Тесса Греттон

Королевы Иннис Лира

© А. Пудов, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Лауре Реннет, верившей в эту книгу даже больше, чем я

Часть первая

Все началось, когда волшебница отколола остров от материка, потому что король разрушил ее храм.

Остров, сырой и промозглый, пропитан ее яростью, что заставляет людей, живущих там, быть сильными, резкими и скорыми на расправу. На севере, клешней вверх, расположены горы, а на юго-запад течет черная река, раскидывая на восток, словно пальцы, небольшие ручьи, проходящие через центр острова. Прилив одаривает все деревья и цветы возможностью расти дикими и высокими, питая корни до самых кончиков, которыми они зарываются в скалу. Там, где корни встречаются с камнем, рождаются новые прозрачные родники.

Люди строят каменные святыни вокруг этих родников, священных колодцев, в которых они благословляют самих себя, ритуалы жизни и намерения. Вскоре эти колодцы становятся центрами городов, и в сердце каждой крепости или замка объединяют людей кровью острова. Лорды каждого земельного надела собираются, чтобы построить собор в Белом лесу, где сходятся четыре области. Это сердце острова.

Каждое поколение детей из всех четвертей королевства отдается дикой природе для посвящения или жертвы. Один лорд отдал своего первенца, и это дало начало линии волшебников столь сильных, что другие объединяются и хоронят прах непокорной семьи в морском песке.

Но магия выживает.

На протяжении веков остров сердится и ворчит, окутанный ветром, болотами, долинами пастбищ, защищенных дубовыми лесами, зубчатыми северными горами, полными рубинов, и западными скалами, богатыми медью. В южных болотах острова находится железо, руда, шепчущая тем, кто может услышать, а когда она выкована магией – никогда не раскалывается. Вода в корнях бежит быстро, и земля плодороднее, чем должна быть, и остров процветает, питаясь благословением звездных пророчеств и изобилующей любовью корней.

* * *

Это началось, когда лорд острова прочитал награду за честолюбие в своих звездах и объединяет силу железа и ветра для победы над соперниками, собирая всех под одной короной. Он назвал себя Лир, именем волшебницы, расколовшей остров. В ее честь он возводит огромную крепость на севере, вдоль берегов Черного озера, столь глубокого, что многие называют его пупом острова. Лир коронует себя в самую длинную ночь, святое время для звездного пророчества; предлагает свои кровь и слюну корням острова, свое дыхание – птицам и ветру, свое семя – железу, а веру – звездам.

Это началось вдали от яростного острова, в другом месте, столь отличном по названию и атмосфере, что они могли бы не узнать друг друга, будучи рожденными одной и той же землей. Там молодая женщина попросила у своей бабушки корабль, на котором хочет проплыть по краю их империи. Она жаждала понять мир, испытать что-то не столь широко, сколь глубоко, пока одно не станет целой вселенной. Она говорила, что ее любопытство, как песок в бурю, делающий кости гладкими как стекло. Ее бабушка согласилась, хотя подозревала, что больше никогда не увидит свою внучку. «Бог снова соединит нас вместе», – говорила молодая женщина, но ее бабушка отвечала только старой пустынной молитвой:

«Не забывай: ты будешь воздухом, ты будешь дождем, ты будешь пылью, и ты будешь свободна».

Возможно, это конец.

Это началось в тот день, когда два сияющих сердца родились на острове, одно, когда полумесяцем взошла луна, а другое – когда яркое солнце затмило сияние звезд. Их матери знали, что дети родятся вместе, как часто бывает в случаях с ведьмами и лучшими друзьями, и хотя это первый ребенок для одной и последний для другой, ничего не встало между ними. Они сидели рядом, вытянув руки, чтобы коснуться круглых животов друг друга, стискивая зубы и рассказывая истории о том, что может случиться с их детьми.

Это началось, когда королева усаживается в звездной заводи.

Это началось с семи слов, с помощью которых можно скрепить корону, нашептанных языком деревьев: вкуси наш цветок и выпей наши корни.

Это началось с заходом солнца, в последний раз, когда последний король Иннис Лира входит в собор, расположенный в самом центре острова. Лир никогда не был верен корням, не уделял много внимания колодцам или ветру. Он человек, ведомый звездами, их движениями и узорами, их особой чистотой и стойкостью, не боящийся черных пределов ночи. Для Лира собор – излишество: человек, преданный старому пророчеству, не нуждается в водах корней или в колодцах.

Два огромных зала из резного известняка и серо-голубой гранитный крест в середине святого места, руки Востока и Запада, выровнены с небом, чтобы проследить путь Солнца в день летнего солнцестояния, поэтому-то дневная Звезда и поднимается точно над восточным шпилем; другой зал нацелен на север, где постоянно находится звезда Калпурлагх, или Глаз Льва. В центральной точке, где пересекаются залы, есть свежий, покрытый мхом темный канал из земного чрева, глубоко проникающий в ядро острова. Крыши нет – для чего закрывать небо?

Когда идет дождь, вода омывает каменный пол и впитывается в деревянные скамейки. Она очищает четверть алтаря и заполняет крошечные медные чаши, создавая настоящую музыку всего лишь прикосновением воды к металлу. В солнечные дни тени ласкают живые лозы, выгравированные стихи и знаки на стенах, определяющие времена года и время суток. Весной опускаются облака, чтобы гнездиться вокруг высоких шпилей, вьющиеся, мягкие, влажные и прохладные. Ничто не разделяет небо с землей здесь, в самом сердце Иннис Лира.

Сейчас ночь, и тяжелая луна опрокидывается на восточный шпиль. Еще одно начало, готовое вспыхнуть.

Король одет в тонкие тапочки и расшитый халат. Он стар, хотя и не настолько, чтобы выглядеть развалиной, его волосы спутанные и влажные, а в глазах – горе. Некрашеная туника спадает на колени, почти такие же бледно-серые, как его лицо и длинные пальцы. Этот призрак короля идет прямо к колодцу и прижимает руки к камням, глубоко вдыхая аромат мха, металлический запах крови земли. Дрожь идет по его спине, и он морщится.

«Сейчас», – приказывает Лир, отворачиваясь.

Семь дюжих мужчин выходят вперед с плоским круглым куском гранита. Вырезанный из массивного валуна, который когда-то находился в этом святом колодце, прежде чем вокруг него построили собор. Гранит голубовато мерцает в лунном свете. Слуги неумело ворочают и крутят его, натягивая связывающие его веревки. Они идут медленно, поворачивая гранит к алтарю. Один из слуг рад своей миссии, двое равнодушны, трое слишком волнуются, чтобы быть такими же равнодушными, какими они хотят казаться, а последний каждым граммом сердца желает иметь достаточно сил, чтобы противостоять королю и выразить свое возмущение его неправедностью и нечестивостью.

Люди устанавливают камень. В момент отчаянного колебания последний слуга испуганно смотрит в лицо короля, надеясь на отсрочку, но брови короля сдвинуты, он смотрит на колодец так, будто тот виновен во всем происходящем. Слуга поднимает глаза к небу, лишний раз утешая себя напоминанием, что он ничего не делает без разрешения звезд. И это так же должно быть предначертано судьбой. Должно быть.

Слезы мерцают в ресницах короля, когда гранитная плита опускается, и звук бьющихся друг о друга камней заполняет святилище. С окончательным натяжением канатов колодец закрывается.

Исчезает запах водных корней, как и небольшое эхо, которое король даже и не замечал, пока все было тихо. Король касается камня рукой, лаская его шероховатость, и мрачно улыбается. Пальцами он чертит контур дерева червей – печальное, опасное созвездие.

Это тоже начинается со звездного пророчества.

Но на острове Лира читается так много пророчеств, что лучше сказать – начинается с каждого вздоха.

Лис

В тихой и прохладной роще каштанов, плакучих лип и прямых дубов Аремории Лис опустился на колени на краю неглубокого родника.

Шрамы и свежие царапины портили шикарный загар на его спине, руках и ягодицах. Лис уже снял униформу, оружие и сапоги, сложив их на широкий дубовый корень. Лис, который был также и человеком, облился чистой водой, купаясь и шепча очищающую песню, которая вплелась в журчание родниковой воды. Он набрел на этот источник с первыми рассветными лучами, осчастливленный возможностью находиться в сердце леса, которому всегда мог задавать вопросы.

Налетел ветерок, лизнув его кожу холодным дыханием, и лиственный покров прошелестел: «Добро пожаловать». Лис Бан бодро отвечал на его языке с протяжными гласными, сливаясь в ритме с лесом Аремории. Деревья здесь были более общительными и велеречивыми, чем на скалистом острове, где родился Лис Бан. В Иннис Лире деревья, как правило, твердые и душевные. Их формируют океанские ветры и возможность расти у гор. Не зеленые и сияющие, а серые и синие с холодной коричневой корой, пышным мхом, ползущим по дуплам тонкими листьями и иглами. Они тихо беседовали, раскинувшись низко – дубы и колючие живые изгороди, плетущие слова на ветру, чтобы король их не слышал.

А в Аремории пространство и почва предназначены для шумных деревьев, больше заботящихся о плодах, чем о выживании в зимних бурях или о бессердечных королях. Они общались друг с другом, вздыхали и пели, чтобы радоваться, насмехаться над пестрыми птицами, играть людскими мечтами. Бан потратил месяцы, чтобы завоевать доверие деревьев Аремории, потому что он прибыл сердитым и пропитанным горькими ароматами, слишком острыми для такого молодого возраста. Они не приветствовали вторжение чертополоха, но в конце концов Лис Бан очаровал деревья. Он повзрослел и стал другом деревьев Аремории, словно вырос среди них.

Соскальзывая все глубже в родник, Бан расплел тонкие косички из густых темных волос. Ступни утонули в иле, вода словно обвила его ноги; Лис Бан продолжал свою праздную болтовню с соседними липами, у которых было хорошее чувство юмора. Наконец, с распущенными волосами, падающими на его уши и шею, нагнувшись, он нырнул в родниковую воду.

Все разговоры потускнели. Бан затаил дыхание, ожидая услышать пульс сердца леса. Глубокий колодец мог бы лучше ему помочь, но родник был природным, бьющим из земли. Лис Бан нуждался во внутреннем ритме для правильной связи, чтобы обнаружить магию, которую он мог бы использовать для слежки за отвратительной бургунской армией и удостовериться в ее отступлении.

Покой и прохлада обступили Бана. Он разомкнул губы, впуская в рот воду, сглотнул ее и медленно встал.

Вода струилась с его тела. Невысокий смуглый и поджарый мужчина был мускулистым с выступающими ребрами. Темные волосы, почерневшие от воды, густо нависали над большими карими глазами. Лис Бан моргнул, и капельки воды, как крошечные кристаллы, повисли на концах его колючих ресниц. Найдись свидетели появления Лиса Бана, они могли бы легко подумать, что Бан – магический шип, растущий прямо из родника.

Освежившийся и счастливый, он присел на берегу, чтобы очистить руки от грязи. Лис размазал ее по своим кистям, как перчатки, и разгладил серо-коричневую грязь на своей коже, а потом стал рисовать полосы по всей груди и животу, вокруг гениталий и спиралью вниз по бедрам. Он хлопал ладонями по плечам, стараясь достать спину как можно дальше.

Теперь он полностью стал существом, принадлежащим этой особой земле, приемным чадом благоухающих деревьев. Лис Бан пробирался обратно в лес. Каждый шаг нес слова, шепчущиеся в его ногах: мудрая звезда, мудрая звезда, вперед, этот путь, снова мудрая звезда и ночная звезда, сейчас! Деревья направили его в сторону цели, и наконец Бан достиг самого высокого из них, стоящего на краю леса, где он мог лучше всего ухватиться за ветер, готовый сообщить о бургунцах.

Лиса ждал раскидистый крепкий каштан, чьи корни были довольно далеко от остальных деревьев. Бан увидел взбитую землю долины, где когда-то располагалась бургунская армия. Трава не выжила, за исключением ее рассеянных скоплений: ее растоптали, сплющили и высушили. Заброшенные кострища были словно выжженные рубцы, и Лис мог видеть нагромождения грязи, закрывавшей потайные русла.

Не осталось ни мужчин, ни женщин, и Бан резво рванул по узкой полосе распаханной земли к стволу каштана. Он с ворчанием поймал низкую ветку, вскочил на нее и полез вверх. Дерево было достаточно крепким и не дрожало от его веса. Оно просто усмехнулось в щекочущей хватке Лиса Бана.

Три маленькие птички вспорхнули, потревоженные его вторжением, и каштан призвал Бана подумать о ветках, расположенных на востоке, где Лис уже разозлил нескольких коричневых белок.

Бан взбирался по лестнице из сучьев вверх, к самой высокой северо-западной ветке. Она, обугленная ударом молнии, позволила ему усесться и увидеть долину на много миль вперед и качающийся зеленый лесной полог позади. Лис отодвинул длинные зазубренные листья и, вцепившись в ветку на его плече, старался удержаться на ногах.

Бан стоял, старательно балансируя.

Ветер подхватил его волосы и отбросил с лица. Лис попросил дерево предупредить его, если что-либо приблизится, животное или человек, и открыл рот, чтобы испробовать ароматы воздуха.

Дым, смерть и пыльный вороний мускус.

Бан приподнялся на цыпочки и поймал перо, черное и гладкое. В чернильном цвете Лис видел движущиеся волны людей и лошадей; видел скалы и облака красноватого дыма, сверкающие камни, гнилые цветы и пустую белую руку.

Он скользнул языком по краю пера, плюнул на тыльную сторону ладони и растер о кору каштана так сильно, что кожа закровоточила. Язык птиц был полон мечтаний, и мужчины не могли его истолковывать. Однако Бан усвоил за эти шесть лет в Аремории – по крайней мере он мог использовать боль или кровь, чтобы облегчить перевод.

Рука Лиса теперь пульсировала, и он закрыл глаза – вспомнить пульс тихой весенней воды. Замедляя дыхание, он пустил свое сердце вровень с сердцем леса, через этот фокус нежной кожи.

Множество вороньих образов стали одним целым: армия, одетая в бордовую обвислую форму далеко отсюда, в день и ночь езды, спиной к нему, и Аремория, расположенная лицом к северным скалам Бургуна.

«Спасибо», – сказал Бан на языке деревьев и заправил перо в сгиб листьев – оно стало подарком для каштана. Он предложил обрезать мертвую ветку, но каштан был доволен своим шрамом. Бан тоже скорее любил собственные шрамы за опыт, который они несли, за то, что принадлежали только ему, и он столько всего рассказал дереву, пока возвращался на землю.

Бан приземлился на корточки. В тени вдруг стало холодно. Солнце опустилось за далекие горы, граничащие с краем бургунских земель, и Бан заскучал по своей одежде. Лис вернулся в лагерь, доложил Моримаросу, а затем ел, пил и спал всю короткую летнюю ночь напролет, ни разу не взглянув на сверкающие звезды.

Вечерний лес свистел и гудел. Деревья наблюдали за обычным переходом в сумерки: они следили, как просыпаются для охоты животные, поражались, если видели как король оленей загоняет одинокого волка в ловушку, отдельно от его стаи, или если кролик бежит прямо к дубу, полному сов. Проголодавшись, Бан решил вступить в бой и преследовать волка, чтобы попробовать свои силы. От Лиса теперь пахло лесной грязью, оставался лишь небольшой след его засохшей крови. Это поможет ему сохранить преимущество.

Впрочем, если Лис Бан не вернется в лагерь до наступления темноты, то король начнет волноваться, хотя Бан уже годами пытался научить его – не нужно переживать о его безопасности в лесу.

Эта мысль заставила его губы растянуться в легкую невольную улыбку и подумать: «Люди, хорошие и смелые, как, например, Моримарос из Аремории, тревожатся о таком незаконнорожденном, как Бан».

Лис Бан чуть отвлекся, но вдруг раздался крик-предупреждение трех молодых лип. Они сообщали о человеке, вторгшемся в сердце родниковой рощи.

Сразу же после оповещения Бан низко присел на корточки и продолжил путь на юг, где густая чаща могла его скрыть. Прислушиваясь к нежному жужжанию деревьев, Бан пополз вперед, и видны были только его блестевшие глаза.

На краю рощи Лис Бан лег на живот и сполз под виноградную лозу, наслаждаясь нежным ароматом, несмотря на то, что крючковатые шипы счищали сухую грязь на плечах.

Сидящий на том самом корне, где Бан оставил свои вещи, был не кем иным, как королем Моримаросом, красивым мужчиной средних пропорций, с короткими темными волосами и бородой, в обычной военной форме, за исключением длинного оранжевого кожаного пальто и королевского кольца на указательном пальце. Лис Бан осмотрелся, и деревья подтвердили, что Моримарос сидел один и вскользь читал письмо.

Раздражение и взрыв страха заставили Лиса стиснуть зубы и отползти назад. Он покажет Моримаросу, как глупо быть одному, даже когда война закончилась, даже когда Бургун бежал.

Лис Бан взобрался на дуб и шепотом попросил дерево не двигаться, а потом перешагнул через него, чтобы листья не задрожали и не раскрыли королю его местоположение. Таким образом Бан осторожно переходил с дерева на дерево, как земной святой, и наконец нырнул в объятия дуба, под которым сидел Моримарос. Лис Бан спустился вниз. И даже когда король посмотрел вдруг на затрещавшую ветку, Лис был невидим для Моримароса.

Одним быстрым движением Бан упал на спину короля, кинул руку на его шею и дернул, но Моримарос схватил Лиса за руку и согнул, отбрасывая ступни Лиса Бана выше головы, в мутную воду. Бан перевернулся на руки и на ноги и посмотрел на короля. Глаза и зубы сверкали на грязном, диком лице Лиса.

Моримарос выхватил шпагу, согнул колени, снова готовый защищаться.

– Бан? – произнес он после паузы.

Бан встал.

– Вы очень уязвимы, ваше величество.

– Думаю, это не так, – улыбнулся король. Он зачехлил шпагу и поднял упавшее письмо.

– Зачем выходить в одиночку? Я уже собирался возвращаться. – Бан скрестил руки на груди. Он был обнажен и покрыт магическими царапинами, нарисованными грязью.

– Я редко когда нуждаюсь в одиночестве, а сегодняшний вечер идеально подходит для этого, – произнес Моримарос. Он в легком смущении провел рукой по стриженым волосам. – И я хотел бы поговорить с тобой наедине на конкретную тему, касающуюся этого письма. – Король размахивал им, и Лис Бан мог видеть голубой воск печати Лира, цеплявшийся за край бумаги.

Его кожа похолодела от ужаса, но Бан кивнул, поскольку это был его долг перед королем, его командиром, и не важно, что еще могло случиться с каждым из них.

Лис шагнул в воду и нырнул, позволяя воде объять все его тело. Он не чувствовал ни умиротворения, ни прохладного покоя, когда вода смыла грязь, пощекотала спину и колени. Нет, Лис Бан ощущал лишь рев подавленных воспоминаний: сжатые кулаки и пренебрежительные слова; отвесные пики, бьющиеся волны и вой, мощный ветер, мучительный сладкий смех и черные глаза с короткими, завитыми ресницами; крошечные радужные жучки.

Бан, незаконнорожденный Эрригал, очищал кожу и крутился волчком – раз, два, три. Затем встал, вытер лицо, выплюнул воду и потряс головой, как собака.

Когда Лис Бан поднялся, он подумал о своем ареморском имени, которое приобрел, пытаясь вернуть себя к центру.

Лис. Лис Бан.

Его глаза открылись, и Лис увидел, что Моримарос протягивает ему брюки. Бан пробормотал «спасибо» и надел их, затянул в талии и смахнул шерстяной рубашкой капли воды с лица, шеи, груди и рук.

– Сейчас, – сказал Моримарос, пожимая плечами, – у меня есть вино на сгибе этого корня. Читай письмо.

Бан последовал за королем, напоминая самому себе, что ему здесь доверяют. Лис Бан был даже удостоен большого венца Аремории. Чего бы ни хотел Лир, но Лис хотел напасть на него со стороны Моримароса. Мужчины сели вместе.

Моримарос передал письмо и откупорил зубами коричневую стеклянную бутылку вина. Текст был грубо нацарапан на пергаменте. Бан прочитал:

«Достопочтенному королю Аремории Моримаросу,

Мы, Иннис Лир, приглашаем Вас присоединиться к нам в нашей Летней резиденции для редкого небесного события. Полуденный суд начнется примерно через две недели после написания этого текста, в полнолуние, после полного восхода Трона, чтобы отметить восхождение Королев осени. Будут присутствовать величайшие личности нашего острова, и мы с нетерпением ждем Вас, чтобы представить нашей младшей – той самой девушке, с которой Вы переписывались последние месяцы и которая, как я надеюсь, пребывает в Вашем сердце. Нам не терпится познакомить дочерей с их звездными путями, и знайте, что Ваше присутствие поможет нам достойно осуществить это желание.

С благословением звезд в наших словах,

Лир»

Бан сумел спокойно прочитать это письмо, несмотря на то, что оно затрагивало имя Элии Лир. Он перечитал документ, и Моримарос помахал перед Лисом Баном бутылкой.

Бан, томимый жаждой сжечь память, долго пил. Вино было сладким и свежим, его было очень легко пить, в отличие от эля или вина Иннис Лира. Даже сейчас Лиса Бана охватывала тоска, тянувшая вернуться, чтобы снова прикоснуться к железной магии Эрригала, чтобы все исправить и показать отцу и королю, кем он стал. Доверенное лицо короля, известный солдат и шпион. Важный. Необходимый. Заслуженный.

Желанный.

– Вы были с ней знакомы? – спросил Моримарос, прерывая разрозненные мысли Бана.

– С самой младшей принцессой? – Бан избегал называть ее имя, в отличие от короля.

– Элия, – продолжил Моримарос. – Она – служитель звезд, как мы слышали, и предпочитает это звание своему имени. Я однажды видел ее, уже давно. Когда ее мать умерла, я ездил в Иннис Лир на церемонию, продолжавшуюся в течение года. Принцессе Элии было тогда всего девять. Я первый раз оказался в другой стране, выступая от Аремории, хотя мой отец, разумеется, еще был жив. Мне было двадцать.

Моримарос отхлебнул вина. Лис Бан изучал короля, стараясь не вспоминать, как он разговаривал с Элией, прикасаясь к ее пальцам. Моримарос был сильным человеком, холеным и красивым и одним из тех действительно хороших людей, каких когда-либо знал Бан. Элия заслужила такого мужа, однако Лис Бан не мог представить, что она может жить здесь, в Аремории, вдали от вьющихся островных деревьев, суровых болот и неба, полного звезд.

Бан покачал головой. Он подумал об Элии, хотя и пытался забыть о ней еще задолго до того, как стал Лисом. Думал о смуглой глади ее щеки, ее черных, как воды, глазах, о медных проблесках в облаке темно-коричневых кудрей. О ее теплом рте и страстных молодых руках, о смехе, о радости, с какой она влилась во впадину дерева, шепча дубам, корням, воробьям, червям и бабочкам. Больше всего Лис Бан думал о ней, когда был один во вражеских лагерях, или смывал кровь с клинка, или во время тесных и вонючих дней в тайниках, которые ему создавали корни. Она фактически спасала его, сохраняла его спокойствие, поддерживала Бана в здравом уме. Его воспоминания о ней помогли Лису остаться в живых.

– Вы были с ней знакомы? – спросил еще раз Моримарос.

– Совсем чуть-чуть, сэр, – ответил Бан.

И все же полнее, чем с кем-либо в своей жизни. Когда-то эта девушка знала его лучше всех, но Бан не знал, каков был бы ее ответ, задай ей кто-то этот вопрос сегодня. В эти пять одиноких, проклятых лет она не писала ему, и Лис Бан ничего не посылал ей, ни слова на крыльях ареморских птиц. Что нового она может услышать от незаконнорожденного? Тем более сейчас, когда они выросли.

Король сказал:

– Я уезжаю на следующей неделе в плавание вокруг южного мыса к Летней резиденции.

Бан рассеянно кивнул, уставившись на грязь вокруг пальцев ног.

– Возвращайся в Иннис Лир со мной, мой Лис.

Лис кивнул головой. «Да», – подумал он, удивившись своей злости.

Король Моримарос смотрел ясными голубыми глазами на Лиса Бана. Его рот был расслаблен, ничего не демонстрируя – особое умение этого короля. Он мог надеть маску, держа в тайне свое истинное мнение и сердце.

Дом.

– Я… Я не был бы хорошей опорой, ваше величество.

– Бан, теперь зови меня Марс. Можно и Нованос.

– Когда мы обсуждаем Лира, это сильно напоминает мне о моем настоящем месте, сэр.

Моримарос поморщился:

– Твое место рядом со мной, Бан, куда бы я тебя ни отправил, хотя я знаю, что старый король думает о тебе. Его дочь того же поля ягода?

– Элия – добрая девушка, – ответил Бан. – Впрочем, не знаю, каким образом я смогу вам там помочь.

Король Аремории глотнул еще вина, а затем передал бутылку Бану. Лис почувствовал у короля в голосе затаенные честолюбивые нотки, когда тот произнес: «Бан Эрригал, Лис из Аремории, у меня есть для тебя игра».

Элия

Самая младшая дочь Лира бросилась на склон горы, хватая ртом достаточно холодный воздух, способный рассечь ей горло. Она прикрепила тяжелую кожаную сумку повыше на плечо и взяла путь покруче, чтобы прийти вовремя. Девушка резала пальцы о грубую желтую траву, ее ботинки скользили по выступающему известняку. Она споткнулась, задрала юбки повыше и затем взобралась на широкую вершину – наконец-то достигла цели.

Элия Лир лежала, перекатившись на спину, и счастливо вздыхала, несмотря на простуженное горло и грязь под ногтями. Вверху небо, окантованное нежными розовыми облаками и синими силуэтами гор, убаюкивающими эти пустоши, переместилось в сторону ночи. Она вздрогнула и прижала руки к груди. На севере Иннис Лира даже лето веяло морозным воздухом.

Впрочем, одиночество и близость к небу, которого она надеялась достигнуть, были для Элии величайшим блаженством. Здесь в тихом, великолепном разговоре присутствовали только ее дух и звезды.

Звезды никогда не заставляли Элию почувствовать себя злой, виноватой или несчастной. Звезды плясали именно там, где и должны. Звезды ни о чем ее не просили.

Элия взглянула на фиолетовое небо. Отсюда она ясно видела западный горизонт, где в любой момент могла появиться Звезда первых птиц и повиснуть, как бриллиант, на вершине Горы зубов.

Золотую пустошь будто смело, и она спустилась прочь от пиков и долин, омраченных выступающими валунами, похожими на упавшие куски луны. Ветер рыскал по воздуху, нашептывая песню с северо-западного края гор, направляясь на юг в сторону отдаленного Белого леса и на восток в направлении соленых вод канала. Принцесса здесь чувствовала себя брошенной, но темные долины скрывали дороги и небольшие скопления домов. Это было место, где жили семьи тех, кто заботился об овцах и козах, пасущихся на этой земле. Некоторые из них могли видеть веснушчатые холмы с серым и белым.

Если бы Элия посмотрела на юг, то смогла бы увидеть цепляющуюся к известковому выступу звездную башню, построенную для военных целей много веков назад старым лордом, еще до того, как остров был объединен. Первый король Лир конфисковал башню для звездных жрецов, открыл укрепленные стены и оставил их рушиться, но с юга Лир с помощью драгоценного дерева и сланца сделал башню выше, и с тех пор это стало идеальной позицией для создания точных звездных диаграмм и чтения знаков на каждой точке горизонта. Элия жила и училась там с прошлого года, когда ей исполнилось девятнадцать. Каждое утро она ставила звездные точки на лоб, чтобы доказать свои навыки в качестве жрицы и пророчицы, она еще не считала себя мастером, но надеялась, что в один из дней сможет так сказать о себе.

Этим утром знаки были туманны, как это часто бывало. Элия большую часть времени проводила, расчесывая спутанные, растрепанные ветром кудри. Ее компаньонка, Аифа, заботливо оборачивала вуаль или шарф вокруг волос Элии либо просила использовать ленты или по крайней мере заплетать косы, чтобы держать волосы вместе, как и подобает принцессе, не говоря уже о пророчице. Элия предпочитала оставлять волосы распущенными, ухаживая за ними только с помощью бергамотового масла из Третьего королевства и иногда используя несколько украшений. Эта особенность контрастировала с привычками ее сестер, ведь никто из них не покинул бы своей спальни без завершенных и совершенных нарядов.

Аифа постоянно огорчалась – дескать, Элия совершала ошибку, не задумываясь о привычках родных сестер. Как и отец компаньонки, которого справедливо называли Дураком, женщина всегда затевала спор, таким образом поддерживая семейную традицию. Этого было достаточно, чтобы Элия была благодарна за эти похищенные моменты одиночества.

Сидя, принцесса положила кожаный мешок на колени и развязала ремешок. Элия вытащила сложенную деревянную раму и рулон пергамента – отметить на диаграмме процесс появления звезд.

Девушка держала пари с мужчинами из донбудханских казарм, что сегодня ночью Звезда Первых Птиц наконец-то переместится в состояние сияния над далекой вершиной. Данна, звездный жрец и ее наставник, не согласился с девушкой, когда она рассказала ему об этом. Поэтому-то он наблюдал с крыши звездной башни, как Элия поднималась сюда, все выше и выше, чтобы увидеть первой. Победа играла для нее куда большую роль, чем просто горстка монет, на которую она сделала ставку.

Ох как шокировало бы ее отца такое пари.

На мгновение девушке захотелось, чтобы он был здесь, с ней.

На лице Элии снова появилась улыбка, когда она представила, что преобразовывает эту историю в форму, приемлемую для Лира. Предполагая, что она выиграла, конечно. Если бы девушка проиграла, она бы никогда не призналась в этом отцу.

Младшая принцесса была любима покойной матерью, будучи маленькой, приятно полной, чьи кожа, глаза, волосы, свивающиеся в восторженные локоны, имели приятный коричневый цвет. Отец Элии был высоким и бледным, как известняк, с самыми что ни на есть прямыми каштановыми волосами. То, чего жене не хватало в его внешности, она получила в обмен на воззвание к звездам.

Лир сказал бы: «Звезда Первых Птиц ярче других звезд, и она, в отличие от любой другой, движется. Все из-за ее фиксированного узора, но пока что вместе с пятью ее сестрами. Звезда Птиц пролетает через все остальное, влияя на формы и созвездия. Когда ты родилась, моя звезда, Первая и Третья птичьи звезды увенчали твой Калпурлагх».

Элия сердцем чувствовала картину своей диаграммы рождения и гениальную звезду в ее центре – Калпурлагх, ребенок-звезда, символизирующий храброе сердце и верность. Звезда Первой Птицы отличалась чистотой намерений, а Третья парила недалеко от корней Дерева червей, поэтому характерной чертой ее Звездного ребенка было отвлечение на святые мысли, так же как и на мысли о тлене. Отец Элии говорил, что влияние Червя в данном случае означало следующее: Элия всегда будет менять других или мир на тот, какой она не может видеть или предсказывать. Элия удивлялась, а если святые мощи или некоторые другие объекты труда Червя могут иметь другой ответ, но Лир отказался портить свидетельства своей королевской звезды такими вопросами, поэтому дочь не могла ничего возразить. Для него звезды были безупречны и не связаны со смертью, грязью, животным вожделением или инстинктом. Вся магия мира существовала прямо под звездами, и под ними же волшебство должно было оставаться.

«Бан мог знать, какое дерево спросить», – подумала Элия, а потом прикрыла губы пальцами, как будто произнесла это вслух. Имя Бана нужно было изгнать из ее сердца навсегда, как изгнали много лет назад его самого.

Предательство и томление закрутились в горле девушки. Все происходило против ее желания отказывать себе даже в воспоминаниях о Бане. Элия глубоко дышала и представляла, что ее чувства проявляются в дыхании, и это делало девушку холодной и спокойной, как звезда. Странной. Чистой. Отстраненной. Элия давно поняла – запретные страсти нужно держать в узде.

Однако Элиа являлась дочерью Лира, и всю ее семью обуревали нешуточные эмоции: Гэла, старшая принцесса, носила гнев и презрение, словно доспехи; Риган искусно манипулировала собственным сердцем, а также сердцами других людей; и король хранил горе и оставшуюся любовь внутри по жестким правилам, хотя они никогда до конца его не сдерживали. Элия, к несчастью, слишком легко влюблялась, как ребенок: в остров, в ее семью, в него, ветер, корни и звезды. Впрочем, любовь была грязной. Только звезды не менялись, и поэтому лучшим выходом было соответствовать желаниям отца – верности, силе, чистоте звездного света. Святая Иннис Лира, а не третья принцесса.

Девушка могла выдерживать тяжесть разочарованных взглядов Гэлы и ответ Риган, сочетающий лукавую издевку с учтивостью. Элия могла забыть тоску, заботы, но и любую радость и непреходящую скорбь из-за того, что ее сестры вообще о ней не заботились. Младшая принцесса могла вытерпеть бушующего Лира и успокоить его вместо того, чтобы набрасываться на отца, делая ему еще хуже, как Гэла и Риган. Изгоняя любую сильную эмоцию, рассеивая ее в солнечном свете, как туман с озера, Элия ничего не чувствовала, кроме отражения звезд.

«Там».

Элия прошептала про себя, моргая, и поймала блеск далекой Звезды Первых Птиц. Это было только световое мерцание, и девушка приостановила дыхание, чтобы сфокусировать взгляд, желая, чтобы ее сердце могло задрожать от этого прекрасного момента.

«Элия!»

Повернувшись на зов и посмотрев на крутую южную дорогу, Элия сначала не увидела ничего, кроме далекой стаи крошечных стрижей, мечущихся вблизи земли. Потом девушка различила, как ее компаньонка Аифа машет обеими руками, и всадник, склонившись над седлом, продвигается вперед к внутреннему двору звездной башни. Нагрудник в форме звезды поблескивал в вечернем свете. Всадник был в подпоясанном темно-синем гамбезоне, являвшемся знаком, что он – солдат короля. Из задней части седла торчали три флага: на одном был белый лебедь Лира, на другом – бордовая корона Бургуна, на третьем – обычное оранжевое пространство, принадлежащее королю Аремории.

Письма.

Элия прикоснулась рукой к неокрашенному вороту платья, месту чуть большему, чем ее сердце. Последнее письмо от отца находилось там, скрытое между швом и кожей. Оно прибыло позавчера; его текст не вызывал беспокойства, а содержал обычные глупости, какие он слал и слал. Тексты, преисполненные расчетами над его собственной звездной картой, сплетнями с Летней резиденции, раздражением от военных интересов первой дочери и насмешками над нравом своего второго зятя. На этот раз все же было какое-то явное отличие от прежних писем.

«Далат, моя дорогая», – нацарапал Лир своей легкой, небрежной рукой.

Это было имя матери Элии, которая умерла двенадцать лет назад, и этого оказалось достаточно, чтобы разбить сердце дочери.

Поднявшись на ноги и запихнув пергамент обратно в сумку с диаграммами, Элия неохотно зашагала на юг, направляясь к дороге.

Она с удовольствием осталась бы и сделала свою работу, но знала, что ожидание нового письма отвлечет и она собьется со счета, потеряет небесные узоры, даже если будет покорно их записывать. Элия не обращала внимания на письма от других королей, из Бургуна и Аремории, ухаживавших за ней, исходя из политического и военного контекстов. Подобные вещи Элии не касались: она никогда не выйдет замуж, как уже давно решила девушка. У обеих ее сестер браки были неоднозначные. Муж Гэлы был зверем, хотя такого уж мужчину, казалось бы, она для себя выбрала. Семья мужа Риган уже на протяжении нескольких поколений являлась врагом дома Лира, и существовала угроза, что Риган там себя потеряет.

Нет, Элия вышла бы замуж только за звезды, жила бы как одинокая жрица и заботилась о больном отце, никогда не подвергаясь опасности испытать слишком сильную земную любовь.

Это последнее, вводящее в заблуждение приветствие Лира было еще одним доказательством опасности. Когда их мать скончалась, Лир словно потерял сердце и все то, что держало его разум в покое, а поступки – в балансе. Ее сестры все больше отворачивались и от Лира, и от Элии. Остров тоже как будто замкнулся в себе. Урожаи становились менее обильными, и все большую силу набирал холодный, режущий ветер. Люди и природа находились в трауре по погибшей, всеми любимой королеве.

«Далат, моя дорогая».

Звезда сигнализирует, что те прошлые ночи не давали Элии ни комфорта, ни ориентиров, хотя Элия отмечала каждый уголок неба. «Могу ли я спасти Лира?» – спрашивала девушка снова и снова.

Ответа не последовало, хотя она записала и отбросила дюжину мелких пророчеств: надвигается буря; лев не съест твое сердце; ты родишь святых детей; Роза выбора будет цвести льдом и яростью. Они ничего не значили. Там не существовало звезды по имени Роза выбора – только Роза тления и Роза света. Львы никогда не жили в пространстве Иннис Лира. Земные святые давно покинули мир. И шторма всегда были в конце лета.

Способы узнать истинный ответ – спросить деревья, послушать голоса на ветру или глотнуть воды корней. Такой была мудрость Иннис Лира.

Элия остановилась, вспоминая, как ее босые ноги копошились в шероховатой траве, а пальцы рук скользили над землей, охотясь на сверчков и жирных переливающихся жуков.

Девушка вспомнила, как однажды Бан взял ее руку в свою и положил блестящего зеленого жука на ее палец, будто это было изумрудное кольцо. Она хихикала, ощущая щекочущие ножки насекомого, но не отпускала, глядя ему в глаза: зеленые, коричневые и блестящие, как панцирь жука. «Жемчужина земли для звезды неба», – сказал Бан на языке деревьев.

По правде говоря, девушка с трудом помнила, как шептать слова, которые могла бы понимать земля. Очень давно она поклялась никогда снова не говорить на этом языке.

С того времени, как он ушел.

Темнота скрыла пыльную белую дорогу, и Элия наконец добралась: солнце почти полностью исчезло, луна не взошла, а в звездной башне не зажгли факелов, которые могли испортить ночное зрение их жрецов.

Аифа стояла возле лошади посланника, пытаясь забрать письма, но уже явно не в первый раз солдат сказал:

– Я отдам их только жрице Данне или самой принцессе.

– Я здесь, – произнесла Элия. Ей не нужно было ничего доказывать, достаточно ее присутствия; не было других женщин, похожих на нее и ее сестер во всем Иннис Лире. Больше нет. Нет в течение половины ее жизни.

– Леди, – посланник поклонился. Он начал спускаться с лошади, однако Элия покачала головой.

– Нет проблем, сэр, если вы будете верхом. Я возьму свои письма, а вы… добро пожаловать в башню с простой едой и скромным жильем, или вы можете вернуться в Дондубхан и спать в их казармах. Только подождите утром мой ответ перед вашим отъездом.

– Благодарю вас, принцесса, – ответил мужчина, вынимая письма из коробки, находящейся на седле.

Девушка протянула руку, чтобы забрать их, и по юношеской привычке, выработанной еще в замке, спросила имя всадника. Он назвался и поблагодарил Элию. Принцесса и Аифа отошли с его пути, посланник повернул лошадь и направил ее по дороге к казармам.

Элия с письмами направилась к звездной башне, изучая три печати. В кожаном мешке девушка несла свои диаграммы и рамки, зеркала-свечи и палочки древесного угля. Мешок сильно давил на плечи, и она сгорбилась, устраиваясь на склоне болота.

– Вы следили за своей звездой? – поинтересовалась Аифа, неуклюжая и красивая, как молодая охотничья собака, с простой белой кожей, розовеющей от избытка чувств, и каштановыми волосами, перевязанными вьющимися лентами. В отличие от Элии, одетой в серое шерстяное платье – униформу звездной жрицы, Аифа носила ярко-желтое платье и корсет в темно-синем лирском цвете.

– Да, – прошептала Элия, все еще глядя на письма.

Прошло достаточно много времени, но девушка все никак не могла выбрать письмо, которое откроет первым.

– Элия! Позволь мне, – протянула руку Аифа, и принцесса передала ей письма из Бургуна и Аремории.

Откашлявшись, Аифа разорвала бургунскую печать, развернула письмо, а потом чихнула.

– На нем есть парфюм, о, звезды.

Элия закатила глаза, как того явно и желала Аифа, а затем дочь Дурака продержала письмо до сумерек и лишь потом начала читать.

– «Моя дорогая, я надеюсь…» Принцесса Лир Элия, он такой прямолинейный! Пытается этого не признавать, поэтому-то вы должны каким-то образом дать ему разрешение или нет. «Я хочу признаться, посредник доложил мне о вашей нежной, элегантной красоте…» Что такое «элегантная красота», как вы думаете? Олень или ива? Очень интересно и другое: он не дает какого-то поэтического сравнения. У бургунцев нет воображения. «Вы – нежная, элегантная красавица, и я не могу ждать еще много месяцев, чтобы лично убедиться в этом. Я недавно потерпел поражение в битве, но мысли о вас сдерживают мои тело и честь в вертикальном положении, хотя мое сердце тяготится…» – Что касается вертикального положения тела, я знаю, о какой части он говорит, и это крайне нескромно с его стороны!

– Аифа! – засмеялась принцесса, прикрыв рот руками.

Аифа закрыла рот, поморщила нос и молча стала пролистывать письмо.

– Бургун полон лести, и, несмотря на неудачу на поле боя, мужчина все еще считает себя красивым и мужественным. Возможно, супруга растопила бы его сердце… То есть сделала лучшим солдатом. «С любовью, страстно ваш, Улло Бургунский». Земляной червь, мне он не понравился. Теперь к королю Аремории. Интересно, если Улло знает генерала, который его победил, он будет с вами судиться?

Элия притянула колени к груди и наклонила голову, чтобы лучше слышать.

– «Леди Элия», – пишет Моримарос. Вот это мне нравится гораздо больше. Простое, но изящное приветствие, если можно так выразиться. «Леди Элия, в моем последнем письме я дал понять, что приближаюсь к концу кампании против притязаний Бургуна…» Король отказывается даже дать Бургуну титул королевства! Какое милое пренебрежение. Конечно, король знает, кто его соперник. «…и уже сейчас я могу доложить – в нашем последнем противостоянии я выиграю, и, уверен, именно этот политический сдвиг изменит направление ваших мыслей в пользу Аремории. Я так думаю, но если и нет, то добавлю – у нас в этом году почти беспрецедентный урожай ячменя на юге…» Элия! Мои звезды! Там есть список зерновых культур Аремории! Он не высказывает свои надежды, связанные с вами, но и ничего не говорит о себе! Мы вообще знаем книги, которые ему нравятся, или философию, которой он придерживается? По крайней мере, Бургун видит в вас женщину, а не просто упражняется в письме.

– Ты склоняешься в сторону Бургуна? – поинтересовалась Элия.

Повернувшись спиной к серебристому свету, все еще цепляющемуся за горы Уэст, Аифа быстро взглянула на принцессу и протянула ей письмо. Элия увидела – оно состояло из трех идеально выровненных абзацев. Аифа развернула письмо и начала читать:

– «Я обратился к вашему отцу, чтобы приехать в ближайшем будущем в Иннис Лир, и вы могли бы посмотреть на меня и, возможно, рассказать что-то о моих звездах». О. О, Элия, вот так. Это его последнее решение, и, возможно, этот человек не такой уж и сухой. Его подпись точно такая же: «Ваш король Аремории». Мне она не очень нравится. Даже не его имя, а скорее чересчур величественное старинное наименование. Это словно твоя сестра отказывается называть Коннли иначе, как Коннли, когда все знают, что у него есть еще и имя.

Элия закрыла глаза.

– Это не письмо мужчины женщине, а корона, передаваемая короне. Меня подобное совсем не волнует, но, по крайней мере, честно.

Шелест юбок Аифы, хлопнувшихся на землю рядом с принцессой, сообщил ее реакцию.

– А письмо твоего отца? – тихо спросила Аифа.

– С тем же успехом можно зажечь свечу. С меня на сегодня хватит звезд.

Пальцы Элии прошлись по краю письма; оно было такое тонкое – только одна пергаментная страница, в то время как ее отец мог прислать и пять-шесть плотно сложенных листов. Аифа вынула из кожаного мешка тонкую свечу и подсвечник, прикрепленный к небольшому, изогнутому зеркалу. Молодая женщина прошептала слово на языке деревьев, щелкнула пальцами – и появилось крошечное пламя. Элия неодобрительно поджала губы и так резко сорвала восковую печать письма, словно переломала крылья полуночному голубому лебедю. Аифа поставила свечу в подсвечник так, чтобы пламя освещало зеркало. Это устройство предназначалось для освещения звездных карт, сохраняя яркость для глаз жрецов, которым нужно было смотреть высоко-высоко в самую тьму небес. Аифа направила весь свет от устройства на письмо и на каракули Лира.

Элия, моя звезда…

На секунду принцесса остановилась, почувствовав облегчение. Слова запрыгали перед ее глазами. Элия глубоко вздохнула и продолжила. Она пробормотала вслух содержание письма: «Наша долгая летняя разлука подошла к концу. Возвращайся домой на Полуденный двор, в третий полдень после того, как Трон ясно взойдет. Когда будет полная Луна, тогда-то и благословят мои поступки. Я должен сделать начертанное звездами для моих дочерей, и наконец все существа будут на своих местах. Твои женихи тоже приглашены. Мы встретимся с ними и переговорим. Твой любимый отец и король».

– Это все? – спросила Аифа недоверчиво. Она прижалась лицом к щеке Элии, чтобы взглянуть на письмо. – Когда же? Трон является частью королевской очередности, а они начались месяц назад… Это… второй? После Летней гончей? Так…

– Шесть дней, – сказала Элия. – Зенит наступит через шесть дней, когда Луна станет полной.

– Почему он не может просто сказать: «приезжай на День деревьев на следующей неделе»? Что король имеет в виду? Все существа на своих местах. Назовет ли он Гэлу своей наследницей? Это уничтожит остров, но такой шаг неизбежен. Гэлу когда-то должны короновать.

Элиа сложила письмо:

– Надеюсь. Тогда зимой у нас может появиться новая королева. Отец теряет свои способности, его колебания порождают множество интриг и заговоров.

Девушка посмотрела в сторону запада, туда, где должен был мерцать яркий бриллиант Звезды Первых Птиц.

Однако звезду, словно меч, пересекала полоса длинного черного облака.

Риган

На изумрудном востоке Иннис Лира расположилась семейная резиденция герцогов Коннли – замок из местного белого известняка и синего шифера, импортируемого из Аремории. В свои сто лет он был самым молодым из жилых замков, построенных вокруг старого черного замка, из которого герцоги некогда правили. Никакой город не мог заполнить пространство между стенами, разграничить стороны, хотя в дальнейшем южная долина расцвела стараниями людей, преданных герцогу, как и долины на севере и западе. Никто не мог отрицать способность семейства Коннли вдохновлять на преданность.

Возможно, потому что они были вызывающе, твердо уверены в себе. Может, из-за их исследований работы червей и уважения к языку червей, несмотря на государственные указы. Или по другим причинам – они были очень красивы и стремились отразить личные качества в замках, дорогах и местной налоговой политике.

Замок Коннли состоял из концентрических, возвышающихся стен, причем каждая была выше и красивее предыдущей, а в центре новый белый камень соседствовал рядом со старым черным. По крайней мере, именно так обстояло дело внешне, поскольку внутренности черной крепости давно рассыпались. Деревья росли из центра здания; виноградные лозы и ползучие цветы захватили щели и арочный дверной проем. Булыжники треснули и погрузились в землю сильнее, чем во времена прошлого поколения. Древний дуб раскинулся в самом сердце крепости. Его посадил один из лордов в качестве колонны его тронного зала еще в те времена, когда магия предков окутывала остров и мало кто заботился о звездном пути. Именно там жена нынешнего герцога Коннли сохранила святыни и рабочие алтари. Она опускалась на колени среди извилистых старых корней, окруженных яркой лужей крови.

Риган, вторая дочь Лира, пришла в тенистый двор послушать шепот островных деревьев и переделать район благословения, укреплявший ее магию в Иннис Лире. Каждый алтарь был создан с использованием куска утеса, перенесенного ее собственными руками из уголков острова во всех четырех направлениях. Район благословения обосновался напротив рушащихся каменных стен с разрешения дуба, связанного тремя сезонами роста и спада. Магия проходила прямо сквозь сердцевину дуба, и его корни глубоко ныряли в островную скалу, чтобы слышать другие мощные деревья, передающие слова Риган и собирающие для нее проблемы, жалобы и надежды всех, кто еще говорил через ветер.

В эти дни было много жалоб, и хотя ее алтарное благословение должно было продержаться целый год, волшебство острова стало столь замкнутым, что Риган приходилось благословлять алтари каждый сезон. Она должна была жить около водных корней, но такие святые колодцы были запрещены, и принцессе приходилось полагаться на ведьму Белого леса для стабильного снабжения.

Переделка и благословение алтарей происходили после обеда, и Риган только что перешла к последнему алтарю на востоке, когда почувствовала мизинец на спине.

Молодая женщина замерла, сказав себе, что это игра ее воображения, и так и осталась на коленях перед восточным алтарем. Впрочем, язык деревьев не был для нее легок; все внимание Риган было сосредоточено на ее чреве – девушка едва дышала.

Риган не могла не заметить легкий приступ тошноты, она испытывала ее и раньше, и когда тошнота появилась, между бедер свернулся клубок, сильно напряженный и давящий.

Холодные темные руки принцессы задрожали. Она знала эту боль и как вести себя до того, как недуг пройдет.

Это удалось, но Риган ощущала движение от бедер и вверх по позвоночнику. Горячо, потом холодно, а теперь – жарко, и снова холодно и жарко.

– Нет, – прошипела Риган, сильно царапая ногтями каменный алтарь. Один треснул, и вновь возникла боль. У молодой женщины перехватило дыхание, и, словно сломанное ожерелье, оно все время тянуло ее вверх, вверх и вверх. Риган стучала зубами. Она в ярости обнажила их и заставляла себя дышать долго и медленно.

Это была она? Неужели такая неудача становилась симптомом разлома острова?

Любое животное может быть матерью. Их детки в гнездах, лачугах и скотном дворе. Только Риган не смогла присоединиться к ним.

Когда у Риган пошла очередная схватка, она закричала, оттолкнулась от алтаря и плотно прижалась к коленям. Девушка прошептала себе, что она была здоровой и нормальной, а главное, сильной, словно могла изменить положение вещей, приказав телу повиноваться ей.

В паузу Риган начала задыхаться, но стиснула зубы и встала на босые ноги. Риган предпочитала строгий наряд даже в замке ее мужа, Риган однако сегодня пришла к алтарям, одетая лишь в тонкое красное шерстяное платье и без нижнего белья. Она оставила тапочки снаружи арочного входа и развязала ленточки на волнистых каштановых волосах, позволив им рассыпаться до талии. Волосы девушки были длиннее и прямее, чем у сестер, а кожа, наоборот, самая светлая, хотя все-таки чуть темно-коричневая. Риган была внешне копией отца, Лира: форма его нитевидных губ и голубые крапинки, будто «освещавшие» карие глаза.

Риган осторожно подошла к старому дубу, чтобы помолиться, и прикоснулась к двум толстым корням. «Я такая же сильная, как ты, – сказала девушка на языке деревьев. – Я не помешаю. Помоги мне, мама, помоги мне. Я сильная».

Дерево вздохнуло и задрожало всей массой так, что его сильные, широкие листья покрылись пятнами тени, как в дождь во время шторма.

Риган подошла к северному алтарю и надрезала каменным кинжалом тыльную сторону запястья, слив затем кровь в чашу с вином. «Возьми вместо этого мою кровь, – прошептала девушка, наливая над алтарем кровавое вино, где северный корень был выгравирован языком деревьев. Темно-бордовая жидкость в грубых бороздках сделала слова загадочными. – Возьми это и дай пройти в мою комнату, где находится молочный тоник моей мамы, где мой муж…» Голос принцессы осекся, она ощутила, что кровь струится с обманчивой лаской по ее бедрам.

Риган медленно возвратилась к большому дубу, села на землю между двух корешков, и вдруг резко упала. Отчаянием были наполнены ее мысли, в то время как надежда и сила с коварной кровью капали из нее на пятки.

Солнце опустилось в небе так, что только кроны дубов остались позолоченными. Нижний внутренний двор был холодным – хаос теней и серебро сумерек. Риган дрожала, несмотря на горячие слезы. В эти медленные часы она позволила себе горевать. Девушка отрицала бы подобное чувство, столкнувшись с кем-либо, кроме ее старшей сестры. Скорбь, стыд и тоска по матери, которая умерла, когда Риган было четырнадцать. Далат родила трех здоровых девочек вдали от своей родной земли, Бога и медицины. Риган была здесь, среди корней и камней ее дома. Она просто обязана пребывать в хорошем состоянии.

Земля тихо шептала, сурово вздыхала; Риган почувствовала прилив крови в ушах и сквозь жилы дерева. Девушка видела только темноту души, закрыла глаза и почувствовала лишь густой, затхлый запах материнской крови.

– Риган, ты где-то поблизости?

Резкий голос ее мужа. Молодая женщина положила руки на голову и вонзила в нее ногти, потом обхватила волосы и тянула до тех пор, пока не стало больно.

Сапоги мужа хрустели по разбросанной траве, по опавшим веткам и кускам камня, который отломился от стен.

– Я искал тебя повсюду, жена, – объявил муж более раздраженным, чем обычно, тоном. – Здесь вызов от твоего имени… Риган. – Коннли произнес имя жены в жуткой тишине.

Девушка не могла смотреть на мужа, даже когда почувствовала, что он наклоняется к ней слишком близко и пытается поднять жену с колен.

– Риган, – повторил Коннли еще раз, с нежностью и страхом.

Глаза женщины с липкими, наполовину высохшими слезами медленно открылись, и она позволила мужу распрямить себя. Риган наклонилась к нему, и вдруг ее лодыжки похолодели – именно там, где воздух ласкал прожилки темно-красного и коричневого, оставленные от долгого погружения в кровь и землю.

– О нет, – произнес Коннли. – Нет.

Дочь Лира поднялась, поскольку снова чувствовала себя опустошенной и уже без боли. Риган ощущала холод, голод и отрешенность.

– Я в порядке, Коннли, – произнесла девушка, опираясь на мужа. Ее пальцы хлюпали в кровавой земле. Риган вздрогнула, но вдруг заговорила:

– Все кончено.

Коннли стоял рядом, на коленях его прекрасных брюк виднелась кровь, а письмо от отца было раздавлено корнем дуба и забыто. Муж Риган был красивым загорелым мужчиной с медью в коротких светлых волосах. У него не было бороды, поскольку он ничего не скрывал и имел обаятельную улыбку, достаточную и для дюжины жен. Теперь же лицо Коннли было землистого цвета, и он выглядел расстроенным, а его улыбка исчезла. Мужчина положил руки на лицо Риган и коснулся большими пальцами слез там, где ее кожа была самого нежного фиолетового цвета – под глазами.

– Риган, – снова прошептал огорченно Коннли, разочарованный не в ней, но все же для Риган это звучало именно так.

Девушка вырвалась и помчалась к восточному алтарю, который сегодня днем еще не благословляла. Одной босой ногой она толкнула Коннли – челюсти стиснуты, руки зажаты в кулаки, волосы разметаны и их кончики окрашены кровью. Что с ней? Она кричала на языке деревьев – что не так со всеми нами?

Ее отец совершил ошибку: убив Далат, он уничтожил весь их род.

– Стой, стой! – приказал Коннли, схватив сзади кисти жены и скрестив их на груди. Мужчина крепко держал ее, прижавшись щекой к волосам Риган. Она чувствовала его тяжелое, неровное и необузданное дыхание. Грудь мужа прижалась к спине жены, она вздымалась и опадала, потом Коннли несколько раз дернул руками, прежде чем освободить мертвую хватку, но не позволил Риган двигаться. Они упали вместе.

– Я не вижу, что со мной не так, – сказала Риган. Ее голова повисла. Девушка попыталась держать голову ладонями. Волосы Риган обвились вокруг лица и рук.

Молодая женщина смотрела на алтарь, который только что сдвинула немного вбок.

– Я пробовала зелья и умоляла деревья; делала все, как мне рассказывали мать и бабушка. Три месяца назад я посетила Брону Хартфар и подумала, – Риган втягивала чистый воздух, выпуская его грубым и сырым. – Я думала, на этот раз мы поймаем момент, мы выдержим, но, как оказалось, не сейчас. Мои бедра липкие от мозгов нашей малышки, Конни, и я хочу вырвать внутренности и похоронить их здесь. Я вся состою из костей и отчаяния.

Муж распахнул руки и повернул ее к себе, собирая волосы Риган в кулак:

– Только это и заставляет тебя говорить поэзией, моя любовь. Если бы твои слова были не так страшны, я мог бы назвать их милыми.

– Я должна найти способ посмотреть вглубь себя! Найти нечто, проклинающее меня. Возможно, со мной что-то не так – больше, чем когда от матери требуется завести сильного ребенка.

Риган царапала пальцами алый пиджак, разрывая шерсть и бархат по краю.

– Ты знаешь о звездах, под которыми я родилась, и мою пустую судьбу.

Когда молодая женщина сказала это, голос ее отца отразился в памяти Риган.

– Это лишь слова твоего отца, Риган.

Жена отпрянула и дала мужу пощечину за столь смелое замечание. Край щеки Коннли стал розовым, мужчина смотрел сейчас на Риган суженными, сине-зелеными глазами. Риган знала этот взгляд. Он выражал желание и пристальное внимание. Молодая женщина коснулась губ Коннли и встретила его взгляд. Муж был на год моложе Риган, амбициозен и не слишком добр, но Риган дико его любила. Каждый знак, который она могла прочитать в тех проклятых звездах, каждый голос на ветру и вдоль великого острова кричали «Да!», когда она спрашивала, предназначен ли Коннли для нее, но это уже четвертый выкидыш за почти пять лет брака. Плюс еще один до того, как они стали мужем и женой.

Коннли перебросил ее волосы на одно плечо, поцеловал палец Риган, задержавшийся на его нижней губе.

– Я не знаю, что делать, – промолвила принцесса.

– Что и обычно, – ответил ее возлюбленный. – Заходи внутрь, прими ванну, выпей немного вина и продолжай бороться. Мы достигнем цели, Риган, ошибок не будет. Власти твоего отца придет конец, и мы приведем Иннис Лир к славе. Мы откроем колодезные пуповины и пригласим деревья спеть, и будем благословлены за это. Наши дети будут следующими властителями Иннис Лира. Я клянусь, Риган.

Коннли повернулся. Его глаза теперь прочесывали темнеющий двор. Риган не хотела отпускать его, но должна была. Молодая женщина смотрела, как муж пробрался обратно к дубу и поднял письмо. Оно было скомкано, разорвано с одного угла. Он протянул ей этот документ.

Риган прогладила бумагу и подняла ее к сумеречному свету.

«Дочь,

Приходи в Летнюю резиденцию для Полуденного суда, в третий полдень после

Ясного восхода Трона, когда Луна полная. Теперь, как говорят звезды, я должен расположить всех своих дочерей по местам.

Твой отец и король,

Лир»

– Я могла бы приехать с ребенком, – прошептала Риган, касаясь своего живота. Положив поверх своей и опустив ниже кровавого пятна, Коннли нежно пожал жене руку.

– Мы приедем с другими вещами, – сказал мужчина. – Сила, праведность.

– Любовь моя, – прошептала Риган.

– Любовь моя, – повторил он и поцеловал молодую женщину в губы.

Когда Риган поцеловала мужа в ответ, ей показалось, что она услышала шепот дуба: «кровь», снова и снова. Она не могла сказать, благодарило ли дерево за могильную пищу, которой она кормила его корни, или произносило слово как предупреждение о будущем.

Возможно, как часто бывало с языком деревьев, в слове содержались два значения – еще более непостижимые для слуха.

Гэла

Скрип боевой башни отозвался громом в ее крови. Гэла Лир стиснула зубы в усмешке, она почувствовала себя как в детстве – ликующей и живой, словно играла с игрушками.

Впрочем, речь шла не о детских безделушках. Это были опасные осадные орудия, разоряющие долину. Впрочем, для старшей дочери короля, командующего силами Асторы, они являлись не более чем инструментами, по сути – ее сокровищами.

Гэла подняла кулак и сильно опустила его вниз. Стрельцы, цеплявшиеся за внутренние помосты боевой башни, выпустили стрелы по целям, установленным на вершине разрушенной стены замка, в то время как мужчины, скрывавшиеся на базе, неумолимо двигались вперед, сокрушая мягкую зеленую траву и давя чертополох своими огромными колесами. Дерево и мокрая шерстяная одежда защищали солдат от любого возмездия в том случае, если бы разрушенный замок был действительно населен, с врагами-лучниками и людьми, бросающими камни и пылающие копья.

Когда башня остановилась напротив разрушенной старой стены, лучники прикрыли солдат, когда те выскочили закрепить ее, чтобы группа горняков могла выбежать и использовать укрытие для создания подкопа под стеной толщиной двенадцать футов, пока земля не станет достаточно слабой и может провалиться под весом башни.

Гэла снова подняла руку, сигнализируя своим ближайшим слугам с лестницами и высокими щитами о новом заряде. Их крики наполнили летний воздух, будто шторм. Гэла позволила себе гордо улыбнуться, когда слуги залезли на руины, стали взбираться вверх и словно выплескиваться над обрушенными валами, ничего не замечая за своими восторженными криками.

Молодая женщина стиснула зубы, желая, чтобы это была настоящая битва, а не просто позерство и тренировка. За ее спиной на передвижной платформе была установлена баллиста, которую поворачивали в любую сторону, прицеливаясь с ее тяжелых затворов. Шесть из них были готовы, а еще полдюжины – оснащены колесами для повышенной мобильности. В дополнение к пятидесяти выпущенным в стену, триста солдат и слуг находились в строю, в розоватой тени герцога Астора. Их кольчуги были яркие, как лунный свет, щиты отполированы, мечи обнажены и направлены в небо, как зубы массивного морского змея. Речь шла о впечатляющей команде, но только часть армии служила короне Иннис Лира. Эти мужчины носили цвета, связанные с королем Лиром, но были верны Гэле.

Она не повернула голову в сторону востока, откуда народ из ближайшего города пришел посмотреть на шум. Город находился за границей Астора, на стороне Коннли, и Гэла надеялась, что люди сидели на грубых известняковых валунах и дрожали у тощих деревьев, растущих на хребте, и рассказывали сказки о сегодняшнем дне. Когда Гэла станет королевой, они должны представлять ее, иначе столкнутся с этими мужчинами и военной машиной.

Гэла выбрала это место не только из-за близости к Бридтону и границе, но и специально для его развала. Триста лет назад это был замок Гленнадоеров, до того, как с помощью династии Лир остров объединился. Гленнадоеры распространяли такое количество магии в своей родословной, что все остальные объединились для борьбы с ними. Гленнадоеры все еще жили, но лишь на Крайнем Севере, и были мощными уже лишь на словах. Хотя они и присягнули Коннли в верности, но были графами под знаменем Астора. Этот разрушенный замок символизировал силу, потерянную Гленнадоерами при выступлении против объединенного острова, верящими, что магия может их защитить.

Улыбка Гэлы стала презрительной. Она смотрела на эту прекрасную долину, бурную и дикую, несмотря на святой колодец, расположенный на севере. Всего лишь из-за суеверия народ острова встрепенулся в панике, когда король приказал десять лет назад закрыть все колодцы. Когда Гэла станет королевой, она позволит городам снова открывать свои колодцы, если они захотят, но колодцы в замке оставит запертыми, за исключением разве что праздников, в знак ее щедрости к благоговеющему перед государыней народу. Ей не нужны колодцы с водой корней, но она не боится их, в отличие от отца. Ни червечары, ни звездное пророчество не сделали Гэлу сильной – свой характер создала она сама.

«Отступить!» – закричала молодая женщина своим солдатам, оставившим стену и бившим мимо цели, закрепляя флаг Астора, на котором находилось темно-розовое поле с белым лосем, прыгающим через трио четырехлучевых звезд.

– Солин, ты и твои люди, покиньте башню, остальные врукопашную. Я хочу видеть разбитые щиты, и чтобы до каждого в Бридтоне доносился ваш рев!

Солдаты закричали и зарычали, для большего шума стуча щитами по твердой коже грудных клеток. Гэла засмеялась, и люди по ее сигналу начали действовать.

Огромное голубое небо ярко освещало кольчужный капюшон Гэлы, натянутый поверх более плотного льняного, защищавшего завитки густых черных волос от металла. Ее темно-карие глаза сузились, когда солнце осветило море клинков и щитов, превращающих долину в луг из стали. Гэла на мгновение застыла на краю – руки на бедрах, каблуки словно врыты во влажную землю. Принцесса была высокой, но не отличалась женственностью, всю жизнь укрепляя мышцы, которые были мало нужны другим женщинам. В этой позе молодую женщину сзади могли принять за мужчину, чему Гэла была бы только рада.

Гэлу с детства беспокоило, насколько она отличается от основного населения Иннис Лира: благодаря темно-коричневой коже и густым черным локонам ее слишком легко было узнать. Куда бы она ни шла, везде ее воспринимали не только наследницей, темной принцессой, но и той страшной дочерью, предсказавшей смерть своей матери с помощью безжалостных звезд. Сын бы не был таким бременем. Однако Гэла не смогла сбежать от своей женской природы, звезд или пророчества.

Когда ей было шесть лет, она уничтожила стопку тонких песенников, привезенных из Аремории. Все прекрасные дамы в песнях были бледными, как луна, или мягкими, как крем или солнечный свет на песке. Далат и Дурак вместе разучивали их. Прекрасное времяпрепровождение, в то время как король был сосредоточен на создании союзнических связей, необходимых для открытия доков в порту Комлак для расширения торговли. Гэла сказала Дураку, что если он не сочинит песню о смуглой красоте королевы, она проткнет его флейтой. Поэтому королева и Дурак взяли Гэлу и ее младшую сестру Риган на долгую прогулку для сбора всех частей естественного мира, которые Дурак мог бы поместить в стихотворение для Далат.

Дурак был просто ненормальным, приносящим розовые цветы и ярко-желтую бабочку маленькой Риган, дразнящим и ее, и отчасти Гэлу. Молодая женщина всегда вспоминала об этом с хмурым видом. Есть ли зеленые оттенки в матери? Надо сравнить… Далат улыбалась и наклоняла голову, позволяя молодому человеку прислонять лист к ее щеке, пока Риган по-детски объявляла: да или нет. Гэла отличалась большей решительностью и точностью. Она собрала кору грецкого ореха и темно-фиолетовый цветок, гладкие черные речные камушки, сверкающие желуди, блестящее воронье перо и пестрое коричневое перо из орлиных крыльев. Последнее мать приняла как украшение и вставила перо в тугой узел кос у основания шеи. «Как имперский герб моей бабушки», – с улыбкой заявила Далат. Оно выглядело как рог или тонкое, нежное крыло.

– Это по-прежнему неправильно, – сердито сказала Гэла.

Дурак пел: «Поэзия – это чувства, а не точность, моя маленькая принцесса. Речь о сравнении темного и изогнутого рта королевы с мощным орлиным крылом». Потом мать взяла ладонь Гэлы, раскрыла ее напротив собственной и сказала: «Это единственное сравнение, которое имеет значение».

Впрочем, Далат была мертва, Дурак привязался, как бородавка, к королю, а Гэла не считала нужным читать стихи. Стихи не были связаны с властью, а Гэла намеревалась стать королевой, когда умрет ее ужасный отец, или даже раньше. Ее ничто не остановит.

Крайняя необходимость в солдатах будто отзывалась в костях Гэлы, поддерживая ее решимость. Она хотела бы маршировать со своей армией к Летней резиденции, чтобы поставить отца на колени и забрать корону. При виде склоненного перед ней дрожащего и страшного властителя Гэла испытала бы особое удовлетворение. «Умерла ли моя мать стоя на коленях? – спросила бы воинственная дочь. – Яд влился в ее рот с твоим поцелуем или ты положил его в ночную кружку теплого молока с медом? Ты когда-нибудь доверял мне, как она доверяла тебе?» Конечно, он никогда никому и ничему не доверял, помимо злобных звезд. Гэла могла бы вонзить меч ему в шею и смотреть, как отец задыхался и хрипел, когда погружался в лужу крови у ее ног.

С другой стороны, не важно, каким именно образом молодая женщина жаждала получить корону. И это был не самый прямой, не самый разумный и даже не самый безопасный путь. Нет, люди Лира брали свое царствование тяжело, стремительно заявляя о себе и жестко прорубаясь к помазанию, а также к тайным, особенным традициям острова корней. Гэле придется подождать, пока король назовет ее наследницей, а затем отдаст остров и плюнет на самую длинную ночь в году. Это правильно.

Чтобы захватить власть любым другим путем, нужно спровоцировать Коннли бросить ей вызов – проклясть его, его предков и его идеальные звезды, проклясть Риган за брак по этой линии и выразить этому псу свои притязания. Хотя Гэла хотела войны – выпустить ярость и злобу из сердца, но больше всего на свете она не хотела войны с родной сестрой по разные стороны баррикад.

Итак, Гэла Лир стояла среди своей армии, выступая за народ на границе с Коннли, отправив жестокий сигнал, однако не делая однозначного вызова.

Солдаты были готовы к рукопашной схватке. Со свирепой улыбкой Гэла покинула свое место и помчалась присоединиться к ним. Это послужило сигналом для окружающих, и обе противоборствующие стороны соединились. Все кричали, стоял хаос. Гэла, усмехаясь, выхватила меч и нацелилась на ближайшего солдата; у него было время защититься щитом и мечом, но сила удара отбросила мужчину назад. Принцесса-воительница оскалила зубы и скрутила несчастного, пнув его изо всех сил. Солдат откатился, а Гэла нырнула дальше, в гущу битвы.

Отблеск слева заставил Гэлу с трудом обернуться, подняв собственный щит. Она увернулась от атаки и ударила острием в лицо нападавшего. Тот с лязгом зацепился за шлем и споткнулся, тяжело падая. Гэла развернулась как раз вовремя, чтобы встретить следующую атаку.

Она совершенно забыла о себе в остервенении перед опасностью, в ударах и защите, в борьбе, где могла себя проявить. Гэла продолжала сражаться. Она разъярилась. Ее зубы были стиснуты в готовности снова и снова пробиваться в направлении к центру войска. Боль пронзила тело Гэлы; она зарыдала, закричала. Она ликовала. Вот почему она каждый раз отправлялась воевать: из-за отчаяния и опасности – некоторые люди умрут в этой «игре», а некоторых ранят, и они долгое время не смогут сражаться. Их мечи будут затуплены или согнуты. Гэла не обращала на подобные вещи внимания. Она должна выжить и выиграть. Сегодня. И завтра. Речь шла не о безрассудстве, а о необходимости. Ее муж вообще не мог понять, почему сражения возвращали Гэлу к жизни, почему ей нужна была непосредственно сама опасность. Это – сила, которая привела молодую женщину к войне и заставила чувствовать свою одержимость. Когда Гэла боролась, то знала – не нужны никакие благословения корней или звездные пророчества.

Она была рождена, чтобы стать верховной правительницей.

Внезапно воительница оказалась в передряге, возникшей из-за одного воина. Он был огромный, светлобородый, со шрамами от ударов на пылающих щеках. Как ни странно, его униформа была из обносок. Меч и щит воина были позаимствованы из оружейной Астора, они были проштампованы, но человек не сводил глаз с Гэлы, даже когда та подняла подбородок так, что солнце осветило кровь в углу ее рта. Она улыбнулась, и солнце сверкнуло на ее зубах.

Мужчина расставил ноги, встав в оборонительную позу.

Гэла опустила щит и напала.

Двуручная рукоять ее меча давала молодой женщине силу и особое воздействие, которые имели значение, так как размеры воина сводили на нет любую возможность сражаться с ним, используя ее щит.

Кровь застучала в ушах Гэлы, и она обошла его защиту, почти ударив по щеке воина своим навершием, прежде чем неприятель скрутил и достаточно сильно толкнул ее. Гэла споткнулась. По инерции она вновь вступила в бой и разрубила меч противника. Всякий раз металлический лязг наполнял сердце Гэлы радостью. Мужчина весьма неплохо использовал в сражении свой вес, но все же делал это медленнее, чем Гэла. Вскоре боролись только они, а остальные наблюдали за столь кровавым спектаклем.

Все продолжалось недолго, но славно, и Гэла рискнула пойти в ближний бой. Она слишком увлеклась ритмом сражения. Мужчина заблокировал ее, рубя с помощью щита. Он так старался, что край зацепил плечо молодой женщины, заставив онеметь всю ее конечность. Гэла потрясенно вскрикнула и выронила меч. Это нарушило баланс, и воин решил использовать свое преимущество, несмотря на то, что его соперница доблестно блокировала удары снова и снова, а затем толкнул ее ботинком в бедро.

Гэла пошатнулась.

Все воины бросились, чтобы поймать ее, и снова подняли на ноги плавным движением.

Гэла стояла прямо, все было настолько естественным и легким, что собравшиеся ликовали.

Гэле понравился воин, который мог победить соперницу, но сохранил ее имидж. Пальцы руки, державшей щит, покалывало от вновь ринувшейся по венам крови. Гэла вложила в ножны меч и потерла руки, улыбаясь своему противнику и всем солдатам:

– Хорошо сражался, приятель. Назови мне свое имя, чтобы я могла его назвать во время разговора с мужем.

– Диг, – ответил здоровяк.

Гэла подняла тонкие брови:

– И нет другого имени?

– Нет, леди.

– Тогда, Диг Асторский, добро пожаловать в мою армию.

Именно в этот момент с западного хребта прозвучал рог. Гэла пожала руку Дига и тяжело зашагала в направлении лагеря. Ее тело болело от усталости, но воительница была этому только рада.

Осли пробегала мимо, звеня кольчугой при каждом движении. Капитан отодвинула волосы с лица и спросила:

– Сударыня, должна ли я приказать завершить сегодняшние игры или вы хотите их продолжить?

– Постройся еще раз, а потом выпей пива здесь, на поле, до того, как все вернутся в лагерь, – улыбнулась принцесса молодому капитану, девятнадцатилетней девушке с почти такими же амбициями, как и у самой Гэлы. – После этого ты должна присоединиться ко мне – есть новости, и мы попьем вина, пока будем планировать завтрашние игры. Сообщи это солдату Дигу и выбери еще двух солдат достойных награды.

Осли резко кивнула и сорвалась с места, а Гэла стала подниматься по круче холма к длинной плоской равнине на гребне, где находился армейский лагерь. Большинство палаток имели простые однополюсные укрытия или кольчатые навесы, расположенные около костров. Повозки с продовольствием стояли полукругом на южном конце, и дым поднимался там, где народ готовил сытную еду. Пятьдесят мужчин и женщин и десять повозок обеспечивали триста воинов Гэлы, ухаживали за ними и кормили в течение всей недели, пока продолжалась кампания. Молодая женщина приказала своим людям действовать так, словно поставки из города Астора остановили, как это могло быть на настоящей войне.

Взгляд Гэлы привлекли три лошади, топчущиеся возле ее палатки, гораздо большего холщового укрытия с семью столбами, увенчанного знаменем Астора. Одна из лошадей принадлежала Гэле. Голова животного была опущена, а задние ноги расслаблены, но две другие лошади были все еще в облачении, оседланы и жадно пили из корыта, поставленного перед ними. Это были лошади герцога Астора и одного из его управляющих.

Гэла осмотрелась и увидела его на приличном расстоянии, на вершине мыса, где был хороший вид на долину. Возможно, мужчина явился свидетелем лишь последних мгновений рукопашной схватки и теперь уже осматривал башни.

В шатре Гэла собиралась освободиться от кольчуги и перчаткок с помощью подмастерья, отказывая мужу в этом удовольствии. Мальчик в розовой накидке ждал у входа, и молодая женщина втянула его внутрь, чтобы юный посланник мог расстегнуть пряжки под ее левой рукой, которые держали маленькую кольчугу.

Это была небыстрая работа, и герцог Астор открыл палатку в тот момент, как тяжелая кольчуга наконец соскользнула с ее головы в руки ожидавшего мальчика.

– Выйди, – мягко сказал Астор, заполняя переднюю часть палатки. Он был блондином, на пятнадцать лет старше своей жены и носил длинный, гладкий хвост из волос. Впрочем, Астор, конечно, не был уродлив, Гэле было трудно судить, привлекателен ли он, поскольку она вообще с трудом определяла подобные вещи относительно других людей. Он был здоровым и сильным, хорошим военачальником. Именно это и привело его на военный пьедестал почета. Астор носил аккуратную белокурую бороду, а вокруг его светло-карих глаз разбегались морщинки. Кожа была столь же белой, как ее – черной. В розовых пятнах от слишком долгого пребывания со слугами в солнечном замковом бастионе. Гэла сняла льняной капюшон, так как герцог пристально смотрел на нее. Она пошла налить им вина, стоящего на низком столике рядом с ее кроватью. Муж каждый раз поражался Гэле – и когда в пылу битвы ветер трепал ее волосы, и когда она носила мужские брюки и военный стеганый гамбезон, и темным кругам вокруг ее глаз. Молодую женщину забавляло, что Астор старался, как мог, скрывать свою страсть. Видимо, чтобы Гэла не «остыла». Она всегда это видела. Она понимала подобные знаки и использовала их, когда чувствовала себя злой. Их брачное ложе было полем сражений.

– Жена, – произнес Астор, принимая глиняную чашу вина. Гэла увидела письмо с лебедем – знаком Лира. Муж держал его в другой руке нераспечатанным. Воительница пила вино в тишине. Ее сердце все еще было наполнено энергией и радостью битвы.

Астор ходил вокруг жены, потом сел в тяжелое кресло, напоминающее трон, которое Гэла всегда брала с собой. Муж внимательно наблюдал за Гэлой: она почти допила все вино. Принцесса не двигалась и ждала. Наконец Астор сказал:

– Ты безрассудна! Натравливать своих же людей с их острыми мечами друг на друга!

– Пострадавшие в таких играх вряд ли достойны приезжать ко мне, и я не была бы достойна короны, если бы стремилась так легко умереть.

Муж мрачно улыбнулся:

– Ты нужна мне живой.

Гэла фыркнула, представляя, что почувствует Астор, если она ударит его и разобьет эту глумливую улыбку, однако он все еще был ей нужен.

Звезда супружества господствовала в диаграмме ее рождения, и, по мнению мужчин Иннис Лира, она нуждалась в Совете, что и означало ее восхождение на трон вместе с мужем. Пусть Гэла жаждала воевать, но, как стратег, она понимала – лучше бы жители острова боролись с внешними врагами, а не между собой. Сейчас она вовсю использовала Астора, хотя именно ее сестра Риган всегда будет ее настоящей парой. – Чего хочет Лир?

– Он написал нам обоим. Впрочем, он до сих пор отказывается разрешить мне провести реконструкцию прибрежной дороги.

– Это не среди звезд? – догадалась молодая женщина, удерживая взгляд.

– Я все делаю по заказу моих жрецов. Лир неправильно рассуждает и отвергает очевидное. Возможно, Коннли что-то ему нашептывает.

– Вообще-то отец ненавидит Коннли больше, чем тебя. – Гэла опустилась на подлокотник кресла и наклонилась к Астору. Она искала до сих пор не распечатанное письмо.

Положив локоть на подлокотник, но не дотрагиваясь до нее, Астор произнес:

– Я мог бы написать твоей юной сестре и попросить ее о пророчестве по поводу прибрежной дороги. Лира подобное никогда не убедит.

Гэла допила остатки вина и поставила чашку на ковер, прежде чем надломить темно-синий воск печати Лира.

«Старшая,

приходи в Летнюю резиденцию Полуденного суда в третий полдень после ясного восхода Трона, когда Луна полная. Судя по звездам, теперь я должен расположить своих дочерей по их местам.

Твой отец и король,

Лир»

Скривившись, Гэла уронила послание на колени Астора. Она коснулась кончиком языка передних зубов, заставив их столкнуться. Затем молодая женщина укусила саму себя в гневе, который всегда сопровождал имя ее отца. На этот раз ярость соединилась с трепетом, гудевшим под ее кожей. Гэла уже знала свое место: под короной Лира. Впрочем, означало ли это, что он наконец согласился на такой шаг? Окончательно начать процесс подъема ее статуса?

– Готов ли Лир снять корону? И вручит ли он ее именно тебе? – рука Астора нашла ее колено, и Гэла уставилась на него, жесткого и непоколебимого, однако муж держался крепко. Блеснули три серебряных кольца на первых трех пальцах: желтый топаз и розовые сапфиры, дерзкие и простые. Они соответствовали кольцу на большом пальце Гэлы.

Женщина-воительница медленно убрала руку Астора с колена и встретила его внимательный взгляд:

– Я буду следующей королевой Иннис Лира. Не сомневайся.

– Не сомневаюсь, – ответил он. Астор поднял руку, чтобы схватить Гэлу за подбородок, и Гэла замерла. Кончики пальцев давили изо всех сил, заставляя молодую женщину отстраниться. Вместо этого она подтолкнула мужа ближе, решив в ответ попытаться его поцеловать.

Между супругами возникло напряжение. Дыхание Астора становилось чаще, он яростно хотел ее, и на мгновение Гэла увидела в глазах любимого мужчины всю глубину его ярости. Астор скрывал неистовство под благожелательным лоском оттого, что Гэла постоянно и последовательно отвергала его сексуальное желание. Жена не обращала внимания на смесь ненависти и любви по отношению к ней, бурлящую внутри Астора. Женщина-воительница стремилась лишь к совпадению их приоритетов.

Гэла положила руку на горло Астора и сжимала, пока он не отпустил ее. Затем женщина-воительница крепко поцеловала мужа, надавив коленом на его колени, пока его бедра не разошлись в стороны. Поцарапав зубами нижнюю губу, она дернулась назад. Ее единственным желанием, которое она ощущала прямо сейчас, было смыть пятно тоски Астора.

– Моя королева, – сказал герцог Асторский.

Гэла Лир улыбнулась при виде его капитуляции.

Лис

Лис Бан в одиночку прибыл в Летнюю резиденцию Иннис Лира первый раз за шесть лет, с тех пор, как он его оставил.

Море билось далеко внизу у подножия скал – бурное, рычащее с той самой жаждой, которую Лис всегда понимал. С этой позиции, лицом к замку от пологой деревенской дороги, он не мог видеть белые шапки волн – просто дальний участок неба целовал зеленую воду у западного горизонта. Летняя резиденция находилась на мысе, почти отрезанном от остальной части Иннис Лира. Это был словно отдельный остров из черного камня и цепких сорняков, связанный только узким сухопутным мостом, казавшимся слишком хрупким, чтобы безопасно переправить человека. Бан вспомнил состязания на нем. Никто не боялся смерти от тошноты или падения, доверяя лишь собственным шагам и опасаясь погибнуть под деревянными перилами. Здесь, на площади, копались в земле и читали на языке деревьев: звезды следят за вами.

Рот Бана скривился в горькой усмешке. Лис шагнул на мост. Его сапоги сминали ранние семена и лепестки цветов, появлявшихся в конце лета, принесенные ветром. Рука Лиса в перчатке заскользила по гладким, как масло, перилам.

Ветру, шепчущему грубо и резко, трудно было запретить дразниться. Бану нужно было больше практиковаться в диалекте, в повороте луны, хоронящей себя в болотах, и напомнить себе, как здесь говорили деревья, но ведь он вернулся на Иннис Лир только два дня назад. Бан двигался к Эрригал Кип – найти своего ушедшего отца, которого вызвали именно сюда, в Летнюю резиденцию, а его брат Рори уехал и поселился у слуг короля в Дондубхане. Поев и приняв ванную, Бан взял лошадь, которую оседлал конюшенный отца. Чтобы прибыть вовремя к Полуденному суду, Бан должен был ехать быстро и заново познакомиться с камнями и корнями Иннис Лира, а не с его кровью. Лошадь осталась в Сантоне, поскольку было запрещено ехать на ней по этому древнему мосту к Летней резиденции.

Вдали ждали два воина с алебардами. У них были длинные оси, чтобы при желании столкнуть любого новичка с моста. Когда Бан находился в пяти шагах от воинов, один из них снял шлем, открыв темные глаза и прямой нос:

– Ваше имя, незнакомец?

Бан схватился за перила и сопротивлялся желанию разместить правый кулак на навершии меча, вложенного в ножны.

– Бан Эрригал, – произнес он. Бана раздражал тот факт, что попасть дальше он сможет лишь благодаря своему имени, а не поступкам.

Воины помахали Бану рукой, отступая от кирпичной площадки. Порыв ветра дернул Бана вперед, и тот почти споткнулся. Пытаясь повернуться, он спросил охранника:

– Вы не знаете, где я могу найти графа Эрригала?

– В гостевой башне.

Бан благодарно кивнул и взглянул на палящее солнце. Ему не нравилась эта встреча с отцом. Эрригал путешествовал в Ареморию в конце весны, чтобы навестить кузенов Алсакса и стать послом Лира. Он всегда расточал хвалу по отношению к Бану в присутствии других людей, в то же время называя его наедине бастардом.

Возможно, Лис Бан мог бы избежать традиционного приветствия и сразу спросить, где находились леди короля Лира. Шесть лет назад он мог бы найти Элию в кругу коз, но было невозможно представить, что за это время она осталась точно такой же. Лис Бан изменился, и должна была измениться и Элия. Она могла стать высокой и яркой, как нарцисс, или потертой и обветренной, как стоячие камни.

Бан отгонял мысли о ее волосах и глазах, о ее руке с зеленым жуком. Он подозревал, что большинство его воспоминаний подслащивало время и расцвечивала тоска. Они были не совсем точными, какими были в действительности отношения. Она, дочь короля, и он, незаконнорожденный сын графа, не могли быть так близки, как подсказывала ему память. Возможно, сражения и усталость от воспитания в чужой армии, а также тоска по родине, страх, годы неуверенности превратили Элию всего лишь в светлое воспоминание, где не было места реальной девушке. Особенно той, которую вырастил такой человек, как Лир. В первые годы войны Бан думал об Элии, чтобы преодолеть страх, но это-то и была его слабость. Лис Бан использовал свою былую возлюбленную как соломенную куклу, за которую цепляется ребенок, пытаясь защититься от кошмаров.

Теперь, конечно, Элия будет презирать Лиса Бана, поскольку так сложились звезды при его рождении. Если она вообще его вспомнит. Еще одна вещь, положенная к ногам Лира.

Бан положил руку на навершие меча. «Я сам себя заслужил» – вот девиз Лиса Бана. Бан находился в Летней резиденции не как бастард, а как человек со своими безусловными правами.

Медленно поворачиваясь по кругу, Бан старался наблюдать за Летней резиденцией уже глазами Лиса.

Он считал, что мужчины, женщины, воины и леди ведут себя слишком суетливо. Замок представлял собой крепость из грубых черных камней, добытых столетия назад, когда мост имел меньшие разрушения и не был так хрупок. Он поднимался в барбакане внутри первой стены. Вторая стена была выше первой, с тремя центральными башнями, и одну из них построили напротив внутреннего замка. Королевская семья и их слуги могли неделями находиться внутри, а с ними и жизненно необходимые животные: козы, свиньи, птицы. Казармы, прачечные, отхожие места, двор, оружейная палата, башни – Бан помнил все это с детства. Однако они были некрасивыми, старыми, темными и асимметричными, построенными без конкретных разумных целей.

Лиса впечатляло, насколько естественно был укреплен мыс и какие трудности могли испытать чужаки в случае нападения. Но пока Лис изучал окрестности, он понял, что крепость можно взять измором.

В том случае, если бы на суше его окружил вражеский лагерь и лодки со стороны моря, он смог бы сколько угодно держать осаду в составе человек в пятьдесят.

Если найти древний канал, по которому родниковая вода течет на мыс, осада была бы милосердно короткой. Бывший король этого замка приказал построить крепость на берегу для защиты подхода и использовать мыс как последнее укрепление, когда все надежды будут потеряны.

Исключением, возможно, были лишь находившиеся там подземелья или невидимые пути ниже скал, куда можно было привезти еду, но враг мог отравить воду в канале, вместо того, чтобы останавливать ее поставку. Осажденные не могли пить морскую воду. Было ли там хорошо внутри? Бан не мог вспомнить. Это место было смертельной ловушкой, хоть победа в подобной битве и будет символичной, если резиденция находится в осаде, то остальная часть королевства уже должна была пасть, и как же резиденция сможет бороться?

Бан почувствовал странный трепет при мысли о том, что королю Иннис Лира придется сделать такой выбор. Лучше, если бы его путь привел прямо к этому месту.

Бан прошел по главной тропинке через открытые железные ворота и вошел во внутренний двор, где собирались солдаты и куриное кудахтанье соперничало с дружеской беседой и криками охотившихся чаек, где потрескивал дворовый очаг: около него множество пекарей и горничных готовили вечерний пир. Желудок Бана отреагировал на насыщенный запах, но он не мог задерживаться. Лис Бан быстро зашагал дальше в сторону внутреннего хранилища – одна рука прямо на навершии меча, чтобы сохранять баланс относительно бедра. Бан задавался вопросом, сможет ли он поприветствовать своего отца (Лис был совершенно уверен, что помнит, где находится гостевая башня). Затем он должен найти место, где сможет помыться, привести себя в порядок: сейчас волосы спутаны от ветра, куртка пахнет лошадьми, на нем потертые штаны и грязные сапоги. Он сбросил свои кольчугу и броню у Эрригала, чтобы быстрее передвигаться на лошади.

Внимание Лиса Бана привлек знакомый оранжевый флаг: королевская эмблема Аремории.

Вот был хороший король: воин, наблюдающий за сигналами огней всю ночь напролет, роющий собственную уборную даже с гниющими пальцами ног. Он страдал вместе со своими людьми и в грязи, и на передовой. Моримарос из Аремории не делал выбор, основываясь только лишь на пророчестве.

По двору развевался бордовый флаг королевства Бургун. Улло Прекрасный. Он также пришел ко двору Элии Лир, несмотря на то – а может быть, именно потому, – что проиграл в битве.

Бан задавался вопросом, что же Элия думает об этих двух королях.

За второй стеной стоял тяжелый запах людей, пота и животных. В нижних стенах не было ни прорезей, ни окон, ничто не освежало воздух, и Бану очень хотелось подняться на парапеты или в верхние комнаты, построенные с учетом возможности проветривания. Здесь двор проводил теплые месяцы. С парапетов Лис Бан мог видеть деревья, растущие на острове, и даже слышать их: мох и хлипкие лозы, растущие на этой скале, не были расположены к разговорам. Когда в темной арке наверху появился его отец, Бан соскочил с лестницы.

Бан ждал, чтобы его заметили.

У Эрригала были пестрые волосы – и темные, и светлые, грубая темная борода и лицо красивого быка. Его-то Эрригал и использовал на полную мощность. Толстые косы были перевязаны черными орденскими лентами, новая синяя туника натянута поперек широких плеч, которые не перешли по наследству его старшему сыну. Сапоги графа были начищены, брюки – новые, имелся и ремень с пряжкой, с которой свисали резная кость и янтарные бусы. Эрригал протопал вниз по ступенькам, улыбка скользила на его лице, когда он говорил со своим спутником, явно близким человеком, также носившим кованые медные цепи лирского графа.

Этот человек говорил тихо, но четко, когда они сблизились. «Он всегда любил Астора больше, чем Коннли». Измученность и усталость читались в форме рта чисто выбритого мужчины, хотя он был не стар. Черные волосы были коротко острижены, а серые глаза, словно речные камни, выделялись на темно-коричневой коже. Незнакомец назвал Бану свое имя: Кайо, граф Дуб. Его семья имела отношение к королеве.

– Так всегда казалось, и это было справедливо во времена отца Коннли. – Эрригал согласился, подойдя ближе к Бану. – Впрочем, начиная с прошлого года, его непредсказуемость лишь растет. Теперь уже невозможно сказать, как он решит разделить свою землю, когда он, наконец, назовет имя своего наследника. На данный момент многое в пользу Коннли и Риган, включая и мое железо.

Хотя предмет разговора двух мужчин и заинтриговал Бана, он с легкостью сохранял нейтральный вид – помогали годы практики сокрытия своих мыслей.

Эрригал хлопнул тяжелой рукой по плечу Бана:

– Сын, – тепло произнес он, и Бан почувствовал облегчение.

Его спутник приподнял тонкие брови:

– Этот парень не может быть твоим сыном. Он совсем не похож на своего брата.

– И в самом деле! – произнес Эрригал, пожимая плечами с заговорщической улыбкой. – Этот парень получился так, что я и не признавал раньше этот факт, но сейчас уже привык. Ты знаешь моего законного сына, Рори. Он помоложе и рожден от моего дома и звезд. Однако у этого моего сына, Бана, в венах течет не менее стальная кровь рода Эрригалов. Ты слышал о графе Дубе, Бан?

– Да, милорд, – тихо сказал Бан, знакомый с отцовскими резкими переходами в разговоре.

– Тогда воспринимай его как друга, – усмехнулся Эрригал, разворачивая Бана и обхватывая другой рукой Кайо, словно превращаясь в мост между ними.

– Как скажешь, отец, – пробормотал Бан, смотря на графа Дуба. Они встречались и раньше, но давным-давно. В Белом лесу, высоко на севере, до того как мать Бана прогнала его.

– Я рад снова тебя видеть, Бан, – сказал Кайо, предлагая ему свою руку. Бан быстро снял перчатку и пожал обнаженную руку Кайо. Кайо продолжил:

– Я бы хотел больше узнать о подвигах Лиса из Аремории.

– Хорошо, мой господин, – произнес Бан, позволив горделивой улыбке скользнуть по его лицу. Граф Дуб слышал о нем, и не как о бастарде, а как о Лисе.

– Лис Лира, – запротестовал Эрригал.

В молодости Бан когда-то превзошел Рори и всех остальных мальчиков его возраста, участвуя в забеге, поскольку осмелился перепрыгнуть овраг вместо того, чтобы карабкаться вниз и вверх. Король Иннис кинул ему цветочный венок. И Эрригал сказал: «Бан был готов больше рисковать жизнью ради победы, чем остальные», – словно король одобрил победу бастарда. Эти слова услышал Лир, издевательски возразивший, что жизнь Бана стоит меньше, чем жизнь других мальчиков, поэтому Бан, естественно, и был готов к большему риску.

Бан открыл глаза и стащил другую перчатку. Его отец был слаб и никогда не защищал имя собственного сына от Лира, но король был его истинным врагом.

Не желая отступать и думая о том, как лучше всего разыграть лису в этом убогом курятнике, Бан скользнул взглядом в глубину.

– Зачем же короли Аремории и Бургуна находятся здесь?

– На мой взгляд, они соперничают за приданое Элии, – ответил Кайо, прислонившись плечом к черной каменной стене, – а не за нее саму.

Эрригал расхохотался:

– Все правильно, ведь она третья дочь.

Бан уже много чего слышал от Моримароса неделю назад, но сейчас стоял, прислонившись плечом к черной каменной стене, и во рту у него пересохло. Он не имел права выражать свой интерес к Элии.

– Все это будет завтра, – парировал Кайо. – В Полуденном дворе. Лир будет выбирать между Ареморией и Бургуном.

– Завтра, – повторил Бан слишком тихо, чтобы звучало безразлично. Отец не обратил на это внимания, изучая отряд воинов и спешащих к третьей башне дам в ярких одеждах, но Кайо услышал Бана и теперь пристально смотрел на него.

– Шесть лет прошло с тех пор, как вы ее видели? – Кайо мягко затронул щекотливую тему.

Бан кивнул.

– Пойдемте, – произнес Эрригал, снова хлопая мужчин по плечам. – Я хочу переговорить с Бракохом, чтобы увидеть зарождение альянса и узнать, будет ли он поддерживать Коннли.

Граф Дуб кивнул. Бан следил за ним и заметил неприязнь во взгляде Кайо. Интересно.

– Приведи себя в порядок и присоединяйся к нам, мой мальчик, – попросил отец Бана. – У нас есть комнаты наверху, не пропусти флаг Эрригала. Приглашаю на ужин также и тебя, если хочешь увидеть принцессу до того, как она станет женой. Он, – сказал Эрригал Кайо, – раньше бегал за Элией с круглыми глазами и полностью ей преданный. Помню, король даже называл его собачонкой Элии – неопасным видом лисы, которым он, наверное, раньше и был! – Эрригал рассмеялся своей шутке.

– Я больше не ручной, – заметил Бан.

– Ха! Прямо как твоя мать! Звезды, я скучаю по ней!

Бан испытывал желание напомнить отцу, что его мать может быть легко найдена, но будь он проклят, если Лис Бан направит Эрригала в сторону ее теперешнего местообитания.

– Прощай, Лис Бан, – мягко сказал Кайо, словно знал о шторме, бушующем в груди Бана.

Сжимая кулак, Бан закрыл глаза и вышел. Отец действовал ему на нервы, хотел заставить умыть лицо и убрать следы сажи с волос, которые сразу бы заблестели золотом, как у Рори. Но это было не важно: король и, следовательно, Эрригал заботились только о рождении звезд и привилегиях, наступающих вместе с титулом и браком. Бан мог быть красивее, рыжее и золотистей, чем Рори, но его все равно бы презирали. Бан всегда понимал одну вещь относительно своего отца: Эрригал переходил на сторону победителя, или на самую громкую сторону, или на самую страстную сторону и редко сохранял нейтралитет. Будучи ребенком, Бан пытался подчиняться отцу и следовал за ним, чтобы встать рядом и получить одобрение. Прошло много лет, и теперь Бан и его отец стояли друг против друга в темноте, и между ними существовала порочная пропасть, называемая законностью, и ничто не могло преодолеть разрыв.

Внимание Бана привлекла фигура, находящаяся в половине ярда от него.

Это была она.

Элия Лир, тихонько скользящая по внутренней стороне навесной стены к королевской башне. На ней были тусклые регалии звездного жреца, серые, развевающиеся вокруг лодыжек юбки и потертые ботинки, облепленные грязью. Элия опустила подбородок вниз и придерживала капюшон, словно хотела избежать внимания, но тепло разлилось в его груди. Это была она.

Девушка отличалась маленьким ростом, хотя ей должно было уже исполниться двадцать лет, как и Бану. Пока он смотрел на Элию, в порыве ветра капюшон соскользнул с ее головы, и волосы распустились – в спиральных завитках, темно-коричневых и медных, блестящих, словно скрученных из металла. Элия собрала волосы рукой и натянула капюшон обратно. Даже на таком расстоянии было видно, какие у нее большие, яркие и черные глаза, будто полированные роговые бусины.

Бан знал, что стоит, как тупица или бесполезная скульптура, и когда девушка взглянула в его сторону, ее взгляд прошел над ним и остановился на башне. Не больше, чем он ожидал, хотя девушка и подросла, став еще красивее, но Лис Бан знал – теперь он тверже и острее, чем озорной ребенок, каким он когда-то был. Она никогда раньше не видела Лиса Бана с мечом или с такими короткими волосами, смазанными маслом, с несколькими крошечными косичками. Почему она должна помнить незаконнорожденного сына Эрригала и удостоить его взгляда?

Впрочем, Бан был здесь по другому поводу.

Он стиснул зубы и отвернулся.

Элия

Для самой молодой принцессы не составило труда проделать путь под сводами железных ворот и через грязную внутреннюю палату, полную людей, занимающихся своими делами. Ее голова нырнула, скрывая лицо и волосы под неокрашенную серую шерсть накидки, надетой на непримечательное серое платье звездной жрицы. Элия оставила без внимания новое строительство на северной стене и пыталась избежать встречи с горничными и слугами, которых она знала, чтобы те ее не остановили. Поскольку высокие стены блокировали свежий воздух с океана, а людей было вдвое больше, чем обычно, благодаря королям Бургуна и Аримории, внутри пахло, и помещение было переполнено.

Она видела их знамена с дороги, расположенной на высоком побережье. Элия, Аифа и три воина из Дондубхана подошли ближе. Боясь повстречать любого другого короля, прежде чем девушка увидится с отцом, Элия покинула Аифу, а воины, чтобы пробраться в одиночку в крепость, замаскировались в одежду жрецов. Девушка не смогла избежать встречи со слугами у ворот. Они торжественно кивнули Элии, когда та велела им хранить ее секрет.

Узкие проходы внутренней крепости были выстроены из грубых черных глыб несколько поколений назад. Проходы из соображений безопасности были узкими, и не хватало окон, в основном были щели. Золотистое сено покрывало каменный пол семейного зала, более пыльный, чем обычно. Элия поднялась по винтовой лестнице на первую башню. Капюшон полностью спал с ее локонов. Она прошла мимо слуг, лениво развалившихся около защитного отверстия. Они делили между собой мясной пирог. Один даже успел запятнать соусом звезду на своей синей накидке. Охранники заметили ее взгляд, полный осуждения, и начали бормотать быстрые извинения, но Элия не стала их упрекать или радовать фактом, что это она, а не ее сестры застали их в расслабленном состоянии. Коридор возле палаты отца расширился, и резкий океанский бриз протолкнулся через арочные окна, настолько широкие, что можно было высунуть лицо наружу. Несколько собак валялись в углу, от них воняло грязью и мясом. Они завиляли хвостами, когда Элия проходила мимо.

Девушка нахмурилась: она уделила состоянию крепости больше внимания, просто оказавшись внутри. Ее отец всю жизнь содержал дом в чистоте. Вонючие собаки были заперты в питомниках, рядом с козьими загонами, а слуги ели в специальном помещении на восточной окраине двора. Девушка сопротивлялась искушению свернуть в гостевую башню или в большой зал, чтобы убедиться, что они до сих пор презентабельны для приезжих королей. Ее народ заслужил иметь ухоженную и яркую Летнюю резиденцию.

Взволнованная, Элия с неохотой потерла тонкие подошвы своих ботинок о каменный пол, отпихивая в сторону семена и грязь. Впереди, у покоев ее отца, находились еще двое слуг, стоявшие, по крайней мере, прямо. Их бороды были заплетены, а пояса отполированы. Девушка подошла к ним с поднятым подбородком и узнала только одного из них.

– Себан, отец подходил за мной?

– Да, леди Элия, – ответил старший слуга, хотя и сомневался в своем ответе. – Готовлюсь к его следующей аудиенции, но, уверен, вы также будете желанной гостьей.

Вместо того чтобы спросить мужчину еще, девушка толкнула дверь и сразу прошла в комнату.

Элию приветствовал резкий и густой аромат благовоний, знакомый запах звездных башен, здесь было очень дымно. Помахав рукой перед своим лицом, Элия стала разглядывать комнату отца: жарко горел очаг, спирали благовоний источали дым, заполнивший помещение, но спасаться бегством по дымоходу еще было рано. Ковры, сложенные толстыми тюками, валялись на полу. Пространство было усыпано подушками вместе с угольными палочками и звездными диаграммами. Элия пробралась через них к арке, которая вела в спальню Лира.

Король Иннис Лир стоял перед высоким окном, там не чувствовались благовония, а горничная зашивала манжету на его вытянутой руке. Темно-синяя мантия спала с костлявых плеч короля Иннис Лира, тяжелый подол из бархата и черного меха удерживал ее складками. Лир пробормотал что-то, словно продекламировал звездные знаки в форме детского стихотворения, которому давным-давно учил Элию. Принцесса рядом с ним не произнесла ни слова, не перебивала короля, чтобы не напугать служанку с иголкой или вызвать недовольство Лира – он тогда не позволил бы девушке закончить работу.

Эту комнату Элия знала уже хуже, хотя и помнила ее в то время, когда здесь жила ее мать – высокую дубовую кровать рядом с тремя высокими узкими окнами с видом на отвесную скалу, разбивающую океан ближе к северу. Хороший антураж для первого звездного вечера; Лир всегда предпочитал стоять там после того, как умерла королева, смотреть и ждать появления звезд. Ковры сочетали оранжевый и синий цвета, и даже был один невероятно богатый, черный, из Третьего королевства. Красители импортировали с большими затратами и к удовольствию королевы, и хотя большая часть ковров была изношена, Лир отказался от новых. Настенные гобелены были выполнены в стиле Иннис Лира – с пятнистыми звездами, деревьями и лебедями. Стол Лира не использовался и стоял придвинутым к дальней каменной стене, он был покрыт письмами и писчей утварью. Оттуда занавешенная дверь вела к тайнику, где находились три лестницы, висящие над скалами.

– Вы скоро закончите? – король прервался на полпути своей поэмы, вспыхнув и морща длинный нос.

– Да, сэр, – ответила девушка, стараясь завязать нитку как можно быстрее.

Элия улыбнулась и шагнула вперед под раздраженный вопрос отца: «Что теперь?» и к радости швеи.

– Здравствуйте, отец.

– Элия!

Лоб короля, покрытый старческими пятнами, всегда был мрачным и нахмуренным, а тоска нарисовала темные линии вокруг тонкого рта и удлиняла его и так длинное, прямоугольное лицо. Теперь же Лир улыбнулся так ярко, что на мгновение проступила его былая красота. Мужчина протянул большие белые руки, полностью накрывая маленькие и коричневые руки дочери, и Элия обняла отца, опустила голову на его плечо. Элиа почувствовала ребра Лира сквозь слои его одежды, и хотя отец всегда отличался худощавым телосложением, сейчас он был слишком худым. Девушка на мгновение с жалостью уткнулась носом в его ключицу. Ее отец был старым, вот и все.

Мужчина погладил волосы Элии:

– Пахнешь, как твоя мать.

– Она пользовалась тем же маслом, – ответила Элия, оттягивая начало разговора. Принцесса подняла голову. Волосы Лира были убраны в гриву коричневого и серебристого цвета. Несколько полос чего-то, напоминающего бороду, было на лице, хотя он и брился всю свою жизнь.

– Себан на входе сказал, ты готовишься к встрече? Должна ли я причесать твои волосы?

Король произнес:

– Ты та, кто нуждается в уходе, если ты присоединишься ко мне на этой встрече с ухаживающими королями.

Элиа поморщилась:

– Они должны встретиться со мной обычной.

– Если кто-то из них решит, что ты – обычная, я сброшу его со скалы! – Лир поцеловал лоб дочери и отпустил ее.

– Расскажи о своей учебе, моя звезда, пока эта девушка… – Король осмотрел комнату, но девушка, которая зашивала его манжету, исчезла. – Звезды и…

Тихо смеясь, Элия взяла короля за руку и села на стул с простой, крепкой спинкой.

– Я рада посетить тебя, отец.

– Мой верный Калпурлагх, – произнес мужчина, вздыхая, в то как время Элия взяла роговой гребень с узкого стола у стены, покрытого разными побрякушками: расческами и кольцами, разбитой медной цепью, крошечными кристаллами, выстроенными как созвездия, лентами, пуговицами, капюшоном без петель, пристегивающимся к его тунике.

Элия поведала отцу историю, случившуюся в ее путешествии на юг: о ее пари с наставницей Данной, победе, перевороте, в результате которого большинство слуг в Дондубхане встали на ее сторону, несмотря на сравнительную неопытность Элии. Лир ударил по колену, обрадовался, и все еще ярко-голубые глаза его закрылись, когда Элия убрала его густые волосы со лба. Дочь заплела волосы отца в одну косу и скрутила в узел, закрепив их тем же роговым гребнем. Несколько колец на столе будут прекрасно смотреться на его пальцах, особенно сапфиры, и девушка положила их себе в ладонь.

– Твоя очередь, – сказал мужчина, обмениваясь с дочерью местами. – У меня есть идея, Калпурлагх.

Элия покорно сидела, сложив руки на коленях.

– Мы оставим тебя одетой в обычное платье звездной жрицы и придем на эту встречу с Ареморией и Бургуном. Увидят ли они свою принцессу или только слугу небес?

Лир широко и заразительно улыбнулся, но Элия не выразила энтузиазма:

– К чему эти игры, отец? Они могут оскорбиться. – Принцесса вспомнила последние из полученных ею писем и теперь задалась вопросом: «Способен ли Улло разглядеть ее в простом платье без украшений, и честен ли Моримарос из Аремории, когда сказал, что хочет прочесть звезды?»

– Что должно произойти потом? – Лир поднял колючие брови. – Отступление? Если король может так легко отказаться от тебя, то сейчас самое время узнать об этом. Короли не будут нападать на нас, поскольку не захотят рисковать торговлей с Третьим королевством и доступом к нашим рубинам, золоту и железу.

Поистине Иннис Лир был богат ресурсами и минералами, и его расположение помещало их между морской торговлей и Ареморией, хотя Аремория всегда могла вести сухопутную торговлю с огромными пустынными королевствами на юге и востоке. Впрочем, Аремория рисковала вести любую торговлю, которую они устанавливали с Третьим королевством, если они использовали Лира, свергая линию Далат, которая также была линией императрицы. Бургун также не смог бы победить Лира. Альянсы имели гораздо большее значение для их маленького государства, но Элия не собиралась выходить замуж ни за одного из королей и думала, что сможет жить так и дальше.

– Очень хорошо, отец, – произнесла Элия, и улыбка Лира превратилась в зловещую стариковскую ухмылку. Со стоном он опустился на колени, под низкий дубовый каркас кровати. Прежде чем девушка смогла предложить отцу помощь, он разразился триумфальным возгласом и вытащил маленький глиняный горшок.

– Масло? Должно быть, оно прогоркло, – отстранилась Элия.

Ее отец встал, потом покачал головой и протянул горшок.

– Открой его.

Оранжевая глазурь и черный ободок свидетельствовали, что горшок принадлежал Третьему королевству, он был слишком мал, и его нелегко было держать в руках. Девушка открыла крышку с воском, оставшимся от старой печати. Тяжелый аромат бергамота и апельсинов вызвал слезы в ее глазах. Элия привыкла к этому запаху, поскольку ее дядя, граф Дуб, приобрел большие объемы в торгах от ее имени, так же, как многие годы приобретал их от имени Далат. Это, несомненно, был горшок, к которому прикасалась и которым восхищалась ее мать. Ее нежные руки ласкали эту ровную глазурь, обхватывали основание так же мягко, как сейчас это делала Элия.

Внутри свернулась тонкая серебряная сеточка нежного плетения, усыпанная крошечными бриллиантами – нет, просто кристаллами с острова, но в ладони Элии они блестели, как осколки упавших звезд.

– Отец, – прошептала девушка, вспоминая волосы Далат, плотно собранные в толстый пучок от уха до уха вдоль ее затылка, усеянный такими же крошечными сверкающими огоньками.

– Этого хватит для короны, моя маленькая, моя любимая. – Лир был совсем слаб, но Элия пребывала в таком ошеломлении, любуясь элегантным серебром, что даже не смогла вовремя заметить, что отцу нужно помочь подняться. Король чуть отодвинулся назад и положил руки на плечи дочери.

– Я помню, как это делается, хотя прошло так много… долгих лет.

Элия закрыла глаза, сложив руки на животе. Когда сестры увидят дар отца, то взбесятся и потребуют вещь, принадлежавшую их матери, и для себя. Гэла – поскольку чувствовала, что заслужила все украшения Далат. Из сестер она находилась ближе всех к матери, как старшая и потенциальная королева. Риган – потому что ей нравилось отказывать Элии в мелочах, и средняя сестра была готова всегда поддерживать старшую сестру в ее претензиях.

Несомненно, Лир спрятал это в крошечной глиняной банке, чтобы сохранить его для себя. Теперь король поместил его там, где хотел, – на голове любимой дочери. Все вещи должны находиться на соответствующих местах, как написал он в своем письме. Беспокойство скользнуло по сердцу Элии, но медленные, умиротворенные руки Лира успокоили ее. Отец скрутил волосы девушки в длинный смешной валик, и ее плечи ослабли. Историю, которую рассказывал Лир, Элия уже раньше слышала: один раз Далат согласилась позволить мужу заплести ей волосы. Через несколько часов Лир создал на ее голове такой беспорядок, что Далат разрыдалась.

– Конечно, я был расстроен, – рассказывал Лир, как всегда, – но не так, как твоя мать. Когда родилась Гэла, мы учились вместе, но она отказывалась сидеть на месте, а потом с волосами Риган стало легче. К тому времени, когда родилась ты, я был почти экспертом по всем этим вопросам. Даже Сатири так сказал.

Элия, как всегда, хотела спросить отца: если он был экспертом, то почему никогда не учил этому Аифу или Элию, заставил всех слуг Далат уехать и позволил волосам Элии летом высохнуть, подобно дроку?

Девушка знала ответ, хотя отец никогда бы с этим не согласился. Ему было бы слишком горько признавать такие вещи, но Элия знала, что иногда прошлое в интерпретации Лира соединяло правду и приятную ложь. Пока его истории никому не вредили, принцесса не могла заставить себя бросить им вызов, особенно когда эти россказни касались Далат.

– Здесь, – сказал король, лаская шею Элии и сжимая ее плечи.

Элиа подняла руки, чтобы внимательно изучить серебро и кристаллы в своих волосах; Лир аккуратно уложил их, словно паутину звезд, прикрепил с помощью нескольких крошечных булавок. Просто и элегантно. Звездная корона для благословенной звездной принцессы.

Аифа

Иногда Аифа Торнхилл думала, что ей не так уж трудно выдержать Иннис Лира, но когда такие сомнения терзали Аифу, она вспоминала, как мать звала ее, и собиралась с духом.

Мой маленький грибочек.

Грибы, по общему представлению, красивые и упругие, но они появлялись по ночам, их целовали сладкие уста земных святых, которые возвращались на остров только для тайных танцев. Ее матери нравилось шептать, когда Аифа забиралась к ней в постель, сморщив нос и умоляя дать новое прозвище. Грибы рождаются из сырой земли, питаются звездным светом вместо солнечного. Они и звезды, и корни. Они не одиноки. Ты когда-нибудь натыкалась на один гриб? Мой маленький грибочек никогда не бывает один.

Аифа скучала по матери.

По крайней мере, Элис была жива, правда, спрятана глубоко в Белом лесу. Женщина три лета назад выступала против Лира, называя его глупым и опасным, безумным в своем горе и старости. Только любовь короля к Дураку спасла Элис, дав ей возможность сбежать, и звездное пророчество, гласившее, что святость Белого леса должна быть сохранена от воинов короля. Там теперь пряталось сердце Элис. Ведьма Брона и мать Аифы находились в лесу, в безопасности, но мать не могла уйти оттуда, потому что ее тут же бы поймали и заключили в тюрьму или, что еще хуже, навсегда изгнали с острова.

Так начались тайные встречи Аифы с ведьмой: передача писем к ее матери.

Это было хорошо, что Элия оставила свою спутницу, чтобы прокрасться в одиночку в Летнюю резиденцию, предоставив Аифе, никем не увиденной, возможность находиться, где она пожелает.

Город Сантон представлял собой скопление каменных коттеджей, расположенных на территории городской площади, находящихся в окружении полей и пастбищных лугов. Они располагались в форме капли дождя вдоль низких, наклонных болот. Кончик указывал на стоячие камни, расположенные на самом северном утесе с видом на мыс Летней резиденции, изгибавшийся к Королевской дороге, которая протянулась вдоль всего южного побережья к порту Комлак и замку Эрригал на дальневосточной окраине острова. Аифа шагала по дороге под палящим солнцем, размахивая корзинкой и напевая одну из наиболее смешных песен своего отца о королях и улитках. Она перепрыгивала через грязные борозды. Сельчане со своих дворов улыбались молодой женщине. В основном это были женщины, развешивающие белье и шитье при ярком дневном свете. Дети бегали туда-сюда, гоняясь за козами и цыплятами. Все напоминало деревню, в которой родилась Аифа, вплоть до колодца с крышкой на городской площади, к которому она и направилась. Воспоминания Аифы о Первом дне благословения у святого колодца Торнхилла были достаточно тусклые. Исполнилось двенадцать лет с тех пор, как она участвовала в этом событии, и почти десять с тех пор, как закрыли все колодцы по Иннис Лиру, но Аифа еще помнила сырой каменистый запах мха и родниковой воды и дрожь, когда звездный жрец окроплял ее лицо. Однажды Аифа чихнула во время этой церемонии – ее мать нахмурилась, а отец… засмеялся. Крышка колодца Сантона была обыкновенным старым вагонным колесом, покрытым известью. Колодец промывали и выкладывали небольшими серыми речными камнями по спирали. Все было так замечательно и просто, что набожные люди, несомненно, считали подобное символом пути вниз и вниз к воде, словно они все еще могли дотронуться до нее. Аифа присела на южный край, где и начиналась спираль. В тени крышки должна была находиться коробка, прикрепленная к подножию колодца, но лишь маленькая ящерица кинулась к молодой женщине. Аифа, рассерженная стояла рядом с колодцем. Она думала, что можно раз или два объехать город и вернуться завтра в надежде, что Брона все-таки придет.

– Аифа.

Это была ведьма, ее глубокий голос ласкал и смеялся.

– Ах! – чуть не задохнулась Аифа, улыбнувшись и закружившись. – Я даже соскучиться не успела.

Две женщины обнялись.

Белая ведьма из Белого леса перед расставанием передала Аифе небольшой закупоренный пузырек. Брона была мощной женщиной с сильными руками и красивым загаром на лице; свободные черные завитки были завязаны под ярко-красным капюшоном, совпадавшим по цвету с краской на ее губах, таких же толстых, как бедра ведьмы.

Засунув флакон в карман юбки, Аифа произнесла:

– Принцесса находится внутри крепости. Я хотела, чтобы вы увиделись. Она больше не говорит ни о тебе, ни о своей матери, и ни о чем другом, за исключением звезд. Я не слышала в течение двух лет, чтобы она шепталась с цветами или ветром, Брона.

Ведьма опечалилась и посмотрела в сторону Летней резиденции:

– Не забудь налить ей прямо в рот воду корней.

– Я подмешиваю ее ей в вино, а иногда – и в завтрак. Разве она не обратит на это внимание?

Брона пожала плечами:

– Скорее всего. Она отказывается признавать очевидные вещи по многим и многим причинам.

– Боится?

– Без сомнения.

– Я ей скажу.

– А если скажешь, какой будет ее реакция?

Аифа представила себе лицо Элии: ее яркие черные глаза. «Ты должна слушать остров», – могла бы сказать она, и осторожные глаза принцессы опустились или поднялись бы к небу или к горизонту, и принцесса могла сделать один из тех длинных, глубоких вдохов, которыми подавляла песню в своем сердце. Однако потом Элия могла, мило и грустно улыбнувшись, перейти к другой теме, другому вопросу, словно Аифа вообще ничего не говорила.

Ведьма коснулась пальцев Аифы и произнесла:

– Она спросит тебя, когда она… будет готова. Уверена, что принцесса знает о твоих ответах?

– Иногда я злюсь и напоминаю ей о себе таким образом, – поджала губы Аифа.

– Она этого не одобряет.

Брона подняла брови.

– Она боится, – поправила себя Аифа, едва шепча.

– Хорошо, грибочек, – ведьма улыбнулась, кинув взгляд на молодую женщину. – С Элис все нормально. Она выращивает длинную лозу сладкого гороха с очаровательными фиолетовыми цветами и любит хихикать над голубыми птицами.

– Отец хочет видеть ее.

– Тогда пусть приходит повидаться с ней. Никто ему не препятствует.

После паузы на лицах обеих женщин появилась гримаса любопытства. Нужно было предотвратить визит королевского Дурака в Хартфар. Ведьма вздохнула:

– Слушай-ка, Аифа, вскоре он ее увидит. Все, кто был разделен, вскоре вернутся в центр.

Губы Аифы задрожали от удивления, поскольку, хотя тон ведьмы и не изменился, слова все равно несли в себе магическую силу.

– Таково звездное пророчество?

– Я не читаю по звездам, – с деликатным отвращением ответила Брона. – Речь идет всего лишь о сплетнях деревьев.

Ведьма повернула голову на восток, а потом развернулась в этом направлении и всем телом. Она смотрела на восходящую сушу, словно могла заглянуть за ее пределы, в океан и даже дальше, в Ареморию.

– Даже?.. – прошептала Аифа.

– Да.

От волнения Аифа выпрямилась и стала переминаться на месте. Это порадовало бы принцессу, освободив ее от боязни снова взлететь и сгореть.

– Она так обрадуется!

– Нет, – возразила Брона, хватаясь за запястье Аифы. – Не обрадуется, но выживет.

Гэла

Жители Иннис Лира считали, что правление последней королевы было предсказано звездами и закончилось из-за них же.

Когда умерли отец и брат Лира, он был мужчиной среднего возраста, слишком старым, чтобы планировать править, слишком старым, чтобы бросить его призвание жреца и годы, проведенные в святилище звездных башен. Итак, первым приказом нового короля было начать искать ему невесту. Лиру нужны были и королева, и наследники, чтобы его род в дальнейшем выжил. Звездные чтецы острова объединились и получили единственное пророчество, касающееся их нового короля: первая женщина, ступившая на причал порта Комлак на рассвете третьей темной луны после самой длинной ночи и будет королевой. Она подарит королю сильных детей и будет справедливо править вместе с ним. Затем женщина умрет в шестнадцатую годовщину со дня рождения ее первой дочери.

Лира подготовили к этому событию, и он был готов поприветствовать свою будущую жену. Он прождал всю ночь под третьей темной луной, несмотря на ледяной ветер, подувший в этом году так рано. Когда лучи солнца прорвались сквозь тонкие облака, к порту подошел корабль. Многочисленные гребцы ослабли от управления им. Это был торговый корабль из Третьего королевства, с другого континента, где внутреннее море и великая река встретились в заливе из песка и камня. Первыми появились темноволосый капитан и пять темнокожих воинов. Они были королевской гвардией, защищающей внучку императрицы, путешествующую на север в поисках приключений. Лир поприветствовал путников, предложив принцессе выступить с речью. Девушка спустилась, она была словно скользящая ночь, чернокожая и облаченная в яркие одежды из шерсти и шелка, защищающие ее от влияния холодного океана. Стеклянные бусинки, блестящие на ее черных волосах, напоминали лед, слезы или даже звезды.

Лир женился на этой девушке, хотя она была более чем в два раза его моложе. Она его очень любила.

Жена Лира умерла на рассвете в день шестнадцатилетнего юбилея своей первой дочери, двенадцать лет назад.

Боль от этого трагического события была такой же яркой для Гэлы, как и утренний восход солнца.

Всякий раз, находясь в Летней резиденции, Гэла совершала своеобразное паломничество, спускаясь в пещеры, расположенные ниже скал, под крепостью. Далат добиралась сюда вместе с дочерью хотя бы раз в год в течение всего детства Гэлы. На первых порах их посещали только Далат и Гэла, потом, когда подросла Риган, уже втроем, и… в последние несколько лет за ними даже наблюдала малышка Элия. Они спускались дальше, на юго-восток, где скалы уже становились пляжем, а с отвесного берега был более легкий и безопасный доступ к волнам, в сопровождении специального эскорта – вооруженных наемников на лодках. Они гребли по скалистому побережью сюда, в пещеры. Гэла вспомнила – когда ей было всего одиннадцать, а Элии вообще три года, старшая сестра прижимала младшую к груди, пока Далат держала девятилетнюю Риган за руку. Элия подрагивала у нее на руках, взволнованно и радостно напевая детскую песенку и сжимая воротник туники Гэлы и одну из ее косичек.

Далат подтаскивала лодку как можно дальше от воды на пляж, улыбалась, как маленькая девочка, и бросалась с дочерями в самую большую пещеру. Далат смеялась, когда брызги соленой воды попадали на ее щеки, а затем, когда они оказывались в глубине пещеры, преклоняла колени перед мокрым камнем, не обращая внимания на водоросли и морскую воду, пачкающие ее юбку. «Сюда, Гэла, – звала женщина, похлопывая по земле рядом с собой, – а ты, Риган, сюда. Дайте мне мою крошку на колени». Когда все они располагались на земле, Далат учила девочек молитве на языке Третьего королевства. Это был многослойный, сложный язык, наполненный трехзначными смыслами в зависимости от формы обращения, и Гэла всегда слышала прежде всего не молитву, а песню. Она хмурилась и упорно старалась запомнить молитву после всего лишь одной декламации. Риган повторяла последнее слово каждой фразы, будто взвешивая ритм. Элия болтала со своей матерью, не произнося ничего осмысленного, но именно такой язык казался для всех них наиболее естественным.

Сегодня прилив закончился, и Гэла была уже настолько сильна, что ей не нужно было подниматься с пляжа или брать с собой слуг. Изумрудная трава, прикрывающая утесы, согнулась под ветром с моря, и Гэла безошибочно обнаружила полоску породы, вырубленную под углом.

Гэла сняла все доспехи и украшения, надела скромные коричневые брюки и солдатскую льняную рубашку, завязала ее вокруг талии узлом и надела мягкие кожаные туфли. Молодая женщина осторожно прошла первую часть пути, смотря вперед, наклоняясь и одной рукой держась за крутые скалы, чтобы не потерять равновесия. Когда Гэла спустилась вниз, она про себя пробормотала молитву матери. Гэла не верила в бога Далат, однако это было единственное соприкосновение с языком, который она когда-то помнила, но перестала на нем говорить через три дня после смерти матери.

Королева умерла.

Солнце освещало воду, мигающую в глазах Гэлы. Она развернулась спиной к морю, расположив ступни так, чтобы не поскользнуться, и захватила выступ сильными руками. Ветер прижал Гэлу к скале, дергая за рубашку. Молодая женщина посмотрела вниз, на большой скалистый серо-черный обрыв, в сторону чистой зеленой воды и катящихся белых барашков. У нее захватило дух, и она улыбнулась. Камень под подушечками пальцев был шероховатым, обдирал ладони; на колени сильно давило, молодая женщина спускалась вниз до тех пор, пока не перепрыгнула несколько футов, чтобы очутиться на гладком песчаном берегу.

Гэла сделала глубокий вздох, словно пронзая легкие соленым ветром, ее плечи поднялись. Она вызвала шторм, будто была океанской святой.

Прогуливаясь по пляжу, Гэла посмотрела в устье пещеры: наклонный овал, расширяющийся у основания и в два раза выше, чем она сама. В разгар прилива океан поглотил весь пляж, и только крошечные лодки смогли туда вплыть, хотя существовала опасность попасть в ловушку. Пещера, в которую забралась Гэла, находилась прямо под Летней резиденцией, но, к сожалению, из-за высокой влажности там было невозможно хранить имущество замка, и иногда там появлялись контрабандисты. Гэла взглянула на утес, в сторону черных стен замка. Она подумала – может, стоило установить лестницу или какую-нибудь лестничную систему, и задалась вопросом, можно ли превратить пещеру в холодное помещение, если установить высокие полки для хранения воды. Подобное казалось слишком сложноосуществимым на практике.

Гэла добралась до входа в пещеру и замерла. Одну руку она поднесла ко рту, на обветренных губах появилась горькая усмешка. В течение последних пяти лет Гэла приходила сюда одна, с тех пор как Риган вышла замуж. Элию уже не ждали в пещерах, с того самого времени, когда она выбрала Лира, а не своих сестер, черт ее побери. Сегодня Гэла предпочла бы снова видеть Риган рядом с собой, но ее сестра неожиданно уехала с Коннли, даже после их вызова.

В эти два дня Гэла сама оценивала состояние королевства за спиной у своего отца, первый раз встречалась с могущественными графами Гленнадоером, Росруа и Эрригалом и обсуждала налог на ремонт разрушавшейся прибрежной дороги, на случай, если бы Лир отказался от денег из казначейства. Ремонт был необходим, учитывая сильнейшую эрозию, до наступления зимних штормов. Они с Астором были в шоке, когда ознакомились с учетными записями Лира за последние три года, и требовали, чтобы управляющие короля устранили беспорядок. Графы обещали выписать свои же активы и таким образом ликвидировать путаницу. Когда Гэла займет престол, она направит ресурсы именно туда, куда хотела: на торговлю и на постоянную мощную армию. Ее бабушка была императрицей, и Гэла превратила бы Иннис Лир в драгоценный камень, достойный самого бережного отношения. К тому времени, когда она умрет, эта земля больше не будет гнилью, прилипшей к морю и полной лесами с загадочными призраками и скрытыми деревнями с суеверными людьми. Кайо рассказал Гэле, что звездные пророчества Лира считались хитрыми и детскими глупостями в Третьем королевстве, где изучение звезд было наукой. Даже в Аремории король создавал великие школы, а его отец отворачивал свой народ от магии. Король Иннис Лира в этом смысле был отсталым.

Гэла переменила бы и это. Ее запомнят не как дочь, пророчеством уничтожившую родную мать, а как правительницу, спасшую Иннис Лир от продажных суеверий и грязной работы с червями.

Молодая женщина вошла в пещеру. Пол был песчаный. Сапоги Гэлы промокли в лужах, и исчезло скудное солнечное тепло. Слои горной породы, скользкие от водорослей и чередующиеся с бледно-зелеными наслоениями, изгибались. Соленый, влажный запах камней заполнил нос Гэлы, и она даже ощутила вкус темной земли на своем языке. Воздух просачивался через нее. Капли милым перезвоном звучали, как эхо, еще дальше, куда она уже не могла направить свой взгляд.

Происходящее напоминало стояние в застывший момент дождя, освежающего, прохладного бриза и капель воды, почти не касающихся ее. Мать Гэлы говорила, что в пустыне ничего подобного не было. Стоять здесь и дышать – значит делиться дыханием Бога, которое и обнаружила когда-то Далат, покинув родной дом.

Гэла часто мечтала посетить Третье королевство, но именно Иннис Лир был местом ее рождения. В доме Далат Гэле может быть позволено управлять городом или служить в армии и дойти до звания генерала. Однако только здесь она может править всем. Если бы у Гэлы был свой бог, им был бы этот остров. Она дала бы ему свое имя. Оно, великое и сильное, направило бы слова и дух вместо нее в пустыню.

– Я так близко, мама.

Голос молодой женщины оставался тихим, но Гэла и не хотела быть услышанной. Она вспоминала мать, а не призрак. Она не зажгла свечу, потому что тысячи свечей зажигались в память о Далат каждую ночь на севере. Гэла не принесла и даров: орлиные перья трогали ее сердце, но что хорошего в том, что их похоронили в этом песке или бросили в океан? Молодая женщина не отличалась сентиментальностью, и ее мать умерла, отнятая у дочери Лиром, властью его звезд. Ничто не могло вернуть Далат назад – ни родниковая вода, ни кровь, ни звездное пророчество, ни даже вера людей, подчинявшихся матери, в великого Бога.

Когда Гэла вспоминала о своей матери, она действительно разговаривала сама с собой и с островом.

– Я сделала то, чего ты бы не одобрила, – сказала Гэла, приседая. В поисках равновесия молодая женщина прислонилась спиной к скалистой стене и отдыхала, сложив руки на коленях. – Мое тело бесплодно, мой брак без любви. Когда я была маленькой, ты утопала в своем счастье, поскольку любила его, и у тебя были мы. Я помню, ты находила столько радости в самых повседневных вещах, и я до сих пор этого не понимаю. Впрочем, я сделала то, что должна была сделать, и мне не жаль, Далат. Я буду править Иннис Лиром, и дети Риган станут моими наследниками.

Гэла представляла лицо матери, Далат внешне сильно напоминала свою дочь, и Гэла представляла, скорее, саму себя, это было лучшее, что могла сделать дочь через столько лет. Кайо принес из пустыни маленький бюст Далат в детском возрасте; оранжевое глиняное лицо пятнадцатилетней девочки очень напоминало лицо Элии: круглое, милое и улыбающееся. Гэла отвергла этот бюст.

«Мама, – произнесла Гэла, – я по тебе скучаю. Я была тебе желанна, несмотря ни на что, а ему – нет. Ты взрастила во мне амбиции управлять этим островом. Ты учила меня, вдохновила найти собственный путь к силе, поскольку наши предки были королевами и императрицами. Он делал вид, что я ничтожество, терпел меня, несмотря на пророчество, поскольку любил тебя. Когда же родилась Элия, ее звезды были совершенны, и Лир мог назвать Элию наследницей, будь она мальчиком. Если бы я не вышла замуж за Астора и не превратилась в опасного человека, он мог и сейчас пойти на это. К счастью для всех нас, Элия не амбициозна, иначе мне пришлось бы ее убить. Он и его звезды могут вынудить совершить подобный шаг». Гэла закрыла глаза. Рев океана снаружи совпал с шумом ее крови. Иногда молодая женщина думала, что люди придумали звездные пророчества, чтобы приносить пользу исключительно себе.

– Я не понимаю, как ты могла его любить, мама. Он использовал тебя и меня для выяснения правдивости звезд, и я никогда не позволю повториться такой манипуляции. Мое королевство не будет таким же, как у тебя, и я не позволю ни одному из них заманить себя в ловушку, подобную той, в какую когда-то попала ты.

Гэла плюнула на землю, оставив там часть себя, своего тела и воду для песка, приливов и Иннис Лира.

Марс

Моримарос, король Аремории, был раздосадован.

Он был направлен на улицу, в почти пустой сад вместе с личной охраной из пяти лучших воинов, чтобы дожидаться второй встречи с королем. Марс предполагал, это означало непосредственную аудиенцию, интимный разговор о его супружеских перспективах, но вместо этого так долго ждал, что тень от каменного стола в центре двора сместилась на ладонь. Стены дворцового двора были высокими, обветшалыми и расписанными серыми деревьями, звездными контурами и изящными летящими лебедями. Сейчас это искусство исчезало и нуждалось в обновлении. Сосновые ветви и приторно пахнущая лаванда замусорили землю. Глубокие деревянные ящики стояли во всех четырех углах, они были покрыты изумрудным мхом и ползучими розовыми лозами, цветущими кроваво-красным и сливочно-оранжевым.

Тяжелая и одновременно прекрасная атмосфера, что-то определенно значащая для Марса, словно в воздухе образовались невидимые трещины и розы ждали его внимания.

Марс не любил бездельничать, поэтому погрузился в фантазии. Он удивлялся, что Лис до сих пор не пришел.

«У меня есть для тебя игра, – сказал Марс в тот день, когда он получил приглашение во двор Зенита. – Ты знал ее – Элию Лир»? Лис солгал, когда со скрытой горечью, трепеща, ответил: «Едва ли, сэр».

Лис долгие годы со страстью и успешно служил Марсу, открывая секреты, какие ни один другой шпион даже и не думал отыскать, сползая в крепости и вражеские лагеря, словно он мог быть невидимым или столь же быстрым, как ветер, с которым Лис разговаривал. Тем не менее всегда скрытый гнев Марса слишком легко мог вырваться и выступить против Иннис Лира. До сих пор Марсу удавалось сдерживать его. Вещи, которые легко создаются, как правило, так же легко уничтожить.

Однако пришло время, и Марс был здесь с одной целью: Иннис Лир, и у него было несколько путей, чтобы заявить о себе. Лис был одним из них. Принцесса была другим.

Ждать в этом прекрасном, но пустом дворе было тяжело.

Взгляд короля остановился на каменном столе в центре. Стол был размером с человека в поперечнике и круглый, напоминал твердый черный камень, из которого был сделан весь замок. Марс вспомнил каменные круги, окружавшие этот остров, или древние дольмены, найденные в менее цивилизованных районах Аремории. Остатки древнейших культов земли и корней.

Марс, стоявший неподвижно все это время у одной из стен, внезапно подошел к столу и присел. Мужчина положил руку на шероховатый край и заглянул под него.

Широкая ножка стола напоминала обрубок гриба, построенного из маленьких черных камней, скрепленных раствором. Король почувствовал запах влажного мха и, несмотря на тени, которые постоянно должны были цепляться за эту нижнюю часть, он увидел блестящие струи воды, сочащиеся сквозь раствор. Столешница была установлена на ножку, но не оштукатурена, словно тяжелая, но ненадежная крышка.

Когда-то это был колодец.

Вдыхая воздух, король Аремории понял – он не только удивлен, а скорее даже шокирован, как человек, который сталкивается с отчаянной ересью.

Вцепившись в край стола, Марс осторожно встал и окинул взглядом двор с розами. Виноградники в каждом углу и отсутствие потолка уже намекали: этот двор был часовней.

В Аремории люди издавна поклонялись земле, создавая храмы в речных пещерах и вокруг природных источников. По мере развития страны люди строили церкви и соборы из земли, дерева и камня, всегда с центральным колодцем, погружавшимся глубоко в сердце мира. Переходы к жизни и смерти. Когда же распространилось поклонение звездам, Аремория полностью вышла из пещер и снесла крыши своим церквям, обратившись к колодцам и звездному свету.

Марс вспомнил, что нечто подобное происходило и в Иннис Лире. Звездчатые башни поднимались высоко, но в Дондубхане, где он был гостем одиннадцать лет назад, черное озеро Таринниш называли колодцем Лира. Марс знал от Лиса, что Белый лес был полон родников и колодцев, а колдовство Лиса пришло из воды корней и от червей.

Однако этот колодец, в самом сердце Летней резиденции Иннис Лира, был закрыт.

Марс, потрясенный, мог только догадываться почему. Он не был религиозен, он не доверял пророчествам и магии.

И все же.

Вчера Лир, скромный, одетый в простую одежду, сам поприветствовал Марса у Летней резиденции напротив сухопутного моста, где ожидал его. Его халат и волосы не были завязаны, он был без впечатляющего бронированного облачения, которое нес на себе сам Марс. Марс полагал, что Лир хотел оказать прием, который бы не вызвал у короля соседнего государства сильного волнения, и надеялся на дружеское отношение короля Иннис Лира и его младшей дочери, словно они уже были семьей. Прошел ужин, и приехал Улло Бургунский, и Марс скрипнул зубами, сохраняя невозмутимое выражение лица. Лир вел себя неформально и с Улло, не отдавая явного предпочтения ни одному из королей. Хотя Марс понимал, почему Лир развлекал Улло из Бургуна – он очередной поклонник его дочери, но, тем не менее, Лир ставил его наравне с шутом. Либо король явно склонялся к большему союзу с Ареморией, либо он не был настоящим государственным деятелем. Марс пытался выставить Улло дураком. В ответ Улло заигрывал в каждом разговоре, заставляя своего соперника думать, что Элия вовсе не придет, чтобы обратить внимание на этого глупого и льстивого короля. Лир то ли не протестовал против дурного вкуса Улло, то ли его не замечал. Потом Лир стал что-то объяснять Марсу, словно они никогда раньше не встречались, хотя это и правда – предыдущая встреча была недолгой и более десяти лет назад.

Прошлой ночью это просто раздражало Марса, теперь же это его тревожило.

Был ли король Иннис Лира капризным или, быть может, он впал в старческое безумие? Что-то разладилось на острове. Король-гость чувствовал это и без разговоров, которые мог подслушать. Ослабленный священный колодец был тому доказательством. По отчетам, король Иннис Лира закрыл колодцы, но в Аремории они переселили людей от священных колодцев и пещер уже поколение назад. В целях улучшения, усиления страны.

Разница, как размышлял Марс, в том, что у Лира нет ничего на замену веры в воду корней в сердцах и умах его народа. Возникали разлад и волнение. Когда Марс вернулся домой после долгого отсутствия, он считал крепкую веру народа Лира весьма любопытной, но отец Марса развеял благоговение сына. «Это место с призраками, Моримарос, – сказал он, – и тебе не стоит восхищаться тем, кто наделил его подобной силой. Здесь, в Аремории, мы дали людям нечто гораздо большее, чем призраки, звезды и деревья, в которые можно верить: мы дали им самих себя. Поэтому если ты когда-нибудь возглавишь этот остров, будешь им править по твоему праву рождения, тебе нужно будет замечать легковерие и признавать, что суеверие – лишь инструмент, а никак не гарантия. Магия ненадежна. Для королей важна только верность».

Мягкий ветерок поцеловал Марса в щеку и обратил его внимание на открытые арочные ворота розового двора, по которому шел Улло Бургунский. В этот теплый день король все равно носил тяжелый мех, словно в дополнение своей шевелюре и и густой бороде. Обе эти характерные черты внешности должны были сделать его более привлекательным и зрелым. Марс неожиданно пожалел, что не смог противостоять Улло прямо на поле боя в прошлом месяце, не потребовал за него выкуп, а держал короля запертым в Львином дворце далеко от Иннис Лира.

Бургун поболтал с королевским Дураком, чье имя Марс никогда не знал. Дурак носил смешные лампасы и игрушечный меч в ножнах на спине. Его волосы были окрашены в неестественно рыжий цвет, а нижняя губа и уголки глаз были накрашены. Дурак хлопал в ладоши и экстравагантно наклонялся к Марсу:

– Ваше светлое величество, мы пришли развлечь вас, пока не появится король.

Марс кивал, не желая общаться с ним просто как с Дураком, а затем обратился к королю Бургуна:

– Улло.

Не приди к Улло приглашение от Лира, Бургун бы уже был присоединен к Аремории и введен в иной круг политических интриг.

– Моримарос, – ответил с пресной улыбкой властелин Бургуна. Позади него стояли десять мужчин с бордовыми регалиями Бургуна, обтянутыми мехом и тщательно продуманной золотой вышивкой. Они носили длинные ножи, но у этих воинов не было никаких кольчуг, доспехов или мечей. Не из соображений вежливости, как уверенно считал Марс, а исходя из веры, что пышный наряд впечатляет больше, чем военное соперничество.

Дурак, как капризный ребенок, занял единственное место во дворе, которое не было скамейкой. Он положил руки и спросил:

– Здесь неподалеку есть вино, молодцы, хотите песню?

Не давая Улло ответить, Марс произнес:

– Мне хотелось бы услышать историю этого стола.

Улло засмеялся, однако улыбка Дурака стала загадочной. Он произнес:

– Лишь стол, великий король, и… могила.

– Могила? – отшатнулся Улло.

Почти закатив глаза, Марс отказался комментировать услышанное. Глупец еще не понял, что Дурак говорит только загадками.

– Для кого? – спросил Марс. Он сложил руки на груди, расправил плечи и, к своей радости, стал выше Улло Бургунского.

– Или для чего? – спросил Дурак.

Марс кивнул. Он все понял: речь шла о влиянии господства звезд. Могила для воды корней.

– Все так серьезно, – заявил Улло, похлопав рукой по черному каменному столу. Он носил кольца на всех пальцах, кроме одного, и у него были бледные руки. – Мы же на празднике! Мы собрались здесь поздравить одного из нас.

Марс не принял этого словесного броска, который был слаб, чтобы зацепить его.

Дурак начал петь, и Марс подумывал уже уйти. Наверняка не стоит еще раз встречаться с королем Иннис Лира, если здесь будет и Улло. Возможно, ухаживание за дочерью короля было ошибкой. Существовали другие пути вернуть остров, иные способы повысить уровень морской торговли. Однако отец Марса настаивал – одна из дочерей Лира должна стать следующей королевой Аремории. Ею могла стать первая или вторая дочь, а потом, при помощи брака, Марс мог бы соединить остров с Ареморией. Теперь же, когда мужчина наконец-то был готов жениться, единственной незамужней дочерью осталась звездная жрица, вероятно, слишком зацикленная на отце.

Марс вспоминал о принцессе Элии как о тихой девушке, держащей руку отца так, словно ничто другое не связывало ее с этим миром. Можно ли сильно измениться за одиннадцать лет? Элия отвечала на его письма просто и кратко. Ее ответы содержали размышления о наступающих сезонах и несколько маленьких пророчеств для Марса. Бан описывал ему молодую девушку с яркой индивидуальностью, любопытную и невероятно красивую. Подобная личность отсутствовала в их переписке, хотя, когда Марс просматривал письма во время перехода через океан, то нашел в письмах Элии некие намеки на юмор, какие молодой человек прежде не замечал, но могло быть так, что он выдает желаемое за действительное. Марс вынужден был бездельничать на корабле, ограниченный серым морем и неясной дорогой впереди. Слишком много вариантов при недостатке информации.

Марс напоминал себе, что надо быть терпеливым. В самом худшем случае его просто взбесит Улло, а молодая Элия Лир скоро окажется в Летней резиденции. Одному из его людей Марс поручил немедленно предупредить, когда приедет свита принцессы. Именно Элия была нужна ему для победы, а вовсе не ее отец, тем более – не Дурак или вообще кто-либо на Иннис Лире.

Он остался во Дворе роз вместе со своими людьми. Одним ухом Марс слышал болтовню Дурака и Улло, их неуместные шутки. Улло понимал нюансы только в природной сексуальности и песнях. Остальная часть сознания обратилась к будущему и разнообразным возможностям, которые он предвидел и которые зависели от того, что именно произойдет завтра на Полуденном дворе.

Марсу был обещан ответ на его ухаживания. Все ждали, что король назовет свою старшую, Гэлу, наследницей престола, возможно, даже прямо сейчас. Впрочем, могло случиться что угодно, и Марс продумывал все исходы и действия, поскольку у него был и основной план, и пара запасных.

Таким образом, король Аремории оставался на месте, тщательно готовился к встрече, задавал себе вопросы и отвечал на них – как паук, плел стратегическую паутину.

Вошел Лир с младшей дочерью. Ее подбородок был опущен, легкая любопытная улыбка светилась на ее прекрасном лице. В руках Элии была старая книга, а в волосах – звезды.

Марс мгновенно забыл все, о чем на тот момент думал.

Элия

Элия была рада узнать, что отец ведет ее для встречи к Розовому двору. Это было одно из любимых мест девушки в Летней резиденции, даже когда закрыли колодец. Элия чувствовала себя там в безопасности. Хороший знак для события, которое должно произойти совсем скоро. Элия осторожно дышала, изображала холодность на лице, словно была звездой, а не девушкой.

Когда она вошла, то почувствовала напряженный ветер, который словно плакал без слов. Элия крепко прижала к груди большой том звездных карт, который принесла из комнаты отца, и с любопытством подняла глаза.

Каждый король, разумеется, стоял отдельно.

Ближе к востоку ждал Улло Бургунский в окружении своих слуг в ярко-красном и золотом, с драгоценными ножнами для длинных ножей, подвешенными на кожаных ремнях. Они соединились в дружную группу, и хотя несколько человек следили за ареморцами, большинство общались друг с другом и Улло. Когда вошли Лир и Элия, король засмеялся, отбросив назад голову с тяжелыми каштановыми волосами, и его белоснежные зубы засияли. Он хлопнул бледной рукой по груди бургунского лорда, стоявшего рядом. Пот блестел на висках и Улло, и этого мужчины, поскольку на обоих были бархат и украшения. Однако Улло производил более приятное впечатление, и его борода вокруг пухлого улыбающегося рта казалась мягкой.

Напротив находились шесть ареморцев. Каждый был одет в стеганый оранжевый гамбезон с наплечниками, прикрепленными к плечам красным кожаным ремешком, проходящим по диагонали груди. Стальные наплечники были круглыми, как луна, отражающими солнечный свет. Только один из ареморцев выделялся на переднем плане: он держался точно так же, как остальные воины, и его костюм ничем не отличался от одежды других людей, но у него были массивное кольцо с гранатом и жемчугом на большом пальце и корона, вытравленная на поверхности его наплечника. Король был острижен почти наголо. Мужчина имел идеально подстриженную каштановую бороду, росшую на твердом подбородке. Длинные темные ресницы были единственным знаком мягкости короля Аремории. Он явно не испытывал симпатии к Бургуну. Король Аремории даже бросил изучающий взгляд на более расслабленного Улло.

Элия с радостью узнала мужчину во дворе. Он лежал в кресле с ногой, перекинутой через руку, в полосатом разноцветном ярком пальто. Отец Аифы, Дурак Лира. Элия улыбнулась и чуть было не сорвала церемонию, позвав его, но тут же вспомнила, что ей нужно сохранять спокойствие ради отца и самой себя. Улыбка Элии замерла.

В момент, когда вошли король и дочь, Улло стоял по стойке смирно, а Моримарос Ареморский с уважением склонил голову.

– Ваше величество Иннис Лир, – произнес бургунец, делая шаг вперед. – Какой у вас очаровательный сад – открытие на этом холодном, резком утесе. Похоже, розы – идеальный источник энергии для вашего острова, такого же прекрасного и душевного, как они.

– И запутанные, – забавляясь, добавил Лир. – И острые, и коварные.

Улло моргнул и улыбнулся, словно только так и мог прореагировать на слова правителя.

– Лир, – произнес король Аремории.

– Аремория, – ответил Лир.

Обращая на себя внимание, Улло протянул руку к Дураку.

– Ваш Дурак хорошо развлекал нас, сэр, пока мы вас ждали.

– А ты… – Дурак встал отвесить причудливый поклон, – …развлекал меня за пределами колодца, король, на грани зла, если все вещи закольцованы.

Более высокий и долговязый, чем король, он носил свои волосы короткими и колючими, окрашенными красной хной. Точками красного цвета Дурак, словно женщина, окрашивал углы глаз и нижнюю губу.

Лир с любовью обнял Дурака и заявил:

– Твой острый ум редко завершает круг, друг мой.

– Скорее, речь идет о спирали. Она начинается и заканчивается исключительно вашей способностью понимать.

Лир засмеялся так же, как и Дурак, и их головы соприкоснулись, будто Лир и Дурак были здесь одни. Элия почти поняла шутку, но и подумала, что до конца она все равно не вникнет в ее смысл.

– Вы привели с собой звездную жрицу, – сказал король Аремории.

Элия встретила его взгляд. Моримарос беспристрастно наблюдал за девушкой.

– Ах, нет, – вырвался вперед Улло Бургунский и протянул руку Элии. – Это принцесса Элия Лирская. Миледи, только тупица может перепутать вашу уникальную красоту со всеми остальными.

Губы Моримароса вытянулись в строчку, которую Элия не могла прочитать. Она дала карты одному из помощников Лира и позволила Улло взять свою руку, возразив:

– Милорд, я – звездная жрица. Это не ошибка.

Улло дотронулся губами до ее пальцев и улыбнулся:

– Я несколько ошарашен встречей с вами и прошу извинения за любые недоразумения.

Элия сжала его пальцы, и он отпустил ее. Глаза Улло внимательно и бесстыдно разглядывали шею и грудь девушки. Когда Элия чуть успокоилась, она повернулась к Моримаросу:

– Отец привел с собой звездную жрицу. Вы хотели получить анализ своей карты рождения.

– Удостоимся ли мы ваших пророчеств? – спросил Улло, и его рука зависла над сердцем.

Король Аремории лишь поднял глаза на Улло. Элия скрыла улыбку, уверенная, что чувства Моримароса по отношению к бургунцу сильнее, чем к ней. Это должно было облегчить выбор.

Лир держал одну руку на плече Дурака и махал другой:

– Вот карты. Возможно, в твоих звездах дочь найдет то, что понравится ей больше.

– Я попрошу все драгоценности небесные, чтобы ваша дочь склонилась в мою сторону, – красиво сказал Улло.

Элия хотела услышать от Моримароса: «Мне не нужно опираться на такие ходатайства», тем самым он преодолел бы наглость Улло, но король Аремории хранил молчание.

Девушка жестами показала, что карты должны быть размещены на столешнице колодца, и посмотрела на двух королей.

– Я должна для начала узнать дни вашего рождения, чтобы мы могли выбрать правильные карты.

Моримарос прервал свои размышления.

– Знаете ли вы это? – мягко спросила Элия.

– Да, леди, – мягко ответил король. – Мне не хотелось бы лишать Улло возможности быть первым.

– Забавно, – огрызнулся его соперник. – Быть может, есть какой-то знак зодиака, который сообщает, кому из нас следует отдать предпочтение.

Бросая взгляд на звездное небо, Элия сказала:

– Я боюсь, днем у звезд нет никаких знаков для нас. Они находятся за пределами наших возможностей видеть.

– Может, знак червей?

Элия резко взглянула на говорившего. Им был Моримарос.

– Ты слушаешь язык деревьев? – продолжил король Аремории.

Он держался так же холодно, но девушка тепло прореагировала на этот вопрос.

– Знаки червей! – закричал Лир, вздымая в воздух руки. – Ничего подобного в моем дворе не должно быть.

Пульс Элии подскочил, и она отбросила в сторону удовольствие от вопроса Моримароса.

– Конечно нет, отец, – успокоила его дочь.

Улло сочувственно нахмурился:

– Для нас – только чистое пророчество.

– Действительно, – сказал Лир. – Я буду звездой этого дня, и сначала будет чтение для Улло.

Элия с легкой неловкостью взглянула на Моримароса, желая сказать ему что-то, но, в конце концов, оба короля слишком мало для нее значили.

Улло было двадцать четыре года, он родился под Фиолетовой луной Года Прошлых Теней. Элия просматривала нужные карты, в то время как Улло склонился к ней через плечо, красиво улыбаясь уголками губ, но не настолько близко, чтобы прикоснуться или испугать ее. От Улло пахло жженым сахаром и по́том, но не очень противно.

Год Прошлых Теней имел повторяющиеся узоры на рассветных облаках, привязанных еще к прошлому году, и таким образом он получил свое название. Элия имела это в виду, старательно помечала пустую карту неба звездами с ночи рождения Улло, просчитывала все наперед, желая познать облака и знаки червей, о которых ее спрашивал Моримарос. Также существовала горстка священных костей для бросания, однако отец не позволял ни кости, ни какие-либо земные предсказания фиксировать в его записях. «В отличие от костей и земли, – говорил Лир, – звезды видят все с глобальной точки зрения и не омрачены ничем субъективным».

Звездой рождения Бургунского короля было Сердце кролика, восходящее под полумесяцем и придающее остроту щедрому духу. Возможно, острота короны, уверяла его Элия, до тех пор, пока он не позволит ей сделать его горьким.

– С такой милой леди горечь будет невозможна, – отвечал Улло.

Элия возразила, но ее отец с одобрением засмеялся, и Дурак заметил, что некоторые горько-сладкие ароматы дольше остаются в памяти.

Моримаросу Ареморскому через месяц должно было исполниться тридцать, за несколько дней до равноденствия этого года.

– В ту ночь, когда я родился, уже было равноденствие, – предположил молодой король.

– Ах! – произнес король взволнованно, что придало кислый вид улыбке Улло.

– Это полезно, – коротко сказала Элия, маркируя новые звезды и считая, как она делала для Улло. Король Аремории родился в Год Шести Птиц, в то весеннее равноденствие, за час до рассвета в Аремории, когда Лев войны увенчал собой небо. Элия посмотрела на отца, чьи глаза сузились после взгляда на карту.

– Это созвездие удерживает твою звезду, Элия, – намеренно красноречиво сказал он.

– Так и есть, мой повелитель, – согласилась девушка. – Лев войны, яростный и неизменный, как Калпурлагх, но вместо стационарной константы он вращается вокруг одной и той же небесной фигуры, либо защищающей, либо ограничивающей.

Моримарос откашлялся. Он не приблизился к Элии, а остался рядом со своими людьми, развернув плечи и сложив за собой руки.

– Разве Калпурлагх – не Глаз Льва? Прошло много лет со времени моих уроков астрономии, но я думал, они части друг друга.

– Верно, части, которые никогда не видят друг друга, – подтвердила Элия. – Они не в паре, а одна за другой. В зависимости от окружающих звезд сияет или Калпурлагх, или Лев, но никогда и то, и другое.

– Увы, – сказал Улло Бургунский.

– Однако Лев дерзок, и на рассвете он хотя и изолирован, но его окружают различные возможности.

Элия ощутила внезапное желание отложить ее чтение. Она могла представить, насколько душераздирающе оно звучало для человека, уже ставшего королем. Это не то будущее, которое ей хотелось бы избрать для себя.

Моримарос, однако, не выглядел шокированным, а, может, просто мало вникал в ее слова. Его голубые глаза оставались спокойными, он не высказывал ни разочарования, ни удовольствия, словно это все не имело ровно никакого значения.

Элия разозлилась. Похоже, она зря потратила время, пока читала Моримаросу пророчество. Было ли это единственной возможностью флирта? Он обращался к ее интересам, хотя и не разделял их?

Элия выпрямилась:

– Я устала. Моя спутница, возможно, уже прибыла. Я должна ее увидеть и отдохнуть после путешествия на север.

Моримарос немедленно поклонился, соглашаясь с девушкой.

Дурак захлопал в ладоши:

– Я хотел бы поехать с тобой к Аифе.

– Хорошо, – согласилась Элия.

Лир положил руку на плечо Улло, но сказал обоим королям:

– Вы увидите мою Элию на завтрашнем Полуденном дворе, где все, что я обещал, будет исполнено.

Король Аремории спросил:

– Надеюсь, я смогу и дальше общаться с вами, Лир?

Элия подумала, целуя отцовскую щеку, что Моримарос пришел к ее отцу, а не к ней. Очевидно, он жаждал альянса и приданого, а не саму Элию.

Улло предложил ей свою руку, и она взяла ее, благодарная этому королю хотя бы уже за то, что он потрудился отплатить за ее личное внимание, пусть даже и слишком долго смотрел на ее шею, запястья и линию от груди до талии. Завтра она избавится от обоих.

Король Бургуна проводил девушку со двора, Дурак последовал за ними. Когда они появились во внутренней части двора, Элия пошла под углом в сторону семейного хранилища.

– Спасибо, – сказала она.

– Надеюсь, мы сможем продолжить наши смотрины даже после завтрашнего дня.

– Мне понравились ваши письма, – произнесла Элия, вспоминая советы Аифы.

Подойдя к ней ближе, Улло сказал:

– Я бы предпочел ваше положительное мнение о себе мнению вашего отца. Да, король Аремории, возможно, великий командир, но я действую от имени своего сердца, стремясь делать только то, что нужно моему народу. Я думаю так, красавица.

Несмотря на не слишком приятное прикосновение бедра Улло к ее бедру, Элия оценила его честность.

– Я не отдам предпочтения Аремории перед Бургуном, основываясь на этих звездах.

Улыбка Улло стала сияющей.

Лицо Дурака появилось между их лицами. Он безумно улыбался и скалил зубы:

– Я родился под улыбающейся луной, понимаешь?

– Да, – засмеялся Улло, имитируя очарование от слов Дурака.

Король понял намек и отступил от Элии и поклонился ей:

– До завтрашнего дня, принцесса.

Когда король Бургуна и его свита прошли мимо нее, неторопливо шагая к гостевой башне, Элия удивилась мудрости или глупости разместить обоих королей в одном месте, ведь они воевали два лета подряд. Было ли это осознанным решением отца или просто шуткой? Или предложение звезд?

– Я думаю, из тебя выйдет отличная королева, – произнес Дурак, дотрагиваясь до волос Элии. Она подозревала, что он нашел один из кристаллов, прикрепленных к серебряной нити. Девушка повернула голову. Глаза Дурака напоминали глаза Аифы, пусть белые веки и опускались с возрастом все сильнее, несмотря на то, что Дурак был почти на двадцать лет моложе Лира. Его дыхание пахло пряным мясом, а волосы – свежей хной.

Элия положила пальцы на его нижнюю губу, окрашенную в красный. Она не хотела быть королевой и не чувствовала себя подходящей для этой миссии:

– Молчи, а то звезды услышат.

– Небесный свод не внемлет дуракам, – заявил тот и начал танцевать.

Пять лет назад, Астора

Звездная часовня Асторы была окружена горами, образованными из тяжелого известняка и гипса, окрашенного поколениями в золотые хлопья и индиго и делающего первую комнату похожей на небесную усыпальницу. Риган Лир прошла через нее, безразличная к общественному святилищу. Головы повернулись, так как звезда поцеловала священников и молящиеся увидели среднюю королевскую дочь, двигающуюся плавно и мягко, как галера в спокойной воде. Риган не была в этой часовне со времени свадьбы старшей сестры с ее герцогом два года назад, но ее сразу узнали. В отличие от воинственной Гэлы, которая большую часть дня носила доспехи и мужскую одежду, Риган была женственной и элегантной, и именно это приятно удивило обитателей часовни. Подол платья Риган из множества слоев, объемный и бледный, как небо на рассвете, стелился за ней идеальным полукругом. Тонкие серебряные цепочки были вплетены в кудри принцессы, закольцованы под подбородком и заколоты изящными брошами на висках. Корона из дождя.

И самое поразительное – принцесса улыбалась.

Сегодня был первый день с момента смерти ее матери, когда Риган почувствовала себя по-настоящему счастливой.

Она дошла до арочного проема, ведущего к Часовне центра, и открыла его. Лестница была узкой и холодной, и тут же молодая женщина оказалась атакованной влажным воздухом, шедшим сверху. Риган попала в старейшее помещение церкви, высеченное высоко в горах задолго до герцогств, когда остров приветил людей в своем кровоточащем сердце.

Риган не освещала свечами небольшие складские ниши. Она неуклонно поднималась, находясь в фиолетовой тьме. Туфельки на тонкой подошве постукивали о камень, создавая эхо, похожее на мягкое предупреждение. Риган остановилась, чтобы сбросить их наверху лестницы, и дальше пошла босиком. Сам проход был недлинным, но сужался в центре, прежде чем снова расшириться, как родовой канал. Как только Риган представила это, на ее лице появилась сияющая улыбка.

Сам центр был всего лишь каменным прямоугольником, вырезанным в горе и с резным выступом вдоль стен – для сидения. Вход, через который пришла Риган, выходил через двадцать футов и через две узкие каменные колонны прямо наружу, в темную долину внизу. Город Астора наполняло теплое сияние, и за ним находились слегка приподнятые бархатные холмы перед простирающимся пурпурным небом.

На крыше была высечена шестиконечная звезда, позволявшая лунному и звездному свету тускло светить внутрь. Это было неподходящее время дня или ночи для выполнения функций на вершине самой длинной ночной луны.

Риган прошла прямо под нижний просвет, где шиферный пол треснул от старости, и преклонила колени рядом с единственным украшением этого места: каменным водоемом, вырезанным рядом с глубоким узким колодцем. Колодец был накрыт деревянной крышкой, Риган оттолкнула ее. Она опустила пальцы в застоявшуюся воду, нарушая скучное отражение ночного неба, и прикоснулась влажным благословением к щекам, губам, а потом и к белью над своим животом. Рука Риган осталась там, защищая единственную звезду, о которой заботилась принцесса: новый укол света в глубине ее тела.

Риган склонила голову, улыбка продолжала играть на ее губах, и молодая женщина подумала о своей жизни – динамичной, опасной, искрящейся. Дыхание Риган было то слабым и продолжительным, то глубоким и насыщенным. Совсем не то ощущение, к какому привыкла Риган с ее резкими, яростными амбициями. Принцесса крайне редко чувствовала покой в своем сердце. Удовольствие, однако, являлось вещью, о которой она только недавно узнала, и Риган с радостью поняла, к чему именно это состояние может привести.

Звезды становились ярче, как она и ждала, небо окрашивалось, пока не стало чернее черного.

Риган снова представила себе: рот ее сестры, неожиданно открывшийся от удивления; их объятия; напряженный, грубый спор, за которым последует обновленная преданность друг к другу. Весьма захватывающе – предвидеть особое, уникальное удовольствие от общения с Гэлой, бытия в самом свирепом, великом столпе ее сердца.

Конечно, Риган услышала приближение сестры.

Шум и брюзжание, странный и приятный металлический звон – почти песня.

Риган распрямила плечи, встала в позу раскаяния.

Гэла ворвалась в комнату сзади нее с тихим проклятием.

– Сестра, – жестко сказала Гэла. Не из-за гнева или раздражения, а для себя. Гэла использовала слова и движения, будто это доспехи или боевые молоты. Риган предпочитала, чтобы ее собственные шипы были маленькими, точными и утонченными, хотя и не менее смертоносными.

Откинувшись на пятки, Риган запела на языке деревьев.

«Сестра», – единственное из множества слов, какое разобрала Гэла.

Гэла Астор вышла из тени, приблизилась к Риган и упала на колени. Она была одета в кожу и шерсть, с пустыми ножнами и в юбке-кольчуге. Волосы, зачесанные назад, напоминали корни дуба, лоб открыт. Гэла была красива, и Риган всегда думала про себя: кусочек луны, величественный и опасный.

– Он должен быть наполнен, – сказала Гэла, показывая на старый колодец. – Почему ты захотела встретиться здесь? Спустя столько месяцев.

Риган терпеливо ждала, когда Гэла закончит.

Глаза Гэлы блуждали по лицу и телу сестры и остановились на руке сестры, все еще находящейся на ее животе.

– Да, – прошептала Гэла и улыбнулась.

Риган схватила руку Гэлы и прижала ее к своему животу, соединяя их руки.

– Будущая королева.

– Или король, – ответила Гэла, положа руку на юбку Риган и приблизя сестру к себе. Обе встали. Много лет это было частью их плана: Гэла на троне Иннис Лира с детьми Риган в качестве ее наследников. Гэле было шестнадцать, когда она тайно поклялась сестре, что ни один ребенок не будет в ее чреве и она позаботится об этом. «Мы будем королем и королевой Лир, – пообещала сильная Гэла своей четырнадцатилетней сестре. – Мужья и соперники не важны. Будем ты и я, наши тела и наша кровь». Риган поцеловала сестру в щеку и уверила ее, что так и будет.

Сейчас Риган снова целовала Гэлу. Она была готова к следующему этапу.

Женщина-воительница взяла Риган за плечи и спросила:

– Как долго придется ждать?

– Я убедилась только пять дней назад, это должно случиться в первые недели весны. Ты первая, кто об этом узнал.

– Ты должна как можно скорее выйти замуж.

– Мы скажем, что уже сбежали, и все в это поверят.

Брови Гэлы приподнялись.

– Аккуратная и бесстрастная Риган Лир? Я сомневаюсь.

– Послушай меня, сестра, – губы Риган сложились в скрытную улыбку, – они поверят в эту историю. Мы с моим возлюбленнным вынуждены скрывать свою страсть от короля.

– Так кто же отец? – прорычала Гэла.

От этого вопроса глаза Риган вспыхнули как бриллианты: осколки коричневого, охряного и синего, как у их отца, яростно перемешанные, с расстояния казались нежно-карего цвета. И лишь немногие знали, о сходстве глаз отца и дочери.

– Лир разозлится, Гэла, – прошептала молодая женщина с ликованием и жесткостью. – Как и Астор. Это и худшее, и лучшее, что я могла сделать.

К Гэле быстро пришло понимание:

– О, Риган, моя дорогая, конечно же, нет.

– Коннли, Коннли, Коннли, – произнесла Риган, каждый раз с новой интонацией. Сначала непринужденно, затем злобно, словно она могла почувствовать Коннли на вкус.

Гэла вскочила на ноги:

– Его дед презирал нашу мать! Его мать годами пыталась выйти замуж за нашего отца! Ты хочешь дать Коннли возможность претендовать на корону?

– Только его детям, – Риган тоже встала. – И нож в сердце нашего отца.

– Этот твой поступок разделит нас, тем более, мой муж и твой любовник, то есть твой будущий муж, – главные соперники.

– Все уже сделано.

– Ты должна была обсудить свое решение со мной!

– Ты же не спрашивала моего совета, когда выбрала Астора!

– Ах, но ведь Астор-то был очевидным, единственным выбором! Он жесток, и по мнению отца и других людей во дворе, заслуживает короны. Ты ждала другого – род Лира падет из-за его признанной силы и его проклятых звезд. Я выбрала именно Астора, поскольку он сможет сыграть свою роль в моей игре. Он думает получить от меня корону. Коннли на этом явно не успокоится. Он боится тебя? Я не поверю, если ты это подтвердишь.

Риган прикоснулась языком к нижней губе:

– Он не боится ни меня, ни его. Однако я притягиваю Коннли. Он не чувствует ко мне страха, жалости или грусти, которыми движима ты.

– Конечно, ты не о любви сейчас говоришь, – усмехнулась Гэла. – Любовь – не сила.

– И даже между нами?

Гэла хмыкнула:

– Между нами не любовь, а единство. Мы находимся за пределами любви!

– Действительно? – поинтересовалась Риган, прикоснувшись к мочке уха своей сестры и чуть-чуть за нее потянув.

Риган знала – у Гэлы в груди было железное сердце, и она лишь слегка заботилась о том, чего не ощущала всем своим нутром. Хуже было другое: Гэла выражала чувства, которые не были такими уж мерзкими, но не позволялись великим воинам и королям – она презирала все, что казалось женским, поскольку пренебрегала собственным чревом. Риган не знала, родилась ли Гэла именно такой или научилась этому у отца, его звезд, или изменилась из-за смерти Далат. Риган точно знала – ее сестра имела звезды завоевателей в небе, а такие люди не могли любить полноценно. Гэла думала, что до нее просто не доходит любовь, в то время как Риган ощущала себя состоящей целиком из любви. Ужасной, разрушительной, ненасытной любви.

– Итак, – тяжело вздохнула Гэла и положила руки на бедра Риган. – Это дитя двух королевских родов.

– Трех, сестра. Лир, Коннли и Третье королевство.

– Дедушка Коннли сказал, что, когда Далат была здесь, это было пятном в крови острова.

– Мой Коннли этим гордился, – произнесла Риган.

– Коннли, Коннли. – Гэла сузила карие глаза. – Пусть ты и спала с ним, родишь его ребенка, но не называешь его по имени, которое дала ему родная мать?

Риган не опускала ресницы, раздосадованная тем, как в этот момент было трудно выдержать взгляд сестры. Союз с Коннли вогнал бы клин между сестрами. К сожалению, Гэла была права, но молодая женщина все равно протестовала:

– Коннли сам по себе, так же как и его земля, титул и его свирепая корона, сестра. Коннли – это пики и скалы, стремительные воды и болота восточного побережья. – Голос Риган вновь стал глуше – воспоминания о коже и стонах успокоили ее. – Коннли гораздо больше, чем просто личность.

Ошарашенная Гэла вздохнула:

– Ты говорила о любви, но вот это и есть твоя любовь. Ты его любишь.

Риган даже вздрогнула. Сердце заныло и застучало быстрее.

– Риган.

– Гэла, – вздохнула Риган. – Разве ты не видишь, что это лучший вариант?! Кто может быть лучшим отцом твоего наследника, чем наименее любимый герцог нашего отца, тот, кто точно никогда не примет его сторону? Лиру придется это проглотить, поскольку здесь… Послушай-ка, звезды Коннли предсказывают именно такое развитие событий! Я видела его карту рождения и несгибаемые деревья. Остальная часть острова обрадуется столь явному благоразумию. Все лучше, чем решение выдать меня замуж за Моримароса из Аремории! Даже ты понимаешь, что это глупость. Коннли уже наш. Он целиком и полностью укоренился в Иннис Лире, рожден из наших штормовых волн и укоренился в железе. Знаешь, Гэла, его земля дикая и крепкая; колодцы намного лучше, чем тот, что перед нами. Они глубокие, богатые и полноводные. Они не отступились от корней, как приказал отец. Понимаешь меня? Мы с тобой объединимся и приведем двух величайших герцогов в род Лира, сквозь твою законную корону и моего растущего ребенка. Мы сделаем этот остров нашим, не связанным с глупой преданностью небесам нашего отца и его бессердечными намерениями.

– Возможно, – задумчиво произнесла Гэла. Гэла, которая предпочитала куда более прямые ответы. Еще в семнадцатилетнем возрасте она заключила с Астором прямую военную сделку, требуя для себя военную подготовку. В девятнадцать лет она замышляла отравить своего родного отца, и только Риган убедила сестру в глупости ее намерений, ведь какой смысл королю умирать до того, как он или остров благословит наследование Гэлы. – Люби его или притворяйся, и пусть его престол будет знатным и сильным – мы будем укреплять для себя остальную часть острова, пока не будем готовы к действиям, и ничто не сможет помешать нам.

– Я обещала тебе много лет назад, – успокоила ее Риган. – Я обещала тебе, что буду его гибелью. Помнишь звезду, под которой я родилась?

– Нет.

Риган стерпела это горькое слово.

– Нет. Я родилась под пустым небом, черным куском, который наш отец не мог заставить себя полюбить. Ты родилась под Звездой супружества с Троном на вершине. Двойные звезды, которые, как утверждал отец, отрицали друг друга за то, что были переплетены в паутину той ночью, у высоких облаков. Однако мы-то знаем: моя звезда уже была с тобой. Трон и Супружество, ты и я. Отец никогда этого не поймет, а мы знаем. Мы знаем, Гэла.

Она схватилась за свой живот и крошечную звездочку, которую еще не чувствовала, но которая уже зажглась в сердце. Риган уничтожила бы мир ради этой единственной звезды, беспомощной и искрящейся. Принцесса скажет Коннли, что беременна, и если он поколеблется хоть момент, не важно, как страстно и славно было, то Риган исключит Коннли из своей жизни. Риган внимательно посмотрела на Гэлу, желая получить ее согласие.

Конечно. Конечно, Гэла согласилась с Риган. Гэла обернулась, обмакнула руку в колодец и плеснула святой водой на шею Риган.

С небом и спящим городом Астора в качестве свидетелей сестры дали новые обещания друг другу, и все они были направлены против отца и навстречу будущему Иннис Лира.

Риган

Риган знала, что когда сестра находилась в Летней резиденции, она не делила покои с герцогом Астором, а занимала комнаты, в которых жила в детстве, когда этот замок был для Гэлы любимым за близость к скалистым утесам и пещерам – их очень любила мать.

Сразу после прибытия в крепость, Риган оставила Коннли ужинать, а сама подошла к дверям комнаты Гэлы и мягко постучала:

– Это я, сестра.

Дверь открылась. В темноте стояла Гэла, царственная и высокая, в темной красной мантии с застежкой на поясе и с густыми темными волосами, раскиданными по плечам. Риган проскользнула внутрь и снова толкнула дверь, закрывая ее, затем обняла за шею Гэлу и прижалась щекой к ее щеке. Гэла поцеловала Риган в висок и обхватила руками лицо сестры.

– Твои глаза покраснели.

Риган, которая только что избавилась от плаща и грязных походных сапог, оттолкнула сестру и вытерла руки о переднюю часть своего лифа, словно ее ладони были грязными.

– Нет! – воскликнула Гэла и смахнула глиняный кувшин с вином с ближнего стола. Он грохнул об пол, и вино брызнуло, оставляя пятна на деревянных половицах. В ручьях и красноватых лужицах, в осколках кувшина Риган словно увидела вспышки коричневой плоти – разбитые части ее самой. Молодая женщина сжала пальцы в кулак, оставляя ногтями синяки на ладонях. Боль облегчила ее состояние.

– Почему? – спросила Гэла низким и угрожающим тоном. Она прислонилась к столу, схватившись за край.

– Я не знаю, Гэла! – закричала Риган.

– Это Коннли?

– Нет.

Старшая сестра, не моргая, взглядом, полным ярости, смотрела на среднюю.

Риган не хотела выдавать свой испуг, и холодно и неподвижно посмотрела на Гэлу.

Тишина повисла между ними.

В тот момент, когда гнев в глазах Гэлы сменился печалью, Риган заговорила снова:

– Я обращалась в начале лета к Броне Хартфар и сделала все, что могла, но есть…

Гэла шагнула к Риган и крепко-крепко обняла сестру.

Старшая сестра плакала до изнеможения и была готова едва ли не упасть на пол, но ее сестра держалась прямо – башня, мощный дуб, настоящий корень сердца Риган.

– Я не сдамся, – произнесла Риган, прислонившись щекой к плечу Гэлы. Та глубоко вздохнула, словно захлебнувшись знакомым запахом железа, глины и вечной зелени, окутавшим Гэлу. В маленьком круглом очаге потрескивало. Этот очаг был в стене, разделявшей комнаты, в которых жили в детстве Риган и Гэла. Одна – полная оружия и доспехов, кусков стали и мягкой, ароматизированной глины, которой Гэла умащивала свои волосы при дворе. Другая – практически пустая, где Риган собралась спать со своим мужем. Там все еще стоял сундук с детскими платьями, куклами и рецептом с травяными секретами, который она сохранила для своих дочерей. Как оказалось, зря.

– Подсаживайся к огню, – произнесла Гэла, даже с некоторой нежностью.

Риган сняла туфли, подняла шерстяное одеяло, накинула его себе на плечи и опустилась в низкое кресло.

– Я хочу разобраться в себе, сестра. Мне надо выяснить причину моих… трудностей. Там должна быть какая-то магия, достаточно грубая и сильная, которая говорит с моим телом и требует разговора с моим чревом.

Гэла упала в кресло напротив Риган.

– Если нет, то мы должны подумать об Элии, – горько заметила старшая сестра. – Короли, ухаживающие за ней, хотели бы представить Элию своему народу, но, возможно, наша младшая сестра хотела бы выйти замуж за этого смелого мальчика, Эрригала.

– За Рори, – сказала Риган. – Это был бы мощный синтез: ее кровь и его магия железа, хотя у самого мальчика мало силы или он ее не развивает из-за его матери.

– Я не могу объединиться с Элией, – вдруг яростно запротестовала Гэла, разрушая свое же собственное предложение. – Наша младшая сестра слишком похожа на Лира. Она всегда на его стороне. Хотела бы она сама получить корону, а не делать своих детей моими наследниками? Или же она будет вдалбливать им в голову звездную чепуху? Вдруг такая болтовня сделает ее детей слабыми? В конце концов, она бросила твою работу с червями. Есть ли в ней хоть что-то от Далат, есть ли тяга к приключениям и завоеваниям?

– А как же мой Коннли? Должны ли дети Элии унаследовать твою корону?

Гэла фыркнула:

– Меня не волнуют перспективы Коннли.

Риган прикусила язык, выражение ее лица было холодным и равнодушным. Таков был ритуал, и Риган больше не спорила о Коннли с сестрой. Будущее Коннли представлялось только в связи с Риган. Она сказала:

– Элия никогда не сможет претендовать на корону. Она слишком глубоко спряталась в звездные башни, словно звездная тень и послушник нашего отца. Некоторые полюбят ее за это, однако против нас не пойдут. Коннли может мгновенно ее уничтожить, если Элия предъявит претензии на трон, и не поможет никакой Эрригал.

– Как, впрочем, и Астор.

– Тогда давай поедим, Гэла, и попробуем все уладить.

Подойдя к двери, Гэла открыла ее, но вместо служанки на пороге стояла Элия.

Младшая сестра замерзла, испугалась и уже готова была постучать. Элия была в серой одежде звездной жрицы, но ее волосы были убраны и украшены сетью кристаллов.

При виде драгоценностей их матери Гэла яростно вспыхнула. Это отразилось в ее поджатых губах. Элия в ужасе прижала руки к волосам. Она сказала:

– Отец надел их сегодня днем перед тем, как я пошла на встречу с королями.

Между ними воцарилась тишина. Челюсти Гэлы двигались: молодая женщина пыталась побороть бешенство. Сидевшая Риган встала и присоединилась к Гэле. Средняя сестра не так ненавидела младшую сестру, как старшая. Скорее, она жалела Элию.

– Ты выбираешь себе короля? – холодно спросила Элию Риган, словно ей было все равно.

Элия покачала головой:

– Я всего лишь пришла узнать, поела ли ты.

– Мы только собираемся, – сказала Гэла и подошла ближе к младшей сестре, не давая той уйти.

Риган иногда думала о своей покойной матери и о том, как та хотела объединения трех своих дочерей. Однако она помнила, что именно Элия отказалась верить в связь между пророчествами Лира и смертью Далат. Элия предала свою мать и сестер, и все же осмелилась приехать и носить звездные украшения Далат. Кроме того, у Риган болел низ живота, ее суставы пульсировали, и молодая женщина никак не могла позволить наивной Элии увидеть эту слабость.

Младшая сестра нахмурилась. Она ожидала именно такого ответа, даже если бы надеялась на лучшее.

– Я… – медленно начала Элия. – Я лучше пойду. Увидимся утром. Мне хочется…

Девушка решительно подняла черные глаза, напоминая в этот момент свою мать.

– Мне хочется, – продолжила она, – чтобы став королевой, Гэла, ты позволила бы мне заботиться о нем.

Гэла резко выдохнула:

– Если о нем вообще надо заботиться.

Элия кивнула, взглянула на Риган с долей непозволительного сочувствия и ушла.

Через минуту Гэла позвала служанку: она должна была убрать разбитый кувшин, принести им еще вина и подать ужин. Обе ждали в тишине, пока служанка мыла пол. Каждая сестра держала глиняный бокал, полный вина.

Риган вздохнула:

– Может, она права, Гэла, и наш отец назначит тебя своей наследницей уже завтра? Это то, о чем говорил твой призыв?

Гэла выпила и посмотрела на огонь. Ее розовый язык поймал капельку вина в уголке рта.

– Мы сделаем все для этого. Не важно, что Лир сказал, что распределит всех своих дочерей по местам.

– Что бы отец ни придумывал, мы будем держаться вместе и победим.

Они подняли бокалы.

Элия

Элия опаздывала на ужин.

Большой зал Летней резиденции был встроен в заднюю часть крепости так, чтобы ничего, кроме неба, скал и моря, не было видно в высокие, узкие окна, находящиеся за троном. На низком потолке были подвешены темно-синие флаги с вышитыми серебряными звездами в форме созвездий Лебедей – герба Лира. Земляные полы были покрыты камышом и коврами, добавляя тепла и комфорта, поскольку ветер там дул большую часть года, даже летом. Длинные столы шли в два ряда от королевского стола на запад, скамьи были заполнены графами и их слугами, а также компаньонами, навещающими королей и всеми местными семьями. Маленькая боковая дверь к северу от трона, спрятанная за шерстяным гобеленом рябинового дерева, вела через узкий коридор к караулу и дальше – к королевской башне, так что королю и его семье не было нужды путешествовать из их комнат во двор. Все остальные должны были пройти сквозь тяжелые двойные двери далеко от трона. Через эту маленькую боковую дверь в одиночестве и прошла Элия.

Принцесса никак не могла появиться без сопровождения. Ей не хватало спутницы или эскорта, сестры чурались Элии, а Лир наотрез отказался покинуть покои, оказавшись в ловушке своей звездной одержимости, которой он не хотел делиться с младшей дочерью. Когда-то Лир любил развлечения и обожал шум, сопровождавший праздники. Элия в этом не сомневалась, хотя с возрастом ее воспоминания становились все скучнее. Когда она была очень маленькой, то в восторге садилась на отцовские колени и слушала его песни и стихи, ела мясо из рук отца. Лир любил расставлять сливками и фруктовым сиропом точки на лице младшей дочери, будто созвездия, иногда осмеливаясь делать то же самое с женой Далат.

Элия притормозила в арке дверного проема. Девушка медленно дышала, изгоняя воспоминания из-за ответственности представлять свою семью.

Она с трудом верила, что Лир бросил ее сегодня вечером, когда короли, которых он сам же и пригласил, ожидали, что их накормят и развлекут. Этот отцовский поступок говорил о переменах в характере Лира, о его самых капризных звездах, выигрывающих в любой бушующей битве в голове короля.

Еду уже подали, чему Элия была очень рада. Не было никакой нужды сию минуту объявлять свое решение или выставлять себя в центр внимания. Девушка уставилась на людей – они смеялись и вели пустые разговоры. Мужчины и женщины умело передвигались по кухне с кувшинами вина и тушеным мясом. Короли Аремории и Бургуна сидели за высоким столом с Коннли и Астором в его конце. Представитель Аремории говорил спокойно, в отличие от неистово хохочущего Астора, в то время как король Бургуна и Коннли, казалось, скрипели зубами, скрывая негодование за улыбками. Элия не была уверена, что ненависть Коннли к бургунскому правителю первоначально расположила ее к нему.

От девушки требовалось пройти прямо за высокий стол, и она напомнила себе об этом. Элия обязана быть спокойной и вежливой, возможно, должна рассказать историю своего пари с Данной или же спросить о семьях королей-соперников. Естественно, в ответ на это, скорее всего, возникнут вопросы о ее сестрах и отце. Нет, Элия не могла выводить незнакомых ей мужчин на такую опасную территорию. Как только она сделала шаг, любимый голос позвал принцессу:

– Скворушка!

Элия протянула руки, чтобы обнять сводного брата своей матери. Граф Дуб всегда добавлял яркости в ее жизнь. После смерти Далат такое редко случалось. Кайо не мог произвести сильное впечатление историями о Третьем королевстве, с торговыми караванами и флотилиями, пустынями и внутриматериковыми морями, этого почти никто из Иннис Лира не мог даже представить. Мужчина решил отправляться на запад каждые два-три года, заключая торговые соглашения для Лира и взращивая, таким образом, его богатство, но основную часть времени жил здесь, на острове, чему его любимая сестра была очень рада. Он никогда не брал с собой жену, а вместо этого, как двоюродный брат, очень много общался с семьей Лира. Кайо, пожалуй, был единственной персоной на всем белом свете, которым восхищались все три сестры: Гэла – за его приключения, Риган – за проницательность, а Элия – за то, что он возвращался домой.

– Дядя, – произнесла Элия осторожно. Как всегда при выражении эмоций на публике, она не торопилась.

– Элия, – сказал граф Дуб, откинувшись на спинку стула. Его серые глаза наполнились радостью. Граф понизил голос и, наклонившись, нежно прикоснулся своим лбом ко лбу девушки:

– Ты как?

– Если честно, нервничаю, – ответила Элия, вдыхая морской запах графа Дуба.

– Я бы тоже нервничал на твоем месте. Кто-то из женихов тебе интересен?

– Никто, – прошептала принцесса.

– Тогда король Аремории, – произнес Кайо.

– Бургунец больше мной интересовался, – пробормотала Элия. – Он ухаживал за мной и дарил подарки.

– Ты себе такого мужа хочешь? Из серии тех, что просто покупает тебя?

Девушка повернулась и встретила его взгляд, после чего задумчиво ответила:

– Совсем не знаю Ареморию.

– У него лучше репутация.

– Какая же? – поинтересовалась принцесса тихо.

Кайо усмехнулся и протянул ей руку. Элия взяла ее, и вдвоем они подошли к высокому столу. Элия представила дядю и королю Аремории, и королю Бургуна. Граф Дуб начал непринужденно рассказывать историю о том, как он проходил через юг Аремории по пути домой из Третьего королевства.

Элия могла немного расслабиться. Потягивая терпкое вино, она взяла мясо и печеные фрукты с блюда. Слушая разговоры окружающих мужчин, она улыбалась и иногда вставляла пару слов. Но ее взгляд споткнулся о выстроившихся перед ней людей, которые лишь казались радостными.

Графы Эрригал, Гленнадоер, Бракох сидели вместе, причем последние два были со своими женами, и младший сын Бракоха потягивал напиток. Кто-то знакомый мелькнул и снова скрылся за спиной Эрригала, до того как девушка смогла его узнать.

Может, виной тому был напиток, но Элия почувствовала – сейчас этот пузырь дружелюбия лопнет и зальет кровью весь остров. Или, может, она сама лопнет, стремясь удерживать свои переживания и чувство одиночества от желания обрести внутреннее спокойствие в компании людей, выражавших бурные, дикие эмоции. Как, например, ее сестрам удавалось сохранять абсолютную уравновешенность и элегантность? Возможно, из-за того, что они все время были вместе.

Элия знала, сестры всегда выступают единым фронтом, их связывает взаимопонимание. Когда Гэла три недели находилась при смерти перед свадьбой, Риган в одиночку ухаживала за ней. Когда же Риган потеряла своего единственного ребенка в возрасте одного месяца, Гэла загнала лошадей, мчась к ней и делая все, чтобы никто не винил Риган и не говорил против нее ни слова. Элия вспомнила, как ее грубо вытолкнули из комнаты сестры, но не из-за злости или жестокости, а просто об Элии совершенно забыли в своем горе и близости и Риган, и Гэла. Для младшей сестры просто не нашлось места. Средняя и старшая сестры и раньше так же жестко прогоняли Элию, как и в этот раз..

В первый раз подобное произошло в то утро, когда умерла их мать. После того как сегодня вечером на Элию ополчились ее же сестры, она отправилась к Лиру. Он открыл дверь, услышав голос своей младшей дочери, но посмотрел на нее с ужасом и в смятении.

– Кто ты? – прошипел король, прежде чем снова закрыть дверь.

Кто ты?

Элия хотела с ужасом закричать, что она этого не знает.

Девушка подняла бокал с вином и спрятала в нем свое глубокое нервное дыхание, вдыхая терпкий запах винограда.

В таком ужасном состоянии она своего отца еще никогда не видела. Возможно, если бы она не решила продолжать этим летом свое обучение в северной звездной башне, а осталась бы с ним после зимы в Дондубхане, отец не был бы столь обеспокоен. Возможно, если бы ее сестры заботились об отце, они смогли бы ему помочь. Или хотя бы выслушать Элию!

Далат, моя дорогая.

А вдруг Лир ожидал сегодня ночью увидеть свою жену, а не младшую дочь? А если он окончательно сошел с ума?

Девушка могла бы спросить у звезд, либо даже снова выскользнуть в Розовый двор и попытаться коснуться губами корневой воды из колодца. Есть ли ответы у ветра?

Граф Эрригал, сидящий рядом с Элией, яростно ударил по столу – он неистово спорил с леди Бракох, но вдруг девушка увидела человека, которого не сразу заметила из-за своего волнения.

Он стал старше, сильнее, но взгляд был таким же ярким. Это он.

Бан.

Бан Эрригал.

Ответ с острова на ее незаданные вопросы.

Бан был одет как солдат: кожа, бриджи и ботинки, а также стеганый голубой гамбезон и меч в ножнах. Он казался выше младшей дочери Лира, несмотря на то, что сидел на низкой скамейке. Раньше он не отличался высоким ростом. Его черные волосы, когда-то слишком длинные и заплетенные, теперь были короткими, зачесанными назад и мокрыми – вода капала на воротник. Загорелая кожа Бана огрубела от солнца и, звезды знают, от чего еще. После пяти лет участия в войне его брови нахмурились, а лицо помрачнело.

Как же его возвращение не попало в число звездных пророчеств, ведь они должны были просто кричать о таком событии? Или возвращение просто-напросто спряталось за какое-то другое пророчество? Переплелось с корнями Древа Птиц? Упустила ли Элия столь важную вещь, поскольку ее внимание было сосредоточено на Лире и на выборе ее будушего супруга? Неужели девушка отказалась увидеть очевидное?

На протяжении многих лет она активно исключала имя Бана из своих мыслей. Легко представить, что она не заметила знаки, говорящие о его возвращении.

На что же еще она не обратила внимания?

Элия смотрела на Бана и вдруг со смущением поняла: он стал очень привлекателен. Причем не как его брат Рори, многое взявший от их блондинистого, сногсшибательного отца. Бан скорее напоминал мать – диким блеском в глазах, похожим на блеск качественной стали или блеск кошачьих глаз в темноте. Элия желала знать и где он был, и что именно делал. Путешествовал ли или совершал преступления? В любом случае, девушка хотела понять, каков он сейчас.

Бан Эрригал заметил заинтересованный взгляд Элии и улыбнулся.

Сердце девушки посветлело, и она подумала: а вдруг он все еще разговаривает с деревьями?

Ее дыхание участилось. На губах появились слова, которые мог понять только один человек.

Однако Элия с тех пор о нем ничего не знала. Они выросли и отдалились друг от друга, как звезды из колодца. Место Элии – рядом с ее отцом, она понимала свое предназначение и как его исполнять. Именно поэтому младшая дочь Лира отвела взгляд и отпила еще вина, тихо наслаждаясь разлившимся внутри теплом, причем в первый раз за долгое время.

Бан теперь дома.

Лис

На самом высоком валу Летней резиденции волшебник слушал ветер. Он вздохнул и прошептал нечто на языке деревьев, но соленый ветер не ответил.

Он должен был запомнить, как здесь идут дела, совершить небольшой трюк – воздух против воздуха, ветер свистящий в щелях скал и несущийся сквозь листья, но не мог сконцентрироваться.

Он думал лишь об Элии.

Одиннадцать лет назад, Иннис Лир

Королева была мертва.

Сегодня год как она умерла.

Кайо не спал трое суток, решив поехать на поминальную службу, посвященную годовщине смерти Далат. Он ехал почти четыре месяца от скалистых, ощетинившихся гор дальневосточной степи, через быстрые реки к равнинной пустыне и внутреннему морю Третьего королевства. Следуя мимо лесов с пышной растительностью и сельскохозяйственных угодий, через яркие просторы Аремории, соленый канал, Кайо в конце концов вернулся на остров Лир. В пальто, в кожаных туфлях, с головным платком и в тунике, шерстяных брюках, с объемным мешком для еды, ножом и свернутым одеялом, то есть со всем его нехитрым скарбом и маленькой глиняной банкой с маслом. Его он хотел бы зажечь в честь рождения внучки императрицы.

Далат.

Ее имя громко звучало в голове Кайо, когда он отодвинул ветки и протолкнулся сквозь ужасные тени Белого леса Иннис Лира, но голос Далат… Он не мог его вспомнить. Мужчина не слышал его пять лет, с тех пор, как уехал, чтобы присоединиться к двоюродным братьям и сестрам своего отца на торговом пути, простиравшемся далеко на востоке. Далат была любимой сестрой Кайо, вырастившей его, и он пообещал вернуться, когда закончит странствовать.

Кайо сдержал обещание, но Далат уже никогда не узнает об этом.

Дул ветер, сотрясая сосновые иголки, и каждый вздох был свеж. При каждом шаге мужчина чувствовал боль: болели мышцы, плечи, бедра, колени, виски, глаза словно пылали. Кайо невероятно устал, однако уже почти добрался к Звезде поля, как они ее называли, к королевской мемориальной площадке Иннис Лира, на севере острова недалеко от Зимней резиденции короля.

Сначала Кайо пришлось пройти сквозь лес. Да благословит Бог полную, святую луну, достаточно яркую, чтобы пробить ткань ночи и указать ему путь.

Кайо наткнулся на дикую тропинку, достаточно широкую, и тут вспомнил, что олени на острове отличались большей крепостью от худощавых и быстрых пустынных пород. Он охотился на них вместе с молодым графом Эрригалом и неприятным стариком Коннли. Они использовали для охоты собак. Далат тоже очень их любила.

«Далат», – снова подумал мужчина, вспоминая ее медленную улыбку и колючие ресницы. Далат была центром его мира, когда Кайо находился на этой земле, где люди были бледны, как небо. Далат сделала его своим или, по крайней мере, он так чувствовал, когда их мать отправила его сюда, поскольку считала мальчиков бесполезными созданиями. Особенно тех, кто был рожден от второго мужа. От Далат всегда пахло апельсинами и бергамотом. Кайо всегда покупал апельсиновый ликер, чтобы выпить его в ее честь.

Его сестра умерла!

И была мертва уже целый год. Он смеялся и пел, спал в лагере рядом со своими кузенами в самые жаркие дневные часы, когда солнце заливало небо чистым пульсирующим светом. Кайо отчасти чувствовал себя удовлетворенным, несмотря на ее смерть и захоронение на этой далекой скале.

Кайо остановился. Лесная опушка была уже близко, ее присутствие было заметно по синеватому свечению: лунному свету на скалистых болотах. За ним и вокруг него дышал лес, словно набухший теплым влажным бризом, подталкивавшим деревья к тихому разговору.

– Кто ты? – спросил высокий голос.

Мальчик находился вне досягаемости, однако Кайо уже вытянул изогнутый нож. Одна нога мужчины была отставлена назад: он приготовился к атаке. В темноте тени сместились и заплясали, но мальчик стоял рядом с широким дубом, напротив его темной стороны, спрятанной от бродячего лунного света.

– Кайо, от королевы Тарии, – ответил Кайо, пряча нож в ножны. Мужчина стянул шарф с головы и обвил его вокруг шеи и плеч. От этого его серые глаза стали яснее, и Кайо надеялся на дружелюбие мальчика, несмотря на его чужеземные одежды и кожу.

– Я тебя не знаю, – уверенно сказал мальчик. Он был очень маленький, не старше десяти лет, худенький и с темными волосами. Ребенок не отличался бледностью, однако черты его лица были сужены, как у всех жителей острова. Мощный нос и круглые, как у гремлина, глаза напоминали черты южных испанцев, решил Кайо. Они были беженцами, вытесненными войнами Второго королевства.

Кайо кивнул и вежливо поклонился:

– Ты точно знаешь обо мне, мальчик. Моя сестра была королевой, и я приехал на годовщину поминовения.

– Принцесса уже там.

Информация сколь полезная, столь и странная, ведь Лир имел трех дочерей, хотя младшей не могло исполниться больше лет, чем этому мальчику. Возможно, мальчик говорил только о том ребенке, которого лучше знал. Это следствие молодости.

– Ты знаешь, как именно умерла королева? – спросил Кайо. До него доходило множество слухов о разных злодеяниях, подозрениях, загадках, и, возможно, ребенок мог бы донести до Кайо чистую правду, указывающую, как можно отомстить.

Мальчик поднял лицо вверх и прищурился:

– Звезды.

– Ее убили звезды? Что еще за чушь?

– Королева умерла, когда ей об этом сказали звезды, – пожал плечами мальчик и затрясся в злобе: – Они здесь контролируют совершенно все.

Пророчество. Кайо почувствовал неприятное ощущение в желудке.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Парень испугался и посмотрел мимо Кайо, словно ему не понравился вопрос. Кайо обернулся.

Из-за деревьев появилась женщина.

– Бан, позволь мне поговорить с этим человеком, – произнесла она медовым тоном.

Мальчик умчался.

Кайо ждал пошатываясь. Он ощущал приближающуюся беду.

Женщина молча шагнула к нему. Она была одета в типичную для острова одежду: туника с подвязкой поверх рубахи и юбок, на ногах – жесткие сапоги. Тяжелые черные кудри обрамляли прекрасное лицо – лесная женщина, дух Белого леса. Когда незнакомка жестом показала Кайо, что он должен к ней присоединиться, мужчина не стал сопротивляться, и они вместе пошли на окраину леса.

Они остановились у деревьев, глядя на Полевую звезду. Они были в неглубокой долине с изрезанной травой, покрытой каменными башнями и колоннами ракушек, сложенных человеческими рукам, высотой до талии или до колен. Длинные плиты серой скалы были установлены в виде алтарей с выгравированными на языке деревьев царапинами. На каменных нагромождениях и плитах стояли оплывшие свечи, некоторые из них были толстыми и качественно сделанными, другие – тонкими и бледными. Кайо вдруг увидел двух жрецов в белых одеждах, с длинными факелами, освещающими все вокруг.

За жрецами шла безмолвная процессия.

– Это и есть король, – произнесла женщина. – Лир и его двор, его дочери и некоторые иностранные гости идут зажечь новые свечи у небесной кровати ушедшей королевы.

Брови Кайо сошлись, от горя он сжал челюсти. Пламя каждой свечи было звездой, колеблющейся и мерцающей в долине. Иннис Лир усеивали поля памяти, но это было величайшим из всех существующих. Близким умерших нужно было только поставить свечу, и звездные жрецы зажигали их каждую ночь. Король Лир дарил свечи всем, кто просил, как слышал Кайо, поэтому-то Звездное поле всегда светилось и мерцало как рай, спустившийся с небес. Достойный мемориал для такой женщины, как Далат.

– Пойдем, – произнесла женщина.

– А ты кто такая? – резко и с оттенком грусти спросил Кайо.

– Брона Хартфар, я была подругой твоей сестры – королевы. Я помню тебя, когда ты был моложе и гордился тем, что находишься рядом с ней.

– Брона, – повторил Кайо. И это имя заполнило каждый уголок его рта.

Они осторожно спустились на Звездное поле, кружили, чтобы присоединиться к концу процессии, плывущей через свечи и стоячие камни к широкой известняковой плите, сиявшей под полной луной.

Брона взяла Кайо за руку, удерживая его подальше от толпы.

Король Лир выглядел так же, каким его запомнил Кайо, хотя, возможно, морщинки вокруг его рта увеличились, а может, все дело было во множестве свечей, прижимавшихся друг к другу пламенем. Плотные, каштановые волосы Лира были сплетены в одну косу и заколоты. Белое одеяние свисало с его высокой фигуры поверх белых брюк, белой рубашки и белых сапог. Все члены королевской семьи и остальные люди были одеты в белое или в небеленую льняную или шерстяную одежду при минимуме украшений – лишь простые жемчужные нити и серебряные цепочки. Лунный свет и свечи делали их глаза темными в контрасте с розовой, белой, а иногда и песочной кожей.

Король держал за руку маленькую кудрявую девочку. Ее медного цвета пряди волос развевались в свете свечей. Она внимательно смотрела на отца и на плиту памятника. Они подошли ближе. Пришли и две ее старшие сестры: обнялись, прижались друг к другу, словно составляя единое тело. Одна сестра мягкая и грациозная, другая – сильная и темная, больше напоминающая Далат. У Кайо замерло дыхание, когда он взглянул на старшую, Гэлу. Ее лицо имело много общего с материнским. Он вспомнил: в детстве Гэла была невероятно сильным ребенком. Она соревновалась с сыновьями слуг и лордов в мощи и скорости, носила брюки и по-мужски короткую стрижку. Кайо с удовольствием учил ее борьбе и владению кинжалом, но девушка воспринимала все чересчур всерьез и не принимала никаких игровых элементов или поддразниваний. Теперь волосы Гэлы, заплетенные в большую корону, были длиннее, а белый воинский гамбезон дополняли брюки, сапоги и длинное пальто, украшенное стальными пластинами. Ее сестра, Риган, выглядела, несмотря на возраст, гораздо женственнее. Она было одета изящно, как дама. Воспоминания Кайо о Риган отличались большей нежностью: Риган исполнилось только десять лет, когда он уехал, а она уже читала и писала. Внешне она очень мало напоминала Далат: бледная, с гладкими и густыми каштановыми волосами.

Третью дочь Лира, совсем малышку, Кайо знал меньше всего: маленькое круглое и печальное личико, крошечные пальчики, ловящие руку Лира, когда тот опустился перед мемориальной плитой со слезами на щеках и подбородке, сверкающими в его темной бороде.

Кайо и сам почувствовал, как слезы щиплют его горло и заползают в нос. Мужчина стиснул челюсти, а Брона наклонилась к нему, упершись плечом в грудь. От нее пахло костром и густым мхом. Как же приятно было ослабевшему и дрожащему вдыхать ее запах. Волосы Броны щекотали его губы.

Звездный жрец с факелом поднял руки и воззвал к молитве. Кайо слышал только звуки, но не понимал слова: он уже забыл этот язык. Тем не менее, он узнал ритм, плач, острую интонацию, которую жрецы использовали для общения со звездами. Все люди бормотали и изрекали слова вместе со священником, за исключением одного молодого человека, стоящего в нескольких шагах от дочерей короля. Это был пылающий оранжевым принц королевства Аремория, в пальто с рукавами, обернутыми белым, с почтением к траурным традициям Иннис Лира. Принц, по возрасту не старше, чем Гэла Лир, отличался торжественным выражением лица, держал тяжелый, драгоценный меч и имел простую золотую ленту на лбу.

Когда началась молитва, Кайо представил себе Далат, в платье из тончайшей красной ткани, вышитой оранжевой нитью и блестящей бирюзовой, напоминающей прибой во внутреннем море. Красная и черная краски окружали ее глаза и рот, ложились полосами на ее волосы. Глаза Далат были звездами, и сотни здешних свечей горели лишь как отражение ее славы.

Кайо посмотрел на короля, склонившего голову и схватившего руку младшей дочери. Лоб девочки нахмурился от боли. Отец слишком сильно сжал ее пальчики, но та ничего не сказала и не отстранилась.

Аифа

Аифа была чрезвычайно встревожена, когда входила в большой зал Летней резиденции Полуденного двора. Она оставила Элию с отцом, несмотря на их жесткий спор в течение нескольких минут в комнате короля. Элия настояла на том, чтобы приехать с отцом, беспечно отнесясь к тому эффекту, который создаст эта ситуация, и к заявлению, которое Лир сделает, в частности, для Гэлы и Риган.

– Мои сестры уже все для себя решили, – Элия настаивала на правоте своих слов. – Я же останусь с отцом, поскольку он во мне нуждается.

И это была правда, хотя Аифа и не хотела думать подобным образом.

По крайней мере, принцесса позволила одеть себя в новое, ярко-желтое платье, которое приятно обтягивало бедра и грудь. Аифа даже заметила:

– У тебя они гораздо лучше, чем у Гэлы и Риган, вместе взятых.

Элия смутилась, хотя Аифа и была права. Компаньонка больше часа возилась с волосами принцессы, создавая сложный плетеный узел на затылке и закрепляя его фиолетовыми лентами и сеточкой с кристаллами. Нижнюю губу Элии женщина накрасила красной краской и поставила точки в углу каждого глаза. Также Аифа настояла на серебряных кольцах на каждом пальце и двух сапфирах для больших пальцев. Аифа проиграла в споре об обуви – Элия практично остановилась на своих старых ботинках на толстой подошве из тисненой кожи. Аифа рекомендовала младшей дочери Лира обратить внимание на несколько других пар, точно таких же прочных, но, например, окрашенных в серый и черный – лучшее дополнение к платью, или даже к простой мантии звездной жрицы.

Забавно, как сильно Аифа сосредоточилась на этих вещах, но это лучше, чем вспоминать об ужасных сплетнях, услышанных ею прошлой ночью. Ходили упорные слухи о жутком состоянии короля: он часто терялся в разговорах, говорил одно, а потом делал противоположное. В вызывающем поведении Лира не видели политической мотивации или небрежности. Скорее он действовал следующим образом: просил жареную птицу только для того, чтобы разозлиться на ее присутствие, настаивал, что заказывал оленину, а слова о том, что было иначе, считал изменой. Король в прошлом месяце наказал двух служащих за утаивание прибыли. Звезды вынесли приговор посредством одного из пророчеств, начертанных самим Лиром. Большинство посчитали служащих виновными, тогда как многие замечали, что дело не в их воровстве. Служащие испугались и по пьяни признались дворецкому, который потом сказал об этом кухарке Джен, что они сотрудничали с Гэлой и Астором в плане финансов острова в обход короля. Что еще они могли сделать, пока Лир бездействовал? Торговцы наслаждались тем, что чувствовали себя в безопасности благодаря доброй воле короля, так что у Лира была счастливая и ленивая армия последователей. Аифа слышала, что все вороны исчезли из Летней резиденции и Сантона, и, честно говоря, она даже не могла вспомнить, когда в последний раз слышала что-то подобное. Все эти новости были явно не самыми худшими, но Аифа ощущала их жуткую природу.

Аифа жаждала усадить Элию и избавиться от беспокойства, поселившегося и в работниках Летней резиденции, и в ее собственном сердце, однако глаза младшей принцессы на этот раз не радовались наступившему утру, а были устремлены в окно к далекому и прохладному горизонту. Поэтому-то Аифа держала рот на замке, хотя и не стеснялась прикоснуться к запястью Элии или нежно задержать руки на плечах принцессы. Так обычно между ними и бывало: молчаливое обещание поддержки, когда она будет нужна Элии.

Аифа налила воду корней, переданную Броной Хартфар, в утреннее молоко Элии. Без Элии Аифа не была частью семьи и не имела права пользоваться личными дверями. Она вошла в большой зал через более тяжелые передние двери. Открыв одну из них, Аифа увидела слугу в темно-синей одежде, державшего створку, пока она тихо проскальзывала внутрь, и подмигнула ему в своей привычной манере.

Дурак сидел на королевском троне далеко от Гэлы. На нем было изодранное синее платье и брюки, кольца в ушах и краска на губах и бровях. Он держал на коленях неглубокую тарелку, в которой высокая рубиново-бронзовая корона Лира смотрелась как жесткая каша.

Если бы она и так не была на пределе, это зрелище разорвало бы ее в клочья. Аифа не специально, но в точности изобразила принцессу Элию, глубоко вздохнув и словно «наклеив» на себя веселую, невозмутимую улыбку, направилась к отцу по центральному проходу.

Придворные и гости – представители разных альянсов и островов – выстроились по всему дворцу: герцоги, графы и дамы, старейшины и служащие из ближних городов, а также другие представители королевской власти. Они разделились на группы по обе стороны трона, в зависимости от того, кто кому больше симпатизирует: Астору или Коннли. Все обеденные столы исчезли, а вдоль длинных стен с гобеленами выстроились скамьи. Из высоких окон вдоль западной и южной стен пробивался белый свет.

Большой интерес для Аифы представляли короли Аремории и Бургуна, ожидающие в дальнем конце со слугами и сопровождением по пять человек. Улло из Бургуна сверкал горностаем, собственным потом, улыбкой, белыми зубами и длинными гладкими волосами. Он поймал ее взгляд и, прежде чем Аифа успела поднять бровь, уставился на ее грудь. Она нахмурилась и подумала про себя, что он изменит свое мнение о ее красоте, когда она опозорит его при всех.

Напротив Улло, среди его подчиненных стоял Моримарос из Аремории. Он смотрел на Аифу, словно собирал информацию или как будто она была лишь полосой земли, на которой Моримарос должен встретиться с врагом и быстро просчитать его возможности и недостатки. Все, как в письмах короля Аремории. Молодая женщина чуть улыбнулась, вспоминая сухие описания сельского хозяйства Аремории. В отличие от Улло он не выставлял напоказ свою корону, а напротив, без оранжевой накидки с львиным гребнем был похож на своих сопровождающих в кожаных доспехах. Единственным признаком его богатства были тяжелые кольца на сильных руках.

– Аифа! – крикнул сидящий на троне Дурак.

Она изысканно поклонилась отцу и через пару шагов замедлилась, перейдя на более сдержанный темп. Рядом с престолом плечо к плечу стояли старшие дочери Лира – Гэла и Риган.

Они были жуткими.

Аифу уязвляла собственная боязнь дочерей Лира, но она никогда не выставляла ее напоказ.

Гэла, отличавшаяся сильным телом и острым языком, провела молодые годы среди солдат. Ее широкие плечи наряду с мощными бедрами могли противостоять практически любому воину. Даже сейчас, в кроваво-красном платье старшая принцесса закрепила яркий серебряный наплечник, сделанный из кольчуги и стальных пластин. Черные волосы Гэлы были уложены короной с полосами белой глины и переплетены темно-фиолетовыми лентами. Аифе надо было бы когда-нибудь поговорить со служанками Гэлы о правильном стиле. Серьги в форме ножей угрожающе свисали с ее мочек.

Риган, стоявшая рядом, сама напоминала нож: резкий и отточенный. Каштановые волосы спадали на каскад стеклянных бусин и жемчуга. Она носила платье с высокой талией и множеством слоев кремового и фиолетового бархата, который почти невозможно было содержать в чистоте. У туфелек Риган имелись крошечные каблучки, а пояс был из шелка и кружева, и на нем висели ключи, монеты и аметист размером с кулак. Пальцы Риган были унизаны кольцами, а ногти были малинового цвета. Девушка была неприятно красива, как, например, зазубренный кристалл или мстительный призрак.

Аифе удалось насладиться моментом, когда она увидела Элию, чей наряд гармонично сочетался по цвету. Это могло разозлить двух дочерей Лира, так же сильно, как и заявление о том, что Элия прибывает с отцом, идущим с ней за руку. Мужья обеих сестер дожидались по обе стороны возвышения, вдали друг от друга, учитывая их постоянное соперничество. Астор справа улыбался и разговаривал с группой людей из графства Гленнадоера, а также с их дружинниками. По другую сторону от возвышения находились граф Эрригал и темный, спокойный мужчина в небесно-голубом отсвете знамен Эрригала. С ними находился граф Росруа. С Астором – граф Бракох.

Ох, звезды и черви. Аифа замерла, понимая, что мужчина рядом с Эрригалом должен быть тем самым бастардом, о котором она так много слышала. Брона оказалась права, предупреждая о его возвращении. Элия никогда толком не говорила о бастарде, зато все, кто служили королю, с большим удовольствием делали это за принцессу. До того как она могла произнести хоть слово, чья-то рука легла на локоть Аифы.

– Аифа Торнхилл, – обратился к ней герцог Коннли, – позвольте мне сопроводить вас.

Он был на шесть или семь лет старше ее и, так же как и Риган, отличался красотой, но в полном смысле этого слова: острые белые скулы и волосы цвета светлой меди, отброшенные от лица, розовые губы, которые просто хочется поцеловать, и сине-зеленые глаза, как океан вокруг порта Комлак, под серьезным мужественным лбом. Со временем лицо Коннли станет кривым и грубым, но сейчас его можно было назвать идеальным. Его кроваво-красная туника была надета на крепкие плечи, на которых хотела бы повиснуть любая девушка. Жаль, но он всегда заставлял Аифу вздрагивать; Аифа не могла не представлять, как Коннли снимает с нее одежду и даже кожу, вплоть до самых костей, если она скажет что-то не то.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила молодая женщина без какого-либо намека на флирт.

– Элия с тобой не приехала, – заметил Коннли внимательно, но быстро, поскольку до трона было рукой подать.

Аифа улыбнулась, словно он не сказал ничего существенного:

– Она все утро была у короля, поэтому, вероятно, поедет с ним.

– Быть может, – улыбнулся в ответ Коннли, словно очаровательный волк в лесу.

Да, Аифа почувствовала дрожь. Молодая женщина замаскировала ее реверансом, с облегчением взойдя на возвышение.

– Господин, – твердо произнесла она.

– Мы надеемся, ваша госпожа проявит заботу о своем отце и сегодня, и в будущем, – сказал Коннли, мягко сжав ее локоть. Он отступил назад и сделал нечто, напоминающее поклон. – И о себе самой.

– Я уверена, так и будет, – произнесла Аифа, несколько раздраженная холодком от его присутствия.

– Кто-то должен убедиться в этом, – тихо сказал Коннли. Аифа никак не могла отреагировать на слова мужа Риган, потому что там находился ее отец, склонившийся с трона.

– Моя девочка, – ворчал Дурак. – Скажи-ка мне, из чего сделана корона, лежащая на моих коленях?

– Из любви, – ответила его дочь. – Из рубинов и любви.

– Значит, бронза нужна для любви, верно?

– Бронза – островной металл, рубины – его кровь. Что такое любовь, если не храбрость и кровь? – усмехнулась Аифа.

Дурак поднял корону, словно хотел предложить ее дочери.

– Корона Иннис Лира не сделана из любви, – с легким вызовом произнесла Гэла Лир. – Она сделана из умирающих звезд и лживых уст.

На этих словах вдруг раздался громкий тройной стук, эхом разнесшийся от деревянной северной стены по всему залу. Сигнал о приближении короля.

– Ненадолго, – ответила Риган сестре. – Вставай, Дурак, и освобождай дорогу для короля.

* * *

Вот что говорят о последнем короле Полуденного двора Иннис Лира:

День выдался ярким и резким, ветер поднимался с моря, будто в предвкушении. Все собрались еще к полудню, но король приехал позднее. Он протиснулся через узкий отдельный вход вместе со своей младшей любимой дочерью. Они устремились прямо к трону, поэтому немногие заметили, что Кайо, граф Дуб, брат умершей королевы, следовал за Лиром и Элией, а потом пристроился на задней части помоста.

На Лире был церемониальный наряд, густо покрытый синей и звездчато-белой вышивкой, наглаженной и сверкающей. Тяжелые каштановые волосы короля были убраны с лица и лежали на спине, волнистая борода была подстрижена. Королевские золотые и серебряные кольца отягчали скрюченные пальцы Лира, а меч с большим круглым навершием, на котором был вырезан неистовый лебедь, висел на поясе, украшенном драгоценными камнями. Самая младшая из принцесс заняла свое место рядом с троном, напротив ее двух ярких и энергичных сестер, и выглядела нежным лучом света.

Король улыбнулся:

– Добро пожаловать.

Придворные ответили на приветствие криками и аплодисментами. Они ожидали многого: и будущую королеву, и новые альянсы. Иннис Лир слишком долго находился в упадке и в конце концов иссяк; слишком долго Лир не называл своего преемника, слишком долго и беспрепятственно танцевали привилегия и судьба, в то время как король уходил все дальше и дальше к небу.

– Сегодня благоприятный день, друзья. Мой отец и дед повиновались звездам, и я точно так же преклоняюсь перед ними. Я должен вас известить: звезды говорят, что царствование короля заканчивается быстро. Пришло время избавиться и от забот, и от ответственности, и со временем передать их более молодым и сильным.

Согласный и заинтересованный шепот пробежал по залу, но ни один не прервал речь короля.

Лир продолжал:

– Именно поэтому мы должны увидеть, как мои дочери устроятся до середины зимы.

Да, это был судьбоносный момент:

– Астор, наш любимый сын, – обратился Лир к мужу своей старшей дочери, и он горячо кивнул королю.

Лир посмотрел на мужа своей средней дочери:

– И ты, наш сын Коннли.

Граф Коннли пробормотал: «Мой король», и ничего больше. Окружающие знали об их ложной любви.

Король продолжал величественным тоном:

– Долгое время вы сеяли между собой рознь, и мы знаем, что, когда мы умрем, война и раздор с большой вероятностью вспыхнут между вами, поскольку каждый из вас будет претендовать на лидерство.

– Отец, – сказала Гэла, – есть всего один способ остановить такой исход.

Лир поднял руку:

– Для этого мы и разделим наши земли между вашими женами и нашей младшей дочерью, согласно звездам. Потенциальные мужья нашей младшей дочери ждут ее выбора.

– Я ждал бы и дольше, дорогой Лир, – улыбнулся король Бургуна.

Лир сдержанно заметил:

– Верно.

Король Аремории промолчал.

Граф Дуб шагнул вперед, одна рука его лежала на плече младшей пинцессы.

– Боже мой, – произнес он, быстро опускаясь на колено. – Ваше королевство хочет единую корону. Почему же…

Лир прервал его:

– Успокойся! Теперь мы назовем нашего наследника, предсказанного звездами. Он будет коронован на рассвете после самой долгой ночи, как это было со времен первого короля нашего рода.

Лир посмотрел на Гэлу, его свирепую и высокую старшую дочь, затем на строптивую Риган, своего среднего ребенка, затем на Элию – его драгоценную звездочку. Младшая дочь уставилась на отца. Казалось, она даже не дышала.

Подозревала ли девушка, что сейчас произойдет.

Король вновь развел руками, распрямил грудь и гордо поднялся:

– Звезды с небес провозглашают, что следующей королевой Иннис Лира будет дочь, которая любит нас больше всего на свете.

Повисла тишина. Почти все перевели взгляды на Элию, зная, что именно она была любимицей короля. Однако Лир не сказал: «какую я люблю больше всего на свете».

Хотя каждая из трех принцесс умела «держать лицо», было видно, что они почувствовали в этот момент: Гэла – жажду, Риган – удовольствие, а Элия – полнейшее отвращение.

– Старшая, – произнес король, – твое право говорить первой.

Гэла издала короткий громкий смешок, словно мужчина.

– Мой отец, мой король, – начала она, размещаясь перед троном, чтобы слышал весь двор. – Я люблю тебя больше, чем может выдержать само это слово. – Ее интонация превратила эту фразу в угрожающий рык. – Моя преданность королю Лиру больше, чем жизнь и дыхание. Точно так же, как любой ребенок до конца верен своему отцу, так и я буду защищать мою любовь с помощью силы и могущества Лира и Астора. Моя правда заключена в звездах, ведь я – звезда Консорт, и именно я поднимаюсь на трон Иннис Лира.

Лир кивнул и спросил:

– А ты, Риган? Как ты бы ответила?

Риган не сразу присоединилась к своей сестре, но муж положил руки на ее спину и мягко ее подтолкнул. Та развела руки в простом жесте мольбы:

– Я люблю тебя, отец, как и моя сестра. У нас с ней общее сердце и общие звезды. Я прошу, чтобы вы оценили меня точно так же, как и ее.

На мгновение слова молодой женщины зависли в воздухе. Рука Коннли дотронулась до ее шеи, Риган нахмурилась, но потом улыбнулась отцу, словно только что поняла некую жизненно важную истину:

– Все же, отец, я нахожу, что хотя Гэла и говорит о моей любви, она… Одним словом, нет другой любви, которая бы меня так волновала, как моя любовь к тебе.

Король великодушно улыбнулся Риган, а затем и Гэле. Сестры взглянули друг на друга так, словно они могли заточить свои улыбки о зубы друг друга.

– Хорошо сказано, дочери, – сказал король Лир, прежде чем посмотрел на свою младшую.

Элия пристально посмотрела на Лира.

– Элия, наша радость, – нежно промолвил король, – что ты скажешь?

Тишина вновь воцарилась в зале.

Придворные наклонились, чтобы услышать ее первый вздох перед ответом. Сделать все честно, и остров будет ее. Ей всего лишь нужно рассказать миру то, что он и так уже знал: девушка любила своего отца и всегда будет любить.

Когда Элия заговорила, она ответила:

– Ничего, милорд.

– Что?

Вопрос Лира нашел отклик в устах других. Что сказала принцесса? Почему только это? Не было ли тут игры между королем и его дочерью? А вдруг ловушка?

Элия снова заговорила:

– Ничего, милорд.

Лир улыбнулся как бездомный щенок:

– Ничего не возникает из ничего.

– У сердца нет языка, отец. Я люблю тебя так, как и должна любить, поскольку я твоя дочь. Ты знаешь об этом.

Голос Элии дрожал.

– Если ты не продумаешь речь, Элия, – произнес Лир, сердито глядя на дочь, – то тем самым испортишь себе судьбу.

Сглатывая слезы, Элия глубоко вздохнула. Она разгладила юбку и сказала:

– Если я скажу то, что думаю, то испорчу все остальное.

Лир наклонился к дочери. Бешенство металось в его обычно теплых синих глазах. Дикое, страшное ощущение.

– Звучит неласково..

– Это правда, – прошептала девушка.

– Пусть правда и будет твоим единственным приданым, неблагодарная девчонка, – прохрипел король.

Элия в шоке отступила.

Поведение короля мгновенно изменилось, словно он был фениксом, горячим и взрывным. Король Лир указал на трясущуюся Элию, словно она была ужасным призраком или духом, которого нужно бояться:

– Ты – фальшивка. Ты говорила, что понимаешь меня, следила вместе со мной за звездами. – Лир развел руками и запустил пальцы в свои волосы. – Это ведь не Элия! Где моя дочь? Ты – не она. Нет принцессы и дочери!!! Ее подменили земные святые – проклятые создания!

Он покачивал головой в глубоком ужасе и смотрел широко открытыми глазами.

– Отец, – произнесла Элия, но прежде чем кто-либо смог отреагировать, правитель закричал:

– Где Аремория и Бургун? Короли, выходите!

Элия не двигалась, будто вросла в ковер, и дрожала. Можно было подумать, что своей неподвижностью девушка сдерживает нечто огромное.

– Я здесь, сэр, – отозвался Улло из Бургуна. – Что дальше?

Король Лир улыбнулся в ошеломляющей тишине, и стало ясно, от кого Риган получила эту опасную выразительность.

– Мой дорогой король Бургуна, ты долго искал мою любимую дочь, и теперь видишь ее перед собой. Ты бы хотел, чтобы она осталась с тобой?

Улло стоял недалеко от Элии. Он поклонился и взглянул на нее. Младшая дочь не отреагировала на заинтересованность Улло. Король Бургуна выпрямился и произнес:

– Ваше высочество, я жду обещанного мне: вашу дочь и ее приданое.

– Приданое было у моей дочери, тогда как эта девушка… не она.

Никто не мог сказать точно – со страхом или с трепетом произнес это король.

Улло взял принцессу за руку. Элия обратила внимание на небывало грустное выражение его лица.

– Мне жаль, милая Элия. Теряя сегодня своего отца, ты теряешь и мужа.

Младшая дочь Лира задохнулась от смеха, и присутствующие в зале заметили, как гнев проникает сквозь ее самообладание.

– Смирись с этим и не извиняйся, Улло из Бургуна. Поскольку тебя больше всего интересуют богатство и приданое, у нас не получился бы хороший брачный союз.

Граф Эрригал еле сдерживался, чтобы не прыснуть от смеха.

Улло вырвал свою руку и с измученным лицом и слугами удалился.

– А ты, король Аремории? – спросил Лир. Ему явно удавались драмы. – Возьмете ее? Поскольку я не могу вам дать ничего, кроме чести и уважения, советую вам отказаться. Я не могу приказать вам забрать то, что я ненавижу.

Элия отшатнулась и почти ударилась о стену из кожи и мускулов – о короля Аремории. Его твердый, проницательный взгляд полностью был сосредоточен на ее отце.

– Странно, Лир, – начал Моримарос спокойным и ясным голосом, – что девушка, получавшая от вас клятвы в совершенной привязанности, должна сейчас забыть навсегда о вашей любви. Какая невероятная сила может стереть чувство всей жизни за минуту…

– Когда еще она была моей дочерью, я думал, сила Элии исходит от Луны, которая появляется, когда темнеет. То есть как у ее матери, – сладко и грустно протянул Лир. – Я-то думал, она будет моим утешением и королевой, как ее мать. Теперь же она ничто и ничего не стоит.

Моримарос посмотрел на короля и на дочь:

– Эта девушка – сама приданое.

– Так и забирай ее в таком случае! – разозлился Лир. – Теперь она твоя, а моя, настоящая, ушла и больше никогда не вернется.

– Отец! – воскликнула Элия.

– Нет! – Король закрыл глаза, царапая лицо. – Для тебя теперь нет отца. Ты не можешь быть моей дочерью Элией. Моя любимица должна была стать королевой, а вот ты – ничтожество!

– Нет! – выкрикнула Элия так громко, как никогда в жизни.

Удивились и Гэла с Риган: одна поморщилась, другая застыла с приоткрытым ртом.

Кайо произнес:

– Лир, ты ведь не можешь…

– Заткнись, граф Дуб! Я любил ее больше всех, но когда мне она понадобилась, эта девчонка развернулась в вашу сторону. Она должна была стать королевой!

Лир, двигаясь с огромным трудом, со стоном вновь взошел на трон.

Кайо шагнул вперед и опустился на колени перед троном.

– Мой король, которого я всегда любил и уважал, как моего сеньора и брата… Не спеши.

– Кайо, ты можешь взглянуть на меня с ненавистью прямо сейчас? – потребовал Лир. Он повернулся к Коннли и Астору. – Вы, двое, разделите этот остров на равные части. Все это для вас, королевы Иннис Лира, мои дочери Гэла и Риган! Других не существует!

– Лир! – закричал граф Дуб, медленно поднимаясь на ноги. – Я брошу вызов, я буду говорить, даже если ты разобьешь мое сердце. Я избрал этот остров, и твоя семья много лет назад стала моей семьей. Я защищал твою репутацию от слухов и клеветы, но сейчас ты ведешь себя как сумасшедший, каковым, похоже, и стал. Я выступаю против этой дикости. Ты безрассуден! Две короны уничтожат этот остров, и, ради Бога, поверь мне – Элия любит тебя так же сильно, как и остальные.

– Клянусь жизнью, заткнись, – король прикрыл глаза, будто от боли.

– Моя жизнь должна быть использована против твоих врагов, Лир, и прямо сейчас ты сам себе враг, король. – Кайо процедил последние слова сквозь зубы.

– Убирайтесь вон, вы, двое, и идите, куда хотите, но сюда не возвращайтесь.

– Позволь мне остаться здесь, брат Лир.

– Судя по звездам…

– Звезды – ложные боги, если они приказывают тебе поступать так!

Лир снова вскочил на ноги с яростным криком.

Астор нырнул между королем и Кайо со словами, адресованными графу Дубу:

– Будь осторожен.

Однако рассерженный Кайо оттолкнул его. Он воскликнул:

– Моя сестра, твоя жена, возненавидела бы тебя за это, Лир. Она умерла за твои звезды! Тебе мало? Сейчас ты изгоняешь свою самую лучшую и добрую дочь? Как ты смеешь? Поделить остров? Сделай это и уничтожь таким образом все мудрые и хорошие вещи, которые ты когда-либо делал! Везде только один наследник трона! Сделай одну из своих дочерей королевой, иначе остров будет разорван на куски, и не бросай Элию, которая тебя любит!

Лир приставил свой нос к носу Кайо.

– Говоришь, выбрал нас, однако что-то ты никак это не доказал. Ты не веришь в мои звезды и не повинуешься моей воле, и, хотя ты всегда говоришь обратное, ты не оставил на этой земле ни жены, ни корней. Ты всегда наполовину здесь и наполовину где-то еще, Кайо. Ты говоришь, что верен мне, но ты мне никогда не был верен. Никогда! – Губы короля задрожали. – Отправляйся-ка к богу своего Третьего королевства, Кайо. У тебя есть неделя для отъезда, и если тебя увидят в Лире после этого, тебе придется умереть за ересь.

Плечи короля Лира вздымались, и на щеках появились розовые пятна. Кайо склонил перед ним голову.

Тишина падала, как дождь, рассеянная и разорванная на куски, задыхающаяся.

Никто в зале не двигался – ужас и шок витали по нему. Гэла оскалила зубы, пока Астор не положил руку на плечо жены и не сжал его. Глаза Астора были широко раскрыты. Риган прикусила нижнюю губу, пока на ней не потемнела кровь. Коннли положил руку на меч, не зная, кого защищать – запыхавшегося графа Дуба или разбушевавшегося короля. Лицо графа Эрригала было красным, и он удерживал молодого мужчину. Тот уставился на Элию. Ярость словно сдавила его рот. Подчиненные схватили оружие; скрипела кожа, и в воздухе были слышны судорожные вздохи и шепот.

Все будто происходило на горе, готовой к извержению.

Казалось, Элия одна сохраняла спокойствие. Она ничего не делала, а лишь стояла молча. Девушка протянула трепещущую руку помощи Кайо.

– Отец, прекрати, – сказала она.

– Я тебя не вижу, – зарычал Лир.

Элия закрыла глаза.

– Посмотри получше, – произнес Кайо.

Граф Дуб обернулся и быстро обнял Элию. Он обхватил ее голову и сказал:

– Вставай, моя звездочка. Он прав.

Элия Лир снова промолчала.

Прежде чем уйти, Кайо сказал Гэле и Риган:

– Давайте вы будете хоть немного вести себя так же, как сейчас говорили, если вы хоть немного помните о своей матери.

Весь двор наблюдал, как Кайо отошел от трона. Он выдержал паузу, затем обернулся и бросил королю:

– Далат было бы стыдно за тебя сегодня, Лир.

Граф Дуб удалился, и с его уходом разорвались нити, связывающие весь Полуденный двор, он вновь пробудился – с шумом и яростью.

Элия

Элия стояла одна в центре хаоса. Она была неподвижна, как маленькая звезда, постоянно висящая на севере. Вокруг нее мужчины и женщины передвигались и спорили, пыжились и давили, толкались и уходили, не прекращая движения.

Давление пульсировало в голове Элии. Ее сердце погрузилось в тусклый, затухающий барабанный бой. Пот струился по спине и под грудью, а румянец заливал щеки. Пустота ревела в ушах, выталкивая все назад – назад – назад.

Легкие и желудок Элии всегда хорошо ей служили: дышали для нее, превращали ее еду в дух, дарили песню против трепещущих нервов – но теперь они ее предали.

Как и отец младшей принцессы.

Внезапно Элия согнулась в талии, хватаясь за живот. Она открыла рот, но крика не было. Только тихий вздох. Глаза девушки даже не увлажнились.

Она повернулась и побежала, промчалась мимо короля Аремории, игнорируя множество голосов, звавших ее.

Она не сделала ничего плохого!

В спешке девушка выбралась через главные двери и пересекла, спотыкаясь, уличный двор в направлении семейной башни. Она задела слугу, стоящего у входа, но тот промолчал; она поднималась по лестнице все выше и выше и сильно ударилась рукой о черный камень стены. Элия не могла остановиться, оглушенная шоком, пока не добралась до своей комнаты.

Подбежав к окну, девушка уставилась на холодный океан и тяжело задышала. Ветер проскользнул внутрь и пощекотал ее кожу, с беспокойством ощупывая Элию. Она закрыла глаза и прислушалась к предупреждению – слишком поздно! Принцесса различала лишь неясные голоса – она слишком мало практиковалась в языке деревьев.

Древняя магия Иннис Лира, кровоточащего своими корнями, была высечена в горной породе самого острова, языке охоты и трепещущих листьев, и именно ее Элия забыла. Она давно отрезала себя от их поддержки, выбрав звезды и отца. Холодные, прекрасные небеса и неизменные, многообещающие звезды.

Земля менялась, как и человеческие сердца, а звезды – никогда. Все, кто мог слушать деревья и касаться их магических корней, ушли от Элии.

Элия думала, этого достаточно, чтобы стать настоящей звездой для своего отца.

Она считала все происходящее испытанием, и если она останется той, правильной звездой, все будет хорошо. Она думала, отец понимает свою младшую дочь, ведь они знают друг друга лучше, чем кто-либо.

Голос прошептал из глубины ее сердца, и Элия подумала, что все-таки она лучше своих сестер. Чувство собственного достоинства не давало ей разрушить Полуденный двор, не давало ей сказать нечто нелепое для успокоения отца, просто открыв рот и принимая игру.

– Любовь – не игра, – прошептала Элия сама себе и неспокойному океану.

– Элия.

Девушка споткнулась от неожиданности. Оказывается, за ней следовал король Аремории.

– Ваше высочество, – ее голос казался чужим. В горле девушки появилась хрипота, словно она несколько часов кричала.

Король Аремории нахмурился, хотя это едва-едва отразилось на его лице.

– Ваше горе совершенно понятно, – произнес он.

Элия не знала, как ответить, не вскрикнув.

Король глубоко вздохнул, и его широкие плечи расслабились под оранжевой кожей костюма:

– Жаль, что ваш отец так поступил. Мы выезжаем утром. Пакуйте только личные вещи. Когда мы доберемся в Ареморию, моя сестра и мать выполнят любую вашу просьбу.

Она приоткрыла рот, но ничего не сказала. Король ждал, наблюдая голубыми глазами за младшей дочерью Лира. Элия посмотрела в сторону, на стены и мебель ее комнаты. Возможно, она была меньше, чем мог ожидать король, но в комнате находились теплые и светлые кремово-желтые одеяла и гобелены, которые они с матерью выбирали, с вышитыми весенними зелеными лозами и пастельными полевыми цветами. Элия будто все еще видела Далат – призрака, поглаживающего ее руку, рассказывающего историю – мать, укладывающую Элию в кровать. Деревянный потолок был грубо расписан звездными узорами по дневному голубому небу. Подарок отца. Он хотел, чтобы девушка произносила их названия, когда засыпала. Свет и океанский бриз проскользнули в окно. В ее комнате не были вставлены стекла, так как Элия предпочитала тяжелые ставни, которые могла открывать, когда пожелает. Она была так счастлива в этой комнате, а потом так одинока.

Наконец Элия обернулась к королю. Она вспомнила, что король Аремории говорил в ее защиту, и испытала чувство благодарности.

– Спасибо, Моримарос. Я благодарна за помощь, но не могу выйти за вас замуж или уйти с вами.

Удивление отразилось на лице короля Аремории. Он приоткрыл губы и поднял брови, его ладони раскрылись, и он пошевелил кистями, будто потягиваясь:

– Но, госпожа Элия…

Элия покачала головой:

– Я не могу даже думать об этом.

– Ах, – тяжело вздохнул Моримарос. Понимание, казалось, сгладило его удивление. – Вы скорбите, но поезжайте утром со мной в Ареморию. Вам нужно время и возможность дистанцироваться от страшной расправы Лира, и я помогу вам в этом.

Элия понятия не имела, как сказать королю Аремории, что речь шла не о горе. Она едва ли что-то чувствовала. Младшая дочь Лира ощущала себя как безветренный мертвый океан. Где был сбой? Где волны и белая пена, где гнев и печаль, которые она должна чувствовать?

– Я… – Элия развела руки в стороны. Локти были плотно прижаты к ребрам. – Я не знаю.

Моримарос шагнул к ней навстречу. Он был так внушителен, что Элии пришлось сдержаться, чтобы не отойти. Воин и король, мужчина старше нее на десять лет. Она и есть собственное приданое. По крайней мере, эта мысль не позволила Элии впасть в шок.

– Идемте со мной, Элия Лир, – мягко попросил Моримарос. – Что мне сказать, чтобы успокоить вас? Я обещаю принять брата вашей матери, графа Дуба, если он вам дорог.

– Почему? – Элия оперлась рукой на подоконник, не глядя на Моримароса. Неужели ее имя осталось тем же – Элия Лир? – Почему я все еще нужна вам, ваше высочество? Здесь вы не получите ни трона, ни власти. Возможно, в моей семье поселилось безумие, и я когда-нибудь погружусь в него.

– Мне нужна жена, Элия, это все еще мое намерение. Мне не нужны богатства вашего отца. Если бы я хотел больше земли, я бы ее заполучил. Мне нужна королева, и вы были ею сегодня.

Комплимент заставил Элию отвернуться. Она смотрела на перекатывающийся голубой океан, на то место, где он сливался с туманным небом на горизонте. Почему Моримарос так добр к младшей дочери Лира? Ей очень хотелось ему поверить, но это было почти невозможно – может, наследие отца Элии?

– Я не была королевой, – прошептала девушка.

Моримарос хмыкнул.

Элия добавила:

– Королевы служат посредниками, они решают людские проблемы и заставляют их чувствовать себя лучше. Я ничего такого не делала, сэр.

– Я предпочел бы королеву, которая говорит мне то, что считает правдой.

Элия печально улыбнулась, словно она была уверена в собственной правоте. И сейчас девушка не сомневалась – точно так же думал ее отец. Все ли мужчины настолько плохо себя понимали?

– Ты говоришь так, поскольку я тебе не противоречу, – заключила Элия.

Король Аремории тоже улыбнулся, и девушка вспомнила: она думала, что только глаза делают Моримароса мягче. Элия была не права – и улыбка тоже.

– Возможно, вы правы, Элия, и все короли предпочитают потворство.

Девушка чуть было опять не начала извиняться, но осеклась. Он был не простым человеком, а королем. Что еще она могла придумать, если не уйти утром с королем Аремории? Если он утверждает, что готов дать ей некоторое время, то Элии просто повезло. Время преодолеть горе, как он это называл. Ее лишили наследства, титулов и имени. Теперь она не младшая дочь Лира.

Легкие девушки сжались.

Куда еще, кроме Аремории, она могла пойти? К людям ее матери? Как бы поступил Кайо? Несмотря на то что Элия выросла на историях ее матери и дяди, из Сатири и Ины, несмотря на то, что ее окружали красиво окрашенные ковры и нежные масла, одежда и шарфы, Элия до сих пор с трудом представляла себе Третье королевство. Оно находилось невероятно далеко от любимого острова девушки, ее скал, Белого леса и болот, отца, которого она не могла просто так бросить. Он скоро снова будет в ней нуждаться. Сердце Элии, как и она сама, находилось здесь, и младшая принцесса не могла просто так скрыться от своего сердца.

Однако Элия должна была куда-то убежать, а этот король казался таким искренним.

Принцесса вновь положила руки на живот, словно случайно, а не намеренно:

– Я пойду.

Вместо торжествующей улыбки или, по крайней мере, вида, будто ответ младшей дочери Лира ему понравился, Моримарос снова стал вести себя безучастно формально. Он поклонился Элии с бо´льшим рвением, чем полагалось королю. Элия поклонилась в ответ, не зная, достаточно ли она спокойна, чтобы сделать реверанс. Девушка произнесла:

– Моя компаньонка, Аифа, отправится со мной.

– Как вам угодно, – твердо ответил Моримарос. – Это хорошо, хотя мои мать и сестра тоже будут рады оказать вам любую поддержку или скрасить общение.

– Аифа всегда должна быть со мной, и теперь ей здесь не место.

Элии вдруг пришло в голову, что Аифа, возможно, предпочтет уехать к своей матери в Белый лес, но девушка озвучила свою просьбу вслух и уже не хотела ее исправлять: без Аифы она будет чувствовать себя одинокой.

Моримарос кивнул:

– Тогда, если у вас получится, спите спокойно, Элия. Я оставлю вас, чтобы вы подготовились.

В последний момент девушка взяла большую грубую руку Моримароса. Ее пальцы заскользили по гранатовому и перламутровому перстню, большой палец нашел его ладонь и застыл на теплой коже.

– Спасибо, – произнесла она. Глаза Элии застыли на уровне кожаного плеча его оранжевого костюма.

Он колебался в течение двух вздохов, пока Элия не занервничала и уже собралась отнять свою руку.

– Не за что, – произнес король Аремории, обхватив ее руку своей, но тут же снял ее.

Прежде чем за ним захлопнулась дверь, появилась Аифа. Слезы словно слепили ее ресницы.

– О, Элия, – глухо прошептала дочь Дурака. – Твой отец…

Элия протянула компаньонке руки. Аифа обняла ее, заплакала. Младшая дочь Лира попыталась укрыться от оцепеневшего, застывшего сердца.

Лис

Если Эрригал ожидал, что ему придется тащить Бана на аудиенцию к королю, то его ждало разочарование. В течение долгих пяти лет службы в армии Аремории Бан научился не откладывать неприятные дела, поскольку их, как правило, становилось только больше. Кроме того, у Бана здесь было дело, и встреча с королем там, где жил его отец, была одним из первых шагов к его реализации.

Хотя встреча с Лиром – последнее, чего бы хотел Бан, он пропустил его гнев в Полуденном дворе и попытался испытать благодарность за эту встречу, проходя в зал слуг на трапезу.

К сожалению, Бан совершенно забыл, как быстро его покидает аппетит под критическим королевским взором.

Зал для слуг Летней резиденции был длинным, как и двор, но без крыши. Построенный из дерева, а не из камня, он больше напоминал конюшню, по мнению Бана, с рядами скамеек, столов и высоким сиденьем для короля. На стенах расположились чайки, ожидавшие остатков пищи, и даже королевские гончие мешались под ногами и попрошайничали с открытыми ртами. Слуги Лира были одеты в темно-синий – королевский цвет. Они носили мечи и пили из кубков, на которых был выгравирован неистовый королевский лебедь или синие полоски. Грубое, грязное место мужчин содержалось в чистоте усилиями младших слуг и подающих надежду сыновей, по крайней мере между приемами пищи и торжествами. Бан провел большую часть утра, выплескивая ведра с водой и помои через край утеса, прямо за арочным входом, раскидывая свежее сено и камыши и вытирая столы от пролитого вина и жира. Его брат Рори раздражался от рутинной работы, но Бан ценил любую работу с немедленными, доказуемыми результатами.

Сегодня вечером зал заседаний был тих, принимая во внимание события дня. Бан ходил рядом с отцом и наблюдал приглушенные разговоры и косые взгляды, несмотря на обилие льющегося пива. Король Иннис Лира никогда не должен выглядеть нервным или напуганным! Ни при каких обстоятельствах! Гордая армия Аремории никогда не стала бы жертвой расстроенных нервов. Одни улыбались приветствию Эрригала, другие предпочитали молчаливо-натянутое внимание. Но Эрригал только усмехнулся и буквально ворвался в боковой проход, где король развалился в высоком кресле, а рядом, прислонившись головой к колену Лира, валялся Дурак в рваной полосатой одежде.

– Мой король, – несдержанно произнес Эрригал.

– Сэр, с какой целью вы пришли беспокоить меня этим вечером? – спросил король и откинул голову, чтобы посмотреть на небо, слишком яркое для звезд. Волосы Лира оставались такими же неухоженными и косматыми, как и в Полуденном дворе, а лицо все еще было осунувшимся и носило следы возлияний, гнева или слез. Винное пятно, словно сердечная рана, расползалось по левой стороне его туники.

Эрригал подтолкнул Бана вперед:

– Вот мой сын, Лир, он вернулся домой после пятилетнего пребывания в приемной семье сородичей Алсакс в Аремории. Лис Бан – так теперь кличут его окружающие, хотя тут он был всего лишь Баном, незаконнорожденным.

Бан поклонился, его плечи были напряженными, и от этого движение получилось резким. Люди называли его «бастардом Эрригала», а не кем попало. Бан уставился на шерстяные ботинки короля. Интересно, что бы еще мог ему сейчас сказать Лир, если не приказать изгнать или убить Бана. «Играй свою роль, Лис, – напомнил он себе еще раз. – Будь вежлив и не забывай о своей цели». Бан заслужил свое имя. Эти люди могли его уважать.

Король со стоном вздохнул и произнес:

– Да, я помню тебя, Бан Эрригал. Ты родился под хвостом дракона, ярким и энергичным, но, в конечном счете, бесполезным.

– Я действовал с пользой, король, – ответил Бан, выпрямляясь.

– Возможно, какое-то время ты и будешь гореть ярко, – пожал плечами Лир, – но недолго. Ты ничего не сможешь изменить.

Бан двигал челюстью, словно пережевывая каждый ответ, прежде чем его выплюнуть.

– По всем отзывам, его действия в Аремории были образцовыми, – сказал Эрригал.

– Аремория! – заревел Лир, вскакивая на ноги. – Никогда больше не говори мне ни про эту страну, ни про их короля! Украсть мою Элию, мою любимую звездочку!

Дурак наклонился и запел:

– Украдена с той же ловкостью, с какой облака крадут Луну!

Лир кивнул:

– Да, да.

– Нет, нет, – возразил Дурак. Это был долговязый мужчина в длинном пальто разных радужных цветов и фактур. Шелк, полотно, бархат, даже прокладки кожи и шнурки, грубая шерсть и мягкий мех – все сплетено одно внутри другого. Такая одежда характеризовала его как человека вне положения или иерархии. Дурак был одновременно и мужчиной, и не мужчиной. Остатки платья под пальто говорили, что он мог быть и женщиной. И никем.

Король сильно нахмурился.

Бан произнес:

– Я думал, у вас нет дочери по имени Элия, сэр.

Эрригал чуть не задохнулся от ярости, а король повернулся к Бану.

– Умен на язык, не так ли? – спросил король.

– Мальчик ничего не имел в виду, – попытался оправдаться Эрригал.

Бан поймал взгляд короля:

– Вы ошибаетесь, отец. Эти слова действительно много значат.

– Всегда дерзок, – произнес Лир.

Бан попридержал язык.

– Всегда пылает, – заметил Эрригал, начав смеяться. – Как и у его матери, у парня страсть к…

– Тьфу! – Король пренебрежительно помахал графу, повернувшись к Бану спиной.

Установившуюся тишину прерывал лишь шорох подслушивающих слуг. Бан почувствовал их взгляды на своей спине, их сосредоточенность и вновь привлеченное к нему внимание. Он не прогнется. Это было лишь начало дела, которое он должен совершить, чтобы заслужить здесь уважение, где знали только истории с его участием как бастарда. Даже если подобное означало поклонение навязчивым идеям короля или предвосхищение его настроения.

Эрригал подтолкнул сына, и Бан поймал гневную искру в решительном отцовском взгляде. Он должен был говорить.

Хорошо.

Бан произнес:

– Вы должны позвать Элию обратно.

Комната позади него взорвалась проклятьями, вздохами и криками об его удалении. Бан приосанился. Эрригал схватил его за локоть. Дурак задумчиво поднял густые брови, а Лир рухнул на свое высокопоставленное место. Печаль, усталость и горечь искривили его губы, король стал суровым. Он протянул костлявую руку ладонью вверх:

– Знаешь ли ты, щенок, под какими звездами я родился?

– Да, сэр.

Лир кивнул.

– А знаешь, как умерла моя жена? – Старый король сжал пальцы в кулак так плотно, что тот задрожал. Костяшки пальцев побелели.

– Знаю, – ответил Бан сквозь зубы.

По всему залу поплыла молитва, которую шептали, прося благословения у звезд против королевского гнева. Слова напоминали язык деревьев, и Бан почти забыл, что это только испуганное мужское бормотание.

– Ты не знаешь. Знаю только я, – хрипло сказал король, открывая свои слезящиеся глаза. Их края покраснели. – Я стольких потерял ради своих звезд: братьев, слуг, мою жену, а теперь и драгоценную дочь.

– Вы не потеряли ее, а отослали прочь.

– Она сама выбрала этот путь. Она – предательница.

Бан вскинул руки, но, прежде чем успел закричать: «Не верю», Эрригал преградил ему путь.

– Ты чем-то удручен, мой король? – спросил Эрригал. – Мой мальчик измучен дорогой. Он в отчаянии. Позволь мне успокоить его.

– Ты не сможешь утихомирить такое существо! Проще успокоить бурю, – ответил Лир, вытирая глаза.

Наконец прозвучала фраза, с которой был согласен и Бан. Переменчивое настроение короля беспокоило его не только из-за Элии, но и из-за непредсказуемости. Трудно планировать чье-то падение, когда его действия в любой момент могут отклониться от основного курса.

Лир покачал головой и прижал руки к глазам:

– Ох, мне нужно идти. Я должен…

Дурак встал, согнулся почти пополам, чтобы наклониться к королю и прошептать ему нечто на ухо.

– Эрригал, – вдруг произнес Лир, позволяя Дураку помочь ему подняться.

– Мой король? – Эрригал двинулся вперед, чтобы взять Лира за другую руку.

– Я не потерплю в своих вассалах твоего бастарда. Я не могу дышать, когда он рядом. Его звезды оскорбительны. Уводи его прочь.

Ярость пронзила Бана с головы до ног. Он не стал бы служить королю, даже если бы от этого зависела его жизнь.

Эрригал послал сыну еще один предупреждающий взгляд и мягко обратился к Лиру:

– Бан – один из моих сыновей, почитающих вас. Он для меня вполне приемлем, сэр. Я могу задействовать Бана дома.

Бастард поклонился, что-то шипя сквозь зубы. Не сказав больше ни слова, он ушел.

* * *

«Какими же чудовищами были отцы», – мрачно думал Бан, опустив голову. Он мчался вперед, ботинки скользили по камышу.

Выйдя, Бан поднял голову к плоскому, еще голубому небу. Он предпочел бы отделаться от этого ужасного мыса, чтобы укрыться в тени прохладных деревьев острова. Именно в этом месте, которое знал Бан, остров достигал древней силы, где молодой человек наверняка мог зарыть свои пальцы в землю и разжечь линии своего сердца. Однако Элия… Бан беспокоился за нее. Он поморщился, так как не имел на это права. Принцесса узнала Бана вчера вечером за ужином и удивленно улыбнулась, словно была очень рада его видеть. В тот момент Бан забыл и про Моримароса, и про Ареморию, и обо всех годах службы. Он забыл Эрригала и весь позор бастарда. Бан был лишь мальчиком, однажды сделавшим Элии корону из ветра и лепестков цветов. Тогда девушка тоже улыбнулась и поцеловала его.

– Парень, остановись, – зарычал Эрригал, бросая свою руку на грудь сыну и приближая свой нос к носу Бана.

– Король сошел с ума, отец, – спокойно сказал молодой человек.

Эрригал склонил голову, как будто еще не решил, какое именно мнение выразить.

– Да, изгнание Кайо было ужасной ошибкой, но эта девушка – неблагодарный щенок, и неразумно, что она не подчинилась простейшей просьбе ее отца и короля. Лучше бы ей не давали корону, хотя он сказал – это предпочтение короля.

В горле Бана зажужжало разъяренное рычание, заставившее его отца ухмыльнуться.

Эрригал промолвил:

– Я помню эту страсть.

Бан дернулся, но Эрригал хлопнул своей рукой по плечу бастарда:

– Ах, я рад, что звезды не заставили меня волноваться о таких вещах, как, предположим, раздел земли между детьми.

Облегчение в словах Эрригала заставило Бана с надеждой уставиться на отца. У Эрригала, в конце концов, были два сына, и только один из них заслужил славу и уважение на военном поприще. Прежде всего, цель Бана заключалась в демонстрации способностей, которые у него были не хуже, чем у брата. В этом была суть его успеха.

Эрригал поймал мрачный взгляд парня и удивился:

– Что такое? Звезды, мальчик, ты думал…

Бан, преодолевая тошноту, отвернулся.

– Сын, – отец грубо обхватил его руками, притягивая обратно. – У тебя мое имя, место в наших рядах, и конечно, твой брат Рори всегда будет с тобой приветлив, поскольку он крайне добр, и ты всегда нравился Рори. Он постоянно приставал ко мне в прошлом году – хотел твоего возвращения.

Бан промолчал. Впрочем, он понимал, что всегда находился здесь из жалости. И, тем не менее, Бан должен быть здесь. Там, где находились корни его матери. Здесь свои законы, а король в нем просто не нуждался. Бан правильно сделал, когда присягнул Аремории.

– Ты хороший сын, – продолжал Эрригал, колеблясь не от неуверенности, а от сильнейшего своего врага – излишней честности. – В тебе есть все, чего может желать мужчина, исключая происхождение. – И, чтобы избежать излишней интимности, граф рассмеялся. – Я часто говорю, что было большой радостью и трудом превратить тебя в такого страстного и умелого воина. Я не мог иначе.

Бан позволил себе расслабиться в объятиях Эрригала. Играй свою роль, Лис!

– Спасибо, отец. Я очень ценю вашу похвалу, – произнес он.

– Ха! Хорошо. – Эрригал отстранил Бана, завершая столь краткий момент выражения отцовской привязанности.

Бан не колеблясь покинул сцену.

Девять лет назад, западное побережье Иннис Лира

Солнце зашло, и король наблюдал за своей младшей дочерью, пока та изучала небо.

Лир развалился на ковре, полупустая бутылка была вдавлена во влажную землю рядом с ним, его локти, обернутые шерстяной тканью, помогали поддерживать вес, а голые лодыжки были скрещены. Лир наблюдал за дочерью. Она наклонила голову и произнесла какую-то фразу, которую ветер не дал ему услышать. Внезапно девочка в восторге захлопала в ладоши, словно только она одна могла видеть, как нежные, розовые облака вдруг стали рыхлой фиолетовой дымкой. Волосы младшей дочери раскачивались в собственном ритме, как облако: восторженное, вьющееся медно-коричневое облако. Когда король увидел, что его любимая дочь нацелилась на финальные мгновения сумерек, готовая отметить, какая звезда появится первой, его огорченное сердце наполнилось силой.

Тут принцесса взмахнула рукой, и мальчик присел на корточки в нескольких шагах от подола ее платья. Он взглянул на девочку, и хмурый сосредоточенный взгляд сменился расслабленной улыбкой. Дочь Лира так влияла на многих, но король предпочел бы, чтобы в их число не входил незаконнорожденный сын Эрригала. Законный брат мальчика завопил и понесся в середину луга. Он держал в руках широкую палку, будто меч для сражения с невидимыми врагами. «Вот тот, – думал король, – предназначен для великих целей. Звезды четко заявили об этом в ночь рождения мальчика. Он был крестником короля. Мальчика тоже назвали Эрригалом, но чтобы различать их с отцом, графом, все звали парня Рори. Вот если бы Элия оказала предпочтение блестящему Рори, которого так любили солнце и святые земли. Метки этой любви он носил на себе: темно-красные веснушки по всему его телу, как будто превращенному в земное зеркало самого небосвода.

Пока король любовно смотрел на своего крестника, его младшая дочь хлопала в ладоши. Лир увидел, как она опять упала на колени в грязь, где бастард переворачивал тяжелый камень. Плоский гранит на мгновение вставал вертикально, потом кренился и приземлялся, с твердым стуком ударяясь о луговую траву. Дочь короля смеялась, а мальчик, склонившись над свежей грязью, одной рукой копал, а другой – касался подола принцессы.

Дочь Лира придвинулась ближе к бастарду и зарылась рукой в грязь, вытаскивая длинного, жирного червя.

– Элия, – нахмурился король.

Его дочь взглянула на Лира и с победной улыбкой вытянула червя. Он был бледным и гладким в ее одиннадцатилетней руке. Не столь элегантным и без богатого блеска, в отличие от лент, которые должны обвивать ее благородное запястье. Король вздрогнул от такого явного гротеска и открыл было рот – упрекнуть дочь, но та уже хихикала и что-то бормотала бастарду, отвернувшись от своего отца.

Мальчик, жилистый, ростом меньше своего золоченого брата и даже любимой королевской дочери, хотя они и были одного возраста, раскрыл свою левую руку – почти такую же темную, как у принцессы, пусть и менее гладкую, зато более яркую, будто вылепленную из металла. Этот мальчик – существо, созданное из грязи и звездной пыли. Король всегда думал: мальчик родился под властью хвостовой луны дракона и был зачат в запретной постели. Лир говорил: это бедствие для Эрригала. Король советовал своему другу графу забыть о страстном увлечении, но некоторые мужчины не могут управлять своими телами так же, как своими мыслями.

Бастард показал на протянутой руке сверкающий изумруд. Нет – просто жука, переливающегося всеми красками глубокого летнего дня. Мальчик снял жука со своей ладони и положил на руку принцессы. Девочка завизжала, когда крошечные ножки начали щекотать ее кожу, однако не выбросила насекомое.

Король наблюдал прищуренными глазами, как их головы склонялись друг к другу, пока ее пышные кудри и его черные косички не соприкоснулись.

– Элия, – повторил король. На этот раз он уже тихо приказывал.

Дочь посмотрела на него и улыбнулась, а потом показала изумрудного жука, цеплявшегося за ее палец, как обручальное кольцо, которое много лет назад Далат получила от короля.

– Смотри, отец: его панцирь переливается, будто жемчужина!

Слова дочери причинили боль королю. Они живо напомнили ему королеву, его самую любимую королеву, обожавшую Иннис Лир, видевшую красоту в каждом уголке острова и даже в нем. Король сморгнул: королева умерла и больше не в состоянии любить его, остров или что-либо еще.

– Насекомые – неподходящие кольца для принцесс, – резко парировал король.

От удивления рука Элии дернулась – бастард поймал падающего жука.

Принцесса бросилась к отцу.

– Но ведь в его глазах были звезды, – прошептала девочка, смахивая волосы с уха отца.

Он что-то нежно пробормотал, как всегда, смягчаясь, и потянул дочь за руку. Элия вернулась на свое место и села рядом с отцом на плетеный ковер, на котором когда-то сидела ее мать.

Прохладный вечерний ветерок пробирался по лугу. Элия наклонилась и прислонилась головой к плечу Лира. Оба немного откинулись назад, чтобы посмотреть на небо.

Король тихо читал девочке стихи о пробуждающихся звездах, пока бастард зарывал свои пальцы в землю, чтобы жук мог уползти обратно в грязь. Мальчик постоянно следил за принцессой краем глаза. Король знал об этом, и такое поведение бастарда его раздражало.

Брат Рори топнул, вспотевший и торжествующий:

– Бан!

Рори бросил игрушечный меч на землю и одним махом разбросал личинок и жуков.

– Что это за кошмар? – поинтересовался Рори. Он поцарапал ботинком возле белого свернувшегося существа с несколькими тонкими лапками. Бастард промолчал.

Король позвал Рори к ковру присоединиться к нему и его дочери, смотрящим на темнеющее небо.

– Первая звезда, которую вы увидите, будет предзнаменованием вашего года, дети, поскольку сегодня мы находимся на полпути между самой длинной ночью и самым длинным днем. Следите внимательно.

Обрадованная принцесса округлила черные глаза и попыталась разглядеть сразу все небо. Рори, младше нее на год, упал к ногам короля и шмякнулся головой о мягкий земляной ковер. Мальчик посмотрел вверх, на неподвижный небесный купол.

Король с любовью смотрел на обоих детей. Его младшая дочь и крестник были поглощены волей Лира – умыслом вещих звезд. То, что он им предлагал, и было правильным. Король Лир мог даже весь вечер терпеть бастарда, раз его присутствие радовало Элию.

Дочь короля ахнула и воскликнула:

– Здесь!

Ее маленькая рука взлетела вверх, указывая на горизонт.

Лир приложил старый белый палец к ее гладкому темному лбу.

– Здесь, моя дочь, находится Терестрия, Звезда секретов. Терестрию так любили звезды, что даже забрали ее с собой, когда та умерла. Тело Терестрии было похоронено в темном ночном небе вместо того, чтобы быть преданным земле. Я сделаю и для тебя, моя Элия, моя дорогая, звездную могилу, если ты умрешь раньше меня.

Его дочь согласно улыбнулась, а Рори прищурился в поисках другой звезды, повыше. Вдруг бастард схватил валяющийся игрушечный меч брата и воткнул его в землю.

– Ты не найдешь звезд в грязи, мальчик, – предостерег его король.

Элия нахмурилась, Рори рассмеялся, а бастард уронил меч, встал неподвижно, как дерево, и смотрел на короля странными светлыми глазами.

– Я не ищу звезды, – произнес он.

– Иди-ка отсюда, – вскипел король, – пока мы ищем звезды. Твои капризы будут омрачать их сияние.

Челюсти мальчика упрямо сжались, а затем он опустил взгляд на принцессу, которая, схватившись за платье, оказалась между королем и мальчиком. Бастард молча отвернулся.

– Я нашел одну, – крикнул Рори, вскочив на ноги. – Бан, смотри!

Король поднял голову и произнес:

– А это, крестник, Звезда охоты, или Глаз гончей.

Король не хотел вдаваться в подробности, но Рори это уже и не волновало. Он был захвачен видом столь блестяще названной первой звезды. Мальчик побежал за своим сводным братом, выкрикивая его имя и придумывая полное значение Звезды охоты.

Лир легко выбросил из головы обоих сыновей Эрригала. Он думал лишь о любимой дочери Элии. Она нуждалась в нем, доверяла отцу. Король укрывал Элию своей любовью, когда описывал предзнаменования, показывающие, как звезды появились сегодня вечером сквозь ярко-фиолетовый и бледно-голубой вечер. Он воскресит дочь в ясном свете звезд, обещает сделать ее звездным драгоценным камнем в короне, сияющей небесной наследницей и доказательством того, что мудрость и чистота навсегда затмят низменные эмоции и грязь земной жизни.

Элия

В последний раз Элия пила в Летней резиденции только темно-красное вино. Это был любимый напиток ее матери, который в прохладном графине приносили ее сестры. Элия не могла «читать» по их лицам и слишком устала, чтобы угадывать намерения своих родственниц. Девушка так сильно хотела быть вместе с сестрами, что отбросила свои подозрения и позволила им войти.

Риган поставила три глиняные чаши на маленький обеденный стол Элии, а Гэла наполнила их до краев. Сестры с надменным и хмурым видом прогнали Аифу. Обе забрали со двора большинство своих нарядов. Гэла – темно-красное платье, но без наплечника или символов доспехов, и только глина скрепляла ее корону из скрученных волос. Пальцы Риган все также были увешаны драгоценными камнями, но она сняла свой хитроумный пояс, основную часть цепочек и лент из волос и соединила их простым узлом на затылке. Элия совсем не изменилась, несмотря на то, что Аифа, все еще плача, смыла с губ и глаз девушки размазанную красную краску. Аифа хотела бы повторить этот момент снова.

– За возвращение, – провозгласила Гэла, держа чашу в ладони.

Риган закончила благословение:

– Когда умрет старый дурак.

Элия с криком опрокинула чашу и пролила вино, словно поток свежей крови, на белый стол. Гнев принцессы удивил ее саму.

Риган резко встала, выплеснув вино на рукав ее красивого платья.

– Элия, – отрезала она.

Гэла лишь рассмеялась:

– Какой беспорядок, сестренка.

Она осушила свой кубок до дна, потом шлепнула по лужице, разбрызгивая крошечные капли вина по лицу Элии. Они ударяли, как слезы, по холодным щекам девушки.

– Выпей немного.

Риган тряхнула запачканной в вине рукой в сторону Элии, как будто желая добавить что-то к раздражительному благословению Гэлы.

Из нутра Элии вырвался смех – дрожащий, сухой, рассерженный. Конечно, ее сестры были ужасны, поэтому они так безрассудно себя и вели.

Девушка не стала вытираться, а наклонилась и налила еще вина в свою опрокинутую чашку. Подняв ее, Элия произнесла:

– За мир между нами, за сестринскую любовь и за примирение с отцом.

Сестры выпили с ней: Гэла с поднятой иронично бровью, а Риган со своей неприступной улыбкой.

Далее Риган объявила:

– Примирения никогда не будет. Теперь мы с Гэлой – королевы. Он сам об этом заявил.

Только не в самую Долгую ночь, подумала Элия. Однако в животе девушки забродило вино, и она с риском для себя решилась:

– Он спрашивал меня этой зимой, когда первый раз посылал письма в Ареморию и Бургун, если бы я подумала, то могла ли быть хорошей королевой. Я должна была догадаться, что он планирует что-то подобное.

Гэла лишь рассмеялась, однако Риган пристально вгляделась в младшую сестру.

– И ты как думаешь? – спросила она.

– По сравнению с кем? – спросила Элия с отчаянным вызовом. – По сравнению с моими жестокими сестрами? – добавила она, подумав о Риган.

Теперь уже усмехалась Гэла:

– Не ставь себя против нас. У нас дома есть силы, а у тебя – только ты сама. Бабочка против хищных птиц.

Элия привыкла к отсутствию поддержки сестер, чтобы удивиться или оскорбиться. Она опустила глаза на пролитое вино, давая на мгновение понять обеим сестрам, что она, безумно усталая, на самом деле и не бросала им вызов. Она боялась одновременно и за отца, и за свое будущее. Элия ни в чем не провинилась, и все же жизнь младшей принцессы была разрушена. Она едва могла дышать: весь день кружилась голова и перехватывало дыхание.

– Я не хочу быть королевой Иннис Лира. Мне надо просто находиться дома и заботиться о нем.

– Он тебя не достоин, – отрезала Риган.

– Что же вы тогда с ним сделаете? – воскликнула Элия. – Умоляю вас – будьте с ним добры.

Гэла ответила:

– Мы распустим его свиту, однако разделим между собой бремя его жилья и нескольких сот оставшихся слуг.

– Ты сможешь остаться, Элия, – сказала Риган с искусительными нотками, – если выйдешь замуж за какого-нибудь безобидного жителя Лира и не будешь идти против нас.

– За какого-нибудь безобидного человека?

– Возможно, за Рори Эрригала, – сказала Гэла.

– Нет, – отрезала Элия, думая о Бане, хотя годами и не позволяла себе такую вольность. К Рори она испытывала лишь братские чувства.

– Нет, Гэла, – согласилась Риган. Она постучала ногтями по краю пролитого вина. – Ты хочешь, чтобы она присягнула железу Эрригала в стороне от моего Коннли, дорогая сестра.

Гэла и Риган улыбнулись.

Элия с трудом проглотила вино.

– Итак, – сказала Гэла, – Элия здесь не может оставаться. Она должна проводить время в Аремории до середины зимы и держаться в стороне от тех, кто помнил, что Лир желал сделать Элию следующей королевой.

– Если ты вернешься до самой длинной ночи, мы воспримем это как враждебный акт, – добавила Риган.

Резко вздохнув, Элия допила вино. Скоро она будет пьяна, и не будет этому препятствовать. Девушка ощущала себя измученной. Молчание выглядело странным, наконец, Риган сказала:

– Берегись Моримароса.

– Что? – удивилась Элия. Она подумала о его руках, гранатово-перламутровом кольце, грубо зажимавшем костяшки пальцев.

Гэла добавила:

– В Аремории говорят, что величайший король воссоединит наш остров со своей страной. То, что было разорвано, будет возвращено. Амбиции Моримароса приведут его к желанию считать Иннис Лир своей землей. Надо доказать Моримаросу нашу силу, что нас трое Лир.

Элия прикрыла глаза:

– Неужели? Ты только что сказала, что мое присутствие здесь – угроза для вас.

– Элия! – взорвалась Риган. – Это то, что мы делаем сами, понимаешь?

– Я понимаю, – наклонилась вперед их младшая сестра, – что мои сестры сыграли в какую-то злобную игру, отец отрекся от меня, ненавидя, и из-за этого я должна покинуть свой дом.

Обе сестры, такие знакомые и все же непостижимые для Элии, снова улыбнулись. Улыбка Риган была слабой и холодной, а Гэлы достаточно широка, чтобы продемонстрировать белые зубы.

– Почему вы так его ненавидите? – прошептала Элия. Она хотела во что бы то ни стало разобраться, почему ощущала себя пустой и разбитой, в то время как ее сестры торжествовали.

Риган наклонилась, и Элия смогла рассмотреть крошечные голубые пятнышки в ее темных глазах.

– А почему бы и нет? – прошептала средняя сестра младщей.

Вино булькало в животе Элии. Она дотронулась до тела рукой, опустив чашку вниз.

– Вы будете ничем не лучше его. Вдвоем вы позволите острову погрязнуть в гуще войны. Хуже того: будете поощрять военные настроения в своих мужьях. Как же вы можете? Как же вы можете такого желать?

Гэла лишь произнесла:

– Мы будем поощрять то, что должны, чтобы достичь того, что желаем.

Она сказала это таинственным, низким, не свойственным ей голосом, Элия смотрела на старшую сестру, чье лицо напоминало ей материнское, и часто говорили, что Гэла похожа на королеву, и Элия придумала какие-то воспоминания, чтобы объяснить это. Она не знала, как было на самом деле.

– Я желаю мира Иннис Лиру. Я хочу, чтобы моя семья оставалась целой, – сказала Элия.

Риган потянулась к Гэле, их ладони встретились, и они сжали друг другу руки.

Элия понимала: у них было много общего, но отдельно от Элии. Их младшая сестра была слишком молода, чтобы отказаться от Лира, когда умерла их мать. Ее сестры многое могли ей дать. Теперь, столько лет спустя.

Элия сказала:

– Я не хочу быть здесь.

– Скоро ты уйдешь, – ответила Гэла.

Элия покачала головой. Она чувствовала себя не пораженной – переполненной гневом или горем – а опустошенной. Она ненавидела подобное оцепенение, но не знала, как изменить или прогнать его. О чем бы другом Элия ни думала, перед ней была гримаса отца, когда он забрал себе имя дочери, как он сказал, как он сказал…

Элия затряслась.

Сестры подняли ее на ноги и вдруг обняли. Девушка закрыла лицо, удивленная, и прижалась к Гэле и Риган.

– Вы будете о нем заботиться, – промолвила младшая принцесса, нарушая собственный порядок. – Вы сделаете так, как сегодня обещали, и полюбите его. Сделайте правдой эти слова.

– Не учи нас долгу, – парировала Гэла, ущипнув Элию за бедро.

Элия сжала твердую руку старшей сестры и тонкие бедра средней. Когда они в последний раз так стояли? Когда умерла их мать? Нет, когда выслали Бана Эрригала и Элия решила, что это ее вина. Она пришла к Риган, умоляя о заговоре для его возвращения, и Риган отвела Элию в комнату Гэлы. Сестры дали ей вина, и, хотя, как любой ребенок, она им подавилась, старшие сказали младшей: «Забудь своего друга». Гэла и Риган посоветовали Элии надеяться только на то, что когда-нибудь он вернется домой, но будет уже сильнее. «Так всегда бывает, – сказала Гэла. – Ушел и вернулся домой сильным». Риган добавила к словам старшей сестры: «Если тебе повезет и ты будешь своенравной и храброй. Лир хотел, чтобы мы ослабли вдали от него, но мы никогда не подчинимся его желанию, Элия. Мы скорее умрем, чем дадим королю то, чего он хочет, даже если это только звезды».

– Уйти, но вернуться домой уже сильнее, – прошептала Элия.

– Если сможешь, – произнесла Риган.

Гэла удивленно фыркнула:

– Если она сможет.

Элия освободилась от них. Спотыкаясь и продвигаясь к двери, она хотела зацепиться за единственное воспоминание о том времени, когда чувствовала себя их сестрой, их частью, настоящей триадой, или, если угодно, тройной звездой. Воспоминания находились там, выцветшие и запертые в пещерах соленого утеса, под высоким столом в самую длинную ночь и в загородном доме в центре Белого леса, но в этот момент девушка была отрезана и от отца, и от семьи, поскольку в сестрах не было ничего, что бы связывало ее сердце.

Лис

Далеко за Летней резиденцией, у скал, обращенных к крепости, рваный полукруг камней стоял, словно нижний ряд зубов чудовища, выросшего в болотистой местности. Тринадцать камней, высотой в два раза выше человеческого роста и шириной на половину этой высоты, были изъедены соленым ветром.

Бану должно было это нравиться – храм из корней и камней, кусающий небо.

Ботинки молодого человека истерлись о песок и гравий. Ветер гудел вокруг камней, рисовал тонкие фиолетовые облака над океаном. Вереск, выросший на южной стороне нескольких камней, мягко погружался в сумерки. Бан дотянулся до ближайшего камня, испещренного черным и бледным лунным лишайником. Камень был теплым и мурлычущим, как ветер. Полностью войдя в полукруг, Бан приподнял голову. Фиолетовые полосы и ленты цвета насыщенного индиго ползли по небу, пропуская только самые сильные звезды. Полная луна светила над самым восточным камнем. Его вершина была наклонена, и Бан шел, пока луна не пронзила его своим высоким острым наконечником. Это всегда был аргумент в споре с Эрригалом и королем: узоры, которые видел Бан, зависели от того, где он стоял. Для понимания звезд нужна перспектива с земли.

Эрригал шлепнул мальчика, а король с нескрываемым отвращением объяснил:

– Человек должен встать там, где ему и следует стоять, и откуда видны знаки и узоры вокруг него. Так ты читаешь по звездам.

Сводный брат Бана, Рори, послушно занял место рядом с Лиром, схватил Бана за тощую зруку и потащил его.

– Давай со мной, – попросил Рори, приобнимая Бана за плечи и соединяя их лица вместе. – Смотри, брат!

Бан улыбнулся Рори, принял его объятия, и терпел, пока Рори держал его у себя.

Элия шагала вокруг камней, считая пространство, записывая номера, чтобы потом нарисовать карту круга. Лир был горд, когда дочь обложила каменную карту простой летней звездной картой и показала, насколько ясными и умными были древние чтецы звезд, раз выложили этот круг именно так.

– Видишь, Бан? Земля сама приняла форму звезды!

– Покажи мне! – попросил Лир, отвергая Бана как неуместный элемент.

Бан повернулся спиной к центральному камню и соскользнул вниз, присев у его основания. Распластав руки на холодной земле, он прошептал на языке деревьев благословения для Элии Лир.

Слова царапали его язык, а стоячий камень согревал спину. Бан вздохнул, лег на землю и камень, расслабляя свое тело. Глаза закрылись. Он прислушался.

Волны вырывались с острова вместе с исчезающим приливом. Мурлыканье камней и биение сердца. Ветер целовал щеки, а по щербенистой земле разлетались семенная шелуха и темные лепестки. Далекие шепчущие деревья сгрудились вокруг ручьев и узкой реки Дув, текущей с северной Горы Зубов через Белый лес, привлекая валуны и корни древнего дуба с ясенем, скользские от испарений. Бан прошептал:

– Меня зовут Бан Эрригал. Мои кости были созданы здесь.

– Бан Эрригал, – тихо шептали деревья.

Голос острова должен был быть сильнее. Он должен был разговаривать с ним прошлой ночью, еще на древних крепостных валах Летней резиденции. Или, возможно, Бан был избалован яркими, славными интонациями Аремории.

Иннис Лир.

Здесь он чуял запах поздних летних роз и сухой травы, соленого моря и слабый запах рыбного разложения. Камень и земля, его собственный пот. Может, воспоминания Бана о своем юношеском возрасте были слабы, может, остров всегда так туго говорил.

Однако Бан был уверен – это дело рук Лира. Глупый король ослабил древний голос острова, когда запретил течь водам корней. И земля, и звезды требовались для магии: корни и кровь – для власти, звезды – для их равновесия. Без того и другого все было диким, все было мертвым. Остров умирал.

Бан и не мог, и не позволил бы этому случиться. Не только деревьям и ветру. Не только этому голодному острову, который его породил. Единственный принцип в жизни Бана, которому он всегда следовал – никогда не перекладывать дела на других.

Опустившись на колени, Бан стянул с себя тонкую куртку, расстегнул льняную рубашку и снял ее тоже, она упала в кучу рядом с ним.

Из маленького затянутого мешочка на поясе он вытащил острый кремниевый нож-треугольник и прижал лезвие к груди, к сердцу. «Кровь», – прошептал он среди деревьев, быстро работая ножом. Кровь брызнула, как от укола. Она капала тонкой темной струйкой на его грудь. Бан это допустил, но поймал ручеек до того, как тот достиг талии. Он размазал кровь, написав на языке деревьев символами «Иннис Лир», словно голые зимние ветки.

Его грудь болела при каждом вздохе, и слабый огонь согревал кожу и сердце.

Бан прижал ладонь к ране, поймал струящуюся кровь, а затем соединил руки, пока обе ладони не стали алыми.

– Я здесь, – сказал он ветру и наклонился к рукам и коленям, оставляющим кровавые отпечатки на земле.

«Наша сила и твоя сила, Бан Эрригал, – шипели деревья острова. – Лис Бан, Лис, Лис».

Порез над сердцем Бана кровоточил на землю – тусклая, капающая, узкая нить жизни между ним и островом.

Лужица превратилась в полумесяц, и кончики его разошлись.

Бан открыл глаза и посмотрел на багровую лужу. Он увидел там некое слово, по смыслу близкое к обещанию.

– Я обещаю, – нежно прошептал Бан. – Я тебе клянусь.

Ветер сорвался с острова, пронес мимо Бана крик деревьев и увлекая за собой его волосы, слезы внезапно навернулись на его глаза. Ветер похитил эти слезы и закричал с обрыва, рушась вниз, вниз, вниз, к скалам и морской пене: «Добро пожаловать!»

Бан улыбнулся.

Он откинулся на пятки, держа окровавленные пыльные руки перед собой.

– Свет, – произнес Бан.

Пять крошечных серебряных безделушек лунного света расцвели на его ладонях.

Бан радостно рассмеялся.

В ответ раздался шорох, и человеческий голос произнес:

– Ты стал магом.

Бан поднял голову. Элия Лир, казавшаяся частью фиолетовых сумерек, стояла рядом. Интересно, как долго она наблюдала за ним? Она все еще понимает язык деревьев?

Луна омыла ее глаза и одежду, нашла красноватые отблески в темных кудрях. Это превратило лицо Элии в подобие золотой маски, которую мог бы носить земной святой: черные глаза, линия губ, дикие ленты, мох и лианы волос.

Покачивая крошечные звездочки в руках, Бан медленно встал, и на сердце как-то стало легче. Это всегда было подарком ему: Элия сглаживала все углы его гнева и нужды невидимой искрой мира. Бан произнес: «Элия, – а потом – Принцесса».

Лицо Элии изменилось, став снова человеческим, с его болезненными движениями.

– Больше нет, – прошептала девушка. Ее пальцы расправили складки в передней части платья.

Бан подошел к ней и, приподняв локти, наклонился, чтобы успокоить девушку. Шарики света падали медленно, как пузырьки, исчезая, перед тем как удариться о землю.

Элия прижалась к Бану, не обращая внимания на кровь и пыль на его груди и руках. Бан обхватил девушку руками, и его сердце замирало между ударами.

– Бан Эрригал, – прошептала она, прижавшись щекой к его плечу. – Я уж и не знала, увижу ли тебя еще. Я надеялась, но не больше того. Это хорошо, так хорошо, что ты меня держишь.

– Как и в прошлый раз, – сказал Бан, с трудом выталкивая слова, – когда твой отец принял ужасное решение.

Девушка вздрогнула от его прикосновения. Волосы Элии щекотали подбородок Бана и пахли пряными цветами. Элия отстранилась, но опустила свои руки к его. Она подняла одну из них и коснулась крови.

– Червечары, – сказал Бан.

– Это было прекрасно, – она подняла на него глаза.

– У земли есть свои созвездия.

Элия коснулась его груди, и все тело Бана замерло. Ее пальцы прошли выше раненого сердца.

Бан сказал:

– Твой отец делает работу червей беспорядочной, вырывая себя и всех вас из сердца острова ради чистых звезд и неискренней преданности. Это травмирует и магию, и остров.

Элия оттолкнула Бана и подошла к ближайшему стоячему камню. Девушка достаточно сильно оцарапала пальцы, когда отслаивала крошечные серебряные края лунного лишайника.

– С тех пор, как ты ушел, было больше плохих урожаев, чем хороших. Я тоже слышала и о болезнях леса, и о смерти рыбы. Рыбы! Я думаю, когда Гэла станет королевой, все оживет. Остается только ждать. Остров его не любил, но какое-то время мы все можем выживать без любви. Все места имеют плохие годы, трудные сезоны. Особенно на таком острове, как наш.

– Гэла разговаривает с ветром? – тихо спросил Бан.

Элия покачала головой и подошла к следующему камню, потом еще к одному, пока не добралась до центрального камня, на котором он сидел. Девушка обхватила его руки и ответила:

– Я с трудом могу вспомнить язык деревьев.

Бан, если бы не был так печален, то улыбнулся бы:

– В Аремории деревья поют и смеются.

– Я думала, у них там нет магии.

– Она дикая, не прирученная, но все еще существует. Некое течение подо всеми.

Никто, кого бы Бан ни встретил в Аремории, не разговаривал с деревьями, отчего казалось, что деревья ждали только его.

Элия прижалась лбом к камню:

– Мой отец…

– Не прав.

– Давай поговорим о чем-нибудь еще.

– Ах. – Он подумал, что лучше сказать что-то нейтральное, и подошел ближе. Океанский ветер струился вокруг Бана, и он снова почувствовал жужжание в воздухе от камней и луны. – Если ты встанешь здесь и перепрыгнешь с одной ноги на другую, – комично показал Бан, – назад и вперед, будет казаться, что прыгает сама Луна.

Удивленная Элия присоединилась к нему. Она взялась за грязную руку Бана и стала прыгать. Ее глаза были устремлены на туманное небо.

Луна покачивалась вместе с ними. Словно не было этих шести лет, и Элия с Баном никогда не расставались. Девушка схватила Бана за руку, и он улыбнулся. Бан наблюдал за ее лицом, вместо того, чтобы смотреть на луну.

Медленно, потихоньку он почувствовал ее холодную руку в своей, скольжение ее кожи по его коже; движение произвело покалывание и ощущение жара вдоль тыльной стороны его запястья и, упираясь в локоть, щекотало его сердце нитью звездного света. Невыдуманная поэтичность сделала его таковым, а магия связала Элию и Бана вместе так же, как он пытался вновь соединить себя с Иннис Лиром. Его кровь между ними и этот танец. Бану захотелось поцеловать девушку.

Он споткнулся, дернув Элию за руку, и та засмеялась:

– Я знаю, куда ты смотрел, Бан Эрригал.

Бан надеялся, что Элия не смогла прочесть его мысли: он хотел забрать у нее кое-что, чего она ему не предлагала.

– Мне нравится заставлять Луну двигаться, – произнес Бан.

– Не слишком уважительно, – упрекнула Элия Бана, но без особой силы.

– Я меня нет уважения к этому месту.

Слова Бана уничтожили все удовольствие от их времяпровождения, и Бан тут же пожалел о сказанном.

Элия не двигалась.

– Может, твое пренебрежение способно свести на нет его почитание, – прошептала девушка.

– Я увезу тебя отсюда, – услышал Бан свой голос и понял, что делает акцент на каждом слове. Это обещание значило для него больше, чем какое-либо другое, которое он давал в Аремории. – Мы можем уехать прямо сейчас. Моя лошадь находится в конюшне Сантона, мы поедем и к рассвету будем уже далеко. Оттуда будет доступна Аремория и ее пределы – любое место, которое нам понравится.

Принцесса смотрела на его губы, словно читала слова Бана:

– И никого больше, только Бан и Элия. Мы можем делать, что угодно. Пойдем со мной, – попросил Бан почти в безумии. Это был момент, способный изменить абсолютно все. «Выбери меня», – подумал он.

Элия отвернулась от Бана и произнесла, еще раз смотря на звезды:

– Все будут тебя винить, говорить о тебе отвратительные вещи.

– Но солнце встает каждое утро. – Горечь окрасила его слова и обожгла рот. Знала ли она, каково это было для него? Она замечала уколы отца? Нет, сказал он себе, скорее Элия любила так, как дети любят то, что у них есть, и забыла о нем, когда он ушел. Почему она никогда ему не писала?

– Я не могу, Бан. Мой отец раскается, я знаю. Он должен. Он увидит новый звездный знак и простит меня.

– Что же это будет за прощение, если он сделает это только ради них? – Бан устремил руки к звездам.

Лунный свет ловил кончики коротких, загнутых ресниц Элии.

– Прощение – это его собственное мнение, – настаивала девушка.

Он уставился на нее, задаваясь вопросом: может ли кто-то быть таким же хорошим? Интересно, верила ли она себе.

– Я не могу простить его, – сказал Бан. – За то, что он сделал тебе. И мне. Я не хочу.

Элия открыла глаза и посмотрела на него с болью во взгляде:

– Я думала… Я полностью израсходовала свое сердце сегодня днем. Там нет места для нового чувства, Бан. Только для тех, что уже там жили и давным-давно укоренились.

– Я там был.

Элия кивнула:

– Ты там всегда. Ты здесь, поэтому… это такое наслаждение – видеть тебя.

– Как раз в то время, когда ты уехала, поменявшись со мной местами в Аремории, – яростно произнес Бан, желая напомнить Элии, что Моримарос из Аремории не укоренился в ее сердце. Однако он больше ничего не сказал, шокированный противоречивой привязанностью. Моримарос заслуживал большего.

Элия печально покачала головой, не одобряя его гнев, а потом спросила:

– В таком случае, зачем ты приехал в место, которое тебе не нравится?

– Чтобы спастись от наших отцов, – пробормотал он.

– Ты можешь сделать это множеством способов. Ты ищешь пророчество? Именно в этом месте?

– Тебе следовало бы знать лучше. Я пришел вернуть себя к корням Иннис Лира, к голосам деревьев и корней, так как нет колодцев, из которых можно пить.

Бан подошел к восточному камню, над которым висела луна, и Звезда Первых Птиц сияла сбоку. Когда он приближался, камень все рос и рос на фоне темнеющего неба до тех пор, пока целиком не поглотил луну. Бан уперся в него руками и толкнул. Тот, конечно, не сдвинулся с места, но молодой человек стиснул зубы и толкнул его, напрягаясь изо всех сил. Его ботинки заскользили.

Элия появилась рядом с ним:

– Бан?

Вдруг молодой человек остановился. Он припал к прохладной поверхности монолита. Пот капал с его кожи на пористый гранит, и камень будто принимал его жертву.

– Я хочу все это разодрать, – задыхаясь, прошептал Бан. Он готов был уничтожить Лира и разорить своего отца за их неустанную преданность безразличным, непоколебимым звездам.

Девушка расположилась рядом с ним, прислонившись спиной к скале. Бан вспомнил, что примерно так, лицом к лицу, лежал он с ней на земле в детстве, следя за медленным движением улитки.

Бан и Элия наблюдали вместе, как сгустилась ночь и поднялись звезды, бросая туманный свет на кончики кудрей Элии. Бан снова целовал девушку, касаясь ее рта, шеи, локонов. Он пытался думать только о ней, чтобы успокоиться. Дыхание Элии было рядом с дыханием Бана. Она была для него всем Иннис Лиром, добротой и потенциалом этой покинутой земли, и теперь король выслал принцессу вон. Если он достигнет здесь своей цели, может ли Бан последовать за Элией до ее дома в Аремории и найти добро и мир там, где она была с Моримаросом?

Элия сказала:

– Эти камни всегда здесь были. Их нельзя уничтожить.

– Однако кто-то ведь создал это место.

– Да, земные святые, много лет назад. Камни вросли в землю. Они неразрушимы.

Элия казалась и побежденной, и уверенной в себе одновременно.

– Как отцовская любовь? – не мог удержаться от насмешки Бан.

Девушка согнулась в талии:

– Я не понимаю этого, Бан. Я не понимаю, как он позволил случиться такому ужасу. Что я сделала?

Ярость пронзила Бана, превратив звездный свет в искры и пламя.

– Ничего, – прошептал Бан. – Ты не сделала ничего плохого. Я тебе, так или иначе, но докажу, как легко разрушить отцовское сердце и обратить его против своего любимого ребенка.

В Бане вспыхнула мысль: уж он-то ей покажет.

Он будет использовать игру Моримароса в своих интересах. Вот если бы Бан мог убедить Элию, привлечь ее на свою сторону, мир был бы справедлив, какой ужасной ни выглядела бы правда. Звездная Элия и земной Бан преодолели бы эту страшную пропасть.

– Ты увидишь, Элия, что порок содержится не в твоих поступках, а в самом Лире. Порок твоего отца – в сердце этого острова. Страх и абсолютизм. Когда ты поймешь, что у короля нет над тобой власти, то сможешь быть дома. Я докажу тебе это.

Элия отстранилась от него.

– Не бойся. Будь такой же смелой, как сегодня.

Бан хлопнул себя рукой по груди:

– Все, что у меня есть, это то, с чем я родился. Без звездного обещания и без достигнутого с помощью смелости я мало что значу. Это и движет меня дальше, позволяет брать свою долю. Это то, чего я хочу. Чего именно ты хочешь, Элия? Что ты можешь назвать лично своим? Что делает тебя настолько смелой, что ты можешь смотреть своему отцу в глаза и быть честной?

Девушка отрицательно покачала головой:

– Не знаю.

– Найди же это.

– Помоги мне.

– Я не могу, Элия. Ты должна сделать это сама. Я уезжал в Ареморию и понял, кто я такой. Сейчас и ты можешь сделать то же самое, ведь ты – не твой отец, сестры или мать. Тогда кто же ты такая?

Элия коснулась тыльной стороны его руки.

– Кто я? – тихо спросила она.

Бан повторил на языке деревьев:

– Кто я?

И она ответила первыми словами, которым он научил Элию двенадцать лет назад:

– Спасибо.

– Элия Лир, – прошептал остров, но она смотрела на Бана так, словно вовсе не слышала голос острова.

Бан оставил принцессу у камня и подошел к краю обрыва. Перед ним разверзлась черная, извивающаяся бездна скалистых зубцов и алчущих волн, пожирающих остров. Когда-нибудь он будет проглочен так, что земля там, где он стоял, упадет сама по себе, расколовшись из-за этого жадного моря. Каменный круг падет, разрушенный и невидимый для этих холодных звезд.

Часть вторая

Пять лет назад, восточная граница Аремории

Единственное, что король Аремории в себе не любил – слабость, из-за которой он избегал больничных палаток часами или даже днями после битвы.

Дело не в том, что его пугали травмы, насилие или кровь. Нет, он встречал их множество на поле битвы. Его отвращение, по мнению короля, было сердечной слабостью, которую ему необходимо было победить, прежде чем он сможет по-настоящему управлять Ареморией. Марс не хотел видеть вред, который он причинял собственным подчиненным. Шрамы или инвалидность; смерть; стоны без сна; вопли от нестерпимой боли. Их мучения потрясли Моримароса еще когда он был всего лишь принцем и воином и нес ответственность за ущерб, нанесенный во имя короны. Марс увидел измученные глаза, искривленные рты, стиснутые пальцы, неглубокое дыхание, а также услышал тихие мольбы матерей, жен и детей, и представлял тех самых людей – матерей, жен, детей, а также их отцов, двоюродных братьев, друзей, дедушек, для которых потеря отдельно взятого солдата была бы неизмеримым горем. Из-за него.

Последствия таились в больничной палатке, голодные и агрессивные. Когда Марс лежал на своем коврике, пытаясь уснуть, в его разуме бушевало множество вариантов перемещения вперед по дорогам, с историей, с границами, числами и доставкой провизии, с политическими операциями и сигналами флага, то есть весь комплекс атрибутов ведения кампании, и король Аремории знал, как все это контролировать. Это будет создаваться из частей, как будто каждая из них – звезда, расположенная в своем подвижном, но точном месте в небе, и работа вождя – создание связей и схем. Небо было лабиринтом, и от Моримароса требовалось найти путь для народа. Результатами были только мириады светлых, отдаленных и движущихся пятен.

И как только Марс бросался в битву, каждый солдат, лошадь, копье, щит, ботинок и стрела, а также грязная, мокрая земля, дождь или ослепляющее солнце, боль и внезапные неожиданности, блеск мечей, боевой гнев, напевающий в уши королю Аремории – были важнее всего. Моримарос сам становился мечом, копьем огня, летящим по улице перед его армией, чтобы разрубить врага на куски. Битва была словно развилка в ветвях дерева войны, и варианты, которые видел Марс, всегда означали одно и то же: успех или отступление, жизнь или смерть – для самого себя, для солдат, для Аремории. Результаты были незамедлительными, ужасными, гулкими, триумфальными. Дома, в его столице, Лионисе, все было словами и планами, хитроумными банкетами и интригами друзей против врагов, браками, линией преемственности и кровью, скрепляющей манипуляции на протяжении целых поколений. Это семья, и она находилась в безопасности. Результаты связывались вместе и распространялись по городам, поселкам, фермам, словно живая система королевских дорог. Марс мог видеть повороты и разрывы, мосты, которые требовалось починить или которые могли в ближайшее время понадобиться. Тогда-то его миссия и стала сбалансированной: сила и воспитание, потери и выгоды.

В большинстве моментов жизни Моримарос добивался результатов путем управления своеобразной схемой. Король Аремории мог изменить ситуацию, сделать выбор, чтобы улучшить отдачу, достичь хорошего, лучшего и даже наилучшего результата. Всегда существовала надежда: Аремории от этого шага, от произнесенного им слова, от выбранного им пути, ведущего к концу, станет лучше.

Впрочем, в больничной палатке Моримарос не мог ни на что повлиять.

Ничего не мог изменить.

Здесь результаты умоляли, плакали, умирали целыми рядами в забрызганной кровью палатке, и любому королю было уже слишком поздно что-то менять.

Поэтому Марс позволял себе избегать этого кошмара, притворяясь важным, и подобное поведение затмевало его трусость: в Моримаросе нуждались во многих других местах, он не мог помогать умирающим, он должен был расставлять приоритеты.

Люди Моримароса воевали с соседним королевством Диота с тех пор, как отец нынешнего правителя Аремории умер три года назад, и это королевство решило пойти на внутренний раскол Аремории, но Моримарос и его воины надеялись на скорую капитуляцию короля Диота. Это последнее сражение много стоило Аремории, хотя Марс не был уверен, как действовать дальше.

Утро было ясным, несмотря на огромные вздымающиеся облака дыма, поднимающегося над каменистой долиной, где с обеих сторон дороги после полуночного пожара тлели мертвые. Марс стоял в нескольких шагах от полога больничной палатки, желая, чтобы солнце светило ярче. Он сжал колени, руки – по бокам. Моримаросу практически стукнуло двадцать пять, он был успешным воином и королем. Никакой борьбы: король Аремории сильнее, и он не трус, однако вход в палатку все так же представлял собой черную треугольную пасть, обещавшую лишь тоску в виде тихих стонов и резких голосов, вонь гниющих людей и запах крови. Прошлой ночью было еще хуже – отчаяние и распиливание костей. Раздавались крики, туда-сюда носились целители, отдавали приказы, и им подчинялись. Они останавливали кровь, засовывали припарки в зияющие раны, вправляли кости. Молились.

Моримарос сам был ранен, хотя и принимал отчеты от шатающихся, утомленных командиров в своей палатке.

Сапоги Нованоса захрустели по гравию, когда Марс подходил к палатке. Моримарос на мгновение почувствовал облегчение, надеясь, что у того человека к нему срочные дела, и он мог отвлечь короля от этого неприятного долга.

Однако Нованос остановился около Марса, сделал глубокий, мягкий вдох, задержал его и медленно выдохнул. Марс позволил себе улыбнуться и сделал похожий вдох, позволяя плечам расслабиться под тяжелой кольчугой и кожаной курткой, которую он носил. Моримарос похлопал Нованоса по плечу. Тот был примерно одного с королем возраста и являлся его родственником через ряд кузенов, хотя Нованос и не предъявлял официальных претензий на королевское происхождение из-за сложных брачных договоров. У Нованоса были жидкие светлые волосы, достаточно длинные, но темно-оливковые от воды. Оранжевая форма мужчины отличалась чистотой. На нем был не тот комплект, который он носил во время вчерашней битвы, в отличие от Марса с его грязной и вымазанной бурой кровью одеждой.

– Сюда, – тихо сказал Нованос, ведя Марса по боковому проходу. Палатка была вытянутой, длинной, сделанной из прочных деревянных столбов и брезентовых, в заплатах, слоев на крыше. Их можно было сдвигать под углом для достижения большего или меньшего количества света, выпускать дым или сдерживать дождь. Мужчины проходили мимо спящих на койках воинов у двери, с легкими ранениями, но все еще нуждающихся в больничном отдыхе. Перекрытия отделяли хирургию от зоны отдыха и от самого левого прохода, который был предназначен для людей с самыми тяжелыми и конкретными ранениями. Мужчины и женщины, а также некоторые дети постарше сновали повсюду с водой и бинтами, горячей едой и одеялами. Целители в белоснежных туниках были сосредоточены на своих пациентах, однако помощники и медсестры останавливались, когда проходил Марс, кланялись или отдавали честь, если руки были свободны. Люди узнавали Моримароса по короне, выгравированной на ярком серебряном наплечнике левого плеча короля Аремории. В остальном он не выделялся, будучи довольно непримечательным, с типичными для Аремории каштановыми стрижеными волосами, с обычной бородой, голубыми глазами и загорелой кожей. Марс изобразил спокойное, уверенное выражение лица, стремясь выразить сочувствие, а не всевозрастающее горе, которое он в действительности ощущал. Многие из тех, кто находился ближе ко входу палатки, вполне выживут, за исключением особо тяжелых случаев. Некоторые воины беспокойно спали, другие пытались отдать честь прямо с коек. Моримарос шептал им, чтобы раненые успокоились, и благодарил каждого за победу.

Никто не высказал ему гнева или недоверия. Марс знал, что даже лежа в муках и страхе, эти мужчины и женщины были рады видеть того, кто был причиной их страданий, и это унижало короля Аремории.

Он опустился на колени рядом со старшим воином с седой бородой, покрывающей половину его лица. Свежая, но уже зашитая рана сороконожкой ползла вверх по его подбородку и щеке, а голова и челюсть были обернуты повязкой, которая не давала воину возможности говорить. Марс сжал руку несчастного и поддерживающе кивнул.

Рядом с ним терпеливо ждал Нованос.

Стоя, Марс наклонился к другу, и они продолжили:

– Я этому виной, – признался молодой правитель.

Нованос нахмурил брови:

– Звучит мелодраматично, сэр.

– Никто никогда не винил меня в этом.

– Старшая королева, без сомнения, думала об этом, – тихо произнес Нованос, не оставляя места для разногласий.

Марс останавливался возле каждого воина, к которому подходил. Король дотрагивался до их рук и волос, кивал, сумрачно улыбался, комментировал очевидную доблесть пациента и признавался, что впечатлен чужими шрамами. У него болела голова, но король Аремории вел себя спокойно, стиснув челюсти под ободряющей улыбкой. Он думал о своем отце, когда-то проходившем через толпы людей и совершавшем те же самые вещи. Марс хотел сидеть у каждой кровати и узнавать их имена и семьи, делиться историями и откровенностью в ответ. Он мог так поступать, но лишь в прошлом. С тех пор как умер отец и Марс был вынужден избавиться от анонимности, воины держали дистанцию с ним, которую он ненавидел.

Его отец виделся воинам в том же свете – его суровое и отрешенное лицо, впрочем, никогда не было жестоким или невинным. «Король – это символ», – так он говорил.

– Корона – это бремя, потому что именно она делает тебя хозяином всех причин и последствий в жизни и даже дольше. Хорошее и плохое. Мужчина не может дружить с причиной.

– У тебя ведь есть друзья среди твоих людей, – сказал тогда Моримарос.

– Я многих люблю, и меня любят – и как человека, и как короля. Однако нет ни одного человека во всей Аремории, которого я мог бы искренне назвать другом. Не бывает дружбы без баланса сил. В этом мы неравны ни с кем на этой земле, ведь наше слово – закон, и оно может отправить любого мужчину, женщину или даже ребенка на смерть.

Молодой Марс вздрогнул, осознавая, что слова короля относятся и к нему самому. Он нашел Нованоса и спросил, друзья ли они. Нованос застыл, перестав тренироваться на мечах. Моримарос засмеялся, ведь он понимал, что только друг может так посмотреть на правителя.

Однако, находясь в больничной палатке, Марс всегда знал – его отец прав.

Марс не мог притворяться другом воинов, раненых или нет. На нем была корона. Именно из-за него они здесь находились. Если же король Аремории откажется от ответственности или избежит ее, то его жизнь не будет иметь никакой ценности, никакого значения для тех, чьи жизни оборвались во имя Аремории. Следовательно, король вытерпит это.

Моримарос пробрался в тихую, темную часть палатки, где лежали люди с тяжелейшими ранениями. Нованос осторожно направил своего правителя в самый темный угол и кивнул в сторону воина, по-видимому, совсем мальчика.

– Должны ли мы ждать, когда он умрет, или он все-таки проснется?

Марс изучал тяжелые бинты на солдате, опухший глаз, срезанную кожу щеки, сломанную руку.

Нованос остановился в нерешительности, каковой Моримарос никогда за ним не замечал.

– До того, как он потерял сознание, этот человек сказал, что его спрятала земля.

Король нахмурился, услышав столь странное заявление:

– Это тот, кто принес разведданные?

– И подштанники диотанского командующего. Его возвращение встряхнуло дивизию. Они думали, он дезертировал, поскольку этого воина не было почти четыре дня.

Марс опустился на колени рядом с мальчиком. У него была светло-коричневая, пожелтевшая от ран кожа, а его нос и волосы напомнили Марсу о беженцах из Южной Испании.

– Ему не может быть больше шестнадцати лет.

Нованос покачал головой.

– Возможно. Коротышка из кузенов Алсакса.

В глазах короля мелькнуло удивление.

– Его воспитывали в Иннис Лире?

– Эрригал. Однако он не граф, а бастард.

Марс хмыкнул.

Они оба перевели взгляд на мальчика, лежащего без сознания.

– Они зовут его Лисом, – тихо сказал Нованос. – Но не из-за его склонности к шпионажу. Говорят, он единственный воин, которого можно оставить в курятнике.

Улыбка Марса сменилась весельем, а потом и сочувствием:

– Он предпочитает мужчин?

– Думаю, Лис просто дал обет безбрачия.

– Он умеет читать?

Марс вспомнил об одном из последних прочитанных трактатов, который он изучал. В нем говорилось об искусстве перенаправления сексуальных влечений в более чистое русло, и, таким образом, сосредоточении на поле битвы.

– Милорд, – сухо произнес Нованос, – я не позволю вам давать этому мальчику отрывок из вашей аскетической чепухи.

Марс тихо рассмеялся и только вздохнул.

– Ты слишком хорошо меня знаешь, – пробормотал он.

– Что вы будете с ним делать? Удостоите какой-то чести или, быть может, медали?

– По меньшей мере.

Марс уставился на мальчика. Если он заслужит его доверие, окажется верным, хитрым и стойким, то у него будет много возможностей для продвижения вперед к обещанию, которое дал Марс своему умирающему отцу.

– Когда он проснется, я…

Мальчик пошевелился, открыл темные, мутные глаза.

– Милорд? – обратился он на лирском.

– Я – Моримарос, – ответил правитель на том же языке. Хотя лирский язык, на котором они говорили, зародился в Аремории за века с того времени, как образовался остров, два диалекта очень отдалились друг от друга.

– Король! – мальчик перешел на более привычный ареморский язык.

– Успокойся. – Марс присел и положил руку на горячий лоб мальчика. – Если хочешь говорить, то расскажи мне, как ты выжил и нашел информацию о диотанцах.

Раненый юноша с минуту смотрел на Моримароса, затем прошептал что-то, чего правитель не понял, а потом кивнул себе или чему-то, чего Моримарос не мог видеть.

– Я – маг, – произнес он.

Удивленный Марс ждал. Возможно, воин находился в бреду или, может, речь шла о некоем лирском понятии. Когда-то в Аремории были маги, но сейчас они все исчезли.

Лис кашлянул, и появился целитель с водой. Мальчик выпил, поморщился и произнес:

– Меня ранили, и поэтому я пошел к деревьям за помощью, мой господин.

– К деревьям?

– Они слушали меня, а я – их, – сказал Лис. Его глаза загорелись. – Они говорили не так, как леса, к которым я привык, но предложили мне утешение, подобно своим лирским собратьям.

Мальчик что-то еще прошептал, и на этот раз Марс распознал какое-то шипение: молитву для погибших в Иннис Лире, фрагмент благословения, вырезанный в древних звездных часовнях в Лионисе. Земная вера была в основном истреблена в Аремории, но первоначальные здания сохранились, хотя они и имели в основном государственные или декоративные функции. Марс много читал о магии и земных святых, когда был молод, и все еще любил древние романы.

– Язык деревьев до сих пор существует, – заметил он.

Лирский воин кивнул:

– Я попросил деревья спрятать меня, милорд. Они защищали меня, спасали, подавали воду, держали меня в своих корнях под землей, пока я не исцелился, а потом диотанцы разбили лагерь прямо надо мной. Я был в центре, уже за линией фронта, и деревья помогали мне держаться в тени, а ветер дул, чтобы заглушить звуки моего движения. Именно так я и нашел палатку командира, его карты, приказы и письмо от его короля.

– И его подштанники, – сказал Марс.

Лис лукаво улыбнулся.

Король Аремории изучал мальчика, назвал его Лисом, поддразнивая, и задался вопросом, почему судьба дала ему такое имя – Лис.

Марс спросил:

– Как думаешь, ты сможешь это повторить?

Мальчик пристально посмотрел. Его губы – сухие, потрескавшиеся и нуждающиеся в лечении – приоткрылись.

– Это, и даже больше, с помощью земли и корней, – пробормотал он.

– Хорошо, – Марс положил руку на здоровое предплечье Лиса. – Приходи в себя и потом возвращайся ко мне.

Марс встал, намереваясь уйти.

– Ваше высочество, – неожиданно произнес Лис, – вы… мне верите?

Марс поднял бровь и спросил:

– А как иначе?

– Я… – начал было мальчик. Его веки трепетали. Лису требовались еда, отдых, время исцелиться. – Я не привык, чтобы меня слушали.

– Из-за твоего происхождения?

– И благодаря звездам, под которыми я родился, – ответил Лис. – Они…

– Остановись, – резко прервал его Моримарос. – Мне плевать на твою карту рождения. Меня волнует, кто ты такой, что делаешь сейчас и что уже сделал. Особенно я забочусь о том, что ты будешь делать дальше. Уже на моей стороне.

Лихорадка или слезы сделали глаза воина стеклянными. Он попытался сесть, и Марс снова пристроился, мягко прижимая мальчика к себе.

– Я вижу, кто ты такой, Лис Бан. Вылечись, а потом приходи ко мне.

– Да, – прошептал Бан, кивая. Слабый вздох вырвался из его груди, шурша, как ветерок в зимней траве. Марс выбежал из больничной палатки и вернулся под солнце. Нованос проследовал за ним.

Марс тихо зашептал, точно так же, как Бан, и задался вопросом, как бы это выглядело, если бы Моримарос сам захотел поговорить с землей.

И король Аремории спрашивал себя, ответят ли ему ветер, небо и корни Аремории.

Элия

Возможно, это инстинкт будил Элию каждое утро до рассвета, а затем выгонял ее из роскошной постели во дворце Лиониса и заставлял усаживаться на крепостной стене западной башни и смотреть, как звезды исчезают и умирают.

С этой вершины Элия могла видеть всю долину Лиониса. Восходящее солнце отражалось в водах большой, широкой реки, золотило ее медленное течение. Река вилась по городу, золотая под горками и паромными лодками, под баржами, под узкими и отполированными пассажирскими лодками и большими королевскими артиллерийскими кораблями. Столица раскинулась белым и серым по обоим берегам, поднимаясь с извилистых мощеных улочек и узких террас на крутых холмах. Ее называли жемчужиной Аремории. Столица блестела на солнце, как раковины и губы морских моллюсков, выстроенная в основном из мела и бледного известняка, с розовыми коралловыми крышами и сланцевой черепицей.

На вершине отвесных меловых утесов, отрезанных от внутреннего отвода реки, был королевский дворец. Его внешняя стена поднималась высоко и мощно, и была увенчана блестящими белыми зубцами, словно массивная зубастая челюсть, готовая проглотить то, что внутри, целиком. Пять башен, поднимающиеся высоко и поддерживаемые элегантными изогнутыми контрфорсами, обозначали края главного здания. Стеклянные окна подмигивали розовым светом, и тени скользили по голубым крутым крышам. Дворы и сады создавали уголки уединения, наряду с небольшими серповидными балконами, цепляющимися за бледные стены.

Каждое утро Элия смотрела в сторону Иннис Лира, когда солнце стирало звезды, и каждое утро ей хотелось заставить себя повернуть в другом направлении. Рассветный ветерок с реки охлаждал ее запястья и обнаженные пальцы, выдувал локоны волос из косы, которую она заплетала на ночь. Эта башня, казалось, была сейчас ближе к небу, чем когда-либо, хотя когда-то Элия посещала Гору Зубов с отцом и сестрами самой длинной ночью. Там, в окружении зубчатого камня и льда вдоль узкого пути пилигримов, под снегом и низкими облаками, Элия почувствовала, как небо опускается ей навстречу. Гэла морщилась, чтобы показать горе свои зубы, а Риган даже взвывала от ее мощи. Король Лир декламировал звездные поэмы, в то время как его младшая дочь плакала в немом изумлении.

Элия вспоминала сейчас об этом, и каждый рассвет углублялась в мечты, не желая выходить за их пределы. Словно вырвать себя из воспоминаний означало забыть, отпустить. Начать что-то новое.

Элия дико боялась начинать что-то новое. Этот рассвет не был началом дня, а скорее концом ночи, или и тем, и другим. Отец девушки отказывался просыпаться до рассвета. Он ненавидел наблюдать, как умирают звезды. Элия совершала ошибку, притворившись, что все происходит в нормальном ритме. Она просыпалась в своей постели и оставалась там, а затем съедала завтрак – сыр, холодное мясо и нежный хлеб, позволяла Аифе помочь ей одеться и привести в порядок волосы и пыталась устроить дамский день. Словно Элия решила быть в Аремории, и ее не изгнали из Иннис Лира. Результатом стала внезапная и острая боль, вызванная неожиданными словами, взглядом или просто видом знакомой птицы. Девушка едва могла контролировать себя в такие моменты, дрожа от силы этой внутренней бури.

Чтобы успокоиться, принцесса думала о матери и о детстве, о времени до того, как умерла Далат, до того, как ее семья распалась. Именно тогда Элии позволяли медленно просыпаться, пока ее кормят и купают. Королева ожидала ее: на солнце – если были лед и снег, или в саду – если нет. В течение нескольких часов проходили уроки чтения, письма и истории. Королева поощряла свою младшую дочь в учебе, как она это делала с обеими старшими. Элия любила истории, не важно, о других странах или вымышленные. Обе дорожили временем уединения до быстрого ланча с королем, а потом Далат покидала Элию, чтобы дочь могла дальше учиться у звездных жрецов. Королева проводила дни по правилам мужа: посещала королевскую охоту, встречалась с приказчиками, проверяла новые специи и товары из Аремории или из Русрики, или иногда даже из Третьего королевства. Часто в обязанности Далат входили вышивание с другими дамами из крепости, совместная болтовня, которая смазывает колеса любого правительства, и сбор информации для применения в других ситуациях.

Когда Элии везло и ей разрешили присоединиться к матери за этим занятием, девушка спокойно работала и не делала уроков. Ее старшие сестры иногда присоединялись к Далат и Элии. Риган преуспела в искусстве и шитья, и сплетен, очень этим увлеклась, несмотря на свою относительную молодость. Гэла часто надевала брюки и воинскую одежду и с нетерпением объясняла Далат и другим леди, что граф Эрригал, или граф Гленнадоер, или даже слуги дам недавно научили ее защите, владению мечом и мужским способам борьбы. Возможно, Гэла еще не понимала, какую почву для обсуждения она давала женщинам.

Элия это видела. Она была способна замечать закономерности их мира.

По вечерам вся семья обедала в большом зале в приятном обществе наставников и слуг, вместе с графами и местными баронами или с сыновьями и дочерями их соседей, со всеми, кто бы ни пришел к длинной серой стене замка Дондубхан, пересекающей звездное поле, чтобы помолиться духам умерших. После еды, если Элия не была слишком сонной, принцессе разрешалось пригреться рядом с родителями, когда они слушали арфиста или исполнителя на олифанте, поэзию, по меньшей мере на трех языках, или загадки Дурака. Голова Элии лежала на коленях матери или отца, и младшая Лир уносилась ввысь под звуки, пребывая в состоянии умиротворения.

Воспоминания теперь казались историей, рассказом о земных святых и музыкой счастья, звучавшей тогда в сердце другой принцессы.

Сонные крепостные стены дворца Лиониса не мешали Элии думать о том, что никогда не менялось: улыбка Риган, когда она потягивала горячий кофе, поскольку сестра Элии любила этот горьковатый напиток, а Гэла засовывала маленький нож в ножны, в потайной карман платья. Элия вспоминала, как Аифа расставляла красные точки по щекам и сочиняла стихи из любых трех слов, предложенных Элией. Она вспоминала о скрипе пера о бумагу, запахе сосновых ветвей, покрывающих зал в Дондубхане, и о плеске волн Таринниша. Элия старалась никогда не думать о своем отце.

Младшая дочь Лира думала о Бане Эрригале.

«Будь смелой», – сказал он.

Элия думала и о звездах, но нет – на них нельзя было положиться. Ни на ее карту рождения, ни на признаки рассвета, ни даже на Калпурлагх. Когда дул ветер, девушка слушала шепот ареморских деревьев. Они не разговаривали с ней. То ли Элия перестала слышать их язык, то ли ей отказали по какому-то укоренившемуся принципу – принцесса этого не знала. Бан говорил, что деревья смеялись, но Элия их еще не слышала. Буря внутри принцессы бушевала, и девушка крепко ее запечатала.

Элия могла только дышать.

Осторожно дышать, вдыхать и выдыхать, и говорить себе, что все кончено.

Гэла

За десять с лишним лет Гэла никогда не была так рада возвращению в Астору. Дождь шел всю поездку на север от Летней резиденции, и трехдневное путешествие растянулось на недели, из-за старости отца и сотни слуг, увеличивающих группу. Люди Лира были не такие работоспособные, как люди Гэлы, и на четвертый день принцесса уже покинула лагерь, прежде чем они закончили сворачивать свои палатки.

Когда Гэла приехала в город, все, чего она хотела – это огня, горячую ванну и бутылку темного вина, которое всегда держали в погребе. Гэла предполагала, что ей придется обедать с мужем, который покинул Летнюю резиденцию за день до нее, и, без сомнения, был дома, уже устроившись и работая с шестого дня прошлой недели.

Вода стекала с головы принцессы, поскольку она опустила капюшон. Лошадь домчала Гэлу до тяжелых городских ворот. За молодой женщиной шел капитан Край и его свита, сотня лирских вассалов в темных синих плащах и несколько повозок с их товарами и вещами. К тому времени, когда последние отставшие люди доберутся до наружного гарнизона, где их и разместят, Гэла уже будет в своей ванной.

Город Астора раскрашивал эту небольшую горную долину кремовыми и серыми пятнами. Большинство зданий и домов были побелены и покрыты шифером, хотя некоторые, ярко-желтые, сверкали там, где соломенные крыши коротко и радостно наклонялись напротив своих более элегантных соседей. Не было никакого порядка ни в дорогах, ни в кварталах домов, хотя таверны появлялись приблизительно через равные расстояния. Можно было отыскать скопления кузниц на широких каменных дворах, ряд кожевенных переулков спрятался у южного плато, и ветер изредка разносил их зловоние по всему городу. Старый замок и новый замок высоко и гордо стояли на северо-восточном углу долины, где горный проход из Челюстных гор, и могучий рукав реки Дув был полон пресной воды, способной заставить работать несколько мельниц. В последнее время вращались только три водяных колеса, потому что в деревнях, откуда сюда привозили зерно, его было гораздо меньше. Гэла обнаружила это по отношению ко всему острову, когда работала с отцовскими управляющими, собирающими цифры для ее возвращения на территорию Астора. Остров Иннис Лир снова ждала скудная зима.

Старый замок сохранил квадратные толстые стены и плохо проветриваемые бойницы, но муж Гэлы страстно его любил, знал каждую историю, связанную с его камнями. Дед Астора начал строительство более изысканного нового замка по ареморским технологиям, и его, возможно, могли закончить к тому времени, когда Астору исполнится шестьдесят лет и он обрастет седой бородой. Хотя уже сейчас замок был пригоден для жизни, с более высокими потолками и менее продуваемый, имел великолепный холл и яркое солнце в комнате Астора. Если он не погибнет в битве, то можно поклясться, что мужчина умрет в черном замке, как и все его предки. Может, и так, но только после коронации Гэлы. Он все еще был ей нужен, точно так же, как муж требовался Гэле после смерти Далат, когда она притащила сюда еще и свою сестру Риган, приказала герцогу включить ее в число своих учеников и научить, как стать королевой воинов. Она нуждалась в Асторе, когда ей был двадцать один год, и была вынуждена признать – отец никогда не назовет ее своей официальной наследницей, пока Гэла не замужем.

Теперь молодая женщина являлась официальной наследницей, вот только Риган вместе с Коннли оставались бездетнами, и поэтому-то Гэле еще требовался Астор – доказать актуальность ее звезд. Однако ненадолго. Скоро Гэле не понадобятся все эти люди, видевшие ее звезды. Едва наступит самая длинная ночь, молодая женщина преклонит колени в черных водах Таринниша. Остров благословит ее тело и сердце, и Гэла ему отдастся. Только тогда она сможет убить Лира. Гэле было неуютно в старом помещении, где она разместила отца и его слуг, хотя у нее самой были комнаты в новом замке. Молодая женщина подняла руку в перчатке, когда вошла на широкий двор, и кивнула Краю, который знал, что сейчас нужно сделать, чтобы поприветствовать ее отца. Сегодня утром они послали гонцов, поэтому все должны были хорошо подготовиться. Гэла передала свою лошадь конюху, схватила седельную сумку и шлем и направилась в собственный замок.

В ее комнатах ждала Осли.

– Добро пожаловать домой, леди. Мы так много слышали о случившемся. Правда, что леди Элия уехала в Ареморию? – спросила она.

– Сначала я приму ванну, – ответила Гэла и вошла в гостиную.

– Да, все готово. Девочки приступили к делу, как только мы узнали, что вы вошли в городские ворота.

Осли забрала портупею Гэлы. Две девушки раздевали Гэлу, в то время как Осли понесла вооружение к шкафу. Гэла вошла в ванную, забралась внутрь и схватила мыло. Она сжала губы и откинулась на спину в дымящуюся воду, но дала себе только одну секунду расслабления, затем взбила пену и тщательно, но быстро вымылась.

– Элия? – напомнила Осли, притащив короткий стул к ванной.

Гэла села и помахала рукой одной из девочек, которая начала тщательную работу по раскручиванию плетений, отягощающих волосы Гэлы. Молодая женщина не мыла их с момента прибытия в Летнюю резиденцию, лишь втирала глиняный порошок в кожу головы. Теперь они мешали глину с розовой водой до тех пор, пока не образовалась гладкая, освещающая паста для массажа головы и волос. Гэла осторожно закрыла дверь, вспоминая о таких же моментах с ее мамой и Сатири.

– Элия находится в Аремории, верно, – сказала Гэла, расслабляясь под опекой девочек. – По словам Лира, мы с Риган делим наследство. Он приехал вместе со мной до самой длинной ночи. – Гэла одобрительно застонала, когда служанка надавила пальцами на ее мышцы у основания черепа. – После чего я буду королевой.

– А претензии со стороны Риган?

Молодая женщина резко взглянула на Осли:

– Она не бросит мне вызов и останется моей сестрой. Ее слово тоже будет законом. Наши мужья или привыкнут к такому соглашению, или перебьют друг друга.

Осли промолчала, и Гэла вгляделась в лицо молодой женщины: круглое, с маленьким носом, с кожей, розовеющей на солнце, и с каштановыми волосами, короткими, как у мальчика. Тонкие губы кривились. Пять лет назад Осли представляла себя Гэле во время смены фартуков одного из королевских работников. Девочка гордо подняла подбородок и гордо взглянула на Гэлу, а затем произнесла:

– Я не хочу служить вам таким образом.

Гэла, хорошо знакомая с намеками, услышала некий определенный посыл за этими словами и улыбнулась:

– Как же ты хочешь служить мне, девочка?

Осли не стала улыбаться в ответ. Она лишь промолвила:

– Так же, как и вы. Как воин.

Принцесса быстро осмотрела руки Осли (сильные и большие) и осанку (твердая, хотя девочка была тощей), дернула подбородком в сторону двери.

– Тогда неси свои вещи в казармы, и, если ты вернешься ко мне этим же маршрутом, то твое желание будет исполнено.

Прошло всего полтора года, прежде чем Гэла снова увидела Осли, измученную до полусмерти пылью арены, но зато обученную. Через год после этого молодая женщина сделала Осли капитаном, потворствуя мечте девушки и чтобы расшевелить ее собственные боевые ряды. Осли ни разу не просила помощи или особого отношения к ней как к женщине. Она следовала примеру Гэлы – служила хорошо и без жалоб, и поэтому сейчас старшая дочь Лира спросила ее:

– Спроси меня о том, о чем хочешь, Осли.

– Люди говорят, что плохие урожаи наступили потому, что король перестал брать воду корней и перестал давать свою кровь острову.

Гэла закрыла глаза и наклонилась к девочке, которая ее массажировала:

– Кого же вы слушаете? Кто может говорить такие вещи? Мои слуги? Мой муж?

– Мой отец, – призналась Осли.

– Твой отец ждет, когда колодцы снова откроются.

– Да, он потерял много овец в этом году, и это может быть совпадением, но те, кто все еще слышат голоса деревьев… то, что они говорят о короле. Миледи, мне только интересно, что вы задумали.

Гэла быстро села, поднимая волны горячей воды, плещущиеся по деревянному краю ванной:

– Разве я не отдаю кровь этому острову?

– Отдаете, я знаю.

– Разве я не родилась под небом завоевателя?

– Родились, конечно же.

– Ты сомневаешься, что я достойна короны Иннис Лира?

– Никогда не сомневалась в этом! – Осли даже схватилась за обод ванны. – Никогда, миледи. Просто ваш отец здесь, и что я должна говорить о нем? Что все мы должны говорить?

– Ничего не говори о нем и ничего не говори ему. Он стар, а я его наследница. Время ведьм и волшебников уходит, Осли. Мы будем такими же великими, как Аремория или даже как Третье королевство. Они как раз и не нуждаются в магии, а лишь в сильных правителях и едином народе. Я объединю этот остров во время моего правления вместе с сестрой. Оставаясь на моей стороне, Осли, ты сама это увидишь.

Гэла выдержала неподвижный взгляд своей подчиненной, мысленно желая капитану отпустить сотни лет суеверий, увидеть, что звездные пророчества были лишь инструментом, а вода корней – просто водой. Остров был всего лишь островом, и земные святые, если они вообще когда-то существовали, давно отсюда ушли.

Осли нетерпеливо кивнула. Гэла улыбнулась.

Стук в дверь заставил Осли встать. Она ответила, получая назад сообщение от Астора, что он бы хотел видеть жену прежде, чем они присоединятся к королю на пиру.

Гэла смирилась с этим известием, хотя и велела Осли налить им обеим вина, чтобы насладиться завершением ванны. Она много пила, представляя себя надевающей корону Лира, садящейся на трон в Дондубхане. Сколько дней после самой длинной ночи она должна ждать до того, как умрет Лир? Час, неделю? Возможно, Гэла захочет милосердия и подарит Элии прощание, которое им не позволили совершить в случае их родной матери.

Гэла осушила бокал и встала.

– Платье с разрезом, – приказала принцесса. – С темно-синим низом.

Вышедшую из ванной Гэлу обтерли тканью, а затем смазали маслом корицы ее спину, руки и живот, из-за чего саднила каждая крошечная царапинка, и принцессе это нравилось. Вот почему она предпочитала корицу. А чего это стоило ее мужу…

Малая цена, которую Астор платил за то, что любил ее, за то, что считал ее своей.

Темно-синяя шерсть свободно скользила вниз, сворачиваясь вокруг голых лодыжек Гэлы. Служанки закрепили поверх кремовое платье, аккуратно оформили разрез юбки лентами. Они натянули кружева на грудь Гэлы, оставив голыми ее шею и плечи для плотного серебряного ожерелья, которое имитировало пластину кольчуги, потом скрутили мокрые волосы старшей дочери Лира и расположили пучок низко на затылке, закрепив его крошечными серебряными гребешками.

На ноги Гэлы надели новые женские сапоги, а кольцо Астора – на большой палец правой руки. Она вышла из комнаты и разыскала мужа только через час после того, как тот послал за женой.

Астор ждал Гэлу в своем кабинете – в светлой комнате рядом с большим залом. Зал должен был быть солнечным, но его заполняли сваленные в кучу свитки, карты, пыльные книги о философии войны и собственные дневники хозяина. Южные окна были открыты солнцу раннего вечера. Астор предпочитал писать при дневном свете. Гэла не постучала перед тем, как войти. Муж сидел за столом. Повсюду валялись разбросанные письма и несколько чернильниц. Кинжал для резки фитилей и открытые печати стояли на стопке тонкой бумаги, используемой им для записей и наблюдений.

– Ах, жена, – произнес он, обходя стол. – Пока я долго ждал тебя, я подумал вот что: может, мы должны уехать немедленно и завтра взять Бридтон? Прежде, чем Коннли успеет моргнуть? Это можно сделать, я думаю, в понравившийся полдень. Что слышно от твоей сестры? Они ушли прямо к Эрригалу или остановились дома? А Элия? Будет ли она достаточно холодна, чтобы отказать правителю Аремории, или к битвам с ним мы тоже будем готовиться?

Гэла не ответила, а лишь подняла бровь. Внезапно Астор остановился в шаге от нее и провел рукой по бороде.

– Звезды и черви, моя женщина, – ты прекрасна.

Гэла слегка приподняла подбородок. Астор сделал шаг, его губы коснулись ее щеки, и он горячо задышал прямо у уха Гэлы. Молодая женщина стояла неподвижно, как парящий ястреб. Она надеялась, что Астор не будет сейчас проявлять свое желание. У Гэлы не было настроения ни для этого, ни для споров.

Рука Астора легла на бедро жены.

– Риган сначала отвезет мужа домой, в замок Коннли, а мы за это время устроим все по-новому, – мягко, хотя и не нежно, произнесла Гэла. – Потом они отправятся к Эрригалу.

– Будь они прокляты, раз делят побережье.

– Астор, можешь об этом не беспокоиться. Трон будет моим, и если ты все еще в этом сомневаешься, то отправляйся со мной в Дондубхан, и я сяду на трон перед всем островом. Я буду пить эту черную воду и стану королевой – во всех отношениях.

Астор сжал ее бедро.

– Не будь столь высокомерной и нетерпеливой, Гэла, ведь существуют правила и традиции. У нас будет трон через четыре месяца.

– Я устанавливаю правила, Кол, – прорычала Гэла, наклоняясь к нему и выстраивая их тела в линию. – Традиции буду менять я.

– Некоторые вещи высечены в камне, как и сам остров. Есть кровь в корнях, и это ты должна уважать. Иннис Лир построили на магии и лишь при ее участии можно разделить этот остров.

Гэла взглянула в страстные карие глаза мужа.

– Кровь этого острова находится, Кол Астор, в моих и в твоих венах. Никто не отнимет у нас корону.

– Половина твоей крови – из пустыни, – заметил Астор, – и ты должна показать людям, что кровоточишь водой корней.

Гэла схватила мужа за воротник и сделала шаг:

– Да как ты смеешь утверждать, что род моей матери не принадлежит этому месту! Мое рождение было предсказано звездами Лира, и смерть Далат это только подтвердила. Мы с ней тесно вплетены в дыхание Иннис Лира.

Последние слова Гэла произнесла задыхаясь, но тут же постаралась сохранить спокойствие.

Астор крепко поцеловал жену и кивнул:

– Да, любовь моя. Такая свирепость – чистый Иннис Лир, – прошептал он.

– Отпусти меня, – Гэла вырвалась, глубоко вздохнув. – Мы должны пировать с Лиром и его людьми.

– Подожди до самой длинной ночи, чтобы взять корону, – твердо произнес Астор. – Тебе нужны звезды, Гэла, и вода корней. И ритуалы тебе нужны. Все так делают.

– Я знаю, – отрезала молодая женщина.

Астор взял жену за локоть и вытащил в коридор. Гэла не убрала гнев с лица, хотя взяла руку мужа и держала ее в собственной. Она не будет ведомой.

Шум поднялся из большого зала, хриплый и пронзительный, как драка. Когда они вошли с лестницы, соединявшей его кабинет с залом, Гэла нахмурилась, а Астор, напротив, улыбнулся.

Дурак Лира танцевал нечто резкое и нелепое под аплодисменты полусотни зрителей – мужчин. Многие принадлежали ее отцу, но некоторые носили розовую одежду Астора. Еду уже разложили, и старый король сидел в кресле Астора, ел фазанью ногу и смеялся над Дураком.

Они начали пир без самого лорда этого замка. Гэла стиснула зубы. Ее челюсть дрожала от ярости. Что, если она перережет отцу горло и горячая кровь вытечет на высокий стол. Если она выпьет из чаши с вином, забрызганной кровью Лира, будет ли это так же хорошо, как искупаться в корневой воде? Что тогда скажет остров?

Астор сжал руку жены, словно прочитал ее мысли.

– Потерпи, – пробормотал он.

Астор поцеловал Гэлу в висок и ухмыльнулся в коридоре, словно и они призывали к максимальному количеству вина и громко приветствовали величественного короля Лира и его слуг.

Гэла держала себя в руках. Верно, она могла терпеть, только вот ее ожидание напоминало ожидание волчицы, раскаленные докрасна угли, спрятанные под черным пеплом, где огонь их не найдет, пока угли не понадобятся.

А вот тогда-то все, что не сойдет с ее пути, будет сожжено.

Семь лет назад, Хартфар

Старшая дочь Лира спустилась в село Хартфар как завоеватель: спина прямая, плечи расправлены, одета в блестящую серебряную кольчугу и темно-синий стеганый гамбезон, в отполированных ботинках и длинной пестрой накидке позади, с гребнем Лебединой лирской звезды, вышитой на нем блестящим белым. Меч Гэлы висел на бедре, а щит был перекинут через плечо и отражал вспышки лучей солнечного света, в то время как ее мощный белый конь шел осторожно, но уверенно. У нее не было краски на лице, несмотря на настойчивые уверения Риган в том, что это как раз необходимо, чтобы считать себя полностью защищенной. Губы Гэлы были плотно сжаты, а темное лицо нахмурено. Принцесса сдвинулась, вытянувшись выше на лошади, так как приступ тошноты охватил ее тазовые кости и потянулся по нижней части спины Гэлы. Она ехала, смотря лишь вперед, прямо на центральную площадь, не обращая внимания на приветственно поднятые руки жителей деревни и их удивленные поклоны. Они ее узнали, ведь кто же не помнил Гэлу Лир, темную принцессу и воинственную дочь Лира? Уголком глаза молодая женщина заметила, что те, кто никогда ее не видели или же не видели с тех пор, как Гэла повзрослела, теперь принимали ее за мужчину, но она так и выглядела. Гэла сидела на лошади, как солдат, делая грудь максимально плоской, позволяя кольчуге и гамбезону изгибаться, как под сильной мужской грудью. Пояс с мечом на талии Гэлы делал изгиб ее бедер более сдержанным, и бедра поэтому напоминали мужские. Военные учения, проводимые Гэлой Лир в Асторе, переменили ее навсегда. Она добралась до дальнего конца Хартфара, где находился дом ведьмы Белого леса. Идеально обученная лошадь остановилась, Гэла покачнулась. Спешившись, она приказала одному из таращащих на нее глаза мальчиков вытереть животное. Гэла размахнулась, сняла с плеча тяжелый щит и прислонила его к кирпичной стене дома.

– Брона! – резко крикнула молодая женщина, предупреждая ведьму перед тем, как открыть дверь. Потом Гэла поднырнула под покатую солому.

– Гэла! – радостно отозвалась женщина, сидящая босиком у огня. Ее черные волосы были завязаны в беспорядочные узлы на спине. Ведьма носила тяжелые юбки с оборками и свободную сорочку, которая не хотела оставаться на обоих плечах. Солнечный свет, льющийся из окон, казалось, танцевал вокруг Броны. Эта женщина была почти вдвое старше Гэлы, но рядом с ней старшая дочь Лира чувствовала себя тихой и старой, как древний родник.

Брона стояла и улыбалась, затем сказала:

– Разве ты не выглядишь устрашающе и великолепно? Идем со мной на задний двор.

И с этими словами Брона исчезла в задней комнате дома. Гэла двигалась за ней медленно, отодвигая пучки трав, когда шла по увешанному ими темному коридору на блеск дневного света. На полпути знакомая боль проснулась в чреве Гэлы. Она не могла согнуться, не имела права хныкать, а лишь оскалила зубы в пустой комнате. Гэла с шипением вдыхала ароматы высыхающей радуги из цветов и трав. Пылинки, как крошечные духи, переливались в солнечном воздухе.

Гэла молча зарычала. Она не могла идти дальше.

В первый раз, когда много лет назад Гэла истекла кровью, все началось с дней, проведенных в летаргии и лихорадке, пока, наконец, с первыми горячими каплями на бедрах, она не прибежала в панике к матери. Далат обняла дочь и улыбнулась, упрекая за то, что Гэла просто забыла, как мать много раз ее об этом предупреждала. Однако старшая дочь Лира никогда не думала, что эти предупреждения относятся и к ней. Они существовали для таких девушек, как Риган, которая однажды станет женщиной. Гэла была абсолютно уверена – она никогда не переступит этот порог.

Тело Гэлы предало ее саму и продолжало делать то же самое, как бы Гэла ни старалась сражаться, молиться, проклинать, носить рваные раны или притворяться. Боль ослабила хватку, скользнула в горячие мышцы, чего-то ожидая.

Когда молодая женщина вышла в изысканный сад, там ее ждала Брона с веточкой какого-то нежного зеленого растения.

– Вот, дитя. Пожуй-ка это.

Гэла взяла веточку, оторвала горький лист. Она смотрела на Брону, и кончик языка молодой женщины онемел. Старшая дочь Лира хотела поспорить насчет слова «дитя». Ей было больше двадцати лет.

Брона кивнула, хотя Гэла молчала. Ведьма коротко коснулась ее щеки, как бы мягко приветствуя.

– Ты не приходила сюда со времени смерти Далат, – сказала Брона.

– Здесь мне не место, – резко произнесла Гэла.

Сверкающие карие глаза ведьмы осветились печалью, но она лишь кивнула:

– Я знаю.

Гэла не испытывала никакого желания вспоминать или сожалеть. Она не будет обсуждать свою мать или ее смерть ни с кем, кроме сестры. Молодая женщина сказала:

– Я здесь, поскольку мне кое-что от тебя нужно.

Брона кивнула. Ветер продувал полог над головой, метался пятнистыми тенями над садом, и крошечные кристаллы и колокольчики, свисающие с ветвей, стучали и пели вместе. Гэла уже забыла звуки казарм и площадок для тренировок в Асторе.

– Я помолвлена с герцогом Астором, – произнесла Гэла.

Ведьма только приподняла брови, не удивляясь, а продолжая слушать.

– Мне нужно… – Гэла ненавидела себя за то, что так трудно было произнести нужные слова. Это явная слабость – бояться слов, тем более, ее потребность и была слабостью. Однако варианты отсутствовали. Только ведьма из Белого леса могла помочь ей, если даже она не поймет Гэлу, хотя раз ее сестра все поняла, то тогда Брона – тем более.

– Он захочет прикоснуться ко мне, – спокойно и тихо продолжила Гэла. Дрожь пробежала по ее телу при мысли об Асторе, его руках на талии, на груди, и эти воспоминания снова вызвали острую боль в ее чреве. Гэла не смогла сдержать вздох, прижала руки к животу, разъяренная предательством своего тела.

– Садись, я приготовлю тебе настойку, – мягко попросила Брона.

– Никаких лекарств, – твердо произнесла Гэла. Она не собиралась использовать никакие травы. Это обычная битва, где принцесса и страдала, и могла победить.

Брона нахмурилась и обняла Гэлу за талию, поглаживая ее руку, опущенную в слои гамбезона и кольчуги.

– Весь груз, который ты несешь… Твоя мать тратила столько времени, голая, как младенец, чтобы ее тело можно было потереть и успокоить.

– Я помню, – выдохнула Гэла. Далат раньше выходила со двора на это время, чтобы поделиться своим опытом с дочерями и дамами, но это не было путем Гэлы. Она присела, снимая напряжение в спине. Внутри не болело, но вязкая мука заставляла Гэлу ощущать свои бедра котлом с ядом. Кольчуга раскинулась по женским плечам, слегка дрожала и была утешением для Гэлы, ее истинной кожей.

Обе женщины молча ждали, когда пройдет боль Гэлы. Старшая дочь Лира глубоко дышала, заставляя тело еще больше расслабляться, а ведьма держала свою холодную руку на шее Гэлы, терпеливо и по-матерински.

– Тебе не нужно выходить замуж, – мягко произнесла Брона, – если ты думаешь, что сексуальный контакт настолько ужасен. Если ты не можешь заставить себя лечь с мужчиной в одну постель, то и не надо.

Гэла лишь фыркнула на ведьму Белого леса:

– Ты знаешь мои звезды, знаешь Иннис Лир. Я не смогу править, если не буду замужем, – ответила молодая женщина, расстроенная грубостью, скользящей в ее голосе.

– Понятно, – пробормотала Брона. – Тогда что тебе от меня нужно?

– Я не буду рожать детей.

– Я могу помочь с этим.

Принцесса покачала головой. Ее брови печально нахмурились.

– Послушай, – начала она, – я не нуждаюсь в твоих зельях, шкурах или абортах. Я хочу быть уничтоженной изнутри себя. Выжженной, удаленной или стертой твоей магией. Брона, я просто хочу, чтобы ты сделала меня мужчиной.

В светлый полдень по контрасту с высоким и красивым пением птиц на опушках леса, с теплыми и приветливыми звуками Хартфара вокруг голос Гэлы был жесток, решителен и свободен.

Брона ответила:

– Это вовсе не то, что делает женщину женщиной, а отсутствие этого не делает ее мужчиной.

– Не надо педантизма и поэзии, Брона. Не философствуй и не морализируй. Скажи мне, если сможешь.

– Смогу.

Гэла спросила:

– И ты скажешь?

– Ты можешь умереть от этого.

– Я готова умереть в бою.

Лицо Броны потемнело.

– Хорошо, – согласилась она, – так оно и будет – битва внутри тебя, и ее исход зависит от силы твоего сердца и решимости.

– Я смогу покорить свое тело, – прошептала Гэла.

– Хм, – Брона нахмурилась, одновременно кивая и задумчиво, хотя и несколько пугающе, изучая воительницу. С одной стороны, это снова доказывало, что Брона была профессионалом в своей работе, а с другой – подобное разглядывание вызвало у Гэлы некоторое раздражение от того, что кто-то все-таки может вызвать в ней робость.

– Возможно, тебе потребуются несколько недель, чтобы прийти в себя. Готова ли ты прямо сейчас к операции или я должна прийти к тебе?

Инстинктивно старшая дочь Лира почувствовала, что надо настоять на немедленной операции. Она была готова и как никогда в жизни нуждалась в столь решительном и необратимом шаге. Впрочем, потом она подумала о ярости Риган, если Гэла пойдет на это одна, не сказав сестре об этом ни слова. Риган не успела принять это решение за Гэлу или даже вместе с ней, однако это не означало, что средняя сестра не будет в тот момент с Гэлой: сжимать их пальцы, стискивать челюсти в общей боли, проводить Гэлу через самое худшее.

Пот выступил вдоль линии волос Гэлы, и она заключила:

– Мне нужна Риган. Пойдем сейчас со мной. Ты сделаешь операцию в Дондубхане, поскольку я могу после заболеть, но там хоть будет моя сестра.

– И ближе к матери, – пробормотала Брона.

– Нет, это не имеет к ней никакого отношения. Она не хотела…

Гэла замолчала. Она дотронулась кулаками до влажной садовой земли.

– Она хотела тебя родить, Гэла. Твой отец боялся пророчества, но Далат очень хотела иметь девочек, несмотря ни на что. Материнство было для нее подарком, а не проклятием.

Брона дотронулась загорелыми руками до спины Гэлы. Она была намного бледнее Гэлы, хотя и не такая бледная, как отец Гэлы или ее будущий муж.

«Единственное, что имеет значение», – говорила Далат. Возможно, мать имела право так думать, поскольку выросла в Третьем королевстве, где все были богаты, темны и горды. Туда могли последовать и дочери Далат, но Гэла знала, что для большинства людей Иннис Лира значение имело не то, как она выглядела, а что делала. Далат не была похожа на своего отца, она не напоминала королеву.

Гэла ни за что не отдала бы цвет кожи своей матери, но зато могла сделать себя королевой Иннис Лира.

Прошло почти пять лет после смерти Далат, и Гэла все еще чувствовала всю тяжесть и остроту потери, поскольку она выросла с матерью: дочери было шестнадцать, когда Далат умерла, согласно звездному пророчеству. Горе иногда наполняло Гэлу яростью, и она принимала ее как горячий океанский ветер, держа себя в ясности и сосредоточенности на главном желании – престоле.

Гэла раскрыла было рот, чтобы все это высказать Броне, поскольку ведьма знала мать молодой женщины даже дольше, чем сама Гэла. Они были верными подругами, и если кто-то так же безутешно скучал по Далат, как и Гэла, то таким человеком являлась Брона.

– Как ты можешь терпеть разлуку с сыном? – вместо этого спросила Гэла. – Как вы смогли разлучиться?

– Мой сын?

Лицо ведьмы находилось достаточно близко к лицу Гэлы, и поскольку обе женщины стояли на коленях, Гэла могла проследить легкую улыбку и печаль и старость в глазах Броны. Гэла кивнула, в то время как Брона сжала кулаки.

– Я бы хотела видеть его здесь, рядом со мной, однако матери когда-то должны отпускать детей. Он носит в себе частички меня и слова, которыми я его наградила. Он сделает все, как надо, или сломается. Таковы дети. Твоя мама сказала бы то же самое.

Гэла вскочила на ноги:

– И я сделаю все, как надо, или сломаюсь.

Брона медленно встала, отступила от Гэлы, пытаясь охватить ее одним взглядом.

– Да, – сказала ведьма, – сделай или сломайся, Гэла Лир, и возьми этот остров с собой.

– Я сломаюсь, чтобы создать себя заново, – прошептала Гэла, внезапно задрожав от боли и обещаний.

Возможно, что и этот остров тоже.

Лис

Хотя Бан никогда не считал его домом, он восхищался странной формой замка Эрригалов.

Крепость была разрушена во времена деда его деда, когда остров Лир представлял собой хаотичное скопление крошечных королевств. Король из рода Коннли изгнал из замка Эрригала, обрушив две черные каменные стены с помощью непревзойденной силы его боевых машин, потроша и сжигая все изнутри и расправляясь с волнами жителей до тех пор, пока Эрригал не сдался. Король рода Коннли поставил каждую маленькую территорию на колени и сделал остров своим. Он переименовал себя в Лира в честь волшебницы, отколовшей остров от Аремории, и вернул королевства и герцогства. Новая линия рода Лир вынудила Эрригала поклясться в верности и пообещать никогда не перестраивать крепость, хранить ее великой каменной, какой она и была.

Впрочем, дед дедушки Бана отличался умом и обнаружил определенные изъяны в формулировке клятвы. Вместо того чтобы возводить, как ожидалось, новое жилище напротив горы, он перестроил замок Эрригала, но не из камня. Сердитые серые руины все еще тянулись с горного склона, грубого и треснувшего, как разрубленный щит, однако внутри встал новый замок из светлого дерева и известкового раствора.

Его флигели построили наполовину из того древнего старого гранита, наполовину из толстых отполированных деревьев, чередующихся с серым гипсом. Беспорядочные деревянные башни выглядывали из руин, глядя в каждую сторону света, а одна большая башня, веретенообразная и странная, поднималась в центре, с площадкой, где только три человека могли стоять рядом. Замок Эрригала производил впечатление гордой старой туши, мертвой и покоящейся здесь, на бесплодной горе, с одними только зимними голубыми знаменами для мемориала. Бан пребывал в состоянии между неохотным восхищением и иррациональным гневом на эффективность, с какой его отец управлял замком. Слуги Эрригала отличались сообразительностью и хорошо себя вели, в отличие от более расхлябанных людей короля Лира, которых Бан наблюдал в Летней резиденции. Они охраняли горы и крепостные стены и придерживались линии времени, исходя из вращения Луны. Эрригал мог охотиться, играть в карты, соблазнять женщин или сидеть с кружкой вина, если пожелает. По вечерам солдаты и их жены собирались с Эрригалом в длинном обеденном зале – есть горячую пищу, пить пиво и греться у огня. Они рассказывали истории, те же, что слышал Бан, когда был мальчиком, пели, сплетничали или слушали, какие новости от Лира или материковых стран Эрригал получил в течение дня. Графа Эрригала здесь очень любили и уважали, несмотря на – а может быть, именно за – его бычью, мощную силу.

Однако он сделал что-то не так, и колодец в задней части сада высох. Хотя колодец иссяк много лет назад, королю сообщили, что несколько жителей тайно продолжали использовать его для святой воды корней. Народ Эрригала мог понимать язык деревьев, и даже если бы он стремился повиноваться графу так же, как он строго соблюдал королевский указ, то не смог бы забыть веру матерей или старых лордов Коннли. Вчера одна такая женщина нашла Бана в саду, глядящего на простую деревянную крышку над колодцем, и скорбно призналась ему, что уже два года там было сухо. Никакой воды корней, даже в период весеннего цветения. Тем, кто хотел раздобыть воду корней, приходилось рисковать в Белом лесу у источников естественного происхождения или оставаться вообще без нее. Основная часть народа поворачивала к звездным часовням, шептала женщина.

Именно так, как и хотел король.

Бан нахмурился, вспомнив об этом, забрался на широкий валун, выступавший со стороны замка, и взглянул на долину.

Город Ступеней Эрригала был разбросан внизу склона, полный плетеных и меловых домиков, звездных часовен, пекарен и сапожных мастерских, портных и мясников, и, что немаловажно, оружейных кузниц на грязных дорогах – их было больше, чем в любом другом городе Иннис Лира. Даже Аремория купила мечи у Эрригала, обработанные уникальной железной магией в этой долине.

К югу от Ступеней находилось большое торфяное болото, куда поступала железная руда из-за узких, коротких, зазубренных холмов региона. Из смотровой башни замка в ясный день можно было увидеть океан или проследить извилистую дорогу Иннис, которая пересекала болото и направлялась от этого восточного побережья на запад, до Летней резиденции.

Отсюда Бан мог смотреть на север и видеть край Белого леса Лира, полного гигантских дубов и белокаменных ведьминых деревьев, тяжелых папоротников, плоских кинжалов из сланца, взрезающих землю, заводей, где играли духи утонувших, и луга, где цветы раскрывались с восходом луны.

Когда в последний раз Бан стоял на этом валуне, будучи четырнадцатилетним мальчиком, полог леса помахал ему на прощание, но теперь лес был выше и сильнее, он казался еще дальше.

Эрригал не хотел рубить деревья, да и не разрешили бы это графу, если бы он попытался, ни деревья, ни ведьма, жившая в сердце леса. Лес был замкнут сам на себе. Деревья отклонялись от краев острова, плотно вытягиваясь, если того требовала безопасность. Для удобства? Бан этого не знал, поскольку все никак не мог заставить себя подойти к Белому лесу и спросить напрямую. Ему нужно… Ему нужно было услышать шепот тех деревьев, снова капнуть своей кровью на корни, а также навестить мать.

– Пришло время, – позвал Куран, широкоплечий маг металла Эрригала.

Впервые Бан мог творить это волшебство.

Он спрыгнул с валуна и направился вниз по склону в сторону цветов. Пять кирпичных дымоходов, словно присевших на ровный гребень, извергали короткое, бело-оранжевое пламя и клубы дыма. Они сжигали железную руду до ее более чистого вида, а потом из этого изготавливали в городе мечи. По два ученика ухаживали за каждой трубой. Большинство из них были моложе Бана, хотя одна из двух женщин была старше, явно уже не способная осуществить свое женское призвание. Сегодня почти девять часов Куран наблюдал за своими учениками, по очереди занимавшими места за круглыми сильфонами, нагревавшими трубы и заговаривавшими огонь настойчивыми заклинаниями. Они начинали работать задолго до рассвета, сгребая лопатами дубовый уголь и тяжелые куски железной руды, а Бан изучал уже результаты их труда, слушая треск – яростный язык огня.

В детстве он знал, что именно Эрригал производит лучшие мечи. Для создания волшебства здесь, как он понимал, земля, дерево и огонь сходились воедино, чтобы сделать железо прочнее и чище. Кузнецы заговаривали готовые клинки, так что мечи Эрригала никогда не ломались и не раскалывались. Наконечники копий и кинжалы изготовлялись быстрее, но были зачарованы хуже. Однако именно мечи Эрригала желали иметь все короли мира.

Такие желанные звезды показали Лиру, что он не должен забывать об этом виде земной магии.

Куран стал первым человеком, к которому подошел Лис, вернувшись сюда, чтобы узнать, что он может сделать из огня и железа и можно ли их использовать за пределами этой изолированной долины. В Аремории даже Моримарос носил лезвие из стали Эрригала, которое было и у его отца, и у деда. Король платил высокую цену за каждую пядь земли, которую он хотел присоединить к Аремории. Эта разведка не была единственным пунктом в списке Бана, но именно здесь он мог приступить к делу, а именно учиться делать для себя тайный магический меч, смертоносный и сильный.

– Здесь, парень, – произнес Куран, схватив Бана за локоть. – Намажь-ка грязью предплечья, грудь, плечи и лицо. Так ты защитишь тело от жара, когда будешь доставать заготовку.

Бана уже ждало широкое ведро серой грязи, и двое подмастерий начали его намазывать. Бан стянул рубашку и повиновался, усиливая прохладное, тяжелое ощущение пальцами. Для ровного счета он скользнул грязью и по волосам. Бан и подмастерья теперь напоминали глиняных человечков со сверкающими глазами и зубами и потешались друг над другом.

Бан нарисовал спираль над своим сердцем и сказал на языке деревьев:

– Мое сердце – корень острова.

Куран кивнул в знак одобрения, ведь это не входило в его указания.

– Вы помните заклинание? – спросил маг. – Оно может понадобиться вам сейчас больше, чем когда-либо, поскольку железо в эти дни сонно. Для каждого из шести лезвий, которые успешно использовали в ковке, мы получаем только одну хорошую заготовку. – Его светлые волосы были заплетены сзади в три косы и скреплены железными монетами и шелком. Кожаный фартук, раскрашенный и с заклинаниями защиты от жара, покрывал его грудь. Подмастерья и Бан кивнули в полной готовности.

Вместе они отправились к первому дымоходу для добычи руды, где Бан сам подготовил руду. Молотком с длинной ручкой один из подмастерьев сбил тонкий слой глины от основания двери. Бана обдало жаром и лизнуло языками пламени, за которым проследовала тонкая струйка расплавленного нагара, красно-горячего. Бан поднял щипцы и расположился так, чтобы дотянуться до него, моргая иссушенными глазами и потрескивая грязью на коже.

– Куски железа будут твердыми, но покрытие, как морская губка или суглинок под ногами, – сказал Куран.

Вдохнуть огонь, произнести долгое шипящее заклинание: слова в жестком, симметричном узоре, которым наслаждалось железо. Бан присел на корточки и повернул щипцы внутри печи. Его обожженный нос наполнился жаром и дымом, и Бан снова прошептал заклинание. Он закрыл глаза, прислушиваясь к огню, который весело плевался в Лиса Бана и был счастлив быть столь яростно горячим. Танцуя, горячий, как звезды, огонь пел.

Бан прошептал тайное имя железа, и, наконец, его щипцы обхватили то, что показалось Лису правильным. Он потянул. Железо тянулось по кишкам дымохода. Бан уговаривал железо. На коже Лиса выступил пот, заскользил по шее, замер в уголках глаз. Стальная заготовка выходила беспрепятственно, рождаясь из яростного жара, и Бан улыбнулся.

Отступая с этим светящимся куском, зажатым в щипцы – горячим, бело-оранжевым и мрачно-черным, Бан развернулся к каменной алтарной плите на земле. Он поставил заготовку, но не выпустил ее из щипцов. Куран осторожно постучал по ней коротким молотком. «Железо, – промолвил он на языке деревьев, формируя слова для огня и земли. Вкрапления оранжево-черного отпали. – Хорошо».

Бан застыл в этом положении, держа щипцы обеими руками, и начал заклинать. Пока парень говорил, Куран и подмастерья били молотками по железу, освобождая его от примесей. Ритм биения подхватил ветер, и Бан ощутил его ступнями. Он не притрагивался к подобным вещам со времен детства, когда творил магию вместе с матерью или танцевал с Элией. В качестве мага в Аремории Бану такой шанс также не предоставился.

Железо, сформированное под их молотками в длинный мягкий прямоугольник, светилось, словно солнце.

– Я горю! – торжествующе закричало железо.

Бан засмеялся от радости, почувствовав эхо этого грохота через свои руки. Куран понимающе улыбнулся, но один из подмастерьев, напротив, нахмурил брови, будто ничего не слышал.

– С тобой легко говорить, Бан Эрригал, и очень понятно, – произнес маг.

– Оно звало меня с болота, когда мы собирали урожай, – сказал Бан. – Я попросил корни показать самую сильную руду, чтобы сделать меч для Лиса.

– И остров услышал. – Куран хлопнул ладонью по голому и грязному плечу Бана. Железный маг нахмурился на мгновение, но больше ничего не сказал и продолжил наблюдать, как его ученики вытаскивают заготовки из оставшихся дымоходов.

– Я слышу эту блистательную магию! – раздался далекий счастливый крик.

Бан повернул на юг, в сторону тропинки от дороги Иннис.

Подъехал солдат на гнедой кобыле, в темно-синем расстегнутом пальто вассала Лира, надетом поверх грязной белой рубашки. Его меч на ремне, перекинутый через седло, похлопывал в такт лошадиной рыси.

Солдат расстегнул на подбородке ремешок кожаного шлема и бросил его на каменистую землю, покачиваясь в седле, прежде чем остановил лошадь.

Яркие волосы, наполовину пропитанные потом, полыхали на его голове.

– Звезды и гранит! – закричал Рори Эрригал – тот самый брат Бана Эрригала. Он был чуть младше по возрасту, но всегда старше по закону. Рори широко развел руки, показывая, как он любит всю долину. – Какое же прекрасное место, и прекраснее всего наконец-то быть дома!

Наследник графства был жизнерадостным и огромным, прямо как его отец – с рыжими волосами и соответствующими красными веснушками на шершавой белой коже, такого же цвета, как грубый песок на пляжах. Тонкая борода Рори и его ресницы были прекрасного желтоватого цвета, подобно раннему утреннему солнечному свету, и становились еще ярче, когда он улыбался.

А Рори Эрригал улыбался всегда.

Даже своему мрачному незаконнорожденному брату.

Бан не хотел натягивать улыбку на лицо, удивляясь, как много времени прошло с того момента, как Рори увидел и узнал его. Они вместе служили в Аремории в течение двух лет, пока Рори в прошлом году не позвали домой – служить королю. С тех пор они не виделись.

– Куран! – закричал Рори. – Привет!

Маг кивнул двум юношам и женщине, работавшим над новой заготовкой, а затем развернулся к молодому лорду, вытирая руки о кожаный фартук:

– Милорд Рори, добро пожаловать домой.

– Я не уверен, что деревья разговаривали, когда я сюда въехал, но теперь вижу – они приветствовали новое железо.

Рори подошел, опустив поводья. Его лошадь всхрапнула и медленно побрела за ним, бросая взгляды на замок и свою возможную конюшню.

– Просто ты не практиковался в подслушивании, – сказал Куран.

– Так происходит со всеми вассалами короля, – пожал плечами Рори, как будто они не обсуждали запретную магию. «Будучи всегда уверен, что он, безусловно, неприкасаемый», – подумал Бан.

Рори продолжил:

– Это все твои подмастерья? И Аллан здесь? Слышал, он женился и покинул нашу долину.

– Аллан…

– Зубы святых!

Ветер казался тихим, ровным, шипели костры и лязгали молотки. В голосе Рори послышалось большое удивление. Его ярко-голубые глаза расширились:

– Бан?

Бан неохотно передал щипцы другому подмастерью и вытер руку о потрескавшиеся, грязные волосы.

– Здравствуй, брат.

Прежде чем радостно закричать, Рори бросился вперед всем своим внушительным весом в сторону Бана. Бан Эрригал споткнулся, но Рори поймал его, положив локоть на шею брата, и оба упали на землю в шутливой схватке.

«Если они должны приветствовать друг друга как собаки, то пусть так и будет», – злобно подумал Бан. Он сопротивлялся изо всех сил. Бан не был таким сильным или огромным, как его брат, но отличался быстротой и умом, практикуясь в этих умениях. Он не мог позволить себе легко сдаться.

Рори хмыкнул от удивления, когда Бан чуть не выскользнул на свободу, однако их ноги по-прежнему были переплетены. Бан крутился всем телом, чтобы одержать верх, но не мог сопротивляться Рори. Они катались по неровной горной тропинке, царапая руки, колени и подбородки, и Бан даже почувствовал вкус крови во рту. Он шипел, как барсук или разъяренный змей, и Рори воскликнул:

– За Эрригала! – прежде чем ударить плечом по животу Бана и снова разразиться смехом.

Дыхание Бана почти остановилось. Он вздохнул и ахнул, оказавшись наполовину брошенным под плечо своего брата, до тех пор, пока ему не удалось провернуться и ударить твердым ботинком по бедру Рори.

Законный сын Эрригала упал.

Они оба упали.

Рори попытался было отбросить Бана со своего пути, но сумел приземлиться поверх брата, и Лис Бан распростер руки, лежа на спине и едва дыша. Из пореза на губе по его подбородку потекла кровь.

Над головой медленно кружились солнце и простыни облаков.

Они вели себя как когда-то в детстве, после того как Эрригал выкрал Бана из Хартфара у его матери. Мальчику тогда было десять. Борьба, беготня, лазанье по деревьям, собирательство, игры с мечами и часто с младшей дочерью Лира в роли третьей участницы. Элия любила Бана, несмотря на обстоятельства его рождения, а Рори – нет, и казалось, он просто не понимал эту ситуацию. Это расстраивало Бана, но он любил брата за то, что тот никогда не унижал его.

Бан моргнул. Это было давно, много лет назад. С тех пор прошло несколько войн, но Рори, вероятно, понятия не имел о горечи в сердце Бана. Такова привилегия невежества – еще одно преимущество, которого никогда не имел бастард.

Рори застонал и повернул голову – посмотреть на Бана одним глазом:

– Ты научился некоторым приемам!

– Дай мне меч, и я выиграю, – охнул Бан. Он не мог двигать ногами, так как они находились под Рори. Бан оказался в ловушке.

– Ха! – законный сын Эрригала ущипнул Бана за ноги и поднял руки вверх.

Бан был рад увидеть пятно крови, смешанной с грязью, на щеке Рори.

Он сел, почувствовав, как жар битвы распространяется внутри его, обещая синяки и ушибы, о которых он узнает только когда проснется на следующее утро. Это знакомое ощущение радовало и освежало.

Бан предложил Рори руку. Братья вместе встали.

Куран скрестил огромные руки на груди:

– Лис, ты сможешь закончить на сегодня, возможно, через час.

Бан огорчился, но согласился.

– Ты изучаешь железную магию?

В голосе Рори преобладало любопытство, но, тем не менее, присутствовал и намек на что-то более темное.

– Да, – осторожно ответил Бан.

– Хорошо! Мне нужно принять душ, – и с этими словами Рори слишком сильно хлопнул по спине Бана. – Увидеть отца и рассказать ему мои новости.

– Новости? – повторил Бан.

– Мне больше нравится слово «сплетни». И письма из Астора.

– Я пойду сразу после тебя, когда увижу мою заготовку.

Рори улыбнулся, кивнул Курану и направился к своей терпеливой лошади.

С непривычной нежностью Бан наблюдал, как Рори ведет кобылу вниз по малозаметному каменистому пути к задней стене крепости.

Ветер внезапно подул с севера, принеся с собой голос из Белого леса:

– Бан, – звал он. – Лис Бан, Бан Эрригал, Бан, Бан, Бан.

Он посмотрел вместе с Кураном и всеми будущими железными магами.

– Сынок!

Мать Лиса Бана звала его к себе. Он поморщился, избегая любопытных глаз Курана. Он не был готов пойти в Хартфар до того, пока не освоится в своих играх. Брона будет дразнить его, пытаться убедить остановиться, но Бан ее не послушает.

Отмахнувшись от этих мыслей, он повернулся к железу.

Бан поднимался по истертым, черным каменным ступеням в свои покои два раза, желая искупаться и найти брата. В замке суетились по случаю подготовки к празднику в честь Рори, посвященному его возвращению домой.

Однако праздник по случаю возвращения старшего сына Эрригала не планировался.

Бан стряхнул боль, стараясь не растирать лицо и не запускать пальцы в волосы: засохшая грязь шелушилась, когда он двигался, несмотря на то, что Лис Бан снова надел рубашку поверх пятен и корок. Боль не имела значения, ведь речь шла об игре, а не о судьбе.

Дверь в его комнату была приоткрыта, и Бан притих. Он положил руку на рукоять длинного кинжала, привязанного к поясу, и толкнул дверь ровно настолько, чтобы просто проскользнуть внутрь.

Рори стоял, спиной к двери, листая одну из тетрадей Бана. Широкие плечи сына графа были усеяны крошечными каплями воды, упавшими с вымытых и расчесанных волос. Он оделся в чистую тунику бледно-голубого цвета, окаймленную кожей и тонким черным шелком из Русрики. Его темно-коричневые ботинки были начищены, а на обоих запястьях Рори носил медные украшения, а также кольца на больших пальцах. Сапфир засиял на руке молодого человека, переворачивающей толстый пергамент книги, лежавшей в другой руке.

Оглядываясь вокруг, Бан не увидел ничего странного: его низкая кровать была точно так же аккуратно заправлена, какой он ее и оставил, без подушек и ровной. Три щита наклонились, как гигантская драконья чешуя, под открытым окном, а стол был завален едва распакованными книгами, хотя они прибыли из Аремории два дня назад. Очаг был холодным, поскольку молодой человек не разводил в нем огня с тех пор, как вернулся домой несколько недель назад. Его пространство заполняли ветки можжевельника и пучок высушенных роз, две пористые свечи и кусок дуба, отполированный до блеска, который он использовал для втирания заклинаний. Три из пяти крошечных керамических чаш для подношений были пусты, но одна была полна соли и белой сгоревшей золы.

Рядом с его кроватью находилась арочная дверь, ведущая в уборную, расположенную между его и Рори комнатами. Ее удерживала скамейка для ног, а рядом находилась широкая деревянная ванна с водой, от которой поднимался пар.

– Брат? – тихо произнес Бан.

Рори вздрогнул, чуть не уронил книгу, которую смотрел, но поймал ее и развернул.

– Святые угодники! Бан, ты вошел тихо, как привидение, – произнес Рори.

Прежде чем Бан смог ответить, Рори рассмеялся:

– Конечно, Лис из Аремории. Истории станут еще лучше, когда я уйду.

Он тихо захлопнул тонкий том. Книга стихов Аремории, которая, как заметил Бан, тщательно переписывалась Моримаросом, использовалась в качестве кодового ключа. Рори бросил ее на стол вместе со всеми остальными.

– Я наполнил для тебя ванную, как только закончил принимать свою.

– Спасибо, – поблагодарил Бан, расстегивая ремень и кладя его и кинжал на кровать. – Ты не видел отца?

– Да, мы пировали сегодня вечером.

– И все же ты в моей комнате, а не заигрываешь со всем замком.

Рори улыбнулся с большой долей иронии:

– Я долго тебя не видел, поэтому предпочел остаться.

Бан остановился, затем присел, чтобы снять сапоги, и удивленно глянул на Рори. Сказал:

– Чуть больше года.

Лис Бан не думал, что брат будет скучать по нему, учитывая их прощание в Аремории и отсутствие переписки между ними.

– Так долго! – Рори откинул голову назад и тяжело вздохнул.

Со смехом Бан закончил раздеваться. Он бросил грязную одежду на пол и опробовал воду: она была очень горячая. Бан забрался внутрь и опустился на колени, чтобы вода попала ему на грудь. Купаться в собственной комнате было для него роскошью. Обычно он принимал более холодные ванны в крепостных казармах. Бан закрыл глаза, наслаждаясь жаром. Он поднес воду к лицу, плеснул ею на волосы. Грязь снова стала грязью, и он снял ее с головы, потирая лицо и шею.

– У тебя больше шрамов, чем у меня, – тихо произнес Рори, опускаясь на кровать. Веревки под толстым матрасом заскрипели.

Бан встретил его взгляд, не зная, что и сказать.

Рори был необычайно серьезен, почти грустен:

– Некоторые из них – волшебные знаки?

– Я пускал кровь. – Бан коснулся небольшого шрама формы молнии на своем левом плече. – И здесь, – он опустил руку в воду, где линии шрамов горизонтально пересекали его живот, чуть выше пупка. – Правда, большинство из них – с войны.

– Впечатляет.

Бан поморщился:

– Лучше вообще такого не иметь. Меня слишком часто находят лезвия сквозь доспехи.

– Это правда, что иногда ты не носишь доспехи, не так ли? Ведь ты и шпион, и маг?

– Отчасти верно. У меня очень хорошая кожаная броня, которая не шумит как кольчуга или щиты.

Рори настоял на том, чтобы Бан согласился с впечатляющей природой его шрамов, и Бан вынужденно произнес:

– У Моримароса вообще едва ли есть шрамы. Он замечательный воин.

– Отец хотел, чтобы я женился на Элии до того, как ей предложат иностранных королей.

Рори произнес эту фразу так резко, что Бан еле успел уследить за ходом его мысли.

Бан нахмурился:

– Я… вижу, насколько это было бы… выгодно. Для Эрригала лучше было бы присоединиться к нашей власти по линии короля через Элию, чем поддерживать контакт с Коннли. Такой подход мог бы в конечном счете сделать тебя королем.

– Ты ведь любил ее, – продолжил Рори, игнорируя переход разговора в политическое русло, – когда мы были детьми.

Рыжие волосы Рори ловили солнечный свет, струившийся из окна, и напоминали Бану огненные пряди локонов Элии.

Глаза Бана устремились на восток, навстречу океану, к Аремории. На минуту он застыл: ни дыхания, ни движения. Губы Лиса Бана приоткрылись – он размышлял об Элии.

У нее точно была его записка.

– До сих пор любишь, – тихо произнес Рори.

Бан перевел взгляд, потянувшись из ванны, чтобы взять мыло, лежащее на небольшом умывальнике.

– Я видел ее в Летней резиденции до того, как Элия ушла в Ареморию.

– И дальше? – Рори странно облокотился локтями на колени.

– Прошло уже больше пяти лет. Она будет в безопасности с Моримаросом. Это сейчас важнее всего.

– Неужели Элия действительно разлюбила Лира?

Бан со всей горячностью накинулся на брата:

– Я вовсе так не думаю!

Стоя и вытирая воду с передней части туники, Рори спросил:

– Почему это?

– Король сошел с ума, ты разве не знал? Ты ведь служил ему целый год!

Раздраженный Бан намылил руки и нырнул под воду. Небольшие волны ударились о бока ванны.

– Тебе следует быть осторожнее, когда говоришь о короле, – произнес Рори, когда Бан вынырнул.

Тот лишь нахмурился:

– Почему же?

– Он – твой король.

Как будто все было так просто.

– Он никогда не был моим королем, – заметил Бан низким и тревожным голосом. Отчасти, потому что верил в свои слова, отчасти – вводя брата в состояние шока.

– Бан! – навис над ним Рори. – Он ведь больше не может причинять тебе боль. Теперь ты Лис, волшебник, изучающий железную магию, верно? Я дома всего лишь час, но уже вижу, как все в этом замке тебя обожают, и ты можешь взять у Эрригала все, что угодно, и никто тебя не остановит. Зачем бояться короля Лира?

Сын графа задыхался. Он с гневом вскинул руки.

Бан сидел голый в ванне с остывшей водой, уставившись на брата. Слова Рори были близки к намерениям Бана, и это не могло его не впечатлить.

Внезапно Рори закрыл рот. Два темно-красных пятна на его щеках смешались с веснушками. Молодой человек шагнул в сторону двери между их спальнями.

– Подожди-ка, – остановил его Бан, вылезая из ванны.

Рори притормозил, оглянувшись через плечо и закусив нижнюю губу.

– Рори, я просто… ждал… Позволь мне, – Бан оглянулся в поисках чистой рубашки, халата или ткани.

Рори произнес с некоторой беззащитностью:

– Тебе не придется этого делать.

Бан вылез из ванны и взял рубашку из своего сундука, обтер себя насухо, прежде чем натянуть рубашку на туловище.

– Что делать?

– Искать себе место. Оно у тебя уже есть, – ответил Рори, словно это была самая очевидная на свете вещь. – Ты всегда будешь здесь, со мной, – продолжал Рори. – Мой брат, капитан моих солдат, дядя моих сыновей, муж какой-нибудь толстой или шикарной жены – все, что ты захочешь. Если же кто-нибудь скажет о тебе дурное слово, я заставлю их пожалеть об этом.

Слова брата еле-еле отзывались в сердце Бана. Лис понимал ход мыслей Рори: он хотел успокоить брата, показать привязанность, однако сам факт, что Рори чувствовал себя обязанным озвучивать это, уже доказывал, что в итоге Рори мог придавать меньшую значимость своему незаконнорожденному брату.

Бан улыбнулся, но весьма туго – как лиса, узко и остро, со скрытыми зубами:

– Я знаю, братец. Это место, которому я принадлежу.

– Хорошо. Хорошо! – Рори обхватил Бана за плечи, встряхнул его и направился к выходу. – Увидимся в зале, на празднике. Пей от души, поскольку я планирую соревноваться с тобой в историях, и не позволю своему брату уйти и похоронить меня под лисьими подвигами.

– Значит, сделка, – мягко заметил Бан.

Брат ушел, и Лис Бан медленно оделся. Сознание возвращалось к нему с каждым движением.

Рори был самой широкой брешью в броне Эрригала.

Бану надоело об этом думать, хотя он мог сразу наметить элегантный и простой план. С потяжелевшими конечностями, мрачным выражением лица и готовый принести в жертву своего брата, Бан теребил косматые черные волосы.

* * *

Сестра,

надеюсь, первая неделя в Галии помогла тебе успокоиться. Наш отец, конечно, недоволен результатом своей безумной политики, что может дать тебе почувствовать облегчение или спокойствие, но подозреваю – скорее испытать еще большее волнение. Ты всегда была предана ему, слепа к его недостаткам, поскольку он одновременно и отец, и король. Не задумывайся – он теперь и не для тебя. Я не буду ужасать тебя дальнейшими разговорами о смерти отца, но несмотря на его дикое беспокойное поведение, его кажущуюся потерю самообладания, Лир не передумает насчет короны или тебя. И Риган, и я – его наследницы, и мы решим этот вопрос между собой. Упрямство – название звезды рождения отца, и в тех случаях, где ты по доброте душевной привыкла называть это упорством, я назову вещи своими именами: старик просто предается детским истерикам. Мои слуги возмущены его противоречивыми приказами и неряшливостью его людей. Если бы ты была здесь, то точно могла бы его успокоить и вывести из яростного состояния. Мой капитан нашел Лира, с горящими глазами смотрящего на солнце в небе в течение нескольких часов, вчера днем. Однако вернуться, как я уже сказала, ты не можешь. Мы обе сочтем это намерение враждебным, моя маленькая сестра. Корона – моя, и как только я получу подтверждение на ее обладание – добро пожаловать. Если к тому времени ты не выйдешь замуж за ареморца. Держи себя в руках и будь сильной. Не давай ему повода размещать здесь армию или думать, что он может захватить Иннис Лир. Когда ты вернешься, мы найдем тебе достойного мужа: возможно, одного из сыновей Эрригала, как полагает Риган. Один из них любит нашего отца, и поэтому вы должны хорошо ладить, а вот другой – прекрасный воин, и ты в него уже была однажды влюблена. Что ж…

Это письмо отправляется с графом Дубом с обещанием скорости и безопасности, причем на скорость я могу рассчитывать, а насчет безопасности могу лично тебя заверить. Вскоре мы встретимся, моя маленькая сестра.

Гэла Лир

Элия,

наша боевая сестра, скорее всего, не разделит моей оценки, но, думаю, сейчас в Иннис Лире все хорошо. Переходное время не будет столь ужасным, как предсказывают некоторые. В прошедшие два года урожай был плохим, но я слышу в ветре признаки того, что в этом году он будет лучше, и остров сплотится под нашим с Гэлой правлением. На следующий день после самой длинной ночи колодцы снова откроются. Ты никогда не имела способности видеть то, что неочевидно, осознавать подтекст слов, двойной и тройной смысл каждой цели, но ты должна обратить внимание на развитие таких навыков. Я должна взять тебя в свои руки после смерти матери и оградить от отцовского влияния. Погрузившись в горе и неумолимость, мы позволили себе нянчиться с тобой. Возможно, это правильно для молодой девушки, но никак не для женщины или сестры королевы. Теперь ты должна отчасти пропускать то, что тебе говорят, и то, что тебе дают, и полагаться лишь на собственные ум и сердце. Подозревай Моримароса, но дай ему надежду на союз с тобой. Если ты его любишь, делай, что хочешь, но принимай последствия. Вот и все. Последствия, сестренка, могут быть серьезными. Ареморский брак позволит Моримаросу захватить остров, если ты не будешь против. Помни – ты и ваши дети будут принадлежать уже его владениям. Наверное, ты поражена этими словами, и сузишь глаза на мою подпись, чтобы увидеть, действительно ли это рука твоей сестры Риган. Не беспокойся. У меня есть сомнения насчет тебя, но это не признание скрытой привязанности или уважения. Я люблю тебя лишь отчасти, зная, что когда-нибудь мы будем соперничать за корону. Гэла предполагает, что твой характер в глубине души подобен нашему, но я, к счастью ничего не предполагаю. Береги себя и охраняй нас. Охраняй Иннис Лир. Если Моримарос из Аремории увидит мои слова, то принимай их как угрозу.

С сестринскими пожеланиями,

Риган из Коннли и Иннис Лира

Принцессе Лира и, быть может, королеве Аремории

Пусть это будет утешением, гарантией для вас, дорогая леди. Мы сильно любим нашего бедного короля Лира и верим, что сейчас настало время, когда он может вас увидеть и вернуть домой. Подумайте о наших кузенах в Аремории, как о своих. Их зовут Алсаксами. Мой сын Эрригал, которого вы знаете как Рори, я уверен, будет говорить за них. Он воспитывался с ними в течение трех лет. Другой наш сын, о котором говорят меньше, дольше находился с ними. Он известен как Лис.

Добрая леди, посмотрите на небеса. Наверняка ответ о нашем страшном времени должен быть там. Как звезды и страшная луна привели в этот период к несчастью, так же они вызовут и наш триумф.

Граф Эрригал

Дочь моя Аифа,

я знаю, ты поделишься этим с твоей леди, той, кому близки все твои мысли, хотя, возможно, ты и не готова к моим словам. Я буду выражаться кратко, хотя уже это вступление обозначило то, что может быть избыток краткости. Итак.

Со мной все хорошо.

С королем – в меньшей степени.

Боюсь, он страдает из-за своего неразумного решения отослать брата и дочь. Его вера в звезды поколеблена, искорежена, и я не могу сказать, сломает ли это его или, как разрыв фурункула, освободит всех нас. Король ждет провидения, чтобы оно, как всегда, его спасло. Он теперь больше говорит о Далат. И говорит о ней, и разговаривает с ней. Извини, к сожалению, не могу раскрыть суть этих бесед. Передавай привет твоей леди – привет, милый ребенок – он любит ее до сих пор, и это рана, которую он стремился исцелить, когда позволил выбирать трем своим дочерям, а не рана в самой леди. Он верил в две вещи: в звезды и в Элию, и, согласно его глупому уму, они обернулись против Лира, в то время как двое, которым нравилось вступать в оппозицию с его волей, стояли рука об руку с улыбками в сердцах.

Завтра мы едем в Астору, я не знаю, сколько это займет времени.

Старшая дочь Лира сильна всем, за исключением терпения, хотя Лир, каков он есть, мог бы испытать и терпение солнца. Я боюсь, скоро король направится от Астора к Коннли, где, как ты не хуже меня знаешь, ему не гарантирован прием. Но настоящая опасность для него – его сумасшествие.

Дочь, я хотел бы видеть тебя дома, но надо поступать мудро. Именно это должно удерживать тебя в безопасной и богатой Аремории. Скоро я загадаю королю правду или он увидит звездный знак, позволяющий ему притвориться, что я этого не делал, и мы снова будем вместе.

Твой отец.

Элия

Элия откинулась на угол зубчатого парапета западной башни Моримароса, который больно вонзился в ее живот.

Прозрачные облака скользили по небу, будто рассвет поднимал капюшон, чтобы затворить звезды до того, как они полностью исчезнут. Девушка наблюдала последний ночной изгиб. На западе, над невидимым далеким Иннис Лиром все еще было темно. Звезды мерцали, словно капли льда на дымчатом стекле: Лосось, носившийся над горизонтом, Сеть судьбы рядом с ним, раскинувшаяся вне Калпурлагха, Звезды ребенка. Ее звезды.

Учитель Данна всегда говорил, что на сообщения, приходящие от Лосося, необходимо реагировать быстро. Тогда были бы изменения к конкретному прогнозу ко дню сезона, измеренные на расстоянии до равноденствия, точный угол на рассвете звезды за горизонтом; все детали Элия могла рассчитывать без бумаги и угля, не копаясь в расписаниях и сезонных рекордах. Если она попросит, младшей дочери Лира все предоставят.

Мать Моримароса Калепия и его сестра Ианта были полны решимости сделать все, что бы заставило Элию улыбнуться, но девушка их ни о чем не просила: она отказалась жить своей жизнью, а жила жизнью, управляемой знаком звезд.

Элия просыпалась каждое утро и невольно искала небо, чтобы увидеть наиболее очевидные признаки: звездные полосы или исчезнувшие звезды или кольца вокруг луны.

Там!

Звезда пролетела мимо носа Лосося и исчезла. Точно так же поступила Калпурлагх.

Слабый возглас вырвался у Элии, и она полностью наклонилась к зубчатому парапету, прижав щеку к холодному известняку. Что она могла сделать со своими днями? Ужасные ноющие бури собирались в ее животе все ночи напролет. Они отпускали на рассвете, и это было время нормального функционирования: вежливо съесть завтрак, чтобы присоединиться к старшей королеве и принцессе для горячего шоколада и учебы в просторной королевской библиотеке. Временем встретиться лицом к лицу со всеми лордами и дамами, пекарями, солдатами, горничными – всеми веселыми придворными, которые верили, что Элия выйдет замуж за короля, но считали ее недостойной этой чести.

У ее ног пошевелилась и зашептала Аифа. Элия затаила дыхание, не желая будить девушку. Почти каждое утро Аифа подходила к этой башне и так же без особых жалоб ждала во сне или тишине, пока Элия скорбела. После первого посещения принесла пуховое одеяло с прекрасной и просторной кровати Элии, и – будьте прокляты, влажные камни! – свила себе гнездо. Другие горничные и даже несколько охранников были настолько потрясены, что даже Элия заметила это на их хорошо вышколенных лицах. Все в Аремории отличалось большей формальностью, этикетом, иерархической лестницей и нежными танцами между ними. Придворные игнорировали лирские манеры Элии, но поднимали брови или удивленно смотрели: Элия была иностранкой. И хотя они так относились скорее к темнокожим людям из Третьего королевства, чем к лирским жителям, но, так или иначе, это все только ухудшало жизнь Элии.

Она хотела домой.

Прижимаясь еще сильнее щекой к камню, Элиа вообразила, что может быть пиявкой в каменном замке и в своем теле, в форме брони, в панцире радужного жука или еще лучше – в куколке, в которой можно укрыться, пока она преобразовывается. Черпать силу из всего этого, а не из бесчувственных звезд и их сокрушительных пророчеств. Сделать себе оболочку из ареморского камня, щит для защиты сердца, до сих пор укорененного под Иннис Лиром.

– Леди Элия, – произнес низкий голос, раздавшийся из-за поворота башни.

Хотя младшая дочь Лира вздрогнула достаточно сильно, что ударилась носом о камень, ей удалось не закачаться. Она слишком грубо толкнула Аифу, когда встала, и медленно повернулась к воину Ла Фару, отвечающему за королевскую безопасность. У него был далеко не печальный вид. Элия подумала об этом еще до того, как начала с ним говорить. Девушка подозревала, что ему не было по-настоящему грустно, просто брови воина были опущены, и его израненное, персикового цвета лицо было нахмурено. Ла Фар, будучи одних с королем лет, поднимался по воинским чинам рядом с Моримаросом и недавно возглавил дворцовую стражу. Ла Фар вышел из низов, грубый и воинственный, в оранжевых кожаных доспехах или изящно одетый в куртку низкого галльского дворянства. Его сильный акцент завершал образ. Аифа буквально боготворила Ла Фара именно за искусство перевоплощения: она хотела научиться искусству быть одновременно служанкой и леди низкого сословия. Отец Аифы, Дурак Лира, занимал высокое положение при дворе и отличался переменчивым характером, но Аифа была слишком упряма и не могла скрыть эмоции за уловками.

Девушка вскочила на ноги, ругаясь себе под нос так тихо, что только Элия угадала эти слова по манерам и привычкам Аифы. Элия расправила плечи и неясно улыбнулась:

– Доброе утро, Ла Фар.

– Король послал за вами.

Сердце Элии сжалось, и она спросила:

– Так рано. Что-то не так?

– Просто к вам посетитель.

– Кто? – спросила Элия, прижимая сложенные к груди руки и отказываясь взглянуть на небо – разобрать, что должно произойти.

– Я не знаю, но ваше присутствие было немедленно запрошено.

– Она должна одеться, – произнесла Аифа, сжимая в руках пуховое одеяло, словно громоздкого младенца.

Элия взглянула на свое платье, которое носила и вчера. Бледная зеленая вещь, на которой настаивала старая королева Калепия, говоря о призрачных зеленых пятнах в глазах Элии, тем не менее, ей всегда казавшихся твердыми, темно-коричневыми и черными с любого расстояния. В Лире у нее были только четыре платья, кроме облачения жрицы, и еще два платья были для грязи, дождя и езды. Здесь Элия меняла одежды с утра до вечера. У нее был шкаф бесчисленных прекрасных нарядов, которые предоставила Калепия. Она намеревалась вернуться в свои комнаты и переодеться перед выходом во дворец.

– Мне кажется, дама хорошо одета, – произнес Ла Фар. Его глаза задержались на ногах Элии – из-под складок юбки выглядывали тяжелые сапоги. – Достаточно для этого короля.

– О боже, – воскликнула Аифа, явно не соглашаясь с мнением Ла Фара. Тот изучал Аифу своими грустными глазами, отчего девушка наморщила нос:

– Позвольте мне хотя бы поправить ее волосы.

Элия беспомощно коснулась волос, не зная, как она выглядит.

– Аифа, они в порядке.

– Меня осудят, Элия, если ты не будешь прекрасной королевой, подобной им, и не подойдешь Моримаросу, – твердо заключила Аифа.

Ла Фар кивнул. Девушка уронила одеяло, забралась на зубцы и встала на колени. Глаза солдата расширились, на какое-то время из них исчезла печаль, он перестал отвлекаться и сжал для опоры локоть Аифы. Аифа схватила часть волос Элии и начала развязывать небрежную, лохматую косу, в которую они были заплетены. Элия вздрогнула, когда Аифа использовала те же самые булавки, чтобы сделать толстые букли и быстро завертеть их в шиньон. Служанка пожаловалась на отсутствие масла под рукой, чтобы зажать концы. Элия закрыла глаза и подумала о бешеном гневе ее отца, холодной отрешенности на лице Риган, гордо поджатых губах Гэлы и о раскаленной страсти в глазах Бана Эрригала, когда он толкал изо всех сил древние стоячие камни. Элия хорошо могла игнорировать тупую боль.

Девушка также думала об Аифе, агрессивно относившейся ко всем окружающим, поскольку она считала притворство столь же непрактичным, как и поэзию, и о Моримаросе, на чьем лице Элия, напротив, редко видела проявление эмоций, хотя иногда они чувствовались в его голосе. За три дня до этого они гуляли по саду, и Моримарос сказал, что хотел бы видеть Элию счастливой в Аремории. Произнес Моримарос эти слова таким тихим, слабым голосом, словно едва мог говорить. «Я вроде бы не заставляю вас нервничать», – парировала Элия, и король ответил: «Конечно, нет», но самоуничижительный юмор согрел тело Элии.

– Сделано, хотя вряд ли пройдет.

Элия открыла глаза, когда заговорила Аифа, и с удивлением обнаружила, что Ла Фар, не скрываясь, наблюдал за ней. Воин кивнул.

– Спасибо, – сказала Элия Аифе. – Я пойду к Моримаросу, а ты заберешь одеяло и, если хочешь, можешь провести утро одна.

Аифа остановилась, чтобы снова собрать одеяло, и быстро незаметно сжала пальцы Элии. Потом она умчалась, оглядываясь назад через плечо, чтобы разглядеть как следует Ла Фара сзади. Увидя, что это заметила Элия, Аифа покраснела и нырнула под темную арочную лестницу.

Ла Фар предложил Элии руку в перчатке, и она легко положила свою сверху. Стражник бережно повел девушку к крутым каменным ступеням и чуть повернулся боком, чтобы поддерживать Элию, спускающуюся за ним. Он не разговаривал с ней, за что Элия была благодарна Ла Фару. Узкие башенные лестницы вились тесной спиралью – головокружительно, несмотря на нарастающий свет, проходящий через сводчатые щели. Они были причудливо вырезаны на внешней стене: не просто обыкновенные тонкие треугольники, а в форме цветов или пламени свечи. Многие детали дворца Лиониса удивили Элию. Резные краеугольные камни с вьющимися деревьями, гобеленами исключительно из цветов вместо резких линий или животных, сцен охоты. Окна, цветные стекла и потолки расписаны облаками, крошечными святыми и крылатыми львами.

Элия и Ла Фар вышли из башни в один из огромных коридоров с высокими подсвечниками, похожими на деревья с серебряными ветвями. Прекрасный пол был сделан из полированного дерева, не имел покрытия из спешно накиданных камышей поверх почвы или камня, которое до сих пор использовалось в Иннис Лире. Именно так проявлялись богатство и власть Аремории, как предполагала девушка, хотя все казалось отдаленным и безличным. Формально, наверное, так и было. В Лире она ела за длинными столами с отцом и сестрами, с графами и слугами, со священниками и учениками, но также с семьями нанимателей и слуг замка. Элия знала имена молочниц и семейные отношения, натянутые как сеть между каждым человеком в семье ее отца. В этом замке Аремории стоял только запах роз и речного ветра, но Элии нравились ароматы сосновых ветвей, принесенных для покрытия зимнего пола, цепляющихся за душистые волосы, и свечного жира Иннис Лира.

Ла Фар провел младшую дочь Лира мимо королевской библиотеки в роскошные коридоры, где были личные комнаты короля и зал приветствий, кабинет и отдельная столовая. Они повернули налево, на верхний уровень главного здания. Принцесса еще не была там, хотя видела его с балкона центрального двора прямо внизу.

– Сэр, – произнес Ла Фар, открывая тяжелую дверь толчком кулака.

– Нованос, хорошо, – отозвался Моримарос из кабинета, и воин остался у входа.

Хотя высокая комната тут же навалилась на Элию своими насыщенными красным и оранжевым цветами, Элиа все-таки успела увидеть сначала короля Моримароса. Он стоял по стойке смирно, как солдат, сложив руки за спиной, так что его плечи казались еще шире. Здесь, в своем замке он редко носил доспехи, хотя королевское оранжевое кожаное пальто было достаточно плотным, чтобы служить таковым в случае необходимости. Как всегда, Элию поразила суровость Моримароса от сапог до темных коротких волос. Последние две недели ее крайне удивляла сдержанность, с какой Моримарос совершал каждый жест, начиная с расстегивания ремня для меча и перекидывания через спинку стула, чтобы встать на колени для объятий с племянником Исарносом. Моримарос произносил минимальное количество слов, и хотя был постоянно вежлив, он никогда не пытался физически сблизиться с ней, чтобы что-то тихо прошептать или пошутить.

Утренний свет пробивался сквозь края балконных окон и падал на яркий деревянный пол. Он стремился в направлении Моримароса, как нетерпеливый друг, но король ждал за пределами прямых лучей, избегая позолоченного света.

– Элия, – сказал молодой человек и замолчал. Его темно-синие глаза скользнули по вчерашнему платью девушки, король носил одну и ту же одежду каждый день, и потому не осуждал Элию, в отличие от всех остальных.

Девушка склонила голову, но не успела сказать ни слова, поскольку увидела другого мужчину в комнате.

Им был дядя Элии, граф Дуб.

– Кайо! – заплакала девушка.

– Скворушка, – произнес он, бросаясь к младшей дочери Лира.

Обнявшись, они долго молчали. Элия прижалась щекой к грубому кожаному узлу на плече его пальто. Однако король наблюдал за ними, и поэтому Элия развела руки в стороны и поклонилась. Ее лицо было обращено к Кайо. Граф Дуб не отпускал плечи Элии. Казалось, он постарел на десять лет. Появилось ли серебро в его плотных черных кудрях? Красноватые круги лежали под его глазами, и он несколько хмуро наблюдал за девушкой. Наконец, Кайо удалось улыбнуться.

– Ты выглядишь испуганной, скворушка, – произнес он с иронией в голосе.

Элия покачала головой и коснулась пальцами кожи ниже своих усталых глаз.

– Изгнание – не та мантия, которая тебе подходит.

– И поэтому я отмахнусь от нее. Я немедленно возвращаюсь в Иннис Лир.

В ужасе Элия посмотрела на Моримароса.

Король сказал:

– Это не обсуждается.

– Дядя, – Элия убрала одну его руку со своего плеча и сильно обхватила ее. – Ты можешь умереть. Оставайся здесь, со мной. Я знаю, ты желанный гость.

– Верно, – произнес Моримарос, словно говорил это раньше.

Граф покачал головой, хотя Элия мучительно и тоскливо думала: у него больше нет такого титула. Он был всего лишь Кайо, как, впрочем, и она.

– Я хочу вернуться домой, но не могу. Мои сестры… – она остановилась, удивленная своей горячностью. – Они приказали мне держаться в стороне, пока сестры не коронуются.

– Я сделаю все, что смогу, скворушка, будь уверена.

– Кайо, останься здесь, со мной, в Лионисе. Мой отец обещал тебя убить, и хотя месяц назад я бы поклялась, что он никогда этого не сделает, я не знаю, что сейчас творится в его голове. Что, если он пойдет на этот кошмарный поступок ради глупой, отвратительной гордости?

Девушка обнаружила, что сжимает кулаки у живота, сдерживая растущую боль, и заставила себя разгладить мягкие юбки ее платья.

– Иннис Лир – мой дом, Элия, и я люблю Лира как брата. Не важно, что он говорит как король. Я никогда не предавал Лира. Я не буду делать этого и сейчас, когда он потерялся в буре смятения.

– Дядя, будь осторожен.

– Мне помогает твоя сестра Гэла, – признался Кайо с горькой болью, испортившей то, что должно было вселять надежду. – Она обещала отменить любое наказание, которое мне назначат. Больше из-за презрения Гэлы к Лиру, чем из-за веры в меня, но, по крайней мере, у меня есть союзники.

– Хорошо, Гэла сможет тебя защитить. Она сейчас сильнее Лира.

Кайо поднял глаза к потолку.

– Мы так же сильны, как и те, кто нас любит, Элия, однако никто не любит Гэлу Лир, – сказал граф.

Эта фраза задела Элию, и она отступила от Кайо, да так, что стукнулась бедром о тяжелый королевский стол.

– Риган любит. И я, – произнесла младшая дочь Лира.

Лицо дяди с сожалением вытянулось, но Элия покачала головой, отказываясь от каких-либо аргументов:

– Хотя у меня не так много сил, которые я могу предложить.

С тяжелым вздохом Кайо заметил:

– Она не примет силу от любви, а должна в этой временной неразберихе. Твой отец привел всех в смятение, выгнав тебя, назвав их обеих и отдав себя на попечение Гэлы и Риган. Формально он по-прежнему король, пока их не коронуют в середине зимы, поэтому Астор и Коннли будут планировать все до последнего момента, если им позволят твои сестры, и в итоге никто не встанет на сторону Лира, – и граф Дуб покачал головой. – До настоящего момента они не прекращали плести интриги, так почему они сейчас перестанут этим заниматься? Возможно, что-то встречается в их письмах. Я принес тебе несколько из них. От Гэлы, Риган и, как ни странно, от графа Эрригала. Также одно из них от Дурака к его дочери.

– От Эрригала? – глубоко вздохнула Элия. В кабинете пахло корицей и сладостью. Вероятно, от того, что охлаждалось в керамических кружках на столе. Элия написала несколько писем Бану, но она никому бы не доверила доставить их. В итоге она сожгла письма в очаге.

Кайо отвернулся покопаться в изношенной матерчатой сумке. Он достал связку писем и предложил их принцессе, изогнувшись над столом. Элия согласилась их прочитать и прижала письма к груди.

– Элия, – произнес Моримарос, – я хотел бы знать, что тебе написал Эрригал, но это всего лишь просьба.

Девушка взглянула на короля. Его коротко подстриженная борода скрывала выражение лица, которое она могла бы определить по его челюсти или по морщинкам кожи вокруг рта. В глазах Моримароса был только контроль. Король стоял очень близко.

Развернув сверток с письмами, Элия нервно высвободила третье послание, замазанное лишь воском, и с указанием имени принцессы, нацарапанным рукой, не очень ей известной. Элия сложила письма от сестер и одно для Аифы на стол и развернула послание Эрригала.

Крошечный бумажный листок выпал из середины и полетел на пол. Быстро, как кошка, Моримарос поймал его. Он поднял глаза на Элию и присел, показывая, что его взгляд не отвлекся на записку. Элия кивнула в знак согласия. Король читал записку, и его ресницы вздрагивали – то ли от удивления, то ли от неудовольствия. Сердце младшей дочери Лира билось чересчур сильно, когда девушка забирала записку. Руки Моримароса были мозолистыми, а пальцы – шершавыми. Руки воина, но с жемчужно-гранатовым кольцом. Это кольцо закрепило ее на земле, когда отец прогнал Элию прочь.

– Что это такое, черт побери? – спросил Кайо.

Элия взглянула на маленький кусочек бумаги. На языке деревьев послание звучало так:

«Я держу свои обещания.

Б.»

– Теперь моя очередь, – сказал дядя Элии, осторожно беря бумагу. – Что же это значит? Я так и не научился считывать древние знаки.

Элии не нужно было смотреть на текст снова, чтобы перевести:

«Я держу свои обещания. От Бана».

Моримарос произнес, поджав подбородок и сдвинув брови:

– Лис?

Элия лишь качнула головой, а Кайо сказал:

– Верно, хотя в Лире он наиболее известен как незаконнорожденный сын Эрригала.

– Мы дружили в детстве, – пробормотала Элия. Она нервничала, думая о письме графа Эрригала, которое сейчас предстояло открыть. Тогда-то королевское дознание ударит и по ней.

Девушка вздрогнула, посмотрев на мужчину:

– Вы знаете Бана Эрригала?

– Да, он много лет служил в моей армии и заслужил свое прозвище. Что за обещания?

Последняя строчка была так ровно вставлена, что Элия ее едва заметила. Она сообщала чистую правду: Бан обещал уничтожить ее отца.

«Я докажу тебе, как легко разрушить отцовское сердце».

По правде говоря, Элия не была уверена, в чем именно Бан так яростно клялся. Жар разгорался на ее шее и щеках, и девушка радовалась, что он не так заметен, как нежный розовый прилив, идущий вверх от бороды Моримароса, чем дольше она не отвечала на его вопрос.

– Он обещал сделать все, что в его силах, для Иннис Лира.

Это правда, но не вся.

– Он собирается за тебя бороться? – тихо спросил Моримарос. Напряжение звучало в его голосе, и Элия вспомнила, что ее сестры говорили о короле Аремории как о человеке, способном, если ему позволят, забрать Лир себе. Элия посмотрела на Моримароса и поняла – сейчас король думал не о нациях и о войне.

Ответ застрял у девушки во рту, когда она посмотрела на короля.

Кайо разрушил молчание:

– Просто молодой человек зол на весь мир, сэр. Я разговаривал с Баном и думаю, он несет в себе гнев, который сожжет все, что он создаст. Если он расскажет об этом Элии – она выиграет.

Король не отводил взгляда от Элии.

– Тебе нужны друзья, – наконец произнес он.

Элия не знала, что произошло в сердце Моримароса, но неожиданно ее напряжение ослабло. Она не взяла назад записку от Кайо, а вместо этого сломала печать на письме Эрригала и дала прочитать его своему дяде. Ей не надо было держать записку в руках, чтобы почувствовать ее вес, или помнить быстрые, кривые строки почерка Бана, глубокие следы на бумаге, на которую он слишком сильно надавливал. Всего несколько слов на древнем языке могли бы быть вырезаны на ее коже: «Я держу свои обещания».

Аифа

Королевская псарня была спрятана в северо-восточном изгибе второй стены дворца: двухэтажное строение из светлого дерева и черепицы, с круглым травянистым двором, где все время было тепло, пахло сеном, мохнатыми зверями и беспокойными, но хорошо тренированными собаками. Аифе все это очень нравилось, поскольку псарни в Аремории и Иннис Лире походили друг на друга, и тоска молодой женщины сглаживалась. Кроме того, собаки служили убежищем верности, любви и честности в мире, в котором все наоборот.

Моримарос содержал псарню и ищеек в комфорте, как и подобает королевским собакам, а его племянник Исарнос вообще обожал животных. Поскольку Исарнос был причиной, по которой женитьба Моримароса могла задержаться, король практически полностью отдал наследнику работу на псарне.

Аифа флиртовала с одним из наставников молодого принца и узнала, что там был помет щенков, и обаяние помогло девушке получить доступ к щенкам. На прошлой неделе Аифа навещала их через день.

Появление помета было одним из нескольких разведданных, собранных Аифой, и не более чем случайным приобретением друзей. Еще одна неделя в Аремории, и молодая женщина определила бы, кто наиболее предан своему делу, то есть основывается на приоритетах и потребностях Элии. Аифа понимала, обаяние – ее лучший инструмент для приобретения круга соратников и информаторов, этому она была научена прошлой зимой в казармах Дондубхана. Она позволила прелестному законному сыну Эрригала соблазнить ее, а взамен прижала его к подушкам и допросила, как он умудряетсял так всем нравиться. Он был красив, как и Аифа, харизматичен, чему он ее может научить?

Оказалось, многому – в любовных утехах, а также он многое рассказал о слугах Лира и политическом положении дел при короле, однако молодой человек не мог научить ее, как получить доступ туда, куда она жаждала попасть. Рори, графский сын, никогда ничего не узнавал. Просто у него был доступ к этой информации по праву рождения, и Рори редко обращал внимание на ее эффективность как инструмента или оружия. Аифа не была сыном графа или даже дочерью. Ее родители были сезонными служащими в Дондубхане, пока чувство юмора ее отца не привлекло внимание самого Лира. Отцу Аифы повезло еще и потому, что он делил по рождению одну звезду с королем, причем редкую, и в итоге Дурак возвысился. Король быстро забыл, что его Дурак когда-то имел меньшую власть, чем многие ценные и почетные слуги, о чем наверняка помнили королевские домочадцы. Здесь, в Аремории, Аифу снова сковывал статус даже после повышения до самой надежной спутницы принцессы.

Девушка покачала головой, надеясь избавиться от горького привкуса во рту. Она села в кучу собственных юбок и оказалась окруженной пушистыми, ползающими щенками, каждый из которых уже достаточно вырос, чтобы спорить и бороться за пространство в кругу девушки. Аифа улыбалась и поддразнивала щенков, изрядно их тиская: каждый получал стихотворную строку вместе с почесыванием. Мать помета, красивая каштановая собака прильнула рядом и наблюдала за ними сонными карими глазами. Ее пушистый хвост медленно стучал по деревянному полу. Собака отличалась гладкостью и длинными ногами, широкой головой, но длинной мордой, и была далеко не такая поджарая и лохматая, как охотничьи дирхаунды в Иннис Лире. Маленький паж подметал отполированный деревянный пол, напевая приглушенные рифмы Аифы. Окна были протерты, но их открыли только во второй половине дня, и прохладный ветер дул сквозь речные запахи и городские огни.

Только две вещи омрачали счастье Аифы: исчезнувший остров под ее ногами и ее неспособность решить, как и к кому именно подлизаться, чтобы добиться благосклонности для Элии. С точки зрения удовольствия от соблазнения таким человеком мог стать Ла Фар. Он был личным выбором Аифы, хотя мужчина и был старше нее более чем на десять лет. Его манера двигаться и огромный опыт, проглядывающий в глазах, заинтриговали Аифу в смысле развлечения. Следовательно, Ла Фар был неудачным вариантом с точки зрения выгоды для Элии, а не только чресел Аифы.

Еще существовала Ианта, вторая принцесса и сестра короля Моримароса. Это была восхитительная толстуха, она подмигнула Аифе три дня назад. У нее были деньги и положение, чтобы влиять на короля. Однако Ианта тоже была старше, к тому же вдовой, и так флиртовала с лордом Пресерия, что заставила Аифу сделать паузу. Возможно, ее притязания следует снизить.

Может, один из младших сыновей леди Маршал или двоюродный брат лорда Ариакоса, тесно сотрудничавшего с торговым начальником Третьего королевства. Или их наследник Алсакс, если он был свободен так же, как и кузен Эрригала.

Любой из них мог предоставить ценные сведения, которые помогли бы делу Элии сначала в Аремории, а потом и в Иннис Лире.

Аифе лишь надо было сузить круг возможностей. Элия сама бы ничего не сказала, и это обычное дело. Ее компаньонка считала, что существовало два выхода: вернуться домой одной или выйти замуж за Моримароса и обосноваться за пределами Лира. Интуиция Аифы подсказывал ей: Элия никогда не согласится на брак, прежде чем не посетит отца и не вернется домой и не увидит, что все встало на свои места. Выйти замуж за короля в этом государстве являлось более безопасным выбором, и он не позволил бы Элии последовать за своей, как раньше казалось, единственной целью: жизнью, полной созерцания, мира и рядом со звездами. Аифа не могла избавиться от ощущения, что Элия должна вернуться домой. Ее судьба – быть не в Аремории, а погружаться в воду корней Иннис Лира.

– Аифа?

– Элия! – воскликнула Аифа, поднимая темно-серого щенка обеими руками, его маленькие лапки двигались, словно хотели побежать по воздуху. – Пойдем, посидим со мной, и ты расскажешь, чего хотел король.

Принцесса поднялась на второй этаж. Она раздвинула щенков, позволила их матери хорошенько понюхать ее юбки и присела рядом с Аифой, поджав ноги. Элия прижала гладкого, пыльного щенка к своей шее, и пока он шарил по ее груди и обнюхивал мочку уха, Элия рассказала о прибытии Кайо, о новостях от него и о доставленных письмах. Сначала младшая дочь Лира зачитала письмо от Эрригала («Старый пес-покровитель», – плюнула Аифа), потом – Гэлы («Как всегда, ужасно звучит, и ты по многим причинам не можешь выйти за Рори Эрригала!») и Риган («Безжалостная и все же с толикой добра. Видимо, снова беременна!»). Последним молодые женщины прочитали письмо Аифе от ее отца.

– Ох, папа, – тихонько простонала Аифа.

Элия положила письмо Дурака себе на колени.

– Он имеет в виду, что мой отец искренне верит в мое предательство или это сделали звезды. Звезды показали ему, что сначала я могу сделать одну вещь, а потом сделаю другую, следовательно, кто-то из нас должен лгать.

– Как он может думать, что это ты? – достаточно зло спросила Аифа, и собака подняла длинную морду.

– Потому что солнце садится каждую ночь и встает в нужное время. Приливы и отливы колеблются и в точности смещаются, а луна и звезды не меняются. Так что, конечно, это должна быть его дочь, поскольку у дочерей – и у сыновей, у отцов, да и вообще у всех людей – непостоянные сердца.

Последние слова Элия произнесла с печалью в голосе.

– Только не у Элии Лир.

Принцесса сдержанно пожала плечами.

Аифа фыркнула. Все ее тело дергалось, она, обиженная за свою хозяйку, сжала кулаки и постаралась не пихать щенков, чтобы она могла стоять. С преувеличенной осторожностью молодая женщина убрала несколько щенков и добралась до своих ног, позволив последним двум скатиться с подола юбки.

– Ты не сердишься? – спросила Элия, посмотрев на ее руку. Пальцы Аифы вцепились в шелковистую шерсть щенка. Он пошевелился, и молодая женщина отпустила малыша, мягко проведя рукой по его короткой спинке. – Какая же польза сердиться? – тихо добавила принцесса, опустив глаза.

– Ничего себе! Встань на ноги и начинай бороться!

– Бороться? Бороться с чем? – Элия подняла взгляд на Аифу. Ее щеки раскраснелись. – С моими ужасными сестрами? С безумием моего отца?

– Я не могу указывать тебе, что делать. Принцесса выше горничной.

– Между нами больше нет разницы, Аифа.

Дочь Дурака прижала кулаки, чтобы не размахивать ими или рвать на себе волосы:

– Не надо себя жалеть, Элия. Я этого не потерплю.

Элия нахмурилась, а потом сказала:

– Это правда. Я не принцесса. Так сказал мой отец, который был королем.

– Ты действительно в это веришь? Это будет иметь какое-то значение? Твой отец мог бы сказать, что я не дочь своего отца, но никто не в силах отменить мое рождение. Он может уничтожить мое имя, по крайней мере в пределах Иннис Лира, но он не способен изменить меня.

– А я изменилась, – прошептала Элия, едва шевеля губами.

– То есть?

– Я что-то потеряла. Что-то, что помогло бы мне лучше себя узнать.

– Ты уже почти не улыбаешься.

Аифа внезапно упала на колени, распугав щенков. Она схватила Элию за руку, сжимая ее кольца и пальцы. Элия положила другую руку на руку Аифы. Принцесса сняла простое серебряное кольцо с янтарем со своего большого пальца и надела на первый палец Аифы.

– Веру, – произнесла Элия, не глядя в глаза подруге. – Доверие? Я думала, мой отец был настоящей звездой на небе – странной, капризной, но истинной. Много лет назад я выбрала его, Аифа. Я выбрала Лира, настроив против себя сестер, так как он крайне тяжело переживал смерть нашей матери. Я сделала его идеальной звездой, веря, что отец правдив. Однако это не так! И если это не так, то во что тогда мне верить, если я не могу даже поверить, что звезды должны взойти? Как же могу доверять себе, или тебе, или Моримаросу, или сестрам, или Бану Эрригалу, или вообще кому угодно? – Молодая женщина говорила напряженно, на повышенных тонах и быстро.

Аифа дернула их соединенные руки:

– Ты можешь доверять мне, поскольку я тебе это говорю и потому что у меня нет других планов, кроме тебя, меня, наших семей и страны.

Наконец Элия перевела взгляд зеленых глаз на Аифу:

– Я не знаю как. Я верю тебе, но… после стольких лет как я могу тебя впустить в свое сердце? Так, как я никогда этого не делала раньше? Вдруг я тоже тебя потеряю, Аифа, как только позволю себе тебя любить?

– Тогда ты выживешь, – Аифа быстро наклонилась и поцеловала Элию в губы. – Ты будешь скорбеть, и ты выживешь. Вот что такое любовь. Она не должна тебя сломать, как уничтожила Лира, а наоборот – сделать сильнее.

Элия уставилась на Аифу. Принцесса коснулась своих губ.

– Может, это и есть я, – прошептала Элия. – Я внутренне сломалась, причем в том месте, которое, как я считала, всегда было крепким и сильным. То же самое ощущает и мой отец. Даже когда все ненавидели его, мы были вместе. Я служила ему звездой и маяком, ведущим сквозь бурю его утрат. Сейчас я уйду, и Лир вновь заблудится. Он меня потерял.

– Он тебя выбросил! – Аифа, злясь и шипя, потянула за свободную прядь Элии. – Ты ничего не сделала!

– Я никогда ничего не делаю, как ты сказала. Я всегда буду буфером, бальзамом и утешением! Возможно, мостом, но ведь мост не парит и даже не движется, он даже никогда не видит конца реки. Я думала, одних звезд для меня достаточно, выбрать их ради Лира достаточно, но я потратила всю свою жизнь ни на что. Изучая, что делают другие, что говорят звезды. Реагируя. Была той, какой я и должна быть. Я держала определенное направление, старалась быть доброй и слушать, но даже деревья сейчас со мной не разговаривают. Ты знала? Я растратила себя на безмолвные звезды и забыла язык деревьев.

– Ты можешь учиться заново, – пробормотала ошеломленная Аифа.

Элия покачала головой:

– Я не должна была исполнять приказ отца. Я могла остаться и уйти с Гэлой или Риган, чтобы удержать себя рядом с ним, пока он снова меня не увидит. Я не должна была позволить его безумству вытолкать меня прочь или чтобы презрение и отчуждение меня пугали. Я должна была что-то сделать, Аифа. Я не знаю, как себя вести. Только я… Я все еще… – Элия промолчала, а потом прошептала:

– Я должна была убежать с Баном.

Аифа отстранилась и подозрительно посмотрела на принцессу.

– Ты должна была убежать с ним? С бастардом Эрригала? Эрригаловской лисой?

Элия взмахнула ресницами и опустила их. Она сказала:

– Там было и пятое письмо. От Бана Эрригала.

Аифа лишь сдавленно вздохнула.

– Теперь письмо у короля. Он написал на языке деревьев: «Я держу свои обещания». По крайней мере, читать на этом языке я все еще могу. – Последнее предложение Элия произнесла быстро, словно оно могло скрыть начало ее реплики.

– Какое еще обещание? – вскрикнула Аифа.

– Он обещал показать мне, как легко может измениться отцовская любовь. Доказать, что это не моя вина, а слабость наших отцов.

Аифа сузила глаза и рот.

– Я даже не могу решить, звучит это прекрасно или опасно. Скорее всего, и то, и другое.

– Он такой, Аифа. Прекрасный и опасный.

– О да? – слова принцессы взволновали Аифу. Она больше года искала признаки влечения и страсти в Элии. – Зачем же ждать, когда такие вещи решатся за тебя?

Аифа всегда спрашивала, а Элия всегда отвечала: «Я буду тем, кто я есть».

Аифа дотронулась до спины принцессы.

Покачав головой – дескать, с ней все в порядке, – Элия глубоко вздохнула.

– Мы можем исправить этот момент, – произнесла Аифа. – Что именно ты хочешь сделать?

– Быть смелой, но, Аифа… – Элия подняла лицо и сжала руку подруги. – Я не знаю как, – прошептала девушка, крепко держась за подругу.

– Элия, – ответила Аифа, сильная и решительная. – Выбирай.

– Я собираюсь сделать то, что говорит Риган.

Дочь Дурака громко и с недоверием рассмеялась:

– Так и есть.

Элия встала на ноги:

– Пойдем со мной.

Они спустились с чердака фермы, затем перебежали через двор и собственно обратно во дворец. Даже не позволив Аифе вытащить соломинки из волос, Элия повела ее в нужную крепость. Она дважды спросила стражника, где король. Аифа поспешила за ней, они достигли широких полированных дверей, ведущих в тронный зал Моримароса, где король спешно собирал совет.

Аифа прикусила язык, понимая, что пришла какая-то весть или что нарушается привычный, спокойный порядок двора Аремории. Она надеялась, что Элии не о чем будет больше горевать, и пожалела, что не может войти внутрь вместе с ее принцессой в качестве живого щита или, по крайней мере, поддержки.

На их пути оказался маленький мальчик. Его ухо было прижато к дверям тронного зала, а глаза зажмурены. Это был Исарнос, племянник короля и нынешний наследник. В свои семь лет Исарнос уже считался замечательным магом, который уделял внимание каждому живому существу в Аремории, завел зверинец, часто следующий за ним. Сегодня две яркие зелено-желтые птицы с крючковатыми клювами сидели на бра над его головой, а три кошки преследовали молодых женщин кругами как стройные, покрытые шерстью стервятники. Измотанные ветеринар и дрессировщик в толстых кожаных перчатках и с ведром для отходов ждали в нескольких шагах от дверей. Дружелюбного наставнива Аифы нигде не было видно.

Подруга Аифы задумалась, что они найдут внутри в качестве конкуренции происходящему здесь.

– Исарнос? – мягко спросила Элия.

Его глаза вспыхнули.

– Элия! Да, это вы, моя леди. Принцесса. Вы пришли для совета? Они начали без вас, но… Ваш кузен находится внутри.

– Мой кузен? – переспросила молодая женщина.

– Человек из Иннис Лира. Однако он выглядит, словно пришел из Третьего королевства.

– Кайо, – нахмурившись, произнесла Элия.

Исарнос вытаращился на обеих девушек, словно переживал, что что-то натворил. Мальчик отличался стройностью и бледностью. Бледнее Моримароса или Старшей королевы, бледнее собственной матери, Ианты. Его отец был родом с севера, принц-воитель из зимних стран. Он погиб в битве три года назад. Ужасный год для Аремории. Возможно, такой же ожидает и Иннис Лир.

Аифа взглянула на дворцовых стражников, стоящих по обе стороны двери и старательно игнорирующих общение королевских особ. Один смотрел прямо вперед, другой перевел взгляд на Элию и отвернулся.

– Все в порядке, Исарнос, – сказала Элия юному принцу.

Она мягко отодвинула его в сторону и распахнула дверь.

Моримарос

Марс предпочитал видеть тронный зал пустым, без всех этих лордов, дам и солдат, составлявших его совет, то есть тех, кто сейчас громко спорил о своих проблемах.

В детстве Моримарос больше всего любил вскарабкаться на длинный, овальный стол совета, когда в комнате больше никого не было, лечь на спину, смотреть вверх и сочинять великие истории о святых и древних царях Аремории. Старая фреска покрывала весь высокий потолок буколическими холмами, цветущими деревьями и пушистыми, причудливыми зверями с крыльями и рогами. В светлом голубом небе находились сияющие земные святые и улыбающиеся духи со стеклянными врезками, где их взору должна была предстать вся неземной красоты магия. Хотя фреска изображала дневное время, самые славные из созвездий сияли как бриллианты: Безудержный лев, Звезда корон, Тройная гора, Осенний трон и Луна в каждой фазе. Идеальный холст для воображения Моримароса, но если бы мальчика поймал отец, то точно стащил бы со стола на позолоченный трон на оранжевом возвышении в дальнем конце комнаты.

Король усадил бы на него Марса и сказал: «Марс, лучше представлять мир с этого места».

Теперь, когда Марс стал королем, он, когда мог, оставлял трон пустовать.

Одна из стен огромной комнаты была полностью в арочных окнах, выходящих в искусно созданный сад, и именно здесь молодой мужчина решил встать.

Дворянство и воинство выстроились за Марсом. Они разделились на четыре части: те, кто думал, что момент вернуть Иннис Лир был не за горами, так как остров повис между несколькими правителями как перезревший персик. Те, кто советовал ждать до следующего лета, к тому времени должна была появиться новоявленная королева, чтобы дать Аремории, по крайней мере, оправиться от войны с Бургуном, отпраздновать победу и мир. Отряд его сестер, советовавших как можно быстрее жениться на Элии и наблюдать за островом с расстояния, чтобы увидеть, куда упали осколки, прежде чем действовать. И граф Кайо, который единственный возражал Аремории за спиной самой Элии и хотел без замужества поместить племянницу на престол Иннис Лира и пожинать плоды альянса. Альянса не только с Лиром, но, возможно, и с Третьим королевством.

Не в первый раз Марс пожелал, чтобы Третье королевство согласилось на представительство постоянного посла, здесь, в Лионисе. Интересы Аремории постоянно ущемлялись требованием императрицы заключать все торговые сделки на ее территории. Разочарование Марса, вероятно, было ее целью. Если бы Аремория со временем стала богаче или сильнее, существовал бы более ясный путь к соперничеству за господство империи над соседними континентами. От Марса требовалось отправлять к ней послов, не получая ничего взамен. Обе страны смягчили границы Аремории и Третьего королевства, и отец Марса иногда развлекался, нападая на Испанию или Витилию в попытке расшириться на юг и юго-восток. Однако у Марса были прекрасные отношения с советом короля Витилии, он испытывал отвращение к риску, а Испанию завоевывало и отвоевывало Второе, а затем и Третье королевство, но каждый раз она снова обретала независимость. Семейные связи между Третьим королевством и Иннис Лиром склоняли своих лучших людей в сторону осмотрительных браков и отсутствия военного вмешательства, если Марс решит управлять островом. Никто не хотел испытывать на себе гнев императрицы, но все желали больше власти для Аремории.

Лучшим решением, подумал он, было бы заполучить внучку императрицы как жену и королеву Аремории. Жениться на Элии, а потом настроить Иннис Лир против ее старших сестер. После своего пребывания там Марс верил, что старый король оказал ему услугу, закрыв священные колодцы. Иннис Лир был готов к переменам. Люди чувствовали в этом необходимость.

Пока шла дискуссия, Марс стоял у больших садовых окон: руки сложены за спиной, а взгляд направлен вниз на ряды кустов можжевельника, обрезанные в виде спиральных конусов. Несмотря на разговор позади него, молодой мужчина думал лишь о глубоких черных глазах и дрожащих руках принцессы, когда она держала письма из дома. Моримаросу хотелось прижать Элию к груди, обнять, утешить, обещать все, что она только попросит. Король хотел забрать письма и сжечь их, если девушка боялась читать эти послания.

– Здесь идет речь не только о торговле, но и о безопасности, – вмешалась Эфика, леди-рыцарь. – Бургун держит Иннис Лир в своем сердце, и если Аремория не пытается его захватить, то это может попытаться сделать Бургун, причем при поддержке Русрики, которая давно ищет возможность захватить Ареморию.

Сестра Марса, Ианта, спросила, можно ли рассматривать возможность сильного союза с Риган или Гэлой, в то время как Кайо настаивал: Элия – единственный возможный путь для Аремории. Моримарос молча ругал себя, что не настаивал на присутствии принцессы во время совета. Она должна говорить сама за себя. Позволить им знать, что она может обсуждать брак и создание альянсов. Впрочем, в последние недели казалось, дух Элии угасал, как и сама смышленая молодая женщина, с которой он так ненадолго встретился в Летней резиденции. Тем не менее, девушка не теряла той тихой решимости, которая помогала Элии держать спину прямо, словно та была действительно привязана к звездам. Элия горевала и тосковала по дому и отцу. Вот что Моримарос говорил сам себе.

Марс не будет давить на Элию, но хочет на ней жениться. Независимо от того, как такой поступок изменит его тактику захвата Иннис Лира. Ареморец обнаружил, что его мысли постоянно кружатся вокруг Элии Лир, словно ничто больше не имело для него значения. Моримарос не мог припомнить ни один случай из своей взрослой жизни, когда его сердце так страдало.

Возможно, общая необычность Иннис Лира заразила его, а может, она была своеобразным переломом в его короне.

Девушка не обрадуется, когда узнает, что он подослал Бана Эрригала для стабилизации их острова, чтобы устранить Эрригала и найти способ набросить поводок Аремории на мощную железную магию.

Я держу свои обещания.

– Бери этот остров сейчас же, – сказал Виндоматос Перси, один из его северных герцогов. – Договаривайся потом о новой морской торговле с Третьим королевством. Они заключат новую сделку, поскольку жаждут испробовать медь Иннис Лира и использовать возможность брака с дочерью своей императрицы для наилучшей манипуляции.

– Вы хотите, чтобы вот таким королем стал мой брат? – спросила Ианта.

Марс мог представить себе выражение лица сестры, такое же холодное, как и ее голос, однако, наверное, она еще при этом насмешливо подняла золотистые брови. Нованос сообщил, что в последнее время Ианта и Виндоматос флиртовали, хотя оставалось неясным, нужна ли Виндоматосу сама Ианта или замужество его дочери с сыном Ианты.

Возникло молчание.

– Таким королем был наш отец, Ианта, – наконец произнес Марс. Их отец всегда склонял Марса считать Иннис Лир когда-то утерянной землей Аремории, которую необходимо было вернуть. Существовало древнее пророчество, официально не поддерживаемое обществом с тех пор, как оно оставило религию. В нем утверждалось, что величайший король Аремории воссоединит остров с материком. Марс не верил в пророчества, но доверял силе своих людей и их преданности. Ареморцы могли обрадоваться, верни он остров, особенно если бы он это сделал с минимальными человеческими потерями со стороны Аремории.

Поэтому-то Моримарос больше ничего не сказал, ожидая момента, когда кто-то из них будет настаивать на своем. Ианта тоже молчала, и Марс подумал, что должен сообщить сестре о миссии Бана. Ианта выдвинет свои аргументы – узнать, что за человек работает в их интересах на острове, кроме Элии и возможного брака Моримароса и младшей дочери Лира.

Один из советников нетерпеливо постучал ботинком по мраморному полу. Другой вздохнул. Марс услышал, как зазвенело стекло, соприкоснувшись со столешницей, и мягкое бульканье льющегося вина. Он по-прежнему не смотрел ей в лицо.

– Сэр, – это была Ефика. – Сначала вы должны жениться на ней. Держитесь подальше от Бургуна, и наш народ сможет отпраздновать это событие. Мощный план.

С этим Марс согласился. Звучало довольно сильно.

Князь Дуб возразил:

– Ваше величество, для Иннис Лира будет лучше, если вы женитесь на признанной королеве Иннис Лира, а не на изгнанной принцессе.

– Верно, но если она обретет власть, то, когда вы женитесь на ней, власть все равно будет в вашем распоряжении, – добавил Декос из Мерсии.

– Нет, я… – попытался высказаться Кайо, но его прервал Виндоматос:

– Если мы будем действовать сейчас, до того как они консолидируют свое правление, все произойдет легче и быстрее, с меньшими потерями ареморских жизней.

Прежде чем кто-либо заговорил, одна из входных дверей щелкнула и внезапно распахнулась. Марс обернулся, готовый защищаться, и совещание было прервано.

Элия Лир вошла в тронный зал с высоко поднятым подбородком, решительно приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами. Увидеть ее снова, как всегда, было откровением.

Сделав два шага к ней, обеспокоенный Марс произнес:

– Леди Элия?

Солома прилипла к ее платью мятного цвета, а коричневые руки настолько жестко и прямо лежали на бедрах, что это напоминало состояние аффекта. Тронный зал и люди в нем превратились в невнятное гудение в его ушах, и Марс спросил, не хочет ли Элия пойти с ним в сад, погулять среди можжевельников.

Не ответив на вопрос, Элия повернулась к столу советов.

Огорченный Кайо привстал со своего изящного кресла. Ноздри Элии раздулись так, что граф Дуб поморщился, а Марс наконец распознал ее гнев. Ее вспышку. В его сердце влетела надежда.

Элия подошла к краю стола и посмотрела на каждого члена совета. Те взглянули на нее и с беззаботностью, и с любопытством, и с раздражением, а некоторые и с огорчением, подобно Кайо. У каждого были свои аргументы.

Принцесса коснулась угла карты, разложенной на овальном столе и удерживаемой грузами, выполненными в форме кораблей: были видны искусно нарисованный Иннис Лир и окружающий его океан с еле видимыми берегами Аремории.

– Вы обсуждаете мой остров? – приторно мягко спросила девушка.

– Элия, – произнес Кайо, вставая на ноги. В его голосе звучало примирение.

Элия подняла руку, прося его остановиться, и осторожно повернулась к Моримаросу.

– Да, – ответил король.

– Вы не должны обсуждать Иннис Лир без представителей этого государства. Подобное не только оскорбительно, но и кажется необоснованной тактикой.

Сердце Моримароса бешено заколотилось, когда он почувствовал оскорбленные нотки в тоне Элии, взгляд короля остановился на лице девушки, словно все его части были отдельно, и он мог прочитать ее так же ясно, как любое поле боя: в этот момент она была загадкой. Губы Моримароса приоткрылись, однако он сохранил молчание.

Грудь принцессы быстро вздымалась – только это указывало на ее возбуждение. Элия Лир приподняла бровь, словно поощряя короля. Да? Говорить? Будто ему требовалось ее разрешение.

– Вы правы, – сказал Моримарос. – Прошу прощения, принцесса.

Моримарос проигнорировал перемещения членов его совета. Он только сейчас вспомнил об их присутствии.

Девушка произнесла:

– Я была в скорби, когда приняла предложение короны Аремории, и благодарю вас, Моримарос, за убежище, столь щедро предоставленное вашим двором на время, пока я оценю свои раны.

Марс кивнул. Еще немного, и он пройдет небольшое расстояние до молодой женщины и прикоснется к ней: возьмет за руку, проведет рукой по ее подбородку, прислонится щекой к ее локонам.

Элия подошла еще ближе:

– Я больше не прячусь.

Это была определенная уступка. Марс восхищался Элией.

Принцесса произнесла:

– Я должна быть Элией Лир и сегодня, и завтра, и даже больше, чем в прошлом месяце.

Она скосила глаза на Кайо, прежде чем снова сфокусировать взгляд на Марсе.

– Совет должен знать, что Иннис Лир не так уязвим, как кажется. Мы имеем королевскую родословную, рожденную от корней острова и благословленную звездами, которые будут за нас сражаться. Наши люди не желают быть побежденными.

Голос Элии дрожал лишь слегка.

– Это важная информация, леди Элия, – произнес мужчина со своей обычной сухостью. – Возможно, совет должен прерваться, и мы с вами продолжим наш разговор наедине.

Моримарос протянул ей руку, и Элия взяла ее. Он коснулся пальцев принцессы, едва задев их своими, и еще раз поклонился. Не распрямляясь, Марс поднял на нее глаза и слегка улыбнулся – эмоция, которую никто больше не мог заметить.

Пять лет назад, Хартфар

Граф Дуб шел один.

Несмотря на прекрасный полдень, мирные облака так высоко стояли над головой, что каждый вдох графа был мучительным.

Молодой человек не отдыхал после окончания свадебной церемонии в замке Коннли. Вместо этого он взял лошадь и бездумно поехал на запад, с ощущением, будто мутная вода давила на него и окружала, затемняя зрение. Конь по его настоянию двинулся в Белый лес, и Кайо знал – нужно стремиться к центру, в сердце леса, где должен был появиться знак в форме изодранной ткани, свисающей с ветвей.

Кайо никогда не был в Хартфаре и уже много лет не разговаривал с Броной. С той самой ночи, когда ведьма рассказала ему обо всем, что мужчина пропустил, пока торговал. Когда ведьма и этот остров разбили ему сердце. Кайо знал путь к затерянной деревне Броны, правда, как и все, лишь из песен и слухов.

Появились синие метки из ткани, и Кайо позволил лошади на некоторое время опустить голову. Как только они добрались до деревни, мужчина спрыгнул, бросил поводья и пошел дальше мимо любопытных женщин и детей, нескольких мужчин, мимо лающих собак, радующихся встрече с незнакомцем, мимо домиков, ухоженных садов и очагов. Все они тихо указывали путь к ведьме, не спрашивая Кайо, зачем тот пришел.

Дверь в дом Броны была закрыта, и он прислонился к ней, прижимаясь лбом к шероховатому дереву. Дверь слегка подалась и открылась. Кайо стоял с приоткрытым ртом и широко раскрытыми глазами.

Брона находилась там – роскошная, высокая и загадочная.

Кайо произнес:

– Я не знал, куда еще пойти.

Ведьма взяла его за руку и повела внутрь, закрыв за ними дверь.

Дневной свет лился через маленькие квадратные окна, огонь в очаге еле тлел. Брона была одета в простую блузку и полосатую юбку с лифом, вместе перевязанными фиолетовыми лентами. Ноги были босыми.

Она посадила мужчину у огня за длинный стол, на скамейку, и молча принялась готовить еду. Кайо устало ссутулился, глядя на Брону и чувствуя себя скучным и уничтоженным.

Однако постепенно его пульс замедлился, дыхание выровнялось.

Брона дала мужчине маленький пирожок в форме полумесяца, фаршированный репой, луком и с вкусным соусом, поставила между ними кувшин эля и две чашки. Ведьма налила, и они выпили.

Кайо осторожно съел пирожок, наслаждаясь простыми ароматами. Он рассматривал лицо Броны. Она оставалась такой же красивой, как и шесть лет назад: темные волосы вокруг загорелого веснушчатого лица, все мягкое, но уголки ее глаз и разрез черных бровей были острыми. Рот Броны был слишком пухлым, чтобы не думать о спелом инжире.

Он не пробовал инжира с того момента, как покинул Третье королевство.

Кайо вздрогнул и закончил есть, слизывая последние крошки с большого пальца. Он потянулся за элем и выпил. Все это время ведьма внимательно его изучала.

Затем она налила Кайо вторую порцию эля и произнесла:

– Я слышала, у Риган получилась прекрасная свадьба, хотя они и разозлили короля, разделив чашу с водой корней.

– Так и было, – медленно сказал Кайо, подозревая, что деревья, должно быть, нашептали ей эту новость, поскольку ни один посланец не провожал его до двери Броны.

Ведьма пододвинула к нему чашку и прижала свою:

– Я здесь, граф Дуб.

– Я… не знаю, что делать, – сказал он. – Скажи мне, как моя сестра пожелала бы, чтобы я поступил. Все разваливается на части, и я не знаю, что я здесь делаю.

Кайо не узнавал собственный голос. В нем присутствовали нотки отчаяния. Мужчина закрыл лицо руками. Обе его старшие племянницы теперь замужем за государственными врагами, которые разорвут этот остров на части, и Кайо не понимал, как их можно остановить. Особенно этого скользкого Тира Коннли.

Кайо взмахнул руками, лежащими на столе:

– И, как говорит моя сестра, я даже не могу объяснить Риган, почему это неправильно, что она вышла замуж за Коннли!

– Я знаю, – пробормотала Брона. Она положила свои руки поверх его. – Я знаю, Кайо. Риган не стала бы слушать твои речи.

Мужчина глубоко вздохнул:

– Моя земля умирает. Земли вокруг – тоже. Пастухи должны вести свои стада все выше и выше, все дальше вглубь по направлению к этому лесу, поскольку даже болота не дают достаточно пищи. За последние два года мои коровы телились все меньше и меньше. Деревья цвели лишь половину необходимого времени, в зависимости от того, насколько далеко они находились от центра Иннис Лира.

Ведьма кивнула:

– Остров тянется внутрь, чтобы укрепить власть, с тех пор как наш король закрыл колодцы и прекратил все корневые благословения.

– Так что же делать? Знаешь, я ведь ощущаю этот остров всем своим нутром, Брона. Я чувствую обещание, данное Далат, и я в отчаянии.

– Так же, как и я, Кайо.

– Брона…

– Выжди, будь сильным. Когда Элия вырастет, наступит подходящее время.

У графа Дуба перехватило дыхание.

– Элия! Элия – тень самой себя. Она неприкасаемая. Я должен забрать ее, увезти в жилище наших матерей и спасти ее. Это единственный выход.

– Кем же она была бы на земле твоих матерей? – спросила Брона.

– Внучкой императрицы, по крайней мере, любимой и способной благоденствовать. Ее отец и звезды и защищают Элию, и душат своей преданностью.

– Какие у нее возможности?

– Какие она сама себе пожелает. Ты просто не знаешь, что за женщины в Третьем королевстве. Женщины… центр и мощь всего мира. Это правило, и мы знаем это в пустыне.

Брона слегка улыбнулась.

Кайо продолжал:

– Все ее люди находятся там же. Элия была бы среди них своей. Менее необычной, но и менее обремененной.

– Она хочет уехать?

– Да нет. – В расстройстве Кайо сжал кулаки. – Однако она не может знать, на что похожи другие государства. Элия с детства не знала ничего, кроме Иннис Лира. Ей только пятнадцать, но ты не видела ее сейчас, Брона. – Его взгляд застыл на ведьме. – Сердце Элии разбилось, когда Эрригал и Лир забрали у нее твоего сына. Они очень любили друг друга. Они любили друг друга, ничего не получая от этой любви, кроме самой любви. Ты когда-нибудь так любила? Я не знаю, как они так могли. И Лир не знает. Существует слишком много пластов верности, лжи и полуправды, чтобы взрослые могли так любить. У Элии была такая любовь, и возможно, она перенесла бы ее во взрослую жизнь, если б их не разлучили. Теперь в ней живет глубокое недоверие, и оно хуже, чем ярость ее сестер или отцовский фанатизм.

Кайо замолчал и закрыл глаза, чтобы не завопить. Он не мог разговаривать на эту тему с братом Лиром – тот отказывался даже упоминать имя Бана в его присутствии, тем более, предполагать, что его дочь мог вдохновить бастард с ужасными звездами. Граф вновь взглянул на Брону:

– Разве ты не понимаешь? Я должен действовать.

– Понимаю, – прошептала ведьма и встала. Она отошла, и Кайо тут же ощутил потерю, хотя она всего лишь подошла к коробке, спрятанной на угловой полке рядом с очагом, и принесла ее.

Коробка была вырезана из темного дерева, на ней была выгравирована метка на языке деревьев. Кайо понимал некоторые из слов, но не мог ни читать, ни писать на этом языке, кроме основного благословения плодородию, которому он научился, будучи графом над всеми этими умирающими болотами. Кайо никогда не был уверен, что земля действительно его уважала, и он просил свою бабушку научить его заботиться о нуждах в пределах своих границ. Не было ли разложение в каком-то смысле его виной, не был ли граф Дуб чужим в своих мыслях и скитаниях, чтобы полноценно заботиться о корнях? Бабушка игнорировала его тревогу и упрекала за незнание простейших благословений. Некоторое время земля Кайо процветала. Теперь – нет. Кайо чувствовал, что королевский отказ от воды корней вынудил остров укреплять свою власть здесь, в Белом лесу и все же… И все же Кайо не мог не представлять, что если бы он был более предан Иннис Лиру, никогда бы его не покидал ради путешествий и не отвергал связи с родиной, то корни бы процветали. Ведьма содержала свою часть острова и здоровой, и целой. Почему он так не мог?

Брона подняла крышку, чтобы показать стопку изношенных, позолоченных карт и маленькую шелковую сумку. Не говоря ни слова, ведьма взяла карты, перемешала их, а потом передала Кайо. Он неуклюже сделал то же самое, глядя на изображения корон и звезд, перьев и когтей, червей и корней.

Брона снова взяла карты и выложила все двадцать семь штук в четыре круга, по спирали из центра. Женщина перевернула шелковую сумку на ладонь и подышала на нее. Ведьма прошептала благословение на языке деревьев, и на разложенные карты упали кости.

Каждая из девяти костей сильно ударилась, подскакивая по столу, пока не остановилась. Кайо вздрогнул и уставился на карты.

– Они всегда так падают, граф Дуб, – промолвила Брона после долгого молчания. – Всякий раз, когда я бросаю их для Иннис Лира и Элии Лир. Корона деревьев, Святые звезды и Птичьи черви выстраиваются на всех девяти картах специфичной мастью звезд. Выбор. Сердце и терпение. – Брона покачала головой на Кайо. – Даже сейчас, когда ты здесь, ничего не меняется.

– Что же они значат? Я такие кости не знаю. Их запретили очень давно – почти тогда же, когда я вернулся.

Мужчина не мог перестать смотреть на серебряные линии, нарисованные вдоль корней деревьев каждой карты и на идеальную синеву червей. Края карт Броны казались мягкими и изношенными. Мазки какой-то краски и капли или две потемневшей крови запятнали карту с прекрасной черной птицей, идеально разрезанной на половины, но все еще летящей.

– Значит, мы должны ждать Элию, если хотим, чтобы остров процветал вечно.

Кайо оперся кулаком о колено:

– Мы не можем ждать! Элия в отчаянии, как и наша земля.

– Земля справится, и сердце Белого леса будет биться, пока я все еще здесь. На данный момент этого достаточно. Пока люди вокруг острова шепчутся с ветром, мы можем быть терпеливы. Многие так и делают, граф Дуб, несмотря на королевские указы. В их число входит и Риган Лир.

– Риган Коннли, – поправил ее граф Дуб.

– Риган Коннли.

– Что это за карта? – с любопытством и испугом спросил мужчина, указывая на птицу из двух частей.

– О, Кайо, – вздыхая, произнесла дрожащим голосом Брона – первый признак того, что спокойствие давалось ей с трудом. – О, Кайо, – повторила ведьма. Она подошла к столу и примостилась на краю, беря темную мужскую руку в свою. – Почему она тебя привлекла?

Рядом с Броной граф Дуб успокаивался. Ее пальцы нежно гладили его запястье, пока Кайо говорил:

– Она не упала, хотя и разрезана на две части насквозь посередине. Она живет разбитой.

– Вот та жертва, которую несет эта птица, – прошептала ведьма Белого леса. – Разрезанная, она продолжает летать, несмотря ни на что.

Ее слова затронули что-то в глубине души Кайо, и он наклонился к Броне. Слезы текли по щекам графа Дуба:

– Брона, – начал, захлебываясь, Кайо. – О нет. О нет. Я не могу. Я никогда не хотел… я не… – Мужчина схватил ведьму за бедра, притянул ближе и положил лицо на колени Броны. Она гладила его по голове. Густые черные волосы за три недели отросли. Женщина наклонилась и поцеловала его в затылок, бормоча что-то тихое, пока Кайо плакал.

Прошли сначала мгновения, а потом и часы, и, наконец, мужчина успокоился. Он дышал в складки юбки Броны, и она приподняла уголок ткани, чтобы вытереть щеки графа.

– Останься здесь на несколько дней, мой граф Дуб, – произнесла ведьма. – Оставайся здесь, в своем едином теле. Когда ты находишься в моем доме, тебе необязательно летать.

Он кивнул, сжимая руки Броны. Она была ему нужна.

– Да, – ответил мужчина хриплым голосом.

Гэла

За долгое время непростых отношений Лира и Гэлы сформировался только один их общий интерес – охота на оленя.

Сегодня как раз был славный день для этого: яркий и прохладный рассвет, с ускользающими осенними нотками в ветре. Гэла все организовала, включая ланч, и одолжила отцу пару гончих, поскольку его собственные остались в Дондубхане. Она переманила на свою сторону капитана и лучших разведчиков, а также горстку новых рекрутов, включая Дига, когда узнала, что он мог понять текучий язык деревьев. Это был хороший инструмент для успешной охоты. Возможно, этот язык подходил не только для того, чтобы залезть отцу под кожу. Крупный юноша неловко перемещался на лошади. Ему нужно было заработать право сесть, если юноша присоединится к Гэле на поле битвы.

Лир развалился на своем высоком боевом коне, когда они вышли. Король был полностью расслаблен, невзирая на длину его конечностей. Его волосы вспыхивали каштановыми и серебряными прядями, хлопающими по губам, когда Лир говорил со своими капитанами в темно-синих накидках вассалов короля, которые выделялись среди розового цвета Астора и приглушенного зеленого-серого разведчиков Гэлы.

Поначалу, двигаясь без особой цели, всадники пробирались через луга с цветами позднего лета и с тяжелой, потемневшей от семян травой. Облака играли с солнечным светом, кидались, чтобы прикрыть солнце, что вновь охлаждало воздух, а потом солнце снова жарило. Движение света заставляло Гэлу быть настороже, это отвлекало гончих, ведь порывы ветра и мерцание солнца нравились им больше, чем предвкушение погони. Разведчики Гэлы прислушались к деревьям, когда Лир отвернулся и отправился на поиски оленя.

Царь потребовал емкость с вином, которым он поделился со своими людьми, и продекламировал начало стихотворения из древних времен Иннис Лира о военных оркестрах, звездных пророчествах и чести. В этот раз Гэла получила удовольствие от прослушивания этого стихотворения. Не хватало жеманных банальностей или обычного извилистого повествования, которое слишком часто сопровождалось повторениями и бессмысленными действиями. Дочь Лира не стала присоединяться к отцу, однако слуги декламировали припев вместе с ее отцом или поворачивались вместе с его строками. Легкая улыбка играла на губах Гэлы, когда она смотрела на голубой и изумрудный горизонт края острова и позволяла себе погружаться в мысли, что он принадлежит ей.

Гэла первой заметила, что разведчики подали сигнал, что они нашли оленьи тропы. Молодая женщина подняла руку – прервать стихи Лира. Однако в то время, как люди Гелы и ее молодая капитан Осли замолчали, Лир продолжал трясти головой и отшлифовывал речь. Он декламировал все громче на фоне голосов его подчиненных, пока не прокричал последний куплет. За этим представлением последовали аплодисменты и громкое подбадривание, продолжавшееся, пока их лошади не затоптались в неудовольствии. Разведчики подняли свой второй флаг на западном крае крохотного лесного городка – сейчас или никогда.

Освободив лук из-за плеча, Гэла подтолкнула лошадь вперед. Ветер дул ей в лицо, и молодая женщина пригнудась в седле, подгоняя лошадь все быстрее и быстрее. Позади нее прогремел охотничий отряд. Гэлу больше не волновало, поймали ли они свою добычу. Этот полет имел большее значение – взаимодействие и движение ее тела, лошади и земли внизу – жесткой и дикой.

Гэла остановилась на опушке леса, где разведчик Агар наклонился с седла. Деревья щелкнули и зашептали. Агар сказал:

– Это молодой олень. Мы должны остановиться и поискать в другом месте.

Гэла нахмурилась и едва взглянула на слои зелени и окантовку желтых листьев.

– Что такое? – позвал людей сзади Лир. – Почему мы остановили охоту?

– Молодой самец, отец, – сказала Гэла. – Мы должны повернуть обратно.

– Однако утренние звезды были полны, и это наш первый увиденный олень, а значит, и первое убийство.

Лир вскинул руку, показывая путь в сторону леса.

Агар произнес:

– Слишком молод, моя леди.

– Поищем добычу в другом месте, – ответила Гэла. – Для поддержания здоровья леса.

– Ах! – хмуро рассмеялся Лир, словно сам не мог определить наиболее актуальную эмоцию. – Бартол! Проясни-ка мне звездный знак. Это не были Звезда шести и Глаз шестой стрелы, висящие в яркости, по которым мы теперь должны держаться, чтобы получить добычу?

Седобородый подчиненный со шрамами от ожогов и белыми точками жреца поклонился в седле прямо за Лиром:

– Да, мой король.

Лир триумфально взглянул на Гэлу:

– Мы движемся дальше!

– Отец, – прорычала молодая женщина, держа неподвижно лошадь одной рукой и спокойно положа другую на бедро. – Слишком молодой олень еще не размножался, и вы даже не получите для себя призовые рога в это время года. Идите за другим. Я не благословляю это нападение.

– Зато я благословляю, – напомнил Лир, поднимая руку, чтобы повернуть своих людей вперед, и махая в сторону леса.

Гэла больше не спорила, но подняла подбородок и взмахнула рукой собственной команде. Все эти годы она училась охоте буквально у отцовских колен. Лир научил Гэлу заботиться о нуждах леса и никогда не совершать такие невежественные, безрассудные гамбиты со стадом, лишь для удовольствия.

Звезды, говорил тогда король, одобряли осторожную охоту, благословляли особые отношения между охотником и добычей. Звезды, звезды, проклятые звезды.

– Леди? – пробормотала, едва шевеля губами, Осли.

Принцесса взглянула на капитана и покачала головой:

– Я возвращаюсь в Астор. Устраивайте, если хотите, пикник, но позаботьтесь о моем отце и надейтесь, что олененок сохранит себе жизнь.

Гэла развернула лошадь и заставила ее бежать по скалистому болотистому склону. Тяжело было осознавать, что Осли командовала группой людей, которые должны идти со своей королевой, а Гэла их проигнорировала. Принцесса обнажила зубы и наклонилась к шее лошади. Люди Лира должны были знать лучше, особенно те, кто были с ним годами. Особенно этот проклятый Дурак, неуклюжий, комичный человек, который пришел явно не охотиться и плохо сидел на лошади из-за своих длинных конечностей.

Все они должны были бросить вызов Лиру, когда он изменился. Они не должны были исполнять каждый его ленивый, безответственный каприз, а должны были помочь Лиру стать сильным королем. Но поскольку отец на это не способен, они должны служить Гэле. Служить Иннис Лиру, короне. Гэла не желала бы, чтобы ее люди игнорировали причину, по которой она могла отдать безумный приказ. Она хотела дать возможность Осли говорить с ней, честно высказываться о ее мнениях, быть сильной. Гэла окружила себя наставниками и советниками, такими же сильными, как и она сама, чтобы укрепить свою власть! Чем были подхалимы и трусы, как не признаками гнили и болезни? Гэла в неожиданной ярости чуть не подняла свою лошадь. На лице принцессы появились слезы, намного холоднее ее пота. Ярость? Молодая женщина приказала своим людям прекратить охоту и уйти. Пыхтя и качая головой, лошадь под ней танцевала на месте. Гэла прошипела успокаивающие слова, похлопала ее по спине, склонилась над лошадью. Каким же безумием были эти необузданные, импульсивные эмоции? Сегодня произошел всего лишь один короткий эпизод в длинной череде дурных поступков ее отца, так почему же это так разозлило и расстроило ее? Лир и раньше не уважал свою старшую дочь. Он научил слуг подражать себе. Все это Гэла уже знала, и боли должно было быть меньше.

Через несколько месяцев именно Гэла станет правителем Иннис Лира. Она и Риган, помазанные и благословленные в середине зимы, и их отец никогда уже не сможет творить подобные вещи. Звезды перестанут оказывать какое-либо влияние на королевское правление.

Гэла опустила плечи и села. Лицо ее стало твердым, как железо. Четверо солдат, включая Дига, догнали молодую женщину и выстроились позади нее. Она встретила их взгляды. Те ответили Гэле всего лишь хорошо проявляющимся контролем, и, возможно, небольшой заботой о ней. Гэла медленно кивнула, и солдаты ответили тем же.

Девушка развернула лошадь и снова пустилась в путь, теперь уже плавной, но быстрой трусцой, ощущая себя не в своей тарелке. Пока лошадиные копыта равномерно стучали по земле, она вздохнула и ощутила новый приступ раздражения, но уже чуть более мягкий, чем до этого. Гэла не позволяла мыслям рассеиваться. Она была сосредоточена на пути вперед и на возвращении в Астор.

Город наконец-то стал виден, когда они скакали по гребню предгорья, наполняя долину цветом и шумом, тонкими струйками дыма, скользящими все время вверх, словно серебряные ленты. Гэла сидела высоко, ведя своих солдат вниз, к городской стене и под зубчатые своды. Продвигаясь через город и периодически кивая, Гэла думала о гражданах, которые ей махали или кричали. Появление Гэлы было желанным и обычным зрелищем здесь.

Когда они достигли крепости, Гэла ничего не сказала ни Дигу, ни остальным. Молодая женщина слезла с лошади и бросила конюху свои поводья. Без замечаний и команд она ворвалась через узкую входную дверь нового замка и устремилась вверх по высокой каменной лестнице. Ее темп ускорился практически до бега через тесные коридоры, освещенные только канделябрами и тонкими щелями для стрел. Наконец, старшая дочь Лира захлопнула дверь своих покоев. Тяжело вздохнув, она закрыла деревянную дверь и нащупала ключ в крепких завязках ее охотничьей куртки – Гэла жаждала освободиться от нее.

– Гэла, – раздался громкий и удивленный голос ее мужа.

Принцесса подняла голову и увидела, как Астор обходит ее стол, уронив несколько писем.

– Что ты делаешь в моей комнате? – зарычала Гэла, приближаясь к мужу.

Астор схватил жену за плечи и встряхнул:

– Гэла, что случилось?

– Ты читаешь мою корреспонденцию? – потребовала ответа Гэла.

Астор шокировал жену своим поцелуем в тишине покоев.

Гэла на какое-то мгновение оцепенала, удивленная его смелостью. Астор же явно воспринял это как согласие: он расслабил рот и прижал свои руки к лицу Гэлы, нежно сжимая ее подбородок.

Гэла отстранилась со словами:

– Что ты задумал, Кол?

Граф Астор прикусил губы, они быстро восстановили розовый оттенок.

– Ты выглядишь расстроенной, жена, – произнес он многозначительно, словно напоминал Гэле, что она добровольно вступила в эти отношения.

Жена прекрасно знала, какой выбор сделала. Гэла подняла руку, чтобы тщательно вытереть нижнюю губу большим пальцем, а затем сказала:

– Мой отец настоял на охоте на слишком молодого, по мнению разведчиков, оленя. Его не волнует здоровье леса.

Руки Астора по обыкновению легли на бедра Гэлы:

– Я беспокоюсь о его уме.

– Ты преуменьшаешь проблему, Кол. Он сумасшедший. Поведение отца делает окружающих такими же. Лир должен быть освобожден от обязательств перед слугами. Я должна их всех отослать. Перерыв пойдет слугам на пользу.

– Лучше завоевать их для нас.

– Пока они слушают моего отца, они ко мне не присоединятся. Так что мы ждем.

Гэла освободилась от хватки мужа и добавила:

– Ну-ка скажи мне сейчас, Астор, что ты делал здесь – за моим столом, в моей комнате и без меня?

Мужчина встретил взгляд Гэлы и произнес:

– Я писал тебе записку. Я немедленно уезжаю в Дондубхан.

– Что случилось?

– Коннли уже выслал своих людей в Бридтон и в Лоубинн, так что я буду немедленно заявлять о нас в Дондубхане, а не ждать ближе к середине зимы.

– Хорошо, хорошо, – усмехнулась Гэла. – Оставь Коннли в покое. Я бы пошла вместе с тобой, однако нам лучше присутствовать и здесь, и там. Ты будешь там Астором, а я почти королевой здесь, но не для того, чтобы меня слишком рано заметили.

Астор взял Гэлу за запястье:

– Именно об этом я и подумал. Мы все еще совпадаем во взглядах, несмотря на твою веру в сестру.

– Пусти, – тихо попросила жена.

– Ты избегаешь ложиться со мной в кровать после того, как вернулась из Летней резиденции.

Гэла с усмешкой отрицала это.

– Скоро ты станешь верховным регентом, даже раньше своей сестры Риган, поскольку положение половинчатой короны долго не продлится. Мы этого не допустим. Ты получишь то, что искала, и я хотел бы заниматься этим чаще. Подобное невозможно, если не уравновесить твои женские звезды.

– Я знаю, – честно сказала молодая женщина. Существуй другой способ захвата власти, она бы никогда и не выходила замуж.

Муж снова поцеловал Гэлу, опустив руки на ее талию, а затем сжал их, чтобы крепко держать старшую дочь Лира. Его рот жаждал: мужчина сжал их бедра вместе. Она не сопротивлялась, но и не давала ему поблажек. Насколько была бы проще жизнь Гэлы, испытывай она влечение: к нему или к кому угодно.

– Гэла, – произнес Астор еще не закончив поцелуй, а потом отклонился. Брови нахмурились, бледные глаза покрылись тенью. – Что же с тобой творится? Знаю, у тебя нет любовников, даже той девушки Осли, которой ты так дорожишь. Ты не ищешь удовольствия или общения на стороне.

– Мне этого не нужно, – сказала Гэла пренебрежительно.

– Нужно всем.

Гэла пожала плечами и отошла от него. Молодая женщина приблизилась к письменному столу и провела рукой по письмам. Одно из них было открыто и наполовину написано рукой Астора.

– А я и не все, – гордо сказала жена, мельком взглянув на Астора.

– Поэтому-то я и женился на тебе.

Астор стоял, уперев руки в бедра, злой и восхитительно царственный. Его широкая грудь растягивала шерстяную куртку и золотые цепочки, привязанные от плеча к плечу. На левой мочке уха висел большой топаз, сверкавший, как кольца на его пальцах, и ударявший по шее кованой медью.

– Заведи любовницу, Кол. Я тебе не запрещаю.

– Ты – моя жена. Я тебя хочу и поэтому женился. Сделать тебя моей, Гэлой Астор.

– Я тебе не принадлежу, – фыркнула Гэла. – Скорее уж ты – мой щит, как ты и говорил. Твои звезды необходимы, чтобы сделать меня королевой. Вот и все.

Астор подошел к жене, схватил за руку и потащил к себе:

– Ты – моя, поскольку ты так же сильно, как я, желаешь иметь эту корону. Ты пришла ко мне, когда твоя мать умерла, чтобы я сделал тебя сильной. Сделал тебя воительницей. Посмотри на себя, – мужчина наклонился так, что его борода защекотала ее подбородок. – Ты – воительница, и будешь свирепой королевой. Рядом со мной.

Гэла крепко вцепилась в его куртку и процедила сквозь зубы:

– Да, ты будешь рядом со мной, когда я стану королевой. Все сделано. Так зачем ты сейчас обсуждаешь со мной эту тему, Кол Астор?

– Нам нужен наследник. Больше нельзя ждать. После семи лет брака мы достигли своей цели – короны. Теперь мы должны ее сохранить, и для этого нам нужен ребенок. Дети. Ты не сможешь убедить себя в обратном.

Жена отстранилась от него и села на край стола.

– Риган…

Астор поднял свою твердую и ровную руку, указывая на Гэлу:

– Риган нам в этом не союзник, – жестко произнес мужчина. – Если она выносит здорового ребенка, а у тебя его не будет, то Коннли сплотит всех против нас, не важно, насколько надежно сейчас получение короны.

– Сестра Риган – мой союзник, и более чем кто-либо другой.

– Я – твой союзник. Она уже много лет назад пошла против тебя, когда вышла замуж за Коннли!

Не в характере Гэлы было спорить о человеке, если она считала его мотивы ясными. Старшая дочь Лира уставилась на мужа и сказала вежливо, с прохладцей:

– Ты должен был уже понять, что не сможешь встать между мной и Риган.

– Ты ею ослеплена.

Астор схватил женщину за колени, раздвинул их и приблизился. Гэла угрожающе, по-волчьи, вытянула губы, но муж уже переместился к ее бедрам и сильно надавил на них пальцами, практически до синяков.

– Будь осторожен, Кол, – предупредила Гэла.

– Что же ты будешь делать без наследника? Риган, кажется, не способна его произвести. Ведь даже если вы укрепите наше правление, если мы все справимся, то что потом? Что случится с Иннис Лиром через двадцать или тридцать лет? – продолжал муж, давя со всей силой руками на ее бедра.

– Вернем Элию домой, – процедила Гэла сквозь зубы. Она не цеплялась за Астора и не пинала его. Гэла не позволит ему увидеть, как воительницу раздражает его поведение. Это унизительно.

– Элия! – мрачно усмехнулся мужчина. – А ведь ее дети вполне могут принадлежать Аремории! Тогда почему ты предпочитаешь, чтобы ее дети были твоими наследниками, а не собственные?

– Мой род – это мои сестры, Кол. Тогда, какая разница, кто продолжает? В империи моей бабушки племянница императрицы всегда наследовала за ней. Таким образом, создается более мощная карта крови и альянса.

Гэла чувствовала, что ее ярость усиливается, и шипы ее ударов били по ее доспехам, с каждым мгновением, когда Астор касался ее или спорил.

Муж сказал:

– Так ведь это не Третье королевство, и я бы хотел иметь наследников – сыновей и дочерей моей собственной линии. Своей глупостью ты унижаешь не только Иннис Лир. Но и мою кровь.

– Да мне плевать на твою кровь, глупец.

– Тебе лучше начать уважать ее, или мне помогут звезды…

– Звезды! – закричала старшая дочь короля Лира, отпихивая от себя мужа и вскакивая на ноги. – Звезды давно должны были обеспечить тебе именно такое будущее, если они вообще чего-то стоят. Я знаю свои звезды. Они обещали, что от меня родятся великие потомки. Это грандиозная шутка. Ты можешь ложиться вместе со мной целую вечность, а дети у меня все равно не получатся. И так было всегда – с тех пор, как мы стали мужем и женой.

Астор злобно улыбнулся и возразил:

– Ты не можешь избежать одних звезд, а другие использовать, чтобы получить корону. Я изучал твое рождение и просмотрел все твои знаки. Ты детородна, Гэла, ты – страстная.

Гэла положила руку ему на грудь.

– Нет. Я их изменила. Я сделала это сама с собой. Я принимаю решения и действую в соответствии с ними. Я не позволяю звездам или пророчествам диктовать свой выбор. Они инструмент, и не более того.

– Что сделала… сама с собой? – быстро заморгал Астор.

– Я не могу вынашивать ребенка по собственному выбору и необходимости, Кол. Брона из Хартфара сожгла мою утробу, прежде чем ты наполнил ее своим семенем.

Астор ударил жену.

Удар согнул Гэлу, и она схватилась руками за угол письменного стола.

– Ложь! – закричал мужчина.

В голове Гэлы зазвенело, но больше от шока, чем от боли. Она сморгнула, потом повернулась и ударила Астора в живот. Женщина дала ему пощечину. Кровь коснулась кончика ее языка, и Гэла сплюнула на пол.

– О, Кол, – тихо и угрожающе произнесла молодая женщина.

Астор схватил ее за горло.

Так они и стояли. Гэла усмехнулась, приподняла подбородок и встретила его пристальный взгляд.

– Делай, что хочешь, – прошипела молодая женщина сквозь зубы.

– Это все из-за твоей матери? – спросил Астор. Вена пульсировала на его виске, в ярко-розовой части, куда она его ударила.

Гэла обхватила мужчину за плечи:

– Это все из-за того, что я буду носить корону и получу ее как королева, а не как мать и жена. Я первая дочь по времени рождения и самая сильная. Я не виновата, что меня заставляют притворяться твоей женой, притворяться обычной женщиной, живущей на острове, чтобы получить власть у тебя и твоих соратников.

Астор, дрожа, внезапно опустился на короткий деревянный стул с округлыми рукоятками.

– Бесплодная, – произнес мужчина с горькой улыбкой. – Какая ты, однако, интриганка, Гэла Лир! Ты выиграла войну, прежде чем я узнал, что должна была быть битва.

Воительница подошла к мужу, наклонилась и положила одну руку на подлокотник его кресла.

– Из-за этого ты тоже станешь королем. Радуйся.

– Никогда, – пробормотал Астор. – Вот когда у нас будет корона, когда мы победим Коннли, то вернемся к этому разговору, жена.

Гэла улыбнулась и спросила себя, будут ли они жить вместе так долго.

Лис

Бан ждал в коридоре у отцовских покоев, возле окна на низкой скамейке, помещенной к гладкой деревянной стене. Это была часть нового замка, построенного из дерева и гипса. Окна выходили на юго-восток. Бан достал письмо из своего пальто. Он написал его размашистым почерком, максимально похожим на манеру письма Рори.

Прислонившись к подоконнику, Бан прижал руку ко лбу и неровно дышал, будто отчаянно пытался обуздать сильную боль. Скользить под защитой противника.

Этот план Лиса приведет к получению для Моримароса железной магии и докажет Элии ту легкость, с какой отец может свергнуть детскую любовь. Это подорвало бы звезды, которых так фанатично придерживался король Лир.

Все, что требовалось Бану, – опуститься до уровня, какого они и ждали от бастарда. Эта мысль с неожиданным трепетом шокировала его.

Низменный и мерзкий. Так говорил король о Бане, и его собственный отец никогда не возражал. Возможно, они оба желали усыпить его бдительность, но Бан узнал все о низких и мерзких созданиях, когда он охотился и выслеживал, когда рубил мечом кишки другого человека, когда зарывался в землю, чтобы похоронить товарища или прикрыть армейское дерьмо. Бан видел, как земля принимала низменные и мерзкие вещи и снова превращала зловоние в прекрасную жизнь. Цветы и свежие травы. Разноцветные грибы и клумбы их мха. Волшебство. Могли ли все это создать звезды? Никогда. Только земля – дикая, таинственная, темная – имела такую силу.

Силу Бана.

Молодой человек провел зиму, когда ему было семнадцать, в поместье своих двоюродных братьев и сестер – Алсаксов на северо-востоке Аремории, в непосредственной близости от границ Бургуна и Диота. Прошлым летом Лис Бан продолжал сражаться бок о бок с пехотинцами в армии Моримароса, тихо работая непосредственно на короля. Бан сам проделывал всю низкую солдатскую работу, которую и ожидали от него Алсаксы, без каких-либо жалоб, а затем, вместо того, чтобы присоединиться к товарищам за едой и питьем после смены, он мог ускользнуть, чтобы исполнить приказ Моримароса. Часто это значило проникать на земли оппозиции – в приграничные города Бургуна или поместья мятежных аристократов. Бан спал с голодными стадами овец, в небезопасных гнездах рядом с беркутами и в утробе сердцевины дерева, когда находил дерево, которое ему полностью доверяло. Всегда измученный, всегда испытывающий жажду. Когда Бан пропадал из армии на несколько дней, Ла Фар говорил с командиром Лиса, Алсаксом и все улаживал. Бан на долгое время присоединялся к пехотинцам, чтобы не выглядеть всего лишь хитроумным дезертиром.

В конце той летней кампании король пригласил Бана к себе в гости – провести целых два дня в Лионисе, трудиться с Моримаросом и Ла Фаром над ремеслом, связанным с мечами, над ездой и любыми боевыми навыками. Это было одно из лучших времен в его жизни, поскольку Бан был надежным, и к молодому человеку относились так, как он заслуживал.

Когда Лис Бан вернулся зимовать в поместье Алсакс, он обнаружил письмо короля. По приказу короля Лис уже не должен был жить среди пехотинцев. Ему разрешалось использовать холодные снежные месяцы лишь для магических исследований, и для размещения Бана выделялась комната.

Лис Бан имел намерение вернуться к Моримаросу искусным магом. Его служение королю было единственным, что заставляло других признавать ценность Лиса, и поэтому он будет сиять вне зависимости от того, если даже что-то его запятнает.

Существовали тяжелые старые книги о магии, написанные наблюдавшими за этим искусством, однако в Аремории не было уже ни одного практикующего, и Лис Бан не мог найти себе учителя. Вместо этого он решил учиться на примере деревьев и зверей, в основном путем экспериментов. Его маленькая угловая комната на верхнем этаже бледного известнякового поместья постоянно пахла соснами и воском, плесневелыми летучими мышами и сладкими зимними ягодными припарками, яркими пряными чернилами, сделанными из сердцевинных соков деревьев, и огнем. Бан работал на коврике из волчьей шкуры, на обороте которого на коже он рисовал древесным углем. Там молодой человек выгравировал слова на языке деревьев и нарисовал круги – корневые диаграммы для навигации. Обычно полупустая тарелка с хлебом, сыром, холодным сухим мясом находились рядом с ним, а вино из бутылки он даже никогда не наливал в чашку. Во время работы на нем были только широкие шерстяные брюки, окрашенные в коричневый цвет зимнего леса, поэтому молодой человек мог легко изрисовать угольными рунами свою грудь или вырезать свое имя на ключице.

В такой обстановке Рори и нашел Лиса Бана, когда толкнул дверь, соединявшую их комнаты. Молодой мужчина слегка спотыкался после страстных утех и почти опустошенной бутылки вина, которое недавно пил. Раскрасневшийся и рассеянный, Рори бросил взгляд на своего старшего незаконнорожденного брата, удивленный, что на том было еще меньше одежды, чем на самом Рори, что молодого человека покрывали пепельные полосы, написанные на языке деревьев.

– Ты занимаешься магией? – закричал Рори.

Бан нахмурился на волчьей шкуре. Он положил руки на свои ноги. Пальцы его правой руки почернели. В левой руке он держал три черных вороньих пера. У него не было сил после полуночи пройти с братом через попытку прошептать секрет далекой стае воронов в тонком канатике соснового дыма.

– Да, но уже поздно, и мне нужно отдохнуть. – Бан посмотрел на своего младшего брата: широкие штаны и голые ноги, подбитый мехом балахон, растрепанные волосы и длинные розовые царапины, перечеркивающие веснушки на шее. Бан поджал губы. Рори пробыл здесь всего три недели, но уже успел завести любовницу или даже трех.

– Я хочу узнать, как колдовать, – выдохнул Рори, стоя на коленях рядом с Баном.

Это волшебство принадлежало Бану. Оно было только его, и он не хотел делиться своими способностями с Рори. Рори и так обладал многими вещами, которые должны были бы принадлежать его старшему брату. Бан сказал:

– Чтобы прислушиваться к ветру, нужны тишина в сердце, спокойное дыхание и готовность к умиротворению, брат. Ни одно из этих качеств не является навыками, которые культивируешь ты.

– Твое сердце тоже неспокойно, брат.

– А я вижу твой румянец.

– Ты просто не одобряешь мою ночную деятельность, – с самодовольной и дразнящей улыбкой произнес Рори.

– Да, но это не делает мои слова менее правдивыми. Ты никогда не научишься магии, если будешь так настойчиво фиксировать и внимание, и страсть на духе шума.

Рори толкнул Лиса Бана локтем.

– Так вот почему ты избегаешь развлечений с обнажением? Из-за твоей магии?

– Верно, но еще и по более очевидной причине.

– По какой же? – рассмеялся графский сын.

– Ты мог стать отцом бастарда, – прошипел Бан.

– Если он похож на моего брата, Бан, это было бы здорово! Я – только «за».

Бан нахмурился, но Рори его обнял, все еще смеясь, и, очевидно, понимая каждое слово.

– Не бойся, Бан, никакая власть на небесах или в корнях не могла бы помочь любовнице заполучить ребенка от меня.

Бан начал насмехаться в ответ, но уловил иронию в улыбке брата.

– Это мужчина? – спросил он, притихнув.

– Эрус Ор, – признался Рори. – Он сильный.

– Ты должен остановиться и впредь быть осторожным. – Бан схватил брата за руки. – Разве ты не слышал о человеке Коннли, которого за это казнили?

Рори отмахнулся от старшего брата:

– Все нормально. Это Аремория, а не дом. Кроме того, Коннли убил этого человека, поскольку он был женат на кузине Коннли и предал ее, а не потому, что он изменил ей с мужчиной.

В расстройстве Бан подошел к окну и схватился за холодный каменный подоконник. Даже если бы он захотел, то никогда бы не смог пойти на такой риск в своем положении, несмотря на благосклонность Моримароса, несмотря на его успехи в войне. У Бана был железный стержень его репутации.

А вот его золотой брат Рори смеялся в беззаботной уверенности в собственной непобедимости.

По сегодняшнему плану Бана, через три года он сделает все, что нужно: разрушит Эрригал и ворвется в самое основание острова, осуществит цели Моримароса и докажет Элии, что она не сделала ничего плохого. Однако больше всего это ранит Рори, лишив его уверенности в себе. Бан был магом, показывающим правду мира. Он хотел доказать Рори – люди иногда ужасны и несправедливы, а человек не всегда заслуживает то, что получает, и что это и есть последствия беззаботной жизни.

Бан готов был учить своего брата.

Лис услышал хлопок кожаной одежды: тяжело ступая вверх по лестнице, похоже расстроенный, шел его отец. Приход отца мог сработать в пользу Бана. Лис скомкал письмо и положил обе руки на голову, выставив вперед локти у оконного проема.

– Бан! – огрызнулся Эрригал. – Что это такое?

Бан выпрямился, с волнением опустил глаза и поспешил спрятать фальшивое письмо в кармане, близко к сердцу.

Граф был один, одетый в повседневные лен и шерсть. У него был пояс с мечом, обвязывающий его куртку, и ножны для простого солдатского клинка. Эрригал положил кулак напротив навершия и сердито взглянул:

– Почему ты так быстро это все убрал, сын?

– Ничего страшного, – сказал, покачивая головой, бастард Эрригала. Его губа пульсировала в том месте, где он получил рану, когда боролся с Рори.

– Охо-хо! Зачем ты пытаешься скрыть это от меня? – Эрригал вытянул вперед крупную руку. – Если это ничего не значит, то я ничего и не увижу.

Бан поморщился. Он хотел скрыть трепет битвы, вновь поднимающийся в его венах:

– Это ведь только записка от брата. Я еще не дочитал ее до конца. Я думаю, этот текст не для тебя.

– Отдай мне его, мальчик. Иначе я очень сильно обижусь, – произнес Эрригал и снова протянул руку.

– Я думаю, в любом случае это приведет к обиде.

– Позволь мне взять письмо.

С видимой неохотой Бан отдал письмо и добавил с опущенными глазами:

– Надеюсь и даже искренне верю, отец, что Рори написал все это исключительно для проверки моей добродетели. Он ничего не знал обо мне с тех пор, как в прошлом году бросил наших кузенов в Аремории и слышал только то, что говорят обо мне. Дескать, я бастард и поэтому не заслуживаю доверия.

Эрригал разочарованно зарычал и схватил письмо. Граф так яростно его развернул, что край письма оторвался. Бан скрестил руки на груди и стукнулся спиной о стену, с легкостью притворяясь взволнованным. Сейчас молодой человек узнает, был ли Эрригал ужасным и мог бы превратиться в Лира.

Губы отца двигались со словами, которые он читал про себя. Его глаза сузились, а губы под бородой побледнели. Вдруг болезненная нить разочарования пронзила Бана. Лис надеялся, что его отец все-таки лучше, что граф не может поверить, что его так легко предаст собственный сын. Это была та самая проклятая часть Бана, которая должна была остановить тоску по одобрению его отцом. Лис стиснул зубы.

– Лишь почтение к возрасту удерживает лучших из нас от власти, – недоверчиво прочитал Эрригал. – Мы не получим состояние, пока не станем слишком старыми и не сможем уже им наслаждаться. Поэтому-то мы ждем, – рука Эрригала дернулась. – Мы должны вместе поговорить об этом, поскольку ты получишь половину его доходов и возлюбленную своего брата.

Повисла тишина, и лишь прохладный ветер доносил лязг из кузниц и вой великого леса. Эрригал хлопнул кулаком по деревянной стене.

– Бан, – прошептал мужчина, глядя мимо сына в окно. – Может, это не мой Рори? Допустило бы его сердце это писать? Я бы не подумал.

Бан тщательно сымитировал нахмуренность, хотя ему хотелось ударить Эрригала, сбить с ног и наступить отцу на горло – показать, насколько это больно.

Эрригал кинул острый, пылающий взгляд на Лиса:

– Когда ты получил это письмо? Кто тебе его принес?

– Я нашел письмо в соседней комнате, – ответил ему Бан. Он старался не смотреть пристально на отца, чтобы не столкнуться с его яростью.

– Это точно его почерк? Рука твоего брата?

Бан лишь покачал головой:

– Если бы он писал что-то хорошее, то я мог поклясться, что это писал Рори. Однако конкретно в этом случае я не могу четко сказать «да». Кажется, это не его слова.

– Это его почерк.

Слова в письме звучали как смертельные удары – тупые, твердые и обещающие кровь.

Граф скомкал письмо и оскалился:

– Какое торжество ожидает этого неблагодарного щенка! Ах! Найди-ка его. Я могу развеять его представление о том, что я слишком стар и слаб для руководства.

Бан протянул руки, чтобы остановить Эрригала. Он позволил графу увидеть собственный гнев.

Эрригал мог читать письмо, как хотел.

– Подожди. По крайней мере, до того, пока не услышишь, что он намеревался сказать этим письмом. Мы пока не знаем, писал ли он это, что он имел в виду – возможно, он испытывает меня.

– Бан! – выдавил Эрригал сквозь стиснутые зубы.

– Отец, – Бан положил руки на широкие плечи графа. – Не надо поступать, как Лир. Если ты пойдешь против Рори, а это окажется просто ошибкой, то тут возникнет трещина в твоей чести, а не в его. Только взгляни на хаос, который испытывает Иннис Лир: уже изгнаны граф Дуб и принцесса, а Коннли и Астор готовы передушить друг друга. Нам как раз и нужно, чтобы Рори был невиновен.

Граф быстро двигал челюстью, его густые брови были гневно сдвинуты.

– Это – катастрофа. Здесь ты прав. Если уж мой собственный сын… Ах… Он не может быть таким чудовищем.

– Не может.

Оба мужчины наклонились к окну. Они тяжело дышали, хотя и по разным причинам.

– Ах, Бан, – раскис Эрригал, и Бан встал на колени.

– Когда ребенок идет против отца – это неестественно. Противоестественно звездам, а ведь они нас предупреждали затмениями, разделениями друг против друга, потерянной любовью. И что мы можем сделать? Небо и земля, я люблю этого прекрасного и несчастного мальчика. Он должен быть таким же хорошим, как ты, таким же преданным. Посмотри на его звезды! Мальчик родился под такими хорошими звездами.

Граф ударился головой о стену и закрыл глаза.

– Узнай правду, Бан. Открой ее, – произнес Эрригал.

– Непременно, отец, – сказал молодой человек, прижимаясь к нему лбом. Его рот кривился, а глаза горели, но граф этого просто не видел. Звезды. Всегда звезды рождения. Слепота стариков и слабость их веры – вот то оружие, которое Бан мог развернуть теперь против них, до конца осознавая его мощь.

Сбежав вниз по каменной лестнице, истертой посередине целыми поколениями солдатских ботинок, Бан пробрался на кухню, где, как он знал, уже находился Рори Эрригал, флиртовавший с поварами и горничными, пока те готовились к празднику. Лис остановился за углом в душной кухне, ловя дыхание младшего брата. Наконец Рори поднялся по лестнице из кладовой. Молодая женщина пробежала мимо Бана, неся полную тарелку с дымящимся хлебом. Она улыбнулась ему, но Лис был сосредоточен на истории, которую рассказывал Рори: «И хотя он был избит и изранен, но Бан вцепился в свою добычу – подштанники командующего силами Диотана»!

Торжественные слова разлетелись в смех и восторженные возгласы по меньшей мере дюжины глоток.

Бан спустился вниз, удерживая за поясом меч. Группа молодых людей – слуг небесно-голубого Эрригала, два поваренка в фартуках и даже некоторые молодые женщины, запачканные мукой и улыбающиеся из-под потных волос – все стояли вокруг длинного стола, ныряя головами между банок со сливками и маслом. Те висели на крючках, чтобы не допустить вторжение крыс и насекомых.

– Ты должен был рассказывать истории о своих подвигах, – мягко сказал Бан.

– Бан Эрригал? Ха! Черви! – Рори протянул ему руку. – Расскажи им историю обо мне.

Бан натянуто улыбнулся, понимая, что хотя его присутствие и не разрушило дух комнаты, но определенно его нормализовало. Они уверенно приняли его, но Бан Эрригал не заслужил подобного легкого отношения.

– Рори, у меня срочное дело только для твоих ушей.

– Тогда потом, – пообещал Рори, дико гримасничая перед своими знакомыми, через толпу которых пробирался к Бану. – Что случилось, брат?

– Подожди, – сказал Бан, вновь ведя Рори на кухню. Он вышел из ее задних коридоров к территории между кухнями и конюшнями. Вечернее солнце сияло достаточно высоко, чтобы ослепить наружную черную крепостную стену. Бан прислонился плечом к грубой стене и очень близко притянул к себе Рори:

– Ты уже говорил с отцом, когда вернулся сегодня?

– Да, и я говорил тебе об этом перед самым купанием.

– И все? А в последнее время?

– Нет, – нахмурился Рори.

Бан кивнул, якобы с подозрением.

– Он казался здоровым? Вы хорошо с ним расстались?

– Что случилось? – младший сын Эрригала смотрел на макушку Бана.

– Он на тебя за что-то злится, – спокойно ответил Бан.

– Злится? На меня? Почему это?

– Не знаю, но он только что рассвирепел и на меня.

– Я должен пойти к нему и выяснить причину недовольства.

– Нет, Рори, подожди. Эрригал ведет себя просто кошмарно. Ты должен удалиться с его глаз на несколько дней.

– Уйти? Я же только что приехал!

Бан спокойно и глубоко вздохнул:

– Позволь мне быть твоим послом. Тебе надо попасть в дом Броны. Там ты можешь быть в безопасности. Я пришлю тебе информацию, которую найду, и о том, когда ты должен вернуться.

Рори, как в детстве, прикусил нижнюю губу. Это был удар по совести Бана, но не настолько, чтобы Лис изменил свои слова.

– Поверь мне, Рори, – сказал он. – Иди.

– Какой-то негодяй поступил со мной плохо, – тихо произнес Рори.

На мгновение Бан Эрригал даже подумал, что недооценил своего брата, то есть Рори увидел притворство Лиса и обвинил его, но нет – Рори просто схватил Бана за плечи и сгреб его в сокрушительные объятия. Бан медленно поднял руки вверх.

– Иди вооруженным, – пробормотал он, и Рори дернулся:

– Вооруженным?

– Ты должен быть чрезвычайно осторожным. Такие вот странные времена, когда отцы идут против детей…

– Прямо как король, – внезапно испуганно прошептал Рори. – Он говорил о затмениях как о предзнаменованиях, и наш отец тоже был на краю. Изгнания, неверные дочери и некоторые затмения. Он, должно быть, охотится за опасными червями… червями земли.

– Да, – процедил Бан сквозь стиснутые зубы. Они прижались друг к другу щеками.

– Я ухожу, но с твоей любовью, – произнес Рори, – а ты остаешься с моей.

Бан обнял брата. Это был урок: в то время как Бан использовал против него величайшие слабости своего отца – недоверие, непомерные амбиции и одержимость звездами – против Рори Бан применял только добродетель.

Элия

Балкон у кабинета Моримароса был полукруглый, защищенный короткой мраморной резьбой в форме ограды пышно цветущих роз. Цветы на камне тянулись по стене башни к центральному двору, туда, где, как предполагала Элия, люди Лиониса иногда собирались послушать их короля. Она положила обе руки на перила и наклонилась лицом вниз, представляя себе всю Ареморию, корону, сдавливающую ее голову через косы, и сладострастные слои оранжево-белого королевского свадебного платья, переливающегося на ее теле. Или, возможно, она будет носить в доме Лира темно-синий и белый цвета. Потом, как настойчиво говорила ей Аифа, Элия всегда очень красиво выглядела в огненных цветах.

Закат перед ней будто бы разлился по огромным городским холмам.

Это было захватывающее зрелище, не похожее ни на одно увиденное на ее острове. Элия верила, что понимает, когда наступает лето и конец лета. Иннис Лир держал этот сезон в запасе, летом расставаясь с теплыми туманами и дождями и вступая в моменты кристально чистого солнечного света и прохладных, прекрасных вечеров полевых цветов и ветра. Вспышка улыбки, которая ценилась больше из-за мимолетности.

Однако Аремория не позволяла этой улыбке пройти или исчезнуть без поклонения. Сельскую местность словно захватили короткие дни, она будто погрузилась в буйство красок. Элия привыкла к рыжим осенним дубам и хрустящим бурым листьям, но не к такой дикой местности ярко-зеленого и кроваво-фиолетового цвета и не к узким полосам желтого, ярким, как топаз. Белый город отражал небо, а холмы были изумрудными и золотыми, насколько могла видеть Элия дальше городской стены. Аремория была сильна жизнью, между тем как Лир замерзал, болел и был на грани смерти. Ей не хотелось бы думать, что в последнее время остров все сильнее и сильнее распадался, едва уступая зиму весне.

Как Элия скучала по своему острову, так она тосковала и по отчаянной опасной красоте бушующих морей, и по голым выносливым горам, и по голодным призракам Белого леса. Элия попыталась на мгновение успокоиться и заглушить тоску по дому.

– Элия, – позвал из своего кабинета Моримарос. – Мне жаль, что я так поздно.

Прежде чем она смогла повернуться, король Аремории уже зашел сзади, и его рука нежно прижалась к спине принцессы. Прикосновение лишь обострило ее тоску.

– Вы несчастны здесь, леди? – спросил он. – Я замечаю только печаль в ваших глазах, когда вы смотрите на мой город.

Она промолчала, глубоко дыша, чтобы успокоиться и сконцентрироваться на тепле его руки. Большой палец Моримароса скользнул по ее коже, по позвоночнику, воротнику ее платья. Элия все еще не хотела выходить за него замуж, но насколько же легко будет принять предложение Моримароса, отдать себя этому сильному королю, позволить подчиниться его власти. Именно так, как она была поглощена своим отцом. Не потому ли Риган выбрала Коннли, поскольку он был очень живым и мог пробиться к ее душе?

Элия повернулась и посмотрела мужчине в глаза. Выражение его лица не оставляло места для капризов или красивости, и Элия задавалась вопросом, как такое яркое место могло превратить Моримароса в очень серьезного и вдумчивого человека. Но в его чертах проявлялись гордость и легкое напряжение, которое принцесса собиралась усилить. Его оранжевое кожаное пальто было распахнуто, рубашка на шее развязана.

У него не было пояса с мечом. Закат осветил взор Моримароса и прошелся по его бородатому подбородку.

– Вы прекрасны, – резко произнес молодой мужчина.

Моримарос застал ее врасплох. Элия не знала, что король Аремории был неразговорчив с ней по причине нервного напряжения. Он переживал, находясь наедине с ней, здесь, на этом балконе, в самом сердце своей страны и замка. Он испытывал смирение наравне с острыми ощущениями. Могла ли она влиять на Моримароса точно так же, как он на нее? Мог ли ее голос заставить его сердце колотиться? Она позволила Аифе побаловать себя между прерванным заседанием совета и этим обедом. Элия слишком долго купалась и втирала масло в кожу и волосы до тех пор, пока не почувствовала себя мягкой и аккуратной, созданной из самых лучших материалов. Аифа и Элия нашли принцессе солнечно-желтое и медово-фиолетовое платья, чтобы представить в выгодном свете ее самые лучшие ленты и шнурки в только что заплетенных волосах Элии. Они были достаточно прочны и замысловаты, чтобы прослужить долго, особенно если молодая женщина заворачивала их в шарф, когда спала.

Элия попыталась обуздать свои мысли, по-прежнему затаив дыхание глядя на Моримароса:

– Спасибо, – в итоге произнесла младшая дочь Лира.

Моримарос вежливо прикоснулся рукой к ее локтю, подводя к маленькому столику на двоих, и пододвинул для Элии мягкий табурет. Девушка сидела слишком прямо, когда король наклонился к ней, чтобы налить прозрачное желтое вино в бокал принцессы. Моримарос тоже налил себе, прежде чем сесть напротив нее. По этому молчаливому сигналу двое лакеев вышли из комнаты с тарелками, наполненными сырами, вареньем, медом и тонкими ломтиками копченой и соленой рыбы.

Воробьи порхали над их головами, и Моримарос объяснил, что он приходил сюда еще мальчиком – читать отцовские трактаты и делать уроки, а также кормить птиц. Его сестра даже называла этот балкон «загон Марса». Элия заметила, что напряженное лицо короля Аремории чуть расслабилось, когда он с очевидной привязанностью говорил о своей семье. Король был очарователен, но девушка чувствовала тоску, напоминающую зависть. Она хотела расслабиться и поесть, думала о том, чтобы наслаждаться его обществом, словно тоже принадлежала этому месту – чужой воробей прилетел бы на насест и утешился, но Элия не могла отречься от Иннис Лира.

– Новости от моих сестер не очень хорошие, – произнесла девушка, садясь. Пресный хлеб она намазала абрикосовым вареньем.

Марс нахмурился и посмотрел на запад, на ее остров.

– Мой отец не передумал и не подал никаких сигналов, что хочет этого. Я боюсь, мое изгнание не временное.

– Знаешь, откуда берется его безумие?

Элия сделала маленький, быстрый глоток вина и сложила руки вокруг ножки кубка.

– Слышал историю о смерти моей матери? – спросила принцесса.

– Ее предсказали звезды.

– В тот день, когда мама умерла, я не чувствовала такого безутешного отчаяния. Я была так молода. Мой отец, а потом и обе мои сестры выплескивали свои чувства на меня. Мой отец дал мне все, что мог, включая остров.

Моримарос вздохнул, словно хотел что-то сказать, но промолчал.

– Я была для него всем. Звезды отняли у Лира очень многое: мою мать, его братьев, чтобы сделать его королем, наконец, его призвание. Вы можете себе представить, что все это оставляет человек, которому предназначено стать королем? Только звезды были для него едины и постоянны. Конечно, король Лир не может отказаться от их пророчества из страха все снова потерять.

– Тем не менее, – мрачно заметил король, – он предпочел их тебе и направил королевство в сторону полного хаоса.

– Лучше оттолкнуть меня, чем разлучить с ним, поскольку он делает это не по приказу звезд.

Элия подняла глаза от кубка и добавила:

– Ты хочешь вторгнуться в Иннис Лир?

– Если потребуется.

Ответ укрепил сердце принцессы, вытеснив из него некоторое разочарование.

– С чего ты взял, что потребуется?

Уголки губ Моримароса опустились вниз:

– Знаешь, что я видел в те дни ожидания при дворе твоего отца?

Элия встретилась взглядом с королем Аремории, кивнув, чтобы он продолжал, хотя вряд ли она хотела это слышать.

– Слабая, бескомпромиссная власть, трещащая по швам. Твой отец – ужасный король.

Элия ахнула от возмущения.

– Ты знаешь больше, чем знаю я? – сердито спросила она.

– У меня перед глазами был лучший пример. Мой отец был хорошим королем. Возможно, и твоего отца когда-то относили к таковым, но сейчас – нет.

Девушка заломила руки. Он говорил так деловито! Послушание и любовь боролись внутри нее с необходимостью понять, что именно нужно менять. Элия сказала:

– У меня сильные сестры.

– Две королевы долго не продержатся, если только не будут действовать в полном согласии.

– А они будут, лишь бы Иннис Лир был независим от тебя.

Моримарос покачал головой:

– Я сегодня тоже получил письма. От Гэлы и… ее мужа Астора, а также от Коннли. Никто из них не согласился с моим подходом, даже с тем, что именно они хотят от Аремории.

– Что же они сказали? – неуверенно спросила Элия.

– Гэла наказала мне держать дистанцию, сказав, что любое мое действие, в том числе женитьба на ее младшей сестре, будет воспринято как враждебность. Астор попросил меня вернуться и присоединиться к их выступлению против Коннли и дал мне заверения в союзничестве, если я помогу Астору стать королем. Он предложил нам разобраться с этим по-мужски, что я и сделал. Значит, он не доверяет своей жене, хотя, возможно, я его неправильно понял. Коннли также заявил, что хранит верность графству Эрригала, и я должен его поддержать, точно так же, как и его жена, хотя ее сестра может протестовать. Это время перед серединой зимы уже висит на волоске от катастрофы.

Элия покачала головой:

– Поэтому ты должен вторгнуться? Чтобы спасти Иннис Лир?

– Иннис Лир когда-то был частью Аремории.

– Восемьсот лет назад!

– Я хочу воссоединить наши земли.

– В случае твоего вторжения Иннис Лир этого не одобрит. Ни народ, ни корни. Даже если ты думаешь, что спасаешь нас.

– Аремории нужны минералы, захороненные в ваших горах, нужны торговые преимущества. Аремории нужен безопасный западный фланг, а Иннис Лир – изменчивый сосед, но… – Моримарос склонил голову к Элии. – Мои слова более чем правдивы. Иннис Лир уничтожит себя, если останется на этом пути. Правитель должен признать проблему и сделать выбор там, где земля не может выбирать или действовать.

Элия встала к краю балкона, оставаясь лицом к Моримаросу. Девушка изучала его, суровую мужскую красоту, видела уверенность в глазах. Ничто в нем не говорило, что он подвергает свои слова сомнению. Сестры Элии были правы. И Гэла, и Риган видели, насколько слаб Лир, и он прорвался бы, ожидая небольшого сопротивления, если бы Элия не доказала обратное. До сих пор все, что демонстрировала младшая дочь Лира Моримаросу, было ее собственным горем; ни одна из сил Иннис Лира, ни то, что она знала, не было правдой о звездах и корнях, и даже то, что ее отец когда-то хорошо правил, ведя Иннис Лир к процветанию. Элия вспомнила о выжидающем, напряженном лице Лира. Он уговорил ее ответить на его ужасный вопрос при Полуденном дворе. Звездное пророчество было вплетено в фундамент ее острова, но оно и привело их сюда, прежде чем все разрушить.

– Ты не знаешь Иннис Лира.

– Возможно, – Моримарос подошел к девушке, – однако я знаю, как надо править, и я понимаю, что такое баланс.

– Ты не уважаешь пророчества или песни деревьев Аремории. Теперь в ваших городских колодцах нет воды, не звучат голоса ветра или корней этой земли. Наши сейчас могут взывать о помощи, но если ты не примешь то, что требует Иннис Лир, то никогда не станешь нашим истинным королем. Если не погрузишься в воды корней у темного колодца Таринниш, когда звезды блестят и готовы к самой длинной ночи, и не докажешь, что остров тебя принимает. Твоя кровь и кровь острова – одна кровь, приносящая жизнь.

Элия затаила дыхание. Она представляла себе несколько историй, которые знала, о том, как становились королями в Иннис Лире.

Он никогда не смог бы.

Моримарос медленно протянул руку, давая девушке достаточно времени, чтобы уйти от его прикосновения, и взял ее за локти:

– Иннис Лир – это беспорядок. Там нет сильной головы и направления. И не потому, что твой отец закрыл святые колодцы или отдал все звездам. Он предложил людям больше ни во что не верить, запретил им доступ к святилищам и осудил их веру. Лир не дал своему народу ничего общего: ни общего врага, ни общих героев, чтобы объединить народ и сохранить их привязанными к своей короне. Твой отец отвергал их, предпочитая холодные звезды теплу близкой ему крови. А твои сестры? Возможно, каждая из них отдельно и способна править, но как насчет того, чтобы дать вашему острову героя, миф или что-то еще? Как насчет их мужей? Они слишком эгоистичны, чтобы осознать вес короны. Так что если твои сестры смогут каким-то образом отказаться от своих желаний, отвергнуть столь сварливых мужей, посвятить острову максимум времени, то согласятся ли люди следовать за ними – холодными и злыми женщинами? Видишь ли, я многое знаю об истории борьбы за корону Лира.

Элия в шоке уставилась на Моримароса. Как он смеет говорить такие вещи о ее стране и ее семье? Девушка стиснула зубы и жестко сказала:

– Мои сестры уже определились. Они будут сражаться, и люди примут их, поскольку обе мои сестры – дочери острова. Гэла безмерно сильна, ее воспринимают как святую, а Риган, как всем известно, общается с корнями. Это значит больше, чем вера в Иннис Лире. Это же настоящая магия в нашей крови и в песне деревьев. Мои сестры – новая история Иннис Лира. И если ничто другое не сможет свести Коннли и Астора вместе, то это будет перспектива вторжения в Ареморию.

– Я бы использовал все это в твоих интересах, – Моримарос притянул девушку еще ближе в свои объятия. – Создай новую веру. Я заставлю твоих сестер и их мужей понять, что единственная вещь, останавливающая мое вторжение – это их сестра Элия на троне Иннис Лира.

Элия покачала головой, отрицая эту мысль, хотя она согрела ее.

– Я? Да нет, это невозможно. Я не создана для такой роли, Моримарос. Я всего лишь жрица, и вряд ли еще что-то.

– Не могу в это поверить.

– Они считают, что я не хочу быть королевой, а я и раньше не желала этого. Я просто хочу жить.

– У нас не всегда есть выбор в этом вопросе. Даже у королей.

– Не отнимай у меня этот выбор, – приказала девушка или скорее попыталась это сделать. Ее голос задрожал.

Моримарос некоторое время изучал Элию:

– Твой дядя, граф Дуб, хочет того же, что и я. Он заявил сегодня на моем совете, что лучшим движением Аремории было бы поставить Элию на трон Иннис Лира, и у нее будет дружелюбный сосед, открытая торговля без нарушений с Третьим королевством. Это то, чего хотел твой отец в Полуденном дворе.

Ужас лишил голоса принцессу. Элия закрыла глаза:

– Я не хочу быть королевой Лира. Я не хочу соперничать с сестрами за корону. Я не хочу столкнуться с их яростным презрением. Я никогда этого не желала. Я просто хочу видеть своего отца в безопасности и покое в последние годы его жизни. Я хочу… Просто я хочу сделать что-то хорошее. Позволь мне написать сестрам и договориться с ними ради моего отца и мира между ними. Они выберут одного правителя: Гэлу. Это ее право. Если они узнают, что вы не готовите военные корабли, то смогут расслабиться и выслушать, а потом и успокоить своих мужей.

– Разве твои сестры способны создать баланс? Ты в это веришь? Они сделают Иннис Лир сильным? Сестры смогут вести со мной честную торговлю? Я так не думаю.

– Все же, что именно ты видишь во мне и что делает тебя таким уверенным в возможности моего правления? Ты уверен, что можешь мне доверять?

– Элия…

Голос короля Аремории внезапно стал горячим. Ему не хватало обычной сдержанности.

– Я помню тот день, когда мы встретились, – продолжил Моримарос, – во всех мелочах, даже те вещи, которые ты не помнишь, потому что они для тебя естественны. Я видел, как ты расцвела, когда стояла перед Лиром и не играла в его игры. Не ради власти, агрессии или гнева, а ради любви ты можешь объединять людей, вместо того чтобы разделять их. Это и есть сила. Такой должна быть любовь.

Элиа, борясь со слезами, промолвила:

– Ради любви позволь мне попытаться спасти моего отца и разреши править моим сестрам до того, как разрушишь Иннис Лир.

– Не я буду тем, кто разрушит Иннис Лир.

Отчаяние заставило девушку сказать:

– Не ходи на войну, Моримарос. Скажи, что не пойдешь, и я выйду за тебя замуж. Сделай меня королевой, держи здесь, в Аремории, но никогда не воюй с моими сестрами.

Король внезапно отпустил Элию. Сильные эмоции появились на его лице.

– Ты выйдешь замуж ради своего острова, а не ради меня?

– Ради острова? – сердце Элии сжалось. – Я думала, браки между королями и королевами заключались ради союза. Я думала, ты хотел использовать мое положение и рычаги влияния на остров, а не мое сердце.

– И то, и другое.

Элия отступила назад, прижавшись бедром к каменным перилам.

Голос сестры Риган зашипел на нее: «Используй это в наших интересах, сестренка. Используй его сердце, чтобы получить то, что тебе нужно». Смех торжествующей и пренебрежительной Гэлы повторился.

Король ждал, пока она думала. Его глаза жадно впитывали каждую мелочь в девушке.

Дрожа, Элия наконец произнесла:

– Я бы тоже предпочла и то, и другое.

Моримарос наклонился к ней и потянулся руками к шее принцессы.

Его большие пальцы коснулись ее подбородка. Молодые люди находились очень близко друг от друга. Он очень хотел поцеловать Элию, и это было ясно написано на его лице. Она отчаянно надеялась, что король Аремории этого не сделает. Девушка не могла себе представить, что почувствует, если узнает, как его поцелуй изменит ее. Она знала, что изменит, но не была к этому готова.

– Я вижу много возможных последствий выбора твоего отца, твоих сестер, – тихо сказал Моримарос. Она почувствовала запах сладкого, чистого вина в его дыхании. Девушке захотелось облизать губы. Его близость приглушила и гнев Элии.

Король продолжил:

– Твой выбор – загадка для меня.

– Все, что я делаю, очень просто, – прошептала девушка. – Я хочу жить с состраданием и следовать по пути звезд и земных святых. Я не могу нести ответственность за жизни, смерти, ярость и сожаление других.

– Я хочу… – Моримарос отвернулся от нее. Он покачал головой, потом повернулся посмотреть на тени, окружившие город, сделав его фиолетово-сине-серым с глубокими сумерками.

Она ждала продолжения, но король Аремории молчал. Казалось, он колебался и не хотел говорить вслух.

– Скажи мне, чего ты хочешь.

Он оперся на руки, вцепившись в каменные перила балкона. Король кивнул, призывая Элию коснуться его руки. Она сделала это, затем опустила руку на оранжевую куртку, чтобы деликатно положить свои пальцы поверх его. Поворачивая руку, чтобы соединить их ладони, Моримарос сказал: «Я хочу… заботиться только о том, чего хочу я, Элия Лир».

Эти слова были и душераздирающими, и неприятными, но когда имя принцессы у него прозвучало как имя королевы, Элия отняла руку и оставила его под звездами, открыв что-то новое о власти и о любви.

* * *

Сестра,

Я предпочла бы находиться вместе с тобой, чем доверять эти слова посланнику, подверженному ошибкам человеку, который может прочитать письмо, потерять его или передавать слишком долго. Однако так было всегда – я наносила чернила на бумагу и писала, не обращая внимания на это обстоятельство.

Сестра, во сне меня преследует какая-то птица. Огромная хищница, вцепившаяся в подоконник рядом с моей кроватью или находящаяся в центре моего северного алтаря, когтями царапающая гранит так, что тот кровоточит. Птица смотрит на меня, смотрит внутрь меня, и я спрашиваю ее, что она видит, но я не понимаю шипящие слова птицы на незнакомом языке. Я думаю, что это земной святой, возможно, под видом призрачной совы. Я спрошу у леса, когда буду проезжать, поскольку скоро мы доберемся до замка Эрригала.

Замок Коннли и прилегающие земли находятся в безопасности. Мой муж послал гонцов в каждую деревню и город, к звездным башням вдоль побережья и, в частности, к его слугам возле Бридтона, дорогая сестра. Обязательно скажи своему мужу. Вы не застанете нас врасплох.

Если бы только они разобрались между собой благодаря доверию в наших сердцах.

Можешь ли ты…

Гэла, я не знаю, смогу ли выносить ребенка…

Я не могу это отправить. Риган, ты не можешь отправить это.

* * *

Сестра!

Мы скоро отправимся в замок Эрригала, поэтому отправляй свое следующее сообщение мне уже туда.

Замок Коннли в безопасности, как и вся наша земля. Мой муж послал гонцов во все наши деревни и города, к звездным башням вдоль побережья и, в частности, к его слугам возле Бридтона. Мы не будем застигнуты врасплох Астором, дорогая сестра, но вы должны предполагать это. Вполне вероятно, мы останемся в Эрригале, пока не настало время ехать на север на зиму, тогда мы встретимся снова и наконец-то станем вместе королевами. Оставь нашего отца, если хочешь, или отправь его сюда, как пожелаешь. Он может принести пользу графу Эрригалу, если тот будет вынужден считаться с состоянием здоровья Лира. Бракох может присоединиться к нам, и, насколько я узнала от Коннли, Астор душевно привечает Гленнадоера.

Я открыла колодцы по всей земле Коннли и предлагаю тебе сделать то же самое в Асторе, независимо от твоего безразличия. Это самый лучший путь к сердцу Гленнадоера, поскольку его семье всегда нравились маги.

Существует сова, преследующая меня во сне, – большая, смуглая призрачная сова, которая, должно быть, посланник или земной святой. Двоюродный брат Коннли, Метис рассказал мне об олене, который лег на Иннис Роуд в тот же день, когда был Полуденный двор. Ветви его рогов были направлены к центру острова. Напиши мне, если услышишь и о других подобных вещах, ждущих нас на острове.

Я написала письмо Элии. Я надеюсь, ты права в том, что она должна вести себя как мы ей велели, и не поддаваться воле другого короля.

Твоя верная сестра-королева,

Риган.

Риган

Риган, леди Коннли, фактически королева, стояла практически голой, лишь тонкая белая сорочка свисала с ее плеч и спускалась чуть ниже колен. Она касалась своих бедер, небольшого живота, кончиков грудей, пятнистых от ранних утренних теней, прорезающих, как кружева, белый полог леса. На ней не было ни краски, ни драгоценностей, ни тапочек, и каштановые волосы ниспадали свободно, мягкими волнами. Ее глаза трепетали под закрытыми веками, а губы расслабились в глухой, нежной молитве на языке деревьев.

Молодая женщина поздоровалась с лесом, назвав свое имя и имя матери, а также имена матери и бабушек ее отца, затем огласила список отдельных земных святых. Босиком Риган подошла к краю мшистой скалы у ручья. Присев, она коснулась воды, прислушиваясь к ответу деревьев.

«Добро пожаловать, прекрасная ведьма. Мы знаем тебя».

Это было царство Броны Хартфар, но Риган пришла использовать силу Белого леса без помощи Броны. Женщина пыталась сделать это и прежде, но безрезультатно. Ребенок, которого Риган потеряла в прошлом месяце, был кульминацией всех усилий старшей ведьмы. Все дальнейшее зависело от Риган. И родить ребенка она должна: от этого зависели перспективы Иннис Лира, а также ее отношения с Коннли. Он любил ее, но если Риган не родит следующего правителя, муж сосредоточит всю свою решимость, чтобы забрать остров у Астора. И он не будет волноваться, если Гэла исчезнет в процессе этого.

Коннли когда-то были королями, и он станет им снова, добившись тем или другим путем. Это беспокоило Риган, буквально воспламеняло ее – его благородная ярость и доверчивый солнечный свет для ее темных, непостоянных теней. Они могли поглотиться и объединиться в славный рассвет, но для защиты семьи требовалось разрешить проблему Риган. Ее муж настаивал:

– В середине зимы ты должна заслужить благословение острова перед своей сестрой, это должно быть просто. Ты уже королева острова – слышишь его голос, истекаешь его святой водой. Нет другого пути.

– Я не хочу отнимать его у моей сестры.

– Ценой чего, Риган? Всегда ждать, когда восстанет Астор, а Гэла будет огрызаться, стереть свое имя из истории, без собственной крови, но дать этой земле жизнь. А что насчет твоих снов? Возможно, когда ты станешь королевой, предопределенной звездами и благословенной островом, вода корней и звезды дадут нам ребенка. Ты об этом не задумывалась?

Риган не задумывалась, хотя и видела, что Коннли уже давно был в этом убежден. Молодая женщина не думала, что он что-то скрывает от нее. Она попросила: «Дай мне время снова попробовать с ребенком, показать тебе, что я могу и что он будет. Перед самой длинной ночью».

Коннли согласился, но настоял на том, что они отправятся в замок Эрригала, и Коннли угостит графа и обезопасит давние альянсы между их семьями. В качестве подготовки к войне с Астором, на случай, если приливы и отливы изменятся или даже в качестве защиты от вторжения, если Элия сдастся, как он предполагал.

Гленнадоер уже на их стороне, как того требовал Коннли, и они сделают все, чтобы напомнить Эрригалу об их лояльности.

Земля Эрригала была пустыней с залежами железной руды. Риган беспокоилась о своих шансах забеременеть тут, а тем более – вынашивать ребенка.

Тем не менее это было рядом с Белым лесом, чистым сердцем острова. В некоторых местах древние деревья склонились так густо, что можно было идти только на ощупь: ни свет звезд, ни Луны не сиял на черной земле. Неизвестные звезды могли родиться здесь. И этот древний звездный собор ждал где-то внутри, разрушенный и одинокий. Если бы Риган могла найти его, открыть святой колодец, то, возможно, вода корней могла бы восстановить ее утробу. Возможно, ее мечты принесут мир, а не спешку или отчаяние. Она должна была сделать что-то, о чем ранее не слышала ни от целителей, ни от ведьм. Если она – союзница воды корней, то об этом ей должен сообщить лес. Риган вошла в холодный ручей с поднятыми волосами, наслаждаясь дрожью, ее бедра покалывало, а спина похолодела. Она опустилась на колени, и бедра раздвинулись достаточно, чтобы впустить воду внутрь нее. Солнце не пробивалось сквозь изогнутые ветви дуба, раскинувшегося на этом узком участке ручья – сплошная тень. Риган опустила руки в воду, зарывшись в ил и камешки. Крошечная рыбешка метнулась прочь, и молодая женщина услышала кваканье лягушки. Голос великого дуба, смешавшись с ветром, произнес:

– Это место очищения, дочь моя. Добро пожаловать.

– Очисть меня, – попросила Риган, брызгая водой на лицо.

Влага стекала по ее шее, вызывая ощущение ледяных пальцев, перемещающихся за шиворот и грудь. Вода из ручья текла вокруг ее бедер и живота, нащупывая изгибы ее ягодиц и щекоча подошвы. На мгновение молодая женщина пожалела, что не привела сюда Коннли – заглубить его семя внутри нее, под этим дубом и в этом ручье.

Риган провела руками по бедрам, высоко поднимая мокрую рубашку. Одна рука двинулась вверх, надавливая на грудь, на сердце, другая соскользнула во тьму, туда, где жило ее удовольствие. Она с помощью пальцев распахнула саму себя, прошептала благодарственные слова лесу, зовя Древо матерей, Птицу мечты и Святого червя. Склонившись над собой, Риган тряслась и задыхалась, не прекращая молитвы, пока не застонала от страсти, и слова ее гремели, шипели на языке деревьев и звучали, точно ветер через ветви, на длинной вересковой траве, напротив грубых горных вершин. Эта мольба словно проталкивалась сквозь зубы, тяжелая, с желанием и любовью.

Риган стала больше себя самой: кусочком леса, с корнями и ветвями костей, лианами волос, цветами там, где должны быть губы, лишайник затвердел в ее пальцах, а черная летучая мышь разворачивала свои ночные крылья в ее утробе. Она трепетала и царапалась, потом завизжала, когда Риган закричала, проливая свое волшебство и удовольствие в ручей, в эту вену острова.

Вода покрыла ее тело, когда Риган вытянулась на спине, только губы, нос, ресницы и пальцы ног над водой. Она была горной рекой, вокруг которой скатывались ручьи, делая ее более гладкой, полируя ее кожу светящимся коричневым и серым.

– Скажите мне, где найти пупок леса, – сказала Риган, и ее голос эхом отозвался в собственном черепе под звуком воды. – Или скажите мне, как увидеть, что со мной не так. Прошу вас, корни моих матерей, деревья и птицы этого острова, пожалуйста. Я должна родить ребенка, который будет любить вас, править вами и будет в ответ полностью вашим.

– Бан!

Риган нахмурилась. Его имя резко прозвучало на языке деревьев.

Был ли это ответ?

– Идет Лис.

Под нашими ветвями, в тени голосов.

Железо и дым, зубы и тоска.

Лис!

Риган резко села. Вода стекала с нее, и молодая женщин, пригнувшись, поднялась на руки и колени. Она всматривалась в сине-зелено-коричневый свет, на то, как деревья и дерзкие поздние цветы ползли навстречу солнечному свету, обнимая липу и ясень. Голубые птицы танцевали, дразня друг друга; белка цокала над молодой женщиной; мелькнула тень кого-то другого.

«Тихая птица, призрачная сова», – подумала она. Мягко жужжали насекомые. Ни Лис, ни человек не могли нарушить ее одиночество. Вдруг…

Мерцание бледно-серого.

Она стояла и смотрела, как несколько лунных мотыльков летели на юго-запад, в замок Эрригала. Слишком много, чтобы быть естественными, и пока Риган изучала их, еще три прилетели, порхая, как снег.

Риган вылезла из ручья, и вода раскрасила ее льняное белье на теле – земной святой, восстающий из летнего сна. Риган быстро взяла длинную куртку, в которой пришла, скользнула влажными руками в рукава, натянула капюшон на тяжелые мокрые волосы. Она оставила свои тапочки с кожаными подошвами, уютно устроив их во мху, и молча последовала за мотыльками.

Они повели ее по короткой, простой тропинке прочь от дуба и ручья, между двумя склоненными корявыми вишневыми деревьями в направлении поляны.

В центре, спиной к ней стоял мужчина. Рубашка была сброшена вместе с поясом для меча и короткой черной курткой. Татуировки виднелись на его загорелой коже, вырисовывая мышцы в сильнейшее оружие. Пот блестел в изгибе его спины. Волосы были наполовину заплетены в крошечные косички.

Две дюжины лунных мотыльков, белых и кремово-серых, взгромоздились ему на плечи, и мужчина разрешил это, оставаясь неподвижным, как глубоко укоренившееся дерево. Они нежно махали крыльями вверх и вниз, одаривая его крошечными поцелуями. Как будто он сам был земным святым.

Лес ответил ей тем же.

Риган улыбнулась, когда он наклонил голову, слушая мотыльков. Молодой человек был колдуном. Она сняла с головы большой капюшон, чтобы прохладный лесной воздух мог поцеловать мокрые волосы.

Бан плавно обернулся. Половина мотыльков поднялась на ветру, порхая вокруг его головы. Остальные остались цепляться за его кожу и махать крыльями.

Бана Эрригала девушка помнила только незаконнорожденным малышом, любящим ее сестренку. Теперь он вырос красивым, прямо в дикой природе. Жесткий путь голодного волчьего принца. На одной его руке выше локтя медленно сочилась кровь.

Лис Бан, как его называли в Летней резиденции.

Лис Бан, столь любимый лесом.

Бан Лис был ее ответом.

– Леди Риган, – мягко сказал он на языке деревьев.

– Лис Бан, – ответила она в том же духе.

Вишневые деревья вокруг хихикали, роняя крошечные овальные листья, подобные конфетти.

– Вы – ведьма, – сказал он, пораженный, – и в ближайшее время станете королевой.

– А ты не только хороший солдат, но и колдун.

Лис поклонился, казалось, он был не в силах оторвать от нее глаз.

Риган снова взглянула на мантию из мотыльков, которую он носил. Пожимая плечами, словно Лиса щекотали их крошечные ножки, Бан произнес:

– Они принесли сообщение от мамы. Она напоминает мне, что я был дома несколько недель и не навестил ее.

На мгновение Риган уставилась на него, словно Бан Эрригал являлся уловкой Белого леса, но потом она все вспомнила.

– Брона Хартфар – твоя мать, я была рядом, когда ты родился, потому что моя сестра Элия родилась в тот же день. Наши матери жили в Летней резиденции.

Что-то промелькнуло в глазах Лиса, хотя он даже не моргнул, когда Риган упомянула имя Элии. Все инстинкты побуждали ее влезть в этот щекотливый вопрос, и Риган шагнула вперед:

– У вас с Элией в детстве была любовь.

Мотыльки сорвались с Лиса Бана, хотя Риган не заметила никакого изменения его позы. Молодой колдун ничего не отвечал, но удерживал взгляд средней дочери Лира.

– Я только хотела сказать, юный Бан, – произнесла она, успокаивая, – что когда-то моя младшая сестра доверяла тебе, как доверилась бы тебе и сейчас.

Бан с трудом сглотнул и посмотрел на воду, все еще блестящую на ее лодыжках:

– Ты не носишь обувь.

– Я была в ручье, к северу отсюда, умоляла лес оказать мне свою поддержку. Старый дуб, пьющий из этого ручья, произнес именно твое имя, то есть дал ответ на вопрос, который я не знала, как задать.

– Что случилось?

Бан подошел к ней поближе, юношеская озабоченность в его хмуром взгляде и сдвинутые брови серьезно контрастировали с обычными мужскими реакциями на Риган.

В ответ Риган подошла к нему в центре вишневой рощи и опустилась на колени, на пучок короткой серой травы, обхватывающий ее куртку как юбку.

Бан опустился на колени:

– Скажите, что я могу сделать, миледи.

Риган поднесла к нему руки ладонями вверх, и он скользнул своими по ее. Расстояние между их ладонями было горячо и покалывало легкими искрами.

– Мы подходим друг другу, – сказала Риган, улыбаясь максимально доброжелательной улыбкой, в какой она редко практиковалась перед зеркалом за неимением необходимости. – Мы оба – длинные, мощные родословные корни Иннис Лира.

Лис кивнул. Его пальцы стучали по ее костяшкам.

Она отметила, насколько Бан был грубо привлекателен. Его губы приоткрылись, мышцы груди напряглись. По крайней мере, пять магических шрамов. Некая неукрощенная отметина в складке его рта, беспорядочные косы, толстые полосы мышц. В постели Риган и Коннли никогда не требовали друг от друга элегантности. Его дикость дополнила бы их отношения.

Риган сказала:

– Я хотела бы продолжить свой род, Лис, но не могу выносить ребенка, чтобы он родился.

Тут ее голос сорвался.

– Прости, – пробормотал Бан. – А моя мать – она пыталась помочь?

– Да, но только с зачатием и повышением потенции. Мне нужно сейчас углубиться в себя, чтобы увидеть достаточно емко свою проблему. Брона не войдет в меня так – она не рискнет моей жизнью.

Молодой маг отклонился, хотя и не пытался отпустить ее руки.

– Не знаю. . Я не войду внутрь тебя.

– Мой муж уничтожит тебя, если ты попытаешься, Бан Эрригал, – произнесла Риган, – и я ему помогу. Я не это имела в виду. – Риган улыбнулась своей самой опасной улыбкой, так как она поняла, что именно он произнес.

Бан откашлялся. Ветер дрожал в ответ, шепча вокруг:

– Хорошо, хорошо, деревья Иннис Лира одобряют этот альянс.

– Значит, ты тоже не ищешь власти? Для Броны это важно.

– Вы укоренены с магией, но не только Иннис Лира?

– Я в союзе с лесом Аремории, – просто ответил молодой мужчина.

– А ты железный, – ее ногти впивались в мякоть его запястья. – Ты выкован не так, как я, не так, как твоя мать. Я воспользуюсь твоей интуицией, идеями и силой.

Ее слова заставили Лиса гордо поднять подбородок. Риган спрятала небольшую триумфальную улыбочку за тихие и умоляющие нахмуренные брови:

– Помоги мне, Лис Бан.

В ответ он склонился над их руками, развернул их, чтобы поцеловать пальцы Риган.

Лис

Бан вышел из-под холодного покрова Белого леса рядом с Риган Коннли. Сердце его билось быстрее, чем у лисы.

Он то и дело поглядывал на женщину краешком глаза. Она намеренно улыбалась. Ее пальцы на крае его рукава были холодными. Теперь на молодой женщине был темно-красный халат и кожаные тапочки, которые лежали рядом с ручьем и которые Риган затем принесла. Риган – немного выше Бана и на шесть лет старше, красивая, как солнце на зимних деревьях. Когда он взглянул на нее, с ее губ сорвался легкий вздох. Бан точно знал, что и он почувствовал ответный трепет в спине.

Встреча с ней, почти совсем такой же обнаженной, как и он, в элегантной белой одежде, блестящей от воды, с магией, искрящейся в воздухе и скользящей между ними. Неудивительно, что он почувствовал некоторое влечение. По крайней мере, Лис Бан мог распознать его.

И Риган попросила Лиса о помощи.

Она явилась ему как дух элегантного ясеня, как старый земной святой, как ведьма. И, подумал Бан, уже в качестве королевы. Когда он стоял рядом с ней, буйные корни Иннис Лира, казалось, успокоились. Несмотря ни на что, это его тоже успокоило.

Как только они оба забрали свою одежду, как только Риган быстро смотала мокрые волосы в низкий узел и помогла перевязать рану, все еще зиявшую на его руке со щитом, Бан спросил ее, почему они с мужем приехали в Эрригал.

– Навестить твоего отца, – ответила Риган.

Он подал ей руку, когда она перешагивала через камни, чтобы подняться вверх по тропинке.

– Чтобы убедиться в его преданности Коннли.

Риган быстро улыбнулась:

– Она сильна?

– Насколько мне известно, да.

– Он был в смятении, когда мы приехали сегодня утром. Я ушла от мужа и него, поскольку Эрригал сказал что-то о предательстве сына. Он не тебя имел в виду?

Бан с легкостью изобразил горе и беспокойство на лице:

– Мой младший брат, Рори, законный сын. Он проявил свое желание стать графом раньше, чем мой отец умрет.

Пальцы леди обвились вокруг его запястья:

– Мне очень жаль, Лис.

– Я был в лесу, искал его следы.

Бан покачал опущенной головой. Он говорил полуправду: прошлой ночью мужчина посоветовал Рори идти в Хартфар, где он мог бы найти укрытие. Потом Бан вернулся домой и солгал отцу, что Рори сбежал. Эрригал проявил дикую ярость и небывалое горе, и сегодня утром перед рассветом Бан оставил все еще пьяного отца, чтобы провести несколько человек по следу Рори. Это было нетрудно – шептаться с деревьями и просить стаю ворон отвлечь их всех от пути, по которому шел след его брата. К полудню все разделились, и Бан остался один. Он воспользовался случаем, чтобы погрузиться в лес, отдать немного крови корням деревьев и поздороваться. От его матери поступали сообщения на крыльях мотыльков и поцелуях ветра. Тогда появилась Риган.

– Вы его нашли? Это он нанес тебе рану на руке? – спросила она.

Бан кивнул, хотя сделал ее сам, зная, как необходимо резать, чтобы сымитировать вражеское нападение. Он вздохнул и сделал свой голос хриплым:

– Мы сражались, но он сбежал.

Риган остановилась, коснулась щеки, на которой Бан использовал свой длинный нож, и стряхнула несколько капель крови. Она провела большим пальцем по его шершавому подбородку и продолжила путь дальше.

Вместе они вышли на болото к крепости Эрригала, мимо железных труб. Риган и Бан шли под руку. У ворот крепости кроваво-красный флаг Коннли присоединился к зимним голубым знаменам Эрригала.

Лису Бану надо было отчитаться перед Моримаросом.

Но сначала он должен встретиться с герцогом и солгать отцу.

Молодой человек проводил леди Риган через палаты в старый большой зал, но герцог и граф находились не там. Нет, они удалились в бывшую библиотеку, где Эрригал занимался с тех пор, как его жена вернулась к своей семье лет десять назад.

Маленькие окна выходили на самый северный, самый узкий участок палаты, от крепостной стены и вверх по скалистой, бесплодной горе к чистому голубому небу. Сурово и красиво, и очень символично – железный хребет Иннис Лира.

Эрригал опустился в большое кресло рядом с очагом, в котором плясал сильный огонь. Большой кубок вина находился на его коленях. Эрригал покачал головой и тихо что-то пробормотал. Коннли стоял у окна.

Когда Бан и леди Риган вошли, Эрригал едва шевельнулся, но Коннли сразу повернулся.

Герцог был высоким человеком, хотя и не широким, с прекрасной осанкой, в сверкающем одеянии. Он был на несколько лет старше Бана. Солнечный свет из окна выделял золото в его волосах, горбинку на длинном носу, острый угол губ герцога. У Коннли не было бороды, но она ему и не требовалась – он не хотел скрывать свою очаровательную улыбку. Жесткий покрой его красной бархатной рубахи делал герцога более смелым, дерзким. Золото и драгоценности сияли на его груди, на поясе и на его пальцах, и в небольших цепях вокруг лодыжек его ботинок. Меч герцога покоился в пристегнутых ножнах, которые не защищали лезвие от износа, но демонстрировали блеск и совершенство стали. Лис Бан считал его гордым и опасным, вспоминая истории о холодном характере Коннли: прогневайте или предайте его, и ваша жизнь закончится быстро и внезапно. Преданность, как отмечалось, была свойственна Коннли. Его присутствие, безусловно, поможет полностью настроить Эрригала против Рори, хотя и сделает эту игру практически смертоносной для брата Бана. Ему придется потрудиться, чтобы держать Рори подальше от герцога. Бан поклонился. Он уже все разглядел. Риган зашагала по деревянному полу в сторону мужа.

В его руках она стала такой же сияющей и совершенной, как меч у Коннли на боку. Не ведьма, а гладкое оружие для гостиных и большого зала, идеальная алебарда, прибитая к стене как обещание наказания – соблазнительный вес подразумеваемого насилия. Герцог поцеловал Риган в губы, и Бан вспомнил о ее проблемах с рождением ребенка. Это должно было тяготить их обоих. Он поможет, если сможет, потому что это не помешает планам Моримароса. Он старался не задумываться о собственных мотивах.

Риган повернулась в объятиях Коннли и сказала:

– Это, любовь моя, Лис Бан. Он вывел меня из леса.

– Ах, Бан! – Эрригал вскочил на ноги, прежде чем герцог успел заговорить, и уронил чашу с вином. – Ты нашел предателя, который был моим сыном?

– Сэр, – холодно сказала Риган, – он истекает кровью. Я позаботилась о его ране, как могла, но ее должен увидеть хирург.

– Бан! Злодей сделал это с тобой?

Бан легко притворился ошеломленным сразу между трех человек. Герцог Коннли смотрел на него пронзительными голубовато-зелеными глазами. Бан сказал, глядя на Коннли, но слова относил отцу:

– Он ответственен за это, да, сэр, однако…

Лицо Эрригала под бородой сделалось красным:

– Этот предатель! Ах, Коннли, в какое же для нас время ты здесь находишься! Но я был прав, чувствуя наихудшее. Мой настоящий сын сбежал из-за измены, из-за заговора с целью причинить мне вред, а здесь остался мой второй сын, очень верный. Он пострадал за подлость своего брата.

Бан стиснул зубы, выслушивая чушь от своего отца. В нем боролись презрение в голосе и в выражении лица, когда Лис Бан заговорил:

– Я нашел его, отец. Нашел брата и обвинил его – я ничего не мог с собой поделать – и настоял, чтобы он вернулся со мной. Я сказал, что он должен ответить за то, что написано против тебя, и он сказал… – Бан закрыл глаза, словно почувствовал какую-то внутреннюю боль.

По правде говоря, это была не игра: он действительно неприятно ощутил себя, хотя и не ожидал этого.

Не забывая о короле Аремории, Бан продолжил:

– Просто если я приведу его домой, он скажет, что все идет от меня. Он обвинил бы меня, ведь Рори – ваш законный сын и благословен звездами, а я бастард, который прячется под темным небом.

– О, коварный плут, – сплюнул Эрригал. – Пусть он порхает пока. Но его найдут.

– В самом деле, – сказал Коннли. – Вся наша сила предназначена для тебя, граф.

– Мне очень жаль, отец, – сказал Бан.

Эрригал вдруг загоревал:

– Я думаю, мое старое сердце трескается. Я знаю, что ощущал король, конечно, когда ваша сестра отказала ему, леди Риган. Как милостив он в в своем оправданном гневе!

Бан резко повернулся – Риган положила холодные пальцы ему на щеку и нежно погладила.

– Вот, молодой Бан, – произнесла она. – Ты служил своему отцу, а предатель не заслуживает твоей боли.

Лис посмотрел в ее холодные карие глаза цвета мелких лесных ручейков.

– Спасибо, миледи, – пробормотал он.

Риган успокоила молодого мужчину печальной улыбкой:

– Не проводил ли твой грязный брат свой последний сезон среди вассалов короля?

– Верно, – ответил Эрригал.

– Тогда, может, – продолжила Риган, – причина вот в чем: слуги короля стали грубыми и жадными под опекой моего отца. Они, вероятно, подвели Рори к этой идее, чтобы получить доход, который он заработает как Эрригал после вашей смерти, для себя.

Бан сделал быстрый вдох. Какой простой вариант предложила дама; он жалел, что не подумал об этом сам. Возложить вину на слуг короля! Он хотел поцеловать ее пальцы, но смотрел вниз, чтобы она не заметила его внезапного ликования. Дочь Лира поможет ему погубить своего отца, знала она об этом или нет.

Молодая женщина предложила:

– Пойдем, я отведу тебя к хирургу, который сможет нормально посмотреть твою рану.

Герцог поймал ее взгляд. Она кивнула, и Коннли сказал:

– Лис Бан, ты должен вернуться. Я обсуждал некоторые вопросы будущего этого острова с твоим отцом, но, думаю, ты тоже должен их услышать. Ты показал себя достойным.

Коннли взял руки жены в свои, отняв их от рук Бана, но похлопал Лиса по спине, выражая свое одобрение. Красивое лицо герцога было близко, не казалось слабым или грубым.

– Это был мой долг, сэр, – смиренно произнес Бан.

Коннли улыбнулся:

– За такую смелость ты станешь нашим.

Лис вздрогнул, поняв подтекст слов мужчины.

– Я буду служить вам, как бы то ни было, – сказал он, кланяясь.

Герцог отпустил Лиса, а Эрригал налил еще вина себе и Коннли.

Эрригал снова и снова качал головой, пьяно вздыхая:

– Что же за проклятые звезды тянутся по нашим небесам.

Глаза Коннли и Риган встретились, и Бан прочел в них общую мысль: речь шла не о поклонении звездам, а о более кровавых вещах. Риган протянула ему свою руку, и Бан восстановил дыхание, прежде чем взять ее. Он целовал пальцы принцессы, а сам размышлял, как ей помочь. Возможно, существовали какие-то детали заговора, которые следовало оставить в стороне, докладываясь королю.

Хорошо или плохо, но это было место высадки Бана.

Гэла

Гэла встала с кровати и накинула на плечи тонкий халат. У нее болело лицо, куда муж ударил молодую женщину, и этот человек не давал ей покоя. Небо было темным, а комнаты Гэлы еще темнее – в них не было ни звезд, ни свечей. Ее босые ноги замерзли, потому что она сошла с ковра на камень. Гэла засунула руки в рукава и крепко завязала халат на талии. Она подняла руки, чтобы проверить, на месте ли шарф, повязанный на ее волосах.

Кольцо с рубином Астора сверкало на ее пальце, и Гэла прижала его, когда подошла к узкому окну. Когда-то оно было бойницей, прорезь для стрелы с широким подоконником, но там, где она наклонилась, он сузился до размера ладони. В бывшей бойнице было установлено оконное стекло, и отсюда Гэла смотрела на маленький темный двор, но внизу ничего не было видно.

Принцесса подняла голову, чтобы посмотреть на бархатное небо, но не смогла разобрать на нем звезд – небо было сплошным оттенком пурпурного. Стояла ли Риган под этим небом, под сердито шепчущими деревьями? Пыталась отчаянно найти свое плодородие? Или она лежала с мужем, наслаждаясь телесными утехами и проклиная себя за то, что получала удовольствие от того, что отказывалось ей служить?

Однако в глазах Риган в Летней резиденции таилась дикость. Гэла сомневалась, что кто-то еще мог это заметить, возможно, только Коннли. Это очень беспокоило Гэлу. Она видела фанатизм в другом лице – отцовском. Они всегда планировали совместное правление с Гэлой в роли королевы и Риган-матерью в роли второй по старшинству, однако теперь Гэла подозревала, что чем раньше она укрепит свою власть и убедит Риган отдать корону, тем лучше для всех. Проклятый Коннли агитировал за Риган, а Лир в своей ярости признал старшую и среднюю дочерей равными наследницами.

В черном дворе внизу двигалась бледная фигура.

За ней следовали двое слуг Астора, узнаваемые по цвету их рубах.

Это был ее отец, скользящий как призрак.

Что-то сжалось внутри Гэлы: раздражение, страх? Гэла предпочла бы первый вариант, но холод последнего был неоспорим.

Утопив страх во вспышке гнева, Гэла сунула ноги в сапоги и натянула длинную льняную рубаху, заменившую халат. Она взяла нож и, не дрогнув, прошла сквозь темноту к двери ее комнаты, распахнула дверь, к удивлению дремлющей в ожидании ночных приказов горничной. Девушка вскочила на ноги и пробормотала вопрос, но Гэла шикнула на нее и приказала остаться.

Принцесса пронеслась мимо, в элегантном, бурном шторме ярких теней и сверкающей розовой шерстяной одежды.

Узкая лестница вела вниз в маленький внутренний дворик, по форме напоминающий длинный треугольник с обрубленным углом. Часть скамеек была сложена в коротком конце. Недалеко от этого места древний колодец провалился сквозь фундамент и скалу в сторону воды, намного ниже. Когда-то это был источник сильной корневой магии, и Риган всегда набирала из него воду в бутылки, когда посещала источник. Теперь он был закрыт.

Гэла нашла Лира стоящим неподвижно рядом с этим колодцем. Он вытянул шею и смотрел на небо.

Молодая женщина присоединилась к нему, не обращая внимания на слуг. Тучи рассеивались, заслоняя звезды.

– Ты должен уже быть в постели, – сказала Гэла, отказываясь смотреть отцу в лицо.

В этом колодце беззвездного двора он был единственной бледной луной.

– Я не могу найти Далат! – прошептал Лир.

Гэла дернулась в сторону. Ее рука сжала нож. Если он закружится слишком быстро, она могла бы сказать, что он напал. Старшая дочь может выпотрошить Лира и сказать, что его покинул разум.

– Ее звезд больше нет. Что это значит? – с любопытством и без паники спросил Лир.

– Далат мертва, – произнесла Гэла таким же безжизненным голосом.

Лир повернул голову:

– Она не собиралась умирать до твоего шестнадцатилетия.

– Это было двенадцать лет назад, Лир.

– Нет, нет, нет, – прошептал он.

Он казался нормальным, несмотря на темный блеск беззвездной ночи в его глазах, несмотря на брызги на его серо-коричневой шевелюре. Во взгляде, когда он смотрел на дочь, не было ни безумия, ни рассеянности.

«Это хуже, – подумала Гэла, – чем если бы он явно впал в безумие. Его слова звучат рационально и спокойно – много ли это значит, если его разум пал? Если бы она убила его, если бы здесь не было слуг, она могла открыть колодец и выбросить его тело. Каково это королевской семье – принести жертву водам корней!» Она подозревала, что даже Риган не станет спорить.

– Я еще этого не сделал. Звезды не в порядке, – промолвил он. – Значит, она не могла… умереть.

– Не сделал что? – вскрикнула Гэла, схватила его за плечо и подтолкнула нож к подбородку отца. – Что ты сделал?

Она это знала, давно подозревала. Ее отец никогда не отрицал своей вины, никогда не защищался.

Лир отпрянул прочь. Гэла стояла прямо, держа его, когда слуги подбежали близко: одни задыхаясь, другие – застыли в осуждении. Пусть они будут недовольны или напуганы. Король не будет осужден. Она медленно опустила нож, прижимая холодное лезвие к его шее.

– Иногда ты выглядишь как она, наш первенец, – сказал Лир, нахмурившись, в его голосе скользило мрачное любопытство, он как будто не подозревал, что нож смертельно опасен для его персоны. – Только вот моя Далат была полна любви, а у тебя ее нет.

– Я любила мать, а ты все уничтожил. Если у меня не останется любви, то это – твоих рук дело.

– Да, наверное, и моих, и наших звезд. И эти звезды… – Лир снова вывернулся, и Гэла это учла.

Старый король тяжело вздохнул и пожал костлявыми плечами. Он отвернулся от дочери и зашаркал босыми белыми ногами. Слуги помчались следом, один из них – молодой – оглядывался на Гэлу в шоке и горе.

Гэла осталась одна в черном дворе. Она опустилась на край колодца. Шероховатый черный камень блестел от сырости, хотя деревянная крышка была заперта, и не было дождя.

Тишина и темнота окутывали ее, и Гэла задалась вопросом, об этом ли она мечтала.

Элия

Библиотека королевы в Лионисе занимала три нижних этажа самой восточной башни – яркая круглая комната с книгами, свитками и диковинами со всего мира. Балконы из дерева в форме полумесяца выступали из полок на уровне второго этажа, заполненные небольшими столами и мягкими стульями для питья кофе. Изящные лестницы давали доступ ко всем полкам, даже к тем, которые располагались над вторым этажом, хотя, конечно, было неуместно для высокородной дамы карабкаться туда. Аифу, как и дам королевы и принцессы, часто посылали наверх, словно белок, чтобы принести необходимые вещи.

Хотя на главном этаже для чтения имелось множество мягких и низких стульев и несколько диванов, покрытых светлым деревом и бархатом, находившихся рядом с очагом. Старшая королева Калепия и ее дочь Ианта, дважды принцесса, чаще всего сидели за деревянным столом в самом центре, небрежно обсуждая новости и придворные происшествия; иногда вместе с посетителями или гостями, но чаще всего – вдвоем, в знакомой обстановке. Иногда Калепия и Ианта приглашали Элию присоединиться к ним, но она предпочитала по утрам садиться вместе с Аифой на один из балконов, видимых, но не совсем доступных.

Элия взяла чашку кофе и вдохнула насыщенный горький запах. За два дня своего изгнания она получила подарок от торговца Третьего королевства, пожелавшего, чтобы та запомнила его имя. «Хотел подарить вам вкус дома», написал некий мужчина, не понимая, что это причинит ей боль, ведь Иннис Лир был ее домом, а не поймы и пустыни Третьего королевства. Это и было основной причиной ее теперешнего разногласия с Аифой: они шепотом спорили, должна ли Элия справляться с постоянным потоком указаний и писем от других людей, приближенных к ней. Аифа не видела поводов отказываться от визита коалиции иностранных торговцев, который должен состояться завтра в зале заседаний возле гавани, а Элия не видела в этом смысла. Она хотела домой и не могла заставить себя заботиться о том, что находилось у нее перед глазами.

– Лишь несколько торговцев из Третьего королевства, – повторила Аифа.

Элия сжала хрупкую чашку в ладонях:

– Однако они-то и самые приоритетные, как ты знаешь. Надо будет встретиться со многими из этих торговцев. Я не… готова к встрече с ними и к их ожиданиям.

– А вдруг они часть семьи твоей матери? Откуда же ты знаешь? Что, если они смогут тебе помочь? Убедить Моримароса не торопиться? Ты сама говорила, он не хотел нападать на нас.

Аифа говорила быстро и резко, чтобы ее голос не усилился, как получилось вчера: на ее случайное восклицание обратили внимание старшая королева и принцесса, и в течение дня больше не обсуждали при ней ничего важного.

– Тебе неинтересно с ними познакомиться? – настаивала Аифа.

– А тебе?

– Да! – недоверчиво рассмеялась Аифа. – Очень. Я сблизилась с ними в то время, когда мы ехали мимо порта Комлак, когда один из кораблей находился на причале.

Элия вспомнила тот день: отец торопил их, обещая, что там не будет болезненных воспоминаний при посещении людей Далат. Одно упоминание имени матери причиняло ей боль, и дочь поверила отцу.

Кайо вел переговоры за Лира, когда дело касалось Третьего королевства.

– Тогда, быть может, Алсаксы?

– Алсаксы относятся к Эрригалам, вовлеченным в производство железа, – мрачно произнесла Элия.

Аифа вздохнула:

– Ты никого не избегай, принцесса. У тебя могут быть гости и друзья. И семья.

Элия прикусила губу, думая о том, как придворные Лиониса обращались с ней. Они знали, кто такая Элия, только по тому, как она выглядела. Тату на коричневом лице отмечало индивидуальность девушки, желания и юмор. Она бы никогда не позволила себе такое в Иннис Лире. Это звучало глупо, но дома она была лишь странной, легко идентифицируемой принцессой, изолированной, но по семейному положению, а не людьми. Она была их принцессой, и она желала именно того, чего желали они, находила забавным то, что делали они. Здесь, в Аремории, весь вес политической истории убедил людей, что они знают Элию еще до того, как она начала действовать или заговорила, несмотря на то, что ничего не знали о ней, кроме имени и внешности.

Аифа не вполне понимала, что никто не смотрел на Аифу так, как смотрели на Элию.

Могла ли она хотя бы представить себя здесь королевой?

– Мои сестры будут в ярости, Аифа, – сказала Элия извиняющимся тоном.

Глаза Аифы сузились.

– Я не заслужила их гнев, – произнесла Элия и коснулась тонких запястий Аифы. Та, не привыкшая к такому физическому выражению привязанности со стороны Элии, успокоила подругу и поставила кофе. Прошло четыре дня с момента ужина с Моримаросом и три с тех пор, как Элия написала сестрам. Они получат письма или сегодня, или совсем скоро.

Сестра, – написала Элия, переписывая одно и то же письмо дважды, стараясь не написать ни одного слова, которое могло бы заставить сестер думать, что она что-то замышляет. – Я остаюсь супругой лишь относительно себя и звезд и веду переговоры с Моримаросом, правителем Аремории, за независимость Иннис Лира. Он видит слабость в раздробленности нашего правительства, и он не из тех, кто хочет этим злоупотреблять, но близость к нам делает его собственную страну уязвимой. Он убежден в мире на данный момент, но это только временно: пока наш отец сходит с ума и ничего между нами не улаживается, его угроза нависает над нами. Я верю, этот король не будет слишком воинственным или хищным, в отличие от его совета, но его терпение по отношению к трещинам, созданным нашим отцом, не будет длиться вечно.

Пошли ко мне сюда нашего отца, чтобы он переждал со мной середину зимы. Позволь мне позаботиться о нем в соответствии с отцовским возрастом и умом, пока вы обе приспосабливаетесь к новым ролям и укрепляете Иннис Лир. Прекращайте вражду между вашими мужьями и заставьте их прийти к согласию, либо по отдельности, либо вместе. Покажите мне и этому королю, что есть надежда на сильный, независимый Иннис Лир.

Ответы сестер многое скажут ей об их намерениях.

– Леди Элия! – позвала снизу принцесса Ианта. – Присоединяйтесь к нам!

Благодаря женщину, положившую конец этой дискуссии, Элия кивнула Аифе, и та перегнулась через балконные перила, чтобы утвердительно помахать.

Элия взяла чашку с кофе и пробралась через узкое пространство между книжными полками вниз по ровной узкой спиральной лестнице на первый этаж.

За круглым столом сидели Старшая королева и сестра Моримароса, они пили пряное, горячее молоко из обрамленных жемчугом кружек.

Калепия, как и ее сын, была человеком прямолинейным и пользующимся неопровержимым авторитетом. Она носила практически только красное с оранжевым и белым – цвета Аремории, серебряные браслеты, напоминающие броню, чтобы напомнить любому, кто подходил, что она все еще была олицетворением закона. Седина уже встречалась в ее шафрановых волосах, но вместо того, чтобы покрыть их вуалями или венцами, как большинство женщин, Калепия носила дамские белые и серебряные ленты, делающие акцент на ее возрасте и создающие ее королевскую прическу такой, в какой она и нуждалась. Так же, как и у ее сына, рот королевы выглядел благородным и мягким в моменты невозмутимости.

Дочь, Ианта, не унаследовала от матери ни рот, ни гладкую кожу, поцелованную солнцем. Она была бледнее и менее красива, чем ее мать и брат, поуже в лице, менее экспрессивна, но круглее в теле и счастливее, что выливалось в смех и уверенность. Ей было комфортно в своих привычных ролях – мать, сестра, дочь – так же, как и ходить по мраморным полам тронного зала. Ианта даже могла победить Гэлу, как часто думала Элиа, хотя это и выглядело бы как столкновение между естественными сезонами: улыбчивого, полного лепестков лета и кровавой, хрупкой, боевой осени.

Элия склонила голову перед Калепией и улыбнулась в знак доброго утра Ианте. Они велели ей сесть. Аифа заняла место служанки у двери. Старшая королева начала рассказывать очаровательную историю о своих детях, когда они были маленькими и боролись за один тонкий томик стихов о животных. Это была простая борьба, когда прятали том от одного, пока его не находили и не скрывали от противоположной стороны. Ианта хранила том дольше всех, поскольку прятала его в платье, зная, что ее брат никогда бы не осмелился обыскать ее одежду. Наконец, Марс указал местоположение, предложив величайший приз из всех: его добровольное поражение. Сдавшись, он вернул себе книгу, и хотя все придворные знали, что молодой человек признал поражение, он поднял подбородок и спрятал книгу под подушку. Калепия засмеялась:

– Он всегда был лучшим стратегом.

– Выиграть войну, а не битву, – сказала Ианта привычным тоном.

Элия спрятала улыбку за глотком кофе. История показалась ей опасной, хотя принцесса и была уверена, что такие вещи нужно искать постоянно и что они будут найдены. Элия не могла сказать, рассказала ли Старшая королева свою историю как знак предупреждения или только предложила ее как способ узнать что-то о возможном будущем муже Элии.

Вероятно, это был намеренный жест. Все, связанные с короной, играли, это их природа, поэтому Элии лишь хотелось различить, кто играл за власть, а кто за любовь.

– Мой Моримарос часто так говорил, – объяснила Калепия Элии.

– Отец Марса и мой отец, – добавила Ианта. Она помолчала, а потом снова заговорила: – Мой брат сказал мне, ты читала его карту рождения в Летней резиденции.

– Да.

– Восхитительно. Мы больше этого не делаем в Аремории. Или, скорее, – она подмигнула, – мы не должны этого делать.

Старшая королева продолжила:

– Твой отец сам научил тебя пророчествам и звездам?

– Верно, он научил. Мой отец был третьим сыном моего деда и он провел свою молодость, готовясь стать звездным жрецом. Он не по своей воле покинул часовни и начал править, но отец делал то, что нужно для семьи и страны.

– Тогда он и использовал свое влияние, чтобы восстановить господство звезд под его короной, – заключила Ианта. – Свергнуть земные пути твоих предков.

Калепия добавила с кривой усмешкой:

– Должны существовать какие-то пособия, как стать королем.

Элия подняла глаза, опасаясь испытания, но внимание Калепии было сосредоточено на ее дочери, однако у дам был своеобразный юмор.

– Расскажи о звездах моего сына, – попросила Калепия.

Элия ненадолго заколебалась и промолвила:

– Его Лев войны – славная, но одинокая звезда рождения.

Калепия издала странное мурлыканье досады, а затем сказала:

– Моя карта рождения собирает пыль в углу сокровищницы, покрытая золотом и украшенная крошечными рубинами. Здесь она больше ценится как драгоценность, чем как нечто полезное.

– Могу спросить, под чем вы родились? – сказала Элия.

– Элегантность, – ответила королева с плохо скрываемой гордостью.

– Звезда решимости, – произнесла Элия, копаясь в памяти. – И дипломатического обещания. Вы знаете, что такое Луна?

– Я ничего не помню. – Калепия отхлебнула пряного молока и посмотрела на Элию поверх ее декоративного жемчуга. Элия не стала настаивать.

– Однажды на празднике мне кинули святые кости, – заговорила Ианта. – Вы так с ними поступаете?

Элия покачала головой:

– Святые кости – прямая связь с мудростью земных святых, и мой отец запрещает их при своем дворе.

– В Аремории девочки играют в крутящиеся забавы, где ты поворачиваешься столько раз, сколько тебе лет, потом останавливаешься и выбираешь первую звезду, которую видишь, и эта звезда того мальчика, за которого ты должна выйти замуж.

Улыбаясь, Элия ответила:

– Я видела, девочки произносят имя мальчика с тем же номером в дни, прошедшие с полнолуния, затем бросают камни, чтобы увидеть, в какое созвездие они попадают, для того же результата. Это не те вещи, к каким мой отец испытывает неприязнь. Он не думает ни о чем, кроме как о приходящем со звезд. Он ищет знаки в форме стаи гусей или в разбросанных осенних листьях, в них он верит… и это как раз портит совершенство звездного пророчества.

Когда-то Элия неплохо кидала кости благодаря Броне Хартфар, но у нее не было личного набора с тех пор, как ее отец обнаружил дочь, по тайному доносу некоторых слуг, в углу Зимней резиденции в Дондубхане, когда принцессе было двенадцать лет. Лир запретил дочери кидать кости, потому что они были низкопробными и грязными, но инцидент привел к их совместным серьезным звездным урокам.

Девушка сказала:

– Отец не верит ничему, если в этом нет отражения звезд – например, картам – и если там есть истинное провидение.

– А вы верите в провидение звездных путей, Элия Лир? – без осуждения, ровно спросила Калепия.

Элия открыла рот, но ответа не последовало. Она была настороже и не хотела казаться этим дамам суеверной дурочкой. Они были добрыми и просто проверяли ее, так как сын и брат этих женщин действительно хотел сделать ее своей женой. Они хотели знать, можно ли убедить или заставить Элию отказаться от звезд, если она выйдет замуж за Моримароса. В Аремории больше не было официальной религии, кроме короля и страны.

Сначала задумчиво заговорила Ианта:

– Мне всегда казалось, что Луна – могущественное существо. Когда я смотрю на нее, не важно, какой Луна формы, но я что-то чувствую. – Женщина коснулась рукой, покрытой кольцами, сердца. – Возможно, некая сила тянет меня по моему пути.

– Возможно, – сказала Старшая королева, – ты чувствуешь, как что-то рождается в твоей собственной личности.

– Так сказал бы мой брат. Он думает, небо слишком далеко, чтобы знать, что же для нас лучше, – сказала Ианта Элии.

Элия кивнула:

– Я когда-то знала кого-то, кто будет утверждать, что корни деревьев или коровьи экскременты ближе к познанию нашей судьбы, чем холодные звезды.

Она задалась вопросом, где он был в тот момент, что делал, как старался сдержать обещание.

Бан.

По крайней мере теперь Элия могла размышлять о нем, не мучаясь.

Ианта громко рассмеялась:

– Ха! Хотела бы я встретиться с этим другом, который думает о коровьем дерьме как о средстве предсказания.

– Я думаю… – Элия сложила руки на груди. – Я думаю, что звезды могут видеть дальше, чем мы способны себе представить. Возможно, когда мы рождаемся, они видят, как мы умрем, или как, в целом, будем вести свою жизнь, точно так же, как пастух на вершине горы способен видеть, как стадо перемещается в долину. Однако дети и собаки, покусывающие овец за пятки, определяют ему путь. Поэтому-то мы и должны делать свой собственный выбор и рассматривать звезды только как советников, а не как судей или правителей.

– Это мудро, дитя, – произнесла Калепия.

Аифа сердито сказала от двери:

– Если бы твой отец был мудрым до того, как состарился.

Все три дамы за столом взглянули на Аифу, которая сложила свои пальцы в знак против злых пророчеств. Девушка задрала нос без всяких извинений, но ее защитная поза тяжело подействовала на Элию. Аифа была права. Элии захотелось вдруг закричать, схватиться за живот и согнуться пополам, что-то ударить. Трясти отца, пока он не заберет свои слова обратно.

Элия так сильно сжала чашку кофе, что та задрожала и вылилась прямо на полированный стол.

Она ахнула, а женщины повернулись к принцессе спиной. Ей хотелось закричать еще громче. Лицо Элии горело, сжатый подбородок болел. Она должна была извиниться, но ее внутренний голос с этим не соглашался.

– О, святые угодники, Элия, – произнесла Ианта, вскакивая и подзывая пальцем мальчика в оранжевой львиной дворцовой накидке. – Это требует чего-то покрепче молока. Принеси-ка три, нет, четыре стакана, Сеарос.

Ианта приподняла свои красные юбки и направилась к ближайшей библиотечной полке. Элия и Аифа наблюдали за ней, но Старшая королева Калепия только прислонилась к прямой спинке стула и протянула:

– Она в восторге, Элия. Моя дочь близка к разрыву от удивления, что поредели невероятные доспехи вокруг вашего сердца.

– Простите, – прошептала Элия, готовясь к презрению или к разочарованию.

– Извини! – закричала Ианта рядом с полкой, где передвигала книжные труды в кожаном переплете, чтобы найти что-то позади них. – Прошло уже несколько недель. В случае если бы мне пришлось напоить тебя вином и задавать предельно острые вопросы, не знаю, что бы я делала. Марс рассказал множество вещей, и все они проявили во мне желание обернуть тебя подушками и шелковыми одеялами, чтоб уберечь тебя от дальнейшего вреда.

Калепия произнесла:

– Дочь.

Ианта вернулась с длинной бутылкой в руках:

– Вишневый ликер.

– О нет, – прошептала Элия.

– О да, – парировала Аифа. – Тебе это нужно.

Элия обратила внимание на глаза Калепии. Та мягко и грустно улыбнулась.

– Ианта, Элия здесь в безопасности, и мы знаем об этом, но откуда знать ей? Как она может нам доверять, когда у нее забрали все, во что она верила?

Хотя королева и произнесла эти слова глядя на Ианту, но наблюдала за Элией и заметила, что принцесса поняла – они адресованы и ей.

– Здесь ты в безопасности, Элия Лир, – произнесла Калепия.

В безопасности.

Эти дамы, как и Моримарос, предлагали ей безопасность, подобно завоевателям, и младшая дочь короля Лира могла бы принять это, посидеть здесь, в их большом убежище. В безопасности. Если бы ее попросили поменяться, то какой была бы сделка? Доброту и честность легче всего отдать, когда вы в безопасности. Обещания были безопасными. Безопасность также означала бездействие; это была лишь привилегия, но не выигрыш. Элия должна была чувствовать себя в безопасности со своими сестрами, но она не могла на них положиться, поскольку они ей не доверяли – не позволяли чувствовать себя с ними непринужденно, не разрешали ей поделиться сокровенным. Она никогда не была в безопасности с Гэлой и Риган, и они никогда не будут на ее стороне.

После признания этого, даже на мгновение, что-то открылось внутри Элии и вырвалось из ее сердца, как сильный ветер. Волосы на руках встали дыбом.

– Спасибо, – сказала она королеве и дочери. – Думаю, приму предложение по поводу вашего бренди.

Ианта широко улыбнулась и присоединилась к ним со своей бутылкой, сияя.

Элия отпила вишневого бренди, чтобы пригасить ощущение холодного дождя в животе.

Она спросила:

– Во что вы верите здесь, в Аремории, если у вас нет звезд и земных святых?

Старшая королева ответила:

– В нашего короля.

– Так ли это?.. Достоин ли он? – заставила спросить себя Элия.

Принцесса Ианта наклонилась к ней.

– Если он воссоединит Иннис Лир и Ареморию, то будет считаться у нас самым величайшим правителем, какой только у нас был за тысячу лет.

Элиа замерла.

– Вот как в Аремории укреплена вера, – мягче сказала Старшая королева. – Отец моего мужа, король Арамос провозгласил конец опоры короны на звезды или на землю. Он сказал: «Мы – распорядители земли, ее партнеры, и не подчиняемся ей. И уж точно не подчиняемся звездам, которые никогда не страдают вместе с нами». Он не разрушал часовни, не закрывал пещер и источников. Он просто сказал людям: «Вам не надо поклоняться или приносить жертвы».

– Это сработало? Земля… не… – Элия хотела сказать «плакала» или «бунтовала».

– Это сработало, но Арамос сделал еще кое-что, объединяя всех: Аремория приобрела врагов. У нас всегда были пограничные войны: разнообразные конфликты с Испанией, Бургуном, Диотой, даже порой с Русрикой и, конечно, внутри собственного государства. Однако Арамос укрепил наших врагов. Вместо того чтобы быть ареморцами только потому, что мы живем на этой земле, потому что наши семьи все время здесь, мы – ареморцы, поскольку боремся, чтобы держать государство в порядке. Мы ареморцы, поскольку мы не испанцы, не бургунцы, не диотанцы и не лириши. Понимаешь?

Элия понимала и приходила от этого в ужас.

По такому раскладу Моримаросу пришлось бы вторгаться в Иннис Лир или потерять часть того, что делало его таким, каким он был. Золотым королем Аремории. Их предначертанным лидером.

Это было бы хорошо для его народа.

Когда Элия спросила, Марс выдвинул несколько веских причин, по которым он должен вторгнуться. Политические, военные, экономические причины доказывали, что это может быть самым лучшим выбором для будущего развития Иннис Лира, но он не раскрыл главной причины. Это было его тайной. Осушив бокал, Элия схватила чашку и посмотрела прямо на Ианту.

– На заседании Совета Моримароса вы убеждали его вторгнуться на мой остров. Что было тому причиной?

Ианта опустила чашку. Крошечная капля бренди запятнала ее губу, прежде чем она ее облизала.

– Нет, – ответила молодая женщина. – Я уговоривала его жениться на тебе.

– Он может сделать и то и другое.

Калепия кивнула:

– Конечно, если ты ему позволишь.

«Почему это я должна позволять, или останавливать, или прекращать, или выбирать?»

Однако эти слова не покидали Элию, поскольку она знала ответ: никто другой не хотел или, возможно, никто другой не мог. Ее сестры много лет назад сделали себя жесткими, а ее отец решил отдать все звездам. Моримарос избрал свой путь и стал королем, и даже Аифа могла снова выбирать, чтобы остаться с Элией и поддержать ее. Все указывали в каком-то направлении, по собственному выбору.

Элию всегда нацеливали и настраивали другие. Принять то, что было дано, подчиниться их воле – особенно, хотя и не исключительно, воле ее отца. Она мирилась с любыми последствиями, отдалившись от своего сердца, не желая изучать собственные поступки в случае, если они могут столкнуться с необходимостью быть неизменными.

Элия позволила звездам решить ход ее жизни, вопреки ее смелым словам, характеризующим их как дальние ориентиры.

Она была в точности как ее отец.

Девушка встала, налила себе еще бренди и подняла чашу:

– За самостоятельный выбор.

У дверей библиотеки появился один из воинов короля Моримароса. Он отдал честь и прошептал известие на ухо ближайшей фрейлине.

Дама передала его королеве, и та взглянула на Элию с некоторым удивлением:

– К тебе срочно прибыл гонец из Иннис Лира.

Уже! Гонец не мог прийти от ее сестер – если только письма пересеклись. Что-то случилось? Волнуясь, девушка поставила чашку на стол и повернулась лицом к двери. Прежде чем она смогла продолжить, измученный путешествием молодой человек с рыжеватыми волосами и веснушчатым лицом толкнул дверь. Возлюбленный звезд.

– Рори! – произнесла потрясенная Элия. – Эрригал. Что ты здесь…

Наследник Эрригала упал перед ней на колени, и раздалось эхо, похожее на стук в дверь самой смерти.

– Элия, – прошептал он. Руки вытянуты, глаза опущены.

Она взяла его лицо в руки и заставила посмотреть на него. Страх наполнил сердце Элии:

– Расскажи мне, что случилось.

За спиной она услышала, как Аифа быстро объясняет, что Рори кто-то вроде двоюродного брата Элии: они знали друг друга со времен детства, и он был честен, как любой другой человек. Доверчивая Аифа была готова защищаться в случае даже намека на осуждение ее принцессы. Хотя Рори и был известен двору как двоюродный брат Алсакса, Элия не могла сосредоточиться на их словах из-за бешеного биения своего сердца.

Элия взяла Рори за руку. Он был хорошим другом, и она за последний год видела его чаще, чем за предыдущие пять, с тех пор, как он перебрался в служебные казармы в Дондубхане, недалеко от того места, где Элия училась в башне Северной звезды.

Рори был широкоплеч и красив, веснушки переполняли его лицо, как звезды небосвод. Его характерная сутулость означала привлекательную лень, многообещающее дружелюбие, а не злой умысел.

Сейчас же Рори затравленно смотрел на Элию. Она потянулась за чашей вишневого бренди, которую затем предложила ему. Молодой человек выпил все до последней капли.

Рядом с Элией, держа язык за зубами, ждала Аифа. Элия чувствовала себя спокойной, но это было терпение, порожденное страхом.

– Моя леди, – сказал Рори, запинаясь, а затем поклонился королевской семье Аремории. – Я… Прошу прощения, что прерываю. – Его короткие желтые ресницы коснулись щек, и он нахмурился, потом открыл глаза и встретился с взглядом Элии:

– Мой отец отрекся от меня, Эл.

Это был резкий удар в сердце девушки, она сжала руки.

– Как это случилось?

– Воистину, не знаю! Меня предали. Вот единственное, в чем я уверен. Бан пришел ко мне и сказал. Ах боже!

Рори запустил пальцами в свои волосы.

– Бан? – спросила Элия, избегая острых глаз Аифы.

– Может, нам стоит перейти в другое место? – вопросительно прошептала Аифа, беспокоясь о королевских женщинах у них за спиной. Элия покачала головой, пристально глядя на Рори.

Сын Эрригала продолжал:

– Да, мой брат, Бан. Он вернулся домой из… Ну… вы можете знать. Бан предупредил меня, что наш отец был в ярости на меня за какую-то провинность, которую Бан еще не обнаружил. Я хотел немедленно поехать к отцу, но Бан поклялся, что тот будет эмоционально неустойчив и кровожаден, и умолял меня затаиться на какое-то время. Я согласился, но лишь по той причине, что Бан обещал смягчить ярость отца. Я ушел, чтобы вернуться к друзьям среди вассалов короля, позволяя Бану остаться, раскрыть и исправить все проступки в мою пользу. Я планировал просить помощи у Лира, как моего крестного отца и сеньора, но мое сердце ослабело, и я начал в тревоге думать о твоем положении, чтобы ты могла понять и дать мне убежище. Король изгнал тебя и всех настоящих, добрейших дам! Может ли он мне посочувствовать, если есть хотя бы минимальный вариант, что я предал своего отца? Ах, звезды, Элия! Что же так сильно настроило наших отцов против нас? Некая вещь в небе? Или причина в ветре?

Слова лились из Рори быстро и почти непонятно, хотя она понимала их суть. Девушка наклонилась вперед и взяла Рори за большие руки. Его пальцы были грубы, а толстые костяшки пальцев изобиловали шрамами. Элия подняла на Рори глаза:

– Мне очень жаль.

И Аифа сказала:

– Получается, одно только слово Бана Эрригала заставило тебя бежать? Исключительно его просьба?

Голос молодой женщины был напряженным, и Элия знала, о чем думала Аифа: Бан обещал доказать Элии, как легко разрушить отцовскую любовь, а здесь как раз из сердца отца, который раньше чувствовал гордость за сына и доверял ему, был изгнан брат Бана. Внутри Элии зародилась тревога.

– Да, мой брат, – устало сказал Рори. – Я благодарю за него свои звезды. Несмотря на истинную причину гнева моего отца, Бан предупредил меня, спас по причине братской любви. Он не заботился о том, что этот поступок, вероятно, сделает и его объектом отцовского гнева. Предатель! Вот, во что поверил отец, наблюдая за моими звездами.

Как Элия могла так легко забыть слова, которые произнес Бан? Вместо увещеваний в нем жила необузданная вера в нее. Девушка и думать забыла об объектах его ярости, страсти и боли. Его яростная клятва от ее имени – доказать, как непостоянна отцовская любовь и то, что безумие Лира было ошибкой не Элии, а звезд. Да Бан разорвет на части весь Иннис Лир, поскольку ее сердце разбито!

«Я держу свои обещания».

Если Бан Эрригал работал против мира, то простые письма сестрам напоминали шепот против шторма.

– Ну что, Элия? – потребовала ответа Аифа. Ее тон привлек внимание Рори, и он взглянул на женщину в замешательстве.

Спокойным голосом, слишком хорошо осознавая угрозу для Иннис Лира в форме ареморских леди, Элия обратилась к Рори, словно он уже был в ее команде:

– Ты должен пока что остаться здесь. Я уверена, ты сможешь увидеться со мной во дворе или со своими кузенами – Алсаксами в своем имении. Для твоей же собственной безопасности. Если тебе предписан смертный приговор, будь осторожен, и я должна быть начеку, чтобы мои сестры не рассматривали твой побег как дезертирство.

Рори кивнул. Его голова была опущена, губы скорбно поджаты.

– Каким же ужасом были эти звезды. Элия, ты должна написать Бану, чтобы узнать, есть ли там какие-то новости.

Элия бросила взгляд на Аифу, которая так туго поджала губы, что они стали напоминать маленький розовый бант. Они не могли поделиться никакими подозрениями относительно его брата, чтобы еще больше не разбить сердце Рори или показать слабость суда Аремории. Она могла бы написать самому графу Эрригалу.

В этом нет ничего странного – он написал ей первым, а она еще не ответила. Возможно, она могла бы сама исправить ущерб, не причиняя вреда ни одному из братьев.

– Обязательно.

– Спасибо, – сказал Рори и обнял Элию.

Поскольку она не знала, что же теперь делать, Элия позволила ему держать ее так крепко, как он хотел.

Шесть лет назад, Иннис Лир

К тому времени когда он стал достаточно взрослым, чтобы что-то понимать, Рори осознал, что лучший способ узнать, что имеет значение в любом месте или среди любого народа – подружиться с женщинами: с пожилой ли, с молодой, ведь у них много секретов. В крепости Эрригала Рори начал с кухонь, используя свою псевдоневинную улыбку, доплачивая за печенье. Он был готов исправлять беспорядок и предлагать взамен информацию о планах своего отца. Один раз Рори даже взял вину на себя за разбитую чашку, принадлежавшую его любимой матери. Экономка смогла смягчить наказание Рори, насколько это возможно. Он подъезжал к компаньонкам своей матери, инстинктивно зная, когда улыбаться и приносить им пуговицы, которые, как они думали, потеряли, или упоминать, что, как он отмечал, его мать в последнее время любовалась оттенками синего. Он притворялся примерным горожанином, таскающим маленькие чашки святой воды из колодца в дома новорожденных, просто чтобы радовать их семьи. После этого они доверяли ему.

Он был единственным ребенком, сыном и наследником графа, гордостью и надеждой Эрригала. Ему было легко любить, легко быть щедрым. Рори имел достаточно денег, чтобы поделиться ими. До того дня, когда его мать ушла и в жизнь Рори вошел Бан.

В тот день Рори наконец-то понял некоторые вещи, которыми нельзя было делиться. Делиться тем, что руководило его матерью, когда она навсегда переехала в Ареморию жить к своей сестре. У Рори было много друзей на кухнях и на задних дворах, среди жен и детей приказчиков и слуг Эрригала, среди пекарей, охотников и бочкарей, и он не хотел снова и снова слышать, что его сводный брат был бастардом. Узнав о рождении Бана, мать Рори сильно оскорбилась и навсегда отказалась смотреть на Эрригала и на свой дом.

Рори понимал, что отец не должен был говорить жене об этом событии, поскольку оно ранило его мать, но насколько же замечательно было иметь брата.

Бан был старше, умнее, тише Рори и не боялся абсолютно ничего.

В течение многих лет они вместе играли в приключения. Иногда они пробирались в Белый лес, где духи нашептывали секреты Бану, а потом Бан говорил Рори, куда целиться. Иногда они прятались вместе на постах охраны в Летней резиденции, вглядываясь сквозь зубцы в поисках морских монстров или вражеской армии. Иногда Бан убеждал Рори делать дикие вещи, вроде прыжка в глубокие черные воды Таринниша, а как-то раз Рори даже пришлось ударить одного из сыновей слуги за то, что тот назвал Бана бастардом.

Рори даже какое-то время думал, что влюблен в принцессу Элию, но у него не заняло много времени понять, что его чувства были только отражением влюбленности его дорогого брата.

Каждый год в начале весны выпадал месяц, когда все трое были одного возраста, и это был любимый месяц Рори. У Бана и Элии еще не было годовщин, так что им еще было по четырнадцать, а Рори четырнадцать только исполнилось, что позволило ему лететь как выпущенная стрела, чтобы встретить их. Эрригал привез двух своих сыновей в Дондубхан после того, как треснул лед, чтобы быть с королем и путешествовать до Летней резиденции вместе, не понимая, что оба мальчика жаждали не возможности провести время среди слуг короля, а чтобы встретиться с Элией. Хотя Рори так же восхищался и солдатами.

С того времени, как они видели ее на фестивале в середине зимы, Элия точно достигла роста Бана, как указал им Рори, когда трое умчались в их второе раннее утро и вместе пересекли вересковую пустошь по направлению к развалинам старой сторожевой башни, расположенной вокруг восточного берега Таринниша. Бан нахмурился на слова Рори. Он остановился. Ветер трепал темные воды озера, и первые желтые цветы кивали. Затем Элия уперлась пальцами ног в пальцы Бана, ее руки опустились в его руки, она наклонилась, пока кончики их носов целовались. Элия моргнула, Бан моргнул, и внезапно Рори почувствовал себя ужасно одиноким.

Он обнял их обоих, чтобы загладить вину, и Бан, который много лет назад не позволял Рори толкать себя из-за его большого размера, отпустил Элию, чтобы заняться Рори. Они упали, борясь изо всех сил и быстро, пока, как обычно, Рори не оказался сверху. Он торжествующе рассмеялся, а Бан зарычал как кошка. Элия сказала: «О, будьте осторожны». Девушка схватилась за юбку и взволнованно подпрыгнула.

Гордость за победу заставила Рори покраснеть, и он вскочил на ноги, стирая грязь со щеки. Он теперь точно так же, как до этого Бан, стоял перед Элией. Рори отличался высоким ростом. Ему пришлось бы наклониться, чтобы соединить их носы. Красивая Элия пахла пряниками и цветами, а ее выцветшее красное платье было уже мало для растущего тела и плотно прилегало к бедрам и небольшой груди. Рори знал, почему он так себя чувствовал, знал, какие у него были варианты – спасибо годам дружбы с женщинами на кухнях и в городах, его знакомству со всевозможными сплетнями и разговорами. Рори знал – так устроен мир, и он хотел любить свое тело и всех, потому что, несмотря на проблемы родителей – или как раз из-за них – Рори оставался щедрым.

И вот Рори поцеловал Элию.

Он поцеловал девушку и улыбнулся, коснувшись ее лица обеими руками до того, как отступить. Элия уставилась на него, приоткрыла губы, а затем ее черные глаза метнулись за его спину, на Бана.

Рори оглянулся через плечо и увидел, пожалуй, худшее из того, что он видел в своей жизни: Бана, своего брата, замершего как камень и смотрящего на Рори, словно ветер замерз, луговые цветы увяли и солнце стало черным. Как будто все, чем был Бан Эрригал или мог быть, похитили, и в этом была вина Рори.

– О, – сказал Рори и поморщился. – О.

Бан не двигался, и Элия тоже.

Тяжело, мученически вздохнув, Рори сказал:

– Я больше этого не сделаю.

Эти слова вывели Элию из оцепенения. Она дотронулась до рта, потом до подбородка Рори. Она ничего не сказала, но было ясно – она согласилась. Странно, Рори этого не понимал – Элия улыбнулась, ведь они все еще друзья.

Элия подошла к Бану. Она взяла его руку и приложила к сердцу. «Ты знаешь», – сказала она на языке деревьев.

Хотя девушка говорила это его брату, Рори это тоже знал. Он внезапно увидел это в каждом вздохе Бана: любовь, любовь, любовь.

Это не сломало Рори. Вместо этого, казалось, что-то плотное созрело внутри него. Бан будет счастлив, и поэтому он останется.

С улыбкой и веселым криком Рори схватил плоский камень и швырнул его в озеро. Он двинулся вперед, навстречу руинам, ожидая, последуют они за ним или нет.

Той ночью, после ужина и фантастической декламации королевским Дураком военного стихотворения, из которого Рори знал уже несколько куплетов, он последовал за Эрригалом, когда граф уходил. Он очень серьезно, очень убедительно сообщил отцу, что Бан и Элия будут хорошей парой, а их дети станут сильны, как железо, и ярки, как звезды. Эрригал покраснел, но ничего не ответил.

Несколько недель спустя Бана отправили в Ареморию.

Часть третья

Лис

Прошлой ночью ворона примостилась у узкого оконного проема Бана, крича о кровавом убийстве: Лис больше не мог игнорировать свою мать.

Поэтому он ушел до рассвета, забрав одну из отцовских долговязых лошадей.

Оказавшись за черными воротами крепости, Бан отпустил поводья, подталкивая лошадь вверх по каменистой тропе к Белому лесу Иннис Лира. Лошадь прыгнула вперед, настроенная на гонку, словно нервная энергия Бана передавалась через сиденье и седло. Бан наклонился и прижался щекой к лошадиной шее, и они ворвались в деревья с треском и шлепаньем ветвей и желтых листьев.

Когда Бан путешествовал, он выстраивал эмоциональную броню вокруг себя, чтобы, возможно, скрыть от Броны надежду, ярость и вину, которые темнели в его сердце, словно собирались грозовые тучи. Бан знал, что он стал превосходным лжецом, проведя годы как Лис, но еще со времени, когда он был мальчиком, мать всегда видела Бана насквозь.

Лошадь долго прокладывала путь по оленьей тропе, потом по руслу ручья, затем снова лихая ходьба, прыжки через упавшие ветви, животное осторожно пробиралось по замшелой земле. Бан держал путь на северо-запад, в сторону Хартфара.

Вокруг проснулся лес, щебеча и гудя последними звуками лета. Мухи, пчелы и счастливые птицы шептали ему приветы.

Он пробормотал ответное приветствие богатым теням и пышной зелени: низкие папоротники блестели росой, мох и веселый лишайник поднимались по стволам деревьев, а густой полог из листьев превратил свет в стеклянно-зеленый. Здесь, изнутри, Белый лес был единственным местом, где корни острова все еще хранили радость.

Это то, что больше всего нуждалось в восстановлении. Как только угнетающее правление Лира закончится, а его наследие разорвут на части. Сердце острова могло расцвести, и его вода корней могла распространиться везде снова. Бан был способен сделать это сам, и Моримарос мог позволить, поскольку король Аремории понимал, что такое баланс, и мог убедиться в деятельности магии корней на Иннис Лире, даже если там не было никакой веры относительно его короны.

И это было бы легко, если бы состояние отца Бана имело какие-то признаки.

Прошлой ночью Эрригал положил тяжелые руки на шею Лиса и сказал:

– Если бы не год между твоим рождением и рождением твоего брата, я бы мог удивиться, что какой-то святой подменил тебя ночью. Ты – мой настоящий сын, а Рори зарекомендовал себя как трус.

– Успокойся, отец, – сказал Бан сквозь стиснутые зубы. – Ты все еще не знаешь его истинного сердца.

Эрригал толкнул Лиса:

– Ты продолжаешь защищать его, и я могу обвинить тебя как сообщника, мальчик! Откажу вам обоим!

– Я не сообщник, милорд, я только хочу найти его. – Бан коснулся рукоятки своего кинжала, поскольку не носил меча, когда обедал с герцогом и его леди. – Трудно поверить в злодейство Рори, ведь он – мой брат.

Эта фраза напоминала слова Эрригала: «Я не могу поверить в поступок Рори, потому что он – мой сын».

Эрригал же только рвал на себе бороду и кричал:

– Что может значить для него братство, когда отцовство столь незначительно?

Бан вынужден был молчать или злобно взывать к лицемерию отца.

Герцог Коннли отвлек Эрригала доводами по экономике и отправил людей на север, как можно ближе к Дондубхану, но без прямого вызова Астору. Риган также высказалась, напомнив им, что там Гэла, и они должны избегать вызова. Бан хотел уйти, но глаза девушки остановились на нем, несмотря на ее внимание к спору. Он боролся, чтобы скрыть причину гнева на своем лице, и быть только ее магом, не высказывать никаких эмоций, помимо элементарного раздражения пьянством своего отца. В конце концов он опустил глаза, боясь, что Риган слишком многое поймет.

Теперь Бан снова думал о ее прекрасных, холодных глазах, ее грации и о том, какую опасность несло ее присутствие, о ее решительности и уравновешенности.

Было неправильно по отношению к Марсу рассматривать эту идею, но из Риган Коннли, подумал Лис, могла бы выйти отличная королева. Лучше, чем Гэла, которая вся состояла из доспехов – тупого, смертоносного оружия, и лучше, чем Элия, у которой вообще не было оружия.

Хотя если кто-то и мог отточить ее, то только Моримарос из Аремории.

В лесу на пути Бана порхали и следовали за ним синие птицы. Его взгляд поймал мерцающий бледный свет. Это мотыльки вернулись, отмечая путь вперед. Бан дружелюбно хлопнул по холке коня. Они направлялись в сторону деревни его матери.

Хартфар было трудно отыскать всем, за исключением тех, кто понимал лес или мог слышать язык деревьев. Речь шла не о логове преступников, а о людях, не вписавшихся в города или в крепости, замки Иннис Лира. Некоторые были как мать Бана – чужеродные по крови или цеплявшиеся за старые земные пути. Некоторые потеряли свои дома и семьи. Некоторые были нежелательны. Кто-то оказался вне закона скорее по политическим причинам, чем по злому умыслу. А иные просто предпочли нежное сердце леса и были не против жить рядом с дикими, святыми и духами мертвых.

Бан жил там первые десять лет, не подозревая о репутации места, в котором он родился, относительно великого мира людей и царей. Находиться в Хартфаре было приключением для любого мальчика, но в отличие от многих, живших там, Бан знал своего отца. Эрригал был ярким, ветреным, возникавшим в жизни Бана, как весенний паводок, а затем снова скачущим на коне. Он был красивым воином, смеющимся, громогласным дворянином, который мог лучше всех рассмешить мать Бана. Как и большинство детей, Бан предполагал, что ничего не изменится, что он всегда будет помогать своей матери в саду, бегать с другими детьми за грибами или диким луком, всю ночь напролет слушать скрипучий голос леса. Что он и Брона будут постоянным содружеством, и Бан вырастет продолжением ведьмы Белого леса, тенью леди из Иннис Лира. Он всегда будет ее сыном, колдуном – так он надеялся. Бан мечтал о собственных тайных именах и власти. Именно Брона привлекла внимание и торговлю в Хартфар: Эрригал и подобные Эрригалу смелые посетители из разных уголков острова, или чаще крадущиеся люди и отчаявшиеся женщины в нужде, умоляли и платили за магию Броны.

Затем умерла королева Далат, и вскоре после этого Эрригал забрал Бана из Хартфара жить при дворе короля под открытым звездным небом. Брона не стала спорить. Она больше беспокоилась за судьбу Хартфара, чем за его жизнь, и хотя ведьма любила своего сына, она выбрала не его.

Казалось, хотя и лишь какое-то время, что Бана выбрали вместо его брата и Элии, но они тоже не хотели, чтобы он был рядом и не боролись против изгнания в Ареморию.

Что же теперь увидит Брона в Бане – взрослом мужчине, после того, как прошло столько времени? Он все еще чувствовал себя непослушным мальчиком, еле волочащим ноги. Был ли шанс, что она одобрит его лирскую магию в Аремории? Впадет ли она в ярость из-за того, что он выжидал недели, прежде чем прийти к ее очагу? Какая она сейчас, с уничтоженными корнями острова, несчастная? Может ли он доверять своим детским воспоминаниям о ней?

Бан расправил плечи и сбросил плащ с левого плеча, чтобы отчетливо был виден меч, пристегнутый к бедру. Он не хотел скрывать свое оружие – только воры, преступники и шпионы скрывают имеющуюся силу. Его мать не видела Бана взрослым, а он – ее, но он не мог заставить себя притворяться. Не было смысла обрезать всклоченные волосы или приводить их в порядок. Не было смысла наслаждаться шрамами на лице и руках. Жесткие линии войны и настороженности прорезали его лицо и руки в слишком юном возрасте. Брона заметит любую ложь, если только она не потеряла способности судить людей. Он надеялся, что нет, и именно поэтому Бан послал к ней Рори. Ведьма предоставит ему убежище, вне зависимости от того, какие новости придут от Эрригала, поскольку увидит честность и доброту самого Рори. Славное Солнце для Луны Бана – братья были разделены как своим рождением, так и в самом их духе.

– Бан, Бан, Бан, – проговорили деревья. – Ты – дома!

Они затрепетали листьями и потянулись к нему. Деревья упрекали Лиса за то, что он держался от них на расстоянии, и жалобно вздохнули, потому что никто больше не говорил с ними вне леса.

– Колодцы ушли! – плакали деревья. – Наши корни жаждут питания, но только ведьма кормит нас. Только ведьма любит нас.

– Леди Риган любит вас, – сказал Бан.

Белый лес ответил:

– Риган, бедная Риган, я ей нужен, но она меня не любит.

– И то, и другое, – сказал он, нахмурившись. – Она нуждается в тебе и любит тебя.

Деревья шипели и вздыхали. Одно из них шепнуло: «Элия», и еще: «Земные святые», но прежде чем Бан смог найти то дерево, которое произнесло ее имя, эхо исчезло, и весь лес радостно запел.

Тропа к Хартфару появилась, словно во сне – на краю узкой и чистой поляны, обозначенная лишь несколькими клочьями серой шерсти, как будто полоски темного неба запутались в ветвях. Вряд ли это охотничья тропа, но она достаточна, чтобы лошадь ее могла распознавать. Путь к Хартфару после обнаружения этой тропы шел всего милю или около того.

Бан соскользнул с лошади и стоял, пораженный местами, где он вырос.

Там было, возможно, сорок домов, на десять больше, чем в последний раз, когда он был здесь. Немного хижин для скота, ряды садов, общий дом и садовый домик его матери.

Все пахло и звучало именно так, как он запомнил – брызги грязи, звон металла, смех отца Бана и тихое пение его матери: Брона размазывает кровь с ладони и что-то обаятельно произносит. Слова Бан уже не мог вспомнить, но это делало его радостным. Воспоминания были далеки, как сны, но, несомненно, реальны, поскольку во сне не могли пахнуть смятые цветы или дерьмо.

Его лошадь топнула и резко качнула головой, так что колокольчик зазвенел у нее на шее. Бан погладил животное, пробормотал что-то успокаивающее и отпустил поводья. Он смахнул с пути лунных мотыльков, стреножил лошадь и, чувствуя на своей спине взгляды, снял седло и попону, чтобы быстро протереть животное и позволить лошади свободно пастись.

Обернувшись, Бан заметил двух молодых женщин, наблюдавших за ним из ближайшего окна, и пожилого мужчину, стоящего на коленях в зарослях длинного гороха и также изучающего Бана.

Дорога через деревню была покрыта грязью. Выбежала свора гончих, лая, а сзади отчаянно кричал мальчик. Бан положил руку на меч и топнул на собак, брызгая грязью, мило улыбнулся мальчику и позволил гончим нюхать его пальцы в перчатках, запихивать свои длинные носы ему между ног, почти свалив его. Животные пахли грязью и влагой, но Бан любил грубых, громких собак.

Мотыльков не было – они парили высоко в небе.

Мальчик уставился на Бана, вернее, на меч Бана. Глаза ребенка были карие, как скорлупки ореха, а кожа – смуглой. Он, по-видимому, принадлежал клану с далекого юга Испании, и, таким образом, был связан с Лисом и его матерью. Бан задался вопросом, был ли мальчик тоже незаконнорожденным и его единственной надеждой было стать слугой.

Он сказал:

– После разговора с Броной я покажу тебе, как пользоваться мечом, если тебе это нравится, – и мальчик ухмыльнулся, обнажая щербатый зуб, и чуть не упал из-за одной из собак.

Везде были люди. Бан зашагал быстрее, пока не потерял самообладание.

Садовый домик, где жила и работала его мать, был построен из дерева и глиняных кирпичей, со свежей соломой, из которой торчали небольшие пучки розовых цветов, цветущих, несмотря на поздний сезон. Дверь была закрыта, но приземистые окна открыты, и Бан услышал мамин голос, раздающийся из сада.

Это потрясло его до глубины души, потому что она звучала так же, как и в его детстве.

– Мама, – произнес он не так громко, чтобы его услышали, скорее для себя, как напоминание. Когда Бан это сказал, облегчение расцвело в его груди. С улыбкой он шагнул за угол и нашел мать, выгоняющую цыплят из сладких гороховых лоз.

Брона повернулась, черные волосы распущены, юбки обвили голые икры. Она держала две маленькие темные сливы, спелые и блестящие. Их Бан очень любил в детстве.

– Добро пожаловать домой, – сказала мать, предлагая Лису фрукт.

Бан взял сливу, едва коснувшись, и уронил ее. Плод был замороженным.

Мать была так же невероятно красива, какой он ее запомнил.

Черные волосы Броны струились волнами, лишь тонкая безрукавка свисала с одного загорелого плеча, словно женщина только что проснулась, хотя было уже очень позднее утро. Ее юбки перехватили талию словно мост между тяжелыми грудями и бедрами. Щеки и рот покраснели, глаза были темными и влажными, словно замшелый лес, янтарные бусы обвивали ее запястья и голые лодыжки. На верху ступни виднелись пятнышки грязи, а пальцы исчезли в траве. Она была точно такой же, какой ее помнил Бан – без обязательств и свободной, словно сотворенной из самой земли. Бан почувствовал внутреннюю волну восторга, сопровождаемого горячим осознанием того, что он мог теперь видеть дорогу, которой двигался его отец. Когда он ушел, Бан был всего лишь мальчиком и имел лишь сыновьи глаза. Теперь он – воин, солдат и понимает мужскую жажду.

– Бан, – тяжело вздохнула Брона.

– Мама, – произнес Бан Эрригал.

Брона приблизилась к сыну, и ее руки нашли его грубые щеки. Большие пальцы Броны скользнули по его подбородку, поиграли густыми, неровными прядями волос сына, потянули за кожаный пиджак, который он носил. Женщина прижала ладони к его груди, и на ее глаза навернулись слезы.

– Ты выглядишь как мужчина.

Сглотнув, Бан прикоснулся к материнской талии, желая прижать мать к себе и обнять ее, пока он не забудет все произошедшее за последний месяц или за последние десять лет. Брона мыла волосы травяным мылом, и они имели постоянный острый запах сухих цветов, свисавших с ее потолка, а также трав, которые она выращивала и собирала, варила, вощила, измельчала и переворачивала, чтобы настойки пропитали ее кожу и кровь. Бан представил, что она оставила, выбрала этот запах для него. Вместо этого Бан сказал:

– Я не только выгляжу как мужчина.

Брона иронично засмеялась:

– Раздражителен, как всегда. Ах, я так много слышала о моем сыне Лисе.

Гордость росла, но Брона быстро подавила ее, добавив:

– Ты долго был на острове, не заботясь о своей матери.

– Я – я… теперь я здесь.

– Тебе не надо оставаться.

Это был не вопрос, и Брона, кажется, не печалилась.

– Хартфар – не место для меня, – пробормотал он, задаваясь вопросом, сожалела ли его мать о своем выборе и стоил ли он конкретных свобод, пришедших вместе с ее ремеслом. Брону уважали, но только в темноте, а не мужчины, связанные со звездами, то есть те, кто создал свои законы. Брона никогда не была замужем, но никогда не казалась жалкой или одинокой – Бан не смог вспомнить ее в состоянии злости, и она была опечалена лишь в день, когда Эрригал забрал с собой Бана. Опечалена, но не настолько, чтобы удержать его.

– Есть ли где-нибудь место для тебя, мой Бан?

Лис мог только смотреть на мать, ощущая начало какого-то нового понимания. Оно было слишком велико, чтобы впустить его, не чувствуя и не осматривая все углы, но в центре находилась его мать, когда-то такая же девушка, как Элия, совершающая выбор. И делающая его всем миром. Бан подумал – может, нужно присесть, и попытался замаскировать новое восприятие хмурым взглядом.

Глаза Броны прищурились, и она поцеловала его в губы.

– Такой же серьезный, такой же строгий, такой же раздражительный. Ты не увидишь этого ни в ком из нас! Возможно, у какого-нибудь старика по линии твоего отца. Ах, я скучала по твоему кислому лицу, но хотела бы увидеть на нем улыбку, прежде чем ты уйдешь снова. Входи внутрь.

Мать взяла Лиса за руку и повела к себе домой.

Освещенный только спокойным солнечным светом дом был полон сладких запахов. Бан пригляделся и увидел мужчину, сидящего на кровати в дальнем углу.

Граф Дуб, раздетый и помятый, дома у его матери.

Бан почувствовал, как он снова содрогнулся. Он слишком сильно сжал руку Броны, и она неодобрительно скривила губы.

– Бан, – упрекнула мать сына.

– Что ты делаешь здесь? – спросил Бан низким и опасным голосом графа Дуба. Кайо был красив и знаменит, силен и имел репутацию хорошего человека. Но он испортил это своей небрежной фамильярностью, и должен был быть изгнан вместе с Элией – бежать в Ареморию.

Не сводя глаз с Бана, замерзший Кайо медленно отодвинул одеяла. Когда он наклонился, чтобы достать брюки, его движения были обдуманными и безобидными. Одна нога за другой, и он надел брюки, не отрывая взгляда от Бана.

Брона недоверчиво фыркнула и отстранилась от сына.

– Ты, мой мальчик, слишком высок и взросл, чтобы притворяться, что как-то меня осуждаешь.

– Нет… – У Бана пересохло во рту. Он сглотнул, знакомая с детства боль застряла в горле. – Не осуждаю, мама, – прохрипел Лис.

– Осуждаешь, – твердо сказала мать, подчеркнув это твердым похлопыванием по щеке. – Назови это защитой, если это облегчит твое понимание. В любом случае – не надо осуждать.

Молодой мужчина сложил руки на груди, скрывая сжатые кулаки, и снова мельком взглянул на графа Дуба.

Кайо провел руками по пышным кудрям, отводя их от лица.

– Хочешь пить, Бан? – спросил он.

Брона прижалась к очагу.

– Я только поставила кипятить воду. Садись, сынок.

Он повиновался.

Солнечный свет, прохладный лесной бриз и три лунных мотылька пронеслись через открытые окна дома. Цветы и травы, потрескивающий огонь, ковры – все вместе создавало картину теплого и гостеприимного дома. Нежный цветочный и горький запахи щипали нос, несколько скамеек стояло у длинного стола Броны, покрытые заплатками из оленьего, собачьего и медвежьего меха, смягчающими сиденье. Бан оперся локтями о грубый стол, который его мать использовала и для еды, и для работы. Он вспомнил, как женщины из деревни удерживали его за ноги и руки, пока Брона зашивала порезы на его подбородке. Шрам все еще был на месте, и Бан понял, что когда сейчас он коснулся его, мать мягко улыбнулась Лису, положив недоеденную буханку овсяного хлеба, чтобы поделиться с ним.

Кайо сидел напротив него, спиной к огню. Он протянул руку и оторвал кусочек хлеба. Граф Дуб смотрел на Бана с подозрением и уважением, которое Бан вряд ли заслуживал. Кайо не мог знать ничего касательно заговора Бана, не важно, в чем признался Рори. Бан посмотрел на него и опять повторил свой вопрос:

– Что ты здесь делаешь, граф Дуб?

– Бан, – предупредила Брона, засовывая ноги в тапочки.

Кайо сжевал хлеб, уперся руками о стол и наклонился:

– Какое же обещание ты держишь перед Элией Лир, Лис?

Бан пошатнулся:

– Ты читал мое письмо? Я ведь доверил его тебе!

Граф Дуб не выглядел огорченным. Он сказал:

– Дама показала его мне и королю Аремории.

Бан больше не был голоден. Он сделал все возможное, чтобы создать впечатление неуязвимости. Он приподнял одно плечо, как это делала леди Риган:

– Вижу. Так леди выйдет замуж за Моримароса?

– За кого еще она должна выйти замуж, Бан? Что еще она должна?

Кайо небрежно отломил еще хлеба, а Брона опустилась на колени, чтобы взять горшок с огня. Ее руки были в кожаных рукавицах. Она с любопытством взглянула на Бана, пока наливала им всем настойку медовой воды. Глиняные чашки согрелись быстро, и Бан снова сел, сжимая свою чашку и вдыхая знакомый, сладкий пар. Он покачал головой, молча отвечая Кайо. Его мать села рядом с ним, достаточно близко. Их руки соприкоснулись.

Брона положила руку на колено Бана.

– Ей тоже нужно найти свое место, – сказала женщина как предзнаменование.

Бан опустил свою руку на ее. Все мысли и чувства Бана крутились в вихре, и он хотел получить ответ от Моримароса, а не только отправить это. Король находился так далеко от Иннис Лира – и телом, и духом. Потерял ли он доверие к своему Лису? Как он принял записку для Элии? Бан изучал воду: хлопья чего-то, лепестки или сухие листья Брона вымачивала, и это плавало на поверхности, создавая блестящую рябь и колеблющийся пар. Лис выпил, и расслабляющий жар распространился по всему телу молодого мужчины.

– Она была рада получить от тебя весточку, – сказал Кайо. – Элия. Хотя она волновалась, когда сказала Моримаросу, что ты обещал помощь в ее деле.

– Что же это за дело? – спросила Брона.

Бан яростно солгал:

– Я хотел вернуть ее домой.

Темные глаза матери смягчились, и она сжала колено Лиса.

– Ты ее любишь.

– Я… – Бан снова отвел взгляд. – Мы были друзьями в юности.

– А сейчас еще больше, поскольку вы уже не дети.

– Не больше, – настаивал он. – Нет. Я бы не стал. Я не такой, как. .

– Как я?

– Я хотел сказать – не такой, как мой отец, – ответил он. – Если хочешь, то да. Не как ты.

Бан свалил всю вину на Кайо. Кайо не женат, богат, титулован, а раньше так благоволил королю. «Хуже Эрригала», – вдруг подумал Бан. Эрригал по крайней мере был честен в своей области.

– Ты вернулся сюда так быстро, граф Дуб.

Он не смог сдержать осуждения в своем тоне и не хотел слышать, что Брона, возможно, помогает Кайо. Он не хотел думать об Элии, пришедшей в Ареморию за поддержкой.

– Здесь есть, чем заняться, – ответил Кайо. – Я должен обратиться к королю. Он изгнал меня. Я боюсь за него, поскольку все в руках его дочерей, Гэлы и Риган.

– Разве он этого заслуживает?

Кайо нахмурился. Это состарило его на сорок лет.

– Он был твоим королем, Бан Эрригал, не важно, что он ушел.

– Лир всегда был для меня ужасным стариком. Он никогда не пробовал и даже не пытался заслужить мое уважение. Даже если бы он это сделал, то потерял бы его, изгнав Элию – свою семью. На этом острове.

Хотя Бан боролся сам с собой, он знал – его слова дрожат от ярости и страсти.

Брона спросила:

– Как то, что Эрригал сделал со своим первым сыном?

Да, Бан кивнул.

– Где мой брат? – тихо спросил он.

– Рори? – Брона отвернулась. – Откуда мне знать?

Кайо сказал:

– Мы слышали только новости от охотников и торговцев, причем повсюду, как раз когда я приземлился на острове, то есть три дня назад.

– Что? Нет. – Бан взглянул на Брону и Кайо и увидел их истинные отношения. – Я послал его сюда. Я подсказал Рори прийти сюда. Конечно, для его собственной безопасности. Я сказал, он может скрываться у тебя, мама, чтобы он был в безопасности и ждал… пока я урегулирую этот вопрос с отцом. Если такой человек вообще может пойти на урегулирование.

Ведьма отрицательно покачала головой.

– Я его не видела, как и никто в Хартфаре.

Бан приоткрыл рот, но ничего не сказал. Рори действительно не доверял ему, раз не поехал в одиночку?

– Завтра я уезжаю в Астору, – сказал Кайо. – Мне нужно оценить там ситуацию. Я боюсь, у Астора нет ресурсов для победы над Коннли, даже с Лиром рядом. У Коннли есть Эрригал, и большая часть острова слушает его жену. Однако Коннли не может быть королем. – Кайо таинственно взглянул на Брону. Бан проигнорировал это, прежде чем снова разозлиться на их близость. Кайо перевел взгляд на Бана. – Пойдем со мной. Мы присоединимся к Лиру и построим наши планы. Там есть и другие: Росруа недоволен событиями Полуденного суда, как и Бракох. Гленнадоер будет на стороне Коннли, потому что это линия его отца, но с Лиром, Дубом, Росруа, Бракохом и Лисом Баном Эрригалом мы можем стать сильной альтернативой мощи Астора и безжалостности Гэлы, и ты должен знать – мы намерены противостоять Коннли.

Бан нахмурился. Он не знал, что нужно противостоять Коннли. Почему это Коннли был бы королем хуже, чем Лир или Астор? Возможно, Иннис Лиру требовался опасный, осторожный король, который не повиновался бы слепо звездам. Король с ведьмой вместо жены. Ближе к земным святым, чем к звездному холоду.

– Почему ты говоришь о королях, когда Гэла и Риган – королевы?

– Пока нет, они еще не готовы. Не раньше середины зимы будет завершен ритуал. До того все находится в переходном периоде. Сумеречное время. Они просто наследницы, замужем за этими честолюбивыми, антагонистичными мужчинами, не желающими сидеть сложа руки и не позволяющими своим женам править без них.

Хотя Бан оценивал Риган по достоинству, он кивнул в сторону Кайо. Это было слишком идеальное положение, чтобы тратить его впустую: Риган доверяла ему больше всего интимных тайн, а теперь и граф Дуб выдал свои планы. Бана воздвигли в центр всего этого. Он спросил:

– Ты думаешь, Лир примет твою помощь? Он еще больше зол на тебя, чем на Элию.

– Это дело Кайо, – сказала Брона своим ведьминским голосом: ровным, глубоким, призывным тоном, каким сообщала нечто услышанное от корней, от земных святых и святых костей.

Кайо вздохнул:

– Бан, я люблю Лира как брата и давным-давно выбрал этот остров для своей жизни. Я все бросил: свое имя, мою семью – королеву Тарию, мои торговые навыки и широкую дорогу. Все, мальчик. Для Иннис Лира. Для короля, который не жестокий и не глупый, а лишь обиженный и потерянный. Он позволил себе быть побежденным. Я здесь для Элии. – Кайо взглянул в окно: стоял яркий день. – Лир – мой король и все еще муж моей сестры. Отец моего крестника и ее сестры. На благо Иннис Лира и его народа все должно произойти быстро и хорошо. У нас не может быть двух- или трехсторонней войны. Нас для Аремории слишком много, и я недавно говорил с Моримаросом и его советом. Он, конечно, возьмет Иннис Лир, если мы ничего не сделаем до середины зимы.

– Моримарос – добрый король, лучший командир, – произнес Бан. – Я служил в его армии. Если он решит вторгнуться на наш остров, он победит.

Брона мягко сказала:

– Ты знаешь, что правильно, сын: ты всегда был здесь укоренен.

– Разве? Однажды ты сказала мне, что это мой путь, и так легко послала меня прочь. Как ты можешь знать, что Эрригал не изменил пути, по которому я был предназначен, или что Аремория не вылечила меня от заботы об этом куске побитой скалы? Я выучил другой язык, так как меня спасали и обожали странные деревья, слова которых меняются и смеются. Что, если я сейчас не выберу Иннис Лир? Он никогда не выбирал меня.

Он отрезал себе обратный путь, прежде чем открыто признать преданность, зашел слишком далеко.

Мать Бана изучала его долгое время. Лис сосредоточился на ритме своего дыхания и потрескивании огня в очаге.

Кайо сказал:

– Мы… не просим тебя выбирать Иннис Лир. Мы всего лишь просим тебя выбрать Элию.

– Как? – поинтересовался Бан Эрригал, причем настойчивее, чем следовало.

– Сдержать обещание и бороться за нее. Если ты хочешь помочь вернуть ее домой правильным путем, ты должен быть на моей стороне и на стороне Лира, пока Элия сама не будет готова.

– Готова к чему? – вновь спросил Бан.

Брона спокойно и просто ответила:

– Занять трон.

Двадцать один год назад, Хартфар

Немногие люди догадались бы искать королеву Иннис Лира в этом крошечном домике, спрятанном в самом сердце Белого леса. Еще меньше людей могли ожидать, что она с удовольствием уляжется на тонком, наполненном соломой тюфяке рядом с очагом.

Однако Далат действительно неделю находилась в Харфаре с подругой Броной – ведьмой Белого леса. Обе они были беременны и готовились к родам.

Брона обхватила руками живот и присела, чтобы уменьшить давление в пояснице. Женщина была в длинной сорочке, разрезанной спереди, чтобы было легко распахнуть ее и легко коснуться своей обнаженной кожи, когда ребенок выставлял локоть или вытягивался. Ее взъерошенная юбка закрывала белье под ее животом, низко вокруг ее бедер и покрывала бедра, колени и низ ведьмы. И все же это было нескромно. Тяжелый шерстяной плащ давил на плечи Броны, сохраняя ее в тепле; стояла ранняя весна, и даже тепло очага не могло согреть голую кожу. Холодный влажный воздух пробирался под дверь дома и в открытые окна.

Однако ведьма отказалась кутаться и терять способность охватывать руками живот вокруг своего сына, когда захочет.

Королева застонала и повернулась на бок на кровати Броны.

– Помоги мне поднять ноги, шклаб-и, – попросила Далат, подзывая свою вторую дочь.

Шестилетняя и не по годам развитая Риган немедленно подошла и помогла матери.

Этот простой жест вызвал трепет в сердце Броны. Она не могла дождаться, когда обнимет сына, почувствует его прикосновения вне ее утробы.

Далат, поскольку была хорошей подругой, обратила внимание на реакцию Броны.

– Скоро, – тихо сказала королева, – ты его получишь. Мы обе получим их.

Это был первый ребенок Броны и, как она знала, благодаря кропотливой работе червей, единственный, а у Далат будет уже третье дитя. Брона не спрашивала об изменившихся чувствах королевы: предвкушение, боль, тоска, изнеможение. Лицо Далат стало старше, чем было, когда родилась Гэла, то есть почти восемь лет назад. Королева похудела лицом, несмотря на здоровье и счастье. Кожа все еще сияла, улыбка была яркой, и веселье, жившее в глубоких карих глазах женщины, обещало приключение. Когда Брона проводила время с Далат, ведьме казалось, что она испытывала гораздо больше, чем ей могла обеспечить дикая жизнь на этом злом острове: длительные морские путешествия, бури и болезни, иностранные порты и великолепные дворцы, построенные из сверкающего белого камня, ожерелья и короны из золота, обширные прерии, покрытые перекатывающимся песком, и поэзия, сходящая с языков мужчин и женщин подобно бриллиантам.

– Ребенок делает тебе больно, мама? – Риган Лир прервала размышления Броны. Она села на матрас рядом с головой матери и положила холодную темную руку на черные косы королевы.

– Ах, совсем немного, – призналась Далат.

– Но я этого не делала.

Королева улыбнулась и ткнула пальцем между ребер Риган. Девушка наклонилась. Она закрыла рот, чтобы не рассмеяться слишком громко. Вторая дочь носила платье построже, чем ее мать, длинное и ярко-фиолетового цвета. Брона знала, поскольку она неоднократно бросала святые кости от имени каждой принцессы Иннис Лира, что вот эта уже застолбила себе место как партнер и опора, мать или любовница, возможно, даже ведьма. Как супруга, но не как настоящая королева.

Судьба стать королевой принадлежала нерожденной принцессе, или, возможно, первой дочери Далат, свирепой воительнице, которая даже сейчас перебежала улицу снаружи дома Броны с деревянным мечом в руке, встречая шумного графа Эрригала ударом за удар.

Брона застонала, опустилась на пол, ее колени согнулись и разошлись в стороны, а подошвы ног находились вместе. Принцесса подозрительно посмотрела на ведьму, осуждая неподобающее одеяние женщины, но Брона сморщила нос и улыбнулась. Риган по-детски легко повторила то же самое.

– Мы сейчас бросаем кости? – жадно спросила дочь Далат, наклоняясь к Броне, а та умудрялась говорить ровным голосом.

– Как прикажет принцесса, – ответила Брона, протягивая руку.

Риган вскочила, чтобы принести мешок с костями Броны, и благоговейно предложила их ведьме, прежде чем вернуться на свое место.

– Хочешь почитать для себя? – спросила Брона.

Принцесса задумалась и нахмурила брови. Она взглянула на свою мать. Далат подняла брови и кивнула, таким образом давая разрешение Риган, но шестилетняя принцесса коснулась плоского маленького живота и сказала:

– Это для младенцев.

Брона с трудом сдвинулась со своего места. Она прислонилась спиной к матрасу, и Далат смогла положить руку ей между лопаток, соединяясь, таким образом, с другом по духу. Тогда ведьма достала карты и кости из кожаной сумки. Она положила кость, кристалл и отростки оленьих рогов вдоль бедер, начала тасовать карты. Закрыв глаза, Брона поблагодарила звезды и червей ее сердца за друга – эту королеву, живую, хитрую и нежную, которая любила ее так сильно, что позволила увезти себя от короля и его королевства. Далат от имени своего рассеянного мужа должна была утешить Брону во время первой беременности. Ведьма глубоко вздохнула и зашаркала, перенеся мысли внутрь себя, к ее маленькому сыну. Брона слушала, как нити света и земных теней сплетаются вокруг него, растягиваются сзади Далат, кружатся вокруг третьей дочери королевы.

Ведьма Белого леса закрыла глаза и разложила карты по спирали.

– Выберите кость, – сказала она королеве и принцессе. Сначала обе они взяли кристалл святых звезд, потом подобрали бледную кость, вырезанную как лист: Птичий червь. Брона бросила оставшиеся семь костей поперек спирали карт.

– А теперь, – сказала она, – пожалуйста, положите кости туда, куда хотите. Далат, твоя кость послужит для твоей дочери, и Риган – ты благословишь моего сына своим выбором.

Глаза Риган загорелись гордостью, и она склонилась над покрывалом. Королева положила свою кость Святых звезд на карту Птицы грез. Принцесса взглянула на мать, затем Риган протянула руку, почти положила кость Червей на карту Дерева шипов, но заколебалась, подвинула руку на восток и положила ее на стол между двух других карт – Древа предков и Птицы рек.

– Все верно? – прошептала принцесса.

– Конечно, – прошептала в ответ Брона. – В ваших сердцах есть вода корней. Вы знаете, куда эти кости относятся.

Принцесса медленно кивнула.

Ведьма скользнула взглядом по картам.

– Что ты видишь, маленькая ведьма?

– Не знаю.

– Смотри, чувствуй, слушай и поймешь.

Риган взглянула на мать. Далат призвала Брону:

– Продолжай.

– Здесь, – сказала ведьма, указывая на карту Птицы грез. Серебряная линия лунного света, сотканного из перьев элегантной певчей птицы, тень ворона звезд и крови. – Что карта, которую выбрала твоя мама, говорит о твоей сестренке? Опиши словами или чувствами.

Юная принцесса поджала губы.

– Не думай слишком долго, – посоветовала Брона.

Риган закрыла глаза и медленно вздохнула. Ее губы приоткрылись, как бы пробуя на вкус воздух, нагретый огнем.

– Я не могу довериться ей, – прошептала девушка.

– Что? – Далат нахмурилась.

– Она не настоящая! – Риган взглянула на мать в панике. – Прости, но это…

– Конечно, она настоящая.

Ведьма напевала, изучая нежный святой звездный кристалл, лежащий напротив карты, соединивший крылья лунной певчей птицы и кровавую тень ворона.

– Она – теперь лишь будущее, – сказала Брона. – Ничто, кроме обещания, которое растет и желает, но это будущее может быть сделано из нашего прошлого, любви и бед. Она – мечта.

Казалось, почувствовав облегчение от длинного, магического объяснения, Риган снова посмотрела на свою мать – для прощения.

– Я готова полюбить мечту, – сказала королева.

Риган обняла сама себя.

– Я не знаю как.

Далат вытянула руки, призывая Риган лечь на матрас с ней. Принцесса осторожно забралась к матери, и Далат обернула свою руку вокруг Риган, и средняя дочь Далат словно обвилась вокруг выпуклого живота королевы.

– Представь ее себе, Риган, моя милая шклаб-и. Представьте себе, какой она могла бы быть.

Пока мать и дочь мечтали вместе, Брона Хартфар снова посмотрела на спирали карт и на разбросанные святые кости. Ее взгляд, мягкий и несфокусированный, опустился вниз, так как она ждала символов и имен – нарисовать свою историю, которую прошептал голос пророчества.

Внезапно ведьма перестала дышать: ни королева, ни принцесса не заметили этого. Ведьма просто замолчала, неподвижно и одиноко, поскольку в честь сына Броны Риган Лир поместила кость Червя птиц между картами Древа предков и Птицы рек.

В течение нескольких месяцев имя сына Броны звучало в ее мечтах, шепталось в длинных, рваных песнях ветра и корней Иннис Лира. Его сердце, кровь и магия будут резонировать, эхом отзываться все время вверх и вверх, наружу и даже глубоко в основе Иннис Лира, на каждый дюйм и расщелину острова, знающего его имя. Знающего и любящего, но с Червем птиц его будущее станет не силой и любовью, а гибелью.

Брона бросила взгляд на маленькую Риган Лир. Она так невинно прижималась к своей матери, шепталась с детской уверенностью.

Такая маленькая девочка не могла знать, что она сделала, – что она раскрыла проклятье.

Держа одной рукой свой живот, ведьма Белого леса провела другой по святым костям, разбрасывая карты в сторону огня.

Моримарос

Mарс распластался на вершине могучего холма Аремории. Рядом с ним сверкала груда доспехов: шлем, поножи, рукавицы, нагрудник; под ним – тонкое одеяло. Моримарос не потрудился снять кольчугу и поэтому тоже поблескивал на солнце. Мужчина убрал ноги в грязных ботинках с одеяла. Задрав голову, он всматривался в сплошное синее небо. Его волосы потемнели от пота, особенно там, где были ремни шлема. Моримарос жаждал попасть в ванную и надеть чистую одежду после недели в поле, но, так или иначе, ему и сейчас было хорошо.

Ианта и ее сын Исарнос выбрались вместе с Ла Фаром, королем и его людьми на пикник. Ветер был нежен, а прохладное вино расслабляло. Достаточно, чтобы помочь Марсу очистить свои мысли.

Он присоединился к своей армии якобы для осмотра зимнего лагеря, но на самом деле потому, что ему нужно было провести время вдали от принцессы – создать оборону в сердце. Всегда думать так, чтобы ее присутствие не отвлекало его. Вместо этого она стала занимать еще большее место в его сознании. Марс впервые подумал об Элии, когда проснулся на рассвете, потому что он знал – она тоже проснется и будет прощаться со звездами высоко на его крепостной стене. Он снова подумал о ней, когда ветер пробежался по скручивающимся листьям, только начинающим превращаться в такую же темную медь, что струилась в ее волосах. Его ботинки, все армейские ботинки напомнили ему о ее туфлях, выглядывающих из-под платья – цветке, внезапно обнажившем шипы.

Отъезд заставил его желать ее еще больше.

Марс вздохнул, и Ианта сочувственно похлопала его по колену.

– Что это у вас, мой принц? – спросил Нованос Исарноса, и принц наклонился к матери, положил худую руку на колени, предлагая что-то солдату с грязными руками. Он осторожно открыл свою ладонь, чтобы взять это, а затем показал небольшой желтый камень Марсу.

Король улыбнулся. Это был один из ребристых каменных жуков, часто встречающихся внутри в скалах или в известняке дворца Лиониса. Старые истории рассказывают, что они были древними животными, превращенными земными святыми в скалу в наказание за преступление, вид которого менялся в зависимости от рассказов семьи. Марс потянулся, чтобы взять жука с руки Нованоса. Каменное насекомое было размером с его большой палец. Он сказал:

– Я говорил с мужчиной из Испании, который считает естественным процессом вещи, происходящие с некоторыми существами, когда они разлагаются, путь, по которому наша плоть гниет и отпадает.

– Я ем, Марс, – произнесла Ианта.

Исарнос встал на колени и нетерпеливо ткнул каменного жука.

– Как думаешь, если бы мы могли проникнуть внутрь, там была бы впадина, где его плоть сгнила? Она превратилась в пыль или идеально сохранилась?

– Может быть, это красивый кристалл, как жеода, – предположил Нованос.

Исарнос ахнул от восторга.

– Разбейте его и узнайте, – Марс вернул жука племяннику.

– Тогда он будет разрушен, если там нет ничего, кроме камня.

Вторая принцесса кивнула, промокнув рот салфеткой.

– Тогда позолотим его и сохраним. Всегда есть скрытые возможности.

Молодой принц погладил ребристую раковину и вскочил на ноги:

– Если я найду еще, то смогу одну сломать, а другую сохранить.

Марс рассмеялся, довольный стратегическим и откровенным выводом племянника. Мальчик бросился сквозь линию солдат, наслаждавшихся обедом, чуть ниже по склону, уклоняясь в сторону верховой лошади. Большинство мужчин осталось в лагере, выполнив необходимые зимние корректировки. Это был лишь почетный эскорт, чтобы король не скакал верхом один.

Нованос тоже встал и проследил за принцем. Он бросил взгляд на принцессу, которая говорила Марсу, что он выглядит словно инквизитор.

– Итак, Марс, как твои войска? – Ианта соскребла пальцем мягкий сыр с блюда и отправила его в рот.

– Армия обосновалась на востоке. Они отремонтировали шипованную стену форта Эверли и должны хорошо перезимовать. Я поеду дальше на север, в сторону Бургуна, но не слишком близко к старой линии. Не хотелось бы расстраивать их понапрасну.

– Ты поедешь к западному побережью, где находится флот?

– Мне придется сказать, чтобы они окапывались или оставались готовыми к нападению, если я это сделаю.

– Ты пока не решил? – неподдельное удивление прозвучало в голосе его сестры.

Марс провел руками по голове, приглаживая густые волосы. Нужно было снова побриться.

– Скажи мне, какие у тебя проблемы, старший брат. – Ианта подлила вина в чашу Марса.

– Если я больше всего на свете хочу заполучить Иннис Лир, я должен пойти и забрать его сейчас, когда он разделен. Так будет лучше для Аремории, с наименьшим риском для нас.

– Но есть что-то, чего ты хочешь больше?

– Аремория должна быть – и есть – моей единственной заботой.

– Ты – есть Аремория.

– Отец рассказал мне, как это будет. Я – король, и это отделяет меня от всех остальных. Моя любовь и мое внимание прежде всего принадлежат моему народу, а мне самому – лишь отчасти.

– Даже солнце подвержено влиянию облаков, дождя и луны.

– Разве солнце и луна – любовники? – спросил Моримарос, забавляясь поворотом разговора, но от этого ему становилось и необъяснимо больно.

Ианта рассмеялась:

– Полагаю, тебе придется спросить у солнца и луны.

Глядя на небо, ошпаренное серебром, почти невозможно было разглядеть сверкающее солнце. Марс кивнул.

Его сестра сказала:

– Ты мог бы быть любовником Элии Лир.

– Она – сама себе солнце, а не моя луна.

Ианта захлопала в ладоши, как будто поймала его в ловушку.

– Сама себе солнце! Марс, да ты влюблен в Элию?

Моримаросу было очень неловко, и он сел:

– Если я сейчас захвачу Иннис Лир, она меня возненавидит.

– Аремория будет сильнее, если у тебя будет королева, – прошептала Ианта. – Ты об этом подумал? Может, сильнее с королевой, чем с покоренным Иннис Лиром.

– У меня есть наследник.

– Знаешь, Исарнос еще и мой наследник, и я, возможно, захочу защитить его от твоего трона.

– Или дать ему дочь Виндоматоса?

Ианта пожала плечами:

– Я бы не стала уходить в северное княжество. И укреплять наши связи вдоль границы Бургуна. Аремория хочет иметь свою королеву и твоего собственного наследника.

– Если Элия выйдет за меня замуж, я, возможно, смогу получить и Иннис Лир, – сказал Марс.

– Если ты сначала отправишься на ее остров, она может никогда по своей воле не выйти за тебя замуж.

– Добровольно? – Марс в ужасе уставился на сестру. – Мне не нужна королева, Ианта, и я… обижен.

– Тогда отправь флот обустраиваться на зиму, – настаивала женщина.

Это была не консультация, не обычные взаимные уступки Ианты, помогающие Марсу решить, каким будет его выбор. Она горячо спорила о конкретных планах. Марс медленно произнес:

– К весне, когда мы сможем снова плавать, ее сестры, возможно, консолидируют власть. Вторжение будет провести сложнее. Больше потраченных ресурсов. Больше человеческих смертей.

– Или они уничтожат друг друга, эти старшие сестры, и Элия передаст тебе остров. Все может пойти несколькими путями.

Марс пил вино, задумчиво глядя в чашу. Пришла весть от Лиса Бана, запечатанная на крыле ворона, что его миссия медленно, но верно продвигалась. Рори Эрригал был смещен, и Бан позиционировал себя как ползучий яд рядом с отцовским сердцем. Достаточно близко, чтобы вызвать недомогания, которые он желал, чтобы расшевелить беду и дальше сеять недовольство. Марсу все это казалось больше быстрой работой, чем медленным проникновением, но, учитывая обиду, которая всегда жила в Бане, возможно, он был только рад разрушению графства, что есть причина это сделать, и поэтому уже точно знал, за что именно потянуть. Если все пойдет быстрее, то королевский шпион скоро сможет вернуться домой.

Моримарос скучал по Бану, по тихой уверенности в его темном присутствии, как в тени, всегда призывающей Марса быть солнцем. Они не были друзьями, но общались так близко, как только могут контактировать король и незаконнорожденный маг.

– Я держу свои обещания, – написал Лис Элии Лир.

Марс отверг ревность, потому что не знал, к кому из них он ревновал больше. Вместо этого правитель сказал:

– Сестрам не понравится, если Элия выйдет за меня.

– Но они не нападут из-за этого на Ареморию. Они не смогут. И, в конце концов, им будет очень трудно завоевать остров. Судиться за мир с большим ущербом для себя, а они неопытные дамы, берущие крайне ослабленное королевство, даже если половина того, что ты сказал – правда.

– Было бы хорошо, если Иннис Лир станет частью Аремории. Наши силы уравновесятся, будет баланс. Я хочу убедить в этом Элию.

– Она мне нравится, Марс. Она мне очень нравится. И я уверена, что ты ей нравишься. Ей больно, и она ищет путь, который сама должна выбрать. Мы могли бы убедить ее выбрать тебя, чтобы выбрать Ареморию. Ей нужно кому-то доверять, Марс. Любить и быть любимой так, как ты можешь любить ее.

Марс поставил пустую чашу с вином и некоторое время наблюдал за ветром, дразнящим углы попон на седлах и густые гривы лошадей, бегущих вниз по склону. Солдаты шли парами, некоторые ели, поскольку гуляли, другие готовились к выполнению приказов. Но все, казалось, оценили послеобеденный перерыв. Здесь все было идеально: тепло, позолочено, в смелых цветах Аремории.

– Ты думаешь, я должен использовать ее боль, ее потери в своих интересах.

– Это просто инструмент, твой способ получить то, что хочешь. И в конечном счете, в пользу Элии. Ты добрый человек, ты будешь добр и к ней.

– Ты говоришь предвзято, – усмехнулся Марс.

– Да, но в данном случае и правильно.

– Она хочет спасти свой остров, Ианта. Чтобы завоевать ее, мне, возможно, придется доказать мою готовность к союзу, а не к ассимиляции. Поддерживать ее без брачных уз до того, как поднимутся ее сестры, или пока Иннис Лир снова станет сильным. Это то, чего она хочет от меня: возможность видеть ее остров в безопасности.

– И это прямо противоположное тому, чего ты, как король Аремории, хочешь. Это сделает тебя величайшим правителем за тысячу лет? Укрепит знания о нашей династии?

Марс вздохнул, точно зная, что его отец сказал бы относительно такой двусмысленности.

Его сестра откинулась на локти. Ее сладострастные кудри упали вокруг плеч.

– Твои слова заставляют меня хотеть выплеснуть это вино тебе в лицо. Ты не веришь в судьбу.

– Это не волшебство или миф. – Марс коснулся травы рядом с одеялом и погладил ее; зеленые лезвия были согреты солнцем. – Это завершение начатого Арамосом. Забираем все украденные части Аремории обратно. Делаем Ареморию целой. Один флаг. Наш. Мой.

– Иннис Лир был потерян для нас почти тысячу лет назад. Возможно, он уже просто принадлежит самому себе сейчас.

– Если я хотя бы не попытаюсь, то чего я достиг своим правлением?

– Марс! – Ианта наклонилась, чтобы шлепнуть его по руке, но поморщилась, так как ее пальцы ударились о кольчугу.

Было смешно говорить: Моримарос завершил разгром Диота после смерти его отца и поставил Бургун на место. Он реструктурировал систему займов и гильдейских знаков в Лионисе. Марс начал строить новый порт для торговых судов в их южном городе Хейвен Пойнт. У него все еще не было ни постоянного посла в Третьем королевстве, ни королевы, чтобы иметь наследников. Не менее трех баронов вдоль границы Витили регулярно похищали ареморский народ, и представители Марса не могли найти никаких доказательств того, что в дело были вовлечены дворяне. Всегда были проблемы с бродячими кошками. Дороги на севере ужасны. Моримарос был ужасным сокольничьим. О, и этот проект солнечного королевства. Там оставалось еще многое сделать.

– Ты думал, что сможешь достичь мира? – мягко спросила Ианта.

Король вздрогнул.

– Если Аремория не воюет, ты можешь пригласить своих натуралистов в Лионис. Это ты сказал Исе разрезать всех каменных жуков мира. Ты можешь самостоятельно учить Ису или сделать королевские библиотеки в каждом городе, как ты хотел в детстве. Ты можешь убить тех пограничных баронов своими руками.

– Я должен сделать все это и захватить Иннис Лир.

– Если ты заключишь мир, ты можешь не торопиться с Элией Лир и ее островом.

Молодой мужчина нахмурился. Он должен сказать сестре о Бане. Аремория уже сделала первый шаг против Иннис Лира. Против Элии.

– Ты должен быть счастлив, Марс. Если ты позволишь себе быть несчастным, это повлияет на твой выбор, – сказала Ианта.

– Ты счастлива? – Марс пристально посмотрел на сестру. Они оба закрыли глаза.

– Когда могу, – ответила она. – Пришлось трудно, после того как мой муж умер, но у меня есть сын. Мать. Ты. И целая страна для любви.

– Я люблю Ареморию, – сказал Марс сквозь зубы.

– Тогда пусть Аремория полюбит тебя! – заплакала Ианта. Со вздохом она положила руку ему на затылок. – Иди поговори с Элией. Скажи ей, чего ты больше всего хочешь и почему. Расскажи ей все и посмотри, готова ли она встретиться с тобой даже на полпути туда.

В животе Марса что-то повернулось, как в те моменты, когда его тело облачали в королевские доспехи перед битвой, когда Марс уже произвел выбор среди слишком многих возможностей и был готов сделать первый шаг, ведущий солдат к смерти.

Лис

На небе уже разлился кровавый закат, когда Лис возвратился в башню Эрригала. Из сплетен в конюшне он узнал, что его отец, пьяный и без обеда ушел в свою опочивальню, и не один, а с двумя женщинами. Раздраженный, но не удивленный, Бан направился в то гостевое крыло, где поселился Коннли и его леди. У него в пальто было письмо от Элии к ее сестре Риган, которое было передано от Кайо, так как Бан уходил из дома своей матери.

Там не было только послания для него самого.

После полудня обсуждали войну во всех ее проявлениях. Его лучшее место, как утверждал Бан, было в Эрригале, где находились Риган и Коннли. «Они поверили мне», – сказал Лис Бан Броне и Кайо, намекая, что может смягчить герцога до прибытия Элии. Никто не сомневался, что Коннли и Астор столкнутся лицом к лицу, контролируя остров, за исключением вариантов их объединения против Аремории или будучи поставленными на колени перед Элией.

Элия – королева! Это была идея, одновременно привлекательная и отвратительная для Бана. Она могла быть восхитительной. В детстве Бан любил щедрость принцессы, ее способность сопереживать всем – ужасным сестрам, маленькому червяку, даже ему… Разве корона Иннис Лира не сделает ее раздавленной и увядшей под грузом ответственности? И сможет ли она без Аремории и силы армии Марса победить сестер? Что мог бы взять Моримарос в обмен?

Но Брона настаивала, что альтернативы обещали худшее. Гэла верила в свои силу и способности, к тому же была старшим ребенком и, возможно, законной наследницей, а ее муж, Астор, был свиреп, и его семья имела древние корни. Он уже поселился в Дондубхане и посылал очень четкий сигнал о своих намерениях, но Гэла проигнорировала звездное пророчество – это понятно, как говорили некоторые, ведь звезды играли роль в смерти ее матери. Ее нескрываемое презрение по отношению к червечарам и колодцам не вызвало доверия семей, терпеливо обрабатывающих землю. Многие сомневались, что святой колодец в Тариннише примет Гэлу в качестве их королевы на самую длинную ночь. Она была слишком воинственной, такой же исключительной, как и ее отец, хотя и по-другому. Не важно, насколько она была сильна. Если воды корней отказывались на нее претендовать, ей никогда не будет доверять большинство людей, и она покинет трон слабой и восприимчивой к мятежу.

С другой стороны, Риган, как известно, понимала язык деревьев, как и любая ведьма. Воды корней примут ее, но сможет ли она править? Она не доверяла никому вне земли Коннли и считалась чересчур холодной и властной, чтобы нравиться людям и вдохновлять их. Тем не менее Риган была единственной из сестер, носивших в себе ребенка. Существовало значительное количество людей, уставших от неопределенности королевской линии. Она потеряла детей – мальчика и еще двух до их рождения, но доказала, что может забеременеть. Гэла была замужем семь лет, но детей у нее было, а у Лира никогда не было сына, полученного естественным или каким-либо другим путем.

Что касается Коннли, он имел суровую репутацию, но его люди восхищались им и доверяли; он считался справедливым, и там, где Астор был силен, Коннли был более обучаем. Он довольно интенсивно обучался у различных воспитателей в детстве.

Мысли Бана блуждали по вишневой роще и определенной боли Риган. Она раскрыла ему недостатки своего тела. Бан не мог игнорировать инстинкт, что Риган была частью острова и он ее примет. Элия была для него всеми звездами, она доказала ему это. Однако так было не всегда. Возможно, Элия все еще сможет преодолеть расстояние между звездами и корнями. В ней было и то, и другое. Если бы она могла отвергнуть фанатизм отца, если бы могла видеть то, что замечал Бан…

Он спросил в отчаянии:

– Неужели Элия воплощает в себе столько же, если не больше, сомнений, как и ее сестры?

– Элия – надежда, она – возможность, – ответил Кайо, и Брона согласилась с ним. Она всегда жила с отцом, появлялась лишь ненадолго как звездный жрец. Младшая принцесса была фигурой предположений и желаний, не имела репутации. Однако по слухам, которые Кайо поощрял дома и за рубежом, Лир намеревался назвать Элию своей наследницей при Полуденном дворе. Брона чувствовала, что Элия должна присутствовать в самую длинную ночь, предстать перед святым колодцем как предполагаемая наследница. Она напомнила Бану, что, помимо Элии, стержнем в неизбежной войне между Коннли и Астором будет Эрригал.

Сила его графства, с его железной магией, оружием и особым положением может повлиять на направление всего острова.

– Именно поэтому эта афера с твоим братом так разрушительна, – вздохнул граф Дуб.

– Она подрывает репутацию Эрригала, – сказал Бан, демонстрируя гнев, а не мрачный триумф, который он на самом деле ощущал. – Для людей все равно, что мой отец всегда был грубияном, но он никогда не ведет, а только соглашается и подражает капризам Лира, поскольку такой же дружелюбный и щедрый. И вот теперь они видят только отделение Рори от Эрригала, которое отражает внезапное безумие Лира.

– Это неестественно, – пробормотала Брона. – Ребенок против родителя.

– Родитель против ребенка, имеешь в виду? – огрызнулся Бан.

– В любом случае твой путь, – успокоил его Кайо, – оставаться правдивым и осторожным. Ты сделал себя сам как Лис. Помоги Элии, как ты и обещал, преодолей разрыв между Коннли и Астором, пока ты слышишь, что говорит Коннли, и узнай больше о чувствах по поводу правления Элии, которое может начаться, если Моримарос поддержит ее заявление. Я признаю это как дядя Элии, а также как граф Дуб, что я предпочел бы, чтобы Ареморец оставался только союзником, а не мужем и завоевателем. Но до этого может дойти. Будь осторожен – род Коннли опасен, как змея. Первым делом я пойду утром к Астору, поскольку из моей последней беседы с Астором и Гэлой я выяснил, что они оба жаждут войны, хотя и по другой причине. Астор хочет раздавить Коннли за их противоречивую историю, а Гэла по любой причине испытать себя в битве.

– Их не волнует, что магия острова угасает?

Брона удивленно уставилась на Бана, а потом улыбнулась со всей печалью десятилетия.

– Оно выживет до того момента, когда остров снова объединится под короной звезд и корней. Я делаю все, чтобы сохранить жизнь. Все.

Бан посмотрел на мать и понял – она имела в виду свои материнские предпочтения. Он знал об этом, но было не так больно.

– Риган Лир любит корни.

– Она не сплетает звезду и корень вместе. Риган не знает баланса ни в страсти, ни в магии. Элия знает язык деревьев так же, как небо. Ты научил ее, сын мой, любить корни, и она тоже любит звезды. Видишь?

Кайо кивнул:

– Она – то, что нужно Иннис Лиру.

Бан снова вспомнил об их уверенности, когда постучал в дверь комнаты Коннли с письмом от одной сестры к другой, холодящим его разбитое сердце. Служанка из свиты Риган быстро ответила, и как только Бан назвал свое имя, его проводили к узкому очагу. Он был уже готов заявить о своих намерениях, но горничная исчезла лишь на минуту и вернулась: Бан должен был присоединиться к герцогу и леди в их спальне.

Бана оттолкнула такая интимность, но он вошел со служанкой. Девушка выскользнула и закрыла тяжелую дверь.

– Бан Эрригал, – нетерпеливо произнес Коннли с широкой высокой кровати. Тканые одеяла окружали его в беспорядке. Герцог был раздет. Потрясенный, Бан бросил взгляд на леди Риган, которая стояла у древнего каменного очага в свободно завязанном халате и держала кубок. Ее волосы развевались по плечам.

Бан натянуто поклонился.

Леди словно плыла. Она подошла к круглому столу и налила третий бокал красного вина.

– Добрый вечер, Бан, – поздоровалась Риган прохладным, прекрасным, всезнающим голосом.

– Ваше высочество, – пробормотал Лис, когда герцог тоже встал с кровати и натянул халат на свои плечи. Коннли не стал запахивать его, а позволил халату висеть шелковистыми фалдами, обрамляющими его наготу и похожими на темно-синие колонны. Коннли спокойно стоял. Затем потянулся к Риган, которая вложила ближайший бокал вина в его руки. Коннли подошел к Бану. Тот с трудом сдерживался, но не отступал. Он и раньше бывал рядом с раздетыми мужчинами, но никогда не использовавшими свою наготу вот так, в качестве оружия. Это было послание: Ты не представляешь для меня угрозы; даже обнаженный, я неуязвим для любой опасности, которую ты только можешь представить.

Лис выпрямился и принял предложенное Риган вино.

– Господин, – тихо сказал он.

– Присоединяйся к нам, Бан. Мы очень хотели поговорить с тобой вне дома твоего общительного отца, особенно после новости, которую мне сообщила жена – о твоей работе магом.

Коннли элегантно разместился в резном кресле справа от очага. Лорд небрежно перекинул край своего халата через плечо, и бедра Риган опустились на подлокотник кресла. Ее спина выпрямилась, под стать роскошной мебели.

Бан потягивал легкое вино напротив очага, контролируя свои движения и выражение лица. Он бы лучше сразу опрокинул полный бокал, чтобы расслабиться в этом знойном, неожиданном пространстве. Последние лучи заката высекали отблески в глазах Бана. Мерцал огонь, свечи стояли на подоконниках, и укромные уголки были встроены в старые каменные стены. Эта комната была частью старой крепости, сделанной из руин Эрригала и нужной для Коннли, первым разрушившим это место многих поколений.

Риган сказала:

– Мы сегодня по тебе скучали.

– Я навещал свою мать, – хрипло ответил Бан.

– Как там Брона? – улыбка Риган чуть потеплела.

– Хорошо. – Бан не мог перестать искать во всем двойной смысл и игнорировать щедрость, застывшую перед ним: голые изгибы грудей Риган, сильные линии живота Коннели. Бан сделал еще глоток.

– Я помню, как она провожала тебя в Дондубхан. Вы познакомились с Элией, когда еще были крохотными, до того как родились, – пробормотала Риган и ее рука поплыла вниз, к животу. Бан почувствовал грусть по поводу этой милой и опасной леди. Проблема в ее утробе явно не вызывала желания между мужем и женой.

Риган отбросила свою меланхолию легким движением пальцев.

– Моей матери и мне нравилась Брона и ее зелья.

Коннли допил вино.

– Мы хотим, чтобы ты был только нашим, – сказал он прямо.

Пальцы Бана крепко сжали бокал. По коже побежали мурашки, а шипящее хихиканье огня заставило его задуматься об остатках магии в комнате.

Герцог продолжал:

– Ты обещал магию и червечары для моей жены, но это не все, чего мы от тебя хотим.

– Милорд, – произнес Бан.

– Нам нужен ты, Бан Эрригал, а не твой грубиян-отец. Ты нам больше подходишь. Хитрый и жизнерадостный. У тебя стабильная и сильная репутация, и она доказывает, что ты можешь быть прекрасным лидером среди мужчин.

Облегчение и удивление иссушили его язык. Бан снова отпил вино и уставился на Коннли.

– Ну, Бан? – предложил Коннли.

– Я… Я никогда не хотел быть Эрригалом или лидером среди мужчин, – сказал Лис, оттягивая ситуацию.

И Риган, и герцог улыбнулись одинаковыми глянцевыми улыбками.

Кровь хлынула к ушам Бана, словно разъяренный лесной шепот. Он хотел бы точно так же улыбаться. Они были объединены, в то время как Бан – никогда в жизни и ни с кем. Ни с его родителями, ни с его братом, ни с Моримаросом. Возможно, только с Элией, да и то до того, как она была увезена.

– Насколько мы можем судить, – сказал Коннли, – ты уже Эрригал. Твой отец замкнулся в своем горе, держится в своей крепости и не может посмотреть из-за своих личных интересов в сторону великого Иннис Лира. Пройдет минута, прежде чем этот граф шагнет мимо своих принципов, и мы как Коннли и как наследник короны Лира возьмем тебя в свое государство. Нас не заботит твоя незаконнорожденность. Твои действия говорят больше, чем твои звезды.

– Мой господин, – промолвил Бан, не в силах дальше подобрать слов. Только Марс когда-то исключал обстоятельства рождения Бана.

– И даже больше, – сказала Риган, элегантно приподнимая бровь. – Мы предлагаем тебе нашу младшую сестру в качестве содействия альянсу.

– Элию? – вздохнул Бан. – Она в Аремории. Она выйдет замуж за Моримароса.

– Мы советовали ей этого не делать, так как подобный шаг ослабит позиции Иннис Лира. Элия любит этот остров. Она никогда прежде не хотела покидать его, и мы думаем, что такого никогда бы и не случилось, если бы наш отец не выгнал ее. – Морщинка появилась около носа Риган – единственный неприятный момент на лице принцессы. – Элия вернется домой, в чем нет сомнений, и тогда она будет хорошей женой для сильного графа Эрригала. Заманчивое предложение для вас обоих, ведь когда-то она любила тебя.

Хотя какая-то часть Бана была уверена, что им манипулируют, он не мог отрицать желание принять такое предложение. Это было больше и амбициознее, чем все, о чем он мечтал – быть рядом с Коннли и Риган, когда король Лир испустит последний вздох. Поприветствовать Элию, а потом забрать ее к себе. Его жена. Разделить с ней сердце, тело и разум. Законная. Чтобы пустить корни в Иннис Лире, где-то рядом с Риган и Коннли. Остров будет процветать. Звезды перестанут командовать.

У Бана, пьяного больше от желаний, чем от вина, закружилась голова. Он попытался представить себя больше графом, а не магом, человеком в центре, а не мальчиком снаружи или разведчиком, но, чтобы стать Баном Эрригалом, должна остаться ложь о том, что Рори – отцеубийца. Его нельзя помиловать.

Бан, охваченный жаром надежд, напомнил себе, что он был гораздо большей жертвой войны, чем Рори. Его брат служил всего лишь праздным командиром, а Бана выслали в качестве пушечного мяса. До того как он спас себя и доказал свою полезность другому, лучшему королю. Что за сладкая месть была бы ненавистному Лиру за то, что он запретил незаконнорожденному Бану иметь детей от драгоценной Элии. Будь проклят Моримарос.

Бан застыл во внезапном ужасе с вином на полпути ко рту.

Элиа не была его желанной девушкой. Он не притязал на ее детей. Что могла почувствовать Элия, если бы услышала мысли Бана? Он хотел, чтобы она выбрала его. Она не была щенком, которого легко обменять в питомнике, как, впрочем, и Бан. Ее надо было ценить, не просто как дочь, или сестру, или жену, но и саму по себе. Бан допил и опустил бокал, тот уперся Лису в бедро. Он вспомнил о лице Элии, о ночи Полуденного двора. Кто ты? А потом, кто такой Бан? Два ничтожества. Чего же он хотел?

Какая грандиозная путаница кружится вокруг него.

Моримарос хотел иметь при себе Бана, чтобы получить от Эрригала железо для торговли и по возможности готовиться к ареморскому вторжению. Скорее всего, он хотел иметь Бана на своей стороне в случае войны, и, даже если Марс получит Элию в качестве своей королевы, он может ожидать, что его лучший шпион защитит их обоих своими знаниями, если и не его магией. Граф Дуб хотел, чтобы Бан стал мостом между племянницами и их мужьями, пока Элию вернут домой как королеву в соответствии с безумным сердцем ее отца, но у Кайо не было дальнейших планов относительно Бана, и поэтому у Лиса не было никакого интереса следовать по пути графа Дуба, оставив свою жизнь ради планов Лира. Риган видела магию Бана, как, впрочем, и Марс, но она замечала в ней больше пользы для себя. Риган понимала это, верила в него и любила в корни и леса, так же как и Бан. И она, и ее господин хотели, чтобы он сместил его собственного презренного отца, женился на Элии и служил Иннис Лиру так, как подсказывало его сердце, как самому себе.

Он не знал, хочет ли его Элия вообще для чего бы то ни было.

Бан взглянул на Риган, а затем перевел взгляд на ее мужа.

– Я присоединюсь к вам, но не для того чтобы получить руку Элии или даже заполучить титул своего отца, который все еще будет к вашим услугам. Я сделаю это, поскольку мой поступок нужен Иннис Лиру.

Даже когда Лис это произнес, он не был уверен, собирался ли он предать Марса или просто еще глубже вжаться в то место, куда его посадили.

Карие глаза Риган сверкали. Она подошла к нему. Молодая женщина взяла у него бокал и отставила в сторону. Коннли смотрел на нее, а она подняла Бана на ноги и прижалась своими губами к его. Она была одновременно сладкой и острой на вкус, губы напоминали лепестки цветов, а язык метался. Это было больше похоже на благословение земного святого, чем на поцелуй женщины.

Затем Риган отстранилась.

– Ты такой благородный, Лис Бан. Мы рады, что ты на нашей стороне.

К ним присоединился Коннли. Он поцеловал Бана в щеки – сначала в одну, потом в другую, а затем в губы, причем жара от этого было даже больше, чем от прикосновения его жены.

– Радуйся, Эрригал, – прошептал Коннли у губ Бана.

Лис не мог сдержать дрожь, по спине поползли мурашки.

– Допивай, Бан, и расскажи нам, что Лис Аремории будет делать дальше, – сказала Риган.

Письмо Элии Лир к своей сестре осталось в пальто Бана, переброшенном через подлокотник кресла.

Шесть лет назад, Иннис Лир

«Ты не спрячешься от меня, Бан Эрригал!»

Принцесса пропела это, улыбаясь все время, пока выбирала путь через мшистый луг. Она старалась не раздавить крошечные белые цветы, но пинала каждый отцветший одуванчик. Ее надежные сапоги остались у ручья, в который она опускала ноги и ждала, когда ее сестра Риган закончит сбор гусеничной шелухи и полевых цветов. Вода была прохладной, ил под ее ногами – мягким, и Элии хотелось сбросить свои легкие летние одежды и кутить, как речной дух.

Однако свисающие ветви ивы коснулись плеч девочки и сказали: Бан рядом.

Не видевшая друга несколько месяцев, Элия выскочила на берег и спросила у деревьев о направлении.

Это был край Белого леса, ближайший к Летней резиденции – земле, за которой ухаживал ее дядя, граф Дуб. Обветренные болота и пастбища, за исключением низа деревьев, где земля становилась светлым местом с тихими лугами, полными молодых оленей и солнечных лучей, ручьев, вытекающих из свежих источников, и совсем с малым количеством духов. Элии было легко слушать шепот и здесь, и там и проследить прямой путь к Бану. Ее дыхание было легким и полным: она попробовала на вкус разгар лета, довольная тем, что его можно было растянуть и с радостью знать, за кем она гналась.

Когда девочка подошла к линии из сланца и известняковых скал, перевернутых вверх дном, с обнаженными голыми червями и спящими жуками, она дважды произнесла его имя вслух – один раз на человеческом языке и один – на языке деревьев. Ответа не получила, но увидела отпечаток узкого ботинка на тонкой подошве, достаточно податливой, чтобы показать, куда попадала его ступня. Элия проследила за изгибом ступни и пальцев ног и направилась в сторону, куда он указывал, напевая песню с бессмысленными словами, какую мог бы спеть Дурак ее отца, но поменяла их на цветочные названия и корневые слова, сложив в длинный веселый узор, который оценили все птицы. Полдюжины лазурных птиц и воробьев вылетали из гнезд, чтобы порхать за ее спиной.

Поляна из древоцветов и одуванчиков с белыми головками светилась от солнечного света и летящих семян, но все было по-прежнему. Кто-то сказал этим травам и деревьям, чтобы они вели себя тихо.

Элия улыбнулась. Ей было всего четырнадцать, но никто на острове не мог сравниться с ней в искусстве слушать, поскольку только она понимала и редко требовала ответ. Такова была и роль Бана: он просил, говорил, командовал. Его мать, великолепная ведьма Брона, вмешивалась и руководила, подчиняя лианы и цветы своей воле с поддразниванием и честным обменом. Риган только что начала вырывать корни, вплетать их в надежды и послания, вливать свою кровь в бесплодное пространство, оставленное позади.

Итак, Элия прислушивалась из центра луга. Ее маленькие коричневые руки ласкали траву, мягкие лепестки нежных белых семян-парашютиков на головках одуванчиков. Когда девочка склонила голову с массой свободных медно-коричневых и черных кудрей, волосы зашевелились. Она носила платье, которое раньше носила ее сестра. В нем были три замысловатых и дорогих слоя, все они были желтые, и Элия была воплощением летнего тепла в мире.

Одно из деревьев на северной стороне луга поежилось. Это был настолько незначительный и тихий звук, что Элия поняла – никто другой его не найдет.

Она вскочила, бросилась к ольхе и положила руки на сероватый ствол, потирая пальцами крошечные горизонтальные отметины на коре, напоминающие письменность деревьев. Внизу посередине были складки, прижатые друг к другу, почти в четыре фута высотой.

– Откройся, – прошептала девочка, и кора задрожала, хихикая по ее желанию. Элия снова и снова целовала ее. – Откройся, пожалуйста! – хотя на языке деревьев и не было слова «пожалуйста».

– Элия!

Это жаловалось не дерево, а Бан.

Девочка засмеялась.

– Выходи! Я так давно тебя не видела. Ты выше?

Дерево снова задрожало, и складки раскрылись, как руки, открыв треугольник между двумя широкими корнями, и там она заметила Бана, притаившегося в темноте.

Он поморщился, вытирая грязь со щек. Девочка тоже быстро наклонилась и упала на него со смешком. Они сокрушили друг друга в затхлой пустоте со смехом, отзывающимся в сердце дерева. Все ветви дрожали, когда они щекотали дерево изнутри. Элия крепко повисла на шее Бана. Он поднял ее на ноги и вытащил их обоих.

Подростки рухнули на луг, стуча локтями и коленями, запыхавшись. Бан улыбнулся, потому что солнечный свет отыскал черные глаза Элии, заставив их сиять, а она улыбнулась, потому что положила руки на смуглые щеки Бана.

– Привет, – произнесла она.

– Привет, – ответил он, довольно грубо для мальчика.

Элия села. Лепестки и семена одуванчика падали из ее волос.

– Почему ты не навестил меня? Как долго ты был вблизи?

Бан рассеянно поймал остатки лепестков и семян, падающих из волос девочки. Его волосы были длинными и жесткими, местами сплетенные в косы, которые он никогда не развязывал, жирными, как у молодых людей без родителей, нуждавшихся в умелом уходе. Кончики пальцев, бывшие всегда способными, танцевали, когда он плел лепестки и семена в широкое кольцо с прядью ветра.

– Бан, – тихо произнесла Элия, касаясь пальцем уголка его рта и подталкивая его вверх.

– Мой отец сказал вести себя прилично и держаться подальше от дочери короля.

– И ты повиновался? – от ужаса Элия могла лишь снова рассмеяться.

Медленная улыбка поползла по лицу Бана, демонстрируя остренькие маленькие зубы. Он бросил кольцо из ветра и лепестков на нее, и оно обвилось вокруг волос девочки.

– Если в твоих волосах цветы, миледи, то они должны быть короной.

Она встала, затем поклонилась. Раскинув руки, Элия откинула голову назад и попросила ветер принести ей тени и отблески звезд. Ветер трепал полог и тени, собравшиеся в ее ладонях. Девочка хлопнула в ладоши, и они разлетелись на колючие колеблющиеся кольца, достигая пальцев. Со смехом она щелкнула одной рукой, и это вызвало к жизни крошечные белые призрачные огни, которыми она усыпала корону, как бриллиантами. Затем Элия осторожно положила их на непослушные волосы Бана.

– Милорд, – прошептала она, протягивая ему свою руку.

Приняв предложение, Бан встал рядом с Элией. Он был выше, чем обычно, худощавые плечи маленького мальчика распрямились. Простая льняная рубашка приоткрывала грудь, и Элия любовалась мягкой линией ключицы. Она прикоснулась к его рубашке, скользнула рукой по груди, чтобы расположить ее над его сердцем. Бан взял девочку за локоть и обнял другой рукой за талию.

Луг гудел. Лазурные птицы, воробьи, несколько печальных голубей щебетали и пели.

Элия Лир и Бан Эрригал танцевали. Медленно и ритмично, и те, кто слышали язык деревьев, могли узнать их движения. Остановки и начала, осторожные закручивания, перерывы и повороты, после этого спиральные петли вне края луга, и обратно, в противоположную сторону. Их тихие ноги роняли слова в траву и на цветы, выбивая семена в воздух и кружа их сквозь слои света, тени и снова свет.

Затаив дыхание, Элия обхватила руками Бана и легла на землю на него. Ее маленькие подрастающие груди прижались к его груди, и мальчик любовно коснулся ее волос, распушил их и погладил кончики, прежде чем отыскать ее обнаженную шею, так притягивавшую его к себе.

Сердце Элии билось быстро, как у кролика, и она увидела все краски леса в глазах Бана, перед тем как они мгновенно закрылись, и горячие, сухие губы подростков соприкоснулись.

Его пульс бился так, что она ощущала его через спину, чувствовала его ладонями своих рук.

Пока они целовались, пробуя на вкус губы и лишь кончики языков, сладкие и ласковые, как котята, лес вздохнул. Ее венец из лепестков и ветра растворился, так же, как и его венец из тени и света.

Пряди червечар и тонкий свет дневных звезд сверкали, когда они потянулись друг к другу, но не дотянулись и упали на землю. Маленькие воображаемые цветы, рожденные из разбитых сердец и глупых надежд, расцвели всего на несколько коротких мгновений, поднятые парами, как крылья крошечных мотыльков, а потом опустились на землю и умерли.

Элия

Элия опустилась на колени перед башней из белых роз и тихо дыхнула на ближайший толстолицый цветок. Он отскочил от нее, и девушка прошептала на языке деревьев: Я – Элия, дочь короля Иннис Лира.

Она практиковалась каждый день неделю с лишним с тех пор, как Рори приехал в Ареморию. Так что ее язык может быть выучен, когда придет время возвращаться домой в середине зимы. Если бы только она могла вернуться сейчас, до коронации, и спросить мнения деревьев, ветра и, возможно, даже птиц, но она не знала, что последует дальше, если она так прямо бросит вызов сестрам. Элия не станет спрашивать у тех бесчувственных звезд, что ждут ее по ночам.

Пока не станет.

Солнце превращало сад в блестящее скопление драгоценностей. Стало настолько тепло, что у нее выступил пот. Красная юбка вспыхнула вокруг ног девушки – контрастом по отношению к идеально подстриженной изумрудной траве, и прикрепленный лиф не давал ей сутулиться из-за жесткой вышивки. Воротник цеплялся за края ее плеч, и узкие рукава заканчивались на локтях лентами.

Это было просто, но красиво. Компромисс, который она смогла найти в последние недели с Аифой, которая нацепила бы на Элию максимально впечатляющую и продуманную одежду.

Янтарные бусы блестели на ее косах, которые она разрешила добавить Аифе – девушка умоляла ее подумать о короле. «По крайней мере, дай мне обвить янтарную нить, чтобы Моримарос мог полюбоваться вспышкой огня».

Но Элия понятия не имела, когда он вернется. Она приходила в этот сад, чтобы ее оставили в покое и заперли ворота, пока она не закончит. Почти неделю назад Элия написала Эрригалу в защиту его второго сына. Письмо же Бану она писала и переписывала, не уверенная как в своих словах, так и в его мотивах. Элия пыталась сказать ему правду: мысль, что он здесь, в Аремории, делала ее менее одинокой. Полуправда: она не хотела тратить их совместное время на горе и ярость. Жаль, она не спросила его о том, что произошло с тех пор, когда они в последний раз встречались, что он делал в Аремории, скольких друзей нашел и кого полюбил. Затем ложь: дескать, она не могла поверить, что он предал собственного брата, просто чтобы доказать что-то женщине, о которой он долгое время ничего не знал.

В итоге она написала: «Не держи обещаний, причиняя лишнюю боль», и ничего больше.

Ее сестры не ответили, хотя, конечно, они получили ее предыдущие письма.

Еще было время, сказала себе Элия, чтобы избежать войны, хотя она и не могла помочь, а только волновалась. Гэла и Риган никогда не согласятся на вариант, по которому Лиру будут предложены помощь или прощение. Они никогда не позволят ему уйти в Ареморию, даже если бы это означало, что они могли править островом без него или нее, без угрозы вторжения или восстания. Они хотели, чтобы Лир был рядом, засвидетельствовать его отказ, наблюдать, как он страдает и умирает. Его покаяние за предполагаемые проступки. Она предполагала, что их семейная драма не была бы такой ужасной, если бы они не находились в центре целого королевства. Большинство семей не беспокоилось, что их страсти и споры перерастут в войну, голод и болезни.

Было бы по-другому, если б Далат была жива?

Элия едва помнила материнский голос и лицо, лишь то, что Далат любила возиться в саду или доить коз. «Есть дюжина причин, по которым принцесса должна знать, как доить козу», – бормотала Далат, обернув крошечную коричневую руку Элии вокруг розового соска. Тем не менее Далат также наслаждалась часами, которые требовались для создания ее сложной прически, пила вино и сплетничала с подругами, которые баловали ее. Королева страдала от резких болей, когда истекала кровью, и разрешала находиться рядом в такие моменты только дочерям и любимым женщинам. Элия научилась связывать мамины пот и боль с близостью, в то время как Гэла узнала ее свирепую воинскую гримасу, а Риган научилась скрывать любое страдание, которое она испытывала, за сплошной ледяной маской, чтобы ее боль не могли видеть враги или даже муж.

Элия была слишком молода, когда умерла королева, чтобы заметить слухи о том, что некоторые восторженные чтецы звезд или даже сам король заставили пророчество сделаться реальностью, но она услышала это позже от злоязычной Гэлы. Элия в потрясении и недоверии защищала Лира и ее собственные любимые звезды, делая их точкой постоянства в одиноком дворце.

– Ты такой ребенок, – сказали девочке ее сестры. – Его ребенок.

Этот момент для сестер был концом любой возможности иметь близкие отношения. Теперь это было ясно Элии, хотя они никогда не заговаривали об этом. Разрыв с Гэлой и Риган, с одной стороны, и Элией с Лиром – с другой, начался в тот день и расширялся по мере того как росли девочки. Сначала Гэла заключила союз с Астором, сначала как с опекуном, потом как его жена, и хотя это могло быть шансом соединиться Риган и Элии, Риган еще крепче прижалась к Гэле. И когда Риган вышла замуж за Коннли независимо от пожеланий Лира, его гнев привел к окончательному разрыву между ними всеми. Элия так привыкла к этому, словно никогда и не ожидала ничего другого.

Люди умирали каждый день, близкие их оплакивали, а потом продолжали жить дальше. Почему же так не может быть с ее собственной семьей?

Элия была так же опустошена, как и все остальные, после смерти Далат, однако ее поразило – человек, имевший столько власти, чтобы сломать так много сильных людей, просто умирает.

«Мой отец убил мать ради его звезд?» – прошептала Элия розам. Она не хотела в это верить, но только так можно было объяснить поведение Лира. Легко и сердито он изгнал и отрекся от своей любимой дочери. Его ребенка. Она ослушалась его звезд.

Ветерок трепал траву, щекотал затылок Элии и приносил с собой из сада сладкие осенние запахи, но никакой голос не приходил вместе с ветром, никакого шипящего ответа от земли. Никто из этих чужих земель не знал ответа или не отвечал девушке, которая отказалась от языка земли в обмен на звезды.

Она так легко все оставила по приказу отца. Боролась ли она с ним? Боролась, чтобы сохранить память о Бане, умоляла продолжать любить деревья? Какое последнее слово на языке деревьев она произнесла? Элия едва знала. Она вспомнила горе и плач, а потом окончательную пустоту, но не могла восстановить в памяти ни одного боя.

Сегодняшний день был первым зенитом с того времени, когда отец отрекся от нее. Элия никогда раньше не сидела в одиночестве под полуденным солнцем.

Всего месяц назад Бан Эрригал сидел на камне и заставлял крошечные серебряные огоньки танцевать под его пальцами. Когда Элия была ребенком, она делала то же самое с легкостью. Она видела, как Аифа совершала похожие движения, щелкала огнем, хотя принцесса всегда отворачивалась, отвергая то, что они могут затмить звезды, находясь так далеко от неба.

Элия положила руки на колени, ладонями вверх. Она нежно сжимала воздух, сделала три глубоких вдоха и прошептала: «Я буду держать солнце в крошечном зеркале, в шаре тепла моих рук».

Ее глаза широко раскрылись от страха. Девушка терла руки, затем положила их на траву. Она наклонилась вперед, к рукам и коленям, копая пальцами густую зеленую траву, пробираясь к прохладной земле. Возможно, деревья Аремории и не заговорят с ней, но Бан совершил волшебство. Там существовал голос, надо найти его в корнях этой земли.

– Меня зовут Элия, из Лира, – сказала она. – Я снова слушаю.

Звук шагов по раздавленным ракушкам на узкой тропинке, ведущей из арочных ворот, напугал Элию. Она повернулась и посмотрела в сторону на того, кто ее прервал. Она злилась на Аифу и королевского охранника, которые это позволили.

В нескольких шагах от Элии стоял Моримарос.

Она предположила, что никто даже не попытался помешать ему войти.

– Элия? – позвал он ее очень тихо. – Ты в порядке?

– Нет, – ответила девушка, садясь на босые ноги. Ее ботинки лежали в тени мягкого растения – ушка ягненка.

Король подошел к девушке и опустился на одно колено. Он был только в брюках, сапогах, рубашке и короткой оранжевой тунике, расстегнутой на воротнике. Капли воды поблескивали на его аккуратных волосах. Элия боролась с желанием смахнуть их, чтобы скользнуть пальцами по его виску и скуле. Были его короткие волосы жесткими или мягкими? Теплыми, как летняя трава? Они могли щекотать, как лисий мех? Будет ли его борода точно такой же длины ощущаться так же?

Ей пришло в голову, что Моримарос позволит, если Элия дотронется до него. Ее сердцебиение участилось, и она сложила руки вместе. Король моргнул, и солнце коснулось его прекрасных ресниц.

– Я думала, что ты все еще не вернулся, – сказала Элия.

– Я только что пришел.

– Солнце сегодня в зените. Прошел целый месяц с тех пор… как мой отец лишил меня имени.

Рот Моримароса принял печальную форму.

– И от своих сестер ты ничего не слышала.

Она отрицательно покачала головой.

– И ты тоже?

– Нет, но те, кому я доверяю, подтвердили, что Коннли взял два города на его границе с Астором, – пересекающий ручей и известный своими мельницами, и другой, который был официальной территорией Астора еще до линии Лира. Астор уселся в Дондубхане как король, чтобы переждать середину зимы. Коннли и Риган сейчас снова в Эрригале. Укрепляют поддержку этого графа и его железа.

– Ты многое знаешь.

Король кивнул.

– У меня нет сети друзей или информаторов, но я рассчитываю на моих сестер или на то, что я могла бы услышать от Дурака или графа Эрригала или… – она беспомощно пожала плечами. – Теперь ты понимаешь, почему я опасаюсь малой поддержки, если попытаюсь быть королевой какой-нибудь страны.

– Нет.

– Моримарос…

– Но… Я понимаю, что ты чувствуешь сейчас. Так что я скомандую своему флоту готовиться к зиме и проводить ее дома.

– Спасибо тебе.

Моримарос сдвинулся, будто почувствовал неудобство, но Элия не могла ему поверить. Он был в своем дворце, в столице, мощный и сильный. Его темные голубые глаза беспорядочно оглядывали сад: башни из роз и клумбы из растений, ушко ягненка и летнее пламя, крошечные красные трубы листа войны, кровоточащие бутоны темно-фиолетового цветка с шипами красного цвета, чернозобые кусты с черными ветвями и тонкими зелеными листьями, такими бледными, что их цвет приближался к серовато-белому.

– Тебе нравятся цветы? – спросил Моримарос.

Элия подняла брови.

Король поморщился.

– Ты проводила здесь много времени, пока я отсутствовал.

Он посмотрел на руки Элии. Грязь темными полумесяцами покрывала ее ногти.

– Я пыталась поговорить с ними, – сказала она, готовая защищаться, если он найдет ее смешной.

Вместо этого Моримарос кивнул:

– Бан предпочитал для разговора деревья.

Элия отвела взгляд, с теплотой думая об обоих мужчинах одновременно.

– Ни твои цветы, ни можжевельник в центральном дворе не разговаривают со мной. Не было практики, думаю.

– Или просто ты не дома, – с явной неохотой предположил он.

Девушка положила руку на сердце.

– Элия, – начал король, останавливаясь после ее имени.

Импульсивно девушка опустила ладонь на его грубые руки. Ее палец скользнул по большому кольцу из жемчуга и гранатов. Кровь и Море. Кольцо короля Аремории. Моримарос, как она заметила, едва дышал, когда она мягко прошлась пальчиками вдоль тыльной стороны его ладони до запястья. Он перевернул руку, и Элия коснулась самой мягкой, самой бледной части его руки, где бился пульс.

– Элия, – теперь уже шепотом повторил Марс.

– Моримарос, – ответила она, желая сказать то же самое на языке деревьев. – Король этой земли, – прошептала она.

– Наш король, – прошептал сад.

Элия вздрогнула, схватилась за руку и резко обернулась, уставившись на Моримароса, на розы и на весь сад.

Король вскочил на ноги, готовый к опасности.

– Все в порядке, – сказала девушка, тоже поднимаясь. – Я только что слышала, как говорят цветы. Им нравится, что ты их король.

Ее голос не дрожал, в отличие от дыхания и сердцебиения.

Moримарос откашлялся, сложил руки за спиной в его любимой позе, делавшей плечи правителя шире, как и силу его присутствия, словно он надел ослепительную золотую корону.

Все еще трепеща всем сердцем, Элия встретилась с ним взглядом. Желание приоткрыло ее губы.

Он сказал:

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Она затаила дыхание, а потом спросила:

– Ты хочешь или Аремория хочет?

– И я, и Аремория.

– Ты сказал, что тебе все равно, чего ты хочешь для себя, поскольку ты всегда с короной. – Элия отвела взгляд и заставила себя посмотреть назад.

– Я ушел с армией, чтобы перестать заботиться о себе и вновь сосредоточить Ареморию на переднем плане моего сердца. Это не сработало. Я все время думал о тебе.

Гримаса вновь появилась на его лице.

– И это ужасно, – сказала она очень серьезно.

– Нет! Но я… – Он остановился, когда Элия слегка иронично улыбнулась.

– Я не должна дразнить тебя, – прошептала она.

Моримарос коротко рассмеялся:

– Я очень рад этому.

– Я сказала отцу, что никогда не выйду замуж, – внезапно произнесла Элия. – Он позволил тебе написать мне для какой-то собственной цели. В политических целях, как предположила я, и попросила Лира остановиться, прежде чем начнутся ожидания от этого письма, но…

Лицо короля окаменело.

Элия снова стыдливо опустила глаза, хотя, скорее, глаза ее отца, чем собственные.

– Мне не обязательно быть женой. Я потратила годы обучения в качестве жрицы. Я должна быть советником, а не королевой. Дипломатом – в лучшем случае. Я ничего не знаю о стратегии или обеспечении безопасности страны. Ты сказал, что я объединю людей, и я верю, что смогу, но это потому, что мой народ непоколебимо предан и практикует веру, мои пророчества надежны и я изучаю звезды. Это те вещи, которых нет у вас в Аремории. Может быть, у меня есть определенный природный юмор, и я думаю, я постараюсь быть доброй, однако сестры легко меня поглотят. Ни сил, ни света – просто что-то для защиты и отображения.

– Я не позволю тебя поглотить, и ты научишься самоутверждаться. Здесь у тебя меньше врагов, чем ты думаешь.

– Я в изгнании, без власти. В тот момент, когда у меня будет власть, особенно над тобой, я буду уничтожена.

– У тебя есть власть надо мной, – сказал он.

Элия снова подняла голову и грустно улыбнулась:

– Когда ты смотришь на меня, ты видишь то, что я хотела бы почувствовать.

Разочарование едва слышно жужжало в горле Моримароса:

– Я защищу тебя.

– Нет, я не хочу быть защищенной, Моримарос, – сказала она, отбрасывая собственное разочарование. – Это тоже ловушка.

– Ободрять тебя. Поддерживать тебя. Мы могли бы найти способ быть вместе… как партнеры.

– В то время, когда я оставлю Иннис Лир?

– Элия, ты сказала мне, что хочешь мира, сострадания и следовать за звездами, что не хочешь быть королевой Иннис Лира. Я не прошу тебя об этом. Я просто прошу выйти за меня замуж. Выходи за меня и продолжай учиться, если хочешь. Я никогда не позволю Аремории повиноваться звездам, но это не значит, что я запретил бы тебе или кому-либо еще слушать их. Будь королевой рядом со мной, дипломатом, советником. Моей. Моей женой и собственной путеводной звездой. Я не буду просить тебя распоряжаться людскими жизнями. Я не буду делать тебя ответственной за все, чего ты не хочешь. Приводи своего отца, мы поплывем и заберем его. Ты сможешь позаботиться о нем здесь, в Аремории. Я дам тебе все, чего ты хочешь в этой жизни, но в браке со мной, тут, в моем доме.

Слезы застлали Элии глаза, поэтому как это и было все, что она заявляла среди своих желаний. Этот король – нет, этот человек – предлагал девушке все, но ее сердце сжалось. Оно передернулось. Элия знала, что не сможет уступить. Она не могла оставить неприветливый остров, на котором родилась, как и ее родители. Элия наконец-то поняла, почувствовав его отсутствие, как отрезала себя от воды корней много лет назад, до того, как отец изгнал ее. Иннис Лир разрушен – так повторяли все кругом, а Элия этого даже и не заметила. Она была такой же эгоисткой, как и ее сестры. Если уж она покинула остров, свои корни, так же просто, как ее отец попытался лишить Элию имени, могла ли она когда-нибудь узнать кто она есть? Поэтому ее семья приняла такие ужасные решения? Никто себя не знал, но знали, что их определяют другие по звездам, мужьям или отцам? Плохо, что Элия была вынуждена ждать здесь до середины зимы, до того, как ее сестра позволит ей вернуться. Плохо быть самой юной и слабой среди них. Плохо, что ее отец, которого она любила… так же потерял себя. Если бы она отрезала себя от всего этого, то знала – сожаления будут вечно преследовать ее, и несчастье может отравить эту золотую землю, как когда-то сделала ее семья. Однако как Элии Лир объяснить все это королю Аремории? Она сказала:

– Ты дашь мне все, о чем я прошу, Моримарос, и потом… тогда можно будет забрать у нас корону Иннис Лира. Брак не остановит войну.

– Там много возможностей, не только война. Не только.

– Ты не будешь довольствоваться только мной. Я знаю, что здесь говорят о воссоединении Аремории и Иннис Лира. Ты хочешь быть величайшим королем за тысячу лет, а, значит, заберешь мой остров себе.

Он ничего не ответил.

– Ты можешь попытаться вернуть его мне в качестве подарка. Если бы я была твоей женой, твоей королевой. Это то, о чем ты думаешь? – Элия моргнула, и слезы покатились по ее щекам, стекая с подбородка. – Видишь? Ты выше меня.

– Что? Нет, – Моримарос решительно покачал головой. – Ты уже королевская дочь. Никогда не ниже меня.

– Именно так я себя чувствую: без власти, без авторитета. Если я выйду за тебя замуж, это все равно, что оставлю все на месте, – осознание этого забрало у Элии дыхание. Основная истина – она должна была собрать себя, стать кем-то. Сделать выбор. Прежде чем она сможет удержать власть над собой или другими. – Я не могу оставить Иннис Лир тебе и выйти сейчас за тебя замуж.

– Я спрашиваю только о тебе, Элия, и больше ничего.

– Ты же знаешь, это не так. Ты не всегда только ты, а я… Я даже не знаю, какой могу быть!

– Я сожалею, – печально сказал Моримарос. – Слишком рано. Я все делаю неправильно.

Он повернулся, но Элия схватила правителя за локоть. Слезы повисли в воздухе.

– Я больше не сломаюсь. Слезы не являются признаком слабости. – Она обхватила руку Моримароса и прижала к сердцу. – Мне не удается скрыться здесь с тобой и быть маленькой, когда Иннис Лир нуждается в помощи. Я не могу позволить тебе быть моей силой. Я позволила отцу быть ею, защищать меня, прятать, нянчиться так, чтобы я не запятналась жизненными эмоциями и не столкнулась бы с любым бедствием, поэтому я не стала как мои сестры. Я не совершу такую ошибку снова. Я отдаю все одному человеку, если могу ему доверять, и только он один способен принять все, что я о себе думаю.

– Я бы не стал делать этого. Я тебе не отец.

– Обещаю, я не вижу в тебе такого короля, как он, но я… – Элия подняла его руку и поцеловала. Она позволила себе дышать, прислонившись к тыльной стороне ладони, его пальцы вздрогнули. Элия перевернула руку короля и поцеловала ее центр, где кожа была мягче, чем там, где Моримарос держал свой меч.

При прикосновении ее губ к его ладони Элия вздрогнула. Жар хлынул по ее спине. Когда она вздохнула, то внезапно осознала, что ее груди в жестком лифе потяжелели, а босые ноги щекотала трава. Она не чувствовала свое тело таким живым уже много лет.

Задыхаясь, Элия отпустила короля Аремории. Она попятилась, сжимая руки рядом с сердцем.

– Элия.

Это было все, что он сказал, без требования или даже тоски. Только ее имя, повиснувшее, как мягкий лунный мотылек.

– Я не могу выйти за тебя, – прошептала девушка.

Его короткая борода взъерошилась, когда он стиснул челюсть, но боль скользила лишь в его глазах. Он не просил дополнительных объяснений.

Именно это заставило бы Элию продолжить.

– Ты – Лев войны, и я – Ребенок-звезда. Мы не можем быть вместе, несмотря на закрепление Калпурлагха всегда рядом, на севере. Когда появляется Лев, Калпурлагх уничтожается и исчезает.

– Не делай свой выбор, основываясь на непостоянных звездах, Элия Лир, – предупредил он.

– Это мое сердце делает выбор, а звезды только… его отражение. Стихотворение, которым я попыталась объяснить вам.

Моримарос был эмоционально опустошен.

– У Солнца нет друзей, – сказал он потупившись. – И у королей тоже.

Элия не понимала слов, но понимала чувство, сопровождавшее их. Одиночество было звездой за ее спиной последние несколько лет…

– Мне очень жаль, Марс, – она сделала глубокий вдох, и ее потряс сад, который мог оставаться таким же ярким и красочным, в то время как король Аремории уходил тусклым и серым. – Когда-нибудь, – Элиа начала было говорить, но Моримарос поднял свою руку.

Он сказал:

– Я прерву тебя сейчас. Я должен уйти.

Хотя ему и было больно, она видела, что не может остановить короля Аремории. Она опустилась на траву, склонилась над коленями и прикрыла голову руками. Трава царапала ей лодыжки, ступни и нос. Пахло землей, сухой и густой, и розами поблизости. Элия осторожно вздохнула, позволяя запахам успокоить ее. Был в ее отказе и еще один момент, которым она не могла поделиться, поскольку это ее и пугало: она не выйдет замуж за человека, который любил ее, особенно такого хорошего, каким казался Моримарос. Ее отец любил мать, а потом ее смерть уничтожила его. Звезды сделали свое дело. Элия тоже знала свои звезды. Ее верность была установлена при ее рождении и не нарушала свою орбиту. Она не могла причинять вред Моримаросу.

И Элия не позволит найти себе убежище за счет Иннис Лира.

Появилась Аифа и преклонила колени рядом с ней. Элия узнала подругу по нежному прикосновению сзади к ее шее и жесткому вздоху, когда ее пальцы прикоснулись к плечу принцессы.

– Король выглядел несчастным, когда проходил мимо меня. Что же ты могла ему сказать?

Элия склонилась набок. Ее висок коснулся колена Аифы, и ее подруга полностью прижала ее к своим коленям. Элия чувствовала на своей щеке мягкость шерстяной юбки Аифы.

– Я не сказала «да».

– Он снова сделал предложение?

Она кивнула и уткнулась лицом в бедро Аифы.

– Очень требовательный король, – фыркнула Аифа.

– Я причинила ему боль.

– Он это не понял.

– Как и я, – Элия позволила себе ноющую интонацию.

– Да, это так.

– Да, знаю, – с печальным вздохом прошептала она подруге.

– Я должна идти домой, – прошептала она цветам Аремории. – Теперь. – Но они молчали. Взъерошенные лепестки, сияющие, как жемчуг, в зените солнца.

Гэла

В своем доме Гэла предпочитала носить простую солдатскую одежду: коричневую и серую кожу с элементами кольчуги или пластин, если того требовала ситуация, короткие юбки поверх брюк или только брюки, куртку, которая туго завязывается спереди для брони. Все довольно тонко сделано, но крепко и просто.

С того времени, как ее отец почти месяц назад приехал погостить, Гэла усвоила несчастливый урок, что ее выбор одежды позволил слугам Лира пренебречь или проигнорировать молодую женщину, словно подчиняясь желаниям Лира.

Она могла рявкнуть на слуг или угрожать выкинуть их, но тот или иной слуга мог вытаращить глаза и принести извинения, притвориться, что он не понял, что это она. Очевидная ложь, поскольку Гэла знала – не было никого похожего на нее во всем Иннис Лире.

С тех пор как умерла ее мать.

Вместо того чтобы валять дурака ради отца или казаться бешеным сорванцом в глазах мужа, Гэла решила надеть платье и сверкающий пояс с янтарем и полированным малахитом и приказала девушкам вплести бархат и бусины в ее волосы, более скользкие, чем кольцо Астора на ее пальце, а также раскрасить ее нижнюю губу и уголки глаз. Словно она каждый день посещала изысканный двор, будто мода и элегантность относились к ее лучшим утренним заботам. Слуги могли притвориться, что леди Гэла, эта будущая королева… нет, эта герцогиня в платье цвета розовой полночи, в юбке на подкладке из до безобразия красивой бирюзовой шерсти, с диадемой, венчающей ее черные волосы, могла быть ошибочно принята за кого-то другого.

Гэла пронеслась в задний двор старого замка Астора в поисках отца и его командира.

Пятью минутами ранее туда пришла капитан Осли и прижалась к каменной стене неиспользуемого зала между кабинетом герцога и старой застекленной террасой. Это было прекрасное место для того, чтобы спрятаться, и Гэла никогда не нашла бы молодую женщину, если бы не хотела использовать террасу для себя, чтобы хранить там немногие вещи своей матери, принесенные домой из Летней резиденции. Гэла отказалась демонстрировать любимые вещи с тех пор, как Лир и его люди перешли к Риган и Коннли.

Капитан личных слуг Гэлы впервые спряталась от нее. Осли ахнула, выпрямилась и перевела взгляд на противоположную стену, явно готовая дать возможность Гэле пройти мимо, игнорировать ее, чтобы остаться в уединении, которого та искала.

И Гэла бы разрешила ей это, если бы не покрасневший новый синяк, на целый дюйм растянувшийся вдоль правой скулы капитана.

Это была не битва, а ранение или несчастный случай на арене: на форме Осли не виднелось ни пыли, ни грязи, и костяшки ее пальцев не покраснели от ответных ударов. Только одна капля крови запачкала воротник ее темно-розового гамбезона. Гэла мгновенно остановилась.

К чести Осли, девушка не склонила лицо к плечу, чтобы скрыть ранение и бежать. Она не съежилась. Глаза Осли были закрыты, и поэтому капитан не могла видеть вспышки ужаса и беспокойства, промелькнувшие в глазах Гэлы, прежде чем во взгляде появился чистый, холодный гнев.

– Кто это с тобой так? – тихо и требовательно спросила Гэла.

Осли держала рот закрытым.

Гэла восхитилась решимостью капитана, но не допустила молчания. Она намеревалась уничтожить того, кто ударил Осли.

– Бывает время хранить честь в тишине, – сказала Гэла, стоя так близко, что могла видеть корни волос Осли. – Сейчас не такое время. Я узнаю, поскольку ты мне все скажешь.

– Миледи, – заговорила капитан, достаточно храбрая, чтобы встретиться с темными глазами Гэлы. – Из этого не выйдет ничего хорошего.

На губах Гэлы расплылась недобрая улыбка:

– Я не собираюсь делать ничего хорошего. Я все равно узнаю, поэтому скажи мне.

Челюсти Осли двигались, когда она сжимала и разжимала зубы.

Гэла схватила капитана за плечо, сжав тонкий рукав ее формы.

– Никто не узнает, что ты мне сказала, никто не узнает, что я это выясняла. Твоя жизнь в наших рядах и в твоем расположении не усложнится. Я тебе это обещаю, но я хочу знать.

– Эсрик, – вдруг с яростью зарычала Осли. – Они загнали меня в угол, сказали, что смогут меня вылечить! Но со мной все в порядке. Я сказала им, что если бы они были мужчинами, то не боялись бы моей силы. Тогда он… я бы ударила его в ответ, но это все было столь порочно, и меня настолько наполняла ярость… Я убила бы его, если бы начала, и я не хотела бы, чтобы ваш слуга нес ответственность за смерть слуги вашего отца.

Волна любви и гордости наполнила Гэлу, и ее хватка стала слишком сильной, свирепой, заставляющей Осли ахнуть.

– Все будет хорошо, – сказала принцесса, отпуская молодого капитана. – Я закончу за тебя.

Гэла шагнула в задний двор, где, как она знала, можно было найти слуг Лира, бездельничающих и ленящихся даже в это раннее вечернее время.

Во дворе соорудили кольцо, беспорядочно сложенное из веревок, со слугами, стоящими по углам, а мужчины, наполовину раздетые и босиком, боролись посередине. Гэла остановилась на последней ступеньке, когда раздались аплодисменты. В шуме различались немелодичные голоса-стоны, и несколько голосов, призывающих к новым ставкам. Лир сидел у стены, хлопал в ладоши и бросал пригоршню тусклых монет в мужчин. Какофония вульгарного поведения.

Эсрик – командир эскорта ее отца, и Гэла не сомневалась, что Лир являлся свидетелем нападения и ничего не сделал.

Гэла сошла и крикнула:

– Эта игра закончена.

Ее проигнорировали.

Старшая дочь Лира подошла к ближайшему углу, оттолкнула слугу в сторону и схватила веревку, которую тот держал. Она дернула ее, потянув следующего человека, настолько сильно потерявшего равновесие, что мужина упал на одно колено.

В перерыве прозвучали протесты, прежде чем мужчины заметили, кто закончил их веселье.

– Что такое, Гэла? – закричал отец. – Почему ты так хмуришься?

– Ваши люди наглые, сэр. – Она бросила веревку в грязь. – Все время, во всех отношениях, и я устала от этого.

– Какая наглость! Из-за соревнований? – хихикнул Лир.

– Я уже говорила с тобой об их неряшливости, но ты отказываешься найти им занятие. Я сделаю это сейчас. – Гэла посмотрела на ближайшего человека, затем охватила взглядом всех, особенно Эсрика. – Исправь свое ленивое, высокомерное, необузданное поведение или уезжай из Астора утром.

Лир налетел на нее:

– Ты не можешь приказывать моим людям. Они мои.

– Тогда приказывай лучше, как командир, а не как старый дурак.

Подобное было уже слишком; Гэла поняла это в тот момент, когда произнесла эти слова, но она гордо смотрела на Лира.

– Как это ты назвала отца? Дураком? – произнес Лир со скрытым гневом.

Со скамьи раздался голос:

– Ты с такой готовностью отдал все свои другие титулы!

На мгновение во дворе воцарилась тишина, но зазвучала вечерняя песня птиц, и раздался шорох города сразу за стеной. Гэла пыталась опознать говорящего, пока сам Лир с легкой улыбкой не скользнул глазами по смельчаку.

Это был его Дурак.

– Тогда какой титул ты хочешь мне вернуть? – спросил Лир.

– Тень Лира?

Гэла чувствовала дрожь.

– Кто же тогда стоит здесь? С нами? – Лир хлопнул ладонью, и Гэла посмотрела на глупца темным взглядом.

– Твоя дочь, дядя, и королева-в-ожидании, если ожидание будет сражением.

– Верно, – сказала Гэла отцу. – Этот Дурак знает лучше, чем ты, кто мы и кем мы будем. Пойми меня: твои слуги больше не могут здесь находиться. Борьба в грязи и ставки! Преследование моих горничных и тех из них, кто живет в городе! Не думай, что я не знаю. Это удар по моему народу. Набирай слуг из лучших. Король никогда бы этого не допустил. Убери этих слуг, если не можешь их контролировать.

Лир поднял кулаки, дрожа от усталости, ярости или какой-то смеси этих двух чувств.

– Я отправлюсь вместе с ними, если они должны быть выброшены и лишены радости, заботы!

– Да будет так! – воскликнула Гэла.

– Что это за буря?

Все уставились на пришельца, на Кайо, грязного от путешествий и управления вонючей лошадью. Гэла хотела поприветствовать его, дядю, который поделился с ней своей лучшей кровью, но граф положил руки на бедра и очень четко повернулся к королю с лицом, полным утешения.

– Ваше величество, родной мой, у тебя какие-то неприятности?

– Гнусная девчонка меня выгнала! – причитал король без малейшего намека на его недавнюю ярость на графа Дуба и даже без намека на фамильное признание.

– Терпение, господин, – сказал Кайо, с недоверием обращаясь к Гэле. Он снял свои тяжелые перчатки для верховой езды.

Она пожала плечами, скрывая раздражение:

– Если он настаивает, значит, так оно и есть.

– Гэла, – само ее имя раздражало Кайо. – Ты должна хранить ему верность. Видишь, как он нездоров.

– Я не должна ему ничего, кроме того, что он уже получил. Как ты можешь здесь сейчас стоять, защищая Лира, когда он изгнал тебя, бросил, словно он ничего тебе не должен? Как будто вы и не братья. Для чего?

Лир моргнул. Он вытер глаза и вонзил руки в растрепанные волосы.

– Изгнан? – пробормотал правитель, и его губы свернулись в усмешку. – Мой брат – предатель! Осмелится ли он показаться?

– Ах нет, Лир! Ха! – Дурак танцевал между Лиром и Кайо. – Это не твой брат, а мой, еще глупее, чем я, но все равно дурак.

Гэла рассмеялась:

– Это так.

– Почему ты призываешь отца уйти? – спросил ее Кайо.

– Лир слышал мои обвинения в непослушании и хаосе, посеянных в этом доме, и не защищает себя и своих людей. Поэтому я считаю их непригодными для такого места.

Лир захихикал, как ребенок без присмотра, и направил слова к небу:

– Риган поприветствует меня и Коннли!

Кайо нахмурился:

– Коннли нельзя доверять, ваше величество.

– Другая моя дочь Риган, которая умнее старшей, примет меня. Ее любовь всегда была искренней.

– Ты сошел с ума, – удивленно произнесла Гэла.

Лир замолчал. Все слуги вокруг едва дышали.

Хмурый взгляд Кайо охватил весь двор:

– Будь добра, Гэла, ты видишь, что с ним. Ему нужно, чтобы ты была дочерью.

– Так, как мне нужна была моя мать?

Граф Дуб ничего не сказал, разбитый логичным напоминанием.

Гэла протянула руки, не заботясь о мнении дяди. Он любил непостоянного Лира и был так же глуп, как Элия.

– Если Лир нуждается в моем совете, он должен выслушать меня. Отец, мне все равно, куда ты пойдешь, но ты не можешь оставаться здесь со всеми твоими хулиганами. Наслаждайся родством с полевыми зверями или попроси поселиться на более бедных землях и накормить тебя! Выясни, действительно ли эти люди любят тебя. Я думаю, ты удивишься.

Глаза Кайо были затемнены, а его лоб нахмурен.

– Твои люди позаботятся о тебе, Гэла?

– Я откажу тебе в защите, Кайо, если ты не будешь следить за своим языком.

– Они бы позаботились об Элии.

Гэла оскалила зубы.

– Я смогу позаботиться о своем народе, поскольку именно я буду править.

Лир подошел ближе к старшей дочери, вглядываясь в ее лицо:

– Это неудивительно. Я не нахожу в ней ни утешения, ни благодати. Эта дочь ничего не имеет. Она высохла, бесплодна, лишена материнства за то, что была предзнаменованием смерти ее собственной матери.

Гэла ударила его.

Король отшатнулся, и вокруг него заскрежетали клинки, вынутые из ножен.

Кайо схватил Гэлу за руку, выкрикивая ее имя. Она размахнулась и сбила Кайо с ног.

Старшая принцесса повернулась к отцу. Все, что видела Гэла, было гниющим стариком, который всегда болен: со звездным пророчеством, потерей и горьким фанатизмом. Ее желудок сводило; принцесса думала, ее сейчас вырвет, но… Гэла Лир не проявляла слабости. Она не стеснялась боя. Она могла успокоить саму себя, а потом нанести смертельный удар и как командир, и как король. Гэла кипела, на ее висках выступил пот, и молодая женщина прошипела роковой приговор глупому отцу:

– Я знаю, не важно, что ты делаешь, живешь или умираешь, только делай это вне моего поля зрения. Иди к моей сестре, если ты хочешь, и бросайся к Коннли.

Лир попятился в объятия своих людей. Все они собирались уходить прочь, думая, что могли бы забрать с собой. Дурак запахнул свое пальто, но ничего не сказал, уставившись на короля, когда тот споткнулся.

– Почему ты так сильно ненавидишь своего отца? Не может быть, чтобы из-за смерти Далат. Лир не виноват, – настаивал Кайо.

– Он никогда не отрицал своей вины, а тебя не было здесь, чтобы доказать, что все было иначе.

Молодая женщина перевела горячие карие глаза на дядю:

– Ты был не здесь, и не смог никого спасти.

Его рот стал твердым.

– Я необычайно сожалею, и не откажусь от него.

– А как насчет нас? – Гэла придвинулась к нему, впиваясь взглядом в темно-серые глаза графа Дуба. – Не бросай нас, дядя. Оставь этого старика.

– Ему нужна моя преданность.

– Ты должен повиноваться новому, лучшему королю!

– Но ты не такая, Гэла Лир. И, возможно, никогда не будешь таковой.

Ярость затмила взгляд Гэлы багровыми шипами. Она схватилась за его воротник, вытащила нож и полоснула им по его лицу.

Кайо вскрикнул, вырываясь на свободу из ее хватки. Мужчина споткнулся, поднял руки вверх и потом прижал их к щеке и глазу. Полилась кровь, красная, как гнев Гэлы.

«Королю не нужны ни братья, ни дяди», – злобно подумала старшая дочь Лира и заплакала.

– Графа Дуба больше нет. Как предыдущий король лишил его всех титулов, так делаю и я. Если Кайо вновь увидят на моих землях, то это будет означать его смерть. Теперь вышвырните его из Асторы.

Гэла повернулась и помчалась в другие залы замка, смертельно уязвленная, с именем своей матери на языке и проклятием в сердце.

Десять лет назад, Иннис Лир

Кайо из королевства Тария не знал, что такое быть земледельцем. Его люди были ханами и знатными правителями, хотя Кайо предполагал, что, возможно, пятьсот лет назад его предки и пасли коз в сухой степи Второго королевства.

Этот остров-волнолом хлюпал под сапогами; яркий зеленый мох и пышная короткая трава окружали его в этой долине, отмеченной россыпями крошечных желтых и фиолетовых цветов, названий которых Кайо еще не знал. Он думал, что распознал горный чертополох – он мог понять потребность другого существа в таком защитном слое. Кайо натянул покрепче свой ярко-фиолетовый плащ, глядя за луг, туда, где на изгибе мелкого ручья прятался дом. Из трубы поднимался дым; его ждали. Кайо поморщил нос, проходя мимо длинношерстной коровы, жующей большой клок сена, и побрел к холму позади дома. Там отсутствовали деревья, но было светло и зелено, и маленькие белые овцы проложили пастбищные тропы. Несмотря на роскошную зелень, пахло дождем и грязью. Сырость цеплялась за нос Кайо, а его короткие черные кудри казались втрое толще.

– Я сделал тебя графом, мой Кайо, – сказал король Иннис Лира четыре дня назад в Летней резиденции. – Нашел тебе управляющего и хорошую каменную усадьбу. Ты будешь контролировать несколько деревень, и их управляющие будут тебе докладывать. Земля принадлежит тебе.

Они гуляли вместе по двору, в перерыве между дождями тем утром, в поисках места, где спряталась Элия.

– Спасибо, Лир, – осторожно произнес Кайо, потирая руки на промозглом океанском ветру. Была поздняя весна, но он еще не оттаял от долгой зимы. Еще несколько месяцев назад мужчина стал одеваться по-лирски – в шерсть и темную кожу, в меховое пальто с капюшоном. Его платок был обернут вокруг шеи; Кайо терпеть не мог, когда тот болтался сзади.

Ему дали выбор: остаться графом Дубом и разорвать семейные узы в Третьем королевстве, навсегда укореняясь на этом острове и в судьбе династии Лир. Или уйти. Быть караванщиком, бродить и путешествовать, служить императрице, но потерять семейные привилегии на этом острове, стать не более чем почетным гостем.

Традиции и обучение тянули его в Третье королевство, где он прожил полжизни и потратил годы на создание репутации переговорщика, который однажды будет управлять собственным караваном от имени императрицы. Часть же Кайо принадлежала Иннис Лиру с тех пор, как его в детстве отправили на воспитание к Далат. Она была ему больше молодой матерью, чем сестрой, и ее муж-иностранец принял Кайо без вопросов. Этот остров был и ее домом. Ей очень нравилось здесь: пушистые овцы и суровый ветер, морепродукты и сердечные, страстные люди. Корни женщины были так глубоки и таинственны, что Далат говорила – она чувствовала, будто бог поместил ее сюда, в место, где ее любопытный дух никогда не удовлетворится.

Кайо чувствовал ту же самую тайну, хотя, если Далат это интриговало, его это лишь нервировало.

Кайо, дуб Лирский. Ведьма Белого леса назвала его так в ночь первой годовщины смерти Далат.

Мой граф Дуб, называл его Лир.

Они не общались, ведьма и король – Кайо это точно знал. Так как же они называли его одним и тем же лирским именем? Какая тайна корней этого острова объясняла это? Разве деревья шепчут имена в королевских снах?

Лир положил руку на плечо Кайо, стоя в переднем дворе Летней резиденции. Король был на тридцать лет старше Кайо, и это было видно по серебру в распущенных каштановых волосах и морщинам, удлинявшим его лицо.

– Кайо, я знаю, это трудное решение, – произнес король. Серьезность в голубых глазах была непривычна для Лира; обычно король пребывал в мечтаниях, смотрел мимо людей и стен. – Нужно выбрать одну преданность относительно другой, обменивая семью и имя для семьи и имени, но я должен настаивать так же, как я должен закрепить то, что могу сейчас. На этом острове существуют те, кто может бросить мне вызов. И мои девочки. Ты мог бы остаться хотя бы для этого? Быть моим.

Кайо нахмурился, достаточно зная о тех, кто мог бросить вызов королю, но Лир улыбнулся и продолжил:

– Я прочитал пророчество для тебя, и твои звезды довольно интересны, Кайо. В одной вещи я уверен: мы будем большими друзьями, пока я король. Итак, – Лир подмигнул, как озорной ребенок, – скажи мне, что останешься и будешь моим братом.

На Иннис Лире говорили, что их король родился под двумя созвездиями: звездой Близнеца и звездой Корон. Одна обещала тянуть его во многие стороны, а другая – что он будет правителем, но, поскольку Лир являлся третьим сыном, существовала малая вероятность его правления, маловероятно, что он будет править, если только не произойдет некая трагедия, которая обрушит корону. Так он верил, так все верили, но последний великий король, его отец, доверился пророчеству и назвал Лира своим наследником, хотя Лир был мальчиком, полным преданности звездам. Вместо этого он покинул остров, чтобы изучать в величайших континентальных соборах звезды в течение многих лет. Его брат остался изучать законы и народ. Когда король заболел, послали за Лиром, и он вернулся, взяв на себя наблюдение за небом в часовнях и башнях Иннис Лира. Великий король умер, и его последним желанием было, чтобы Лир взял корону при его первом и втором сыновьях, при его слугах и графах, при герцогах и целителях, но Лир отказался. Звезды были его призванием: он был коронован для звезд, а не ими. Кто лучше послужит людям, чем королевская звезда – самая одаренная и точная из них?

Всего через три недели после отказа Лира занять трон оба его брата внезапно умерли от болезни. У Лира не было выбора, он принял корону в разгар трагедии и никогда больше не подвергал сомнению желания звезд – если бы не он, его братья, возможно, могли жить и дальше. Его преданность удивляла. Далат восхищалась мужем, так как ее сердце тоже было посвящено единственной вере.

Но Кайо не был уверен. Он постоянно задавал вопросы богу, а также звездам, и мог бы придумать дюжину интерпретаций, которые можно было бы применить к звезде Близнеца и звезде Корон, которые будут значить совсем другое, чем у Лира. Когда он узнал, тем же путем, что и все в Иннис Лире, что означают звезды и как работают пророчества, Кайо понял, что они могут быть инструментом – функцией принятия решений. Когда он вставал перед выбором, пророчество могло подсказать лишь один путь, и, услышав его, Кайо сразу понимал, согласен он или нет. Пророчества проясняли Кайо не истину или судьбу, а его собственный разум.

Что касается бога – хорошо, что бог создал Кайо любопытным и вопрошающим, поэтому бог мог помочь справиться с расследованием.

– Какое пророчество? – спросил он.

– Звезда Третьей Птицы касается горизонта в том же месте, где и Корень дуба, так и улыбающаяся серебром Луна песен, Кайо, ход ее коронования почти точен. Мы с тобой путешествуем по этой жизни вместе: я – по определенному, постоянному пути, ты двигаешься параллельно, но со мной, пока моя корона тонет за горизонтом. Я могу ее вытащить. Формы текучие, и, повторяю, в пути твой народ вложит туда много искусства. Да, ей бы тоже понравилось, – пробормотал король, и все его тело застыло в печали.

Кайо разделил общее воспоминание, положив руку на плечо Лира. Далат, несмотря ни на что, не должна была умереть такой молодой.

– Я помню, тебе было всего двенадцать лет, когда ты пришел к ней, – тихо сказал Лир. – Старше, чем сейчас Элия.

– Мы должны найти ее, – сказал Кайо, искренне радуясь перемене темы. Он жаждал увидеть свою младшую племянницу. Прошли месяцы, и в начале зимы он ушел со старшими сестрами в Астору, где свирепая Гэла решила жить самостоятельно. Она тренировалась со слугами Астора и пригласила Кайо научить ее тому, что он знал о борьбе. Он умел защищать караван и себя, а не нападать на конных или солдат в стальной броне. Гэла взяла его под опеку и задала сотню вопросов о королевах и императрицах Третьего королевства. Кайо попытался свести все свои ответы к Иннис Лиру, Далат и тому, как Гэла могла бы использовать историю императриц, чтобы укрепить свое образование и возможное господство. Риган тоже всегда слушала, а иногда и удивлялась, хотя герцог смеялся над главенством женщин. Он говорил: «Если женщины станут похожи на нашу принцессу Гэлу, то это окажется пустой тратой женских талантов».

Кайо не любил герцога Астора. Этот человек был гордым и задиристым, и Кайо не хотел оставлять Гэлу одну под его доминирующим влиянием, но Риган напомнила ему: «Никто ничего не сделает Гэле, если она не разрешит. Кроме того, Астор силен, как и его звезды. Он понимает, как устроен трон Иннис Лира».

Тогда-то Кайо понял: Гэла намеревалась выйти замуж за Кола Астора. Он пытался сказать дочери Далат, что ей не нужно выходить замуж за столь самодовольного мужчину. Ей нужен муж, который поддерживал бы ее во всем. Гэла нахмурилась, будто Кайо начал синеть.

– Астор владеет наибольшей силой в Иннис Лире, противодействующей королю. Я сделаю его силу своей и поддержу сама себя. – Она сказала это так, словно подобное было очевидным.

Он поклялся памятью любимой сестры, что будет защищать ее дочерей, но графу Дубу показалось, что две старшие едва ли нуждались в его помощи.

Долина, где сейчас стоял Кайо, находилась в южном конце урочища земель, которые ему даровал Лир. Красивая земля, хотя он знал, что за исключением этих трех месяцев, когда цветут цветы, она будет бледно-желтой и серой, с каплями зеленого под холодным голубым небом и прозрачными облаками. Он будет скучать по красно-позолоченной пустыне.

– Будь моим, – сказал Лир.

Он имел в виду – нужно отказаться от верности своей бабушке-императрице. Оставить королевство Тария. Быть только графом Дубом, братом короля, дядей трем принцессам: свирепой, холодной и нежной. Утопить свое имя в скалах острова.

Впрочем, король попросил, а не приказал, и король не знал, что Далат и ведьма Белого леса умоляли его остаться. Король думал, что мужчина должен желать титул, дружбы с королем и семейных уз, предпочитая этот мшистый остров с бескрайними пустынями, плодородными берегами рек и отчаянно острыми горными вершинами всем землям Третьего королевства, несмотря на молочно-белую кожу здешнего народа, несмотря на его рассеянность и стойкость. Здесь они даже не верили в бога, а только в шепот ветров, пуповину земли и холодное обещание мертвых звезд.

Однако Лир был прав. Кайо действительно хотел титул. Ему нравилось, когда его уважали и не спрашивали, кто его мать и бабушка, словно их имена не имели значения. Здесь он хотел быть самим собой.

Одно это почти его убедило.

Они нашли Элию Лир, в одиночестве сидящую на колодце Летней резиденции – колодце, спускавшемся вниз под ноги, в темные глубины скалы. Это был простой колодец в центре двора, где на окрашенные стены наползали розы. Одинокая женщина с бледной кожей и без украшений сидела на скамейке и чинила брюки. Она не была подчиненной Далат. Кайо понял в тот момент, что вообще не видел служанок сестры. Он дотронулся до предплечья Лира, остановившись перед входом во двор.

– Где Сатири? Где находится Юна?

Лир удивленно поднял брови.

– Я отправил их домой.

– Почему? Они здесь почти двадцать лет! Это был их дом.

– Да, – прошептал король. Лицо его исказилось от горя. – Так я и думал каждый раз, когда их видел. Они должны были уехать.

– Но… Элия в одиночестве. – Ужас заставил его отпустить короля слишком резко. При Далат здесь был процветающий дом. Она окружила себя друзьями, как родившимися в Иннис Лире, так и привезенными из Третьего королевства. Это был компромисс, и теперь все изменилось. Он посмотрел на короля, на чистое небо, потом на Элию – смуглую девчонку.

– У нее есть я, – сказал Лир. – Она моя дочь, и у нее есть я. И народ Иннис Лира. Мы должны заполучить тебя.

Кайо покачал головой.

– А ее мать, ее сестра – они не здесь. Теперь люди ее матери ушли от нее.

– С нас достаточно, Кайо. Мы будем делать именно так.

Даже для Кайо этого было недостаточно. Лир не мог мучить девочку до тех пор, как она сможет понимать или делать самостоятельный выбор.

– Ты должен позволить мне взять ее, чтобы навестить людей матери.

Король выглядел ошеломленным.

– Нет. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас.

Разочарованный, Кайо крикнул, вложив все тепло, которое он мог собрать в своем голосе. Он шагнул впереди короля и распахнул свои объятия:

– Элия!

Девочка ярко улыбнулась, затем улыбка быстро потускнела и стала мягче, словно она проверила собственный инстинкт. У Кайо замерло сердце. Он поднял девочку и обнял ее, слегка покачивая, так что ее пальцы стучали по его коленям. Принцесса была мокрой. Ее платье прилипло к нему, кожа стала липкой, а ее поцелуй в щеку – холодным. Кайо посадил девочку.

– Ты попала под дождь?

– Да, – застенчиво призналась она. – Было хорошо, я думала, что смогу услышать розы, как они шепчутся…

– Насчет чего?

– Не знаю. Здравствуй, отец, – сказала она, разглаживая платье. Форма подбородка и большие черные глаза, как у Далат. Девочка поразила Кайо своим безмолвием. Волосы Элии были заплетены под мокрым зеленым шарфом.

– Элия, ты должна уходить в дом, когда идет дождь, и этот колодец… опасен. – Король коснулся длинным пальцем черной стены колодца.

– Я не упаду, отец, – сказала она, сдерживая смех, чтобы не выставить отца дураком.

Король продолжал хмуриться.

– Подойди сюда, Элия. Позволь мне посмотреть на тебя. – Кайо опустился на колени, держа Элию за плечи.

Он поместил ее на расстоянии вытянутой руки.

– Ты стала выше с зимы, не так ли? И прекрасна, как твоя мать. Ты в порядке?

Элия кивнула, глядя ему в глаза.

– У тебя такие серые глаза, – сказала девочка с долей страха.

– Второй муж моей матери был божьим человеком, – ответил Кайо и тут же исправился. – И моим отцом.

– О, – сказала она. – Божий человек. – Девочка дотронулась до его лица, и Кайо почувствовал к ней такой прилив любви, что слезы размыли его зрение.

– Все в порядке, дядя, – сказала Элия спокойно.

– Я знаю, звездочка.

– Так и будет. Я помогла отцу посмотреть на твои звезды.

– А я не могу, – Кайо поднял брови. – Ты, должно быть, очень искусна в этом деле.

– Мне нравится рисовать узоры. Кто такие божьи люди?

Кайо грустно улыбнулся:

– Святые люди. Я не могу сказать тебе больше, поскольку все остальное секрет даже для их сыновей, поскольку мы не хотим становиться одними из них.

Король Лир сказал:

– Как думаешь, Элия, что, если мы назовем Кайо нашим графом Дубом?

– Я не думаю, что это сделает его божьим человеком.

Кайо плотно сжал ее плечи.

Элия наклонилась и обняла Кайо.

– Но ведь в Иннис Лире никогда не было графа Дуба.

Без колебаний Кайо ответил:

– Тогда я буду первым.

Так он научится работать на ферме.

Теперь Кайо шел по болотистому болоту на восток в сторону центра его земель. Он задавался вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем граф Дуб привыкнет управлять чем-то целым – землей, кусочком острова. Это изменит его, и Кайо наконец приобретет свое место? Его разум был чужд этому, скорее соотнося свою собственность с уровнем годового дохода или только продукцию, чьи части могли определяться королем или человеком, а не саму землю, на которую мог претендовать только бог.

Хотя в Иннис Лире говорили, что земля претендует на саму себя. Деревья имели свой собственный язык, часть которого Кайо выучил. Шептал ветер, пели птицы, появлялись сообщения от звезд корням или от корней звездам. Кайо глубоко вздохнул, словно хотел вобрать остров в себя.

Ведьма в прошлом году сказала: «Корни острова и ветер наших деревьев знают, что Далат, Тарийская королева и Иннис Лир просили тебя. Деревья ценят тебя».

Кайо нашел рощу деревьев, маленьких и веретенообразных, с белой и серой корой. Их узкие листья дрожали и хихикали вместе, хлопая бледно-зеленым. Он прикоснулся к листьям и спросил:

– Вы меня понимаете? Мне нужно место для начала.

Ветер развевал конец шейного платка Кайо. Он с благоговением развернул его, стоя на коленях у основания одного белого дерева. Его брюки пропитались грязью и холодной водой. Шарф был подарком от мамы, когда Кайо достиг совершеннолетия. Всю свою жизнь он был одновременно и в королевстве Тарии и в Иннис Лире, переходя с места на место в течение трехмесячного путешествия. Привязан здесь приключениями, любовью и его сестрой, привязан там по крови и традициям.

Платок был цвета яркой охры, окаймленный бирюзовым шелком. Драгоценный и одновременно прекрасно подходивший для повседневной носки он заслонял его глаза, делая их похожими на пустые зеркала, от избытка солнца, но бирюзовый, как однажды сказала ему Далат, был его лучшим цветом.

Кайо из королевства Тарии прижал платок к холодной, незнакомой земле. Он вырыл руками гнездо между двумя призрачными серыми корнями и закопал его там.

Когда он встал, его звали Кайо, граф Дуб – названный так островом, принцессой и королем Иннис Лира, призванный пройти параллельный путь с его братом до того, как корона его опустится за горизонт.

Риган

Риган истекала кровью, когда зашивала пушистые совиные перья в подол смены белья.

Она выбрала, как выбрала бы и ее мать, находиться в окружении женщин Эрригала во время ее месячных, и они сейчас выстроились перед Риган: хозяйка Селла, жена железных дел мастера Курана и две их дочери; три другие дамы, которые были двоюродными сестрами Коннли; и одна младшая сестра бывшей леди Эрригал, которая осталась, когда леди уехала в Ареморию, возможно, в обмен на пропавшего старейшину. Для их пользы Риган выбрала осторожную позицию, словно для отдыха, и на низкой подушке пышно разложила юбки.

По правде говоря, Риган осторожно и неудобно сидела на коленях. Между ее ног находилась глубокая чаша для сбора крови, которую она могла использовать в процессе подготовки для червечар, которые она и Лис будут творить менее чем через сутки. Случайное деликатное капанье нельзя было услышать в болтовне собравшихся дам, которые шили, вышивали и чинили.

Боль в животе была ничем по сравнению с болью при выкидыше и стеснением в ногах, когда Риган держала жалкую позу с милостивой улыбкой в награду за знание, что именно болит в ее утробе, и в надежде, что это можно исправить.

Риган наслаждалась присутствием других женщин, хотя они и не знали ни о мертвых духах, мучивших ее, ни об отчаянии и диком горе, которые эти женщины бы поняли.

Когда у Риган будут собственные дочери, она сама построит им такую же комнату с похожими женщинами. Друзья, домработницы, двоюродные сестры, ведьмы, союзники, враги, но только женщины. Риган испытала это ощущение, когда еще была жива Далат, а Элия не вышла из возраста ребенка и когда иногда Брона Хартфар проводила время в Дондубхане или в Летней резиденции с Далат как со спутницей и советницей. Вместе они привлекали других женщин, словно блестящие стеклянные бусины – ворон. Именно там Риган узнала о магических семенах и научилась читать священные кости. Брона никогда не колебалась прошептать ответы и новые вопросы в ухо Риган, и хотя Далат не верила в звезды, как и в магию, в земных святых и даже в крошечных богов, королева никогда не говорила, что их не существует Далат молилась своему богу, пустынному божеству любви и мести, которое, по-видимому, благоприятствовало семье, преданности, теплоте, но Далат хотела, чтобы ее дочери были по-настоящему лирскими, и мать могла сказать Риган: «Мой бог – это все, и у него нет имени. Бог больше, чем звезды, деревья, черви и все остальное. Я молюсь, но действуя и выбирая, и бог знает это, не важно, где я, потому что бог во мне, в тебе и во всем остальном».

«Говорит ли с тобой бог»?

«Не словами».

«Тогда, должно быть, остров сильнее, мама, ведь он имеет свой голос».

Далат улыбнулась, обхватила Риган за подбородок и сказала: «Сила есть», и ничего больше не добавила.

Может, если бы ее мать прожила дольше, Риган лучше бы поняла, в какую силу она верила.

Продолжался спор между Селлой, женой железных дел мастера, и Метисом Коннли, касавшийся силы: они разошлись во мнениях по поводу поведения одного из подмастерьев, который недавно соблазнял другого. Селла сочла это непрофессионализмом, в то время как Метис считал приоритетным укрепление родословной железной магии, поэтому если два ученика образовали союз, тем лучше. Риган согласилась с Метисом: на острове нужна сильная магия, чтобы противостоять холодным звездам.

Дебаты прервались резким стуком, и Риган дала разрешение открыть дверь. В ярко освещенную комнату вошел слуга в грязной темно-розовой форме Астора.

Все еще перебарывая желание встать, Риган подняла глаза, но довольно неожиданно поняла, что это была женщина-капитан. Осли.

Женщина поклонилась, как мужчина, и помахала свернутым письмом, запечатанным с обоих концов толстым слоем воска.

– Моя леди Астор посылает вам это письмо.

Риган протянула руку, радуясь, как всегда, известию от Гэлы и еще больше вспоминая, что, несмотря на выбор жизни мужчины, Гэла по-прежнему окружает себя женщинами.

– Иди отдохни, а потом приходи к нам, Осли. Рады тебя видеть.

– Я бы предпочла остаться в казарме, миледи.

– Гэла присоединилась бы ко мне.

Осли заколебалась, но затем снова поклонилась в знак согласия:

– Для начала я помоюсь и отдохну.

Риган обратила внимание на письмо, убрала маленькие кусочки воска, которые держали письмо закатанным. Вокруг нее в терпеливой вежливости, продолжая работу, затихли женщины.

«Наш отец покидает Астору. – Гэла начала, как обычно, без приветствия. – Я думаю, когда Осли доберется до тебя, он будет где-то рядом, если еще не у твоей двери.

Он действительно сумасшедший – назвал меня именем матери, а затем проклял ее род. Он говорил мне непростительные вещи и раньше, но теперь он окончательно запутался. Его слуги дики, они атакуют друг друга, меня, мой народ, потому что он не держит их под контролем. Спроси Осли, и она расскажет тебе еще больше, хотя я уверена, ты уже многое знаешь. Я напишу тебе еще одно письмо, но сейчас мой капитан кинется к тебе со всех ног».

Даже когда Риган читала письмо сестры, она могла слышать через окно изменение ритма ветра и шума крепости. Далекий крик приветствия вспыхнул и умер в эхе. Теплый ветерок вздохнул ей в шею.

– Оставьте меня, – попросила Риган.

Хотя это и звучало нежно, каждая женщина мгновенно повиновалась ее команде, остановившись, чтобы спросить, могла ли она помочь или утешить Риган.

Молодая женщина закончила читать.

«Делай, как нужно, Риган, и до скорой встречи».

Оставшись одна, Риган отложила письмо и, подобрав юбки, осторожно отошла подальше от чаши с кровью. Она вошла в свою спальню и перевязала себя бельем и мхом, прежде чем вернуться и забрать чашу. Небольшая лужа вязкой крови была наслоена на неглубоком дне. Риган горячо надеялась, что этого будет достаточно, она вылила кровь в круглый стеклянный флакон и закупорила его.

Потом раздался еще один выразительный стук в дверь с объявлением о том, что король прибыл в крепость Эрригала и лорд Коннли просит молодую жену его поприветствовать.

Риган позвала своих девушек и попросила их позаботиться о ее волосах, соединить с помощью заколки несколько распущенных локонов в гладкий, волнистый узел на затылке. Они надели драгоценности на ее пальцы и повесили жемчуг на пояс.

Затем Риган вышла из комнат в самом старом крыле замка по направлению к новому холлу, где ее ждал Коннли.

Лир находился там и довольно свободно разглагольствовал.

Однако когда ему объявили о приходе дочери, старый король замолчал. Он стоял перед троном, его руки были раскинуты, а бело-серая грива растрепалась, как грозовые тучи. На короле был изодранный халат, который когда-то отличался богатым бархатом, а теперь был протерт на локтях, и полоски меховой подкладки свисали с воротника, словно собака яростно ткнулась в него носом. Возможно, он не изменился со времени последнего зенита. Было замечательно видеть, как он пал так низко – человек, убивший ее мать и заставивший дочерей испрашивать свою долю перед всем судом, и все из-за какого-то звездного недоразумения.

Возможно, любящий и мстительный бог Далат на самом деле находился повсюду.

– Отец, – произнесла Риган, входя в холл. За боковой дверью зал расширялся, побеленные стены были с полосами почерневших дубовых балок, напоминавших ребра. Обеденный стол и скамейки были сдвинуты по бокам, и свежий камыш разбросан по холодному каменному полу. Узкая дорожка из тканых половиков цвета зимнего неба в Эрригале вела к королевским стульям в конце зала. Сам Эрригал высился рядом с Коннли. Его большие руки сжимались и расслаблялись, выражая явное беспокойство. Это было так не похоже на поведение его лорда, царственно восседавшего на одном из широких стульев с низкой спинкой. Муж Риган взглянул на нее с предостережением в ярко-бирюзовых глазах. Он был готов сделать ход против Астора и Лира за укрепление своей власти здесь. Дурак ждал вместе с разъяренным королем.

Выцветшие глаза Лира остановились на его дочери, и он шагнул к ней.

– Риган, – произнес король с мягкой мольбой ребенка. Ей понравилась его потребность в дочери и его приход сюда, раньше Лир всегда избегал Риган, с тех пор как она вышла замуж.

– Да, – так же нежно отозвалась принцесса, потянувшись обеими руками к нему. Лир сдал: сухой, морщинистый, длинный.

Ноздри Риган вспыхнули от его запаха: Лир не мылся с тех пор, как покинул земли Гэлы или даже дольше. Масло сделало корни его волос блестящими, а пятна от еды испортили воротник одежды. Жалость почти пронзила Риган, но она уклонилась от ее клинка и отпустила Лира прежде, чем тот успел обнять ее. Молодая женщина твердо обратилась к отцу:

– В чем причина вашего раннего прихода, милорд?

Лир нахмурился:

– Твоя вероломная сестра изгнала меня!

– Гэла? По какой причине?

– Причина! Эта гадюка не нуждается в ней, поскольку Гэла – неблагодарное дитя, и она неестественна настолько, насколько только женщина может быть!

Коннли, сидя на королевском стуле, сказал:

– Мы не потерпим оскорблений нашей благородной сестры.

Старый король встал на дыбы.

– Отец, спокойно, – сказала Риган, прикасаясь к его плечу и осознавая первый шаг Коннли. – Мы любим нашу сестру и хотим понять контекст ссоры между вами, ведь ссоры с ней бывают и у меня.

– Нет, ты не такая жестокосердная, как она, моя девочка. Твое сердце не превращено в жестокие доспехи там, где должна быть только мягкость.

Риган заметила слезу в его глазах.

Также она отметила вино, стоящее на одном из столиков.

– Садись здесь, со мной. – Принцесса подвела отца к скамейке и села первой, прижавшись спиной к стене, таким образом затягивая свою матку.

Лир присоединился к ней и выпил большой глоток вина.

– Мы рады тебя видеть, – быстро сказала Риган. – Поверь этому, отец.

– Как же я могу, когда ты защищаешь свою сестру-змею? – заплакал король.

Коннли подошел к ним. Эрригал находился сзади. Дурак пробрался к опустевшим королевским стульям, скользнул рукой по одному из них, но продолжал наблюдать за Риган с понимающим взглядом. Там же, проскальзывая через черный вход и скрываясь в тени, был милый Бан Эрригал, ее хитрый Лис.

– И, тем не менее, добро пожаловать, – сказал Коннли Лиру, беря вино, которое ему налила Риган.

– Она заставила моих слуг уйти, и мне пришлось пойти с ними!

– Отец мой, – успокоила его Риган, – успокойся, ведь у Гэлы, несомненно, была причина, по которой она жаловалась на мужчин. После всего произошедшего тебе действительно многое надо?

– Надо! – взревел король.

Дурак Лира запел: «То, чего у нас больше, чем нам нужно, отделяет нас от диких зверей, миссис!»

Коннли указал на Дурака:

– Выбирай выражения, говоря с моей леди.

Король опустил голову.

– Истина ясно говорит с любым, независимо от ранга.

Риган мило рассмеялась, чтобы перенаправить разговоры мужчин в нужное русло.

– Отец, ты используешь этот аргумент относительно слуг, а не нас и даже не моей сестры. Если они вели себя так, как сказала Гэла, то она была права, выгоняя слуг, но… ты ошибаешься, если думаешь, что она собиралась выставить и тебя. Ты можешь вернуться к ней без своих людей, а она… снова будет рада тебя видеть.

– Вы сами себя отдали, – добавил Коннли с улыбкой похожей на оскал. – Ты предоставил двум дочерям право ухода за собой при Полуденном дворе в прошлом месяце, и поэтому позволь им заботиться о тебе.

– Забота! Гэла предала меня. Укусила меня туда, где я думал будут только ее поцелуи.

Лир покачал головой, и его волосы взъерошились, как грива старого льва.

Риган встала. Ее бедра болели, а сердце сильно билось от отцовского нытья. Зачем принцессе претендовать на какие-то чувства? Мгновение пришло и ушло, а вместе с ним и власть Лира над ней.

– Что такое быть преданным? Возможно, моя мать сообщит мне об этом.

– Да, – прошептал Лир. – Да, мать согласится. О, она любила тебя и меня. И все же ее предали.

Риган была погружена в холодное спокойствие.

– Ты признаешь это сейчас? Ты убил ее, а теперь сам близок к смерти?

– Что? Нет.

Лир растерянно нахмурил брови, честно или наиграно – Риган не знала.

– Кто предал мою мать? – потребовала она ответа.

Лир сказал:

– Есть ты и твои сестры перед лицом жертвы, которую она принесла.

Риган поджала побелевшие от ярости губы.

Эрригал мягко и неуютно откашлялся.

– Оставайтесь здесь, сэр, со своими людьми. Эрригал приветствует вас, как и всегда.

– Нет, – Коннли взял руку своей жены. – Лир, ты можешь остаться, но как наш человек. Мы будем доброжелательны к тебе лишь в той мере, в какой это позволит наша сестра Гэла. Мы не будем подрывать ее авторитет в этом вопросе. Сейчас мы правим вместе, и наше слово для тебя – закон.

– Я лучше буду спать без крыши! – заревел король. – Я бы предпочел спать в хлеву или на пастбище с овцами, чем провести одну ночь под крышей с такой неблагодарной дочерью!

Эрригал взял за локоть Лира:

– Мой король, пойдем на покой.

– У тебя получится вывести эту лживую негодяйку и ее мужа-змею? – печаль и надежда в мокрых, широко раскрытых глазах короля перехватили дыхание Риган. Она схватилась рукой за Коннли и ждала слов Эрригала, чтобы спасти или осудить себя.

Эрригал поморщился.

– Господи, нет. Коннли – мой покровитель, герцог вашим собственным словом и муж вашей дочери. Они должны приветствовать вас здесь, по воле звезд и по своей собственной воле, как, впрочем, и вы!

Когда Лир вырвался, кусок его большого рукава поймал Эрригал: он разорвался, и звук, казалось, потряс его еще больше. «Ах! Ах!» – Лир покачнулся в сторону Дурака.

– Ну, останься, – повторила Риган, чувствуя прилив какой-то знакомой силы. – Позволь нам позаботиться о тебе, ведь ты стар и отчаянно нуждаешься в нас. Там будет огонь для тебя, и вино, и меха, а теперь посмотри сюда: я уверена, ты сможешь иметь в своем удаленном пребывании в Эрригале – чтеца звезд. Рассчитывай на нашу щедрость, так как я буду так же добра к тебе, как ты был к моей матери.

– Я – король! Моя воля так же однозначна, как и созвездия сверху!

Триумфальное чувство нахлынуло на принцессу, как холодный водопад.

– Короля больше нет, – сказала Риган. – Есть только титулованный отец. Звезды могут падать, а корни расти.

– Я отдал тебе все, – произнес Лир.

– И в правильное время, – добавила Риган.

– Кому ты потом передашь корону, моя бесплодная дочь? – мягко спросил король, словно всего лишь печалился. – Ты и твоя про́клятая звездами сестра, мои пустые девушки.

Риган отступила назад.

Бан Эрригал вышел из тени, готовый увлечь короля за собой. Герцог Коннли выставил ладонь навстречу Бану, низко и предупреждающе. В его сжатых челюстях таился гнев.

– Убирайся, – прошептала Риган.

– Что?

– Убирайся отсюда! – закричала она.

– Тебе здесь не рады, – Коннли поддерживал жену всем своим организмом. Он всегда так делал, даже сейчас, когда его собственная игра разбита. Он будет занавесом вокруг сердца Риган.

Король вскинул руки вверх:

– Ах, небеса! Что это за звезда, возвышающая над нами червивые ветки? Сначала моя Элия, а теперь и остальные!

Эрригал обнял старого короля. Красные пятна на фоне грубых белых щек графа. Он сказал:

– Я знаю эту боль, царственный господин. Оставайся, и я разделю ее бремя.

– Да, я останусь с людьми на своей стороне.

Риган не сгибалась, ни сейчас, ни тогда, когда ее матку сжимало отчаяние, ее собственный отец стоял и осуждал ее, творил величайшую трагедию против своей же дочери, даже когда он все исказил и превратил в судьбу. Она никогда не простит ему этого, как никогда не простит отсутствия Далат.

Звезды проигнорировали ее рождение, и поэтому Риган была свободно пылающей, светящейся холодно, как любая звезда или меч судьбы. Она сказала:

– Ты останешься здесь исключительно по моей милости, отец! Твоя звезда угасла. Ты и только ты, но никто из твоих людей не может здесь оставаться.

– Тогда я не останусь! – Лир прижал шишковатые руки к лицу и сказал еще что-то, но неразборчиво. Он отбросил прикосновение Эрригала и повернулся, чтобы выйти из помещения, крича и плачась своему Дураку.

«Он действительно сумасшедший», – подумала Риган, и голова у нее закружилась, как будто она разлетелась на части, но постоянная боль, боль ее чрева не ушла.

Эрригал остановился и сказал Коннли и Риган:

– Я прослежу, чтобы он лег в каком-нибудь безопасном месте, милорд. Миледи, не беспокойтесь об этом.

– Не здесь! – воскликнула Риган, пораженная ядом его близости.

– Проводите его, и не более того, – приказал Коннли.

Граф нахмурился и поспешил за королем.

Риган увидела в центре зала Лиса Бана, сжимавшего в руке меч и смотрящего со смесью ужаса и ликования. Молодая женщина подошла к нему и коснулась горячей шеи. Он вздрогнул, но расслабился, когда понял, что это она. «Скатертью дорога», – пробормотала Риган. Ее большой палец погладил чуть ниже уха Бана, и тот задрожал.

Огромную дверь в зал закрыли трое пожилых мужчин, и глухое эхо сделало последующую тишину более глубокой. Риган почувствовала себя словно изрезанной грубым ножом. Она была готова к новой боли.

Ей давно следовало это сделать.

– Он возьмет короля в Хартфар, – сказал Бан.

Коннли присоединился к разговору. Презрительная насмешка почти погубила его красивое лицо.

– Но не со всеми этими слугами.

– Чего хотела Гэла? – спросил Бан, словно спрашивал сам себя.

– Власти, – пробормотала Риган, опьяненная этими словами. Хотя она думала о перечисленных ужасах, содержащихся в письме Гэлы, и предположила, что Гэла выставила их отца вон, так как не знала, как поступить. Ее старшая сестра был сильным бойцом, но не всегда помнила о стратегии в момент азарта. Риган не стала бы раскрывать эту слабость Лису. Пока что.

– Чтобы узнать, что бы вы могли сделать? – ответил Бан на свой же вопрос.

– И что нам делать? – спросил Коннли. – Мы должны выяснить, кому верен Эрригал – нам или старому королю. Это повлияет на наш курс. Нам нужен Эрригал, прежде чем мы сможем выступить против Астора.

Бан обратился к ним:

– Вы знаете мое мнение.

Риган медленно кивнула, отвлекаясь от мыслей о любимой сестре и устремляя их в будущее.

– Я истекала кровью весь день, так что сегодня вечером мы пойдем на пустошь и сотворим свою магию. Завтра мы свяжемся с Гэлой и с моим отцом, и с твоим, и со всеми остальными.

– Вы готовы, госпожа? – спросил Бан, пристально изучая ее.

– Полностью.

– Я иду готовиться, – резко сказал он и, кивнув Коннли, оставил их.

Риган не двигалась. Она думала о маленьком, но разгневанном Белом лесе, куда, конечно же, вошел ее отец, где звезды не имели силы, и о черном небе, которое появится над головой, когда солнце опустится. Убывающая луна скроет звезды.

Коннели прижался к спине Риган, обхватив ее руками.

– Ты в порядке, любовь моя?

Она прильнула к мужу и покачала головой.

– Нет, но… – Она потянулась и прикоснулась к его лицу, проведя ногтями по его подбородку к его уху, и забралась в густые золотистые волосы на голове Коннли. Она сжала их в кулак, и муж застонал от удовольствия.

– Но я буду.

Элия

В некоторых местах Лионис ощущался как лабиринт, столь непохожий на плоские грязные дороги, затененные болота и зубчатые скалы Иннис Лира.

Здесь улица, вымощенная камнем, была узкой и чистой, окруженной садовыми стенами в два раза выше Элии. Улица вилась крутым уклоном чуть ниже дворца на юге и застроенной многоэтажными домами из такого же известняка, что улица и садовые стены. Все было освещено лучами позднего утреннего солнца. Пока девушка шла между Рори Эрригалом и Аифой, она боролась с желанием прищуриться. От света у Элии заболели глаза. Смелые осенние цветы буйствовали на вершинах отдельных стен, свисали с окон или вырастали с балконов. Перекинутые от стены к стене арки поддерживали сады и дома, придавая улице сияющий, торжественный вид собора. Элия понимала, почему кому-то хотелось жить здесь: если б леса были высечены в камне, то они могли напоминать этот район.

Они навещали родственников Рори в Алсаксе в городской резиденции, где его замечательная тетя жила с двумя из семи взрослых детей. Госпожа Джуда была первой двоюродной сестрой нынешнего графа Эрригала. Она жаждала и помочь Рори вернуться в Лир, и встретиться с Элией, которая еще не отважилась выйти в торговые анклавы Аремории. С приходом Рори казалось неблагоразумным проигнорировать приглашение Алсаксов, особенно учитывая, что Элии надо было найти путь домой, непосредственно не связанный с Моримаросом или его короной. Только это могло смягчить гнев Гэлы по отношению к Элии, чье преждевременное возвращение означало бы отсутствие поддержки ареморцев.

Элия сглаживала углы, максимально использовала честность в своих просьбах и объяснениях, и не скрывала стремления к миру и союзу между двумя землями, а также между родом ее семьи и родом Эрригала. Со своей стороны, госпожа Джуда использовала для переговоров изысканную еду и отличное алсаксонское вино. В конце концов, она согласилась использовать баржи до того времени, пока недовольные политическими последствиями не постучатся в двери Джуды. Мысли Элии уплывали вместе с напитком, так что, когда они собрались уходить и Джуда попросила звездного благословения, Элия была застигнута врасплох. Несколько известных благословений и молитв переполняли ее горло, тем более, был конкретный момент: прямо сейчас, невидимые позади солнца, взошли Звезды Шестой и Пятой птиц, и изогнутый ряд звезд – Древо золотого распада и сгустившееся Сердце предков на западе. Там были узоры, ждущие, когда девушка расшифрует их в пророчество, но она не могла. Не могла.

Все смотрели на Элию до тех пор, пока она не вздохнула глубоко и грустно не рассмеялась над собой.

– Я могу только дать вам свое благословение, леди Алсакс, и обещание: поскольку вы щедры, амбициозны и лояльны, пусть ваши добродетели будут вместе с водой корней земли и поют вместе со звездами.

– Благодарю, ваше высочество, я принимаю это с честью, – торжественно поблагодарила Джуда. – Желаю вам удачи. Мой сын пошлет весть, когда баржа будет готова, и управляющих туда, где вы должны быть.

Затем они ушли: Элия, Аифа и Рори с четырьмя королевскими стражниками, ожидающими снаружи в оранжевых плащах. Элия опустила вниз голову, пряча лицо от яркого солнечного света, и наблюдала за неровной известняковой брусчаткой под ее ногами. В ее ушах мягко стучало; то ли от солнца, то ли от алкоголя или от пропущенного звездного пророчества – принцесса не могла понять. Аифа держала ее за руку, а Рори шел позади. Он сказал:

– Я так хотел бы вернуться с тобой. Иннис Лир – это место, которому я тоже принадлежу.

– Я знаю, – ответила Элия через плечо. – И ты вернешься, я позабочусь об этом. Это одна из многих вещей, о которых я должна позаботиться.

Дом был странным словом, о значении которого она не думала, когда была в безопасности. Глядя на яркое синее ареморское небо, девушка представила себе жесткий цвет Иннис Лира – его всегда кромсал ветер. Элия прислушалась, но не услышала ничего, кроме голосов людей, стука колес, лая собаки в паре улиц отсюда. «Дом, дом, дом», – прошептала она на языке деревьев. Хотя ответа не последовало, от этих слов Элия почувствовала себя немного счастливее. Она едва могла сдержать свое желание снова поговорить с деревьями Иннис Лира.

– Куда ты пойдешь сначала? – спросил Рори.

Элия напевала в задумчивости и под легким хмелем.

– Я думала отправиться в Гэлу, но… затем… – девушка замолчала, не желая высказывать гнев и страх перед перспективой снова оказаться лицом к лицу с отцом. – Если Риган в Эрригале, как ты говоришь, я могла бы пойти туда. Во-первых, поговорить с твоим отцом от твоего имени, и посмотреть, как поживает моя сестра.

– Да! Бан поможет тебе – он должен. – Рори шагнул между женщинами и обнял их обеих за плечи. Элия обхватила его за талию, а Аифа хмыкнула и уставилась на Рори. Он лишь улыбнулся в ответ. Аифа не отрывала взгляда от молодого человека. Ее глаза злобно сузились.

– Даже не мечтай, – поддразнила Аифа, прижимаясь своим бедром к его бедру.

Улыбка сына графа исчезла.

– Король иногда говорил о своих мечтах – в прошлом году.

Элия сжала талию Рори:

– Мой отец?

– Он терялся и начинал говорить так, словно у него был совсем другой разговор с совершенно другими людьми. Твой отец и Аифа очень хорошо это скрывали, но мы-то, его слуги, всегда знали. К сожалению, мы так ничего и не сделали.

– Что вы могли сделать? – спросила Элия.

– Сказать кому-то? Гэла знала, Риган тоже. У них были свои люди среди слуг отца, отслеживающие моменты, которые можно использовать против него.

Рори сердито вздохнул:

– Я должен был сделаться шпионом. Для тебя.

Элия прикоснулась щекой к его плечу. Шерстяная куртка была теплой от солнца.

– Я была всего лишь звездной жрицей. Что я могла знать?

– Ты его дочь. Я бы… Я хотел бы знать, если мой отец…

– Умирает, – Элия очень тихо закончила за него. А вместе с ним и Иннис Лир. Она ничего об этом не знала. Или… не хотела знать, довольная своей эгоистичной изоляцией.

Троица пошла дальше. Стражники повели их к ступеням, которые резко обрывались вверху, по направлению к следующей улице. Было пусто, двери, окрашенные в синий цвет, просели ниже брусчатки. Струи воды в ручейке пахли чистотой. Наверху цеплялись за крыши большие облака зеленого плюща.

Элия и спутники вошли в широкий двор, выложенный известняком, там же была самая высокая первая стена дворца. Этот вход, казалось, редко использовали. Там находился только один невозмутимый страж.

Они прошли в боковой двор дворца, устроенный между рядами небольших стен с железными воротами, которые могли быть опущены, чтобы перекрыть дорогу захватчикам с нескольких направлений. Двор был заставлен ящиками с растениями, которым не требовался яркий солнечный свет и за которыми ухаживали работники кухни. На длинных узких грядках была лишь порыжевшая зелень, поскольку теперь ничего не цвело, и все, кроме нескольких кабачков, уже собрали. На вершине каждой стены шагали стражники, хотя их было не так много и они ходили на расстоянии друг от друга, любое вторжение могло быть замечено за несколько дней до того, как сам дворец окажется в опасности. Эта демонстарция силы впечатляла, и Моримарос мог себе это позволить.

С богатством Аремории он мог поднять против Иннис Лира армию и флот, не испытывая недостатка в людях даже без участия жителей Лиониса.

– Ты должна идти прямо в Летнюю резиденцию, – внезапно сказала Аифа. – Требовать. Заявлять о себе.

Элия повернулась, чтобы возразить ей, но когда они вошли в последние ворота и дошли до внутреннего южного двора, молодой человек в ливрее бросился на улицу по направлению к ним. Королевская гвардия и Рори тоже напряглись.

– Ваше высочество, леди Элия. – Молодой человек опустился на одно колено. – Король хочет вас видеть. Немедленно.

Испугавшись, Элия кивнула и бросила прощальный взгляд на Аифу и Рори.

Ее провели во дворец достаточно быстро. Этот визит Элии у многих вызвал тревогу. Должно быть, что-то потребовало именно такой вызов.

К удивлению Элии, молодой человек привел ее в личные покои короля. Дверь была открыта, по ее бокам стояли два королевских стражника. И Ла Фар ждал снаружи. Он кивнул молодой женщине, заглядывая в дверь. Она проследила за его взглядом и увидела грубые известняковые стены и толстые ковры, освещенные вечерним солнцем. Моримарос находился за изысканным буфетом из черного дуба, спиной к Элии. Королю не хватало фирменного оранжевого плаща. Он стоял в длинной белоснежной льняной рубашке, подпоясанной на талии, поверх обычных брюк и обуви. Никаких королевских украшений, кроме вездесущего кольца, Кровь и Море. Моримарос налил в маленький хрустальный бокал портвейна, пододвинулся к окну и сел на его уютном краю, отхлебнул напиток, потом встал и снова сел. Правитель держал бокал кончиками пальцев.

Внезапно испугавшись, Элия обогнула Ла Фара, чтобы войти внутрь.

– Ваше величество.

Моримарос перестал пить.

Он уронил бокал на деревянный пол, в узкую щель между цветочным ковром и известняковой стеной. Хрусталь раскололся о полированное дерево, и портвейн брызнул на камень.

Ла Фар захлопнул за ней дверь – подальше от любопытных глаз.

Элия подошла по ковру прямо к королю, моргая от яркого солнечного света, исходящего из окна позади короля.

– Осторожно, – предупредил Моримарос, опуская руку, чтобы показать ей скользкую лужу портвейна.

Элия взяла его за руку. Края осколков хрусталя поранили его пальцы и ладонь.

– Скажи мне – что случилось?

Мужчина кивнул и, держа Элию за руку, повел к буфету.

– Нет, спасибо, – сказала принцесса ряду наполненных вином и ликерами графинов. – Я сяду.

В покоях находился высокий очаг, расположенный под щитами родословной отца и парой скрещенных палашей. Два мягких кресла рядом с очагом напротив небольшого диванчика из вышитого шелка дальнего зарубежья. Гостиная была очень официальной, а Моримарос – возмутительно величественным.

Они сели на диван. Их колени могли соприкоснуться, если бы Элия разрешила.

Моримарос поднял руку принцессы и нежно поцеловал ее. Тепло ударило в ее сердце тупым тяжелым ощущением. Все должно было случиться. Она подозревала, что они никогда не смогут преодолеть этого. Моримарос повернулся на диване, и тогда их колени соприкоснулись.

– Я хочу, чтобы ты знала, как я восхищаюсь тобой, Элия Лир. Хотел бы я пойти с тобой, когда ты вернешься домой.

– Как же…

– Я думал, ты могла спросить у Алсаксов, в конце концов. – Король посмотрел на нее. – Мои стражники докладывают, когда вы покидаете дворец.

– Я должна вернуться домой. – Элия сжала его руку, чувствуя твердость подушечек пальцев молодого мужчины. Никогда не забывая, что это – король-воин. – Там… если ты знаешь… есть болезнь. Я думаю, это сломало моего отца, находящегося между корнем и звездой. Само семя болезни посадили в то утро, когда умерла моя мать. Она была для него всем, Моримарос. Без нее он отличался неуправляемостью, в своем роде дикостью. – Элия опустила глаза на их соединенные руки. – Возможно, это был яд, которым я тоже отравилась. Я всегда боялась любви. Быть любимой.

Король Аремории ничего не сказал, но нежно погладил костяшку ее большого пальца. Девушка не могла сказать, кого из них это должно было утешить больше.

Сделав глубокий вдох, Элия продолжила:

– Лир посвятил самого себя единственной цели – звездам. Это был его единственный способ жить, существовать, и он решил сделать его чистым, без земли и ветра, без колодцев. Такой фанатизм сломал отца, и его разум уходил к небу без корней, которые могли привязать его к земле, но я также перестала заниматься червечарами. Я позволила себе быть тем, в ком нуждался мой отец, и больше ничем. Или, во всяком случае, тем, в ком, как я думала, он нуждался.

– В том, что случилось с отцом, нет твоей вины, Элия. Он сделал собственный выбор.

– Может быть, хотя я и несу отчасти тяжесть последствий. Я чувствую… Я чувствую слишком много, я не позволяю себе такого, и… – Принцесса закрыла глаза, пытаясь избавиться от всплеска эмоций, слишком запутанных, чтобы их обозначить. Она заставила себя закончить: – Иннис Лир – то, чему я принадлежу. Моримарос, я должна идти домой и спросить у острова, чего он хочет, что ему нужно. Объединить звезды и корни. Я знаю, ты не веришь в важность тех вещей, от которых тебе удалось освободиться в Аремории, но Иннис Лир живой и дикий. Я готова умереть, чтобы сохранить это. Слушать – слышать, – что остров нуждается в том, что я могу сделать, что я сделала. Все это ни одна из моих сестер не может и не сможет сделать. Они и мой отец всегда решали, кем я могу быть, но теперь – нет. Я займу свое место за нашим столом. Сделай что-нибудь, чтобы исцелить мой остров, и, возможно, мою семью.

Слова застряли у нее внутри, в сердце, и Элия внезапно вздохнула с облегчением, словно она, наконец, слушала – и слышала – сама. Моримарос сказал:

– Я знаю. Я понимаю, Элия, хотя может показаться, что я не способен на это. Я… – Он остановился, губы приоткрылись, как будто у Моримароса закончились слова или нервы.

Ее черные глаза расширились:

– Элия, я желаю… Я бы никогда не покинул тебя, если бы…

– Если бы ты не был ареморцем. – Она накрыла его руки своими, но не поднимала на правителя глаз. Она защитит его, если сможет.

– Да.

Теперь Элия подняла глаза:

– Аремория не может быть на моей стороне.

– Пока что. – Отпустив девушку, Моримарос встал и вернулся к буфету. Повернувшись к ней спиной, он сказал: – Я должен сообщить тебе кое-что, что может изменить твое мнение обо мне. Мне нужно все мое мужество, чтобы быть столь честным.

– Это невозможно.

Мужчина развернулся:

– Мне требуются все силы, чтобы убедить себя, разочаровать тебя?

– Если ты вообще способен меня разочаровать, – последовал ее ответ, хотя Элия начала сомневаться. Моримарос так нервничал, когда приехала Элия, однако она забыла об этом перед лицом собственных переживаний.

Король пристально смотрел на Элию. Она пыталась удерживать его темно-синий взгляд, слушать, не уходить, ожидая пока он придет в себя. С торца серванта Моримарос поднял тонкую стопку писем. Верхние были распечатаны. Он дал их принцессе, вручая сначала первое из писем.

Элия осторожно взяла его обеими руками. Наверху были три строчки тарабарщины, написанной по-ареморски, но ниже был перевод, сделанный другой рукой, с точками и буквами, отмеченными, словно они расшифрованы:

Железо принадлежит мне. Р и ее муж доверяют мне. Я нахожусь в центре всего, как вы и приказали. На острове тоже все происходит быстро, слишком быстро, чтобы дождаться зимы. Вы должны действовать сейчас или не действовать вовсе. На Иннис Лире будет единственная королева задолго до середины зимы.

Паника подняла Элию на ноги. Письмо упало на ковер.

– Что это такое? Когда…

– Оно прибыло сегодня. Я могу организовать тебе проход сегодня вечером, и ты сможешь добраться до порта Комлака сразу после рассвета.

Ее разум помутился. Все вокруг словно перемешалось.

– От кого это?

Моримарос ответил не сразу, опустил глаза в печали или, возможно, от стыда. Потом снова встретил ее взгляд и…

– Лис Бан – мой шпион.

Элия инстинктивно отвергла это предположение. Она медленно произнесла:

– Я знаю. Он работал на тебя, здесь, в твоей армии.

– Да. Он маг, который очень хорошо подходит для шпионской работы, когда необходимо привлечь деревья и птиц.

– Маг, – прошептала девушка. – Птицы. Он… нет. Нет. Он не посылал тебе это сообщение… на птичьем крыле. Нет. Он не мог, кто-то другой работал на тебя – в твоей армии. Здесь. Бан из Иннис Лира. Он когда-то был нашим. Моим, – добавило ее плачущее сердце.

Король поморщился.

Небольшая экспрессия на лице для такого человека, как Марс, говорила о многом, и Элия поднесла руки ко рту, пальцы играли над ее губами, словно искали способ закрыть их навсегда.

Моримарос продолжил:

– Я послал Бана в Иннис Лир в прошлом месяце, прежде чем сам прибыл ухаживать за тобой. Его не вызывали домой. Я попросил Лиса изучить уязвимости острова, чтобы сообщить о потенциальном пространстве для маневра, о возможностях для лучшей торговли и даже о возможном вторжении, особенно в отношении железной магии в Эрригале, где его воспитали. Король, который расширяет производство и контролирует все оружие, которое могло бы защитить его границы, не будет беспокоиться о выскочках вроде Бургуна. Я приказал Лису Бану максимально дестабилизировать обстановку, так я подойду с более вежливой стороны. Бан…

Моримарос откашлялся:

– Элия, мне действительно очень жаль.

– Ты уже начал вторжение на мой остров, – прошептала девушка чуть слышно, чтобы не закричать. – Ты солгал мне, сказав, что есть шанс мирного исхода. Ты лгал еще до того, как я встретила тебя. В каждом письме. В каждом проявлении добра.

Король не защищался.

Это тихое предательство не было таким жестоким, как поступок ее отца, но все равно Элия ощущала боль. Элия верила в лучшее, а Моримарос из Аремории ее предал. И Бан. Ее Бан! Девушка надеялась, сестры не отнесутся к ней так же, хотя никогда даже не притворялась их союзницей.

Возможно, так было лучше: по крайней мере, с сестрами Элия всегда знала свое место. Она стиснула зубы до боли. Она не должна позволять себе слишком удивляться в отношении Моримароса. В конце концов, он был королем и человеком. И он поступил как человек и как король. Имело значение только то, что он мог получить для себя, для своей страны, для своего удовлетворения.

Бан тоже – всего лишь человек.

Подбежав к окну, Элия прижала обе руки к прозрачному стеклу. Снаружи все было слишком славным. Девушка нуждалась в жестком сером ветре и гнущихся старых деревьях. Она произнесла:

– Бан сделал это с Рори. Со своим отцом. Для тебя, хотя он и притворялся, что это для меня. Он превратил твою миссию в свою месть. Ты знаешь, как он ненавидел моего отца, а его собственного разве нет? Ты дал ему разрешение уничтожить обоих.

– Да. Я все это знал и использовал это.

– Он сдержал свое обещание, – сказала она. Это звучало как тревога или горе, но больше как отвращение.

Девушка развернулась, чтобы увидеть выражение лица Моримароса.

Оно не изменилось и было неподвижным и тихим. Едва ли ему было стыдно.

Гнев и потеря чего-то очень маленького и очень чистого пронзили ее грудную клетку, в поисках сердца, чтобы в нем укорениться.

Элия пожелала, чтобы океан стал плоским.

– У Аремории есть множество агентов внутри сердца моего острова, – сказала она. – Король не так благороден, как он притворяется.

– Я не лгал ни о своих намерениях, ни о своих желаниях, – настаивал Марс. – Я делаю то, что должен. Я представляю собой и высший, и низший уровень, корни и звезды. Мое королевство сильно, потому что я знаю, как дышат высокие облака, как взять солнечный свет в руки, пробираясь через дерьмо. Вот как процветает земля, и ее растения и цветы, и птицы, волки, люди. Не с помощью магии или старых суеверий, а с лидером, который сделает все для нее и все ей отдаст.

Девушка смотрела на молодого мужчину, и пропасть между ними расширялась. Она знала – он был прав насчет долга королей. Но это ничего не меняло.

– Я влюблен в тебя, – сказал он таким же решительным тоном.

Элия засмеялась, не веря тому, что он сказал это. Это не имело сейчас для нее никакого значения.

Принцесса покачала головой, прижала руки к животу и повернулась, чтобы уйти.

– Элия.

– Нет, Моримарос, – сказала она. – Я должна идти, потому что мне надо пробраться через дерьмо, и я не испытываю желания находиться в твоем обществе.

Марс не пытался остановить ее.

* * *

Они отплыли в Иннис Лир в сумерках, чтобы пересечь реку ночью.

Элия стояла на носу маленькой галеры, для равновесия держась рукой за потертый поручень. Моряки пели тихую песню, чтобы не сбиться с ритма – успокаивающую колыбельную ареморцев, которая, казалось, не имела ни начала, ни конца. Мужчины замолкали и вступали в любое время процесса пения, в гармонии или низкой мелодичной интонации, создавая бесконечный, успокаивающий гул.

Кроме двадцати с лишним гребцов, к ней присоединились только Аифа и самый надежный солдат короля – Ла Фар. Все ареморцы останутся в лодке, когда они высадятся. Если Ла Фар сойдет без ее приглашения, Элия угрожала арестовать его по собственной инициативе. Хотя у нее было мало силы сдержать слово, Ла Фар оказал ей уважение.

Элия и Аифа должны сойти в одиночку, без сумок, упакованных жрецами, или слуг. По крайней мере, они будут вместе.

Девушка боролась, чтобы не заснуть в передней части лодки и распланировала все по порядку: сначала она будет слушать ветер, говорить с деревьями, обнажит свое сердце до корней и камней и поклянется умереть за Иннис Лир.

Потом принцесса найдет отца, устроит безопасное возвращение Рори к Эрригалу, а затем она встретится со своими сестрами, установит рамки их правления. Заключит мир в Иннис Лире между ними и их опасными мужьями. Она собиралась короновать их сразу, до зимы. Элия происходила из двух королевских линий и являлась, к тому же, звездной жрицей; если кто и мог рукоположить истинных королев без долгой темноты середины зимы, то лишь она. Принцесса убедит воды корней принять их, отделить знания от истины, объединить Иннис Лир в уважении их правления – после всего, что однажды сказали девушке Гэла и Риган – они делили свои звезды, чтобы разделить эту корону.

Элиа сделает все это, прежде чем подумает о короле Аремории или о том, как его редкое прикосновение поднимало ее дух.

Элия не была уверена, помилуют ли в будущем Бана Эрригала.

Луна бледнела желтым и серым на востоке, выглядывая в небо из-за длинных черных облаков, затянувших почти половину звезд. Кругом волны вспыхивали серебром, щекоча неглубокий корпус галеры, осыпая его влажными поцелуями. Аифа опустилась на колени рядом с Элией. Ее висок был прижат к деревянному поручню, глаза закрыты, Аифа доблестно преодолевала свою морскую болезнь. На пути из Аремории, казалось, прошли годы, а не недели, и служанку вырвало за борт. Элия заподозрила подругу в симпатии к Ла Фару: он уже дважды приносил девушке пресную воду и прохладный компресс на шею. В лунном свете его печальное лицо принимало торжественное, священное выражение.

Элия не могла спокойно думать, глядя на Ла Фара. Он слишком сильно напоминал ей Моримароса, и тогда она подумала о его шпионе – Лисе Бане, которого она, оказывается, совсем не знала.

Я держу свои обещания.

Гнев снова проник в сердце Элии, и она сжала кулаки.

Элия хотела бы выяснить степень лояльности Бана Аремории. Его глаза, руки, обещания были так реальны, так правдивы в Летней резиденции: она не могла поверить, что все было только ложью для отвлечения Элии или манипулирования ею относительно Моримароса. Когда-то они были всем друг для друга. Она видела это и той ночью, когда Бан спросил: «Что делает тебя смелой?» Это была не та вещь, которую говорят женщине, когда хотят, чтобы она сошла с пути, и убедить ее отдать себя и остров под защиту врага. Элии хотелось верить, что Бан ее не предал.

Если же он был настоящим ареморцем, она должна была бросить его одного на острове. У Элии перехватило дыхание. Она должна была знать.

– Бан Эрригал. – Голос Аифы был шершавым, как песок, когда давно не было прилива. – Ты думаешь о нем.

Элия вздрогнула и опустилась на колени рядом со своей подругой.

– Да, – прошептала она.

Девушка посмотрела на Элию. Ее глаза лихорадочно блестели.

– Он незаконнорожденный предатель!

– Да. – Руки Элии подхватили руки Аифы, плотно прижимая их. Они соединили лбы вместе, и принцесса прошептала:

– А разве он когда-нибудь ожидал, что будет иначе? Как мог король Лир доверять ему, какую верность он ожидал получить от тех, кто должен был его любить? Он похож на ребенка.

– Не ставь Бана выше, чем Моримароса, Элия, – тихо умоляла Аифа.

– Я не могу думать об этом короле, – ответила принцесса так резко, что когда закончила, слова набухли и забренчали в ее черепе.

– Бан не заслуживает быть в твоем сердце, если ты не можешь принять этого короля там. Я вижу, как ты винишь во всем Моримароса и ни в чем – Бана Эрригала.

Элия поцеловала костяшки пальцев Аифы.

– Потому что я понимаю боль Бана и осознаю, кто он такой. По крайней мере, так оно было. Возможно, он мог бы многого добиться, если бы его не оторвали от нас, а вот Моримароса я не могу простить. Он послал шпиона – его украденное оружие против моего острова, а потом заговорил со мной, словно мы могли бы стать партнерами. Как будто мы можем быть чем-то большим.

– Он сильный король. Ты видела его двор, гуляла по его городу. Он хороший, и значит, он должен был верить, что его рассуждения тоже хороши. Моримарос не знал тебя, когда впервые послал Бана. Ты едва ли могла сказать что-то о себе с помощью тех писем. – Аифе удалось слабо улыбнуться. – Помнишь, как много он говорил о сельском хозяйстве?

Эти слова словно ударили по Элии: ее личная боль. Хотя Моримарос был неспособен на этот обман, он посмеялся над ней, наивной и глупой, и ей было больно осознавать свою неправоту.

– Я рассмотрю правдивость Бана Эрригала и его выбор вне Аремории, и буду судить его за них.

– Его не было пять лет, и ты провела с ним не больше часа в самый отчаянный, уязвимый момент твоей жизни, и поэтому ты доверяешь ему? Это безумие!

Элия держала руки Аифы.

– Я любила его и раньше, Аифа. До этого момента и до того, как ты пришла ко мне. Ты не помнишь. Тебя еще не было во дворе отца. Моему отцу было страшно, а потом он, как и Эрригал, заработал ненависть Бана. Даже я… Я отпустила его без боя. Я не могла… Я не удивилась, узнав, что он начал восхищаться таким королем, как Моримарос. Да ведь и я сама восторгалась им, как и ты! Ты осуждаешь Бана, но его предательство не пришло ниоткуда. Иннис Лир предал его первым, потому что его звезды рождения говорили, что он бесполезен, или, по крайней мере, нужен меньше других, и поэтому наши люди будут отказываться видеть свою роль в гибели своих сыновей, но он… О, Аифа, видела бы ты его уверенность той ночью. Как он глядел на меня. У него есть власть, непохожая на силу Моримароса, моего отца и моих сестер.

Аифа прищурила светлые глаза и убрала влажные волосы с лица.

– Ты ведь хочешь увидеть его снова, лично.

– Да, хочу.

– Ах!

Аифа рассмеялась, как будто ее это раздражало, и мягко толкнула Элию.

Принцесса качнулась назад, едва устояла, отпустив Аифу. Это было очень неуклюже. Не хватало королевской грации.

Ла Фар немедленно появился, сотканный из теней и морских брызг. Он крепко подхватил Элию за локоть:

– У нас осталось несколько часов, леди. Может, вы попытаетесь уснуть?

Элиа улыбнулась легкой, вежливой улыбкой и позволила ему поднять себя на ноги.

– Спасибо, но я плохо сплю в море, и я хотела бы застать момент, когда мы снова войдем в воды Лира.

Аифа потянулась к перилам, и Ла Фар с запозданием предложил руку и служанке.

Солдат секунду смотрел на обеих молодых женщин, и в его печальном взгляде мелькнуло веселье, а возможно, гордость. Потом Ла Фар неохотно кивнул, и Элия прекратила прижимать руки к животу. Вместо этого она благородно кивнула в ответ. Принцесса не хотела возвращаться в Иннис Лир с опущенной головой.

Несмотря на страх, она подняла глаза.

Она снова повернулась лицом к носу судна, к северо-западному горизонту, где скоро должна будет появиться черная рана на фоне моря и звезд. Черный разрез рек, гор, болот и оврагов, корней и древних руин, дикой природы, темных лесов и драгоценных жуков.

Звезда мигала и мигала, показывалась, скрывалась и снова показывалась. Висела яркая, как жемчужина. Элия не хотела волноваться, думать о ней, но девушка знала и чувствовала: это было серебряное лицо Святой Терестрии, Звезды Тайн, давшей ей благословение на возвращение на родину.

Элия больше не покинет Иннис Лир.

Десять лет назад, Хартфар

Брона Хартфар всегда знала, что наступит день, когда Эрригал приедет в ее деревню не для любовных утех, а чтобы забрать сына.

Понимая неизбежность этого, она испытывала благодарность даже за самые мельчайшие моменты. За вспышки привязанности, любви, взросления. Солнце на хрустящем зеленом весеннем листе, который сжимал Бан своими грязными маленькими пальцами, прежде чем положить его в корзину для сушки. Его редкий смех – не неспешный и мягкий, с которым он освобождал глупых жуков или брызгал птичьим пометом, а тот, который поражал всех, даже его самого – с внезапным приливом силы. Впервые Бан спрятался от матери в ее собственном лесу, выйдя из низкого, умирающего дуба, когда она уже проходила мимо. В его глазах блестело ликование, таких похожих на ее собственные и совсем не похожие на глаза Эрригала. Часто Брона спрашивала себя, кем станет Бан после того как покинет лоно Хартфара, в мире, где люди слишком много брали друг у друга и редко отдавали корням.

Только его страсть защитит Бана Эрригала. По крайней мере, это то, что он получил от матери и отца.

Если бы был способ не дать этим чувствам перерасти в гнев, Брона пожертвовала бы ради него чем угодно. Не важно, в какое время года или под какую луну она бросила святые кости – все равно не видела пути, который не окрасил бы жизнь ее сына в горькие цвета.

Его день рождения был шесть дней назад с того времени, когда пришел Эрригал. Из-за цикличности времен года и звезд было то самое раннее утро, когда Луна с драконьим хвостом, под которой Бан родился десять лет назад, висела на рассвете мучительно серебристая в сочащемся розовом небе. Серп для сбора урожая сердца Броны, которое она всегда считала своим.

Несмотря на морозное утро, Бан все еще спал, свернувшись клубочком в саду. Он поселился в дупле, полном грязи и корней, где позже взовьются виноградные лозы. Небольшой костер горел в неглубокой обсидиановой чаше еще бабушки Броны, которую она привезла с собой из Испании. Пламя танцевало на черном камне живой нитью магии, связанной с Баном, дыханием и силой Белого леса. Это немного согревало Бана, а магия поддерживала работу тела молодого человека.

Брона сидела на табурете, прислонившись к кирпичной стене их дома. Она завернулась в толстое шерстяное одеяло и прижимала к себе миску. В ее руках были последние зимние соты.

Свет медленно распространялся по саду, пробуждая корни и крошечные побеги травы, которые тянулись в направлении солнца. Некоторые из более выносливых растений были зелеными: остролист с его острыми листьями и маленькое можжевеловое дерево, которые напоминали Броне о Далат. Зимняя капуста и лук начинали пробиваться, потому что пришла весна. За ними скоро пойдут чеснок и репа. Когда свет коснулся грязных густых волос Бана, то со щеки Броны на соты упала слеза.

Мгновение спустя ведьма услышала приближение нарушителя ее тишины. Эрригал, должно быть, покинул замок задолго до рассвета. Он не планировал оставаться здесь надолго, намереваясь, конечно, отъехать подальше от Хартфара до конца дня. Его шаги были такими же громкими и размашистыми, и, как всегда, нетерпеливыми и небрежными. Как обычно, он оставил свою лошадь в начале деревни.

Брона отщипнула ячейку от сот и, оставив миску возле Бана, прошла в переднюю часть дома.

Эрригал улыбнулся, увидев ведьму. Его дыхание вспыхнуло мелкими белыми затяжками, и восходящее солнце осветило в его золотистых волосах и жесткой бороде звездные амулеты, которые он заплел, сверкая кольцами и яркой пряжкой его толстого ремня. Ветер раздвинул верхушки деревьев, и солнце ударило ему в лицо. Любовник Броны не колебался и не переставал улыбаться. Утро, выдавшееся блестящим, превратило его глаза в осколки чистого света.

Брона встретила Эрригала у арочной решетки, которая обозначала вход в ее двор, и положила ячейку с медом ему в рот.

Эрригал приоткрыл губы, и медовая ячейка проскользнула в него, позволяя мужчине насладиться ее сладостью после нескольких быстрых нажатий языком, а затем он слизал остатки меда с пальцев.

Брона, конечно, предпочла бы, чтобы он находился здесь только для любовных утех.

– Что за прелесть содержится в этом меде? – спросил он, обнимая ее за талию.

Женщина загадочно улыбнулась. Пусть думает, что хочет, но Брона предложила ему мед, зная, чего ожидать.

– Ах, любовь моя. – Эрригал рассмеялся и легко поднял ее, откинувшись назад. Ведьма прижалась к его груди. Он не поцеловал ее, а только обнял: одна рука вокруг талии, другая обхватывает ее ягодицы. Брона обняла его за шею. Она ждала.

– Я пришел за Баном, – сказал он.

– Не хочу, чтобы ты его забирал, – ее голос был мягким, но властным.

– Он мой сын, и его следует воспитывать с людьми и слугами. Достаточно с ним нянчиться.

Ведьма ничего не сказала, но неодобрительно склонила голову.

Со вздохом Эрригал позволил ей сползти по его телу.

– Я знаю, ты его не балуешь, но ведь ты – женщина, и здесь находятся одни женщины, а еще ведьмы, сироты, беглецы. Мой сын не таков.

– Не напоминай мне об этом.

– Хорошо, девочка, не буду, – сказал он, зная, что Брона уже целую вечность как не девочка. Он поцеловал ее – Брона позволила. Она сжала пальцы вокруг его пояса, потянула с достаточной силой и шагнула назад, к дому.

– Отвлекая меня, ты только задержишь наш отъезд, – сказал Эрригал, охотно ее целуя.

Брона приподняла одно плечо, как будто ей было все равно, и потащила его в дом. Она бы забрала его время, а он заберет взамен ее сердце.

Самой прекрасной чертой в Эрригале был его энтузиазм. Из-за присущих ему выносливости и инстинктивной щедрости он был лучшим любовником, каких только знала Брона. Даже если бы они не зачали Бана, Брона ложилась бы и ложилась с Эрригалом в одну постель. Его жизнь вне Хартфара не волновала ее, так как ведьма уже давно упивалась каждой радостью, какую только могла найти, и принимать любовь во всех ее проявлениях. Иннис Лир не насаждал подобные вещи, а вычищал их. Такова была природа острова, затянутого между голодной землей и холодными звездами.

Брона считала себя эмиссаром этой дикой, голодающей земли, и всепожирающая сила графа Эрригала, которую она принимала в себя, была благословением, ритуалом, чтобы снова сплести звезды и корни.

Никто другой даже не пытался этого делать, с тех пор как умерла последняя королева.

Потный и улыбающийся, Эрригал потянулся под ней, когда они были готовы заняться любовью, и Брона расположилась на его бедрах, словно ведьма на престоле.

– Это все, – сказала она.

Эрригал протянул руку и царапнул пальцем вдоль изгиба ее груди.

– Я не об этом.

– Тогда оставь моего сына со мной.

– Нет.

Брона положила руки ему на грудь и впилась в нее ногтями, скользя ладонями вдоль мягких волос, скрывающих его молочную кожу.

– Это все.

Он кивнул, но обхватил руками ее запястья:

– Я позабочусь о нем.

– Нет, не сможешь, – Брона знала очень хорошо. Эрригал не понимал потребностей сына и не мог воспитать радость в осколках страсти, которые дико врезались в их сына.

– Брона, я смогу, – настаивал Эрригал.

Она слезла с него, взяла одеяло и завернулась.

– Он принадлежит мне, и я должен заботиться о нем. – Граф с шумом натянул брюки. Он дернул бородой, когда Брона попыталась его удержать, почувствовав момент, когда от Эрригала могла исходить угроза.

– У тебя нет выбора. Я забираю его с собой.

Это было правдой. Брона слишком хорошо знала, в какой опасности находится Хартфар – сердце корневой магии, беглецов и тех, кто прячется от звезд короля Лира. Одно слово Эрригала или Лира могло сровнять его с землей. Пока что пророчества спасали их, звезды, которые обещали, что остров нуждается в этом крошечном центре корней. Пока Лир не возражал. Но только пока.

– Я знаю, – прошептала она. – Но мне больно, Эрригал.

Его бычье красивое лицо исказилось, и он подошел к ней:

– Ах, девочка, я бы не стал вредить тебе.

– Навредил.

– Так должно быть.

Эрригал поцеловал ведьму, грубо вытирая большими пальцами ее щеки, хотя Брона не плакала.

– Отец.

Оба повернулись к сыну. Он стоял в дверях, маленький, тощий, с темными волосами и серьезными глазами. Грязь темнела на левой стороне его лица, и рубашка была в разводах. Его пальцы на ногах были голыми. Какой-то лесной гоблин.

– Как ты ужасен! – рассмеялся Эрригал. Он наклонился и обнял Бана. – Мы приведем тебя в порядок, а потом ты отправишься со мной в Летнюю резиденцию. Твой брат будет там, и мы найдем тебе меч, хорошо?

Взгляд мальчика нашел Брону за широкими плечами Эрригала.

– Что такое Летняя резиденция, мама?

– Она полна волшебства, и там огромная пасть каменных зубов. Они будут охранять тебя, Бан.

Он нахмурился:

– Ты не пойдешь с нами?

– Место Броны здесь, в Хартфаре, – заявил Эрригал стоя. Он положил руку на шишковатое плечо Бана.

– И мое тоже, – сказал Бан, все еще не отводя молящего взгляда от матери.

Его отец взъерошил волосы Бана.

– Нет, мальчик, нет. Твое место – с отцом и братом, с королем и с его людьми. Ты здесь находился с цветами слишком долго, а теперь должен увидеть звездное небо.

Бан отошел от Эрригала.

– Я хочу остаться в лесу. Я хочу остаться с мамой.

– Бан, – Брона опустилась перед ним на колени. Одна рука крепко сжала одеяло вокруг ее плеч, другая вытянулась, но не решалась прикоснуться к милому лицу. – Ты должен пойти со своим отцом.

Боль ударила в лоб Бана, и маленький рот сморщился.

– Ты не хочешь, чтобы я остался.

– О нет, о корни и черви, дорогой, нет! – Она обняла его, не обращая внимания на свою наготу, отчаянно желая доказать обратное. – Я хочу, чтобы ты остался, но твоя судьба – находиться в двух мирах. Ты должен уйти от меня сейчас, поскольку отец любит тебя и хочет, чтобы ты познал его мир.

Бан не поверил ей. Он замер в объятиях матери. Крючок в ее сердце врезался еще глубже.

Эрригал снова накрыл Брону одеялом, присел рядом, словно хотел поддержать.

– Пошли, Бан, – сказал граф. – Делай, как тебе сказано.

Мальчик вырвался, повернулся к ним спиной и бросился к сундуку с одеждой, на котором лежало единственное его пальто. Мальчик, сегодня ставший старше, надел пальто, смыл грязь с лица и принялся шаркать вокруг, пытаясь найти сапоги.

Эрригал начал было говорить, но Брона коснулась его руки. Стояло молчание.

Прежде чем они ушли, Бан позволил своей матери поцеловать его. Это заставило его расплакаться. Он тихо плакал, несчастный и неподвижный, пока Эрригал не хлопнул его по спине и не приказал ему прекратить – в новом доме не место горестям.

Когда звуки их шагов затихли и ведьма осталась одна, Брона вышла из Хартфара в Белый лес голая, с разбитым сердцем. Она смыла все в холодном, призрачном ручье, в тени ясеня.

Она прошептала пеплу: «Не разрешай Бану забыть ветер и корни. Не разрешай Бану забывать меня».

Лис

Бан никогда не колдовал так, как сейчас.

Воздух над каменистой пустошью, где холм вытолкнули из Белого леса, как кита, был тих и спокоен. Серебряные облака растянулись по темному небу, озаренному восходящим солнцем и почти полной луной, все еще висевшей на западе, а не в центре. Риган Коннли, одетая в тонкую льняную рубашку, сидела на гранитной стреле, гладкой, как она сама, и точно ее размера. Повернувшись спиной к востоку, молодая женщина взяла с колен неглубокую чашу и склонила над ней голову. Она прошептала на языке деревьев слова, пульсирующие мелкой рябью на поверхности крови.

Бан щелкнул пальцами и вызвал огонь из рук, быстро опуская пламя к пятну на южном конце гранитной плиты, которое состояло из сосны, чертополоха, розы и толстого бумажного фитиля. Огонь загорелся и потрескивал, вспыхивая бело-оранжевым перед тем, как осесть, скрутив длинные стебли и лепестки. Двигаясь на восток, Бан пел тихую песню ветру и деревьям, шипел одно-два слова огню. Он следовал за линией смешанного песка и дубового угля, пока шел на север, а затем на запад. А когда достиг Южного полюса, сделал паузу, чтобы вызвать огонь снова, проведя его вдоль всего круга.

– Сейчас, – тихо сказал он. Коннли услышал молодого человека и вошел внутрь круга.

Только трое из них присутствовали на этом предрассветном колдовстве. Коннли – исключительно потому, что настаивал: «Я, вовлечен, как и ты, и я – другое твое сердце. Без меня не весь твой дух будет там».

Бан счел эти слова невыносимо сентиментальными, пока не увидел напряжение в глазах и мужа, и жены и понял, что они оба полностью верили в магию.

«На что было бы похоже такое партнерство», – подумал Бан, а потом на секунду вспомнил – руки Элии держат его, а крошечные лунные огни танцуют между и вокруг их пальцев.

Взглянув на угасающие звезды, маг понял, что пришло время. Бан снял одежду и вошел в круг. Клубы дыма от горящих чертополоха и розы лизали его плечи, когда молодой мужчина присел на поддон с оранжевой грязью из железного болота и начертал слова на груди и животе и его руну силы на лбу, сердце и гениталиях. Он покрыл свои предплечья грязью, и когда сказал «Защити меня», грязь высохла в мгновение ока, достигая почти керамической твердости и жара на его коже. Бан поднял взгляд и увидел, что Риган прислонилась к граниту, а ее муж, стоя на коленях рядом с женщиной, использовал маленький кинжал, чтобы разрезать спереди ее одежду. Он надрезал от центра груди до маленького холмика в паху. Снимая с принцессы белоснежное белье, Коннли поцеловал мягкий живот жены и оставил руку там, а после этого поцеловал ее между грудей и снова в губы.

Бан присоединился к ним у ног Риган, в то время как Коннли подошел к ее голове. Он протянул женщине чашу с ее материнской кровью. Она положила ее на живот, пальцы обвили ободок. Ее грудь поднималась и опускалась медленно и равномерно.

Герцог встретился со взглядом Бана и безмолвно задал свой предыдущий вопрос: «Ей будет больно?»

Два часа назад, когда они вышли из крепости, Бан ответил:

– Я не знаю. Обряд не предназначен для причинения вреда, но в корнях Иннис Лира – дикость, и духи, которых мы зовем, не беспокоятся о безопасности.

– Если Риган будет больно, я сделаю больно тебе, – просто и спокойно пообещал Коннли.

Бан ответил:

– Если она будет чувствовать боль, мне будет не менее больно.

Это, казалось, утешило герцога, хотя теперь он наблюдал за Риган с оттенком собственничества.

Над головой, в прохладном фиолетовом небе побледнели звезды, и взошла луна. Она висела сзади Бана. Ее нижний край целовал горизонт. Как раз время для начала.

Из маленькой корзинки у ног Риган Бан достал три длинных пера, рыжеватых и бледных, из крыльев призрачной совы. Он поднял их и на языке деревьев назвал имя птицы, чему его очень неохотно научил старый дряхлый дуб на опушке леса.

Риган присоединила свой голос к голосу Бана, а за ней и Коннли. Его неумелое владение языком деревьев довольно хорошо подошло для их работы.

Трое снова и снова называли сову, все громче и громче, словно пытались загнать слово выше, в небо. Девять раз и снова девять, и, наконец, в конце третьего цикла они замолчали.

Бан закрыл глаза, чтобы лучше слушать.

Ветер шептал вокруг них, и огонь радостно щелкал, поднимаясь крошечными искорками в небо.

Послышался высокий крик совы.

Бан встал на ноги и развел руки, чтобы перья подхватил ветер. Здесь – позвал он на языке деревьев. – Мы здесь, старый призрак.

Сова молча неслась вниз, бледная, а ее люминесцентные кремовые нижние перья напоминали осколок лунного света на фоне неба. Сова кружила, и Бан снова назвал ее имя. Риган положила пальцы в чашу с кровью и затем использовала капли, чтобы прочертить имя птицы на своей груди, в то время как ее муж задыхался в безмолвии, возбужденный и испуганный.

Открыв крохотный розовый клюв, сова завизжала, демонстрируя Бану темную пасть. Затем она расправила крылья и вытянула длинные ноги с изогнутыми когтями.

– Приготовься, – пробормотал Бан как раз перед тем, как сова приземлилась на живот Риган, беззвучно хлопая длинными крыльями для равновесия.

Риган взвизгнула от боли, но не пошевелилась, даже когда когти вжались в ее плоть, а чаша с кровью закачалась. Коннли схватил жену за руки.

– Подарок для тебя, – сказал Бан сове, удерживая ее взгляд: глубокие черные глаза, белое лицо в форме сердца. Ее рыжие плечи были особенно яркими, окраска расплавлялась в бежевый на спине и вдоль крыльев, а по брюшку были разбросаны коричневые брызги. Сова издала тихий звук наподобие трели и подошла к миске с кровью.

Она опустила белую голову и поместила клюв в чашу.

Огонь свяжет нас.

В тот момент, когда сова коснулась крови, Бан прошептал слова, и линия их горящего круга вспыхнула яркой белизной вдоль линий песка и угля, более высокое пламя полыхнуло, как крошечные желтые осенние листья, колеблющиеся на ветру.

Сова взвизгнула и рванулась вперед, отшвырнув миску. Кровь брызнула на ее белое лицо и изящное крыло, кровь потекла ветвящейся линией вниз по бедру и ребрам Риган.

Бан протянул руку и схватил сову за туловище обеими руками, в ответ она ударила его когтями. Он приказал ей: Замолчи, призрачная сова, – и снова произнес ее имя.

Заряд ударил по алмазным стенам, и пламя взвизгнуло: раздался дикий смех. Риган сидела, прижимая к животу руки со свежей капающей кровью и холодной, той, что была исторгнута из ее чрева. Муж вложил ей в руку маленький кинжал и толкнул жену. Риган поднялась на ноги.

Сова уселась на руках Бана. Ее крылья были вялыми, когти изогнуты, но неподвижны. Сова уставилась на Бана своими черными и звездными глазами.

Риган присоединилась к Бану, обняла его, а потом резко воткнула кинжал в спину совы.

Ее крылья раскинулись красивой дугой, а кровь закапала сове на хвост.

– Пока она жива, – сказал Бан. Он держал одно крыло, а Коннли взял твердыми руками другое. Лицо герцога было бледнее обычного. Более темпераментное и озабоченное. Мужчины держали сову за крылья, а Риган схватила голову и вырезала прекрасные черные глаза.

Бан помог Коннли осторожно и с уважением положить сову на землю – она была мертва.

Принцесса подошла к гранитному склону с окровавленными глазами на ладони. Колдун и ее муж смотрели, как Риган положила кинжал на камень и затем один за другим засунула глаза себе в рот и проглотила.

Она опустилась на колени, согнувшись и низко опустив голову, так что распущенные локоны упали на руки и спрятали лицо. Солнце поднялось на востоке, посылая золотой луч через горизонт, и полумесяц моргнул. Ветер толкал всех троих, маша руками в угасающих огнях их алмаза.

– Поторопись, – сказал ветер, и Бан знал, что если Риган ничего не увидит до того, как солнечный шар полностью вознесется над землей, она не увидит никогда. Коннли подошел ближе, и Бан схватил его за предплечье. Хотя герцог бросил на него сердитый взгляд, сила была у Бана, и его слово колдуна правило моментом.

Риган вскрикнула, и оба мужчины рванулись вперед, но остановились. Ее руки распластались на сером, пятнистом граните и кровь капала только с ее подбородка. Это было все, что они могли видеть, но ее волосы и плечи дрожали. Молодая женщина застонала, наклонившись. Слова на языке деревьев сорвались с ее губ, но Бан не мог понять, так как они были сказаны слишком тихо, беспорядочно и сквозь зубы.

Сердце Бана колотилось так бешено, что могло говорить на своем языке.

Огонь погас, хотя и ветер затих.

Риган внезапно поднялась, раскинула как крылья руки и закричала в яркое утреннее небо.

Коннли не выдержал и бросился к жене.

– Риган, Риган, – пробормотал он и стащил принцессу с каменного алтаря, держа за талию. Та извивалась и плакала. Розовые кровавые слезы потекли по щекам, и она ударила себя в виски ногтями. Кровь окрасила ее нижнюю губу.

В нетерпеливом ожидании Бан стиснул челюсти.

Коннли держал молодую женщину, пока та плакала, свернувшись. Затем Риган заговорила:

– Мои внутренности покрыты шрамами, как темными корнями, и я не могу заглянуть за их пределы, чтобы поправиться! Мне нужен другой. – Она ударила себя по голове и уставилась на Бана. – Другой проводник, с более сильным зрением.

Страх холодно скользнул по спине Лиса. Он взглянул на Коннли, затем потряс головой:

– Отдыхайте.

– Пойдем, любовь моя, – сказал Коннли, обнимая Риган. Он поцеловал жену в подбородок.

Та вцепилась в Коннли ногтями, но не оттолкнула его. Молодая женщина схватила мужа за шею, прижала его к себе, сталкивая их лбы вместе. Ее голос был грубым, когда она умоляла, приказывала и целовала его своим кровавым ртом. Герцог Коннли лишь крепче держал ее, кивая, ничего не обещая и обещая все.

Бан отвернулся, дрожа от усталости и печали. Риган заслуживала лучшего. Лис был разведчиком и шпионом, магом, умевшим видеть, но он не мог больше ей помочь – разве что разыскать собственную мать или какую-то другую ведьму, которая знала больше о том, как собирать и разбирать на части. Бан в одиночестве пошел вниз по мысу, к глубоким утренним теням Белого леса. Жажда привела его к роднику, который он знал, а затем сон назвал его имя голосом ветра и корней.

Он позволил бы затащить себя под землю, чтобы восстановиться, как всегда, в объятьях деревьев, но прежде чем он их достиг, земля под ногами задрожала. Сухая золотистая трава просыпалась, шевелясь и шепча: Белый лес трепетал, кланяясь восходу солнца и юго-востоку.

Поднимая лицо к утреннему небу, Бан услышал вожделенное имя на ветру, яркое, как звезда, словно весь остров его приветствовал.

– Элия, – сказал Иннис Лир. – Элия вернулась домой.

Пять лет назад, Дондубхан

Проснитесь! – завизжал ветер.

Проснитесь! Проснитесь! Проснитесь!

Резкий крик отшвырнул листья на себя и на стены Дондубхана, заставил дребезжать ставни и добавил слова-удары в хаос, разбудивший Элию.

– Что? – Она громко ахнула и снова спросила на языке деревьев.

Далеко они забрали его, он уйдет навсегда, ты должна идти сейчас, идти, идти.

Она могла почувствовать его имя в панике ветра.

Бан.

Вскочив с постели, Элия схватила платье, натянула ботинки на босые ноги и выбежала за дверь. Она побежала через узкий черный зал Дондубхана, слыша тяжелые завывания ветра, уклоняющегося от рано поднявшихся слуг.

Женщина дернулась назад перед Элией, и принцесса споткнулась. Женщина – жена одного из слуг, ее имя застыло на кончике языка Элии – взяла девушку под локоть и покачала головой.

– Ваше высочество, что вы делаете, пожалуйста, помедленнее. Вы как дикое существо, и такое поведение вам уж точно не поможет.

Элия задыхалась и тяжело дышала, дергая ее за руку, но женщина уставилась на голову Элии, водила глазами вверх и вниз, и Элия приложила руку к своей голове. Ее волосы наполовину торчали из ночного колпака, в котором она часто спала. У девушки была старая привычка ковыряться в нем во сне. Ее платье перекосилось и развязалось на талии. Кивнув, Элия быстро завязала его, закрыв оба бедра, довольная, что, по крайней мере, ее ночная рубашка была длинной и из теплой ткани. Женщина – Ри, так ее звали – вытащила ленту из волос и предложила Элии.

– Спасибо, Ри, – поблагодарила Элия, затаив дыхание. Она увидела улыбку Ри. Приятно быть узнанной. Элия опять понеслась в зал с поднятыми вверх руками, скидывая колпак и закручивая непослушные кудри, быстро превращающиеся в болезненный узел с этой единственной лентой.

Девушка ворвалась в переднюю палату Дондубхана и взглянула вверх: облака разрезали небо на розовые и бледно-голубые пятна с последними мгновениями рассвета. Она прислушалась, и ветер сказал: Лошади.

Элия поспешила через внутреннюю стену к длинной второй палате, где располагались казармы, построенные напротив внешней стены, рядом с которыми находились конюшни. Она быстро пробежала по утрамбованной земле, там, в воротах, что вели под крепостные стены и в болота, находились Эрригал и ее отец, а также Рори и дюжина слуг в зимней синей одежде. Все одеты и готовы к путешествию, за исключением Лира, на котором был халат темно-синего цвета.

– Бан, – прошептала Элия, увидев его наконец. Она была сейчас всего лишь темной фигурой в тени Бана.

Ветер развевал знамена, свисавшие с зубцов над головой.

Она здесь, она здесь…

Бан оглядел широкое тело своего отца и увидел Элию.

Элия не заботилась о последствиях: она побежала и бросилась к нему. Бан отчаянно ее обнимал, крепко держа девушку.

– Я не знал, – быстро прошептал он ей на ухо. – Прости меня. Я должен был тебя предупредить.

– Нет, – сказала она, хватаясь за Бана. – Почему ты уезжаешь?

– Элия, остановись, – скомандовал ее отец, положив руку ей на плечо и сжимая его.

Девушка покачала головой и уткнулась лицом в шею Бана.

– Позволь принцессе уйти, мой своенравный сын, – весело приказал Эрригал, словно все было лишь смешной ошибкой. – Вы расставались и раньше. Здесь нет никаких отличий.

Бан пошевелился, ослабляя хватку, но Элия прижалась щекой к его щеке. Нет, – шептала она на языке деревьев. – Мой.

Король дернулся к Элии.

– Сейчас же, дочь, – сказал он властным голосом.

– Это другое, – сказала она, слегка отклонившись. Девушка заглянула в глаза Бана. В них загнанно металась боль, и Элия знала, что была права.

– Мальчик идет в Ареморию, – сказал король Лир, – чтобы присоединиться к дружинникам – своим двоюродным братьям. Это хорошая позиция для бастарда, особенно с такими звездами. Это лучшее, на что он может надеяться в этом мире, и вы оба должны ценить такое мое решение.

– Слишком далеко! Он не сможет слышать островной ветер. – Элия кружилась вокруг лица отца. – Он часть Иннис Лира, отец. Не отсылай его. Пусть присоединится к слугам и учится среди своего собственного народа.

Лир сморщил нос.

– Мои слуги благословлены звездами, а этот мальчик – нет. Его незаконное рождение и опасные звезды оскорбляют нас. Он должен быть подальше, чтобы положить конец влиянию его звезд на тебя. Ваши звезды заслуживают большего от вас обоих.

Ужас отразился на ее лице.

– Отец! – Элия вздохнула, широко раскрыв глаза. Она никогда прежде не понимала, как глубоко ее отец презирал Бана.

– Вы ревнуете, – тихо сказал Бан. – Элия не любит вас больше всех и не ненавидит червечары, поскольку вовсе не трусиха.

Король шагнул вперед, подняв руку, и Элия бросилась между ними: отцом и Баном, который, пригнувшись, ждал взрыва боли.

Этого не произошло.

– Отойди от него, – сказал Лир настораживающе мягким голосом.

Страх прошел по крови Элии, заморозив ее и заставив замолчать.

Бана оторвали от нее. Эрригал потащил его к лошади.

– Давай-ка, мальчик, – прорычал он, пытаясь поднять Бана.

Лир взял Элию за шею и обнял ее.

– Это правильно, – сказал он. – Луна Хвостатого дракона слишком близка к Калпурлагху в день твоего рождения, слишком близка к базовым корням – это влияние может погубить тебя. Это отравляет твое сердце. Оно может отравить весь остров.

Слезы потекли по щекам Элии. Она больше ничего не сказала, глядя на Бана.

Он ответил на ее взгляд. Его лицо было пепельным в свете рассвета, и Элия вспомнила, прислонившись к стене, покрытой виноградной лозой в саду, что только вчера голова Бана лежала у нее на коленях. Она играла кончиками его густых волос и прослеживала форму его губ. Он сказал: «Скажи мне пророчество для нас», и она ответила: «Я – звезда для твоих корней, Бан Эрригал. Вместе мы все, что нам нужно».

Но если бы у нее было время подумать о звездных узорах, могла ли она предвидеть это, вместо того чтобы отвечать так, как хотелось принцессе? Достаточно ли было бы времени изменить их?

Почему же она не приняла всерьез знаки раньше?

Неужели Элия заблудилась в червях и корнях? Мог ли ее отец быть правым насчет ее сосредоточенности?

Она сложила губы, как бы произнося имя Бана.

Вдруг Рори, неожиданно оказавшийся рядом, взял девушку за руку.

– Мне очень жаль, – сказал он тихо голосом, полным сожаления. – Мне очень жаль, Элия.

Она кивнула. Конечно, он сожалел. Ему тоже было жаль отпускать Бана, но не настолько, чтобы его сердце, как ее, было разделено на две половины. Рори ушел, присоединившись к брату и отцу, ушедшим за ворота.

Ветер дразнил ее уши, облизывал волосы и говорил: «Отпусти меня, Элия».

Элия не могла ответить ни на одном языке. Ее сердце было слишком полно слез, она чувствовала резкую боль. Девушка ахнула и затаила дыхание.

Пальцы отца вцепились в мышцы ее шеи, он вздохнул и ласково погладил ее.

– Когда-нибудь ты поймешь, – сказал Лир. – Я обожаю тебя, моя звезда, больше всего на свете, и небеса тоже. Звезды защищают тебя, они и я. Больше тебе ничего не понадобится.

Чем больше она пыталась говорить, прощаясь на языке деревьев – слова, которые ветер мог донести до Бана – тем быстрее лились ее слезы, тем больше становился ком в горле. Элия подумала, что если она заговорит, произнесет слова – некие слова, – она разлетится на тысячу осколков горячего стекла, которые нельзя будет собрать воедино. Умрет ли Бан в Аремории? Увидит ли она его когда-нибудь снова?

Она сделала еще один глубокий вдох, задержала его и медленно-медленно задышала, чтобы избавиться от боли и вытолкнуть ее в занимающийся рассвет. Дыхание становилось глубже, в темных пространствах за ее сердцем, в ее животе, крови и костях, и как только она выдохнула, боль исчезла. Кроме того, внутри нее остался только звездный свет.

Ее отец сказал:

– Да, моя Калпурлагх, моя истинная звезда, вещи встанут на свои места. Вот увидишь. Лучше отпустить его сейчас, чем когда будет уже поздно. Бан бы безвозвратно погубил тебя. Я знаю. Я знаю. Мы можем вернуть его домой когда-нибудь, если такой путь обнаружат звезды.

Лир положил руку ей на макушку, и Элия закрыла глаза, предпочитая верить отцу, поскольку альтернативой этому была смерть.

Часть четвертая

Элия

Остров задрожал, когда Элия Лир вновь ступила на него.

Рассвет отбрасывал на нее бледно-фиолетовую тень, протянувшуюся вдоль белого пляжа. Крошечные песчинки сдвинулись, скользя к волнам, будто привлеченные невидимым приливом.

– Элия Лир, – шептал остров сначала себе, а потом и ей. – Элия дома!

Три дня спустя остров еще не умолк.

Ей нужно было просто слушать.

В течение многих лет Элия только наблюдала, словно ее глаза были всем: смотрела, как меняются звезды в своих идеальных узорах, наблюдала, как ее отец учился, проповедовал и становился все более хрупким, смотрела, как ее сестры наступают и отступают с соответствующими ожиданиями и потерями, наблюдала, как ее собственное «я» уменьшается, пока не стала ничем, видя только разочарование ее сестер, одержимость отца и небо с единственной угасающей звездой на севере.

– Как насчет звезд, учивших тебя забыть ветер? – давил остров. – Был ли момент, когда ты перестала слышать наш шепот?

Элия сидела на утесе, глядя на бурлящее море, слушая и слушая голоса на ветру, и не могла точно вспомнить, что это было за время. Потеря была столь постепенной, что она ее даже не осознала.

Медленно формирующийся туман, изнуряющая болезнь.

Остров рассказывал девушке истории, чтобы наполнить ее больную грудь: первым словом Элии на языке деревьев было спасибо. Когда-то она знала имена каждого дерева вдоль дороги между Дондубханом и Летней резиденцией и двенадцатилетняя рифмовала их. Ее любимой игрой было находить созвездия в пятнах лишайника на старом дереве. Девушка сплела плащ из изумрудных жуков, чтобы носить рядом с мальчиком щит из золотых бабочек. Истории в голосе ветра вернулись к ней, и Элия погружалась в воспоминания все дальше и глубже, воссоздавая легенду для себя, пока искала ответ на вопрос острова.

Ее отец сказал: «Мы могли бы вернуть его домой, если когда-нибудь такой путь обнаружится звездами».

Так что Элия перестала слушать ветер и полностью погрузилась в звезды, чтобы выследить этот путь – спокойно, сосредоточенно и с доверием. Она была так спокойна, так сосредоточена, так полна доверия только к звездам, что голоса острова затихли и зачахли. Они и были тем, что остров показал ей, теперь, когда Элия снова могла слышать, хотя она все еще шла, упираясь ногами в корни. Элия позволила отцу поставить границы своей магии, построить крепостные стены, такие тонкие и сильные, что она подумала – это был ее собственный выбор.

– Он сделал это не нарочно, – прошептала девушка на языке деревьев.

– Но он сделал это, – сказал ветер.

– Я позволила ему, – ответила Элия, – я не заметила. Он был моим убежищем, сильным отцом, любившим меня, выбравшим меня… из моих сестер. – Улегшись на спину в клочковатой траве и дроке на вершине утеса, Элия смотрела на полдничное небо, на вздымающиеся тяжелые белые облака, и думала, что могли сказать звезды, если бы могли поговорить с ней. Как могли звучать их голоса.

Ветер дул, ветер дергал.

– Расскажи мне о Бане, – сказала она.

– Бан громок.

Элия тоже громко засмеялась и удивилась своей смелости.

– Разговариваешь сама с собой? – произнесла Аифа, задыхаясь и поднимаясь по крутой тропинке. Они остановились здесь в маленьком заброшенном домике, который им предложили жители порта Комлак, где они впервые гуляли после прибытия. Конечно, Элию можно было легко узнать: она даже испугалась внезапных появлений некоторых горожан, поскольку они все слышали поразительные сказки о бегстве в Ареморию из Полуденного двора Лира. Все они предлагали Элии и ее сопровождающей еду и ночлег, а кто-то – даже целый дом. Элия отказалась, хотя и с большой благодарностью. Она сказала, что пришла домой и хотела бы сделать все правильно, но принцессе был нужен лишь уединенный отдых. Знали ли они о свободном месте для ее сна, месте, которое снова почти стало частью земли? Там она могла бы общаться с голосом Иннис Лира?

Остров требовал ее, но Элия ничего не заслуживала от своих людей.

– Да, – сказала Элия Аифе, все еще лежащей на спине. Острое голубое небо обожгло глаза. – Я разговариваю сама с собой, хотя думаю, что остров слушает.

Без сомнения странными, как ей казалось, были те, с кем она сталкивалась, но Элия все еще верила в дух острова и почитала святые земли. Им нравилось слушать дочь Лира, ту, что им была дана звездами и говорила с корнями.

Она с Аифой была направлена к этому старому дозорному маяку, брошенному, когда новый маяк возвели на мысу чуть севернее, тот, который мог светить дальше по побережью от порта Комлак. Построенный из камня, в одну комнату, старый дом тихо примостился на краю известняковой скалы, обрывающейся в море. Покрытый соляной коркой, он имел только древний очаг, стол и каркас кровати, который Элия и Аифа заполнили собранной травой, чтобы спать вместе. У Элии была кипяченая вода, и девушка помыла все вокруг, в то время как Аифа приготовила суп из запасов Ла Фара, разделив их, и следила за огнем. Первый вечер Элия смотрела в окно, слушая свист ветра и грохот волн. Она не говорила на языке океана, хотя принцессе было интересно, скрыты ли слова в порыве соли и воды.

После Аифа провалилась в сон, а Элия написала письма отцу и Бану Эрригалу в пепле на камне, но потом стерла их.

Она еще не знала, что написать сестрам.

Всю первую ночь Элия не спала, прижавшись плечом к плечу Аифы и уставившись на вересковую солому, которая висела густо, но растрепанно между стропилами. Лунный свет струился в окно, и Элия слушала.

Взошло солнце, и девушка вышла на утес, чтобы услышать больше. Остров пел длинные строки и предлагал стихи о вещах, ей известных, но забытых, и о том, о чем она никогда не догадывалась – о жизни шмелей и черных дроздов. Остров знал Элию и дарил ей нежные песни. Элия узнала, где найти новую жилу рубинов на севере; так принцесса получила слово для мимолетного света между тенями на лесном ветру. Она узнала о смерти прекрасной призрачной совы. Ее кровь пролилась в землю вместе с жестокой магией. Элия рассказала сове шутку, которую та не совсем поняла. Элия все равно смеялась, чтобы сделать остров счастливым, потому что во всех других отношениях Иннис Лир был несчастен.

Остров был расколот, его народ разрывался между преданностью и верой. Все находилось в конфликте: что важнее всего? Король должен по крайней мере услышать свой народ, который, в свою очередь, услышит остров, но Лир уничтожил все это и слушал только звезды. Деревья уже много лет не вырастали с сильными новыми корнями, с тех пор как был король, говоривший с ними. Ее отец закрыл колодцы с водой корней, чтобы люди острова не могли ею делиться, и остров забыл вкус людской крови и слюны, поэтому как же отец мог узнать свою собственную? Ветер бушевал или замирал, неуверенный и расстроенный, без сильных деревьев, болтавших с умными птицами, поднимавшимися высоко. Он забыл о танцах узоров – лучшем способе подготовить животных к смене сезонов. Ее сестры, шептал остров, не доверяли ветру, даже та, кто жаждал корневой воды, потому что истекала кровью на корни острова, словно она могла обеспечить его всем необходимым. Как будто их можно пополнить тем, кто забрал больше, чем она могла дать, окутанная собственной потерей.

– Мы помним, когда вы родились, и твоя мать смеялась, пела песни со словами, которые мы не знаем сейчас.

– Как мне сплести все это вместе? – спросила Элия.

И остров сказал: «Будь всем».

Невозможный ответ на несправедливый вопрос.

И так Элия слушала в течение всего второго дня, пока Аифа не вернулась ночью с очередного рейда в порт Комлак и вдоль внешнего края сельхозугодий. Она спрашивала всех, кого встречала о короле или его Дураке, о слухах, преданности и даже просто мнения о чем угодно, узнав только, что отряд слуг Лира разбил лагерь у южного подножия Белого леса.

– У меня есть свежая рыба!

Улыбаясь, Элия смотрела, как ветер развевал юбку Аифы, когда девушка упала на землю и маленькими пальчиками дразнила Элию за мочки ушей и дергала ее волосы. Принцесса понюхала рыбу и сказала:

– Я помогу тебе приготовить.

– Уже чистая, готовая к приготовлению, так как никто из нас не может сделать лучше. – Аифа хлопнулась рядом с Элией с пакетом рыбы на коленях. – Мы бы подавились крошечными косточками, если б попробовали. В некоторых областях жизни мы беспомощны.

Элия повернула голову, чтобы коснуться ее колена:

– Причем я больше, чем ты.

– Верно, но это прерогатива принцессы.

Девушки приготовили рыбу в камине и съели ее. Аифа спросила, когда они поедут, и Элия ответила:

– Скоро. Наши отцы пока что в безопасности. Деревья говорят, что Лир и его Дурак находятся в Хартфаре с Броной и графом Дубом.

– И с моей мамой, – радостно сказала Аифа, сгребая угли. Они продолжали светиться, пока девушки ели.

– Аифа… – принцесса заколебалась, протянула руку и коснулась подруги. – Ты постоянно разжигаешь огонь.

Брови Аифы взлетели высоко. Она щелкнула и прошептала огонь на языке деревьев, и искры зажглись на кончиках ее пальцев. Они горели мгновение и погасли.

– Ты тоже волшебница? – прошептала Элия. Она так не думала, но должна была спросить.

– Нет. Я только разжигаю огонь, и, честно говоря, иногда, когда я не с тобой, это не срабатывает. Я не смогла остановиться.

– Почему?

– Мне нужно было напомнить тебе, что такие вещи возможны.

Усталая и расслабленная Элия спала в ту ночь, проваливаясь в дрему под колыбельную острова.

На рассвете Элия снова забрела в низины, где трава росла высоко над краями дороги Иннис, над длинной тропинкой, ведущей от Летней резиденции на юго-западе к Эрригалу на юго-востоке. Дорога когда-то была выложена камнем, но теперь на ней выросли трава и сорняки, а плоские камни были погружены в землю. Вереск рвался во все стороны, стелился по холмам и долинам, как низкий пурпурный туман, а валуны и грубые скалы выступали, разрушая сельхозугодья. Это были пастбища для сбора больших звездных камней. Суровая, красивая и любимая Элией часть острова. В отличие от скалистых утесов Летней резиденции, в отличие от яростного океана и от изумрудных холмов на севере Дондубхана или даже густых влажных теней Белого леса, эти южные болота давали ей ощущение полета. Ничто не замедляло порывистый ветер. Он ревел яркой жизнью.

Когда Элия отдала свое сердце звездам, она стала не так сильно любить свой остров.

Темные тучи сгущались далеко на севере, в дальнем конце Белого леса. Сегодня днем все впадало в ярость. Пока ветер пел, коснувшись руками бородатой пшеницы, девушка вспомнила: ей очень нравилось это ощущение – почти разговор, ропот между ее кожей и землей. Бриз подул, снова привлекая внимание девушки: на полпути к вершине холма стоял боярышник, наклонившийся и придавленный постоянным ветром. Она поднялась к нему и схватилась за шелушащуюся кору. Большинство листьев опало, и ярко-красные ягоды уже виднелись вдоль ветвей.

Дерево содрогнулось от ее прикосновения. Элия тоже вздрогнула.

– Что бы вы сказали мне, древняя леди?

– Вы были потеряны, – прохрипело дерево, медленно и очень тихо.

Слезы выступили у девушки на глазах, и она закрыла их, прижимаясь лицом к грубому стволу. Элия знала, что дерево имело в виду не только этот месяц, когда она ушла в Ареморию. Значит, слова дерева распространялись и на то время, когда она была ребенком, пела по-магически дуэты с корнями. Элии было грустно за себя и за ее отца, который никогда не делал таких вещей. А потом и за всех людей, которые не слышали деревьев, живших в одиночестве и в тишине.

Опустившись на колени, Элия заплакала громче. Она дотронулась до щек и поднесла слезы с пальцев к боярышнику. Ее плечи тряслись, боярышник тоже зашевелился, и девушка наклонилась. Это не было всепоглощающее, непостижимое горе из прошлого. Нет, теперь она поняла, что потеряла и почему. В ее сердце росло дикое дерево. Его корни сплелись, распространялись по ее кишкам червями смерти и перерождения; оно тянуло свою корону в яркое, открытое пространство в ее сознании, где она поклонялась сияющей звезде.

Боярышник пошевелил стволом, наклонился к девушке, свернувшейся калачиком. Элия плакала. Она отпустила много вещей, даже те, у которых не было имен. Вместо этого девушка назвала их словом, обозначающим свет между тенями, и отпустила все.

Когда Элия закончила, она лежала тихо и успокаивалась, очищенная, как кора в шторм. Она думала, что сможет наконец заполнить себя новым, тем, что она на этот раз выбрала сама.

Боярышник прошептал: «Ты готова?»

Элия вздрогнула и поцеловала боярышник.

– Готова к чему, бабушка?

Порывистый ветер дергал Элию за кудри, привлекая ее внимание к надвигавшейся буре.

Остров ответил: «Чтобы стать королевой».

Лис

Лис Бан много пил.

Возможно, именно это заставило его задуматься о своей относительной молодости, несмотря на то что он так быстро повзрослел в частых пограничных войнах Аремории.

Прислонившийся к деревянным стенам, окутанным дымом, за ступеньками дома Эрригала Бан был окружен солдатами и слугами, принадлежащими отцу и Коннли. Утром снова занимались военными учениями, и Бан был истощен. Он провел три сбора и организовал общую структуру учений, чтобы доказать Коннли свою ценность как воина и также обучить армию герцога технике, освоенной им во время воспитания в Аремории. Но солдаты острова не привыкли сталкиваться с кавалерией или конными копейщиками, и новые методы обучения оказались для них сложнее, чем думал Бан.

Он старался не представлять, что сказал бы Моримарос, если бы обнаружил, что Бан так легко раскрывает секреты его армии. Даже если Бан делал это с целью втереться в доверие к Коннли и шпионить от имени Аремории, все равно это было бы слабым оправданием.

Бан Лис предпочел бы искать Элию, зная, что она вернулась, но мысль, что она не связалась ни с ним, ни с Риган, заставляла Бана Эрригала сгорать в нетерпении и отчаянии.

Паб большую часть дня служил кузницей среднего размера, но как только солнце садилось, в определенные дни кузнец снимал передние стены с петель и все открывал. Костры согревали все вокруг даже ночью, и две семьи, которые соревновались за лучшее пиво в Ступенях, могли принести бочки. Каждый должен был принести свою чашку в этот паб, но Бана обеспечивал Мед, капитан дружинников Эрригала, чернобородый парень, проводящий весь день, сторожа Бана по пятам и критикуя ареморский метод пронзания копьем. Это была хорошая работа, и Бан, когда грозовые тучи собрались на севере, затемняя полуденное солнце, захотел развить отношения. Так что, хотя это происходило в начале дня, Бан призвал остановить дневные игры и попросил кузнеца сделать исключение из его правила заката. Мужчина согласился – все что угодно для Бана, сказал он – и вот некоторые из разношерстной армии стояли, наслаждаясь послеобеденным отдыхом в пабе.

Слуги относились к Бану не как к пехотинцу, а как к лидеру. Уважали ли они его за самого себя и его знания или только в отсутствие Рори – Бан не знал, но он не был готов уйти со своего пути.

Это были тяжелые дни в Эрригале: безутешная Риган, ее муж, резко относившийся к окружающим, а отец Бана вел себя довольно тихо, хотя каждое его движение выдавало угнетение. Бан никогда не видел Эрригала столь напряженным: не хватало его привычных общительных, размашистых жестов и его несносной привлекательности. Должно быть, из-за тревоги за короля и предательства Рори Эрригал отказался доверять Бану. Эрригал с трудом заставлял себя наслаждаться военными играми, а когда это случалось, они с Коннли использовали Бана в качестве буфера между собой.

Пиво было густым, как суп, окрашенным, как грязь, и на вкус, как домашнее, причем Бан не думал, что ему это нужно. Он вспомнил, как делился подобным напитком с Рори лет десять назад и смеялся так сильно, что задыхался, но тихо, поскольку они вторглись на кухню, налили столько чашек, сколько смогли унести с собой и пробрались в отцовское жилище, учась пить пиво. Бан также вспомнил, как его стошнило в камин.

Лис отбросил в сторону мысли о брате. Желчные воспоминания были ему слишком знакомы. Вчера поздно вечером пришло еще одно письмо от Гэлы, когда только Бан, Коннли и Риган остались у очага. Бан хотел уйти, но герцог велел ему остаться.

Риган быстро прочла письмо Гэлы и неожиданно эмоционально сжала бумагу.

– Она спрашивает, не приходил ли к нам Кайо, и говорит об Элии так, словно она получила от сестры весть! – сказала она. – Что это такое? Почему Элия пишет Гэле, а не мне? Я ведь одна из тех, кто… – Риган повернулась к мужу, протянув письмо.

Коннли взял его и прочитал, поджав губы и приподняв бровь.

– Твоя младшая сестра желает видеть Лира в Аремории? Выступила с неприкрытой угрозой вторжения? Возможно, Гэла пишет это, чтобы вызвать недоверие между тобой и Элией?

– Возможно. – Риган отошла, постукивая длинными пальцами по юбкам. – Но ведь Гэла не играет, упоминая о вторжении в Ареморию. Мы едины в этом вопросе, однако… мне не пришло письмо от Элии. Быть может, именно младшая сестра разобьет мою связь с Гэлой в свою пользу или в пользу ее галантного короля Моримароса.

Коннли улыбнулся:

– Я бы не подумал, что девушка столь двулична. Если же это так, как ты предполагаешь, то мы слишком торопимся и не учитываем ее силу.

Внезапная мысль подстегнула Бана открыть рот для разговора, но он притормозил, как только Риган взглянула на него. Молодой человек быстро опустил взгляд на край ковра, на котором стояла женщина. Несколько камней с ее гладкого бледного платья упали на плетеную шерсть.

– Говори, – произнесла Риган.

У Бана все еще находилось письмо Элии для Риган. Он мог бы передать его, но как же тогда объяснить опоздание с доставкой? Сказать, что он не сообщил о нем, поскольку Риган так напугала Бана, что он забыл об этом, или признать, что Бан хранил верность Моримаросу? Сама такая постановка объяснения потрясла его. Нет, Бан не должен ни в чем признаваться. Пока.

Бан яростно думал, не отводя взгляда от Риган.

– Разве ты не отдала свои письма к графу Дубу для доставки, точно так же, как я и мой отец? Разве Элия не могла использовать графа, чтобы передать свои сообщения? Возможно, это не твоя сестра, предает тебя, а твой дядя.

– Ах! – глаза Риган загорелись искрой. – Он предпочел бы Гэлу, конечно, не имея никакой любви к моему господину.

– Если граф Дуб считает, что Гэла сильнее и лучше для Иннис Лира, – мрачно сказал Коннли, – если он считает, что лучше иметь Астора во главе Иннис Лира, он несомненно стремился бы заслужить его благосклонность. Как мы знаем, граф и я никогда не были друзьями. Хотя казалось, он всегда меня недолюбливал, даже прежде чем я узнал его имя.

Мгновенный толчок возник в сердце Бана: это была радость битвы, трепет от мысли, что складывается ее план.

– Граф Дуб вернулся из Аремории, – сказал Бан. – Я видел его, когда навещал мать. Он хотел, чтобы я занял его сторону. Он сказал, что вместе мы создадим сильную альтернативу Коннли.

Герцог крепко схватил Бана за руку – ту, которую Лис повредил, разыгрывая предательство Рори. Заживающий шрам болел, как свежий синяк. Коннели спросил:

– Почему ты не упомянул об этом, Лис?

– Я отказал ему. – Бан крепко держал изменническую руку, не высвобождал ее. Глаза Коннли были как медь. – Я не хочу сеять раздор, а еще я думал, у него здесь больше нет союзников. Я не политик, мой господин. Просто солдат.

Риган погладила мужа пальцами по подбородку:

– Он нам не вредил.

Коннли выпустил Бана и потянул за его серо-черную рубашку. Кровь бросилась обратно в руку Бана, обещая к утру еще один мощный синяк. Риган заняла место мужа, подозрительно склонившись к Бану.

– Хотя, – нежно сказала дама, приподняв подбородок Бана так, что он встретился с ее бескомпромиссным взглядом. – Что ты написал моей маленькой сестре, Лис Бан?

– Что? – огрызнулся Коннли.

– Он сказал, как я и мой отец. Ты написал Элии, Бан. Теперь скажи мне что.

Кровь бросилась в его лицо, и Бан, опустив ресницы, прошептал свою версию:

– Я сказал ей, что по крайней мере один человек в Иннис Лире все еще любит ее.

Герцог презрительно фыркнул.

«Пусто и холодно, – подумал Бан, – есть ли еще хоть кто-то, кого я еще не предал»?

День спустя, окруженный смехом, серым солнечным светом, разговорами незнакомцев не умевший дружить Бан хмурился и пил пиво. Бан нашел старого Меда и вернул ему одолженную чашку с благодарностью. Прошло несколько минут, прежде чем он смог отмахаться от похвалы и от рассказов, крутящихся вокруг утренних тренировок, а нетерпеливые лица рассказывали легенды о подвигах Лиса в Аремории, которые они слышали: и о захвате нижнего белья, которое он использовал, чтобы унизить врага, и о маскировке и о флаге Диотана. Ах, святые угодники, как жил Бан: спеша и выживая благодаря своему отчаянию и навыкам. Кто-то начал скандировать: «Да здравствует Лис!»

Хмель затуманил его мысли, и Бан почувствовал, что его тянет во многих направлениях. Он клялся Моримаросу из Аремории, потому что этот король уважал его за умения, а не командовал им. Бан любил Элию, но, может быть, любил лишь только воспоминание о ней – теперь он едва знал принцессу. Зато Риган и Коннли напоминали его самого: амбициозные и сильные, понимавшие корни и потребности деревьев! Коннли вчера пытался открыть колодец Эрригала, споря с отцом Бана и доказывая, что это может заставить железо снова свободно петь.

Герцог и его жена никогда не откажутся разговаривать с деревьями, в отличие от Элии. Она выбрала путь отца, найдя утешение в звездах, сама отпустила Бана, никогда не боролась, чтобы остаться на его стороне. Тем не менее, сердце Бана болело при виде близости между Коннли и Риган. Он думал об Элии: ее черных глазах, вспыхивавших от волнения, о магии, ее торжественном шепоте и печальном крике, раздававшемся из ее горла, который услышал Бан в ту ночь у стоячих камней.

Что он еще мог сделать? Для нее, или для Риган, или для бедной магии этого острова, оставленного погружаться в себя, в то время как режущие звезды смотрели вниз.

Моримарос из Аремории не мог помочь ни этим лирским корням, ни сердечной крови острова, не важно, как сильна была его собственная земля.

Что это значило – Элия вернулась домой? А сейчас? Остров сказал об этом Бану, а не кому-то другому, даже не Риган. Еще утром, с момента их интенсивных червечар, Бан разговаривал с деревьями так, словно все их внимание было в другом месте! Его они никогда не выбирали ни первым, ни самым любимым.

Ах, звезды, Бан ощущал беспорядок внутри себя.

Вот почему он не пил. Даже голоса ветра были невнятны. Или, возможно, это был шум грядущего дождя – воздух был полон тумана.

Бан должен вернуться в крепость для укрытия, туда, где Коннели и Риган, скорее всего, уже уютно устроились у горячего очага. Он думал об их узах, их жгучей страсти, и их жесты манили Бана разделить с ними это удовольствие. Его пробил пот, и в опьянении Бан Эрригал представял себе, как идет к ним и дает все, чего они, как казалось, хотели от его тела и духа.

Стыд остановил слишком яркую мечту. Они, скорее всего, отвергнут Бана, если до этого дойдет дело. Засмеют, что он зашел слишком далеко в своем флирте. Они выбирали друг друга, отказываясь от него.

Бан опустил глаза на неровную дорогу. Солома и сухая трава позволили грязи ровно затвердеть, но ему все равно нужно обратить внимание на путь. Шум трактира за его спиной затих, сменившись шумом сельских жителей, спешаших закрыть окна и загнать всех животных в сараи. Бан был отрезан от ряда кузниц, направленных вверх по склону горы. Здесь были в основном небольшие дома из меловой мазни, за исключением каменной звездной часовни, стоящей на краю города, на самой высокой точке перед крутым склоном и дорогой графа, которая вела только к самой крепости.

Бан замедлил шаг, приближаясь к часовне. В детстве он провел много времени в ней – на отцовской земле он тогда появлялся только в свой каждый день рождения. Эрригал требовал присутствия Бана, и Брона привозила его, чтобы Эрригал мог властвовать над звездными пророчествами для его незаконнорожденного сына. Жрецы знали, как подсластить щедрость своего покровителя, подхваливая его: Бан Эрригал родился, чтобы впечатлять мир снизу. Левая рука, сила, стоящая за силой; всегда вторая, почти такая же хорошая. Его представляли в противовес законному Рори.

Каким же дураком он был, – подумал Бан, останавливаясь у длинного узкого окна звездной часовни, – что старые оскорбления до сих пор так на него действовали, заставляли жаждать одобрения. Жалок: он действительно был всего лишь бастардом.

Двигаясь вверх по тропинке из крепости, Бан оказался в тени двери часовни.

Это Эрригал! Бан знал грубую походку отца, несмотря на низко натянутый капюшон на его лицо. Лис молча бросился за угол и стал ждать. Эрригал тихо постучал в деревянную дверь часовни, и ему ответили. Граф вошел в дом, а Бан вернулся к длинному окну. В отличие от большинства в Ступенях, часовня была застеклена, и было невозможно различить звук изнутри, а все, что он мог видеть, было размытым пятном огня внутри. Разочарование заставило молодого человека стиснуть зубы. Он желал ударить рукоятью меча по стеклу.

Бан постарался успокоиться, делая глубокие вдохи. Он был пьян, и это обстоятельство не могло принести Лису никакой пользы. Бану нужно было поразмышлять: Эррригал не имел никаких причин скрывать службу жрецов в честь звезд. Все знали, что граф такой же набожный, каким был и Лир, но натягивание на голову капюшона, словно Эрригал прятался, прежде чем пойдет дождь, означало, что он был не таким уж верным и положительным. «Какой дурак, а его уловки бесполезны», – презрительно подумал Бан. Если у отца были тайные дела, он должен был спокойно шагать и притворяться, что всего лишь пришел на службу.

Нет, у Эрригала явно были здесь дела, и он боялся, что о них узнает Коннли. Или же что-то, что он хотел сохранить от самого Бана.

Гнев снова пронзил Лиса, и Бан развернулся к входу. Он схватился за ручку и ворвался внутрь. Дверь была светлее, чем он помнил, и, распахнувшись от его порыва, она врезалась во внутреннюю стену.

Эрригал и звездный жрец находились в состоянии шока, но тут Бан увидел бумагу между ними.

– Бан! – воскликнул его отец. – Что это такое?

Бан ответил:

– Что это, отец? Зачем тебе, отец, нужны тайные встречи со звездными жрецами?

Жрец был молодым человеком, едва старше самого Бана, с бледным лицом и блестящими черными волосами, схваченными в простой хвост у шеи. Он смотрел на Бана, свет костра отражал раздражение в глазах молодого человека и освещал звездные татуировки на его подбородке и левой щеке.

– Нет никакого запрещенного времени для звездной службы, – тихо сказал жрец.

Бан фыркнул.

Эрригал сделал то же самое. Он послал своему незаконнорожденному сыну долгий, усталый взгляд.

– У меня есть письма из Алсакса, от Элии, и там есть… одно для тебя.

Бан рванулся к отцу. Жрец протянул ему маленький квадратик сложенной бумаги.

Не выполняй обещаний, причиняя еще больше боли. Э.

Это было все, что нужно.

В ушах Бана зазвенело, и он смотрел, не понимая.

– Твой брат там, – мрачно сказал Эрригал. – Принцесса пишет мне, что он перебежал на ее сторону. И что к ней скоро приедет отец в Ареморию.

Бан на мгновение перестал слушать, поняв, что Элия догадывается, почему и как Рори нашел к ней дорогу. Не выполняй обещаний, причиняя еще больше боли. Она отвергла его свидетельства. Она предпочла простить отца, вместо того, чтобы увидеть правду.

Бан сказал:

– Но Аремория не может заполучить и Элию, и Лира.

– Мы должны что-то сделать, найти способ помочь нашему королю.

Может, это была желчь, может, ненависть, а может, и любовь; Бан сглотнул. Он схватил круглое навершие своего простого меча одной рукой, прижимая другую к бедру.

– Помочь королю? Коннли запретил это.

Эрригал покинул жреца и втащил Бана внутрь, снова запирая дверь.

– Ты еще не понял? Коннли запрещает мне – мне, его самому верному слуге – присматривать за королем! Он и его дама не сделают этого, как и Гэла с Астором, и именно поэтому я уложил самого короля спать в глиняном кирпичном доме моей старой любовницы? Этого больше не будет.

– Когда-то ее кровать была хороша для тебя, – огрызнулся Бан.

Отец хлопнул его по плечу.

– Не будь таким тупым, мальчик. Это оскорбление не Броны, а нашего острова и нашего короля.

– Он нуждается в оскорблении, отец. За всех нас и за остров.

Эрригал безмолвно зарычал, опустив брови, плотно сжав рот.

Бан должен был обуздать ситуацию, контролировать ее и себя, поэтому Лис пристально и недоверчиво посмотрел на отца и сказал:

– Коннли был твоим покровителем. Одним из тех, кто знал, что должно быть хорошо для Иннис Лира. А ты? Что делаешь ты? Что делает этот священник? Ты скажешь мне и позволишь помочь тебе?

– Ах, мальчик, я следую за солнцем верности моему королю и луной осторожности перед обманом. Не тебе помогать мне в этом.

– Ты имеешь в виду, не с моими звездами? Хочешь сказать, я не могу следовать за твоими солнцем и луной? – Его актерская игра почти поглотила горечь Бана.

Эрригал неожиданно обнял молодого человека, жестко и грубо, положив свои большие руки на плечи Бана.

– Держись от этого подальше, так как я не знаю, что они могут сделать, если меня поймают. Если я уйду, Бан, если умру, ты должен найти своего брата – найти среди его кузенов – и заставить Рори вернуться домой, засставить его взять титул поверх моего мертвого тела, как он утверждал.

– Что? – Бан с неподдельным удивлением посмотрел на Эрригала.

– Я знаю, – мрачно сказал граф. – Я бы этого не хотел, но нужно удержать род. Рори должен оставаться на своем месте и править как Эрригал. Это прописано в его звездах, и так и должно быть. Мы должны покончить с этим ужасным круговоротом восстания ребенка против отца! Эта катастрофа с Лиром и его дочерьми многое показала мне, Бан. Я должен был догадаться и не обращать внимания на свой гнев, найти ему прощение. По правде говоря, Рори тот, кого я бы хотел видеть вместо себя.

– Только его?

Как всегда, Эрригал нежно погладил Бана по голове, обхватил его лицо ладонями.

– Ты сильный и добрый, Бан, но ты не мой истинный наследник, не Эрригал по звездам. Будь тем, кто ты есть, Бан, моим первенцем по времени.

– Рори ведь хотел убить тебя, – успел сказать Бан, и слова застряли в его горле. – В конце концов, в своих речах ты говорил, что хотел бы видеть меня твоим законным… Твой наследник – отцеубийца и предатель. Ты так решительно настроен выбрать не меня.

– Ах, – Эрригал поднял глаза, словно мог видеть сквозь крышу звезды. – Мы – мужчины, Бан. Мы убиваем, мы посылаем людей убивать и быть убитыми. Мы здесь все убийцы.

Бан приложил руки к глазам.

– Ты плачешь? – недоверчиво спросил его отец.

– Я пьян, – пробормотал Бан, желая, чтобы его отец был безумным, как Лир, а не этим вечным трусом, так преданным правилам судьбы. Эрригал был гнилым. Бан хотел видеть его великолепным, как… Коннли и Риган. Как Марс. Но каким образом женщина, подобная Броне, могла когда-либо восхищаться этим человеком?

Эрригал довольно рассмеялся:

– Хорошо. Я слышал много положительного о тебе сегодня на военных игрищах, и я горжусь тем, что ты вернулся в эти земли.

– Скажи мне, – задохнулся Бан. Он провел руками по лицу. – Расскажи, по крайней мере, содержание этого письма. Если я хороший сын, как ты говоришь.

Кивая, Эрригал произнес:

– У меня тоже была весть из Альсакса. Они сказали, Аремория поставит их флот на зимовку, но они с Элией ведут переговоры об их вторжении на этот – наш! – остров. Теперь и звезды говорят, что этого не избежать: правитель Аремории придет сюда до конца месяца. Кроме того, пророчества говорят, что мы должны доставить Лира к Элии. С ней он будет в безопасности, и на это вся надежда.

– Тогда Моримарос получит и короля, и его дочь, и множество причин для атаки. Что, если отправка туда короля и приведет к вторжению?

– Возможно, но Лиру нужна его корона! Звезды говорят ясно.

– Отдай корону хотя бы Элии!

Эрригал нахмурился, жалостливо глядя на сына.

– Она всего лишь девушка.

Бан мог сохранять спокойствие только из-за постоянной многолетней практики. Он произнес очень многозначительно и очень медленно:

– Ты сказал это Коннли?

– Нет! Этот человек – раб своей жестокой, хладнокровной жены, и она могла меня устранить или убить для спасения Аремории, даже если это все происходило бы от имени Лира. О, мой бедный король. Мое письмо уравнивает нас, Эрригалов, с Элией и Моримаросом, если король расчистит Лиру путь, чтобы вернуть его трон. Ты должен радоваться моим словам. Я слышал истории о том, как ты участвовал в делах на его стороне.

Бан уставился на отца. И правда, он должен был услышать, что война приближается к Иннис Лиру, и об армии Бан хорошо знал – там у него все еще было место, если он сдержит свои обещания относительно Моримароса, если позволит возобладать над его восхищением перед Риган и Коннли. Ему не была отвратительна мысль, что Элия выйдет замуж за правителя Аремории.

Лучше Бан испытает тысячу унизительных смертей, чем встанет рядом и посмотрит, как Лир снова надевает корону.

Он не хотел, чтобы это продолжалось. Он отказался от этого.

Если Эррригал предпочитал вероломного убийцу своему настоящему сыну, должно быть, он пострадал от плана Бана, то Лис полагал, что это было лишь последним доказательством звезд его отца.

Злые ветры ударили по крепости Эрригала, в то время как затененное надвигающейся бурей солнце опустилось за горизонт. Только несколько отчаянных лучей выстрелили, отражаясь от посеребренных западных холмов. Черные тучи, бурлящий воздух и крошечные плевки дождевых капель создавали настроение Бана.

Стоя у открытых дверей большого зала, он уставился на двор: на пыль в трещинах между камнями, ставшую грязью, на людей, бежавших от черных ворот до конюшен и от дверей башен до черных ворот, чтобы сменить дозорных. Как только приближался час заката, ворота закрывались, и наступала долгая, бурная ночь.

За спиной Бана служанка разожгла огонь в большом очаге; скоро этот зал будет полон слуг и семей, ищущих убежища, тепла и немного пищи.

– Иди, – сказал ей Бан. – Позови моего отца сюда, и когда он, герцог и его леди прибудут, закройте дверь.

Она подпрыгнула и убежала, хотя он произнес это очень мягко.

– Лис.

Железных дел мастер Куран неторопливо, игнорируя силу ветра и брызги дождя, шел через каменный двор. Свет вспыхнул на железных монетах, вплетенных в светлые волосы мага. В руках он держал меч.

Новый меч Бана. Дыхание Лиса участилось.

– Здесь, юный лорд, – сказал Куран, и Бан нырнул вместе с ним в большой зал.

Взяв меч, Бан выхватил клинок и вернул простые ножны Курану. Бан поднял меч: сталь блестела, как солнечный луч сквозь грозовые тучи.

– Я горю! – прошептала сталь.

Абсолютная радость охватила Бана.

– Как и я! – ответил он и резанул лезвием по воздуху.

Бан спросил:

– Ты сам его доделал?

Куран кивнул:

– Он был готов, и ты, несомненно, нуждаешься в нем.

– Знаю. – Бан сжал кожаную рукоять. Он установил край лезвия на своем левом предплечье, держа меч плоским, чтобы проверить каждый дюйм.

Над головой загрохотал гром.

Вибрация заставила меч звенеть, и звук осел в костях Бана. Его пульс учащенно бился, и он знал, абсолютно точно знал, что когда-нибудь умрет с мечом в руке.

Этот меч уничтожит, очистит, изменит все.

Нет, Бан сам много что сделает. Скоро.

Сейчас.

Как будто по подсказке ворвались Коннели и Риган. Бан услышал шорох юбок и как принцесса обратилась к Коннели.

– Лис Бан, мы пришли, как ты и просил.

Бан повернулся. Мокрый ветер подул ему в спину, когда он продвинулся вперед.

– Мой господин, – напряженность пронзила его голос. Он взглянул на железного мага, который кивнул и ушел.

– Что случилось? – спросила Риган, когда они остались одни. Ее пальцы были украшены несколькими тонкими серебряными кольцами, оттенявшими коричневую кожу. Сегодня на принцессе было фиолетовое платье, окантованное белым, по-видимому лисьим, мехом. Несмотря на потерянность Риган и горе, сделавшее белки ее глаз розовыми, именно она виделась Бану Эрригалу истинной королевой Иннис Лира: мощной, резкой, красивой, как необработанный рубин, добытый из недр острова, вплавленный в гладкое железо.

Риган нежно коснулась его лица.

– Скажи нам, – уговаривала она молодого человека.

Вошедший Коннли непринужденно и интимно прижал руку к другой щеке Бана.

– Расскажи нам, – сказал он более требовательно.

Бан достал из кармана письмо. В отличие от последнего раза, когда он предал Рори с помощью подделки, сейчас ничего не надо было фальсифицировать. Когда Эрригал вернулся в крепость, Лис выследил молодого звездного жреца, прыгнул на него, быстро убил и взял письмо, которое Эрригал написал, чтобы оправдать себя перед Ареморией, Моримаросом и Лиром.

– Мой отец предал нас, – сказал он, смакуя вину и триумф одновременно.

Коннли взял письмо и развернул бумагу так, чтобы и жена могла увидеть текст. Она читала быстрее, чем он, или, возможно, ярость ослепила Коннли. Прежде чем он успел провести пальцами по своим гладким волосам, Риган набросилась на Бана. Ее ногти поцарапали его щеку, а кольца оставили синяк.

– Он и тебя называет в этом опасном послании, Бан Эрригал, – сказала принцесса.

– Риган, – сказал Коннли. – Это принес нам Лис.

Бан, покраснев, пристально смотрел на Риган.

– Он называет меня, но этот человек может говорить за меня не больше, чем твой отец – за тебя.

Риган зло улыбнулась.

– Хорошо сказано, Бан.

Герцог смял письмо в кулаке, подошел к огню и бросил его туда.

– Мы посмотрим, что твой отец скажет о своей верности, солжет ли он.

– Надо немедленно его повесить, – прошипела Риган.

– Оставь его на мой суд, – сказал Коннели. – Бан, можешь идти. Не надо рассказывать об этом.

– Спасибо, но я останусь. – Он хотел посмотреть в глаза Эрригалу и показать графу, чего тот добился, не выбрав Бана.

– Храбрый мальчик, – сказала Риган, но Бан знал, что это не храбрость.

Именно тогда Эрригал прибежал через открытые двери со двора, проклиная дождь, облепивший его лицо мокрыми волосами и разукрасивший кожаное пальто графа темными длинными полосами.

– Неестественный шторм, скажу я. – Он посмотрел на остальных в поисках сочувствия.

Им не придется призывать его, в конце концов, к его концу.

– Такой же неестественный, как и твои поступки, – холодно ответил Коннли.

– Что? – Эрригал остановился, отряхивая волосы, как мокрая собака.

– Ты предал нас, – сказала Риган.

Сердце Бана билось невероятно сильно… Каждый удар – словно ножом по ребрам. Гнев Бана усилил его смятение.

– Нет, никогда, – взмолился граф, мгновенно превращаясь в кающегося. Он воздел руки вверх ладонями вниз. – Ты слышала о приюте, который я дал твоему отцу, но вы должны понимать – старый король нуждался в этом. Я только привел его в Хартфар, где он мог найти покой с Броной, матерью моего сына. Это была доброта к королю, которого я любил, милорд, миледи. Вот и все.

– Доброта, заставившая тебя написать в Ареморию и говорить им о своей верности? – спросил Коннли ровным и низким голосом, похожим на предупреждающее рычание волка.

– Грязный предатель, – сказала Риган.

– Госпожа, нет! – Эрригал шагнул ближе к Бану, который удовлетворенно заметил это. Он боролся с ужасной улыбкой. Бан не должен был высказываться слишком рано, но помнил, когда Эрригал пришел в Хартфар и оторвал Бана от его матери без учета, чего желал сын. Он посадил сына на лошадь и навсегда отнял у него любовь, говоря, что это для их же блага, что Бан слишком низок для Элии. Над всем этим смеялись другие сыновья, как будто Бан мог перестать существовать, если его отец так поступил.

Коннли спросил:

– Ты отказываешься от своих слов?

Эрригал расправил плечи, проигнорировав капли дождя, стекающие по лицу и бороде, и гордо поднял подбородок:

– Нет, хотя только они и делают меня предателем.

– Мы думали, ты наш друг, Эрригал.

– Ты предаешь нас, встав на сторону моего отца! – сказала Риган. – Ты предаешь даже ужасного Лира и весь остров, обратившись к Аремории!

Эрригал указал толстым пальцем на нее:

– Ты предала его и себя, и, прежде всего, этот остров, леди. Ты изгнала короля, обращаясь с ним, как с врагом, хотя он тебе отец! Вы с Коннли противопоставляете себя Лиру и самим звездам, поэтому противитесь этому острову и его короне.

– Нет, – ответила Риган. – Моя сестра и я коронованы здесь. Клянусь звездами и словом нашего собственного отца, которому ты подчиняешься как бездумная собака.

Бан затаил дыхание. Конечно, Эрригал сейчас атакует: он не мог вынести таких разговоров. У Бана покалывало в ладонях. Он понял, что стоит на цыпочках.

– Я никогда не позволю мужчине… – произнес Эрригал сквозь зубы, – отцу страдать так, как вы ему позволили – жестоко, неестественно, как эта буря! Это вы неестественны.

– Возьми свой меч, – скомандовал Коннли. – Ты умрешь сегодня от моей руки.

Только Эрригал не носил меча.

– Сын, – сказал Эрригал, потянувшись к Бану.

Бан почувствовал головокружение, переполненное молниеносной энергией. Он схватил меч, выдернул его из ножен, но потом остановился. Бан уставился на отчаянное лицо его отца, на неровную линию обвисшей бороды, на влажные уголки его больших глаз, на его красивый нос, почти юношескую копну темно-русых волос. Сколько раз Бан был в таком же отчаянии, и его отец отказывался увидеть Лиса или позаботиться о нем?

Бан засунул меч в ножны с внезапным, резким щелчком.

– Я не видел никаких знаков от звезд, что я должен вам помочь, сэр.

Этот момент был последней каплей меда, первым шепотом любимого голоса. Предательство без сожалений.

– Бан! – заплакал Эрригал.

Лис улыбнулся.

– Некуда бежать, – глумился Коннли. – Мои слуги здесь, и тебе надо подчиняться Лису.

Риган сказала:

– Он стал Эрригалом.

Злость отхлынула от глаз Эрригала, когда он посмотрел на своего бастарда.

– Бан, – лишь произнес граф окончательно потухшим голосом.

– Теперь они твои солнце и луна, отец, – сказал торжествующий Бан. Его сердце пылало в огне мести. – Твоя судьба в их руках.

Он не мог оставаться в помещении, укрытым от дикой природы и упоительного ветра. Отвернувшись даже от герцога и его дамы, от горячего, пылающего огня, от тепла комнаты и собственного отца, Лис вышел в шторм.

Элия

– Мы скоро приедем, Элия? Я не знаю, сколько еще мои бедра смогут прижиматься к этой скотине, – крикнула Аифа позади принцессы. Они ехали гуськом, поскольку этот путь к Хартфару был узкий. Ветви тянулись к ним, папоротники и острые кусты протягивались к путникам, постоянно царапая плечи, колени, сапоги и спины лошадей, когда они проталкивались вперед.

Дождь моросил сквозь густые черные деревья, достаточно сильный, чтобы Элия обрадовалась охотничьему капюшону, благодаря которому ее волосы не мокли. Вода стекала вниз по задней части капюшона, иногда собираясь чуть выше глаз, а затем жирной каплей падала девушке на грудь. Как и в случае с океаном, этот дождь искажал голос деревьев, и поэтому она могла слышать путаные слова Белого леса.

Элия подняла руку, чтобы помахать Аифе. Девушка не любила лошадей, но она изо всех сил сдерживалась, поскольку знала, что на них добираться быстрее, чем пешком. Они одолжили лошадей и капюшон для Элии у слуг Лира, которых девушки встретили на окраине леса. Мужчины поставили там палатки, пока их король не появится снова. По словам капитана Себана, короля и его Дурака вывел в лес сам граф Эрригал всего несколько дней назад. Они не могли привести всех в Хартфар, поэтому расположились лагерем на равнине.

Себан хотел послать с принцессой стражу, но Элия посчитала, что это не нужно. Она раньше уже бывала в Хартфаре и знала дорогу. При первой крови Элии Риган взяла ее с собой, с неохотой путешествуя так далеко без Гэлы, но полная решимости дать Элии то, что дала Риган их мать когда-то.

По прибытии Брона предложила Элии небольшую стеклянную урну. Настоящим даром было воспоминание, как девушка сидела в библиотеке собственной матери – только она, королева и Брона. Эту ургу Далат подарила Броне.

Это было определенной и достаточной для младшей принцессы памятью. Элия ощутила, что вернулась домой, и неожиданно почувствовала себя любимой.

Брона обняла девушку, потом обняла и Риган, которая позволила это ведьме, чем безмерно удивила Элию. Сестра провела два дня в маленькой деревне, под соломенными крышами, ломящимися от весенних цветов, учила песни деревьев, пила медовую воду и очень приятный хмельной напиток. Брона обещала, что делает это только для новых женщин и сестер, которых они привезли. Те несколько дней были единственным временем в жизни Элии, которое она провела только с Риган, без Гэлы. Тогда она поверила, что Риган тоже наслаждалась этими днями, однако, когда они вернулись в Дондубхан на зиму, Риган опять стала такой же холодной и безразличной, как всегда. Хотя время от времени она и могла разыскать Элию, чтобы заставить ее высказать свое мнение по поводу того или иного обстоятельства, которое Риган слушала часто пренебрежительно. А потом появился Коннли.

Элия вздрогнула, когда ветер проник под плащ и охладил спину. Она размяла руки, сожалея об отсутствии перчаток, однако, конечно же, у слуг не было ничего подходящего для нее.

Она хотела, чтобы ее сестры пришли сюда, в Хартфар, поскольку все три могли бы мирно определить в этом безопасном, теплом месте, что лучше для Иннис Лира. Элия обеспокоенно думала о невозможности мира на данный момент, когда решила вернуться домой, не посоветовавшись с Гэлой и Риган. Элия не хотела быть королевой, но они никогда ей не поверят, особенно теперь, когда остров нашептал девушке о своем несчастье и назвал ее королевой. Что Элия могла рассказать им о короле Аремории? А о его шпионе?

Внезапно подул ветер и пошел проливной дождь. Лошадь Элии рванула на несколько шагов вперед, прежде чем успокоиться, и принцессе показалось, что она следит за вспышкой огня, светящейся сквозь изгиб и смещающей черноту впереди. Элия улыбнулась, несмотря на ужасный вечер. Хартфар был хорошим местом. Ее отец опередил ее и был защищен, хотя она и не знала, о чем он мог думать. Теплый очаг позволит Элии с легкостью поговорить с ним, утешить отца и, возможно, сгладить ужасную трещину между ними. Она была готова если не простить его, то понять. И это был первый шаг.

Наконец, деревья открыли омытую дождем поляну. Когда путники продвинулись ближе, гром перерос в рев, и молния ударила в деревню. Они встретились с этим застывшим мигом серебра и огня.

Аифа шла впереди Элии, сообщая селу, что пришла их принцесса. Элия остановила лошадь, похлопав ее по промокшей шее. Аифе удалось разбудить достаточно людей под дождем, которые стали ее слушать. Служанка объяснила – она путешествует с Элией Лир и просит кого-нибудь отвезти их к Броне. За этими словами Аифы началась беготня: Элию сняли с лошади, сбросили ее плащ, а лошадь отвели в одну из ближайших конюшен. Элия с Аифой побежали с сопровождающими к дальнему краю деревни, брызгая грязью и задыхаясь, когда дождь ударил их по глазам и залился в рот.

Дверь в дом Броны была распахнута, обещая тепло убежища. Элия споткнулась о порог, дико озираясь по сторонам комнаты. Там – длинный изрезанный дубовый стол, там – очаг с его гостеприимным огнем, над которым висела кастрюля с супом и две кастрюли с кипятком; побеленные стены и сохнущая трава, свисающая с черных стропил, рассеянные тени на пучках вереска. Там – пустой дверной проем, ведущий в прихожую и уборную через заднюю дверь.

Отца здесь не было.

Ветер захлопнул дверь позади Элии. Сверкнула молния, и внезапно буря стала жестоким чудовищем-пожирателем. Что она уже уничтожила?

– Кайо? – спросила сзади Брона. Ее шикарные волосы, как всегда, развевал ветер, а шерстяная ткань обернулась вокруг нее, как мантия. Дикость осветила ее глаза, но вдруг лицо ведьмы озарилось вспышкой отчаяния и напряглось. – Элия. Я не должна удивляться этому, учитывая разговоры с деревьями.

– С тобой все в порядке? Что случилось с моим дядей? Где мой отец? Он должен был быть здесь. – Элия едва подавила свой страх.

Брона покачала головой:

– Старый король сбежал перед тем как разыгралась буря. Несколько часов назад. Твой дядя Кайо и Дурак сбежали после него.

Элия направилась к двери, но Аифа преградила ей путь, хмурясь сквозь длинные пряди волос, облепившие ее лицо. Она сказала:

– Я тоже хочу пойти за ними, Элия, но ведь это безумие! Мы должны подождать.

– Согрейся здесь и жди, как советует Аифа. – Брона взяла Элию за плечи с такой настойчивостью, что Элия почувствовала – она этого не заслуживает. – Никто не должен был уходить: ни твой отец, ни Кайо.

– Почему? – мягко спросила Элия, то ли слыша, то ли чувствуя панику в голосе, когда Брона произнесла имя ее дяди.

– Твой дядя… – Брона остановилась, вздохнула и сказала. – Ему плохо. Он получил ранение. Я заботилась о нем, но он не должен был вставать с постели и, тем более, в такую ночь.

– Что с ним случилось? С ним будет все в порядке?

– Если он благополучно вернется, да, возможно. Однако, возможно, он ослепнет.

– Слепой!

– Все. Я сделала, что могла. – Брона встретила ее взгляд с такой уверенной силой, что Элия закрыла глаза. Сегодня это касалось и ее. Все, что я могу сделать, я сделала. Когда снова взойдет солнце, сколько всего поднимется вместе с ним.

– Твоя мать живет в двух домах к югу от этого жилища, – обратилась Брона к Аифе.

Элия сказала:

– Иди, повидайся с мамой, Аифа.

Немного обиженно поджав губы, Аифа кивнула и нырнула обратно в дождь.

– Расскажи, как там мой отец, – попросила Элия, когда Брона усадила ее рядом с огнем и начал стягивать с принцессы капюшон и пальто быстрыми, энергичными движениями.

– Лир потерялся: в себе самом, в звездах и в своих мозгах. Все сейчас гораздо хуже, чем в это же время в прошлом году или даже в начале лета, – сказала Брона. После этого она сняла с Элии самые влажные внешние слои одежды и налила для них обеих горячей воды в кружки. Элия, укутавшись в одеяло, устроилась у древнего деревянного стола, пока Брона сушила и распутывала ее волосы.

– Мои сестры, – прошептала Элия. – Они втянули его в это.

– Твои сестры… – руки Броны замерли, но слова продолжались. – Лир находился на этом пути задолго до того, как Гэла или Риган что-то сделали. Это началось очень давно.

– Их выбор никому не помог, – упрямо сказала Элия, сжимая глиняную кружку в поисках тепла, как будто младшая принцесса могла привлечь его через ладони сразу в свое сердце.

– Нет, они не помогли. Они позволили обиде и гневу верховодить над ними.

– Они должны вести себя лучше, если будут королевами. – Брона вздохнула за ее спиной, нежно прикасаясь гребенкой к волосам Элии. – Нет, никто не должен носить корону.

Элия повернулась в крепком старом кресле:

– Почему ты так говоришь?

Свет от камина отражался на прекрасном лице Броны. В руке она держала роговую гребенку, и петли маленьких янтарных бус впервые за несколько дней раскрутились с кос Элии. Брона довольно мрачно уставилась на огонь и произнесла:

– Гэла покинула и звезды, и корни и не верит в их власть, и Риган боится собственной силы, словно обе женщины потеряли сердца. Они слишком поглощены магией острова. И Риган, и Гэла будут править не лучше, чем твой одержимый звездами отец – без равновесия сил.

Так же думали и ветер, и деревья. Элия вздохнула.

– Гэлу не поколеблют эти аргументы. Она скажет, что в Аремории нет воды корней, как и пророчеств, а это государство, тем не менее, достаточно сильное и выигрывает битвы за последние несколько десятилетий. Она оказалась права.

– Аремория – не Иннис Лир.

– Я очень хорошо знаю, что такое Аремория, – раздраженно заметила Элия, – но Гэла также скажет, что верит в силу Риган, достаточную для всех нас. Они смогут править совместными усилиями и вести за собой тех, кто хотел бы знать истину через звезды, и тех, кто тоскует по корням.

– Гэла неспособна к равновесию! – закричала Брона, бросая гребенку об землю с такой силой, что та треснула. Колдунья задыхалась, а Элиа уставилась на нее, так и не поняв, почему женщина была так сильно не в духе. Потом Брона уперла кулаки в бедра.

– Мне очень жаль. Я не должна… Кайо. Гэла причинила ему боль, принцесса Элия. Твоя сестра набросилась, когда он пытался защитить твоего отца, и он может ослепнуть из-за этого.

Потрясение Элии утонуло во внезапном порыве шторма, он ударился о закрытые окна, захлопнул входную дверь. Они были в этом водовороте: ее отец и дядя. Отец Аифы. Она поставила кружку на стол и подошла к Броне, взяв ведьму за холодные руки.

– Все, что могли, мы сделали, – прошептала она.

Брона пристально посмотрела на Элию. Ее щеки покраснели.

– Это еще одна причина, почему ты должна быть королевой.

– О, Брона, – прошептала Элия. Она не хотела сейчас об этом слышать.

– Ни одна из твоих сестер не может родить детей.

– Ты уверена? Откуда ты можешь знать?

– Всегда решительная Гэла решила опустошить себя с гарантией, что никто не сможет посадить в нее семя. В то время как Риган никогда не давали выбора. Это не звездные пророчества или червечары, а правда.

– Ах, бедняжка Риган, – прошептала себе под нос Элия. Даже много лет назад Риган ясно высказывала желание быть матерью и благоговела перед процессом деторождения.

Брона подошла к двери и прижала к ней руку, как будто хотела ее поднять одной только силой воли. Она прошептала что-то, но Элия не могла это услышать. Девушка подумала, что речь шла о молитве острову.

Буря обрушилась на дом, бушевала, а потом на мгновение успокоилась. За окном слышалась нежная мелодия дождя. Брона обернулась:

– Остается только один вариант. Ты, Элия, должна быть королевой, или наследию Далат и династии Лира наступит конец. Ты должна это сделать – для рода матери и всех ее надежд.

– Одной этой причины недостаточно, – прошептала Элия. – Я же не просто плодородная утроба! Все сводится только к одному, и мне это не нравится.

– Это крайне важно для укрепления власти.

– В глазах мужчин!

Брона подняла брови.

Недовольная, Элия поморщилась.

– Я бы с удовольствием… стала матерью. Когда-нибудь. Однако, не полагаясь на эту роль ради своей страны больше, чем на саму себя. Мы не можем быть уверены, что я смогу зачать, ведь я никогда не пробовала. Может, все трое из нас прокляты. Может, это конец королевства Лира, и остров станет чем-то новым. Может, мы никогда уже здесь не останемся.

– То есть ты действительно веришь, что ты и твои сестры не являются частью нас? Что Далат не превратила свое сердце в еще один корень Иннис Лира?

Элия перестала дышать. Она видела напряжение в глазах Броны и выражение ее лица. Элия чувствовала себя так, словно она медленно проваливается в какой-то огромный вихрь эмоций. Было бы так легко отказаться сейчас ото всего. Элия вздохнула и снова стала сильной.

– Нет, – тихо, но твердо сказала Элия. – Знай, что мы из Иннис Лира. Остров был ее, и наш. Он шепчет во всех наших мечтах. Просто все это очень трудно. Почему это так сложно?

– Люди так сделали. – Брона подошла к девушке и опустилась на землю, прикасаясь обеими руками к коленям Элии. – Я помогу тебе. Я любила твою маму.

– Как и она любила тебя, – отозвалась Элия, хотя это была всего лишь догадка. – Моя семья… Мы – Иннис Лир, и, возможно, исцеление ран в нашем прошлом может изменить и этот остров. – Девушка помолчала, призывая себя высказаться. – Я хочу… Я хочу, чтобы остров был сильным, а люди – безопасными и в безопасности. Я хочу иметь короля или королеву, которые любят наш дом и могут защитить его.

– Это должна быть ты, Элия.

Буря улеглась, шипя и визжа в стороне от жилища. Элия могла не слышать слов в ярости, но ее дыхание сотрясалось, полное страха. Она дотронулась до рук Броны. Элия пока не могла согласиться. Она не знала, как открыть свое сердце для такой уязвимости, когда только что заново научилась открывать его.

Риган

Гром гремел над башней Эрригала.

Риган Лир кипела от бешенства. Ее руки были сжаты в кулаки, когда женщина смотрела на некогда графа Эрригала – этого мощного мужчину с красными пятнами под его бородой, устраненную поддержку ее отца.

– Принесите мне мой меч! – взревел Эрригал, достаточно громко, чтобы голосом последовать за молнией.

Дыхание Коннли было ровным, и Риган стремилась соответствовать его легкости, несмотря на биение ее сердца, отдающееся в ладонях и висках. Как смеет этот лживый, блеющий граф оскорблять их! Как он посмел обратиться к Элии! И Аремории!

Ее идеальные ногти впились в ладони.

Лис Бан ушел, бросился в бурю, и Риган пожелала присоединиться к нему – бегать и кружиться в безумии, кричать от ярости ветру и деревьям и использовать всю эту силу для своей воли. Взять Коннли и Бана, поставить себя между ними, небом и землей, закопать и резать себя, пока у нее не начнется новая жизнь или она будет мертва.

Но сначала они должны разобраться с этим предателем.

Боковая дверь распахнулась, и ворвался слуга, задыхаясь от приказов разбушевавшегося Эрригала. Он затормозил, глядя между герцогом и графом.

– Этот человек подтвердил, что он змея, пригретая на груди Иннис Лира, – сказал Коннли, низко держа меч. – Принесите ему оружие, чтобы защищаться.

– Сделай же это! – сорвалась Риган.

Слуга замешкался. За его спиной находились другие семьи, привлеченные растущей суматохой.

– Твоя воля, – сказал Эрригал, хлопнув большой ладонью по плечу слуги. – Меч отдан, – добавил граф, – но я не предатель, хотя и глупец.

Коннли жестко сжал прекрасные губы.

– Для меня – предатель, который всегда искал моей поддержки и дружбы.

– Твоя жена предала своего отца, мой король, я думал действовать против тебя, – сказал Эрригал. – Но сначала нас всех предали звезды!

– Мой отец предал остров под их слепыми глазами, – добавила Риган.

– И ты все удивляешься, почему не можешь родить ребенка? Это наказание из-за всех ваших конфликтов и нереализованных амбиций. Я видел твой звездный знак, я присутствовал на твоем дне рождения.

Коннли прыгнул вперед, с изяществом атакуя. Риган ахнула от такой красоты, и снова ахнула при столкновении мечей.

Эрригал использовал свой большой вес, чтобы убить герцога, но муж Риган был быстрее, моложе, и он отскочил, застыл после новой атаки, которую граф едва блокировал.

Каждый стальной удар звенел в Риган, вибрируя бешеной песней. По всему залу мужчины и женщины из крепости собрались, схватившись друг за друга, и тоже наблюдали. Шторм бесновался, и Риган прошептала:

– Уничтожь его!

В ответ пронзительно завизжал пронизывающий ветер. Большие двери хлопали в ответ. Коннли бросился на Эрригала, крутясь вокруг него и дезориентируя. Тот закричал, и Коннли злобно улыбнулся.

– Это нечестный бой! – раздался грубый голос Курана, железного мага с женой Селлой, держащей его огромную мускулистую руку. Рот Курана шевельнулся с шипящей командой, и огонь в очаге вспыхнул.

Риган указала на него.

– Я сниму кожу с твоих костей, если ты поможешь ему.

Ветер отхлестал Эрригала, потянул его за волосы, проклял Курана. Кузнец стоял как стена и что-то шептал, а ветер трепетал и тихо кружился вокруг него.

Молния ударила, и в двух шагах позади прогрохотал гром.

Герцог и старый граф задыхались от гнева бури, а затем граф зарычал и возобновил атаку. Они сражались изо всех сил. Гремела сталь, раздавалось ворчание. Эрригал поймал меч Коннли с переплетенной рукоятью и ударил ею в лицо Коннли. Коннли упал на одно колено, но снова выпрямился, когда Риган вскрикнула, и разрезал пространство мощным, отчаянным взмахом меча.

Пауза, когда мужчины снова встретились.

Риган сказала:

– Тебе лучше вести себя с нами как твой менее любимый сын, Лис Бан. Он унаследует этот замок и удостоится чести от королевы, то есть меня и другой правительницы – моей сестры. Присягни мне сейчас, Эрригал, и мы проявим милосердие.

– Милосердие, какое ты проявила по отношению к своему отцу? – зарычал старый граф. – Ты неблагодарная, сухая сучка, как он и сказал, и тем лучше, что тебе не дали размножаться!

Риган вскрикнула, бросаясь вперед, в то время как Коннли вогнал меч в нижнюю часть груди Эрригала. Граф дико взмахнул оружием и ударил лезвием по ребрам Коннли. Тот упал на одно колено и отпустил меч, застрявший в груди Эрригала: кровь вылилась из раны и забрызгала подбородок графа, когда он отшатнулся назад.

Риган бросилась к старому графу, повелев очередному порыву холодного ветра отогнать всех слуг подальше. Граф ударился о деревянный пол с громким стуком, и Риган прыгнула на него, оседлав пожилого мужчину. Ее юбки раздулись, женщина наклонилась вперед, чтобы схватить рукоять меча. Она повернула его. Граф подавился криком, прозвучавшим как вопль призрачной совы. Риган выпустила меч. Ползая по его телу, она положила руки на лицо графа, едва дыша – или, возможно, дыша почти всем телом, сжала пальцы. Острые ногти впились в мягкую кожу под глазами Эрригала. Риган произнесла:

– Я должна забрать их, старик, и доказать, насколько ты слепой, бесполезный и глупый, невероятный дурак.

Слезы заполнили красивые глаза графа, прежде чем пролиться из уголков. Риган тоже вдруг заплакала, вспомнив об отце, о соучастии этого слабого человека в ее преследовании и о прекрасной сове с лицом в форме сердца, которую она убила ни за что. С криком Риган разодрала пальцами низ лица Эрригала, блуждая по его щекам.

Тот дернулся и опустил плечи, застигнутый смертью.

– Иди же к тем холодным звездам, – прошептала Риган. – Жди там моего отца!

Он умер, когда женщина склонилась над ним, как дух мести.

Риган соскользнула, внезапно ощущая неловкость и пустоту внутри. Слепые глаза графа уставились в потолок, и Риган посмотрела туда, куда был направлен взгляд: ничего, кроме воздуха, извести и темных деревянных балок. Она дрожала и рыдала.

– Леди! – плакала Селла, жена железного мага.

Железный маг и его жена встали рядом с Коннли, герцог нагнулся над своим коленом. Его руки лежали на ребрах. Он закашлялся, и лицо исказилось от боли. На губах были пятна крови.

Риган подбежала к нему:

– Коннли!

Куран бережно поддерживал ее мужа, опуская его на землю. Затем разорвал китель герцога и задрал его окровавленную льняную рубашку. Вся правая сторона тела Коннли была черной и ярко-красной с массивным синяком. Кровавая рана растянулась по крайней мере на два нижних ребра, сломанных под тяжестью меча Эрригала. Когда Коннли дышал, форма его ребер была неправильной.

Ужас сковал Риган. Холодная паника ослепила ее и остановила дыхание.

– Коннли, – прошептала принцесса.

– Риган, – еле слышно сказал ее муж, окровавленный и суровый. Его левая рука потянулась к ней, и жена обхватила Коннли обеими руками, приблизившись к его сердцу.

– Перевяжите его, – приказала женщина. – Хорошо перевяжите и… сейчас же готовьте повозку.

Некий образ находился в подсознании Риган: Коннли погружен в воду корней, на дубовом алтаре в центре замка Коннли. Сон, спокойствие, исцеление.

Целуя его пальцы, она прошептала на языке деревьев: «Я вылечу тебя, мой возлюбленный». Снаружи в знак несогласия выла буря.

Одиннадцать лет назад, замок Дондубхан

Прежде чем он стал Коннли, он был Тиром, сыном Берры Коннли и Девона Гленнадоера. Он родился, когда его родители были уже старыми, оба входили в пятое десятилетие, потому как его мать, Берра, раньше должна была выйти замуж за короля Иннис Лира. Она была замужем за средним братом Лира и овдовела, когда тот умер. В надежде на трон она отказалась от всех своих других женихов, даже после того, как Лир женился на Далат, дочери королевы Тарии, и после, в течение четырех лет, пока Лиру и Далат не удалось родить наследника, и тем самым узаконить корону иностранного узурпатора.

Однако Гэла родилась, и весь остров знал, что пророчество сбылось: Далат суждено было стать их королевой, по крайней мере, на следующие шестнадцать лет.

Берра бушевала целых три месяца, потом вышла замуж за второго сына графа Гленнадоера и после множества усилий забеременела.

Тир родился через восемь месяцев после Риган Лир. Они не виделись до годовщины со дня смерти ее матери.

Большой зал Зимнего замка Лира в Дондубхане построили из холодного серого камня, своды которого были выше потолка любой комнаты замка. Тир не мог не знать, что управлять этим замком было целью всей жизни его матери. Массивные камины горели на обоих концах помещения, и длинный каменный желоб бежал вниз по центральной длине, заполненный горячими углями. Слуги регулярно заменяли их и разбрасывали небольшие куски ладана. Именно это расплавляло и выпускало пряность в воздух. Вдоль стен и со сводчатого потолка на цепях свисали свечи, но самые высокие были не зажжены. Когда они вошли, Берра сказала сыну, что король запретил их зажигать – несмотря на то, что высокое пламя свечи будет имитировать звезды, парящие над пиршеством, зажжение освещения их требовало использования магии, но ею больше никто не владел в королевском доме.

Она сказала это равнодушно, но Тир знал свою мать достаточно хорошо, чтобы распознать беспокойство в ее сине-зеленых глазах.

В свои четырнадцать лет Тир Коннли был высоким и немного неуклюжим, но никто из тех, кто смотрел на него, не мог усомниться ни в королевских линиях его подбородка, щек и бровей, ни в силе его фамильного носа. Он был такой же масти, как и его мать: прямые светлые волосы, отливавшие красным золотом, прекрасные сине-зеленые глаза и безупречная кожа – гладкая и легкая, как сливки. Его губы были розовыми, а иногда и щеки. Если бы он еще и улыбался, то Тир был бы прекрасен, но молодой человек редко это делал.

Он был похож на принца: вот почему два человека в этом зале уже спросили его, не был ли он молодым наследником Аремории, посланным сюда своим отцом. Тир оба раза наклонял подбородок вниз и говорил только: «Нет», посматривая в ту сторону, где сидел настоящий принц, блистающий в своих оранжевых и белых одеждах, с полоской бледно-серого шелка, закрепленной на его руке.

Оставленный матерью, чтобы она могла свободно посплетничать и строить заговоры со своими двоюродными братьями Коннли, Тир оперся плечом об угол каменного столба, потертого временем и потемневшего от сотен рук. Он натянул пальто кроваво-красного цвета, чтобы прикрыть траурную серую шерсть, которая истерлась на Звездном поле во время шествия в сумерках. Тир осознавал, что более смелый цвет заставлял его сиять, а не делал бледным, как его смуглого отца. Мать одобряла Тира, позволив ему использовать любое оружие из его арсенала. Большой зал был набит людьми, большинство смешивалось в траурных оттенках белого и серого, хотя некоторые все еще носили драгоценности и серебро, сверкавшие в волосах, на запястьях или на талии. Тир играл, пытаясь назвать каждого из фракции и придумать какой-нибудь сюжет для их обсуждения. Его собственные двоюродные родственники были в основном девушками, а они не желали проводить с Тиром время, учитывая, что он не флиртовал и не делал вид, что защищает их. Мальчики были на десять лет старше Тира, поскольку его родители долго ждали рождения первенца. Мальчики мало интересовались его холодноватым спокойствием и называли Тира «дочерью его матери», когда были моложе и глупее, забыв, что он будет их герцогом. Тир и не возражал. Они будут его союзниками, когда придет время, потому что он знал все, что они хотели, и был бы в состоянии предоставить им это. Потому-то Тира можно было во многих отношениях назвать «дочерью его матери». Она очень, очень хорошо его выучила, и мальчик учился, умело и жадно.

Когда-нибудь Тир наденет герцогские цепи; когда-нибудь он будет править Коннли и контролировать весь восточный край Иннис Лира вниз, через богатые земли Эрригала. Все в Иннис Лире будут его любить или бояться, а, возможно, и ненавидеть. Что угодно, подумал Тир, лишь бы их чувства отличались силой. Мать сказала ему: «Заставь людей хотеть тебя, а не твои звезды. Дай им связь с твоей плотью, кровью и целью, мой мальчик, точно так же, как мы соединяемся с водой корней».

Он, конечно, не следовал этой рекомендации, избегая толпы, так что, вздохнув, Тир оттолкнулся от колонны. Размеренным шагом он двинулся в комнату. Мальчик пробирался сквозь толпы взрослых, некоторые из них смеялись, а некоторые, напротив, сплетничали с озабоченными лицами. Все пили теплое вино из жаровен, подвешенных над раскаленными углями. Тир сам взял чашку и выпил половину, несмотря на то что знал – вино вызовет розовый цвет на его щеках.

Целью Тира был принц Аремории, Моримарос. Он был старше Тира на семь лет. Его мать сказала, чтобы он ухаживал за одной из дочерей Лира.

Тир подошел к принцу, надеясь, что торжественное выражение лица придаст ему возраст и мудрость черт.

Моримарос кивнул. Его темно-синие глаза скользнули по лицу мальчика.

– От Коннли? – спросил принц.

Тир поклонился:

– Единственный сын герцога.

– Мы слышим прекрасные вещи о твоем уме и амбициях, молодой Коннли, – сказал сын графа Росруа, который, вероятно, вот-вот получит титул. Он стоял на противоположной стороне от Моримароса. – Добро пожаловать в наши ряды.

Тир поклонился, хотя и чуть-чуть. То, что он слышал о наследнике Росруа, не должно было дойти ни до кого в Аремории.

– Я надеюсь, Дондубхан вас впечатлил, – обратился он к Моримаросу.

– Да, твой народ очень дружен.

«Странная реакция», – подумал Тир. Он ожидал, что Моримарос заговорит о массивном черном Тариннише, или о раскинувшемся Звездном поле, или о старых крепостных валах замка, о стенах в двенадцать футов толщиной или о сторожевой башне. Это было бы куда как более интригующе.

– Так и есть, но думаю, точно так же и в Аремории.

Моримарос сделал паузу, словно понял, что сделал странное сравнение.

– Я думаю… это как разница между нашими и вашими лесами. У вас меньше видов деревьев. Сосны, дубы и деревья поменьше находятся на юге, но только самые выносливые здесь, на севере, где почти нет деревьев. Они стоят сильные и одинокие, но все же густые и бессмертные. В лесах Аремории сотни видов деревьев. Они образуют леса – обширные и удивительные леса, – но эти деревья не такие уж и необычные.

Тир понял его нутром и сразу.

Наследник Росруа усмехнулся:

– Это потому, что наши деревья говорят: «Ваше высочество». Как пожилые женщины, которые держатся вместе и держат всех в узде, но каждая со своим мнением.

Пожилой мужчина, которого Тир не знал, но который носил пояс со штампом асторовского лосося, сказал:

– У нас здесь действительно растет много деревьев. Я уверен, принц, именно они вас интересуют.

Нахмурившись, Тир решил узнать имя этого дурака и держаться от него подальше. Дочери Лира были дочерями Лира, а не просто чужеземными деревьями.

Ареморский принц просто кивнул.

– Старшая, – сказал сын Росруа, – конечно, выйдет замуж за господина.

«Элсон, вот как его звали!» – вспомнил Тир.

Дурак из Асторы кивнул.

– Действительно. Между ними есть тесная связь, а какой человек не захотел бы переспать с ней? Она великолепна. Приз жеребца.

Все собравшиеся, даже Тир, посмотрели в сторону Гэлы Лир. Она стояла рядом с высоким стулом, на котором пировала. Ослепительная белизна ее платья и белая вуаль, накинутая на короткие волосы Гэлы, делали ее кожу темнее. Выражение ее лица традиционно было суровым, полным горя и презрения. Война отражалась в ее свирепых глазах, хотя девушка с готовностью отвечала на вопросы герцога.

– Ему было пятнадцать, когда она родилась, – сказал Элсон.

Внимание Тира, пронзенного стрелой судьбы, почти сразу переключилось на вторую дочь Лира.

Риган.

Она была прекрасна. Наполовину скрытая за старшей, проклятой звездами сестрой, Риган стояла, мягко прижав плечо к спине Гэлы в качестве поддержки или утешения.

Худая, почти мальчишеская фигура, за исключением элегантности спокойного серо-белого платья, которое она носила. Серебро сияло на пальцах принцессы и в волосах, на ее точеной коричневой шее. Красная краска расцвела на нижней губе и идеально изогнулась в уголках больших глаз.

Риган Лир была безупречна.

– Риган будет хорошей парой для тебя, – сказал отвратительный Астор, пытаясь привлечь принца Аремории.

– Сколько ей лет? – спросил Моримарос, хотя, несомненно, он знал.

– Пятнадцать, – ответил Тир.

Через несколько месяцев ему будет столько же.

– Извините, – пробормотал Тир, уходя. Никого это не волновало.

Он допил свою чашу вина и достал еще, а заодно и вторую, так как видел, что Риган держала чашу, болтая ее свободной рукой и легонько постукивая ею по бедру. Должно быть, чаша давно опустела.

Когда Тир двигался через толпу, мальчик видел, что ее глаза никогда не останавливались надолго на одном месте. Риган все изучила и дважды вздернула подбородок вверх, чтобы прошептать через плечо Гэлы. Старшая посмотрела, где ее сестра, прежде чем продолжить разговор с Астором или с одним или двумя ближайшими родственниками лорда.

«Риган, – подумал Тир, – снабжала Гэлу информацией. Возможно, она искала чего-то или кого-то конкретного или просто сообщала о том, что может». Тесный контакт, общение между ними пробудили в Тире нежную тоску. Какая преданность. Какое общение. Какая любовь.

Наконец он добрался до них, обойдя Гэлу сзади, чтобы старшая сестра не заметила его и не испугала Риган. Ее темные глаза поймали его взгляд, но она не сделала ничего, чтобы заставить его приостановиться.

В громком разговоре, в приглушенном смехе, в хаосе этого праздника они не отрывали глаз друг от друга. Тир подошел и протянул вино, и Риган взяла его, поставив пустую чашку на ближайший стол. Она увидела крошечный красный символ на мясе, сделанный пальцем: заклинание на языке деревьев.

Тир заметил это и взглянул Риган прямо в лицо, так что она поняла, что это. Подняв свою чашку, мальчик снова выдержал ее взгляд, глядя на смесь коричневого цвета и топаза в ее глазах, на крошечные капельки голубого льда. Его дыхание ускорилось, и он почувствовал прилив крови в ушах.

Риган тоже подняла чашку, и они выпили, глядя друг другу в глаза, как будто их губы касались друг друга, а не прохладных глиняных ободков. Словно это был ритуал, отчасти приоткрывающий будущее.

Тир Коннли задался вопросом, может ли быть пророчество во вкусе яркого вина и запахе пряного фимиама, и стуке сердца молодого человека.

Он ничего не сказал, но увидел ее. Тир понимал Риган.

И он этого не забудет.

Лис

Бан потерял коня в свирепой буре.

Сначала они вместе полетели над неровной грязной землей в Белый лес, где листья были как резкие пощечины, а ветви хлестали его и лошадь по лицу, где молния превращала стволы в серебряные столбы огня, а грохот грома прорезался над ревущим потоком. Молодой человек наклонился к шее лошади. Его пальцы вцепились в гриву, достаточно плотно, чтобы порезать его до крови, чтобы онемели руки и чтобы содержать его разум в пустоте – только с пульсирующим напоминанием об отсутствии боли.

Бан был слеп от ярости, как ветер, как сама буря над лесом.

Он пригнул к лошади голову, и она бежала все быстрее и быстрее, обезумев. Лошадь заржала, уворачиваясь от падающего дерева, развернулась, и Бан снова повернул ее на север. Или туда, что, как он думал, было севером, по крайней мере, перед грозой. Ему больше нечего было терять и некого бояться.

И вдруг они очутились в овраге. Лошадь встала на дыбы. Бан отпустил ее.

Он упал, поскользнулся, и его колени с резким звуком шлепнулись о грязь. Бан прижался к дереву, и его ладонь оцарапалась о зазубренную кору. Лошадь убежала.

Лис поднялся и побрел в темноту.

Дождь колол его глаза и губы. Он пропитал всю его одежду. С таким же успехом Бан мог быть голым. Все же он двинулся вперед.

Даже ночные животные не любили именно таких ночей.

Лис Бан заслужил это.

Он нуждался в этом.

– О, звезды, – произнес Бан, пробуя горький аромат слов вместе с земляным дождевым привкусом. Звезды не имели ничего общего с этой бурей. Это была природа и ее угроза. Она рвала ему волосы и концы пальто в клочья.

Молодой человек посмотрел на черные тучи и подумал: «Я могу презреть эти ветер и дождь». Такая буря не жалела ни мудрецов, ни дураков, и Бана тоже не стала.

Он снял пальто и бросил его в грязь. Смеялся, сурово и высоко, но звук терялся в черном, требовательном, бушующем шуме.

– Белый лес, я – Лис Бан! – кричал Бан Эрригал на языке природы.

Бан поскользнулся и упал в ручей. Его меч изогнулся в поясе, уколов Лиса в бедро, и он тяжело приземлился. Затем снова встал. Быстрая вода обхватила его голени, потянула за лодыжки, но Бан держался прямо. Его ноги были сильными, как горы. Порыв ветра ударил ему в грудь, слезы обжигали глаза и болели зубы. Он оскалил их, яростно улыбаясь грозе и обнажив меч.

Может, он умрет в эту бурную, безумную ночь, но ему нельзя было так думать. Самое худшее не убило его. Войны не было. Островные медведи, или львы из Аремории, или голодные волки могли спрятать головы. Лис Бан не станет.

Он поднял лицо к небу.

– Бан – Бан – Бан! Лис Бан! – кричал и метался лес.

Дождь, ветер, молния и гром могли причинить Бану боль, но не погубить его по-настоящему. Этого не могли сделать ни его отец, ни король Иннис Лира, ни те люди, которые должны были любить и ожидать от него лучшего. Не оставлять его чужим королям! Бурю нельзя было винить – она не была злой. Ибо что такое доброта, как не утешение там, где никто не должен?

Этот шторм не был его отцом. Он ничего ему не должен.

Бан засмеялся и пошел дальше, держа меч в руке.

Вскоре он споткнулся и упал на колени, уронив меч. В темноте тот исчез, оставив молодого человека ползти через цепляющиеся папоротники и потом снова подняться на ноги. Бан увидел черноту и полосы серебристого дождя. Он видел ветви, похожие на когти, дождь, стекающий с деревьев ручьями, и почти заплакал.

Его отец, возможно, уже мертв.

Бан хотел, чтобы ветер навсегда сдул землю под ним обратно в море. Покончить со всем этим. Конец линии Лира, конец этого самого острова и его собственной жалкой жизни.

Жар обжигал глаза Бана. Это были слезы.

Лис Бан заплакал.

Он бросил своего отца умирать. И хуже того, он обманул своего невинного брата. Он полностью предал Марса. Своего единственного друга. «Как и Элию», – напомнил ему внутренний голос.

Бан стиснул зубы и закрыл глаза.

Все было кончено, все свершилось. Он не будет делать вид, что все его действия были оправданны. Он согрешил не больше, чем мог. Он любил девушку и был оторван от нее только за то, что был мальчиком, преданным магии природы в мире, который приветствовал только мужчин, благословленных звездами, и он зародил семя разрушения в своем сердце, и вот теперь-то оно вырвалось из его груди, полностью сформировавшись – с шипами, лозами и кровавыми цветами.

Опустившись на колени в грязь, Бан ощущал, что так же разбит, как и этот остров. Он был не тщеславной далекой звездой, а существом из земли; ущербным, отчаянным, с сердцем, готовым страдать, но оно больше ничего не чувствовало.

Бан сам был диким штормом, диким и кричащим, атакующим все, что было достаточно неразумным встретиться с ним. Он приветствовал вкус холодного дождя на языке и бурю, смешивающуюся со слезами, катившимися по его щекам.

– Лис Бан! – закричал Белый лес. Бан ответил только бессловесным воем. Это была чистая магия, дикая и электрическая, размывавшая воздух и грязь в общий хаос, столь сильный, что не было никакой разницы между небом и землей, звездой и корнем, и он являлся частью этого.

Не существовало героя, не было и хорошего человека, но присутствовала сила природы.

С руками, перепачканными грязью, Бан встал. В такую ужасную ночь он мог двигаться только вперед. Он мог только сам выбраться из бури.

Элия

Уже была середина ночи, а Элия еще не спала. После долгого обсуждения королевства, воды корней и войны и после того, когда стало ясно, что нет смысла ждать возвращения Кайо, Лира и Шута, Брона накинула плащ и отважилась выйти. Элия пыталась удержать женщину, но Брона настаивала:

– Я должна проверить полотно над садом, и у одной из новых семей возникли проблемы с крышей, нам не удалось повторно покрыть ее соломой. Оставайся здесь и позволь мне работать. Я уединюсь с Элис или посмотрю, помогут ли мне деревья найти Кайо. Ты будешь королевой. Ты должна беречь себя.

Элии пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы притворно согласиться с Броной.

Шторм пел ей, когда девушка лежала одна на соломенном матрасе. Огонь еле тлел, вокруг трещали черные и солнечно-красные угли. Ветер, рвущий соломенную крышу, слышался через тяжелые деревянные ставни, привязанные к окнам дома. Элия свернулась калачиком на боку, и соломенный матрас затрещал под ней. Она прошептала молитву Лиру, Кайо, деревьям и ветру. Он кричал в ответ на каждое слово, из каждого угла.

Элии нужно было найти отца, поговорить с сестрами. Как она сказала, ее семья была сломлена, и этот разрыв держал королевство в болезненном состоянии. Это был ее шепот и плач Иннис Лира. Ей нужно было попытаться, чтобы они все увидели – ее сестры с отцом и Кайо, и Коннли, и Астор, – что они были семьей, Далат ведь желала, чтобы они были вместе? Так хотел остров. Вместе – между звездами и корневыми водами. Это объединило бы их.

Они не могли так относиться друг к другу. Если Гэла ослепила их дядю… если их отец погиб во время шторма… можно ли тогда вообще что-нибудь исправить?

– Будь всем, – сказал ей лес.

Но всего было слишком много.

Она натянула одеяло до подбородка, поглядела на темные силуэты сушеной руты и поздних роз, на пучки мяты, укропа, звездочки и ягоды рябины. Они висели гроздьями и букетами со стропил, наполняя дом нежным ароматом, который присутствовал даже на фоне пепла, огня и мокрого злого ветра, скользящего пальцами торфяного воздуха под дверью.

Элия закрыла глаза. Этот темный коттедж в центре бури был похож на сердце старого дуба, на его влажное теплое черное чрево, выдолбленное для гнезда, приготовленное для долгого зимнего сна. Она забивалась внутрь такого дуба раньше, слушая его сердцебиение во время медленных снов. На дубе находились маленькие зеленые жуки и сверкающая грязь, корни росли невероятно медленно. Вокруг нее словно были крепкие стены, тянущиеся вверх и вверх в ночное небо, и защитный потолок из черных ветвей. Она поделилась этим с Баном.

«Лис – мой шпион».

Треск дерева и порыв ветра испугали Элию.

Она вскочила на ноги, прижимая одеяло к груди. Дверь жилища отворилась, и за ней стоял мужчина. Сзади него сверкнула молния, представляя мужчину как сплошное черное существо, покрытое полосами и каплями воды, которая блестела, как звезды на небе.

Мужчина шагнул. Ветер сдул воду с его волос и плеч. Вода попала и на Элию, пока та пыталась закрыть дверь.

Дверь захлопнулась, и он прижался к ней.

На мужчине, появившемся как звездная тень, были сапоги и солдатские брюки, льняная рубашка, прилипшая к его плечам и спине, как тонкая вторая кожа. Без пальто и капюшона, даже без меча. Его черные взъерошенные волосы торчали в густых завитках, и изодранные косы покрывала вода. Земной святой, извергнутый во время шторма.

Элия шагнула вперед. Ее горло и пальцы сжались. Ее лицо пылало.

Он застонал, его плечи дрожали, как у больного.

– Бан? – прошептала она.

Он оттолкнулся от двери и повернулся, опустив голову. Мужчина споткнулся, и Элия схватила его за талию. Холодная вода пропитала ее длинную шерстяную рубаху, в которой девушку уложила спать Брона. Элия наполовину тащила, наполовину вела Бана Эрригала к кровати.

– Сядь.

Он рухнул на нее.

– Сними это, – твердо попросила Элия, пытаясь поднять его рубашку. Он неуклюже помог ей. Она стянула рубаху через голову мужчины и отбросила ее в сторону, присев, чтобы начать сложный процесс развязывания его высоких сапог. Его тяжелое дыхание колыхало локоны на ее макушке. Элия хмуро и с трудом, но расстегнула один ботинок и сильно потянула за него. Рука мужчины легла на ее волосы, и Элия приподняла подбородок, чтобы посмотреть в темноте в лицо Бана.

– Элия? – прошептал он. Страсть, лихорадка или что-то еще отчаянное горели в его призрачных глазах. Бан не выглядел таким дико красивым, как в тот день много недель назад, когда она в последний раз его видела. Сегодняшним вечером он был опустошен, молод и растерян.

– Помоги мне снять это, – попросила девушка. – Тебе нужно согреться.

Она снова сосредоточилась на другом ботинке, изо всех сил пытаясь принять тот факт, что Бан Эрригал, корень ее сердца – и шпион Аремории! – плыл по течению, разбился и теперь был здесь.

Мгновение он повиновался ей, снимая сапоги.

– Теперь эти штаны, – сказала она и резко ушла к огню. Ее руки были в грязи с кусочками леса, которую он принес с собой. Она схватила горсть трута и бросила его в очаг, после чего ткнула в угли железным прутом, чтобы расшевелить их. Там было достаточно дров, чтобы огонь снова разгорелся.

Он встал. Позади она услышала тихий шорох: он делал то, что она ему сказала. Элия часто дышала, и пока она слушала, представляя, как Бан снимает штаны и прочую одежду, заворачивается в одеяло или во что-нибудь иное, что было у Броны в доме.

Жар огня стянул кожу ее лица, особенно сухими стали губы, но Элия не моргала, не важно, что пламя полыхало у нее перед глазами.

– Ты настоящая? – раздался сзади голос Бана.

Элия уронила железный прут и повернулась к нему лицом.

Бан был голый, но на плечах у него, подобно плащу, было одеяло. Едва выше ее, чуть шире, в синяках, в царапинах и в грязи. Его лоб был нахмурен. Он смотрел на нее решительными грязно-зелеными глазами. Свет очага мерцал в них: далекий костер через мили от черного леса, словно свеча, зажженная у основания колодца.

– Я настоящая, – прошептала, наконец, Элия.

– Я не ожидал… найти тебя здесь.

Она подошла к нему ближе.

– И я тебя тоже, но это так… правильно. Ведь из-за шторма ты… – Если это привело их обоих сюда, был виноват сам остров? Ведь именно здесь находился человек, в котором она сейчас больше всего нуждалась. Бан был диким и его оберегал Иннис Лир: тенистыми деревьями, суровыми каменными столбами, ветреными болотами и глубокими ущельями. Ноющая боль, вьющиеся морские волны. Опасность и секреты. Конечно, он появился сегодняшним вечером, напоминая ей о том, в чем она нуждалась – любила – об этом заброшенном месте. По сравнению с солнечным побережьем Аремории и его не менее ярким, мощным королем, Бан Эрригал был всем, по чему она скучала. Его намерения были не важны, поскольку ложь и секреты так же являлись частью Иннис Лира.

– Это буря привела нас сюда, – пробормотал Бан.

Элия поцеловала его, удивив обоих.

Девушка прижалась всем телом к нему и схватила за мокрые непослушные волосы.

Его губы были холодны, но он все-таки приоткрыл их. Его рот был горячим.

Элия никогда никого так не целовала: жадно и в порыве гневной страсти. Это ошеломило ее, и она прижималась к голове Бана, к его шее. Она поцеловала уголок его рта, пососала нижнюю губу. На вкус его рот был как грязь и соль, и совсем немного как кровь. Элия хотела поглотить его, сделать его своей частью.

Потом Бан поцеловал ее в ответ, искренне и страстно. Он обнял ее, и Элия обняла его тоже за шею, встав на цыпочки. Одеяло упало с его плеч на землю. Его кожа была очень холодной, Бан был твердым и худым, как меч. Она чувствовала, что ее живот прижался к его животу, ее грудь прижалась к его груди, рубашка была тонкой, и их кожу ничто не разделяло. Элия едва могла дышать, осознавая это. Ее пальцы вонзились в плечи Бана, одновременно взволнованные и испуганные.

Она знала о грубых вещах, о которых говорили Гэла, Брона и Риган на той неделе, когда Элии исполнилось тринадцать, когда она слушала слуг отца, хотя это Элии и не подобало, из рассказов Аифы и ее собственного осторожного любопытства – она точно знала, о чем просит ее тело и какие могут быть опасности, и какие могут быть радости. Элия выскользнула и мягко произнесла имя Бана.

Он изучал ее лицо, тяжело дыша, ровно настолько, чтобы она могла видеть розовый цвет его языка и серповидный блеск зубов в свете костра.

– Элия, – Бан вздохнул в ответ.

Между молодыми людьми было столько лет и лжи. Они были практически незнакомцами, но для памяти и надежды этого было достаточно.

Она притянула его к низкой кровати, удерживая свой взгляд на его лице, потому что слишком запаниковала, обрадовалась и возбудилась, чтобы смотреть куда-то еще. Он позволил себя вести, мягко толкая вниз. Элия забралась на Бана, растянувшись вдоль всего его тела. Было темно, но от огня шел свет, и ее кудри упали на лицо, когда девушка наклонилась к нему, превратив их в часовню из волос, глаз, носов и ртов.

Элия нежно целовала молодого человека. Бан неуверенно касался ее волос, поглаживая их почтительно, в то время как она его целовала, касаясь губ снова и снова, словно речь шла о крошечных глотках и неглубоких вздохах любви. Он вонзил руки в ее локоны и наклонил ее голову, прежде чем приподняться с подушки, чтобы поцеловать ее глубже.

Потом Бан сел, удерживая на себе Элию.

Ее ноги уперлись по обе стороны от его коленей; она задыхалась от ощущения его кожи, его сильных бедер, живота, грубых волос и всей плоти, трущейся о ее плоть. Элия прижалась к нему на расстоянии в несколько дюймов. Их носы почти соприкоснулись, и она заглянула в его глаза.

– Элия, – сказал молодой человек, и она почувствовала его голос в каждой части своего тела: ее имя из его уст подняло волосы по всему ее телу, заставило дрожать шею, руки и грудь, а пальцы ног поджались.

– Бан.

– Стоп, – было его следующим словом, и Элия тоже это почувствовала.

Она дернулась.

– Нет, я не хочу останавливаться, – прошептала она. – Я хочу тебя. Я хочу все это, и я знаю, что это опасно, и я не знаю, как именно…

Она подвинула бедра вперед, потому что возможно, знала, как это сделать.

Бан отодвинул ее еще дальше.

– Ты не знаешь, чего хочешь.

– Но я понимаю, – лишь улыбнулась Элия.

Это огромное чувство не было горем или яростью. Оно было теплым, окутывало все ее существо целиком. Она не хотела рассеивать его или отпускать.

– Я знаю так же точно, как и все остальное. Я хочу тебя.

– Это не то, чего хочу я, – произнес Бан убийственным тоном.

Элиа замерла, и весь мир тоже. Даже огонь в очаге, казалось, сделал паузу. В следующий момент Элия поднялась с Бана Эрригала. Ее грудь болела. Она прижала руку к животу из-за тошноты.

– Подожди-ка, – сказал он.

Ей некуда было идти. Элия стояла неподвижно и держала себя в руках. Она была спиной к нему. Ее разум был пуст, поскольку она отказалась от всех мыслей. Бан быстро зашуршал, а потом появился в мокрых, грязных штанах.

Как дочь короля Элия Лир высоко держала подбородок и встретила убогого Бана Эрригала пронзительным взглядом.

Он сказал:

– Мне очень жаль. Я не имел в виду… Я имел в виду… Эль – Элия – Я имею в виду, я не… – Он покачал головой, и его рот исказили боль и печаль. – Ты поцеловала меня, и мы почти… Я никогда не хотел этого ни с кем, кроме как с тобой, и я хочу тебя сейчас. Просто я хочу кое-что для себя и без последствий.

– Да, – прошептала она. Она тоже этого хотела: никаких планов, никакого будущего, никаких последствий.

– Но я не могу. Я знаю, каких существ делает эта кровать.

– Существ? – спросила она высоким, как у воробья, голосом. – Ты не таков, учитывая звезды твоего рождения.

– Ты не знаешь, кто я и что я сделал.

Образы Рори Эрригала появились в ее сознании, как и Моримароса, Аифы и солдат, которых она увидела в Аремории – в мире за этой кроватью, за Хартфаром и Иннис Лиром. Она знала многое из того, что он сделал, и хотела его. Элия знала, кто он такой, и этого было достаточно. Принцесса потянулась к нему.

Он позволил ей коснуться лица, даже поднял свои руки над ее.

– Ты ненавидишь меня за то, что я дочь своего отца? – тихо спросила она.

– Я никогда не смогу ненавидеть тебя, – ответил Бан, и все его тело задрожало.

Он нежно и дрожа поцеловал ее, медленно, словно во время восхода солнца. Элия почувствовала, как слезы катятся под ее пальцами, которыми она держала его лицо, а потом он грубо отстранился, и на его языке застыло яростное проклятие. Он потер глаза. Царапина на предплечье сверкнула свежей кровью.

– Бан, я знаю, что ты сделал. Я знаю, кто ты такой. У меня нет ненависти к этому.

– Я тот, кем себя сделал, – ответил он.

Щеки Элии оставались горячими. Ее тело тоже ощущало его. Она была затоплена смущением, желанием, но больше всего – радостью. Элия хотела заставить Бана чувствовать себя лучше. Она хотела, чтобы он увидел то же, что и она, но… она не знала как.

Горе, ярость или любовь: почему у Элии никогда не было нужных слов?

Они бы нашлись у королевы.

Так что она решила сказать:

– Все хотят от меня разного, и этого никогда не бывает достаточно. Мой отец хочет, чтобы я была звездой, только его, и даже не своей собственной; мои сестры требуют, чтобы я подчинялась им или вообще никогда не существовала; Моримарос хочет, чтобы я была его королевой, и Брона с Кайо тоже хотят этого, но для себя! Даже Аифа хочет, чтобы я правила, если это поможет мне находиться в безопасности. Ты единственный, который когда-либо просил меня быть кем-то для себя. Вокруг нас паутина опасности – война, шпионы, герцоги и короли, и даже этот шторм, этот разрушающийся остров – я не знаю, как все это исправить. Я просто знаю, чего я хочу. Я хочу сделать Иннис Лир сильным, помочь возродить землю и корневые воды, и я хочу, чтобы ты поцеловал меня снова и делал так всегда.

– Почему? – его голос дрогнул.

– Потому что я… – ее плечи приподнялись, а голос пропал. – Только так я знаю, что тебе сказать. Нам никогда не нужны были слова.

– Я думаю, ты такая красивая, Элия. Иногда мне больно от этого.

Она не могла слышать подобные слова. Моримарос сказал, что она красивая, мягко и убедительно. С Баном же они словно боролись: эгоистично брали и брали.

Элия закрыла рот и прекратила попытки заговорить. Вместо этого она опять затащила Бана на низкую кровать и села на него. Голова принцессы была на уровне его талии. Она опять расстегнула его штаны. Его мускулистый живот дрожал, руки замерли по бокам. Элия сосредоточилась на работе, а когда расшнуровала штаны, нежно стала стягивать их с его бедер. Ее глаза метнулись, поскольку она не могла смотреть на него целиком.

Губы Бана приоткрылись.

– Элия, – выдохнул он.

– Мы в самом сердце Белого леса. Брона может помочь нам со всем, что нужно.

– Она не идеальный лекарь, – с горечью сказал он. – Я был у нее.

Сморщив нос, Элия ответила:

– Потому что она хотела тебя, Бан! И я хочу, и ты тоже. Я всегда, всегда хотела.

Его плечи задрожали, дыхание стало прерывистым. Элия откинулась на спинку стула на кровати, натягивая длинную рубашку до бедер и держа его взгляд. Вся ее кожа была напряжена и покалывала: ее губы, соски, ягодицы и все влажное тело болело.

– Бан, – произнесла она.

Он сдался, опустившись на колени на край кровати. Элия потянулась к нему, и Бан склонился над ней. Они скатились вместе, и Элия раздвинула бедра, стягивая рубашку, чтобы снять ее самой. Ей пришлось пошевелиться, когда она застряла под ее спиной, скручивая руки, пока рубашка не соскользнула с ее головы, волоча ее волосы. Бан подпирал девушку на четвереньках. Его дыхание было горячим, скользило по ее груди и ребрам.

В тусклом оранжевом свете костра Элия задрожала. Она коснулась груди Бана: шрамы на фоне его кожи были бледны, некоторые – случайные, другие – в явных узорах языка деревьев. Один из них означал его имя, и Элия наклонилась к этому шраму, поцеловала его, потрогала языком, заставляя Бана стонать.

Он почти не двигался, позволяя Элии делать то, что она хотела, и все еще нависая над ней. Каждая часть его тела проснулась и пылала от желания.

Она вспомнила конкретные инструкции Аифы: «Убедись, что ты достаточно влажная, если не от напряжения и похоти, то от слюны или жира, сделай еще что-нибудь. Не забудь об этом, особенно в первый раз. Постарайся расслабиться! Это тебе не слишком свойственно, я знаю. Надеюсь, ты выпьешь немного вина».

О, звезды, а ее подруга всего лишь в соседнем жилище.

Элия вдруг улыбнулась. Бан не улыбнулся в ответ, но его глаза просветлели.

Она коснулась своего живота, а затем погладила волосы на верху ее бедер, на гребне между ними и просунула пальцы между складками, демонстрируя ему.

– Бан, – прошептала девушка, поглаживая его подбородок другой рукой и подталкивая его лицо вниз, чтобы он посмотрел.

Задыхаясь, Бан содрогнулся всем телом и положил на нее руку. При первом прикосновении его пальца к ее нежной плоти Элия захныкала, приподнимая бедра с матраса:

– Бан, – повторила девушка. Еще настойчивее, громче.

Он пошевелился, тяжело дыша, и осторожно, дрожа, они двинулись вместе, сосредоточенные, словно им было неловко это понимать. Ее руки прижались к его ребрам, бедра раздвинулись, и девушка прошептала его имя на языке деревьев.

* * *

В ночь перед тем как остров раскололся, был сильный шторм.

Ветер шатал небо, создавая невероятно высокие грозовые облака, как замки для затерянных земных святых, бросающие черные тени на весь остров, от побережья до побережья. Все живущие в Иннис Лире спрятались, засунув головы под одеяла, или жалкие ютились и дрожали в гнездах, дуплах деревьев.

Те, кто вынуждены были выйти на улицу, делали это со стиснутыми зубами, защищенными, осторожно следуя по известным путям, держась за руки, сопротивляясь свирепому ветру и кося глазами сквозь проливной дождь.

Потерянные цеплялись за все, что могли найти.

Один из них позволил порезать холодными кинжалами дождя его щеки, готовясь к тому, что должно было произойти. Он был рад столь волнующему, беззвездному небу.

Один мчался в страшном исступлении и не чувствовал дождя. Остались только отчаянные, горящие на щеках слезы, и буря тревоги, озаряющая его изнутри.

Один нашел, наконец, баланс, который так долго игнорировал; ветви, протянувшиеся между всем, что он всегда любил. Это не было выбором или судьбой. Это не была буря, или море, или воды корней. Это было только – причем всегда – сердце.

Другой закричал, чтобы звезды раскрылись, проклиная их далекое бессилие. Как они смеют позволять буре, силе природы ослаблять их, заглушать голоса, которыми они должны были звать его, должны были шептать пророчества для утешения, действия или еще чего-нибудь! Он принял бы все, что угодно.

– Где моя жена? – закричал он. – Что мы с ней сделали?

Рядом с ним были еще двое, Дурак и его брат, поднимавшие человека, когда он падал, спотыкавшиеся в буре вместе с ним. Все они были измучены, их сердца болели.

Остров задержал дыхание, набираясь сил, притягивая ветер и силу. Темнота сгустилась.

Старик продолжал пытаться как можно быстрее бежать сквозь тупую боль и потоки дождя, прорывающиеся сквозь кроны деревьев. Свет был разбит; луны не было, и лишь изредка вспыхивали молнии, ослеплявшие его глаза. Все-таки в каждой вспышке он видел ее, свою потерянную любовь, но потом она снова исчезала в черной ночи.

На лугу мужчина развел руки, крича в темноту, что он не может быть просто так убит бурей без разрешения звезд!

Но земле было все равно. Остров погрузился в бурю. Остров знал, что этот король сделал, что он предал. Остров знал, что в его венах больше нет кровоточащей воды.

Он потерял все.

У него ничего не было.

Ни короны, ни замка, ни дочерей, ни жены.

Звезды покинули его, даже самая любимая звезда. Он был ничем.

Остров же был всем.

Корни, скалы, деревья, порочное небо, облака и дождь, огонь молнии между ним и его любимыми звездами, режущий их на части.

Ничто не может прийти из ничего.

Глупцы держали его за локти, плакали и обещали, что он будет в безопасности, но старик знал, как знал и остров: это была последняя ночь.

Вырвавшись от них, король побежал дальше. Казалось, он летел над мокрой, покрытой мхом землей, между скрипевшими, капавшими и гнущимися под дождем деревьями. Он дышал не воздухом, а огнем, задыхаясь, весь в воде и грязи.

– Лир! – закричала буря. – Где твоя корона?

Ядовитая корона!

Лир!

Буря гнала его. Она сопровождалась дождем и воющим ветром, вспышками света, именно там, где он в них нуждался. Массивный черный собор, разрушенный и отвоеванный лесом, сердце – сердце Иннис Лира.

Король бывал здесь и раньше.

Лир!

Толстые деревянные двери висели криво. Он нырнул внутрь.

Лир забился в угол собора, но дождь все равно лил: не было крыши, но не было и звезд. Музыка послышалась из медных чаш, наполненных дождевой водой – чаши разного размера пели разные песни. Лир почувствовал запах плесени и богатой, плодородной земли.

На кресте, далеко в проходе находился древний колодец. Вода была накрыта каменной крышкой, на которой постоянно плескался дождь.

Мужчина смотрел, тяжело, по-старчески дыша.

Собор был очень темным, но излучал мягкое сияние, как луна или звездный свет, что было невозможно с черным небом над головой.

– Засвидетельствуй! – закричала буря.

Волосы на шее и руках Лира встали дыбом.

Мир некогда короля снова треснул от взрыва света и рева грома.

Отброшенный назад, он с криком ударился о каменный пол.

Ветер кричал, смеялся над его головой, и сквозь тени некогда король хорошо видел тлеющий колодец: толстую гранитную шапку, опаленную и идеально расколотую на две части. Обе половины отвалились, так что устье колодца открывалось в сторону неба.

В ужасе Лир встал и отвернулся. Затем снова протиснулся наружу и побежал. Бормоча себе под нос пророчества, он мчался до тех пор, пока не сломались его кости и пока действительно не ослеп.

Буря замедлилась, затихла. Она расправила мутные крылья.

Иннис Лир вздохнул: очищенный, восстановленный и более чем подготовленный к тому, что будет дальше.

Лис

Бан попробовал дать всему миру ускользнуть, пока лежал, свернувшись в постели рядом с потрескивающим, ярким и теплым огнем, и Элия Лир прижалась к его спине, щекой к его плечу, а ее рука лежала на его ребрах. Буря заставила их спать в жилище. Он закрыл глаза.

Мог ли Бан найти способ воспользоваться этим моментом и продлить его? Ничто, когда она была с ним, не имело значения. Так было всегда. Ощущение было семенем чего-то, чего Бан не признавал, но жаждал. В бледном обещании утра, когда буря станет ясной, а солнце поднимется, он увидит новое будущее, простирающееся перед ним как золотой путь. Мир. Конец мести, конец этого напряженного дисбаланса лояльности – не знать, где его место и кто его любит. Его возлюбленной всегда была Элия.

Им придется уйти, чтобы освободиться от всего этого, полностью выкопать корни Иннис Лира из их сердец и крови, убрать цепляющуюся за них историю звезд. Бан женится на Элии, уедет с ней далеко от Иннис Лира и прошлого в Ареморию, и они найдут место, где они могли бы быть самими собой, какие они есть, без всей этой судьбы, истории и обязательств. Наемным солдатом и козочкой. Или, возможно, фермером и женой-травницей или двумя пастухами. Лавочниками или портными, или пекарями, или кузнецом с верной женой – матерью их оголтелого выводка.

Кем угодно, кроме бастарда и принцессы, кем угодно, кроме звездной жрицы и предателя.

Бан коснулся тыльной стороны руки Элии. Она расслабленно лежала напротив его живота. Ее пальцы скользили по его коже крошечными движениями. От его прикосновения она замерла, и он накрыл ее руку своей. Было ли это вообще возможно – удалить Иннис Лир из их сердец? Кто бы они были без звезд и корней?

– Элия.

– Бан, – ответила она, коснувшись губами его лопатки. Ее вздох был мягким и теплым, катящимся вниз по его позвоночнику, чтобы успокоиться, как горячее клеймо внизу его спины. Молодой мужчина боролся с желанием плотно сжать ее пальцы, чтобы повернуть в кровати и снова прижаться к ней или умолять ее без слов, заползти на коленях и двигаться, как раньше. Чтобы снова сплести их души, пока она не могла оставить его, даже если бы захотела.

Он открыл рот, и у него вырвались слова:

– Пойдем со мной, как только взойдет солнце. Вдаль от этого острова. Мы начнем все сначала, создадим себя сами, без прошлого, вместе.

Долгое время Элия молчала, затем произнесла:

– Но я – часть Иннис Лира, и ты тоже.

– Он разрушен, – пробормотал Бан. – Иннис Лир. И мы разрушены. Но если мы уйдем, возможно, мы сможем исправить друг друга.

Бан дотронулся до кончиков ее волос, вытягивая завитки и отпуская их.

Элия прижалась лицом к его плечу; он почувствовал слезы. Принцесса сказала:

– У нас есть все, чтобы все исправить.

– Почему? Почему у нас?

Голос Элии усилился:

– Помнишь жука, которого ты откопал? Под камнем на летнем лугу. Он был радужно-зеленого цвета, с синим и желтым. Ты надел его мне на палец, как изумрудное кольцо.

Он молча кивнул.

– Я любила этого глупого жука. Сначала, после того как тебя забрали, я искала их самостоятельно. Иногда я представляла себе, как смотрю на звезды вместе с моим отцом, а сами звезды – крошечные яркие жуки, ползающие по небу. Небеса были такими же, как и островная грязь, и все эти звезды, которым поклонялся мой отец, были жуками вроде того, что ты надел мне на палец.

Бан повернулся под ее рукой, лег на спину, и девушка повернулась тоже. Свет костра золотил ее волосы. Ее глаза были так глубоки, что в них можно было утонуть. Она нахмурилась от горя.

Тишина затянулась: что-то было не так. Он не хотел ни о чем спрашивать. Бан хотел существовать здесь без Лиса, без вопросов и заговоров, без всего, чем он был создан, чтобы быть.

Ее большой палец погладил ключицу.

– Элия? – прошептал Бан Лис.

Затем из нее вывалились слова:

– Я знаю, Моримарос послал тебя сюда от его имени. Я знаю, ты был ареморским шпионом и должен был получить железо для этого государства.

Шок, а за ним и волна стыда заставили его замереть. Элия знала, но ведь об этом ей сказал Марс, и никто другой. Что же еще у них общего?

Бан безмолвно приоткрыл рот. То, что они находились сейчас вместе в одной кровати, означало еще одно предательство этого благородного ареморского правителя. Но ведь Бан любил Элию!

– Я… – Бан захрипел. Он сглотнул, пытаясь найти объяснение, которое удержало бы ее в его объятиях. – Я… Мне нужна Аремория, и я должен их уважать. У меня здесь ничего подобного не было, и даже ты… даже ты отпустила меня. Лис – звучит громко, и меня им признали. Не как бастарда, а как солдата. Даже как друга.

– Я уважала тебя. Ты был мне нужен.

Старая боль поднялась в горло Бана и вышла со словами:

– Ты мне не писала, – прошептал он, как ребенок. – Ты никогда не писала мне все то время, что я был в Аремории. Я думал, ты любишь меня, но ты меня отпустила. Потому что так тебе приказал отец!

– Мне не следовало этого делать. Мне очень жаль, Бан. Я не знала, насколько ты одинок. Насколько покинут. Неудивительно, что ты сдал себя Моримаросу, бросив Иннис Лир.

– Я сделал это не для того, чтобы покинуть Иннис Лир! Я сделал это для Моримароса. Он просил меня. Моримарос обращался со мной так, словно я этого стоил.

Элия нахмурилась, и Бан увидел борьбу, с какой она пыталась удержать его взгляд. Она тоже, должно быть, думала сейчас о Марсе, голая и липкая от совместного с Баном времяпрепровождения в этой кровати. Он отчаянно хотел спросить, что было бы между ними, если бы они дали обещания.

Наконец, Элия тихо вздохнула.

– Я знаю, Моримарос хорош, Бан. Лучше Коннли, лучше моего отца, но он все еще король Аремории. Он хочет… – Элия вновь отвела взгляд. – Он тоже хочет жениться на мне, и я верю, он не лгал.

– Иннис Лир. И ты.

– Верно.

– Он будет королем Иннис Лира, если ты выйдешь за него замуж. Даже если он поклянется не осаждать Иннис Лир, твои сестры воспримут это как акт войны. По крайней мере, Риган, с которой я провел эти последние недели. И все знают, что Гэла ищет причины для борьбы.

– Так что же мне делать, Бан? Услышат ли сестры меня? Они отравлены ненавистью. Я пыталась убедить себя, что они будут слушать, но ты здесь и… Бан. Я очень боюсь, они откажутся от меня, прогонят или еще хуже! – Слезы выступили у нее на глазах. – А что Иннис Лир? Он распадется!

– Риган выслушает меня. Я смогу защитить тебя, – отчаянно прошептал молодой человек.

Элия отстранилась, даже когда он держал ее обнаженной на своих руках.

– Так же, как ты защищал Рори? – осторожно спросила она.

Бан бросился с кровати. Он отошел, не зная, куда девать свои руки, шаркал босыми ногами по пыльному земляному полу.

Позади него – тишина.

Обняв сам себя, Бан снова посмотрел на Элию. Она сидела, прислонившись к стене, запрятав ноги под стеганое одеяло. Бан вдруг мрачно сказал:

– Я думаю, мой отец мертв.

– Нет… – прошептала она.

– Отец связывал себя с тобой… с силой вторжения. С Моримаросом. Я рассказал Коннли и Риган. И я оставил его там, между ними; они были в убийственном состоянии.

– О, Бан.

– Я не прошу прощения. Он никогда не ставил меня на первое место. Мой отец не защищал меня, и если он когда-нибудь любил меня, то меньше, чем Лира, или себя, или тех проклятых звезд.

– Но ты…

– Эрригал предал твою сестру, свою королеву, не важно, как и почему, Элия, – свирепо произнес Бан. – Тогда он притворялся верным Риган и Коннли, ориентируясь на Ареморию. Он предатель.

– Ты точно такой же.

– Я тебе не предатель, – соврал он.

Элия усмехнулась и вытерла слезу со щеки резким взмахом руки.

– Я никогда не забуду тебя. – Бан вернулся к кровати и встал на колени, достаточно близко, чтобы прикоснуться к ней, если девушка этого захочет. – И то, что я сказал раньше… я не говорил Марсу все это. Я сделал это для себя и для тебя и из-за корней. Я должен был прийти домой, Элия. Ты права: мы не можем уехать. Мы оба – части этого острова. Это моя кровь и воздух, которым я дышу: даже в Аремории это всегда был Лир. Я хотел бы, чтобы это было что-нибудь другое. Клянусь. Я хотел, чтобы это было государство Марса, я сам так в это верил. Но я не могу изменить себя.

– Я тоже не могу. Я дочь короля, и я люблю Иннис Лир. Я должна помочь сестрам и как-то все исправить.

– Он должен сгореть, Элия. Этот остров разрушен, и ты не можешь поставить его фрагмент назад. Его нужно переделать.

– Это не может быть единственным выходом. Корни должны иметь способность к отрастанию. Прошло всего двенадцать лет.

– Нет, – Бан покачал головой. – Прошло уже больше времени, а корни все так же слабы. Они слабые и просят милостыню. Деревья хотят прославиться сами по себе и на холодном ветру. Им нужны тепло, страсть и солнце, а не только холод, дрожь и звезды.

– Я пришла домой и слушала деревья и ветер в течение нескольких дней, Бан Эрригал. Деревья обратились ко мне за помощью, и я доведу дело до конца. Я должна убедить и своих сестер послушать их. Вместе, втроем мы должны найти правильный баланс, правильное плетение снова стянет Иннис Лир. Нам нужна точка опоры, а не ядовитый корень, но сначала мне нужно найти моего отца.

– Ты его прощаешь.

– Да.

– Я не знаю, Элия.

– Я знаю. – Она ускользала от него, как всегда, возвращаясь к Лиру.

– Это сделал твой отец! И такие, как он, не желающие отделяться от их жестких, звездных путей. От способов, которым у них нет доказательств, и они-то лучше всего служат миру. Какое значение имеет для моей матери и отца, что они не поженились? Да ничего, кроме того, что мужчины изображают важность всего этого! Что это значит, что я родился под луной Драконьего хвоста? Ничего, кроме того, что так решили жрецы.

– Ты его так ненавидишь, – прошептала Элия.

– Да.

– Тогда ты ничем мне не поможешь. – Ее голос был тусклым. Прежнее рвение иссякло, и Бан не знал, что можно сделать.

– Пойми, Элия… Пожалуйста, – сказал он и взял ее за плечи.

В ответ она вспыхнула. Глаза Элии расширились, и она вырвалась от него.

– Не знаю, почему ты его так ненавидишь! – Девушка отбросила руки молодого человека. – Посмотри на себя! Ты сильный и знаменитый! Я слышала, как твое имя произносили с уважением в Аремории и сам король этого государства! Своими поступками ты сделал себе имя за пределами Эрригала или владений моего отца! Заслужил доверие! Уважение! Мой отец и твой презирали тебя как ребенка. Это было жестоко, да, неправильно, да, но, Бан Эрригал, посмотри на себя: ты стал лучше их! Ты мог быть достойным лидерства и любви, но в реальности ты на это не способен. Ты веришь в то, что они сказали о тебе.

Ярость сияла вокруг Элии, как ореол молнии.

Бан предельно спокойно произнес:

– Это правда. Куда бы я ни пошел, я просто бастард, Элия. Шпион и лжец. Я не так уж хорош.

– Ты можешь быть счастлив! Я лучше вижу твои достоинства. Поверь мне на слово. По сравнению с моим отцом. По сравнению с твоим отцом. Я любила тебя, Бан, и я хотела дружить с тобой, владеть твоим сердцем, а ты хотел владеть моим. Так ли важно, простая я девушка или принцесса? Мнения наших отцов сформировали тебя, но мое сердце знало лучше. Поверь мне, упрямец.

Бан медленно кивнул:

– Я тебе верю.

Элия кинулась к нему, вздохнув с облегчением. Она обняла Бана, и ее губы прижались к его шее.

– Хороший мой. Хорошо, – пробормотала она.

– Но я не могу помочь тебе спасти твоего отца.

– Помоги мне спасти Иннис Лир, а не моего отца. Нас, наш остров. Наш дом.

Они долго и мрачно смотрели друг на друга. Шторм успокоился. Остался только ветер, дующий сильно и ровно сквозь Хартфар. Он трепал крыши, подталкивая ставни и двери. Он свистнул вниз дымохода – огонь плюнул в ответ.

– Бан, не делай этого. Не иди против меня.

– Все вокруг – выбор. Ты уже давно его сделала.

Элия сказала:

– Нет. Не любовь. Любовь – это не выбор между разными вещами вроде этих. Любовь должна расти, заставляя сердце расширяться. Она не сужает. Я люблю тебя и Иннис Лир. Я люблю своих сестер и моего отца. Не что-то одно. Ты можешь быть больше себя самого. Тем, кем ты был, тем, кто ты есть, и тем, кем ты хочешь быть.

Бан протянул руку и коснулся уголка ее рта, скользнул пальцами вдоль подбородка Элии.

– Твой отец отправил меня в Ареморию, чтобы избавиться от меня, потому что он ненавидел меня, то ли из-за моих звезд, как он говорил себе, то ли потому что был эгоистичен и хотел иметь тебя только у себя. Ты понимаешь? Такой человек не заслужил твоей любви.

– Он все еще мой отец, и я люблю его. Я знаю, ты не понимаешь это, и прошу прощения. Жаль, ты не можешь. Он заслуживает моей любви.

– Он отверг твою любовь.

Ее рука прижалась к его сердцу.

– Я думаю… он пытался. Может, потому, что его смутили звезды или то, что ему было нужно. Он испугался. Он умирает и теряет себя, и, возможно, это напоминает ему о потере его жены. Далат. Мой отец любил ее больше всего. Больше, чем остров, больше, чем нас. Это был его выбор. И когда она умерла, он развалился на куски, потому что больше ничего не имел! Так и получается, когда любишь что-то больше всего остального, вместо того чтобы иметь широкое сердце. Если бы он любил звезды, и Далат, и моих сестер, то, возможно, он не сломался бы без нее… – Элия прикоснулась губами к плечу Бана и прошептала его коже. – Я никого не буду любить так сильно, что потеряю все, если этот человек потерян. Если что-то делает мир меньше, то вовсе не любовь.

Бан покачал головой и уставился на первый тонкий рассвет, сияющий в окно.

– Я бы выбрал только тебя. И рискнул.

– Выбери меня и Иннис Лир! Выбери меня и всё.

– Так не бывает. Что-то всегда на первом месте. Моя мать выбрала Хартфар, не спросив меня. Мой отец всегда выбирал Рори. Моримарос никогда обо мне толком не думал, ведь ему надо было выбирать корону и страну. Даже ты выбрала своего отца и звезды, а не меня. Ты не сделала меня главным в своем сердце.

– Я была ребенком, – прошептала она.

– Я тоже.

– Но мы больше не дети. Я не могу любить одного человека больше всех. Некоторые вещи больше, чем одно сердце, но это не значит, что сердце не может любить полностью!

– Если бы ты позволила мне, Элия, я бы отдал тебе все, что у меня есть. Это все, что я когда-либо хотел: быть самым важным для одного человека.

– Я не могу, – прошептала девушка. – Я не могу оставить все для тебя, я не могу… выбрать исключительно тебя. Я не буду так делать! Я люблю тебя, и я люблю Иннис Лир, и если я ставлю Иннис Лир впереди тебя, то это не означает, что ты ничего для меня не значишь, Бан Эрригал. Мы люди, а не святые или звезды, мы должны двигаться в какую-то сторону. Я могу и буду выбирать тебя и остров, тебя и моего отца, но я не могу ставить тебя вперед.

Бан почувствовал холод по отношению к Элии.

– Хватит, – сказал он. – Я знаю, ты не можешь. Я знал это. Никто никогда этого не делал.

– Бан, ты просишь меня о невозможном! Я не могу отделить твое благополучие от Иннис Лира или от моего отца! Это все взаимосвязано!

– Нет, это не так.

Грудь Бана болела, а глаза горели.

– Я знаю, потому что Риган и Коннли всегда выбирают друг друга. Твой отец выбирал твою мать, а потом, когда она умерла, он выбрал тебя. Над всем островом!

– И посмотри, какая это катастрофа! – закричала принцесса, раскинув руки. – Ничто по одиночке не содержит Иннис Лир живым, давая биться его сердцу! Это не любовь! Это эгоизм. Это притворство, что мы все только одно. Только звезда, только женщина, только незаконнорожденный. Ты больше этого, и я тоже: я – женщина и дочь иностранной королевы и звездного жреца. Я и то, и другое. Убери один фрагмент, остальные сдвинутся и изменятся… просто надо любить этот остров или любую другую землю. Если звезды плачут и одиноки, прилив не поднимется, а деревья не смогут говорить! Или если деревья – это все, что мы слышим, тогда нет будущего или рая для нашей мечты!

Они смотрели друг на друга через несколько шагов тьмы. Пожар внутри Элии и рассвет внутри Бана. Он не знал, была ли боль, растущая внутри него, любовью или тоской или чем-то гораздо хуже. Она была великолепна. Смелая и красивая, как ее сестры, но она спотыкалась в своей страсти, потому что это было ново для Элии. Он думал, что стал свидетелем рождения звезды.

Но звезда – это не то, что ему нужно. Он был водой корней и ядом, шипящим ветром и тенями. Элия была первым проблеском священного огня, который зажжет небо на тысячи лет.

Бан протянул руку ладонью вверх. Несколько коротких мгновений звезды сияли даже на фоне земного рассвета, яркие, как бабочки или луг, полный цветов или радужных жуков.

Это был их момент, и он угасал.

Элия скользнула своими пальцами в его.

– Я выберу все, – пообещала девушка. – Я буду всем.

Бан подумал о буре.

– Я буду именно тем, кем я всегда был.

Риган

Риган помнила только три вещи из ночи памяти ее матери: ее отец слишком крепко держал маленькую Элию за руку; хлюпанье по грязи звездного поля портило шелковые туфли, которые ей подарила мать. Они сияли тем же синим цветом, который красовался в крапинках глаз ее средней дочери. Еще она помнила бокал холодного красного вина, появившийся, когда она больше всего в нем нуждалась.

После церемония освещения, когда все они вернулись в замок Дондубхан на траурный ужин, Риган держалась рядом с Гэлой. Она вполуха слушала раздраженный комментарий Гэлы, изучая всех людей, смешавшихся в обеденном зале. Две сестры сами возглавляли стол почета, поскольку Лир бродил по длинной комнате за руку с Элией, разговаривая только со своими слугами и графами, молодым князем Астора и старым герцогом Коннли, и, что удивительно, с молодым и красивым братом их матери из Третьего королевства. Риган презирала белые костяшки Лира, которые красовались на плече Элии, прижимавшей к груди складки траурного платья.

Вздохнув, Риган обернулась и поймала на себе тусклый сине-зеленый взгляд. Молодой человек, их обладатель, поклонился и предложил принцессе кубок, полный вина. Он не являлся слугой, был одет в яркий красный пиджак поверх серо-кремового шерстяного, предназначенного для похорон, и имел на шее золотую цепочку, какую не стал бы носить простой слуга. Рот молодого мужчины был красив, хотя и с тонкими губами. Он имел восхитительно царственный нос, как зачарованно подумала принцесса. Прекрасные волосы упали на лоб. Его розовые щеки не вспыхнули сильнее, хотя она довольно смело посмотрела на него. Затем Риган подняла кубок и отпила предложенное красное вино.

Возможно, это молодой принц Аремории. Их отцы в настоящее время ведут переговоры о правилах согласования возможности брака между ними, но принц не проявлял особого интереса к Риган.

– Спасибо, – сказала она, пытаясь угадать, кем мог быть этот красивый молодой человек.

Он слегка улыбнулся и сказал:

– Я сожалею о вашей потере.

Горло Риган сжалось, и она изо всех сил старалась не наморщить лоб. Только ресницы Риган трепетали. Молодой человек кивнул, а затем отошел.

Через неделю она получила письмо под алым воском.

«Я вижу тебя, Риган, дочь Далат», – прочитала девушка на языке деревьев.

Оно было подписано: «Коннли, по линии королей».

Сложив бумагу, она убрала ее между грудью и теплой тканью своего платья. В конце концов, Риган ответила, и их переписка шла медленно, без регулярного ритма, за исключением того, что каждый решил не отправлять новое письмо, пока не получит ответа. Существовала постоянная напряженность между Коннли и Дондубханом, Летней резиденцией, между ним и королем, им и Астором, но Риган снова увидела Коннли спустя полтора года. На этот раз молодой мужчина был шире в плечах, светлые волосы были откинуты назад для демонстрации его поразительного лица. Красно-черное пальто, туго натянутое поверх более дорогого черного, казалось, заставляло глаза Коннли гореть. Этот взгляд и нашел ее там, где Риган ждала свою семью, на валу Летней резиденции, и она часто задышала, хотя и попыталась скрыть волнение на лице.

Риган дотронулась до его руки в тот же день, проходя мимо большого зала, когда отец отпустил их с сестрой, чтобы они с отцом Коннли, герцогом, покинули его без осуждающих женских взглядов. Пальцы Риган едва коснулись его пальцев. Она смотрела прямо перед собой. Затем ушла вместе с Гэлой. Ее сестра повернула в сторону казарм, а Риган осталась бродить по своим покоям, прижимая руку к груди.

Слова на бумаге вначале были их единственным ухаживанием, вместе с крошечными эскизами цветов, или еды, или чем-то еще, что было близко Коннли. Риган вернула прессованные травы для честолюбия и здоровья и посоветовала отличный чай, чтобы успокоить мать Коннли, когда та умирала в мокрой лихорадке, с сильным кашлем. Когда же его мать все-таки умерла, Коннли попросил Риган приехать на день памяти, и она откликнулась, хотя и взяла с собой Гэлу и Элию, чтобы сделать это более формальным королевским событием.

Было легко держать все в секрете от Гэлы. Старшая сестра никогда не спрашивала о таких вещах, как романтика и люди. Риган не обращала на это внимания. Гэла была злой принцессой-воительницей и абсолютно доверяла Риган. Поэтому Риган действовала так, как ей нужно, чтобы быть лучшей поддержкой для Гэлы.

Наедине с Риган в тени дуба, куда Коннли привел ее, чтобы поделиться древним колодцем родословной его отца, он плакал по своей матери. Риган быстро поцеловала его, и он ахнул. После поцелуя слезы Коннли исчезли, и, когда его дрожащие руки обхватили ее локти, дрожь и паника наполнили ее сердце, поскольку все вокруг было слишком большим и ярким, и не было места для света вокруг Риган Лир. Ей не позволили. Звезд не было – только пустое, широкое небо.

В конце концов она убежала, и Гэла упрекнула Риган за то, что та пропадала почти час непонятно где. Риган с легкостью убедила сестру, что она всего лишь разговаривала с мудрым отцом дубов возле замка. Это было отступление, как могла бы посоветовать Гэла перед лицом непобедимой битвы, чтобы собрать побольше союзников на своей стороне.

Только после того как Гэла вышла замуж за герцога, а отец Коннли умер, двое влюбленных встретились снова. Через шесть лет со дня рокового кубка с охлажденным вином. Риган находилась рядом с отцом главным образом из-за ее маленькой сестры, которая уже поселилась для учебы в звездные башни, чтобы стать идеальным питомцем Лира. Коннли был своим человеком и, наконец, герцогом и по титулу, и званию, и он мог найти причину оказаться в Летней резиденции, если там будет Риган, или на севере, в Дондубхане, не побоявшись возражений Астора, лишь бы доказать Риган глубину своей преданности – все, на что он готов был ради нее пойти.

Следующий поцелуй между ними был совсем не коротким.

Риган помнила все их поцелуи, потому что в них они были так близки к звездам. Вспышка света на темном цветочном гобелене; костры, зажженные в низком пуховом ложе, быстрое мерцание, подобное ночным жукам, то здесь, то там, везде, где бы ни жила тьма, всепоглощающая и постоянная, как огонь в очаге.

Теперь его губы были холодными и пахли только кровью. Повозка загремела, и завыл ветер. Молния свирепо сверкала, когда дорога позади них исчезла. Риган прижалась к любимому под толстым брезентом, натянутым над повозкой, прижимая его голову к своему животу и опираясь на переднюю часть повозки. Она пыталась смягчить страдания любимого, возникшие от мучительного путешествия, покачивания, жестких колес.

Крови было не очень много, но Коннли становился все холоднее и холоднее.

Он сказал, когда Куран, железный маг, поднял его:

– Риган, будь храброй. Во мне что-то не так.

Когда они погрузили его в повозку, Риган приказала задержать Бана Эрригала после его возвращения и никуда его не отпускать. Она поднялась к Коннли и попыталась его успокоить. «Побереги силы, любимый», – прошептала она на языке деревьев. Он никогда не говорил на нем бегло. Молодая женщина помнила гордые слова Коннли, что тот научился писать их имена, поскольку хотел произвести на нее впечатление. Никакого намека на огорченный тон или чувство вины. Язык деревьев привлек ее внимание, потому что он узнал ее.

Подул ветер, и мягкий, нежный стон сорвался с губ мужа. Риган пригладила ему волосы. Коннли ненавидел в себе слабость, хотя в ней это ценил. «Стеклянная, острая жена», – иногда говорил он, потому что она носила маску – гладкую, ясную, красивую, но которая давно треснула, и Коннели знал, где опасные края. Он увидел их и даже полюбил, хотя немногие признались бы, что нож, столь смертоносный, может быть сделан из стекла.

Она обняла его, но он едва шевельнулся.

– Коннли, – выдохнула Риган, и имя мужа унес ветер. Повозка накренилась, когда они начали подниматься на холм, и Коннли снова застонал. Она увидела отблеск его глаз. Склонившись над мужем, Риган приложила ухо к его губам.

– Риган, – едва прошептал он. Она слышала звук своего имени во всех видах, но не могла его слышать сейчас, слабый и болезненный.

– Риган – снова прошептал он. – Не теряй себя, когда меня не станет.

– Стой – прошипела женщина. Она не могла дождаться алтаря.

– Стой! – закричала Риган, хлопая по передней части фургона. – Остановись сейчас же!

Возница натянул поводья, и все замерло, кроме ветра. Даже карающий дождь прекратился.

Как можно осторожнее Риган перенесла мужа на пол фургона и начала развязывать брезент над их сиденьем. Когда тот был достаточно освобожден, Риган его оттолкнула: черные и яркие пурпурные облака катились по юго-западному краю неба, но на востоке было ясно – сверкали звезды, как острые осколки стекла. «Не для меня, не от меня», – подумала Риган, стоя на коленях и держась за борт повозки. Темный лес раскинулся у подножия холма позади них. Дорога Вест Лей переливалась через глубокую долину между участками вересковой пустоши. Оставалось несколько часов до замка Коннли и ее алтаря – самого глубокого места силы Риган.

– Леди? – остановившись, обратилась к ней Oсли из свиты Гэлы. Она застыла напротив звезд. Она помогала Риган, управляла лошадьми и не давала другим слугам и дамам Эрригала следовать за ней.

– Помоги мне прижать его к земле.

С Коннли, распластавшимся на влажной, желтой траве, Риган оттолкнула Oсли, а потом сняла свое тяжелое пальто. Она опустилась на колени перед ним в шерстяном платье и чулках, чтобы раздеть мужа и быстро снять повязку с раны. Он дышал медленно и неглубоко. «Его кожа слишком бледная», – подумала она, но луна находилась позади бури, а солнце слишком далеко. Еще одна буря из крови и желчи образовала сильный синяк, покрывающий грудь Коннели, его ребра и живот.

У него было внутреннее кровотечение.

Риган ничего не могла сделать в одиночку. Ни один целитель ничего не мог сделать в этом случае.

Вода стучала по далеким лесным листьям. Ветер над пустошью стал мягче, дразня окружающих перед рассветом, словно усталый вдох.

– Спаси его, – попросила Риган ветер. – Скажи мне, что делать, – попросила она землю.

Молодая женщина провела руками по траве:

– Скажите мне. Помогите мне.

– Он умирает, – шептал ветер.

– Мы не можем спасти его, – ответили деревья.

– Нет! – закричала Риган. Она вырвала куски травы, а затем схватила свои волосы и дергала за них, пока они не загорелись. Глаза Риган наполнились слезами. Она моргнула и наклонилась.

– Проснись, – сказала она и написала «исцелить» на его щеке прохладными слезами.

«Пожалуйста, – умоляла она остров. – Иннис Лир, я твоя дочь, и я все бы отдала тебе, лишь бы спасти его».

Земля под ее коленями сдвинулась. Небольшая рябь, словно от прилива. Риган прижала одну ладонь к земле, а другую – к груди. Усики земли ползли по его бокам, как крошечные черви.

«Святые деревьев и звезды, – прошептала она, – птицы неба и огня, черви мечты, дайте мне силы!»

Коннли вздрогнул, когда его обвила земля.

Золоченое небо сияло на восточном горизонте.

Риган выхватила маленький нож из сапога мужа и порезала себе тыльную сторону запястья. Кровь закапала на грудь, и она написала «исцелить», желая всеми силами, чтобы воды корней по-прежнему лились рекой и она могла искупать его в колодце, найти ближайшую звездную часовню и разбить ее, пока сердце острова не выкачает кровь и через Коннли.

Ветер дергал ее за волосы, и она притащила тяжелую одежду к ногам Коннли и покрыла его живот, чтобы он был в тепле.

В голосе ветра скрывался печальный шепот: «угасание». Ветер уже оплакивал Коннли.

– Тогда пусть я тоже умру, – закричала Риган.

Это был предел магии Земли, как и звездного пророчества: никто не мог заставить тело делать то, на что оно не способно. Корни могут поощрять, вода – выпрямлять, ветер – дарить скорость, звезды – светить надеждой, но если что-то было разбито, даже кровь острова или звездные слезы не могли это исправить.

Риган поцеловала мужа. Она открыла его рот своим губами, пробуя на вкус уголки его губ, края его зубов, и он наклонил подбородок, жестко вздохнув. Коннли поцеловал Риган в ответ. Одна его рука нашла ее шею, скользнула к голове, пальцы прошли сквозь спутанные темные волосы. Вспышка – это та последняя звезда, на которую могла претендовать Риган. Его хватка напряглась, затем ослабла, его рука медленно опустилась, а дыхание остановилось.

– Нет, – прошептала она, и нож в ее руке щелкнул. Женщина направила его на свои ребра, остановившись на мгновение, чтобы заговорить на ветру:

– Сердце за него, моя жизнь и кровь за него, возьми, возьми, что угодно.

Со всей силой Осли ударила Риган по плечу, сбила ее с ног и перехватила нож.

– Нет! – вскрикнула Риган и, задыхаясь, навалилась на Осли.

– Моя госпожа убьет меня, если я позволю тебе умереть, – сказала Осли. Она отбросила нож, все еще прижимая к себе Риган. Та попыталась дотянуться до мужа. Ее пальцы лишь задели его волосы.

– Отстань от меня, – приказала она тихим, отчаянным шепотом.

Осли повиновалась.

Риган подползла ближе к Коннли, прижалась щекой к плечу мужа и обхватила одной рукой его голову.

Солнце вспыхнуло длинной линией на горизонте, сигнализируя о конце ночи.

Элия

Рассвет пробился сквозь грозовые тучи, нависшие над Белым лесом, и изодранные, разорванные деревья поблескивали на солнце розовыми каплями дождя.

Элия открыла дверь дома Броны, провожая Бана.

Девушка завернулась только в одеяло, Бан надел чистую рубашку, позаимствованную из содержимого дорожных сумок графа Дуба, и пальто матери, севшее на его плечи. Они сделали с его волосами все, что могли, заплетя их в косы. Бан все еще казался диким, хотя это могло объясняться выражением его лица или впалостью его щек. Он задержался в дверях. Взгляд Лиса Бана, потяжелевший от всего, что случилось между ними, остановился на Элии.

Элия впервые за много лет почувствовала себя целой. Она видела пути, по которым они следовали и по каким именно причинам, те решения, которые они были вынуждены принять только для себя и никогда друг для друга. Прежде чем отпустить Бана, Элия нуждалась лишь еще в одном его ответе.

Она сложила руки перед собой: не от боли и не от большой, какой-то грызущей раны внутри, а просто царственно и уверенно, как королева, которой она и должна была стать.

Элия спросила:

– Чего же ты хочешь теперь, когда эта буря прошла?

– Я сам и есть буря, – пробормотал Бан. Он наклонился к девушке, пока его лоб не коснулся ее, и слова Бана защекотали ее скулу у уха. – Я хочу, чтобы этот остров рухнул, и посмотреть, что в итоге поднимется. Узнать, кто сможет трансформировать всю разрушенную мощь во что-то сильное. Это будешь ты?

– Звезды и черви, Бан Эрригал, – прошептала девушка, дрожа.

– Мне пришлось вернуться домой. Это то, что я должен был сделать. Растащить Иннис Лир на куски, чтобы показать твоему и моему отцам и всем, кто верит, как все воистину хрупко и как на самом деле они ошибаются.

– Я тоже ошибаюсь?

Бан прижал девушку к дверному косяку. Тело к телу.

– Что ты хочешь, Элия Лир? – спросил он, а потом нежно поцеловал принцессу.

Она приветствовала поцелуй, наслаждаясь его теплотой и простотой, когда все кругом было непросто. Губы, язык, их зубы и сердца.

Элия откинулась на спинку стула и произнесла:

– Я хочу спасти всех.

– Значит, ты против меня, – прошептал он, расположив мутно-зеленые глаза слишком близко к ее.

– Нет. – Она коснулась его губ пальцами и оттолкнула молодого мужчину. – Я хочу спасти и тебя тоже.

По мрачному выражению лица было ясно – Бан ей не верит. Она заставит его поверить, так же, как и своих сестер.

– Иди к Гэле и приведи ее ко мне в замок Эрригал. Я заберу своего отца и пойду за Риган. Мы будем ждать там, и когда ты и моя старшая сестра придете, то увидите, что я могу сделать.

– Я пойду к Гэле. – Губы Бана едва шевелились под ее пальцами.

– Хорошо. – Она снова начала целовать Бана, но внезапно появилась Аифа.

– Элия, – произнесла с широко раскрытыми глазами Аифа. Она приближалась сквозь хлюпающую грязь с женщиной позади себя. – Ты…

– Я должен идти, – пробормотал Бан.

– Береги себя, Бан, – сказала Элия. Он кивнул, затем взял пояс с мечом и оставил девушек.

Элия видела, как он уходил, когда они были еще плачущими детьми, его плечи тряслись в горе от несправедливости. Он видел, как она уходила в прошлом месяце у стоячих камней: он пылал, как факел, зажатый в своем подсвечнике, а ее сердце замерзло и оцепенело.

Это был третий отъезд, и Элия не содрогалась в горе и не застревала на одном и том же месте. Она была готова.

Элия радовалась вчерашней буре и всей ее необузданной силе, столкнувшей принцессу с Баном. Буря прошлась по небу прошлой ночью. Звезда провалилась сквозь тьму и приземлилась там, где он родился – в корнях Иннис Лира, в зарослях шипов и диких теней. Независимо от того, что было дальше, здесь находились нити звездного света, и Элия понимала их.

На опушке леса летала стайка лунных мотыльков, а бледные духи бросались в мерцающие тени, как раз туда, где Элия уже не могла видеть. В звуках тихого течения ручья Элия услышала безнадежное эхо имени ее звездной сестры, но лес больше ничего не скажет.

Лис

Ворон распростер черные широкие крылья – дуги тьмы против ярко-зеленого утра. Затем он спрыгнул с груды камней и, пролетев мимо полога леса, взмыл в глубокое голубое небо. Один крик мага, и он исчез на востоке, по направлению к Аремории и ее королю.

Бан уселся на руины, о которые споткнулся, – на останки какого-то давно умершего лорда. Мох окаймлял осыпающийся каменный фундамент, в трещинах росли небольшие папоротники и кусты ежевики. Он опустил голову на руки. Кожа его на ощупь была влажной, вытертой осколками стекла. Это было последнее послание, которое Лис Бан мог бы отправить Моримаросу из Аремории. Он не был создан для порядка и служения, для парящих шпилей чистого, осторожного Лиониса. Бан был диким, и этот яростный остров владел его сердцем.

Однако молодой человек сожалел, что причинил боль Марсу, и был эгоистично рад, что его не заставили находиться там в момент, когда король поймет, что Бан его предал.

Бан провел руками по бедрам. Руины – вот в чем больше всего нуждался этот остров: места для деревьев, чтобы поглотить башни и валы, для затопления колодцев, чтобы некому было читать звезды в течение ста лет. Сровнять замки Лира с землей, позволить ей восстановиться и развеять семя над королевскими дорогами. Продемонстрировать людям холодных пророчеств страх по отношению к этой земле, которую бы они тогда быстро покинули. Корни заслуживали большей любви. Сбросить эти стоящие камни в океан.

Вот что бы сделал Бан, будь он достаточно могущественным магом.

Риган может ему позволить.

Хотя Гэла предпочла бы убить его.

Бан содрогнулся от этой мысли.

Пять лет назад Бан чуть не умер в Аремории, лишь те сострадающие деревья спасли его, окутав его корнями и напомнив ему, что такое сила. Бан думал, его миссия состоит в том, чтобы повысить свою репутацию, стать великим, а потом вернуться домой. Доказать свою состоятельность, показать Лиру, своему отцу и всем им, что Бан выше любого пророчества. Заставить их понять факт: он был бастардом, но станет могущественным благодаря земляным червям и проклятым звездам в небе.

Теперь-то Бан понял, как именно он мог себя проявить – принять их звездно-сумасбродные убеждения, использовать им понятный язык и взять в руки то оружие, которое они использовали против Лиса Бана.

Впрочем, такие вещи не вызывали тепла в его венах и не давали дышать его духу.

Он пойдет к Гэле Астор, как и просила Элия. Бан пойдет, но он покажет Гэле, как сжечь остров дотла. Станет воином с дикой, естественной силой, в котором она больше всего и нуждалась. Риган доверяла Бану: он ей нужен, она согласится. Он поможет им начать новую империю в мире, не запятнанном отцами. Он скажет: «Да, вы должны послушать Элию, хотя она просит невозможного, а затем удержать ее при себе в то время, пока мы разрушаем все, что когда-то создал ее отец. Я сделал это дважды, поскольку мой собственный отец мертв. Я бросил единственного короля, который когда-либо уважал меня».

Если Бан смог это сделать, то это же доступно и им. Теперь он был свободен. Свободен, чтобы стать лидером острова и вернуть магию, возрождение на голодную землю. Однако его первая миссия была местью за разорение, которое совершил Лир.

Лес согласился и в доказательство вернул потерянный меч Бана, выкованный из перешептывающейся стали Эрригала. Подарок в помощь его намерениям. Деревья и ветер пели молодому человеку, ведя его к грязному холму, где Бана ждал меч, вонзившийся в землю, сверкающий и словно очищенный пятнистым солнечным светом.

Бан снова коснулся рукояти, и меч жадно вздохнул.

Кто-то еще вздохнул.

Не дерево, но…

Бан погрузился в безмолвие и прополз по суглинистому участку мертвых зимних листьев, навстречу звуку.

Еще один вздох.

И еще.

Ритмично. Кто-то спит и храпит. «Земной святой, – подумал Бан, испытывая головокружение. – Может быть, даже старый каменный гигант или лесной дракон».

Сердце Бана забилось сильнее. Он даже не рискнул бы шепотом спрашивать деревья. Они привели его сюда, так как знали, чего ждали, и не открывали до сих пор – словно вели с ним некую игру. Бан достиг мягкого, небольшого луга. Последние капли дождя виднелись на грязной траве, и в тяжелом течении ручей изгибался по краю.

Старик спал, прижавшись к покрытому мхом гранитному валуну у ручья. На нем был изодранный халат, а его волосы были спутанными и сырыми. Длинное лицо его склонилось в тяжелом сне.

Земля качнулась под ногами Бана. Кровь ударила ему в уши. Он стоял, ошеломленный.

Это был король Иннис Лир.

Бан резко развернулся, но поблизости больше никого не было. Щебетали птицы, и лесной полог приятно дрожал, разбрасывая крошечные капли дождя на лоб Бана. Он шагнул на солнечный луг, обхватив рукоять своего меча. Другую руку он поднял ладонью вверх, словно спящий старик был диким кабаном, львом или смертоносным медведем.

Бан медленно подошел и стал улыбаться.

Он мог сделать все что угодно с этим глупцом, оставшимся в одиночестве в сердце леса. Воткнуть голодный клинок в кишки Лиру. Ударить его по голове зубчатым обломком скалы. Разбудить его шепотом, прежде чем мягко задушить. Попросить у ясеня разрешения похоронить короля глубоко в земле, пока его не съедят черви.

Это очень сильно повредит Элии.

Бан стиснул зубы и зашипел, но этот старик, ужасный король заслужил это и многое другое за то, что он сделал: не только из-за Бана, его дочерей, его королевы, возможно… даже из-за того, что король сделал с этим островом. Воды корней должны быть освобождены.

Такого шанса может больше и не представиться, но если Лис Бан убьет его тайно, без последствий, то ничего не сделает для острова, ничего никому не докажет.

Он наклонился и поднес руку ко рту Лира, чтобы почувствовать его слабое дыхание.

«Иногда я не могу даже дышать, когда он рядом, – говорил король Бану, отмахиваясь от самого его существования. – Зловоние его звезд рождения загрязняет этот воздух».

Бан знал, что именно он предпримет.

Колдун Бан притаился между двумя молодыми боярышниками на краю чистого, стремительного ручья. Обнаженный для корней и ветра, он нарисовал грязные линии на груди, по спирали вниз по рукам и ногам, и с помощью крошечного ножа. Затем он вытравил свое имя рядом с именем бывшего короля, сверкая кровью, капающей с его собственной кожи.

Боярышники дрожали от возбуждения. В них столько лет не было магии, что они ничего не поняли. Это была магия смерти, магия червей, питающихся корнями, магия, приносящая пищу миру, распад и возрождение, избыток жидкости.

Маг выдохнул в ладони, где лежали соединенными вместе две скорлупы грецкого ореха. Не хватало ядра. Он заменил орехи собственной кровью и украденными серебряными волосами.

«Дыхание и смерть», – прошептал он ореху на языке деревьев, радуясь, что дневной свет затмил все звезды, и они не смогут стать свидетелями его поступка. А может, они все равно увидят – маг не знал. Он знал лишь кровь земли и шепот листьев.

«Дыхание и смерть», – прошептал он снова, и боярышники отозвались эхом.

Заклинание будет его последним оружием, утешением, куда бы он ни пошел.

Защитой, торжествующим смехом. Последним словом, которое нужно запомнить.

Этого ему не простят.

Гэла

Было холодное, свежее утро, когда Гэла вывела своих слуг из Асторы.

Они направились на север через предгорья к замку Дондубхан, где муж уже претендовал на зимний трон, и Гэла горела желанием присоединиться к нему. Две ночи яростных штормов смели остатки лета, прочесывая холмы с последними цветами и рисуя льдом вниз по зубчатым вершинам Горы Зубов – вечно удаленного призрака. Армия Гэлы – бурная река розового, черного и серебряного цветов – быстро маршировала через болота. Они молча прошли мимо звездного поля. Их взгляды на тот момент были полны уважения, поскольку даже наименее религиозные путники знали – именно здесь в прошлом отдыхали короли и королевы, здесь, где соединялись звезды и скалы, чтобы соединить небо и землю.

Гэла упивалась холодным ветром, хотя зиму презирала: слои шерсти тянули ее вниз, а постоянные снегопады на севере заманивали принцессу в ловушку, где было мало места, темень и трудно дышать. Тесные кварталы, пот, сосновые благовония и все время огонь, и мокрые от тающего льда носки. Все было чересчур угнетающим и подавляющим, сильно нагруженным воспоминаниями. Далат любила зиму, была очарована кристаллами льда и узорами снежинок, иногда даже оставляла открытым окно и тратила дрова, чтобы согреться. Она оборачивала себя, Гэлу и Риган в массивные медвежьи шкуры – смотреть, как падает снег, такой холодный и тихий.

Это было до появления Элии, громкого и прерывающего.

Гэла не переносила запаха меха зимой.

Однако это было еще не самое темное время года, и Гэла возглавила свою армию, чтобы присоединиться к Астору в месте, где она провела свои детские годы. Вместе они будут продвигаться на юг, чтобы забрать Лоубинн и Бридтон, сокрушить высокомерные претензии Коннли, пока тот находился в Эрригале. Если он завладеет железом, то Гэла не видела никаких причин позволить Коннли думать, что он сможет сохранить север.

Единственное, о чем жалела Гэла – она ушла до того, как вернулась Осли, доставив письма в Эрригал, но ожидание отняло у нее больше времени, чем следовало, а Гэла не могла ждать.

Осколки холодного ветра оцарапали горло Гэлы, когда она глубоко вздохнула, чтобы приказать ее слугам поспешить. Теперь, когда они пересекли Звездное поле, цель уже стала видна.

Замок Дондубхана охватывал Таринниш, крупнейшее, глубочайшее озеро в Иннис Лире. Его название на языке деревьев означало «скважина острова», и это было одно из немногих словосочетаний, которые они все еще узнавали. Даже в разгар лета черные воды были холодными от горного стока.

Гэла повела своих людей от карстовой равнины звездного поля вниз к болотам, близлежащим озерам и рекам, которые их питали. Они вышли на западную дорогу Дув, сужавшуюся здесь и построенную из камня, чтобы подняться из грязи и пересечь реку Дув через три толстые каменные арки. Не более двух лошадей могли идти в ряд последние сто футов до укрепленной первой стены Дондубхана. Стена опиралась на фундамент, такой же старый, как и сам остров: кучка массивных блоков базальта сине-серого цвета, подаренных первыми людьми с земли святых, вытесненных из корней полностью сформированных валунов и колонн. Если верить легендам. Снова и снова поколениями графы и короли строили все более высокие стены, добавляя и внутренний замок, и укрепленные башни, чтобы наполовину окольцевать озеро Таринниш. При яркой луне стена замка жутковато светилась, как болотные огни или блуждающие духи.

Сегодня вечером рядом с темно-сине-белым лебединым флагом Лира гребень лосося Астора взвился на самой высокой башне, щелкнув на ветру. Мужчины на переднем валу подняли руки – поприветствовать Гэлу и ее мужчин, водрузивших знамя. Подъемный мост был открыт, как широкий деревянный язык, но армия Гэлы была вынуждена ждать, пока поднимут зубчатые железные ворота, чтобы они прошли.

Гэла подтолкнула свою лошадь через двенадцатифутовый тоннель на внешний двор. Копыта слегка стучали.

Люди поехали к центру, Гэла остановила свою лошадь и приказала своему капитану также остановиться и возглавить только первый отряд слуг: внутренний двор был заполнен солдатами, перегородившими края так, что не все ее люди смогли бы войти.

Ее муж ждал верхом, находясь на переднем плане его войск.

Солнце отражалось от грудной пластины Астора, образованной из трех арочных лососей в трилистнике. Его шлем был привязан к седлу, в остальном Астор был в полном военном снаряжении, включая большой меч на поясе. Пятьдесят его лучших мужчин метались по обе стороны от Астора, готовые к бою. Пять широких синих башен Дондубхана стояли, оттеняя его власть.

Впечатленная, Гэла направила свою лошадь к Астору.

– Муж, ты не оставил мне времени надеть броню. – На лице женщины появилась жадная улыбка. – Я рада видеть тебя в столь отличной форме и готовым преследовать нашу великую цель.

Астор не улыбнулся в ответ. Его бледное лицо оставалось неподвижным.

– В этом не будет необходимости.

Гэла прищурила глаза.

– Без меня ты не отвоевал бы пограничные города.

– Я все смогу сам.

– Почему же?

– Ты больше не моя жена, и у тебя нет причин ездить верхом рядом со мной.

Старшая принцесса громко рассмеялась, чтобы эти слова услышали и приняли близко к сердцу ее слуги.

– Однако ты-то мой муж, и именно поэтому женат на будущей королеве Иннис Лира. Возможно, разум моего отца заразил и твой, ты тоже предаешь женщину, к которой был расположен?

– Слезь с лошади, Гэла. – Астор взмахнул рукой в перчатке, и десять его людей спешились и приблизились к старшей дочери Лира. Она знала их всех. Они охотно называли ее своей госпожой. Только двое не держали ее в почете.

– Нет, – ответила Гэла. Ее сердце колотилось, как будто воительница готовилась к битве.

Астор кивнул, слегка вздохнул и сжал губы. Затем сказал:

– Задержите ее.

Мужчины отъехали, а те из команды Гэлы, кто вторгся во двор, приблизились к ней в ответной угрозе.

– Стоять, – приказала Гэла людям Астора.

Они остановились. Некоторые нервно оглянулись на хозяина.

– Астор, зачем ты ввязался в этот бред? – Рот Гэлы изогнулся от отвращения.

Герцог громко произнес:

– Преступление леди – измена ее отцу, пока зима – он остается королем этого острова; а далее и измена мне, своему господину и мужу.

– О, Кол, – ответила Гэла. Трепет, который она испытывала, был не ужасом, а лишь предвкушением. – Я – Гэла Лир, дочь королей и императриц. Эти люди вокруг нас принадлежат мне и моему острову, а не тебе, если ты уже не со мной.

– Задержите ее, – приказал Астор, уверенный в своем авторитете.

Стоя в стременах, Гэла крикнула:

– Так сделай это сам, если хочешь быть бо́льшим королем, чем я.

Лицо Астора потеряло розовую окраску, губы побелели и напоминали теперь червей. Рывком Астор подтолкнул свою лошадь вплотную к ее.

Гэла посмотрела в бледные глаза мужа, улыбнулась и спрыгнула с лошади. Гэла путешествовала, одетая в темные кожаные доспехи и кольчужную юбку с тяжелыми шерстяными брюками. С седла свисал палаш ее деда. Навершие было в форме лебедя и украшено голубым топазом в простой перекрестной оправе. Она подошла к лошади Астора и схватилась за его тяжелые ботинки.

– Арестуй меня, если сможешь.

Он оттолкнул женщину и вылез из седла. Поскольку Гэла не отступала, Астор опустил руку, и их груди выровнялись.

– Я пришла сюда, – сказала Гэла, – чтобы возглавить обвинение против Коннли и забрать весь север нам, но ты встречаешь меня, как будто меня не знаешь и мог бы состояться без моего участия.

Астор сжал рукоять меча в рыбьих ножнах и мягко сказал:

– На самом деле ты предала меня, Гэла, уже много лет назад, а теперь не повинуешься. Наш брак был ложью, и ты доказала, что никогда не заботилась ни об Асторе, ни о моих людях. Ты заботилась лишь о собственных амбициях. Когда мои люди рассказали о том, что ты сделала с графом Дубом – твоим родным дядей, я понял – ты проиграла, подобно Лиру. Я присоединюсь к Кайо, чтобы вернуть этот остров Лиру. Элия будет прекрасной, нежной и женственной нашей королевой.

Гэла промолчала. Прозорливое сожаление заставило ее не проронить ни слова.

Она собиралась убить своего мужа сегодня днем.

У нее кружилась голова от этой мысли, но она наслаждалась ею.

Астор положил руки Гэле на плечи.

– Ты будешь содержаться в хороших условиях или даже, если захочешь, мы организуем сопровождение к людям твоей матери. Здесь ты представляешь опасность для себя и для всего острова. Ты – неподходящая жена для меня, учитывая все то, что ты сделала сама с собой.

– Ты предпочитаешь отпихнуть меня в сторону из-за пускающих слюни младенцев? – пробормотала женщина. – Предпочитаешь собственных детей амбициям и короне? О, я недооценила тебя, Кол.

– Да, это так. Я всегда хотел иметь корону, и я намерен бороться за нее, но какой смысл в короне без наследства?

– В силе, в совместном правлении, чтобы сделать наследником каждого ребенка на этом острове, Кол.

Глубина разочарования в нем удивила ее, а удивление всколыхнуло гнев.

– Ты лгала мне с самого начала. Ты никогда не хотела меня. Ты никогда не хотела мужчин. Хотя утверждала, что хочешь быть королевой. О каком виде партнерства, совместной работе может идти речь, если все основано на такой лжи?

Гэла обнажила зубы в злой улыбке и ответила:

– Я всегда хотела быть королевой, в этом направлении на этом проклятом острове мои звезды проложили особый путь. У меня сейчас есть то, что мне было нужно от тебя, глупец, и я могу закончить со всем остальным уже без тебя и без необходимости делить свою корону.

– Я любил тебя, – прорычал Астор, словно для Гэлы это имело значение.

Гэла перестала улыбаться:

– Я уважала тебя, но не более того.

Его лицо вспыхнуло от гнева, и он снова закричал:

– Хватайте эту женщину!

Гэла следила за своими слугами. Она сурово встретила их взгляды.

– Никто здесь не имеет полномочия арестовать будущую королеву Иннис Лира, Кол Астор, но сама она может бросить тебе вызов.

Мужчина снова положил руку на рукоять своего меча.

– Я скорее умру, чем позволю тебе тащить меня вниз.

– Я могу сказать то же самое, муж. – Гэла потянулась, и солдат Диг, находившийся рядом с ней, вложил меч в ее руку.

Она не стала ждать, а мгновенно взмахнула им изо всех сил. Астор едва успел, споткнувшись, блокировать. Гэла толкнула его плечом, сбив с ног. Он хмыкнул, и прежде чем Астор смог отреагировать, женщина вытащила нож из-за пояса и умело всадила его между пряжками стальной пластины, прямо в подмышку.

Астор открыл рот и посмотрел на ее руку на рукоятке.

Гэла вытащила нож. Кровь хлынула сквозь стеганую шерсть его гамбезона, красная и горячая. Она узнала от него, еще в тот первый год, как правильно наносить смертельный удар.

– Ты тоже недооценивал меня, Кол, – пробормотала Гэла, раскрывая руку, чтобы он упал на нее. Она схватила его под другое плечо и осторожно опустила на колени. – Ты всегда недооценивал мои амбиции и мою целеустремленность. Я сделала бы все для моей короны и острова, пусть даже ты лапал меня, пусть бы ты вложил в меня свое семя, думая, что оно, возможно, когда-нибудь укоренится. Ты смотрел на меня с тех пор, как я была юной девушкой, как на вещь, которая могла принести тебе желаемое. Однако ты всегда был для меня лишь инструментом. Я вышла за тебя замуж и потом стала тобой. Помни, умирая, о чести создать сильнейшую правительницу Иннис Лира из когда-либо существовавших.

Дыхание сорвалось с его губ, но Астор не смог набрать достаточно воздуха, чтобы заговорить.

– Люди Астора и Лира! – закричала Гэла, стоя рядом с умирающим мужем. С орудия убийства на ее запястье капала кровь. – Вы можете выбирать, пока его кровь не перестала течь. Попробуйте пойти против меня, и тогда сегодня здесь будет бойня. Все наследие прекрасного духа Астора погибнет и станет отходами. Или идите со мной, и мы уедем уже сегодня днем, чтобы вернуть все древние земли во имя нашего герцога, мужа нового правителя Иннис Лира.

Народ молчал, и Гэла схватила мужа за шею. Она жаждала битвы и надеялась, что мужчины выберут не ее, поэтому Гэла будет вынуждена бросить тело Астора на землю и дать волю ярости. Позволить себе самой бороться до момента триумфа или смерти.

Ее улыбка была устрашающей.

Астор держался за ее бедра, прижав лицо к ее боку. Она погладила его волосы так, как ему нравилось. Муж никак на это не отреагировал. Он соскользнул вперед, и кровь брызнула на землю, когда он медленно падал, успев, однако, подставить ладони. Его тело какое-то время сотрясалось от усилий, и в итоге Астор рухнул.

Раздалось несколько печальных вскриков, но никто не бросился вперед.

Слуги Гэлы уже вталкивались во двор, давясь и теснясь.

– Гэла Лир! – как медведь заревел Диг.

– Гэла Лир!

– Гэла Лир!

Женщина-воительница подняла руку, призывая к тишине. Она наступила – напряженная, готовая лопнуть. Гэла покачала головой и насмешливо, и грустно. Наконец, один из первых капитанов герцога опустился на колени, обнажая меч. Он держал клинок рукой в перчатке, затем поцеловал свое оружие.

– Гэла в Асторе и Лире! – сказал он, открывая преданные глаза.

Гэла царственно кивнула, затем присела, чтобы схватить мужа за плечо и перевернуть его на спину. Он застонал. Кровь покрывала его спереди и сбоку. Грудь Астора едва вздымалась. Гэла нежно коснулась его рта, прошлась костяшками пальцев вдоль его подбородка. Она странно онемела, хотя узнаваемый восторг злости, перемешанной с будущим горем, появился в ее сердце. Гэла вскоре это почувствует: горе потери необходимого союзника. Мужчины были дураками с отсталыми взглядами, кружащими им головы. Астор мог бы получить все, если бы позволил Гэле править так, как она хочет, и обуздал бы собственные желания.

Затем герцог Асторский умер, и его жена положила нож, которым его убила, ему на сердце.

Семь лет назад, Астора

Кол стал герцогом Астора, когда ему было двенадцать лет. Его отец погиб от перелома спины, полученного во время плановых военных учений. Это означало, что Колу было всего на два года меньше, чем Лиру, когда он стал королем. Кол помнил ясное утро в Летней резиденции, когда читали пророчество, предсказавшее приход и гибель истинной королевы Лира. Кол вспомнил первое знакомство с Далат, ее нежную теплоту и жизнерадостность, казавшиеся такими чуждыми суровым болотам Иннис Лира. Он вспомнил, как, шатаясь, она выходила из звездной часовни, жена и королева, а также вспомнил, где он стоял, когда услышал, что приехала ее первая дочь.

Даже в пятнадцать лет он уже знал, что громогласная Гэла была его самым верным путем к большей власти. Астору нужно было только набраться терпения и подождать ее. Узнать, что она за женщина, как лучше ее использовать, а потом склонить на свою сторону. Опора или партнер, беззащитное существо или королева – Кол держал при себе все варианты, пока она росла. Он всегда был щедр и дружелюбен по отношению к Гэле, направляя ее в Астору, хотя и не слишком открыто из боязни, что некоторые другие люди (в частности, ее король-отец) сочтут его недостойным.

Изначально он не хотел отношений с Гэлой, кроме своих горячих амбиций за корону. Это доказывало, что хотя его пороки могли быть многочисленными, желание зачать ребенка в его постели среди них изначально не присутствовало. Оно появилось, только когда ее мать умерла, а Гэла пришла в Астору разъяренной молодой женщиной, поэтому-то Астор внезапно и яростно распознал ее плотскую привлекательность. Больше пяти лет он собирал информацию о Гэле, о всех ее симпатиях и антипатиях, выжидал, обучал Гэлу в качестве наставника, представлял ее своим слугам, ожидая, когда девушка сблизится с ним.

В конце утренней тренировки она попросила поговорить с ней сегодняшним вечером наедине. Пот и пыль остались на концах ее волос, Гэла тяжело дышала от напряжения. Ее грудь вздымалась над кожаными доспехами, застегнутыми спереди, а ее карие глаза были столь большими, глубокими и яркими, что Астор представлял их в своих фантазиях. Гэла приподняла подбородок и сказала: «Я хочу поужинать с тобой сегодня вечером, Кол Астор, причем наедине. Обсудим будущее». Астор сохранил свою традиционную улыбку, несмотря на сиюминутное желание и внутреннее торжество.

– Это будет честью для меня, – сказал он, зная, чего она хочет.

Той зимой Гэле Лир исполнился двадцать один год, и пришло ее время выходить замуж. Астор ожидал, что будет ее мужем. Они не договаривались об этом явно, когда она только пришла в его земли, но существовало понимание: в обмен на предоставление доступа к его воинам-слугам, к жизни с ними и чтобы научиться сражаться, Гэла должна была связать свою судьбу с его.

Так как он являлся герцогом самой большой и сильной области во всем Иннис Лире, существовал единственный способ отплатить ему – сделать Кола королем рядом с ней. Так и следовало из звезд Гэлы: ей было суждено полагаться на чужую силу.

Поэтому он встретил ее, как король, в своей личной столовой, готовый к ее подчинению, благодарной плате за его великодушное покровительство. Грубые каменные стены, украшенные только величественными знаменами с лососем; теплый ревущий огонь в очаге, достаточно широком, что там можно было зажарить свинью; длинный деревянный блестящий стол; две скамейки с высокими спинками и единственное узкое арочное окно, выходившее на нижний двор и в сам город Астора. Это место было отмечено символами его власти, но не в большом количестве, совсем не так, как в большом зале. Гэлу здесь оценили по достоинству, она имела возможность вплести в эту комнату собственные силу и детали. Астор был достаточно самовлюбленный, поэтому тщательно мылся и хорошо одевался, несмотря на то, что обычно никто не обращал внимания на модные атрибуты. Его лучшая темно-розовая туника демонстрировала широкую мужскую грудь и силу рук, а черные брюки обхватывали его могучие бедра. У него был лакей, заплетавший мужчине волосы в три борозды и подстригавший бороду. Хотя Астор не был так стар, чтобы приходиться Гэле отцом, он напоминал о своей силе и мужественности, где только мог.

Несколько минут он размышлял, не взять ли с собой кольцо герцогини. В конце концов Кол надел его на свой мизинец. Пусть девушка заметит и осознает, что он был так же честолюбив, как и она. После этого они могли бы закрепить их общение, торгуясь и выпивая. Она бы взяла его кольцо, а он отвел бы ее в свою постель. Великолепно.

И в те короткие ночные часы, после близости, когда он удовлетворит ее, он заведет разговор о короне.

Он позволил себе лишь один маленький бокал любимого вина из Аремории, пока ждал девушку.

Гэла прибыла как раз в тот момент, когда солнце село. Ее вызвали через дверь охранника. Кол обычно не прибегал к их помощи, будучи достаточно уверенным в своей способности защитить себя, но в этот раз решил действовать как король.

Девушка вошла, одетая в смелое темно-синее платье с разрезами по бокам. Оно напоминало военный плащ, а рукава были стеганые, как у гамбезона. Пояс из серебряных пластин стягивал талию Гэлы, и манжеты из серебра, сжимавшие ее предплечья, больше были похожи на перчатки, чем на браслеты. Полосы белой глины затвердели, и ее короткие черные кудри превратились в корону.

Кол сделал все возможное, чтобы умерить выражение похоти и восхищения на своем лице, хотя в действительности он не хотел этого скрывать. Пусть она увидит, что произвела на мужчину впечатление и что он желает ее в такой вот боевой красоте.

– Гэла, – произнес Астор, вставая и протягивая ей руку. Она протянула ему свою, и Астор склонился над Гэлой, крепко прижимая ее к себе.

– Астор, – ответила она и позволила ему усадить себя на одну из жестких скамеек у окна. Прежде чем мужчина успел сделать что-то еще, она продолжила: – Полагаю, ты намерен стать моим мужем.

Опешив, Кол засмеялся. Он не отпускал ее руки.

– Я знаю, Гэла Лир. Полагаю, ты хочешь это допустить.

– Это было бы в наших общих интересах. Я стану королевой после своего отца, а ты – его ближайший союзник. Он не сомневается в твоей силе, в преданности, в твоей вере в его звезды.

– В наши звезды, – сказал Кол. – Я видел твои, Гэла, и слышал, как читали твою карту жизни. Она хорошо сочетается с моей. Я заказал соединительную диаграмму два года назад: мы вступим в уникальное партнерство и успешно достигнем наших судеб.

Гэла скривила рот и встала. Он почувствовал запах прохладной земляной глины и мыла на ее коже. Он не отступил, чтобы освободить место между ними. Ее глаза были прямо под его.

– Только одно требование для нашего партнерства, Кол: не говори со мной о звездах.

Он нахмурился.

– Звезды говорят сами за себя, и поэтому их нельзя игнорировать.

– Для людей Лира, для тех, кто последует за моим отцом – возможно, но я никогда не служила звездам, как и моя мать.

– А-а, – сказал Кол с пониманием. Она была дочерью, рожденной, чтобы отметить смерть ее матери от тех же небесных тел. Отвращение к таким вещам было неизбежно; он не возражал, если она не зайдет далеко – например, чтобы поклоняться грязи.

– Ты можешь сама вершить свою судьбу, – сказал он, чтобы успокоить и поддержать девушку.

Ее восхитительный пухлый рот расплылся в улыбке.

– Я знаю, Кол Астор, и твою тоже, если ты присоединишься ко мне.

– Да, – сказал он, несомненно, пылая от того, что говорят ему, а не он рассказывает. Мужчина почувствовал дискомфорт, словно восхитительное извращение. Он положил руку ей на талию, и девушка не стала уклоняться и даже шевелиться. Вместо этого Гэла потянулась к руке Астора и подняла ее. Перед ней было кольцо на его мизинце. Все еще улыбаясь, она потянула за него, и Кол позволил ей забрать у него кольцо, а потом надеть на свою руку.

Он жаждал ее, горячий и готовый к удовольствию и прижал бедра девушки к своим.

Гэла тихо ахнула, и Кол едва смог удержать сябя в руках. Он целых четыре года держал себя в руках, пока Гэла тренировалась с его людьми. Девушка ходила, говорила и вела себя так, словно уже владела им и всеми его слугами. Словно она была создана специально, чтобы искушать его. Кол ожидал свирепости от Гэлы, сопротивления, а не этого дыхания, в котором ему виделось подчинение.

Он впился пальцами в ее бедра, прижимая к себе ее живот. Даже это мягкое воздействие обжигало его лицо. Он знал, что его щеки покраснели, его глаза пылали, но Астору было все равно увидит ли она, как сильно он ее желает. Попробует ли она весь Иннис Лир или еще какие-нибудь иностранные ароматы? Рот девушки будет таким же горячим, как и его, а ее глубины – как колодец острова, его остров, его колодец.

Кол поцеловал ее, и Гэла позволила ему сделать это еще и еще раз, положив свои руки на его плечи. Кол держал ее рот открытым. Он целовал ее со всей своей силой, тянулся языком, его губы прижимались к ее губам, желая всего этого.

В момент Гэла оттолкнула его. Она отодвинула свое тело, которое сильно прижималось бедрами к нему.

– Остановись, Кол Астор, и подожди. Касайся меня так, только пока мы едины перед законами Иннис Лира и твоих звезд. Это мое второе условие. Остановись сейчас. Наши тела не соединятся до проведения ритуала.

Он слушал с удивленным напряжением.

– Гэла, – медленно сказал он, тая в голосе упрек и тоску, но все-таки улыбнулся, потому что ему нравились ее игры и уверенность.

– Кол, – сказала девушка, прижимаясь к нему, словно смогла прочитать в его словах, насколько ему понравилась ее реплика.

– У тебя есть и третье условие? – Он старался не выдавать своего взбудораженного состояния.

– Да. – Ее руки обвили его шею, и девушка схватила его за подбородок, зарыв пальцы в его бороду. – Никогда не успокаивайся, пока меня не коронуют. Уничтожь всех на нашем пути. Используй всю свою силу, чтобы вручить корону в мои руки.

– Наши руки, – поправил он.

– Да.

– Я никогда не успокоюсь, пока ты не будешь коронована, Гэла Лир. Ты будешь самой лучшей королевой в мире.

Кол обозначал каждое слово частью его духа, сердца и тела. Гэла снова одарила его широкой улыбкой.

Он произнес:

– Я назначу дату нашей свадьбы.

– Хорошо, а я пойду сейчас к своей сестре, – произнесла Гэла с вечно дразнящей улыбкой на ее неутомимом рту. – Это облегчит твое ожидание, муж.

– Я бы хотел… – Он положил руки ей на бедра и слегка толкнул ее в сторону, так, что она оказалась прижатой к каменному выступу окна.

– Я бы хотел, чтобы ожидание усложнило тебе жизнь… жена.

– Я подозреваю, нам будет друг с другом довольно сложно, – сказала Гэла, высвободившись от Астора. Она прошла обратно к длинному столу и схватила бутылку вина. Повернувшись к нему, она подняла ее.

– За корону Иннис Лира, которая будет нам принадлежать.

Астор посчитал это и предупреждением, и обещанием, которое пришлось по вкусу обоим.

Гэла склонила голову в знак почтения, что только добавило ей надменности.

Он мог видеть ее насквозь, и в этот момент Астор понял: «Это женщина, которая собирается меня убить».

Никогда еще ничто не казалось столь желанным и правильным.

Аифа

Aифa прильнула к своей принцессе, пребывая в замешательстве от того, как Белый лес расступился перед Элией, предлагая легкий проход через его папоротники и мшистые старые деревья. Солнечный свет красиво струился сквозь листья, которые становились желтыми и огненно-оранжевыми по краям, и ветер был холодным, но приятным, без следов ночной ярости. «Возрожденный ветер, – подумала Аифа, – свободный быть самим собой после очищения бурей».

Когда Элия Лир поцеловала Бана Эрригала прямо на глазах Аифы этим утром, она была почти уверена, что она ослепнет. Но ее мать, Элис, не казалась обеспокоенной, она затащила двух девушек поесть, после того как Брона исчезла перед рассветом. Как только Аифа и Элия остались одни и стали умываться у колодца позади дома Броны, Аифа решила использовать свой шанс.

– Тебе нужно убедиться, что у тебя не будет ребенка от Бана Эрригала после всего произошедшего ночью, – сказала девушка, когда они пробирались вокруг луковых грядок.

– Аифа! – прошипела Элия, оглядываясь по сторонам.

Аифа испытала чувство триумфа, подняла золотые брови, а потом засмеялась.

Элия добавила:

– Думаю, в ближайшие дни у меня пойдет кровь. Мы быстро узнаем, есть ли о чем беспокоиться.

– Я хочу знать все.

– И я тоже! О твоей матери.

– Ты первая. О ночи, проведенной с Баном Эрригалом.

– Как только я начну, я не смогу остановиться.

– Но тебе же… это понравилось? – Аифа немного потанцевала на месте, поддаваясь импульсу быть не кем иным, как девушкой, радостной, тревожной и умоляющей подругу довериться ей.

Элия быстро кивнула и прикрыла рот рукой, чтобы не улыбнуться. Однако когда ее глаза встретились с глазами Аифы, та не могла отрицать примеси печали в этой радости. Служанка взяла руками лицо Элии:

– Все, что приходит после, не имеет к этому никакого отношения, – прошептала она. – Если тебе это понравилось и ты его любила, то это все, что имеет значение. Даже если он недостоин тебя, даже если он грязный предатель. Нет, нет, послушай! – Аифа улыбнулась и слегка поцеловала Элию в губы. – Сейчас все ужасно, кроме меня, конечно, так что даже если Бан – одна из этих ужасных вещей, прошлой ночью он ею не был. Не забывай об этом, даже впоследствии, когда я снова и снова скажу тебе, что ты должна была сделать это с королем Аремории вместо Бана. Обещаешь?

Элия взглянула на первый луч солнца, пробивающийся сквозь молочно-золотистые облака.

– Я обещаю.

Аифа была уверена – она и имела это в виду. Они умылись, оделись и съели завтрак, который приготовила девушкам Элис. Потом Аифа поместила янтарные бусины в волосы Элии; теперь они были здесь, в лесу, после того, как ушли Брона, граф Дуб и старый король.

– Аифа, – внезапно прошептала Элия, ветер отбрасывал на ее лицо пятнистые тени, – я люблю тебя. Ты служишь мне много лет, а я никогда в этом не признавалась и не вела себя подобным образом. Я знаю, как тяжело было быть моим другом, когда я ничего не предлагала взамен.

Гул удовольствия возник внутри Аифы. Ее объятия стали крепче.

– Я обожаю тебя, Элия, и думаю, что скоро тоже буду восхищаться тобой.

– Надеюсь, я это заслужила.

– Только ты контролируешь это. – Дочь Дурака мягко ущипнула Элию за бедро.

Почти час они шли на восток. Лес нашептывал им сквозь ветер и пение птиц, сквозь шелест папоротников, жужжание сверчков и кваканье лягушек. Платье, которое Элис нашла среди вещей Броны, было для Элии немного узковато в талии. Раньше его выпускали по бокам, а сегодня утром спешно подшили, так как принцессе оно было длинновато. Необычный стиль платья не имел значения, так как ржаво-красный цвет делал его похожим на бархат, а не на простой лен. Старый бирюзовый шелк зашнуровал платье по бокам, нижняя юбка кремового цвета была тонкой. Элия пообещала, что ей будет удобно. Она любила диссонирующие, смелые цвета и взмах юбок, когда подбрасывала их ботинками.

На взгляд Аифы, девушка была частью леса, удивительно смелой и живой.

Под руководством леса поиск лагеря короля не мог занять много времени.

Брона присела на корточки у костра и поджаривала белку. Рядом с ней находился Кайо. Он облокотился на старое бревно, грязное от бури. Граф Дуб был одет в простой охотничий коричневый сюртук и рубаху, и лишь крайне изящно сшитые сапоги указывали на его звание.

– Кайо! – Элия бросилась вперед, в то время как Аифа ахала при виде травмы графа.

Его голова была обмотана повязкой, которая пересекала левый висок, щеку и глаз Кайо. Под правым глазом красовался яркий фиолетовый синяк. В белке глаза была кровь, заставлявшая серую радужку сиять. Пот блестел на верхней губе и лбу Кайо. Повязка была кроваво-коричневой у нижнего края, словно рана ночью кровоточила.

Он улыбнулся, увидев племянницу, но это была скорее видимость улыбки, полная печали и ностальгии.

– Звездочка, – сказал он, встав, – я буду жить.

– Если он сделает все, что я говорю, – отрезала Брона.

– Так и будет. – Элия приложила пальцы ко лбу родственника. – Думаю, у тебя лихорадка.

Ее дядя покачал головой и пробормотал:

– Ты ведь сейчас должна находиться в Аремории.

– Я нахожусь там, где должна в действительности быть.

Отец Аифы вскочил с того места, где он лежал в беспокойном сне, напротив старого пня:

– Вот ты и здесь!

– Папа! – Аифа обняла мужчину за талию, а затем подпрыгнула, чтобы поцеловать в щеку. Дурак Лира выглядел ужасно изможденным и вонял, как мокрая собака. – Мама не одобрит твой внешний вид, когда вы вернетесь.

– Может, тебе удастся убедить короля, – тихо пропел Дурак и отпустил дочь, чтобы обнять Элию.

Кайо сказал:

– Если кто-нибудь сможет.

– Он близко? – спросила Элия. Птицы метались с одного яркого дерева на другое, споря из-за чего-то.

– За холмом боярышников, – Кайо слабо указал пальцем. – Я тебе покажу.

– Нет, – Элия приподняла подбородок и даже вытянулась на носках, чтобы лучше увидеть его лицо. – Оставайся с Броной и повинуйся ей, как королеве. Поскольку ты как бы моя мать, я не позволю тебе умереть от лихорадки.

Дядя повернул голову к ведьме Броне, которая ему кивнула. Губы женщины сжались в гневе и отчаянии. Аифа знала – она обязательно сделает то, что скажет ей эта женщина.

Элия бросилась к холму, покрытому извилистыми боярышниками. Aифa последовала за ней, не желая оставлять Элию одну в этом столкновении, будь оно нежным и прощающим или гнилым и окончательным. За холмом лес выходил на луг, где небольшой ручей играл над плоскими скалами, разветвляясь на крошечные притоки и сохраняя траву мягкой и зеленой. Сиял солнечный свет, и пылинки листьев и земли плавали среди лунных и блестящих голубых бабочек, которые не должны были выжить прошлой ночью и холодным утром. Папоротники цеплялись пучками между узкими ручьями, почти как гигантские подушки. На них и развалился король Лир.

– Подожди здесь, – сказала Элия, но Аифа избирательно подходила к командам для выполнения.

Король был бос. Обрывки верхней одежды и брюк свисали с его худого тела, когда он откинулся на локти. Лицо повернулось с улыбкой к светлому небу и ясному солнцу. Король сейчас напоминал греющуюся кошку, которая не знала или не заботилась о своем окружении, а лишь наслаждалась светом. Копна серебристых волос раскинулась по его плечам, как грива, и зелень вплелась в корону на его голове. Аифа узнала характерные листья и гроздья крошечных белых цветов – болиголовов. Это была ядовитая корона.

– Элия, – прошептала она. – Это звездный сорняк.

Принцесса замерла, не сомневаясь, что он съел что-то такое или собирался это сделать.

– Отец? – осторожно спросила Элия, когда Аифа отступила, чтобы дать королю иллюзию уединения.

Лир поднял глаза, и его лицо распахнулось, как яркий рассвет:

– Ах, хорошенький дух, присоединяйся ко мне на этом берегу.

Элия опустилась на колени в сырую траву рядом с ним:

– Не дух, сэр, а только плоть. Твоя дочь Элия.

Старый король нахмурился.

– Моя дочь уехала за границу – я… отправил ее туда, а ты действительно похожа на мою жену, дорогая.

– Возьми меня за руки, отец. Я не привидение.

Аифа почувствовала борьбу в голосе Элии и сжала руки в кулаки, желая уничтожить трудности или их переместить.

Король нахмурился:

– Ты собираешься затащить меня в сны? Здесь корни, которые шепчут, что они будут держать меня под землей столько, сколько я заслуживаю.

– Ты слышишь голос деревьев? – прошептала Элия. Она взглянула на Аифу, и та сделала все возможное, чтобы ободряюще улыбнуться. Это был хороший знак, поскольку король, тронутый звездами, слушает ветер.

Дрожь пробежала по телу Лира, и Элия схватила его холодные, сухие руки, наклоняясь, чтобы поцеловать пальцы. Король вырвался на свободу.

– Позволь мне вытереть их, – сказал он, кудахча. – Они пахнут смертью.

Элия засмеялась – маленькая и беспомощная:

– Да, отец, именно так.

Лир поджал губы:

– Как думаешь, чем пахнут звезды?

Его дочь открыла было рот, но удивленно и в неведении покачала головой.

– Полагаю, они пахнут чистотой, как пресная вода.

– Моя младшая пахла козлами, – пробормотал король. Он закрыл глаза, прижимая руку к груди. – Или каким-нибудь острым, пряным маслом, которое всегда применяла ее мать. Оно распространилось на ее детскую кожу, и я не помню, чтобы она пахла собой, а не моей дорогой женой.

– Бергамотовые апельсины, – сказала принцесса.

– О, я должен был сказать тебе это до того, как ты умерла.

– Отец, я – Элия, твоя дочь. Не… Далат.

Даже Аифе было трудно слышать это имя. Она могла только представить себе, какое невероятное усилие потребовалось Элии, чтобы произнести его.

Лир посмотрел на дочь и, казалось, наконец-то увидел ее:

– Элия? Я мертв?

– Нет, отец, я с тобой, в Белом лесу. Пойдем с нами. Вставай и поезжай со мной в Хартфар. Ты отдохнешь, сможешь помыться, отдохнуть, поесть и выпить то, что тебе по вкусу. Мы будем заботиться о тебе. Я буду. Мне не следовало уходить.

Брови Лира нахмурились, нос удлинился. Все морщины с его лица свелись к расстроенному рту.

– Я заставил тебя уйти. Я помню, – произнес Лир.

Элия кивнула:

– Верно, но я… я люблю тебя.

Лир положил свои длинные сухие руки ей на лицо и словно укачивал его.

– Это все, что ты говорила раньше.

– Тогда этого было недостаточно.

Аифа стиснула зубы, но не перебивала. Это был первый урок, который ее отец преподал ей при дворе: судить, когда говорить, а когда – молчать. Самый способный Дурак – и друг – понял такую вещь.

– Я знаю, любовь моя, знаю, мы никогда не говорим достаточно. – Король смотрел сквозь Элию, видя другое место. – Я ничего не заслуживал от твоих дочерей, – прошептал он, – но я все равно хотел, чтобы они любили меня. Я не мог им сказать, что случилось. Что же? Снова забрать тебя от них? Потерял один раз из жизни, и снова – из памяти? Но теперь-то я вижу… вижу: в бурю, холодную и голодную, такую холодную, что в ней нет ничего, кроме меня – без звезд и без любви, как будучи неправым, я надел мантию правоты.

Аифе было трудно следить за мыслями Лира, но Элия держалась за него, и, судя по выражению лица девушки, она слушала так же, как ранее внимала лесу.

– Однако я любил тебя, – сказал Лир, убирая руки с лица дочери. Старый король посмотрел на тонкую струйку воды у своих босых ног.

– Тише, отец, – прошептала Элия, обнимая его. Она прижала голову к плечу отца. Аифа прикоснулась к своим губам, чтобы сохранить тишину.

– Ты доверяла себе, – сказал Лир. – Я не доверял ничему, кроме звезд. Я ставил их выше нас и выше всего. Думаешь, для них имеет значение, доверяю ли я им? Для Элии – да, имеет значение. Гэле было не все равно, но не больше. Риган… ах. Слишком поздно, милый дух. – Лир убрал руки Элии и снова опустился на травянистый холм. – Я должен был доверять этому. – Он потрогал лист короны болиголова. – Тебя там не было, моя звезда, но это – корона острова. Это звезда острова, эти маленькие белые вспышки яда. Король их ест и пьет корневую воду. Остров поддерживает в тебе жизнь, ты принадлежишь острову. Так ты становишься королем. Видишь? У меня тоже был яд, любовь моя! У меня тоже был яд! – Он рассмеялся, его плечи дрожали.

Элия прижала колени к груди, обхватив себя. На долгое мгновение Лир вздохнул и ничего не сказал.

Аифа больше не могла этого выносить. Она подошла к Элии и села, прислонившись плечом к ее плечу, когда принцесса прижала лицо к коленям.

«Лир замерз и проголодался за ночь, – подумала Аифа, – эти страдания обнажили его до самой сути, раскрыли природу короля, и эта природа была сломлена и поймана в ловушку».

– Он так долго был один, – прошептала Аифа и обняла принцессу.

Элия спросила у служанки голосом, полным жалости и острой потребности:

– Ты думаешь, это правда? О короне и об острове… о моей матери?

Старый король прервал ее вздохом:

– Я должен быть слепым, я никогда не мог видеть, что у меня есть.

Его нежный голос растрогал даже Аифу.

– Может быть, – мягко сказала Элия, развернувшись, чтобы посмотреть на него, – это всегда то, что видели звезды. Что всегда должно быть. Мы здесь вдвоем, безымянные и некоронованные, отец, и наши ноги в грязи.

Ее отец снова засмеялся, но уже мягче.

Элия приложила ладонь к его щеке.

– Возможно, мы должны были пройти через это, чтобы я по-настоящему стала твоей наследницей.

Лир изумленно уставился на младшую дочь.

– Может, ты сделал все, что должен был, – сказала она. Печальная улыбка искривила ее губы. Принцесса научилась скрывать правду, и Аифа была одновременно горда и задета этим. Элия сказала:

– Будь спокоен. Может, ты все сделал правильно.

– Может, – согласился король, кивая своей длинной головой. Корона болиголова сдвинулась на один бок. Мужчина осторожно ее коснулся. – Знаешь ли ты, моя дочь Элия… что ты придешь после обеда в луга и леса в цветочном венце?

Элия осторожно поцеловала отца. Затем она снова взглянула на Аифу, и губы принцессы дрогнули. Ее ресницы, казалось, тоже дрожали, но Элия лишь сказала:

– Я помню.

Лис

Лис Бан брел на север через Белый лес, ступая легкими шагами. Если бы он мог в этом густом лесу, то побежал бы.

Возможно, он никогда не завершит заклинание, но этого было достаточно, чтобы нести обещание с собой, угрозу под своими пальцами вместо того, чтобы поселить яд в свое сердце.

Бан гордо кричал, подпрыгивая в воздухе, разделяя радость и благодарность с деревьями, но вместо их яростного любовного шепота отозвалось эхом, как показалось, что-то темнее.

Ветер дул сверху, отбрасывая сень. Желтые листья сыпались дождем, и Бан остановился, закрыл глаза. Он не мог разобрать слов.

Он повернулся, ища воду или обнаженные корни: вяз наклонился над поднятой землей, три корня вились в траве, как черви. Бан присел на корточки, схватив корни в обе руки. Он наклонился и прошептал прохладной коричневой коре: «Я слушаю».

Долгое время ничего не происходило. Треск ветвей предупредил его о присутствии крупного животного. Очень легкий треск прозвучал рядом, довольно слабый, чтобы он был от скользкой змеи, проводящей своей чешуей, как кисточкой по бурелому, или от молодого кролика, съежившегося под папоротниками.

«Риган».

Одинокое имя зашипело на ветру, и Бан вздрогнул.

«Риган!» — кричал Белый лес.

Послышался вопль, высокий и скорбный.

«Риган! Риган! РИГАН!»

«Я иду, – сказал он ветру. – Покажи мне дорогу».

«Скачи», – сказал вяз, и ветви пошевелились. Из них донеслось ласковое необычное ржание. Вздрогнув, Бан спросил: «Конь?» Он оттолкнул корни старого вяза, и там стоял конь из крепости Эрригала, который заблудился во время бури. Он был лохматый и все еще оседланный. Бану бы следовало протереть животное, дать ему отдохнуть, но ветер рявкал, сильно ударяясь о полог.

«Риган!» – снова заплакал лес.

Пробормотав извинения, Бан сел на коня и приказал ему двигаться вслед за ветром.

Несколько часов Бан ехал на восток, потом немного на юг, а потом снова прямо на восток, когда мог, ехал галопом к самому дальнему краю Белого леса, где узкие пальцы леса достигали высоких карстовых холмов. Он ел в седле, спешиваясь только тогда, когда ему и коню нужна была вода. После полудня они поднялись на один из холмов. Копыто коня стукнуло о голый камень, и Бан ощутил запах соленого ветра.

Бан прищурил на солнце глаза, когда вглядывался в какой-то знак. Ветер дул ровно и бессловесно, но стонал сквозь крошечные трещины в карстовой стене. Здесь будут провалы и пещеры. Больше ничего об этой маленькой части острова Бан не знал, кроме того, что если найдет дорогу и свернет на север, то к ночи окажется в замке Коннли.

– Риган? – произнес Бан – сначала на обычном языке, а потом снова на языке деревьев.

Ничего, кроме пустого ветра.

Он сжал ноги, и конь пошел дальше, тщательно выбирая путь. Часом позже Лис Бан почувствовал запах дыма в тени долины. «Риган?» – закричал он.

И после еще нескольких минут: «Леди? Вы здесь?»

Бан остановил лошадь, слез и обернул поводья вокруг руки, чтобы вести животное рядом с собой в нескольких шагах от гравийной дороги. Хвойные деревья окружили их, пряные и хрустящие, и Бан прошелся по мягкому ложу из упавших иголок, чтобы прикоснуться обнаженной рукой к мягкой, нитевидной коре.

«Сестра, – спросил он, – где Риган Лир?»

«Близко, очень близко, но она не будет говорить с нами, брат, мы не можем услышать ее», – печально прошептало дерево.

Страх на секунду перехватил его дыхание, но Бан все равно прижался лбом к дереву и благословил его рощу. «Все еще здесь?»

«Да, да, да», – все сосны дрожали и танцевали.

Бан не мог думать из-за страха, бегущего по его венам и шипящего в его ушах. Он двинулся вперед, прижимаясь к коню изо всех сил.

– Риган! – снова закричал он.

– Здравствуйте?

Это был не ее голос, а голос другой женщины. Бан уронил поводья и спешился.

Он испугал служанку, шагавшую по юго-западному периметру небольшого лугового лагеря.

– Ах черт! – когда из-за деревьев появился растрепанный Бан, она ахнула, прежде чем узнала его. Со шлемом, в оранжево-розовом гамбезоне Астора и с кольчужными рукавами, с мечом на поясе. – Бан Эрригал.

– Вы пришли с посланиями от Гэлы, – сказал Бан. – А где Риган?

Он прошел мимо женщины к повозке, отцепленной от пары лошадей.

– Там, сэр, – сказала служанка, но Бан уже видел.

Два неподвижных тела.

Риган свернулась возле зарослей корней боярышника, из которых вырастало короткое, изогнутое дерево без листьев, но с десятками кровавых ягод. Длинные темные волосы Риган были распущены, веер ее кудрей был распростерт по груди Коннли.

Герцог был мертв.

Его прекрасные глаза полностью не закрылись, оставив щель сине-зеленого цвета сиять на свету. Губы в каплях крови, в остальном бескровные; засохшая кровь потрескалась на куртке, порванная рубашка все еще наполовину была обернута вокруг него, вместе с удивительно чистой повязкой. Одна рука спряталась под Риган. Другая лежала на боку. Ладонь открытая и пустая.

Бан не мог пошевелиться. Только не Коннли, нет.

Нет.

– Риган, – прошептал Лис Бан, а затем заметил, что ее плечи слегка двигались от дыхания.

Опустившись на колени от потрясения, он вдруг внезапно подумал, может, его отец все-таки не умер. Воздух проходил по губам и языку Бана, наполняя легкие, но он этого не чувствовал. Бан задыхался и тупел от этой жизни.

– Она не двигается, – произнесла асторская служанка. – Я не могу заставить ее говорить, есть или пить.

– Что случилось? – успел шепнуть Бан.

– Коннли и Эрригал убили друг друга.

– Это он… значит, он мертв.

Служанка положила руку на плечо Бана.

– Со вчерашнего вечера, хотя Коннли продержался почти до рассвета. Риган хотела забрать его домой. Она пыталась спасти своего мужа.

Бан с трудом поднялся на ноги и направился к двум лежащим людям.

– Риган, – позвал он, затем снова опустился на колени, коснувшись сначала руки Коннли. Она была холодной, скованная смертельным оцепенением. Бан покачал головой, словно протестуя. Тело должно было быть очищено до этого момента или закопано в корни. Риган могла бы – должна была – попросить корни забрать его, еще свежего, чтобы черви снов и перерождений пировали. Лис Бан произнес это на языке деревьев, но тихо. Боярышник задрожал, его корни дрогнули в знак согласия.

Риган сжимала тело мужа. Ее напряженные, дрожащие руки были единственным знаком, что она еще осознает себя в этом мире.

Бан поцеловал Коннли в лоб. Он не мог сомкнуть веки. Бан прослезился и оперся лбом о Коннли, вдыхая кислый запах смерти, мочи и густой запах известняка и глины. Звезды и черви. Бан жалел, что покинул замок. Он должен был оставаться там и стать свидетелем смерти своего отца.

Если бы он не был с Элией, мог ли он спасти жизнь Коннли?

Повернувшись, Лис Бан положил руки на Риган:

– Леди, вы должны отпустить мужа. Помогите мне положить его в корни.

Она не сдвинулась.

– Риган. – Бан придвинулся ближе, обнял ее за спину, убрал с лица принцессы прохладные каштановые волосы, мягко собрал их вместе.

Ее глаза закрылись. Она была вся запачкана, прекрасные щеки принцессы были покрыты кровью, грязью и слезами.

– Нет, – произнесла она, резко, будто зимний дождь.

– Да, Риган. Пойдем со мной.

Риган вздрогнула, потом посмотрела на говорившего.

– Бан? – Ее голос стал мягким и растерянным.

Он кивнул и поцеловал ее в висок.

Бан вдохнул тепло в волосы Риган. Она снова вздрогнула и одним быстрым движением схватила его.

– Ушел, – сказала она. – Коннли больше нет. Нигде.

– Я знаю, – произнес Бан, обнимая женщину изо всех сил, прежде всего чтобы успокоиться самому.

Леди не плакала, но долго держалась за него, солнце уходило, ветер дул с востока на юго-восток, и повсюду падали тени. Бан слушал тишину. Служанка потащилась обратно, к маленькому костру: она чувствовала неловкость и попыталась оставить их одних. Вечерние птицы вышли петь под нестройную мелодию сверчков.

– Пришло время, – наконец произнес Бан, гладя спутанные волосы Риган.

Они стояли. Риган смотрела на мужа, а Бан – на боярышник.

– Возьми его, – сказал он. – Это его высочество, Тир Коннли из Иннис Лира, часть, родившаяся от этого острова и навсегда часть его.

Боярышник задрожал, в сумерках замигали крохотные гроздья ягод.

Риган сказала: «Он видел меня». Она схватилась за живот достаточно сильно, чтобы ущипнуть свое тело сквозь надетое белье.

Корни поднимались от земли, растягивались, тянулись к Коннли. Тени зевнули, а ветер сказал: «С нами».

Позади них лошади шарахнулись от дрожащей земли. Глина расступилась, корни пошли петлей вверх, схватив герцога за шею и кисти, талию, ноги и бедра. Они потянули его вниз, в землю.

Риган внутренне закричала, обращаясь к первым звездам, просачивающимся сквозь сумерки.

Коннли исчез, скрытый боярышником.

– Мне очень жаль, – сказал Бан, глядя туда, где только что был герцог, желая посмотреть еще раз на удивительный цвет глаз Коннли или поразиться амбициозному изгибу его рта. Риган вздрогнула и начала падать, но Бан поймал ее.

– Это я виноват, – сказал он, вспомнив о своей трусости прошлой ночью, когда сбежал из крепости.

Леди упала прямо на него.

Кровь стучала в ушах Бана. Он оказался в ее власти, Риган, которая только что потеряла своего мужа.

– Нет, – произнесла Риган, откидываясь назад. В этой новорожденной тьме она напоминала жуткую тень дерева, призрак. Ее кристальные глаза посмотрели на неглубокую могилу Коннли. – Это вина наших отцов.

Правда остановила его дыхание снова.

Бан мог заставить обоих отцов платить. Как будто все кругом шептало и призывало его к этому, с каждым дуновением ветерка в его ухо, с тех пор, как утром взошло солнце. Или даже дольше. С того времени, когда он вернулся домой из Аремории, с тех пор как влюбился в звезду, с тех пор как он родился.

Прежде чем Бан Эрригал задумался, он вытащил орех из куртки, бросил его на землю и раздавил каблуком.

Элия

Король не хотел покидать луг.

Элия призывала вернуться в Хартфар до темноты, но Лир упрямо ложился спиной на землю или притворялся спящим, или просто игнорировал ее. Его глаза медленно поднимались все выше и выше, всегда к бледно-голубому небу, ожидающему отсутствующие звезды.

Наконец Элия попросила Аифу вернуться в Хартфар до ужина – собрать одеяла и все остальное, что могло понадобиться ей и отцу, если им придется заночевать под звездами. Девушка начала протестовать, но Элия грустно улыбнулась и пообещала – деревья и ветер предупредят ее об опасности. Будет ясная ночь, и они справятся до ее возвращения.

Аифа убежала, и Элия снова села рядом с королем. Она сказала:

– Моя Аифа вернется с одеялами, вином и хлебом, и мы с тобой свернемся калачиком, чтобы посмотреть, как рождаются звезды. Как это звучит, отец?

Лир удовлетворенно вздохнул, откинулся на траву и заснул.

Переполненная любовью, страхом, тоской – и гневом – Элия взяла его руку и сжала в своей. Он был почти уничтожен, измучен безумием и чувством вины. Она не должна сердиться. У нее не было такой роскоши, хотя на мгновение девушке захотелось разозлиться и возненавидеть отца, как это сделал Бан.

Элия в итоге просто закрыла глаза и прошептала ясеню: «Я слушаю».

– И мы тоже, – ответил ясень, слегка дрожа, так, что три овальных листа слетели вниз, чтобы поцеловать бурлящий ручей рядом с ними.

Элия вспомнила еще один ясень в сердце сада ее матери, в Дондубхане. Это было святилище королевы в суровые зимы Крайнего Севера. Вишневые деревья расцвели розовым цветом, а можжевельник всегда был зеленым, с крошечными бледно-голубыми осенними ягодами, но ясень уже склонился над любимой скамейкой королевы. Утром, когда Далат умерла, первые черные почки выглядывали из бледных ветвей, а позже превратились в темно-фиолетовые цветы. Розы обнимали стены, бесплодные лианы цеплялись за огромные серые камни. Элия, которой было всего восемь лет, сбежала от сестер в сад к лианам. Она схватила одну из них, сжала стебель с шипами, пока они не впились в кожу. Боль отвлекла Элию от ее мучений, от ее горя.

Холодный ветер мягко пронесся сквозь вечнозеленые пальцы можжевельника, печально вздыхая, отражая ее собственное приглушенное дыхание.

«Элия, Элия, Элия», – казалось, шептал ветер.

Ее лицо сморщилось. Она испустила вопль, тонкий, как писк котенка, и закрыла глаза. В то утро она чувствовала только одно: как немного отпускает боль через крики и уколы на ладони. Растает ли боль вместе с ее кровью?

– Элия, – произнес кто-то.

Это был голос не дерева и не ветра, а женщины. Элия отпустила лозу, но шипы вонзились в ее плоть, и девочка замерла.

Кто-то говорил на языке деревьев. Элия могла разобрать лишь два слова – Роза и Ты. Она не двигалась, а только посмотрела в сторону.

Там стоял мальчик, а не женщина, которая говорила до этого. Он был ее роста, с румяными щеками и густыми черными волосами, спутанными, как у дикого зверя. Его глаза были темно-серыми и с зелеными крапинками. Мальчик повторил.

– Я не понимаю, – сказала Элия со слезами на глазах. – Моя сестра учит меня только тем словам, которые хотела услышать моя мать.

Позади них обоих снова заговорила женщина:

– Он сказал, розы не хотят отпускать тебя.

Элия поперхнулась от крика, кивая и трясясь:

– Моя мать мертва.

Слова сами по себе стали океаном горя в ее груди, и поэтому Элии долго было тяжело дышать.

– Я знаю, – сказала женщина. Она подошла к Элии и прикоснулась к худым плечам принцессы. Это была Брона, подруга королевы и ведьма Белого леса.

– Это мой сын, Бан. Ты его помнишь?

Элия не думала, что встречала мальчика раньше, и она с любопытством еще раз взглянула на него. Он не улыбался и не хмурился, а только изучал девочку большими мутными глазами.

– Я попрошу их отпустить тебя, – сказал он наконец, затем прошептал что-то розам.

Роза вздрогнула и вздохнула. Ветер дразнил облако волос Элии, не касаясь ни Бана, ни его матери.

С дрожью шипы отпустили плоть Элии. Она отняла свою руку, и Бан схватил девочку за кисть маленькой, сухой рукой. Прежде чем она успела заговорить, он коснулся пятен крови на ладони и нарисовал три метки на коже.

– Спасибо, – сказал он, а затем, – спасибо на языке деревьев.

– Спасибо, – повторила Элия.

Бан дернул ее за руку, а затем прижал ладонь к коре вишневого дерева. «Элия Лир», – прошептал он.

Звук распахнувшейся двери в спальню Элии отозвался эхом в пустом саду, и отец девочки, король, назвал ее по имени.

– Твоя мать любила тебя, – сказала Брона Элии. Та попятилась, качая головой. Слишком много было внутри нее безымянных ветров и течений, все еще поднимающихся и растущих, выталкивающих и подавляющих ее сердце.

Мальчик Бан исчез в разбросанной траве и опавших листьях. Брона грустно улыбнулась Элии, потом наклонилась, чтобы что-то выбрать среди корней вишневого дерева. Она засунула это в свои юбки и тоже ушла.

Элия повернулась к отцу. Он шагнул к ней, в длинной ночной рубашке и в спешке накинутом длинном синем пальто. Его ноги были голыми. Он взял ее под руки и крепко обнял.

Волосы Лира пахли бергамотовым маслом Далат, и Элия обхватила его руками, уткнувшись лицом отцу в шею.

– О, Элия, – пробормотал король. – О, моя малышка, моя малышка, звездочка. Ты не оставишь меня. Никогда.

– Нет, отец, – прошептала она.

Он посадил ее к себе на бедро, хотя девочке уже было восемь лет и она достаточно вытянулась в рост, и отнес ее на скамейку Далат. Они сидели вместе. Лир обнимал Элию и плакал. Она ухватилась за край его пальто, старого, инкрустированного вышитыми звездами. Далат позволила Элии пришить три из них возле воротника. Девочка коснулась пальцем одной из них. Король затрясся, а Элия вымазала слезами его грудь.

– Звезды обещали, что этот день будет таким, каков он и есть, – прошептал король. Его нос застрял в волосах Элии. Дыхание прошло сквозь завитки, согревая кожу ее головы. – Мы можем только уступить им, моя звезда. Они все видят и знают, что именно будет частью всех нас. Ты родилась под Калпурлахом, верной и постоянной звездой-дитя. Мое сердце, моя звездная принцесса.

Элия крепко прижалась к Лиру. Вишневые деревья склонились вокруг них, укрывая принцессу и короля в их горе.

– Спасибо, – прошептала девочка на языке деревьев.

– Нет, – ее отец сидел прямо. В его глазах появился огонь гнева. – Ничего подобного.

Элия коснулась его щеки. Морщины на лице Лира еще больше углубились этим утром. Отец согнулся от горя и старости, и сквозь слезы девочка увидела мерцающую седину в короткой бороде, совсем рядом с ухом, словно брызги позднего звездного света.

– Не говорить на языке деревьев? – смущенно спросила она. Это был естественный язык Иннис Лира с тех пор как остров поднялся из моря.

– Теперь нет ничего, кроме звезд, – поклялся король.

Он взял дочь за подбородок длинными белыми руками.

– Все звезды для Иннис Лира.

– Звезды – это еще не все, – прошептала повзрослевшая Элия на языке ее острова.

Она изучала свои ладони на предмет шрамов, как будто память могла сгладить шрамы, покрывшие ее сердце.

Король вздрогнул и проснулся. Он ворчал про себя: «Ветер не слушает».

– Так и есть, – сказала Элия. – Особенно, когда звезды скрыты светом дня.

– Они все еще наблюдают за нами, всегда указывая путь, – возразил он, но уже без жара.

Элия запрокинула голову, чтобы посмотреть на небо. Солнце уже скрылось за горизонтом западных деревьев, а над ними все было сливочно-розовым и светло-фиолетовым.

«Девушка возвращается, и даже больше. Семья», – сказал ясень.

Элия поцеловала старческие пальцы отца и встала. Там, на юго-востоке, на краю луга появились семь или восемь человек из Хартфара, как и обещали деревья. Она помахала рукой, приподнимаясь на цыпочках. Аифа помахала в ответ.

На мягкой земле расстелили большую меховую шкуру и несколько шерстяных одеял. Элия посадила на них отца и дала ему немного вина. Он царственно кивнул – будто поникшая корона болиголова, которую он все еще носил, была сделана из золота, а его изорванные одежды были шелком. Аифа вложила хлеб, фаршированный нарезанными яблоками и кусочками сыра в руку Элии, а после и чашку с вином. Ощущая головокружение и, как ни странно, умиротворение, Элия проглотила все это, а затем пошла побродить к ручью, против течения. Вода, казалось, звала ее, хотя девушка не знала язык, на котором бормотала стихия. «Сюда, сюда», – казалось, говорила вода. В большей степени рывок ее сердца, правота в ее ногах.

Небо потускнело, растекаясь фиолетово-кремовым цветом по лугу вместе с вечерней песней птиц и смехом.

– Элия, – позвал король.

Она подошла к нему, опустившись на колени.

– Что мы увидим в первую очередь? – спросил он, откидывая голову назад. Он откинулся на локти, и его возраст, казалось, растаял.

Элия лежала рядом с отцом, так что он мог играть ее кудрями. В детстве она вращала глазами, когда искала звезду, и была уверена, что первая замеченная несла сообщение только для нее.

Теперь Элия знала, где могут появляться звезды, а также, что их секреты предсказуемы и универсальны. Звезда Первых Птиц будет на северо-западе, выше, чем в тот раз, когда она за ней наблюдала. Калпурлагх появилась бы на севере, хотя сейчас осень и это мог быть Львиный Глаз, а не Звезда-Дитя Элии. Если бы девушка смотрела на восток, она могла заметить Осенний Трон и Древо Печали с его длинными корнями. Деревья на западе находились слишком высоко, чтобы она могла увидеть Пса, но девушка знала – Пес скоро там будет.

Вечер дышал прохладным воздухом через их носы, и король потягивал вино. Щеки Элии уже потеплели. Она словно плыла, думая о звездах, и спросила ветер, в каком направлении ей смотреть? Он сказал: «Мы дуем на север».

Элия повернулась к отцу и посмотрела полузакрытыми глазами на южное небо.

– Ах, там этот Ласурал! – сказал ее отец, указывая на единственный проблеск света. – Это кончик Торна. Что ты видишь?

– Сестер, – прошептала она. – Все пять двигаются с юга.

– Да. Так. Хм. Я полагаю, это – некая жертва для меня, сюрприз, и для тебя тоже…

– Ветер дует с севера, так что мы должны рассматривать Ласурал, дующий в направлении Сестер.

Король Иннис Лир хмыкнул.

– Ветер…

– С острова, отец.

Вдруг Элия услышала мощнейший внезапный шум, напоминающий рев океана. Она села, повернувшись к юго-востоку.

Порыв ветра и крики хлынули навстречу им, через Белый лес, подкидывая птиц в небо. Ветер дул достаточно сильно, и Элия схватила почти пустую бутылку вина и руку отца, закрыла глаза и думала, что может произойти, если отец попадет в вихрь. Ее волосы вытягивались и рвались; юбки трепетали на ветру.

Потом ветер стих.

Исчез, как будто его никогда и не было.

В пустой тишине птицы боролись с фиолетовым небом. Деревья дрожали, листья метались, но затем медленно-медленно оседали.

Элия глубоко вздохнула и поставила вино на землю.

– О, отец, это было… это было слишком странно. Как ты думаешь, звезды также это почувствовали?

Старый король ничего не сказал.

Она посмотрела на отца. В тусклом фиолетовом свете Элия увидела, что губы отца были приоткрыты, а глаза все еще открыты. Его волосы напоминали дикий клубок, скрученный вместе с полуразорванной короной из болиголова. Кисти его рук были вялыми.

– Отец?

Склонившись, Элия встряхнула Лира за плечи.

Ничего.

Он не двигался. Он не дышал.

– Отец! – закричала девушка. – Аифа! Кайо!

Элия схватила отца за подбородок и посмотрела в его выцветшие голубые глаза, но Лир не ответил на ее взгляд.

Элия задохнулась – ножи вонзились в ее легкие. Она вздохнула и проглотила страх. Она прижалась щекой к его рту. Элия ждала, чтобы почувствовать что-нибудь, чтобы его нежное дыхание достигло ее.

Она услышала звук быстрых шагов ее дяди и всех, кто ночевал поблизости.

Но делать им было уже нечего. Ничего нельзя было изменить.

Часть пятая

– Драконы! – сказал Исарнос. – У вас были собаки?

– Иногда – да.

– Ты умеешь колдовать?

Рори поморщился, позволив себе преувеличение:

– Нет, увы, я не умею колдовать, хотя однажды Бан пообещал научить меня кое-чему. Он когда-нибудь учил тебя?

– Моя мама сказала, что я слишком маленький, но Бан показал мне огонь в своей руке. Он мог разговаривать с моими птицами и котятами из барака.

– Кажется, это очень ценный навык. Он должен был научить тебя этому.

Исарнос поджал губы и кивнул:

– Почему твой брат пошел обратно в Иннис Лир? Почему его здесь нет с тобой?

– Он… – Рори помолчал. Ликующий шум толпы захлестнул их, попугай захлопал изумрудными крыльями. – Он заботится о нашем отце, и… дома есть много вещей, за которыми надо присматривать. Он очень хорошо за ними следит.

– Маги должны быть такими. И братья тоже, я полагаю.

Рори согласился, хотя его затопили чувства – молодому человеку не терпелось вернуться домой, его тщеславие и негодование всколыхнулись – и возможно, впервые он понял, что Бан имел много причин не хотеть, чтобы Рори вернулся.

– Надеюсь, – медленно проговорил он, – ты найдешь себе хорошего мага, когда будешь королем. И ты будешь считать меня другом Иннис Лира.

Принц вздернул подбородок и посмотрел на Рори большими светлыми глазами.

– Но ты же здесь. Ты возвратишься к Бану и привезешь его к нам? – Рори рассмеялся: это напоминало обмен.

– Может быть! – Внезапно Рори застыл как вкопанный. Хотя Рори и не хотелось признавать свою вину, но он помнил о давней исповеди его отцу по поводу любви Бана и Элии, ставшей поводом к изгнанию Лиса Бана сюда. Рори был виноват в том, что вытолкнул своего брата из Иннис Лира, хотя это не входило в его намерения. Бан об этом не знал, по крайней мере, Рори так не думал.

«Поверь мне, Рори, – сказал Бан. – Иди».

«Какой-то негодяй поступил со мной дурно», – пробормотал в ответ Рори.

Нет, Рори отказался от этой мысли. Его собственное изгнание не могло быть виной Бана.

Двор завертелся вокруг него, и Рори почувствовал головокружительное ощущение из своих снов, что где-то там, где он еще не видел, город уже начал рушиться.

– Я должен идти, ваше высочество, – сказал он Исарносу. Лицо принца погрустнело, но он кивнул.

Рори протиснулся в толпу. Там королевская гвардия выстроилась во дворе и наблюдала с балконов за любой опасностью; там – королевский помост; там – тесный круг музыкантов с лирами и скрипками; там – его родная мать, блестящая, рыжая птичка в кругу Алсаксов и кузенов Реннаи. Она увидела его и вежливо улыбнулась: им было нечего сказать друг другу. Леди Дирбха Эрригал застолбила себе место в Аремории, отрезав свои лирские корни.

Рори спросил, когда мать наткнулась на него на прошлой неделе в особняке Алсакса:

– Почему, мама, ты так и не вернулась домой?

Она властно посмотрела на молодого человека, шокированная его самонадеянностью:

– И что?

– Ну, возьми свою… – Рори запнулся, потому что действительно не понимал причину своего вопроса.

Дирбха сжалилась над сыном и ответила:

– Твой отец нарушает правила. По какой причине ты здесь, как думаешь? Он предпочел своего бастарда истинному сыну.

Рори покачал головой:

– Все было не так! И я вернусь домой, чтобы, в конце концов, стать графом, когда все восстановится.

– Твой отец ничего не восстанавливает, если это его не устраивает. Мы с ним были связанными по законам Иннис Лира, под звездами. Вот как это должно быть, и все же твой отец любил… ее…

– Я любил тебя, – сказал Рори.

Дирбха коснулась его руки:

– Меня удерживало не отсутствие любви. Я думала, ты знаешь. Дело в том, что этот бастард уничтожил мой статус, мое самоуважение, мой дом. Этот ребенок был доказательством того, что мое место в Иннис Лире – ничто по сравнению с местом твоего отца. Доказательства выставлялись напоказ и тут же проявлялись. Как я могу доверять слову твоего отца, или его вере, или чему-либо, что имеет значение, если он просто-напросто выставил передо мной доказательства: все, что он делал, служило только его эгоистичным желаниям? Какое значение имеет звездное пророчество, если он манипулировал им для своей выгоды? Что такое брак, как не поле боя, ведь он выработал стратегию, как победить? Брак – это любовь! Совсем не война. Там должны быть друзья, а не враги, но он враг моего сердца с этим необычайным оружием.

– Бан, – прошептал Рори.

Мать содрогнулась всем телом. Последовавшая за этим прекрасная тишина сопровождалась музыкой нежных ветровых колокольчиков, глухо звенящих за оконным стеклом.

– Я не буду жить в месте, где я настолько скована, а мужчины вокруг – нет, – тихо сказала мать Рори. – Эта женщина – ведьма – она жила своей собственной жизнью, но и для нее были последствия. Я ее ненавижу, и ничего не могу с собой поделать, однако она не нарушала законы твоего отца. Речь идет только о его вине, а так же всех тех, кто отворачивался, смеялся или принимал его поведение.

– Все же это не вина Бана, – прошептал Рори.

– Нет, но он остается постоянным напоминанием обо всем этом.

Бан, Бан, Бан, везде был сплошной Бан. Рори едва помнил свое имя, когда люди смотрели на него и всегда видели в нем другого. О, это брат Лиса. – Какие красивые мужчины у них в Иннис Лире. – А вы слышали, он был изгнан собственным отцом! Эти люди странные! Суеверия и звездное пророчество губит их жизни. Их принцесса снова ушла, внезапно. Она вернется? Она была слишком дикой, чтобы быть нашей королевой. – В Иннис Лире шпионы и маги лучше, чем короли и королевы! Брат Лиса! О! Этот нигде не спрячется – такие волосы! Заслужил ли он доверие нашего Марса?

Мать Рори снова заговорила, твердо глядя сыну в глаза:

– Я могу жить здесь, в Аремории, со всем этим порядком и ограничениями, которые я не могла бы вынести под холодным, резким небом Иннис Лира.

Она спросила Рори, останется ли он или когти острова уже зацепились за его сердце.

– Может ли это тебя погубить? – раздался голос его матери среди рушащихся мечтаний Рори.

Иннис Лир был его местом. Рори был наследником графского титула. Он принадлежал ему, и Рори хотел получить этот титул. Элия ушла домой, потому что Иннис Лир принадлежал ей. Ее изгнал отец, но это не определяло ее жизнь. Что делал Рори? Изображал из себя жалкую жертву? Даже Бан никогда не позволял своему незаконному рождению или лунному Драконьему хвосту определять его.

Всю жизнь Рори было обещано его имя.

Но, возможно, ему нужно вернуться домой и жить в соответствии с этим.

Лис

Бело-серые знамена свисали с крепостных валов замка Дондубхана, увенчивая его горем. Ткань рвал постоянный, яростный ветер. Когда они подъехали ближе, Бан подумал, что Астор никак не мог знать о смерти Коннли, и решил, что траурные флаги в честь кого-то другого. Возможно, солдат, недавно убитых в боях вдоль границы герцогства, или какого-нибудь вассала, чье время пришло. Для Бана это не имело значения.

Впереди него Риган Лир покачивалась в такт шагам лошади. Она все еще держала спину прямо, никак не выказывая их общей усталости: путники последние три дня скакали во весь опор с восточных берегов Иннис Лира сюда, к подножию гор Джобон. С Риган они достигли молчаливого согласия: она почти не ела, впалые глаза очертили багровые синяки, а рот был постоянно сжат. Осли укладывала волосы Риган в кольца, после того как та рвала и взлохмачивала их от горя. Теперь косы свисали грязными лохмотьями, подол некогда прекрасного платья был грязным, а вышитые туфли порваны. Только поза выдавала в Риган королеву. Бан и Осли выглядели ненамного лучше – еда была редкостью. Риган едва позволяла им останавливаться, чтобы поохотиться, пока светило солнце.

Наконец несчастная компания все-таки прибыла и направилась сначала в Астору, но потом слуги из Карриска на повороте дороги сказали, что Гэла уже ушла. Она возглавила два отряда, продвигаясь к границе с Коннли, и теперь собирала свои силы в Дондубхане – еще полдня на север. Бан должен был похолодеть, осознав, что деревья не шептали ему о набегах и не сплетничали о том, что смерть водрузила траурные знамена на эти укрепления. Деревья больше не разговаривали с ним.

Постоянно дул ветер. Он не прекращался с того момента, когда Бан расколол скорлупу грецкого ореха, высвободив свою яростную магию.

Бан внимательно прислушался, но ничего не услышал на резком ветру: ни рассерженного рычания маленьких боярышников или вишен, мимо которых они проходили, ни дрожи голосов в высокой болотной траве. Ни птичьих криков, ни болтовни цикад.

Ничего.

Голос острова просто исчез.

Казалось, только Бан это и заметил. Риган прислушивалась лишь к унылому молчанию собственного горя, а Oсли сосредоточилась на путешествии. Если горожане или крестьяне и боялись или расстраивались из-за тишины, этого постоянного нытья ветра – они все равно не стали искать на дорогах помощи или ответов. Неужели остров избегает только Лиса Бана? Бана, который убил короля?

Нет, это не может быть правдой. Он освободил остров.

На рассвете Бан пробормотал «Доброе утро» и не получил ответа. Он прижимался щекой к серым корням и спрашивал: «Ты слушаешь?» Он даже взывал к шелесту ветвей, там прятались маленькие зверьки, а на замерзших краях пруда гнездились лебеди. Никто не обратил на него внимания.

Пока они объезжали Звездное поле, Бан разглядывал груды островного камня у алтарей, покрытых бледным воском свечей. Три звездных жреца в серых одеждах читали звездное пророчество, согнувшись и съежившись, неподвижно, как седые статуи. Могли ли они почувствовать перемену ветра, ощутить опасную тишину? Вскоре Бану придется сказать кому-то из них, что король мертв.

Затем появился замок Дондубхан.

Бан плохо помнил и жестокое величие этой крепости, и огромные, колеблющиеся черные воды Таринниша. В детстве он был ошеломлен размером крепости, количеством семей, которые она могла содержать, и мощностью, воплощенной в каждом большом куске сине-серого камня. Элия жила здесь, и уже поэтому Бан любил эту крепость.

У открытых ворот их окликнули, пока Осли называла имена путников. Риган презрительно подняла лицо. Безбородый воин с ясными глазами, носивший белое на рукаве, сказал:

– Леди придется проинформировать о вашем прибытии. После смерти Астора никого, кроме ее слуг, не пускают внутрь.

Бан ошеломленно взглянул на Риган, та вздрогнула и схватилась за поводья, которые столь туго были натянуты, что их кожа врезалась в ладони. Осли начала спрашивать, что случилось, но Риган прервала ее, не заботясь разговорами о еще одном мертвеце.

– Отойди, – приказала Риган, внезапно ожившая и ожесточенная, а затем толкнула лошадь через длинную темную арку тоннеля. Бан поспешил следом на своем коне: каменный пол тоннеля сменился двором.

Риган спешилась и бросила поводья подбежавшему солдату:

– Отведи меня к сестре. Проследи, чтобы этих двух верных слуг накормили и приютили, а потом через час приведите к нам Лиса.

Бан соскользнул с лошади.

– Миледи, – возразил он, надеясь остановить молодую женщину. Бан предпочел бы войти в эту крепость вместе с ней, но Риган лишь пронзила Лиса взглядом. Она покачала головой и на языке деревьев сказала: «Мне нужна только моя сестра».

Поклонившись, Бан позволил себе ощутить усталость, холод и голод. И для него было облегчением наконец-то услышать язык деревьев после четырех дней безмолвия, пусть и от другого человека.

Когда Риган быстро увели, Осли повернулась к нему и сказала:

– Доложу командиру и узнаю, что произошло. Ты справишься сам?

Под ее словами скрывался оттенок юмора, и поэтому Бан слегка улыбнулся. Осли признала, что Бан всегда был сам по себе и продолжит самостоятельно выживать. Они испытали напряженное товарищество во время путешествия: почти одного возраста, они оба были словно посторонними и служили этим королевским сестрам. Oсли посвятила себя Гэле, и поэтому леди Риган позволила ей близкое сотрудничество, какое когда-то осуществлял Бан при Моримаросе. Бан надеялся, что Осли никогда не предаст, как это сделал он сам.

Она протянула руку, и Бан пожал ее.

Молодой человек в ярко-розовом, но без атрибутов слуги, провел Бана в замок Дондубхан.

Хотя сквозь внешнюю стену и навесную башню было видно маячившую грозную крепость из толстой скалы, усыпанной узкими бойницами, внутри замок выглядел гораздо элегантнее, с темной древесиной, бледными известняковыми арками и массивными башнями из сине-серого камня. В нем были застекленные окна высотой с самого Бана, а центральные деревья поднимались высоко, для того чтобы давать тень дворам. Синие знамена цеплялись за стены, теперь с полосами из неокрашенной траурной шерсти. Бана оставили в комнате нижнего уровня, которую, как он подозревал, часто приберегали для звездных жрецов. Когда слуга собрался уходить, Бан схватил его за руку:

– Что случилось с лордом Астором?

Молодой человек поморщился:

– Убит нашей правительницей, – быстро сообщил он, прежде чем уйти.

Бан стряхнул с себя замешательство и постарался во всей теперешней тесноте ополоснуть тело и смыть грязь с волос. Бритвы у него не было, но благодаря материнской линии у Бана никогда не было густой растительности на лице. Лишь его подбородок был едва покрыт мягкими черными волосами. Борода Бана была не слишком пестрой и относительно опрятной. Стараясь ни о чем не думать, он насухо растерся, согрелся у огня и неохотно надел свою грязную одежду. Пока молодой человек ждал вызова, он убрал маленькие косички, все еще торчащие на его голове. За неимением гребня он просунул пальцы внутрь и связал все волосы в один короткий хвост. Клочья волос падали ему на лицо.

Бан расхаживал по комнате, приводя мысли в порядок: он должен признаться, что виделся и говорил с Элией в Хартфаре. Девушка искала Лира, хотела бы встретиться с Гэлой и Риган на юге крепости Эрригал. Она все еще надеется на мир. Теперь-то Элия знала о его прежней преданности Моримаросу – его измене Иннис Лиру. Бан подумал, а не признаться ли ему и в этом, но если подобное свидетельство причинило Элии боль, то оно, скорее всего, у ее сестер вызовет только ярость. Факт предательства они воспримут еще хуже.

Бан повернулся к окну и высунулся наружу. Небо было холодным и голубым, тучи двигались быстрее, чем положено. Из этой комнаты открывался вид на неспокойный Таринниш, а не на внутренние дворы и садовые дорожки, и Бан был этому рад – темные и бурные воды отражали его дух.

Он не был уверен, что сможет вынести вид садов и зеленых уголков – прибежищ его страшной юности. Однажды здесь, в саду, Элия прошептала, что мечтала о нем, всегда видела его рядом с собой. И однажды они поцеловались в Розовом саду, в зарослях, что даже укололись о шипы; где он впервые увидел Элию. Однажды Бан положил голову ей на колени и так задремал; ее пальцы касались его губ и ерошили его волосы. Когда-то Бан был полон надежд и невероятно счастлив. Когда-то он даже не помнил, что нужно беречь сердце.

Конечно, так продолжалось недолго: в памяти всплыло суровое лицо его отца на рассвете, и насмешливый, гордый король, и осознание, что она отпустит его, и он навсегда останется один.

Прижавшись лбом к стене, Бан снова попытался очистить свои мысли. Холод камня просочился в его кожу.

Он должен сказать Гэле и Риган, что убил короля Лира.

От этого Бан никак не мог отмахнуться. Не из-за верности или из-за сочувствия к потере отца, не из-за сожаления, ведь тот был отнюдь не первым человеком, которого он уничтожил. Нет, он как раз был рад, что старик ушел из жизни, но Бан не предполагал, что последствием этого будет полное, разрушительное молчание.

Иннис Лир и сам оплакивал страшного старика, несмотря на то что тот отверг воды корней и магию, причинил вред самой земле. Остров плакал и причитал, но по-прежнему молчал.

Смерть короля должна была стать триумфом, злорадным удовлетворением, сладким на языке Бана. Вместо этого его желудок тревожно сжался.

Наконец раздался стук в дверь. Бан бросился к ней, собрался с духом и пошел по узким коридорам замка. Несмотря на широкие окна, комната Гэлы была душной и темной, освещенной лишь свечами и огнем очага. Темно-красные, синие и пурпурные цвета напоминали Бану внутренности умирающего человека, распростертого на кровавом поле боя. Возможно, это было сделано специально.

– Лис Бан, – произнесла Гэла Лир в качестве приветствия, и ему понравилось, что она использовала то имя, которое он заслужил, а не перешедшее ему в наследство от отца.

Бан уже много лет не был так близок к старшей дочери Лира.

– Королева, – мягко сказал он, возвращая ей титул, который она тоже заслужила.

И Гэла, и Риган уже сидели на стульях с высокими спинками, с вином в кувшине и с большим количеством дымящегося мяса на тарелках. Пахло очень вкусно. Гэла прожестикулировала рукой с жирными пальцами, чтобы он сел и налил себе вина. Она проглотила свой кусочек и произнесла:

– Мы тебя не ждали, поэтому, пожалуйста, не беспокойся сейчас о каких-либо формальностях.

Бан взглянул на Риган, которая уже приняла ванну и надела темное платье Гэлы, завязанное достаточно туго, чтобы натянуть петли, и перевязанное широким розовым поясом, чтобы соответствовать ее тонкой фигуре. Волосы были просто заплетены в рыхлую корону, а лицо все еще выражало печаль. Однако ее глаза вновь горели. Она кивнула Бану, задержав его взгляд дольше, чем было необходимо. Он заметил это, прищурившись.

Он ничего не мог с этим поделать, и поэтому сел и взялся есть утку. Бан утолил свой внезапно вспыхнувший аппетит, пока потрескивал огонь и высоко и глухо дул ветер в узкие окна. Риган медленно что-то положила в свою тарелку, но Гэла уже закончила и откинулась назад, и Бан понял – это сигнал, что он тоже должен остановиться. Бан вытер руки и сделал большой глоток темного вина для храбрости.

Леди Астор изучала его, откинувшись на спинку стула. Ее платье имело низкий вырез и было выкрашено в такой глубокий пурпур, что было бы легко представить его как продолжение ее кожи. Несколько густых прядей волос, свободных от белых траурных лент, прижимались к ее шее и воротнику.

– Ну, Бан. Ты теперь граф Эрригал, к тому же мастер, воин, шпион. Моя сестра утверждает, что ты – ее соратник.

Это было начало разговора. Бан сказал:

– Ваша сестра Риган завоевала мою верность и деревьев и корней, которые мне друзья. Ее муж тоже завоевал меня своими храбростью и честью. Хотя я никогда не думал, что они пересекались с вами и вашими целями.

Риган улыбнулась, и призрак напряжения прошлой недели мелькнул в тонких углах ее губ.

– Не твоими, Гэла, но, возможно, твоего мужа.

Гэла, не мигая, смотрела на Бана. Она была свирепым драконом, родившимся в этих холодных северных горах, а он – всего лишь южный лис.

Показав зубы, Бан сказал:

– Вы, конечно же, пересеклись в целях с Астором и убили его.

Бана ослепил свирепый взгляд Гэлы. Ее гримаса приблизилась к оскалу:

– Он предал меня и решил подняться выше.

Риган сказала:

– Как и прежний Эрригал. И наш дядя однажды предложил Бану то же самое.

– Неужели? – преувеличенно мягко сказала Гэла.

Дрожь в животе заставила Бана сожалеть о съеденной им жирной утке. Вино закисло у него на языке. Он заставил себя кивнуть.

– Я ответил отказом графу Дубу. То же самое я сказал вашей сестре Элии, когда та сообщила мне, что найдет, вылечит и спасет своего отца, приведет его из дикой местности, куда он был изгнан.

При этих словах Бана обе сестры наклонились вперед.

– Что? – спросила Риган.

Лис все еще держал руку на чашке с вином.

– В ночь бури, когда я привел отца к смерти, а Коннли встретил свою собственную погибель, я наткнулся на Элию Лир, которая жила в Хартфаре.

– Элия в Иннис Лире. – Гэла встала, возвышаясь над столом.

Я и тебя спасу.

Бан заставил себя заговорить. Он выполнит план, возьмет на себя эти разрушительные обязательства:

– Она пришла спасти вашего отца от вас обеих, чего бы это ни стоило.

– За ней стоит Аремория? – Гэла наклонилась к нему, держа руки на столе.

– Пока нет, – ответил Бан. Сердце его колотилось. – Она призовет их правителя, если понадобится. Подумайте о том, чтобы сделать его королем Иннис Лира.

– Только через мой труп, – прорычала Гэла.

Риган закрыла глаза:

– Насколько же глупа наша сестренка, так низко пала.

– Аремория воспримет потерю ваших мужей как возможность, – сказал Бан, хотя это было лишь отчасти правдой.

С губ Риган сорвался тихий крик. Гэла схватилась за ее плечо.

– Мы отомстим за смерть Коннли, сестра, – пообещала Гэла. – Захватим Эрригал и весь этот остров в память о твоем муже и ради нашей славы. Элия пожалеет, что вернулась домой и бросила нам вызов. Она должна делать то, что мы ей скажем, и мы поможем ей сделать выбор.

Риган схватила Гэлу за руку. Они обменялись долгим горячим взглядом.

Бан опустил взгляд на остатки утки и буйные разводы от ягодных консервов.

– Ты плохо выглядишь, Бан, – сказала Риган.

– Я не хочу идти против вашей младшей сестры и видеть, как ей причиняют больший вред, чем она могла бы доставить себе. Когда-то мы были друзьями.

– Но? – подсказала Гэла, почувствовав его колебания.

– Я должен – мы должны. – Бан позволил всем годам ненависти влиться в его голос. – Элия простила бы Лиру все.

Гэла допила вино и слизала каплю с уголка рта. Она подошла к нему и схватила за плечо, поднимая на ноги. Риган присоединилась к ним, взяв руку молодого человека в свои холодные пальцы.

Руки Бана и Гэлы были грубыми и сухими, мускулистыми и покрытыми шрамами от мечей. Руки Риган же отличались гладкостью и элегантностью, с ногтями, обломанными во время их путешествия, но все еще достаточно отточенными, чтобы царапаться. Бан подумал о мягкой коричневой коже Элии – как же ей будет больно, если она окажется на войне.

– Ты ненавидишь нашего отца так же сильно, как и мы, – сказала Гэла. – Я помню тебя мальчиком. Он назвал тебя ее собакой. Как будто собаки не верны.

– И ты стал лисом, – продолжала Риган.

Гэла сказала:

– Я тоже достигла всего сама, Лис.

– Его отослали, Гэла, по тем же причинам, что и убили нашу мать. Так же бессердечно, небрежно, как будто его так легко выбросить.

Если он не сознается в своей причастности к смерти Лира, об этом никогда не узнают. Король умер от старости, из-за остановки дыхания. Это не было делом рук Бана. И они должны знать, что дело сделано, их путь свободен. Надежды Элии уже рухнули.

– Я отомстил, – хрипло сказал Бан.

Риган впилась ногтями в его руку.

– Честолюбивый Лис, – прошептала она, вытаращив глаза на его лицо, словно Риган могла утонуть без него.

Прежде чем он успел объяснить, Гэла сказала:

– Клянешься ли ты, Лис Бан, быть на моей стороне, как и на стороне моей сестры?

– Клянусь, – сказал он, одновременно и веря в произносимую клятву и зная, что это не будет иметь значения.

Ни одна из женщин не знала, как непостоянны клятвы Бана.

Риган сказала:

– Ты должен жениться на мне.

В воздухе повисла тишина, жар пронзил Бана, а потом Гэла сорвалась:

– Что?

Риган отстранилась от сестры и посмотрела на Бана. Хотя в ее волосах не было украшений, а на губах несколько дней не было и следа краски, холодная красота осталась.

– Теперь ты – Эрригал, даю слово. Стань и Коннли, – сказала она холодно и любезно. – Лис Бан, генерал армий Иннис Лира, всех их под командованием Гэлы Астор из Лира. Соединенные браком и корнями этого острова. Три невероятно сильные линии власти между нами. Наша кровь и наши корни подходят.

Бан едва мог дышать. Элия отказалась бежать с ним, покинуть остров, выбрать его ради самой любви, а здесь ее сестра выбирает его так смело, предполагая, что их партнерство сделает остров сильнее, а его присутствие сделает ее сильнее.

Прищурившись, Гэла изучала любимую сестру. Наконец, она произнесла:

– У тебя не было времени траура. Это может показаться отчаянным поступком.

– Это и есть отчаяние, – ответила Риган. Ее взгляд был полностью устремлен на Бана. – Однако я не позволю нашему отцу победить, даже под эгидой Элии. Я сделаю все, чтобы покончить с ними. Коннли мертв, но мы будем королевами, Гэла. Он умер за это, и теперь меня уже ничто не остановит.

Она придвинулась ближе.

– Разве ты не хочешь меня, Бан Эрригал? – прошептала Риган.

Он приоткрыл рот, чтобы что-то ответить, и потом Риган поцеловала Лиса.

Бан едва не задохнулся. Он поднял руки и нашел ее локти, затем ребра, когда Риган соблазнила его этим медленным, чувственным поцелуем. Прохладная тень и тонкий, хрустальный водопад; Риган словно была убежищем от палящего солнца и бьющего ветра, от голодного соленого моря и жестоких созвездий. Поцелуй его взволновал, но не так, как взволновал бы поцелуй Элии. Он думал о ней, и это причиняло ему большую, чем он ожидал, боль.

Глубокий смех Гэлы эхом отозвался в комнате и внутри Бана.

Риган закончила поцелуй нежным облизыванием его зубов. Ее руки застыли на его подбородке, но глаза оставались тусклыми и спокойными. Бан мог видеть ее недовольство, несмотря на мастерство поцелуя. Она не думала о нем даже частично, в отличие от Коннли.

– Коннли бы это одобрил, – тихо сказала Риган, как будто услышала мысли Бана. Опустив руки, она позволила своим пальцам погладить его.

– Я бы вышла за тебя, Бан, и мы были бы хорошей парой, хотя ты… молод и влюблен в Элию.

Бан вдруг почувствовал себя безумным: испуганным, загнанным в угол кроликом, а не лисом.

– Возможно, когда все закончится, – продолжила Риган, взглянув на сестру, но не чтобы получить разрешение, а лишь для соглашения.

Гэла фыркнула:

– Выиграй для нас эту битву, Лис, и, возможно, ты станешь герцогом, первым после короля.

– Я выиграю. Для себя и для тебя, но я никогда не стану ни королем, ни даже герцогом. – Бан попятился от них обеих, прижав дрожащие руки к бокам, когда кланялся.

Он вспомнил, с какой страстью его целовала Элия. Настаивая, словно формируя дом для него внутри нее. Со столь же страстной уверенностью, с которой она потом сделала выбор против него.

Гэла вернулась к столу и налила им еще вина.

Бан взял чашу из ее руки. Он быстро выпил, и хотя Гэла ухмыльнулась ему и попыталась заговорить, Бан оказался быстрее:

– Король Лир мертв.

– Что? – прорычала Гэла. – Что ты сейчас сказал?

– Ваш отец. Ваш отец умер.

Риган схватила его за подбородок:

– Откуда ты знаешь? Когда?

– Я убил его, – хрипло сказал Бан, освобождаясь из хватки женщин. Он хотел встать как можно выше, чтобы у него был шанс выжить, если они кинутся убивать его. – Коннли умер ночью. Ты бушевала и рыдала. В моей руке было дыхание Лира, и я забрал его у короля навсегда.

Гэла покачала головой.

– Магия? Это только магия? Ты не вырезал ему сердце или видел его?

– Нет.

– Тогда как ты можешь быть уверен? Ты так же безумен, как и он? Может, тебя бросить на дно моей башни за измену?

Бан посмотрел на Риган.

– Я ненавидел его, но он был в безопасности, жив, а мое заклинание лишь ожидало твоего разрешения. Тогда ты напомнила мне. Это все из-за наших отцов: они всегда были причиной наших страданий. Теперь они мертвы – и мой, и твой. Оба. Мы свободны от них! Мы принадлежим только сами себе, и никаких проклятых звезд.

Риган уставилась на него, неглубоко дыша. Блеск благоговения вспыхнул глубоко внутри ее глаз.

– Бан Эрригал, ты уверен? – потребовала ответа Гэла. Она сжала нож в кулаке. – Мой отец мертв? Ты убил его, правда? Ты так легко лишил меня возможности отомстить?

– Послушай остров, – ответил Бан дрожащим, но уверенным голосом. – Послушай этот злой ветер, дующий четыре долгих дня и ночи – с тех пор, как он умер… Он ничего не говорит. Или спроси свою сестру, и она подтвердит. Остров молчит, даже когда скорбит. У Иннис Лира должен быть король. Остров тоскует по короне. У него должен быть правитель. Без короля Иннис Лир умрет или увянет, или воды корней иссякнут, и остров рухнет в море, если одна из вас сейчас не возьмет корону. Гораздо быстрее, чем это было сделано при роковом руководстве этого старого, несчастного дурака.

Губы Гэлы нетерпеливо приоткрылись.

– Воды корней, – пробормотала Риган, направляясь к окну. – Они примут меня.

– Тебя? – Гэла последовала за ней, взяла за руку и резко повернула к себе. – Меня. Я буду королевой.

– Коннли мертв, – настаивала Риган, как будто это что-то значило.

– Нет, это ты – Коннли! А я – Астор. Мы – сестры Иннис Лира. Власть всегда была нашим главным намерением. Никаких звезд – мы создадим собственный смысл. Мы идем в тронный зал и объявим об этом!

Гэла рассмеялась.

Бан покачал головой, зная, что, по сути, сказанное им было правдой:

– Корневые воды должны принять тебя. Остров. Не люди. Любой ритуал совершается в самую длинную ночь. Это то, что вы должны сделать, чтобы выиграть корону. Только после этого за вами последуют люди. Даже Элия согласится поддержать ваши претензии, если остров вас примет.

Риган медленно кивнула:

– Да, Гэла. Давайте пойдем вместе к корневым водам Таринниша. К утру мы будем королевами Иннис Лира, и ничего не остановит нас. – Она взяла чашу и выпила все вино. Подняв подбородок, она показала свое нежное, уязвимое горло. Когда Риган закончила пить, краснота окрасила ее губы, как кровь.

Гэла подняла чашу и улыбнулась.

Бан Лис не улыбнулся, потому что снаружи до сих пор завывал ветер.

Элия

Сквозь холодную ночь пришел зов:

Элия из Лира.

Элия.

Она мечтала о чем-то, но теперь это ушло, оставив только цветистые следы в ее памяти.

Элия проснулась и села на маленькой кровати.

Тишина, и лишь безмолвный ветер, и треск соломы, когда ее тело успокоилось.

Элия.

Это были деревья.

Вскочив на ноги, Элия схватила сапоги и натянула их. Нащупав свое платье, она обрадовалась, что зашнуровывалась по бокам, а не сзади. Aифa оставалась каждую ночь с родителями и не могла ей помочь сегодняшним вечером. Дни становились все холоднее, поэтому Элия схватила шерстяное одеяло с кровати и накинула его на плечи, прежде чем выйти на улицу.

Хартфар спал.

Над головой вращались звезды, подмигивая и мерцая, как будто они ползли и двигались сами по себе. Элия видела слишком много узоров, возможностей, созвездия сплетались друг с другом, реки звезд и перспектив. Она моргнула.

Небо замерло.

Элиа глубоко вдохнула холодный воздух. Она прислушалась, надеясь вновь услышать зов Иннис Лира.

– Привет, – прошептала она.

Ветер подул в ответ, щелкая маленькими, холодными пальцами по ее грязной короне из кос, дразня ее затылок, и она плотнее натянула на себя одеяло.

– Элия, – сказали несколько деревьев среди тех, что находились на юго-западе деревни.

Вот так она и шла.

В течение трех дней девушка жила в Хартфаре, терпеливо перенося скорбь острова. Все это время ветер не переставал выть и горевать, хотя Элия выплакалась еще в первую ночь. Они привезли ее отца сюда, в дом Броны. Они его обмыли, одели в простую серую рубаху. Элия усеяла его лоб звездами рождения с белым знаком звездных жрецов. Она набросала для него последнюю диаграмму, основанную на звездах, которые показывались на момент смерти Лира. Он должен быть похоронен, когда Осенний Трон будет украшен гребнем, за неделю до самой длинной ночи, как сказали звезды. Почти три месяца с этого времени. Брона с Кайо и младшая дочь Лира перевязали тело тканью и уложили в дубовый ящик, выложенный кремнием и крошкой голубого гранита. Король теперь вернулся обратно на луг, где он умер. Его охраняли трое слуг, пока Элия не выразила готовности отправить его на север, в Дондубхан.

Брона посоветовала Элии укрепить свои силы здесь, на юге, и Кайо согласился, как только он смог снова говорить, после двух лихорадочных дней, когда Брона суетилась и волновалась, что инфекция отнимет второй его глаз. Худшее позади, и он снова видит, пусть смутно и неполно. Аифа все еще настаивала, что Элия должна была поселиться в Летней резиденции, потому что это было бы мощным заявлением. Элия слушала их, но ей хотелось бы услышать и мнение деревьев.

Элия обещала выбрать свой дальнейший путь, когда Звезда Первых Птиц проснется в сумерках, в самом сердце Трона. Это будет в течение двух ночей. Затем Кайо мог послать гонцов к графам Бракоху и Росруа, графу Гленнадоеру, к вассалам, находящимся в Летней резиденции, с вестью, что Элия находится в Иннис Лире, а король умер.

Она была совершенно уверена, что сначала отправится в замок Эрригал, как и обещала Бану, в надежде, что он тоже сдержит свое обещание и приведет сестер Элии к ней.

Им нужно было поговорить друг с другом, особенно теперь, когда их отец умер. Элия поверила Кайо, когда тот настоял, чтобы она не ходила к Гэле, потому что тогда бы Элия выглядела как просительница, которая соглашается с губительными притязаниями ее старшей сестры на корону. Нет, Элия должна была созвать сестер, поскольку для нее это было единственным способом установить власть в их опасном треугольнике. Или надеяться повлиять на Риган от лица колодцев и корней.

Если бы только остров дал ей совет… Возможно, тогда Элия не чувствовала бы себя так одиноко и неуверенно, однако с тех пор, как умер ее отец, голоса ветра и деревьев были не чем иным, как порывом воздуха, шипением горя и боли, и звезды тоже казались тусклыми. Они прятались за скорбные облака.

Брона сказала, что остров не так плохо реагировал на смерть последнего короля, как сейчас. Она была всего лишь девочкой, но помнила. Тогда были дождь и бури, но все равно ничто не сравнится с невероятным порывом ветра, сопровождавшим момент последнего вздоха Лира. И Брона не могла вспомнить столь ужасное молчание.

Наконец сегодня вечером остров позвал девушку:

«Элия».

Она пошла быстрее, поворачивая через спокойный, темный лес в том направлении, куда ее поманили.

Брона тоже догадывалась. Скоро остров покажет тебе, что такое быть королевой, если прислушаешься. Есть птица жатвы, которая пролетает через все мои святые кости, в направлении звездного святого. Вот где будущее освящено прошлым, Элия. И жизнь, и смерть не что иное, как различные формы луны. Ты будешь слушать, и остров узнает тебя.

Под ее ногами хрустели сухие осенние листья, и Элия могла все видеть перед собой: слои серых и серебряных оттенков, темно-пурпурных и красных вспышек изумруда, когда в луче луны мелькнула ее фигура, сквозь ветер, раскачивающий деревья. Когда она наткнулась на ручей, струйка жидкого звездного света скользила и плакала вокруг камней и бурлящих маленьких озер, забрызгивая жаждущие корни, подрывшие берег.

«Элия».

Она обнаружила стену внезапной тьмы, поднимающуюся за живой изгородью из розовых лоз и ясеней.

Настоящая стена, построенная из очень старого гранита и известняка, голубая, как луна, и с кремовым отсветом. Черные лозы запутались и сплелись, словно дикие волосы, вдоль темных каменных стен, во многих местах сухие и сморщенные.

Это был первый звездный собор.

Лир приехал сюда десять лет назад, и принес с собой круглый камень – закрыть колодец. Он прикрыл их по всему острову и стал отрицать любую силу, кроме звезд.

Сердцебиение Элии замедлилось до минимума, как будто она подстроилась под ползущий темный ритм этого мира. Она обошла здание, вспоминая тот единственный раз, когда приехала сюда ребенком еще до смерти матери. Возможно, Элии было шесть или семь лет, когда они входили в большой собор. Далат держала руку младшей дочери Лира. Обе сестры Элии находились рядом с ней, а свита – позади. Самого Лира там не было, как помнила Элия, но большая часть ее воспоминаний была выцветшим завитком улыбок и ярко-голубого неба. Она помнила, что издавала радостные звуки, когда касалась краев медной чаши, наполовину заполненной водой, и читала стихотворение, начертанное на северной стене ее матерью, которая помогала девочке произносить слова.

Теперь Элия обнаружила, что двери для нее открыты, хотя и чуть-чуть. Как будто они были плотно закрыты, но что-то размером с оленя или меньше – толкнуло одну из створок, оставив мазок в форме полумесяца сквозь гнилые листья и кучу грязи с внешней стороны. Толстая древесина пахла плесенью, и девушка дотронулась до нее рукой, проводя нежными пальчиками по шероховатому углу и вниз, к железной ручке. Пятна лишайника украшали и металл, и дерево. Элия глубоко вдохнула влажный запах земли и проскользнула между тяжелыми дверьми.

Сквозь руины просачивался звездный свет. Собор никогда не имел крыши, но теперь эффект был скорее навязчивым, чем священным. Казалось, что это место заброшено гораздо дольше, чем десять лет назад: полвека или больше.

Скамейки и деревянные стулья раскололись и заросли не только мхом, но высокой и тонкой травой. Брошенные гнезда белок и голубей сгнили и рассыпались на куски в старых канделябрах и на узких полках, там, где когда-то стояли статуи земных святых и маленькие алтари. Теперь почти все было разбито и разбросано по полу. По южному проходу выросли виноградные лозы, и розы покрывали всю восточную стену. Ясень прорвался сквозь пол на западе и поднимался все выше и выше со своими шикарными ветвями в сторону ночного неба.

Там, в центре, стоял колодец.

Круглая гранитная крышка, которую Лир когда-то в неприязни развернул, треснула посередине, и огромные каменные половинки упали в разные стороны, как сломанные, утомленные крылья. Они прислонялись к самому колодцу, словно открыв ночи рот.

Из черных вод доносилась тихая, шепчущая песня, пахнущая гниением и весенними цветами.

Элия пробралась туда, не сводя глаз с каменного рта и приоткрыв собственный рот, чтобы почувствовать вкус воздуха.

Вода затемняла трещины между шероховатыми камнями колодца. Она коснулась пальцами сырости, а потом лизнула их.

Влажная, здоровая земля, металлическая и пьянящая.

«Элия».

– Я здесь. Элия из Лира, – сказала она, и ее голос эхом разнесся вокруг. – Я здесь, – повторила девушка на языке деревьев. – Я слушаю.

«Пей», – раздался голос колодца.

Элия перегнулась через край, вглядываясь в темноту. Она увидела далеко внизу обнаженное сияние, но не было ни веревки, ни ведра. Нет ковша, с помощью которого можно было дотянуться до мерцающей и манящей воды.

Тьма потянулась к ней, и Элия почувствовала, что падает вперед. Она медленно скользила вниз и вниз по каменному каналу к сердцу Иннис Лира. Корни ласкали ее, когда младшая дочь Лира падала, и мягкая подстилка из мха наконец поймала Элию, влажную и промокшую, восхитительно ярко-зеленую и пахнущую весной. Свет замигал вокруг, волны плескались о дальний берег, кристаллы в черной пещере, сверкающие и смеющиеся, как звезды, но сделанные из камня. Элия открыла рот, и мох приподнял ее, впуская в объятия корней, которые тянули и катили ее через скальную породу острова, через плодородные илистые поля и под простирающимися вересковыми пустошами. Деревья прошептали «Привет», черви вцепились в ее волосы, а щекочущие лапки насекомых поцеловали ее мимоходом. Она засмеялась, хотя земля давила на каждую ее клетку – даже на губы, язык и глаза.

Потом подул ветер, и она снова взлетела, кровь взмыла вверх по венам. Сердцебиение принцессы было танцем, песней. Элия была не одна. Она развернулась вместе с группой серебристых духов, пробиралась сквозь сверкающие тени Белого леса. Там, где стучали их пальцы, росли грибы и полевые цветы, а за ними плыли сердцевидные лунные мотыльки, освещающие путь.

На ее голову мягко возложили корону, сотканную из крошечных белых цветочков. Элия села на трон из древнего сине-серого гранита, гладкого от сотни королей и королев. Корона распалась, и лепестки рассыпались по ее волосам и щекам, приземлились на ладони и язык. Элия сглотнула, и острота скользнула вниз по ее горлу, замедляя сердцебиение, превращая плоть в камень и кости в воду, пока, наконец, девушка не опустилась на гранитное сиденье, уже как часть мира.

Она вздохнула, и островной ветер тоже вздохнул; она рассмеялась, и остров засмеялся. Когда дождь капал на корни, листья и вершины горы, она плакала.

Элия медленно пришла в себя: свернувшаяся на полу разрушенного звездного собора, с руками, подложенными под голову. Она моргнула: свет в небе подсказал ей, что настало утро, хотя было ли это утро сразу же после ее полуночного пребывания или утро на сто лет позже, Элия не могла сказать.

Она думала о танцах с земными святыми во сне. Белая вспышка яркой тени высоко над головой поразила ее, и она подняла глаза в направлении отблесков.

Это была не святая, а старая призрачная сова. Она тихо плыла к ней по изящной дуге. Элия встала на колени и, затаив дыхание, наблюдала за происходящим. Выдохнув, она могла рассеять чары.

Хищная сова была прекрасна, кремово-белая с узором из крапинок на крыльях, с сердцевидной мордочкой и спокойными черными глазами.

В маленьком остром клюве она держала раздавленный венок из болиголова. Как тот, какой был на ее отце, когда он умер, похожий на тот, который распался во сне Элии.

Сова приземлилась на каменный пол, щелкнула когтями и уронила корону у колена девушки.

Та вздрогнула и прислушалась к острову.

«Ешь из цветка и пей из корней», – сказал Белый лес вокруг нее, и ветер донес послание до четырех шпилей собора.

«Ешь из цветка и пей из корней».

Элия поняла.

Сделка между ней и островом. Это может сделать Элию настоящей королевой Иннис Лира.

Она осторожно взяла корону. «Спасибо», – сказала девушка сове, склонив голову. Та лишь пожала сложенными крыльями.

И вот Элия Лир опустилась на колени, когда рассвело над звездным собором, напротив бдительной совы, с короной болиголова на коленях. Слушать и думать. Ждать.

Она не желала быть королевой.

Взошло солнце, и небо стало бледно-голубым. Ветер рычал и скулил наверху, все еще тоскуя по порядку, все еще печалясь о потерянном короле. Деревья шипели и шептали, но уже не Элии. Они ждали ее решения.

Если она это сделает, то станет королевой Иннис Лира.

Не ее сестры, которые будут ее ненавидеть и вечно бороться со своей сестрой.

Если она сделает это, то никогда больше не сможет мечтать только о звездах или только о привкусе магии. Она станет основой жизни острова, посредником между суровой землей и народом.

«Разве я единственный кандидат?» – отчаянно спросила Элия. Конечно, мог быть кто-то другой, кто мог бы взять на себя эту ношу, воссиять в радости и власти. Риган поговорит с деревьями, примет эту любовь, а Гэла была сильной, готовой к трудностям. Только вот каждая ли женщина могла послушать сердце острова?

«Элия», – прошептали деревья.

Она не хотела делать этот выбор.

Брона Хартфар поддерживала существование корневых вод на протяжении двенадцати лет. Она заслужила эту честь – преданность Иннис Лира. Кайо мог бы быть прекрасным королем рядом с ней, готовым к руководству, посредничеству и экономии. Остров любил ведьму. Любил их обоих. Элия должна была принести корону из болиголова Броне и доверить ей секрет получения воды корней, бегущей в ее жилах, чтобы остров увидел ее и поддержал правление Элии.

Тогда Элия могла уйти, стать тем, кем она всегда хотела: жрицей, ведьмой. Или даже женой – она найдет Бана, спасет его, избавит от ненависти и гнева: выберет его, выберет волшебную жизнь, простую и легкую.

Был ли это путь к спасению, быть всем и ни в чем не потерпеть неудачу? Отказаться от этой власти и ответственности?

Или она думала, что хочет этого, только потому что боится?

«Элия», – прошептали деревья.

«Ведьма зовет тебя по имени.

Твоя подруга зовет тебя по имени.

Мы зовем тебя по имени».

Элия встала и осторожно взяла болиголов в руки.

– Как жаль, король, что мы не можем контролировать путь шторма.

Марс мог бы привести сотню доводов в защиту Бана Эрригала: что он не хаос, что он так много значил для Марса, что ей надо было лучше воспитывать своего сына, если она так беспокоилась о его поведении. Что Лис был решительно настроен и ранен, испуган, завистлив. Он отчаянно нуждался в друге, лидере, или, по крайней мере, в достойном человеке, чтобы тот оценил все, что мог предложить Бан.

В конце концов, Марс ничего не сказал.

Брона спросила:

– Ты любишь моего сына?

– Это уже не имеет значения, – резко ответил Марс, потому что он действительно любил этого человека. Тренировал, поднимал, доверял ему! Просто наслаждался его компанией. И скучал по Бану, когда его не было.

Она наклонила голову и сказала с ноткой материнской нежности, которую отметил Моримарос:

– Это важно для меня.

Это ранило короля, и он старался не показывать своей слабости. Он только кивнул и сказал:

– Да. Но я больше не могу.

Океан рухнул под ними, и ветер пронесся мимо, извиваясь и поднимая сухую траву крошечными вихрями. Раздался стон, жалобный крик, и Марс почему-то понял – это был голос Иннис Лира.

Пять лет назад, восточная граница Аремории

Бан Эрригал был в одиночестве и умирал.

Он схватился за прореху в своем гамбезоне, жалея, что не знает слов, чтобы прошептать и остановить поток горячей крови сквозь пальцы. Слова, способные связать воедино его тело, слова, чтобы замедлить его сердцебиение, или, по крайней мере, слова, чтобы притупить боль, пока он не найдет целителя. И какая разница, если он опустится на колени, чтобы умереть – никто даже не заметит.

Ему даже не дали ни кольчуги, ни нагрудника, только кожаные доспехи пехотинца, застегнутые на груди, и стеганую рубашку. Ничего лучше для незаконнорожденного кузена из Иннис Лира, навязанного алсаксам, хотя они предпочли бы его сводного брата Рори, законного наследника. У Бана тоже не было выбора.

В четверти мили позади него продолжали слышаться звуки битвы: непрерывный шум, похожий на шум океанских волн или осенних ветров под пологом Белого леса.

Рана была нанесена диотанским воином. Он был гораздо крупнее Бана. Воин сбил Бана с ног и сорвал его щит. Когда Бан катился по грязи, отчаянно пытаясь дотянуться до воина из-за маленького щита, противник пнул его ногой, а затем наступил на его руку со щитом. Боли от треснувшей кости запястья было достаточно, чтобы сбить зрение Бана и дать воину возможность нанести смертельный удар.

Только внезапное прибытие другого пехотинца спасло жизнь Бану. Меч отлетел вбок, зацепив стеганый край рубашки Бана. Он разорвал гамбезон и вонзился в бок Бана, а не в сердце.

Он отполз в сторону, оставив щит и меч позади, на краю битвы. Проигнорированный или невидимый, Бан вырвался из схватки. Голова гудела, кровь была горяча, ревело в ушах. Все это гнало Лиса Бана вперед. Он снова поднялся на ноги. Ошеломленный, он стоял и тяжело дышал, стиснув зубы. Бан уставился на склон поля боя: ареморские солдаты, побеждая, кололи силы диотов. Кавалерия на юго-востоке и пехота – все были в ярко-оранжевых одеждах своего молодого короля.

Бан тоже носил этот цвет под кожаным нагрудником. Длинный гамбезон, тонко стеганный, выкрашенный в оранжевый цвет, с блестящими алыми прожилками.

Он почувствовал, как силы покидают его вместе с кровью, а сломанное запястье упирается в грудь.

«Что я делаю здесь?» – подумал молодой человек, затуманенный болью и усталостью.

Он сделал шаг в сторону от битвы, от самой Аремории. Боль хлынула из раны; это убьет его… Шипя при каждом осторожном движении, Бан направился к… «Покою», – тупо предположил он. Тень и тишина.

Если бы это был Иннис Лир, ветер подсказал бы ему, куда идти, а деревья поманили дразнящими секретами и обещанием помощи.

Бан шел слишком медленно. Его сапоги давили густую летнюю траву, и солнце жарило гораздо сильнее, чем дома.

У него не было дома.

Кровь пропитала брюки, прилипая к коже. Она тянулась вдоль его бедра, пока вся правая сторона Бана не потемнела от толстой корки крови. Ему только пятнадцать лет, но он может умереть здесь, и кого же это волнует?

Его мать, возможно, на мгновение задумается о судьбе Бана, но потом она снова обратит внимание на людей из Хартфара, на других своих бродяг и на бездомных ведьм, потерянных и найденных на острове, всех тех, кому Брона посвящала свое время еще до собственного сына.

Его отец бы плакал фальшивыми слезами, рыдал с той страстью, к которой так стремился, и рассказывал истории о юной дикости Бана: истории, которые всегда перерастают в неохотное обсуждение его звезд незаконнорожденного.

Рори может скучать по брату, но только до тех пор, пока не будет разыгрывать мщение здесь, против диотов.

А король Лир…

Бан споткнулся и, кряхтя, упал на больное колено, резко задел сломанное запястье. Голова раскалывалась. Онемение распространилось вдоль его раненого бока.

Впереди была низкая, поросшая травой долина рядом с темными башнями леса. Три боярышника вцепились в северный, продуваемый ветром склон. Это было хорошее место, чтобы умереть. Маленькое, защищенное с двух сторон холмами, с одной – лесом, с другой – только небом. Зрение Бана затуманилось.

Король Инниса Лира был бы рад его смерти.

И, возможно, он никогда не расскажет об этом Элии.

Бан сделал долгий, медленный вдох – дышать стало труднее. Он подошел к боярышнику.

Год назад он остался бы жив ради нее. Год назад Элия его любила. Почти как балансировать в центре земляного моста в Летней резиденции, ужасные скалы, обрывающиеся на сто футов с каждой стороны в рвущиеся, злые океанские волны. Почти как огонь, оживающий на кончиках его пальцев, звездный свет и магия корней слились в единственную искру. Почти как тот поцелуй.

Слезы покатились с его ресниц, и Бан понял, что плачет. Он сделал несколько шагов вниз по склону, к пятнистой тени колючих боярышников. Коснувшись жестких морщин коры, Бан оставил кровавый отпечаток ладони. «Привет, боярышник», – прошептал он на языке деревьев. Знают ли слова деревья в Аремории? Или только деревья Инниса Лира понимали его? Послушают ли они бастарда, даже если он сын ведьмы?

Это не имело значения. Он очень устал.

Бан опустился на колени, прижавшись плечом к стволу первого боярышника. Его корни вились по склону земли, как твердые серые змеи. Кровь капала из его раны, шлепалась о корни и пыльную землю – идеальные крошечные брызги. Бан моргнул, и у него потекли слезы. Он вздохнул.

Боярышник потряс листьями, тяжело вздохнул.

«Привет, братишка», – прошептало дерево.

Измученный, но с некоторым облегчением Бан улегся между деревьями, положив голову в изгибе двух корней. Он поцеловал их, закрыл глаза и отдался смерти.

Бан проснулся внезапно, от сна о желтых цветах, которые плавали в воздухе как бабочки, и вновь ахнул от боли. Тьма окружила его, и не тьма беззвездного неба, а тьма закрытых дверей и глубокой воды. Он чувствовал запах корней и сырой земли – здоровый, плодородный запах. И кровь тоже, но слабее. Его уши были прижаты, тело покрывали мягкая грязь и чашевидные корни.

Пока он спал, боярышники свили Бану гнездо.

Или могилу.

Он пошевелился, но был пойман тяжелыми объятиями земли. Корень обнял его левое предплечье, прижатое к груди – запястье надежно закреплено. Другая пара корней обвила ребра Бана, защемила кожаный жилет и сжала его зияющую рану.

«Спи, сынок, братишка».

Слова дрожью пронеслись по земле, пронеслись между боярышниками.

«Мы держим тебя», – шептали они, придавая языку деревьев округлость, почти как скользкий, напряженный шепот Иннис Лира.

– Спасибо, – сказал он.

Бан словно плыл, испытывая жажду, но, тем не менее, был невредим. Он думал о впадинах звездного цветка в Белом лесу, об Элии, которая напевает цветам, а в ее черных глазах сияет магия. Ветер дразнил ее смехом, подталкивал ее к нему. Он думал о саде в коттедже его матери в Хартфаре, болтая со сладким горошком, который нужно было скручивать и заплетать вдоль шпалер. Сладкий горошек говорил отрывисто и полусловами. Как ночные бабочки и вишни.

Его мечты медленно закручивались: вот Элия, девушка, вылезающая из дупла дуба, увенчанного звездами и жуками; король Лир возвышался, как столб холодного огня, его прикосновение иссушало землю и камни острова; граф Эрригал смеется так, что его щеки становятся пунцовыми, и толкает Бана в направлении Броны, его матери. Ее волосы взъерошены, а челюсть покрыта грязью, потому что они гонялись друг за другом через Белый лес, напевая шепотом песни для деревьев. Снова Элия, всегда Элия, и дрожащие корни, хихикающий ветер и прилив, хлеставший по скалистому берегу. Иннис Лир.

Воспоминания, легенда ареморских корней – молодой человек шептал тонкими, потрескавшимися губами, мечтал. И как ответ история этой земли: ярко-зеленое лето и шелест красной пшеницы, скошенной в день сбора урожая; лошади в легком галопе несутся под сияющими солдатами и рыцарями; славное солнце окрашено так же, как королевский флаг, привязанный к вершине сильного дуба; новый король Аремории; зимний снег – заботливое белое одеяло и уютный огонь, который потрескивал, но не искрился; пещеры под элегантными старыми городами, каменные рты – естественные колодцы и ленивые реки, сплетающие все вместе в узлы.

Магия была медленной, деревья – мирными и молчаливыми. Аремория не была так голодна, как корни Иннис Лира. Звезды падали, забытые, но скорее как далекие сигналы и красивые огни.

Это была утешительная история. Бан успокоится, если соскользнет в объятия смерти здесь, в этой колыбели земли и корней.

«Не умирай, маг», – прошептали деревья. Они разбудили его толчком пальцев-корней.

Бан открыл глаза.

Грязь попала в них, и он быстро сморгнул. Слезы хлынули, словно его защищая.

Он прислушался.

Сквозь землю доносились людские звуки. Приглушенный ритм разговора, шаги над местом успокоения Бана.

Вся долина дрожала от присутствия армии.

Бан прошептал на языке деревьев: «Твоя или вражеская?», поскольку он не знал обозначений ареморцев или диотов, которые бы поняли деревья.

«Враг», – говорили ему деревья, передавая слово все ниже и ниже.

Крошечное насекомое пересекло нижнюю губу Бана. На ощупь – жук. Лис Бан открыл рот и поймал его языком. Существо хрустнуло, и он бездумно сглотнул. Он умирал с голоду, его язык был липким от сна и жажды. Он знал, что прошло уже несколько дней. Минимум два, а то и три, после битвы, с которой он убежал в отчаянии и безнадежности.

В какой-то момент он помочился. А теперь ему нужна была вода.

Бан не собирался умирать.

Осознание этого удивило его, но только на мгновение, а потом он почувствовал, что все в порядке. На этом его воспоминания не заканчивались. Вдали от голодного острова Иннис Лира. Без шансов вновь увидеть Элию. Многое нужно было сказать и доказать.

Бан осторожно повернул голову и прижался ртом к корню: «Вода. Мне нужна вода».

Земля задрожала, слегка сдвинулась – никто не мог бы этого заметить, и медленно – очень медленно – корни сжались, образовались каналы, и тонкая струйка воды закапала ему прямо в рот.

Бан пил.

Наверху стих шум от солдат. Бан был уверен, что наступила ночь.

Он пошевелил пальцами раненой левой руки. Они одеревенели. Сломанное запястье болело, но Бан впредь будет осторожен. Медленно и глубоко вздохнув, он попытался нащупать рану на боку. Она была покрыта кровавой коркой и струпьями. Если он будет осторожен, очень осторожен, то сможет выйти и попасть назад в лагерь Аремории. Деревья и земля помогут спрятать его. Предупредят его об опасности.

«Они спят»? – прошептал Бан.

«Еще нет».

«Еще нет».

«Сейчас».

Бан улыбнулся. «Пожалуйста, подними меня, – попросил он. – Осторожно, медленно, как можно тише».

Боярышник согласился.

Он был рожден на травянистом холме под прикрытием пятнистой, глубокой тени. Земля откатилась, корни тянулись назад, другие корни, напротив, толкали его вверх и вверх.

Ночь была глубокой, а луна – лишь бесполезным полумесяцем на западе.

Бан потер глаза, оставляя грязь на лице, чтобы сделать его темнее, словно тень самой земли. Он огляделся и увидел вокруг себя огромную армию, разбившую лагерь в этой защищенной долине. Свет костра мерцал между остроконечными палатками, которые низко накренились, за исключением одного или двух мест, где солдаты не спали, а следили за опасностью. Бан присел на корточки и попросил деревья и ветер тихо подуть – не так, чтобы встревожить людей, а только чтобы скрыть звуки его побега.

Несмотря на боль и усталость, он встал. Три боярышника спрятали его от большей части лагеря, хотя рядом с ним и находилась палатка. Наверху висел вымпел, обмякший, если не считать трепещущего наконечника. Бан узнал яркую белую линию щита командира Диотана.

Он должен немедленно бежать. Он должен немедленно вернуться в ареморскую армию. Бок болел, запястье было сломано. Ему нужно быть осторожным.

Или…

Или он может воспользоваться ситуацией и найти что-нибудь ценное. Достаточно ценное, чтобы никто не осудил его за то, что он ушел с поля боя. Доказательство весьма специфичной ценности Бана. Он должен считать лошадей и людей, находить карты или подслушивать планы сражения. Он должен был доказать ареморцам, что он не бесполезный бастард, а чего-то стоил. Доказать это его отцу и даже королю Иннис Лира – Бана нельзя было игнорировать. Он – сила. Посмотрите, что он уже пережил, не имея ничего, кроме своих слов и крови.

Ветер шипел, подбрасывая листья боярышника, словно аплодировал. Бан улыбнулся, на этот раз нетерпеливо, и шагнул в палатку к командиру противника.

Гэла

Гэла нетерпеливо шла следом за звездным жрецом в серой мантии, почти наступая ему на пятки. Потребовалось несколько дней, чтобы найти и вызвать этого человека, того самого священника, который служил в Дондубхане три десятилетия назад и однажды возглавил подобную процессию, когда Лир пришел за мантией вынужденного царствования. В отличие от отца, Гэла была готова. Ее сердце билось сильно и ровно, и каждый вдох наполнял с ног до головы жизненной силой.

Священный колодец, спрятанный на северо-восточной окраине Таринниша, был соединен с Черным озером тонкой струйкой. Ручеек был едва виден, скользил по острым камушкам, под папоротниками и высокой травой. Ночью все было черным, эфирно-серым и глубоким, грубым, потрясающе зеленым. Над головой ветер тащил облака через звезды в чистом слое серебра, и небо, казалось, пульсировало от волнения, когда эта процессия проходила вокруг озера.

За Гэлой следовала ее изящная сестра, которая, хотя еще была полна печали, так же стремилась стать королевой. В темноте их сопровождали маг и Осли с тремя звездными жрецами и дюжиной слуг в качестве свидетелей. Звездный жрец, возглавлявший их отряд, замедлил шаг, когда они вошли в рощу колодца. Он отошел в сторону от Гэлы, чтобы та могла посмотреть на вход. Массивные, покрытые мхом валуны окружали рощу, создавая устье из камней и мягкой влажной темно-зеленой земли. Росшие здесь деревья были худы, как кость, и серы, как луна. На них оставалось лишь немного листьев, дрожащих на вездесущем ветру.

В центре маленькие синие камни создали необыкновенно черную яму. На переднем плане был плоский валун, похожий на карниз, а дальше каменная глыба, как бы крыша над двумя крупнейшими валунами – укрытие древнего колодца.

Звездные жрецы встали по углам маленькой рощи, схватившись за руки, глиняные чаши с огнем стояли перед ними. Все смотрели на старшего – скрюченного и поникшего старика с бледно-карими глазами и пятнисто-белым лицом, который стоял у колодца и указывал на группу высоких веретенообразных растений, растущих во влажной почве у колодца.

– Нет никакого ритуала, – сказал он. – Просто съешь горсть цветов, опусти руки в колодец и напейся. И при свете звезд властью корневой воды ты будешь признана законным монархом Иннис Лир.

Гэла ждала, изучая цветы, когда остальные люди обступят ее. Зеленые стебли достигали талии, вытягиваясь, словно пальцы или тонкие миниатюрные деревья. Листья у них были перистые и зеленые, а крошечные белые цветки собраны в раскачивающиеся звездочки. Она задумалась, почему они казались такими странными, такими неуместными в этой роще, когда были не более чем обычным сорняком, которых предостаточно на северных просторах Иннис Лира.

– Они должны цвести поздней весной, – пробормотала Риган. – Не теперь. Теперь их семенные головки надо высушить. Могли бы мы тоже расцвести здесь, мой Коннли?

Гэла нахмурилась, беспокоясь о скорбящей сестре и о состоянии ее ума.

– Ядовитые трещотки, – прошептал маг Лис Риган. Затем произнес громче, ледяным голосом: – Это болиголов.

– Ты хочешь отравить меня? – Гэла осторожно повернулась к старому звездному жрецу.

Возглавляемые Осли ее дружинники обнажили мечи, в ярости направили лезвия на четырех священников.

Старый жрец наклонил голову и пристально посмотрел на нее.

– Это единственный способ получить корону Иннис Лир, принцесса.

Ветер свистел в верхушках низких деревьев, бросая тонкие желто-коричневые листья к ногам. На севере рощи дрожали сосны. Гэла уставилась на старика, гадая, правда ли это.

– Мой отец принял такой яд? – спросила Риган, и ее спокойный тон удивил Гэлу. Любопытно, почти интересно.

– Да.

Бан Лис подошел к краю колодца.

– Я верю в это, – сказал он натянутым голосом. – Корни острова и кровь короля объединяются, жертвуя друг для друга. Поэтому тот, кто возьмет корону, должен принять яд, а затем дать корневой воде очистить его, преобразуя смерть в себе и перерождаясь в качестве короля. Это червечары.

– Безопаснее это делать в самую длинную ночь, когда корни сильны и вода благословлена яркими смелыми звездами. Если страх останавливает тебя сейчас, – произнес старик-священник.

Кожа Гэлы похолодела и медленно начала стягиваться к ее плоти. Конечно, это был не страх, а ярость.

Риган опустилась на колени перед сияющими звездочками сорняка и потрогала цветы.

– Такие красивые, – прошептала она.

– Опустите мечи, – приказала Гэла своим слугам. Она взглянула, чтобы убедиться в выполнении приказа, и уловила грубое напряжение на лице Осли. Ее капитан не доверяла этой магии, либо Осли не хотелось оставлять свою госпожу без защиты.

Корневые воды никогда ничего не делали для Гэлы. Почему они должны сохранить ей жизнь сейчас? Гэла отвергала их снова и снова. Отвергала все о магии, о звездном пророчестве и острове. Она предназначала свою силу для себя и своей сестры и не собиралась делиться ею с непостоянным ветром, упрямой землей, гордыми звездами. Зачем ей вкладывать свою жизнь в…

Вдруг мысль ударила ее, как выстрел баллисты: «Далат была отравлена именно таким образом».

Гэла всегда подозревала яд. Она никогда бы не смогла доказать, что это рука ее отца, а не только его вина – его требование – его пророчество. Гэла догадалась, слыша это собственными ушами от болтливых языков при дворе, но не знала до сих пор, как это было сделано. Если этот священник сказал правду, то Лир знал о болиголове, насколько он знал его собственные звезды.

Лир отравил Далат, чтобы подтвердить пророчество, что она умрет в шестнадцатый день рождения старшей дочери.

Накануне вечером королева была здорова, с сияющими глазами, ела с аппетитом. Ни лихорадки, ни болезни – ничего, что могло бы так внезапно погубить ее ночью.

К рассвету Далат просто перестала дышать.

Или так утверждал Лир. Но в ту ночь он был с ней наедине и наедине тем утром.

Если этот болиголов вырос возле Дондубхана, как легко было заставить принять его?

Плечи Гэлы вздымались, когда она все это обдумывала и смотрела на заросли болиголова, на цветы, выглядевшие как созвездия. Конечно, это была такая форма звезды, которую он использовал; конечно, это была такая вещь, которую он предпочитал.

Ее сердце горело от этого нового понимания. Как будто остров имел отношение к смерти ее матери, Гэла подняла ногу и опустила ее на одно из растений болиголова.

Риган ахнула, а один из жрецов протестующе захрипел.

– Этому не бывать, – произнесла Гэла. Ее голос дрожал от ярости и нарастающей тревоги. – Я меняю этот процесс, меняю ритуал и отношения между короной и землей. Я не буду отравлять себя в угоду мертвым обычаям мертвых королей. Это будет мое собственное таинство.

– Предполагается, что именно вера направляет руку! – воскликнул старейший звездный священник. – Чтобы носить корону, вы должны верить в корни, в остров, кровь и пророчества звезд!

– Нет, – ответила Гэла, еще больше надавив на болиголов. – Я здесь для моей собственной крови, которая принадлежит этому острову, и моей собственной воли, которая должна быть моим единственным пророчеством.

Она вытащила нож и начала срезать зеленые стебли, разрывать их и бросать на замшелые валуны. Часть листьев и лепестков падала вниз, в черную яму колодца – одинокие, упавшие звезды.

– Гэла, – Риган схватила сестру за запястье. – Я сделаю это. Я хочу этого! Позволь мне сделать это!

– Нет. Я не позволю тебе быть такой дурой. И нашему отцу тоже, хотя к концу он стал таким. Он не сделал бы этого, если бы не ненавидел так корни, презирая все, кроме небес и его любимых звезд. Он не был трусом, который обрек жену из-за спасения собственного места, но он и никогда бы не поставил на кон свою жизнь. Он солгал.

Старый священник судорожно покачал головой.

– Нет, я был там. Тогда я это увидел. Он ел цветы и пил воду, пока у него не закружилась голова, и он не упал. Лир долго не двигался, а звезды кружились над его головой. Затем король открыл глаза, и звезды засияли при его пробуждении.

– Красивая история. – Гэле было все равно.

Слезы блестели на щеках Риган, и она опустилась на колени у колодца.

– Ты не бойся, если это убьет меня, Гэла, – прошептала она. – Награда даже больше, что мы всегда хотели. Чего хотел Коннли. Я бы стала совершенно новой.

– Как ты смеешь предлагать бросить меня, – произнесла Гэла таким низким голосом, что с трудом верилось, что это ее собственный голос. – Помни, кто ты, Риган, и кто я такая, и что мы друг для друга значим. Какими мы будем на этой земле.

Вокруг воцарилась тишина, только постоянно дул ветер, и тяжело дышала Риган. Гэла положила руку на шею сестры. Она сочувствовала: она ненавидела, что Риган плакала, что ей было больно и сестра в отчаянии, но Гаэла была слишком рассержена, взбешена тем, что Риган чувствовала себя такой изжившей без Коннли, когда они еще были вместе. И Риган все еще может попытаться завести ребенка с Лисом. Его семя наверняка хитрее, чем у покойного мужа Риган, и между ними достаточно энергии, чтобы создать жизнь.

Никакая другая любовь не сможет оттащить Риган от Гэлы! Как будто они не могут быть всем друг для друга, вне человеческих путей, их правил и их звезд. Нет.

– Риган, – сказала она решительно, но не зло.

Ее сестра устало кивнула.

– Бан, – приказала Гэла, – подержи мою сестру.

Молодой человек взял Риган за локоть и прислонил к груди. Его яркие глаза были расширены, и он тихо прошептал что-то на ухо Риган.

Затем Гэла оглядела публику и двинулась дальше:

– Моя сестра и я останемся здесь в течение некоторого времени, и, когда выйдем, мы будем коронованы. Вы, мужчины, вы, священники, послушайте меня: я – законный король Иннис Лира, потому что это кто и что я есть, я стала тем, кем должна была быть от рождения. Мой отец был королем, и его отец двести лет назад был первым королем объединенного Иннис Лира. И моя мать, очарованная нашими корнями и звездами, похоронена здесь, и она стала этим островом, помазывая мое собственное родное утверждение. Эта корона – мое наследие. Я глотала яд жизни эти последние двенадцать лет, и мой пот полил эти земли. – Она окинула старого священника самым смелым взглядом. – Моя кровь – это кровь острова, не так ли?

Гэла обвела взглядом всю компанию, собравшуюся в святой роще. Риган, все еще находящаяся против Бана Лиса, последовала за взглядом сестры.

Многие кивнули сразу: Осли и трое других слуг, чьи лица были тверды и уже освещены благоговейным трепетом, опустились на колени. Некоторые задумались, потом посмотрели друг на друга, снова на нее и, прежде чем уйти, тоже опустились на колени. Жрецы тряслись, напуганные зрелищем, и последовали примеру других.

Кроме одного.

Старый священник был непоколебим – телом и в оценке.

Гэла произнесла:

– Я тебя зарежу, если ты предпочитаешь это.

– Это не тот путь, ваше высочество, – ответил он. – Вы во всем правы в вашей истории и в том, что вы заработали, но все же остров должен знать вас, прежде чем отдавать его людей, корни и дыхание вашей заботе. Вы должны дать ему свою кровь, вы должны пить из его корней. Вы должны смотреть на звезды над головой. Дело не в том, что вы будете менее значительны, если этого не сделаете, но что ветер, вода, остров не…

– Выбирай, священник, – сказала Гэла. – Остров может подождать, но я не буду.

Он медленно, превозмогая боль, опустился на колени. Разочарование заставило его сжать челюсти, и его морщинистые губы стали тонкими, когда он ставил к ее ногам чашу с маслом и огнем.

– Моя королева.

Ей так захотелось, и она отбросила священную чашу ботинком. Масло брызнуло, и огонь уничтожил остальную часть болиголова.

– Королева – это моя сестра. Я теперь – король.

Когда взошло солнце, Гэла уже сидела на троне Иннис Лира в большом зале Дондубхана. Риган осторожно держалась рядом с троном, отдыхая на узком с высокой спинкой стуле, похожем на королевский. Обе женщины были роскошно одеты и украшены, в полуночно-синих лирских цветах. Белая глина лежала на их бровях, алые губы припухли. Звездные накидки упали обеим на колени. На Гэле была тяжелая серебряная корона, а на бедрах висели ножны с мечом. Риган держала серебряную чашу с водой из Таринниша, тонкая диадема с замысловатыми листьями красовалась на ее лбу.

Рассвет скользнул серо-розовым светом через высокие окна, когда мужчины и женщины из Дондубхана и Астора принесли клятвы и подарки новым монархам. Беспокойство и надежда смешались в напряженном воздушном вареве, ибо большинство в зале не одобряло выбор времени, но они ничего не хотели так сильно, как процветания Иннис Лира. А теперь появился шанс на восстановление острова с их новыми королевами.

Лис Бан был первым, в зимнем эрригальском синем, и поклялся в верности Гэле, потом Риган. Они вызвали его раньше всех, не только как графа, но и как первого корневого мага нового века Иннис Лира.

Это еще больше распространило, как нити молнии, сплетни и надежду.

Слуги и посланники были отправлены в уголки острова, призывая лордов прийти к своим королевам в самую длинную ночь, а также глав городов и замков. Там они увидят всех трех дочерей Иннис Лира вместе: коронованные правители и их сестра-жрица, занявшая свое место в звездных башнях.

Гэла изучала лицо каждого мужчины, женщины, ребенка, которые преклонили перед ними колени, одновременно сочиняя письмо, которое напишет Элии. Защитные силы она сразу же подключит против Аремории, разработает повестку и планы для морских судов, привлечет неостровных мужчин и женщин и обложит десятиной высадившихся. Также срочным является дело западной прибрежной дороги и корректировка нехватки зерна на юге. Тело ее отца нужно будет привезти на звездное поле. Звездные башни будут закрыты, если они не делали пророчества, удовлетворяющие ее требованиям, несмотря на выбор Элии, когда она придет и позаботится о своем собственном будущем. Все колодцы могут быть открыты, если местные жители так желают, но Гэла сначала отправит миссию в сердце Белого леса, возможно, во главе с самим Лисом. Им нужно будет найти развалины древнего звездного собора, где находится глубочайший колодец острова, это вдохновение старой веры и пути давно умерших королей. И Гэла до краев наполнит его песком и солью.

Единственная сила на Иннис Лире будет ее собственной.

Несколько часов назад, в самый мрачный момент ночи, как раз перед тем, как они ушли из ядовитой рощи, Бан сказал, бережно держа сестру Гэлы. Его слова были предупреждением и вызовом:

– Элия проглотит болиголов, и воды корней спасут ее.

Риган закрыла глаза, уступив эгоистичной боли, а Гэла улыбнулась.

– Она не будет, и они не смогут. Я остановлю ее первой.

Элия взяла Гэлу за запястье.

– Далат имеет отношение к этому, к нам, к тому, кто мы есть. Она умерла как королева. Она хотела защитить нас и поддержать звездное пророчество. Далат приняла яд и не позволила острову спасти ее.

– Нет, – прошептала Риган.

Старшая рассмеялась, как рычащий волк, вырываясь из объятий Элии.

– Я не могу поверить, что именно поклонение Лира звездам обрекло нашу мать.

Элия кивнула.

– Да, но она решила сделать это, чтобы укрепить веру людей в звезды, которая была верой в нее, ты не понимаешь? Наследие Далат зависело от исполнения этого пророчества.

Риган покачала головой:

– Нет, нет, нет. Она любила и нас, и его. Никто из тех, кто так любит, не будет держать такую вещь в секрете. Коннли бы, – средняя принцесса вдруг остановилась, тихо, уверенно и холодно… – Это невозможно.

– Она ошиблась, – сказала Элия, смотря на сестер. – Она должна была рассказать нам, нашему отцу. Доверять ему. Но и он тоже потерял ее, ты когда-нибудь думала об этом? Он обожал ее, и его сердце разрывалось на части, когда она умирала. У вас нет сочувствия к этому?

– Я давным-давно подавила в себе это чувство, маленькая сестра, – сказала Гэла.

– Я, однако, сочувствую, – сказала их сестра-ведьма. – Но не ему, а своим сестрам. Не больше, чем корням и колодцам Иннис Лира, который он оставил! Его боль не оправдывает его действий.

– И твоя тоже, Риган, – сказала Элия.

Гэла отрицательно покачала головой. Резким и царственным голосом она произнесла:

– Я не верю в это, но даже если бы я решила поверить, что это изменило бы? Это не заставит меня хотеть есть эти цветы смерти, особенно если моя мать умерла от того же. Ты не можешь манипулировать моим сердцем, строя мою судьбу по своему желанию. Я всегда была предназначена для короны. Я стремилась всю жизнь сделать себя королевой. Я не буду извиняться за то, каким путем я этого достигла, и никто не заберет это у меня из-за звезд или деревьев. Это мое. Я самая старшая и сильная. Мир исходит от меня.

– И вся моя сила принадлежит ей, – сказала Риган. – Почему бы тебе не отдать и свою тоже, Элия?

Самая младшая тяжело дышала и пыталась успокоиться.

– Прежде ты сойдешь с ума, как отец, обезумев от насилия и ненависти, пренебрежения к самому Иннис Лиру. Я не могу позволить острову рухнуть у меня под ногами из-за твоего высокомерия и честолюбия.

– Ты слишком амбициозна, Элия, – заявил Бан. Маг до этого молчал, следуя приказу своей королевы.

Сестры повернулись к нему, как грозный трехглавый дракон. Элия сказала:

– Чтобы собрать всех вместе. Спасти всех.

– Чтобы простить, – усмехнулся он.

Моримарос из Аремории многозначительно обратился к Лису:

– Иногда мы прощаем других, потому что это сохраняет наши собственные сердца целыми, а не потому, что они заслуживают этого, или думая о них.

Ноздри Бана расширились, но Аифа закричала:

– Остановитесь, вы все! Это семейная ссора, которая будет вырывать корни из земли и тянуть звезды с неба, если вы позволите!

– Да! Вы не видите? – воскликнула Элия. – Это произошло потому, что наша семья разрушена, и если мы снова соберемся вместе, то сможем все поправить.

– Как бы это выглядело? Ты замужем за этим королем? Всегда угроза на нашем востоке? – мрачно улыбнулась Гэла.

Риган погладила младшую сестру по щеке, прежде чем та отклонилась.

– Мне нравится эта ярость в тебе, сестренка. Возможно, ты присоединишься к нам. Но ты должна отказаться от ареморского короля и от фантазий о нашей матери и отпустить мысли о том, что у нас с Гэлой нет интересов Иннис Лира на первом плане. Если воды корней так много значат для тебя, как они значат для меня, я проглочу этот яд, и Гэла будет моим королем.

– Нет, – упрямо сказала Гэла. – Нам не нужно воображаемое утверждение земли. Она наша.

– Бан скажет тебе, – произнесла Элия, устремив взгляд на Лиса. – Ты знаешь, Бан Эрригал, Лис из Аремории, из Иннис Лира, с какой бы стороны ты ни украл. Расскажи им, если они так доверяют тебе, что должен поторговаться с островом.

– Ты также не можешь использовать его против нас, – сказала ласково Риган. Она впилась пальцами в волосы Лиса, прижимая кулак к голове. – Бан – это наше. Ты бросила его, своего великого и могучего, а мы не будем.

Цветы болиголова задрожали, когда дочь Дурака топнула ногой.

– Как ты можешь так поступать, Бан Эрригал? Элия любила и защищала тебя за пределами разумного, в то время как ты предал всех нас в то или иное время. Как смеешь ты противостоять ей?

– Как… – Бан оскалил зубы. – Здесь две королевы, которые восхищаются мной и дают мне цель, к которой я подхожу. Кто не относится ко мне как к бастарду, или как к инструменту, или как к кому-то, кто никогда, никогда не сможет быть им ровней! Они не держатся отдельно от меня.

– Ты держишься отдельно от нас, – сказал король Моримарос тихо, с напряжением. – Я сделал тебя своим другом.

– Как ты здесь оказался, Аремория? – спросила Гэла. Она шагнула к королю: черная принцесса Лира была почти такого же роста, как иностранец. – Что означает твоя игра?

– Я здесь, чтобы поддержать Элию в борьбе за корону. Такова воля из Аремории.

– Тогда это будет война.

– Нет! – Элия встала между ними, положила руку на грудь короля, а другую протянула Гэле.

Моримарос встретил горячий взгляд Гэлы над головой Элии.

– Ты проиграешь против меня.

Старшая сестра не улыбнулась, но у нее появилось жесткое выражение свирепой радости.

– Ты не можешь взять Иннис Лир. Он никогда не был твоим, и никогда не будет, наслаждайся Ареморией.

Элия сильно толкнула обоих.

– Остановитесь сейчас же. И не будет войны, мы должны – мы должны есть цветки и пить воду корней. Это можно решить без кровопролития, без разделения нашего острова.

– Да, – прошипела Риган.

Гэла повернулась к средней сестре и схватила ее руку.

– Возьми себя в руки, сестра.

В тишине снова подул порывистый ветер, просачиваясь под плотно укрепленные стены, чтобы рвать и дразнить их лодыжки и юбки. Свечи погасли.

– Огонь, – сказала Аифа Торнхилл с щелчком пальцев, и пять свечей снова зажглись.

Сквозь тусклые оранжевые тени Моримарос из Аремории дополнил:

– Бан Эрригал. Кровопролитие – наше дело. – Король ухватился за переднюю часть гамбезона Бана, сжимая его в кулак. – Я бросаю тебе вызов. Сражайся со мной, если считаешь себя достойным.

Гэла Лир засмеялась.

– До смерти, – добавила Риган, и в ее голосе появилось мрачное очарование.

– Нет, – спокойно сказала младшая принцесса.

Но король проигнорировал ее.

– Если я побеждаю, Иннис Лир не увидит никаких штрафных санкций из Аремории. Нованос, под именем Ла Фар, позаботится об этом.

Бан уставился на Моримароса.

Тишина становилась все монументальнее.

Лис всех предал, все знали, что это правда. Он был тенью, червяком, предателем, шпионом. Бастардом. Он знал тайные тропы позади солнечного света, проскальзывал сквозь щели, понимал язык воронов и уловки деревьев. Он видел, как одним действием может все здесь изменить, уничтожить и воссоздать по единому слову.

Итак, маг сделал дрожащий вдох. Он мог сказать только одно:

– Да. Но если побеждаю я, вы все трое съедите корону болиголова.

Ветер ворвался в павильон, визжа и свистя, как торжествующий горн.

Наступила тишина, Гэла впилась взглядом в лицо Бана, схватив его за подбородок.

– Что ты сказал, Лис?

Элия крепко прижала руку к груди Моримароса, как будто она могла заставить его уйти от остальных.

– Я сказал, – повторил Бан громко, – мы будем бороться, и если я одержу победу, то позволю острову выбрать свою королеву, и все поклянутся не вести армию против нее.

– Я могу сражаться в своих битвах за корону, – нахмурившись, сказала Гэла.

– Вот, что сделал бы король, Гэла Лир. Защитники сражаются за них; они не ведут свою войну. Ты воин или король?

– Прекрати это! – воскликнула Элия, но Аифа коснулась ее плеча.

– Это лучшее, – произнесла Аифа. – Нет войны, опасность мала. Риск только для двух человек.

– Больше, чем это, – вздохнула принцесса.

Риган обвила пальцы вокруг запястья Гэлы и сжала так, что старшая отпустила подбородок Бана. Он сглотнул, глядя мимо обеих сестер на Элию. Как будто с пустой надеждой.

– Итак, – сказала Гэла, почти рыча. – Если Моримарос из Аремории выигрывает, у тебя, младшая сестра, будет желание, чтобы мы съели яд острова. Но если Лис Бан выигрывает, то король Аремории будет мертв и твои союзники будут разогнаны. Рори Эрригал возвратится в Ареморию навсегда. Кайо будет наказан за неповиновение моему изгнанию.

Тело Элии напряглось. Ее голос дрожал от напряжения, когда она спросила:

– А как насчет меня? О чем ты попросишь меня?

Мгновение Гэла изучала свою сестренку, а затем улыбнулась.

– Ты выйдешь замуж за Бана Эрригала, и твои дети будут моими наследниками.

Самая молодая принцесса посмотрела на Лиса глазами, бегающими от предательства и дикой паники.

И маг сказал на языке деревьев: «Это даст тебе все, что нужно для спасения всех».

«Не ты», – ответила в том же духе Элия.

Только ведьма Риган поняла их слова, но ее сердце это больше не волновало.

– Ты должна, – произнес Бан.

Элия приоткрыла рот, нерешительно глядя на него, и весь мир остановился вместе с ней. Но мир не может долго стоять на месте. Она глубоко вздохнула.

– Я принимаю условия.

Ее сестры, схватившись за руки, изобразили мрачные улыбки.

– Как и мы, – произнесла Гэла-король.

– В Скагтирнамм, – добавила Риган Коннли. – Где ветер и деревья могут засвидетельствовать. Как раз когда солнце встает.

«Рассвет», – прошептала Элия Лир на языке деревьев.

Остров под их ногами, казалось, задрожал, и ветер сделал поклон нежных, смеющихся дуновений мертвенно-серому павильону.

Лис

Вся жизнь Бана Эрригала привела к этому.

Элия посмотрела прямо на него и сказала:

– Я прощаю тебя.

Не было ответа, который он мог бы предложить, в отчаянии он должен был стоять и держать себя в руках.

Элия отвернулась от Бана и обратилась к сестрам, приглашая их, их командиров и всех мужчин пройти в эрригальский замок и его дворы, чтобы укрыться, на долгую, бурную ночь впереди. Гэла согласилась.

Затем, совсем как королева, Элия вышла из павильона с Моримаросом и Аифой, бегущей за ней следом. Две старшие сестры Лир окружили Бана, который был ошеломлен стремительным развитием судьбы.

Выражение лица Гэлы было убийственным.

– Тебе лучше победить, Лис Бан, – сказала она.

Риган нежно его поцеловала. Она прижалась щекой к его щеке и прошептала:

– Остров будет выбирать. Сейчас все не важно.

– Я одержу победу, – солгал он, встретившись глазами с Гэлой. – Я пойду подготовлю людей, кто может двигаться, чтобы они присоединились к Элии в замке.

С их разрешения Бан поспешил сделать это. Прошло больше часа, прежде чем он отправился в путь с полным составом мужчин позади двух королев и графа Гленнадоера, рядом с Осли, и по прибытии в замок, еще почти час ушел на обустройство всех на ночевку. Ветер дул мягче, чем раньше, но все еще настойчиво и ожидающе. Он перекинул суму через плечо и зашагал внутрь.

В одиночестве Бан шатался и не мог пойти в свои старые комнаты. Он прислонился к побеленной стене и тихо произнес имя Элии, почти беззвучно.

Будущее Иннис Лира было связано с его жизнью или смертью. Он и только он. Лис Бан, бастард Эрригала, будет определять, кому носить корону.

Ликование и торжество нарастали криком в его груди. Или отчаяние?

Не стоит останавливаться на достигнутом – у него осталось всего несколько часов. Бан уронил сумку и поспешил за угол, где поймал проходящего мимо слугу и спросил, где тело его отца. Завернутый и умащенный граф лежал на истертой гранитной плите в подвале. Кузнец Куран и командир Мед следили на ним в отсутствие сыновей Эрригала.

Бан дальше поспешил один с закрытым фонарем вниз по каменной лестнице.

В подвале пахло, как обычно, – землей, водой, свечным дымом и легкой кислинкой, хотя Бан не посещал его уже много лет. Сегодня горела свеча с запахом сосны и крепкого мирра, чтобы скрыть неизбежную вонь смерти.

Слои темного белья обвивали широкое тело, все еще пугающее и большое, несмотря на его погружение в предательство медленной гнили. Ничего не было видно, только облик отца, такого тихого в смерти. Фонарь Бана создавал тени надо всем. Его собственная тень удлинилась, неестественно растянувшись на плите алтаря и по телу Эрригала.

Отец Бана был мертв двенадцать дней.

Свет фонаря дрогнул, и Бан понял, что это он дрожит.

– Мне было интересно, придешь ли ты сюда, – произнес Рори из глубокой тени за первым рядом пыльного вина.

– Брат, – сказал Бан.

– Я не брат тебе, не так ли? Был ли я когда-нибудь тебе братом?

– Прости меня. – Это не принесло Бану никакого облегчения, хотя он сказал, что думал, это было правдой. Бану было жаль – жаль, что Рори больно и что Эрригал умер. Как и того, что его брат не хотел бы ничего так сильно, как умереть вместо отца. И ему было жаль, что Рори сейчас смотрит на него с таким отвращением. Но Бан не жалел о своем выборе, хотя и подозревал, что должен был. Он не пожалел своего отца, который больше не мог беззаботно шагать по жизни, неприкасаемый, как звезды, которым он так поклонялся. Это был выбор и Эрригала тоже: его неуместное доверие и испорченные страсти привели старого графа сюда, в холодную подземную гробницу. Его сыновья на войне.

Рори фыркнул и вышел на свет. Он положил руку на отцовскую грудь и поднес бутылку вина к губам. Большая часть уже была выпита.

Братья смотрели друг на друга поверх трупа отца. Бан зажег фонарь в алтаре и потянулся за бутылкой. Рори шлепнул его по руке.

Бан пил, не сводя глаз с запачканного, сердитого лица Рори.

Рори забрал вино обратно.

– Я должен надеяться, что ты выживешь или умрешь завтра?

– Умру, я полагаю, – злобно сказал Бан.

Рори бросил бутылку об стену; она разбилась на три части, которые ударилась о каменный пол и разлетелись вдребезги. Рори тяжело дышал, но Бан даже не вздрогнул.

– Иногда я тебя ненавижу, – прошептал Рори.

Бан кивнул.

– Я не заслужил это, – сказал Рори.

– Я не делал тебе больно.

Губы Рори сжались в мрачную линию.

– Ты умрешь.

Холодное согласие, наконец согнуло колени Бана, он присел на корточки и положил руку на пол для равновесия.

– Я думаю, да, – прошептал он почти неслышно.

Его брат встал на колени рядом и толкнул его, поймал и схватил за плечи.

– Ты должен бороться, ты дерьмо, ты Лис, ты бастард.

Это слово ударило Бана больнее, чем жало в сердце, потому что за всю жизнь Рори ни разу не звал его так.

– Я буду сражаться, – прорычал он брату в лицо.

– Хорошо. Но ты проиграешь.

– Чего ты хочешь? – закричал Бан, вырываясь.

– Я не знаю! Я… – Рори упал на спину, приложив ладони к глазам. Кончики пальцев загибались, как когти. Он глубоко вздохнул, а потом опустил руки. – Я всегда был щедр к тебе, всегда любил тебя.

– В этом я не сомневался. Только я… не знаю, как… Я не был создан для любви. – Бан пожал плечами, пытаясь проявить безразличие, но получилось отрывистое движение обиды.

– Я знаю, что это ложь. По крайней мере, в последнюю ночь не лги. Тебя любили в Аремории. Ты никогда этого не видел? Король… но. И ты любил Элию. Я видел это, когда мы были юными.

– Это только сломало все, – прошептал Бан.

– Прошу прощения за это. За мое участие в этом деле.

Нахмурившись, Бан схватил руку брата. Даже не подозревая, что может дать Рори иллюзию прощения.

Рори тяжело кивнул и поднялся на ноги. Слеза застряла на его реснице, сверкнув в свете фонаря.

Он кивнул:

– Хорошо. Я буду горевать по тебе, знаешь ли. Когда ты умрешь, если бы ты не убил нашего отца, я бы назвал своего наследника в честь тебя – дяди, который должен научить его делать мечи, лазить по деревьям и пить пиво. Кто должен был… должен был.

Бан тоже медленно встал и поддался внезапному порыву: он обнял Рори и сказал:

– Тогда ты можешь назвать дочь в мою честь.

Руки брата обхватили его достаточно крепко, чтобы убить. Бан задержал дыхание и не сопротивлялся до момента, когда объятия Рори превратились в нечто реальное. Рори прошептал:

– Я так не думаю.

– Я понимаю, – прошептал в ответ Бан.

Рори отпустил его, попятился и сказал:

– Доброй ночи.

Сын графа ушел, и Бан изо всех сил старался прогнать мысли о брате, утре, последней неделе и последних годах или…

Лис уставился на иссохшее тело отца. Потом подошел к разбитой бутылке вина и сдвинул ботинком самые большие осколки вместе, затем тщательно их собрал. Раскачивая разбитое стекло, Бан поднялся по лестнице из погреба и пробрался в свою комнату.

Моримарос

Марс едва видел коридор перед собой, когда шел через замок Эрригала. Он скользил рукой по каменной стене, его зрение было размыто сине-черным гневом, страхом и чувством вины.

Он услышал свое имя сзади, но в первый раз это проигнорировал. Во второй имя было названо резко, и он остановился, прислонившись к стене. Это был голос Элии, Элии Лир, идущей за ним.

Она вынырнула, расположив свое маленькое тело между ним и тяжелой каменной стеной. Ее темные глаза сверкали. Теперь они были одни, и ее губы недовольно скривились. Даже со злобой. Она положила обе руки ему на грудь и толкнула.

Он не сдвинулся с места.

– Как ты смеешь брать это на себя, Моримарос, – произнесла она в ярости.

– Это надо было сделать, – ответил он так же расстроенно. Марс осторожно сжал ее запястье. – Бан Эрригал был мой – мой солдат, мой шпион – сейчас, по-моему, справедливо.

– Ты имеешь в виду месть.

Слуга прошел мимо, деликатно игнорируя их.

Король глубоко вздохнул, пытаясь обуздать свои эмоции. Но воздух был густой, коридор узкий, а красавица Элия так близко. Его горло и грудь сжались. Он должен был дышать. Марс дернулся и повлек Элию за собой. Она шла напряженно, он вел ее на улицу, в холодную ночь. Повсюду стояли лагерем солдаты, и тела в темноте невозможно было различить. Они с Элией обошли длинную темную стену замка и направились к углу, где соединялись внешние укрепления и замок. Там он остановился, повернул ее, прижал в укромный уголок и заслонил от ветра своим телом. У него перехватило дыхание, голова откинулась назад. Ночное небо было блаженно огромным и ясным, звезды яркими.

– Дыши, Моримарос, – сказала она нежно, развязывая завязки на воротнике его темно-синей лирской туники. Она освободила его горло, затем подняла руки к его гладкому подбородку. После короткого прикосновения Элия опустила руки и сердито вздохнула.

– Элия, – сказал он тихо и страстно.

– Ты вел себя как король – но это были мои переговоры. Ты подрываешь мой авторитет.

– Нет! Я был мужчиной – твоим человеком, боролся за тебя. Как сказал сам Лис, «короли используют защитников в своих битвах». Позволь мне быть твоим защитником.

– Это должен был быть мой выбор, ты должен выслушать меня. Если ты был моим мужчиной, моим защитником, ты бы остановился, когда я сказала «Нет».

Марс открыл было рот, чтобы возразить, но не смог. Он снова стиснул челюсти в новом гневе – на себя, на Лиса, на всех них.

– Мне следует отослать тебя. Сейчас. До рассвета…

– Нет, Элия, пожалуйста.

Она скрестила руки на груди.

– Ты бы вообще ушел? Если бы я приказала тебе и твоим людям уйти до рассвета, отплыть, чтобы я могла сама справиться с этим? Ты бы не возражал? Я не думаю. Ты не очень хорошо выполняешь приказы.

Он уставился на нее, уже не желая, чтобы она снова прикоснулась к нему. Его плечи вздымались. Его мысли бежали через лабиринт возможностей: ответы, которые он мог бы предложить, действия, которые он мог бы предпринять, и что она будет делать, затем его ответ, и снова, и снова, и снова. Все обернулось трагедией для него и для загубленного Бана Эрригала.

В конце концов он промолчал.

– Я так и думала. – Руки Элии расслабились, она уже не прижимала их к себе. – Тогда скажи мне, зачем ты это сделал? Бросить ему вызов?

– Я сделал это ради тебя.

– Нет, это не так! Ты сделал это ради себя. Так почему же?

Марс взорвался:

– Потому что я должен был! Потому что он предал меня. Он был моим, моим солдатом, шпионом и… моим другом, и он отбросил меня в сторону!

– Вначале он был моим. А до этого он был своим собственным, и его дух принадлежит Иннис Лиру. Никто из нас не твой, Моримарос. Мы ничего не делаем, как вы; у нас в крови есть вода и яд, и это делает нас сильными. Это не твой остров. Он мой.

Его руки дрожали. И сердце тоже. Он не чувствовал себя таким беспомощным с тех пор, как был маленьким ребенком. Даже когда умер его отец и Марс скользнул Кровью и Морем по его пальцу.

– Я знаю, – сказал он. – Но ты права. Я не… я не знаю, как быть другим, а не королем.

– Тебе не придется. Ты не можешь, и мы не должны были притворяться.

Печальная мудрость в ее глазах снова наполнила Марса тоской. Спрятать ее в безопасном месте, чтобы оторвать от всего этого, чтобы ей никогда не пришлось нести этот груз. Тот груз, который заставил короля убить своего друга за несколько коротких темных часов. Тошнота подступила к горлу.

Марс с болью сглотнул и прошептал другую правду.

– Я любил его.

– Я знаю. – В темноте было трудно что-либо разглядеть; лишь отблеск далекого света из крепости и факелы, зажженные вдоль крепостных стен над головой, давали хоть какой-то перерыв в ночи, но глаза ее сияли – черные, острые, слезящиеся.

– Пожалуйста, не убивай его.

Слова ворвались между ними, и Марс отступил назад.

– Он может убить меня.

Элия бросилась вперед и схватилась за его лицо, слишком сильно. Она вцепилась пальцами в его подбородок.

– Нельзя позволить ему сделать это, – приказала она.

Марс почувствовал, как дыхание ее слов скользит по его подбородку, и он, наконец, поцеловал ее. Он целовал ее медленно и отчаянно, как будто ее губы были его судьбой, формируя ее с каждым скользящим прикосновением, нажатием или укусом. Неумолимый переход от того, кем он был раньше, до того, кем он будет сейчас.

Поначалу она почти не двигалась, только позволяла, потом ее пальцы расслабились, и она нежно коснулась его щек. Он поднял ее за локти и крепко прижал к себе, пробуя на вкус соль слез на ее губах, привкус краски для губ, ее мягкость, а затем ее силу, когда Элия внезапно поцеловала в ответ.

Ветер скользнул вокруг нее и потянул его за шею, перебирая короткие волосы и ресницы. Он хихикнул и застонал. Элия провела руками по его груди, схватила его за руки, за ребра и талию, двигаясь точно так же, как ветер, которым она была.

Марс держал ее голову в своих больших руках, целуя до тех пор, пока мог не дышать. Затем откинулся на спинку стула, чтобы поймать ее расплывчатый, трепещущий взгляд. Она облизнула губы.

– Тебя я тоже люблю, – сказал хрипло король Аремории. – Ты прощаешь меня?

Она так много сказала Бану в павильоне: простила его, благословила и осудила обоих.

Элия спросила:

– Простить мне этого человека или этого короля?

Марс медленно покачал головой. Он был и тем, и другим. Всегда.

– Я сделаю все, что велишь, – произнес он, дотрагиваясь большим пальцем до ее нижней губы. – Все, что ты прикажешь, прямо сейчас. – Он провел большим пальцем вдоль мягкой кожи, затем опустил его. Все существо Моримароса жаждало обнять ее крепче, ближе, чтобы умолять Элию о том, чего он хочет, опуститься перед ней на колени, даже в качестве короля. – И навсегда отныне я буду честным с тобой – даже если это сделает Ареморию и Иннис Лир врагами в политике или торговле или в чем-то еще. Я буду говорить тебе правду.

– Марс, – осторожно произнесла она, словно пробуя на вкус это имя. – И Моримарос. Человек и король.

– Я хочу, чтобы мы были только чем-то одним, выбрали только одно.

Элия в ярости произнесла:

– Я не хочу быть выбранной превыше всего, но больше всего я хочу одного. Я хочу быть частью чьего-то целого.

Он молчал мгновение, изучая ее.

– Ты помнишь, как много недель назад, в Летней резиденции, ты сказала, что я – Лев войны, который всегда отдельно от твоего Звездного Дитя. Что они не могут существовать в одном небе из-за того, как они создаются формами вокруг них?

Она кивнула.

– Что было бы, если бы глаз Льва был имени Калпурлагх? Это только семантика; это только то, что, давно сказал какой-то старик, делает такую вещь невозможной.

– Новые формы, – прошептала она, глядя на небо. – Ты хочешь сделать новую форму.

– Я не знаю, для чего еще нужен король, – сказал он печально.

Элия Лир взяла его руку, на которой не было королевского кольца, сделала глубокий вздох и наклонила голову в сторону ветра, дразнившего ее кудряшки на виске и на ухе.

Она сказала:

– Сражайся за меня на рассвете, Моримарос Ареморский. Я буду готова с короной из болиголова.

Аифа

Никто не заметил, как Аифа отошла от процессии, которая пробиралась сквозь тьму к замку. И никто не заметил, как она блуждала в переполненном большом зале, где в огромном очаге полыхал огонь. Люди ютились здесь парами и семьями, шепот, выпивка, убаюкивание детей на ночь. Они делили одеяла и бросали кусочки еды лохматым собакам, все спрятались здесь от холодного ветра. Здесь царило ожидание.

Аифа продолжала осторожно держать корону из болиголова на полуночно-синей шерсти платья. Корона дрожала от ее дыхания, и она не знала, что с ней делать.

Вздыхая, Аифа доплелась до трона возле огня и рухнула на пол на свежий камыш и прислонилась к трону. Скрестив ноги, она осторожно поместила корону на коленях.

Ядовитый болиголов был прекрасен: свежие, крошечные белые цветы в гроздьях, выстреливающих звездными вспышками от центрального бледно-зеленого стебля с маленькими фиолетовыми пятнами. Элия сплетала стебли вместе снова и снова, пока корона не стала неуклюжим замысловатым венцом из созвездий цветов.

Аифа провела пальцем по лепесткам, чувствуя их легкий мягкий ответ. Ее мысли были наполнены благоговейным трепетом. Эта прекрасная часть природы была здесь творцом королей. Яд. Смерть и возрождение через холодные воды корней – то, что делало королями на Иннис Лире. Если бы ее лучшая подруга не столкнулась с этим, Аифа могла бы улыбнуться простоте.

Чтобы заслужить доверие острова, нужно было доверить ему свою жизнь.

Аифа закрыла глаза. Элия была согласна. Элия была такой смелой в этом или в отрицании – черта, которая проявлялась в родословной Лира. Но нет, Аифа верила, что Элия верила в это всем сердцем.

Если бы только это сделала Аифа.

Возможно, легче было бы совершить прыжок самой, доверить свою жизнь воде корней, чем видеть, как Элия съест этот яд, как онемеет и упадет, быть в отчаянии, в ожидании, когда воды изгонят яд из ее крови и Элия снова откроет прекрасные глаза и скажет что-нибудь нежное о том, что она видела, пока ненадолго умерла.

Аифе пришлось ухватиться за собственные руки, чтобы не швырнуть корону в огонь. Брона предупреждала, что каждая часть растения смертельно опасна.

Бревно в камине треснуло, испугав Аифу. Она засмеялась над собой, но грустно. Девушка боялась приближающегося рассвета. Эрригал Бан и Моримарос из Аремории, встретившись лицом к лицу, скорее всего, могут убить друг друга; тогда сестры съедят эту ядовитую корону и позволят острову выбирать.

Аифа ожидала, что король победит, если только предатель как-то не обманет, и, возможно, это все перечеркнет. Ни магии, ни коварного предательства.

Слава всем звездам и червям земли, Элия не была беременна от этого бастарда.

Закрыв глаза, Аефа задалась вопросом, нужна ли она принцессе, вернулась ли Элия в свои комнаты или была с королем. Черви, но Аифа надеялась, что она с королем. Убеждает его победить, бороться изо всех сил. Все, что ей нужно было сказать и сделать, все она должна была сделать.

Крайне маловероятно.

Аифа вскочила на ноги, держа корону в руке, ее кожа была защищена тонкой голубой тканью, и поспешила к подруге.

Элии нигде не было видно. Ни в спальне, ни на смотровой площадке вышки. Аифа бродила в спокойном темпе, чтобы никого не волновать, но искала тщательно. Она увидела как Рори Эрригал выбегает из подвала, а Риган Коннли медленно идет по коридору от того места, где ложилась спать.

Когда совсем стемнело, Аифа вернулась в спальню, в которой жила с Элией. Как только она достигла дверного проема, появилась принцесса, медленно шедшая с опущенными глазами по тонкому плетеному ковру, расстеленному на теплом полу холла.

– Элия, – тихо позвала Аифа.

Веки принцессы взлетели вверх. Хотя у нее были кудри, а не косы, которые заплела Аифа, Элия выглядела точно так же. Нетронутой. Впрочем, ее помада исчезла, размазалась, только чуть осталась в левом углу рта.

Это зрелище заставило сердце Аифы забиться быстрее.

– Пойдем, – сказала она, распахивая дверь.

Комната была небольшой и великолепно обставленной. Аифа положила корону в мягкое кресло и встала на колени перед очагом, чтобы развести огонь.

Элия подошла к центру комнаты и остановилась.

– Аифа, – произнесла она очень тихо.

– Я здесь.

Аифа поднялась, подошла к своей принцессе и взяла ее за руки.

– Расскажи мне.

– Я поцеловала короля Аремории, – сказала Элия с полуулыбкой.

– Наконец-то! – дочь Дурака затанцевала на месте, чтобы подбодрить подругу.

Но улыбка Элии задрожала.

– У меня проблема с тем, чтобы все это почувствовать.

Сплетя их пальцы вместе, Аифа удостоверилась, что ее лицо было светлым и открытым, лицом человека, готового выслушать.

– Так много противоречий. Я не могу падать и стенать, – продолжала Элия. – Я не могу кричать, рыдать или даже радоваться. Эти вещи не подобает делать королеве. Но я тоже… Я знаю, что лучше не закрываться ото всего этого, не впадать в блаженное оцепенение. Уж нет.

Аифа закусила губу и кивнула.

– Я понимаю. Я думаю… Ну, там есть больше возможностей между падением и полетом. Ты не должна быть только холодной звездой или огненным взрывом.

– Как мне обрести равновесие, когда сердце разрывается от боли? – Слезы заблестели в ее черных глазах. – Тот, кого я люблю, умрет утром. Ах! – У нее перехватило дыхание от боли, она расширила глаза, чтобы не моргнуть и не заставить слезы упасть.

– Держись за меня, – Аифа подтянула Элию ближе к себе, обвила ее талию, потом обхватила руками ее шею и сделала глубокий вдох. – Дождь – это не всегда шторм. Ветер не всегда воет. Иногда смерть спокойна, или любовь тиха. Это мелочи.

– Огонь может быть пламенем свечи, – прошептала Элия.

Аифа крепко обняла ее, вдыхая запах дорогого бергамотового масла, терпких остатков краски, пота и теплой кожи – каждый запах Элии, кроме запаха угля из недавно нарисованной звездной карты.

Принцесса отстранилась, но прежде на мгновение ухватилась за руки подруги. Она смотрела в глаза Аифы, как будто что-то искала, а потом… снова улыбнулась. Брови Элии по-прежнему были сдвинуты, широко раскрытые глаза заплаканы. Затем она отпустила Аифу. «Огонь», – прошептала она на языке деревьев и щелкнула пальцами.

Крошечное оранжевое пламя вспыхнуло. Два язычка танцевали, словно вращаясь вокруг друг друга.

В глазах Элии появилось тепло, и Аифе тоже захотелось плакать. Принцесса протянула руки ближе, и пламя слилось в одно с легким потрескиванием. Элия позволила своему лицу исказиться от боли и слезам упасть, но она не теряла нити магии, не останавливала дыхания, несмотря на плач.

Аифа обхватила ладонями пламя, чтобы защитить его от ветра. Так они подошли к очагу и опустились на колени, добавляя свое волшебство в пламя нежного огня.

Риган

Кровать, на которой Риган спала с мужем, была слишком широкой, холодной и одинокой.

Лучше бы она спала на земле, завернувшись в холодные корни боярышника или древнего дуба.

Ветер хлестал по окнам, скатывался с остроконечной крыши и свистел в трубе. Небольшой огонь почти угас, но еще держался.

Одна из длинных курток лежала на спинке высокого стула. Яркая, сверкающая красная.

– Коннли, – пробормотала она.

Но ветер снаружи прошипел в ответ имя ее младшей сестры.

Задыхаясь, Риган выскочила из комнаты мимо удивленных служителей. Она закрыла уши руками, ногти впились в кожу головы. «Нет», – простонала она. Остров должен скорбеть вместе с ней, называть имя мужа.

Хотя Гэла была первым прибежищем ее сердца, Риган рассердилась на старшую сестру. Когда они пришли в крепость, средняя принцесса отчаянно нуждалась в уединении и бокале вина, чтобы обсудить поступок Далат, затаив дыхание удивляться вместе с сестрой. Что-нибудь из того, о чем сказала Элия, было правдой? Сердце Риган билось в диком ритме, ее свободная рука сжалась в кулак, так что пальцам стало больно. Отравила ли Далат себя?

Но Гэла свирепо огрызнулась на Риган и резко сказала грубым голосом:

– Нет, это невозможно.

Затем ее лучшая, самая сильная сестра ушла, оставив Риган по-настоящему одну.

Но это было возможно, если деревья поверили, если ветер кричал, если яд был истинным путем продвижения Иннис Лира.

Грудь Риган вздымалась. Принцесса почувствовала начало паники и приказала одной из женщин, следовавших за ней, провести ее прямо к Бану Эрригалу.

Она не постучала в его дверь, а просто открыла ее и увидела Лиса рядом с камином, где располагался небольшой алтарь и горел огонь в железном котелке размером с кулак. Три свечи горели дополнительно у окна, и кучка битого стекла блестела на маленьком столике рядом с кроватью.

Сам Бан уже разделся, был в длинной свободной белой рубашке, которая закрывала ему колени. Пояс с мечом висел на единственном стуле, а сапоги стояли рядом с ним вместе с остальной одеждой и лучшим снаряжением.

– Леди Риган, – сказал он.

– Я не могу сегодня быть одна.

Бан молча подошел к ней и протянул руку. Линии его лица были резкими в дымке свечей. Она позволила ему отвести себя в постель. Там Лис опустился на колени и помог ей снять короткие сапоги. Примостившись у ног Риган, он поднял голову вверх.

– Что-нибудь нужно? Воды, вина? Должен ли я помочь раздеться?

Голос его был мягок, даже мягче его лесных глаз или нежного рта.

– Верхнее платье, – прошептала она и коснулась мест, которые были зашнурованы у нее под руками. Риган подняла руки, и он быстро стал работать с шелковыми завязками. Вместе они подняли одежду над головой, и затем Бан осторожно положил ее на спинку стула. Принцесса плотно закрыла глаза, и ее настигла вспышка памяти… сложенный красный плащ Коннли, ждущий ее в темноте.

– Пожалуйста, вытащи булавки, – попросила она.

Он повиновался, аккуратно скользнув пальцами в ее вьющиеся волосы, чтобы найти простые роговые булавки. Сняв их достаточное количество, чтобы три толстые косы упали на ее шею и плечи, он положил собранные булавки рядом с грудой осколков на стол. Затем Бан заглянул ей в глаза; Риган кивнула, и он лег в постель.

Забравшись внутрь, Риган положила голову ему на плечо, а руку – на грудь, в область его сердца. Бан уставился на затененный потолок, и они оба стали слушать ветер, пронзавший крепостные стены. Он был ниже ее мужа, и она не совсем подходила ему.

Что бы об этом подумал Коннли? Дуэль, болиголов, звезды и ветер, любовь и смерть и… все? Ее рука снова сжалась в кулак, пальцы побелели. Риган не хотела наблюдать еще один поединок. Это всколыхнуло бы воспоминания о ее любви: линия его плеча, блеск его зубов, страсть, меняющая цвет его сине-зеленых глаз. У Риган перехватило дыхание, она задыхалась и была близка к истерике.

– Риган? – прошептал Бан.

– Я желаю, чтобы здесь был Коннли, – прошептала она в темноте. Бан обнял ее, коснулся ее волос, она дрожала.

– Все было бы по-другому, если бы он был, – сказал Лис.

– Только не корона болиголова.

– Нет, – согласился он.

– Моя сестра не стала бы лгать о нашей матери.

– Элия никогда бы не стала.

– Но я… Я… это должно тебя утешить, Лис. Утром бой.

– Нет необходимости.

– Разве это ложь?

– Нет.

– Ты не нервничаешь? Будешь спать?

– Не буду спать, но я… не нервничаю еще. Это придет. И, Риган, я рад, что ты здесь. – Бан тяжело вздохнул. – Никто не должен быть один в ночь перед битвой. Однажды я прятался в своей землянке, ожидая отправки сигнала. Я знал, что вскоре начнутся бои, но не знал час, я знал, что буду злиться и убивать, я знал… но в моей норе не было места для меча или щита, так что я должен был взять его в бою у врага. Это были худшие времена. И мало кто знает о грядущем. Так что так лучше, что я знаю, кто я, с кем сталкиваюсь, знаю, когда и почему.

– Знаем ли мы почему? – прошептала Риган. – Некоторые моменты в последнее время я не помню.

– Ради любви, – ответил он. И это была ложь.

«Ради любви», – прошептала ведьма на языке деревьев.

Гэла

Гэла Лир стояла возле двери, за которой ночевала Брона. До рассвета оставалось всего несколько часов, а ей еще только предстояло положить голову на подушку.

Замок Эрригал был лабиринтом новых и старых комнат, и сегодня вечером Гэла бродила по всем коридорам и валам, от самого глубокого погреба до самой высокой башенной платформы, избегая этой конфронтации, надеясь избавиться от ярости и расстройства. Но ничто не могло заглушить это. Она родилась в ярости и бешенстве. Это была ее кровь.

Задалась ли Далат вопросом почему? Заботилась или не заботилась? Любила ли Гэлу за свирепость или боялась ее?

Ее мать покончила с собой, полагая, что Гэла будет достаточно сильна без нее? Почему не было последнего сообщения или слова, которое она сказала, чтобы Гэла помнила остальную часть своей одинокой, звездами проклятой жизни?

Так много вопросов, самый главный из которых гудел и пульсировал в ней: почему, почему, почему?

Гэла постучала в дверь ведьмы.

– Брона, – потребовала она тихо и настойчиво.

Через мгновение послышалось шарканье, и дверь распахнулась. Брона была одета в свободный халат, но выглядела не сонной и с ясными глазами.

Гэла отпихнула ее и вошла.

– Почему она ничего не сказала мне? Почему она доверяла тебе, а не мне? Мне было шестнадцать!

– Гэла, – произнесла ведьма, но Гэла уже пронеслась мимо нее к тускло светящемуся очагу. Поверх тяжелой черной ткани были разложены все двадцать семь священных карт и россыпь костей и полированных камней.

– Скажи мне, – настаивала Гэла.

– Гэла, – отрезала Брона.

Непривычная к такому тону старшая дочь Лира свирепо посмотрела на нее, но вдруг увидела источник расстройства Броны.

Кайо изо всех сил пытался встать с кровати, голый, с повязкой на глазу. Он застонал, и Гэла почувствовала трепет гнева и вины. Она сжала зубы.

– Уйди, дядя, прежде чем я вспомню свои воззвания о твоем изгнании.

Брона подошла к нему, схватила рубашку и помогла надеть ее. За это время Гэла утихомирила свою горячую кровь. Кайо зашевелился и оперся на трость, которую Брона протянула ему, когда были надеты его сапоги.

– Будь осторожен, – пробормотала Брона.

– Постарайся отдохнуть, милая, – отозвался Кайо. Он осторожно двинулся к двери, но остановился перед Гэлой. – Первая дочь единственной дочери моей матери, твое будущее покоится на смерти сына Броны, так что не обращайся с ней плохо сегодня.

Гэла забыла об этом. Она моргнула и нахмурилась.

– А ты знал? О Далат?

– Я рассказала ему через год после ее смерти, – промолвила Брона, подталкивая Кайо плечом и оказываясь на линии огня Гэлы.

Кайо медленно ушел, ощупывая тростью путь в темном зале.

Оставшись наедине с ведьмой Белого леса, Гэла вдруг почувствовала беспокойство.

– Давай, садись. – Брона опустилась на корточки у очага, сложила все карты в стопку и медленно начала их перетасовывать.

– Нет, хочу почитать.

– Я знаю. Я задаю вопросы о своем сыне.

– Это не моя вина.

Брона взглянула на Гэлу из-под ресниц, а затем перевела взгляд на карты у нее на коленях.

– Не твоя. – Гэла плюхнулась на ковер у камина и скрестила ноги. Она наклонилась вперед, вглядываясь через мягкий оранжевый свет в Брону. – Бан Лис пришел к этому сам.

– Как и ты. Как ты думаешь, эти вещи разъединены?

– Я думаю, моя мать приложила руку к тому, чтобы сделать меня такой, какой я не знала себя до сегодняшнего вечера.

Ведьма кивнула и перевернула три карты: две из масти деревьев и одна – птиц. Гэла не могла их опознать.

– Ну? – спросила Гэла, когда Брона перевернула еще три карты, затем еще три, но молчала.

– Я думала, ты не хочешь читать.

Осклабясь, Гэла сказала:

– Я хочу знать, почему моя мать доверяла тебе, а не моим сестрам. Не мне.

– Она доверяла тебе, Гэла. Она доверила тебе защищать Риган и Элию и вырасти в сильную королеву.

– Она не попрощалась.

– В каком-то смысле, да.

Гэла поджала губы. Ее шея болела от тяжести волос, свернутых на вершине ее короны, и слоев глины. Она должна была смочить ее и размазать, как украшение, по щекам. Прижав руки к мягкой шерсти юбки, она осторожно спросила:

– Моя мать оставила мне сообщение? Она что-нибудь говорила обо мне?

– Она любила тебя, Гэла. Она сказала Кайо, что эта судьба была ее выбором и он должен это понять. Вы тоже должны это сделать.

К этому времени Брона разложила все двадцать семь карт поверх своей юбки в пять кругов, которые закручивались спиралью друг на друга так, что только верхний слой карт был полностью видимый. Ровное свечение углей отбрасывало свет на изображения корней, перьев, ярких звезд, брызг воды… и нескольких форм Луны… Брызги крови и новые бутоны цветов.

– Что ты будешь делать утром? – спросила Брона, кладя кости на землю, вместо того чтобы бросать их вразброс.

– Буду королем.

– Если мой сын выживет.

– Ты как будто сомневаешься. Больше веры, Брона Хартфар. Бан дикий и порочный, и, хотя это нелегко, но он может победить устойчивого, предсказуемого короля Аремории.

Брона резко встала, разбрасывая карты.

– Ты никогда не откажешься от короны.

Гэла тоже встала и спросила:

– Должна ли я?

– Ты заключила сделку.

– И я найду звездное пророчество, утверждающее, что только я могу править, иначе Иннис Лир падет. Что-то, что даже моя младшая сестра не сможет это опровергнуть. Разве не так делают короли на Иннис Лире? Кроме того, что еще можно сделать со мной? Убить меня? Думаю, нет. Остров нуждается во мне. Не волнуйся, Брона. Я буду править, а Элия сделает твоего сына счастливым. Оба на моей стороне, почему у них будет другой выбор?

Долго Брона изучала Гэлу, но королева-воин выдержала мерцающий взгляд ведьмы.

Затем Брона опустила глаза.

– Действительно, какой выбор? – пробормотала она, затем повернулась к узкому столу, прижатому к стене.

Гэла наблюдала, как Брона выбрала сложенные бумажные пакеты и закупоренный флакон, добавила щепотку содержимого и капли в две глиняные чаши. Она принесла их Гэле, обе – ей. Гэла принюхалась: сладко и мягко, с намеком на специи.

Ведьма принесла бутылку вина и налила в обе чаши. Взяла одну и подняла ее.

– Тогда за королеву Иннис Лира.

– Прошлую и будущую, – согласилась Гэла. Она выпила вино. Запах специй наполнил ее нос, сделав аромат сильным и ярким. – Отлично.

Ведьма мягко улыбнулась, слизывая каплю вина с края своей чаши.

– Мой собственный рецепт. Оно еще лучше теплое.

– У тебя нет грелки? Наша следующая чаша должна быть такой.

– Ты можешь поставить чашу на эти тлеющие угли: она достаточно крепкая, не треснет от жара.

Гэла выпила вино, потом налила еще и поставила чашку прямо внутрь темного камина, спрятав там, где угли могли бы быстрее ее нагреть.

Брона держала свою чашу между ладонями, примостившись на корточках. Они обе молчали, прислушиваясь к их общему дыханию, к нежному потрескиванию раскаленных докрасна углей. Интересно, делилась ли Брона таким вином с Далат. И она задалась вопросом, вспомнит ли она цвет рук своей матери, ведь она не унаследовала его.

– Гэла, ты вообще понимаешь, что твоя мать принесла себя в жертву? – спросила Брона нежно.

Когда Гэла начала говорить, ее охватило странное беспокойство, потому что слова звучали неохотно. За всю свою жизнь Гэла никогда не делала что-то с такой неохотой.

– Мы. Семья. Ее жизнь и… будущее…

– Далат изменила весь остров только с помощью маленького пузырька с ядом.

Что-то в голосе ведьмы зацепило сердце Гэлы, оно подпрыгнуло и забилось снова.

– Она – она… – Язык Гэлы стал тяжелым. Было очень поздно, и она очень хотела спать. Старшая из сестер медленно сморгнула.

– Это был поступок земного святого, – прошептала Брона. – Выбор, достойный поклонения. Этот остров никогда не забывал Далат, королеву из Тарии. Не забудет он и тебя.

– Нет… она… будет… – Гэла потерла лицо, вздохнула. Она была такой сонной. – Не…

Она накренилась к очагу, но Брона схватила ее, обняв руками королевские плечи, и Гэла прижалась к ней. Брона нежно помогла ей лечь, шепча тихо огню и ветру благословение для старшей дочери Далат.

Двенадцать лет назад, Дондубхан

Не было ничего необычного в том, что королеву Иннис Лира видели блуждающей по залам Зимней резиденции задолго до рассвета. Стража и люди замка привыкли к этому и допускали, что их иностранная хозяйка дома плохо спит или все еще следует традиции Третьего королевства рано вставать, чтобы получить благословение от ее светящегося бога. Никто не возражал, ибо бессонница была не такой уж странной и королева была добрая и задумчивая, хотя часто и отстраненная, как будто ее мысли предпочитали жить с дочерями или плыть по ветру, или, может быть, хранить воспоминания о солнце, таком жарком, какое никто на этом острове не мог себе представить.

В это утро, однако, королева казалась присутствующей там, в темных коридорах Дондубхана, касалась каменных стен, проводила пальцами по швам. Она наблюдала, как ее голые пальцы перебирают только что уложенные камыши, вечнозеленый можжевельник и первые длиннолистные весенние травы морского побережья. Она глубоко вдохнула, словно наслаждаясь холодным, влажным северным воздухом, тонким ароматом камина и первым намеком на свежий хлеб, просачивающимся из кухни.

Сегодня утром королева тоже казалась грустной.

Через час наступит рассвет шестнадцатого дня рождения ее старшей дочери.

Прошедшая неделя была напряженной: меньше смеха, музыки в зале. Гэла топала в солдатских сапогах, а Риган слишком сильно дергала, когда разделяла пряди волос Элии, чтобы заплести их в косы. Королева держала свою младшую дочь слишком крепко и смотрела на нее так, как будто та могла без предупреждения упасть в глубокие черные воды Таринниша. Элия тихо спросила ее два раза: «Мама, что не так со всеми?» И оба раза Далат обхватывала черными как ночь руками теплое смуглое лицо дочери, улыбалась и отвечала только: «Завтра у твоей сестры шестнадцатый день рождения».

Королева не могла заставить себя больше ничего сказать.

– На мой день рождения в этом году, – сказала Элия, – я хотела бы получить свой собственный набор святых костей. Как у Риган и Броны. Там девять святых костей, и отец говорит, девять – точное число звезд в созвездии Льва войны, которое является созвездием вокруг моей родной звезды. И я буду девяти лет от роду.

– Наша Калпурлагх, – пробормотала Далат, мягко потрепав Элию за щеку. Королева вспомнила последний день рождения своей младшей дочери, когда та попросила волшебство. Брона уже вплела крошечные белые цветы-звездочки в волосы Элии, такие же опасные, как любое пророчество, и прошептала на языке деревьев. Цветы вспыхнули серебристо-белым огнем, в точности как звездный венец. Элия была довольна, но эта ужасная идея расцвела в сердце Далат.

Сегодня утром королева выбрала непрямой путь для своих странствий, не путь своей обычной прогулки по замку, но она знала свою цель, когда наконец добралась до покоев Гэлы, – не так далеко расположенных от ее, как ей казалось. Далат коснулась рукой гладкой деревянной двери. Ее заметил охранник, стоявший в нескольких шагах от двери в коридоре, и она улыбнулась ему. Он вежливо отвел взгляд.

Войдя тихо, Далат закрыла за собой дверь. Ее первый ребенок имел полупустую комнату, не предназначенную для развлечений и комфорта любого вида. Все еще улыбаясь, королева прошла мимо простого стула у холодного камина, кучи кожаных доспехов, испачканной лаком для обуви табуретки. Гэла предпочитала ухаживать за своими вещами сама. Это вызвало у Далат гордость и улыбку.

Ее первая и вторая дочери спали в постели Гэлы, и хотя она ожидала этого, образ Гэлы – защитницы ее сестры Риган стер улыбку с губ Далат. Она закрыла глаза от резкого удара горя.

Далат подошла к окну. Тяжелая зимняя ставня была открыта и поставлена на пол, прислонена к подоконнику. Влажный ветер плевал в окно и неудивительно, что ее девочки ютились под тяжелой медвежьей шкурой, привезенной из Русрики. Королева запахнула халат и затянула узел. Она положила руки на каменный подоконник и высунулась, но стена замка была настолько толстой, что, даже перегнувшись полностью в талии, королева едва смогла выглянуть. Ниже, прямо внизу – черная вода Таринниша. Дальше – подножия зубчатых гор. Она могла видеть мили и мили Северного острова. Никто не мог подойти к нему, не будучи замеченным. Он был пустынен и серебрист под рогатой луной и россыпью зимних звезд. На дальнем востоке Далат заметила оттенок бархатисто-голубого. Она глубоко вздохнула, ее живот прижался к углу окна.

В Третьем королевстве солнце уже взошло, дни были там длиннее. Ее народ скоро будет завтракать, рассыпая крошки печенья и капли вчерашнего вина на песок в честь божьих творений.

Она надеялась, что бог простит ее.

Встав спиной к окну, королева взглянула на своих дочерей. Она пыталась говорить с ними о боге, но не так серьезно, как могла бы. Одного ревностного родителя было достаточно для любого ребенка. И бог ее народа также был звездой, в конце концов, и землей; бог не нуждался и не просил поклонения, а искал только любви. Пока ее дочери любят, они знают бога Далат. И эти двое всегда будут любить друг друга, в этом она не сомневалась.

Она опустилась на колени у кровати Гэлы, не желая прощаться. Но вот недостаток веры ее мужа: когда есть доказательство, его отсутствие может убить. Далат слышала шепот, угрозу для ее детей: звезды постановили, что она истинная королева Иннис Лира, и истинная королева умрет на руках своей дочери в шестнадцатый день рождения.

Если она не умрет, она не может быть настоящей королевой.

Это был удушающий парадокс. Умереть, или умрет ее законность. И с ней будущее ее детей. Вера ее мужа.

Далат отодвинула прядь локонов от виска Гэлы и поцеловала ее щеку. Ее муж не хотел, чтобы Далат рожала дочерей, как бы хотел этим победить пророчество. Так прошли четыре года брака. Далат перестала убеждать его в обратном и взвалила этот вопрос на собственные плечи. В тот момент, как она сказала ему о ребенке, король испугался. Даже мгновения его счастья были с тенью страха. Это была величайшая трагедия для Далат: каждый отец должен радоваться первому ребенку.

Далат любила Гэлу всей душой, чтобы загладить свою вину.

Старшая дочь спала с приоткрытым ртом, так что даже можно было видеть ее зубы. Глаза Риган двигались под веками, одна рука лежала под щекой, другая была прижата к одеялу. Королева провела все предыдущие дни вместе с Элией и Броной, которая знала все. Брона ждала в одиночестве у колодца в Дондубхане, писала молитвы на воде, декламировала послание Далат себе, ветру и корням Иннис Лира. Далат понимала магию этого места, хотя никогда на него не претендовала. Остров обнял бы ее дочерей, если бы они позволили: Гэла – уже кусок железа, все еще кующая себя; Риган, которая тянулась, как ветер, жаждущая, как корни, жизни; Элия – вся радость, маленький кусочек светящегося бога.

Они будут защищать друг друга и, как она надеялась, своего отца. С ее смертью король будет нуждаться в них, обратится к ним. Гэла бы поняла, что вера ее отца в звезды была истинной, наконец, что она ни в чем не виновата. Они могли любить друг друга, но сражались только потому, что были так же упрямы и уверены в своей правоте. Но когда Далат умрет, они будут вместе. И Риган, и Элия.

Королева наклонилась через старшую дочь, и поцеловала Риган, хмурившуюся во сне. Материнский поцелуй разгладил девочке губы. Риган расслабилась, и сон ускользнул, оставив только покой.

Далат оставила их спать и зашла в комнату Элии.

Ее ребенок. Младшая дочь спала, свернувшись калачиком в одеяле, ее волосы были невероятно запутанны, потому что девочка снимала ночную шапочку и расплетала на ночь косы. Далат забралась в кровать, обхватила дочь за талию и прижала ее к своему животу. Элия застонала во сне и прижалась к матери еще плотнее.

– Мама?

– Да, детка. – Далат зарылась носом в кудри Элии, почувствовала запах земли и пота под блеском бергамота. Элии было восемь лет, и она уже не пренебрегала временем купания, но это было так мило, когда она все еще пробиралась к баночкам у зеркала Далат и пользовалась дорогим маслом из Третьего королевства. Пахла так же, как ее мать. Далат радостно засмеялась, прижимая ее.

Глаза Элии открылись.

– Мама!

– Прости меня, детка. – Далат поцеловала голову Элии. Королева закрыла глаза и пропела несколько строк из старой молитвы в пустыне, которую едва помнила. Дочь слушала тихо и неподвижно.

Далат больше не останавливалась. Она попрощалась с Броной в последнюю ночь, и оставалось только надеяться на дам, с которыми она подружилась за эти двадцать лет, и на жен слуг, которых она любила, и на ее домашних, что они поймут. Поймут и будут следить за ее детьми. Поймут и удержат это королевство вместе с ее мужем, несмотря на то ужасное горе, которое случится.

Далат оставила флакон с соцветием болиголова в спальне, чтобы заставить себя вернуться к нему, иначе боялась, что, если вынесет его наружу, то не найдет мужества встретиться лицом к лицу со смертью.

Король Иннис Лира тихо храпел при свете единственной широкой свечи. Хоть она и оплыла, но по-прежнему мерцала над томами звездных карт, которые он читал перед сном. Голова короля была наклонена в сторону; одна рука на груди, другая – над головой, с двумя пальцами в прядях длинных каштановых волос. Он крутил пряди вокруг пальцев, как шерсть вокруг веретена, когда обдумывал что-то. У него были густые каштановые волосы, сухие и волнистые. Иногда Далат находила одиночные серебристые волоски и вырывала их, вызывая его раздражение: он хотел, чтобы они оставались доказательством возраста и мудрости, ибо был уже в середине шестого десятилетия своей жизни. «Ты должен быть моложе, чтобы не отставать от меня», – говорила Далат и тащила его в постель для возни. Королеву дразнили, что она одна поддерживала его в форме, потому что без нее он горбатился над книгой или падал на трон, недовольный и скучающий со всеми, кроме звезд.

Быстро, чтобы не передумать, Далат подошла к маленькому столику, который был только ее, с тонкими книгами стихов и ее письмами. Она откупорила тонкий флакон и выпила немного хитрого яда. Затем отнесла емкость к окну и распахнула тяжелую ставню. Лир пошевелился из-за шума, но Далат проигнорировала это. Под окном спальни был небольшой сад – крепкие фруктовые деревья и можжевельник. Она бросила флакон в трио корявых вишневых деревьев: Брона знала, где его забрать утром.

Свет на востоке превратил центральную башню замка Дондубхан в черный силуэт. «Я буду воздухом, и я буду дождем, и я буду пылью, и я буду свободной», – подумала Далат про себя: еще одна старая пустынная молитва. Возможно, Далат снова скоро увидит собственную мать. Может быть, смерть будет чувствоваться, как сухой ветер пустыни.

Подойдя к кровати, она выскользнула из халата и нырнула под шерстяное одеяло рядом с мужем. Положив голову на свою руку, она легла так, что могла изучать его. У него уже были морщинки вокруг глаз и губ, когда она впервые встретила его, сойдя со своего корабля на этот скалистый остров. Она приехала из Третьего королевства через пять иностранных портов, встречалась с королями, ела новую еду и пела новые песни. Но взгляд его теплых глаз, голубых, как неглубокое озеро, на лице, бледном, словно кожура дыни, поймал ее немедленно и никогда уже не отпускал. Лир был намного старше ее, с чистотой и страстью, какой она никогда раньше не встречала. Ничто не встало на пути короля, когда он настроил свое сердце на факт, особенно когда этот факт пришел как миссия его звезд.

Далат была рада такой миссии. Судьба была романтичной, а не такой, как говорили императрицы Третьего королевства: трудолюбие и верность делает королев, а не пророчество. Но здесь было мало места для приключений без веры.

Королева Иннис Лира вздохнула. Это двадцать лет ее жизни, и она бы не вернулась и не изменила ни минуты. Далат поцеловала своего мужа.

– Гэлан, – прошептала она, приблизившись к его лицу.

Он так долго отказывался говорить об этом моменте; теперь она не оставляет ему выбора. Это они испытают вместе; он обязан ей этим, потому что любил ее. Потому что его звезды и враги построили эту клетку вокруг нее. Она поцелует его, когда будет умирать, обменяется клятвами любви, и тогда он узнает, что его вера в звезды была истинной и правильной. Он сохранит свою веру и сможет любить своих дочерей. Без нее. Быть им и отцом, и матерью.

Она почувствовала покалывание в пальцах: Брона обещала, что яд обезболит ее и усыпит, что Далат умрет в мечтах.

– Гэлан, проснись.

Муж нахмурился, нащупывая ее. Она направила его руку, и он проснулся, когда нашел ее.

– Далат, – прошептал он, рассеянно глядя в глаза. Он облизнул губы, глубоко вздохнул и расправил плечи, все еще сжимая одной рукой ее талию.

– Уже рассвет, – ее голос дрогнул.

– Что такое?.. – Король быстро сел. – Утро. День рождения Гэлы! Моя любовь, Далат. Ты жива.

Далат устало улыбнулась. Далат чувствовала тяжесть, ее конечности двигались медленно, как холодный мед.

– Я люблю тебя, – сказала она.

Гэлан с жадностью прижал ее к себе.

– Я люблю тебя больше всего на свете.

– Держи меня… крепко.

Он повиновался и погладил ее по косичкам, приложил рот к уху и сказал:

– В течение долгих ночей я думал, что если ты не умрешь, если твое сердце все еще будет биться сегодня утром, если твой дух будет таким же славным, как всегда, мы должны переименовать тебя только моей женой, а Гэлу сделать нашей королевой. Она может быть готова к совершению сделки, чтобы исполнить пророчество хорошее для всех звезд. Новая королева, возрожденная и увенчанная своим именем, своей славой. Смерть старой королевы символична. И она аккуратно связана со звездными и лунными циклами смерти и возрождения.

Король откинулся на спинку стула, гордо улыбаясь и торжествуя, пока не увидел слезы в глазах Далат, губы расслабились.

– Далат? – прошептал он.

– Ты мне ничего этого не говорил. Ты… не говорил со мной, – промолвила его королева. Ее грудь болела. И желудок тоже. – Я спрашивала тебя, я спрашивала в этом году тебя о путях, как сделать это…

– Что? Это? Я не мог рисковать изменить что-то словами! – Гэлан сжал длинными пальцами ее обнаженные плечи. Она склонила голову и с большим трудом снова подняла ее.

– Мое сердце было достаточно сильным, – прошептала она в ужасе, очень тяжело и страшно. – Я умираю только потому, что я думала, нет другого выхода. Для меня – для нас. Я думала, ты никогда не согнешься. Мысль… моя дочь будет разорвана Коннли… Гленн – Гленн — и…

– Нет, не умирай. Ты здесь, со мной. Что случилось? – Гэлан потряс ее, затем отпустил плечи и схватил за голову. Руки королевы упали на кровать.

– Я думала, что ты слишком боишься потерять меня или потерять свои звезды. Я думала, ты бы никогда не составил план на случай, если бы они провалились. – Она пыталась говорить громко, но едва могла говорить. Но лицо Гэлана исказилось, будто он мог ее слышать. – Поэтому я придумала план сама, – сказала она.

На этот раз, когда ее голова откинулась назад, Далат уже не могла поднять ее.

– Нет! – король закричал, кладя ее на землю. Он склонился над своей женой. Он шлепнул ее по щеке, голова отвернулась от шлепка, но не повернулась назад.

Ее глаза закрылись. Его любимый голос затихал, пока Лир спорил с ней, когда он требовал сказать, что она сделала. Его губы на ее губах, на ее лице, его влажные ресницы коснулись ее щеки. Влажный поцелуй слез. Или нежный дождь. Или…

Элия

Ночь подошла к концу, когда корни терновника исчезли под западным горизонтом, в то время как его ветви все еще тянулись к семерке созвездий, которые в этот час месяца были известный как Мантия.

Пять боярышников выстроились в линию на скалистом склоне, защищенном от суровых морских ветров. Деревья носили лирское имя – Убежище Терний. Это было знаменательное место и время для чтения звезд в Убежище Терний, под созвездием тонущего Тернового Дерева, до того, как Лосось встанет носом вверх или Звезда Четвертой Птицы вспыхнет, видимая как тропа для следующего солнца.

Элия брела по болоту одна.

Когда она шла, спросила мир, почему нет никакого языка звезд?

Ветер шевелил ее ресницы.

– Как ты думаешь, чем были твои диаграммы и числа? – спросил ближайший боярышник скрипучим старческим голосом.

– Звезды говорят безмолвным языком, – пробормотала она.

– Да.

– Они заботятся о нас здесь?

Ни ветер, ни корни не ответили.

– Какое им до этого дело? – спросил Бан Эрригал.

Оказалось, она пришла не первой.

Он стоял в ряду боярышника, полностью закованный в кожу и кольчугу, в выцветшем гамбезоне и с мечом за поясом. Журчащий поток его слов Элия не совсем поняла.

У его ног догорал костер: от него еще поднималась тонкая струйка дыма. Два пальца правой руки почернели от сажи. Элия понюхала – кровь, резкое дополнение к соленому ветру.

– Никакой магии, – сказала она, подходя ближе. – Только ты и твой меч против него.

– Я знаю, – сказал Бан. – Я не буду обманывать. Я не буду вытаскивать кинжал из моего ботинка и резать его, когда он ожидает честную борьбу.

Элия прикусила нижнюю губу: Аифа снова покрасила ее в красный цвет, и Элия почувствовала острый ароматный вкус. Она ничего не ответила.

Внезапно Бан прошептал:

– Ты будешь хорошей королевой.

– Не надо умирать, Бан, – сказала она тихо. Ее пальцы согнулись, но ближе она не подошла.

Бан произнес слово слишком тихо, чтобы она его услышала, и ветерок подул в его сторону по щиколоткам дразнящим тонким дымом. Бан продолжал тихонько шептать: дым вращался по кругу, заплетаясь в пряди внутрь и наружу, поднимаясь от тлеющих углей серебряным кольцом.

Элия слушала ветер, шепот меча у его бедра, энергичные голоса огня и корней боярышника. Все заинтересованные, все сосредоточились здесь: она сказала «огонь» и щелкнула. Крошечное пламя взвилось в воздух. Элия расставила семь точек по краям поднимающегося кольца.

Оно медленно вращалось между ними: огненный венец и серебряный дым.

Улыбнувшись, Элия взглянула на Бана, но маленькие частички пламени вспыхнули, соединяясь и ярко вспыхивая, и корона превратилась полностью в огонь, раскаленный добела, а потом пропала.

Элия задохнулась, жар оставил на ее щеках сильное воспоминание.

Лис Бан смотрел на нее призрачными зелеными глазами, вызывающими и грустными.

Звук шагов и низкий ропот возвестили о прибытии других, и оба мага отвернулись друг от друга.

Рассвет был нежно-фиолетовым, и тонкие облака проплывали через еще оставшиеся звезды.

Здесь был граф Дуб, тяжело привалившийся к Элис Торнхилл и морщившийся ото всего, в то время как Аифа и ее отец Дурак тихо подкалывали друг друга. Слуги рассредоточились вокруг. Пришли Куран-кузнец и его жена из Эрригала с некоторыми другими слугами, и, наконец, Рори, выглядевший более стойким, чем когда-либо прежде. И народ из Ступеней, а также слуги Коннли и Астора из порта Комлак: вскоре здесь собралось около сотни человек, сформировавших круг толщиной в несколько человек.

Моримарос и Ла Фар прорывались сквозь толпу вместе с семью солдатами, привезенными ими с острова.

Король Аремории был великолепен в своей кольчуге, с отполированным стальным наплечником обхватившего его плечо щита и доспехами на шее под опущенным капюшоном кольчуги. Меч был пристегнут простой кожаной пряжкой, и над ним расположилась рука в простой голубой накидке. Его гамбезон и брюки были темно-синие, рукавицы заправлены за белый пояс. Волосы короля Аремории недавно были коротко подстрижены, просто тень на его черепе, подбородок был голым, как и когда он приехал.

Выражение лица Моримароса носило такое же отстранение, как и в Летней резиденции несколько недель назад, где Элия убедила себя, что ему на нее вообще наплевать. Но теперь его взгляд пригвоздил ее на месте, и она подумала о его глазах, руках на ее спине, его губах и улыбке в Лионисе, когда король Аремории рассказывал ей историю о лазурном балконе.

Иннис Лир мог уничтожить этого человека, как он уничтожил все. Элия искала своих сестер, но их нигде не было видно, как и Броны.

Она нахмурилась, но Моримарос произнес:

– Это рассвет. Готовы ли вы, Бан Эрригал?

– Где мои сестры? – спросила Элия, осматривая всех вокруг.

– Риган пошла искать Гэлу два часа назад, – тихо сказал Бан.

– Гэла была с Броной, – добавил Кайо.

Поскольку это был Иннис Лир, звездный жрец вышел из толпы.

– Одно благословение рассвета, принцесса?

Элия посмотрела на Аифу, потом на дуэлянтов.

Двое мужчин стояли друг напротив друга, лицом к вересковым болотам. Ла Фар держал круглый баклер, который Моримарос использовал в качестве щита. Напротив него измученный Рори, перешедший на сторону Бана, тихо разговаривал с братом и предлагал ему то же самое оружие.

Традиционное благословение звезды рассвета было молитвой невидимым дневным звездам.

«О, скрытые звезды, – пошел невидимый призыв, – как удача невидима, как воля из святых невидима, как невидимы любовь, честь и надежда, будьте с нами, хотя мы не можем отметить ваше место нашими смертными глазами».

– Нет, – тихо сказала Элия.

– Миледи? – спросил священник. Она была с ним знакома, молодой священник вырос во время правления короля Лира. Он удивленно раскрыл глаза, что сдвинуло и повернуло белые татуировки, усеявшие созвездиями его щеки.

– Я произнесу благословение, – произнесла Элия и сказала на языке деревьев:? – Да здравствуют корни Иннис Лира.

Ее голос не дрожал, но земля дрожала у всех под ногами, грохоча камнями, стряхивая траву, дрожа камешками и поднимая крошечных жуков и сверчков в воздух. Ветер целовал все: губы, глаза, щеки, руки, любой кусочек кожи, свободный и открытый небу.

– Радуйтесь звездам на небе, – крикнула она, повторив это на языке деревьев. – И приветствуйте наши сердца между ними.

«И приветствуйте наши сердца между ними».

– Мое сердце разбито.

Все повернулись к Риган Лир, как только она появилась. Девушка шла сквозь толпу, волоча за собой рваный подол. Это была ее нижняя рубаха и халат, а не платье. Волосы упали спутанными коричневыми волнами, обвивающими ее подбородок. Риган моргнула: блеск слез сделал темные глаза огромными, как колодцы. Красные линии на ее щеках были нарисованы как кровавые слезы.

– Сестра, – промолвила Элия.

Брона подошла сзади, остановив пристальный взгляд на спине Риган, как будто силой воли ведьма удерживала Риган в вертикальном положении.

– Начинайте поединок, – приказала Риган, поднимая руку и указывая на Бана, а потом на Моримароса. – Борьба за корону этого острова, борьба за предательство и сердца, и корни, и звезды. Бой! – Она выкрикнула последнее слово, и оно зазвенело в воздухе.

Что-то было не так, и Элия едва могла дышать.

– А где Гэла? – спросила она.

– Сейчас она не может этого видеть. Бой! – ответила Риган и на языке деревьев добавила: – Если ты не будешь драться сейчас, Лис, то все будет напрасно. Бой!

Бан выхватил шепчущий меч. Моримарос сделал то же самое.

Сердце колотилось, Элия уставилась на них.

Риган подошла с одной ее стороны, Брона – с другой. Риган коснулась плеча Элии, крепко сжав его, словно орлиными когтями.

– Вот так разбилось мое сердце, сестренка. Так же будет теперь разбито и твое.

– Почему ты так наслаждаешься этим, Риган? – прошептала Элия.

Ее сестра не ответила.

Брона дотронулась до другой руки Элии, пытаясь ее утешить. Элия взяла руку ведьмы, взглянув на Брону. Ясный утренний свет показал возраст женщины: тонкие морщины, несколько серебряных прядей, вьющихся в ее пышных кудрях. Они напомнили Элии старшую королеву Калепию, которая носила свою седину как элегантную корону. Одна из этих матерей потеряет сына.

Элия схватила Брону за руку.

– Мне очень жаль.

– Моего сына? – мягко спросила Брона. – Я всегда знала, что его кровь разольется здесь, окропит этот остров.

– Которому он принадлежит, – прошептала Элия.

Брона положила свободную руку на область, где было ее сердце, как бы говоря: «Вот где мой сын».

К изумлению Элии, ее сестра тоже приложила руку к сердцу, и слезы поползли по ее щекам.

Затем Моримарос поднял руку в белой перчатке.

– Эсперанс! – взревел он и атаковал.

Лис

Резкая атака заставила Бана вскинуть свой баклер, чтобы отчаянно поймать удар: он прогремел через его кости, квинтэссенция массы и силы Моримароса. Бан отпрыгнул назад, повернулся и рубанул своим шипящим смеющимся лезвием.

Это был только первоначальный лонжерон: удар, блокирование, их кряхтение и мучительные движения под взглядами ста человек. Они быстро разошлись и уставились друг на друга. Марс дышал ровно. Это было совсем не похоже на те бои в Аремории, в которых осенью Марс и Нованос наставляли Бана. Это было так по-другому: взгляд короля был не обнадеживающим, а горячим и смертоносным.

Марс метнулся со своим мечом. Бан парировал, они приняли позицию, опасную для Бана; хотя лезвие нерушимо, он может потерять свой меч, если они пересекутся. Бан пнул ногой, ударил каблуком ботинка по бедру Марса. Король выругался и попятился. Потом он сделал финт, пытаясь обойти защиту Бана, но Лис был готов и использовал щит вместо меча, сбивая Марса с центра. Они столкнулись, и ноги Бана заскользили по гравию. Он не кольнул его мечом снизу, как его учили: это был бы смертельный удар.

Вместо этого он взмахнул навершием и ударил Марса по лицу. Король мрачно улыбнулся и сплюнул кровью.

– Ты можешь наносить смертельные удары, Бан. Борись со мной, как ты предал меня: не думай о моем сердце.

Лис открыл рот, чтобы заговорить, но тут Марс атаковал Бана, и тот едва уцелел. Он повернулся и ударил своим баклером в меч Марса, но баклер Марса ударил в живот, когда Бан отвернулся. Лезвие королевского меча порезало руку Бана, волоча за собой и кольчугу. Бан заправил ее назад.

Еще один шквал ударов и блоков, Бан сдавал позиции под сильным натиском, он упал на одно колено. Бан схватил ртом воздух и нанес ответный удар своим мечом. Его баклер исчез, левая рука онемела. Бану был нужен другой щит, или молоток, или даже нож, но там нет ничего. Это был бой на мечах, а не рукопашный бой.

Он встал, крича от боли.

Марс тоже выбросил свой баклер в порыве справедливости, который вызвал у Бана насмешку.

– То, что я сделал, Марс, было забавным?

– Я не такой, как ты, – ответил король.

Бан дико засмеялся и даже поперхнулся.

– Ты никогда не сможешь стать таким! – Все поплыло у него перед глазами, он зашатался и еле удержался, чтобы не упасть. Он получил удар в висок, но не помнил когда. Но пульсирующая кровь, прилипшая к подбородку, – доказательство этому.

Оба замолчали и казались бы безразличными, но их выдавали вздымающиеся плечи. Вверху засмеялся ворон, как смеются только вороны.

– Я любил тебя, – наконец-то сказал мрачно Марс.

– А я тебя, – ответил Бан.

Король усмехнулся. Слезы или пот выступили на его красивых щеках.

– Я не это имел в виду… – Бан покачал головой. Это не имело значения; Бан не мог защитить свое сердце. Было нечего сказать, никакой ценности в нем или в правде, во всяком случае. – Снова? – предложил он вместо этого, подняв свой шепчущий меч.

Это будет конец, он знал; щит потерян, и у него вообще не было шансов.

– Сдавайся, Бан, – выкрикнула Элия из края круга зрителей. – Сдавайся, пожалуйста.

Бан даже не взглянул на нее – не смог.

Он с криком атаковал еще раз. Он был ранен, поэтому не было ничего удивительного, что Марс легко отбил атаку. Бан пнул ногой, схватил Марса за руку, потом развернулся и толкнул плечом короля в спину. Марс упал и покатился, а Бан погнался за ним с поднятым мечом. Марс поднял ноги, чтобы пнуть Бана жесткими ботинками. Бан увернулся и ударил его мечом, но в последний момент он сдвинулся, пронзая кольчугу, и только снял кожу с ребер Марса.

Кровь текла, и Бан не мог видеть сквозь внезапные слезы ярости.

Он отшатнулся. Он должен сдаться. Он мог остановиться. Особенно, если он отказался выиграть этот бой! Если Бан не смог заставить себя нанести смертельный удар, он должен сдаться.

Но нет. Нет. Он был Лисом, солдатом, шпионом и еще многим другим. Он умрет здесь, на этом поле боя.

Со страшным стоном Бан атаковал снова. Они вступили в бой, и Марс отбросил Бана назад, описав мечом великолепную дугу, которая поймала руку Бана. Конечность пронзила дикая боль, а затем рука онемела.

Бан попытался ухватиться за нее, но его пальцы слишком крепко держали меч, он растворился в боли в ноющей руке. Лис снова замахнулся, но вяло, так вяло. Его меч яростно зашипел.

Изумление и что-то сродни умиротворению расцвели в сердце Бана, когда, наконец, меч Марса сделал свою отметину.

Лезвие вошло в плоть Бана над его сердцем и чуть ниже левого плеча, молния пронзила его тело. Кровь хлынула из груди, пропитав даже спину. Марс прыгнул вперед, выронил меч и схватил Лиса.

Они упали на колени. Имя Бана прозвучало из окровавленного рта короля.

Бан больше ничего не слышал, только свое имя, снова и снова. Он открыл рот, чтобы что-то сказать – ничего.

Нет ничего.

Он подумал: «Вот наконец-то я».

Риган

Риган Лир отвернулась от места битвы и пошла на север в сторону Белого леса.

Всегда, всегда она была второй дочерью Лира, младшей сестрой Гэлы. Средняя принцесса, а не наследник, поэтому править будет ее славная старшая сестра. Риган была опорой для раненого, бушующего сердца Гэлы, сетью железных корней, глубоко врытых в землю Иннис Лира и держащих Гэлу высоко.

Риган не знала, что делать без старшей сестры.

Но Гэла была мертва.

Риган шла и шла. Ветер порывами дул ей в спину, толкая по дороге.

Хорошо, да…

Риган была рада, что ветер согласился.

Назад на землю, в самое сердце острова. К роднику или в рощу ясеней. Всегда ясени были ее любимыми: сначала стройные и серые, а потом, по мере роста – великолепные и сильные. Шепот их листьев напоминал нежную песню.

Почему ей было так холодно? Она дрожала, как во время болезни.

Все, на что Риган могла надеяться сейчас, это ложе из корней, прохладное, влажное гнездо, в котором можно закрыть глаза и просто остановиться. Раствориться в земле, как будто она всегда была частью всего этого. Где скоро будет Гэла, а Коннли уже там ждет.

Риган была червем разложения, вьющимся вокруг лесных корней, между смертью и новой жизнью, но не совсем живая. Все вокруг нее погибли; возможно, именно поэтому она не могла выносить ребенка. Ему не хватало жизни в ней.

Щека ее сестры была такой холодной.

Риган снова вздрогнула, и ветер провел острыми пальцами по ее спине.

– Она попросила яд, который использовала твоя мать, – тихо произнесла ведьма. – Я не ожидала, что она его выпьет.

В это невозможно было поверить, и все же доказательство этого было перед глазами Риган: Гэла, спящая у очага в комнате Броны Хартфар, была на самом деле мертва.

Риган царапала свою кожу до тех пор, пока не закапала кровь, как горячие слезы на ее лице, и вытащила кинжал Гэлы из ножен на ее бедре. Брона было отклонилась, но Риган не ударила. Она прикоснулась холодным лезвием к ладони, затем к тыльной стороне ладони, потянула кончик вверх по запястью, направляя его в собственное сердце.

Но солнце уже почти взошло, и Лис Бан ждал ее в Убежище Терний. Риган поцеловала свою уже холодную сестру и вышла на болота, чтобы найти другую сестру, скучную и одинокую. Кинжал был в ее руке. Разве она не должна чувствовать больше?

Поединок закончился, и Риган ушла. Несколько минут или час, или день, или год: она потеряла чувство времени. Внутри нее была пустота.

– Риган, милая Риган, – прошептал ветер.

Она ничего не ответила. Ветер ничего ей не дал. Корни ничего ей не дали. У нее никогда не было причин обращаться к звездам. Только Гэла любила ее, а потом еще Коннли.

Бан Лис мог бы, но он был мертв. Как и ее мать. Ее отец, Лир, мертв. Все ее враги были мертвы, но и вся ее семья.

– Риган!

Ведьма проигнорировала зов, голос младшей сестры, и пошла дальше к опушке леса. Ее туфли скользили по каменистому склону, и девушка, спотыкаясь, с трудом взобралась в лесную долину. Голубое небо сияло над черно-серо-белым лесом, поцарапанное здесь и там алым и оранжевым, потому что был конец года. Прекрасные, яркие цвета смерти. На Иннис Лир они носили белое для мертвых, но смерть была такой яркой. Это были солнечные краски. Гэла была смелой, а теперь она мертва. Риган всегда была холодной и затененной. Она все еще была жива.

Ненадолго.

Тени Белого леса окутали ее, и Риган подняла взгляд на деревья.

– Где ясени? – бормотала она на их языке, и ветер толкнул ее вперед.

– Риган!

Вторая дочь Лира, размахивающая ножом Гэлы, показалась из-за ясеня.

– Нет! – Элия схватила ее за руку и стала дергать. – Риган!

Кровь и слезы чередовались на лице Риган; ее распущенные волосы потрескивали от ветра и энергии.

– Моя сестра мертва, – сказала она глухим голосом.

– …Гэла мертва? – Элия вздохнула.

– Я не была такой сильной, как она, и не была такой яркой.

Девочка, маленькая девочка-принцесса, придвинувшись поближе, уставилась на кинжал в руке Риган.

– Как?

Риган закрыла глаза.

– Гэла выпила яд Далат.

Элия пошатнулась, но удержалась на ногах.

– Нет.

Сухое, раскалывающее горе сотрясло тело Риган, и из-за ее мучительной гримасы стали видны зубы.

– Я не буду жить без нее!

– Я знаю, сестренка! Я знаю!

Риган прикусила губу, чуть повернула ее и содрала кожу. Кровь свободно потекла.

– Послушай, Риган, ветер, остров, эти звуки и корни, пожалуйста. Они любят тебя, этот остров любит тебя, я люблю тебя, мы не потеряны, мы не потеряны! Слушайте, – умоляла Элия, – ясени-друзья, поговорите с моей сестрой, это Риган Коннли Лир.

Роща ясеней дрожала и дрожала, шепча имя Риган.

Она закрыла глаза.

– Я знаю, – сказала она им. – Я – корни, я – корни этого острова. Я рождена от него и не образована ни из чего другого. Ничто не рождается от меня, кроме червечар!

Элия опустилась на колени перед сестрой.

– Мы есть друг у друга, мы все еще можем… мы можем все равно быть семьей.

– Семья! Наша семья мертва. Все отравлено цветами или магией звезд. Мой Коннли мертв. Гэла мертва. Наша мать тоже. Бан Лис мертв, и ты должна радоваться этому, сестра. – Риган схватила Элию за подбородок и впилась в нее взглядом. – Наш отец убит, убит твоим доблестным королем Аремории.

– Что? – воскликнула Элия, вырвавшись из рук сестры.

– Бан Эрригал убил своего врага, нашего отца.

– Отец был один, стар и в отчаянии! Я была там: его сердце просто остановилось!

– По слову мага, слушающего ветер с любовью к корням и ненавистью к нашему отцу. – Риган дико рассмеялась, вспомнив ужасный момент, когда Коннли был мертв, а Бан светился, раскаленный добела от ярости. Он вынул из кармана орех и раздавил его, и ветер острова начал кричать.

Элия покачала головой. Слезы навернулись на ее ресницы, она взмахнула ими и снова попыталась забрать у Риган кинжал.

– Это неправда. Дай мне, Риган!

Но сестра оттолкнула ее.

– Ты пыталась спасти его прошлой ночью. Ты все еще любишь его. – Она засмеялась, но теперь уже слабо, почти сочувственно. Она знала, каково это – любить очень сильно и не быть в состоянии изменить порядок вещей. Риган снова прижала кровавые царапины на щеке, они еще сочились, как слезы святого Халира, духа охотников. Затем положила окровавленную ладонь на руку Элии и сказала: – Ты будешь одна, и я прошу у тебя прощения за это.

– Риган, – прошептала в ответ Элия.

– Я не буду скучать по тебе, – промолвила ведьма, поднимая маленький драгоценный кинжал, – но ты должна рассказать о нас своим детям.

– Пожалуйста, сестренка. Риган.

Риган повернула кинжал к себе. Кончик лезвия нашел ее кожу, как раз над воротником испорченного платья.

– Я тоже пойду по пути своей матери, – произнесла она с негромким истерическим смехом. – Вода корней не может спасти меня от этого! Скоро, Гэла, скоро, муж, скоро, мама, скоро, все мои бедные детки!

– Останови ее, – умоляла Элия остров. Она схватила запястье Риган. – Ветер, останови ее. Будь моим союзником. Друзья ясени, деревья, остановите ее. Люблю ее!

Риган набросилась на Элию; боль ворвалась в руку Риган, и Элия совершенно неожиданно сложила руки. Риган глубоко вздохнула и переставила нож.

Ведьма больше не слушала, как ослабевшая Элия умоляла мир, прислонившись к дереву: «Спасите ее, пожалуйста. Пожалуйста».

Земля задрожала.

Вокруг Риган корни прижимались к земле, перекатываясь, как океанские волны.

Из грязи потянулись пальцы червей земли, схватили Риган за юбку, дергая ее. Риган удивленно посмотрела вниз, моргая слезами и кровью.

– Риган, королева, ведьма, любовница, – содрогнулся Иннис Лир, открыв свое оружие.

Ясеневые деревья наклонились к ней, поднимая корни, взбивая их, поднимая деревья из земли и приближаясь к Риган Лир.

– Да, – прошептала она.

Нож Гэлы выпал из рук Риган.

Ясень оттолкнул Элию, младшую дочь Лира, пытавшуюся удержать сестру.

Семь ясеней окружили Риган. – Королева, любовь, Риган, – прошептали они, когда та упала и заплакала, зарывшись руками в их золотые листья, а корни обвили ее лодыжки. Деревья соединились макушками, закрывая Риган ото всего в холодном, темном центре. Они хотели ее и отказывались отдавать ее. И она ушла, оставив свою младшую сестру.

Ветер взъерошил последние осенние желтые листья, бросая их на Элию Лир как благословение.

Двадцать лет назад, Летняя резиденция

Гэла присела на четвереньки в центре своей спальни. Ее руки дрожали, плечи вздымались. Она плотно закрыла глаза и втянула голову в плечи.

Ее сестра, которая была моложе и худощавее, медленно вошла в комнату. Риган не боялась Гэлы, но она боялась всего в мире, что было причиной шума. Мех и одеяла были сброшены с кровати и смятые валялись на полу. Пепел и куски черного угля насыпаны под очагом. Стеллаж для стрелкового оружия упал, копья и изящные ножи разлетелись во все стороны. Гобелен в смелых узорах Третьего королевства был сорван со стены; на ней остались лишь нити и лохмотья – клочья, колышущиеся в океанском бризе, соленом и прохладном, скользящем через узкое окно.

Гэла сорвала свой короткий кожаный жилет – тоже подарок отца, – очень похожий на солдатский. Она изодрала его ногтями, затем схватила один из наконечников копья и полоснула по коже, разрезав ее на уродливые полосы.

– Гэла? – прошептала Риган, стоя на коленях рядом с сестрой.

Она разгладила свою красивую юбку и сложила на коленях руки, ожидая сигнала Гэлы.

Долгое время Гэла плакала, тихо, мучительно вздыхая и всхлипывая, слезы застряли в горле. Она прижимала руки к коленям, затем снова и снова хлопала ими по оборванному ковру, пока Риган не поймала их и не стала крепко держать. Гэла оттолкнула сестру и обняла ее изо всех сил. «Прости, прости, прости», – прошептала она в ужасе, что причинила боль сестре.

Они наклонились друг к другу, окровавленные пальцы Гэлы скользнули по рукам Риган. Мягкие ладони, соприкасающиеся лбы, закрытые глаза.

– Ты знала о пророчестве? – прошептала Гэла со вздохом.

– Их так много.

– О смерти матери.

Риган напряглась, насторожилась.

Гэла старалась дышать без дрожи.

– Звезды говорят, что она должна будет умереть к шестнадцатой годовщине со дня рождения ее первой дочери.

– Нет. – Риган отстранилась и посмотрела на лицо сестры, Увидела следы от слез и покрасневшие, опухшие глаза.

– Я слышала, как Сатири говорила это, она не могла поверить, но они говорили о ребенке. Было не важно, мальчик или девочка, потому что у нее уже есть первая дочь.

– Сатири не любит пророчества. Возможно, она ослышалась.

Гэла отрицательно покачала головой и потерла глаза тыльной стороной кисти.

– Сатири не ослышалась, и она не сплетница. Через восемь лет мне исполнится шестнадцать.

Это в два раза дольше, чем она уже жила.

– Вместо этого должна умереть я, – произнесла Гэла. Она отпустила Риган и потянулась снова за острым зазубренным наконечником копья, прижала его к шее, но сестра схватила ее за запястье и потащила прочь.

– Нет, ты не можешь. Ты не можешь сделать это.

– Лучше я, чем наша мать.

– Если это пророчество, то его это не остановит. Повтори, что слышала Сатири.

– Королева умрет на шестнадцатилетие своей первой дочери.

Риган сжала губы и задумалась, то и дело вскидывая взгляд на сестру.

– Ты должна жить, Гэла. Со мной. Ты мне нужна… Я не имею собственных звезд, ты обещала поделиться со мной своими. И… это пророчество примерно в день твоего рождения. И ты уже родилась, Гэла, – сказала Риган с нежной, холодной уверенностью, тревожащей девочку всего шести лет. – Уже слишком поздно.

Слишком поздно.

Тяжело и быстро дыша, Гэла уставилась на свою малышку-сестру. Она уже убила свою мать, даже не подозревая об этом.

Это пришло ей в голову, как крошечное семечко: если она уже сделала худшее, не имеет значения, какие ужасные вещи ей еще предстоит сделать. Старшая дочь Лира схватила сестру за руку и пообещала ее никогда не отпускать.

Было слишком поздно для всего остального.

Элия

Никто не остановил ее, когда она возвращалась назад. Ошеломленный Эрригал держал окровавленный меч в ослабших пальцах. Когда Элия вышла на передний двор, ее не сразу узнали, потому что она опустила плечи, и у нее были спутанные, разлохмаченные волосы. Ее юбка тянулась за ней лохмотьями, Элия спотыкалась о грязный подол, но ничего не делала, чтобы приподнять его.

– Королева, – пробормотал кто-то. Но этого не могло быть. Не сейчас, не сейчас. Элия повернулась, ей нужно было попасть в свою комнату, помыть руки. Нет, ей нужно найти Гэлу – нет, Аифу… или… Она сбивалась с мысли. Ее пульс учащенно бился, и каждый порыв ветра бил в том же ритме, будто сама Элия была сердцевина. «Мои сестры!»

К ней подбежал мужчина, Элия остановилась, чтобы узнать, что за срочность. Что могло быть за дело? Обе ее сестры – мертвы. Она была единственной оставшейся дочерью Далат и Лира. Элия моргнула. Ее глаза были сухими, все ее тело сухо, как горная вершина. Был Бан…

Слегка запыхавшийся Моримарос из Аремории подошел к ней. За ним неслась Аифа. Кровь была на лице короля, делая его глаза резкими, как синий огонь. Он сбросил свои доспехи вплоть до хрустящего гамбезона и брюк. Кровь запятнала воротник его рубашки, и Элия с тоской подумала, а был ли когда-нибудь другой цвет, кроме красного.

Он схватил ее за плечи и сказал что-то о своей помощи.

Аифа кинулась к Элии, вырвав ее у Моримароса.

– Гэла мертва! Мы не знали, если Риган…

Элия кивнула, позволив себя обнять, ее руки и захваченный холодный кинжал.

– Риган тоже.

Аифа закричала, требуя воды, тепло поцеловала подругу и помчалась искать Кайо, чтобы сообщить ему, что королева найдена.

Король Аремории снова произнес ее имя. Он коснулся пальцами ее щеки, особо осторожно в районе цветущего синяка.

– Вы больше нигде не поранились? – тихо поинтересовался он.

Элия не могла определить количество ее ран, таких бесчисленных, таких маленьких, они были внутренними порезами ее сердца.

После мучительного молчания Моримарос снова заговорил:

– Ты сказала, что Риган тоже мертва?

– По крайней мере, ушла, – прошептала Элия. Она не знала, пришла ли смерть к ее разъяренной, безумной сестре, или только мир, или только мягкая тьма.

Моримарос внимательно посмотрел на нее, затем взял за локоть.

– Бан умирает.

Она схватила кинжал крепче.

– Ты хочешь сказать, что он еще не умер?

– Скоро. – Моримарос взял другую руку Элии. – Сегодня ваш день, госпожа, – сказал он, и его нерешительный, печальный голос стал сильнее и громче. – Этот остров тоже ваш, королева Элия лирская.

Его слова потрясли ее.

Вокруг них стояли на коленях солдаты и слуги. Сердце Элии дрожало, когда она попыталась заговорить или хотя бы представить маску величественного горя. Но нож был в ее руке, и она жаждала использовать его. Люди говорили: «Да здравствует королева, и Элия Лир, и долго под звездами может она царствовать». Элия посмотрела в усталые голубые глаза Моримароса.

– Отведи меня к Бану, пока он не умер, – попросила она и, не получив от него ответа, шагнула вперед, но заставила себя взглянуть и кивнуть в сторону солдат, повернув свою открытую ладонь к ним в знак благодарности и благословения.

Моримарос, поддерживая, повел Элию, но вдруг Рори Эрригал выкрикнул ее имя. Она ничего ему не ответила. Рори провел пальцами по больной стороне ее лица, куда Элию ударила Риган, но девушка сжала кулаки, прижала руку к его кольчуге и толкнула в грудь.

– Пока нет, – сказала она. – Отвези меня к Бану.

Рори замешкался, беспокойство проступило над его веснушками, но он подчинился с неохотным кивком.

Никто уже не пытался остановить ее после этого.

Бан Лис умирал в своей постели. Рори тихо попросил выйти к ним Брону. Она так и сделала. Ее фартук был весь в крови, но почти высохшей, и она пахла железом и острыми травами.

– Элия, – прошептала она, радостно и удивленно.

– Пропусти меня, – попросила Элия.

Вместо этого Брона крепко обняла Элию. Девушка не отодвинулась. Она тоже обняла Брону, женщина коснулась ее щеки, разводя волосы Элии в стороны, и прошептала:

– Ему не так плохо, чтобы он умер, просто я заставила всех в это поверить, Элия. Ему плохо, и он сломлен, но надежда есть. Если они узнают, что он может выжить, они закуют его в кандалы. Чей вес убъет его наверняка.

Элия похолодела: Брона верила, что она союзник в желании спасти Лиса.

Девушка чуть не рассмеялась. Но в сердце Элии было место только для одного чувства, а сочувствия, юмора, любви – ничего этого не было.

Она вошла внутрь.

Огонь был низким, и только вялый солнечный свет просачивался сквозь темные закрытые окна. Элия плотно закрыла за собой дверь.

Его дыхание было поверхностным, неглубоким.

Элия медленно приблизилась тихими шагами по тонкому ковру. На низком столике стояли незажженные свечи, в углу лежала куча брошенного оружия, а священные кости и их карты были разложены в полукруг возле закопченного очага.

Его глаза были закрыты, кожа пожелтела и впала под ярко-красными царапинами и цветным синяком. Бан был вымыт, его волосы зачесаны назад, а плечи – голые, торс тоже, тонкое одеяло натянуто до его пояса. Грудь и правое плечо перевязаны огромной кровавой повязкой. Бан Эрригал был садом синяков и порезов, блестящих от мази.

Все это место пахло потом, кровью и чистыми, острыми снадобьями.

Увидев Бана, Элия пришла в ярость.

Ее руки дрожали, она проглотила желчь и слезы, челюсть сжалась. Это был момент, к которому она стремилась. В этой темной комнате только они двое, он умирает, она… она не знала. Больше не сестра, больше не дочь. Маг и королева.

Королева всего этого: ее отец – мертв! Ее сестры – мертвы! И ради чего? Для этого свирепого создания. Жалкого и все еще живого.

Элия подняла юбки и переступила через его тело. Его губы скривились, он болезненно зашипел сквозь зубы, поморщился, и его веки затрепетали. «Мама?» – казалось, спросил он.

Она оседлала его и наклонилась, чтобы поместить край кинжала под его подбородок.

От прикосновения холодной стали Бан открыл глаза.

– Посмотри, что ты со мной сделал, – прошептала она.

– Элия.

Ее имя звучало как молитва, когда он его произносил.

Она задохнулась, глаза наполнились слезами.

– Риган мертва. И Гэла мертва. И мой отец! Ты убил его! Но ты не сожалеешь об этом. Ты бы это не изменил!

Бан не моргнул и не отвел взгляд. Он не отрицал, что убил короля Лира.

Когда он сглотнул, его горло уперлось в кинжал.

– Мой выбор привел меня сюда, и твой. Я тот, кто я есть, кем я всегда был.

Губы ее искривились, в глазах потемнело.

– Я любила тебя больше, чем кто-либо, – прошептала Элия. – Но ведь это ты научил меня ненавидеть! Даже мои сестры не смогли сделать это! А ты смог.

Лезвие надавило сильнее. Его подбородок поднялся, но Лису негде было спрятаться. Он не двигал руками и не напрягался: он не сделал ничего, чтобы убежать.

– Ты любила меня, – прошептал Бан, закрывая глаза.

Элия дрожала. Она приготовилась отомстить, разрезать этим клинком его горло на части, чтобы убить его, как был убит ее отец. Быстро, как какого-нибудь зверя, избавить от страданий.

И он выглядел несчастным. Его глаза снова открылись, и он встретил ее взгляд спокойным, облегченным взглядом.

– Я рад, – сказал он низким голосом. – Я рад умереть от твоей руки и ни от чьей другой, Элия. Королева Иннис Лира.

Слезы упали на его подбородок.

Ее слезы.

Она перебросила нож через всю комнату и рухнула на Бана, игнорируя его слабый крик боли. Элия сжала пальцы на одеяле, пытаясь разорвать его, хотя оно не поддавалось. Она должна была сделать это: ударить Бана, сорвать его бинты и увидеть, как снова зияет рана, кусать его синяки, бить его и заставить его страдать так же, как она. Она закрыла глаза и стиснула зубы, борясь с дрожащими рыданиями.

Бан не делал ничего, только дышал, а затем поднял свою более здоровую руку и положил ей на щеку.

Это успокоило ее мучительную вспышку.

Элия поцеловала Бана, как будто это было последнее, что она когда-либо делает: жестко и зло, размазывая слезы губами, быстро и отчаянно. Потом встала, и ушла.

Он ничего не сказал, чтобы остановить ее, хотя его правая рука сдвинулась, пальцы шарили, как будто он мог поймать ее невидимые следы и притянуть назад.

Но Элии уже не было: произошло долгожданное событие – королева вышла из темных объятий в ярко освещенный коридор, где все люди ее ждали. Свет озарил ее черные земные глаза. Она остановилась, коснулась рукой сердца и попросила корону болиголова.

Это начинается, когда новая королева Иннис Лира восхищается блеском кристаллов льда на стоящих камнях, как каждая точка врывается в серебряные нити, тянется к следующей, соединяя замерзшие звезды переплетающимися линиями мороза. Ее дыхание проявляется по мере того, как оно выходит изо рта, придает телу зимний холодок, и так же, как когда-то, будучи маленькой девочкой, она играет с ним. Она вдыхает воздух в ритме своего сердца, затем дует длинной тонкой струйкой, губы подергиваются в улыбке.

Лунный свет серебрит плоский холм, на котором из вереска возвышаются три камня, похожие на древних жрецов – или, думает она, – на трех храбрых сестер. Она подходит к самому маленькому, мягко хрустя меховыми туфлями по ледяной зимней траве. Ее перчатка – белая отметина на сером камне, и медленно, медленно тепло от ее тела распространяется на замороженное, растворяя его.

На севере горизонт пестрит ярким светом от крепости в Дондубхане, где отмечают праздник середины зимы, самую длинную ночь с хвалой и надеждой, где все ее люди поют, пьют и танцуют. Где король Аремории ждет возвращения королевы лета, золотой и терпеливый, и полуслепой граф Дуб улыбается своей новой жене, а Рори Эрригал носит новую герцогскую цепь на рубашке, испачканной в вине. Их королева должна быть там, она знает это и она будет. Но это последнее искупление должно быть отслужено, это последний момент, чтобы похоронить остатки войны, страданий и разбитых сердец.

Ее Аифа и усталый слуга Ла Фар, которые покрывают ее отсутствие на торжестве, понимают потребность Элии в уединении, хотя только Аифа знает истинную причину этого. Это секрет только трех женщин во всем мире: Аифы, ведьмы Броны и королевы Иннис Лира.

Королева царапает самый маленький стоячий камень. Она запрокидывает голову, чтобы посмотреть на луну и ее юбку из блестящих звезд, когда та парит над прочным верхним краем камня. В своем кремово-сером платье королева выглядит как святая, отражением звезды скорби, королева носит траурную одежду, не цветную и без красителей, только оттенков натуральной шерсти. Даже ее пальто из белого меха и мягкой коричневой кожи, деревенское и немодное, но это вряд ли имеет для нее значение. Ее волосы перевязаны простым шнурком, а из драгоценностей на ней только серебряная корона-венец и ожерелье, украшенное бриллиантами, которое ей подарил король Аремории.

– Элия, – слышится тихий голос позади.

Она дышит на лед камня и поворачивается.

Человек – всего лишь тень, худая фигура в черном пальто, капюшон поднят, меч на бедре. Дорожная сумка сползает с его плеча и падает на землю. Он подходит ближе.

Королева говорит:

– Я слышала, что Лис Бан наконец-то умер в Хартфаре, несмотря на отличный уход его матери.

– Да, – приходит тихий ответ. – А в Хартфаре мы слышали, что королева все-таки не выходит замуж за Ареморию.

Улыбка, покрытая горько-сладким юмором, растягивает ее губы.

– Этим утром звездные жрецы представили новое королевское пророчество: королева никогда не выйдет замуж, и отцом ее наследников будет земной святой.

– Марс достаточно хорош, чтобы быть земным святым, – говорит человек.

Боль в ее сердце – не что иное, как тень страсти, лишенной всякой ярости.

Она может нести ее, хотя это похоже на глотание льда.

– Когда Брона пришла на собственную свадьбу, она принесла мне длинную коробку с костями и пеплом. Я похороню ее в самой глубокой части Иннис Лира, чтобы ее сын всегда был частью сердца моего острова. Но ты, я, – она теряет мужество и быстро отворачивает лицо в сторону.

Он берет и поднимает ее подбородок холодными голыми руками, и она чувствует, как ее сила возвращается, когда она смотрит в его призрачные, знакомые глаза. Его лицо тоньше, острее.

Она делает вдох и говорит:

– Я тебя больше не увижу.

– Не на этой земле, не в этой жизни, – шепчет тень, как будто лишь голос остался на его усмотрение.

Королева поднимает руки, чтобы снять перчатки. Она позволяет им упасть на замерзшую землю. Подойдя ближе, прикасается к его лицу, большие пальцы нежно трогают уголки рта.

– Иди, – выдыхает она. – И будь чем-то новым.

– Пообещай мне кое-что, – говорит он, наклоняя голову к ее левой ладони.

Она поднимает брови, желая услышать его, но не клясться неосознанно.

– Когда будешь хоронить Лиса, делай это в ночь без звезд.

Она проводит большими пальцами по его губам, кивает и отпускает его.

Человек-тень уходит, останавливаясь только для того, чтобы забрать сумку перед тем, как пойти далеко и исчезнуть в сверкающей темноте этой самой длинной ночи.

Королева опускается на колени, спиной к самому маленькому стоящему камню. Его холод и лед земли снизу просачиваются в ее тело. Она откидывает голову, чтобы серебряная корона стукнула по камню, и закрывает глаза на прекрасный лунный свет.

Звезды светят, и луна тоже, разворачивая замороженную траву и низкие холмы Иннис Лира в тихое, холодное зеркало до неба – под ней, вокруг нее и везде.

Благодарности

Спасибо моему преподавателю английского Пэт Доннелли из академии Святой Терезы в 1998 году за то, что помог разобраться в моей ненависти к королю Лиру. Как всегда случается при написании, эта книга не существовала бы без поддержки друзей и сверстников, особенно: Джули Мерфи, Бетани Хаген, Юстины Айленд, Лоры Руби, Энн Урсу, Келли Дженсен, Лейлы Рой, Сары Маккарри, Келли Файнман, Дот Хатчинсон, Робин Мерфи, Лидии Эш, Криса Маккиттерика, Бренны Йованофф, Джониэллы Клейтон, Зорайды Кордовы, Эллен Кушнер, Рашелин Мальтезе, Джоэля Дерфнера, Делии Шерман, Карен Лорд, Стефани Бургис, Тары Хадсон, Ребекки Кофиндаффер, Сары Хеннинг, Робин Маккинли.

Спасибо моей семье, всегда готовой к объятиям или мудрым комментариям. Обычно и к тому, и к другому.

Мой редактор Мириам Вайнберг сделала все возможное с этой книгой, подталкивая меня и доверяя мне сверх всякой меры. Я навсегда польщена вашим умом, талантом и страстью по отношению к моей жизни и работе.

Также спасибо всем в Tor, кто были гостеприимными и неустанно работали, особенно Аните Окойе, Мелани Сандерс, Лорен Хаген, Ирен Галло и проектной группе для этой мощной работы. Я отправляла первый законченный роман, когда еще училась в старшей школе, в Tor, но, к счастью, он был отвергнут. Моя мечта – увидеть логотип этого издательства на корешке книги, которую я написала, – сбылась.

Вечная благодарность моему агенту Лоре Реннерт, которая никогда не сдавалась, и всему литературному агентству Andrea Brown за такую невероятную поддержку даже в наше сложное время.

И спасибо моей жене, Натали К. Паркер. Это первый раз, когда я могу официально назвать тебя в опубликованных благодарностях, хотя ты в сердцевине каждой из них.

Content

Тесса Греттон
Королевы Иннис Лира

Часть первая

Лис

Элия

Риган

Гэла

Лис

Элия

Аифа

Гэла

Марс

Элия

Пять лет назад, Астора

Риган

Элия

Лис

Одиннадцать лет назад, Иннис Лир

Аифа

Элия

Лис

Девять лет назад, западное побережье Иннис Лира

Элия

Лис

Часть вторая

Пять лет назад, восточная граница Аремории

Элия

Гэла

Семь лет назад, Хартфар

Лис

Элия

Аифа

Моримарос

Пять лет назад, Хартфар

Гэла

Лис

Элия

Риган

Лис

Гэла

Элия

Шесть лет назад, Иннис Лир

Часть третья

Лис

Двадцать один год назад, Хартфар

Моримарос

Лис

Шесть лет назад, Иннис Лир

Элия

Гэла

Десять лет назад, Иннис Лир

Риган

Элия

Десять лет назад, Хартфар

Лис

Пять лет назад, Дондубхан

Часть четвертая

Элия

Лис

Элия

Риган

Одиннадцать лет назад, замок Дондубхан

Лис

Элия

Лис

Риган

Элия

Лис

Гэла

Семь лет назад, Астора

Аифа

Лис

Элия

Часть пятая

Лис

Элия

Пять лет назад, восточная граница Аремории

Гэла

Лис

Моримарос

Аифа

Риган

Гэла

Двенадцать лет назад, Дондубхан

Элия

Лис

Риган

Двадцать лет назад, Летняя резиденция

Элия

Благодарности