Марьяшин Сергей

ЧЕРВЬ

Говорят, лишь верою одной жив человек. Это истинная правда. Без веры даже божий свет кажется нам не мил, и летний яркий день ничем не лучше мрачной сырой могилы. Давно ли я, беззаботен и весел, проводил свои дни в забавах с друзьями? Ничто прежде не тяготило меня, я мнил себя почти счастливым человеком. Я один сын у родителей, семья моя хорошо известна в нашем уездном городе П… Батюшка, упокой господь его душу, почив уж немало лет тому назад, оставил мне изрядное наследство, с той поры в деньгах я нужды не имею. Здоровьем, слава богу, тоже не обделен. Для полного счастия не хватало мне лишь хозяюшки, что служило всегда поводом для шуток моих товарищей, да для расстройства моей доброй маменьки. Но господь, думал я, добр, и не оставляет своей заботой верующих в него. В прошлый год я встретил, наконец, свою милую Лизоньку, светлого человека, мысль о котором служит мне сейчас единственным утешением в том царстве мрака, в каком я оказался. Елизавета Михайловна, мой чистый, прекрасный ангел! Что станете делать вы, узнав, что вашего преданного друга и будущего мужа уже нет на свете?

Когда я пишу эти строки, на столе рядом с бумагой и чернилами лежит заряженный старый пистолет, что некогда принадлежал батюшке, а до него еще деду моему. Дед, добрейшая душа, всю свою жизнь прожил в мире с собой и с другими людьми, и ни разу не воспользовался им. Я не знаю даже, исправен ли он еще, способен ли сделать свой первый и последний выстрел. Но само то, что я предполагаю воспользоваться им, свидетельствует о страхе и смятении, что царят в моей душе. Кажется, я утратил веру, господи! Веру в тебя! Но, что много хуже, я утратил веру в себя. Я не знаю уж теперь, кто я такой. Или мне должно спрашивать: что я такое? Эта утрата себя, как черная болотная трясина, почти засосала мою несчастную душу и мятущийся разум.

Бедная Лизонька! Бедная моя матушка! Лишь мысль о вас, о вашем грядущем страдании не позволяет мне окончательно решиться и оборвать раз и навсегда мою жизнь, ставшую мне обузою, злым и нелепым кошмаром. Уж который раз сажусь я за стол, вынимаю из ящика пистолет и подолгу гляжу на него, воображая, как приставлю ко лбу и сделаю выстрел ― и гнетущее проклятие оставит меня, наконец; и вместе с ним оставит меня этот цветущий мир, что стал мне не мил теперь; и прекрасные мгновенья, бывшие когда-то моей возвышенной, как думал я, разумной и чудесной жизнью. Жизнь, этот божий дар, нынче слишком тяжела для меня.

Уйду ли я, осмелившись совершить тяжкий грех, за который буду вечно гореть в аду, если он есть; или так и стану жить, корчась в мучительной агонии до конца моих жалких дней? Смею ли я, должен ли продолжать жизнь свою, зная то, что знаю теперь? Я не в силах забыть того, что узнал. Лишь смерть способна стереть проклятое знание, обратив его в ничто вместе со мною. Живя, я, подобно ядовитой сколопендре, распространю вокруг себя отраву и рано или поздно погублю тех, кто мне бесконечно дорог, дороже самой моей жизни. Страх душит меня: страх умереть и страх продолжать жить; и я не знаю, какая из участей хуже.

Снова смотрю я на изукрашенные грани стального ствола, тщась прочитать свою судьбу в причудливых черненых узорах. Нет, опять не сегодня. Я спрячу пистолет в ящик, закрою на замок и уберу в комод, а назавтра вновь достану и положу перед собою. Сегодня же, в этот мрачный тоскливый вечер, при более счастливых обстоятельствах могший стать в меру безмятежным и приятным, я расскажу, что произошло со мной, когда я испил отравы запретного знания и был, как некогда пращур наш Адам, изгнан из рая обыкновенной человеческой жизни.

Лето в прошлый год проводил я, как давно уж привык, за городом, снимая дачу у мещанина В… С этим почтенным господином моя семья дружна много лет, он знал батюшку с тех времен, когда я был совсем мал. В памяти моей еще живы воспоминания детства: река, душистые травы, беседка в яблоневом саду и просторный светлый дом о двух этажах, с деревянными колоннами и мезонином. Его красили каждой весною в голубой цвет, оставляя белыми колонны и ставни. Хозяин дома, В., был крепкий жизнерадостный человек с громогласным голосом и щегольской черной бородкой. Помню, как он играл со мной, сажая меня на плечи, и с шумом и криками возил по дому и саду, преследуя воображаемого французского супостата. Мы играли обычно в войну двенадцатого года; я был гвардейским уланом с крашеной деревянною саблей, а он моей верной лошадью. Маменька всегда ужасно переживала, волнуясь, как бы я не ударился головой об притолоки и не расшибся бы об пол, упав с плеч В… При этих воспоминаниях о счастливых годах неведения сердце мое сжимается и я смахиваю невольно подступившую слезу.

Когда я повзрослел, дом, под стать своему постаревшему хозяину, как-то незаметно съежился, уменьшился, превратившись из чудесного, полного воздуха и солнечного света деревянного дворца в покосившуюся маленькую дачу, давно требующую починки и окраски. Я мог отыскать себе жилье и получше, но детская привязанность к этому месту и к В. всякий раз снова тянула меня сюда.

На даче я обычно не занимал себя ничем. Я намеренно оставлял все свои привычные заботы, предаваясь праздному безделью и неге. У меня были добрые приятели из местных жителей и из подобных мне дачников, с ними я и проводил почти все свое время, когда не читал, не отдыхал у реки или не почивал после обеденной трапезы. Там же, на даче, впервые встретился я в прошлый год с моей прекрасной Лизонькою. Ее семья также имела обыкновение выезжать за город каждое лето. Дом, что они прежде снимали несколько лет подряд, сгорел зимой при пожаре, так что в то лето им пришлось искать новый, и они поселились по соседству с нами. Бог неисповедимым путем устроил мое счастье за счет чьей-то чужой беды. Мог ли я знать, что вскоре он безжалостно отнимет его, переменив и обрушив в бездну всю мою жизнь; и сделает это даже не ради чужого счастья, а просто так, без всякой видимой цели? Но продолжу, однако, свой печальный рассказ.

Среди дачных моих соседей выделялись четверо, с кем я особо близко приятельствовал. Юрий Кузьмич Захарьин, семейный доктор ― я давно хорошо знал его, так как он пользовал в городе немало наших друзей. Второй был Кобылин Федор Матвеич, секретарь и товарищ земского судьи. Местный житель, он имел дом вблизи железнодорожной станции, но по делам служебным и личным часто бывал в городе, где нас и свел однажды за обедом один общий наш знакомый. Третий, Василий Михайлович Ильин, служил в уезде полицейским следователем; когда бы не моя с ним закадычная дружба с детства, я б, ей богу, не в силах был представить своим приятелем сыщика. Был среди нас еще один доктор, большой знаток болезней, что случаются от расстройства нервов и психических свойств человека, Константин Петрович Нелидов. Этот начальствовал над губернским заведением для умалишенных, что располагалось в большом трехэтажном здании из серого камня, рядом с больницей и кладбищем, и являлось мрачной местной достопримечательностью. Жил он неподалеку от нас, в самом большом и богатом доме во всей округе. Сам я прежде служил чиновником в городской управе, но подал в отставку два с половиною года назад, да так с той поры и не нашел, к чему приложить свои силы и усердие.

Летом городские мои товарищи, подобно мне, отдыхали на дачах; у местных же дел обычно бывало немного. Почти каждый вечер собирались мы в доме одного из нас, чаще всего Василия Михайловича, ибо он был холост и дом имел свой, а не снимал у хозяина. Мы были люди еще молодые, почти все неженатые, кроме Константина Петровича, доктора; самому старшему из нас не было и тридцати пяти. Когда вечерело, отужинав, мы приходили к Ильину. Он отпускал слугу; мы откупоривали бутылку с вином и садились за игру в вист, какая заканчивалась нередко заполночь, а то и под утро. Так незатейливо, в игре в карты и в приятных беседах, проводили мы теплые летние вечера.

Наши жизненные занятия, столь разные, давали нам немало увлекательных тем для разговоров. Мне, как человеку штатскому и бездеятельному, чаще приходилось слушать, ибо жизнь моя, в то время размеренная и спокойная, не давала поводов сколь-нибудь увлекательным историям; разве что изредка я мог развеселить друзей какой-нибудь городской сплетней. Чаще всего, конечно, мы слушали Василия Михайловича, чей дом служил нам приютом. Его полицейские будни, пусть не всегда романтичные, таили в себе немало интересного для нас, в чьих биографиях нет места опасностям или встречам со злодеями и преступниками. Своими рассказами он поднимал пред нами некую завесу, что прятала неизвестную, дотоле скрытую теневую изнанку обычной жизни.

Не только Ильин развлекал нас историями из своей службы. Константин Петрович, начальник дома для умалишенных, тоже, бывало, делился с нами из своей врачебной практики весьма занятными, порой причудливыми и странными случаями. Местный сумасшедший дом не мог похвастаться заточенными в нем таинственными персонажами, с какой-нибудь заковыристой интригой, вроде лишенного наследства князя, упрятанного туда родственниками; или знатной молодой красавицы, утратившей рассудок от несчастной любви. В его заведении по большей части «отсиживали», как Нелидов сам говорил, всякие мелкие люди, шушера: чиновник, не вынесший тягот службы у начальника-самодура; торговец, спустивший весь товар свой в карты, разорив семью и сойдя от того с ума. Или вот, меланхоличная девица, дочь известного городского купца, «отбывала» там месяц ― ее папенька желал вернуть ей утраченный накануне выгодной женитьбы интерес к жизни. Константин Петрович про тот случай не распространялся, однако мы знали, что после бесед с ним она больше покончить с собой не пыталась.

Но бывали случаи и впрямь любопытные. Как, например, поп, бывший настоятель уездной церкви, что сошел с ума на почве отношений своих с богом. То ли он любил бога, то ли, напротив, всеми силами души ненавидел, этого Нелидова так и не понял; но, промаявшись с ним несколько недель, вернул его церкви в довольно приличном умственном состоянии. В основной же массе своей пациенты приюта были людьми из низов, настоящими сумасшедшими, по тем или иным причинам потерявшие рассудок. Они являли собой жалкие останки человеческих существ, руины разумных людей, не выдержавших разрушительных влияний современной жизни.

Однажды, аккурат в начале прошлого лета, появился у Константина Петровича новый, интересный, как он говорил, пациент. То был тоже врач, из уездной больницы соседней губернии; но не по психическим случаям, а настоящий врач, хирург. Хотя психическими темами он также занимался; они и привели его прямо к нашему Нелидову в руки. Звали его, доктора этого умалишенного, Аркадий Алексеевич Ворцель. Я с ним лично никогда не был знаком, но история его тогда сильно нашумела, в нашей и соседней губерниях о нем мало кто не слыхал. Он, помимо больничной практики, проводил по ночам какие-то загадочные опыты, непонятные никому исследования. Рассказывали, что они-то и довели его до безумия.

Как говорили, доктором он слыл хорошим. Жизнь вел неприметную, скромную, и поначалу о сумасшествии его никто не догадывался. Тихий был, всегда вежливый, на вид собою невзрачный. Его чудом схватили, когда он хотел убить жену свою, а вместе с нею двух своих малолетних детей ― мальчика и девочку. Мальчику едва исполнилось два годика, а девочка была шести лет. А позже полицейские дознаватели раскопали, что до того он тайно убил нескольких своих пациентов из местных крестьян, но сумел скрыть это до времени. Он делал им операции, ненужные при их болезнях ― опыты тайные над ними ставил. Усыплял их хлороформом, вскрывал головы, чтобы мозги оказывались снаружи, и что-то в них исследовал. А потом представлял все так, будто они от болезней своих окочурились, а он им якобы помочь пытался, да не смог. И таким вот преступным образом пять невинных душ этот доктор загубил.

Суда над ним не было. Решили, что он совсем рассудок потерял, а значит, отвечать за свои дела не может. От греха подальше упрятали его в сумасшедший дом, да не в своей губернии, а в соседней. Так и попал он к нам, на попечение Константина Петровича. Конечно, убей он кого повыше, из начальства или из уездных дворян, шума было бы куда поболее. А крестьяне ― что крестьяне? Их много; как говорят, новые народятся.

Когда его к нам ― к Нелидову, то есть ― заточили, никакого лечения ему, конечно, не полагалось. Зачем лечить, если потом, коли выздоровеет, все равно на виселицу? Так что Константин Петрович к нему совсем почти не наведывался, только изредка проверял, чтобы тот был крепко связан и вовремя накормлен. Сидел он, понятно, в одиночке, с другими больными бесед не имел и в общий двор его гулять не выпускали.

В конце лета, когда шум об этом случае почти совсем утих, Нелидов наш встретился несколько раз со своим «Монте Кристо» ― так мы, сидя по вечерам у Ильина, окрестили его узника. Но новых подробностей не было, и постепенно мы забыли об этой истории ― и о безумном докторе, и о его несчастных жертвах.

В зимние месяцы, когда работы по больнице было мало, Нелидов вел со своим загадочным пациентом довольно продолжительные беседы. Он говорил об этом Юрию Кузьмичу, когда тот встречал его пару раз в городе. Но содержание этих бесед он ему не рассказал, предпочел в ответ на вопросы отшутиться. Меж тем, Захарьин заметил, и нам о том позднее донес, что Константин стал какой-то мрачный, утерял свою обычную веселость и жизнерадостный настрой.

В конце зимы, в феврале, числа доподлинно не помню, кто-то из нашей дачной компании ― кажется, Василий Михайлович ― сообщил новость: «Монте Кристо» покончил с собой. Как он умудрился это сделать, сидючи постоянно в смирительной рубашке, осталось загадкой. Слухи разное толковали, а Нелидов об этом говорить наотрез отказывался; но по всему видно было, что расстроен он этим очень. Оно и понятно, с него же спрос. Ильин Василий Михайлыч через службу свою полицейскую сумел проведать, что безумный доктор будто бы нашел на полу и проглотил не то булавку, не то кусочек стеклышка. Он ее проглотил и принялся кататься по полу, чтобы эта булавка его изнутри изранила. Потом молчал об этом несколько дней и тайно мучился, пока не истек внутри кровью. Раз как-то поутру пришли санитары с осмотром, глядят ― а он уже богу душу отдал.

Случай этот невеселый совсем выбил нашего Нелидова из колеи. Когда Федор Матвеич повстречал его весною, он был мрачен и неразговорчив. Время на беседу тратить не захотел, мол, некогда ему лясы точить, работы много. Сказал, правда, что от Ворцеля остался архив, ― бумаги его, где он записывал свои опыты и размышления, ― который, не зная, куда девать, власти передали в больницу для умалишенных, вроде как в придачу к спятившему доктору. После смерти безумца, лишившись бесед с ним, Константин Петрович решил посмотреть, что же в этом архиве содержится, и засел за него со свойственной ему основательностью.

Последний раз его снова видел Захарьин Юрий Кузьмич, они повстречались в городе. Нелидов выглядел совсем плохо, лицом почернел, был нервный весь, будто больной. Рассказал, что архив этот, оказывается, имеет великую научную ценность, и он сидит над ним днями и ночами, отложив все прочие дела и даже запираясь от жены. Юрий Кузьмич, по его словам, тогда еще пошутил, сказал Нелидову: «Ты смотри, мол, тоже крестьян не начни резать, а то что мы с тобой потом делать-то будем?» И ведь как в воду глядел! Не прошло и недели с их встречи, как новость грянула, словно гром средь ясного неба: Нелидов наш, Константин Петрович, повесился! У себя в больнице, в кабинете, прямо на потолочной балке. Жена его молодая, Вера Сергеевна, так убивалась, бедняжка. Он ей ни записочки не оставил, ни словечка не сказал. И не только ей ― вообще никому ничего, от всех свои замыслы скрыл.

Хоронили его по-тихому, за церковною оградой. Людей никого не было, только Вера Сергеевна, родители бедные его, да старый слуга их, что Константина еще ребенком помнил. Нелидова знали многие в уезде. Уйди он как-то иначе, не через самоубийство ― и толпа собралась бы такая, что в церкви места бы всем не хватило. А так ― закопали, как бродягу безродного; ни попа, ни службы заупокойной. Позор семье, такое несчастье! Наши все, компания дачных приятелей, конечно, пришли. Человек он был хороший, хоть и грубоватый иногда; мы его любили. Ну что ж тут сделаешь… Сказали вдове и родителям слова утешения, постояли под дождем, да и разошлись молча.

Месяц не могли мы потом друг с другом встречаться. Как встретятся хоть двое из нас в городе, так сразу и начинаем вспоминать покойника. Главное ведь, что ушел он ― и тайну страшную после себя оставил. Почему, зачем? ― бог ведает. Он ведь таким жизнелюбом был, и вот же: убил себя, и сил ведь хватило.

Однажды, ― в апреле дело было, ежели память моя не врет, ― собрались мы всей нашей компанией в городе, в заведении Шварца отобедать. Поговорили о том, о сем. Помянули Константина Петровича, конечно. И тут вдруг Захарьин и говорит: «А что же, братцы, в этом чертовом архиве такого было, что Нелидов из-за него руки на себя наложил? Как бы узнать-то? И где он, архив этот, сейчас находиться может?» Мы все, если правду сказать, только об том и думали, но вслух произнести не решались, Юрий Кузьмич первым из нас осмелился. Он сказал: «Вот вы, Василь Михалыч ― вы ведь у нас по полицейской части; так будьте ж добры, разузнайте как-нибудь, где он может быть теперь?» Тут мы все на Ильина насели, он и согласился выяснить, что сумеет.

На другой день после нашей встречи Ильин переправил Захарьину записку, где сообщил, что архив никуда не делся, лежит в кабинете покойного нашего приятеля вместе с прочими его бумагами, а кабинет этот сразу после самоубийства опечатали. Когда мы узнали об этом, желание заполучить бумаги стало нестерпимым; уже и сам Ильин, уж на что человек благоразумный, и то жаждал их прочитать. Он использовал власть мундира и архив безумного Ворцеля для нас добыл. Сказал новому начальнику лечебницы, что бумаги эти нужны ему для расследования обстоятельств дела, ну а тот только рад был от них избавиться.

Зловещий архив оказался совсем не велик, всего пять толстых тетрадей в обложках из коричневой кожи. Ежели по датам судить, писались они на протяжении почти семи лет. В них, кроме записей, немало было рисунков, сделанных, надо полагать, рукою Ворцеля. Рисунки эти изображали разверстое человеческое нутро, как в медицинских книжках: с удивительным искусством выполненные органы, мышцы, сухожилия, кишки и прочие непотребства; еще какие-то непонятные таблицы и странные знаки. Но больше всего было картинок с человеческими мозгами, вскрытых и в разрезе. Я и не знал прежде никогда, как они изнутри выглядят. Хоть я и понимал, что это все науки, ― доктор, опять же, рисовал, пускай и с ума сошедший, ― но было, ей богу, в этих рисунках что-то омерзительное, почти богохульное.

Последняя тетрадь оказалась исписанной безумным доктором лишь примерно наполовину. Вторая половина писалась уж другою рукой. Присмотревшись, мы с ужасом поняли, что это почерк Нелидова, его каждый из нас хорошо знал! Несчастный наш Константин, выходит, продолжил работу безумного Ворцеля! Мы смели лишь надеяться, что он, вслед за сумасшедшим убийцей, не взял на душу грех и не прикончил кого-нибудь ради дьявольских экспериментов. Ильин разузнал в приюте для умалишенных, остерегаясь, чтоб не напугать там никого: не было ли у них смертельных случаев с зимы? Когда отвечали, что не было, будто камень упал у нас с души. Значит, Константин Петрович не стал убийцею, убил лишь себя самого.

Пытаясь читать тетради, мы скоро обнаружили, что едва ли сможем в них что понять. От медицинских заумных слов и, хуже того, латыни, коей почти все мы в гимназиях, надо признаться, пренебрегали, у меня было досадное чувство, что написаны они на иностранном языке. Ильин и Кобылин вполне разделяли его. Оставалась у нас одна лишь надежда, Захарьин. Он ведь доктор, пускай не хирург, а семейный, но все же латынь-то знал. Мы упросили его взять рукописи и разобраться в них, что там к чему, чтоб после рассказать нам, только уже языком человеческим и понятным.

Юрий Кузьмич, добрая душа, согласился. Долго уговаривать его не пришлось, он и сам сгорал от любопытства, желая скорее раскрыть тайну дневников. Забрал тетради к себе, обложился медицинскими книжками и латинскими словарями и засел за изучение. Пропадал он от нас, наверное, с месяц. Общие знакомые спрашивали меня, что с ним такое? Отчего он оставил практику и не показывается из дому, сидя целыми днями взаперти, а ночами жжет свечи и в окне его до утра не гаснет свет? Я отмалчивался и старался уйти от их расспросов.

В конце мая, как сейчас помню, мы ― Кобылин, я и Ильин ― устали ждать и явились к нему на дачу. Дачный сезон только начался и он два дня всего как переехал из города. Открывши нам дверь, Юрий Кузьмич испугал нас. Он был бледен, мрачен и казался нездоров. Мы поспешили расспросить его, что с ним случилось, уж не подхватил ли он от рукописей какой-нибудь болезни, заражающей всех читающих их меланхолией? Захарьин на вопросы наши не ответил, а попросил нас набраться терпенья и выслушать его, когда он будет вполне готов обо всем рассказать. Он почти разобрался с тетрадями и вскоре намерен был представить нам подробный доклад. Дело, по его словам, выходило серьезным, куда серьезнее, чем он предполагал вначале. Захарьин попросил у нас еще неделю времени. Мы условились, что соберемся в назначенный срок, как прежде, у Ильина, и там, без лишних свидетелей, он все нам расскажет.

Три дня ходили мы, как на иголках. А на четвертый день бабы из соседней деревни принесли весть, что в реке городской утонул, вроде дачник. Едва я услышал это, как сердце мое отчего-то екнуло ― не дай бог, подумал я, Юрий Кузьмич… Сломя голову побежали мы к реке. Там ждал нас дорогой приятель, друг наш Захарьин: бледный, бездыханный, мертвый. Увидя его лежащим на берегу с раскинутыми руками, я не смог сдержать рыданий. Он лежал, глядя в небо раскрытыми глазами, пока кто-то не прикрыл его лица. Нашедший тело староста деревни сказал, что утоп, мол, ваш барин уж с полсуток назад, не меньше. Услышав это, мы в страхе переглянулись ― какая нелегкая понесла его купаться на реку в полночь?

С того дня чувства тревоги и отчаяния поселились в наших сердцах. Следствия никакого о гибели Захарьина не было: купался в реке, утонул ― дело вроде ясное; тем более, видели его деревенские накануне вечером сильно пьяного. К вечеру на подводе отвезли тело в город. Через день прощались мы с Юрием Кузьмичем, царствие ему небесное. Отпели его в Церкви Успения на Завеличье, там же на кладбище и похоронили, рядом с могилами родителей его. Жены у него не было, детей не оставил. Так и вышло, что на нем закончился род Захарьиных в нашем уезде.

Ильин, пока суета да неразбериха была, этим воспользовался и зашел на дачу, что снимал Юрий Кузьмич. Хозяина дачи он знал, они в приятельских отношениях были, хотя и не слишком близких. Но Василий Михалыч ― полицейский следователь, кто ж его в дом-то не впустит? Поговорили они с хозяином, посокрушались, что хороший человек погиб зазря, смертью нелепою и глупой до чрезвычайности. Потом Ильин соврал, что Захарьин якобы книги у него брал почитать, чай, уже не отдаст обратно. Хозяин, конечно, в комнаты врача его пустил и там одного оставил, разрешив забрать книги, коли сумеет найти их. Василий Михалыч порылся в столе, в шкапу и тетради кожаные обнаружил. Взял для виду несколько книг, тетради между ними сунул и откланялся; хозяин же ни о чем не догадался.

Ильин двоякую цель преследовал: и архив забрать, чтобы не пропал, и отвести подозрения, ежели вдруг они у кого возникнут, что Юрий Кузьмич, подобно Нелидову, из-за этих тетрадей сам с жизнью своею распростился. Признаться, мы уж и не знали, что обо всем этом думать. Но Захарьин-то ― человек с положением был, зачем ему после смерти дурная слава? Так что от греха подальше оберег Василий Михайлович память покойного друга нашего.

Пока сорока дней не минуло, мы о тетрадях не говорили и не вспоминали, словно соблюдая негласный уговор. После поминок собрались мы трое, Кобылин, я и Ильин, в доме у последнего. Дело было вечером, слугу он отпустил, чтоб свидетелей разговору нашему не иметь. Нам теперь предстояло решить, что делать с дневниками безумного Ворцеля. Я сказал товарищам моим, что при мысли о тетрадях меня буквально дрожь пробирает, и что я не желал бы хранить их у себя. Один только вид коричневых кожаных обложек вызывал у меня самые мрачные, гнетущие чувства.

Почему мы только не уничтожили их тогда, не сожгли, как они того, несомненно, заслуживали? Как же мы ошибались, недооценив опасность проклятых тетрадей! Решили мы, пусть Федор Матвеевич возьмет их к себе и хорошенько припрячет до поры до времени. А там, глядишь, все подуспокоится, тогда и посмотрим, как с ними поступить. Пообещал нам Кобылин, что сам он, втайне от нас, дневников читать не станет, дабы не подвергать себя ненужному риску, ежели и вправду рукописи эти могут опасность какую в себе таить. Порешив так, отдали мы тетради Федору Матвеичу и на том пока расстались. Он сказал нам, что спрячет их надежно в судейском архиве, среди сотен старых, пыльных, давно забытых дел.

Ровно месяц жил я тихо. Дачи кончились, я распрощался с В. и вернулся в город. Настроение мое, после потери в короткое время двух близких товарищей, было подавленным. Я не имел желания задумываться о чем-то хоть сколько-нибудь серьезном, и, уж конечно, менее всего мне хотелось вспоминать про сумасшедшего доктора и его рукописное чернокнижие.

Как-то раз, в сентябрьский теплый вечер, в дверь мою позвонил писарь земского суда, бывший в городе с поручениями, и передал мне записку от начальника своего, Кобылина. Федор Матвеич покорнейше просил меня изыскать свободный день и навестить его за городом; он знал, что все мои дни уж без малого три года как свободные, так что отказа в его просьбе не последует. В конце записки он прибавил, что Ильин тоже будет, и я сразу понял, о чем у нас пойдет разговор.

Решив не откладывать тягостной неизбежной беседы, я на следующий же день, в воскресенье, отправился на вокзал; купил билет, сел на поезд и уже к обеду подходил к дому Кобылина. Его на месте не было, кухарка сказала мне, что он с утра в церкви и скоро придет, и угостила меня чаем, пока я ждал. Вскорости явился Федор Матвеич. Увидев меня, он обрадовался, хотя и выглядел несколько смущенным. Он извинился, что заставил меня приехать, но дело было, по его словам, важное. Я и так уже понял, что он нарушил наш уговор и заглядывал-таки в чертовы тетради. Я не знал, чего ждать дальше, какая еще пакость после всего может от них случиться. Кобылин сказал, что видел Ильина в церкви, сейчас он должен быть у себя. Ежели я не против, мы можем пойти прямо к нему и там спокойно поговорить. Отправились к Ильину, тот оказался дома. Василий Михайлович тоже был мне рад; и так же, как и я, малость нервничал. Он как раз садился обедать и пригласил нас составить ему компанию. Когда стол был накрыт, он отпустил слугу; мы сели и приготовились слушать, что скажет нам Федор Матвеевич.

Кобылин вначале прощения у нас попросил, что нарушил слово не открывать дневников, но в оправдание свое сказал, что обнаружил в них нечто такое, что полностью искупает его вину. Он достал из внутреннего кармана сюртука сложенные вчетверо листы бумаги и положил их перед нами. «Вот, ― сказал он, ― предсмертное письмо друга нашего, Юрия Кузьмича, найденное мною между страниц первой тетради. Он его в тот самый день написал, когда в реке утонул. Так что по всему выходит, что не утонул он, а ― утопился».

При этих словах Кобылина все похолодело у меня внутри, и стало трудно дышать. Я будто наяву ощутил, как зловещий призрак Ворцеля явился за нами из преисподней и крепко ухватил меня за горло своею ледяною рукой. Ильин выглядел не лучше моего. Самые тревожные мысли, самые мрачные подозрения подтвердились. Было что-то дьявольски жуткое в этих тетрадях, что-то невыразимо страшное, что несло гибель всякому, кто пытался раскрыть их тайну. Я уж не говорю про ужасную смерть самого Ворцеля; такой кончины, ей богу, врагу не пожелаешь. При мысли о безумном докторе, наверняка горящем сейчас в аду, мне стало совсем худо. Обед остывал, нам было уж не до него. Но, коли мы узнали про записку Захарьина, следовало идти до конца и выяснить, о чем же в ней написано.

Сразу с конца и начну, потому что в конце письма Юрий Кузьмич, обращаясь к нам, товарищам своим, просил нас письмо это его, как прочтем, сжечь; а вместе с ним сжечь и дневники, не читая. Мы так и сделали… почти. Письмо, после того как Кобылин нам его вслух прочел, мы сразу в печку бросили. А вот тетради жечь не стали, вина в том есть и Захарьина-покойника. Своим письмом он не столько напугал нас, как, наверное, намеревался, сколько любопытство наше возбудил.

Поскольку письма Захарьина не сохранилось, я теперь принужден воспроизводить содержание его по памяти. Я хорошо помню его, ибо оно поразило меня и врезалось в мою память множеством деталей. Вначале Юрий Кузьмич признавался нам, друзьям своим, в неизменной к нам любви и питаемых теплых чувствах; в том, как высоко ценит он каждого из нас и как желает нам блага, ради коего и пишет свое письмо. Слова его глубоко растрогали нас. Я не сумел сдержать слез; Кобылин непрерывно сморкался в свой мятый платок, голос его стал сдавлен и тих; и даже у Ильина, железной воли человека, самого крепкого и черствого из нас, увлажнились глаза.

Далее Захарьин писал, что добросовестно и тщательно, без всякого снисхождения, изучил наследие безумного врача-убийцы, а также все, что прибавил к его работе покойный Нелидов; и что результаты изучения этого повергли его в величайшую скорбь. Он ― Захарьин, то есть ― теперь совершенно и без всякого сомнения убежден, что Ворцель не был сумасшедшим, и в том был согласен Нелидов до него. Напротив, он был светлый ум и, возможно, самый яркий ученый современной нам эпохи. Он единственный из всех, кто сумел раскрыть загадку человеческого разума, его природу и источник. Но тайна сия, им раскрытая, оказалась так страшна, что было бы лучше, если б он вовсе никогда не раскрывал ее. Я даже запомнил в точности фразу из письма Захарьина: «Аркадий Алексеевич, несомненно, гений, но лучше бы он никогда не касался сих мрачных тайн». И даже, как добавил Захарьин, должно быть, в сердцах, «лучше бы Ворцель, этот новый Франкенштейн, никогда не рождался на свет!» Впрочем, писал наш друг, Ворцель дорого заплатил за свое открытие: цена включила в себя его душу и жизнь.

Захарьин осудил его за убийства своих пациентов, но при том добавил, что другой возможности подтвердить свое открытие у него не было. Тайна, что он раскрыл, коренится так глубоко в человеке, что, не разрушив его, никак иначе нельзя к ней приблизиться. Захарьин добавил, что добытое им знание столь ужасно, что, будучи широко обнародованным, погубит еще великое множество душ ― столько, что эти пять умерщвленных крестьян покажутся не стоящей внимания мелочью.

Здесь Юрий Кузьмич в первый раз попросил нас остановиться прямо сейчас и бросить в огонь и его письмо, и дневники, как отбрасывают от себя ядовитую змею ― пока это еще не слишком поздно для нас. Но было и впрямь поздно. Мы, как завороженные, слушали Кобылина и в нетерпении ждали, когда же раскроется, что за тайну человеческую разгадал сей новоявленный гений. Мне казалось, что я, как человек здравомыслящий и рассудительный, справлюсь с любой новостью, что бы там ни понаоткрывали новомодные науки. Не знаю, о чем думал Ильин, но мы оба попросили продолжить чтение. Кобылин наш был тоже не робкого десятка, ибо не раз, полагаю, читал и дневники и письмо до того.

Коли вы не послушались моего совета и не сожгли письмо, продолжал далее Захарьин, то пеняйте на себя, назад вам уже пути не будет. Итак, если говорить коротко и по-простому, ― ибо он знал, что медицине мы не обучены и ученых дефиниций не поймем, ― открытие Ворцеля сводится к следующему: наш, как люди всегда думали, человеческий разум оказался вовсе даже и не наш. Чтоб мы как следует этим прониклись и поняли, Захарьин тут же вновь написал, что человеческий разум ― на самом деле никакой не человеческий. Ворцель открыл и сумел доказать, умертвив несчастных крестьян, что умом своим, и душой, и чувствам, и всем лучшим порывам своим люди обязаны живущему в их мозгу червю; паразиту, что является воистину разумным существом, живущим в большом двухногом животном ― человеке, то бишь.

Он открыл, что человек вначале рождается просто как неразумное живое тело и лишь потом заражается паразитом. «Способ, коим это заражение происходит, слишком кощунственен, чтобы быть здесь упомянутым», писал Захарьин. Ворцель назвал открытого им червя vermis album cerebrum. Он нашел, что vermis сей, попав внутрь человека, проникает в железу, что находится глубоко в мозгу, и там преспокойно поселяется. Питаясь и увеличиваясь, червь постепенно срастается с железой и становится неотличим от нее. Оттого-то за столько веков никто про него догадаться не смог, хотя за столетия бесчисленно черепов было вскрыто ― и на войнах, и в лечебницах, да и просто так, от удали молодецкой. Гениальность Ворцеля в том как раз и заключена, что он первый понял, что разум наш может быть нам от природы и не присущ, ибо нигде в ней такого нету, чтобы разум вредил своему хозяину, заставляя его совершать поступки часто поистине безумные и вредоносные. Лишь разумом червя объяснить возможно всю противоречивость человеческого ума, вечное противопоставление разума и инстинкта; столь чудовищную чужеродность ума к телу, столь явную противоестественность созданных разумом культуры и цивилизации природным нуждам и стремлениям организма.

Еще этот Ворцель, как добросовестный ученый и человек честный, признался в своем дневнике, что впервые задумался о природе ума человеческого много лет назад, еще в юности, узнав о тайном культе Белого Червя, что процветал некогда в древнем Египте, пока не был запрещен воцарившимися там фараонами. Он прочел о нем в редкой старинной книге малоизвестного у нас арабского ученого Абдуллы аль-Хазреда.

Сросшись с тканями мозга, червь растет и развивается вместе с человеком, получая впечатления о внешнем мире через органы человеческие: глаза, уши, касания рук и прочие. В отличие от человека, какой представляет собой только тело без ума, чувств и души, червь наделен разумом и умеет думать; но, не зная правды о самом себе ― о том, что он лишь червь ― и судя по ощущениям своим, он считает себя человеком с христианским именем и душою.

Оказалось, крестьян Ворцель не умерщвлял, а лишь уничтожил в их головах червя (путем извлечения оного), отчего они сразу утратили свой взрослый ум и перестали быть людьми, а стали вроде больших душевнобольных детей; хуже животных, ибо животные имеют привычки и знают, как им себя вести, а крестьяне эти стали совсем слабоумными, даже с телами своими управиться не могли. Ворцелю пришлось их затем предать смерти, потому что вернуть им разум уже не было никакой возможности.

Однажды он попробовал пересадить червя от одного пациента к другому, чтобы узнать, можно ли перенести разум от человека к человеку, но тот не прижился, ибо они слишком срастаются с мозгами хозяина; и если эти нити, или связи, пресечь, то червь скоро погибает, а вместе с ним и память, и личность, и душа человека. Так он сделал вывод, что ежели человек по какой причине окажется во младенчестве без червя, или червь его вдруг помрет, то личность в таком человеке не разовьется и человек сей так и останется на всю жизнь дубиною слабоумной. И в глубокой старости, когда многие из нас память теряют и становятся подчас хуже детей ― это все оттого, что червь умирает раньше хозяина. Или, напротив, чтоб правильней сказать: хозяин умирает раньше человека.

Исследовал Ворцель и домашних животных: кошек, собак, лошадей. Всюду, где животные проявляли ум, сообразительность и близкие к человеческим качества, такие, как преданность, покорность или даже привязанность и любовь, обнаруживал он присутствие червя. Все животные, что живут рядом с человеком, заражены им. Ворцель считал, что червь управляет животными так же, как и людьми; но их менее развитая, по сравнению с человеческой, материальная основа ― мозг, нервная система и конечности ― не позволяет ему осуществить весь свой потенциал, как он делает это в людях.

Далее Захарьин пишет, что много раз перечел тетради и не смог, как ни старался, найти хоть одну ошибку или неточность в исследованиях и выводах Ворцеля и примкнувшего к нему покойного Нелидова. Больше того, он тайно, не сказав нам ничего, ездил в соседнюю губернию и посещал лечебницу, где ставил свои опыты несчастный доктор; там он правдами и неправдами добился доступа к его бывшему кабинету, операционной и к его вещам; в больничной кунсткамере он своими глазами видел двух старых червей, плавающих заспиртованными в стеклянных сосудах. Начальство лечебницы не знало, что в этих сосудах, потому и оставило их нетронутыми. Выглядели черви, как и писал Ворцель, похожими на мозговую железу, все в шишках и узлах. Ежели б не искусный ланцет хирурга, отделивший их от ставшей им домом железы, никто, даже самый искушенный доктор, ни за что в жизни не догадался бы, с чем имеет дело. Захарьин поведал нам о своих чувствах, что возникли у него, когда он смотрел на червей: какими людьми были они, что их заботило и волновало? Они умерли, так и не узнав, кем прожили всю свою жизнь и чем были на самом деле.

Юрий Кузьмич признался нам, что испытывает ужасные душевные муки: зная теперь всю правду о себе, ― и не только о себе, но обо всех людях, прежде живших, живущих ныне, и тех, что еще только будут жить, ― он, будучи уверенным в истинности ее, в глубине души своей решительно не способен ее принять. Все его естество противится этой богохульной мысли: что он, семейный доктор Захарьин Юрий Кузьмич, есть в действительности лишь разумный червь, живущий внутри горы из живой безмозглой плоти, что служит ему орудием для действий во внешнем мире. Он писал, что не желает и не может примириться с этим, без всякого сомнения, научно верным, но от этого не менее чудовищным знанием. Хуже всего, продолжал он далее, сознавать, что не только он есть червь, но и все окружающие его «люди» тоже. И мы, друзья его близкие, здесь не исключение.

Он призвал нас быть мужественными, узнав это. Сам он такого мужества, увы, не имеет и собирается не далее как этой ночью свести счеты с жизнью. В конце письма Захарьин снова просил нас сжечь рукописи, а вместе с ними и его письмо. Он полагал, что так будет лучше для человечества. Природу людей все равно не изменить, коли такими создал нас бог, в шутку или из мести, так уж лучше пускай об этом и вовсе никогда никто более не узнает.

Как я уже упомянул, письмо его мы сожгли, а вот на тетради рука не поднялась. В тот день мы, надо признаться, не до конца осознали и поняли, что довелось нам узнать. Но настроение мое и Ильина было вконец испорчено. Мы кое-как прикончили остывший обед, посидели немного в тягостном молчании, да и распрощались друг с другом; я пошел на станцию, а Кобылин вернулся к себе домой. То был последний день, когда мы виделись втроем ― Ильин, я и Кобылин. Мы стали жить каждый своею жизнью, не имея желания встречаться, ибо чувствовали, что встретившись, невольно будем говорить лишь о том, что стало нашей общей пугающей тайною.

С того дня минуло уже полгода. Отрава знания, каким мы так неосторожно и безрассудно овладели, постепенно проникла в наши души, напитав их отчаяньем и страхом. Кажется, помимо нашей воли мы уверовали в то, что открылось нам в этот поистине мрачный вечер. От общих знакомых я слышал, что Кобылин совсем спился. Раньше он не часто употреблял, только на праздники, но с того самого дня как с цепи сорвался: начал поддавать, да так крепко, что упивался, говорят, аж до белых чертей; или червей, как слышалось иным. Из суда его выгнали, средств к жизни он едва ли имеет и существование влачит жалкое; не раз видели его упившимся совершенно до бесчувствия и спящим в одном исподнем прямо на улице, где деревенские дети невозбранно потешались над ним. Помощи он ни от кого не принимает и всех прежних знакомых своих знать не хочет; при виде их пугается и кричит страшно, как безумный. Здоровье его разрушилось совсем, и те, кто встречают его изредка, всегда пьяного, боятся, что не доживет он уже до весны.

Ильин сие ведомое лишь нам троим известие перенес мужественно. Пить не начал, в себя стрелять не затеял, но, как рассказывали, стал какой-то бесшабашный, словно жизнь ему больше не дорога. Везде, где какая опасность в его службе появлялась, тотчас вызывался добровольцем. Друзья наши общие, не зная причин произошедшей с ним перемены, недоумевали, отчего это он вдруг заботу о жизни совсем потерял и со смертью игру затеял. Спрашивали меня ― уж не влюбился ли Василий Михалыч в какую замужнюю даму без взаимности? Я ничего не отвечал им. Раз случилось, нашел он, что искал. Приехал арестовывать не то заговорщиков, не то разбойников каких, а они с оружьем оказались. Забаррикадировались в доме и отбивались от полиции, не желая сдаваться. Василий Михалыч наш, едва прибыв туда, тут же полез в дело и словил пулю: прямо в сердце, наповал. Говорят, когда он умер, на лице его была улыбка. Никто так понять и не смог, чему это он, умирая, улыбался. Я, как услышал про то, так, не сдержавшись, зарыдал. Отмучился, знать, наш Василий Михалыч. Ушел как настоящий человек, не как жалкий червь.

Похороны, как рассказывали, были пышными; сам губернатор приезжал. Хотя Ильину по званию такой чести не положено, нынешний губернатор отца его покойного знал и потому приехал. Было это в феврале, второго дня. Я на похороны не ходил, сказавшись нездоровым. Знакомые меня потом за то осудили, и, как я слышал, судачили обо мне за глаза, но мне чужие мнения давно безразличны.

И вот я остался один. Дневники Ворцеля хранятся теперь у меня. В нашу последнюю встречу Ильин попросил оставить тетради ему, чтобы почитать на досуге. Но опять не понял там ничего, как и в первый раз, и с оказией переправил мне в город, велев уряднику, что привез их, передать на словах, что я волен распорядиться ими, как пожелаю. Я положил их, как они были, в вощеной бумаге и крепко стянутые бечевкой, на самое дно комода и навалил сверху всякого хлама, чтобы понадежней забыть об их существовании. Но это не принесло мне покоя. Теперь почти каждую ночь я вижу один и тот же сон: что разумом и душою я обладаю лишь потому, что внутри моей головы содержится паразит со странным именем Ольри <ударение на первый слог>, который съел мой мозг и занял собою его место. Живет он, крепясь к моему черепу изнутри на липких жгутах молочно-василькового цвета, похожих на толстую паутину. Когда я вижу его во сне словно изнутри моей головы, то просыпаюсь с криком, весь в холодном поту, и лежу потом в темноте до самого утра, боясь снова заснуть.

В день, когда мне принесли известие о смерти Василия, что-то переменилось в душе моей; я вдруг захотел достать дневники и перечесть их, хоть в прошлую мою попытку мало что сумел в них понять. Открывая комод, я втайне надеялся, что за минувшие месяцы зловещие тетради, быть может, сожрали мыши, привлеченные кожаными обложками. Но даже грызуны боялись их: они оказались нетронутыми и выглядели так же, как в нашу последнюю встречу в доме Ильина.

Я обнаружил, что могу почти без страха брать дневники в руки и перелистывать страницу за страницей, разглядывая жуткие рисунки и вчитываясь в мелкий, убористый почерк Ворцеля. Я пристрастился к чтению их; каждый вечер зажигаю свечу и беру одну из тетрадей к себе в постель, где иной раз до утра вглядываюсь в мелкие теснящиеся строки, стараясь постичь подробности сделанного им ужасного открытия. В иные дни я даже раздумывал, не приобрести ли мне медицинские учебники; или даже о том, чтобы пойти учиться на медицинский факультет для приобретения необходимых знаний. Но позже отбросил эту мысль ― ведь от того, что я разберусь во всех деталях, кошмарная суть явленного через Ворцеля знания не изменится.

Хоть я и не в силах понять всего, отдельные фрагменты доступны мне, ибо представляют собой не сухой отчет исследователя, но полные страдания живые выражения чувств писавшего их. Несчастный доктор писал для себя, не надеясь, видно, обнародовать свои дневники, а потому не делал разницы между научными записями и личными. Мне кажется, Ворцель от тяжести открывшегося ему знания все же спятил; не мог человек в здравом уме столь странно выражать свои мысли. Когда он описывал, к примеру, как личинка червя передается младенцу, ― как он считал, от матери при поцелуях, ― он писал так: «Мать целует дитя, и происходит дьявольское, сатанинское богопротивное чудо, словно распускается прекрасный зловонный цветок». Рукопись его полна жутких метафор, что вгоняют меня в озноб.

Ворцель полагал, что, попав в человека, год с небольшим червь как бы спит, как спит куколка, готовясь в свой срок превратиться в бабочку. А когда он просыпается, ребенок вдруг говорит свои первые слова. Его детям в тот момент, как он решился убить их, было два и шесть лет. Он уже знал ужасную правду; знал, что прячется за фасадом невинной детской прелести и трогательной беззащитности. Он пишет: «Как могу я теперь жить, как могу я видеть жену и детей своих, зная, чем являются они на самом деле? Да и кто не является этим? Все, каждый человек, что был, есть и будет ― и не человек вовсе, каким мы привыкли считать его, заблуждаясь в блаженном неведении. Я ― червь, мои дети и жена ― тоже черви. И губернатор наш… да что губернатор?! Сам государь-император и даже… наш Спаситель… Господи, прости мои кощунственные мысли, ибо не я думаю их, но презренный, гнусный червь в моей голове, который есть я по воле Твоей…» Когда я читал эти и многие другие строки, я чувствовал боль в душе, ибо слишком хорошо понимал, что испытывал бедный Ворцель; он уже при жизни горел в аду. Слава богу, думал я, что нет у меня детей. Но тут я вспоминал про Лизоньку, и так становилось мне тошно от мысли, что и она тоже… Нет, я не могу этого продолжать!

Я размышляю сейчас о том, как странно устроен мир. Я все тот же, что и год, и два назад. Ничто не изменилось во мне; не переменилось ничего и в мире. Те же руки, те же ноги, лицо и глаза, имя мое и мой дом; все те же деревья и облака, и лужи, и люди, идущие по ним. Все прежнее. Но, стоило мне всего лишь узнать, услышать один раз и поверить, что я ― не я, как прежний мир рухнул в одночасье. Он вроде тот же ― да уже не тот, как и я сам. Вот уж действительно, страшнее, чем знание, силы на земле нет. Еще я думаю, что ежели церковь права, и все так и есть, как в Библии написано, ― про рай, ад, чистилище и прочее, ― то, надо полагать, мы уже находимся в аду, только не знаем про то. Ад ведь не в том, чтобы черти, огонь и сковородки. Ад в страдании, а страдать по-разному можно. Хуже мучений, чем испытывал Ворцель, а затем Нелидов и все мы, и придумать трудно. Одно утешает: маяться нам тут не вечно. Со смертию все закончится, смею надеяться.

Такова история моей душевной гибели. Вскорости я допишу эту тайную исповедь, не предназначенную для чужих глаз, спрячу лежащий предо мною пистолет и отправлюсь в постель, прихватив с собой свечу и третью тетрадь. Я никому не рассказывал того, что стало мне известно о природе человеческой: ни Лизоньке, ни, боже упаси, маменьке ― ни единой живой душе. Порываясь несколько раз уничтожить дневники, я не смог этого сделать. Сожги я их, что с того? Правды этим не отменишь. Иногда я ловлю себя на мысли, страшной мысли… она вначале казалась мне страшной, но я все более привыкаю к ней: ну и пускай, что я ― червь. Но, узнав про то, я ведь не изменился? Остался прежним; тем же, что и был всегда. Так может, ну его, пистолет этот? Собираясь убить себя, я ведь что, получается, делаю? А вот что: защищаю свою веру в себя, как в человека. Честь свою, стало быть, человеческую защищаю. И готов так далеко зайти, что уничтожу себя, лишь бы правды мучительной о себе не знать. По всему выходит, что трусость это, и никакой храбрости и благородства в том нет. А настоящая храбрость ― она в том, чтоб знать, кто ты, какое ты чудовище богомерзкое, и все люди вокруг тебя, и все равно продолжать жить; и радоваться этой жизни и всему, что в ней есть: солнцу, небу, облакам, деревьям, дождю, женщинам, детям. Может ведь даже так статься, что все это есть испытание господне. Пожелал он создать нас такими в своих неведомых целях, и создал. Значит, такими нам и быть, и жизнями своими прославлять господа.

Поэтому я спрячу пистолет в ящик и уберу в комод, чтобы завтра снова достать его и положить пред собою. С каждым днем, что я делаю это, мысль о неизбежности смерти ослабляет свою хватку. Быть может, тело мое слишком любит жизнь, чтобы добровольно прекратить ее. И я, что живу в голове этого тела, тоже успел полюбить ее. Ежели считать прошлое мое, проведенное в неведении о себе самом, чем-то вроде сна, то теперь я проснулся. И, положа руку на сердце, не готов поклясться, что хочу снова уснуть.

Content

Марьяшин Сергей
ЧЕРВЬ