего-нибудь ненужного.

Когда родители убедились, что их дети не в заключении, а под опекой воспитателя-ученого, они успокоились и вскоре разошлись по домам. Только иностранный посол позвонил по телефону к префекту полиции и получил разрешение взять сына, которого тут же посадил в автомобиль.

Через несколько минут снова вышел директор и сказал:

— Господа воспитатели! Через полчаса здесь начнется совещание по вопросу: как искать убежавшего Матиуша. Сюда приедет много знаменитых персон. Прошу вас сменить детям белье, вымыть им уши и вытереть носы. Вы поняли? Не должно быть ни одного сопливого носа. И пусть какая-нибудь девочка поднесет префекту полиции цветы. Лучше всего та самая, с милой мордашкой. Уборщицы, немедленно везде подмести!

И умчался.

— Где эта девочка, которая должна поднести цветы? — спрашивает воспитатель.

— Это я, — говорит Матиуш. — Но я мальчик, а не девочка.

— Ах ты, зазнайка! — обрушился на Матиуша воспитатель. — Если директор сказал, что ты девочка, значит, это так и есть. За упрямство и непослушание не получишь завтра обеда.

Через полчаса Матиуш, наряженный в белое платье с розовым бантом, поднес префекту полиции букет цветов. А с префектом приехали: начальник следственной полиции, начальник криминальной полиции, шеф жандармов, начальник контрразведки и еще около двадцати отечественных и иностранных сыщиков.

— Господа, — взял слово директор приюта. — Я педагог и ученый-писатель. Моя задача следить, чтобы дети не теряли носовых платков, не шумели и не отрывали пуговиц. Но если дело идет о поимке убежавшего ребенка, в этом я разбираюсь лучше, ибо знаю детей. Со всей ответственностью утверждаю, что Матиуша в столице нет. Матиуш, по всей вероятности, спрятался в лесу, где его спящего подобрали цыгане или какая-нибудь крестьянка. Матиуш скрывается в деревне или в цыганском таборе. Если Матиуша узнают, то я уверен, что его выдадут, так как Матиуш всем досадил. А если не узнают, он рано или поздно сам проболтается. Трудно требовать, господа, от простого мужичка способностей педагога, и, пока он догадается, что скрывает Матиуша, должны пройти, по крайней мере, несколько недель. Столица знает Матиуша, здесь бы он не смог скрываться и пяти минут.

А Матиуш стоял в дверях и слушал. Так приказал ему директор на тот случай, если кто-нибудь попросит принести стакан воды или что-нибудь уронит и надо будет поднять. Взрослые не любят нагибаться, у них кости болят.

Ну и совещались, совещались, каждый говорил свое, наконец решили: детей долго в заключении не держать. Пусть переночуют, а завтра их выпустят. Родители могут принести детям обед, — они прибыли неожиданно, приютский повар для них ничего не готовил, не оставлять же детей голодными. Мальчиков на улицах решили больше не задерживать. На этом все кончилось.

Как только Матиуш, снова одетый мальчиком, вышел во двор, ребята его обступили:

— О чем там говорили, что делали, ели что-нибудь вкусное? А сам он получил что-нибудь от гостей? Не растерялся? Когда выпустят арестованных и что сегодня на обед?

Ну да, Матиуш растерялся, ничего не видел, не слышал, ничего не знает и ничего не может рассказать.

Ребята от него быстро отстали, все были очень заняты: каждый старался что-нибудь выклянчить у арестованных детей.

— Понимаешь, мне очень нужен перочинный ножик, а тебе он на что?

— Дай мне зеркальце, у тебя дома есть лучше.

— Дай мне этот пенал, скажу что-то интересное.

— Смотри, у меня все время волосы разлетаются, дай мне свою заколку…

Не все дети выманивали что-нибудь, были и такие, кто ничего не просил, но смотрели и слушали все. Это было совершенно новое развлечение и интересное зрелище. Ведь они только бегали по двору или ходили парами по улице. А ходить парами неприятно, потому что дразнят, а кроме того, не успеваешь осмотреть витрины магазинов.

Я забыл сказать, что Матиуша нарядили в платье директорской дочери, а потом дали ему костюм мальчика, но не тот, который достал ему стрелочник. Теперь Матиуш ничем не отличался от остальных ребят.

А кроме того, в приюте целый день была полная неразбериха. До позднего вечера приходили родители со свертками. Такого пира не помнили самые старые воспитатели. Эээх, весело. А благодаря кому это все?

— Да здравствует король Матиуш! — осмелился крикнуть кто-то.

И все дети, даже арестованные, повторили дважды дружным хором:

— Да здравствует! Да здравствует!

А у Матиуша было большое желание крикнуть: «Да здравствует полковник Дормеско!»

9

Полковник Дормеско, сам того не подозревая, оказал Матиушу важную услугу. Целых три дня после его побега он продолжал спокойно ехать дальше, как будто ничего не произошло. Часовой с ружьем стоял в коридоре, стерег пленника, а Дормеско спал.

Доехали до моря. Собралась толпа зевак, — кто-то знал, а другие предполагали, что в порту стоит корабль, присланный специально, чтобы взять на борт Матиуша.

Вынесли сундучок Матиуша, выносят вещи господина полковника, выносят клетку с канарейкой. Выходит полковник. Пять стражников с одной стороны, пять с другой.

— Где Матиуш?

Зеваки рассердились: несколько часов они стояли под дождем и прозевали Матиуша. Комендант порта прямо спросил:

— Где Матиуш?

— Кто представляет здесь морскую и сухопутную власть? — сердито спросил Дормеско.

— Я, — ответил комендант.

— Тогда вы должны были получить приказ оказывать мне содействие. Прошу предоставить мне лодку. И как только мы поднимемся на корабль, мы отплываем.

Капитан корабля смотрит и удивляется. Удивляются матросы, люди суеверные, не одному из них пришло в голову, что, — кто знает, — может быть, вот эта канарейка в золотой клетке и есть Матиуш. Может быть, его короли заколдовали, а может быть, Матиуш никогда и не был человеком?

По приезде на необитаемый остров, Дормеско получил квитанцию на доставленный багаж и отправился обратно. Но спал он неспокойно, его мучила совесть. Старому службисту было досадно, что он не выполнил приказ.

Его рапорт, как важный исторический документ, я привожу дословно:

Крепость. Четвертый Форт Смерти. Пункт первый приказа выполнен. Пункт второй приказа выполнен. Пункт третий приказа выполнен частично: вещи Матиуша доставил на необитаемый остров в целости и сохранности (квитанцию прилагаю). Пункт четвертый приказа выполнен, что подтверждается настоящим рапортом. Бывший король Матиуш по дороге сбежал. Полковник Дормеско.

Он отправил рапорт с ординарцем и, утомленный дорогой, лег спать.

То, что случилось потом, было таким грандиознейшим скандалом, какого свет не помнит.

Дормеско грозили расстрелом, разжалованием в солдаты, штрафным батальоном, каторгой. Короли были в панике. Они совещались по три раза в день и даже ночью. Каждое совещание происходило в другом городе, иногда в двух городах одновременно. Сначала все хранилось в тайне, но вскоре господа газетчики узнали, что Матиуш убежал, и бросились вслед за королями. Поезда мчались, как бешеные. Министры теряли чемоданы, церемониймейстеры — головы. Телеграфные провода разрывались от массы телеграмм. Экстренные выпуски газет выходили иногда в два и в три часа ночи, и люди, как во время пожара, выбегали на улицы в ночных рубашках, чтобы их купить.

В кинематографах показывали старые фильмы с Матиушем. Всюду — Матиуш. Сигары — «Матиуш Первый». Конфеты — «Матиуш Первый». Водка — «Матиушовка». О боже!

— Экстренный выпуск! Революция у молодого короля!

— Экстренный выпуск! Грустный король вооружается!

— Экстренный выпуск! Обыск во дворце Кампанеллы!

— Экстренный выпуск! Война Южной Африки с Северной!

— Экстренный выпуск! Разрыв дружеских отношений между желтыми и белыми королями!

Тысяча двенадцать раз сообщалось, что Матиуш пойман, но каждый раз оказывалось, что схватили кого-то другого, либо всё врали, чтобы побольше продать газет. Вознаграждение за голову Матиуша с пяти миллионов поднялось до десяти.

Все ждали чрезвычайных событий, но что происходило на самом деле, не знали даже короли. Одно было несомненно: если Матиуша поймают, мира не жди. Ни черные короли, ни дети не дадут так легко отстранить Матиуша от дел. Все белые, черные и желтые дети были на стороне Матиуша. Только молодежь делилась на партии.

Была закрыта фабрика стальных перьев «Матиушек», наложен штраф на владельцев двенадцати магазинов за то, что выставили в витрине открытки с фотографией Матиуша. Был арестован редактор газеты «Зеленое Знамя». Против известного поэта, написавшего гимн в честь Матиуша, начался судебный процесс. Школы были оцеплены войсками. Было запрещено продавать детям зеленую материю. За игру в «зеленых» в школах сажали в карцер. А известный своей глупостью царь Пафнутий издал указ, что он, милостью божьей царь и самодержец, приказывает, чтобы в течение месяца все растения в садах, лесах и на городских площадях изменили цвет.

Но было кое-что и похуже. Княжна Иола Бенгальская на балу у короля Людовика появилась в зеленом платье. Сын Орестеса, маленький королевич Хастос, встал во главе демонстрации взбунтовавшихся школьников. Революционные лозунги, которые они несли по городу, гласили:

Требуем хороших карандашей и мелков! Долой карандаши, которые ломаются!

Требуем тетрадей с хорошей бумагой!

Требуем учебники в хороших переплетах, чтобы не рвались так быстро!

Долой костюмы на вырост!

Да здравствуют конфеты и шоколад! От конфет зубы не портятся!

А на избирательных плакатах в республике Северного Петуха одна партия открыто объявила борьбу за равноправие негров и детей.

Уж сами короли не знали, кто с кем дружит и на кого сердится, и обвиняли друг друга в том, что происходило.

— Ты первый начал войну с Матиушем!

— А ты требовал, чтобы Матиуша объявить королем!

— А ты разрешил Матиушу возить золото Бум-Друма через твое государство!

— А у тебя Матиуш познакомился с неграми!

— Ты показал ему парламент!

–. Твой шпион начал издавать у него газету!

И выходило так, что должна быть война. Но все боялись войны, потому что не знали, кто будет союзником, а кто врагом.

Когда в школе ссорятся ученики, приходит учитель, побранит одного, другого или поставит в угол, и делу конец. Когда ссорятся министры, приходит король и всех или некоторых выгоняет, это значит: дает отставку. Но что делать, когда ссорятся короли?

Есть один способ. Всегда находится какой-то очень умный человек, так называемый дипломат, который обещает, что все будет хорошо, что драться не нужно. Так и на этот раз объявился такой человек, старый и очень, очень умный — лорд Пакс.

Лорд Пакс курил трубку и мало говорил. Газеты писали, что можно быть спокойными; уж если лорд Пакс возьмется, он сделает, когда он что-нибудь обещает, это непременно исполняется.

Все поехали на остров Фуфайку. Лорд Пакс берет список присутствующих, проверяет, все ли на месте.

— Здесь. — Здесь. — Болен. — Здесь. — Здесь. — Вышел в уборную, сейчас придет. — Здесь. — Нет.

Присутствуют почти все короли. Тишина. Все ждут, что скажет лорд Пакс. А он набивает в трубку табак и, видимо, нисколько не торопится.

— Пусть каждый, по Очереди, выступит и скажет, чего он хочет и чем недоволен.

Говорят: один громче, другой тише, один коротко, другой длинно, один заикается и краснеет, другой кашляет, третий шепелявит. Тот размахивает руками, этот с каждым словом кивает головой.

Прошлые заседания королей продолжались два-три часа, а теперь с утра до самого вечера. Лорд Пакс выбивает пепел из трубки, накладывает в нее табак и не говорит ни слова. Недаром его называют железным старцем. Сидит — бровью не поведет. А если кто-нибудь пытается перебивать или подсказывать, лорд Пакс только посмотрит, и этого довольно.

Уже почти никто не слушает, все устали и только ждут, что скажет лорд Пакс.

Кончились выступления. Тишина. Журналисты очинили карандаши. Послали на телеграф курьеров, чтобы все было готово к приему телеграмм, так как сейчас будет говорить лорд Пакс. А он докурил трубку, выбил из нее пепел, спрятал в карман и сказал:

— Гм.

Потом помолчал и добавил:

— Завтра в семь утра второе заседание.

Журналисты что есть духу бросились на телеграф; но не напишешь же в газете, что лорд Пакс сказал только «Гм». И тогда каждый сочинил речь и послал в свою газету.

Сердитые, невыспавшиеся собрались короли на другой день в семь часов утра. А лорд Пакс уже сидит со своей трубкой. И снова проверяет по фамилиям, кто присутствует, кого нет, кто опоздал.

— Так как вчера еще никто не знал, что скажут другие, а теперь уже знает, пусть каждый еще раз скажет, чего он хочет и чем недоволен.

Короли снова начали говорить: одни то же самое, что вчера, другие немного по-другому, а третьи вообще забыли, что они вчера говорили, и выступали совершенно иначе. Снова железный старец держал их до самого вечера и закончил заседание словами:

— Отлично. Завтра собираемся в шесть часов утра.

И опять было все то же, только на этот раз он объявил им, чтоб они собирались в пять утра. Короли были страшно злы.

— Ваше величество придет? — спрашивают один другого.

Каждый говорит, что не придет, что лорд Пакс смеется над ними, велит им говорить, а сам только курит трубку. Глупый, неужели не знает, что короли не привыкли так рано вставать и так долго сидеть.

Но короли боялись Пакса и являлись на заседания. Почему боялись, они сами не знали. Вот точно так же бывает в школе: один учитель кричит, ставит в угол, дерет за уши, а ученики его не слушаются, а другой только посмотрит, и все дрожат. А лорд Пакс не только грозно смотрел из-под своих бровей, но еще курил трубку.

10

Пять раз велел Пакс королям повторять одно и то же. Так как все время подъезжали еще другие короли и, конечно, они должны были быть в курсе дела. И каждый день кто-нибудь говорил иначе, чем накануне, потому что, тем временем, приходили другие новости.

Четыре дня короли злились, а на пятый были уже такие покорные, такие измученные, что даже короны съехали у них набок, и с таким страхом они смотрели на трубку Пакса, как будто не в коронах и пурпуре, а в этой трубке были их защита и спасение.

— Завтра воскресенье, — несмело напомнил молодой король, когда последний оратор кончил говорить, чего он хочет и чем недоволен.

Лорд Пакс встал, несколько раз глубоко вздохнул и громким голосом сказал:

— В понедельник собираемся в четыре часа утра.

Короли быстро встали, поправили короны, накинули королевские мантии и — ходу. Один из них пробовал уговорить остальных собраться в воскресенье без Пакса и обсудить на тайном совещании, что делать.

— Мы не должны терпеть все это!

— А, ваше величество, оставьте меня в покое. Ничего знать не хочу, иду спать. До понедельника, может, наступит конец света.

Но конец света не наступил, и они опять заседали, все на своих местах, и умоляюще смотрели на трубку Пакса.

— Ваши королевские величества! Мы должны решить, что делать, если нам удастся поймать Матиуша, и что делать, если Матиуша поймать нам не удастся. Мы должны решить, что делать, если мы схватим Матиуша живого, и что делать, если убедимся, что он мертв. Мы должны, наконец, решить, что делать, если Матиуш добровольно явится с мирными намерениями, или, наоборот, выступит против нас с оружием в руках. Куда убежал Матиуш, мы не знаем. Если верить тому, что говорит Дормеско, Матиуш находится в границах своего бывшего государства. Но полковник Дормеско может ошибаться. Одно решение должны мы принять в случае, если Матиуш возглавит революцию в стране молодого короля, и другое, если Матиуш окажется среди негров, которые объявили войну белым королям. Следует помнить, что из всех черных королей один только Бум-Друм присутствует здесь, а изо всех желтых королей здесь только Кива-Кива. И это, ваши королевские величества, еще не все. Мы должны решить, что делать, если за Матиушем пойдут против нас дети, и что делать, если Матиушу удастся взбунтовать и взрослых. Десять этих пунктов ставлю на обсуждение. Прерываю заседание на пять минут и объявляю голосование, который из пунктов хотели бы вы обсудить первым на сегодняшнем заседании.

Все повскакали с мест.

— Он нас замучает!

— Мы живыми отсюда не выйдем.

— Он что, думает держать нас здесь целый год?

— Я уезжаю, у меня тетка тяжело заболела.

— И я должен ехать, мне должны вырезать аппендицит. Доктор разрешил мне отсрочить операцию только на неделю.

— Я очень спешу, у меня сын родился, вот его фотография.

— Завтра свадьба моей сестры. Я должен ехать, иначе она обидится.

Каждый из королей только и смотрит, как бы удрать от Пакса. Но когда Пакс объявил, что пять минут прошло, воцарилась полнейшая тишина.

— Кто хочет взять слово, какой из десяти пунктов вынести на обсуждение первым? Никто.

— Кто хочет взять слово? Второй раз спрашиваю.

Молчание.

— Третий раз повторяю: кто хочет взять слово? — спрашивает лорд Пакс.

И тут под столом, вокруг которого сидели заседающие, что-то задвигалось. Из-под стола вылез король Матиуш и сказал:

— Я прошу слова.

Короли остолбенели и чуть не попадали со стульев. Но лорд Пакс не дрогнул, он только строго взглянул на них и обратился к секретарше:

— Прошу вас внести в список присутствующих короля Матиуша и рядом приписать: явился с большим опозданием.

Лорд Пакс закурил трубку.

— Вашему величеству известна повестка дня нашего заседания?

— Конечно, я слышал, — сказал Матиуш. — Итак, поскольку я жив и присутствую здесь, я ставлю на обсуждение пункт пятый, который гласит: «Что делать, если Матиуш добровольно явится с мирными намерениями?»

— Совершенно верно, — согласился лорд Пакс.

Матиуш сел. А лорд Пакс спросил:

— Кто еще хочет взять слово?

Если бы даже кто-то из королей и хотел что-нибудь сказать, он не мог бы, так как все они не только были поражены происходящим, но даже язык у них одеревенел. Если бы они не были королями, я бы сказал прямо: «язык проглотили».

— Если никто выступить не желает, я прекращаю прения. Приступаем к голосованию. Кто за предложение короля Матиуша Первого Реформатора, пусть поднимает два пальца правой руки.

Короли подняли пальцы.

— Предложение Короля Матиуша Первого принято единогласно. Прошу занести это в протокол.

И тут опомнился молодой король. Вскочил:

— Прошу слова!

— Слово имеет молодой король.

— Я спрашиваю, следует ли называть Матиуша королем, если его лишили престола его же подданные, а королевство он потерял в последней войне? Лорд Пакс именует Матиуша королем и готов считать его во всем равным нам. Итак, я прошу решить, возможно ли, чтобы мы вместе с Матиушем обсуждали дальнейшую судьбу Матиуша! Матиуш наш пленник. Матиуш потерял королевство, которое…

— Ну и что ж такого? — прервал его король Борух. — Разве он один потерял государство и снова получил? Я тоже потерял государство и терпеливо ждал две тысячи лет.

Лорд Пакс нахмурился:

— Король Борух, я не давал вам слова. Не перебивайте, молодой король еще не кончил. Слово имеет молодой король.

— Матиуш наш пленник, говорю я. Он должен понести наказание за то, что убежал, может быть, более легкое, так как явился добровольно, В конце концов, Матиуш сдался потому, что знал, что его все равно поймают.

— Ваше величество кончили? — спросил лорд Пакс.

— Кончил.

— Прошу слова, — сказал Матиуш.

— Слово имеет король Матиуш Реформатор, — объявил Пакс.

— Молодой король лжет, — сказал Матиуш.

— Короны меня лишила горсточка изменников, а не весь народ. Тридцать трусов, которые испугались одной дурацкой бомбы, не могут короля лишить престола. В конце концов, один из них бросился мне в ноги, просил прощенья и снова называл королем. А ваша полиция так глупа, что я мог скрываться еще сто лет. Я кончил.

— Кто еще хочет выступить? — спросил лорд Пакс.

— Я, — сказал Матиуш.

— Слово имеет король Матиуш Первый Реформатор.

— Предлагаю перенести заседание на завтра. Короли должны подумать, посоветоваться. Так сразу ответить они не могут.

— Да, да, перенести! Перенести на завтра!

Короли вскочили с мест. Все заговорили одновременно, беспорядок начался такой, что даже лорд Пакс ничего не мог сделать.

— Отложить, перенести, завтра, мы должны подумать, достаточно!

Лорд Пакс встал, ударил кулаком по столу и выпустил из трубки такой густой клуб дыма, что все затихли, продолжая стоять.

— Прошу садиться.

Стоят.

— Прошу садиться, — повторил Пакс, дрожащим от гнева голосом.

И тут Матиуш сел. А за ним сели и все остальные.

— Ставлю на голосование предложение короля Матиуша перенести заседание на завтра…

— На десять часов, — добавил Матиуш.

— На десять часов, — повторил лорд Пакс. — Кто за это предложение, прошу поднять руки.

Все подняли руки, кроме молодого короля и Бум-Друма.

— Кто против? — спросил лорд Пакс.

Все посмотрели на молодого короля.

— Кто воздержался?

— Я, — сказал молодой король. — Я против всех предложений, которые вносит Матиуш. Здесь заседание королей, а Матиуш не король. Прошу занести в протокол — votum separatum.

— Предложение короля Матиуша Реформатора прошло большинством голосов. Заседание переношу на завтра, на десять часов утра.

Пакс подал Матиушу на прощанье руку и сказал:

— Вашему величеству удалось овладеть положением.

К Матиушу подошел король Борух и хотел с ним поговорить, но Матиуш отвернулся. Матиуш больше всего не любил лгунов, он знал, что взрослые лгут, но чтобы так, не смущаясь, заявить, что ждал своей утраченной короны две тысячи лет, это уже совсем некрасиво. Ведь человек может прожить самое большее сто лет. А он: две тысячи…

11

Пошел Матиуш к морю, сел на камень, усталый и грустный. Он так намучился, так настрадался, — а зачем и ради кого? Одна Клю-Клю осталась ему верна; но Клю-Клю не знает, не понимает и даже не должна знать, что отбило у Матиуша охоту бороться и действовать. Не надо огорчать Клю-Клю. Пусть хоть она будет счастлива.

Но что это? Кто-то поет. Матиуш узнал голос грустного короля.

Когда Матиуш выходил из зала совещаний, грустный король стоял в коридоре и ждал. Матиуш прошел очень близко от него, сделав вид, что не узнал его. Матиуш не сердится на грустного короля, — в конце концов, ему все равно. Матиуш хочет, чтобы все быстрее кончилось. Он попросит Пакса, чтобы поскорее выслали его на необитаемый остров. Если его прабабка Сюзанна Добродетельная ушла в монастырь, почему он, король Матиуш, такой измученный и печальный, не может закончить свою бурную жизнь на необитаемом острове?

Матиуш не жалеет, что он сбежал. Он поедет как король, а не как заключенный, не как пленник, поедет спокойный, по собственной воле, так как незачем и не к кому возвращаться.

— Матиуш, ты позволишь мне тут присесть? — спросил грустный король.

— Я не имею права запретить, это не мой остров.

— Но ты первый здесь сел.

— Я могу подвинуться. Они долго сидели молча.

Грустный король достал из кармана горсть орехов и протянул Матиушу. Матиуш взял. Он стал грызть орехи, бросая скорлупу в море. Ему приятно было смотреть, как скорлупка, немного покружившись у берега, исчезала бесследно в белой пене набегавшей волны.

— Где ты живешь, Матиуш?

— Первую ночь я провел под миртовым деревом, вторую — под столом в зале заседаний.

— Хочешь еще орехов?

Матиуш сказал:

— Благодарю.

— Короли живут в отеле, а я нанял маленькую каморку в рыбацкой хижине. Там две кровати. И очень чисто.

Матиуш усмехнулся, ему вспомнилась тюрьма с ее пауками и клопами.

— Я ничего не мог сделать, — сказал грустный король как бы про себя. — Мне не разрешили даже отказаться от престола и уехать на необитаемый остров.

— Я слышал об этом, — сказал Матиуш.

— Ты очень похудел, Матиуш. Ничего удивительного, что тебя не могли узнать. Тебе было очень плохо все это время?

Матиуш взглянул грустному королю прямо в глаза.

— Король, — сказал он, — как я убежал, что делал и как явился сюда, это тайна. Это тайна не только моя, но и тех добрых или глупых людей, которые знали, или не знали, что помогают королю-скитальцу. Я не скажу тебе об этом, не хочу, чтобы у них были неприятности. Я теперь уже никому, никому не верю, даже тебе.

Грустный король не ответил; он взял скрипку и начал играть, а из глаз его текли слезы.

А теперь послушайте, как оказался Матиуш на Фуфайке и почему он хочет ехать на необитаемый остров. Смогу ли все рассказать вам, как было, не знаю. Потому что через двенадцать лет сто знаменитейших профессоров спорили на страницах газет, как все происходило. И каждый из них иначе описал, как убежал Матиуш. Я выбрал рассказ самый интересный, подумав, что не все ли равно, как на самом деле убежал Матиуш?

Итак, через неделю Матиуш признался одному из мальчиков, что он король. Тот сначала не хотел верить, но в конце концов поверил. И вот, когда детей повели на прогулку, на углу одной из улиц они прочитали, что за поимку Матиуша можно получить пять миллионов. И они решили его выдать. Но в это самое время по улице проезжала в экипаже Клю-Клю, которую уже выпустили из тюрьмы. Она узнала Матиуша. И вот Клю-Клю объявляет, что желает посетить приют, чтобы, вернувшись на родину, открыть там такой же для черных детей. Клю-Клю купила пять фунтов конфет, написала Матиушу записку, чтобы терпеливо ждал ее, что она по-прежнему ему верна и поможет возвратить престол, что она поедет к тем неграм, которые объявили белым королям войну, и, когда в приюте начала раздавать конфеты, незаметно сунула записку в руку Матиуша. А Матиуш, случайно услышав разговор, что мальчики хотят его выдать, решил убежать к той старой женщине, которая поила его молоком, когда они ловили волка, убежавшего из зоологического сада. Вместо нее Матиуш застал ее сына, который приехал из далеких стран, чтобы взять мать к себе. Он не узнал Матиуша, а так как Матиуш прокрался очень тихо, он подумал, что это вор, схватил его за шиворот и вытолкнул из дома. Но в воротах встретилась Матиушу сама хозяйка, он бросился к ней на глазах у удивленного сына, она сразу узнала Матиуша, и все объяснилось. Они повели его в дом.

А жена колбасника обо всем сообщила в полицию, так мол и так: Матиуш жил у них, украл сардельки и колбасу и сбежал. Но в полиции ей не поверили, потому что туда приходила масса людей, уверяющих, что они видели Матиуша, всем хотелось получить пять миллионов. И только когда пришло письмо от мальчиков из приюта, что Матиуш был там некоторое время, и снова было упомянуто о сардельках, поняли, что это правда. Префект полиции перепугался (ведь он уверял, что Матиуша в столице нет) — и только и делал, что устраивал одну облаву за другой.

Матиуш понял, что дело плохо, и написал Клю-Клю: он должен ехать вместе с ней. Но как это устроить? И Клю-Клю решила — она отравит свою собаку и ночью зароет ее, а всем объявит, что хочет взять с собою на родину чучело любимой собаки. Столяр сделал ящик. А потом сын старой женщины, у которой скрывался Матиуш, явившись якобы для того, чтобы содрать с собаки шкуру, принес в мешке Матиуша. Матиуша положили в ящик. Так, под видом чучела собаки, он был внесен в вагон.

Сколько вытерпел Матиуш, трудно рассказать. Ведь он был гордый. Когда Клю-Клю ехала в клетке с обезьянами, она была еще дикаркой, и ей совсем не было стыдно, ей было только тесно. Наконец, Клю-Клю ехала в клетке, а не в мешке, и как живая обезьянка, а не как дохлый пес, Клю-Клю была всего только дочерью короля, а он сам король. Если рассказать это, как будто и ничего, но попробуй это пережить.

Теперь убежать было легче, так как Клю-Клю ехала без охраны. Узнав из газет, что лорд Пакс собрал королей на острове, Матиуш решил ехать туда. А Клю-Клю поедет к взбунтовавшимся неграм. Клю-Клю купила лодку и, вместо того, чтобы спешить на корабль, который ожидал ее, села с Матиушем в лодку, и они поплыли. Вскоре начался ветер, и море взволновалось. Но даже небольшое волнение в открытом море небезопасно для обычной лодки. Кроме того, все могло кончиться бурей.

Два дня они гребли без отдыха, на третий день Матиуш высадился, а Клю-Клю поплыла дальше. Жаль было Матиушу расставаться с Клю-Клю, но что поделать. Ну, а на острове уже было не трудно забраться под стол в зале, где заседали короли. Полиции здесь не было, ведь на островах даже короли находятся в полной безопасности.

— Поживи со мной, Матиуш, — просит грустный король.

— Хорошо. Лучше уж в рыбацкой хижине, чем в королевском отеле.

Выпили вместе чай, но разговор не клеился. У каждого было много чего сказать, но говорили мало.

— Что такое: votum separatum, аккламация, дискуссия? — спросил Матиуш.

— Оставь, Матиуш, не забивай себе голову ерундой. Все это придумано, чтобы глупые могли на заседаниях притворяться умными.

— А лорд Пакс умный?

— Короли Пакса боятся, А он боится тебя, и не думай, что я говорю это, чтобы тебе польстить. Он же сам тебе это сказал.

— А что значит: овладеть положением?

— Это значит, что они у тебя в руках. Теперь все зависит от тебя. Молодой король твой единственный враг, но его не любят. Он мог держать себя вызывающе, когда нас было трое, но теперь, знай об этом, ты можешь рассчитывать на тридцать четыре голоса. Будет так, как ты захочешь.

— Поздно, — сказал Матиуш, подперев голову рукой. — Я уже ничего не хочу, ничего не хочу.

— Матиуш! — воскликнул грустный король, пораженный его словами. — Я не узнаю тебя. Ты не должен так говорить! Завтра ты можешь вернуть себе королевство и корону. Ты называешь трусами тех, кто в огне битвы поднял белый флаг. А сам ты, вождь и король, в разгар битвы, которая обещает тебе победу, предаешь себя, и не только себя, но и свои реформы, свой труд и борьбу — дело детей! Опомнись, Матиуш, Подумай: еще только этот один день, последний!

Но Матиуш все так же сидел, подперев голову рукой. Наконец он тяжело вздохнул.

— И на что мне победа? — прошептал он.

— Пусть даже тебе она не нужна, но твоей победы ждут дети всего мира. Они тебе верят. Ты обещал им. Ты назвал себя королем Реформатором. Ты не должен опускать руки.

Матиуш встал, взял удочку и пошел на берег моря. А мысли его, должно быть, были невеселые, потому что хоть рыбы подплывали к самому берегу, он до вечера не поймал ни одной.

12

Заседание было очень бурное. Каждый говорил разное, все были взвинчены, только Пакс спокойно курил свою трубку.

— У нас имеются два вопроса, — начал лорд Пакс. — Один ~~ вопрос о Матиуше и его королевстве, а другой — о детях. Если Матиуш получит королевство, дети взбунтуются. Будут грандиозные беспорядки во всем мире, грандиозные скандалы в школах. Королевич Хастос уже возглавил демонстрацию детей, а что будет дальше? Дети могут выбрать Матиуша королем или потребовать, чтобы в каждом государстве было два короля, один для взрослых и другой для детей. Что мы будем делать тогда? Итак, прежде всего мы должны решить, хотим ли мы дать детям права, и какие.

— Права? — гаркнул царь Пафнутий. — Если бы мой сын посмел примкнуть к бунту, я бы спустил с него штаны и так всыпал, что он долго бы помнил! Теперь пошла дурацкая мода, внушают, что детей нельзя бить. Нужно бить, а если не поможет, еще раз всыпать. Нужно бить их рукой, а если не поможет — розгой, а если и это не поможет — ремнем!

Все смотрели на Матиуша, но он молчал.

— Кто хочет взять слово? — спросил лорд Пакс.

— Я за другие меры, — сказал Орестес. — Порка это не метод: скоро забывается. Лучше не давать есть. Если провинившийся не получит завтрака или обеда, он сразу поймет, что надо слушаться. Возиться с мальчишкой — зачем мне это нужно? Пусть посидит в темной комнате, пусть хлебнет страху, сразу вылетят все глупые мысли!

— Никаких прав детям давать нельзя, — сказал друг желтых. — Дети легкомысленны, неразумны, у них нет опыта. Дал Матиуш детям права, и смотрите, что они сделали. Велели взрослым ходить в школу, а сами все перепортили. Бить детей не нужно, это жестоко, заставлять голодать — еще большая подлость, ведь они могут заболеть, вырасти слабыми. Но нужно им объяснить, что они должны подождать, пока поумнеют.

— Прошу слова, — сказал грустный король. — Я не согласен с моими предшественниками. То, что мы теперь говорим о детях, говорилось раньше о крестьянах и рабочих, о женщинах, о евреях и о неграх. Одни такие, другие сякие, в общем, никаких прав им давать нельзя. Ну, а мы дали им права. Не то, чтобы им стало очень хорошо, но лучше, чем было. Матиуш дал много прав сразу, а надо делать это постепенно. Дети должны иметь деньги, чтобы они могли покупать то, в чем они нуждаются. А если они иной раз купят какую-нибудь ерунду, ну что ж, ведь и взрослые не всегда тратят деньги разумно. Можно давать в долг, а когда вырастут, пусть отдадут. А то дети точно нищие. Должны всё просить, подлизываться к взрослым и ждать, когда они будут в хорошем настроении. Конечно, уже и сегодня у детей есть много прав. Ведь раньше отец мог убить своего ребенка, а сейчас этого нельзя. И избивать тоже нельзя. И не посылать в школу нельзя. Итак, нужно решить, какие еще дать детям права. Дети вовсе не хуже взрослых.

— Откуда вы, ваше величество, об этом знаете, ведь у вас нет детей? — спросил насмешливо молодой король.

— Я прошу слова, — сказала Кампанелла; она приехала сразу же, как только узнала, что Матиуш присутствует на совещании.

Но не начала еще Кампанелла говорить, как раздался крик, и такой ужасный, словно начался пожар. Первый вскочил с места Бум-Друм и бросился к окну. За ним остальные.

— Измена! — крикнул кто-то и хотел схватить Бум-Друма. Но Бум-Друм успел выскочить в окно. Кто-то бросился, чтобы запереть на ключ двери — но поздно — в зал заседаний ворвалась толпа дикарей, они бросились на белых королей и стали их вязать…

А впереди всех была Клю-Клю.

— Матиуш, ты свободен! — кричала она.

— Я закрываю заседание! — объявил связанный и уже без трубки во рту лорд Пакс.

— Желтого короля связать?

— Не знаю, — отвечает Клю-Клю. — Теперь Матиуш наш вождь.

Матиуш вспомнил — именно про этих негров профессор говорил, что они самые дикие из всех дикарей. Они отличные гребцы, но такие дикие, что даже Бум-Друм их боялся и позволял приезжать к нему только немногим. И сейчас у Бум-Друма, который больше не должен был притворяться, было недовольное лицо, и хотя он говорил тихо, но было видно, что он очень сердится на Клю-Клю.

Нельзя было терять ни минуты. Дикари уже укладывали кучками по пять связанных королей, другие связывали по рукам и ногам прислугу отеля и немногочисленных солдат, которые были на острове.

Хорошо, что эти дикари умели считать только до пяти, иначе они всех белых свалили бы в одну кучу, и те задохнулись, И вот перед Матиушем стоят на четвереньках три генерала и ждут приказа.

Вдруг Бум-Друм что-то сказал и встал на руки, ногами кверху. То же самое сделала Клю-Клю. Матиуш понял, что должен тоже стать на руки и быстро подошел к стене, чтобы слегка опереться ногами, так как не умел стоять на руках.

— Довольно, — сказал Бум-Друм, — Теперь встань и щелкни каждого генерала по носу.

Матиуш исполнил приказ Бум-Друма, хоть и неохотно.

Каждый из генералов после того, как получил щелчок по носу, перекувырнулся пять раз и стал на руки.

— Теперь возьми со стола этого деревянного божка и обойди каждую кучку королей пять раз, но не оглядывайся назад, иначе будет худо. Каждую кучку пять раз, мой Матиуш, только не ошибись!

Матиуш идет впереди, за ним Бум-Друм, Клю-Клю, негритянские генералы. Матиушу нельзя оглядываться, но он догадался, что они идут на руках. Матиуш сам не знал, когда стыд мучил его больше, тогда ли, когда его несли в мешке, выдавая за чучело собаки, или теперь, когда белые короли увидели, какие у него друзья. Матиуш предпочел бы лежать связанным, чем идти во главе этого безумного шествия. Но он понимал, что это не шутка, что одна маленькая неосторожность может лишить мир всех белых королей.

Ну вот, осталось обойти последние четыре кучки… теперь последние три. Какой чепухой по сравнению с этим были тюремные прогулки! Короли понимали, что дело плохо, и лежали, притихшие. Хорошо, что Матиуш привык считать шаги и менять походку, потому что Бум-Друм давал каждый раз новое задание.

— Матиуш, теперь делай большие шаги, — теперь маленькие — теперь наклонись вправо — теперь подними кусок дерева вверх — теперь иди на пятках. Только смотри, не брось этого божка на землю, когда тебе начнет жечь руки!

Деревянный божок действительно становился все горячее.

Последняя кучка: на самом верху лежала связанная Кампанелла. Матиуш зажмурил глаза.

— Теперь выйди из дома, — сказал запыхавшийся Бум-Друм; этот поход был труден даже для него, ведь он был уже не молод.

Матиуш начал спускаться по лестнице. Божок уже не на шутку жег ему руки — казалось, он несет стакан горячего чаю. Нет, он больше не может!

— Бум-Друм, горячо!

— Терпи, Матиуш! Скоро конец.

— Нельзя ли побыстрее?

— Нет.

Матиуш понимает: Бум-Друм и сам был бы рад скорее все это кончить. Все-таки церемонии, принятые у белых королей, не так мучительны.

Наконец-то!

Жрец людоедов взял горящий кусок дерева из обожженных рук Матиуша.

— Что все это значит? — спросил Матиуш у Клю-Клю, которая с огорчением смотрела на его обожженные руки, когда Бум-Друм ушел, чтобы принять участие в каком-то ужасном военном танце.

— Я виновата, Матиуш, не сердись на меня. Я боялась, что белые короли сделают с тобой что-нибудь плохое, если я немедленно не приду к тебе на помощь. Опасность уже миновала, но все могло плохо кончиться… Тебе очень больно?

Военный танец продолжался три часа, а тем временем Бум-Друм, Клю-Клю и Матиуш выносили из погребов отеля водку, вино и ликеры.

— Как только кончится танец, — сказал Бум-Друм, — я буду следить за порядком, а вы наливайте всем по полбокала вина. И пусть Матиуш в каждый бокал бросает одно зернышко, а ты, Клю-Клю, три зернышка.

И он дал каждому из них по мешочку зерен, напоминающих горох. Потом Бум-Друм разрезал Матиушу волдыри на руках и помазал их какой-то жидкостью, иначе Матиуш не смог бы держать кувшин и бросать в бокалы горошинки.

У Матиуша уже руки затекли, а Бум-Друм продолжает наводить порядок. Одних посылает к Клю-Клю, других к Матиушу. Но больше к Клю-Клю. Матиуш понял, что к ней он посылает самых диких.

Не буду рассказывать, как дикари вели себя в очереди, как кричали, какие корчили рожи, когда пили водку вместе с пивом и вином. Жаль времени, да и неприятно об этом рассказывать.

— Когда это кончится? — и Матиуш с тоской подумал о необитаемом острове. Пусть делают, что хотят, пусть ссорятся, мирятся, дают и отбирают права, пусть даже едят друг друга, только уж без него.

Наконец последний кубок уксусу (так как не было уже и пива), последняя горошина, последний дикарь.

Конец.

13

Дикари съели Кампанеллу. Виновато лижут нос и уши Матиуша, кувыркаются через голову с жалобным видом. Они все исполняли. Приказал им Матиуш отослать самых диких людоедов, они погрузили их спящими в лодки и отправили. Наверно, все погибнут, потому что грести они не умеют. Приказал Матиуш, чтобы только сто человек осталось — исполнили. Приказал развязать белых королей — без слова развязали: они уважают Бум-Друма, любят Клю-Клю, ну а Матиуш ведь их белый король.

Неужели стали бы они навлекать на себя гнев Матиуша? Они слышали, что Бум-Друм заключил договор с белыми королями, что не только белых, но и черных съедать больше не будут. Они слышали, но не были уверены, что это так. Когда уж Клю-Клю проложит дороги, построит телеграф, начнет издавать газету, научит их читать и стрелять из пушек, тогда будет иначе. Но это еще когда-то будет.

Грустное было заседание. Даже лорд Пакс, хоть не показывал вида, глубоко ощущал утрату Кампанеллы.

— Прошу почтить память королевы вставанием.

Все встали.

— У меня есть добавление, — Бум-Друм поднял два пальца.

Что еще там Бум-Друм задумал?

— Белые короли, — сказал Бум-Друм. — Мои черные братья — дикари, я это знаю. Они причинили вам большое горе. Но вина за это лежит на вас. Вы построили себе прекрасные дворцы, а о нас вы не думаете. Как будто бы дали нам права, но этого мало. Мы не можем себе помочь сами. Я прошу, чтобы на этом заседании обсуждались вопросы не только белых, но и черных детей. Если у нас, старых, жизнь плохая, пусть, по крайней мере, нашим детям будет хорошо.

Лорд Пакс сказал:

— Итак, у нас четыре вопроса. Первый: о белых детях. Второй: о Матиуше. Третий: о королевстве покойной королевы Кампанеллы. Четвертый: о черных детях.

Но обстановка на заседании была напряженной. Короли нервничали, их беспокоило присутствие ста дикарей. Правда, перед отелем стояли белые солдаты, а ночью будет выставлена усиленная охрана, но не было уверенности, что не ворвется новая толпа дикарей и не начнется то же самое. Какое в таких условиях может быть заседание?

Пусть Матиуш скажет, чего он хочет, они согласны на все. Во-первых, они обязаны ему, он спас им жизнь, во-вторых, эти сто дикарей, очевидно, здесь для того, чтобы в любую минуту броситься на защиту Матиуша. Правда, у них нет огнестрельного оружия, но их стрелы и копья могут быть отравлены. Наконец, так ли уж их касается дело Матиуша? Грустный король друг Матиуша. Друг желтых королей, наверно, отдаст все, что взял. Кива-Кива хотел с ним поговорить, а молодой король, который больше всех виноват, пусть отдаст корону отцу — видимо, он не умеет править, если в его стране бунты.

Каждый думал так про себя, но все ждали, что скажет Матиуш.

А Матиуш молчал.

«Бедная королева Кампанелла, — думал он. — Я был не добр к ней. У нее столько было из-за меня огорчений. Почему я не правил спокойно, как все короли? Я избежал бы стольких бед, не было бы войн и несчастий. Это я виной всему!..»

Наконец король Альфонс Бородатый, потеряв терпение, потребовал, чтобы Матиуш сказал, чего он хочет.

— Ваше величество, хотите взять слово? — спросил Матиуша лорд Пакс.

— Хочу. В знак траура по королеве Кампанелле предлагаю перенести заседание на завтра.

Отказать было неудобно. Все согласились, хотя и неохотно.

Матиуш встретился с Клю-Клю под миртовым деревом.

— Ты на меня сердишься, Матиуш?

— Дорогая Клю-Клю, не я, а ты должна сердиться. Если бы не я, ты спокойно жила бы у себя на родине. Из-за меня ты проделала путешествие в клетке с обезьянами, из-за меня сидела в тюрьме. Из-за меня начала думать обо всех этих несчастных реформах.

— Матиуш, что ты говоришь! Ведь это величайшее счастье жить, трудиться, бороться за то, чтобы в мире стало лучше.

Матиуш вздохнул.

— Борись, Клю-Клю.

— А ты?

— Я поеду на необитаемый остров.

— Зачем? — воскликнула пораженная Клю-Клю.

— Это моя тайна.

Матиуш не хотел охлаждать пыл юной Клю-Клю, но грустному королю он сказал всё.

— Я думал, что дети добрые, только несчастные. А, оказывается, дети злые. Не хочу, чтобы ты думал, что я чего-то испугался или мне надоело, и поэтому я так говорю. Но пусть это останется между нами. Я не знал детей, а теперь знаю. Дети плохие, очень плохие. И я плохой. Плохой и неблагодарный. Пока я боялся министров, церемониймейстера, гувернера и кого-то там еще, — я слушался и сидел тихо… А как только я стал настоящим королем, я наделал глупостей и теперь страдаю. И не только я, из-за меня страдает столько невинных людей!

Матиуш ударил кулаком по столу, встал, заложил руки за спину и начал ходить взад и вперед по рыбацкой хижине.

— Дети нехорошие, несправедливые, лживые, злые. Если какой-нибудь ребенок заикается, или немного косит, или рыжий, или прихрамывает, или у него кривое плечо, или он наделает в штанишки, сразу его дразнят. Кричат: слепой, хромой, горбатый, высмеивают. Десятилетние высмеивают восьмилетнего, двенадцатилетние не хотят играть с десятилетним. Увидят у кого-нибудь что-нибудь интересное, стараются или выманить, или обмануть, или позволяют себе распоряжаться этим. Если видят, что какой-то ребенок поумнее, завидуют, мстят ему. Если мальчик сильный и умеет драться, ему все сходит с рук, а доброго и тихого ни во что не ставят. Доверишь им секрет, а они с тобой поссорятся и всё разболтают. Всех высмеивают, задевают, дразнят. Если приходится идти по улице парами, пристают, знают, что сдачи никто не даст, воспитатель запрещает на улице драться. Среди детей полно воришек, что-нибудь им одолжишь, не отдают, еще скажут: «Катись ты, отцепись, отойди, а то дам в зубы». Хвастаются — все. Каждый хочет быть первым. Старшие ссорятся с младшими, мальчики — с девочками. Теперь я понимаю, почему не удался детский парламент. Как же он мог удаться? Понимаю, почему я был хороший, пока у меня были сардельки, а потом они решили меня выдать. А еще называли себя рыцарями Зеленого Знамени! Белые дети ничуть не лучше черных, а это позор. Но негры такие, потому что они неученые. Не хочу возвращаться к белым. Если мне надоест на необитаемом острове, поеду к Бум-Друму и останусь там навсегда.

Матиуш забыл, что его слушает грустный король: он говорил для себя. Он должен был высказать вслух все, что наболело у него на сердце. Поэтому, когда начал говорить грустный король, Матиуш вздрогнул от удивления.

А грустный король объяснил Матиушу, что он не должен отчаиваться. Каждый реформатор переживает трудные минуты, когда ему кажется, что все его усилия напрасны. Но это не так: среди детей есть злые, но есть и добрые, есть лгуны, но есть и правдивые, есть зазнайки, но есть спокойные и скромные, есть драчуны и задиры, но есть и покладистые и милые. Но среди детей нет порядка, и поэтому хорошие терпят нехороших. Необходимо дать им права, чтобы они могли себя защищать. И Матиуш начал это делать, но не хочет довести дело до конца. Матиуш заупрямился, хочет ехать на необитаемый остров, что ж, пусть едет. Но пусть не отрекается от своих королевских прав.

— Матиуш, умоляю тебя, сделай так, как я тебе сказал. Иначе ты пожалеешь.

14

Первый пушечный выстрел раздался в двадцать минут третьего ночи. Канонада продолжалась до трех часов. Было выпущено триста шестьдесят снарядов, после чего экипажи трех военных кораблей высадились на остров, чтобы вступить в борьбу с дикарями. Но не только все дикари были уничтожены, было также убито три белых короля и пять легко ранено, так как один снаряд попал в левое крыло отеля. С корабля труднее целиться, ведь он на волнах качается. В левом крыле отеля жили не самые важные короли, но все равно это вызвало всеобщее негодование.

Бум-Друм и Клю-Клю исчезли. Но, наверно, их настигнут в море: девятнадцать кораблей получили задание обойти море между Африкой и Фуфайкой и расстреливать все лодки с дикарями.

Так отомстили белые короли за смерть Кампанеллы. Чтобы раз и навсегда отбить охоту у черных вмешиваться в их дела. У белых телеграф, у белых пушки, это просто нелепая случайность, что они попались безоружными в лапы чернокожих дикарей. Но пусть не воображают… И Матиуш тоже пусть не воображает, что завладел всем миром. Хорошо бы выглядел мир под управлением Матиуша!

Короли, тайно собравшись, послали телеграмму с приказом флоту немедленно прибыть на помощь. Не забыли добавить, чтобы, кроме военных судов, пришло одно торговое с провиантом, так как дикари съели все запасы острова и выпили все, что было в погребах отеля. А проводить совещания и есть одну рыбу, особенно после таких происшествий, — это королям не улыбалось.

Короли были в прекрасном настроении. Как никак, они пережили интересные минуты и теперь до конца жизни могли рассказывать, как в борьбе с чернокожими едва не были съедены. История о них не забудет. О старых королях в истории рассказывается столько интересных военных приключений, пусть и о них напишут.

— Нельзя ли записать в протоколе, что три убитых короля и пять раненых были убиты и ранены не от пушечного снаряда, а в бою?

— Протокол подделывать нельзя, — сухо ответил лорд Пакс.

— Какая же это подделка! — обиделся король. — Если бы не дикое нападенье этих африканских обезьян, они не были бы убиты!

Лорд Пакс не ответил. Хмурый открыл заседание.

— Ваши величества, — сказал молодой король. — Напомню вам, что я предлагал не называть Матиуша королем. Прошу поставить это предложение на голосование.

— А я прошу поставить на голосование, чтобы молодого короля называть наследником трона, потому что во вчерашних газетах сообщалось, что народ заставил старого короля снова принять корону, — спокойно сказал Матиуш.

— Жаль времени на споры.

— Не затягивайте заседания.

— Если мы будем обсуждать все эти глупости, мы никогда не кончим.

— У меня сын родился.

— Мне должны делать операцию аппендицита.

— У меня тетка заболела.

— Сегодня вечером уезжаю. С меня довольно!

— Матиуш или король Матиуш, не все ли равно! Пусть скажет, чего он хочет.

— Да, Матиуш…

— Король Матиуш… Пусть скажет…

— И кончим, наконец!

Так кричали короли, стараясь перекричать один другого.

Пакс велел дать книгу с протоколом суда, судившего Матиуша, и прочитал:

— На странице двенадцатой записано, что столица отнимает у Матиуша трон и корону, но ниже читаем приписку: С постановлением банды убийц и трусов, которые предали страну, не согласен. Я был и буду король Матиуш Первый. На странице тысяча сорок третьей, двенадцатая строчка сверху, в протоколе записано следующее: Один из подписавшихся под документом о лишении Матиуша короны упал перед Матиушем на колени, обнял его ноги и со слезами воскликнул: «Король возлюбленный, прости мою подлую измену». Итак, из протокола мы видим, — продолжал Пакс, — что ни сам Матиуш, ни даже те, кто его предал, не перестали считать Матиуша королем. Король Матиуш Первый Реформатор просит слова, чтобы объявить свои условия.

Стало так тихо, что был слышен далекий шум моря. Короли приготовились к тому, что Матиуш потребует очень много, и нужно будет торговаться. Поэтому их изумлению не было границ, когда Матиуш сказал:

— Я, Матиуш Первый, повинен во многом. Из-за меня множество людей убито, отравлено и растерзано дикими зверями. Моя прабабка Сюзанна ушла в монастырь, я хочу уехать на необитаемый остров. Я не хочу править моей страной, но королем остаюсь. Все отобранные земли возвращаю. Молодой король может получить свой порт назад, его милости мне не нужны. Пусть страна моя останется в границах, которые были при моем отце, чтобы никто не сказал, что я растерял наследие предков. А народ пусть выберет себе президента.

— А как будет с детьми?

Матиуш нахмурился, закусил губы, молчит.

— Может быть, я отвечу за Матиуша? — вмешался грустный король. — Я его друг и знаю его намерения. Матиуш очень устал. Он хочет пожить в одиночестве и подумать на покое о том, что видел и пережил, а когда отдохнет на необитаемом острове, он обо всем нам скажет на новом королевском совете.

— Прекрасно! — закричали обрадованные короли. — Король Матиуш устал, он должен отдохнуть. Но и нам необходимо отдохнуть, мы измучены совещаниями, мы должны вернуться домой, посмотреть, что там делается, как там справляются без нас наши министры. А кроме того, у нас болят кости, мы же столько часов были связаны африканскими веревками и лежали вповалку.

Лорд Пакс не разделял общей радости. Он был недоволен начавшимся беспорядком, но был не в силах его остановить: все вскочили с мест, говорили одновременно, стараясь перекричать друг друга, так что даже невозможно было вести протокол. Еще недавно лорд Пакс был хозяином положения, а теперь был бессилен: короли больше его не боялись.

— Но, ваши величества, необходимо устроить голосование.

— Не морочьте нам голову, лорд, мы берем Матиуша на торговый корабль и устраиваем прощальный завтрак.

Матиуша подхватили под руки и повели. Сначала Матиуш слегка упирался, но потом подумал, что нехорошо отказывать, когда тебя приглашают. Все были так приветливы с ним, так доброжелательны, как самые близкие друзья.

Сколько раз встречался Матиуш с королями или министрами, вообще со взрослыми, всегда чувствовалась эта разница: он — ребенок, а они взрослые. А сейчас впервые все было так, как будто он им ровня. Раньше, когда кто-нибудь был к Матиушу добр, Матиуш не знал, правду ли он говорит, или его боится, но теперь он видел, что его любят и на него не сердятся.

Матиуш подумал, что, в сущности, короли добрые люди. Он как будто впервые их увидел. Никаких церемоний, никакого этикета. Смеются, носятся как угорелые, бегают взапуски. Король Мальто изображает людоеда.

— Матиуш, ты должен выпить с нами на прощанье. Это ничего, что ты маленький, зато дельный. Раз ты реформатор, какой же ты маленький? Ты большой. Да здравствует король Матиуш!

На корабле уже были расставлены столы. На них стояли вино, коньяк, наливки, ликеры. Блюда полные всяких яств, корзины с фруктами.

Сажают Матиуша на почетное место. Наполняют бокалы.

— За здоровье Матиуша!

Оркестр играет гимн. Все пьют, едят, и Матиуш тоже. Только выпьет вина, ему сейчас же наливают снова.

— Да здравствует Матиуш Первый!

— Да здравствует Матиуш Великий!

Целуются с ним, просят называть их по имени.

У Матиуша кружится голова, но ему ужасно весело. Он поет и пляшет вместе со всеми.

— Сам скажи, дорогой Матиуш, разве не лучше дружить с белыми королями? Вот отдохнешь на необитаемом острове, вернешься к себе, будешь жить, как все короли — весело и беззаботно. Раньше короли воевали, потому что им было скучно сидеть в своих замках, окруженных стенами. А теперь у нас развлечений вдоволь. Выпьем за вечную дружбу!

Выпили.

— Выпьем за реформы.

Выпили.

— Выпьем за права детей.

Еще выпили.

Но не было среди них ни Пакса, ни грустного короля, — они остались в зале заседаний, писать протокол. Там же остался и молодой король, который все время спорил и не желал ни с чем соглашаться.

— Я так не желаю! — кричит молодой король. — Пусть будет, как решил Матиуш.

Видя, что к соглашению они не придут, каждый написал протокол по-своему.

— Пусть Матиуш решит сам, какой протокол он подпишет.

Ладно. Сели в лодку, едут на корабль, а там все пьяные, и Матиуш тоже. Ни с кем невозможно договориться.

Схватили их короли, обнимают, целуют, благодарят за то, что написали протокол. То поют, то начинают плакать, жаловаться, что их чуть не съели дикари, то упрекают грустного короля, что не хочет с ними пить, пренебрегает ими. Вырвали у молодого короля протокол, подписали, решили: все именно так, и все хорошо. Потом подписали протокол грустного короля: и тут все хорошо.

— Стоит ли спорить по пустякам? Даже лучше, если короли напутают! Хоть будет потом у министров занятие, все поправить и привести в порядок.

Да здравствует протокол! Да здравствует лорд Пакс, который довел совещание до конца! Да здравствует молодой король! Да здравствует грустный король! Возлюбим друг друга! Да здравствует Матиуш Реформатор!

15

Теперь мой рассказ будет совершенно иным, потому что с этой минуты, когда Матиуш высадился на необитаемом острове, все изменилось. До этого было одно, а теперь совершенно другое. Как будто и сам Матиуш другой, как будто ему все это снится или приснилось то, что было раньше, и теперь он проснулся. Матиуш был удивлен. Удивлен, что все так быстро изменилось.

Ничто его больше не касалось — ни трон, ни негры, ни дети. Пусть делают, что хотят. Тот, прежний Матиуш, который вел войну, выигрывал и проигрывал битвы, сидел в тюрьме, убегал из тюрьмы, скитался, снова убегал, — это как будто кто-то другой, о ком Матиуш слышал, может быть, даже знал его. Только очень давно.

Сидит Матиуш у моря, бросает в воду камешки. Вода такого красивого цвета. Так тихо и хорошо. Никого Матиуш не боится, ни от кого не прячется, ни с кем не разговаривает, не думает о том, что будет завтра.

«А может быть, действительно все только снилось?»

Нет, это было, только очень давно.

И опять не так: было, и совсем недавно. Но это ничего не меняло. Матиуш стал другим. И странно, что до этой перемены даже не думал, что может так измениться. Который же из них настоящий Матиуш? Гордый король-Реформатор или тихий и задумчивый добровольный изгнанник с необитаемого острова, Матиуш-философ?

Матиуш стал философом, то есть человеком, который обо всем думает и ничего не делает. Но философ не бездельник, — мышление это тоже работа, даже очень трудная работа. Обыкновенный человек видит лягушку, но это не останавливает его внимания. А философ размышляет: «Для чего Бог создал лягушку? Ведь быть лягушкой так неприятно».

Обыкновенный человек, если его кто-нибудь заденет или надоест ему, — начинает злиться, дерется или обороняется, а философ думает: «Почему этот человек такой задиристый и любит приставать?»

Обыкновенный человек, если видит, что у кого-то есть что-нибудь хорошее, — или завидует, или старается приобрести то же самое, а философ думает: «А может быть так, чтобы каждый имел все, что хочет?»

Вот таким стал Матиуш.

Сидит Матиуш у моря, бросает камешки, как будто ничего не делает, но голова его работает.

«Что происходит в голове, когда человек думает? Почему человек спит? Как это так — засыпаешь и никак не можешь узнать, когда засыпаешь? И что такое сновидение? Как человек умирает? Почему человек растет и становится старым?

И дерево живет. Дерево тоже растет, стареет, болеет. Бедное дерево, не может сказать, что ему больно.

А море тоже живет? Пожалуй, нет. Но в море рыбы. И опять вопрос: человек не может дышать и умирает в воде, а рыба задыхается и умирает на суше.

Когда не было самолетов, летали только птицы. Не странно ли, муха могла летать, а человек — нет. И выходит, что муха умнее человека. Да вот и теперь — муха ходит по потолку, по стене, по раме, а человек сразу бы упал и разбился.

Интересно, канарейка поет словами или нет? А другие канарейки понимают, что она поет?»

Столько разных вопросов возникает в голове Матиуша, но он старается сам ответить на них. И получается так, как будто Матиуш и ученик, и учитель одновременно. И так даже лучше. Когда раньше он спрашивал о чем-нибудь иностранца-воспитателя или капитана, они как будто бы ему объясняли, но не так хорошо, как теперь он объяснял себе сам. Теперь он стал понимать, потому что, спрашивая себя, он долго размышляет над ответом.

Вообще у Матиуша такое чувство, как будто он не один. Будь он один, ему было бы скучно, а он совсем не скучает. Разговаривает с самим собою, как будто беседуют несколько человек. Ведь что значит мыслить?

«Наверно, у каждого человека в голове имеется много маленьких человечков, и каждый что-то новое знает и что-то новое говорит. Иногда они спорят, иногда один другого поправляет или советует. Например, вдруг ты вспоминаешь что-то, о чем давно забыл. Видимо, человечек в голове спал, а тут проснулся, и говорит. Странно они живут. И очень маленькие. Хотя муравьи тоже маленькие, а какие умные.

А может быть, это не человечки, а такие машинки, пружинки или что-то вроде фонографа или магнитофона? Нет, это было бы хуже, ведь машинки сделаны из железа, их люди делают на фабриках. А это человечки.

В крови тоже есть такие малюсенькие существа, которые можно увидеть только через увеличительное стекло. И в воде есть червячки, которых простым глазом не увидишь. Может быть, люди не изобрели еще таких стекол, через которые можно тех малюсеньких человечков увидеть?

Может быть, они есть и в сердце? Люди думают, что это кровь в сердце стучит, а это человечки там летают. Может быть, у них даже есть крылья? И когда в сердце больше грустных человечков, делается грустно, а когда больше веселых, делается весело?

Тогда можно понять, почему один раз человек поступает умно, а другой глупо. Может быть даже, у одних человечков крылья, и это ангелочки, а у других — рога, и это чертики».

Думает Матиуш то так, то иначе, старается, чтобы всё сошлось. Точно ничего не знает — так же, как и настоящий философ, который тоже много думает, а ничего точно не знает. Но самое важное, чтобы всё сошлось.

«Вот, например, молитва. Что это такое? Как Бог может знать, о чем думают люди? Значит, есть один маленький человечек в каждом человеке, может быть, он и есть то самое, что называется душой или совестью. Тому человечку легко все знать — ведь он внутри человека — у него крылышки, и, когда человек спит, он выходит, например, через ухо, совершенно как пчела из улья, и летит, и все Богу рассказывает. Господь Бог сидит на троне, а маленькие пчелки, те человечки, ждут аудиенции. А люди спят, ничего не знают. А когда человек молится, то сам по собственной воле посылает своего человечка — эту совесть, или душу — и он даже за один день может слетать к Богу».

Иногда Матиушу кажется, что в его голове как будто идет война или какие-то бунты. Одни человечки говорят так, другие иначе. Наверно, в голове есть и войско, и министры. И самая важная мысль, как пчелиная матка. И человечки могут перелетать из одной головы в другую. И у Матиуша в его голове есть пчелки-мысли из головы министров, лорда Пакса, Бум-Друма, и даже из головы отца, мамы, бабки и прадеда.

Сидит Матиуш у моря, бросает в воду камешки и думает. В голове говорят маленькие пчелки, Матиуш слушает. И кажется, будто он на уроке. Только учителей у него тысяча, даже миллион, и никто друг другу не мешает, все говорят по очереди, а слово берет всегда тот, который сейчас всех нужнее.

Встает Матиуш, идет в лес, там есть муравейник. Садится на пень, смотрит на муравьев. На муравейник так же приятно смотреть, как на море. Матиуш бросает кусочек листика или коры, смотрит, как муравьи его тащат, такие крохотные. Возьмет осторожно муравья, положит на руку, смотрит, как он кружится, хочет убежать. А Матиуш каждый раз ему палец подставляет. Муравей думает, что это высокая гора. Думает, что уже прошел десять километров, а это все еще рука Матиуша. Муравей ножками перебирает, бежит, а ножки, как ниточки.

А то вынесет Матиуш клетку с канарейкой, повесит на сучок, откроет дверцу и наблюдает, что будет. Но канарейки необитаемого острова, свободные птицы, — не понимают канарейку из клетки. И не любят ее. Когда Матиуш выпустил канарейку, те начали с ней ссориться, а потом стали ее клевать и заклевали бы, если бы Матиуш ее не защитил. Матиуш не видит между ними разницы — и то птицы, и это птица. Его канарейка желтая, и те канарейки желтые. И одинаково чирикают. Однако должна же быть разница, если они ее отличают. И не любят. Канарейка Матиуша боится свободных птиц. Перепрыгнет с жердочки на жердочку, зачирикает. Те послушают и что-то ответят. Канарейка из клетки сядет у открытой дверцы, повертит головкой и чирикнет, как будто сама с собой советуется, что делать. То наклонится вперед, чтобы вылететь, то снова возвращается. Или вылетит, посидит немного, но видно, что ей не по себе. Такая взбудораженная, поправляет крылышки, головкой крутит… А местные канарейки что-то ей говорят. Не знает Матиуш, ссорятся они или только спрашивают, кто она и откуда. Но Матиушу кажется, что он начинает кое-что понимать, — они ей завидуют, что у нее золотая клетка, но смеются над ней, потому что она разучилась летать!

«Привыкнет, — думает Матиуш. — Моя канарейка может многому их научить».

Но лесные канарейки знают много такого, чего не знает его канарейка.

Как все странно, но очень интересно.

Как будто бы Матиуш ничего не делает, а в то же время очень занят, и нет у него ни одной свободной минуты. И когда наступает вечер, Матиушу жаль ложиться спать. Сидит он перед домиком и смотрит на звезды. Точно в первый раз их видит. Кажется, звезды такие же огромные шары, как наша земля. Интересно, там тоже есть люди, пчелы, мушки, муравьи? А человек такой крошечный в сравнении с огромным морем и звездами, которые невозможно сосчитать!

Матиуш пробовал сосчитать звезды, но так и не смог.

16

Остров Матиуша делился на две части — западная часть была слегка гористая, три небольших холма, полянка у самого моря, а с левой стороны гора, скалистая и довольно высокая. У ее подножья залив. Остров здесь узкий и порос лесом. В этом месте в море впадает река, текущая с восточной части острова, значительно более широкой и покрытой густой чащей. Там укрылись остатки туземцев, убежавших от эпидемии. На поляне здание опустевшей школы занимает Матиуш и полковник Дормеско. Стража живет в бывшем домике купца. Дормеско за прежние заслуги помиловали, тем более, что дело о побеге знатного пленника закончилось благополучно.

Невдалеке от острова, на скале, возвышался маяк, который сейчас не горел, так как был испорчен.

Раз в неделю корабль привозил почту и все необходимое. Писем было немного, газет Матиуш не читал: не имел ни желания, ни времени.

Зачем ему новые известия, когда есть столько старых, которые нужно основательно обдумать? Матиуш начинает новую, совсем другую жизнь; но чтобы было все действительно хорошо, он должен хорошенько вспомнить, что было перед этим, тогда, когда он был королем-Реформатором. В улье его головы нет порядка. Человечки говорят и делают, что им вздумается, ложатся спать, когда хотят, вылетают из головы и возвращаются, когда хотят. Ведут войны и даже не говорят Матиушу, из-за чего ссорятся и дерутся. И получается, что чем больше Матиуша мучают мысли, тем меньше он знает и понимает.

— Ну хорошо: не хочу быть королем. Но кем хочу быть? Ведь нельзя же всю жизнь бросать в море камешки и смотреть на муравьев?

Ну хорошо: в тюрьме я ходил по тюремному двору и считал шаги, А теперь считаю звезды и камешки, которые бросаю в море. Но тогда я был пленником и хотел убежать/ А теперь?

И теперь Матиушу как будто тоже хотелось убежать, но не с необитаемого острова, а как-то иначе. Но куда и зачем?

Матиуш не знает, потому что в голове у него беспорядок: то веселые человечки начинают хозяйничать, как хотят, и Матиуш радуется, сам не знает почему. То снова грустные человечки берут верх, и Матиуш вспоминает, что он сирота, как будто он только теперь об этом узнал. На глаза навертываются слезы. То он чем-то встревожен, словно ждет, что должно случиться что-то очень плохое.

И все делается само собой, так, что Матиуш не может сказать:

— Я так хочу.

Матиуш любит купаться в море. Но иногда остановится на берегу, уже начав раздеваться, и вдруг — передумает. Почему? Ветер, или вода холодная? Нет, солнце светит так же, как вчера. Только Матиуш другой.

Любит Матиуш грести. Сядет в лодку и начнет грести, быстро, быстро, и чем больше болят у него руки, тем ему приятней. А иной раз посмотрит на лодку и удивляется, что вчера плыл на ней с таким удовольствием. Если бы плыть и знать, что там тебя что-то ждет, стоило себя мучить. Но так повертеться по кругу и вернуться на то же самое место — смешно и глупо.

Любит Матиуш ловить рыбу, А тут вдруг жаль ему стало пойманной рыбы. Пусть бы плавала в море. Зачем он ее обманул? А если бы рыба поймала Матиуша на крючок и утащила в море?

Бывают минуты, когда Матиуш не на шутку сердится.

Был королем, управлял целой страной, и все должны были ему повиноваться. А теперь даже себе не может приказать, так как взбунтовавшиеся человечки, или пчелы, или муравьи, не хотят его слушать и делают, что им захочется.

Или себе приказывать труднее, чем другим?

Как приказать этим маленьким человечкам? Ведь не прилепишь приказ себе на лоб. Да и как приказать, когда он даже не знает наверно, существуют ли они, как выглядят, есть ли у них глаза и уши?

Маленькие человечки в голове Матиуша разные: одни уже старые, как церемониймейстер, и много помнят, рассказывают, что было раньше. Другие — как бы служба напоминания, подсказывают Матиушу, что надо одеться, умыться, съесть завтрак, выкупаться, пойти в лес, отвязать лодку. С этими нет никаких хлопот, тут полный порядок. Когда он был королем, он делал то, что ему говорили именно эти человечки.

Но есть другие, молодые, своевольные, дерзкие, носятся, летают, делают, что хотят, очень беспокойные, невозможно с ними справиться. И тут нужна сильная воля. Тут нужна гимнастика, дисциплина, они могут быть хорошими или плохими. Такой, например, Фелек. Он был неплохой мальчик, а сколько делал плохого: брал взятки, воровал, обманывал. Может быть, и мальчики из приюта неплохие, только их человечки шаловливые и непослушные.

Сильная воля это как военный министр. Жаль, что Матиуш точно не знает, что делает военный министр. Но у него имеются генералы, полковники — и в армии порядок. Матиуш должен построить в своей голове сильные крепости, чтобы, как только он что-нибудь себе прикажет, все мысли его слушались.

Но что он им прикажет?

Не знает Матиуш, что приказать непослушным мыслям.

А не знает потому, что мало умеет, мало знает.

И Матиуш написал грустному королю, чтобы он прислал ему побольше книг.

Матиуш должен прочитать все книги на свете. Матиуш положил на стол часы и смотрит, быстро ли он читает, может ли в день прочитать одну книгу. Ведь в году 365 дней. Значит, Матиуш за год может прочитать 365 книг.

За два года семьсот тридцать.

За три года тысячу девяносто пять.

За четыре года тысячу четыреста шестьдесят.

Мало. Сколько на свете имеется всяких книг!

Вздохнул Матиуш: ужасно много у него работы.

Все грустные человечки бросились на Матиуша, начали говорить, что все это напрасно, что Матиуш ничего не знает, ничего не умеет, что он слишком много времени потратил на глупости вместо того, чтобы учиться, что Матиуш растерял наследство отца, что из-за него столько людей погибло, что Стефан Мудрый, Юлиан Добродетельный, Павел Победитель, Анна Благочестивая — всем за него стыдно, потому что он всех их опозорил.

Сидит Матиуш над листом бумаги, на котором сделал умножение, и так огорчен, жалеет даже, что просил прислать книги.

И вдруг, как ударит кулаком по столу да как крикнет:

— Прочь!

Так, что даже канарейка от испуга затрепетала в клетке.

Прочь, унылые мысли. Он не знает, как они выглядят, и ему все равно, похожи ли они на пчел или на муравьев, и есть ли у них крылья, глаза и уши. Они должны слушаться его, и баста! Он, Матиуш, господин своих мыслей, он должен иметь сильную волю и приказывать. И должно быть так, как он хочет.

Вот назло Матиуш будет веселым. Три дня не купался, не катался на лодке, слонялся из угла в угол. Разве это дело? Ни минуты отсрочки — марш на море, живо!

И трусливые человечки разлетелись на все четыре стороны, а Матиуш, веселый, довольный, бежит к морю, купается, плывет вдвое дальше, чем обычно. Садится в лодку, плывет далеко, почти до самого маяка. Он силен, весел и здоров, знает, чего он хочет и к чему стремится. Он начнет читать и будет все знать.

Прекраснейшая вещь — книга. Все, что люди придумали самого умного, написано в книгах. Иногда человек всю жизнь, сто лет думал и потом написал. А Матиуш в один час прочитает и это узнает. Человек давно умер, а мысли его продолжают жить в книге. Книга как будто говорит, как будто советует. Зачем мучиться самому, когда можно найти в книгах сто учителей и советчиков?

Матиуш не король, потому что сам этого не хочет, но через год он, может быть, снова захочет. Он должен приготовиться, должен уметь и знать. Он узнает города своего государства, все законы и параграфы, узнает жизнь королей, ученых. Он прочитает книги о звездах, он будет знать не только то, что знают дети, но и взрослые.

Взобрался Матиуш на вершину скалы, сердце его громко билось, он смотрел вдаль, на море, дышал глубоко и чувствовал себя счастливым.

А по возвращении домой записал в дневнике:

Воспитывать волю — значит делать то, чего не хочется делать. Король должен уметь себе приказывать…

17

Матиуш начал вести дневник. На обложке нарисовал домик, пальму, вдали гору и море, много орлов и закат солнца. Внизу написал: Мой дневник на необитаемом острове Белого Дьявола. О чем я думал и что делал.

На первой странице опять рисунок, но неудачный, потому что Матиуш торопился. А под ним написано семь книг, которые Матиуш хотел бы прочитать:

1. Книгу, в которой описаны все науки, чтобы можно было выбрать самую нужную и интересную науку и уже с этого начать.

2. Книгу о королях, но не их историю, а какие они были, когда им было лет десять-двенадцать.

3. Книгу о великих изобретателях, путешественниках и разбойниках, когда они были маленькими.

4. Книгу сказок черных и желтых детей.

5. Книгу, только очень толстую, о пчелах и муравьях, и о животных.

6. Книгу про разных людей: про хороших и плохих, лентяев и трудолюбивых, веселых и грустных, злых и добрых, таких, которые надоедают и не дают покоя, и можно ли их исправить, чтобы не дрались, не ссорились, не приставали.

7. Книгу, где записаны умные законы, которые можно оставить, и глупые, которые надо отменить.

Я хотел бы также прочитать книгу, как дрессируют диких зверей: львов, тигров и т. д.

Я сегодня думал, что вода может быть водой, но если ее нагреть, она становится паром, а если охладить — льдом. И неизвестно, чем она является на самом деле: паром, водой или льдом.

Может быть, так же и с человеком, он тоже бывает разным.

Сегодня был в лесу. Хотел обойти весь остров, но слишком далеко. Причалил с той стороны. Мне показалось, что я видел черного человека. Но может быть, это была обезьяна. Он что-то крикнул и убежал.

Мне кажется, что даже герой иногда пугается. Есть ли на свете человек, который никогда, ну, просто никогда, ни разу ничего не испугался?

Сегодня день моего рождения. Грустный король прислал поздравление и подзорную трубу. Смотрел в подзорную трубу на луну. Видел на луне горы. Но лесов нет.

Я не знаю, сколько мне исполнилось лет, одиннадцать или двенадцать? Пробовал думать, какой я буду взрослый. Знаю, что расту, но не могу поверить, что буду большим и старым. Всё так странно.

На море была большая буря. Мне очень хотелось взять лодку и попробовать, смогу ли я грести. Но Валенты не разрешил. Я бы и сам не поехал, но очень хотелось. Но и на горе было прекрасно. Молнии и такой треск, такой гром! Кажется, собираются исправить маяк, потому что, если бы сегодня шел корабль, маяк ему был бы просто необходим.

Люблю ли я родителей? Можно ли любить умерших?

Почему я сирота? У стольких детей есть родители, а у меня нет.

Если бы отец был жив, все было бы иначе. А маму я почти не помню. Фотография ее очень потерлась, но я не огорчаюсь. Даже лучше. Потому что, раз мама умерла, ее фотография тоже должна быть немного потертая.

Из стражи больше всего мне нравится Валенты. Сам никогда не говорит, но, если его спросишь, так обстоятельно всегда отвечает. И отлично объясняет сны. Мне приснился аэроплан, и он сказал, что мне будет грозить опасность. Я поскользнулся и чуть не упал со скалы. Так приятно сидеть на камне над самой пропастью. Валенты умеет делать сети. Сеть хороша тем, что рыб не ранит. Можно опять пустить их в воду. Они так радуются. А думали, что уже нет спасенья.

Валенты учит меня играть на скрипке. Скорее бы научиться хоть немного! Усядусь на своем камне и буду играть.

Раньше люди зажигали лучину как у Бум-Друма. Потом появились свечи, потом керосиновые лампы, потом газ, а теперь электричество. Может быть, придумают еще что-нибудь?

Как делаются открытия? Может быть, по книгам?

Опять долго думал, как приходят мысли. Может быть, в голове нет человечков, но не все ли равно? Может быть, это еще и лучше. Хотелось бы увидеть. Вчера я почувствовал, что засыпаю, хотел проследить, но заснул и опять ничего не узнал. Спросить бы у Валенты, но стыдно.

Взрослые не стыдятся, а дети очень стыдятся. Может быть, потому, что над ними часто смеются?

Если бы не надолго, на один день, на один только день, на три часа, поехать в столицу и посмотреть! Немножко походить по площади, по парку, по городу. Пошел бы на кладбище, на могилы родителей.

Здесь теплее, и небо такое синее. Но когда оно закрыто тучами, мне приятнее. Потому что похоже на мое родное небо. И пальмы красивые, но мои деревья какие-то были знакомые, а пальмы чужие.

Самая большая моя ошибка, что я был гордый.

Может ли король любить весь народ или только хочет, чтобы его хвалили, и потому добрый?

Можно ли любить тех, кого не знаешь? Я хотел, чтобы детям было хорошо, но хотел, чтобы они знали, что все это сделал король Матиуш-Реформатор.

Я огорчался, что я маленький, хотел показать, что маленький тоже может многое. Знал, что взрослые на меня злы, но должны слушаться.

Начал писать такую тетрадь: «Ошибки моего царствования».

И другую: «Разные планы, если бы я снова стал королем».

Дормеско сказал:

— Человек не должен думать, а только слушать приказы и точно каждый приказ выполнять. Если я даю приказ, я должен быть уверен, что он будет точно выполнен.

— Но король должен все понимать и думать, какие давать приказы, — ответил я.

— Король — другое дело, — согласился Дормеско.

Значит, взрослые тоже могут быть не очень умны?

Жду, жду, а почта не приходит. Видимо, что-то случилось.

Не писал целую неделю.

Приехал грустный король. Удивился, что я не читаю газет. Я сказал, что раньше читал, и что мне это дало? Он сказал, что я прав, что лучше читать книги.

Он очень добр ко мне, но я не понимаю то, что он мне говорит, поэтому мне с ним неприятно. Он сказал так:

— Раньше, мой Матиуш, ты что подумал, то и сделал. Теперь ты решил только думать и ничего больше. А у человека должны быть одни мысли для себя, а другие для людей.

Так что же получается, что человек должен лгать? Знаю, что не так, но не понимаю. Наверно, я еще маленький.

Опять давно не писал.

Читаю, уже немного играю на скрипке. Я хотел бы играть как грустный король, или хотя бы как Валенты.

С книгами все иначе, чем мне казалось. Когда читаю, то потом еще больше думаю. В книгах есть много, но не все, и в прочитанном нужно самому разобраться.

Скоро уже смогу доплыть до маяка. Видел там в подзорную трубу двух детей. Один совершенный малютка, наверно, еще говорить не умеет. А другой немного постарше, но тоже маленький.

Раньше я смотрел через решетку на Фелека и его игры. Железная решетка королевского парка отделяла меня от детей, и я был один. Теперь от детей меня отделяет море, и опять я один.

Мне снилось, что на стене висит какая-то картинка. И много людей на нее смотрят. Картинка плохая, я знаю какая, но не хочу писать. И потом где-то начали звонить, все побежали, и я побежал. Но смотрю, они от меня убегают. Боятся меня. Я остановился и остался один.

Валенты не знает, что это значит, он не смог объяснить этот сон.

18

Наконец Матиуш решил доплыть до маяка. Когда-то он учился писать, чтобы написать Фелеку письмо, теперь он все дальше и дальше заплывал в море, пока, наконец, не достиг цели.

Он привязал лодку и прямо пошел на маяк. Но по дороге встретил детей: мальчик вел за руку маленькую беловолосую девочку.

— Папа! — крикнула девочка и, протянув ручки, побежала к Матиушу. — Папа! Иди! Аля хорошая!

Она споткнулась о камень или корень, упала и громко заплакала.

Мальчик, должно быть, ее брат, помог ей подняться, поправил платьице. Но она вырвалась у него из рук, на щеках еще блестят слезы, а сама уже смеется, бежит к Матиушу и кричит: «Папа!»

Братишка остановился, ждет, что будет. И Матиуш остановился, не знает, что делать. Он так мечтал доплыть до этих детей, а теперь стоит в недоумении.

— Иди к дедушке! — кричала малышка. — Иди! Аля хорошая. Дедушка там. Иди, папа.

И теребит, тянет Матиуша. Страшно неприятно, когда надо что-то сказать, а что — неизвестно.

— Але, иди. Папа, иди. Але, Аля, папа — к дедушке.

И тянет, толкает обоих, лепечет, спешит и опять чуть не упала.

— Дедушка, дедушка, смотри — папа!

А смотритель маяка, прищурившись, улыбается, бороду гладит. Такой славный, похожий на доктора.

— Приветствую высокого гостя, — говорит он, снимая шапку. — Должно быть, король Матиуш хотел узнать, почему маяк не горит? Уже все в порядке, сегодня зажжем. Уж я бы давно приехал просить у вашего величества прощенья за такую тьму, да вот… с этим далеко не уедешь.

Матиуш только теперь заметил, что у старика нет одной руки.

— Другую руку отняло у меня море. Но море щедрое: за мою руку дало мне вот эту парочку.

И Матиуш узнал, что старый смотритель был в прошлом моряком, что во время кораблекрушения потерял руку. Тогда он устроился на маяк. Год назад, после шторма волна выбросила двух детей, едва их спас. А что самое удивительное, что мальчик не выпустил из рук девочку, хотя был без сознания.

— Мальчика я назвал Але, а девочку Аля. Кто они, чьи — не знаю, У негров, которые жили на острове, Але значило — сын моря, а Аля — дочь моря. Чужеземные какие-нибудь дети, должно быть, с севера, потому что южные языки я все немного знаю, а с мальчиком ни на каком говорить не мог.

Аля нетерпеливо вертится и смотрит, то на деда, то на Матиуша.

— Папа! — крикнула она, наконец, и начала смеяться.

— Вот видишь, глупышка, — сказал старик, — я говорил, что папа вернется. Вот он с тобой, твой папа.

— Это вовсе не папа, — сказал, нахмурившись, Але.

— Для тебя, может, не папа, а для Али папа.

— И для Али не папа. Это Матиуш.

Матиушу стало не по себе. Опять он не знал, что сказать, А старый моряк смотрит на детей и улыбается.

— После дороги надо перекусить, — сказал он.

И пригласил Матиуша в свое странное жилище. Матиуш пожалел, что ничего не привез для детей, и в тот первый раз был на маяке недолго.

Аля еще два раза плакала — один раз, когда ей не разрешили пить чай, потому что был очень горячий, а ждать она не желала, а еще раз, когда Матиуш уезжал.

— Не уезжай, папа. Аля любит папу.

И опять не знал Матиуш, что делать, когда Аля держала его за брюки и не отпускала.

Наступал вечер, а Дормеско не любил, когда Матиуш поздно возвращался из своих экскурсий. Когда однажды он слишком долго засиделся на скале, его три дня потом сопровождал один из стражников. Это не было наказаньем, просто Дормеско хотел быть спокойным, что с Матиушем не случится ничего плохого.

Хорошо еще, что Дормеско не знал о разных его приключениях, которые могли плохо кончиться.

Обратный путь Матиуша, при свете маяка, был сказочно красив: он плыл, точно по золотой дорожке.

Хорошо, что Матиуш не пообещал детям приехать на следующий день: руки у него болели так, как будто он в первый раз сел за весла.

Только на пятый день собрался Матиуш в дорогу, но перед этим все хорошенько обдумал.

Прежде всего, взял кубики и головоломку, лото и коробку пряников, конфеты, пропеллер и мяч. Потом обдумал, что скажет при встрече, что скажет, если Аля опять не захочет его отпускать.

Матиуш греб не торопясь, с отдыхом, чтобы не слишком устать. Дормеско он предупредил, что вернется только вечером, и взял с собой провизии на целый день.

Дети ему обрадовались. Должно быть, им было очень скучно на одинокой скале. И старый моряк был рад Матиушу: он мог в сотый раз рассказывать новому слушателю о своих путешествиях. А Матиуш рассказывал о войне.

Але сидит на камне и слушает, Аля стоит возле Матиуша, оперлась рукой о его колено и смотрит в глаза, словно чтобы лучше его понять. Хотя по ее наивным вопросам видно, что не понимает.

— Пули это мячики? — спрашивает Аля.

Аля думает, что война это игра. Матиуш объясняет, что эти мячики из железа и они убивают людей.

— А папу-Матиуша убили? — опять спрашивает Аля.

Теперь Аля называет его то Матиушем, то папой. И Матиушу приятно, хоть он и не понимает, почему.

— Аля хочет на войну, — вдруг потребовала Аля и, несмотря на все уговоры, начала плакать.

— Война далеко, — говорит старик.

— Аля хочет далеко.

— Аля еще маленькая, говорит старик.

— Аля большая, Аля хочет на войну.

— Война спит, — говорит старик.

— Война спит, — шепотом повторяет Аля и, приложив к губам пальчик, делает испуганное лицо и уже не плачет. — Т-и-и-ише, война спит, мячик спит, кукла спит.

Матиуш слушает, удивленный, и старается припомнить, как было, когда сам он был маленький и так же мало понимал.

Неприятно мало понимать. Бедная Аля. Так смотрит, когда Матиуш что-нибудь рассказывает, как будто хочет глазами все понять.

И сразу начинает плакать. Маленькие дети, наверно, потому плачут, что не могут многого понять. Матиушу жаль Алю. Надо придумать какую-то сказку для Али. Он будет немного рассказывать старику и Але, а немного Але.

Сочиняет Матиуш сказку Але.

— Война спит, спит. Война глазки закрыла и спит. А потом проснулась…

Нет, он придумает другую сказку.

Откуда старику пришло в голову сказать, что война спит? И он сразу успокоил Алю. Но ведь это обман, а обманывать нехорошо, А может быть, это не обман? Ведь действительно война как будто просыпается от сна, когда все было тихо, и вдруг — идут войска, пушки начинают стрелять…

Матиуш сложил весла и отдыхает. Свет маяка освещает море. На небе звезды, вокруг тишина.

«Какие права можно дать самым маленьким детям?» — думает Матиуш и не может найти ответа.

В приюте, где он скрывался от полиции, тоже были маленькие дети. Старшие плохо с ними обращались, били, дразнили, высмеивали. И Матиуш тогда маленьких не любил, потому что они все время плакали. Но может быть, потому они и плакали так часто, что у них нет никаких прав и им ничего нельзя? Один депутат сказал в детском парламенте: чтобы не было маленьких детей. Но они должны быть, ведь когда они вырастут, они будут большими.

«Я хочу быть королем детей, — думал Матиуш, — а ничего не знаю о самых маленьких. Уже забыл, когда сам был маленький. Наверно, и взрослые все забыли, потому не хотят дать детям права».

И снова взялся Матиуш за весла и очень удивился, что остров уже близко, а руки у него совсем не болят.

— Завтра буду читать целый день, а послезавтра снова к Але и Але. Надо отвезти им картинки.

19

Глава, эта должна называться: «Самая удивительная глава из книги о Матиуше». Итак, однажды Матиуш решил тщательно обследовать остров, взял револьвер и отправился в лес. Он переплыл на лодке залив, причалил в том месте, где остров за рекой расширяется, и пошел пешком.

Потому что разве не стыдно жить на маленьком острове и не знать его?

Как раз вчера Матиуш читал про полное опасностей путешествие на Северный полюс и думал: «Отважные путешественники устраивают экспедиции в край вечных льдов и полярной ночи, отдают целые годы жизни, чтобы узнать Землю. Так как же стыдно не знать срой город, свою страну или остров, на котором живешь. Если даже в лесу есть негры, вряд ли они людоеды. От диких зверей он сумеет защититься: в лесу легче бороться, чем в канализационной трубе с волком».

Идет Матиуш, идет, идет, лес становится все гуще. Наверху как будто зеленая крыша, даже темно. Внизу такая масса вьющихся растений, кустов, и всё так перепуталось, что ни шаг — препятствие.

Матиуш не торопится. В сумке, переброшенной через плечо, запас еды на целый день. Дормеско привык к его далеким походам.

Идет Матиуш, идет, и чем труднее дорога, тем большее в нем поднимается упорство. Сперва то здесь, то там блестели лучи солнца, но теперь уже никакого просвета, все окутал зеленый полумрак. Уже не слышен шум моря. Тишина, даже птицы не поют.

Идет Матиуш, идет и чувствует — он устал. Сел позавтракать. Отрезал ломтик хлеба, кусок сыра, подкрепился. И только теперь пришло ему в голову: «А если я заблужусь?»

Нужно было раньше об этом думать, но Матиуш был молод и неопытен.

Он по-прежнему не боялся, но зашагал быстрее. Остров маленький, если Матиуш будет идти все время в одном направлении, то рано или поздно выйдет к морю. В конце концов, он снова вернется на ту самую дорогу, он узнает ее по следам, по смятым листьям и сломанным веткам.

Да, но следы почему-то уходят в разных направлениях. Могли пробегать звери. На снегу, на песке можно различить след человека и зверя, но не в таком густом лесу.

Идет Матиуш, прислушивается, разглядывает все вокруг и жалеет, что не взял компас, который показывает четыре стороны света.

Отдохнул немного — снова идет. Подкрепился, потому что был слегка голоден, а к тому же сумка давила на плечи. И потом шел до самого вечера.

Да, видимо, придется переночевать в лесу. Надо выбрать дерево, осмотреть внимательно, не задумала ли там змея переночевать. Конечно, ночевать в лесу довольно опасно, но не более многих других приключений, которые случались с Матиушем.

И уже неторопливым, усталым шагом пробирался Матиуш вперед, когда вдруг услышал какие-то звуки, как будто кто-то плачет или поет, или взывает о помощи.

Может быть, ему только почудилось.

Осторожно пошел он в том направлении, откуда доносился голос, и вскоре вышел на поляну. Посредине ее возвышался холм, а на холме стояла башня.

Башня была каменная, у основания широкая., кверху сужалась.

«Что это может быть?»

Какой-то голос доносился из башни, то ли пение, то ли стоны.

«Посмотрю», — подумал Матиуш.

Он обошел башню, но входа нигде не было. Нужно подать какой-нибудь знак, сигнал, решил Матиуш и выстрелил в воздух. Ему ответило эхо, и снова — тишина.

Так стоял Матиуш возле башни, не зная, что делать. И вдруг огромный камень у основания отодвинулся, Матиуш увидел отверстие. Он подошел к нему и заглянул внутрь, удивленный.

Внутри башни он увидел семь лестниц, одна над другой, опертых о каменные выступы. У каждой лестницы было семь ступенек. Но если ступеньки нижней лестницы были расположены близко друг от друга, так что подниматься по ним было легко, то чем выше, тем все более увеличивалось расстояние между ними. Тому, кто дошел бы до верха, было бы чрезвычайно трудно подниматься. И еще он заметил, что нижние ступени первой лестницы были толстые и крепкие, но чем выше, тем они были тоньше — казалось, стоит на них ступить, и они сломаются.

Но больше всего Матиуша удивило, почему в башне так светло, хоть нет ни одного окна.

Матиуш взглянул вверх: там, высоко-высоко сидел какой-то человек, в сером холщовом рубище, подпоясанном веревкой.

В ту минуту человек начал спускаться. Он двигался удивительно быстро и ловко, как будто летел. Его длинное рубище закрывало ступени, и Матиушу казалось, что он даже не становился на них — иначе они должны были сломаться. И вот уже перед замершим от удивления Матиушем стоит длиннобородый старец и смотрит на Матиуша таким грустным взглядом, каким даже грустный король никогда на него не смотрел.

И Матиушу почему-то пришло в голову: «Это реформатор, которому ничего не удалось».

Старик поднял руку, и сразу стало темно. И Матиуш услышал тысячу разных голосов, крики, смех, рыдания, какой-то неясный шум… И в темноте увидел Матиуш диск часов с цифрами, которые ярко светились, и медленно подвигались две огненные стрелки: большая и маленькая.

Смотрит он на часы, не может глаз оторвать, а в ушах гул… И не знает Матиуш, сколько это продолжалось.

Вдруг внизу, почти у самой земли, зажглась маленькая зеленая лампочка, и Матиуш увидел железную крышку люка. Отшельник наклонился и легко, одним движением поднял ее. Под нею оказалась лестница, спускавшаяся так низко, что конца ее не было видно. Старик стал спускаться в подземелье, и Матиуш последовал за ним. При этом он не испытывал ни особого желания, ни страха, просто шел за стариком так, словно должен был идти.

Долго они спускались все ниже, ниже, пока не очутились в узком коридоре, прошли его, прошли еще другой коридор, такой низкий, что старик даже наклонился, и вышли на берег моря, у самой реки, как раз в том месте, где Матиуш привязал свою лодку.

Старик молча указал Матиушу на лодку и исчез в лесной чаще.

Матиуш зачерпнул рукой воды в реке, напился, потому что губы у него пересохли, и сел на землю — он чувствовал себя очень усталым. «Что все это значит?» — думал он.

Впоследствии, размышляя над этим приключением, он не раз задавал себе вопрос: «А может быть, все это мне приснилось?

Нет.

Нет, нет. Не мог он заснуть у моря, потому что, выйдя из леса, сразу отправился в путь. Наконец, он помнил дорогу, по которой шел после этого много раз, искал башню старого отшельника. Он целый день блуждал по лесу — в этом не было сомнения. В рюкзаке недоставало провизии ровно столько, сколько он съел, — он отлично помнил, когда и где. Заснуть в лесу он не мог, ведь он все искал подходящее дерево для ночлега. А если заснул, то каким образом снова оказался у моря возле своей лодки? У Матиуша было еще два доказательства того, что все это было на самом деле: его башмаки были в пыли, так как в коридоре, по которому он шел, была пыль и песок, как во всех старых подземельях, и рукав был разорван как раз в том месте, где Матиуш зацепился за гвоздь, когда спускался по лестнице.

Значительно позже, читая толстую книгу, о которой говорил на заседании королей учитель географии, книгу о необитаемом Острове Белого Дьявола, Матиуш нашел на странице 476 такое упоминание:

Когда эпидемия на острове истребила почти всех негров, а оставшаяся горсточка укрылась в лесу за рекой, делать тут было уже нечего… Купец с семьей перебрался в колонию в Южной Африке, учитель уехал в Индию, и, по-видимому, остался один старый миссионер, не пожелавший покинуть необитаемый остров. Что с ним стадо потом, неизвестно. Вероятно, он умер, так как был очень стар.

Матиуш не сказал никому об этом приключении: было бы неприятно, если бы ему не поверили. Он несколько раз пытался найти поляну и одинокую башню, где жил старый отшельник, искал в лесу у реки вход в подземный коридор, которым старик вывел его из башни, но ничего не нашел. Приключение это осталось его тайной. В одном Матиуш не сомневался, что это не сон, — ведь у него были доказательства.

20

Нехорошо, если человек просыпается утром и не знает, что будет целый день делать. На один-два дня всегда найдутся занятия, но дальше — надо обязательно составить какой-нибудь план, иначе ничего не захочется делать и начнешь скучать. Поэтому Матиуш составил план дня и план недели. Через день он будет ездить к детям на маяк, но только на полдня, каждый день будет читать четыре часа. Дневник тоже будет писать ежедневно. Час будет играть на скрипке. Кроме дневника, будет писать воспоминания и ошибки своего царствования. Один час он будет рисовать, так как это ему необходимо. Кроме того, научится фотографировать. У полковника Дормеско есть фотоаппарат и большой альбом с наклеенными фотографиями. Везде, где он был, он делал снимки. Все его знакомые и все войны, в которых он участвовал, собраны у него вместе, и потому он хорошо их помнит. А Матиуш очень многое забыл.

И посещения детей на маяке надо изменить. Матиуш будет их учить. Сейчас это выглядит так, как будто он навещает их, чтобы им что-нибудь привезти. Едва он выходит из лодки, как Аля засовывает руки ему в карманы, ищет конфеты. Але постарше и потому стесняется, молча ждет. Аля берет все, что привозится для нее и для Але, и продолжает требовать:

— Дай еще!

Матиушу это неприятно, ему кажется, что он привез мало подарков; а ведь у Матиуша у самого не так много.

Другое дело, когда он жил в столице и министр торговли покупал все, что просили дети.

Вот и получается, что на маяке ждут не Матиуша, а подарков, и если бы он их не привозил, то мог бы и не приезжать.

Итак, Матиуш решил, что будет детей учить: Але научит читать и писать, а что делать с Алей, он не знал. Он привез ей разные картинки, она посмотрела на них без всякого интереса и опять стала требовать игрушек.

Матиуш вспомнил, что, когда он был маленьким, королева строила ему домики из кубиков или песка, делала садики из цветов и веток и рассказывала интересные сказки. А еще она ему рисовала. Матиуш вспомнил, что мамины рисунки ему даже больше нравились и были понятнее, чем рисунки из книжек. Королева часто пела ему, играла с ним в разные игры, только Матиуш забыл в какие, так это было давно.

И Матиуш подумал, что нужно знать очень много, чтобы учить маленького ребенка, что с Але ему будет гораздо легче.

Так оно и было. Але быстро научился читать. Уже читает: пес, песок, Петр, перо и пишет, не очень хорошо, карандашом, но умеет прочитать то, что написал. Со счетом дело обстояло еще лучше, Але умел считать до ста, и они могли теперь играть в домино и в лото. Аля очень им мешала. Она ставила кости как попало и очень сердилась, что ей этого не разрешают.

— Смотри, Аля, — говорит Матиуш, — здесь одна точка, а там пять. Ты должна приложить точно такую кость.

У Али есть и единица, и пятерка, а она хватает две двойки и кладет, и еще спорит, что все подходит.

— Смотри, — объясняет Матиуш, — тут две точки. Ну, посчитай. Одна точка и вторая — две.

— Одна, две, — повторяет Аля.

Как будто она согласна с Матиушем, и вдруг разбросает все и еще сердится.

— Папа плохой, Але плохой, Аля не любит! Аля хочет к дедушке!

И бежит жаловаться, что ее обидели.

Еще хуже дело обстояло с лото, Аля хочет выиграть и закрывает все подряд. Але выкрикивает «четырнадцать», а ее как будто и не касается. Хорошо еще, если прикроет одну цифру. А то, как только ей станет скучно, закроет все и говорит, что выиграла.

Не лучше обстоит с рисунками. Аля расчеркает карандашом весь лист и говорит, что готово, требует, чтобы ей дали еще бумаги. А кружочков и прямых палочек ни за что не хочет делать.

Матиушу и Але приходилось от нее прятаться, а прятаться почти некуда. Иногда они теряли терпение.

Бегать Аля быстро не умеет, то и дело падает и плачет. Больше всего любит слушать, когда что-нибудь рассказывают. Аля тогда притихнет и даже рот откроет: наверно, думает, что так лучше поймет.

Матиуш с ней разговаривает, как с канарейкой.

Да, потому что Матиуш часто разговаривает со своей канарейкой. Посадит канарейку на палец и рассказывает ей что-нибудь, спрашивает, помнит ли она королеву и короля, их дворец в столице, Стася, Еленку, Клю-Клю. А канарейка иногда так странно головкой крутит, как будто кивает, что помнит… Иногда что-то чирикнет, как будто ответит, а иногда запоет. И кто знает, что она поняла и что ответила.

Так же разговаривает Матиуш с Алей.

Канарейке говорит:

— Теперь я сменю тебе воду, насыплю свежего песка, будет чисто. Теперь дам тебе салата.

А Але говорит:

— Теперь, Аля, вытри носик, чтобы был сухой. Теперь, Аля, дай карандашик, нарисуем мак, будет красивая картинка. Аля, отнеси дедушке картинку. Аля хорошая девочка, дедушка обрадуется. Дедушка скажет: «О, Аля хорошая, Аля принесла дедушке картинку».

И так без конца, одно и то же. Но Аля слушает внимательно и не перебивает, и, кажется, ей совсем не скучно.

«Такие маленькие дети тоже должны иметь права», — думает Матиуш. Только никак не может уяснить, что с ними делать, чтобы им было весело, но чтобы они не мешали играть и учиться старшим.

Матиуш теперь уже понял, почему король Пафнутий и вообще взрослые сердятся на детей. Наверно, дети так же мешают взрослым, как старшим детям мешают малыши. И наверно, взрослые тоже думают, что дети ничего не знают.

Может быть, Аля, так же как канарейка, что-то понимает, что-то знает, только совсем другое. И Матиуш не может ее понять, потому что не помнит, что он думал, когда был маленьким.

Аля не всегда бегает и кричит: «Папа, дай!» Иногда она сидит, присмиревшая, смотрит куда-то далеко и вдруг вздохнет. Или возьмет Матиуша за руку, пристально посмотрит ему в глаза и снова вздохнет. Или вздрогнет, как будто испугалась чего-то, или начнет отдавать все Матиушу, лепечет: «На-на-на». И когда все раздаст, раскроет ручки и радостно крикнет: «Нет ничего!» И хлопает в ладоши, смеется и прыгает.

Маленькие дети — записал Матиуш в дневнике — похожи на дикарей.

И Матиуш доволен, что может внимательно присмотреться к маленькому ребенку. В приюте, когда он только подходил к малышам, старшие сразу начинали над ним смеяться, что он играет с маленькими. Начинали дразнить его, выдумывать разные глупости, чтобы помешать и испортить игру.

Теперь Матиуш может делать, что хочет, ведь он на необитаемом острове.

Одно только беспокоит Матиуша: ведь не все маленькие дети такие, как Аля. Матиуш вспоминает, как во время первой войны их отряд разместился в деревне недалеко от передовой линии. В доме, где Матиуш прожил тогда больше двух недель, был мальчик, такой же, как Аля, маленький, и похоже говорил, но был тихонький, сидел целые дни у печки и смотрел на них, и очень редко что-нибудь говорил. Не плакал, не вертелся, не мешал и был очень грустный. Матиуш даже подумал, что таким, должно быть, был грустный король, когда был маленьким.

И в приюте тоже дети были разные. Были такие, которые плакали, но тихо. Другие визжали, точно плачут, а слез совсем не было видно. Были такие, которые постоянно бегали жаловаться, и еще другие, которые любили драться. Однажды Матиуш видел, как двое малышей дрались, и даже подумал, что это тоже война. Иногда дерутся двое маленьких детей, а иногда дерутся целые народы. И так же, наверно, те, кто не участвует в драке, смотрят да посмеиваются.

Как все это странно, что люди такие разные и совершенно не похожи друг на друга. Столько разных вещей и столько разных людей нужно узнать. И наверно, даже взрослые короли многого не знают, и потому так трудно быть реформатором.

Матиуш, например, совсем не знает старших мальчиков. Они первые взбунтовались против его реформ.

Детей в возрасте Матиуша старшие мальчики зовут «щенками». И корчат из себя взрослых. Секретничают между собой, не позволяют слушать. Чуть что, дерутся, страшно воображают и гордятся; к младшим подходят, только если что-то хотят попросить или отнять. А часто берут без спроса, а когда им напомнишь, еще и пригрозят. Неприятные они и грубые. Даже когда начнут шутить — или высмеивают, или что-нибудь сделают назло, или ударят изо всей силы. Один раз старший мальчик одолжил у Матиуша ручку, даже вежливо попросил. Но когда Матиуш перед уроком попросил вернуть ему ручку, тот сказал, чтобы он выметался, и даже замахнулся, хотел его ударить. А потом учитель кричал на Матиуша за то, что он явился на урок без ручки.

21

В Совет Пяти от короля Матиуша Первого Реформатора

Необитаемый Остров Белого Дьявола

ПРОШЕНИЕ № 43

Прошу Совет Пяти сменить на острове стражу. У солдат на родине остались жены и дети, и им пора возвращаться. Они здесь уже пять месяцев, а они ведь не заключенные, чтобы жить на необитаемом острове, это несправедливо. Мне неприятно, что люди из-за меня страдают.

Поэтому убедительно прошу сменить стражу. И еще прошу, чтобы новая стража состояла не из взрослых, а из мальчиков старшего возраста. Здесь есть лодка, можно купаться, совершать экскурсии, так что им не будет скучно. А потом они тоже смогут уехать.

С уважением, Король Матиуш Реформатор.

Прошение Короля Матиуша читал. Со своей стороны возражений не имею.

Полковник Дормеско

Сначала Матиуша сердило, что по каждому пустяку он должен писать прошение в Совет Пяти Королей, которые считались его опекунами. Но постепенно он привык и стал думать, что это даже лучше. Сперва записываешь в тетрадь, что тебе нужно, потом пишешь прошение, отдаешь Дормеско, тот подтверждает, что согласен, прикладывает печать и с первым же кораблем отсылает.

Сорок три прошения послал Матиуш, и ни разу ему не было отказано. Даже револьвер получил. Потому что он не заключенный и выехал сюда добровольно.

И теперь, попросив, чтобы сменили стражу, он ждет с нетерпением, кого же пришлют.

На следующий день после того, как прошение было отправлено, Матиуша постиг страшный удар — умерла его канарейка. Канарейка была уже старая, последнее время сидела неподвижно, грустная, и совсем не пела. Неохотно выходила из клетки и не купалась в мисочке. Ела она мало, больше разбрасывала клювиком зернышки… Матиуш видел это, но думал, что пройдет.

Уже после смерти птички Матиуш вспомнил, что в последний вечер она была особенно грустна. То и дело открывала клювик и закрывала глазки, как будто задыхалась. И так ежилась, точно ей было холодно. Матиуш дышал на нее, чтобы отогреть. А она, видимо, была уже очень больна, И вот наутро — лежит твердая, неподвижная, ножки вытянуты, головка упала, один глаз открыт…

Матиуш вложил клювик в рот, опять стал дышать, попытался выпрямить головку и побежал к Валенты, хотя и сам понимал, что все кончено.

«Теперь у меня уже нет никого на целом свете», — с тоской подумал Матиуш и занялся похоронами. Он вырезал из золотой бумаги корону, чтобы было известно, что это канарейка не простая, а королевская. Выбрал небольшую коробочку, оклеил ее зеленой бумагой, постелил на дно вату, насыпал листьев и положил на них мертвую птичку. Он не хотел, чтобы кто-нибудь это видел, чего-то стыдился. Но чего тут стыдиться? Канарейку подарила ему мама, которая уже умерла, птичка столько лет находилась в кабинете его отца, который тоже умер. Это была дарёная канарейка. А памятные подарки чтят не только короли.

Катафалк Матиуш сделал из двух коробочек. Потом привязал к ним веревочку, завернул всё в бумагу и вышел. Он пошел на гору, которая поднималась над берегом моря. Дойдя до середины горы, где дорога была ровнее, и уже никто не мог его видеть, он поставил катафалк, положил на него гроб и потянул за собой этот небольшой груз, такой легкий для рук и такой тяжелый для сердца.

Он нашел красивое ровное место под деревом на самой вершине горы и вырыл скаутским ножом могилу. Когда-то так рыли палашами могилы воинам, павшим в бою. Ему захотелось еще раз взглянуть на канарейку. А вдруг случится чудо? И чудо случилось, только другое. Когда Матиуш наклонился, чтобы посмотреть на мертвую птичку, уже лежащую в открытой могиле, — внезапно вверху раздалось громкое птичье пенье, и Матиуш не знал, поет ли это друг мертвой птички или наоборот, враг ее, тот, кто задирал и ссорился, а теперь просит прощенья? А может быть, это поет душа умершей канарейки, переселившаяся в живую?

Матиуш закопал коробочку, сделал из камешков холм и долго не мог решить, можно ли поставить крест.

И опять стал размышлять о маме и об отце. И о том, что их могилы так далеко. И что молитвы Матиуша не такие, как должны бы быть. Всегда только парадные богослужения. Всегда с министрами, церемониймейстером, иностранными послами. Так было в церкви, так же было на могилах родителей. И кто знает, не приятнее ли лежать рядом с канарейкой на высокой горе над морем, под пальмой. И, сам не зная зачем, Матиуш сделал еще две могилы, а потом вспомнил Кампанеллу и сделал еще одну. И вот вместо одной образовалось четыре могилы — так возникло кладбище Матиуша.

На следующий день он должен был плыть на маяк, у него был назначен урок. После обеда он хотел пойти на свое кладбище, но начался ветер и задержал его до самого вечера. А потом Матиуш уже не мог вспомнить, в которой из четырех могил похоронена канарейка, и на всех поставил маленькие кресты. Сделал ограду из камушков.

Могилки были маленькие, как для четырех птичек, но ведь, если смотреть издалека, все кажется маленьким, а могилы его родителей так далеко.

Теперь еще больше полюбил Матиуш гору над морем. Здесь было его кладбище, здесь он играл на скрипке и здесь молился. Здесь проводил долгие часы в раздумьи об одинокой башне и старом отшельнике.

А часто Матиуш не думал ни о чем, только чувствовал, что происходит что-то хорошее, что это кладбище, живые канарейки на дереве, скрипка, одинокая башня, Аля и Але, море и Клю-Клю, и звезды — что все это вместе и есть Матиуш, и небо, и земля. В такие минуты он был близко от своей столицы, видел, знал и понимал всё. И так на душе у него было тихо, и грустно, и приятно, что он уже знает так много. Знает, что черные короли ведут с белыми войну, знает, что страна ждет его возвращения, что грустный король снова поссорился с молодым королем, и еще знает, что новая стража, которая приедет сюда, обидит его очень, и ему будет хуже, чем теперь, о, гораздо хуже. Матиуша ждет еще много испытаний. И смерть. Матиуш не женится на Клю-Клю.

И не из газет, не из книг знает Матиуш все это. Но откуда же? Кто надоумил его? Немного кладбище, немного одинокая башня, немного сам себя, а больше всего Бог.

И он понимает, что не нужно драться черным с белыми, и не спешит в страну, где ждут его возвращенья, и не жалеет, что просил дать новую стражу, которая принесет ему столько огорчений. И не боится смерти.

Он спокоен и, пожалуй, счастлив. Он не думает ни о чем.

На Фуфайке ему тоже было все равно, что с ним будет, и он решил уехать на необитаемый остров. Но тогда Матиуш испытывал острую боль, как будто его ранили — в нем все бушевало. А теперь наступил покой. Не знает Матиуш, какая она, эта мысль-королева, но знает, что она есть, так как пчелы его духа спокойны и веселы.

Вот почему забыл Матиуш о написанном им сорок третьем прошении в Совет Пяти. Нет, даже не то что забыл, а не ждет и не интересуется. А ведь людям интересно все неизвестное.

Матиуш не собирался делать сюрприз Валенты и остальной страже, а просто решил ничего им не говорить, — зачем? Скоро они всё узнают.

Но он был рад, когда пришел корабль, и страже объявили, что все они возвращаются домой. Теперь только он понял, как они тосковали. Всегда спокойный Валенты перевернул чайник с горячей водой, разбил фарфоровую фигурку, которая стояла на столе у Матиуша, и потерял ключ от кладовой, так что обед опоздал на час. То же самое было с другими; они бегали, что-то паковали, точно у них не хватит на это времени. А ведь известно, что всё солдатское добро — сундучок, миска да ложка. Они суетились так от радости.

В пять часов пополудни Дормеско прислал ординарца:

— Ваше королевское величество, не изволите ли дать полковнику Дормеско аудиенцию?

Дормеско вошел выпрямившись, в мундире (до этого всегда ходил в халате). К чему бы это?

— Явился отдать вашему величеству прощальный рапорт.

— Значит, и вы меня покидаете?

— Вот приказ.

И он подал Матиушу бумагу, продолжая стоять навытяжку.

Матиуш прочитал, взглянул на пустую клетку канарейки, и его охватило такое чувство, как будто там, на горе, над морем выросла еще одна могила.

Добрый, благородный Дормеско! Он соглашался со всеми желаниями Матиуша, всегда все подписывал.

Что-то будет теперь?

22

Командование стражей принял уланский ротмистр маркиз Амари. Этот молодой, красивый, энергичный офицер был сослан на остров в наказание: за одну ночь он три раза дрался на дуэли, и к тому же оскорбил генерала. Он привез с собой двух взрослых писарей, ординарца и десять подростков на смену прежней страже. Его рапорт гласил:

Согласно желанию Вашего Королевского Величества, для личной охраны прибыло десять подростков. Комендантом острова по приказу Совета Пяти назначаюсь я.

Матиуш подписал: Читал.

Все изменилось сразу. Подростки заняли комнату рядом с Матиушем. Амари занял домик, где раньше жила стража. Из гарнизонной канцелярии Матиушу ежедневно посылалось по несколько разных бумаг. Это были циркуляры, всевозможные приказы и уведомления, и все это Матиуш должен был читать и подписывать. Его будили среди ночи, находили в лесу.

— Бумага командования к вашему величеству.

Матиуш два дня терпеливо все подписывал, но на третий вызвал ротмистра к себе.

Тот явился сразу же, не приветствуя Матиуша, первый сел на стул и закурил.

— Господин ротмистр, — сказал Матиуш, раздраженный его фамильярностью, — я вызвал вас официально.

— В таком случае я приду позже, когда ваше величество наденет военный мундир.

И уже собирался выйти. Матиушу кровь бросилась в голову.

— Мундир я не надену, — сказал он сдавленным от возмущения голосом, — и заявляю, что ваших бумаг ни читать, ни подписывать больше не буду. Я не узник и в вашей опеке не нуждаюсь. Полковник Дормеско…

— Полковник Дормеско уехал, — сухо прервал его Амари. — Полковник Дормеско не только не оставил никаких бумаг и счетов, но не подумал даже составить план острова. Полковник Дормеско не мог ответить на вопрос, действительно ли этот необитаемый остров необитаем. Полковник Дормеско не выполнил ни одной обязанности своей службы. Соответствующий протокол уже готов и будет выслан. Все приказы вашего величества, если они не идут вразрез с инструкциями, будут выполняться, спорные вопросы будем посылать на решение Совета Пяти. Вашему величеству предоставлено право жаловаться в Совет Пяти, Полковник Дормеско мне не указ. Честь имею!

Матиуш остался один. В соседней комнате послышался приглушенный смех.

«Надо мной смеются… — подумал Матиуш. — Ну, хорошо».

Амари каждый час продолжал присылать бумаги на подпись. Матиуш отсылал их обратно, не читая. Каждое утро и каждый вечер являлся Амари с вопросом: «Как здоровье вашего величества?»

Матиуш не отвечал.

Амари приказывает явиться страже на учения. Посылает к Матиушу ординарца:

— Ваше королевское величество соизволит присутствовать на учениях?

Матиуш отвечает коротко:

— Нет!

Так продолжалось пять дней, до прибытия корабля. На этот раз приехали разные мастера: будут перестраивать дом, занимаемый ротмистром.

В лесу раздался стук топора. Рубят, пилят — ротмистр строит крыльцо перед домом, беседку, еще какое-то строение. Люди суетятся, Амари бранится, клянет их — шум, крик, беготня — покой Матиуша нарушен.

Матиуш украдкой убегает из дома, теперь стократ дороже стали ему кладбище на горе, лодка, уроки с Але и Алей, одинокие прогулки по лесу и скрипка.

Матиуш понимал, что это только начало. Ждал, что будет дальше. Амари как будто о нем забыл, но канцелярия работает: Матиуш видит в окно, как два писаря, склоненные над столом, до позднего вечера что-то пишут. Бумаги, присылаемые ему подписать, все длиннее. Матиуш отсылает их, не читая. Еда с каждым днем становится хуже, Матиуш почти голодает. Раньше он срывал иногда несколько фиников или фиг, теперь без них не мог бы просуществовать. И вот однажды вообще не прислали обеда. И это бы Матиуш стерпел, если бы не услышал из соседней комнаты такое замечание:

— Они будут ссориться, а мы должны дохнуть с голода!

Матиуш постучал в дверь: это был знак, что он зовет ординарца.

— Вы сегодня обедали? — спросил его Матиуш.

— Разрешите доложить, никак нет, ваше величество, кухня уже три дня не работает. Господин ротмистр без подписи вашего величества не имеет права выдать провизию.

Матиуш надел военный мундир и вызвал ротмистра.

— Прошу прислать мне на просмотр все бумаги из канцелярии.

— Слушаюсь, ваше величество.

Через пять минут был принесен на подпись приказ о выдаче обеда. Матиуш подписал его.

Через десять минут в соседней комнате раздалось троекратное «ура!», и послышался стук ложек.

Вскоре был принесен Матиушу обед. Но Матиуш отослал его обратно. Ему не хотелось есть, а кроме того, у него не было времени. Он читал бумаги.

Холодный пот выступил у него на лбу — среди бумаг была жалоба Амари на полковника Дормеско.

Ничего не знаю, — писал Амари. — Неизвестно, сколько должно быть стульев, столов, ложек, простынь, тарелок и ножей. Неизвестно, куда девалось мыло, молоко, конфеты, книги и игрушки. Имею сведения, что у детей смотрителя маяка имеется много краденых вещей короля Матиуша. Среди документов не найдено ни одной квитанции, ни одного счета. Домишки грязные и обшарпанные, непригодные для жилья. Стража распущенная, никакой дисциплины…

Было три жалобы на Матиуша. Но жалобы выглядели так, как будто ротмистр сожалел и беспокоился о здоровье августейшего затворника:

Здоровье короля в плачевном состоянии. Он нервный и подавленный. Не желает читать и подписывать бумаги, чем очень затрудняет работу канцелярии. Не разрешает проводить учения…

Другая жалоба:

Король совершает на лодке далекие заплывы в море и возвращается усталый и раздраженный. Взбирается на горы, откуда можно упасть и разбиться. Ходит один по лесу, где могут быть дикие звери, змеи, а возможно, и людоеды.

Третья жалоба:

Король позволяет своей охране шуметь до поздней ночи, громкий хохот и крики мальчишек постоянно раздаются по всему острову. Эти неслухи украли у мастеров пилу и два топора. Если принять во внимание, что с мальчиками такого возраста вообще трудно справиться, то просто не знаю, что будет в дальнейшем.

Ребята действительно очень шумели, курили, сквернословили, ссорились и даже дрались, так что Матиуш не мог не только играть у себя в комнате на скрипке, но и спать по ночам. Он несколько раз готов был сделать им замечание, но все ждал, что они успокоятся сами.

Матиуш еще ни сразу не разговаривал с ними, даже не знал их имена, кроме Филиппа, своего ординарца.

Это был здоровенный парень, довольно неприятный. С виду он был послушный, являлся по первому зову, по-военному прищелкивал каблуками, но как-то нагло смотрел прямо в глаза. И хотя внешне все было как будто в порядке, Матиуш однажды, отвернувшись, увидел на стене его тень — Филипп погрозил ему сзади кулаком и показал язык. Матиуш не был уверен, что это действительно было так, может быть, ему только показалось. Для чего бы Филиппу так делать? В комнате больше никого не было, и за что грозить Матиушу?

Он даже часто слышал, как за дверями Филипп успокаивал товарищей:

— Тише! Вы мешаете королю спать! Что ж вы, хамы, короля беспокоите?

Но Матиушу эти успокоения были еще более неприятны, чем шум. И он удивлялся, почему Филипп так громко кричит, ведь он же знает, что за стеной все слышно. И как-то странно говорит «коррроль», как будто издевается или хочет оскорбить…

Теперь Матиуш старался как можно меньше быть дома. Он или украшал свое кладбище цветами, или ехал на маяк, или садился у моря и думал: «Надо что-то сделать. Надо написать в Совет Пяти. Но что?»

Он не может просить, чтобы все было по-старому, потому что тогда ему скажут, что он сам не знает, чего хочет. Надо с этими ребятами поговорить: хочу их узнать и полюбить… Но это же неправда, я совсем не хочу их любить, я хочу от них избавиться… Зачем скрывать? Они отвратительные!

Курят и нарочно через замочную скважину пускают дым в его комнату. Он слышит их шепот и приглушенный смех. Уж лучше бы шумели, чем так шептаться. И всё смеются, наверно, над Матиушем — ведь он слышит за дверью то «король», то «он», то «Матиуш», Пока Филипп не заорет во все горло:

— Успокойтесь вы, быдло, корррроль спать хочет! Нельзя мешать корррролю, когда он хочет ссспать!

23

Все изменилось — и изменилось сразу. Со следующим кораблем снова приехало несколько взрослых особ: будут всё измерять, должны сделать план острова. Приехали две дамы, будут делать зарисовки. Приехал доктор, осмотрел Матиуша, что-то написал на листе бумаги и с тем же кораблем отплыл обратно. Начали строить еще один дом, специально для канцелярии. Привезены трубы, на которых умели играть писари, кто-то из плотников и два парня из охраны. Оркестр играл, ротмистр, топограф и две дамы танцевали. А Матиуш, лежа в кровати, плакал.

Так жаль было Матиушу, что нет больше полковника Дормеско, так ему не хватало Валенты, который умел объяснять сны, так было грустно и плохо, что, если бы не дети с маяка и не кладбище на горе, оделся бы, пошел в лес, в самую чащу и, если бы нашел одинокую башню, остался бы там, а нет — пошел бы к дикарям, которые, Матиуш точно знает, здесь есть, только скрываются.

И вдруг Матиуш почувствовал, что кто-то ползет по одеялу.

«Наверно, мышь».

Нет, это был зверек больше мыши, рыжий, с маленьким хвостиком и белыми лапками. А что самое удивительное, на шее у него была цепочка с какой-то гирькой. Нет, это не гирька, а орех. А в орехе письмо от Клю-Клю!

Дорогой Матиуш, — писала Клю-Клю, — сердце мне говорит, что тебе плохо на необитаемом острове. С белыми теперь совсем не вижусь, потому что у нас страшная война. Бум-Друм убит. Я теперь такая же сирота, как и ты.

Далее шло подробное указание, как положить ответ в орех, как орех заклеить, чтобы бумага не промокла, когда крысенок будет плыть через море.

Понял Матиуш, что этот зверек как почтовый голубь. Матиуш поспешил написать ответ; он успокоил Клю-Клю, что ему хорошо, что он не знает еще, останется ли на острове, чтобы она почаще ему писала.

И на кладбище Матиуша выросла еще одна могилка. Ведь если на кладбище лежит канарейка, то родители ему простят, что его друг, хоть и дикарь, будет тоже лежать с ними рядом, — подумал он и раздвинул оградку из камешков.

— Раз — два — три — четыре — пять, — сосчитал Матиуш свои могилы, сел в лодку и поплыл на маяк.

Сегодня дети были с ним особенно приветливы, хотя он ничего им не привез, — не хотел связываться с ротмистром, который с утра был зол и на всех кричал. Але подарил ему красивую раковинку, Аля дала гладкий камешек, совершенно круглый. И Матиуш знал, что это будет память о них, потому что сюда он больше не приедет.

Аля ни разу не плакала и не капризничала. Але прочитал сказку «О Красной Шапочке» и только раз ошибся. Матиушу так не хотелось возвращаться. Пусть они там делают, что хотят, а он остался бы здесь, на маяке.

Но Матиуш вернулся. В комнате его уже ждал Амари.

— Ах, ваше величество, как хорошо, что вы вернулись. Я уже беспокоился. Эй, Филипп!

Филипп появился мгновенно, вытянувшись в струнку.

— Всей охране встать возле канцелярии, понял? Комнату закрыть на ключ, а ключ отдать мне, понял? И если кому-нибудь из вас придет в голову подслушивать под дверями наш тайный разговор с его величеством, с живого шкуру сдеру — понял? Ступай!

Филипп вышел, и тотчас же в соседней комнате послышался шум — мальчишки выходили. Филипп отдал ротмистру ключ.

— Дорогой кузен, — начал ротмистр, — я хочу жить с вами в мире. Я пришел извиниться перед вами и умолять о прощении.

Амари встал перед Матиушем на колени.

— Прошу вас встать, — сказал Матиуш, — я не святой, чтобы передо мною становиться на колени. Ничего не понимаю.

— Дорогой кузен, я праправнук Елизаветы Сумасбродной, родной тетки Генриха Свирепого. Мы родственники, поэтому грустный король дал согласие, чтобы я сюда приехал. Отныне я буду послушным, как овечка. Я не выдал обед вашему величеству, дорогой братец, так как не хотел нарушать установленный порядок. Но я получил тайное предписание, и отныне мы будем жить в дружбе. Король, если ты меня не простишь, то смотри…

Маркиз Амари приложил к виску револьвер и был готов застрелиться.

— Хорошо! — воскликнул испуганный Матиуш. — Я тоже хочу жить с вами в дружбе!

Ротмистр бросился ему на шею. И Матиуш понял, — он был пьян.

Матиуш был готов согласиться на все, ему было жаль кузена, и в то же время хотелось, чтобы он поскорее ушел.

— В моих жилах течет королевская кровь. И за что я так страдаю? Я должен был драться на дуэли, потому что меня оскорбили. Я должен был осадить генерала. И что я такого ему сказал? Сказал, что он круглый дурак! Но ведь это правда! Ну, скажи, дорогой братец, сам скажи, разве не дурак?

— Дурак, — согласился Матиуш.

— А мог ли я не драться на дуэли, ну скажи, ваше королевское величество?

— Нет, не мог.

— Так за что же меня сюда сослали?

И снова хочет застрелиться.

— Вот здесь у меня тайный приказ от грустного короля: Каждое желание Матиуша это как бы мое желание. Вот здесь у меня тайный приказ… Нет, это не тот. Это другой приказ… Вот он. Приказ молодого короля: Я посылаю доктора, пусть осмотрит Матиуша и пусть напишет, что Матиуш сошел с ума, объявим это, и делу конец. Так, мой дражайший братец, таких-то друзей имеем мы, короли.

— Молодой король мой враг, а вовсе не друг, — сказал Матиуш.

— Ну да, но Клю-Клю… нет, не Клю-Клю, а тот негодяй с маяка прикидывался другом, а украл столько игрушек. Две головоломки, паяца, четыре книжки, шесть цветных карандашей. Кто за это будет платить? Я нищий, хоть во мне и течет королевская кровь. А честь не позволяет мне не заплатить. Убью Дормеско, а потом себя.

— Дорогой кузен, — сказал Матиуш, чтобы его успокоить, — я сам подарил им все это.

— Ваше величество, вы так благородны! Вы скрываете от меня, но я все знаю. Эти мерзавцы-парни галдят и не дают спать вашему величеству. Курят, и что у них за папиросы? Паршивые вонючки! И через замочную скважину выпускают дым… И нарочно бросают мух в королевский чай и сыплют блох в кровать вашего величества. И украли два топора и полфунта гвоздей… А кто за это отвечает? Я! Я! Я! Нищий! Праправнук королевы Елизаветы!

Наконец Матиушу удалось отнять у ротмистра револьвер. Он уложил его на свою кровать, потом впустил через окно ребят, предупредив их, чтобы они не шумели и тихо ложились спать, — у ротмистра болит голова.

Сидит Матиуш, разбитый, подавленный. Он столько сразу узнал.

Так вот почему были мухи в чае, ему нарочно их бросали.

Так вот почему приехал доктор — чтобы сделать из него сумасшедшего.

Так вот почему его кусали блохи.

Значит, ротмистр должен платить за все, что пропадает?

Ну, хорошо, а на чьи деньги живет Матиуш, ведь он ничего не делает? А ведь все его поездки, корабль, маяк — это все стоит дорого…

И неужели Амари действительно его кузен? И неужели нельзя спрятаться на таком острове, куда не придет ни один корабль, ни один крысенок, где он мог бы быть совсем, совершенно один?

Матиуш понял, недолго ему жить на необитаемом острове. Когда в тюрьме он решил убежать, было все совсем иначе: сердце его учащенно билось, мысли путались, он торопился, боялся, что все сорвется. А теперь все было по-другому. Он совершенно спокоен. Посмотрит, подождет еще, может быть, что-то изменится.

Он положил на стол раковинку Але и камушек Али. И сразу забыл обо всем. Такая милая раковинка, единственная в мире. Матиуш знает, что раковин на берегу тысяча и даже больше, но эту раковину дал ему Але и сказал: «Это тебе за то, что ты меня учишь».

И этот необыкновенный камушек единственный в мире. Дала его Аля, улыбаясь и камушку, и Матиушу. В целом мире нет камушка, в котором была бы, там, где-то в середине, в душе его, улыбка маленькой Али.

Сидит Матиуш, хотя уже поздняя ночь. Лечь ему некуда, кровать занята. Достал дневник, записал:

Я думал, что ротмистр злой, а он очень несчастный. Если бы молодой король рассказал все, что он думает, и если бы я рассказал ему все, что думаю, может быть, мы не были бы врагами.

И дальше:

Было бы хорошо, если бы каждый имел одинокую башню в чаще леса.

И дальше:

Разные люди есть на свете.

Матиуш положил голову на стол и заснул.

24

Матиуш не разговаривал со стражниками только потому, что не знал, как с ними говорить. Он хотел бы, чтобы между ними было так, как когда-то у него с Фелеком, только не хотел разрешать им обращаться к нему на «ты». Ведь тогда он был настоящий король, и это было возможно. Хотя, пожалуй, и тогда это было неправильно. Говорить им «вы» Матиуш тоже не хотел. Поэтому он был в затруднении.

Но однажды он встретился случайно с самым спокойным и приличным из них. Он так же, как Матиуш, часто ходил на берег моря, и не за тем, чтобы ловить рыбу, а просто так, посидеть. И когда он видел Матиуша, сразу уходил: наверное, не хотел ему мешать.

Они встретились неожиданно, почти столкнувшись на узкой тропинке.

— Здравствуйте, — сказал Матиуш.

— Здравствуйте.

— Хорошо в лесу.

— И тихо.

— Раньше на всем острове было тихо. Только теперь не так стало. А вы любите тишину?

— Люблю.

— Почему же у вас так шумно?

Вопрос, по-видимому, был неприятный. Он не ответил. Не хотел оговаривать товарищей.

— Как вас зовут?

— Стефан.

— Моего отца звали Стефан.

— Я знаю, я учил историю.

Слово за слово, Матиуш узнал о многих вещах.

Родители Стефана были бедны. Отец его лишился работы, поэтому Стефан поехал на остров, чтобы помочь семье, тяжелую работу он делать не может, у него больное сердце. Все жалование он отсылает отцу.

— Скучаете?

— Немного. Да что делать? Скучай не скучай, а приходится здесь жить.

— Ну, а другие?

— Про других не знаю. Один сирота, был в военном оркестре. Другой сын портного, в семье девятеро маленьких детей, бедность большая. Третий из деревни, хотел учиться, приехал в город, но не мог устроиться. Одного парнишку отчим прогнал из дома. Про других не знаю.

Не знает или говорить не хочет. «Разные люди есть на свете», — подумал Матиуш. И вдруг:

— Послушайте, Стефан, вы курите?

— Не курю.

— А дым вам не мешает, когда они курят?

— Мешает немного… — Стефан закашлял.

— Слушайте, вы можете спать у меня.

— Благодарю, ваше величество, только не стоит…

— Почему?

— Ребята будут дразнить.

— За что?

— Скажут, заискивает, подлизывается…

— Кто скажет? Все?

— Не все, но скажут.

— Ну и пусть говорят.

— Да нет, неприятно… Благодарю, ваше величество.

И он уже хотел уйти. Матиушу стало грустно.

— Почему вы уходите?

— Так. Увидят, станут дразнить.

— А теперь не дразнят?

— А за что меня дразнить? — почти с гневом сказал Стефан.

И ушел.

Матиуш огорчился, ему было жаль этого юношу. Что делать?

Домой возвращаться ему не хотелось, в лесу было тоскливо, а у моря теперь все время кто-нибудь шатается.

— Поеду к Але, — решил Матиуш.

Он пошел на берег, хотел сесть в лодку и увидел, что в ней нет весел. Матиуш отправился в комендатуру.

— Пропали весла.

— Сейчас найдутся, — сказал ротмистр. — Позвать ко мне стражу.

— Что вы хотите делать, господин ротмистр?

— Бить морду!

— Я не позволю!

— Тогда не будет весел.

Понурый, сгорбленный, пошел Матиуш домой.

— Ваше величество, одно весло я нашел, вон там, в кустах, — говорит Филипп.

— А другое?

— Другого нет. Но я спрошу у ребят, может, найду.

— Послушай, Филипп, это, наверно, ты взял весла.

— Я? — изумился Филипп, — Я? Клянусь Богом, не сойти мне с этого места, уверяю ваше королевское величество…

Но чем больше он уверял, тем больше Матиуш убеждался, что это именно он.

А тот ходит, бегает, будто бы расспрашивает. А вечером Матиуш услышал, как он рычал в соседней комнате:

— Это ты, Стефан! Погоди, ворюга, ты воруешь, а я должен страдать! Подозревают-то меня!

Матиуш прислушался, ждал, что ответит Стефан. Но тот молчал.

На следующий день пропала лодка. Оборвалась цепь. Лодку унесло в море. Наверно, ждут Але и Аля… Нет, не приедет Матиуш. Не приедет ни сегодня, ни завтра. Он вернулся в комнату, приготовил походный мешок. Еще сходит на гору, попрощается, а ночью в путь. Будь что будет.

Идет Матиуш на свою гору, но чувствует какую-то тревогу. Может быть, опять случилось что-нибудь плохое? Идет быстро, как будто хочет чему-то помешать или защитить кого-то… Что это? Он застиг на месте преступления Филиппа — он топтал кладбище Матиуша.

И тут вдруг случилось что-то, чего Матиуш сам не мог бы объяснить. В голове у него помутилось, в глазах потемнело. Кулаки сжались. Он замахнулся. Филипп поймал руку Матиуша. Но Матиуш был очень сильный. Он был взбешен и хотел драться. Несколько раз Филиппу удалось оттолкнуть Матиуша, но Матиуш схватил Филиппа за куртку и ударил так, что у того перехватило дыхание. Филипп наклонился, снова поймал руку Матиуша. Матиуш замешкался и тут получил первый удар. Теперь у Матиуша было право драться по-настоящему — до сих пор его останавливало то, что Филипп только защищался. Он прыгнул, но неудачно, отступил на шаг и вдруг всей тяжестью обрушился на врага. Филипп нагнулся, Матиуш ударил его в лицо, потом два раза в голову, сам получил несколько ударов, обхватил руками шею противника, бил его головой, пинал… Снова два раза ударил, получил два удара в грудь… Еще ударил, на этот раз в нос… И на растоптанное кладбище Матиуша брызнула кровь. Опомнились.

— На, — Матиуш протянул носовой платок.

Распухшее лицо Филиппа было спокойно. Весело улыбаясь, он покачал головой.

— Не думал, что короли умеют так драться…

Матиуш понимал, что это только вступление к длинному разговору, и ждал.

— Ну, раз так, все скажу. Все, как есть. Ну вот, — дым пускал я, часы нарочно испортил тоже я. Я же и мух — целую горсть — бросил в суп, и лодку с веслами я украл. Мстил, издевался, потому что и надо мной издевались.

Филипп был отдан за кражу в исправительный дом, когда ему было десять лет. Плохо ему там было. Морили голодом, били. Все били, — и надзиратель, и стражник, и мастер, и староста группы. Кто был посильнее, велел себе прислуживать, мог бесчинствовать и сваливать вину на слабых, отнимал у них хлеб и сахар. Там он научился играть в карты, курить, сквернословить. Там научился мстить, тайком делать гадости, выкручиваться и оговаривать других.

— А что я сделал тебе плохого? — спросил Матиуш. — Почему ты мне вредишь?

— Сам не знаю. Меня злило, что один — король, а другой — вор. Хотел проверить, правда ли, что короли добрые, или это врут. Думаю, пускай король пожалуется ротмистру, чтобы нас высекли.

— Всех, и тебя тоже?

— Ну да, и меня. Большое дело. Это только с непривычки неприятно, а как привыкнешь, ничего.

— Послушай, Филипп, ты не сердишься, что я тебя бил?

— Да что это за битьё! Только в нос не надо бить.

— Я не знал.

— Понятно. Драка — непростое дело. Надо бить больно, но чтобы не было ни крови, ни синяков.

— Послушай, Филипп, у меня к тебе просьба, не трогай ты Стефана.

— А пускай защищается. Почему он такой растяпа? Его тронешь, а он сдачи не дает… это и злит.

— Он больной, кашляет.

— Ну и что? Говорить ведь может? Пусть словами защищается. А то получается, будто он гордый. Будто не хочет иметь со мной дела.

— А если он не умеет?

— Пускай научится.

— А если не хочет?

— Пусть не будет таким упрямым.

— Значит, ты не можешь обещать, что не будешь его трогать?

— А, ладно! Очень мне надо…

Они подали друг другу руки.

— Помни…

25

Матиуш написал ротмистру, чтобы его не искали. Он не пленник, не заключенный и может делать, что хочет. Для Совета Пяти это даже лучше: сократятся расходы. Амари вернется домой. Пусть считают, что Матиуша нет в живых.

И ушел. Темной ночью, куда глаза глядят.

Взял только самое необходимое.

Направление выбрал такое, чтобы, если случится погоня, его не нашли. Он шел недалеко от реки, но не по берегу. Вода была нужна, но у самого берега его могли заметить.

Лес густой. Не найдут. Достаточно спрятаться в кусты и там затаиться.

Сколько прошел Матиуш, он не знал. Там, где приходилось продираться сквозь чащу, он шел медленно. Там, где лес был пореже, шагал быстрее. В конце концов, он не спешит. Он свободен и ничего не боится. По-видимому, на острове нет ни диких зверей, ни ядовитых змей. Голод ему не грозит — он знает из книжек, какие плоды съедобны, какие растения содержат сладкий сок, заменяющий сахар, какие грибы не ядовиты, какие коренья подобны моркови и салату.

Спать на деревьях очень удобно и гораздо приятнее, чем на кровати, так как деревья, оплетенные лианами, с густыми ветками и листвой, образуют как бы висящий, зеленый и душистый гамак. Прогибаются, как пружинный матрац, и упасть с них невозможно, даже если во сне переворачиваешься с боку на бок, А когда он один раз все-таки упал на мягкие кусты, он только немного поцарапал себе руку.

Хотел Матиуш найти одинокую башню, но не нашел ее. И зачем? Видно, отшельник не хочет с ним разговаривать — Сразу его выпроводил, не сказав ни слова.

Идет Матиуш, идет, никуда не торопится. Как-то раз целый день провел на одном месте. По временам ему казалось, что он слышит голоса погони со стороны реки. То как будто доносился звук трубы. Ну что ж, если хотят, пусть играют с ним в прятки. Надоест, вернутся.

Первую неделю Матиуш записывал, сколько дней он в дороге. Потом бросил — зачем? Пусть идут день за днем. Это интересно тогда, когда чего-нибудь ждешь впереди, а Матиуш ничего не ждал.

Но почтовый крысенок его нашел, и Матиуш ему обрадовался. Забавно — такое маленькое создание, а нос у него умнее, чем у иных людей глаза. По-видимому, по дороге на крысенка было совершено нападение, кто-то отгрыз у него лапку, и он хромал. Матиуш промыл и перевязал рану.

Дорогой Матиуш, — писала Клю-Клю. — Я послала тебе сто почтовых орехов, но не получила ответа. Если ты не очень далеко, ты должен был получить десять писем, так как наши жрецы высчитали, что из каждых десяти крысят девять гибнут в дороге, их съедают рыбы, когда они плывут морем, или звери. И только один из десяти достигает цели. Напиши мне, где ты и не нужна ли тебе помощь. Не вешай на крысенка ореха, пока он сам тебе не скажет, что отдохнул и хочет вернуться. Твоя навеки Клю-Клю. Война с белыми продолжается.

Итак, лечит Матиуш почтового крысенка и ждет, когда он подаст знак, что готов в дорогу. Крысенку больно, когда Матиуш промывает ему ранку, но он лижет Матиушу руку и так глазенками моргает, как будто благодарит. И Матиушу жаль отсылать маленького друга. Теперь он чувствует себя уже не таким одиноким.

Матиуш кипятит воду, заправляет ее сладким соком. Режет листья, корешки и фрукты — суп этот похож по вкусу на компот из яблок и груш — а крысенок сидит на задних лапках, как белка, смотрит и ждет. Матиуш ложится спать, а крысенок влезает к нему в рукав, но непременно задом: нос обязательно выставит наружу и так им двигает, так подергивает, будто телеграфирует Клю-Клю.

С Матиушем смело идет рядом или сидит у него на плече. Но когда остается один, бывает очень осторожен, при каждом шорохе сразу замирает, забившись под лист, и только высовывает кончик носа, как будто хочет узнать, можно ли выйти.

Лапка его зажила. Матиуш написал письмо Клю-Клю, положил в орех, заклеил и повесил на пробу крысенку на шею. Крысенок запищал (в первый раз) и стал так грустно смотреть на Матиуша, что он сразу же снял с его шеи цепочку. Видно, нет еще сил для такой дороги, а может быть, почуял опасность. И Матиуш никак не мог вспомнить, может быть, тот, первый крысенок, так же просил, чтобы его не посылали, а Матиуш не обратил на это внимания, потому что не берег крысенка.

И понял Матиуш, что если не беречь малое, то все вокруг будет с тобою немо. А если беречь, то всё, даже камушек и раковинка начинают говорить, — ведь с камушком Али и раковинкой Але Матиуш часто разговаривает. Наверно, и крысенок что-то ему говорит, потому что так нюхает, так нюхает. И Матиушу пришло в голову: может быть, для пробы послать крысенка на маяк?

Но вдруг крысенок стал проявлять явные признаки беспокойства. Ночью вертится в рукаве, вздыхает, днем бегает, подпрыгивает на трех лапках, ничего не ест. Словно хочет сказать, что отдохнул и пора ему отправляться в дорогу. Матиуш послал с крысенком письмо к Але и Але, что у него украли лодку, что он должен был их покинуть. Уже вечером того же дня он получил ответ, но бумага промокла, орех был плохо заклеен. Матиуш мог прочитать всего несколько слов:

Жаль… учусь один… искали… ждем.

Матиуш поцеловал письмо, спрятал его вместе с фотографией матери, листком салата, который в последний раз ела его канарейка (в одном месте были даже как будто следы клюва), раковиной и камушком.

Крысенок не успокоился: что это для него за дорога — несколько миль? Вертится, пищит, ищет орех. И Матиуш отправил его в дальнюю дорогу. И так ему стало одному грустно, что он тут же решил продолжать свое путешествие и пошел вверх по реке.

Долго шел Матиуш и наконец дошел до озера. Здесь впервые встретил туземцев. На середине озера был островок, и трое чернокожих черпали воду скорлупой кокосового ореха.

Матиуш нисколько не испугался, наоборот, обрадовался. Он стал махать им белым платком в знак мира, но туземцы смотрели и не приближались.

Только на третий день один из них сел в деревянную колоду и, очень неуклюже отталкиваясь шестом, подплыл к берегу.

Их посланец привез Матиушу металлическую пуговицу, обгоревшую спичку, небольшой обрывок черной нитки и пробку. И Матиуш понял: ему прислали выкуп, чтобы он их не трогал.

Так познакомился Матиуш с туземцами. Он перебрался на островок и стал жить среди дикарей. Дикари полюбили Матиуша, заботились о нем, не позволяли ничего делать. Матиуш часами лежал на берегу и думал о всевозможных вещах.

Он убежал от людей на остров, но и там не нашел уединения. И только на этом маленьком островке посреди озера смог обрести покой. Так, словно спрятался в самом сердце крепости. Может быть, построить одинокую башню и остаться? Навсегда остаться? Может быть, здесь еще раз заложить кладбище, которое было разрушено там?

Только теперь Матиуш серьезно размышлял об Амари, Стефане, Филиппе, Он хотел бы кое-что записать в дневник, но у него была только одна чистая тетрадь и половинка карандаша. Поэтому он не мог писать все, что придет в голову, — он должен был беречь бумагу. Не так, как в школе, где ребенок намажет всякую чепуху на целой странице или вырвет листок, чтобы сделать птичку.

Что же, добрый был Амари или злой? Может ли Филипп исправиться? Почему туземцы, среди которых он живет, дикари, а ни луков, ни стрел у них нет?

Матиуш записал в дневнике:

Есть люди спокойные и беспокойные.

Дормеско был спокойный, мама Матиуша была спокойная, тот мальчик, которого видел во время войны в хате, был спокойный. Туземцы, с которыми он жил сейчас, были спокойные. И церемониймейстер, и канарейка, и Кампанелла.

А неспокойный был Фелек, неспокойные Амари и Аля, и Филипп, и даже молодой король. И сам Матиуш беспокойный. И Клю-Клю. И людоеды. Но не все. Беспокойные люди ведут войны, а спокойные им подчиняются. Поэтому грустный король, хоть и спокойный, должен воевать.

И почтовый крысенок тоже беспокойный, но иначе, чем лев. Крысенок приносит пользу. И Матиуш тоже.

И Матиуш сделал заметку в дневнике:

Беспокойные люди могут быть добрыми и злыми. Если в мире будет много беспокойных и добрых, будет хорошо. Если будет больше беспокойных и злых, будет плохо.

Но не знает Матиуш, что было бы, если бы все были спокойные, если бы вообще не было беспокойных людей. Держит Матиуш тетрадь на коленях, послюнил карандаш, а что написать, не знает. А вокруг на корточках сидят туземцы и смотрят на Матиуша не отрываясь, как будто понимают, что он делает что-то важное. Боятся мигнуть, чтобы не помешать. И Матиуш так им благодарен, и ему так их жаль.

26

Бум-Друм не знал, чем закончились совещания на Фуфайке. До него дошла весть, что Матиуша увезли на необитаемый остров, но он не допускал мысли, что Матиуш поехал туда добровольно. Поэтому он страшно рассердился на белых королей за такое предательство. Чтобы так коварно отомстить, это подлость! Притворились, что не сердятся, — ведь им объяснили, что произошла ошибка, — а сами тайком вызвали корабли. Ну хорошо, наказали бы негров; но Матиуш-то в чем виноват? Спас им жизнь, а они что сделали?

И Бум-Друм объявил войну всем белым королям. Объединились негры с севера, с юга, с запада и востока.

Объявили священную войну во имя Матиуша, который был признан божеством. У негров не было ни книг, ни газет, поэтому новости передавались от одного к другому, каждый прибавлял что-нибудь от себя, и так создалась легенда.

Как будто бы белые были потому такие сильные, что они украли с неба молнию. С ее помощью они покорили негров. Но бог послал Матиуша, чтобы он тоже дал черным молнии. И белые короли украли Матиуша и держат его в плену. Убить его они боятся, даже не могут, так как молнии Матиушу послушны. И Матиуш обещал, что, если черные освободят его из плена, в награду он сделает так, что им будет хорошо.

Война будет большая, а может быть, и не очень. Потому что — как гласила другая легенда — один раз черные уже одолели белых королей. Белые короли лежали связанные в кучки по пять штук. Но людоеды из края Тха-Гро съели белую королеву и нарушили обещание, что людей есть не будут. Матиуш рассердился, передал молнию белым королям и помог покарать негров, И теперь, чтобы искупить свою вину перед Матиушем, они должны начать священную войну за его освобождение. Однажды они уже одолели белых, пусть это придаст им силы.

Гонцы бегали из края в край, через леса, реки, пустыни и горы.

— Все негры к оружию!

И вскоре все мужчины ушли на войну… Дома остались только женщины, дети да старики.

Разумеется, белые короли раньше узнали о войне, чем все негритянские племена. Сначала они перепугались, но потом решили, что это даже лучше: они раз и навсегда проучат этих дикарей. Договорились, кто сколько даст солдат и кораблей. Более важные короли дали по пятнадцать тысяч, а те, что похуже, по десять и по пять.

На кораблях переправились в Африку, окопались на берегу моря и стали ждать. Войско белых почти сплошь состояло из самых отъявленных головорезов, пьяниц, воров и хулиганов. Решили, что, если даже проиграют войну, не будет жаль таких солдат, так как избавятся от бездельников и негодяев. А у негров кораблей нет, поэтому они ничем Европе не угрожают. Пусть только попробуют пуститься на лодках в море.

И началась страшная битва.

Накануне негритянские жрецы объявили, что тот, кто будет убит в священном бою, тот не умрет, а только упадет, а на следующий день очнется могучим и непобедимым. Что будто бы они слышали это из уст самого Матиуша.

Можно себе представить, что делалось. Каждый хотел быть как можно скорее убитым, чтобы сразу стать непобедимым.

В обученной армии строго запрещается без нужды подвергать себя опасности, солдат должен избегать пуль, должен ложиться на землю, рыть окопы. А негры наоборот: именно туда бросались, где больше стреляют.

Как только белое войско увидело, что противник не обороняется, оно бросилось в атаку. Одних черных королей погибло около пятидесяти, среди них и Бум-Друм.

Но и это еще не конец. За мужьями пошли жены. И была другая битва. В истории она называется «Битва черных женщин».

Белые короли даже сами испугались, столько было убитых. Ведь черные нужны белым. Благодаря черным есть какао, фиги, финики, бильярдные шары из слоновой кости, галоши и страусовые перья, а еще касторка, а еще корица, ваниль, попугаи, красные раковины, черепаховые гребни, — негры приносят белым большую пользу. Правда, касторка невкусная, но зато приятно играть на бильярде, шляпа со страусовым пером красивее, а булочки с ванилью вкуснее. Итак, белые короли решили показать дикарям, что якобы они их лучше и женщин убивать не хотят.

Всех оставшихся в живых помиловали.

И тут случилось самое ужасное. Клю-Клю отправила на войну детей. Но дети не дошли даже до моря. Больше половины их погибло в дороге.

Бедный, бедный, бедный Матиуш! То, что он увидел, было так страшно! Вызванный Клю-Клю, он явился неожиданно в детский лагерь, полный голодных, больных, доведенных до отчаяния детей, которых, казалось, уже ничего не может спасти.

Еще накануне битвы женщин Клю-Клю получила от него почтовый орех и тут же послала четырех гонцов, чтобы его выкрали с острова. Почтовый крысенок провожал их к Матиушу. Двух из гонцов по дороге съели акулы, но двое других достигли острова. Как приказала им Клю-Клю, они оставили лодку в пяти милях от берега и добирались, плывя под водой и дыша через тростник, — Клю-Клю боялась, чтобы их не заметила стража, она думала, что Матиуш все еще в неволе.

Бедный, бедный Матиуш! Ему так не хотелось покидать свое безопасное убежище, так было жаль расставаться с дружелюбными туземцами. Но в мире творилось что-то очень страшное и творилось из-за него, во имя его и как будто ради него. И Клю-Клю зовет его на помощь. Бум-Друму он уже ничем не может помочь, но должен попытаться спасти Клю-Клю и чернокожих друзей.

Приготовления к побегу заняли две недели. Нужно было испортить маяк, чтобы ночью было темно. Это взяли на себя негры. Кроме того, нужно было сделать весла и спрятать их на берегу моря. Наконец отправились в дорогу.

Опечаленным дикарям Матиуш оставил жестяную коробочку, фарфоровую кружку, четыре картинки, колечко, пряжку от пояса и увеличительное стекло. Они долго не хотели верить, что Матиуш оставляет им столько сокровищ.

Ночь была темная.

— Как вам удалось погасить маяк? — спросил Матиуш.

— Это не трудно. Акул возле острова нет. Мы плыли под водой, выставив наружу кусочек тростника, и через него дышали. Часа два подождали невдалеке от берега. Когда смотритель маяка с детьми пошел ловить рыбу, мы перерезали проводку там, где ты сказал. А на стол положили твое письмо.

Матиуш написал письмо — он боялся, что смотритель маяка может подумать, что это сделал Але, и будет сердиться. А теперь он скажет, что крысы перегрызли электрический провод, и на острове ничего не будут знать.

Ночь была темная. Море было спокойное. Матиуш сидел на руле, а негры гребли. Если все пойдет гладко, за два дня они доплывут до суши, а там их уже ждут королевские слоны.

Темно. Так тихо, так хорошо плыть. И встают в памяти дни, проведенные на острове, и понимает Матиуш, что хоть ему было грустно, но он был здесь счастлив. Понимает Матиуш, что уже не будет жить спокойно, не будет у него времени, чтобы смотреть на муравьев, бросать в море камешки и рассказывать сказки маленькой Але.

Его ждет новая, трудная работа и, кто знает, сколько страданий.

27

Проводили Матиуша в королевский шатер. И хоть он устал с дороги, в ту же ночь Клю-Клю рассказала ему все, что случилось. Да он и сам видел, что происходит. Лагерь несчастных детей представлял ужасное зрелище. Не было провизии, на дорогу ничего не приготовили, повсюду раздавались плач и стоны больных. Идти дальше не было сил, а остаться на месте значило погибнуть. Кто мог, давно убежал, а остальные ждали, что решит Матиуш.

— Помнишь, Клю-Клю, как ты гонялась за белкой по деревьям? — спрашивает Матиуш. — А помнишь, как Антеку зубы выбила?

— Помню, — отвечает Клю-Клю и даже не улыбается. Если тот, кто всегда весел, вдруг становится грустным, его бывает особенно жаль. Они долго молчали.

— Сколько детей в лагере?

— Теперь уж сама не знаю. Часть погибла в дороге, часть разбежалась.

— Как ты думаешь, выдержите еще неделю?

— Должны.

— Ну что ж. Не будем терять времени. Необходимо как можно скорее добраться до города белых, где есть телеграф. Я позову на помощь белых.

— А они согласятся?

— Иного пути нет. И потом, если они поступили благородно в битве с черными женщинами, то, наверно, помогут и детям.

— Делай, Матиуш, что хочешь. Я не знаю, что делать.

Когда негритянские дети увидели, что Матиуш собирается уходить, они начали кричать и плакать.

— Спаси нас! — кричали они.

— Не оставляй нас!

Матиуш влез на дерево, чтобы все могли его видеть, и сказал:

— Не бойтесь, я вернусь. Вам придется подождать одну неделю, а может быть, только три дня. Чем быстрее я отправлюсь в дорогу, тем быстрее прибудет помощь.

И черные дети поверили. Они сразу успокоились, и кое-кто даже начал петь, хоть и не очень громко, так как они были голодные. И Матиушу стало еще страшнее от того, что ему верят. Потому что это совсем нелегко — дать слово, что ты поможешь, а уверенности, что это удастся, у тебя нет.

Лагерь стоял у большой африканской реки, и Матиуш знал, что в конце этой реки есть порт, а еще ближе город, где живут белые люди, и, наверно, там есть телеграф.

Лодка Матиуша быстро плывет по течению. Пригодились ему поездки на маяк. Теперь только видит, какой он стал сильный, и понимает, почему победил Филиппа.

«Я закаленный», — думает Матиуш.

И хоть он голоден, устал и ему хочется спать, он летит, как на крыльях, сам не зная, страданья ли детей или его честное слово гонят его вперед.

На рассвете он остановился, но только для того, чтобы сорвать на берегу несколько плодов и — снова в путь, ведь дети ждут.

В дороге случилось с ним два приключения: однажды он задремал, и лодку теченьем отнесло к берегу, где он чуть не угодил в пасть к гиппопотаму. Хорошо, что во сне он не выпустил из рук вёсла. В другой раз лодка чуть не перевернулась, наскочив на громадного крокодила. Если бы тогда он упал в воду, черные дети напрасно ждали бы помощи.

Сначала Матиуш обдумывал, что будет делать, когда достигнет цели. Но постепенно перестал думать, словно превратился в машину, бьющую по воде веслами, вроде того корабельного винта, который он видел во время своего первого путешествия к Бум-Друму.

Он не удивился и не обрадовался, когда увидел у реки город и белых людей.

Здесь есть почта. Есть гарнизон. Есть телеграф. Телеграфист еще был дома. Красивый домик, недалеко от реки, в саду. Подумать только: там такое несчастье, столько детей гибнет, а здесь люди живут спокойно и ничего не знают. Телеграфист поливал в саду цветы, а возле него в белом платьице весело бегала такая же маленькая девочка, как Аля, и ела хлеб с медом.

— Вы телеграфист?

— Я. А что?

— Пожалуйста, скорее дайте телеграмму!

— Сейчас, молодой человек, еще нет девяти. Я должен полить цветы, пока солнце не начало припекать.

— Но я не могу ждать.

Матиуш не может ждать. Вот сейчас он упадет и заснет. И будет спать, наверно, сто лет. А там ждут дети.

— Я король Матиуш.

— Король Матиуш?!

— Я две ночи не спал… Там умирают дети. Нужна помощь!

Телеграфист поставил лейку. Матиуш схватил ее и вылил воду себе на голову, чтобы прогнать сон.

— Быстрее, а то я засну.

— Хорошо, пойдемте.

А жена:

— Михаль, ты еще не завтракал.

— Я сейчас вернусь.

— Выпей хотя бы молоко.

Но Матиуш тянет телеграфиста, он повис на его руке.

— Скорей!

— Иду.

И начинает завязывать галстук. Наконец они у аппарата.

— Ну что?

— Не знаю, — пробормотал Матиуш. — Как только будет ответ, сейчас же меня разбудите.

Телеграфист взглянул на Матиуша и увидел, что он спит.

— Черт побери!

Телеграфист позвонил начальнику полиции. Но тот еще спал — вчера был на балу у губернатора.

— Ладно, посмотрим.

И посылает коменданту порта такую телеграмму:

В восемь утра явился неизвестный мальчик, грязный, оборванный, еле живой, сказал, что он король Матиуш, что какие-то дети умирают, нужна помощь. Заснул сидя. Велел разбудить, когда будет ответ.

Через полчаса был ответ.

Немедленно выяснить. Вызвать губернатора. Никуда без конвоя не выпускать. Жду извещения.

Через пять минут новая телеграмма:

Жду извещения. Король Матиуш бежал с необитаемого острова. Выясните, верно ли, что Клю-Клю объявила поход черных детей, где находится их лагерь? Секретарь Совета Пяти.

А еще через пять минут аппарат снова застучал:

Прибыл ли к вам Матиуш? Известно ли местонахождение детского лагеря? Сколько там детей, в чем они нуждаются? Секретарь Красного Креста.

А через пять минут:

Немедленно сообщите здоровье Матиуша. Грустный король.

— Что мне, разорваться, что ли? — рассердился телеграфист, когда раздался телефонный звонок. Звонил начальник полиции.

— Что делает этот мальчик?

— Спит.

— Где спит?

— На лавке.

— Он дышит?

— Дышит. Снова звонок.

— Говорит губернатор.

«Да взбесились вы, что ли? Я еще не завтракал. То за целый день ни одной телеграммы, а то все бросились телеграфировать! У меня не четыре руки…»

— Эй, ты, паренек, король Матиуш, или как тебя там? Дышишь ты? Смотри, чтобы дышал. Начальник полиции приказал.

И снова к аппарату. А под окнами уже стоят солдаты с ружьями. Влетает перепуганная жена телеграфиста с дочкой.

— Беги, они стрелять будут!

Девочка плачет.

А Матиуш спит, даже не вздрогнет. Губернатор явился, в руках фотография Матиуша, смотрит на спящего:

— Кажется, он… Правда, фотография сделана год назад. Но мальчики в этом возрасте быстро растут. Да и зачем бы он стал обманывать? Дайте телеграмму, что это Матиуш.

И снова в далекий мир по проводам летит известие;

Кажется, действительно Матиуш. Разбудить его невозможно. Только откроет глаза и снова спит. Прибыл на негритянской лодке, один. Послал за доктором, попытаемся привести его в чувство.

Доктору удалось разбудить Матиуша. Он очнулся. Обрадовался телеграмме Красного Креста. Продиктовал ответ:

Нужны продовольствие и лекарства. Дети больные и голодные. Необходимо спешить, иначе все погибнут. Детей много. Сколько, точно не знаю. В лагере был мочью, всего несколько часов. Очень прошу спасти несчастных. Можете делать со мной, что хотите, но помогите детям. Король Матиуш.

Доктор приложил трубку, выслушал сердце Матиуша и сказал:

— Дайте ему, господа, покой. Пусть спит. Иначе у него может быть воспаление мозга, и он начнет плести всякую несуразицу. И вы ничего от него не узнаете.

И Матиуша напоили молоком, раздели и уложили в кровать. Он спал целый день и проснулся в одиннадцать часов вечера.

28

Известия были благоприятные. Четыре корабля, груженные провизией, уже в дороге. И хотя против течения плыть трудно, через два дня могут быть на месте, где их ждет Матиуш. Выехал один госпиталь: два доктора и четырнадцать сестер милосердия. Одновременно с госпиталем послан беспроволочный телеграф, чтобы из лагеря можно было посылать сообщения. Если Матиуш заявит со всей ответственностью, что это не ловушка, можно под его командованием выслать двести солдат и рабочих. Губернатор уже получил по этому поводу указания.

Матиуш решил обратиться к белым детям с воззванием, чтобы жертвовали: завтраки, игрушки, деньги и книжки с картинками.

В тот же день воззвание было написано:

Дорогие братья и сестры, белые дети! Теперь у вас есть возможность сделать добро. Кто хочет иметь права, должен доказать всем, что у него есть разум и доброе сердце. Несчастные черные дети нуждаются в помощи, так помогите им. У вас есть красивые платья, конфеты, игрушки, вы ходите в школу, поливаете цветы, едите хлеб с медом. А черные дети больны и умирают с голоду. Говорю вам правду. Я был в разных странах, участвовал в разных войнах. Видел много несчастий. Но все это ничто по сравнению с лагерем черных детей. Ведь они не только маленькие и слабые, но вдобавок ничему не обучены. Поэтому им труднее что-то придумать, чтобы себя спасти. Спешите помочь! Король Матиуш Первый

Корабли были небольшие, поэтому провизии и медикаментов привезли не так много, но для начала и это было хорошо.

Трудно описать радость черных детей, когда они увидели Матиуша. Солдаты быстро разгрузили суда, которые, не теряя ни минуты, отправились обратно за новым грузом.

Матиуш хотел сначала накормить самых маленьких, но Клю-Клю посоветовала начать со старших, чтобы потом они могли помогать.

Молоко и другие продукты были в жестяных банках, и нужно было только вскипятить воду. Вместо солдатских сухарей было прислано очень вкусное сладкое печенье, потому что у детей болели животы. Такого завтрака черные дети не ели никогда в жизни. Но они уже ничему не удивлялись, ведь и корабли они видели впервые в жизни, и ящики, и мешки — все это казалось чудом. И некоторые из них даже думали, что сразу станут белыми, выпив молока, которое дали им в жестяных кружках и скорлупах кокосовых орехов.

Порядок был образцовый. Никто не дрался, не толкался, не грубил.

Завтрак продолжался целый день. К вечеру был установлен телеграф, и Матиуш отправил телеграмму, что черные дети благодарят за завтрак. А ночью прилетели два аэроплана — прибыл доктор и самые необходимые лекарства.

Когда спустя две недели явились важные господа из Красного Креста, они не могли поверить, что черные дети еще недавно были накануне гибели. И только ряд могил за лагерем красноречиво говорил о том, что здесь происходило.

Белые дети, которые сразу после воззвания Матиуша начали собирать пожертвования, на другой же день прочитали в газетах телеграмму Матиуша с благодарностью за первый завтрак и решили, что их подарки так быстро доехали. И тогда им еще больше захотелось помочь больным детям, и они стали жертвовать с большей охотой. И как это обычно бывает, одни давали действительно нужные вещи, а другие — то, что им надоело или было сломано и ни на что не годилось.

Присылали кукол без головы, поломанные губные гармошки, исписанные тетради, старые зубные щетки, лото, в котором не хватало номеров, абажуры из розовой папиросной бумаги, книжные закладки, кожаные ремешки для коньков, испорченные электрические фонарики, лопнувшие мячики, крокетные молотки, вуалетки, коробки из-под папирос; со всем этим было много пустых хлопот, но черные дети радовались.

Какая-то девочка прислала горшок с цветком, засохшим в дороге, а один мальчик прислал все школьные книги и спрашивал при этом в письме, любят ли черные дети учиться, потому что он — не очень.

Теперь в лагере были уже не один, а целых три госпиталя. Но дети, крепкие и сильные, быстро все выздоровели, и в одном госпитале только мыли их и стригли им волосы, в другом учили чистить зубы и вытирать носы, а в третьем, хирургическом, прокалывали девочкам уши, чтобы они могли носить сережки.

Детям были розданы флажки разных народов. Учитель гимнастики организовал духовой оркестр и учил европейским танцам. Негритянские дети были такие способные, что уже через месяц состоялся первый футбольный матч. А старшие девочки так напудрились, что их трудно было отличить от белых.

Еды теперь было вдоволь. Начали присылать одежду. Целый корабль салфеток и перчаток, потом покрывала на кровати, занавески и, наконец, рубашки.

Новая забота — появились покрывала, надо делать кровати. И не одна вековая пальма рухнула под ударами топора. Салфетки переделали на фартучки для девочек, а занавесками отгораживали маленьких детей на ночь, чтобы защитить их от комаров и москитов.

Негритянки матери начали понемногу брать своих детей домой. И чем меньше детей оставалось в лагере, тем больше европейцев приезжало их спасать.

— Что ж, Клю-Клю, — сказал Матиуш, — случилось так, как я хотел. Белые полюбили негров, их приезжает все больше. А многие решили остаться здесь навсегда. Завтра придет корабль с кинематографом и граммофонами. В каждой хижине висит портрет белого короля. Ты заметила, Клю-Клю, что даже обезьяны стали меньше дичиться?

Это была правда. Всем известно, что обезьяны любят подражать: что увидят, тут же это повторяют. Теперь они так осмелели, что ходят по лагерю и смотрят, что делают люди.

Зубной врач, присланный в лагерь союзом дантистов, клялся всеми святыми, что видел орангутанга с двумя золотыми коронками во рту.

— А у меня обезьяна украла бритву, — сказал парикмахер, присланный союзом женщин, чтобы учить детей пользоваться одеколоном и причесываться гребенкой.

На протяжении небольшого времени произошло действительно многое.

— Что ж, Клю-Клю, ты довольна?

— А ты, Матиуш?

Матиуш вздохнул. Он радовался, что помог негритянским детям, но ему было жаль необитаемый остров, и — надо сказать правду — он тосковал по своим соотечественникам.

С каждой почтой Матиуш получал письма из отчизны. Ребята писали ему, как они обрадовались, что Матиуш нашелся, что он здоров и трудится. Но тут же был вопрос: «Когда ты вернешься к нам?»

Написала Иренка, что ее большущая кукла разбилась. Написал Антек, что ему плохо живется. Написал Стась, что остался на второй год, так как учитель арифметики несправедливо поставил ему двойку. А внизу Еленка приписала:

Помнишь, Матиуш, как мы из-за гриба поссорились?

Что говорить, каждого тянет к своим. Эти маленькие дикари очень славные, ему приятно, что он им помог. Но дальше пусть Клю-Клю продолжит начатую работу, теперь уже легче, она справится одна. А ему пора домой.

Хоть бы на один денек! Походить по своей столице, увидеть дворец и королевский парк. Он так давно их не видел.

Наконец он собрался в Европу: он поедет посовещаться с белыми королями, как сделать, чтобы эта война была последней.

Матиуш сел на пароход. Играл оркестр. Дети стояли на берегу реки с флажками, пели и кричали: «Да здравствует Матиуш!»

Теперь Матиуш плывет со всеми удобствами. У него прекрасная каюта. Он спит на мягком матраце.

Но счастье снова отвернулось от него.

Прибыли в порт. Ожидая корабль, который пойдет в Европу, Матиуш поселился в гостинице.

«Что еще ждет меня?» — думал он, словно предчувствуя, что беды его еще не кончились.

И Матиуш не удивился, когда ночью вошли к нему двое в масках, завязали ему рот полотенцем, завязали платком глаза, набросили плащ и вывели босого. Автомобиль быстро мчался.

«Молодой король приказал меня похитить, догадался Матиуш. — Теперь я в его власти».

Так оно и было.

29

Да, так и было.

Молодого короля заставили вернуть украденные у Матиуша земли, даже порт ему не оставили. А что самое горькое, было приказано отдать отцу трон и корону.

Злой и сильный дерется и делает все, что ему нравится. Слабый и глупый — занимается сплетнями. В каждой школе есть кто-то, кого называют «сплетником», а королей — ведь это же короли — называют не сплетниками, а интриганами.

Молодой король был интриганом, он пустил слух, будто Матиуш сошел с ума. Но никто ему не поверил. Весь мир видел теперь, что Матиуш мальчик разумный и очень поумнел на необитаемом острове. Так хорошо со всем справился, так быстро помог черным детям. В кино показывали, как черные дети чистят зубы и вытирают носы, как пользуются бумажными салфетками. И тот, кто все это сделал, не может быть сумасшедшим.

Взрослые теперь чаще говорили, что детям надо дать права. В некоторых школах ввели самоуправление, начали выпускать школьную газету. Во многих городах были устроены клубы для детей. Учителя собирались и обсуждали, что делать, чтобы в классе было тихо и чтобы не бить по рукам, не таскать за уши, не ставить в угол. Снова было разрешено продавать фотографии Матиуша» а за зеленое знамя только делали выговоры, но в карцер не сажали. Разумеется, не всем это нравилось, но были и такие, кто считал, что не было бы ничего плохого в том, чтобы у детей был свой король.

В городе Кикикор состоялся первый съезд школьников всей страны, по одному депутату от каждой школы. Это было похоже на парламент.

Итак, молодой король-интриган видит, что дело плохо. Он уже не король, он только наследник престола, а старый отец готов всем угодить, на все соглашается. И тогда он нашел таких же интриганов, как он сам, и тайно посовещался с ними, что делать с Матиушем. В банде молодого наследника престола были: один шпион, один генерал, один полковник, один начальник тюрьмы, два адвоката, жена министра и несколько головорезов. Они-то и похитили Матиуша и под чужой фамилией посадили в тюрьму.

Тюрьма, куда заключили Матиуша, помещалась в старой полуразрушенной крепости и была предназначена для опасных преступников. Только два раза в год заключенным давалось кофе, а в остальные дни — вода и черный хлеб. Никаких прогулок, тяжелая работа, главным образом под землей. Во время работы разговаривать не разрешалось. За каждое слово полагался удар плетью. Десять слов — десять ударов, сто слов — сто ударов.

Работа под землей велась в угольной шахте. Из длинного подземного коридора надо было корзинами выносить уголь. Но то, что выносили из одного конца, другая партия должна была вносить с другого. Заключенные видели — трудятся они напрасно, и от этого им было еще тяжелее.

Так Матиуш узнал самых плохих людей, какие только есть на свете. Он не знал, за что они здесь сидят, ведь разговаривать было запрещено, но достаточно было посмотреть на их страшные лица, чтобы догадаться о многом. Всякий другой на месте Матиуша умер бы со страху, но Матиуш за свою жизнь видел столько опасностей, что без боязни спускался с этими преступниками под землю.

Надзиратели получали здесь жалование в два раза больше, чем в других тюрьмах: нелегко было справляться с опытными преступниками, всю жизнь проведшими в тюрьмах, надо было зорко за ними следить. Люди охотно шли сюда работать надзирателями, и большей частью это были бывшие заключенные, отбывшие наказание. Эти были самые строгие, они знали все хитрости заключенных, и от них ничего нельзя было скрыть.

И Матиуш из края зеленых пальм и прекраснейших птиц вдруг оказался в месте, где нет ни единого листика, повсюду только черная угольная пыль. Он, который дышал воздухом моря и лесов, должен работать теперь в душных подземельях и спать в каменной норе на мокрых кирпичах. Он, который не хуже Клю-Клю умел прыгать с дерева на дерево, с трудом волочил ноги в тяжелых кандалах. Вместо шелеста листьев он слышал свист кнута, а вместо пенья канарейки — самые страшные проклятья. Еще недавно он ел сладкие бананы, сочные плоды, а теперь питался только хлебом с затхлой водой.

Заключенные очень удивились, увидев Матиуша. Один не выдержал, спросил:

— Сколько же ты убил людей, что тебя сюда посадили?

Матиуш уже хотел ответить, когда кто-то крикнул:

— Не отвечай, малыш, за каждое слово получишь розгу!

— А ты не стращай. Не сдохнет от нескольких розг.

Ссорящиеся уже порывались начать драку. А надзиратель записывает, сколько слов они сказали. И трудно учесть, может быть, каждому немного подбавил. И Матиуша записал, хотя он не сказал ни слова.

Носит Матиуш свою корзину и удивляется, какая она легкая, А товарищи ему вместо угля кладут куски легкого торфа и только сверху сыпают немного угольной пыли.

А потом другие берут у него корзину и тоже, сделав вид, будто она очень тяжелая, уносят и высыпают. А вечером один из заключенных сунул ему что-то черное в руку и шепнул:

— Спрячь быстрее.

— Что это? — спросил Матиуш.

— Сахар, — ответил заключенный.

Это был кусочек сахару, но такой грязный, что стал совершенно черным. Матиуш знал, что есть его он не будет, но спрятал на память.

Когда вечером он стоял перед канцелярией, куда его вызвали для наказания, опять какой-то заключенный сунул ему в руку какое-то засохшее растение. Матиуш долго разглядывал его, пока не догадался, что это клевер. Заключенные жалели Матиуша и отдавали ему все, что у них было самого дорогого. А из канцелярии доносились крики тех, кого били.

Наконец подошла очередь Матиуша.

— Иди сюда, сукин сын! — крикнул надзиратель и, схватив его одной рукой за воротник, поднял вверх, в то время как в другой держал ремённую плетку.

Потом он захлопнул дверь и тихо сказал:

— Когда я скажу: «кричи», ты ори что есть силы: «Ой, больно!» Понял? Я не буду тебя бить. Только смотри, не выдай меня. Снимай куртку, живо. Ну, кричи!

— Ой, больно! — крикнул Матиуш.

А надзиратель ударил плетью по лавке.

— Как тебя звать, бедняга? И бух плетью по лавке.

— Ой, больно! — кричит Матиуш. — Меня зовут Матиуш. Ой, больно, больно!

А надзиратель, как ударит по лавке, тут же проведет на плечах Матиуша красной краской длинную полосу, как будто от удара.

— Ой, больно! — кричит Матиуш, так как надзиратель снова ударил плетью по лавке и снова нарисовал ему на плечах красную полосу.

— Теперь не кричи, только стони, будто уже обессилел. А потом вовсе замолчи, как будто потерял сознание. Твое счастье, что сегодня нет начальника, не всегда это удается. Теперь ни звука. Закрой глаза.

Он взял Матиуша на руки и отнес в камеру.

А на ночь привели в его камеру заключенного, как будто в помощь больному. Во время вечернего обхода в камеру заглянул начальник тюрьмы.

— А тут кто?

— Тот мальчик, новый заключенный.

— А почему не один?.

— Потерял сознание после порки.

— Покажи.

Подняли рубаху, показали плечи Матиуша при тусклом свете фонаря.

— Ничего, привыкнет. Кандалы можешь с него снять. Никуда не убежит.

Усмехнулся и вышел.

— Эй, парень, — сказал заключенный, — не притворяйся. Тебе же не больно.

— Ой, больно! — застонал Матиуш, он боялся ловушки.

— Брось дурить, тебя ведь только разрисовали. Надзиратель велел тебе молчать, чтобы начальник не узнал. Если делать все, как они велят, тут никто и году бы не прожил. Приходится идти на всякие хитрости. Для слабых и больных у нас корзины полегче, вместо плетей краска. Мы по голосу знаем, кто кричит от боли, а кто по подсказке. Посидишь тут, много кое-чего узнаешь. За что тебя посадили?

— За большие преступления. Я хотел дать детям права, и из-за этого погибло много людей.

— Сколько, трое, четверо?

— Больше тысячи.

— Так, так, сынок, часто так бывает, что человек хочет одно, а получается совсем другое. И я был когда-то маленьким, ходил в школу, читал молитву, а отец, возвращаясь с работы, приносил мне конфеты. Никто не родится в кандалах. Только люди заковывают тебя в железо.

Словно в подтверждение этих слов, он брякнул цепью.

И Матиуш подумал, засыпая: «Как он странно сказал. То же самое говорил грустный король».

30

Уж такая была у Матиуша натура, что нигде ему не было плохо, лишь бы узнать что-то новое. Й хоть тюрьма была страшная, первая неделя прошла незаметно. Надзиратель кричал на него «сукин сын» и грозно замахивался плеткой, но ни разу его не ударил. Кандалы с него сняли, и ему даже было немного стыдно, что ему легче, чем другим. И узники казались ему теперь уже не такими страшными. Если кто-нибудь из них говорил грубое слово, его тотчас же обрывали: «Стыда у тебя нет, при ребенке ругаешься, как последний негодяй». Лепили из хлебного мякиша разные игрушки для Матиуша.

— На, сосунок несчастный, поиграй.

Хлеб приходилось долго жевать, чтобы он сделался совершенно мягким и без единой крошки; тогда можно было что-нибудь слепить. Чаще всего заключенные лепили цветы. А Матиуш отдавал им по воскресеньям свои папиросы. И все это было как-то молча и очень хорошо, и, хоть никто не говорил ему об этом, Матиуш знал, что его любят.

«Бедные люди, — думал он. — Живут хуже, чем дикари».

И драки их были странные. Подерутся до крови, но как-то без всякой злости, как будто со скуки и с тоски.

— Одна судьба нас бьет, — услыхал раз Матиуш. Он долго думал, лежа на нарах, что такое судьба. Через неделю сменили ему камеру на лучшую — в ней стояла печь, и потому было не так холодно. Может показаться смешным, что камеры с печами считались лучшими, ведь их никогда не топили. И однако приятнее, когда в углу стоит печь, ведь есть надежда, что ее могут затопить. Некоторые заключенные таскали по кусочку угля, а как горсточку накопят, на что иногда уходило два месяца, растапливают печку — к десяти воскресным папиросам им выдавалось еще семь спичек.

В воскресенье двадцать минут разрешалось разговаривать. Разговаривали чаще всего о кофе:

— Говорят, в этом году будут давать по три куска сахару.

— Десять лет тут сижу, и каждый год так говорят. Может и должны давать три куска, да сами его сжирают, сукины дети.

— Ты чего в воскресенье ругаешься?

— Забыл.

— Так не забывай, подлец.

Как-то начальник тюрьмы уехал на неделю по делам в столицу. Как будто ничего не изменилось, а все радуются: начальник уехал!

Ну и что? Так же носят корзины с углем, так же бренчат цепи, так же свистит плеть и не разрешается разговаривать. Даже точно так же вызывают вечером в канцелярию на порку. А все-таки как-то свободней дышать. И у Матиуша появилась надежда.

Вечером надзиратель накинулся на Матиуша:

— А ты что думаешь, ты лучше других? Думаешь, — ребенок? Тут нет детей, тут все преступники. Кандалы ему сняли, так он, сукин сын, уже заважничал. В канцелярию!

И опять кричал Матиуш: «Ой, больше не буду, ой, больно, больно!», снова лавке досталось так, что все громыхало. Снова надзиратель велел ему притвориться, что он потерял сознание от боли, взял на руки и унес, но не в камеру, а к себе.

— Слушай, малый, только не ври, это что, правда, что ты король?

— Правда.

— Да мне-то все равно, Я не к тому, что король. Ты похож на моего покойного сына. Одна радость была у меня в этой собачьей жизни, и ту Бог взял. А потом началось это всё… Ты вот что, ступай на все четыре стороны… понял? А не то…

И он по привычке хлестнул плетью по воздуху.

— Не то через год начнется чахотка, а там и ноги протянешь. Здесь редко кто пять лет живет. Только шестеро выдержали десять лет. Так это ж парни дубы, не то, что ты, цыпленок. Так что ступай, сосунок, говорю тебе, как отец родной, и помолись там, на свободе, за душу моего сыночка, потому что каторжная молитва и Богу не мила.

Он достал из сундука одежду покойного сына, велел Матиушу переодеться и трижды его поцеловал.

— Такие вот точно у него были глаза, как у тебя, и такая же милая мордашка…

И заплакал.

А Матиуш сам не знает, радоваться ли, что он свободен, не знает, что говорить, что делать.

И так как-то странно ему, будто его отсюда выгоняют. Он обнял надзирателя за шею.

— Пошел вон, — оттолкнул его надзиратель и ударил плетью по лавке так, что даже грохнуло.

Но убежать из камеры легче, чем выйти из крепости, обнесенной высокой стеной и рвом с тройной цепью стражников. Целую неделю надзиратель укрывал Матиуша в каморке под досками, возле бывшей площадки для военных учений. Четыре дня просидел Матиуш в старой сторожевой башне на тюремной стене. Ночи стояли лунные, и бежать было нельзя.

Тут узнал Матиуш, что было после того, как он исчез. Надзиратель заявил в канцелярии, что Матиуш умер во время порки.

— И зачем было так лупить такого щенка? — покривился фельдшер. — А если к суду привлекут?

— А черт его знал, что он такой хилый!

— Нужно было меня спросить. Не знал, потому что ты не санитар. Для того и держат ученого человека, чтобы было у кого спросить.

— Первый раз мне ребенка дали.

— Вот и надо было спросить, как его бить.

— Начальник видел рубцы и ничего не сказал.

— Начальник не учился медицине. Его дело следить за порядком, а за жизнь и здоровье узников я отвечаю перед королем и моими коллегами. Я, брат ты мой, учился у самого профессора Капусты, у санитарного советника Капусты. Лысый был, как колено, а все от ума. Коллегам моим, Вирхову и Дженнеру, уже поставили памятники. А я что? Как задать порку, так каждый делает, как бог на душу положит. А ты потом ломай голову, чтобы бумаги были в порядке!

Фельдшер налил в стакан спирта, выпил, выдохнул и написал:

Такого-то месяца, такого-то числа освидетельствовал труп заключенного…

— Как его звали?

Надзиратель назвал вымышленную фамилию, под которой Матиуша записали в тюремной книге.

…Произведено вскрытие. Рост 1 метр 30 сантиметров. Возраст — лет одиннадцать. На коже и на костях никаких следов побоев и вообще никаких синяков не обнаружено. Кожа гладкая, упитанность хорошая, что говорит о том, что заключенный получал в тюрьме вполне хорошее питание. При вскрытии было обнаружено расширение сердца, а в легких копоть от табака, очевидно, заключенный в молодости много курил и пил водку. Я нашел сердце пьяницы, желудок пьяницы и все остальное, как у пьяницы, в соответствии с исследованием Вирхова и Дженнера.

Покойному три раза делали прививку оспы, а также давали различные лекарства из тюремной аптеки, но спасти его не удалось.

Фельдшер выпил еще полстакана спирта, поставил подпись и приложил две печати: одна — приемного покоя, другая — санитарной канцелярии.

— На, держи. Но в другой раз, смотри, если не согласуешь со мной, напишу: умер от побоев. И у тебя будут неприятности. Понял?

— Понял, господин профессор.

— Ну, ладно. Выпей и ты немного.

— Покорно благодарю, господин профессор.

— Я никакой не профессор, обыкновенный фельдшер. Но учился у профессоров. Две пятерки имею в дипломе: по анатомии и химии. Видал под микроскопом воду и воздух. Сам санитарный советник меня экзаменовал. А лысый был, как колено.

Матиуш читал это свидетельство, ему приносил его надзиратель.

— Читай, Матиуш, может, тебе снова придется быть королем, будешь, по крайней мере, знать, как людей мучают. Мы не самые лучшие, это правда, но и с нами надо бы обращаться по справедливости.

В те четыре дня, которые Матиуш провел в башне, когда он ничего не мог делать, забившись в угол, и только слушал, как воет ветер в открытом окне, он вспоминал одинокую башню на необитаемом острове и сравнивал оба эти убежища.

На пятый день приехал начальник тюрьмы. Велел собрать всех заключенных и начал грозно:

— Если сюда приедут и станут вас спрашивать, был ли тут какой-нибудь подросток заключенный, отвечайте — нет. Поняли? Кто скажет, что был, получит двести плетей. А если будете отрицать, на пасху получите к кофе по четыре куска сахару. Поняли? Не хочу вас обманывать: этот, малолетний преступник попал сюда по ошибке. Его уже перевели в другую тюрьму. Так вот, приказываю вам строжайше, чтобы забыли, что он тут был, раз и навсегда. Поняли? Либо двести плетей, либо сахар.

— Чего тут не понять. Только всегда как-то лучше запоминается, если выпьешь, — сказал самый старый из узников.

— Ладно, получите по рюмке водки.

Сидит Матиуш в своей башне и радуется, что благодаря ему у этих бедняг такая удача: получат по рюмке водки.

31

Я еще не рассказал, какой был скандал после похищения Матиуша.

— Все ясно, — решили короли, — Матиуша похитил наследник трона.

Наследник трона прикинулся оскорбленным.

— Если я похитил, так ищите. Правда, я не любил Матиуша. Но разве я один? Среди негров у Матиуша были враги. Сколько их из-за него погибло. И белые короли не все его любили. Орестес сердит на Матиуша. Царь Пафнутий тоже не выносит Матиуша, он еще после той истории на Фуфайке не может оправиться: перестал спать, часто болит голова, и вообще он хворает.

А про себя подумал: «Если начнутся розыски, хоть Матиуш и в тюрьме, его могут найти». Вот почему он так обрадовался, узнав, что Матиуш умер. Теперь наконец-то он может быть спокоен.

А тем временем, по приказу королей, идет следствие, выясняют, куда поехал автомобиль с Матиушем., Допросили хозяина гостиницы, рыбаков, портовых рабочих, матросов.

Какая-то женщина видела автомобиль. Видела, как он свернул направо и там остановился, лопнула шина. Пока они завтракали, маленький мальчик заглянул внутрь автомобиля, но его сразу же отогнали; она не знает, сидел ли там кто-нибудь. Наконец нашли след, где Матиуша перенесли из автомобиля в лодку. Уже установили даже, на каком корабле его везли. Но как все это происходило, узнали только благодаря случайности.

Часто так бывает: потеряешь что-нибудь, ищешь, ищешь и не находишь. И вдруг, когда ты об этом уже забыл, вещь находится.

Так и здесь. Один старый адвокат давно уже писал научный труд о тюрьмах разных стран — сколько в этих странах имеется заключенных, за что их посадили, как долго сидят, исправляются ли, хорошо ли с ними обращаются, не умирают ли они. И таков уж обычай, что когда кто-нибудь пишет научную книгу, все ему помогают. Лет десять ездил этот ученый по всем странам мира, и ему разрешали просматривать все бумаги. И теперь он как раз был в столице наследника трона.

Тихий, вежливый, весь в пыли от старых бумаг, которые читал целыми днями, такой деликатный старичок, только и спрашивает, не помешает ли он, за все благодарит, — сидит себе и пишет, считает, переписывает; Глаза у него от чтения испортились, две пары очков на носу, никого не узнает. Лакея называет: «Господин директор», директору департамента хочет дать на чай, решив, что это лакей, перо обмакнул в стакан с чаем, который ему поставили из жалости, заметив, что он с утра ничего не ел. Чиновники посмеиваются, разные шутки с ним проделывают.

— Чудак! Думает, что он из бумаг правду узнает. В бумагах всё в порядке.

А ученый, ничего не подозревая, продолжал работать.

— Простите великодушно, я вам не помешаю? Я хотел бы еще посмотреть медицинские свидетельства, если это вас не очень затруднит.

— Ничего. Эй, рассыльный, подай господину ученому из четырнадцатого шкафа два пуда бумаг. Вон те, самые пыльные.

— Сердечно благодарю. Это не беда, что пыльные.

Рассыльный, которому уже немного надоело подавать бумаги, как бросит перед носом старичка на стол огромную кипу пожелтевших бумаг. Старик даже чихнул два раза.

— Покорнейше вам благодарен.

Но в тюремном отделе работала одна служащая, которая только что купила новую блузку, она страшно рассердилась, что подняли столько пыли. Взяла бумагу поновее, последней недели и говорит:

— Вы бы лучше это прочитали, по крайней мере, это чище. И узнаете, что делается сегодня, а не сто лет назад.

— Сердечно вас благодарю. Конечно, для меня одинаково важны и старые, и новые данные. Сердечно вам признателен. Вы очень любезны. Благодарю вас.

На самом верху новой пачки лежало свидетельство о смерти Матиуша.

Рост покойного 1 метр 30 см. Возраст — лет одиннадцать… Заключенный в молодости много курил и пил водку.

А у старого адвоката был сын, тоже адвокат, и написал отец сыну в письме, что нашел очень интересную бумагу, что в тюрьме строжайшего режима умер такой маленький узник.

И вот, дорогой сын, я очень рад, что смогу привести в своей книге такой интересный факт.

А у сына блеснула мысль, уж не Матиуш ли это случайно? Что делать? Не очень-то хотелось ему ехать в такую даль, но потом он решился.

— Если это так, стану сразу самым знаменитым адвокатом в мире.

Старик тщательно переписал свидетельство о смерти Матиуша, а сын — будь что будет — опубликовал его в газетах, То, что в книге будет напечатано через десять лет, газета сообщит в тот же день, без промедления.

Было бы слишком долго рассказывать об этом со всеми подробностями, поэтому я многое пропускаю. Молодой наследник трона защищался, как мог. Предложил показать бумаги, но не разрешил никого впускать в тюрьму. Но тут вмешался старый король и дал разрешение.

Фельдшер виляет, заключенные молчат, начальник тюрьмы плетет какую-то несуразицу. Сразу видно, что дело не чисто.

Наконец всё обнаружилось. Впрочем, не всё. Весь мир облетело известие, что Матиуш умер.

Не все знали правду. Кто-то кое-что знал, кто-то догадывался.

Старого короля уважали и не хотели обрекать на такой позор, поэтому придумали версию, будто молодой король был впутан против воли, и даже не он, а его генерал. Что Матиуш еще на необитаемом острове был нездоров, а потом чрезмерно измучился в лагере черных детей и даже заразился там какой-то страшной болезнью. И умер Матиуш не в тюрьме, а в больнице, неподалёку от тюрьмы. А мальчик, которого видели в тюрьме, вовсе не Матиуш, а сын штукатура, который ремонтировал квартиру начальника. Матиуш был в тюрьме, но только один день.

Генерал, замешанный в эту историю, будет наказан. Хоть и он не виноват. Произошло недоразумение. Молодой король послал телеграмму, чтобы «устранить помехи», а генерал неправильно понял, решил, что должен похитить Матиуша.

Собственно говоря, виноват телеграфист, он поставил запятую не там, где надо.

Газеты писали каждая по-разному.

Преступление или несчастье? — писала самая известная в мире газета. — Мы стоим перед лицом неразгаданной тайны. Хотелось бы верить, что король Матиуш Реформатор умер естественной смертью, что он не убит. Этот маленький король-мученик, первый король детей, доблестный рыцарь и покровитель негров, был великим, но, увы, — смертным. Бурная жизнь подорвала его здоровье. Яркая звезда блеснула, но не надолго, и погасла. Тяжкая утрата, повсюду горькие слезы, печальные вздохи. Но было бы стократ ужасней, если бы он погиб от руки убийцы.

Другая газета писала:

Матиуш умер, и не все ли равно как? Пока у нас не было уверенности, все было важно. Каждое новое известие вселяло надежду или сомнение…

Еще одна газета:

Мир праху маленького короля. Храбрый воин, рыцарь без страха и упрека, орел и лев пустыни покинул этот негостеприимный мир.

И еще одна:

Король-сирота! Мы не должны забывать, что золотая корона венчала голову ребенка-сироты. Не должны забывать, что под пурпурной королевской мантией тоскливо билось сердце ребенка-сироты.

Матиушу простили все. Когда одна из газет позволила себе заметить, что Матиуш в политике иногда ошибался, все так обрушились на редактора, что он целую неделю не выходил на улицу и даже не ходил в театр, боясь, чтобы его не побили.

Было разрешено собирать в школах пожертвования на памятник Матиушу.

Семнадцать тысяч телеграмм пришло в его столицу.

Народу, понесшему тяжелую утрату, выражаем свое соболезнование.

В несчастье, которое случилось, пусть вас утешит чувство гордости, что у вас был такой король.

Ваш король одержал величайшую победу: он завоевал сердца людей всего мира.

Кто-то, не помню кто, написал, что для почтения памяти Матиуша было бы хорошо ввести какую-нибудь его реформу, дать детям одно из тех прав, за которые Матиуш боролся. Ему было отвечено, что это нелепость: если сделать то, чего хотел Матиуш, дети будут радоваться, и будет выглядеть, так, как будто дети радуются, что Матиуш умер, а это было бы нехорошо.

Дети должны быть печальны; ибо их защитник умер. А Матиуша хвалят не за то, что он хотел дать детям права, а за то, что был великий реформатор.

32

Идет Матиуш по дороге, идет в свою родную страну. В голове у него мысли невеселые — опять он на улице, опять один. Была крыша над головой, был хлеб — и зачем надзиратель сжалился и заставил его бежать? Тяжело ему там жилось, но разве не тяжелее, чем носить корзину с углем, думать о том, что делать дальше? Работать все равно придется, не хочет он даром хлеб есть, даже если бы ему и дали. Придется скрываться, нельзя же снова вести войну. Он остановился и записал в своем дневнике:

Жизнь подобна тюрьме.

И как будто в ответ на это вдруг услышал пение соловья. Остановился, прислонился к забору и слушает.

Почему люди не такие, как птицы?

Вошел в корчму, немного подкрепился. Решил идти пешком. Небольшой суммы денег хватит на дорогу. Он не хочет ехать на поезде: Он вернется в свою страну босой и пешком, так уж получилось. Да и лучше все обдумает в дороге. Видимо; пчелки в голове при ходьбе колышутся и быстрее летают.

В маленьком городке, через который он проходил, он прочел в газете сообщение о своей смерти. Тем лучше. По крайней мере, не будут искать.

В дороге Матиушу приходилось разговаривать то с тем, то с другим, иногда его подвозили, видят, что нездешний. Расспрашивали, откуда он. Матиуш отвечал, что в голову придет, и это ему надоело.

— Сирота. Возвращаюсь туда-то.

А чаще всего отвечал:

— Это длинная история.

И самые любопытные отставали.

И наконец дошел Матиуш до страны, в которой был королем. Он стал на колени и поцеловал землю, словно приветствовал ее или просил прощенья.

— Ты откуда? — остановил его пограничный часовой.

— С белого света.

— Куда?

— Домой.

— А где твой дом?

— Где мой дом? Не знаю.

— Бумаги есть?

Матиуш вспомнил, что надзиратель дал ему какую-то фальшивую бумагу. Подал ее.

— Сын тюремного надзирателя?

— Нет, — сказал Матиуш с улыбкой, — сын короля.

— Хо-хо! Высокого ты рода. Ну, ступай.

Не поверил. А Матиушу все равно. Он устал. Ничего ему пчелки не говорят. Идет он в сторону своей столицы, но все медленнее. Усталый, голодный. В кармане ни гроша. Все его имущество: фотография матери, такая потертая, что только один Матиуш узнал бы на ней королеву. Все его имущество — эта фотография, раковинка, камушек, черный кусок сахару, огрызок карандаша и дневник.

И нанялся Матиуш работать пастухом.

Теперь он стал Марцинеком, две коровы пасет. Тихие животные. Любят его.

Любят его и люди. Послушный, услужливый, грустный; особенно грустный, когда улыбается.

— Должно быть, этот паренек большую пережил беду: из глаз она у него глядит.

Рассветы холодные, а Матиуш в поле коров пасет. Были и дожди, и град. Были дни такие жаркие, что язык во рту пересыхал. Матиуш как будто не замечает ничего: делает свое дело.

Ни разу не соблазнился, не побежал с ребятами в лес за земляникой или ежевикой. Ни разу его коровы не забрели на чужое поле, не потравили его.

Но настоящую цену ему узнали хозяева, когда на деревню напала какая-то странная болезнь: два дня трясет озноб, кости ломит, хоть криком кричи, в голове шумит, и кашель такой, что, кажется, грудь разрывается. А потом слабость страшная, еле ноги таскаешь.

Один — неделю бедует, другие дольше. Во всей деревне только Матиуш и дня одного не пролежал. Всем поможет, ни в чем никому не откажет, со всем управится.

Крестьянин ценит здоровье.

— На вид дохленький, господское дитятко, а сильный.

Полюбили Марцинека.

— Останься на зиму.

— Останусь.

С мальчишками Матиуш разговаривал мало. Потому что мальчишки сразу же пристают:

— Кто? Откуда?

— Гордый, не хочет разговаривать. Пробовали втянуть его в свою компанию:

— Пошли за грушами. Садовник уехал.

— Не пойду.

— Трусишь?

— Не трушу, просто не хочу.

Своих коров ему оставляют, знают, что Матиуш не откажет, присмотрит. Но пускай возьмет за труд награду.

— На тебе груш.

— Спасибо.

— Скажешь спасибо, когда возьмешь. Почему не берешь?

. — Они краденые.

Если сам не берет, наверно, скажет садовнику.

Не сказал.

— Воровал груши, сорванец?

— Не воровал.

— А кто воровал, знаешь?

— Знаю, но не скажу.

— Вот ты какой! Берегитесь этого бродяги, хозяева. Тихая вода берег рвет.

И хлопнул дверями.

— Мне уходить? — спрашивает Матиуш.

— Разве плохо тебе у нас?

— Хорошо, но садовник сердится на меня.

— Потому что ты упрямый. Надо рассказать все, что видел.

Матиуш грустно улыбается: он должен рассказать, все что видел? Пришла зима.

— Можно мне ходить в школу?

— Ходи, если примут. Зимой работы меньше.

Пошел Матиуш в школу.

— Подкидыш идет!

Матиуш не знал школьных порядков. Идет, входит вместе с другими мальчиками, садится за парту.

— Это мое место, я тут всегда сижу.

И куда бы Матиуш ни сел, отовсюду его сгоняют. Забавляет их это.

— А учительница тебя записала?

— Учительница?

Он стал у стены, а они вокруг него.

— Вот дурной. Пусть стоит. Посмотрим, что учительница скажет.

Звонок. Сидят. Ждут. Входит учительница.

— А ты кто?

— Марцинек.

— Чего хочешь?

— Учиться.

Весь класс захохотал. Учительница рассердилась.

— Кто его сюда привел?

— Никто. Сам пришел. Он коров пас летом.

— И груши воровал.

— Он подкидыш.

— Приблудный.

— Бродяга.

А Матиуш молчит, как будто это не о нем. «Бродяга» — да, это правда, полсвета он обошел и объехал.

Ребята кричат, а учительница смотрит на Матиуша и силится вспомнить, где она его видела.

— Ты меня знаешь, Марцинек?

— Нет, не знаю.

— А я тебя где-то видела.

— Так он же бродяга!

— Вурдалак!

Все смеются. И тут в класс врывается директор, который вел урок в соседнем классе.

— Что это за гвалт!

Схватил за уши двух ребят с первой парты, выставил из класса.

— Вы мешаете вести урок! Слышите? Чтобы было тихо!

Погрозил линейкой и вышел. А учительница, пристыженная, еле одерживается, чтобы не заплакать.

— Садись, Марцин, на первую парту. Дайте ему книжку. Читать умеешь?

— Умею.

Подали ему книжку вверх ногами, чтобы над ним посмеяться.

Матиуш прочитал быстро и без запинки.

— Теперь расскажи.

Матиуш рассказал своими словами, ничего не пропустив.

— Историю учил?

— Да, немного.

— Слыхал о Павле Победителе? Расскажи.

И Матиуш начинает рассказывать, с такими подробностями, которых нет в учебнике.

— Возьми мел, реши задачу.

Матиуш пробует, но не может.

— Иностранные языки знаешь?

Уж и мальчишки дивятся. Не смеются больше, смотрят с любопытством.

— А можешь что-нибудь рассказать о растениях и животных жарких стран?

Матиуш смотрит в окно и словно видит это все, о чем рассказывает.

Так выглядят пальмы, а так лианы. Такие плоды у фиги, такие косточки у фиников. Бананы очень сладкие. Такие кокосовые орехи. А носорог вот такой высоты. А бывают и еще выше.

Дальше шли лев; тигр, гиена, слон, крокодил, обезьяны, попугаи, канарейки.

— Наверно, сам это все видел, — гадают мальчишки. — По книжке так не расскажешь.

33

Марцинек остался пока в младшем классе, у учительницы, а как подгонит арифметику, перейдет в старший. Учительница к нему очень добра, но мальчишек Матиуш раздражает. Они задевают его, пробуют и так и этак, то скажут что-нибудь, чтобы рассмеялся, то кто-нибудь толкнет его на пробу, умеет ли драться: а сам просто хочет с ним подружиться, чтобы он ему рассказал, откуда он взялся и кто такой. А может быть, разозлится, может, потом расшалится, когда осмелеет.

— Ты не бойся. Учительница тебе ничего не сделает, она добрая. Не то что учитель.

«Доообрая» — говорили так, как будто посмеивались над ней за это.

Ждут, из терпенья выходят, а между одной и другой пробой кто-нибудь нет-нет да скажет:

— Бродяга.

Матиуш постоянно слышит за спиной: «святоша», «подлиза», «девчонка» и вспоминает свою канарейку и других канареек, свободных и веселых.

«Там было так же».

Учительница замечала, что происходит, но думала, что ребята привыкнут и остепенятся. Но однажды, когда кто-то нарочно заляпал ему чернилами тетрадь, она взорвалась.

— Вы негодяи! — закричала она, краснея от гнева. — Чего вы от него хотите? Завидуете ему, что он больше вас знает, что он лучше вас?

— Чему там завидовать? Дырявым башмакам? — сказал сын богатого крестьянина, который очень гордился своей новой шапкой.

Это был заносчивый парень, ленивый, но сильный, ребята его не любили, но боялись.

— Вы за него заступаетесь, будто он ваш жених. А ты чего уставился?

— Потому что у меня есть глаза, — ответил Матиуш; на щеках его появился легкий румянец.

— А я не желаю, чтобы ты на меня смотрел. Вышел из-за парты, подходит к Матиушу. Матиуш встал, прищурился.

— Ты не щурься, слышишь?

Матиуш вспомнил драку на необитаемом острове. Тогда вот также что-то странное возникло в его сердце, в голове и в руках.

— Ну, чего смотришь?

— Потому что у меня есть глаза, — повторил Матиуш и положил руку на парту рядом с чернильницей.

— Хочешь драться?

— Нет.

— Так получишь.

— Не получу.

Учительница поспешила на помощь, но поздно. Парень схватил Матиуша за волосы и ударил его изо всей силы кулаком в грудь, а потом головой об парту.

— Дерутся, дерутся! — закричал весь класс.

В класс вбежал директор, он был страшно сердит.

— Что за безобразие! Как вы это допускаете! У вас на уроке дерутся!

Матиуш нахмурил брови, руку заложил за спину. Решил, что он должен учительнице помочь.

Все успокоилось. После звонка кончились уроки. Матиуш идет в учительскую.

— Что тебе, Марцинек?

— Позвольте мне попробовать одну вещь… или я перестану ходить в школу. Ведь из-за меня у вас неприятности.

— А что ты хочешь сделать?

— Еще точно не знаю.

Вошел директор.

— Что ты здесь делаешь? Разве ты не знаешь, что в учительскую входить не разрешается?

Матиуш вышел.

— Это необыкновенный мальчик, — сказала учительница.

— У вас все необыкновенные, — усмехнулся директор, — один замечательный рисовальщик, другой необыкновенный математик. А все вместе необыкновенно распущенные оболтусы. Уже два окна в этом году разбили.

Идет Матиуш домой, руку за спину заложил, еще две версты до дому. Думает. Подходит к нему как раз этот рисовальщик.

— Ты не горюй, — говорит. — Они отстанут. Ко мне тоже сначала приставали.

— За что?

— Не любят, если кто-то делает что-нибудь лучше.

— Почему?

— Наверно, из зависти. Не все такие, есть несколько главарей, которые всех баламутят. Хочешь, картинку тебе нарисую? Что тебе нарисовать? Ты так тогда рассказывал про жаркие страны… Расскажи еще, а я тебе нарисую Матиуша на необитаемом острове.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Матиуш умер.

— Ну что же, что умер? Рисовать ведь можно. Твои хозяева позволят, чтобы я к тебе пришел вечером?

— Спрошу; наверно, позволят. Мои хозяева добрые люди. Купили мне книги и все остальное. И башмаки обещают купить.

— Ну смотри, какая он свинья! Если у него новая шапка, так он может смеяться над рваными башмаками? Хорошо, что ты с ним не дрался. Его отец богатый. Потому он так и распоряжается, знает, что его отец в дружбе с директором. Ничего, мы его как-нибудь проучим. Не в школе, конечно, в другом месте, поймаем, дадим, как следует. Так не забудь про картинку.

— Спасибо.

Идет Матиуш и думает. И вдруг пошел снег, крупными хлопьями. И чем больше снега, тем живее движутся в голове у Матиуша пчелки-мысли.

«Я был королем, — думал Матиуш, управлял целым народом. А теперь не могу справиться с одним классом. Я говорил в парламенте и не стеснялся, а теперь стесняюсь говорить с этими ребятами. Теперь понимаю, почему Стефан не хотел с ними связываться. Противны их приставания и насмешки, хотя, что они могут сказать? Ну, еще раз назовут бродягой, посмеются над рваными башмаками. Пускай смеются. И всегда так, один начнет, а другие за ним».

На другой день у Матиуша уже был готов план. На первом же уроке он встал, попросил у учительницы разрешения и сказал:

— Я подкидыш, бродяга, и у меня рваные башмаки. Если вы не хотите, я не буду ходить в школу. Почему наша учительница должна из-за меня огорчаться? Давайте проголосуем: как большинство решит, так и будет. Но если только один не хочет, чтобы я учился, я не уйду. Не думайте, что я боюсь. Кто хочет драться, я готов, только не в школе; Мы можем условиться, будем драться при свидетелях. Учитель вас бьет, поэтому вы его слушаетесь. А мне кажется, что надо слушаться того, кто не бьет. Пока дети не перестанут драться между собой, они не имеют права требовать, чтобы взрослые их не били. Пока дети не перестанут драться и бросаться камнями друг в друга, будут войны и будут сироты, потому что на войне будут убивать их отцов. Знаю, что дети часто ссорятся, но надо собраться, чтобы выяснить, кто прав, а не начинать сразу драки.

Во время того, как он говорил, раздавались голоса:

— О, как разговорился.

— Это что, урок?

— Подкидыш хочет быть нашим учителем.

— Пускай.

Матиуш прервал их.

— Не думайте, что я не слышу, что вы там бормочете себе под нос. Так бормочет тот, кто не прав. Только трусы боятся говорить открыто. Итак, кто не хочет, чтобы я ходил в школу, пусть поднимет руку.

И класс поднял руки. Учительница хотела что-то сказать, хотела его остановить, но Матиуш собрал свои тетради и быстро вышел.

По дороге его догнал мальчик из его класса, сказал, что произошла ошибка, что многие не поняли, за что голосуют. Он сам поднял руку, потому что думал, что голосует за то, чтобы Матиуш остался в школе.

— Они больше не будут приставать, вот увидишь. Мы знаем, кто натравливал на тебя ребят. Ну, попробуй, что тебе стоит? Вернись, Марцин. Что ты такой гордый? Говорю, произошла ошибка.

Матиуш то ли слышит, то ли не слышит, что говорит мальчик. Жаль ему учительницу и жаль школу. Но ничего не поделаешь. Если даже в тюрьме не хотели его держать, если его выдворили из строжайшей тюрьмы, как же могли принять его в школу? Ведь всем известно: Матиуш умер, так что же он скитается среди людей? Так хорошо было ему у колбасника, так хорошо было на необитаемом острове, так хорошо могло быть в апельсиновом саду королевы Кампанеллы, так добры были с ним преступники, а теперь ему так плохо, так горько, так грустно.

Вернулся Матиуш домой.

«Выгнали из школы».

Достал спрятанный дневник и записал:

«Жизнь горькая» — сказал Валенты. Тогда я не понимал, что это значит. Теперь понимаю.

34

И тут началось! Как будто было в Матиуше что-то такое, что где бы он ни появлялся, всегда поднималась буча. Был королем — известно, что получилось. У негров и белых, у королей, взрослых и детей — везде что-то начинал, изменял обычный порядок, как бы открывал людям глаза.

В тихой деревне загудело как в улье. Разделились на две партии: за Марцина и против Марцина.

— Этот бродяга говорил в классе, что учителя не надо слушаться, потому что он дерется. Говорил, что изобьет всех, у кого целые ботинки и новая шапка. А учительница сказала, что надо уговорить, чтобы ходил в школу. У нас в классе у одного пропала ручка, наверно, он украл, потому и боится, корчит из себя обиженного.

От детей перешло к взрослым. Одни оправдывают учителя, другие — учительницу.

Хозяева Матиуша держат его сторону:

— Тихий, послушный, работящий, рассуждает, как мудрый старец. Марцинек прав, и все тут.

— Глядите, нашлись добрячки, языком треплют, лучше бы ботинки ему купили! А оборванец, известно, завидует тому, кто в новой шапке.

Начинают старые вины вспоминать, срамить друг друга: тот пьяница, тот лентяй, а этот в суде был лжесвидетелем.

— Какой отец, такой и сын.

Были даже такие, которые говорили, что без школ было лучше.

— Апостолы читать не умели, а были святые.

— Ученье только от работы отвлекает.

— Стариков не слушают, зажиточных, солидных хозяев не уважают.

Так с неделю все кипело. Пока Матиуш не вернулся в школу. Как будто и учит арифметику, но в следующий класс переходить не торопится. Вернулся Матиуш ни покорный, ни гордый — такой, как был. Только не один теперь возвращается домой, а с тем мальчиком, который хорошо рисует. И сидят они теперь на одной парте. Говорит Матиуш всегда только правду. Если в классе случается какое-то происшествие, Матиуш не вмешивается. Как учительница ни допытывается, он молчит. Но если виновник лжет и сваливает на других, смело говорит.

— Это он.

Урок окончен.

— Погоди, шпион, пожалеешь.

— Шпион, это совсем другое, — отвечает Матиуш спокойно. — А ты трус. Сам должен был признаться.

Ни разу он ни с кем не дрался, но как-то ребята чувствовали, что лучше его не задевать.

Учительница сама не рада, уж даже не спрашивает, кто шаркает ногами под партой, кто вдруг взвизгнул или громко зевнул. И есть в глазах Матиуша что-то такое, что достаточно ему посмотреть на кого-нибудь, как тот сразу перестает баловаться, точно короли от взгляда лорда Пакса.

Поэтому все были страшно удивлены, когда Матиуш сказал, что хочет поиграть в снежки.

Матиушу вспомнились их сражения в королевском парке.

— В кого три раза попали, тот считается убитым. Кто упал, считается в плену.

Матиуш не командир, но все его слушаются. Как он скажет, так и делают. И никто от него не слышал: «Э, много ты знаешь!» Каждого выслушает и, если совет разумный, соглашается, а если не слишком, изменит немного, и все получится как надо, или объяснит, почему так поступить нельзя.

— Выберем генералов, — предложил кто-то.

— Зачем? — говорит Матиуш. — Лучше сделаем так: пусть каждый пять раз бросит в цель, и самых метких разделим между двумя партиями.

Но везде есть плуты, некоторые нарочно плохо целятся, чтобы не попасть (только Матиуш сразу это замечает), а есть такие, кто промажет и спорит, что попал.

— Договоримся заранее: не обижаться.

Все хотят скорее начинать: а то будет оттепель, а то снег будет сухой. Но Матиуш не торопится:

— Лучше отложить, но чтобы у нас все получилось.

Старшеклассники хотят присоединиться.

— Нет, сперва мы сами попробуем.

Три дня готовились. И, чтобы скоротать время, строили крепостные валы.

Никто уже не считает Матиуша гордым. Все его любят. Сколько сказок он знает и таких удивительных. Но Матиуш не говорит, что это сказки негритянские, он нарочно изменил все имена.

Растет слава Матиуша. И всем хочется узнать, кто же он такой? Известно только, что его отец тюремный надзиратель.

— Марцинек, ты видел преступников?

— А правда, что преступника можно узнать по глазам?

— Ты много путешествовал?

Матиуш переводит разговор на другую тему.

— Слушай, скажи нам, в конце концов, правду.

— Что сказать? — делает он вид, что не понимает.

— Ну дай честное слово, что скажешь.

— Даю честное слово, когда придет время, все расскажу.

Ой, не хотел Матиуш, не хотел, чтобы это время пришло. Хорошо ему дома и в школе, и хорошо с ребятами. Такие все славные: есть несколько задир, но и те стараются измениться, только не могут.

— Думаешь, я сам не знаю, что я драчун? Я хочу быть другим, да не могу. Говорю себе: с понедельника будет все по-новому. Ну разве я виноват, если у меня не получается?

А этот любит дразнить:

— Если бы я за собой не следил, то со мной никто бы не водился. Сам не знаю почему, люблю злить.

— Теперь-то еще, — говорит другой, — знал бы ты, какой я раньше был лоботряс! Собака, курица, лошадь, дед, ребенок — кто ни попадется, или камнем запущу, или палкой. Вот, посмотри!

И показывает на голове, на руках, на ногах большие и маленькие шрамы.

— Это меня конь ударил копытом. Это я топором чуть палец не отрубил. А это стеклом от бутылки — так кровь шла! Это меня собака укусила, я ей к хвосту хотел привязать санки. Теперь я уже большой, стал соображать, но раньше — ого! Будь здоров!

Матиуш советует, убеждает, каждому говорит, чтобы старался стать лучше, чтобы не унывал — можно исправиться.

— Самое главное — сильная воля. Но не сразу можно ее выработать, постепенно. Например, хочется тебе доплыть до маяка в море, сразу не сможешь, только измучишься, а надо понемногу. Или, например, ты дикарь…

И начинает рассказывать о дикарях, так, как будто он их видел и знал.

— Как тебе кажется, Марцин, король Матиуш действительно был у дикарей, или только в газетах так писали?

Ребята часто вспоминали в разговорах короля Матиуша.

— Был бы король Матиуш жив, учитель не таскал бы нас за уши.

— Вот здесь начали строить карусель для школы.

— Помнишь шоколад? Только три раза выдали, и то не всем.

— А в столице взрослые ходили в школу, а дети били их по рукам и ставили в угол. Вот это была жизнь!

Ребята смеются, как от веселой сказки, а Матиушу делается не по себе.

И он замолкал. И вздыхал.

Он словно предчувствовал, что скоро кончатся спокойные, мирные дни, без забот, без борьбы. К тому же кое-что слышал от людей, которые читали газеты.

А в газетах сообщили, что старый король умер, а молодой вступил на престол. Он заключил союз с царем Пафнутием и двумя желтыми королями. В войсках вспыхнул бунт, так как была партия, настроенная против молодого короля. Но он бунтовщиков расстрелял и объявил, что со всеми, кто выступит против него, расправится так же. Заявил, что короли его обманули, отняв у него порт. И окончательно поссорился с грустным королем.

— Ведь ты сам подписал соглашение, — говорят ему. — А такое соглашение королей называется договор, его нельзя изменить.

— Во-первых; не я подписал, а мой отец. Матиуш подписал на Фуфайке два договора.

— Да, но Матиуш был пьян.

— А кто ему велел напиваться? В конце концов, одно дело, когда он был жив, а другое, когда его нет.

Министры, послы, разные дипломаты еще пытаются что-то сделать, но видно, что война и, кто знает, не больше ли той, которая была.

«Война спит», — вспомнил Матиуш слова смотрителя маяка.

Война спит, но в любой день может проснуться.

И когда Матиуш сидел на уроке, и учительница спрашивала, а Матиуш не знал даже, о чем говорят, в классе никто не догадывался, какие важные вопросы обдумывал Марцин.

— Марцин, на уроке надо быть внимательным, — напоминает учительница.

— Простите. Я постараюсь, — отвечает Матиуш. Учительница повторяет, класс сердится.

Все заметнее охватывала Матиуша тревога. Он не играл больше; по ночам долго вздыхал. Уж хозяин собрался везти его к доктору, решив, что мальчика сглазили.

И вот война проснулась. И Матиуш сказал учительнице:

— Я не буду больше ходить в школу. Благодарю за все и вас, и моих товарищей.

— Что случилось? — спрашивают все, удивленные его словами.

— Я должен ехать в столицу, — сказал он, и слова с трудом вырывались у него из горла, а в уголках глаз блеснули две слезы и медленно потекли по лицу.

Наступило долгое молчание. А Матиуш стоял у парты и рукою с силой тер лоб.

— Это неправда, что король Матиуш умер. Я и есть король Матиуш Реформатор, только я скрывался.

И хоть известие это было так удивительно, совсем как сказка, все сразу поверили.

Как могли они так долго не догадаться сами? Ну, конечно же, это король Матиуш!

35

Поздняя ночь. В королевском кабинете тихо, слышно только, как тикают часы. Матиуш сидит за письменным столом и еще раз перечитывает обращение к королям.

Только что закончилось заседание министров, где обсуждалось это обращение к королям всего мира.

Еще не поздно, — писал Матиуш. — Если молодой король откажется от войны, мы можем договориться. Довольно проливать кровь.

И дальше:

Я вернулся из изгнания, где жил спокойно среди добрых людей, и сделал это потому, что не хочу войны. И если только удастся предотвратить бурю, я снова отдам корону, пускай народ выберет кого-нибудь и вместе с ним управляет; я не хочу быть королем.

И дальше:

Хотя молодой король причинил мне много зла, я на него не сержусь. Я многому научился и многое понял. Не хочу хвалиться, но скажу, что, хотя я самый маленький из королей, знаю больше, чем многие взрослые. Дети вовсе не глупее взрослых, у них только нет опыта. Поэтому я даже благодарен молодому королю, благодаря ему я приобрел опыт и закалил волю. Молодой король знает генералов, а я знаю также и солдат; он знает людей почтенных, я узнал преступников; молодой король знает взрослых, я знаю также детей. Молодой король знает народ, когда он машет ему и кричит «ура!», а я знаю, как он живет и трудится, как он ссорится и как опекает сирот.

Матиуш что-то зачеркнул, что-то добавил, чтобы было понятнее. Завтра он покажет эти поправки министрам, и обращение будет отправлено.

Министры были новые. Из старых остались только военный министр, министр просвещения и министр юстиции. Но они тоже изменились. Когда министр просвещения продавал газеты у вокзала, он познакомился со многими мальчиками и теперь имел на этот счет богатый опыт.

— Я не удивляюсь, — сказал он во время перерыва заседания, когда пили чай, — я не удивляюсь, что ребята плохо себя ведут. Одни могут сидеть спокойно, а другие не могут. Нужно устраивать экскурсии, разные игры на спортплощадках, они должны бегать и прыгать. Иначе они убегают из школ, продают газеты, бегают по улице и запрыгивают на ходу в трамваи.

И министр юстиции меньше говорит теперь о параграфах и книгах:

— Когда я был кондуктором, я научился сразу узнавать, кто заплатил за проезд, а кто хочет проехать даром.

Матиуш посмотрел на часы. Протянул руку к письмам.

— О, телеграмма от Клю-Клю.

Она хотела бы приехать, но нет времени. У них уже начали строить каменные дома. Уже построено шестьсот сорок каменных школ. Клю-Клю рада, ох, как рада, что Матиуш жив.

Есть письмо от грустного короля:

Теперь уж буду умнее, — писал грустный король, — не дам себя обмануть.

Матиуш подсчитывает, сколько будет у него союзников, если не удастся избежать войны. И на всякий случай обдумывает, с какими словами обратится к солдатам, если это потребуется.

«А не пригласить ли лорда Пакса? — думает Матиуш. — Пакс все знает и очень умно проводит совещания королей».

И пчелки в голове Матиуша летают быстро-быстро, и воспоминания наплывают и наплывают.

Надо написать учительнице и смотрителю маяка, пусть не думают, что оно них забыл. И вдруг Матиуш испугался, — он вспомнил огромные мешки с письмами, которые ему приходилось читать.

Он вышел в парк. Светила луна. Было так красиво и бело. Он помнит здесь каждый уголок. Здесь он с отцом катался на пони, там в кустах малины встретился с Фелеком… Что-то он поделывает? Здесь устраивали фейерверк, а там пруд, в котором его искали, когда он убежал на войну.

Всё как будто так же, а вместе с тем и не так.

«Это все изменилось, или я изменился? Ну да, — думал Матиуш, — ведь я возвратился с того света».

И вдруг ему ужасно захотелось покататься на коньках. Он вернулся во дворец: коньки лежали на прежнем месте, лежали все это время!

«Я странствовал по свету, — думал Матиуш, — а они лежали на том же самом месте!»

И вот он катается на коньках, один, в королевском парке, на пруду, при свете луны. Министр прав: когда долго сидишь, потом хорошо подвигаться.

Сладко спал Матиуш на королевской кровати. А когда проснулся, спросил себя: все то, что он пережил, все это было сном или на самом деле?

Около полудня письму к королям было отослано.

А короли уже знали, что Матиуш жив, об этом писали во всех газетах. Многие из них обрадовались. Были и такие, которые боялись, как бы Матиуш снова чего-нибудь не выкинул, но, прочитав обращение Матиуша, успокоились.

Было ясно, что он не хочет войны.

И тогда короли обратились к молодому королю, чтобы немедленно отвел войска, так как, если они перейдут границу, будет беда.

А молодой король чуть не бесится от злости. Он хотел начать свое правление с победоносной войны, чтобы народ его почитал. Потому что народ уже давно не хотел никакого короля и терпел, пока жил старый король. А вообще-то довольно этого добра, везде народы сами управляют, и они тоже так хотят.

— Царь Пафнутий мне поможет, — сказал молодой король на военном совете. — Если я остановлю наступление, снова начнутся бунты. Итак, вперед!

Он хотел покончить с Матиушем, прежде чем они решат, что делать. Сначала победа, а потом совещаться и решать.

Генералы были этим недовольны, но, прикинув, что, как ни поверни, все плохо, не захотели брать на себя ответственность.

Вся надежда была на Пафнутия. А Пафнутий испугался желтых королей, которые присоединились к Матиушу.

— Постой, такой ты сякой, — говорит молодой король, — обещал, а теперь передумал?

— Да, передумал. И что ты мне сделаешь? Объявишь мне войну? Очень я тебя боюсь! Все против тебя, весь мир. Потому что ты интриган. Даже твое собственное войско тебя не любит. Следи, чтобы они тебе не изменили.

Следить — это не очень-то поможет, если должен за всеми следить один человек. Сам король ничего не сможет сделать, если весь народ против него.

И весь мир начал вооружаться.

Видят генералы, что дело обстоит еще хуже, чем они думали. Собрались на совет втайне от короля.

— Допустим, что нам удастся победить Матиуша. Но на нас двинутся другие короли. Нельзя воевать со всем миром.

Так говорит один. А другие:

— Нет, мои дорогие, мы не разобьем Матиуша, ничего из этого не выйдет. Матиуша солдаты обожают, а нашего не любят. Мы нападаем, а они обороняются. И к тому же хорошо помнят, как мы хозяйничали, когда в тот раз победили. Мы им тогда показали. Лучше подумаем, что будем делать, если проиграем?

И тут встает один генерал, самый толстый, и говорит:

— Если ни у кого из вас нет смелости сказать, что он думает, я скажу за всех. Мы собрались не для того, чтобы обманывать друг друга. Мы собрались на это тайное совещание вовсе не для того, чтобы решать, победим мы или нет. Об этом мы могли совещаться вместе с королем…

Сопит, глаза из орбит вылезают, весь красный, смотреть страшно… И кончил громко, почти крича:

— Мы собрались на это тайное совещание, чтобы изменить королю! Так не будем терять время, ведь нас могут арестовать!

Генералы рассердились, заволновались.

— Коллега, вам никто не давал права говорить от имени всех нас! То, что вы называете изменой, может оказаться единственным спасением для короля.

— Ха, ха, ха! — смеется толстый генерал, даже живот у него трясется. — А разве король просил, чтобы его спасали? Нет, господа, не надо прикидываться. Наш тайный совет — преступление.

— Так что же делать?

— Есть два пути: либо связать молодого короля и отослать к Матиушу, либо покинуть его, а самим как можно быстрее скрыться.

Генералы еще продолжали совещаться, а молодой король уже узнал обо всем. Но ничего не мог сделать: ведь против него был весь народ, солдаты, генералы и все короли.

Он приказал оседлать ему коня и поскакал к королю Матиушу.

36

Молодой король осадил коня перед окопами, помахал белым платком и поднял руки вверх; это означало, что он сдается. Солдаты Матиуша проводили его в штаб полка, а оттуда в штаб дивизии. Знают, что пленный не простой человек.

Но только в штабе армии узнали молодого короля, позвонили по телефону самому Матиушу, в главную квартиру.

Главной квартирой называется квартира главных военачальников или короля. В мирное время короли живут во дворцах, а во время войны должны жить в обыкновенной лачуге, но для пущей важности лачугу называют — квартира и вдобавок — главная.

Матиуш приказал, чтобы все вышли, и остался наедине с молодым королем.

— Ваше величество, — сказал молодой король, — в обращении к королям вы писали, что благодаря мне вы приобрели жизненный опыт, закалили волю, что вы не питаете ко мне зла. А значит…

Молодой король упал на колени. Матиушу стало неприятно и стыдно за него — как же он его боится, если даже на колени перед ним упал!

— Встаньте, ваше величество. Я написал то, что думал. Вам ничего не грозит. Мстить я не собирался, но должен был защищать свою страну.

Немедленно были вызваны министры, начался совет. Решили, что прежде всего войска молодого короля должны вернуться на свою территорию. Молодой король пока будет жить во дворце Матиуша и ждать, что решит народ.

Но ни войска, ни народ не стали ждать приказаний молодого короля. Солдаты вернулись домой, а народ провозгласил республику. Молодому королю будут платить пособие, чтобы не умер с голоду, так как работать он не умеет. Пускай делает, что хочет, пускай живет, где хочет; только запрещается ему заниматься сплетнями и интриговать.

Вернулся Матиуш в столицу, но не радовался ни развешанным флагам, ни ликующей толпе, ни приветственным крикам, ни пушечным салютам. Он знал теперь, что в дни удачи все благосклонны, а настоящие друзья узнаются в беде.

Одно только его радовало: дети впервые вышли приветствовать его с зелеными знаменами, и полиция спокойно на это смотрела.

Прямо с поезда Матиуш поехал в парламент, где объявил, что на этом его деятельность кончается. Есть министры, пусть они управляют страной. Просит только, чтобы ему нашли место, лучше всего на какой-нибудь фабрике.

— Хочу зарабатывать себе на хлеб. Сниму комнату. Буду ходить в школу.

Депутаты просят Матиуша, чтобы он не делал этого. Предлагают платить ему ежемесячно, пусть живет в королевском дворце. Но Матиуш стоял на своем — нет и нет.

Тогда пусть Матиуш пишет воспоминания: что он делал, когда был королем. Их напечатают, у Матиуша будет много денег, ведь каждый купит такую книжку: люди любят читать о королях, разных приключениях и бандитах.

А Матиуш — нет и нет.

— Сниму комнату, пойду на фабрику работать и буду учиться в школе.

У одного депутата была папиросная фабрика, и он решил взять туда Матиуша, ведь если все узнают, что у него работает Матиуш, будут курить только его папиросы. Но тут другие депутаты объявили, что у них тоже есть место для Матиуша.

— У меня парфюмерная фабрика. У меня на фабрике прекрасно пахнет.

Уже забыли обо всем, что хотели обсуждать, только вырывают друг у друга Матиуша и ужасно ссорятся:

— Ах, ты, обманщик, — кричит один, — на твоей фабрике грязно!

— А на твоей тесно и темно!

— А твои рабочие такие голодные, еле на ногах держатся!

— А твои машины такие старые, что на них ничего делать нельзя!

И тут встал один депутат-рабочий и сказал:

— Не ссорьтесь, господа фабриканты, ведь это парламент, а не базар. Сделаем так: пусть каждый приведет в порядок свою фабрику, выберем комиссию, через месяц комиссия осмотрит все фабрики, у кого будет чище и лучше, там и будет работать король Матиуш. Прошу мое предложение поставить на голосование.

— Я согласен, — говорит Матиуш, — только голосовать не надо, я пойду туда, куда захочу.

Целый месяц шла работа — красят, чистят, перекладывают печи, чтобы хорошо грели, делают электрическую вентиляцию, строят новые клозеты и душевые для рабочих. Мастера такие вежливые, просто прелесть. И через месяц все фабрики блестели. Потому что каждый фабрикант хочет прославиться, хочет, чтобы у него работал сам король Матиуш.

Но парламентская комиссия, осмотрев все, не могла решить, на чем остановиться. А Матиуш улыбается и говорит:

— Я очень благодарен вам, господа, что вы так старались. Но я сказал, что пойду туда, куда захочу. Я нашел себе место. Фабрикант этот небогат, так как думал не только о прибыли, но заботился и о рабочих, поэтому не мог все привести в порядок, но у него всегда было все прилично.

Фабрика, которую выбрал Матиуш, находилась на окраине города.

Матиуш не знал, что, работая на фабрике, невозможно учиться в школе, потому что на это нет времени. Он договорился, что пока не научится, будет работать целый день, в дальнейшем же постарается быстрее кончать работу и уходить пораньше. Никто на это не возражал, находя, что Матиуш говорит справедливо.

Матиуш снял маленькую комнатку в мансарде. Хозяин поставил ему железную печку. Матиуш сам себе готовил завтрак.

Много хлопот у Матиуша с хозяйством. То ему щетка нужна, то кастрюлька, то ведро. Все нужно купить, а стоит дорого.

Встает Матиуш до света, застилает кровать, чистит ботинки, одежду, разводит огонь, кипятит чайник, подметает комнату, высыпает воробьям крошки, наливает в манерку кофе, чтобы взять с собой на второй завтрак. Приятно ему, что сам все сделал. Быстро пьет чай и выходит, — скоро послышится фабричный гудок. И знает Матиуш, кого он встретит по дороге, что увидит.

На лестнице встретит Янека, который идет в школу и скажет ему «доброе утро». Во дворе извозчик моет пролетку. Дворник подметает перед домом. Из лавочки выбежит собака, виляя хвостом, как будто и она знает, что надо поздороваться с Матиушем.

Сначала ему надоедали зеваки. Станут, уставятся, пальцами показывают:

— Вон Матиуш идет.

— Гляди, это король Матиуш.

Но таковы уж все зеваки в мире, что долго ни на чем не задерживаются. Их развлекает всё, что ново, что они видят в первый раз. Любая глупость занимает их, но не надолго. И на этот раз так же они быстро отстали, даже перестали Матиуша замечать.

Ничего особенного — такой же мальчик, как и все. Так же идет на фабрику с манеркой, а вечером, усталый и измазанный, возвращается домой.

Зато степенные, серьезные люди всё больше уважали Матиуша. И часто старые рабочие первыми здоровались с Матиушем. А одна девочка, которую он встречал по утрам, приветливо улыбалась ему и милым голоском говорила:

— Доброе утро!

Матиуш не был с ней знаком, не знал, как ее зовут, но ему казалось, что он знает ее давно, так была она добра и приветлива.

Каждый день встречал он старушку с корзинкой. Старушка шла медленно, часто останавливалась, постоит, покашляет, таким добрым взглядом посмотрит на Матиуша, как будто благословляет его или благодарит за что-то, и пойдет дальше.

На фабрике пытались давать Матиушу легкую работу, но он запротестовал.

— Если вам кажется, что я слишком слаб, я поищу другое место. Не хочу быть исключением.

Но Матиуша потерять боятся, потому что и работник он хороший, и для фабрики честь, и другим веселей работается, когда они видят этого мальчика, который мог бы быть королем, а пожелал трудиться наравне с ними.

И так как-то получилось, что и в доме, где он жил, и на фабрике, где работал, и даже на улице все старались сделать Матиушу приятное.

Раньше в этом захолустье постоянно были драки, кражи и скандалы. Так что у полиции хватало работы. Теперь все утихло, хулиганы и пьяницы присмирели. Кто-то поставил в окне горшок с цветами, и сразу все окна украсились цветами: Матиушу будет приятно. И дворники теперь чище подметали улицу, И мальчики перестали бросаться камнями.

Однажды Матиуш нашел письмо, — оно было воткнуто в дверную ручку:

Дорогой король Матиуш, мой папа был очень жесток с нами, бил маму, бранился и не давал денег. А теперь он стал добрый. И говорит: «Матиуш меня научил, как надо жить». Благодарю тебя. Зося.

В конверте была картинка, на ней был нарисован ангелок. Буквы были немного неуклюжие. «Наверно, это та девочка», — подумал Матиуш. И целую неделю не встречал ее, — должно быть, ходит стороной, стесняется.

37

Явился Фелек, грязный, оборванный, худой и несчастный. Когда меняется до неузнаваемости тот, кто был всегда веселым, его как-то особенно жаль.

— Фелек, что с тобой?

А Фелек не отвечает, только слезы текут по грязным щекам.

— Фелек, скажи, что случилось?

Фелек пожал плечами. Не хочет говорить. Должно быть, стыдится. Ну, что ж, надо ему помочь.

— Жилье у тебя есть?

— Есть: под мостом у речки.

— Ты голоден? Не отвечает.

— Где ты работаешь?

— Не умею я работать.

— Я тоже не умел. Кто захочет, тот научится.

— Не умею хотеть.

— Научись.

И Фелек остался у Матиуша. Стали жить вдвоем. Утром Матиуш встает, Фелек лежит.

«Бедняга, он такой худой, пусть пока отдохнет».

Фелек отдыхает, а Матиуш работает на себя и на него. Небольшого заработка не хватает. Пришлось Матиушу продать отцовские часы. Когда Матиуш отрекся от престола, казначей выдал ему из королевской казны бриллиантовый перстень отца, серьги матери и отцовские часы. Он ни за что не продал бы их, если бы не Фелек — он должен был купить для него кровать, одежду, да и на жизнь теперь уходило больше.

Фелек сидит дома, Курит. Покупает какие-то глупые книжки и даже не читает, целые дни ничего не делает.

Потому-то Матиуш так обрадовался, когда Фелек решил пойти работать на фабрику.

— А меня возьмут?

Матиуш говорил уже с мастером, но не сказал об этом Фелеку, чтобы тот не подумал, что он ему в тягость, И даже сейчас он сказал ему:

— Может быть, отдохнешь еще немного?

— Нет.

И вот уже по утрам они вдвоем идут на работу, разговаривают о том о сем, вдвоем веселее. О том, что было, ни слова. Видно, стыдится: известно, ничего хорошего не делал.

— Смотри, Фелек, тут нужно быть осторожным, тут приводной ремень может затянуть. Два года тому назад одному мальчику руку оторвало. А тут тоже надо быть внимательным, а то можно попасть между шестернями.

— Знаю, знаю, — говорит Фелек.

И месяца не прошло, как Фелек изменился, повеселел, поет, насвистывает, шутит.

Работают рядом. Целый день вместе. Только в воскресенье Матиуш остается дома, а Фелек на целый день уходит. Видно возвращается он поздно, так как в понедельник встает с трудом, заспанный, но в котором часу, Матиуш не знает, — дверь он оставляет открытой, а сам ложится.

Матиуш не спрашивает, где Фелек проводит воскресенья, не хочет, чтобы Фелек спрашивал, что он делает дома.

А Матиуш пишет. Пишет и прячет под белье на самое дно ящика. То, что он пишет, — полусказка, полубыль. Матиуш не хочет, чтобы об этом кто-нибудь знал, пока не кончит эту повесть.

Однажды между ними чуть не вспыхнула ссора. Это было как раз в понедельник.

Просыпается Матиуш утром, на полу грязь, валяются окурки, на столе разлиты чернила. Матиушу стало неприятно, — он так тщательно все вымыл и прибрал в субботу.

— Ноги не вытираешь, — сказал Матиуш.

— Да, не вытираю. Что делать — не такой чистюля, как ты. Некому было учить меня порядку. Если хочешь, могу переехать. Можешь меня выгнать, ты хозяин. Я живу здесь из милости.

— Ты мой гость.

— Хорош гость, который пачкает пол и чернила проливает.

Боится Матиуш, чтобы Фелек не ушел, и уж ничего ему не говорит.

Но Фелек не успокоился. И дома, и на фабрике цепляется по всякому поводу, как будто нарочно хочет поссориться.

Неделю весел, как раньше, а потом снова начинает привязываться. Из-за каждого пустяка — из-за молотка, из-за табуретки, из-за крючка на вешалке.

— Я тут всегда пальто вешаю. Какая свинья мой крючок заняла?

А потом выясняется, что это висит пальто мастера. Нарочно говорит, чтобы разозлить. Рабочие молчат, спускают ему все, не хотят огорчать Матиуша. Но Фелек уж слишком много себе позволяет. Похоже на то, что Фелек хочет бросить работу, но прямо не говорит, а ждет, когда его выгонят.

А Матиуш то ли не замечает, то ли делает вид, что не замечает ничего, работает, как всегда усердно, иногда только скажет:

— Да успокойся, Фелек, перестань. Ну чего ты хочешь?

О, Матиуш прекрасно видит: Фелек как почтовый крысенок. Он неспокоен, ему пора в дорогу.

И наступил тот страшный понедельник — последний. Уже с утра Фелек начал ругать фабрику, — эта паршивая собачья конура, где человек тратит здоровье и силы. У мастеров вместо мозгов — солома. Станки старые, а инструмент такой, что надо бросить его в голову фабриканту.

— Тоже выбрал себе фабрику, можно поздравить.

— Я тебя, Фелек, не принуждаю. Поищи себе другую работу.

— Если захочу, сам найду, без твоего разрешения.

Идут. Оба молчат.

Начался обычный фабричный понедельник. Матиуш встал к своему станку, а сам думает о сказке, которую вчера кончил.

«Прочитаю Фелеку, может быть, успокоится».

Потому что, как ему кажется, эта сказка должна смягчить самые черствые сердца. Когда Матиуш писал ее, он думал и о дикарях, и о молодом короле, и о товарищах по тюрьме.

И так стоит он и думает, а руки сами работают. И не видит Матиуш, не слышит, что рядом делается.

Пока вдруг не раздался крик Фелека:

— Пусть мастер сам работает! Думает, он меня купил. Очень я его боюсь!

И еще:

— Дурак! Старый осел! Болван!

И еще, и еще.

Фелек даже замахнулся на мастера. Матиуш подскочил, схватил Фелека за руку.

— Фелек, перестань, что ты делаешь?

И тут Фелек изо всей силы толкнул Матиуша.

— Боже!

— Остановите машину!

— Сорвите приводной ремень!

— Спасите!

Все продолжалось меньше минуты. Машину остановили. Матиуш лежал в луже крови.

— Жив…

— Доктора!..

Фелек стоит, смотрит, протирает глаза… Все отодвинулись от него. Никто не нарушает молчанье. Все ждут…

Но был там один старый рабочий. За тридцать лет работы многое он повидал. Он первый отважился громко сказать то, о чем думали все:

— Всё кончено…

Лежит Матиуш в больнице.

Положили его в отдельную палату.

Операция прошла благополучно. Матиуш пришел в сознание. Он пожал доктору руку, поблагодарил его за то, что может еще что-то сказать. Потом закрыл глаза, вспоминая, что еще должен сказать.

Он очень слаб. Задремал на несколько минут и снова очнулся:

— Принесите, пожалуйста, мою шкатулку.

Послали автомобиль в каморку Матиуша. Уже весь город знает, что Матиуш пришел в сознание, что есть надежда.

— Мы спасем Матиуша, — говорит доктор.

Привезли Матиушу шкатулку, где завернутые в зеленую папиросную бумагу лежали: раковинка, камешек, засохший листок салата, черный кусок сахару, фотография мамы, ее серьги и бриллиантовый перстень отца.

Матиуш доставал из шкатулки по очереди каждую вещь, внимательно смотрел на нее и клал обратно. И вдруг он улыбнулся.

Вскоре весь город знал, что Матиуш улыбнулся.

— Матиуш спит. Матиуш проснулся. Матиуш выпил молока.

Радуются дети, радуются доктора, радуется весь город.

— Матиуша опять лихорадит.

— Просит позвать Фелека.

Думали, что он забыл о Фелеке. Матиушу нужен покой. Как бы не разволновался, когда его увидит. Пусть Фелек будет где-нибудь поблизости, но к Матиушу его пока не пускать. Может быть, он о нем забудет.

Матиуш заснул. Но только открыл глаза, смотрит так, как будто ждет кого-то.

— Клю-Клю приехала?

Да, еще вчера. Как только телеграф принес страшную весть, Клю-Клю бросила все и на аэроплане, на корабле, на поезде, не теряя ни минуты, примчалась в столицу Матиуша.

И Матиуш, словно предчувствуя что-то, отчетливо проговорил:

— Позовите ко мне Клю-Клю и Фелека.

И вот они стоят на коленях у кровати Матиуша.

— Фелек, не огорчайся. Клю-Клю, это моя последняя просьба…

Тишина. Матиуш устал.

— Фелек, возьми этот перстень, А ты, Клю-Клю возьми эти серьги. Фелек, тебе трудно здесь жить… Поезжай с Клю-Клю, А когда вы вырастете…

Матиуш закашлялся. На его улыбающихся губах показалась кровь. Он прикрыл глаза и уже не открыл их больше.

И вскоре весь город знал, что Матиуш умер. Вся страна. Весь мир.

Похоронили Матиуша на необитаемом острове на вершине скалы. Але и Аля украсили могилу цветами. А над могилой поют канарейки.

Content

Корчак Януш Король Матиуш Первый

Януш Корчак Король Матиуш Первый

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

Януш Корчак Матиуш на необитаемом острове

1

2

3

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37