Александр Феклисов

Признание разведчика

ПОСВЯЩАЕТСЯ моим дорогим американским и английским друзьям, помогавшим советскому народу в Великой Отечественной войне победить фашистскую Германию, а затем предотвратить развязывание ракетно-ядерного конфликта.

От автора

К этой книге я шел долгие годы… Профессия разведчика по природе скрытна, молчалива. Большинство из нас уходит из жизни, навсегда унося с собой свои нерассказанные истории, оставляя историкам широкое поле для исследований, а романистам — простор для легенд и вымыслов.

Жизнь распорядилась таким образом, что за тридцать пять лет службы в разведке мне довелось трижды быть участником событий, не побоюсь этого слова, исторического значения: это мои встречи с радиоинженером Юлиусом Розенбергом, знаменитым ученым-атомщиком Клаусом Фуксом и известным американским журналистом Джоном Скали.

Самым трудным для меня было написать главы книги о моей первой разведывательной миссии и особенно о работе с Юлиусом Розенбергом.

Одиннадцатого июля 1995 г. директор Центрального разведывательного управления США Д. Дейч обнародовал, что в 1960–1970 гг. Агентству национальной безопасности США удалось частично расшифровать некоторые секретные телеграммы нью-йоркской резидентуры разведки КГБ, относящиеся к 1943-45 гг., из которых видно, что Ю. Розенберг был советским агентом. В одной из телеграмм упоминалась моя фамилия как сотрудникам разведки КГБ, работавшего с источниками по радиоэлектронике.

В последние годы ко мне обращались и русские, и американские корреспонденты с просьбой рассказать о работе с Юлиусом Розенбергом в военные годы, но, связанный позицией руководства внешней разведки, я вынужден был отвечать отказом. В начале 1993 г. мой лучший друг и соратник Анатолий Яцков несколько раз говорил мне: «Саня, у меня к тебе последняя убедительная просьба: напиши правду о Юлиусе Розенберге. Я не успел этого сделать, поэтому сделай это ты».

Выполнить просьбу Яцкова оказалось нелегко. Я начал с написания рапорта тогдашнему директору службы внешней разведки Евгению Примакову, в котором мотивировал необходимость положить конец нашему молчанию и выступить в защиту Розенберга. Двадцать седьмого января 1994 г. Примаков принял меня. Прочитав мой рапорт, он сказал: «Я все же думаю, что нецелесообразно официально признавать, что Юлиус Розенберг был нашим агентом. Но если Вы настаиваете на своем предложении, мы внимательно рассмотрим его на директорате службы». Я просил это сделать. Через полтора месяца мне сообщили, что моя просьба директоратом была отклонена.

Через некоторое время я написал второй рапорт, приведя в нем дополнительные аргументы в пользу обнародования дела Розенбергов о необходимости выступления в их защиту. В заключение я попросил сообщить мне о решении директората в письменной форме.

Через месяц меня вызвал один из заместителей директора и сообщил, что мое предложение директоратом снова было отвергнуто.

Я поставил своей задачей, пока я еще жив, рассказать историю моей почти трехлетней работы с Ю. Розенбергом: о наших встречах, беседах, о материалах, полученных благодаря его помощи, о побудительных мотивах сотрудничества его друзей с советской разведкой.

Я думаю, что любой читатель, знакомый лишь с официальной трактовкой американской стороны нашумевшего процесса над Розенбергами, с интересом прочитает впервые публикуемые мемуары советского разведчика, долгое время лично встречавшегося с Ю. Розенбергом.

Мне было легче работать над главой о моей разведывательной работе в Англии, где я лично встречался со всемирно известным ученым-атомщиком Клаусом Фуксом, от которого получал чрезвычайно важную информацию о ядерном оружии, создававшемся в США и Англии, а также о моей разведывательной деятельности в Вашингтоне, где я был резидентом КГБ и способствовал мирному разрешению опасного ракетно-ядерного Карибского кризиса — на изложение этих событий я предварительно получил разрешение руководства внешней разведки КГБ.

Думаю, что читателей заинтересуют и те главы книги, в которых идет речь о моих встречах с советскими государственными деятелями В. М. Молотовым и Н. С. Хрущевым, выдающимся английским писателем Бернардом Шоу, великим русским композитором Сергеем Рахманиновым и одним из крупнейших социологов XX века Питиримом Сорокиным. Надеюсь, читателям будет любопытно узнать некоторые подробности о таких значительных событиях, как поездка в 1959 году Н. С. Хрущева в США, убийстве президента США Дж. Кеннеди в 1963 г. и др.

Хочу подчеркнуть, что при подготовке книги я не ставил своей задачей дать широкую картину деятельности советской разведки в пору моей работы в ней. Моя цель — рассказать об операциях, в которых я принимал личное участие, о том, что отпечаталось в моей памяти, оставило след в моем сердце.

Глава I

Путь в разведку

1. С Рабочей улицы на 61-ю стрит.

Я — типичный представитель поколения, пришедшего в разведку в конце 1930-х годов, когда после чистки кадров ОГПУ-НКВД в разведку стали набирать молодых людей пролетарского происхождения, только что окончивших институты.

Я родился 9 марта 1914 г. в Москве у Рогожской заставы (ныне застава Ильича), на Рабочей улице, в семье железнодорожного стрелочника, выходца из крестьян Тульской губернии. Отец и мать были малограмотными: всего две зимы ходили в церковноприходскую школу. В семье росло пять детей, я самый старший. Жили мы вместе с бабушкой и дедушкой в стареньком деревянном, без каких-либо удобств, одноэтажном домишке.

В 20-е годы источниками существования нашей семьи была небольшая зарплата отца, случайные дополнительные заработки, а также дедушкина корова Буренка. Дополнительные заработки мы получали за работу на так называемой «дровянке» на железнодорожном дворе, где. разгружали вагоны с дровами, кирпичом, антрацитом, песком, известью; с открытых платформ сгружали стальные балки и другие объемные грузы. Зарабатывали хорошо. За выгрузку вагона кирпичей — 4000 шт. — и укладку их в «клетки» платили 5 руб. 35 коп. Иногда за 9-10 часов работы в поте лица бригада отца (в нее входили дедушка Яков, мать и я) выгружала два вагона и зарабатывала 10 руб. 70 коп., тогда как месячная зарплата отца составляла всего 55 рублей.

С «дровянки» возвращались домой усталые и отмывались в корыте, летом — в сарае, а в холодную погоду — в квартире, теплой водой, которую мать грела в больших чугунах в русской печке. Запомнилось, что после тяжелого трудового дня и бани мама и бабушка кормили нас жирными щами, а на второе давали по полкилограмма поджаренной «пролетарской» колбасы с яйцами («пролетарская» колбаса, самая дешевая тогда, стоила 60 копеек за килограмм). После этого я быстро делал уроки и засыпал как убитый. В зимнее время дедушка приносил домой рваные мешки, на которые надо было ставить заплаты. Мешки чинила вся семья вечерами под руководством бабушки и мамы. Тяжелые годы нам помогла пережить кормилица семьи — корова Буренка, которая поила молоком ораву ребят и взрослых, всего 9 человек, да еще несколько кружек молока бабушка продавала соседям. Корову выгоняли пастись обычно на откосы и пустыри, прилегающие к железной дороге. Там же заготавливали сено на зиму. Конечно, в значительной степени благодаря молоку Буренки мы выжили в голод, мало болели и выросли здоровыми и физически сильными людьми.

В 1922 г. я пошел в железнодорожную школу. Первые классы были многочисленные — около 40 человек, и в них зачисляли детей от 8 до 12 лет, так как в трудные годы войны, революции и разрухи некоторые из них не учились. Большинство из этих переростков проучилось в школе 4–5 лет, а затем пошли работать на близлежащие заводы и фабрики: «Серп и молот», им. Войтовича, «Красный путь», в железнодорожные мастерские. В мае 1929 г., когда я окончил семилетку, ни у меня, ни у моих родителей не было определенных планов в отношении выбора моей будущей профессии. Попытки устроиться учеником слесаря или токаря на любой завод, даже вдалеке от места жительства, оставались безрезультатны. В то время наблюдался большой наплыв рабочих из деревень. В Москве царила безработица. Я замечал, что родители недовольны тем, что я не смог найти работу. Чтобы хоть как-то облегчить их положение, я старался как можно больше помогать по дому. Зарабатывал деньки на «дровянке», у лавочника Яши Резника, перетаскивая различные продукты и товары, в китайской булочной, разнося хлебобулочные изделия по домам.

После окончания школы я встал на учет для получения работы на районной бирже труда, находившейся на Таганской площади. В конце августа биржа труда направила меня в новую школу ФЗУ при заводе им. Войтовича учиться на слесаря по ремонту железнодорожных вагонов.

Вся семья была рада, а я — вдвойне. Радовался, что кончилось мое дармоедство, и был счастлив, что родители довольны. Я гордился тем, что становился рабочим. В конце 1929 г., как и большинство «фабзайчат», вступил в комсомол. Через год учебы объявили, что нас теперь будут готовить на слесарей по ремонту паровозов — ощущалась острая нехватка квалифицированных кадров этой специальности. В связи с этим нас перевели во вновь созданное ФЗУ им. Дзержинского при паровозном депо «Москва I» Курской железной дороги. Мы начали ускоренно изучать устройство и функции составных частей паровоза и работать в различных бригадах по ремонту его ходовой части, цилиндров и золотников, инжекторов, тормозных систем и т. п.

Сверх положенной работы группа брала обязательство в течение года под руководством опытных рабочих бесплатно в сверхурочное время произвести средний ремонт двух паровозов. При этом весь ремонт, кроме котельных работ, выполняли «фабзайчата», а старшие лишь наблюдали и по частям принимали законченные работы. Запомнилось на всю жизнь, как после завершения ремонта первого паровоза производилась его «обкатка». Нашему паровозу доверили вести первый дачный поезд по расписанию Москва-Обираловка (так раньше называлась станция «Железнодорожная» Горьковской ж. д.). Весь путь до конечно станции составлял всего 25 км. Когда поезд отправился, то на паровозе сидело 20 «фабзайчат» ключами, молотками, масленками, которые слушали, как работали на ходу различные узлы. На остановке все спрыгивали, проверяли подшипники в дышлах и буксы, чтобы определить, не греются или не болтаются ли они. В Обираловке, до отправления в обратный рейс по расписанию, у паровозной бригады имелось около часа для отдыха. Однако это время всегда уходило на тщательный осмотр всех движущихся узлов паровоза. Потом все возвращались на Курский вокзал. На следующий день начальник и другие руководители депо благодарили старших товарищей и «фабзайчат» за добросовестный ремонт паровоза, выполненный добровольно во внерабочее время. Хотя наше детище — паровоз — стал через пару дней рядовым трудягой, мы еще долгое время интересовались, как он работает и устраняли любую появлявшуюся неисправность. С тех пор прошло более шести десятилетий, этот пассажирский паровоз давно сдан на слом, но я до сих пор помню его номер — С-189.

Учась в ФЗУ и работая в депо, я, как и некоторые другие, так увлекался паровозом, что много времени уделял его детальному изучению, окончил вечерние краткосрочные курсы, сдал экзамены и получил права помощника машиниста. После окончания ФЗУ я пошел работать помощником машиниста на паровоз, чему я был рад безмерно. Но радость моя скоро омрачилась. Для того, чтобы получить права помощника машиниста, я исправил в копии метрического свидетельства год своего рождения с 1914 на 1912 (тогда бы мне в 1930 году исполнилось полных 18 лет). Один из моих «друзей»-завистников сообщил об этом руководству, и комиссия по охране труда сняла меня с паровоза. Я реагировал на это весьма бурно, сильно избив доносчика. Во избежание неприятностей мне пришлось уйти из депо и расстаться с мечтой моей жизни — стать машинистом и водить скорые поезда. Через несколько дней я поступил на работу слесарем на завод по изготовлению металлических конструкций для мостов в Карачарово. Работали по-ударному. Так как я регулярно выполнял план не менее чем на 150 % и был на всем заводе одним из трех комсомольцев, через год меня назначили бригадиром. В то время материальное положение нашей семьи значительно улучшилось. Кроме отца и меня, стал работать слесарем брат Борис. Все приносили свою получку маме — всего около 300 рублей. Бабушка и дедушка жили с нами и помогали по дому. «Буренку» к этому времени продали, поскольку в черте города запретили держать коров.

Летом 1930 г. произошло неожиданное событие в жизни нашей семьи, которое существенно повлияло на мою судьбу.

В соседнем двухэтажном деревянном доме вспыхнул пожар, и дом сгорел дотла. Огонь перекинулся и на наш дом, который так сильно обгорел, так что жить в нем стало нельзя. Семь семей погорельцев временно поселили в зрительный зал маленького кинотеатра «Красный путь» около заставы Ильича. На полу зрительного зала мелом был нарисован общий коридор и очерчена площадь для каждой семьи, куда погорельцы принесли оставшиеся столы, стулья, табуретки, сундуки, а то и просто ящики, некоторую домашнюю утварь. Спали все на полу. Пожар оторвал меня от моих прежних друзей, с которыми я проводил все свободное время, играя в футбол или просто шатаясь по улице. Я начал захаживать в книжный магазин на Тулинской улице. Однажды на витрине я увидел задачник «Уравнений высшей математики» Смирнова и купил его, полагая по своей наивности, что буду решать задачи на досуге. Тогда я считал, что зная метод решения уравнений первой, второй и третьей степени, можно решить любую задачу. Однако ни одной задачи я решить не смог. Когда я спросил у заводского инженера Николая Петровича Новикова, почему мои решения уравнений не совпадают с приводимым ответом в конце книги, он улыбнулся: «Это же учебник высшей математики, и чтобы решить эти задачки, нужно знать дифференциальное и интегральное исчисление, а его изучают только в институтах». Николай Петрович, видя мою беспомощность и желание «грызть гранит науки», рекомендовал мне пойти учиться на рабфак, после которого можно поступить в институт.

Первого сентября 1930 г. по рекомендации инженера Н. П. Новикова я поступил учиться на годичные курсы по подготовке в Московский институт инженеров связи (МИИС). Занятия проводились по вечерам, ежедневно, так как нужно было за один год пройти программу 8 и 9 классов. Изучали главным образом математику и физику. Занимался я с удовольствием хотя уставал тогда от работы и учебы страшно. Когда обычно возвращался домой около двенадцати часов ночи, быстро съедал оставленный мне на столе мамой ужин и мгновенно засыпал. В семь утра меня будила мать, встать сам я был не в силах.

После года учебы я получил справку об окончании курсов и сразу же подал документы для поступления в МИИС. На подготовку отводилось всего по 4 дня на каждый предмет. Математику, физику, историю классовой борьбы я сдал на «отлично», а химию — на «хорошо». Настроение у меня было радужное, оставалось сдать лишь последний экзамен. Сочинение я писал на тему «Изображение крестьянства и рабочего класса в произведениях Н. А. Некрасова». Устный экзамен по русскому языку сдавал в последнюю очередь. Экзамен принимал благообразный старец с бородкой, видимо работавший преподавателем еще в царское время. Первая же его фраза ошеломила меня. «Плохи ваши дела, молодой человек, — произнес он. — Сочинение вы написали неудовлетворительно. Грамматика у вас хромает». Я сидел, словно пораженный ударом молнии. Старец сказал, что по содержанию сочинение написано неплохо, но сделано девять грамматических ошибок. Затем он расспрашивал меня, где я учился, что закончил, кто мои родители, попросил показать мой экзаменационный лист. Увидев мои отметки, экзаменатор как бы спросил себя: «Что же мне с ним делать?». И сказал: «Молодой человек, вам надо учиться». И, положив передо мною мое сочинение, дал ручку и чернила, чтобы я исправил ошибки. Тогда он поставил «тройку» за сочинение и за устный экзамен. «Идите», — махнул он рукой. Ошеломленный, я как-то невнятно поблагодарил своего благодетеля и с чувством стыда покинул аудиторию. Вскоре вывесили списки принятых в институт, среди которых значилась и моя фамилия. Я был зачислен на факультет радиосвязи.

Своей радостью я поделился с отцом и матерью, сказав, что 30 августа работаю последний день, а 1 сентября пойду учиться в институт. Неожиданно для меня это сообщение они восприняли холодно. Затем отец пристально посмотрел на меня и печально сказал: «Сынок, учиться в институте — дело хорошее, а как же мы будем жить?».

Я понял, что родители уже обсуждали между собой мое будущее. И пришли к выводу, что без моих 150 рублей нашей семье прожить будет очень трудно. Мой заработок составлял половину средств семьи. Отец предложил, чтобы я подождал с учебой год, пока не начнет работать мой второй брат, Геннадий. Однако бабушка и дедушка настаивали на том, чтобы я сразу стал учиться, и беспрестанно ругали моих родителей. Они стали предлагать даже деньги, припасенные ими на свои похороны. Помощь предложил и дядя. Только тогда родители согласились, и с 1 сентября я стал студентом дневного отделения МИИСа.

Первый год учебы был для меня исключительно трудным. Мои однокашники окончили техникумы или школы-девятилетки и мне было до них далеко.

Первый курс я закончил круглым троечником, но стипендии меня, к счастью, не лишили. На втором я уже учился значительно лучше, а с третьего курса стал получать повышенную стипендию, которую давали тем, кто сдавал сессии без троек. Четвертый и пятый курсы я закончил с отличием. По мере того, как росли мои успехи в учебе, меня все больше и больше привлекали к общественной работе. Избрали комсоргом потока, затем — председателем спортивного общества «Молния» в МИИС, а последние курса года я был членом комитета ВЛКСМ. По заданию МГК ВЛКСМ в 1937–1938 гг. я ездил в колхозы разъяснять решения пленума ЦК ВКП(б) по сельскому хозяйству. В начале 1936 г. меня приняли кандидатом в члены ВКП(б). Все свободное время я проводил на находившемся недалеко от дома стадионе им. Войтовича, где играл в футбол, волейбол, баскетбол, занимался различными видами легкой атлетики. Я участвовал в первой всесоюзной студенческой спартакиаде в составе сборной команды «Вызов» Наркомата связи и занял 2-е место по метанию гранаты. Занятия физкультурой и спортом превратились для меня в привычку, приятную необходимость, закалили мой организм. Благодаря спорту позже я всегда отличался большой работоспособностью, спокойно переносил различные физические перегрузки, психологические стрессы, которые нередко возникают во время нелегкой разведывательной работы.

2. Школа особого назначения

На пятом курсе к нам стали часто наведываться представители военных академий — отбирать подходящих для них кандидатов. Прежде всего они беседовали с руководством института, с членами парткома и комитета ВЛКСМ, в частности, со мной как с членом комитета ВЛКСМ, отвечавшим за военно-физкультурную работу, и просили, чтобы я порекомендовал политически надежных, физически здоровых и способных студентов. Я давал такие рекомендации. Интересовались также и мною. Однажды меня вызвали в ЦК ВКП(б), где беседовали о возможности «перехода после окончания института на важную работу», характер которой не раскрыли. Я ответил: «Если вы считаете, что я подхожу для вас, я не возражаю». О разведке я тогда ничего не знал.

Сдав досрочно экзамены за пятый курс и пройдя преддипломную практику, в мае 1939 г. я уехал по путевке в дом отдыха в Геленджик. Это был первый отпуск в моей жизни. После отпуска я намеревался взяться за написание дипломной работы. Прошла половина срока моего пребывания в доме отдыха, когда в доме отдыха ко мне подошел неизвестный товарищ, показал документы местных органов НКВД и сказал, что мне нужно срочно выехать в Москву, где меня зачислили в специальную школу. Я объяснил этому товарищу, что пять лет не имел отпуска и хотел бы пробыть здесь до конца, т. е. еще 12 дней. Тем не менее через пару дней он снова появился в доме отдыха. На сей раз он пригласил меня на беседу в кабинет директора, где за столом сидел мужчина в военной форме. Это был начальник местного отделения НКВД. Он говорил с сильным грузинским акцентом.

— Вот что, надо срочно ехать в Москву, — сказал он строго тоном, не допускающим возражений.

Но я категорически отказался выезжать в Москву, не зная, куда и зачем меня вызывают. Грузин сверкал огненными очами и возмущался моим отказом. Он даже угрожал, что по возвращении в Москву у меня будут большие неприятности. А я спокойно прожил в доме отдыха до конца срока и об «ожидающих меня неприятностях» не думал, полагая, что из института меня не исключат, а в худшим случае, думал я, работая слесарем, я всегда заработаю 150–170 рублей в месяц.

В Москву я возвратился в воскресенье. Как только я вошел домой с чемоданчиком в руках, на лицах матери и отца я прочитал страх и удивление.

— Что случилось, сынок? — изумленно спросил отец.

— Ничего не случилось, — ответил я.

Оказалось, дней десять тому назад к ним приходил какой-то мужчина и интересовался, когда я вернусь приеду. С тем пор в конце нашего переулка не раз останавливалась черная «Эмка». Из нее выходили мужчины и спрашивали у жителей соседних домов, не появлялся ли Александр Феклисов. Соседи, и особенно соседки приходили к моим родителям со словами: «Разыскивают вашего сына». Об этом знали все жители 12-го Рабочего переулка. Они гадали, почему разыскивают Сашку.

— Наверное, что-нибудь натворил, — говорили они.

Пока я заверял родителей в том, что никакого преступления не совершал, в квартиру вбежали моя сестренка Аня с подружками и испуганным голосом прошептала:

«Чужой дяденька опять остановил черную автомашину и идет за Сашкой». На пороге стоял неизвестный мужчина лет сорока, высокого роста, с редкими курчавыми волосами, орлиным носом, в пенсне, с пристальным, суровым взглядом. Он спросил:

— Где Александр Феклисов?

— Это я.

Неприятный холодок пробежал у меня по спине. Он мне сказал, когда мы вышли во двор, мужчина сказал, что я зачислен в школу особого назначения (ШОН) на один год, и там я буду не только учиться, но и жить.

— Так что бери мыло, зубную щетку, порошок, пару нижнего белья. И поехали.

Я возвратился домой и сказал, что меня принимают на работу и что мне нужно срочно ехать. А вернусь я через неделю. Вся семья — от дедушки с бабушкой до младшей сестренки, которой уже исполнилось 14 лет, молча смотрели, как я перекладывал из чемодана в портфель незатейливые вещи. Все скорбно молчали и попрощавшись с родными, я ушел с незнакомцем.

Мы поехали по Горьковскому шоссе и скоро прибыли в Школу, находившуюся в Балашихе. Мужчина по фамилии Шматько, который привез меня, представился как комендант объекта, и показал комнату, где я буду жить вместе с другими товарищами, классы, столовую и территорию.

— Оставайся тут ночевать, — предложил он. Я ему объяснил, что предпочел бы сейчас вернуться домой и успокоить своих родных.

— Утром приду, — пообещал я. Шматько согласился.

Когда я возвратился домой, родные вздохнули с облегчением. Родители, стали меня расспрашивать о том, какую работу мне предложили. Я ответил, что берут меня радиоинженером на секретную радиостанцию, а в чем будет заключаться работа, я пока и сам не знаю. После ужина я пошел на лужайку, где мы всегда играли в футбол. Друзья удивились: «Сашка, ты откуда? Говорят, тебя арестовали и увезли на машине». Я сказал, что устраивался на работу радиоинженером.

В то давнишнее воскресенье я еще не осознавал, что мобилизация в органы госбезопасности резко изменит мой образ жизни, оторвет меня от родных мест, от родных и друзей, среди которых я вырос и направит мою жизнь и работу по новой, хотя и сложной, но интересной дороге, откроет мне перспективы и горизонты, о которых я даже не мечтал.

Условия и обстановка в ШОН оказались для меня непривычными. Школа размещалась в добротном, небольшом деревянном двухэтажном доме, стоящем в лесу; ее территорию была огорожена забором. На верхнем этаже располагались пять спальных комнат, душевая, зал для отдыха и игр, а на нижнем — два учебных класса и столовая. Спальные комнаты были большие, в них находились два стола для занятий, две роскошные кровати с хорошими теплыми одеялами и два шкафа для одежды. Перед кроватями лежали коврики. Комнаты содержались в идеальной чистоте. По сравнению с обстановкой, в которой я жил дома, где зимой спал на сундуке за печкой, а летом — в сарае на дровах, новые условия казались райскими. Как и другие девять слушателей, я оценил по достоинству трехразовое вкусное и сытное питание, — в МИИСе столовой не было, и там обычно мой обед состоял из банки баклажанной икры или фаршированного перца, полбуханки черного хлеба и двух-трех стаканов чаю.

Коренным образом изменился и мой внешний вид. В годы учебы в институте я обычно носил казенный лыжный костюм и лыжные ботинки, и у меня было на все случаи жизни заношенное демисезонное пальто. В ШОН нам выдали по хорошему новенькому пальто, шляпе (до этого шляп я никогда не носил), костюму, ботинкам, сорочкам. Нам также ежемесячно платили 500 рублей. Когда я, одетый с иголочки с ног до головы, пришел в субботу домой, мои родители ахнули от удивления. Отец и мать были несколько обескуражены. Еще через неделю, в субботу, я дал матери 400 рублей. Она, как обычно, взяла деньги, не считая и спросила: «Шура, достаточно ли оставил денег себе?». Утром в воскресенье за чаем мои родители пристально смотрели на меня и внимательно слушали каждое мое слово. Отец, волнуясь, сказал:

— Сынок, нас очень беспокоит, что у тебя появились большие деньги. Ты хорошо одеваешься и не бываешь дома целыми неделями. Не стал ли ты заниматься какими-либо нечестными, черными делами?

Такого я не ожидал. Я попытался убедить родителей, что никакой «черной деятельностью» я не занимаюсь, что работаю радиоинженером в важном секретном научно-исследовательском центре, находящемся за городом, и, чтобы не тратить много времени на дорогу, живу там в общежитии. Но я чувствовал, что не смог их убедить. Потом я догадался показать родителям карточку кандидата в члены ВКП(б), где указано, с какой суммы я плачу взносы. Хотя мои родители были беспартийными, но записи в кандидатской карточке убедили их в том, что я веду честный образ жизни.

В нашей Школе училось всего десять слушателей. По своему социальному происхождению все были детьми рабочих и крестьян, мобилизованными в органы госбезопасности после окончания технических вузов. Тогдашний начальник разведки Павел Михайлович Фитин набирал кадры главным образом из числа молодых людей, окончивших технические вузы. Он считал их более трудолюбивыми и изобретательными. Выпускников же гуманитарных вызов, по его убеждению, учили лишь «зубрежке и болтовне». Годичная программа Школы включала в себя изучение иностранных языков, спецдисциплин, отдельные вопросы истории ВКП(б), страноведение.

Ежедневно было 6 часов занятий. Обычно первые три урока отводились иностранным языкам. Пять слушателей изучали английский, трое — французский и двое — немецкий. Все начинали с азов, ибо в технических вузах в то время иностранные языки преподавались крайне слабо. Из спецдисциплин входило изучение теории разведки для всей группы, а также радиодело для одной группы и вопросов документации — для другой.

Основным методом обучения были беседы, проводившиеся практическими работниками разведки и контрразведки. На курс теории разведки отводилось около 50 часов. Нас учили основам контрразведывательной работы, уходу от наружного наблюдения противника. Мы изучали методы вербовки, постигали, как работать и организовать связи с агентурой.

Я изучал радиодело: как самому собрать передатчик и приемник, как организовать и поддерживать двустороннюю радиосвязь.

Много часов отводилось на обучение передаче на телеграфном ключе и приему на слух цифрового и буквенного текста по азбуке Морзе. Я понимал, что меня и еще нескольких ребят готовили для работы в качестве разведчиков-радистов.

Время от времени к нам наведывался начальник разведшколы Владимир Харитонович Шармазанашвили. Его постоянное рабочее место находилось на Лубянке, но по мере необходимости он приезжал к нам.

Добиться успеха в освоении английского языка мне помогла Лида, наш педагог, кандидат филологических наук, преподававшая этот язык в Московском институте иностранных языков. Ей тогда был 31 год. Лида была выше среднего роста, стройная, симпатичная женщина с красивыми темно-русыми волосами, которые она убирала в пучок. Одевалась она элегантно, у нее были прекрасные ухоженные руки. Но главные ее достоинства: высокая образованность, культура и вежливость.

Раз в неделю Лида проводила консультации. Во время одной из них я сидел за столом напротив Лиды и, любуясь ее руками, сказал: «Какие красивые у Вас руки!». Она ответила: «Александр, ваши руки также очень красивые». Затем мы приложили наши ладони и стали сравнивать, чьи руки красивее. Это было началом наших дружеских отношений. На одной из следующих консультаций Лида сказала, что у нее есть лишний билет на воскресную лекцию в МГУ выдающегося профессора-шекспироведа М. М. Морозова о жизни и творчестве Уильяма Шекспира и пригласила пойти с ней. Профессор читал лекции на отличном английской языке, и Лида считала, что мне будет полезно послушать его. Я с удовольствием принял предложение.

Я прослушал с Лидой в МГУ пять лекций, на которых разбирались самые известные пьесы английского драматурга. Видя мою недостаточную образованность, Лида тактично приглашала меня почти каждую неделю посмотреть спектакль какого-нибудь английского драматурга. Она приносила из своей домашней библиотеки сборники коротких рассказов Моэма, Голсуорси, О.Генри, Мопассана и других иностранных писателей, с творчеством которых я в ту пору был не знаком, на языках авторов. Иногда мы ходили в рестораны, танцевали. Я часто бывал у Лиды дома. Мы полюбили друг друга, и наши отношения стали близкими.

По настоянию Лиды во время наших встреч мы разговаривали только по-английски.

В середине августа Лида в конце особенно теплой встречи сказала мне:

— Саша, ты очень порядочный, умный, здоровый мужчина. Я искренне люблю тебя. Но я понимаю, что не совсем подхожу тебе в жены… Саша, скоро я выхожу замуж за разведенного профессора, который старше меня на 10 лет. Я встречаюсь с тобой, потому что хотела стать женщиной, приобрести опыт замужней жизни. Надеюсь, что и ты получил практические навыки, как ухаживать за женщинами. Это может пригодиться тебе в будущем. Через десять дней мой жених приезжает из Крыма, и я должна привести себя в надлежащую форму. Эта наша встреча — последняя.

Ласкаясь, мы пожелали друг другу всего самого хорошего в жизни. Лида пожелала мне найти хорошую жену, а также успехов в моей важной и опасной работе. Она проводила меня на улицу.

Выйдя из дома, мы остановились. Пристально глядя мне в глаза, Лида сказала:

— Саша, если ты окажешься в трудном положении, пожалуйста, вспомни обо мне, и ты найдешь правильный выход из него.

Я поблагодарил Лиду за добрые пожелания, за то, что она научила меня говорить по-английски, значительно повысила мой образовательный и культурный уровень, и обещал вечно помнить ее.

Из десяти слушателей, окончивших разведывательную школу, в разведку взяли шестерых.

После окончания Школы нам предоставили месячный отпуск. Я провел его в Москве. Отсыпался. Помогал родителям по дому. Привезли два воза хороших березовых и сосновых дров, которые я вместе с отцом и братьями колол и укладывал в сарай, складывал в аккуратные ряды вдоль забора на дворе и накрывал старым кровельным железом. Чинили и красили крышу над нашей квартирой. В свободное время читал.

Меня зачислили в американское отделение.

В 1940 закордонную разведку вел 5-й иностранный отдел, в котором имелись следующие малочисленные региональные и функциональные отделения и группы:

— три европейских,

— американское,

— дальневосточное,

— ближневосточное,

— информационно-аналитическое,

— оперативно-техническое,

— кадровое,

— финансовое,

— хозяйственное.

Всего в центральном аппарате разведки, включая секретарей и машинисток, работало не более 120 человек.

Во главе разведки стоял Павел Михайлович Фитин, стройный, спокойный, импозантный блондин. Он отличался немногословием и сдержанностью. Начальником моего отделения был Федор Алексеевич Будков. Все отделение, кроме кабинета начальника, занимало одну большую комнату, где размещалось человек 5–6.

Работая в отделении, я заметил, что среди его сотрудников, за исключением одного, все были молодыми новобранцами, взятыми в разведку после окончания институтов. Я интересовался у сослуживцев, почему в нашем маленьком коллективе нет опытных разведчиков. Но мои собеседники уходили от ответа на эти вопросы.

Позднее я узнал, что массовые репрессии в стране, проводившиеся в нарушение социалистической законности, затронули и органы внешней разведки НКВД.

В 1935–1937 гг. репрессиям, в частности, подвергся, почти весь руководящий состав разведки: А. X. Артузов, М. А. Трилиссер, 3. И. Пасов, С. М. Шпигельгласс, а также выдающиеся талантливые разведчики Д. А. Быстролетов, Г. С. Сыроежкин, А. П. Федоров и другие. К 1938 году были ликвидированы почти все нелегальные резидентуры и потеряна связь с ценнейшими источниками информации. В «легальных» резидентурах осталось всего 1–2 работника, как правило, молодых и неопытных.

Аресты создали в центральном аппарате и резидентурах обстановку растерянности, недоверия и подозрительности.

Через неделю работы в отделе Будков вызвал меня к себе и между нами состоялся следующий разговор:

— Мы планируем быстро отправить Вас в США. Вы нашли себе жену?

— Нет, я не смог найти подходящую девушку.

— У вас было шесть месяцев на это. Начальник разведшколы ведь предупреждал вас об этом? Какой вы разведчик, если не можете завербовать себе жену? Как же вы будете вербовать агентов?

Я молчал. Будков некоторое время внимательно смотрел на меня и о чем-то думал. Наконец, он сказал:

— Да, положение очень серьезное. Очевидно, Ваша поездка в США будет отменена. Завтра мы пойдем к начальнику разведки и он примет окончательное решение.

В этот вечер я лег спать в 11 часов. Я долго лежал на спине на железной кровати, положив руки под голову, размышляя о своей судьбе. После двух часов размышлений я заснул и во сне увидел Лиду.

На следующий день, как только я пришел на работу, Будков позвонил мне и приказал быть у него в 9.50, чтобы вместе пойти на прием к начальнику разведки. Я явился к нему в назначенное время. Мы с Будковым молча пошли к начальнику. Не произнеся ни одного слова, мы поднялись на лифте на восьмой этаж и пришли в кабинет П. М. Фитина. Здесь уже сидел начальник отдела кадров. По приглашению П. М. Фитина мы сели за приставной столик.

Первым взял слово Будков. Он охарактеризовал меня как застенчивого, непрактичного молодого человека, который не смог за шесть месяцев подобрать себе жену.

— Хотя Феклисов хорошо разбирается в политике и правильно выполняет поручаемые ему задания, — сказал Будков, — его характер вызывает сомнения в целесообразности посылки в командировку в США.

Начальник отдела кадров не согласился с Будковым. Обращаясь к Фитину, он сказал:

— Павел Михайлович, во время обучения в ШОН Феклисов был одним из лучших слушателей, на выпускных экзаменах получил отличные оценки по всем предметам. Он хорошо говорит по-английски, активно занимается спортом и не имеет вредных наклонностей. Происходит из рабочей семьи, несколько лет сам работал слесарем. В настоящее время у нас нет лучшего кандидата для направления в США. Что же касается его женитьбы, то я думаю, что к этой проблеме он относится серьезно и не хочет брать в жены первую попавшуюся девушку. В нашем Генконсульстве в Нью-Йорке, где он будет работать, есть незамужние девушки. Он может жениться там. Я за то, чтобы послать Феклисова в США.

— Товарищ Феклисов, — заметил начальник разведки, — международная ситуация очень тревожная и опасная. Судя по всему, США будут играть важную роль в начавшейся войне. Но, к сожалению, у нас там очень малочисленная резидентура. Мы понимаем, что вы еще не совсем готовы вести разведывательную работу. Но у нас, кроме вас, некого послать в Нью-Йорк. Мы надеемся, что вы не подведете нас. Что вы можете сказать об этом?

Я заверил руководство разведки, что сделаю все, чтобы выполнить поставленные передо мной задачи и оправдать оказанное мне доверие.

После краткой беседы П. М. Фитин подал мне руку и пожелал успешной работы в США. Я еще раз поблагодарил его за высокое доверие.

— Вы свободны, — сказал Фитин.

Работая в американском отделении, я продолжал изучать оперативную обстановку в Нью-Йорке и в США в целом, занимался переводом на русский язык агентурных сообщений и печатал их на машинке. Всю эту работу я выполнял под наблюдением и руководством только что возвратившегося из США нелегального сотрудника Исхака Абудулловича Ахмерова, которого товарищи по работе называли Александром Ивановичем. Татарин по национальности, он говорил по-английски лучше, чем по-русски, ибо, находясь в США в течение многих лет на нелегальном положении и имея жену-англичанку, почти отвык от русской речи.

Ахмеров был высоким, стройным брюнетом лет сорока, с красивым восточным лицом. Он запомнился мне своей элегантностью и доброжелательностью.

Александр Иванович часто рассказывал мне о реалиях американской жизни. Эти беседы были очень интересны и поучительны для начинающего разведчика. Я называл Ахмерова «ходячей энциклопедией». Все годы работы в разведке я с благодарностью вспоминал задушевные беседы с Александром Ивановичем, который с отеческой заботой готовил меня к разведывательной работе в Нью-Йорке.

После обеда я обычно приступал к выполнению первой задачи — организации двусторонней радиосвязи между Москвой и Нью-Йорком. Конечно, эту линию связи обеспечивали несколько подразделений и большое число людей. Передающий центр готовил передатчики и антенны, чтобы давать мощные сигналы на США. Приемному центру предстояло принять слабые сигналы моего маломощного передатчика из Нью-Йорка, конструкторы и радиотехники создавали для меня радиопередатчик. Всю ту работу, включая также фотодело и изготовление документов, вело оперативно-техническое отделение, во главе с Алексеем Алексеевичем Максимовым.[1]

Максимов организовал для меня практику в радиобюро, где передавались и принимались телеграммы из радиоточек, расположенных в некоторых странах Европы и Азии. В радиобюро работали пожилые радисты-асы, которые могли передавать и принимать радиотелеграммы с огромной скоростью. Эти радисты вначале проводили со мной тренировочные занятия по двусторонней связи, а затем стали разрешать мне проводить «боевые» сеансы радиосвязи с корреспондентами, которые находились в соседних с СССР странах. Их радиосигналы, как правило были хорошо слышны. Я устанавливал с ними связь, принимал от них телеграммы и передавал им телеграммы Центра. Все телеграммы были шифрованные. Постепенно «асы» стали доверять мне проведение радиосеансов связи с корреспондентами, которые находились на более далеком расстоянии от Москвы и чьи сигналы были плохо слышны. Работа с такими корреспондентам шла трудно, и мне часто давали условный кодовый сигнал «сменить радиста». Мне приходилось освобождать место у ключа одному из профессионалов и передавал ему наушники. Но мои учителя проявляли терпение и настойчивость. Они ежедневно сажали меня на связь с дальними корреспондентами и через 3–4 недели добились своей цели. Дальние корреспонденты перестали меня прогонять и спокойно заканчивали сеанс обмена телеграммами. После этого наставники дали заключение, что как радист я подготовлен для подержания двусторонней нелегальной связи.

В октябре 1940 г. меня направили на стажировку в американский отдел народного комиссариата иностранных дел, который находился на углу Кузнецкого моста и улицы Дзержинского, т. е. напротив нынешнего здания ФСБ. В то время американский отдел состоял из восьми человек, включая секретаря-машинистку. Стажировка была весьма кратковременной, менее двух месяцев, и состояла из чтения сводок ТАСС, американских газет и справок, получаемых из посольства и генконсульства в Нью-Йорке, и обучения машинописи.

В те годы существовало положение, по которому всех отъезжающих в командировку принимал нарком иностранных дел. Отдел кадров сообщил, что меня примет В. М. Молотов. Для меня это было шоком. Кроме меня, на прием Молотова пришли еще два товарища, отъезжавшие в Англию через Японию и США.

Свою беседу с нами Молотов начал с сообщения о том, что около трех месяцев Япония не давала нам транзитных виз. Но на днях Япония запросила у СССР транзитную визу для своего генерала и его свиты, направлявшихся в Германию. НКИД СССР ответил, что готов выдать визы, если Япония выдаст транзитные визы для девяти советских граждан, направляющихся в США и Англию. Япония согласилась, и визы в наши паспорта были поставлены.

Затем Молотов стал интересоваться, что представляет собой каждый из отъезжающих. Каждый коротко рассказывал ему свою автобиографию: где работали, где учились, семейное положение, знание языка. Когда очередь дошла до меня, я сообщил, что не женат. Нарком сразу прокомментировал: «Как же вы это так, голубчик, на холостом ходу? Мы ведь неженатых за границу не посылаем, тем более в США. Вам там сразу подберут красивую блондинку или брюнетку — и провокация готова». Здесь в разговор вступил заведующий отделом кадров НКИД Андрей Петрович Власов и заявил, что старшие товарищи по работе (делая намек на руководителей разведки) характеризуют меня как политически и морально устойчивого человека, а кроме того, в советских учреждениях Нью-Йорка работают незамужние девушки, и я могу жениться там. В ответ Молотов лишь заметил: «Ну что же, товарищ Феклисов, поезжайте, работайте побольше и не подводите нас».

После этого Молотов стал говорить о важности задач, стоящих перед советскими дипломатическими представителями, особенно в США и Англии в сложной международной обстановке.

— Советское правительство, — сказал он, — делает все возможное, чтобы не позволить втянуть СССР в разгоравшуюся войну. Сотрудники советских загранпредставительств должны нам помочь, — подчеркнул он.

Основное внимание Молотов просил уделить выявлению тайных шагов Англии и США по прекращению войны с фашистской Германией путем переговоров, заключения альянса, направленного против СССР. Было видно, что он очень опасался сговора Англии и США с Германией. Неоднократно подчеркивал необходимость использовать все средства для выявления всевозможных контактов между ними.

Молотов был одет в темно-сиреневый костюм-тройку из советской ткани «Метро», в белую сорочку с галстуком и черные ботинки. Он говорил четко и убедительно, жестикулируя. Между фразами он делал небольшие паузы. Про Молотова говорили, что он заика, но я этого не почувствовал. Мне показалось, что Молотов внешне в своей манере разговаривать с людьми сознательно или подсознательно копировал Ленина (я мог судить об этом сходстве по кинофильмам).

Моя подготовка к отъезду в командировку шла быстро. В начале декабря для меня был изготовлен радиопередатчик, который нужно было испытать.

Испытания проходили в два этапа. На первом этапе мне поручили из здания на Лубянке устанавливать радиосвязь с различными нашими радиоцентрами, находившимися в Минске, Киеве, Ашхабаде. После того, как я научился четко устанавливать связь и обмениваться телеграммами с этими центрами, меня направили в командировку в город Батуми. Там мне следовало организовать радиосвязь с Москвой. Это была генеральная репетиция.

Третьего января 1941 г. я возвратился в Москву. Начальник американского отделения товарищ Будков сообщил мне, что нужно как можно быстрее выезжать в Нью-Йорк. Будков объяснил, что меня ждут в НКИДе, чтобы заказать железнодорожные и пароходные билеты. Две недели ушло на различные сборы: получение паспорта, билетов на поезд «Москва-Владивосток», инструктаж в ЦК ВКП(б) и сдачу партбилета, получение экипировки и ее подгонку у портного, окончательную доработку план-задания, прием руководством разведки.

3. Дорога за океан

Согласно легенде, одобренной руководством, я не должен был говорить моим родным, что еду в США. Поэтому родителям по приезде из Батуми я сказал, что меня командируют во Владивосток и что часть моей зарплаты будет переводиться им. Последние дни перед командировкой я был очень занят по работе и домой приходил около полуночи. По утрам мать и отец во время завтрака все время сидели за столом около меня, интересовались, что мне нужно приготовить к отъезду. Мама сама сшила мне сатиновую рубашку оранжевого цвета, сказала, что рубашка получилась «хоть куда». Все вещи, которые я взял с собой, уместились в один небольшой чемодан.

Поезд из Москвы во Владивосток отправлялся с Ярославского вокзала в 16. 00. В день отъезда я на работу не пошел. Мать и отец все время не отходили от меня. Бабушка с дедушкой тоже суетились. Дед с завистью говорил: «Вот, доможил, куда едешь. На край света. Возьми меня с собой». В тот день мы долго обедали — часа два. Дед пил вино. Отцу недавно сделали операцию на кишечнике, и врачи запретили ему принимать спиртное. Однако разговор как-то не клеился. Родители казались подавлены, у матери все время наворачивались слезы.

Время от времени заходили соседи по дому, чтобы попрощаться, пожелать счастливой дороги и успеха на новом месте работы. В два часа дня я тепло попрощался с плачущей мамой, с дедушкой, бабушкой и сестрами Тасей и Аней. Братья Борис и Геннадий были на работе. Отец решил проводить меня до заставы Ильича.

Я шел с отцом по заснеженному 12-му Рабочему переулку и Рабочей улице. День был пасмурный. На отце была поношенная шапка-ушанка, старое зимнее пальто, какого-то непонятного из-за своей заношенности цвета — не то серого, не то черного. Его бороду и усы покрыл иней. Лицо у него осунулось, он выглядел больным, только серые глаза оставались лучистыми и подвижными.

Я был одет по-осеннему, во все новое: серая шляпа, черное пальто, темно-серый костюм, на ногах начищенные черные полуботинки, а на руках — черные кожаные перчатки. Наша одежда резко контрастировала, и я неожиданно заметил, что на это обращали внимание прохожие. Мне стало стыдно.

— Папа, ты бы купил себе новое пальто и шапку.

Отец замахал руками:

— Что ты, сынок! Пальто и шапка еще хорошие, не рваные, и я их поношу еще годка два-три. Разве можно такие хорошие вещи выбрасывать?

Тогда я понял, что отец и я — представители разных поколений, разных взглядов на жизнь и что мои замечания и возражения не изменят образа жизни и привычек отца, приобретенных им в течение 50 лет.

Мы дошли до заставы Ильича. Приближался мой трамвай. И тогда отец сказал мне свои последние слова, которые я запомнил на всю жизнь: «Работай, Шура, хорошо, чтобы мне с матерью не было стыдно за тебя. До свидания, сынок, может быть, больше не увидимся. Бойся немца, я его знаю». Мы крепко обнялись и расцеловались. Я поднялся в почти пустой трамвай и стал на задней площадке последнего вагона. Трамвай сделал полукруг на площади и, громыхая колесами по рельсам, стал быстро набирать скорость, а я все смотрел сквозь стекло на сиротливую, согбенную фигуру отца.

Слова, сказанные отцом при расставании, оказались пророческими, через полгода Германия напала на Советский Союз, а в сентябре 1942 г. отец умер, и мне его увидеть больше не пришлось.

На Ярославский вокзал я приехал заблаговременно. В поезд сел одним из первых. Со мною в четырехместном купе ехали три советских офицера. В соседнем купе разместились направлявшиеся в Вашингтон в советское посольство двое шифровальщиков с женами. С шифровальщикам и меня познакомили в отделе кадров НКИДа и просили в дороге оказать им помощь, так как они не знали английского языка. В поезде ехало очень много иностранцев, а также граждан из Прибалтики, уезжавших за границу на постоянное жительство. В то время все европейцы направлялись в США через Швецию, Финляндию, СССР и Японию, так как на Западе уже шла война и пассажирские пароходы через Атлантику не ходили.

Поезд из Москвы до Владивостока шел почти десять суток. В пути я досыта наигрался в шахматы и домино, прочитал две книги и вдоволь отоспался. Остановки на станциях были продолжительными — от 10 до 30 минут — из-за того, что паровоз следовало заменять или заправлять водой. Я на каждой остановке выходил из душного вагона подышать и побегать по платформе вдоль поезда. Особенно мне понравилась пробежка на станции «Ерофей Павлович» в Забайкалье: запомнилась температура воздуха — 55 °C, но воздух сухой, чистый, дышалось легко, и мороз не чувствовался. Наконец около полудня поезд прибыл во Владивосток. Нас, ехавших в советские дипломатические представительства, встретили сотрудник НКИДа и работник Интуриста. Шифровальщиков и меня поместили в небольшом охраняемом домике, где обычно останавливались дипкурьеры.

Во Владивостоке мы прожили пять дней в ожидании японского товарно-пассажирского судна, на котором и отправились в Японию. Прибыли в Цуругу — порт на западном побережье Японии, где в кромешной темноте, с снежную бурю нас встретил советский вице-консул и отвез в свой дом, который одновременно являлся служебным и жилым помещением. Спал я эту ночь в большой, ужасно холодной комнате.

Утром встал рано и вышел на улицу посмотреть японскую природу. Взору открылась удивительная картина. На расстоянии пятидесяти метров росли несколько типично японских деревьев, видимо, сосен, кроны у них наверху были плоские. Толстый слой снега, выпавшего за ночь, искрился и таял в лучах восходящего солнца. Образовавшиеся капли воды, падая на землю, сверкали, как сказочные бриллианты. Это зрелище было феерическим, чудесным, но продолжалось всего 30–40 минут, пока подтаявший снег не упал с деревьев на землю.

Итак, я, простой парень с рабочей московской окраины, сразу начал свое заграничное турне с такой экзотической страны, как Япония, где природа, люди, порядки резко отличались от тех, к которым я привык дома. Все, что я видел вокруг, приковывало внимание, все было для меня в диковинку.

Вице-консул утром напоил нас чаем, отвез на вокзал и отправил поездом в Иокогаму, откуда мы должны были пароходом отправиться в Сан-Франциско. Поезд тоже оказался необычным. В вагоне вдоль стен шли длинные лавочки для сидения. Между лавочками оставалось широкое свободное пространство. В середине вагонного пола была дыра диаметром около 20 см, окантованная латунным кольцом, куда пассажиры бросали остатки пищи, бумаги и другой мусор. Через вагон постоянно проходили люди. Неожиданно прямо передо мной встретились двое военных, которые начали приветствовать друг друга, постепенно кланяясь все ниже и ниже, почти до самого пола. Производили они такие поклоны в течение, может, одной минуты, сохраняя на лицах самое серьезное выражение, а потом разошлись.

В Иокогаме нас разместили в большой гостинице «Империал», где мы прожили почти неделю дней до отплытия на пароходе в США. Я жил в комнате, одно окно которой выходило на площадку закрытого на зиму летнего сада.

Японская контрразведка и служба наружного наблюдения не упускала нас из виду. Всякий раз, когда сотрудники НКИДа и я направлялись в город, за нами в непосредственной близости следовали сотрудники службы наружного наблюдения: пешком, на велосипеде или на автомашине. Однажды, когда мы гуляли по городу к нам вдруг подошел следивший за нами японец и, улыбаясь, сказал: «Дальше идти вам нельзя, там находится военный объект». Мы повернули обратно. Японец, продолжая улыбаться, в знак благодарности снял шляпу и поклонился несколько раз. Был случай, когда у одного из нас ветром сдуло шляпу, — «наружник» быстро ее поймал и с радостной улыбкой возвратил владельцу.

В один из дней я собрался поехать в посольство СССР в Токио, чтобы узнать последние новости о нашем отъезде. В вестибюле гостиницы перед входной дверью меня остановил привратник в форме и начал бессвязно говорить, коверкая русские слова: «Корошая погода. Здрасте». Было видно, что он пытался меня задержать. Все же обойдя его, я вышел на улицу, сел в такси и велел водителю отвезти меня на железнодорожную станцию. Привратник, вышедший на улицу вслед за мной, что-то сказал шоферу по-японски. И последний стал медлить с отъездом. Я попросил его тронуться. Водитель заговорил по-японски, но машина с места не двигалась. Тогда я вышел из машины и сел в другое такси на заднее сиденье. Когда машина трогалась, к ней подбежал запыхавшийся японец, который ранее уже ходил за нами, сел на переднее сиденье рядом с водителем и, повернувшись ко мне, сказал по-английски: «Мистер, я заплачу половину платы за проезд». Я ответил: «О`кэй».

Этот сотрудник японской слежки сопровождал меня на электричке и на автобусе до советского посольства. В консульском отделе я получил необходимые сведения, узнал, что завтра с уходящей диппочтой можно отправить домой письмо. Пообедав в посольской столовой, я направился обратно в «Империал». Тот же самый сотрудник службы наружного наблюдения исправно следовал за мною.

Когда я сказал товарищам, что завтра через посольство можно переслать письма домой, они, так же как и я, после ужина написали письма и принесли их мне в комнату. Перед сном я закрыл на ключ и на засов дверь, положил письма в столик, стоявший перед окном, и лег спать. Около 4 часов утра я проснулся, услышав какое-то царапанье. В темноте открыл глаза и стал прислушиваться. Непонятные звуки время от времени повторялись. Затем зашевелилась гардина на окне. Я быстро встал, откинул занавеску и увидел в форточке смеющуюся физиономию японца, стоящего на лестнице. Под окном, в летнем саду, стояли еще два японца и держали лестницу. Первый японец быстро спустился вниз, другие схватили лестницу и скрылись в темноте. Видимо, эти «пришельцы» хотели выкрасть наши письма. Утром я отвез письма в консульский отдел советского посольства в Токио.

Завтракать, обедать и ужинать в ресторан «Империал» мы все — пять человек — ходили вместе. В последний день перед отъездом, утром я, как обычно, позвонил товарищам по внутреннему телефону и спросил, готовы ли они идти на завтрак. Через несколько минут я зашел за ними и мы направились в ресторан. Едва мы сели за стол, один из шифровальщиков, по имени Миша, вспомнил, что забыл паспорта в комнате, под подушкой, и вместе с женой побежал в номер. Вскоре жена вернулась и сказала, что они не могут найти документы. Это встревожило нас, так как без паспортов Миша и жена не смогли бы продолжить командировку в США.

Мы все пошли в их номер и увидели нашего друга, который лихорадочно, уже в который раз, просматривал простыни и одеяло постели, а рядом стояла молодая японка, уборщица, одетая в кимоно. Оказалось, что, когда Михаил возвратился в номер, японка была там и собиралась сменить постельное белье. Мы, естественно, стали спрашивать японку, не нашла ли она случайно паспорта. На все наши расспросы она мотала головой и односложно отвечала по-английски: «Нет, сэр». Таким же образом она ответила на мой вопрос, говорит ли она по-английски. Николай, другой шифровальщик, бы уверен в том, что паспорта взяла японка. И когда она пыталась уйти из номера, он ее задерживал. Николай предложил обыскать японку. Мы уже объявили ей об этом, как она сама вдруг из какого-то внутреннего кармана вынула паспорта и протянула их нам. Потом японка начала на прекрасном английской языке просить прощения и со слезами на глазах умолять, чтобы о случившемся мы не сообщали администрации, так как ее тогда уволят, а у нее есть ребенок. Говорила, что ее заставляют брать на время документы гостей. И хотя мгновение назад все были страшно злы на японку, мы как-то быстро отошли и молча пошли в ресторан.

Итак, в Иокогаме я получил наглядный урок, как активно действовала японская контрразведка против советских граждан. Все это рассеяло мои наивные представления. «Придется в США постоянно проявлять бдительность, чтобы не попасть в расставляемые противником сети», — подумал я.

Из Иокогамы на пассажирском пароходе «Явота Мару» водоизмещением в 22 тысячи тонн мы отплыли в Сан-Франциско с заходом в порт Гонолулу на острове Оаху. Все плавание продолжалось около 12 дней. Николай и Михаил с женами получили отдельные каюты, а я попал в трехместную вместе с двумя молодыми голландцами. Одцако в ресторане мы все сидели за одним столом, где я помогал остальным выбирать блюда. Да и вообще большую часть дня мы проводили вместе.

Вначале голландцы были неразговорчивы, но затем рассказали, что они бежали из оккупированной Голландии в Скандинавию и оттуда через Финляндию, СССР, Японию и США направляются в Канаду, где под руководством англичан формируются войсковые подразделения для борьбы против фашистской Германии. Дома у них остались многочисленные родственники; сами они имели состоятельных родителей и прекрасно говорили по-английски. Мы обсуждали международные события. Они не верили, что Англия, Франция и другие европейские страны смогут одолеть фашистскую Германию и ее союзников. Их сокровенной мечтой было, чтобы США и СССР как можно скорее вступили в войну против Германии.

«Явота Мару» сделал 30-часовую остановку в Гонолулу. Пока шла выгрузка-погрузка, пассажиров возили по Оаху на автобусах Гиды показывали достопримечательности: главные улицы и площади города, ананасовые плантации, пальмовые рощи, кустарные промыслы, знаменитый песчаный пляж Уайкики. С горы как на ладони виден был залив с военно-морской базой США Перл Харбор, которая через десять месяцев (6 декабря 1941 г.), подвергнется налету японской авиации. Из строя будет выведена большая часть американских военных кораблей Тихоокеанского флота.

На пароходе я строго придерживался установленного распорядка. Регулярно перед обедом и ужином плавал в бассейне. У голландцев же был свой распорядок дня. Они вставали поздно, перед обедом, и сразу шли опохмеляться в бар. Обедать в ресторан приходили самыми последними, а по вечерам они обычно прихорашивались в каюте к ужину или гуляли по палубе. Поужинав, они отправлялись в ночной клуб, где пьянствовали и танцевали с «русскими красавицами», которых японцы привезли из Манчжурии и специально держали на пароходе для развлечений. Эти гуляния в ночном клубе привели к тому, что за три дня до прихода парохода в Сан-Франциско у голландцев пропали паспорта. Они утверждали, что с помощью «русских красавиц» их паспорта выкрали японцы. Голландцы вместе с американцами, их друзьями по ночному клубу, несколько раз приходили к капитану и требовали вернуть паспорта, и дело кончалось дракой с японцами. Был закрыт ночной клуб.

Американцы заявили, что если их друзьям не возвратят паспорта, то они добьются, что «Явоту Мару», не выпустят из Сан-Франциско в обратный рейс в Японию. Чем закончился этот конфликт, мне неизвестно.

В Сан-Франциско пароход прибыл в полдень.

Через несколько минут после того, как спустили трап, на нас неожиданно налетела группа корреспондентов и фоторепортеров, которые начали нас фотографировать и задавать нам вопросы типа: «Ну, большевики, скажите, как вы догнали и перегнали передовые капиталистические страны?» Не успели мы, застигнутые врасплох, собраться с мыслями, как увидели группу бегущих к нам рабочих в спецовках, которые с акцентом кричали по-русски: «Товарищи, не разговаривайте с продажными капиталистическими собаками!».

Они разогнали корреспондентов, спросили, где наш багаж, затем, взяв наши чемоданы и заботливо охраняя нас, спустились по трапу вместе с нами на пирс. Тут нас встречал советский вице-консул товарищ Скориков. От предложенной нами платы за услуги американские рабочие наотрез отказались. Позднее мы узнали, что в числе американских портовых рабочих были те, которые в составе армии США высаживались в 1919–1920 гг. во Владивостоке. Находясь в Советской России, они поняли, что их заставляют вести несправедливую войну и с тех пор стали настоящими друзьями Советского Союза, членами профсоюза портовых рабочих, во главе которого долгие годы стоял известный прогрессивный деятель США Гарри Бриджес. Эта небольшая стычка портовых рабочих с корреспондентами буржуазных газет была проявлением классовой борьбы, которую я впервые наблюдал своими глазами. Как правило, о таких эпизодах газеты и радио не сообщали. Этот случай также показал мне, что всюду, во всем мире у Советского Союза есть друзья.

Скориков привез нас в здание вице-консульства, угостил чаем. За чаем мы рассказали ему о последних московских новостях, о положении в НКИДе. Он, в свою очередь, проинструктировал нас, как следует вести себя во время предстоящей поездки по Соединенным Штатам, простиравшимся на 6 тысяч километров с западного до восточного побережья.

Ехали мы в пульмановском вагоне: днем у нас были удобные вращающиеся кресла для сидения, а вечером проводник сооружал нам спальные места в два этажа. Каждое место занавешивалось шторой из плотной темно-зеленой материи. Поездка продолжалась пять суток. Мы пересекали различные ландшафты: горы, пустыни, степи, леса, реки, озера.

В пути никаких приключений и особых трудностей не было. Питались мы в вагоне-ресторане. Единственное затруднение состояло в том, что я почти не понимал английскую речь проводника-негра, говорившего на особом диалекте. Он не соблюдал правил английской грамматики, произношения, страшно коверкал и сокращал слова. Вспоминается такой случай. Я сидел в кресле и дремал. Ко мне подошел проводник и спросил: «Do you want а pill?». Я подумал, что он спрашивает, нужна ли мне таблетка, видимо, полагая, что мне нездоровится. Я отрицательно покачал головой. Однако в течение дня проводник еще несколько раз обращался с тем же вопросом. Только у проходившего через наш вагон белого начальника поезда я выяснил, что негр оказывается спрашивал: «Do you wona pillow?». — «Нужна ли вам подушка под голову?

К концу нашего сорокадневного путешествия на поездах и пароходах я уже перестал удивляться увиденному.

Глава II

Война и лукавая политика союзников

Итак, я выехал из Москвы 17 января 1941 г., а в Нью-Йорк прибыл 27 февраля. На вокзале меня встретил сотрудник генконсульства Константин Григорьевич Федосеев.

Советское генконсульство находилось тогда на 61-й улице в 4-этажном доме. Соседний дом таких же размеров также принадлежал генконсульству: в нем размещалась столовая, проходили занятия по изучению английского языка, а также проживало несколько семей наших сотрудников. По указанию генконсула меня поселили в маленькой комнате в здании советской школы на 87-й улице. Товарищи из консульства помогли мне купить необходимые вещи домашнего обихода, и на третий день я уже вышел на работу.

Я был командирован в генеральное консульство СССР в качестве стажера, без дипломатического паспорта, в первый же день меня принял генконсул В. А. Федюшин. Он поинтересовался, как я добрался, не было ли в пути каких-либо происшествий, а также расспросил о последних новостях в НКИДе. В конце беседы Федюшин распорядился, чтобы я принял дела от сотрудника консульства К. Г. Федосеева, тут же вызвал его к себе в кабинет и определил срок их передачи.

В мои обязанности входили работа с командированными и постоянно проживающими на территории консульского округа советскими гражданами и командами моряков советских торговых судов, прибывающих в американские порты. Я также должен был оказывать консульскую защиту советским гражданам, с которыми случились различные непредвиденные неприятности. Кроме того, я оформлял выезд советских граждан из США и ставил им в паспорта штампы с въездными визами в СССР. В 1941 году в США находилось около 120 постоянно проживающих советских граждан-эмигрантов, которые имели советский вид на жительство, по положению они должны были раз в год приходить в генконсульство, чтобы заплатить консульский сбор за продление совзагранвида.

В первые месяцы мне работалось легко, ежедневно ко мне на прием приходили пять-семь посетителей. После приезда в Нью-Йорк в резидентуру меня не пускали около двух месяцев, и я даже не знал, где она находится. В этот период я осваивал свою официальную работу, усиленно совершенствовал язык и изучал город. Я ходил в кино и просто бродил по Нью-Йорку, знакомился с маршрутами городского транспорта. Первое время просмотр кинофильмов был для меня не развлечением, а нелегким трудом. Из-за недостаточного знания английского языка приходилось очень напрягаться, чтобы понять происходившее на экране. Несмотря на все усилия, я понимал максимум половину диалога.

По окончании просмотра кинокартин от длительного напряжения всегда болела голова. Но усиленная работа над языком, постоянное общение с американцами, ежедневное чтение газет, разговоры по телефону, слушание радиопередач быстро расширяли мой словарный запас. Через 4–5 месяцев я уже мог свободно разговаривать с американцами на бытовые и политические темы.

В апреле 1941 г. меня принял исполнявший обязанности резидента Павел Пантелеймонович Пастельняк, солидный мужчина лет сорока пяти. У него было большое мужественное лицо со следами оспы и глубоко посаженными темными глазами. Человек он был сугубо военный. Свою карьеру начал в пограничных войсках, а затем перешел на контрразведывательную работу. В 1938-м и 1939-м годах он был руководителем группы по обеспечению безопасности в советском павильоне на всемирной выставке в Нью-Йорке. Английского языка он почти не знал. После закрытия выставки его перевели на работу в резидентуру. В апреле 1940 г. был назначен исполняющим обязанности резидента. Он любил дисциплину и соблюдал субординацию.

Разговаривая со мной, Пастельняк держал в руках мой план-задание. Затем зачитал мне, что я командирован для осуществления уже известных мне задач: установления негласной двусторонней радиосвязи между резидентурой и Центром и выполнения разведывательных заданий по указанию резидента. Он выделил мне две небольшие нежилые комнаты на верхнем этаже консульства для размещения радиостанции. Здесь же предполагалось разместить и мое жилище. Пастельняк приказал в трехдневный срок переехать сюда из здания школы, приступить к оборудованию радиоточки и ежедневно докладывать о проделанном.

Относительно разведывательной работы Пастельняк заявил, что перед тем, как передавать мне на связь агентов, он проверит мою пригодность на вспомогательных второстепенных делах: подборке официальных материалов по ФБР и тогдашнему главному разведоргану Вашингтона — Управлению стратегических служб (УСС), переводе на русский язык официальных и агентурных материалов, подыскании мест встреч с агентурой. Я должен был приобретать полезные для резидентуры связи, используя официальные возможности по прикрытию. До обеда мне полагалось вести прием посетителей, а в послеобеденное время и вечером работать в резидентуре. В ее помещение Пастельняк посоветовал входить таким образом, чтобы этого никто из сотрудников НКИД, «чистых дипломатов», как мы их называли, не заметил.

Я приступил к выполнению своих задач в неспокойное время, в канун нападения гитлеровской Германии на СССР. Еще в апреле 1941 г. посол Константин Александрович Уманский, выступая на совещании дипломатического состава генконсульства, заявил: «Гитлер опьянен успехами. В Европе нет державы, которая могла бы остановить фашистов. Гитлер готовится к нападению на СССР, и войны нам с Германией при всем желании, видимо, не избежать».

Эти слова посла в тот момент ошеломили меня. Хотелось надеяться, что мрачное предсказание не сбудется.

К. А. Уманского справедливо считали человеком незаурядным. Он начинал свою профессиональную карьеру журналистом, блестяще знал несколько иностранных языков. Перед войной нередко переводил для Сталина. Хорошо владел стенографией, печатал на пишущей машинке, умел четко излагать мысли, не пользуясь какими-либо записками и был прекрасным оратором. Он сам много работал, подготавливая важные документы, и быстро решал все сложные вопросы. Будучи уверен в неизбежности войны с фашистской Германией, продолжал встречаться в Вашингтоне с немецким послом и старался выведать у него нужную информацию.

В тот период отношения между СССР и США были крайне натянуты. Американская пропаганда в газетах, журналах и по радио без конца лживо утверждала, что Советский Союз — друг гитлеровской Германии и поэтому подписал пакт о ненападении. И замалчивала тот факт, что Москва была вынуждена пойти на это вследствие двуличной политики правящих кругов Англии и Франции, толкавших нацистов к нападению на СССР. Конгресс Соединенных Штатов принимал законы, согласно которым свертывались экономические и торговые отношения с Москвой. Некоторые компании прекратили поставку ранее заказанного технического оборудования, а правительство США предложило советскому посольству отозвать всех своих приемщиков. Торговля между странами фактически прекратилась. Число командированных советских граждан в Соединенных Штатах с каждым днем сокращалось. Американская контрразведка активно разрабатывала почти поголовно всех советских граждан: вела за ними слежку, прослушивала телефоны, подставляла агентов-провокаторов. В феврале 1940 г. был арестован сотрудник военно-морского атташата СССР, а в апреле — наш резидент Гайк Бадалович Овакимян.

1. Война и лукавая политика союзников

Хотя после выступления Уманского мы допускали возможность нападения фашистской Германии на нашу Родину, тем не менее война для нас, как и для всех советских граждан, началась неожиданно.

В субботу 21 июня 1941 г. я лег спать в полночь. В воскресенье в 7 часов утра дежурный по генконсульству разбудил меня и сообщил: Гитлер развязал против нас войну. Я не сразу осознал смысл этих слов. Включил приемник. Все радиостанции мира только и передавали сообщение о нападении немцев на СССР, о начавшихся жестоких боях.

Когда я спустился вниз, сотрудники генконсульства уже были на своих рабочих местах. Между собой почти не разговаривали. К нам без конца звонили по телефону и приходили американские журналисты. Однако никаких интервью мы не давали.

Генеральный консул Федюшин провел совещание, на котором объявил, что мы находимся на военном положении и потребовал соблюдения строжайшей дисциплины. Через три дня состоялось собрание сотрудников генконсульства, участники которого решили в зависимости от состава семьи добровольно отчислять 25–40 % зарплаты в фонд победы над фашистской Германией.

До двадцать второго июня правящие круги США, как я уже отмечал, относились к Советскому Союзу враждебно. В прессе и по радио постоянно велась антисоветская пропаганда. Среди американцев было много выходцев из Германии. В стране действовали около двадцати немецких консульств, массовая организация «Немецкий союз», в которую входили влиятельные личности, в том числе некоторые члены конгресса. На митинги этой организации собралось по двадцать — тридцать тысяч человек.

В США издавалось много профашистской и откровенно фашистской периодики, книг; работали кинотеатры, где шли исключительно германские кинофильмы, в том числе документальные ленты о выступлениях фюрера и военная хроника, прославлявшая блицкриг. Профашистские организации действовали до одиннадцатого декабря 1941 г. — дня начала войны между Германией и США.

Правда, когда гитлеровцы напали на Советский Союз, реакция правящих и монополистических кругов была неоднозначной. Какая-то часть приветствовала агрессию, хотя редко кто делал это открыто. Прогитлеровски настроенными оказались автомобильный король Генри Форд, мультимиллионер Джозеф Кеннеди, отец будущего президента Джона Кеннеди, другие миллионеры, которые имели серьезные финансовые интересы в самой Германии и странах, оккупированных Гитлером. К ним примыкали и те круги, которые хотели, чтобы СССР и Германия обескровили друг друга. Среди них был и влиятельный сенатор, позднее ставший президентом США, — Гарри Трумэн, который в 22 июня 1941 г. во всеуслышание объявил сокровенные цели этих кругов: если они увидят, что выигрывает Германия, то будут помогать России, а если выигрывать будет Россия, то наоборот, следует помогать Германии, — пусть немцы и русские убивают друг друга. Еще в более циничной форме заявление Трумэна представила выходившая многомиллионным тиражом реакционная газета «Нью-Йорк Дейли Ньюс». На своих страницах она изобразила Советский Союз и гитлеровскую Германию в виде клубка из двух змей, пожирающих друг друга. Под рисунком стояла подпись: «Не мешай им съесть друг друга».

Существование в США и Англии влиятельных прогитлеровских и антисоветских группировок дало основание личному советнику президента Ф. Д. Рузвельта Гарри Горкинсу написать: «Поразительно много людей, не желающих помогать России и не способных усвоить своими тупыми головами стратегическое значение советско-германского фронта».

Среди правящих кругов США находились и люди с умеренно либеральными взглядами, во главе которых стоял президент Рузвельт. Они понимали необходимость и важность союза с СССР в борьбе за победу над странами фашистского блока. Рузвельт неоднократно заявлял, что он не всемогущ, что проводит политику, которая, по его определению, представляет «равнодействующую всей системе политических сил в США», но точку ее приложения он сдвигал чуть-чуть влево. В целом политика американского президента при существовавшей расстановке политических сил в США была благожелательной по отношению к Советскому Союзу.

В большинстве своем простые американцы, как и народы других стран, с первых дней войны относились к СССР с сочувствием. Однако и среди них встречались такие, кто под влиянием многолетней антисоветской пропаганды и угрозы безработицы не проявляли симпатий к борьбе советского народа против фашизма. Могу привести один из многих фактов, подтверждавших это. Весной 1943 г. я пришел на советское торговое судно. Капитан пожаловался, что американские рабочие медленно выполняют ремонтные работы, и указал на группу парней, которые вместо того, чтобы трудиться, загорали на палубе. Я обратился к ним, призывая поскорее отремонтировать корабль. Сказал о том, что в Советском Союзе люди проливают кровь в борьбе с нашим общим врагом — Гитлером. Один из бездельников прошипел:

— Вы что, хотите, чтобы мы быстро закончили ремонт, а потом снова сидели на скамейке в Центральном парке без работы?

Капитан и я разъяснили, что сейчас другое время, работы у них будет много. Говорили, что если мы быстро не покончим с Гитлером, то некоторых из них призовут в армию и пошлют на фронт. Выслушав все это, загоравшие встали и нехотя поплелись к своим рабочим местам.

Прогрессивные организации проводили митинги, на которых присутствовало много американцев. Выступавшие требовали открытия второго фронта против Гитлера.

В США была создана организация «Russian War Relief» — «Комитет помощи русским в войне», во главе которой правительство поставило надежных людей, обеспечивающих ее деятельность исключительно в благотворительных целях. На собранные деньги «Russian War Relief» приобретала и направляла Красной Армии, советскому народу лекарства, медицинские препараты и аппаратуру, продукты питания, одежду. Всего за время войны Советскому Союзу была оказана помощь на сумму более полутора миллиардов долларов.

С конца 1943 г. США начали поставки в СССР по ленд-лизу, продолжавшиеся до 30 сентября 1945 г. Их общая стоимость составила 9,5 миллиардов долларов, тогда как другим своим союзникам американцы оказали такую помощь более чем на тридцать шесть миллиардов. В Советский Союз поставлялись самолеты-истребители; фронтовые бомбардировщики, имеющие небольшой радиус действия; танки, орудия, транспортные средства, продовольствие, одежда, обувь и некоторые другие товары. Эти поставки, конечно же, оказали помощь СССР в борьбе с фашистскими агрессорами, но отнюдь не повлияли существенным образом на исход борьбы на советско-германском фронте. Всего поставки по ленд-лизу в СССР, вместе с британскими и канадскими, составили около четырех процентов советского промышленного производства в военные годы.[2]

Из добытых нашей разведкой секретных документов явствовало, что руководители США и Англии тайно договорились о том, чтобы оказывать Советскому Союзу помощь материалами и некоторой военной техникой, пригодными лишь для оборонительных операций. Под различными предлогами союзники отказывали СССР в поставке наступательного и новейшего оружия — бомбардировщиков дальнего действия, автомашин-тягачей для тяжелой артиллерии, радиотехнических устройств и т. п. Я сам был очевидцем, как на пирс прибыла партия автомашин грузоподъемностью в двенадцать тонн и американские военные представители запретили ее грузить на советские пароходы, заявляя, что машины, дескать, привезли сюда ошибочно. В конце 1942 г. в США через Аляску прилетела группа наших известных летчиков во главе с Героем Советского Союза Михаилом Михайловичем Громовым, чтобы получить и перебазировать в СССР обещанные двадцать стратегических бомбардировщиков. Однако американская сторона отказалась выполнить данное ранее обещание, выдвинув ряд надуманных предлогов. Известно также, что, несмотря на имевшуюся официальную договоренность между союзниками не вступать в сепаратные переговоры с представителями гитлеровской Германии, США и Англия через свои разведки по крайней мере с конца 1943 г. начали устанавливать контакты с эмиссарами фашистской Германии в Швейцарии, Швеции и других странах. Это еще один штрих к политике наших союзников в ходе второй мировой войны.

Мне хорошо запомнился прилет в США в первых числах июня 1942 г. народного комиссара иностранных дел СССР Вячеслава Михайловича Молотова. Вначале он на сутки остановился в Нью-Йорке, где жил в здании генконсульства. его сопровождали лишь помощник и ответственный сотрудник нашей разведслужбы Константин Михайлович Кукин. Никакой специальной охраны с ним не было. За несколько часов до прибытия Молотова вице-консул П. П. Пастельняк собрал молодых консульских работников и поручил им охранять здание. Он расставил посты, объявил расписание дежурств. В конце инструктажа кто-то спросил:

— Каким образом и чем мы будем защищать наркома в случае нападения местных фашистов на генконсульство?

Помолчав, П. П. Пастельняк серьезно ответил:

— Защищать нужно будет грудью.

На этом инструктаж завершился.

Днем Молотов знакомился со специально подготовленными для него материалами, беседовал с генконсулом Е. Д. Киселевым, резидентом В. М. Зарубиным и председателем советской закупочной комиссии, а ночным поездом в купированном вагоне выехал в Вашингтон. В столице он несколько раз встречался с президентом Ф. Д. Рузвельтом и ответственными представителями его администрации. Затем возвратился в Нью-Йорк и оттуда вылетел в СССР.

В день отлета в 10 утра нарком встретился с сотрудниками генконсульства. В зале для приемов мы образовали круг, в центре которого стоял Молотов. В общих чертах он рассказал о международной обстановке, обрисовал положение на фронтах и сформулировал новые задачи. Затем стал отвечать на вопросы. Я, по своей дипломатической неопытности, задал вопрос:

— Ожидается ли улучшение отношения США к СССР после ваших бесед в Вашингтоне?

Молотов пристально посмотрел на меня, его взгляд был холодным, жестким. И тут я почувствовал легкий шлепок по спине. Это резидент Зарубин предупреждал: не задавай, мол, бестактных вопросов. Но было поздно.

— А как вы думаете, зачем я приехал в Вашингтон? — резко среагировал Молотов.

— Не знаю, — тихо, упавшим голосом ответил я.

Воцарилась напряженная тишина. Но нарком прервал затянувшуюся паузу. Сославшись на Рузвельта, он сказал, что США никак не могут оправиться от предательского удара японцев по Перл-Харбору. Американские и английские вооруженные силы пока терпят поражения в сражениях на Тихом океане и в Юго-Восточной Азии. Вашингтон делает все возможное, чтобы переломить ход японо-американской войны, мобилизует людские ресурсы, быстро наращивает военное производство. Больших поставок требует Великобритания. Тем не менее Рузвельт и его сторонники понимают, что судьба Второй мировой войны решается на советско-германском фронте. Поэтому США будут увеличивать масштабы поставок по ленд-лизу, несмотря на то, что в стране имеются влиятельные круги, выступающие против этого. Была достигнута договоренность о том, что США в первую очередь пошлют те материалы и оборудование, в которых Советский Союз нуждается больше всего.

Через три часа Молотов военным самолетом вылетел через Восточную Канаду и Гренландию в Англию, откуда после переговоров с Черчиллем ему предстоял очень опасный перелет на советском самолете через линию фронта в Москву. Вскоре стало известно, что на встрече с сотрудниками генконсульства в Нью-Йорке Молотов почему-то скрыл от нас, что в ходе переговоров в Вашингтоне президент Рузвельт дважды подтвердил наркому свое обещание открыть второй фронт в 1942 году, а начальник штаба сухопутных сил Дж. Маршалл заверил его о наличии в США достаточных возможностей для этого.

Двенадцатого июня 1942 г. было опубликовано официальное коммюнике о завершившемся визите Молотова в США. В нем указывалось, что сторонами «была достигнута полная договоренность в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 г.». Британское правительство также подписало англо-советское соглашение с аналогичной формулировкой по этому вопросу. Одновременно Черчилль направил Сталину секретную памятную записку, в которой сообщал, что открытие второго фронта в Европе в указанные сроки будет разумным только при благоприятных условиях. Эта записка, как показали дальнейшие события, явилась очередным лукавым ходом Черчилля в отношении Советского Союза.

Тринадцатого июля 1942 г. был опубликован текст советско-американского соглашения. Известие о полной договоренности с Англией и США об открытии второго фронта в Европе вселяло надежду на быстрый конец войны. Газета «Правда» в передовой статье писала: «…1942 год должен стать годом окончательного разгрома гитлеровских полчищ…».

Но радость была преждевременной. Правящие круги Великобритании и Соединенных Штатов не сдержали союзнического слова. Черчилль в своих письмах и при личной встрече со Сталиным в августе 1942 г. выдвигал много надуманных причин о невозможности открыть второй фронт в этом году. В присутствии официального представителя США А. Гарримана Черчилль заявил, что широкое вторжение на Европейский континент Англия и США начнут весной 1943 г.

Но и тогда союзники снова не выполнили своего обещания. Они высадили войска в Нормандии лишь 6 июня 1944 г. — через три года после нападения фашистской Германии на СССР, когда исход войны был уже предрешен.

Политика затягивания открытия второго фронта теперь стала абсолютно очевидной из опубликованных недавно архивных документов. Смысл ее состоял в том, что правящие круги Англии и США преследовали в войне и такую цель: обескровить СССР в его единоборстве с Германией и ее сателлитами, а затем навязать свою волю как обессиленным участникам войны — советскому государству и фашистскому рейху, — так и всему миру.

2. Характер работы по прикрытию

Война заставила советских граждан трудиться гораздо больше, чем в мирное время. В том числе и нас, сотрудников нью-йоркской резидентуры. Сотрудники резидентуры трудились по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки. Жизнь состояла из работы и сна. Стыдно было много отдыхать, когда на Родине шла непрерывная битва не на жизнь, а на смерть. По указанию резидента я, как и другие товарищи, обеспечивал отправку грузов в СССР, а также заботился о безопасности советских командированных граждан и моряков.

После вступления США в войну и начала поставок по ленд-лизу торгово-экономические связи с СССР начали быстро расширяться. В Соединенные Штаты стали приезжать советские специалисты по приемке военного снаряжения, промышленного оборудования и товаров. Среди них встречались и те, кто всего лишь 6–8 месяцев назад уехали отсюда, когда свертывались торговые отношения между двумя странами. Это были великолепные знатоки своего дела, владевшие английским языком, прекрасно изучившие местные условия. К 1944 году в советской закупочной комиссии в АМТОРГе[3] в Нью-Йорке работало около 2500 человек, да еще столько же в Вашингтоне, где размещался руководящий аппарат комиссии. Консульской работы с этой категорией советских граждан хватало. Каждый день приходили на прием 10–20 человек.

Важный участок — обслуживание советских торговых судов. На восточном побережье в 1942–1945 гг. их всегда находилось от 5 до 20. Некоторые, нуждавшиеся в серьезном ремонте, стояли по 3–5 недель. На каждый пароход к его прибытию приходил представитель генконсульства, чтобы ознакомиться с положением дел, проверить, в порядке ли мореходные книжки у команды и судовая документация. В первую очередь выясняли, нет ли среди моряков больных, чтобы в случае надобности оказать им медицинскую помощь, поднять их настроение. Представители генконсульства выступали перед моряками с докладами о международном положении, рассказывали о положении на фронтах, политической обстановке в США, советско-американских отношениях. Моряки задавали массу вопросов, поскольку во время многодневного плавания они фактически были оторваны от всего мира. Их особенно интересовала информация о военных действиях, почему задерживается открытие второго фронта. Мы рассказывали им о положении на фронтах, о том, что многие сейчас встали на позицию поддержки СССР, и призывали моряков работой на совесть помочь Родине и приблизить день победы над врагом. Такие выступления поднимали моральных дух моряков, учили их разбираться в сложной и не особенно искренней дипломатии Лондона и Вашингтона.

В войну на торговых судах плавало немало моряков со слабым здоровьем, которых в мирное время не выпустили бы в рейс. Но они держались стойко, трудились изо всех сил, не жаловались на болезни. Некоторые страдали тяжелыми заболеваниями, в том числе психическими. Их отправляли в американские больницы.

Помню, как однажды с группой моряков и представителями закупочной комиссии и АМТОРГа я присутствовал на кремации умершего советского моряка. Когда печальный ритуал закончился, к нам подошел владелец крематория и с серьезным выражением на лице по-деловому сказал: «Большое вам спасибо, пожалуйста, приходите опять». Эти слова резанули слух, но никто ничего ему не ответил. Мы безмолвно вышли за ворота этого малоприятного учреждения. Уже в автобусе представитель АМТОРГа, много лет проработавший в США, сказал:

— Этот хозяйчик говорит такое всем живым, оказавшимся в его заведении. Его можно понять: у него конкуренция, а бизнес есть бизнес.

Многие наши моряки были свидетелями событий, происходивших в СССР, кое-что знали о ходе боев, поэтому корреспонденты американских газет, журналов и радиокомпаний стремились взять у них интервью и получить информацию из первых рук. Моряков приглашали на вечера в русские, украинские и другие эмигрантские организации, а также в американские семьи. Посольство считало такого рода представительско-пропагандистскую работу политически важной и придавало ей особое значение. Генеральный консул поручил мне заняться этим участком, предупредив, чтобы я организовывал встречи только с такими представителями прессы и общественности, которые освещали нашу политику в благоприятном духе, и чтобы для этой цели подбирались такие кандидаты, которые могли бы достойно представлять советский народ. В предварительных беседах с журналистами, которые обращались ко мне за разрешением поговорить с моряками, я прямо заявлял, что устрою им встречу, только если они будут писать объективно, без антисоветских комментариев. В противном случае, извините, ничего не выйдет.

Как правило, журналисты соглашались с таким условием. Обычно они брали интервью у моряков в моем присутствии, и я нередко выступал в роли переводчика. Опыт показал, что такие встречи были очень полезными, так как ребята просто, правдиво и доходчиво рассказывали о героической борьбе Красной Армии, о том на какие жертвы идет наш народ, чтобы одержать победу над общим врагом. Они приводили конкретные примеры, прямо, без дипломатических нюансов заявляли корреспондентам, а, следовательно, через их издания и многим миллионам жителей США, что никакая помощь не может заменить открытия второго фронта в Европе.

Очень успешно выступала и давала интервью американским журналистам штурман парохода «Двина» Валентина Орликова — миниатюрная, стройная женщина. У нее были темно-русые волосы и выразительные глаза, речь ее отличалась искренностью и какой-то задушевностью, что сразу подкупало собеседника. От всего ее внешнего облика и манер веяло изяществом и женственностью, хотя она постоянно вращалась среди мужчин, занимавшихся тяжелым физическим трудом. Какие бы каверзные вопросы ни задавали ей корреспонденты, она всегда отвечала спокойным тоном, обстоятельно и четко. При этом не изображала из себя всезнайку и, если чего не знала, откровенно признавалась.

Во время первого интервью ей задали такой вопрос:

— Как вам, маленькой женщине, удается командовать мужчинами?

Она очень толково объяснила, в чем состояли ее обязанности. Привела пример, как пришлось маневрировать во время первой в ее жизни атаки фашистской подводной лодки, как она смотрела на приближающуюся торпеду, как увела от нее судно.

— Страха я не чувствовала, — призналась Валентина, — просто очень напряглась. Зажмурилась. Считала до пятнадцати. Пронесло.

А слушают ее подчиненные потому, что понимают: от того, насколько четко они выполнят распоряжения, зависит судьба парохода и всех членов команды.

В конце полуторачасового интервью, во время которого Валентина блестяще ответила на все вопросы, один из корреспондентов пробасил:

— Теперь до меня дошло, почему моряки исполняют все ваши команды.

Муж Орликов ой плавал вторым помощником капитана на другом судне. Судьба сводила их очень редко. За время войны ее пароход трижды приходил в США, и каждый раз корреспонденты стремились побеседовать с отважной женщиной. Валентина Орликова после войны стала капитаном дальнего плавания, служила на рыболовецком флоте Мурманска. Ей присвоили звание Героя Социалистического Труда.

Торговые суда в войну были вооружены, на них стояли счетверенные зенитные пулеметы и пушки, а также орудия для стрельбы по вражеским подводным лодкам и надводным кораблям. В военные годы плавание в Атлантике между США и Мурманском было очень опасно, равносильно участию в боевых действиях на фронте, только сражения происходили не на суше, а на безбрежных океанских просторах. Чтобы не допустить прибытия военных грузов в Мурманск и Архангельск, Гитлер выделил для уничтожения союзных торговых судов, направляющихся в эти порты, подводные лодки, надводные корабли и пикирующие бомбардировщики. Эти силы находились на военно-морских базах и аэродромах Норвегии. Подводные лодки в так называемых «волчьих стаях» располагались на путях следования советских и союзных торговых судов. Получив сведения от своих разведок (военно-морской и военно-воздушной) о движении союзнических судов, фашистское командование направляло на их уничтожение «волчьи стаи», пикирующие бомбардировщики, а иногда надводные военные корабли. Морские сражения обычно происходили в районе между Исландией и Мурманском, около Медвежьих островов.

Я никогда не забуду, как в апреле 1942 г. из порта в штате Нью-Джерси отправился наш теплоход «Старый большевик». На мостике стоял капитан Иван Иванович Афанасьев, бывалый морской волк, лет пятидесяти пяти - шестидесяти, среднего роста, подтянутый, жилистый, всегда одетый в чистую наглаженную морскую форму. Лицо у него было продолговатое, морщинистое, кожа темная от загара, обветренная, волосы светлые и редкие. В. своих движениях, как и в решениях, он был нетороплив, говорил тихим уверенным голосом. За свои высокопрофессиональные знания и отзывчивость капитан пользовался авторитетом у команды. На этот раз трюмы «Старого большевика» заполнили взрывчаткой, на палубе закрепили фюзеляжи и крылья американских истребителей, зачехленные брезентом. Корабль загрузили до отказа. Наверху остались небольшие проходы, через которые мы протискивались лишь поодиночке, а свободные места были только вокруг зенитных орудий и пушек. В беседе с представителем АМТОРГа Лузановым и со мною Иван Иванович сказал:

— Это не корабль, а пороховая бочка. Не дай Бог, если во время фашистского нападения снаряд попадет в трюмы, — мы сразу взлетим на воздух.

Капитан, видимо, предчувствовал, что рейс будет очень опасным. И не ошибся. Команде «Старого большевика» пришлось выдержать жесточайший бой с подводными лодками и пикирующими бомбардировщиками. Героический подвиг советского судна подробно описан в романе Валентина Пикуля «Реквием по конвою PQ-17».

В Нью-Йорке мне посчастливилось встречаться с представителями еще одной категории советских людей, которые в годы войны проявляли поражавшие человеческое воображение смелость, мужество и хладнокровие на водных просторах Атлантики. Это были офицеры советского военно-морского флота, прибывавшие в США за быстроходными морскими катерами-охотниками. Маленькие корабли развивали по тем временам колоссальную скорость — до 50 узлов. Они не предназначались для дальних переходов. Тем не менее наши моряки взялись перегонять их из США в Мурманск своим ходом. Американцы, узнав об этом, вначале просто не поверили. В их головах никак не укладывалось, как может такой кораблик пересечь Атлантический океан и дойти до Мурманска, преодолев более 5000 миль.

По просьбе наших моряков американцы ставили на катера дополнительные баки для горючего и станковые пулеметы. Команда состояла из 4–5 человек. Даже в порту, где нет больших волн, катера так раскачивались во все стороны, что матросам приходилось, как циркачам, постоянно балансировать, чтобы не упасть. Сделав необходимые запасы провианта, катера группами в 6–8 единиц отправлялись в рейс и летели, как чайки, едва касаясь волн. Они делали стоянки на Ньюфаундленде, в Исландии, Северной Ирландии и прибывали в Мурманск (иногда в составе конвоя, идущего из Англии).

Когда мы провожали катера, представители ВМС США, глядя на уходившие в океан кораблики, качали головой и признавались:

— Камикадзе! Ни один американский моряк не отважится на такой переход.

3. Об эмиграции

Немало времени в моей работе занимал прием постоянно проживающих в США советских граждан. Это были очень разные по своему социальному положению люди. Разными путями их занесло в США. Хотя они, имея совзагранвиды, формально считались советскими гражданами, НКИД СССР отказывался удовлетворить их неоднократные ходатайства о возвращении на Родину. Многие из соотечественников принадлежали к так называемой экономической, или дореволюционной, эмиграции. Они приехали в США еще до Первой мировой войны из царской России на заработки, в поисках работы, а впоследствии по разным причинам так и не смогли возвратиться домой. Истинные патриоты, живя надеждой все же вернуться на Родину, они не принимали американского гражданства, несмотря на то, что советский паспорт доставлял им массу трудностей и неприятностей: американские власти относились к ним с подозрением, на работу в правительственные и другие солидные учреждения их не брали; они подвергались гонениям со стороны реакционных элементов.

Среди постоянно проживающих в США советских граждан были представители творческой интеллигенции — музыканты, художники, актеры. Они выехали из Советского Союза в 20–30 годы. Десятка два человек из числа имеющих совзагранвиды приехали в США накануне войны и даже в течение первого военного года. Это люди, бежавшие от захвативших Западную Европу фашистов. Одна семья, например, проживала в Австрии, но когда страну оккупировали гитлеровские войска, перебралась во Францию. Немцы вторглись и туда. Тогда семья бежала через Испанию и Португалию в Северную Африку, а оттуда с помощью родственников перебралась в Америку.

Несмотря на то, что большинство постоянно проживавших в США советских граждан не могли найти хорошо оплачиваемую работу, они регулярно вносили не только взносы за продление совзагранвидов, но и делали посильные пожертвования в фонд помощи Красной Армии. Лишь некоторые из них сумели добиться разрешения поехать в Советский Союз добровольцами, чтобы участвовать в борьбе с врагом, большинству наше правительство отказало. Я знаю три случая, когда взрослым детям эмигрантов, не желавшим воевать в рядах армии США, было разрешено вернуться в Советский Союз, и они на торговых советских судах покинули Соединенные Штаты.

Американцы обычно вносили свои пожертвования в фонд помощи советскому народу через упомянутую мной организацию «Russian War Relief». Однако постоянно проживающие за океаном советские граждане и некоторые выходцы из Советского Союза предпочитали приносить пожертвования лично в генконсульство, где им выдавалась официальная квитанция о сдаче денег, которую они берегли как символ своего патриотизма и с гордостью показывали друзьям.

Очень трогательно было наблюдать, как уже состарившиеся соотечественники, выехавшие из России до Октябрьской революции, регулярно приносили деньги в генконсульство, порою с трудом выкраивая их из пенсии, и старались поговорить с советскими представителями. В беседах рассказывали, как тяжело они переживают свалившееся на нашу Родину несчастье, отступление войск, гибель солдат и мирных граждан. Некоторые были выходцами из районов, оккупированных фашистами. Особенно трудно и больно было разговаривать с такими соотечественниками в первый период войны, когда фашисты быстро продвигались в глубь нашей страны — к Москве, Ленинграду, Сталинграду. Они с болью и надеждой спрашивали, когда же будет остановлено продвижение немцев, когда же начнут изгонять врагов с родной земли. Мало успокаивающего могли мы тогда сказать своим соотечественникам. Объясняли отступление внезапным нападением немцев, тем, что против Советского Союза брошена вся мощь военной машины Германии, Италии, Румынии, Венгрии, Финляндии, используется весь промышленный потенциал Западной Европы. Мы повторяли, что враг будет измотан, остановлен и разбит. Возможно, они и не очень-то верили нашим словам, но все же благодарили нас за то, что мы по душам с ними поговорили и утешили. А некоторые доверчиво добавляли:

— Вы поймите меня, ведь мне не с кем поговорить — дети стали американцами, а вокруг нас живет так много антисоветчиков, они злорадствуют, что Красная Армия отступает. Мне очень тяжело.

Помню, как в середине октября 1941 г. в генконсульство в очередной раз принес деньги в фонд помощи Красной армии пожилой русский мужчина. В беседе со мною он стал выражать опасение, не захватят ли фашисты Москву. На глазах у него навертывались слезы. Он их то и дело вытирал платком и говорил прерывистым, дрожащим голосом. Ругал союзников за политику пассивного выжидания. Я его успокаивал как мог, хотя у самого на душе кошки скребли. В конце беседы земляк встал и сказал:

— После разговора с Вами у меня как будто немного отлегло от сердца. Два дня я чувствовал себя плохо и не ходил на работу. Сейчас пойду.

Потом он поднял голову, остановился и, пристально посмотрев на висевший на стене портрет Сталина, тихо произнес:

— Держись, Иосиф! — повернулся и медленно пошел к выходу, вытирая платком вновь нахлынувшие слезы.

Перед Великой Отечественной войной в США насчитывалось множество эмигрантских организаций, издававших более ста газет на украинском, литовском, русском, армянском и других языках народов СССР. Часть этих организаций и их печатных органов был просоветскими, но большинство все же выступало против Москвы. Успешную работу по украинской и литовской эмиграции, весьма многочисленной и организованной, вели Пастельняк и представитель Литовской ССР Павелас Ратомскис[4].

Они часто встречались с руководителями прогрессивных организаций и снабжали их материалами для печати.

Менее организованная русская эмиграция имела в Нью-Йорке два клуба и издавала три газеты. Прогрессивная эмиграция, состоявшая главным образом из трудового люда, объединялась вокруг газеты «Русский голос», которая поддерживала политику Советского Союза. Интеллигенция — писатели, художники, актеры — группировались вокруг газеты «Новое русское слово», которая имела широкий круг читателей, так как на ее страницах помещались интересные материалы об истории России, ее литературе, искусстве. В мирное время газета имела устойчивую антисоветскую направленность. В годы войны стала перепечатывать некоторые статьи и сообщения из советской периодики, а также публиковала комментарии собственных корреспондентов в духе сочувствия к советскому народу, патриотизма и ненависти к гитлеровской Германии. Газета даже проводила кампанию по сбору средств в помощь Красной Армии.

Только небольшая монархистская группа Рыбакова, издававшая газету «Россия», да русские фашисты-серебрянорубашечники — во главе со своим «фюрером» Вонсяцким без каких-либо изменений продолжали антисоветскую линию и ратовали за поражение Советского Союза в войне. Американские органы правопорядка таким организациям никаких препятствий не чинили.

Однако большая часть эмиграции в эти тяжелый для нашей Родины годы относились к Советскому Союзу, Красной Армии с сочувствием. Но не все лояльные по отношению к своей Родине эмигранты из Советского Союза набирались мужества, чтобы открыто прийти в наше представительство с пожертвованиями. Особенно трудно было тем, кто занимал определенное положение в США. Некоторые боялись последствий и поэтому оказывали помощь Родине тайно.

Всемирно известный композитор, дирижер и пианист Сергей Васильевич Рахманинов несколько раз передавал в генконсульство часть сборов от своих концертов через доверенное лицо. Вместе с деньгами посредник сообщал генконсулу заверения композитора в его искренней преданности и любви к Родине.

В первый год войны наш генеральный консул в Нью-Йорке Евгений Дмитриевич Киселев, большой любитель музыки, установил добрые отношения с деятелями культуры из числа русской и европейской эмиграции. Он не раз устраивал для них скромные приемы. Среди тех, кто, демонстрируя свою поддержку Советскому Союзу, приходил на такие вечера, были всемирно известные дирижеры Артуро Тосканини и Бруно Вальтер, русский композитор Александр Тихонович Гречанинов и советский гражданин Николай Андреевич Малько, бывший главный дирижер Мариинского театра в Петрограде. Иногда на этих приемах играл зять Артуро Тосканини, знаменитый пианист Владимир Горовиц, окончивший киевскую консерваторию, пел выдающийся бас Поль Робсон, выступали и другие артисты. Запомнилось, что на этих приемах Гречанинов всегда плакал, и семидесятисемилетнего композитора уводила дочь из зала приемов со второго этажа в вестибюль и там успокаивала отца.

Рахманинов на эти вечера не приходил. О нем я не раз беседовал с русскими эмигрантами и, в частности, с Николаем Малько, который лично знал Сергея Васильевича с дореволюционных лет по совместным выступлениям в Петрограде и за границей. Картина складывалась такая: Рахманинов болезненно переживал разрыв с Родиной и нападение фашистской Германии на Советский Союз. Но по своей природе он был весьма замкнутым человеком и всегда уходил от разговоров на политические темы, особенно, если они касались Советского Союза. Малько высказывал мысль, что, возможно, Рахманинов не заявлял открыто о своих патриотических чувствах еще потому, что ведущие музыканты на Родине забыли его, ни разу не пытались установить с ним контакт, а тем более пригласить в Россию.

Интересна и история самого Малько. В 1928 году он выехал в заграничную командировку для пропаганды советской музыки. Перед отъездом его принимал нарком просвещения А. В. Луначарский. Находясь за границей, дирижер оставался гражданином СССР и регулярно продлевал свой советский паспорт. Первые пять лет Малько направлял в Москву отчеты о своей деятельности по пропаганде советской музыки. Однако никаких ответов или замечаний оттуда не получал.

— Когда в тридцатых годах начались политические процессы в Москве, — рассказывал Малько, — я посчитал, что советская музыкальная элита, видимо, не захотела поддерживать со мной переписку. Это огорчало меня, но я продолжал оставаться советским гражданином и сейчас, как видите, часто прихожу в консульство…

Рассказывая о Рахманинове, Малько подчеркивал, что ему понятно чувство обиды, которое возникло у великого композитора. Именно она, эта обида, обостренная природной замкнутостью и нерешительностью, не позволила Рахманинову открыто выступить с заявлением в поддержку Советского Союза.

Советский гражданин, эстонский пианист Владимир Падва, пришедший в консульство осенью 1941 г., чтобы продлить свой совзагранвид и внести пожертвования в фонд помощи Красной Армии, сообщил мне, что первого ноября Рахманинов дает концерт в знаменитом зале Карнеги-холл. Падва рекомендовал побывать на концерте и послушать игру великого маэстро. Я последовал доброму совету. Все места в зале были заняты. На концерт пришли в большинстве своем люди состоятельные. В первом отделении Рахманинов исполнял произведения Моцарта, Бетховена, Шумана и Баха. Во втором маэстро играл свои произведения. Запомнилось появление Рахманинова на сцене. Выйдя из-за кулис, он направился к роялю большими, размеренными шагами. Зал встретил его аплодисментами. Подойдя к инструменту, он повернулся лицом к публике, поклонился и, откинув фалды фрака, сел на стул. Расслабленно опустил длинные руки, которые свисали чуть ли не до пола. Закрыв глаза и наклонив голову, замер на несколько секунд, затем, как бы очнувшись, начал играть. На сцене Рахманинов все делал неторопливо, как бы машинально, не проявляя никаких эмоций и признаков того, что он замечает присутствующих в зале. Он играл без нот, легко, слегка раскачиваясь взад и вперед. После каждой пьесы раздавались бурные аплодисменты. Отвечая на них, Рахманинов поднимался со стула, поворачивался к залу, клал ладонь левой руки на крышку инструмента и движением одной лишь головы благодарил публику.

Я сидел в третьем ряду и внимательно рассматривал великого пианиста. Лицо его, продолговатое, землистого цвета, выражало усталость и суровость; нос большой, глаза впалые, тусклые, волосы с проседью коротко подстрижены. Чувствовалось, что он то ли сильно устал, то ли болен, то ли чем-то расстроен. Я испытывал сочувствие и жалость, глядя на изможденного великого артиста. И догадывался, почему у маэстро в тот вечер не было вдохновения и творческого горения, почему у него было унылое, тягостное настроение. Это объяснялось, по-моему, долгой, изводящей его тоской по далекой Родине, которая в то время терпела тяжкие поражения в войне против фашистских захватчиков.

Через два или три месяца волею судьбы я еще раз оказался свидетелем на этот раз необычного музыкального выступления Рахманинова. С малых лет, приученный дедом, я каждую неделю ходил в баню попариться. Делал это иногда и в Нью-Йорке. Однажды пошел в русские бани на углу Второй улицы и Второй авеню. Войдя в большой предбанник, неожиданно услышал стройное хоровое пение на русском языке. Я разделся и лег на лежак, указанный мне банщиком. Оглядел помещение и находившихся там людей. В предбаннике стояло лежаков тридцать, на многих из них сидели завернувшиеся в простыни пожилые мужчины. Они слаженно, профессионально пели русские и украинские песни. На крайнем лежаке спиной ко мне сидел старик и аккомпанировал певцам на гитаре.

Я подошел к стойке бара, заказал стакан пива и поинтересовался у бармена, что это за люди.

— Как, Вы их не знаете? — удивленно спросил тот. — Это же всемирно известный хор донских казаков во главе с его руководителем Сергеем Жаровым.

И указал мне на небольшого роста мужчину, сидевшего рядом с гитаристом. Только тут я разглядел, что гитарист — Сергей Васильевич Рахманинов. Затем бармен сообщил, что хористы частенько наведываются в баню и, когда есть настроение, поют. Изредка сюда приходит Рахманинов, и тогда хор поет под его руководством.

Казаки исполнили несколько песен. Потом хористы затянули «Вечерний звон». И тут Рахманинов, до того тихо подыгрывавший на гитаре, преобразился. Он несколько раз останавливал певцов, энергично и властно указывал, какие места надо петь медленнее, какие быстрее, какие тише, какие громче, требовал выдерживать паузы, соблюдать темп. Он встал, отложил в сторону гитару и стал дирижировать. Видно было, что маэстро во власти вдохновения. Несколько минут он терзал хор своими замечаниями, пока, наконец, позволил исполнить «Вечерний звон» от начала до конца без пауз. Затем маэстро попросил повторить песню еще раз. Каждую фразу, каждое слово песни артисты пели отчетливо, протяжно, какими-то взволновано-трепетными, щемящими душу голосами, в которых слышалась глубокая тоска. Я был потрясен. Столь задушевно, искренне и красиво могли исполнять песню только артисты, покинувшие Родину и осознавшие, как тягостно им жить без нее. Такого проникновенного и красивого пения я больше никогда не слышал. Закончив пение, Рахманинов и хористы оделись, выпили в баре по чарочке водки и вышли в темноту промозглого зимнего нью-йоркского вечера.

Рахманинов умер в конце марта 1946 г. в Калифорнии. Перед смертью он завещал похоронить себя в родных местах под Новгородом. Как мне рассказывал генконсул Киселев, сначала предполагалось, что гроб с прахом композитора будет отправлен на одном из советских торговых судов из Сан-Франциско во Владивосток и далее до предполагаемого места захоронения. Но антисоветски настроенным эмигрантам удалось отговорить жену композитора Наталью Александровну от этого шага. Затем некоторое время в кругах эмиграции говорили о намерении семьи похоронить Рахманинова на русском кладбище в Сан-Франциско. Однако жена и дочери в конце концов приняли решение предать тело земле на кладбище Консико в маленьком городке Вальхалле недалеко от Нью-Йорка.

Не могу не рассказать еще об одном случае, имеющим некоторое отношение к русской эмиграции в Нью-Йорке. На самой фешенебельной улице Нью-Йорка — Пятой авеню — между 59-й и 60-й улицами находился небольшой ювелирный магазин «Старая Русь». В нем продавались изделия из золота, драгоценных камней и фарфора. Это были большей частью предметы, ранее принадлежавшие царскому двору, княжеской знати, фабрикантам. Магазин держал некий А. Золотницкий. Один квартал отделял магазин от советского генконсульства, и мы каждый день проходили мимо него. У его витрины всегда стояло несколько человек, рассматривающих уникальные драгоценности.

Через 3–4 месяца после нападения фашистской Германии на Советский Союз хозяин магазина неожиданно выставил на витрину небольшую картину «Русские казаки в Берлине, 1814 год», под которой на ватмане черной тушью было написано: «Повторится ли история?». Всем, кто здесь останавливался, бросался в глаза большой знак вопроса.

Интересно было наблюдать, как реагировали американцы, рассмотрев картину и прочитав надпись. В 1941 — начале 1942 г. большинство прохожих скептически улыбались, не веря, что такое может произойти. Постепенно витрина стала привлекать все большее внимание, вызывать горячие дискуссии, особенно в дни окружения и уничтожения армии Паулюса под Сталинградом. Некоторые открыто утверждали, что история повторится, только вместо казаков первыми в Берлин придут советские танкисты. Другие придерживались иного мнения. О картине «Русские казаки в Берлине» газета «Нью-Йорк таймс» поместила короткую заметку, что привлекало еще больше людей к витрине магазина Золотницкого.

После победы советских вооруженных сил на Курской дуге летом 1943 г. американцы, останавливавшиеся перед картиной, комментировали: «Теперь все ясно. История повторяется». Но как-то раз один прохожий возразил, подчеркнув, что произойти это сможет лишь в том случае, если союзники откроют второй фронт в Европе: Советский Союз в одиночку с Гитлером не справится. Раздался дружный смех, и я помню такую реплику: «Союзникам нужно торопиться, а то русские не только в Берлин, но и в Париж опять придут».

В последние дни войны, когда каждому стало ясно, что первыми в Берлин войдут советские войска, прохожие останавливались возле витрины все реже, некоторые с явным недовольством смотрели на картину и на их лицах можно было прочесть сожаление и немой вопрос: «Почему же не американцы первыми войдут в Берлин?» Девятого мая 1945 г. Золотницкий убрал картину.

4. Борьба за открытие второго фронта

В годы Второй мировой войны в США проводилось множество различных митингов, устраиваемых политическими, профсоюзными, женскими, молодежными и различными эмигрантскими организациями. Главной их целью была моральная и материальная поддержка военных усилий советского народа и требования к союзникам открыть второй фронт в Европе. Американцы, не одурманенные антисоветской пропагандой и сознававшие, что фашизм является врагом всего человечества, требовали, чтобы США и Англия вели более активные военные действия против Германии.

Во время митингов обычно собирали пожертвования в фонд помощи Красной Армии. На некоторых митингах выступал посол Советского союза, генеральный консул или специально приезжавшие из СССР видные общественные деятели. Любили слушать писателей Илью Эренбурга и Константина Симонова, народного артиста СССР Соломона Михоэлса, Героев Советского Союза снайперов Людмилу Павлюченко и Владимира Пчелинцева, секретаря Московского комитета комсомола Николая Красавченко. Их яркие, страстные речи оказывали влияние на американское общественное мнение. На таких крупных митингах иногда присутствовали представители правительства США, а также финансовых магнатов — Рокфеллера, Дюпонов, Мелонов и др. Они, не говоря об открытии второго фронта и разгроме фашизма в ближайшее время, выступали за необходимость координации действий союзников, подтверждали готовность помогать СССР. Иногда прямо там, на трибуне, передавали от имени своих корпораций чеки на суммы в 50-100 тысяч долларов в фонд помощи Советскому Союзу. Для них это были, в общем-то, мизерные суммы, ибо война приносила им миллиардные прибыли.

Во время войны, представляя генконсульство, мне пришлось много раз выступать на митингах и собраниях в Нью-Йорке, Филадельфии, Бостоне, Буффало, Кливленде, Провиденсе, Трентоне и в ряде небольших городков с преимущественно рабочим и шахтерским населением. Я рассказывал, как советские Вооруженные Силы громят зарвавшегося врага, уничтожая миллионы фашистских солдат и его военную технику. Говорил о самоотверженной работе тружеников тыла — мужчин, женщин, подростков, которые в тяжелых условиях работали круглосуточно, обеспечивая Красную Армию всем необходимым. В своих речах мы, советские представители обычно благодарили американцев за оказываемую советскому народу столь необходимую материальную помощь. Одновременно мы отмечали, что самой большой помощью для советского народа было бы скорое открытие давно запоздавшего второго фронта на северо-западе Европы. Как правило, американцы одобрительно встречали наши выступления. Каких-либо эксцессов не было. Особенно мне запомнились две встречи при не совсем обычных обстоятельствах.

Радиовещательная компания Си-Би-Эс прислала письмо генконсулу с просьбой направить советского представителя для программы «Воюющие союзники», в которой должны были принять участие также представители США, Великобритании и Франции. Генконсул поручил мне представлять нашу страну.

Через несколько дней состоялась репетиция, на которую я пришел, выучив наизусть пятиминутную речь. Ведущий программы и четыре представителя воюющих союзников сели за стол. В зале, рассчитанном на тысячу двести человек, находились около тридцати мужчин и женщин, которые должны были вечером стать инициаторами оваций.

Ведущий произнес вступительную речь и предоставил первое слово представителю Франции, потом — Англии. Перед началом их выступлений исполнялись национальные гимны — «Марсельеза» и «Боже, храни короля». Когда ведущий назвал мою фамилию, я подошел к трибуне. В этот момент из динамика вместо ожидаемого гимна Советского Союза — «Интернационала» — полилась мелодия «Дубинушки». Меня всего передернуло. Повернувшись к ведущему, я спросил, почем не исполняют советский гимн. Он ответил, что у них нет пластинки и что они решили пустить популярную русскую народную песню. Я отошел от трибуны и заявил, что без исполнения гимна моей страны выступать не могу, и покинул студию.

Шел пешком, чтобы успокоиться. По дорогое все думал о том, как же не любят нашу страну американские реакционеры. Через двадцать минут я был в генконсульстве. Дежурный передал мне, чтобы срочно зашел к шефу. Когда я вошел в кабинет Киселева, там находилась женщина — представитель компании Си-Би-Эс. Она приехала на автомашине и уже сообщила генконсулу в дипломатической форме, что я отказался от выступления и тем самым поставил под угрозу срыва важную политическую программу радиостанции. Не скрывая досады, я рассказал Киселеву, как все было, и предложил не участвовать в передаче. Ген-консул заметил, что Си-Би-Эс уже принесла извинения по поводу происшедшего, что в студии нашли нужную пластинку и просят, чтобы советский представитель пришел на репетицию сейчас, так как о предстоящей передаче уже объявлено во всех газетах. Евгений Дмитриевич сказал американке, что он полностью одобряет мои действия, потому что мы не можем допустить даже малейшей дискриминации советского народа, несущего основную тяжесть борьбы с фашизмом. Вечером мы собрались за десять минут до начала программы. Американец и англичанин словом не обмолвились о случившемся на репетиции, а француз, пожав мою руку, одобрил мой поступок и сказал, что в данной ситуации он сделал бы то же самое.

Летом 1944 г. после Курской битвы редакция газеты «Новое русское слово» прислала генеральному консулу приглашение посетить собрание читателей, на котором в торжественной обстановке будет вручен чек на пятьдесят тысяч долларов для передачи Советскому правительству. Генконсул Киселев ответил, что он, к сожалению, из-за большой занятости не может лично воспользоваться их любезным приглашением, но вместо него обязательно прибудет другой представитель консульства. И назвал мою фамилию.

В назначенное время я пришел к русский клуб на западной стороне Манхэттена, в районе 140-х улиц. Перед входом в здание меня встретил молодой человек, который после любезного приветствия сказал:

— Если Вы не возражаете, то я хотел бы вас представить трем князьям, конечно, бывшим, которые приняли активное участие в сборе средств и подготовке сегодняшнего собрания.

Я не возражал. Мы вошли в здание, сняли пальто, и молодой человек провел меня в комнату, где находились князья и еще три-четыре человека из руководства «Нового русского слова». Все встали. В комнате был накрыт стол — бутерброды и бутылка смирновской водки. Справа от меня около стены стояли три старика. Один из них в царской военной форме. Я сразу догадался, что это и есть князья, и подумал: «Как же я буду их называть — господин, князь, мистер?» Первым мне представили князя Разумовского. В форме царского генерала, старый, белый как лунь, морщинистый, он стоял прямо, руки по швам, с высоко поднятой головой. На его груди было много начищенных до блеска царских орденов и медалей. Здороваясь с ним за руку, я произнес:

— Здравствуйте, рад с Вами познакомиться.

Князь, судя по всему, тоже волновался перед, возможно, первой в его жизни встречей с советским человеком, и не знал, что ответить. Он наклонил голову, потом слабым старческим голосом сказал:

— Здравствуйте, здравствуйте…

И замешкался. Чувствовалось, что князь не знает, как меня назвать — то ли «господином», то ли «товарищем».

Второй князь — плотный, подтянутый, седоватый мужчина лет шестидесяти пяти, в темно-сером костюме, спокойно поздоровался, назвал меня «мистером», произнеся это слово чисто по-английски. Его взгляд говорил о том, что, хотя он и пришел сюда, но это еще не означает, что он все одобряет в СССР.

Третий князь оказался самым молодым. Полнеющий, только начинающий седеть, высокого роста, красивый мужчина. Когда я сделал шаг в его сторону, он стоял со сдержанной улыбкой, сложив руки в замок на животе и вращая большими пальцами один вокруг другого. Как только наши взгляды встретились, он, оставаясь в той же позе, неожиданно для меня сам себя представил:

— Бывший князь Владимир Кудашев. В настоящее время никаких препятствий большевикам не чиню.

Все громко рассмеялись, а Кудашев, сдержанно улыбаясь, подал мне руку. Тут же бразды правления перешли к нему. Он сказал, что по русскому обычаю гостя встречают угощением и предложил выпить всем по рюмке русской водки.

— За скорую победу нашей Родины над фашистской Германией!.

Пока другие продолжали закусывать, он сообщил мне намеченный порядок собрания. Все присутствующие в комнате идут в зал и садятся на сцене за стол президиума, я — рядом с князем Разумовским, являющимся дальним родственником фельдмаршала Голенищева-Кутузова. Будут два кратких выступления от русской колонии, а после вручения чека они хотели бы, чтобы несколько слов сказал я. По окончании официальной части состоится концерт самодеятельности.

Мы прошли в небольшой заполненный до. отказа зал. Кудашев открыл собрание и произнес краткую вступительную речь. После него слово взяла одна писательница. к сожалению, память моя не сохранила ее фамилию. Она страстно говорила о чувстве негодования, охватившем русскую колонию, когда Гитлер напал на Россию, и о том, что эмигранты, как истинные патриоты, все «распри позабыв», стали вести работу по оказанию помощи героическому русскому народу, чтобы хоть на малую толику умерить его страдания. В конце выступления она вручила мне чек на собранные деньги. Речь писательницы была доброжелательной, патриотической, но она избегала произносить слова «советский» и «Красная армия». Советский Союз она называла Россией.

По окончании официальной части члены президиума спустились в зал и у строились в первом ряду, я — рядом с князем Кудашевым. Начался концерт самодеятельности. Играл небольшой оркестр русских народных инструментов, выступали хор и солисты — главным образом дети эмигрантов, никогда не видевшие отечества своих родителей и знавшие его только по книжкам и рассказам взрослых. Они с душой пели русские народные песни. Мне понравилось их исполнение, и я искренне аплодировал артистам. Потом конферансье объявил следующий номер — русскую народную песню «Бублики» — и назвал исполнителей. Зал замер в ожидании чего-то необычного. На сцену вышли парень с девушкой в русских национальных костюмах и стали танцевать под аккомпанемент гармошки. Танцуя, выступавшие напевали куплеты с антисоветским душком. Я повернулся к князю Кудашеву и спросил:

— Это что, специальный номер для советского гостя?

Кудашев задал встречный вопрос:

— А вам это не нравится?

— Это же антисоветчина, — ответил я.

Тогда князь взобрался на сцену, встал между исполнителями и, махая руками, недовольным голосом сказал:

— Вы, глупцы, прекратите свои нечестивые песни и пляски! Прекратите, прекратите! Вы оскорбляете соотечественников, сражающихся с нашим злейшим врагом.

В зале раздались аплодисменты. Вначале робкие, они быстро перешли в овацию, в которой потонули отдельные неодобрительные голоса. Куплетисты исчезли за кулисами. Когда мы выходили из зала, Кудашев стал заверять меня в том, что он не знал о подготовке «нечестивого» номера, иначе он уговорил бы организаторов не показывать его. Я поблагодарил князя за его благородство и за то, что он взял на себя смелость остановить куплетистов.

— Это была просто реакция порядочности с моей стороны по отношению к Родине, — заметил князь. — Вы знаете, все русские эмигранты сейчас ходят с высоко поднятой головой, победы Красной Армии над казавшимся несокрушимым гитлеровским вермахтом морально возвысили всех русских, и это чувствуют даже американцы.

Представительская деятельность — подготовка речей, поездки в разные города, выступления и присутствие на митингах и собраниях — требовала большого напряжения сил, отнимала много времени. Но польза от нее была несомненная — она давала возможность находить друзей Советского Союза, которые могли оказать важную секретную помощь, а также пополняла мои знания, обогащала опыт общения с иностранцами, что немаловажно для успешного ведения разведки. Тогда я четко понял: только постоянное и добросовестное выполнение официальной работы способствует успешному осуществлению разведывательных заданий. И наоборот, пренебрежение обязанностями по «прикрытию» отрицательно сказывается на разведывательной деятельности.

Глава III

Разведывательная деятельность

1. Состав резидентуры

В 1941 г. в резидентуре насчитывалось 13 человек, включая трех технических сотрудников. В годы войны возможности заменять разведчиков регулярно, как в мирное время, не было, и они работали бессменно по 4–5 лет. Так случилось, что в Нью-Йорке часто менялись резиденты. Они были самыми активными разведчиками, об их деятельности становилось известно противнику, и им приходилось покидать страну. В те годы резидент обычно считался не только начальником, но и ведущим разведчиком. Он проводил особо важные вербовки и имел на связи наиболее ценных агентов. Полагалось, что только активно работающий резидент мог правильно руководить подчиненными ему людьми, быть для них авторитетом в оперативных вопросах. Действительно, личный пример руководителя резидентуры психологически сильнее воздействовал на молодых разведчиков, чем слова, и побуждал их энергично включаться в разведывательную работу.

До конца апреля 1941 г. резидентуру в Нью-Йорке возглавлял Гайк Бадалович Овакимян, в прошлом научный сотрудник, доктор химических наук. Он прекрасно знал Соединенные Штаты и хорошо владел английским языком. По прикрытию Овакимян являлся инженером-консультантом АМТОРГа. Он сумел завербовать нескольких агентов для научно-технической разведки, которые успешно действовали долгие годы и после его отъезда из США. В апреле 1941-го он был арестован сотрудниками ФБР на месте встречи с одним из его агентов, который, как выяснилось впоследствии, оказался провокатором, на жаргоне разведчиков, «подставой».

Овакимяна выпустили под залог 50 тысяч долларов, и над ним должен был состояться суд. Но после нападения фашистской Германии на СССР по указанию президента Рузвельта провалившегося резидента судить не стали, и в начале июля он вернулся в СССР.

Затем резидентом назначили опытного разведчика Василия Михайловича Зарубина, на которого Центр возложил ответственность за организацию разведывательной работы не только в Нью-Йорке, но и в Вашингтоне. Позднее я узнал, что перед отъездом в США Зарубина вместе с начальником разведки Павлом Михайловичем Фитиным принимал Сталин. По его мнению, главные усилия резидентура в США должна была направить на то, чтобы помочь выиграть войну. Сталин поставил конкретные задачи:

— следить, чтобы Черчилль и американцы не заключили с Гитлером сепаратный мир и все вместе не пошли бы против Советского Союза;

— добывать сведения о военных планах Гитлера в войне против СССР, которыми располагают союзники;

— выяснять секретные цели и планы союзников в этой войне;

— пытаться узнать, когда западные союзники собираются в действительности открыть второй фронт в Европе;

— добывать информацию о новейшей секретной военной технике, создаваемой в США, Англии и Канаде.

Сталин также отметил, что советское правительство заинтересовано в получении секретной информации и по многим другим вопросам. Главное — приблизить разгром фашистской Германии и сорвать тайные планы союзников относительно послевоенного устройства мира.

Когда Василий Михайлович прибыл в Нью-Йорк, ему исполнилось 47 лет. Среднего роста, полнеющий блондин с редкими волосами, которые он зачесывал назад, всегда носил очки в белой металлической оправе. Обладал недюжинной физической силой, прекрасно играл в теннис. Большой жизнелюб, в компании — заводила, любил петь, хорошо играл на разных музыкальных инструментах. Его серые глаза всегда были немного воспалены от постоянной многочасовой работы и чтения огромного количества материалов. Умел слушать собеседника. Обладал чувством юмора, любил хорошую шутку. С подчиненными держался демократично. Требовал, чтобы его сотрудники были инициативными, смелыми, даже отчаянными. «Смелость города берет», — часто поучал он молодых разведчиков. Он не любил иметь дело с серенькими, боязливыми людьми, которые весь свой ум направляют на то, чтобы доказать, что условия-де не позволяли выполнить трудное задание.

Несмотря на постоянную загруженность, Зарубин находил время беседовать с начинающими «охотниками за секретами», особенно с теми, которые только что включались в оперативную работу. Он очень ценил в них самостоятельность, инициативу и творческий подход к делу. Беседуя или читая отчеты о проведенных мероприятиях, радовался и одобрял, когда молодой сотрудник в силу изменившейся обстановки или появления новых, ранее неучтенных обстоятельств, инициативно и умело сам вносил коррективы в ранее намеченные планы, и наоборот, выговаривал тем, кто в своих действиях слепо придерживался утвержденных проектов, несмотря на то, что сложившаяся ситуация требовала внесения изменений.

Сильной стороной резидента мы считали его огромный опыт оперативной работы, в том числе в нелегальных условиях, и его блестящий профессионализм. Он имел много связей среди иностранцев, успешно вербовал агентов. Лично работал с самой важной агентурой. Беседы, указания, товарищеская критика Зарубина, а самое главное — его практическая деятельность помогали развить у молодых сотрудников самостоятельное оперативное мышление, воспитывали сознательное отношение к работе, желание отдать все силы. и знания для успешного выполнения поставленных задач.

Проявляя огромную активность, Зарубин, видимо, не всегда уделял достаточного внимания зашифровке своих действий. Его деятельность стала известна ФБР, и в конце 1943 г. его объявили «персоной нон грата». Он вынужден был выехать в СССР.

По оценке Центра, под непосредственным руководством генерал-майора Зарубина нью-йоркская резидентура проникла в правительственные учреждения и на военно-промышленные объекты США. Это позволило разведке получить ценную документальную информацию, касавшуюся новейших видов оружия, военно-политических планов, в том числе послевоенного переустройства мира. За заслуги перед Родиной Зарубин был награжден орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды и знаком «Почетный сотрудник государственной безопасности», многими медалями. Умер он в 1972 г.

Центр долго не мог прислать на место Зарубина равноценную фигуру. Обязанности резидента исполняли сотрудники, которые не обладали большим оперативным опытом, умением ладить с людьми. А это было так нужно, ибо условия для советской разведки в Соединенных Штатах ухудшались с каждым месяцем.

Около года резидентом оставался Степан Апресян. В органы разведки он пришел в 1932 году. В Нью-Йорк Апресян приехал в возрасте 35 лет. Сотрудники резидентуры уважали его за эрудицию и добрый, покладистый характер. Его старший брат, нарком внутренних дел одной из среднеазиатских республик, в 1938 году был арестован и расстрелян. Степан тоже угодил под арест. Через год брата посмертно реабилитировали.

Апресяна тут же освободили и вновь направили в разведку. Он был талантливым лингвистом. Иностранные языки изучал неимоверно быстро, за три-четыре месяца, и знал их множество, включая такие трудные, как финский, турецкий, арабский. Оперативные документы составлял великолепно: с точки зрения логики, стиля и грамматики они считались безукоризненными.

На связи у Апресяна находился агент, встречи с которым для него стали мучением. Расстрел брата, месяцы, проведенные в тюрьме, видимо, не прошли для Степана бесследно. Он стал болезненно нерешительным, за несколько дней до встречи с агентом начинал нервничать. Это состояние отражалось на всем его облике и действиях. Степан весь уходил в себя, невнимательно слушал собеседника. В ходе проверки перед встречей беспокойно осматривался кругом, быстро, почти бегом, семимильными шагами передвигался по улицам.

В 1945 г. Степан Апресян был отозван в Москву. В центральном аппарате он проработал до пенсионного возраста и вышел в отставку. Затем поступил на работу редактором в Издательство литературы на иностранных языках, где его очень ценили. Когда в Праге начал выходить журнал «Проблемы мира и социализма», Апресяна пригласили туда. Много лет он жил в Чехословакии, считался незаменимым сотрудником, так как отлично редактировал издания на многих иностранных языках.

В резидентуре я чаще всего сталкивался по работе с Р. Л. Квасниковым, А. А. Яцковым, К. А. Чугуновым, С. М. Семеновым, М. А. Шаляпиным. Этих очень разных людей объединяло одно — все они были беззаветно преданы разведке и нашей Родине.

Для меня было весьма поучительно наблюдать, как они строили свой рабочий день. Их отличали организованность, трудолюбие, умение использовать каждую минуту для дела. Я часто обращался к ним за помощью, старался перенять все положительное. В целом они сыграли большую роль в моем формировании как разведчика, поэтому хочу кратко рассказать о них.

В начале 1943 г. в резидентуру прибыл заместитель резидента по научно-технической разведке Леонид Романович Квасников. Он родился в 1905 году в семье железнодорожника. Работал строителем, помощником машиниста и машинистом. Окончил институт, по специальности инженер-механик. Три года учился в аспирантуре. В 1938 году его взяли на работу в Иностранный отдел НКВД. Он стал одним из основателей научно-технического направления внешней разведки. Находясь в резидентуре до конца 1945 г., проявил себя способным руководителем. Много времени уделял работе с подчиненными, глубоко и детально разрабатывал оперативные мероприятия, что во многом способствовало успеху разведчиков. Квасников считался умелым конспиратором. Особенно большое значение он придавал организации надежной скрытой связи с агентурой. Он приучил сотрудников беседовать с ним в резидентуре шепотом, не называть фамилии, псевдонимы и другие данные на лиц, о которых шла речь, а писать все это только на бумаге и требовал, чтобы так делали его собеседники. Под руководством Квасникова резидентура сумела добывать важные разведывательные материалы по использованию энергии атома в военных целях, по авиации и реактивной технике, по радарам, компьютерам и другой электронной аппаратуре.

В центральном аппарате Л.Р. Квасников в течение 15 лет являлся начальником научно-технической разведки. За успешную работу он был награжден шестью орденами Советского Союза. Ему было присвоено звание Почетного сотрудника Службы внешней разведки.

Умер Леонид Романович 15 октября 1993 г.

В июне 1996 г. Л.Р. Квасникову посмертно было присвоено звание Героя Российской Федерации.

Тридцатилетний Семен Маркович Семенов прибыл в США в 1938 году. Около двух лет проучился в Массачусетском технологическом институте, после чего его направили на работу инженером в АМТОРГ в Нью-Йорке. За время учебы в институте хорошо изучил английский язык и американскую действительность. Маленького роста, с утиным носом и большими глазами, которые при разговоре с собеседником медленно вращались, как параболические антенны, он быстро сходился с людьми. Вид у него был солидный, и он вполне походил на средней руки американского бизнесмена. Семенов легко устанавливал контакты с американцами и иностранцами, умело разрабатывал и вербовал их. Он поддерживал хорошие деловые отношения с агентами и искусно руководил ими, хотя на связи у него были весьма трудные и неуживчивые «секретные помощники».

В 1943 г. я помогал Семенову в работе с агентурой: принимал от него документальные материалы, которые он поучал от агентов, доставлял их в резидентуру, фотографировал, а затем возвращал их ему, когда явка завершалась. Отснятые пленки я проявлял, внимательно прочитывал их, составлял аннотацию, которую Семенов потом включал в отчет о встрече с агентом для отправки в Центр. На следующий день он обычно приходил в генконсульство, где я передавал ему пленку с материалами, а он в свою очередь рассказывал мне в общих чертах, как прошла очередная встреча. Это было весьма полезное партнерство. Семенов остался доволен моей помощью, которая освобождала его от лишней траты времени, а главное, избавляла от частого посещения генконсульства и повышала продуктивность работы. Я же был благодарен ему за то, что он щедро делился со мной своим опытом.

Запомнились мне его рассказы о работе с агентом по кличке «Хват». Опытный химик, он трудился на одном из заводов компании Дюпон, передавал нам материалы по нейлону и новейшим видам пороха. Был до мозга костей аполитичным человеком. Свое кредо он неоднократно формулировал так: «Для меня одинаковы демократы, республиканцы, фашисты, коммунисты. Я встречаюсь с Вами потому, что мне нужны деньги, чтобы построить дом, дать образование дочери, хорошо ее одеть и удачно выдать замуж».

«Хват» приходил на встречу и, показывая пакет с материалами обычно заявлял:

— Давай тысячу долларов, тогда получишь.

В ответ Семенов спокойным тоном отвечал, что он не может платить такие большие деньги, не показав сначала «кота в мешке» специалистам и не получив их заключения: представляют ли документы для нас интерес или нет. Торг обычно занимал минут двадцать-тридцать. В итоге договаривались, что Семенов немедленно выдает аванс в две сотни долларов, а через четыре часа возвратит материалы с дополнительной суммой в зависимости от ценности сведений. «Хват» сердито ворчал, но соглашался с предложением, ибо не хотел возвращаться домой с пустыми руками. В то время, как я обрабатывал материалы, Семен Маркович за ужином в ресторане проводил с агентом беседу. Когда «Хвату» возвращали документы, то дополнительно в конверте вручались двести или триста долларов. Получив в общей сложности в два раза меньше, чем он первоначально заламывал, агент приходил в ярость:

— Вы обманщики, жулики, бандиты, прохвосты. Я прекращаю с вами все отношения!

И быстро удалялся. Разведчик, догоняя агента, на ходу старался успокоить его и повторял ему условия очередной встречи через месяц, но агент, казалось, никак не реагировал на это.

Семенов рассказывал, что после встреч с «Хватом» он приходил домой вконец измотанным и в течение многих часов не мог успокоиться, так как не знал, придет агент на очередную встречу или нет. Но тот приходил, и все начиналось сначала.

На мое замечание, что, может быть, следовало платить «Хвату» столько денег, сколько он просил, чтобы улучшить отношения с ним и избежать нервотрепки, Семенов ответил:

— Во-первых, «Хват» — рвач, и, во-вторых, — это самое главное, — Квасников и я считаем, что если мы будем выплачивать агенту большие гонорары, то он быстро построит дом, накопит денег и прекратит сотрудничать с нами…

Центр такую позицию в работе с «Хватом» одобрял.

В конце 1943 г. Семенов обнаружил за собой усиленное наружное наблюдение. Он перестал выходить на встречи с агентурой. Однако слежка не прекращалась. По указанию Центра Семенов был отозван в Москву после пятилетней активной деятельности в США. Впоследствии его командировали во Францию, где он успешно вел разведывательную работу.

В 1953 г. Семенов был уволен из разведки без пенсии. Причиной его увольнения послужили следующие обстоятельства. В это время в МГБ проводили чистку, прежде всего от лиц еврейской национальности, а он был евреем. К тому же, когда же стало известно, что агент Гарри Голд, который долгое время находился на связи у Семенова и которого он рекомендовал в качестве связника к нашему очень ценному агенту, оказался предателем.

Более десяти лет Семенов работал переводчиком. в издательстве «Прогресс». Вскоре после прихода к руководству КГБ СССР Ю. В. Адропова Семенову назначили персональную пенсию. Семенов умер в 1986 г.

Активным сотрудником нью-йоркской резидентуры был мой однокашник по разведывательной школе Анатолий Антонович Яцков. В семнадцатилетнем возрасте он приехал в Москву, работал чернорабочим на стройке, затем слесарем, жил в бараке. В 1937 г. окончил Московский полиграфический институт.

В США Яцков приехал, зная лишь французский язык, но благодаря способностям и упорстве очень быстро, за какой-нибудь год, выучил английский. Каждый день он вел прием посетителей. Так же, как и я, был определен на научно-техническое направление резидентуры. Кроме того, он выполнял ряд заданий резидента по другим линиям. К разведывательной работе относился серьезно, все аспекты предстоящих встреч с агентами всесторонне продумывал. Ум у него был острый, мысли оригинальные. Яцков завербовал агента «Девина», который работал с нами около 20 лет, передав нам много ценных материалов.

Анатолий вел работу с важными агентами, которые передавали ценнейшую информацию по созданию в США первых атомных бомб. Работа велась через связников, с которыми Яцков встречался в городе. Некоторая часть копий документов передавалась в тайнописи, и Яцкову приходилось долго возиться с реактивами, а затем разгадывать проявившийся английский текст, в котором нередко трудно было прочитать не только отдельные буквы, но и целые слова. Во второй половине 1946 г. Яцков несколько месяцев исполнял обязанности резидента. Прямо из Нью-Йорка он был переведен в парижскую резидентуру. В послевоенный период Яцков занимал руководящие должности в разведки, выезжал в командировки на оперативную работу в страны Западной Европы. Затем возглавлял один из факультетов в Краснознаменном институте КГБ СССР имени Ю. В. Андропова. На всех участках работы Яцков успешно справлялся с поставленными перед ним задачами, проявил себя опытным руководителем, чутким воспитателем, принципиальным и скромным человеком.

За успешную работу в разведке Яцков награжден четырьмя орденами СССР. Скончался Анатолий Яцков 26 марта 1993 г.

В 1996 г. Яцкову посмертно было присвоено звание Героя Российской Федерации.

По политической линии активно действовали два молодых сотрудника нашей нью-йоркской точки, Константин Алексеевич Чугунов и Михаил Александрович Шаляпин.

Чугунов — небольшого роста, со вздернутым носом. Глаза глубокие, темно-голубые. Не по годам серьезный, собранный, осторожный, аккуратный. Во время выступлений или бесед мысли излагал неторопливо, логично, убедительно. Говорил всегда по делу. Он прекрасно владел английским языком, хорошо знал оперативную обстановку, проблемы внутренней и внешней политики США, расстановку политических сил. Возвратившись со встречи, немедленно садился за изучение полученных материалов, подготовку телеграмм, написание отчета и оперативных писем. Все его материалы были обстоятельными по содержанию, аккуратными по форме. Резидент подписывал их почти без исправлений.

Шаляпину в 1941 г. исполнилось 26 лет. Выше среднего роста, худощавый, подтянутый; глаза голубые, взгляд серьезный. Настроение у него резко менялось от гневно-сердитого к радостно-веселому. По своему характеру Шаляпин — полная противоположность Чугунову: не мог контролировать и скрывать свои чувства, был импульсивным, резким, нетерпеливым, курил беспрестанно. Очень любил рискованные операции. Пунктуально выполнял указания резидента. Хотя по своему интеллектуальному развитию он уступал Чугунову, но благодаря рвению, неукротимой жажде добиться результатов работал быстро и успешно. Обладал способностью моментально схватывать суть проблемы и решительными, порою, казалось, неоправданно рискованными действиями добивался успеха. Шаляпину легко давались иностранных языки. Поэтому впоследствии его командировывали в разные страны. Везде он работал продуктивно, вербовал ценную агентуру. С годами, однако, он пристрастился к вину, что больше всего противопоказано разведчику. Увлечение спиртным послужило причиной преждевременного увольнения его в отставку.

В резидентуре я несколько раз встречал ладно сложенного, красивого молодого блондина. Позднее я узнал, что это наш разведчик Виктор Александрович Лягин, работавший инженером в АМТОРГе. Он запомнился мне тем, что порой подолгу молча сидел в углу комнаты и напряженно о чем-то думал. Товарищи говорили, что Лягин крайне болезненно переживал наши неудачи на фронте. Вскоре, неожиданно для нас, он незаметно исчез — уехал в Москву. А через пару лет из газет мы узнали, что Лягин успешно руководил нелегальной разведывательно-диверсионной резидентурой в тылу немецкий войск. Пятого ноября 1944 г. ему было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Своими сослуживцами по нью-йоркской резидентуре трудных военных лет я с полным правом могу только гордиться…

2. Включение в разведывательную деятельность

Как я уже отмечал, до начала Великой Отечественной войны американская контрразведка весьма активно действовала против советских учреждений и их сотрудников, используя все имеющиеся в ее распоряжении средства: наружное наблюдение, агентуру и оперативную технику. Сотрудники резидентуры часто видели, что за ними с утра до вечера велась слежка. В их служебные и домашние телефонные аппараты вмонтировались устройства, которые позволяли ФБР подслушивать не только разговоры по телефону, но и вообще все, что говорилось в комнате, фиксировать любые, даже незначительные шумы.

В декабре 1941 г., когда США вступили в войну против Японии, а затем против Германии и Италии, ФБР все силы бросило на борьбу с разветвленной шпионской сетью разведок этих государств. В разных городах США располагались более 50 консульств Германии, Японии, Италии; кроме того, сотни представительств фирм этих стран, а также многомиллионная армия эмигрантов. ФБР в течение нескольких месяцев интернировало многих японцев, проживавших в США, арестовало сотни агентов вражеских разведок. В силу этих причин американская разведка в тот период мало работала против советских представителей. Однако сотрудники нашей резидентуры заметили, что ФБР возобновило свою активность против них после разгрома фашистских войск под Сталинградом. На близлежащих к советским представительствам улицах постоянно находились автомашины с сотрудниками службы наружного наблюдения. Наши работники выявляли «наружку» во время поездок на городском транспорте, а также при передвижении по городу пешком — у разведчиков личных автомобилей тогда не было: в резидентуре имелась лишь одна машина, которой пользовались резидент и его заместитель.

Заместитель резидента по научно-технической разведке Квасников уделял постоянное внимание изучению работы бригад наружного наблюдения ФБР за нами. Каждая его беседа со мною всегда начиналась словами:

— Ну, как дела, Саша? Ходит ли за тобой «наружка»?

И, если я кивал головой, мол, замечаю ее, он просил подробно рассказать, когда, где, при каких обстоятельствах я оказывался под наружным наблюдением и рекомендовал вести себя в таких случаях спокойно, естественно, не давая понять противнику, что заметил его. Одновременно Квасников советовал под благовидными предлогами днем и вечером два-три раза выйти в город, проехать на автобусе, метро, походить по магазинам, зайти в кино либо по делам генконсульства в американские учреждения. Это, по его мнению, помогало выявить слежку и изучить ее методы.

В бригадах наружного наблюдения в 1943 году работало много молодых, неопытных сотрудников, которых наши разведчики легко обнаруживали с помощью нехитрых приемов. Филеры, очевидно, набирались из числа молодых мужчин в небольших городах и после двух-трех-месячной подготовки начинали работу против нас. Сразу было видно, что они провинциалы: стиль одежды, виновато-вороватый взгляд и неуклюжие манеры. Когда они обнаруживали, что мы заметили их, терялись и не знали, что им делать. Отворачивались и смотрели в сторону или быстро заходили в первый попавшийся дом.

Был случай, когда я, переходя тихую улицу, стал приближаться к «наружнику», которые шел по противоположной стороне. Тот, увидев меня, попытался нырнуть в первую же дверь, но она оказалась на замке. Он сконфуженно бросил взгляд на меня и побежал в обратную сторону. Если я заходил в магазин, кафетерий, ресторан, то один из сотрудников бригады также появлялся там и, пытаясь замаскировать свои намерения, наблюдал за мной. Когда я садился в автобус, кто-либо из филеров тоже в него заходил вслед за мной, а остальные сопровождали нас в машине, которая следовала в непосредственной близости сзади или сбоку от автобуса, так, чтобы ее не было видно.

Часто я обнаруживал наружное наблюдение, спускаясь в метро или уже стоя на платформе. Опасаясь, что я сяду в поезд и они потеряют след, филеры почти бегом спускались по лестнице. На платформе я обычно старался занять такое место, где бы им было трудно обнаружить меня: за колонной, у стенки, среди толпы, ожидавшей поезд.

Иногда случалось, что на тихой станции метро находились только я и бригада наружного наблюдения. В таких случаях я обычно начинал думать о чем-то приятном, улыбался или, расхаживая вдоль платформы с беспечным видом, напевал мотив модной американской песенки, показывая таким образом, что я не обращая никакого внимания на слежку.

Скромный стажер генконсульства СССР в Нью-Йорке А. Феклисов (под псевдонимом Фомин) в действительности был разведчиком и во время войны руководил группой важных агентов

Разведчик А. Яцков (под псевдонимом Яковлев) также работал в генконсульстве и успешно вел разведывательную деятельность по добыванию совершенно секретных материалов о создании американской атомной бомбы

Л. Квасников был руководителем научно-технического направления советской резидентуры в Нью-Йорке, после войны возглавлял научно-техническую разведку КГБ СССР

Клаус Фукс, задержанный британскими властями 2 февраля 1950 года

Мортон Собелл, задержанный 23 августа 1950 года в аэропорту г. Ньюарка по обвинению в шпионаже

Мортон Собелл, приговоренный к тридцати годам тюремного заключения

Гарри Голд

Элизабет Бентли

Дэвид Грингласс

Руфь Грингласс

Арест Юлиуса Розенберга агентами ФБР 17 июля 1950 года

Париж. Большие портреты Розенбергов возвышаются над грандиозным митингом, на котором требуют смягчения приговора

Юлиус и Этель Розенберги сразу после ареста

Этель Розенберг на кухне своей квартиры в день ареста мужа

Майкл и Роберт Розенберги в сопровождении защитника Э. Блека покидают тюрьму Синг-Синг после свидания с родителями

В «наружники» брали только мужчин. Одевались они скромно, обычно в темные, неброских тонов костюмы и пальто. Летом часто носили рубашки навыпуск, без галстуков. Помню случай, когда за мной следила бригада в составе четырех сотрудников. Один из них полдня ходил в солдатской форме. Я видел его в метро на эскалаторе, затем он зашел вместе со мной в представительство английской пароходной компании «Кунард уайт стар лайн», где я заказывал билеты для советских граждан, следовавших в Лондон. Третий раз увидел этого «солдата», когда обедал в кафетерии.

В марте 1944 г. я женился на советской студентке Зинаиде Осиповой, приехавшей в составе делегации из десяти девушек в Колумбийском университете совершенствовать английский язык, изучать американскую систему делопроизводства и английскую стенографию. В связи с расширением ленд-лиза в Министерство внешней торговли СССР поступал большой объем документации на английском языке. Все девушки хорошо владели английским языком. До зачисления их в штаты МВТ они закончили Московский институт иностранных языков. Через год, когда они закончили обучение в Колумбийке, 3. Осипову оставили работать в Нью-Йорке секретарем президента АМТОРГа.

После женитьбы мы поселились на 89-й стрит на западной стороне. Постепенно я обучил Зину, каким образом можно выявлять наружное наблюдение, и она стала оказывать мне помощь в этом деле. Месяца через полтора мы заметили, что за мной постоянно наблюдает женщина лет пятидесяти, проживающая в доме напротив. Мы часто видели, как она стояла на углу улицы или сидела на скамейке возле парка. Да и в других местах она оказывалась всякий раз, когда мы утром выходили из дома или возвращались домой. Случайность?

Нет, быть не может! Чтобы удостовериться, что эта женщина следит за мной, я с утра договаривался с женой, чтобы она в определенное время осторожно понаблюдала, когда появится эта дама на улице и что станет делать, когда я войду в наш дом. В условленный день и час я позвонил жене на работу и сказал, что приду модой около семи вечера. Сделал это умышленно, чтобы контрразведка зафиксировала звонок и, проверив, могла убедиться в правоте моих слов. Далее мы действовали по готовому сценарию. Около семи вечера я вышел из генконсульства. Моя жена, заблаговременно подошедшая, издали наблюдала, как эта женщина вышла из соседнего дома, села на лавочку в парке и все время смотрела в ту сторону, откуда я должен был появиться. Зафиксировав мое возвращение, она минут через пять зашла в будку телефона-автомата, позвонила кому-то, а затем направилась в свою квартиру. Такую проверку мы устраивали трижды. Незнакомка действовала стандартно. У меня не осталось никакого сомнения в том, что она выполняет задание ФБР.

Начиная с весны 1943 г., когда ФБР активизировало слежку за советскими представителями, по инициативе резидентуры началось совершенствование методов выявления наружного наблюдения за нами и внедрения боле конспиративных приемов во всех звеньях разведывательной работы. Шла постоянная борьба между американской контрразведкой и советской разведкой. В ответ на каждое новшество ФБР сотрудники резидентуры, чтобы избежать провала, были обязаны своевременно принимать контрмеры.

* * *

В апреле 1941 г. я приступил к работе над установлением двусторонней радиосвязи с Центром. Вначале по заранее согласованному плану осваивал прием радиопередач на внутрикомнатную, а затем на внешнюю антенну, но слышимость была неважной. На нашем четырехэтажном доме, окруженном небоскребами, имелась небольшая антенна. Я решил поставить более высокую. Для этой цели отыскал в штате Нью-Джерси склад, где продавались спортивные бамбуковые шесты. Купил четыре штуки. Сам сделал соединительные муфты, оттяжки и с помощью товарищей установил хорошую горизонтальную антенну, подвешенную на высоте шести метров от крыши, слышимость стала прекрасной как в дневное, так и в ночное время. И Москва принимала меня устойчиво. Из Центра стали приходить шифрованные телеграммы. А когда началась война, резидент поручил мне ежедневно слушать последние известия из Москвы и докладывать — ему вкратце содержание передач. По расписанию я выходил на связь два раза в сутки — ночью и днем.

Первоначально предполагалось, что радиостанция резидентуры будет использоваться как резервная. К ней мы будем прибегать только в том случае, если международные коммерческие телеграфные линии откажутся передавать в Москву шифровки. Когда же была налажена устойчивая радиосвязь, ее стали использовать практически ежедневно в целях экономии валюты и для передачи срочных телеграмм. Так продолжалось более полутора лет. Летом 1943 г. местная газета «Джорнэл америкэн» сообщила, что американская контрразведка обнаружила работу радиопередатчика в советском консульстве в Нью-Йорке. В связи с этим по указанию Центра двусторонняя радиосвязь с Москвой была прекращена. Каких-либо действий госдепартамент по сему поводу не предпринял. Наверняка посольство США в Москве тоже имело радиостанцию.

Резидент проверял мою пригодность к работе с важной агентурой почти два года, постепенно поручая мне все более сложные задания. Я много времени уделял работе по прикрытию, налаживанию и поддержанию радиосвязи с Москвой, приобретал полезные знакомства среди американцев и других иностранцев, принимал в городе на конспиративных квартирах агентурные материалы от Семенова, по указанию резидента помогал переводить документы, полученные другими сотрудниками, которые нужно было срочно направить в Центр телеграммой, проводил явки с источниками, привлеченными к сотрудничеству другими оперативными работниками.

И хотя американская контрразведка непрерывно вела работу против советских граждан, в целом для советской разведки во время Второй мировой войны обстановка в США была благоприятной. Среди тех американцев, которые имели доступ к важным военным, политическим, научно-техническим секретам, находилось немало таких, кто по идейным, а порою по моральным соображениям не одобряли политику правящих кругов США и Англии. Они возмущались тем, что советский народ три года в одиночестве вел кровавую битву против общего врага человечества — германского и итальянского фашизма и их союзников. Прогрессивные и честные люди особенно негодовали, когда становились известны факты о том, что США и Англия готовили акции, направленные против Советского Союза и его интересов. Такие американцы по своей инициативе устанавливали контакты с представителями Москвы и сообщали им сведения об антисоветских планах властей.

Однажды в генконсульство в Нью-Йорке пришел бывший полковник царской армии, постоянно проживавший в США. Волнуясь, рассказал, что его сын, служивший в Управлении стратегических служб (УСС), с возмущением поведал ему, что по указанию начальства сотрудники УСС в срочном порядке проводят беседы с русскими и украинскими эмигрантами и собирают информацию о портах на Дальнем Востоке, в северных и южных регионах Советского Союза об имевшихся у них там родственниках и знакомых. Сын полковника также сказал, что американцы готовятся к возможной высадке войск в России, якобы на тот случай, если сопротивление Красной Армии будет сломлено и Восточный фронт развалится. Доживающий на чужбине свой век русский патриот дрожащим, прерывающимся голосом заключил: — Такого вероломства со стороны американцев я не ожидал. Это же готовится удар ножом в спину России. Остерегайтесь американцев!

Я поблагодарил за сообщенные мне важные сведения. В ходе последующей беседы выяснилось, что его сын также очень доброжелательно относится к Советскому Союзу, который в одиночку ведет тяжелейшие сражения с нашим общим врагом. Когда из рассказов я. понял, что сын бывшего полковника работает в Нью-Йорке и может быть источником важной секретной информации, я высказал мысль, что было бы интересно поговорить с ним. Ответ услышал сразу: «Приходите ко мне домой, сын будет очень рад побеседовать с Вами».

Через неделю я вместе с товарищем, сотрудником политического направления разведки, посетили дом «патриота», встретились с его сыном и провели с ним обстоятельную задушевную беседу. В дальнейшем мой коллега стал встречаться с сыном «патриота», получившим псевдоним «Генри», во время ужинов в ресторанах. Скоро «Генри» стал передавать нам важные сведения об объектах УСС в Вашингтоне, Нью-Йорке, о структуре управления, кадрах и разведывательной деятельности.

До войны Соединенные Штаты имели разветвленные связи с финансовыми, экономическими, научно-техническими, политическими, культурными и другими учреждениями Германии, Италии и других стран Европы. Кроме того, в США находились десятки миллионов выходцев из европейских стран. Особенно много было немцев и итальянцев. Так, накануне войны в Нью-Йорке насчитывалось свыше миллиона итальянцев. Используя благоприятные возможности, УСС приобрело в высших правительственных кругах Германии агентов, явившихся ценными источниками информации. От них разведка Вашингтона получала важные сведения, в том числе о планах на Восточном фронте. Увы, их Москве Вашингтон не передавал. Поэтому советской секретной службе пришлось тайно добывать их в УСС.

В военные годы много эмигрантов из стран Европы нашло убежище в Соединенных Штатах. Среди них были видные государственные и политические деятели, дипломаты, писатели, журналисты. С некоторыми представителями этих в основном антифашистки настроенных беженцев мои товарищи по резидентуре и я поддерживали регулярную связь и получали важную информацию о тайных планах США и Англии. От них и от Генри мы имели данные о том, что в Канаде и США проходили подготовку выходцы из стран Восточной Европы, которых разведки США и Англии намерены нелегально направлять в Польшу, Болгарию, Венгрию, Румынию, Чехословакию, Югославию, Австрию. Там они должны были организовать прозападное подполье, вести разведку и сообщать о результатах своей деятельности в Лондон, используя нелегальные малогабаритные рации.

В конце войны, когда ясно обозначился скорый разгром фашистской Германии, им ставилась задача поднять восстание и захватить власть до прихода туда частей Красной Армии. Операции по заброске спецгрупп в страны Восточной Европы Управление стратегических служб проводило совместно с английской разведывательной службой «Secret Intelligence Service» (или МИ-6), представительство которой находилось в Рокфеллеровской центре в Нью-Йорке. Действовало она под прикрытием консульского учреждения, называвшегося «British Passport Control Office».

В конце 1942 г. резидент поручил мне как радиоспециалисту провести явки с двумя нашими агентами-радистами. Оба они были американскими гражданами. Один — польского происхождения, другой — выходец из Сербии. Запомнились две беседы с поляком, а вернее, с белорусом «Андреем». Семнадцатилетним парнем «Андрей» в 1935 году вместе с родителями в поисках работы приехал в США. Работал учеником, а затем электриком в частной мастерской по ремонту электроприборов и радиоприемников. Когда в конце 1943 г. США вступили в войну, он был призван в армию, а затем зачислен на курсы УСС по подготовке радистов для нелегальной заброски в Польшу. Там курсантов обучали прыжкам с парашютом, приему и передаче радиограмм. Им читали лекции по истории Польши с националистических, антирусских и антисоветских позиций. Преподаватели объясняли, что польское эмигрантское правительство в Лондоне добивается, чтобы в результате этой войны с помощью Англии и США была создана «Великая Польша — от моря до моря». «Андрей» передал мне карту такой «Великой Польши», в которую включались не только Западная Белоруссия и Западная Украина, но и большая часть Южной Украины, в том числе вся Одесская область. «Андрей» и его товарищ по учебе возмущались этими коварными планами польских националистических руководителей. Одно время в знак протеста они даже собирались подать рапорты командованию с просьбой отчислить их с курсов. Перед отъездом «Андрея» мы выработали расписание сеансов его радиосвязи с Москвой, а также назначили явку в Варшаве. Я тепло расстался с ним. Через неделю он на пароходе отбыл в Англию. После отъезда «Андрея» я часто вспоминал о нем, но судьба его осталась мне неизвестной. Уцелел ли он в военное лихолетье?

Работал я и с другим радистом — сербом «Кумом», который, сообщил надежный адрес в Югославии, где мы всегда могли бы выяснить его местонахождение. «Куму» я также передал полученное из Москвы расписание сеансов радиосвязи с ним.

За время моей командировки я руководил работой десяти агентов — источников важной секретной информации, а также встречался с тремя вспомогательными агентами.

Я лично привлек к сотрудничеству двух агентов — «Жемчуга» и «Антилопу». Привлечение иностранца к сотрудничеству является весьма сложной разведывательной операцией, в проведении которой принимают участие минимум пять-шесть сотрудников резидентуры и центрального аппарата. В резидентуре, помимо разведчика, ведущего разработку вербуемого, участвует и резидент. В Центре — оперработник, ведущий дело на кандидата на вербовку, начальник соответствующего отдела, его заместитель. В заключение разрешение на проведение вербовочной беседы дает начальник разведки или его заместитель. Вся эта команда, прежде чем приступить к вербовке, должна установить:

а) кандидат на вербовку располагает разведывательными возможностями, то есть имеет доступ к нужной секретной информации;

б) имеется или создается идейно-политическая, материальная или какая либо другая реальная основа для его успешной вербовки;

в) по своим личным качествам кандидат — здравомыслящий, серьезный, мужественный человек, умеющий соблюдать конспирацию в работе;

г) самое главное — намеченный объект вербовки не является «подставой» службы контршпионажа противника, специально внедряемой в нашу агентурную сеть.

Таковы общие, но безусловные положения.

Глава IV

Работа с агентурой

1. Первый блин комом

«Жемчуг», молодой, красивый, стройный мужчина, радиотехник по специальности, выходец из Западной Украины. В 1939 году приехал в США как турист. Возвращаться в панскую Польшу не захотел. Но когда его родной край воссоединился с Советской Украиной, он обратился в наше генеральное консульство с ходатайством о предоставлении ему советского гражданства. В Нью-Йорке он был простым рабочим, жил в общежитии.

Мы встречались с «Жемчугом» в кафе и вели беседы на разные политические темы. В результате этих контактов у меня сложилось о нем представление как о человеке, доброжелательно относящемся к Советскому Союзу.

Ознакомившись с подготовленными мною документами по изучению «Жемчуга», в том числе с положительными данными его проверки по учетам Центра, резидент Зарубин дал санкцию на привлечение это кандидатуры путем постепенного втягивания в сотрудничество с нами, предложив такой план:

— объяснить, что наша страна нуждается в хороших специалистах, поэтому, прежде чем возвращаться на Родину, ему необходимо пожить в США несколько лет, получить образование в области радиотехники, поработать на американских заводах, приобрести прочные практические навыки, с тем чтобы он мог успешно применить знания и опыт в СССР;

— пообещать небольшую материальную поддержку во время учебы;

— предложить сначала составлять информационные обзоры по открытым радиотехническим журналам и учебным материалам;

— убедить его в том, чтобы он принял гражданство США и устроился на работу в одну из научно-исследовательских лабораторий.

В соответствии с этими наметками я побеседовал с «Жемчугом». Он полностью со всем согласился. Мы стали регулярно конспиративно встречаться в городе. «Жемчуг» готовил обзоры по радиотехнике. Ежемесячно мы оказывали ему материальную помощь в размере двадцати пяти долларов. По нашей рекомендации он переехал в Вашингтон и устроился на платные годичные радиотехнические курсы. Вместе с ним на курсах занимались младшие американские и бразильские офицеры, а также гражданские лица.

«Жемчуг» проявил себя способным в учебе и предприимчивым в делах человеком. Он снял трехкомнатную квартиру за пятьдесят долларов: в одной комнате жил и работал сам, а две другие пересдал за сорок долларов. За небольшую плату он получил разрешение городских властей открыть в своей комнате мастерскую по ремонту радиоприемников, которая была открыта с четырех часов дня и до восьми вечера.

За год мастерская получила популярность, и ее хозяин приобрел довольно солидную клиентуру. Заработок его составлял уже две-три сотни долларов в месяц, но он продолжал передавать нам радиотехнические обзоры и информацию, полученную от слушателей курсов. После их окончания «Жемчуг» не смог устроиться на интересующий нас объект, так как еще не получил американского гражданства.

Далее обстоятельства сложились таким образом, что мне на связь была передана важная агентура. Учитывая малую ценность материалов агента, Квасников приказал не выезжать на встречи с «Жемчугом» в Вашингтон, чтобы не привлекать к себе внимания контрразведки. Игра, как говорится, не стоила свеч. Только через год я собрался в американскую столицу. По телефонной книге установил, что «Жемчуг» теперь имеет мастерскую по другому адресу. Я связался с ним по телефону, мы встретились. Он рассказал, что сейчас, в дни войны, практически в каждой семье есть радиоприемник, поэтому дел у него полно, зарабатывает он хорошо, купил маленький дом в рассрочку, имеет подержанную автомашину, в его мастерской по найму работает один человек, а в банке на счету скопилось уже 2000 долларов. «Жемчуг» не скрыл от меня, что своим положением хозяина мастерской доволен, собирается жениться, а вот переходить на другую работу по найму пока не хотел бы. В конце разговора он добавил, что вообще намерен остаться на постоянное жительство в США. По всему было видно, что под воздействием безбедной жизни его мировоззрение сильно изменилось. Резидент посчитал, что дело с «Жемчугом» пока нужно положить «под сукно». Начиная с конца 1945 г. целых 10 лет наша разведка неоднократно пыталась разыскать «Жемчуга», но безуспешно. Возможно, он был призван в армию США и погиб на фронте. Вот так неудачно закончилась моя первая вербовочная разработка. Жаль, ибо я считал, что в перспективе из «Жемчуга» мог бы выйти неплохой агент.

2. Робкий пловец

После привлечения к сотрудничеству с нашей разведкой агента «Антилопа» выяснилось, что по своему характеру он очень нерешителен и порядком труслив. Источник никак не мог выполнить моего задания по добыванию важного секретного документа. Однако после одного ничем не приметного события с ним произошла удивительная метаморфоза. Вот как это случилось.

«Антилопа» был по происхождению француз. В 1937 году окончил институт, инженер-электрик. Бежал от фашистов в 1940 году в США, где работал инженером на различных заводах. Женился на американке, продавщице книжного магазина. У них была маленькая дочка. С «Антилопой» меня познакомил в конце 1942 г. наш общий друг на премьере советского фильма. После кино мы поужинали во французском ресторане, где обменялись визитными карточками. С тех пор я изредка встречался с ним в дешевых ресторанчиках — на дорогие резидент денег не давал. «Антилопа» был убежденным противником нацистов. Раза два он приглашал меня на приемы, которые устраивали французские эмигранты-антифашисты. Мы, естественно, обсуждали ход войны. Ярый сторонник де Голля, «Антилопа» возмущался тем, что США и Англия делали ставку на генерала Анри Жиро[5] и адмирала Дарлана[6], противясь тому, чтобы де Голль возглавил движение за освобождение Франции. Он был приверженцем идей социализма и искренне сочувствовал борьбе советского народа.

Со временем я узнал, что «Антилопа» работает на заводе, выпускающем секретную военную продукцию, и имеет доступ к закрытым материалам. Он считался отличным чертежником и хорошо рисовал. Поэтому его руководители частенько поручали ему графически оформлять техническую документацию. Они также давали ему в качестве образцов секретные наставления по военной технике, содержащие чертежи, рисунки, фотографии. С середины 1944 г., учитывая нерешительный характер «Антилопы», я стал постепенно, шаг за шагом, вовлекать его в разведывательную работу. Выяснив, что он имеет доступ к комплектным материалам по морским радарам, я попросил его передать на конспиративной встрече одно наставление. Рекомендовал ему перед этим провериться и убедиться в отсутствии «хвоста» «Антилопа» обещал это сделать, однако, придя на встречу, ничего не принес, ссылаясь на то, что не представился удобный случай для выноса документа. Мы назначили новую явку через 9 дней. Опять «Антилопа» пришел с пустыми руками. Вид у него был явно пришибленный, говорил заикаясь, волновался. По его словам, он потерял контроль над собой, не мог даже открыть ящик стола и положить секретное наставление в портфель. «Антилопа» ругал себя и называл самым последним трусом. Как мог, я его успокаивал, говорил, что возможно он измучен работой, давно не отдыхал и что в результате этого его нервы «немножко пошаливают». Мы зашли в ресторан и поужинали, беседуя на различные темы. Договорились, что через две недели, в воскресенье, встретимся за городом, на прогулке у озера, где уже бывали раньше. В назначенное время мы с женой рано утром вышли из дома, купили газеты, зашли позавтракать в кафетерий и, проверившись, подошли к месту, где «Антилопа» и его жена ждали нас в своей автомашине. Озеро находилось примерно в пятидесяти милях от Нью-Йорка. Мы расположились на берегу, переоделись в купальные костюмы. Жены без конца о чем-то говорили, мы читали газеты, изредка обмениваясь репликами. Затем стали купаться: женщины у берега, а мы поплыли на середину озера. Прежде, когда мы проплывали половину дистанции, я предлагал «Антилопе».; доплыть до противоположного берега. Но каждый раз мой друг, сказав короткое «нет», резко поворачивал назад и судорожно плыл обратно. Так же он отреагировал на мои слова и на этот раз. Однако, не зная почему, я решил силой заставить своего трусливого друга переплыть озеро. Маневр удался. Через пару минут мы вылезли на берег и медленно пошли вокруг озера. Неожиданно он сказал:

— Давай, Александр, поплывем обратно. Теперь я уверен, что могу спокойно сделать это.

Я не ожидал от него такой смелости и, подумав, ответил, что очень устал и что предпочитаю прогуляться по берегу. Пока мы шли, мой друг удивлялся, почему прежде трусил.

— Это всегда так, когда делаешь что-нибудь в первый раз, — заметили. — Вначале нервничаешь, боишься, а когда дело сделано, удивляешься, как легко его можно выполнить.

— Это точно, — подтвердил он.

Когда мы возвращались в город, «Антилопа» предложил встретиться со мной через три дня и дал понять, что принесет с собой ранее обещанное. Действительно, он вручил мне секретное наставление, которое прежде у него не хватало мужества вынести с работы. Таким образом, преодолев психологический барьер, «Антилопа» начал регулярно приносить секретные материалы на конспиративные встречи и стал полноценным источником.

В октябре 1945 г. в связи с ухудшением оперативной обстановки по указанию Центра я сообщил «Антилопе», что временно мы встречаться не будем. Однако по всему было видно, что источник хотел продолжать разведывательную работу, и, очевидно, не в последнюю очередь потому, чтобы доказать свою смелость. Четыре месяца спустя из-за «Антилопы» я оказался в очень затруднительном положении, и мне пришлось изрядно поволноваться. Вот как это было.

В феврале 1946 г. я случайно встретил «Антилопу» около продуктовой лавки. Мы жили недалеко друг от друга и иногда ходили в одни и те же магазины за покупками. Он сообщил, что скоро по делам фирмы уезжает в Западную Европу и просил зайти к нему вечером, часов в девять, на бокал вина и поговорить «по душам» перед отъездом. Я принял приглашение. Жена «Антилопы» устроила ужин, во время которого мы вели житейские разговоры. Затем мы сели играть в шахматы, а его жена пошла спать. За шахматами мы обсуждали деловые вопросы. Вдруг агент вытащил два огромных тома наставлений по авианосцам, и сказал, что я могу взять их на сутки, так как завтра он на работу не пойдет. Полистав их, я убедился, что документы секретные и наверняка заинтересуют наших специалистов. Партия продолжилась, а я мучительно думал: «Взять или не взять?». С одной стороны, я полностью сознавал сложность оперативной обстановки, помнил строжайшее указание Центра о том, чтобы встречи с агентурой проводить только с его санкции, и понимал, какие могли быть последствия для меня в случае промаха. С другой сторону, за три года я хорошо изучил источника и верил, что он преданный нам человек, что ему можно верить. Кроме того, в день встречи наружного наблюдения за мной не проводилось. Учитывал я и то, что мне стоило большого труда воспитать у агента мужество, а если я откажусь взять материал, это может испугать его и в дальнейшем я могу потерять его как источника.

Мысли мелькали в голове, как в калейдоскопе. Я говорил себе: «Если не возьму секретные наставления, то я трус, не разведчик, а обыкновеннейший чиновник, только формально выполняющий указания Центра». Я задумался и прикрыл глаза. Вдруг в воображении я увидел Известный портрет Л.П. Берии, который через свои очки-пенснэ грозно смотрел на меня. Через мгновение портрет Берии стал удаляться, уменьшаясь в размерах. Одновременно слева сверху стал приближаться другой предмет. Вскоре я понял, что это фотография Лиды. Когда исчез Берия, лицо Лиды стало большим, и я четко увидел, что она ласково смотрит на меня и модленно одобрительно кивает головой, как бы говоря: «Давай, действуй!».

Мой телепатический сеанс прервали слова «Антилопы»: «Александр, я вижу, Вы хотите спать. Давайте отложим нашу шахматную партию».

Уходя от «Антилопы», я взял оба тома секретных инструкций. Ночью они находились у меня дома, а утром я обычным маршрутом пошел на работу, неся их в сумке. Пока мы с женой шли, я все время думал: что я буду делать с материалами, если окажется, что я попал в ловушку и меня будут задерживать контрразведчики? Решил, брошу сумку под колеса автомобилей, идущих сплошным потоком. На площади Колумбас Серкл жена спустилась в метро. Я же, сохраняя спокойствие, хотя за прошедшие одиннадцать часов мои нервы были до предела, напряжены, продолжил свой путь пешком на работу.

В офисе я сразу показал материал Яцкову, который несколько дне назад возвратился из Центра и был назначен временно исполняющим обязанности резидента. Он молча перелистал два тома материалов, выслушал мой рассказ о том, при каких обстоятельствах я взял их и что сегодня вечером их нужно возвратить источнику. Затем что-то произнес, сердитое и невнятное, и пошел принимать посетителей, а я направился в фотолабораторию.

Обычно я радовался, когда проверял качество отснятого материала, зная, что это принесет пользу моей стране, но сейчас был расстроен из-за возможной негативной реакции Центра на встречу с агентом без предварительного согласования. Когда я встретил Яцкова, он продолжал пребывать в мрачном настроении. В полдень, показывая пальцем в потолок, Яцков произнес:

— После обеда.

Это означало, что мы соберемся в резидентуре.

Я изложил план возврата материалов, по которому в мероприятии участвовал только я, ибо не хотел втягивать других в это опасное дело. Яцков опять долго молчал, по его лицу было видно, что он не совсем согласен с предложенным планом. Наконец, сказал:

— Давай я тебя подброшу в город на своей машине за час-полтора до встречи. Если не будет наружки, выйдешь из машины и далее будешь добираться сам.

Я согласился с его предложением.

Никогда не забуду тот день. После работы мы вместе с другими сотрудниками собирались выходить из генконсульства. Неожиданно погода резко изменилась: поднялся ураганный ветер, все небо заволокло черными тучами, в редких просветах проблескивали казавшиеся зловещими желтые солнечные лучи. Пройдя метров двадцать, мы сели в автомашину Яцкова. Едва тронулись, как начали падать редкие, крупные капли. Дождь быстро усиливался, и минут через пять в буквальном смысле полило с небес, словно из ведра. Сверкали молнии, грохотал гром, ехать дальше было невозможно и пришлось остановиться. Выждав, когда ливень немного утих и видимость улучшилась, мы снова тронулись. Яцков смотрел только вперед, а я старался через заднее стекло обнаружить наружного наблюдение. Никаких автомашин вообще не было видно. Недалеко от станции метро я вышел из автомобиля. Анатолий наблюдал, нет ли за мной слежки. Он должен был мигнуть фарами, если бы заметил хвост. Но за мной все было чисто. Все же я провел дополнительную проверку, сделав две пересадки в метро.

Выйдя примерно через полчаса из подземки, я подошел к машине «Антилопы». Он сидел за рулем и сразу тронулся с места, как только я захлопнул дверцу. Через пять минут я вышел из автомобиля источника и облегченно вздохнул. Затем медленно пошел пешком и вдруг почувствовал себя сильно уставшим. В голове была пустота, и меня немного покачивало. Рубашка прилипла к взмокшей от пота спине. Я зашел в закусочную, медленно выпил стакан молока и чашку кофе, почитал газету и передохнув, отправился домой.

Конечно, формально мои действия можно рассматривать как нарушение указаний Центра. Но порой разведчику не с кем посоветоваться и он вынужден принимать решение самостоятельно, на свой страх и риск. Совесть и опыт подсказывали, что «Антилопа» предлагал мне искреннюю помощь и обстановка в тот вечер располагала к тому, что я мог спокойно принять важные материалы. Что же касается секретного наставления, из-за которого мне пришлось изрядно понервничать, то оно, как я узнал уже после приезда в Москву, оказалось очень ценным для наших специалистов.

3. Конспирация прежде всего

Все агенты, с которыми мне приходилось работать, были очень разные люди ни один не походил на другого. Вот, например, «Девин». Его отец был выходцем с Украины, приехал в США в 1908 году и женился на американке. «Девин» родился в Нью-Йорке в 1913 году, владел только английским языком. Окончил среднюю школу. В армию его не призвали из-за плохого зрения. Как и его отец, был патриотом, просоветски настроенным человеком. Ни в компартии, ни в прогрессивных организациях никогда не состоял и никому своих истинных взглядов не высказывал. Жена «Девина» была католичкой, очень религиозной женщиной, и придерживалась антисоветских взглядов. Убежденный атеист, «Девин» регулярно ходил с женой в церковь с единственной целью: в глазах своего окружения выглядеть благочестивым американцем. Обо всех политических событиях на людях отзывался с консервативных позиций.

Первичный контакт с «Девином» установил Яцков. В октябре 1942 г., когда ежедневно на прием в консульство являлось человек 30–40, будущий агент пришел к нам, чтобы выразить свое сочувствие в связи с тяжелым положением на советско-германском фронте. В дальнейшем Яцков наладил с «Девином» дружеские отношения, стал встречаться с ним в городе и получать от него радиолампы для радаров, которые источник передавал в знак уважения и преданности советскому народу. Поскольку я являлся специалистом в вопросах радиотехники и вел эту линию, по указанию Квасникова через год, в октябре 1943 г., «Девина» передали на связь мне.

Агент вначале работал помощником мастера цеха одного из заводов, выпускавших клистроны и магнитроны — радиолампы для генерирования и усиления сантиметровых радиоволн, которые использовались для новейших радаров. Производство этих ламп было засекречено. Кроме них, «Девин» передавал нам также образцы уникальных миниатюрных сопротивлений, кристаллических выпрямителей и другие детали и приборы, необходимые для производства военной электронной техники. Производства клистронов и магнитронов американцы осваивали с большими трудностями. Было много брака. Вначале из 50 радиоламп получалась только одна доброкачественная. По нашей просьбе источник подробно описывал все возникавшие трудности при их производстве и найденные способы устранения брака. Я попросил «Девина» подготовить подробные материалы об организации конвейера по производству различных радиоламп, описание всех операций: штамповка деталей, оксидирование различных частей, параметры сварочных процессов для отдельных деталей, создание высокого вакуума и тому подобное. Как подтвердилось впоследствии, все эти данные оказались весьма полезными для наших специалистов.

Вначале «Девин» не получал от нас никакого материального вознаграждения. Он зарабатывал около 50 долларов в неделю. В связи с рождением сына его финансовое положение стало затруднительным. Резидентура ходатайствовала о выдаче ему ежемесячного вознаграждения в размере полсотни долларов. Центр установил 75, чему источник был очень рад. Помимо этого, ежегодно в качестве премии за хорошую работу ему единовременно выдавали 500–600 долларов. На полученные деньги «Девин» купил подержанную автомашину, которой умело пользовался для выявления наружного наблюдения.

Мне нравилось работать с «Девином». Это был прирожденный разведчик — дисциплинированный, соблюдавший конспирацию. К сотрудничеству с нами относился ответственно и все поручаемые задания выполнял наилучшим образом. Его поведение позволяло ему оставаться вне всяких подозрений. Тем не менее я время от времени обращал его внимание на необходимость постоянного совершенствования конспирации в работе, особенно методов выявления наружного наблюдения, так как ФБР с каждым днем усиливало работу против советской разведки и прокоммунистических организаций.

В 1945 г. из-за предательства одного нашего источника, который использовался по политической линии, агентурная обстановка в стране обострилась до крайности. Усилилась деятельность службы контршпионажа, в прессе и по радио развернулась шумная антисоветская кампания. Это заставило меня провести с «Девином» основательную беседу о дальнейшем усовершенствовании методов разведывательной работы. Я подчеркнул, что мы оба должны очень тщательно проверяться и при малейшем подозрении на явку не выходить. «Девин» заверил меня, что теперь будет действовать еще более продуманно и осмотрительно. Затем он улыбнулся и заметил:

— Александр, ведь фэбээровцы прежде всего усиленно следят за Вами и другими советскими людьми. Поэтому, если контрразведка зафиксирует нашу связь, то, вероятнее всего, из-за Вашего промаха.

Я ответил, что, как профессиональный разведчик, я знаю, как надо проверяться и выявлять наружное наблюдение. Видя некоторое беспокойство «Девина», вызванное ухудшением оперативной обстановки, я предложил, чтобы перед установлением контакта на встрече мы устраивали друг другу взаимную проверку, и рассказал ему, как нужно это делать. Вначале я наблюдаю за «Девином» во время прохождения его по определенному маршруту, а затем агент таким же образом проверяет, нет ли слежки за мной. Через две-три встречи мы уже вовсю пользовались этим приемом.

В июне 1946 г. я провел с «Девином» последнюю встречу. Временно законсервировал его, назначил с ним явку, через полгода он перешел бы к другому сотруднику. Расстались мы с ним трогательно, как хорошие друзья. В течение трех с лишним лет мы бесперебойно и успешно выполняли важную и опасную работу ради блага нашей Родины. От мечтал побывать в Советском Союзе и встретиться там со мной и Яцковым. К сожалению, ему этого сделать не удалось. Он обзавелся большой семьей. В общей сложности успешно сотрудничал с нами 15 лет, затем тяжело заболел и скончался, едва ему исполнилось 50 лет. Перед смертью просил, если потребуется, оказать помощь его детям. Это было ему обещано и впоследствии выполнено.

4. «Сетер»

Первым агентом, от которого мы добились, чтобы он сам снимал материалы, был «Сетер» — американец, страстный радиолюбитель, инженер одной из ведущих компаний, выпускавшей различную радиоаппаратуру для вооруженных сил США, в том числе радары и сонары (приборы для определения точного местонахождения подводных лодок в погруженном состоянии), по своим политическим взглядам «Сетер» слыл человеком прогрессивным. К сотрудничеству его привлек летом 1942 г. наш проверенный агент, которого вскоре призвали в армию.

В 1943 г. «Сетера» передали на связь мне. Когда он в первый раз привез документы, я сразу отметил его крайнюю взволнованность и поинтересовался, что случилось. «Сетер» откровенно признался, что перед отъездом на встречу он поругался со своей женой, которая ревновала его и не хотела, чтобы в тот вечер он уходил из дома. Пожаловался, что его нервы совсем расшатались, иногда он плохо спит, ему снятся кошмары, от которых он просыпается в холодном поту. Я как мог успокоил «Сетера». Затем, чтобы освободить его от необходимости привозить секретные материалы в Нью-Йорк, я предложил ему самому их фотографировать и передавать нам в непроявленной пленке, которую в случае опасности легко засветить. «Сетер» с энтузиазмом принял предложение. Выяснилось, что с фотоделом он в ладах.

На специальной встрече я передал «Сетеру» фотокамеру «Лейка» и необходимые принадлежности для документальной съемки. С той поры «Сетер» практиковал фотографирование документов в стенном шкафу квартиры. Дома, как обычно, он ужинал, а потом выходил со своим сыном погулять. Прохаживаясь вокруг дома, еще раз проверялся для выявления возможного наружного наблюдения. Около девяти вечера, когда в доме зажигался свет и занавешивались окна, «Сетер» переснимал материалы, на что уходил от 20 до 60 минут.

С «Сетером» я встречался один раз в 30–40 дней. За это время ему обычно удавалось 2–3 раза вынести материалы из офиса, сфотографировать их, а утром возвратить на место. Я встречался с ним в Нью-Йорке или в городе, где он жил, а иногда и в промежуточных местах города. Я предпочитал в встречаться с «Сетером» утром по воскресеньям. Выходил из дома в шесть — полседьмого, когда на улицах и в городском транспорте было еще очень мало людей и не составляло трудности выявить наружное наблюдение. Проведя проверку в Нью-Йорке, прибывал в город встречи. Еще раз проверялся и направлялся в обусловленную точку контакта. «Сетер» приезжал в своем автомобиле и подбирал меня. Мы проверялись еще раз уже вместе, а затем проводили деловую беседу на прогулке, в кафетерии или в его автомашине. Передав сверток с непроявленной пленкой, «Сетер» обычно подбрасывал меня к подходившему на стоянку междугородному автобусу, на котором я без промедления отправлялся в Нью-Йорк.

Перевод на фотографирование материалов, а также проявленные к нему внимание и забота (в частности, оказание материальной помощи) благотворно подействовали на агента, способствовали улучшению его физического и морального состояния — он стал спокойнее, отношения в семье наладились. «Сетёр» был очень дисциплинированным, не сорвал ни одной явки, передавал много секретных документов, которые представляли большой интерес для наших научно-исследовательских институтов. Ежегодно передавал нам 2–3 тысячи фотолистов секретных материалов, большинство которых получили оценки «ценный» и «весьма ценный».

По указанию Центра в конце 1945 г. я от имени нашей службы сердечно поблагодарил «Сетера» за оказание помощи Советскому Союзу и законсервировал связь с ним, передав деньги на непредвиденные расходы.

5. «Монти»

Летом 1942 г. ко мне на прием в генконсульство пришел инженер-химик из закупочной комиссии Петр Николаевич Ласточкин. За беседой выяснилось, что в институте я учился вместе с его братом, который сейчас был на фронте. Оказалось, что Петр до войны 10 месяцев работал в АМТОРГе, но в ноябре 1940 г. уехал домой в связи со свертыванием советско-американских торговых отношений. У меня завязались добрые отношения с Ласточкиным. Иногда по воскресеньям мы вместе проводили время, ходили в кино, в шахматный Манхэттенский клуб, обсуждали положение на фронтах, критиковали политику западных союзников и, конечно, вспоминали о довоенной жизни в Москве. По роду своей работы Ласточкин встречался с представителями американских химических и строительных корпораций, выезжал на заводы для размещения наших заказов и приемки готовой продукции.

Из бесед с Петром у меня сложилось положительное мнение о нем как о человеке и специалисте. Хорошо владея английский языком, он много времени уделял повышению своей квалификации: читал специальную литературу, посещал публичные лекции в институтах и научных обществах, где знакомился с американскими коллегами. В частности, он поддерживал хорошие отношения с руководителем инженерной группы, строившей химические предприятия в США и за их пределами. Петр познакомился с ним еще в свой первый приезд. «Монти», как мы его окрестили, был состоятельным человеком, жил на прекрасной вилле в окрестностях Нью-Йорка. В беседах с Ласточкиным «Монти» с симпатией отзывался о Советском Союзе, переживал неудачи Красной Армии в начале войны, искренно сожалел о тех колоссальных людских и материальных потерях, которые понес СССР. Вместе с тем, он негодовал по поводу двойственной политики США и Англии и откровенно рассказывал о секретных работах компании «Kellex» по строительству в США опытного завода, на котором практически была отработана технология получения урана-235 для атомных зарядов. В тот момент компания участвовала в возведении большого промышленного объекта в Окридже, штат Теннесси, на котором уран-235 получали методом газовой диффузии.

Центр проявил большой интерес к личности «Монти» и дал указание попытаться с помощью Ласточкина получать информацию о строительстве урановых предприятий, соблюдая, само собой разумеется, крайнюю осторожность. Мне пришлось раскрыть Петру свою принадлежность к разведке. Но делать было нечего. Просьбу получить от «Монти» сведения о создании американцами нового мощного оружия Ласточкин принял без колебаний, сказав при этом:

— Саша, я выполню, что ты просишь. Понимаю, это не твоя инициатива, а задание Родины. И постараюсь все выполнить самым лучшим образом. Это — мой долг.

Я горячо поблагодарил Ласточкина. Затем мы подробно обсудили, как приступить к выполнению ответственного задания. Договорились, что Петр проведет с «Монти» одну-две доверительные беседы, в ходе которых в ненавязчивой форме проявит интерес к заводу в Окридже, выяснит, когда его введут в эксплуатацию, принципиальную схему действия и некоторые другие детали.

Ласточкину удалось поговорить с «Монти» недели через две. Американский друг охотно и обстоятельно ответил на все вопросы и подчеркнул, что правительство США придает стройке первостепенное значение и немедленно выделяет запрашиваемые средства. Кроме того, «Монти» высказал мысль, что советские ученые уже сейчас должны заняться перспективной проблемой выделения чистого урана-235 и использованием его в военных и промышленных целях. Ласточкин согласился с этим и спросил, мог бы его друг подготовить записку, в которой была бы изложена суть работ по строительству урановых заводов. Этот документ он пошлет, мол, сугубо конфиденциально в Академию Наук СССР. «Монти» обещал написать и скоро сдержал свое слово. Точно в назначенный срок он вручил Ласточкину подробную записку, к которой был приложен рабочий чертеж технологической линии опытного завода по получению урана-235.

Материал получил высокую оценку Центра.

На очередной встрече Ласточкин передал «Монти» благодарность от Академии Наук СССР и сказал, что советские ученые нашли его записку весьма важной и что информация будет использована коллегами в Москве, разрабатывающими проблему урана-235.

Вскоре «Монти» получил новое задание.

Встречи с источником происходили нерегулярно, так как он часто выезжал в командировки — в Бразилию, Мексику, Канаду и другие страны. Но каждое свидание было весьма продуктивным. Ласточкин получил от него много секретной информации. Но из-за отъезда Петра в середине 1945 г. на Родину связь с «Монти» прервалась. Его не смогли передать никому из сотрудников резидентуры: он как раз находился в очередной заграничной командировке. Перед отъездом Ласточкин оставил письмо для «Монти», в котором выразил сожаление, что не смог лично попрощаться с ним, что человек, который передаст ему это послание, его, Ласточкина, добрый, надежный друг и что он надеется: «Монти» найдет с этим другом общий язык и будет поддерживать такие же доверительные отношения, как и с ним. Через пять месяцев сотрудник резидентуры, использовав рекомендательное письмо, установил контакт с. «Монти» и продолжил с ним работу.

6. «Руперт»

В июле 1943 г. резидент поручил мне установить связь с агентом «Рупертом». В коротком письме Центра, присланном с диппочтой, кроме условий явки, были старенькая фотография агента, его словесный портрет. Упоминалось, что он может прийти в военной форме. Встречу назначили на вечер, на 20.45, у одного популярного кинотеатра на Бродвее. В течение 7 месяцев я выходил на явку, но агент не приходил. Об этом мы регулярно сообщали Центру и в ответ получали указания продолжать выходить на встречу.

В феврале 1944 г., уже теряя надежду установить контакт с «Рупертом», я отправился с женой в другой кинотеатр. За сорок минут до встречи вышел из кинозала. За мной никто не последовал. Дополнительно проверился на маршруте к месту встречи, полагая, что все мои усилия будут, как и прежде, напрасными.

На этот раз на месте явки мое внимание привлек мужчина лет сорока в форме армейского майора. Он стоял у рекламного щита и, судя по всему кого-то ожидал. Человек этот был небольшого роста, худой и внешний вид его не совсем соответствовал имевшимся у нас данным на «Руперта». Пройдя мимо входа в кинотеатр и не обнаружив среди стоявших там лиц человека, более подходящего по описанию, я развернулся и подошел к майору. Когда я обратился к нему со словами пароля: «Майор, не вы ли ждете Хелен?», он заулыбался и в ответ произнес точные слова отзыва.

После того, как мы обменялись еще несколькими дополнительными фразами стало ясно, что передо мной «Руперт». Я пригласил его в небольшой ресторан, где можно было спокойно побеседовать.

«Руперт» рассказал, что его перевели в дешифровальную службу военного министерства, так как он знал восточные языки, в том числе японский. Много месяцев находился на Гавайских и других островах Тихого океана, поэтому он и не мог выйти на явку. А сейчас он хотел бы сообщить мне кое-что важное.

— Американцы, — начал он, — раскрыли японские шифры. Они быстро и свободно читают перехваченные японские дипломатические и военные шифротелеграммы. Американские специалисты уделяют большое внимание перехвату и расшифровке телеграмм японского посла в СССР, который часто встречается с Молотовым и добивается от Москвы заключения договора о ненападении. Читая телеграммы японского посла, американские руководители убеждаются, что Москва ведет честную игру в отношении США.

Здесь он сделал небольшую паузу, отпил немного вина и продолжил:

— Наше правительство сейчас в курсе всех планов о дислокации вооруженных сил Японии. В частности, из расшифрованных телеграмм американцы знали о маршрутах перелетах главнокомандующего японскими ВМС на Тихом океане Исороку Ямамото и сбили его самолет. Ямамото погиб.

«Руперт» добавил, что с конца 1944 г. все морские сражения с японцами в Тихом океане обычно заканчиваются победой американцев. Это объясняется тем, что их корабли снабжены более мощными радарами, прицелами и более дальнобойными орудиями. Снова помолчав, он сказал, понизив голос:

— Учтите, наша дешифровальная служба бросила большие силы на раскрытие шифропереписки между советскими учреждениями в США и Москвой в 1942 г. Американским специалистам удалось частично расшифровать одну телеграмму, направленную АМТОРГом в Москву. Они считают, что со временем им удастся прочитать дипломатические шифротелеграммы между Москвой и Вашингтоном, Москвой и Нью-Йорком.

Я спросил агента:

— Можете ли вы назвать конкретную АМТОРГовскую шифротелеграмму, которую американцы прочитали, ее дату и примерный текст по памяти?

«Руперт» вспомнил и сообщил дату и примерный текст. Одновременно он обещал принести на следующую встречу все дополнительные сведения об этой депеше.

Я назначил «Руперту» очередную явку через месяц в более удобном месте. И попросил повторить условия встречи. Он сделал это безошибочно. Я высказал пожелание, чтобы в следующий раз по возможности он пришел в штатском костюме.

У входа в метро я встретил Зину, которая ждала меня, согласно нашей договоренности, чтобы вместе возвратиться домой. Жена есть жена. Она сразу заметила, что я о чем-то напряженно думаю и поинтересовалась, не случилось ли что-нибудь. Я ответил:

— Все в полном порядке. Но, пожалуйста, не донимай меня расспросами. Мне нужно сосредоточиться и кое-что «прокрутить» в голове, чтобы все хорошо запомнить до завтрашнего утра.

— Ну, давай, крути, — сухо сказала Зина и принялась читать женский журнал.

Утром, придя в помещение резидентуры, я составил подробный отчет о беседе с «Рупертом» и доложил его резиденту. Указания по дальнейшей работе с «Рупертом» Центр прислал диппочтой. В них был представлен перечень вопросов, которые следовало выяснить у агента. Центр также приказал передать «Руперта» на связь нашему надежному агенту «Тихону», который работал с источником шесть лет назад.

Согласно разработанному плану, моя очередная встреча с «Рупертом» была непродолжительной. Выяснив, что у источника на службе и дома все спокойно, я получил устную информацию по перечню вопросов, присланных из Центра. «Руперт» также передал мне некоторые дополнительные данные об АМТОРГовской телеграмме, текст которой, по словам источника, был расшифрован процентов на 70.[7] Потом я сообщил «Руперту», что в дальнейшем вместо меня с ним будет встречаться в Вашингтоне хорошо известный ему «Тихон», который подойдет к нему через пять минут после того, как я расстанусь с ним. Секретные материалы «Руперта» получили высокую оценку Центра. Теперь руководство нашего ведомства было в курсе, какие огромные усилия предпринимают американские спецслужбы для раскрытия советских шифров.

Глава V

Роковая ошибка

В конце 1930-х и в 1940-х годах, несмотря на малочисленность и недостаточную опытность личного состава, советская разведка действовала эффективно во многих странах мира.

В фашистской Германии, несмотря на тяжелейшую обстановку, самоотверженно действовала группа агентов-антифашистов, вошедшая в историю под названием «Красная капелла». Занимая важные посты в фашистской правительственной машине, они своевременно передавали СССР секретные данные, крайне необходимые для ведения войны против Германии.

В милитаристской Японии — союзнице Германии по войне против США и Англии, готовившейся к нападению на СССР, — в сложнейших условиях успешно работала группа Рихарда Зорге.

В Англии наша разведка добилась замечательных у спехов, используя знаменитую «пятерку» во главе с Кимом Филби. Ее члены занимали важные посты в разведке, контрразведке, Министерстве иностранных дел и других учреждениях Великобритании, передавали чрезвычайно важную и актуальную документальную информацию о деятельности государственного аппарата. В Англии же начал свою разведывательную деятельность наш легендарный агент — ученый-атомщик Клаус Фукс.

В Нью-Йорке в том же самый период действовала группа молодых инженеров-антифашистов, специалистов в области радиоэлектроники и авиации. Большинство из них были выходцы из еврейских семей, тяжело переживавшие трагедию геноцида еврейского населения Европы и видевшими в СССР единственную силу, способную дать отпор распространению коричневой чумы.

Весьма ценную агентуру советская разведка имела в Швейцарии, Франции, Италии.

Абсолютное большинство агентов составляли люди высокообразованные, интеллектуальные, талантливые, занимавшие высокие посты.

1. Верный друг

После разгрома фашистской армии под Сталинградом ФБР резко активизировало свою работу против советских представителей и соучаствующих Советскому Союзу американцев. Большинство моих коллег, а также сотрудники МИДа и АМТОРГа стали замечать за собой наружное наблюдение. Сотрудник резидентуры Семен Маркович Семенов, например, работавший под прикрытием инженера АМТОРГа, после служебной командировки летом 1943 г. на Западное побережье, в Сан-Франциско, в течение многих месяцев стал объектом круглосуточного наблюдения американской контрразведки. Топтуны буквально ходили за ним по пятам и не давали ему возможности выходить на встречи с агентами. В силу этих обстоятельств он пропустил несколько очередных встреч с агентами, находившимися у него на связи. В этих условиях, а также учитывая, что Семенов находился в США уже более пяти лет, Центр принял решение передать его агентуру на связь другим сотрудниками резидентуры, а его со временем отозвать домой.

Резидент поручил мне восстановить связь с агентом по имени Юлиус Розенберг. Доверяя мне эту работу, он охарактеризовал его как ценного и перспективного источника, отметил важность этого задания и потребовал самого серьезного отношения к его выполнению. Я тщательно изучил все имевшиеся в резидентуре данные на агента и его друзей, провел несколько бесед с Семеновым, рассказавшим мне, что следует учитывать в работе с Розенбергом.

Существовало несколько вариантов восстановления контакта. Можно было бы вызвать Розенберга на встречу, позвонив ему домой по телефону. Но эту возможность мы единодушно отвергли, опасаясь, что его телефон мог прослушиваться ФБР. Было решено, что я восстановлю контакт с агентом, навестив его дома.

Я начал изучать нижнюю часть Манхэттена, где в одном из районов которого жил Розенберг с семьей. Я легко нашел их большой многоквартирный дом, освоил подходы к нему, обратил внимание на то, что дверь в подъезд открывалась набором кода или после разговора с хозяином квартиры по домофону.

Мне также предстояло заранее подобрать несколько мест для будущих встреч.

После этого я составил подробный план операции по восстановлению связи с Розенбергом. В нем был. предусмотрен маршрут движения к его дому, смена нескольких видов городского транспорта, чтобы убедиться, нет ли за мною хвоста. Придя на квартиру, я должен был передать ему привет от Генри (под этим именем он знал Семенова) и, извинившись, сказать, что тот срочно уехал в СССР и договориться о встрече в городе.

В резидентуре была хорошая фотография Розенберга — красивого молодого человека лет 25, с правильными чертами лица и подстриженными усиками. Он был женат. И Юлиус, и его жена Этель были евреями, потомками выходцев из России. У них был маленький сын — Майкл. Возможно, это способствовало сближению Юлиуса с Семеновым, тоже выходцем из еврейской семьи, установлению между ними дружественных отношений.

По рассказам Юлиуса, он родился и вырос на восточной стороне нижнего Манхэттена, в районе, с начала века бывшем центром расселения еврейской иммиграции. В Нью-Йорке он окончил не только среднюю школу, но и хедер, где изучали талмуд и другие традиционные дисциплины, а затем и колледж, получив специальность радиоинженера. Подобно многим своим сверстникам, во время учебы в колледже Юлиус принимал активное участие в работе студенческих кружков левой ориентации. Он смолоду втянулся в общественную деятельность и полюбил ее, а позднее всегда принимал активное участие в работе профсоюзов.

Впервые наводка на Розенберга была получена сотрудниками политической линии нью-йоркской резидентуры К. А. Чугуновым весной 1942 г. Узнав, что Розенберг имеет доступ к секретной военно-технической информации, резидент Зарубин дал указание поручить его разработку Семенову.

Вскоре Семенов познакомился с Розенбергом при содействии действующего агента на одном из митингов в Центральном парке. Чугунов и его друг ушли, оставив Семенова и Розенберга одних. Узнав, что его новый знакомый — из СССР и работает инженером в АМТОРГе, Розенберг очень обрадовался: ему никогда ранее не доводилось лично встречаться с человеком из Советского Союза, борьбе которого против фашизма он так горячо сочувствовал. Желая побольше узнать о своем новом знакомом и о его стране, Розенберг после митинга пригласил его в ресторан и с жадностью принялся за расспросы. Американец и русский сразу понравились друг другу: у них нашлось много общего, и они условились встречаться в дальнейшем.

В ходе третьей встречи как-то сам собой возник вопрос о том, что Советский Союз остро нуждается в информации о новейших разработках военной техники, которые, несмотря на союзнические договоренности, от него скрывались. Розенберг охотно согласился оказывать посильную помощь, заявив: «Я считаю своим долгом помогать Красной Армии и советскому народу — нашему союзнику, который сейчас в одиночку несет всю тяжесть борьбы против заклятого врага всего человечества».

Так началась работа Розенберга с Семеновым.

Когда Юлиус был в 1942-43 гг. на связи у Семенова, я оказывал последнему помощь в доставке полученных от источника материалов в советское генконсульство, где находилась и наша резидентура. Там я фотографировал материалы, а затем возвращал их Семенову. Необходимость в такой продолжительной процедуре объяснялась тем, что Семенов не имел благовидного предлога для частого посещения генконсульства. Я же в то время постоянно проживал там.

Учитывая, что я был по образованию радиоинженером, резидент Квасников поручил мне знакомиться с материалами, поступающими от Розенберга, и подготавливать для Центра проекты соответствующих писем. Эти проекты Семенов затем обсуждал со мной, делал некоторые добавления и одновременно рассказывал, как прошла очередная беседа с источником. Таким образом, я заблаговременно многое узнал о возможностях Розенберга, а, следовательно, был подготовлен для работы с ним к моменту, когда было решено передать его мне на связь.

В то время Юлиус работал на фирме «Эмерсон», находившейся в Манхэттене в районе 20-х улиц, выпускавшей различную радиоэлектронную продукцию для военных нужд. Жена его, Этель, не работала, оставаясь дома с маленьким сынишкой, Поэтому в материальном отношении они жили скромно, снимая небольшую трехкомнатную квартиру на девятом этаже в комплексе высотных домов, получивших название Nickerboker Village. Семенов в составленной им справке для резидентуры тем не менее отмечал, что Юлиус решительно отказывался от принятия вознаграждения за оказанную нам помощь. Он также подробно рассказал мне о друзьях Юлиуса, которые помогали нам.

Как было условлено с Квасниковым, в воскресенье около двух часов дня, когда, на нашему мнению, Розенберг, вероятнее всего, был дома, я после тщательной полуторачасовой проверки на предмет обнаружения за мной слежки подошел к его дому. Убедившись, что хвоста нет, я подошел к двери подъезда и нажал на домофоне кнопку нужной мне квартиры. Ответил мужской голос. Я попросил Юлиуса. Мужской голос ответил, что это он. Представившись другом Генри, я попросил разрешения подняться к нему наверх буквально на пару минут.

— Входите, — сказал Юлиус, — и дверь открылась. На лифте я поднялся на девятый этаж. На лестничной клетке меня встретил мужчина в очках, с короткими усиками, фотографию которого я многократно изучил в резидентуре. Сомнений не было — предо мной был Юлиус Розенберг.

Он сосредоточенно молчал и несколько мгновений изучающе смотрел на меня. Я прервал неловкое молчание и первым протянул ему руку, поздоровался и крепко ее пожал.

Я объяснил, по какой причине Генри пропустил несколько условленных встреч и сообщил, что теперь встречаться с ним поручено мне. Юлиус сказал, что у них сейчас в гостях одна знакомая пара, поэтому к нему в квартиру лучше не входить. Спускаясь с ним по лестнице, я договорился о встрече через день в месте, которое было ему хорошо известно — в ресторане «Child's» в районе 30-х улиц, и попросил его на эту встречу не приносить никаких материалов. Уже на цокольном этаже я с радостью отметил, что мой новый знакомый уже не так напряжен.

Я всегда нервничал за день до намеченной операции: бесконечно прокручивал в голове план встречи, проигрывал все возможные варианты своих действий на случай, если от первоначального плана придется почему-либо оказаться. В самый же день операции я обычно был спокоен и сосредоточен. Чтобы справиться с волнением, я всегда внушал себе мысль о том, что там, на Родине, два мои младших брата ежедневно подвергаются на фронте смертельной опасности, перед лицом которой дрейфить мне здесь, в далеком от фронтов Нью-Йорк, негоже.

Когда мы сели за двухместный столик, я сказал Юлиусу, что я советский человек и зовут меня Александром. Я также попросил его заказать ужин с бутылкой красного виноградного вина. Это было сделано для того, чтобы официант, среди которых было много осведомителей ФБР, не догадался по моему акценту, что я — иностранец. Первую рюмку мы выпили за знакомство и нашу успешную работу в дальнейшем.

Мне предстояло убедить моего нового знакомого в том, что я действительно тот, кем я ему представился, и попытаться завязать с ним хорошие дружеские отношения. Поэтому я начал с того, что по просьбе Генри предал Юлиусу самые наилучшие пожелания и искреннюю благодарность за благородную помощь. Я также сказал ему, что Генри надеется, что мы сможем успешно продолжить эффективное сотрудничество. Затем я поинтересовался, все ли спокойно у него и его друзей на работе и дома, назвав их при этом всех по именам.

В ответ Юлиус рассказал, что его личные наблюдения и наблюдения его товарищей свидетельствуют о том, что правительство США упорно форсирует разработку различных образцов новой военной техники для оснащения армии, авиации и военно-морского флота. На объектах, где работают Юлиус и его товарищи, активно разрабатывают и внедряют в производство новые образцы самолетов, снарядов, системы управления артиллерийским огнем, а также большое число различных радаров и компьютеров. Все друзья работают на прежних местах. Ничего подозрительного никем замечено не было. В связи с прекращением контактов с Генри Розенберг попросил их временно не выносить никаких материалов с работы, но они готовы возобновить свою деятельность по первому сигналу.

Видимо, к этому моменту Юлиус окончательно убедился, что я именно тот человек, за которого себя выдаю. Ведь я назначил встречу в хорошо известном ему месте, свободно назвал имена его товарищей, продемонстрировал знание мест их работы, дал оценку материалам, ранее полученным от него Генри. Юлиус окончательно успокоился и мы смогли откровенно обсудить оперативные вопросы. Главным было определить порядок возобновления контактов с источником, когда и с кем встречаться для получения документов.

В течение первых двух Месяцев мне пришлось встречаться с Розенбергом очень часто — почти каждую неделю — так как он передавал в подлинниках не только добытые им самим материалы, но и материалы, полученные им от друзей — Джоэля Барра и Уильяма Перла. Обычно я принимал материалы на вечерней встрече, фотографировал их в помещении резидентуры, а на следующий день рано утром возвращал Розенбергу.

Несмотря на то, что каждый месяц Юлиус передавал мне значительный объем ценной секретной информации, полученной им от своих друзей, он также считал своим долгом лично добывать секретные материалы на своей работе. От него поступали подробная информация, чертежи, инструкции, наставления по эксплуатации различной секретной аппаратуры. В частности, он передал подробную документацию и экземпляр готового радиовзрывателя. Расскажу, как это было. В начале 1944 г. мы получили от Розенберга чертежи, документацию и отдельные детали радиовзрывателя (proximity fuze) для снарядов зенитной артиллерии. Суть этого нового устройства состояла в том, что она направляла на самолет зенитный снаряд в тот момент, когда он находился на минимальном расстоянии от цели, и снаряд взрывался. Радиовзрыватель резко повышал эффективность поражения самолетов. Центр проявил к радиовзрывателю большой интерес и дал задание получить комплектные материалы о нем.

Приближалось Рождество 1944 г. Все американские семьи стараются встретить этот праздник торжественно. Задолго готовятся подарки всем членам семьи и близким. Мне очень хотелось что-то подарить Юлиусу и его семье. Я сразу решил, что подарю Юлиусу часы — так у него надолго останется память обо мне. Маленькому Майклу, я полагал, лучше всего подойдет плюшевая зверюшка, но что подарить Этель? На ноябрьской встрече я решил напрямую спросить у Юлиуса, что могло доставить радость его жене, и он сказал, что она давно мечтала купить новую модную сумочку.

Подарки я покупал вместе с женой Зиной, которая хорошо знала ассортимент всех главных универсальных магазинов Нью-Йорка.

В универмаге «Gimble&Brothers» мы выбрали мужские часы «Омега» в корпусе и с цепочкой из нержавеющей стали, симпатичного плюшевого медвежонка и под конец купили хорошую коричневую, довольно большую сумочку из крокодиловой кожи. Часы и игрушку положили в сумку, которую продавщица положила в коробку, завернув ее в красивую бумагу и перевязав ленточкой.

Мы с Юлиусом заблаговременно договорились накануне Рождества встретиться на минутку в 7.30 утра в кафетерии на 40-й улице недалеко от Бродвея. Это было большое длинное кафе-автомат Hart and Howard с выходами на две улицы.

Я пришел в район встречи заранее и видел, как Юлиус вошел в кафетерий с довольно большой коричневой коробкой, подошел к широкому окну, рядом с вешалкой. Народу было мало. Повесил свой плащ и шляпу, Юлиус поставил коробку на подоконник. Взяв себе кофе, он сел за пустой столик и стал просматривать газету. Убедившись, что ничего подозрительного вокруг нет, я тоже вошел в кафетерий, повесил свое пальто на ту же вешалку, а свою коробку с подарком положил на тот же подоконник рядом с коробкой моего друга. Юлиус видел, как я вошел в помещение, и в свою очередь следил за моими действиями. Он также наблюдал, не было ли за мной хвоста.

Я взял кофе и бутерброд, сел за столик напротив Юлиуса и, как обычно, уткнулся в свою газету. Мы обменялись парой фраз. Понизив голос, я сказал:

— Юлиус, пожалуйста, возьмите мою коробку с подарками для вашей семьи.

В знак согласия он кивнул головой и вполголоса произнес:

— А Вы возьмите большую коробку: в ней наш рождественский подарок для Вас — и будьте осторожны, он довольно тяжелый.

О том, что это был за подарок, Юлиус мне ничего не сказал. Пожелав мне счастливого Рождества, он встал из-за стола, подошел к окну с вешалкой, положил газету на предназначавшуюся для него коробку, надел плащ и шляпу и, взяв подарок, спокойно вышел из кафетерия. Минуты три я наблюдал за обстановкой внутри помещения и за оставленной коробкой. Ничего подозрительного не было. Не торопясь допив кофе, я направился к подоконнику.

Коробка была перевязана крест-накрест не лентой, а веревкой. Она оказалась действительно тяжелой и весила около семи килограммов. Вначале я решил ехать в консульство на метро, но идти до остановки с такой ношей было тяжело. Пройдя метров 50, я остановил такси и на нем прибыл в генконсульство почти на час раньше обычного. Я поднялся в резидентуру и открыл коробку. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил в ней полностью собранный радиовзрыватель и запасной комплект миниатюрных радиоламп к нему.

После обеда в резидентуру пришел Квасников. Увидев рождественский подарок, он очень обрадовался. Однако весьма скоро радость на его лице сменилась озабоченностью, и он, прищурив глаза, спросил:

— Саша, а как же Розенберг вынес такую секретную вещь с работы? Ведь их производство строго учитывается.

Я не знал, что ответить. Резидент сделал мне серьезное внушение, мол нельзя пускать работу с агентом на самотек.

Я обещал при следующей встрече с Розенбергом выяснить все подробности и доложить ему.

На очередной встрече Юлиус рассказал, как он в течение трех месяцев готовил нам «рождественский подарок». Вначале ему удалось получить один некондиционный взрыватель и спрятать его в укромном месте в цехе. Затем он постепенно заменял в нем бракованные детали, после чего устройство стало полноценным. Тогда он спрятал его в кладовой вместе с бракованной продукцией. Перед Рождеством из цеха каждый день на машинах вывозили бракованные приборы, устройства и различные отходы производства. Их сопровождали инженеры завода, в том числе и Розенберг. Он решил рискнуть и воспользоваться подобной возможностью, чтобы вывезти упакованный в коробку взрыватель. 23 декабря, положив коробку в кузов автомашины, Юлиус сел рядом с водителем. Охрана проверила документы, и машина свободно выехала за ворота.

В городе он попросил водителя остановиться у магазина и, накупив множество продуктов, упаковал их в коробку, которую также положил в кузов машины. Затем он попросил водителя подвезти его к дому, чтобы оставить там коробку с продуктами к Рождеству. Подъехав к дому, он вытащил из кузова обе коробки — с продуктами и со взрывателем — и отнес их наверх в квартиру.

Я объяснил Юлиусу, что он действовал рискованно, что вся эта затея могла окончиться провалом и привести к неприятным последствиям как лично для него, так и для всего нашего дела. Я сказал, что мы его высоко ценим, и попросил впредь быть осторожнее и заблаговременно согласовывать с нами все ответственные операции.

Юлиус согласился со мной, что мероприятие было действительно рискованным, но он все заранее продумал, хорошо знал процедуру вывоза материалов с территории завода, и добавил, что накануне Рождества настроение у всех было весьма благодушным. На это он и рассчитывал.

Мило улыбаясь, Юлиус продолжал:

— Мне так хотелось проявить инициативу, сделать что-то если не героическое, то смелое, чтобы доставить удовольствие вам — и себе. Ведь миллионы солдат и офицеров Красной Армии ежедневно рискуют неизмеримо большим, чем рисковал я.

Я поблагодарил Юлиуса за преданность и смелость. Мне был понятен его горячий энтузиазм, но все же пришлось еще раз разъяснить ему необходимость работать так, чтобы гарантировать себя от провала.

Полученный от Розенберга образец радиовзрывателя был высоко оценен нашими специалистами на Родине. По их ходатайству было быстро принято постановление Совета Министров СССР о создании специального КБ для дальнейшей разработки устройства и о срочном налаживании его производства. О значении «рождественского подарка» Розенберга свидетельствуют и появившиеся после окончания войны в американской печати сообщения о том, что из всех видов военной техники, созданных в период Второй мировой войны, радиовзрыватель по своему значению уступает лишь атомной бомбе, и на его разработку и создание Соединенными Штатами было затрачено около 1 миллиарда долларов.

Наши специалисты значительно усовершенствовали американский образец радиовзрывателя. С помощью такого усовершенствованного советского радиовзрывателя 1 мая 1969 г., на высоте около 20 км в районе около г. Свердловска был сбит вторгшийся на советскую территорию американский самолет-шпион «Локхид У-2», пилотируемый летчиком Г. Пауэрсом. (После этого инцидента правительство Эйзенхауэра, ранее добивавшееся принятия закона «О свободе полетов на больших высотах» (Freedom of the sky), перестало об этом говорить).

Юлиус Розенберг очень ответственно относился к своей разведывательной деятельности. Он неоднократно говорил мне, что помогая советскому народу, хотя и не прямо, а косвенно, он сам участвует в борьбе против своего злейшего врага — фашизма. Это доставляло ему истинное удовлетворение. Юлиус никогда не горячился, внимательно выслушивал меня. Как правило, после некоторой паузы он высказывал мне свой замечания. Часто соглашался с моими предложениями, но иногда вносил в них какие-то коррективы, так как лучше знал положение на своей работе и вообще в стране, а самое главное, психологию, нравы и обычаи американцев. Как правило, его замечания были разумными, и я соглашался с ними.

За свою многолетнюю активную разведывательную деятельность мне пришлось работать с 17 агентами-иностранцами, с каждым из которых мне удалось установить и поддерживать хорошие человеческие отношения. Но самыми близкими и доверительными были мои отношения с Юлиусом Розенбергом, отличающиеся уважением и откровенностью.

Так же как и с другими источниками, чтобы установить хорошие отношения, я на первых встречах с Юлиусом ненавязчиво, правдиво и, по возможности, интересно рассказывал ему о своей жизни. Я полагал, что такое мое поведение вызовет у него ответную реакцию — откровенность за откровенность. Скоро я почувствовал, что не ошибся. Юлиус был доброжелателен, откровенен, легко сходился с людьми. Между нами быстро сложились хорошие товарищеские отношения. Мы хорошо понимали друг друга — оба мы выросли и воспитывались в малообеспеченных рабочих семьях, были с ранних лет приучены к физическому труду. Нас сближало сходное отношение ко многим жизненным проблемам, единое понимание моральных категорий добра и зла, общие критерии оценки хорошего и плохого. И он, и я подходили ко многим проблемам с классовых позиций: для нас полезно и хорошо было только то, что приносит пользу трудовому народу.

Я был на пять лет старше Юлиуса. Оба мы после окончания средней школы поступили в технические институты и получили специальность радиоинженеров. Получив диплом, Юлиус сразу же начал работать по специальности. Я же до встречи с ним занимался разведкой, но радиотехнику не забывал. Поэтому, когда мы встречались и обсуждали устройство и действие новейшей военной техники, я понимал почти все, о чем говорил мне мой друг. Мы всегда начинали наши беседы с обсуждения хода войны, осуждали лукавую политику Англии и США.

Юлиус был очень скромен во всем. Ему было свойственно полное равнодушие — и даже пренебрежение — к вещам, деньгам, приобретательству, накопительству. В ресторане он неизменно отказывался от дорогих блюд, вин, старался заказать что-нибудь подешевле. Он одевался очень скромно, непритязательно, что выделяло его даже на фоне его достаточно скромных товарищей. Юлиус неизменно отказывался от предлагаемого мной скромного вознаграждения. Я оплачивал только его расходы на транспорт и на угощение друзей, которые составляли порядка 25 долларов в месяц. И даже эти деньги мне удавалось уговорить его принять лишь после долгих убеждений.

Оба мы были точными, обязательными и дисциплинированными людьми. За все время работы с Юлиусом я не помню случая, чтобы он хоть немного опоздал или вообще не пришел на назначенную встречу.

Юлиус отличался хорошим здоровьем, но в начале каждого лета его около месяца мучила сенная лихорадка, вызывавшая раздражение носоглотки. Он страдал от сильного насморка, у него краснели и слезились глаза. В этот период нам приходилось даже несколько увеличивать интервалы между встречами, чтобы дать ему полностью оправиться.

Юлиус был близок мне по своим взглядам. В нем сочетались приверженность социалистическим идеям, восторженный идеализм молодости, полное отсутствие эгоизма, стремления к личному обогащению. Еще в ранней юности он активно включался в общественную деятельность, дававшую выход его социальному темпераменту и присущему многим американцам его поколения чувству социальной вовлеченности.

Юлиуса живо интересовало все, касающееся жизни простых людей в СССР. Он подробно расспрашивал меня о моих родителях, о том, как я рос и воспитывался, где учился, как начал свою трудовую жизнь… За личными обстоятельствами моей жизни он пытался разглядеть и понять жизнь людей далекой страны, представить ее. Он подробно расспрашивал меня о детских садах и школах, пионерских, комсомольских, партийных и профсоюзных организациях. А я, в свою очередь, благодаря ему подробнее узнавал о жизни простых американцев.

Юлиус иногда приходил на многотысячные митинги в Нью-Йорке, на которых выступали посланцы СССР. Сильное впечатление произвело на него выступление на одном из таких митингов известного советского писателя Ильи Эренбурга. Тогда Юлиус сказал: «Представьте себе! Страстные и убедительные слова вашего талантливого писателя о необходимости быстрейшего открытия США и Англией второго фронта в Европе произвели на всех такое сильное впечатление, что после окончания выступления все присутствующие — а их было около 20 тысяч — встали и долго аплодировали. Конечно, антивоенный пафос Эренбурга не тронул сердца капиталистов. Ведь война приносила им миллиардные прибыли: чем дольше она продолжается, тем лучше для них!».

Мой американский друг всегда обсуждал со мной ход войны, радовался победам Красной Армии, которая в то время начала быстро изгонять оккупантов из пределов Родины. Но эти победы он воспринимал «со слезами на глазах» и болью в сердце. Бывало, он с грустью восклицал: «Сколько миллионов простых людей ни за что гибнут на полях сражений! Какие огромные разрушения принесла война советскому народу!» И тут же добавлял: «И перед лицом гибели миллионов людей правительства США и Англии проводят вероломную политику затягивания открытия второго фронта в Европе».

Юлиус не раз восхищался смелостью и героизмом партизан, наносящих фашистским оккупантам ощутимые потери за линией фронта в Советском Союзе, а также в Югославии, Франции, Италии, Греции и других странах, оккупированных фашистской Германией. Иногда в такие моменты он восклицал: «Как партизаны, особенно женщины, могут по несколько месяцев во время долгой русской зимы с ее сильными морозами и снежными заносами жить и спать в лесах?! Это для меня непостижимо».

Однажды Юлиус сказал: «Александр, ведь моих друзей и меня тоже можно считать партизанами, помогающими Советскому Союзу и его Красной Армии громить фашизм». «Конечно», — согласился я.

Во время первых встреч со мной Юлиус всегда интересовался, что известно о судьбе родителей Генри, живших в Одессе, оккупированной фашистами. Ведь Генри не раз высказывал ему свои опасения о том, что фашистские оккупанты могли уничтожить их как евреев. И как же он был рад услышать полученное нами сообщение о том, что родители Генри были своевременно эвакуированы в Сибирь, в город Барнаул.

Часто Юлиус рассказывал мне о своей семейной жизни, жене и сыне. Он восхищался и гордился своей женой, говорил, что о лучшей не мог и мечтать, а сына, любил беззаветно. Говоря о своих родных, Юлиус весь преображался, в глазах его появлялся особый блеск, а все лицо его светилось радостью. Вообще на встречах, предназначенных только для бесед, Юлиус был готов говорить со мной часами. Мне тоже было интересно и полезно разговаривать с таким приятным собеседником. Но законы конспирации жестоки: чем больше проводится времени с агентов, тем больше была вероятность обнаружения нас противником — ФБР. Поэтому я ограничивал время наших бесед полутора часами.

Несколько раз Юлиус мне говорил: «Встречи и беседы с Вами, — это для меня счастливейшие минуты. Вы — единственный, с кем я могу поговорить по душам, поделиться всем, что во мне накопилось, и я вижу, что Вы тоже откровенны со мной. Особенно мне интересны Ваши рассказы о том, как жили и работали простые советские люди в 1920-е — 1930-е годы, каких успехов они добились в развитии экономики, науки и образования, стремясь превратить свою социалистическую родину в передовое промышленно развитое государство, и как они сейчас защищают отечество».

С самого начала мы считали, что для советской разведки Розенберг представляет наибольшую ценность как агент-наводчик и вербовщик. Он обладал непоколебимой верой в победу СССР над фашизмом, умением убеждать лево-либеральных настроенных американцев в необходимости оказывать помощь Советскому Союзу по нелегальным каналам. Он любил разведывательную деятельность, окутывающий ее романтические ореол, поднимавший его над обыденной монотонностью будней.

Чтобы сохранить Розенберга в качестве агента-наводчика и вербовщика, а также полностью обеспечить его безопасность в ухудшающихся оперативных условиях, было решено передать его источников на прямую связь нашим оперработникам.

Кроме того, для всех агентов я организовал фотосъемку материалов у них дома. Благодаря этому мы смогли перейти на более безопасный режим работы: мы встречались один-два раза в 30–40 дней. В результате у Юлиуса высвободилось много времени, что было чрезвычайно полезно для конспирации всей деятельности.

Но он вдруг заскучал и на одной из встреч весной 1945 г. сказал мне: «Мой друг и товарищ, я понимаю необходимость проведенной реорганизации и полностью согласен с тем, что вы отняли у меня товарищей и рекомендовали как можно реже встречаться и даже звонить им. И Вы сами стали редко встречаться со мной. От этого у меня в душе поселилась грусть, я скучаю. Ведь я привык к активной работе — постоянно встречаться и разговаривать с людьми, разрабатывать новые планы, и в этом моя жизнь…».

Пока Юлиус говорил, я внимательно смотрел в его голубовато-серые глаза, обычно веселые, с ласковыми искорками, но сейчас печальные. У меня не было ни доли сомнения в искренности его слов. Он ведь так любил Советский Союз, его народ и стремился делать для СССР максимально возможное…

Некоторое время я молчал, обдумывая, какие найти слова, какие привести доводы, чтобы успокоить Юлиуса, снять с его души груз печали. Надо было еще раз убедить его, что осуществленные меры необходимы.

Я начал с того, что рассказал Юлиусу о том, как с каждым днем меняется отношение правящих кругов США и Великобритании к Советскому Союзу. Они начинают рассматривать мою страну уже не как союзника по антифашистской коалиции, а как противника своих планов по переустройству послевоенного мира. По нашим данным, ФБР наращивает свои усилия по разработке находящихся в США работников советских представительств, а также придерживающихся левых взглядов американцев. Поэтому, чтобы избежать провала в нашей работе, мы должны постоянно проявлять бдительность, выявлять действия контрразведки против нас, непрерывно совершенствовать конспирацию во всех звеньях нашей деятельности, особенно при проведении встреч.

Так мне удалось убедить его в необходимости более редких встреч с ним и его друзьями. А высвобождающееся в результате время я порекомендовал ему использовать для семейного отдыха, посещения кино, театров, выставок, а также для заведения новых полезных для нас знакомств.

Весной 1946 г. стало известно, что один из наших агентов по политической линии — Элизабет Бентли — стала предательницей. По указанию Центра разведывательная работа по политической линии была прекращена. Анализ этого предательства показал, что Бентли не знала никого из агентов по научно-технической линии. Поэтому в течение нескольких последующих месяцев мы еще продолжали встречи с нашими агентами.

В последний раз я встретился с Юлиусом Розенбергом, кажется, в августе 1946 г., незадолго до моего отъезда из США. Для этой встречи я выбрал венгерский ресторан «Золотая скрипка» в западной части Манхэттена, где мы могли бы напоследок спокойно посидеть, послушать музыку и поговорить. Мне предстоял нелегкий разговор: ведь за время почти трехлетней интенсивной нелегальной работы наши отношения перешли за рамки обычных отношений между сотрудником разведки и его агентом. Юлиус стал для меня настоящим другом, за судьбу которого я чувствовал личную ответственность. И я, в свою очередь, знал, что он испытывает ко мне глубокую личную привязанность.

Возобновив разговор, я сказал другу, что уезжаю домой, в Советский Союз, и что связь с ним через полгода установит и будет осуществлять другой наш опытный разведчик, который приедет мне на смену, Юлиус от неожиданности несколько секунд не мог произнести ни слова, а только смотрел на меня широко открытыми глазами. Молчал и я. На душе было грустно и тяжело от сознания того, что через какие-то полчаса я расстанусь с моим другом, человеком, который в течение нескольких лет шел на огромный риск, чтобы оказать моей Родине столь необходимую ей в тяжелую военную годину помощь.

«Товарищ, как же это так? Зачем Вы уезжаете от меня?», — нарушив неловкую тишину, взволнованно произнес Юлиус. Я объяснил, что срок моей командировки по линии Министерства иностранных дел истек, и что дальнейшее мое пребывание в стране может вызвать подозрения у ФБР. Да и ему из соображений безопасности следует на время прекратить разведывательную деятельность. «Вопрос о моей отъезде, — добавил я, — решен нашим руководством».

Юлиус постепенно успокоился. На 20–30 минут мы предались воспоминаниям о некоторых наиболее удачных моментах нашей работы. Размышляли о будущем. Он мечтал приехать в СССР, самому увидеть ту жизнь, которую он представлял себе только по рассказам и разрозненным сообщения.

Заказав бутылку красного португальского вина и хорошее мясное блюдо, мы, как обычно, начали обсуждать последние события в мире. Во время неторопливой еды Юлиус был в хорошем настроении — ему понравилось вино и вкусное, по-венгерски приготовленное мясо типа бифштекса. Он прислушивался к спокойной игре небольшого струнного оркестра и к прекрасной игре солиста-скрипача, ходившего между столиками. Музыканты исполняли народные венгерские мелодии. Нам особенно понравился напев одной грустной, задушевной песни. Мы перестали кушать и полностью предались слушанию музыки, которая так хорошо передавала наше настроение перед расставанием. Когда музыканты кончили исполнять полюбившуюся нам мелодию, Юлиус подошел к скрипачу и спросил название только что исполнявшегося произведения. Скрипач сказал, что это была мелодия венгерской народной песни «Журавли улетают». Мой друг передал музыканту купюру и попросил его еще раз позднее исполнить «Журавли улетают».

Наш ужин близился к концу — мы допивали кофе. В это время Юлиус поймал взгляд скрипача и кивнул ему. Тот стразу понял, что означал кивок моего друга — зазвучала песня «Журавли улетают». Мы опять были заворожены чудесной музыкой. Окончание песни скрипач играл, подойдя к нашему столу. Когда он закончил исполнять, мы встали, тепло, от души поблагодарили его и покинули ресторан.

На улице было уже темно. Мы пошли к Гудзону по Риверсайд-драйв, а потом присели на скамейку, любуясь проплывающими по реке пароходами со светящимися иллюминаторами. Я еще раз повторил с Юлиусом пароль и условия постоянной явки с нашим представителем на хорошо известном ему месте. Согласно указанию Центра, я передал ему 1000 долларов на возможные непредвиденные расходы.

Перед тем как расстаться, я еще раз горячо поблагодарил Юлиуса за его деятельность на благо нашего общего дела. Пожелал ему, его жене и маленькому Майклу доброго здоровья, счастья и успехов. Юлиус, в свою очередь, пожелал мне благополучного возвращения домой и успешной работы в дальнейшем. Он особенно пожелал советскому народу быстро восстановить разрушенные жестокой войной заводы и фабрики, научные учреждения, сельское хозяйство, построить жилища для людей и затем возобновить строительство социализма.

Перед расставанием мы крепко пожали друг другу руки, горячо обнялись, расцеловались и нехотя пошли каждый в своем направлении. Идя домой, я думал о моем верном друге Юлиусе, а в памяти и в сердце звучала мелодия «Журавли улетают».

2. Поклонники Баха

Эта глава посвящена сразу двум важным для нас источникам: Джоэлю Барру и Альфреду Саранту. Начиная с 1943 г. и в течение долгих лет — в разных городах и странах — эти два человека были вместе, и разделять описание их жизни и судеб, по-моему, не следует.

Юлиус Розенберг очень дружил с Джоэлем Барром. Они сблизились во второй половине 1930-х годов, когда учились в городском колледже Нью-Йорка. Оба они придерживались прогрессивны взглядов, симпатизировали Советскому Союзу. Они различались по темпераменту, характеру и манере поведения. Барр — флегматик, стремился к уединению, размышлениям. Когда надо было принять какое-то решение, он долго взвешивал все за и против и, возможно, поэтому долго не мог жениться. У Розенберга же натура была кипучая, он с головой окунался в общественную работу, был прекрасным оратором. Во время учебы и на работе пользовался авторитетом и был признанным лидером.

Барр обожал Розенберга, а тот, в свою очередь, платил другу тем же. Оба считали себя коммунистами, хотя формально в партии не состояли. Когда мы начали с ними работать, то, в соответствии с директивами Центра, настоятельно рекомендовали им скрывать свои радикальные взгляды и не подписываться на прогрессивные газеты и журналы.

В то время Барр был холост. Увлекался серьезной музыкой, часто ходил на симфонические концерты, играл на пианино и скрипке. Он мне неоднократно говорил, что его любимый композитор — Бах.

Барр был первым, кого Розенберг привлек к разведывательной работе. Произошло это в конце 1942 г. Тогда Барр работал на заводе Вестерн Электрик в Нью-Йорке. Руководство фирмы считало его талантливым инженером и поручало ему важную работу. В частности, он принимал участие в разработке радаров для бомбардировщиков серии Б. Он также имел доступ к имевшимся на заводе секретным документам по другим системам радаров.

Вначале, вынося с фирмы секретные материалы, Барр передавал их Розенбергу, а тот, в свою очередь, Семенову, а последний — мне. Документы, передаваемые нам таким примитивным способом, я приносил в резидентуру, быстро фотографировал, а затем по той же цепочке в обратном порядке они возвращались к Барру.

Как только в конце 1943 г. по рекомендации Центра я принял Барра на личную связь, мы стали выяснять возможности съемки материалов у него дома. Оказалось, что он жил в отдельной двухкомнатной квартире. Квасников сначала сомневался, стоит ли организовывать там съемку документов: ведь днем в его квартиру вполне могли бы проникнуть сотрудники ФБР, которые в тот период стали вести очень активную деятельность против советской разведки, провести там обыск и обнаружить фотопринадлежности для документальной съемки, да и пленку с отснятыми секретными материалами, которые смогли бы явиться доказательством его разведывательной деятельности.

После тщательного изучения условий и образа жизни источника все же было решено поручить Барру самому фотографировать выносимые им документы. Он оборудовал надежные тайники в своей квартире для хранения фотокамеры и непроявленной пленки. К тому же Барр сказал, что он может оставлять их на несколько дней в квартире родителей, где у него свой угол. Там хранились некоторые его вещи: книги, проигрыватель, пластинки и т. п. Барр как инженер хорошо знал весь процесс фотосъемки и впоследствии полученные от него пленки со снятыми документами отличались высоким качеством.

Передавая нам секретные документы, к которым он имел доступ, Барр по нашей просьбе и под нашим руководством изучал своего друга Альфреда Саранта — такого же, как и он меломана, хорошо игравшего на гитаре классическую музыку. Сарант работал в научно-исследовательской лаборатории фирмы Белл, которая разрабатывала и производила сугубо секретные виды военной радиотехники. Альфред был очень талантливым специалистом, имел несколько изобретений и возглавлял небольшую инженерную группу, занимавшуюся разработкой системы для установления точного местонахождения вражеских артиллерийских орудий с помощью мгновенного определения траектории и скорости полета снарядов.

Барр и Сарант были близки по духу, часто проводили свободное время вместе. Вначале Сарант по просьбе Барра передавал ему доступные секретные документы якобы для личного ознакомления. Потом я попросил Барра провести беседу с Сарантом, как он относится к тому, чтобы сотрудничать с нами. Вначале Барр испугался, но когда я разъяснил ему, что во имя избежания провала необходимо четко договориться с Сарантом о секретном сотрудничестве, научить его соблюдать конспирацию, освоить приемы, методы и способы ведения разведки. Барр согласился. Видимо, в привлечении Саранта определенную роль сыграл и Розенберг.

В ходе вербовочной беседы с Сарантом Барр таким образом сформулировал свое предложение о сотрудничестве с нами: «Советский народ сейчас проливает кровь в борьбе с фашизмом. Поэтому Советский Союз в настоящее время не может выделить необходимые материальные и людские ресурсы на научные исследования, которые позволили бы ему не отстать в своем научно-техническом развитии от передовых стран Запада. Один советский представитель обратился ко мне с просьбой оказать помощь в этом деле. Совесть и сознательность обязывает нас, прогрессивных молодых людей — меня и тебя — протянуть руку помощи героическому советскому народу в это труднейшее для него время, способствовать тому, чтобы СССР выиграл кровопролитную битву с нашим общим врагом».

Сарант спокойно согласился тайно оказывать помощь Советскому Союзу. Он лишь попросил Барра соблюдать осторожность и бдительность, чтобы ФБР не обнаружило его встреч с советским представителем.

Вскоре Сарант переселился на квартиру к Барру. Это обстоятельство благотворно сказалось на их сотрудничестве с нами. Они помогали друг другу проверяться от наружного наблюдения, быстрее фотографировать материалы. Имея умного и надежного единомышленника, Барр стал работать, жить и спать спокойнее.

Тем не менее Барр часто приходил на встречи в состоянии заметного нервного возбуждения. Перед тем, как передать мне моток непроявленной пленки с секретными материалами, беспокойно озирался по сторонам и держался напряженно, иногда принимал посторонних людей за. агентов ФБР. На инструктивных встречах, куда он приходил без материалов, держался спокойнее. Но и тогда было заметно, как он настороженно воспринимал каждого встречного — в ресторане или на улице. Только к концу встречи, видимо, убежденный моим уравновешенным поведением и спокойствием, он становился естественнее и раскованнее. Когда мы прощались, я всегда какое-то время наблюдал за ним, пока он не спустится в метро или не сядет на какой-нибудь наземный транспорт с тем, чтобы убедиться, что за ним нет слежки. В целом же Барр всегда находил в себе мужество контролировать свою нервозность, принимать правильные решения, и он аккуратно выходил на все назначенные встречи.

Мы передавали Барру и Саранту небольшие суммы денег на покрытие расходов, связанных с сотрудничеством с нами. Брать эти деньги Барр обычно отказывался, заявляя, что советскому народу они нужнее. Я убеждал его, что это просто знак благодарности и уважения советского народа за их ценную помощь. После таких объяснений он нехотя принимал помощь, говоря, что они с Сарантом потратят их на покупку книг, пластинок, а какую-то часть приберегут на всякий случай. Барр и Сарант очень ценили наше товарищеское отношение и заботу об их безопасности и благополучии.

Однако скоро выяснилось, что они стали приглашать в квартиру девушек. Это было нежелательно, но пришлось смириться. Квасников велел мне передать Барру, чтобы девушки ни в коем случае не узнали об их связях с нами, так как это чревато для них большой опасностью — их могут арестовать.

Раз в месяц, рано утром, до начала работы, я принимал от Барра на моментальной встрече моток непроявленной пленки с материалами объемом 300–500 страниц и единожды в месяц по вечерам проводил с ним инструктаж. Он мне рассказывал о новостях на службе и в личной жизни. А я благодарил его за переданные материалы, ставил новые задания. В случае необходимости я по-дружески вносил коррективы в его планы, разъяснял ему приемы разведывательной работы. Мы беседовали о положении на фронтах, о тяготах, переносимых советскими людьми. Нас обоих возмущала неискренняя политика правящих кругов Англии и США. Мои рассказы преследовали одну цель — усилить желание источников оказывать нам максимально возможную помощь и делать это конспиративно.

От Барра и Саранта поступали ценнейшие материалы, которые представляли большой интерес для научно-исследовательских учреждений и промышленности Советского Союза.

В те годы Центр, как правило, ставил перед резидентурой задачи общего характера, например, такие, как «добывать материалы о новейших разработках американцами радаров, прицелов и другой электронной аппаратуры». Однако, когда немцы стали обстреливать Лондон ракетами «Фау-2», резидентура получила срочное конкретное задание следующего содержания: «Вблизи Лондона эффективно действует радарно-компьютерная установка БСН-584, которая определяет скорость и траекторию полета снаряда «Фау-2» и автоматически управляет огнем зенитных батарей. Примите срочные меры к получению материалов по этой радарно-компьютерной установке».

На другой день была моментальная встреча с Барром. Квасников велел мне передать новое задание для источника. В семь утра Барр пришел со свертком непроявленных пленок. Не успел я изложить ему суть дела, Барр улыбнулся: «Мы уже пять дней назад прочитали, как Нострадамус, Ваши мысли и достали все наставления по этой штуке. До двух ночи фотографировали более 600 страниц текста и чертежей». Передав мне моток из 20 пленок, он отправился на работу.

Через два дня дипломатическая авиапочта отправлялась в Центра через Аляску. Отправив этой почтой в Москву только что полученные секретные материалы, Квасников телеграммой сообщил руководству Центра, что их срочное задание выполнено. Таким образом, через семь дней в Центре на столе у руководителя советской разведки лежали требуемые документы о новейшей американской радарно-компьютерной установке.

Вскоре из Центра пришла телеграмма, в которой впервые за годы войны резиденту и мне объявлялась благодарность за оперативное выполнение важного задания. Нам велели выдать Барру и Саранту 1000 долларов в качестве премии.

На очередной встрече Джоэл не взял премию, сославшись на то, что должен предварительно посоветоваться с Альфредом. Посоветовавшись, они категорически отказались принять 1000 долларов.

Оценивая итоги работы резидентуры с Барром и Сарантом, Центр отмечал, что она была очень плодотворной. В течение 1943-45 годов от них поступили подробные материалы общим объемом 9165 страниц по более чем 100 научным разработкам, которые получили весьма высокую оценку существовавшего тогда Комитета по радиолокации под руководством академика А. И. Берга.

Приближался конец войны. Многие простые американцы начали опасаться массовых увольнений в связи с переводом производства на выпуск гражданской продукции. Барр в апреле 1945 г. взял полуторагодичный отпуск и пошел учиться в аспирантуру, чтобы получить степень магистра инженерных наук. В конце 1945 г., когда из-за предательства Гузенко в Канаде и предательства Е. Бентли в США агентурно-оперативная обстановка резко ухудшилась, связь с Барром и Сарантом была законсервирована.

3. Дружная троица

У Юлиуса Розенберга был друг детства — Уильям Перл. В годы великой депрессии они учились в Нью-йоркском городском колледже, правда на разных факультетах. Перл еще в школе увлекся авиационной техникой и поступил в Нью-йоркский городской колледж на факультет самолетостроения.

Розенберга и Перла объединяли общие взгляды на жизнь. Для них превыше всего были такие ценности, как справедливость, равенство и братство. Они считали, что в обществе не должно быть баснословно богатых людей, рантье, которые, не работая, богатеют, получая высокие проценты на свой капитал.

После окончания колледжа, где Перл продемонстрировал выдающиеся успехи в учебе и склонность к научной работе его пригласили на работу в лабораторию Национального консультативного комитета по аэронавтике (National Advisory Committee for Aeronautics — NACA) в Кливленд.

На одной из встреч Семенов узнал от Розенберга, что его ближний надежный друг Уильям Перл, которого он всегда ласково называл Уилли, работает в лаборатории NACA и принимает участие в разработке новейших истребителей по подряду Военного министерства. Помимо этого, Перл имел свободный доступ к получаемым его конструкторским бюро засекреченным научным материалам по эксплуатации новейших самолетов, созданных другими компаниями.

Семенов сразу оценил, что речь идет об информации, в которой остро нуждается наша армия. Поэтому, не мешкая было решено попросить Розенберга обратиться к Перлу с просьбой помочь Советскому Союзу и передать доступные ему сведения.

Когда Перл в очередной раз приехал к родителям в Нью-Йорк, Розенберг успешно выполнил нашу просьбу. С декабря 1942 г. Перл стал раз в месяц по воскресеньям приезжать в Нью-Йорк из Кливленда ночным поездом для встречи с Юлиусом. Перл передавал ему в условленном месте в городе большой коричневый кожаный портфель с секретными документами. Далее этот портфель по цепочке передавался Семенову, а затем мне. Я, в свою очередь, приносил этот портфель в резидентуру и фотографировал документы. В тот же день портфель по той же цепочке в обратном порядке возвращался Перлу.

Так мы получали материалы от Перла до середины 1943 г., пока Семенов не перестал выходить на связь с Розенбергом. Потом, когда я возобновил связи с Юлиусом, Перл снова стал передавать нам материалы. Только большой коричневый портфель Перла — Юлиус почему-то называл его «вализа» — теперь уже передавал и непосредственно мне.

Я познакомился с Уильямом Перлом в самом начале 1944 г. Центр решил продублировать связь с Перлом, материалы которого в Москве очень ценили. Ведь в разведке, как в технике: если одна лампа сгорит, то автоматически должна подключаться другая.

Юлиус привел Перла на встречу, на которой я возвращал портфель с документами. Мы зашли в кафе, где было удобнее поговорить. Для таких в встреч я всегда избегал слишком маленьких заведений, с 3–4 столиками и где все было слышно и просматривалось. Я выбирал средние, где-то человек на 30–40, чтобы мы могли сесть подальше, и никто бы нас не слышал. И при этом старался сесть так, чтобы кругом все столы были заняты.

Перл оказался очень высоким крепышом — рост выше метра девяносто. На вид ему было лет 25, одет он был в хороший костюм.

Я горячо поблагодарил Перла за его неоценимую помощь нашему народу в тяжкую годину войны.

«То, что я делаю, — долг каждого истинного мужчины», — услышал я в ответ.

Так мы познакомились, и я начал получать от него материалы, минуя Юлиуса.

В то время ФБР работало против нас активно как никогда. Постоянно, не исключая воскресенья в районе генконсульства находились автомашины с бригадами сотрудников слежки. Всех советских сотрудников и американских посетителей фиксировали работники постоянного поста ФБР, находившегося в отеле «Пьер». С этого поста давались команды, когда из генконсульства выходил объект слежки, и бригады ФБР брали его под наблюдение. В это время в связи с женитьбой я переехал из генконсульства на квартиру на 89-й улице в западной части Манхэттена.

При сложившихся условиях было небезопасно приходить с набитым материалами портфелем в генконсульство, а через два часа выходить с тем же портфелем из здания и идти на встречу. Мы стали реже встречаться с Перлом — раз в 45–50 дней. Кроме того, чтобы пореже приходить в генконсульство, я стал варьировать места съемок. Один раз я произвел съемку документов на кухне у себя в городской квартире, а еще раз — на квартире одного знакомого мне советского инженера. В обоих случаях мне помогал Яцков.

Одновременно в течение трех месяцев мы усиленно искали человека на роль хозяина конспиративной квартиры для Перла. Вскоре Юлиус предложил своего школьного друга Майкла Сидоровича и его жену Энн, рекомендовав их как надежных, симпатизировавших нам людей.

Михаил — как я потом стал его называть — родился в США в семье выходцев из России, воевал в Испании в составе интернациональной бригады. Его жена Аня также была из семьи выходцев из России, хотя по-русски оба не говорили. Юлиус был уверен, что Сидоровичи будут горды оказанным им доверием и сделают все возможное для выполнения полученного задания, но посоветовал, чтобы именно я — советский человек — попросил оказать помощь Советскому Союзу.

Михаил работал на заводе слесарем, а его жена шила на дому и вела нехитрое хозяйство. Детей у них не было. Несмотря на то, что они всю жизнь трудились, не покладая рук, они находились в стесненном материальном положении. После соответствующей проверки через Центр Квасников дал мне добро на привлечение Михаила и Анны Сидоровичей к сотрудничеству в качестве хозяев конспиративной квартиры Перла.

В один из вечеров поздней осенью 1944 г. после работы мы с Юлиусом отправились на пригородном поезде к Сидоровичам. Вышли на маленькой станции и в потемках по размокшим от дождя дорогам стали искать их дом. Войдя в калитку, мы застали Майкла и его жену за ремонтом водопровода. Юлиус познакомил нас, представив меня как советского инженера. Мы помогли Михаилу поскорее закончить работу.

В комнате с убогой обстановкой над столом тускло горела электрическая лампочка под старым матерчатым абажуром. Наскоро вымыв руки и переодевшись, Михаил предложил выпить пива, а жена ушла на кухню приготовить закуску.

Розенберг поинтересовался у Сидоровича, как идут дела на работе. Вскоре показалась хозяйка с нехитрым угощением. За пивом и чаем с бутербродами мы неспешно обсуждали ход войны. Я начал рассказывать об отношениях СССР с союзниками, сетуя на неискренность Великобритании и США.

— Советские люди воюют, несут огромные потери, а правящие крути союзнических держав тайно наращивают военную мощь, чтобы использовать ее как гарантию угодного им послевоенного устройства мира, — подчеркнул я.

Михаил не только согласился с моими доводами, но и высказал мысль о необходимости разоблачать эту политику с «двойным дном».

Потом Юлиус сказал, что мы хотели бы обсудить с хозяевами один важный, но весьма деликатный вопрос.

— Вы обсуждайте свои проблемы, а я займусь своими, — сказала Аня. Она убрала посуду со стола и оставила нас одних.

— Мы очень нуждаемся в надежном человеке, который помог бы нам раскрыть тайные планы империалистов, направленные против государства рабочих и крестьян — СССР, — обратился я к Михаилу. — Мы хотели ' бы, чтобы Вы согласились оказать нам такую помощь и никому об этом не говорили.

— Я буду горд, если мне доверят вести борьбу с врагами СССР, и готов сделать все, что в моих силах, — ответил он. Он заметно нервничал.

Я в общих чертах объяснил, в чем будет заключаться помощь Михаила. Ему придется брать секретные документы от американца, фотографировать и возвращать ему, а потом не проявленную пленку передавать нам. Я намекнул, что для этого им с женой придется переехать на жительство в другой город.

Михаил слушал меня напряженно.

— Я готов сделать все, что нужно, — последовал ответ, — но мне, во-первых, хотелось бы поставить в известность жену, а во-вторых, я не умею фотографировать.

Я согласился, что надо ввести в курс дела жену. Мы пригласили ее к столу. Аня, узнав, что муж уже дал согласие, спокойно приняла предложение о переезде и сотрудничестве. Мы договорились, что все расходы, связанные с переездом, и убытками от продажи домика, а также с тем обстоятельством, что семье придется временно не работать, будут оплачены нами и что в следующее воскресенье я приеду обучать Сидоровичей фотографировать документы.

Супруги совершенно не умели обращаться с «лейкой» и мне пришлось дважды приезжать к ним и обучать их азам фотодела, мы снимали и проявляли страницы местной газеты. Попутно я беседовал с ними о конспирации, объяснял, где хранить линзу-насадку, фотопленку с материалами, как выявлять за собой наружное наблюдение, проводить моментальные встречи для приема и возврата материалов. За короткое время мы успели подружиться.

— Теперь потренируйтесь без меня, — сказал я им на прощание, — а через неделю я приеду, и вы мне покажете, как вы все освоили.

В следующий выходной состоялся своего рода экзамен. Окончательно убедившись, что Аня и Михаил полностью усвоили мои уроки, я дал им инструкции по переезду и оставил необходимую сумму денег.

Через две недели Сидоровичи переехали в Кливленд и сняли удобную квартиру в рекомендованном мною районе. Михаил сравнительно легко устроился на работу — в войну рабочие руки требовались везде. Вскоре в Кливленд приехал Юлиус, чтобы связать Сидоровичей с Перлом.

С тех пор Перл стал регулярно, два раза в месяц, передавать Михаилу по 3, 4, а то и по 5 сотен страниц секретных материалов. Супруги фотографировали их, а утром, до начала работы, возвращали Перлу. Раз в месяц Аня привозила непроявленные пленки рано утром в Нью-Йорк и передавала их мне на моментальной встрече. Днем или вечером еще раз я встречался с Аней, передавал задания для Перла, а также деньги на покрытие расходов — небольшое вознаграждение для Сидоровичей.

Я интересовался, как они живут, не замечают ли чего-нибудь подозрительного вокруг себя. Я старался подбодрить супругов.

— Жизнь у нас идет спокойно, — обычно отвечала Аня. — Работает только муж, а я занимаюсь домашними делами. По вечерам мы читаем, слушаем радио, иногда ходим в кино. По воскресеньям гуляем в парке, отдыхаем: в общем, жизнью довольны. Главное, мы получаем моральное удовлетворение от того, что вносим свой вклад в борьбу с ненавистным фашизмом, оказываем помощь Советскому Союзу. Так что мы обрели цель в жизни!

К нашим поручениям Сидоровичи относились с большой ответственностью. Они часто повторяли, что обрели смысл жизни. Я чувствовал, что они готовы выполнить любое наше задание, и верил им.

В феврале 1945 г. я приехал в Кливленд, чтобы посмотреть, как устроились Сидоровичи и провести обстоятельную личную встречу с Перлом. В Нью-Йорке я как следует проверился и ночным поездом отправился в путь. Прибыл в Кливленд утром, позавтракал в городе, тщательным образом проверился. Никакого хвоста за мной не было. По сравнению с многомиллионным шумным Нью-Йорком Кливленд показался мне тихим спокойным городом, где никто никуда не торопится. Народу на улицах было мало, так что слежку обнаружить было бы сравнительно легко.

В полдень я встретился с Михаилом Сидоровичем в городе и мы пошли к ним домой. Аня радостно встретила меня вкусным домашним обедом с вином. Михаил показал мне свои фотопринадлежности и место для фотосъемки документов. Он показал, где хранились специальные приспособления для съемки документов и не проявленные пленки со снятыми материалами. Там находился моток примерно из 20 пленок с материалами. Я сказал, что эти пленки возьму с собой.

Мы пошли в ванную и беседовали под шум холодной воды из открытого нами крана. Я порекомендовал Сидоровичам время от времени проверяться с целью выявления возможной наружки за ними. Подчеркнул, что особенно тщательно это следует делать перед встречами с источником, а также перед отъездом Анны в Нью-Йорк с материалами. В случае обнаружения слежки в Нью-Йорк ей ехать не следует.

— Сделай на внутренней стороне входной двери дополнительный запор в виде засова из полосового железа в пять миллиметров толщиной, — посоветовал я Михаилу. — Если в квартиру будут ломиться непрошенные гости, ты сможешь за несколько минут выбросить или засветить не проявленные пленки с материалами.

— Я уже думал об этом, — заметил Михаил. — Я сам слесарь, и легко сделаю это.

Все это время Сидоровичи держались спокойно, в их поведении я не почувствовал никакого страха. Я поблагодарил супругов за гостеприимство и откланялся. Когда Михаил провожал меня к условленному месту встречи с Уилли, я попросил его привезти мне вечером на вокзал «моток с пленками». Мы договорились, что Аня приедет в Нью-Йорк только через месяц.

Встретились мы с Перлом на улице ближе к вечеру, когда уже темнело. Перл приехал на машине, я сел к нему, и мы поехали за город. Мы остановились на берегу озера Эри и обстоятельно побеседовали. Я выяснил, не замечает ли он за собой слежки, какова обстановка у него на работе, кто его непосредственные начальники, как они и коллеги относятся к нему, нет ли в его окружении подозрительных лиц. Я тщательно расспрашивал его о порядке получения секретных документов, о характере пропускного режима. Не обращают ли сотрудники внимания на то, что он часто и по многу берет на ознакомление секретных материалов?

И хотя Уилли заверил, что у него все спокойно и он вне подозрений, я все же просил его быть бдительным и в случае возникновения малейшего подозрения немедленно прекратить передачу нам документов. Я также строго наказал, чтобы он сократил объем передаваемых нам материалов до 400 листов в месяц за счет менее важной информации.

Перл был доволен работой Сидоровичей. Это освободило его от поездок с документами в Нью-Йорк. Я попросил Уилли, чтобы он использовал свои незаурядные творческие способности для совершенствования проведения контактных встреч с Майклом. Следует чаще менять места контактов и все время проявлять бдительность.

Мы немного поговорили об обстановке в мире, о войне, о политике воюющих стран и о том, что ожидает нас в будущем. Здесь я обратил внимание Уильяма на то, что США и Англия уже обсуждают вопросы о сокращении, несмотря на продолжавшиеся военные действия, помощи СССР. Просил его не высказывать своих взглядов в разговорах с коллегами, так как это может повредить и нашей работе и его карьере ученого.

Было уже совсем темно. Уилли заметил, что в каждой из стоявших вдоль берега машин были влюбленные парочки. Я поинтересовался, не собирается ли он жениться. Уилли ответил, что у него две подружки, но ни на одной из них он не хотел бы жениться. Да и они сами не стремятся к замужеству. «Пока мне холостяцкая жизнь нравится», — заключил он.

Перл показался мне трезвомыслящим, хотя и чересчур увлеченным женщинами. Он рассказывал мне о том, как следует выбирать себе жену, подходя к этому делу по научному и принимая во внимание целый ряд показателей — красоту, экспансивность, хозяйственность, ум, нервную систему и прочее. От него я впервые услышал и о необходимости психологической совместимости будущих супругов.

Перл остался в моей памяти как высокий, представительный, элегантно одетый мужчина. Он обладал приятным тембром голоса, говорил неторопливо, явно взвешивая каждое слово.

Мы оба остались довольны нашей продолжительной беседой. Перл приглашал снова приехать к нему в Кливленд. Он подвез меня к вокзалу и мы по-дружески расстались.

На платформе меня встретил Михаил и передал мне моток пленок. Еще раз тепло поблагодарив его и Аню, я сел в поезд.

В вагоне мне досталось спальное место во втором ярусе. Забравшись туда по лесенке, я застегнул плотные шторы на все пуговицы. Надел пижаму. Моток пленок я завернул в полотенце, положил на нижнюю часть груди под пижамой, повернулся на бок лицом к стенке и попытался заснуть. Но спал я неспокойно, часто просыпался с мыслью, целы ли пленки. Они были на месте.

До Нью-Йорка доехал без приключений. В тот же день вечером я доложил Квасникову о поездке. Он одобрил проведенные беседы с Перлом и Сидоровичами. «Теперь нам стало яснее, как действуют наши друзья в Кливленде», — сказал он.

От Перла поступали подробные материалы о новейших военных самолетах и ракетной технике. В частности, мы получили от него полную документацию о первом американском реактивном истребителе П-80 («Падающая звезда»), построенном компанией «Локхид».

Однажды на дежурной короткой встрече Аня Сидорович передала мне моток не проявленных пленок. «Уилли просил обратить внимание на то, что в материалах есть кое-что особо интересное для вас», — добавила она.

В резидентуре я проявил пленки и стал искать «кое-что интересное», и обнаружил два совершенно секретных отчета советских ученых по реактивной технике на русском языке. В них было много дифференциальных и интегральных вычислений, совершенно непонятных для нас. Вскоре Центр дал указание резидентуре выяснить, каким образом советские секретные отчеты попали на объект Перла. Источнику этого сделать не удалось, но скорее всего они были поучены американской разведкой в Советском Союзе.

Работа с Перлом и Сидоровичами доставляла истинное удовлетворение как мне, так и резиденту Квасникову. Каково же было наше удивление, когда месяца через три-четыре после того, как эта цепочка была налажена, из Центра неожиданно пришло письмо следующего содержания:

«За необдуманные и поспешные действия по организации переезда Майкла Сидоровича и созданию у него конспиративной квартиры, а также за самовольную выдачу пятисот долларов на переезд без разрешения Центра Квасникову объявляется выговор. При повторении подобных действий в дальнейшем такие расходы будут покрываться за счет личной зарплаты Квасникова».

Леонид Романович был невообразимо возмущен. Ведь мы старались сохранить и обезопасить ценного агента, понимая, что нужны контрмеры против небывалой активности ФБР. И вот тебе! Наказали за инициативу, за самостоятельность действий.

На другого разведчика такой начальственный окрик Центра мог бы подействовать угнетающе, но только не на Квасникова! Он не сомневался в своей правоте и полезности проделанной нами работы. Резидент написал вышестоящему руководству Центра обстоятельное, глубоко мотивированное объяснение, в котором поставил вопрос об отмене незаслуженного выговора. Однако никакого ответа не последовало.

Лишь год спустя мы получили письмо из Центра: «Создав конспиративную квартиру, резидентура проделала весьма полезную работу, в частности, с Перлом. От него получено большое количество материалов, представляющих большую ценность для нашей промышленности».

Далее сообщалось, что за истекший год от источника было поучено 98 секретных законченных научно-исследовательских работ объемом более 5000 страниц. Из них 50 процентов получили оценку «весьма ценные», 40 — «ценные» и 10 — «представляющие информационный интерес».

Таким образом, жизнь подтвердила правильность действий резидентуры. Но, увы, в письме Центра никакого ответа на направленный Квасниковым рапорт так и не было.

4. Тихоня

Мортон Собелл — мы с Квасниковым всегда называли его «тихоней» — американец, родился в 1918 г. в Нью-Йорке, окончил инженерный факультет городского колледжа. В годы учебы Собелл, так же как многие из его однокурсников, заинтересовался социалистическим учением. Там же он познакомился с Юлиусом Розенбергом. Они быстро подружились. И хотя после окончания колледжа жизнь развела их по разным городам, время от времени Морти — так называли Собелла друзья — приезжал в Нью-Йорк к родным и навещал Юлиуса.

В 1941 году Собелл получил в Мичиганском университете ученую степень магистра технических наук и через год поступил на работу инженером на фирму «General Elecctric» в городе Скенектади (штат Нью-Йорк). Проявил себя талантливым специалистом и быстро продвинулся по службе. Он участвовал в разработке радиолокаторов, работающих на волнах 10, 3 и 1 см. Имел доступ к секретным материалам по многим другим проблемам, находившимся в хранилищах корпорации.

Во время войны Мортон как специалист был освобожден от призыва в армию.

К работе с нами Собелла привлек Юлиус Розенберг летом 1944 г. Тогда он два раза передавал мне материалы от Собелла. В том же 1944 году я установил с Собеллом личную связь и предложил ему фотографировать свои материалы. Это оказалось несложным — он очень хорошо знал фотодело. На очередной встрече я передал ему необходимые фотопринадлежности и запасы пленки. Раз в 30–40 дней источник передавал мне материалы в непроявленной пленке на моментальных встречах. Раз в два месяца я проводил с ним инструктивные беседы в каком-нибудь из нью-йоркских недорогих ресторанов или же в кафетерии.

В отличие от довольно высокого Юлиуса, Мортон Собелл был среднего роста, с темными волосами и кругловатым приятным лицом, выразительными глазами и открытым взглядом. Он показался мне добрым, скромным и откровенным человеком, свои мысли он излагал кратко и отчетливо, одевался скромно.

Мы беседовали обычно не дольше одного часа, так как ему надо было поспеть на поезд в Скенектади. Времени едва хватало, чтобы обменяться мнениями. Я всегда выяснял у него нет ли чего подозрительного вокруг, не замечал ли он за собой слежку ФБР, не произошло ли каких изменений на его работе. Я передавал ему оценку Центра о ранее переданных материалах, перечень материалов, которые было бы желательно для нас достать.

Я поинтересовался, женат ли он. Собелл женился в начале 1945 г. его жена Хелен работала преподавателем физики в средней школе, разделяла взгляды мужа и знала о его сотрудничестве с нами. Мортон всегда восторженно отзывался о ней.

Обсуждали мы, естественно, и ход войны, радовались открытию Соединенными Штатами и Великобританией второго фронта в Европе. И, конечно, назначая очередную встречу, я особенно заботился о том, чтобы мой друг точно запомнил время, день и место встречи. Собелл проявил себя исключительно обязательным, спокойным и смелым человеком.

Раза три я пытался по указанию Центра передать ему небольшие суммы для покрытия непредвиденных расходов. Но, как правило, он отказывался.

За время сотрудничества Собелл передал нам 40 объемных комплектных научно-исследовательских работ на нескольких тысячах страниц. Только в 1945 году от него было получено 2 тысячи листов секретной информации. Абсолютное большинство материалов Собелла получало оценку «весьма ценные». Он также передавал материалы о радарах для подводных лодок, аппаратуре на инфракрасных лучах, прицелах для управления артогнем, а также другие секретные материалы. Некоторые прицельные устройства на испытаниях, по словам Морти, показывали поразительную точность, за что американские специалисты то ли в шутку, то ли всерьез называли их «прицелами третьей мировой воины».

Собелл также регулярно передавал нам секретные отчеты о заседаниях Координационного комитета США по радиотехнике. Эти отчеты представляли большой интерес для наших ученых и инженеров, ибо позволяли быть не только в курсе всех ведущихся в США разработок, но и узнать перспективные планы работы американцев по радиотехнике на ближайшее десятилетие.

После окончания войны началось свертывание военного производства, было прекращено производство стандартной военной техники. На предприятии, где работал Собелл, прокатилась волна увольнений, но его оставили. Собелл в числе других занимался созданием новых образцов военной техники, их испытанием и доведением до совершенства. В этом принимали участие и вывезенные в США немецкие ученые.

От Собелла поступили первые сведения о создании американцами систем управления ракетами — возможными носителями атомных бомб.

5. Роковая ошибка

В сентябре 1944 г. на одной из встреч Розенберг сообщил мне, что младший брат его жены — Дэвид Грингласс, находившийся на службе в армии, в то время работал в штате Нью-Мексико на каком-то очень секретном объекте, где создавался новый вид оружия сокрушительной силы. Об этом рассказала недавно возвратившаяся от мужа жена Дэвида Руфь. О каком «новом виде оружия» шла речь, ни я, ни Юлиус тогда толком не представляли.

Я подробно расспросил Юлиуса о его шурине. Дэвиду шел в том время двадцать первый год. Перед призывом в армию летом 1944 г. он женился. После окончания средней школы Дэвид получил специальность слесаря-механика. Он с сочувствием относился к Советскому Союзу и ненавидел фашизм.

Вот и все, что Юлиус в тот момент смог рассказать о Д. Гринглассе. Ведь молодой человек только начинал самостоятельную жизнь, и его биография пока не богата достижениями и событиями.

Напоследок Юлиус добавил, что если его шурин представляет для нас интерес, он сможет поговорить с ним. У него с шурином были хорошие отношения, и Юлиус не сомневался, что Дэвид примет его предложение.

Мы договорились, что Юлиус встретится с шурином, когда тот приедет в отпуск в Нью-Йорк, выяснит, на каком объекте он служит, какое новое оружие там создается, какую конкретно работу он там выполняет, а, главное, как следует прощупает его политические взгляды. Я попросил Юлиуса подготовить мне письменное сообщение о его беседах с Дэвидом Гринглассом.

В то время всю добываемую информацию о создании американцами атомной бомбы сосредотачивал у себя лично Леонид Романович Квасников. Он держал у себя и всю оперативную переписку с Центром по этой проблеме. Тщательно изучал все поступающие материалы и сам вел переписку со штабом разведки в Москве. Нашему резиденту в этой работе помогал Анатолий Антонович Яцков, руководивший агентами, через которых он получал секретную информацию по атомному оружию.

Квасников проявил необычно большой интерес к сообщению Юлиуса о предстоящем приезде его шурина в Нью-Йорк, просил меня пересказать ему во всех деталях содержание моей беседы с Юлиусом. Резидент решил, что Дэвид Грингласс работает на главном объекте проекта «Манхэттен» в Лос-Аламосе. Резидента также привлекала молодость Грингласса, дававшая надежду на то, что со временем из него можно было бы воспитать хорошего агента или хозяина конспиративной квартиры. Позже Квасников долго обсуждал с Яцковым мою письменную справку о встрече с Розенбергом.

Дальше события закрутились с бешенной скоростью. Видимо, обменявшись мнением с Центром, через три дня Квасников поручил мне на предстоящей встрече подробно обсудить с Юлиусом возможность привлечения его шурина к оказанию негласной помощи Советскому Союзу. Но для этого следовало бы сначала убедиться, что Грингласс действительно является политически зрелым и надежным человеком, обладающим необходимыми личными качествами для ведения нелегальной разведывательной деятельности.

Я детально обсудил все эти вопросы с Юлиусом на очередной встрече. Я не скрывал от него, что мы беспокоимся, ведь его шурин так молод, может быть, еще с неустоявшимся мировоззрением. Сможет ли он в час испытаний проявить необходимые стойкость и мужество?

Выслушав мои сомнения, Юлиус стал уверенно и горячо заверять меня, что мы не должны сомневаться в надежности его шурина: он стопроцентно надежный и преданный нам парень и никогда не подведет: «Ведь он же наш родственник!».

И после недолгого молчания добавил: «Я дам свою правую руку на отсечение, если такое случится!».

Прошло уже полвека, и с тех пор я много раз возвращался к тому далекому разговору, а фраза; «Я дам правую руку на отсечение» сотни раз звенела в моей голове. Как же глубоко доверчивый и прямодушный Юлиус ошибся в оценке своего шурина и какую страшную цену заплатил за свою веру в него…

В ноябре 1944 г. жена Грингласса Руфь выезжала на пару недель в Альбукерк, чтобы встретиться с мужем и отметить годовщину свадьбы. Перед отъездом Юлиус попросил ее выяснить, не согласится ли Дэвид оказать помощь советским друзьям — передать им информацию об объекте в Лос-Аламосе и конкретном характере работы, выполняемой им в мастерской. Руфь охотно согласилась провести такую беседу с мужем.

На встрече 5 декабря Розенберг сообщил мне, что его невестка уже возвратилась в Нью-Йорк. Она поведала, что Дэвид выразил свою готовность освещать работу секретного объекта в Лос-Аламосе.

Ссылаясь на то, что он сам не разбирается в атомных проблемах, Юлиус высказал пожелание, чтобы с Дэвидом, когда он в январе будет в Нью-Йорке, встретился наш специалист и лично устно получил от него информацию по интересующим вопросам. Юлиус сказал, что Дэвид будет рад такой встрече.

3 января я встретился с Юлиусом. Он сказал, что Дэвид написал сообщение о свое работе, а также набросал карандашом чертежи каких-то линз. Юлиус заметил, что в этих Линзах он ничего не смыслит. Мой друг спросил, сможет ли специалист встретиться с его шурином. Я ответил утвердительно. Мы назначили встречу на 10 января, на которую я приду со специалистом.

Я взял у Юлиуса материалы, подготовленные Гринглассом. В тот раз наша встреча длилась недолго. Мы не были специалистами по атомным проблемам.

Полученные материалы я передал Квасникову и сообщил ему, что я назначил встречу на 10 января, как было им рекомендовано. И туда придет специалист, как я обещал Юлиусу.

10 января я познакомил Розенберга с «нашим специалистом», в роли которого выступал Анатолий Яцков, и затем оставил их наедине. О результатах встреч Анатолия с Розенбергом и Гринглассом я никогда так и не узнал. Ни Квасников, ни Яцков ничего мне об этом не говорили, а, как известно, спрашивать о таких вещах у разведчиков не принято.

Только намного позднее, в начале 1950-х годов, когда начался суд над Розенбергами, из рассказов моих коллег я узнал подробности той январской встречи 1945-го. Анатолий с Дэвидом Гринглассом беседовали в автомобиле в присутствии Юлиуса. Анатолий пытался получить от Грингласса информацию относительно секретных работ, ведущихся в лаборатории Лос-Аламоса, в механической мастерской которой он работал. Но Грингласс не смог ответить ничего вразумительного на его вопросы относительно устройства линз для implosion (направленный внутрь взрыв), равно как и на другие конкретные вопросы. Дэвид Грингласс явно не имел достаточных научно-технических знаний для понимания сути работ, ведущихся в Лос-Аламосе. Более того, оказалось, что он не в курсе деталей деятельности собственного подразделения. Как было принято в Лос-Аламосе, он имел доступ только к материалам, необходимым для выполнения его непосредственных обязанностей в механической мастерской отдела.

И все же было решено не пренебрегать возможностью иметь дополнительный источник информации в Лос-Аламосе — пусть хотя бы для поверхностного подтверждения данных, поступавших от более ценных источников внутри Лос-Аламоса.

После того, как Дэвид Грингласс уехал со встречи, Яцков и Розенберг в принципе договорились, каким образом будут поддерживать связь с Гринглассом после его возвращения к месту военной службы. Было решено, что через некоторое время Руфь переедет в расположенный недалеко от Лос-Аламоса город Альбукерк, что не вызовет никаких подозрений — так поступали жены многих военнослужащих, откомандированных в Лос-Аламос, и Дэвид будет навещать жену в выходные дни. Было также решено, что весной, в одно из воскресений к Дэвиду Гринглассу приедет связник из Нью-Йорка, установит с ним контакт по устному и вещественному паролю и заберет заранее подготовленные Дэвидом материалы. Вещественным паролем должна была служить одна сторона коробки из-под порошкового желе (jello box), разрезанная по кривой линии. Перед отъездом к мужу в Альбукерк одну часть картонки взяла с собой Руфь, а другую Юлиус передал нам, и Яцков вручил ее агенту Голду перед отъездом на встречу с Дэвидом Гринглассом. В качестве устного пароля связник по прибытии на квартиру к Гринглассу должен был сказать: «Меня послал к Вам Юлиус».

* * *

Сколько раз впоследствии Квасников, Яцков и я возвращались к тем событиям 1945 г., снова и снова обсуждая причины провала Розенберга! Эту тему мы обсуждали очень часто — и во время неформальных бесед, и на службе, и в долгих застольных разговорах. Бесспорно было одно — мы допустили грубейшие ошибки. Роковой ошибкой стало поручение агенту Голду — связнику Клауса Фукса связь с Дэвидом Гринглассом. Это фактически означало, что Голд становился слабейшим, уязвимым звеном большой части нашей ценной агентуры. Ведь в случае его провала американская контрразведка могла легко выйти на таких агентов, как Клаус Фукс и Юлиус Розенберг.

Была грубо нарушено основная заповедь разведывательной деятельности: не допускать контактов одной группы агентов с другой.

Сколько раз я спрашивал моих друзей и коллег, кому могла прийти в голову мысль поручить Голду посетить квартиру Грингласса в Альбукерке и поехать в Санта-Фе в начале июня 1945 г. на встречу с нашим ценнейшим агентом Клаусом Фуксом?

И Квасников, и Яцков утверждали, что «телеграмма с. таким указанием пришла из Центра». При этом Анатолий каждый раз хватался за голову и с болью восклицал: «Ну почему мы не выступили с возражением против этого идиотского указания Центра? Мы погнались за ерундовой информацией от молодого, непроверенного источника, и погубили Юлиуса Розенберга и еще нескольких ценных агентов».

После этого всегда наступала продолжительная пауза. Мы молчали, как бы отдавая дань памяти Юлиуса и Этели Розенберг…

Грубая ошибка была допущена и при отработке устного пароля, когда Голд говорил Гринглассу: «Меня прислал к вам Юлиус». Здесь Анатолий, закрыв лицо руками, каждый раз произносил: «Это убийственная фраза: неужели нельзя было сказать нечто вроде: «Меня прислал к вам Чан Кай Ши?».

Вообще арест и страшную судьбу Юлиуса Яцков, не скрывая своих чувств, переживал крайне болезненно вплоть до последний дней своей жизни. Квасников же обычно во время наших бесед на эту тему молчал или высказывал несущественные замечания.

Провал группы Розенберга, я думаю, был одним из самых крупных в послевоенной истории внешней разведки КГБ. После проведенного служебного расследования основными виновниками в этом провале были признаны оперработники, которые подготовили указание об установлении контакта Голда с Гринглассом. Ими были в то время заместитель начальника разведки КГБ Гайк Бадалович Овакимян и начальник отделения Семен Маркович Семенов. Оба они во время своей работы в США встречались с Голдом и характеризовали его весьма положительно. Позднее, весной 1953 г., и Овакимян, и Семенов были уволены из разведки без пенсии.

Однако, как мне представляется, были и иные причины, обусловившие этот провал.

Глава VI

Краткие итоги

1. Итоги работы

Итак, в 1943–1946 гг. у меня на связи находились семь агентов-источников важных секретных материалов. Это была агентура из числа инженерно-технического персонала, занимавшего высокие должности на заводах и в лабораториях компаний RCA, Western Electric, General Electric, а также в Национальном Консультативном Комитете по аэронавтике, где производилась военная техника США. Особенно ценная агентура работала по электронике, она передала нам более 20 000 страниц секретной документальной научно-технической информации, в том числе по новейшим в то время различным видам радаров, сонаров, прицельным системам, зенитному радиовзрывателю, компьютерам и еще по многим другим устройствам. Были получены секретные материалы о технологии производства и образцы клистронов, магнитронов и других электровакуумных приборов. Как правило, передаваемая информация получала высокую оценку Центра.

В эти же годы источники передали нам более 10 000 (границ важной секретной информации по военной и. нации и ракетной технике. Мы получили, в частности, поставления по эксплуатации первого американского реактивного истребителя «Падающая звезда» (П-80). Они содержали подробное описание конструкции, чертежи и фото этого самолета. Получили также секретную информацию об американских бомбардировщиках.

Большая часть документов поступала от нелегальной подрезидентуры, возглавлявшейся А. И. Ахмеровым, которому помогала его жена, Елена. У подрезидентуры были источники в важных правительственных учреждениях, в том числе и в Управлении стратегических служб — американской разведки. Они передавали важную информацию о военных планах Вашингтона, внешнеполитических мероприятиях, а также материалы о положении в фашистской Германии, добытые американской разведкой.

Очень напряженно советская разведка работала накануне встреч глав правительств в Тегеране, Ялте и Потсдаме, чтобы получить сведения о позиции США и Англии по вопросам, намеченным к обсуждению на предстоящих совещаниях. В Англии с этим справлялась хорошо известная сейчас «пятерка» во главе с Кимом Филби. Удавалось добыть требуемые секретные материалы и нашей резидентуре. Вначале на встречах в верхах главными были вопросы открытия второго фронта в Западной Европе, оказания помощи СССР по ленд-лизу, а затем вопросы послевоенного устройства в мире.

Думаю, что внешняя разведка органов государственной безопасности СССР, и в частности, нью-йоркская резидентура, во время Великой отечественной войны внесла свою лепту в разгром фашизма, способствовала выработке оптимальной политической линии в отношениях с США и Англией, помогла нашим ученым и инженерно-техническим специалистам в кратчайшие сроки создать мощный военно-экономический потенциал нашей Родины.

2. Долгое плавание

В мае 1946 г. Центр уведомил резидента, что через три месяца я буду отозван в Москву и что моему сменщику уже оформляют выездные документы. Зина и я были очень рады этому. Мы заблаговременно начали собираться, заботясь прежде всего в шестимесячной Наташе, нашей дочурке.

В то время никакой техники с собой наши сотрудники домой не привозили: телевизоров и магнитофонов еще не было, холодильники только появились и были нам не по карману, об автомашинах никто и не думал. Учитывая тяжелое положение в стране, брали с собой главным образом продукты — муку, сахар, крупы, сливочное масло, консервы, а также отрезы на костюмы и платья, обувь для себя и в подарок.

Ради экономии валюты советское правительство не разрешало своим командированным гражданам добираться на иностранных трансатлантических лайнерах, а предлагало пользоваться советскими торговыми судами. В середине августа в Нью-Йорк прибыл пароход «Старый большевик». Через день в генконсульство пришел капитан, мой старый знакомый — Иван Иванович Афанасьев.

Узнав, что я собираюсь домой, он предложил мне места на «Старом большевике», который будет первым судном, направляющимся в Ленинград. До этого суда в город на Неве не ходили, так как Финский залив очищали от мин.

Наступил час отплытия. Буксиры вывели «Старый большевик» в океан. Пароход имел водоизмещение не более 10 000 тонн. Он вез трубы для первого в СССР большого газопровода Саратов-Москва. Трубами были забиты трюмы, они лежали пирамидами на палубе. Первую неделю плавания все чувствовали себя хорошо. Мы с женой много говорили. Как хорошо, если бы нам дали комнату! В трехкомнатной квартире у моих родителей площадью всего 24 кв. м. размещались семьи двух братьев, две сестры, мама и бабушка. Такое же положение было и у родителей жены. Иметь комнату со всеми удобствами стало нашей голубой мечтой. Получить такое жилье в послевоенной Москве было чрезвычайно трудно.

Неожиданно наше спокойное плавание кончилось. После обеда я обратил внимание, что моряки на палубе в который раз тщательно проверяли крепление труб, лебедок, шлюпок. Я спросил боцмана Петра Тимофеевича, чем вызван аврал?

— Разве тебе не сказали? Приближается сильный шторм, он дойдет до нас часа в 22.00–23.00. Иди в каюту и закрепляй свои вещи, — ответил боцман.

Перед ужином мы с женой и дочкой на руках вышли на палубу. Темнело. Океан по-прежнему оставался спокойным. Небо покрыли темно-серые тучи. Лишь далеко на западе светила оранжевым мутным светом нижняя половина диска солнца, верхнюю затянули облака. Создавалось впечатление, будто в небе висела большая матовая полусферическая люстра, от которой на гладь океана отсвечивали желтые лучи. Кругом было сумрачно.

Во время ужина все притихли. Неожиданно налетевший порыв ветра обдал всех мелкими брызгами. Кто-то сказал:

— Начинается.

Началась схватка «Старого большевика» со свирепой стихией. Временами судно, используя мощь своих машин, натужно карабкалось вверх на набегавшую волну. В эти секунды корпус его дрожал от перегрузки. Что-то потрескивало, передвигалось по палубе, в каютах. Порой казалось, что судно не выдержит и развалится на части. Потом, забравшись на вершину «девятого вала», судно на мгновение как бы останавливалось, облегченно вздыхая, а затем, сорвавшись с гребня, со страшным грохотом падало в морскую пучину.

Такая изматывающая качка — медленный подъем судна на гребень волны и затем стремительное с грохотом падение — продолжались всю ночь.

Самочувствие было скверное. Многих мучила морская болезнь. В течение ночи, держась за поручни, мы несколько раз выходили, чтобы привести себя в порядок и умыться. И только малышка Наталья спала беспробудно. Качка измотала нас весьма основательно. Около шести утра забрезжил свет, и мы в иллюминатор могли увидеть, что творится в океане. Пришла официантка, пригласила на завтрак, сказав, что в качку обязательно надо есть и лежать в постели. Шторм продолжался, но стал как-то меньше на нас действовать: то ли затихал, то ли мы к нему привыкли.

Обед прошел в нормальной обстановке. Стол был накрыт мокрой скатертью, чтобы на ней не передвигалась посуда. Первое подавали в алюминиевых кружках. Моряки держались бодро, по-боевому. Я зашел к капитану, и Иван Иванович рассказал:

— Ночь была кошмарная. Боялся, что газовые трубы разорвут тросы, которыми их закрепили, и снесут все надпалубные постройки, в том числе штурвальную рубку, а уж тогда пиши пропало. Но, кажется, пронесло, — и капитан плюнул через левое плечо.

Дальнейшее плавание проходило без каких-либо особых приключений, однако путь судна был очень долгим. Оказалось, что из-за большого числа плавучих мин в Северном море корабль шел мимо западного побережья Ирландии, к югу от Англии, через Ла-Манш, вдоль северного побережья Франции, через Кильский канал.

При входе в Кильский канал мы с удивлением наблюдали, как на «Старый большевик» поднялись два пожилых немецких лоцмана. Мы все еще видели в немцах врагов. Лоцманы отдали честь первому помощнику и направились с ним к капитану. Через некоторое время они прошли к штурвальной рубке, и наше судно взяло курс на Ленинград.

Завидев советский флаг на нашем корабле, некоторые молодые немцы — парни и девушки — подбегали к краю воды, выкрикивали ругательства и грозили нам кулаками. Один из лоцманов что-то говорил им, видимо, урезонивая. После того как лоцманы, выполнив свои обязанности, собирались покинуть корабль, капитан угостил их обедом с вином и дал им по блоку американских сигарет.

В первых числах октября 1946 г., на 19 день плавания «Старый большевик» прибыл в Ленинградский порт. Зина и я с дочкой на руках молча стояли у перил палубы и смотрели на родную землю. Дул холодный, пронизывающий ветер. Я с палубы видел портовых рабочих, которые подгоняли подъемные краны, спускали трап. На судно поднялись пограничники. На рабочих были надеты телогрейки и стеганные ватные брюки, сапоги, шапки-ушанки — атрибуты военного времени. Я сразу подумал: «Вот эти герои, рискуя жизнью, преодолевая неимоверные трудности, разбили врага, защитили Ленинград, Родину, честь и достоинство советских людей, в том числе меня».

Меня охватило сложное чувство: с одной стороны, беспредельная благодарность к этим людям, а с другой — чувство вины: ведь я не был на полях сражений. Это чувство не покидало меня долгие годы. Не знаю, от холодного ветра или от чего другого, но на мои глаза навернулись слезы.

В Москву поезд прибыл в 10 утра. Встреча была очень волнующей. Я не видел своих родных почти 6 долгих, трудных, страшных лет. За это время умер отец, брат Геннадий потерял на войне ногу, сестра Аня тяжело болела туберкулезом. На платформе меня встречали мать, брат Борис и сестры Тася и Аня. Все худые, с ввалившимися глазами, в сильно поношенной одежде. Встречали нас также мать и брат Зины, которых я увидел впервые, а также товарищ из нашей службы.

С вокзала нас отвезли на служебной полуторке на Малую Лубянку, где мы стали ждать номера в гостинице. Почти весь день мы просидели в кабине грузовика. Все гостиницы оказались забиты, достать номер не представлялось возможным. Часам к восьми вечера нам дали ключи от чужой бронированной комнаты (хозяева — сотрудники нашего управления — были в длительной командировке) в доме у Калужской заставы, и мы направились туда. Комната оказалось теплой и довольно большой. В трехкомнатной коммунальной квартире со всеми удобствами, кроме нас, жили еще две семьи, которые тепло нас приняли.

Глава VII

Холодная война

Через неделю мне выдали служебное удостоверение личности, и я вышел на работу. В первый же день об обстановке в США и оперативных делах со мной обстоятельно беседовал начальник вновь созданного отдела научно-технической разведки Лёв Петрович Василевский. Его заместителями были хорошо известные мне Л. Р. Квасников и А. И. Раина.

Начальник отдела поинтересовался, как я устроился, предложил мне подготовить рапорт о предоставлении жилплощади. Отдельных квартир сотрудники тогда не просили, это была сказочная роскошь!

На другой день вечером Василевский повел меня на доклад к начальнику Первого управления П. М. Фитину, принимавшему меня перед отъездом в США. Беседа носила скорее протокольный характер. Начальник разведки поблагодарил меня за работу, пожелал хорошо отдохнуть, а после возвращения из отпуска обещал определить, как использовать меня в дальнейшем. Когда генерал спросил, есть ли у меня какие-либо вопросы, я обратился к нему с рапортом о жилплощади. Он наложил положительную резолюцию.

По указанию начальника отдела я написал небольшой дополнительный отчет о проделанной работе за 5 лет и 9 месяцев в долгосрочной командировке. Этот документ в основном содержал ответы на подготовленные сотрудниками отдела вопросы. Кроме того, я изложил в нем свои соображения о том, на что следует прежде всего обратить внимание при восстановлении связи с агентурой, которую я законсервировал перед отъездом.

Командование высоко оценило мою деятельность в нью-йоркской резидентуре.

После этого я взял месячный отпуск и провел его в Москве.

Я надеялся прожить в Москве 2–3 года, прежде чем меня направят в другую командировку. Мы мечтали получить комнату, устроиться и начать жить как все. Главное, хотелось помочь моим родным — матери, брату-инвалиду Геннадию и сестрам, поправить их здоровье. За время войны они порядком наголодались и обносились. Я часто приезжал к своим. Привозил продукты, одежду, деньги.

В самые первые дни войны мои братья Борис и Геннадий были призваны в армию. Третьего июля 1941 г. сестры Тася и 17-летняя Аня были мобилизованы на трудовой фронт и работали севернее Брянска на земляных оборонительных укреплениях. В связи с приближением гитлеровских войск они в сентябре возвратились в Москву. Но через месяц мать и сестры были эвакуированы в совхоз под Свердловском. В наших пенатах остались лишь дедушка и тяжело больной отец, отказавшиеся от эвакуации.

В декабре 1941 г. умер дедушка. В 1942 г. в боях под Старой Руссой Геннадий потерял ногу и был ранен в правую лопатку. Он вышел из госпиталя инвалидом первой группы и возвратился в наш родной деревянный домик. Для ухода за инвалидами — отцом и братом — в апреле сорок второго из эвакуации возвратилась мать. В сентябре 1942 г. умер больной отец. В апреле 1945 г. из эвакуации возвратились сестры и обе сразу же по трудовой мобилизации были направлены работать на заводы.

В Министерстве иностранных дел я продолжал числиться по прикрытию. Меня назначили третьим секретарем во вновь создаваемый отдел по делам Организации Объединенных Наций, который возглавлял опытный дипломат С. А. Виноградов, работавший до этого долгое время советским послом в Турции. В одной комнате со мной сидели молодые дипломаты Капустин, Попов и Фомин, с которыми у меня сложились хорошие отношения. Зарплаты ребятам не хватало, и они по материалам агентства ТАСС писали заметки, статьи по международным проблемам, которые иногда удавалось опубликовать в советских газетах или журналах.

После неурожайного 1946 г. весной 1947-го большинству москвичей выделили по одной-две сотки земли в Подмосковье для посадки овощных культур, главным образом картофеля. Посадочный материал частично давали, но больше приобретали сами. В начале мая, когда наступили теплые дни, москвичи, вооружившись лопатами и граблями, захватив еду, в первый выходной день выехали на перекопку участков, а через неделю на посадку картофеля. Помню, целые картофелины мы разрезали на три-четыре части, так, чтобы в каждой был прорастающий глазок, и сажали их. Стояла сухая погода, и вскоре мы отправлялись поливать посадки. Потом ездили окучивать их.

1. Командировка в Англию

В середине мая меня вызвали в отдел кадров МИД, где представили нашему послу в Англии Георгию Николаевичу Зарубину. Он расспросил меня о семье, о том, какую работу я выполнял в Нью-Йорке, знаю ли я английский язык. Находившийся с ним сотрудник английского отдела министерства заговорил со мной по-английски. После пятиминутного разговора он сказал послу, что я свободно владею языком. Посол посмотрел мое дело и еще раз удостоверился, что я недавно сдал экзамен по английскому на «отлично». В конце беседы он предложил мне должность второго секретаря посольства в Англии.

Я сказал, что не могу дать положительного ответа, не поговорив с женой. Когда посол услышал, что жена окончила языковой институт, затем изучала английский в Колумбийском университете и знает язык лучше меня, он сказал, что в посольстве, если жена пожелает, найдется работа и для нее.

В тот же вечер о состоявшейся беседе с Г. Н. Зарубиным я доложил начальнику Л. П. Василевскому. Руководство разведки сразу же велело мне согласиться на командировку в Англию. Позднее начальник отдела сказал мне, что сделанное послом предложение пришлось очень кстати, так как наше руководство само хотело через месяц послать меня в долгосрочную командировку в Англию. На следующий день я нашел Г. Н. Зарубина и сказал, что согласен поехать к нему. Он поблагодарил меня:

— Молодец. Об этой поездке не пожалеешь. Если будешь серьезно относиться к делу, приобретешь опыт настоящей дипломатической работы.

Затем он сказал, что сейчас же даст команду отделу кадров срочно начать мое оформление. А прощаясь, посоветовал, чтобы перед отъездом я обязательно побывал в отпуске и отдохнул.

К себе в разведслужбу я приходил обычно в 8 вечера, закончив работу в МИДе и поужинав. Из довоенного Иностранного отдела разведка выросла в Первое управление. Но это Управление было совсем небольшим по сравнению с Управлением стратегической службы США, в котором работало свыше 30 000 человек. Уже в конце войны деятельность УСС стала переориентироваться с Германии и Японии на Советский Союз. После войны разведка Вашингтона создала в Западной Германии мощную разведывательную организацию во главе с бывшим гитлеровским генералом Райнхардом Геленом. Ее укомплектовали кадровыми сотрудниками нацистских спецслужб. Перед геленовской организацией была поставлена задача вести разведку против советской зоны оккупации Германии, восточно-европейских стран народной демократии и, конечно, против СССР.

Не могу сказать точно, сколько человек тогда было в нашем Первом управлении. Судя по количеству присутствующих на общих собраниях сотрудников разведки, в центральном аппарате вместе с канцелярским персоналом было занято не более 600 человек.

В Отдел научно-технической разведки, который действовал во всех развитых капиталистических странах, насчитывалось не более 30 оперативных работников. Примерно половина из них была занята на американском и английском направлениях. Сначала меня зачислили в американское, которое размещалось в одной большой комнате. Каких-то конкретных оперативных дел за мной не закрепили. Руководство привлекало меня к выполнению отдельных разовых поручений. По указанию начальника я провел для сотрудников отдела три часовых беседы о своем опыте разведывательной работы в США. Коллеги меня внимательно слушали и задавали много вопросов.

В мае меня перевели на английское направление. Там я стал изучать агентурно-оперативную обстановку в «туманном Альбионе». Читал книги по истории, государственному устройству Англии, о политических партиях, и, конечно, о развитии английской техники и науки. Ознакомился с отчетами о работе лондонской резидентуры за последние два года, а также с делами на действующую и законсервированную агентуру.

В середине июля 1947 г. я поехал с женой в дом отдыха в Махинджаури, около Батуми. Туда добирались трое суток в переполненном плацкартном вагоне. Заведение оказалось никудышным. Оно скорее напоминало общежитие. Я спал в комнате на шесть человек, где стояли железные кровати с провисшими сетками. Точно такие же условия были для женщин. Кормили неважно. Жена и я много времени проводили на хорошем песчаном пляже, купались в чистом море, иногда ездили гулять в знаменитый Ботанический сад на Зеленом мысу. Побывали в Батуми, иногда принимали участие в волейбольных сражениях. После двенадцати дней отдыха меня вызвали в горотдел НКВД в Батуми и показали телеграмму, которая срочно вызывала меня в Москву.

В столицу прибыли 3 августа. Начальник отдела сообщил: вызывали меня в связи с тем, что мне необходимо 30 августа на пароходе «Белоостров» отплыть в Лондон. Билеты уже заказаны. Срочный вызов объясняется тем, что в Лондоне через 12 дней после прибытия нужно провести явку с очень важным агентом, источником ценной информации по атомной проблеме. Я направлялся в Англию в качестве заместителя резидента по научно-технической разведке.

Отдел уже составил план моей предотъездной подготовки. Со следующего дня я приступил к его выполнению. Кроме изучения сугубо оперативных дел и проблем, в нем предусматривались беседы с ученым профессором Я. П. Терлецким, специалистом по атомной проблеме. Он ознакомил меня с принципиальной схемой устройства атомной бомбы, с терминологией, употребляемой в научных учреждениях Англии, которые разрабатывают ядерную проблему. С ним я досконально изучил задание и вопросы, которые мне предстояло обсудить на первой встрече с агентом. Агента звали Клаус Фукс.

Решили, где и каким образ ом следует проводить личные встречи с агентом, с тем, чтобы их не зафиксировала английская служба контршпионажа. Другие оперативные дела на источников лондонской резидентуры я изучал с начальником английского направления.

Ночным поездом мы с семьей выехали в Ленинград. Сутки мы прожили в гостинице «Астория», а затем сели на «Белоостров».

2. Холодная война

Деятельность нашей резидентуры в Лондоне не могла не учитывать международную обстановку 1940–1950 годов.

В этот период правящие круги Соединенных Штатов — у власти тогда находилась администрация, возглавлявшаяся президентом Гарри Трумэном, — опираясь на огромную военную и экономическую мощь, созданную за годы второй мировой войны, и монопольное обладание атомной бомбой, поставили перед собой цель создать единый фронт капиталистических государств для борьбы против СССР и его союзников.

Уинстон Черчилль всю жизнь сожалел, что «не задушил большевизм в люльке». Пятого марта 1946 г. он выступил в американском городе Фултоне с речью, в которой объявил «крестовый поход против коммунизма».

На Востоке говорили, что в своей речи лидер британских консерваторов провозгласил, если не официально, то по существу, начало «холодной войны». Правда, на Западе утверждали, что растянувшийся на сорок лет конфликт первым начал Советский Союз. Не буду сейчас судить, кто здесь прав, а кто виноват. Главное, что сейчас обе стороны, понеся, к сожалению, огромные потери — по меньшей мере, от двух до трех миллионов человеческих жизней унесли «локальные конфликты» за время «холодной войны» — набрались уму-разуму и решили: так жить нельзя.

Но тогда, в середине сороковых годов, наши бывшие союзники по антигитлеровской коалиции выдвинули программу американо-английского господства в мире, рассчитанную не просто на ближайшие годы, а на многие десятилетия. Были разработаны доктрины «сдерживания» и «отбрасывания» СССР, по которым Вашингтон и его союзники должны проводить в отношении СССР и дружественных к нему государств только политику с позиции силы. Москва, мол, признает лишь «кулачное право». Поэтому разработчики доктрин рекомендовали ограничить или вообще приостановить экономические, торговые и культурные отношения с СССР. Прекратить предоставление Советам кредитов, запретить туда ввоз современной технологии, в которой мы так нуждались после войны.

Соединенные Штаты намеревались наращивать гонку атомного и обычного вооружений, вынуждая Советский Союз тратить большие, даже непомерные средства на оборону, вместо того, чтобы расходовать их на восстановление промышленности и сельского хозяйства, на строительство жилья и другие жизненно важные нужды. Такая политика, по замыслу творцов доктрин «сдерживания» и «отбрасывания», должна была поставить Сталина на колени. Для ее практической реализации во второй половине 1948 г. в США провели реорганизацию высшего государственного руководства. Был учрежден Совет национальной безопасности (СНБ) во главе с президентом — структура, где решались вопросы войны и мира.

Кроме того, были созданы Министерство обороны и Комитет начальников штабов четырех родов войск — армии (сухопутных сил), ВВС, ВМС и морской пехоты — для руководства и координации всех военных усилий. В прямое подчинение СНБ вошло Центральное разведывательное управление, учрежденное для координации деятельности дюжины специальных служб — гражданских и военных; ведения самостоятельных разведывательных операций всеми средствами во всем мире; подготовки для президента и властных структур национальных разведывательных оценок и иной разведывательной информации.

Исходя из директивы, что само существование Советского Союза представляет угрозу Соединенным Штатам, созданные центральные органы управления в 1948–1950 гг. разработали ряд планов по свержению существующего строя в СССР и в странах Восточной Европы.

Впрочем, первый план атомного нападения на СССР, как свидетельствуют опубликованные архивные документы, был подготовлен еще в конце 1945 г. Он известен под кодовым названием «Тоталити». Через три года президенту Трумэну представили новые планы — «Чариотир» и «Флитвуд». А в 1949 году еще один, более совершенный план «Дропшот».

Главное во всех этих планах превентивной войны — нанесение внезапного удара атомными бомбами по главным административным, промышленным и стратегическим центрам Советского Союза. В Вашингтоне ставку на молниеносную атаку делали еще и потому, что в Пентагоне считали: она нанесет непоправимый ущерб военно-экономическому потенциалу Советов, поскольку, по данным американской разведки, руководители Кремля не ожидали внезапного нападения США на СССР.

План «Тоталити» намечал разрушение 20 самых важных советских городов атомными и обычными бомбами, брошенными с самолетов, которые вылетят с баз в Англии и других западноевропейских странах. По планам «Чариотир» и «Флитвуд» в первые 30 дней войны будут сброшены 133 атомных заряда уже на семьдесят пунктов, из них 8 на Москву и 7 на Ленинград. Войну намечалось начать первого апреля 1949 г. По плану «Дропшот» наносился еще более мощный бомбовый удар. Начало военных действий назначалось на первое января 1950 г. В течение трех месяцев планировалось сбросить 300 атомных и 20 000 тонн обычных бомб на объекты в 100 городах.

Все эти планы предусматривали, что за атомными бомбардировками последует оккупация американскими войсками Советского Союза. По секретной директиве Совета национальной безопасности № 20/1 от 18 августа 1948 г., там должен быть установлен новый режим, который:

а) не располагал бы большой военной мощью;

б) в экономическом отношении сильно зависел бы от США и западного мира;

в) не имел бы большой власти над главными национальными меньшинствами, населяющими СССР;

г) не создавал бы «железный занавес» или нечто похожее на него на своих границах.

Словом, речь шла о ликвидации СССР, об уничтожении великой державы.

Почему же правящие круги США отказались от своих намерений в конце сороковых — начале пятидесятых годов? Как стало известно многие десятилетия спустя, планы превентивной войны против СССР вызывали серьезные споры в Вашингтоне. Там нашлись здравомыслящие политики, которые доказывали, что одержать победу над Советским Союзом с помощью массированных бомбовых ударов, даже атомных, — дело нереальное. Соединенные Штаты вполне могут проиграть войну. Приводились при этом такие доводы:

1) прирожденные мужество, терпение, стойкость и патриотизм подавляющей части населения СССР;

2) отлаженный и четкий механизм, с помощью которого Кремль централизованно управляет Советским Союзом и всем социалистическим блоком;

3) идейная привлекательность теоретического коммунизма;

4) способность советского режима мобилизовывать население в поддержку военных усилий, что было доказано в войне против фашистской Германии;

5) удивительное упорство Советской Армии вести боевые действия в труднейших условиях, как это продемонстрировали первые два года Великой Отечественной войны.

Противники третьей мировой войны в Вашингтоне отмечали также, что, по их оценке, несмотря на большие потери от атомных бомбардировок в первые дни, СССР сможет в течение 20 суток занять Западную Европу, а через 60 дней с помощью интенсивных бомбардировок вывести из строя главного американского союзника — Англию с ее базами, имеющими первостепенное значение для американской бомбардировочной авиации. К исходу 6 месяцев боевых действий Советы оккупируют северное побережье Средиземного моря от Пиренеев до Сирии, начнут контролировать Гибралтарский пролив и захватят нефтяные районы на Ближнем Востоке…

Главными задачами советской разведки и, естественно, ее лондонской резидентуры стали:

1) выявление секретных планов Вашингтона и Лондона о подготовке войны против СССР и

2) получение достоверной информации о ходе работ в США и Англии по созданию и совершенствованию ядерного оружия.

Глава VIII

Англия: работа под прикрытием

1. Послевоенный Лондон

«Белоостров» в караване других судов входил в Темзу во время прилива, когда вода в реке течет вспять, из океана в ее верховье. Уровень воды поднялся на несколько метров, наш пароход с помощью буксира зашел в док и за ним закрылись шлюзы.

Нас встретил представитель советского консульства и отвез в гостиницу. Это был страшно обшарпанный, грязный, старый отель, частично разрушенный бомбой при налете немецкой авиации во время войны. Нас привели в мрачную комнату с пожухлыми обоями, давно не стиранными занавесками. Кругом — пыль и грязь. Сотрудник консульства объяснил, что в Лондоне много жилых домов и гостиниц разрушено бомбардировками. Жилья не хватает. Все отели переполнены. Они целую неделю искали для нас номер и ничего не могли подыскать, кроме этого. Пришлось покориться судьбе.

На следующий день я пришел на прием к послу Георгию Николаевичу Зарубину. Он определил мой участок работы в группе по внутренней политике Англии, а потом я затронул вопрос о жилье. Посол подтвердил, что это очень серьезная проблема, но сказал, что дал указание консульским работникам найти для моей семьи в ближайшие дни что-нибудь получше. В отеле были не только плохие условия, но и высокая плата за проживание. Через неделю нам представили новое жилье — большую комнату в двухэтажном деревянном доме, который во время войны был также разрушен и около двух лет пустовал. Полгода назад предприимчивое руководство нашего торгпредства купило его, сделало косметический ремонт и стало селить там советских командированных. Но и в этом доме мы прожили всего два месяца. В нем было каминное отопление и затхлый воздух с запахом гнили и пыли. Утром мы всегда вставали с больной головой.

Затем по объявлению в газете мы нашли дом, в котором пожилая английская чета, проживавшая в трехкомнатной квартире, сдавала две просторные меблированные комнаты за 33 фунта стерлингов в месяц. Хотя это было дорого для нас — моя зарплата составляла 90 фунтов в месяц, — комнаты, чистые и уютные, так нам понравились, и нам так захотелось пожить в приличных условиях, что мы перебрались сюда. На этом наши переезды не кончились. Жена скоро начала жаловаться, что ей не хватает денег на покупку новой одежды, необходимой во влажном английском климате. И через полгода мы решили найти квартиру подешевле. Нам повезло. Один из наших дипломатов возвращался в Москву и освобождал двухкомнатную квартиру в муниципальном доме, квартплата за которую была всегда 10 фунтов стерлингов. По дешевке мы у них купили и мебель.

Дом был трехэтажный, кирпичный, старый, не очень благоустроенный, но зато нам по карману. В этой квартире стояла старенькая ванна, а вода подогревалась газовой колонкой. Чтобы колонка заработала, нужно было в особое приспособление опустить монету в один шиллинг и нажать рычажок. Приходилось запасаться полдюжиной монет, чтобы как следует помыться. Но в общем, мы остались довольны квартирой и прожили в ней до конца командировки.

Наше материальное положение улучшилось, когда жену пригласили работать на полставки в торгпредство. Двухлетнюю дочку мы отводили на целый день в частный английский детский сам. Жена была довольна своим новым положением, работа ей нравилась: она принимала посетителей, печатал письма по-английски. Лучшей практики для закрепления английского языка и не придумаешь. Кроме того, у Зины каждый день оставалось часа четыре свободного времени для хозяйственных нужд. В детском саду Наташка быстро научилась болтать по-английски. Поэтому между собой мы стали говорить только по-английски. Дочка часто в субботу и в воскресенье с английской подружкой или одна играла с куклами в углу большого крыльца дома, а мы из окна второго этажа присматривали за ней.

В 1947–1948 гг. на основные продукты в Англии выдавались карточки, но больших очередей мы не видели. Мне запомнились две детали. В лондонских магазинах продавали мяса двух сортов: импортное из Аргентины и местное. Аргентинское мясо из-за долгого хранения в замороженном виде на пароходах-рефрижераторах, когда оттаивало, становилось серо-синим. Зато по цене было доступно всем. Местное, английское мясо отличалось высоким качеством, но стоило в 4 раза дороже, и его покупали только состоятельные семьи. Сахар и чай продавали также по карточкам, Норма чая считалась весьма приличной, а сахара — маленькая. Англичанам же, которые пьют очень крепкий чай 4–5 раз в день, наоборот, не хватало чаю, а сахар оставался. Поэтому жена каждый месяц производила обмен с соседкой — англичанкой излишков нашего чая на их излишки сахара.

В те годы жизненный уровень англичан, как они говорили, резко упал. Средняя семья тогда жила очень скромно. По сравнению с американцами, британцы хуже питались, хуже одевались и очень мало могли себе позволить тратить на культурные нужды.

В 1947–1950 гг. у власти находилось лейбористское правительство, которое в своей внешнеполитической деятельности покорно следовало за антисоветской политикой правящих кругов Соединенных Штатов — военным, политическим и экономическим центром капиталистического мира в то время. Роль Великобритании, особенно в области мировой экономики, сильно уменьшилась в результате второй мировой войны. Поэтому она стала младшим партнером в американо-английском альянсе, хотя это больно ущемляло гордых британцев. Но положение обязывает, и консерваторы полностью поддерживали внешнюю политику лейбористов. Под давлением Вашингтона лейбористское правительство проводило политику «сдерживания» коммунизма. Власти резко сокращали традиционные экономические и торговые связи с Советским Союзом.

Каждые два-три месяца английское министерство торговли по договоренности с Америкой публиковало постановление на нескольких страницах с длинными списками машин, приборов, отдельных изделий машиностроительной промышленности, которые запрещалось продавать СССР. Все это было направлено на замедление процесса восстановления советской экономики.

А теперь небольшой экскурс в историю наших взаимоотношений с Англией. На протяжении столетий, боясь как бы Россия не стала сильной в политическом и военном отношении, Лондон в своей внешней политике преследовал цель, во-первых, по возможности добиваться, чтобы народы России были разъединены, а, во-вторых, замедлить ход ее экономического развития. Еще в середине XVI века, когда Иван Грозный провозгласил себя царем всея Руси и стал вести борьбу за национальное объединение, Англия долгое время продолжала свою торговлю с отдельными княжествами.

Во время поездки в Голландию и Англию в 1697–1698 гг. Петр I нанял более тысячи голландских и английских корабельных мастеров и моряков, помощь которых была нужна ему при создании русского флота. Царь договорился, что правительства этих двух стран будут принимать русских моряков на практику в их флотах. Вскоре, однако, Голландия и Англия увидели в этих действиях русского царя угрозу их владычеству на морях и приняли меры, чтобы не выполнить достигнутые соглашения.

В 1703 г. русский посол в Голландии А.А. Матвеев, донося об отказе местных властей принять на морскую практику четырех тысяч русских солдат и матросов, писал, что «им то дело не надобно, чтобы наш народ морской науке обучен был». В эти же годы англичане обрабатывали русский моряков, чтобы они не возвращались на Родину, а парламент Англии принял закон, запрещавший принимать на практику во флот русских. В 1719 году английский король приказал всем своим подданным, находившимся на морской службе в России, немедленно вернуться домой.

Еще более жесткую политику в отношении нашей страны Англия совместно со своим заокеанским партнером стала проводить со времени Октябрьской революции. Они были вдохновителями иностранной интервенции.

Черчилль и Трумэн в 1946 г. провозгласили начало «холодной войны».

Хозяева средств массовой информации Великобритании в 1947–1949 гг. постоянно вели клеветническую кампанию, лживо утверждая, что СССР вынашивает планы агрессии против стран Западной Европы. В действительности же они хорошо знали, что это не так и что усиленными темпами к развязыванию атомной войны против Советского Союза готовятся руководящие круги США при согласии Англии.

Острая политическая борьба между советскими и западными представителями развернулась на 5-й сессии Совета министров иностранных дел четырех держав — СССР, США, Англии и Франции, проходившей с 25 ноября по 15 декабря 1947 г. в Лондоне. Советскую делегацию возглавлял В. М. Молотов, а его заместителем был А. Я. Вышинский.

На заседаниях рассматривали, главным образом, вопрос о заключении мирного договора с Германией. Советская делегация предложила безотлагательно создавать общегерманское демократическое правительство. Западные делегации, возглавляемые госсекретарем США Дж. Маршалом, министрами иностранных дел Англии Э. Бевином и Франции Д. Видо противились этому, поскольку в то время в Германии были сильны антинацистские настроения.

Советская делегация добивалась, чтобы Германия как можно быстрее выплатила репарации, причитающиеся СССР в соответствии с решениями Ялтинской и Потсдамской конференций. Однако западные державы преднамеренно ставили палки в колеса, заявляя, что Германия должна вначале восстановить свою промышленность, выплатить недавно предоставленные ей кредиты западным странам и лишь затем решать вопрос о репарациях Москве.

Заседания сессии проходили в напряженной атмосфере взаимных обвинений. Иногда Молотов закуривал и молча слушал выступавших, что, по словам людей, хорошо знавших его, означало, что он нервничает. В такие моменты от советской делегации выступал Вышинский. Помню был случай, когда английский министр Э. Бевин, хваставший своим «пролетарским происхождением», отвечая Вышинскому, уколол его:

— Вы не имеете права выступать от имени советского трудового народа. Вы меньшевик. Вы выходец из буржуазии.

Вышинский немного подумал, а затем изрек:

— Да, господин Бевин, мы оба с Вами предатели. Я предал буржуазию чтобы защищать дело советских трудящихся, а Вы предали английский рабочий класс и стали защищать буржуазию.

Заседание было окончено.

Во время сессии все сотрудники советского посольства работали почти круглые сутки. В первый же день посол поручил мне ежедневно обеспечивать телефонную связь между посольством и Москвой. Я заблаговременно связался с Парижем, который дал мне линию на Западный Берлин. Далее меня подключили к Восточному Берлину. Там военный телефонист ответил, что он не может без разрешения своего капитана дать Москву. В разговоре с офицером выяснилось, что он тоже должен вначале переговорить с вышестоящим начальником и так далее. Кончилось все это тем, что я в 16 часов не получил Москву. Меня вызвал Зарубин. Когда я вошел в его кабинет, он, сидя на диване, разговаривал с Молотовым. Посол спросил, как с Москвой? Я рассказал, почему не мог получить телефонную линию. Слушавший мои объяснения Молотов заметил:

— Молодой человек, когда Вы будете вновь связываться с нашим представителем в Берлине, скажите, что это Молотов должен разговаривать с Кремлем.

Выйдя из кабинета, я по телефону помощника посла стал снова добиваться связи с Москвой. Через 2 минуты Кремль был на проводе. В последующие дни наши представители в Берлине давали кремлевскую телефонную линию через 10–15 секунд, и Молотов докладывал Сталину о только что закончившемся заседании.

Через неделю Зарубин поручил мне в 24 часа подготовить справку об английском обществе пилигримов, которое пригласило выступить с речами министров иностранных дел Англии, Франции, США и СССР на их торжественном собрании. В тот же день я попросил знакомого журналиста посетить это общество и по имеющимся материалам составить справку на 2–3 страницы, отразив в ней структуру, состав, политическую направленность этой организации. В 9 утра я получил от него текст и на его основании составил справку на одну страницу, из которой следовало, что во главе общества пилигримов стоят богатые люди, консерваторы, ратующие за прочный союз Англии и США и проводящие антисоветскую политику.

В назначенное время я вручил справку помощнику посла, который тут же зашел в кабинет и передал ее. Зарубин попросил меня подождать, пока он ее прочтет. Минут через пятнадцать помощник попросил меня зайти к послу. Как только я открыл дверь, я увидел стоявшего Молотова со справкой в руках. Он сказал, что прочитал, она составлена хорошо, но в ней нет главного.

— В справке вы не указали, принимать мне приглашение или нет, — пояснил министр. — Скажите мне об этом прямо сейчас.

Я, конечно, разволновался — ситуация была для меня крайне необычной, — но призвав на помощь все свое самообладание, спокойно ответил, что не советовал бы принимать приглашение и изложил свои мотивы. Молотов обратился к послу:

— Ну как, Георгий Николаевич, согласимся с мнением молодого дипломата?

В ответ посол лишь улыбнулся и ничего не сказал. А нарком закончил разговор словами:

— Хорошо, принимаем Ваше предложение. Общество пилигримов — компания не для нас. Только в следующий раз в материалах, подготавливаемых для руководства, всегда делайте инициативно свои рекомендации по затрагиваемому вопросу.

«Зачем Молотов разговаривал со мной?» — задавал я потом себе вопрос. То ли хотел преподать мне урок, как надо писать справку, то ли хотел дать понять послу, как надо давать поручения подчиненным. Скорее всего, и то, и другое.

Лондонская сессия Совета министров иностранных дел закончилась безрезультатно. По настоянию западных делегаций ее работа была прекращено, не была даже назначена дата созыва следующей сессии.

3. Две встречи с Бернардом Шоу

Следует отметить, что в годы «холодной войны» большая часть населения западных стран не поддерживала враждебную политику правительств США и Великобритании против СССР. Английский народ, испытавший ужасы войны, разделял цели движения сторонников мира. Профсоюзные организации крупных промышленных центров Великобритании стали инициаторами движения породненных городов. Наладились взаимные поездки друг к другу делегаций рабочих и профсоюзных деятелей. Это имело важное политическое значение, ибо возвращавшиеся из СССР в Англию члены делегаций выступали на многочисленных собраниях и правдиво рассказывали о положении в СССР, об упорном труде советских людей по восстановлению разрушенной экономики, а главное — желание жить в мире и дружбе с народами всех стран.

В эти же годы происходил взаимный обмен делегациями деятелей культуры и науки. Здесь большую работу проделали Общество англо-советской дружбы, Общество Шотландия — СССР и Общество культурных связей с СССР. Во главе последнего 34 года стоял известный юрист, член парламента Д. Н. Притт, а также известный ученый и общественный деятель, иностранный член Академии наук СССР профессор Д. Д. Бернал, который в 1959–1965 гг. был президентом Всемирного Совета мира.

Следует отметить, что они вели свою деятельность в крайне неблагоприятной обстановке, когда лейбористское правительство Эпли, поддерживая установку Вашингтона на разжигание «холодной войны», запретило членам своей партии принимать участие в деятельности Общества англо-советской дружбы и Общества культурных связей с СССР.

Мне довелось встречаться и беседовать на различных приемах и собраниях с некоторыми членами парламента, политическими деятелями, учеными, писателями, артистами и другими деятелями культуры. Многие из них критиковали лейбористское правительство за проводившуюся антисоветскую политику, поддержку атомного шантажа Вашингтона и положительно отзывались о миролюбивой политике нашей страны. Думаю, что для читателей будет интересен рассказ о двух моих встречах со всемирно известным английский писателем Бернардом Шоу.

В конце 1948 г. мы устроили просмотр советских фильмов в нашем посольстве для деятелей английской культуры. Мы обычно посылали Бернарду Шоу приглашение на все важные приемы. Как правило, он не приходил. Никто не ожидал, что он явится на этот раз. Но писатель неожиданно пришел вместе со своим секретарем, за несколько минут до начала кинопросмотра.

Вначале Шоу с группой англичан уединился в углу фойе. Они о чем-то тихо разговаривали. Мэри Притт, активная деятельница многих прогрессивных организаций Великобритании, жена Д. Н. Притта, представила меня Шоу как сотрудника посольства, занимающегося культурными вопросами.

Как только мы обменялись приветствиями, Бернард Шоу заметил:

— Вот Вы-то мне и нужны.

Я высказал свое удовольствие по поводу встречи со знаменитым писателем. Затем начал рассказывать, какой большой популярностью его произведения пользуются в Советском Союзе, что его книги неоднократно издавались в СССР, а его пьеса «Пигмалион» не сходит с подмостков советских театров. Особенно с большим успехом идет она на сцене Малого театра, где роль Элизы Дулитл блестяще играет Д. Зеркалова.

Выслушав меня, Б. Шоу суровым тоном заметил:

— О том, что мои книги популярны и издаются большим тиражом, а пьесы непрерывно ставятся в театрах Советского Союза, я неоднократно слышал и от других. Но почему СССР не платит мне гонорары?

Такой вопрос привел меня в замешательство, и я ничего не мог ему ответить. Все рассмеялись. Смехом наполнились и глаза Шоу, который, опершись на палку, стоял и в упор смотрел на меня, отчего мое смущение только увеличивалось.

Справившись с замешательством, я сказал, что это объясняется тем, что Советский Союз не является членом всемирной организации по защите авторских прав. По этой же причине, когда произведения советских писателей выходят за границей, иностранные издательства тоже не переводят в СССР положенные гонорары. Кто-то из присутствовавших меня поддержал:

— Если бы английские радиостанции и музыкальные коллективы выплачивали гонорар только за исполнение произведений Прокофьева, Шостаковича и Хачатуряна, то они должны бы были ежегодно переводить Советскому Союзу многие десятки тысяч фунтов стерлингов.

После этого Шоу рассказал, что он сегодня был в Лондоне у своего издателя и что в советское посольство он заехал на минутку по делу. По словам писателя, в Англии готовится издание его полного собрания сочинений. На титульном листе каждого тома планируют поместить его портрет. Но ему не нравятся портреты, сделанные английскими художниками. Он желал бы поместить портрет, написанный известным советским художником-графиком М. И. Пиковым. Две недели назад он написал об этому художнику, с просьбой прислать ему гравюру на дереве для того, чтобы здесь, в Лондоне, литографы смогли сделать оттиск. В конце своего рассказа Шоу попросил меня посодействовать тому, чтобы ускорить получение этого портрета.

Я обещал это сделать. Распрощавшись с нами, писатель пошел к выходу. Мы проводили его до машины.

На другой день утром я доложил послу о состоявшемся разговоре с Б. Шоу. Выслушав, посол дал указание подготовить проект телеграфного сообщения в Москву по этому вопросу.

Вскоре был получен ответ, в котором говорилось, что принято решение выдать Б. Шоу в качестве первоначального гонорара 20 тысяч фунтов стерлингов. Сообщалось также, что диппочтой в адрес посольства художник М. И. Пиков направил портрет.

Когда он был получен, я, позвонив предварительно по телефону, поехал к Шоу, его дом находился в 75 километрах к северу от Лондона, в деревне Эйот Сейнт Лоренс, в графстве Хертфорд. Я поехал один на маленьком «Воксхолле». На сидении рядом со мной лежала дорожная карта, на которой я карандашом пометил предстоящий маршрут.

День выдался солнечным, теплым. Долго плутал по промышленным предместьям Лондона, пока после получасовой езды по столице и ее окрестностям «Воксхолл» выбрался на шоссе. Далее мой путь пролегал по проселочным дорогам среди полей, на которых тарахтели тракторы, среди лугов, где паслись элитные английские коровы и овцы.

Однако проплывавший мимо пейзаж почти не привлекал мое внимание. Все мысли вертелись вокруг предстоящей встречи с великим писателем. Готовясь к ней, я прочитал о Шоу и его творчестве всю имеющуюся в посольстве литературу. Хотелось провести беседу так, чтобы у него осталось хорошее впечатление о советском дипломате, поэтому я тщательно обдумывал, как лучше по существу и форме изложить те проблемы, с которыми ехал. Я опасался, что Шоу может опять поставить меня в тупик неожиданным высказыванием. Поэтому мысленно старался представить себе, какие каверзные вопросы он может преподнести в беседе.

Чем ближе я подъезжал к месту, где проживал мудрый старец, тем все более узкими становились дороги, а их покрытие хуже и хуже. Дом Шоу стоял на холме у въезда в деревню. Двор был огорожен высоким зеленым забором. Грунтовая дорога, поросшая травой, вела прямо к воротам. Выйдя из машины, я подошел к калитке и дернул ручку звонка. Дверь открыла женщина лет сорока пяти в простой крестьянской одежде, на голове у нее был белый платок, из-под которого выбивались светло-рыжие, пушистые волосы. Пока я объяснял женщине цель моего приезда, появился хозяин и поздоровался со мной. Увидев на улице мой «Воксхолл», он резко сказал:

— Загоняй машину во двор!

И пошел открывать ворота.

Учитывая преклонный возраст писателя — ему был уже 91 год, — я близко подошел к нему и сказал, что не нужно беспокоиться, пусть автомобиль постоит на улице. В ответ Шоу снова резко произнес:

— Делай, что я тебе говорю.

Не рискуя больше возражать почтенному старцу и желая его помочь, со словами «разрешите, я помогу Вам» я попытался вынуть засов. Но это вызвало еще более бурную реакцию. Он гневно крикнул на меня:

— Отойди прочь, я полон сил и сделаю все сам!

Я отошел в сторону и с опаской стал наблюдать за действиями Шоу. Он вытащил засов из скоб и, с трудом удерживая его на уровне груди, покачиваясь, словно штангист, понес его в сторону. Рыжая женщина и я молча продолжали следить за действиями старика. Затем он опустил один конец деревянного бруса на землю, а второй поднял кверху и прислонил к забору. Разделавшись с засовом, Шоу скомандовал:

— Загоняй!

Я покорно заехал во двор. Когда я доехал до указанного писателем места, он громко крикнул:

— Стоп! Глуши мотор. Поставь машину на тормоза.

Выполнив все команды, я вышел из машины и стал наблюдать, как Шоу проделал в обратном порядке весь ритуал с закрытием ворот. Затем, подойдя ко мне торопливыми мелкими шажками, он левой рукой приподнял соломенную шляпу, правой вынул из кармана носовой платок и стал вытирать пот с головы, лица и шеи и молча смотрел на меня улыбающимися бледно-серыми глазами. Все его старческое лицо выражало удовлетворение и радость — вот, мол, какой подвиг он совершил.

Но Шоу тяжело дышал, руки его дрожали и, судя по его виду, еле стоял на ногах. Я все еще боялся открыть рот, чувствовал себя как-то неловко, сам не понимая, почему. Наверно, мне было стыдно, что я такой молодой, полон сил… В это время к нам подошел секретарь писателя Левин. Он мне представился и начал расспрашивать, трудно ли было найти дорогу к дому, нравятся ли мне окрестные места.

Отдышавшись, Шоу пригласил меня и своего секретаря в дом и провел в большую комнату на первом этаже. Вдоль стен от пола до потолка стояли стеллажи с книгами.

Мы уселись за большой стол. Посередине сел Шоу и положил вытянутые руки на стол. Мы сели с левой стороны от писателя. Прямо перед нами были полки с книгами современных авторов. Среди них я заметил «Тихий Дон» Михаила Шолохова и «Дни и ночи» Константина Симонова, избранные произведения Ильи Эренбурга. На полках слева стояли только произведения самого Шоу, изданные во многих странах.

Женщина с рыжими волосами принесла чай и печенье.

Я передал писателю оригинал гравюры Пикова. Он посмотрел на нее, поблагодарил и обещал вскоре вернуть.

За чаем шел разговор о книгах, собранных здесь Шоу, о его пьесах. Тем временем я внимательно рассматривал хозяина дома. На нем были холщовые брюки и такая же рубаха навыпуск, перехваченная пояском — крученой веревочкой с кисточками на концах. Волосы, борода, мохнатые брови, ресницы — сплошь седые. Лицо чистое, без старческих пятен. Вдоль тыльной стороны ладони шли необычно широкие, сильно выступавшие вены. В своем одеянии он казался обесцвеченным, увядающим. Однако на каждый мой комплимент в его адрес Шоу делал довольно язвительные замечания, суть которых сводилась к тому, что все хорошее он делал в прошлом, а сейчас ничего не пишет, а только пачкает бумагу, ругается с домашними, с издателями, а иногда с руководителями лейбористской партии. К сожалению, газеты и журналы не всегда публикуют его критику внешней политики британского правительства.

Далее, напомнив наш разговор в советском посольстве об выпуске произведений Шоу в СССР, я сказал, что советское издательство готово перевести ему в качестве первоначального гонорара 20 000 фунтов стерлингов. При этих словах писатель, сидевший с полузакрытыми глазами, повернул голову и стал пристально рассматривать меня. Выражение его лица быстро менялось, то оно было серьезным, то лукавым, то загадочно-улыбчивым. Видно было, что Шоу собирается сказать что-то неожиданное и парадоксальное.

Между тем Левин передал мне карточку, на которой было напечатано «Мидлбанк» и указан номер счета.

— Переведите гонорар на этот счет, — сказал секретарь.

Я пообещал это сделать и положил карточку в бумажник.

— А ведь большая часть советского гонорара попадет в руки моих врагов — министра финансов Стаффорда Крипса и министра иностранных дел Энста Бевина. Я не хочу этого, — неожиданно резко бросил Шоу и опять остановил взгляд на своих руках, неподвижно лежавших на столе.

Левин стал объяснять мне, что Шоу в текущем году получил значительную сумму гонорара за издание своих книг и постановку пьес в различных странах, поэтому с советского перевода английское правительство возьмет большую часть в качестве подоходного налога. Секретарь тут же попросил меня вместо денег прислать акции на 20 000 фунтов стерлингов — они подоходным налогом не облагаются.

Пришлось объяснять Левину, что в Советском Союзе нет частных предприятий, что все предприятия, фабрики, заводы национализированы, являются собственностью народа, а поэтому у нас нет и акций. Поразмыслив немного, секретарь сделал новое предложение: тогда можно передать драгоценные камни на сумму гонорара. Я ответил, что не могу сразу решить этот вопрос, так как посол обязан сообщить в Москву, а каков будет ответ, я сообщу.

Шоу, облокотившись на стол и поддерживая склоненную голову ладонями рук, безмолвно слушал нашу беседу. Как только мы ее закончили, он резко поднял голову, открыл глаза и решительно заявил:

— Это не пойдет. Драгоценные камни — дело противозаконное. Мои злейшие враги — Криппс и Бевин — посадят меня за решетку, ведь они считают меня самым главным большевиком в Англии. Я не хочу провести свои последние годы за решеткой и умереть в тюрьме.

Несколько успокоившись, писатель снова повторил, что он не хочет, чтобы большая часть советских денег попала в казну Криппса. Повернув ко мне голову, он продолжил:

— Пусть мой гонорар пойдет на благо советского народа. Своим геройством в борьбе против врага человечества — гитлеровской Германии, — советские люди заслужили величайшее уважение всех честных граждан мира. Мы все обязаны Советскому Союзу, что сейчас мир. Передайте советскому правительству, что я отказываюсь от гонорара.

В комнате стало тихо. Все молчали. Мне показалось, что Шоу задремал, опершись подбородком о ладони. Первым нарушил молчание я, тихо сказав секретарю, что у меня больше никаких вопросов нет, и что если советское посольство может чем-либо быть полезным писателю, прошу об этом дать нам знать.

Мы неслышно вышли во двор, чтобы не нарушить покой писателя. Секретарь открыл ворота, и в это время на крыльце появился Шоу. Он улыбнулся и приветливо помахал рукой. Я подошел к нему, поблагодарил за беседу и попрощался.

4. Действия английской службы контршпионажа

В 1947–1948 гг. близкие партнеры — Соединенные Штаты и Англия — навязывали Советскому Союзу противоборство не только в военной, политической и экономической областях, но и в сфере разведки.

Созданная в США централизованная система разведки подчинялась непосредственно президенту. Имея в своем распоряжении практически неограниченные финансовые и материальные средства, она развернула подрывную деятельность против СССР и дружественных ему стран в глобальных масштабах. Для этого использовались тотальные средства: шпионаж, террор, саботаж, диверсии, психологическая война, организации полувоенных акций с целью свержения неугодных режимов и так далее. Разведка Вашингтона, пользуясь экономическими трудностями многих капиталистических и развивающихся стран, заставляла их службы безопасности в обмен за материальную и техническую помощь вести по ее указке шпионаж и другие подрывные акции против Советского Союза и дружественных ему государств.

ЦРУ и ФБР установили тесное сотрудничество прежде всего с английской разведкой и контрразведкой — службами МИ-6 и МИ-5. В Лондоне дислоцировались представительства спецслужб Вашингтона, сотрудники которых имели постоянный контакт с английскими коллегами. ЦРУ было очень заинтересовано в сотрудничестве с МИ-6, известной также как Secret Intelligence Service (SIS), — одной из самых старых и опытных разведслужб в мире. ЦРУ и ФБР поддерживали британские органы шпионажа и контршпионажа денежными и технически ми средствами, а англичане взамен передавали американцам добываемую SIS разведывательную информацию, особенно ту, которая касалась СССР и его союзников.

Созданная централизованная разведка США, по сути дела, открыто объявила СССР главным объектом своей деятельности, которая проводилась в глобальных масштабах и тотальными средствами.

Ну, а советская разведка? Как профессионал, много лет руководивший ее американским направлением, могу откровенно признаться, что мы тоже рассматривали Соединенные Штаты как главный объект своей деятельности, а централизованную разведку Вашингтона — противником номер один. С той только разницей, что наша секретная служба в те годы, увы, значительно уступала американской — и по численности персонала, и особенно по финансовым и материально-техническим возможностям. Это, впрочем, легко объяснить: СССР — разоренная войной страна, хотя и была великой по территории, числу жителей и природным ресурсам, не могла в полной мере состязаться с промышленной державой, сказочно разбогатевшей в ходе мирового вооруженного конфликта.

Советская разведка испытывала острую потребность в опытных кадрах. Во-первых, нужны были руководители, способные профессионально грамотно организовать работу на главных направлениях. Во-вторых, требовались знающие люди, чтобы возглавить вновь открываемые резидентуры в различных странах. В-третьих, квалифицированных специалистов не хватало для работы в США и западноевропейских странах, где уже располагались многочисленные учреждения и военные объекты НАТО.

Наша резидентура в Англии, как и многие другие заграничные резидентуры в те годы, оставалась крайне малочисленной. В ней было всего два сотрудника с опытом разведывательной работы в капиталистических странах.

В посольстве мне дали участок работы по поддержанию связи с различными общественными организациями Англии, выступающими против подготовки новой мировой войны, за развитие дружественных отношений с Советским Союзом. Я приобрел достаточное количество полезных связей среди общественных и профсоюзных деятелей, видных представителей культуры и, конечно же, дипломатов, с которыми встречался по линии прикрытия на приемах, конференциях, театрах, концертах, за ленчем в ресторанах или в домашней обстановке. Но при этом не прерывал ни на минуту своей разведывательной деятельности, подбирал подходящих кандидатов для привлечения к сотрудничеству с нами и тщательно «мотал на ус» информацию, которая могла заинтересовать Центр.

Английская служба контршпионажа постоянно вела наблюдение за советскими учреждениями и их сотрудниками. Вблизи наших учреждений располагались ее постоянные скрытые посты, откуда контролировались все лица, посещающие нас. Мы, например, точно знали, что в доме через улицу, напротив входа в советское посольство, находился постоянный пост контрразведки, который фиксировал время прихода и ухода сотрудников и посетителей. Все они, конечно, скрытно фотографировались. Возле поста росло высокое дерево, ветви которого, с одной стороны маскировали этот пост, а в другой — мешали делать фотосъемки. Контрразведчики время от времени, когда наступала темнота, подрезали разросшиеся ветви. В конец концов это занятие им надоело, и в одно прекрасную ночь они просто спилили дерево.

Разумеется, технические службы контрразведки подслушивали телефонных разговоры сотрудников посольства, их почтовая переписка подвергалась перлюстрации.

Английские охотники за шпионами часто пользовались методом вербовки местного населения и иностранцев, с которыми встречался персонал посольства по роду своей работы или по месту жительства. Таким агентам поручалось изучать характер, наклонности и уязвимые стороны советских сотрудников.

Кроме того, служба контршпионажа тесно взаимодействовала с лондонской полицией. Полицейские, несшие постовую службу на улицах города, в лицо знали советских сотрудников, имели номера их автомашин. В случае появления советских граждан и их автомобилей, особенно в отделенных районах Лондона, полицейские немедленно сообщали по телефону или по рации в контрразведку.

Нам, все это, естественно, приходилось учитывать при проведении встреч с агентурой, чтобы не попасть впросак.

Справедливости ради следует сказать, что в то время в редких случаях мы наблюдали, чтобы за сотрудниками резидентуры с утра до вечера велась непрерывная слежка. Видимо, англичане держали в поле зрения советских разведчиков с помощью агентурной и полицейской сети, а также средств оперативной техники.

Я старался ежедневно по служебным и личным делам один-два раза выходить в город, чтобы приучить охотников за шпионами к тому, что это моя рутинная работа и что за мной не обязательно посылать бригаду слежки. К тому же, выходя в город и используя различные виды транспорта, я постоянно проверялся, быстро освоившись в новых для меня условиях британской столицы.

Несколько раз я обнаруживал за собой слежку. Запомнился такой случай.

У меня было правило: раз в месяц после получки часа в четыре дня я отправлялся в поход по магазинам, чтобы купить хорошую книгу для своей библиотеки. В этот раз стояла сырая туманная погода. Выйдя из посольства, я дошел до близлежащей станции метро «Ноттинг хилл гейт» и на платформе обратил внимание на двух мужчин: один лет тридцати пяти, а другой — около пятидесяти. У них был какой-то неестественно блуждающий взгляд и держались они напряженно. Мой опыт подсказал мне — это «они».

Я приехал в центр Лондона и не торопясь начал ходить по книжным магазинам, замечая, как то один, то другой из них следовали за мной. Не найдя ничего подходящего, я сел на автобус и направился в отдаленных район, где находился хорошо мне знакомый большой букинистический магазин. Один из филеров поехал со мной.

Неожиданно опустился густой туман, который англичане называют «гороховым супом». Видимость стала не более пяти метров. Водитель зажег имевшийся у него на такой случай факел и дал его кондукторше, которая пошла впереди, освещая дорогу. Автобус медленно следовал за ней. Я спрыгнул на ходу из автобуса, быстро прошел вперед и скрылся в тумане, а затем свернул на первую встретившуюся мне улицу, зашел в закусочную, заказал кофе и стал наблюдать через большое окно за появлением моего «преследователя». Я уже собирался уходить, когда увидел его: из тумана, словно привидение, появилась знакомая физиономия. Прижавшись к стеклу окна, филер всматривался в посетителей и, увидев меня, быстро отпрянул и растворился в тумане, так же неожиданно, как и появился. Все было ясно. Далее я не стал проверяться. Минут через пятнадцать дошел до станции метро и поехал спокойно домой.

Ким Филби и двое его соратников по «пятерке» имели близких друзей среди ответственных сотрудников британской контрразведки. Время от времени они передавали резидентуре информацию о секретных планах спецслужб Англии по борьбе с советской службой шпионажа, извещали они и о том, кого из нас противник активнее всего разрабатывал. Эти сведения были весьма полезны и учитывались в деятельности резидентуры. Несомненно также и то, что благодаря таким сообщениям «пятерки» советская разведка долгие годы работала в Англии без провалов.

5. Наша разведывательная деятельность

За время моего пребывания в Великобритании сотрудники резидентуры сумели привлечь к сотрудничеству несколько новых агентов. Во-первых, это были люди прогрессивных взглядов, честные, с большим уважением относящиеся к Советскому Союзу. Некоторые из них прямо называли советских солдат своими спасителями. Они считали, если бы не героическая стойкость Красной Армии, гитлеровские полчища высадились бы в Англии. Во-вторых, для привлечения к сотрудничеству мы также использовали антиамериканские настроения среди англичан. В то время многие англичане ненавидели агрессивную политику США и американскую военщину. Однажды мне пришлось стать свидетелем такого инцидента. Я сел в лондонском аэропорту на самолет, вылетающий в Глазго. Вошла средних лет хорошо одетая англичанка и, увидев свободное место, спросила мужчину в форме майора: «Место свободно?». Майор с типичным американским произношением громко развязным тонов произнес: «Шюрли»[8]. Дама, бросив короткий презрительный взгляд, прошла еще два ряда и опустилась на кресло рядом со мной. В дороге мы разговорились, и я поинтересовался, почему она не села с майором. Англичанка сказала, что по произнесенному им слову она поняла, что он — американец.

— Мне же, как и многим англичанам, американцы не нравятся, они ведут себя высокомерно, грубо, развязно, создали здесь много авиабаз и стараются втянуть нас в войну с вашей страной, — раздраженно закончила женщина.

Среди новых агентов преобладали молодые люди, которые не имели возможности добывать важную секретную информацию, но в перспективе с нашей помощью могли устроиться на работу в важные правительственные учреждения и на военные объекты и стать ценными источниками.

Самую важную секретную информацию по политическим, военным, разведывательно-контрразведывательным вопросам, в том числе копии протоколов заседаний британского кабинета министров, резидентура получала от «пятерки»: Я иногда участвовал в обработке таких документов, особенно если они касались военнотехнических проблем. Например, через мои руки прошел совершенно секретный доклад англо-американской военно-штабной группы, которую возглавлял начальник имперского Штаба Великобритании Джон Г. Дилл. Она должна была установить наиболее благоприятное время начала возможных военных действий против Советского Союза. В докладе приводилось подробные аналитические расчеты ученых, крупных специалистов по военным вопросам. Прогнозировался по годам ход демобилизации опытных кадров из различных родов войск советской армии, а также поступления в них новобранцев. Учитывалось, сколько военных заводов будет переведено на выпуск мирной продукции. По годам приводились расчеты по изменению количества и качества самолетов, танков, артиллерии и другой военной техники и снаряжения. Учитывалась динамика физического и морального состояния населения СССР и личного состава вооруженных сил с учетом трудной жизни в ходе четырех лет войны и в послевоенные годы, при этом прогнозировалась заболеваемость населения туберкулезом, раком, нервными, психическими, кишечными и другими недугами. До сих пор я помню, какой вывод содержался в этом докладе англо-американской штабной группы: «Наиболее благоприятным временем для начала войны против Советского Союза являются 1952–1953 гг.».

В 1949 г. резидентура впервые получила секретные материалы НАТО, имевшие гриф «космик». Это были стратегические планы по созданию военной инфраструктуры североатлантического пакта в европейских странах. В них указывалось, где, когда и какие должны быть построены военно-морские базы, аэродромы, бензохранилища, различного рода склады для военного снаряжения и амуниции, стратегические дороги, мосты и многие другие военные объекты.

По линии научно-технической разведки главное внимание резидентуры направлялось на получение достоверной информации о ходе секретных работ в Англии и США в области создания и совершенствования ядерного оружия. На этом направлении имелось несколько источников. Некоторые здравствуют до настоящего времени, и у меня по вполне понятным причинам нет никакого права обнародовать их имена. Один из источников был доктор Клаус Фукс, передававший Советскому Союзу самую ценную секретную информацию. Он умер в 1988 г. Я считаю, что Фукс совершил героический подвиг, заслуживающий того, чтобы о нем узнали правду как можно больше людей в мире.

Глава IX

Как получили атомную бомбу

Дед и отец Клауса Фукса были известными германскими протестантскими религиозными деятелями. Отец Эмиль Фукс родился в 1874 г., прожил долгую жизнь — 97 лет, был одним из всемирно известных руководителей движения квакеров[9]. После окончания богословского факультета в Германии он на несколько лет перебрался в Англию. Там в бедняцких кварталах Манчестера читал проповеди немецким эмигрантам и английским пролетариям. Затем вернулся на родину, защитил диссертацию и получил ученую степень доктора богословия. В годы Первой мировой войны Э. Фукс стал убежденным пацифистом. После ее окончания одним из первых среди немецких священнослужителей вступил в члены социал-демократической партии Германии.

Клаус Фукс родился 29 декабря 1911 г. в маленьком городе Рюсельсгейме, около Дармштадта (земля Гессен, ФРГ). Кроме него, в семье росли сестры Елизавета и Кристель и брат Герхард.

В дом Фуксов часто приходили профсоюзные деятели, социал-демократы, которые вели с отцом жаркие споры о социализме, обсуждали произведения Маркса, Энгельса, Гегеля.

Выдающиеся способности Клауса проявились еще на школьной скамье. Он всегда считался первым учеником. В 1928 году, окончив школу, получил медаль, которую, однако, ему передали в частном порядке, а не на общем школьном собрании, так как руководство школы не одобряло связь отца с социал-демократами.

В 1930–1931 гг. Клаус учился в Лейпцигском университете, где вступил в члены социал-демократической партии Германии. Эти годы характеризовались острой борьбой прогрессивных сил против надвигающейся опасности нацизма.

В мае 1939 г. Эмиль Фукс со всей семьей переехал в Киль, где получил место профессора богословия в Педагогической академии. Его лекции пользовались успехом у студентов и вызывали раздражение у нацистов. В это время его дети, разочаровавшись в социал-демократах, вступили в коммунистическую партию Германии и развернули активную политическую работу.

Используя провокационный поджог рейхстага, Гитлер 27 февраля 1933 г. захватил всю полноту власти в стране, и первое, что он сделал — это запретил компартию. Начались аресты и убийства коммунистов. КПГ ушла в подполье. Клаус узнал, что штурмовики Кильского университета приговорили его к смертной казни. В этой обстановке дети Эмиля Фукса покинули отчий дом. Через несколько дней гестаповцы пришли к Фуксам, чтобы арестовать Клауса, но тот уже перешел на нелегальное положение.

1. К. Фукс эмигрирует в Англию. Участие в работе по атомной проблеме

Руководство КПГ приняло решение отправить молодых, способных членов партии, среди них и Клауса Фукса, в эмиграцию. Ему было сказано: «Вы — молодой коммунист и должны получить законченное высшее образование, потому что после свержения Гитлера понадобятся люди с хорошей технической подготовкой для воссоздания новой Германии».

В июле Клаус приехал в Париж, а через несколько месяцев с помощью друзей отца, квакеров, без каких-либо средств перебрался в Англию как антифашистский беженец.

Сестру Клауса — Елизавету арестовали вместе с мужем, но им удалось бежать в Чехословакию. Туда же перебрался его брат Герхард с супругой. В Праге он заболел туберкулезом, и позднее переехал в Швейцарию, где жил до своей смерти в 1951 г. Младшая сестра — Кристель — с помощью квакеров уехала на постоянное жительство в США.

Приход фашистов к власти вынудил миллионы немцев покинуть Германию. Десятки тысяч беженцев прибыли в Англию. Среди них — много членов КПГ, которые и в эмиграции продолжали партийную деятельность. Британское правительство было осведомлено об этом. В то время дальновидные английские политики с опасением наблюдали за действиями Гитлера и поэтому поддерживали эмигрантов-антифашистов.

По ходатайству квакеров Клауса Фукса принял на жительство в Бристоле видный промышленник, друг Советского Союза Рональд Ганн. Последний убедил известного ученого-физика Невиля Мотта, преподававшего в Бристольском университете, взять молодого немца-антифашиста в свою лабораторию в качестве аспиранта. Клаус работал у Мотта и жил в семье Ганна три года За это время он зарекомендовал себя скромным, трудолюбивым молодым физиком с блестящими способностями. В декабре 1936 г., в возрасте 25 лет, К. Фукс защитил докторскую диссертацию.

Мотт рекомендовал Фукса на работу в лабораторию профессора Макса Борна в Эдинбурге. Тот выхлопотал у руководства университета стипендию для Клауса и в июле 1937 г. пригласил его к себе. Учитывая сложность работ, выполняемых молодым ученым, Борн добился для него стипендии фонда Карнеги. В Эдинбургском университет Фукс совместно с профессором написал ряд статей по результатам их исследований.

Германо-советский пакт о ненападении в августе 1939 г. привел к заметному ухудшению англо-советских отношений. Ввод советских войск в Западную Украину и Западную Белоруссию, война с Финляндией — все это вызвало подозрение у Лондона в отношении намерений Москвы.

Резкие расхождения в оценке пакта имелись и среди немецкой эмиграции в Великобритании. Наблюдались некоторые колебания по этому вопросу и у Фукса., Так, позднее он признал: «Советско-германский пакт было трудно понять, но я все же пришел к выводу, что СССР сделал это, чтобы выиграть время и лучше подготовиться к войне». Нападение фашистской Германии на СССР 22 июня 1941 г. окончательно рассеяло его сомнения, и он без каких-либо колебаний стал одобрять и поддерживать внешнюю политику Советского Союза.

Опасаясь вторжения гитлеровской армии в Великобританию, английское правительство изменило свое отношение к немецким эмигрантам-антифашистам. Повсюду в Англии немцы вызывались в специальные трибуналы, которые проводили их проверку. В ноябре 1939 г. в такой суд в Эдинбурге был вызван и Фукс. В мае 1940 г. его интернировали и заключили в лагерь на острове Мэн. Ученые Борн и Мотт ходатайствовали перед властями об освобождении Клауса, утверждая, что он является одним из двух-трех самых одаренных физиков молодого поколения и мог бы выполнять важную работу для обороны Великобритании. Но успеха это не имело.

Затем Фукс вместе с другими немецкими эмигрантами был отправлен в Канаду. В лагере, созданном в районе города Квебек, условия для заключенных были тяжелыми. Они жили в старом паровозном депо, где на 720 человек имелось всего 5 кранов холодной воды. И все же благодаря настойчивым ходатайствам друзей-ученых и промышленника Гана в конце декабря 1940 г. Фукса освободили и направили обратно в Англию.

В 1939 г. ученые многих стран, включая СССР, теоретически знали о возможности создания атомного заряда. Они понимали, что та страна, которая первой сконструирует такой заряд в виде транспортабельной бомбы, получит неоспоримые преимущества в начавшейся Второй мировой войне. Англия, Германия, США, несколько позднее Советский Союз начали лихорадочную гонку в надежде на успех.

В начале 1940 г. немецкие ученые-эмигранты Отто Фриш и Рудольф Пайерлс представили Генри Тизарду, научному советнику Черчилля, меморандум «О создании супербомбы, основанной на ядерной цепной реакции в уране». В нем авторы указывали, что лучшим способом создания ядерного взрыва является соединение на большой скорости двух полушарий из урана-235.

Вскоре английское правительство образовало сверхсекретный комитет под кодовым названием МАУД по изучению возможности производства урановой бомбы. В целях зашифровки программа стала называться «Tube alloy».

Летом 1940 г., когда Лондон и другие города Англии подвергались массированной бомбардировке немецкой авиацией, по инициативе английского правительства началось сотрудничество и обмен секретной информацией в области науки и техники с США. Англичане передали заокеанским союзникам ряд своих важных научны разработок по атомной бомбе и электронике.

В конце того же года Лондон принял решение о начале строительства завода по выделению урана-235 методом газовой диффузии, а также выделил средства профессору Р. Пайерлсу для развертывания работ по атомной бомбе в Бирмингемском университете.

В поисках новых научных сотрудников Пайерлс натолкнулся на Фукса, ознакомился с его научным трудам и рекомендациями Борна и Мотта и принял молодого ученого в свою лабораторию. Профессор знал, что Клаус был активным членом социалистической студенческой группы в Бристоле. Но прежде всего он видел в нем способного, быстро растущего ученого и не обращал внимания на его левые политические взгляды, считая, что со временем это пройдет. К тому же, Пайерлс тоже был антифашистом, с симпатией относился к СССР, куда он ездил дважды, и даже женился на советской гражданке.

Работая в Бирмингеме по программе «Tube alloy», Фукс решил несколько кардинальных математических задач, что очень помогло в уточнении важных параметров урановой бомбы.

В июне 1942 г. Фукс получил английское подданство, и его стали привлекать к более секретным работам. Пайерлсу и ему поручили вести наблюдение за работами в Германии по атомной бомбе. Им передавались для анализа не только открытые публикации, но и совершенно секретные материалы, полученные «Сикрет интеллидженс сервис» от немецких агентов. В частности, ценным английским источником был немецкий ученый Пауль Росбауд, который регулярно передавал СИС информацию о ходе работ по созданию бомбы и ракет в Германии.

Как утверждают его коллеги, Фукс, имея феноменальную память, глубокие знания ядерной проблемы и немецкой научной терминологии, являлся идеальным аналитиком. На основе представленных ему материалов он пришел к выводу, что работы в Германии по созданию атомного заряда ведутся в ошибочном направлении и что немцы успеха не добьются.

Выполнение секретных поручений SIS значительно укрепило доверие к Фуксу со стороны английской службы безопасности.

2. Добровольно помогает СССР

В Англии Фукс продолжал вращаться в кругу левонастроенных студентов, ученых-антифашистов и друзей Советского Союза, поздней осенью 1941 г. с помощью надежного друга Юргена Кучинского он по собственной инициативе установил контакт с советским разведчиком и рассказал, что участвует в сверхсекретной англо-американской программе, которая должна привести к созданию нового сверхмощного оружия. Ученый заявил, что хотел бы передать информацию об этом в Москву, поскольку западные союзники держат ее в строгом секрете от СССР. После этого с Фуксом была установлена конспиративная связь через агента советской военной разведки Урсулу Кучинскую, сестру Юргена[10]. В 1942 и 1943 годах Клаус встречался с Урсулой раз в три-четыре месяца и передавал ей секретные материалы о создании урановой бомбы в Англии.

Нужно отметить, что в это время уже существовало англо-советское соглашение, согласно которому Великобритания должна была предоставлять СССР важную секретную военную и научно-техническую информацию. Но англичане с этим не торопились и ни словом не обмолвились о их работах по созданию атомного заряда.

С конца 1940 г. Англия и США начали обмен информацией по теоретическим проблемам создания ядерного оружия. Однако первое время это сотрудничество не ладилось, так как Вашингтон не хотел видеть в Лондоне равного партнера в создании первой атомной бомбы и не допускал английских ученых в ядерной центр в Лос-Аламосе.

Только 19 августа 1943 г. на встрече в Квебеке Рузвельт и Черчилль подписали секретное соглашение относительно работ по атомной энергии. Оно содержало такие пункты:

— Великобритания и США не будут использовать атомную бомбу друг против друга;

— США и Великобритания применят атомный заряд только с обоюдного согласия;

— обе державы не будут сообщать какую-либо информацию по атомной бомбе третьим странам.

Исключение было сделано только для Канады с явной меркантильной целью: она располагала большими запасами урановой руды, которой очень не хватало Лондону и Вашингтону.

Следует отметить, что британское правительство охотно согласилось с тем, чтобы центр по созданию атомной бомбы находился в США, учитывая, что производить ядерное оружие на собственной территории было опасно: над островом реально нависла угроза массированных бомбардировок гитлеровскими ВВС. К тому же, в то время Англия не могла выделять для создания атомного оружия большие материальные и людские ресурсы.

По решению правительства США атомный центр по созданию бомбы был построен летом 1942 г. на пустынных просторах штата Нью-Мексико в маленьком городке Лос-Аламос.

Выдающийся американский физик Роберт Оппенгеймер, руководитель работ, высоко оценивший теоретические труды К. Фукса, просил включить его в состав английской научной миссии, выехавшей в конце 1943 г. в США для оказания помощи американцам.

До отъезда переданная Клаусом информация за некоторым исключением была известна советским ученым по результатам их собственных исследований. По сведениям Фукса получалось, что работы по этой проблеме в гитлеровской Германии зашли в тупик и что США и Англия уже строят промышленные объекты, где будут производить ядерные заряды. Это было весомым подтверждением позиции наших крупнейших физиков и математиков, которые считали, что СССР должен срочно приступить к созданию своей атомной бомбы.

3. Участвует в создании американской атомной бомбы

В декабре 1943 г. Фукс в составе английской миссии прибыл в США, чтобы участвовать в проекте «Манхэттен» (кодированное название американской Программы по созданию атомной бомбы).

Руководство советской разведки понимало, что прибытие агента в Лос-Аламос значительно расширит его возможности по добыче самых важных секретных материалов о ходе создания атомного оружия. Но было ясно и то, что поддержание конспиративной связи с источником, занятым на сверхсекретных работах, будет сопряжено со значительными трудностями.

Поэтому Центр принял решение поручить связь с Фуксом агенту «Раймонду», американскому гражданину Гарри Голду. В таком случае кадровые разведчики — советские граждане, действовавшие в США под прикрытием совпосольства и других советских учреждений и постоянно находившиеся под наблюдением службы контршпионажа Вашингтона, могли воздержаться от непосредственных личных контактов с ценнейшим источником.

Проживая в Нью-Йорке, Фукс работал по заданию корпорации «Кэллекс», которая считалась главным подрядчиком по строительству завода в Окридже, на котором предполагалось производить уран-235 методом газовой диффузии. Фукс был участником важных совещаний американских и английских ученых, на которых обсуждались различные проблемы создания «бэйби» или «штучки» — так называли между собой ученые атомную бомбу. Он также получил пропуск на объекты проекта «Манхэттен».

В первых числах февраля 1944 г. «Раймонд» установил связь с Фуксом и стал получать от него информацию о ходе строительства завода в Окридже и материалы о научно-исследовательских работах, подготовленных членами английской миссии. В течение 5 месяцев агент регулярно встречался с Клаусом в различных районах Нью-Йорка. Полученные от источника материалы он передавал Яцкову.

Затем Фукс перестал выходить на обусловленные встречи. Естественно, внезапный перерыв в связи с таким ценным источником вызвал большое беспокойство за его судьбу в резидентуре и в Центре. Мы передумали обо всем — болезнь, несчастный случай, длительная командировка, а может быть и, не дай Бог, провал и арест.

Много времени ушло на то, чтобы установить, что Фукс уехал из Нью-Йорка, причем внезапно и неизвестно куда. Было решено поручить «Раймонду» посетить сестру источника, Кристель, проживавшую в Кембридже, около Бостона, и выяснить хоть что-то у нее. Первый приезд агента оказался неудачным — Кристель он не застал. Однако в разговоре с хозяйкой дома выяснил: квартирантка отправилась с семьей отдыхать.

Во второй приезд Голд побеседовал с Кристель и узнал, что ее брат уехал куда-то на Юго-Запад, но его адреса у нее нет. Тогда, как было заранее предусмотрено, Голд передал Кристель запечатанный конверт и просил передать его Клаусу, если он приедет к ней. В конверте находилась записка, в которой сообщалось, чтобы Клаус позвонил по указанному там телефону в определенное время. Такой звонок означал, что на следующий день к нему приедет «Раймонд».

Кристель сообщила, что по ее мнению, брат должен навестить ее на Рождество, так как очень любит племянников и обязательно приедет к ним с подарками.

В рождественские дни сигнала от Фукса не поступило. Это случилось только в январе 1945 г.

Мы разыскивали своего бесценного источника, а он с середины августа 1944-го находился в самом секретном атомном центре в Лос-Аламосе, строжайше охраняемом двумя службами контршпионажа — военной контрразведкой и ФБР. В центре насчитывалось 45 000 гражданских лиц и несколько тысяч военнослужащих.

Проникнуть в святая святых американских секретных работ периода Второй мировой войны было сокровенной мечтой советской разведки. Теперь эта заветная цель могла стать реальностью.

Две черты позволили Фуксу попасть в Лос-Аламос — его сверхосторожность и гениальные способности. Он не давал контрразведчикам, постоянно следившим за ним, никакого повода заподозрить его в чем-либо предосудительном.

В Лос-Аламосе над созданием атомного оружия трудились 12 нобелевских лауреатов из США и западноевропейских стран. Но и на их фоне Фукс считался выдающимся ученым, и ему поручали решение важных физико-математических задач. Ханс Бете, глава теоретического отдела в Лос-Аламосе, так характеризовал своего земляка: «Он один из наиболее ценных людей моего отдела. Скромный, способный, трудолюбивый, блестящий ученый, внесший большой вклад в успех программы «Манхэттен».

Встреча с «Раймондом» состоялась в январе 1945 г. на квартире Кристель в ее отсутствие. Дверь агенту открыла прислуга, но сразу подошел Фукс и пригласил гостя в комнату. Они беседовали около двадцати минут.

Клаус рассказал о своей работе. Подчеркнул, что руководители и коллеги относятся к нему хорошо. Сообщил, что создание урановой бомбы близится к завершению и одновременно успешно идут работы по созданию плутониевой бомбы. По всем этим вопросам он передал обстоятельную письменную информацию с необходимыми математическими расчетами, чертежами и указанием размеров «штучки».

Голд вручил Фуксу рождественский подарок, а также деликатно поинтересовался, не нуждаются ли ученый или его сестра в средствах. У Голда для этой цели были подготовлены в конверте 1500 долларов. Клаус решительно отказался от денег.

Выяснилось, что в течение года Фукс не сможет выехать из района атомного центра. Условились, что следующее рандеву состоится в июне в городе Санта-Фе, недалеко от Лос-Аламоса. Ученый взял свой план города, указал на нем место встречи и передал его Голду вместе с расписанием движения местных автобусов.

В июне Фукс передал письменную информацию о завершении работ по созданию урановой и плутониевой бомб и взрывным устройствам к ним. Очень важным было сообщение о предстоящем в середине июня испытании плутониевой бомбы на полигоне в Аламогордо. Ожидалось, что мощность взрыва составит около 10 000 тонн тринитротолуола.

В то время, как Красная Армия с боями продвигалась к Берлину, а американские и английские войска вели наступательные действия в Западной германии, политики и руководители Пентагона торопили ядерщиков закончить создание атомных бомб с тем, чтобы испытать их до окончания войны. С самого начала планировалось применить атомные бомбы против Японии, что и было сделано в августе 1945 г.

Вторая встреча в Санта-Фе состоялась 19 сентября 1945 г., когда вторая мировая война была уже закончена. Германия и Япония капитулировали, Хиросима и Нагасаки лежали в руинах после взрывов ядерных зарядов.

В небольшом городке Санта-Фе, где многие жители знали друг друга в лицо, активно действовали службы контршпионажа, поэтому Фукс и Голд встречались в автомобиле и ездили по окраинам города. Встреча была краткой.

Фукс сообщил, что 16 июля присутствовал при испытании первой атомной бомбы. После яркой ослепительной вспышки и взрыва, по его словам, небо над полигоном покрылась бело-багровым клубящимся пламенем.

От источника были получены письменное сообщение о дальнейших работах по совершенствованию производства плутониевой бомбы, а также данные о том, что США ежемесячно получают 100 килограммов урана-235 и 20 килограммов плутония. Цифры давали возможность советским ученым определить, сколько атомных бомб Соединенные Штаты могли производить в год. Однако на сей раз Фукс, как и прежде, не мог ничего сообщить о технологии производства плутония.

В связи с тем, что вскоре ожидалось возвращение Фукса в Англию, ему передали условия явки с представителем советской разведки в Лондоне.

Это была последняя встреча с Фуксом в США.

Еще в процессе создания над первой атомной бомбы некоторые ученые в Лос-Аламосе предлагали поделиться атомными секретами с Советским Союзом. В частности, с таким предложением к Рузвельту и Черчиллю письменно обратился лауреат Нобелевской премии Нильс Бор. Но его резко отчитали. Возможно, что такие настроения среди атомщиков еще больше побуждали мужественного Клауса Фукса тайно оказывать СССР как можно большую помощь.

В 1944 г. американское правительство сочло необходимым подготовить и опубликовать отдельной книгой доклад о создании атомной бомбы в США. Часть этого доклада писали ученые Лос-Аламоса. Однако в Пентагоне текст изрядно подредактировали и многое из написанного не увидело свет под предлогом секретности.

Доклад представили на одобрение Р. Оппенгеймеру, но он отказался поставить свою подпись под ним. По его мнению, документ носил «однобокий и искаженный» характер. Иными словами, в нем содержалась дезинформация, чтобы направить ученых других стран, и, конечно, в первую очередь СССР, при создании атомной бомбы по ложному пути.

12 августа 1945 г. доклад был опубликован под названием «Атомная энергия для военных целей. Официальный доклад о создании атомной бомбы под руководством правительства Соединенных Штатов, 1940–1945 гг.». Осенью директора атомного центра в Лос-Аламосе Р. Оппенгеймера сменил Норис Брадбери. Многие американские и английские ученые ушли из Лос-Аламоса и возвратились на службу в частные компании.

По просьбе нового директора Фукс продолжал работать в атомном центре. Он занимался анализом взрывов атомных бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки, писал подробный отчет о том, как создавались первые ядерные заряды. В Лос-Аламосе тогда регулярно проводились первые ядерные испытания. В Лос-Аламосе тогда регулярно проводились семинары и коллоквиумы по вопросам возможного создания нового ядерного оружия, водородной бомбы. Фукс принимал участие почти во всех научных дискуссиях. Он планировал закончить свои дела в атомном центре и в феврале 1946 г. возвратиться в Англию. Но новый директор Лос-Аламоса попросил главу английской научной миссии лорда Чадвика, чтобы ученый продолжил у него работу до июня. Чадвик согласился. Фукс был нужен американцам, чтобы помочь им составить программу исследований при проведении взрывов атомных бомб против военных кораблей в районе атолла Бикини (Маршалловы острова в Тихом океане).

Брэдбери писал лорду Чадвику, что американцы нуждаются в услугах Фукса до завершения военно-морских испытаний, в частности, им необходимы его советы по теории создания новых образцов ядерного оружия и другим вопросам, по которым им не хватает специалистов-теоретиков.

Фукс покинул Лос-Аламос в середине июня 1946 г. и направился в Вашингтон для беседы с лордом Чадвиком. Навестив сестру Кристель в Кембридже, он вылетел на военном бомбардировщике из Монреаля в Англию.

4. Англия создает свое атомное оружие

За несколько месяцев до окончания войны английское правительство решило приступить к созданию своего атомного оружия. Летом 1945 г. премьер-министр Клемент Эттли создал сверхсекретный комитет «ГЕН-75» по планированию и строительству объектов для производства атомных бомб. Эттли считал, что если бы Англия отказалась от производства собственного ядерного оружия, то попала бы целиком в зависимость от Вашингтона.

Программа Эттли носила весьма широкий характер. На ее реализацию он выделил 100 000 000 фунтов стерлингов, не поставив в известность парламент. Предусматривалось создание научно-исследовательского атомного центра в Харуэлле, реакторов и химического завода по производству плутония в Уиндскейле, завода по получению урана-235 в Капенхерсте, арсенала в Алдермастоне, предназначавшегося для конструирования и сборки атомного оружия. Харуэлл, находящийся недалеко от Оксфорда, должен был стать главным научным и административным центром всей атомной программы Великобритании.

Английское правительство поставило конкретную цель — изготовить плутониевую бомбу в 1952 г.

Следует отметить, что США, как только у них появилось атомное оружие, добивались монопольного права обладать им и лишить другие страны, в первую очередь СССР, возможности использовать атомную энергию по своему усмотрению. С этой целью они стали добиваться через ООН принятия «плана Баруха», закреплявшего за Вашингтоном единоличное владение атомным оружием.

США оказывали давление и на Англию с тем, чтобы она отказалась от производства своей атомной бомбы. Первоначально американцы не желали передавать Лондону даже документацию о результатах научно-исследовательских работ, выполненных английскими учеными в Лос-Аламосе. Вашингтон добивался также пересмотра Квебекского соглашения 1943 г. Некоторые члены конгресса США были потрясены, когда узнали, что согласно этому секретному документу «Соединенные Штаты не могли сбросить атомную бомбу на Москву без разрешения Англии».

В 1946–1947 гг. сотрудничество между США и Англией в области атомной промышленности никак нельзя было назвать плодотворным. С целью выработки приемлемого соглашения в тот период несколько раз проводились переговоры между делегациями Вашингтона и Лондона, в работе которых обычно принимал участие Фукс. Только 7 января 1948 г. наконец подписали краткосрочное соглашение, которое заменило Квебекское. В соответствии с ним Англия отказывалась от права вето на американское применение атомных бомб, разрешало США приобретать до двух третей производства урана в Бельгийском Конго и Южной Африке в 1948–1949 гг. В обмен США обязались предоставить Англии дополнительную информацию по реакторам, производству плутония и методам обнаружения ядерных взрывов. В 1949 г. начались очередные переговоры об англо-американском сотрудничестве, ибо временное соглашение истекло 31 декабря 1948 г.

Администрация президента Трумэна под тем предлогом, будто Советский Союз может оккупировать Англию и захватить атомные секреты, возвратилась к идее, по которой атомное оружие должно производиться только в США. Взамен Соединенные Штаты предлагали для защиты Англии от угрозы со стороны СССР разместить на ее территории несколько готовых атомных бомб, а также самолеты для их доставки и сбрасывания на советские города.

Осенью 1949 г. позиции стороны уточнили на переговорах. Великобритания будет продолжать работать по созданию собственной атомной бомбы, сотрудничать в проведении испытаний ядреного оружия, поставлять плутоний для производства боеголовок в США и позволит разместить около 20 американских атомных бомб на своей территории. Американцы, со своей стороны хотели контролировать производство плутония и всей атомной программы Великобритании.

Но произошло событие, которое прервало переговоры.

В Англии Фукса назначили главой отдела теоретической физики Научно-исследовательского атомного центра в Харуэлле. Роберт Оппенгеймер, в то время директор Принстонского университета фундаментальных исследований, приглашал его к себе на должность члена Совета по научно-исследовательской работе, но Клаус отказался.

В начале 1948 г. профессор Р. Пайерлс писал директору центра в Харуэлле Дж. Кокрофту: «К. Фукс, вероятно, является первым кандидатом на должность заведующего кафедры университета по математической физике, если откроется такая вакансия, ибо он один из немногих ученых, кто способен создать сильную школу теоретической физики». Вскоре Пайерлс предложил кандидатуру Фукса для избрания в члены Королевского научного общества, т. е. Академии наук Великобритании. Дж. Кокрофт поддержал это предложение.

Прибыв в Англию, Фукс приступил к розыскам своего отца. Через общего знакомого, известного английского квакера К. Кэтчпула он передал письмо отцу. Сообщив, что жив-здоров, Клаус написал, что принимает меры, чтобы тот приехал к нему. Одновременно ученый обратился к английским властям с просьбой разрешить его отцу приехать в Англию. Власти задержали приезд Фукса-старшего на целый год.

Вскоре, правда, Клаусу удалось самому приехать в Германию в составе группы английских ученых, которые участвовали в допросе известного немецкого физика Отто Гана, интернированного оккупационными войсками. Ган участвовал в работах по созданию атомной бомбы, которые велись в гитлеровской Германии.

Фукса еще раньше по заданию «Сикрет интеллиженс сервис» анализировал работу немцев по атомной проблеме.

В Германии Клаус встретился в отцом после десятилетнего перерыва.

Осенью 1947 г. Эмиль Фукс наконец получил британскую визу для поездки к сыну. Отец остановился в городе Абингдоне, недалеко от Харуэлла. Он прожил там около месяца, изредка встречался с Клаусом, а большую часть времени посвящал чтению проповедей на собраниях квакеров в различных городах Англии. Затем возвратился в Западную "ерманию.

5. Мои встречи с К. Фуксом в Лондоне

Руководство разведки МГБ СССР поручило мне встречаться с Клаусом Фуксом в Лондоне. К тому времени я, к сожалению, плохо разбирался в атомных делах. Мой шеф еще в Москве прикрепил ко мне ученого-атомщика, под руководством которого я изучал устройство и технологию производства атомной бомбы, анализировал, какую информацию предполагается получить от Фукса.

Накануне отъезда в Англию меня принял начальник разведки генерал-лейтенант Савченко. Он подчеркнул, что Фукс может помочь создать отечественную атомную бомбу. Превыше всего генерал ставил заботу о безопасности источника.

Связь с Фуксом возобновили в период, когда «холодная война» достигла своего апогея. В прессе, по радио и в кино проводилась разнузданная кампания шпиономании с целью прекращения контактов местных граждан с советскими представителями. Увеличивался численный состав служб контршпионажа в Англии и США, усиливалось наблюдение за советскими учреждениями, слежка за их персоналом, на который имелись хотя бы небольшие компрометирующие данные.

В столь сложное, опасное время только беспредельная преданность Фукса, его огромное мужество и крепкие нервы позволили продолжить тайные встречи с представителем советской разведки и передачу секретных материалов.

В 1947–1949 гг. я встречался с Клаусом раз в 3–4 месяца. Встречам предшествовала тщательная подготовка, а план каждой явки утверждался в Центре. Прежде всего, следовало убедиться, что мы пришли на свидание без «хвоста». Во время беседы требовалось:

— обсудить обстановку вокруг ученого, выяснить его возможности и не упускать подозрительные моменты;

— получить от него устную информацию;

— дать задание по подготовке нужных материалов;

— побеседовать о международной обстановке и ответить на вопросы;

— назначить очередную встречу и повторить условия запасных вариантов;

— принять принесенные материалы.

Из проведенных явок мне особенно запомнилась первая. Она планировалась в пивном баре в отдаленном от центра районе Лондона. Хотя район и место встречи были мною тщательно осмотрены заблаговременно, я пришел туда за 15 минут до назначенного часа, чтобы еще раз изучить обстановку. Ничего подозрительного не обнаружил. С противоположной стороны улицы стал ожидать появления Фукса. Он прибыл без опоздания и зашел в бар. Я понаблюдал три минуты, не последует ли кто за ним. Нет, никого. Тогда я сам зашел в бар и сразу увидел сидящего за стойкой человека, читающего газету. Перед ним стоял наполовину опорожненный стакан с пивом. Этот человек полностью соответствовал словесному портрету и фотографии Фукса.

Я сел за стойку, заказал пиво и положил перед собой на стойку обусловленный журнал так, чтобы его мог увидеть агент, одновременно наблюдая за входной дверью. Ничего подозрительного не было. Правда, в бар вошли двое пожилых мужчин, видимо, здешние пенсионеры. Они поздоровались, как старые знакомые, с барменом, взяли пиво и пошли в другой зал.

Как было условленно, Фукс, держа в руке стакан с пивом, подошел к щиту с фотографиями известных английских боксеров. Там уже стояло несколько человек, обсуждавших достоинства спортсменов. Через несколько секунд к этой группе присоединился и я. В обсуждение вступил Фукс и согласно паролю произнес фразу:

— Брюс Видкок самый лучший боксер Великобритании за все времена.

На это я заметил:

— Томми Фар значительно лучше Брюса Вудкока.

Это был отзыв.

Возник спор. Оставив спорящих, Фукс поставил стакан на стойку, поблагодарил бармена и вышел на улицу. За ним никто не последовал. Через минуту то же самое сделал я. Увидев на улице агента, последовал за ним, догнал и, поздоровавшись, назвал его по имени. Затем представился ему Юджином.

Мы прогуливались по малолюдным улицам. Выяснилось, что по своей инициативе Фукс принес важные материалы по технологии производства плутония, которые он не мог достать в США. Он рассказал, что в Харуэлле его приняли хорошо. Руководство с ним считается, и он в курсе всех работ по созданию английской «штучки».

Я задал ученому несколько вопросов и получил конкретные обстоятельные ответы. Передал ему задание на листе бумаги с вопросами, по которым просил подготовить информацию к следующей встрече. Клаус внимательно прочитал записку и возвратил ее, сказав, что сможет это выполнить.

Далее мы договорились об очередной встрече и системе запасных явок на случай, если агент не сможет прийти. Я опасался, что он перепутает время, дни, места встреч, поэтому попросил его условными знаками пометить их в соей записной книжке. Однако Клаус ответил что не хотел бы этого делать, он все хорошо запомнил. Чтобы убедиться в этом, я предложил повторить обусловленную систему встреч. Улыбнувшись, он повторил все без единой ошибки.

Выполняя наказ генерала Савченко, я рассказал агенту, каким образом ему следует проверяться, чтобы выяснить, ведется ли за ним слежка. Рекомендовал ему также не приходить на встречу в случае малейшего подозрения, что за ним есть «хвост».

— Я рад нашей встрече, — сказал Клаус, внимательно посмотрел мне. в глаза и после небольшой паузы, улыбнувшись, спросил:

— Неужели ваш «бейби» скоро появится на свет?

— О каком «бэйби» идет речь? — ответил я вопросом на вопрос.

— Я имею в виду советскую атомную бомбу. Судя по вашим устным и письменным вопросам, через два года советские товарищи взорвут «штучку».

Я отказался комментировать высказывание Клауса, сославшись на свою некомпетентность и неосведомленность в этих вопросах.

Клаус радостно продолжил:

— Я-то вижу, что дела у советских коллег продвигаются успешно. Никто из американских и английских ученых не ожидает, что Советский Союз создаст свою «штучку» ранее, чем через 6–8 лет. Для этого у СССР, считают они, нет достаточного научного, технического и промышленного потенциала. Я очень рад, что они ошибаются.

Прощаясь, я взял у Фукса довольно пухлый пакет с материалами и поблагодарил его за помощь.

— О чем речь, — сказал Клаус, — я ваш вечный должник.

Через полтора месяца Центр прислал сообщение с оценкой материалов Фукса о промышленном объекта в Уиндскеле по производству плутония. Полученные материалы очень ценны, они позволяют сэкономить 200–250 миллионов рублей и сократить сроки освоения проблемы.

На следующих встречах мы с Клаусом уже не так нервничали, как в первый раз. Мы уже познакомились друг с другом и тщательно соблюдали заповеди конспирации.

Но холодная война наращивала свои обороты и, как однажды сказал Клаус, ее тень уже проникла на территорию Харуэлла: оттуда уволили трех молодых сотрудников за прогрессивные взгляды. В беседах ученые избегали говорить что-либо одобрительное о Советском Союзе.

Дважды Клаус пропускал очередную явку. Тогда все дни в ожидании запасной встречи превращались для меня в сплошные мучения. В голову лезли мысли о том, что с ним могли случиться самые невероятные вещи, а главное, меня не покидала мысль, что ученый за 3–4 месяца мог забыть или перепутать время, день и место нашего рандеву. Появлялись сомнения, куда идти на свидание с ним, по условиям запасной или основной встречи? Я всегда исходил из того, что у Клауса отличная память, он все запомнит правильно и отправится на место запасной встречи. И действительно, в точно назначенное время ученый приходил на явку.

К своей миссии Фукс относился очень серьезно, проявлял инициативу. Передавая информацию, часто говорил:

— Здесь то, что выпросили, и еще кое-что дополнительно, по-моему, нужное для ваших ученых.

Материалы Клауса всегда получали в Центре самые высокие оценки. Я сказал ему об этом. Он очень обрадовался и сказал:

— Я уверен, что советские ученые, конечно же, смогут сделать атомную бомбу без посторонней помощи. Но, передавая материалы, я хочу, чтобы мои московские коллеги не пошли по неверному пути и не потеряли драгоценного времени. Я хочу, чтобы СССР сэкономил материальные средства и сократил срок создания ядерного оружия.

Встречи с К. Фуксом вошли в спокойное русло. Но неожиданно я попал в автомобильную аварию. Со мной был мой друг Володя Кудрявцев. Мы ехали по дороге, скользкой после дождя. В результате столкновения со встречной машиной и сильного удара педаль перебила мне сухожилия и кровеносные сосуды на правой ноге чуть выше щиколотки. Володя быстро отвез меня в больницу недалеко от нашего посольства. Английский хирург в течение почти трех часов сшивал мне под общим наркозом сухожилия и кровеносные артерии. Ногу заключили в гипс.

Хирург, делавший мне операцию, сказал, что я пролежу в больнице 35–40 дней. А через месяц и два дня у меня должна была состояться встреча с Клаусом. Беспокоился не только я, но и резидент, а главное, руководство в Москве: источник обещал принести на предстоящую встречу очень важные материалы по заданию И. Курчатова.

Я решил во что бы то ни стало выйти на запланированную встречу. Она была назначена в отдаленной части Лондона. Зрительный контакт мы устанавливали возле автобусной остановки, а затем поодиночке шли в фойе находившегося неподалеку кинотеатра «Одеон».

С помощью подарков я уговорил врача выписать меня домой пораньше. Однако он сказал, чтобы я ходил на костылях. Центр дал санкцию на проведение встречи. В назначенный день за мной пришла машина, якобы отвезти меня на перевязку. После тщательной проверки на автомашине я пересел в автобус и сошел на нужной остановке точно в назначенное время. Клаус уже находился на противоположной стороне улицы. Мы заметили друг друга и я направился к кинотеатру.

Я купил билет, вошел в фойе и через окно наблюдал, как источник спокойно, без «хвоста», идет ко мне. В фойе мы присели на диван. Клаус удивился, что я пришел на костылях. Я вкратце рассказал о случившемся. Выяснил, что у ученого все нормально. Мы договорились вновь встретиться в известном ему месте. Затем я скрытно принял от него принесенные материалы. После этого Клаус пошел в зал смотреть картину, а я вышел на улицу, где меня подобрала наша машина и отвезла в посольство.

Я был очень рад, что, несмотря на тяжелую травму, следы которой остались у меня на всю жизнь, я все же смог провести ответственную встречу и получить от Фукса запрошенные Центром материалы.

Запомнилась мне беседа с Фуксом на встрече в феврале 1949 г. Получив от источника материалы, я тут же передал их товарищу для дальнейшей доставки по назначению. И уже без секретных материалов я, как было условленно, направился в небольшой парк.

Был субботний полдень, стояла типичная для Лондона прохладная пасмурная погода. Мы с Клаусом сели на лавочку. Перед нами на площадке бегали и играли дети, а их родители сидели на скамейках, разговаривали или читали газеты. Как обычно, я выяснял, как обстановка в Харуэлле, как относятся к Клаусу руководители, спросил, не замечает ли он что-либо подозрительное. Затем он дал мне устную информацию по присланным из Москвы вопросам, а я передал задание по подготовке материалов к следующей встрече.

В конце беседы Клаус радостно воскликнул:

— Команда Курчатова на всех парах идет к цели. Я очень рад! Судя по вашим вопросам, скоро советский «бэйби» подаст свой голос и его услышит весь мир. Это будет самой большой радостью в моей жизни. И не только в моей. Это станет радостным событием для всех прогрессивных людей. Американской политике атомного шантажа придет конец.

После краткого молчания я спросил Клауса:

— Вам не надоело оставаться холостяком? Может быть, пора жениться, создать семью. Нам кажется, что тогда к вам будет больше доверия на службе. Вы сможете войти в самые респектабельные научные и светские круги, что, несомненно, будет способствовать дальнейшей карьере…

Он ответил очень серьезно:

— Я не раз думал об этом. Видите ли, помогая Советскому Союзу, встречаясь с Вами, я подвергаю себя большой опасности. Можно сказать, что я хожу по полю, усеянному минами. Один неверный шаг, малейшая ошибка в нашей с вами работе будут иметь для меня роковые последствия. Сам лично я готов к этому. Но честно говоря, не хочу, чтобы из-за меня страдали жена, дети.

Наступило молчание, затем Клаус продолжил:

— Главное же, в мои планы не входит создание семьи в Англии. Я хотел бы помогать Советскому Союзу до тех пор, пока он не Создаст и не испытает свою атомную бомбу. После этого я вернусь домой, в Восточную Германию. У меня там есть друзья. Там я женюсь и буду спокойно работать. Это моя самая заветная мечта.

Я заметил, что это очень благородное намерение, выразил надежду, что так оно и будет.

Клаус рассказал, что отец его проживает в Западной Германии и сам зарабатывает себе на жизнь. Его брат Герхард болен и лечится в Швейцарии. Ему он иногда помогает.

С разрешения руководства разведки в случае необходимости Фуксу можно было выдать вознаграждение. Оно только предупреждало, что это нужно сделать деликатно, чтобы не обидеть ученого.

После столь дружеского и откровенного разговора, я попросил Клауса принять от меня конверт. В знак благодарности и уважения к нему.

Взглянув мельком на меня и взяв пакет, он заметил:

— Я лично в этом не нуждаюсь, но сегодня же перешлю часть денег моему больному брату который во время войны сидел в нацистском концлагере.

После этого у меня состоялась еще одна короткая и продуктивная встреча с Фуксом, а потом он перестал выходить на связь.

С осени 1947 г. по май 1949-го Фукс передал нам объемную и весьма подробную письменную информацию. Вот наименования только некоторых из этих материалов:

— детальные данные о реакторах и о химическом заводе по производству плутония в Уинскейлсе;

— сравнительный анализ работы урановых котлов с воздушным и водяным охлаждением;

— планы строительства завода по разделению изотопов;

— принципиальная схема водородной бомбы и теоретические данные по ее созданию, которые были разработаны учеными США и Англии до 1948 г.;

— результат испытаний американцами урано-плутониевых бомб в районе атолла Эниветок;

— справка о состоянии англо-американского сотрудничества в области производства атомного оружия.

6. Взрыв атомной бомбы в СССР.

Взрыв советской плутониевой бомбы двадцать девятого августа 1946 г. потряс мир, в котором и без того происходили большие политические катаклизмы.

В Китае завершалась народно-освободительная война. Рушилась Британская империя. Взрыв советского атомного заряда означал конец монополии США на ядерное оружие.

После взрыва советского ядерного заряда состоялись экстренные секретные заседания кабинетов Трумэна в США и Эттли в Англии, на которых обсуждались военно-политические аспекты этого события, а также то, какие коррективы необходимо внести во внешнеполитическую деятельность Вашингтона и Лондона. На этих заседаниях обсуждались вопросы, каким образом Советский Союз, истощенный войной, так быстро создал атомное оружие и почему о его предстоящем Испытании американские и английские лидеры заблаговременно не получили сведений от своих разведок.

Неожиданное появление советской атомной бомбы вызвало в правительственных кругах США и Англии предположение, что советские агенты выкрали у них ядерные секреты. Исходя из того, что первый заряд готовили в Лос-Аламосе, они пришли к выводу, что секреты Советам могли передать лица, работавшие там.

Проведенный анализ проб воздуха показал, что взорванный в СССР заряд был плутониевым, аналогичным американской бомбе.

Чувствуя свою вину за утечку атомных секретов, спецслужбы США развернули бешеную деятельность по выявлению советских шпионов. Активной проверке подверглись подозреваемые лица из числа работавших в Лос-Аламосе или приезжавших туда. Тщательному повторному анализу повергались старые дела и материалы на лиц, подозревавшихся в шпионаже в пользу СССР.

В ФБР тщательно проанализировали и материалы дела Фукса, которое было заведено во время его нахождения в США. Следует признать, что за ним у служб контршпионажа Лондона и Вашингтона к тому времени накопилось немало «грехов». В частности, им было известно, что:

— Фукс был человеком левых убеждений и в студенческие годы состоял в компартии Германии;

— во время работы в Бристоле и Бирмингеме в 1940–1941 гг. он в кругу своих друзей доброжелательно высказывался об СССР;

— в архивах гестапо, захваченных спецслужбами США и Англии после разгрома гитлеровской Германии, в списке под № 210 числился Клаус Фукс. Эти списки направлялись в подразделения СС на советском фронте. Около фамилии Фукса имелась пометка: «Доставить в Германию, если он будет найден в Советском Союзе»;

— в сентябре 1945 г. шифровальщик советского военного атташе в Оттаве И. Гузенко перебежал к канадцам и передал им секретные документы; в одном из документов упоминались Клаус Фукс и его сестра Кристель, проживавшая в Кембридже, около Бостона;

— в американской прессе сообщалось, что некоторые советские представители в Комиссии ООН по атомной энергии, обсуждавшей вопрос запрещения атомной бомбы, в неофициальных беседах со своими коллегами, к удивлению последних, использовали специальные термины, которые могли быть известны только из секретных американских документов. По мнению контрразведчиков Вашингтона, утечка информации могла исходить от ряда ученых, работавших в Лос-Аламосе. Среди них значился и Фукс.

После предательства Гузенко ФБР в 1946 г. начало разработку Кристель. Контрразведчикам удалось установить, что к ней в 1945 г. три раза приходил неизвестный американец. В первом случае Кристель на месте не оказалось, и американец интересовался у владелицы дома, когда к Кристель приедет ее брат. В другой раз дверь незнакомцу открывала прислуга. Сотрудники ФБР получили от нее описание наружности приходившего к Кристель американца, который интересовался Фуксом. Им был советский агент «Раймонд».

В 1947 г., когда с «Раймондом» не было связи, Елизавета Бентли, работавшая ранее на советскую разведку и изменившая ей, дала показания о том, что Голд был «шпионом Москвы», его привлекли к суду по обвинению в шпионаже по делу, не относящемуся к Фуксу. Ввиду отсутствия достаточных доказательств он был освобожден. Тем не менее ФБР продолжало держать его в поле зрения. В 1948 году Голда снова вызвали на беседу в контрразведку.

После взрыва советской бомбы сотрудники ФБР в поисках лиц, причастных к утечке атомных секретов, снова стали изучать дело Голда. Они обратили внимание на то, что внешние черты Голда схожи с описанием личности неизвестного американца, трижды приходившего в сорок пятом году к сестре Фукса. Контрразведчики снова вызвали Голда. Они спрашивали его, почему он приезжал к Кристель и знает ли ее брата — Клауса Фукса, не встречался ли он с ним. Голд утверждал, что на все эти вопросы дал отрицательные ответы.

Продолжая расследование, сотрудники ФБР провели негласный обыск его квартиры и в числе прочих вещей нашли план Санта-Фе, на котором карандашом было помечено место встречи. Тот самый план, который Фукс передал Голду на квартире своей сестры Кристель. Остальное было делом техники: на плане обнаружили отпечатки пальцев Голда и Фукса.

На очередном допросе, используя неопровержимые улики, сотрудники ФБР усилили нажим на Голда. Он растерялся и, вообразив, что контрразведка уже все знает о нем, дал полные показания о своей работе на советскую разведку, в том числе и о встречах с Клаусом Фуксом в Нью-Йорке и Санта-Фе.

Позднее наша разведка получила от надежного агента достоверные сведения, подтверждающие, что Голд выдал Фукса. После десятилетнего заключения Голд мог ходатайствовать о помиловании и выйти на свободу. Однако он отказался это сделать. По его просьбе ему было предоставлено жилье и работа на территории тюрьмы. Видимо, Голд боялся за свою жизнь на свободе, опасаясь, что советская разведка рассчитается с ним за предательство.

Окончательно предательство Гарри Голда было доказано на суде над ним в Филадельфии 7 декабря 1950 г. На суде присутствовал сотрудник ФБР Т. Скотт Миллер, возглавлявший разработку Голда и много раз допрашивавший его.

Обращаясь к Миллеру, судья Макгранери заявил: «Для меня представляется важным сказать, что за границей распространена точка зрения, что Голда первым разоблачил Фукс. Это неправда. Это дело было вскрыто Федеральным бюро расследований, а Фукс между прочим, как я понимаю, никогда и никаким образом не содействовал его раскрытию, до тех пор, пока не признался сам Голд. Я правильно утверждаю?».

Сотрудник ФБР Миллер: «Я думаю, будет правильно утверждать, господин судья, что опознание фотографии Гарри Голда не было сделано до тех пор, пока Голд не написал свое признание».

Судья Макгранери: «Главное, что я хочу доказать — это то, что Фукс никогда не сотрудничал (не признавался) с ФБР. Об этом мне говорил и Генеральный прокурор Г. Браунинг».

Таким образом судья Макгранери и сотрудник ФБР Миллер похоронили на вечные времена миф и ложь о том, что Гарри Голд был арестован в результате информации, полученной от Клауса Фукса.

Немедленно после взрыва советской атомной бомбы директор ФБР Э. Гувер доложил президенту Трумэну, что его сотрудники выявили источник утечки атомных секретов в СССР: им являлся английский ученый Клаус Фукс, который во время работы в США передавал секретные материалы Советскому Союзу.

Э. Гувер затем сообщил начальнику английской контрразведки МИ-6 о фактах шпионажа Клауса Фукса в пользу СССР.

В первых числах сентября 1949 г. английская контрразведка взяла Фукса в интенсивную разработку, которую он почувствовал и решил не выходить на встречи со мной. Ученого перестали включать в состав английской делегации по переговорам с американцами о сотрудничестве в области атомной энергии.

Директор атомного центра в Харуэлле Дж. Кокрофт был потрясен, когда узнал, что Фукс подозревается в шпионаже. В сентябре же премьер-министр Великобритании Эттли дал указание допросить Фукса.

Продолжая вести пристальное наблюдение за ученым, МИ-5 запросила от ФБР материалы, которые можно было бы предъявить Фуксу во время допроса как доказательство его шпионажа в пользу СССР. Через некоторое время американцы представили своим британским коллегам:

— расшифрованную телеграмму, отправленную в Москву советским генеральным консульством в Нью-Йорке, в которой сообщалось о встрече Голда с Фуксом на квартире Кристель в январе 1945 г.[11]

— план Санта-Фе с пометкой места встречи и отпечатками пальцев Фукса и Голда;

— несколько фотографий Голда;

— короткометражный фильм, в котором Голд заснят во время прогулок по улицам.

Начало допроса Фукса было ускорено еще одним непредвиденным событием. В первых числах октября Клаус узнал, что его отец переехал из Западной Германии на постоянное жительство в Лейпциг (Восточная Германия), где ему предложили должность профессора в университете. После недолгого размышления Фукс-младший доложил об этом начальнику службы безопасности атомного центра в Харуэлле Г. Арнольду и спросил, что, может быть, в связи с этим ему следует подать заявление об уходе с работы. При этом Клаус полагал, что такой шаг приведет к исполнению его мечты — переезду в Восточную Германию. К сожалению, все случилось по-другому.

Бдительный страж безопасности сообщил о своем разговоре с ученым руководству МИ-5. Шефы контрразведки не упустили благоприятный случай и приступили к беседам — а это были настоящие допросы — с Фуксом. Их вел известный специалист по работе против Советского Союза Уильям Скардон.

На первой же беседе Скардон заявил Фуксу, что он подозревается в передаче секретной информации Советскому Союзу. Фукс отрицал это. Скардон предъявил обвинения ученому в передаче секретных материалов СССР и на последующих встречах. Фукс продолжал все отрицать и поднимал вопрос о том, что, может быть, ему следует из-за своего отца уйти с работы в Харуэлле.

Тогда на последующих допросах Клаусу Фуксу предъявили уличающие его вещественные доказательства, полученные от ФБР: расшифрованную телеграмму о его встрече с Голдом, план Санта-Фе, фотографии Голда и фильм. При этом Скардон настойчиво утверждал, что человек, изображенный на фотографиях, был тем лицом, которому Фукс передавал секретные материалы в США. Но Клаус продолжал все отрицать.

Во время допросов Фукса не отстранили от работы в Харуэлле. Но многие сотрудники Харуэлла тогда уже знали, что глава отдела теоретической физики подозревается в шпионаже и его допрашивают контрразведчики.

Надо признать, расчет опытных английских следователей оказался правильным. Позднее, уже находясь в ГДР, сам Фукс скажет: он сделал роковую ошибку, когда на прямой вопрос своего друга, заместителя директора атомного центра Скиннера, дал невразумительный ответ, из которого можно было сделать вывод о его, Фукса, сотрудничестве с советской разведкой.

Свою ошибку агент объяснил тем, что под влиянием допросов и предъявляемых улик он находился в шоковом состоянии. Кроме того, как рассказал сам Фукс, в ходе допросов он пришел к выводу, что Голд выдал его. Об этом свидетельствовали не только предъявленный план Санта-Фе, который он передал Голду, но и показанные ему фотографии и фильм.

Находясь в крайне тяжелом психическом состоянии и уже не сомневаясь, что Голд его выдал, Фукс после мучительных колебаний решил признаться.

На встрече со Скардоном 13 января 1950 г. Фукс заявил, что он передавал Советскому Союзу секретные материалы по атомной бомбе. Затем он рассказал, каким образом и что именно за материалы были им переданы советской разведке в 1942–1943 гг. в Англии, в 1944–1945 гг. в США и в 1947–1949 гг. снова в Англии. Фукс показал, что секретную информацию он передавал лицам, подлинные имена которых ему были неизвестны. В Соединенных Штатах он вручал материалы человеку, которого опознал на одной из показанных ему фотографий. Называл его «Раймондом». По его внешнему описанию английская контрразведка определила, то в 1942–1943 гг. он передавал секретные материалы Урсуле Кучинской. Кто с ним поддерживал контакт в 1947–1949 гг., МИ-5 установить не удалось.

7. Арест и суд над Фуксом

После письменного признания 2 февраля 1950 г. Клауса Фукса арестовали.

3 февраля в лондонском городском суде в присутствии нескольких человек прокурор Хэмфрис предъявил Фуксу обвинение в том, что между 1943 и 1947 гг. он по крайней мере четыре раза передал неизвестному лицу информацию, касающуюся секретных атомных исследований, которая могла быть полезной противнику. В своей речи служитель закона, характеризуя жизненную деятельность ученого, отметил, что Фукс был одним из самых блестящих физиков-теоретиков нашего времени и в силу этого привлекался к самым секретным работам по созданию атомной бомбы. Он систематически в течение долгого времени передавал Советскому Союзу секретную информацию самой высокой ценности. По словам прокурора, преднамеренное предательство Фукс совершал не ради денег, а потому, что был предан идеям коммунизма.

Прокуратура передала дело Фукса в Верховный суд Англии.

Дело Фукса получило огромный резонанс. «Фукс — один ил трех ведущих ученых Харуэлла — арестован», «Фукс — самый опасный шпион века», «Фукс передал красным данные о водородной бомбе» — писала пресса. Фукс, оказывается, выдал Москве все ядреные секреты Соединенных Штатов и Великобритании. Вашингтон потребовал передачи Фукса для судебного разбирательства в США, где его неминуемо приговорили бы к смертной казни. Однако английское правительство ответило отказом, считая, что, как британский подданный, он должен быть судим в Англии.

Суд над Фуксом состоялся 1 марта 1950 г. в Центральном уголовном суде Олд Бейли. Директор ФБР Э. Гувер предложил начальнику английской контрразведки П. Силитоу помощь в проведении судебного процесса и попросил, чтобы на разбирательстве присутствовал его официальный представитель. Английские власти от помощи отказались. Они намеревались провести суд очень быстро, без перекрестных допросов, многочисленных свидетелей и присяжных заседателей. Это им удалось. На суде присутствовал лишь один свидетель обвинения — сотрудник Ми-5 Уильям Скардон, проводивший допросы Фукса.

Судебные заседания вели самые высокие чины английского правосудия. Председательствовал лорд Годдард, верховный судья Англии, главным обвинителем был генеральный прокурор Англии Хартли Шоукросс. В качестве защитника выделили известного адвоката Д. К. Беннетта.

Фуксу предъявили краткое обвинение, которое гласило: он, Фукс, передал неизвестным лицам информацию, касающуюся атомных исследований и предназначенную для враждебного государства.

Как отметили присутствовавшие на суде корреспонденты, обвинение, предъявленное Фуксу, было знаменательно не тем, что в нем содержалось, а тем, что в нем отсутствовало.

Шоукросс в своей речи обвинил Фукса в том, что, по его собственному признанию, он передавал секретную информацию Советскому Союзу, который вначале был союзником, а затем — врагом Англии.

Защитник Беннетт отметил, что Фукс являлся антифашистом, активно боролся против Гитлера и что Англия использовала его незаурядный талант в своих целях.

Судья Годдард в своей речи заявил, что обвиняемый в шпионаже нанес непоправимый ущерб как Англии, так и Соединенным Штатам, и что его преступление очень мало отличается от государственной измены.

На этом необычном суде обвиняемому не было предоставлено слово, а были лишь зачитаны краткие выдержки из письменного признания Фукса.

В последнем слове Фукс полностью признал свою вину и выразил надежду, что его признание уменьшит меру наказания.

Затем суд удалился на совещание. К Фуксу подошел его защитник Беннетт и спросил, какого наказания он ожидает.

— Смертного приговора, — тихо ответил Фукс.

Защитник сказал:

— Нет, 14 лет тюремного заключения.

Ученый этому не поверил, так как за время нахождения в тюрьме он уже готовил себя к смерти.

Вскоре судьи вернулись, и председательствующий огласил приговор — 14 лет заключения. Защитник оказался прав.

Следует отметить, что судебные инстанции Англии в деле Клауса Фукса проявили завидную моральную стойкость и приверженность букве закона. При вынесении приговора суд руководствовался сугубо юридическими основаниями.

Фукса не приговорили к смертной казни только потому, что Советский Союз, которому он передавал секретные материалы, во время войны был союзником Англии, а не врагом.

Все судебное разбирательство продолжалось лишь полтора часа.

8 марта 1950 г. было опубликовано заявление ТАСС:

«Агентство Рейтер сообщило о состоявшемся на днях в Лондоне судебном процессе над английским ученым-атомщиком Фуксом, который был приговорен за нарушение государственной тайны к 14 годам тюремного заключения. Выступавший на этом процессе в качестве обвинителя генеральный прокурор Великобритании Шоукросс заявил, будто бы Фукс передал атомные секреты «агентам советского правительства». ТАСС уполномочен сообщить, что это заявление является грубым вымыслом, так как Фукс неизвестен советскому правительству и никакие «агенты» советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».

Наверно, в тот период жестокой холодной войны ожидать другого заявления было нельзя. Тем более, что его, как говорят, написал собственноручно тогдашний министр иностранных дел Вышинский.

После окончания суда над Фуксом комиссия Конгресса США по атомной энергии затребовала от директора Лос-Аламоса Н. Брэдбери доклад о всех секретных документах, к которым имел доступ советский агент. Директору ФБР Э. Гуверу поручили представить в Комиссию полные тексты признаний, которые сделал Фукс в Англии. Документы тщательно проанализировали и установили, что в Москву попали не только результаты научно-исследовательских работ, но и подробные сведения по практическому созданию урановой и плутониевой бомб.

Особенно тщательно выяснялось, что именно Фукс знал и передал СССР о водородной бомбе. Председатель комиссии Конгресса США по атомной энергии Льюис Страус твердо заявил: «В 1947 г. Фукс передал русским информацию по водородной бомбе».

В прессе сообщалось, что по оценке американских ученых и политических деятелей, информация, переданная Фуксом, дала возможность Советскому Союзу значительно сократить сроки создания атомного оружия. Хорошо информированный научный обозреватель газеты «Нью-Йорк Таймс» писал, что Фукс помог СССР сократить срок создания атомного оружия от 10 до 3 лет. Что касается термоядерной бомбы, то сведения Фукса позволили СССР начать работы по ее созданию значительно раньше, чем в США.

Вашингтон особенно беспокоило то, что Советский Союз получил изрядную фору для создания своей водородной бомбы. Этот вопрос обсуждался 9 марта 1950 г. в специальной подкомиссии Совета национальной безопасности, которая рекомендовала президенту США считать производство водородной бомбы делом чрезвычайной срочности. На следующий день президент Трумэн принял решение о всемерном развертывании работ по термоядерной бомбе.

А у Лондона в это время возникли другие заботы.

Сведения о том, что работавший в Харэлле Фукс — советский агент, англичане получили от ФБР. Об этом же после суда над Фуксом шестого марта сказал в своем заявлении в Палате общин премьер-министр К. Эттли: «За Фуксом время от времени велось наблюдение. Только осенью 1949 г. англичане узнали от американцев, что во время войны произошла утечка секретных материалов из Лос-Аламоса. В Ми-5 сразу установили, что источник утечки — Фукс. Служба безопасности действовала быстро и эффективно и арестовала его».

Однако американцы не думали, что английская служба контршпионажа действовала эффективно. ФБР было недовольно тем, что МИ-5 не могла поймать Фукса с поличным, когда он передавал материалы представителю советской разведки. Американцы спрашивали, почему английская контрразведка так благодушно относилась к опасному советскому агенту в течение долгого времени?

Почему она позволила Фуксу с самого начала работать над атомной бомбой?

В прессе высказывалось предположение, что в руководстве МИ-5 тоже есть советские шпионы, которые прикрывали деятельность Фукса и допускали его на самые секретные объекты.

Эта версия показалась правдоподобной и дело дошло до того, что начали подозревать самого начальника советского отдела английской контрразведки Роджера Холлиса. Все это осложняло сотрудничество не только между американскими и английскими спецслужбами, но и партнерство Вашингтона и Лондона в области атомной энергии.

Журналисты не унимались. Некоторые утверждали, что Фукс в последние годы идейно переродился и критически относился к политике СССР. Другие писали, что руководители разведцентра в Москве обозлены на Фукса, за то, что он во всем признался на следствии и считают его предателем. Третьи считали, что советская разведка сознательно пожертвовала Фуксом, возможности которого уже были будто бы полностью исчерпаны, ради того, чтобы ухудшить англо-американские отношения и тем самым ослабить их военно-экономический нажим на СССР.

Первые месяцы тюрьмы оказались для Фукса тяжелыми. Стояла зима. Давила холодная камера-одиночка.

Вначале тюремная администрация и заключенные считали его предателем, и Фукс опасался, что его могут убить. Он работал вместе с уголовниками, шил мешки, в свободное время много читал: журналы по физике, книги по философии и классическую художественную литературу. Это спасало от мрачных мыслей.

Но скоро заключенные стали обращаться к нему за советами. Позднее он организовал курсы по повышению грамотности. Вел уроки по всем предметам. Неплохо относился к Фуксу и тюремный персонал.

Зимой 1957–1958 гг. по нашей просьбе в Лондон приезжал отец Клауса — Эмиль Фукс. Он несколько раз навестил сына. Они обсудили возможность возвращения Клауса в ГДР после отбытия заключения в Англии.

8. Фукс в ГДР. Советские ученые оценивают помощь Фукса

Девять с половиной лет провел Фукс за решеткой. Двадцать четвертого июня 1959 г. он был досрочно освобожден за примерное поведение.

За два-три месяца до этого в лондонских газетах появились сообщения о том, что английское правительство хотело, чтобы Фукс, выйдя из тюрьмы, продолжал заниматься научно-исследовательской работой в одном из университетов Англии или Канады. Как вариант обсуждалась также возможность послать его в Западную Германию.

Но Фукс настоял на том, чтобы из тюрьмы его отвезли в лондонский аэропорт. На рейсовом польском самолете он отправился в Восточный Берлин — столицу ГДР. Своим решением ученый перечеркнул все сплетни англо-американских средств массовой информации о его идейном перерождении.

Фуксу было 48 лет, и он начал новую жизнь.

Руководство КГБ СССР обратилось с просьбой к верховным властям ГДР выяснить у Фукса, не согласился бы он жить и работать в Советском Союзе. Но ученый отклонил просьбу, сославшись на то, что среди соотечественников чувствует себя спокойнее и увереннее.

В ГДР Фукса приняли очень хорошо. Он быстро получил гражданство. Его назначили заместителем директора Института ядерной физики. Это дало ему. возможность заниматься любимым делом. Он стал также профессором Высшей технической школы. Включился и в общественную жизнь республики: часто выступал в печати, по телевидению и радио не только по научно-техническим проблемам, но и на политические темы как активный борец за мир и запрещение ядерных испытаний. В 1972 г. Фукса избрали членом Академии наук, в 1975 г. он получил Государственную премию первой степени, а в 1979 г. его наградили орденом Карла Маркса.

Вскоре после прибытия в ГДР Фукс женился. Спутницей его жизни стала Маргарита Кейлсон. Супруги поселились в Дрездене.

Вначале советские ученые вели исследования по урановой проблеме разрозненно, каждый в своей лаборатории. Разведка несомненно сыграла роль в активизации работ по созданию атомной бомбы.

В 1943 г. была организована центральная лаборатория при Академии наук СССР по урановой проблеме во главе с И. В. Курчатовым. Сюда стали поступать все работы по атомным исследованиям, включая секретную разведывательную информацию из Великобритании и США. В своей лаборатории И. В. Курчатов собрал всех выдающихся советских физиков. Научное руководство разработкой атомной бомбы было поручено возглавить Ю. Б. Харитону.

После того, как США взорвали в 1945 г. атомные заряды над Хиросимой и Нагасаки, советское руководство приняло решение о начале строительства промышленных объектов для создания атомной бомбы.

Решением Государственного Комитета Обороны СССР от 20 августа 1945 г. был создан Специальный комитет при ГКО. Образовали также Научно-технический совет по урановому проекту при Совнаркоме СССР во главе с Б. Л. Ванниковым; его заместителем стал И. В. Курчатов.

С этого времени разведслужбы начали получить более конкретные задания, отвечающие потребностям развернутой программы научно-технических работ по созданию советской бомбы.

Академик Игорь Васильевич Курчатов, руководивший всеми работами по созданию и испытанию первой бомбы, прислал начальнику разведки письмо, в котором, в частности, писал: «Разведка оказала неоценимую помощь в создании советского атомного оружия». О том, что разведслужбы МГБ и Министерства обороны внесли свой вклад в создание атомной бомбы, советские ученые начали говорить только в последние годы. При этом они отмечали, что информация поступала от нескольких источников, но секретные материалы Клауса Фукса были наиболее ценными, так Как отличались научностью, содержательностью, убедительностью и систематичностью.

После успешного испытания первой советской атомной бомбы ее создателям были присвоены — и конечно же, вполне заслуженно — звания Героев Социалистического труда и лауреатов Государственной премии. Большой группе советских ученых, специалистов, в том числе сотрудникам разведки, были вручены высокие советские награды. Меня, например, наградили орденом Трудового Красного Знамени. И лишь Клаус Фукс, к великому сожалению, не получил ничего. Ничего, кроме 14 лет тюремного заключения.

В 1964 г. я обратился с письменным рапортом на имя начальника разведки КГБ, в котором просил его ходатайствовать перед президиумом Верховного Совета СССР о награждении Фукса высокой правительственной наградой или же рекомендовать его кандидатуру для избрания иностранным членом Академии Наук СССР. Узнал о хлопотах и тогдашний президент высокого научного учреждения М. В. Келдыш. Его реакция оказалась, мягко выражаясь, несколько странной.

— Делать это нецелесообразно, — заявил он, — этот факт умаляет заслуги советских ученых в создании ядерного оружия.

Летом 1968 г. Фукс в составе делегации ученых-атомщиков ГДР приезжал в Москву, посетил ряд советских научно-исследовательских институтов, встречался с нашими учеными. Будучи по характеру деликатным, застенчивым человеком, он в беседах ни разу не обмолвился о том, что 8 лет оказывал помощь советской науке в создании ядерного оружия.

Незадолго до отъезда из Москвы с ним встречался руководящий сотрудник разведки КГБ Л. Р. Квасников. Он спешил, и беседа, к сожалению, оказалась скомканной, откровенного разговора не получилось. Наш представитель предложил ученому вместе с женой полечиться в одном из южных санаториев. Поблагодарив, Фукс сказал, что в этом году он не сможет воспользоваться предложением и попросил вернуться к этому вопросу в будущем. Однако Квасников вскоре ушел на пенсию, произошел и ряд других изменений в руководстве разведки. Повторить приглашение Фуксу просто забыли.

Впервые советская общественность узнала о Фуксе в июле 1988 г., когда по Центральному телевидению показали фильм «РИСК-П», где говорилось, что ученый добровольно передавал СССР секретные материалы об американской атомной бомбе. Реакция ведущих советских ученых на фильм была более чем сдержанной. Газета «Известия» тогда же опубликовала интервью с бывшим президентом АН СССР А. П. Александровым под заголовком «Как делали бомбу». Корреспондент спросил: «После «РИСКА-П» многие наши читатели спрашивают, действительно ли Клаус Фукс помогал СССР?». Академик невнятно, с явной неохотой ответил: «Было что-то. Но, в общем, это не играло существенной роли».

Шестнадцатого января 1988 г. по телевидению в связи с 85-летием со дня рождения И. В. Курчатова передавали беседу с видными советскими учеными-атомщиками. О великом советском физике делились воспоминаниями Александров А. П., Харитон Ю. Б., Флеров Г. Н., Славский Е. П. и другие. Участники беседы, в частности, отмечали:

— при создании атомной бомбы Курчатов не сделал больших ошибок;

— имея только несколько тысячных долей грамма искусственно полученного плутония, Курчатов стал смело строить промышленные объекты по получению плутония для атомных бомб;

— первая советская бомба была создана в более короткие сроки, чем американская — за три года.

У телезрителей, естественно, возникали вопросы, и среди них главный: Соединенные Штаты вместе с Англией и Канадой, используя силы выдающихся ученых Европы, не испытав ужасов войны на своей территории, имея огромный научно-технический потенциал, создали атомную бомбу за четыре года, затратив на это 5 миллиардов долларов. Советский Союз же, понеся огромные людские и материальные потери, построил свою атомную бомбу за три года.[12] Как это произошло?

Безусловно, советская атомная бомба была создана так быстро прежде всего благодаря самоотверженному труду десятков тысяч наших ученых, организаторов производства, инженеров, рабочих. Однако в немалой степени этому способствовала и успешная работа советской разведки. Вот одно из самых достоверных подтверждений сказанного: 8 декабря 1992 г. в газете «Известия» выступил академик Юрий Борисович Харитон. Он наконец впервые публично признал, что первый советский атомный заряд изготовлен по американскому образцу, с помощью подробных сведений, полученных от Фукса.

Чтобы подчеркнуть, сколь важно было для советского государства как можно быстрее получить свою бомбу, ученый ссылается на следующий эпизод, о котором ему рассказал академик И. В. Курчатов. Когда вручались правительственные награды участникам советского атомного проекта, Сталин, весьма довольный тем, что была ликвидирована монополия Вашингтона на ядерное оружие, заметил: «Если бы мы опоздали на один-полтора года, то, наверное, испробовали этот заряд на себе». И Ю. Б. Харитон, который был одним из ближайших помощников ныне покойного И. В. Курчатова, резюмировал: «За обширную информацию, которую передавал для советских физиков Клаус Фукс, весь советский народ должен быть ему глубоко благодарен».

Клаус Фукс в течение почти 30 лет ждал, что Советский Союз признает его заслуги. Но так и не дождался.

28 февраля 1988 г. Клаус Фукс умер. Как члена ЦК СЕПГ, его похоронили на кладбище социалистов в Берлине, где находятся могилы Карла Либкнехта, Розы Люксембург, известных деятелей Единой социалистической партии Германии. На похороны пришло много людей. Но на траурной церемонии не оказалось ни одного представителя нашей страны. Мало того, на подушечках, на которых покоились ордена ГДР, не было ни одной советской награды. Как это могло случиться? Ведь всему миру известно, что Клаус Фукс в течение нескольких лет передавал СССР секреты чрезвычайной важности, 9 лет сидел за это в английской тюрьме.

9. Моя запоздалая поездка в ГДР

В ГДР кинорежиссер И. Хельвиг делал фильм о К. Фуксе. Он встречался со многими людьми, которые работали вместе с ученым или знали его. Режиссер пригласил меня приехать к нему в июле 1989 г. Я принял приглашение.

По приезде в Берлин сразу направился на кладбище, где похоронен Фукс. Со мной пришли немецкие друзья. Я возложил к мраморному надгробию цветы и трижды поклонился праху Клауса. Один из сопровождавших спросил, почему я сделал три поклона? Я ответил:

— Первый поклон — в знак благодарности за то, что мне выпало счастье встречаться с этим благородным человеком. Второй — от имени советского народа, которому Клаус Фукс оказал бесценную помощь в тяжелые для СССР дни. Третий — от имени всего прогрессивного человечества, которому своей самоотверженной деятельностью ученый старался обеспечить мирную жизнь.

На следующий день я поехал в Дрезден к вдове Клауса Фукса.

Маргарита Фукс знала Клауса со студенческих лет по совместной антинацистской деятельности. Всю войну она жила в Советском Союзе, активно работала среди немецких военнопленных, принимала участие в создании национального комитета «Свободная Германия», вела антинацистские радиопередачи на Германию.

Вдова Фукса приветливо встретила меня. Я преподнес ей цветы и вручил памятный подарок. Меня представили как советского товарища, встречавшегося с Клаусом в 1947–1949 гг. в Англии.

Маргарита спросила:

— Что же вы так поздно пришли? Клаус 25 лет ждал вас. В последние годы он считал, что никого из советских товарищей, кто знал его, уже нет в живых.

Что я мог ей ответить?

Конечно, я пытался найти объяснение бездушному отношению нашей службы к преданному помощнику. Говорил что-то о текущей обстановке в Советском Союзе, о засилье бюрократизма в застойный период, о том, что перестройка только началась и мы на многое стали смотреть другими глазами, мыслить по-иному. Но я понимал, что нам нет оправдания.

Трижды я встречался с кинорежиссером И. Хельвигом. Он 10 лет работал над созданием документального фильма о Клаусе Фуксе. Лента «Отцы тысячи солнц» была уже почти готова. Мастер взял интервью у известных физиков и математиков, исследователей-ядерщиков в ФРГ, США, Англии, СССР и других странах, которые лично знали Фукса. Все они отзывались о нем, как об ученом редких дарований, скромном, трудолюбивом человеке.

А некоторые из них после долгих лет раздумий изменили отношение к факту его секретной связи с советской разведкой. Теперь эти ученые говорили: разведывательная деятельность Фукса, возможно, помешала Вашингтону принять решение об использовании атомных зарядов в корейской войне 1950–1953 гг. И самое главное, заставила Пентагон отказаться от планов применить ядерное оружие против СССР.

Режиссер планировал выпустить фильм на экран в 1990 г., но события в ГДР помешали этому.

* * *

В октябрьском номере 1996 г. российского журнала «Успехи физических наук» и в ноябрьском номере того же года американского журнала «Physics today» была опубликована весьма интересная статья — «Основные события истории создания водородной бомбы в СССР и США». Она написана известным советским специалистом по ядерному оружию Германом Арсеньевичем Гончаровым. Автор статьи имел доступ ко всем материалам, полученным советской разведкой от Клауса Фукса. За время его восьмилетнего сотрудничества с советской разведкой насчитывалось около девяносто отдельных информаций. В статье изложена подробная, хорошо документированная и компетентная оценка двух материалов по водородной бомбе, которые К. Фукс передал мне в Лондоне.

Весной 1946 г. Клаус Фукс, развивая предложение ученого Д. Фон-Неймана, разработал принцип радиационной имплозии для супера — водородной бомбы. Конфигурация Клауса Фукса — первая физическая схема, использующая принцип радиоционной имплозии, явилась прообразом, прототипом будущей конфигурации Теллера-Улама. Фукс опередил время и возможности математического моделирования сложнейших физических процессов.

Только через пять лет в США полностью осознали огромный идейный потенциал предложения К. Фукса, явившегося в свою очередь развитием предложения Д. Фон-Неймана.

28 мая 1946 г. К. Фукс и Д. Фон-Нейман совместно подали заявку на изобретение новой схемы инициирующего отсека «классического супера», а 15 июня 1946 г. Фукс отбыл в Англию.

Далее в свой статье Г. А. Гончаров подробно описывает, что в СССР научно-исследовательские работы по созданию водородной бомбы начались с конца 1945 г. Он рассказывает, в каких институтах и кто из ученых вел эти исследования.

Даже Г. А. Гончаров пишет: «13 марта 1947 г. произошло событие, которое сыграло исключительную роль в дальнейшем развитии работ над термоядерной бомбой в СССР и кардинально повлияло на организацию и ход этих работ. В этот день состоялась вторая встреча К. Фукса с А. С. Феклисовым в Лондоне, во время которой он передал для СССР материалы, оказавшиеся материалами первостепенной важности. Среди этих материалов был новый, относящийся к сверхбомбе».

Как мне поведал в личной беседе Г. А. Гончаров, содержащаяся в этом материале сугубо научно-теоретическая информация представляла в основном сведения, изложенные в патенте К. Фукса — Д. Фон-Неймана в 1946 г.

20 апреля 1948 г. руководство МГБ СССР направило русский перевод полученных 13 марта от К. Фукса материалов в адрес И. В. Сталина, В. М. Молотова, Л. П. Берия. Политическое руководство СССР восприняло новые разведывательные материалы по сверхбомбе и усовершенствованным конструкциям атомных бомб (которые также были переданы К. Фуксом), как факт, требующий форсированных мер.

Новые материалы К. Фукса были тщательно проанализированы и Б. Л. Ванников, И. В. Курчатов и Ю. Б. Харитон составили свои заключения, которые были положены в основу Постановления СССР от 10 июня 1948 г. Это постановление обязывало КБ-11 провести теоретическую и экспериментальную проверку данных о возможности осуществления нескольких типов атомных бомб усовершенствованной конструкции и водородной бомбы, которой в постановлении был присвоен индекс РДС-6.

На выполнение этого Постановления были брошены все лучшие силы советской физики: И. Е. Тамм, А. Д. Сахаров, С. 3. Беленький, Я. Б. Зельдович, В. Г. Гинзбург, Ю. А. Романов и многие другие. Работа по созданию водородной бомбы осуществлялась различными путями в нескольких группах. Однако советские ученые, как и их американские коллеги, смогли по достоинству оценить открытие К. Фукса — Д. Фон-Неймана лишь через 5 лет.

Принятые руководством СССР в 1948 г. меры по форсированному созданию атомного и ядерного оружия дали великолепные результаты. В августе 1949 г. была взорвана первая советская атомная бомба. В 1955 году СССР провел первым в мире сброс двух термоядерных бомб с самолета. США же провели испытания водородной бомбы путем сброса с самолета в 1956 г. В 1955 г. СССР в разработке термоядерного оружия достиг уровня США, а в некоторых моментах и опередил США.

Сейчас, когда из открытых архивов стало известно, какую важную помощь он оказал Советскому Союзу в создании ядерного оружия, думается, наступила пора, чтобы правительство РФ воздало должное героическому подвигу Клауса Фукса и наградило его посмертно высокой наградой нашей Родины.

Глава X. Конец разведывательной сети

В начале апреля 1450 г. я был уже дома, в Москве, проведя в туманном Альбионе без отпуска два года и девять месяцев. Прямо с вокзала меня отвезли на Неглинную, в гостиницу «Армения». Вскоре нам выделили комнату в новом доме на Песчаной улице, в семиэтажном здании белого кирпича, построенного немецкими военнопленными. Туда я привез жену с дочкой. И хотя это была всего одна комната в двухкомнатной квартире, где жила еще одна семья, и я, и жена были безмерно рады: это был наш первый собственный угол в жизни. Наконец-то мы смогли собрать все наши вещи, хранившиеся до тех пор у родственников.

Сразу после приезда я с головой окунулся в работу. Со времени моего последнего приезда в Москву в организации работы разведки произошли большие изменения. Еще в 1947 году после того как в США было создано ЦРУ, советское руководство также пошло на кардинальную реорганизацию своих разведслужб. Первое (разведывательное) управление было выделено из МГБ и объединено с Главным разведывательным управлением Генштаба Вооруженных Сил в самостоятельное ведомство — Комитет информации при Совете Министров СССР. Его возглавил Вячеслав Михайлович Молотов, бывший первым заместителем председателя союзного Совета Министров (премьер-министром тогда был Сталин) и министром иностранных дел.

Разместился Комитет информации на северо-восточной окраине Москвы, в Ростокино, в двух зданиях, где ранее помещалась штаб-квартира ликвидированного в годы войны Коминтерна. Вместо всего одного этажа в старом здании на Лубянке в распоряжении разведки теперь были четырех- и трехэтажное здания с просторными рабочими кабинетами. Кроме того, для нескольких подразделений комитета отвели изолированные особняки в разных концах столицы. Так, Управление нелегальной разведки разместилось в Центре, в Лопухинском переулке недалеко от улицы Кропоткина, а отдел кадров — неподалеку, на Гоголевском бульваре.

Однако очень скоро выяснилось, что Генштаб не может эффективно выполнять свои функции без собственной разведывательной службы. Маршалы запротестовали, и через несколько месяцев военная разведка была возвращена в родные пенаты.

Оставшийся персонал бывшей внешней разведки МГБ продолжал работать в Ростокино в Комитете информации, только несколько пониженным в ранге и переподчиненным Министерству иностранных дел СССР. Комитет возглавлял один из заместителей министра иностранных дел. В 1950 году на этом посту находился Валериан Николаевич Зорин, который был хорошим организатором. Текущей оперативной работой руководил заместитель Зорина генерал-лейтенант Сергей Романович Савченко, справедливый мужественный человек, самостоятельно принимавший решения по важным вопросам разведывательной деятельности центрального аппарата и резидентур.

Разведка под крылом МИДа просуществовала три года. За это время выявились как положительные, так и отрицательные стороны такого гибрида.

В самом начале 1951 г. Комитет информации ликвидировали, а разведчики вернулись в МГБ.

После Англии мне предстояло вернуться на работу в британский отдел. Он был небольшим — всего 12 человек. Должность начальника оставалась в то время вакантной, но зато у него было целых два заместителя. Одним из них был Михаил Федорович Шишкин, который года четыре успешно проработал по политической линии в Лондоне, где встречался с агентами знаменитой «пятерки» — Кимом Филби и Гайем Берджессом. Этот опытный, высококвалифицированный разведчик, наделенный острым умом, руководил работой лондонской резидентуры. Мне же было поручено оперативное руководство сравнительно небольших, недавно созданных резидентур в столицах Австралии, Новой Зеландии и Южно-Африканской республики.

Первые недели практически целиком ушли на освоение нового участка работы — изучение новых для меня стран, подбор кадров для резидентур и создание агентурного аппарата.

По возвращении домой из Англии я, конечно, думал, что руководство разведки и, в особенности, ее научно-технического отдела, будет детально расспрашивать меня о деле Фукса. Но, к моему удивлению, никаких особых вопросов мне не задавали и тем более никаких претензий ко мне не предъявляли. Предметом обсуждения были лишь возможности оказания Фуксу моральной поддержки. Главное было дать ему понять: мы его по-прежнему ценим и заботимся о нем. Были найдены надежные люди, которые изредка вели переписку с ним, иногда посещали его в тюрьме и со временем организовали поездку к нему его отца.

1. Что-то пошло не так

Буквально с первого дня я заметил, что со мной вели поверхностные разговоры о деле Фукса, не углубляясь в его суть. Более того, я сразу почувствовал явное нежелание говорить на эту тему. И начальник отдела Андрей Иванович Раина, и его заместитель Леонид Романович Квасников, и мой давний друг Анатолий Анатольевич Яцков выглядели какими-то обеспокоенными, озабоченными. Им явно было не до меня.

Весьма скоро мне стала ясна причина этой озабоченности. Анатолий, с которым я с радостью встретился почти после четырех лет разлуки, тогда впервые поведал мне, почему вскоре после моего отъезда из Нью-Йорка он выехал на работу во Францию.

В конце 1946 г. Яцков получил указание направиться с семьей в Париж, чтобы организовать там встречи с Фуксом. Штаб внешней разведки в Москве считал, что проведение встреч в Париже безопаснее, чем в Англии. Чтобы максимально обезопасить встречи и сделать их более продуктивными, предполагалось организовать для них конспиративную квартиру. Также предполагался кратковременный приезд в Париж Гарри Голда для оказания Яцкову помощи в установлении личной связи с Фуксом.

27 декабря 1946 г. Яцков уезжал из США во Францию. Накануне, 26 декабря, он встретился с Голдом и сказал, чтобы тот готовился к поездке в Париж для встречи с «физиком», как они называли между собой Фукса.

Однако когда Голд упомянул, что опять работает на фирме нашего бывшего агента Бротмана, Яцков мгновенно вспылил и сказал: «Ты дурак: испортил несколько лет нашей работы». Гнев Яцкова был весьма обоснован: еще 6 июля 1946 г. из сообщений американской прессы мы узнали, что Элизабет Бентли выдала Бротмана. В наших беседах после моего возвращения в Москву Яцков не раз возвращался к своей последней встрече с Голдом, когда, не в силах сдержаться, сказал ему, что больше никогда не увидит его, нанесшего такой ущерб советской разведке.

Сразу после майских праздников, где-то в десятых числах, я зашел в комнату Яцкова и задал дежурный вопрос: «Как дела?».

Анатолий только вздохнул: «О-ох!» И тут он посмотрел на меня и сказал: «Ты знаешь, Голд предатель: я в этом уверен. Вот, он меня предал», —  и протянул мне телеграмму на полстраницы текста.

«Прочти: это пришло в начале 1948 г. в Центр, в отдел научно-технической разведки, от очень надежного и важного источника». В телеграмме сообщалось, что из британской контрразведки поступила информация во французскую контрразведку о том, что Яцков — важный сотрудник советской разведки и за ним необходимо следить.

«Спрашивается, ну что меня связывает с Англией, где я никогда не был и никто меня не знает?» — произнес Яцков. «Вот смотри, — говорит он, беря карандаш и листок бумаги. — Вот здесь, в верхнем углу треугольника, — США. Я сначала был там, а потом уехал сюда, в Париж. А здесь в левом углу, Англия, куда уехал Фукс и откуда пришел сигнал сюда, в правый угол, в Париж, где я находился. Сам посуди: ну что меня связывает с Англией? Как могли англичане узнать, что я уехал, находился во Франции?

— Никто не мог, кроме Голда, сообщить обо мне, — сказал он, понизив голос и показывая на все еще находившуюся у меня в руках злополучную телеграмму. — Никто — я всех перебрал помногу! — И потом он добавил: — Голд и Фукса предал: в этом я убежден.

Именно в силу этих обстоятельств Яцков вместе с семьей весной 1949 г. был отозван в Москву.

После этого разговора мне стали понятнее все недомолвки последних недель, отведенные взгляды, опущенные глаза. Это был очень тяжелый период в работе отдела научно-технической разведки, который тогда возглавлял Андрей Иванович Раина. Постоянная нервозность в его поведении и просматривавшийся в глазах страх как-то не вязались с солидной наружностью. Главную роль в работе отдела на американском направлении играли его заместитель Квасников и Яцков, работавший начальником американского сектора. Оба они хорошо знали обстановку в США, сотрудников тамошних резидентур и их агентов.

Признаться, я узнал о Голде, пожалуй, только после моего возвращения в Москву. Так как он работал с Анатолием по атомной проблематике, я только краем уха слышал его псевдоним «Гусь». И уж во всяком случае не знал, что он был связником у Фукса и что его посылали к Гринглассу.

И ведь за все десять с лишним лет работы Голда на советскую разведку на него шли только положительные характеристики! Десятилетия спустя, когда мне довелось знакомиться с архивными материалами тех лет, я обратил внимание на имевшиеся в деле характеристики, данные Голду работниками нью-йоркской резидентуры Г. Б. Овакимяном и С. М. Семеновым об использовании Голда в 1945 г. в качестве связного с Гринглассом во время его поездки в Нью-Мексико на встречу с Фуксом. От них же исходила и рекомендация о награждении Голда орденом за заслуги в получении информации по атомным делам. Ведь как ни говори, с февраля 1944 по 19 сентября 1945 г. — в течение почти двух лет — ценнейшую информацию от Фукса мы получали именно через Голда, — и орден Красной Звезды, которым он был награжден, стал признанием этих заслуг.

В отличие от многих других наших американских агентов Голд не отличался прогрессивными взглядами, не участвовал в митингах, выступлениях, организациях левого толка. Он был одинок, ничем и никем не связан в жизни, свободен от всяческих обязательств. Он был послушный и исполнительный…

Яцков с его природный наблюдательностью был единственным, кто заметил. — хотя и слишком поздно — какую-то раздвоенность в личности и поведении Голда. Тогда, в мае 1950-го, он говорил мне, что еще в США стал замечать в Голде определенную неискренность. Он рассказал о том, как Голд обманул его, сказав, что проводит все время в Филадельфии, в том время как сам Яцков дважды встречал его в Нью-Йорке в компаниях с женщинами, и удивлялся, зачем Голду понадобилось это скрывать.

Случалось, что Голд получал материалы, например, от Бротмана — и передавал нам не все, зачем-то складывал часть у себя дома. По словам Яцкова, «Гусь», то есть Голд, был слабак: «На него, как на пищик, нажать — и он сразу лапки кверху». Все эти наблюдения не могли не накапливаться, вот только Анатолий в силу своей природной молчаливости держал их при себе. Видимо, он все-таки полагался на Голда.

В конце концов Яцкова прорвало на последней встрече с Голдом 26 декабря 1946 г., когда они фактически разругались. И все же он, видимо, верил Голду. Тогда они встретились после значительного перерыва и Анатолий напрямую рассказал ему, куда и зачем едет, таким образом вооружив его информацией.

Дальнейшие события показали, что интуиция не обманула Яцкова. Летом 1947 г. Голд вместе с Бротманом были вызваны для дачи показаний в большое жюри, созванное в Нью-Йорке для разбирательства обвинений в шпионаже в пользу СССР, выдвинутых против Э. Бентли. Несмотря на длившееся почти год многомесячное разбирательство, присяжные тогда не нашли оснований для привлечения их к суду.

Тем временем встречи с Фуксом в Лондоне проходили нормально, и с разрешения Москвы нью-йоркская резидентура решила возобновить контакт с Голдом, с которым не встречались на протяжении всего 1947 и 1948 гг. При этом ставилась задача попытаться еще раз убедить Голда, являвшегося весьма уязвимым звеном в цепи, ведущей к Фуксу и Либи[13], выехать из США в другую страну.

Встречался с Голдом наш оперативный работник Иван Каменев, приехавший в Нью-Йорк еще при мне, в 1944 г. В декабре 1946 г., перед отъездом Яцкова, он был ознакомлен с личностью Голда, который затем был надолго законсервирован. И Каменеву же выпало восстанавливать связь с. ним в начале 1949-го.

Много лет спустя, знакомясь с архивными материалами, я узнал подробности тех встреч. Первый раз Каменев встретился с Голдом 10 апреля 1949 г. На этой встрече Голд рассказал, что сотрудники ФБР несколько раз допрашивали его и Бротмана относительно их связей с советской разведкой, спрашивали, не знает ли он лиц, которые, по его мнению, могут являться советскими агентами. При этом он заверил, что на все подобные вопросы давал отрицательный ответ. Как мы намного позднее узнали из американских публикаций, Голд тогда скрыл от Каменева, что в 1947 и 1949 гг. фэбээровцы производили у него обыск.

Понимая, что ФБР будет продолжать интересоваться Голдом, Каменев предложил ему хотя бы временно выехать из США в другую страну. Однако Голд ушел от прямого ответа: по его поведению было видно, что он почему-то уезжать не хотел. В то время Голд, по его словам, испытывал трудности с работой, поэтому Каменев выдал ему небольшую финансовую помощь.

Очередная встреча с Голдом состоялась 29 сентября. Тогда обстановка была накалена после советского испытания атомной бомбы. Голд рассказывал Каменеву, что встречался с Бротманом (несмотря на строжайший запрет, полученный на предыдущей встрече!) и узнал, что ФБР время от времени продолжает следить за ним. Когда же Каменев высказал уверенность, что и за Голдом, несомненно, следит контрразведка и снова вернулся к вопросу о необходимости выезда его из США, то Голд заявил, что не замечает за собой никакой слежки и поэтому выезжать из США считает нецелесообразным.

Последняя встреча Каменева и Голда состоялась 24 октября 1949 г., когда кампания по поводу кражи Советами секрета атомной бомбы продолжала набирать обороты. Во время беседы Голд держался вполне уверенно, его нисколько не пугала перспектива быть арестованным. Напротив, он был в хорошем настроении, сообщил, что устроился на работу в одну из филадельфийских лабораторий, якобы ведущую секретные исследования с применением радиоактивных изотопов. Он также рассказал, будто его брат, который ранее, по его словам, погиб на войне, сейчас работает на важном объекте ВМС. Самым удивительным Каменеву показалось то, что Голд изъявил желание и готовность возобновить разведывательную деятельность по передаче нам секретной информации!

К этому времени руководство советской разведки окончательно убедилось, что Голд перевербован и сотрудничает с ФБР, которое использует его в качестве подставы. Во избежание провокации контакт Каменева с Голдом был прекращен, и Каменев на очередную встречу с ним в ноябре не вышел. Двое наших разведчиков, наблюдавших за местом встречи в назначенное время, свидетельствовали, что Голд приходил на назначенное место встречи.

Судя по поведению Голда на последних трех встречах с представителем советской разведки, он, несмотря на реальную угрозу ареста, не хотел выезжать из США, видимо, понимая, что ФБР не даст ему это сделать. А американская контрразведка, в свою очередь, вероятно, хотела убедить советскую разведку в том, что Голд по-прежнему честно работает с ними, привлечь их новой работой Голда с изотопами и его братом, работающим на объекте ВМС.

Если бы советские разведчики согласились на предложение Голда снабжать их секретной информацией, то на ближайшую встречу он принес бы «атомную информацию», предварительно врученную ему ФБР. Во время передачи «атомных секретов» ловушка захлопнулась бы, а советский разведчик и Голд были бы арестованы с поличным. Провокация бы удалась. Тогда на предстоящем судебном процессе обвинение могло бы представить веские доказательства и свидетельства атомного шпионажа СССР. Но внешняя разведка вовремя почувствовала опасность, прекратила встречи Каменева с Голдом и тем самым избежала опасной провокационной ловушки.

Я часто задавал себе вопрос, когда и при каких обстоятельствах Голд признался ФБР в своем сотрудничестве с советской разведкой. Конечно, точный ответ на этот вопрос могут дать только архивы ФБР. Как мне теперь представляется, это произошло еще в первой половине 1948 г. Тогда в связи с выдвинутыми Бентли обвинениями Голда часто допрашивали сотрудники ФБР с применением, по признанию Роберта Ламфиера, «специальных методик допроса», среди которых, вполне возможно, могли быть такие методы, как детекторы лжи, гипноз и другие развязывающие язык средства. Слабовольный и не умеющий сказать «нет» Голд, вероятнее всего, не устоял и сознался.

Одновременно на квартире Голда в Филадельфии в тот период были произведены обыски. Трудно представить себе, что ищейки тогда не нашли каких-нибудь улик его разведывательной деятельности.

Но если Голд действительно раскололся еще в первой половине 1948 г., то тогда возникает вопрос, почему ФБР сразу не обнародовало факт раскрытия советского агента?

Судя по всему, ФБР учло ошибки, в результате которых его постигла неудача в 1947-48 гг. при расследовании обвинения против лиц, выданных Э. Бентли. Поэтому, наученное горьким опытом, ФБР расширило арсенал своих средств.

Одним из них должно было стать применение подстав и перевербовка агентов противника. Именно подобная роль была уготована Голду. С его помощью ФБР надеялось не торопясь, чтобы не спугнуть советских разведчиков и их американских источников, проследить за их деятельностью, по возможности задокументировать их шпионскую работу, чтобы потом арестовать всех с поличным. Полностью выполнить этот план ФБР не удалось, т. к. в 1947-48 гг. большинство нашей агентуры было законсервировано.

Так или иначе ФБР имело достаточно возможностей выжать из Голда всю известную ему информацию о деятельности советской разведки, об известных ему агентах. ФБР выкачало из Голда все, что ему было известно об источниках внешней разведки КГБ в Нью-Йорке, еще к началу 1949 г. Уже тогда Голд выдал контрразведке Клауса Фукса и Дэвида Грингласса.

Таким образом, обстановка последних месяцев была тревожной. Все понимали, что если Голд действительно совершил предательство, то он раскроет нескольких известных ему наших разведчиков.

Но больше всего боялись, что Голд выдаст Дэвида Грингласса. Правда, в Центре сохраняли слабую надежду, что Грингласс проявит стойкость и не выдаст брата своей жены, сказав, что получал задания непосредственно от советского разведчика.

Предчувствие катастрофы вызывало нерешительность в Центре, хотя всем хотелось что-то предпринять, как-то предотвратить надвигавшуюся трагедию.

Вот тогда до меня реально дошел смысл пословицы «Победа рождает победу, а поражение — поражение». Действительно, победа придает человеку уверенность во всех его действиях, что, в свою очередь, рождает новый успех. Поражение же вселяет неуверенность, приводящую к дальнейшим неудачам.

2. Беда не приходит одна

Предчувствия надвигавшейся беды нас не обманули: первым, как мы и опасались, 23 мая 1950 г. был арестован Голд.

Сразу же после его ареста мы начали многомесячное служебное расследование причин этого крупнейшего провала. Ведь Голд работал с нашим ценнейшим источником по атомной проблеме — Клаусом Фуксом. В конце 1930-х — начале 1940-х годов он был связан с рядом наших агентов — источников научно-технической информации. Через него был выход на Дэвида Грингласса, а дальше, не дай бог, на Юлиуса Розенберга и его товарищей.

Хотя, насколько мне известно, Центр дал указание о выводе Грингласса еще в самом начале 1950 г., оно не было выполнено: так же как ранее Голд, Дэвид явно не хотел уезжать. Сразу после ареста Голда нью-йоркская резидентура получила указание о немедленном выводе Гринглассов, который был поручен Юлиусу. После того, как я законсервировал его еще летом 1946 г., связь с ним была восстановлена только во второй половине 1948 г. работником резидентуры Гавриилом Панченко (он умер в августе 1995 г.), который, видимо, и дал ему указания и деньги для организации вывода Гринглассов. Но, к несчастью, увезти их за пределы США не удалось.

15 июня в Нью-Йорке арестовали Дэвида Грингласса. На следующий день мы об этом узнали. Только тогда когда гром грянул, с большим опозданием и наспех мы стали вывозить некоторых наших источников в другие страны.

21 июня, не выдержав напряжения и никого не поставив в известность, Мортон Собелл неожиданно для наших работников сорвался с места и вместе с женой уехал в Мексику. Однако все его попытки добиться помощи окончились неудачей. Работники нашего посольства в Мехико, которые не были ни о чем предупреждены, опасались провокации и не оказали ему помощи во время его визита в посольство.

А через день — 22 июня — Джоэл Барр прибыл в Прагу: теперь он был в полной безопасности.

Возникает естественный вопрос: почему Юлиус Розенберг и его семья не были вывезены советской разведкой за пределы США? Насколько мне известно, указание о вывозе его, хотя и запоздалое, поступило из Центра в нью-йоркскую резидентуру, и были подготовлены все нужные документы. О необходимости покинуть США Юлиусу Розенбергу сообщил наш сотрудник в Нью-Йорке, который много лет спустя расскажет мне, что на его предложение Розенберг ответил отказом, заявив, что не может бросить на произвол судьбы Руфь, которая лежала в больнице с ожогами, да к тому же была беременна.

Сколько раз за прошедшие годы, мысленно перебирая все возможные варианты спасения, я не мог не задавать себе вопрос: было ли сделано все возможное для спасения Юлиуса?

Уже после ареста Юлиуса работникам нью-йоркской резидентуры и Центра удалось оперативно провести вывод Альфреда Саранта: 26 июля вместе со своей будущей женой Кэрол Дейтон он выехал из Итаки в Нью-Йорк, откуда ему предстоял долгий путь в Мексику и дальше — на Восток.

21 июля наш сотрудник пришел в Нью-Йорке к знакомой Барра Вивиан Глассман и попросил ее срочно съездить в Кливленд к Уильяму Перлу, чтобы предупредить его об угрозе ареста и передать 2 000 долларов и инструкции для побега в Мексику. Вивиан выполнила поручение, но Перл не только не принял от нее деньги, но и немедленно сообщил о визите в ФБР, обвинив ее в организации против него провокации. Ровно через неделю — 27 июля — другой наш сотрудник, как было условленно, снова пришел к Вивиан Глассман. Она рассказала о неудаче своей миссии и возвратила полученные деньги.

18 июля 1950 г. ТАСС сообщило об аресте Юлиуса, а 12 августа — об аресте Этель. 17 августа в Нью-Йорке Юлиусу, Этели и отсутствующему «Яковлеву» (под именем которого работал в Нью-Йорке А. А. Яцков) было предъявлено обвинение в заговоре с целью шпионажа. 23 августа был арестован задержанный 18 августа в Мексике Мортон Собелл.

ФБР понадобилось еще более полугода, чтобы довести дело до суда. В условиях, когда Розенберги и Собелл решительно отвергали выдвинутые против них обвинения, следствию приходилось целиком опираться на показания Голда и Грингласса. Несмотря на то, что они полностью признали свою вину, им не спешили выносить приговор: страшась сурового приговора, Голд и Грингласс вынуждены были давать против Розенбергов все новые и новые показания.

3. Свидетели-заложники

Гарри Голд родился в Филадельфии в 1910 г. в семье евреев-выходцев из России, иммигрировавших в США в 1913 г. Окончив школу в 1929 г. в числе лучших учеников, он устроился на работу в качестве разнорабочего на пенсильванскую сахарную фабрику, где с небольшим перерывом проработал до 1946 г. Учась по вечерам в колледже, он получил диплом инженера-химика.

В 1946 г. Голд поступил на работу в консультационную фирму Абрама Бротмана в Нью-Йорке, с которым был знаком еще с довоенного времени. Фирма Бротмана занималась проектированием химических производств.

Голд не был коммунистом, но симпатизировал Советскому Союзу. Начиная с 1935 г., он через своих друзей-химиков начал добывать для АМТОРГа некоторую несекретную информацию по вопросам производства химических материалов. С 1939 по 1944 годы с Голдом поддерживал связь наш разведчик Семен Семенов, работавший в АМТОРГе. Через Голда Семенов постепенно вовлек Бротмана в сотрудничество с советской разведкой.

По указанию Центра, с февраля 1944 по 19 сентября 1945 гг. Голд был связником с ученым-атомщиком Клаусом Фуксом. Получаемые от него ценнейшие материалы по теоретическим и практическим аспектам создания ядерного оружия он передавал Анатолию Яцкову.

Голда арестовали 23 мая 1950 г. После этого он был участником трех судебных процессов. Он выступал в качестве свидетеля на процессе против А. Бротмана и М. Московиц в ноябре того же года. Месяц спустя, в декабре, состоялся суд над самим Голдом в Филадельфии, а в марте 1951 г. он был свидетелем на судебном процессе над Розенбергами.

Все корреспонденты, освещавшие эти процессы в средствах массовой информации, отмечали бесхарактерность и неискренность Голда, некоторые просто называли его «прирожденным лгуном».

Так, защитник Бротмана и Московиц Уильям Клейнман на суде заявил, что «у Голда извращенный ум, он бесчестный и неправдивый человек. У него безумная ненависть к Московиц, и он сделает все возможное, чтобы уничтожить ее и Бротмана».

Присутствовавшие на суде корреспонденты не могли не обратить внимания на внешний вид Голда. За полгода, прошедши с момента ареста, он похудел на 50 фунтов (22,5 кг) и был похож на изголодавшегося кота. Это могло явиться результатом усиленной работы с ним ФБР, возможно, даже с применением спецсредств.

В конце судебного процесса судья Кауфман счел необходимым воздать должное ФБР: «Они очень хорошо сработали, особенно с Голдом. Я думаю, мистера Гувера и его Бюро следует поздравить с победой».

Голд на собственном процессе во всем сознавался и признавал свою вину. Он ни разу не сказал «нет». Его адвокат Гамильтон в связи с этим даже высказал судье свои сомнения в том, нормален ли его подзащитный в психическом отношении и не следует ли пригласить эксперта. Но судья Мак-Гренери заверил адвоката, что об этом не следует беспокоиться, так как они подвергали Голда психическому освидетельствованию, которое показало, что с ним все в порядке.

Короче, судья знал, что Голд выдал Фукса и сотрудничал с ФБР.

Свое последнее слово перед вынесением приговора, по свидетельству прессы, Голд произнес медленно, спокойно, как будто отрепетировал его много раз. Приговор — 30 лет тюрьмы — он встретил без каких-либо эмоций и через своего адвоката заявил, что не будет подавать апелляции. Голд встретил свой приговор спокойно, потому что знал о нем заранее. Несомненно, то во время следствия сотрудники ФБР легко заставили слабовольного Голда не только выдать всю известную ему советскую агентуру, но и согласиться подтвердить показания Грингласса на предстоящем судебном процессе над Розенбергами. В противном случае ему угрожала бы смертная казнь за передачу советскому разведчику «Яковлеву» ценнейших материалов Фукса. Так Голд согласился стать послушным лжесвидетелем.

После такой обработки со стороны ФБР, пройдя обкатку на двух судебных процессах, Голд был подготовлен к выступлению в качестве свидетеля на процессе над Розенбергом. Фактически Голд стал свидетелем-заложником ФБР.

Через несколько лет после суда, в начале 1960-х годов историк Уолтер Шнеир и его жена Мириам получили доступ к собственноручным записям Голда и магнитофонным записям его допросов сотрудниками ФБР до его официального ареста. Им также удалось ознакомиться с допросами Голда сотрудниками ФБР в период его нахождения в тюрьме до суда над ним в Филадельфии в начале декабря 1950 г. Полученные материалы также содержали записи бесед Голда с его адвокатом Джоном Гамильтоном.

Тщательно изучив этот огромный массив материалов и сравнив их содержание с показаниями Голда в качестве свидетеля на суде над Розенбергами в марте 1951 г., Шнеиры обнаружили, что материалы первых допросов Голда существенно отличались от его показаний на суде над Розенбергами. Вот лишь один пример.

На встрече в ноябре 1945 г. Голд напомнил Яковлеву, что Грингласс скоро приедет в Нью-Йорк и что необходимо подготовиться к встрече с ним. В ответ на это Яковлев сказал: «Мы можем забыть о нем». Из этого Голд сделал выводы, что, «очевидно, информация, полученная от Грингласса, не представляла никакой важности, и Яковлев полагал, что риск встречи с ним не оправдан. И счет, что не стоит тратить на это усилия. Однако выступая в качестве свидетеля на процессе над Розенбергами и Собеллом, Голд заявил, будто Яковлев оценил полученную от Грингласса информацию как «очень ценную».

Проанализировав материалы предварительных допросов и протоколы судебного заседания, Шнейеры пришли к выводу, что Голд был тщательно подготовлен сотрудниками ФБР к выступлению в качестве свидетеля на суде. Они настояли на том, чтобы он поддержал высказывания Дэвида и Руфи Гринглассов о том, будто бы Юлиус участвовал в краже секретов атомной бомбы, и что Яковлев оценил информацию Грингласса как «очень важную».

Лично я не сомневаюсь, что прежде чем арестовать Дэвида Грингласса, ФБР предварительно провело его тщательную разработку, используя все имеющиеся в его распоряжении средства: агентуру, оперативную технику, наружное наблюдение и др. Несомненно, они сразу заметили его страх и панические настроения. По одним данным, два сотрудника ФБР приходили к Гринглассам на квартиру еще в январе 1950 г.; а по другим — в феврале’ 1950 г. Так или иначе, получается, что ФБР установило контакт с Гринглассами более чем за четыре месяца до публикации в прессе 23 мая 1950 г. сообщения об аресте Голда.

От кого же ФБР могло получить первоначальные сведения о принадлежности Грингласса к советской разведке? На этот вопрос можно дать только однозначный ответ — от Гарри Голда. Выход ФБР на Грингласса за несколько месяцев до ареста Голда, по моему мнению, может свидетельствовать лишь об одном: Голд признался ФБР, и его стали допрашивать значительно раньше января 1950 г.

Так что повторюсь — Голд был перевербован ФБР еще в конце 1947 или в начале 1948 г., когда его вызывали в большое жюри в Нью-Йорке для дачи показаний в связи с обвинениями, выдвинутыми Элизабет Бентли. А то, что большое жюри не вынесло тогда обвинительного заключения, могло объясняться лишь одним обстоятельством. В замыслы ФБР не входило заранее раскрывать свои карты — Голда следовало сохранить для разработки советской разведывательной сети.

Эту мысль невольно подтверждает сотрудник ФБР Роберт Ламфиер, который в своих мемуарах писал: «ФБР усилило свою деятельность, стало применять новые методы, использовать подставы». Голд был главной добычей для ФБР. Он выдал всех советских агентов и разведчиков, которых он знал. Вторая половина 1948 г. — золотое время для ФБР, когда было начато много важных разработок.

Действительно, Голд выдал всех известных ему агентов советской разведки.

Супруги Руфь и Дэвид Гринглассы были другим свидетелями-заложниками ФБР, которым была уготована роль обвинителей своих родственников — Юлиуса и Этели Розенбергов.

Узнав из газет об аресте Голда 23 мая 1950 г., Грингласс, по его собственному признанию, находился в панике и даже думал о самоубийстве.

Об аресте самого Грингласса в прессе объявили 16 июня 1950 г. — то есть спустя пять месяцев после фактического начала его допросов. В первый же день ареста он дал письменные показания о своей шпионской деятельности: о передаче Голду 4 июня 1945 г. в Альбукерке секретных материалов и о своих связях с Юлиусом Розенбергом.

В Гринглассе ФБР нашло еще одного легко поддающегося обработке индивидуума. До начала суда над Юлиусом и Этелью Розенбергами в марте 1951 г. — то есть в течение девяти месяцев — ФБР основательно поработало с Дэвидом Гринглассом и его женой, чтобы сделать из них послушных свидетелей против Розенбергов.

Я много раз задавался вопросом, почему ФБР удалось сделать Гринглассов главным орудием обвинения их ближайших родственников. Доверчивый Юлиус плохо разобрался в своем молодом родственнике: Грингласс оказался трусливым, слабовольным, инфантильным. Он легко поддавался давлению и угрозам.

Из судебных отчетов видно, что Дэвид Грингласс буквально через несколько часов после ареста, а именно в два часа ночи, то есть еще до сообщения прессы о его аресте — позвонил брату своей жены Луису Абелю, сообщив ему о том, что он задержан ФБР, и попросил пригласить своим защитником адвоката О. Джона Рогге.

Откуда неискушенный в судебных делах Дэвид Грингласс мог знать о Рогге? И, спрашивается, почему он выбрал именно Рогге, а не кого-нибудь другого? И откуда у Грингласса взялась такая уверенность, что маститый адвокат, в прошлом заместитель Генерального прокурора США Рогге согласится быть защитником Грингласса? Утром Абель сразу же после визита в адвокатскую контору Рогге добился, чтобы последний немедленно направился на встречу с Дэвидом.

У меня нет сомнений, что кандидатура Рогге была подсказана — если не навязана — Дэвиду ФБР. У мало искушенных Дэвида и Руфи кандидатура Рогге не могла вызвать подозрений: благодаря своему участию в международном движении сторонников мира, а также в защите по делам, связанным с нарушением гражданских прав, Рогге пользовался репутацией либерального юриста, человека прогрессивных взглядов.

Между тем мне хорошо известно, что как ЦРУ, так и ФБР активно внедряли свою агентуру в многочисленные прогрессивные организации сторонников мира — и, в первую очередь, в многомиллионное Движение сторонников мира. В ЦРУ для этих целей имелось специальное большое структурное подразделение — Отдел международных организаций. В те годы его возглавлял Том Брейден.

Джон Рогге, я уверен, был одним из людей, используемых подобным образом для внедрения в руководство движения сторонников мира. Эта мысль не покидает меня с тех пор, как я вспомнил следующий эпизод.

В 1948 г. я встретил в Англии нашего известного поэта и общественного деятеля Алексея Суркова, который в то время был заместителем генерального секретаря Союза писателей СССР. Мы подружились и однажды в начале 1950 г. я пришел к Сурковым, жившим на улице Горького, рядом с Моссоветом. У них был писатель Илья Григорьевич Эренбург, живший напротив. Эренбург зашел, чтобы посоветоваться по некоторым вопросам перед отъездом в Париж на заседание Всемирного совета мира. Я помню, как Илья Григорьевич выразил беспокойство по поводу позиции американского представителя в организации Джона Рогге, который на заседаниях часто высказывается против намечаемых мероприятий и всячески старается притушить их политическую остроту. Закончил свой рассказ Эренбург словами: «Какой-то странный человек этот Рогге!».

Сурков обратился ко мне: «Вот у нас специалист по США. Саша, ты знаешь что-нибудь о Рогге?». Тогда я о нем ничего не знал. Но, вспоминая этот эпизод и сопоставляя его с тем, что произошло позднее, я понял почему ФБР порекомендовало Гринглассу Рогге в качестве защитника. Рогге, несомненно, чтобы войти в доверие к Гринглассам, представился им человеком прогрессивных взглядов, активным участником движения сторонников мира. А дальше, чтобы выгородить Руфь и помочь Дэвиду, он предложил им сделать основной упор на деятельности Розенбергов в пользу СССР.

Для меня нет никаких сомнений в том, что Рогге был своим человеком в ФБР и докладывал в ведомство Эдгара Гувера обо всем, что он узнавал от Дэвида и Руфи Гринглассов. И, в свою очередь, получал указания относительно того, какую информацию необходимо получить от его подзащитных.

На протяжении девяти месяцев, предшествовавших судебному процессу, Рогге и второй защитник — Герберт Фабрикант — уговорили Дэвида и Руфь Гринглассов признать свою вину и дать на суде подробные показания, особенно упирая на роль Юлиуса и Этели Розенбергов в привлечении их к шпионской деятельности. Таким образом Руфь Грингласс должна была избежать суда, а Дэвиду обещали мягкий приговор.

Рогге заранее договорился с судьей, что Руфи будет предоставлен иммунитет и против нее не будет выдвинуто обвинений, хотя она активно склоняла своего мужа передавать СССР доступные ему материалов, сама приезжала в Альбукерк, возила туда вещественный пароль для следующих встреч со связником и принимала полученные через Голда деньги. Именно Руфь вовлекла в сценарий шпионского заговора Этель, которая, хотя в общих чертах, возможно, и знала о сотрудничестве мужа с советской разведкой, но сама никогда не привлекалась к разведывательной работе. В отличие от Руфи, которая в наших разведывательных донесениях фигурировала под псевдонимом «Оса», Этели псевдоним никогда не присваивался.

Сотрудники ФБР тренировали Дэвида и Руфь — какие вопросы им будут заданы на суде и как следует отвечать на них, Специалисты из Комиссии по атомной энергии натаскивали Дэвида относительно того, как ему следует отвечать на вопросы, касающиеся атомной бомбы.

После многомесячной работы, проделанной сотрудниками ФБР, «защитником» Рогге, специалистами из Комиссии по атомной энергии, Дэвид и Руфь Гринглассы превратились в податливый инструмент в руках обвинения на предстоящем судебном процессе.

4. Не виновны в том, в чем обвинялись

Долгие годы я носил в себе тяжкий груз и лишь на склоне лет, стремясь разобраться во всех перипетиях судебной расправы над моим другом и его женой, углубился в чтение доступной мне американской литературы по делу Розенбергов. Особенно врезалось в мою память письмо лауреата Нобелевской премии Гарольда Юри, направленное им в январе 1953 г. в газету «Нью-Йорк таймс». Он выступал против вынесенного судом приговора и предупреждал, что репутация США будет подмочена. И что скажут «люди доброй воли всего мира», «если после казни Розенбергов станет ясно, что они казнили двух невинных людей и оставили на свободе виновную (Руфь Грингласс)?». При этом Юри призвал «помнить, что где-то есть представитель СССР, который знает, что же произошло на самом деле».

Как последний из оставшихся в живых советских разведчиков, встречавшихся с Юлиусом Розенбергом в начале и середине 1940-х годов и из первых рук знающих обстоятельства его сотрудничества с советской разведкой, я и есть тот самый «представитель СССР», помнить о котором призывал Гарольд Юри.

В начале 1950-х годов я уже работал в британском отделе и не имел служебного отношения к делу Розенбергов. Но я ежедневно следил за всеми проходившими из ТАСС материалами о ходе судебного процесса. По дороге на работу я успевал просматривать газетную информацию. Относящиеся к делу Розенбергов материалы ТАСС передавали в отдел научно-технической разведки. Так что каждый день, пока шел процесс, я находил время, чтобы заглянуть к Яцкову, который показывал мне имевшиеся у него материалы, обменивался со мной впечатлениями.

Хотя, откровенно говоря, Яцкову было не до обсуждений: в то время полным ходом шло начатое после арестов в Нью-Йорке служебное разбирательство, в связи с которым и Яцков, и Квасников были заняты по горло: приходилось отписываться, докладывать, снова во всем разбираться. Сидели на работе до полуночи, если не позже.

Между тем политические тучи сгущались. Из союзника по антигитлеровской коалиции и боевого соратника США превратились в главного противника СССР в холодной войне.

Переход к открытой конфронтации на внешней арене сопровождался антикоммунистическим психозом. Маховик маккартизма усиленно набирал обороты. Развернувшаяся в стране травля и преследования коммунистически и лево-либерально настроенных американцев ставили своей целью заставить американцев поверить в реальность «советской угрозы». Маккартистская пропаганда искала виновников и козлов отпущения за все неудачи США и Англии на международной арене — развал колониальной системы, победу революции в самой населенной стране мира — Китае, появление у Советского Союза атомного оружия.

Начавшаяся летом 1950 г. война в Корее и участи в ней крупных американских воинских контингентов использовались средствами массовой информации для разжигания антикоммунистической истерии, антилевых и антилиберальных настроений. Не могу забыть высказывания обозревателя херстовской газеты Вестбрука Пеглера: «Единственный реальный и мужественный способ покончить с коммунизмом в наших рядах — это объявить членство в коммунистических организациях или скрытую помощь им преступлением, караемым смертной казнью, либо отстреливать или каким-либо иным способом умерщвлять всех, признанных виновными в нем».

Таким образом, когда 6 марта 1951 г. в Нью-Йорке начались слушания по делу «США против Юлиуса, Этели Розенберг и Мортона Собелла», политические страсти были накалены до предела. Наконец-то заговорщики, виновные — как удалось убедить большинство американцев еще до решения суда — в потере Соединенными Штатами атомной монополии, предстали перед судом, чтобы понести заслуженное наказание!

Задача обвинения значительно облегчалась тем, что накануне суда в глазах большинства американцев виновность Розенбергов в «самом страшном преступлении за всю историю страны» не подлежала сомнению. Мне хорошо запомнилось, как за неделю до суда государственный обвинитель Ирвинг Сейпол сообщил прессе, что со стороны обвинения выступит «сто с лишним свидетелей», в том числе видные физики-атомщики, принимавшие участие в создании первых атомных бомб, — Роберт Оппенгеймер, Джордж Кистяковский, Гарольд Юри и др., а также будут представлены сотни вещественных доказательств.

Возвращаясь в памяти к тем тяжелым трем с лишним неделям, в течение которых я по поступавшей в Москву информации следил за ходом судебного процесса, я не могу отделаться от ощущения ирреальности происходившего в нью-йоркском федеральном суде на Фоли-сквер.

Первым с пространной речью выступил государственный обвинитель Ирвинг Сейпол, пообещавши доказать, будто бы Розенберги с помощью советских разведчиков создали агентурную сеть, позволившую им украсть через Дэвида Грингласса оружие, представляющее первостепенное значение как для выживания США, так и всего мира — атомную бомбу!

Ни последующее судебное разбирательство, ни жестокий приговор, ни даже обнародованные почти полвека спустя дешифровки, сделанные в ходе растянувшейся на десятилетия операции «Венона», так и не смогли доказать правоту утверждения Сейпола.

На следующий день были заслушаны показания первого из свидетелей обвинения — Макса Элитчера, который доказывал причастность Мортона Собелла к шпионскому заговору. Морти был единственным другом Элитчера — больше никаких друзей у этого довольно странного человека не было.

Как я уже говорил, вплоть до второй половины 1948 г. со всей моей бывшей агентурой не было связи, и до сих пор неизвестно, что они там делали все это время. Во всяком случае, когда ФБР вышло на Элитчера в связи с проверкой его лояльности при переходе на новую работу, он, по признанию Ламфиера, оказался легким орешком: стоило его чуть-чуть дожать — и он бы раскололся. А потом, когда началось дело Розенбергов и Собелла, он целиком перешел на сторону ФБР. Ведь Собелл был осужден только по показаниям Элитчера, который доказывал, что он, Собелл, пытался привлечь своего приятеля к разведывательной работе.

Элитчер пересказывал «разговоры о шпионаже», которые вели они с Собеллом. Элитчер утверждал, что Собелл однажды якобы направлялся к Розенбергу, чтобы передать ему «кассету из-под 35-миллиметровой пленки». Так же, как и Голд, и Грингласс, он боялся, что ФБР припомнит: в 1946-м году он давал присягу о лояльности и скрыл свою принадлежность в молодости к коммунистической партии.

Уже после суда всплыли материалы из канцелярии адвоката Рогге (также защищавшего и Элитчера), который заключил с обвинителем Сейполом соглашение о том, что Элитчер выступил свидетелем обвинения на процессе Розенбергов — Собелла, а, возможно, и других, в обмен на освобождение его от судебной ответственности, а также обещанной Элитчеру «соответственно оплаченной должности».

Следующими на сцену заранее отрепетированного суда появились главные свидетели обвинения — Дэвид и Руфь Гринглассы. Они должны были доказать, что втянуты в советскую разведывательную деятельность обманным путем Юлиусом и Этелью Розенбергами. Хотя Дэвид Грингласс сознательно и охотно пошел на сотрудничество с советской разведкой, а его жене принадлежала весьма активная роль в качестве вербовщика своего мужа, связной и организатора тайной явки в Альбукерке.

Сломленный и признавшийся во всем на следствии Грингласс спокойно и подробно пересказывал свою биографию, утверждал, будто, работая в Лос-Аламосе, он якобы не знал, что там создается атомное оружие, пока ему об этом не рассказала приехавшая к нему в Альбукерк в ноябре 1945 г. Руфь, которая, в свою очередь, якобы, узнала об этом от Юлиуса Розенберга.

В одной из расшифрованных телеграмм, отправленных нашей резидентурой, еще в сентябре 1944 г. в одной из бесед с Юлиусом Руфь рассказала, что «ее муж призван в армию, но не отправлен на фронт, а работает инженером-механиком на атомном заводе».

22 ноября 1944 г. Руфь («Оса») выехала к мужу на неделю по его вызову, чтобы отметить вторую годовщину их брака. В ответ на просьбу Ю. Розенберга «Оса» согласилась уговорить мужа помогать СССР».

Из другой расшифрованной телеграммы, датированной 16 декабря, следует: «Оса вернулась из поездки на встречу с Калибром. Калибр выразил свою готовность оказать помощь и пролить свет на работу, осуществляемую в Лос-Аламосе. Он заявил, что и сам раньше подумывал об этом».

Из этого текста очевидно, что во-первых, Руфь фактически охотно, без какого-либо принуждения привлекала своего мужа Дэвида Грингласса оказать помощь СССР. Во-вторых, он и сам прекрасно знал о секретных работах в Лос-Аламосе.

Подготовленный ФБР свидетель пытался изобразить Юлиуса Розенберга как специалиста, хорошо знающего процесс производства атомной бомбы и как организатора советского атомного шпионажа в США.

Государственный обвинитель Сейпол обещал, что многие известные физики, включая создателей первых атомных бомб, выступят на процессе, по неизвестным причинам эти многочисленные свидетели в суд вызваны не были. Очевидно, ученые не захотели компрометировать себя участием в этом судебном фарсе. А возможно, организаторы суда не были уверены в том, что выступления ученых окажутся для них приемлемыми.

Как бы то ни было, вместо видных ученых-атомщиков были вызваны рядовые сотрудники отдела взрывчатых веществ, в котором работал Грингласс, — Уолтер Коски и инженер-электрик Джон Дерри, во время своей службы в армии в 1944-45 гг. регулярно приезжавший в Лос-Аламос по поручению начальника проекта «Манхэттен» генерала Гроувса.

Даже постоянно прерывая показания Коски и Дерри, формулируя свои вопросы таким образом, чтобы получить желаемые ответы, обвинитель и судья в итоге выудили подтверждение, что «наброски Грингласса имели отношения к бомбе, создававшейся в Лос-Аламосе, и что в них «в самой грубой форме изображен принцип, на котором она основывалась».

Характерно, что в своих показаниях сначала Дэвид Грингласс ничего не говорил о роли своей сестры Этель. Но позднее, очевидно под давлением сотрудников ФБР и своей жены, он стал утверждать, будто бы Этель принимала участие в разведывательной деятельности.

Руфь говорила заученным, как будто записанным на пластинку, голосом. Нагородила много небылиц, утверждая, что будто бы именно Этель склонила своего брата к сотрудничеству с советской разведкой, будто она перепечатывала на машинке разведывательные материалы своего мужа, присутствовала на кухне в момент, когда Юлиус разрезал на две части коробку из-под порошкового желе, которая затем служила вещественным паролем при встрече с Голдом; что после ареста Дэвида Этель приходила к ней и просила, чтобы Дэвид не выдавал их, обещая, что через два года их жизнь значительно улучшится.

Показания Руфь Грингласс были голословными, бездоказательными. Так, она утверждала, будто бы Розенбергу советские друзья подарили какой-то консольный столик со специально выдолбленным углублением для лампочки для микрофильмирования, использовавшейся при фотографии, когда весь свет выключался. Ни я, ни кто-либо другой не передавали Юлиусу никакого столика. Сделать такой громоздкий и вызывающий подозрение подарок нам бы никогда не пришло в голову! Юлиус фотографировал материалы на обычном столе, а для освещения использовал по бокам две обычные настольные лампы. Камера «лейка» закреплялась на стойке для увеличителя. При этом свет в комнате не выключался.

Позднее была найдена квитанция, подтверждающая, что Ю. Розенберг купил консольный столик в магазине Мейси.

Далее, со стороны обвинения кратко выступило несколько второстепенных свидетелей, которые ничем не могли подтвердить тот факт, что Этель Розенберг участвовала в разведывательной деятельности.

У меня вызвало недоумение отсутствие среди свидетелей обвинения представителей ФБР. На это обратили внимание и освещавшие судебный процесс журналисты.

Итак, Руфь Грингласс стала основным свидетелем обвинения, тщательно подготовленного ФБР и «защитником» Рогге для маккартистского правосудия, которое жаждало крове не только Юлиуса Розенберга, но и его невинной слабой здоровьем жены, матери двух малолетних детей. Выступая в суде, Руфь всячески выгораживала себя, сваливая свою вину на Этель Розенберг. К величайшему сожалению, Руфь Грингласс справилась с порученной ей неблаговидной ролью отменно.

На целых четыре дня растянулись показания самого главного свидетеля обвинения, Гарри Голда — изменника, предательство которого повлекло один из самых больших провалов за всю историю внешней разведки КГБ. Голд со смирением и раскаянием повествовал о долгих годах своей шпионской деятельности, добавляя по ходу рассказа все новые детали. Которые, впрочем вступали в противоречие с показаниями Гринглассов.

Но, видимо, никто в том зале, включая и самих присяжных, которым вверено было решить судьбу обвиняемых, не собирался вникать в такие тонкости, как разноречивые показания основных свидетелей обвинения.

Из стенографического отчета следует, что суд прежде всего добивался от Голда, чтобы он как можно дольше и подробнее живописал, как проходили его встречи с «атомным» агентом Клаусом Фуксом, с Дэвидом Гринглассом, а также советским разведчиком Анатолием Яковлевым. Поэтому Голд подробно рассказал о трех своих последних встречах с Фуксом, хотя дело Фукса на судебном процессе не разбиралось, а также о единственной встрече с Дэвидом Гринглассом. Он называл места встреч и характеризовал полученную информацию.

Голд встретился с Дэвидом и Руфью Гринглассами единственный раз — 3 июня 1945 г. на квартире Гринглассов в Альбукерке, куда он приехал из Санта-Фе, где накануне встречался с Фуксом и получил от него ценные материалы. Буквально дословно Голд поведал судьям содержание бесед, рассказал о том, как он получил от них информацию «об атомной бомбе», а также передал Гринглассу вознаграждение в сумме 500 долларов и сразу выехал поездом в Нью-Йорк.

В поезде он ознакомился с материалами Грингласса, который состоял из трех или четырех страниц рукописного текста и двух грубых набросков какого-то прибора. Полученные от Фукса и Грингласса материалы Голд без задержки передал Яковлеву в Нью-Йорк.

Несколько лет спустя американские ученые-атомщики получили возможность ознакомиться с информацией, переданной обоими агентами. Они утверждали, что материалы, подготовленные Фуксом, были неизмеримо более ценными, чем информация молодого Дэвида Грингласса, выполнявшего рутинную низкоквалифицированную работу в механической мастерской.

В частности, американский ученый Филип Моррисон, работавший в Лос-Аламосе, утверждал, что в то время, как «полученная от Клауса Фукса информация носила законченный характер и имела количественные параметры, информация Грингласса была никчемной». «Грубой карикатурой» назвал Моррисон схему Грингласса. А по мнению другого участника создания атомной бомбы — Виктора Вайскопфа — набросок Грингласса был «ничего не стоящим детским рисунком». Подобную оценку информации Д. Грингласса давали еще ряд видных ученых-атомщиков США.

Кроме того, со стороны обвинения выступили еще пять второстепенных свидетелей, чьи показания не оказали существенного влияния на ход судебного процесса.

В ходе процесса судья Кауфман и государственный обвинитель Сейпол настойчиво расспрашивали Юлиуса и Этель о том, как они относятся к коммунистической системе в России, состояли ли они членами КП США, читали ли они коммунистическую газету «Дейли уоркер» и т. п. вопросы. Все это делалось для того, чтобы представить коммунистические убеждения обвиняемых, их симпатии к Советскому Союзу в качестве доказательств их опасной подрывной деятельности, которых явно не хватало обвинению для убеждения присяжных в необходимости вынесения обвинительного вердикта.

Суд не имел веских вещественных доказательств их разведывательной деятельности. Однако суду услужили послушные свидетели из числа друзей и родственников обвиняемых — Дэвид и Руфь Гринглассы, Гарри Голд, Макс Элитчер, которые в течение многих месяцев тщательно готовились сотрудниками ФБР, защитником Джоном Рогге.

Я не мог без содрогания читать отчеты о показаниях Дэвида и Руфи Гринглассов против четы Розенбергов. Ведь они безнравственно нарушили древнюю, как мир, заповедь — не рыть могилу своим ближним. Преступив это моральное табу, предатели Гринглассы уже не останавливались перед лжесвидетельством и оговором.

Я с нетерпением ждал показаний обвиняемых — Юлиуса и Этели Розенбергом и Мортона Собелла, которые должны были начаться после перерыва в несколько дней. У меня все еще была слабая надежда, что они выберут единственный возможный путь к спасению — признают факт сотрудничества с советской разведкой в годы войны, в то же время отведя от себя обвинения в атомном шпионаже. Однако Розенберг и Собелл, видимо, решили, как партизаны, стоять до конца: они не только полностью отвергли предъявленные им обвинения в атомном шпионаже, но и вообще отрицали, что оказывали какую-либо тайную помощь СССР в годы войны.

Отказ обвиняемых признать хотя бы в малой степени свою вину еще более усугубил их положение. Процесс из судебного превратился в политический.

Одновременно абсолютный отказ Юлиуса и Мортона признать какое-либо участие в разведывательной деятельности в пользу СССР во время войны против общего врага — фашистской Германии — значительно ослабил позиции их защиты.

В начале своей заключительной речи защитник Юлиуса и Этели Розенбергов Эммануил Блок обратился к присяжным с просьбой отбросить предубеждения против коммунизма при решении их судьбы.

Ни одно из представленных обвинением вещественных доказательств не указывало на виновность его подзащитных: все обвинение, как подчеркнул Блок, строилось на показаниях Дэвида и Руфи Гринглассов.

В условиях, когда его подзащитные отказались признать свою вину, Блок был лишен возможности просить присяжных о снисходительности к ним и был вынужден добиваться признания их невиновности. Мне запомнилось завершающее обращение защитника к присяжным: «Если вы будете решать это дело тем же путем, каким вы решаете обычные трудные проблемы, с которыми вы сталкиваетесь в жизни… то вы придете к заключению, что эти подсудимые совершенно невиновны».

Речь обвинителя Ирвинга Сейпола в отличие от апеллировавшего к разуму и житейскому опыту присяжных защитника отличалась своей высокопарностью и откровенным цинизмом. Он начал с характеристики дела Розенбергов и Собелла как «самого важного из когда-либо разбиравшихся в судах США», и добавил, что «не находит слов, которые бы полностью выразили чудовищность их преступления».

Цитируя показания профессионального свидетеля, бывшей коммунистки Элизабет Бентли, которая сама никогда не встречалась с обвиняемыми, Сейпол связал разведывательную деятельность Розенберга с компартией США. Он также утверждал, будто Юлиус и его сообщники украли у США «самые важные научные секреты, когда-либо известные человечеству» и передали их Советскому Союзу, в том числе информацию о некоей «небесной платформе» и об использовании атомной энергии для самолетов.

Я не знаю, что имел в виду государственный обвинитель, употребляя слова «самые важные научные секреты», но что касается «небесной платформы» и использования атомной энергии в авиации, то могу засвидетельствовать, что таких материалов мы от своих источников тогда не получали. Жизнь показала, что это был плод фантазии Дэвида Грингласса, стремившегося угодить судебным властям, чьим заложником он был в то время.

В качестве главного доказательства участия Этели Розенберг в разведывательной работе Сейпол, привел якобы имевший место факт перепечатывания ею на машинке описания устройства «атомной бомбы», переданного Гринглассом нам через Юлиуса в январе 1945 г. Художественная фантазия Сейпола нарисовала следующую картину участия Этели в подрывной деятельности: «Таким образом она сидела за этой пишущей машинкой, и каждый ее удар по клавишам был ударом против ее страны в интересах Советского Союза».

В действительности я хорошо помню, что первый материал, полученный от Дэвида Грингласса в январе 1945 г. и переданный мне Юлиусом, был написан от руки. Что касается второго материала Дэвида Грингласса, тоже рукописного, полученного Голдом в Альбукерке в июле 1945 г., то он был передан непосредственно Яцкову, и сам Юлиус его не видел и в его передаче не участвовал. Этель же, насколько я помню, тяжело болевшая в конце 1944 — начале 1945 г., вообще не имела к этому ни малейшего отношения.

Как сотрудник советской разведки, лично руководивший работой Юлиуса Розенберга, считаю своим долгом засвидетельствовать, что Этель Розенберг к разведывательной деятельности никогда никакого отношения не имела. В штабе внешней разведки в Москве на нее не было заведено никакого личного дела, о ней не было даже справки; ей также не было присвоено псевдонима. К тому же, насколько я помню из разговоров с Юлиусом, у нее было неважно со здоровьем. В мое время, когда у Розенбергов был только один ребенок, Юлиус, помнится, говорил мне, что от шустрого Майкла и домашних забот она так устает, что к вечеру чувствует себя совершенно разбитой.

Многие присутствовавшие в зале недоумевали, почему не была привлечена к суду Руфь Грингласс. Неясно также, почему другой свидетель обвинения — Макс Элитчер так и не был привлечен к суду за дачу ложных показаний о своей непринадлежности к компартии США.

Сейпол не мог не остановиться на этих вопросах в своей речи. Он сослался на то, что большое жюри якобы не включило их в число обвиняемых. Не мог же государственный обвинитель признаться в том, что вынужден не привлекать Руфь Грингласс и Макса Элитчера к судебной ответственности в обмен на их согласие давать нужные показания против Розенбергов и Собелла.

«Никогда не было на скамье подсудимых обвиняемых, менее заслуживающих сочувствия, чем эти трое», — на такой высокопарной ноте завершил Сейпол свое выступление.

Никогда для достижения политических целей судебные власти не шли на такие грубые нарушения законодательства, как в историческом процессе над Розенбергами и Собеллом. Суд поступил необъективно, освободив от ответственности Руфь Грингласс и Макса Элитчера и значительно смягчив наказание Дэвиду Гринглассу, так как они заранее согласились дать нужные показания против Розенбергов и Собелла.

5. Наставления присяжным

Сразу же после окончания слушания и допросов обвиняемых и свидетелей, выступлений защитников и государственного обвинителя судья Кауфман собрал всех присяжных, чтобы дать им наставления относительно того, какие факты следует учитывать при подготовке вердикта. Кауфман особо подчеркнул следующие положения:

1. Члены жюри должны соблюдать все пункты наставления, даже если они не согласны с ними.

2. Судья заявил: «Правительство утверждает, что обвиняемым удалось украсть секреты атомной бомбы. Если это удастся доказать, значит, существовала подпольная организация».

3. Хотя в период подпольной деятельности обвиняемых СССР был союзником США или дружественной страной, это несущественно и не должно приниматься присяжными во внимание при вынесении ими вердикта.

Судья бесспорно нарушил процессуальные нормы и ограничивал конституционное право присяжных на свободу выражения мнений. Заявив, что подсудимые украли секреты производства американской атомной бомбы, Кауфман фактически навязал суду готовое решение, предопределив вынесенный им вердикт.

Что касается Юлиуса Розенберга, то сам он доступа ни к каким атомным секретам не имел, а переданный ему однажды Дэвидом Гринглассом материал на фоне ценнейших материалов, полученных советской разведкой от Клауса Фукса и других наших источников, даже с огромной натяжкой нельзя назвать «секретом производства атомной бомбы». «Без количественных данных и другой необходимой технической документации, — писал весной 1950 г. журнал «Scientific American», — бомба Грингласса не представляет никакого секрета… Лишь наивные читатели газет могут подумать, будто бы секрет атомной бомбы легко изобразить в небольшом простом чертеже, который любой механик может украсть или реконструировать по памяти».

Кауфман вопреки очевидному хотел представить разведывательную деятельность Юлиуса Розенберга как деятельность в пользу враждебного государства. СССР своей мужественной борьбой уничтожил войска фашистской Германии и ее союзников, сломал хребет всей военной машине нацистов. Американские войска вступили в схватку с фашистским зверем, когда он уже истекал кровью. Это значительно облегчило задачу американских вооруженных сил и спасло сотни тысяч жизней американских солдат.

Такова историческая действительность. Разве можно было не принимать ее в расчет при определении степени виновности американских антифашистов Юлиуса Розенберга и Мортона Собелла? Ведь британский суд учел это обстоятельство при определении меры наказания Клауса Фукса, материалы которого, переданные советской разведке, ускорили процесс создания нашей первой атомной бомбы. Американский же судья Кауфман в своей наказе присяжным представил подсудимых в качестве самых опасных врагов, когда-либо бывших у США. Эта подтасовка сыграла роковую роль при вынесении присяжными своего вердикта и объявлении жестоких приговоров Розенбергам и Собеллу. Миллионы здравомыслящих людей во всем мире не могли скрыть гнева и возмущения.

Процесс, который, судя по первоначальным расчетом, должен был продлиться несколько месяцев, занял всего 14 дней. Выслушав наказ судьи Кауфмана, присяжные утром 28 марта удалились в специальный зал, где после тщательного обсуждения должны были вынести вердикт. Членам жюри не хватало восьмичасового заседания, чтобы прийти к единогласному решению. Переночевав в здании суда, они утром возобновили свою работу. В 11 утра староста присяжных зачитал дипломатичную формулировку вердикта о том, что Юлиус и Этель Розенберг и Мортон Собелл единогласно признаны виновными согласно предъявленному обвинению.

Обращает на себя внимание о, что в зачитанном тексте вердикта не уточнялось, в чем конкретно жюри признало виновными подсудимых. В нем отсутствовала формулировка судьи Кауфмана «обвиняемые украли секреты атомной бомбы США». Видимо, не всех членов жюри удалось убедить в том, что обвиняемые «похитили атомные секреты США». После вынесения вердикта в судебном процессе был объявлен недельный перерыв.

Неделя прошла в напряженном ожидании решения. Закон о шпионаже 1917 г., на основании которого были осуждены Розенберги и Собелл, предусматривал максимальное наказание — 20 лет тюремного заключения, за исключением военного времени, для которого предусматривалась смертная казнь или тюремное заключение сроком до 30 лет за шпионаж в пользу врага. Однако за все годы существования этого закона смертный приговор не выносился ни разу. Характерно, что осужденные за государственную измену — шпионаж в пользу фашистской Германии и Японии — приговаривались к 10 годам тюремного заключения. А здесь речь шла о работе в пользу СССР — союзника США по антигитлеровской коалиции!

Я хорошо помню, что в 1942-43 гг. ФБР арестовало с поличным группы в 20 и 30 фашистских агентов из числа американцев. Эти нелегальные вражеские резидентуры не только выкрали у США новейшие секретные разработки в области авиации, военно-морского флота, прицелов точного бомбометания и тому подобное, но и совершали диверсии: по их наводкам фашистские подводные лодки уничтожали американские торговые суда у берегов США, неся гибель многим американцам. Помню, как подожгли новейшее французское быстроходное судно «Нормандия», стоявшее на Гудзоне: на зрелище пожара ходил смотреть весь Нью-Йорк. Иногда зарева пожаров горевших судов можно было наблюдать из различных районов Нью-Йорка. Немецкая агентура даже планировала убийство президента США Ф. Д. Рузвельта. О деятельности одной из этих групп фашистской агентуры при содействии ФБР даже был создан полнометражный фильм «Дом на 92-й стрит», демонстрировавшийся на широком экране. Но ни один из представших перед судом фашистских агентов не был приговорен к смертной казни.

Однако наши надежды не оправдались. Как стало известно из опубликованных уже позднее материалов, судья Кауфман и обвинитель Сейпол использовали неделю, прошедшую между вердиктом присяжных и вынесением приговора, для консультаций с президентом Трумэном и Генеральным прокурором Браунеллом, во время которых был окончательно согласован сценарий наказания подсудимых. Несмотря на то, что ФБР, как позднее показал Ламфиер, выступало против смертной казни Этель, Юлиуса и Этель Розенберг приговорили к смерти, а Мортона Собелла — к 30 годам заключения. Были также одобрены тексты выступлений Сейпола и Кауфмана в суде.

6. Судебный приговор

После недельного перерыва наступил день вынесения судебного приговора. 5 апреля защита выступила с предложением приостановить дело, ссылаясь на то, что в ходе судебного процесса были допущены нарушения процессуальных норм и конституционных гарантий правосудия. Однако предложения защитников без промедления отвел судья Кауфман.

Первым на заключительной сессии выступил обвинитель Сейпол. Почти с самого начала он выдвинул главный тезис своего обвинения против Розенбергов, заявив, что война в Корее началась с подстрекательства СССР, обладавшего к тому времени своей атомной бомбой. Приписав гибель американских солдат в Корее предательству Розенбергов, он потребовал им смертной казни. Развивая этот тезис, Сейпол договорился до того, что Розенберги, возможно, поставили под угрозу жизнь и свободу целого поколения.

Межу тем, президент Трумэн уже сбросил атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки и погубил четверть миллиона человек. Он собирался сбросить и третью атомную бомбу на войска китайских добровольцев в Корее. К этому времени по его указанию были разработаны планы превентивной войны против Советского Союза «Чариотер», «Флитвуд» и «Дропшот». Предполагалось сбросить по 130 и 300 атомных бомб на главные города Советского Союза.

Спрашивается, кто же в действительности угрожал «жизни и свободе целого поколения» — Юлиус Розенберг, получивший от механика Грингласса коротенькое примитивное описание небольшой части взрывного устройства, или атомные маньяки Пентагона во главе со своим Верховным главнокомандующим — президентов Трумэном, в чьем распоряжении в тот момент находилось уже более 300 готовых атомных бомб?

Советская атомная бомба была создана нашими учеными, инженерами и рабочими. Процесс ее создания был ускорен благодаря бескорыстной помощи видных иностранных ученых — Клауса Фукса, Нана Алана Мея и других, а не механика Дэвида Грингласса. Появление у нас атомного оружия помогло здравомыслящим советникам Трумэна отговорить его от использования атомной бомбы в Корее, а также отказаться от планов нанесения превентивных атомных ударов против СССР, что могло привести к катастрофическим последствиям для всего человечества. Таким образом, создание СССР собственного атомного оружия, в конечном итоге, способствовало обеспечению безопасности всех народов мира.

Как стало известно позднее, первоначально обвинитель Сейпол намеревался потребовать смертной казни только Юлиусу Розенбергу, а Этель рекомендовал приговорить к 30 годам тюремного заключения. Однако после обмена мнениями с судьей Кауфманом Сейпол уступил его настоятельной рекомендации и потребовал высшей меры наказания и для Этели.

Защитник Розенбергов Эммануэль Блок обратил внимание на недопустимость судить его подзащитных, сообразуясь с политическими реалиями начала 1950-х гг., а не первой половины 1940-х годов, когда США и СССР были союзниками в антигитлеровской коалиции. Он пытался доказать, что нельзя обвинять его подзащитных в гибели американских солдат в Корее и утверждал, что они невиновны в краже секретов атомной бомбы США. Он выступил против неправомерного применения к подсудимым закона о шпионаже 1917 г., отметив, что за все годы существования этого закона смертный приговор не выносился ни разу. Так как его подзащитные не признали свою вину, Э. Бок имел возможность лишь отметить, что во время войны Юлиус и Этель Розенберги симпатизировали Советскому Союзу. Сами же Юлиус и Этель от предоставленного им последнего слова отказались.

Судья Кауфман, вслед за обвинителем Сейполом, связал вину Розенбергов с их идеологическими взглядами, их любовью к Советскому Союзу. Не утруждая себя доказательствами, он утверждал, что они передали в руки русских «атомную бомбу», что повлекло за собой агрессию в Корее (где потери американских частей составили более 50 ООО убитыми) и изменило ход истории в ущерб США.

Далее судья Кауфман привел множество «свидетельств предательской деятельности Розенбергов». Например, «ведущуюся по всей стране организацию гражданской обороны, имевшую целью подготовить страну к атомной бомбардировке». По Кауфману, именно Розенберги виновны в том, что многие миллиарды долларов, поученные от американских налогоплательщиков, потрачены на строительство бомбоубежищ и системы противоатомной обороны.

Верхом несправедливости, жестокости и негуманности были обвинения судьи Кауфмана в адрес Этели Розенберг. Не имея никаких конкретных данных от ФБР о ее участии в разведывательной деятельности, Кауфман приговори ее — мать двоих малолетних детей — к смертной казни.

Кауфман лицемерно заявил, что он даже ходил в синагогу просить у Бога совета, как ему поступить. Это было чистой игрой на публику. В действительности он советовался не с Богом, а получил высочайший наказ об убийстве Юлиуса и Этели Розенбергов от самого президента Трумэна и генерального прокурора Браунелла.

Когда, заканчивая свою речь, судья Кауфман произнес, что суд приговорил Юлиуса и Этель Розенбергов к смертной казни, которая по закону должна быть приведена в исполнение в течение одной недели, начиная с понедельника, 21 мая 1951 г., зал взорвался негодованием.

Мортон Собелл был приговорен к 30 годам тюремного заключения.

На следующий день состоялся или вернее, был разыгран суд над Дэвидом Гринглассом. Это был фарисейский суд.

Судья Кауфман и обвинитель Сейпол почему-то ни слова не сказали о том, что передача Гринглассом «атомных секретов» русским обернулась гибелью 50 тысяч американских солдат в Корее и многомиллиардными расходами на создание противовоздушной обороны, тяжелым бременем легшими на плечи американских налогоплательщиков. Более того, они всячески старались смягчить вину Грингласса, отмечая, что он и его жена Руфь оказали большую помощь в осуждении Юлиуса и Этели Розенбергов.

При определении наказания Дэвиду Гринглассу Сейпол заявил, что к Дэвиду Гринглассу легко мог быть применен смертный приговор, вынесенный Розенбергам. Однако учитывая, что подсудимый с самого начала полностью раскаялся и оказал обвинению неоценимую помощь в разоблачении разведывательной деятельности Розенбергов, обвинитель рекомендовал приговорить его к 15 годам тюремного заключения.

Однако защитник Грингласса Джон Рогге счел подобный срок наказания слишком суровым. Несмотря на то, что всего несколько дней назад, в том же зале суда, при вынесении приговора Розенбергам и Собеллу исторические реалии были проигнорированы, Рогге сделал этот аргумент центральным моментом своей защиты.

Он просил суд учесть, что подсудимый совершил преступление в период всеобщего уважения и преклонения американцев пере мужественной борьбой советского народа против фашистской Германии; напомнил, как в те годы генерал Макартур направил телеграмму с горячими поздравлениями Красной армии с ее победами, как в те годы в США активно действовал Национальный совет американо-советской дружбы, членом которого были многие американские государственные деятели, в том числе судья Леонард Хэнд, как сам президент Рузвельт во многих речах отдавал дань мужеству русских.

Он даже вспомнил, как муниципальные власти нью-йоркского района Бронкс объявили праздником день Красной Армии. При этом адвокат добавил, что многие, а не только Дэвид Грингласс, тогда не только восхищались героизмом советского народа, но и хотели бы оказать ему помощь.

Здесь судья Кауфман не выдержал и оборвал Рогге. «Не каждому американцу и американке дано было самостоятельно определять, какая именно помощь должна быть оказана России», — сказал он. Когда Рогге попросил суд при вынесении приговора учесть, что информация, переданная Дэвидом Гринглассом, не носила такого уж важного характера, как утверждает обвинение, судья Кауфман снова оборвал Рогге. Он напомнил, что его подзащитный в своих показаниях в ходе суда над Розенбергами заявлял, что передавал Розенбергу важную информацию, и что свидетель обвинения физик Коски оценивал ее как важную.

Рогге открыто признал, что он подготовил семь свидетелей обвинения на этом процессе: Дэвида и Руфь Гринглассов, Макса Элитчера и его жену Елену, брата Руфи Луиса Абеля, его жену и своего секретаря Хелен Пагано. Следуя его советам, все они дали нужные обвинению показания, способствовавшие осуждению Розенбергов и Собелла. Рогге также признал, что обещал Дэвиду Гринглассу, что, если тот во всем признается и даст нужные показания против Розенберга, то наградой ему будет очень мягкий приговор, и почти умолял суд не приговаривать Дэвида более чем к трем годам тюремного заключения.

Но Рогге не удалось обелить своего подзащитного. Судья Кауфман удовлетворил требование обвинения и приговорил Дэвида Грингласса к 15 годам тюремного заключения.

Дэвида Грингласс был недоволен приговором. Его жена Руфь плакала. Они до последней минуты надеялись на благосклонность суда: ведь дав показания, способствовавшие осуждению Розенбергов, они надеялись, что их услуги будут оценены по достоинству.

7. Моя оценка суда над Розенбергами

На суде над Розенбергами силы защиты и обвинения были явно неравны. К тому же сумевший войти в доверие к Дэвиду и Руфи Гринглассам и супругам Элитчерам адвокат Джон Рогге фактически стал пособником обвинения. Это он подготовил из них свидетелей-заложников против Розенбергов и Собелла. Выступая с показаниями в суде, они, по совету своего адвоката, добавили много измышлений, чтобы усугубить положение обвиняемых. За это Рогге обещал освободить Руфь Грниглас от суда, а ее мужу обеспечить легкий приговор. Максу Элитчеру также было обещано освобождение от наказания за допущенное им лжесвидетельство при прохождении проверки лояльности, и помимо этого — хорошо оплачиваемая работа.

Смертный приговор Юлиусу Розенбергу является в высшей степени несправедливым. Я согласен с нобелевским лауреатом академиком Андреем Сахаровым, заявившим: «Смертный приговор Юлиусу Розенбергу — это реванш, месть контрразведки США за дело Клауса Фукса, который передал СССР во время войны и после нее важнейшие атомные секреты по идейным соображениям и был разоблачен уже после отъезда из США» («Московские новости», 8.11.86, стр. 14).

Несправедливый смертный приговор Юлиусу и Этели Розенберг, вызвавший волну протеста миллионов здравомыслящих людей во всем мире, — это позорное, несмываемое пятно на американском правосудии и на совести его организаторов-вершителей — президента Трумэна, генерального прокурора Браунелла и, разумеется, судьи-палача И. Кауфмана.

Неправедный суд над Юлиусом и Этелью Розенбергами и вынесенный им смертный приговор вызвал во всем мире взрыв негодования и протеста. Это был еще один взрыв атомной бомбы. Движение протеста не утихало в течение двух лет, пока защита Розенбергов вела борьбу за их жизнь. К ней присоединились виднейшие деятели науки, культуры, религиозные, политические и государственные деятели.

Правительство США, опасаясь за жизнь судьи Кауфмана, распорядилось, чтобы ФБР круглосуточную обеспечило охрану его и его семьи.

Глава XI

Трагедия Розенбергов

Признание или смерть — таков был предоставленный Розенбергам американскими властями выбор. Вынеся Юлиусу и Этели смертный приговор, американская Фемида, по сути дела, расписалась в своей несостоятельности.

И все же надежда, что справедливость в конце концов восторжествует, не оставляла Розенбергов даже в камере смертников. За два с лишним года защита использовала все мыслимые пути, чтобы добиться отмены несправедливого приговора. В федеральный суд Нью-Йорка, в Верховный суд США было направлено 26 апелляций. Но, казалось, вся американская судебная система состояла в заговоре против Розенбергов.

Судьи высших инстанций, рассматривавших апелляции по делу, не смогли подняться выше маккартистской истерии и политики, и одно за другим отвергали ходатайства защиты. Так, члены федерального окружного апелляционного суда 25 февраля 1952 г. утвердившие вынесенный Розенбергам приговор, в принципе согласились с доводами защиты относительно допущенных в ходе судебного разбирательства грубых нарушений процессуальных норм. Однако они не сочли эти нарушения «достаточным основанием» для пересмотра дела.

13 октября 1952 г. окончился первый раунд юридической борьбы за жизнь Розенбергов: восемью голосами против одного Верховный суд США отказался от рассмотрения дела под стандартным предлогом — «отсутствие процедурных оснований». Несколько дней спустя судья Кауфман назначил казнь на вторую неделю января 1953 г. Третий осужденный — Мортон Собелл был переведен для отбывания 30-летнего срока тюремного заключения в федеральную тюрьму строгого режима на острове Алькатрас в Калифорнии.

У подсудимых оставалась единственная надежда на то, что волна общественного протеста остановит руку палачей. Но в обстановке разгула маккартизма маховик общественного мнения раскручивался медленно. Одна из целей дела Розенбергов — подавление либеральной оппозиции — была достигнута. И тем не менее некоторые американские либералы нашли в себе мужество поднять голос в защиту Розенбергов.

Виднейшие физики Гарольд Юри и Альберт Эйнштейн обратились к президенту с просьбой отменить смертный приговор. «Прочитав показания по делу Розенбергов, — писал Гарольд Юри в газету «Нью-Йорк Таймс», — я не могу побороть моих сомнений относительно приговора». Для знаменитого физика показания Розенбергов казались куда более достоверными, чем показания Гринглассов.

В других странах трагическая судьба молодой американской пары взволновала миллионы людей. На Белый Дом обрушился поток писем и телеграмм из многих стран мира. «Помилуйте Розенбергов!», «Спасите Розенбергов от маккартизма!», «Дело Розенбергов несправедливо!», «Не дайте им умереть, пока остаются сомнения!» — гласили транспаранты участников многочисленных массовых манифестаций в Париже и Лондоне, Риме и Женеве, Брюсселе и Амстердаме, Мехико и Рио-де-Жанейро, плакаты пикетчиков у зданий посольств и консульств США во многих странах мира.

Но президент и власти США остались глухи ко всем призывам остановить руку палачей. Розенбергам был предоставлен единственный инквизиторский выбор: признание или смерть. «Ни один из подсудимых не пошел по пути Дэвида Грингласса и Гарри Голда, — мотивировал свой отказ на очередную апелляцию защиты Розенбергов судья Кауфман. — Они не проронили ни слова».

Не оправдалась и последняя надежда Юлиуса и Этели на обращение к «разуму и совести» президента: покидая 20 апреля 1953 г. Белый Дом, Гарри Трумэн оставил прошение Розенбергов о помиловании без ответа.

11 февраля оно было отклонено вступившим в должность президента — Дуайтом Эйзенхауэром. Новый президент остался равнодушным к аргументам и просьбам тысяч защитников Розенбергов во многих странах мира, среди которых были видные общественные и политические деятели, ученые и писатели… С просьбой о помиловании к президенту США обратился даже Папа Римский Пий XII и десять кардиналов.

«Преступление, в котором признаны виновными Розенберги, — …это злостное предательство целой нации, которое вполне могло повлечь смерть многих и многих тысяч невинных граждан», — Эйзенхауэр почти дословно процитировал формулировку Кауфмана.

Много лет спустя, описывая этот период в своих мемуарах, Эйзенхауэр не скроет, что основной целью правосудия было добиться признания Розенбергов.

Но судя по письмам Этели и Юлиуса тех дней, даже угроза близкой смерти не сломила узников тюрьмы Синг-Синг. «Никто не сможет отнять нас друг у друга — даже разлука и угроза смерти… Врагам… не сломить нас, и каков бы ни был окончательный исход дела, они еще увидят нашу победу», — писал Юлиус, когда до назначенной на 9 марта казни оставалось 12 дней.

Тогда в борьбу за жизнь Розенбергов по собственной инициативе включился маститый адвокат Джон Финерти, некогда бывший одним из защитников Сакко и Ванцетти. Вместе с защитником Розенбергов Эммануэлем Блоком он обратился в окружной апелляционный суд с ходатайством о приостановлении исполнения приговора, представив неопровержимые доказательства допущенных в ходе суда нарушений процессуальных норм и прав обвиняемых.

На этот раз члены апелляционного суда не смогли не согласиться с доводами защиты: невзирая на протест министерства юстиции, они приняли решение об отсрочке смертной казни. Защите Розенбергов была снова предоставлена возможность изложить свои аргументы Верховному суду США.

«В настоящий момент я пребывая как бы в полусне, — писал Юлиус в один из дней, прошедших в ожидании решения Верховного суда. Все представляется таким нереальным и размытым. Кажется, будто мы не здесь, а где-то далеко, и оттуда наблюдаем происходящее, не имея сил сделать что-либо…».

25 мая был получен очередной отказ: семью голосами против двух Верховный суд отклонил ходатайство Розенбергов о пересмотре дела. Это означало, что отсрочка исполнения приговора аннулирована. Официальная дата казни была назначена на 23 часа 18 июня 1953 г.

Через десятилетия дошли до нас последние письма Розенбергов — свидетельства их несгибаемого мужества и воли.

«Что можно написать любимой, когда через 18 дней, в четырнадцатую годовщину свадьбы, нас ожидает смерть… Перед лицом приближающегося самого страшного часа наших испытаний мы должны собрать все силы, чтобы… сохранить спокойствие и здравый смысл».

Несмотря на все неудачи, до последней минуты защитники не прекращали борьбу за жизнь Розенбергов. Когда до назначенного дня казни оставалось 12 дней, Эммануэль Блок представил судье Кауфману новые доказательства того, что главный свидетель обвинения Дэвид Грингласс лгал. Но Кауфман не собирался вникать в суть новых аргументов защиты Розенбергов.

«Вина подсудимых была установлена, и «новые свидетельства» ни в коей мере не снижают убедительности материалов обвинения», — так обосновал судья Кауфман отказ удовлетворить новое ходатайство защиты. 11 июня окружной апелляционный суд подтвердил решение судьи Кауфмана. Оставалась последняя шаткая надежда на еще одно обращение в Верховный суд.

12 июня защитники обратились в Верховный суд с ходатайством об отсрочке казни, обосновав ее необходимостью предоставить защите время для подачи в Верховный суд ходатайства о пересмотре дела по вновь открывшимся обстоятельствам.

Ходатайство защиты рассматривалось на последнем перед летним перерывом заседанием суда — в субботу, 13 июня. В Понедельник, 15 июня, Верховный суд официально объявил о своем решении: ходатайство защиты отклонено ничтожным большинством — пятью голосами против четырех. В работе суда объявили перерыв до октября.

В те дни во многих странах мира проходили протесты против смертного приговора Розенбергам. Американские же посольства в Риме и Париже, как сообщали в Вашингтон, буквально находились в осаде демонстрантов.

Некоторые видные американцы добивались личной встречи с президентом, чтобы изложить свои доводы о необходимости недопущения исполнения вынесенного Розенбергами приговора. В частности, этого добивался Нобелевский лауреат, ученый-атомщик Гарольд Юри. Но ни президент, ни генеральный прокурор его не приняли.

Эйзенхауэр принял лишь четырех священнослужителей трех протестантских пасторов и одного раввина, — представлявших 23 тысячи священнослужителей, ранее направивших президенту прошение о помиловании осужденных. Не затрагивая темы виновности Розенбергов, они лишь просили президента о «символическом жесте милосердия» — сохранении жизни осужденной чете.

Позднее один из этих священнослужителей, Бернард Лумер, рассказал, как Эйзенхауэр связал разведывательную деятельность Розенбергов с потерями США в ходе войны в Корее и утверждал, будто они «делали это за деньги».

До назначенного дня казни оставалось еще три дня и еще одна, пусть слабая, зацепка: право приостановить исполнение приговора, которым наделен каждый из членов Верховного суда.

Из зала заседаний защитники Розенбергов направились прямо в кабинет члена Верховного суда Уильяма Дугласа. Внимательно выслушав их аргументы, судья Дуглас предложил защитникам прийти на следующее утро.

В тот момент в борьбу за жизнь Розенбергов включились два видных американских юриста — Файк Фармер и Дэниэл Маршалл, на свой страх и риск предпринявшие попытку добиться отмены приговора. Их аргументация вкратце сводилась к следующему.

Розенберги были осуждены на основании закона о шпионаже 1917 г. Однако этот закон был частично изменен после принятия закона об атомной энергии в 1946 г. В соответствии с последним, приговор к высшей мере наказания мог быть вынесен только на основании специального решения присяжных. А поскольку в деле Розенбергов такого решения не было, приговор подлежал отмене.

Обдумав выдвинутые как старыми, так и новыми защитниками Розенбергов аргументы, 17 июня судья Дуглас объявил о своем решении отсрочить исполнение приговора. По его мнению, «Розенбергам должна быть предоставлена возможность поднять этот вопрос в суде». Решение судьи Дугласа означало, что защита Розенбергов получит три с лишним месяца для подготовки новой апелляции. Замысел властей оказался под угрозой, и в ход были пущены чрезвычайные меры.

В тот же день генеральный прокурор США Герберт Браунелл потребовал от председателя Верховного суда Фреда Винсона срочного созыва чрезвычайного заседания Верховного суда для аннулирования решения судьи Дугласа. Через час судья Винсон объявил о чрезвычайном заседании суда, которое должно было состояться на следующий день, в полдень.

В третий раз за всю историю США члены Верховного суда во время летнего отпуска были отозваны в Вашингтон. В полдень 18 июня проведшие бессонную ночь в самолетах, поездах и автомобилях судьи восседали в своих креслах. На ступенях у входа и вокруг здания Верховного суда в тревожном молчании собралась многотысячная толпа.

Три часа, сменяя друг друга, излагали аргументы защиты Блок, Фармер и Маршалл, Финерти и прибывший специально из Чикаго профессор права Малькольм Шарп. Несколько часов понадобилось судьям, чтобы прийти к решению.

В середине дня члены Верховного суда удалились в совещательную комнату. В 18.29 был объявлен перерыв до 12 часов следующего дня. Розенбергам была дарована еще одна ночь.

В это время Юлиус писал своему другу и защитнику Эмануэлю Блоку: «Наши дети — наше счастье, наша гордость и самое большое достояние. Люби их всем сердцем и защити их, чтобы они выросли нормальными здоровыми людьми…

…Я не люблю говорить «прощай», потому что верю, что добрые дела живут вечно, но одно я хочу сказать: никогда так не любил жизнь, потому что понял, каким прекрасным может быть будущее. Так как я считаю, что мы в какой-то степени внесли свой вклад в этом направлении, плодами которого воспользуются мои дети и миллионы других…»

Судя по этому письму, несмотря на почти трехгодичное нахождение в тюрьме, на мучительное ожидание решений по многочисленным апелляция, Розенберги держались поразительно стойко, сохраняя присущее и самообладание и ясность мысли.

Перерыв в работе суда до полудня следующего дня вызвал настоящую панику в Белом Доме, о чем свидетельствует спешно созванное президентом чрезвычайное заседание кабинета. Ведь если бы Верховный суд счел правомерным применение закона об атомной энергии, обвинение было бы дискредитировано и пришлось бы все начинать заново.

В ходе заседании генеральный прокурор Браунелл употребил все свое красноречие, чтобы убедить Эйзенхауэра в безосновательности отсрочки казни. Он уверил президента в том, что обвинение «располагает информацией, подтверждающей вину Розенбергов, но она не могла быть использована в суде». Расчет Браунелла был точен: президент Эйзенхауэр не дал себе труда даже проверить наличие подобной информации.

В полдень 19 июня было объявлено решение Верховного суда: шестью голосами против трех отсрочка казни была аннулирована. Однако в этом решении указывалось, что оно «не должно быть истолковано как согласие с целесообразностью применения в данном деле смертного приговора».

Решение Верховного суда выглядело весьма проблематично с точки зрения принятой в США правовой процедуры: поднятый адвокатами Фармером и Маршаллом правовой вопрос передавался на усмотрение судов низшей инстанции и только впоследствии, на стадии апелляции, мог быть рассмотрен самом Верховным судом.

Но вторичное, да еще под новым углом зрения рассмотрение дела Розенбергов не укладывалось в замысел властей. Поэтому в нарушение установленной процедуры Верховный суд с ходу рассмотрел выдвинутые защитой аргументы и счел их «несущественными».

Сами члены Верховного суда испытывали сомнения в принятом ими решении. Это подтверждается и опубликованным всего три дня спустя после казни особым мнением судьи Феликса Франкфуртера, осудившего поспешность, с которой было вынесено это решение. Выразив уверенность в том, что «аргументы Фармера-Маршалла имели юридические основания», он признал, что у суда «не было времени, чтобы соблюсти предписываемую в таких случаях процедуру».

После чрезвычайного заседания Верховного суда у Розенбергов оставалась лишь весьма слабая надежда на помилование президента.

К 19 июня на имя президента Эйзенхауэра поступило свыше 200 000 писем и телеграмм с просьбой «предотвратить непоправимое». Нельзя сказать, что президент не испытывал сомнений — об этом свидетельствуют его мемуары. 15 июня он написал сыну, воевавшему в Корее: «Противоестественно не вмешаться в дело, где женщине уготована смертная казнь». Однако Эйзенхауэр не сомневался в том, что «в данном случае… женщина явно была лидером всей шпионской сети».

Почему Эйзенхауэр был так глубоко убежден в том, что Этель — «злой гений», вдохновлявший мужа не преступление?

Только много лет спустя стали доступны рассекреченные материалы ФБР, относящиеся к делу Розенбергов.

Среди тысяч ставших достояние гласности страниц — ни одного упоминания о «шпионской деятельности» Этели. Даже в списке вопросов, приготовленных ФБР в середине июня 1953 г. на случай, если Юлиус Розенберг согласится заговорить, лишь один вопрос касался Этели: «Знала ли Ваша жена о Вашей деятельности?».

Теперь также известно, что даже директор ФБР Эдгар Гувер и его заместители были против высшей меры наказания для Этели Розенберг. Когда судья Кауфман обсуждал с Вашингтоном вопрос о мере наказания Розенбергам, ФБР направило в правительство меморандум, в котором оно выражало свою позицию против вынесения Этели смертного приговора, а рекомендовало 30-летний срок тюремного заключения.

Однако президент с этими материалами ознакомлен не был. Генеральный прокурор Браунелл сделал все возможное, чтобы оградить президента от сострадания к молодой женщине, матери двоих детей. По его указанию Министерство юстиции сочинило и направило президенту меморандум, в котором Этель отводилась роль вдохновительницы «преступления».

А те роковые минуты Эйзенхауэр не проявил лучших качеств своего характера — самостоятельности, справедливости, милосердия.

Через час после решения Верховного суда канцелярия Белого Дома объявила, что президент Эйзенхауэр отклонил просьбу осужденных о помиловании.

Истекали последние часы перед казнью, назначенной на 8 часов вечера. На всех улицах, ведущих к тюрьме Синг-Синг, были установлены заграждения, выставлены вооруженные патрули. Проводка электрического стула была проверена, и исполнявший по совместительству обязанности палача электрик был на своем месте.

Этели и Юлиусу дали возможность в последний раз побыть друг с другом в камере, где на самом видном месте был установлен телефон прямой связи с министерством юстиции на случай, если они все-таки решат заговорить.

Розенбергам было разъяснено, что если они захотят признаться во всем и назовут своих сообщников, им стоит лишь поднять трубку этого телефона. Такое признание явится основанием для смягчения их наказания. Но даже родительские чувства не заставили Юлиуса и Этель воспользоваться предоставленным им шансом к спасению. Последние их письма дают представление о том, что испытывали в эти часы осужденные.

«Всегда помните, что мы невинны, — писала Этель сыновьям за два часа до казни, — и не могли пойти против своей совести». В конце письмо Этель просила Эммануила Блока передать детям ее медальон с десятью заповедями, цепочку и обручальное кольцо как знак их «неумирающей любви».

За несколько минут до смерти она написала последнее короткое письмо Эммануилу Блоку:

«Дорогой мой человек!»

Я оставляю свое сердце всем, кому я дорога. Я не одинока и умираю с честью и достоинством, знаю, что мы с мужем будем оправданы историей. Позаботьтесь, чтобы наши имена всегда были светлы и незапятнанны ложью».

В то время, как Юлиус и Этель прощались друг с другом, их защитники в Нью-Йорке и в Вашингтоне отчаянно пытались использовать остававшиеся у них юридические аргументы, чтобы добиться отсрочки казни или президентского помилования.

Белый Дом остался глух к призыву адвоката Э. Блока обратить внимание на то, что в решении Верховного суда об аннулировании отсрочки исполнения казни одновременно указывалось, что оно «не должно быть истолковано как согласие с целесообразностью применения в данном случае смертного приговора». Эйзенхауэр оказался глух и к переданному адвокатом последнему прошению Этели о помиловании, которое, как было объявлено Белым Домом в 19.32, «ничего не добавило к мнению президента по этому делу».

В 19.45 в Нью-Йорке судья Кауман отклонил ходатайство защитника Маршалла.

Только много лет спустя я узнал обстоятельства последних минут жизни моего друга и его жены. Ровно в 20. 00 в сопровождении охраны Юлиус Розенберг вошел в камеру, где находился электрический стул. Он молчал, выглядел сосредоточенным, серьезным, как будто ему предстояло совершить важное ответственное дело. Сам сел на смертный аппарат. Палач быстро подсоединил к его телу нужные контакты. Не проронив ни слова, не издав ни звука, Юлиус расстался с жизнью. В 20.06 он был мертв.

Через несколько минут в камеру смерти ввели Этель. На ее лице не было ни страха, ни тревоги. Взгляд ее был спокойным, осмысленным, доброжелательным, перед тем, как сесть на страшный стул, она протянула руку к сопровождавшей ее надзирательнице, притянула ее к себе и поцеловала в щеку. Это был как бы прощальный поцелуй, который она посылала своим детям, родным, друзьям и жизни на нашей грешной земле. В 20.16 Этель была мертва.

Газета «Нью-Йорк таймс» писала, что Розенберги приняли свою смерть с самообладанием и хладнокровием, которое удивило всех присутствовавших.

Глава XII

Истину не скрыть

С тех пор я неоднократно спрашивал себя: сделала ли внешняя разведка КГБ все возможное, чтобы спасти жизнь Юлиуса и его жены, а также сократить срок тюремного заключения Мортона Собелла? Вот и сейчас, возвращаясь воспоминаниями к политической обстановке в США начала 1956 г., накануне суда над Розенбергами и Собеллом, меня неотвязно преследует мысль, что мы сделали далеко не все…

Тогда нашей внешней разведке следовало бы открыто заявить, что Юлиус Розенберг и Мортон Собелл передавали СССР секретную информацию по разработкам в области радиоэлектроники, использовавшуюся в борьбе против фашистской Германии. Далее следовало бы развернуть решительную кампанию, нацеленную на облегчение судьбы наших друзей.

Следовало бы также рассказать, какие именно материалы были получены от Грингласса, и одновременно решительно опровергнуть выдвинутое против Юлиуса Розенберга обвинение в том, что он был организатором атомного шпионажа в США.

Прежде всего внешней разведке КГБ следовало бы оказать всемерное содействие защите Розенбергов. Разве нельзя было найти видных иностранных юристов, создать из их числа группу содействия, которая могла бы помочь защитнику Эммануилу Блоку, не имевшему, как оказалось, достаточного опыта ведения подобных дел?

Ведь тогда существовала прогрессивная Международная ассоциация юристов-демократов, объединявшая юристов-антифашистов. Я был хорошо знаком, например, с выдающимся английским юристом Д. Н. Приттом, который являлся независимым членом британского Парламента, членом Королевского совета адвокатов, а также председателем Международной ассоциации юристов. Он, безусловно, согласился бы помочь нам, тем более, что имел опыт подобной защиты, выступая в качестве главного общественного защитника Георгия Димитрова во время мюнхенского процесса о поджоге рейхстага. Можно было бы создать группу поддержки защиты обвиняемых из числа видных советских юристов-международников.

Признание СССР факта сотрудничества Юлиуса Розенберга и Мортона Собелла с советской разведкой и уточнение истинного характера это сотрудничества смогли бы направить судебный процесс по другому руслу.

Представив Розенбергов и Собелла как американских антифашистов, которые помогали Советскому Союзу сломить хребет фашистской военной машине, мы, тем самым, мобилизовали бы в их поддержку мировое общественное мнение.

Выступление в защиту Розенбергов и Собелла Советского Союза, международный авторитет которого в послевоенный период был очень высок, несомненно, получило бы поддержку Китая, стран народной демократии, третьего мира, многочисленных прогрессивных партий и организаций, например, многомиллионного движения сторонников мира, возглавлявшегося Всемирным Советом Мира, Всемирной организации профсоюзов, Всемирной организации демократической молодежи, Международной демократической федерации женщин и др.

Главное же, открытое признание СССР, а также мощная поддержка со стороны других прогрессивных сил мира способствовали бы созданию благоприятной психологической атмосферы для самих Розенбергов и Собелла. Ведь они передавали секретную информацию, чтобы помочь союзнику США и Англии по антифашистской коалиции.

Квалифицированные консультации видных иностранных юристов-демократов придали бы большую уверенность защите Розенбергов и Собелла. Тогда, вероятнее всего, нашлись бы и свидетели, пожелавшие выступить в защиту обвиняемых. Я уверен, что если бы внешняя разведка КГБ встала на путь активной защиты наших верных другой, жизнь Розенберга, не говоря уже о жизни его жены, была бы спасена.

Я также задавал себе еще два вопроса, которые неотступно преследуют меня до сих пор. Почему Юлиус сам, добровольно, не признал свою вину на суде? Ведь тогда американское правосудие могло бы сохранить жизнь ему и его жене. По-моему, Юлиус не сделал этого в силу своего партизанского синдрома.

Откровенно говоря, я сожалею, что Юлиус так и не признал свою вину. Другой вопрос, который я часто задаю себе: почему внешняя разведка КГБ не выступила с открытым мотивированным заявлением о том, что Юлиус передавал Советскому Союзу секретную информацию в годы войны?

С одной стороны, внешняя разведка КГБ неадекватно оценила ответную реакцию американского правосудия. Она рассчитывала на хваленую беспристрастность и независимость американской Фемиды, ее верность духу и букве закона. Руководство разведки также надеялось, что Юлиус Розенберг получит меньшее наказание, чем Клаус Фукс, приговоренный Верховным судом Великобритании за передачу СССР важнейших атомных секретов к 14 годам тюремного заключения и освобожденный после отбытия 9 лет заключения. Что касается Этели Розенберг, то все рассчитывали, что она будет оправдана за отсутствием состава преступления. Однако американская Фемида повела себя скорее как инквизиция. Приговорив Юлиуса и его жену к американской форме сожжения — казни на электрическом стуле, она осудила их не за реально совершенное ими, а за отказ признать свою вину.

С другой стороны, в те годы давала о себе знать строгая железная дисциплина недавнего военного времени, когда все мало-мальски важные решения, особенно по внешнеполитическим вопросам, принимались лишь непосредственно Политбюро ЦК КПСС. В тот период руководство разведки КГБ по указанию Лаврентия Берия выясняло причины произошедшего провала и искало виновных среди сотрудников разведки.

Я еще думаю: а что, если бы наше руководство напрямую обратилось к Сталину? Ведь он так ценил в то время разведку за помощь в годы войны, в создании атомной бомбы. Но нашему руководству не хватило смелости.

Нынешнее поколение разведчиков должно сделать из этого полувековой давности провала серьезнее выводы: не бросать наших верных друзей, попавших в беду, а смело, всеми доступными средствами, бороться за их освобождение. Такая политика, несомненно, принесет свои нравственные дивиденды, повысит авторитет нашей службы.

Документальный фильм о Розенбергах.

С 27 августа по 4 сентября 1996 г. — по приглашению «Дискавери коммуникейшн, ТВ» и «Глобал Американ Телевижн I», я приехал в Нью-Йорк, чтобы дать телевизионное интервью о Юлиусе Розенберге. На второй день моего пребывания в телевизионной студии состоялось шестичасовое интервью, проведено продюсером Джен Легнитто. На следующих день вместе с продюсером и его командой мы объезжали и осмотрели места, где более полувека назад я работал, жил и встречался с Юлиусом. Оказалось, что здания Генконсульства СССР уже нет. На его месте стоит многоэтажный красивый жилой дом.

Большинства кафетериев и небольших ресторанов, в которых мы с Юлиусом обычно по вечерам встречались, уже нет. В частности, нет сейчас в Нью-Йорке существовавших в мою бытность многочисленных дешевых ресторанов фирмы «Чайлдс». Нет также автомата-кафетерия «Ховард энд Харт» на углу 41-й стрит и Бродвея. Хотя кафетерий — солидное здание, на первом этаже которого — банковское учреждение. Не существует и венгерского ресторана «Золотая скрипка» на углу 77-й улицы и Бродвея, где состоялась наша последняя встреча с Юлиусом перед моим объездом на Родину. Но это здание сохранилось. И там, где был ресторан, теперь молодежное общежитие.

Особенно взволновало меня посещение и съемки в Никербокер Виллидж, где проживала семья Розенбергов, Когда мы вошли во двор и я увидел подъезд, в котором жили Розенберги, у меня забилось сердце.

Был прекрасный, безоблачный день, на лавочках в большом благоустроенном дворе сидели пожилые женщины и мужчины. Наслаждаясь теплыми, ласковыми лучами осеннего солнца, неторопливо беседовали. Кругом цвели газоны и цветники, росли деревья и кустарники, которые дворник поливал из шланга с разбрызгивателем.

Сопровождавшая нас зав. сектором Института США и Канады Светлана Черванная подошла к пожилым женщинам, сидевшим на лавочке, и спросила у них, не знали ли они семью Розенбергов. Двое их них ответили: «Как же, мы хорошо знали их. Они жили в этом подъезде. Особенно мы хорошо знали Этель, которая каждый день гуляла с детьми во дворе и разговаривала с нами. Мы видели, как ее арестовали сотрудники ФБР и уводили из дома».

Светлана попросила их поподробнее рассказать, как выглядела Этель. Одна старушка ответила: «Не расспрашивайте меня об этом. Я сейчас заплачу». Из ее глаз полились слезы. Она начала задыхаться, с трудом встала и опираясь на костыль, медленно направилась к подъезду. Другая старушка рассказала: «Этель была заботливая мать, замечательная, простая женщина, с которой было приятно беседовать. Никаких атомных бомб они не воровали. Их убили ни за что. Они невиновны». Сидевшие вокруг женщины в знак согласия кивали головами.

Находясь в Нью-Йорке, я не мог не поклониться праху моего наилучшего американского друга и его мужественной жены.

Юлиус и Этель Розенберги похоронены на большом еврейском кладбище Wellwood Cemetery at Pine Lawn, near Farmingdale Long Island в 80 км от Нью-Йорка. Мы поехали туда 2 сентября. Это был Лейбор дей — праздничный, нерабочий день. Контора кладбища была закрыта, и нам никто не мог сообщить местонахождение могилы Розенбергов. После долгих поисков нам все же удалось ее найти.

Несколько минут я неподвижно стоял со склоненной головой.

Могила Розенбергов ничем не выделялась на фоне этого кладбища. В ее изголовье стоит чуть более метра высотой и шириной цементная плита, наверху большими черными буквами написано «Розенберг». Фамилия заключена в черную рамку. На могиле в виде прямоугольника растет низкорослый хорошо ухоженный кустарник, видимо, самшит. У подножия могилы врыты в землю две небольшие плиты. На левой плите надпись: «Этель. Родилась 25 сентября 1915. Умерла 19 июня 1953 г.». На правой плите написано: «Юлиус. Родился 12 мая 1918 г. Умер 19 июня 1953 г.».

«Они умерли в один день», — подумал я.

У каждой из этих плит я положил по букету красных и белых гвоздик, и трижды поклонился.

Перед отлетом в США я взял на своей даче из-под яблони четыре горсти земли и привез их в Нью-Йорк. Как положено по русскому обычаю, при похоронах родного человека, я аккуратно рассыпал эту землю на могиле Юлиуса и Этели.

Перед тем, как покинуть могилу моего верного друга и товарища и его горячо любимой жены, я тихо простоял пять минут как бы в почетном карауле. Затем я сказал следующие слова:

«Незабвенные Юлиус и Этель, наконец-то мне удалось прийти к вашей могиле и поклониться вашему праху. Я еще раз выражаю вам огромную благодарность от советских людей, от моих друзей-соратников и от себя лично за вашу большую, благородную помощь Советскому Союзу во время кровавой войны против нашего врага, фашистской Германии, и ее сателлитов.

Простите меня и моих товарищей за то, что мы не сумели спасти ваши жизни. Вы герои, а герои не умирают. Вечная вам добрая память и слава. Мир вашему праху…»

По прибытии из Нью-Йорка в Москву 5 сентября 1996 г. меня постоянно заботили три вопроса. Первый — удастся ли исполнительному продюсеру Эдуарду Вержбовскому создать фильм, показывающий, что суд над Розенбергами был несправедливым? Второй — как руководство внешней разведки отнесется к этому фильму? Третий — как воспримут фильм зрители в России, США и других странах?

Начиная с ноября 1996 г. я просил Вержбовского, президента «Глобал Америкэн телевижн К°», держать меня в курсе создания фильма, присылать мне его сценарий для ознакомления и, возможно, моих замечаний. Однако под надуманными предлогами он не выполнил мои просьбы. Меня это очень встревожило. Когда же я узнал, что фильм будет называться «Досье Розенбергов. Дело закрыто», это привело меня в крайнее раздражение. Я возражал против такого названия фильма и предлагал несколько других, утверждая при этом, что «дело Розенбергов» не будет закрыто до тех пор, пока они не будут реабилитированы. Но Вержбовский не соглашался, молчал. Я же тогда окончательно понял, что Эдуард втихомолку, втайне от меня, со своей командой делает не тот фильм, который обещал сделать при заключении договора.

За шесть дней до показа фильма в США и за две недели до его показа в России я встретился с ответственным представителем Службы внешней разведки РФ и рассказал ему о своей поездке в США и участии в съемках фильма. В конце беседы я попросил, чтобы СВР помогла организовать после показа фильма в России публикацию выгодных нашей стране откликов в СМИ, а также помочь. устроить мое выступление по ТВ. Беседовавший со мной представитель никакой оценки моим действиям не дал. Он обещал доложить содержание беседы руководству СВР и о его решении сообщить мне.

Через три дня я передал через руководителя Бюро по связям с общественностью и СМИ СВР Ю. Кобаладзе кассету с фильмом о Розенбергах. Сам Кобаладзе в своих беседах с журналистами отказался комментировать, мое участие в фильме.

Когда я соглашался участвовать в фильме, я хотел правдиво рассказать о моей работе с Юлиусом Розенбергом и о несправедливом суде над ним и его женой Этель.

Я полностью подтвердил невиновность Этель Розенберг, так как она разведку не вела. Показал, что Юлиус не передавал нам «секрет атомной бомбы», в чем он обвинялся. Два грубых чертежика и две короткие бессодержательные записки, переданные его родственником Д. Гринглассом, как утверждали многие видные ученые, участвовавшие в создании американской атомной бомбы, были никчемными и бесполезными.

Я показал, что Юлиус и его друзья были антифашистами и не могли стоять в стороне от жестокой борьбы со злейшим врагом человечества — гитлеровской военной машиной, уничтожившей десятки миллионов славян и 6 миллионов евреев. От них была получена только информация по радиоэлектронике и авиации.

Я напомнил нынешнему поколению людей в США, России и других странах, что миллионы людей в мире протестовали против незаконного, жесточайшего приговора Этель и Юлиусу Розенбергам.

Посмотрев первый раз кассету с фильмом, я обратил внимание, что он сделан в стиле Хичкока, создатели картины старались навести ужас на зрителя, поиграть на его нервах, запугать Советским Союзом. В ходе фильма шесть раз показывали здание Генконсульства СССР в Нью-Йорке, пять раз — пустой зал суда и пять раз — пустой электрический стул.

Я был удивлен, что в фильм не были включены важнейшие моменты моего телеинтервью, а именно:

— государственный обвинитель Ирвинг Сейпол в своей речи обещал, что на суде в качестве свидетелей обвинения будут участвовать более 100 известных ученых-атомщиков, однако на суде не присутствовало ни одного видного атомщика;

— за смягчение приговора выступали миллионы людей, в том числе гениальный Альберт Эйнштейн, знаменитые ученые-атомщики Джордж Кистяковский, Гарольд Юри и другие, Папа Римский, 10 кардиналов католической церкви, 23 000 священнослужителей США и многие другие политики и деятели культуры;

— было вырезано заявление советского атомщика, лауреата Нобелевской премии Андрея Сахарова, который имел доступ к материалам советской разведки. Сахаров сказал: «Казнь Розенбергов — это месть за Клауса Фукса, который во время войны и после нее передавал важную информацию по атомной бомбе советской разведке».

Но обо всем этом в фильме нет ни слова, ни кадра.

Зато в конце фильма показаны выступления президента США Эйзенхауэра, директора ФБР Эдгара Гувера, которые лживо оправдывали жесточайший приговор. А ведь тот же Гувер раньше написал меморандум президенту и рекомендовал не приговаривать Этель к смертной казни. У ФБР против Этель и Юлиуса не было улик, кроме устных показаний свидетелей-заложников Д. и Р. Грингласс и Г. Голда. Вместе с тем с фильм было включено много материалов, не относящихся к основной теме.

Тридцать первого марта 1997 г. Эд. Вержбовский позвонил мне и поинтересовался, как фильм был воспринят в России. Я, в свою очередь, спросил его о реакции американцев. Он сказал, что фильм смотрели миллионы, и что некоторые СМИ заявили: «Это антиамериканский фильм. Это проделки коммунистов».

Позднее я лично ознакомился с некоторыми откликами американской прессы на фильм. В основном, они плохие. Но что можно ожидать от СМИ, находящихся в руках военно-промышленного комплекса? Однако я обратил внимание, что в большинстве статей все же не говорится, что Ю. Розенберг передавал Советскому Союзу секреты атомной бомбы, за что его вместе с женой и приговорили к смертной казни, а только утверждается, что он сотрудничал с советской разведкой. Это, по-моему, уже признание несправедливого приговора.

Хотя создатели фильма пытались закрыть дело Розенбергов, как показала действительность, их потуги оказались напрасными. Телезрители поняли, что над антифашистами, друзьями Советского Союза в период «холодной войны» был совершен не праведный суд, а дикая, жестокая расправа правящих кругов США.

Российские зрители смотрели фильм 30 марта 1997 г. с большим волнением и переживанием, некоторые плакали.

Со мной разговаривали минимум 40–50 бывших и действующих сотрудников разведки. Они одобряли мой поступок. Кроме того, человек 20 наших знакомых звонили мне и мое жене, глубоко переживая казнь Розенбергов. Одна знакомая сказала: «Я смотрела фильм, затаив дыхание. Как жаль, что эти звери убили Этель и Юлиуса».

Некоторые мои знакомые, проживающие вдали от Москвы, прислали мне свои отзывы о фильме. Вот выдержки из двух писем.

Г. И. Иванов, г. Арзамас:

«Фильм потряс. По понятным причинам, не знал о вашем близком, непосредственном участии в этом деле. Предыдущие публикации запутали дело. Показанный за несколько месяцев до этого по ТВ фильм «Атомные шпионы», сделанный американцами, добавил путаницы. Ваш телефильм поставил точки над «i», показал, кто был Юлиус, кто была Этель. Хорошо, что вы сами успели сказать о них — мужественных, чистых, замечательных людях. И с Вашей души упал тяжелый груз. Не позволили загавкать их память подлыми вымыслами. Это хорошо. Ну и хваленые демократы-американцы, которые послали безвинную мать двоих детей на электрический стул… Для острастки и от своего бессилия. Где же она, хваленая «цивилизация»?».

Выдержка из письма А. В. Ассанова, г. Сочи:

«Недавно я видел Вас (Феклисова) в передаче по ТВ. Не могу не выразить своего восхищения вашей высоконравственной позицией и справедливостью в оценке событий вокруг супругов Розенбергов и их судьбы. Какой же вы молодец, что стали на защиту чести и воздали должное памяти этих мужественных и благородных людей».

Когда я думаю о судьбе Этели Розенберг, мне всегда на память приходит образ французской героини Жанны д'Арк, боровшейся против английских захватчиков за независимость своей Родины. Предатели выдали ее англичанам. В 1431 г. Жанна д'Арк была сожжена на костре. Спустя десятилетия ее реабилитировали, а почти через пятьсот лет, в 1920 г., католическая церковь канонизировала Жанну д'Арк, т. е. причислила ее к лику святых.

Я думаю, что честные, мужественные американцы и люди в других странах еще будут продолжать борьбу всеми доступными им средствами, используя СМИ, литературные произведения и различные формы искусства, за отмену инквизиторского приговора и реабилитацию Этели и Юлиуса Розенбергов.

В 1999 году в США вышла книга «Лес с призраками», рассказывающая о деятельности советской разведки в этой стране. Одни из ее авторов, Аллен Вайнштейн, известный своей близкой связью с ФБР и ЦРУ, а также рядом книг о бывшем КГБ, пишет:

«По крайней мере, в одном случае наказание значительно превысило преступление. Даже большинство из тех, кто был склонен считать, что Юлиус Розенберг привлек своего шурина Дэвида Грингласса к атомному шпионажу и что Розенберг долгое время был советским агентом, признают, что смертный приговор ему никогда не должен был выноситься или приводиться в исполнение. Что же касается Этель Розенберг, то материалы, полученные из архивов КГБ, наряду со ставшей ранее доступной информацией, наводят на мысль, что, хотя она знала о работе своего мужа на советскую разведку, сама Этель играла только незначительную вспомогательную роль в этой работе. При менее довлеющий судебной и политической обстановке ее деятельность максимум могла бы привести к краткосрочному тюремному заключению, а, возможно, она даже не должна была быть арестована».[14] Эти выдержки говорят о том, что даже у американца, не очень дружески настроенного к нашей стране, пробудилась совесть, и он набрался смелости сказать правду о суде над Ю. и Э. Розенбергами.

Я сам читал в американской прессе, что несколько кинодеятелей США намереваются снять фильмы: один — о деле Розенбергов, а другой — только о трагедии Этель, в которых будет показывать неправедный суд над ними.

Глава XIII

Неспокойное время

В довоенные годы и после войны, когда руководство нашей разведки получало сообщение о провале своего агента, оно обычно немедленно отзывало в Москву сотрудника резидентуры, который поддерживал связь с арестованным источником, во избежание возможных провокаций со стороны местной службы контршпионажа.

Такой же была первая реакция моих шефов на арест Клауса Фукса. Центр считал, что английские контрразведчики, чтобы смягчить свою вину перед британским правительством — они просмотрели Фукса и не смогли раскрыть его связь с советской разведслужбой, — не остановятся перед задержанием поддерживавшего контакт с ученым оперативного сотрудника. Не исключено, что лондонские охотники за шпионами уже имеют на него кое-какие данные или же Клаус, не выдержав пытки допросами, сообщит следствию сведения о нем. Исходя из этого, Центр посчитал целесообразным немедленно отозвать меня в Москву и для окончательного решения запросил мнение резидента.

Мой многоопытный лондонский шеф Борис Николаевич Родин направил в Москву мудрый ответ. Нужно исходить из того, писал он, что МИ-5 ведет усиленное наблюдение за советскими сотрудниками и наверняка ожидает: разведчик, работавший с Фуксом, поспешит убраться из Англии. Таким образом, мой отъезд означал бы, что именно я был связан с Фуксом, и меня бы, возможно, задержали во время посадки в самолет, на теплоход или поезд. Поэтому Родин предлагал не торопиться с принятием решения о срочном отзыве.

Демонстранты у Белого Дома требуют смягчения смертного приговора Э. и Ю. Розенбергам

Накануне казни. 19 июня 1953 года сочувствующие Розенбергам заполнили Западную Семидесятую улицу в Нью-Йорке

Могила Розенбергов в Лонг-Айленде. А. Феклисов, по русскому обычаю, сыплет на могилу лучшего друга русскую землю

27 сентября 1947 года в этом пивном барс (Nags Head) состоялась историческая встреча А. Феклисова с физиком К. Фуксом после его возвращения из США

В этом баре «Пятнистая лошадь» на Патни-Хай-Стрит в самый напряженный период холодной войны состоялась встреча К. Фукса с разведчиком КГБ. Во время прогулки по улицам Клаус передал важные материалы по атомной водородной бомбе

Дрезден, 1960 год. После освобождения из английской тюрьмы К. Фукс читает «Times»

1967 год. К. Фукс читает лекцию в Берлине

К.Фукс со своей супругой Г. Кейлсом, с которой он познакомился в Париже в 1935 году

Во время официального визита Н.С. Хрущева в США в сентябре 1959 года

Сентябрь 1959 года. Штат Айова

Джон Скали, известный американский журналист. Во время карибского кризиса президент США Дж. Кеннеди тайно направил через Скали-Феклисова Н.С. Хрущеву компромиссное предложение, позволившее разрешить конфликт и предотвратить ракетно-ядерную войну

А. Яцков, тяжело больной, просил своего друга А. Феклисова рассказать правду о ярых антифашистах Юлиусе Розенберге и его жене Этель

С семьей в Лондоне.31 декабря 1947 года

Часть президиума торжественного собрания Высшей разведывательной школы КГБ СССР. Крайний справа — А. Феклисов. Рядом с ним — В. Зарубин, выдающийся советский разведчик, глава резидентуры в Нью-Йорке во время войны

Декабрь 1990 года. А. Яцков, Л. Квасников, В. Барковский и А. Феклисов в кабинете истории внешней разведки

1996 год. Директор Службы внешней разведки РФ вручает А. Феклисову Звезду Героя России

После взвешивания всех доводов «за» и «против» в Центре решили повременить с моим отъездом, пока не будут получены более подробные сведения о причинах провала Фукса и о том, что он рассказал в ходе допросов о своих встречах с советскими разведчиками.

Весь февраль и март 1950 г. я, как и прежде, усердно исполнял свои обязанности по прикрытию, встречался с английскими знакомыми и ни в малейшей степени не изменил своего обычного поведения. Разумеется, по указанию Центра мои встречи с другими агентами были прекращены.

Первого марта закончился суд на Фуксом. Никаких данных о том, что он выдал меня, резидентура не получила. Через три-четыре недели средства массовой информации прекратили публиковать материалы по этому делу. Оно перестало быть сенсацией. Вполне возможно, что британские контрразведчики пришли к выводу о том, что с Клаусом поддерживал связь не советский разведчик, работавший под официальным прикрытием, а нелегал.

Когда все успокоилось, Центр дал команду, чтобы я вернулся в Москву.

1. Работа в Москве — Праге — Москве

В начале апреля 1950 г. я был уже дома, проведя в «туманном Альбионе» без отпуска 2 года и 9 месяцев.

Руководители разведки отнеслись ко мне благосклонно. Каких-либо претензий мне не предъявили. В беседах со мною больше обсуждался вопрос не о моих возможных ошибках, а о том, что следует сделать, чтобы морально поддержать Фукса и дать ему понять: мы его по-прежнему ценим и заботимся о нем. Нашли надежных людей, которые вели переписку с ним, иногда посещали его в тюрьме, со временем организовали поездку к нему его отца.

Мне выделили комнату в коммунальной квартире, но в новом доме, на Песчаной улице. Всего одну комнату, но жена и я были этому безмерно рады: это был наш первый собственный угол в жизни. Наконец-то мы смогли перевезти все наши вещи, хранившиеся до сих пор у родственников.

Летом я получил повышение по службе — стал заместителем начальника отдела и настроился на длительную работу в Москве.

После смерти Сталина среднее руководящее звено разведки почувствовало, что Берия стал уделять повышенное внимание Первому управлению. На документах разведслужбы появились резолюции типа таких: «Это не разведчик, а дырявая шляпа».

Л. Берия и его заместитель Б. Кобулов уволили из разведки или понизили в должности сотрудников, которые осуждали диктаторские замашки новых руководителей МВД, расставив на их места своих людей.

Через несколько недель после смерти Сталина скончался Клемент Готвальд, первый секретарь компартии и президент Чехословакии. В ряде стран народной демократии начались волнения. Западная радиопропаганда призывала население Советского Союза и стран народной демократии подняться против своих правительств.

Я невольно вспоминал добытые нашей лондонской резидентурой в 1949 г. совершенно секретные планы англо-американского штабного комитета, в которых говорилось, что наилучшее время для начала войны против СССР — это 1952–1953 гг.

Для оказания помощи недавно созданным в странах народной демократии органам безопасности, по просьбе их руководства туда направлялось из СССР дополнительное число опытных контрразведчиков и разведчиков.

Двадцать пятого июня Кобулов приказал мне на следующий день ехать в Прагу. Меня мгновенно оформили заместителем главного советника МГБ по разведке.

В Чехословакии я пробыл два с половиной года. Моя задача состояла в том, чтобы оказать помощь Министерству внутренних дел ЧССР в создании разведывательной службы, которая могла бы вести эффективную работу в западноевропейских странах, прежде всего в соседних — ФРГ и Австрии, с территории которых спецслужбы США, Англии, Франции и ФРГ вели активную шпионскую деятельность против еще неокрепшего режима народной демократии. Работать с чешскими и словацкими товарищами было легко и приятно. Большинство из них были новичками в разведке. Но к порученному делу они относились серьезно, и через три-четыре года разведка Чехословакии добилась несомненных успехов, приобрела ценных агентов в подрывных организациях и на военных объектах НАТО в Западной Европе. В целом это было полезное, продуктивное и взаимовыгодное сотрудничество двух союзных разведывательных служб.

С декабря 1955 г. до отъезда в США в августе 1960 г. я работал начальником американского отдела, который свел разведывательную работу с легальных позиций во всех странах западного полушария. В штате отдела работали 24 сотрудника, включая технического секретаря и машинистку.

В этот период, как и прежде, ощущался большой недостаток кадров с жизненным опытом, знанием иностранного языка и умением работать с людьми, не говоря уже о профессиональной квалификации. Сотрудники отдела кадров искали кандидатов для разведслужбы в министерствах и ведомствах, в партийных, комсомольских, профсоюзных и других организациях. К тому времени СССР стал великой державой. И в связи с расширением международных контактов буквально все правительственные структуры нуждались в таких же людях. В нашем отделе без какой-либо специальной разведывательной подготовки работали, например, инженер, занимавшийся ранее в Министерстве морского флота обеспечением углем пароходов, и референт из ВЦСПС. Оба слабо владели английским языком.

Оперативная работа нашего отдела осложнялась еще и тем, что приходилось каждый год большую часть сотрудников направлять в резидентуры взамен возвращающихся сотрудников после трех — четырехлетнего пребывания за границей.

Когда же начальники подразделений на совещаниях ставили вопрос о том, что для повышения эффективности разведки следует расширить штат, начальник главка Александр Михайлович Сахаровский в ответ приводил завет великого российского полководца Суворова: «Побеждать противника надо не числом, а уменьем».

Но жизнь делала свое дело. В конце 50-х годов кадров стало больше. Произошло это за счет разделения нашего отдела на два — на американский и на латиноамериканский. Я остался начальником американского.

2. С Хрущевым в Америке.

С приходом к власти Н. С. Хрущева началась «оттепель», культ личности Сталина был развенчан, появились первые признаки поворота советского общества к гласности, уважению прав человека, демократии. Советский Союз предлагал решать международные проблемы в духе мирного сосуществования государств с различным социально-экономическим строем. Сформулированные XX съездом КПСС выводы о реальной возможности предотвращения мировой войны, об отсутствии ее фатальной неизбежности были благожелательно встречены широкой общественностью во всем мире. Москва упорно добивалась разоружения, углубления экономического и культурного сотрудничества со всеми странами, особенно со своим антагонистом — США.

По инициативе Советского Союза в Женеве 18–23 июля 1955 г. состоялась встреча глав правительств СССР, США, Великобритании и Франции. Хотя на совещании не были решены какие-либо конкретные проблемы мировой политики, но «дух Женевы» оказал благое воздействие на весь мир, способствовал ослаблению международной напряженности и установлению более тесных контактов между Востоком и Западом, между СССР и США.

Вскоре был развязан и сложный международный узел — заключен государственный договор о восстановлении независимой, демократической и нейтральной Австрии. В конце 1955 г. из дунайской республики четыре державы вывели свои оккупационные войска. Многолетние торосы «холодной войны» размягчились. Ветры перемен стали рассеивать густые тучи недоверия и вражды, окутавшие нашу планету.

Изменилась и политика США. Причиной тому была не только хрущевская «оттепель». 4 октября 1957 г. был запущен первый искусственный спутник Земли — советский спутник! Москва теперь могла в случае необходимости запустить межконтинентальную баллистическую ракету. Сторонники превентивной войны против Советского Союза в Вашингтоне поняли: «возмездие» может обрушиться и на американские города. Это охладило горячие головы в администрации США и Пентагоне. Идея мирного сосуществования начала пробивать себе дорогу на берегах Потомака.

В сентябре 1959 г. состоялся официальный визит Никиты Хрущева в США. Это был первый за всю историю визит главы нашего государства за океан. К нему тщательно готовились все министерства и ведомства.

Председатель Комитета госбезопасности А. Н. Шелепин создал специальную группу из руководящих работников и специалистов, которая должна была подготовить план мероприятий по обеспечению безопасности Хрущева. В эту группу был включен и я как начальник американского отдела, специалист, знающих не только политическую, но и агентурно-оперативную обстановку в США. Совещания группы «чекист № 1» проводил лично три-четыре раза в неделю. К подготовке плана мероприятий он относился очень серьезно и не раз нам говорил:

— Товарищи, обеспечение безопасности Никиты Сергеевича и содействие успеху его визита в США — это самая важная задача, когда-либо стоявшая перед органами госбезопасности.

В распоряжении группы имелась программа пребывания Хрущева в США, разработанная государственным департаментом, в которой были учтены пожелания советской стороны о посещении конкретных городов, заводов, ферм, институтов. Мероприятия предусматривали круглосуточную личную охрану хозяина Кремля, действия сотрудников КГБ в экстремальных ситуациях: авария самолета, поломка автомобиля, дорожно-транспортные происшествия, нападение террористов, антисоветские демонстрации…

Вначале мы собирались составить план мероприятий и передать его в качестве рекомендации службе охраны президента США, которая должна была обеспечивать безопасность советского лидера. Некоторые предлагали попросить американцев выставить шпалеры вооруженных американских солдат по пути следования Хрущева с военного аэродрома Эндрюс по улицам Вашингтона в отведенную резиденцию. Другие возражали, приводя разные доводы, в том числе и такой: а вдруг среди вооруженных солдат найдется какой-нибудь ненормальный, и тогда беда неизбежна. В конце концов решили: надо все же положиться на богатый опыт американской секретной службы, охраняющей президента.

Моему отделу поручили провести беседы с сотрудниками охраны Хрущева и обслуживающим персоналом. Вопросов оказалось множество. Ведь многие их охранников и обслуги впервые попадали в США и ничего не знали об обстановке в стране, о ее быте и нравах.

За неделю до отъезда за океан план мероприятий КГБ был готов. Шелепин поручил начальнику Управления охраны правительства генерал-лейтенанту Н. С. Захарову, вылетевшему в США, доложить его лично Хрущеву.

Советский лидер в те дни все время находился на загородной даче, где вместе со своими советниками готовился к поездке. Захаров прибыл на дачу и долго прождал — Хрущев принял его только в полночь. Главный охранник доложил о цели своего визита и собирался передать документ в собственные руки хозяина Кремля для ознакомления. Усталым голосом тот сказал:

— Вам поручено обеспечить мою безопасность. Хорошо, что вы составили план мероприятий. Выполняйте его. Я же к этому никакого отношения не имею. У меня свои заботы.

После этого Хрущев, хорошо знавшей Захарова, пожал ему руку и сказал:

— Николай Степанович, время позднее, давайте спать.

Н. С. Захаров, ответственный работник КГБ В. П. Бурдин, начальник протокольного отдела МИД Ф. Ф. Молочков и я в качестве его заместителя прибыли в Вашингтон за неделю до начала визита, чтобы еще раз обсудить с нашим послом Михаилом Алексеевичем Меньшиковым программу пребывания. Затем Захаров и хорошо знающий английский язык Бурдин согласовывали наш план совместных действий с руководителем секретной службы, охранявшей президента США. Молочков и я посещали начальника протокольного отдела госдепартамента и его заместителя, с которыми еще раз обсуждали программу визита перед тем, как она была отдана в типографию. Опытный Молочков детально разобрался в каждом мероприятии, проследил, чтобы точно соблюдался протокол при движении автомашин, рассадке членов делегации на совместных совещаниях и официальных приемах, и так далее.

Договорились, что американская сторона берет на свой счет все расходы по содержанию советской делегации, Когда же президент Эйзенхауэр нанесет ответный визит в СССР, то советская сторона оплатит издержки по пребыванию американской делегации. Хотя визит носил официальный характер, сошлись на том, что в ходе его между главами государств состоятся не переговоры, а неофициальные беседы.

Как же встречала Америка приезд Хрущева? По-разному. В основном — настороженно. Религиозная и профсоюзная бюрократия резко критиковали внешнюю и внутреннюю политику СССР. А простые люди понимали: потепление отношений между США и СССР несет им мир.

Пятнадцатого сентября 1959 г. я проснулся рано. В 6 утра включил телевизор, самый популярный канал Эн-Би-Си. Епископ начал читать проповедь. И его первыми словами были: «По Библии, сегодня день шести печалей. Но в этот день нам добавилась еще седьмая печаль — приезд в нашу страну антихриста Хрущева…». И дальше пошли антисоветские назидания, суть которых сводилась к тому, что все, что будет говорить советский лидер — это ложь, фарисейство, обман. Закончил епископ призывом к американцам молить Бога о спасении их душ от страшного коммунистического искушения.

Хрущев прилетел в Вашингтон на лайнере «ТУ-114». По взаимной договоренности сторон, его встречали как главу государства, хотя официально, по протоколу, он значился вторым лицом, занимая пост председателя Совета министров. На аэродром прибыл президент Эйзенхауэр. Прозвучали приветственные речи. Прогремел 21 залп артиллерийского салюта. Затем Эйзенхауэр и Хрущев в открытой машине направились в Блейр Хаус — резиденцию высокого гостя.

Вместе с Хрущевым прибыли его жена, две дочери с мужьями, сын, министры, ученые, советники, консультанты, писатель Михаил Шолохов с женой, журналисты, несколько десятков сотрудников охрана и обслуживающего персонала. Всего около 90 человек.

За несколько часов до въезда Хрущева в Вашингтон по маршруту проехал автомобиль с плакатом, на котором было написано: «Никаких приветствий, никаких аплодисментов — будьте вежливы и молчаливы». Тем не менее встречать советского лидера вышло на улицы небывалое число жителей — около трех тысяч. Некоторые из них держали приветственные плакаты.

В Вашингтоне Хрущев пробыл два дня. Программа его была крайне насыщена: полет на вертолете над Вашингтоном, встреча с президентом Эйзенхауэром, обед в Белом Доме, встреча с журналистами в Национальном клубе печати, беседа с лидерами американского конгресса, обед в советском посольстве в честь президента Эйзенхауэра. Во время этих продолжительных мероприятий Хрущев произносил речи, часто отклоняясь от заранее подготовленного текста, пространно отвечал на многочисленные вопросы присутствовавших. Весьма напряженной была встреча с журналистами. К ней «Гангстеры пера» специально готовились и заранее в письменном виде передали каверзные вопросы для Хрущева через председателя клуба У. Лоуренса, который никогда не скрывал своего неприязненного отношении к Советскому Союзу. Одним словом, готовилась «психическая атака» на коммуниста № 1, чтобы вывести его из равновесия.

Я присутствовал на этой встрече в Национальном клубе печати от начала до конца и откровенно скажу: заранее спланированная атака, по моему мнению, до некоторой степени удалась.

Когда Хрущеву задавали провокационные вопросы, связанные с культом личности Сталина, вмешательством СССР в события в Венгрии или с «закапыванием капитализма»,[15] советский лидер немедленно взрывался, терял хладнокровие, злобно огрызался, повышал голос, лихорадочно жестикулировал, сжимал пальцы в кулаки и употреблял неподобающие главе государства выражения, вроде: «Вы опять мне дохлую крысу подбрасываете. Если хотите нашу беседу направить в это русло, я вам не дохлую крысу, а дохлую кошку могу подбросить». В зале часто раздавался смех, но смеялись чаще не над развязными журналистами, а, к сожалению, над Н. Хрущевым.

Справедливости ради надо сказать, что нередко Хрущев выступал с мудрыми речами и толково проводил беседы с высокопоставленными представителями США. В частности, мне понравились его краткие, убедительные ответы на вопросы конгрессменов на встрече 16 сентября в Капитолии.

Из Вашингтона Хрущев с делегацией в сопровождении шумной ватаги американских и иностранных журналистов, вооруженных всевозможной телевизионной, фото- и звукозаписывающей техникой, отправился в одиннадцатидневную поездку по различным городам и районам США Нью-Йорк — Лос-Анджелес — Сан-Франциско — Де Мойн — Питсбург, откуда возвратился в Вашингтон для заключительных бесед с президентом Эйзенхауэром. В каждом из названных городов устраивались официальные приемы, посещения промышленных предприятий, научно-исследовательских институтов, университетов, школ, ферм… Американцы удивлялись крепкому здоровью, выносливости и энергии шестидесятипятилетнего советского лидера, его способности выдерживать большие физические и психологические нагрузки.

Однажды мы долго колесили на автомобилях по сельским дорогам. Хозяин Кремля несколько раз останавливался возле полей, чтобы осмотреть кукурузу и пшеницу. Замирал и весь караван автомашин со свитой, обслугой и корреспондентами, растянувшийся на три-четыре километра. Теле- и кинооператоры стремглав неслись со своей техникой, чтобы запечатлеть Хрущева. Бегал с ними и я — как бы чего не случилось.

Возвращаясь как-то после очередной пробежки, я разговорился с двумя кинооператорами. Один из них воскликнул:

— О, Боже мой! Когда это все кончится. Я уже не могу больше бегать. Попросите Хрущева, чтобы он не останавливался в пути.

Далее выяснилось, что хозяева их компаний дали указание снимать советского лидера всюду, где только можно, и что кинооператоры уже использовали в 30 раз больше кинопленки, чем обычно они тратят на визит главы — государства.

Во время пребывания в Лос-Анджелесе и Сан-Франциско, крупнейших городах богатейшего штата Калифорния, было заметно, что мэры заранее подготовились к тому, чтобы дать политическое сражение Хрущеву в ходе запланированных встреч. В Лос-Анджелесе после встречи с киноактерами в Голливуде и осмотра достопримечательностей города вечером в большом зале отеля «Амбассадор» состоялся прием в честь Хрущева, устроенный местными властями. Начался раут, как принято в США, с ужина. Играла спокойная мелодичная музыка. Присутствовавшие пили вино, ели, мирно беседовали. За столом президиума сидели почетные лица во главе с Хрущевым и мэром Паулсоном. После окончания трапезы городской голова произнес приветственную речь, в которой допустил грубый политический выпад в адрес высокого советского гостя. «Вам не удастся нас похоронить, господин Хрущев, — угрожающе произнес он, — и не стремитесь к этому. Если нужно, мы будем сражаться насмерть».

Ответное слово Хрущев начал, читая подготовленный текст, в котором говорилось о необходимости для наших народов разоружаться, жить в мире и дружбе. Затем, отложив в сторону подготовленную речь, обращаясь к мэру Паулсону, сказал:

— Зачем Вы возвращаетесь к тому, что я предельно ясно объяснил в первых выступлениях по прибытии в Вашингтон? Мы протягивает вам руку дружбы. Не хотите принимать — скажите прямо. Если вы не готовы к разоружению и хотите продолжить гонку вооружений, у нас не останется другого выхода — мы будет продолжать производство ракет, которые сейчас поставлены на конвейер…

Далее Хрущев заявил, что если американская сторона не готова к серьезному, спокойному обмену мнениями, он может прекратить поездку по США.

На другой день американские газеты писали о неуместном выступлении мэра, о «недружественном приеме» и отмечали, что общественное мнение не на стороне тех, кто намерен столь холодно встречать советского лидера.

Из Лос-Анджелеса Хрущев поездом прибыл в Сан-Франциско. Городские власти и жители встречали его хорошо. Но чувствовалось, что наш премьер тяжело переживал перепалку с Паулсоном. Во время прогулки на корабле береговой охраны по красивейшему заливу Сан-Франциско, корреспонденты плотным кольцом окружили стоявших на палубе Хрущева, Лоджа[16] и капитана корабля. Посыпалось множество вопросов. «Прессмены» прикрепляли микрофоны звукозаписывающих аппаратов на концы удочек и держали их на расстоянии каких-нибудь сантиметров от лица высокого гостя. С помощью такого самодельного, устройства им удавалось ловить каждое слово. Когда Хрущеву показали американский авианосец, стоявший вдали, наш премьер затронул тему разоружения, сказав, что эти морские махины пора пустить на металлолом. На вопрос корреспондентов, что Советский Союз намерен делать со своими подводными лодками, Хрущев ответил:

— Сейчас мы начинаем приспосабливать их для лова селедки.

Все кругом захохотали, и под несмолкающий смех советский премьер в шутливой форме стал излагать возможные методы ловли селедки с субмарин.

Внезапно Хрущев сказал Лоджу, что он хочет сообщить только ему очень важные секретные сведения. Охрана оттеснила корреспондентов с их удочками на несколько метров от Хрущева. Все умолкли.

Хрущев тихо говорил на ухо переводчику, а тот шептал в ухо Лоджу. Лица у всех посерьезнели. И тут Лодж, Хрущев и стоявшие рядом несколько человек разразились смехом. Корреспонденты переполошились — переведите, что сказал советский премьер?! Хрущев опять подчеркнул, что это совершенно секретные сведения, не подлежащие оглашению. А «секрет» состоял вот в чем:

— Этот мэр Лос-Анджелеса, этот Паулсон, в общем неплохой мужик, — сообщил хозяин Кремля Лоджу. — Но вчера он оскандалился на приеме: хотел немножко подпортить нам настроение, однако перестарался и наложил полные штаны.

Хрущев ушел в каюту, а толпившиеся на палубе корреспонденты еще долго смеялись и обсуждали «секретное сообщение» советского премьера.

В Сан-Франциско состоялась закрытая встреча лидеров профсоюзов США с высоким гостем. Большинство руководителей профсоюзов были настроены крайне антисоветски, они долгие годы отказывались от контактов с советскими профсоюзами. Как и следовало ожидать, они задавали много каверзных вопросов о культе личности, о событиях в Венгрии, об отсутствии свободы и демократии в нашей стране… Такие вопросы действовали на Хрущева, как красная тряпка на быка. Он приходил в ярость. Началась горячая словесная перепалка, перешедшая в ругань. Это длилось часа три. Потом высокие спорящие стороны все же успокоились и пришли к согласию: рабочим всех стран нужно налаживать сотрудничество, чтобы обеспечить свои коренные интересы — сохранить мир на земле и улучшить условия жизни.

24 сентября Хрущев возвратился в Вашингтон, дал прием в советском посольстве, повстречался с представителями деловых кругов, побывал на приеме у государственного секретаря Кристиана Гертера, провел беседы с Эйзенхауэром в его загородной резиденции в Кэмп-Дэвиде. В последний день визита он провел пресс-конференцию, выступил по телевидению и вечером 29 сентября вылетел в Москву.

3. Мой портрет Хрущева.

За время моего пребывания с в США и Англии я слушал многих государственных деятелей, в том числе Ф. Рузвельта, Г. Трумэна, У. Черчилля, К. Эттли, Д. Эйзенхауэра, Дж. Кеннеди. Ни на кого из них даже отдаленно Хрущев не походил. Бросалось в глаза, что в своих выступлениях он часто не в меру превозносил достижения Советского Союза, подчеркивал, что СССР первым запустил спутник, первым доставил вымпел на Луну, копию которого с многозначительной улыбкой в первый же день визита подарил президенту Эйзенхауэру. Говорил, что мы первыми построили атомный ледокол, хвалил ТУ-114, хотя Боинг-707, на котором он сам летал, был более совершенной и комфортабельной машиной. Все это раздражало многих в США, там очень болезненно воспринимали известия о том, что американцы уступили в той или иной области науки или техники. Хрущев, правда, признавал, что американцы тогда жили богаче, но тут же добавлял, что в 1980 году мы построим коммунизм и советские люди будут жить лучше, чем американцы. Здравомыслящие люди в США понимали, что это бахвальство.

Хрущеву не хватало хладнокровия, выдержки, терпения, наконец, немногословия — этих неотъемлемых качеств государственного деятеля. Порой у него отсутствовала элементарная воспитанность. К тому же Хрущев был несдержан в употреблении вина и яств на приемах, которые обычно предшествовали его выступлениям.

На политических переговорах и пресс-конференциях Хрущев нередко переходил на резкости и просто грубости. В Лос-Анджелесе он так обиделся на мэра, что пригрозил прервать визит и покинуть Соединенные Штаты. На встрече с лидерами американских профсоюзов, когда было особенно важно установить контакты между профцентрами СССР и США, Хрущев, потеряв голову от ярости, разразился такой руганью, которую не решились предать гласности даже самые падкие на сенсацию газеты.

Наш лидер отличался словоохотливостью. Он любил находиться в центре внимания, чтобы все слушали только его. При этом старался показаться неординарным, цитировал всякие пословицы и поговорки, рассказывал байки и анекдоты, чтобы рассмешить публику. В такие моменты он, к сожалению, забывал о своем высоком положении и походил больше на скомороха. И стоило кому-либо из окружающих хоть чуть-чуть задеть его самолюбие, Хрущев тотчас взрывался. Американские репортеры дали ему прозвище «Хрущев непредсказуемый». И надо признаться, что оно было удачным. Приведу несколько примеров.

Однажды во время поездки в автомобиле вместе с сопровождавшими его К. Лоджей, послом СССР в США М. А. Меньшиковым и послом США в СССР Ф. Коллером, Хрущев, неожиданно обратившись к американцам, заявил:

— Ваш директор ЦРУ Аллек Даллес считает себя сверхшпионом.

И покрутив пальцем у виска, продолжал.

— Но «сельсовет» у него не всегда хорошо работает. Он передает арабским антисоветским организациям десятки тысяч долларов, шифры, радиостанции, но все это попадает к нам.

Лодж и Коллер были поражены, но, вежливо улыбнувшись, воздержались от комментариев.

Накануне отлета и Вашингтона мы рано пришли в Блейер-Хауз, резиденцию Хрущева. Пока премьер завтракал, представитель нашей военной разведки и я, как обычно, устно сообщили Захарову разведывательную информацию, с которой он по своему усмотрению мог ознакомить Хрущева. На этот раз мы доложили, что пока наш лидер находится в США, американская разведслужба намерена послать свой самолет в международное пространство вдоль Черноморского побережья Кавказа. Цель полета — спровоцировать работу советских радиолокационных установок ПВО, чтобы их местонахождение могли засечь американские пеленгационные станции в Турции и Иране.

Через несколько минут Хрущев спустился в вестибюль, где собралось много американских и иностранных журналистов, и заявил:

— Я получил информацию, что США собираются направить разведывательных самолет в район Черноморского побережья Кавказа. Я дал указание сбить этот самолет.

Все остолбенели. Помимо всего прочего, это непродуманное заявление могло явиться причиной провала нашего источника.

Если бы Хрущев был мудрым и сдержанным государственным деятелем, то за время двенадцатидневного визита сумел бы более достойно представить СССР — произвести на американскую общественность благоприятное впечатление и добиться ощутимых сдвигов в развитии сотрудничества между нашими странами. Но прорыва, как сказали бы в наши дни, не получилось.

После визита Хрущева правительство Эйзенхауэра не изменило свою внешнюю политику. Оно не намерено было отказываться от политики «с позиции силы» и гонки ракетно-ядерных вооружений. В начале 1960 г. Вашингтон возобновил атомные испытания и дал ясно понять: США не заинтересованы в достижении соглашений по разоружению и контролю над вооружениями. К назначенному на 15 мая совещанию в верхах в Париже США подготовили пакет предложений, который был заведомо неприемлем для СССР. Американское правительство продолжало посылать шпионские самолеты У-2 в воздушное пространство Советского Союза. Один из них, как известно, был сбит ракетой под Свердловском.

Накануне открытия совещания Вашингтон объявил состояние тревоги в своих вооруженных силах как в США, так и за границей.

По прибытии в Париж Хрущев заявил, что он начнет переговоры только при условии, если Эйзенхауэр принесет извинения Советскому Союзу и даст заверения о прекращении полетов У-2 над СССР. Президент США отказался принять эти требования. Совещание было сорвано.

Тень «холодной войны» еще сильнее нависла над миром.

Глава XIV

Президентские выборы

Весной 1960 г. руководство предупредило меня, что меня пошлют резидентов в одну из ключевых стран. Я согласился, но высказал пожелание, что не хотел бы снова ехать в США. Руководство вроде бы приняло это к сведению.

В июне начальник разведки А. М. Сахаровский вызвал меня и сказал:

— Мне понятно ваше нежелание ехать в Вашингтон. Там очень активно действует ФБР и трудно работать. Но у нас нет сейчас другого опытного сотрудника, которого мы могли бы направить резидентом в такую важную точку.

Свое решение Сахаровский мотивировал тем, что я хорошо знаю Соединенные Штаты и все наши разведывательные проблемы в этой стране. Деваться было некуда — я согласился.

В конце августа я прибыл в Вашингтон на должность советника нашего посольства. Посол М. А. Меньшиков принял меня хорошо.

Он рассказал о событиях и поручил посланнику С. Н. Смирновскому при первой возможности взять меня в госдепартамент и представить там руководству советского отдела. Посоветовал, как лучше приобрести связи в дипломатических кругах Вашингтона.

Почти два месяца я наносил визиты вежливости своим коллегам — советникам в различных посольствах, со странами которых СССР поддерживал дипломатические отношения. Посетил редакцию газеты «Вашингтон Пост», которая размещалась в соседнем здании с посольством. Заместитель главного редактора рассказа мне, как делается газета, и познакомил с корреспондентами, освещающими внешнеполитические проблемы, деятельность Белого дома, госдепартамента, Пентагона.

После этого меня стали приглашать на приемы в различные посольства, где я приобрел новые знакомства среди дипломатов, журналистов, сотрудников правительственных учреждений, которые располагали важной информацией, интересующей нашу разведку.

1. Президентские выборы.

Хрущев желает победы Дж. Кеннеди.

В то время главной темой разговоров в Вашингтоне был ход президентской избирательной кампании. Всех интересовало, кто победит — республиканцы или демократы. Республиканское правительство и сам президент по инерции доживали свой срок и никаких важных государственных задач решать не собирались. Об этом, в частности, свидетельствует такой случай.

В конце сентября Эйзенхауэр проводил очередную пресс-конференцию в Белом Доме. Его пресс-секретарь Джеймс Хегерти, как обычно, позаботился о том, чтобы заранее выяснить, какие вопросы будут заданы президенту и приготовил соответствующие ответы.

Пресс-конференция в Белом доме — это во многом своего рода хорошо подготовленный спектакль. Неожиданно корреспондент ТАСС Михаил Сагателян, сидевшей во втором ряду напротив Эйзенхауэра, стал настойчиво тянуть руку, чтобы ему дали возможность задать вопрос. Это было воистину «историческое» событие: прежде советские корреспонденты вопросов президентам США не задавали. Наконец президент махнул рукой в сторону Сагателяна. Тот встал, представился и задал элементарный вопрос:

— Намеревается ли правительство США выступить с новыми предложениями по разоружению на предстоящей Генеральной Ассамблее ООН?

После некоторого молчания Эйзенхауэр ответил:

— Да, правительство США собирается внести новые предложения по разоружению.

Затем он помолчал и повторил.

— Да, правительство США собирается внести новые предложения по разоружению.

Снова молчание. В третий раз Эйзенхауэр начал повторять одно и то же, как испорченная пластинка. Все в зале были удивлены, почему Эйзенхауэр «буксует». В этот момент к президенту подошел Джеймс Хегерти и что-то сказал ему на ухо. После подсказки, Эйзенхауэр заявил, что скоро новые американские предложения по разоружению будут опубликованы госдепартаментом в прессе.

Заминка у Эйзенхауэра с ответом произошла еще, видимо, из-за того, что между нашими странами сохранялись очень напряженные отношения. Возможно, он подозревал, что в вопросе советского корреспондента содержится какой-то подвох. Главное же, семидесятилетний хозяин Белого Дома к концу своего президентства убедился, что навязанная ему агрессивная внешняя политика против СССР потерпела крах, что она, в общем-то, была ненужной для Америки. Он разочаровался к этому времени, морально и физически выдохся и перестал вникать в дела государства.

Несмотря на это, Эйзенхауэр пользовался большим уважением у американского народа не столько как президент, сколько как главнокомандующий войсками западных союзников во Второй мировой войне.

Борьба за пост президента США во время выборов в 1960 г. была очень напряженной. От республиканской партии кандидатом выступал вице-президент Ричард Никсон, опытный политик. Его поддерживал военно-промышленный комплекс, производивший ракетно-ядерное и другое новейшее оружие.

Кандидат от демократической партии сенатор Джон Кеннеди опирался на политические круги, большая часть которых не была связана с военным производством. Он пользовался поддержкой той части населения, которая исповедовала католицизм. За него выступали интеллигенция, молодежь, профсоюзы и негритянское население. Отец будущего президента — мультимиллионер Джозеф Кеннеди, — не скупился на расходы, лишь бы его сын стал хозяином Белого Дома. Кстати, руководителем избирательной кампании Джона Кеннеди был его младший брат — Роберт.

Впервые в истории США кандидаты в президенты провели дискуссию по телевидению в прямом эфире. Один из них задавал вопрос противнику, который в течение пяти минут должен был дать без подсказки, экспромтом ответ. Затем они менялись ролями. Между претендентами сидел арбитр, наблюдавший за соблюдением правил. Кандидаты засыпали друг друга самыми каверзными вопросами, чтобы поставить противника в тупик и показать телезрителям его некомпетентность в проблемах внутренней и внешней политики. Схватка проходила напряженно, и вся страна следила за ней. По общему признанию, в дискуссии лучше себя проявил Кеннеди.

После инцидента с самолетом У-2 отношения у Хрущева с республиканской администрацией США были испорчены, а личное отношение к Никсону стало неприязненным. Поэтому руководство СССР, и особенно сам Хрущев, хотело, чтобы на выборах победил Кеннеди. Он считал, что с демократическим президентом ему будет легче установить нормальные деловые отношения.

Резидентура получила указание регулярно информировать Центр о ходе избирательной кампании и давать предложения, какие мероприятия следует провести Москве в дипломатическом или другом плане, чтобы способствовать победе Кеннеди.

Корреспондент «Известий» Юрий Барсуков поделился со мной, что у него хорошие отношения с американским журналистом (назовем его мистер Д.), который близко знаком с Робертом Кеннеди. У меня в голове сразу мелькнула мысль — Барсукову нужно попросить Д., чтобы он организовал для него интервью с Р. Кеннеди. Ю. Барсукову идея понравилась. Он стал действовать. Р. Кеннеди согласился встретиться с ним. В ходе беседы в штабе избирательной кампании демократической партии, Юрий Барсуков сказал Р. Кеннеди, что кремлевские руководители очень интересуются, как проходит избирательная кампания, что они хотели бы видеть его брата Джона новым президентом, и не следует ли Москве выступить в печати в поддержку Джона Кеннеди?

— Предвыборная борьба проходит очень сложно, — сказал Роберт Кеннеди, — но мой брат рассчитывает одержать победу.

Тут он встал и отодвинул штору с висевшей на стене большой карты, на которой во всех пятидесяти штатах были проставлены цифры, обозначавшие вероятное число выборщиков от демократической и республиканской партии — прогноз штаба. Р. Кеннеди при этом заметил, что советский корреспондент может записать эти данные. Что и было сделано.

— Что же касается Москвы, — продолжил брат будущего президента, — то ей ни в коем случае не следует выступать в поддержку Джона Кеннеди. В Америке это немедленно будет истолковано как вмешательство во внутренние дела и обернется большой политической ошибкой, которая может привести к поражению демократов. Лучше всего, если Москва будет придерживаться нейтральной позиции. А после прихода к власти демократов между нашими правительствами и странами, надеюсь, удастся установить нормальные взаимовыгодные отношения.

Я направил подробную информацию о беседе с Р. Кеннеди начальнику разведки. После этого Центр больше не запрашивал у нас информации о ходе предвыборной кампании.

Вскоре на одном из приемов в Москве американский корреспондент задал Хрущеву вопрос, кого он хотел бы увидеть победителем на предстоящих президентских выборах в США? Тот ответил в своем стиле:

— Никсон и Кеннеди — два сапога пара. Советское правительство никому из них не отдает предпочтение.

Этот ответ еще долго комментировали американские средства массовой информации.

Прогноз Роберта Кеннеди оказался точным. 8 ноября на выборах победу одержал его брат — Джон, которому тогда было 43 года. Он стал самым молодым президентом в истории Соединенных Штатов.

2. Хрущев торопится.

Вскоре после смены хозяина Белого Дома произошла замена и хозяина нашего посольства в Вашингтоне. Находившийся на этом посту пятидесятивосьмилетний М. А. Меньшиков до прихода в МИД долгое время работал на ответственных постах в Министерстве внешней торговли, в том числе два года — в должности министра.

Между послом Меньшиковым и главой советской дипломатии А. А. Громыко отношения сложились не лучшим образом. Поэтому, воспользовавшись приходом к власти нового американского президента, кремлевский министр иностранных дел быстро заменил Меньшикова другим, более молодым послом Анатолием Федоровичем Добрыниным, которому тогда исполнился 41 год. Он считался опытным дипломатом-американистом и, можно сказать, всю жизнь занимался советско-американскими отношениями, много лет проработал в США и имел связи во влиятельных кругах Вашингтона. Работая в МИДе, он находился в непосредственном подчинении у Громыко и имел с ним хорошие личные отношения. Добрынин, безусловно, являлся человеком Громыко. Таких сотрудников дипломатического ведомства шутливо и язвительно окрестили «огромыченными».

Итак, Хрущев и его окружение стремились установить хорошие, плодотворные контакты с правительством Джона Кеннеди, которые работали бы на взаимовыгодное сотрудничество. А тут еще у СССР испортились отношения с Китаем.

Однако радужным надеждам Хрущева не суждено было сбыться. Вначале администрация Кеннеди, как и все предшествующие послевоенные американские правительства, действовала в интересах большого бизнеса, с позиции силы, быстрыми темпами усиливала ракетно-ядерные потенциал и не намеревалась отказываться от мирового лидерства и борьбы с мировой социалистической системой. Внешне правительство Кеннеди старалось создать видимость того, будто оно стремится к улучшению советско-американских отношений.

Внешняя политика США в 1961–1962 гг. оставалась противоречивой и непоследовательной, а отношения между США и СССР носили нервозный характер. Ситуация была неустойчивой.

В целях улучшения отношений с США советское правительство 25 января 1961 г. освободило двух американских летчиков со сбитого летом 1960 г. над территорией СССР американского военного самолета РБ-47. В ответ Кеннеди делает агрессивный ход — 17 апреля предпринимает попытку свергнуть режим Фиделя Кастро на Кубе с помощью армии наемников, подготовленной ЦРУ.

По инициативе Хрущева 3 и 4 июня в Вене состоялась его единственная личная встреча с Кеннеди. Чувствуя, что после фиаско в кубинском Заливе Свиней престиж американского президента в мире резко упал, Хрущев пытается добиться от США уступок по германскому вопросу и Западному Берлину. Обсуждались также общие проблемы разоружения и создания нейтрального Лаоса. Кеннеди же прилетел в Вену, главным образом, с целью изучения личности советского лидера, о котором в Соединенных Штатах ходило много анекдотов. Резкие разногласия вызвало обсуждение берлинского вопроса. Хрущев заявил, что если эта проблема не будет решена, то СССР подпишет сепаратный мирный договор с ГДР в декабре 1961 г. и после этого не будет признавать права американцев в Западном Берлине.

Никакого соглашения в Вене не достигли. Расставаясь с Хрущевым, Кеннеди сказал: «Да, предстоящая зима будет холодной».

25 июля Кеннеди в своем обращении по телевидению к американскому народу заявил, что, если нужно, США не остановятся перед войной, чтобы защитить Западный Берлин. Одновременно Кеннеди приказал в три раза увеличить набор в вооруженные силы, призвать на действительную службу 250 000 резервистов, прекратить вывод из строя устаревающих военно-морских кораблей и самолетов, а также увеличить военный бюджет на 6 миллиардов долларов. Американские войска направлялись в Западную Германию. В США фактически была объявлена частичная мобилизация. Население было охвачена военным психозом, состоятельные американцы начали строить индивидуальные бомбоубежища.

30 августа власти ГДР возвели стену, разделившую Берлин на две части.

1 сентября после трехлетнего моратория Советский Союз начал взрывать на Новой Земле в атмосфере водородные бомбы, мощностью более 50 мегатонн. В эти дни советник посольства Норвегии в Вашингтоне сказал мне: «При взрыве каждой вашей многомегатонной ядерной бомбы у обитателей Белого Дома на мгновенье темнеет в глазах».

В ответ 12 сентября американцы также возобновили взрывы ядерного оружия.

Напряженность в отношениях между США и СССР из-за Западного Берлина возрастала. Хрущев, осознав опасность возникновения военного конфликта, предпринял следующий маневр. В состав возглавляемой Громыко советской делегации на Генеральную ассамблею ООН он включил председателя Всесоюзного комитета по телевидению и радиовещанию М. А. Харламова, установившего в Вене знакомство с пресс-секретарем американского президента Пьером Селлинджером. Президент Кеннеди прибыл 22 сентября в Нью-Йорк, чтобы произнести речь в ООН. В этот же день советник советского посольства Г. Большаков попросил Сэллинджера срочно встретиться с ним. На встречу пришел и Харламов, первыми словами которого были: «Буря над Западным Берлином прекратилась».

Далее он сообщил, что Хрущев во имя сохранения мира хочет снова попытаться найти компромиссное решение по берлинскому вопросу. Он готов в ближайшее время провести еще одну встречу с президентом. Хрущев надеется, что выступление Кеннеди на Генеральной ассамблее не будет таким воинственным, как речь 25 июля.

В тот же вечер, после консультации по телефону с госсекретарем Дином Раском, Кеннеди подготовил записку с вежливым ответом Хрущеву и поручил Селлинджеру зачитать ее Харламову. В ответе сообщалось, что президент приветствует стремление советского лидера снова попытаться найти решение по Западному Берлину. Далее напоминалось, что обеим сторонам нужно выполнить на практике прежнюю договоренность о прекращении военных действий в Лаосе и создании там нейтрального правительства.

Установленный секретный канал связи между Кеннеди и Хрущевым через Большакова и Селлинджера (иногда его заменял Роберт Кеннеди) действовал до гибели президента в ноябре 1963 г. Через него была достигнута договоренность о том, что Алексей Аджубей, зять Хрущева, возьмет интервью у президента Кеннеди и опубликует его в газете «Известия». Это было сделано в ноябре. По приглашению Аджубея Селлинджер в июне 1962 г. совершил поездку в Москву. Хрущевский зять беседовал с Кеннеди в Белом Доме, а заокеанский пресс-секретарь встретился с Хрущевым в Москве. Они обсуждали проблемы Западного Берлина и Германии. Американская сторона впервые подняла вопрос о необходимости запрещения ядерных испытаний в атмосфере, в космосе и под водой.

Посол Добрынин знал о секретном канале и был недоволен. Он хотел, чтобы все контакты с Белым домом осуществлялись только через него.

3. Разведывательные работы.

После западноберлинского кризиса советско-американские отношения начали улучшаться. Но тут разразился Карибский кризис, в разрешении которого участвовали внешняя разведка КГБ СССР.

Американская контрразведка пристально наблюдала за советскими сотрудниками, особенно в Вашингтоне, чтобы зафиксировать их контакты с американцами, работающими в государственных учреждениях и имеющими доступ к секретной информации. Для этого ФБР использовало технику подслушивания и кинофильмирования, подставных своих агентов и, конечно, плотное наружное наблюдение. Это особое «внимание» со стороны фэбээровцев я чувствовал лично на себе.

В Вашингтоне я с семьей жил в большом многоэтажном доме, в котором размещались сдаваемые внаем квартиры и гостиница. В подъезде круглосуточно дежурили вахтеры. ФБР использовало их для контроля за нами. Они передавали «наружникам» сведения о моем появлении или уходе. Слежка велась иногда настолько грубо, что ее замечали даже дети.

Я часто приезжал на машине домой обедать. Однажды моя десятилетняя дочь Ирина прибежала со двора и поспешила поделиться со мной:

— Папа, к нам во двор приехала интересная машина. В ней сидят три дяди. У них есть радиостанция, телефон, кинокамера, они кипятят воду в электрочайнике и едят бутерброды. Когда мы с подругой подошли к ним, они нас прогнали. Папа, что это за машина?

Я сказал.

— Не знаю, — и мы сели обедать.

Наши разведчики, как правило, вели себя учтиво по отношению к сотрудникам ФБР. Мы не пытались демонстративно отрываться от слежки, обманывать сотрудников наружного наблюдения, показывать, что обнаружили их. В противном случае нам мстили: прокалывали покрышки или выводили из строя двигатели автомашин.

Частенько американская контрразведка подставляла нам своих агентов, которые провоцировали, чтобы их вербовали. Обычно провокаторов своевременно разоблачали, но бывали и промахи. За три с половиной года моей работы в Вашингтоне два наших сотрудника попались на «подставах», были объявлены персонами нон грата и отправлены домой. Не меньше насчитывалось провалов и у американской разведки в Советском Союзе. Одним словом, советские и американские спецслужбы вели жестокую войну. Обе стороны несли потери.

Несмотря на сложность агентурно-оперативной обстановки в Вашингтоне, у советской разведки все же имелись возможности для привлечения к сотрудничеству американцев и иностранцев, располагавших важной для нашего государства секретной информацией. Среди американских государственных служащих были люди, которые не одобряли политику Вашингтона в отношении социалистических и развивающихся стран. Некоторые ученые и инженерно-технические работники возмущались тем, что США являлись инициаторами гонки ракетно-ядерного вооружения и готовили планы превентивной войны против Советского Союза.

Многие дипломаты стран Азии, Африки и особенно Латинской Америки были настроены откровенно враждебно к США за то, что американские монополии с помощью местных дельцов грабили природные богатства их стран, эксплуатировали их народы. Эти люди представляли интерес для советской разведки и при умелом подходе привлекались к сотрудничеству.

В 1960 году, когда я еще был начальником отдела в Центре, два молодых американца, Уильям Мартин и Вернон Митчелл, добровольно связались с советской разведкой и передали ей секретные сведения о тайной подрывной деятельности одной из Важных спецслужб США против Советского Союза. В то время Митчеллу исполнился 31 год, а Мартин был моложе. Оба они выросли в хороших обеспеченных семьях. В школе отлично учились и проявляли склонность к математике. Затем продолжали свое образование в университетах: Мартин в штате Вашингтон, а Митчелл в Калифорнии. Когда подошло время, они пошли служить в военно-морской флот. Учитывая, что оба увлекались математикой, их зачислили на службу в военно-морские базы по перехвату и раскрытию секретных шифрованных передач в СССР и КНР. Мартин вначале служил на Аляске, а затем его перевели на особо секретную базу в Японии, где он впервые встретился с Верноном Митчеллом. Они стали друзьями. После окончания службы в ВМС парни продолжали учебу в высших учебных заведениях, а закончив их, летом 1957 г. поступили в Агентство национальной безопасности (АНБ). Их быстро приняли, так как они были отличными математиками и уже имели допуск к работе с документами высшей секретности. Политикой друзья никогда не увлекались.

АНБ — одна из самых важных и дорогостоящих разведслужб США. Оно входит в состав Пентагона. В 1990 году только в научно-исследовательском центре АНБ, расположенном в форте Мид, в 40 км от Вашингтона, работало более 13 000 сотрудников. На многочисленных станциях и пунктах перехвата, рассеянных по всем частям света, занято около 130 000 человек. Ежегодные ассигнования агентству составляют около 15 миллиардов долларов. Оно оснащено новейшей техникой.

Мартин и Митчелл из идейных соображений решили сообщить Москве сведения о подрывной деятельности Пентагона.

Мартин и Митчелл установили в начале 1960 г. контакт с представителем советской разведки. Вкратце рассказали о своей работе и разведывательной деятельности АНБ. На двух встречах, проведенных в окрестностях Вашингтона, кроме переданной информации, они заявили и о своей желании выехать на жительство в Советский Союз и там в спокойной обстановке подробно информировать, что им известно об агентстве. Они также просили предоставить им возможность объяснить мировой общественности, и особенно соотечественникам, причины, побудившие их покинуть Соединенные Штаты.

Руководство советской разведки согласилось с пожеланиями Мартина и Митчелла. Был разработан план, по которому они во время своего летнего отпуска выехали в Мексику, а оттуда без задержки направились в Советский Союз по заранее подготовленному маршруту. Перед тем, как покинуть США в конце июля 1960 г., Мартин и Митчелл оставили в арендованном ящике для хранения ценностей в городском банке города Лаурел заявление. На конверте, в который был вложен этот документ, они написали, чтобы их заявление было опубликовано, так как они хотели объяснить американскому народу, почему решили просить Советский Союз предоставить им политическое убежище. В начале августа служба безопасности АНБ вскрыла ящик в банке. Однако руководство Пентагона не опубликовало письмо, а лишь сообщило, что два сотрудника АНБ не возвратились на работу после отпуска; предполагается, что они выехали за «железный занавес». 6 сентября 1960 г. в Москве МИД СССР устроил пресс-конференцию для советских и иностранных корреспондентов. В своем заявлении для печати Мартин и Митчелл прежде всего отметили: «Американские власти не выполнили нашего пожелания о предании гласности оставленного нами письмо. Мы можем объяснить это только тем, что правительство не желает, чтобы некоторые аспекты его политики стали известны американскому народу».

Мартин и Митчелл сообщили, что в 50-е году американские разведывательные самолеты часто совершали облеты границ СССР для сбора информации о секретных советских военных объектах. В частности, они подробно рассказывали о том, что в сентябре 1958 г. американский самолет «С-130» пересек советскую границу из Турции и вторгся в Армению. Обратно он не возвратился. Правительство США, как обычно в таких случаях, выступило с «маскировочным» заявлением о том, что этот самолет будто бы собирал «научную информацию» и пересек границу случайно. В действительности на борту самолета С-130 находилась комплексная команда специалистов АНБ по электронике и технические средства для перехвата на близком расстоянии сигналов советских радиолокационных станций. Советско-турецкая граница была нарушена преднамеренно, что, по мнению выступающих, могло явиться причиной военного конфликта.

Агентство национальной безопасности добилось определенных успехов в раскрытии шифровальных систем других стран. В 1960 г. АНБ успешно читало шифрованную переписку более 50 стран, включая союзников, что значительно облегчало США ведение переговоров по политическим, экономическим, военным и другим вопросам. Мартин перечислил страны, шифры которых читало АНБ: Италия, Турция, Франция, Югославия, Египет, Индонезия, Уругвай.

Сообщение о выступлении Мартина и Митчелла на пресс-конференции в Москве, как пишет Джеймс Бамфор в книге «Дворец головоломок», привело сотрудников АНБ в состояние паники. Палата представителей и сенат конгресса США совместно с Пентагоном начали расследование деятельности АНБ, которое продолжалось три месяца.

Мартин и Митчелл подробно рассказали нашим специалистам о содержании работы каждого из многочисленных подразделений АНБ. Сообщили, что американцам удалось прочитать некоторую нашу шифрованную переписку, передававшуюся по радио. Американцы также добились некоторых успехов в частичной расшифровке некоторых телеграмм советской разведки, посланных в военное время из Нью-Йорка и Вашингтона в Москву. АНБ смогло это сделать лишь потому, что эти телеграммы были зашифрованы с нарушением принятой методики. Это дало возможность нашим специалистам «устранить имеющиеся недостатки» в шифросистемах. В целом информация, переданная этими американцами, представляла большую ценность для обеспечения безопасности СССР.

Известно, что некоторые лица за рубежом, имеющие доступ к государственным секретам, в силу определенных обстоятельств и личных качеств, изъявляют готовность передавать за деньги доступные им важные материалы иностранным разведкам. По вполне понятным причинам они продавали доступные им секреты, главным образом, нашей разведке. Впрочем, метод вербовки агентуры на материальной основе применяется всеми без исключения разведками.

Центральное разведывательное управление США, например, в 1960 годы имело специальное подразделение на Уолл-стрит в Нью-Йорке, где расположены правления главных американских банков. Сотрудники этого подразделения специализируются на вербовке высокопоставленных государственных, политических и иных деятелей различных стран, которые прибывают в США для получения займов. С иностранными представителями, ведущими переговоры с американскими банкирами, агенты ЦРУ устанавливают контакты. И если они согласятся передавать разведке Вашингтона секретную информацию о внешней и внутренней политике своих государств и выполнять некоторые другие задания, то получат займы на выгодных условиях, а лично для себя крупное вознаграждение от разведки. Солидная мзда нередко всесильна. Иностранец соглашается сотрудничать с ЦРУ, ибо, кроме очевидной материальной выгоды — большого вознаграждения, иногда исчисляемого сотнями тысяч, а то и миллионами долларов в год, у него есть и моральный стимул. Получив заем, он успешно продвигается по службе и делает карьеру на родине.

По сравнению с ЦРУ советская разведка не располагала огромными средствами и поэтому обычно вербовала «мелкую рыбешку».

Тем не менее иногда бывали исключения. Как правило, мы старались вербовать в США такую «мелкую рыбешку», которая хотя и не занимает высокие должности, но работает на технических должностях и имеет доступ к ценным секретным материалам. Эти люди получают скромную зарплату. Некоторые из них иногда испытывают острую нужду в средствах, чтобы оплатить срочную хирургическую операцию жене, детям, родителям, рассчитаться с займом, построить дом, купить новую автомашину и тому подобное. Для установления контактов с такими лицами резидентуры применяют особые методы. Но, бывает, используют и неожиданные ситуации. Не зря в разведке очень уважают «его величество случай».

Однажды в субботу сотрудник резидентуры Бухаров поехал на автомашине за город, чтобы привезти домой жену и сына, отдыхавших на озере. Недалеко от важного военного объекта, известного нам, он посадил в машину «голосовавшего» американского сержанта, назовем его «Крис». Между ними возник следующий разговор.

Бухаров: Вы служите на этом военном объекте?

«Крис»: Да, там много секретов, но мне платят мало денег.

Бухаров (не долго раздумывая, вроде бы в шутку): А вот у меня есть деньги, но нет секретов.

«Крис» (бросив изучающих взгляд на собеседника): Давайте заключим сделку. Я вам секреты, а вы мне деньги.

Бухаров решил более основательно разобраться, что из себя представляет сержант. Сославшись на то, что ему очень хочется пить, разведчик пригласил сержанта на кружку пива. «Крис» согласился. Они заехали в придорожный бар, заказали выпивку и закуски. Из разговора выяснилось, что отец сержанта — шахтер в Вирджинии, что у него большая семья, живут они бедновато. Его сослуживцы из зажиточных семей регулярно получают помощь от родителей; Служат у них на базе и сынки богачей, у которых есть автомашины, стоящие рядом с объектом. В субботу военнослужащим, кроме дежурных, предоставляется увольнение. У кого есть деньги, те встречаются с девушками, ходят в рестораны, танцуют, гуляют. Богачи на своих автомашинах уезжают кутить подальше. А такие, как «Крис», ходят как неприкаянные: денег нет. Он иногда немного подрабатывает на бензоколонках или в соседних лавочках.

Все, что поведал «Крис» о положении простых военнослужащих, Бухаров знал и до этого, но посочувствовал сержанту, повторив банальную истину, что плохо быть бедным или больным, а лучше быть здоровым и богатым. Затем, задав «Крису» несколько безобидных вопросов, выяснил, что тот служит в службе безопасности объекта и занимается вопросами охраны и учета секретных документов. И что часто на базе уничтожают устаревшие секретные документы, а также лишние экземпляры действующих наставлений по ракетам земля-воздух и по различным электронным системам управления.

Возвратившись к предложению «Криса» об «обмене секретов на деньги», Бухаров высказал сомнение в небезопасности такой сделки. Сержант, однако, на сей раз совершенно серьезно подтвердил, что он легко может вынести с базы якобы уничтоженный им экземпляр секретного наставления на дне сумки. При этом сказал, что сотни военнослужащих в субботу выходят с сумками, и охранники, многие из которых его друзья, содержимое не проверяют. Поэтому он уверен в благополучном исходе сделки.

У Бухарова создалось убеждение, что «Крис» не «подстава», что он идет на сделку ради того, чтобы подзаработать. И они договорились, в какой день Бухаров подхватит «голосующего» на дороге «Криса» с сумкой в определенном месте.

На «Криса» никаких негативных сведений Центр не имел.

Я высоко ценил Бухарова как серьезного, способного разведчика и одобрил план его решительных действий. Тем не менее в ходе намеченной операции резидентура провела дополнительные мероприятия, чтобы выявить, не будет ли за Бухаровым наружного наблюдения и не последуют ли за ним слежка после того, как в его машину сядет «Крис». О результатах этих дополнительных проверок мы сообщили Бухарову перед встречей — «все чисто». Операция завершилась успешно. За полученное секретное наставление Бухаров выдал «Крису» 300 долларов. Когда через несколько минут сержант вышел из машины, за ним последовал Бухаров. Он назначил «Крису» встречу через четыре недели в другом мести и просил прийти на нее без секретных материалов.

На второй и последующих встречах Бухаров постепенно научил «Криса» соблюдать конспирацию на работе и в быту, выявлять слежку.

Секретное наставление по ракетам земля-воздух получило высокую оценку Центра. Через год, по рекомендации Бухарова, агент поступил на курсы усовершенствования военной контрразведки, и со временем он должен был стать очень ценным источником.

Итак, Бухаров пошел на разумный риск, проявил инициативу и самостоятельность оперативного мышления, быстро и правильно оценил качества кандидата на вербовку. И «Крис» стал успешно сотрудничать с нами.

Глава XV

Карибский ракетно-ядерный кризис

Президент Соединенных Штатов Джон Кеннеди подхватил эстафету у Эйзенхауэра. Он вынашивал планы вторжения на Кубу и свержения правительства Фиделя Кастро. С 17 марта 1961 г. Джон Кеннеди приказал собрать и подготовить для вторжения дивизию из кубинских эмигрантов, сформировать политическую коалицию из различных эмигрантских групп, чтобы она возглавила после свержения режима Кастро правительство Кубы. Подготовить и выполнить этот замысел поручалось ЦРУ.

Центр в 1960 году обязал нашу резидентуру поставлять достоверную секретную информацию, раскрывающую тайные агрессивные планы Вашингтона в отношении Кубы. С этой целью наши разведчики приобретали связи среди дипломатов и журналистов стран Латинской Америки, а также в различных общественных, коммерческих, научных, культурных и других организациях, занимающихся латиноамериканскими проблемами. Нам удалось приобрести источники, которые передавали секретные данные о деятельности Организации американских государств (ОАГ), об имеющихся у США планах свержения кубинского правительства, о ходе подготовки вторжения в Никарагуа. Нам сообщили даже точную дату высадки наемников на Кубу. Однако позднее я узнал, что кубинская разведка имела более солидные источники, от которых поступали подробные сведения о подготавливаемой Вашингтоном агрессии.

Окончательно план вторжения на Кубу рассматривался на совещании под председательством Джона Кеннеди в начале апреля 1961 г. В целях конспирации это совещание проводилось в здании госдепартамента. Руководители ЦРУ заверили президента и участников совещания, что на Кубе уже подготовлено свыше двух с половиной тысяч вооруженных противников режима Кастро и что, как только на остров высадится бригада вторжения, на помощь им придет по меньшей мере четверть населения Кубы. Министр обороны Роберт Макнамара и начальники штабов вооруженных сил поддержали ЦРУ. После этого президент Кеннеди утвердил план вторжения. Однако 17–19 апреля 1961 г. операция закончилась полной катастрофой. Все интервенты погибли или попала в плен.

Но Кеннеди не успокоился. Он жаждал реванша. По его указанию ЦРУ и Пентагон начали готовить новый план ликвидации режима Кастро, включавший экономическую блокаду, подготовку воинских формирований для вторжения из числа наемников, проведение разведывательно-диверсионных акций и организацию покушения на лидеров кубинской революции.

Кеннеди назначил своего брата Роберта, министра юстиции, «неофициальным президентским куратором тайных операций ЦРУ». Он санкционировал операцию против Кубы под кодовым названием «Мангуста», возложив ответственность за ее проведение на генерала Э. Лэнсдейла.

Во Флориде создали два оперативных подразделения ЦРУ, насчитывавших более 700 кадровых сотрудников, которые осуществляли подрывные акции против Кубы. Направляемые на остров разведывательно-диверсионные группы из кубинских эмигрантов уничтожали урожай сахарного тростника, распространяли эпидемические болезни, терроризировали население, создавали подпольные вооруженные банды, вербовали агентуру.

Ранней весной 1962 г. в консульский отдел советского посольства пришли два рыбака из самой южной части Флориды, положили на стол подробную карту района моря между Кубой и Флоридой и рассказали, что американские рыбаки часто ловят рыбу вблизи кубинского побережья. Некоторых из них ЦРУ использует, чтобы перевозить на Кубу группы из двух-трех контрреволюционеров, оружие, взрывчатку и различные технические средства. Груз находится в водонепроницаемой упаковке и закапывается в землю недалеко от места высадки. Такие операции проходят в ночное время. Иногда группы бандитов углубляются на территорию острова, а иной раз возвращаются во Флориду. ЦРУ хорошо платит рыбакам за ночные операции.

На карте были помечены маршруты, по которым из Флориды доставляются люди и оружие, а также места их высадки на Кубе. Рыбаки отметили, что в последнее время интенсивность ночных акций ЦРУ значительно усилилась. По их мнению, США готовят новую попытку свергнуть правительство Кастро. «Нам стыдно, что такая богатая и сильная страна, как Соединенные Штаты, где много говорят о свободе и демократии, делает все возможное, чтобы задушить и подчинить маленькую Кубу, не дает кубинцам жить как они хотят. Это позор Америки», — к таким итогам пришли рыбаки.

Рыбаки просили переслать эту карту кубинскому правительству, что мы и сделали.

Одновременно с согласия Центра, чтобы приостановить массовую заброску на Кубу бандитов и оружия, резидентура через свои каналы довела до сведения влиятельного правительственного ведомства США, у которого были натянутые отношения с ЦРУ, что контрразведка Кастро контролирует маршруты заброски на остров людей и оружия американской разведкой. Оружие и техника попадают в руки кастровцев и будет использована против Соединенных Штатов. Мы организовали также «утечку» информации о том, что кубинская контрразведка якобы перевербовала нескольких заброшенных на Кубу контрреволюционеров и теперь ведет игру с ЦРУ, пытаясь получить как можно больше оружия и денег.

Дезинформационная операция имела успех. Позднее нам стало известно, что ЦРУ значительно сократило переброску своей агентуры и оружия на Кубу.

1. США усиливают подрывную деятельность против Кубы.

Но США все же готовились к новому вторжению на остров, чтобы свергнуть режим Кастро.

Поэтому Советский Союз стал оказывать массированную экономическую и военную помощь Кубе, в том числе и ракетной техникой.

Американская разведка вела непрерывное наблюдение за всеми поставками на остров, особенно из СССР. 14 октября 1962 г. разведывательный самолет У-2 зафиксировал строительство на Кубе пусковых ракетных установок, которые, по заключению американских специалистов, могли в случае вторжения на остров нанести ответный ракетно-ядерный удар по многим центрам восточного побережья США, включая Вашингтон и Нью-Йорк. Реакция Белого Дома оказалась незамедлительной. Президент немедленно создал Исполнительный комитет Совета национальной безопасности (СНБ), в состав которого вошли вице-президент Джонсон, госсекретарь Д. Раск, министр обороны Р. Макнамара, министр юстиции Р. Кеннеди, директор ЦРУ Д. Маккоун, председатель объединенного комитета начальников штабов М. Тейлор, несколько ответственных сотрудников СНБ и специалистов по СССР. Комитет должен был в срочном порядке выработать мероприятия по устранению ракетной угрозы со стороны Кубы. Были приняты строжайшие меры по предотвращению утечки информации. Чтобы не привлечь внимания журналистов, заседания исполкома проводились в различных местах: в Белом Доме, в расположенных по соседству правительственных зданиях, в госдепартаменте.

Первое заседание исполкома президент Кеннеди провел 16 октября в Белом доме. Тон задавали военные и представители ЦРУ, призывавшие подвергнуть Кубу массированной бомбардировке, затем провести вторжение на остров и свергнуть правительство Кастро. Их поддержали помощник президента по национальной безопасности М. Банди, министр финансов Д. Диллон, бывший госсекретарь Д. Ачесон.

Первым против предложения военных выступил Макнамара. Он заявил:

— Бомбардировка ракетных установок приведет к гибели находящихся там советских специалистов. Это, несомненно, вызовет ответные меры Москвы. В этом случае США могут потерять контроль над ситуацией и тогда эскалация конфликта приведет к войне.

Макнамара также считал, что в результате бомбардировок могут быть уничтожены не все советские ракеты и что уцелевшие немедленно будут выпущены по городам США.

На очередном заседании Макнамару поддержал Роберт Кеннеди:

— Хочу напомнить о событиях в Перл-Харборе и выступаю против воздушного налета на небольшой остров Кубу. Мир никогда не простит США содеянного, да и сам американский народ всегда будут мучать угрызения совести. Нужно опомниться, господа!

К 19 октября большинство членов исполкома согласились с предложением о введении морской блокады. Однако военные подчеркивали, что это лишь первый шаг, за которым должна последовать бомбардировка острова и вторжение.

Исполком ежедневно по много часов заседал, пытаясь найти ответ на вопрос — как поступить дальше? Но президент часто отсутствовал. Был канун промежуточных выборов, и Кеннеди вылетал в разные штаты, где выступал на собраниях демократической партии. 17 октября он был в штате Коннектикут, 19 — в Кливленде, а на следующий день прибыл в Чикаго.

18 октября вечером президент принял в Белом доме министра иностранных дел СССР А. А. Громыко, прибывшего в США для участия в Генеральной ассамблее ООН. Как писал Р. Кеннеди в книге «13 дней», Громыко дважды сказал президенту, что СССР поставляет на Кубу исключительно оборонительное вооружение, которое не представляет никакой угрозы для США.

Пока хозяина Белого дома не было в Вашингтоне, Пентагон стянул на близлежащие к Кубе базы военно-морские силы, морскую пехоту, 18-й парашютный корпус и другие части, необходимые для вторжения. Всего около 100 000 человек.

Верхи подготовились к военному положению в стране. Белый дом, Пентагон и другие важные правительственные учреждения получили инструкции о возможном переезде в ближайшие дни в подземные убежища. Семьи высокопоставленных правительственных чиновников планировалось депортировать в отдаленные районы страны. Готовилось введение военной цензуры.

20 октября рано утром в разговоре по телефону Роберт Кеннеди проинформировал президента, что, согласно новым данным фоторазведки, советские и кубинские специалисты в спешном порядке ведут строительство нескольких пусковых ракетных установок и что президенту необходимо возвратиться в столицу.

В полдень того же дня от Джона Кеннеди к пресс-секретарю Пьеру Сэллинджеру поступила записка: «У президента воспаление верхних дыхательных путей. Температура 99,2 градуса (по Фаренгейту — А. Ф.). Доктор рекомендовал возвратиться в Вашингтон». Сэллинджер объявил об этом журналистам.

В тот же день Кеннеди возвратился в Вашингтон. На его усмотрение были представлены следующие альтернативные решения:

— вторжение на Кубу;

— уничтожение ракетных установок бомбардировкой с воздуха;

— блокада острова;

— ведение секретных переговоров с Хрущевым по дипломатическим каналам;

— обсуждение проблемы в ООН.

Исполком рекомендовал президенту принять третий вариант — установить блокаду Кубы.

2. Кеннеди объявляет военную блокаду Кубы.

Первые сведения о кризисе резидентура получила в полдень, в воскресение 21 октября от советского корреспондента, который сообщил мне, что многие американские журналисты с утра собрались у Белого дома, где под председательством президента заседает кабинет вместе с руководством Пентагона.

Я попросил его встретиться с американскими газетчикам и попытаться узнать, какие именно вопросы там обсуждают. Направил в Центр короткую телеграмму о чрезвычайных заседаниях.

На совещании у посла А. Ф. Добрынина военный атташе сообщил, что в вооруженных силах на юге США объявлена высшая степень боевой готовности. Ни посол, ни военный атташе информацией о сосредоточении советских ракет «земля-земля» на Кубе не располагали. Американская пресса, телевидение и радио по указанию Белого дома никаких сведений о надвигающемся конфликте и заседаниях исполкома не сообщали.

22 октября все сотрудники советского посольства занялись сбором информации относительно секретных совещаний в Белом доме.

В тот же день меня пригласил на завтрак Джон Скали, с которым я регулярно встречался в течение почти полутора лет. Он был в то время известным внешнеполитическим обозревателем телевизионного центра Эй-Би-Си, раз в неделю вел программу «Вопросы и ответы», в которой выступали министры, члены конгресса, известные политические деятели. Программа пользовалась популярностью.

Скали родился в Бостоне и был лично знаком с кланом Кеннеди, включая президента. Очень хорошие отношения сложились у него с госсекретарем Раском, которого он часто сопровождал в зарубежных поездках.

Беседуя со Скали, я узнавал многое о привычках, нравах и жизни американцев. От него мне удавалось иногда получать полезную несекретную информацию. Со своей стороны, я прояснял ему политику Москвы. Отношения у нас сложились хорошие, мы называли друг друга по именам. Я все равно соблюдал осторожность, подозревая, что о встречах со мной он докладывает в госдепартамент или ЦРУ.

В тот день мы встретились в ресторане «Оксидентал». Скали выглядел взволнованным. Без предисловий он начал обвинять Хрущева в агрессивной политике, говоря, что тот во время венской встречи пытался путем диктата навязать Кеннеди свою позицию по Западному Берлину, а теперь угрожает США ракетным обстрелом с Кубы. Я перевел разговор на внешнюю политику Вашингтона. Напомнил, что его страна пытается окружить СССР сетью военных баз, сколачивает антисоветские военные блоки. Упомянул о полетах самолетов У-2 над территорией Советского Союза, попытках Эйзенхауэра и Кеннеди свергнуть правительство Кастро. Так что, подытожил я, инициатором гонки вооружении и агрессивных действий являются США. СССР же приходится принимать оборонительные контрмеры.

Мы оба разнервничались, Скали куда-то явно торопился. На прощание он сказал, что в семь вечера президент Кеннеди выступит с важным обращением к американскому народу, в котором сообщит, какие меры приняты правительством против Советского Союза и Кубы.

Вечером вся Америка собралась у телевизоров. Кеннеди обвинил Москву в агрессивной политике, сказал, что Куба стала форпостом СССР в Западном полушарии, сообщил, что на острове устанавливаются советские ракеты, способные нанести ядерные удары по Вашингтону, Нью-Йорку, Мексике, Панамскому каналу, эти ракеты угрожают безопасности не только США, но и Южной Америке…

Президент объявил: для того, чтобы прекратить наращивание на Кубе советского ракетно-ядерного потенциала, объявлен строгий морской карантин, то есть блокада острова; что уже отдан приказ военно-морским силам США останавливать все суда, направляющиеся на Кубу, и досматривать их, а в случае обнаружения оружия отправлять их обратно; что приводятся в состояние боевой готовности вооруженные силы Соединенных Штатов. Он сообщил также, что США внесли в Совет Безопасности ООН резолюцию, требующую, чтобы СССР демонтировал пусковые установки ракет среднего радиуса и вывез их с Кубы. Кеннеди подчеркнул, что блокада — всего лишь первый шаг и что он отдал распоряжение Пентагону проводить дальнейшие военные приготовления.

В соответствии с этим распоряжением министр обороны начал готовить армию для вторжения на Кубу — 250 000 военнослужащих сухопутных войск, 90 000 морских пехотинцев и десантников, авиационная группировка, способная произвести 2 000 самолето-вылетов в один день для удара по различным объектам на острове. Все эти силы срочно перебрасывались в юго-восточные районы США. Туда же стягивалось свыше 100 кораблей для проведения десантных операций. По подсчетам Пентагона, потери войск США могли превысить 25 000 человек.

Американские средства массовой информации начали массированную кампанию против Советского Союза и Кубы. В частности они сообщали, что на пути к Кубе находятся 25 советских торговых судов и что 90 кораблей ВМС США встретят их в открытом океане. Несколько раз в день сообщалось о сближении судов. Распространялись сенсационные слухи о том, что у кубинского побережья обнаружены советские подводные лодки и что президент приказал внимательно следить за ними и принять меры для охраны американских авианосцев, в частности, атомного авианосца «Эссекс», и других кораблей. За советскими субмаринами охотились миноносцы, самолеты и вертолеты, которые по первому приказу могли сбросить на них глубинные бомбы.

Вокруг Кубы Вашингтон образовал кольцо, которое составили 25 эсминцев, 2 крейсера, несколько авианосцев и подводных лодок и большое число вспомогательных судов. Самолеты У-2 вели непрерывную фоторазведку кубинской территории. Фотоснимки показывали, что строительство установок для запуска ракет ведется круглосуточно, и они скоро начнут действовать. Как стало известно позднее, в это время на Кубе уже находились 42 советские ракеты с ядерными боеголовками.

Особую информационную роль сыграла фоторазведка, благодаря которой стало известно о военных приготовлениях на Кубе. В связи с этим было решено, что, если кубинцы собьют У-2, остров немедленно подвергнется бомбардировке.

Кубинцы серьезно готовились к отражению американской агрессии. Видный кубинский политический деятель X. Рискет сообщил, что, кроме вооруженных сил, к отражению американской агрессии готовился миллион добровольцев. Кроме того, командиры советских частей на Кубе заявили, что находящиеся там 40 000 советских военнослужащих примут участие в защите острова.

С каждым днем обстановка вокруг Кубы все больше осложнялась. На юго-востоке США в воздухе круглосуточно дежурили стратегические бомбардировщики Б-52 с ядерным оружием на борту. Как только один из них приземлялся для заправки, другой немедленно поднимался в воздух.

Некоторые американцы, опасаясь ядерной войны, уезжали в глубь страны. Многие из них ежедневно ходили молиться в церковь, чтобы не началась война. И конечно, все запаслись продуктами.

Когда советские торговые суда приблизились к линии морской блокады, одни из них остановились, а другие развернулись и направились обратно в советские порты. Американские средства массовой информации истолковали это как признание советской стороной слабости своей позиции, раздались газетно-телевизионные вопли: «Хрущев и СССР — дрогнули!». «Хрущев и СССР — начали отступать!».

С 21 октября в посольстве СССР персонал работал круглосуточно. Сотрудники резидентуры каждую ночь объезжали здания Белого дома, Пентагона, Госдепартамента, ФБР и ЦРУ и фиксировали: в окнах не гаснет свет, на стоянках много служебных автомобилей — значит, лихорадочная деятельность в верхних эшелонах власти продолжается. На случай возможного нападения на посольство мы усилили охрану, врезали дополнительные замки в двери, установили запоры на всех этажах, проверили сигнализацию и средства уничтожения секретных документов.

Каждый день Хрущев и Кеннеди обменивались посланиями. Телеграфные линии связи между Москвой и Вашингтоном были загружены до предела. Так как зашифровка и расшифровка посланий занимали много времени, главы правительств США и СССР стали вести переписку открытым текстом.

Военная истерия накалила атмосферу до такой степени, что хватило бы какого-нибудь пустячного инцидента на море или в воздухе, как могли начаться военные действия с непредсказуемыми последствиями.

В Исполнительном комитете СНВ отчетливо понимали: когда закончится монтаж ракетных установок на Кубе и угроза обстрела американских городов ядерными зарядами станет реальной, позиции СССР значительно усилятся. Поэтому перед Белым домом встала неотложная задача — не допустить ввод в действие ракетных баз. Многие члены исполкома настаивали на немедленном вторжении на остров. Но президент Кеннеди продолжал искать решение конфликта мирными средствами. Времени для этого у него оставалось все меньше и меньше. К тому же некоторые лица в его окружении считали, что Кремль умышленно затягивает ответы на послания главы администрации Вашингтона, чтобы выиграть время для окончания монтажа ракетных установок под боком у США.

3. Мои встречи с Джоном Скали 26 октября.

Ситуация с каждым часом становилась все более взрывоопасной. Утром в пятницу, 26 октября, я пригласил Джона Скали на ленч в ресторан «Оксидентал» в надежде получить от него полезную информацию.

В книге «Опасность и выживание» Макджордж Банди пишет, что о предстоящей встрече со мной 26 октября Скали доложил Дину Раску, а тот, в свою очередь, президенту. Президент велел сообщить Фомину:

— Время не терпит. Кремль должен срочно сделать заявление о своем согласии без каких-либо условий вывезти свои ракеты с Кубы.

Память моя до сих пор сохранила во всех деталях ту встречу со Скали в ресторане «Оксидентал». Как только мы сели, он, потирая руки и с улыбкой глядя на меня, спросил:

— Как самочувствие Хрущева?

— Это мне неизвестно. Я лично не знаком с Хрущевым. Да и находится он сейчас далеко от меня, — ответил я.

А затем съязвил:

— Это вы на короткой ноге с президентом Кеннеди и много знаете, что происходит в Белом Доме.

Скали ухмыльнулся, а потом посетовал:

— Хрущев видимо, считает Кеннеди молодым, неопытным государственным деятелем. Но Хрущев глубоко заблуждается, в чем скоро убедится.

И он перескочил на другую тему:

— Члены Исполком все более решительно склоняются к тому, чтобы принять предложение военных, а они настаивают на безотлагательном вторжении на Кубу. Пентагон заверяет президента, что, в случае его согласия, они в 48 часов покончат с советскими ракетами и режимом Кастро.

— Во-первых, — ответил я, — насколько мне известно, советское руководство считает Кеннеди способным и дальновидным государственным деятелем. Думаю, что он разумный человек и остановит воинственных генералов и адмиралов, собирающихся втянуть его в величайшую авантюру, чреватую катастрофическими последствиями. Во-вторых, кубинский народ будет защищать свою свободу не на жизнь, а на смерть. В-третьих, президент должен отдавать себе ясный отчет, что вторжение на Кубу равносильно предоставлению Хрущеву свободы действия. Советский Союз может нанести ответный удар по уязвимому месту в другом районе мира, имеющему важное военно-политическое значение для Вашингтона.

Скали, видимо, не ожидал такого ответа. Он долго смотрел мне в глаза, а потом спросил:

— Ты думаешь, Александр, это будет Западный Берлин?

— Как ответная мера, это вполне возможно, — сказал я.

— США и союзные войска будут упорно защищать Западный Берлин, — парировал мой собеседник.

— Знаешь, Джон, когда в бой идет тысячная лавина советских танков, а с воздуха на бреющем полете атакуют самолеты-штурмовики, то они все сметут на своем пути. Кроме того, войска ГДР поддержат наступательные действия советских дивизий. Я думаю, что им вряд ли потребуется более 24 часов, чтобы сломить сопротивление американских, английских, французских гарнизонов и захватить Западный Берлин.

Через несколько лет, уже в Москве, я однажды беседовал о Карибском кризисе с моим хорошим знакомым, генерал-майором П. И. Васильевым, долгое время занимавшим должность заместителя начальника аппарата КГБ в ГДР. Я спросил его, как быстро войска СССР и ГДР могли бы занять Западный Берлин в октябре 1962 г. Чтобы не быть голословным, он сослался на секретный план, о котором знали лишь несколько высших советских и восточногерманских начальников, согласно которому войска СССР и ГДР должны были занять Западный Берлин за 6–8 часов.

На этом наша полемика закончилась. Молча мы допили остывший кофе, обдумывая сложившуюся ситуацию. Затем Скали спросил:

— Выходит, война с ее непредсказуемыми последствиями не так уж далека. Что же может стать ее причиной?

— Взаимный страх, — ответил я, — Куба опасается вторжения американцев. А США — ракетного обстрела с Кубы.

На этой ноте мы расстались. Я пошел докладывать содержание беседы послу, а Скали отправился в Белый дом.

Здесь я должен сказать, что никто не уполномочивал меня говорить Скали о возможном захвате Западного Берлина, как ответной мере СССР на вторжение американцев на Кубу. Я действовал на собственный страх и риск, не думал о последствиях, ибо был убежден, проанализировав создавшуюся ситуацию, что дела развернутся именно таким образом. Теперь же, задним числом, мне совершенно ясно: да, я рисковал, но не ошибся.

Чего я не ожидал, так это того, что мои слова будут быстро доведены до сведения хозяина Белого Дома и что через два-три часа Кеннеди передаст через Скали компромиссное предложение об урегулировании Карибского кризиса.

В четыре часа дня Добрынин возвратился из города и я немедленно доложил ему о беседе со Скали. Вдруг вошел его помощник Олег Соколов и сообщил, что меня срочно к телефону просит Скали. Когда я взял трубку, он попросил немедленно встретиться с ним. Посол сказал: «Давай иди. Разговор продолжим, когда возвратишься».

Через десять минут мы уже сидели в кафе отеля «Статлер», которое находилось между посольством и Белым домом. Не теряя времени, Скали заявил, что по поручению «высочайшей власти» он передает следующие условия решения Карибского кризиса:

— СССР демонтирует и вывозит с Кубы ракетные установки под контролем ООН;

— США снимают блокаду;

— США публично берут на себя обязательство не вторгаться на Кубу.

Скали добавил, что такое соглашение может быть оформлено в рамках ООН.

Я быстро записал и прочитал Скали все, что он мне сказал. Он подтвердил — правильно. Затем я попросил Джона уточнить, что означает термин «высочайшая власть»? Чеканя каждое слово, собеседник произнес:

— Джон Фицджеральд Кеннеди — президент Соединенных Штатов Америки.

Я заверил Скали, что немедленно доложу, об этом предложении послу, и оно, надеюсь, будет немедленно послано в Москву. В то же время я обратил внимание моего собеседника на то, что предлагаемые условия не совсем равнозначны. Если вывоз ракет с Кубы производится под контролем ООН, то под наблюдением ООН должен быть произведен и вывод американских войск, стянутых в юго-восточные районы США для вторжения на остров. Скали заметил, что время — самый существенный фактор в разрешении конфликта. Военные продолжают наступать на президента и требуют его согласия на вторжение. Кеннеди же не хочет войти в историю, как второй Тодзио[17], и добивается разрешения кризиса мирным путем.

Я еще раз заверил Скали, что о переданном мне предложении будет немедленно сообщено в Москву.

4. Добрынин не подписывает телеграмму. «Черная суббота»

Однако одно дело обещать, а другое сделать. Быстро у меня не получилось. Я составил подробную телеграмму о двух встречах со Скали и передал послу для отправки в Москву за его подписью. Добрынин минимум три часа изучал проект телеграммы, а потом вызвал меня. Войдя в комнату для переговоров, я увидел сидящих по одну сторону стола советников А. М. Корниенко, А. И. Зинчука, И. К. Колосовского. Корниенко сквозь очки сосредоточенно и серьезно смотрел на меня. Двое других отвели свои взгляды в сторону. Все они молчали. Сидевший ко мне спиной посол встал и подойдя близко ко мне спокойно, извиняющимся тоном сказал: «Я не могу послать такую телеграмму, так как МИД не уполномочивал посольство вести такие переговоры».

Удивившись нерешительности посла, я подписал телеграмму сам и передал шифровальщику для отправки по каналу резидентуры своему шефу, начальнику разведки КГБ генерал-лейтенанту А. М. Сахаровскому.

В это же время крайнего напряжения достигла обстановка в кубинском правительстве. Наш посол в Гаване А. И. Алексеев рассказал, что вечером 26 октября Фидель Кастро пришел в посольство. По предложению Кастро они уединились в бомбоубежище. Кубинский лидер очень нервничал. Он считал, что американцы могут начать бомбардировку военных объектов Кубы. Алексеев и Кастро составили и послали телеграмму Хрущеву. В ней выражалось опасение, что в США в ближайшие часы подвергнут огневому налету ракетные установки.

Утром следующего дня я с большим волнением ждал ответа из Москвы. Решалось: война или мир. Время шло, но Добрынину из Москвы ничего не поступало. Зато мне пришла в 9. 30 утра депеша из Центра: Сахаровский подтвердил, что получил мое сообщение и попросил повторить его по МИДовскому каналу за подписью посла. Я немедленно ответил, что пытался это сделать еще вчера, но Добрынин отказался подписать телеграмму.

Еще накануне утром в пятницу, 26 октября, Кеннеди дал указание государственному секретарю Раску создать временное правительство из числа антикастровских эмигрантов и приступить к разработке срочных мер по установлению гражданской власти на Кубе после высадки американских войск и оккупации страны.

Однако вернемся к субботе. Утром в разгар заседания исполкома в Белом доме президенту доставили сообщение, что над Кубой сбит самолет У-2, а пилот, майор Р. Андерсен погиб. Реакция членов исполкома была почти единодушной: завтра утром американская авиация должна разбомбить все ракетные установки на Кубе. Но президент не давал согласия, медлил… Возможно, он ждал ответа Хрущева на его предложение, переданное через Скали. А ответа из Москвы все не было.

Обстановка на заседаниях исполкома достигла крайнего напряжения. От споров все устали и находились в подавленном состоянии. Впоследствии Р. Кеннеди в книге «13 дней» писал: «И росло ощущение, что вокруг всех нас, вокруг американцев, вокруг всего человечество стягивается петля, из которой высвободиться становится все труднее».

Как я узнал позднее, в такой же тревожной атмосфере с 22 октября работало советское руководство. Все члены Политбюро находились на казарменном положении — безвыездно жили в Кремле.

Вечером 26 октября от Хрущева в адрес Кеннеди поступили два послания. Первое — примирительное, второе — более жесткое. Ответ, подготовленный госдепартаментом на следующих день после полудня президенту не понравился. Он поручил Р. Кеннеди с своему специальному помощнику Т. Соренсену быстро составить другой текст. Через сорок пять минут проект был готов. Ссылаясь на первой послание Хрущева, американская сторона подтверждала, что также желает урегулировать кризис мирным путем. Далее повторялись условия соглашения, которые накануне направил президент Кеннеди через Скали. Кеннеди подписал ответ, который открытым текстом был передан Хрущеву.

В субботу в полдень Скали вновь вызвал меня на встречу. Он довольно резко стал обвинять меня в обмане и коварстве. Утверждал, что я с ним намеренно затягиваю переговоры, якобы для того, чтобы закончить монтаж ракетных установок и собрать новые самолеты «ИЛ-28» на Кубе. Не раз повторял, что своим поведением я-де поставил его в глупое положение перед руководством США.

Как мог, я старался успокоить Скали. Несколько раз объяснял ему, что каналы связи на Москву перегружены, что Хрущев завален срочной информацией из многих стран мира, что я его не обманываю и что посольство ожидает ответа в ближайшие часы. Мне показалось, что удалось охладить Скали и убедить его в искренности моих действий.

Оба мы были расстроены. Скали направился прямо во Белый дом и рассказал Кеннеди и исполкому о содержании нашей беседы.

Некоторые историки утверждают, что в субботу, 27 октября, Р. Кеннеди встречался с Добрыниным. Одни источники утверждают, что их встреча состоялась в советском посольстве, а другие — в кабинете министра юстиции. В действительности же они встречались дважды в этот день. Я был свидетелем их первой встречи в посольстве. По вызову Добрынина около 14. 00 часов я пришел в зал на втором этаже, где он сидел вместе с Р. Кеннеди на диване и о чем-то беседовал. Я приблизился к ним. Посол обратился ко мне за какой-то справкой. Его речь была сбивчивой. Я сразу понял, что меня вызвали не к послу, а к его собеседнику. Р. Кеннеди сидел наклонившись и исподлобья пристально глядел на меня изучающим взглядом. Он пришел в посольство, видимо, для того, чтобы лично посмотреть на советника Фомина и удостовериться, передал ли тот послу известное предложение президента.

Вторая встреча между ними состоялась в тот же день вечером. До четверти восьмого ответа от Хрущева не поступало. Президент поручил брату вновь поговорить с Добрыниным. Встреча состоялась в кабинете Р. Кеннеди. Министр юстиции заявил послу:

— Мы должны получить заверение, что не позже завтрашнего дня ракетные базы будут ликвидированы… Москва должна понять, что если она эти базы не демонтирует, то мы их снесем.

Со своей стороны, Добрынин, действуя в соответствии с последним письмом Хрущева, направленным Кеннеди, настаивал, чтобы США согласились в обмен на вывоз советских ракет с Кубы убрать американские ракеты «Юпитер» из Турции[18]. Эти доводы, построенные на принципе равной безопасности, были весьма убедительны. Роберт Кеннеди, после консультации по телефону с Белым домом, заявил, что президент Кеннеди согласен с этим при условии: во-первых, «Юпитеры» будут убраны через три-пять месяцев, после вывода советских ракет с Кубы и, во-вторых, эта договоренность будет храниться в строгой тайне. И это условие не включат в официальный текст соглашения о ликвидации Карибского кризиса. Роберт Кеннеди объяснил это сложной обстановкой в США и необходимостью проведения соответствующих переговоров с Турцией и другими государствами — членами НАТО.

Поздно вечером министр юстиции встретился еще с советником нашего посольства Г. Большаковым, через которого главы СССР и США иногда обменивались конфиденциальными письмами. В беседе Р. Кеннеди повторил Большакову то, что уже сказал Добрынину. При этом подчеркнул, что если в ближайшие сутки не поступит положительного ответа из Москвы, президент не сможет удержать военных от вторжения на Кубу.

Тот факт, что эмиссары Белого Дома 27 октября настойчиво, целых четыре (!) раза добивались от советского посольства срочного ответа Кремля на предложение президента, свидетельствует о стремлении Джона Кеннеди избегать военного конфликта, решить возникший кризис мирным путем и тем самым избежать гибели тысяч и тысяч людей — американских, советских и кубинских граждан.

5. Кризис разрешается.

Ответ Хрущева пришел в Белый Дом в десять часов утра в воскресенье, 28 октября. Все вздохнули с облегчением.

Предложение Кеннеди и ответ Хрущева о мирном улаживании Карибского кризиса были немедленно направлены Генеральному секретарю ООН У. Тану, который вместе с представителями СССР и США В. Н. Зориным и Эдлаем Стивенсоном должны были оформить официальное соглашение по этому вопросу.

29 октября и 3 ноября Скали приглашал меня на завтрак в шикарные рестораны (как стало известно позднее, он делал это по рекомендации президента. Видимо, мои встречи со Скали Дж. Кеннеди считал важными для разрешения кризиса). Мой собеседник просил меня назвать ресторан, где мы смогли бы отведать изысканные блюда и распить бутылку хорошего вина. Он несколько раз повторил, что «мы заслужили это». Я не возражал, тем более, что расходы несла приглашающая сторона.

В Скали текла итальянская кровь, по характеру он был горячий, экспансивный человек. Он не скрывал своей радости и восторга по поводу того, что наша миссия завершилась так успешно. Не знаю почему, но в понедельник, 29 октября, я не испытывал бурной радости. Возможно, потому, что в течение восьми дней мои мозги, нервная система, сердце работали на максимальных оборотах. И вдруг все кончилось. Тяжелый груз ответственности упал с моих плеч. Я расслабился, меня охватило чувство облегчения, даже какого-то опустошения.

В ресторане Скали прежде всего извинился за то, что накануне обвинял меня в обмане и коварстве. Мы беседовали главным образом о том, как мир был напуган возможностью ракетно-ядерного конфликта. Мой собеседник разошелся и стал живо описывать, какая напряженная атмосфера царила в Белом доме. Мы выпили за мудрость руководителей наших государств, которые в последний момент опомнились и пошли на разумный компромисс. Потом болтали о всякой светской чепухе, шутили, острили. Обсуждали будущее мира. Я подчеркивал, что сейчас наступило такое время, когда Соединенные Штаты, несмотря на свою экономическую и военную мощь, обязаны считаться с мировым общественным мнением, иначе американское правительство восстановит против себя многие государства.

Иногда в Вашингтоне, да и в Москве, раздаются голоса, что во время Карибского кризиса Советский Союз, мол, отступил под нажимом Вашингтона, испугавшись американской военной мощи. По-моему, так говорят зря. Кризис был урегулирован в результате обоюдного разумного компромисса: одна сторона согласилась вывести ракеты с Кубы, другая — убрать их из Турции. Именно так была ликвидирована угроза ядерного столкновения с непредсказуемыми последствиями. Главное, СССР удалось получить от США обязательство, что они не станут вторгаться на Кубу в будущем. Такая договоренность действует до сих пор.

6. «Едва история совершается, она начинает искажаться»

(Оноре де Бальзак).

Как я уже отмечал, сам президент Кеннеди считал мои встречи со Скали важными. После гибели президента многие из его команды опубликовали мемуары о работе в Белом доме. Немало места в них они уделили Карибскому кризису. Роберт Кеннеди, М. Банди, А. Шлезнигер, П. Сэлинжер и другие в своих воспоминаниях описали мои встречи с Джоном Скали в кульминационный день кризиса 26 октября 1962 г. Отмечали, что после этих встреч кризис был быстро разрешен. О Карибском кризисе написаны многие десятки книг и исследований во многих странах. Среди них выделяется книга «На грани войны» видного ученого Джеймса Блайта, имевшего доступ ко многим правительственным документам, в том числе к личным архивам президента Кеннеди и его брата Роберта. Джеймс Блайт также отметил важное значение встречи Фомина-Скали для разрешения Карибского кризиса. А подаренной мне книге Джеймс Блайт написал следующих автограф:

21 января 1989 г.

Александру Фомину — с моими наилучшими пожеланиями. Человеку, с которым я всегда хотел встретиться — личностью, сыгравшей важную роль в величайшем событии нашего времени. Я надеюсь, мы опять встретимся в Москве и у нас будет продолжительный разговор о Карибском кризисе.

Дж. Блайт.

Возвращаясь к событиям, связанным с Карибским кризисом, я часто задавал себе три вопроса и сам же отвечал на них.

Вопрос первый. Почему посол Добрынин не подписал 26 октября 1962 г. телеграмму, содержащую переданные президентом США через Джона Скали условия решения Карибского кризиса?

Мотивировка посла — он, мол, не мог это сделать, потому что МИД не давал полномочий посольству вести такие переговоры — просто несерьезная отговорка. Неужели сотрудники посольства должны лишь формально выполнять указания своего министерства и воздерживаться от инициативы, особенно в кризисные ситуации, когда технические средства, обеспечивающие связь посольства с Москвой, не поспевают за быстро меняющимися событиями?

Я думаю, что если бы Скали передал условия урегулирования конфликта кому-либо из МИДовских сотрудников, то Добрынин немедленно передал депешу по назначению за своей подписью. Мою же телеграмму он не подписал, так как это означало бы, что посольство стояло в стороне от улаживания Карибского кризиса. Кроме того, не исключено, что посол полагал: я не решусь посылать такую важную телеграмму в Центр, и тогда Белый дом будет вынужден обратиться со своими предложениями к нему.

В данном случае Добрынина подвел чересчур шаблонный, узковедомственный подход к жизненно важному вопросу.

Вопрос второй. Почему Белый Дом не передал, в рамках принятой практики, условия разрешения Карибского кризиса через посла?

Полагаю, что президент Кеннеди не хотел этого делать, так как в то время он неприязненно относился к Добрынину и Громыко. Дело в том, что накануне кризисной ситуации советский министр иностранных дел заверял хозяина Белого дома, Что СССР поставляет на Кубу только мирную технику, не представляющую никакой угрозы безопасности США. И что вообще Советский Союз не будет предпринимать никаких внешнеполитических шагов, которые бы осложнили советско-американские отношения накануне промежуточных выборов в Соединенных Штатах. Советский посол, естественно, вторил своему министру. После того как в Белом Доме получили документальные данные о советских ракетах на Кубе, заявление Громыко и Добрынина были расценены как преднамеренная ложь.

Об этом много писала американская пресса. Во время дискуссии за «круглым столом» в январе 1989 г. в Москве М. Банди и Т. Соренсен открыто обвинили Громыко и Добрынина в том, что они поставляли президенту Кеннеди ложные сведения.

Факт неприязненного отношения президента Дж. Кеннеди к советскому послу подтверждал сам Добрынин. В статье о Карибском кризисе, опубликованной в ноябрьском номере журнала «Международная жизнь» за 1962 год он пишет: «…сразу после Кубинского кризиса в Белом доме даже обсуждался вопрос о том, не настаивать ли перед Москвой о моем отзыве с поста посла в Вашингтоне как «сознательно вводившего в заблуждение правительство США».

Вопрос третий. Почему помощники президента Кеннеди — П. Сэллинджер, А. Шлезингер и другие в своих книгах скрывают, что предложение о мирном улаживании ракетно-ядерного конфликта исходило от президента Кеннеди? Почему они пишут, что впервые они, эти предложения, якобы были получены от советника посольства СССР Фомина?

Даже в тексте на мемориальной табличке в ресторане «Оксидентал» в Вашингтоне можно прочитать следующее: «В напряженный период кубинского кризиса (октябрь 1962 г.) таинственный русский мистер «X» передал предложение о выводе ракет с Кубы корреспонденту телекомпании Эй-Би-Си Джону Скали. Эта встреча послужила устранению угрозы возможной ядерной войны».

О существовании этой таблички я слышал давно. Но впервые точный текст мне передал академик А. А. Фурсенко во время заседания «круглого стола» по Карибскому кризису в Москве 28 января 1989 г. В тот же день я спросил присутствовавшего на дискуссии Скали, почему на табличке выгравирован столь недостоверный текст? Скали ответил, что не знает, кто увековечил нашу встречу и что предварительно текст ему не показывали.

В 1990 году я отправил письмо Джону Скали, в котором по просьбе кинорежиссера Андрея Стапрана высказал идею, что неплохо было бы создать совместный советско-американский документальный фильм к тридцатой годовщине Карибского кризиса. В этом письмо я также высказал пожелание переписать текст на табличке. Однако в своем ответном письмо Скали ни словом не обмолвился об этом.

В первой половине сентября 1992 г. я был в Вашингтоне со Стапраном. Он снимал там часть кадров к своему фильму. Кинорежиссер хотел воспроизвести мои встречи со Скали 26 октября 1962 г. в ресторане «Оксидентал» и в кафе отеля «Статлер».

Скали, сославшись на запрет телевизионной компании Эй-Би-Си, отказался сниматься вместе со мной.

А. Стапран снимал меня в ресторане за столом, над которым висит мемориальная табличка. Я был один. Стул, на котором должен был сидеть Скали, пустовал. Я спросил управляющую заведением Джоун Данофф, кто предложил установить табличку и кто составил текст для нее. Она ответила:

— Уверена, все интересующие вас сведения о ней вы можете получить у Джона Скали, так как без его участия табличку не могли установить.

Мне кажется, что эта табличка исчезнет из ресторана так же загадочно, как она и появилась там.

Д. Скали и А. Фомин занимали невысокое служебное положение, и, конечно, не могли взять на себя столь серьезную ответственность за предотвращение надвигавшегося военного конфликта[19]. Лишь два человека, располагая необходимой властью, могли принять кардинальное решение о прекращении ракетно-ядерного кризиса — это президент США Джон Кеннеди и председатель Совета Министров СССР Никита Сергеевич Хрущев.

Вполне возможно, толчком для принятия судьбоносного решения могла послужить моя первая встреча с Д. Скали 26 октября в ресторане «Оксидентал», где мы «проиграли» вариант развития событий, согласно которому за вторжением войск США на Кубу могла последовать оккупация армиями СССР и ГДР Западного Берлина. И все-таки первым сформулировал разумный компромисс Джон Кеннеди. И это понятно. Ведь содержание нашей беседы, как точно установлено, было немедленно доведено до президента Кеннеди. Хрущеву же сообщение не направлялось, и, естественно, он не мог на него отреагировать.

Допустим невероятное: Хрущев, якобы, по своей инициативе составил точно такие же условия мирного урегулирования Карибского кризиса. Но тогда он, несомненно, направил бы их президенту США через посла Добрынина, между тем никакого послания Кеннеди от Хрущева до позднего вечера 26 октября не поступало.

Остается только один человек — хозяин Белого Дома, кто, ознакомившись с содержанием первой беседы Джона Скали с Фоминым, мог немедленно прореагировать на нее. Что он и сделал. Президент быстро сформулировал условия разрешения Кубинского кризиса и поручил Скали срочно встретиться со мной еще раз и от имени «высочайшей власти США» передать их руководству Советского Союза. Что Скали и исполнил на второй встрече со мной в кафе отеля «Статлер».

Здесь я хочу еще раз подчеркнуть, что в те тревожные дни, по моему глубокому убеждению, президент Кеннеди не хотел допустить американской агрессии против Кубы. Об этом можно судить по его выступлению на заседании исполнительного комитета 27 октября, когда он предложил компромиссное решение конфликта, попутно тогда же обсуждалось выдвинутое Советским Союзом дополнительное требование о выводе американских ракет из Турции. Кеннеди сказал, что если он не примет предложение Хрущева о взаимном выводе ракет (с Кубы и из Турции. — прим, авт.) тогда, «может быть, мы должны будем вторгнуться на Кубу или нанести по ней массированный удар, что приведет к потере Берлина. Вот что беспокоит меня». Так что президент Кеннеди опасался потери Западного Берлина, что привело бы к усилению стратегического положения СССР и к непредсказуемому ходу событий в Европе, да и во всем мире.

Так почему же ближайшие соратники Кеннеди деятели в своих воспоминаниях пишут, что компромиссное предложение первоначально исходило от советской стороны?

До промежуточных выборов в Конгресс тогда оставалось 10 дней. В этих условиях президент Кеннеди, очевидно, посчитал невозможным открыто, публично, в прессе выступить с компромиссным предложением. Он опасался, что военно-промышленный комплекс и антисоветски и антикубински настроенные массы избирателей обвинили бы его в трусости, в том, что он боится Хрущева и идет на уступки Советскому Союзу. В результате демократическая партия могла потерять места в Сенате и палате представителей. В силу этих обстоятельств команда президента старалась затушевать, а еще лучше, замолчать тот факт, что компромиссное предложение исходило именно от хозяина Белого Дома.

Ну а сейчас, более 35 лет спустя, было бы просто нечестно скрывать правду о мудром и смелом шаге, предпринятом Джоном Кеннеди во время драматических событий октября 1962 г.

7. Мои встречи со Скали в 1989 и 1992 годах.

С Джоном Скали я встречался еще дважды.

С 26 по 30 января 1989 г. он находился в Москве и составе американской делегации на заседаниях «круглого стола» по Карибскому кризису. С разрешения руководства внешней разведки КГБ я также принял участие в этом мероприятии.

Увидев меня на приеме в ресторане «Континенталь», устроенном в честь приехавших зарубежных гостей, Сакли страшно удивился. Ведь мы не встречались четверть века — целую вечность, и он обо мне ничего не слышал.

Мы выпили за встречу и рассказали друг другу о своем житье-бытье. Через некоторое время Джон почувствовал себя плохо. Жаловался на духоту, шум. Он вышел из зала и сел за свободный стол в ресторане. Рядом с ним все время была его жена, давала ему какие-то таблетки, воду, чтобы запить. Я выразил надежду, что его самочувствие улучшится и он завтра прийдет на открытие «Круглого стола». Скоро чета Скали ушла с приема.

В десять утра 27 января началось заседание. Я записался на выступление. Вначале слово предоставили видным политикам, государственным и военным деятелям — А. А. Громыко, Р. Макнамаре, А. Ф. Добрынину, Макджорджу Банди, главе кубинской делегации X. Рикетсу и другим.

В обеденный перерыв советское телевидение стало снимать короткую беседу Скали со мной. Джон перед камерой начал искажать содержание наших бесед на встрече 26 октября 1962 г. Он утверждал, что компромиссное решение ракетно-ядерного кризиса первым предложил не президент Кеннеди, а я, Александр Фомин. Я поправил его, начался спор. Съемка не получилась, мы разошлись.

После обеда заседание возобновилось. Председательствовавший американский профессор Джозеф С. Най наконец предоставил мне слово. Я подробно пересказал содержание моих бесед со Скали 26 и 27 октября. Я подчеркнул, что, как сейчас стало точно известно, информация об этих контактах была доведена до сведения президента и, очевидно, способствовала принятию Белым домом уже созревавшему там решению выступить с компромиссным предложением о мирном урегулировании ракетно-ядерного кризиса.

Правда, в этот раз я не сказал, что посол Добрынин отказался подписать подготовленную мной телеграмму, а сообщил, что посольство направило ее в Москву.

Меня слушали в полной тишине. Потом ко мне подошли два члена кубинской делегации и поблагодарили за выступление. Подняв кверху большие пальцы рук, сказали по-русски — «хорошо». Американцы никак не реагировали на мои слова, хотя я ожидал, что ответит Скали. Громыко и Добрынин ходили хмурые, явно недовольные. Это подтвердил в разговоре со мной заместитель министра иностранных дел СССР В. Комплектов. Он упрекнул меня за то, что я еще раньше познакомил с содержанием бесед со Скали члена советской делегации, главного редактора «Литературной газеты» Ф. Бурлацкого, а тот, в свою очередь, поведал эту историю одному из руководителей Международного отдела ЦК КПСС Г. Шахназарову, академикам Г. Арбатову и Е. Примакову и некоторым другим нашим делегатам. Я ответил, что впервые встретился с Бурлацким в декабре 1987 г., чтобы попросить у него текст пьесы о Карибском кризисе, которая до этого уже в течение пяти лет шла на сцене московского театра Сатиры. На премьеру автор пригласил своего хорошего знакомого с ним, председателя КГБ В. Крючкова, с которым он в давние времена работал в центральном аппарате КПСС. В пьесе действовал советский разведчик Фокин, прототипом которого был я. Поэтому я заявил Комплекта ву, что Бурлацкий уже давно знал о содержании моих бесед со Скали. Я поинтересовался у Комплектова, правильно ли, по его мнению, поступил Добрынин, когда отказался подписать телеграмму с предложением президента Кеннеди о мирном урегулировании Карибского конфликта?

— Не буду отвечать на этот вопрос, — зло буркнул Комплектов и прекратил беседу.

28 января до начала заседания я встретился со Скали во время прогулки во дворе гостиницы. Он выглядел плохо. Видимо, действительно был болен. После обмена несколькими светскими фразами я спросил Джона, будет ли он сегодня выступать с опровержениями сообщенных мной сведений. Он покачал головой и нехотя произнес:

— Не буду.

Утром 29 января началось последнее закрытое заседание «круглого стола». В самом начале председательствовавший объявил, что Скали просит сорок пять секунд для заявления. Вот оно дословно:

«Я внимательно прослушал выступление Александра Фомина о характере и содержании наших дискуссий в октября 1962 г. Я уважаю мистера Фомина и согласен с ним, что мы сыграли значительную роль в то время. Однако должен заявить, что многие из фактов, которые он привел, не совпадают с теми, которые я, профессиональный журналист, с большим опытом работы, четко помню. Я не желаю вступать с ним в полемику по поводу того, что тогда происходило, но хочу, чтобы мои воспоминания, несколько отличающиеся от тех, что привел Фомин, были занесены в протокол».

Я не сомневаюсь в том, что в составлении этого весьма дипломатичного заявления приняли участие руководители американской делегации. Слова Джона никто из участников «круглого стола» не комментировал. Уверен, если бы я был неправ, американские делегаты обязательно выступили бы и разнесли меня в клочья. Но они промолчали.

На следующий день после закрытия конференции я приехал в гостиницу ВЦСПС на Ленинском проспекте, где жила американская делегация, чтобы попрощаться со Скали. Пожелал ему всего хорошего, благополучного возвращения домой и подарил ему томик И. Бунина «Короткие рассказы» на английском языке с дарственной надписью. Джон, в свою очередь, преподнес мне книгу М. Банди «Опасность и выживание», тоже с дарственной надписью.

Судьбе было угодно, чтобы мы снова встретились в начале сентября 1992 г., когда я приехал в Вашингтон для участия в съемках документального фильма о Карибском кризисе кинорежиссера Андрея Стапрана.

Сразу по приезде 1 сентября я позвонил Скали и пригласил его к себе в номер гостиницы. Он согласился. Однако утром Джон по телефону сообщил, что не сможет приехать в отель и встретится со мной в здании телекомпании. 2 сентября я и Стапран пришли к Скали в его служебный кабинет. Он рассказал, что долгое время болел и только недавно вышел на работу. Я подарил ему марочный грузинский коньяк. Он с благодарностью принял.

Джон сказал, что Эй-Би-Си с 30-летию Карибского кризиса готовит двухсерийный фильм, который выйдет на экран 22 октября. А. Стапран сообщил, что он приехал снять интервью с участниками событий того кризисного года, и попросил Скали принять участие. Тот отказался, сославшись на запрет Эй-Би-Си. Тогда режиссер попытался уговорить Джона сняться в ресторане «Оксидентал». Стапран сказал, что не возражает, если американцы будут тоже снимать эти сцены. Он подчеркнул, что в фильме будет воспроизведена миротворческая деятельность президента Кеннеди и Хрущева по предотвращению ядерной войны. Скали обещал переговорить со своими боссами в компании и сообщить нам ответ.

3 сентября я посетил Арлингтонское кладбище и возложил две белые гвоздики на могилу президента Кеннеди. Кинорежиссер снял эту сцену. Могила отличается скромностью — это ровная газонная площадка. Вровень с газоном вкопаны две полукруглые цементные плиты, образующие крут диаметром чуть более метра. В центре круга — железная труба, из которой бьет вечный огонь. Около цепи, огораживающей могилу, в газон врыта небольшая бронзовая, почерневшая от времени плита. На ней с трудом можно прочитать имя — Джон Фитцджеральд Кеннеди — и даты рождения и смерти.

Мы снова встретились со Скали 4 сентября. Он сообщил, что руководители Эй-Би-Си обсудили предложение А. Сапрана о совместных съемках в ресторанах и отказались, так как их фильм уже смонтирован на 80 % и они не хотят его переделывать. Так что боссы Джона решили в контакт с Стапраном не вступать. Они запретили Скали сотрудничать с российским кинорежиссером. Я выразил сожаление.

Но это не помешало нашей дружеской беседе.

Мы вспоминали наши прошлые встречи, события тридцатилетней давности. Мой собеседник заметил, что ни он, да и никто из его коллег в Соединенных Штатах, еще несколько лет тому назад даже представить не мог, какие радикальные изменения произойдут в Советском Союзе. Скали был раскован, шутил, рассказывал, как он снимался в фильме Эй-Би-Си. Не забыл подчеркнуть, что ничего плохого обо мне не говорил. По моей просьбе Скали дал мне на память две своих фотографии и одну из них украсил дарственной надписью. И высказал, пожелание, чтобы перед отъездом я зашел к нему проститься.

Утром 10 сентября я позвонил Скали. Он сухо спросил:

— Что вам угодно?

Я сразу понял, что у него скверное настроение.

— Через день я улетаю домой, — сказал я, — и, как мы ранее условились, хотел бы нанести ему визит вежливости перед отъездом. Он пригласил зайти к нему в середине дня.

Скали стоял посредине комнаты. Он обхватил руками голову и морщился от боли. Я заметил, что он, очевидно, нездоров. Джон пожаловался на головную боль и пальцем поднятой руки показал на потолок. Заметив на моей лице удивление, он пояснил: только что вернулся с бурного совещания у руководства.

Беседа наша не клеилась. Джон разговаривал неохотно, нервничал. Я все же решил сказать, что очень сожалею, что мы не смогли договориться и рассказать в совместном фильме или написанной вместе книге правдивую историю о наших неофициальных встречах в те роковые дни 1962 г.

— Я ничего писать не буду, — отрезал мой собеседник. — Это вы не хотите признать, что передали мне предложения о мирном разрешении конфликта!

Я не ожидал такого ответа и тоже занервничал, но потом взял себя в руки и спокойно сказал, что это сущая чепуха. От этих слов Скали взорвался. Лицо его побагровело, а взгляд стал злым.

Видя, что дальнейший разговор вести бесполезно, я предложил:

— Давайте останемся каждый при своем мнении. Со временем история нас рассудит. Моя совесть чиста. Я сплю спокойно.

Скали ничего не ответил.

Я пожелал ему и его семье доброго здоровья и благополучия.

Он молча проводил меня по коридору. У лифта, холодно пожав друг другу руки, мы расстались.

Скали, как я понимаю, много лет тому назад сказал неправду не по своей воле, а с подачи своих боссов. Сложная внутриполитическая обстановка в США, антагонистические отношения между Вашингтоном и Москвой, законы «холодной войны» не позволяли сказать правду.

* * *

Мое предположение оказалось верным.

Седьмого марта 1997 г. на встрече с корреспондентом агентства «Кокс» Джозефом Олбрайтом я поинтересовался, как поживает Джон Скали. «Джон умер в октябре 1995 г.», — услышал я ответ. Мой собеседник передал мне две страницы с некрологами из газет. В них Скали характеризовался как выдающийся журналист освещавший международные события, — деятельность Белого дома, Госдепартамента, Пентагона, разведывательного сообщества США. Он был специальным советником президента Никсона по международным делам, а с 1973 г. почти в течение грех лет был постоянным представителем США при ООН. С 1975 г. до своей смерти работал старшим корреспондентом и консультантом в телевизионной компании АВС.

В некрологе же отмечается, что «особое всемирное признание Скали получил за свою выдающуюся роль в качестве представителя правительства США при ведении закулисных переговоров, которые помогли предотвратить ядерную войну во время кубинского ракетно-ядерного кризиса. По просьбе президента Кеннеди Скали не афишировал эту информацию».

Тайная роль Скалли в разрешении Карибского кризиса недавно была правдиво объяснена высокопоставленным представителем Госдепартамента.

Все тайное становится явным!

Глава XVI

В гостях у Питирима Сорокина

Двадцать первого ноября 1918 г. в «Правде» была напечатана статья В. И. Ленина «Ценные признания Питирима Сорокина». Ленин писал: «Правда» поместила сегодня замечательное интересное письмо Питирима Сорокина, на которое надо обратить особое внимание всех коммунистов. В письме этом, напечатанном в «Известиях» Северо-Двинского исполнительного комитета, Питирим Сорокин заявляет о своем выходе из партии правых эсеров и о сложении с себя звания члена Учредительного собрания».

Далее Ленин подробно показывает объективные причины такого шага П. Сорокина и излагает тактику большевиков по привлечению на свою сторону мелкобуржуазных слоев и интеллигенции.

Волею судьбы за время своей работы в США я несколько раз встречался с Питиримом Сорокиным. Осенью 1942 г. я прилетел в Бостон для выступления на митинге, организованном местным Комитетом помощи русским в войне. На аэродроме меня встретили представители комитета, среди которых оказался и Питирим Сорокин. Поздоровавшись со мной и назвав себя, он выразил сочувствие в связи с предательским нападением на СССР фашистской Германии.

По пути к автомобилю Питирим Сорокин признался:

— Я давно позабыл все обиды и делаю все возможное, чтобы хоть на толику облегчить страдания моего народа. Вы первый советский человек, с которым я разговариваю в США.

Питирим Сорокин был членом исполкома бостонского отделения Комитета помощи русским в войне. На митинге он сидел в президиуме, но не выступал. После митинга я распрощался с организаторами и ночным поездом уехал в Нью-Йорк.

Новая моя встреча с Питиримом Сорокиным состоялась лишь через 20 лет. В начале декабря 1962 г. меня пригласили выступить перед студентами Гарвардского университета. Накануне вылета в Бостон я позвонил Питириму Александровичу и выразил желание встретиться. Как мне показалось, он обрадовался звонку и пригласил к себе домой.

После лекции, уже подъезжая к месту, я встретил его перед домом. Он жил в маленьком городке Винчестер возле Бостона. День стоял пасмурный, небо было покрыто сплошными серыми облаками. Вдоль узкой асфальтированной улицы выстроились двухэтажные домики дачного типа, окруженные голыми низкорослыми деревьями и кустами.

На Сорокине было старомодное темное двубортное демисезонное пальто, широкополая темно-серая шляпа, очки в светлой пластмассовой оправе. Ему исполнился 71 год. Лицо уже избороздили морщины, но выглядел он крепким и волевым, красивым старцем. Махнув рукой в сторону дома хозяин сказал:

— Вот моя хата. Здесь я коротаю свой век с женой. Добро пожаловать…

Появилась Елена Петровна, немолодая, но еще привлекательная стройная женщина с правильными чертами лица. Я передал ей подарок — бутылку «Столичной», баночку зернистой икры и коробку конфет.

Елена Петровна приветливо провела меня в дом. На первом этаже располагались прихожая, большая гостиная-столовая и кухня; на втором — две спальни, кабинет, библиотека.

Мы прошли в кабинет, уселись в кресла. Вспомнили военные годы.

— Я боялся, что Красная Армия не выдержит такого мощного удара хорошо оснащенной военной машины Гитлера, без особых усилий сокрушившей почти все страны Европы. Опасался, что падут Москва и Ленинград, — сказал профессор.

Я заметил, что Гитлер мог бы быть разбит значительно раньше, если бы западные союзники своевременно открыли второй фронт.

В ответ Сорокин сказал:

— В планы Черчилля и влиятельных кругов США входили не только победа над Германией, но и максимальное истощение СССР в этой войне. Вообще Англия, начиная со времен Петра Великого, делала все возможное, чтобы не допустить усиления России. Сейчас же США боятся, как бы Советский Союз не стал мощной и влиятельной державой в мире.

Елена Петровна пригласила нас к столу.

Я немного рассказал о себе.

— У меня более пролетарское происхождение, чем у вас, — заметил Сорокин.

Родился он в 1889 году в селе Турья, в нынешней Республике Коми. Родители были бедными, неграмотными крестьянами. Отец плотничал и малярничал в соседних деревнях. Питирим с восьми лет помогал отцу и матери. В одиннадцатилетнем возрасте он лишился родителей. После этого начались хождения по людям, городам и весям, подряды в деревнях, на фабриках. И все-таки у него была большая тяга к учебе. Окончил церковно-приходскую школу, гимназию. Переехал в Петербург и поступил в университет. В 1916 году защитил кандидатскую диссертацию по уголовному праву, а в 1922-м — докторскую по социологии. В студенческие годы примкнул к партии социалистов-революционеров (эсеров). Трижды его арестовывало царское правительство, он сидел в тюрьмах. Его избирали членом Учредительного собрания, два месяца он был секретарем Керенского.

Вел идеологическую борьбу против партии большевиков. Приходилось выступать с Лениным на одних и тех же митингах в роли противников.

— Ленин и я достаточно хорошо знали друг друга, — подчеркнул Питирим Сорокин.

Сорокина дважды арестовывали большевики. В 1918 году его посадили в Вологодскую тюрьму. Местный трибунал приговорил к расстрелу. Чекисты ему сказали, что через десять дней приговор приведут в исполнение. Он писал письма Ленину, Луначарскому и Карахану (с последним вместе учился в Петербургском университете). В письмах просил о помиловании, указывая, что лично никогда не вел вооруженную борьбу против большевиков, а лишь идеологическую. Он не надеялся, что в то сложное время письма дойдут до адресатов и каждый день ждал смерти. Прошло десять, двадцать, сорок дней, а его все не расстреливали.

Однажды явились чекисты и приказали одеваться. Сорокина перевезли в Москву, на Лубянку. После непродолжительного допроса его доставили к народному комиссару просвещения Луначарскому. Выслушав еще раз просьбу и доводы Сорокина, нарком сообщил, что смертный приговор отменяется и он освобождается.

Неожиданно Луначарский предложил Сорокину быть представителем Наркомпроса в северной части России. Сорокин не согласился. Тогда нарком направил его деканом исторического факультета в Петроградский университет, где он проработал до конца 1922 г., когда в числе большой группы оппозиционно настроенных ученых, представителей старой интеллигенции, его выслали из Советской России.

Около года Сорокин читал лекции по социологии в Пражском университете. Позднее его пригласили в Соединенные Штаты на должность профессора в Миннесотский университет, где он проработал шесть лет. С 1930 г. и до ухода на пенсию в 1955-м он возглавлял кафедру социологии Гарвардского университета. Курс его лекций по социологии считали за честь прослушать многие молодые политические деятели и ученые США и других стран, среди них президент Джон Кеннеди, госсекретарь Д. Раск и другие.

Сорокин опубликовал более 20 книг по социологии, многие из которых переведены на другие языки. Так, его монография «Современные социологические теории» издана на одиннадцати языках, а труд «Кризис нашего века» — на восьми. Он стал почетным доктором многих иностранных академий и университетов. В 1936 и 1937 гг. избирался президентом Международного конгресса социологии. На Западе Сорокин считается одним из выдающихся ученых XX столетия.

Во время беседы я упомянул, что Ленин написал о нем статью «Ценные признания Питирима Сорокина».

— Да, была такая статья, — ответил профессор.

— Что побудило вас сделать заявление о выходе из партии эсеров? — спросил я.

Сорокин на несколько минут задумался. На лице Елены Петровны, сидевшей за столом, появилась загадочная улыбка.

— В статье Ленина это объяснено подробно, — ответил мой собеседник. — Если сказать коротко, я тогда увидел, что крестьяне в своей массе не поддержали попытки эсеров захватить власть на местах в различных губерниях. Не только крестьянская беднота поддерживала Советскую власть, но на ее сторону стал переходить и середняк. Поняв это, я посчитал, что партия социалистов-революционеров лишилась опоры в народе.

Ее дело проиграно, и мне нужно выходить из этой партии, что я и сделал, опубликовав заявление в печати. К тому же, — добавил он, — я был против террористической деятельности, к которой стали прибегать эсеры.

Питирим Сорокин интересовался жизнью в СССР, спросил, что изменилось в стране после смерти Сталина, как относится народ к Хрущеву.

— Хрущев поступил правильно, что не допустил войны во время Карибского кризиса. Не нужно подвергать риску достижения Советского Союза, да и Кубы, которые с таким огромным трудом создавались в течение многих лет, — прокомментировал Сорокин.

Затронули вопрос и о культе личности Сталина.

Тогда я был убежден, что с культом личности руководителей у нас покончено. Гарантия тому — провозглашенные на XX съезде КПСС принципы коллективного руководства и развития социалистической демократии.

Выслушав мои доводы, Сорокин со вздохом сожаления произнес:

— Молодой человек, вы глубоко заблуждаетесь. Вы еще мало жили, мало видели, да, очевидно, и мало читали. У меня же более бурная и долгая жизнь, чем у вас. Я видел больше вас, а главное, глубоко изучил эту проблему, начиная с древнейших времен. Культ личности проистекает от такого людского порока, как властолюбие, и расцветает особенно пышно в условиях ограниченной демократии. Властолюбие самый опасный порок. Он более вредный, чем пьянство и разврат. Властолюбие и культ личности главы государства сковывает творчество, унижает миллионы людей и тем самым наносит обществу огромный вред.

Подумав, он добавил:

— До тех пор, пока не будет установлена подлинная демократия, прямая выборность руководителей народом, регулярная смена руководителей государства и партии в соответствии с принятым законом, культ личности в СССР не будет ликвидирован.

Спустя тридцать лет после этой беседы я должен признать: мой собеседник оказался совершенно прав.

Сорокин рассказывал о русских эмигрантах в США. Россия, по его словам, подарила Америке много выдающихся талантов, которые внесли большей вклад в развитие науки, техники и искусства. Он назвал фамилии многих известных ученых — механика С. П. Тимошенко, участника создания первой атомной бомбы физика-химика Т. Б. Кистяковского, первооткрывателя высокооктанового бензина В. Н. Ипатьева, изобретателя электронного телевидения В. К. Зворыкина, авиаконструктора И. И. Сикорского; композиторов С. В. Рахманинова, А. Т. Гречанинова, И. Ф. Стравинского; дирижеров — С. А. Кусовицкого, Н. А. Малько.

Сорокин утверждал, что большая часть эмигрантов в США тосковала по Родине. Если бы советские представители проявили разумную инициативу, установили с ними контакты, пригласили в Советский Союз, то они не только стали бы друзьями СССР, но некоторые, наверняка, возвратились бы жить и работать на родину.

В июле 1963 г. я снова по служебным делам выезжал в Бостон и заблаговременно договорился по телефону о встрече с Сорокиным. Супруги встретили меня тепло. Вместе с хозяином мы поднялись к нему в кабинет. Тихо звучала приятная мелодия. Разговор зашел о современной музыке. Профессор пренебрежительно махнул рукой и сказал:

— Твисты, роки — это собачья брехня, а не музыка. Я люблю классическую. У меня нет одного любимого композитора. Все зависит от настроения. Сейчас, например, Моцарт властвует надо мною.

От музыки перешли к литературе. На стеллажах — тома сочинений Гегеля, Маркса, Ленина, Соловьева, Ключевского, современных историков, философов, экономистов.

— Вы читаете советские журналы? — спросил я.

— Читаю только интересные материалы и статьи, где ругают меня или заимствуют мои идеи.

Сорокин выбрал один советский журнал и открыл его там, где лежала закладка:

— Вот этот товарищ целые страницы списал с моей работы двадцатилетней давности и выдает, за свои исследования.

Профессор взял с полки свой труд на английском языке, раскрыл на нужной странице, положил на стол рядом со статьей из нашего журнала и пригласил меня сесть и прочитать отчеркнутые места и сравнить их. Я прочитал и убедился: он был прав. Это был чистейший плагиат.

Анализируя ход социалистического строительства в нашей стране, Сорокин высказал убеждение: для построения социализма потребуется мирный труд еще двух-трех поколений. Советский Союз сейчас стал могущественной великой державой, на которую едва ли рискнет напасть какая-либо страна. Поэтому не нужно пороть горячку. Все необходимо сделать продуманно, качественно, прочно. Главное — пусть медленно, но неуклонно развивать экономику, улучшать жизнь народа, совершенствовать его образование, трудовое и нравственное воспитание и всю систему социального обеспечения. Особенно нужно повышать продуктивность сельского хозяйства, чтобы хорошо кормить, одевать, обеспечивать жильем людей, тогда народ будет удовлетворен своей жизнью, будет доволен властью, будет верить ей и поддерживать ее.

Касаясь утверждения Хрущева на XXII съезде, что к 1970 г. СССР превзойдет США по производству продукции на душу населения, а к 1980-му в основном постоит коммунизм, ученый сказал, что это частое бахвальство, которое не к лицу главе великого государства.

Подытоживая обсуждение этого вопроса, Питирим Сорокин задумался и тихо, с затаенной грустью произнес:

— К советским людям социализм придет не скоро. Когда — этого определить нельзя, это зависит от многих факторов и в немалой степени от того, будут ли в руководстве Советского союза находиться разумные, дальновидные люди, с высокой культурой и нравственностью, способные достойно представлять на международной арене политику своей страны. Далее Сорокин процитировал и прокомментировал старинную русскую пословицу: «Каков поп, таков и приход». Если поп ворует церковные деньги, пьянствует и развратничает, тогда по его примеру то же самое делают и прихожане».

Мы подробно обсудили политику мирного сосуществования, проводившуюся Советским Союзом. Сорокин в целом одобрял ее, но высказал ряд замечаний.

Во-первых, по его мнению, наши ученые-обществоведы, пропагандисты не должны без конца подчеркивать, что мирное сосуществование является формой классовой борьбы между социализмом и капитализмом. Это воспринимается правящими кругами на Западе как подстрекательство Советским Союзом трудящихся в капиталистических странах на борьбу против их правительств, то есть как вмешательство во внутренние дела других стран. А ведь классовая борьба в странах капитала всегда происходила и дальше будет происходить без подсказки советских теоретиков.

Во-вторых, советские ученые и пропагандисты так преподносят мирное сосуществование, что капиталистические страны будто бы вынуждены заимствовать у стран социализма научные методы управления государством, планирование, организацию образования, различных систем социального обеспечения и таким образом придут к социализму. Советский же Союз и другие социалистические страны мало что могут позаимствовать у капиталистических стран и всего могут достигнуть путем саморазвития. Мой собеседник считал, что это неверно.

— Не пойму, почему ваши теоретики ополчились на мою теорию конвергенции? Ведь это же мой вариант вашей политики мирного сосуществования, — недоумевал ученый.

Я заметил, что теория конвергенции увековечивает капитализм, а это не укладывается в рамки учения о коммунизме.

— Какая чушь! — воскликнул профессор. — Нет ничего вечного. Никто не знает, какими будут СССР и США через 50-100 лет. Ваши учение-обществоведы — схоласты, догматики, они не владеют тактикой политической борьбы. Они не понимают, что иногда целесообразно идти на компромиссы. Прежде всего нужно заботиться об улучшении жизни нынешнего поколения, а не только о том, что будет через сотню лет. Неужели они не видят, что конвергенция уже постепенно идет во всех областях науки, экономики, политического устройства, культуры, искусства, образования, социальных отношений, спорта, развлечений… Капитализм перенимает полезное у социализма, и наоборот, социализм все лучшее берет у капитализма. Это идет на пользу как советскому, так и американскому народам, да и всему человечеству. Вот по этой причине я ратую за мирное, спокойное, дружеское сотрудничество между СССР и США.

Сорокин взял со стола небольшую книжку со своим докладом о конвергенции, сделанным в 1960 г. на международном конгрессе социологов в Мехико. Передав ее мне, профессор сказал, что это подарок и он надеется, что я внимательно прочитаю доклад дома.

Мы еще некоторое время обсуждали различные аспекты теории конвергенции, впервые предложенной Сорокиным. В то время его приоритет почему-то советскими учеными не признавался. Видимо, они считали всемирно известного социолога просто «белым эмигрантом».

В дверях появилась Елена Петровна. Она улыбнулась и сказала:

— Мужчины, вы, наверное, уже устали от своих дискуссий. Пойдемте к столу.

Мы сели за обед. Хозяйка предложила нам красного грузинского вина.

— Что ты, — сказал профессор, — давай-ка нам лучше русскую водку, а красным причащайся сама.

И, обращаясь ко мне, добавил:

— Вообще я не пью, но в таких случаях, как сейчас, я предпочитаю водку. Вспоминается молодость, родина.

Поначалу за столом шел светский разговор, Который вела Елена Петровна. Затем вернулись к политике. Отметили, что в результате победы в войне, выдающихся достижений в области экономики, науки и культуры авторитет Советского Союза в мире неизмеримо вырос, по социалистическому пути пошли другие страны.

— Питирим Александрович, когда же вы, всемирно известный ученый, напишите книгу о своей Родине? — спросил я.

Сорокин медленно поднялся со стула, молча прошелся вокруг стола. Остановился возле меня и, отчаянно жестикулируя, почти закричал:

— Вы мне шанса не даете!

В его голосе звучали раздражение, укор, досада и боль.

— Я давно хочу это сделать. Но я не могу писать книгу, высасывая данные из пальца и беря факты с потолка. Для этого нужно побывать на Родине.

Елена Петровна подошла к мужу:

— Успокойся, Питирим, успокойся. Тебе нельзя волноваться. Сядь и выпей чаю.

Сорокин последовал ее совету.

Я спросил профессора, что мы должны сделать, чтобы дать ему возможность написать книгу?

— Пусть Академия наук, Ленинградский или другой университет пригласит меня, — ответил ученый. — Все цивилизованные страны приглашали меня читать лекции. Только моя Родина не сделала этого. Туристом не поеду. Я очень хочу побывать в Советском Союзе и увидеть все своими глазами.

Сорокин рассказал, что в последние годы он пытался установить контакты с советскими учеными, чтобы облегчить получение приглашения в Советскую Россию. Время от времени он посылал свои книги и интересные труды американских авторов в Академию Наук СССР и Ленинградский университет. Но в ответ не получил ни разу даже простого подтверждения, что посылки прибыли.

Я выразил надежду, что в ближайшие годы отношения между нашими странами улучшатся и что ему удастся выполнить давнишнюю мечту.

О своих беседах с ученым я составил справку, которую направил в Москву с предложением организовать приглашение в СССР Питирима Сорокина с женой.

В августе 1963 г., когда, находясь в отпуске, я беседовал с начальником разведки, он сказал мне, что вопрос о приглашении рассматривается в Международном отделе ЦК КПСС. Руководство отдела сомневалось. Они аргументировали: «Как мы его пригласим, когда в Советском Союзе защищены два десятка диссертаций по теме: «Критика социологических теорий П. Сорокина»? Было решено повременить год — другой.

Возвратившись после отпуска в Вашингтон, я собирался при удобном случае посетить Сорокиных и сообщить им, как обстоят дела с их приглашением. Неожиданно он сам позвонил мне в посольство и сказал, что находится с женой в Вашингтоне. Я пригласил их пообедать в ресторане.

Как только мы сели за стол, профессор через официанта заказал такси. А мне пояснил: у него всего около двух часов свободного времени до отъезда на аэродром.

Сорокин был мрачен, чем-то подавлен.

Я сообщил, что в Москве положительно воспринято желание Сорокиных приехать в СССР и что реально их могут пригласить в 1964 году.

Профессор рассказывал о своем отдыхе в Канаде. Но по всему было видно, что он чем-то огорчен.

— Что с вами? У вас неприятности? — спросил я.

— Да, вы правы, у меня действительно неприятности, — признался Сорокин.

Оказывается, утром он встречался с одним из своих бывших учеников, занимающим важный пост в администрации президента Кеннеди. Сорокин поинтересовался у него, как отнесется госдепартамент к его намерению посетить Советский Союз. Дипломат порекомендовал ему воздержаться, так как Москва использует, мол, его поездку в своих пропагандистских целях. Профессор возразил: его поездка будет только способствовать установлению взаимопонимания и дружественных отношений между США и СССР, что соответствует официальной политике Белого дома.

И все же представитель администрации настойчиво уговаривал его отказаться от своего намерения.

— Это уже второй раз мне не советуют ехать в СССР, — сказал Сорокин. Первый раз такое было летом 1961 г. Тогда президент Всемирного Совета Мира профессор Берналл пригласил меня в качестве гостя в Москву на всемирный конгресс за всеобщее разоружение и мир. Но я не поехал, потому что получил письмо из госдепартамента за подписью Дина Раска, в котором рекомендовалось отказаться от приглашения. Опять я должен оставить свои надежды до лучших времен, — с грустью признался ученый.

Под новый 1964 год мы обменялись поздравительными открытками. В марте 1964 г. я возвратился из командировки в Москву. В 1968 году Питирим Сорокин умер, так и не побывав на своей Родине.

Перечитывая книгу, которую он мне подарил, я наткнулся на такие слова: «Мой анализ показывает также, что в настоящее время ни в СССР, ни в США нет ни одной ценности, которая оправдывала бы продолжение нынешней воинственной политики в отношении друг друга, и абсолютно никакой ценности, которая в самой малейшей степени оправдывала бы величайшее преступление — начало новой мировой войны. Это не означает, что такая война не может начаться: несмотря на весь прогресс, человек все еще в значительной степени остается неразумным, вспыльчивым, вредным, жестоким и жадным созданием; а человеческое упрямство все еще живуче в людях, особенно в руководящих кругах».

Глава XVII

Кто убил Джона Кеннеди?

Джон Фицджеральд Кеннеди приступил к исполнению своих обязанностей президента США 20 января 1961 г. Его жизнь трагически оборвалась 22 ноября 1963 г. Он пробыл хозяином Белого дома 2 года, 10 месяцев и 2 дня.

Все это время я находился в Вашингтоне.

Осенью 1963 г. в демократической партии Техаса произошел раскол. Губернатор Джон Коннели настаивал, чтобы его штат посетили президент Джон Кеннеди и вице-президент Л. Джонсон, чтобы примирить перед приближающими выборами — они должны были состояться в 1964 году — враждующие группировки местных демократов. Президент вначале не давал согласия. Ссылаясь на загруженность, он ответил, что будет лучше, если этим займется коренной техасец Линдон Джонсон.

Однако Л. Джонсон доказывал, что именно президенту надо побывать в Техасе. Наконец они договорились, что отправятся вместе в середине ноября 1963 г. Кеннеди откровенно не хотел ехать в Техас. Кеннеди знал, что тамошние нефтяные короли, недовольные президентской налоговой политикой, развернули против него шумную враждебную кампанию. Имелась еще одна причина — он решил на выборах 1964 г. отказаться от партнерства с Линдоном Джонсоном.

Некоторые сотрудники аппарата президента и министры предупреждали его о грозящей опасности и рекомендовали отложить поездку или вовсе отказаться от нее. ФБР, ЦРУ и секретная служба, отвечающие за безопасности президента, безмолвствовали. Сам же Кеннеди не хотел, чтобы противники обвинили его в трусости. И он полетел в Техас.

22 ноября 1963 г., в день прибытия Джона Кеннеди в Даллас газета «Даллас морнинг ньюс» во всю страницу поместила портрет президента в жирной траурной рамке с издевательской подписью: «Добро пожаловать в Даллас, мистер Кеннеди». Счет за эту публикацию оплатили три техасских бизнесмена, в том числе сын нефтяного миллиардера Гарольда Ханта.

В 11.37 самолет президента приземлился в аэропорту Далласа. Кеннеди сел в автомашину на заднее сиденье вместе с женой. На откидных креслах устроились губернатор Конноли и его супруга. С автомобиля почему-то была снята прозрачная пуленепробиваемая крыша. Во вторую машину сел вице-президент Джонсон. Вся кавалькада направилась в центр города к залу Аукционов, где местные бизнесмены давали обед в честь высокого гостя и где Кеннеди должен был выступить с речью.

В 12.30, когда машина президента, делая поворот, замедлила ход, раздались три выстрела. Кеннеди был ранен, из его головы хлынула кровь. Жена Кеннеди воскликнула: «О, нет!» — и накрыла собой мужа. Губернатор получил ранение в спину. Автомобили президента, вице-президента и охраны на большой скорости помчались в близлежащий Парклендский госпиталь. Не приходя в сознание, в 13.00 президент Кеннеди скончался. Ему было тогда 46 лет.

Помощник пресс-секретаря Белого дома Килдафф разыскал Линдона Джонсона в госпитале, где он находился под усиленной охраной, и сказал ему, что нужно объявить прессе о смерти Кеннеди. Джонсон возразил: «Нет, подождите. Мы еще не знаем, не коммунистический ли это заговор. Лучше я сначала переберусь отсюда в самолет». Он произнес это почти за час до того, как полиция задержала Освальда по подозрению в убийстве Кеннеди.

Полиция назвала двадцатичетырехлетного Ли Харви Освальда «марксистом прокастровского толка». Это сообщение стало официальной версией, на которой ФБР настаивает до сих пор.

В то же время большая часть министров кабинета Кеннеди, включая государственного секретаря Раска и руководство Пентагона заявили, что президент был убит в результате заговора правых сил. Телевизионщики останавливали прохожих на улицах и спрашивали, почему убили президента. Абсолютное большинство отвечало: «Это преступление совершили ультраконсерваторы Юга».

Прибыв на аэродром, Л. Джонсон и его свита разместились не в своем самолете «ВВС-2», а в президентском «ВВС-1». Через два часа сюда доставили бронзовый гроб с телом Кеннеди, который сопровождала вдова. И тут же Джонсон дал присягу, став тридцать шестым президентом США. Рядом находилась вдова Кеннеди, которая была одета в окровавленный розовый шерстяной костюм. Этот костюм вдова не снимала и по прибытии в Вашингтон. Когда ей предложили переодеться, Жаклин Кеннеди наотрез отказалась, сказав: «Пусть они видят, что натворили».

23 ноября гроб с телом президента, покрытый флагом США, находился в Белом доме, куда имели доступ лишь родные покойного и высокопоставленный лица.

24 гроб установили в ротонде здания Конгресса для прощания американцев с президентом. За день там побывало около 300 000 человек. Были там и сотрудники советских учреждений в Вашингтоне.

25 ноября состоялись похороны президента. Траурная процессия началась у здания Конгресса. Гроб с телом Кеннеди водрузили на артиллерийский лафет. Следуя военной традиции вслед за гробом морской пехотинец вел под уздцы вороного коня. Он был без всадника, к седлу была прикреплена шпага, в стремена вставлены сапоги носками назад: печальное олицетворение того, что полководец погиб и уже больше не поведет за собой войско.

Рядом с вдовой шли братья покойного президента — Роберт и Эдвард Кеннеди. Траурная процессия направились в кафедральный собор Святого Матвея, где отслужили заупокойную панихиду. Из Вашингтона траурная процессия направилась на Арлингтонское военное кладбище.

У могилы прозвучал прощальный сигнал горниста. Вдова зажгла вечный огонь. Ей передали свернутый флаг США, которым был накрыт гроб с телом президента. В 3.34 дня ритуал похорон был завершен.

В полночь вдова в сопровождении Роберта Кеннеди посетила кладбище и положила белые лилии на могилу мужа.

— На похороны президента Кеннеди приехали главы и представители 92 государств. Советский Союз представлял А. Т. Микоян, председатель Президиума Верховного Совета СССР. Во Время похоронной процессии улицы заполнили несколько сот тысяч человек.

Обстановка в эти дни в Вашингтоне была нервозной. Ходили слухи, что в город прибыли группы террористов, которые должны убить еще двух деятелей — одного американца и одного иностранца. Полиция подтвердила, что в эти дни к ней поступали анонимные звонки, в которых содержались угрозы в отношении почти всех высокопоставленных лиц. Микояна постоянно охраняли два сотрудника ФБР. Когда он находился в советском посольстве, мы разрешали охранникам заходить в здание, угощали их обедом, кофе. В беседах с нашими оперативными работниками они высказывали твердое убеждение, что президента убила подготовленная ультраправыми южанами специальная группа террористов, а Освальду заранее уготовили роль «мальчика для битья».

Слова сотрудников ФБР оказались пророческими.

Пока вашингтонские власти были заняты устройством похорон, в Далласе происходили поистине драматические события.

22 ноября, когда Освальда вели в полицейскую тюрьму, он кричал:

— Я никого не убивал! Меня сделали козлом отпущения!

Может быть, Освальд знал, кто в действительности убил Кеннеди.

22 и 23 ноября сотрудники ФБР и полиции Далласа допрашивали Освальда, в общей сложности двенадцать часов. Никаких протоколов они не вели якобы потому, что не было стенографа и магнитофона. Освальд отрицал, что он убил президента и полицейского Типпита. (Нет сомнений, что если бы Освальд признался в убийстве, мгновенно нашлись бы и стенограф, и магнитофон.)

В ночь с 22 на 23 ноября журналистам показали Освальда в полицейском участке. Он продолжил категорически отрицать предъявленные ему обвинения. Когда полицейский, конвоировавший Освальда с ночной пресс-конференции, сел с ним в лифт, Освальд сказал фотокорреспонденту Джерри Геральду, что на него хотят свалить чужую вину, но когда будет суд, он раскроет правду о заговоре против Джона Кеннеди.

Позднее, в середине декабря 1963 г., главный прокурор Техаса Вагнер Карр сообщил специально созданной для расследования убийства президента комиссии Уоррена, что с сентября 1963 г. Освальд был секретным сотрудником ФБР с окладом 200 долларов в месяц. 24 января на встрече с членами комиссии Карр и далласский прокурор Уейд добавили, что Освальд являлся также осведомителем ЦРУ и значился в ведомстве под номером 110669.

В полдень 24 ноября Освальда застрелили. Убийство произошло в подвале полицейской тюрьмы, когда его конвоировали, чтобы посадить в бронированную машину и перевезти в окружную тюрьму. В коридоре, по которому вели Освальда, находились люди, допущенные туда по пропускам. Убийца выскочил из-за спин репортеров и в упор выстрелил Освальду в сердце. Джек Рубинштейн, известный как Руби, хозяин двух ночных заведений с сомнительной репутацией, делец, имел связи с мафией, ультраправыми кругами, кубинскими эмигрантами, полицией и ФБР. Как Руби проник без пропуска в здание полицейской тюрьмы — осталось загадкой. Видимо, какие-то влиятельные контакты позволили ему обойти строгий пропускной режим. Руби заявил, что он застрелил Освальда, чтобы избавить Жаклин Кеннеди от хождения на судебные заседания во время суда над Освальдом.

25 ноября Освальда без шума похоронили на отдаленном кладбище. У его жены и родных не оказалось денег на печальную церемонию. Представители какой-то секретной службы из Далласа договорились с ритуальной конторой, что оплатят расходы по самым низким расценкам, не более пятисот долларов. Освальда предали земле в присутствии жены, матери и брата. На кладбище присутствовали несколько корреспондентов и множество полицейских.

Ли Харви Освальд родился в Новом Орлеане в 1939 году. С конца 1956 г. служил в морской пехоте. Проходил подготовку в Калифорнии и Флориде для работы на радарах. С июля 1957 г. по октябрь 1958 г. находился на военной базе США в Апуги (Япония). На военной службе изучал русский язык. 11 сентября 1959 г. его уволили в запас.

13 октября 1959 г. Освальд приехал в Москву, попросил политического убежища и подал прошение о принятии в советское гражданство. Ему отказали. Угрожая покончить жизнь самоубийством, он добился разрешения на жительство в СССР. В Минске работал на радиозаводе. Вскоре женился на Марине Николаевой, фармацевте. С начала 1962 г. начал добиваться возвращения в США. По словам Освальда, в СССР он проживал с согласия посольства США в Москве, поэтому возвращение его, жены и ребенка оплатил госдепартамент. Семья Освальда проживала в Новом Орлеане, штат Луизиана, а затем в Далласе. Жили бедно, Освальд часто оставался без работы. В июне 1963 г. он получил заграничный паспорт, выехал в Мексику и добивался там выезда на Кубу. Но кубинское консульство ему визы не выдало.

Освальд вел себя непоследовательно. Выдавал себя за сторонника Кастро и в то же время участвовал в подготовке диверсантов из части антикастровских эмигрантов в специальной школе около Нового Орлеана. В это заведение наведывался и Джек Руби.

В 1962–1963 гг. Освальд прислал несколько писем в наш консульский отдел в Вашингтоне. Он жаловался на трудную жизнь, на то, что он не может найти приличную постоянную работу, что местные власти к нему относятся плохо. В письмах подчеркивалось, что службы безопасности все время беспокоят его семью, что, по его мнению, ФБР уже завербовало Марину и теперь она подступается к нему. Освальд выражал желание возвратиться на постоянное жительство в Минск.

Всю имевшуюся переписку с Освальдом советское посольство в ксерокопиях с сопроводительным письмом направило в госдепартамент в один из последних дней ноября 1963 г. Никакой реакции оттуда не последовало.

В день убийства Кеннеди неизвестное лицо позвонило в советское торговое представительство в Нью-Йорке и сообщило, что убийство президента США организовали техасские нефтяные миллиардеры Ханты. Об этом телефонном звонке постоянный представитель СССР при ООН В. Н. Зорин немедленно сообщил главе миссии США при ООН Эдлаю Стивенсону.

Глава клана — Гарольд Хант, которого считали одним из самых богатых людей в мире. Он в течение многих лет поддерживал тесные дружеские отношения с сенатором от штата Техас Линдоном Джонсоном. В 1960 году Хант финансировал президентскую избирательную кампанию сенатора. Когда на съезде демократической партии кандидатом в президенты избрали Джона Кеннеди, Хант посоветовал Джонсону принять предложение о вице-президенстстве.

Осенью 1961 г. американский публицист Альфред Берк гостил на вилле у Ханта. В его присутствии нефтяной король поносил президента Кеннеди за то, что его политика, как он считал, направлена на разрушение хантовской нефтяной империи.

Техасский магнат вынашивал идею физического устранения президента. «Иногда пути нет, — записал в свой блокнот слова Ханта А. Берк. — Чтобы избавиться от предателей, засевших в нашем правительстве, нужно всех их перестрелять».

Известно, что Г. Хант поддерживал дружеские отношения и с директором ФБР Э. Гувером, а его сын Нельсон дружил с издателем ультраконсервативной газеты Тэдом Дили, который в день приезда президента и опубликовал траурный портрет Кеннеди. Утром того же дня к Дили заходил Джек Руби. За несколько дней до убийства Кеннеди Руби побывал в конторе другого сына Ханта — Ламара и долго беседовал с ним один на один.

Вечером 22 ноября агенты ФБР явились на виллу Ханта, видимо, по указанию своего шефа Э. Гувера, и предупредили, что оставаться ему в Далласе небезопасно, ибо многие люди связывают его имя с убийством президента. И нефтяного короля в ту же ночь тайно самолетом переправили в город Балтимор, где он переждал несколько недель, пока улеглись страсти.

В Вашингтоне еще очень долго в дипломатических и журналистских кругах обсуждали убийство Кеннеди. В прессе это печальное событие окрестили «преступлением века». Один мой знакомый американский журналист заверил меня, что они в течение трех, максимум пяти лет докопаются до истины, и убийцы Кеннеди не уйдут от возмездия и весь мир узнает об этом. Как же он ошибся, мой знакомый!

Прошло уже 35 лет, а мы до сих пор не знаем, кто заказал и совершил «преступление века». И это несмотря на то, что расследование проводили две специально созданные государственные комиссии и несколько частных лиц.

29 ноября 1963 г. была создана специальная комиссия по расследованию покушения в Далласе. Ее возглавил председатель Верховного суда США Эрл Уоррен. Он несколько раз отказывался от этого поручения, но в конце концов сдался под нажимом нового президента Линдона Джонсона. В беседе с ним президент обрисовал обстановку, сложившуюся в США. Он сказал, что ходят слухи о заговоре против Кеннеди, что народ может ожесточиться против Кастро и Хрущева и не исключено, что дело дойдет до войны, разумеется, с применением ядерного оружия. Джонсон подчеркнул, что в атомной войне погибнут миллионы.

С самого начала работы комиссии Уоррена многие американцы понимали, что она не найдет организаторов «преступления века», что главная задача комиссии будет состоять в том, чтобы побыстрее закрыть это позорное для Америки дело.

Через десять месяцев, 25 сентября 1964 г., комиссии подготовила доклад об итогах расследования. Только резюме этого доклада составило 888 страниц плюс 26 томов приложений к нему.

В выводах комиссии Уоррена, в частности, утверждалось:

— не обнаружено никаких доказательств того, что Освальд и Руби были участниками внутреннего или внешнего заговора с целью убийства Кеннеди;

— Освальд действовал в одиночку;

— он не был сотрудником или агентом или же осведомителем ФБР, ЦРУ или какого-либо другого правительственного органа.

Через три года опрос, проведенный Институтом общественного мнения Л. Харриса, показал, что 72 процента американцев считают доклад фальсификацией и полагают, что убийство Кеннеди стало звеном широкомасштабного заговора. На вопрос, кто конкретно стоял за покушением, 2 % ответили: Линдон Джонсон.

В 1965–1966 гг. и в США, и за границей многие откровенно говорили, что Кеннеди убили правые «ультра», и что к этому делу причастны «очень большие люди».

Новые президентские выборы были назначены на 1968 год. Ожидалось, что Роберт Кеннеди выдвинет свою кандидатуру. Многие американцы требовали провести новое расследование обстоятельств убийства Джона Кеннеди. Однако президент Линдон Джонсон и директор ФБР Эдгар Гувер сделали заявления о том, что нет оснований сомневаться в выводах комиссии Уоррена и что требования о пересмотре «дела об убийстве Джона Кеннеди» — это результат политической игры Роберта Кеннеди, который готовится к борьбе за президентский пост.

Л. Джонсон и Э. Гувер имели основания опасаться пересмотра результатов официального расследования. Еще больше страшились прихода Роберта Кеннеди в Белый дом, так как он неминуемо уволил бы директора ФБР, очень скоро раскрыл бы заговор против своего брата и вывел бы убийц на чистую воду.

Тем временем начался ряд местных расследований «преступления века». В 1966 году этим занялись окружной прокурор Нового Орлеана Джим Гаррисон, калифорнийский инженер-электронщик Дэвид Лифтон и другие.

После убийства в. 1968 году Роберта Кеннеди и видного негритянского деятеля Мартина Лютера Кинга вся Америка потребовала разоблачить заговор против Джона Кеннеди.

К тому времени было установлено, что Руби, Освальд и его жена являлись агентами ФБР. Однако ФБР отказывалось предоставить комиссии имеющиеся на них материалы. Освальд и Руби были связаны с кадровыми сотрудниками и агентами ЦРУ. В южных штатах США — Флориде, Техасе, Луизиане — главное разведывательное ведомство Вашингтона поддерживало контакты с мафиози и террористами, которых оно планировало использовать для убийства Фиделя Кастро.

Вначале Джека Руби приговорили к смертной казни, однако в 1966 году приговор отменили и назначили новое судебное разбирательство за пределами штата Техас. Руби, находившийся в далласской окружной тюрьме с весны 1964 г., стал просить, чтобы его перевели в другое место, и обещал, что в этом случае он расскажет всю правду. С такой же просьбой Руби обратился в конце мая к комиссии Уоррена.

7 июня 1964 г. в тюремную камеру Джека Руби вошли председатель комиссии по расследованию убийства президента Уоррен и член комиссии конгрессмен Джеральд Форд, известный среди законодателей как «лучший друг ЦРУ», а также два полицейских. Заключенный буквально умолял Уоррена перевести его из Далласа в Вашингтон: «Здесь нельзя говорить об убийстве Кеннеди», — твердил Руби.

Председатель Верховного суда отказал осужденному в этой просьбе с мотивировкой: «Такая операция привлекла бы всеобщее внимание и поэтому пришлось бы увеличивать охрану в самолете». Руби все понял и на прощание сказал Уоррену и Форду: «Вы меня больше никогда не увидите. Я в этом уверен».

В конце 1966 г. после того, как его смертный приговор отменили, Рубби заболел и его поместили в Парклендский госпиталь. 3 января 1967 г. он умер. Перед смертью он сказал, что «ему ввели раковые клетки».

Таким образом, до нового суда Руби не дожил. Говорят, ему не дали дожить. И похоже, что это правда.

К осени 1966 г. у окружного прокурора Нового Орлеана набралось достаточно свидетельских показаний о том, что к организации убийства причастны некоторые лица.

В 1964 году умер Г. Бэннистер, хозяин частного сыскного бюро, до этого служивший начальником отделения ФБР в Чикаго. Через насколько часов после смерти в его конторе появились сотрудники ФБР и увезли весь архив. Однако, видимо, впопыхах обронили папку с некоторыми секретными делами. В ней были материалы о ЦРУ, Международном торговом центре и другие. Спустя некоторое время секретарша и любовница Бэннистера — Дельфина Робертс дала показания, согласно которым покойный получал большие суммы от ЦРУ на выполнение заданий. В частности, она сказала, что он был связан с Освальдом. Контора Бэннистера помещалась в трехэтажном доме под номером 544 по улице Кэмп. Этот дом посещали кубинские эмигранты из антикастровских организаций. В сыскном бюро работал сотрудник ЦРУ Дэвид Ферри. Кроме того, ЦРУ в помощь Бэннистеру для руководства антикубинскими организациями выделило дух своих сотрудников — Горда Новела и Хьюка Уорда.

Прокурор Гаррисон заинтересовался Международным торговым центром и его управляющим Клеем Шоу. Выяснилось, что К. Шоу руководил таким же центром в Риме и что оба учреждения служили «крышами» для ЦРУ.

В Новом Орлеане свои темные дела Шоу проворачивал руками Бэннистера. Его подручный Дэвид Ферри поддерживал контакты с боссом новоорлеанской мафии Карлосом Марчелло.

Джим Гаррисон нашел семь надежных свидетелей, которые подтвердили, что Шоу двадцать раз встречался с Освальдом, Руби и Ферри.

1 марта 1967 г. с санкции Гаррисона арестовали Клея Шоу, ему предъявили обвинение в заговоре с целью убийства Джона Кеннеди, и выпустили его под залог. А 14 марта состоялись предварительные слушания, которые должны были определить, есть ли достаточные доказательства и основания для привлечения Шоу к суду. Сюда пришли более двухсот журналистов и фоторепортеров.

Главный свидетель Джима Гаррисона — двадцатипятилетний агент страховой компании Перри Руссо, который в течение нескольких лет близко знал Дэвида Ферри, рассказал, что в сентябре 1963 г. он находился в гостях у последнего. Там также присутствовали Освальд и седой джентльмен, представившийся как Клей Бертран. По словим Русса, Ферри, Освальд и Бертран в его присутствии договаривались о том, что надо убить президента Кеннеди.

Прокурор спросил Русса:

— Нет ли в этом зале человека, которого вы знали как Клея Бертрана?

— Да, он здесь, — ответил свидетель.

Руссо подошел к столу защиты и указал на крупного человека с военной выправкой. Это бы Клей Шоу.

Три для защитники Шоу отбивались как могли, но на четвертый день судьи Бегерт, О'Хара и Бренифф единогласно решили, что достаточно доказательств, чтобы отдать Шоу под суд за участие в заговоре с целью убийства президента Кеннеди.

Адвокаты Шоу всеми средствами затягивали начало суда. В этом им помогали судебные власти Нового Орлеана, а также ЦРУ и ФБР. Разгорелась жестокая схватка; Гаррисон добивался скорого суда, а его противники вставляли палки в колеса. Силы оказались явно неравны. Гаррисон имел всего двух помощников, поэтому он решил привлечь добровольцев. ФСБ и ЦРУ в качестве таких «добровольцев» подсунули ему своих людей. Они уничтожали или похищали материалы следствия. За два года им удалось украсть большую часть важнейших документов.

Гаррисон, кроме Перри Руссо, сумел найти еще нескольких свидетелей, которые помогли пролить свет на картину заговора, но некоторые из них вскоре после встреч с прокурором погибли при загадочных обстоятельствах. Покончил жизнь самоубийством помощник Шоу и Бэннистера кадровый сотрудник ЦРУ Дэвид Ферри. Другой их помощник — тоже сотрудник разведки, Гордон Новел, — исчез из Нового Орлеана.

Самого Гаррисона средства массовой информации всячески травили, обвиняя в самых немыслимых грехах. В письмах и по телефону ему не раз угрожали расправой.

На основании полученных документов и свидетельских показаний Гаррисон пришел к выводу, что президент был убит профессиональными террористами в результате тщательно подготовленного заговора.

Вот что говорил Гаррисон:

— Освальд участвовал в подготовке убийства Кеннеди, но сам в него не стрелял и не подозревал, что будет схвачен полицией Далласа вскоре после убийства.

Это, в частности, подтвердил в своей книге «Досье об убийстве ДФК»[20] начальник полиции Далласа Джесси Керри.

Он писал:

— У нас не было каких-либо доказательств того, что Освальд стрелял из винтовки. Никто не мог доказать, что он находился в здании с винтовкой в руках. Парафиновая проба, взятая с правой стороны лица Освальда, не выявила нитрата; значит, он не стрелял из винтовки».

Непосредственную операцию по убийству выполняло семь человек. Это были кубинские эмигранты и американцы, служившие в вооруженных антикастровских отрядах. Они стреляли с трех точек, включая окно склада школьных учебников, где работал Освальд, и холм, к которому приближался президентский кортеж. Стреляли трое снайперов. Их напарники подбирали стреляные гильзы. Седьмой участник операции — человек, одетый в зеленый комбинезон, — выполнял отвлекающий маневр. За несколько секунд до приближения автомашины, в которой был Кеннеди, к месту, где должно было произойти убийство, он закричал и, упав на землю, симулировал припадок эпилепсии, отвлекая внимание окружающих от изготовившихся стрелков. После убийства президента двое из этой семерки были задержаны полицией, но вскоре отпущены и исчезли. Их дальнейшая судьба неизвестна, хотя Гаррисон утверждал, что знает их имена.

Семерка убийц контролировалась Клеем Шоу через Дэвида Ферри. А сам Шоу был связан с хозяевами — несколькими богатыми нефтепромышленники, которые участвовали в заговоре и финансировали его. Президент Кеннеди, утверждал Гаррисон, был убит потому, что хотел изменить внешнеполитический курс США и нормализовать отношения с Советским Союзом и Кубой. Заговорщики намеревались не допустить этого. По мнению новоорлеанского прокурора, Линдон Джонсон знал правду об убийстве Кеннеди, но непосредственно не принимал участия в заговоре.

Суд на Шоу состоялся в 1969 году. На президентских выборах 1969 г. за кандидата новой ультраправой партии Дж. Уоллеса проголосовало около десяти миллионов американцев. Он победил в пяти южных штатах. Политические убийства Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга запугали людей, поддерживавших Гаррисона. Так что неудивительно, что окружной прокурор проиграл процесс — Шоу оправдали.

В конце семидесятых годов вышла документальная повесть «Предательство», написанная бывшим сотрудником ЦРУ Робертом Д. Морроу. Автор утверждает, что организатором был сотрудник ЦРУ Клей Шоу, который якобы перестал подчиняться своему руководству и действовал самостоятельно. Исполнителями замысла Шоу были Ферри, Бэннистер, Руби, Освальд. Морроу полностью подтвердил версию окружного прокурора Гаррисона.

Серьезное обвинение ЦРУ и ФБР в сокрытии фактов убийства Джона Кеннеди было предъявлено в 1975 году специальной комиссией сената, которую возглавлял Чечр, расследовавшей деятельность разведывательных служб США. Два ее члена, Р. Швейкер и Г. Харт выяснили, что разведка скрыла от комиссии Уоррена чрезвычайно важные данные. В их докладе отмечалось, что разведывательное ведомство в начале шестидесятых годов привлекало к антикубинской деятельности нескольких боссов мафии, в частности, Джанкану и Россели. Их вызвали для дачи показаний. Но оба гангстера погибли при загадочных обстоятельствах, так и не представ перед комиссией.

Джанкану, который, как утверждали, был готов поделиться информацией, нашли убитым в подвале собственного особняка. Россели успел передать сведения, что его бывшие сообщники по заговору против Ф. Кастро переключились на убийство президента Кеннеди, но потом гангстер исчез. В июле 1976 г. его труп нашли в бочке, затопленной в океане близ Майями.

Чисто мафиозное убийство!

Сенатор Р. Швейкер осенью 1975 г. потребовал, чтобы Конгресс провел тщательное расследование всех обстоятельств гибели Кеннеди. Сенат отказался, но этим занялась палата представителей. В конце концов была создана специальная Комиссия по расследованию убийства. Председателем избрали Генри Гонсалеса. Главным следователем назначили прокурора Ричарда Спрейга.

Комиссия работала в очень сложных условиях. На нее оказывали сильное давление влиятельные деятели республиканской администрации, включая самого президента США Джеральда Форда. И все с одной целью — чтобы комиссия не опровергала главный вывод Уоррена: убийство Кеннеди совершил одиночка Освальд.

Гонсалес и Спрейг начали добираться до подлинных организаторов и исполнителей «преступления века». Однако после того, как они обнаружили новые свидетельства, что Кеннеди стал жертвой организованного заговора, против них в средствах массовой информации началась ожесточенная травля. Гонсалеса даже пытались убить в городе Сан-Антонию, все в том же штате Техас.

В Вашингтоне ходили слухи, что ЦРУ внедрило в комиссию своих агентов, которые не допустят, чтобы Гонсалес и Спрейг докопались до истины. Оба они в конце концов не выдержали такого прессинга и подали в отставку. Заключительная фаза работы комиссии была скомкана, хотя и были выявлены новые факты, подтверждавшие версию, что Кеннеди был убит в результате заговора.

Так, в распоряжении Комиссии оказалась важная улика — магнитофонная лента с записью звуков выстрелов, сделанных по Кеннеди. Три крупнейших эксперта по акустике сделали заключение: в президента стреляли не три раза, как сказано в докладе комиссии Уоррена, а четыре. Это полностью опровергало версию об убийце-одиночке, ибо один человек не мог произвести четыре выстрела почти одновременно. Эксперты доказали, что роковой, четвертый выстрел был сделан с холма. Они определили с точностью до 30 см местонахождение убийцы, прятавшегося за штакетным заборчиком. Четвертый выстрел раздался в тот момент, когда до замедлившего ход президентского автомобиля осталось меньше 40 метров.

Судебно-медицинский эксперт определил, что эта пуля могла попасть в голову Кеннеди.

На основании всех этих данных новый председатель комиссии конгрессмен Л. Стоукс посчитал, что в Далласе стреляли трое террористов, а не один Освальд.

В итоговом докладе члены Комиссии заявили, что в президента Кеннеди стреляли два человека, однако они не нашли в себе мужество сделать вывод, что существовал заговор с целью убийства президента Кеннеди. И конечно, ни для кого не было неожиданностью, что расследователи объявили: ФБР и ЦРУ непричастны к покушению. Правда, обе спецслужбы пожурили за то, что они допустили ошибки при сборе улик, не проявили смелости и настойчивости в ходе расследования.

В целом официальные комиссии вели свои дознания таким образом, чтобы замять наличие заговора, и все свалить на убийцу-одиночку. Но американцы в конце концов отказались принять казенную версию. Экс-президент США Линдон Джонсон незадолго до своей смерти в последнем интервью сказал: «Я никогда не верил, что Освальд действовал в одиночку, хотя могу допустить, что он нажал на спусковой крючок». Сомневался даже Джонсон!

20 января 1962 г., принимая присягу, Кеннеди произнес речь. В ней были в частности такие слова: «Если свободное общество не сможет помочь многим, кто беден, то оно не сможет спасти и тех немногих, кто богат». То есть, защищая существующий строй от возможных социальных потрясений, президент призывал богатых: давайте отдадим немногое, чтобы не потерять все.

В таком духе и стал действовать Кеннеди. Он, например, решил несколько урезать прибыли американских нефтепромышленников. В июле 1963 г. опубликовали проект нового закона о налогах на нефтяные компании, которые сокращал доходы хозяев нефтебизнеса на 3,5 миллиарда долларов в год.

Расисты негодовали, когда президент добивался предоставления равных гражданских прав негритянскому населению. Когда на одной пресс-конференции его спросили: может ли случиться, что со временем негра изберут президентом США, он ответил положительно.

Некоторые политики резко осуждали Кеннеди за «нерешительность», когда агрессивные действия США против Кубы в 1961 и 1962 гг. потерпели неудачу. В первом случае он не дал военно-воздушным силам США поддержать высадившихся на острове антикастровские отряды. Особенно этим решением были недовольны в ЦРУ, которое готовило и провело операцию вторжения в Заливе Свиней. А во втором — президент пошел на компромисс с Хрущевым во время Карибского кризиса.

Осенью 1962 г. братья Кеннеди приказали ЦРУ свернуть разведывательно-диверсионные операции против Кубы, включая подготовку убийства Фиделя Кастро, прекратить выпуск фальшивых кубинских денег и изучить возможности нормализации отношений с Гаваной.

Так сложился антикеннедиевский союз — нефтепромышленники Юга, мафия и ЦРУ.

10 июня 1963 г. в своей знаменитой речи в Американском университете Вашингтона Кеннеди призвал американцев пересмотреть свое отношение к гонке вооружений и к Советскому Союзу. Вот его слова: «Если сегодня снова начнется тотальная война, то независимо от того, как она начнется, первыми ее объектами станут наши две страны. Кажется иронией, но это действительно факт: двум сильнейшим державам мира грозит наибольшая опасность опустошения. Все, что мы создали, все, ради чего мы трудились, — все будет уничтожено… Обе наши страны охвачены взаимным недовернем. Это очень опасно. А в ответ на новое оружие создается контроружие.

Короче говоря, как Соединенные Штаты и их союзники, так и Советский Союз и его союзники глубоко заинтересованы в справедливом и подлинном мире и в прекращении гонки вооружению».

Далее Кеннеди призвал американцев отказаться от привычки рассматривать СССР как вечного врага США, Он говорил о необходимость прекратить «холодную войну», о том, что нужно договориться взаимно сократить военные бюджеты и больше заботиться о повышении жизненного уровня собственных народов.

Это было не что иное, как новое мышление в международной политике, только сформулированное за четверть века до Михаила Горбачева! Президент США не только провозгласил курс на улучшение отношений между США и СССР, но сразу же предпринял ряд практических шагов. Летом 1963 г. была установлена «горячая линия связи» между Вашингтоном и Москвой, по которой можно было оперативно выяснить причины возникновения опасных ситуаций и устранить их. 5 августа 1963 г. Соединенные Штаты, Великобритания и Советский Союз подписали в Москве договор о запрещении ядерных испытаний в атмосфере, космическом пространстве и под водой. США ликвидировали базы с ракетами «Юпитер» в Турции и Италии. Возобновились научные и культурные контакты между США и СССР.

Провозглашая открыто новый курс президент Кеннеди несомненно недооценил предупреждение своего предшественника. Президент Эйзенхауэр в своей прощальной речи по телевидению 17 января 1962 г. подчеркивал, что в период холодной войны в США появился мощный военно-промышленный комплекс, оказывающий большое экономическое, политическое и нравственное влияние на жизнь страны и поставивший под угрозу свободу и демократические процессы в США.

Так что президент Кеннеди не устраивал воротил ракетно-ядерно-нефтяного комплекса в южных штатах, и они решили его физически устранить.

Организаторами убийства Кеннеди были один или два опытных специалиста по тайным операциям. Почти наверняка таким можно назвать Клея Шоу, кадрового сотрудника ЦРУ. Он нашел непосредственных исполнителей. Это не составило особого труда: во Флориде, Техасе, Луизиане было немало гангстеров и кубинских эмигрантов, связанных с разведслужбой Вашингтона. Они прошли снайперскую подготовку в диверсионно-террористических командах, предназначенных для тайной высадки на Кубу. Известный профсоюзный деятель Джимми Хоффа в начале шестидесятых годов говорил: «Прикончить человека в США стоит пару тысяч долларов». К слову сказать, сам Хоффа был убит, и его убийцу не разыскали до сих пор.

Надо полагать, непосредственным исполнителем в «деле Кеннеди» вполне могли быть и такие типы, как сотрудник ЦРУ снайпер Дэвид Ферри, которого позднее уничтожили, как нежелательного свидетеля.

Я часто задавал себе вопрос: неужели такие мощные силовые структуры Вашингтона, как ФБР, ЦРУ, другие гражданские и военные спецслужбы, имеющие многочисленную агентуру во всех слоях населения США и особенно среди всевозможных мафиози, гангстеров и антикастровских эмигрантов, не сумели найти организаторов и исполнителей «преступления века»? Сейчас я могу совершенно определенно ответить: «Несомненно, могли!». Но они сознательно не делали этого, так как тогда бы открылась чудовищная картина заговора, которая легла бы несмываемым черным пятном на все общество американской демократии. Это был бы «позор века» для Соединенных Штатов!

Глава XVIII

Любители Баха в СССР

Совсем по-другому, чем у Розенбергов, сложились судьбы Джоэлла Барра и Альфреда Сарранта.

После получения звания магистра инженерных наук в 1946 г. Д. Барр поступил на работу в компанию «Сперри гироскоп», которая выполняла важные задания Пентагона. В частности, в течение года компания работала над созданием техники для межконтинентальных ракет, несущих мощные атомные заряды. Хотя в компании Барра считали выдающимся инженером, он не прошел проверку и осенью 1947 г. был уволен.

В те годы антикоммунистической истерии и шпиономании Барр не мог найти работу по специальности и фактически стал безработным. Предчувствуя, что маккартизм в США будет ужесточаться, Барр решил уехать на время в Европу. Тридцатидвухлетний холостяк Барр получил паспорт и сообщил родным, друзьям и американским властям, что на два года уезжает на учебу в Европу. Большую часть времени он проживал во Франции, где брал уроки музыки и композиции. Завел связи в среде парижских музыкантов и артистов.

Изредка с Барром в Париже встречался представитель нашей разведки.

Затем, когда летом 1950 г. в СМИ появились сообщения об аресте Розенбергов, Барр незамедлительно уехал в Чехословакию, где около пяти лет жил и работал по специальности. Там он женился на чешке.

Другой поклонник Баха, Альфред Сарант, в 1946 г. женился и переехал на жительство к своей жене Луизе Росс в г. Итака на севере штата Нью-Йорк. После войны, в период повальных сокращений в промышленности Альфред в маленьком городке не мог найти работы по специальности. Он стал малярничать, красить дома. Зарабатывал хорошо, купил участок земли и стал строить дом. Однако жизнь у Саранта с Луизой не сложилась. Вскоре Альфред увлекся соседкой Дороти Дейтон. Поначалу Альфред и Дороти думали, что их любовная связь не будет продолжаться долго, однако вскоре события сделали их неразлучными.

Девятнадцатого июня 1950 г., через пару дней после ареста Юлиуса Розенберга, сотрудники ФРБ Джон Махони и Питер Максон пришли к Саранту, заявив, что они хотели бы задать ему несколько вопросов. В течение нескольких часов они допрашивали его и провели тщательный обыск во всем доме. На другой день пришли уже четыре сотрудника контрразведки. Они возобновили допрос Альфреда, а также провели тщательный обыск. Сотрудники ФБР подробно расспрашивали обо всей его жизни, начиная со студенческих лет, о его участии в деятельности коммунистической партии, в которой, по их утверждению, он состоял около 18 месяцев — в 1943-45 гг. Допрашивали о его друзьях: Розенбергах, Барре и других. Допрашивали его жену Луизу и соседей.

Задавали Саранту и прямые вопросы: не занимался ли он разведывательной деятельностью в пользу СССР, не делал ли кто-нибудь попыток привлечь его к сотрудничеству с советской разведкой. Тем не менее, по характеру проводимых бесед Сарант чувствовал, что ничего конкретного у ФБР против него нет.

Однако сотрудники ФБР не отступались, в буквальном смысле терзали Саранта вопросами, повторяя один и тот же вопрос по нескольку раз, проводили обыски.

Через несколько недель изнурительных допросов нервы Саранта стали сдавать. Он потерял сон. Он боялся, что его арестуют и будут судить.

Исходя из создавшегося тяжелого положения, Альфред решил уехать из США и. стал решительно и быстро осуществлять свои намерения. Поздно вечером 25 июля 1956 г., во время прогулки с женой Луизой и супругами Дейтон, Альфред рассказал им о своем плане. Они поддержали его, но сказали, что он не должен отправляться в длительное путешествие один. В этой ситуации Луиза не могла помочь мужу, у нее был маленький ребенок и она не могла управлять автомобилем. Брюс Дейтон был занят написанием докторской диссертации. Было решено, что Дороти поможет ему доехать до мексиканской столицы, а затем вернется к мужу в Итаку.

Сарант попросил разрешения у сотрудников ФБР выехать на неделю к родителям в Лонг-Айленд. Фэбээровцы неохотно согласились, но сказали, что о своем пребывании там он должен сообщить местному отделению ФБР. Договорившись с Дороти о встрече в Манхэттене в определенный день и час, Сарант на своем «додже» покинул Итаку. Его сопровождала слежка ФБР.

В Нью-Йорке Альфред убедился, что за ним нет «хвоста», в заранее обусловленном месте посадил в свою машину Дороти, и они отправились в дальний путь на юг страны. Они ехали днями и ночами, меняя друг друга за рулем и делая небольшие остановки для отдыха. Сарант и Дороти быстро доехали до границы, спокойно проехали пограничный пост и въехали на территорию Мексики.

Далее Альфред действовал весьма продуманно. Будучи уверенным, что за советским посольством в Мексике пристально наблюдает ФБР, он с Дороти не пошел туда. Вместо этого они посетили польское посольство и рассказали о своем затруднительном положении. Польский дипломат, принимавший их, с сочувствием выслушал и обещал помочь. Поляк рекомендовал больше не приходить в посольство: в их положении делать это небезопасно. Он посоветовал им через пять дней в три часа ждать на лавочке в небольшом сквере. Там с ними установит контакт сотрудник посольства. Если встреча не произойдет, то они должны приходить в парк в последующие дни до тех пор, пока к ним не придет польский товарищ.

При расставании Альфред крепко пожал руку посольскому дипломату и сердечно поблагодарил. Когда они отошли от посольства достаточно далеко, Альфред обнял Дороти и взволнованно сказал: «Я уверен, что этот разумный дипломат поможет нам».

О приходе американской пары и их желании поехать в Советский Союз польское посольство сообщило в Варшаву, которая, в свою очередь, передала эту информацию в Москву.

Внешняя разведка была рада, что Саранту совместно с Дороти удалось благополучно выехать из США в Мексику. Ее представитель сообщил об этом польским коллегам и просил их оказать помощь в разработке и осуществлении плана безопасного вывоза американцев в СССР.

Прошло семь томительных дней, пока на назначенное место пришел нужный человек, который сел на лавочку рядом с ними. Через пару минут незнакомец, говоря с акцентом, спросил:

— Вы Альфред Сарант?

— Да, это я, — ответил Альфред.

Далее незнакомец сказал:

— Я — мистер Винтер из польского посольства.

Альфред высказал свою радость от встречи с ним и попросил его о помощи. Винтер обещал помочь, но предупредил, что сделать это непросто. О Розенбергах и Саранте ежедневно пишет местная пресса. «Необходимо все хорошо спланировать и на это потребуется много времени и денег. Кроме того, вы должны будете сообщить мне также некоторые данные о себе».

В беседе также выяснилось, что у Саранта нет денег. Винтер незаметно передал ему конверт с деньгами. Он также порекомендовал им район города, где им следует снять комнату, чтобы американские агенты не смогли опознать их. На этой встрече Винтер обговорил с Сарантом надежные условия конспиративной связи на будущее.

Сарант и Дороти прожили в Мексике несколько месяцев, а затем через Гватемалу, Африку, Испанию прибыли в Варшаву. Далее они переехали в Москву, где им был предоставлен отдых в течение шести недель.

Там же любители Баха встретились после пяти лет разлуки.

В целях сокрытия нахождения Саранта, Дороти и Барра в Чехословакии и Советском Союзе их фамилии и имена были изменены на Филиппа и Анну Старое и Иосифа Берга.

Летом 1955 г. я, работая в Праге, получил указание Центра, в котором мне поручалось встретиться с друзьями, выслушать их просьбы и сделать предложения.

Мы встретились за обедом в хорошем ресторане. Барр пришел один, а Сарант, с которым я до этого не был знаком, — с Дороти. Обстановка в мире была тревожная. Радиостанции «Голос Америки», «Свободная Европа», «Би-би-си» и многие другие круглосуточно призывали народы социалистических стран к восстанию против своих правительств. Мы заказали обед. Мои собеседники выглядели хмурыми, недовольными и смотрели на меня пристальными, изучающими взглядами.

Вначале я выразил соболезнование от имени руководства нашей разведки и от себя лично по поводу постигшей нас всех трагедии — гибели наших незабвенных друзей Юлиуса и Этели Розенбергов и предложил выпить бокал за их вечную добрую память. Молча выпили вино. Безмолвно, с опущенными головами просидели пару минут. Без всякого аппетита приступили к обеду. Чтобы как-то расшевелить их, я начал задавать вопросы о жизни и работе в Праге. Мне отвечал Сарант. Суть его отчетов сводилась к тому, что жизнью и отношением к ним чехов они довольны. Однако они не получают удовлетворения от поручаемой им маловажной работы. Они же, используя свой опыт и знания, хотели бы работать над созданием малогабаритных ЭВМ для Вооруженных сил СССР. Чехословакия же не располагает достаточными материальными и научно-техническими средствами для этих целей. В заключение Сарант просил как можно быстрее пригласить их на работу в СССР.

В конце 1955 г. Сарант и Барр переехали в Советский Союз. Им дали лабораторию в Ленинграде. Ее возглавил Альфред, а его замом стал Барр. Им дали небольшой штат, материальные средства, предоставили полные права по руководству лабораторией.

Американцы с энтузиазмом взялись за осуществление своей мечты. Их полностью поддержал инженерно-технический коллектив советских специалистов. Первая созданная ЭВМ была в сотни раз меньше по габаритам, соответственно меньше потребляла электроэнергии и безотказно действовала. Но коллектив лаборатории, возглавляемый Сарантом, не остановился на достигнутом и продолжал создавать все более компактные ЭВМ.

С работой лаборатории приходили знакомиться важные военные специалисты, ученые, министры. Среди них был президент Академии наук СССР Мстислав Келдыш. Авторитет наших бывших агентов быстро рос. В их способности поверили и полностью удовлетворяли их просьбы по увеличению штатов, расширению производственных площадей. Сотрудникам лаборатории значительно увеличили зарплату, часто выдавали премии. Сами Сарант и Барр получали очень высокую зарплату и по воскресеньям с семьями всегда обедали в лучших ленинградских ресторанах.

Через пару лет слава и карьера Саранта достигла высшей точки. Его лаборатория, где работало около 2000 сотрудников, была подчинена непосредственно министру А. И. Шокину. Лаборатория впервые в СССР начала делать транзисторы и интегральные схемы (чипы), постоянно совершенствуя их производство. В их планы входило не только достичь уровня микроэлектронной техники США, но через 20 лет превзойти его. Министр Шокин поддерживал их планы, но в верхах были люди, которые тормозили их предложения.

Неожиданно Саранта предупредили, что через три дня их лабораторию посетит премьер Хрущев.

Альфред вместе со своими советскими заместителями за три дня подготовил подробный план показа лаборатории и согласовал его с министром Шокиным, прибывшим к ним за день до приезда Хрущева.

Хрущев приехал в 10 утра. Вместе с ним прибыли руководители Ленинграда, маршал Устинов, министр обороны, министры Военно-морского флота, Армии и ВВС, видные ученые. Всего приехало 30 различных руководителей. В конференц-зале Сарант кратко рассказал о работе лаборатории. Показал старые ЭВМ и свои машины на новых миниатюрных транзисторах. Он отметил, что новые транзисторы экономичнее, более быстродействующие и более надежные. В интегральных схемах нет спаянных соединения, поэтому они в тысячу раз надежнее.

Свое выступление Сарант закончил словами: «Никита Сергеевич, мы сейчас стоим на пороге нового времени и интеллектуальной революции, которая изменит не только наш образ жизни, но и образ мышления».

Затем он пригласил Хрущева ознакомиться с работой всех подразделений лаборатории.

Обход и ознакомление с работой заняли около двух часов, после чего все возвратились в конференц зал. Сарант произнес следующие слова: «Теперь я думаю, что вы знаете по производству компьютеров мы находимся почти на одном уровне с США. Но, товарищи, мы хотим обогнать США. Все, что нам нужно — это ваша поддержка. На одном этом листе бумаги мы суммировали наши предложения на будущее. Министр Шокин поддерживает эти предложения, и мы хотели бы, чтобы вы также поддержали их. Мы просим помочь нам обогнать Запад и стать мировой компьютерной державой».

Самым важным предложением было создать мощный центр микроэлектроники в Зеленограде. Хрущев и сопровождавшие его лица были потрясены увиденным. Из его последовавшей речи было видно, что он понял практически все, что видел и слышал. Он сказал, что ребята делают очень важное дело для нашей страны и их необходимо поддержать, Далее Хрущев сказал, обращаясь к Саранту и Барру: «Если у вас в будущем возникнут трудности, обращайтесь к моему личному секретарю Шуйскому и он поможет вам».

Малогабаритные ЭВМ и компьютеры, созданные в лаборатории Саранта, стали успешно применяться на наших подводных лодках, военных кораблях и самолетах, на космических аппаратах.

Через три дня советское правительство приняло решение о создании Центра микроэлектроники в Зеленограде, а через месяц началось его строительство, которым фактически руководил Сарант. Предполагалось, что он будет директором построенного Центра. Но жизнь распорядилась иначе.

В октябре 1964 г., когда строительство Центра в Зеленограде завершалось, решением Пленума секретарь ЦК КПСС Хрущев Н.С., их покровитель, был снят с должности и отправлен на пенсию. С этого момента положение Саранта и Барра было поколеблено, а их карьера покатилась вниз. Альфред не был назначен директором построенного Центра микроэлектроники. Но оба они продолжали успешно работать в Зеленограде. Они стали лауреатами Государственной премии Советского Союза, их фотографии были опубликованы в газетах.

Альфред Сарант, без сомнения, был очень талантливым и амбициозным человеком. Где бы он ни работал, он всегда хотел быть руководителем коллектива, и с помощью огромной силы воли добивался этого. А когда Альфреда не назначили директором Центра, он тяжело переживал.

В 1974 г. Сарант переехал во Владивосток на работу в качестве начальника вновь создаваемой лаборатории микроэлектроники. Кроме того, он был заведующим лабораторией в одном из институтов города. Своей работой во Владивостоке он был доволен. Министерство выдало ему один миллион долларов на приобретение техники. Он имел больше времени для отдыха и развлечений.

Дороти вместе с дочерью вела уроки английского языка по ТВ, которые пользовались большой популярностью.

Барр во Владивосток с Сарантом не поехал, а возвратился на работу в Ленинград.

Шестнадцатого марта 1979 г. Сарант приехал в Москву и присутствовал на заседании отделения физических наук, когда его кандидатура баллотировалась на избрание член-корреспондентом Академии наук СССР. Многие собирались голосовать за избрание, но его забаллотировали.

Из Академии наук Сарант вместе с ученым из Владивостока возвращался в гостиницу «Москва». В автомашине Альфреду стало плохо и он скончался.

О смерти Альфреда Дороти письмом сообщила его родственникам, а также стала переписываться со своими детьми и родственниками в США. По настоятельному совету своих детей Дороти в 1991 г. вместе с младшей дочерью возвратилась в США.

Жизнь Джоэла Барра в СССР была более продолжительной и разнообразной. После смерти Саранта он проживал в Ленинграде. В начале Барр работал в прежней закрытой лаборатории, а затем на заводе «Светлана», выпускавшем миниатюрные компьютеры. Первое время его инженерный талант продолжали ценить и относились к нему с уважением. Барр не занимал руководящих должностей.

Хочу отметить, что близкие друзья — Сарант и Барр — весьма отличались друг от друга по своему характеру и внешнему виду.

Альфред был ниже среднего роста, не более 170 см. Широкоплечий, коренастый, ладно скроенный. Черты его лица были правильными: глаза большие, карие, глубоко посаженные; их взгляд был сосредоточенным, несколько суровым. Волосы — густые, черные, гладкие, которые он зачесывал назад. Носил короткие усы. По своему внешнему виду он был типичный грек.

Сарант был влюблен в микроэлектронику, которой отдавал большую часть своего времени. Закончив создание одного компьютера или ЭВМ, он без промедления начинал работу над созданием еще более современных.

Джоэл Барр был выше ростом, не менее 190 см. Голова продолговатая, лоб покатый, нос длинный, глаза серые, всегда носил очки в светлой оправе. Голова покрыта очень редкими, коротко стриженными седыми волосами и почти лысая. Очень сутулый.

Барр всегда был весьма общительным человеком, увлекающимся музыкой и уделявшим много времени ухаживанию за женщинами. Так было в Нью-Йорке, Париже, Праге и в СССР. В Праге Барр женился на чешке, с ней он приехал в Советский Союз. У них было четверо детей. Все они окончили ленинградскую консерваторию и стали профессиональными музыкантами. Барр разошелся с женой, и она вместе с детьми уехала в ЧССР.

В Ленинграде Барр сожительствовал с местной женщиной, родившей от него двоих детей. Вообще Барр был общительным человеком. Он поддерживал знакомства со многими людьми. В своей большой квартире он устраивал тусовки, приглашая на них друзей, музыкантов, художников. Несмотря на свой возраст и старческий вид, Барр на таких встречах вел себя очень активно: танцевал, пел. Играл на рояле, балагурил, острил.

В 1990 г. Барр выехал в составе группы сослуживцев в служебную командировку в США. С помощью знакомых американцев он официально восстановил американское гражданство и получил новый американский паспорт, а также добился получения социального пособия в размере 244 доллара в месяц. По американским стандартам — это очень маленькая сумма. Недостаточная даже для очень скромного проживания в США. Он возвратился в СССР.

С годами жизнь Барра в СССР становилась все более трудной и одинокой. Он стал пенсионером. Его материальное положение ухудшилось, но главное — он лишился возможности работать и жить в коллективе. Круг его друзей быстро сужался. Желая улучшить свое материальное положение, Барр выезжал в США, чтобы продать американским компаниям свое изобретение по быстрому изготовлению микрочипов. Все его попытки закончились неудачей.

Его родственники и бывшие друзья в Нью-Йорке, опасаясь неприятностей со стороны властей, избегали общения с ним и не помогли ему в устройстве на жительство в США.

С окончанием «холодной войны» появилась возможность довести до мирового общественного мнения, каким несправедливым был суд над близкими друзьями Барра Ю. и Э. Розенбергами. В прессе стали появляться статьи о невиновности Розенбергов в похищении секретов атомной бомбы. Об этом, в частности, говорится в материалах операции «Венона», которые были опубликованы ЦРУ и Агенством национальной безопасности США.

Я, автор этой книги, лично встречавшийся с Юлиусом, не мог молчать в это время. Моя совесть не позволила мне не встать на защиту моего друга и заставила рассказать о его помощи Советскому Союзу, очистить его имя от лжи и клеветы.

На свой страх и риск в сентябре 1996 г. я дал интервью о деле Розенбергов американской компании «Discovery» («Дискавери»), в котором я показал, что Ю.Розенберг не совершил того, в чем он обвинялся (в краже атомной бомбы), а Этель была совершенно невиновна. Давая интервью, я отдавал себе отчет, что СМИ в США контролируются теми, кто не заинтересован писать объективно о деле Розенбергов. Они хотят, чтобы люди забыли об этом позорном судилище.

Я написал письмо Джоэлу Барру, многолетнему другу Юлиуса, в котором просил его выступить в защиту Розенбергов.

Я полагал, что Барр также выступит в СМИ с правдивым рассказом о его совместной с Ю. Розенбергом помощи Советскому Союзу во время прошедшей войны против нацисткой Германии и его сателлитов. Ведь за такой рассказ американские власти не могли привлечь его к судебной ответственности за прошлую разведывательную деятельность, прежде всего ввиду истечения срока давности возможного обвинения — ведь прошло более 50 лет.

Летом 1998 г. Джоэл Барр дал интервью корреспонденту газеты «Комсомольская правда», в котором рассказал о своей долгой и интересной жизни, полной трудностей, приключений, успехов и неудач. К моему большому сожалению, в этом интервью Джоэл лично не встал на защиту Ю. и Э. Розенбергов и неправдиво заявил, что не встречался с Феклисовым. Такой поступок был неожиданным для меня. Я объясняю его тем, что у Барра не хватило мужества сказать правду.

Видимо, Джоэл Барр тяжело переживал это неудачное интервью.

Первого августа 1998 года Джоэл Барр умер от сердечного приступа в Московской больнице. Ему было 82 года и 8 месяцев.

Сарант и Барр оказали большую помощь нашей стране в создании современных радаров, ЭВМ, компьютеров и микроэлектроники, что способствовало улучшению военно-технических характеристик многих видов отечественного вооружения.

Я думаю, наш народ надолго сохранит добрую память об Альфреде Саранте и Джоэле Барре.

Служба внешней разведки России принадлежность Дж. Барра и А. Сарранта к агентурной сети КГБ не комментирует.

Примечания

1

В первые дни войны А. А. Максимов ушел на фронт. Был комиссаром вооруженного отряда добровольцев. Погиб смертью храбрых в боях под Москвой 22. 01. 1942 г. Посмертно награжден орденом Красного Знамени.

2

Дипломатический словарь, том 2, изд. «Наука» 1986 г., стр. 139. Примечание автора.

3

АМТОРГ — акционерное общество, учрежденное в 1924 г. в Нью-Йорке; комиссионер — поставщик экспорта советских товаров в США и импорта американских товаров в СССР.

4

После войны П. Ратомскис был министром иностранных дел Литовской ССР. — Примечание автора.

5

Жиро Анри (1879–1949) — французский генерал, во время 2-й мировой войны сопредседатель (с де Голлем) Французского Комитета Национального Освобождения (ФКНО), в 1943-44 гг. командовал вооруженными силами ФКНО.

6

Дарлан Жан Луи (1881–1942) — французский адмирал, во время Второй мировой войны командовал ВМС и всеми вооруженными силами правительства Виши — французской территории, оставшейся свободной от оккупации немецкими войсками. Вступил в соглашение с западными союзниками по антигитлеровской коалиции, высадившись в ноябре 1942 г. в Северной Африке. Убит французским националистом.

7

Позднее наши специалисты в СССР установили, что американцам удалось расшифровать ее только потому, что при шифровке были допущены ошибки. — Примеч. авт.

8

Конечно (англ.) — типичное американское слово.

9

Члены религиозной христианской общины, основанной в середине XVII века в Англии. Отвергают институт священников, церковные таинства, проповедуют пацифизм, занимаются благотворительностью. Общины квакеров распространены главным образом в США, Великобритании, странах Восточной Африки.

10

В 1942–1943 гг. с Фуксом работала разведка Наркомата обороны СССР. Затем связь с ним до момента ареста в 1950 г. поддерживала внешняя разведка НКГБ-МГБ СССР.

11

На самом деле телеграмма была фальшивкой. Ее составили в ФБР, чтобы скрыть истинного виновника провала Фукса, Голда. — Примечание автора.

12

В «Литературной газете» за 6 июня 1990 г. опубликовано интервью с профессором Л. В. Альтшулером, работавшим вместе с академиком Ю. Б. Харитоном над созданием первой советской бомбы. Альтшулер утверждает, что бомба была создана даже за два года. — Примечание автора.

13

Либи — так ласкательно Яцков и автор называли Ю. Розенберга, а его кличка была «Либерал».

14

Allen Weinstein, Аlехапdег Ѵаssіlіеѵ. «Тhе Наunder Wооd», Random Hous, New York, 1999, р. 342.

15

В одном из своих выступлений Н. С. Хрущев неловко, как это с ним случалось в полемическом запале, перефразировал известную марксистскую формулу: «пролетариат — могильщик капитализма», заявив, что капиталисты грозятся-де уничтожить коммунизм, но на самом деле коммунисты закопают капитализм в могилу. Этот пропагандистский пассаж был подхвачен средствами массовой информации Запада, которые использовали его как доказательство двуличия внешней политики Кремля, который на словах проповедует мирное сосуществование стран с различными общественными системами, а на деле стремится «закопать в землю», т. е. похоронить, уничтожить капитализм.

16

Лодж Генри Кэбот — американский политический деятель и дипломат. В 1953–1960 гг. был постоянным представителем США при ООН. Сопровождал Н. С. Хрущева в поездке по Соединенным Штатам.

17

Тодзио Хидэки (1884–1948 гг.). В 1941–1944 гг. премьер-министр и одновременно военный министр. По его распоряжению Япония без объявления войны напала на Перл Харбор в декабре 1941 г. Казнен по приговору Международного военного трибунала. — Примеч. авт.

18

Такое предложение было впервые сделано известным американским корреспондентом Уолтером Липпманом 24 октября.

19

Фомин (А. Феклисов, работал в США) был бы горд, если бы на самом деле лично сформулировал условия мирного разрешения возникшего кризиса. Но я честно заявляю, что не являюсь автором разумного компромисса и не передавал такие предложения. Поэтому не могу присвоить себе то, что не совершал. — Примечание автора.

20

Аббревиатура имени и фамилии президента Кеннеди; так называли его между собой ближайшие сотрудники. — Примечание автора.

Content

Александр Феклисов
Признание разведчика

От автора

Глава I Путь в разведку

1. С Рабочей улицы на 61-ю стрит.

2. Школа особого назначения

3. Дорога за океан

Глава II Война и лукавая политика союзников

1. Война и лукавая политика союзников

2. Характер работы по прикрытию

3. Об эмиграции

4. Борьба за открытие второго фронта

Глава III Разведывательная деятельность

1. Состав резидентуры

2. Включение в разведывательную деятельность

Глава IV Работа с агентурой

1. Первый блин комом

2. Робкий пловец

3. Конспирация прежде всего

4. «Сетер»

5. «Монти»

6. «Руперт»

Глава V Роковая ошибка

1. Верный друг

2. Поклонники Баха

3. Дружная троица

4. Тихоня

5. Роковая ошибка

Глава VI Краткие итоги

1. Итоги работы

2. Долгое плавание

Глава VII Холодная война

1. Командировка в Англию

2. Холодная война

Глава VIII Англия: работа под прикрытием

1. Послевоенный Лондон

3. Две встречи с Бернардом Шоу

4. Действия английской службы контршпионажа

5. Наша разведывательная деятельность

Глава IX Как получили атомную бомбу

1. К. Фукс эмигрирует в Англию. Участие в работе по атомной проблеме

2. Добровольно помогает СССР

3. Участвует в создании американской атомной бомбы

4. Англия создает свое атомное оружие

5. Мои встречи с К. Фуксом в Лондоне

6. Взрыв атомной бомбы в СССР.

7. Арест и суд над Фуксом

8. Фукс в ГДР. Советские ученые оценивают помощь Фукса

9. Моя запоздалая поездка в ГДР

Глава X. Конец разведывательной сети

1. Что-то пошло не так

2. Беда не приходит одна

3. Свидетели-заложники

4. Не виновны в том, в чем обвинялись

5. Наставления присяжным

6. Судебный приговор

7. Моя оценка суда над Розенбергами

Глава XI Трагедия Розенбергов

Глава XII Истину не скрыть

Глава XIII Неспокойное время

1. Работа в Москве — Праге — Москве

2. С Хрущевым в Америке.

3. Мой портрет Хрущева.

Глава XIV Президентские выборы

1. Президентские выборы. Хрущев желает победы Дж. Кеннеди.

2. Хрущев торопится.

3. Разведывательные работы.

Глава XV Карибский ракетно-ядерный кризис

1. США усиливают подрывную деятельность против Кубы.

2. Кеннеди объявляет военную блокаду Кубы.

3. Мои встречи с Джоном Скали 26 октября.

4. Добрынин не подписывает телеграмму. «Черная суббота»

5. Кризис разрешается.

6. «Едва история совершается, она начинает искажаться» (Оноре де Бальзак).

7. Мои встречи со Скали в 1989 и 1992 годах.

Глава XVI В гостях у Питирима Сорокина

Глава XVII Кто убил Джона Кеннеди?

Глава XVIII Любители Баха в СССР

Примечания