Марина и Сергей Дяченко

Солнечный круг

© Дяченко М., Дяченко С., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Предисловие

«Там ничего нет, кроме любви,

только свет,

который тебя обнимает…»

(из повести «Солнечный круг»)

Мы выросли на книгах Аркадия и Бориса Стругацких, как и многие наши друзья, как целые поколения читателей. К сожалению, с Аркадием Натановичем мы не успели познакомиться, но встречи и творческая дружба с Борисом Натановичем Стругацким оставили в нашей жизни неизгладимый и замечательный след. Мы встречались редко, никогда не были участниками его знаменитого Семинара, но с первой же личной встречи подпали под его обаяние, а он, как теперь хочется верить, тоже испытывал к нам и нашим текстам некоторую симпатию.

Непререкаемый авторитет, мудрый и принципиальный, он никогда не впадал в гордыню, не поучал, а всегда умел слушать, слышать, поддерживать. В фантастических текстах он ценил не то, что сейчас называется спецэффектами, а Достоверность, «сцепление с реальностью». Правду характеров, правду жизни, прежде всего нашей, зачастую горькой и трагичной, но со светом в конце туннеля.

Надо ли говорить, как важна была для нас его оценка? Просто осознание того факта, что Стругацкий прочитает наши тексты, в свое время нас ошеломило – как полет на Марс, как небывалый подарок. Надо ли говорить, насколько ценной для нас была премия «Бронзовая улитка», которую Борис Натанович единолично присуждал, а потом вручал со сцены на конвенте фантастов «Интерпресскон» под Петербургом?

«Бронзовая улитка» присуждалась с 1992 по 2012 год – год, когда не стало Бориса Натановича. Маленькая улитка, ползущая по вертикальному склону, – образ из эпиграфа к роману братьев Стругацких «Улитка на склоне»:

«Тихо, тихо ползи,

Улитка, по склону Фудзи,

Вверх, до самых высот!»

Эта бронзовая статуэтка была для нас дороже «Оскара». Всего БНС присуждал нам «Улитку» пять раз: за романы «Армагед-дом», «Долина совести», повесть «Последний Дон Кихот», рассказы «Баскетбол» и «Император». К последнему рассказу мы написали продолжение – «Визит к императору». Рассказ был опубликован летом 2012 года, когда Борис Натанович уже тяжело болел, и вскоре его не стало.

В этот сборник мы включили повести и рассказы, которые отметил Борис Натанович, и две новые повести, прежде нигде не опубликованные: «Времена года» и «Солнечный круг». Что объединяет эти тексты? Возможно, традиции «реалистической фантастики», которые отстаивал БНС.

Спасибо Борису Натановичу. Мы всегда будем помнить тот солнечный свет, который даже в хмурые питерские дни он нес с собой.

Времена года

Пароход должен был причалить в шесть утра – в час Петуха. Задержавшись в трех портах, пропахший дымом, копотью, гнилыми фруктами, дорогими духами, табаком и несвежей рыбой, он привалился к причальным мешкам в порту Каменного Леса в пять часов пополудни. В Час Свиньи.

Ирис мечтала пройти по легендарному городу на рассвете, по белым узким улицам среди мрамора и бирюзы, касаясь еще холодных, но уже освещенных камней, глядя на пролив и на море… Но духота и качка. И опоздание на одиннадцать часов. Спускаясь по трапу, она едва переставляла ноги.

– Госпожа Айрис!

Она вздрогнула, хотя голос был дружелюбный и даже вкрадчивый. Аккуратный улыбчивый толстяк протянул ей руку в тонкой перчатке:

– Добро пожаловать! Я Алекс, с этой минуты ваш слуга и помощник. Где ваш багаж? Сосчитайте, проверьте, в такой-то суете легко забыть, проворонить, потерять…

Он подхватил тяжелую сумку, в которой лежали ракушки, а футляр со свирелью она не отдала – не хотела выпускать из рук. Ее чемоданы уже стояли у грузового трапа. Ирис казалось, что причал под ногами раскачивается.

– Это ваши чемоданы? – Едва дождавшись ответа, Алекс махнул рукой носильщику. – Пройдемте, госпожа Айрис, все готово, мы вас очень ждали!

Бывшие спутники-пассажиры с багажом, детьми и усталостью стояли длинной очередью к чиновнику, проверяющему документы, шлепающему печати медленно, медленно. Ирис замешкалась, но Алекс подхватил ее под руку и повлек вперед:

– Нет, госпожа Айрис, вы не должны проходить общий контроль. Вы прибыли по личному приглашению лорда-регента, прошу вас…

Перед ними расступилась портовая стража, Ирис не успела и слова сказать.

– Я так мечтал показать вам город сразу по прибытии, – тарахтел на ходу Алекс. – Возрожденная имперская столица, я клянусь, она покорит ваше сердце! К сожалению, сегодня нет времени для экскурсий… А вот и наш экипаж! Эй, живо грузите чемоданы!

Несколько секунд – Ирис обнаружила себя в глубине прохладного и просторного экипажа. Алекс уселся напротив, улыбаясь и ворча одновременно:

– Пароход опоздал на одиннадцать часов, это безобразие! Капитана ждет разбирательство, возможно, это и вовсе был его последний рейс! Вы устали…

– Капитан не виноват, – сказала Ирис. – Нас задерживали при входе в порты.

– Ах, разумеется, пароходы, приписанные к Каменному Лесу, вечно раздражают континентальных крыс. – Алекс улыбнулся шире. – На континенте предпочли бы, чтобы империя рухнула, а мы одичали. Они хотели бы, чтобы на месте нашей столицы осталась груда камней, а между тем… Посмотрите!

Он отдернул штору. Экипаж ехал по узкой улице, как по дну ущелья. Дома из резного камня доставали до неба, белые, палевые, зелено-бежевые. Пахло морем и лесом. Стволы огромных сосен выступали прямо из камня, палисадники зеленели на балконах и галереях, ручьи текли по мраморным и медным желобам.

Ирис на секунду забыла, что у нее болит голова.

– Этому городу тысячи лет! – торжественно провозгласил Алекс. – И он простоит еще столько же! Никакой бунт, никакая война не помешает нашему процветанию. Темные годы закончились. Империя возрождается, единая и могучая, как никогда!

Экипаж свернул на другую улицу, пошире, торговую. За стеклом витрин блестели драгоценные камни. На гранях дробился свет. Ярчайшие искры заставили Ирис прищуриться.

– Легендарный ювелирный квартал, – вдохновенно продолжал Алекс. – Смотрите и расскажите потом на континенте. Камень, обработанный нашими мастерами, не спутать ни с каким другим. Единственный взгляд, и вы скажете: да, это бриллианты из Каменного Леса… Какие украшения вы предпочитаете?

– Я не ношу украшений.

– Ох нет, – он испуганно замахал руками. – Вы просто не примеряли настоящих камушков. Один взгляд, и вы не захотите отсюда уходить, я обещаю!

Экипаж снова свернул. Стук колес изменился, сделался тише на широкой площади с помостом. Мимо окна проплыл закопченный медный котел высотой в человеческий рост. Алекс с улыбкой задернул штору.

– Здесь уже пыльно, – сказал, извиняясь. – На площади правосудия в будние дни торгуют рыбой – рынок для бедняков. Но даже бедняки в Каменном Лесу… Что с вами?

– Это и есть котел для казней?

Она закашлялась, пытаясь прочистить горло. Алекс вскинул руки, будто отгораживаясь от ее слов:

– Всего лишь традиция! Эта штука просто здесь стоит, ее давно не применяют! Но даже в самые темные времена, знаете ли, только самое страшное преступление… государственная измена, покушение на жизнь императора… Ох, что же я, я же должен был вам передать…

Он выудил из кармана и протянул ей белый конверт с золотым тиснением. Ирис несколько секунд смотрела на конверт, пытаясь понять, что с ним делать, пока Алекс не помог ей и не сломал печать. Внутри было приглашение, выписанное идеальным писарским почерком: госпожу Ирис Май желали видеть на приеме лорда-регента в его личной резиденции, сегодня в семь вечера. Час Кота.

– Сейчас мы поселим вас в апартаменты – прямо во дворце, с видом на море, – тарахтел Алекс. – У вас будет полчаса, чтобы привести себя в порядок после дороги… Пожалуйста, обратите внимание: на приемах лорда-регента всегда бывает тепло, даже жарко. Одевайтесь легко, как на прогулку в летний полдень. Допускаются открытые плечи. Еще одна просьба – не используйте парфюм. На приемах это не принято.

Ирис коснулась ладонью виска:

– Господин… Алекс. По правде сказать, я чувствую себя разбитой и совершенно больной.

– Вам не придется выступать, это не концерт! Это прием! Вы будете отдыхать, развлекаться и…

– И мечтаю только о постели. Может быть, лорд-регент примет мои извинения…

Она замолчала, увидев, как неуловимо изменилось лицо ее провожатого.

– Госпожа Айрис, – сказал он мягко. – Это Каменный Лес. От приглашений лорда-регента не отказываются. Если вы больны, я пришлю врача. Но ровно к половине седьмого вы должны быть готовы, я приду за вами и лично сопровожу в резиденцию.

За окном плыла навстречу новая улица – каменные фасады из белого и красного мрамора, деревья и цветы, трескучие водопады, ручьи, бегущие по каменным руслам. «Это Каменный Лес, – отстраненно подумала Ирис. – Как же ты была права, сестренка, когда отговаривала меня от этой поездки».

* * *

Два дня назад, во время последней стоянки, она разминала ноги, прохаживаясь вдоль палубы, ожидая, пока пароход наконец-то отчалит. Неприметный молодой человек в одежде портового служащего появился, кажется, ниоткуда:

– Вам письмо, госпожа Ирис…

Она не ждала писем, и тем более на борту парохода. Она поразилась, откуда служащему известно ее имя, но самонадеянно решила, что это слава. Развернув листок, она узнала почерк Лоры.

«У нас все хорошо, – писала сестра. – Мы переехали. Человек, который передаст тебе письмо, желает нам добра. Мы с детьми любим тебя, Ирис».

– Что это значит? – спросила она у посыльного. – Что такое – «переехали»? Куда?!

– В безопасное место, – ответил он почти весело. – То есть оно останется безопасным, если вы, госпожа Ирис, будете паинькой и обстряпаете кое-какое простое дело в Каменном Лесу. А какое – вам сообщат по прибытии.

Пароход отшвартовался. Работали машины, пахло дымом и рыбой. Между бортом и причалом расширялась полоска воды.

– Кто вы такой?!

Парень вырвал у нее из рук письмо, перемахнул через борт и спрыгнул на причальную тумбу. Помахал Ирис рукой:

– Не вздумайте бежать, не выполнив поручения! Вы ведь любите свою сестру и племянников, верно?

Ирис захотелось спрыгнуть за ним, соскочить с корабля, увозящего ее в страну, где за измену варят в котлах. Но пароход уже далеко отошел от причала.

* * *

В апартаментах ее ждала готовая теплая ванна. Из окна открывался вид на балюстраду, за которой лежало море, подсвеченное низким солнцем.

Доктор оказался немногословным и не назойливым. Таблетка, которую Ирис сперва не хотела у него брать, подействовала почти мгновенно, и головная боль отступила. Стоя у окна, вдыхая теплый ветер, Ирис почувствовала себя гораздо лучше. «Возможно, – думала она, – те люди – обыкновенные контрабандисты. Возможно, они поймут, что я не могу быть им полезна. Да и что такого ужасного они мне могут поручить?»

В дверь постучали ровно в половине седьмого. Солнце уже висело над самым горизонтом, а Ирис закладывала последнюю шпильку в волосы.

По-прежнему улыбаясь, Алекс оглядел ее с головы до ног и остался доволен.

– Вы прекрасно выглядите. Вас ожидает чудесный вечер – легкие закуски, напитки, общение с приятными людьми…

Он провел ее по коридору к двери, у которой высились стражники в темных мундирах, с пиками в руках. Ирис внутренне подобралась; Алекс, не обращая на стражников внимания, отпер дверь и вывел ее на балкон.

Солнце коснулось горизонта. Алекс дернул шелковый шнур, балкон качнулся и плавно пошел вверх. Ирис непроизвольно ухватилась за бортик.

– Этот замок полон чудес и секретов, – с самодовольной улыбкой сказал Алекс. – Вам понравится здесь, госпожа Айрис. Ничего не бойтесь, ведите себя так, как привыкли. Будьте собой.

* * *

– Госпожа Айрис Май! – объявил церемониймейстер.

Все головы повернулись к ней; в просторном зале горели камины, хотя снаружи было совсем тепло. Блестели глаза, блестели драгоценные камни в мочках ушей и на алебастровых шеях; мужчины и женщины, одетые со сдержанной роскошью, смотрели на Ирис с интересом: они знали, кто она такая.

Что, если один из них сейчас передаст ей послание?!

– Добро пожаловать, госпожа Айрис, – пожилая дама протянула ей мягкую руку. – Добро пожаловать в Каменный Лес.

У нее были неожиданно сильные холодные пальцы. В волосах сверкали бриллианты.

– Ваш визит – высокая честь. – Плечистый мужчина в военном мундире дождался, пока Ирис подаст руку сама. – Чувствуйте себя как дома! Лорд-регент прибудет с минуты на минуту.

Они называли свои имена, она кивала, пожимала руки и тут же забывала, как кого зовут. Они вскользь упоминали свое положение – члены правительства Каменного Леса, государственные советники, чиновники из городской управы, аристократы; в углу пил вино капитан парохода, на котором приехала Ирис.

Она не поверила своим глазам. Капитан держался особняком, был подавлен, по лицу градом катился пот. Может, именно он должен «сообщить по прибытии», чего хотят от нее шантажисты?

Ирис шагнула вперед, наткнулась на его взгляд и попятилась. Нет, он не искал с ней встречи. Он за что-то ненавидел ее. Ирис вспомнила слова Алекса: «Капитана ждет разбирательство» – из-за того, что Ирис Май прибыла с опозданием…

Слуга поднес бокал. Ирис покачала головой. Огляделась в поисках простой воды; гости негромко разговаривали, разбившись на небольшие группы, кажется, потеряв к ней интерес. В их улыбках Ирис видела теперь принужденность, даже нервозность; или ей так казалось, потому что сама она волновалась все больше?

– Вы устали с дороги, – сказала высокая женщина лет сорока, с волосами цвета слоновой кости, гладкими и тщательно уложенными. Несколько минут назад она назвала Ирис свое имя.

– Но пароход опоздал не по вине капитана, – сказала Ирис первое, что пришло ей в голову.

– Возможно, – женщина кивнула. – Вы забыли, как меня зовут? Тереза, член императорского совета. Понимаю, вам сейчас не по себе. Не надо ничего бояться. Все мы знаем, что рассказывают на континенте про Каменный Лес…

Она чуть сдвинула брови, ее лицо стало жестким:

– Когда мы задыхались в кровавой каше… и просили о помощи, на континенте сделали вид, что оглохли и ослепли. Мало того – они тайно поддерживали заговорщиков! Бунт готовился задолго, с первого дня болезни старого императора. Когда началась резня на улицах, принц Мило решился на переговоры с бунтовщиками… на переговоры! Мы предпочитаем называть это «ошибкой» – из уважения к погибшему, хотя это было, конечно, предательство. И вот, когда казалось, что все кончено, все рушится, на улицах трупы, на площади казни… Бунтовщики первыми запустили котел и начали варить в нем несогласных. Впервые за две сотни лет! И знаете, что мы смогли противопоставить варварству и насилию?

– Э-э… справедливость?

– Еще большее насилие, – отозвалась она с мягкой улыбкой. – Почему лорда-регента считают чудовищем? Потому что он чудовище. Он стал таким, спасая империю. Спасая нынешнего императора, Ференца. Единственный человек смог обезуметь настолько, чтобы остановить безумие, и это был…

– Лорд-регент! – провозгласил от двери церемониймейстер.

Стихли все разговоры. Открылись створки двери – на галерее, на втором этаже. Вошел человек в черном свободном костюме, с широкой повязкой на лице, полностью закрывающей глаза.

Тереза, а с ней все в зале склонились в поклоне. Ирис, не привыкшая кланяться, просто опустила голову.

– Добрый вечер, господа, – сказал человек на галерее. – Сегодня мы встречаем дорогую гостью, Ирис Май. Я надеюсь, вы уже успели познакомиться.

Он единственный произнес ее имя так, как оно звучало на континенте, а не так, как жителям Каменного Леса было удобно его произносить.

Он двинулся вниз по крутым ступенькам. Ирис показалось, что сейчас он непременно оступится и упадет, но он шагал легко, как зрячий. Гости выстроились неровной шеренгой, лорд-регент шел мимо этого импровизированного строя, пожимая каждому руку, вполголоса говоря несколько слов, выслушивая приветствие. Повязка закрывала его лоб, глаза и скулы. Все держались так, будто дело было в порядке вещей.

Ирис поискала глазами Терезу – и увидела ее среди прочих. Лорд-регент как раз подошел к ней, и Тереза по-приятельски протянула руку. Он о чем-то спросил, и Ирис моментально поняла, что речь идет о ней. Тереза улыбнулась и ответила:

– Ты был прав, Эрно.

Лорд-регент повернул голову. Ирис почувствовала, что ее разглядывают. Чем он смотрит, подумала она, чувствуя, как начинает пульсировать в виске новая боль.

Теперь он шел прямо к ней – через зал, мимо почтительно расступившихся гостей.

– С прибытием, – он протянул руку без перчатки. Ирис ничего не оставалось сделать, как коснуться его ладони, сухой и прохладной.

– Чего вы боитесь? – спросил он в следующую секунду, не выпуская ее руки.

– Прекрасный город, – невпопад ответила Ирис. – Благодарю… Нет, я ничего не боюсь, меня прекрасно встретили…

Уголки его губ опустились книзу:

– У вас болит голова? Пригласить доктора?

– Доктор… уже… дал мне лекарство. – Ирис захотелось выдернуть ладонь, она с трудом удержалась.

– Вы устали, – сказал он медленно. – И вас что-то беспокоит. Надеюсь, это не я вас напугал?

– Все непривычно. – Ирис нервно засмеялась. – Мне приходилось бывать… на приемах, но никогда – в императорском дворце. Простите мое волнение.

Он выпустил ее руку:

– Отдыхайте.

Ирис вдруг заторопилась:

– Я хотела еще сказать…

Уже отходя, он обернулся:

– Да?

– Капитан не виноват в том, что судно опоздало, – твердо сказала Ирис.

– Спасибо, – отозвался он после паузы.

Натянуто улыбаясь, Ирис смотрела, как регент идет к капитану в углу и, не протянув руки, о чем-то спрашивает. Капитан длинно отвечает, и пот блестит у него на лбу. Пауза; регент кивает, что-то говорит и отходит; капитан стоит, ошалевший, и на лице у него написано колоссальное облегчение; он хватает бокал с подноса пробегающего слуги и выпивает залпом, утирает пот…

– На приемах бывают разные люди, – сказала Тереза, неожиданно оказавшаяся рядом.

– Это я сказала лорду-регенту, что капитан не виноват. – Ирис улыбнулась шире, чувствуя, как натягивается кожа на обветренных губах. – И он мне поверил.

– Вы благородный человек. – Тереза пригубила от своего бокала. – Но лорд-регент никому не верит, он все проверяет сам… Кстати, никогда не пытайтесь ему врать, может выйти неловко.

Регент стоял теперь в толпе гостей, разговаривал, улыбался – не снимая повязки.

– Он способен почуять измену до того, как она созреет и принесет ядовитые плоды, – негромко сказала Тереза. – Поэтому регулярные приемы, поэтому на них приглашают разных людей, влиятельных и не очень, поэтому так жарко… Регент подозревает всех, каждую секунду ждет предательства, и небезосновательно. В прошлом месяце казнили трех шпионов…

– Их сварили на площади?!

– Не считайте нас варварами, – Тереза поморщилась. – С тех самых пор, как был подавлен бунт, котел стоит пустой и холодный. Как по мне, достаточно было выслать этих людей, но… Лорда-регента уже не переделать. Какое время, такой правитель.

Она сделала паузу, оценила лицо Ирис и заговорила в другом тоне:

– Но времена меняются! Император – чудесный ребенок, вы увидите, рассудительный, ответственный не по годам. Через пять лет мы получим на троне идеального государя, мудрого и доброго… Почему же вы ничего не едите? Роскошные фрукты, тончайший сыр, вино очень легкое, попробуйте.

Ирис покачала головой, надеясь, что ее лихорадочный румянец спишут на жару.

Будто почувствовав ее взгляд, регент повернул голову. Зашагал через весь зал, на ходу взял бокал у слуги с подноса. Подошел к Ирис и Терезе, пригубил шампанского и снял повязку. У него были серые глаза, из тех, что меняют цвет в зависимости от освещения. И, конечно же, он не был слеп.

– Госпожа Ирис. – Он спрятал повязку во внутренний карман свободного пиджака. – Вы не хотели бы выйти на балкон, подышать свежим воздухом, полюбоваться ночным городом?

* * *

На балкон вели двери прямо из зала приемов, и оттуда в самом деле открывался прекрасный вид на огни города, но дул такой пронизывающий ветер, что Ирис сразу окоченела. И это было кстати: не пришлось объяснять, отчего она так дрожит и стучит зубами.

Лорд-регент предложил ей руку, и она не смогла отказаться. Опираясь одеревеневшей ладонью на его локоть, проследовала вниз по лестнице во внутренний двор, где от ветра заслоняли стены. Здесь было тепло и тихо, в полутьме еле слышно шелестела вода.

– Спасибо, что вы согласились приехать. Император влюблен в вашу музыку. Уроки свирели – то, о чем он давно мечтает, тем более от вас, ведь вы его кумир… Он страшно одинок в свои двенадцать лет, он обречен на власть – и одиночество. Вы все еще дрожите?

– Я почти согрелась.

– Вы колебались, получив приглашение. Вас наверняка отговаривали от поездки. Что помогло вам решиться?

– Я…

Она поняла, что не знает, что сказать. Мечтала увидеть Каменный Лес? Слабый ответ, мотивация зеваки, он может даже оскорбиться. Мечтала учить императора музыке? Слащавый и неискренний ответ. Хотела потешить свое тщеславие? Единственный правдивый ответ, но произносить его вслух – безумие.

– Мне лестно, когда людям интересна моя музыка. Интерес молодого императора… подкупил меня.

Он посмотрел на нее с уважением:

– Вы умеете быть честной, я очень это ценю.

Аккуратно вынул повязку из внутреннего кармана, завязал себе глаза, повернул к Ирис слепое лицо:

– Еще раз: что вас тревожит? Чего вы боитесь… за кого вы боитесь?

– Я… нет. Я просто…

Через мгновение Ирис швырнули на пол – на гладкий полированный камень, резко, грубо, она сдавленно охнула, замерла, скорчившись, инстинктивно прикрывая голову. Ее дернули вверх, как ватную куклу, в следующую секунду она обнаружила себя в нише стены, за колючим стволом приземистой пальмы.

– Все хорошо, – прошептал лорд-регент ей на ухо. – Это покушение. Не двигайтесь.

Из деревянной резной балки торчала стрела с цыплячье-желтым оперением.

* * *

Прием продолжался, хотя людей стало вполовину меньше. Официанты все так же разносили напитки и закуски. Капитан корабля, на котором прибыла Ирис, был счастлив и пьян до такой степени, что не мог встать с бархатной скамейки у стены.

Тереза встретила Ирис цепким взглядом:

– На вас лица нет. Вы меня пугаете… Что случилось?!

Из боковой двери вынырнул Алекс:

– Госпожа Тереза, лорд-регент просит вас подняться к нему в кабинет прямо сейчас… Госпожа Айрис, я немедленно провожу вас в ваши апартаменты.

* * *

В комнате Ирис обнаружила, что футляр со свирелью пропал.

Она заметалась. Облилась холодным потом. Вызвала горничную. Та показала ей футляр – в шкафу на полке, на почетном месте; горничная решила навести порядок, пока Ирис была на приеме.

Ирис накричала на нее – недостойно, грубо, визгливо. Горничная покраснела и ушла. Ирис убедилась, что свирель совершенно цела и ракушки с записями тоже на месте. Надо было вернуть горничную и извиниться, вместо этого Ирис села на край кровати и опустила руки.

Еще секунда, и покушение обернулось бы убийством при единственном свидетеле. Тот, что стрелял в лорда-регента – как он связан с людьми, которые держат в заложниках Лору с мальчишками?

Или он стрелял вовсе не в лорда-регента?!

Мысли становились абсурднее с каждой секундой, лучшим выходом было – перестать думать вообще. Ирис обняла футляр со свирелью и застыла, скорчившись, на постели.

* * *

В дверь загрохотали кулаками в два часа ночи – час Нетопыря. Хозяин, сдававший Ольвину комнату, выскочил в одной рубашке, заранее до смерти напуганный: он пережил бунт здесь, в городе, и такой вот стук в дверь означал для него слишком многое.

На пороге стояли стражники в черных мундирах дворцовой охраны. Хозяин медленно сполз по стене: множество раз он видел это в ночных кошмарах.

– Мастер Ольвин здесь живет?

Ольвин маячил на лестнице этажом выше. Хозяин, не в силах издать ни звука, поднял руку и ткнул пальцем: сдал, не сопротивляясь. Стражник поглядел на Ольвина снизу вверх: они были ровесниками. Оба провинциалы. Стражник еще не знал, как тащить человека в котел, Ольвин понятия не имел, что означает стук среди ночи.

– Поедете с нами, – сказал стражник. – Со всеми своими штучками… с этими… с вещами!

– В чем его обвиняют?! – сдавленно пискнул хозяин. Не рассчитывая на ответ, так, по доброте душевной. Он по-своему любил постояльца и заботился о нем, как о родном сыне.

* * *

– Это ты, значит, фаршируешь ракушки музыкой, как пироги сыром?

– Да, – сказал Ольвин.

Четыре месяца назад его уже вызывали во дворец, правда, не посреди ночи. Не этот офицер, а другой, но в такой же тесной канцелярской комнате, требовал от него «тайны» – как помещать музыку внутрь пустых раковин. Ольвин честно все показал и рассказал. Тот офицер ничего не понял, и немудрено: ремеслу обучаются годами, если есть талант. Офицер пригрозил тюрьмой, конфисковал резонатор – стоимостью как улица в провинции Рыжие Холмы и редкостью как огромный алмаз. Конфисковал растворы, поющую соль, ракушки, серебряный камертон. Почти месяц Ольвин жил впроголодь, таская на рынке мешки с рыбой. Потом ему неожиданно вернули всё в целости и сохранности, а за две ракушки предложили деньги, хорошую цену. Ракушки были – коллекционные записи Ирис Май, «Времена года». Ольвин не хотел бы их продавать, но, учитывая обстоятельства, спорить было не о чем.

И вот теперь перед ним стоял другой офицер, то и дело вытирая бледный потный лоб.

– Ты можешь вложить туда любые звуки? Крики чаек? Лай собак?

– Да.

– Человеческую речь?

– Да. – Ольвин удивился, зачем бы так бездарно использовать такую красивую и сложную оболочку. Слова, в отличие от музыки, легко записать на бумаге.

– Тогда быстро, быстро… готовь свои плошки!

Ольвин не стал спорить. Разбуди его посреди ночи, как, собственно, и случилось, – он всегда готов приготовить раствор, установить резонатор, треногу, горелку…

– Ты поясняй, что делаешь! Умное-то лицо не строй, провести меня не удастся!

Большая неприятность во дворце, подумал Ольвин, этот человек напуган и зол. Хорошо бы все кончилось, как в прошлый раз, хоть бы мне позволили уйти подобру-поздорову.

– Вот сосуд идеальной формы, я называю его резонатор, стенки устроены так, чтобы ловить звук и передавать колебания раствору поющей соли. Вот зародыш кристалла, пока он растет – звук сохраняется в его гранях. Теперь я разогреваю раствор и добавляю соли: чтобы кристалл рос, насыщенный раствор должен остывать. Помещаю разогретый раствор в сосуд, осторожно… а внутрь, на тонкой нитке, помещаю зародыш. Что вы хотите, чтобы я записал?

– Речь. Я буду говорить, а ты…

Ольвин кивнул:

– Все готово. Раз, два…

– Не командуй! – в отчаянии гаркнул офицер. – Здесь я считаю! Раз, два, начали!

Ольвин звякнул камертоном, в канцелярском помещении поплыл серебряный звон. Офицер разинул рот. По его глазам было ясно, что бедняге на ум не приходит ни единого слова, ни строчки, ни мысли.

– Да славится в веках Каменный Лес! – рявкнул офицер. – Да светит солнце над десятью провинциями и столицей! Да пребудет император на троне, как солнце в чистом небе, да не закроют тучи гнева светлый лик его! Да сгинут проклятые бунтовщики, чьи имена забыты, а деяния прокляты!

Его голос гулко звучал в полупустой канцелярской комнате. Поверхность соляного раствора в резонаторе едва заметно вибрировала. Там, внутри, рос кристалл поющей соли, его тончайшие грани повторяли и записывали хриплый ор, исступленные заклинания, проклятия и славословия, не имеющие силы. Великое чудо – записывать звук, думал Ольвин с горечью.

Офицер выдохся. Махнул рукой – все, мол. Ольвин звякнул камертоном, завершая запись. Потом вытащил нить из раствора – кристалл получился совсем маленьким.

– Это можно слушать?!

– Нет, – сказал Ольвин. – Пока еще нет.

Подходящих раковин осталось всего три, ему страшно не хотелось отдавать их злым и несчастным людям – дворцовым стражникам. Скрепя сердце он взял со стола ракушку; момент заселения кристалла – самый сложный, надо чувствовать оболочку изнутри, понимать ее душу, сопрягать с душой записанной музыки. Но музыки-то нет – только отчаянный злобный вопль. Как объяснить ракушке, что это и есть ее судьба?

«Если я сейчас испорчу запись, – подумал Ольвин, – меня убьют на месте».

Попав в самый центр завитка, кристалл становится сердцем ракушки. Вынуть его и поместить новый уже невозможно. За годы ученичества Ольвин погубил сотни кристаллов, пытаясь вложить их в раковину, даже мастер может ошибиться, а руки, как назло, подрагивают…

Он выдохнул сквозь сжатые зубы. Приложил ракушку к уху: пение моря, далекий ветер, серебряный звон камертона…

– Да славится в веках Каменный Лес! – рявкнула ракушка. Надо же, какая точная получилась запись. А с музыкой, бывает, бьешься-бьешься, а выходит плоский, резкий, а то и фальшивый звук.

– Все, – Ольвин отдал ракушку офицеру. – Я могу быть свободен?

* * *

Он приготовился ждать в канцелярии до утра, но ответ пришел гораздо раньше. Через десять минут офицер вернулся с пятью стражниками:

– Берите вот это. Вот это все! Палки, бутылки, горелку, треногу… Склянка если побьется, отвечаешь головой! И вот этот ларец бери…

Стражники в десять рук схватили имущество Ольвина и, чуть не сталкиваясь в дверях, моментально вынесли из комнаты. Ольвин сжал кулаки: от несправедливости хотелось драться.

– Это мои вещи!

– А ты тоже иди, пошел, пошел, быстро!

Ольвин окончательно перестал понимать, что происходит.

Стояла глухая ночь, до рассвета было далеко, но по всему замку метались огни. Чужие руки в перчатках сжимали сосуд, к которому Ольвин боялся лишний раз прикоснуться, таким он был хрупким. Офицер замыкал процессию, гнал Ольвина перед собой, подталкивал в спину – мимо постов, мимо помещений стражи, сквозь испуганный шепот слуг. Завилась бесконечная лестница – вниз. Стражники грохотали сапогами и ругались тихо и грязно. Ольвин каждую секунду ждал, что раздастся звон битого стекла, но ни один из взмыленных носильщиков так ничего и не выронил на крутых ступеньках.

Путь закончился в комнате с решетчатыми окнами. Это была, без сомнения, тюремная камера, причем самого худшего свойства, с вмурованными в стену стальными кольцами и цепями, с едва различимыми в темноте отвратительными приспособлениями. Прикованный за раскинутые руки, у стены пыхтел стражник. Или человек в одежде стражника. Мундир на нем был разорван, лицо окровавлено. Ольвин взглянул на него, отвел глаза и решил больше не смотреть.

Стражники, торопливо поклонившись кому-то в темном углу, расставляли имущество Ольвина – как попало, без понятия. Ольвин не спешил их поправлять. В его положении чем меньше сделаешь – тем меньше совершишь ошибок.

Один жест человека в темном углу – и в камере остались только прикованный стражник, Ольвин и тот, кто отдавал приказы. Ольвин мигнул; лицо человека в тени было почти полностью закрыто черной повязкой, свободными оставались только подбородок и губы.

– Я хочу сохранить допрос так, чтобы его можно было услышать заново в любой момент.

Ольвин кивнул. Поправил треногу, подготовил горелку, бережно установил сосуд. Извлек из тончайшего конверта зародыш кристалла на нитке. Человек из угла наблюдал за ним – не глазами. От этого слепого взгляда хотелось укрыться, как от ледяного сквозняка.

– Искажение реальности, – пробормотал человек в углу, обращаясь сам к себе. – Бытовая магия. Нет законов природы, чтобы вкладывать звук в ракушки.

– Музыку, – сказал Ольвин.

– Что?

– Музыку, а не звук! – Ольвин выпрямил спину. – Законы природы – законы гармонии. Музыка – гармония в чистом виде. Воздух дрожит, полный гармонии. Кристалл растет, рождая новую вселенную. Нет искажения реальности! Это природа… это естественнее, нормальнее, чем…

Он запнулся. Человек с завязанными глазами внимательно его слушал:

– Чем что?

– Чем ваши допросы, – сказал Ольвин хрипло. – Чем все это… чем занимаются люди.

Снова стало тихо. Хрипло дышал пленник у стены.

– Ты провинциал, и я знаю откуда, – сказал человек с завязанными глазами. – Рыжие Холмы, так? В вашей провинции не было ни резни, ни казней. Ты, конечно, можешь рассказывать мне о гармонии…

Он снял повязку с лица. Ольвин узнал его, и ему сделалось дурно. Он надерзил лорду-регенту, который к тому же не брезгует спускаться в пыточные подвалы.

– Если соляной кристалл положить в пустую ракушку, он не будет петь – он вывалится наружу, – сухо сказал регент. – Посмотри на себя: ты маг, а не химик.

Благоразумнее было бы промолчать в ответ. Но Ольвин уже не мог остановиться:

– У разных растворов разные свойства; чтобы понять это, не обязательно быть химиком. Поющая соль называется так, потому что…

Пленник громко испражнился себе в штаны. Поверх застаревших запахов комната наполнилась новой вонью. У Ольвина слова застряли в горле. Он силился и не мог понять, как в одной и той же реальности могут существовать «Времена года» Ирис Май и обгаженный человек в ожидании пытки.

– Гармония мира, – сказал лорд-регент с кривой улыбкой.

Он встал, в два шага приблизился к Ольвину, взял пятерней за затылок и принудил посмотреть на прикованного:

– Что ты видишь? Мешок с дерьмом? А вот и нет, это достойный человек… славный воин. Храбро сражался во время бунта, защищал императора. Ветеран битвы на Горящем Пике. А потом продался врагам и стал изменником. Вот лицо твоей гармонии. Чувствуешь, как она пахнет?

Ольвина стошнило на каменный пол.

– Да ты романтик. – Лорд-регент отряхнулся от брызг. – Приступим!

* * *

Натыкаясь на дверные косяки, он едва нашел выход из камеры. Стражники в коридоре посмотрели на Ольвина – и почему-то предложили ему воды.

Сколько длился допрос? Столько же примерно звучат две первые части «Времен года». Хотя от такого сравнения Ольвин чувствовал физическую боль.

Он вернулся в камеру, когда его позвали, – вошел, дыша ртом. Человек у стены висел неподвижно на своих цепях. Сквозь тонкие стенки сосуда был виден кристалл в прозрачном растворе – нежнейшего опалового цвета, то как небо, а то как мед.

Ни о чем не думая, он извлек запись допроса и переместил ее в лучшую раковину – большую, с белым устьем и рельефной спиралью. Когда-то Ольвин мечтал, как поедет на континент, найдет там Ирис Май и вложит ее песню вот в эту ракушку.

Потом его отвезли домой. Ольвин вымылся холодной водой, не дожидаясь, пока хозяин нагреет ванну. Упал в постель и проспал до вечера.

Вечером хозяин, ликуя, показал ему доставленные из дворца вещи: все вернули! Соль, склянки для растворов, треногу, горелку, камертон – и резонирующий сосуд, пустой, сухой и чистый.

Ольвин криво улыбнулся, поднялся по лестнице в свою комнату, под самую крышу. Поставил на пол посреди комнаты резонатор, полученный в наследство от учителя, стоимостью как улица в родной провинции и редкостью как огромный алмаз.

Взял молоток из коробки с инструментами. Примерился.

Резонатор не виноват. Но после того, что прозвучало в подземной камере, здесь не может быть музыки.

Никогда.

* * *

За завтраком Ирис принесли письмо в конверте с уже знакомой печатью. На этот раз почерк был не каллиграфический, не писарский, но крупный и вполне разборчивый.

«Примите еще раз мои извинения, – писал лорд-регент. – Беспокоиться не о чем, стрелок обезврежен. Я не напоминаю, что обсуждать тему покушения не следует ни с кем, в особенности с императором, – не напоминаю, потому что уверен в вашей рассудительности».

Через несколько секунд текст на листе стал таять, пока не исчез совсем.

* * *

Комната была наполнена светом: одиннадцать утра, час Лошади, ясный солнечный день. За окнами стояло море, внизу катились белые валы, беззвучно, далеко. У стены высился стеллаж с ракушками; нигде ни у кого Ирис не видела такой коллекции. У нее самой никогда не было столько музыкальных записей.

Она осторожно взяла одну, самую крупную. Приложила ракушку к уху. Звук моря. Тихий звон… И мощное вступление: тема весны и радости из «Времен года». Ирис почувствовала, как расплываются в улыбке сухие губы.

Где и когда была сделана запись? Она не могла вспомнить, ее выступления записывали много раз. Но, судя по звучанию, она была счастлива в тот день. Это счастье теперь лилось ей в ухо.

В соседней комнате кашлянул стражник, и Ирис очнулась. Вернула раковину на место. Мельком глянув на дверь, приложила к уху вторую, потом третью, четвертую; внутри звучали струны и медь и многоголосый огромный хор. Здесь собрана коллекция музыки, может быть, лучшая в мире, но император пожелал учиться на морской свирели, а не на флейте и не на лютне, и захотел, чтобы его учила Ирис Май.

У мальчика хороший вкус; она раскраснелась от самодовольства, одернула себя, перевела дыхание и открыла футляр с инструментом.

Морская свирель трудна в обучении, но у нее прекрасный голос. Происходит из моря, как все эти ракушки на стеллаже, но эти, маленькие, хранят музыку. А свирель – тоже ракушка, только огромная, – свирель способна ее создавать.

Причудливая спираль, изнутри песчано-белая, снаружи карминовая с серыми и сизыми вкраплениями. Костяной мундштук. Ряд отверстий вдоль завитка – больших и малых. Всякий раз, когда Ирис смотрела на это чудо, ее лицо становилось глуповато-мечтательным на секунду. Всякий раз она спрашивала себя: кто из нас настоящий музыкант, я – или моя свирель?

В ту же секунду она вспомнила о Лоре с детьми и перестала улыбаться. Хорошо ли с ними обращаются, не угрожают ли, не запугивают? И самое главное – как я смогу им помочь?!

Она коснулась губами костяного мундштука, пальцы легли на отверстия. Свирель зазвучала; это не был идеальный звук, в нем слышалось неровное дыхание, напряжение и страх, но это была ее музыка. И, как всегда, музыка придала ей сил. Возможно, не все пути к спасению закрыты.

Регент пишет, что стрелок «обезврежен». Убит? Значит, стража не дала ему уйти… Но подумайте, убийца в самом сердце дворца, рядом с покоями императора – это, должно быть, и есть та самая измена, которой лорд-регент все время боится. Еще бы доля секунды…

Она опустилась на октаву ниже. Доля секунды там, на балконе, и Ирис все бы выложила регенту, призналась, что она шпион поневоле, что она на крючке. Судьба ее после такого признания была бы незавидна, но главное – Лора с детьми наверняка погибли бы. Возможно, стрелок, появившись так вовремя, невольно спас их всех?

Надолго ли это спасенье?

«Я должна придумать план, чтобы немедленно покинуть Каменный Лес, – подумала Ирис. – Сесть на пароход, и…»

И это погубит сестру.

В соседней комнате грохнули алебардой по полу, Ирис прервала игру на середине такта. Открылась резная дверь. Император шагнул в комнату – за его спиной маячили стражники. Вслед за императором вошел лорд-регент, без повязки на лице, и бесшумно прикрыл за собой дверь.

Она ждала увидеть маленького мальчика, «чудесного ребенка», влюбленного в музыку. Перед ней стоял подросток, который выглядел на все пятнадцать, бледный, с короткими черными волосами, с большим ртом и тяжелым взглядом очень темных глаз. Лицо его было заметно асимметричным – и оттого пугающим.

Ирис, замешкавшись, низко опустила голову, изображая поклон. Неизвестно, заметил ли император ее замешательство, но лорд-регент заметил наверняка.

Ирис не поднимала глаз, забыв наставления местного этикета, не зная, что говорить, куда смотреть, следует ли ей первой приветствовать императора или, наоборот, не открывать рта, пока к ней не обратятся. Пауза затягивалась, становилась неприличной, и…

– Это ваша свирель?

У него ломался голос. Неожиданно тонкие ноты выдали волнение. Он смотрел на инструмент в руках Ирис, и его бледное лицо преобразилось: загорелись глаза. Асимметричные губы растянулись в неуверенной улыбке. Ирис поняла: он маленький. Ребячливый даже для своих двенадцати – в теле почти взрослого юноши.

– Это свирель, на которой вы играете «Времена года»?!

– Да, вот она. – Ирис вдруг почувствовала себя совершенно естественно. – Можете подержать. Только осторожно.

Император взял инструмент, как отец принимает первенца. Замер, разглядывая, ощупывая, ничего вокруг не замечая, будто впав в транс.

Ирис подняла глаза – и встретилась со взглядом лорда-регента. Тот улыбался.

* * *

– Здесь лучшая музыка со всего мира! Я думал, что слышал все на свете, но три месяца назад Эрно, то есть лорд-регент, раздобыл для меня «Времена года», все пять частей!

– Поразительное качество записи, – сказала она искренне. – Как вам удалось собрать такую коллекцию?

– Эрно покупает для меня у торговцев – через посредников, на континенте, они понятия не имеют, кому продают. – Он рассмеялся. – Вот бы удивились, если бы узнали! Они же считают нас людоедами, всерьез пишут, что лорд-регент садист и убийца, какая уж тут музыка… Ничего, через несколько лет наладится внешняя политика, тогда я смогу поехать с визитом на континент и войти в «Грот», это знаменитый магазин. У них есть все – мастера, мастерские, лаборатории, у них лучшие записи, настоящие…

Он вдруг напомнил Ирис старшего племянника. Сходство было мгновенным, но таким сильным, что Ирис захотелось приобнять мальчишку и растрепать на макушке волосы. И тут же она вспомнила, что тот мальчик в беде, а этот на пороге огромной власти.

Император отвлекся от мечтаний, заговорил снова, быстро, азартно:

– А у нас в Каменном Лесу есть один… человек, он умеет растить поющие кристаллы. Чокнутый парень, даже не понимает, как у него убого все получается, и продает свои записи таким же простакам… У меня есть… где же? А, вот, есть его ракушка, самоделка. Ерунда, конечно, но для коллекции надо. Хотите послушать?

Она приложила к уху гладкую коричневатую раковину. Шум моря, удар камертона…

Народная мелодия, «Колыбельная в час Кота». Ксилофон и колокольчики. Запись не идеальна. Исполнение любительское, но искреннее и очень необычное. Ирис не удержалась и дослушала до конца, а император не перебивал ее – терпеливо ждал.

– Здорово, – сказала Ирис. – Можно… мне взять это с собой, чтобы прослушать еще раз, позже?

– Конечно, берите! А вот еще записи, а вот еще… Берите, сколько хотите! А то, кроме меня, это никто не слушает, Эрно плевать на музыку…

Он замолчал, и в его глазах что-то мгновенно изменилось.

– Мой отец играл на арфе. Честно говоря… это он начал собирать коллекцию, когда был чуть старше, чем я теперь. Еще он играл на лютне, на ксилофоне…

Стало тихо.

– Соболезную, – сказала Ирис. – Я знаю, что он погиб во время бунта.

Император задумчиво кивнул:

– Да, и мама тоже. Она прекрасно пела. Если бы кто-то догадался… смог… поместить ее голос в раковину, мы могли бы и сейчас ее слушать.

Он снова замолчал. Не зная, что сказать, Ирис взяла свирель, и в комнате зазвучала тема зимы – тема тепла и сочувствия.

* * *

Раковина орала хриплым человеческим голосом, вопль не прекращался, пока Тереза не отняла ракушку от уха:

– Почему я должна это слушать?

– Зря ты прервалась, – сказал он сухо. – Придется начинать сначала и тратить время.

С каменным лицом она снова приложила ракушку к уху. Шум моря, звук серебряного камертона… пауза… вопль.

Она мельком посмотрела на Эрно, тот следил за ее реакцией. Иногда, когда он смотрел на нее, вот как сейчас, сквозь его бесстрастное хищное лицо проступало другое, лицо мальчишки, с которым она целовалась под грохот водопада – страшно давно. Вечность назад. И очень некстати, лишнее воспоминание.

Вопль закончился. Раковина захрипела и заговорила, быстро и едва разборчиво:

– Я промахнулся, но другие тебя убьют. Ты сдохнешь за то, что сделал с моей провинцией… Они ведь уже сдались! Они сдались, а ты что с ними сделал?! Теперь их дети растут немые, они онемели от ужаса! Тебе конец. Это заговор, большой, это паутина, в которой ты муха. Но если возьмешь кого-то живым, как меня, он не будет знать ничего! Ничего, ничего! Ничего!

Снова вопль. Пауза. Звук серебряного камертона. Далекий шум моря.

– Мне важно, что ты об этом думаешь, – сказал Эрно.

– Это бред. – Когда ей было страшно, делались холодными руки, а правая ладонь становилась и вовсе как лед. – Такому огромному заговору неоткуда взяться. Нет… опоры, ты же всё вычистил. Всех. Рядом только верные. Этот человек, возможно, и не врал, но он сам обманывался.

– Как ты считаешь, – спросил он задумчиво, – карательный поход на Счастливый Остров был ненужным зверством – или стратегически оправданным актом устрашения, который в результате спас многие жизни?

Она молча порадовалась, что он смотрит на нее без повязки на глазах.

– Он был оправданным зверством… Эрно… зачем ты записал допрос?

– Чтобы ты его потом услышала.

– Зачем?!

– Потому что мне важно, придешь ли ты к тому же выводу, к которому пришел я.

Она подобралась; его манера всех вокруг испытывать и проверять бесила многих, но уж ее-то он мог избавить от этих экзаменов.

– Этот человек… не имел шансов тебя убить. Стрела летит слишком долго. Либо заговорщики тебя совсем не знают… а это вряд ли. Либо тебя не собирались убивать.

– Тогда чего они хотели? – Он улыбнулся краешками губ. У нее заболело сердце: эта улыбка будила запретные воспоминания. И снова некстати.

– Отвлечь, – просто сказала Тереза. – Я не понимаю от чего, и это меня тревожит.

– Не «от чего», – пробормотал он. – От кого… Спасибо, Тереза. Ты мне очень помогла.

* * *

После обеда Алекс повез ее на экскурсию по городу, с обязательным визитом в ювелирный квартал. Как ни пыталась Ирис отвертеться, мягкая настойчивость Алекса не оставляла ей шансов. Проще было бы договориться с приливом на океанском побережье.

– Это дело нашей чести, госпожа Айрис. Стоит вам увидеть все эти камни вблизи – и вы тут же забудете, что не носите украшений!

«Я ни на секунду не отойду от провожатого, – твердо сказала себе Ирис. – У тех людей, кем бы они ни были, не будет шанса еще раз со мной связаться».

– …Обратите внимание, это настоящий музей! Милейший, открой-ка для нас еще вон ту витрину…

В огромном магазине кроме приказчика, Алекса, Ирис и стражника у двери никого не было. Сверкали камни, текли застывшими ручейками золото и серебро, Алекс почти силой заставлял Ирис примерять то один набор, то другой, то третий. Всякий раз из зеркала на Ирис смотрела новая женщина; в конце концов она увлеклась этой игрой, даже проявила слабую инициативу, указав на ожерелье, которое ей чем-то понравилось. Не прошло и секунды, как ожерелье было упаковано в резную шкатулку.

– Не вздумайте спорить, госпожа Айрис! Лорд-регент снимет с меня голову, если вы не примете подарка! Кстати, на завтрашний музыкальный вечер, где вы будете играть, вы ведь не откажетесь надеть обновку? Она потрясающе вам к лицу!

Ни о каком музыкальном вечере ее никто не предупреждал. Узнав об этом, Алекс сделал большие глаза:

– Это форменное безобразие, вам должны были прислать приглашение! У нас есть еще время до часа Свиньи. Что бы вы хотели увидеть в городе?

Он надоел ей со своей бесцеремонностью и навязчивой опекой.

– Я хочу увидеть человека, который наполняет ракушки музыкой. Он еще держит магазин, как я поняла.

– Ракушки? – Алекс на секунду замешкался. – Хм… Это не магазин, это лавка на нижнем базаре, не очень удачное место. Там полно мусора и голодранцев.

– Едем, – сказала Ирис.

* * *

Не так уж и много мусора, в любом порту побольше будет. А людей в самом деле много, хотя торговый день уже заканчивался, многие лавки закрывались. Ирис настороженно оглядывалась – она уже пожалела о своем решении. В этой толчее может скрываться кто угодно, за ней могут следить, это проще простого – она выделяется из толпы. Хорошо, что есть сопровождающие – Алекс, кучер, охранник. Ирис старалась не отставать от них ни на шаг, да они и сами не позволили бы.

– Где же? Где-то здесь, – бормотал себе под нос Алекс. – Эта лавчонка куда подевалась? А, вот… вот, госпожа!

Ирис увидела аккуратную маленькую лавку. На деревянной доске над входом была нарисована морская раковина, и ниже криво приклеено рукописное объявление: «Распродаю лавку. Все по двадцать монет». Женщина-горожанка и девочка лет пятнадцати шепотом препирались у входа:

– …у тебя уже есть поющая ракушка!

– Но мне же мало одной! Ну давай же зайдем, там есть «Пляски осьминога»…

– Не вздумай слушать эту дрянь! Любая музыка – трата времени, денег, разврат, бесстыдство, что она дает порядочной женщине?! Нет-нет, пойдем, и не проси…

Она потащила девочку прочь от прилавка. Ирис, проводив их взглядом, сделала шаг, другой ко входу…

Оттеснив ее и даже не заметив этого, в лавку вошли двое мужчин. Алекс посмотрел на Ирис с тревогой: разве она не видит, что место неподходящее? Оставаться тут – значит нарываться на оскорбления, и что прикажете делать?! Ирис успокоила его взглядом и вошла следом за бесцеремонными визитерами.

– Ольвин! – с порога крикнул первый, высокий и необъятный. – Я нашел покупателя, возьмет все оптом.

– Сто монет, – сказал второй, щуплый и быстрый, как плетка. – Прямо сейчас.

– Твоё, – сказал лавочник. – Забирай.

Высокий, бледный, очень молодой, но с погасшими глазами, он стоял над столом, на котором горой лежали ракушки. Здесь не меньше полусотни, подумала Ирис. По самой бросовой цене – не меньше тысячи монет.

– Нет, я это куплю. – Она не узнала своего голоса.

Сделалось тихо. В тесной лавке на нее смотрели четверо мужчин: Алекс, потерявший дар речи. Оба покупателя, как на говорящую вошь. И лавочник – взглядом человека, только что очнувшегося от тяжелого кошмара.

– Я покупаю все записи, – сказала она, интонацией напомнив всем и себе, что она – свободная жительница континента, которой никто не смеет приказывать. – Две тысячи за всё. Господин Алекс… – Она обернулась к провожатому. Тот выпучил глаза:

– Но…

– Вы хотели сделать мне подарок? Вот это он и есть. Выдайте деньги хозяину, а мне, пожалуйста, упакуйте раковины…

Она снова посмотрела на лавочника. Тот стоял и смотрел, она не смогла истолковать этот взгляд и растерялась.

Чужая жизнь, чужие нравы. Она вмешалась в ход событий, ничего толком не понимая. Зачем она это сделала? Зачем, наконец, ей груда кустарных ракушек с народными песнями?!

– Что ты мне голову морочишь? – сказал щуплый покупатель, развернулся и вышел. Другой поспешил за ним всей телесной массой и чуть не вышиб дверной косяк.

– Да погоди… Это чушь какая-то… Мы так не договаривались…

Лавочник стоял неподвижно и странно смотрел на Ирис.

– Так пакуйте же раковины. – Она начинала нервничать. – Господин Алекс, оплата готова?

– Для вас – бесплатно, – хрипло сказал лавочник. – Госпожа Ирис Май.

* * *

Ирис Май, живая, неприлично юная, сидела в его лавке, одну за другой прикладывала ракушки к ушам и задавала Ольвину вопросы, и сияла глазами, слушая и поражаясь.

Конечно, он помнил происхождение каждой ракушки: что-то покупал и выменивал, что-то записывал сам. Он рассказывал ей, как сутками ждал в порту и волновался, что посредник купил не то, разбил товар при погрузке или сбежал с деньгами. Как разыскивал музыкантов и платил им: кто-то играл на свистульке посреди базара, кто-то на арфе в салоне для знати. Он показал ей особый трюк: две ракушки с одной мелодией; если приложить их одновременно к ушам, будет слышен объемный звук.

Она слушала. Он смотрел на нее, и ему казалось, что он видит странный, небывалый, прекрасный сон.

Ее спутники были недовольны, особенно толстяк в бархатной куртке. Тот несколько раз заглядывал в лавку, все более настойчиво давал понять, что визит затянулся. Ирис не обращала на толстяка никакого внимания.

– Ксилофон и колокольчики? Я уже слышала похожую запись. Кто исполнитель?

– Я.

– Вы музыкант?!

Он чуть не провалился под землю. Ирис Май смотрела на него, удивленная и обрадованная, и спрашивала у него, ремесленника, простака и лавочника: «Вы музыкант?»

– Я любитель. – Ольвин прочистил горло. – Понимаете… Музыки на свете гораздо меньше, чем пустых ракушек. Когда это осознаешь… ничего другого не приходится, как заново ее создавать… музыку, я имею в виду. Уж как получится, из чего умеешь.

– Мне очень нравится ваше исполнение. – Она смотрела честными сиреневыми глазами; он поразился, какой же у них необыкновенный цвет. – Инструменты простые, мелодия тоже, но вы музыкант. Это слышно по нескольким тактам, и не спорьте, я профессионал.

Она отняла ракушку от уха, протянула Ольвину, будто приглашая его в свидетели. Ракушка была теплая, она хранила тепло кожи Ирис Май и ее запах.

– Что с вами? – Она улыбалась.

Осторожно и медленно, будто боясь, что наваждение исчезнет, Ольвин прижал ракушку к уху. Никогда знакомая мелодия не звучала для него с такой силой; в песне, которую он когда-то придумал и сыграл, теперь открылась щемящая грусть и такая нежность, что Ольвин дрожал все сильнее.

Ирис Май смотрела на него уже без улыбки. В ее глазах было изумление.

– В нашей провинции, – сказал он еле слышно, – цветы на холмах расцветают один раз, весной. У них белые, синие, сиреневые лепестки и пушистое желтое сердце. Они цветут, и влюбленные гуляют в холмах по ночам, ничего не замечая, кроме звезд и цветов. Всего через несколько дней солнце выжигает землю до пепла, до бурой пыли. Я хотел сохранить… попытаться… сделать хоть что-то для этих цветов. Сыграть их.

Теперь в ее глазах появились слезы. Ольвин похолодел:

– Я вас обидел?!

– А вы… можете запереть дверь? – спросила она дрожащим голосом.

Натыкаясь на стулья, он прошел к двери, отдернул занавеску. С усилием приподняв деревянную створку, поставил в проем, задвинул засов.

– Так?

Она кивнула:

– Я просто не хотела… чтобы Алекс опять сюда явился и нас прервал.

– Почему вы плачете?

– Не знаю. – Она улыбнулась сквозь слезы. – Дайте мне еще что-нибудь послушать из вашего. Только ксилофон, или есть что-то еще?

– Есть деревянная дудка. Сейчас…

Он наспех приложил к уху ракушку, чтобы убедиться, что не ошибся. Да, это была мелодия, которую он придумал когда-то в трактире, и помнил, как веселилась публика. Ему хлопали, трактирщик пытался нанять его музыкантом на каждый вечер…

Ирис слушала. Ольвин смотрел, задержав дыхание, как розовеют ее губы. Как в такт песне поднимается и опадает грудь. Там, в завитке ракушки, пела, повизгивала, закатывалась дудка – дерзкая, разбитная, бегущая по краю фальши, никогда не скатываясь за грань. Жизнь, веселье, вкус женских губ, сладость, горечь – все смешалось…

Он встал. Пересек комнату. Теперь его и Ирис Май разделяло несколько шагов, а она слушала дудку, щеки раскраснелись…

– Отойдите!

Ольвин отшатнулся. Она смотрела на него яростно, щеки горели. Ракушка небрежно легла на стол к остальным.

– Это не музыка. Это цирк на потеху толпе.

Она мельком посмотрела на запертую дверь; в этом взгляде проявилось нечто, отчего у Ольвина сделалось кисло во рту. Он пятился до тех пор, пока не наткнулся спиной на стену.

– Но… это такой жанр…

Она молчала. Ольвин проклял собственную глупость.

– Такой жанр, – повторил он безнадежно. – Простите, это было бестактно с моей стороны.

В запертую дверь забарабанили:

– Госпожа Айрис?!

Ольвин прикрыл глаза. Сейчас она холодно попрощается и уйдет. Вот и все.

– Подождите немного, – повысив голос, отозвалась она.

– Но…

– Подождите! – повторила она властно.

Ольвин снова посмотрел на нее. Ирис Май думала о своем, разглядывала щелястый деревянный потолок и ракушки на столе. Затягивалась пауза.

– С духовыми у вас не получается, – сказала она задумчиво. – При том, что техника мастерская. Вы не пробовали струнные?

– У меня слишком короткие пальцы.

Она встала, пересекла комнату, остановилась напротив:

– Покажите.

Он растопырил пятерню.

– Обыкновенные пальцы. Вам пошла бы мандолина. Научитесь играть тремоло, это вполне в вашем характере…

Кажется, она иронизировала.

– Я пробовал, у меня не вышло, – сказал он с тяжелым сердцем.

– Пробовали? – Ее сиреневые глаза чуть потемнели. – Может быть, остались записи?

– Нет, – ответил он твердо.

Она сдвинула брови:

– Просто не хотите мне показывать, не так ли?

– Не хочу.

– Не доверяете?

Он молчал.

– Ну ладно. – Она поежилась, будто от холода. – Давайте тогда, наверное… упаковывать покупки, а то мой сопровождающий – он же с ума сойдет. Отоприте, пожалуйста, дверь…

Он шагнул к выходу и обернулся через плечо:

– Это длинная запись.

– Вы же продали мне все свои ракушки, – сказала она прохладно. – Я послушаю на досуге.

– А эту не продал.

– Вот как?

Он сжал зубы. Поддел лезвием ножа доску в углу, вынул из тайника ракушку, тусклую снаружи, с черным глянцевым устьем.

– Не продается. Даю послушать один раз.

Она насмешливо улыбнулась – и приняла ракушку из его рук.

* * *

Когда прозвучали первые такты, ей захотелось отнять ракушку от уха и высмеять его… Или дать оплеуху. Никто не смеет переигрывать «Времена года» Ирис Май!

Но она слушала дальше. И дальше. И еще. Он открывал для нее то, что она увидела когда-то и забыла. Увлекшись, уводил мелодию в сторону, возможно, в холмы, залитые цветами, но всякий раз бережно возвращал на место.

Где-то тарабанили в дверь, Алекс умолял отпереть, она орала, не отрывая ракушки от уха, чтобы ее ждали. Ждали. Ждали.

Времен года, как известно, пять. Зима, весна, лето, осень и тлен – время между осенью и зимой, когда старая жизнь закончена, а новая еще не наступила. Ирис слушала музыку тепла и сочувствия, надежды и радости, удовлетворения и покоя, музыку смутной тревоги – и музыку смерти с надеждой на воскрешение. Она слушала с закрытыми глазами. Слушала, кусая губы. Слушала, глядя на Ольвина – тот сидел напротив, бледный и неподвижный, как кусок мрамора.

* * *

Она отняла от уха ракушку. На коже остался красноватый отпечаток.

Ольвин в который раз проклял себя: не надо было позволять ей это услышать. Проще вспороть себе брюхо и выложить кишки на всеобщее обозрение.

– Ольвин, – сказала она, – я хотела бы сыграть с вами дуэтом.

– Что?!

Ему захотелось поймать эту минуту в резонатор, вырастить кристалл, вложить в ракушку и сохранить навсегда.

– Вы не просто музыкант. Вы… Я преклоняюсь.

Она встала, и он вскочил тоже. Она шагнула к нему:

– Где ваши инструменты? Резонатор, раствор, кристаллы? Давайте сыграем дуэт и запишем его… скажем, завтра? Я привезу свирель, а вы приготовьте все для записи. Да? Что с вами?!

– Я не могу, – сказал Ольвин.

Ему показалось, что с самой высокой вершины он летит в глубочайшую холодную яму.

– Простите, но… я больше не могу записывать музыку.

Она разглядывала его, тревожно, с сочувствием:

– У вас что-то случилось? Почему вы распродали лавку? Простите, что я не догадалась спросить сразу.

– Нет, ничего, – он через силу улыбнулся. – Резонатор… он разбился, а новый я уже не достану. Значит, пришло время что-то изменить в жизни… Извините, но я тоже не догадался спросить сразу: а как вы вообще оказались в Каменном Лесу?! К нам обычно никто не ездит…

Она замешкалась на долю секунды.

– Деликатный вопрос, но, вероятно, это не тайна: император захотел, чтобы я дала ему несколько уроков. Я приехала по приглашению лорда-регента.

* * *

У него застыло лицо. Прямо-таки за несколько секунд превратилось в деревянную маску. Ирис испугалась:

– Вам плохо?!

– Ничего, – сказал он сипло. – Значит, эти люди с вами – слуги лорда-регента?

Она кивнула, уже понимая, что в чем-то ошиблась, и мучительно пытаясь понять, поправима ли эта ошибка.

– Вам лучше уйти, – сказал он глухо. – Я сейчас упакую ракушки.

Он отпер дверь, отдернул занавеску. Двигаясь медленно, как в толще воды, поставил ящик на стол посреди комнаты: ящик был полон упаковочной стружки.

– Ольвин, – она все еще искала выход, – объясните. Вы настолько ненавидите лорда-регента?! Но я ведь не служу ему, я преподаю музыку ребенку!

– Вы… принадлежите другому миру, – он мучительно подбирал слова. – Здесь Каменный Лес. Вы приехали – и уедете…

Наверное, у нее тоже изменилось лицо, потому что он оценил ее реакцию и заговорил быстрее:

– Я вам очень благодарен, госпожа Ирис. За то, что вы слушали… и назвали меня музыкантом. И предложили сыграть дуэтом. Но… знаете, в наших краях у рыбаков есть байка об огромной медузе, способной принимать облик девушки и заманивать парней – в прибое у пустых берегов. Парни тянутся обнимать ее, а она кричит им в ухо одно только слово. Тогда они проживают сто лет мучений за одну секунду и умирают.

– Какая… жуткая и мерзкая легенда.

– Некоторые считают, что это правда. Но… понимаете, я не могу ненавидеть лорда-регента. Он для меня – невозможная в нашем мире вещь, вроде как… крик медузы. Поэтому я обманываю себя, я внушаю себе, что его нет… или он далеко. Если вы приехали по его приглашению – и вас тоже нет. Я вас не вижу. Я вас не слушал. Я вас не встречал.

Он говорил, а руки его двигались, упаковывая ракушки в ящик среди полотна и стружек. Алекс снова появился в дверях и был на этот раз настроен решительно:

– Госпожа Айрис, смеркается, мы должны ехать немедленно!

– Можно грузить, – она указала на ящик.

Кучер и стражник вдвоем вынесли тяжелый груз. Алекс ждал ее, она махнула рукой:

– Я буду через минуту! Дождитесь у экипажа!

– Я обязан сопровождать вас.

– Может, вы наденете на меня поводок?!

Она нервничала и не выбирала выражений. Алекс вышел – он тоже волновался и злился на нее.

Ольвин стоял среди пустой лавки. Пол был усыпан упаковочной стружкой, на столе валялся кошелек с деньгами – с момента, когда Алекс со звоном опустил его на столешницу, Ольвин к нему так и не притронулся.

– Возьмите эти деньги, – сказала Ирис. – Купите себе новый резонатор. Вы совершенно правы: музыки гораздо меньше, чем пустых ракушек.

Она вышла, отдернув портьеру, и поразилась, как изменился воздух: стало холодно. От моря наползал туман. Экипаж дожидался в ста шагах, кучер и стражник, едва различимые в дымке, грузили покупку в багажное отделение. Алекс раздраженно шагал по пустеющему рынку, Ирис почти не видела его, только слышала грохот башмаков по брусчатке.

За ее спиной молчала бывшая лавка поющих ракушек. У Ирис было чувство, будто она оставляет горящие развалины родного дома. Странно, учитывая, что еще сегодня днем она понятия не имела о существовании этой лавки.

Она остановилась. Почти сделала шаг, чтобы вернуться. Туман сгустился так, что Ирис показалось, что в лицо ей тычут мокрой ватой. Алекс уже добрался до экипажа и ругал за что-то кучера, не выбирая слов – срывал злость…

Ей зажали рот сзади – широкой ладонью в перчатке. Ирис забилась, ее сдавили крепче, обездвижив, почти полностью перекрыв воздух.

– Тихо! Все в порядке, сестра и племянники здоровы… Будете кричать?

Она помотала головой, насколько позволял захват. Ее выпустили. Вокруг стояла стена тумана – фонари на экипаже были едва различимы. Она обернулась и мельком увидела лицо под надвинутой шляпой, наполовину закрытое высоким воротником.

– Мы патриоты Каменного Леса, нам всего-то и нужно, чтобы император услышал нас.

У нее перед глазами оказалась рука в перчатке, со светло-бежевой ракушкой на ладони:

– Положите на полку с другими записями, пусть император найдет. Не пытайтесь прослушать сами; если попробуете, мы обязательно узнаем. Надо говорить, что мы тогда сделаем с вашей сестрой и племянниками? Нет?

Ракушка была рельефная, колючая, очень холодная.

– Вам ничего не грозит, – еле слышно сказал человек из тумана. – Никто не заподозрит. Лорд-регент чудовище, но император невинный ребенок. Дайте ему шанс! Сделайте это – помогите себе, сестре, Каменному Лесу… всем! Спасите нас, госпожа Айрис!

…Только в апартаментах, оставшись в одиночестве, она разжала ладонь. Ракушка нагрелась в ее руке; на коже остались синеватые вмятины от «рожек» вдоль завитка.

* * *

– Мой лорд, госпожа Айрис Май пожелала посетить лавку, где торгуют ракушками. Она знала об этой лавке заранее. И такое впечатление, что она знает и лавочника! Они беседовали, как родные…

– Очень хорошо, Алекс. Пусть за этим лавочником присматривают. Но тихо, чтобы не спугнуть.

– Будет сделано, мой лорд.

* * *

Теперь у него был собственный инструмент, немногим уступающий свирели самой Ирис. По правде говоря, эта морская свирель была даже слишком хороша для ученичества: широкое устье, великолепный объемный звук. Естественно, звук извлекала Ирис: у императора, несмотря на все его старания, свирель хрипела и похрюкивала в руках.

Он сел на подоконник, глядя на море, баюкая свирель в натруженных руках. Это был замечательный момент, чтобы незаметно подкинуть на полку чужую ракушку, но Ирис упустила его.

– Не расстраивайтесь. Чтобы хорошо сыграть простую гамму, надо тренироваться многие месяцы.

Он грустно смотрел на нее, в его взгляде было сомнение и что-то еще, чего она не могла понять.

– Скажите, – начал он, – ведь у меня получится когда-нибудь… Не так, как вы, но хотя бы… чтобы вышла настоящая музыка?

– Конечно, – сказала она горячо. – Обязательно. Если только вы не забросите занятия…

– Никогда не заброшу! – Он смотрел с благодарностью, как будто Ирис сняла с его души огромный груз. – Я клянусь, никогда не заброшу… но… может быть, вы останетесь у нас… подольше?

Ирис осторожно улыбнулась. Ход разговора перестал ей нравиться.

– Нет, я не могу остаться, – сказала она, как могла, мягко. – Но я обязательно вернусь… скоро. Четыре дня на пароходе – не такой уж и долгий путь.

В дверь просунулась сухая мордочка камердинера, за его спиной маячила стража.

– Государь, позвольте напомнить, что время урока…

Император резко обернулся:

– Здесь я решаю, когда истекло время!

Камердинер, кажется, растворился в воздухе. Ирис опустила глаза.

– Ой, простите, – сказал он совсем другим голосом. – Вы ведь не устали? Просто скажите, когда утомитесь, и мы закончим. Ненавижу камердинера, он такой назойливый…

Ирис кивнула, стараясь не смотреть на него.

– Я бы не хотел, чтобы вы уезжали, – сказал он и прокашлялся. – Но у меня и в мыслях не было… вас задерживать. Я понимаю. У вас, наверное, есть семья… на континенте?

Ирис посмотрела ему в глаза. Император выглядел удрученным, но ни единой задней мысли в его вопросе не было. Ирис закусила губу.

– У меня есть сестра… старшая. Ее зовут Лора. У нее два сына.

– А… муж? Вас многие должны любить, добиваться…

– Нету.

– Это грустно, – сказал он после паузы.

– Но почему?! У меня есть музыка…

Он о чем-то глубоко задумался.

– Вы учите племянников играть на свирели?

– Нет, они не хотят. Им больше нравится кататься в лодке и рыбачить.

– Дети, – сказал он со странным выражением, – редко понимают, что на самом деле ценно.

Он снова уставился на море. Ирис упустила еще один великолепный шанс незаметно подбросить ракушку.

– Если бы у меня был брат, – сказал император, глядя на белые гребешки внизу. – Или сестра. Все было бы по-другому. Мы бы играли вместе, гуляли по галерее, ходили на шлюпке…

– Почему бы вам не найти друзей? – сказала она, не успев подумать, поддавшись сочувствию. – У членов императорского совета наверняка есть дети, да и просто… может быть… дети добропорядочных горожан?

Он посмотрел на нее огорченно: конечно, она ничего не понимала в здешних реалиях.

– К сожалению, нет, – сказал взрослым голосом. – Меня хотят убить. Мальчик, девочка, взрослый, друг… Любого можно шантажировать. Любого можно запугать, и он подбросит яд в мой стакан… Поэтому я сижу взаперти.

Ирис будто невзначай взяла платок и стала протирать свирель – чтобы увлечь себя действием, чтобы руки не дрожали.

– Вы думаете, я фантазирую, – сказал он укоризненно. – Но это правда. Речь идет не просто о будущем… о самом существовании Каменного Леса.

Он встал и прошелся по комнате, взмахнул рукой, разрезая воздух, будто что-то кому-то запрещая.

– Так. – Он остановился, сжал зубы, на бледных щеках заиграли желваки. – А вы с сестрой – вы дружите? Вы близкие люди?

– Очень, – сказала Ирис, благодарная ему за смену темы. – Она меня вырастила… почти как мать. Мы рано осиротели.

– Понимаю, – сказал он шепотом. – Я тоже… я знаю.

Тогда Ирис не выдержала и обняла его – трогательного ребенка, одинокого сироту. Он в первую секунду съежился, будто его никто не касался раньше, а потом вдруг обнял ее в ответ, но вовсе не по-детски, не сыновними объятиями.

Она наконец-то истолковала выражение, с которым он раньше на нее смотрел, и ей сделалось страшно. Высвобождаясь, она оттолкнула его, неделикатно, почти грубо.

Сердце грохотало в ушах. Щеки горели. Она была идиоткой, слепой дурой, она ошиблась и не представляла даже цену этой ошибки. Первый ее взгляд был – на дверь.

– Не уходите, – сказал он умоляюще. – Я все понимаю, я же не сумасшедший. Не бойтесь, пожалуйста, я знаю, как себя вести. Просто это все музыка…

Она не находила слов.

– Не уходите, – повторил он. – Расскажите… что-нибудь. Как вам понравился наш город?

– Он прекрасен. – Ирис отошла к противоположной стене, стараясь дышать ровно и глубоко, всем своим видом показывая, что ничего не случилось. – Я видела… улицы, площади, ювелирный квартал… Я встретила человека на базаре, у него лавка, ракушки, народные песни. Но оказывается, он и сам играет! Ксилофон и колокольчики, помните? Его зовут Ольвин. Если где-то в Каменном Лесу и есть настоящий музыкант…

Она прервала себя. Император смотрел исподлобья, уголок его рта поехал книзу:

– Ксилофон и колокольчики…

Он подошел к стеллажу, безошибочно выбрал ракушку Ольвина, широко открыл окно, впуская в комнату ветер и гул шторма, и, размахнувшись, швырнул ракушку в волны.

* * *

Вечером она играла в приемной для гостей, чьи имена и лица вспоминались ей очень смутно. Новое бриллиантовое колье казалось страшно холодным, тяжелым, давило на шею.

Лорда-регента не было среди слушателей. Ирис напряженно ждала, что он явится, но время шло, звучала одна мелодия за другой, а лорд-регент медлил, отвлеченный, возможно, государственными делами. В зале было много стражи – почти незаметной на галереях и, наоборот, подчеркнуто надежной, с алебардами, у дверей. Здесь два дня назад произошло покушение на главного государственного сановника, думала Ирис. Почему эти люди держатся так, будто ничего об этом не знают?

Слушатели были благосклонно-равнодушны, переговаривались, пили вино, выходили из зала и возвращались; кто-то аплодировал с большим усердием, кто-то лениво склеивал ладони на секунду, чтобы тут же разнять их и продолжить прерванную беседу. Ирис заставила себя сосредоточиться на музыке, уйти в свирель, спрятаться в свирели; лучшие воспоминания ее детства, прогулки с сестрой по светлому лесу, зеленые склоны, с которых они скатывались кубарем по очереди, все эти дни были растворены в мелодиях, и она воспроизводила их нота за нотой.

Потом Тереза, восседавшая в первом ряду, попросила ее сыграть «Времена года». После первых же тактов Ирис узнала в своей музыке исполнение Ольвина. Она поверила голосу, неслышному для других, подчинилась его воле и сломала прежнюю тему, выстраивая мелодию заново. В зале стихли разговоры – эти люди разбирались в гармонии, как рыба в фейерверках, но не могли не почуять силу, которая исходила в этот момент от Ирис и от ее свирели.

Она закончила фрагмент, перевела дыхание – и увидела императора на галерее, в плотном кольце стражников. Он смотрел на Ирис, в его взгляде было то самое выражение, которое теперь до смерти ее пугало.

В перерыве она стала свидетелем сцены, для ее ушей не предназначенной. Тереза ледяным тоном порекомендовала императору покинуть зал, тот спокойно и властно напомнил ей, что она – всего лишь слуга трона. Тереза удалилась, не взглянув на Ирис. Стражники продолжали держать императора в кольце.

– Я пришел вас послушать, – он через силу улыбнулся Ирис. – Вы играли «Времена года» не так, как раньше. Почему?

– У вас… великолепный слух, – сказала она сухими губами. – Я рада, что вы пришли на концерт.

– Кое-кто пытался меня удержать. – Он недобро оглядел лица стражников с выпученными глазами. – Мне нельзя свободно ходить по собственному дворцу… Пошли вон! Это приказ императора!

Стражники колебались долю секунды. Потом один из них, слабое звено, отступил, и за ним попятились остальные. Ирис и император остались одни на широкой галерее – снизу доносились голоса из зала. Напротив тянулась глухая кирпичная стена. Ирис огляделась, сразу вспомнив стрелу с цыплячье-желтым оперением.

– Это может быть опасно, государь. Бунтовщики…

– Не пролезут же они прямо во дворец!

– Возможно, – она говорила по наитию, будто ступая по тонкому льду, – эти люди пытались когда-либо… связаться с вами…

Он посмотрел удивленно:

– С какой стати? Пять лет назад они хотели использовать меня как марионетку на троне. Теперь я им нужен только мертвый.

И все это ты знаешь от лорда-регента, подумала Ирис.

– Но, возможно, они еще попытаются что-то до вас донести… Представить свою точку зрения…

– Точку зрения?! – Он глянул так, что ей сделалось по-настоящему страшно. – Бунтовщики хотят отказаться от двух провинций! Это не точка зрения, это измена, за которую следует варить заживо! Вы… да вы просто…

Он хотел сказать «дура» или даже «предательница».

– Вы ничего не знаете о нашем мире!

В конце галереи зазвучали шаги. Через плечо императора Ирис увидела лорда-регента, за его спиной толкались стражники.

* * *

Отступать ей некуда. Завтра во время урока она оставит неприметную ракушку на стеллаже в комнате для занятий. Император обязательно найдет ее и захочет прослушать незнакомую запись. Что он сделает потом?

Он пойдет к лорду-регенту. Тогда Ирис изобличат, схватят и обвинят… В чем, в шпионаже? Она, конечно же, расскажет все как есть, но к этому времени Лора с детьми будет в безопасности… наверное.

Лицо императора, когда он произнес слово «измена», стояло у нее перед глазами. Бунтовщики зря надеются, что он способен прислушаться к каким-то их доводам. Император полностью под влиянием лорда-регента… Зачем Ирис знать историю бунта, зачем вникать, ведь она всегда избегала политики?!

«Отказаться от двух провинций». Для Ирис это ничего не значит. Но ради своей правды люди готовы варить противников в котлах – и быть сваренными.

Ее пальцы бегали по завитку свирели. На страшной глубине, куда не дотянется ни один ныряльщик, жила улитка и сто лет росла вместе со своей ракушкой, а потом умерла. И пустую раковину подняли на свет, выжгли кислотой поверхность, отполировали устье и прорезали клапаны на месте хитиновых игл. Смерть улитки получила новый смысл – она звучит.

Что будет с моей свирелью? – подумала Ирис с внезапным страхом. Когда меня казнят… Смогут ли эти люди понять, насколько драгоценна именно эта ракушка и насколько она хрупка? Раз, швырнуть в раздражении о стену – и звука нет. Одной трещины достаточно.

Может быть, заговорщики подобрали верный подход к юному императору? Они далеко не глупы… нашли ведь они слова для Ирис, ту ниточку, которая обязательно сработает, если за нее дернуть. Есть ли у мальчика такая ниточка? Память о родителях? Еще что-то?

Тогда он не побежит к лорду-регенту. Тот не устроит расследование. Ирис останется гостьей, а не пленницей в этом дворце и через месяц, как договорено, уедет домой, встретится с Лорой и обнимет племянников…

«Завтра, – сказала себе Ирис. – Я оставлю ракушку с записью на полке в комнате для занятий. Лора бы сделала для меня то же самое».

* * *

Он сыграл гамму от начала и до конца, без фальши. Пальцы подергивались, в движениях не было плавности, но… Что же он, тренировался без отдыха – вчера, позавчера, ночами?!

– Просто не понимаю, как это возможно, – сказала она честно. – Научиться играть гамму за два дня – не в человеческих силах.

– Вы мне льстите, – сказал он сухо.

Яд между ними никуда не делся, но она видела, что ее оценка ему приятна.

– Я правда ничего не знаю о вашем мире, – сказала она после паузы. – Прошу простить меня, если чем-то нечаянно вас оскорбила, государь.

– Меня зовут Ференц.

– Я знаю.

– Ну так и зовите меня Ференц… Вы не можете меня оскорбить. Я… в самом деле много занимался эти дни. И ночи. Чтобы камердинер не донес Эрно, я тренировался без звука… перебирал пальцами, задержав дыхание, на ощупь. Я хочу научиться играть… до того, как вы уедете.

– Торопливость вредит искусству, – сказала она слишком сухо и назидательно. И, чтобы исправить впечатление, улыбнулась: – Когда-нибудь мы сыграем вместе.

– Когда-нибудь, – сказал он почти по-стариковски, с глубокой горечью. – Я расскажу вам о нашем мире… чтобы вы поняли. Вы помните, что мои родители погибли во время бунта?

– Как я могу забыть!

– Но вы не знаете, почему они погибли. Отец согласился включить бунтовщиков в правительство, созвать так называемое народное собрание, дать двум провинциям автономию – Кремню и Счастливому Острову. Он предал империю, поставил нашу родину на грань катастрофы.

– Но бунтовщики, – проговорила Ирис, – не поверили ему и потому убили?

– Кто сказал, что его убили бунтовщики?! Его убил Эрно, своими руками, чтобы не позорить его прикосновением палача.

Ирис молчала. В ее ушах нарастал звон, как от далекого камертона. Император смотрел на нее, играя желваками, и она не могла отвести взгляда.

– А он знает, что вы знаете? – хрипло спросила Ирис.

– Он сам мне сказал. Когда я подрос немного.

– И…

– Он убил моего отца, спасая его честь и родину. Другой выход означал бы позор и гибель Каменного Леса. Такое было время. Сейчас все изменилось – мне можно быть добрым, потому что Эрно спас страну. Мне можно быть милосердным, потому что Эрно никого не жалеет, он и меня убил бы, если бы я стал предателем… Теперь давайте разбирать новое упражнение.

…Пока император, зажмурившись, пытался извлечь из свирели чистый, не сиплый, не резкий, не дрожащий звук, Ирис потихоньку вынула ракушку из сумки и положила на полку к остальной коллекции.

Ракушка улеглась там на первый взгляд незаметно – но, бросив на нее второй взгляд, император обязательно заинтересуется. А если и нет – это уже не забота Ирис. Она исполнила, что ей велели.

– Завтра я сыграю гамму вперед и назад, с закрытыми глазами, – пообещал император.

И не сдержал слова.

* * *

– Госпожа Айрис, сегодняшнего урока не будет.

Алекс остановился на пороге комнаты, и был он непривычно мрачен.

– Но почему? – вырвалось у Ирис.

– Император плохо себя чувствует.

– Что с ним? Он болен?!

– Урока не будет, – повторил Алекс. – Пожалуйста, оставайтесь в своей комнате. Лорд-регент, возможно, захочет задать вам несколько вопросов.

– О чем?!

Алекс ушел.

Она захотела выйти на балкон, но дверь оказалась запертой на ключ. Кто ее запер, горничная?! Ирис прошлась по комнате. Что с императором, что с ним могло случиться? Не от того ведь, что он прослушал эту ракушку?!

Входная дверь снова распахнулась – без стука, чего никогда не бывало прежде. Если прежде Алекс был мрачен – теперь он был потрясен и не мог взять себя в руки.

– Госпожа Айрис, идемте… Я получил распоряжение относительно вас. Пожалуйста, возьмите свирель и все ваши ракушки…

– Урок все-таки состоится?

– Нет.

В молчании они прошли по коридору. Стражи было вдвое больше обычного. Лифт опустил их на десять этажей вниз, дальше Алекс повел ее по незнакомой части дворца – мрачной, темной, со множеством решетчатых дверей и окон-щелей.

Еще один лифт, тоже вниз. Алекс несколько раз пытался заговорить и обрывал себя – у него першило в горле.

– Я, по правде говоря, сам не понимаю… Вероятно, лорд-регент хочет вам что-то показать… или кого-то показать… раньше такого никогда не было. Я не ждал такого приказа…

– Какого приказа?!

– Сейчас вы все узнаете…

Стражники у каждого поворота. Тяжелая дверь отперлась и заперлась. Ударил в нос отвратительный запах – сырость, пот и еще что-то, отчего волосы шевелятся на голове. Ирис захотелось немедленно бежать из этого места – бежать сломя голову.

– Сюда, пожалуйста…

Она пригнулась, чтобы войти в низкую дверь с каменным сводом. Здесь не было окон, только свечи и факелы. У стены, прикованный за руки, стоял Ольвин – человек, который показал ей «Времена года».

– Да что же вы творите?!

Она бросилась к прикованному, стражники перехватили ее за локти с двух сторон.

– Этот человек вообще ни в чем не виноват! Ни при чем! Вы, живодеры, палачи, отпустите его немедленно!

– Тише, госпожа Ирис, – сказали у нее за спиной.

Она обернулась. Лорд-регент, с повязкой на глазах, стоял, облокотившись о спинку железного кресла.

– Тише. Не надо кричать раньше времени.

Она попыталась взять себя в руки.

– Этот человек ни в чем не виноват.

– Что это?

Регент протянул руку – на ладони лежала раковина, вокруг завитка вились острые шипы.

Ирис опустила плечи.

– Откуда ракушка? – тихо спросил регент. – Ее передал вам этот человек, мастер по имени Ольвин?

– Я купила у него целую партию! Потому что он распродавал лавку, потому что…

– И вы оставили ее на стеллаже в комнате для музыкальных занятий?

От звука его голоса у нее отнимались ноги. Пот струился по спине под шелковой блузкой. Она пожалела, что не прыгнула с балкона в море еще сегодня утром.

– Что же вы молчите?

Она не могла говорить из-за спазма в горле. Не могла издать ни звука. Прошла длинная минута.

– Я могу все объяснить, – сказала Ирис. – Это не то, что вы думаете… Все не совсем так. Они взяли в заложники мою сестру и племянников…

Лорд-регент смотрел на нее, не глазами.

– И ради сестры и племянников вы подкинули эту вещь императору. Посмотрим…

Он подошел к прикованному Ольвину. Тот молчал и, не отрываясь, смотрел на Ирис. Лорд-регент приложил ракушку к его уху.

Бежали секунды. Ольвин сперва часто задышал, потом немного расслабился, глубоко вдохнул, облизнул губы:

– Вариации для флейты и барабана.

Лорд-регент рывком отнял ракушку. Секунду помедлив, начал слушать сам. Лицо его под повязкой не имело выражения.

* * *

– Это не та раковина, которую мне велели подбросить! Внешне она похожа, но внутри флейта и барабан. Это действительно одна из тех, что купила у Ольвина. А еще одну ракушку мне передал человек на улице…

В ее комнате царил разгром. Ирис говорила и шарила руками среди стружек в ящике.

– …Я подумала: если внутри замка есть соглядатай… горничная, прислуга… На глаз никто не отличит ту ракушку от этой. Они убедятся, что я выполнила их поручение, освободят сестру и племянников… Вот она.

Лорд-регент взял ракушку. Подержал на ладони. Снял повязку с лица; у него были воспаленные, нездоровые глаза.

– И что там, по-вашему?

– Обращение к императору. Они хотят перетянуть его на свою сторону.

И напомнить, кто убил его отца, добавила она беззвучно.

– Тогда зачем такие сложности? – Лорд-регент смотрел на нее. – Почему вы просто не сделали, как они велели, не подкинули императору эту ракушку?

Ирис молчала.

– Вам развязать язык?

– Я пожалела… Ференца. Он ребенок. Он перенес такое… и продолжает с этим жить. Я не хотела, чтобы он… снова через это проходил. Делал какой-то… ужасный выбор.

Лорд-регент подкинул рогатую ракушку на ладони – и поймал.

– Ему придется сделать ужасный выбор, не раз и не два… Потому что он император, и это его долг. А я надеялся…

Он на секунду замолчал. Саркастически поморщился:

– Я надеялся, что темные времена прошли навсегда и мальчик теперь может играть на свирели.

– Он здоров? – У Ирис все сильнее кружилась голова. – Просто скажите, да или нет!

– Он здоров. – Лорд-регент ухмыльнулся: – Но очень зол, потому что я его запер. А он хочет заниматься музыкой… и он любит вас.

Ей не понравилась его интонация.

– Я был так рад, – сказал он медленно, – когда вы согласились приехать. Я видел, как он был счастлив эти дни. Вы очень многое ему дали, чего я дать никогда не смогу. Я хотел бы, чтобы он был другим человеком – не таким, как я. Для процветающей, мирной, доброй империи нужен мудрый и милосердный правитель, покровитель искусств. У меня совсем нет музыкального слуха… А музыка ведь учит милосердию?

Ирис молчала.

– По городу ползут слухи, – сказал он с кривой ухмылкой. – Во дворце смятение. Болтают, что император не то мертв, не то умирает. Бунтовщики поверили, что их план сработал, и поднимают восстание. А мне только того и надо.

– Какой план?

– Вы хотите это послушать? – Он протянул ей ракушку на ладони. Ирис потянулась к ракушке, не задумываясь, ведь терять уже нечего…

Лорд-регент отступил, отводя руку:

– Дура! Там внутри мучительная смерть, которую они передали императору вашими руками, вы – государственная преступница, госпожа Ирис Май, виновная в покушении на жизнь императора. Стража!

Загрохотали сапоги.

* * *

– Господа, я раскрыл заговор. К сожалению, масштабный. К глубочайшему сожалению…

В зале императорского совета собрались все, кого Тереза давно знала: презирала, ценила, уважала, использовала. Восемь мужчин и четыре женщины сидели за круглым столом-подковой; у каждого было постоянное место. Когда они вошли в зал, на столе перед каждым креслом уже стоял бокал с белым вином, а Эрно, тоже с бокалом, в непринужденной позе стоял у пустого трона.

– Я должен назвать имя изменника. Назначить императорский суд и казнь – на площади, в котле, по традиции. Но сегодняшний изменник сделал для императора и для страны слишком много. Пять лет назад, во время бунта, он был одним из тех, кто спас империю.

Даже на дне океана никогда не бывает так тихо.

– Из уважения к прежним заслугам этого человека я не стану позорить его судом и казнью. Перед каждым из вас стоит бокал… сейчас мы выпьем вместе. В бокале предателя быстрый яд. Это легкая смерть. Мой подарок.

Снова обморочная тишина.

– Но, Эрно, – сказала Рея, старейший член совета, седая и округлая, как морская черепаха, – заговор – это слишком серьезно! Лично я хотела бы услышать, в чем состоят обвинения, как выглядят доказательства… в конце концов, выслушать этого человека!

Он снял повязку. Обвел собеседников красными бессонными глазами:

– Тот, кого я имею в виду, может сейчас встать, признаться, и вы его выслушаете. Итак?

Тишина. Вальтер, бессменный военачальник и командующий флотом, положил тяжелые ладони по обе стороны от своего бокала:

– Я надеюсь, Эрно, что ты не сошел с ума.

– Нет. После того как… изменник нас покинет, я предоставлю вам и свидетельства, и доказательства.

– А если ты ошибся?! – снова подала голос Рея. – Не слишком ли поздно предъявлять доказательства – после смерти обвиняемого?!

Только эти двое не боятся говорить с ним, подумала Тереза. Остальные молчат, как ошпаренные мыши, и судорожно спрашивают себя: а вдруг это я виновен? А вдруг я провинился и сам того не знаю?!

– Ничтожества, – сказала она вслух.

Все взгляды обратились на нее. Она встала, сжимая в руке бокал:

– Как же дорога вам шкура, статус, блага… но не ваша страна. Которую ведет в пропасть сумасшедший узурпатор!

– Тереза?! – выдохнуло сразу несколько человек.

– Все, за что мы сражались пять лет назад, за что погиб принц Мило и десятки тысяч людей, – все это спущено в выгребную яму! Я предатель? Нет, вот предатель, – она посмотрела лорду-регенту прямо в глаза, на это требовалась вся ее смелость, но трусихой она не была никогда. – Пять лет назад у нас был шанс. Вы помните, какой ценой далась нам победа? Гражданская война, разруха, эпидемия, голод… Мы победили бунтовщиков! Мы поклялись, что из развалин империи встанет новая, могучая страна – республика! Мы договорились, что поделим власть, мы, сильное правительство, при котором император – красивая ширма… Так?! Оглядитесь вокруг. Где сильная республика? Где наше правительство?!

У нее саднило в горле, но она чувствовала вдохновение. Что-то похожее, наверное, чувствует Айрис Май, когда стоит на сцене со своей свирелью.

– Он диктатор! – Она возвысила голос. – Кто угрожал его власти – того он обвинял в сговоре с бунтовщиками и отправлял в котел! Он – император, а вы ничтожества! Члены императорского совета?! Трусливые марионетки!

Ее рука дрогнула, она чуть не расплескала вино.

– Верните достоинство, убейте его кто-нибудь ради своей страны… Я поаплодирую с того света!

Она прижала бокал к губам. Вино наполнило рот, холодное, сладковатое. Она пила жадно, надеясь, что каждый глоток будет последним, опасаясь, что горло сведет судорогой…

Эрно смотрел на нее. Никогда раньше она не видела в его глазах столько горечи.

Тереза выронила опустевший бокал, он разлетелся вдребезги, и снова сделалось тихо. Тереза тупо глядела на осколки – и не чувствовала ничего, кроме подступающей жути.

В этой тишине Эрно сделал глоток от своего бокала:

– Пейте, господа. Вино хорошее.

– Зачем? – после паузы спросил Вальтер.

– Чтобы вы услышали ее признание. Рея, у вас были вопросы? Задавайте.

– Ты обещал ей легкую смерть, – медленно сказала Рея.

– А я обманул. – Он пожал плечами. Вынул из кармана и положил перед собой маленькую морскую ракушку. – Здесь дар, который Тереза, руками своих подручных, послала императору. Тереза, ты понимала, что меня убить не удастся, и решила убить ребенка?

– Это не ребенок, – сказала она сипло. – Это источник твоей власти. Это препятствие между проклятой, нищей, жестокой страной и нашей настоящей родиной.

Они смотрели на нее, как будто впервые видели.

– Но гибнут же сотни детей, – сказала она, всматриваясь в их лица. – Прямо сегодня, от голода, побоев, от нищеты. Кто должен защитить их? Кто, если не мы?! Поймите, это закон истории – тот, кто становится у нее на пути, умирает. Кто убил своего лучшего друга?! – Она снова посмотрела Эрно в глаза и, кажется, почувствовала слабину. – Ага, принц Мило был плохим властителем! И ты убрал его, спасая империю! А теперь ради спасения родины император должен исчезнуть! Он последний в роду, на нем прервется династия! Конец императора – конец регентства, конец регента и его диктатуры!

Они отводили взгляд. «Ничего, – подумала она с внезапной надеждой. – Я зародила в них сомнения. Я подтолкнула к действию, и мое дело не пропадет. Чем красочнее будет моя казнь, тем лучше».

– Я готова идти в котел, Эрно Безглазый, – она произнесла вслух кличку, которую он ненавидел.

– Тогда бери. – Он протянул ей ракушку на ладони.

Они встретились глазами.

Давным-давно, много жизней назад, она целовала неопытного мальчишку, а он не знал, как правильно целоваться.

* * *

– Знаете, Ольвин… крик медузы не легенда, он существует на самом деле.

Решетки их камер разделены были узким коридором. Если бы не Ольвин – Ирис сошла бы здесь с ума.

– Технически это невозможно.

– Что невозможно технически? Огромной медузе превратиться в девушку?!

– Записать в ракушку этот крик. Представьте, вы налаживаете резонатор, нагреваете раствор, добавляете соли… Даете начало записи, камертоном. Медуза кричит, и… объясните: кто потом поместит кристалл в раковину? Если вы уже умерли?

– Не знаю, – призналась Ирис.

Они потеряли счет дня и ночи. Есть им давали часто, помногу, приносили сыр, хлеб, масло, овощи, но у Ирис начисто пропал аппетит. Ольвин ел: жизнь, похоже, не баловала его разносолами.

– Ольвин?!

– Я здесь…

Она поднялась на цыпочки и протянула руки сквозь решетку. Он сделал то же самое. В центре коридора, над каменным желобом, над зловонными лужами их руки дотронулись, дотянулись, вцепились друг в друга.

– Они вас выпустят, – сказала Ирис. – Всем понятно, что вы ни при чем. Я… добьюсь, я потребую, чтобы вас выпустили!

Решетка впивалась в плечи и в грудь.

– Спасибо, – сказал Ольвин. – Но и так все… неплохо получается. Солнце сжигает цветы, но они имели мужество пробиться. Они помнят, как цвести. Я помню, как впервые вас увидел… Мне не страшна любая казнь. А вы… вы не бойтесь! Вас они, конечно, отпустят, вы же с континента, за вас заступятся. Они не решатся вас тронуть.

– Тогда, – сказала Ирис, – они просто обязаны выпустить нас обоих. Мы уедем… здесь вам делать нечего. Я познакомлю вас с сестрой… и с племянниками. Мы сыграем дуэтом, сделаем запись…

Его ледяные пальцы стали согреваться в ее руках.

Она хотела еще что-то сказать, но в этот момент в конце коридора загрохотали шаги.

* * *

– Госпожа Ирис Май. Верно ли, что, поддавшись шантажу, вы приняли из рук некоего человека раковину с записью, с приказом подкинуть ее императору?

– Да.

– Сознаете ли вы, что приняли участие в заговоре, направленном против императора, и покушении на его жизнь?

Судебная процедура проходила странно, в пустом зале или, скорее, комнате. Человек, которого Ирис видела впервые, задавал ей вопросы, лорд-регент стоял у окна, спиной к допросчику и к Ирис, но здесь же, у дальней стены, на высоком стуле сидел император и, кажется, совершенно не вникал в происходящее.

– Все не так, – сказала Ирис и заставила себя улыбнуться. – Да, меня пытались втянуть в заговор. Но я нашла выход, я обманула шантажистов. Император… талантлив, он обязательно научится играть на свирели. Я бы мечтала продолжать уроки… если это возможно. Ференц, мне надо было все рассказать с самого начала, но я боялась за жизнь сестры и племянников. Я нашла выход! Я подменила ракушку! Я вернусь домой, увижу сестру живой и невредимой и тогда вернусь, мы снова начнем заниматься, впереди много работы…

– Император примет решение, – сказал допросчик. Лорд-регент смотрел в окно и даже не обернулся.

– Послушайте! – Ирис испугалась, что потеряет голос и не успеет сказать главного. – В тюрьме сидит Ольвин, который не имеет ко всему этому ни малейшего отношения. Он невиновен! Ту ракушку мне передал совсем другой человек! Вы меня слышите или нет?!

Мальчик что-то написал на листке бумаги и отдал допросчику. Тот вопросительно посмотрел на лорда-регента; с таким же успехом можно было спрашивать совета у каменной статуи.

– Э! – Допросчик поднес бумагу к глазам и тут же отодвинул подальше. – Император выносит приговор… казнить как государственную изменницу.

В этот момент лорд-регент наконец-то обернулся, но на лице у него была повязка, и прочитать его выражение было невозможно.

* * *

– Ольвин?!

Камера напротив была пуста.

– Куда вы его увели? Вы его выпустили, да?!

Стражники ушли. Ее голос разносился по тюремному коридору, никто не отвечал. Ирис металась от стены к стене, насильно заставляя себя надеяться: выпустили. Выпустили на свободу.

Потом надежда умерла, а Ирис выбилась из сил, опустилась на соломенную подстилку и закрыла лицо руками.

В дальней темноте замелькали факелы и застучали шаги. У Ирис волосы встали дыбом: людей было много. Значит, конвой, палачи, она не ждала, что казнь назначат так быстро.

Люди остановились. Первым, у самой решетки, стоял император – угол его рта тянулся книзу, глаза ввалились, спрятались, как под опущенным забралом. И он казался очень взрослым в этот момент, лет восемнадцать, не меньше.

Ирис с трудом поднялась.

– Пошли вон, – сказал император, и те, кто стоял за его спиной – стражники и камердинер, – исчезли в темноте коридора.

– Империя. Дороже. Отца. – Он стоял за решеткой и смотрел ей в глаза. – Честь дороже жизни. Вот чему научил меня Эрно. Я бы лучше руку себе отрубил… чем тебя приговаривать. Но ради империи, по закону, тебя надо казнить.

– Он тебя замучает, – сказала Ирис. – Он плохой человек, жестокий… страшный. Как можно верить тому, кто убил твоих родителей?!

– Он человек чести, – сказал император. – А ты из другого мира. Я не смогу тебе объяснить.

* * *

Она уснула на соломе, в обрывочном сне ей виделись Лора и племянники. Они гуляли по зеленым склонам, и рядом был Ольвин – Ирис слышала его голос, но никак не могла увидеть, сколько ни вертела во сне головой.

Когда из двух враждующих сторон выбираешь середину – будь готов получить двойной удар в ответ. «Я не спасла их, – думала Ирис. – Я не спасла себя. Я погубила Ольвина просто потому, что оказалась рядом. Поделом же мне».

Прошло сто лет, а может быть, день. Снова явились стражники – и на этот раз точно за ней. Она громко и твердо попросила дать ей возможность привести себя в порядок перед казнью: уложить волосы, умыться, переодеться.

– Не было приказа, – отозвался начальник караула.

Ее повели по длинному коридору вверх, в узкий двор, закрытый со всех сторон. Небо уже светлело. Ирис схватила глоток воздуха, пахнущего морем. Когда-то она мечтала пройти по легендарному городу на рассвете, по белым узким улицам среди мрамора и бирюзы, касаясь еще холодных, но уже освещенных камней…

Перед ней опустили подножку тюремной кареты. Экипаж тронулся. Окна были наглухо закрыты. Ирис пыталась вспомнить, сколько времени катится карета от дворца до площади правосудия. Пятнадцать минут, двадцать? Столько же времени звучит тема весны из «Времен года»…

Она принюхалась: сквозь щели проникал запах костра, дым от сырых дров. Неподалеку собиралась толпа – она слушала голоса, топот ног и колес, звон колокола. Ирис двумя руками, как могла, пригладила волосы.

Карета повернула и ускорила ход. Это что же, они будут возить ее кругами, пока палач как следует вскипятит котел?!

– Да скорее уже! – Она ударила кулаками в стенку. – Сколько можно?!

Карета катила во весь опор. Скрипели рессоры. Грохот камней под колесами сменился шорохом песка. Еще спустя вечность карета замедлила ход; Ирис осела на пол.

Открылась дверца. Снаружи не было ни площади, ни толпы, а только маленькая бухта среди скал. Дул ветер с моря, шелестели волны, было совсем светло. У причала стояла лодка.

На корме горой высился багаж. Рядом сидел Ольвин – Ирис протерла глаза. Да, это был он. Ирис замерла, вдруг испугавшись, что все вокруг – предсмертное видение.

Лодка опасно закачалась – Ольвин вскочил, увидев Ирис. Вероятно, мысль о предсмертном видении пришла ему тоже. Он рванулся к ней, но лодочник, массивный и кряжистый, опустил ему руку на плечо и заставил сесть.

Тюремная карета выкатилась из бухты, за ней ушли стражники. Остались потрясенный Ольвин в лодке, Ирис, невозмутимый лодочник и лорд-регент – он стоял на краю причала, глядя на морской горизонт. Его лицо было свободно от повязки:

– Ваша сестра и ее дети здоровы. Вернулись домой.

Ирис закрыла глаза. Волны разбивались о сваи причала. Раз, два, три…

– Вас с Ольвином отвезут в порт и посадят на корабль. В лодке багаж. В кошельке – плата за уроки. В ящике ракушки, в футляре свирель. Что-нибудь еще?

Она молчала.

– Ирис, вы меня слышите?

– Странно, – сказала она. – Вы произносите мое имя… правильно. Только вы… и Ольвин.

– Честно говоря, – сказал он, помолчав, – я предпочел бы встретиться с вами в других обстоятельствах. В другой… реальности. Жаль.

Он кивнул, указывая на лодку:

– Пора.

– Пожалуйста, скажите Ференцу, что я не умерла.

– Наоборот. Пусть знает, что вас казнили.

– Это… немилосердно.

– Разумеется. Музыка никого не делает милосердным, я ошибался, и это к лучшему. Империи нужен такой правитель – именно такой. Ради нашей родины, ради Каменного Леса; он ведь в вас влюбился, Ирис. И он вами пожертвовал. Я горжусь собой как воспитателем.

– Да чтоб ты сдох!

– Принято. Но не завтра. Он слишком молод, его надо многому научить.

Она сделала шаг и оступилась. Он моментально оказался рядом. Поймал и не позволил упасть. Поддержал и повел к лодке.

– Из развалин встанут новые города. На улицы выйдут достойные счастливые люди. Каменный Лес будет процветать, потому что для императора долг превыше любви. Я хотел для него другой судьбы… но долг превыше.

– Не выйдут достойные и счастливые, – сказала Ирис. – Не будет ни достоинства, ни счастья, пока у вас в центре города прокопченный котел!

– А это мы посмотрим, – сказал он почти беспечно.

Лодка раскачивалась. Ольвин стоял, балансируя, подняв руки, готовый поймать Ирис.

Она повисла на локте лорда-регента:

– Откуда вы знаете, что сестра и дети…

– Поверьте, им больше ничего не угрожает. – Он помог ей спуститься в лодку. Ольвин, с растерянным виноватым лицом, подхватил Ирис и обнял, помог усесться, накинул на плечи одеяло.

– Эрно, – сказала она и наконец-то заплакала. – Будьте прокляты. Я не хочу жить в мире, где существует крик медузы.

– Другого мира нет, – сказал он глухо. – Счастливого пути.

Солнечный круг

Пролог

Девушка танцевала в круге солнца. Платаны на бульварах, брусчатка на площади, здание университета и машины на воздушных трассах были свидетелями этого танца. Только что прошел дождь, лужи сверкали под новым небом, босая девушка в легком платье танцевала свободу и каникулы, нежность и бесстрашие, она танцевала себя и любовь, и ей было плевать на чужие взгляды.

Вокруг останавливались люди, прояснялись глаза, светлели озабоченные лица. Собралась небольшая толпа, и никто не смотрел осуждающе.

Молодой скульптор стоял среди прочих, задержав дыхание, уже зная, что для него наступил момент истины. А когда танец закончился, он выбрался из толпы и ушел к себе в мастерскую. Без эскизов, без черновых слепков, без отдыха и еды он работал много дней, и девушка появилась на свет заново.

Старый ваятель, наставник скульптора, долго смотрел на нее. Потом положил руку на плечо молодого: «Теперь ты один из нас».

Девушка танцевала на постаменте, оставаясь неподвижной, и казалось, от нее исходит видимый свет.

* * *

В лесу пахло железом, туманом и гнилью. Деревья стояли пригнувшись, растопырив ветки, будто готовые сцепиться в драке и вогнать друг другу топор под корень. Небо трещало разрядами: рядом висела аномалия, глушила сигнал. Стрелка компаса вертелась, как шпион на допросе, то и дело меняя показания.

Почуяв запах дыма, Кайра пошла по нему, как ищейка, и скоро вышла на опушку. Совсем рядом, ниже по склону, дымил печами живой поселок: развалин мало, огороды ухожены, громоотводы в рабочем состоянии. Люди ухитряются выживать в любой дыре, в любой щели, в нескольких километрах от фронта; впрочем, какие же это люди. Это наверняка гиены. Мирные, цивильные… гиены.

Кайра мысленно оглядела себя: фенотипически не то северянка, не то южанка, важное преимущество при ее профессии. Волосы вьются, как у всех соплеменников, но на голове плотная бандана. Кожа умеренно смуглая, одежда гражданская. Говор южан она отлично умеет имитировать. Легенда? Ездила в воинскую часть проведать брата. Сломался вездеход. Убедительно?

Молния ударила в дерево на опушке, в десяти шагах от Кайры. Завыл огонь, полетели во все стороны пылающие ветки, зашипела трава, и Кайра приняла решение. В свете горящей сосны она спрятала под камень сумку с документами и личным оружием. Огляделась, запоминая приметы. В глубоких лужах отражалось злобное, в сетке разрядов, небо.

* * *

Донес хозяин дома, или соседка, или оба вместе. Кайра недооценила их, суетливых, гостеприимных, попеременно жалующихся на аномалии, дороги и негодный ассортимент автолавки. Выдал ли ее акцент или упрямое нежелание снимать бандану, или ее рассказу не поверили, но, когда Кайра открыла глаза, над ней стояли двое – поросшие щетиной, с красными злыми глазами, с автоматами, небрежно перекинутыми через плечо.

– Вставай, овца. Приехали.

Было уже светло. Аномалия не то сдвинулась к востоку, не то ослабела – небо трещало, как синтетическая майка, противно, но не опасно. Кайра споткнулась на пороге; вокруг дома, приютившего ее, собрались зеваки. Ей посчастливилось стать местной знаменитостью: все селенье сбежалось, три поколения, как на праздник. Старшие глядели с удовлетворением, младшие – со злорадством, и ненависть, ненависть висела в воздухе, густая, как холодное мясное желе.

– Овцемордая, – негромко сказал кто-то. – Смотрите, дети, вот это – враг!

– Овцемордая!

О забор ударился камень, брошенный не меткой, трусливой рукой. «Идиоты, – подумала Кайра. – Я ведь запомнила ваш поселок. Я вернусь сюда со штурмовым отрядом, и будет весело, но не вам».

Не выказывая ни злости, ни страха, она зашагала через двор под конвоем. Что ей могут вменить, кроме очевидной принадлежности к ее народу? Шпионка? Первым делом, но доказательств нет. Ее будут допрашивать, в том числе с пристрастием, но она профессионал и любой допрос выдержит… нет, не любой, но вряд ли они станут подвергать испуганную цивилку процедуре высшей категории. Правильно выстроив линию поведения, она добьется, что следствие прекратят, ее отправят в лагерь для перемещенных лиц, а оттуда она сбежит. Вот и план готов.

Селенье вышло провожать ее к околице, подростки издевательски блеяли и показывали «рога». Вы еще вспомните этот день, подумала Кайра. Недоноски.

На обочине ждал грузовик, при одном взгляде на него Кайра поняла, что рессоры здесь убиты давно и зверски. Она поморщилась, представив, как будет трясти в кузове, но ее толкнули в спину и заставили пройти мимо. Только обогнув грузовик, она увидела в расступающемся тумане, что на взлетной площадке у поселка стоит заляпанный грязью флаер – «Морфо», универсальная летающая крепость.

Зачем за чужачкой, схваченной по доносу селян, присылать «Морфо»?! Она не генерал, не пленный военачальник, всего лишь заблудшая «овца»… Или?!

Кайра замедлила шаг. Она всегда работала под прикрытием, под псевдонимами, не ленилась носить маску, в штабе не хранилось ни одной ее фотографии. Ее личное дело засекречено. Появление «Морфо» никак не связано с ее задержанием, если только не…

Мягко отъехала в сторону бронированная дверь. В проеме появился человек в тактическом комбинезоне, выпрямился во весь немаленький рост, приветственно раскинул руки:

– Не верю глазам! Разбудите меня кто-нибудь!

«Разбудите меня кто-нибудь», – подумала она, когда серый утренний свет упал на его лицо.

– Кайра Из-Тени! – Он разглядывал ее, как блюдо на банкетном столе. – Собственной персоной! Вот это подарок!

Кайра видела этого человека много раз на фото и однажды – в оптическом прицеле. Ему полагалось сейчас быть далеко на востоке, на противоположном краю Речной Дуги. Кайра слишком долго не знала поражений; теперь она расслабилась и позволила себя переиграть.

Но и он отвлекся, фиглярничая.

Кайра нырнула под руки конвоирам, вырвалась и бросилась к лесу. Никогда в жизни, ни на каких угодно соревнованиях она так не бегала. Небритые с автоматами погнались, грохоча сапогами, с каждой секундой отставая. Щелкнул затвор…

– Не стрелять! – рыкнул голос очень близко, прямо у нее за спиной. Она рванула быстрее, хотя это казалось невозможным…

…и, потеряв равновесие от толчка в спину, покатилась по мокрой траве.

– Нет-нет-нет, – навалившись, обездвижив, он ворковал ей на ухо интимным, глубоким басом. – Не в этот раз.

Подоспели, тяжело дыша, автоматчики. На руках и щиколотках защелкнулись фиксаторы. Кайра перестала вырываться, решив, что силы дороже.

Конвоиры потащили ее к флаеру, как мешок. С усилием, потоптавшись, втянули внутрь и посадили в пассажирское кресло. Автоматические ремни защелкнулись, будто срослись.

В салоне пахло можжевеловым деревом.

* * *

Двадцать месяцев назад диверсионная группа под ее командованием заманила в ловушку и расстреляла в упор элитное подразделение гиен. Среди уцелевших оказался офицер: выжив, он покрыл себя вечным позором.

У гиен нет понятия о самоубийстве чести (какая честь у гиен?). Разжалованный в пушечное мясо, Маркус Из-Лета прошел три бойни одну за другой, был ранен и победил, вернул офицерское звание, добился чудовищной результативности своего подразделения и наладил шпионскую сеть. Кайре несколько раз доносили, что он ищет ее – прицельно. Несколько раз его люди висели у нее на хвосте, но погубила ее простая случайность.

Кайра работала в поле и готовила операцию. В одиночку, на вездеходе, она осторожно продвигалась вдоль линии фронта и знать не знала, что компас и навигатор уже предали ее. Аномалия сбила Кайру с курса, завела на вражескую территорию, проявилась трескучей сетью в небе и обрубила связь.

Старый вездеход заглох в глубокой луже. Кайра расстреляла бы его за дезертирство, не будь он механизмом, и притом уже мертвым. Аномалия приближалась. Кайра нашла убежище в поселке.

Она слишком поздно поняла, что у сельчан, оказывается, была ориентировка на нее. Теперь поселок разбогатеет.

* * *

В салоне не было иллюминаторов, только экраны – фронтальный и боковые. «Морфо» шел бесшумно и ровно, как по гладкому льду. Новейшая модель, отстраненно думала Кайра. Чудо-машина. Если мы не прижмем гиен на фронте, через пару лет они уйдут в отрыв по технологиям, и тогда…

Не уйдут, подумала она и закусила губу. Их не прижмут – их просто размажут. Меня убьют, встанут другие. И еще, и еще.

Флаер вздрогнул. Кайра вытянула шею и смогла заглянуть в пилотский оперативный монитор: со всех сторон надвигались аномальные фронты. Самоубийство летать в такую погоду. Тем лучше: пусть атмосфера накроет флаер трескучей сетью, затащит в сердце аномалии, сплющит и сожрет.

– Какую музыку ты хочешь послушать? – светским тоном спросил Из-Лета. – Энергичную, романтическую, медитативную?

– Твои предсмертные вопли!

– Нет в списке для проигрывания. Заметь, я твои вопли слушать не собираюсь, разве что по долгу службы. Хочешь последние новости? Речная Дуга прорвана, овцы бегут.

– Врешь! – ей бы заткнуться, но не удержалась.

– У тебя не было связи больше суток, да? Мы-то не зависим от аномалий, наши связисты не ленятся протягивать тяжелые провода… Так вот: овцемордых режут сотнями.

«Морфо» качнулся. Прошел, как в ворота, между двумя объемными белыми облаками. Открылась земля внизу, похожая на тактическую карту. Там, над землей, тянулся дым. Кайра попробовала сориентироваться на местности…

Из-за тучи слева вынырнул летающий объект. И еще один. Штурмовые катера, два истребителя… и еще два. Свои. Северяне.

Кайра на секунду замерла, не веря глазам, потом засмеялась, прижимая к груди скованные руки:

– Ребята, жгите! Давайте! Пли!

Из-Лета тоже увидел штурмовики. Его поза в кресле изменилась, он подался вперед.

– Вот тебе «бегут»! – Кайра хохотала, лопалась кожа на запекшихся губах. – С доставкой! Получи!

«Морфо» ускорился. Кайру вдавило в кресло. Проклятая машина, сколько она может выжать?! Штурмовики не отстали, наоборот, подтянулись ближе. Они возьмут нас в клещи, подумала Кайра, не веря своему счастью. Перехватят управление и насильно посадят. Даже если Из-Лета успеет убить до посадки меня и себя…

– Ребята, – сказала она шепотом, обращаясь к теням на экранах. – Братья. Давайте.

Штурмовики разошлись квадратом, окружая флаер в полете. «Морфо» заложил вираж и добавил скорости. У Кайры потемнело в глазах. Когда пелена рассеялась, она увидела, как странно Из-Лета держит руки на штурвале: не стандартным хватом. Правая впереди, левая сзади, с виду небрежно, расслабленно. Штурмовики пропали из виду.

– Не уйдешь, – громко сказала Кайра. – Не уйдешь, гиена!

Будто отвечая на ее зов, штурмовики появились снова – с четырех сторон. «Морфо» пошел вверх, разгоняясь. Кайра начала задыхаться.

Штурмовики почти одновременно выпустили по трассирующей нити: поняв, что захватить «Морфо» не удастся, они решили сжечь его.

Флаер ринулся теперь вертикально вниз. Тело Кайры потеряло вес. Сделалось очень тихо. Она съежилась, ожидая удара и взрыва…

Экраны затянулись паутиной разрядов. Оперативный монитор отключился и почернел.

Из-Лета выровнял флаер одним движением штурвала. Теперь на «Морфо» надвигалась небесная стена: переплетения тьмы и молний, очаги красного света, будто потусторонние глаза, глядящие сквозь лианы.

– Ты отлетался, – хрипло сказала Кайра.

Штурмовики были рядом и маневрировали, пытаясь уйти от аномалии. Один вдруг дернулся в сторону, захваченный, будто щупальцем, огромной молнией…

И переломился пополам. Три других штурмовика сгинули в пелене экранов – возможно, им удалось уйти.

– Я хочу, чтобы ты сдох, – сказала Кайра. – Вонючая, проклятая гиена.

– А теперь не захлебнись блевотиной. – Он двинул штурвал. «Морфо», идущий и до этого с чудовищной скоростью, прыгнул вперед, будто камушек по воде – в едва открывшееся красное окно.

Салон затрещал, зашипел, заискрился – каждым прибором, экраном, обивкой кресел, обшивкой стен, человеческой одеждой и обувью. Свет проникал сквозь зажмуренные веки, ослепительный, выжигающий. «Морфо» вращался в нескольких плоскостях, Кайру бросало то на стену, то на потолок, то на лобовой экран, ремни впивались каждый раз новой болью. Когда свет ушел, она смогла разлепить веки и не сразу, но вернуть себе зрение, – Из-Лета держал руки на штурвале, правую чуть впереди, левую позади.

Включился оперативный экран – все системы флаера сигнализировали о катастрофе. «Морфо» давно должен был развалиться на части, но почему-то до сих пор оставался цел и продвигался в глубь аномалии, в самое сердце.

– Что ты творишь?!

Из-Лета пошевелил штурвалом, и «Морфо» понесся по несовместимой с жизнью траектории.

* * *

Это сошло бы за посмертный отдых, если бы не боль в руках и ногах и не блевотина на куртке.

Пошевелившись, она поняла, что по-прежнему скована и пристегнута, встать не может и помочь себе – тоже. Она поняла, что флаер продолжает движение и что в салоне не совсем темно – мутно светят пустые экраны. Из-Лета сидел в пилотском кресле, положив обе руки на штурвал, глядя на оперативный монитор – черный, не рабочий.

– Отвяжи меня! – Она дернулась, пытаясь высвободиться. – Мы сейчас упадем! Освободи мне руки хотя бы!

Он не повернул головы:

– Если мы упадем, все равно, свободны твои руки или нет.

Флаер затрясся, как вездеход на груде развалин. Экраны загорелись ярче и снова потускнели: желто-зеленые, мутные, как речная вода.

– Что происходит, ты можешь сказать?! Ты…

Она осеклась. Вспомнила показания на мониторе. Искажения, помехи, черную стену посреди неба. Вспомнила, как переломился один штурмовик, а три оставшихся едва ускользнули.

– Скажи спасибо овцемордым братьям, – сказал он, по-прежнему глядя в пустой монитор. – Они мне дали выбор: сдохнуть или прорваться через нестабильный туннель.

Кайра долго молчала. Флаер раскачивался и трясся, вибрировал и потрескивал. Десять лет назад, когда аномалии впервые были описаны, старый инструктор в учебке проговорился, что трескучая дрянь может быть рукотворной. Что аномалии якобы создали ученые-гиены, экспериментируя с телепортацией, и за каждой аномалией, возможно, есть туннель, который прокалывает пространство. Кайре тогда очень не понравилась эта идея: по всему выходило, что разработки гиен зашли неприлично далеко, что вслед за опытами с телепортацией, пусть и неудачными, может появиться управляемая аномалия…

Но скоро выяснилось, что аномалии поражают аппаратуру гиен с таким же успехом, как технику северян, и молния не разбирает, кого жечь. Слухи о тайных экспериментах гиен-ученых никогда не утихали, но Кайра не принимала их всерьез.

– Значит, это правда, – сказала она шепотом. – Аномалии… дерьмо ваших умников. Гиены нагадили даже в небе.

– Рот закрой.

– Да пошел ты!

Флаер тряхнуло так, что она чуть не прикусила язык. Мертвые экраны не реагировали. Возможно, камеры снаружи давно сгорели.

– И где мы вообще находимся?!

Он не удостоил ее ответом. Кайра попыталась вспомнить, что еще она слышала про туннели, спрятанные в аномалиях. Куда они ведут?

Она умела контролировать страх, перегонять его в ярость, в решение, в действие. Но теперь невозможно было ни сражаться, ни бежать. Чтобы элементарно понять, что случится в следующую секунду, недоставало данных.

– Где мы? – спросила она еще раз, не надеясь на ответ.

– Какая разница? Система висит. Мы тянем на аварийном ресурсе. Осталось тридцать минут. Без перезагрузки ничего сделать нельзя.

– Ну что же, – сказала она после длинной паузы. – Это хорошие новости. Мне такой вариант подходит больше, чем прежний.

Флаер снова тряхнуло.

– Отстегни меня, – сказала Кайра.

– Зачем?

– Чего ты боишься? Что я тебя задушу? Так мы все равно через тридцать минут упадем.

Он снял руки со штурвала – оторвал одну за другой. Ткнул пальцем в сенсорный пульт. Браслеты на запястьях и щиколотках Кайры разжались.

– Гораздо лучше. – Она принялась разминать руки. – Санитарный отсек работает?

– Не можешь дотерпеть?

– Не хочу умирать в блевотине и мокрых штанах.

– Ну иди.

Она отстегнула ремни, поднялась из кресла с третьей попытки, ухватилась за поручень, не упала. Дверь в конце салона показалась нарисованной на грязной бумаге.

В санитарном отсеке пахло можжевеловым деревом.

* * *

Когда она вернулась, он по-прежнему сидел, положив руки на штурвал, но в его позе что-то изменилось.

– Пристегнись, – сказал, не глядя на нее.

– Зачем? Мы же все равно…

– Пристегнись!

Она демонстративно развалилась в кресле.

– Как хочешь, но тебя размажет в фарш, – сказал он сквозь зубы. – Я перегружусь в полете.

Ее теоретических знаний хватило, чтобы осознать бредовость этой затеи. После отключения системы флаер превратится в консервную банку, напичканную мертвой аппаратурой. К моменту, когда система заработает снова, консервная банка обернется горой хлама, живописно раскиданного по равнине… или горному склону.

– Гениально, – сказала она, прокашлявшись. – Что за светлая мысль.

Он мельком глянул на нее через плечо. Кайра подобралась под этим взглядом, облизнула губы:

– А на какой мы высоте? И что внизу? И как долго система будет грузиться?!

Он пожал плечами.

Кайра поняла, что секунду назад почти поверила, что перезагрузка возможна. И что теперь ей горько, как ребенку, которому подсунули пустую конфетную обертку.

– Ну давай, – она щелкнула ремнями, пристегиваясь, – покувыркаемся.

Он снова мельком на нее взглянул; Кайра поудобнее устроилась в кресле, вытянула ноги, пытаясь расслабиться. В ее жизни были замечательные дни, хорошо бы их сейчас вспомнить. Например, когда командующий фронтом пожал ей руку в своем кабинете, велел секретарше принести чай и признался, что на таких, как Кайра, молодых профессионалах держится современная армия. Он сидел перед ней, боевой генерал, ее кумир, угощал печеньем, говорил, как с равной…

Щелчок. Смолкли двигатели, и сделалось тихо. Погасли экраны, и стало темно; Кайра снова почувствовала, как внутренности поднимаются к горлу; невесомость. Падение вслепую. В никуда. Оно может закончиться в любую секунду, сейчас… или на счет «три». И хочется, чтобы закончилось наконец, потому что терпеть это невыносимо.

Что-то звякнуло о стену; здесь, во тьме, летали наручники, сброшенные Кайрой, как символ обретенной – и никому не нужной свободы. Металлический звук в полной тишине.

…Или вот еще: она на плацу перед строем, весенний день, солнечно и тепло, и пахнет молодыми листьями. Она приносит присягу, а ведь минуту назад была уверена, что от волнения голос пропадет, но вот она чеканит: «Я воин моей родины! Нет долга превыше…»

Она не сразу поняла, что говорит вслух, выкрикивает эти слова в лицо подступающей смерти:

– Нет смысла помимо родины! Я клянусь до последнего часа…

Неяркий свет показался ослепительным, Кайра зажмурилась, открыла глаза и увидела наручники, парящие прямо напротив ее лица. Падение продолжалось, но теперь по всем экранам – и по оперативной панели – ползла загрузочная информация. Кайра попыталась прочитать ее и не смогла: включились внешние камеры, и свет сделался нестерпимым. Протирая глаза, Кайра успела увидеть, что «Морфо» валится вертикально вниз, и навстречу ему с дикой скоростью несется плоская, залитая солнцем равнина.

По крайней мере, не в темноте, подумала Кайра. Солнце светит, и небо, кажется, голубое. И хорошо, что никого нет внизу, хотя лучше бы, конечно, свалиться на головы гиенам, на их штаб, например… Пустыня, пустыня на всех экранах. Почва. Камни. Песок. Пять, четыре, три, два…

Наручники грянулись и оцарапали ей щеку. Кайру вдавило в кресло так, что кажется, затрещали кости. Все экраны заволокло песчаной бурей, а через несколько секунд и бурю сдуло вниз; пустыня отпрыгнула. Флаер рванул вверх, заложил вираж и выровнялся.

Еле слышно работали двигатели. На оперативном мониторе продолжался отчет о загрузке: тестирование внутренних систем. По щеке, отмеченной упавшими наручниками, щекотно сползла капля крови. Кайра, не думая ни о чем, подняла руку и стерла ее.

Из-Лета не смотрел на нее, держа руки на штурвале. Между воротником его комбинезона и полуседым затылком виднелась полоска беззащитной шеи. Да, он хороший летчик. Кого-кого, а пилотов гиены умеют готовить.

Она беззвучно отстегнула ремни, дождалась, пока он запустит автопилот. Прыгнула сзади, как делала много раз, и провела захват, которым отправила на тот свет немало врагов.

* * *

Месяц назад ей довелось беседовать с дезертиром: парнишка оставил пост и бросил оружие. К счастью, не на боевом задании, а на учебном сборе для подростков. Он был несовершеннолетний, поэтому его не расстреляли немедленно, а пригласили Кайру для беседы.

– Я хочу мира, – говорил он, путаясь в слезах и соплях. – Я хочу, чтобы война закончилась!

– Тогда, – сказала ему Кайра, – ты должен рваться в бой. Ты должен быть лучшим. Война закончится, когда мы победим, и чем скорее ты это поймешь – тем раньше мы увидим мирное небо.

– Но гиены никогда не смирятся с нашей победой!

– Мы разгромим их так, что у них не будет выбора.

– А если не сумеем разгромить?!

– Тогда будем воевать, пока не сумеем. Мира без победы не бывает, запомни. И вытри сопли: через месяц тебя призовут.

Дело о дезертирстве закрыли. Еще один солдат встал в строй, и Кайра была уверена, что больше он не отступит.

* * *

Флаер шел над светло-желтой равниной, под блекло-синей равниной, будто между двумя жерновами.

Она провела по лицу ладонями скованных рук. Очень болела шея, куда пришелся удар. Квалифицированный пилот с навыками рукопашного боя – да они с ума сошли, эти гиены. Неоправданная трата человеческого ресурса.

Она попыталась понять, что чувствует сейчас, и с удивлением поняла, что сильнее всего обида. Пройти через аномалию, пережить падение в отключенном флаере, выжить, получить тактическое преимущество и… потерять все. Гиена торжествует.

Из-Лета покосился на нее через плечо, вытащил из ящика бутылку с водой и перебросил ей, не глядя. Она поймала бутылку скованными руками: борьба не закончена, надо заботиться о себе. Зубами сняла крышку, выпила воду до дна и аккуратно уронила бутылку на пол, к скованным ногам.

Желтая, белая, серая пустыня лежала под флаером на много километров вокруг, монотонная, как конвейер. Ни высохших рек, ни холмов, ни гор, ни намека на дороги или поселения. Ни следа человека.

Далеко ли до вашего штаба? – подумала Кайра злорадно. Впрочем, до нашего, вероятно, тоже не близко. Это игра в долгую, посмотрим, у кого нервы крепче.

– Подключение резервной батареи, – сказал «Морфо» механическим женским голосом. Из-Лета включил голосовые сообщения, классные пилоты так не делают. Значит ли это, что он устал? Ранен?

«Если он сдохнет сейчас, – подумала Кайра, – или хотя бы потеряет сознание, я не смогу встать. Так и буду сидеть, привязанная к креслу, и ждать, пока истощится вторая резервная. Тогда флаер сядет на автопилоте. И я, в этом чудесном удобном салоне, в глубоком мягком кресле, умру от жажды в двух шагах от ящика с водой».

– Ладно, – сказала она бодро. – Где это мы летим? Что-то не узнаю местность…

Он молчал.

– Слушай, энергия на исходе. У тебя же есть план, так? Мы летим туда, где нас заправят?

Он снова не ответил.

– Знаешь, я ведь не набивалась к тебе в эскорт. Ты мой враг, я твой враг. Разница в том, что я просто хочу тебя убить, а ты хочешь притащить меня в штаб и там замучить. Я ничего не упустила?

Он молчал, не оборачиваясь. Как жалко, что он гиена, подумала Кайра. На нашей стороне он был бы… уместнее.

* * *

Солнце склонялось. Подключился последний резервный аккумулятор. «Морфо», полнейшая комплектация, высший класс; ни на одной другой модели такого запаса энергии не держали.

У Кайры затекли руки и ноги. Вычищенная куртка пахла можжевеловым деревом, и это сводило с ума. Напоминало о жизни.

Внизу ничего не менялось: пустыня-конвейер. Зато блеклое небо после полудня налилось живописной синевой. У Кайры слезились глаза: она пялилась на экраны, сама не зная, что собирается увидеть.

И она первая разглядела едва различимое строение в песках:

– Смотри!

Она думала, что кричит, на самом деле вышел хрип, но он насторожился, как змея. Увеличил изображение на одном из экранов: выступающий из песка силуэт. Похоже на вход в подземный бункер.

Он положил руки на штурвал – правую немного вперед. Курс изменился. Солнце, опускаясь ниже, казалось немолодым, чуть усохшим апельсином.

* * *

На подлете стало ясно, что бункер необитаем, но Из-Лета, похоже, знал об этом и не отреагировал. Когда флаер завис над посадочной площадкой, занесенной песком, стало ясно, что бункер еще и взломан, и эта новость, похоже, оказалась для Из-Лета отвратительной неожиданностью.

Флаер опустился неровно. Покатились по полу брошенные бутылки из-под воды. Когда муть снаружи улеглась, открылся вид на заправочные терминалы и на вход в тамбур, круглый черный пролом, до половины занесенный песком. Из-Лета смотрел на него, как на повестку в трибунал.

– У нас проблемы? – тихо спросила Кайра.

Он молча отстегнулся. Выбрался из флаера, оставив дверь открытой, и пошел – нет, побежал к терминалам. Склонился над первым, осмотрел, с натугой поднял крышку пульта. Ввел, очевидно, код доступа. На табло терминала мигнула красная лампочка: не то отказ в доступе, не то терминал вышел из строя.

Спотыкаясь, Из-Лета направился ко второму терминалу. Отказ; к третьему – отказ. Из-Лета остановился, поглядел на закатное солнце, Кайра увидела его лицо и поняла, что дела плохи, хуже некуда.

На четвертом терминале была сорвана крышка пульта, Из-Лета не смог ввести даже код. Он посмотрел на последний, пятый терминал, потом перевел взгляд на выломанную дверь бункера – вертикальный круглый люк. Решительно зашагал к двери.

Он пробыл внутри несколько минут, которые показались Кайре часом. Наконец выбрался из темного проема и зашагал к пятому, последнему терминалу – как обреченный к месту расстрела. Кайра закусила губу.

Из-Лета опустился на колени перед терминалом и закрыл его от взгляда Кайры. Он стоял долго, будто молился невидимым богам этого места, брошенного, безнадежного. Потом выпрямился, и Кайра увидела зеленый огонек индикатора на панели: кем бы ни были местные боги, молитву Из-Лета они услышали.

Он двигался теперь быстрее: торопливо размотал заправочный кабель и потащил его к флаеру. Кабель был тяжелый, ноги Из-Лета глубоко увязали в песке.

Хлопнул люк аккумуляторного порта.

– Подключен внешний источник питания, – сказал «Морфо» механическим женским голосом. – Предполагаемое время полной зарядки батарей – пять часов.

Очень долго, подумала Кайра. Интересно, это связано с емкостью аккумулятора или с характеристиками терминала?

Из-Лета, тяжело дыша, забрался внутрь и сразу ушел в санитарный отсек. Кайра прикинула свои шансы освободиться, дотянулась до рычага, регулирующего положение кресла, передвинула сиденье вперед и влево, но больше ничего не достигла: ремни держали. Наручники казались самым прочным, что есть в этом флаере. На экранах опускалось послеполуденное солнце.

Из-Лета вернулся и сел в пилотское кресло. Пошарил в багажном ящике, достал две бутылки воды, одну перебросил Кайре. Кайра к тому времени не чувствовала ни рук, ни ног и не смогла поймать бутылку, та шлепнулась на пол.

– Ты бывал здесь раньше? – Она не надеялась на ответ, но он неожиданно отозвался:

– Нет. Но знаю кое-кого, кто бывал.

– Бункер пришлось бросить? – Она мягко развивала успех. – Далеко до фронта, да?

– Далеко. – Он наконец-то на нее посмотрел. – Это Резерв. Мы на Резерве.

– Обалдеть вообще. А может, мы в космосе, а может, мы умерли?!

Он с трудом поднялся, подобрал с пола бутылку с водой, сунул Кайре в скованные руки.

– Не умерли. Выбросило телепортом. Наши хотели заново колонизировать Резерв, но не вышло. Слишком затратно.

Она свернула крышку и напилась. Облизнула губы:

– Тогда это билет в один конец. Нам не хватит энергии, чтобы пересечь океан.

– Нам не хватит энергии, чтобы пережить эту ночь. – Он снова посмотрел на солнце. – В темное время суток выходят чистильщики и разлагают органику, всю.

– Но зачистка Резерва закончилась двести лет назад!

– Это органика на Резерве закончилась двести лет назад. А у чистильщиков нет срока давности, как их запустили – так они и работают.

– Здорово, – сказала она, помолчав. – И ты, зная вот это все, вошел в туннель…

– Вот такой я импровизатор, – в его голосе звучала желчь. – У меня ведь никто не висел на хвосте. Никто не гнался превосходящими силами, не собирался превратить меня в кучку пепла.

– А как же «овцы бегут»? – Она не удержалась. – Признайся, что ты врал. Речная Дуга не прорвана, а раз успехами на фронте похвастаться нельзя, их приходится выдумывать!

– Была прорвана, – сказал он после паузы. – Потом наши откатились на прежние позиции, но у овец большие потери.

– У гиен потери побольше.

– Утешайся этим.

Они молчали несколько минут. Солнце неуловимо, неощутимо, непреклонно тянулось к горизонту.

– Мы запремся во флаере? – осторожно предположила Кайра.

– Не поможет. Мы могли бы спрятаться в бункере, но сработал человеческий фактор: какой-то мерзавец, эвакуируясь, не удосужился заблокировать двери по инструкции. Торопился.

– Отстегни меня, – сказала она глухо.

– Нет.

– Тебе нравится меня мучить?

– Мне не нравится, когда меня пытаются убить.

– А если я дам слово офицера, что не стану?

– Словом, данным врагу, можешь подтереться.

На датчике вертелись цифры. Продолжалась заправка: вот уже три с половиной процента.

– Мы могли бы… – начала она, чувствуя, как бегут мурашки по спине, по лицу, по затекшим ногам. – Чистильщики, они же… только на поверхности? Если мы поднимемся…

– Да, – он кивнул. – Мы так и сделаем… Если бы я еще помнил широту этой базы. Сколько здесь длится ночь в это время года.

* * *

В четвертом классе она нашла книгу в библиотеке, начала читать и не смогла оторваться. Книга называлась «Великий Солнечный Резерв» и рассказывала историю древней цивилизации, когда-то процветавшей на далеком материке за океаном, и древней войны, которую вели между собой Боевое Содружество и Справедливая Лига.

Автор рассказывал о Резерве так, будто сам был выходцем оттуда – кое-что он вычитал в сохранившихся источниках, а кое-что, возможно, нафантазировал. Особенно Кайру поразили сцены гибели Резерва; она видела, будто воочию, величественные развалины, бегущих от чумы обезумевших людей – и аморфных биороботов, созданных с единственной целью: очистить Резерв от кошмара, в который выродилась жизнь на его поверхности. «Великое чудо, – писал автор, – что в тот раз не погибла вся планета, что Мировой океан не был заражен, и наши с вами предки, живущие на другом материке, выжили. Они смогли передать нам жизнь и цивилизацию, пусть и не такую высокоразвитую на тот момент, как на погибшем Резерве. Чистильщики – вот единственная причина, почему мы сегодня живы, хотя для обитателей Резерва они стали проклятием».

Кайра брала книгу в библиотеке семь раз, возвращала и через несколько дней брала снова. На восьмой раз книгу не выдали: накануне комиссия изъяла ее из библиотеки, как вредную и лживую. Целый год Кайре снились бесформенные тени, вылезающие из щелей, подвалов и монтажных колодцев, превращающие в пыль траву, деревья, рыб, птиц и людей, а также навоз, машинное масло и пластик и не делающие между ними различий.

Потом она повзрослела, и ей стали сниться другие сны.

* * *

Солнце коснулось горизонта.

Основная батарея «Морфо» заполнилась на семь процентов.

Длинная тень от флаера бледнела на экранах. Солнце неторопливо, неотвратимо проваливалось под землю. Климат-контроль в салоне не работал, Кайра кожей ощущала, как надвигается холодная, темная пустынная ночь.

Из-Лета сидел в пилотском кресле. Чего он ждет, ведь это пустыня, и сразу после заката сделается темно?!

Солнце скрылось. И сразу будто включился огромный реостат: свет начал меркнуть, а небо чернеть. Кайре показалось, что песок вокруг посадочной площадки бурлит, приходит в движение – как в ее давнем кошмаре; она открыла рот, чтобы крикнуть, но в этот момент он положил руки на штурвал.

Кайру вдавило в кресло. Флаер взмыл, экраны заволокло мутью.

– Источник питания отключен! – сказал механический голос с ноткой осуждения.

На экранах сделался виден бункер внизу – и бесформенные кляксы, наползающие со всех сторон к посадочной площадке, – лохмотья сгустившейся тьмы.

Погасли экраны. Выключился свет. Кайра сжала зубы, чтобы не закричать.

– Режим максимального энергосбережения, – объявил механический голос.

– Я думала, они белые, – прошептала Кайра. – Чистильщики. Я читала, они похожи на белые толстые корни… наверное, в той книге много вранья…

Никто не ответил. Кайра прикусила язык: болтовня была признаком слабости.

В тишине отчетливо слышались щелчки внизу, будто лопались пузыри из пластиковой пленки. Кайра снова не выдержала:

– Это что?!

– Понятия не имею, – сказал он сквозь зубы. – Я никогда не слышал, какие звуки издают чистильщики за работой. Но выше, чем пятьдесят метров, они не дотягиваются, я взял с запасом – семьдесят…

– Они летают?!

– Они зачищают биосферу на полста метров под поверхностью и полста – сверху. Таков стандарт.

Кайра почувствовала, как холодно сделалось в салоне.

– Включи камеры, мы должны их видеть!

– Мы должны экономить ресурс.

– А если они дотянутся?! Набери высоту!

– Экономить ресурс.

– Почему бы просто не убраться отсюда?! – Она задергалась в кресле, забыв, что скована и беспомощна.

– Мы никуда не улетим, пока не заправимся полностью, – сказал он медленно. – А убегать от них бесполезно. Это Резерв. Они везде.

* * *

Офицерское одеяло пахло можжевельником – долго хранилось в санитарном отсеке, пропиталось запахом. Рациональнее всего было бы немедленно заснуть; она считала вдохи и выдохи, дошла до тысячи, но ничего не изменилось. Она даже не согрелась ни капли.

Осветилась оперативная панель и сразу погасла.

– Какой заряд? – тут же спросила Кайра.

– Шесть и восемь десятых процента, – ответила темнота.

– А сколько времени до рассвета?

– Я не знаю.

Она свернулась под одеялом, насколько позволяли наручники и ремни.

– Ты помнишь коды доступа к заправочным терминалам – значит, ты служил в этом проекте!

– У терминалов на брошенных базах – стандартный код, – сказала темнота. – На случай, если пилот собьется с курса, а биометрический доступ почему-то не сработает.

– Откуда знаешь код, если никогда здесь не был?

– Не твое дело.

Если он перестанет отвечать, станет совсем грустно, подумала Кайра.

– Наверное, это была долгая история, – сказала, будто ни к кому не обращаясь. – Колонизация такого места, как Резерв… не один год, наверное.

– Десять лет как проект запущен. Пять лет как свернут.

«Я тоже ему нужна, – подумала Кайра. – Он тоже хочет знать, что рядом живой человек».

– Скажи, – она дышала на ладони, согреваясь и разгоняя кровь, – если ты пилот, почему командовал наземной операцией?

– Пилот – моя гражданская специальность. А военная – аналитик и тактик наступательных действий.

– Тогда понятно, – пробормотала она. – Ты огорчился, когда я загнала твою часть в окружение.

– Да, я огорчился, – ровным голосом сказала темнота.

Щелканье под флаером сделалось громче.

– Трата ресурсов, – сказала Кайра с сожалением. – Ты правда очень хороший пилот. А вот аналитик…

– И аналитик хороший. Неудача подарила опыт, ты помогла мне сделаться лучше.

– Поэтому ты гонялся за мной двадцать месяцев.

– Это личное. В том котле погиб кое-кто, кто был мне дорог.

– Единственный способ не потерять родственника на войне – быть сиротой без родни. – Она смотрела в темноту, но темнота была непроглядна.

* * *

– Критически низкий уровень заряда. Принудительное приземление через сто… девяносто девять… девяносто восемь…

Кайре удалось задремать ненадолго, и теперь она подскочила, будто ее пнули под ребра. В салоне было холодно, жутко холодно и совершенно темно. Механический голос, отсчитывавший секунды, мешал расслышать щелканье снаружи:

– Восемьдесят пять. Восемьдесят четыре…

– Включи экраны! – Она не узнала своего голоса.

– Экономим ресурс, – отозвались из темноты.

– Ты не хочешь узнать, встало солнце или нет?!

– Я хочу жить, и я экономлю ресурс.

Кайра снова легла. Он был прав: доля секунды может иметь значение.

– Сорок семь. Сорок шесть. Критически низкий уровень заряда…

– Почему хорошие пилоты отключают голосовые сообщения? – стуча зубами, спросила Кайра.

– Чтобы избежать потери темпа, – отозвалась темнота. – Голосовые сообщения уместны, когда не нужно принятие быстрых решений.

– Ты говоришь, как на тактических занятиях.

– Хорошее тактическое занятие всегда на пользу.

– Особенно сейчас?

– Ты же сама спросила.

– Начинаю аварийное снижение, – сказал «Морфо». – Тридцать пять. Тридцать четыре…

– Вы ведь не собирались колонизировать Резерв, – сказала Кайра. – Кому он нужен, пустыня без жизни и воды. Вы занимались раскопками, да? Хотели откопать сейсмопроект, биопроект, найти информацию по их оружию, вот зачем вы сюда явились?

– Двадцать. Девятнадцать, – бесстрастно отсчитывал «Морфо».

– Но вы ничего не нашли, – продолжала Кайра. – Проект пять лет как закрыт… с тех пор нового оружия не появилось. Значит, вы обгадились.

– Восемь. Семь…

– Настало утро, – сказал он.

– Что?!

– Мы опустились ниже пятидесяти метров и до сих пор живы. Так что хватит молоть предсмертную чепуху.

Флаер коснулся песка.

* * *

После темнейшей в ее жизни ночи свет показался материальным, как ладони на лице. Воздух снаружи был холоднее, чем в салоне; Кайра стала пить этот восхитительно свежий воздух, хватать пересохшим ртом, как воду. Ей сделалось легко и спокойно впервые за много часов.

– Подключен внешний источник питания, – сказал «Морфо». – Предполагаемое время полной зарядки – пять часов сорок три минуты.

Из-Лета вернулся в кабину, но дверь закрывать не стал. Упал на пилотское кресло.

– Мы выиграли в этой гонке секунд двадцать. Чувствуешь запах? Они выделяют озон во время холостого цикла. Разлагая органику, выделяют метан.

Кайра закашлялась:

– Убери браслеты. Я не чувствую рук и ног.

– У тебя был шанс.

– Ты нарушаешь конвенцию о военнопленных.

– Нет такой конвенции.

– Ну пожалуйста! Неужели ты настолько меня боишься?!

Щелкнули, отстегиваясь, браслеты. Кайра села в кресле и поняла, что ноги совсем не слушаются.

– Дай мне руку, пожалуйста.

Он развернулся в кресле всем корпусом:

– Ты правда думаешь, что я покупаюсь на твои манипуляции? Нет, я не хочу, чтобы в салоне воняло мочой. У тебя пятнадцать минут на оправку – снаружи. Время пошло.

* * *

Она брела по песку, спотыкаясь, увязая, шатаясь из стороны в сторону, но с каждым шагом восстанавливая силы. Отошла от флаера и помочилась, не думая прятаться ни от чьего взгляда. Огляделась; чем выше поднималось солнце, тем теплее делался воздух. Бесшумно бежали цифры на мониторе заправочного терминала.

У него, конечно же, есть план, – она осторожно массировала покрытые синяками запястья. Он знает, как убраться с Резерва. Убивать его ни в коем случае нельзя. Использовать – можно и необходимо.

Она села на теплеющий песок и стала массировать ноги. Нельзя позволить ему снова сковать ее. Вопрос – как это сделать, но ничего не приходит в голову после вчерашнего дня и минувшей ночи.

Прошло четырнадцать с половиной минут из пятнадцати, которые он ей отвел. Ей надо было двигаться, разминаться, дышать, вместо этого она смиренно поплелась к флаеру. Остановилась со стороны пилотской двери:

– Послушай, давай заключим… что-то вроде тактического перемирия. Мы оба измотались. Оба хотим выжить. Есть время до полной зарядки батарей – можно я просто лягу и посплю?

Он смотрел на нее сверху вниз, из пилотского кресла, сквозь открытую дверь. На его щеках топорщилась щетина, черная, с редкой проседью.

Она поддернула рукава, демонстрируя опухшие, покрытые синяками запястья:

– Если придется ампутировать мне руки – ты справишься? У тебя есть хирургический модуль в комплектации?

– Ладно, – сказал он нехотя. – Я надеюсь, себе-то ты не враг.

– Спасибо, – отозвалась она искренне.

* * *

До окончания заправочного цикла оставалось три минуты, когда Кайра открыла глаза.

Способность просыпаться по часам была одним из умений, которое она освоила еще в учебке. У нее было пять часов, чтобы выспаться, а он все это время бодрствовал. Под конец дежурства отключаются чаще всего.

Она осторожно села. Так и есть: он спал в пилотском кресле. Кайра ухмыльнулась: не такой уж он и ценный солдат. Пилот хороший. Но как аналитик – дерьмо.

Она бесшумно поднялась со своего места.

Он спал, запрокинув голову на подголовнике, скрестив руки на груди под одеялом. Кайра примерилась: она сейчас ювелир, она нейрохирург. Один удар – вырубить спящего. Ни в коем случае не убивать. Ответственный четкий удар. Раз…

Он открыл глаза. Одеяло отлетело в сторону; оказывается, во сне он сжимал в руках пистолет, и сейчас дуло почти уперлось Кайре в грудь.

– Все хорошо. – Она отступила, улыбаясь, подняв руки. – Я не знала, будить тебя или нет, ведь заправка почти закончена…

Он сел, не опуская оружия.

– Выходи.

– Как скажешь.

Солнце висело в зените. Тень флаера заползла, съежившись, под тяжелое металлическое брюхо.

– Послушай, – Кайра спиной вперед спустилась по трапу, не выпуская его из виду, попятилась от открытой двери, – тебе что-то приснилось, что ли? Все нормально! Ты уже взял меня в плен, не надо тыкать оружием!

– Я тебя освобождаю, – сказал он глухо. – Иди куда хочешь.

Пассажирская дверь закрылась. Кайра отступила еще на шаг:

– Не надо так шутить! Куда я пойду?!

Она побежала, огибая флаер, и оказалась у пилотской двери в тот момент, когда «Морфо» заговорил снова:

– Заправка успешно завершена. Все батареи заполнены на сто процентов. Общая емкость…

Пилотская дверь захлопнулась, отрезав конец фразы. Заправочный кабель, отлепившись от магнитного разъема, упал в песок, и бесшумно закрылся аккумуляторный порт.

– Открой! – Кайра бросилась к трапу. Прежде этот человек не казался ей способным на такие решения…

…Может быть, потому, что она недооценивала гиен? Он прав и совершенно рационален сейчас: зачем таскать с собой лишний груз, тратить энергию и воду на смертельно опасного врага?

Флаер развернул несущие лопасти. Вокруг завертелся песок. Кайра вцепилась в ступеньки трапа, повисла на них, будто желая удержать взлетающую машину.

Почва ушла из-под ног. Пустыня осталась внизу, в уши ударил ветер. Кайра висела на трапе, с каждой секундой чувствуя, как вытекают силы. Она ослабела за день и за ночь. Впрочем, даже на пике физической подготовки она не провисела бы на этой опоре больше двух часов.

Флаер набрал высоту, Кайра дышала ртом, щуря глаза от ветра. Пустыня внизу не была ни красива, ни величественна, а ведь двести лет назад здесь стояли миллионные города, от горизонта до горизонта.

…В учебке, в батальонной библиотеке, она снова наткнулась на книгу детства и прочитала ее другими глазами – понимая теперь гораздо больше, вчитываясь в примечания. Чистильщики разлагают органику. Солнечный свет разлагает их самих. Это инженерное решение должно было дать шанс выжившим после инцидента, но никого не спасло. Боевое Содружество применило сейсмическое оружие, Справедливая Лига ответила рукотворной эпидемией модифицированной чумы, чистильщики должны были убить чуму, но из-за ошибки в конструкции убили всех. Вот уже двести лет на всем материке нет ни живого существа, ни даже мертвого – стерильно.

Она опять не чувствовала рук; скоро ее пальцы разожмутся.

* * *

Ее охотно звали на встречи со школьниками. После этих разговоров подростки прямо-таки рвались на тренировочные сборы: она умела их мотивировать.

– Выбор у вас простой: или в ваш дом придут гиены, убьют ваших близких и сделают вас рабами. Или вы возьмете оружие и защитите свой дом. У гиен отличная техника, много ресурсов, и каждую минуту их пушки смотрят на ваши окна – да, именно на ваши. Гиены сильны, но наша армия сильнее. А завтра, когда наша армия получит вас, она станет сильнее многократно. Вы – поколение, которое выкурит гиен из их крепостей и навсегда покончит с войной. Вы победите, мы все победим – потому что мы правы. И потому что мы вместе. И потому что мы ничего не боимся.

* * *

Не разжимать пальцы. Не разжимать. Не разжимать.

Уже и пальцев нет, и рук нет. Как у того солдата-ампутанта, которому она читала книги во время школьной больничной практики. И солнце бьет так, что не открыть глаз. И непонятно, на какой высоте флаер и долго ли придется падать…

…Все. Свободное падение. Сколько…

Она ударилась о поверхность, перевернулась несколько раз, с разгона ткнулась лицом в разогретую сковородку проклятого песка, села, поскуливая сквозь зубы. С какой высоты она грохнулась? С двух метров? С трех?

Ничего не видно, бьет ветер и рядом работают двигатели, опускается флаер. Открывается дверь, и кто-то спрыгивает на песок. Кайра едва разлепила веки: враг шел к ней с пистолетом в опущенной руке.

Она не могла говорить, и не было потребности в словах, но она поднялась на трясущиеся ноги, чтобы не принимать смерть на коленях. Он подошел ближе, постоял несколько секунд и протянул ей флягу с водой.

* * *

Опускалось к горизонту солнце.

Фляга, которую выдал ей Из-Лета, оказалась заполнена лишь наполовину. Кайра поняла намек и пила экономно, по глотку.

Пустыня внизу не менялась. Цвет неба сделался вечерним.

Общаясь с подростками, Кайра никогда не говорила, что гиены – не люди. Нет, говорила она, гиены люди, но очень, очень плохие. Их воспитывают во зле, и они несут зло повсюду, куда могут дотянуться. Если отобрать у гиен их маленьких детей и вырастить по-человечески – те будут такими же, как мы. Но для этого надо сломить сопротивление взрослых.

Болтаясь снаружи, цепляясь за трап, она не заметила, как он зачем-то повел флаер на снижение. Он пощадил ее или задумал зачем-то использовать, как она планировала использовать его?

– Мы добудем еду и питье, – сказал он, и это были первые слова с того момента, как он втащил ее, еле живую, в салон. – Но только утром.

* * *

Они слили остатки технической воды из баков санитарного отсека и обработали таблетками для очистки. Питье получилось отвратительным, но спасало от обезвоживания.

Они летели ночью, и шум моторов заглушал щелканье внизу. Кайра лежала в полусне, завернувшись в одеяло, пахнущее можжевеловым деревом. Она отказалась от планов захватить Из-Лета, тот больше не заковывал ее в наручники. У обоих не осталось сил на противостояние – нужно было экономить ресурсы для другого.

Они наблюдали рассвет с высоты – пустыня на несколько секунд сделалась полосатой, зыбкой, на ней появились очертания рек и гор и разрушенных городов. Солнце поднялось выше, и наваждение пропало: пустыня не менялась.

Миновало два часа, потом три часа после рассвета. Из-Лета, поставив «Морфо» на автопилот, всматривался в экраны. Увеличивал изображение с камер, разглядывая мельчайшие детали ландшафта. Кайре передалось его напряжение: она тоже всматривалась, пока глаза не заволокло пеленой.

– Низкий заряд второй основной батареи. Переход на резервное питание. Первая резервная батарея подключена, – «Морфо» говорил женским голосом, Кайре хотелось придушить эту механическую бабу.

Из-Лета поймал в камеру объект на равнине. Увеличил, чтобы убедиться: это пологий песчаный гребень.

– Может быть, ты ошибся, прокладывая курс? – осторожно предположила Кайра.

Он развернулся к ней вместе с креслом:

– Я лечу по карте, которую видел шесть лет назад. Да, я мог ошибиться.

– Эта карта где-то существует, кроме как в твоей голове?

Не глядя, он открыл графический файл на мониторе: простейшая схема, как в тактическом задании для третьеклассников. Кружки и стрелки, примитивнее некуда: карта, восстановленная по давней памяти.

– И где тут может быть ошибка? – осторожно спросила Кайра.

Он ткнул пальцем в нижнюю точку:

– Возможно, та база, где мы заправились, – не триста пятнадцатая, я неверно ее идентифицировал, и теперь мы идем в открытую пустыню.

– А если ты не спутал и та была действительно триста пятнадцатая…

– Возможно, я ошибся с азимутом, мы промахнулись мимо цели и идем в открытую пустыню.

– А если ты ошибся не с азимутом, а с расстоянием? Если наша цель все еще впереди?

– Может быть, – сказал он, подумав.

– Если ты неверно опознал станцию, ошибку нельзя исправить, – сказала Кайра. – Если ошибся с азимутом, можно вернуться. Если ошибся с расстоянием – нужно ждать и смотреть на экраны.

– Какая же ты умная, – сказал он с неприязнью. – Вода утоляет жажду, камень падает вниз.

– Ну, ты же аналитик. – Она ухмыльнулась: – Анализируй теперь, что нам делать?

– Что мне делать, – сказал он, жестко выделив «мне». – Ты здесь постольку, поскольку я даю тебе жить.

Он положил руки на штурвал и заложил такой вираж, что ремни впились в тело.

* * *

Бункер показался на экранах, когда на дне второй резервной батареи оставались сотые доли заряда.

– Дотяни! – закричала Кайра.

Он не дотянул. Флаер приземлился очень жестко. Экраны погасли. Сделалось тихо, только поскрипывал снаружи песок, проседая под тяжестью «Морфо».

– Ты был прав, ты правильно решил, когда захотел вернуться, – хрипло сказала Кайра. – При прочих равных ты всегда выбираешь действовать, не ждать, да?

Он не отвечал. Кайра засмеялась:

– Давай поржем. Это комедия. До бункера километр или меньше. Морковка перед носом. Яблоко на веревочке. Не хватило пары минут. Почему ты не смеешься?!

Из-Лета приоткрыл дверь со своей стороны. В темный салон ворвался белый, бешеный свет: полдень в пустыне Резерва.

Кайра хохотала, смахивая слезы:

– Ну давай станцуем на прощанье. Или споем. Или пристрели меня, ты же собирался…

– Заткнись, пожалуйста, – сказал он шепотом. – Есть выход.

Она закашлялась.

* * *

Конструкторы «Морфо» предусмотрели нештатные ситуации: резервная батарея оказалась съемной.

– Сколько это весит? – Кайра оглядела металлическую конструкцию размером с небольшой гроб. И тут же плотно зажмурила глаза: солнце стояло в зените, а темные очки были только одни, у пилота.

– Не важно, – сказал он. – Я пойду первым, а ты не смотри. Шагай, зажмурившись. Если не хочешь ослепнуть.

Присев, Кайра подвела плечи под скобы каркаса, внутри которого помещалась батарея. Попробовала оторвать груз от земли…

– Сколько это весит?!

– Вместе, – сказал он. – На счет «три».

* * *

С четвертой попытки они одновременно, синхронно поднялись с батареей на плечах. Самое трудное позади, сказала себе Кайра. Теперь надо просто переставлять ноги.

Песок поддавался. Ноги проваливались по щиколотки, и всякий раз их надо было вытягивать. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Кайре казалось, что само солнце навалилось ей на плечи и давит, желая вогнать в песок по макушку.

Она вспомнила свой первый взрослый марш-бросок. Сколько ей было? Двенадцать, тринадцать? В резиновых масках, под палящим солнцем, они бежали в полной выкладке, и обыкновенный воздух казался перечным газом и жег легкие изнутри. Маска наполнилась влагой – потом и слезами, так что Кайра едва не захлебнулась. Много раз она могла упасть и сойти с маршрута. Но она добежала.

Она дышала в такт шагам: он идет, и я иду. Я не слабее его. Он идет; мы двигаемся, как одно существо с четырьмя ногами, как единый организм, не теряя ритма. Уронить сейчас батарею – значит больше ее не поднять…

Он остановился. Кайра сбилась с ритма и чуть не упала.

– Что такое?!

– Не вижу, – он говорил с трудом. – Потерял ориентир. Должен восстановить зрение.

– Мы не можем стоять!

– Мы не можем идти вслепую.

Кайра открыла глаза. Белая пустыня вокруг сделалась красной, подернутой сосудами на веках. Клубился разогретый воздух, заключая людей с их ношей будто в стеклянный шар. Батарея загораживала обзор. Кайра зажмурилась, снова открыла глаза, повернула голову…

– Маркус!

Оказывается, она помнила его имя.

– Тридцать градусов правее! До башни метров двести!

– На счет «три», – прохрипел он. – С левой ноги. Раз, два…

* * *

Они сгрузили батарею у заправочных терминалов. Просто упали одновременно, роняя ношу. Песок обжигал. Кайра с трудом села, не открывая глаз. Быстро глянула сквозь ресницы: он смотрел на свои руки, выставив их перед лицом.

– Ты что-то видишь или нет?!

– Мне нужна тень, – сказал он медленно. – Найди мне тень, Кайра Из-Тени.

Он шутил. Это так ее поразило, что она нашла в себе силы встать, взять его за локоть и, глядя сквозь почти сомкнутые веки, оттащить в крохотный затененный уголок у круглой башни, выступающей из песка. Оказавшись в тени, он тут же сел на песок и закрыл лицо ладонями.

– Пару минут. Мне надо восстановить зрение.

– Можно подумать, закат будет нас дожидаться!

– Ты экономь пока силы, – сказал он серьезно. – Нам еще заряженную батарею к флаеру нести.

При мысли об обратном пути ей сделалось дурно. Она опустилась в тень, стараясь не касаться его плеча, держась на равном расстоянии от него и от солнца на песке. Пожевала язык, пытаясь бороться с жаждой.

– Ты занималась тяжелой атлетикой? – спросил он, держа ладони у глаз.

– Почему ты так решил?

– Когда идешь с кем-то вот так, в сцепке, многое про него понимаешь.

– Я с детства в спорте. Многоборье с пяти лет, и еще…

Она осеклась. С каждым выдохом она теряет влагу, лучше помолчать и не тратить силы.

– Мы поставим батарею на зарядку, – сказал Из-Лета. – Войдем в бункер. Здесь должен быть наружный пульт, я пока не вижу, но я найду потом. У нас будет час, чтобы отдохнуть, поесть и напиться. А потом мы понесем батарею назад.

– Если ты вернешь зрение.

– Я уже. – Он отнял ладони от лица, на ощупь надел очки, посмотрел на свои руки. – Да, этого пока хватит…

Он встал и поковылял к терминалам, Кайра не смотрела на него, только слышала шаги по песку. Сделалось тихо. Кайра ждала.

Он перешел от одного терминала к другому. Потом к третьему, все это молча.

– Что там? – Кайра потеряла терпение.

– Или я опять ослеп, или… Иди сюда!

Не открывая глаз, она подошла – на звук голоса. Он сунул ей в руку темные очки:

– Видишь индикатор на табло?

Она поморгала и поняла, что от пустынного солнца его очки не очень-то защищают.

– Не вижу индикатора. А какой должен быть?

– Любой. Красный, белый…

– Нет индикатора. Пустое табло.

– Терминалы мертвые, – сказал он после паузы. – Мы не сможем зарядить батарею.

– Они просто издеваются над нами, – сказала Кайра.

– Кто «они»?

Она не придумала, что ответить, и потеряла сознание.

* * *

Ее поили отвратительным вонючим пойлом. Восстановленная техническая вода. Последние глотки.

– Отстань, я в порядке. Я не хочу пить.

– Я не могу найти входной пульт. Значит, его занесло, он в песке. Надо раскопать. Вставай, пожалуйста, помоги мне. Солнце не ждет.

* * *

С каждой минутой солнце становилось мягче, но эта мягкость обещала закат. Ночь. Чистильщиков.

Голыми руками, по очереди орудуя единственным ножом, они рыли яму у стены. Углубились на метр, на полтора, но не нашли ни кнопки, ни щели.

Небо меняло цвет. Тень башни вырастала. Выбившись из сил, Кайра отползла в сторону и спряталась в эту тень.

Маркус Из-Лета скрылся в яме, торчала только седеющая макушка. Лезвие ножа поскрипывало о песок – так в детстве скрипела игрушечная лопата. Кайра вспомнила: мягкое тепло, солнце в дымке, чистая речка. Они с мамой роют песок на берегу, строят укрепления, и Кайра выводит в бой пластиковых солдат.

– Не отступать! – кричит мама. – Никогда не сдаваться, вперед!

И Кайра, воодушевленная, втыкает в песок игрушечную лопату…

Странный звук заставил ее вздрогнуть: лезвие ножа на что-то наткнулось в песке. Из-Лета замер, склонился ниже, полностью скрылся в яме.

– Маркус?!

– Помоги мне, скорее.

В четыре руки они откопали пульт на внешней стене бункера. Из-Лета сбросил треснувшую крышку:

– У меня туман перед глазами. Можешь ввести пароль?

– Выдашь мне военную тайну?

– По три знака одновременно, с интервалом в секунду, не ошибись. Готова? Три-два-лист, пять-ноль-небо, один-один-холод. Оба тумблера вверх.

На склонах ямы осыпался песок. Кайра ввела код и замерла, прислушиваясь.

Пульт запищал. Тумблеры вернулись в исходное положение.

– Ты в чем-то ошиблась, – сказал Из-Лета. – Ты неправильно ввела.

– Это ты шлюхам неправильно вводишь, а я все сделала точно!

Он оттолкнул ее. Склонился над пультом, набрал код, щелкнул тумблерами…

Писк. Тумблеры вернулись на место.

– Браво, – хрипло сказал Маркус Из-Лета. – После третьей ошибки пульт будет заблокирован.

Он сорвал темные очки и отшвырнул в сторону. Прижался лицом к песчаной стенке ямы. Никогда раньше Кайра не видела его отчаяния.

– Маркус. – Она подобрала брошенные очки. – Смотри: ты вспомнил карту. Ты вспомнил коды доступа к заправочным терминалам. Ты уже столько всего вспомнил, что этот пароль – он наверняка у тебя в голове, просто вытащи его оттуда!

– Да, конечно, – сказал он, лицом в песок. – Сейчас.

Осыпая край ямы, выбрался наружу. Сделал несколько шагов и повалился на бок.

* * *

Воды в бутылке оставалось – несколько глотков на дне.

– Маркус, а давай ты придешь в себя?!

Он дернулся и схватил ее за локоть, и сжал так, что сделалось невыносимо. Потом сглотнул – и узнал ее.

– Это я, – она улыбнулась, как умела. – Кайра Из-Тени.

– Я видел мою жену, – сказал он. – Здесь. Так… вот как тебя. Она говорила со мной. Я чувствовал запах ее кожи, я мог ее обнять.

– Твоя жена…

Она поняла все моментально, будто разбитое стекло сложилось по осколкам:

– Твоя жена… снайпер? В той операции?

– Механик-водитель.

Она села на песок.

– Мне очень жаль. Никогда бы не подумала, что скажу это гиене. Но раз мы все равно сегодня умрем…

– Мы не умрем. – Он поднялся, шатаясь. – Я восстановил пароль.

* * *

Скрип, гул, приглушенный стон. Занесенная песком башня повернулась по часовой стрелке, высвобождаясь из завала, и потянулась вверх. Из песка вырос люк в человеческий рост. Новая серия скрипов и грохота – открылась круглая дверь-диафрагма, изнутри толчком вырвался воздух: бункер фыркнул.

Кайра остановилась перед люком, всматриваясь в темноту, пытаясь понять, чем пахнет изнутри. Не плесень, как она опасалась, не гарь, не вонь – неуловимый запах, не органический. Запах пятилетней пустоты.

Она вытянула шею, стараясь разглядеть, куда ведет железная лестница. Сработали датчики движения: на площадке внизу зажглась тусклая лампочка. И еще одна, на площадке под ней. И дальше – цепь огней, ведущая вниз, теряющаяся в темноте.

– Я пойду первым, – сказал Из-Лета.

– Ты же слепой!

– Сама ты слепая. Что мне надо, я вижу.

* * *

Низкие потолки, теснота, холод, очень сухой воздух.

– Мы сможем закрыть вход? Герметично?

– Да. – Он достиг первой горизонтальной площадки. – Диафрагма работает штатно, да и все тут, кажется, работает штатно. Знать бы, почему неисправны терминалы.

Тряслись и подгибались усталые ноги. Приходилось цепляться за железный поручень. Лестница гудела и подрагивала с каждым шагом, голоса отражались от стен.

– Выходит, мы напрасно тащили эту проклятую батарею.

– Не напрасно. Теперь мы можем вписать в послужной список: «Нести на плечах батарею от флаера модели „Морфо“ емкостью сто единиц, две тысячи семьсот два шага – сделано».

Он добрался до нижней площадки, приложил ладонь к сенсору. Бесшумно открылась дверь.

– Все прекрасно работает, – сказал он удивленно. – Как солдатская столовая. Почему же терминалы…

– Здесь можно жить? – спросила Кайра.

– Конечно. Как в санатории. – Он помахал рукой, будто приветствуя кого-то в конце коридора. Загорелись лампочки.

– У тех, кто долго тут служил, по возвращении была забавная привычка. – Он зашагал вперед, не оборачиваясь. – Вместо того чтобы включить свет, они «здоровались с призраками»… Так это называлось. Поздороваться с призраком. Махнуть рукой в темноту, чтобы сработали датчики, чтобы загорелся свет… Здесь надо двигаться, чтобы видеть.

Кайра почти не слушала его. Шагая по темному коридору, она примеряла на себя новую реальность: остаться здесь навсегда. В этом бункере. С этим человеком. До конца жизни.

Она не должна показывать ему свой ужас. Он находит в себе силы шутить – Кайра должна шутить смешнее. Что найти смешного в этом коридоре, в лампочках, которые зажигаются в нескольких шагах и потом гаснут за спиной, возвращая темноту на место?!

– Нас как будто сожрали, – сказала она. – Мы как будто в чьих-то кишках. И у нас два выхода…

– Нас выблюют или нами посрут, – отозвался он серьезно.

Она с опозданием поняла, что процитировала бородатый анекдот, и разозлилась. Теперь надо было сказать колкость, придумать изощренное оскорбление, но ее фантазия подло дезертировала.

– А вот это интересно. – Он остановился у стены. – Смотри.

Очередная лампочка осветила рисунок на бетонной стене: лес. Натурально выписанные ветки, тропинка, ведущая в глубь нарисованной чащи. Кайра подошла ближе. Коснулась стены, будто проверяя, существует ли бетон на самом деле; рисунок был стар, частицы краски остались у нее на пальцах.

– Они имели мужество здесь жить, а не просто работать, – сказал Маркус Из-Лета. – Тосковали по родине…

– Мечтали вернуться домой, – сказала Кайра, и звук голоса ее выдал.

Маркус Из-Лета очень внимательно на нее посмотрел:

– У тебя есть родные? Родители, дети?

– Уже нет.

– Как ты сказала тогда? «Единственный способ не потерять родственника на войне – быть сиротой без родни»?

– С отцом я не общаюсь пятнадцать лет. Мать погибла: несчастный случай на производстве. Братьев и сестер нет. Мужа нет. Детей нет.

– Значит, тебе не к кому возвращаться?

– Есть боевые товарищи, мой долг и моя война. – Она запнулась. – И… я просто не хочу так жить. Здесь. С тобой.

– «Хочу», «не хочу», – нет в уставе таких выражений. – Он махнул рукой, сигнализируя датчикам, впереди зажглись сразу две лампочки. – Или у овцемордых по-другому?

Говорить с гиеной, как с человеком, изначально было ошибкой.

* * *

Содержимое продуктового склада отлично сохранилось. Протеиновые коктейли, сухофрукты, галеты, консервы – из расчета на двести человек и сто дней, а двоим этого хватит на десять тысяч дней и ночей. Двадцать семь лет.

Кайра пила чистую воду, захлебывалась, откашливалась, плевала на пол и снова пила. Ей будет пятьдесят два года, когда ресурс исчерпается. А если убить Из-Лета, можно жить до семидесяти девяти, в бункере, в одиночестве. Великолепная перспектива.

Она отыскала на дне контейнера кухонный нож.

– Эй, Кайра Из-Тени! – Он позвал ее из-за стеллажей, в его голосе было странное напряжение. – Иди сюда!

Война продолжается, подумала Кайра.

* * *

Он поманил ее, датчики поймали движение, и темнота раздвинулась. Этот склад был огромным: стеллажи, коробки, ящики, цистерны с желтыми и красными маркировками; Кайра держала руку с ножом за спиной и не торопилась приближаться.

– Что ты здесь нашел, надувную женщину?

– Батареи для флаера. Заряженные.

Кайра на несколько секунд потеряла самообладание.

– Батареи, – повторила, как диктофон. – Но они же… не могут так долго хранить заряд! Они не могут… этого не может быть…

Маркус Из-Лета перевел взгляд на нож в ее опущенной руке. Кайра спохватилась; он поймал ее в простенькую ловушку. Подал надежду – и выявил настоящие намерения.

– Скотина!

Она давно не тренировалась, да и кухонный нож не предназначен для бросков, но Кайра была очень зла, и лезвие с хрустом вошло в бок контейнера из пенистой пластмассы. На уровне человеческого лица. В двух шагах от Маркуса Из-Лета.

Почему она в последний момент изменила направление броска? Неужели поверила в небылицу о батареях на складе?!

– Я не вру, – после длинной паузы сказал он. – Заряд просел, но на ночь хватит с избытком. Единственная проблема – до заката донести батарею до флаера… Может, я тебе не нужен? Сама справишься?

Кайра закрыла лицо трясущимися руками.

* * *

Последние сто метров пути обратно к флаеру, с батареей на плечах, она не запомнила. Вот ее ноги в тактических ботинках проваливаются в песок по щиколотку, шаг за шагом, по глубоким следам идущего впереди. И вот она уже в салоне, лежит в кресле, не в силах пошевелить ни ногой, ни рукой.

– Резервная батарея подсоединена, – женским голосом сказал «Морфо».

Включились экраны. Кайра увидела, что солнце касается горизонта, лежит на нем брюхом и сейчас утонет. Через секунду Маркус Из-Лета попытался подняться по трапу, но сорвался. Она видела, как разжались его пальцы; он вывалился наружу и упал на песок.

Кайра взвыла, поднимаясь. Со стоном и руганью добралась до пилотской двери. Протянула ему руку, рывком помогла забраться в салон, потеряла сознание. Открыла глаза, как после долгого сна: флаер висел над пустыней, небо теряло последние краски, экраны работали. Внизу в исчезающем свете едва различима была башня. Темные кляксы, подвижные, лоснящиеся, облепили запертый люк, подбирая крохи: отшелушившиеся клетки кожи. Упавшие волоски. Капли мочи и пота. Смотреть на это было отвратительно, но она не могла оторвать взгляда – пока внешние экраны не погасли и остался только звук – щелчки. Потрескивание.

Приглушенно горели лампы освещения. Кайра впервые видела салон «Морфо» таким – не полностью темный, не залитый резким светом, он казался жилым помещением и даже, пожалуй, уютным.

Из-Лета сунул ей в руку бутылку с протеиновой смесью. Кайра напилась, подобрала с пола упавшее одеяло, завернулась в запах можжевельника и отключилась, как машина.

* * *

– Спасибо, что подала мне руку.

– Ты мой ресурс, – отозвалась она, хрустя галетой. – Я сохранила тебя, как приложение к флаеру.

Небо светлело. «Морфо» висел над пустыней. Кайра жевала сухой паек, добытый в бункере, и запивала холодным кофе. У этой простой еды были вкус и запах жизни.

– Хорошо бросаешь нож, – сказал он небрежно.

– Я перфекционистка.

– Я заметил.

– Ты с самого начала знал, что на складе могут быть батареи?

– Видишь ли, – он вытер с губ остатки протеинового коктейля, – воздушный парк на Резерве не комплектовался «Морфо». Их завезли всего несколько штук, перед самым закрытием проекта. Вероятность обнаружить на складе совместимые батареи была… мягко говоря, невысока. Но я все равно решил проверить.

– А ты везучий, – сказала она после долгой паузы. – Я бы взяла тебя своим заместителем.

– Мы не сработались бы. Ты слишком любишь простые решения.

– Вранье, – она почти обиделась.

– Что бы ты сделала, если бы в операции, которую ты спланировала, погиб почти весь личный состав? А ты оказалась единственным выжившим офицером?

– Застрелилась бы, – сказала она, не задумываясь.

– Вот, – он кивнул. – В этом разница между нами.

– Я знаю, что такое воинская честь!

– Честь – приносить пользу своей армии. Поэтому я отслужил в штрафном батальоне, черпал дерьмо, придерживал выпадающие кишки, выжил, вернул себе звание и уже потом подготовил десятки удачных операций. Тысячи овец, обученных, мотивированных, пополнили списки безвозвратных потерь. И тебя в конце концов я все-таки поймал.

Его слова неожиданно ранили ее. Кофе показался горьким. Разглагольствования гиен она всегда пропускала мимо ушей, но статус этого человека был теперь для нее не ясен: до какой степени он враг ей? И если отчасти не враг, то кто?

– Еще кто кого поймал, – сказала она сквозь зубы. – Я не в проигрыше. Из-за меня ты навечно заперт на Резерве и никогда больше не принесешь пользы своей армии.

– Я уже говорил, что мной бесполезно манипулировать? – Он ласково улыбался, и Кайра обозлилась:

– Ты забыл, как опустил флаер и спас меня? И кто после этого не поддается на манипуляции?

– Ты мой ресурс, – он хитро прищурился, повторяя ее слова. – Я сохранил тебя для дальнейшей эксплуатации.

Из-за горизонта показалось солнце. Пустыня внизу на мгновение ожила: по ней заструились тени. Как будто в этот час, сразу же после рассвета, снова явился призрак и рек, и гор, дорог и городов.

– Ладно, без манипуляций, – сказала Кайра. – Ты знаешь, как нам выбраться с Резерва?

Он перестал улыбаться и очень долго молчал. Кайра ждала, затаив дыхание.

– Не хочу обманывать, – сказал он наконец. – Слишком много факторов. Найдутся ли в бункере актуальные карты. Смогу ли я проложить маршрут. В каком состоянии другие базы.

– Мы все равно не сможем пересечь океан!

– А нам не надо. В центре материка есть база со стабильным телепортом.

– И если мы до него доберемся… – Кайра вцепилась в подлокотники.

– Мы вернемся домой.

* * *

Теплый поток из сушилки касался волос; высыхая, они завивались кудряшками. Кайра стояла перед зеркалом в санитарном отсеке и разглядывала себя с некоторой опаской.

Синяки на запястьях и щиколотках. Синяки на плечах. Торчащие ребра, ввалившиеся глаза, мурашки на бледной коже. Ничего, бывало и хуже; собрав волосы под чистую бандану, она влезла в теплую после сушилки одежду.

После того как удалось починить заправочные терминалы, можно было некоторое время не экономить энергию. Это значило – горячие обеды и ужины, климат-контроль в салоне, санитарный отсек с полными баками чистой воды и сушилкой. Они могли бы ночевать в бункере, но оказалось, что флаер нельзя оставлять чистильщикам ни на одну ночь.

– Выжрут органические элементы, – сказал Из-Лета. – Если хочешь, я могу поднять флаер, а ты спи в жилом отсеке, там удобнее.

Ночевка в бункере, едва не ставшем ей пожизненной тюрьмой, не соответствовала представлениям Кайры об удобстве.

– Скажи, почему не предусмотрен ангар для флаера – защищенный?

– Потому что на Резерве использовалась бронированная техника. Если бы на «Морфо» стояла броня, мы могли бы ночевать в пустыне.

– Ничего себе, – сказала Кайра. – В следующий раз, как сюда соберешься, позаботься о броне, ладно?

Он криво ухмыльнулся, оценив ее юмор. В последнее время он пребывал в мрачном настроении: в бункере не удалось разжиться информацией. Данные в системе были повреждены либо уничтожены, а это значило, что карты у них как не было, так и нет.

…Кайра вышла из санитарного отсека. Маркус Из-Лета сидел в пилотском кресле, на оперативном мониторе перед ним висела схема, нарисованная по памяти: круги и точки на месте бункеров. Стрелки между ними. Грубый, приблизительный рисунок, от которого зависит их жизнь. Маркус Из-Лета смотрел на карту, будто ожидая, что под его взглядом она оживет.

– Скажи, – Кайра остановилась за спинкой пилотского кресла, – по какому принципу размещались бункеры? Не случайным же образом, не бросили на карту пригоршню монет, и там, где они упали, зарыли в песок кучу денег, – ведь не так?

– А какая разница? – сказал он сквозь зубы.

– Я хочу посмотреть раскоп.

– Что?!

* * *

То, что бункеры географически привязаны к раскопам, она поняла давно – просто раньше не было ни времени, ни сил это обсуждать. А раскопы привязаны к бывшим городам, научным центрам, военным базам, – тому, что от них осталось.

Кайра думала, что Маркус Из-Лета захочет остановить ее. Но он не стал даже спорить, только задумался на секунду.

– А что ты хочешь увидеть?

– Как жили те люди.

– Я думаю, они жили так же, как мы, – сказал он. – Но если хочешь, давай посмотрим.

Они вошли в бункер, миновали складскую зону, жилую зону, рабочую зону – и оказались на лифтовой площадке. Три огромных лифта стояли, открыв двери, приглашая.

– Я подожду здесь, – сказал Из-Лета.

– Клаустрофобия?

– Если ты застрянешь в лифтовой шахте, я хотя бы попробую тебя вытащить. Если мы застрянем оба… позор. Премия за самую глупую смерть.

Кайра остановилась перед открытой дверью. Лифты простояли, обесточенные, пять лет. У бункера большой запас прочности, но терминалы-то не работали…

– Как выглядит этот раскоп?

– Сеть многоярусных ходов. Мельчайшая взвесь в воздухе, нужны респираторы. Когда говорят – сотру в порошок, вот это и имеют в виду: те города стерты в порошок. В пыль. Когда удавалось найти целую пуговицу, это считалось крупной находкой.

– Тогда это совсем безнадежные раскопки, – сказала Кайра.

– Поначалу Резерв обнадеживал: вот нашли бумажную книгу в хорошем состоянии. Вот нашли фрагмент статуи. Вот нашли электронный носитель, годами пытались расшифровать…

Кайра опустила голову. Отступила от лифта:

– Ты прав. Я туда не пойду.

Он молча повернулся и зашагал к выходу. Она тащилась за ним, пытаясь дать имя своей тревоге, и только ближе к выходу сформулировала:

– Маркус… ты потерял надежду вернуться?

– Ты имеешь в виду тайну раскопа, которую я должен бы от тебя скрывать, но не скрываю?

– Вот именно.

– Нет смысла прятать от тебя то, о чем ты сама догадалась. – Он мерно шагал вверх по железной лестнице, его голос отражался от стен. – А вернемся мы или нет, выдашь ты своим нашу тайну или нет… Для начала постараемся выжить.

* * *

Они покинули базу на закате. Полностью загрузив флаер, зарядив батареи, задраив напоследок дверь-диафрагму. Флаер взял курс к горизонту – вслед за солнцем. Кайра смотрела, как удаляется на экранах база, которая чуть не стала для них последней ловушкой.

– Ты готовился служить на Резерве, да? Пилотом? Поэтому знаешь пароли?

– Да.

– И что, их никогда не меняли?!

– Они регулярно обновляются. До сих пор.

– Тогда как ты…

– Зная номер базы и угол солнца над горизонтом, я по алгоритму вычисляю пароль. В прошлый раз я неверно оценил угол солнца.

– Ты был почти слепой, – медленно сказала Кайра. – А почему тебя так и не отправили на Резерв?

– Сочли, что мое место на фронте, и отозвали уже данное разрешение. За день до вылета, когда я прошел все инструктажи, когда мою биометрию уже внесли в базу.

– Сурово, – пробормотала Кайра. – А ты? Что ты здесь хотел найти? Откопать смертельное оружие?

– Хотел встретиться с женой.

Сделалось почти темно. Экраны погасли.

– Ты же говорил, она механик-водитель. – Кайра облизнула губы.

– Это военная специальность. А на гражданке она культуролог… была. Пока наши искали на раскопах информацию по оружию, она искала памятники материальной культуры.

– Нашла?

– Кое-что. Но мало. Сейсмических ударов было несколько, все перемешалось… каша.

Ровное гудение моторов заглушало щелканье и шорохи ночной пустыни.

– А если бы у вас получилось раскопать технологии, – сказала Кайра, – как бы вы использовали чистильщиков, например?

– Не предлагай мне чужих задач. Мое дело – тактика наземных операций.

– Гиены сознавали, что не смогут победить честно, – Кайра кивнула, отвечая своим мыслям. – Без модифицированной чумы.

– Ты думаешь, овцы не искали тех же технологий? – Он ухмыльнулся: – Все то же самое, только без телепорта. Они использовали авианосцы, поэтому их базы сосредоточены на побережье. Поздравляю, ты только что узнала государственную тайну.

Кайра отхлебнула из бутылки с водой, прополоскала горло.

– Почему твоя жена ушла на фронт, вместо того чтобы заниматься культурологией? После Резерва у нее, наверное, была бронь…

– Потому что мы хотели, чтобы наши дети жили в мире.

– У тебя есть дети?!

Он кивнул.

– А… с кем же они остались?!

– Мои отец и мать – офицеры в отставке. С ними живет замужняя сестра, у нее тоже дети. Ради их будущего мы воюем… я воюю, а жена погибла. Мир наступит после нашей победы.

– Но вам не победить, – сказала Кайра. – Растут новые поколения, на место каждого убитого придут двое живых, сильных, беспощадных…

Она поняла, что повторяет слова, которые обычно говорила подросткам на сборах.

– Мне тоже не очень это нравится, – сказал он, когда пауза затянулась. – Если бы вы сдались, мы могли бы обеспечить достойные условия…

– Мы никогда не сдадимся! – рявкнула Кайра.

– Значит, нам придется поставить вас на колени, – отозвался он глухо.

А если наши ученые все-таки откопали здесь модифицированную чуму, подумала Кайра. Или хотя бы сейсмическую бомбу. Может быть, прямо сейчас, в секретной лаборатории… идет завершающая фаза разработки… тестирование…

Она поймала его взгляд – и поняла, что их мысли в этот момент полностью совпали.

* * *

На другой день, через три часа после восхода, они достигли базы, к которой направлялись, – к месту, где она была совсем недавно.

Флаер завис над странным рельефом. Пустыня, до горизонта совершенно гладкая, здесь была смята, как бумажный листок с плохими стихами: ямы, провалы и гребни. Кружился песок, сглаживал рельеф, будто пытаясь затянуть рану.

– Коллапс, – пробормотал Из-Лета, увеличивая изображение на экране. – Очень глубокая полость внизу… центральный раскоп… бункер провалился.

– Варианты?

Он молчал.

– Раскопать терминалы? – осторожно предложила Кайра.

– Ты видишь, где тут копать?

– Дотянем до следующей базы? – Она указала точку на его схеме, обведенную пунктирной линией.

– Видишь пунктир? Вероятность, что мы найдем в этом месте бункер, – пятьдесят процентов.

Кайра коснулась его руки:

– Приземлимся и проведем разведку. Используем все возможности, выдоим удачу до капли.

– Принято. – Он мельком посмотрел на ее ладонь, лежащую на его локте. – Только приземляться мы не будем.

* * *

Флаер замер в десяти метрах над поверхностью. Кайра проверила карабины у пояса и свесила ноги в открытую дверь. Осторожно пододвинулась к краю, пятками оперлась о ступеньку трапа.

– Готова? – спросил он за ее спиной.

– Готова. На счет «три».

Она оттолкнулась – и повисла на тросе между пустыней и флаером. Трос мягко пошел разматываться – через несколько секунд Кайра коснулась ногами песка. Трос поддержал ее над поверхностью, как марионетку, не давая опереться на песок полным весом.

– Нормально! – Она кричала в динамик рации, закрепленной на груди. – Здесь твердая почва, только неровная… Отпусти трос!

Трос ослаб. Кайра огляделась – видимость была паршивая, кругом вертелся песок, закручивался смерчами, скрипел на зубах, хорошо, что глаза были закрыты очками.

– Начинаю сканирование. Направляй, пожалуйста.

– Встань спиной к солнцу, – сказал его голос в динамике. – Тридцать градусов правее. Давай.

Она взяла направление и пошла по прямой, ориентируясь на свою тень. Помня опыт Маркуса, открывала глаза раз в десять секунд, на мгновение, чтобы свериться с курсом. Датчик электромагнитного излучения молчал, как на допросе, сколько она ни водила рамкой по сторонам.

– Понял, – сказал он в динамике. – Здесь пусто. Возьми еще тридцать вправо. Давай.

Она кружила полчаса, он управлял ею, как маркером на карте. Песок менял свойства – то был твердый, как бетон, то вязкий, как болото. Однажды она оступилась – и тут же оказалась висящей над землей и замолотила в воздухе ногами:

– Эй, ты издеваешься?!

– Я тебя страхую.

– Поставь на место! Здесь просто трудный рельеф!

Слабое электромагнитное излучение обнаружилось под землей, далеко, глубоко. Шансы заправиться на погибшей базе и в начале-то были невелики, а теперь уверенно умирали.

– Еще один заход – и я тебя поднимаю.

Она не стала спорить. Время шло, солнце текло по небу, ночь была неизбежна.

– Сигнал! Я слышу сигнал!

Она ускорила шаг, побежала, козырьком прикрыла лицо, заслоняясь от солнца: да, это проем в песке. Похоже на вход, но ни двери, ни пульта, просто темный проем. И там, внутри, источник излучения. Терминал?!

– Я туда войду.

– В какую-то яму, на ощупь?!

– Я не разбрасываюсь такими шансами.

Она отстегнула первый карабин от пояса. Он потянул трос и поддернул ее над землей, но Кайра успела отстегнуть второй карабин, сорвалась с привязи и приземлилась на четвереньки.

– Кайра, – сказал динамик, – я ведь долго ждать не буду. Твой выбор оставаться здесь: я просто полечу к другому бункеру.

– Который или есть, или нет? Уж будь добр, подожди еще полчаса…

Она склонилась над проемом, принюхалась, почувствовала запах разогретого песка, но с примесью еще чего-то, что дало ей твердую надежду.

* * *

Первые сто метров она была уверена, что заправочный терминал вот-вот появится. Ползти приходилось вниз, по относительно твердой поверхности, казалось, что цель совсем рядом; потом нора, по которой на четвереньках передвигалась Кайра, и направление, где ждал ее источник излучения, разошлись. Нора изгибалась вправо, источник оставался слева, и возможности пробраться к нему Кайра не видела, сколько ни ощупывала стену. Дышать становилось все труднее из-за песка и пыли, она надела респиратор.

– Маркус? Маркус, ты меня слышишь?

Либо он решил ее наказать, либо слабосильная рация гиен не пробивает через слой песка.

Она повернула обратно. Пробиралась теперь вверх, в полной темноте, сквозь пыльную взвесь. Респиратор мало помогал. Кайра начала кашлять, и, когда двигаться стало легче, подумала, что выход близко.

Легче. И еще легче. Она поняла, что ползет теперь не вверх, а вниз. Стенки норы сотрясались: что-то менялось вокруг. «Я не могла сбиться с пути, – подумала Кайра, – здесь не было развилок. Я должна подниматься, вместо этого спускаюсь, это значит…»

Затряслась земля и опрокинулась. Кайра полетела вниз – кувырком, под нарастающий гул, под скрип и грохот оседающего песка.

* * *

Инстинкты, вбитые годами тренировок, спасли ее. Перекатившись через плечо, она первым делом резко выдохнула, очищая респиратор от песка. Осторожно вдохнула: воздух был. Мало того – был свет, после темноты казавшийся очень ярким. Кайра протерла очки; прямо перед ней, на расстоянии двадцати шагов, на покосившейся металлической конструкции стояла девушка, раскинув руки, высоко держа голову, счастливо улыбаясь.

Через пролом в потолке прямо на нее падал столб света. Полуденное солнце отражалось на белой металлической коже, и трудно было усомниться, что девушка дышит. Смотрит. Нога с длинной узкой голенью готова сделать шаг.

Кайра замерла, пытаясь понять, бредит она или нет. Огляделась; огромная полость под землей никак не могла быть фрагментом бункера. Это помещение было старше, построено по-другому. Зал? Ангар? Странная фактура стен. Кирпич? Плитка? Остатки оконных проемов; кажется, здание лежало на боку. Одной стены не было. Солнечный луч, бьющий в пролом, стоял посреди темного зала, как огромная толстая колонна.

Пыль клубилась неравномерно, будто по залу бродили аморфные призрачные фигуры. Среди всей этой дикой красоты девушка, одновременно неподвижная и танцующая, казалась естественной, как отражение на водной глади. Кайра, замерев, смотрела на нее две или три секунды.

– Маркус? Ты меня слышишь?

Тишина.

Кайра медленно поднялась. Подошла на несколько шагов. Девушка смотрела теперь прямо на нее, удивительно живая в своем солнечном круге, спокойная и счастливая.

– Ты кто? – хрипло спросила Кайра.

Девушка не отвечала. Она не была ни человеком, ни андроидом – статуя из белого металла.

– Маркус!

Рация отказала. Кайра огляделась, ища пути отступления…

Сверху, от краев пролома, с тихим шорохом заструился песок. Сперва тонкими нитями, но все быстрее: тяжелая золотая бахрома. Кайра замешкалась, текущий песок толкнул ее и сбил с ног. Она вскочила, вырвалась из-под песчаного потока, но тут же увязла снова, по колени. Шелест перерастал в рокот, песок все лился, в его падении была спокойная, умиротворяющая власть: сопротивление бесполезно.

Кайра заметалась по залу, пытаясь найти выход, щель, дыру, куда можно было спрятаться, но свой запас удачи она, по-видимому, исчерпала. Песок доходил уже ей до пояса, и любое движение тянуло вниз. Пролом наверху оплывал, менял форму, но статуя по-прежнему оставалась в самом центре солнечного луча.

Не самый плохой конец, подумала Кайра. Рядом с ней. Навсегда. Ни темноты, ни страха. В песке рядом с ней…

На дно провала упала тень, а вслед за тенью свалился трос – размотался в воздухе, коснулся песка в двух шагах от Кайры.

Она потянулась – и не достала. Рванулась, утопая почти по грудь, вцепилась двумя руками, намотала трос на ладони…

Ее дернуло вверх, выхватило, как морковку с грядки. Крутануло на тросе. Опасно качнуло к стене текущего песка, и песок хлынул с новой силой. Песок не хотел ее отпускать; трос тащил вверх, а песок навалился со всех сторон и волок вниз, Кайра почувствовала, как трещат ребра. Не было сил дольше сдерживать дыхание, она вдохнула…

…И воздух наполнил ее легкие. Песок ревел внизу, над головой молча стояло небо и рокотал флаер, закрывая солнце.

Проем внизу схлопнулся, выбросив гору песка и пыли. Столб воздуха взметнулся – и ударил по флаеру. «Морфо» завертелся в потоке, кувыркаясь, потеряв управление. Кайра закричала – замычала в респиратор, ее крик никому не мог ни помочь, ни помешать.

«Морфо» терял высоту. Ботинки Кайры чиркнули по песку, самое время было выпустить трос и спасаться, но руки свело судорогой. Флаер валился прямо на нее, в клубах пыли, в свисте воздуха и реве моторов, Кайра съежилась, ожидая удара «Морфо» о песок и неизбежного взрыва…

Трос дернулся, но она не разжала ладоней.

* * *

– Отпусти веревку.

– Не могу.

Она сидела в пассажирском кресле, по-прежнему сжимая в ладонях трос. Флаер шел по курсу, позади остался сизый столб пыли до самого неба.

– Как ты догадался, что я там… в этой… яме?

Он перевел флаер на автопилот. Отстегнул ремни, склонился над Кайрой, попробовал вынуть трос из ее стиснутых пальцев.

– Когда случился оползень, я понял, что твой единственный шанс – оказаться в «яме», как ты сказала. Я расценивал его как два-три процента. Но мне понравились твои слова – «выдоим удачу до конца».

– Ты же понимал, что это дикий риск! Это все равно что летать над жерлом вулкана!

– Я хороший пилот, Кайра. Я очень хороший пилот.

– С-спасибо. – С его помощью она наконец-то смогла разжать ладони. Ей надо было сказать слишком многое, а времени было мало, и еще меньше слов.

– Если бы ты знал, что я видела.

– Остатки бункера?

– Строение тех. Тех самых. Кто здесь жил двести лет назад. А потом умер.

Она рассказывала, а он слушал с непроницаемым лицом, и это ее обидело: мог бы и удивиться, и восхититься. И, возможно, позавидовать.

– Попадались только фрагменты, – сказал он, когда она закончила. – Таких статуй. Обломки.

– Маркус, она была… она смотрела на меня. Я не могу объяснить… кажется, рядом с ней совсем нет страха. Пока она здесь, невозможно страдание. Она окружена таким… светом…

– Солнечный круг, – сказал он.

– Что?

– У них было высочайшее мастерство ваяния. Искусство создания статуй… настолько совершенных, что людей вокруг накрывало эмоциями. Скульптор мог считаться подмастерьем всю жизнь, пока ему не удалось изваять хоть однажды свой «солнечный круг».

– Почему ваши не взяли ее с собой, когда эвакуировались?!

– Не нашли, – отозвался он просто. – Она лежала вне досягаемости, в глубине, пока базу не бросили, пока не начались оползни. Тогда она вышла из своих развалин – ненадолго. Может быть, выбралась специально, чтобы с тобой повидаться?

– Не издевайся!

– Моя жена, – сказал он, – готова была что угодно отдать ради того, чтобы откопать в этих песках «солнечный круг». Но основное финансирование, как ты понимаешь, выделялось на поиски модифицированной чумы.

Флаер летел между двух полотнищ: белой пустыни и синего неба. Столб пыли пропал из виду, потерялся в дымке.

– Очень несправедливо, что твоя жена не нашла ее, – сказала Кайра.

– «Справедливость» – в уставе нет такого слова.

– Одни и те же люди придумали сейсмическое оружие – и создали эту статую?!

– Где искусство, там и оружие. И наоборот. Но оружие – это путь к победе. А статуя…

– Ты не понимаешь, о чем я говорю, – сказала она почти с отчаянием. – Ты не видел, как она смотрит. И как улыбается. Ты не чувствовал… не был рядом. В темноте… под землей… и она… и столько любви. Там ничего нет, кроме любви, только свет, который тебя обнимает… Ну невозможно же, Маркус, невозможно без этого жить! Лучше бы ты вытащил из ямы ее, а не меня!

Он развернулся вместе с креслом. Посмотрел ей в глаза:

– Ты в своем уме?

– Нет. – Она глубоко вдохнула, стараясь замедлить пульс, чувствуя, как болят ребра. – Я не в своем уме. Я гораздо лучше.

Морщась от боли, она встала и обняла его за шею. Он опешил; он растерялся, как мальчишка, и замер, и так сидел, не решаясь пошевелиться, долгие несколько секунд…

А потом осторожно, поначалу одной рукой, обнял ее за плечи.

* * *

– Можжевельник, – бормотала Кайра, прижавшись лицом к его щеке. – Почему у тебя везде можжевельник?

– Запах детства. Можжевеловый лес.

– Как зовут твоих детей?

– Аннабель Из-Лета. Эрик Из-Топи.

– У тебя дети из разных кланов?!

– Сын – материнскому клану, дочь – отцовскому.

– Я не думала, что у ги… что у ваших так можно, – сказала Кайра.

– А у ваших так нельзя?

– У нас редко женятся люди из разных кланов. Это… вообще-то общество не одобряет. Но если уж так вышло, детей записывают в клан матери.

Обнявшись в пилотском кресле, полуодетые, под офицерским одеялом, они летели в никуда. Бункер впереди по курсу то ли существовал, то ли был ложным воспоминанием, то ли сохранился, то ли ушел в песок.

На экранах стояло солнце.

– Ты очень красивый, Маркус. Ты не знаешь, какой ты красивый.

– Я старый и очень усталый. Я думал, как хорошо, что есть кому любить моих детей… Потому что я выгорел, как головешка, я уже никого не могу любить.

– Ты на пару лет старше меня. Просто рано поседел. – Она стащила с головы выцветшую бандану, распустила волосы, вытряхивая песок. Наткнулась на его взгляд: он смотрел, как если бы она превратилась в бабочку на его глазах.

– Ты чего? – Кайра удивилась.

– Твои волосы, – сказал он хрипло. – Они… К ним можно прикоснуться?

Ей было больно смеяться – а не смеяться было невозможно, такое у него было забавное лицо. Он гладил ее волосы, зарывался носом.

– Они как река…

– Такие же зеленые?

– Нет… Они вьются, как водовороты. Никогда не думал, что кудрявые волосы могут быть такими… красивыми…

– Что ты знаешь о красоте, у тебя же вкус гиены, – сказала она весело. – Чему удивляться, если вы до сих пор носите фуражки с этими дурацкими околышами…

Он резко сел. Она не видела его лица.

– Маркус, ты что, обиделся?! Маркус!

– У нас бункер по курсу, – сказал он хрипло. – Смотри… Бункер!

* * *

Терминалы были исправны. Пульт у входа почти не занесен песком. Склад большей частью пуст, но воды и консервов на двоих хватало с избытком. Больше того, Маркус обшарил бункер и вернулся с миниатюрным устройством для хранения информации:

– У нас есть карта!

Она засмеялась от радости и тут же схватилась за ребра.

До заката они подзарядили основную батарею, потом задраили вход в бункер и подняли флаер. Глядя на карту, Кайра только сейчас осознала, как огромен Резерв, как редки в пустыне брошенные базы и как ничтожен был шанс на спасение. Все маршруты стремились к центру материка – объект был обозначен как «Альфа-прим», телепортом его не называли ни вслух, ни письменно, даже в разговорах между своими, – суеверие.

– Мы можем добраться за четыре ночных перелета. – Кайра пила растворимый бульон. – Посмотри, вот так.

– Ты все-таки любишь простые решения.

– Что тебя не устраивает в моем маршруте?

– Малый запас прочности. Прокладываться надо так, будто половина всех баз – нерабочие.

– Половина?! Но… мы тогда вообще никуда не долетим!

Он склонился над ней и поцеловал в губы. Кайра обмякла.

– Мы обязательно долетим, не бойся, – сказал он с такой нежностью, что ей стало страшно.

* * *

Разрушенные бункеры попались им дважды подряд, и когда они добрались до исправного терминала, солнце уже висело над горизонтом. У них едва хватило времени, чтобы на несколько процентов подзарядить аккумулятор, но теперь они знали продолжительность темного времени суток, и ночевка на высоте, в режиме жесткого энергосбережения, уже не была такой драматичной.

Они лежали в пилотском кресле, обнявшись, согревая друг друга в лютом холоде этой ночи.

– Знаешь, у меня было столько мужчин…

– Сотня? – Он повернул голову.

– Меньше. – Она вздохнула: – На самом деле… двое. Так как-то… бестолково. Просто потому, что все так делают.

– Не рассказывай, я буду ревновать.

– Было бы к кому… – она улыбнулась в темноте. – Смешно. Как если бы дуб ревновал к трухлявому опенку. Как если бы солнце ревновало флаер к его тени, которая без солнца не существует…

– Стихи не пробовала писать?

– Нет, только мотивирующие речи для молодежи… Ты для меня больше, чем мужчина, Маркус. Ты для меня сын, брат, отец… Я схожу с ума от этого можжевельника. Я первый раз чувствую свое тело. Моя трещина в ребре – у нее великое предназначение, она земной якорь и не дает мне улететь на небо, стать облаком и улететь…

Сухие щелчки внизу приблизились и отдалились снова.

– Прости меня, – сказала Кайра. – Я не знаю, что мне надо чувствовать, что правильно, что преступно. Это в первый раз со мной. Я очень люблю тебя, Маркус. Просто об этом знай.

Он задержал дыхание, будто желая что-то сказать – и не решаясь.

– Ничего не говори. – Она крепче его обняла. – Не сейчас.

– Но мне важно знать, что ты…

– Нет, я себя не обманываю. Молчи.

Они молчали до самого рассвета.

* * *

Здесь, на Резерве, мы можем забыть, кто мы, думала Кайра. Но когда мы вернемся – мы вспомним. Кто ты и кто я. И тогда окажется, что для одного из нас все было зря – усилия, холод, надежда, жара, вода. Чистильщики в темноте. Солнечный круг. И эта ночь. Если мы попадем к северянам, ты умрешь. Если нас захватят твои гиены – умру я. Мы оба прекрасно это понимаем, мы же офицеры.

Я кладу правду в темный ящик и выталкиваю прочь из сознания и отказываюсь облекать в слова. Но нет, я себя не обманываю, родной.

* * *

Центральная база, куда они стремились все эти дни, оказалась в полной сохранности. Больше того: здесь наконец-то обнаружился защищенный ангар для флаера, «Морфо» не надо было поднимать на ночь, спасая от чистильщиков.

Едва закрылась крышка ангара, включились помпы для воздуха и климат-контроль. Еле слышный запах пыли моментально пропал, воздух был увлажнен и очищен.

– Неплохо жили ваши генералы!

– Не только генералы. – Он подключил флаер к зарядочному терминалу. – Это рекреационная база, сюда направляли людей на отдых, в качестве награды за службу…

Они миновали тамбур, потом помещение, бывшее в прошлом контрольным постом. Спустились по винтовой лестнице. Ни в одном бункере не было такого внутреннего дизайна – сдержанная роскошь, репродукции на стенах, имитация зеленых растений. Любое помещение освещалось сразу полностью, стоило открыться входной двери.

– А вот это центральный пульт. – Маркус положил руку на сканер. – Ограниченный допуск. Сейчас мы узнаем, сработает ли моя биометрия.

– Только сейчас?!

Сканер мигнул зеленым. Дверь открылась. Кайра схватила воздух ртом, будто вынырнув с километровой глубины.

– Ты что, всю дорогу не знал, есть у тебя доступ или нет?!

– Оказалось, что есть, – сказал он с оттенком удивления. – В руководстве проекта очень хотели меня заполучить на Резерв, хоть со второй попытки. Им позарез нужен был хороший пилот…

И он шагнул через порог.

* * *

– Этот рабочий. – Он шел, касаясь панелей, переключая рубильники, одним движением запуская мониторы. – Этот тоже рабочий. Хоть сейчас начинай весь проект заново… Телепорт в идеальном состоянии. Нас не будет крутить и вертеть, мы не будем блевать, мы пройдем, как на параде.

– А… куда нас выбросит? – Кайра долго избегала этого вопроса, но тянуть дальше было невозможно.

– На Речную Дугу, восточный сектор. – Он избегал встречаться с ней взглядом.

– Это же огромная территория! Ты знаешь, чьи там теперь войска?!

Он пожал плечами, по-прежнему не глядя на нее:

– А это как повезет.

– Маркус, – сказала Кайра, – давай останемся на Резерве.

Он замер и, кажется, перестал дышать.

– У нас есть флаер, – она говорила все тише. – У нас есть карта. На базах полно ресурсов, еда, вода, нам двоим хватит на сотню лет… И здесь в песках спрятаны статуи. Мы разыщем. У нас будет время. Ты увидишь, что это за чудо – «солнечный круг». Радость, свобода… счастье. А почему нет?

Он медленно обернулся. Она увидела его лицо и обомлела.

– Почему нет?! – Ее губы разъехались, но это была не улыбка.

Он молчал очень долго и разглядывал ее со странным выражением – не сожаление, не удивление, не растерянность, не радость. Что-то еще.

Она не выдержала:

– Тебе нечего сказать, да?!

Он подошел и положил ей руки на плечи.

– Я сделаю, как ты хочешь, – сказал, глядя в глаза. – Приму любое твое решение.

* * *

Дезертир скрывался в лесу почти год: у него были сообщники в поселке, мать и сестра. Они молчали, скрывая дезертира от односельчан и родственников. Выследил его собственный отец и, не выдержав позора, сообщил в военную комендатуру.

На скамье трибунала дезертир выглядел жалко.

– Я просто хотел жить! – повторял он исступленно. – Я не хотел умирать! Почему я должен умирать ради кого-то, почему я должен за вас умирать?!

– Посмотри на себя, – сказала ему Кайра. – Твой долг был не умирать – твой долг был побеждать, и не ради кого-то, а ради человека в себе. Что такое человек без долга? Насекомое. Что такое жизнь насекомого? Один хлопок мухобойки. Попробуй хотя бы умереть как человек, с гордо поднятой головой!

Дезертира вывели во двор и расстреляли, и Кайра тут же забыла, чтобы никогда больше не…

* * *

Она открыла глаза. В первую секунду ей показалось, что она спит в пассажирском кресле «Морфо», но под ней была кровать, непривычно удобная. Не гудели моторы. Не щелкали чистильщики в темноте. В комнате медленно разгорался искусственный рассвет, смоделированный специально для комфортного пробуждения.

Она повернула голову. Маркус лежал рядом, на боку, и он не спал, кажется, уже давно.

– Доброе утро, – сказала Кайра, потирая висок. – Маркус, я давно хотела спросить… Почему ты так держишь руки на штурвале, это же нестандартный хват?

– Да, – он совсем не удивился ее вопросу. – В первом классе меня научили класть тетрадь, чтобы выработался хороший почерк, правым уголком вперед. А был очень счастливый день – отец вернулся с фронта. Тетрадь наискосок и бешеное счастье, это как-то сложилось в детской голове… С тех пор у меня нестандартное восприятие пространства. Наверное, это дает мне преимущества как пилоту.

– Может, ты гениальный?

Он грустно улыбнулся.

– Маркус. – Кайра убрала с лица вьющуюся прядь. – Забудь все, что я тебе вчера наговорила.

– Считай, что ничего не было. Я уже забыл.

Она села на постели. Двумя руками вцепилась в волосы, готовая рвать их, выдирать с корнем. Маркус уселся рядом, обнял, как ребенка:

– Я хорошо тебя знаю, Кайра. Ты не дезертир, это невозможно. Не мучь себя.

Она вцепилась в него и вспомнила, как улыбалась девушка из белого металла, залитая солнечным светом.

Эпилог

Флаер вышел из телепорта на двести метров ниже расчетной высоты и сразу же налетел на стену деревьев. Ломясь через ветки и стволы, превращая кроны в труху и щепки, теряя камеры, цепляясь несущими лопастями, он оставил за собой огромную неряшливую просеку и наконец-то рухнул, перекатился, замер на земле – днищем кверху.

Кайра повисла на ремнях и несколько секунд ждала, замерев, слушая треск и шипение аварийной автоматики. «Морфо», казавшийся неуязвимым, совершил на этот раз последнюю посадку. Экраны частью погасли, частью рябили, и ничего нельзя было разобрать – только обломанные стволы вокруг.

Дверь со стороны Кайры заклинило. Перерезав ремни, помогая друг другу, они выбрались наружу через пилотскую дверь; небо было подернуто дымом, в отдалении работала артиллерия.

Кайра принюхалась, прислушалась, изо всей силы пытаясь понять, на чьей территории упал флаер. Может быть, им повезло, и они оказались в нейтральной зоне?! Кто-то отступил, кто-то не успел занять территорию…

Портативная рация трещала помехами – «Морфо» только что создал аномалию, выйдя из туннеля, и отключилась связь на много километров вокруг.

– Быстрее, – Маркус тянул ее за руку, – бегом!

Он явно знал, что делает, и Кайра подчинилась. Через минуту они вырвались не то на опушку, не то на поляну, здесь же была и дорога, и по ней совсем недавно…

«Морфо» взорвался за их спинами в лесу – грохнуло, ударило взрывной волной, повалил дым. Кайра споткнулась, остановилась, посмотрела назад:

– Почему?!

– Не передавать же технику в руки врагу. – Он уронил в траву пульт дистанционного управления.

– Какому врагу?

Он махнул рукой, указывая ей за спину. Кайра обернулась. В двух сотнях шагов из-за деревьев выходил отряд в тактической форме. Кайра увидела знаки различия – и задержала дыхание, шагнула вперед, потом побежала…

– Стой! Руки за голову!

Она узнала командира – Эйнар Из-Ветра, они много раз работали вместе. Нервно смеясь, она подняла руки и в этот момент увидела по его лицу, что он ее тоже узнал.

* * *

– Я прочитал твой рапорт…

Ее упекли в госпиталь, она отбивалась всеми силами, но Эйнар был старше по званию. В двух ребрах обнаружились поджившие трещины, и Кайра, симулировав страшную боль, выпросила у врача анальгетик с наркотическим компонентом. Написав рапорт, изложив все известные ей факты о базах на Резерве и планах противника, описав все это профессионально, как велел долг, – она проводила дни и ночи, не вставая с постели. Ей снились сны.

– Не поверил бы. – Эйнар уселся напротив. – Решил бы, что бред, если бы не знал тебя, Кайра. Телепорт, законсервированные базы гиен… статуи какие-то волшебные… Отправил рапорт наверх, пусть они решают.

– Они все знают наверху, – сказала Кайра и по глазам увидела, что он не поверил.

– Пусть решают, – повторил Эйнар и запнулся, будто не решаясь заговорить о чем-то важном. Кайра ждала.

– Твой пленный. – Он поерзал в кресле, будто сидел на гвозде. – Я поднял материалы – военный преступник с длинным послужным списком. Матерая гиена. Таких даже допрашивать бесполезно. Поменять на кого-то невозможно, гиены никогда не соглашаются на обмен, они же фанатики… Но этого человека нельзя… нельзя отпускать, Кайра. Понимаешь?

– Не понимаю, – сказала она очень сухо. – Зачем ты пересказываешь мне очевидные истины?

Его лицо чуть расслабилось:

– Просто на всякий случай. Я допускаю, что у тебя могла возникнуть к нему… привязанность, что ли. Учитывая обстоятельства. Такое случается даже с лучшими воинами, психологически устойчивыми, сильными духом… Я допускаю, что ты попросишь его… помиловать?

…Статуя улыбалась, стоя в солнечном круге, и там, куда падал ее свет, не было ни страха, ни отчаяния.

– Ты допускаешь, я способна забыть свой долг? – хрипло спросила Кайра. – Я, офицер своей армии, своей страны?!

Он улыбнулся, как человек, сбросивший с плеч колоссальную тяжесть:

– Как же ты меня порадовала, Кайра Из-Тени. Какой же силы дух в тебе живет, это просто невероятно! Спасибо за верность родине, за честь и за мужество… Теперь я могу с чистым сердцем тебе сообщить: приговор Маркусу Из-Лета, вынесенный военным трибуналом, сегодня утром приведен в исполнение.

Последний Дон-Кихот

Действие первое

* * *

…Осталась неделя.

В черных стрелках, ползущих по старинному циферблату, было что-то неуловимо тараканье. Минуты падали с цоканьем, как медяки в копилку, каждая минута отдаляла от мужа – пока не в пространстве, пока только во времени.

Алонсо спал. Она лежала, закусив край подушки, и молча проклинала его.

Если бы ты любил меня, говорила она, ты не бросал бы меня одну. Но ты любишь Дульсинею, а я – заготовка для ее светлого образа. Я болванка; я не человек даже, я – сырье, из которого скоро сделают Дульсинею. Ты будешь любить ее, вымышленную, на расстоянии; я останусь здесь почти без надежды снова тебя увидеть. А потом мне пришлют телеграмму – забирайте, мол, труп вашего рыцаря… Заберите его из канавы, где он умер… такую телеграмму прислали твоей матери, да, твой отец умер в канаве… Кто я для тебя, Алонсо?! Только чужую женщину можно вот так бросать – ради фантома. Ты не можешь простить моей бездетности? Ты не можешь мне простить, что ты последний Дон-Кихот?!

– Никогда не говори мне таких вещей, – сказал он вдруг холодно и внятно. – Даже когда думаешь, что я сплю.

Она молчала, крепче закусив зубами край своей подушки.

– Альдонса, – сказал он мягче. – Я вернусь.

* * *

Санчо оглядывался, разинув рот; впервые в жизни он переступил порог столь впечатляющего, столь странного строения. Старый дом Кихано походил на оставленный обитателями муравейник: ходы-переходы, полости и проемы, чуть не узлом завязанные винтовые ступеньки – и широкие лестницы с массивными перилами, гобелены на стенах, портреты в темных золоченых рамах…

Гнездо семейства Дон-Кихотов.

Санчо оглядывался, разинув рот, а служанка, хорошенькая девчонка с ямочками на щеках, неприкрыто любовалась его замешательством.

Здесь был какой-то особенно плотный воздух. Здесь пахло временем; чудовищами громоздились книжные шкафы, тяжелыми складками нависали портьеры, на большом гобелене выткан был портрет Рыцаря Печального Образа, каким его представлял себе и Санчо: узколицый, крайне удрученный господин…

– Любезный Санчо, вы мешочек бы поставили… Какое такое золото у вас в мешочке, или боитесь, что сопрут?

– А-а-а, – он небрежно тряхнул своей немаленькой «торбой», – харчишки здесь, любезная Фелиса. Овощи, сальцо, всяко разно… Перчик, приправки… Ты не хватай, оно тяжелое, арроба веса наберется.

Деревянная лестница уходила в полутьму. Тусклый свет из подернутого бархатом окна падал на развешанное на стене оружие, на темные латы, на пыльные лопасти вентилятора – чужака и пришельца среди прочих вещей; светлыми пятнами маячили лица на парадных портретах.

– Вот они все, сеньоры Кихано, – буднично сообщила Фелиса. – Все Дон-Кихоты, смотрите-ка…

Портретов было много, они обретались на стенах и в простенках, на перилах, на потолке; Санчо вертел головой так, что у него заболела шея. Все благородные идальго были закованы в латы, у каждого на кончике подбородка топорщилась бороденка, каждый смотрел на Санчо с выражением благородной печали – на этом сходство и заканчивалось; среди сеньоров Кихано были толстые и поджарые, круглолицые и с лицом, как иголка, брюнеты и шатены и даже, кажется, один рыжий.

– Фелиса, а рынок тут у вас хороший? Со своего хозяйства живете или как? Кто на кухне заправляет?

– Я, – Фелиса выпятила и без того крутую, немалую грудь. Санчо едва удержался, чтобы тут же не цапнуть служанкино достояние руками; Фелиса вся была как вертлявое красное яблоко на не оборвавшемся еще черенке, самое привлекательное яблоко на ветке, созревшее, но не надкушенное, не знавшее червоточин и ударов града и потому самоуверенное. Санчо тайком вздохнул: эх, задержаться бы здесь подольше, не спешить бы на большую дорогу, где грязь под сапогами и жесткое седло под седалищем, где холод, ветер, опасности, где кушанья жестки, а служанки костлявы…

– Ты? – спросил он, недоверчиво разглядывая Фелисины перси. – Ты за кухарку?

Фелиса насупилась:

– А что?

– Ну так я тебя научу настоящую олью варить, – пообещал Санчо. – А то знаю вас, девчонок, такого настряпаете, хоть на собаку вылей…

– Я сама кого хочешь научу! – обиделась Фелиса.

Санчо примирительно засмеялся:

– Ну, чего надулась… как полтора несчастья. – Он подошел поближе, скосил глаза, пытаясь заглянуть за вырез Фелисиного платья; Фелиса хихикнула. Отскочила. Стрельнула глазками.

– А у вас тут весело, в Ламанче, – после паузы признал Санчо. – Ну, расскажешь мне про сеньоров Кихано?

Девчонка улыбалась:

– Про сеньоров? А что про сеньоров? Вот сеньор Мигель Кихано висит, все о почестях мечтал… За ним, господа, вы видите Алонсо Кихано-второго, по-простому его прозвали Дон-Кихот повторяльщик. Там, – Фелиса ткнула пальцем куда-то под потолок, и Санчо, задрав голову, разглядел укрепленный под сводами портрет, – там висит Селестин Кихано… он, правда, не сам справедливость устанавливал, а собрал голоту и целой толпой попер на герцога. Потом его, правда, помиловали. Вот Алонсо Кихано-третий, этот дальше трактира не ушел. Целую неделю совершал подвиги в трактире, а потом в полубеспамятном состоянии был препровожден домой… Его называют еще Дон-Кихот благоразумный. Дальше, господа экскурсанты, вы можете видеть портрет Алонсо Кихано-четвертого, которого называют Дон-Кихот фанатик; знаменит тем, что в гневе пристукнул собачку какой-то дамы и был сгноен в судах чуть не до смер…

Фелиса осеклась.

На лестнице, секунду назад пустой, теперь высилась неподвижная фигура.

– Ах… – выдохнул от неожиданности Санчо.

– Добрый день, милейший Санчо, – сказала женщина. – Я вижу, Фелиса расстаралась на маленькую экскурсию для вас. Между тем у коновязи вот уже полчаса ревет какой-то осел… Не тревожьтесь, любезный Санчо. Я позабочусь о вас, а Фелиса сию секунду позаботится об осле.

– В мире так много ослов, и все они требуют нашей заботы, – пробормотала, уходя, Фелиса.

* * *

Стоя на широкой лестнице, Альдонса разглядывала человека, явившегося в ее дом, вернее, его круглую макушку, потому что небезызвестный Санчо Панса как раз согнулся в низком поклоне.

– Рада приветствовать, добрейший Санчо…

Таковы правила игры. Она видит его впервые в жизни, но зовет по традиции «добрейшим».

Пришелец выпрямился. Лицо его было розовым от прилива крови – слишком низко и долго кланялся; глаза Альдонсы встретились со светлыми, внимательными, непроницаемыми глазами гостя.

– С нижайшим поклоном, сеньора Кихано…

Она поморщилась:

– Позволяю вам звать меня Альдонсой, любезный друг. Вы устали? Вы прямо с дороги – к нам?

Голубые глаза пришельца оставались спокойными:

– Почти, госпожа Альдонса. С дороги я, признаться, заехал в местную цирюльню – побриться, помыться… А то с дороги, знаете, будто гуси за пазухой ночевали…

Она отвела глаза. Неприлично так таращиться на Санчо Пансу; терпи, терпи, Альдонса, время еще не пришло… Ключ подошел к замку, а раздастся ли щелчок – скоро узнаем…

– Итак, добрейший Санчо, этот дом готов принять вас на те несколько дней, что остались до двадцать восьмого июля, столь значительного для семейства Кихано дня. Именно в этот день Рыцарь Печального Образа совершил свой первый выезд; в этот день и вы с сеньором Алонсо по традиции должны пуститься в путь… Управившись с ослом, Фелиса покажет вам вашу комнату. Вы, наверное, голодны?

– Я неприхотлив, сеньора, – смущаясь, заверил гость. – Не тот голод, когда пузо не кушает, а тот голод, когда ухо байку не слушает… Простите… – Санчо замялся, – в нашем роду… в роду Панса много басен рассказывают о семействе Кихано.

– И в цирюльне вам тоже кое-чего наболтали, – доброжелательно ввернула Альдонса.

Санчо обезоруживающе улыбнулся:

– Не без того, сеньора, не без того… В болтунах, сеньора Кихано, недостачи нет, собака лает – ветер носит, от брехни, говорят, и кишки переплутались… Сеньора, а это вот и есть Рыцарь Печального Образа?

Вслед за Санчо Альдонса глянула на гобелен.

– Я таким его и представлял, – сообщил Санчо не без самодовольства.

– Таким и представляли?

Альдонса потянула за шелковый шнур, с виду точно такой же, как для задергивания портьер. Со скрипом завертелись несмазанные блоки; гобелен, изображающий Рыцаря Печального Образа, разошелся ровно посередине и разъехался в стороны, а на его месте обнаружился портрет, на котором Дон-Кихот смеялся.

Старый человек хохочет во все горло. Веселые морщинки, обнажившиеся зубы, мелкие, но крепкие, без единого черного пятна. Лукавые глаза. Встопорщенная бороденка.

Санчо мелкими, робкими шажками приблизился к портрету. Оглянулся на Альдонсу:

– Сеньора… ЭТО Рыцарь Печального Образа?

– Этот портрет написан человеком, хорошо знавшим Алонсо Кихано-первого, – сказала Альдонса. – Говорят, что Рыцарь Печального Образа вовсе не был так засушен, как это принято считать. Говорят, он любил жизнь. Говорят… говорили, что на этом портрете он более похож на себя, чем на всех прочих изображениях.

Санчо снова перевел взгляд на портрет, поклонился Дон-Кихоту – почтительно, до пола.

Альдонса выждала минутку – потом снова дернула за шнур, и портрет скрылся под гобеленом.

– А… почему вы его прячете, сеньора Альдонса?

– Потому что… – Альдонса секунду раздумывала, как объяснить ему и стоит ли объяснять. – Потому что, любезный Санчо, сокровенное должно быть сокрыто, а праздник, лишенный обрамления будней, теряет свою привлекательность. Рыцарь Печального Образа – головоломка, которую мы разгадываем каждый день…

Она хотела еще что-то сказать, но в этот самый момент со двора донеслись голоса и хлопнула входная дверь.

– Сеньор Алонсо приехал? – быстро спросил Санчо.

С веселым топотом вбежала служанка:

– Сеньора Альдонса, почтальон! Новые письма!

Разномастные, разновеликие конверты с цветными печатями. Целый ворох, штук десять; Альдонса сложила их, не вскрывая, на конторку.

– Вот, господин Санчо, чем ближе двадцать восьмое июля, тем чаще нам пишут… Господа хотят познакомиться с Дульсинеей Тобосской, дамы зовут в гости Дон-Кихота… Иногда попадаются письма врагов, которые читать смешно и грустно… Вот видите, неподписанный конверт, конверт без обратного адреса? Хотите узнать, что внутри? Наверняка это тот самый аноним…

Хрустнула под пальцами неприятная черная печать.

– «Алонсо, ты смешон. Ты паяц, ты ярмарочный скоморох. Если ты все-таки решишься отправиться в свой фарс-вояж…» Слово-то какое. – Альдонса кинула письмо на груду прочих писем. – Вот, господин Санчо, так и живем… Кстати, тот портрет, под которым вы сейчас стоите, изображает Диего Кихано, который приходится отцом моему Алонсо… нашему Алонсо, – добавила она не без горечи. – Именно с этим идальго путешествовал в свое время ваш достойный батюшка…

Санчо улыбнулся, будто извиняясь:

– Нет, то был мой дядюшка Андрес Панса. Он, сеньора Альдонса, вернулся из путешествия весьма раздосадованный и сказал своим сыновьям, что… Короче говоря, сеньора Альдонса, ехать с сеньором Дон-Кихотом выпало мне, потому что меня зовут Санчо. Отец мой меня так назвал… все мечтал, покойник, чтобы я стал губернатором на острове…

Санчо улыбнулся и развел руками, как бы извиняясь за глупость отца. Как бы говоря: ну что поделаешь, мы с вами понимаем правила этой игры, чего уж там говорить, Кихано все равно не смогут заплатить за услуги по-настоящему…

– Вы достойный потомок своего знаменитого предка, – сказала Альдонса искренне, потому что весть о непрямом родстве Санчо и предыдущего оруженосца-Пансы оказалась для нее приятной неожиданностью. – Вам очень подходит имя Санчо. Тот, самый первый Санчо, что сопровождал Рыцаря Печального Образа, был по-настоящему верен… И был хоть простодушен и неграмотен, зато благороден сердцем, остроумен… Фелиса, не надо стоять за портьерой. Чего тебе?

Девчонка слегка покраснела, но только слегка. Пройдет немного времени, и, пойманная на горячем, она будет хранить невозмутимость. «Как только уйдет Алонсо, я уволю ее», – подумала Альдонса и похолодела от будничности этой мысли: как только уйдет Алонсо…

– Я хотела спросить, – сквозь краску смущения сообщила Фелиса, – когда накрывать на стол?

– Как только вернется сеньор Алонсо… Ступай.

На этот раз она, кажется, действительно ушла. Ну почему любая служанка, стоит ей освоиться в доме, сразу начинает шпионить за господами?!

– Сеньора Альдонса, – осторожно начал Санчо, – простите деревенщину, я хотел бы спросить…

– Спрашивайте, – сказала она как можно равнодушнее.

– Гм… Сеньор Алонсо читал рыцарские романы?

Она сухо усмехнулась:

– Всего несколько штук, в юности… Упреждая ваш вопрос, сообщу, что сеньор Алонсо не верит ни в великанов, ни в злых волшебников и совершенно равнодушен к похождениям Амадиса Галльского.

– Сеньор Алонсо… – Голубые глаза мигнули. – Сеньор Алонсо действительно хочет нести в мир… счастье?

Слово «счастье» прозвучало в его устах как-то стыдливо и испуганно. Как будто маленький мальчик пробует на вкус медицинское название полового органа.

– А что такое? – спросила она, внутренне подбираясь, но сохраняя прежний небрежно-любезный вид. – Что вы имеете против счастья для всего человечества, а?

Он улыбнулся, пытаясь понять, издевается она или просто шутит.

– Ничего… Как по мне – пускай, счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный… Но сеньор Алонсо действительно верит в эту вашу легенду?

– В эту нашу легенду, – мягко поправила Альдонса. – А вы, Санчо, вы в нее не верите?

Оруженосец замялся:

– Да как сказать…

– Скажите, Санчо, – Альдонса пошла напролом, – а вы вообще-то хотите ехать с сеньором Кихано в это… такое своеобразное… путешествие?

Санчо открыл рот – и закрыл его снова. Альдонса ждала; от ответа Пансы так много зависело, а она почему-то была уверена, что ответит он честно…

…Грохот в сердцах захлопнутой двери. Шаги; Альдонса услышала ЕГО голос раньше, чем на пороге комнаты обнаружилась высоченная фигура:

– Альдонса! Он опять ее бьет. Опять бьет Панчиту. А ее собственная мать не пускает меня в дом! Семейные, мол, дела, сами, мол, решат… Сор из избы… Ладно. Когда я надену латы, пусть она только попробует вякнуть про семейные дела! Эта скотина, ее отчим, он…

– Алонсо, – тихо сказал Альдонса, и только тогда он заметил гостя.

* * *

– Друг мой Санчо…

Сегодня он произносил эти слова впервые в жизни. То есть нет – он повторял их часто, раздумывая о будущем, лежа ночью без сна; но теперь слова, обращенные к живому человеку, наконец-то наполнились смыслом.

Оруженосец опустился на колено:

– Пошли Бог вашей милости счастья в рыцарских делах и удачи в сражениях…

– Друг мой Санчо! – Алонсо поспешил поднять его. – Вы… вы готовы принять пост губернатора на подходящем для этого острове?

Так говорил отец. «Прежде всего ввернем о губернаторстве и посмотрим, как он ответит».

Санчо рассмеялся. Без сарказма, без желчи – радостно, отдавая должное веселой шутке.

У Алонсо немного отлегло от сердца.

Тот, что отправлялся с отцом, был тучен и корыстолюбив; когда ему напомнили о губернаторстве, только кисло поморщился. Он постоянно требовал денег – какой-то платы, каких-то «суточных»; Алонсо не оставляла мысль о том, что именно из-за его предательства отец и погиб. Умер на обочине пустой дороги, всеми брошенный, захлебнулся в грязной луже, избитый, не в силах подняться… Люди, которым он хотел помочь, бросили его валяться в грязи, а тот Панса ограничился телеграммой домой…

Усилием воли Алонсо отогнал черное воспоминание.

– А мы тут как раз говорили о счастье для всего человечества, – улыбнулась Альдонса.

Оруженосец крякнул:

– Да уж… О счастье хорошо поговорить перед ужином, пищеварению вроде бы способствует…

– Вы голодны, – спохватилась Альдонса. – Пойду распорядиться насчет ужина…

Алонсо мягко поймал ее за локоть:

– Надень, пожалуйста, тот кулон… мой любимый. Пусть будет праздник!

– Цепочка порвалась, – грустно улыбнулась Альдонса. – Я снесла ее чинить к ювелиру.

* * *

Алонсо пребывал в прекрасном расположении духа. Добрая примета – оруженосец прибыл вовремя, и звать его Санчо, как и того, первого.

Разумеется, не избежать визитов досужих соседей. Разумеется, они все припрутся сюда под разными предлогами, и первым явится, конечно, Карраско…

Фелиса подавала на стол. Наливая вино в бокал Алонсо, она наклонялась так низко, что касалась грудью его руки; Алонсо не было неприятно, наоборот – он улыбался. «Наверное, это потому, что я добрый сегодня, – думалось ему. – У меня хватит приязни на всех, в том числе на глупенькую Фелису…»

Он украдкой поглядывал на Альдонсу, но та, казалось, с увлечением слушала Санчо и не обращала внимания на почти неприкрытые вольности, нахально творимые под самым ее носом. Правда, и Фелиса умела выбрать момент – пополняла бокал Алонсо только тогда, когда Альдонса отворачивалась.

– Господин мой, – начал Санчо со смущенной улыбкой. – Вы позволите, я уже буду вас так называть? С тех пор как семейство Панса переехало под Барселону… об истории странствующих рыцарей приходилось судить со слов тех Панса, что возвращались из похода. Признаться… мой дядюшка Андрес, который сопровождал в походе вашего батюшку… он понарассказывал всякой ерунды, но ведь его у нас на хуторе каждая собака знает как, простите, брехуна. Мой отец не таков, иначе не назвал бы меня Санчо. Но вы все-таки скажите, сеньор Алонсо, что, ваш батюшка преуспел в походе? Защитил кого-нибудь? Спас?

Алонсо посмотрел Санчо в глаза; кажется, он был искренен. Он был простодушен, как и положено, и спрашивал без тайного умысла, без подковырки.

– Мой отец Диего Кихано, – сказал Алонсо медленно, – был образцом рыцарской доблести и подлинного милосердия… К сожалению, пространствовал он недолго. Мой отец вступился за работников, над которыми издевался хозяин… а хозяин пообещал работникам денег, если они изобьют отца. И они избили его, и он умер…

Алонсо замолчал. Посмотрел на Альдонсу; та сидела прямая, невозмутимая, и он проклял себя – зачем понадобилось говорить об этом как раз перед выездом? После всех этих ночных сцен? И кто знает, что она скажет сегодня ночью… Или о чем промолчит, закусив зубами край подушки…

– Правда, говорят, лысая, а кривда чубатая, – кашлянул Санчо. – Бог им судья… Только вот я смотрю… такая куча, простите на слове, благородных господ здесь на портретах… Может, вы расскажете мне, оруженосцу, какую-нибудь… историю с хорошим концом? Кто вдову защитил, кто за обездоленного заступился… да?

Молчание.

Альдонса невозмутимо пила воду. Маленькими аккуратными глоточками.

– Друг мой Санчо, вот история рода Кихано, – Алонсо обвел рукой портреты. – Все эти господа были наследниками Дон-Кихота, и каждый из них, достигнув зрелых лет, надевал доспех и отправлялся в странствия. О каждом из них слагались легенды…

Алонсо сделал паузу. Как бы для значительности, а на самом деле затем, чтобы из множества деяний своих славных предков выбрать самую что ни на есть убедительную «историю с хорошим концом»…

– Вот, друг мой Санчо, слева от лестницы вы видите портрет Алонсо Кихано-четвертого. Этот человек был требователен к себе и к другим; некоторые называли его фанатиком. Но неправда, что он призывал сжигать на кострах всех, кто не разделял его убеждения; это домыслы, каких много вокруг семейства Кихано… Алонсо-четвертый знаменит тем, что спас ребенка от чудовищной бешеной собаки!

Санчо странно улыбнулся – и почему-то взглянул на Фелису.

Задребезжал дверной колокольчик.

* * *

Альдонса пила, хоть ее уже мутило от этой воды; Диего Кихано, несчастливый отец Алонсо, смотрел на нее с портрета.

Так надо, молча говорил дон Диего. (Альдонса отлично помнила его – они с Алонсо уже были мужем и женой, когда однажды, двадцать восьмого июля, Диего Кихано ушел в свое странствие.) Так надо, терпи. Будь достойной подставкой для статуи прекрасной Дульсинеи…

– Сеньор Карраско, – сообщила Фелиса.

Альдонса нахмурилась. Сказаться больной? Уйти к себе?

Это была бы слабость, в Альдонсином роду не водилось слабачек. А как ее свекровь, мать Алонсо, шла за гробом своего замученного мужа? Прямая, как гвадаррамское веретено, с невозмутимым, будто высеченным из мрамора лицом…

И той же ночью умерла от сердечного приступа.

– Добрый день, милейший Алонсо. – Юнец Карраско уже стоял в дверях. – Добрый день, дорогая Альдонса… О-о-о, так это и есть наш оруженосец?

– Это не вполне ваш оруженосец, – отозвался Алонсо с недоброй улыбкой. – Это наш оруженосец, любезный Самсон… Присаживайтесь. Фелиса, еще один прибор… Санчо, это Самсон Карраско, друг семьи.

* * *

Карраско переминался с ноги на ногу:

– Нет-нет, Алонсо, я не хотел бы… у вас домашний, в некотором роде семейный ужин… Я всего на минутку. Алонсо, можно вас на пару слов?

– Я слушаю. – Алонсо пожал плечами: – Здесь все свои.

– Алонсо, – гость замялся, – вы жаловались на бессонницу, так я добыл для вас великолепное снотворное! Куда лучше обыкновенной цикорной воды!

И торжественно замолчал, очевидно, дожидаясь похвалы.

– Он прекрасно спит, – холодно сообщила Альдонса. – Можете мне поверить, он спит, как ребенок.

Карраско не смутился:

– Очень хорошо, дорогая Альдонса, это просто прекрасно… Но волнения, но магнитные бури, изменение атмосферного давления – это все очень влияет на людей, подобных нашему Алонсо. Я сам в такие дни плохо сплю, что уж говорить о…

Он запнулся. Вздохнул, обернулся к Пансе:

– Санчо, любезный Санчо! С вами мне надо тоже переговорить… Потом, конечно. Потом. Вы ведь будете сопровождать нашего идальго в походе, а странствия рыцаря – это не прогулка за грибами, здесь может быть много непредвиденных случаев, ситуаций, травм, как физических, так и моральных… А я чувствую ответственность за здоровье Алонсо. За его душевное здоровье.

Алонсо весело подмигнул:

– Самсон, за последнюю неделю ты похудел и плохо выглядишь. Нельзя, чтобы доктор, переживая за пациента, сам угодил на больничную койку…

– Я успокоюсь только тогда, когда ваш поход благополучно завершится, – отрезал Карраско, взгромождаясь за стол прямо напротив Санчо. Чуть поспешно кивнул Фелисе, предлагая наполнить его бокал. Выпил, промокнул салфеткой губы. – Санчо… На вас ложится большая ответственность. Я научу вас некоторым тестам.

– Отправлялся бы ты с нами, – предложил Алонсо, отхлебывая от своего бокала.

– Я рад, что ты еще способен шутить, Алонсо… – кисло улыбнулся Карраско. – Санчо, запомните: вы с вашим хозяином должны видеть одно и то же. Если вы увидите мельницы – Дон-Кихот смело может с ними сражаться. Но если вы будете видеть мельницы, а сеньор Кихано – великанов, тогда срочно надо возвращаться назад, это я вам как доктор говорю…

Санчо перевел наивный взгляд с гостя на хозяина и обратно, вздохнул, развел руками:

– Сеньор Алонсо, не понимаю, чего от меня хочет этот господин…

Карраско нахмурился.

– Видите ли, Санчо, – Алонсо примиряюще улыбнулся. – Семейство Карраско – друзья семьи Кихано… Эта дружба длится вот уже несколько столетий.

Альдонса хмыкнула.

– Я психиатр, – сварливо сообщил Карраско. – То есть я начинающий психиатр, но мой отец, тоже Самсон Карраско, он был светилом психиатрии. Он наблюдал еще дедушку нашего Алонсо, и уж конечно, он наблюдал его отца… У меня есть архивы двухсотлетней давности! Для психиатрии очень важны наследственные связи, и, зная историю семьи Кихано, я могу многое предсказать… – Тут он сжал губы и скорбно покачал головой: – Наследственность… Вы понимаете? У семьи Кихано такая наследственность, что…

И Карраско сложил брови домиком, а Санчо обернулся к портретам на стене – теперь он разглядывал их с подозрением, будто желая отыскать искорку сумасшествия в печальных глазах предков Алонсо.

– Санчо, не принимайте все это слишком близко к сердцу, – вкрадчиво сказала Альдонса. – Так называемая психиатрия больше здоровых сделала больными, чем больных – здоровыми. На самом деле слухи о так называемом безумии Рыцаря Печального Образа сильно преувеличены.

– Так ли преувеличены, дорогая Альдонса? – не сдавался Карраско. – Еще в детстве отец заставлял меня на память заучивать отрывки из медицинских статей, в частности такое вот определение: «Безумие Дон-Кихота носит характер паранойяльного бреда. При этом бред носит систематизированный характер. Бредовыми являются не идеальные нравственные устремления Дон-Кихота, а форма и способы их исполнения. Можно думать, что у благородного рыцаря наступило возрастное снижение психики, проявляющееся в сентиментальности, неадекватном восприятии рыцарских романов, неспособности реально оценивать свои физические возможности».

– Это безграмотно, – поморщился Алонсо. – Самсон, я не знаю, как насчет медицины, но в грамматическом отношении этот отрывок ниже всякой критики. Безумие носит характер, бред тоже носит характер… Кто кого носит?

– Уж лучше чирей на заду, чем лекарь в доме, – невозмутимо добавил Санчо. – Потому как чирей лопнет, а лекарь, пока не уморит, не отступится…

Карраско глянул на него с плохо скрываемым презрением:

– Ладно, сеньор Санчо, «лекарям», как вы изволили выразиться, можно не доверять… Но источник, которому принято верить… Надеюсь, понятно, о какой книге я говорю? Так вот в этой книге написано буквально следующее: «…мозги его высохли, и он совсем рехнулся». Рехнулся! А сегодня, в свете достижений современной науки, можно смело утверждать, что у несчастного прародителя Дон-Кихотов имела место вялотекущая паранойяльная шизофрения, осложненная атеросклерозом!

Некоторое время над столом стояла тишина. Санчо готов был ввернуть присказку – но в последний момент осекся. Не решился.

– Возможно, Рыцарь Печального Образа был действительно оригинален в поступках, – мягко сказала Альдонса. – Но те совершенно здравомыслящие люди, которые издевались над ним, лицедействовали перед ним и играли с ним в «Дон-Кихота», – неизмеримо хуже.

Это она напрасно, подумал Алонсо. Самсона можно терпеть, иногда его общество занимательно, но намекать ему на роль его предков в истории донкихотства…

– Сеньора Альдонса! – шипящим шепотом начал Карраско. – Вот уже не в первый раз я слышу… – он махнул рукой гобелену, будто призывая его в свидетели, – все эти сказки о том, что мой предок Карраско, в честь которого меня назвали Самсоном… что этот достойный человек будто бы погубил Рыцаря Печального Образа – все это ложь! – Карраско обернулся к Санчо, и указующий перст едва не уперся оруженосцу в грудь. – Он спас его! Он его спасал, немощного старца, спасал, возвращая домой… Да, он в какой-то степени лицедействовал, представившись Рыцарем Белой Луны, но Дон-Кихота он одолел в честном поединке! И что бы ни говорили некоторые…

– Не волнуйтесь так, – улыбнулась Альдонса. – В конце концов, разве вы можете нести ответственность за деяния своих предков?

Санчо удрученно покачал головой:

– Прошу прощения, господа… Пусть лекаришки глупый народ – но ведь и в семействе Панса слыхали, будто бы Рыцарь Печального Образа, отправляясь в свой первый поход, вот как раз двадцать восьмого июля… что он был тоже, как бы…

И Санчо покрутил пальцем у виска, стараясь при этом, чтобы жест вышел как можно более деликатным.

– Людям свойственно называть безумным все, что выходит за рамки их понимания, – сухо отозвалась Альдонса. – Когда человек отправляется в далекое трудное странствие, чтобы заступаться за обиженных, на которых, кроме него, всем плевать… конечно, такого человека легче вообразить больным.

Лицо Карраско приобрело нездоровый пурпурный оттенок. Заливая обиду, психиатр приложился к бокалу – благо Фелиса была начеку и вовремя успела наполнить его.

– Но ведь наш сеньор Алонсо, – медленно сказал Санчо, – ведь он тоже отправляется в далекое и трудное… и опасное… и что там говорить, чреватое колотушками путешествие… отправляется ради всеобщего счастья. Посмотрите на него – ведь он в здравом уме?

И все посмотрели на Алонсо, а он поднял свой бокал и осушил его.

– Здравый ум, – сказал он глухо, – здравый смысл, душевное здоровье… велит нам пройти мимо матери, которая, опоив маковым настоем грудного ребенка, тащит его собирать милостыню…

– Да, но… – осторожно начал Санчо. – Но… сможет ли благородный идальго заменить младенцу мать? Пусть даже такую скверную? И куда он денет мальца – в приют? Или сам станет его воспитывать? И сколько таких мальцов ему придется в конце концов подобрать?

Карраско молча сопел, наливаясь вином; Алонсо понял, что дал втянуть себя в спор. Что ему трудно сдержать себя, что он не сможет остановиться.

– Маленькая Панчита, наша соседка, которую каждый день бьет ее скотина-отчим… тоже любит свою мать! А мать заступается за мужа, выгораживает этого… эту сволочь! А Панчита ее любит! А мы терпим и проходим каждый день мимо этого дома…

– Алонсо, – тихо сказала Альдонса.

Алонсо опустил плечи:

– Нет, все в порядке… Санчо, друг мой Санчо, ну конечно же, я не сумасшедший. Был бы я сумасшедшим – ни за что не пошел бы никуда, да и Самсон, – Алонсо чуть усмехнулся, – никуда не пустил бы меня… Вы думаете, я не понимаю, как буду выглядеть со стороны? Копье, латы, фамильный шлем? Я понимаю, Санчо. Те, за кого я вступлюсь, не скажут мне ни единого доброго слова. Даже те, которым я на самом деле смогу помочь. Никто. Они будут плевать мне вслед. Они будут кидать в меня камнями и комьями грязи. Если я упаду – они будут топтаться по мне, если попытаюсь усовестить их – они будут ржать и хлопать в ладоши. Издевательства, унижения, кровь и грязь – вот что ждет меня в дороге, а вовсе не слава. А я в здравом уме. И я почему-то иду? Почему, а?

– Почему? – тихо спросил Санчо. – Вы, наверное, верите, мой господин, в эту старую легенду? Что с каждым шагом Росинанта… приближается новый Золотой Век, и когда-нибудь новый Дон-Кихот сумеет защитить, ну, всех на свете несправедливо обиженных. Что одно его имя будет вселять, ну, ужас в сердца негодяев… И наступит время, когда не будет униженных нищих старух, и брошенных детей, и этих, ну, падчериц, которых избивает отчим…

– Золотой Век никогда не настанет, – жестко сказал Алонсо. – Вернее… нет. Не так. Не знаю, настанет ли Золотой Век. Знаю, что должен идти… Что на дороге должен быть Дон-Кихот. Что он должен любить Дульсинею…

Он набрал в грудь воздуха. Наверное, он сказал бы что-то очень важное – но речь его оборвал Карраско, уже пьяненький, но все еще переживающий обиду:

– Да, кстати, насчет наследственности! Мы тут все спорим, был ли Рыцарь Печального Образа сумасшедшим в медицинском смысле этого слова… Допустим, это действительно спорный вопрос. Но вот наследственность Дон-Кихота… Для того чтобы оказаться в зоне риска, сеньору Алонсо достаточно иметь в предках одного только сеньора Кристобаля Кихано!

Карраско встал и, покачиваясь, направился к портрету за портьерой. Дернул в сторону тяжелый бархат, открывая взглядам бледное, одутловатое лицо со стеклянными глазами; еще один портрет, еще один Дон-Кихот, но только стыдливо задернутый шторкой от посторонних глаз.

– Это, милейший Санчо, – с нажимом произнес Карраско, – прямой потомок Рыцаря Печального Образа, один из предков нашего Алонсо, который в свое время тоже вступил на стезю донкихотства… Это сеньор Кристобаль Кихано! Диагноз на диагнозе, принудительное лечение не представилось возможным провести, в конце концов безумец погиб от аркебузной пули… И этот человек – предок нашего Алонсо! А вы смеетесь надо мной, когда я предлагаю сеньору Кихано еженедельные психиатрические тесты…

– Фелиса, ты оглохла, кто-то пришел, – излишне резко сказала Альдонса.

Карраско замолчал. Возможно, понял, что, протрезвев, пожалеет о сказанном.

– Сеньор Авельянеда! – объявила Фелиса.

– Добрый вечер, любезные сеньоры, – радостно забормотал сосед еще заранее, в коридоре. – Ой… Кто это у вас? Неужели прибыл тот самый Санчо Панса? Здравствуйте, здравствуйте, любезный Санчо!

Как трогательно он разыгрывает удивление. Слыхом, мол, не слыхивали о появлении Санчо, а зашли просто так, по-соседски…

– Алонсо, мой друг, я зашел по-соседски… За стол? Нет, нет, неловко…

– Санчо, это наш сосед, сеньор Фернандо Авельянеда, благородный идальго… Сеньор Авельянеда, сделайте милость, присаживайтесь. Фелиса, еще один прибор…

– Прошу, прошу вас, без титулов!.. Я зашел на одну минутку. Скоро двадцать восьмое июля, я понимаю, что у вас и без меня дел невпроворот… Я вот принес то, что мы с женой у вас брали читать: «Срок для Амадиса», «Ловушка для Амадиса», «Амадис в беспределе»… Потрясающие книги! Потрясающие! Невозможно оторваться, какое напряжение, какой размах действия, какой герой… А вот «Амадис против Фрестона» мы еще не читали, можно взять? А для жены – «Рыцарь моей страсти». Она очень просила… Я на минутку, я сейчас уйду!

И, приговаривая таким образом, Авельянеда оказался там же, где перед тем Карраско, – за столом.

– Мне неловко, право же… И меня ждет жена…

– «Амадисом против Фрестона» у меня сынишка зачитывался, – подал голос Санчо. – Все семейство на Амадисе помешалось: «Капкан для Амадиса», «Меч Амадиса», «Амадис на зоне»… Однако, милостивый сеньор, я по простоте своей думал, что это для простых людей книжки. Что благородные господа ими брезгуют… – Санчо смотрел на Авельянеду столь же спокойно и бесхитростно, как перед тем смотрел на него, Алонсо, интересуясь добрыми деяниями Дон-Кихотов.

Авельянеда рассмеялся:

– Любезный Санчо, вы касаетесь давнего спора… Я говорю и утверждаю, что рыцарские романы, если их понимать правильно, не могут принести вреда, а наоборот, приносят пользу. Рыцарские романы, друг мой, вечны. Им подвластны как простолюдины, так и идальго, так и сам король… Верите ли – однажды, вернувшись домой, я застал все свое семейство в слезах – они плакали, потому что Амадис умер! И как же благородны и искренни были эти слезы… Рыцарские романы развлекают и взывают к добрым чувствам. Они не обманывают людей, уставших от повседневных забот и работы: добро в них непременно побеждает зло. В них описывается, как должна быть устроена жизнь, а не как она устроена на самом деле – в этом их неоспоримое достоинство!.. Разумеется, если не верить в них безоговорочно, как в конце концов поверил, – Авельянеда со вздохом взглянул на гобелен, – наш Рыцарь Печального Образа…

– А собственно, коли Рыцарь Печального Образа взялся подражать Амадису, – беспечно заметил Санчо, – почему до сих пор мне не попадались книжицы «Дон-Кихот против великанов», «Возвращение Дон-Кихота», «Клетка для Дон-Кихота», «Страсть Дульсинеи» и так далее?

Авельянеда запнулся. Крякнул:

– Любезный Санчо… Это были бы слишком печальные книжки. Жизнь слишком грустна сама по себе, чтобы читать романы с плохим концом… Читая книжки про Амадиса, мы радуемся его подвигам, а стало быть, получаем заряд положительных эмоций. – Сосед назидательно поднял палец. – Кроме того… ведь, если говорить откровенно, сам «Дон-Кихот» написан из рук вон плохо. Такое впечатление, что автор его ни разу не перечитывал… Оруженосец Санчо появляется в пятой главе, а пословицами начинает сыпать в девятой! А как меняются персонажи по ходу романа? В начале и в конце – это же абсолютно разные люди! Это авторский, извините меня, непрофессионализм, неумение раскрыть характер героя… И эти скучные вставные новеллы! Нет, романы про Амадиса пишут профессионалы, они думают о читателе, и читатель платит им доверием и любовью…

– Книжки про Амадиса забываются на второй день, – сухо возразил Алонсо. – А Дон-Кихота помнит всякий, кто хоть раз слышал о нем.

Авельянеда прищурился:

– А зачем тогда, сеньор Алонсо, вы собираете вашу замечательную библиотеку? Только ли это дань традиции, основанной вашим известным предком? Или все-таки сами нет-нет, да и почитываете? А? Не смущайтесь, сеньора Альдонса, все мы грешим слабостью к рыцарским романам, и только сноб стыдится признаться в этом… Кстати, насчет Дон-Кихота, как он «живет в памяти народной». Знаете, что мне сказали мои племянники, десяти и одиннадцати лет, когда я однажды спросил их, кто такой Рыцарь Печального Образа? Они сказали – «такой сумасшедший смешной старик, который носил на голове бритвенный тазик»!

В наступившем молчании Альдонса вдруг рассмеялась:

– Браво, сеньор Авельянеда. Устами, как говорится, младенца… Только скажите мне, куда девать те письма, что пачками приходят к нам в дом накануне двадцать восьмого июля? Люди всей Испании восхищаются семейством Кихано и просят нового Дон-Кихота освятить своим пребыванием их кров…

– Но ведь приходят и другие письма, – улыбнулся Авельянеда.

– Откуда вы знаете? – искренне удивилась Альдонса.

Авельянеда закашлялся:

– Это естественно… Где слава – там и хула… Особенно когда слава сомнительного свойства. Поколения моих предков, носивших фамилию Авельянеда, жертвовали на приюты, на больницы, на дома призрения… Подавали бедным… Вообразите, скольким людям помогло мое семейство за века своей истории! Скольким людям оно реально, по-настоящему помогло! Бескорыстно – не ради славы, не ради писем от восторженных поклонников…

Авельянеда встал. Демонстративно вытер губы.

– Благодарю за прием… Значит, «Амадиса против Фрестона» можно у вас попросить?

– Фелиса, найди для сеньора Авельянеды «Амадиса против Фрестона», – с милой улыбкой распорядилась Альдонса.

Авельянеда вышел, раскланиваясь и сопя.

* * *

Цикады за окном.

Гладкий деревянный стол, с которого Фелиса уже собрала посуду; влажная столешница, запах мокрого дерева, и годовые кольца лежат причудливым узором, и можно проследить каждый год, прожитый деревом перед тем, как его превратили в стол…

Пусто. Гости разошлись, и Санчо тоже ушел к себе в комнату.

Цикады.

– …Как их всех раздражает Дон-Кихот… когда он не хочет по своей воле занимать место шута. Как раздражает… Альдонса, ты меня слышишь?

– Слышу, – после долгой паузы.

Алонсо потянул за потайной шнур, и гобелен с изображением печального старика уступил место портрету смеющегося Дон-Кихота.

– Ты знаешь, Альдонса, что я хотел сказать… Почему вот он, Рыцарь Печального Образа, почему он превзошел славой всех своих потомков? Которые согласно традиции тоже пускались в путь?

– Потому что он был первый.

– И это тоже… Но все-таки, Альдонса… вот посмотри на него. И посмотри на них, – Алонсо обвел рукой комнату, указывая на портреты предков. – Тщеславный Мигель Кихано, подражатель Алонсо Кихано-второй… Селестин, Кристобаль, Алонсо-третий… Диего… А Рыцарь Печального Образа был одновременно фанатиком, средоточием благородства, дураком, мудрецом, сумасшедшим, философом, честолюбцем… Альдонса, как я ему завидую.

– Ты тоже хочешь быть всем на свете… в одном флаконе? – спросила она нарочито цинично.

– Нет… Я завидую ему, потому что он, отправляясь в дорогу, верил.

– В великанов?

– В благородство, Альдонса. И в свое высокое предназначение. Он шел на подвиги, а я… иду на унижение.

Стало тихо. Беззвучно смеялся с портрета Рыцарь Печального Образа.

– Альдонса?

– Что ты хочешь, чтобы я сказала тебе?

– Альдонса… Я себя чувствую ужасно старым. Выжившим из времени. Раньше людям хотелось счастья. Теперь им хочется удовольствий, комфорта… приятности. Во времена Дон-Кихота, – Алонсо кивнул на портрет, – над рыцарством уже смеялись. Но сейчас… сейчас стократ хуже, Альдонса. Я отправляюсь в дорогу. Нет, я выхожу на манеж… в маске клоуна. Черт, черт… Ты ведь знаешь, я не боюсь смерти. Я боюсь унижения. Которое обязательно будет. Потому что это путь Дон-Кихота, иначе нельзя… Извини, что я тебе все это говорю. Но с кем-то же я должен поговорить перед отходом?

Альдонса молчала.

– Не молчи… Скажи что-нибудь.

– Что?

– Что хочешь.

Альдонса через силу улыбнулась:

– Как ты думаешь, если бы Рыцарь Печального Образа знал, на что идет и каким будет его путь на самом деле, – он оседлал бы Росинанта?

– Это ненужный вопрос, – сказал после паузы Алонсо.

Альдонса кивнула:

– Ты хочешь, чтобы я уговаривала тебя? Уговаривала ехать? После всего, что пережито, после того, как погиб твой отец?

Он покачал головой:

– Я хочу, чтобы ты меня… Уходя, я должен знать, что ты меня понимаешь.

Она подошла. Положила руки ему на плечи.

Но опять не сказала ничего.

* * *

Дом продолжал удивлять его, и Санчо нравилось удивляться. В одну и ту же комнату можно было идти долго, через переходы и коридоры, мимо ряда окон-бойниц, спускаясь и поднимаясь винтовыми лестницами, – и можно было попасть в одно мгновение, просто отодвинув неприметную портьеру. Дом, служивший жилищем многим поколениям Дон-Кихотов, не мог не перенять некоторой странности, сумасшедшинки; каждый новый хозяин что-то пристраивал и перестраивал, проламывал стены и замуровывал двери. Дом носил на себе следы этого хаотичного строительства – и вместе с тем на нем лежала печать бедности, ветхости, надвигающегося запустения.

Санчо изучал характер дома, понимая, что досконально понять его устройство не успеет; однако ему казалось, что если он поймет тайну жилища Кихано, то ему будет легче понять и самого сеньора Алонсо.

И дом сыграл с ним веселую шутку. Случайно свернув в незнакомый коридор, Санчо оказался в нише, отделенной от гостиной только пыльным бархатом; в гостиной стояла полутьма, и было так тихо, что Санчо вздрогнул, когда, выглянув из-за портьеры, увидел в кресле сеньора Алонсо неподвижную фигуру хозяина.

Алонсо не услышал и не заметил Санчо – не только потому, что тот старался передвигаться бесшумно, но главным образом из-за своей задумчивости. Несколько секунд Санчо размышлял, окликнуть хозяина или убраться подобру-поздорову, и уже открыл рот, чтобы попросить прощения за беспокойство, когда в коридоре послышались легкие шаги, и Санчо едва успел нырнуть за портьеру, как в дверях появилась Фелиса с огромной щеткой и ведром в руках.

Санчо сидел в душной, пахнущей нафталином темноте и почему-то не спешил уходить. В портьере нашлась сперва одна дырочка, маленькая, с бедным обзором, а потом и вторая – широченная прореха, неприличная даже, видно, моль в этом доме не теряла времени даром… Через эту прореху Санчо видел, что Алонсо никак не отреагировал на появление служанки. Как сидел, так и сидит, не отрывая взгляда.

– Простите, что потревожила, сеньор…

Никакой реакции.

– Я приберу здесь, сеньор?

– Что? Прибери…

Звякнула, падая, дужка ведра, застаралась-заскребла по полу жесткая щетка, засопела девушка. Юбка мешала ей – и вот, бесстыдно задрав подол, она заткнула его за пояс, скинула туфли, по мокрому полу ступают две сильные маленькие ноги, обнаженные почти до бедра…

Санчо затаил дыхание. Мокрый пол был как зеркало, девчонка специально топталась по мокрому… Или она невинна до идиотизма, но вряд ли, насколько Санчо успел узнать Фелису – вряд ли…

Алонсо вышел из своих раздумий. Оторвал глаза от портретов, глянул на служанку, жаль только, Санчо из своего тайника не мог разглядеть, КАК ИМЕННО глянул…

– Сеньор Алонсо, – Фелиса приблизилась к самому креслу. – Тут под кресло пробка закатилась от вина, позвольте, я достану…

– Что?

– Пробка от вина, – упрямо повторила Фелиса. – Я достану. Пробка. От вина.

– Пробка?

– От вина! – Теперь Фелиса невесть чему обрадовалась. – Вы сидите, сидите… Я так достану…

И, наклонившись, служанка полезла под кресло, и тонкая ткань юбчонки опасно натянулась на ее пышном задке.

На то и было рассчитано.

– Нашла? – глухо спросил Алонсо, и Санчо опять не мог понять, с каким выражением он смотрит на круглые Фелисины ягодицы.

– Вот. – Фелиса вынырнула наконец из-под кресла, и в руках у нее была действительно, кажется, пробка. – Вот… Пробка. От вина.

– От вина, – механически повторил Алонсо.

– Сеньор, – Фелиса продолжала стоять перед ним на коленях, – а хотите, я ее съем?

Алонсо молчал, и девчонка, морщась, попыталась откусить от пробки кусочек. Откусила! Жует!

– Перестань, – в голосе Алонсо обозначился испуг. – Брось немедленно! Ты что!

– Сеньор, – сказала Фелиса тихо, – вам правда будет жалко, если я умру?

– Что ты мелешь! – в раздражении бросил Алонсо.

– Нет… Сеньор, не делайте такого лица! Пожалуйста… не смотрите на меня так сурово! Если я виновата, накажите меня…

Теперь она говорила так тихо, что Санчо приходилось напрягать слух, чтобы различить слова между вздохами.

– Сеньор… накажите меня, но не уходите… вот так. Вы не можете… вот так уйти, не оставив… наследника. Не бросив семени в плодородную почву… а не на камень, сеньор Алонсо! Так нельзя! Так неправильно! Должен быть новый Дон-Кихот… Должно быть ваше продолжение в мире! Что же вы за мужчина, если не оставите сына! Это несправедливо… вам не простят ваши предки!

Тишина. Санчо видел теперь только широкую мужскую спину, маленькую ручку Фелисы, лежащую на колене сеньора Алонсо, розовую щеку с упавшими на нее локонами, блестящий и острый, как у птицы, глаз…

– Сеньор Алонсо, – всхлипнула Фелиса. – Верность даме сердца – нерушимая рыцарская… Но верность Дульсинее! А не сеньоре Альдонсе! Сеньор… я люблю вас так, что ради вас готова хоть ковриком под ногами. Вы скажете: «Фелиса, съешь эту пробку» – я съем… и буду улыбаться… Руку в камин, ногу в капкан…

Ладошка на мужском колене осторожно ерзала туда-сюда, а где была вторая Фелисина рука, Санчо не видел.

Минута прошла в молчании. Санчо ждал, и по спине его струился пот; сеньоры Альдонсы не было дома, и Санчо понятия не имел, какое продолжение может иметь это мытье полов…

Тяжелая рука опустилась девчонке на затылок. Потрепала за ухо, сжалась чуть сильнее, дернула так, что Фелиса вскрикнула.

Сеньор Алонсо поднялся и вышел прочь.

Фелиса провожала его взглядом и слушала затихающие шаги, а когда опомнилась и оглянулась – в кресле сидел уже Санчо, сидел печальный и задумчивый, как перед тем хозяин. Смотрел на портреты.

– Ай!

Санчо молчал. Хмурился. Тяжело вздыхал.

– Как вы сюда… что это вообще за наглость? Я здесь мою полы… А вы натоптали!

Санчо кротко взглянул на Фелису. Отвернулся; девчонка занервничала не на шутку:

– А что такого? Я полы мою, ясно?

– Пробка, – загробным голосом сказал Санчо. – От вина… Ах ты девка ушлая, лисицей подшитая, а псом подбитая!

Фелиса сделалась красной, как мулета перед мордой быка. Некоторое время елозила тряпкой по полу; Санчо все сидел, и она не выдержала:

– А вам все равно никто не поверит.

Санчо многозначительно молчал.

– Ничего вы не видели. Подумаешь, пробка! Так и что?

Санчо молчал. Фелиса драила полы, наконец отставила щетку.

– Санчо, – голос ее звучал теперь вкрадчиво, как журчание, – Санчо… а хотите шоколада? У меня есть… Хотите?

– Совесть мою купить? – осведомился Санчо.

Фелиса в сердцах швырнула шваброй об пол:

– Какую совесть! Чего вы хотите от меня! Это не ваш дом, это чужой дом… Хозяин в доме может делать что угодно, ясно вам? Что угодно и с кем угодно!

– Посоветуемся с сеньорой Альдонсой, – покивал Санчо. – Тут тебе и жаба сиськи даст…

– При чем тут… жаба… при чем тут сеньора Альдонса! Она и так все знает!

– Что – все? – удивился Санчо.

Некоторое время они смотрели друг на друга, не отрываясь.

– Вам все равно никто не поверит, – шепотом повторила Фелиса.

– Посмотрим, – с охотой отозвался Санчо.

– Санчо, чего вы от меня хотите?

– Ничего. – Санчо отвернулся.

– Ну пожалуйста, Санчо! Скажите!

Санчо снова посмотрел ей в глаза. Фелиса из последних сил сдерживала слезы.

Тогда он счел возможным усмехнуться.

Она поймала его улыбку – и робко, с надеждой, улыбнулась в ответ.

Тогда он насупился и отвернулся; она начала всхлипывать, тогда он посмотрел на нее снова – и поманил пальцем…

Она подошла.

* * *

До срока осталось пять дней.

Ужасно мало. Вечность.

– Я ходила к ним, – сказала вечером Альдонса. – Панчита опять в синяках… Я говорила с матерью.

Она замолчала – надолго.

– И что? – спросил наконец Алонсо.

– Ничего. Говорит – он, пока трезвый, так работящий и добрый мужчина, а что падчерицу бьет по пьяни – значит, любит. Воспитывает.

– А она? – спросил Алонсо. – Мать?

Альдонса пожала плечами.

– Пять дней, – глухо сказал Алонсо.

– Она сказала, если ты еще раз к ним придешь – она позовет алькада…

– Хоть десяток алькадов.

– Господин мой, – не к месту вмешался Санчо, – а вы помните, что было с этим Андресом, тем пареньком, которого Рыцарь Печального Образа… ну, за которого заступился? Так хозяин его еще хуже… сорвал на нем злобу. Как бы с этой Панчитой… ну, то же самое не получилось.

Тишина.

– Санчо, – голос Альдонсы прозвучал напряженно, – а вы бы сами сходили к этим соседям… поговорили бы… без угроз, но по-свойски. Как-нибудь… а?

– Да-да, сеньора, разумеется, – закивал Санчо. – Я схожу… может, и не понадобится копьем-то… может, по-хорошему получится. Говорят же – покраснеть не покраснеет, а подобреть, если хочет, так подобреет…

Алонсо скептически хмыкнул.

– Я пойду. – Альдонса поднялась. – Пойду спать… Алонсо, не засиживайся долго, ладно?

– Я сейчас приду, – кивнул Алонсо.

На самом деле он будет сидеть допоздна. Пока не станут слипаться глаза и не упадет на грудь тяжелая голова.

Потому что слушать молчание Альдонсы в темноте спальни нет сил.

– Санчо… а ведь у вас тоже есть жена?

– Конечно, господин мой.

– И что… она вас спокойно отпустила? Никаких… отпустила?

– Да ну, – Санчо беспечно махнул рукой. – Поплакала, конечно… баба есть баба… только пацаны мои уже подросли, в хозяйстве управятся, хорошие хлопцы… А баба, она все уши мне прожужжала, чтобы какого-то жалованья просил. Что оруженосцы жалованье получают. Баба…

– Сколько? – тускло спросил Алонсо.

– Что?! – радостно переспросил Санчо, не веря своим ушам. Он подумал было, что господин его действительно намерился назначить ему жалование.

– Сколько у вас сыновей? – переспросил Алонсо.

– А-а-а… – Санчо попытался скрыть разочарование. – Четверо.

Алонсо молчал. Ранние морщины на его лице обозначились яснее; Санчо сделалось жаль его.

– Бросьте, сеньор Алонсо… Бог детей либо дает, либо не дает. Это не наше дело, это его Божий промысел… Бог старый хозяин – больше придерживает, чем раздает…

– Последний, – сказал Алонсо. – Я – последний Дон-Кихот…

– Сеньор Алонсо, – Санчо налег на стол локтями, – вы меня простите, глупого мужика. Но вот… жалко, конечно, жалко, что прервался… Благородный род – это всегда жалко… Но вот что за беда?.. Кто о нем плакать будет, о Дон-Кихоте? Тот погонщик мулов, которому Дон-Кихот ни за что ни про что развалил голову на постоялом дворе?

– Санчо, – сказал Алонсо после паузы. – В губернаторство на острове ты не веришь… Жалованья я тебе назначить не могу – не из чего, извини… Почему ты со мной идешь?

– Так… это… – Санчо растерялся. – Традиция… Батюшка меня так назвал, Санчо… Традиция, говорит… И, опять же, все Панса, что с рыцарями уходили, домой живехоньки возвращались… не то что сами рыцари. Правда, вот один мой родич без глаза вернулся, другому внутренности все отбили… А одному ногу переломали, так до конца дней и хромал… но ничего, главное – живехонек… Вот. А про губернаторство… Так легенда все-таки откуда-то взялась? Мы вот думаем, что легенда – брехня, а вдруг она не брехня? А вдруг да обломится мне губернаторство, а я в поход не пошел, на печи остался… Вот обидно будет, да?

Некоторое время Алонсо смотрел на него, а потом расхохотался – весело, искренне. И Санчо подхватил этот смех, и так они смеялись, оба страшно довольные друг другом, когда Алонсо вдруг осекся и нахмурился:

– Кто это там? Альдонса, ты?

В глубине комнаты плыла высоченная белая фигура, плыла, то открывая, то снова закрывая собой звездное небо за окнами.

– Альдонса? – неуверенно переспросил Алонсо.

Он прекрасно видел, что это не Альдонса. Это кто-то высокий, ростом с него, Алонсо; светлый плащ падает до пола, лицо закрыто складками капюшона, голова опущена, походка странная, неровная, как будто человек пьян или ранен и вот-вот упадет…

Санчо оглянулся и посмотрел туда, куда напряженно глядел его хозяин.

– Что? – переспросил удивленно.

– Да кто там ходит? – Алонсо встал. Санчо ухватил его за рукав:

– Кто ходит? Где ходит-то?

– Ты ослеп? Да вон же!

Санчо смотрел на него теперь испуганно:

– Сеньор Алонсо… Нет там никого. Что вы…

– Как нет?! Я своими глазами…

В глубине комнаты действительно никого не было. Пусто. Секунду назад был – и вот пропал…

Алонсо стряхнул руку оруженосца и шагнул навстречу ночи за окнами. На него пахнуло пряными запахами запущенного парка; он прислушался – за окном бушевали цикады, но звон их разбивался о стены дома, как разбиваются волны о борт надежного корабля, а здесь, в доме, стояла обомлевшая сонная тишина…

Тогда ему стало страшно.

Ведь он ясно видел бредущую в темноте высокую фигуру. Он ясно видел…

Рубашка прилипла к спине. Взгляд – невольный, суеверный – на шторку, прикрывавшую мутноглазый портрет безумного Дон-Кихота, сеньора Кристобаля Кихано…

– Санчо… – сказал он и поразился, как жалобно звучит его голос. – Ты здесь ничего не видел?

Оруженосец был уже рядом. Коснулся его руки:

– Сеньор Алонсо… Тут у вас дом такой, то лестница скрипнет, то сквозняк пройдется… Может, и привидится всякое. Чего вы всполошились?

– Привиделось, – сказал Алонсо, сам стыдясь своего детского страха. – Привиделось, Санчо… Бывает.

* * *

Алонсо брел, подняв свечку, и мечтал только об одном – поскорее добраться до спальни, когда в темноте ему померещилось не дуновение даже – так, колебание воздуха, пламя свечки дрогнуло и чуть не погасло.

Сквозняк… бывает.

Бывает… Но потом ему померещился осторожный скрип половицы. Не случайный скрип пола, который давно хорошо бы починить, а именно негромкий, приглушенный звук, который издает половица, когда по ней идут на цыпочках.

Он малодушно оглянулся – ему показалось, что в конце коридора метнулась тень.

Некому тут метаться. Фелиса спит, и Санчо ушел к себе в комнату…

Показалось. Бывает.

* * *

Фелиса хрюкала от смеха. Затыкала себе рот подолом рубашки – и все равно смеялась, синея; в какой-то момент Санчо испугался, что она задохнется или проглотит язык.

– Какое у него было лицо! Нет, ты видел, Санчо? Вот умора… Ты смотрел на его лицо? Я бы что угодно отдала, чтобы еще раз его увидеть…

– Увидишь, – сказал Санчо нехотя. – Только… одно и то же повторять не надо. Теперь, к примеру, перевести часы… Или звук какой-нибудь, шелест…

– А ходить за ним уже не надо?

– Надо. Ходить будем по очереди – ты, я…

Фелиса минуту сдерживалась, а потом снова покатилась со смеху. У ног ее лежали самодельные ходули и старая льняная простыня.

– Нет, ну как вспомню его лицо… Не могу!

– А ты его не любишь, – сказал вдруг Санчо, сказал, сам не зная зачем. – Ты ему врала.

Фелиса сразу же перестала смеяться. Уставилась на Санчо, покрутила пальцем у виска:

– Ты чего это? Ясно, я его люблю. Чего это я его не люблю?

– Ты его не жалеешь, – сказал Санчо медленно.

– Здрасьте, – сказала Фелиса. – Чего его жалеть? Мы же балуемся, играем… Кстати, ты мне не сказал, зачем тебе все это надо?

– Зачем? – Санчо прищурился. – Уж такой веселый я человек, пошутить люблю. Понурая свинья, говорят, глубоко копает, зато веселой свинье желуди сами в рот валятся…

Фелиса прищурилась тоже:

– Так, может, ничего и страшного, если я сеньору Алонсо признаюсь?

Санчо усмехнулся:

– Да? А если я скажу сеньоре Альдонсе про «пробку от вина»?

Фелиса презрительно надула губы:

– А что такого?

– А ничего такого, ничего особенного… Сеньору Алонсо я и сам признаюсь. Только потом. А то вся соль от шутки пропадет… Вот у меня старший сынаша пошутить тоже любит, дядьке своему однажды в сортир пачку дрожжей кинул…

Говоря, Санчо как бы ненароком протянул руку и нащупал мягкий Фелисин бок; девчонка отстранилась:

– Хваталки-то прибери…

Санчо обиделся:

– Уж и пощупать нельзя?

Фелиса насупилась. Отвернулась.

– Слушай, недотрога… А наследника сеньору Алонсо скоро родишь или нет? Бросили семена в плодородную почву – или покуда не собрались?

– Тебе какое дело? – спросила Фелиса недружелюбно.

Санчо пожал плечами:

– Слушай… ты что, серьезно хочешь, чтобы твой сын был Дон-Кихотом? Чтобы тащился, как чучело гороховое, на Росинанте, получал тычки и пинки, валялся в дерьме и блевотине… ради какой-то там сомнительной славы? Славы дурачка-сумасшедшего?

Фелиса усмехнулась:

– Ну, кому как… Кому-то все равно, была бы слава, а какая – не важно… Вон, сеньор Мигель Кихано за славой в поход ходил. Глупостей натворил сверх меры, зато потом его узнавали всюду, куда бы ни заявился. Автографы давал… Песни про него сочиняли… Песни-то плохонькие, до наших дней ни одна не дожила. Умер счастливым человеком – знаменитостью…

– Откуда ты все это знаешь?

– Это все знают, – засмеялась Фелиса, – это история рода Кихано…

– А ты, стало быть, на славу польстилась? Прилетела, как муха на мед?

– Дурень ты, – сообщила Фелиса. – Слава, рыцарь, донкихот… Кто тебе сказал, что мой сын попрется… в это их шутовское странствие?

– То есть? – Санчо нахмурился. – Он же будет наследник Дон-Кихота. Должен…

– Должен был мельник моей матушке, – зло сказала Фелиса. – Мой сын… если только у меня будет сын… будет наследником Кихано. А вовсе не донкихотом. Будет идальго… даже если бастард, а все одно единственный наследник. Я у нотариуса спрашивала…

– У нотариуса? – опешил Санчо.

– За дуру меня держишь? Конечно… даже если Алонсо из путешествия не вернется, есть сейчас способ доказать, что малый его сын. Берется кусочек кожи трупа – и кровь ребеночка и под мелкоскопом сравнивается… И тогда дом, титул, все переходит малому. Понял?

Санчо молчал.

* * *

– …Фелиса! Это ты?!

Тишина.

– Фелиса!!

Издалека, из кухни, далекое:

– Что-о?

– Кто здесь?!

Тишина. Фелиса на кухне, Санчо в конюшне, Альдонсы нету дома. Но кто-то же только что здесь был? Кто-то шел за ним по пятам? Шепот, возня, странный скребущий звук…

Показалось?!

Тишина. Мороз по коже.

* * *

Больше всего на свете он боялся утратить рассудок; отец нынешнего Карраско, старый сеньор Карраско, смотрел ему зрачки, поджимал губы, качал головой и успокаивал – настолько ненатурально и фальшиво, что лучше бы молчал…

Алонсо было тринадцать лет; его одолевали страшные сны. Ему мерещился черный человек, затаившийся под кроватью. Потом сны перешли в явь: дом, прежде знакомый до последней трещинки в пороге, в одночасье оказался населенным чудовищами. Алонсо никого не хотел видеть, замыкался в себе, прятался наедине с собственными страхами. Ему казалось, что учителя к нему придираются, что мать его не любит, что сеньор Карраско хочет специально засадить его в сумасшедший дом…

– Может, перерастет, – говорил матери сеньор Карраско. Мать утирала слезы.

Он перерос.

Вспоминая потом свои страхи, он не мог не поражаться мужеству Дон-Кихота. Попробуй-ка выступить против великанов, даже если великаны существуют в твоем воображении; все равно для тебя они реально существуют, ты видишь их в мельчайших деталях, от их поступи содрогается земля…

– Дай Бог, чтобы умопомрачение минуло вас, – говорил за неделю до собственной смерти старый Карраско. – Может, и минует… но учтите: вы можете деградировать сразу и бесповоротно, за несколько недель, и только раннее обнаружение и сильные медикаменты… могут замедлить процесс. А остановить его, если он вздумает начаться, остановить его не сможет никто на свете… Таков меч, что висит над вашей головой, таков ваш удел. Мужайтесь…

…Ему казалось, что предметы на его столе лежат не так, как он их оставил. Может быть, Фелиса обнаглела до того, что полезла к нему на стол?

Он почему-то не стал спрашивать. Хотел грозно прикрикнуть на нее – но в последний момент испугался невесть чего…

С того самого момента, когда он впервые увидел белую фигуру, которой не было на самом деле, которую не видел Санчо, – с этого самого момента мелкие, а потом все более крупные несуразности зачастили одна за другой, складываясь в симптомы.

Ему чудилось, что его окликают по имени. Шепотом.

Он оглядывался.

Нет никого. Тени.

* * *

До срока осталось три дня.

Симптомы складывались в систематическую картину, Алонсо понимал теперь совершенно ясно, что сходит с ума. Медленно, но верно.

Свершилось то, чего он боялся с детства.

«Мужайтесь», – говорил тогда старый сеньор Карраско.

Алонсо мужался. До двадцать восьмого оставалось три дня, а он скрипел зубами и мужался; время то растягивалось неимоверно, то сжималось так, что день превращался в секунду.

Ему казалось, что за ним следят. Что его ни на миг не оставляют без внимания. Он различал за собой крадущиеся шаги, один раз он смалодушничал, позвал Фелису и велел ей обыскать дом…

Никого, разумеется, не нашли.

Ночью тени ползали по стене, в их пляске виделось мертвое лицо отца, застывшее от горя лицо матери и мутный взгляд сумасшедшего дона Кристобаля.

Сам Рыцарь Печального Образа являлся Алонсо во сне – безумный, с тянущейся по щеке липкой дорожкой слюны.

* * *

– Хватит, – хмуро сказал Санчо. – Будет, девка, пошутили – пора и честь знать. Сдается мне, ваш сеньор Алонсо шуток не понимает…

Фелиса удивилась:

– Да? А я как раз куклу сделала забавную, вроде как висельник, хотела сеньору за окошко подвесить…

– Хватит, я сказал!..

– …а потом быстро снять, вроде как померещилось… был висельник – нет висельника…

– Хватит!

– Ладно… Не нужен висельник? Жаль. Скажешь хоть теперь-то, зачем тебе все это надо было?

Санчо взглянул на Фелису так, что та прикусила язык.

* * *

– Алонсо, – ночью Альдонса разбудила его, стонущего, – Алонсо… Это сон. Это всего лишь сон. Перестань… Что с тобой?!

Он прекрасно понимал, что с ним, но сказать Альдонсе не решился.

Болезнь разгонялась, как пущенный с откоса камень. Алонсо видел то, чего не видят другие; он видел, как опасно шатается над головой потолок, как проседают трухлявые балки.

– Альдонса… выйди из дома. Здесь небезопасно.

– Алонсо, что с тобой?!

Он сдерживался из последних сил, но болезнь одолевала, и тогда он пригласил Карраско.

– Сеньор Алонсо! Неужели?!

Юный психиатр был бледен, как тот призрак, что привиделся Алонсо в темноте гостиной; губы его тряслись, когда он осматривал Алонсо, стучал по коленкам, заглядывал в зрачки.

– Сеньор Алонсо… Надо успокоительное. Вот таблетки… Немедленно начинать усиленный курс… Значит, вам кажется, что вас преследуют? За вами кто-то ходит? А перед этим вам не казалось, что к вам плохо относятся?

Алонсо поморщился; Карраско покивал:

– Так… Мания отношения, мания преследования… Это паранойя! Шизофрения! Следующий этап – вы из преследуемого превратитесь в агрессора, вы будете очень, очень опасны для окружающих… Сеньор Алонсо, батюшка предупреждал меня… вам надо в стационар!

– Дон-Кихот в сумасшедшем доме, – сказал он с тяжелой усмешкой. – Нет, Самсон… ты не беспокойся. Сумасшедший Дон-Кихот больше не выйдет на дорогу. Дон-Кихот – не безумец, как принято считать! Нет, кто угодно, но только не безумец. Я обещаю тебе… Если я почувствую… если я пойму, что это все… я сам себя успокою. Мне больше нечего терять… Как глупо – прямо перед двадцать восьмым… Самсон… Может, еще обойдется? А, Самсон?

Карраско ушел, поджав губы и качая головой. На столе осталась целая гора ядовито-ярких капсул.

* * *

Она ненавидела этого самоуверенного юнца. Она бы без разговоров вышвырнула его из дома – но надо было терпеть. Терпеть и улыбаться.

– Да, я заметила. У него появились кое-какие странности… Но это еще ни о чем не говорит!

Удрученная мордочка Карраско подернулась пленочкой мировой скорби:

– Говорит. Сеньора Альдонса, специалисту это говорит очень много. Наш сеньор Алонсо…

– Он не ваш сеньор Алонсо! – Она все-таки не сдержалась. – Вы уже не первый день стоите у него над душой, вы внушаете ему, что он сумасшедший! Что он непременно сойдет с ума! Если с ним… если, не дай бог, с Алонсо случится… несчастье – вам это так не пройдет, Карраско! Земля будет гореть у вас под ногами!

– Сеньора Альдонса, – лепетал юнец, – я понимаю… Такое несчастье на ваши плечи… Но, сеньора Альдонса, весь род Кихано несет на себе это проклятие…

– Не мелите ерунды, – сказала она высокомерно. – Алонсо здоров.

Карраско сморщился, будто собираясь заплакать:

– Я понимаю… Вы не можете признаться даже себе… Но будьте мужественны, Альдонса! Вот…

И он вытряхнул на стол содержимое мешочка, который все время мял в руках.

Альдонса не сразу поняла, что это. Сперва брезгливо присмотрелась; потом быстро взяла в руки, развернула…

Смирительная рубашка с безвольно опущенными рукавами. Длинными, длинными рукавами…

Карраско хотел еще что-то сказать, когда Альдонса хлестанула его длинным рукавом – по лицу:

– Вон!

Он опешил. Хотел что-то сказать…

– Вон из моего дома!

Испуганный топот ног. Был Карраско – нет Карраско.

В печку. В печку эту дрянь…

На полпути ей стало плохо.

Она не стала жечь рубашку – затолкала куда-то в кучу тряпья.

Она подумала: а что, если Карраско прав?!

* * *

Он терпел.

Таблетки Карраско так и лежали горкой – нетронутые. Когда-то в отрочестве ему пришлось узнать действие такого вот, в яркой капсуле, лекарства; теперь он боялся этих таблеток. Он решил про себя, что, пока у него хватит сил терпеть, он потерпит, и только когда станет совсем уже невмоготу…

А утром над головой вдруг развернулись крылья ветряной мельницы. Заскрипели, грозя поддеть Алонсо и размазать его по стене; он метнулся, пытаясь бежать, но за окном уже злорадно скалилась харя колдуна Фрестона.

– Пошел прочь! Прочь!!

Его дом не мог защитить его. Да и не к лицу рыцарю прятаться, подобно женщине, надо собраться с духом встретить смерть с оружием в руках.

Шли великаны…

– Что с ним, что с ним, сеньора Альдонса?!

…от их поступи содрогался дом.

И как-то сразу обнаружилось, что Алонсо в гостиной, сидит на корточках, закрыв голову руками, что рядом бьется Альдонса, голос ее долетает до него сквозь гул катастрофы:

– Алонсо… Алонсо, посмотри на меня! Ничего нет, только наш дом, все на месте, все в порядке, только я, только вот Санчо и Фелиса… Алонсо, посмотри на меня! Держи меня за руку, я тебя вытащу!

Он сжал ладонь Альдонсы так, что кажется, хрустнули кости.

– Я тебя вытащу, Алонсо! Не уходи от нас! Пропади все пропадом… Все донкихоты… проклятые сумасшедшие… проклятый род… Алонсо, я тебя вытащу, ты только не выпускай руку! Не уходи… Алонсо! Алонсо!!

Он увидел, как медленно и торжественно рушится его дом. Как обваливается потолок. Падают все до одного портреты, расползается клочьями гобелен, но вместо смеющегося Дон-Кихота за ним – полуразложившееся, искаженное гримасой лицо.

– Он уходит. Он уходит. Он сходит с ума. Алонсо… Господи, Алонсо… Скоты! Донкихоты – выродки! За что его? За что ему?! Ему-то за что?! Санчо, он уходит…

И тогда Санчо Панса закричал.

Этот крик на секунду удержал гаснущее сознание Алонсо.

– Это я! Это я! Это мы с Фелисой! Это она ходила за вами, это я велел ей за вами следить! Это она была привидением, она завернулась в простыню… Фелиса, принеси ходули, быстро! Покажи сеньору Алонсо свои ходули! Покажи ему! Ну! Алонсо, это я тебя предал, я! Меня подкупили! Когда я только пришел в цирюльню, в самый первый день! Мне сунули в карман записку! Там были деньги, много! Там… вот эта записка, посмотри! Прочитай! – Трясущимися пальцами вывернул карман, оттуда упал сложенный вчетверо голубоватый листочек, Санчо подхватил его у самого пола, развернул: «Если Алонсо Кихано никогда не наденет латы и останется дома, Санчо вдобавок к задатку получит еще дважды по столько»! Вот это письмо, смотрите! Смотрите, я не вру! Я подговорил Фелису! Это мы, это я, это я… Прочитайте! Вот деньги! Вот эти проклятые деньги, я сроду не видел столько денег сразу! Вы не сумасшедший! Это неправда! Вот, Фелиса принесла ходули… покажи, как ты на них ходила! Покажи быстро, девка, или я тебя своими руками задушу!.. Вот, смотрите, вот ваш призрак. Вот… Алонсо, это я. Это я, а ты не сумасшедший. Я тебя предал! Смотри, вот письмо! Вот деньги! Вот я! Убей меня! Ну!

Алонсо прикрыл глаза.

Какой звон в ушах. Звон в ушах. Колокол.

Действие второе

* * *

Утро.

Сквозь прорехи в старых шторах вязальными спицами пробивается солнечный свет.

Неподвижная фигура возле кровати.

– Альдонса?

Не видя ее лица, Алонсо чувствовал ее запах. Запах высохшего пота, ночи, пережитого ужаса…

– Альдонса… какое сегодня число?

– Двадцать шестое, – сказала она после паузы.

Алонсо улыбнулся.

Тело еще не до конца слушается, еще тяжелое, онемевшее, как бы не свое тело. Но голова – своя. Чисто и ясно в голове и спокойно, как в летнем небе.

– У нас мало времени. – Он поднимал свое тело, как поднимают крюками тушу павшего мула. Он знал, что, стоит преодолеть первое сопротивление мышц и сухожилий, перетерпеть первое головокружение, дальше будет легче. – Уже двадцать шестое… Осталось два дня… Росинанта подковали? Где Фелиса?

– Прячется, – отозвалась Альдонса после паузы. – Росинанта подковали, Фелиса прячется…

– Ерунда. – В его голосе обнаружилось привычное, здоровое раздражение. – Двадцать шестое… Осталось два дня! Подумать только… Где мои сапоги? Где одежда? Где Фелиса? Почему она не приготовила завтрак?

– Завтрак приготовил Панса, – все так же после паузы сказала Альдонса. – Твоя одежда перед тобой, на стуле…

Он замер, глядя прямо перед собой невидящими глазами:

– А где это письмо?! Альдонса… где?!

Кинулся ворошить одежду. Обыскивать карманы…

– Где письмо? Где оно? С деньгами?

– Оно у Пансы, – ровным голосом отозвалась Альдонса.

– Да? Я хочу узнать… а кто все-таки заказал… кто заплатил за меня. Вот черт… ну почему меня интересует такая ерунда?! Так мало времени, так много дел… и вот эта ерунда… Я хочу это знать, Альдонса. Кто хотел свести меня с ума?

Альдонса молчала.

Тяжело переваливаясь с ноги на ногу – ступни были как деревянные, – он подошел к окну и сдернул занавеску.

И когда глаза притерпелись к нахлынувшему солнцу, увидел наконец, что Альдонса вовсе не сидит у кровати, как ему показалось вначале, что она стоит на коленях и лицо ее – как воск.

– Что ты… Альдонса? Почему ты на коленях? Вставай…

Только расширившиеся зрачки выдали ее боль, когда она попыталась подняться. Отвергла его помощь, встала сама, двинулась к двери…

В дверях чуть не упала. Ухватилась за притолоку.

* * *

Она сказала себе: если всю ночь вот так простоять на коленях у его кровати – помешательство минует его; уже через несколько часов ночного бдения у нее, кажется, не было ног. Только тупая саднящая боль.

Алонсо метался, стонал сквозь зубы и бормотал неразборчиво не то мольбы, не то угрозы; Альдонса стояла, как коленопреклоненное надгробие, готовая не сходить с места и год, и два или до смерти.

Потом Алонсо понемногу успокоился. На тумбочке догорала свечка, Альдонса видела, как лицо мужа разглаживается, как забытье переходит в сон. За окном стихали цикады; пришел рассвет, но шторы были плотно задернуты, и только тонкие лучики, ползущие по выщербленному полу, напоминали Альдонсе о времени.

Алонсо пошевелился.

Открыл глаза.

В первую секунду ее поразил бессмысленный, как у младенца, взгляд; мертвели, наливались сединой волосы у нее на висках. Длинная секунда потного смрадного ужаса…

– Альдонса? – выговорили его запекшиеся губы.

Ужас все еще жил в ней. Трясся в каждой жилочке.

– Альдонса… какое сегодня число?

Она закрыла сухие глаза:

– Двадцать шестое.

Он улыбнулся. Ни дать ни взять мальчишка, проснувшийся рано утром в день своих именин.

– У нас мало времени… Уже двадцать шестое… Осталось два дня… Росинанта подковали? Где Фелиса?

Вот и все, сказала себе Альдонса. Не надо гневить Бога… Он действительно уйдет. Ничего не изменилось… Не надо гневить. Он здоров…

– Прячется… Росинанта подковали, Фелиса прячется…

– Ерунда… Два дня! Подумать только… Где мои сапоги? Где одежда? Где Фелиса? Почему она не приготовила завтрак?

Все как прежде, подумала Альдонса. И усмехнулась – мысленно, потому что улыбаться по-настоящему было больно губам.

– Завтрак приготовил Панса. Твоя одежда перед тобой, на стуле…

Он вдруг замер, будто прислушиваясь:

– А где это письмо?! Альдонса… где?!

Кинулся ворошить одежду. Обыскивать карманы…

– Где письмо? Где оно? С деньгами?

– Оно у Пансы, – ровным голосом отозвалась Альдонса.

– Да? Я хочу узнать… а кто все-таки заказал… кто заплатил за меня. Вот черт… ну почему меня интересует такая ерунда?! Так мало времени, так много дел… и вот эта ерунда… Я хочу это знать, Альдонса. Кто хотел свести меня с ума?

Он выбрался из постели и проковылял к окну. Ой, не надо света, успела подумать Альдонса.

Ударило солнце. Альдонса спрятала лицо; предстояло встать с колен, а ей не хотелось подниматься при свете. В присутствии мужа. Не нужно свидетелей…

– Что ты… Альдонса? Почему ты на коленях? Вставай…

Злость придала ей сил. Рывок…

Собственно, ничего страшного. Главное теперь – удержать равновесие. Если ноги от колен – чужие чулки, набитые песком…

В дверях она все-таки упала.

* * *

– …Я говорил с этим, который Панчитин отчим. Час назад говорил. По-свойски. – Санчо, ухмыляясь, потер правый бок, которому, признаться, здорово досталось от кулаков неуемного пьяницы. – Так верите ли, господин мой, пообещал мне, собака такая, что падчерицу свою больше пальцем не тронет. Ни в жисть. Никогда. Языком хоть что твори, а руки при себе оставь… Так что не волнуйтесь, с Панчитой все улажено, девочка хорошая, живая такая, ух, глазищи! Говорю: пойдешь за меня замуж? А она засмущалась, покраснела, как яблочко… Эх. У нас в селе тоже был такой, как напьется, давай жену мотузить… Так дед мой, царство ему небесное, головатый был старикан… Присоветовал ей сзади под юбку кирпич приспособить. То-то, драчун, все на пинки был скор… Так дал ей пинка, сломал палец на ноге, охромел… и все. Любились, как голуби, до старости. Вот как…

Санчо говорил, не умолкая, стараясь держаться поближе к двери. Чтобы сразу, как только сеньор Алонсо задумает высказать все, что о продажном оруженосце думает, – чтобы сразу наружу, верхом на Серого и вскачь со двора.

Санчо не раз и не два собирался улизнуть вместе с Серым. И только стыд пока удерживал его – сбежать сейчас означало окончательно втоптать в грязь честь славной семьи Панса.

– Что ты под дверью топчешься? – спросил наконец сеньор Алонсо. – Иди сюда… Сядь.

Санчо занервничал:

– У нас в селе еще так говорят – вы бы сели, чтобы полы не висели… Я тут постою, ладно?

Алонсо посмотрел ему в глаза.

Взгляд был тяжелый, но нестрашный. Того презрения, которого так опасался Санчо, того отвращения, которого он, конечно же, был сейчас достоин, в глазах хозяина не наблюдалось.

Подошел. Нащупал седалищем самый край лавки.

– Сеньор Алонсо…

– Ты поедешь со мной, Санчо?

Он разинул рот:

– Так это, сеньор Алонсо… Разве вы еще поедете куда-то?

Сдвинувшиеся брови хозяина заставили Санчо шлепнуть себя по губам:

– Нет, то есть я… Я не то имел в виду! Может, вы поедете… два дня же осталось, много дел… в лавку или к кузнецу, так я о том спрашиваю. И говорю: а разве вы поедете? То есть поедете в лавку, или к кузнецу, или…

Усилием воли он заставил себя заткнуться.

– Ты поедешь со мной, Санчо? – повторил Алонсо.

Санчо понял, что запутался. Что попал впросак, не надо было лезть хозяину на глаза, надо было спрятаться, как умная Фелиса…

Алонсо встал – Санчо поднялся тоже и попятился к двери; Алонсо рванул на себя стол, Санчо в какой-то момент показалось, что сейчас его строгий хозяин, подобно пьяному великану в корчме, начнет швыряться мебелью…

На обратной стороне столешницы тоже был портрет. Нос этого идальго казался огромной каплей, готовой скатиться с лица, но почему-то в последний момент задержавшейся. Прищуренные глаза смотрели холодно и отстраненно.

– Это Кихано-Отступник, – сказал Алонсо. – Федерико Кихано… Он тоже мой предок, поэтому я держу его портрет в гостиной. Он тоже отправился в путешествие… но не ради помощи обездоленным! Он предал и продал все, что можно. Он стыдился своей Дульсинеи и в конце концов отрекся от нее. Он без мыла лез во дворец, заводил дружбу с герцогами и маркизами, лез из кожи вон, чтобы на него обратили внимание… Его оруженосец был ему под стать – пьяница, обжора и предатель.

Санчо вздрогнул и отступил еще дальше.

– Я не называл предателем тебя, – медленно сказал Алонсо. – Я хочу объяснить тебе… Санчо. До выезда осталось два дня. Я не боюсь больше ничего на свете; помешательство пощадило меня, а значит, в мире не осталось силы, способной меня удержать.

Санчо, сопя, привел мебель в надлежащее положение, подобрал с пола рассыпавшиеся свечи, заново постелил скатерть, разгладил складочки:

– Сеньор Алонсо… Я таки и есть предатель. Я… купился, сеньор Алонсо. Но когда я купился… я еще не знал вас. Я думал… что вы просто останетесь дома. Что это ничего, ничего особенного. Я не хотел, чтобы вы сходили с ума! Я готов сжевать эти проклятые деньги. Сеньор Алонсо, что мне сделать, чтобы вы меня простили?

Алонсо помолчал. Усмехнулся:

– Ты поедешь со мной, оруженосец?

Санчо опустил глаза:

– Сеньор Алонсо… Вот ведь… Вас не зря прозвали – Алонсо Кихано Добрый. Куда мне деваться, сеньор Алонсо… Поеду.

Секунду Санчо смотрел, как на невидаль, на протянутую ладонь; потом вскочил и пожал ее двумя руками.

* * *

…Рыцарь Печального Образа улыбнулся бы и кинул голубенький, сложенный вчетверо листок в печку.

Его отец Диего Кихано улыбаться бы не стал, а письмо утопил бы в отхожем месте.

Значит, он, Алонсо, слабее духом? Суетнее? Мелочнее? Что ему за дело до этого грязного письма, до этих липких денег? Мало ли завистников присылают свои творения по почте, мало ли языков треплют в цирюльне имя Кихано…

Буквы печатные, выведены специально так, чтобы не узнать было почерк. Голубенькая бумага…

Кто-то из своих, подумал Алонсо, и чем дальше, тем труднее было переубедить себя.

В печку, ну! Пока не поздно! Два дня осталось до выезда. Мало ли других дел…

– Да, я заходил в цирюльню, – сказал Санчо, пряча глаза. – Порасспросил осторожненько… Цирюльник ничего не знает… или делает вид, что не знает. Но скорее всего… мальчик у него работал, посетителям прислуживал. Помню этого мальчонку, все вокруг меня крутился… Он уже пять дней как не работает. Мать забрала. Я не поленился, по адресу сходил… Никого нет, и дом продается. Переехали… Я вот думаю – скорее всего, мальчонка-то мне конверт и подбросил… И не узнать теперь, кто поручил ему…

Алонсо вертел в руках вчетверо сложенный листок:

– Считаю ниже своего достоинства проводить это… расследование. Стыдно.

Санчо подался вперед:

– Господин мой… а давайте я проведу? Я ведь тоже, ну, пострадал, имя мое честное, совесть… И вообще. Мне вот интересно, какая такая скотина посчитала Санчо продажным! Вам, понимаю, мараться неохота, а мне – чего уж! Расти трава для пса, если лошадь сдохла!

Алонсо молчал.

– А давайте так, будто вы ничего не знаете, – сказал Санчо тоном ниже. – Вы только отдайте письмо…

Алонсо молчал и смотрел на Санчо; оруженосец аккуратно выцепил сложенный вчетверо листок из его ослабевших пальцев:

– Сеньор Алонсо, вы же господин мой! Вы можете отдать мне письмо с приказом, чтобы я сжег его, к примеру… А перед тем как сжечь, я поразузнаю малость. У меня и опыт есть кое-какой… Как-то у меня на сарае написали… – Санчо, наклонившись к хозяйскому уху, подробно сообщил, что именно написали, и Алонсо, вздрогнув, подивился своеобразию народного юмора. – Ножиком вырезали, – радостно продолжал Санчо. – Так что я сделал? Я в тот же день собрал у себя всех, на которых подозрение имел, ну, как бы ненароком… И вот когда всех их собрал – по роже сра-азу догадался, чьих рук дело… И что вы думаете? Еще до вечера слова соскребли и мне сарай покрасили…

– Дай, – сказал Алонсо.

– Что?

– Письмо… дай.

Санчо помедлил – и протянул ему сложенный вчетверо листок.

«Если Алонсо Кихано никогда не наденет латы и останется дома, Санчо вдобавок к задатку получит еще дважды по столько…»

Алонсо смял бумажку в кулаке. Сдавил сильнее; разжать бы сейчас ладонь – а нет ничего, пепел…

Санчо топтался рядом. Ждал.

– На, – Алонсо вернул ему бумажный комок, вытер руку о полу куртки. – На… возьми.

Повернулся и быстро пошел прочь.

* * *

– Итак, господа, сегодня последний вечер… когда мы вместе. Завтра рано утром я выведу Росинанта… А славный мой оруженосец Санчо Панса выведет своего верного ослика. И мы отправимся… и я верю, что, когда мы вернемся наконец домой, мир станет лучше. Выпьем, господа!

В молчании поднялись бокалы.

Цирюльник не пришел, сказавшись больным, а нотариус уже две недели в отъезде. Стало быть, нотариуса отметаем сразу, а цирюльник… Цирюльника тоже отметаем. Именно потому, что конверт подсунули во время бритья, ну не дурак же цирюльник, чтобы вот так подставляться…

Алонсо скрипнул зубами. Накануне великого дня он думает о низком, мелочном, грязном. Эти подозрения… В конце концов, цирюльник ни разу не давал повода считать его подлецом!

За столом, кроме Алонсо, Альдонсы и Санчо Пансы, сидели фигуранты, и оба невеселые: Карраско казался озабоченным, Авельянеда – тот вообще надулся как туча…

Стоило устраивать перед самым отъездом этот… фарс?

Что сказал бы отец?

Но теперь уже поздно. Теперь ничего не остановить…

Он должен узнать правду.

* * *

– Вы ешьте, господа, – приговаривала, носясь вокруг стола, Фелиса. – Ешьте, прошу вас, уважьте…

– Да уж тут такие сидят, – отозвался Санчо, – которые хорошо едят… За ухо небось не понесем, а прямо в рот!

В одиночестве рассмеялся Карраско. Бледно улыбнулась Альдонса.

– Господа, а вот эта олья – по рецепту добрейшего Панса… Ешьте, ешьте! Подкрепляйтесь, сеньор Алонсо, с завтрашнего дня неизвестно еще, где и чем поживиться придется…

– А ты не волнуйся за него, – обернулся Санчо. – Со мной он кору глодать не будет… Я в горсти умею олью готовить! А также щипанку, крученики, завиванцы, кендюхи, бабки, варенуху, мокруху, спотыкач с имбирем и контабас в придачу…

Гости одобрительно переглянулись; Санчо по-хозяйски кивнул Фелисе:

– А теперь, девка, неси фирменное блюдо.

И Фелиса вынесла круглый поднос, накрытый платком, и поставила перед Санчо.

– Это еще что такое? – нервно спросил Карраско. Авельянеда только мрачно зыркнул.

– А здесь, господа, у нас подлость с приправой, – весело сообщил Санчо и сдернул платок.

Перехваченная резинкой пачка денег. Сложенный вчетверо, аккуратно разглаженный лист бумаги.

Санчо впился в их лица.

Оба занервничали. Оба делают вид, что не понимают, что происходит. Который все-таки из них? Карраско или Авельянеда?

Неловкое молчание затягивалось. Санчо чувствовал, как гуляет над полом холодный сквозняк, заставляя ежиться, поджимать пальцы ног в башмаках…

– Как это понимать, любезный Панса? – осведомился Авельянеда.

– А никак, – Санчо безмятежно улыбнулся. – Это мне по случаю деньгами пособили, чтобы я провернул одно дельце… Но не выгорело дельце, сорвалось. Как честный человек, думаю денежки сегодня вернуть.

Из-под воротника Авельянеды выползла предательская краснота, поползла вверх по толстой шее, к щекам, ко лбу; Санчо смотрел, не отводя взгляда. Тогда Авельянеда демонстративно пожал плечами и склонился над тарелкой; некоторое время над столом висела напряженная тишина.

В этой тишине Алонсо поднялся снова:

– Господа… Завтра я отправляюсь в путь, который, каждый по мере своей возможности, прошли много поколений моих предков… Путь, проложенный для нас Рыцарем Печального Образа, человеком, который незримо присутствует за этим столом…

Тогда их взгляды невольно обратились к портрету Дон-Кихота. Тому, что до времени прятался под гобеленом; тому портрету, на котором Рыцарь Печального Образа счастливо смеялся.

– Господа… Сегодня я счастлив. Ни происки… людей, способных на подлость… ни даже… безумие не смогли меня остановить. Слышите? Завтра я выступаю.

Авельянеда засопел и криво улыбнулся. Санчо по-прежнему не сводил с него глаз.

Алонсо вышел из-за стола. Остановился перед возвышением, на котором согласно традиции были разложены его латы, шлем и копье:

– Да, я надену эти доспехи. Я не вижу в этом ничего смешного; я не вижу ничего смешного в том, что хоть один человек среди всего этого прекрасного и несправедливого мира пустится в дорогу не ради собственной выгоды, а ради тех, кому, кроме Дон-Кихота, никто не поможет…

– Сеньор Алонсо, – не выдержал Авельянеда. – Сегодня мы видим вас, быть может, последний раз… Не поговорить ли нам о чем-нибудь приятном? О погоде? О политике? О приключениях Амадиса Галльского, наконец?

– Сеньор Авельянеда, – с улыбкой заметил Санчо. – Слыхали пословицу? Гость хозяину не указ, гость как невольник, где посадят, там сидит… И с чего это вы взяли, что видите сеньора Алонсо в последний раз? Ой, не дождетесь, сеньор Авельянеда!

Авельянеда вспыхнул и часто задышал:

– Господа… Господин Карраско. Вы бы… как специалист… Если человек надевает на голову бритвенный тазик, какие-то доспехи, берет какое-то копье… и при этом утверждает, что действует в интересах человечества, – по-моему, это и есть случай самого натурального помешательства, вы меня простите, я не медик, я не вправе ставить диагнозы… Я искренне надеялся, что хотя бы трагическая история вашего батюшки, сеньор Алонсо, заставит вас взяться за ум. Я считал, что ваше странствие – своего рода игра… Что вы поиграете в странствующего рыцаря – да и образумитесь… Что поделать, инфантилизмом нынче страдают до сорока лет и до пятидесяти, никто не хочет взрослеть, взрослеть неудобно, взрослеть неприятно… Но выто, вы, сеньор Алонсо! Я так рассчитывал на вас… А теперь я вижу, что вы всерьез отправляетесь носиться по свету в погоне за химерами, смеша всех добрых людей, знакомых и незнакомых. И какой гуманистический пафос! Какая выспренность! Никому вы не нужны, кроме себя самого да, простите, сеньоры Альдонсы… которую вы своими же руками делаете навек несчастной!

Стало тихо, и в этой тишине слышно было, как невозмутимо, за обе щеки, с чавканьем поедает олью Санчо Панса.

– «Я рыцарь, – медленно сказал Алонсо, – и, если на то будет милость Всевышнего, умру рыцарем. Одни люди идут по широкому полю надменного честолюбия, другие – по путям низкого и рабского ласкательства, третьи – по дороге обманного лицемерия, четвертые – по стезе истинной веры; я же, руководимый своей звездой, иду по узкой тропе странствующего рыцарства, ради которого я презрел мирские блага, но не презрел чести. Я мстил за обиды, восстанавливал справедливость, карал дерзость, побеждал великанов, попирал чудовищ… Все мои стремления всегда были направлены к благородной цели, то есть к тому, чтобы всем делать добро и никому не делать зла».

С портрета на него смотрел, улыбаясь, Рыцарь Печального Образа.

Авельянеда, дурачась, зааплодировал:

– Браво… Браво! Брависсимо!

– «Ничего больше не говорите в свое оправдание, сеньор мой и господин, – сказал вдруг Санчо, – ибо ничего лучшего нельзя ни сказать, ни придумать, ни сделать. И разве то, что этот сеньор утверждает, что на свете не было и нет странствующих рыцарей, не доказывает, что он ничего не смыслит в том, что говорит?»

– А вы, милейший, молчите, – раздраженно бросил Авельянеда. – Сеньора Наследственность и о вас сказала свое слово, и мне вас жаль. Каково это: быть потомком поколений оруженосцев, которым поколения Дон-Кихотов вот уже столетия обещают… подарить остров!

– «Я тот самый, – невозмутимо откликнулся Санчо, – и остров я заслужил не меньше всякого другого. Я из тех, о ком сказано: „следуй за добрыми людьми, и сам станешь добрым…“ или еще: „Кто под добрым станет древом, доброй осенится тенью“. Я пристал к хорошему хозяину… и, ежели Бог допустит, стану сам вроде него; и да пошлет Господь долгие годы ему и мне!»

Санчо поднял бокал и в полной тишине выпил; Авельянеда сопел, Алонсо шагнул навстречу оруженосцу:

– Санчо… Санчо, считай, что в этот момент я тебя окончательно за все простил!

– Не лыком шиты, – сказал довольный Санчо. – Признайтесь, хозяин, а вы думали, что все Панса держат «Дон-Кихота» на полке, но никогда не читают! Вы думали, что все Панса, как их достойный прародитель, вообще не умеют читать, а подписывать свое имя научились, разглядывая надписи на мешках с зерном? А вот вам! Четыре класса, как есть, закончили, какое-никакое, а образование!..

И они обнялись.

Санчо подумал, что знает этого человека всего неделю и за это время успел один раз предать его и один раз спасти и что теперь согласен отдать руку за его благополучие, да что руку – голову…

И что теперь он с новым ужасом смотрит в будущее, потому что одно дело – хоть сколько неприятная поездка с чужим человеком, и совсем другое – быть свидетелем неудач, несчастий, унижений близкого друга.

Авельянеда встал, едва не опрокинув тяжелый стул:

– Господа… простите. Сеньора Альдонса… простите! Я не могу быть свидетелем… всего этого. Быть равнодушным свидетелем – значит быть соучастником…

Ага, удовлетворенно подумал Санчо. Не удержался. Пробило тебя перед лицом улики…

Алонсо улыбнулся:

– Сеньор Авельянеда… В гневе вы произнесли фразу, достойную самого Рыцаря Печального Образа. «Быть равнодушным свидетелем – все равно что быть соучастником». Вспомните, сколько раз в жизни вам приходилось быть вот так равнодушным свидетелем! Как вы можете спокойно есть и пить, когда сейчас, в это самое мгновение, где-то умирают от голода дети! И не в далеких странах – рядом, в получасе спокойной ходьбы!

– Сеньор Алонсо, – подал голос молчавший до того Карраско. – Мы с вами тысячу раз говорили… Помощь, о которой вас никто не просил, – тоже преступление! Вмешательство в чужие дела, которые вас не касаются, – тоже преступление!

– Напрасная трата слов, – махнул рукой Авельянеда. – Этому сеньору кажется, что он в своем уме… Что ж, не стану вам мешать. Прощайте!

– Одну минуту, – сказал Санчо, когда Авельянеда был уже в дверях. – Одну минуту… Я хочу вернуть вам ваши деньги.

Авельянеда поднял брови:

– Что такое, любезный Панса?

– Ваши деньги, – громко повторил Санчо и взял со стола поднос. – Те самые, что вы анонимно заплатили мне за то, чтобы Дон-Кихот никогда не вышел на дорогу. Здесь все, забирайте-забирайте.

И, поклонившись, как лакей в трактире, протянул Авельянеде поднос.

Авельянеда долго смотрел на пачку денег, на письмо, а все смотрели на Авельянеду. Он надувался, становясь похожим на бурдюк с вином, на один из тех отвратительных бурдюков, с которыми сражался еще Рыцарь Печального Образа.

– Как человек бережливый, – хладнокровно продолжал Санчо, – говорю вам: заберите денежку, в хозяйстве пригодится. Кто за копеечку не держится, тот сам ни гроша не стоит. Берите.

И снова молчание. Надутый и красный сосед стоял как на арене цирка – под многими взглядами.

Наконец, Авельянеда зашипел. Засипел, засвистел, как проколотый воздушный шар, и только потом обрел способность к членораздельной речи:

– Вы… Вы! Идиоты! Безумцы! Да чтобы я! Свои деньги! Потратил на этого! На это! Свои деньги! Да вы рехнулись тут все! Это оскорбление, я буду вправе, как честный идальго, потребовать пятьсот суэльдо за обиду! Да если какому-то идиоту интересно тратить свои деньги, чтобы этот, – он ткнул пальцем в сторону Алонсо, – чтобы этот сумасшедший, чтобы этот дон Олух оставался дома… Да бога ради! Но чтобы платить деньги этому Санчо, надо быть вдвойне идиотом, потому что если за этим, – снова хамский жест в сторону Алонсо, – стоят поколения сумасшедших идеалистов, то за этим, – он ткнул пальцем Санчо в грудь, – стоят поколения полных дебилов, которые рисковали шкурой не ради идеи даже – а ради «губернаторства на острове»… Вы бездарности, присвоившие обманным путем чужую славу! Славу добрых и честных людей, которые в поте лица своего трудились на благо общества… а не мотались по дорогам! Вы, свихнувшиеся на одной-единственной книжке, занудной, лживой и к тому же плохо написанной! «Хитроумный идальго Дон-Кихот»! И чтобы я платил свои деньги, чтобы вас удержать? Да скатертью дорога! И пусть на вас падут все побои, все унижения, вся грязь, вся навозная жижа, которую так щедро получал в своих странствиях Рыцарь Печального Образа. В десятикратном размере!

И Авельянеда ушел.

Санчо посмотрел на поднос в своей руке. Посмотрел Авельянеде вслед.

Если допустить, что письмо написал не сеньор Авельянеда… А судя по его реакции, так оно и есть…

Или он хороший актер?

Кто его знает. Но если письмо написал все-таки не сеньор Авельянеда…

Санчо посмотрел на Карраско.

И Алонсо перевел взгляд на Карраско.

И Альдонса смотрела на Карраско, и Фелиса, притаившаяся у дверей, смотрела на Карраско; прошла минута, другая, Карраско жарился под этими взглядами, будто на медленном огне, но делал вид, что ничего не замечает. Героически запихивал себе в глотку кусок за куском…

Поперхнулся.

Закашлялся.

Встал. Огляделся, будто загнанная в угол мышь; часто задышал:

– Алонсо? Алонсо?! Вы же знали моего отца! Вы же меня знаете с детства! Вы же знаете… И теперь вы смотрите так, будто я… Да как вам не стыдно! Пусть этот Санчо знает меня всего неделю… пусть сеньора Альдонса терпеть меня не может… но выто?! Как вы могли… подумать?! Обо мне?! Что мне теперь делать, после того как на меня пало такое подозрение? Что мне, повеситься? Да, я не хотел, чтобы вы уходили! Я и сейчас не хочу! И честно могу сказать вам в глаза: лучше бы вам никуда не ходить! Вот вы не говорите вслух об этой легенде, легенде вашего рода, но я знаю, вы в нее немножечко верите… Как наивный Панса немножечко верит в свое губернаторство. А вы говорите себе: ничего, что все мои предки потерпели неудачу. Ничего, что историю Дон-Кихота называют «блестящим и подробным отчетом о крушении иллюзий». Ничего, думаете вы, я попробую, может быть, у меня получится… Но это тоже иллюзия! Быть оптимистом в наши дни – это так унизительно… Сеньор Алонсо, мне будет больно, если вас затопчет какое-нибудь стадо свиней! Я люблю вас… а за дружбу, за сочувствие… вот такая плата. Да, может быть, этот Санчо все придумал, сам написал письмо и морочит вам голову! А вы… Прощайте.

И он быстро, почти бегом, вышел.

* * *

Алонсо только сейчас ощутил, до какой степени он устал за эти дни.

Он уязвим сегодня. Не надо было устраивать этого прощального вечера; он поддался слабости. Ему захотелось увидеть разоблаченного анонима…

А может быть, он преувеличил свою силу. Потому что, поддавшись эйфории, поверил, что сможет уверить, сможет убедить даже их – Авельянеду, Карраско – в правильности своего пути.

Изначально невыполнимая задача. Они и не должны понимать Дон-Кихота. Дон-Кихоту суждено быть непонятым…

А теперь еще и предательство, которое он, уходя, оставляет за спиной.

Но неужели предатель все-таки Санчо?!

– Нет, – сказал под его взглядом Панса. – Сеньор Алонсо… Я ведь сроду не видел столько денег сразу. Я мог бы оставить их себе… Ничего вам не говорить… Сеньор Алонсо, я клянусь моим батюшкой, который дал мне имя Санчо, я клянусь моим островом… которого у меня никогда не будет… клянусь моими пацанами, которые остались дома… что я не соврал вам. Это письмо написал не я…

Алонсо молчал.

– Ради бога, сеньор и господин мой… Вы действительно могли подумать…

– Письмо написал не ты, – сквозь зубы сказал Алонсо, – но, если отставить в сторону подлость и подкуп… Все вы готовы подписаться под этим письмом. Все вы не хотите, чтобы я шел. Ты, Санчо, идешь со мной без радости – только потому, что ты верен… Авельянеда завидует, Карраско сочувствует… Никто не понимает, зачем Дон-Кихоту отправляться в странствия… Бритвенный тазик на голову – смешно? Смешно… «…Он подошел к Дон-Кихоту, выхватил у него копье, сломал его на куски и одним из них принялся так колотить нашего рыцаря, что, несмотря на его доспехи, измолол его, как зерно на мельнице. Он брал в руки один кусок копья за другим и ломал их на спине несчастного, простертого на земле рыцаря…»

– Фелиса, – ласково спросил Санчо, – а у тебя никогда не возникало мысли удержать подольше столь любимого тобой хозяина?

Фелиса бросила быстрый взгляд на Альдонсу.

– У меня сроду не было таких денег, любезный Санчо. Так что я тут ни при чем, и не думайте…

– «Огромное хрюкающее стадо налетело и, не выказав никакого уважения ни к Дон-Кихоту, ни к Санчо, прошлось ногами по обоим… Своим стремительным набегом полчище свиней привело в смятение и потоптало седло, доспехи, Серого, Росинанта, Санчо Пансу и Дон-Кихота»… – негромко проговорил Алонсо.

– Хватит, хозяин, – Санчо поежился. – Не стоит… В конце концов, вовсе не обязательно, что нас будут топтать свиньи. Возможно, просто парой тумаков дело и ограничится…

– «Не лучше ли сидеть спокойно дома, чем бродить по свету в поисках птичьего молока, ведь вы знаете – бывает, собираешься обстричь овцу, смотришь – тебя самого обстригли…» – продолжал Алонсо. – Альдонса… Скажи, ты тоже не понимаешь – зачем все это? Скажи…

* * *

И она сказала:

– Я люблю его. Все слышали?

Молчание. Притихла в уголке Фелиса.

– Я люблю его… таким, какой он есть. Я люблю Алонсо, а не Дон-Кихота! А он уйдет в странствия, чтобы любить Дульсинею, которой не существует.

Она видела, как напрягся Алонсо.

И прекрасно понимала, что имеет сейчас над ним… да. Возможно, именно сейчас, впервые в жизни, она имеет над ним реальную власть.

– Дульсинеи не существует, – громче повторила Альдонса. – Дульсинея – миф… «Красота ее сверхчеловеческая, ибо все невозможные и химерические атрибуты красоты, которыми поэты наделяют своих дам, в ней стали действительностью: ее волосы – золото, чело – Елисейские поля, брови – небесные радуги, очи – солнца, ланиты – розы, уста – кораллы, зубы – жемчуг, шея – алебастр, перси – мрамор, руки – слоновая кость, белизна кожи – снег…» – Альдонса перевела дыхание. – Именем прекрасной Дульсинеи нам – Альдонсам, Терезам, Люсиндам – суждено быть когда-то покинутыми. Это несправедливо, но, возможно, это правильно. Мы – это мы, а Дульсинея – воплощенная тоска по недостижимому…

Она перевела дыхание. Алонсо ждал.

– Они все, – Альдонса обвела широким жестом портреты, – они все… помнили о Дульсинее. Которой нет. Донкихотство… человек с копьем, бредущий по дороге… да это та же Дульсинея для человечества. То бессмысленное… порой красивое до глупости… без которого не может быть человек, если он, конечно, не скотина… Алонсо, если ты не вернешься, мне незачем будет жить… Собственно, это все, что я хотела сказать. Еще будут вопросы?

Все молчали.

– А раз вопросов нет, – буднично сообщила Альдонса, – то предлагаю разойтись по кроватям. Время позднее, завтра рано вставать… Санчо, мы вместе проверим поклажу. Фелиса, прибирай со стола. Да живее… По-видимому, тайну письма, соблазнившего нашего Санчо, нам так и не суждено узнать. Давайте посчитаем, что его написал злой волшебник, завидующий нашему рыцарю, – она устало усмехнулась.

* * *

Завтра…

Нет, уже сегодня.

Ему страшно? Да, чуть-чуть. Как и положено перед большим начинанием.

Его предки смотрели на него с портретов. Сумасшедший Кристобаль Кихано, подражатель Алонсо Кихано-второй, честолюбец Мигель Кихано, вечный революционер Селестин Кихано, здравомыслящий Алонсо Кихано-третий… Лица, лица… Его собственный отец смотрел тоже.

Только Кихано-Отступник, предатель и паршивая овца, смотрел в пол, прибитый гвоздями к обратной стороне столешницы.

Алонсо улыбался. Сегодня его последняя ночь с Альдонсой. Сегодня он скажет ей то, о чем молчал все эти дни…

О чем он никогда не говорил ей вот так, в глаза. О чем она, как он надеялся, и сама знает, но теперь он уходит, а уходя – нельзя оставлять недоговоренностей…

Горячее дыхание. Тонкая фигура в полумраке гостиной.

– Сеньор Алонсо… Убейте меня. Убейте. Я так перед вами виновата… Я последняя дрянь. Я скотина…

– Что ты… – пробормотал он недовольно. Ему не понравилось, что его возвышенные размышления были прерваны таким вот неожиданным…

Горячие груди тяжело легли ему на колени. Фелиса была почти голая – и горячая, будто из бани:

– Сеньор Алонсо… Я принесла плетку – можете меня выпороть. Идемте ко мне в комнату, выпорите меня, чтобы я больше не страдала душой… Ну, идемте. Пожалуйста. Я заслужила. Вот плетка… Ну идемте. Ко мне в комнату…

Она бормотала и тянула его за руку, и он в конце концов поднялся из своего кресла; Фелисины глаза светились, казалось, в темноте, а запах полуобнаженного тела забивал ноздри.

– Сеньор Алонсо… Сеньор Алонсо, сеньор и господин мой… Ведь это же последний шанс… завтра вы уедете, и что? А как же ваши наследники? Вам надо сына, вам надо, надо…

Горячие губы; чтобы достать до лица Алонсо, ей пришлось повиснуть у него на плечах.

– Ваш сыночек… он хочет, чтобы мы его зачали… Ну давайте, ну идемте, идемте…

Ему хотелось заорать во все горло; ему хотелось задушить эту маленькую стерву, но перед этим разложить здесь, на столе… и разорвать пополам. Раздавить собой. Разъять. Секунда остановилась, забилась бабочкой на булавке. Бездна времени уместилась в пространстве между двумя вдохами…

– Не так резво, Фелиса, – сказал с лестницы ледяной голос Альдонсы.

И наваждение пропало. Остался стыд.

Альдонса шла неторопливо, ступала, будто неся на голове высокий кувшин с вином. Когда-то, когда она жила в доме отца, богатого винодела, ей и приходилось носить…

Альдонса остановилась перед Фелисой. Властно протянула руку; девчонка, как загипнотизированная, подала ей плетку, которую, оказывается, действительно имела при себе.

Альдонса коротко размахнулась; Фелиса взвизгнула, схватившись за лицо.

– Вон, – бросила Альдонса.

И ударила еще раз.

– Если я увижу тебя еще хотя бы раз в жизни, я закопаю тебя живьем, девочка моя… корова. Пошла прочь, дрянь. Сейчас, в чем стоишь. Утром я выкину за ворота твои шмотки.

Фелиса отступила на шаг. Оскалилась скорее жалобно, чем угрожающе:

– Не так резво, госпожа моя… Не так резво! Госпожа Альдонса, дочка виноторговца, девица хамского происхождения, да еще пустая утроба!

Новый удар; на этот раз Фелиса уклонилась от плетки и побежала прочь, топоча босыми пятками:

– Пустая утроба! Пустоцветка! Я вот расскажу господину Алонсо, откуда взялся голубой листочек, это самое письмо… Рассказать?

Со свечой в руке вбежал Санчо:

– Что здесь у вас… Ах ты маленькая дрянь!

– Фелиса, – глухо сказала Альдонса, – немедленно убирайся прочь, а то…

– А то что? Я бы и так не осталась! Мне и так… Только так я бы промолчала про голубое письмо, потому что я вас, сеньора Альдонса, ужас как люблю… А теперь не промолчу.

– Заткнись! – рявкнула Альдонса голосом, какого Алонсо никогда не слышал от нее.

– Не заткнусь! Сеньор Алонсо, слушайте… как раз перед тем, как любезный Санчо прибывать изволил, сеньора Альдонса послала меня в лавку… за бумагой! А так как белой бумаги не было, я купила дорогую, голубенькую, с водяными знаками! Лавочник еще хвалился, какая это бумага редкая, он ее только привез, и никто до меня ее не брал, потому что дорогая! А теперь посмотрите на тот листочек… посмотрите! Еще можете у лавочника спросить, его ли бумага, кому продавал, для кого… Или не станете спрашивать, а посмотрите только на сеньору Альдонсу? На ее лицо? Чего это она пятнами взялась, ровно тот леопард? А?

Альдонса неподвижно стояла посреди комнаты – прямая, будто гвадеррамское веретено.

– …А еще спросите у нее, куда девался кулончик с камушком? Единственная драгоценность сеньоры Альдонсы, бабушкин подарочек? Куда он убежал? К ювелиру убежал, иначе откуда у сеньоры Альдонсы такие денежки… Во как – бабушкиного подарочка, любимой цацки сеньора Альдонса не пожалела!

И тогда Алонсо выхаркнул Фелисе в лицо одно-единственное, тяжелое слово:

– Убирайся.

* * *

Кулончик с камушком был ее единственной драгоценностью. Она пришла в дом Алонсо в единственном ситцевом платье – и с кулоном на груди.

Когда она была маленькой, этот кулон был ее запретной и оттого самой любимой игрушкой.

Бабушка ее баловала.

Когда ее отец сказал, что она может отправляться в дом «этого сумасшедшего Кихано» прямо сейчас, вот в чем стоит, и ни копейки приданого, а вместо благословения ей шиш – тогда кулон был единственной вещью, которую она унесла с собой. Бабушки тогда уже не было в живых, а кулон принадлежал ей, Альдонсе, а не отцу…

Кулончик с камушком – разве слишком большая плата, чтобы спасти любимого человека? Все равно какой ценой?

Они все смотрели на нее.

Если сейчас она рассмеется и скажет, что маленькая мерзавка врет, – Алонсо поверит, разумеется, ей, а не этой… дряни.

За Фелисой давно закрылась дверь, прошло уже, кажется, много-много часов, а никто до сих пор не проронил ни слова.

Молчит, забившись в угол, Санчо.

И молчит, стоя посреди комнаты, Алонсо.

– Алонсо… – Голос показался ей чужим. – Я не врала тебе.

Молчит.

– Алонсо… Я не Дульсинея. Я просто баба. Вот… теперь ты знаешь всю правду обо мне. Мы с тобой столько прожили… Но теперь ты знаешь обо мне все. Я боялась тебя потерять… Теперь все это больше не имеет смысла, потому что я и так тебя потеряла. Я не прошу у тебя прощения… хотя, конечно, я не знала, что это будет так жестоко… этот розыгрыш с твоим мнимым сумасшествием. Я думала, Санчо сумеет убедить тебя, или смутить тебя, или украдет Росинанта… или хотя бы откажется идти сам… да мало ли, что от отчаяния могло прийти мне в голову, я ведь отчаялась удержать тебя… Но я не прошу прощения. Если бы все повторилось снова – я снова поступила бы так, как поступила. Вот и все. Это моя правда. Теперь суди меня…

И она улыбнулась.

По дому гулял сквозняк… где-то забыли закрыть окно. Усиливался ветер, колебались шторы, и покачивались, сверкая глазами, портреты проклятых Кихано.

* * *

…Покачивались портреты, Алонсо казалось, что он слышит не то гул далекой площади, не то шорох тысяч идущих ног, не то аплодисменты…

Нет, он не боялся сойти с ума.

Теперь всю жизнь – всю оставшуюся жизнь! – он даже напиться как следует на сможет. Он будет трезв; он будет взвешен. Он будет говорить тихим, ровным голосом, никогда не закричит, никогда не засмеется.

Как там говорил Карраско, «подробный и яркий отчет о крушении иллюзий»?

Лучше не скажешь.

Пол в его доме завален трупами иллюзий, гниющими трупами. Дохлые фантазии, подстреленные химеры, полуразложившаяся вера, и уж конечно, этот жалкий детский оптимизм, окоченевший в подсохшей лужице.

Его таинственный дом меняется на глазах. Сползают покровы тайны; кусками, как тлеющая плоть, отпадают бархат и позолота, и вот уже это просто старый дом, давно требующий ремонта, жалкая хибара неудачника. Которому хозяйством бы заняться да денег поднакопить, а не думать об униженных и оскорбленных целого мира…

Он остановился перед возвышением, на котором, как и положено в ночь перед выходом, лежали рыцарские доспехи. Взял в руки фамильный шлем. Посмотрел на отразившееся в его стальном боку перекошенное лицо:

– Санчо, этот хлам… увяжешь в мешок и… продашь старьевщику. Деньги возьмешь себе в качестве жалованья… Ты заслужил. А теперь…

И он принялся снимать со стен портреты.

Сумасшедший Кристобаль, честолюбец Мигель, благородный Диего…

– …Дульсинея мертва. А если нет Дульсинеи – к чему все это? К чему все? Грязь ради грязи, блевотина ради блевотины? Поищите другого дурака, господа хорошие, и пусть он, этот дурак, отправляется со щенячьей радостью в свой фарс-вояж. Я, Алонсо Кихано, не сумасшедший. В здравом уме и твердой памяти… Я остаюсь дома, господа!

Подражатель Алонсо-второй, и здравомыслящий Алонсо-третий, и революционер Селестин, для того, чтобы снять его портрет, понадобится очень большая стремянка…

– …Дон-Кихота больше нет, Дон-Кихот – картинка в старом учебнике… Боже, как я теперь рад, что у меня нет сына. Это правильно, это справедливо…

Грохнулся набок стол. Обламывая ногти, Алонсо сорвал с обратной стороны столешницы портрет Федерико-Отступника.

– Что бы я сказал своему сыну? Что его отец был жалкий дуралей? Что за ним стоят поколения предков-неудачников? Не-ет… Меня убедили. Меня долго и разнообразно убеждали, и вот уже я…

Он скособочился от резкой боли, но болело, как ни странно, вовсе не сердце. Боль была в позвоночнике – когда-то он видел, как ломают хребет огромной рыбине. Щуке…

Теперь он будет ползать, как полупарализованная собачонка, волоча за собой тяжелые задние лапы.

Он сполз на пол. Жестом остановил Санчо, кинувшегося к нему на помощь; Альдонса не двинулась с места, хотя лицо у нее было…

Лучше не смотреть.

Все правильно.

Дон-Кихот с перебитым позвоночником; Дон-Кихот, перерубленный лопатой червяк…

Скрипнула дверь. Алонсо осекся; на пороге стояла бледная, не похожая на себя Фелиса.

Молчание. Как? Как она посмела вернуться сюда?! Негоже стоять перед служанкой на коленях; удерживая стон, Алонсо поднялся…

Девчонка перевела дыхание:

– Сеньор… Алонсо. Я пришла, чтобы сказать… я сейчас уйду. Дело в том, что Панчита только что… отчим ее опять избил… и Панчита только что… повесилась.

* * *

Занимается рассвет. Утро двадцать восьмого июля – священный для Кихано день.

Панчиту не вернуть. Светловолосую веснушчатую девчонку двенадцати лет, с костлявыми плечами, обветрившимися губами и неуверенной испуганной улыбкой. Ребенка, успевшего познать голод, побои, немножко ласки от тети Альдонсы, горячую любовь к самодельной кукле – и последние минуты в захлестнувшейся неумелой петле…

Где же ты был, Дон-Кихот?!

– Сеньор и господин мой, – сдавленным шепотом сказал Санчо. – Ну же… поедем. Утро, я слышу, как призывно ревет в конюшне мой Серый… Поедем! Берите копье, надевайте латы… все готово. В путь… Мы отправимся по холодку, потом встанет солнце… И вы увидите – еще до вечера мы успеем кого-нибудь спасти. Мы спасем! Мы всех спасем! Мы больше никому не дадим погибнуть! Поедемте, мой Дон-Кихот… Давайте, одевайтесь… Ну!!

И Алонсо, ступая странно, раскорякой, едва передвигая ноги, приблизился к разложенным на возвышении доспехам.

– Ну же! – говорил Санчо. – Ну! Дон-Кихот… должен быть! Все это ерунда, все это суета, надевайте свой шлем… Кто может нас удержать, какие препятствия, какие волшебники, какие враги… Никто нас не удержит! Надевайте шлем! Берите копье!

Алонсо на секунду потерял равновесие. Ухватился руками за край возвышения, погрозил небу кулаком… Протянул руку, желая взять копье…

Отдернул.

Потянулся к шлему… Подержал его в руках…

Выронил.

– Это же не шлем, – сказал удивленно. – Это… это тазик… для бритья. Как же я… надену его? На кого я буду похож? На чучело?!

Санчо хотел еще что-то сказать, но замолчал, будто ему заткнули рот.

– Я не верю, – с ужасом сказал Алонсо. – У меня будто веру… удалили. Вырезали, как гланды. Я не могу! Все…

И тогда он лег лицом в груду доспехов и заплакал.

* * *

Она стояла и смотрела на дело рук своих.

Этот новый, незнакомый, сломленный человек не мог ступить и шагу, Санчо почти на руках перетащил его в кресло. Что-то бормотал, увещевая, уговаривая, повторяя благую ложь о том, что все пройдет, что они выйдут позже, что надо отдохнуть и прийти в себя, что все будет хорошо…

Вот теперь все, что он говорил, стало правдой. Теперь и только теперь Дон-Кихот действительно мертв…

Дон-Кихот мертв и побежден.

Дон-Кихот никогда не выйдет на дорогу.

Не станет произносить пространные речи о справедливости, не станет смешить своими выходками пастухов и погонщиков мулов, не будет провоцировать власть имущих на жестокие мистификации…

И разумеется, на помощь от Дон-Кихота никому рассчитывать не придется. Ее и так было с кошкин хвост, этой «помощи»…

Мир без Дон-Кихота.

Пустыня. Горячий ветер, растрескавшаяся земля. Белые кости… И стервятники, стервятники в небе, орды стервятников, на всех не хватит добычи…

Этот человек, скорчившийся в кресле. Этот новый жалкий человек… все, что осталось от ее Алонсо.

И что, теперь ничего нельзя сделать? Прежнего Алонсо не вернуть, как не вернуть Панчиту?!

Альдонса увидела, что стоит перед возвышением, на котором разложены доспехи. А рядом валяется бритвенный тазик…

Который так долго был славным шлемом, что грех оставлять его вот так, на полу.

Она посмотрела в глаза собственному отражению, которое глянуло на нее с той стороны полированной стали. И когда шлем лег на ее голову, она почти не ощутила его тяжести.

Нагрудник…

«Верю».

Наплечники…

Вам смешно? Смейтесь. Глупая баба отправляется в героический поход? Верхом на Росинанте?! В рыцарских доспехах?! В путь, который и здоровому-то мужику не под силу, а тем паче – бессмыслен?!

Она повернула голову – и встретилась глазами с Санчо.

Да, оруженосец совсем ошалел; у него был такой глупый вид, что она не выдержала и рассмеялась.

Взяла в руки копье… Примерилась… Ничего, сойдет. Снести пару-тройку великанов – в самый раз.

Подняла подбородок:

– Алонсо… Я вернусь. Понимаешь… что бы там ни было, но Дон-Кихот… Прощай. До свидания, Алонсо.

* * *

Санчо смотрел, как уходит Альдонса…

Санчо смотрел, как уходит в странствия славный рыцарь Дон-Кихот.

Что это? Трагедия? Фарс?

Алонсо тоже смотрел ей вслед. Смотрел, задержав дыхание.

Дон-Кихот уходит без Санчо Пансы?!

Поудобнее пристроив в кресле своего бедного хозяина, Санчо поспешил к окну. Выглянул как раз в тот момент, чтобы увидеть, как Альдонса поднимается в седло… Поднимается легко, несмотря на тяжесть доспехов…

– Эге! – вырвалось у него. – А ведь такая баба, она… Простите хозяин, но она лихо поскакала! Батюшка у нее не конный объездчик?

Алонсо молчал.

Санчо наспех вытер лоб рукавом:

– Вот как… Ух…

Метнулся к двери, вернулся обратно. Опустился перед креслом на колени:

– Ну, как вам, сеньор Алонсо? Лучше?

Алонсо кивнул.

– Сеньор Алонсо… я… Бабы, они непоследовательные, как… Нет такой твари в мире, чтобы с ней сравнить. Весенний ветер в сравнении с женщиной – да он педант, он прямо образец последовательности… Флюгер на крыше в сравнении с женщиной – зануда. То она честью готова пожертвовать, чтобы мужа при себе удержать… А вот когда муж остался – он ее, простите, вроде как и недостоин… Нет, вру, чего это я… То виснет якорем, то надувается парусом – вот она, женщина… Куда там той Дульсинее, вы меня простите на слове, господин Алонсо, но ваша сеньора Альдонса любой Дульсинее сто очков форы даст… Говорят, где черт не справится, туда бабу пошлет!

Он поднялся с колен. Поклонился, прижав руку к сердцу:

– Не поминайте лихом, сеньор Алонсо… Все будет… все будет хорошо. Мы скоро…

Подбежал к окну. Распахнул тяжелую раму, навалившись животом на подоконник, закричал навстречу солнцу:

– Госпожа моя! Сеньо-ора! Погодите! Оруженосца забыли-и! Эгей!

Махнул рукой и, подхватив на ходу дорожный мешок, поспешил седлать Серого.

* * *

Боль в позвоночнике притупилась.

Скоро совсем пройдет.

Это нервное.

Он смог подняться. Проковылял к окну…

Далеко-далеко на дороге маячили две удаляющиеся фигурки. Одна повыше, верхом на тощей лошади. Другая поприземистее, верхом на толстогузом осле.

Над их головами маячило, нанизывая на себя невысокое солнце, острие длинного копья.

Он протянул руку.

Ему показалось, что ладонь его растет и растет. Что она зависает над путниками – домиком, защищающим их от дождя и града и от человеческой подлости…

Путники удалялись, и вот уже две черные точки виднеются на горизонте, а солнце набирает силу, бьет в глаза.

– Когда ты пришла в мой дом, – шепотом сказал Алонсо. – Когда ты не испугалась ни гнева родни, ни насмешек, ни слухов… Когда ты поверила мне, когда ты доверилась мне… Когда мы узнали, что у нас не будет детей, но мы держались друг за друга… Помнишь, Альдонса? Ты знаешь… я выкуплю у ювелира твой кулон, и он будет дожидаться тебя. Альдонса… Пускай любой иллюзии рано или поздно придет конец, а благими пожеланиями вымощена дорога в ад… Но не значит же это, что верить нельзя ни во что на свете и желать кому-то блага не стоит и пытаться?! Пусть наш мир невозможно изменить к лучшему… но если мы не попытаемся этого сделать – мы недостойны и этого, несовершенного, мира! А пока Дон-Кихот идет по дороге… есть надежда.

Он прикрыл глаза. Темных точек уже не было видно, только дорога, уводящая за горизонт, бесконечная пустая дорога…

Взошло солнце – и село солнце. И опять взошло; тени укоротились и выросли снова, и пожелтела трава, и зазеленела снова, и опять пожухла под дождем…

– Люди, – сказал Алонсо шепотом. – Если вы когда-нибудь встретите Дон-Кихота…

ЗАНАВЕС

Баскетбол

– Это Саша, – сказал тот, что стоял у Антона за левым плечом.

Саша был двухметровым тощим парнем в линялой желтой майке с цифрой «девять» на животе.

– А это Людовик.

Людовик сидел на камушке в тени покосившегося забора. Очки в тоненькой гнутой оправе то и дело съезжали ему на нос, и он время от времени вскидывал голову, забрасывая их обратно. Антон не мог отвести глаз от этих очков – его будто тянули за взгляд, как за ниточку. Людовик усмехнулся и подмигнул сквозь мутное стекло, и от этой усмешки и этого подмигивания у Антона мороз продрал по коже.

– …А это мяч.

Оранжевый мяч звонко подпрыгнул, и Антон машинально поймал его. Ощутил пупырышки на резиновой поверхности – знакомое прикосновение, сразу напомнившее о хорошем. Что-то из давнего славного времени.

– Саша у нас играет с Людовиком, а ты будешь играть со мной. – Тот, что стоял у Антона за спиной, вышел наконец на свет. Поднял голову, взглянул, щурясь, на небо:

– Ну и пекло сегодня… Ну, идем.

Он назывался Мэлом, был невысок – во всяком случае, в сравнении с Антоном и Сашей. Носил оранжевую футболку с желто-бирюзовым рисунком на груди: натюрморт из двух груш и неестественно синей сливы. Его джинсы были подвернуты до щиколоток и открывали взгляду огромные белые кроссовки.

– А вот наше поле. Нравится?

Баскетбольная площадка была полностью покрыта снегом. Снег – слой толщиной в палец – подтаял и застыл, и это было неприятно, потому что сверху жгло невидимое, но от этого не менее злое солнце. А снег лежал.

– Вот, ребятки, – Мэл улыбнулся, от его улыбки Антону стало почему-то спокойнее. – Разминайтесь, пристреливайтесь, а мы с Людовиком посмотрим… Давай, Антоша, смелее.

Нет ничего более странного, чем играть в баскетбол на утоптанном снегу. Время от времени кроссовки скользили; долговязый Саша позволил Антону немного постучать мячом, пробежаться, несколько раз бросить со штрафной в кольцо – а потом они встали на центре, лицом к лицу.

Саша взялся отбирать у Антона мяч и почти сразу отобрал. И рванул к кольцу – Антон не поспевал за ним; бросок – мяч забился в сетке. Саша нервно улыбнулся, потом оглянулся зачем-то на Людовика и Мэла, молча сидящих в тени:

– А ну, давай еще…

Они кружили по площадке, забыв про снег под ногами и невидимое солнце над головой. Саша был, по всей видимости, профессионал; Антон готов был прервать игру, опустить руки и сдаться.

В какой-то момент Сашино лицо оказалось очень близко, Антон услышал едкий запах пота и сбивчивые слова:

– Сачкуешь… Играй! Он же смотрит! Играй, сука!..

Антон обозлился. Раскрыл Сашу обманным движением, наконец-то отобрал мяч, повел по ледяному полю, и с каждым ударом о белый спекшийся снег к нему возвращались и навыки, и рефлексы, и радость Игры.

Он даже успел удивиться.

Чужое дыхание за спиной. Антон крутанулся, обвел Сашу и бросил мяч в кольцо – так яблоко кладут в корзину. Оранжевый шар проскользнул в сетку, будто намазанный маслом.

Со стороны зрителей донеслось несколько хлопков. Антон обернулся; Мэл аплодировал. Людовик усмехался, поблескивая стеклами очков.

– Молодец, – сказал Саша. Его волосы сосульками прилипли к вискам. – Давай еще…

И они играли еще. Саша забросил два мяча, Антон три, причем один из них – почти с середины поля. И всякий раз, когда Сашино лицо оказывалось рядом, Антон слышал сбивчивое:

– Играй… Не филонь…

Наконец мяч, отскочив от Сашиного колена, укатился прямо под ноги зрителям. Людовик придержал его остроносым ботинком, посмотрел на Мэла, перевел взгляд на остановившихся в пяти шагах Антона и Сашу.

– Ступайте, ребята, – сказал Мэл. – Антон, познакомься с командой.

Саша пошел впереди, Антон – следом. Обогнули деревянный забор; Антон с трудом удерживался, чтобы не обернуться на Мэла с Людовиком, по-прежнему сидящих в полосатой тени неплотно пригнанных досок.

Саша облизнул губы:

– Ты… хорошо играешь. Только не сачкуй. Тут один был до тебя… Играй, короче, только в полную силу. Понял?

– А я и играю в полную, – сказал Антон. – Просто я…

– Никого не интересует, – сказал Саша. – Если тебе хоть здесь повезло, так и отрабатывай… Ты мастер?

– Не успел, – сказал Антон. – Кандидат.

– Мэл никого ниже мастера не берет, – сказал Саша. – Видать, ты очень-таки фартовый. Пруха тебе… Только не трясись. Тут еще неплохо – если привыкнешь.

Антон оглянулся. Рядом, метрах в десяти, двумя тесными группками стояли парни – из тех, чьи головы обычно плывут над толпой. Четверо в желтых майках и четверо – в зеленых. Один, наголо стриженный, держал зеленую майку в руках.

– Привет, – сказал стриженый. – Это твоя.

– Антон, – сказал Антон, протягивая руку.

– Вова, – сказал стриженый.

У них у всех были влажные ладони. И крепкие, без задней мысли, пожатия.

– Артур…

– Игорь…

– Костя…

Саша кивнул своим. И те тоже подошли знакомиться:

– Олег…

– Славик…

– Я тоже Славик…

– Дима…

Все они стояли, переминаясь с ноги на ногу. Смотрели, как Антон стягивает белую футболку, как надевает зеленую майку, пахнущую… Чем?

– Значит, вместе будем играть, – сказал Вова, и видно было, что ему неловко.

– Ага, – сказал Антон.

– Ты за кого играл?

– За юношеский «Зенит»…

– Как за юношеский?

– Так… Я кандидат… Мастера не успел получить…

Парни в зеленом переглянулись.

– Он классно играет, – сказал Саша. – Мэл же его взял.

– Ну да, – сразу согласился Вова. Как показалось Антону, с облегчением.

– Пошли, – сказал Саша. – Уже пора.

Антону показалось, что прошло всего две минуты с того момента, как Людовик сказал: «Ладно, ребята, идите…»

И Людовик, и Мэл сидели все там же. В тени забора.

– Готовы? – Мэл улыбнулся. У него была хорошая, искренняя улыбка. Антону сразу стало легче, он несмело улыбнулся в ответ:

– Мы же… а тренировка? Комбинации?

– Мы будем играть игроками, а не комбинациями, – серьезно сказал Мэл. – Я буду помогать вам, Людовик – им… Фолить не надо, грубо играть не надо, свисток слушать надо, а в остальном – сам все увидишь, – и Мэл кивнул, давая понять, что время разговоров прошло.

– Будешь играть в связке со мной в нападении, – шепотом сказал Вова.

– Но мы же не тренировались, – робко возразил Антон.

Вова насупился:

– А ты разуй глаза и следи за игрой. Я пойду в проход и вытащу твоего защитника на себя, а потом отдам тебе пас за голову, а ты тогда вколачивай сверху…

Людовик подобрал губы и свистнул. Взлетел мяч; команда Людовика рванула в атаку сильно и слаженно. Антон на секунду растерялся – Вова толкнул его в спину, выкрикнул что-то непечатное, тогда Антона будто включили: он увидел мяч, бьющий в наст под широкой ладонью парня с цифрой «пять» на желтой майке, потом увидел Сашу, который ожидал передачи, а потом увидел всю игру – колесики и шестеренки, готовые зацепиться одна за другую, и вот механизм команды соперников приходит в движение, и вот уже Саша атакует кольцо, которое защищают, кажется, Костя с Игорем…

Бросок сорвался. Костя перехватил мяч, отдал передачу Игорю, а тот – Артуру; Антона перекрывал защитник с номером «шесть» на майке, Антон не помнил его имени. Следовало избавиться от опеки как можно скорее; Вова ждал паса, и Артур отдал ему пас, но Саша – это был Саша! – выпрыгнул и перехватил мяч, и понесся к кольцу, танцуя, обводя защитников, отдал пас кому-то из своих и получил ответную передачу, снова выпрыгнул…

Боковым зрением Антон видел, как Мэл взмахнул рукой. Круглый камень величиной с куриное яйцо ударил Сашу в затылок; мяч отскочил от кольца. Саша упал, выбросив вперед длинные мосластые руки.

– Ноль-ноль, – спокойно сказал Мэл.

Антон уже был рядом с Сашей и видел, как закатившиеся было глаза вернулись на место. Антон протянул руку, но Саша поднялся без его помощи, хотя и с трудом. Выпрямился; носком кроссовки отшвырнул камень с поля. Осторожно потрогал затылок.

– Не стой! – раздраженно бросил Антону. – Играй…

Антон удивленно обернулся на Мэла.

– Играй, Антоша, – мягко сказал тот. – Ничего страшного.

Антон оглядывался, ища взгляды товарищей по команде. Кто-то отворачивался. Кто-то ухмылялся.

Мяч снова был в игре. Команда противников почти сразу провела удачную комбинацию, выведя на бросок одного из Славиков, но тот промахнулся.

Игра есть игра; сквозь потрясение и звон в ушах к Антону понемногу возвращалось ощущение поля, мяча, команды. Он начинал понимать Вову, мысленно достраивать победную комбинацию; он ввязался в борьбу за мяч, отобрал и отдал точную передачу Косте, получил ответную передачу и тут же отдал мяч Вове. Вова снова пошел в прорыв, ему удалось-таки увлечь за собой Антонова защитника, Антон открылся, Вова отдал пас, и Антон впервые с начала игры ощутил настоящий кураж. Рванул, чтобы заколотить мяч сверху…

Он успел увидеть, что мяч в кольце. И тут же – с опозданием – пришла боль: из Антонова плеча торчал маленький дротик, похожий на швейную иголку с головкой, одетой в шелковый парик.

Преодолевая темноту перед глазами, Антон вырвал иглу. Крови было немного, и она тут же запеклась.

Кто-то аплодировал. Мяч, только что побывавший в кольце, укатился за поле.

– Два-ноль, – удовлетворенно сказал Мэл. – Блестяще, Тоша.

Антон растерянно огляделся.

– Играй, – быстро сказал Вова.

Антон непонимающе взглянул на Мэла.

– Хватит помнить об этой царапине, – сказал Мэл. – Ты же забросил! Мы ведем два-ноль. Давай закрепим преимущество?

Игра началась снова, но Антон уже не понимал ее. Был наблюдателем. Видел, как «желтые» рвутся к кольцу, какое ожесточенное сопротивление оказывают «зеленые»; видел, как Вова орет на Игоря. Видел, как Олег идет в атаку, выпрыгивает на линии штрафных для броска – но вместо того, чтобы атаковать корзину, дает красивую передачу Саше, который к тому времени освободился от опеки. Саша взметнулся над кольцом – в эту секунду железный шарик, подшипник от какого-нибудь гигантского колеса, ударил его в висок.

Мяч прокатился по ободу корзины – но внутрь так и не попал, свалился снаружи; кто-то – Людовик! – разочарованно выругался.

– По-прежнему два-ноль, – удовлетворенно сообщил Мэл.

Саша поднялся с подмерзшего снега. Слепо огляделся. Скользнул взглядом по Антону, но не увидел его.

– И снова мяч в игру, – сказал Мэл. – Что с тобой, Тоша?

Антон молчал. Смотрел, как Саша бредет по площадке – по-прежнему вслепую. Как будто перед глазами у него до сих пор темно.

– Что с тобой, Антон? Идет игра…

– Но я так не могу, – сказал Антон.

Людовик усмехнулся. Резко запрокинул голову, водворяя на место очочки. Тряхнул длинными тусклыми волосами.

Мэл поднял брови:

– А через «не могу»? Как тебе мама в детстве говорила, когда ты отказывался от каши?

Слово «мама» было как скрип железа по стеклу. Антон дернулся; Мэл кротко улыбался и смотрел ему в глаза.

Тогда Антону – снова – захотелось спрятаться. И от этого взгляда, и от слова «мама», и от всего. Он подобрал мяч; где-то внутри него крепло знание, что спрятаться можно в игре. Ему захотелось забросить оранжевый шар в кольцо – захотелось с такой силой, как хочется иногда почесать зудящий комариный укус.

Вперед. Стук мяча о мерзлый снег. Вова понял его сразу же – отличный он разыгрывающий, Вова. Передача, еще передача, обманное движение; рывок, обводка, прыжок…

Что-то ударило Антона сзади. Он споткнулся и упал, растянувшись на снегу; он не чувствовал тела и не мог видеть своей спины, но откуда-то знал, что прямо из середины ее торчит сейчас рукоятка тяжелого метательного ножа, что это конец, что это несправедливо и подло, однако жестокая игра наконец-то закончена…

– Четыре-ноль, – донеслось издалека и сверху.

– Это только начало, – донеслось в ответ.

– Хорошее начало… Ты видишь, Лю, я был прав.

– Продолжаем…

– Продолжаем…

– …аем…

Антон закрыл глаза, ожидая, пока назойливое эхо в ушах не стихнет совсем. Пока не настанет окончательная тишина.

– Что ты разлегся? – Носок ботинка несильно ткнул его под ребра. – Вставай…

И Антон почувствовал, как из спины у него – вжжик! – с усилием выдернули нож.

– Вставай-вставай… Поднимайся.

Его взяли за майку и потянули вверх; он понял, что снова может двигать руками и ногами. Что спина глухо болит, будто по ней ударили сгоряча древком лопаты. Был такой случай когда-то в деревне, сосед очень обиделся за обобранное вишневое дерево и…

Деревня? Сосед?

Он встал на четвереньки. Потом сел на корточки; Людовик стоял рядом, вытирал нож о штанину, насмешливые, но не злые глаза поблескивали из-под мутных стекол:

– Удачно тебя Мэл подобрал… Упрямый ты. Играем дальше?

– Сейчас? – тихо спросил Антон. И сам услышал, каким жалобным получился вопрос.

– Ну что, пусть отдохнет? – донесся откуда-то издалека голос Мэла.

Антон через силу выпрямился.

– Ладно, – усмехнулся Людовик. – Ступайте, ребята, в душевую.

* * *

Стены душевой были облицованы белой кафельной плиткой. Кое-где вместо выпавших кафельных квадратов темнели пустые бетонные четырехугольники; на потолке набрякали тяжелые капли, а из душа – пластмассового распылителя на высокой никелированной трубе – широким веером хлестала горячая, очень горячая вода. Антон попытался покрутить вентиль – тщетно; температура воды не регулировалась.

Ребята стояли, запрокинув головы, подставив лбы обжигающим потокам. Сейчас на них не было футболок, и Антон не мог различить, где свои, а где чужие. Где игроки Мэла, а где – Людовика.

Душевая была просторная. Кранов хватало на всех. Случайно – или не случайно – Антон выбрал себе душ напротив кабинки Саши.

Из всех этих ребят Саша – соперник – был ему ближе всего. Может быть, потому, что именно Саша был первым, кого он встретил?

– Становись под струю сразу, – сказал Саша, глядя, как Антон пытается остудить воду в ладонях. – Привыкнешь. Это все-таки не кипяток.

– Да? – неуверенно спросил Антон.

– Послушай меня, – сказал Саша. – Иди сразу под душ.

Антон послушался. В первую минуту было нестерпимо, но потом – очень быстро – он действительно привык. Только морщился.

– Ты – почему? – спросил Саша, глядя в сырой потолок. Щеки его были очень бледными для человека, стоящего под горячей водой.

Антон решил промолчать.

– Я в армии, – сказал Саша. – Меня эти козлы… Ну, не важно. Короче говоря, я в армии, а ты? Тоже?

– Я в армии не был, – сказал Антон. – Я в институт…

– Так ты на гражданке? – удивился Саша. – А с чего?

Антон сделал вид, что не слышит.

– Я думал, что мне будет как бы послабление, – задумчиво сказал Саша. – Через этих козлов. Оказалось – ни фига. Просто мне повезло, что Людовик искал баскетболиста. А то загремел бы на общих основаниях…

– Как это – на общих основаниях? – спросил Антон.

Саша поежился под горячим душем.

– Хрен его знает. Я думаю, что это хуже, чем здесь… Сильно хуже. Тот парень, который играл с Мэлом раньше, – он теперь на общих основаниях.

– Ты меня почему сукой обзывал? – спросил Антон.

Саша покосился недобро:

– А ты не понял, с понтом дела… Если бы ты так дальше играл, как в первые десять минут, тебя бы уже здесь не было. Было бы тебе совсем другое.

Хлестала из душей вода. Лаково поблескивала кафельная плитка.

– А тебе-то что? – спросил Антон.

Саша вздохнул:

– Люди друг друга поддерживать должны…

Рядом переговаривались другие ребята. Их голоса странно, по-птичьи, звучали под мокрыми сводами.

– Да, – сказал Антон, чтобы прервать молчание.

– Вот прикинь, – сказал Саша, потирая ладонями плечи. – Если бы даже кто-то из тех козлов здесь вот оказался… Я бы и то ему добра желал. Вот честно.

– А что тот парень сделал? – тихо спросил Антон. – Который на моем месте играл?

– Филонил, – нехотя сказал Саша. – А может, не филонил. Может, характер такой. И он ведь мастер был, международного класса… Мэл сказал, что он игру не любил. Игру любить – это значит… Вот ты сегодня дважды забросил. А я лопухнулся два раза. Еще пару раз лопухнусь – и тоже на общих основаниях пойду…

– Нет, – быстро сказал Антон.

Саша пожал плечами:

– Нет… Потому что в следующий раз я не лопухнусь.

– Как можно любить эту игру? – шепотом спросил Антон.

Саша невесело усмехнулся:

– Игра – она игра и есть… Я со школы в баскетболе. С первого класса. Так, думал, и буду всю жизнь в баскетболе… А вот с армией… Я в команде ЦСКА не удержался… тренер там был один, скотина. И пустили меня… тоже на общих основаниях. – Саша вздохнул. – Вот… А ты, если рассказывать не хочешь – так я же не пристаю. Я так просто… поговорить.

Антон выгнулся, пытаясь дотянуться до середины спины. До того места, куда вошел нож; ничего не было. На ощупь – совершенно гладкая кожа.

– Это поначалу жутко, – сказал Саша. – А потом – ничего… Втягиваешься. Главное – ни о чем не думать. Вот Вовка ваш. У Мэла нападающие меняются, как у младенца памперсы… А Вовка держится. И ты держись…

Журчала вода.

– Что сейчас? – спросил Антон.

– Играть.

– Снова? А…

– Времени-то нет, – сказал Саша как-то очень печально. – Самое неприятное… времени здесь нет. Ни утра, ни ночи… Ничего. Площадка и душ. И все. И, если Людовик позволит, посидеть в тенечке… Но тебе надо у Мэла спрашиваться. А он, по-моему, злее.

Антон вспомнил, как Людовик вытирал нож о штанину. Мэл – злее?

* * *

Он помнил зеленый двор под ногами, скрип жестяного козырька, угрюмую решимость кого-то за что-то наказать.

Себя? Ленку? Маму?

Весь последний месяц он находил и выписывал в блокнот изречения великих и просто известных. О том, что события имеют свойство развиваться от плохого к худшему, что, если неприятность может произойти, она обязательно происходит, о том, что единственный свободный выбор в этой рабской жизни – отказ от нее.

Он помнил момент толчка. Он даже полет немного помнил. Секунда, замирание, и кровь в жилах превратилась, кажется, в холодец…

И он знал, что было потом. Он очень многое откуда-то знал.

Мама вернулась с работы, вымыла руки и стала готовить ужин. На столе в кухне стоял маленький телевизор, там крутили сериал…

Телефонный звонок зазвонил одновременно на экране – и в прихожей.

Мама вытерла руку о полотенце и подняла трубку.

И голос, незнакомый и официальный, спросил ее, она ли такая-то.

И тогда она все поняла.

* * *

…Саша и в самом деле забросил – красиво завершил атаку зеленых маек.

И тут же упал, потому что в шее у него сидела короткая стрела с черным оперением.

– Ее выдергивать трудно, – сказал кто-то, кажется, Олег.

Выдернули. Из маленькой дырочки выкатилась большая капля крови, сползла вниз, оставляя вокруг шеи лаковую спиральную дорожку. Докатилась до ложбинки между ключицами, остановилась; Саша вытер шею тыльной стороной ладони. Не стер – размазал.

Вова с Антоном провели несколько комбинаций, но безрезультатно.

– Тебе в бросках надо тренироваться, – в сердцах выговаривал Вова. – А то комбинируй – не комбинируй, а результативность никакая… Команду подводишь!

Людовик был доволен, покачивал острым носком ботинка. Мэл грыз соломинку.

Антон устал. Мышцы повиновались, и ноги были легкие, будто на разминке, тем не менее внутри он устал смертельно. Сверху палило невидимое солнце, под ногами поблескивал оледеневший снег, оранжевой молнией метался перед глазами яркий пупырчатый мяч. Вова что-то говорил – Антон понимал с пятого на десятое.

– Тоша, – позвал Мэл. – Подойди сюда…

Антон подошел. Тень забора упала на лицо – на мгновение сделалось легче.

– Тоша, – сказал Мэл. – Я ведь на тебя рассчитываю. Возьми себя в руки, а то, гляди, у меня уже двое кандидатов на твое место в заначке… Понял?

– Мне бы отдохнуть, – выговорил Антон.

– Не нужно тебе отдыхать… Ты в прекрасной физической форме. Или ты играешь сейчас – или отправляешься куда следует… Понял?

Антон молча кивнул. Вернулся на площадку; перед ним расступились.

– Играй, – сказал Саша умоляюще. – Там – хуже. Поверь.

* * *

Утра не было. Не было ночи. Никто не ложился спать. Антон только теперь понял, что это такое – быть без времени.

Может быть, они играли день. А может, неделю. А может, год. Мышцы не уставали – не выдерживали нервы. Игра делалась все напряженнее; фол следовал за фолом, штрафной за штрафным. Противники, прежде более чем лояльные друг к другу, теперь чуть что сыпали оскорблениями и даже норовили ударить. Счет был тысяча двести шестьдесят четыре – тысяча двести шестьдесят в пользу команды Мэла. Антон набрал девятьсот двадцать шесть очков и сделал четыреста пять «подборов».

Кажется, Людовик и Мэл тоже поддались азарту. И тоже повздорили; они сидели, не глядя друг на друга, и с каждым броском все стремительнее разворачивали «гонку вооружений».

Антон получил сперва камнем по затылку. Потом дротиком в шею. Потом ножом в спину. Потом стрелой в сонную артерию. Потом во время его броска раздался выстрел; мяч прокатился по кольцу и не попал в корзину. Пока Антон лежал на снегу с пулей в пояснице, Мэл и Людовик устроили тихое разбирательство: Мэл утверждал, что соперник выстрелил не в момент броска, а раньше, а Людовик предлагал ему проигрывать с достоинством.

В отместку Мэл тоже начал стрелять игроков Людовика, причем калибр у него был будто для охоты на слона. Атакующего Олега он убил раз сто, а Сашу – двести семнадцать раз, причем последним выстрелом размозжил Саше голову, и тот минуты три лежал под кольцом, прежде чем сумел подняться.

– Разобрали игрочков! – орал Вова.

– Не тормози! На скорости! – кричал Саша.

Счет был тысяча триста девяносто шесть – тысяча триста девяносто восемь в пользу команды Людовика, когда Мэл вытащил огнемет…

* * *

С потолка срывались капли – тяжелые и прозрачные и очень холодные в сравнении с остальной водой.

Пар сгустился. Казалось, что смотришь на мир сквозь школьную промокашку.

На Сашином теле не осталось уже ни следа копоти, а он все тер и тер бока, плечи, спину. Лицо. Коротко стриженные волосы.

– …А бывает, стыдно признаться, – говорил Вова. – Стыдно признаться людям, какую подлость совершил…

– Глупость, – поправил, поморщившись, Олег.

– Подлость, – хрипло отозвался Саша. – Правильно Вован говорит.

– А я детдомовец, – надменно бросил Олег. – Кому я нужен?

– У тебя дети могли быть, – укоризненно сказал Саша.

– А могли и не быть, – огрызнулся Олег. – Это вы, у кого мать там, отец, кто из-за жвачки повесился – вы дураки. А мне другой дороги не было… Так и так пришили бы…

– Ты бы рот заткнул… Кто, ты сказал, из-за жвачки повесился?!

Антон потихоньку отошел в сторону. Отвернулся лицом к стене.

Горячая вода хлестала по макушке.

* * *

…Не в один день. Медленно. Долгие месяцы.

Тогда еще было время.

Уже полгода прошло с тех пор, как Ленка вышла замуж. Ее живот был как огромный баскетбольный мяч. Злые языки говорили, что свадьба случилась «по залету», и уговаривали Антона «не переживать». Потому как «невеликое сокровище».

Антон слушал. Не кивал, но и не спорил. Только потом, вернувшись домой, долго мыл руки, уши, тер мылом щеки.

Кожа на лице скоро стала шелушиться. Мама купила ему крем.

Мама смотрела бесконечные нудные сериалы.

Он уходил на школьную спортплощадку и играл. Сам с собой. До остервенения. Забрасывал мячи в лысое, без сетки, кольцо. Колотил об асфальт. В темноте. Вслепую. Играл.

– Ты понимаешь, что, если вылетишь из института, тебя сразу загребут в армию?!

Он послушно ходил на лекции. Ничего не понимал. Сидел, как болванчик.

Над ним смеялись – из-за роста. Звали «кишкой», «шпалой», да ну, всех баскетболистов дразнят одинаково…

В глубине стола хранились их с Ленкой фотографии – он их не выбросил. Идиот.

Ему надоели мамины упреки. Ему надоели сериалы. Он понимал, что сессию не сдаст.

У него не было ни одного друга.

Он был лишний.

А мама в тот день приготовила ему бутерброд с маслом и сыром. Заварила чай в маленьком термосе. И положила яблоко.

Он не знал об этом. Он не открывал сумку. Он только теперь об этом знал.

Если бы он открыл сумку – это яблоко удержало бы его.

* * *

– Мэл…

– Да?

Антон понял, что не сможет сказать приготовленную фразу. Глаза у Мэла были темно-зеленые, вязкие, а кроссовки белые, как яичная скорлупа.

– Я сожалею, – выговорил Антон. – Я раскаиваюсь.

– В том, что плохо играл?

– Нет… в том, что я…

И замолчал.

– Ну и? – Мэл чуть заметно подмигнул.

– Я мерзавец! – почти выкрикнул Антон. – Я предатель…

– И что? – Мэл усмехнулся.

Антон молчал.

– Не имеет значения, – сказал Мэл. – Я тебе не судья. Теперь у тебя одна задача и одна мысль в голове: как бы забросить мяч в корзину. Это единственное утешение, которое я могу тебе предложить… И будь доволен: другим и такое утешение недоступно.

* * *

Смысл его слов дошел до Антона много позже.

Игровое поле было местом, заменяющим жизнь, а душевая – аналогом смерти. Символом отчаяния.

Во время игры он думал только о мяче. Только о том, как избавиться от защитника-опекуна и «предложить» себя разыгрывающему. Как точнее сделать передачу. Как обвести. Как отобрать. Как забросить.

Будничная гибель, подстерегающая его в момент результативного броска, перестала пугать. Только огнемет по-прежнему вызывал ужас, но огнеметами и Людовик, и Мэл пользовались в исключительных случаях. На глазах Антона однажды сожгли Сашу и однажды – Вову. Сам он подобной участи до сих пор избегал.

Зато в душевой он всегда помнил, что случилось. В душевой он всегда думал о маме и о красном яблоке на дне спортивной сумки. Стоял лицом к мокрому кафелю, слушал, как переговариваются ребята в соседних кабинках, видел зеленый двор под ногами – и мамино лицо, когда она узнала.

Ленка почти не вспоминалась.

Она, наверное, уже родила. А может быть, прошел только один день… А может быть, сто лет. И там нет уже никого, кто его знал. И значит, мама уже свободна от…

А может быть, это навечно.

– Слушай, Сашка…

– Чего?

– А что эти козлы, в армии… что они с тобой делали?

– Отстань. – Саша сразу отдалился, насупился и поскучнел.

– Ты понимаешь, – сказал Антон, глотая горячую воду. – Меня ведь никто… Я из тех, кто «из-за жвачки повесился». Только я не вешался. Я…

– Мало ли, – сказал Саша. – Вон Славка-младший тоже. У него папаша был бизнесмен. Славка в Англии, в колледже… так ему надоело. Выбрал, понимаешь, свободу. И ты выбрал свободу. Ну и я тут, вместе с вами. Через этих козлов.

– А у тебя мама осталась?

Саша посмотрел вверх, не жмурясь под струями воды, как будто глаза его были стеклянные.

– Хоть бы справедливость была… А так – никакой справедливости. Людовик меня поменяет, если только что… Я ему говорил – вы же все про меня знаете. Я ж не с жиру, а от отчаяния… А он говорит – ну и что.

* * *

– Что с тобой, Тоша?

Антон молчал.

Вот уже вторую игру он откровенно саботировал. Ронял мяч. Промахивался из выгоднейших положений. Равнодушно следил за игрой, ходил по площадке пешком, будто сторонний наблюдатель.

– Что с тобой. Ты перехотел играть? Надоело? Готов расстаться с ребятами – и со мной?

– Да, – сказал Антон.

– Что?!

– Я готов пойти на общих основаниях, – выговорил Антон, глядя Мэлу поверх головы. – Это было бы справедливо.

Мэл помолчал. Взял Антона за плечо; его прикосновение было как ласка гигантского богомола.

– Ты что-то знаешь о справедливости? Поделись со мной. Я вот не знаю.

* * *

– Это Данилка, – сказал Людовик. – Отлично играет в нападении. Прошу любить и жаловать… Антон, можно тебя попросить размяться с Данилом один на один?

Парень был двухметровый и очень молодой. Лет шестнадцати, не больше. Насупленный. Напряженный, но не испуганный. В хорошей футболке от известной фирмы.

– Давай. – Мэл бросил Антону мяч. И, пока мяч летел, Антон успел понять, что Сашу больше не увидит.

«Что ты знаешь о справедливости?»

Почему – Саша?!

Он, Антон, добровольно отказался от поблажки. А Саша – тот всегда боялся пойти на общих основаниях…

«Людовик меня поменяет, если только что…»

И вот он, Антон, играет с каким-то Данилкой.

…Этот подросток был решителен и самоуверен. И он был на полголовы выше Антона; игра шла по кругу: Данил прижимал Антона к линии, мяч выходил в аут. И снова Данил прижимал Антона к линии…

– Хорошо, – сказал Людовик. – Мэл, Антон, обождите меня недолго.

И ушел за забор – вместе с Данилом.

– Менять будет, – сказал Мэл.

– Что? – не понял Антон.

– Этот не годится.

– А чем ему не угодил Саша?!

Мэл пожал плечами:

– Ведь это он себе выбирает игроков, а не я и не ты… Правда?

И в ту же секунду появился Людовик с другим парнем – это был ровесник Антона, затравленный, мосластый, в поношенной флотской тельняшке.

* * *

Когда счет в новой игре сделался две тысячи сто восемь – две тысячи девяносто в пользу команды Мэла, Людовик отложил армейский автомат. Антон еще не видел огнемета – но знал, что он непременно появится; он знал это – но все равно рванулся к кольцу. Зная, что заколотит.

Мяч был оранжевый, а огонь – белый. Если смотреть изнутри. Белый с тонкими черными веточками, похожими на кровеносные сосуды. И Антон бежал и горел – долго, несколько длинных секунд.

В огне сворачивались листья каштана. И листы чьих-то писем – детский почерк; и оплывали, будто льдинки, цветные и черно-белые фотографии…

Они с Ленкой на море. С «сувенирным» видом за плечами. Ленка улыбается и обнимает Антона за шею.

Ленка в тонком халатике на мокрое тело.

Ленка…

«Мама! Забери ты меня из этого лагеря. Тут скучно, в девять вечера спать, и все время дождь. И вожатый противный. Я жду тебя в воскресенье…»

Когда Антон смог открыть глаза, в воздухе все еще пахло паленым. И ноги в кроссовках стояли кругом – в серых и синих кроссовках; потом блеснула будто яичная скорлупа, и белые, как пароход в далеком море, большие тяжелые кроссовки выплыли откуда-то и остановились у Антона перед глазами.

– Вставай, – сказал Мэл.

Копоть была всюду. И – запах.

– Теперь ты имеешь представление о месте, куда так просился, – сказал Мэл Антону на ухо. – Поэтому соберись и играй дальше.

* * *

Вода стекала в забранную решеткой дыру посреди душевой. Ребята говорили вполголоса и косились на Антона с опаской. Новенький – его звали Кирилл – сидел на корточках, обхватив руками стриженую голову.

Вода была черной. Копоть никак не желала отмываться.

* * *

– Мэл…

– Да?

– Я ведь не могу ничего исправить… ничего вернуть. Ведь не могу?

Мэл хмыкнул:

– Ты хочешь, чтобы я тебя утешал?

– Нет, – сказал Антон. – Я просто спросил. Я подумал… Ведь трудно забросить мяч под огнеметом, правда?

– Трудно, – согласился Мэл.

Антон отвел глаза. Посмотрел на свои руки. Ладони были серые, как пепел.

– А что, если кто-то сделает? Это? Забросит в огне?

Мэл некоторое время его разглядывал, а потом вдруг расхохотался:

– Ты хочешь торговаться, что ли? Нет, я тебя правильно понял? Ты хочешь заключить договор?

У него были ровные острые зубы. Большая слива на футболке переливалась всеми оттенками синего.

* * *

Счет был пять тысяч сто тридцать шесть на пять тысяч двести в пользу команды Мэла. Новичок Кирилл был очень хорош в игре, но слаб психологически. Всякий раз, когда в спину ему ударяла автоматная очередь, он умирал всерьез и надолго; его приходилось едва ли не силой поднимать с подмерзшего снега и пощечинами приводить в чувство. И долгие минуты после этого Кирилл мыкался по площадке, будто слепой котенок; команда Людовика теряла очки, и Антон знал, что скоро придет очередь огнемета.

Пришла.

Антон выпрыгнул с линии штрафной – и увидел Вову, который рвался к кольцу и был совершенно открыт. И Антон паснул, и Вова обязательно заколотил бы, если бы тонкая огненная струя, прицельно выпущенная Людовиком, не превратила его в пляшущий факел.

Мяч ушел в аут.

Новичок Кирилл сел на снег.

Антон подошел к черной кукле, которая еще секунду назад была Вовой и которая через секунду снова станет Вовой, грязным и отвратительно пахнущим.

– Моя очередь, – сказал Антон угрюмо. – Вытащишь на себя меньшего Славика и паснешь мне… Понял?

И Вова кивнул.

* * *

…Внизу был зеленый двор. Большие каштаны. Машины у соседнего подъезда. Провода.

Скрежетал жестяной козырек.

Приглашающе покачивались кроны. Мягкими струями изгибались облака, звали полетать…

Опрометью, как нашкодивший кот, он кинулся прочь от края крыши. Спотыкаясь, путаясь в какой-то проволоке, налетая на антенны, снося все на своем пути – прочь, на лестницу, в полумрак.

Шестнадцатый этаж. Пятнадцатый. Четырнадцатый…

Кто-то отшатнулся с дороги:

– Ты чо, сдурел?

(Огонь мешал и думать, и видеть. Мяч был белый. Все было снежно-белое. Пальцы уже лопнули, обуглились, но глаза еще видели белый-белый свет этого последнего огня.

Пламя было плотное, будто желе. Белое с черными прожилками.

Антон успел увидеть, как над кольцом со сгоревшей сеткой…

К тому моменту его уже не было, он сам уже почти сгорел…

Опускается большой, неправильной формы мяч, будто голова снежной бабы…

Катится по краю кольца – и валится внутрь…)

Он выбежал на этот незнакомый двор, под это незнакомое солнце, под взгляды незнакомых старушек. Тех старушек, которым так и не пришлось стать свидетелями его полета…

(Огонь…)

Его провожали прокручиваниями пальцев у виска; он бежал по тротуару, задевая прохожих, кинулся к телефону-автомату, но не смог набрать номер и бросился бежать дальше…

(Зеленый двор под ногами. Скрип жестяного козырька…)

Вот дом.

Вот этаж.

Вот дверь.

Сейчас откроют.

– Мама!..

* * *

Стены душевой были облицованы белой кафельной плиткой. Кое-где вместо выпавших кафельных квадратов темнели пустые бетонные четырехугольники. На потолке набрякали тяжелые капли, а из душа хлестала широким веером горячая, очень горячая вода.

Император

* * *

– Итак, речь идет о мальчике с «Императора»?

– Да. По документам Денис Донцов. Хотя у него сроду не было никаких документов, это уже сейчас…

– Понимаю.

– На данный момент тринадцать лет. Зачат и рожден в экспедиции. Треть исследовательских отчетов – я имею в виду, нормальных отчетов, когда у них было еще все нормально, – касаются течения беременности, родов, потом развития младенца…

– Роды были частью исследовательской программы?

– Да. Вы понимаете, как это важно. Воспроизводство популяции в условиях дальнего похода. Первейший вопрос… Хотя, конечно, они сделали массу важных дел. Других дел. В состав экспедиции входили двенадцать человек, все блестящие специалисты…

– Прошу прощения, но я читал материалы, которые мне передали. Там это есть.

– Да, извините.

– И что с мальчиком? Кроме того, что он…

– С ним все нормально. Он адаптирован. Говорит на четырех языках, кроме родного. Играет на скрипке и фортепиано. Развит физически. Общителен. Понимает шутки и шутит сам. Терпелив. Выдержан. Вежлив.

– У вас странный эмоциональный фон, какое-то напряжение по отношению к парню…

– Я расскажу. Денис родился в срок, легко и без осложнений. Развивался совершенно нормально. Первые слова были – «мама» и «пилот»… Когда ему было восемь лет, умер командир экипажа. Через месяц – биолог, отец мальчика.

– Они сразу заподозрили эпидемию…

– Да. Хотя взяться ей было неоткуда. Командир и биолог умерли одинаково: сперва помрачение рассудка. Потом отказ жизненно важных органов. Вы знаете, на борту был сильный медицинский модуль с реанимацией, способной поддерживать жизнь хоть отдельного органа, хоть отсеченной головы… Но ни командира, ни биолога не спасли. Когда стало ясно, что мозг мертв…

– Понимаю.

– Их поместили в саркофаги в специальном отсеке. Таково было предписание. Из этой экспедиции должны были вернуться все – живые и мертвые.

– У меня нет информации, как малыш пережил потерю.

– У меня тоже. Нет записей – в те дни им было не до протокола. Они искали причину…

– И не нашли.

– Нет. Забегая наперед, скажу, что мы тоже не нашли. Ни о каких бактериях, вирусах, инопланетных тварях не может быть и речи. Мы чуть не на атомы разложили корабль и содержимое саркофагов…

– Мальчику было восемь?

– Да. Командование полетом принял второй пилот. Начальник экспедиции возобновил нормальную работу… Насколько это было возможно…

– Потери неизбежны.

– Да. Наверное, они тоже так подумали, когда через год умер диетолог.

– С теми же симптомами?

– Абсолютно. Когда Денису было десять, за три месяца умерла вся команда. Последней – его мать, бортинженер. Денис получил точные инструкции: управляя автоматами, уложил мать в двенадцатый саркофаг. Резервный.

– Та-ак…

– Три года он провел на борту один, в компании роботов и покойников. Разумеется, курс был проложен, автоматика не сбоила. Но – я повторяю – сейчас это общительный, образованный, совершенно нормальный мальчик.

– Незаурядный, признаю. Но он вырос среди незаурядных людей, в обстоятельствах, которые нельзя назвать рядовыми…

– Поверьте, мы не стали бы к вам обращаться. Мы встречали экспедицию – по графику. Денис вышел на связь точно в срок… Разумеется, узнав, что экипаж мертв, мы оставили корабль на орбите. Разумеется, Денис попал в карантин. Он сотрудничал, вы не поверите, с охотой, он нас утешал! Его чуть не на части разбирали, пытаясь выявить аномалию, а он шутил… Он здоров. Корабль стерилен. Прах наших товарищей подвергнут всем тестам, какие только возможны.

– Ничего не нашли.

– Нет. Правда, ведущий инженер проекта умер через месяц после возвращения «Императора». Но это понятно: обширный инсульт…

– Так.

– Дениса отправили в школу, в одну из лучших школ, мы чувствовали вину перед его родителями.

– Это напрасно.

– Он проучился полгода. Характеристики положительные.

– Мы подбираемся к тому, чего нет в моих материалах.

– Да. В последний месяц, один за другим, умерли трое его учителей. Помрачение рассудка, отказ жизненно важных органов… Причина неизвестна.

* * *

Школа была в самом деле хорошая – маленький, замкнутый городок на берегу моря, с парком, обступившим строения, с бесконечными треками, терренкурами, спортплощадками, беседками и экспериментальными делянками, наконец, с крепостной стеной вдоль главной аллеи – стена олицетворяла прогресс, а потому была сложена из разных материалов, начиная от кирпича и заканчивая строительным монолитом. Мозаичные картинки из цветного стекла изображали людей, занимающихся своим делом, – инженеров над пространственными моделями, древних греков с мотыгами и космонавтов в старинных скафандрах. У самого входа две фигурки в спортивных костюмах, мужская и женская, стояли, целомудренно взявшись за руки.

Что должен испытывать мальчик, который первую дюжину своих лет видел только виртуальное небо? Что он должен испытать, оказавшись на берегу, в парке, среди сотен ровесников? Потрясение? Или, может быть, разочарование? Настоящее небо так похоже на виртуальное, что, бывает, их трудно различить…

В вестибюле на информационном экране были выставлены три портрета в траурных рамках. Стояла тишина, чрезмерная для школы.

– Здравствуйте. Меня зовут Александр. Вам звонили.

– Да, разумеется. – Женщина в административном кресле улыбнулась очень натянуто. – Вы хотите поговорить с Денисом?

– Нет. То есть хочу, конечно, но позже. Сперва я собираюсь встретиться с несколькими его друзьями… Вряд ли у него есть друзья. С товарищами. С педагогами.

– Разумеется. – Женщине физически трудно было улыбаться.

– И еще, я заранее приношу извинения за бестактность. Мне надо поговорить о ваших последних потерях – о тех педагогах, что умерли.

Женщина молчала секунд тридцать. Ее левая рука начала подрагивать, и она крепко прижала ладонь к столу.

– Понимаю, – сказала она наконец. – Что бы вы хотели знать?

– Я изучал их медицинские карты. Все трое были практически здоровы.

– Да.

– Я вижу, в школе траур?

– Шок, – просто сказала женщина. – Многие, кажется, до сих пор не верят. Знаете, детское желание отгородиться от плохого. Мы здесь, к счастью, редко сталкиваемся со смертью…

– Денис Донцов часто с ней сталкивался.

– Да. – Женщина снова помолчала. – Видите ли. Эти трое были лучшими. Разумеется, у нас много прекрасных педагогов… Но эти трое были особенными, за ними тянулись, им хотели подражать.

– Все преподавали в классе у Дениса?

– Елизар Степанович и Лука Викторович – да. А Эльза Себастьяновна, учитель японского, – нет. Но Денис ходил к ней на факультативные занятия. Почему вы связываете то, что случилось, с Донцовым?

– А вы не связываете?

Женщина перевела взгляд на окно, за которым светило солнце сквозь сплетенные ветки.

– Нам стоит огромного труда удерживать учеников от паники. Потому что историю Дениса тут знают все. Знаете, как его прозвали? Император. С первого дня. А теперь зовут Император Смерть.

– Он заносчив? Считает себя особенным?

– Нет. Но он непростой. Очень непростой мальчик. Нам пришлось… схитрить, объявить Дениса больным и поместить в изолятор.

– Но он здоров?

– Совершенно. Как ни жаль признавать, мы, наверное, будем настаивать на его переводе… куда-то.

– Основания?

Она снова посмотрела ему в глаза:

– А нет никаких оснований. Одно только чувство самосохранения. Думаю, нам удастся убедить попечительский совет.

* * *

– Император Смерть? – Девочка посмотрела почти враждебно. – Не слышала. Его звали просто Император.

– Он много о себе возомнил, тебе не кажется?

– Нет. – Она вздернула нос. – Учитывая все, что выпало на его долю, – нет! Вот если бы вы три года один сидели внутри консервной банки, нашпигованной техникой, а потом прибыли на планету, где у вас нет знакомой даже крысы… Даже крысы! – Голос ее дрогнул. – И вас что, встретили как героя? Нет, как разносчика неизвестной инфекции! Я бы посмотрела на вас. Вы бы всех возненавидели. А Денис – нет.

Она уставилась на него победно и мрачно, будто ожидая немедленного признания: да, я неудачник.

– Он рассказывал о себе? – Александр вильнул, обходя эмоционально опасную тему.

– Не сразу и не всем.

– Тебе рассказывал, Оля?

– Мне – да. – Девочка высокомерно прищурилась. – О том, как играл со взрослыми в первые годы. И как жил потом один. А о времени, когда они все вокруг умирали, он никому не говорит.

Она закусила губу и уставилась поверх плеча Александра, вдаль, где возвышались над зеленью парка старые пинии на берегу.

– Император. Это детская кличка. Так звали его отец и мать. По названию корабля. А вовсе не потому, что он много о себе возомнил… Понимаете, мы – человечество, а Денис – сам по себе. Он это чувствует каждый день, он с этим живет.

– Считает себя особенным?

– Да нет же! Он самый обыкновенный парень. Не очень умный, не очень сильный. Какой-то растерянный… Очень одинокий.

– А как у него складывалось с ребятами?

– Мы его пытались адаптировать, как могли. Кое-что получилось. Он стал смеяться. Стал играть в волейбол за школу. Он… Понимаете, ему тринадцать, на вид пятнадцать. Психологически он младше, он ребенок. Император Смерть – дикая выдумка, очень жестокая. Какое отношение он имеет к чьей-то там смерти?! За что его запирать в изолятор? А?

– Он болен, – осторожно сказал Александр. – Его иммунитет…

– У него прекрасный нормальный иммунитет! – Она выкрикнула эти слова и сразу поникла, как увядший листик. – Говорят, его вообще уберут из нашей школы… А за что, можно узнать?!

* * *

– У нас в школе пятьдесят семь процентов учеников составляют девчонки, – сказал высокий парень со шрамом на скуле. – Поэтому, как можете себе представить, некоторая эмоциональная безалаберность имеет место.

– Ты хочешь сказать, в самом деле верят в проклятие?

– Не обязательно в проклятие. Девчонки, особенно в этом возрасте, – парень снисходительно улыбнулся, – это такая каша, такая гормональная мешанина… Рыдания, смех без причины, секретики. Дениса они облепили с первой минуты, как он переступил порог: им было любопытно. Потом они стали его жалеть. Потом они стали его любить… Теперь они его боятся, верят, что он в самом деле Император Смерть, распространяет некие черные флюиды всюду, где появится.

– А ты что о нем думаешь?

– Скотина, – не колеблясь, отозвался парень. – Лишенный эмоций отморозок. С высочайшим уровнем интеллекта.

– Ты с ним дружил?

– Я с ним водился. Он позволял мне с собой водиться. Для меня это, надо сказать, был очень полезный опыт.

– У него, кажется, было много товарищей…

– Так кажется, да. Он умеет наводить тень на плетень. Он знает, чего от него хотят, и поддерживает иллюзию общительности. По-настоящему он позволял с собой водиться только мне… и еще кое-кому. Иногда.

– Те учителя, что умерли, – у них были какие-то особые отношения с Денисом?

Парень замолчал и некоторое время смотрел, как кружится пчела над огромным садовым одуванчиком.

– Он делил учителей на полезных и бесполезных. Эти трое были у него в числе полезных, даже очень. Это все, что я могу сказать.

* * *

– Как вам удалось затащить в волейбольную команду такого замкнутого мальчика, как Денис?

– Затащить? – Девушка хмыкнула. Ей было шестнадцать лет, волосы и глаза у нее были одинакового яркого цвета, рыже-каштановые. – Да он просился три недели! На тренировки ходил, на скамейке сидел!

– В самом деле?

– Ну да… Он-то физически развит, но ручки кривые, по мячу не мог попасть. Я на него столько тренировок убила – ужас! И он заиграл, у меня и мартышка заиграет.

– Вы его не боитесь?

Девушка хлопнула очень густыми темными ресницами:

– В смысле? Этот бред насчет проклятия, Император Смерть? Я не верю в проклятия.

Щеки ее, секунду назад загорело-алые, вдруг посветлели и стали просто загорелыми.

– Вообще, – сказала она нехотя, – у нас тут траур, четыре тренировки уже пропустили… Лука Викторович был у нас спортивным организатором… Накануне… У нас была товарищеская игра… Мы вылетали в другую школу, утром вылетели, днем сыграли, вечером назад…

– Выиграли?

– Продули. Денис запорол подачу… Но не в этом дело. Лука Викторович всю обратную дорогу был бодрый, нас утешал. Особенно Дениса. Потом замолчал. Потом я смотрю – он идет по дорожке… На кусты натыкается… Так шел, шел и упал. Ну, скорее врача вызвали…

Она посмотрела на свои ладони – большие и жесткие, как у парня.

– Я не верю в проклятия, – повторила с нажимом. – Но если это не проклятие, то что это за чушь, а?!

* * *

Изолятор стоял вдали от берега. С главным корпусом его связывала крытая галерея.

– Он что же, все время один? Никто его не проведывает?

– Он привык один. – Женщина-врач отвела глаза. – К тому же ребята много общаются по Сети. Приходится, знаете, специально напоминать ему, что пора зарядку сделать или на воздухе погулять…

На стенном экране сидел, закинув ноги на низкий столик, тощий подросток с коммуникатором на коленях. Виден был его затылок, умеренно лохматый, и небольшое аккуратное ухо. Светлая футболка обтягивала спину – не сутулую, в меру мускулистую.

– Он знает о камере?

– Конечно. Камера только в главной комнате его палаты. Еще у него есть спальня, санблок, спортблок, медблок…

– Кстати, как он себя чувствует?

– Прекрасно. – Врач мельком глянула на Александра и снова потупилась. – Вы понимаете, он здоров. Его помещение в изолятор – лукавство.

– Вы верите в проклятие?

– Я верю фактам: три человека умерли.

– Люди смертны.

Врач подняла глаза и посмотрела теперь уже пристально:

– Я работаю в этой школе пять лет. Мы тут редко встречаемся со смертью, знаете ли. У нас даже животные живут долго и счастливо.

– Хорошо вам.

– Да. А этот мальчик пришел оттуда, где смерть густая, как… как сжиженный воздух. Он Император Смерть. Я бы на вашем месте не встречалась с ним.

– Вы серьезно?! Вы, взрослый человек, когда даже дети не верят в такую…

– Именно потому, что я взрослый, серьезный человек, – упрямо сказала врач. – Когда нам привезли Дениса, его прошлая жизнь была под запретом. Тайна, и все. Сразу же стало ясно, что парень нуждается в психологической помощи. Тогда я, как ответственный медработник, поставила вопрос о доступе к информации… Сперва рассекретили для меня и администрации. А потом для всех, потому что… Ну, глупо ведь, такое в тайне не сохранишь.

– Понятно. Значит, неведомые черные силы, которые невозможно ни зафиксировать приборами, ни вычислить, ни предугадать…

– Я не знаю, – устало сказала врач. – Елизар Степанович… Елизар Горошко, тридцать лет, учитель теплофизики. Давление – сто двадцать на восемьдесят. Медицинская карта чиста. Пловец. Велосипедист. Лыжник. Выпал из окна второго этажа, потеряв способность ориентироваться в пространстве. Перелом руки. Я поместила его в реанимационный модуль… Вы видели отчеты? Вначале там наверняка мои записи идут…

– Да.

– Он просто выключился, как прибор. Сердце не удалось запустить. Я подключила его к машине – сердце, почки, печень… полностью. Когда его увезли отсюда в госпиталь, он был еще жив. Если можно так выразиться. Потом мне ничего не хотели говорить, просто сообщили о смерти. И я ничего бы не узнала, если бы не второй случай. Эльза Себастьяновна Лун, учитель японского. Пятьдесят лет. Не замужем. Мать пятерых взрослых детей. Со склонностью к гипертонии. В прошлом году – перелом ноги, травма получена во время поездки с учениками на горнолыжный курорт. Срослось без осложнений. Потеряла сознание среди бела дня, в парке, по дороге от столовой к учебному корпусу. Не узнавала меня. Не узнавала никого. Я поместила ее в реанимационный модуль… Дальше рассказывать?

– Почему это случилось? Диагноз?

– Официально – гипертонический криз. Она носила пластырь, контролирующий давление и подававший сигналы всякий раз, когда систолическое едва-едва превышало сто сорок. Показания пластыря у меня фиксировались на приборах, я все передала в госпиталь. Там был зубец, ее давление скакнуло до ста пятидесяти и сразу же вернулось к норме минут за десять до того, как она упала… Но сто пятьдесят на девяносто – это не гипертонический криз!

– То есть вы не согласны с официальным диагнозом?

– А какая разница, согласна я или нет? Лука, спортивный организатор, сорок лет. У этого сроду не было гипертонии. Девочки рассказывали потом, что он шел, налетая на кусты. Я видела потом переломанные ветки. Видела следы. Он шел, виляя, как тяжело пьяный или полностью дезориентированный человек. Первым отключился мозг… Не совсем отключился, но был тяжело поврежден. Тело какое-то время жило и двигалось по инерции. А потом выключилось. Я, конечно же, поместила его в реанимационный модуль. Но какой смысл поддерживать жизнь тела, если оно пустое? Если человек уже вылетел из него неизвестно куда?

Врач замолчала. Подросток на экране переменил позу – убрал ноги со столика, повозился в кресле, сел ровнее.

– При чем тут мальчик? – спросил Александр.

Врач пожала плечами:

– А при чем тут мальчик? Только при том, что там, где он, умирают люди. Больше у нас нет никаких ни данных, ни сведений, только… чувство самосохранения.

– Думаю, вам удастся убедить попечительский совет, – сказал Александр.

Врач внимательно на него посмотрела.

– Да, – ответила суховато. – Если вы хотите говорить с мальчиком – пожалуйста. Ваша работа, в конце концов, и вы знаете об этой истории куда больше меня… Только примите во внимание одно обстоятельство.

– Да?

– Умерли те, кто был важен Денису. Кто был ему особенно интересен.

– Бедный мальчик, – пробормотал Александр.

– Да. Я тоже ему интересна. Я никогда с ним не разговариваю лицом к лицу. Можете меня презирать. Можете написать рапорт.

– Я не собираюсь…

– Спасибо. Услуга за услугу: и вы ему будете интересны. Вы, с вашей работой, с вашим заданием. Особо интересны. Он любопытен.

– И что случится со мной, если я поговорю с тринадцатилетним мальчиком лицом к лицу?

– Может быть, ничего. А может быть… Я, конечно, помещу вас в реанимационный модуль в случае чего. Но результат известен.

Александр засмеялся. Врач подарила ему скудную улыбку.

* * *

– Здравствуй, Денис.

Парень обернулся.

Он в самом деле выглядел на пятнадцать – нескладный, мосластый, совершенно нормальный подросток. Он улыбнулся с естественной вежливостью, начал уже отвечать – «Здра…» – и вдруг запнулся.

Это было очень короткое мгновение. Кто-то другой, не Александр, не заметил бы или не придал значения. Но парень запнулся, увидев его, и в глазах промелькнула… радость, что ли? Удивление? Неопознанное чувство. В целом позитивное, но с ноткой тревоги.

– Здравствуйте, – сказал он в следующую секунду, совершенно так, как должен был сказать нормальный парень в такой ситуации. – Вы следователь?

– Я специалист по разного рода нештатным ситуациям, – округло пояснил Александр. – Мы ведь раньше не виделись, да?

– Нет, – парень приподнял уголки губ. – Вы показались мне похожим на одного человека.

– На кого?

– На моего отца. – Голос парня не дрогнул. – Хотя я помню его гораздо моложе. Вам около сорока. А папе, когда он умер, еще тридцати не было.

Александр растерялся на целую секунду. Очень не хотелось произносить дежурное «Сожалею», но ничего лучшего придумать не получалось.

– Тебе непросто пришлось.

– Да, мне уже говорили, – он смягчил дерзость улыбкой. – Вы верите, что трое преподавателей умерли из-за меня?

Глядя в его безмятежные серо-голубые глаза, Александр растерялся во второй раз. Он вдруг вспомнил женщину-врача, которая не хотела встречаться с этим мальчиком лицом к лицу.

– Я не оперирую верой. Только фактами. И, разумеется, не собираюсь обвинять тебя в том, что ты не совершал…

Его язык произносил слова, по смысловой нагрузке сравнимые с храпом. Александр смотрел в глаза мальчишке. Тот улыбался и смотрел в ответ.

Волосы на затылке у Александра поднялись дыбом. То, чего не измерить приборами – чутье, – заставило сердце забиться быстрее, и сигнал опасности прошелся по коже, как ветер по равнине.

– Очень интересно, что теперь со мной будет, – тихо сказал мальчик. – Вроде бы я ни в чем не виноват… Но я в изоляторе. Меня теперь навсегда изолируют? Чтобы я жил всю жизнь взаперти, как прожил первые годы?

Александр с трудом отвел глаза. Комната была большая, Александр стоял теперь спиной к камере, а Денис – лицом. Правда, возможно, здесь не одна камера… В окно билась муха. Жуткая история, ж-жуткая – вот так прожить всю ж-жизнь, как одинокий ж-жук на предметном стекле…

– Нет, – сказал Александр и прокашлялся, потому что голос вдруг сел. – Ты ведь не хочешь одиночества? Тебе предлагали дистанционное обучение, ты отказался. Тебе предлагали программу адаптации, но ты захотел в нормальную школу…

Денис кивнул:

– Я хотел пообщаться с разными людьми. Это ведь естественно?

Александр чувствовал его взгляд щекой.

– Что случилось там, в экспедиции? Ты знаешь?

– Меня много раз спрашивали. Я все рассказал. Вы читали мои отчеты.

– По закону, – признался Александр, – нужна очень веская причина, чтобы запереть подростка против его желания. Но если всюду, где ты появишься, будут умирать люди…

– Но почему они будут умирать? По какой причине? – В голосе парня послышалось усталое изумление. – При чем тут я?!

«Вот и я не знаю».

Денис пересек комнату. Взял волейбольный мяч, закатившийся в угол, подбросил на руке.

– Вы играете в волейбол?

– Нет. Только раньше, в юности…

Мяч ударился о стену, обшитую деревом.

– В комнате лучше не играть, – виновато сказал Денис.

Мяч ударился еще раз, косо отскочил от декоративного керамического светильника и с силой ударил во что-то хрупкое над входной дверью. Посыпались крохотные осколки.

– Камера, – сказал Денис растерянно. – Вот ведь незадача… Я камеру случайно разбил.

Александр почти против воли посмотрел ему в глаза.

– Вы никому не сказали в комиссии, что знали моего отца, – сказал Денис.

– Откуда ты… с чего ты взял?

– А мать вы видели всего один раз. Но она хорошо вас запомнила.

– Тебе рассказывали? Обо мне?!

– С вас все началось, – сказал Денис. – Отца отчислили из отряда. Он нашел другой способ вернуться в экспедицию. Он женился на маме. Которая была хреновым инженером. Но которая идеально подходила на роль матери, особенно в сочетании с моим папой в роли отца…

– И они все это тебе рассказали?!

– Признайтесь, Александр, что вы сделали, чтобы отца отчислили из отряда претендентов?

– Ничего. Правда.

– Жалко, если так.

Мальчишка вдруг улыбнулся не своей улыбкой. Мышцы его лица странно подрагивали. Александр невольно попятился к двери.

– Камера разбилась, – сказал Денис. – Но у вас с собой устройство. Дневник. Вы все записываете.

– Это моя работа.

– А врач ни за что не войдет. Она боится со мной встречаться.

– Ты фантазируешь…

– Отец был вашим другом. Лучшим другом. До одного разговора. Ночью, в дождь. Вы шли пешком до станции. Помните?

– Он что, и о разговоре рассказал тебе? Учитывая, что тебе было восемь, когда он умер?!

– Да, – Денис довольно зажмурился. – Думаю, в память о человеке, который был вашим другом, вы могли бы не преследовать меня? Тем более за то, что я не совершал?

– Ерунда, как я могу тебя преследовать? Я дознаватель…

– С правом веского слова. – Денис крепко закрыл глаза. Поразительно – он был похож в эту минуту на кота, греющегося на солнце.

– Ты очень… удался в отца, – сказал Александр. – Ты так на него похож, что я поверил бы в переселение душ.

Денис подбросил мяч и снова поймал:

– Жалко, повторяю, что вы ничего не сделали, чтобы отца убрали из отряда. Потому что он-то был уверен, что это вы. Для него в этом был смысл, противостояние, соперничество. А если вы ничего не делали – получается, он зря засчитал себе победу над вами.

– Я предчувствовал, что экспедиция плохо закончится, – медленно признался Александр.

– Плохо – для кого? Их портреты – в зале славы космонавтики. Их имена учат в школе. Так для кого плохо закончилась эта экспедиция?

– Для тебя.

– Для меня, – Денис стукнул мячом о стену, – еще ничего не закончилось. Я надеюсь.

Александр помедлил, сунул руку за пазуху и вытащил из внутреннего кармана куртки черный цилиндр дневника на петельке. Положил на стол.

– Это жест доверия? – Денис поднял брови неприятным взрослым жестом.

Александр молчал.

Денис покачал головой. Взял со стола дневник. Повертел в пальцах. Вспыхнуло красное кольцо, развернулась в воздухе панель управления.

– Не могу привыкнуть к этим штукам, – пробормотал Денис и отключил запись. Красное кольцо погасло, отключенный дневник перестал быть похожим на тлеющую сигару.

– Больше никто не умрет, – сказал Денис. – Мальчишка сглупил. Он жадный. Он хотел больше.

Александр прикусил язык.

– Я сочиняю сказки. – Денис раскрутил мяч на пальце, как глобус на оси, все его движения были поразительно точны и рассчитаны. – Я сочиняю сказки и рассказываю себе. Это ведь не признак сумасшествия? Я одинокий мальчик со сложной судьбой. Сказки ни к чему не обязывают и ничего не значат. Это просто фантазии. Я фантазирую о том, как маленький мальчик стал пирамидкой. Пластмассовой пирамидкой, на которую так приятно нанизывать цветные кольца. И он нанизал на себя дядю Толю, потом папу. Потом Криса, потому Еву. Потом их всех. Забрал себе. Жадный мальчик, хотел игрушек. К моменту посадки у него было тринадцать историй жизни, тринадцать подробных памятей обо всем, тринадцать хранилищ умений и навыков, из которых личностный стержень – наиболее слабый. Но самый живучий. Цепкий. Маму он хотел оставить снаружи, но мама догадалась обо всем. Она была несчастна и грустила без папы. Поэтому маму я тоже забрал себе. Я фантазирую о том, как славно было бы забирать себе людей и жить с ними. Я очень хотел бы забрать тебя, но это подозрительно. Император Смерть. Нельзя так жадничать. Но я их всех люблю. Они мои граждане. Я их император.

– Ты в самом деле сумасшедший, – прошептал Александр.

– Да. – Денис уронил вертящийся мяч и поймал у самого пола. – Но я не опасен. У меня склонность к фантазированию. В одиночестве я развлекал себя сам.

Мяч снова завертелся у него на пальце, и швы на темно-красной волейбольной коже мелькали, будто материки чужой планеты.

– Цветные кольца, – сказал Александр. – Пирамидка. Братское кладбище.

– Но, может быть, они живы? – Денис кротко на него покосился. – А? Может, они смотрят на тебя моими глазами? Первые граждане великой империи, преодолевшие трагическое несоответствие духа и тела?

Александр молчал.

– Неужели ты никогда не вспоминал Владика? – мягко спросил Денис. – Который, чтобы доказать что-то тебе… и себе в основном, полетел в экспедицию не столько в качестве биолога, сколько в роли самца?

– Замолчи.

– Он простил тебя. Я простил тебя, Сашка-черепашка. И не смотри на меня, как Эля Деминуэндо на дохлую лягушку.

Мяч звонко ударил о пол. Александр долго слышал эхо удара. Хоть эха быть не могло.

– Хочешь присоединиться к нам? Стать гражданином империи? – Голос Дениса сделался густым и вязким.

– Нет.

– Свобода? Братство? Глубокое взаимопонимание в коллективе таких разных, но таких достойных личностей? Слияние…

– Нет!

– Переход на иной качественный уровень? Иной способ существования, открывающий…

– Заткнись!

– Зря. Очень скоро свободный прием в гражданство будет закрыт. Только самые достойные. А ты заурядный парень, Сашка, как был, так и остался. Так пойди же и скажи им, что трагедии в школе – не более чем цепь случайностей. У меня был гипертонический криз, у Луки – давняя травма головы, о которой никто не знал. Реально, была такая травма, я еще в школе с лошади свалился. А я выпал из окна… Елизар выпал из окна, этим все объясняется. Просто помутилось перед глазами. Пусть меня переведут в другую школу, если эти меня не хотят… Больше смертей не будет. Не могут ведь случайности длиться вечно.

И он бросил Александру мяч.

* * *

– Он расколотил камеру мячом! Сказал бы – пожалуйста, я бы ее отключила!

Женщина-врач нервничала и очень внимательно смотрела Александру в лицо. Как будто боялась, что сейчас он начнет ходить, налетая на стены.

– О чем вы говорили?

– Я задал ему все вопросы, которые хотел, – сказал Александр. – Я свяжусь, за мной пришлют транспорт…

– Вы уезжаете?

– Я закончил.

– Вы получили ответ?

Он твердо посмотрел ей в глаза:

– Цепь случайностей, ничего больше. Роковых случайностей. Или придется поверить в невероятные вещи. Которые разрушат наше представление о мире. А мы ведь этого не хотим?

– Вы меня спрашиваете? – Врач пришла в замешательство.

– Себя, – признался он. – Но в любом случае этот мальчик больше не будет здесь учиться. Спасибо, вы мне очень помогли, до свидания…

– Мяч-то оставьте, – тихо сказала женщина-врач.

* * *

Он вышел из здания изолятора в парк и пошел к берегу, иногда натыкаясь на кусты. Но сознание его было ясно. Он просто видел перед собой не школьный парк с его цветами и бабочками, а бетонную дорогу, залитую дождем, и путь двух молодых людей к станции, где через полчаса должна была пройти электричка. Значит, с меня все началось, думал он.

Фамилия Эли была Рене. Деминуэндо ее прозвали за еле слышный, вечно затихающий голос. Где она сейчас? Крохотный маркер, точечное воспоминание, не имеющее значения ни для кого, кроме пары участников. Эля Деминуэндо, желающая непременно похоронить лягушку по обряду какой-то экзотической секты, а лягушка в конце концов ожила и тихонько смоталась под вытяжку кондиционера…

Они много пили в тот вечер. На обратном пути меланхолия переправилась в злость. Десятиминутной прогулки хватило, чтобы объяснить Владику, почему его никто не возьмет в экспедицию. Не то что в долгий рейс – но даже в лес за грибами. Всего несколько примеров из жизни – кем был Владик, как он поступал, как с ним обходились. Чего он стоил. Наверное, это было слишком. Потом сделалось стыдно. Но раскаяние опоздало – Владик закусил удила, между ним и Сашкой-черепашкой навеки встала стеклянная стенка.

Значит, с меня все началось?

На взлетную площадку у берега опускался вертолет. Александр отвернул лицо от ветра. Цепь случайностей, сказал он себе строго. Больше не повторится.

И зашвырнул свой бесполезный дневник в море.

Визит к Императору

* * *

В назначенный день «Метрополия» не появилась. Телескопы, сколько их было, напрасно искали в небе новую звезду.

Информационные службы поспешили успокоить: восемьдесят лет назад было зафиксировано самое большое в истории опоздание императорского корабля, тогда он появился позже на десять суток.

«Метрополию» ждали десять суток, и еще десять суток, и еще. Тридцать дней; за это время обсудили все версии и спрогнозировали все варианты будущего. Кое-кто был даже оптимистичен. В планетарной администрации народились внезапные сепаратисты:

– Мы граждане Варты. Прежде всего – планета, и только потом Империя.

– Не стоит ждать чуда от Императора! Мы живем автономно, более того – мы живем суверенно, и давно пора привести юридический статус в соответствие с этим фактом!

– Пора начинать работу с протоколами. Надо самостоятельно обновить коды и жить дальше – так, будто «Метрополия» никогда не придет!

Правительство колебалось. Протоколы и коды производственных линий считались личной собственностью Императора. Никто не хотел ставить свою подпись под бунтарским приказом: взломать декодеры, начать принудительное обновление. Время шло; срок годности программ истекал, как обычно, в конце двадцатилетия, под Новый год.

* * *

Младший брат Артема, Кирилл, пришел из школы с подбитым глазом и не признавался, что случилось. Врал, что налетел на дверь, которая почему-то не открылась автоматически. Мать поверила, а это означало, что она не в себе.

Ужинали молча. Отец был мрачен. Внутри у Артема звучала хулиганская песенка «Левый задний»: он всегда что-то пел про себя, с младенчества. Это была дурацкая привычка, от которой трудно отучиться. И сейчас в голове само собой брякало залихватское: «Шлеп, дерг, левый задний, тык, шмяк, тише-тише…»

– Мы суверенная планета, – мать нарушила тишину и прервала неслышную песенку. – Рано или поздно это должно было случиться.

Отец сжал губы. Он работал в Министерстве пищевого синтеза, был близок к отраслевой администрации и прежде никогда не болтал лишнего о своей работе. Во всяком случае, при детях.

– Послушай, Люба. Под Новый год устареют все коды. Без обновления слетят пароли. Это значит, что линия синтеза, например, встанет. Не знаю, что у энергетиков, а у нас просто остановится производство! Резервного питания на складах хватит на месяц, ни днем больше! Знаешь, что это означает? Голод!

– Прекрати, – сказала мать, и ее голос дрогнул. – Не городи чушь, пожалуйста.

За столом опять сделалось тихо. Младший брат сидел, облокотившись на руку, прикрыв ладонью половину лица; Кирилл не слушал разговор, ему было плевать на скорый конец света, он заново проживал то, что случилось сегодня в школе. Обязательно разобраться, напомнил себе Артем.

И снова молча запел, непроизвольно, не задумываясь: «Кис, брысь, левый задний, хвост, рост, по лбу крышкой…»

– Правительство не допустит, – мать заговорила снова, – и к тому же у нас есть кибернетики. У нас лучшие во Вселенной кибернетики, вот пусть они и поменяют коды!

– Приказ на декодирование – измена Императору.

– Если Император бросил нас на произвол судьбы…

Мать осеклась. Никогда и никто не говорил об Императоре в таком тоне.

– Император не может так с нами поступить, – сказала мать, будто желая загладить неосторожные слова. – Это невозможно.

Все снова замолчали. Матовые лампы горели под потолком, климатический барьер прикрывал комнату от холодного западного ветра, и желто-зеленые стебли декоративных вьюнков цеплялись за спинки стульев. Так, или примерно так, сидели сейчас миллионы семей, в типовых комнатах с декоративными вьюнками, над типовыми упаковками с синтезированной пищей, с типовым недоумением на лицах: что же будет, если «Метрополия» не придет?!

Мать права, думал Артем. Ключи и коды от производственных линий должны принадлежать тем, кто на них работает. Звезды взрываются, астероиды падают; если «Метрополия» не придет к Новому году, линии встанут…

Кажется, они с матерью подумали об одном и том же – во всяком случае, одновременно подняли глаза и поглядели с одинаковым страхом. Артем тут же сказал преувеличенно громко:

– «Метрополия» придет сегодня или завтра. У нас в университете все так говорят!

– Мы слишком спокойно жили, – зловеще пробормотал отец.

Мать поджала губы. С тех пор как полгода назад она не прошла аттестацию и была уволена с администраторской должности в своем департаменте, – с тех пор она почти не бывала веселой, хотя отец и скрашивал ей жизнь, как мог.

– Сейчас они не подпишут такой приказ. – Отец коснулся панели, и упаковка с недоеденным ужином ушла в утилизатор. – Будут прятаться друг за друга, ругаться и перекладывать ответственность… Но когда линии встанут, когда не будет воды, тепла и света, – тогда они все-таки прикажут вскрыть декодеры, вот тут-то и выяснится, что наши кибернетики ни хрена, простите, не смыслят в имперских кодах! Потому что для того, чтобы обновлять имперские коды, надо быть имперским программистом, а не…

– Извини, – резко сказала мать, – это низкопоклонство перед метрополией.

Отец посмотрел на нее, но ничего не сказал. Кирилл вздохнул и отодвинул почти полную упаковку с ужином.

– Вот мы сейчас не доедаем, – сказал отец. – Оставляем на столе. Избаловались… А вот представьте, что нам придется распахивать землю и выращивать пищу на земле, как дикарям. Убивать животных и есть их…

Кирилл наконец-то вышел из задумчивости. Поперхнулся:

– Как – убивать животных?!

– Ради пропитания!

Мать побледнела и вышла из-за стола, не сказав ни слова. Вслед за ней, воспользовавшись заминкой, поднялся Кирилл. Артем догнал его на пороге спальни:

– Кто тебя ударил? Покажешь мне его?

– Это мое дело, – с достоинством сказал Кирилл. И добавил с неожиданными слезами в голосе: – А если животных убивать, так и вообще…

В этот момент экран в столовой помутнел и сам собой включился, как бывало только в случае экстренных, важнейших всепланетных сообщений. На экране появился пятилетний Кирилл – так был запрограммирован канал, чтобы маленький Кир сообщал семье важнейшие новости.

– Внимание, – заговорил малыш на экране, – инфо-мационная служба пе-едает экст-енное сообщение… – буква «р» не давалась диктору, как не умел ее выговаривать пятилетний Кирилл. – Межпланетное судно Его Импе-атоского Величества «Мет-ополия» вышло из подп-ост-анства в л-асчетной точке. Войдите в сеть, чтобы знать больше…

И замолчал, бесхитростно улыбаясь с экрана.

* * *

Через несколько дней «Метрополию» можно было различить на небе невооруженным глазом.

Еще через две недели она вышла на орбиту. Ни одна запись, картинка, голограмма не передавала того, что видели сейчас люди с Варты – ночью и днем в небе висел белый цветок. Изменяясь, поворачиваясь, распуская и складывая лепестки, он был похож то на орхидею, вылепленную из снега, то на медузу, сотканную из дыма. Артем изучал устройство императорского корабля в школе, как все жители Варты, и в классе его уверяли, что корабль Императора спроектирован и построен прагматично, лаконично и функционально, без склонности к внешним эффектам.

Теперь Артем усомнился в этом.

Пусть ни одна мембрана или поверхность «Метрополии» не были созданы для украшения. Пусть все, что казалось лепестками и листьями, было включено в структуру, служило для распределения энергии, формирования внутренних тепловых потоков и прочих многочисленных нужд. Но как же бывал поражен человек, впервые увидевший «Метрополию» в небе своей планеты!

Дети ходили, задрав головы, спотыкаясь и налетая друг на друга. Взрослые пытались держаться с достоинством, но не всегда удавалось. На плоских крышах, в рекреационных зонах массово натягивались гамаки: люди проводили часы, валяясь на спине и глядя на «Метрополию». Старики говорили: «Надо насмотреться. Не знаю, увижу ли в следующий раз».

По информационным сетям прошло короткое обращение Императора к подданным с Варты. Император приветствовал всех, особенно молодых, впервые увидевших прибытие «Метрополии», выражал удовлетворение общим развитием планеты – ни одна производственная линия не потеряна за двадцать лет, экологическое равновесие соблюдается идеально, численность населения стабильна, здравоохранение на высоте, – а также, завершая свою речь, предлагал всем жителям Варты, желающим стать подданными метрополии, подавать заявки на рассмотрение.

Речь Императора пришла с корабля в текстовом виде. Государственные агентства так и транслировали ее – бегущей строкой. Аудиалы вкладывали текст в уста робота с низким мужским голосом. Семья Прозоровых услышала речь Императора в исполнении виртуального малыша-Кирилла.

– Про опоздание – ни слова, – сказала мать.

– Император не опаздывает, – отозвался отец; пафос в его голосе был сдобрен иронией, но не сарказмом. – Император задерживается… Мой шеф заперся в отделе и пьет.

– Что так?

– Наломал дров. Неудачные решения, нецелевое использование, любил пожить… А главное – он суетился, пока ждали «Метрополию», вел, как я понимаю, нелояльную переписку, а сейчас все файлы ушли наверх.

– А ты? – напряженно спросила мать. – У тебя, надеюсь, все чисто?

Отец пожал плечами.

Кирилл сидел, прикрывая рукой половину лица. Матери он объяснил, что споткнулся на лестнице, и та не стала разбираться. Не время думать о синяках, когда файлы ушли наверх!

Все документы. Все производственные, деловые, административные материалы, вся переписка, кроме частной (а злые языки утверждали, что и частная тоже). Мать надеялась, что императорская служба занятости заинтересуется ее жалобой на несправедливое увольнение. «Метрополия» висела над Вартой, ежесекундно обрабатывая колоссальные объемы информации, и все на планете ждали решения Императора по крупным, средним и мелким делам, а те, кто был облечен властью, еще и трепетали…

Это были длинные часы, время ожидания справедливости. Тем, кто взлетел высоко, страшно было упасть под Его Императорским взором, а другим, не хватавшим с неба звезд, хотелось видеть чужое падение.

Артем решал задачи по векторной алгебре и пел про себя «Утреннюю элегию», которую сочинил уже почти полностью. Он подумывал записать ее и даже, может быть, показать Ванессе.

– …Ты мне скажешь наконец, кто тебя бьет? Один или их много?

– Это мое дело.

– Покажи мне его. Сказать старшему брату – это нормально. Это – не донос, ты – не ябеда, зарвавшихся гадов надо учить!

Кирилл ухмыльнулся уголками рта. Он был самый упрямый из Прозоровых – самый упрямый в семье, где покладистых не было.

* * *

– Ты заявлял на подданство? – спросил отец, когда они оказались вдвоем за накрытым к ужину столом.

– Нет, – удивился Артем.

– Не ври мне.

– Па, я не заявлял на подданство, – сказал Артем искренне.

– И не собирался?

Артем помолчал. На его курсе таких, не подававших заявление, было двое из ста: он и Ванесса.

– Люди пробуют себя, – сказал он осторожно. – Это приключение. Ясно же, что из миллиарда жителей Варты получат подданство – если получат – полсотни человек. Поэтому никакой ответственности – подаешь заявление и ждешь, щекочешь нервы пару недель, пока тебе не скинут на почту вежливый отказ.

– Но ты не подавал? Почему?

– Да на фиг мне сдалась эта «Метрополия».

– А я подавал, – сказал отец с вызовом. – Когда мне было столько лет, сколько тебе, я подал заявку. Все было так, как ты сказал: две недели волнения, вежливый отказ… И потом «Метрополия» ушла. Знаешь… это были нелегкие дни.

– Папа, – сказал Артем. – Ты хоть понимаешь, что, если бы ты получил тогда подданство метрополии, не было бы ни меня, ни Кирилла, ни… ни мамы в твоей жизни?!

Отец кивнул и растянул губы:

– Ты молодец. Я был глупее в мои восемнадцать лет.

Артему показалось, что отец хочет сказать что-то еще – но в комнату вошла мать, и тема разговора поменялась.

* * *

Нервное напряжение на планете достигло пика, когда Император наконец объявил свое решение. Главный администратор Варты был уволен вместе с пятью министрами. Девять человек попали под имперский суд. На освободившиеся места были назначены новые люди – некоторые закономерно, некоторые неожиданно для всех. Министром энергетики стала женщина с «Метрополии» – это был, пожалуй, самый головоломный из кадровых трюков.

Отец Артема получил назначение на должность смещенного шефа. Целый день отец провел в молчании, с округлившимися глазами, с упаковкой успокоительного под рукой и только потом обрадовался.

Жалобу матери не удовлетворили. Она встретила это известие стоически, только губы ее сделались тоньше.

Артем прогулял занятия в университете и подкараулил брата на школьном дворе. У Кирилла была разбита губа, он шел, прижимая ко рту заживляющую салфетку.

– Где они?!

Кирилл мрачно посмотрел на него снизу вверх. Он был на голову ниже одноклассников, щуплый и хилый – при этом совершенно здоровый. Врач говорил – «генетические особенности».

– Я вырасту, Император даст мне подданство, – сказал Кирилл. – А они всю жизнь будут гнить на Варте!

Артем так растерялся, что даже перестал злиться.

– Почему «гнить»? Кто тебе такое наговорил, что на Варте люди «гниют»?

Брат обошел его и зашагал дальше, не оглядываясь и не отвечая. Высоко в небе над его головой висел белый, подсвеченный солнцем цветок «Метрополии».

* * *

– Он возомнил себя лучше других! Он зазнался, поэтому в классе его не любят!

Девчонка выглядела совсем взрослой, трудно было поверить, что они с Кириллом – одногодки.

– Что значит – зазнался? Он кого-то обижает, оскорбляет?!

– Он так смотрит, будто мы все – дураки. Ну и что, что он лучший ученик в классе! Когда у нас будет экскурсия на «Метрополию», он не поедет со всеми.

– Это почему еще?

– Так решил класс! – отрезала девчонка. – Пусть поймет, что он не лучше других, а такой же, как все!

– Если такой же – пусть и едет со всеми! – Артем повысил голос. – И такие вопросы решает не класс, а имперские службы!

Он понял, что кричит на младшую девчонку, ровесницу брата, и вокруг собралась толпа.

Экскурсии на «Метрополию» устраивались по жребию – из ста классов ехал один. Возможно, девчонка фантазировала сейчас, а может, и нет. Может быть, их классу повезло, их приведут с утра на космодром, умытых и подстриженных, посадят в челнок, и они своими глазами увидят императорский корабль изнутри…

– Ты права, все люди одинаковые, – сказал он, понизив голос, почти шепотом. – Поэтому Кирилл поедет на экскурсию вместе со всеми.

– Посмотрим! – Девчонка прищурилась.

Артем ушел, больше не слушая. На сердце у него лежал холодный склизкий камень.

* * *

Перестановки и назначения закончились. Прокуратура «Метрополии» в целом одобрила приговоры, вынесенные судами Варты за двадцать лет, выявлено было две или три судебные ошибки. Кроме того, Император помиловал специальным указом несколько тысяч осужденных.

Оборудование, произведенное на Варте для «Метрополии», было доставлено на орбиту.

И наконец, указом Императора были обновлены коды производственных линий. Сразу после этого всеобщее напряжение сменилось праздником.

– А если бы не обновили? – Мать нервничала, потому что ее не слушали. – Почему нам не доверяют? Мы ведем для них энергоемкое и вредное производство. Мы – колония, так было и есть, но почему не позволить нам самим управлять своими производственными линиями?!

– Потому что линии – собственность Империи, – сказал отец.

– Разумеется. Мы работаем каждый день, отравляем воздух своей планеты, чтобы произвести для «Метрополии» их безумные агрегаты. Мы ходим по струнке, отчитываемся о каждом сказанном слове… Они доят нас, выгребают наши недра, пьют нашу воду, забирают лучших людей… А у этих наших баранов нет ни на грош достоинства, я уже не говорю о патриотизме, – бегут на «Метрополию», задрав хвосты, и счастливы, что их взяли!

– «Метрополия» поставляет нам технологии, – тихо сказал отец. – Впрочем, ты сама знаешь.

Мать опустила голову:

– Знаю. Нас кормят с руки. А если мы не будем послушны и ласковы, нам отключат имперские блага, чтобы мы убедились, как скучно жить без еды…

Артем молчал. Полчаса назад он досмотрел кино – случайный фильм из нового имперского собрания. Фильм был как удар дубиной по макушке, он сбивал с ног древней, глубинной, почти животной силой – при том, что кино было «из истории» и действие происходило среди молодых ученых на Земле.

Имперские фильмы, тексты, развлекательные и познавательные зрелища хлынули с орбиты, на некоторое время парализовав работу и учебу. Все, что было создано в метрополии за двадцать лет – картины, одежда, музыка, образы, вкусы, танцы, запахи, идеи, анекдоты, – досталось народу Варты безвозмездно и без ограничений.

И тут же все, что было написано, придумано, сочинено и снято на Варте в последние двадцать лет, померкло и потерялось. Двадцать лет здесь пытались дотянуться до имперского уровня – копировали известное и пытались найти свой путь. И почти скопировали, и почти нашли – и все разом обесценилось подарками из «Метрополии», как линялый плюш в сравнении со шкурой живого леопарда.

А еще вечеринки, фестивали, спортивные соревнования и открытые лекции для желающих – на любые темы, в живом исполнении специалистов. Посланцы высаживались каждый день, спрыгивали на Варту из своих челноков – подданные Его Императорского Величества, они были на полголовы выше местных и выделялись в толпе, даже когда молчали.

– Когда уже все закончится, – с тоской сказала мать. – Когда наконец они уберутся с орбиты, и можно будет спокойно смотреть в небо… Меня давит эта штука, все время кажется, что он смотрит вниз, а у вас такого нет?

Глядя, как она нервничает, Артем чувствовал себя потерянным и мелким, как старинный винтик с резьбой.

– А мне нравится, – пробормотал отец. – Мне нравится смотреть на «Метрополию». Хоть что-то красивое, нестандартное в жизни…

– Нестандартное?! – Мать повернула голову, и от выражения ее глаз отец напрягся:

– Люба, ну что ты…

– Илья, ты понимаешь, что сейчас летает у нас над головой? Ты понимаешь, кто на нас смотрит? Может быть, в эту самую секунду?!

Артем вздрогнул. «Вечер на рейде», игравший в его голове, на полутакте сменился на разухабистый «Левый задний», и это был плохой знак.

– Император, – прошептала мать. – Как они не боятся быть там, на борту, каждый день – в одном пространстве рядом с этим. Дышать одним воздухом… Я бы и на порог не ступила, зная, что он внутри.

– Кем бы ни был Император, – пробормотал отец, – мы видели от него только хорошее, правда?

Остаток вечера прошел в молчании.

* * *

– …Твоя одноклассница говорит, ты зазнался. Что это значит?

– Значит, что она дура.

– Кир, – сказал Артем. – Мы живем на Варте, живем среди людей. Ты можешь сколько угодно мечтать о подданстве…

– Я не мечтаю, – сказал Кирилл. – Если бы мне было восемнадцать, я уже получил бы имперский паспорт… И я его получу.

– Что она болтала насчет экскурсии на «Метрополию»?

– Сегодня была экскурсия.

– Как?! А…

– Я не ездил.

– Почему?! Они не имели права тебя не пустить!

– Я не собираюсь с ними спорить. Мне плевать на их жалкие экскурсии. Через двадцать лет я буду подданным Императора!

После этих слов Кирилл отвернулся к стене, и разговор сделался невозможен.

* * *

До сих пор только они двое из всей группы не заявляли на подданство. Но теперь Ванесса сломалась.

– Я хочу жить, как они, – призналась шепотом, в университетском парке, стискивая и разжимая острые кулаки. – Изо всех сил, полнокровно, насыщенно… на разрыв. Ради идеи, или ради науки, или… все равно. Делать самое лучшее, среди самых талантливых…

– Ты представь, какая у них конкуренция, – сказал Артем. – Они там все самые лучшие. Представляешь, как надо из кожи вон выпрыгивать, чтобы чего-то среди них достичь?

В зените плыла «Метрополия», освещенная низким солнцем.

– Подай заявление, – сказала Ванесса, и ее губы поблескивали, будто намазанные медом. – Мне кажется, у тебя есть шанс.

– Почему?

– Ты… что-то в тебе есть. Ты, может, и не лучший студент потока, но ты… особенный.

– Я?!

– И еще у них есть специальная программа для молодых семейных пар, – прошептала Ванесса и потянулась к Артему медовыми губами. – Значит, двоих подходящих возьмут легче, чем кого-то одного…

Артем отстранился. Ему нравилась Ванесса, но возведение их отношений в ранг «семейных» показалось ему недостойной спешкой.

* * *

Подсвеченный низким солнцем, корабль «Метрополия» был палево-розовым, как ценнейший сорт дерева. На улицы Второй Столицы приходила ночь; кто-то встречал ее в очках для кино, кто-то работал, кто-то читал. Кто-то занимался любовью, кто-то рыдал над вежливым отказом: «Ваша кандидатура внимательно рассмотрена имперской службой иммиграции. К сожалению, в настоящий момент Империя не располагает возможностью принять вас в число подданных Его Императорского Величества»…

Артем шел по узкой городской тропе. Подошвы его туфель, распознав покрытие как «пешеходное», истончились, создавая иллюзию ходьбы босиком.

– Лужайка, – сказал он вслух и ощутил траву под ногами. Раньше его туфли были настроены на голосовую команду «Трава», но в университете ему объяснили, что на некоторых молодежных жаргонах это звучит как неприличное ругательство.

Технология «дружественной обуви» пришла на Варту с орбиты двадцать лет назад. Если бы не имперские программисты и биохимики, Артем шагал бы сейчас по бетонной полосе, загруженной колесным транспортом, и на ногах бы у него были резиновые шлепанцы…

Впрочем, кто сказал, что человек в резиновых шлепанцах не может быть счастливым?

Артем сел на плетеную скамейку и вытянул ноги. В промежутках между ветками зажигались окна: люди возвращались с работы. Или просыпались после дневного сна. Или просто гнали от себя темноту, хотя с тех пор, как над планетой зависла «Метрополия», ночи стали ощутимо светлее…

Окна, окна, окна. Лепящиеся друг к другу жилые модули. На планете не так много территорий, где можно разместиться с комфортом: на полюсах вечные льды. Между ними огромные пространства океанов. Равнины, где ветер сгрызает камень за несколько минут. И несколько оазисов, где ютится миллиард населения, где растут желто-зеленые декоративные лианы, где опресняют океанскую воду, где смотрят в небо…

Пискнул коммуникатор у него в кармане. Это была, конечно, Ванесса. Возможно, Артем повел себя с ней слишком… холодно?

– Покажи письмо, – сказал он после секундного колебания.

Открылся текстовый фрагмент:

«Уважаемый Артем Прозоров. Служба протокола Его Императорского Величества уведомляет вас, что вы приглашены на аудиенцию завтра, в одиннадцать утра по времени Второй Столицы. Вам следует прибыть в государственный космопорт, центральная стойка, к девяти утра. Форма одежды – деловая.

Примечание: если вы откажетесь от аудиенции Его Императорского Величества по религиозным, нравственным или иным соображением, к вам и вашей семье не будут применены санкции либо репрессивные меры».

Подошвы его ног сделались ледяными. Холодный ветер, протянувшись над землей, обманул разумные туфли и выстудил пятки, как если бы Артем в самом деле был босым.

Он снова перечитал сообщение. С облегчением понял: это шутка. Дурацкий розыгрыш.

Еще через несколько секунд, когда планетарная сеть подтвердила подлинность обратного адреса, ему захотелось стать древним винтиком с резьбой и забиться под плетеную скамейку.

* * *

Император – не человек. Этого никогда не скрывали.

Император – надчеловеческая сущность, построенная на основе многих личностей. Император – государство в государстве, Империя внутри империи. Это все, что следовало знать людям Варты и, наверное, других колоний тоже.

– Это странно, – повторил отец, непривычно растерянный. – Может, что-то вроде общего сбора? Может, имперские службы собирают сотню людей, к примеру, по жребию и показывают Императору как бы срез общества…

Он на секунду задумался – и повеселел, будто обретя почву под ногами:

– А вот это похоже на правду! Да… в мои молодые годы собирали лучших студентов планеты на слет, и перед нами выступали министры, например. Это было, в общем, бессмысленно, однако забавно, создавало эдакий творческий настрой… Возможно. Сейчас идут экскурсии, ты знаешь, экскурсии на «Метрополию», и тоже по жребию…

Он помолчал секунду и нервно оглянулся на дверь.

– Тёма… Думаю, мама огорчится, если узнает.

– Ты предлагаешь ей не говорить?

– Нет. Решай сам. Но если она узнает – огорчится, это точно. И она… будет против.

– А ты бы на моем месте как поступил?

Отец задумался. Мысли его, как обычно, легко читались на лице. «Если бы я только был на твоем месте, – думал отец, – я не мог бы уснуть от счастья. Я так мечтал попасть на экскурсию и хоть раз увидеть „Метрополию“ изнутри. Те, кто был, считают это лучшим воспоминанием в жизни…»

– Па, я поеду, – сказал Артем торопливо. – То есть я еще подумаю, но…

Отец улыбнулся и кивнул. Артем еще раз поразился, как легко люди убеждают себя в том, во что приятно верить.

* * *

В восемь он был уже в здании космопорта. Рамка, отсекавшая от входа любопытных, приняла его отпечаток пальца и вежливым голосом пригласила внутрь.

У центральной стойки не было ни души. При том, что остальное пространство космопорта утопало в суете: школьники, нарядно одетые на экскурсию. Подданные Его Величества, сошедшие с орбиты, на полголовы выше обслуживающего персонала. Собственно персонал, регулирующий человеческие потоки. Все откровенно глазели на всех, воздух пропитан был любопытством, глаза блестели, радость нового побеждала недосып. Это был космопорт, о котором Артем мечтал в детстве, – место, где начинаются приключения.

– Могу я вам помочь?

Сотрудница порта была живой, не автоматической и не виртуальной – просто девушка чуть старше Артема, в белом костюме с отложным воротником, идеальный персонаж сказки под названием «Иду в космический полет».

– Я… получил приглашение явиться к девяти к центральной стойке.

– Но сейчас еще нет девяти. – Девушка улыбнулась: – Впрочем… почему бы вам просто не пройти регистрацию?

Артем неуклюже попытался улыбнуться в ответ. Девушка была красивее Ванессы… впрочем, он не позволил себе отвлекаться. Прижал пятерню к сенсору и почувствовал, как мягко нагревается пластик.

– Артем Прозоров, – сказала стойка голосом автомата. – Подождите девяти часов, пожалуйста.

* * *

Он дважды вышел из космопорта и дважды вернулся. С каждой минутой ожидание становилось страшнее. Служба протокола Императора не приглашает людей на экскурсии, это понял бы даже отец, если бы не прятался так яростно от правды.

«Мать убьет меня, если узнает».

«Если я сейчас уйду, эта глупость будет мне сниться каждую ночь».

«Почему я не могу просто пойти и проверить, что там?»

Потом он понял, что опаздывает, что уже девять, а у входа в космопорт выстроилась маленькая очередь, и какая-то женщина требует ее впустить, а рамка не впускает.

– Разрешите, – взмолился Артем, – мне назначено! Я опаздываю!

– Растяпа, раньше надо было вставать, – громко сказал учитель, сопровождавший экскурсию у соседней рамки.

Артем протиснулся сквозь толпу почти грубо. Уши горели, щеки лопались от жара, кровь стучала в голове, заглушая внутреннюю мелодию. Возле центральной стойки снова не было ни души, и он шлепнул ладонью о сенсор, будто блином о сковородку.

Открылась дверь в непроницаемой стене.

– Артем Прозоров, пройдите на посадку. Следуйте за желтым указателем.

Что?!

Дверь закрылась за его спиной. На полу мерцала желтая линия, Артем пошел по ней, почти сразу успокоившись. Все, что с ним происходило, потеряло последние признаки реальности, а значит, волноваться было поздно.

Он шел довольно долго, совершенно один, по пустому коридору. Воздух не был ароматизирован, в нем смешались запахи пластика и пыли и влажного камня. Потом впереди открылась круглая дверь, и Артем, переступив невысокий порог, оказался внутри капсулы с четырьмя пассажирскими сиденьями – пустыми.

– Артем Прозоров, – сказал автоматический голос из динамика, – поместите свой багаж на багажную полку. Займите любое место, пожалуйста, и активируйте систему компенсации, встроенную в кресло.

Открылась дверца над головой. У Артема не было с собой багажа; он сел в ближайшее кресло. «Я что, полечу на этом на орбиту?!»

Загорелась красным и желтым кнопка прямо перед глазами. Артем шлепнул по ней ладонью, как по сенсору.

Кресло растеклось, размякло и отвердело, заключая его в кокон. Он даже не успел испугаться.

* * *

– Артем Прозоров, вы находитесь на борту крейсера Его Императорского Величества «Метрополия».

Артем дышал ртом.

Полет – или перемещение, или что это было – уместился для него в несколько секунд. Кресло сожрало его, как хищный цветок съедает муху, но не переварило, и после мгновенного головокружения Артем пришел в себя почему-то уже на ногах, перед открытым люком. Багажная полка за его спиной мерцала и попискивала, напоминая о багаже, которого не было. Артем явился на «Метрополию» с пустыми руками.

Споткнулся на пороге. Миновал короткий коридор. Потом перед ним разъехались в стороны автоматические створки. Артем прошел несколько шагов, споткнулся еще раз и остановился.

Он стоял посреди огромного пространства, залитого светом. Над головой было небо – непривычно высокое, выше, чем на Варте, и темно-синее. Звезды проступали на нем белыми точками, а в самом уголке синего пространства калачом свернулась планета – маленькая, ощетинившаяся горными пиками каменистая Варта.

– Артем Прозоров?

Он обернулся. Рядом стояла женщина, чем-то неуловимо похожая на мать, возможно, старая, но не поддавшаяся возрасту. Артема поразило ее платье – длинное, со множеством складок, широкое одеяние до пола.

– Приложите руку к сенсору, пожалуйста.

Она протянула ему предмет, похожий на старинный медный поднос. Артем коснулся его с опаской – почему-то показалось, что металл горячий.

– Пойдемте, я провожу вас. Вы, я вижу, впервые на «Метрополии»?

Он кивнул, боясь, что голос подведет его.

– Вы восприимчивы к яркому свету? К высокому содержанию кислорода в воздухе? Вам нужны очки или шлем?

Он покачал головой.

* * *

Еще через полчаса он сидел в комнате, странно маленькой в сравнении с внутренними помещениями «Метрополии». На столе перед ним остывал чай в керамической чашке.

– Император примет вас через несколько минут, – сказал мужчина средних лет, сидящий напротив. – Вы ознакомились с инструкцией, которую прислала вам Служба Протокола?

Волосы поднялись дыбом на голове Артема. Кажется, какой-то документ в самом деле приходил на его почтовый ящик. Но Артем, решавший главный в жизни вопрос – Идти или Не Идти, – совсем забыл о нем.

Мужчина сдвинул брови:

– Вы что же, невнимательно прочли инструкцию?!

Сейчас меня выгонят, понял он и почти смирился. «Шлеп, дерг, левый задний, тык, шмяк, тише-тише…»

– Сосредоточьтесь, – ледяным голосом заговорил мужчина. – Вы должны говорить только тогда, когда Император позволит вам. Вы должны обращаться к нему «Ваше Императорское Величество» и никак иначе. Вы не должны ходить по комнате без приглашения. Вы не должны отводить взгляд, если Император захочет посмотреть вам в глаза.

«А мама-то была права…»

– И запомните: вы должны поддерживать ролевую модель общения. Это значит, что, если Император будет говорить с вами, как отец с сыном, вы должны отвечать, как почтительный сын любящему отцу. Если Император примет роль начальника – вы будете подчиненным. Если он примет роль сурового монарха…

Открылась информационная панель на стене.

– Его Императорское Величество приглашает Артема Прозорова, – проворковала юная, лет шестнадцати, девушка и улыбнулась ободряюще: – Пройдите в кабинет, пожалуйста.

* * *

Он вошел и остановился посреди квадратной комнаты. У столика напротив, закинув ногу на ногу, сидел мужчина лет тридцати, бритый наголо, в темно-зеленом свободном костюме. В руках у него был мяч – оранжевый с черным. Артем ожидал чего угодно, но не мяча.

Он стоял, памятуя, что перемещаться без приглашения ему запрещено. К этому моменту чувства притупились, а из желаний осталось одно: поскорее отыграть «ролевую модель» и покинуть «Метрополию». И больше никогда-никогда… Мама, как ты была права, что же мне дома-то не сиделось…

«Кис, брысь, левый задний, – назойливо звучало в голове. – Хвост, рост, по лбу крышкой…»

Император смотрел на него сквозь дымчатые очки – вряд ли он носил их для удобства. Скорее, для комфорта посетителя. Артем вспомнил и содрогнулся: «Вы не должны отводить взгляд…»

– Ну что, Артем, – сказал Император с непонятным легким акцентом, – «Левый задний», так?

Артем попятился, забыв о наставлениях Службы Протокола.

– Я не читаю твои мысли, – Император покачал головой. – Но я внимательно прослушал твои работы… Что тебе все-таки ближе – математика или музыка?

Артем молчал.

– Сядь, – Император кивнул. – На пол. Здесь чисто.

Артем опустился на пол, где стоял.

– Чем ты занимаешься – прямо сейчас? Пытаешься вычислить «ролевую модель»?

– Да, – сказал Артем.

– Перестань, не надо этого делать…

Император встал. Он был высок, пожалуй, даже огромен. На Варте, где люди в массе своей были ниже ростом, чем жители «Метрополии», он выглядел бы нелепо и пугающе. Артем дернулся, чтобы тоже встать, – и завис, пытаясь вспомнить, что предписывает в таком случае Служба Протокола.

Император подбросил мяч и поймал. Потом заставил вертеться на пальце. Артем никогда не видел ничего подобного.

– У меня к тебе предложение, к которому ты не готов, – сказал Император и уселся напротив. – И я не знаю, как тебя подготовить, в этом проблема… Скажи, почему ты не подавал заявку на подданство?

Артем понял, что не может говорить. Такое в его жизни случалось только однажды – когда в первом классе он должен был петь в прямом эфире на школьном празднике. Но тогда он под конец куплета справился с голосом, а теперь не мог выдавить и слова.

– Ты привязан к семье? Это естественно. Но ты уже взрослый, рано или поздно уедешь, уйдешь. Ты привязан к своей планете? Ты не хочешь увидеть другие?

– Я боялся, что мне откажут, – сказал Артем.

– Правда?!

Артем опустил голову.

– Ну вот я тебе предложу подданство – ты согласишься?

– Да, – сказал Артем и испугался до холодного пота.

– Отлично. – Император снова подбросил и поймал свой мяч. – Уже очень хорошо. Теперь слушай меня внимательно.

Он скрестил ноги, оперся локтями о колени, держа перед собой мяч, как планету на ладонях. Или как голову врага.

– Ты очень молодой человек редких дарований. Возможно, их еще оценят на Варте, а может, и нет – они специфичны. Я не удивлюсь, если ты поешь про себя, не умолкая, свои и чужие песни или слушаешь симфонии – молча… Да?

Артем наклонил голову.

– Поэтому, Артем, я решился предложить тебе не подданство. Я предлагаю тебе гражданство. Понимаешь, что это значит?

– Нет, – сказал Артем, хотя прекрасно все понял. Ужас вернулся к нему с десятикратной силой. Казалось, в комнате разорвалась молчаливая бомба. – Нет, пожалуйста!

– Дуралей, – мягко сказал Император. – Тебя никто не заберет насильно. Более того – если бы ты сейчас закричал «да-да-да», я отпустил бы тебя подумать на досуге…

Артем съежился.

– А теперь слушай самое главное. Те, кого я забирал раньше, оставляли снаружи свои тела. Это выглядело как физическая смерть… В самом деле, признаю, это потеря, с одной стороны, и шок – с другой. Чужая эндокринная система, чужой мозг, непростая адаптация. Сложно… Может, поэтому те сорок три человека, которые получили гражданство за последние сто лет, были старше пятидесяти.

Артем смотрел на мяч в его руках.

– Мячик нужен мне, чтобы постоянно тренироваться. Чувствовать баланс. Равновесие… Огромная нагрузка на мозг. Который сам по себе довольно-таки стар, Денису Донцову сейчас двести четыре года… Ты знаешь, кто такой Денис Донцов?

Артем молчал.

– Это Император, – сказал его собеседник. – Он собирал нас, сперва играя, потом сознательно. Нанизал нас на свою личность, как пластмассовые колечки на палочку. Мы – граждане великой Империи, ее ядро… Малыш, мне больно смотреть, как ты нервничаешь. Меня зовут Марта Гомес, я приняла гражданство всего два года назад и расскажу тебе все, что ты захочешь узнать.

– Я хочу быть собой!

– Конечно. Послушай. Я биохимик, если тебе интересно, с Легенды. Это колония, по сравнению с Вартой – молодая и бедная. У меня там осталась семья, два сына, внуки… Я могу написать им, у нас есть связь. Они думают, что я получила подданство и работаю на «Метрополии».

– Вы что же – все помните?!

– Конечно. Моя личность не растворяется и не смешивается. Но, кроме личности, у меня теперь есть нечто гораздо большее. Это Империя, и я ее часть… Представь, что у тебя есть тростниковая дудочка, ты играешь тихонько и чисто. Но тебе предлагают грандиозный оркестр из лучших инструментов, лучших виртуозов Вселенной. Твой нынешний талант, твоя личность – это дудочка, мальчик… Подумай, что будет, если в твоем распоряжении окажется оркестр.

Голос Императора не менялся – тем не менее Артем был уверен, что с ним говорит пожилая озабоченная женщина.

– Знаешь, я не жалею о своем потерянном биологическом носителе, новые возможности его затмили, – снова заговорил Император… а возможно, Марта Гомес. – Но тебе ведь и тело-то не придется оставлять.

– Я не понимаю…

– Теперь самое главное, – сказал Император, и Артем понял, что Марта Гомес отошла в сторону. – У меня намечается проблема. Или так: у меня скоро наметится проблема, которую я должен предвидеть. Мозг Дениса, как и его тело, устарел, несмотря на все усилия имперской медицины. Компромиссный вариант вроде синтетического тела меня не устраивает: я хочу быть смертным, это принципиально. Артем, меня устраивает твой мозг и твоя эндокринная система. Ты очень молод, но уже не ребенок. Ты достоин гражданства как личность. Снаружи это будет выглядеть и вовсе забавно: ты будешь Императором, Артем. Ты, в твоем теле, с твоими дурацкими песенками, которые я так ценю.

И Император бросил ему мяч.

* * *

«Шлеп, дерг, левый задний, тык, шмяк, тише-тише…»

Отец ждал подробностей, но боялся расспрашивать при матери. Артем ни с кем не хотел ни о чем говорить; то, что с ним случилось, заполнило память и мысли без остатка.

С ним пыталась связаться Ванесса. Артем не отвечал ни на письма, ни на вызовы. «Ты должен сделать большую работу, – сказал Император, прощаясь с ним. – Внутреннюю работу. Я дам тебе гражданство, только если увижу, что ты готов. Времени не так много – соберись и сделай внутренний выбор, без страха, без тщеславия, спокойно и по-взрослому».

Страх прошел неожиданно быстро. Артем смотрел на небо, где плыла в лучах солнца «Метрополия», и пел про себя «Патетическую симфонию», в которой непродуманными оставались два фрагмента в третьей части. С тщеславием оказалось сложнее: мысль о том, что Артем Прозоров будет Императором, в какой-то момент раздула его, как воздушный шарик. Он стал глупым напыщенным ребенком лет восьми и прожил так почти сутки, и только сто раз повторенная песня «Левый задний» помогла немного сбить дурацкую спесь.

Днем он бывал почти счастлив, гуляя по городу и глядя вверх, на «Метрополию». По ночам просыпался в ужасе. Движения маятника становились все быстрее и короче, пока однажды на рассвете Артем не принял решение.

Он стоял рядом с торговым автоматом, пил воду и глядел на маленьких желтых птиц, купающихся в пыли. Он сказал себе: да, я хочу знать, кто такой Император, как он устроен, почему он – центр Вселенной? Я хочу быть Императором и одновременно – гражданином; я хочу, наконец, записать свою «Патетическую симфонию», и пусть ее слушают люди на тысяче планет…

Прохожие косились на него с недоумением. Наверное, в этот момент он выглядел очень счастливым.

* * *

– А это тебе за «колонию»!

– А это за «туземцев»!

– А это от меня лично!

Трое били четвертого. Маленький и щуплый, он был великолепной жертвой. Он сопротивлялся, царапался и плевал и выглядел таким противным и жалким, что палачам с каждым ударом становилось понятнее: здесь не расправа, а справедливый суд.

Артем хватил самого высокого сумкой по затылку – просто чтобы как-то расцепить клубок. Мальчишки были меньше и легче Артема, он растолкал их в разные стороны.

– Все на одного?!

– Это его брат? – крикнул белокожий парень.

– Значит, тоже имперская дрянь! – рявкнул смуглый.

– Продажные шкуры! Предатели Варты!

Они наскочили теперь уже на Артема. Он ударил смуглого сильнее, чем рассчитывал, и разбил мальчишке губу.

– Ты пожалеешь! Мы еще вернемся!

Он поднял с земли Кирилла. На этот раз брату пришлось тяжелее всего – губы расквашены, лицо в синяках. Заживляющие салфетки, в ужасе подумал Артем. Его избивали каждый день, а он покупал упаковку салфеток и каждый день заживлял лицо, чтобы мать могла поверить в незакрытые двери, щербатые ступеньки, другие несчастные случаи…

– За что они тебя?

– Свиньи. Я получу подданство. А они останутся рыться в грязи.

– Кир, в какой грязи?! Почему ты никому не сказал… Почему ты не сказал мне?!

– Потому что я буду жить на «Метрополии», а там не любят слабаков.

Артем подавил желание взять брата за плечи и трясти, пока не отвалится голова.

– Что за бред? Что у тебя за каша в голове? Кир! Немедленно к врачу, потом к администратору школы…

В этот момент его ударили сзади по голове.

* * *

– Ученик шестого класса Ирисов Вадим нанес удар по голове потерпевшего базальтовым осколком, который изъял с клумбы городского парка. С ребенком работает психолог. В конфликте разбираются педагоги. Доклад о происшествии доставлен на орбиту.

Экран погас. Мать сидела за столом, очень прямая, суровая:

– Кирилл! Ты правда называл людей Варты «туземцами»?

Маленький, бледный, брат сидел за дальним концом стола, как подсудимый.

– Ты правда говорил, что получишь подданство «Метрополии» и никогда не вернешься на Варту?!

– Мама, оставь его в покое, – сказал Артем.

У него немного кружилась голова. Врач сказал, еще сутки будет кружится. На него надели терапевтический шлем, который мягко корректировал последствия сотрясения.

– Мама, его за это били непрерывно три месяца, каждый день. Если ты будешь на него орать, будет только хуже.

– Я не понимаю, – сказала мать, и в голосе прозвучали слезы. – Как я могла… как мы дожили до такого? Наша Варта… может, не лучшее место во Вселенной, но наш дом! Чего тебе не хватает, а? Маленькая скотина?!

У Артема пискнул в кармане коммуникатор.

* * *

– Вы ведь не первый раз на «Метрополии»?

Он покачал головой, боясь, что голос его подведет.

– Сюда, пожалуйста. Император примет вас через несколько минут.

Голова ощутимо болела. Артем не знал, можно ли подниматься на орбиту после черепной травмы, в корректирующем шлеме. И у него не было времени выяснять. Теперь он сидел на полу в той самой комнате, где однажды виделся с Императором, и изучал узоры на светлых стенах, а в голове пищало комариком: «Сок, ток, левый задний, век, дик, хрюшка в мыле…»

Щелкнула дверь за спиной. Артем хотел встать…

– Сиди. – На плечо ему легла большая рука. Артем замер от прикосновения этой ладони.

Император сел, как в прошлый раз, напротив, на пол. Вместо мяча в его руках была вереница крупных черных бус, нанизанных на шнурок. Длинные пальцы перебирали бусы одну за другой.

– Кис, брысь, левый задний, хвост, рост, по лбу крышкой… Как же ты так нарвался, Тёма?

– Они били моего брата.

Император улыбнулся. Это было короткое, жутковатое и завораживающее зрелище, вроде северного сияния в тропических широтах.

– Ты принял решение?

– Да…

– Что ты решил?

Артем попытался вспомнить, что он чувствовал, стоя рядом с торговым автоматом. Попытался услышать внутри «Патетическую симфонию», но в голове прыгала мелодия «Левый задний».

От нее проходила боль.

– Артем, – тихо сказал Император. – У тебя сотрясение. Ты со своим прекрасным мозгом проживешь длинную жизнь, но для нашей цели он уже не годится.

Артем молчал.

– Как же ты мог так подставиться, а?

– Они били моего брата.

Император кивнул:

– Жаль. Я успел с тобой свыкнуться. Хотел, чтобы ты стал частью меня и частью Империи.

У Артема нестерпимо заболел висок.

– Сиди… Сейчас отпустит, это спазм… Эх, дуралей. Ты жалеешь?

Артем молчал.

– Конечно, ты получишь подданство, прямо сегодня. Собственно, ты последний, кого примет на борт «Метрополия», – и мы уйдем… Успеешь попрощаться?

Артем зажмурился, оставляя слезы снаружи.

– Спасибо, Ваше Императорское Величество. Но по ряду причин я не могу принять ваше предложение.

* * *

«Метрополия» уходила. Несколько дней ее можно будет различить невооруженным глазом, потом только в телескоп. А потом она уйдет в прыжок и исчезнет – на двадцать лет, до нового визита.

Множество планет-колоний. Каждую надо навестить раз в двадцать лет. Проинспектировать, рассудить, принять готовые заказы. Собрать воду, воздух, энергоносители. Одарить новыми производственными линиями, инженерными решениями, идеями, материалами, схемами, фильмами и текстами.

Забрать людей. Не всех, даже немногих. Забрать самых ярких, скорых на выдумку, одаренных, смелых – готовых оставить все и стать подданными Императора. Кто-то из них, возможно, получит и гражданство – но об этом узнают немногие.

– Кир, – сказал Артем. – Я хочу поговорить с тобой об очень важных вещах…

В небе таяли очертания белого, сложного, самого прекрасного в мире космического корабля.

КОНЕЦ

Content

Марина и Сергей Дяченко
Солнечный круг

Предисловие

Времена года

Солнечный круг

Последний Дон-Кихот

Баскетбол

Император

Визит к Императору