Евгений Владимирович Щепетнов

День непослушания

© Щепетнов Е.В., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Глава 1

7 июня, вечер. Андрей Комаров

– Ну, давай, пока! Осенью увидимся! Отдыхай! – Тренер протянул мне руку, и я осторожно ее пожал.

Он был седым, небольшого роста, морщинистым, совсем не видным человеком. Возраст, что поделать! Но рука крепкая, цепкая, будто из железа. Рассказывали: как-то не так давно он стоял на остановке, и докопались до него три гопника. Ну, как это обычно бывает, типа: «Дед, дай закурить! Нету?! Не куришь?! А если поищем?!» – и всё в таком духе. Сейчас активизировались эти, как их… обсосы чертовы… АУЕ. «Арестантский Уклад Един». И откуда повылезала такая мразь? Мне про девяностые рассказывали – вот такая же примерно хрень была. Вроде как. Я-то само собой не видел. Я гора-а-аздо позже родился, так что никак при всем желании не мог увидеть эти самые «лихие девяностые».

Хотя и желания у меня такого никакого не было, если честно. На кой мне вся эта уголовная хрень? Я даже читать про те годы не люблю, как и про сухой закон в Америке. Ну, было, да. Стреляли, да. Кучу народа положили. Ну и что? Сейчас другое время. Живем!

Но да речь не о том. В общем, наехали ублюдки на «дедушку». Только вот «дедушка» вообще-то мастер спорта международного класса по боксу. В прошлом, да, но ведь навыки никуда не деваются! И все рассказы о том, что с годами реакция становится слабее – это для идиотов. Вон посмотрите, как китайские ушуисты скачут! «Старички»! Молодые обзавидуются!

Три удара – три нокаута. Сел в маршрутку и уехал.

Ненавижу тварей! Хотели над дедом поглумиться. Ну вот правда, что у них в головах? Седой человек, беззащитный (и я не про Фаткуллина!), надо свою удаль показать!

Надеюсь, он им челюсти поломал. При правильно поставленном ударе челюсть ломается на раз, как стеклянная. Главное – знать, куда ударить. «Дедушка» точно знает. Хороший он мужик, уважаю! Да что «уважаю»? Считай, родня! Он мне как дядя. Или как дед родной.

Распрощавшись с тренером, медленно побрел к остановке. Ехать мне в Юбилейный, мы там живем. Папа, мама и я. Больше у нас тут родни нет. Папа говорит, перемерли все его родичи. У мамы родня на Урале. В Орске у нее брат, дядя Яша, а мои дед и бабка дальше Орска живут, в забытом богом и людьми рабочем поселке Домбаровка.

Был я там, в этой Домбаровке, и не раз, и впечатление просто ужасное – степь кругом, пыль… выгоревшая трава… старые терриконы… и… и ничего больше, чтобы «и». Дед раньше работал в геологоразведке бурильщиком, а потом геологоразведку прикрыли. Так что и работать ему стало негде. Но тут пенсия подоспела. Так что застряли мои деды в Домбаровке среди степей.

Да и по правде сказать, а куда им податься? К нам? Продать дом и купить что-то в Саратове? Так их домишко доброго слова не стоит, кто за него нормальные деньги даст? А наш Саратов хейтеры хоть и называют грязным Засратовом, так все-таки областной город с почти миллионным населением, а если с Энгельсом посчитать, который почти Саратов и расположен через речку по имени Волга, так и больше миллиона будет. Соответственно и цены не как в Домбаровке. Вот и сидят там, телевизор смотрят и буржуев ругают. Мы им подкидываем деньжат (я сам слышал, как папа с мамой об этом говорили), дядя Яша подкидывает, так что не бедствуют. Да и пенсии вроде как неплохие – я слышал, что у геологов хорошие пенсии. Точно не знаю, но вроде как хорошие.

Как мама здесь оказалась? За тридевять земель от Домбаровки? А папа увез! Он, бывший военный, уволился и какое-то время жил в Домбаровке. Встретил маму в поликлинике – она терапевтом там работала, а ему какая-то справка была нужна. Или простыл, что ли… не помню я точно – в общем, увидел ее и сразу запал на девчонку! Ага, эпичные истории из семейного архива, никому не интересные, кроме их участников и детей с внуками.

Нет, я не циник. Но когда слышишь эту историю в пятисотый раз, начинаешь ее тихо ненавидеть. Глупо, да, понимаю – не дурак! Мне все-таки пятнадцать лет стукнуло пятнадцатого мая! Но вот так – каков есть.

Кстати, в боксерскую секцию меня отец привел. Говорит, мужской спорт! Он сам когда-то занимался, в юности, даже мастера спорта добыл. Когда в армии служил. А потом остался по контракту, получил звание… служил где-то – где точно, я не знаю, не говорит. Подозреваю – воевал. Видел я его ордена, хотя он их усиленно прячет! Зачем прятать-то, не понимаю. И следы от пуль видел – он ранен в левую руку, в грудь и в ногу. Только вот говорить о них отказывается категорически. Мол, подрастешь, тогда и расскажу! Только куда мне еще расти-то?! Хе-хе-хе… в пятнадцать лет сто восемьдесят четыре сантиметра рост! Тренер, к слову, мне в подмышки дышит!

Хотя почему и не подрасти? Отец-то сто девяносто пять. А дети всегда выше своих отцов вырастают – сыновья, имею в виду. Хотя сейчас и девчонки еще те кобылы! Вымахают – ой-ой!

А мне, с моим ростом, в боксе, если честно, одни плюшки! Нет, не в смысле, что я плюхи получаю, совсем нет! Плюшки – в смысле «очень хорошо». Ну, вот только представить – выходит против меня чувак моего возраста, и… он на голову ниже! А кто виноват? Расти! Каши больше ешь! Хе-хе-хе…

Я, когда пришел в секцию бокса, был рыхлым, с лишним весом. Меня мама даже к эндокринологу водила – вымахал здоровенный, разжирел! Небось, непорядок в организме! Но оказалось, порядок. Надо только больше заниматься, бить по груше, и станешь ты большим и красивым. Главное, чтобы нос не своротили. И уши не сломали.

Да-а… как же мама ругала отца! «Бить по вместилищу разума! Последние мозги вышибут! Тебе, видать, вышибли, что ты его туда повел! Обалдел, что ли?!»

Вот прям обидно стало – чего «последние»-то?! Учусь я вполне так… ну, на тройки, да! И что? И без золотой медали можно в люди выйти! Кстати, решил – или в военные пойду, или в менты. А что? Папа участковый, вполне себе хорошая работа! Все уважают, и даже денежки водятся. Невеликие, но есть. Нет, взятки он не берет, насколько я знаю. Не такой человек. Да и какие взятки у участкового? Не ГАИ же.

Хотя кто знает… я же в это дело нос не сую. Нам хватает денег. Мама в поликлинике работает, тоже денег приносит. Да, «Мерседеса» нет – ездим на «Гранте», ну и что? Везет тачка, да и ладно. Вот выиграю Олимпийские игры, и будет у меня джипяра!

Нет, ну а чего? Я уже сейчас камээса сделал, только возраст не позволял получить. Тренер говорит, что я перспективный. Да и сам знаю – в хорошей я форме. Дыхалка – норм, скорость – норм, мускулатуры – хоть отбавляй! Мне моих пятнадцати никто не дает!

В армию пойду – сразу в спортроту. А там выучусь. Офицера получу, вот и буду армейцем ездить по соревнованиям. А что, мне нравится. Я люблю спорт. Люблю ощущение ноющих от нагрузки мышц, люблю запах спортзала, люблю мандраж соревнований… и радость, переполняющую душу, когда ты стоишь на верхней ступеньке! Классно ведь!

Мама потом успокоилась – на улице не болтаюсь, не курю, не пью, школу не прогуливаю. А что еще мамам надо? Ну, стучат мне иногда по башке, так не сильно же. Да и я стараюсь не дать им постучать.

В общем, впереди лето, пляж, солнце! Тренировки до осени прекращаются – мы же любители, не профи. На сборы пока не ездим. Все впереди, а пока каникулы! Ура-а! Оценки выставлены, экзамены сданы (пусть и с грехом пополам), теперь – отдыхай! Играй на компе, гуляй, бегай на городской пляж, купайся!

Папа грозился нас отвезти в Крым – посмотреть, как этот полуостров там крымнашится, по мосту проехать. Но что-то верится с трудом – отец вечно в работе, вечно времени нет. Участковых вообще не хватает – никто не идет туда работать. Взяток не дают, а пилюлей от начальства больше чем достаточно (с папиных слов!), так что текучка бешеная. Пришел человек, поработал годик-полтора и ну валить из участковых в охрану или в гаишники. В охране ни хрена делать не надо, а в гаишниках бабло можно рубить. Ну и вот снова папа мой на три участка пашет. Ему не привыкать, он большой!

Ругается, конечно. Грозится на пенсию выйти – возраст-то позволяет. И выслуга. Сорок шесть ему уже. С мамой у него разница в одиннадцать лет. Мама еще молодая, ну что такое в наше время тридцать пять лет? Да она и выглядит как девчонка – худенькая, маленькая, эдакая снегурочка. Когда нас с папой видят рядом с ней, люди только ахают. Ну как такая могла родить МЕНЯ?!

Трудно родила, насколько знаю. Потому нет у меня ни сестер, ни братьев. Нельзя ей. Иногда жалею, что, кроме меня, нет у нас в семье детей – наверное, весело, когда у тебя куча братьев и сестер. А с другой стороны, посмотришь, как братья-сестры собачатся, в кровь друг другу морды бьют, ненавидят друг друга, так и подумаешь: а на фига мне это надо? Когда один – все плюшки мои! Вся любовь родительская – мне!

Ага, эгоист чертов! Хе-хе… Нет, не эгоист я – прагматик.

Да, вот такие слова знаю! Начитанный, однако. Книжки читаю, в последнее время вот слушать пристрастился. Все больше фантастику – про попаданцев всяких. Ну и в сетевые игры гамаю. «Силкроад», «Айон», все такое. Правда, в последние годы мало уже стал играть. Некогда. После тренировки – какой тебе «Айон»? Дополз до дома, сделал уроки да спать! А утром опять в школу.

Ненавижу школу! Ненавижу, и всё тут! Нет, меня там никто не обижал – да и попробуй меня обидь! Я спокойный, как танк, и так же наеду – только кости захрустят. Просто не люблю сидеть целыми днями на жестких стульях и слушать всякую чушь, которая мне в жизни, скорее всего, не пригодится. В общем, не хочу в школу!

– Эй, Комар, здорово, штоль! Зазнался? Типа чемпион стал?

Тьфу! Задумался, не заметил – Вадька. Вадим Гладин. Вообще-то говнюк, если разобраться. Когда-то мы с ним почти дружили, гуляли, играли вместе. Потом он пару раз неправильно себя повел, паскудно – я его и послал подальше. Мы с ним в одном классе учились, а потом он на Гору перевелся, родители в ПНГДУ работают, квартиру тут купили, чтобы не ездить на работу с Юбилейного. Ну и перевели его в одиннадцатую школу.

Я его давно не видал, года два, не меньше. И не скажу, чтобы хотел видеть. И вообще, терпеть не могу, когда меня Комаром называют. Кто ты такой, сморчок, чтобы меня Комаром называть? Вырасти вначале!

Я-то вырос, а вот Вадя остался прежним. Только вертлявый стал, как на шарнирах. Под уголовника косит. АУЕ, что ли? Ну что их так туда манит? Что хорошего, если ты на кичу загремел? Это крест на всем! Ни хорошей учебы, ни в менты, ни в армию – никуда! Только на нары. Дебилы, ей-ей!

Отец всегда ругался: молодняк пошел – просто мразь какая-то! Даже в девяностые такого не было. Тогда просто выживали, голодали. В бандиты шли не от хорошей жизни – просто некуда было деваться. А сейчас чего? Вот Вадька – чего ему надо? Родители в нефтянке, хорошо зарабатывают. А сынок? Сынок ходит, как этакая братва из сериала про «Бригаду». Типа черная масть! Какая ты масть?! Говно ты на палочке!

– Чего надо, Вадя? Че хотел?

– Поздороваться хотел. А ты вон че… зазнался! Видали, пацаны? Комар какой важный стал! Папа мент, так теперь на пацанов можно класть с прибором, да? В натуре ты козел, Комар! Мусорская прокладка!

Так. Похоже, сейчас начнется. Ну ладно, обсосы, щас я вам камээса покажу. Не видали еще камээса? Увидите!

– Слышь, Глад… – вмешался один из парней, что были с Вадимом. – Че ты с ним базаришь?! Это же мусорской! Смерть мусорам! АУЕ форева!

Я оглянулся по сторонам – никого. Даже на остановке никого нет – все как будто испарились. Вот только что ждали маршрутку – и уже никого нет! Почуяли кипеж, что ли? Так. Пофиг. Их четверо вместе с Вадей. По слухам, Вадя там вроде как карате занялся, вот сейчас и быкует. Типа крут сделался!

Кстати, это давнее противостояние: кто круче, боксеры или каратисты. Вечно кто-то начинает на эту тему рассуждать – мол, кто кому набуздает. Тренер говорит, ерунда все, балет это. Чтобы получить реальный результат от того же карате, надо заниматься долгие годы, да еще и не простым карате, а контактным. То есть реально получать по мордасам. И реально наносить удары, по противнику. А таких контактников хорошо если процентов пять, а скорее всего один процент и меньше. Остальные – балеруны, которые танцуют свои «ката», имитируют удары. А вот нас учат нокаутирующим ударам. Нас учат принимать удары и отдавать.

Помню, ролик в сети смотрел – там вышли в круг два бойца, один занимался капоэйрой, второй – чистый боксер. Тот, что с капоэйрой, сальто делал, колесом ходил, на одной руке стоял – круто, красиво! Ну, типа на зрителя маркетинг наводил. Понтовался, проще сказать. Боксер стоял и смотрел на такое чудо. А потом сошлись. Три секунды длился бой. Боксер просто поймал этого акробата на прямой правой, и тот лег, как трава. Все! Бой закончен!

Медленно опускаю сумку с плеча на землю, боковым зрением вижу, как двое заходят с боков, а Вадя и еще один ушлепок остаются передо мной и вроде как незаметно делают небольшой шажок. Сердце колотится, даже немного потряхивает. Дрожь в руках. У меня всегда так бывает перед соревнованиями, а когда начинается бой, успокаиваюсь.

Итак, первого валить Вадю, потом того, слева, тощего длинного парня моего возраста. Да они все моего возраста, плюс-минус. Одноклассники Вади, точно. Про эту одиннадцатую школу рассказывали, там у них западло хорошо учиться. Отличников бьют – мол, прогибаешься перед режимом. Реальный пацан не прогибается! Только козлы гнутся перед красной мастью!

Заигрались, твари. И если бы только в Саратове! Говорят, и в других городах такое. Как будто вирус такой пошел!

Главное, чтобы у них «пера» не было. Попишут ведь, твари. А могут и до смерти. Ауешники – еще те гниды. Ненавижу! И не потому, что папа мент – просто ненавижу, и все тут! Строят из себя крутых бандитов. Ну, ближе, ближе, твари!

И тут грохнуло! Да так грохнуло, что стеклянная коробка остановки заколебалась, зазвенела, а я едва удержался на ногах!

Вспышка! И по небу огненная полоса!

– Да … ь!

Мои противники растерянно застыли там, где их застало. Что именно застало? Да кто же его знает, что застало! Первая мысль – америкосы бомбанули. А что – в Татищеве ракетные шахты, туда будут долбить в первую очередь, а до нас уже взрывная волна докатится. Кстати, тоже мало не покажется, тут расстояние по прямой сорок километров. Если положат в Татищеве что-то большое, и тут будет кисло.

Еще вспышка! Еще!

Много, много вспышек!

Грохот, будто пролетел сверхзвуковой бомбардировщик! Вот ни хрена себе!

– Дым! Гля, пацаны, промысел по ходу горит! – радостно взвизгнул один из парней. – Щас пожарники поедут! Ништя-а-ак!

– Ты че, ох…л?! – резко бросил крепыш, что стоял справа. – Какой ништяк, в натуре? У меня маман на промысле работает! Ты че, радуешься, что моя мама сгореть может, а?! Ты че, козлина, в натуре, берега попутал?! Ты че базаришь?! Как с гада щас спрошу!

Я потихоньку поднял сумку, повесил на плечо и пошел в сторону, стараясь не оглядываться на моих потенциальных противников. Лучше к следующей остановке дойду, не разломлюсь. Во-первых, эти твари вполне могут накапать на меня в ментовку, и я буду неправ. Ну… когда им челюсти переломаю. По закону – я должен позволить им себя избить и потом уже заявить в полицию. А если я все-таки переломаю им челюсти и носы, меня же и посадят. Ведь я боксер, а, как известно, это отягощает вину. Потому что профессионально владею приемами рукопашного боя. А то, что они сами занимаются дрыгоножеством, никому не интересно. Пострадавшие-то они, а не я!

Дикость, конечно. Папа всегда ругается по этому поводу – дурное у нас законодательство. Кстати сказать, он всегда был за свободное владение и ношение короткоствольного оружия – тех же пистолетов. Мол, когда будут знать, что жертва может ответить, уже не так буро полезут. Наверное, он прав, хотя мама и говорит, что, если раздать оружие всем желающим, сейчас и начнется беспредел.

Глупости, конечно. У нас вот дома два ствола – охотничьих, конечно. Папа еще с юности сохранил. Пятизарядка «МЦ-21–12» и курковая тулка «БМ», шестнадцатого калибра. Папа раньше ездил на охоту – зайцев гонял. Но в последние годы не ездит – некогда. А ружья лежат, и патроны лежат. Выезжали как-то, стреляли по банкам. Он меня учил ружьями пользоваться – мол, в жизни пригодится. Гораздо лучше кортика, точно можно от бандитов отбиться.

Почему кортика? Ну, это анекдот такой, его президент рассказывал. Парнишка один взял и сменял папин кортик на красивые дорогие часы. А отец обнаружил такое безобразие и говорит: «Да, хорошие часы! А вот теперь представь, сынок: пришли в наш дом бандиты. Меня убили, твою сестру и маму изнасиловали, избили. А тут ты выходишь с часами и говоришь: «Московское время двадцать часов пятнадцать минут!»

Я всегда смеялся, когда слышал этот анекдот, хотя и не совсем понимал – что может сделать кортиком какой-то там пацан. А вот ружьем – да! Если что, патронов у нас хватает. Всякое там АУЕ поляжет, как трава!

Помню, как первый раз выстрелил из бээмки. Мне десять лет было, я тогда еще мелкий был, ну и вот, приклад взял, да и на плечо положил. И жахнул!

Ох оно и лягнуло! Губу разбил и указательный палец скобой рассадил. С тех пор знаю, что ружье – это серьезно, даже если оно и выглядит так несерьезно, как бээмка.

М-да, красиво! Нет, не ружье красиво, хотя я обожаю оружие. Любое оружие! Ружья, ножи, мечи, пистолеты! В игре я всегда воин, «танк». Нравится мне мечом махать! В отца, видать, он тоже оружие любит.

Красиво – на небе! Все небо в росчерках! Метеориты, теперь понятно. Только таких метеоритов я и не помню. Челябинский? Так он один был такой! А тут – все небо в полосах!

И снова жахнуло. Да не где-то, а рядом! Меня даже воздухом толкнуло! По Бакинской как раз ехал какой-то джип или не джип – так от него осталась только кабина! Капот, двигатель – все разлетелось вдребезги! Мимо меня что-то промелькнуло – успел заметить, все-таки реакция боксерская. Когда опомнился после того, как бабахнуло, – взрыв это был, что ли? – в огромном старом тополе торчала железяка. Не знаю, где в машине стояла эта кривулина длиной сантиметров тридцать и похожая на кривую букву Г, но то, что она когда-то была в машине – это точно.

Мороз по коже продрал. А если бы чуть правее?! Ой-ой… башки бы как не бывало! Самое интересное – люди в машине остались живы! И, похоже, даже не пострадали. Вылез мужик и с ним девчонка – оба, видать, в шоке, глаза вытаращили, смотрят на машину.

Жалко машину, ага. Новая была! Или был? Ну, если джип – был. Если машина – была! По русскому у меня отлично. Я хоть и спортсмен, и мне положено быть тупым, с выбитыми мозгами (хе-хе-хе!), но соображаю. Читаю много. Отец приучил читать. Правда, теперь все больше слушаю – времени нет читать. Но зато везде книжки слушаю – в автобусе, маршрутке, даже в спортзале. Тренер вначале ругался, потом отстал. Не мешает же!

Ну ладно, поглядел на аварию, и хватит. Домой надо ехать! И только тут дошло в полной мере: а я ведь только что едва не погиб! И не только от железки – ведь метеорит мог попасть и в меня! Шлеп! Как жучка бы прихлопнуло!

Кстати, читал про то, как исчезли динозавры. Есть такая версия, что динозавров метеорит убил. Жили они себе, жили, жрали все, что шевелится, и вдруг… рраз! Метеорит в Землю шарахнул! Земля аж повернулась, полюса сменились. И там, где были леса, стала пустыня, где степи, лед нарос. Ну и так далее. В общем, климат сменился, и динозаврам кирдык. Когда я об этом прочитал, сразу подумал: а если?! И будут нас раскапывать, как динозавров! И вот как нарочно – бах! И готово! Чуть не прибило каменюкой!

А дым над промыслом такой… конкретный. Неслабо горит! Опасное это дело. С Горы нефть в Волгу пойдет, потравит рыбу. Пляжи загадит. Несчастной Волге и так уже досталось – рыбы нет, грязная. Вся рыба внизу, до Волгоградской плотины, а у нас грязная помойка, а не Волга! Отец всегда ругается по этому поводу: эта ГЭС – какое-то дьявольское сооружение. И что ведь творят! Вот сейчас, к примеру, нерест рыбы. Куда она нерестится? На кустики, на подводную траву возле берега – чтобы тепло, чтобы к солнцу поближе. Инкубатор, так сказать. И тут эти самые начальники с ГЭС дают приказ – открыть плотину! Сбросить воду! Слишком много ее накопилось, воды этой. Ну и открывают. Уровень воды падает, и вся икра остается на берегу. Высыхает. И как это назвать? Это даже не головотяпство, это преступление! За это сажать надо!

Я согласен с отцом, верю ему. Если он сказал, все так и есть. Папка редко ошибается, и только по незначительным поводам.

Пока думал о Волге и вообще обо всем, подошла маршрутка, обогнув разбитый автомобиль, из нее посыпались люди, тут же изумленно оглядываясь на казненный джип. Я открыл дверь маршрутки рядом с водителем и плюхнулся на сиденье. Хватит на сегодня приключений! Домой хочу! К маме! Сейчас борща натрескаюсь и спать… устал, ей-ей. Впереди лето, впереди каникулы, и все будет хорошо, очень, очень хорошо!

8 июня, 10 утра. Настя Самойлова

Вот это ее занесло в глухомань! А все мамочка! «Поезжай к бабушке! Отдохни! Там Волга! Пляж! И бабушка рада будет! Бабушку навещать надо!» Ага, навещать! А сама свалила с Арнольдом на Мальдивы! А Настя теперь должна протухать здесь, в дурацком Саратове! Засратове! Вот! Засратов! Тьфу!

Настя потянулась, от чего ее майка задралась едва не на шею, и задумчиво почесала левую грудь. Потом внимательно осмотрела ее на предмет прыщика и недовольно поморщилась: сыпь какая-то, что ли? В этом городишке, того и гляди, подцепишь какую-нибудь дрянь! То ли дело Москва! Чистота, порядок. Все выметено, все красиво. А здесь… пыль, дороги дрянные, да и люди, честно сказать, хреноватые! Саратов, одно слово!

Нет, она уже не саратовская! Ведь бо́льшую часть жизни прожила в Москве! И она не такая лохушка, как здешние девки! Тут и ребят нормальных нет, не с кем пообщаться. О чем со здешними говорить? Московских новостей они не знают, а саратовские ей не интересны. Да и город ей не интересен. Волга? Да на кой черт ей это грязное болото?! Кстати, даже на пляж не с кем пойти! Она никого тут не знает!

Настя встала, подтянула трусики, подошла к зеркалу, висящему на стене. В это зеркало когда-то смотрелась и мама, перед тем как отправиться на завоевание Москвы.

Мама была актрисой. Не самой успешной, хотя роли в кино у нее и были, но все-таки актрисой. Притом красивой, очень красивой женщиной! И в общем-то, не дурой, это все говорили. Только вот не везло ей – ни с ролями, ни с мужиками. По крайней мере, она так говорила – не везет! Уже став постарше, Настя стала понимать, что все не так просто, что вряд ли мамины неудачи – результат происков многочисленных завистников и врагов. Вполне вероятно, что мама посредственная актриса, которая только и умеет, что надувать губки, становиться в профиль с задумчивым взором и при первой же возможности обнажать свое замечательное тело. На которое, само собой, имеется целая туча желающих.

И с мужиками все непросто: уж очень мамочка любит повеселиться, да еще и в компании мужиков. Мужики любят шлюх, без всякого сомнения, вот только женятся на них очень редко и неохотно. А маме очень хотелось замуж, очень! Возраст-то уже того… за тридцать! Скоро не помогут ни дорогие кремы, ни процедуры. Ботекс, операции – это все для замужней.

Настя ее прекрасно понимала! От матери она унаследовала кукольную мордашку, великолепное тело, форму которого поддерживала в спортзале (модно быть спортивной и вести ЗОЖ!), а от отца, который растворился в неизвестном направлении после рождения Насти, – холодный, расчетливый ум.

Дурой Настя не была, это точно, и трезво оценивала свои шансы. Вот окончит школу, а потом… Неплохо бы поступить во ВГИК, но кто ее туда пропустит? Там только свои! А мама, при всей ее тусовочно-киношной деятельности, к «своим» никак не относится. Так, мелкая шлюшка-актриска, которой можно поделиться с другом. Не профессиональная путана, но… как-то близко к тому.

Противно, да. Настя такой не будет, точно!

Училась она на отлично, не выпивала, наркотой не баловалась, занималась фитнесом и даже бегала по утрам. С мальчиками не тусовалась – в свои пятнадцать лет была не просто девственницей, но и не участвовала ни в каких игрищах, придуманных развиты́ми и продвинутыми одноклассниками, в которых можно было получить сексуальное удовлетворение без обычного секса. Никакого петтинга, так сказать. Никаких вписок, записок и всякого такого. «Руссише герлз – облико моралез!» – как она любила обламывать очередного желающего потискать ее не такие уж и маленькие, крепкие груди.

Нет, вообще-то она парней понимала – модельная внешность, шлюховатое, глуповатое личико, титьки торчат так, что никакого лифчика не надо, – естественно, парням хочется познакомиться с ней поближе. Но ей этого не надо. Она знала, чего хочет, – или ВГИК, или МГУ, потом богатый мужчина, и… все будет хорошо. Не как у мамы!

Именно мужчина, а не щенок, не разбирающийся в жизни и живущий за счет папаши. Мужчина, который будет носить ее на руках, холить, лелеять и даст ей все, что она ни попросит! И она отдаст ему свою девственность и свою душу. Потому что так правильно. А если он вздумает ее предать, попробует от нее отделаться – отсудит у него пару-тройку миллиардов зеленых и будет жить в свое удовольствие. Вот так, и никак иначе!

Скучно. Вчера, правда, был прикол – метеоритный дождь! Вот это прикол так прикол! Все небо в полосах! Как будто его кто-то исчеркал! Настя смотрела на полет метеоритов с лоджии – красиво просто невообразимо!

Потом слушала в новостях – оказывается, такой дождь прошел по всему миру, не только в России. Где-то даже с последствиями: разрушения, пожары и все такое прочее. Кстати, в новостях и Саратов упомянули, мол, на нефтепромысел камешек залетел. Занимаются тушением пожара, бла-бла-бла… все пожарные со всего города. Но отсюда не видать… Потушат, чего уж там.

Настя снова зевнула и побрела в ванную, на ходу стягивая маечку и трусики. Снова посмотрела в зеркало – ну нравилось ей себя разглядывать, нравилось! Рост почти сто семьдесят! Ноги – от зубов! Соски торчат! Голубые глаза блестят! Золотые локоны кудрятся! Ну не хороша ли я?! Кто на свете всех милее, все прекрасней и белее?!

Нет, насчет «белее» – Настя белизну не любила. Красивый загар – наше все. И лучше чтобы никакого следа от лифчика и трусиков. Где в Москве загорать? Да что, соляриев мало, что ли? При каждом фитнес-центре их как грязи! Мамочка следит за своей физической формой и на Настю денег не жалеет (небось надеется на ней паразитировать мамуленька, когда в тираж выйдет!), так что Настя и занимается, и загорает. Загар ровный, красивый, золотистый. Жаль, что некому показать, но… если надеть короткие шортики, короткий топик и пройти по улице – сто процентов гарантии, что все парни и мужчины просто свалятся к ее ногам, как подрубленные деревья!

Мамочка, перед тем как отправить к бабушке в Саратов, посмотрела на нее этаким странным-престранным взглядом и задумчиво так сказала: «Хороша! Мечта педофила!» И после этого законопатила Настю в Саратов на все лето. И Настя подозревает почему. Арнольд, старый пердун, все зенки сломал, разглядывая Настину задницу. Похоже, что мама почуяла в дочери конкурентку. Мамочка тут собаку съела, в этих самых любовных делах, чует «зверя»!

Только Насте этот чертов волосатый кавказец не нужен. Что, мама думает, Насте еще не предлагали? Да как минимум двое из маминых сожителей предлагали Насте, так сказать, полный пансион в обмен на ласку и уступчивость! Пришлось даже сказать, что посадит идиотов – ей «надцать» лет, куда лезут, дебилы?

Но маме ничего не сказала. Будет скандал, и еще неизвестно, кто пострадает. Вполне вероятно, Настя. Те сразу откажутся, скажут, что она их соблазняла, мамаша легче поверит им, чем дочери, и… жить в Саратове у бабушки Насте как-то и не хотелось.

Кстати, эта вот поездка как бы не стала роковой. Надумает мамаша, что Настя стоит на дороге к маминому успеху в личной жизни, и… прощай, любимая Москва! Прощай, метро, прощай, Арбат! Здравствуй, пыльный Саратов с грязной Волгой и разбитыми тротуарами. До восемнадцати лет – пока Настя не достигнет совершеннолетия и не пошлет мамочку по известному адресу.

Настя в сердцах фыркнула, подошла поближе к зеркалу. И правда, что за сыпь у нее на животе, чуть выше лобка? Нет, ну на лобке-то бывает сыпь – после бритья, сейчас все девчонки бритые, а «мохнашек» считают тупыми колхозницами, так что приходится соответствовать, но та сыпь совсем не сыпь, а раздражение! А тут… красное все! Как аллергия! А на что аллергия? У Насти нет аллергии. По крайней мере, не замечала. Вот мама каждое лето сопливится, капли в нос капает, а Настя – нет. А тут…

Ладно, всё потом! Сейчас душ примет, потом разберется, что и как. Надо посмотреть в аптечке – у бабули должны быть лекарства от аллергии, надо только хорошенько поискать.

Встала в ванну, задвинула пластиковую занавеску. Включила воду, отрегулировала, стала поливать себя, стараясь не намочить волосы. Намочишь, придется их сушить, расчесывать – задолбаешься! Неохота. Вечером если только.

Кстати, а где бабуля? На рынок небось пошла, он тут рядом. Старается накормить внучку свеженьким.

Хорошая она! Не то что раздолбайка мамаша… Та сунет денег и вроде как выполнила родительские обязанности. А поинтересоваться, как у дочери учеба, как себя чувствует, так нет. В конце-то концов, просто поговорить можно хоть когда-нибудь?! Сколько Настя себя помнит с тех пор, как уехали в Москву, – она одна. Или с няней, которой до нее, до Насти, совершенно фиолетово, лишь бы время отбыть.

Бабуля, конечно, достает своей заботой, но… приятно, когда о тебе заботятся, когда за тебя переживают! Когда чувствуешь, что ты не одна. Бабуля вообще-то врач, до недавних пор в поликлинике работала, сейчас уже не работает. На пенсии. Скучно ей – вот Настю и тетешкает. Да пусть… не дай бог помрет – никому больше Настя не нужна будет. Так она раз и сказала: «Эх, внученька, внученька… вот помру, и никто о тебе больше не позаботится! Никто тебе подушечку не поправит, одеялко не подоткнет! Мамаша непутевая, ей только задом вилять. Надеюсь, у тебя жизнь сложится по-другому!»

Настя тоже на это надеялась, и даже очень. Очень.

Вдруг затошнило. Да так затошнило, что Настя не удержалась, согнулась в спазме и фонтаном выдала все, что у нее было в желудке. А так как в желудке почти ничего и не было, процесс оказался довольно мучительным. Одна желчь, слизь и… и больше ничего.

Когда Настя пришла в себя, тяжело дыша и отхаркиваясь, она задумалась, надо ли позвать бабулю. Да, скорее позвонить бабуле! Она все устроит! Она вылечит, что бы это ни было! Хоть холера, хоть чума – против бабули не устоят! Порвет за Настю!

Смыла с опоганенных бедер рвоту, быстро вытерлась, побрела в свою комнату на поиски айфона. Подташнивало, голова кружилась, в глазах все плыло. Остановилась у зеркала, посмотрела на себя и с ужасом потрогала живот пальцами правой руки. Живот был багровый, будто ошпаренный кипятком, и притрагиваться к нему очень больно!

Превозмогая слабость, достала из шкафа чистые трусики, майку, оделась. На всякий случай достала еще и уличную майку, и шортики – вдруг придется «Скорую» вызывать? Не хочется сверкать почти голым задом перед врачами.

Из глаз потекли слезы – что с ней?! Что это такое?! Она ведь вообще практически не болеет! Даже грипп, и тот ее обходит стороной, когда полкласса «отдыхает» по справке, а тут… Саратов! Чертов Саратов! Говорят, здесь проводят испытания химического оружия! Или его уничтожают? А еще – тут есть институт «Микроб», где разрабатывают всякие гадости-вирусы, чтобы заражать врагов! Может, оттуда какая-то пакость вырвалась? А что, как в фильмах про зомбаков!

Снова затошнило, и Настя побрела в ванную искать тазик. Про айфон она уже забыла. Настя всегда была очень чистоплотной девушкой, потому физически не могла наблевать на ковер у кровати. Да и вонять потом будет…

Тазик нашелся – старый, еще советский. С розами по эмали и отбитым боком. Настя помнила его всю свою жизнь, похоже, он был гораздо старше ее самой. Поставила тазик у постели и только тогда вспомнила про айфон. Достала его с полки, набрала номер бабули. Та ответила практически сразу – видать, сама хотела звонить. И голос ее был встревоженным:

– Настюш, с тобой все в порядке?! Тут такой ужас! Похоже, эпидемия! Ты не выходи из дома, я скоро приду!

– Бабулечка, приходи скорее! – выдавила из себя Настя, борясь с приступом тошноты. – Мне очень плохо!

И потеряла сознание.

8 июня, 10 утра. Андрей Комаров

Плохо. Мне было ОЧЕНЬ плохо! Началось все утром, часов в девять. Я собирался сегодня поспать подольше – святое дело, каникулы! Можно дрыхнуть, и никто не начнет кричать у тебя над ухом: «Подъем! В школу пора!» Родители все это понимали и, посмеиваясь, старались не разбудить. На столе – вареные яйца вкрутую, лучший завтрак для спортсмена; вазочка с вареньем, хлеб под салфеткой, ну и записка, это уж само собой. Обычно в ней пожелания типа: «Хлеб в печи, вода в ключах, а голова на плечах!» Ага, «Мальчиш-Кибальчиш». Папа мне читал его в детстве, когда я еще не умел читать. Мы лежали рядом, я касался головой его литого плеча, а он читал глуховатым басом, стараясь менять интонации, когда говорил за разных героев. Хорошо было! Очень хорошо!

Хотя мне и сейчас хорошо. Хм… было хорошо. Пока не проснулся от дичайшего приступа тошноты! Меня просто скрутило пополам, и я едва успел добежать до унитаза – плюхнулся на колени и давай рычать! Глотку жгло, перла кислота из желудка – съеденное вечером успело перевариться, так что кроме желчи и соляной кислоты – больше ничего. И тем хуже для меня.

Может, молока попить? Чтобы было чем блевануть?

Только подумал о молоке и вообще о еде, так меня тут же снова начало полоскать. Нет, не то! Если регидрону выпить? Должен где-то быть. Мама всегда говорила: если отравлюсь и меня начнет рвать, так сразу регидрон пить. И воды – много. Мама врач, ей виднее.

Поднялся, пошел умываться, смывать с губ вонючую слизь. Смыл, прополоскал рот, глянул в зеркало и ахнул! Живот весь красный! Ну просто как рак красный! И с какого хрена?!

На всякий случай нашел тазик. Поставил его у кровати и плюхнулся на постель, чувствуя, как тяжело толкается сердце. Голова кружилась, слабость – аж руки трясутся. И что делать? Маме звонить? Хм… ну не папе же. Кто у нас врач? Папа только калечит. Злодеев. Хотя уверен, перевязку он может сделать просто мастерски. Я раз руку себе распорол – вон шрам на запястье, – он так ловко повязку наложил, даже мама удивилась и спросила, чего она о нем еще не знает. Он только отшутился, мол, чего не знает, того и знать не надо. «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

Ага, папа не смотри что на вид громила, тупой ментяра – он Шекспира наизусть цитирует, считает в уме, как компьютер, и на гитаре играет. Песен знает – море! Кстати, и поет неплохо.

Нашел смартфон, только собирался звонить маме, и… вот она! Как чует!

– Сынок, ты уже не спишь?

– Мам! – Я хохотнул через силу, борясь с тошнотой. – Если я нажал на кнопку вызова, значит, уже не сплю, как ты думаешь?

– Сынок, с тобой все в порядке?

– А ты откуда знаешь? – вырвалось у меня.

– Что?! – всполошилась мама. – С тобой плохо, да? Живот красный, тошнит, голова кружится?

– Да… – немного растерялся я и тут же сообразил: – Что, я не один такой, да?

– Да! – Голос мамы стал деловитым и внешне спокойным, хотя я чувствовал нотки сдерживаемого возбуждения. – Никуда не ходи. Лежи. Я скоро приду! У нас эпидемия – в основном дети. Есть и летальные исходы – в основном младенцы. Сынок, все очень серьезно! Держись, я скоро!

Я ничего не ответил – а что говорить? Мама все сказала. Теперь лежать и ждать, когда она изгонит из меня беса по имени «болезнь». Что за болезнь, ей виднее. На то она и врач! И мама. Мама меня в обиду не даст!

Меня снова скрутил приступ тошноты, и я перегнулся с кровати к тазику. Ох и хреново же мне!

8 июня, 12 дня. Вадим Гладин, он же Глад

Козлы! Все – козлы! Благополучные, бессовестные козлы! Мамаша с папашей – такие правильные, такие улыбающиеся, а как придут домой – и давай рассказывать, какие все вокруг твари, мрази. Этот козни строит, подсидеть хочет, эта насосала себе должность и теперь командует. А та… в общем, все твари, все гады и все зла желают.

Вадима всегда бесило такое двуличие! То ли дело – пацаны! Все свои, все живут по правилам – Арестантский Уклад Един! Если ты правильный пацан, отвечаешь за свои слова. Если ты козел, петух, значит, сидеть тебе под шконкой! Это Закон!

Глад ненавидел всех. Одноклассников, которые считали его придурком – за то, что он медленно соображает и плохо учится. Одноклассниц – за то, что считают его уродом и хихикают над ним. Учителей, которые угнетают, заставляют учиться и ставят двойки. Ненавидел всех благополучных, всех веселых, всех довольных жизнью!

Он мечтал собрать свою банду, типа «Бригады», и стать Белым. Чтобы он такой в кожаном плаще, весь красивый и опасный, резкий, как удар грома, а все оглядываются и говорят: «Это Глад! Гляди – это Глад!» И все девки его. Все! На кого покажет, та и его девка! И он сделает с ней все, что захочет.

Глад знал, чего он захочет. Не зря пересмотрел сотни и тысячи роликов порнухи. Только вот испытать что-либо подобное ему никак не удавалось. Девчонки его игнорировали – он ни ростом, ни красотой не вышел, а денег у него никогда не было. Родители жадные, хотя денежки у них точно водились – все-таки в нефтянке работают. Вечно копят, копят, копят! Ни одеться как следует, ни в кафе девчонку сводить.

Ну, ничего! Когда-нибудь он поднимется, станет авторитетом, и уже тогда… они пожалеют, что не замечали! Горько пожалеют эти девки!

Чтобы компенсировать недостаток роста, Глад пошел заниматься в секцию карате. Вел ее бывший спортсмен Кирилл Петрович, мужчина за сорок, крепкий, жилистый. Поговаривали, что в девяностые он бандитствовал, но потом его «закрыли». Отсидел, вышел и устроился работать на СТО электриком, а три раза в неделю вел в спортзале школы секцию карате.

От него Глад и узнал об арестантском укладе, о том, как нужно жить правильному пацану.

Его тренер заметил сразу – Глад выделялся своей злостью, резкостью, нетерпимостью. Ну и делал успехи в тренировках. Потом к Гладу присоединились еще трое пацанов. С ними он приходил и на квартиру к тренеру – там пили чай, разговаривали о жизни, и тренер учил их, как выжить в этом злом мире. Учил правильным вещам: уважению к старшим по масти, тому, как надо вести себя с правильными людьми и что делать с лохами.

В принципе Глад и сам все это примерно знал, но тренер дал ему расклад – точный, правильный, по понятиям. Не раз он им говорил, что хочет воспитать пацанов сильными людьми, настоящими жиганами! Теми, кто не боится никого во всем мире! Фартовыми!

Об их встречах никто не знал. Тренер сразу предупредил – никому ни слова. И еще – чтобы Глад подбирал стоящих пацанов, можно и не из школы, можно с других микрорайонов.

Глад не был дураком. Он понимал, что делает Петрович, как они его звали. Тому нужна была своя организация, своя ОПГ. И он хотел воспитать бригаду из своих учеников. Но Вадим был совсем не против. Почему бы и не так? Работать он не хотел, а денег очень хотелось. Петрович был подкован и юридически – учил, как не попасться на деле, как разговаривать с мусорами, если уже влетел. И как себя вести на зоне, чтобы приняли настоящим пацаном. Намекал, что есть у него там связи, если что, поможет. Он в авторитете.

Но Глад не собирался всю жизнь сидеть под Петровичем – пусть только наладит, а там и видно будет. Он, Вадим, гораздо умнее, чем все думают. И он еще всем покажет! И Петровичу – тоже. Потому что и тот считает Вадима полоумным злобным недомерком! Глад знал – считает! Хотя вслух этого и не говорит. Мол, с головой у Вадима не все в порядке!

С головой у Вадима и правда было не все в порядке, это знали все, и знал он сам. В раннем детстве он едва не убил одногруппника в детском саду – бил его металлическим совочком до тех пор, пока не подбежала воспитательница и не остановила побоище. Вадим рассек ему губу, бровь и едва не выбил глаз. Вадима из детсада убрали, водили к психологу, к психиатру, но никаких отклонений не нашли. Дети – маленькие звери! Что у них в голове, только Бог ведает. Вот таким был вердикт светил психиатрии и психологии. Воспитательницу уволили за то, что недосмотрела, побитый был внуком главного инженера крупного предприятия – скандал до небес!

Потом Вадим едва не убил мальчишку уже в школе, но никто не знал, что именно он, Глад, это сделал. Вадим подкрался к нему со спины, когда тот шел из школы домой, и ударил его обломком кирпича в затылок. Мальчишка выжил, но с тех пор стал заикаться и носить очки с толстыми линзами – сильно ослабло зрение. За что Вадим его ударил? За то, что тот посмел неуважительно с ним говорить в школьном коридоре. Вадим врезался в него, когда бежал в туалет, и мальчишка (он был на два года старше) обругал его и назвал корявым недомерком. Ладно бы там козлом обозвал или матом обложил бы – а он вот так, «интеллихентно»: «Корявый недомерок, у тебя глаза есть?!» В общем, парень едва не лишился глаз. В открытую Вадим с ним тогда бы не справился – тот был рослым, крепким, но вот так, исподтишка – запросто.

Были и еще случаи, о них Глад вспоминал с удовольствием, как о приятном, памятном событии. Исцарапать новую машину соседа, вымазать дерьмом дверь бабке, которая сделала ему замечание, уже и не помнит – за что. Яд разбрасывал – подкармливал соседских кабыздохов и потом смотрел, как они катаются на земле, умирая в страшных мучениях, а их хозяева воют, не зная, что делать и куда бежать. В такие моменты он чувствовал себя удивительно сильным, живым, он буквально… испытывал сексуальное удовлетворение о того, что кому-то плохо и больно. Но признавать себя маньяком Вадим не собирался. Он нормальный! Это все вокруг твари и мрази! Не он такой, жизнь такая!

А потом и до гоп-стопа дело дошло. Не так, чтобы всерьез, чисто ради развлекухи. Ну а если что-то перепадет, какие-то копейки, так почему бы и нет? Телефон у лоха можно отжать, а продать в другом районе. Специально в Ленинский ездили, чтобы попробовать. Два раза неплохо прошло, на третий менты чуть не накрыли. Еле ушли.

Ментов Глад ненавидел всей своей душой, как волк ненавидит собак. Волк – гордое животное! Живет с крови! Собака – мерзкая тварь, ловит волков. Менты – собаки, их надо уничтожать!

Когда увидел у остановки Андрюху Комарова, Комара, внутри просто все взыграло! Вот же мразь! Высоченный, плечистый, морда как у киноактера! Небось, девки кипятком ссут, когда его видят! Боксер хренов! Когда с ним вместе учились, он был еще рыхловатый, лох лохом, а теперь вон чего! Даже двигается по-другому, от бедра, как тигр! Скотина!

Да, Глад ему завидовал. Просто до воя завидовал! Он всегда хотел быть таким – красивым, уверенным в себе, сильным. И куда рыхлость-то у Комара подевалась? Гаденыш…

Осилят его отмудохать? Да пошел он! Их четверо! А он один! А можно слегка и ножичком пописа́ть… сразу прыти поубавится. У Карла дубинка еще есть – пружинная. Так оттянет, мало не покажется!

Глад не мог думать ни о чем, кроме того, как Комар сейчас будет валяться на земле, хрипя и заливаясь кровью. Как и положено мусорской прокладке! Бей мусоров! АУЕ!

Не получилось. Когда по небу полетели метеориты, начался шум, пошла суета, этот ссыкун Комар под шумок и смотался. Ну, ничего! Они с ним еще встретятся! Кстати, Глад помнит, где тот живет. Можно как-нибудь вечерком поторчать в подъезде, дождаться.

Постояли, посмотрели на то, как падают метеоры, а потом разбежались по домам. У одного мамаша дежурит на промысле, другой что-то якобы вспомнил, дело важное и неотложное, третий еще что-то. Так теперь одному Гладу тут торчать? Тоже домой пошел.

Дома, как обычно, нытье мамаши на тему, какой он неуклюжий болван и что толку от него не будет никакого, невкусный ужин – мамаша за всю свою жизнь так и не научилась готовить, из-за чего у них с папашей вечные скандалы. Тихие скандалы, не вылезающие за стены квартиры. Ведь семья-то, как говорят соседи, «такая хорошая, такая хорошая! Уважительные! Всегда здороваются». Знали бы вы, дуры старые, что про вас говорят в этой «хорошей семье»! Небось, уши бы в трубочку свернулись!

А потом лег спать. Честно сказать, что-то не по себе. Простыл, что ли… температура вроде как поднялась.

Утром проснулся от того, что скрутил невероятный, жестокий приступ рвоты! Да такой, что и добежать до сортира не успел! Выблевал на пол, потом минут пять содрогался в спазмах, пытаясь выкинуть вместе с желчью и сам желудок, и, только когда организм успокоился, побрел за тряпкой и ведром. Надо убрать. Во-первых, воняет. По жаре нюхать еще и блевотину – это выше всяких сил. Родичи, жлобы хреновы, не ставят кандюк! Типа «от него болеют»! Жадные, вот и всё! И денег стоит, и электричество палит. «Что того лета-то?! Два месяца! Потерпел, вот и закончилось! И зачем нам сплит-система?»

Два месяца! Арифметики хреновы! А он тут мучайся, потей! И окно не откроешь, во-первых, там такая же жара, как и дома, во-вторых, пыль с улицы летит! Пятиэтажка, последний этаж и никакого тебе чердака. Сковорода, да и только.

А ведь какие-то сволочи живут и в хрен не дуют! Прохладным воздухом наслаждаются! Тот же Комар – у него родаки нежадные и бабло имеют. Мамаша врачиха, папаша «мусор», а «мусора» всегда с граждан бабло имеют! И честных бродяг щемят! У-у-у… твари!

Стоя на коленях, убрал блевотину, а потом добавил в ведро новую порцию рвоты. Теперь полоскало гораздо дольше, просто вывернуло наизнанку, сил нет! Дотащил ведро до сортира, вылил в унитаз и взял ведро с собой. Поставил у кровати, как после пьянки. Туда будет делать свои делишки.

Где, сука, родаки?! Работают? Бабло куют? Пока он тут подыхает!

Отравился, что ли? Мамочкиной жратвой? А что, запросто! Только языком трепать может, а чтобы вкусно сготовить – так ни хрена! А вот у Комара мамаша, небось, вкусно готовит. Тварь смазливая!

И что это все время Комар в голову лезет? Сам не понял. Не видел его… сколько? Года два? Три? Тогда он еще мелкий был, а щас… сука! Башку бы ему отрезать, гаду! И сделать из нее тсантсу! Гы-ы… ага, точно! В кино видал – в Южной Америке головы отрезают и уменьшают, с кулак величиной делают. Вот бы и Комара так! Подвесил его у кровати на ниточке и щелкаешь по носу: «Что, Комар, молчишь? А помнишь, как ты языком трепал лишнего? То-то же… повиси, повиси! Гы-ы…»

12 июня, около 12 часов дня. Андрей Комаров

Я с трудом открыл глаза и обнаружил, что нахожусь у себя в комнате. Пахло чем-то кислым и вонючим, и я через пару минут размышлений пришел к выводу, что это несет от меня. Я так вонял. Простыня прилипла к телу, на груди, с которой простыня сползла, виднелись следы чего-то неприятного, теперь уже засохшего. Видать, выблевал себе на грудь.

Итак, похоже, что на «Скорой» меня не увезли. Я потерял сознание и остался лежать в своей постели. В принципе это даже хорошо – ну на кой черт мне больница, что я там не видел? Дома свой врач! Уж мамуля-то знает, как и что лечить! Врач она от бога, так все говорили.

Кстати, ее уже давно звали работать в платную клинику, большие деньги обещали. Но она не пошла, типа «а кто тут останется? Кривая Машенька?»

Я, когда первый раз эту Машеньку увидел, обомлел! Пришел маму навестить на работу – ключи забыл от квартиры. Ну и вот, эта Машенька реально кривая, у нее глаза в разные стороны смотрят. Мало того, у нее страшные кривые зубы и еще признаки церебрального паралича. Она как-то подергивается и руками двигает странно. Как можно было больного человека поставить терапевтом, я не знаю. Маму спросил, так она плечами пожала. Мол, почему бы и нет? Главная задача Машеньки – отправить посетителя к узкому специалисту, направление выдать. Жалуется на уши – к лору! Жалуется на глаза – ясно куда, не к проктологу. Ну и так далее. Но вот назвать ее настоящим доктором язык не повернется. Все дельные врачи ушли в платники, и кому работать? Остались или совсем никудышные, или отстаивающие справедливость, такие, как моя мама. Ну вот не может она бросить своих пациентов, и все тут! И черт с ней, с зарплатой, – хоть платят нищенскую, зато совесть чиста!

Папа в принципе не протестовал – мол, поступай как знаешь. Прокормлю! Вот так и живем – дворцов не нажили, но совесть чиста. Иногда даже обидно – люди вон в бассейнах купаются, на Мальдивы катаются. А мы…

А мы счастливы, черт подери! И все нам завидуют! И думают, что мы богачи! И пусть завидуют – всякие там Вадики и Хренадики. Пусть! Все у нас хорошо!

Я услышал тяжелые, шаркающие шаги и попытался подняться. Сразу закружилась голова, но… меня не вырвало. Кризис, похоже, прошел. А сколько же времени я валялся?

Вошел отец. Он был в форменных штанах, форменной рубахе. Галстук, который он расстегнул, болтался на груди, держась на заколке. Лицо бледное, руки по локоть обнажены, закатал длинные рукава рубахи. Почему-то вдруг подумалось: а почему он не в летней рубашке? Ну той, что с короткими рукавами?

Отец пошатнулся, едва не упал, и я шумно выдохнул, не веря своим глазам:

– Па-ап…

Получилось плохо – я каркнул, прохрипел, почти и не разберешь, что сказал. Но отец понял:

– Очнулся? Хорошо.

Он так же с видимым усилием взял стул, придвинул его к кровати и взгромоздился на него, тяжело дыша, задыхаясь, будто пробежал длинную, очень длинную дистанцию. Я всмотрелся в папины глаза – они были странными. Белки глаз желтые, как у больного гепатитом (мама врач! Я все медицинские энциклопедии перечитал!). Посмотрел на руки – пальцы дрожали, будто папа с тяжелого похмелья. А я ведь знал – он не пьет! Так в чем дело? И… где мама?

– А мама где? Пап, мама где?

Отец смотрел на меня тяжелым, немигающим взглядом, и мне стало нехорошо. Очень нехорошо! Сердце застучало резко-резко, будто пытаясь вырваться из груди.

– В соседней комнате, сынок…

Голос отца был глухим и каким-то мертвым. И я решил переспросить:

– Она больна? Пап, а с тобой что? Вы заболели? Что, эпидемия какая-то? Сколько я тут уже лежу?

Отец помолчал, будто собираясь с силами, а потом… потом закашлялся. Он кашлял долго, мучительно, будто пытаясь выхаркать легкие, и, когда вытер рот ладонью, выдав последнюю дозу кашля, я с ужасом заметил, что ладонь стала красной! Кровь! У него – кровь!

– Сынок… – отец замолчал, и было видно, что говорить ему трудно, – ты у меня уже взрослый, настоящий мужчина. Ты должен держаться. Слышишь? Ты должен выжить! Несмотря ни на что – выжить! Как все получится, я не знаю. Но уверен: ты и такие, как ты, выживут. Я научил тебя всему, чему смог. Чему успел… Ты самостоятельный, умный, сильный. Ты сможешь выжить, я знаю…

Он снова замолк, и я тут же вклинился в монолог:

– Да пап! Ты что?! Да что случилось-то?!

– Мама умерла, сынок. – Отец посмотрел на меня мертвыми желтыми глазами, и я неверяще помотал головой:

– Нет! Нет! Не может быть! Я не верю! Нет!

– Сынок! – Отец повысил голос, и я внезапно услышал прежнего отца – жесткого, резкого, бескомпромиссного. Настоящего солдата!

– Сынок, слушай меня и не перебивай. Мне осталось немного, и я должен успеть тебя хоть немного проинструктировать. Помочь чем могу. Слушаешь? Успокоился?

– Слушаю! – всхлипнул я, утирая слезы. Я едва его слышал, мне будто вату натолкали в ушные проходы. Мама умерла! Ма-а-ама-а! Мама… мама… мама… а-а-а!

– Слушай. Ты помнишь те метеориты, что упали седьмого июня? Так вот, это был метеоритный поток, который падает на Землю каждый год уже сотни лет. Или тысячи – я не разбираюсь в этом. Но в этот раз метеориты принесли с собой какую-то гадость, распространившуюся по всему миру. Метеориты упали на всех континентах. На всех! Зацепило все страны. И люди начали умирать. Вначале тошнота, покраснение кожи, потом начинается разрушение внутренних органов: печени, легких, сердца. Кровотечение и… смерть. Но не все умерли. Умерли дети до десяти лет возрастом. Умирают взрослые – старше пятнадцати лет. Болезнь развивается с разной скоростью, в зависимости от иммунитета. Некоторые умирают за считаные часы, а некоторые живут несколько дней. Два. Три дня. Не перебивай! Я скоро… мне мало осталось, я ждал, когда ты очнешься, не мог уйти. Мама умерла вчера утром. Она заболела одной из первых – к ней везли больных детей. Лекарства не помогают. Никакие антибиотики не берут этот вирус – если это вирус. Как уже сказал, выживают только дети и подростки от десяти до пятнадцати лет. Но тоже не все.

Отец помолчал и вдруг грустно улыбнулся:

– Помнишь, я тебе когда-то читал сказку, она называлась «Праздник непослушания»? Ну, там еще родители оставили непослушных детей в городе и ушли. Вот теперь такой… праздник. И вы, непослушные дети, остаетесь одни. Вам жить, вам поднимать цивилизацию.

Замолчал, повесив голову и уперев взгляд в пол, а через минуту снова заговорил:

– Надеюсь, новая цивилизация будет лучше старой! Хотя очень в этом сомневаюсь. Уж слишком часто дети похожи на родителей. И ладно, если дети такие, как ты, – мы с мамой все-таки были совсем не плохими родителями, ведь правда же? Жили честно, людей не обижали, не воровали и не грабили. Жили, как могли. Мама так вовсе святая… была.

У меня снова потекли слезы – мама! Ма-ама-а! А отец продолжал:

– Я-то в своей жизни много чего повидал! Кровь, смерть, подлость… Эх, жалко, не успел с тобой поговорить как мужчина с мужчиной! Все ждал, когда ты повзрослеешь, когда поймешь! Дурак был. Ты и так уже давно все понимаешь, и побольше многих взрослых. Может, сейчас успею хоть что-то сказать. Не плачь, сынок. Ты должен быть сильным! Забудь про слезы! Теперь ты не должен плакать. Никогда!

Пауза, секунд пять, и снова:

– В общем, так, сынок, о главном: в моем шкафу, на самом дне – книжка лежит, толстая такая. Она там такая одна – черная, с тиснением. «Капитал» этого самого Маркса, ни дна бы ему ни покрышки. В книге – пистолет. Это обычный пистолет Макарова. Он нигде не зарегистрирован. Я привез его с войны. Там же, в картонной коробке – патроны, две пачки и два запасных магазина. Возьми этот пистолет и ходи теперь с ним. Понял?

– «Капитал». Пистолет, – послушно повторил я. – Пап, а если кто остановит? Если увидят? В тюрьму ведь посадят! И зачем он мне?

– Сынок, некому останавливать. Из нашего отдела в живых остался один я. Здоровье у меня покрепче, чем у остальных, вот и дождался я, пока ты очнешься. Власти нет. Полиции нет. Никого нет, сынок! Зачем пистолет? Затем, чтобы ты остался жив. Я предполагаю, что образуются банды из подростков. Если в благополучное время они вытворяли такое, что в голове не укладывается: били, поджигали сверстников, убивали, насиловали, – представляешь, что будет теперь, когда не осталось никаких сдерживающих факторов? Будут банды, будут грабежи и насилие. Потом все устоится, подростки повзрослеют, создадутся поселения, но до тех пор крови прольется – море. И я хочу, чтобы ты выжил. Я очень хочу, чтобы ты выжил, сынок! Я тебя научил стрелять – пистолет ты знаешь, можешь и собрать, и разобрать. И автомат. Вот еще что – когда соберешься с силами, сходи в отдел. Там есть оружейная комната, ключи от нее у дежурного. Попробуй попасть в дежурку – скорее всего, она будет закрыта, но ты что-нибудь придумай. Я хотел сам взять оружие, но, пока за мамой ухаживал, боялся отойти, а потом… потом уже не смог. Не дойду. А уж принести что-то – вообще речи нет. В оружейке автоматы, в основном укороты калибра пять сорок пять. Но есть и пулемет, ПКМ, с магазином, как у калаша, длинный такой магазин. Еще пистолеты Макарова. Тебе нужно будет забрать все, что сможешь. Оружие, бронежилеты, рации – все пригодится. Главное, чтобы они не попали в руки ко всяким там АУЕ. Эта мразь будет творить беспредел, и тебе придется поискать себе сторонников. Вооружить их, научить стрелять, если не умеют.

Вот еще что… ружья забери – там по три сотни патронов к каждому, все с картечью. На всякий случай держал… ну так, вдруг чего. Они уже давнишние – сравнительно, конечно, – но «протухнуть» не должны бы. Да, насчет пулемета! Это, считай, тот же калаш, ты с ним легко разберешься. Я тебя учил автомат разбирать и собирать, а стрелять из него уже приноровишься. Главное, длинными очередями не сади – перегреешь ствол, и кирдык. Короткие очереди, два-три патрона. К нему в оружейке должен быть запасной ствол, поищи. Не уверен, что он есть, но надеюсь, есть. Но как менять, не расскажу, надо показывать. Сам разберешься.

Ну что еще сказать… помнишь Мальчиша-Кибальчиша? Каравай в печи, вода в ключах, а голова на плечах! Не плачь, сынок, не надо!

Широкая ладонь легла мне на лоб, вытерла щеки, и я еще сильнее захлюпал носом – ну зачем я очнулся?! Зачем?! Чтобы остаться одному?!

– Дальше, слушай меня. На столе – ключи от нашей машины. Поедешь к отделу на ней. В нее же и загрузишь оружие. Еще – магазины свободны, открыты – грузись продуктами. Бери консервы, крупы, все, что не скоро портится и чем можно долго питаться. Пока электричество есть, но, думаю, скоро его не будет. Все те, кто работал на ГЭС, скорее всего, умерли. Из города уезжай подальше. Например, в Москву. Поясню, почему надо уехать: выше нас, в Балакове, – атомная станция. Когда она жахнет – а в конце концов все-таки жахнет, если ее не успеют заглушить, – Волга будет полностью отравлена радиацией, а вся вода, что мы пьем, – из Волги. Нужно уходить, тут скоро будет сплошной могильник. Почему в Москву? Потому что город огромный, запасы продуктов и вещей огромные – выжить будет легче. Много свободных домов, квартир. На зиму найдешь дом с печкой – проживешь. Повторюсь – найди себе соратников, один не выживешь. Ну, вроде и все. Жаль, что так вышло, сынок…

Отец крепко зажмурил глаза, затем снова посмотрел на меня:

– Я прожил хорошую жизнь. У меня была мама. У меня есть ты. И я ухожу без страха. Я воевал, я мог быть убит давным-давно, но бог мне дал вас с мамой. И я счастлив. Прощай, сынок. Еще увидимся. Только постарайся, чтобы это случилось как можно позже. Обещаешь?

– Обещаю, пап! – Я сглотнул слезы и попытался встать, но руки подломились, и я снова плюхнулся на кровать. Да что за черт! Ну почему такая слабость?!

– Это пройдет, сынок, – ободряюще кивнул отец, – первые часы у всех так. Потом нормализуется. Полежи, отдохни, скоро поднимешься. Я продуктов натаскал, сколько смог, они в кухне и в холодильнике. На лифте не езди – может отключиться энергия, и застрянешь наглухо. Ну, теперь все. Я к маме пошел. И это… сынок… если сумеешь нас похоронить, значит, сумеешь. А не сумеешь – и не надо. Оставь нас здесь. Нам уже будет все равно. Нас тут нет. Мы далеко. Но мы с тобой. Мы всегда будем с тобой!

Отец тяжело встал, пошатнулся, но удержался на ногах. Наклонился ко мне, опершись о спинку кровати, коснулся губами моего лба. Потом разогнулся и пошел прочь из комнаты, с трудом поднимая ноги, и было видно, как трудно ему идти. В соседней комнате скрипнула кровать, и все затихло. Совсем затихло! Не было слышно гула машин, не играла музыка, никто не кричал и не шумел на улице – мертвая тишина. И только холодильник в кухне вдруг включился и негромко загудел, забулькал охлаждающей жидкостью.

Я лежал еще полчаса, прислушиваясь к тому, что происходит в соседней комнате. Что ожидал услышать, не знаю. Может, стоны боли, хрипы? Или прощальные слова отца? Или его шаги? Но все было тихо. И тогда я снова сделал попытку подняться. Руки тряслись, меня прошиб пот, сердце заколотилось так, что думал, разорвется. Но, когда спала красная пелена, обнаружил себя сидящим на кровати и даже вполне соображающим. Теперь только подняться и…

Ну да, само собой, грохнулся на пол. Да так, что аж пол затрясся. Все-таки семьдесят пять килограммов, не хрен собачий, как говорил мой приятель по секции Митька Круглов.

Кстати, вот и первый мой соратник! Только бы добраться до него, он на Горе живет. На Соколовой горе. У нас ее для краткости все зовут просто Горой. Там всегда нефтяники жили, но потом и много других понаехало – кавказцев, например. Даже целая община кавказская образовалась.

Митька рассказывал, что они, эти «черные», одно время стали на Горе мазу держать. Мол, мы крутые, все нам пох! Тогда все соколовогорские объединились и так заезжих отмудохали, что те сразу куда-то попрятались. Они всегда так – когда толпой, так сразу герои. А когда видят, что проигрывают, так и разбегаются. Только грозятся: «Я тебя парэжу! Я тебя ножом удару!» Они всегда с ножами ходят, да.

Подняться я не смог, так, на четвереньках, и пополз. Медленно, стараясь не свалиться и не удариться об углы. И дополз.

Папа и мама лежали рядом. Папа положил мамину голову себе на грудь, обнял за плечи. Так и умер. Он, наверное, умер сразу, как дошел и лег. У него всегда была железная воля, и папа не мог себе позволить умереть, не выполнив задачи. Его задачей было дать мне задание, а потом дойти к маме и умереть рядом с ней. И он дошел. Истекая кровью, хрипя истерзанными мерзкими бактериями легкими.

Я смотрел на спокойные лица моих родителей, стараясь запомнить их такими, какими они были сейчас – пока еще не тронутые тленом, будто заснувшие тяжелым больным сном.

Никогда. Никогда! Какое это страшное, ужасное слово! Никогда больше я их не увижу живыми, не поговорю, не посмеюсь с папой, не уткнусь в мамины пахнущие ромашковым шампунем волосы. НИКОГДА! Теперь я один. И я должен сделать то, что обещал отцу! Я должен выжить! Во что бы то ни стало выжить!

Но я не ушел сразу. Дополз до постели и потрогал мамину шею. Она была холодной как лед – в комнате на всю мощь работал кондиционер. На шее мамы не билась жилка. Мертва.

Тогда я потрогал папину сонную артерию, затаенно, с болью в глубине души ожидая – он просто потерял сознание! Он еще откроет глаза, поговорит!

Нет. Кожа теплая, но жилка не бьется. Сердце остановилось. Он ушел.

И тогда я пополз к ванной комнате. Нужно было помыться, пока есть вода. Полежать в горячей ванне, чтобы разошлись мышцы. Ну а потом уже и займусь выживанием. Так, как завещал отец.

Слез не было. Все, я отплакал свое. Теперь я единственный мужчина в нашей семье. И плакать мне нельзя.

Глава 2

12 июня, день. Настя Самойлова

Настя очнулась от запаха. Пахло… ну просто отвратительно – как… как… непонятно где. На помойке? Ну… вроде на помойке совсем не так пахнет. Там все больше объедками, чем-то протухшим. А тут… сладкий такой запах и очень-очень знакомый!

Вспомнила! Так пахла дохлятина. Однажды Настя ехала вместе с мамой за город, куда-то в гости – сейчас уже не помнит, куда именно в гости, – мама сидела за рулем, Настя на заднем сиденье. И вот приспичило Насте по маленькому! Она стала канючить, мать бесилась – останавливаться на загородной дороге? Неужто потерпеть нельзя?

Настя терпеть не могла, и потому мамочке пришлось остановиться и потребовать, чтобы Настя сделала ЭТО прямо на обочине, под прикрытием открытой дверцы джипа. Само собой, Настя тут же закусила удила и отказалась писать под взглядами проезжающих по дороге водителей! Что она, совсем маленькая, что ли?! Ей почти семь лет уже! Мамочка орала, топала ногами, а потом сказала, чтобы Настя шла вон туда, в кусты при дороге, в которых точно гадили целые поколения автоводителей. И что она желает Насте вляпаться в кучу дерьма, а лучше – чтобы дочь плюхнулась в него прямо тупой мордой! И что от нее, Насти, у нее одни проблемы, и дура она была, что не оставила Настю у бабушки. Потому что с таким неуправляемым ребенком может справиться только такое бесхребетное существо, как бабушка! А еще в кустах живут змеи, и они обязательно Настю покусают!

Настя так и не поняла, почему это бабушка бесхребетная, если тут же заявлено противоположное, что она может справиться с внучкой (Настя знала, что такое «бесхребетность». Мама часто пользовалась этим выражением в отношении своих мужчин). Ну а мантру о том, что Настя суть камень на дороге личного счастья мамочки, слышала уже не один раз, и даже не двадцать. Все сто, точно! Потому закусила губенку и решительно отправилась в кусты, очень надеясь, что там ее укусит змея. Настя умрет в мучениях, и уж тогда мамочка пожалеет, что так ее не любила!

Сейчас Настя иногда думает, что, возможно, мамочка была бы в глубине души даже благодарна этой змее, избавившей от такой вот ходячей проблемы шести с половиной лет от роду. Поплакала бы да и успокоилась. Зато личное счастье! Хотя, скорее всего, Настя ошибается. Мало ли чего ляпнешь в сердцах!

Когда Настя осторожно пересекла придорожную канаву, каждую секунду ожидая подвергнуться нападению Нагайны, она почувствовала этот запах – сладкий, противный, не похожий ни на что в мире. А потом увидела ЭТО.

Собака. Она висела на ветке здоровенной березы – белая, большая… Настя не знала, какая это порода, – просто собака, и всё. Какой-то мерзавец повесил ее в проволочной петле, и широко открытые глаза пса смотрели на мир с ужасом и удивлением: «Как? Почему? За что ты со мной ТАК?!»

Висела она давно и уже начала разлагаться. По трупу ползали белые черви, копошась в пасти, выползая из носа. И запах. Это был запах падали – ужасный, выворачивающий наизнанку.

Настя страшно завизжала, и через несколько секунд, будто чертик из коробочки, появилась мама, разъяренная, встрепанная, потерявшая по дороге одну из туфель. В руках она держала непонятно откуда взявшуюся бейсбольную биту, и лицо мамули выражало полную готовность разбить башку кому угодно – тому, кто покусился на ЕЕ дочь. Все, что принадлежит маме, неприкосновенно. И только она может ЭТО терять, рвать, разбивать или шлепать по заднице. Больше – никто!

Настя была выругана, притом матерно (мамочка никогда не скупилась на выражения), потом обласкана и уведена подальше от несчастной собаки, в другие, совсем не страшные кусты.

А потом они уселись в машину и поехали дальше. Мама была непривычно спокойна, отрешена и только иногда искоса поглядывала на Настю, будто проверяла, на месте та или нет. Настю тогда, честно сказать, удивило, с какой скоростью и яростью мама бросилась на ее защиту, не зная, кто обидел ее дочку и сколько обидчиков спряталось в кустах. Инстинкт, наверное. Какая бы она ни была мать, все-таки мать. Львицы за своего ребенка порвут! Но при том при всем вполне могут его и сожрать.

Тот же самый запах. Не очень сильный, но… противный. Очень противный!

Настя попыталась сесть… получилось со второго раза. В первый раз она просто свалилась на подушку, задыхаясь от бессилия и не видя ничего вокруг. В глазах – красно-черная пелена, будто кто-то закрыл их ладонями.

Но все-таки получилось. Спустила ноги с кровати, дождалась, когда красные круги перед глазами перестанут тошнотно вертеться, осмотрелась. Она дома. Ну… дома у бабушки, конечно. Не в подмосковном коттедже мамочки, подаренном то ли третьим, то ли пятым ухажером. И которого та благополучно послала подальше, когда на горизонте нарисовалась более выгодная партия.

Возле постели – табурет, на котором лежит белое полотенце, стоят какие-то темные пузырьки, и на одном из них Настя прочитала надпись «Асептолин». Как ни странно, она знала, что в таких пузырьках аптеки продают спирт – для протирания места укола и для разведения водой выпивохами. Нормальный такой этиловый медицинский спирт. Тридцать рублей пузырек.

Рядом с пузырьком – пакет со шприцами, коробки с ампулами, вата, ну и всякая такая хрень, которая нужна больному и не нужна здоровому (если не считать спирта). Вокруг – никого. Бабули нет.

И что бы это значило? Ее, Настю, не отвезли в больницу, бабушка не бегает вокруг, ощупывая лобик и ставя градусник. Как так?! Почему?! Странно и непривычно. А то, что непривычно, то и пугает. И запах! Этот запах!

Настя сумела встать и по стенке побрела в кухню. Ей ужасно хотелось пить. Ужасно! Ощущение такое, будто кто-то взял да и выжал ее, как половую тряпку. Досуха выжал!

Шаг, еще шаг, еще… почти на ощупь, благо что расположение комнат в квартире Настя прекрасно знала. А потом Настя грохнулась, споткнувшись о кучу тряпья, лежащую за углом. Ей так показалось – куча тряпья. При падении больно, со всего размаха ударилась головой о стену и, похоже, на некоторое время потеряла сознание.

Когда взгляд Насти сфокусировался и она начала видеть, первое, что возникло перед ее глазами – лицо бабули. Оно было странно-синим, а еще – землистым, глаза смотрели сквозь Настю, как если бы та была стеклянной.

А потом Настя увидела муху. Здоровую такую, зеленую, с блестящим брюшком. Муха вылезла из приоткрытого рта бабули и уселась на губе, деловито потирая лапки, вытягивая хоботок и поводя фасеточными глазами.

И тогда Настя закричала. Страшно, захлебываясь криком, хрипя и содрогаясь, как раненый зверь!

– А-а-а… ххх… А-а-а!

И потеряла сознание.

Следующее ее пробуждение было ужасным. Ей приснился сон, в котором все умерли. Все! Весь мир! Мама, бабушка, Арнольд. Они ходили по улицам – страшные, мертвые, черно-землистые зомби. Хорошо, что можно проснуться и ничего такого не будет! Сон – он на то и сон, чтобы проснуться!

Настя открыла глаза, и тут же взгляд ее уперся в бабушкино лицо. Мухи уже не было, а из уголка открытого рта мертвой бабули протянулась ниточка то ли слюны, то ли крови – темная такая и, наверное, липкая. На полу маленькая лужица этой жидкости, и от бабушки ужасно пахло. Падалью, как от повешенной собаки.

Настя всхлипнула, судорожно отползла от трупа, уперлась спиной в стену и так замерла, тяжело дыша и борясь с приступами тошноты.

Сидела минут десять, пока наконец-то не начала работать голова.

Итак, что делать? Налицо смерть бабушки. Она была старенькой, так что по большому счету ее смерть не так уж и странна, ведь ей было уже… сколько? Пятьдесят? Пятьдесят пять? Шестьдесят? Настя привыкла считать ее старушкой, а ведь бабуля была вполне крепкой, даже болела редко!

Так. Что делать? Звонить! Куда? Сто двенадцать! Пусть они решают! Бабуля умерла, кто-то должен позаботиться о ее мертвом теле! Потом позвонить мамочке, и… мамочка все решит. С ее-то энергией – да она всех тут на уши подымет! Раком поставит!

Настя с усилием поднялась, держась за стенку, и пошла назад, в свою комнату, стараясь не смотреть на бабулю и удивляясь своему поведению. Ведь она сейчас должна рыдать! Выть от горя! А внутри все сухо. Слез нет. И только глухая тоска, жжение, будто глубоко-глубоко горит огонек. Бабули нет. Совсем нет! Настя одна. И нужно быть сильной!

Медленно, враскоряку добралась до окна, распахнула его пошире, пустила уличный воздух, чтобы не чувствовать этого сладкого запаха тлена. Пусть проветрится квартира. Так же медленно добралась до своей комнаты, нашарила айфон. Набрала номер МЧС. Пошел гудок. Один, другой… десятый… двадцатый… все. Отключился. Еще раз набрала. Еще. Еще.

Нет. Не берут трубку! Тогда в «Скорую помощь». Набрала… гудки… гудки… гудки. Срыв!

Куда еще?! В полицию! Вот! Набрала. Гудок… гудок… гудок… срыв! Да что за хрень такая?! Что это?!

Набрала номер матери. И тут же зло фыркнула. Недоступна мамочка, черт подери! Надо искать помощь, идти к людям. В ЭТОМ идти?

Оглядела себя. Несвежие, пропитанные потом трусики, майка того же состояния. Отвратно! Смыть с себя пот и засохшую блевотину, одеться. Потом на улицу, искать помощь. К соседям надо идти.

Потащилась в ванную. Теперь это удалось сделать быстрее, даже за стены почти не цеплялась. Шаталась, конечно, но ничего, шустро дошкандыбала. Открыла воду, пощупала… черт! Горячей воды нет! Похоже, что отключили на лето. Придется мыться холодной! Брр!

Стащила с себя белье и, повизгивая, стуча зубами, встала под струи ледяной воды. Тут же выскочила, схватила мыло, шампунь – пару минут мылилась, затем снова влезла под душ. Быстро смыла мыльную пену, ставшую буквально черной от грязи, схватила полотенце, висевшее на крючке, яростно растерлась, ощущая, как кровь наполняет застывшие мышцы и разогревает кожу. Вышла из ванной, аккуратно повесив полотенце на веревку. Стараясь не коситься на бабушку, пошла одеваться.

Проходя мимо зеркала, осмотрела себя с ног до головы и невольно удивилась: ожидала увидеть изможденную, худую, как анорексичка, девицу, но в зеркале вполне себе крепенькая, спортивная девушка без малейших признаков истощения. Ну так… может, чуть-чуть и похудела, но не настолько, чтобы это бросилось в глаза кому-то, кто с ней незнаком. Даже интереснее стала, сбросив пару-тройку килограммов.

Нормально! Как говорил слесарь-сантехник, который ремонтировал бабушке смеситель в ванной: «С пивом потянет».

Нашла трусики, шорты, майку, натянула на себя. Поморщилась – и почему это не взяла с собой шорты подлиннее? Идти звать людей на помощь в шортах, которые открывают половину задницы, как-то… стремно! Неправильно это.

Хм… м-да. Сейчас бы ей черный платочек, длинное платье в пол и старушечьи туфли – все-таки покойник в доме.

Но чего нет, того нет! Нашла кроссовки «Найк», автоматически, не думая, подошла к зеркалу, схватила массажную расческу-щетку, быстро расчесала мокрые волосы, не особо заботясь об укладке. Какая, к черту, укладка сейчас?!

Она решительно пошла к выходной двери. Остановилась, взяла ключи, повозилась, открывая задвижку, толкнула дверь наружу. Та распахнулась, приоткрывшись сантиметров на двадцать, и тут же замерла, упершись во что-то мягкое.

Настя нажала плечом – что за черт?! Мешки с мусором выставили, что ли?! Дверь не поддавалась, тогда Настя ее прикрыла и с силой, несколько раз, налегая плечом, двинула вперед. Дверная щель чуть-чуть расширилась, еще сантиметров на десять, и Настя, шипя и ругаясь сквозь зубы, протиснулась на лестничную площадку. Чтобы обомлеть и схватиться за голову!

Это был мужчина. Крепкий, лет тридцати-сорока, плечистый, массивный. Он лежал на лестничной площадке ногами к двери, из-за которой вышла Настя, и головой к соседней квартире, куда, вероятно, он и хотел зайти. В руке – связка ключей, в другой – авоська, полная каких-то продуктов. Продукты частично раскатились по площадке, и сыр в полиэтилене, колбаса и упаковка на десять яиц лежали у самых ступеней, едва не скатившись по лестнице. Фактически мужчина блокировал две двери, упираясь в них, бабушкину и соседнюю.

Настя закрыла глаза, плотно, до боли сжав веки, подождала секунд десять, снова глаза открыла. Само собой, труп никуда не исчез. Он смотрел на Настю мертвым глазом, и Насте вдруг показалось, что труп… моргнул! Тогда она взвизгнула, громко, отчаянно, и побежала вниз по лестнице, будто пытаясь убежать от того ужаса, что сейчас, прямо сейчас произойдет! Зомби! Она видела в фильмах – такие трупы встают и потом идут есть людей! Этот… как его… ну, черный актер, забыла имя – он там остался один, во всем мире один. С собакой. Ездил и стрелял зомби. А еще какие-то исследования производил. Типа вакцину искал. И вот сейчас все до жути напоминает этот самый фильм!

И Настя побежала, взвизгивая от страха, колотя в двери квартир, мимо которых неслась! Мертвые двери! Никто не выходил, никто не откликался!

Она что, осталась одна?! Во всем мире?! Все умерли?! А-а-а!

Уже в самом низу, на первом этаже, усталая и запыхавшаяся, Настя опомнилась и кое-как взяла себя в руки, тяжело дыша и пытаясь собраться с мыслями. Как ни странно, этому помогла слабость. Настя так устала, так вымоталась после пробежки по лестнице, что рухнула на нижнюю ступеньку и замерла, прислонившись к стене. Раньше она никогда, ни под каким видом не уселась бы на заплеванную ступеньку общественной лестницы и не коснулась бы спиной грязной стены, рассадника микробов и болезней.

Минут пять сидела, пока кровь не перестала шуметь в ушах и усталые ноги не перестали мелко дрожать. Итак, надо представить худший вариант – она одна в целом мире, за дверью толпы голодных зомби, жаждущих ее плоти, и выхода нет. Что ей тогда делать?

Что делать, что делать… помирать, ясное дело! Оружия у нее нет, да если бы и было, она им и пользоваться-то не умеет! Видела в кино, как стреляют, а что сделать, чтобы выстрелить, не знает. Был бы Интернет, посмотрела бы. Но и оружия-то нет! Ради чего смотреть?

Кстати! Интернет! Неужели нет Интернета! Вот где можно узнать, что делается в мире! Уж там точно расскажут!

Настя встала и побрела назад, на седьмой этаж. Ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой… отдыхая на каждой лестничной площадке, осматриваясь, прислушиваясь. Она и в окна выглядывала, но ничего так и не увидела. Кроме неба и дома напротив. Толп бегающих зомби не было, людей тоже не было. Висело на лоджиях сохнущее белье, по небу медленно плыли летние мохнатые облака – картина мирная, идиллическая, и, если бы не труп на лестничной площадке, Настя никогда бы не поверила в повальный мор.

А может, и нет никакого мора? Бабушка умерла от старости, сердце не выдержало! А мужик на площадке… ну… тоже сердце отказало! Бывает же так? Совпало! А она сразу зомбаков придумала, дура! Точно, дура-фантазерка!

Разумом Настя прекрасно осознавала, что случилась беда, что телефоны служб и мамин телефон не просто так отказываются ее соединять. Что двери в квартиры не открываются тоже не просто так. И здоровенный мужик на лестничной площадке, до которого никому нет дела, не просто так там лежит. Но… вдруг все-таки это не ТО, что она думает?

Когда добралась до квартиры, то, прежде чем подойти ближе, минут пять следила за покойником, стараясь увидеть: вдруг шевельнется? Зомби же вроде как не сразу оживают, через какое-то время! Подойдешь, а он тебя – хвать! Вырвет из ноги кусок, и тоже станешь зомби с синим, разлагающимся лицом. Нет уж! Лучше постоять, подождать!

Но нет. Как лежал, так и лежит. Лицо синее, глаз смотрит на Настю, другого не видно – лежит лицом вниз, голова чуть набок повернута. Настя бочком, по стенке подошла к своей двери, потянула за нее и… вдруг услышала стук! Будто кто-то бил кулаком по двери!

– Эй! Есть кто-нибудь?! Эй!

Голос был девчоночьим, срывающимся, визгливым. Девчонка явно истерила, и Настя неожиданно успокоилась: значит, не одна! Значит, еще кто-то есть живой! И этой живой хуже, чем ей, Насте! Ведь она хотя бы из квартиры выбралась, а та не может!

– Ты кто? – вполголоса спросила Настя, раздумывая, услышит девчонка или нет. Но та услышала, и тут же стук в дверь прекратился.

– Я Лена! Лена Самохина! Я тут живу! Меня папа оставил, запер, пошел в магазин за продуктами и не вернулся! Тут мама мертвая! А я одна!

– И что, ключей нет, что ли? – слегка сварливо спросила Настя, внезапно ощутив прилив сил. Есть кто-то, кому хуже, чем ей, точно! А она, Настя, должна быть сильной и будет такой!

– Нету! – плаксиво откликнулась девочка. – Мама куда-то дела! Я не нашла! У папы ключи! Без ключей не открыть!

– Папа твой как выглядит? – спросила Настя. – Высокий такой, плечистый, да? В рубашке в полоску?

Девчонка замолчала, потом неуверенно и со страхом ответила:

– Да-а… вы его видели?

– Вижу… – мрачно ответила Настя, разглядывая мертвеца. – А разве ты не видишь? В глазок?

– Не-а! Я в глазок ничего не вижу! А! Вот! Тебя вижу! Теперь тебя вижу!

Настя сообразила: наверное, через глазок невозможно разглядеть пол лестничной площадки, да и труп лежит чуть в стороне. Так. Что делать? Ключи брать из руки мертвеца и открывать девчонку, что же еще-то? Вот и живой человек, не одна теперь Настя будет!

Потянулась, уцепилась пальцами за вязанку ключей… есть! Брякнуло, мертвец отпустил свое «сокровище». Настя выдохнула – только сейчас заметила, что, пока тянулась к ключам, дыхание затаила, как перед прыжком в воду.

Подышала, успокаиваясь, заодно нашла нужный ключ – здоровенный такой, желтый, со сложными загогулинами. Похожий на тот, что был у Насти.

Вставила в замочную скважину и только потом сообразила: а как дверь-то откроет? Мертвец лежал головой у двери! Думала секунд пять, вернее, решалась, потом, содрогаясь в душе и стиснув зубы, схватила мертвеца за холодную руку и потянула к ступеням лестницы. Труп подался и проехал по площадке, оставляя за собой пыльный след.

Скажи кто-то Насте, что она будет вот так таскать по лестничной площадке чей-то труп, да еще и воспринимая это не как ужас и повод вытошнить содержимое желудка, – она бы рассмеялась в лицо идиоту! Она, домашняя девочка с айфоном, будет таскать трупы?! Не в Сирии ведь живет! Не на войне находится!

Всё. Дорога свободна. Теперь и в бабушкину квартиру можно спокойно войти, и девчонку вытащить. Подошла, обыденно, скучно повернула ключ, потом вставила второй, отодвинула дверные штыри, потянула дверь на себя.

За дверью стояла худенькая, стройная девчонка лет одиннадцати-двенадцати, одетая в простенький сарафан, чистенькая и ухоженная – обычная домашняя девчонка. Ее сине-голубые глаза смотрели испуганно, она растерянно теребила в руке пышную русую косу и кусала пухлые губки. Ее взгляд упал на лежащего за дверью мужчину, и лицо девочки скривилось, из глаз брызнули слезы – ручьем, стекая по щекам обильным водопадом.

– Па-апа! А-а-а… а-а-а… папа!

Она шагнула мимо застывшей Насти, подошла к мертвецу и бессильно опустилась рядом, раскачиваясь и постоянно, на одной заунывной ноте повторяя:

– Папа… а-а… а-а… папа…

У Насти ком подкатил к горлу. Ей тоже захотелось завыть, забыться в рыданиях, закричать: «Бабуленька! Бабуленька моя! А-а-а!» – но она сдержалась и только яростно засопела носом, мучительно проталкивая в глотку пыльный воздух, пахнущий тленом мертвечины. А потом рявкнула, заглушая боль, свою и чужую:

– Хватит! Я сказала: хватит ныть! Вставай! Пошли, расскажешь мне, что тут происходит!

Девчонка и правда замолчала, вытерла слезы и вдруг стала деловито собирать продукты, выпавшие из пакета. Сложила, не без натуги подняла тяжелый пакет и, хлюпая красным носом, предложила:

– Зайдешь?

– Зайду… – согласно кивнула Настя и пошла вслед за девчонкой. Ей теперь было немного легче. Теперь она не одна.

12 июня, день. Вадим Гладов, он же Глад

Паскудно! Ох как паскудно! Так паскудно было, когда они с пацанами купили водяры и нажрались в беседке детского сада. Их гонял сторож, они гоняли сторожа, потом кто-то вызвал полицию, и пришлось бежать, спотыкаясь и падая в грязь. Домой пришел грязным как свинья. Мать вопила, папаша вопил, пришлось послать их… Сбросил барахло, улегся спать и… ка-а-ак начался «вертолет»!

Всю ночь потом бегал «рычать на унитаз». А утром мамаша с папашей снова начали есть мозг: «Пьянь! Урод! И в кого уродился, тварь такая?!» Воскресенье было, оба дома, так что полный простор для нытья.

В кого уродился? Да в них и уродился! Что, папаша выпить не любит, что ли? Еще как любит! Только нажирается втихую, дома. Чтобы репутацию не испортить! Он же хороший! Он же пра-авильный!

Так и сейчас, как тогда было: вначале вырубился, потом пролежал какое-то время – в блевотине, похоже на то. Никто не позаботился тазик подставить, тряпкой оттереть. Дождешься от родичей, ага! Хорошо хоть не придушили! А вот теперь очнулся. Слабый, как после долгого запоя.

Нет, он в запое никогда не был, но предполагал, что после запоя так хреново и должно быть. Вообще же презирал пьющих. Встречая пьяного на улице, Глад бил ему по морде и деньги забирал – двойное удовольствие!

Долго пытался встать, борясь с головокружением, но все-таки поднялся и побрел на кухню – попить. Да и пожрать было бы неплохо. Уже ведь не тошнит!

И первое, что увидел, – тела отца и матери. Отец лежал в прихожей – видать, как пришел, так и упал. В руках – сумка со жратвой и какими-то бутылками.

Мать на кухне, у плиты, табурет опрокинут. Похоже, что сидела, когда потеряла сознание.

В душе ничего не ворохнулось. Только мысль: «Крякнули, что ли? Надо посмотреть!» Посмотрел – синие оба. Конкретные жмуры!

И что делать? Звонить надо. Мусорам звонить, в «Скорую» звонить – пусть работают! Оформляют, увозят!

Вторая мысль: «Сука! Эдак в интернат запихают! В детдом».

В детдом Гладу категорически не хотелось. Паскудное заведение, много хренового про него слышал. Не надо ему в детдом!

Ну а что тогда делать? Хм… а если трупы куда-нибудь спрятать? И жить как хочет! А что? У родичей где-то должны быть бабки заныканы. Можно найти. Пока суд да дело – можно и погулять! Шлюх можно на хату вызвать! Бухла, жратвы вкусной купить! Пацанов позвать – гулеванить! Нет, пацанов – ну их! Пусть на свое гуляют.

Потом снова задумался: нельзя, некуда трупы прятать. Протухнут, вонь будет. Опять же, могут его обвинить. Мол, заглушил родаков и теперь вот развлекается. Конечно, там АУЕ, воровской закон и все такое прочее, но на зону ох как не хочется. Ну ее в задницу, эту романтику! Арестантский уклад – он хорош на воле. Это Глад знал точно. Чуял!

Надо звонить, точно. А там будь что будет. Выкрутится как-нибудь.

Жалости к родакам не было. Достали они его! И дома покоя нет! Ныли, ныли, ныли… вот и донылись. Теперь он один! Сам! Где-то родня – дядя, тетка… вот бы и они подохли! Идти в их семью… такие же твари, как и родаки.

Вот что – надо пацанов набрать. Узнать, что это за прикол такой – не так же просто его родаки взяли и кони двинули? Может, пацаны знают?

Пацаны знали. Серый откликнулся после второго гудка и тут же заявил: думали, что он, Глад, кони двинул. А вишь че – живой!

Серый тут же дал расклад, и Глад только хмыкал, не зная, как ему на все услышанное реагировать. Серый очнулся раньше, еще вчера, даже родичей успел застать живыми. Ну вот и знал о случившемся все, что можно было знать.

Потом они отключились, договорившись встретиться на пятаке у детсада «Ручеек» через час, и Глад полез в ванну – воняло от него, как из параши. Пацан должен быть чистым, отутюженным. На воле или на зоне – без разницы. Это закон!

Газовая колонка работала, так что горячая вода была. Вымылся, оделся в легкие спортивные штаны, майку с надписью «Фак ю!», надел барсетку (телефон надо ведь куда-то прятать?), подумал… и захватил с собой бейсбольную биту. А че? Мусоров нет! Власти нет! Гуляй, бродяги! Наша власть! Пацанская!

На пятак сошлись десять человек – все пацаны, кто был в кодле. Все были ошеломлены, кто-то расстроен. Но это и понятно – не все, как Глад, ненавидели весь мир и своих родителей конкретно. Вон Антон какую рожу сделал! Типа переживает! Дурак! Весь мир в кармане! Теперь только и жить!

– Ну что, братва… – степенно начал Глад, – этот мир сдох. Теперь он наш! Мы, сильные, смелые пацаны, настоящие жиганы, теперь можем в натуре жить, как хотели: по понятиям, по воровскому закону, без беспредела мусоров и властей. Можем брать что хотим, делать что хотим, и никто нам не указ. Наша кодла теперь будет называться «Бригада».

– А по ходу, ты Белый, да, Глад? – криво усмехнулся Антон. – Только с какого х… ты говоришь за всех? Ты че, бригадир? Авторитет? Ты кто вообще такой? Ушлепок маломерный! Петрович помер, и ты теперь вместо него мазу держишь? А кто тебя уполномочил? Ты че, в натуре, берега попутал? Тут и без тебя есть пацаны поавторитетнее тебя! И покрупнее, если че!

Глад похолодел. Он ожидал чего-то подобного, но не так быстро. Ему казалось, что, после того как он привел к Петровичу всех этих пацанов, его, Глада, авторитет стал выше во много крат. А оно вон как выходит! Хреново выходит, если честно! Ему прилюдно брошен вызов, и если он сейчас не решит этот вопрос – хана! Его задвинут, как это бывало раньше, и он опять будет на десятых ролях. Превратится в мелкого пакостника, шакала, каким до того и являлся. Кодлу надо держать! Эх, жалко ствола нет! Все было бы гораздо проще!

– Ты че-то попутал, Антоха… – миролюбиво ответил Глад, голова которого работала, как компьютер. У него всегда в опасных ситуациях голова работала очень хорошо, позволяя избежать наказания и отыскивая самые лучшие пути спасения. – Ты чего это начинаешь с наезда? Мы, пацаны, должны держаться друг друга. Нам нужно помогать пацанам! Собирать воровское благо, отыскивать таких же, как мы, жиганов, учить их воровскому закону. Ну а ты что? Сразу власть делить?

Глад говорил, говорил, говорил, как цыганка, которая заговаривает случайного прохожего, чтобы в оконцовке тот положил ей в карман все деньги, что у него были, и пошел дальше, домой, где только и обнаружит результат беседы с черноглазой гадалкой. Только уже будет поздно. Ни гадалки, ни денег.

Говоря, Глад продвигался к противнику маленькими шажками, держа за спиной небольшую удобную бейсбольную биту.

Когда оказался на шаг от Антона, выразительно посмотрел куда-то в даль, сделав многозначительную паузу. Все автоматически посмотрели туда, куда смотрел Глад, в том числе и Антон.

И тогда Глад ударил. Сильно, вкладывая в удар всю злость, что у него накопилась на этот мир, на людей, на Антоху, посмевшего ему противоречить. Бил не для того, чтобы проучить зарвавшегося пацака. Бил, чтобы убить.

Череп Антохи хрустнул, вогнувшись в мозг прямо над ухом. Левый глаз выскочил из орбиты, вытаращившись в пространство, как в дурацком голливудском мульте. Из носа, из ушей брызнула кровь, и Антоха стал медленно заваливаться назад и вбок. Когда он упал под ноги ошеломленных парней, Глад подскочил к нему вплотную и стал остервенело бить по голове, превращая ее в месиво из костей, крови и чего-то желтовато-серого, склизкого, разбрызгивающегося по сторонам, как грязь осенней порой из-под колес машин.

Кусочек этого желто-красного попал на щеку одного из парнишек, тощего Микиты, Санька Микишева, и он со страхом и брезгливостью сбросил его на землю, отойдя назад и с ужасом глядя на Глада, прыгающего на груди изувеченного Антохи.

– Все! – Глад тяжело дышал, криво усмехался, перебрасывая из руки в руку испачканную кровью биту. – Еще кто-то есть? Кто-то против того, что я бригадир? Кому-то не нравится пацанский уклад? Вы сразу скажите! Не тяните!

Все молчали и только смотрели на ноги Антохи, которые еще слегка подергивались. Глад усмехнулся – живучая, тварь! И башки нет, а он еще дергается!

– Да че там… ты – наш вождь! – неуверенно протянул Серый. – Ты нас привел в АУЕ, ты хранишь Закон. Тебе и рулить. Я лично не против. Да и пацаны не против. Прально, пацаны?

– Прально! Правильно! – заболботали пацаны, пряча глаза от Глада. И он усмехнулся:

– Ну, отлично! Тогда вот что: сейчас идем смотреть, чего можно прихватить на Горе! Теперь все наше! Машины – наши! Магазины – наши! Девки – тоже наши! Гы-ы… поняли, пацаны?! ВСЕ наше! Айда! За мной!

И они пошли, радостные, возбужденные. Впереди новый, красивый мир!

Антоха? Да хрен с ним, с Антохой. Он всегда был себе на уме… говнюк! А вот Глад – фартовый пацан. С ним не пропадешь! И главное, он знает, что делать. А теперь, когда некому говорить, что делать и как жить, такие люди в цене. Ведь кто-то же должен говорить, как жить? А как иначе? Всегда кто-то командует и кто-то подчиняется. Такая селяви!

12 июня, вечер. 13 июня, день. Андрей Комаров

Я накрыл папу и маму покрывалом. Не знаю, как все это правильно следует делать (поминать, хоронить), какие обряды совершать, какие молитвы читать. Да и нерелигиозный я. Честно сказать, никогда не задумывался над такими понятиями, как бог, религия и все такое прочее. Бабушка пыталась мне что-то по этому поводу говорить, пенять на то, что крестик не ношу и все такое прочее, но дед ее остановил: «Не лезь к парню. Созреет – сам поймет. А не поймет… не в вере дело. Знаю таких верующих, что на них клеймо ставить негде. И знаю неверующих, которым с легким сердцем доверил бы свою жизнь. Сам должен к этому прийти». На том мое религиозное образование и закончилось. О чем теперь и жалею. Мне показалось ПРАВИЛЬНЫМ прочесть над моими родителями молитву – любую. Самую простую. Но я ее не знал. И от этого мне стало горько.

К вечеру я уже вполне спокойно передвигался по квартире, и мне очень хотелось есть. Очень. Да это и понятно: пролежать несколько дней в отключке, да еще и с высокой температурой – небось, весь подкожный жир испарился. У меня его и так было немного – постоянные тренировки, пробежки, скакалка, да и рос я так интенсивно, что все вокруг удивлялись – мол, и куда молодая поросль тянется?!

Есть, когда в соседней комнате лежат твои мертвые родители, как-то странно и стремно, но, во-первых, есть очень хотелось, во-вторых, я обещал папе выжить. Я последний в нашем роду и должен его продлить. Иначе нельзя. Я должен!

Хорошо, что электричество еще есть и газ тоже есть. Когда они отключатся, я не знаю. Когда-нибудь отключатся. Системы электро- и газоснабжения не вечны, за ними нужно следить. Жахнет газопровод – вот и конец отоплению. И скорее всего, это произойдет к зиме. Или зимой. Вся пакость обычно происходит зимой. Хм… кроме смертельной эпидемии вируса. Наверное.

Холодильник был забит продуктами: отец успел позаботиться и об этом. В морозилке – мясо, мясные полуфабрикаты, на полках сыр, молоко, овощи, масло, все, что нужно для нормального питания. Рядом с холодильником – ящик тушенки, ящик сгущенки, мешок с крупами – рис, пшенка, овсянка. Мешок картошки в углу. Успел папа запастись.

Начистил картошки, помыл под краном (вода тоже пока есть), задумался – воды надо набрать. И тут же вспомнил: в большой комнате – несколько здоровенных бутылей с водой. Папа! И это продумал!

Картошку сварил целиком, бухнув в нее банку гостовской тушенки. Подсолил, бросил лаврушку – пойдет! Папа меня учил готовить, сам он очень недурно готовил – говорил, жизнь заставила научиться. И еще говорил, мужчина должен уметь все: и дичь добыть, и башку врагу прострелить, и плов узбекский приготовить. На то он и мужчина, чтобы уметь! Единственное, чего мужчина никогда не сможет, – это родить. Тут уже все права у женщин! Хотя и тут без мужчины никак не обойтись.

Мама ругалась – солдафонский юмор! Чему, мол, сына учишь?! Но смеялась. Они вообще хорошо понимали юмор, мои родители. Как начнут смеяться, ну не удержаться, сам хохочешь, даже если и не понял, чему они смеются.

Поел, попил чаю с джемом – тоже из папиных запасов. И пошел спать. Вечер, что можно делать ночью?

Прежде чем улечься спать, попробовал влезть в Интернет. Увы, не получилось. Похоже, что станции отключили, или они просто сломались. На телефоне тоже ничего разглядеть не смог – связи нет. Уже вырубилась? Это плохо. А хотя… куда мне звонить? И зачем? Вот если были бы рации, и… и что? Опять же, с кем связываться? Хотя… как я мог забыть? С тем же Митькой Кругловым! Как теперь с ним состыковаться? Если только поехать на Гору. Тут недалеко, четыре километра, час ходьбы. На «Гранте» – пять минут езды.

Утром. Все – утром!

Ох, черт, забыл! Что там папа сказал насчет пистолета? А я как-то и… дурак! Я дурак! Надо менять систему мыслей. Теперь я живу в постапокалиптическом мире, эдакий Фоллаут. И мне нужно опасаться. Кого опасаться? А вот того же Вадика. Он ведь меня ненавидит. А теперь, когда власти нет, закона нет – у него руки развязаны.

О-о-о… теперь его время! Время беспредельщиков! Папа правильно мне сказал – надо вооружаться.

Пошел к шкафу, пошарил… есть! Вот она – «Капитал»! Да, папа шутник! Что может быть капиталом для военного? Во что он вложится? В оружие, конечно. И теперь этот «капитал» дороже всяких денег. Деньги – мусор, их есть не будешь, из них не выстрелишь. А вот пистолет…

Раскрыл, секунд пять смотрел, затем аккуратно достал из вырезанного в страницах ложа мирно спящий там пистолет. Тяжелый, черный, с красивыми красно-коричневыми пластиковыми щечками рукояти. В центре щечек – звезды.

Почему-то удивился – не такой уж и большой он, этот пистолет. Или я вырос? Когда мы с папой ходили в тир и он учил меня стрелять, мне казалось, пистолет тяжелый, огромный, как киношный большевистский маузер. Наверное, я вырос – теперь пистолет лег в мою руку легко и приятно, рукоять сделана будто специально для меня.

Выщелкнул магазин – как ни странно, он был полон. То ли всегда был полон, то ли папа успел его набить в связи с событиями. В патроннике патрона не было.

Пошарил еще – нашел картонную коробку с патронами и запасными магазинами. Три магазина и две коробки с патронами. Пересчитал – в каждой шестнадцать штук. Итого тридцать два, и в магазине восемь – всего сорок штук. Хватит пострелять, если что. Да, против автомата не катит, но если докопается шпана вроде Вадика… милое дело!

Задумался. Смогу ли выстрелить в человека? Думал недолго… Смогу. После того как я щупал шеи моих родителей, после того как накрыл их простыней, поцеловав в лоб, смогу. Я смогу!

Особенно в такого, как Вадик. Он заслуживает смерти, мразь! Я про него наслушался… Думал, врут, но он сам мне сознался. Вернее, похвастался. Мол, знать мало, пусть еще докажут! Даже вспоминать не хочется! А я ведь с ним почти дружил, идиот! Он даже дома у нас бывал, маме понравился – вежливый, культурный. И только папа потом сказал: «Нехорошие у него глаза. Твое дело, сынок, но парень этот нехороший. Осторожнее с ним!»

И папа, как всегда, оказался прав. Вадик вдруг решил поделиться радостным впечатлением, после того как расстрелял собаку, привязанную на цепь, из поджига, а когда та, израненная, спряталась в конуру, сжег живьем. И рассказывал это, едва не пуская слюни, с радостно восторженным лицом идиота.

И я ему дал в морду. От души, так, что аж кожу на кулаке распорол до кости! Потом долго заживало – яд с зубов Вадика попал в раны. Но и ему досталось хорошо. Зуб я ему выбил. И нос хорошенько поправил.

Скандал был – ой-ой! Вадиковы родители прибежали в школу! Подняли шум до небес! Папу моего вызвали к директору! Долго ели ему мозг, попугивая всяческими карами вроде отчисления сына и отправки его в спецшколу, где он будет отбывать срок вместе с такими же убийцами и негодяями.

Папа быстро поставил их на место. Во-первых, сказал, чтобы они придержали язык. Его сын не убийца. А если они посмеют еще хоть слово сказать в таком тоне, он будет очень рассержен и устроит им проверку на предмет того, как воспитывают учеников в этой школе.

Тут надо знать – все школы ужасно боятся всяческих проверок и совершенно не хотят выносить сор из избы. Им тоже будет несладко, и они прекрасно это понимают (это я подслушал разговор между папой и мамой). Всегда есть и финансовые нарушения, и люди, которых обидело руководство школы. При умелом прессинге директору и завучу небо с овчинку покажется.

А потом он рассказал, за что я дал Вадику в рожу. И припомнил еще несколько событий, участником которых был Вадик. Папа все-таки мент, и не из последних, и раскопал все, что мог. Благо что корпоративную помощь еще никто не отменял. И выяснилась такая неприглядная картина, что родители Вадика сочли за лучшее быстренько свалить из этой школы и даже переехать на Гору из Юбилейного. Чтобы не попасть под горячую руку тех, кому папа обещал озвучить, кто царапает машины, кто гадит на коврики, кто убивает собак и кошек. Тут ведь какое дело – мой папа всегда говорит… говорил, что, если некто задастся целью найти убийцу, вора или хулигана, он обязательно найдет. Только должна быть правильная мотивация. Дельная мотивация. Всегда есть зацепка. Всегда! И всегда можно раскрутить дело. В данном конкретном случае – можно поговорить с детьми, поднять сводки происшествий, сопоставить кое-что и пообещать дать делу ход.

После того как я сообщил отцу, что его вызывают в школу, и рассказал, по какой причине, он ничуть не удивился и только спокойно попросил объяснить, за что я избил Вадика. И когда я рассказал, он кивнул и мрачно выдал: «Таких надо убивать. Жаль, времена не те». И всё.

А на следующий день (я этого не знал) он оставил все дела и развернул бурную деятельность. По моим прикидкам, на него работали тогда не меньше двадцати человек – ходили, узнавали, расспрашивали, выясняли, брали объяснения. Опера, инспектора ИДН, участковые. Все уважали моего отца и знали, что он услуги не забудет. Вот и результат. Вадик с родичами свалил, а школьная власть сидела тихо-тихо, меня не обижала. И вообще не замечала. Я невидимка! Неприкосновенный невидимка!

А после посещения «любимой» школы он мне сказал: «На будущее – если бьешь негодяя, то, если есть такая возможность, делай это в укромном месте, а не на глазах сотни учеников. А если прихватят, молчи и ничего не говори, даже если тебя станут уговаривать, мол, сознайся, повинись, и ничего тебе не будет. Будет. А ты не будь дураком. Не пойман – не вор!»

Кто-то скажет, что это его поучение очень сомнительно, что надо быть честным и грудью встречать неотвратимое наказание и уметь принять заслуженную кару. Ну… мало ли кто чего ляпнет! Все это благоглупости и чушь. Мой папа реалист и учил меня выживать. А в нашем мире можно выжить только так. Правда должна быть не только с кулаками, а еще и должна суметь соврать, если ее прихватили за наказание Зла.

Коряво? Но понятно. Надо жить реальностью, а не придуманными героями из фантастических книжек. А реальность именно такова: «Ничего не бойся, ничего не проси, никому не верь».

А еще папа сказал маме, которая слегка истерично начала говорить, что напрасно папа отдал меня в боксеры – я невоздержанный, а теперь еще и опасный для окружающих: «Я доволен своим сыном. Он справедливый, добрый и не даст в обиду слабых. Он не издевается над животными, не будет издеваться и над людьми. И если он дал в морду подлецу, значит, так было надо. И замолчи сию минуту! Я делаю из сына настоящего мужчину и вижу, что у меня это получается. Вопрос закрыт». И мама правда замолчала. Дулась дня два, косилась на нас, как цирковая лошадь (папино выражение!), а потом все пошло как обычно. Тем более что вся история завершилась как надо и даже лучше, чем предполагалось.

Ночь я спал не то чтобы беспокойно… даже не знаю, как это назвать. Как можно быть спокойным, когда за стеной у тебя лежат мертвые родители, а весь мир провалился в ад?! Это даже не сон, а какое-то забытье. Ну как двигатель, который не может работать вечно, не тратит бензин, если автомашине не нужно никуда ехать. Просто повернул ключ, и… заглох. Забылся.

Никаких снов не снилось, и слава богу. Только уже когда просыпался, ощущение было таким, как если бы я не спал, а вот как раз сейчас вынужден погрузиться в кошмар.

Нет, я этого не передам словами. Мозг не хотел просыпаться. Хотелось лежать с закрытыми глазами, пока весь этот кошмар, творящийся вокруг, совсем уже не исчезнет. Дурной сон, в котором я один и нет ни одного родного человека на всем белом свете.

Начал я с завтрака, хотя и не хотел есть. Кто знает, что там, впереди? Где окажусь? И лучше быть сытым, чем… голодным и больным. Поел и стал собираться в гараж.

Наша «Гранта» стоит в гараже, так что придется идти минут пятнадцать. Вообще-то гараж в Юбилейном – это почти половина стоимости квартиры. Дорогая штука! Не у всех есть! И мало у кого гараж недалеко от дома, чтобы всего пятнадцать минут шагать. Большинство ставят машины возле подъездов или на далеких автомобильных стоянках, да и там места особенно-то и нет. Машин много, парковок мало – дома строили так, чтобы… хм… отец всегда ругался: «Идиоты, что ли?! Ну почему надо строить вот так?! Наставили башен, а парковок нет! Стоянок нет! И что получается?! Люди бьют друг другу морды из-за парковок! Ставят машины у дома – воры сливают бензин, вскрывают машины, снимают колеса! А мне потом расследуй, кто это там помародерствовал?! Зачем мне это надо?! Идиоты, а не архитекторы!»

Гараж он купил по случаю, у какого-то дедка, успевшего нахапать их сразу четыре или пять. Купил по тем временам дорого, но был очень доволен – сейчас такой гараж стоит раза в три дороже, а то и в четыре. Да и не продает никто. Дефицит! Там у нас и всякие инструменты, и вещи, которые дома хранить стремно. И… лопаты. Вот за лопатой я туда сейчас и шел. И за машиной. Пока я не знал, где буду хоронить родителей, и не знал, как положу их в машину. Но знал, что мне придется это сделать. Я их так не оставлю. Ни за что.

Уже от дверей вернулся – пистолет! Пистолет забыл! Обещал папе всегда с ним ходить, а теперь забыл. Вот бы для него еще и кобуру найти… наплечную. Оперативную. Должна ведь где-то быть кобура, точно. В охотничьих магазинах? Точно, в охотничьих. Когда с отцом ходил патроны покупать, видел там кучу травматов и к ним кобуры скрытого ношения. И не скрытого. Сейчас же пришлось совать, как в киношках-боевиках – за ремень сзади, и все время казалось, что сейчас пистолет стрельнет, и прямо в задницу, в анус. Я сдвинул пистолет на ягодицу и теперь думал о том, как пуля оторвет мне ползадницы.

Ходить с пистолетом в открытую не решился, надел поверх майки смесовый жилет, купленный мамой в спортивном магазине, фирмы «Коламбия». Он мне ужасно нравился – и легкий, и красивый. Хотя и дорогой (мама ругалась, но купила). Жилет прикрыл рукоять пистолета, торчащую из-за пояса.

Когда вышел на лестничную площадку, автоматически запер дверь на ключ. Хотя чего там было запирать? Чего бояться? От кого прятаться? Если девяносто процентов людей в мире просто умерли. Больше девяноста процентов – никто точно не знает, сколько именно. Ведь оно как в наше время было – в каждой семье самое большее два ребенка. И какой шанс того, что они будут от десяти до пятнадцати лет возрастом? А если и вообще один ребенок? Вот и получается, выжили в лучшем случае один из десяти, а то и один из двадцати. Скорее всего, последнее. Я соображаю неплохо, считаю тоже неплохо. Было вчера и сегодня время подумать…

На лестничной площадке трупов не увидел, на лестнице и ниже тоже. Хотя почему-то ожидал, что все будет просто завалено трупами. Но скорее всего, люди умерли у себя дома. Ведь первая реакция родителей на больного ребенка какая? Броситься к нему и начинать лечить. И вызывать врачей. А когда врачей нет, сидеть возле ребенка, пока он не очнется или пока не умрешь. Как мой папа. И как мама. По фигу все – весь мир пусть рухнет, но мой сын (дочь) будет жить! Скорее всего, не все так просто, но… что-то мне не верится в самоотречение людей, которые бросят своих близких и кинутся спасать мир. Когда знают, что мир уже не спасти.

А вот на улице я ИХ увидел сразу.

Мужчина в трениках, почему-то по пояс голый – в руке здоровенная сумка, из которой торчат бутылки с яркими пробками и наклейками. Не знаю, что за бутылки, вернее, что в них за спиртное такое. Но то, что это спиртное – точно. На толстой физиономии мужика – счастливая улыбка, и мне вдруг ни с того ни с сего становится смешно, и я невольно фыркаю – хоть этот умер счастливым. Нажрался и умер на груде бутылок водки. Как крыса из мультика – на куске сыра. «Сы-ы-ыр!»

А дальше… дальше я сглотнул и на секунду прикрыл глаза. Сердце кольнуло и затрепыхалось от запредельного ужаса. Молодая, хорошо одетая, ухоженная женщина, она до сих пор сжимала в руках сверток с младенцем. Рядом лежит девчонка лет пяти, в розовых бантиках, в смешном платьице, на котором изображены танцующие бегемотики.

Женщина садилась в машину, в какую-то серебристую иномарку, когда у нее остановилось сердце. Девчонка, видимо, жила чуть дольше, потому что она стояла на коленях, положив голову на колени матери. Та сидела у открытой двери машины, вцепившись рукой в дверную ручку, левой намертво прижав к себе кулек с мертвым ребенком.

Сидели они тут, похоже, довольно-таки давно, потому что над ними клубились мерзкие зеленые мухи, ползая по глазницам, заползая в нос и в уши, а лица мертвецов уже начали меняться, став сизыми, раздутыми, будто сумасшедший врач наколол их ядовитым ботоксом.

Я прибавил шаг и прошел мимо, стараясь не вдыхать сладкий запах тлена. Лето! Жара! Да что же это будет дня через три, через неделю?! У меня просто мороз по коже!

Трупы попадались через пятьдесят-сто метров: дети, женщины, мужчины. Они куда-то, похоже на то, пытались уехать – одни лежали на улице, другие сидели и лежали в автомобилях. Глупо, конечно, решить, что от смерти можно уехать, когда вокруг всех косит, как косой. Но люди делали что могли – они хотя бы попытались убежать, увезти детей, выжить!

Уже когда прошел мимо заправки «ЛУКОЙЛ» и собрался повернуть к рядам гаражей, стоявших возле дороги на Солнечный, вдруг заметил то, что привлекло мое внимание настолько, что я остановился и замер, не в силах сдвинуться. Джип! Здоровенный джипяра! Только не из тех начищенных джипов, на которых катаются гламурные красотки и толстые, рыхлые мажоры – это был настоящий рабочий внедорожник, «ТЛС-80», на огромных колесах, которые месят грязь и рвут газоны с травой, со стальными бамперами и «люстрой» на крыше.

Я всегда хотел такой джип и думал: вот вырасту, заработаю денег и куплю! И буду путешествовать по стране куда хочу! И с кем хочу! А лучше всего с отцом. Классно было бы поехать с ним в Монголию и пожить в дикой природе – в палатках, где-нибудь у озера и чтобы вокруг ни одной живой души!

«Бойтесь своих желаний – они могут сбыться!» – вспомнилось мне, и я едва не вздрогнул. Так и вышло. Дьявольски вышло. Вот джип, за спиной, дома ждет отец. Мертвый. И мы с ним поедем путешествовать… еще не знаю куда. Туда, где можно выкопать могилу, туда, куда я потом смогу вернуться. Когда-нибудь.

Я подошел к джипу, посмотрел внутрь. За рулем сидел седой мужчина, вернее – лежал на руле, взявшись за него обеими руками. Он был один, а сзади, на заднем сиденье и в огромном багажнике – коробки, мешки, сумки. Может, ехал домой, вез семье продукты, а может, хотел усадить их и уехать куда глаза глядят из мертвого города.

Не удалось. Джип своим стальным бампером смял брошенную на заправке красную легковушку, похожую на жука, протащил ее до столба, поддерживающего козырек заправки, и так и остался стоять, заглохнув, видимо, не сразу. Под колесами остались черные следы – колеса, толкаемые мощным движком, еще какое-то время проворачивались, норовя сдвинуть и легковушку, и проклятый столб, остановивший движение джипа. Но потом машина все-таки заглохла и осталась стоять, храня в себе своего мертвого хозяина. И случилось это, похоже, совсем недавно – не было такого резкого запаха падали, как возле женщины с детьми. Я стоял возле открытого окна джипа, и этот незабываемый запах почувствовал бы сразу.

Собравшись с духом, открыл дверцу джипа и, взявшись за рукав мертвеца, потянул тело к себе. Мужчина с глухим стуком вывалился наружу, к моим ногам, и я потащил его дальше, вдоль припертой к столбу легковушки. Прости, мужик, но твоя машина мне нужнее! Гораздо нужнее! А тебе уже все равно. Прости…

Сел за руль, потянулся, чтобы повернуть ключ в замке зажигания и… выругался. Ключ-то повернут! Вот же я ступил! Машина ехала, потом врезалась, потом буксовала и заглохла. Ее противотуманки, то есть ходовые огни, были включены. Что будет при этом с аккумулятором? То-то и оно…

Со вздохом вылез из джипа. Нужна мне эта машина! Нужна! Кстати, рукоятка переключения скоростей у нее такая же, как у обычной механической коробки передач (интересовался, да, знаю!). То есть «механика». А значит, скорее всего, это дизельная машина. И с вероятностью пятьдесят на пятьдесят, это не «ТЛС-80», а «ТЛС-105». Разницы большой нет – комфорта только побольше. Кожаные сиденья, например. Они у сто пятых как раз и были.

Да ладно, сейчас не до того. Сейчас – в гараж! А там уже и посмотрим, что можно сделать с этой машиной. Нужна она мне!

Наша «Гранта», как и положено хорошей машинке, тихо стояла в гараже, поблескивая намытыми фарами. Отец не терпел грязи и машину ставил в гараж намытую, вычищенную, если было время, конечно. Терпеть не могу мыть машину, хотя иногда и приходится. Ага, попробуй возрази ему! Так глянет… сразу захочешь вымыть!

Я завел машину – с полпинка завелась, а пока она прогревалась, пошел по гаражу искать то, что мне было нужно. Загрузил полный багажник: лопаты, пустые канистры, мешки, два спальных мешка, палатку, бензопилу, ну и еще кучу всяких нужных вещей. Долго разыскивал провода для «прикуривания». Пока искал, весь перепачкался в пыли и три раза едва не выронил на пол пистолет. Нет, я все-таки найду для него кобуру! К черту это ношение оружия на заднице!

Когда наконец-то сел за руль, с минуту вытирал пот и пил из лежавшей за спинкой бутылки минералки с выдохнувшейся, совсем без газа водой. Запалился – аж пар от меня шел. Жара на улице, чего уж… жалко, что «Гранта» без кондиционера. Самая дешевая комплектация. Осенью хорошо, зимой хорошо, весной хорошо, а летом – пекло. Как и во всех «Жигулях» старых моделей – «шестерках», «семерках», «пятерках».

Когда-то люди ездили на них и радовались. А теперь вон что, избаловались! Нет, это не я так сказал – это папа подсмеивался, когда я выдвигал претензии насчет отсутствия кандюка. Мол, нынешнее поколение только смузи ест да зауженные короткие штаны таскает. Кандюк им подавай, метросексуалам! Злил меня, в общем. Да пусть бы злил… как можно дольше. Пусть! Эх, папа, папа…

Меня охватила такая тоска, такое чувство безнадеги, никудышности существования, что я чуть не завыл. Ну как так?! Ну почему?! Зачем?! Все было так хорошо! Так замечательно!

Выехал осторожно, жужжа движком и неуклюже работая сцеплением. Ездить я умел, но не так, чтобы очень. Честно сказать, отвратительно я ездил. Лох педальный, а не водила! Учил меня папа, да, но опыта-то нет!

Теперь придется этот самый опыт набрать. Ох как придется!

До джипа доехал за пару минут и вполне даже лихо – сам себе понравился. Шумахер, да и только! Впрочем, Шумахер плохо кончил, и потому о нем лучше не вспоминать. Дурная примета!

Пришлось поискать, где у джипа ручка открывания капота. Нашел. Открыл. Сразу увидел аккумулятор – здоровенный такой, не как у «Жигулей». Ну это и понятно – прокрутить такую махину, двигатель «Кукурузера», – аккум надо серьезный. Завел «Гранту», поставив ее на ручник, достал провода для «прикуривания», одной стороной нацепил на аккумулятор «Крузера», другую с замиранием в сердце подключил к клеммам «Гранты». Выдержит? Тут главное, чтобы генератор не полетел. Отец говорил, что прикуривать кому-то можно только в самом экстренном случае – для спасения жизни, например. Иначе радостный автолюбитель, посадивший аккум своей дурацкой тачки, уедет в неизвестном направлении, а ты останешься со сгоревшим генератором. И получишь дорогостоящий ремонт – ни за что ни про что. Благие намерения, как известно, выстилают путь в ад – папа так всегда говорил. Прежде чем что-то сделать, нужно думать.

Но тут мне деваться уже некуда. Если не получится и спалю генератор, буду выдирать аккум из красной «букашки», в которой лежит что-то подозрительно пахучее и очень похожее на мертвеца. Только аккум там, скорее всего, одно название – не потянет он заводку «Крузера». Ну, мне так представляется… А может, снять аккум с «Гранты»? И вставить его в «Кукурузер»? Тоже стремно. Ну, заведешь, а потом? Снимать грантовский и ставить родной, крузеровский? Вся электроника (если она есть в этом раритете) может полететь к чертовой матери. Даже лампочки – и те сгорят.

Да, да – теоретически я подкован. Папа на что? Делал из меня мужчину. А мужчина должен разбираться в машинах! И я разбираюсь. Насколько могу.

Ладно, рискну! Повернул ключ «Крузера»… ага! Загорелись лампочки! Ох, опасно сейчас заводить! Часть энергии сосет пустой аккум, часть пойдет на стартер. Значит, что? Значит, нагрузка на генератор увеличится в разы! Вот сейчас он и получит пендаля, ой-ой!

Снял «Крузер» со скорости, нажав на педаль тормоза. Потом отпустил тормоз. Нет, не катится. Тут уклон и как раз к столбу. Итак… абра-кадабра… поехали!

Двигатель медленно провернул коленвал, несчастная «Гранта» сбоила, потом взвыла, увеличивая обороты, и… дык-дык-дык-дык… есть! Ура-а! Ура! Завелся! Дизель ведь, а ему много не надо! Чуть крутнул, и всё!

Глянул на показания топливного счетчика – полный бак. Мужик перед смертью залился-таки. Под крышку. И похоже, что сзади лежат еще канистры с солярой. Это отлично! Сливать с чужих машин я могу: все инструменты взял, начиная со стальной отвертки-пробойника, воронки и заканчивая оцинкованным тазом и топливным шлангом. Я сразу подумал о том, что заправляться придется мародерством – сливать горючее из чужих машин. По трассам их должно быть более чем достаточно. Одни только фуры чего стоят – в каждой горючего сотни литров. Ну, или не в каждой, но во многих.

Хорошо! Готово. Вылезаю, подхожу к «Гранте», глушу ее. И тут же чувствую запах паленого. Точно, спалил на хрен. Прав был папа: нельзя «прикуривать».

Впрочем, а когда он был неправ? Честно сказать, что-то такого не припомню. Теперь перегрузить вещи из «Гранты». Это типа «мы строили, строили и наконец построили! Саид, поджигай!». Грузил, грузил… теперь снова грузить. Да ладно, не рассыплюсь. Теперь не до лени.

Минут двадцать, может, дольше перегружал, отдыхал. Все это время «Крузак» тарахтел. Аккум надо ведь подзарядить? Так-то я с собой и зарядное устройство взял, но его нужно еще куда-то подключать, суетиться. В общем, пусть себе тарахтит. Много горючки не съест.

Закончив, сел за руль, прикрыл дверь и с удовольствием убедился в том, что кандюк аппарата исправно работает. Холодные струи воздуха били в лицо, в грудь, и через минуту наслаждения я забеспокоился – эдак можно и воспаление легких получить. Сдохнешь вот так, ни за что ни про что – просто от того, что простудился под кондиционером. А оно мне надо?

Убрал струи воздуха в сторону, облегчено вздохнул – жить можно!

Включил заднюю скорость, потихоньку отпустил сцепление… машина легко, будто ничего не весила, подалась назад, потянув за собой и красную «букашку». Та дернулась, бампер машинки со скрежетом оторвался и грохнулся на асфальт. Есть, расцепились! Все-таки хорошо, когда у тебя стальные бампера! Тебе хорошо, не красным машинкам, которые ты насадишь на этот самый бампер.

Включил первую передачу, джип рыкнул и двинулся вперед. Вот же черт! И страшно, и ощущение беспредельной безопасности! Сидишь высоко, смотришь на всех как с башни, а мощность движка такова, что сейчас нажми педаль, и машина, сметая всех и вся, рванется вперед, как танк! Класс! О-бал-деть! Если бы не такая ситуация, в какой оказался, наслаждался бы, да и только. Эх, отец бы видел…

Подъехав к дому, заглушил двигатель, вышел и начал таскать вещи из машины в подъезд. Домофон еще работал, пришлось прикладывать электронный ключ. Открыл, подложил кирпич, который держали здесь именно для этих целей (ну не звонить же каждый раз, когда переносишь что-то из машины?), и начал выгружать вещи из багажника, складывая их внизу, в подъезде. Могут, конечно, украсть, но… вероятность слишком мала. Народу-то нет, кому воровать? Да и все не украдут. А ему нужно место для мамы и папы.

Выгрузил – получилась целая гора барахла – и пошел наверх, в квартиру. Поднимался пешком, захватив с собой два легких синтетических спальных мешка. Я еще не знал, как буду тащить тела, но прекрасно осознавал, что это будет очень, очень трудно. И хотя абсолютно точно знал, что лифтом пользоваться опасно, так же хорошо понимал – придется. С седьмого этажа я их не снесу. Маму еще могу – она худенькая, легкая, а вот папу… в нем килограммов сто двадцать. А может, и больше.

Когда шел по лестнице, показалось, что за дверями одной из квартир кто-то есть. Вроде как голоса и даже рыдания. Но ломиться в те двери не стал. Мне сейчас не до них. Если только просить помочь вынести моих? Но тогда с большой вероятностью мне придется хоронить и их родню. А на это у меня не было сил. У меня и на моих-то сил может не хватить… хоть слегка отошел после трехдневной комы, но ручки-ножки еще дрожали. Особенно после трех загрузок-разгрузок. Нет, ребята, пока – сами. Простите, но я помочь вам сейчас не могу. Позже. Все позже. Потом.

Когда пришел в спальню, сердце снова сжалось и похолодело. Тяжко! Ну как же тяжко! Хоть бы уж сил хватило…

Первым делом стал укладывать маму. Хотел положить ее в спальный мешок как положено, ногами в правильном положении, но… передумал. Распустил замок-молнию насколько мог, положил спальник на пол рядом с кроватью и осторожно, задыхаясь от усилий и от сжимающего сердце горя, спустил тело на мешок. Тело было мягким, и, если бы не землистый цвет лица, можно было бы подумать, что мама спит.

Я стоял над ней на коленях минут пять, вглядываясь, запоминая черты лица – я видел его в последний раз. Навсегда! Навсегда…

Потом с трудом, мучительно, стараясь не сделать больно и понимая, как это глупо – разве можно мертвому сделать больно?! – вложил мамино тело в мешок и затянул молнию. Сделано. Теперь самое сложное: папа. С ним так, как с мамой, не получится. Придется надевать мешок сверху, прямо на постели, а потом уже перекатывать на пол, где и завершить процедуру. Так и сделал. Папа был ужасно, просто страшно тяжелым, и я не представлял, как его потащу. Но знал, что это сделаю. Чего бы это мне ни стоило.

Наконец закончил, сел на постель, натужно хрипя и обливаясь потом. А ведь я еще и не начал транспортировку! Да-а… что-то я шибко сдал… дохлятина, сущая дохлятина!

Первой потащил маму. Как ни странно, это оказалось легко. Синтетический спальный мешок скользил по полу, и, чтобы вытащить тело на лестничную площадку, мне понадобилось всего секунд двадцать. А вот дальше уже надо было думать. Тащить на себе по лестнице, держа на плече? Да я сдохну! Точно сдохну, сломаюсь. У меня и сейчас сердце колотится, того и гляди порвется.

Тащить по лестнице волоком? Чтобы мама билась головой о ступени? Да лучше мне тогда сдохнуть!

Пошел за папой. Тоже довольно-таки быстро притащил, хотя тут было гора-аздо труднее. Но ничего, справился. Закрыл за собой дверь, защелкнул замок. И нажал кнопку вызова лифта.

Прислушался – едет. Через минуту дверь лифта открылась, и я рванулся вперед, таща за собой мешок с мамой. Готово!

Двери стали закрываться, я подставил ногу и дернул к себе мешок с папой. Через минуту уже ехал вниз, с замиранием в сердце ожидая, что вот-вот лифт остановится и я тут завязну – и, может быть, даже навсегда. Сдохну, как крыса в ловушке, рядом с мертвыми родителями. Эдакий семейный склеп!

Но… нет! Доехал! Вытащил мешки и обессиленно сел на ступеньку. Руки тряслись, ноги тряслись, и не только от физического перенапряжения. Сидел минут двадцать, может, меньше – не знаю. Только когда дрожь в коленках утихла, встал и пошел к выходу.

Погрузка была еще тем приключением: мешок с мамой загрузил сравнительно легко, но вот папу… когда я закончил, меня тошнило и в глазах плавали красные круги. Джип высокий, специально приподнятый, так что это была не просто задача, а сверхзадача. Особенно для едва отошедшего от болезни доходяги.

Папу и маму я похоронил над городом, рядом с вышкой триангуляционного пункта. Там росла одинокая береза, вот под ней я и выкопал яму. Неглубокую, в метр глубиной или чуть больше. Прости, папа, прости, мама – сил нет копать глубже, мешали камни, корни. Пришлось работать киркой, лопатами – совковой и штыковой. И топором, вырубая корни. Но место хорошее, отовсюду видно. А вышка как памятник.

И вам тут будет спокойно. И будете вы тут вместе, рядом, как и жили. А когда-нибудь я вернусь и поставлю вам настоящий памятник – с фотографиями, памятник из камня. На века. Если вернусь.

Похоронив, достал из машины пистолет, который там оставил, потому что он мешал копать, загнал патрон в патронник и дважды выстрелил в воздух. Выстрелы прозвучали раскатисто и эхом заглохли в растущих неподалеку кустах. Затем собрал инструмент, положил в багажник и вдруг, вспомнив, вернулся. Встал над могилой и сказал, глотая комок, вставший в горле:

– Господи, иже еси на небеси… прими их души, пожалуйста! Они были очень хорошими людьми, очень! Если ты есть, сделай так, чтобы им было хорошо ТАМ! Сделай, Господи! А я… я постараюсь выжить и не посрамить их память. Обещаю!

Развернулся и пошел к машине. И я не плакал. Наверное, я разучился плакать.

Глава 3

12 июня, день. Вадим Гладин, он же Глад

Хорошо! Ох как хорошо!

Глад сидел на прилавке, спустив ноги, и ел мороженое, эскимо. Он любил эскимо, но только не шоколадное. Ну вот не любит он шоколадное, и всё тут! Шоколад отдельно любит, а мороженое шоколадное – нет! Мороженое должно быть снежно-белым, хрустким, но никак не коричневым и полурастаявшим, похожим на смешанное со снегом собачье дерьмо.

– Бей! Ломай! – Пацаны крушили витрины, стекла летели хрустальным дождем, и Глад их не останавливал: пусть позабавятся, делов-то. Развлекаться ведь надо! Магазин не жалко. Что, в городе мало магазинов? До конца жизни можно крушить! А есть еще и склады! А на складах чего только нет! Ох как хорошо…

Только вот девки куда-то попрятались. Суки просто растворились в пространстве! Неужели одни парни выжили?! Не может такого быть! А тогда в чем дело?

Это первый магазин, который они решили взять. Продукты, пиво, бухло – все как полагается. Можно оторваться пацанам! Вот только встает вопрос: а куда всем потом деваться? В смысле, где спать? Надо держаться вместе. Вернее, надо держать в своей кодле всех вместе. Чтобы все были под наблюдением, чтобы не устроили заговор, чтобы ночью нож в спину не воткнули. Или гвоздь в ухо.

Петрович рассказывал, как в тюрьме обходятся с крутыми мэнами. Ну, теми, что начинают на общество батон крошить. Типа он очень крутой, как вареное яйцо, он единоборствами занимался, всех завалит, всех положит! Ну как, это принято в кинах – вошел в хату некий спецназовец, и ему сам черт не брат. Тут же всех «торпед» раскидал, смотрящего зачмырил и живет таким вот героем!

Красиво, ага. Только не бывает так. Никогда не бывает. Одному на льдине нельзя. Не выживешь. Какой бы ты крутой ни был, тебе надо спать. А как только уснул, тут тебе и конец. Гвоздь на сто пятьдесят в ухо, и все. «Смерть наступила от кровоизлияния в мозг». Сактируют, и вышел вперед ногами.

Итак, большое помещение, в котором можно готовить жратву, в котором могут спать человек двадцать как минимум пацанов и которое расположено на Горе.

Общага? Нет тут хороших общаг. В офис нефтяников забраться? А где там готовить, где спать? Квартиру найти большую? Так пока ее найдешь… да и заперты они, открывать замучаешься.

А может, за город свалить? Найти коттедж где-нибудь у Юбилейного, в микрорайоне «Совхоз «Комбайн», и там устроить свою базу. Хм… нормально. Да. Это будет правильно. Но только вот два момента: туда, в «Комбайн», надо ездить. Значит, нужна машина. И во-вторых, эту ночь надо ночевать здесь. На Горе. Пока что – на Горе. А уже завтра с утра поехать на поиски коттеджа.

Черт! Детский сад! Вот же он идиот – в детском саду можно зависнуть! И матрасы есть, и кухня, небось, и продукты всякие имеются! И места хватит на всех!

– Глад! Глад!

В магазин вбежал Серый, запыхавшийся от бега:

– Глад! Там хачи! Магазин дальше, на углу Бакинской, подломали! Курочат! Айда им пендалей дадим!

– Сколько их? – встрепенулся Глад, и сердце заныло в сладком предвкушении.

– Трое! Васька Спирт видал, прибежал! Говорит, трое, двое постарше, один помладше!

– Айда! – Глад хищно оскалился. – Мачете! Биты! Мочить будем! Россия для русских! Смерть хачам!

Глад ненавидел хачей. Однажды ему крепко досталось – он докопался до мелкого хача, отшакалил у него телефон и не успел уйти. На его беду, откуда-то вынырнули еще трое хачей – «старичков» призывного возраста, и что им Гладово карате! Его метелили, гоняли как футбольный мяч, и, если бы не прохожие, которые начали вопить, спасая несчастного русака от разозленных кавказцев, тут бы ему и конец. Или внутренности бы отбили, сделав инвалидом, или вообще на глушняк положили бы. Хачи, когда входят в раж, забывают обо всем на свете – лишь бы заглушить соперника. А то, что впереди маячит зона, на это уже наплевать. Бей! Режь! Топчи!

Глад подозревал, что у них в подобные моменты просто отключается мозг. Как у берсерков. Хотя нет. Берсерки, те не обращали внимания, сколько вокруг врагов. Их резали – они дрались. Их рубили – они дрались. Пока не упадут от потери крови или пока им не отрубят башку. Эти же тут же бросали свое «приятное развлечение», переставали топтать и резать, после того как обнаруживали вокруг себя опасность для своей драгоценной персоны. Сваливали, если видели перевес на стороне соперников.

В общем, тогда Глад сбежал, прихрамывая и кренясь на один бок, как подбитый корабль. А потом месяца два ходил морщась от боли. С тех пор люто ненавидел хачей и всех, кто на них был хоть немного похож.

Нет, так-то он ненавидел всех людей, но хачей – особо. «Хач» для него было чем-то вроде ругательства, как «гандон». И вот теперь, когда законов нет, когда можно творить что хочешь, ему хотелось почистить город от «черных»!

Через минуту вся кодла бежала по Бакинской в сторону бывшего КП ГАИ, пыхтя, скаля зубы, матерясь и обсуждая то, как они сейчас выпотрошат этих «черных».

Толпа, объединенная жаждой крови, – страшная вещь. Ни жалости, ни сомнений в своей правоте, ни каких-то других мыслей, кроме «убить», «растерзать», у такой толпы нет. Радостная ярость, предвкушение легкой победы (десяток вооруженных мачете и битами на троих!) – вот что витало над бегущими парнями. Тем более что почти все (кроме Глада) успели слегка насосаться спиртного: дорогих коньяков, экзотических ромов и виски. Хотя пьяны были больше от ощущения безнаказанности и вседозволенности, чем от выпитых пары глотков спиртного, Глад строго предупредил, что, если кто-то из них среди дня нажрется до состояния свиньи, он выпотрошит напившегося, как ту же свинью, а кишки прибьет к дереву. И заставит бегать вокруг, пока кишки не намотаются на ствол. Он читал о таком способе казни, и ему тогда это изуверство очень понравилось – своей зрелищностью и запредельностью жестокости. И Глад собирался в скором времени устроить такое представление. Ему не хватало только жертвы.

Копошение в угловом магазине увидели сразу – две фигурки повыше, одна низенькая таскали и укладывали что-то на асфальт возле витрины. Коробки, ящики, бутылки россыпью – весь ассортимент магазинчика. Он был небольшим, этот магазин, так что особо ценное тут вряд ли имелось. Обычный набор продуктов и питья, как в сельмаге.

Пацаны на ходу завизжали, заулюлюкали, размахивая своим оружием, и фигурки заметались, видимо, вгорячах не сообразив, куда надо бежать. Когда побежали, было уже поздно – волчья стая Глада по его команде растянулась в стороны, охватывая полукольцом и дорогу, и отход к пятиэтажкам, отжимая жертвы к стене магазина. Двое, не успевшие убежать, схватились за биты, которые были прислонены к стене, один, мелкий, рванул в глубь магазина, и Глад усмехнулся: оттуда нет выхода! У этого магазина нет второй двери! Только наружная! Он точно знает, потому что не раз видел, как разгружали машины с продуктами!

Запыхавшаяся толпа обступила двух хачей, прижавшихся к стене магазина с битами на изготовку, и теперь, торжествующе улыбаясь, пацаны смотрели на покойников. Именно на покойников, потому что никем, кроме как покойниками, эти два смуглых подростка быть не могут.

– Ну что, черножопые, попали? – ласково улыбнулся Глад.

– Ты сам черножопый! – огрызнулся один из подростков, совершенно без какого-либо акцента. – На себя посмотри! Когда жопу мыл в последний раз? Месяц назад? А мы всегда моем после сортира, не то что вы, засранцы!

Улыбка Глада превратилась из «ласковой» в хищную гримасу волка. Верхняя губа приподнялась, обнажая белые зубы (один искусственный после того, как эта тварь Комар ему его выбил), глаза прищурились, и уже в следующую секунду Глад нанес удар.

Он целил, намечал удар в ключицу, высоко вскинув мачете, подобранное в хозмаге на остановке, но в последний момент, опуская клинок на жертву, изменил направление удара и размашистым движением подсек ноги противника. Тот не успел отреагировать, он ждал удара сверху, и потому мачете беспрепятственно врезалось в ноги парня на уровне коленей. Одну ногу клинок отсек сразу, во второй застрял, погрузившись в сустав почти до половины ноги. Глад дернул мачете назад, оно со скрежетом о кость вышло назад, и Вадик замер, с любопытством ожидая того, что произойдет дальше.

Хач вначале даже не понял, что случилось. При тяжелых травмах организм отключает ощущения. Боль приходит потом, после осознания тяжести раны.

Подросток покачнулся, тупо глянул на валявшуюся под ним ногу, выронил биту, уцепившись за стену, и тогда Серый вдруг взвизгнул, выдохнув из себя то, что сейчас объединяло всю эту кодлу:

– Бей! Режь!

Его мачете с хрустом врезалось в череп раненого, непонятно как удерживающегося на одной, уже подрубленной ноге, и практически располовинило череп, забрызгав и стену, и Серого красными густыми брызгами.

Второго убивали всем скопом, повизгивая от радости, сопя, торопясь нанести хоть один удар, хотя бы разок ткнуть клинком уже едва дергающееся, окровавленное, превращенное в отбивную тело.

Когда толпа отхлынула от тел, на месте остались два куска плоти, в которых с трудом можно было различить очертания людей. Голов практически не было – вместо них мешанина из костей, мозга и крови, животы вспороты, содержимое разбросано в стороны. Руки и ноги по частям валялись рядом, и белые кости были похожи на кусочки сахара.

И Гладу очень захотелось горячего чая. И лучше с лимоном. Горло пересохло.

А еще он обнаружил, что кончил. Прямо в трусы. И теперь там было мокро и противно. Но вообще, – ему было хорошо! Очень хорошо! И лучше и быть не может!

– Найдите спиногрыза! – приказал он хрипло, соображая, что в магазине должна быть туалетная бумага. Надо же почистить в трусах, не ходить же ТАК. – Он в магазине заныкался. Я его хочу допросить.

– Допросить! Допросить! – заржали довольные соратники, повязанные кровью и смертью. Теперь они были единое целое – Бригада! Теперь они настоящие жиганы! И теперь им никто не страшен!

Мальчишку нашли в складе, он прятался за ящиками с минералкой. Похоже, он пытался долезть к маленькому оконцу в стене у самого потолка, но по причине своей малости допрыгнуть не сумел. А может, и сумел, но надо ведь еще и подтянуться на руках, как-то пробить стекло маленькой рамы и потом уже пролезть наружу. И проделать это все в двух метрах от разъяренной толпы, убивающей его братьев. В общем, совершенно безнадежно. Никаких шансов. И тогда он, глупый, решил спрятаться.

Его, трясущегося и тихо подвывающего, привели к Гладу, устроившемуся в кресле директора магазина, как император на троне. Мальчишка обмочился от страха, и толпа, собравшаяся в дверном проеме, радостно гыгыкала, показывая на мокрые штаны и отпуская искрометные шуточки.

Глад сердито свел брови и, подняв правую руку, важно сказал:

– Тихо, бродяги! Будем суд творить! Не мешайте!

Все тут же затихли, и Глад, наслаждаясь произведенным эффектом и своей ролью властителя-судьи, торжественно сказал:

– Этот черножопый со своими подельниками-крысами без нашего разрешения на нашей территории посмел заниматься мародерством. Что за это ему причитается?

– Смерть! Смерть! – закричали соратники и подвинулись чуть вперед, чтобы быть готовыми ударить по жертве.

– Смерть, – медленно кивнул Глад. – Но смерть бывает разная. Легкая смерть и тяжелая смерть. Он должен умереть, но… мы же справедливые пацаны, ведь так, бродяги?

Толпа невнятно заболботала, но никто не подхватил его слова. Они пока не понимали, к чему ведет вожак.

– Пусть он нам расскажет, где собираются черножопые! Сколько их! Куда прячутся! Чем занимаются! И тогда мы дадим ему легкую смерть. Согласны, братва?!

– Согласны! – заорали все радостно, предвкушая развлечение. Допрос – это весело!

– Раздевайся! – вдруг, сам не зная почему, приказал Глад. – Ну! Быстро! Снимай с себя все!

Мальчишка, как сомнамбула, медленно, завороженно глядя на Глада, снял рубаху, потом скинул сандалии, стянул штаны, трусы и остался в одних носках, прикрывая руками половые органы. Глад довольно ухмыльнулся и, кивнув на мальца, крикнул в толпу:

– А что, похож на девку, а, пацаны?

– Аха-ха-ха! – заблажили подельники. – Похож! Грех убивать без развлечения! Петух! Петушара!

– Потом… – кивнул Глад. – Потом это обсудим. А пока – пусть расскажет все, что знает. Расскажешь, петушара? Не слышу! Чего ты там шепчешь, Машка!

– Расскажу! – всхлипнул мальчишка. Ему было максимум десять лет – мелкий, худосочный, никак не похожий на девку. Если только на совсем мелкую девку, у которой ни сисек, ни жопы. Но Глад вдруг испытал возбуждение, глядя на это тщедушное тельце.

Кстати, Закон, по рассказам Петровича, не возбраняет пользоваться услугами «петухов». «Петух», он на то и «петух», чтобы удовлетворять запросы черной масти. Где на киче взять бабу? А «петухи» всегда под боком. Униженные, обиженные. «Обиженка» – так их и зовут.

И малец рассказал. Оказалось, все хачи сейчас базируются совсем недалеко, в общежитии «Бакланки» – так на Горе называли общежитие профессионально-технического училища. Там обычно учились совсем отмороженные, те, кого выперли из школы, или хачи, которых в «Бакланке» абсолютное большинство. Почему в «Бакланке» столько хачей, Глад не знал. Да по большому счету и знать не хотел. Он принимал это как факт – есть «Бакланка», и есть там толпа хачей, которых надо гонять, а лучше убивать. Всех до единого – ибо не люди, а мразь, грязь под ногтями, дерьмо собачье засохшее – вот кто эти нелюди!

Глад никогда не задумывался: а что же они ему такое сделали, за что он их так ненавидит? Ну да, один раз крепко отмудохали, но он и до того их ненавидел, до избиения.

И родаки их ненавидели, хотя внешне на людях никогда не позволяли себе выражать презрение к «черным». Всегда вежливо, с улыбкой здоровались с семьей чеченцев, живущих рядом на лестничной площадке, и даже отпускали радостные сюсюкающие замечания в адрес мелкой соседской чеченской девчонки, черной, как сажа, бормочущей свои тупые каркающие речи, непонятные нормальному человеку.

Слышали бы эти чеченцы, что говорили в их адрес родаки Глада, сидя на кухне и попивая чай! О-о… сравнение с животными было самым мягким из их высказываний! И Глад тут был совершенно согласен со своими родителями. Животные! Настоящие животные! Генетический мусор! Улыбаются, рожи свои делают приветливыми, а сами так и норовят башку отрезать! Будь его воля, атомную бомбу бы бросил на них всех!

Р-раз! И нет Кавказа!

Р-раз! И казахов на хрен!

Почему казахов? Да пошли они все! И калмыки тоже. Все пошли на хрен! Все!

Пацаненок рассказал интересную вещь. Итак, хачи уже объединились и сейчас тусуются в общаге «Бакланки». Пособирали туда девок, что нашли на улицах, и сделали из них шлюх. Ну и курочат потихоньку близлежащие магазины. Как сегодняшняя троица. Верховодят в «Бакланке» чечены, главный из них Аббас, с ним его два брата – Ибрагим и Джамал. Они сами не из «Бакланки», а приехали сюда с семьей. Те двое, кого кодла растерзала, тоже были чеченами, братьями этого пацана.

Аббас и его братья начали собирать по улицам всех чеченов, дагов и азеров. Ну и армян до кучи – они хоть и не мусульмане, а все-таки с Кавказа, свои. Еще к ним прибились татары и какие-то нерусские. Все теперь живут по адатам, то есть по укладу, установленному у чечен с самой старины. По ним девки – добыча джигитов, а тех, кто не подчиняется, не хочет жить по адатам, – в расход. Сегодня убили троих русских пацанов, а может, и не русских. Но Аббас сказал, что они русские. Эти пацаны не хотели принимать ислам, не хотели жить по адатам, потому их зарезали. Девки ублажают джигитов, они общие. Девки все русские, только кавказские девки правильные, их шлюхами делать нельзя. Это не по адатам. А иноверцев можно.

Рассказ пацаненка постоянно прерывался выкриками кодлы, слушающей допрос, и Гладу даже пришлось рявкнуть на них, выпалив матерную тираду такой грубости, что вообще-то за такие слова можно и на перо насадить. Настоящие сидельцы, как рассказывал Петрович, практически не ругаются матом. Потому что за вроде как безобидное: «Пошел ты на х…!» – можно легко получить заточку в брюхо. Ведь ты практически предложил человеку стать «петухом», а за такое только смерть.

В общем, когда допрос закончился, кодла горела жаждой мести и мечтала рвать этих хачей на мелкие кусочки. Чего они русских угнетают, твари?! Пусть едут в свою Чечню!

Вообще-то этот Аббас сделал то же самое, что хотел сделать Глад. Только раньше. Как это он так ускребся, Гладу непонятно. Раньше вышел из комы? Наверное. И это вот было Вадиму обиднее всего! Теперь подминать под себя район будет гораздо труднее. Гораздо! Как бы и его самого, Глада, в расход не пустили. Их там, как сказал этот мелкий, человек тридцать.

– Так, пацаны! – начал степенно Глад. – Сдается мне, что «черные» не люди. Это петушня! А с «петухами» как надо поступать?..

Когда всем уже надоело терзать почти потерявшего сознания мальчишку, окровавленное тело поставили на ноги, и Серый полил его сверху донизу «Жидкостью для розжига». Воняло керосином, и Глад криво и довольно улыбался – любил он это дело! Раньше были только кошки да собаки, неосторожно подпустившие к себе Глада, но вот до людей дело так и не дошло. Но ему нравилось читать о том, как где-то, в каком-то городе одноклассники подожгли пацана или девчонку, и те бегали, полыхая, как живые факелы. Классное, наверно, зрелище!

Мальчишку вывели из дверей магазина, Глад щелкнул зажигалкой, которую нашел тут же, за прилавком, и вполголоса приказал:

– Беги. Отпускаю!

И поднес огонь к мокрой спине мальца.

– Класс! – довольно выдохнул Серый. – Видали? Живучий скот! Другой бы сразу сдох, а он метров десять пробежал, не меньше!

– Да он и щас живой, – удивленно заметил жилистый парень с кривым носом, видимо, сломанным в раннем детстве и почему-то не поставленным на место. Звали его Гвоздь, ясное дело, от фамилии. Гвоздев он был. Мать его воспитывала одна, Глад знал их семью. Алкаши, одно слово. Но парень так-то дельный, крепкий. Таких нужно привечать, к себе поближе держать. Он один из первых пришел в кодлу, как и Серый.

– Точно, живо-ой! – восхищенно протянул Серый, глядя на красно-черный шевелящийся кусок плоти. – Ты поглянь, у него вся кожа сгорела, а все шевелится! Точно, нелюди какие-то эти хачи!

Глад ощерился, сжал в руках мачете и громко крикнул:

– К бою, пацаны! Порубим нелюдей!

– Порубим! – прокричали два голоса и неуверенно затихли.

Серый негромко буркнул:

– Глад, их человек тридцать! Валить надо! Щас нас самих тут порубят!

И тут откуда-то грянул выстрел. Россыпь крупной дроби хлестнула по кодле, кто-то упал, кто-то закричал и запрыгал на одной ноге, видать, ранен. И Глад тут же понял, осознал всей своей звериной сутью: «Бежать! НАДО БЕЖАТЬ!»

– За мной, братва! – Он рванул прочь от магазина, от шевелившегося и тихо натужно стонущего комка красной плоти, от смерти, бегущей через дорогу и вопящей: «Аллах акбар!» Мозг Вадима сработал как надо, а тренированное тело понесло его вперед с такой скоростью, что кодла тут же отстала, пыхтя, матерясь и пытаясь его догнать. И вряд ли им удалось бы уйти, если бы хачи не задержались возле сожженного мальчишки, который все еще пытался подняться на четвереньки и протягивал руки к пробегавшим собратьям.

Как ни странно, глаза у него видели, а может, он услышал знакомые крики, в любом случае он позвал своих, и они остановились, с минуту решая, что делать – бежать за убийцами или же помочь единоверцу. А пока решали, Глад со своей кодлой успел уйти далеко.

Но не вся кодла успела уйти. На месте остался один из пацанов – не самый авторитетный, но один из тех, кто был с Гладом с самого начала и ходил с ним на промысел – обирать пьяных, долбить бомжей, гоп-стопить лохов. Витек Коновалов его звали, погоняло – Конь. Дробь нулевка, выпущенная из вертикалки двенадцатого калибра, вошла ему в колено, прямо под чашечку. Он стоял немного боком к стрелявшему, так что по случайности, по закону подлости, ему почему-то досталось больше других. Одна дробина – в колено и две – в ляжку и в зад. Те, что в ляжку и в зад, ерунда, только кровили. Но вот та, что в колено, вывела его из строя начисто.

Хоть он и просил кодлу его не бросать, вопил вслед, но куда там! Никто его не слышал. А если бы и слышал, что они, идиоты, чтобы подставляться под ствол? Своя шкура дороже!

12 июня, день. Аббас Омаев

Когда кодла скрылась за углом пятиэтажки, преследовать ее больше не стали. Высокий черноволосый парень с узким, хищным лицом встал на колени над обожженным мальчишкой и что-то спросил по-своему, по-чеченски. Тот тихо ответил, можно сказать, проскулил. Аббас снова задал вопрос. И снова мальчишка ответил. В этот раз он говорил дольше, и лицо Аббаса бледнело и бледнело. Наконец, мальчишка замолчал и закрыл глаза. Похоже, потерял сознание. Тогда Аббас достал из ножен длинный узкий нож, что-то сказал, провел рукой по лицу, как это делается на молитве, и осторожно, почти нежно воткнул нож мальчику под лопатку. Тот даже не дернулся. Возможно, был уже мертв, а может, просто ничего не чувствовал – разве сравнится боль от вонзившегося в сердце ножа с болью тела, на котором сгорела кожа? Эта боль, от ножа, была болью милосердия. Болью, заканчивающей земное существование. И пусть теперь Аллах примет душу несчастного, погибшего от рук неверных.

– Аллах акбар! Аллах акбар! Аллах акбар! – трижды произнес Аббас, и вся толпа нестройно повторила:

– Аллах акбар! Аллах акбар! Аллах акбар!

– Джихад! Резать русаков! – почему-то по-русски, жестко, с пафосом сказал Аббас. – Джихад! Всех русаков, кого увидите, убивать! Девок – в гарем! Если будет возможность захватить живьем, брать, но не рисковать! Если есть опасность, убивать на месте! Сдавшихся – на базу! Там с ними поговорим.

Вообще-то было легко объяснимо, почему Аббас говорил по-русски. Хотя и ненавидел русских истово, со всей силой своей волчьей души нохчо. Его отец и старший брат погибли на чеченской войне. И здесь он оказался не просто так – Кадыров выжил их семью из Чечни, объявив террористами, и даже снес бульдозером дом, в котором жил один из его братьев, примкнувший к священному джихаду и расстрелявший кадыровского полицейского.

Когда дело раскрылось, их убивать не стали, но дом снесли и приказали убираться куда хотят. Хоть в Африку. Если останутся, тут им и конец. И они уехали. Три брата, мать, сестры.

Так вот, в его тейпе теперь были не только чеченцы, которых здесь было совсем мало. Тут были и дагестанцы, и татары, и калмыки – кого только не было! А как отдавать приказы? На чеченском? Так они его не понимают. А русский язык само собой знали все. Так что выбора не было: между своими, нохчо, – на чеченском, общие приказы – на русском.

Аббас поднялся, подошел к русскому, который испуганно таращился на парня, стоя с окровавленным ножом в руке. Тот встал над ним и укоризненно помотал головой, поцокал языком:

– Ц-ц… вот как неприятно, правда? Больно, наверное? Бежать никак нельзя, да? Сейчас ты нам расскажешь: кто такие, откуда взялись, где сидите. Все расскажешь!

Он рассказал. И когда его повесили на дереве, его кожа свисала почти до земли, отделенная от самого пояса и до шеи. Такое делали «духи» в Афгане, Аббас читал об этом и всегда мечтал повторить такое с русаком. И повторил.

До утра тот не дожил. Умер уже часа в три ночи, когда обескровленное тело отказалось поддерживать жизнь. Но к тому времени сознания в нем уже не было.

Сожженного мальчика чеченцы подобрали и унесли с собой, чтобы похоронить утром, а этой ночью запланировали набег на детсад «Ручеек», где вроде как должны были засесть бандиты-русаки. Окружить всем известный «Ручеек», не дать уйти этим уродам – дело несложное. Русаков всего девять человек, а нохчо – тридцать четыре. Никто не уйдет! Откуда узнал про «Ручеек»? Да про «Ручеек» Глад ляпнул, когда издевались над мальчиком.

12 июня, вечер. Настя Самойлова

Мать Лены Самохиной была совсем еще молодой женщиной, можно сказать – почти девушкой. Моложе Настиной матери. И такая же красивая. Она лежала в спальне, спокойная и безучастная ко всему на свете, такими безучастными бывают только мертвецы. Ее одели во что-то строгое, вроде как официальный костюм – темно-коричневый, с юбкой ниже колен. Кружевная белая блузка и… Но почему-то она была в кроссовках. Белых «Найк», почти таких же, как у Насти.

Настя с недоумением посмотрела на эти кроссовки, потом на свои, и Лена, заметив ее взгляд, как-то странно виновато ответила на незаданный вопрос:

– У нее с ног туфли слетали. Не налезали. Мы с папой решили надеть кроссовки. Все лучше, чем с босыми ногами, ведь правда же?

Настя промолчала. Чем лучше? Какая разница мертвецу, в чем его хоронят? Она всегда искренне считала – если… нет, когда она умрет, так ее толкни ногой в яму – да и хрен с ней! Какая разница мертвецу, в чем и как его хоронят? Ее-то в этом теле уже не будет! Она улетит! Куда? Да кто знает, куда?! Может, на небеса, как говорят попы, а может, переселится в другое тело, как пишут фантасты. А может, и вообще растворится в информационном поле. Только ее бывшей оболочке уже все равно, куда бы Настя из нее ни делась.

– А что вы собирались с ней сделать? – глухо спросила Настя, не глядя на новую знакомую.

– Я не знаю, – тихо ответила Лена и всхлипнула. – Папа сказал, что, может, все-таки обойдется… тогда мы ее отвезем на кладбище и похороним как положено.

Настя не спрашивала, что означало «обойдется», и так ясно что. Отец Лены надеялся, что не умрет. И не дошел до квартиры.

– Теперь я не знаю, что делать! – безжизненным голосом сказала Лена. – Папа умер, мама умерла… телефоны, ни один, не отвечают. Я звонила бабушке, они с дедушкой в Ленинском районе живут, так они трубку не берут. Тоже, наверное, умерли. Я ждала папу…

Настя оглядела Лену внимательно, снизу доверху – симпатичная девчонка. И ухоженная. Ясное дело, ее любили, ее холили и лелеяли. И куда вот теперь ей деваться? В самом деле, куда?

Хм… а Насте – куда? Голова кругом!

Стоп! Интересно, а может, одни девочки выжили?! Нет, правда, как в том старом фильме, как он назывался… голова не варит… нет, не вспомнить. Только там в будущем остались одни женщины, и размножались они вроде бы почкованием. Польский фильм или чешский. Ну и попали в будущее двое замороженных мужчин. И развлекались там. Только вначале их чуть не кастрировали. Глуповатая комедия, конечно, но вообще-то очень похоже – там из лаборатории вырвался вирус и убил всех мужчин. А женщины стали выживать как могли! Запросто ведь может такое быть! Почему бы и нет? Сейчас каких только вирусов проклятые ученые не выращивают! Всякую дрянь!

Настя смотрела в сети про лихорадку Эбола и про СПИД тоже смотрела. Говорят, это все американцы придумали, чтобы людей на Земле извести. Оставить только немножко, чтобы их, американцев, обслуживали как рабы. А остальных всех убить. Называется – теория заговора!

Ох, так и с ума сойти можно… А если и правда такое случилось? Одни только девочки выжили на всем белом свете?

– А ты не знаешь точно, что там в мире случилось? Что точно случилось? – спросила Настя осторожно, опасаясь выглядеть лохушкой перед девчонкой явно года на три ее младше. – Я в отключке была и только недавно очнулась. Гляжу – а там бабушка мертвая лежит! Я сама-то в гости приехала, из Москвы… мама отсюда родом.

– Из Москвы… – Девчонка чуть улыбнулась. – Я хотела бы жить в Москве! У вас там прикольно! Метро есть! Ночные клубы всякие! И вообще… Москва!

Девчонка сказала это с таким выражением, что Настя чуть не поморщилась. Честно сказать, она не очень-то любила Москву. А за что ее любить? За толпы в метро, когда тебя несет поток людей, дышащих перегаром, воняющих гнилыми зубами и дешевыми духами? За то, что тебе едва не ломают ребра при входе в вагон метро? Или за снобство одноклассников, хвастающихся последней моделью айфона?

Да, в Москве можно сделать карьеру и сделать бизнес. Но жить там – это все равно как жить в офисе! То ли дело какие-нибудь там Багамы… белый песок, теплое море.

Или Корфу – все цветет, все пахнет, и прозрачное море… красота!

Но вонючую Москву… да ну ее к черту!

Когда говорила об этом маме, та раздраженно фыркала и говорила, что Настя дура, достойная наследница бабушки, считающей Москву вертепом и сатанинским кублом. А на самом деле Москва – центр цивилизации, покруче всяких там Нью-Йорков и грязных, зачуханных Парижей с их толпами негритосов и арабов.

Но тут Настя с мамой была согласна: ей Париж ну о-очень не понравился! Опасный город! Эти негритосы на улицах – мерзкие, потные, один хотел ущипнуть маму за попу, и мама так ему врезала – с размаху, прямо в нос, что кровища брызнула, и черная рожа отлетела метра на два! Другой негритос хотел что-то сказать, и мама его обложила таким трехэтажным матом, что он попятился и потянул за собой побитого другана, сообщив ему, что это крейзи русские. И от них можно ждать чего угодно. Настя тогда от души повеселилась! Хохотала, аж слезы полились!

Нет, мамочка ее была еще той оторвой, а иногда просто восхищала Настю. Такой и должна быть женщина – надо уметь дать отпор любому отморозку! И она, Настя, такая же!

– Пойдем на кухню, будешь рассказывать. – Настя зашагала из комнаты и Лена послушно пошла за ней.

Потом так же послушно, повинуясь приказам Насти, нагрела чай в электрочайнике, разлила его по красивым фарфоровым чашкам, буднично-аккуратно нарезала сыра, колбасы из продуктов, которые не донес папа, и они уселись обедать. Точнее, ужинать, судя по времени.

Лена, пока собирала на стол, рассказывала хорошим литературным языком, грамотно и даже с научными терминами. Видно сразу – девочка из благополучной семьи, отличница и послушная дочь.

Так оно и оказалось – мама Лены была учительницей, преподавала русский язык и литературу. Папа – преподаватель в университете, историк.

Насте подумалось, что для историка он был довольно-таки крепок, и Лена подтвердила: папа с юности увлекался атлетикой, был очень сильным и мускулистым. Но, увы, ему это не помогло. Вирус убил и немощную Настину бабушку, и могучего атлета, у которого только и хватило сил, чтобы дойти до двери квартиры.

Весь рассказ, в общем-то, уложился в пятнадцать минут. А о чем по большому счету рассказывать? Появился вирус. Предположительно после метеоритного дождя, который сам по себе поубивал кучу людей, – метеориты падали и в крупные города, а там совсем уж муравейник. (Настя представила себя в метро, стиснутой толпой людей, и метеорит, падающий в эту толпу, и вздрогнула. Впрочем, скорее всего, метеорит метро бы не пробил. Метро строилось еще и как бомобоубежище.)

Когда люди стали болеть, началась паника, все почему-то решили, что болезнь только в их городе или селе и надо ехать в другое место. Тогда побилось много народу – миллионы были раздавлены, сгорели или были выброшены с дороги. Но выжившим это не помогло. Люди стали умирать, все старше примерно пятнадцати лет и все младше десяти. И мор был таким быстрым, таким внезапным, что никто не мог этого и предположить – вот только что вроде стало не очень хорошо: температура, сердце стучит, голова болит, ну как при простуде. А потом – бах! И готово! Покойник!

Кто-то подольше протянул, как папа Лены, кто-то в первый же день умер. И выжили вообще-то не все даже в диапазоне с десяти до пятнадцати лет (Лена так и сказала – «в диапазоне», умная девочка! Отличница!). Почему – никто не знает. Лена в Сети читала, что, может быть, умершие дети чисто физически были или младше своего календарного возраста или, наоборот, старше. А выжили только те, у кого шла гормональная перестройка организма. Но это лишь предположение, так как исследований никто не проводил, потому что все исследователи быстро померли.

Ну вот в принципе и всё. Довольно-таки четко, сжато и по делу. Умеет девочка делать доклады, точно. Вот если бы она еще доложила, что им делать, Насте и Лене! Как жить? Куда бежать?

– Как думаешь, что нам надо делать? – уже не слишком заботясь о своей репутации в глазах девчонки, спросила Настя. – Папа что-то говорил по этому поводу?

– Папа сказал, что ехать куда-то во время эпидемии моровой чумы абсолютная глупость. И лучше уж помереть дома, чем по дороге в своей машине, – пожала плечами Лена. – А еще сказал, что если какие-то взрослые все-таки выживут, то рассчитывать на их помощь не стоит. Их будет так мало, что они и сами-то выжить не сумеют. Потому надо пытаться выживать где-нибудь в деревне. Там печки есть, дров можно напилить и нарубить. Но вначале надо найти таких же, как мы, детей и объединиться в общество. Только обществом можно выжить, и никак иначе. Вся история это доказывает. Кто-то умеет готовить, кто-то пилить и колоть дрова, а кто-то рыбу поймает. И все вот так помогут друг другу и тогда выживут. Еще сказал, что нужно будет собирать продукты здесь, в городе – продукты и вещи, а потом везти их в деревенский дом. Запасов в городах хватит надолго, на много лет. Консервы, конечно, испортятся, но крупы и всякие там макароны сохранятся. Часть их попортят мыши и крысы, но часть все-таки останется. А к тому времени, как все кончится, мы уже вырастем и сможем наладить свою жизнь и поднять цивилизацию снова.

Лена помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила:

– Еще сказал, что нужно опасаться банд. Банды будут обязательно, потому что подростки, вырывавшиеся из-под власти запретов, начнут такое безобразие, что все войны покажутся детскими играми. Если они в обычное время избивали, поджигали, даже убивали, а что будет теперь, когда некому их укротить? Сказал, чтобы я не высовывалась, если вижу мальчишек. Любых мальчишек! Потому что они в первую очередь будут захватывать девчонок.

– А он не сказал, зачем будут захватывать девчонок? – слегка иронично спросила Настя, поглядывая на кукольное личико Лены. Та сразу замолчала, потупила глаза, потом посмотрела на Настю и серьезно сказала:

– Чтобы заниматься с нами сексом.

Насте сразу расхотелось ерничать. И вообще, зачем она вдруг решила слегка поддеть Лену? Выбрала время, дура чертова! А девчонка вообще-то не так и проста, как кажется. Умненькая: и не боится горячих тем. Нет, надо поближе с ней сойтись, точно. И правильно говорит: без общества не выжить.

– А как же тогда выживать обществу? – так же серьезно спросила Настя. – Если бояться мальчишек? Как мы размножаться-то будем?

– Папа сказал, что, прежде чем выйти к мальчишкам, надо понаблюдать – как себя ведут, как одеты, как разговаривают. Если это какие-нибудь АУЕ, бежать без оглядки или прятаться. От них и будут все беды. А еще – от кавказских диаспор!

Да, и насчет АУЕ, и насчет кавказцев папа Лены был совершенно прав. Первые – это уголовники или те, кто рядится под уголовников, что еще хуже. Вторые – у них всегда было много детей, просто так принято. Значит, их будет много. А еще – они привыкли считать всех, кто не их веры, гяурами, еретиками. А кроме того, они с детства умеют воевать и умеют мгновенно объединяться в опасные стаи.

А еще – они плохо относятся к женщинам, если эти женщины не их нации. Они считают всех русских девушек шлюхами.

Настя насмотрелась на такое, даже на себе испытала. В их элитном классе с усиленным изучением английского и французского были парни чеченцы и дагестанцы. Это был ужас какой-то! Надменные хамы, которые смотрят на тебя, как на дешевую подстилку.

У Насти был конфликт с одним из них, дошло и до мордобоя – ее к директору таскали, когда она разбила нос дагестанцу. Чуть ли не под исключение пытались подвести. Но когда выяснилось, что он пытался залезть к ней под юбку (славься тот, кто поставил камеры в школьном коридоре!), все затихло, и Настю убедительно попросили никому об этом не говорить. Мол, провели беседу, он извинился и все такое прочее. Осознал свою ошибку.

Но на самом деле он ничего не осознал, глядел на Настю волком и, если бы не боялся, что его выкинут из школы, точно сотворил бы какую-нибудь гадость. Настя была в этом уверена на сто процентов.

Как и уверена в том, что оставили его в школе потому, что папаша хорошенько башлял в проклятую гимназию, переполненную мерзкими снобами и богатыми, не менее мерзкими «хачами». Настя истово ждала, когда покинет этот проклятый вертеп, по недосмотру именуемый школой.

Итак, оставалось только лишь сидеть на месте, есть, спать, выбегать за продуктами в ближайший магазин и потихоньку набирать себе сторонников. Команду. В том числе и мальчишек – и лучше всего из славян. Но тоже осторожно.

Оставался другой вопрос: «на месте» – это где?

Квартира Лены была трехкомнатной. Бабушки Насти – двухкомнатной. В той квартире лежала мертвая бабушка, в этой – мама Лены и перед дверью ее папа. Так, где Насте с Леной базироваться?

Квартира Лены, конечно, побогаче. Обстановка получше, чем у бабушки…

– Вот что, Лен, – задумчиво начала Настя и тут же запнулась – как сказать? Хотя какая разница как?! Главное, дело надо делать, и всё тут!

– Лен! Я предлагаю вот что: твою маму и твоего папу отнесем в нашу квартиру. Она меньше, чем ваша. Там и моя бабушка будет. У нас соберем продукты, которые есть, вещи, которые нам могут понадобиться, и будем сидеть здесь. А время от времени станем выходить наружу и находить тех, кто выжил. Девчонок будем звать к себе, мальчишек будем… бояться. Ну и продукты натаскаем из магазинов. Как ты к этому относишься?

– Положительно. – Лена пожала плечами. – Я и сама хотела тебе это предложить. Я одна боюсь. Да и не выжить одной. Слыхала, что папа сказал! Он у меня умный был, очень умный. Настоящий ученый!

– Настоящий ученый… – эхом откликнулась Настя. – Вот что, Лена… тебе нужно переодеться. Сейчас будем носить и твою маму, и папу… у тебя есть что-то вроде спортивных штанов, майки?

– Есть… – Лена кивнула. – Сейчас переоденусь.

Она пошла из кухни, а Настя осталась сидеть. Потом вдруг подумалось, что стоило бы как следует осмотреть квартиру, ведь она была только в спальне родителей Лены. И Настя пошла туда, куда отправилась девчонка. Зашла она в комнату как раз тогда, когда Лена стаскивала с себя сарафан, оставшись в одних трусиках, и, едва оказалась в комнате, Лена вдруг ойкнула и, прикрыв грудь, отвернулась от Насти:

– Прости… ты не могла бы отвернуться? Я очень стеснительная…

Настя сердито поджала губы и помотала головой:

– Лен, ты в своем уме?! Весь мир умер! Твои папа и мама лежат мертвые в пяти метрах от тебя! А ты боишься показать свои сиськи-пупыры девчонке?! Ты чего, спятила?! Завтра или через неделю, но тут будут еще девчонки – две, три, десять! Будет мало места, переодеваться придется рядом, спать рядом, даже в туалет ходить по очереди – пока одна моется, другая в унитаз гадит! И ты собираешься вот ТАК?!

Лена обреченно вздохнула и, медленно кивнув, оторвала руки от груди:

– Ты, конечно, права… глупо, да. Я буду с собой бороться. Всегда была такой стеснительной, даже мама ругалась. Сама не пойму, что у меня такое в голове. Мама смеялась, говорила, что я с такой стеснительностью и замуж-то никогда не выйду – перед мужем буду бояться раздеться. Понимаю, что это какая-то фобия. Прости.

– Тебе вообще сколько лет? – с интересом разглядывая розовую от смущения девчонку, спросила Настя, с удивлением отметив для себя, что грудь-то у девчонки… хм… не такая, как у десятилетки! И даже не как у двенадцатилетней! Не меньше, чем у Насти, точно. Странно, что Настя этого не заметила с первого взгляда. Лена показалась Насте такой… плоской! А вот так, в трусиках – вполне даже не плоская, и попка есть, и грудь, и вообще, формы очень даже хорошие. Худенькая, да, Настя покрепче, но очень даже ничего. Эдакая гимнасточка в домашнем исполнении.

– Мне скоро шестнадцать будет… через месяц… – чуть запинаясь, ответила Лена, и Настя удивленно вытаращила глаза:

– Что-о?! Да ладно! Ты гонишь, подруга! Какие шестнадцать?! Да тебе больше двенадцати не дашь!

– Ничего я не… гоню, как ты выражаешься! – с достоинством ответила Лена. – Это у нас семейное. Ты маму мою видела? Вот. Так ей почти сорок лет. А выглядит, будто ей чуть за двадцать. Папа называл нас дюймовочками…

Она вдруг присела на стул и зарыдала, уткнувшись в снятый с себя сарафан. Рыдала тихо, почти не слышно, но так горько, что у Насти защипало глаза. Она подошла к Лене, обхватила ее трясущиеся голые плечи и дрогнувшим голосом проговорила:

– Ну хватит, хватит… мы всё потеряли, да! И что?! Мы живы! Нам нужно быть сильными, и выжить! И продолжить наш род! Иначе наши родители нас не поймут!

– Думаешь, они видят нас с небес? – серьезно спросила Лена.

Настя уверенно подтвердила:

– Конечно! Ясное дело, видят! И мы должны не посрамить их памяти! Так что быстренько собирайся и пойдем, дело надо делать, дело!

Она совершенно не была уверена, что кто-то там с небес ее разглядывает. И, честно сказать, предпочла бы, чтобы никто ее не разглядывал, особенно в некоторые моменты интимных уединений. Ну ни к чему это. Однако надо же как-то успокоить и утешить явно инфантильную девчонку, которая не только телом, но и разумом, похоже, не вышла из десятилетнего возраста.

Такое бывает, да. Вечная маленькая девочка. Настя встречала таких в окружении мамы, и эти уси-пуси девицы вызывали у нее отвращение. Льнет к папику, строит глазки, делает губки… тьфу! Хотя, конечно, многие из них просто изображали из себя девочку-цветочек. Но были и такие, что на самом деле просто не вышли из детского возраста, хотя и нарастили сиськи третьего размера, задницу в обхват и губищи – в ладони не уместятся.

Потом она с Леной таскала трупы – великолепное физкультурное упражнение для зреющего девичьего организма! Что может быть лучше, чем вечерком схватить мертвеца и отправиться с ним в соседнюю квартиру? Ну не вечерком, а уже ночью, но все так и есть. Ощущение холодного, податливого мертвого тела Настя потом вспоминала еще до-о-олго и непроизвольно содрогалась. Привыкнет, конечно, в связи с реалиями современной действительности. Но пока вот так.

Маму Лены отнесли довольно-таки быстро, что было несложно: она и в самом деле оказалась не тяжелой, настоящая дюймовочка. А вот папу, с его мускулатурой, накачанной «железом», пришлось волочить по полу, с большим трудом, до скрипа и стона напрягая усталые мышцы.

Лена заливалась слезами, рыдала, Настя стискивала зубы и пыхтела, но, в общем-то, все прошло нормально. Взяли мужчину за руки, и… как две лошадки. Через порог только трудно было перетащить – голова уперлась. Но и с этим справились, хотя, когда из горла Лениного папы с хрипом и стоном вышел воздух, когда тащили через порог, Лена едва не упала в обморок – побелела и схватилась за грудь.

Всех отволокли в большую комнату, положили на пол возле телевизора. Маму Лены, папу и Настину бабушку. Потом накрыли их покрывалом – не ради соблюдения каких-то там обрядов, а только чтобы не смотреть в мертвые лица. Страшно. И хотелось плакать. Даже сильной Насте.

Настя собрала с полок в шкафу свои вещи, сложила в сумки, отнесла в квартиру Лены. Потом собрали продукты, что были в квартире – их оказалось на удивление много. Замучились таскать. По прикидкам Насти, на этих продуктах семья из трех человек могла бы прожить как минимум полгода, даже не выходя на улицу.

Мама всегда говорила, что бабушка запасается как на войну. Бабушка же смеялась – мол, жизнь научила! Вот нападет на страну враг, тогда и запоете! Прибежите к бабушке покушать!

Мама ругалась: кто еще нападет?! Кому мы нужны?! Меньше слушай Киселева с Соловьевым! Это они все придумывают, мол, весь мир нам враги! А мы ездим по всему миру и видим, что происходит, – на фиг мы никому не нужны! Но бабушка только многозначительно щурила глаза и загадочно улыбалась.

А как-то и выдала: мол, перед войной мы тоже с Гитлером дружили. Пакты подписывали! Ну и где потом оказалась эта «дружба»? Договоры и пакты подписывают только для того, чтобы их нарушить в самый удобный для нападения момент. Америкосы всегда расторгают все неудобные им договоры, наплевав на совесть, честь и всякую такую «латату», придуманную русскими для дураков. Для русских дураков. Во многих иностранных языках и понятия-то такого нет – «совесть».

В общем, тогда они крепко поспорили, даже поссорились и дулись друг на друга дня два или больше. Настя в спор не вмешивалась – куда ей, сопливой? Но на ус мотала. И почему-то точка зрения бабушки ей нравилась больше. Мама все-таки была совершеннейшей раздолбайкой и в политике разбиралась не больше, чем в вождении истребителей. То есть никак. И больше как попугай повторяла высказывания так называемой актерской интеллигенции, в кругу которой вынуждена была вращаться. А эта «интеллигенция», по убеждению Насти, известна своей продажностью… и готовностью за роль не только трусы снять, но и… все, что угодно, сделать.

А потом они помирились. И мама, и бабушка были легкими людьми, долго сердиться не умели. И зло не затаивали. Но за своих готовы были порвать. Национальная черта, так сказать. И Настя в них пошла.

Продукты у бабушки в квартире были везде: в шкафах, в ящиках на лоджии, на антресолях, в кладовке – мука, сахар, пшено, рис, банки тушенки и килька в томатном соусе, макароны и перец, специи и уксус. Ну чего только не было! Лена только глаза пучила и удивленно мотала головой, глядя на гору продуктов, которые нужно перетаскать. Потом сказала, что с такой бабушкой можно не то что мор – атомную войну пережить! И у Насти защипало глаза – нет теперь у нее бабушки. И не будет. Не с кем ей переживать мор.

Закончили таскать уже глубокой ночью, чуть ли не под утро. Лена предлагала оставить все на месте и заняться делом уже утром, но Насте, что называется, вожжа под хвост попала (так бабушка говаривала). Сегодня или никогда! Она сама не знала, почему надо было сделать именно сегодня. Но чувствовала, что это будет правильно.

Может, просто не хотелось возвращаться в квартиру, превращенную в склеп? Разом покончить с этим неприятным делом, и всё тут! И больше в «склеп» не заходить. Кстати, запах там стоял уже просто ужасный. Люди после смерти, как оказалось, пахнут гораздо хуже, чем при жизни. Истина такая… глупая, но ее проверить легко, стоит только зайти в зал с тремя мертвецами. Бррр!

Что будет потом с телами мертвых в квартире, Настя знать не хотела. Или сгниют, или мумифицируются (в сети видела она статью о том, как бабулька умерла и пролежала в квартире год. Мумия фараона, да и только).

Спали девчонки как убитые, по крайней мере Настя. Вымылись, пока еще есть вода (пусть и холодная, но – вода!), и плюхнулись на кровати. Настя спала на диване в большой комнате, Лена в своей комнате. Само собой, спать в спальню, где только что лежала мертвая Ленина мама, никто не пошел.

Забавно, но Лена, перед тем как мыться, тщательно заперлась и на предложение Насти потереть спинку напряженно отказалась. А вот Настя без всяких церемоний потребовала, чтоб ее спинка была потерта, и с некоторым извращенным удовольствием смотрела, как Лена, стараясь не глядеть на голую Настю, трет ей спину, отставив ручку эдак по-интеллигентски, на отлете. И только приговаривала: «Сильнее три! Ну что ты гладишь, как лесбиянка подружку!» А Лена стеснялась и краснела. Вот же мамина дочка! Действительно, как она с мужиком-то в постели будет?!

Договорились с утра совершить обход квартир на предмет нахождения живых людей. Станут бить в двери твердыми тупыми предметами и вызывать народ на разговор. Неплохо было бы еще заранее найти бейсбольную биту… или лучше две. Но такого добра в квартире Лены не было. Впрочем, как и в квартире Насти. Вернее, в квартире Настиной бабушки.

В квартире Лены даже топора не было! И молоток слетал с рукоятки! Ну что за мужик такой, а? Впрочем, вслух это Настя не сказала. Зачем расстраивать девчонку? Она и так немного не в себе.

Найдет Настя себе какое-нибудь оружие – в крайнем случае ножку от стула отломает. В квартиру бабули за топором идти не хотелось. Очень не хотелось.

13 июня, день. Андрей Комаров

Я уехал от могилы родителей через полчаса. Эти полчаса просто стоял и смотрел на город. Отсюда он был виден почти весь – начиная с Юбилейного, заставленного высотными домами, и заканчивая дугой Волги, в дальнем конце которой тонкой ниткой угадывался железнодорожный мост. Все как на ладони – можно поставить пушку и простреливать все районы. Нигде не укрыться.

Хм… и чего это у меня возникла такая дурацкая мысль? Или это потому, что ощущение – я на войне? Впереди город, захваченный врагом, и я должен выжить? И убить врага?

И опять глупо – каким таким врагом? Вирусом, что ли? Так его пушками не одолеешь! Его биологи должны искоренять!

Интересно, а хоть один из них выжил? Из биологов? Вообще-то я слышал, что в Саратове есть целый закрытый институт, «Микроб» называется. Там хранят и разрабатывают биологическое оружие – вирусы всякие, типа Эбола. Ну и основное занятие ученых – искать способы борьбы с вирусами. По крайней мере, народу так говорят: «Микроб» ищет всякие вакцины по борьбе с болезнями. Но так ли это, кто знает? Уж точно не я.

Кстати, неплохо было бы и лекарств всяких в аптеке набрать. Бинтов, шприцев и всяческой такой ерунды. Ну и антибиотиков тоже. Один вирус я пережил, а другой вполне может меня и загнобить.

И вот что интересно: как животные перенесли эпидемию? Болели они или нет? Или вирус только людей коснулся?

Впрочем, а какая по большому счету разница? Ну даже если не болели, и что? Ну вот летит птичка и летит себе. И она не заболела. Как сможет этот голубь повлиять на мою жизнь?

Нет, ну вообще-то может, если нет жратвы. Тогда этого самого голубя можно подшибить булыжником, ощипать, засунуть в кастрюлю. Но не более того.

И все равно не дает покоя мысль о «Микробе». А может, там люди все-таки сохранились? Ведь если где и сильна система биологической защиты, так это там!

Хотя… скоро электричество исчезнет, и тогда системе конец. Если только у них нет автономного питания системы.

И опять же, как с птичкой – а что мне даст тот факт, что где-то в глубине подземелий под «Микробом» сохранились взрослые люди? Ну вот сидят они там и сидят! И что?! Выйти не могут – сразу помрут. А что они там делают – да не все ли равно? Вакцину от вируса? Да на фиг она, эта вакцина… все, кто мог помереть, уже померли. А мертвых все равно не воскресить. Какой смысл тогда в этой вакцине?

Я повернул ключ в замке зажигания, машина рыкнула и завелась. Включил первую передачу, и трехтонный «танк» медленно пополз по склону вниз, к проселочной дороге. Я посмотрел на указатель топлива в баке, бак был почти полон. И это хорошо. Не хотелось останавливаться для заправки. Так, теперь куда?

К Митьке Круглову, само собой. Напарник нужен. Как без напарника? Ну а потом уже… потом подумаем, что делать. Митька – хороший парень. Я его давно уже знаю, с тех самых пор, как начал заниматься в боксерской секции.

В отличие от меня, он совсем не большой, даже наоборот, мелкий парнишка. Едва мне достает до плеча. Но резкий – это что-то! Да, в весе «пера» выступает… выступал. Но, кстати, тренер тоже легковес, а назвать его слабым бойцом язык не повернется. Вот и Митька такой – выносливый, как бушмен, стойкий к боли, как берсерк. И просто хороший человек. Мы не сразу с ним сошлись, из-за того что я обжегся на Гладове и на всех потенциальных друзей смотрел с подозрением – не прячется ли внутри этого паренька «Вадик»? Митька тоже не особо бросался в объятия первому встречному. А потом как-то разговорились, оказалось, мы оба любим фантастику, оба гамаем в онлайновые игры и даже в одной и той же игре, в «Силкроаде», играем! Нашли там друг друга, создали клан, ну и бегали, общались. Других ребят подтянули.

Про него папа сказал – парень со стержнем внутри, крепкий, несгибаемый. И порядочный. А папе не верить – дураком быть. Он людей видит… видел насквозь, как рентген. Иногда даже пугало – как скажет, так и припечатает! Все один-в-один! Вот как с Вадиком.

Тем более что с Митькой нам по большому счету нечего делить. Даже выступали в разных категориях и друг с другом ни разу не спарринговали. Ну нет у нас никакого соперничества!

Девчонками особо не увлекались – времени не было, да и… нет-нет, желание-то было! (Мы ж не гомики какие-то!) Да еще какое! Но не доходящее до одержимости. Тем более что по нашему графику жизни, когда из школы в секцию, потом сделать уроки и спать, а когда поспал и время есть, хочется или книжку послушать, или поиграть в «Силку». Так что какие нам девчонки?! Да и мелкие мы еще… по возрасту. Хотя вот на меня лично девчонки заглядываются, тот же Митька мне сказал. Гимнастка одна спрашивала, как меня зовут и все такое прочее. Но вот только как узнала, сколько мне лет, тут же отвяла. Малолетка я, чего уж там! За меня могут девушку (женщину!) и в тюрягу закрыть, даже если мы по согласию. Так что приходится, если уж приспичило, порнушку зырить. Что теперь поделаешь… как сказал один персонаж: «Если молодость – это порок, то скоро я от него избавлюсь». Вроде как-то так.

Снова на трассу, лавируя между машинами. Часть стоят пустыми, часть – с мертвецами, над которыми вьются мухи и… воронье! Вот же черт… начали пировать, твари! «Ты не вейся, черный ворон…»

Ехать недалеко, но тащился почти час. Пока объедешь машины… Иногда приходилось почти съезжать в кювет, да и водила из меня пока что аховый – задумываюсь, какую скорость включить, осторожничаю. Но все-таки добрался. Хотел поехать против движения, тем более что никакого движения-то и нет – прямо по Бакинской она с односторонним движением, – но не смог. Вот не смог, и всё тут! Вбито в голову, что ездить против движения по улицам с односторонним движением нельзя, и я не еду! Ох уж эти законы цивилизации! Надо как-то их изживать из себя. Не то теперь время. «Эпоха непослушания».

Митькина пятиэтажка стоит второй от дороги, прямо у газового пункта распределения. Второй подъезд, четвертый этаж. Родичи у него работают… работали… да черт же возьми! Никак не привыкну к тому, что все умерли! Работали на промысле – мать на сборном пункте оператором по добыче, отец на ППУ – такая здоровенная хреновина на шасси от «КрАЗа»-«лаптежника». Хорошая семья. И зарабатывали хорошо, и Митьку содержали по уму. Не бедствовал, но и не шиковал. Обычная среднестатистическая семья, на каких держится вся страна. Да, наверное, и весь мир.

Улица не была забита брошенными машинами, но… проехать не так просто. Прямо у женского СИЗО, что на углу, у самого поворота, поперек дороги стояла какая-то микролитражка, и ощущение было таким, будто ее вот-вот только что развернули и перегородили дорогу. Кто это сделал, не знаю, и у меня в голове сразу же зазвенел колокольчик тревоги – дзынннь! Машины сами поперек дороги не становятся! И кто же это сделал?

Бросив строить догадки, я медленно, осторожно подвел джип к борту машины, уперся стальным бампером в дверцу и только хотел как следует газануть… но передумал. Минуту разбирался в рукоятках, отыскивая «понижайку» – спалишь сцепление, что потом делать? Новую машину искать?

Дернул рукоять и потихоньку отпустил сцепление, добавляя газ. Медленно, со скрежетом прогибая тонкую жесть обшивки «недомашины», мой «кукурузер» двинулся вперед, не особо замечая добавившееся сопротивление, и через несколько секунд отодвинул препятствие на обочину. Угол стального бампера продавил на кузове «букашки» длинную серебристую полосу, по которой осыпалась зеленая краска, и двинулся дальше, ревя мотором на пониженной передаче. Я остановился, включил обычный режим и довольно похлопал по кожаной обшивке моего внедорожника – хороший, хороший джипик!

Как будто поощрил угодившую мне лошадь… Ну, теперь отлично! Поехали! Нно-о!

Слава богу, у подъезда, где жил Митька, никаких машин не было. И трупов не было. Очень неприятно переезжать труп… брр… в одном месте на трассе пришлось – никак не объехать было, а выходить, хватать труп руками, отгоняя толпу зеленых жирных мух, – это выше моих сил. Лучше уж переползу через него… по-тихому. Прости, неизвестный мужик! Я не со зла! И не ради глумления! Просто мне надо выжить. Прости.

Машину поставил на сигнализацию, нажав на кнопку брелка. Мало ли… вдруг найдутся умельцы – угонят. Или заберутся в салон, а потом как выпрыгнут! С ножом к горлу! Видел такие штучки в голливудских боевиках. Так что зачем рисковать?

Поднялся по лестнице – осторожно, прислушиваясь к происходящему вокруг дома. Не оставляло ощущение того, что кто-то на меня смотрит – внимательно так, вглядываясь, решая – то ли сейчас меня грохнуть, то ли погодить. Неприятное ощущение, нервирующее. Наверное, это и есть паранойя – человек ходит себе по миру и думает, что за ним следят, что его выслеживают, что ему желают зла.

Перед дверью Мишкиной квартиры замер, чувствуя, как стучит сердце. А живой ли он? Папа сказал, не все выжили подростки. Даже нашего возраста. И было бы сейчас огромным разочарованием узнать, что Мишка…

И выругал себя! Какого черта я тяну время?! Что за немужское поведение?! Да – значит да! Нет – значит нет! И хватит соплей! Папа небось и секунды бы не колебался! Трус! Я трус!

Решительно постучал в дверь, потом вспомнил, хлопнул себя по лбу – звонок же есть! Позвонил.

Молчание. Никакого шевеления.

Еще позвонил. Еще. И собрался уходить. Похоже, что все. Трендец…

Только развернулся боком, как из-за двери приглушенный сталью голос спросил:

– Кто?! Че надо?!

Я аж выдохнул! Йес! Йес ит из!

– Митяй! У тя че, глаза повылазили?! Это же я, Андрюха!

Молчание. Потом скрежет открываемого замка, и… он! Черт! Он!

– Здорово, Андрюх! – Митька протянул мне руку, я уцепился за нее, но потом дернул его к себе и обнял. Митька подозрительно всхлипнул, уткнувшись мне в грудь, что от него, «железного парня», ожидать было трудно, и сдавленным, изменившимся голосом сказал: – Айда, заходи! Скорее! Тут какие-то уроды шастают! Пацана под окном убили – просто забили до смерти арматурами и битами! Я ходил на разведку, так еле свалил. Похоже, что тут хачи верх взяли – всех русских глушат, да не просто глушат, а наповал! Убивают!

– Да ты что? – У меня аж глаза вытаращились, и тут же я решительно предложил: – Вот что, Митяй, давай-ка валить отсюда! Ко мне, в Юбилейный! Раз тут такое творится – не` хрена тут делать! А вдвоем мы что-нибудь и намутим!

– Пешком? Ты как сюда добирался? – недоверчиво спросил Митька. – На чем?

– Ну ты тугодум в натуре! – разозлился я. – Бери что надо тебе – штаны-трусы, и валим! Тачка у меня само собой! Сейчас тачек как дерьма! А можешь и ничего не брать – магаз вскроем и возьмем чего надо!

– А родители? С ними что делать? – посерел лицом Митька, вспомнив о важном.

– Прости, Мить… – посмурнел и я. – Закрой их, и пусть лежат. Когда-нибудь похороним. Но сейчас сил нет. Ей-ей, сил нет! И не до того нам… валить надо. У меня такое ощущение, будто кто-то в спину смотрит, дышит!

– И у меня, – медленно кивнул Митька. – Говоришь, в магазе возьмем? И правда, – какого хрена? Айда! Сейчас, я ключи возьму, закрою, чтобы суки не глумились над телами, и пойдем.

Он ушел в квартиру, секунд тридцать его не было, потом появился с ключами и быстро запер дверь. Мы побежали вниз по лестнице, стараясь бежать быстро, но не создавать много шума, и через минуту я толкнул дверь подъезда, чтобы… оказаться перед группой черноволосых парней четырнадцати-пятнадцати лет.

Их было человек семь или восемь, я не успел пересчитать. Двое стояли за капотом моего джипа и несколько человек перед подъездом. Все в спортивных штанах «типа адидас», майках «а-ля латинос», и все вооружены: у кого-то бейсбольная бита, у кого-то рабочее мачете (их продавали почти в любом хозяйственном, практически за копейки).

– Круто! – процедил сквозь зубы Митька, сразу как-то подбираясь и становясь в подобие боксерской стойки. Вообще-то он тоже КМС, и реакция у него как у Мусаси, того легендарного бойца на мечах, что ловил палочками для еды муху, пролетевшую над его тарелкой.

– Пацаны, мы ничего против вас не имеем! – медленно, веско сказал я, тоже поворачиваясь вполоборота к противнику. – Мы просто сядем и уедем, вот и всё. А вы делайте тут что хотите!

– Эй! – строго, но при этом развязно бросил высокий парнишка нашего возраста (ненавижу это их «Эй!»). – Эй, тачка твоя, что ли?

Акцент его был таким густым, что можно подумать – парень нарочно прикалывается. Как киношный кавказец, сейчас уж вроде таких и нет. Или есть?

– Моя, и что?

– Была твоя, стала наша! – ухмыльнулся кавказец. – Ключи давай сюда, эй!

– Ты сам – «ЭЙ», мудила! – не выдержал я. – Пошел на хрен отсюда! Сейчас я уеду, и попробуйте нас остановить!

Митька метнул на меня ошеломленный взгляд: чего это я возбухаю?! Нет бы свалить подальше, бегом, небось хрен достанут! Бегаем-то мы точно получше, тренировка! А тут сейчас нам полный трендец!

– Валить их будем, – скомандовал кавказец почему-то по-русски, что меня немало удивило. – Только смотрите, по карманам не бейте! Сломаете сигналку, я вам яйца отрежу! Поняли?!

Все закивали, обращая на нас внимания не больше, чем на кур, приготовленных к отрублению башки.

– Поняли! – недружно завопили чернявые и все скопом двинулись в нашу сторону.

Тогда я достал из-за пояса» макаров» и без предупреждения, без всяких там глупостей вроде: «Стой! Стрелять буду!» – выстрелил предводителю в грудь. И не успел тот еще «стечь» по борту моего джипа, отброшенный пулей, перенес огонь на остальных членов банды.

Расстояние – пять метров. Неподвижные, застывшие на месте мишени. Я не промазал ни разу. Все пули в цель – все в грудь, куда и целил. Никаких там ухарств с попаданием в лоб и все такое прочее. Один выстрел – один труп или раненый. Даже сам удивился: стрелял абсолютно хладнокровно, без малейших мыслей о том, можно это делать или нельзя. Инстинкт говорил – надо! Их надо убить! И я убивал.

Все-таки оказалось, что их было семеро. Когда закончил стрелять, затвор не встал на задержку, а значит, оставался еще один патрон. Всего патронов было восемь – итого – семь бандитов.

– Митяй, собери у них мачете! – приказал я, и Митька дернулся, будто на спине нажали кнопку, и, недоверчиво помотав головой, сипло выдавил:

– Ну ты в натуре даешь! Ни-иштяааак! Откуда ствол?

– Митя, собирай, и в машину! Сейчас набегут – патронов не хватит!

Митька подхватился с места, подбежал к стонущим и дергающимся бандитам, а я нажал кнопку сигнализации, разблокировав двери, и, воткнув ключ в зажигание, завел затарахтевший дизелем джип. Митька ворвался в салон секунд через десять, не глядя швырнул между сиденьями четыре мачете и облегченно откинулся на спинку кресла:

– Уфф! Все! Может, надо было добить?!

– Да пох! – рявнул я и рванул с места. Вслед нам откуда-то ударил выстрел, и по машине будто кто-то запустил пригоршню мелкого гравия. Я оскалился, зарычал и еще прибавил газу, потом переключился на вторую передачу.

Мотор ревел, джип несся вперед, перескочил через бордюр, снес небольшую березу, росшую у газового пункта, и, зацепив углом бампера припаркованную девятку, вынесся на дорогу.

Скорее, скорее!

Сзади еще бухали выстрелы, но бесполезно: видать, стреляли из охотничьего ружья. Близко – опасно, на дальнем расстоянии – все равно как если бы они сняли штаны и перданули в нашу сторону. Звук и запах есть, а толку никакого. Кроме чувства удовлетворения. Нашего удовлетворения.

– Ушли! Ушли-и-и! – завопил Митька и с восторгом посмотрел на меня. – Андрюха, ну ты и монстр! Расскажешь потом, где затарился джипом и стволом! Ништя-а-ак! Живем, Андрюха!

– Живем! – тоже улыбнулся я и осторожно переключился на четвертую передачу.

Глава 4

13 июня, день. Андрей Комаров

Все время, что мы ехали в Юбилейный, Митька бормотал без умолку, возбужденный, даже ненормально возбужденный. Он то показывал пальцем на скопления битых машин, крича что-то вроде «Пипе-е-ец!», то, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, говорил, говорил, говорил… как плотину прорвало. Рассказывал о том, как выживал эти дни рядом с раздувающимися от жары телами родителей и с ужасом думал о том, куда ему деваться.

Он вообще вначале решил, что остался в целом свете один. А когда услышал за окном голоса, ужасно обрадовался, открыл окно, хотел высунуться и крикнуть, но зацепился штаниной за отцовское кресло, стоявшее возле батареи отопления, и опоздал. Слава богу, опоздал. И только смотрел на то, как несколько парней, явно нерусских, забивают до смерти парнишку лет тринадцати, радостно скалясь, будто не человека убивали, а палочкой-«саблей» срубали верхушки у чертополоха. И это было страшно. И совершенно непредставимо.

А потом они пошли прочь, с хохотом обсуждая, кто какой удар нанес и как брызнула кровь и мозги. И как жалобно визжал пацаненок, которому перебили ноги.

Митьку тогда вырвало, и он долго не мог заставить себя выйти из дома, чтобы хотя бы немного осмотреться. А когда вышел – уже вечером, решил все-таки пройтись и посмотреть, – на него едва не налетела толпа человек в десять, не меньше. Они, похоже, от кого-то спасались, так что Митьку не заметили. Он от неожиданности и спрятаться не успел – прижался лишь к стволу тополя, вот и все его прикрытие. И только через пять минут, едва не надув в штаны от страху, трусцой побежал домой – к мертвым родителям, не зная, что делать и как дальше жить.

– Я, кстати, вспоминал про тебя! – захлебываясь словами, говорил и говорил Митька. – Вспоминал! Я звонил тебе! Вначале гудки шли! Потом абонент недоступен! И всё! Связи нет! И что делать, я не знаю! Хоть вешайся! Правда, я хотел! Думал, чем так жить, лучше сдохнуть! Я один, и всюду какие-то уроды! И придется мне валяться на улице, как тому пацану, с выдернутыми кишками! Лучше уж здесь, с родителями!

А потом «железный Митька» вдруг завыл. Зарыдал – в голос, раскачиваясь, как молящийся еврей, страшно, как только и могут выть пацаны, уже почти взрослые, сильные, привыкшие держать свои нервы в кулаке, привыкшие держать удар, но… этот удар был слишком силен. И я его понимал. Я испытал то же самое – только без ублюдков на улицах.

– Ладно, Мить… успокойся! – сказал я максимально уверенно и твердо. – Теперь мы с тобой. И еще парней подберем. И будет все нормально!

Кстати сказать, я никогда не употребляю слово «пацан». Только в детстве так говорил, а когда папа мне рассказал, откуда взялось это слово, совершенно выкинул его из лексикона. Оказалось, «поцан», или «маленький поц» – это перевод с идиша. Так еврейские уголовники называли мелких мальчишек-шестерок, которые ухаживали за взрослыми преступниками, «шестерили», если по-нашему. «Поц» – это член. «Поцан» – «маленький член». То есть «пацаны» – это искаженное «маленькие члены». Хорошо ли называться «маленьким членом»? Кому как. Мне – неприятно.

– А что нормально, Андрюх? – вздохнул Митька, утирая глаза. – Что может быть нормального? Ты посмотри вокруг! Ну как тут может быть все нормально?! У тебя есть какой-то план?

– Планы всегда есть, – пожал я плечами. – Нам нужно найти своих сторонников, создать что-то вроде боевой группы. Вооружить ее и сделать так, чтобы никто не мог поступить с нами, как эти ублюдки поступили с тем мальчишкой. Кстати, а ты не видел девчонок?

– Ну… имеешь в виду, когда выходил на улицу? – дернул плечами Митька. – Нет, не видел. Только пацаны. Кстати, те, кто бежал, по-моему, русские. И вроде как я узнал одного – это Вадик, Глад.

– Да… Только этой мрази не хватало! Хочешь, я тебе сценарий дам? Представь, что этот Вадик со своей кодлой встретил какого-нибудь «черного». Дага или чечена. Вадик ненавидит их – аж шипит. И что будет?

– Убьет! Точно убьет! – кивнул Митька.

– А дальше? – гнул я.

– А дальше – хачики соберутся толпой и наваляют Вадику. Потому что он, дебил, не думает о последствиях.

– Вот! И хачи будут потом мстить, бить всех русских. Так как у них кровная месть. Согласен?

– Согласен… – вздохнул Митька. – И это что теперь, на Гору и не сунешься?

– Без оружия – нет! Видал, хачи из ружья долбят? Хорошо еще, по колесам не попали!

– Кстати, ты так и не сказал, откуда у тебя ствол! – оживился Митька, оглядываясь на проплывшую за бортом машины маршрутку-«Рено». Через стекло было видно, что она полна людей. И они мертвы. Запах от нее шел… даже кандюк не спасал – воняло просто ужасно. Видимо, кондиционер был настроен так, чтобы захватывать воздух с улицы, есть у него такой режим, я знаю.

Вообще-то, как выяснилось, я на удивление много знаю. Даже самому странно. И стрелял сегодня – ну чисто ковбой! Ну да, папа меня учил, но не настолько же! Чтобы семь выстрелов и семь трупов?! Ну ладно, не все трупы, часть подранил, но попал-то во всех! И так, будто всю жизнь только и палил по придуркам!

– Андрюх! Андрюх! Ты что молчишь?! – прорвался сквозь мысли голос Митьки. – Ну не хочешь – не говори… я что, настаиваю?!

– Прости… – вздохнул я. – Задумался. Отца вспомнил, маму. Ну и про жизнь нашу тоже задумался. А ствол у меня от отца. Оказывается, был у него левый ствол, с войны привез. Он мне его и дал. Он живой еще был, когда я очнулся…

– Ух ты… – Митька крепко зажмурил глаза, потом открыл, и в них блеснули слезы. – Хороший у тебя был папка. И мамка классная. Красивая! И готовила хорошо…

Я невольно улыбнулся, можно сказать, сквозь слезы – любит Митька пожрать! Ох как любит! И куда в него лезет? Сам маленький, жилистый, а жрет, как три носорога! Ребята всегда смеялись – мол, желудок у него во все брюхо. И что характерно – не толстеет!

Тренер говорил, что у него высокий уровень обмена веществ, и для спортсмена это очень хорошо. Организм быстро усваивает нужные ему вещества и отдает энергией. А для боксера – так вообще замечательно.

Кстати сказать, легковесы в большинстве вот такие и есть – шустрые электровеники, все на пружинах. Это мне, можно сказать, тяжеловесу – только раз попасть, и такому, как Митька, трендец. Только ты в него еще попади, в этого Митьку! Он вертится как бешеный!

– У тебя тоже хорошие родители… – Я кивнул. – Кстати, мой папа всегда говорил, что ты сильный парень, что у тебя стержень есть.

– Ну так-то да, есть у меня один стержень! – ухмыльнулся Митька и тут же посерьезнел. – Что, правда так говорил? А я разнюнился! Аж стыдно…

– Правда. Говорил, – так же серьезно подтвердил я. – А что разнюнился… так я тоже рыдал над родителями. Кто бы я был, если бы над ними не рыдал?

– Вадик. Вадик бы ты был, – хмыкнул Митька. – Вот же мразь отпетая! Я все ждал, когда он сядет. Но не сел, подонок. Хитрый!

– На всякую хитрую жопу есть хрен с винтом! – припечатал я будущее Вадика, и Митька довольно гыгыкнул.

На место мы подъехали минут через десять, попетляв по перегороженным улицам микрорайона. И опять удивило: ну почему никого нет на улицах?! Где же подростки?! Неужели все прячутся по квартирам?! Какого черта СОВСЕМ никого нет?

Но долго думать не стал. Объехал по газону раскорячившуюся поперек дороги «Мазду» (она врезалась во встречный «Логан» и намертво с ним сцепилась) и через пару минут завернул к отделению полиции напротив здоровенного магазина «Гроздь».

Это место у нас называли «конечка», потому что, если пройти через ряды торговых павильонов, окажешься на конечной остановке автобусов, которые из Юбилейного тащатся в самый конец города – в Заводской район. Сейчас тут автобусов не было – все разъехались, видать, в надежде спастись.

Не было и машин на парковке возле «Грозди», если не считать тех автомобилей, хозяева которых умерли на ходу и воткнулись в парапет, ограждающий парковку.

Парковка у райотдела полиции тоже была свободна – стояла только древняя «буханка», вросшая в асфальт спущенными до дисков, потертыми шинами. И это было хорошо! Почему хорошо? Потому что придется меньше потратить времени – не придется растаскивать мертвые автомобили, чтобы добраться до двери.

– Ты хочешь подломать райотдел?! – восхитился Митяй. – Ништяааак! А как? Он открыт?

– Закрыт. Наверное… – пожал плечами я. – Папа сказал, что там оставался дежурный. И он заперся изнутри. Дверь пуленепробиваемая. Стекло в ней – тоже.

– И как ты тогда собираешься туда влезть? – скептически скривил губы Митька. – У тебя взрывчатка есть? Тут без бомбы – никак!

– Взрывчатки нет. Но есть джип! – похлопал рукой по коже машины. – Что-нибудь придумаем.

Мы вышли из джипа и пошли к дверям райотдела. Я посмотрел на дверь, и настроение у меня сразу упало. Никаких шансов. Дверь открывается наружу, а ручка на ней – одно название, а не ручка. Потяни за нее лебедкой, как я рассчитывал, и оторвется просто на раз.

Обошел вокруг… тут была дверь, с тыла здания, но заложена кирпичом. Еще есть два окна, заделанные толстенной решеткой, чуть не в палец толщиной. Одно окно из дежурки, другое сбоку, видимо, куда-то в кабинет. Ну что же… глаза боятся, а руки делают? Как говорил мой дед… эх… дед, дед…

Сходил к джипу, достал топор. Мужик, который раньше владел этой машиной, хорошо подготовился к бездорожью, все-то у него есть: и лопата, и домкрат, здоровый такой, красный, реечный. И само собой топор. И мачете тоже есть. Нет, не из тех, что мы забрали у отморозков, – свое было в джипе.

Я положил топор на плечо, как лесоруб, подошел к окну дежурки и с размаху двинул этим оружием селянина. И викинга. Топор жалобно зазвенел и едва не вырвался у меня из рук – черт подери, броня! Бронированное окно! Кто бы мог подумать, правда же?

Митька за спиной пыхтел, советуя почему-то бить обратной стороной, обухом, но я его не слушал. Похоже, что проникновение в райотдел будет не таким уж и простым, как мне это казалось после того, как я нашел джип.

Второе окно, ведущее в какой-то кабинет, оказалось пластиковым. Поддалось оно достаточно легко, если считать легким двадцатиминутный тарарам топором. Это уж потом сообразил: а на хрена я рубил окно по всему периметру? Мне что надо? Дырку, в которую я смогу протянуть трос от передней лебедки джипа к решетке, и хорошенько потянуть. А я что наделал?

Туплю! Ой как туплю! А время идет! Летние дни, конечно, длинные, но скоро и ночь! А ночью все-таки лучше отдыхать, тем более если ты с утра ой как потрудился! Да и силы полностью еще не восстановил – это выяснилось после сеанса «танцев с топором».

Когда до меня все-таки дошло, что надо перестать тупить, я тут же опустил топор и побрел к джипу, чтобы подогнать его ближе. Поставить так, чтобы можно было зацепить и потянуть. Вот только разобраться бы еще и с лебедкой… я же ей никогда не пользовался! И даже не представляю, как пользоваться!

С лебедкой мы разбирались минут тридцать. Пока нашли дистанционное управление к ней, пока нашли крюки, карабины, все они были спрятаны в ящике под деревянным настилом в багажнике. Там были всякие такие штуки, и, честно сказать, я не особо в них разбирался.

И, как ни странно, помог Митька. Он уверенно показал на хреновину с колесиком и заявил, что это полиспаст – блок увеличения тяговой мощи лебедки. На что я только хмыкнул и сказал, что, конечно, я знал, что он умный, но чтобы настолько? Митька похихикал и объяснил: его сосед дядя Миша занимался такой хренью – катался по соревнованиям внедорожников. И у него этой лататы было много. И он, Митька, с другими пацанами толкался у него в гараже. Ну, типа кружок по интересам! Иногда помогали и ремонтироваться, а пару раз даже съездил с ним на соревнования – тут, под Саратовом. Было очень прикольно, но главное – он запомнил, как и что делали. И вот этот полиспаст точно запомнил – название уж больно такое… хитрое! Трудно забыть!

Странное, конечно, заявление – такое дурацкое название и не запомнишь! Но поверю Митьке – какая мне разница по большому счету? Якобы вот этот дурацкий кругляш увеличивает силу лебедки раза в два. Что мне и надо. Если лебедка тянет на девять тонн (если я правильно прочитал на лебедке! Может, это фунты?), то тогда сразу будет восемнадцать! И каюк проклятым решеткам!

Потом мы цепляли крюк, приделывали полиспаст и, включив лебедку на разматывание, вытянули выглядевший совсем не серьезно ее трос. Митька уверял, что это очень даже крепкий трос, выдержит что угодно, например, даже если на нем подвесить этот джип к ветке баобаба, как было показано в каком-то старом фильме. Ну что же, поживем, увидим.

В общем, управление лебедкой я с облегчением отдал Митьке. Сам сел за руль джипа, завел его и, зажав тормоз, увеличил обороты двигателя – ну чтобы электричества для лебедки шло сколько требуется. Так Митька сказал, вроде он это все видел. А сам он включил лебедку на подтягивание.

Секунды тянулись будто резиновые. Я до боли закусил губу, глядя, как натягивается звенящий от напряжения трос. Машина буквально дрожала, пытаясь сорваться с места, и, если бы земля не была сухой, джип точно подтащило бы к стене. И только я хотел сказать Митьке, что, скорее всего, у нас ничего не выйдет, как вдруг кирпичная стенка буквально взорвалась, выбросив куски кирпича и явив миру концы толстенной решетки, наполовину выдранной из оконного проема.

Камни грохотнули по капоту, и один с такой силой врезался в стойку, что, если бы это было стекло, точно расфигачил бы его насквозь. Второй такой же задел не ожидавшего эдакой подлости Митьку, скользнул по его лобешнику, прочертив кровавую полосу, и ушел в сторону дороги, подпрыгивая и вихляясь, как теннисный мяч.

– А-а-а! Сука!..

Митька так орал и матерился, что мне почему-то стало смешно, и я впервые за эти страшные дни начал хохотать. Так хохотал, что потекли слезы, и я долго не мог успокоиться. Митька в это время смотрел на меня сердито, не понимая причин такого глупого веселья, а потом обиженно бросил:

– И что? Меня же чуть булыганом не прибило! Что ржешь-то?!

Я глянул на его окровавленную, обиженную рожу, и меня снова начало полоскать – я ржал, задыхался и снова ржал, не в силах остановиться. А потом мне в лицо полетел целый фонтан воды, я икнул, непроизвольно вздохнул воздух и начал глубоко дышать, успокаивая дыхание.

– Ну вот! – удовлетворенно сказал Митяй (это он, мерзавец, набрал в рот воды и прыснул мне в лицо). – Истерика, братан! Точно, истерика. Накопилось, ага. Я тебя понимаю. Но правда чуть не прибило меня! Но не прибило! Йо-ххо! Не прибило! А вот – получили?! Получили, суки?! Всех убили! Всех! И еще убьем, суки! Всех! Всех убьем!

Он скакал на месте, орал во все горло, матерился, показывал мертвому городу согнутую в локте руку, показывал факи и снова – орал, орал, орал, пока не охрип и не уселся на бампер джипа, тяжело дыша, красный, встрепанный, но довольный.

– Вот и я выплеснул! Ништя-а-ак! – хохотнул Митька, и я вдруг испытал такое… хм… родственное к нему чувство! Как к несуществующему брату.

Жаль, что у меня нет брата. Хотя… а если бы и он умер? Как там в песне пелось? Из «Иронии судьбы»? «Если у вас нет собаки – ее не отравит сосед. Думайте сами, решайте сами – иметь или не иметь!»

Решетка наполовину вывернута, так что залезть в окно можно. Уже полдела сделано! Отлично! Оставив Митьку сворачивать освобожденный трос, я полез внутрь. Машину все равно нельзя оставлять без присмотра, так что, пока я лазаю по райотделу, пусть Митька тачку пасет.

Внутри меня ждал жестокий облом. Ну просто жесточайший! Дежурка была заперта. И хуже того, стекло и внутри было непробиваемым! И само собой стальная, тяжеленная дверь изнутри отдела. Ясное дело, предполагалось, что дежурный, случись какое-то безобразие, запирается внутри дежурки, и злодеи не могут в нее попасть, пока он набирает свое начальство и сообщает, что совершен налет. И все! Хоть ты умри возле этой самой дежурки! Даже окошко закрыли, в которое документы за решетку суют! Ах ты ж черт… и что делать?

Пошел обратно, к машине. Пришлось снова лезть через окно – дверь наружу была заперта ключом, и ключи явно внутри дежурки. Кстати, принюхался, прислонив нос к двери в дежурку, и могу поставить десятку против миллиона – внутри есть труп. Или трупы.

– Ну что?! – Митька аж подпрыгивал от нетерпения. – Нормально?!

– Ничего нормального! Полный пипец! – мрачно проговорил я и объяснил ситуацию. И мы задумались.

Думали минут десять, и самое дельное, что придумали – найти где-то здоровенную кувалду и просто пробить на хрен стену неприступной дежурки! Если там, конечно, нет стальной обшивки. Эх, папа, папа… что же ты мне не подсказал, как пробиться в эту чертову ментовку?! Хотя ему совсем не до того было. Вообще даже непонятно, как он держался. На одной воле!

А потом мне в голову пришла одна идея. Мы тут же запрыгнули в джип, и через минуту он уже катился по дороге, выезжая на трассу.

Я уже довольно-таки лихо управлялся с машиной, небрежно объезжая брошенные автомобили и разлагающиеся на дороге трупы, ловя одобрительный и слегка завистливый взгляд Митьки. Нет, он никогда не был завистливым – просто любому мальчишке хочется порулить такой крутой тачкой, тем более что он знает цену внедорожникам.

Нужный объект мы увидели уже почти у поворота на Пристанное, километрах в десяти от Юбилейного – здоровенный «КамАЗ» с будкой, на которой было написано: «Осторожно люди!» Он собрал перед собой три легковушки, они стояли живописной красно-зелено-синей кучкой, а рядом с открытой дверцей кабины лежал труп в синем рабочем комбинезоне, с надписью «Газпром» на спине.

– Вот! – выдохнул я. – Оно!

– Андрюх, по ходу, мы его с ключа не заведем! – забеспокоился Митяй. – Потянет ли тачила? Все-таки это не грузовик!

– Место ровное, опять же, потихоньку, накатиком, на пониженной – до спуска, а там уже под горку заведется! Ты сам-то как, сумеешь такой дурой управлять?

– Да хрен его знает! – искренне ответил Митяй. – Я так-то на папкиной «Ниве» ездил иногда. И сосед давал порулить на своей. Но на такой дуре – ни разу! В принципе там все скорости, как в легковой, гнать не буду, а если и зацеплю какую-нибудь тачку, то… гы-ы… пусть неудачник плачет. Главное, в кювет не уронить, но я постараюсь. Давай, заходи сзади, зацепим, и я в кабину. А там уже и видно будет.

Мы сцепили джип и «КамАЗ» фаркопами – кстати сказать, Митька залез в будку и с торжеством обнаружил там стальной трос – тонкий, но явно покрепче, чем пластиковый трос джипа. Мне так кажется, что покрепче, хотя Митька утверждает обратное.

Трос был длиной метров семь, так что нам вполне хватило. Я сел в джип, включил «понижайку» и медленно, очень медленно стал натягивать стальную струну. Наконец джип выбрал слабину, «повис» на тросе, и тогда я поддал газу. Мотор рыкнул, колеса провернулись, но все-таки зацепили асфальт своими здоровенными резиновыми шипами протектора, и джип двинулся вперед. Есть! Оттащил! Готово! Теперь – остановиться.

Только я успел радостно завопить и нажать на тормоз, как вдруг в зеркало заднего вида увидел, что задний борт будки приближается ко мне со скоростью пассажирской «Газели». Я совершенно непроизвольно бросил тормоз, нажал на газ, и джип рванул вперед, в самую последнюю секунду уходя от столкновения с громадой! От «КамАЗа» валили клубы черного дыма, и казалось, эта чертова машинюга сейчас загорится!

Фа-а! Фа-а! Фа-а! – Я давил на клаксон, жал на газ и ждал удара, я все-таки на пониженной и догнать меня даже задним ходом – плевое дело!

Наконец «КамАЗ» вдруг остановился как вкопанный, трос натянулся, и я едва не впечатался башкой в стекло, удержавшись за большой кукурузерский руль. Машина взревела, вися на тросе, колеса с визгом провернулись, но «КамАЗ» даже не дернулся, явно остановленный нажатием на тормоз. И тогда я выжал сцепление, перевел рычаг переключения передач в положение задней скорости и медленно сдал назад, ослабляя буксирный трос. Потом повернул ключ зажигания влево и замер, откинувшись на спинку сиденья и утирая пот, струящийся со лба и заливавший глаза будто едкой кислотой. Вот так дела! Вот это да!

– Ништяк! – вывел меня из прострации радостный голос Митяя. – Завелся! С полтычка!

– Я тя щас убью! – безрадостно сообщил я. – Я тя щас не просто убью! Я тя жестоко, извращенно и гнусно убью! Ездун хренов! Ты чуть меня не насадил!

– Ну не насадил же?! – заржал чертов Митяй. – Да ты сам виноват! Я же те отмашку не дал, а ты потянул! Кстати, вот же дура какая сильная! Джипяра твой! Ты поглянь – «КамАЗ» на задней передаче стянул! Конечно, тут под горку, но все равно! «КамАЗ» ведь раза в три больше весит! И «КамАЗ» молодец – с ходу завелся! А я пока педаль искал, пока что… а тут ты фафакаешь! Я от страху чуть газу не наподдал! Гы-ы… вот бы я тебя насадил! Ништя-а-ак!

– Ништя-а-ак! Вот я те щас насажу! – мрачно пообещал я. – Со всей пролетарской яростью карающего меча революции! Вот тогда узнаешь, что такое «ништяк»! Сцука, я чуть штаны не намочил!

Митяй опять погыгыкал, но извинился. Да и я уже отошел. В сущности, что произошло-то? Да ничего! Я успел вывернуться, а от Митяя чего требовать? Неизвестно, как я сам-то себя повел бы в кабине такой дурынды. Страшно, точно! А своего «кукурузера» я еще больше зауважал! Сила, чего уж!

Хм… «мой «кукурузер»! Перед глазами сразу встало синее лицо мужика, которого я отсюда выкинул. Небось, тоже мечта его была. Настоящий тяжелый внедорожник для дальних поездок. Сел и погнал куда-нибудь на Алтай. Или в Монголию. И ездил, небось: вот, всякого инструмента хватает, да инструмент весь потертый, использованный.

Жаль мужика, и… спасибо ему. И память. Надо будет посмотреть его имя – должны быть в бардачке какие-нибудь документы. Хоть так помянуть, за ужином. По-человечески.

Возвращались мы медленно. Митька тащился за мной на «шаланде», как я окрестил «КамАЗ», и очень сильно осторожничал, пролезая между машинами (пришлось пару раз и двинуть кое-какие тачки) и перепрыгивая через трупы (мерзко! Ох как мерзко разбрызгивается ЭТО по дороге!). Потом втискивались на Конечку, и, когда Митька выпрыгнул из кабины, вид у него был совершенно очумелый: глаза как плошки, потный, лохматый, но довольно-таки счастливый.

– Есть! Доехал! Прикинь, я Шумахер! Видал, как я ехал?! Нет, я Безумный Макс! Точно! Гы-ы…

– Что безумный, то безумный, – заметил я и тут же предложил: – Рану-то промой. Вот получишь заражение башки – придется тебе башку ампутировать! Прикинь, как будешь без башки-то думать!

– Задницей буду думать! – усмехнулся Митька, но бутылку с водой взял и рану промывать начал, шипя от боли.

Наконец все было готово. Джип я доверил довольному Митьке, поручив отогнать его к «Грозди», чтобы место не занимал и не мешался, сам же сел за руль тихо бормочущего движком «КамАЗа» (аккум-то зарядить надо? Не глушим!) и стал разбираться со скоростями.

И правда, все как у легковушки, а главное – не смотреть назад и не видеть «сарай», который у тебя за спиной.

Включил первую передачу, с замиранием в сердце двинул махину вперед. Как ни странно, «КамАЗ» довольно-таки легко, не хуже чем легковушка, стронулся с места, и развернуть его в нужном направлении не составило особого труда. Пришлось поставить поперек дороги, так, чтобы до стены райотдела оставалось метров пять-семь. Больше никак не получалось, я и так уперся бампером машины в ограждение парковки магазина. Ну, все готово! Теперь заднюю передачу и… на газ! Поехали!

«КамАЗ» взревел и бросился на стену ментовки. Эти пять метров тяжелая десятитонная машина буквально перепрыгнула, и всей своей массой обрушилась на кирпичную стену!

Слава богу, никакого усиления стены не было. Она оказалась в три силикатных кирпича толщиной. И хорошо, что мы не стали долбать ее кувалдой – точно бы неделю долбали, ссадив ладони до кровавых мозолей. Хороший, крепкий кирпич.

«КамАЗ» пробил стену, вначале используя свой фаркоп как таран, потом надавил десятью тоннами и нормально так ввалил стену прямо туда, куда мы и хотели попасть, – в дежурку.

Знать бы раньше, и заморачиваться с лебедкой точно не стали бы. Но кто же знал? Кстати, забавно – стальные двери, непробиваемые стекла, а кто-то подумал о том, что можно просто протаранить здание машиной? И вообще, я читал, что крупнокалиберный пулемет типа «ДШК» пробивает эти стены навылет.

Впрочем, скорее всего, у террористов и преступников-хулиганов не будет танкового пулемета. Хотя… по нынешним-то временам…

Я включил первую передачу, и «КамАЗ» легко, будто только что и не проламывал стену, двинулся вперед. Остановил его, когда отъехал метров на пять и морда грузовика чуть-чуть высунулась на дорогу. Глушить не стал – пусть аккумуляторы заряжает; поставил на ручник и выбрался из кабины.

Готово! Ура! Стена частично осыпалась, частично ввалилась внутрь, и теперь было видно и доступно все, что нам нужно: пульт дежурного и самое главное – застекленный ящик с ключами ко всем комнатам. И над каждым ключом – номер комнаты или… Вот она, «оружейная комната»! Йес! Ура-а!

Честно сказать, я так боялся, что не получится… И когда увидел ключи под этой надписью, у меня даже в голове зашумело. Аж чуть плохо не стало! Сам не ожидал, что настолько сильно переживаю.

– Ну что?! Получилось? – Митька так гаркнул над плечом сзади, что я едва ему не врезал:

– Охренел?! Подкрадываешься! Вот стрельнул бы я тебе в брюхо, узнал бы тогда, как орать!

– Ну ладно, ладно, что ты? – забеспокоился Митька. – Я от полноты чувств! Нежный какой! Нашел ключи-то? Ох и воняет же здесь! Просто задыхаюсь!

И только сейчас я обратил внимание на то, что в дежурке и правда так воняло, что задохнуться можно. Ох и воняло же! И мухи. Вот откуда мухи, если все было наглухо заперто?! Откуда они взялись?! Нет, я вообще-то слышал, что мухи пролезают в совсем даже микроскопические щели, и не поверишь, что в такую может пролезть здоровенная зеленая гадина, но сейчас в этом убедился. Труп дежурного был облеплен гадами, ползающими по лицу. Зрелище не просто отвратительное, оно с ног сшибало!

– Меня сейчас вырвет! – сдавленным голосом сообщил Митька. Он опрометью бросился на улицу, откуда сразу же донеслись звуки характерного рычания. Но я сдержался. Или привык уже, или как-то не мог воспринимать мертвого Василия Михайловича просто кучей мертвой плоти. Одно дело, когда ты видишь абстрактного мертвеца, поедаемого червями, и другое, когда перед тобой лежит твой хороший знакомый дядя Вася, до последнего исполнявший свой долг перед людьми.

Он дежурил столько, сколько смог. Один, без помощи, отослав всех полицейских по домам. Папин ровесник, дядя Вася, майор полиции Василий Михайлович Осовин. Царство тебе небесное, Василий Михайлович! Надеюсь, что есть все-таки где-то там на небесах рай и там ты встретишься с моими родителями. Память тебе!

Но дышать и правда было трудно. Нужно поскорее отсюда уходить.

Задержав дыхание, я наклонился к Василию Михайловичу и расстегнул на нем поясную кобуру. Достал «макаров», другой рукой отмахиваясь от мерзких мух, норовивших усесться мне на лицо и тыкающихся в губы, сунул пистолет в карман. Выдернул из кобуры запасную обойму и с облегчением разогнулся. Еще раз осмотрел труп дежурного, пульт дежурки и вдруг… едва не ахнул! Автомат! Укорот-«калаш» с откидным прикладом! Стоит в углу, слева от дежурного, прислоненный к сейфу с бумагами – только руку протянуть!

Ох, дядя Вася… знаток жизни! Ты хорошо подготовился к встрече всяких там АУЕ и других гнусных мудаков. Встретил бы ты их как надо, если бы был жив!

Два магазина, перемотанные изолентой, – как в кино. Так обычно делали солдаты на войне, чтобы быстрее перезаряжать. Запомним, тоже надо так делать. Теперь мы на войне!

Автомат – за плечо, через шею. Еще осмотрелся, шагнул к выходу из дежурки и вдруг замер. Повернулся к дяде Васе, перекрестился и негромко сказал:

– Покойся с миром, дядя Вася! Господи, прими его душу!

– Ты вроде никогда в религию не ударялся! – Со стороны отверстия послышался голос Митьки, слегка дрожащий и натужный. – Неужто уверовал?

– Уверуешь тут! – буркнул я, не желая углубляться в эту тему. Не знаю, верую я или нет… но хуже-то не будет. А на душе как-то и легче. Я сделал для дяди Васи сейчас все, что мог сделать. Хоронить? Сил нет. Если уж Митькиных родителей оставили в квартире неупокоенными, так и дядя Вася может пока полежать здесь. Не до похорон нам сейчас.

– «Калаш»?! – восхищенно присвистул Митька. – Ништяаак! Дай помацаю!

– Вот тебе… мацай, – я протянул ему «макаров», – и пусть всегда с тобой теперь будет. Спи с ним, в сортир ходи с ним, жри с ним.

– И на девке тоже с ним? – гыгыкнул «сексуально озабоченный» Митька.

– Да хоть на парне! – отрезал я и шагнул прочь, не слушая матерную тираду Митьки на тему того, где он видал тех, кто лежал на парнях. Или под ними. Ухмыльнувшись, отодвинул могучие засовы стальной двери дежурки и вышел в коридор.

Найти оружейку совсем не сложно. Ищи стальную дверь, вот и будет тебе за ней оружейка. Ну а если на ней еще и написано русским языком «Оружейная комната», так совсем будет замечательно.

За дверью – небольшая комнатка, оклеенная плакатами на тему «Как надо собирать, разбирать и чистить оружие». Я тут же потрогал рукой эти плакаты, убедился, что их можно аккуратно снять, не попортив, и, обернувшись, приказал Митьке:

– Митяй! Давай снимай плакаты! Только не рви – аккуратно снимай! Понял?

– Понял! – радостно откликнулся Митька и куда-то тут же убежал, в то время как я возился с замком хранилища оружия. Появился со стулом в руке и, приставив его к стене, тут же полез исполнять приказание.

Вот что мне всегда нравилось в Митьке – он никогда не выеживался на тему «Кто здесь главный?!» Сказали ему сделать – делает! Принял мое командование тут же, без сомнений и бесповоротно! Так и должно быть. Кто-то командует, кто-то исполняет. Ну да, советы принимаются, да, можно обсуждать, но решение принимает один. И ответственность принимает один. Так было и будет всегда. И так всегда говорил мой папа. Говорил, что должен быть один командир. Если в группе начинается разброд и шатание, если начинается «демократия», это гибель всех.

Замок щелкнул, я выдернул ключ, вставил во вторую замочную скважину. Щелкнул второй замок. Готово! Толкнул дверь… йессс! А-а-а!

Яркая лампочка-сотка осветила небольшую вытянутую комнату длиной метров семь и шириной метров пять, заставленную по стенам стеллажами, на которых в гнездах торчали и стояли… о-о-о… чего тут только не было! Двадцать автоматов Калашникова (укороты), штук тридцать пистолетов Макарова, даже одна снайперская СВД была! Я видел такую в кино и сразу узнал! И два, ДВА пулемета!

И ящики. Много, много ящиков!

Открыл один… гранаты?! О черт! Гранаты!

Потом присмотрелся… нет, не ТЕ гранаты. Эти светошумовые. Но тоже классно, попугать, ошеломить – в самый раз.

Открыл другой ящик – патроны! Написано – 7.62. К пулемету. Точно. Автоматы все 5.45.

А еще бронежилеты, каски, щиты. Дубинки – которые «демократизаторы». Они нам не нужны, но… пусть будут!

А это что такое?! Ружье… а! Ясно! Карабин. Наподобие нашего… папиного ружья «МЦ 21–12». Кстати, да – ну о-очень похоже! Только короче ствол и прицел оптический есть.

Отец рассказывал, гранаты со слезоточивым газом кидает эта штука! В форточку шагов на сто – бабах! И готово! Или даже подальше? Не помню уже. Она и резиновыми пулями стреляет…

– Ох ни хрена же себе! А это что такое?! Что за автомат такой здоровый?

Митька поводил справа налево и обратно шальными глазами и недоверчиво мотал головой:

– Вот это да! Андрюх, ты гений! Андрюх, живем!

– Это не автомат, – хмыкнул я. – Это пулемет ПК. Семь шестьдесят два калибр. Их два… стоп! Оп-па! Этот не семь шестьдесят два! Этот пять сорок пять!

– Да какая разница? – хмыкнул Митька. – Дырка только чуть больше! А так… ничем не отличаются! А! Забыл! Ты же фанат оружейный! Ну не смотри на меня, как на вчерашнее говно! Лучше объясни, почему я дурак! Мне вот кажется, что поменьше – лучше. У него пули со смещенным центром тяжести! Я слышал, в палец войдет, а из ноги выскочит. Через все тело пройдет – страшная штука!

– В пипиську тебе войдет – тьфу-тьфу! А из языка выскочит! – съехидничал я и тут же выругался про себя. Нельзя такое вслух говорить! Беду приманивать. Нельзя!

– Да ну тебя! – хохотнул беззлобный Митяй. – Расскажи, ведь не терпится же, вижу! Тебя останови – все равно как запор будет, заболеешь!

Я тоже хохотнул – ведь умеет же мерзавец иногда поддеть! Вроде бы и поддел, но беззлобно. И смешно.

– Забудь всю эту чушь про смещенный центр тяжести! Нет никакого смещенного центра! И не было! Я это с первого класса знаю!

– Нет, ну у тебя папа военный бывший, мент. Еще бы ты не знал! А я-то откуда могу знать? Ну а чего тогда говорят про смещенный? Брешут? – Митька пожал плечами, задумчиво рассматривая пистолет, который взял со стеллажа из ячейки.

– Первые пули пять сорок пять лили с браком. И они не проливались до конца. И в них были пустоты. И при попадании в цель или разлетались, или пёрли непонятно куда, расплющив кончик. Вот и всё.

– А чего, ништяк же! – хмыкнул Митяй. – Попал, она расплющилась и такую дыру зафигачит – очумеешь! Чем плохо-то?

– Сам подумай: а какова точность у пули, которая неравномерно залита? Физику-то хоть немного помнишь? А еще подумай о пробивной способности. То есть летит пуля хрен знает куда, а попав, рикошетирует и уходит хрен знает куда. Пять сорок пять вообще отличаются таким свинством – мне папа говорил, что их и веточка может с пути отклонить. Легкие очень. А еще останавливающее действие. Прикинь, маленькая пулька пробила насквозь, и всё! И не почувствовал! А из семь шестьдесят два или девять миллиметров – ка-ак… дал! Знаешь, были… и есть, наверное, ружья такие, штуцера называются. Крупный калибр, нарезные. Так вот пуля из такого штуцера слона сажает на задние ноги. Все равно как из противотанкового ружья вдарить. Вот что такое крупный калибр! И семь шестьдесят два брёвна и стены дырявит на раз! А пять сорок пять застревает. Понял?

– Понял, профессор! Грузимся? – ухмыльнулся Митька.

– Грузимся, – кивнул я. – Только сходи наружу да осмотрись вокруг. Не дай бог, кто-то подкрадется… нагрузим, пожалуй! Для чужих. И нас же нашим оружием и грохнут. И когда пойдешь, пистолет наготове. Патрон в патронник, пистолет далеко не убирай. И да, не суй его спереди, лучше за пояс сзади. Тебе яйца еще нужны.

– Еще как нужны! – хохотнул Митька. – А засовывать никуда не буду. Вон кобуры лежат, видишь?

– Понял! Я дурак! – медленно кивнул я и пошел к стеллажу с кучей этих самых кобур – и оперативных, и поясных. И как я их не заметил?

– Не дурак! Только полудурок! Но на то я у тебя и есть – чтобы умные мысли подавать! Ха-ха-ха…

Мы грузились два часа. Или даже больше. Не засек время. Мы измучились, таская ящики и всякое железо! Джип был набит битком, под потолок забит ящиками, и еще столько же оставалось на месте! Или даже больше.

Забрали все стволы, взяли боеприпасов, сколько смогли, взяли бронежилеты и несколько комбезов – нашлась комнатка со всякой спецовкой. Пригодится, а что… удобно ведь. А еще кучу разгрузок взяли. Очень удобно! Теперь мы в разгрузках и с кобурами. Ковбойство с пистолетом возле ануса, конечно, круто, но как-то уже поднадоело.

Оружейку снова запер – ее без ключей хрен откроешь! Покруче дежурки будет – броня! И никаких окон. Можно было бы, конечно, загрузить барахло в «КамАЗ», и тогда уже вывезти все, но куда «КамАЗ» поставить? Оставлять на улице? А если угонят? Нет уж… пусть пока тут полежит. Успеется. Ну а джип мы поставим в гараж. В папин гараж. Ничего, войдет. Туго, но войдет – не грузовик же.

С собой возьмем пистолеты, по автомату, ну и запасные магазины с патронами. Переночуем, а завтра уже и решим, что делать. Я хочу поехать и потренироваться в стрельбе – куда-нибудь за город, в сторону Усть-Курдюма. А потом, оттуда, поедем искать себе дом. Да, да, дом! Чтобы со скважиной водяной был и с печкой. Хотя на зиму все-таки здесь вряд ли в окрестностях останемся, я помню, что сказал папа насчет Балаковской атомной, жахнет, и нам тут мало не покажется.

Вообще-то даже удивительно, что электричество до сих пор есть в сети. Кто-то из ныне покойных работников электростанций позаботился, точно, чтобы, даже если они помрут, у нас была электроэнергия. Вот она и есть – пока что. Но сколько это продлится?

Кстати, «КамАЗ» тоже нельзя просто так бросать. Мы его отогнали в переулок на Федоровской, закрыли и забрали ключи. А Митька еще и потихоньку клеммы с аккумулятора снял, да так снял, чтобы сразу и не видно было, что они сняты, – тряпочку подложил. Инструменты в грузовике были. Зад у «КамАЗа» слегка помят, но это только будка пострадала, да и то так… слегка. Как будто кто-то машине пендаля дал. Рама цела, даже фаркоп цел. А ведь вообще-то «КамАЗ» этот «лаптежник», то есть вездеход покруче, чем мой джип!

Вот только «кормить» его задолбаешься – такие машинюги горючку даже не едят и не лопают, они ее хлобыщут десятками литров! Для «Газпрома» такой расход невелик, а при наших реалиях – просто труба. Заправить такую машину вручную – сдохнешь.

А когда домик найдем, начнем операцию «Сбор». Митька придумал – «Операция «Сбор». Мы, пока грузились, все обсудили, и он предложил это название. Гордый такой! Вроде и взрослый парень, а все детство в заднице играет. Пафосные названия, пафосные атрибуты… требовал себе пулемет. Мол, круто с ним ходить! Дурачок. Я только ухмыльнулся и повесил на него снаряженный РПК. Походи, мол, с ним. Примерься.

Походил. Потаскал ящики. Через пятнадцать минут взмолился и сказал, что в гробу видал он пулеметы и все пушки вместе взятые! И что он раскаивается и все понял!

Еще бы – три кило весит укорот, против шести килограммов РПК! Тут и дурак поймет. Да и длинная дура, этот РПК, за все цепляется, мешает. Его хорошо где-нибудь в машине хранить – высунул в окно, дал очередь, и пошли-поехали!

Мы сразу снарядили основные магазины, перевязав изолентой (в соседнем хозмаге нашлась) к автоматам, набили магазины к пулеметам, тоже перевязав два соединенных магазина изолентой. Не знаю, делали ли так с пулеметами, но… сделал. Эти пулеметы и пулеметами-то назвать трудно – просто здоровенный длинноствольный автомат с сошками. В магазине у одного сорок патронов, у другого сорок пять. Кстати, у того, что пять сорок пять, магазин один в один подходит к нашим укоротам. Укоротский магазин на тридцать патронов, так что… плюс пятнадцать – это очень неплохо. Все магазины забрали, это уж само собой.

Плакаты решил взять с собой, чтобы изучать матчасть, для того Митька их и снимал. У меня с автоматами и пистолетами проблем нет – папа учил. А вот Митяю надо знания подтянуть. А то, пожалуй, настреляет… себе в ногу. Или мне. Впрочем, и мне надо знания подтянуть – насчет СВД, например, я ни ухом ни рылом. Да и систему смазки стволов надо посмотреть. Масло и ветошь в оружейке были, мы их забрали.

13 июня, день, вечер. Настя Самойлова

Спали до обеда. И просыпаться не хотелось, и просто устали. Почему просыпаться не хотели? Ну а кто хочет оказаться в кошмаре? Во сне все хорошо, во сне все замечательно. Или просто никак. Черно и пусто. А тут… тут ничего не замечательно! Вообще ничего!

Первой поднялась Лена. Она потихоньку прокралась на кухню, стараясь не разбудить Настю, и начала готовить завтрак. Или обед – время-то обеденное. Настя, конечно, тут же услышала ее шаги, когда та кралась мимо нее, но подниматься не стала. Пусть хозяйничает! Во-первых, это ее квартира, так кому тут хозяйничать, как не ей, Лене?

Во-вторых… она помладше, так что за старшей ей ухаживать.

А в третьих… в третьих, просто лень и неохота ничего делать. После вчерашнего дневного и ночного всплеска бурной деятельности делать ничего не хотелось абсолютно и совершенно. Напал такой дикий приступ апатии и депрессии, что выть хотелось! И совершенно не хотелось показывать свою слабость какой-то там…хм… Дюймовочке, маминой дочке.

По возрасту Лена никак не была младше Насти, скорее наоборот, судя по всему (Настя еще точно не выяснила), Лена даже чуть старше, на несколько месяцев. Но вот фактически, конечно, Настя была лидером. Более самостоятельная, более решительная. Гены, чего уж там! Вся в маму! Так что главная тут – Настя. И Лена должна ее слушаться.

Выждав положенное, по ее мнению, время, Настя все-таки поднялась с постели и побрела в ванную комнату принимать душ. Пока есть вода, надо ею пользоваться. Пусть даже вода и только холодная.

Звать Лену тереть себе спинку не стала, но когда закончила с мытьем, как была, голышом, пошла на кухню и уселась за стол.

– Добрый день, подруга!

Лена бросила на голую Настю смущенный взгляд и тоненько пискнула:

– Доброе утро!

Потом помолчала и добавила, не глядя на Настю:

– Тебе не холодно… так? Может, оденешься? – и порозовела.

Настя прикрыла глаза и помотала головой:

– Никогда, никогда ты не станешь нормальной девкой! Ну почему, почему ты стесняешься раздеваться? Почему ты стесняешься даже голых девчонок?! Да что с тобой такое, Лена?

– Я ненормальная… – Лена удрученно пожала плечами. – Наверное, какое-то психическое отклонение. Это надо копаться в моем прошлом где-то на уровне детского сада. Сама я не помню, но рассказывали, что воспитательница в детском саду раздевала нас догола и выставляла на общее обозрение, если мы что-то натворим. И психиатр сказал, что, вероятно, у меня выработался стойкий условный рефлекс: голое тело – это постыдно, это плохо, это преступление. И я ничего не могу с собой поделать. Психиатр также сказал, что, возможно, это с годами исчезнет, и, скорее всего, когда я выйду замуж. Ну вот… как-то так.

Настя поморщилась и выругала саму себя: и правда, чего пристала к девчонке?! Хочется на ком-то сорвать свою досаду и злость? Так ведь не она же виновата в том, что случилось с миром! Ну черт же подери!

Но это тоже слабость – когда человек, вместо того чтобы перебороть свои комплексы, срывается на посторонних, совершенно ни в чем не виноватых. Настя читала об этом в сети.

– Прости, – вздохнула Настя. – Сука я и стерва! Прости! Сейчас пойду оденусь. Я не думала, что все так далеко зашло.

– Ты не сука и не стерва, – как-то совсем по-детски улыбнулась Лена и вдруг стала такой невероятно красивой, что Настя даже поразилась. Сине-голубые глаза сияли, толстая русая коса, белая кожа, красивые плечи… да с нее можно икону писать! Настоящая русская красавица! А вчера выглядела такой простушкой, такой бесцветной, никакой… и как это Настя проглядела ее красоту? А все потому, что привыкла смотреть поверху, все на бегу! А девчонка и красива, и умна, и совсем даже не стерва. И, кстати, все прекрасно понимает. Что тут же и доказала…

– Ты очень хорошая… – после маленькой паузы продолжила Лена. – Только вся на взводе и с трудом сдерживаешь эмоции. Тебе хочется их выплеснуть, но ты не можешь, потому что боишься показаться слабой. Даже передо мной. И потому тебе еще труднее. Сдерживаться труднее. А мне легче, потому что я могу опереться на тебя. И знаю, что ты меня не бросишь и не подведешь.

– Да откуда ты все знаешь-то?! Ты видишь меня в первый раз в жизни! – не думая, брякнула вдруг порозовевшая Настя. – Ты не должна доверять первой попавшейся девчонке! Ты вообще не должна никому доверять!

– Но кому-то ведь надо верить? – вздохнула Лена. – Иначе как жить? Как иначе мы соберем вокруг нас людей? Или к кому-то примкнем? Верить нужно! Неужели в этом мире остались одни негодяи? Ведь мы с тобой – хорошие! Мы же не подлые! Так почему же мы сразу считаем ВСЕХ выживших подлецами? Может, остались жить добрые люди?! Такие, как мы?!

Резон в ее словах, конечно, был. Все логично. Вот только жизненный опыт Насти показывал, что даже в «мирное» время всем подряд верить было нельзя. А уж теперь, когда нет ни закона, ни морали – ой, нет! Я погожу кому-то верить!

Одеваться Настя все-таки не пошла. Вяло попила чаю, молча, думая о своем и обо всем сразу, съела пару бутербродов с сыром и колбасой, приготовленных хозяйственной Леной, и только тогда пошла собираться, равнодушно думая о том, где бы добыть хотя бы палку для обороны от «добрых людей». И тут же прекрасно осознавая, что победить сможет только хитростью и коварством, подкравшись к «доброму человеку» сзади и неожиданно врезав ему дубиной по башке. Что бы там ни говорили, но крепкого мальчишки ее возраста в открытом бою Насте не одолеть. Единоборствам она не училась, а крепость мышц, обретенная в тренажерном зале при их жилом комплексе, дала ей только выносливость и способность бежать от опасности долго и быстро. Конечно, и это немаловажно, но сейчас она остро пожалела, что в свое время не пошла в секцию карате или на худой конец какого-нибудь айкидо. Сейчас точно чувствовала бы себя гораздо увереннее.

А после завтрака-обеда они пошли на разведку. Осмотреться, прислушаться и попробовать найти людей. А когда найдут – попытаться определить их, так сказать, социальный уровень и степень исходящей от них опасности.

Пока спускались по лестнице, прислушивались, нет ли голосов за дверями квартир. Но было тихо. То ли выжившие попрятались, то ли за дверями находились лишь трупы – всюду могильная тишина и мерзкий запах мертвечины.

Стучать в двери не стали, справедливо решив, что, если бы кто и выжил, он не стал бы сидеть взаперти и вдыхать запах тлена. Он обязательно попытался бы выйти наружу, как это сделали Настя и Лена. Значит, живых в квартирах не осталось.

Улица поразила Настю своей безлюдностью, а еще тем, что все вокруг напоминало когда-то виденное в фильмах о постапокалипсисе. Настя будто перенеслась в один из таких фильмов: разбросанные по дороге машины с мертвецами за рулем; разлагающиеся, вздутые от жары трупы, кучами мусора лежащие на тротуарах, у подъездов домов, возле машин и везде, куда только мог упасть взгляд. Мертвецы, мухи и запах. Отвратительный, впитывающийся в одежду, в легкие, даже в поры кожи.

Насте подумалось: она настолько пропиталась этим запахом, что, даже если уедет из города туда, где нет ни одного покойника, все равно на нее будут садиться мухи в поисках разлагающейся плоти. Пахнет она теперь, как ходячий мертвец.

А могло быть еще хуже, если бы тут появились зомби! Ну как в том сериале про оживших мертвецов. Вот сейчас было бы дело: никакого оружия и в напарниках девочка-припевочка с «комплексом обнаженки»! Ни сбежать, ни защититься! Почему нельзя сбежать? Да потому, что она «хорошая и не стерва»! И не бросит эту чертову «дюймовочку»! И сдохнет вместе с ней!

– Настя! Слышишь?

Голос Лены был напряженным, она вцепилась в руку Насти так, что та даже поморщилась. Сильная, на удивление сильная хватка!

Сейчас и Настя услышала – где-то работал двигатель машины. Где-то там, далеко впереди.

– Это на Коне`чке! – возбужденно выдохнула Лена. – Пойдем посмотрим?

«Само собой – пойдем!» – хотела сказать Настя, но лишь кивнула. И они быстрым шагом пошли вперед, оглядываясь по сторонам и прижимаясь к стенам домов.

До Конечки было совсем недалеко, идти минут пятнадцать или даже десять, но быстро они добрались или шли медленно и долго – Настя, потеряв ощущение времени, не поняла. В самом уже конце пришлось низко пригибаться и прятаться за кустами и брошенными машинами.

Но прятались совсем зря: в обозримом пространстве никого видно не было, шум доносился из-за угла дома, стоявшего напротив «Пятерочки», так что Настя припала к стене дома и выглянула из-за угла, уже не так сильно опасаясь, что ее заметят.

Вначале ничего не увидела, только тонкую нитку, тянущуюся через тротуар к некой пристройке к зданию, потом увидела капот большого джипа и заметила сидящего в нем человека, лицо которого разглядеть не сумела.

А потом грохнуло! Что-то сломалось со скрежетом и скрипом, а в джип полетели куски камня, ударившего в капот машины с таким гулом, что этот гул, наверное, можно было услышать и за несколько километров от места происшествия.

Машина перестала тарахтеть, заработав на малых оборотах, а потом случилось то, что заставило Настю отпрянуть: из-за капота машины выскочил мальчишка лет пятнадцати – небольшого роста, широкоплечий и крепкий, с удивительно неприятным, грязным, окровавленным лицом. Волосы мальчишки были всклокочены, лицо искажено гримасой, а самое отвратительное – он начал ругаться матом и орать. Так безумно, так дико орать и так грязно материться, что у Насти даже замерло и засбоило сердце – вот оно! Вот эти малолетние подонки из банд, о которых говорил отец Лены!

Валить отсюда надо, и поскорее, пока их тут не прихватили! Ох, хорошо, что этот малолетний подонок вовремя раскрыл свое гнилое нутро, а то ведь могли и попасться!

– Слышала?! – сдавленно шепнула Настя, и Лена испуганно закивала головой. – Чуть не попались! Валить надо! Пока пойдем домой, сегодня сюда не сунемся. Дома отсидимся. Продуктов у нас хватает, а эти подонки все равно когда-нибудь да уедут. Завтра пройдемся по району, а то вдруг у них тут еще есть сообщники? А папа твой был прав! Подонки! Какие подонки, а? Эх, и оружия никакого нет! Сейчас пойдем назад – пошарим по машинам. Обычно в них биты возят или мачете – заберем.

– Я не могу в машины! – отчаянно завертела головой Лена, едва поспевая за высокой Настей. – Там мертвецы!

– Ой, я не могу! – не выдержала Настя, спотыкаясь и едва не падая. – ТАМ мертвецы?! А ТУТ их что, нет?! Вот же ты дурочка, а?! Ладно, я сама пошарю. Можешь успокоиться – не допущу до тебя мертвецов!

Биту она нашла в ближайшей машине, которая стояла возле тротуара брошенной и открытой настежь. Бита лежала за спинкой переднего сиденья, и Настя обрадовалась ей так, будто получила в руки машинган вроде того, который использовал персонаж «Хищника», срезающий из своего многоствола все вокруг себя на сто метров и дальше. Глупо, конечно, приходить в восторг от простой дубины, но, когда из оружия у тебя только белые зубы и слегка поломанные ногти, обрадуешься и такой боевой единице. Имеющей, если честно, чисто психологическое значение. Типа плацебо для больных паранойей, попавших в нежданный апокалипсис.

Обретя некоторое успокоение, Настя отправилась домой, грозно оглядывая пустые улицы на предмет нахождения объекта агрессии.

Эх, ей бы автомат! Да еще и уметь бы из него стрелять, как Шварценеггер в «Командо», было бы совсем хорошо! Но чего нет, того нет, и Настя с детства знала, что надо жить в реальном мире. А фантазии и мечты пусть идут куда подальше.

Вечером Настя время от времени выходила на лоджию и прислушивалась к происходящему в микрорайоне, пытаясь уловить, есть ли какие-то звуки, указывающие на то, что в районе ведется некая жизнедеятельность. Она удивлялась тому, что раньше не обращала внимания на характерные звуки работающего двигателя. Ревел дизель грузовика, потом вроде как что-то грохнуло – наверное, машина во что-то врезалась. Потом грузовик удалился, и все стихло. А через некоторое время послышалось, что с обратной стороны дома протарахтел автомобиль, по звуку очень напоминавший тот самый сегодняшний джип. И снова все затихло.

Настя губы искусала от досады, так ей хотелось разглядеть, что происходит и куда поехал чертов джип, но увидеть ничего не могла: дорога, по которой проехал джип, проходила с обратной стороны здания. Окна же квартиры выходили на ту сторону, что параллельна трассе. Слышать то, что происходит в районе, можно, ведь в основном вокруг царит мертвая тишина, а вот увидеть… А вернее, никак невозможно.

Спать само собой легли раньше, чем вчера – почти что засветло. А что еще делать, кроме как спать или разговаривать? Ну да, перед сном поговорили, обсудили ситуацию, а еще вспоминали мирную жизнь. Настя рассказывала о своей жизни, Лена – о своей. И такой прежняя жизнь была классной, такой красивой, что то, что сейчас они рассказывали друг другу, казалось придуманной сказкой. И казалось, что сейчас они все придумали, что не было никогда такого и быть не могло никогда. Мираж! Сон!

14 июня, день. Настя Самойлова

Поднялись с кроватей часов в десять. Позавтракали и стали думать, что делать дальше. Кстати, эти дни вообще прошли под знаком «что делать дальше?» Не было ни минуты, чтобы они не решали проблему «А что же делать дальше?!» Раньше всё решали родители. А еще государство, регулирующее жизнь людей. Теперь же мир погрузился в средневековье. Даже нет – не в средневековье, а в первобытно-общинный строй (снова поправила Леночка – папа-то историк). Даже в Средние века существовали определенные законы, теперь никаких законов не существовало. Вообще никаких!

«Мы посовещались, и я решил!» В общем, Настя приказала Леночке собираться на разведку. И они отправились в город на поиски… сами не зная, чего именно «поиски». Людей, наверное. Хоть каких-то людей.

Сегодня Насте уже и вчерашние страшные матерщинники не казались такими уж страшными. А может, этого парня всего лишь хорошенько приложило булыжником, потому он так и матерился? Мама-то тоже не была слишком уж интеллигентна в своих выражениях, но заподозрить ее в том, что она занимается людоедством и всяким таким беспределом… нет, невозможно. Может, хватит сидеть в своей норе, как совы в дупле? Или кто там сидит в дупле – филины? А филины не совы? Да какая разница! В общем, хоть поговорить с людьми, если что. А там уже всегда можно будет убежать! Настя хорошо бегает, ее не всякий и догонит. Лену отправит в укрытие, а сама пойдет говорить.

Да. Решено. Так они и сделают! Увидят людей – поговорят, будь это парни или девчонки, без разницы.

С тем и пошли на улицу. Леночка слегка потрепыхалась, напоминая о завещании отца беречься, но потом все-таки согласилась: действительно, не могут же они всю жизнь сидеть в квартире? Тем более что скоро отключат и воду, и электричество. Вернее, не отключат, они отключатся. Сами. Не может система работать вечно без поддержки человека – это понимали обе девушки.

А отправились они снова туда, где вчера слышали тарахтенье мотора и где вопил матом страшный парнишка.

Кстати, не такой уж он был и страшный, если хорошенько подумать. Даже немного смешной – лохматый, перепачканный! Если Настю запустить полазить по пыльным подвалам, небось, тоже будет страшной! Особенно если долбанется башкой.

Конечно, она всего лишь успокаивала себя: мол, не все так страшно, как кажется, и вообще ее опасения – девчоночьи страхи. А в глубине душе копошилось: «Осторожнее! Может быть беда! Осторожнее!»

На прежнем месте джипа не было. И грузовика не было. Но машина была – стояла белая, наглухо тонированная легковушка, и у Насти в голове вдруг выскочило название: «Приора»! Это «Приора». И почему-то при воспоминании о названии этой тачки в животе невольно захолодело. Настя не особо разбиралась в машинах, особенно в российских, но что-то было связано с этой моделью, что-то неприятное и… немного смешное. Стремное, если говорить «по-современному».

И только когда она пошла к парням, копошившимся возле машины и заглядывающим в провал, сделанный кем-то в стене пристройки к дому, в памяти всплыло: «Чем выше горы, тем ниже «Приоры». И когда всплыло, ее как холодной водой обдало: кавказцы! Это точно – кавказцы! «Приора», белая, наглухо тонированная – бежать! Бежать отсюда! Печальный опыт говорил Насте – никаких контактов с кавказцами, кроме как имея за спиной маму с бейсбольной битой и государство с репрессивным аппаратом. Иначе беда!

Но было уже поздно. Настю заметили, засуетились, показывая на нее пальцами, и Настя похвалила себя, что оставила Лену за углом и пошла одна, строго-настрого приказав девушке не высовываться и сидеть как мышь. По дороге они еще раз хорошенько пошарили по машинам и все-таки нашли еще одну бейсбольную биту, но что толку от Леночки – даже с битой? Честно сказать, Настя не верила, что Лена сможет врезать кому-либо – не то что палкой, а даже дать пощечину.

– Эй! Стой, да?! Стой! Эй!

Позади Насти завизжали, заулюлюкали, она на ходу оглянулась и обомлела – их было человек десять, не меньше! Парни лет четырнадцати-пятнадцати, и выглядели они так, как выглядит ужас любой русской девчонки – кавказцы, черные как уголь, в тренировочных штанах и «олимпийках» «типадидас». И самое хреновое, что они бросили все свои дела и бежали за Настей – быстро, очень быстро, как волчья стая, догоняющая олениху. И было до них максимум метров пятьдесят, не больше! И теперь – только ноги, ноги и ноги! Выносите, родимые! Зря вас, что ли, тренировала? Зря бегала на беговой дорожке и приседала со штангой?! Два года занятий – неужели псу под хвост?!

И тут же в голову как иглу воткнули – Лена! Слабое звено! Неужели не догадается спрятаться, неужели не догадается не показываться преследователям?

Не догадалась. Высунулась из-за угла и стала дожидаться Настю, сжимая в руках бесполезную, бессмысленную сейчас бейсбольную биту.

– Беги, дура! – крикнула Настя, махая ей рукой. – Да беги же!

– Эй! Ай-яй! – завидев еще одну телку, быстрее припустили преследователи, и Лена наконец-то поняла – бросилась бежать впереди Насти, но только как-то медленно, неуклюже, будто и бегать как следует не умела. И это было странно: девчонка-то спортивная, жира нет, мышцы длинные, эластичные – Настя это увидела с первого взгляда. Физкультурой точно занималась, так почему же бежит так неуверенно?

– Да беги же ты быстрее! – задыхаясь рявкнула Настя, поборов желание врезать по мелькающей перед ней задницей Лены. – Ты какого черта так медленно тащишься?!

– Не знаю! – выкрикнула-каркнула Лена. – У меня от страха ноги отнимаются! Не знаю, что делать! Беги одна! Спасайся! Я их задержу!

– Героиня чертова! – яростно выкрикнула Настя и все-таки врезала битой по крепкому заду Леночки. – Беги, сволочь! Я тебе дам – «задержу»! БЕГИ! Убью! БЕГИ! За угол беги! Вон туда!

Леночка и правда прибавила ходу, и преследователи завопили, заболботали по-своему, явно обеспокоенные тем, что жертва уходит от погони. Что-то заорали вслед – что-то матерное, угрожающее, но это только прибавило сил беглянкам, и они понеслись дальше, как две оленихи, спасающиеся от жестоких охотников со сворой собак.

И тут… случилось несчастье – Настя упала. Именно Настя, а не Лена, слабое звено. За углом, куда они завернули в очередной раз, лежал покойник – полуразложившийся, вонючий. Из него натекла целая лужа чего-то гадкого, того, что в живом человеке вроде бы и быть не может. Того, что бывает только в трупах. Да, еще и в живых мертвецах писателей-фантастов. И вот это самое гадкое было липким, вонючим, а еще очень скользким. Таким скользким, что нога Насти, попавшая в лужу, проехала по ней, как по ледяной дорожке, и Настя плюхнулась навзничь, перелетев лужу и со всего размаху ударившись затылком об асфальт.

Очнулась Настя секунд через десять, чтобы со всем ужасом обреченной, загнанной в тупик добычи осознать безысходность своего положения.

– Суки! Не подходите! Не трогайте! Суки! Убью! Твари!

Настя медленно открыла глаза и увидела возле головы ноги, которые явно принадлежали кому-то знакомому. Лена. Она стояла над Настей с бейсбольной битой в руках и тыкала ею, махала в сторону окруживших со всех сторон парней.

Настя шевельнулась и медленно, чувствуя, как ее подташнивает (видимо, крепко ударилась головой об асфальт), встала вначале на колени, а потом, опираясь на бейсбольную биту, на ноги. И огляделась вокруг.

Их было десять человек. Парни как парни, ничего злобного в лицах – лица как лица. Кавказской национальности. Они улыбались, хохотали, протягивали руки, изображая, что сейчас схватят Настю и Лену, но ничего больше не предпринимали. Мелькнула мысль: «А может, обойдется?! Может, отпустят?!»

И тут же услышала, поняла то, о чем они говорят:

– Хорошие, сучки! Смотри какие! Я первый буду!

– Нет, ты чего, Вагиз старше, ему первому и начинать!

– Я вот эту хочу, маленькую, я ее порву, суку! Я ей зад порву!

– Не калечьте только! Аббас сказал – всех русских сучек приводить на базу! И чтобы целы были – и зубы целы, и не порвали! Без зверства! Попользовались и привезли! Другим тоже надо попользоваться, поняли?

Это говорил высокий, крепкий парень лет шестнадцати на вид. Но скорее всего, ему было меньше лет – кавказцы всегда выглядят старше, чем они есть. И кстати сказать, Настя так и не поняла, почему они между собой говорят по-русски. Почему не на своем языке? Или все разной национальности? Кавказцы – это не нация, наций у них вагон и маленькая тележка.

– Отпустите нас! – бесстрастно сказала Настя, покрепче перехватывая биту. – Мы вам ничего не сделали! Отпустите!

– В том и дело, что ничего не сделали! – с акцентом сказал старший и ухмыльнулся. – А должны сделать! Вы, русские сучки, лучше сдавайтесь – так будет лучше для вас. Мы вас вы…м по разу, аккуратно, не портя товар. А потом поедем к нам. Там вы будете обслуживать джигитов, у нас много джигитов, им нужна женская ласка. А может, кто-то из старших возьмет вас в свой гарем. И тогда ваша жизнь будет вообще сладкая! Это ведь хорошо! Целый день ничего не делаешь, только раком стоишь! Тебя кормят…

В толпе хохотнули: «Ага, накормим!»

– …поят, спать укладывают. Живи и радуйся! Что еще надо сучкам? Ну что, русские сучки, сдаетесь?

– Русские не сдаются! – внезапно для себя самой выпалила Настя и посмотрела на Лену. Та тряслась, как в лихорадке, ей было страшно – предельно страшно. Но при том при всем она не бросила Настю, не убежала, встала над ней с битой и стояла, отбиваясь от врага! Настя сглотнула комок: «Жаль, подруга, я тебя раньше не встретила! И жаль, что все так кончается!»

Настя была совершенно уверена, что их убьют. Сейчас вот изнасилуют, потом убьют. И единственное, чего хотела, – это засветить кому-нибудь из «зверьков» по башке. Да так засветить, чтобы мозги наружу и чтобы после этого ее убили. И чтобы она не видела, не слышала, не чувствовала того, что будет потом с ней. И с Леночкой…

– Держись! – шепнула она Леночке. – Постарайся врезать кому-нибудь, чтобы сразу убили. Иначе будет плохо! И это… я горжусь, что знала тебя!

Леночка глянула на нее, кивнула:

– И я. Держусь.

Они встали спина к спине, и первый натиск стаи разбился о них, не дав нападающим никакого результата. Старший приказал не портить товар, потому нападавшие старались не бить их битами и тем более мачете. А вот девушки постарались от души – Настя так врезала мелкому тощему парню, пытавшемуся броситься в ноги и свалить ее борцовским приемом, что тот яростно завопил и пополз в сторону, держась за ушибленный бок. Наверное, она сломала ему ребро.

Лена не отставала от напарницы, и ей удалось достать высокого рыжего парня ударом в ключицу, что, впрочем, того не остановило. Он только завопил что-то по-своему, на непонятном девушкам языке и бросился вперед, ударив Лену крепким мосластым плечом, и мгновенно сбил ее с ног. И тут же сбили с ног Настю, навалившись на нее толпой и выдернув из рук биту.

С них сорвали одежду – всю, до последней нитки. И начали издеваться, глумиться над их телами…

Потом их засунули в багажник. Лена так и не очнулась, но она была жива. Настя слышала ее дыхание, чувствовала, как медленно поднимается и опускается ее покрытая синяками грудь.

– Пока живу – надеюсь! – опухшими губами шепнула Настя и прикрыла глаза, перед которыми метались, вертелись огненные круги. И потеряла сознание, не слыша, как завелся двигатель автомашины.

Глава 5

12 июня, день, вечер, ночь. Вадим Гладин, он же Глад

Глад остановился только тогда, когда добежал почти что до самого автомобильного рынка. Встал, оглянулся и, тяжело дыша, стал смотреть, как медленно подтягивается к нему цепочка кодлы, растянувшейся метров на двести. Все-таки среди всех этих парней Глад был самым выносливым и тренированным. Он всегда это знал, а сейчас снова убедился. Говно народец! Дохляки!

Когда все собрались вокруг – потные, взлохмаченные, угрюмые, Глад ухмыльнулся и, довольно гыгыкнув, сказал:

– Ну что, орлы, перессали?

– А сам-то? – недовольно возразил Миха Клен, он же Кленов Михаил Сергеевич, судимый ранее за побои, нанесенные прохожему (на условняке).

– Гы-ы… А я не перессал! – снова гыгыкнул Глад. – Я отступил на заранее подготовленные позиции! Слыхал такое слово?

– Слыхал… – мрачно кивнул Клен. – А хочешь послушать, как будет орать Конь, когда хачи его станут потрошить? Кули мы Коня бросили? Свой пацан, фартовый! И мы его там оставили! Это как?!

– Не нравится – иди к Коню! – окрысился Глад. – Чтобы тебе из ружья яйца оторвали! Хочешь? Не хочешь? Тогда и не п…ди! Правильно сделали, что свалили! Во-первых, их больше в три раза! Во-вторых, у них ствол! В-третьих… если бы мы потащили Коня, тут бы нам и конец пришел! А так Конь своей жизнью пацанской купил нам жизнь! И мы помянем жигана! И отомстим за его смерть! И хватит всякую ерунду болтать – мне важны ваши жизни, вы мне нужны, потому что вы моя кодла! И я за вас отвечаю! И я все продумал раньше, чем ты пернуть от страха сумел! Че еще не нравится, а?! Че ты хочешь, в натуре?!

Глада добавил в голос блатного привизга и чуть не пустил пену, чтобы пострашнее было, и неизвестно, чем бы дальше закончилось, но положение спас Серый:

– Слышь, Клен, не по делу п…шь! Вожак дело говорит! Куда бы мы щас делись с Конем на руках? Нам бы точно яйца отстрелили, если бы не Глад! Правильно он скомандовал валить оттуда! Против лома нет приема! Тебе че, Конь дороже самого себя? Своей шкуры? Ну так иди к хачам, попроси, чтобы его отдали, а тебя оставили! Че, кишка тонка? Очко жим-жим?! Так вот и не надо ля-ля!

Все замолчали – хмурые, потрясенные. Вот только что было веселье, только что развлекались, и… всему кранты! Если всю Гору захватили хачи, там кодле не жить. Их точно вычислят и убьют. И что делать?

– Вот что, пацаны… – начал Глад внушительно, с расстановкой и основательно, как и положено настоящему авторитету. – Без стволов нам хачей не выбить. Я знаю, где взять стволы, но… придется потрудиться.

– Где? – оживился Серый.

– В центре, – кивнул Глад. – Но нам нужна машина. И не просто машина, а грузовик потяжелее. Пошли, пацаны!

Кодла загудела, на физиономиях расплылись улыбки – хорошо! Вот теперь – хорошо! Вожак знает, куда идти и что делать, а что еще нужно для хорошего настроения? Все впереди, все еще будет! Выбьем хачей с Горы и заживем!

Глад шел и внимательно осматривался по сторонам, приказав делать то же самое и своим пацанам. Два глаза – хорошо, а семь пар глаз в плюс… ништяк будет.

Нужный транспорт обнаружил Серый. Машина стояла, уткнувшись в бетонный забор – это был красный фирменный грузовик магазина «Магнит».

Глад ненавидел эти магнитовские грузовики. Во-первых, они постоянно перегораживали улицы и тротуары, мешая пройти, и водилам было наплевать на всех вокруг. На их вечно кислых мордах было крупными буквами написано: «Мне на вас наплевать! Хочу и буду стоять! Я из «Магнита», а вы все козлы!»

А еще Глад завидовал тому, кто владел «Магнитом». Ведь эти магазины по всей стране! Это сколько же тварь зарабатывает?! Чтоб он сдох, гнида!

Хе-хе-хе… вот и сдох! А Глад жив! И водила магнитский сдох – вон сидит в своей телеге и смотрит выпученными глазками!

Машина – «МАН». Глад случайно прочитал в сети, что «Магнит» закупил уже шеститысячный грузовик этой фирмы! Шесть тысяч грузовиков! Жалко, что Глад не может попинать труп хозяина «Магнита». Он всегда об этом мечтал! Ибо не фиг быть таким жирным клопом.

А вот водилу пнул. Пару раз, не больше – стало противно ноги пачкать. Пацаны вытерли сиденье от вонючей слизи, и за руль усадили Серого – он хорошо водил машину, Глад знал. У него даже была драная «шоха», и Глад с пацанами иногда катался на ней по Горе, прячась от ментов. Потом Серый ее расхерачил о столб, когда за ним гнались гайцы, и бросил, удрав дворами. На самом деле грузовик практически не отличается от легковушки по управлению, особенно такая вот крутая иномарка, как «МАН», так что проблем, скорее всего, не будет. Только вот надо его еще завести – он ведь не так просто тут стоит, не так просто уперся в бетонную стену, разбив угол бампера!

Вначале пришлось отстегнуть и откатить прицеп – эти мрази все ездят с прицепами. Толпа пацанов – откатить на руках, какие проблемы? Откатили. Тем более что прицеп был пустым.

Открыли и фургон машины – тоже пусто, и это очень хорошо, потому что хотя вроде пацанов приличное количество, но… даже пустая машина весила тонн восемь, не меньше. А может, и больше. А если груженый? Совсем была бы задница!

И так пришлось крепко покорячиться – Глад тоже толкал грузовик, да с такой напругой, что аж жилы трещали! Без грузовика им хреново придется. Все планы насмарку! А так есть шанс.

Машину развернули по направлению к улице Симбирской, к спуску под гору, как следует налегли, и… «МАН» вначале медленно, потом все быстрее и быстрее покатился вниз! Разогнался до скорости километров в двадцать, дернулся – видимо, Серый отпустил педаль сцепления, рявкнул и выпустил клуб черного дыма из выхлопной трубы. Потом затормозил, остановился и стал медленно сдавать задом, приближаясь к восторженно вопившей кодле.

– Тихо вы! – нарочито серьезно прикрикнул Глад. – Враг может услышать! Вот что, Гвоздь со мной в кабину, остальные грузятся в кузов! Если что, стучите!

– А что «если что»? – поинтересовался один из парней.

– Да ни хрена ниче! – отмахнулся Глад. – Так, на всякий случай говорю. Грузись давай!

В кабине еще попахивало мертвечиной, но запах уже не был таким сильным, как раньше. Потом еще надо будет протереть кабину, и все будет чики-пуки, подумалось Гладу.

В кабине ему понравилось. Умеют же, суки иностранные, машины делать! Удобно, красиво, высоко сидишь!

– Что с горючкой? – поинтересовался он у Серого.

– До хрена! – гоготнул водила. – Хоть на юга езжай! Полны баки! Видать, собирался далеко ехать, только что залился на заправке.

– Ладно. В общем, так – поезжай по Московской в сторону моста, понял? Там скверик увидишь… ну там, где памятник первой учительнице, знаешь?

– Памятник? Ни х… не знаю никаких памятников, – сморщился Серый, – ты лучше мне говори, куда ехать – направо, налево, а я буду рулить. Вот и ништяк будет. А то учительнице! На хрен мне сдалась эта учительница?!

Ну, в принципе да, на кой хрен им учительница, но Глад не мог признать, что Серый прав. Он, Глад, всегда прав! А не все эти… говно мелкое!

– Рули давай! Темнота! – фыркнул Вадик. – На Московскую выходи, потом налево пойдешь, в сторону моста. А там я покажу.

И они тронулись с места. Ехать было легко и приятно. Легко – потому что сидишь в мягком кресле и тебя везут. Приятно – по той же причине, только еще плюс осознание того обстоятельства, что это ты рулишь и кодлой, и водилой, который рулит машиной.

Хорошо! Ей-ей, нынешний апокалипсис Гладу определенно нравился! Если бы его не было, и Глад мог бы такое устроить – он бы устроил его, на сто процентов! Сам бы выпустил вирус!

Доехали за пятнадцать минут. Когда на улицах нет машин – чего бы не ехать?

Само собой, гребаный магазин был закрыт. Продавцы, прежде чем сдохнуть, закрыли дверь полуподвала на здоровенный навесной замок, с дужкой толщиной с большой палец. Но ведь против лома нет приема?

Стальной трос в машине был, инструменты тоже были. Они же, бывшие-то, запасливые! Все у них есть! Вот и досталось все это Гладу по наследству…

Трос на фаркоп, другой конец за стальную дверь, и газу! И решетчатая дверь с хрустом и скрежетом вылетела из креплений, оставляя на асфальте длинные борозды.

А вот теперь надо было справиться с внутренней, нижней дверью! А это сложнее. Открывается она наружу, как и все магазинные двери, так положено по пожарной безопасности, так что вариантов открыть не очень-то и много. Цеплять за дверную ручку, и надеяться, что она выдержит напор стального троса? Или же…

Стекло осыпалось дождем осколков, и через десять минут «МАН», почти даже не напрягаясь, вырвал толстенную решетку из небольшого окна полуподвала. Есть! Готово!

Кодла завопила, пацаны прыгали от восторга. Гвоздь даже воздух рубанул ладонью, как саблей. Дети…

Когда влезли в магазин, просто обалдели! И Серый восхищенно выдохнул:

– Глад, ты гений! Бл… Ты посмотри! Это знаешь, че такое?! Это же СВД! Снайперка! Армейская! Я хренею! Помнишь «Ворошиловского стрелка», где дедок мажоров пострелял за телку? Вот он из такой хреновины палил!

– Не гони! – довольно улыбнулся Глад. – Это не СВД. Видишь, написано – «Карабин «Тигр»? Хотя ты, в натуре, почти прав – «Тигр» делали на основе СВД. Я читал. Так что, пацаны, теперь нам хачи по хрену! И слушай меня – щас мы осматриваемся, глядим, где ништяки лежат, а потом грузим их в машину. Только то грузим, что я скажу! Нам ни травматов, ни пневмы на хрен не надо! Заберем все огнестрелы, все патроны и всю снарягу – ну там комбезы и всякий такой шмот. Одеваться-то нам надо? Вот и оденемся круто – типа на войну. У нас же война с хачами? Ну и вот! А потом поедем дом искать, где все сгрузим. Как устроимся, так и будем думать, как нам хачей положить и как Гору под себя взять. А может, и не будем Гору брать: на фига нам эта вонючка сдалась? Мы и в центре хорошо поживем! Только хачей все равно покрошим! Надо ведь за братскую кровь отомстить, как думаете?

– Надо! В натуре – надо! Братская кровь! – яростно заблажили подельники, и Глад довольно кивнул. Все идет как надо! Все ништяк! Ох и голова же он! Кстати, таких магазинов по городу до хрена. Он еще один знает, на Пугачевской. Можно и его подломать. Но потом. Сейчас с этим бы разобраться барахлом!

А барахла оказалось так много, что пришлось попотеть и Гладу – грузовик забили доверху. Забрали все стволы, забрали патроны, и нарезные, и дробовые, даже мелкую дробь забрали. Ибо не фиг оставлять конкурентам. Пока никто не чухнулся, но ведь кто-то все равно догадается и приедет!

Здесь, кстати, и помповики были – удобная штука для ближнего боя. Если в упор, так покруче «Тигра». С ними и целиться не надо: навел примерно в сторону цели, нажал на спуск – и бабах! Картечины изрешетят не хуже, чем если несколько раз пальнуть из пистоля!

Кстати сказать, травматы тоже забрали. Ну так… на всякий пожарный. Лучше потом выкинуть, чем кому-то в руки попадут. Так спокойнее!

Бах! Бах! – на улице раздались выстрелы.

Глад вздрогнул, выругался, выскочил из магазина.

Бах! Бах!

– Ништяк! – выдохнул довольный Серый, утирая кровь с подбородка. – Смотри, я в окно как лихо попал! Снайпер, епти!

– Че морда-то разбита? – недовольно спросил Глад, раздраженный тем, что, услышав выстрелы, слегка напугался. Вдруг представилось: до них добрался кто-то из уцелевших хозяев магазина! Глупость, конечно. Какие выжившие? Никаких выживших быть не может!

– Да б… – смутился Серый. – Так получилось!

– Гы-ы… – заржал довольный Гвоздь. – Он к плечу не прижал винтарь! И он его ка-ак… жахнет! И прямо по морде!

– Завали хлебало! – взвился Серый, но тут же остыл, захихикал: – Ну да, забыл прижать, вот и звездануло. Бьет, как лошадь копытом!

– А тебя лошадь копытом била? – ухмыльнулся Глад.

– То-то оно и видно! Башка-то тупая! – заржал Гвоздь и тут же схлопотал кулаком в ухо.

Через минуту дерущихся растаскивали всей кодлой, а Глад пинал обоих и матерился, обещая пристрелить на месте, если идиоты будут продолжать бить друг другу морды. И что имеет право бить морды только он, Глад! И никто другой!

И даже хотел взять травмат и выстрелить каждому из тупых козлов в ляжку. Но передумал. Сейчас каждая боевая единица на счету, а после ранения они не то что бегать – ходить будут с трудом. Опять же, а кто будет доставать пулю? Лечить после ранения?

– Вот что, придурки, – хмуро объявил Глад тяжело дышащим бойцам – Если вы постреляете друг друга… или воткнете нож в брюхо и другое место, и тот, кому воткнули сдохнет, – я пристрелю того, кто воткнул. Мне в кодле не нужны придурки, которые бьют братану морду за каждое слово! Слышал, Серый? Слышал, Гвоздь?

– Да это Серый начал! – возмутился парень.

– А это ты его подначил! – невозмутимо парировал Глад и обернулся к кодле. – Вы слышали? Пацаны, Гвоздь, Серый – все слышали?

– Слышал… слышал… – эхом откликнулись Серый и Гвоздь.

– Слышал!.. Слышал!.. – откликнулись остальные, и Глад удовлетворенно кивнул:

– Вот и ништяк. Щас идете и находите какую-нибудь тачку…

– На хуа тачку? – не понял Гвоздь.

– Да на туа, б…! – вызверился Глад и с места врезал Гвоздю под дых. Тот стоял вполоборота, и удар прошел чисто, без сучка и задоринки. Гвоздь только икнул и, зажав живот, упал и скрючился на земле, хрипя и суча ногами.

– Будешь, сучонок, еще перебивать, когда я говорю?! Будешь, б…, подначивать пацанов и мазу качать?! Будешь слушать пахана или метлой мести продолжишь?!

Он еще пару раз пнул задыхающегося, красного Гвоздя, но не сильно, так, для порядка, чтобы окончательно показать свою власть. Потом протянул руку:

– Вставай! Харэ валяться! На будущее – я продумываю наши ходы намного вперед! А ты должен слушать и выполнять! И тогда будет счастье! Понял, братан? Без обид, бродяга?

– Без обид… – сжал протянутую руку Гвоздь и медленно, морщась, поднялся на ноги.

– Ну вот и ништяк, – довольно ухмыльнулся Глад и демонстративно-заботливо отряхнул пропылившегося Гвоздя, охлопав его со всех сторон. – Я же не договорил, а ты влезаешь со своей метлой! Слухайте, пацаны… в общем, машина нагружена под потолок. Куда вы сядете? Подумали? Значит, нам нужна тачила! Чтобы усадить всех, кто не уместится в «МАНе»! Вопросы есть?

– Куда поедем, пахан? – после паузы спросил Серый, сделавшийся очень довольным, как кот, напившийся молока. Ну как же – не его отоварили, а бывшего противника!

– В «Олимпию» поедем. Ну чего глаза выпучили? В гостиницу «Олимпия» поедем! Там и ресторан есть, и переночевать есть где. Пожрем! Жрать небось хотите? В общем, так, мы с Серым и Гвоздем валим сразу к гостинице. Вы идете пешком, а по дороге ищете тачку, какую завести можно! И подъезжаете на ней!

– А если не заведем? Народу мало!

– Ладно… идите, ищите. А мы потихоньку за вами. Если че – «МАНом» дернем. Давай! Пошли, пошли, ночь скоро!

Глад забрался в кабину «МАНа» и с облегчением вытянул ноги, расслабился. Тяжелый день! Но хороший. Коня, жалко, конечно, но что поделаешь? Просто ему не повезло. А Гладу повезло. Вот если бы ему засадили дробью в колено, тогда бы он остался на растерзание этим шакалам. Так чего теперь зря переживать? Переживать вообще не надо! Все хорошо! Главное, чтобы кодла не вышла из подчинения!

Будто откликаясь на его мысли, откуда-то издалека раздались выстрелы. И стреляли не из «Тигра» или другого карабина. Глад знал, что не из карабина. Он слышал, как стрелял Серый, и звук тогда был не такой – более хлесткий, как плетью стегнули. Этот – глухой, бухающий, скорее всего палили из помповика.

Глад поморщился: ну какого хрена палят? По окнам, что ли?

– Заводи, Серый, посмотрим! – сказал он и незаметно погладил «Тигр», стоявший у него между ног. – Похоже, пацаны чего-то чудят.

«МАН» зарокотал, медленно тронулся с места, тяжело нагруженный, «мягкий» внутри, как дорогая легковушка, и, набирая скорость, двинулся вперед. Серый с довольной ухмылкой держался за руль: езда и вообще жизнь ему, похоже, очень нравились, и Глад внутренне усмехнулся – ценный кадр! Свой человек! Во всех разборках он всегда принимает сторону пахана! А вот Гвоздь – тот посложнее, тут не все так однозначно. Но и он нужен – как противовес Серому, вдруг тот начнет чудить? Тогда Гвоздь ему печень вырежет.

Глад и сам не знал, что он фактически сейчас занимается политикой, что использует «систему противовесов». Нет, он слова такие знал, Вадик не был необразованным, тупым уголовником, каким хотел себя представить, – эти словечки из уголовного лексикона, это нарочитое растягивание слова по-блатному. Мат? И что? Матом ругается… ругалась вся интеллигенция, не то что подростки. А вот уголовники как раз матом стараются не выражаться – зарежут ведь, за неловкое-то слово.

Когда подъехали на место происшествия, Глад за спинами стоявших пацанов вначале ничего не разглядел, а когда выскочил и растолкал кодлу, увидел девчонку лет двенадцати, которая раскачивалась, сидя на асфальте, из стороны в сторону, глядя в пространство совершенно безумными, остановившимися глазами. На лице ее замерла маска горя, и похоже было, что девчонка спятила. На коленях она окровавленными руками держала голову мальчишки, удивительно похожего на нее, – такой же русоволосый, с конопушками на курносом носу и тоже лет двенадцати-тринадцати. Глаза мальчишки были открыты, а на лице застыло выражение бесконечного удивления – за что?!

– Что случилось? Кто его завалил? – строго спросил Глад, впиваясь глазами в открытые плечи девочки. Девка! Наконец-то!

– Михей! – угрюмо буркнул Микита. – Этот вот, – он указал на мертвого мальчишку, – выскочил из-за машины и заорал. Михей перессал и жахнул в него из помповика.

– Да б…! Я же сказал вам: если пацаны славяне, если не похожи на хачей, брать в кодлу! Сто раз же сказал! – Глад сплюнул и помотал головой. – Ну че вы такие идиоты?! Ну вот зачем его вальнули?! А девка откуда?

– С ним девка была. Стала кричать, Михей и в нее пальнул, да со страху промазал, – снова ответил Микита. – Ну вышло так, че уж? Че они орали-то? Дебилы!

– Давай ее в кабину! – махнул рукой Глад. – Да осторожнее, не попорть, когда тащить будете.

Девчонку с двух сторон подняли под руки, но она вцепилась в брата и не отпускала. Завизжала, начала отбиваться руками и ногами, и тогда Гладу пришлось подойти и «щелкнуть» ее по скуле, отправив в нокаут. Тогда только ее загрузили, и всю дорогу до гостиницы Глад ощущал сбоку теплое, упругое тело, и в паху у него сладко ныло. Вот оно! Вот и началась сладкая жизнь! Как без девки? Совсем никуда без девки!

В гостинице было шикарно! Ковры, зеркала! Если бы еще не воняло и не валялись трупы…

Пришлось потрудиться – пройтись по этажам и сбросить в окна разлагающихся покойников. Честно сказать, Гладу вся эта мертвечина очень даже надоела! Ну вот не бывает все хорошо! Обязательно что-то да портит настроение! Свобода, власть, даже вот девка теперь есть – но воняет! Трупы вокруг! Скорее бы они все погнили, что ли…

Не скоро сгниют, точно. И вонять будет долго – Глад слыхал о том, как впитывается во все вещи запах мертвечины, его ничем не выведешь.

Нет, все-таки надо переезжать за город, искать коттедж и там поселяться. Но только не сегодня! Сегодня – жратва, выпивка и… развлечение с девкой! Кстати, он не собирается делиться ею со всеми своими соратниками. Вначале сам попользуется. Пахан не должен пользоваться всякими там обмылками. Вот когда надоест, тогда и пусть делают с ней что хотят.

Вообще-то, как ни странно, никто из кодлы на девку не позарился, хотя Глад и думал, что начнутся какие-то волнения на этот счет. Может, потому, что его боялись? А может, потому, что у пацанов не было такого неутолимого сексуального желания, как у Глада? Скорее всего, все это вместе: и боялись, и не шибко нужна была им девка – обходились порнушкой и «Дунькой Кулаковой».

Честно сказать, Вадик был с женщиной всего один раз. Нет – два раза, но разве можно назвать женщиной ту девчонку, которую трахал ночью, затащив ее в кусты возле ТЭЦ? Он тогда даже и не почувствовал ничего, кончив едва ли не раньше, чем раздел ее. И сбежал, потому что девка начала визжать, и его едва не повязали «на горяченьком». Вот была бы хохма – пацан из АУЕ попался на изнасиловании! Стремная статья, лучше сразу повеситься! Бродяги насильников сразу «опускают».

Полноценно он позанимался сексом уже позже – снял уличную шалаву лет двадцати, полупьяную и страшную на морду. Ей было все равно, кто ее станет трахать – бомжара или пятнадцатилетний парнишка. Давай пятьсот рублей и делай что хочешь.

Это было противно. От девки воняло селедкой, она уперлась руками в полуразрушенную каменную кладку какого-то склада и во время процесса покуривала, обдавая Глада вонючим табачным дымом. А когда он потребовал, чтобы шлюха перестала курить, посмотрела на него тусклым взглядом стойловой коровы и, ухмыльнувшись, сказала: «Что, уже не стоит? Такие молодые, а гнилые! Ну и молодняк же пошел! Уроды».

Он все-таки кончил, а потом избил шлюху до потери сознания. Пинал ее, как футбольный мяч, и, наверное, переломал ей все ребра. Другой раз не будет трепать языком, привяжет метлу! Если только будет этот самый другой раз. Вполне вероятно, что тогда он девку запинал до смерти.

Проверять не стал: на кой ему надо? Забрал свои пятьсот рублей, которые она потребовала вперед, прихватил еще триста из ее сумочки, вырвал из ушей маленькие золотые сережки и сорвал с пальца узкое золотое колечко с красным камушком. И запомнилось, что от того, как он пинал девицу, удовольствия получил больше, чем от секса.

Но тут другое дело! Чистенькая, ухоженная, домашняя девочка, точно никем не тронутая и точно не заразная! Кстати сказать, та избитая шлюха ему все-таки отомстила: хотя он и занимался сексом с презервативом, но от лобковых вшей, именуемых в просторечии мандавошками, презерватив ну никак не избавляет. И было откровенным позором потихоньку лечить это самое дело, используя специальные мази, которые нужно было купить в аптеке. А еще следовало выбрить лобок, иначе толку от мазей как мертвому от укола инсулина. Хорошо еще ни родаки, ни пацаны ничего не просекли…

Девку запер на время в шикарном номере, отправившись с пацанами в ресторан, где в холодильниках, все еще исправных, нашли кучу деликатесов: икру красную и черную, балыки и полным-полно полуфабрикатов вроде мантов, пельменей и вареников. В баре набрали пива, виски, всяких вин – упиться до смерти, да и только.

Опять же, пришлось ресторан как следует почистить от трупняка. К этому времени к запаху мертвечины все уже привыкли и замечали его только тогда, когда запах просто не давал дышать – обычно в закрытом помещении. Но все равно ужинать рядом с воняющим трупом было бы не очень-то приятно. Пришлось и лужи вытереть – те, что натекли под трупами. Благо что моющих средства в ресторане более чем достаточно.

Глад в уборке участия не принимал, ему не по чину – он важно ходил по кладовым, сопровождаемый Серым, и они собирали те продукты, которые будут сейчас поданы на праздничный стол. А потом наливали воду в здоровенные котлы, в которых собирались варить пельмени и прочие хинкали.

Никто не протестовал. Авторитет Глада к этой минуте был абсолютно незыблем. Глад, серьезный, обстоятельный, не расставался с карабином «Тигр» и несколькими десятками патронов к нему в патронташе и по карманам разгрузки. Тяжело, конечно, таскать «Тигр», да и длинная это штука, за все цепляется, но это оружие очень красиво! Глад в карабин прямо-таки влюбился. Он вообще любил оружие и считал его лучшим подарком для мужчины. Особенно для такого крутого мужчины, каким являлся он.

Оружия раньше у него не было, но он о нем мечтал и частенько разглядывал стволы всех видов в Сети, изучал, смотрел ролики по стрельбе и представлял, что это он так лихо палит по мишеням. И лучше по живым мишеням.

Стрелять Глад умел, хотя в оружии разбирался лишь постольку-поскольку – читал о нем в Интернете, а еще стрелял в тире. Из мелкашки, правда, но стрелял.

С холодным оружием дело обстояло получше: Глад неплохо владел ножом, спасибо тренеру по единоборствам. Владение ножом, заточкой – для ауешника великое дело! Умеющий владеть ножом справится и с несколькими противниками!

В мирное время это не было очень уж актуально – порежешь какого-нибудь придурка и можешь загреметь на кичу, а вот сейчас… сейчас это пригодится. Так что на поясе Глада висел большой, острый охотничий нож, с красивой рукоятью из кости и серебра, стоивший, судя по ценнику, сто двадцать тысяч рублей. Похоже, нож эксклюзивный, потому что на его клинке виднелось крохотное клеймо мастера, а сам металл был не простым, а узорчатым, будто покрытым серебристым инеем. Булат само собой – это Глад знал.

А потом они сидели за столом – все вместе, толпой, улыбающиеся, довольные и, можно сказать, счастливые. Никто уже не вспоминал ни об умерших родственниках, ни о том, что сегодня они бросили своего подельника на верную смерть. Фактически его выбросили из памяти, забыли о нем, как забывают о событиях многие животные, живущие одним днем и не строящие планов на будущее. Жить инстинктами, жить так, как хочется, – разве это не мечта любого зверя?

Но Глад не был зверем. Он был гораздо, гораздо хуже зверя. Сильнее зверя. Потому что был достаточно умен, чтобы строить планы. А то, что его стая глупее, чем он, – да кому нужны умные животные? Их судьба – ублажение вожака. И только так!

Конечно, ничего такого Глад не сказал. Даже члены его кодлы требовали соблюдения неких правил, неких глупых законов, так и не взяв себе в голову один, единственно верный закон: «Нужно делать то, что говорит Глад, и только он знает, как и что нужно делать!» Это даже не самодержавие. Это отношения господина и раба, а Глад всегда мечтал иметь рабов, чтобы делать с ними все, что хочет. Абсолютно все!

Вадик постучал тяжелой серебристой вилкой по бутылке виски с синей этикеткой, и разговоры за столом сразу стихли. Он оглядел своих подельников, посмотрел на стоящие перед ними глубокие салатницы, наполненные пельменями, хинкали и мантами, обвел взглядом широкие блюда с накромсанными кусками осетрины, копченого окорока, с сырокопченой колбасой, миски с красной и черной икрой и медленно, веско, отчетливо разделяя слова, сказал:

– Братья! Поздравляю вас со свободой! Теперь мы установим на Земле тот порядок, который мы хотели получить до Дня Свободы! Умерли все старые пердуны, которые жили по своим дурацким законам, которые не позволяли молодым быть такими, какими они хотели быть. Теперь – все! Теперь – мы сами! Выпьем, братья, и закусим! Мы теперь имеем на это право! Это наш мир!

– Наш мир! Наш мир! – радостно загалдела кодла, и все выпили – кто что хотел.

Глад не любил выпивать, но тоже налил себе немного виски и отпил один глоток. Вкус, в общем-то, ему понравился. Это не водка-паленка и не самогон. Хоть и говорили, что виски – это просто такой самогон. Чушь! Те, кто говорил, просто никогда не пили настоящего виски. А он, Глад, теперь его пьет! Небось, несколько штук бутылка стоила!

Только сейчас Глад почувствовал, как он голоден. Виски пролилось в желудок огненной струей, и организм сразу же откликнулся, отдавшись теплой истоме. И захотелось есть. Так, что просто сожрал бы целую корову!

До этого момента Глад не позволял себе расслабиться, не хотел ни есть, ни пить – весь на нервах, звенящих, как струны. А теперь, когда опасности нет, когда рядом прислоненный к столу стоит любимый «Тигр», можно и отдохнуть, расслабиться!

Полчаса все сосредоточенно насыщались. Ложками черпали икру, наваливая ее на куски хлеба, найденного там же, в холодильнике. Давясь, ели горячие пельмени, пили шампанское – явно дорогое, пили прямо из бутылок, хохоча и дурачась. Глад смотрел на них и думал о том, что по сравнению с ними он взрослый человек. Дурачки, настоящие дурачки! Но это и хорошо. Пусть! Не надо ему умных, не надо…

– Пахан! – крикнул кто-то из осоловелых, полупьяных парней. – Пахан, расскажи, что будем дальше делать? Я имею в виду – ну вот мы собрались все, нашли друг друга. А как дальше жить? Зима будет – как жить будем? И вообще… как все дальше пойдет?

Все посмотрели на Глада и замерли, ожидая его ответа, а он смотрел на подельников, на свою кодлу, на свой «народ» и усмехался. Он ждал этого вопроса. Кто-то его должен был задать, вот и задали. И теперь нужно ответить так, чтобы им понравилось и чтобы не опустить себя.

– Вот что, бродяги… – Глад сделал паузу и осмотрел соратников. Те глядели на него если не с обожанием, то с большим, очень большим уважением. – Я хочу жить по законам АУЕ, чтобы не было обмана, чтобы каждый бродяга не был обижен. И я сделаю это. Мы будем набирать к себе в кодлу нормальных пацанов, которые хотят жить по нашим законам. А те, кто не хочет жить по нашим законам, или те, кого мы не посчитаем достойными быть равными нам – всякая шестерня и гребаные петухи, – те будут нашими рабами. Они будут нам служить!

– А девки? С девками как? – выкрикнул Михей.

Глад доброжелательно ему кивнул:

– Правильный вопрос. Хороший вопрос! Девки бывают разные. Есть шалавы, шлюхи, а есть девки, которые тоже живут по закону АУЕ! И правильные девки могут получить права такие же, что и правильные пацаны. И мы будет смотреть, какая девка правильная, а какая шалава!

– А седнишняя? – не унимался Михей. – Седнишная девка правильная или шалава? Может, мы ее на хор поставим?

– Эта девка – моя! – лениво усмехнулся Глад, в душе которого проснулся огонек ярости. – Вы ее не заслужили. Вы грохнули ее братана, совсем не по уму, потому хрен тебе, а не девка! Вот когда я с ней пообщаюсь, тогда и подумаю, дать тебе девку или нет! И кстати, помните, что сказал пленный? У хачей девок куча! Мы там возьмем! Да и по домам пошариться надо – точно девки есть, на всех хватит!

– Пахан, так что все-таки с хачами? – перевел разговор в нужное русло Серый, и Глад незаметно выдохнул. Про девку уже забыли, вот и хорошо. – Когда мы их мочить пойдем? Надо это делать скорее, пока и они не вооружились! Если так же, как мы, подломают охотничий магаз – плохо будет! Ну и потом – зимой как станем жить?

– Да, ты прав, электричество вечным не будет, – кивнул Глад. – Отключится со временем. Зимой будет холодно. Но до зимы мы найдем дом с отоплением от печки или от котла, который питается солярой. Придумаем что-нибудь. Насчет жратвы – ее полно! А потом мы наберем рабов и заставим работать. Будут картошку сажать и все такое. Да и склады ведь есть – и гражданские, и военные, всякие. Там и консервы, и все, что угодно: сахар, мука и все такое. Да и вообще, посмотрите вокруг, – все повернули головы к темным стеклам витрины ресторана, ночь уже, – куча магазинов, все со складами, а нас, выживших, совсем мало! Мы сто лет можем жить на этих продуктах! С голоду не умрем, точно! А что касается хачей – придется пару дней погодить. Надо провести разведку, посмотреть, что они делают. А потом… потом мы их перещелкаем, как муравьев! И вот еще что, пацаны… вы стрелять-то умеете? Сомневаюсь! Нам нужно будет пострелять, чтобы привыкнуть к оружию. Чтобы не так, как Серый…

Серый ухмыльнулся и облизнул распухшую губу, потом показал большой палец, мол, – ништяк!

– Ну вот! Отдохнем, а завтра устроим стрельбы. Прямо перед гостиницей. А кто нам запретит? Поставим банки и будем тренироваться. Мне надо, чтобы ни один хач не ушел живым! Смерть хачам!

– Смерть хачам! – откликнулись подельники, и Глад довольно кивнул. Кодла становится все сплоченнее и сплоченнее! Костяк его бригады. Костяк его народа.

Закончили они уже глубокой ночью. Как ни лютовал Глад, требуя, чтобы все пили по уму, не переходя границы, но практически девяносто процентов пацанов нажрались до поросячьего визга. Да это было, в общем-то, совсем не странно. Организм подростков не был готов к таким перегрузкам, принимая яд, каким для него по большому счету и являлся алкоголь. Вырубились они с двух-трех рюмок, и только Серый да Гвоздь кое-как шевелили языками, льстя Гладу признаниями, как они его уважают и какой он «зашибись пахан». Что в конце концов ему слишком надоело. А потому он отправился к себе в номер, прихватив ключи от грузовика. Он поставил его на сигнализацию, а будку закрыл на здоровенный замок, нашедшийся там же, в кабине «МАНа».

Вообще-то в номере его ждало еще одно развлечение, так что засиживаться не было абсолютно никакого смысла – пусть валяются, пусть блюют, а у него, пахана, есть совсем другие дела. Гораздо интереснее этой пьянки.

Глад протопал по лестнице, не пользуясь лифтом: во-первых, он еще не старик, чтобы на второй этаж подниматься на лифте, во-вторых, Глад все время помнил, что электричество не вечно, и вообще, непонятно, каким хреном оно все еще подается. Давно уже должно было вырубиться! Видимо, автоматика на всяких там ГЭС и АЭС работает настолько автономно, что может длительное время действовать и без участия человека. Но все равно она когда-нибудь сдохнет. И застрять в лифте – это будет стремно.

Вдруг вспомнил и задумался: а что, если жахнет Балаковская АЭС? Это ведь будет почище Чернобыля! Глад видел фильмы про Чернобыль – там все дохли как мухи! И это ведь на какой-то там ничтожной Припяти! А тут… Волга! Мало точно никому не покажется. Особенно тем, кто пьет воду из реки. А весь Саратов как раз и пьет воду из реки – откуда же еще? Загородные дома – те имеют водяные скважины, там можно пить без опаски. Но городской водопровод – это будет смертельный аттракцион!

Может, свалить из Саратова? Куда-нибудь вверх по течению? Какие там города выше Саратова? Да ни хрена не помнит, какие города. И нет Интернета! Вначале-то была связь, почему и смогли собрать пацанов, а потом все, вырубилось. Или вырубили. Придурки… Ладно, потом подумает, сечас не до того.

Глад толкнул дверь номера, шагнул за порог и замер, выдав длинную матерную тираду. Повеселился, б…! Ну вот надо же так сделать! Тварина поганая! Мразь! Гнида!

Он подошел к висящей на веревке девочке и с размаху ударил ее кулаком. Покойница закачалась в петле, и тогда Глад в упор, до полного разряда магазина выпустил в нее несколько пуль из «Тигра». И только потом опомнился, поняв, что наделал: в номере теперь нельзя было спать. Стена забрызгана красным, окно выбито – сучка повесилась как раз перед окном, – везде кусочки плоти и костей вперемешку с кровью. Он умудрился засадить ей два выстрела прямиком в голову, в ее голубые глазки, таращившиеся на мир с тупым удивлением.

В номере теперь было противно находиться, и Глад пошел искать другой, благо что ключи от номеров он нагреб на ресепшене. Но прежде он зарядил магазин «Тигра» патронами из кармана. Береженого бог бережет, а небереженого конвой стережет!

Вообще-то в бога Глад не верил. Он вообще ни во что не верил и никому. Как можно верить придуманному персонажу, который как идиот дал себя распять? За человечество, понимаешь ли! И вообще, он жид! А жидов Глад не любил. Не так, как хачиков – этих вообще за людей не считал, но жидов тоже не любил. Жидовок – ничего, нормально. Если бы попалась, не отказался бы. А вот жидов – нет. Сам не знал почему. Может, потому, что «черные»? Как хачики? Да, впрочем, зачем ему разбираться, отчего да почему! Ну не любит он их, и все тут!

Соседний номер был нормальным, никаких трупов и вони. Глад заперся и пошел мыться. Так-то он особой склонностью к чистоте не отличался, но ходить вонючим и чтобы везде чесалось не хотелось. Как вспомнишь ту уличную шлюху, аж зудит все!

Надо будет установить правило, чтобы все мылись. А то грязью зарастут и передохнут от какой-нибудь заразы. И кстати, неплохо было бы аптеку «почистить» – лекарства нужны. Могут кого-нибудь и ранить, может кто-нибудь и заболеть. На всяких там рабов наплевать, но свои, кодла – эти нужны, основная ударная сила!

Трусы грязные постирал, прополоскал. Сам вымылся – хорошо, что мыло в ванной было. Хотел было даже наполнить ванну, полежать в горячей воде, но передумал – спать пойдет, устал!

Улегся спать в чистую постель, вытянулся, и снова перед глазами возникло тупое лицо этой девки. Вот же дура! Взяла и покончила с собой!

Глад никогда не понимал самоубийц. Какого хрена они так делают? Зачем?! Убить кого-то – это хорошо, это правильно, это понятно. Но себя убить?! Ну да, у нее брата-близнеца завалили, так по ошибке ведь. И зачем тогда кончать с собой? Сейчас бы потрахались и спала бы, как королева… с королем! Жрать – полно, пить – полно, а теперь что? Виси теперь без башки и воняй! Дура!

И Глад уснул. Ему ничего не снилось, спал он крепко и сладко.

13 июня, утро. Вадим Гладин, он же Глад

А проснулся от криков в коридоре.

Звали его:

– Глад! Глад, в натуре! Глад, ты где?! Пахан, ты где?!

Глад вздохнул, спустил ноги с кровати, натянул еще влажные трусы (не успели за ночь высохнуть, но не ходить же с засохшей в них «кончей»!), взял в руки карабин и пошел к двери. Открыл ее, вышел в коридор:

– Ну че орете? Базлаете и базлаете – поспать не даете!

– Охх… – Серый как-то по-детски обрадовался и чуть ли не полез обниматься. – Глад! Живой! Б… а мы уже на измену подсели – нет тебя! В номере девка висит на веревке! Тебя нет! И где искать?! Думали: че случилось?! Пахан, а че с девкой такое сделалось?

– Надоела она мне… – со скучающим видом бросил Глад. – Отодрал ее, потом повесил и решил потренироваться, пострелять. Ништяк карабин бьет! Классный ствол!

Пацаны закивали, с опаской глядя на вожака, и тот про себя усмехнулся: ништяк придумал с девкой! Пусть боятся – мол, какой он жестокий, непредсказуемый, крутой жиган! Нормально все!

– Это… Глад… тут такое дело. – Серый замялся. – Странное чет происходит.

– Че странное? – насторожился Глад и погладил цевье карабина. – Не тяни кота за хвост! Выкладывай!

– Пацаны говорят – взрослого видели!

– Че-о?! – поперхнулся и закашлялся Глад. Откашлялся и хрипло переспросил: – Какого нах взрослого?! Ты че, офонарел?! Они сдохли все! И кто видел?!

– Михей видел, – кивнул Серый. – И вот еще че, Глад… идем, посмотришь. Тебе в натуре надо поглядеть.

Глад внимательно посмотрел на Серого, напряженного, серьезного, без малейшей искорки раздолбайства в глазах и медленно сказал:

– Щас оденусь… и пойдем. Оружие при вас? Держите наготове. Особенно помповики. Тут лучше всего помповиками, ежели че.

Пацаны проверили дробовики и взяли их на изготовку. Взрослый – это серьезно. Мало ли какой взрослый? А вдруг с оружием? Вояка какой-нибудь или мент? Завалит ведь! И карате не поможет!

Глад собрался быстро. Да и что ему особо собираться? Штаны натянуть, майку, ботинки да разгрузку с патронами. Ну и нож на пояс – как символ власти. Глад собирался им как-нибудь попользоваться – например, отрезать голову какому-нибудь хачику. Они ведь головы русским режут? Вот и он им будет резать! А че – ништяк! Как барану! Круто!

Его, как ни странно, повели в номер с висящей там девкой, и, когда Глад вошел в забрызганную кровью от пола до потолка комнату, вначале даже и не понял, что случилось. Ну да, девка висит! Да, вся в крови, так башки-то, считай, и нет! И только когда Серый с отвращением, морщась, ткнул туда, куда надо смотреть, Глад обомлел и в первый момент не поверил своим глазам.

Девчонка была объедена. Не так, чтобы сильно, но объедена. В основном ноги. На ляжках мясо было содрано, будто ее глодал какой-нибудь волчара или шакал. Кто-то выгрызал куски плоти, дойдя до самой кости. Самое отвратительное – кроме следов от укусов виднелись надрезы. То есть некто воспользовался валявшимся на полу куском стекла от разбитого зеркала, пилил плоть и… что, ел?!

Глад вспомнил слова Серого о взрослом, увиденном где-то в коридорах гостиницы, сопоставил эту информацию с увиденными им следами поедания трупа и тут же выдал единственно возможный вывод, напрашивавшийся сам собой:

– Псих. Псих-каннибал! Пацаны, надо найти психа и разнести ему задницу. Если этого не сделаем, он может и нам кое-что откусить. Похоже, не все взрослые сдохли, кто-то остался. Мы ведь точной информации не имеем? Ну и вот!

– Ништяк! Завалим психа! Айда, пацаны! – радостно завопил Михей, и следом заорали остальные: – Завалим!

Охота… Что может быть слаще, чем гнать добычу, слизывать на ходу брызгающие из нее такие сладкие красные капли, знать, что вот-вот она упадет, выдохнется и тогда можно будет впиться с трепещущее живое мясо! Набить голодный желудок и после забраться на свою самку! Инстинкт! Азарт!

Зверь. В человеке сидит зверь, который вырывается при первой же возможности и тогда, когда он и сам не ожидает. Не так уж и мало в нем осталось от кроманьонца, который, по утверждениям некоторых ученых, в свое время перебил и сожрал всех неандертальцев, умных, но не способных воевать и жрать себе подобных. Кроманьонец – предок современных людей.

Найти, загнать, убить! Стая идет по следу! Кодла рассыпалась по коридору, разобравшись на двое колонны – правую и левую. «Правые» заглядывали во все открытые комнаты справа, «левые» – в комнаты слева. Позади всех шел Глад и корректировал их действия, вертя башкой и внимательно отслеживая пространство позади и впереди себя.

Они прошли все комнаты на втором этаже – никого. Поднялись на третий – снова никого. То же на четвертом, пятом, шестом!

Все расслабились и уже не держали оружие на изготовку. Уже ружья и карабины в опущенной руке, пацаны болтают, обсуждают обстановку комнат, ковры, телевизоры – идиоты, да и только!

– Стоять! – Глад не выдержал и рявкнул так, что все испуганно замерли. – Какого черта вы идете, как с девками под ручку?! А если сейчас выскочит какая-то пакость?! И что будете делать?!

– Глад… в натуре… откуда здесь… – начал Гвоздь, но договорить не успел.

Человек в рабочем комбинезоне выскочил из-за угла, да и был ли он человеком? Лицо мохнатое, как у обезьяны (даже лоб!), челюсть выдвинута вперед, а еще – он очень быстро двигался. Так быстро, как не двигается нормальный человек!

Первым попал под удар Михей – «обезьяна» двинула его так, что Михей подлетел в воздух и шлепнулся на пол, подняв облако пыли.

Вторым пострадал болтун Гвоздь – его так двинули в нос, что брызнула кровь, и сам Гвоздь отлетел метра на три.

И тут Глад едва не погиб. Нет, не от лап психа, похожего на обезьяну. Все гораздо банальнее – от рук своих приспешников. Эти дебилы не нашли ничего лучшего, как начать палить вслед психу, и на то, что Глад стоял как раз по вектору выстрелов, идиоты не обратили внимания.

Если бы не отличная реакция Глада, его точно нашпиговали бы картечью. Он, увидев поворачивающихся к нему подельников, мгновенно все понял и, прыгнув к стене, прижался к ней, стараясь растечься по обоям, сделаться как можно более тонким и незаметным.

И вовремя! Пять стволов ударили вдоль коридора, целясь в спину убегающего психа, и канонада была такой, что Глад едва не оглох. А когда патроны закончились и ружья без толку защелкали бойками, Глад отделился от стены и с размаху впечатал ладонью Серому прямо по окаменевшей, с остекленевшими глазами тупой роже – раз, другой, третий!

Потом перешел к следующему парню, еще к одному, еще… Они прикрывали рожи, сгибались, получив в пятак, но ничего не предпринимали и только причитали кто хрипло, кто тонко: «Да ты че, Глад… ну харэ, харэ… ну че ты, в натуре!»

Отведя душу, Глад выматерился длинной фразой, рассказывающей, какие все его подельники «гандоны» и «передасты», и только тогда немного успокоился и перевел дух.

– Вы не видели, что я там стою?! Вы решили меня завалить?! Сука, я сам вас завалю, мрази! Уроды! Твари! Идите посмотрите, что с Михеем и Гвоздем, уроды тупые! Да ружья перезарядите! И если кто еще направит ружье в мою сторону, башку отрежу, твари!

– Прости, Глад! – Серый виновато потупил взгляд. – Реально напугались, в натуре! Попутали берега!

Глад махнул рукой и пошел туда, где на залитом кровью полу копошилось что-то, что когда-то было человеком. Свинцовые вихри из пяти стволов снесли психа, как косой, и потом его только добивали – пока не опустели ружья. Но при том, что тело чудовища практически в клочья изорвали крупной картечью, этот ненормальный был еще жив.

Да, он был жив и смотрел на Глада странными, белесыми глазами, почти без зрачков. Гладу вдруг подумалось, что эта тварь должна хорошо видеть в темноте.

– Это что за хрень такая? – шепнул за плечом Серый, но Глад не повернулся к нему и не ответил. Он схватил мутанта за волосы и, оттянув голову назад, посмотрел ему в зубы. Посмотрел и слегка затосковал – не все так хорошо в этом мире! Обязательно у роз появятся шипы! Ведь все было так хорошо! Так здорово! И вот – мутанты!

О том, что именно мутанты, а не один мутант, Глад догадался сразу и не строил себе иллюзий. Он вообще никогда не строил иллюзий, был практиком по определению. Если после гибели человечества от какого-то вируса Глад видит выжившего взрослого, вдруг получившего такой странный вид, а в номере наблюдает обглоданное тело девчонки, это означает, что в мире появился какой-то конкурент человека. Опасный конкурент. И надо быть очень и очень настороже.

– Псих это. Мутант, я так думаю, – хмуро процедил Глад и тут же сменил тему: – Что с пацанами? Живые?

– Живые! Врезал он им здорово, но живы! Даже не сломали ниче! Только ушибы!

– Только ушибы… – эхом откликнулся Глад и подумал о том, что скоро будут и не только ушибы. И ему впервые за эти дни стало вдруг очень тоскливо. Все не так, как хотелось! Не так!

14 июня, день. Андрей Комаров

Мы выехали из города в сторону Усть-Курдюма, медленно и осторожно проехали по трассе, наглухо закрыв стекла джипа – от мух и от запаха. Я все-таки разобрался в кандюке и выключил забор воздуха снаружи. Пусть из салона берет, не фиг тухлятиной дышать. А мух на дороге было невероятное количество! Просто невероятное! Как они сумели размножиться за это в общем-то совсем недолгое время, уму непостижимо. Ведь надо отложить яйца, потом пройдет время, чтобы вывелись личинки, эти личинки пожрут мертвечины, и только тогда выведутся мухи! Да и мухам-то надо время, чтобы дорасти до половозрелого возраста! А тут – тучи, просто тучи здоровенных мушильд, сияющих жирным зеленым брюхом, полным десятками и сотнями белых яиц, из которых снова выведутся такие же мерзкие твари!

– День мух. Год мух, – пробормотал я, глядя на дорогу. – День непослушания. Год непослушания. Эпоха непослушания!

– Че? Че ты сказал? – хмыкнул Митька. – Чего непослушания?

– Сказка такая была, – мрачно пояснил я. – Не читал, что ли? «Праздник непослушания» называется. Там дети шалили, и родители решили их наказать. Взяли да ушли из города. И дети остались одни. Вначале дети обрадовались – ели что хотели, пили что хотели. Само собой, вначале жрали всякое там варенье да мороженое, веселились, а потом… потом им все это надоело. И они захотели жить как прежде.

– Вернулись? – Митька серьезно посмотрел на меня.

– Кто? – не понял я, потом сообразил: – А! Прости, задумался. Родители? Конечно, вернулись. Они просто наказали детей, но не хотели их бросить.

– А наши вот не вернутся. Бросили нас. – Митька как-то съежился и стал еще более мелким, чем был. Совсем мальцом. Впрочем, а кто он такой? И я кто такой? Да мы вообще-то, можно сказать, дети! По меркам прежнего мира – никто! Спиногрызы! Но сейчас я чувствую себя большим и взрослым. Наверное, потому, что меня ведет поручение папы – выжить. И будто часть его взрослости перешла ко мне. Я точно теперь другой. Уже не малец-спиногрыз. Определенно.

– Ты вообще веришь, что мир возродится? Что мы сможем его поднять? – серьезно спросил Митька.

– Мы – нет! – так же серьезно ответил я, протискиваясь между двумя сцепившимися бамперами «Жигулями» и грузовиком из газовой службы, оставшимся на обочине. – А вот наши внуки – те смогут. Наверное. Ты пойми, наша задача сейчас – выжить. И оставить потомство. Сделать так, чтобы у нас были дети и внуки и чтобы эти дети и внуки могли жить.

– Эк ты загнул! А может, вообще ни одной девчонки не осталось? – резонно возразил Митька. – Может, одни пацаны выжили? Тогда как? Почковаться будем или че?

– Тогда проживем, сколько сможем, и сдохнем! – разозлился я. – Какого хрена ты задаешь вопросы, на которые сам знаешь ответ? А что касается девчонок… уверен, что они выжили. Если бы все девчонки умирали, папа мне бы сказал. А он говорил, что выжили подростки, что от десяти до пятнадцати лет. Не все, но выжили.

– Это хорошо! – протянул Митька и тут же встрепенулся: – Слушай, а гарем у нас можно будет завести?! Я бы хотел семьдесят семь наложниц! Представляешь – семь с лишним десятков девчонок! Ништя-а-ак!

– Дитя ты, Митька! – невольно улыбнулся я. – Царь Соломон, вишь, выискался! С тыщей наложниц! Ты хоть одну найди!

– И найду! Обязательно найду! Только, чур, девчонку у меня не отбивать! Ты вон какой – высоченный, и рожа у тебя как у киноактера, а я маленький, и морда как у обезьянки, – на тебя девки будут вешаться, а мне что делать? Нет уж, братан! Мне тоже надо!

– Тьфу на тебя! – хохотнул я. – Митяй, ну ты и болван же, а? На фиг мне твои девки, которых еще к тому же и нет! Ты как чувак из дурацкого анекдота, помнишь? Сидят в тюряге двое, один другому говорит: «Вот выйдем на свободу, купим ватрушку и будем ее кусать. Ты кус, я кус. Ты кус, я кус. Ты кус… я кус… я кус… ты кус». Второй бац ему по роже! Первый удивился, спрашивает: «За что?!» Второй: «А чтобы два раза не кусал!»

Митька заржал над древним, как экскременты мамонта, анекдотом, а я невольно ухмыльнулся. Во-первых, друг смеялся даже самым тупым, даже несмешным анекдотам. Во-вторых, он их не запоминал: они тут же выветривались у него из головы. И потому каждый, даже самый древний анекдот был для Митьки настоящим откровением. Да и слава богу, а то бы сейчас скорчил бы недовольную гримасу и сказал, что анекдотец древнее его покойного дедушки. И что Каин убил Авеля за то, что тот рассказывал анекдоты с бородой (мой папа так шутил).

Проехав поворот на турбазу «Сокол», я свернул на Мергичевку, старую деревню, на месте которой давно уже расположился ряд дорогих коттеджей. Но к коттеджам не поехал – успеется еще. Свернул с асфальта на проселок, въехал в посадки и, проехав их насквозь, двинулся параллельно объездной дороге, которая вела с нового моста в сторону Пензы. До объездной было метров пятьсот-семьсот, но мне туда не надо. Я ушел в поля за Мергичевку и через десять минут остановился возле подъема на холм. Удобное место: и пули далеко не уйдут, застрянут в склоне холма, и просматривается все вокруг – вплоть до самой Волги, до ее Курдюмского залива. Кстати, вот там и надо будет обосноваться – и вода рядом, и дома там есть хорошие, а еще рядом яхтклуб, в котором есть лодки, начиная с «резинок» с моторами и заканчивая парусно-моторными и моторными яхтами. Можно будет и на лодочке покататься.

Первыми пристреляли укороты. Поставили мишени на сто шагов, на двести, на триста. Обычные палки-штакетины, воткнутые в землю (забитые молотком, что тоже нашелся в джипе), на них водрузили банки и пластиковые бутылки. Ну а что? Мишени не хуже, чем какие-то другие. Ну нет у нас мишеней-силуэтов! Я нарочно искал в оружейке и не нашел. Что, впрочем, совсем даже не удивительно: что там, тир, что ли, чтобы мишени хранить? На то он и тир, чтобы там были мишени, а оружие – в оружейке.

Я отстрелялся вполне прилично. Поставил прицельную планку укорота на букву П, чтобы не мудрить с расстоянием, и посмотрел, куда надо целиться, чтобы попадать. Тут ведь как – главное, понять, занижает он или завышает. Или надо целиться в центр. П – это 440 метров расстояния до цели. Выставил и прикидывай, куда целиться. Так папа меня учил.

Кстати, удивило, что лупит «калаш» почти как малокалиберная винтовка – по точности, разумеется. На сто шагов я с ходу разнес банку из-под колы – только ошметки полетели! Нет, ну так-то я всегда хорошо стрелял, папа меня хвалил, но все-таки не ожидал, что буду стрелять так точно. Как если бы в голове что-то щелкнуло, и я ни с того ни с сего стал снайпером.

На двести шагов примерно результат тот же, на триста – пару раз пальнул мимо. Стрелял я само собой одиночными, но потом начал палить и очередями по два-три патрона. Длинными очередями, как говорил папа, стреляют только идиоты или бойцы, которые сжигают залежавшиеся на складе патроны по приказу своих командиров.

Кстати, и отдача не такая уж и сильная, как мне запомнилось. Наверное, когда мы стреляли с отцом, я еще был маловат для калаша. Теперь я вырос. Ну и соответственно стал помассивнее и посильнее. Тогда, как я помню, меня неслабо прикладом долбало.

Митькины результаты были гораздо скромнее, но через час и он начал хотя бы со второго раза сбивать банку на двухстах шагах. В принципе очень приличный результат, если вспомнить, что до этого момента он вообще никогда не стрелял из автомата.

А еще его габариты. Если для меня укорот был как игрушка, для Митьки он как для меня пулемет.

Кстати, пулемет мне очень понравился! Тот, что 7.62! Ох и долбит! И точность потрясающая! Из него ведь можно стрелять одиночными! И это тебе не «кукольный» укорот! Поставил на сошки, прицелился, и… Дах! Дах! Дах! В плечо отдает – ой-ой! Митька попробовал, так морщился с минуту и потирал плечо, причитая, что теперь будет синячина. Так-то Митька вроде и ненамного меньше весит… в нем килограммов пятьдесят, но отбрасывает его неслабо.

Но он и не расстроился. Получил в свое ведение пулемет 5.45 и очень-преочень доволен. Ему этот ПК понравился даже больше, чем укорот. У него и отдача меньше, что совсем даже не удивительно – масса-то больше! А значит, и отдача не такая, как у «огрызка». И бьет, как мелкашка! Точный, зараза! Кстати, на нем и прицел есть, четырехкратный. Удобная штука!

СВД я взял себе. Стреляю я получше, чем Митька, кто-то ведь должен быть снайпером.

Из карабина слезоточивыми гранатами стрелять не стали. Жалко гранат: мало ли где еще пригодятся? Их всего ящик. Но стрельнуть стрельнули – пластиковыми пулями. Не впечатлило. Бухает красиво, отдача дуровая – аж плечо ноет, – а эффективность… не знаю, может, если попадет в человека, будет и недурно, но… лучше из пулемета. Наповал. Мы тут не демонстрации собираемся разгонять.

Постреляли из пистолетов. Но тут уже никаких сюрпризов или чего-то интересного – я на сто шагов кое-как иногда попадал, Митька безнадежно мазал практически на сто процентов, и оно понятно: «макаров» – не тот ствол, чтобы стрелять на такое расстояние. С пяти-десяти метров всадить пулю – это всегда пожалуйста, а вот так, на полсотни метров и больше? Тут даже очень опытный стрелок скорее всего не попадет.

Когда через три часа мы закончили нашу тренировку-пристрелку, руки слегка дрожали, плечи ныли, а в ушах все еще грохотало эхо выстрелов.

С нашего «стрельбища» мы поехали в Усть-Курдюм.

Мне всегда нравилась эта деревня. Да и деревней-то ее можно было назвать только с натяжкой. Саратов давно уже впитал в себя несколько пригородных деревень и поселков – Поливановку, Елшанку, Зональный и еще кучу подобных сел и поселков, и название которых уже стало названием района города, а никак не какой-то там деревни. Вот теперь дошла очередь и до Усть-Курдюма, находящегося выше Саратова по Волге, в устье впадения речки Курдюм.

Само собой, это место не могло остаться без внимания богачей. Волга рядом, тишина, покой и до Саратова рукой подать – эдакая саратовская Рублевка, по-другому и не назовешь. Через речку Курдюм, в Сабуровке, начали строить большой аэропорт, но… до первого Дня непослушания его так и не успели достроить.

Кстати сказать, «широкой общественности» так и не было ясно: то ли с постройкой аэропорта дома и участки в Усть-Курдюме упадут в цене, то ли поднимутся, – тут ведь какое дело, взлетающие и садящиеся над головой самолеты ну никак не способствуют душевному здоровью населения вокруг аэропорта!

Многие сходились на том, что ничего хорошего от самолетов не получат. Кроме контейнера с дерьмом на башку. Какого контейнера? Да в Сети было сообщение о несчастном человеке: каким-то образом из самолета на высоте выкинули контейнер с дерьмом из туалета, так вот, этот вонючий кусок льда пробил крышу дома и убил несчастного на месте.

Я так-то не особо верю в сетевые придумки, но народ живо представил себе бомбардировку дерьмом и очень даже затосковал.

Пока ехали, я рассказал об этой истории Митяю, и он ржал как конь. Ну вот же как мало надо человеку для счастья! Кому-то хуже, чем тебе – дерьмом прибило, – а тебе и радость! Но пусть смеется. У меня хреново на душе, а если еще и твой напарник в депрессии, – тогда вдвойне хреново. Будет еще время оплакать близких. Наедине сами с собой оплачем.

А когда мы въехали в Усть-Курдюм, произошло кое-что, от чего мы с Митяем долго не могли опомниться. Только машина перевалила через бугорок, спускаясь вниз мимо продуктового магазина, мимо церкви с левой стороны дороги, Митька вдруг указал куда-то вперед и закричал:

– Зырь! Зырь, Андрюха! Люди! Люди – вон! По ходу, взрослые! Гля!

Я невольно нажал на педаль газа, джип рванулся вперед, но через несколько секунд я затормозил и совсем остановился, чтобы как следует разглядеть, что же там происходит впереди. А происходило что-то странное: по дороге бежал мальчишка, быстро, очень быстро, изо всех сил, и даже отсюда было видно, что бег дается ему уже с трудом. Он пару раз споткнулся, и две фигуры, которые виднелись позади него метрах в ста и быстро его нагоняли, прибавили скорости, будто воодушевившись слабостью беглеца. Но мальчишка, завидев джип, явно обрел новые силы, наддал и на ходу уже замахал рукой, видимо, боясь, что мы его не заметим.

Кто за ним бежал, я не понял, но лицо мальчишки было таким отчаянным, и выглядел он так жалко, что я включил первую передачу и рванул машину вперед, так что Митьку откинуло назад и он выругался, ударившись локтем о дверцу.

– Андрюх, предупреждай!

– А ты ворон не лови! – рявкнул я и, за считаные секунды преодолев двадцать метров, оставшиеся до беглеца, затормозил.

Мальчишка подбежал к джипу, рванул дверь и буквально запрыгнул внутрь, рыбкой нырнув на сиденье. А потом завопил тоненьким, визгливым голосом:

– Гони! Гони!

Я не тронулся с места, глядя на приближающихся к нам странных существ, и, только когда Митька ошеломленно, нараспев протянул: «Бли-ин… это что за хрень такая?!» – будто очнулся. Ноги у меня были на педалях – левая на сцеплении, правая на тормозе. Я отпустил тормоз и, резко нажав на педаль газа, одновременно отпуская сцепление, бросил машину вперед, прямо на «обезьян».

Да, эти существа были похожи на обезьян – выдающаяся челюсть с острыми зубами, очень напоминающая челюсть бабуина, а еще твари заросли шерстью до самых волос или до того, что когда-то было волосами. Там, где некогда были волосы, торчали неряшливые пучки, засаленные лохмы.

Там же, где волос никогда не было и не должно было быть, шерсть росла курчавая, ровная, как если бы только вчера появилась.

Когда я это успел увидеть, как вообще разглядел, не знаю. В двигающемся автомобиле, ошеломленный, потрясенный увиденным… Но я все разглядел, и эта картинка буквально отпечаталась в моем мозгу, да так ясно, что и по прошествии долгого, очень долгого времени я мог бы описать каждого из «психов» до самых малейших подробностей.

Я даже увидел то, что их морды испачканы в крови, и то, что эти двое были разного пола – мужчина и женщина. На мужчине разодранные остатки красных шорт, раньше доходивших до колен, из-под обрывков которых на бегу высовывался болтающийся признак принадлежности к мужскому полу. Женщина обнажена по пояс – то, что некогда было кружевным лифчиком, все еще болталось у нее на груди, но не прикрывало волосатые груди, болтающиеся так же, как у обезьян, виденных мной в кино, – тряпочными мешочками.

Все происходило так медленно, так неспешно – вот они бегут, вот приближаются… босые волосатые ноги медленно-медленно двигаются в воздухе и шлепают по асфальту, поднимая маленькие облачка пыли, почти незаметные, но ясно видимые в лучах вечернего солнца.

Митяй дико завопил, я пришел в обычное состояние и поразился, с какой скоростью приближаются эти твари. А может, мне показалось, ведь я ехал им навстречу, но… неслись они к нам со скоростью автомобиля.

– А-а-а! – вопил Митька.

– А-а-а! – завопил мальчишка с заднего сиденья.

Я сжался, ожидая удара кенгурятника об этих тварей, но они, к моему немалому удивлению, успели увернуться, каким-то немыслимым усилием подпрыгнув вверх и с грохотом пробежав по крыше!

Я, не сбавляя скорости, проехал еще немного, затормозил и тут же, с визгом покрышек и опасным креном сделал короткую дугу по обочине дороги и остановился, открыв стекло и высунув из окна укорот, который лежал у меня под правой рукой, между сиденьями. Но вокруг все было тихо – никого! Ни каких-либо беглецов, ни преследователей – тишина, покой и только тихий рокот двигателя и жужжание вездесущих мух, получивших в эти дни невероятное количество еды.

– Это что было?! – выдохнул Митька, хлопая ресницами и тараща глаза на запыхавшегося, остро воняющего потом мальчишку.

– Психи, – коротко ответил тот и протянул руку. – Я Мишка! Мишка Ковригин. Мы тут жили, в Курдюме. Я тут все знаю. Айда ко мне домой! Я смотрю, вы неслабо прибарахлились. Поделитесь?

– Поделилка усохла! – сварливо ответил Митька, не любивший слишком шустрых новичков. Но руку пожал. – Я Дмитрий. Митя то есть. Круглов. А это наш командир – Андрей Комаров. Айда поехали, покажешь, где сидишь. Заодно расскажешь, что это за хрень такая, кто за тобой гнался и зачем.

И мы поехали.

Глава 6

14 июня, день, вечер, ночь. Андрей Комаров

– Сюда, сюда заворачивай! – Мальчишка махнул, указывая в переулок, и я увидел здоровенные ворота, которые и грузовик-то пробьет с некоторым трудом. А может, и не не пробьет.

– Погоди! – Мишка достал из кармана что-то вроде пульта дистанционного управления и нажал на кнопку. Ворота медленно, с эдаким громовым гулом поползли в сторону.

– Ништяк! – восхитился Митька. – Вот ведь какие дворцы понастроили! Крепость, в натуре!

– Ты бы работал в «Газпроме» – тоже бы настроил, – пожал плечами Мишка. – Папан хорошие деньги имел! А если деньги имеешь, так почему нельзя иметь хороший дом? Надо в сортирной будке жить, да? Ну чтобы как все?

Митька фыркнул и не нашелся что сказать. И правда, имелось бы у него бабло, он бы еще круче забабахал! Вообще бы на золотой унитаз гадить ходил!

– А унитаз у вас золотой? – с интересом осведомился он, втайне надеясь, что именно так и обстоит дело.

– Это вульгарно – золотой унитаз! – ухмыльнулся Мишка. – Это только всякое быдло мечтает о золотых унитазах. – Митька нахмурился. – Нормальные люди используют дорогой, экологичный фарфор импортного производства.

Под колесами джипа защелкали стыки плит, которыми был выложен огромный, просторный двор, а за спиной с громовым гулом начала закрываться створка ворот.

– Интересно, а когда не будет электричества, как ворота открывать-закрывать? – задумчиво поинтересовался я и тут же получил полноценный ответ:

– Так мы что, дураки, что ли? Мало ли что случится, так на то лебедка есть ручная. Да и вообще, их можно руками сдвинуть, это же не питерский мост, который без техники хрен подымешь! Кстати, и там тоже есть ручной механизм, можно вручную подымать.

– Не у всех, – бросил я, осматриваясь. – У двух или трех. Остальные на электричестве и гидравлике.

– Брешешь, Мишаня! – радостно заключил Митька и заухмылялся. Ей-ей, ему точно не нравился наш новый знакомый. А я еще не определился, как к Ковригину относиться. Посмотрим, что за мажор. А то, что мажор, тут никаких сомнений. Кто же еще-то, у такого папочки? А к мажорам, если честно, у меня отношение… не то чтобы я их ненавидел – вообще-то я с мажорами и не общался… Где я, а где мажоры? Но просто само слово «мажор» для меня ругательное, как и для многих моих знакомых. Это синоним избалованного, наглого, подлого существа, которое ради своих удовольствий готово на любую гадость. Вот Вадик как раз и подпадает под понятие «мажор», хотя уж он-то точно по своему рождению им не является. Родители обычные инженеры, так что какой, к черту, мажор? Просто такой подонок, каким и бывает мажор.

– Не брешу! – фыркнул Миша. – Я разве сказал, что ВСЕ мосты? Я сказал – питерский мост. Но ведь не назвал, какой именно.

– М-да-а… налим ты еще тот! Скользкий! Голыми руками не взять! – скривился Митька.

– А ты как думал? – снова фыркнул Миша. – Я сын своего отца! Папан еще тот был кадр… где сядешь, там и слезешь!

Я не спросил, где сейчас его «папан», какая мне по большому счету разница? Похоронил он его или нет… и так все ясно. Да и парнишка этот мне начал нравиться, если честно. Шустрый и вроде как незлобивый. Митька зря на него наезжает, но он всегда такой был, Митька наш. Мы с ним тоже вначале цапались. А потом… теперь он за меня глотку порвет. Как и я за него.

Папа как-то раз сказал, что я должен ценить друзей. Друзья появляются только в детстве и могут остаться на всю жизнь. У взрослых появляются приятели. Но, конечно, он преувеличил, мой папа. Хотя я его и понял.

Мы вышли из машины. Я повесил себе на шею укорот, Митька же, под восхищенное шипение Мишки (нарочно ведь взял, зараза, чтобы понты покидать!), захватил с собой пулемет и теперь важно шествовал с «ПК» наперевес, как заправский вояка. И якобы не замечал восхищения и цоканья языком нового знакомого.

– Пошли в гостиную! – Мишка снова щелкнул пультом, но вроде уже другим, толкнул стеклянную дверь, в которой виднелась паутина стальных нитей, и удовлетворенно добавил: – Видали дверь? Стеклянная, да? Да хренушки! Эта дверь пулю выдержит! Армированная, пуленепробиваемая! И все стекла в доме такие! Крепость, а не дом!

– И как же ты оказался на улице? – подозрительно заметил Митька. – Откуда взялись эти твари?

– Откуда, откуда… дядя Сева это и его телка. Анюта ее звать, что ли… не помню, – скривился Мишка и махнул рукой. – Давайте к столу! Жратвы – до хрена! Папан полно всего заготовил, склады полны. Тут можно год безвылазно в человек сорок жить, и еще останется. Скважина с водой – своя! Если что, есть дизельгенератор, электричество можно свое забабахать. Канализация – городская! Водопровод – городской! А если канализация не будет работать, септик есть! А если септик забьется и в Волгу срать будем, не привыкать все засерать!

Мы сели за стол в гостиной, и я устроился так, чтобы видеть эту самую стеклянную дверь. Что-то я не заметил, чтобы Мишка закрывал ее на замок. Мало ли что может случиться…

Митька, глядя на меня, устроился так же, еще и водрузив на стол пулемет, откинув у него сошки и направив ствол в сторону огромных стекол гостиной. Он не верил на слово, особенно тому, кто ему не нравился. Пулемет – это пулемет! И пусть он будет наготове. В принципе я с ним абсолютно согласен.

– Не переживайте, – беспечно махнул рукой Мишка. – Никто не войдет. Умный дом – дверь сама по себе блокируется. Сейчас никто, кроме меня, выйти и войти не сможет: пульт у меня в кармане, и дом выпустит только со мной. Или надо будет снять его с режима охраны. Папан бешеные бабки вложил в этот дом, я еще тогда думал: ну на хрена?! В Саратове – и поставить такой дом?! Он не меньше чем на два ляма зеленых президентов тянет! А может, и больше, я не особо интересовался. А если бы дом стоял где-нибудь под Москвой, стоил бы раза в три дороже. Или в пять.

– Но-но! Нечего наш город обсирать! – набычился Митька, он хотел сказать еще что-то обидное, злое, чтобы поставить на место зарвавшегося мажора, но я его остановил:

– Митяй, тихо! Миша, рассказывай, что за такие мутанты и откуда ты их знаешь.

– А что их знать? Какие-то папины знакомые, приехали отдохнуть. Жили в гостевом доме. Телку я эту не знаю, звать ее то ли Анюта, то ли Анжела. Подозреваю, что никакая не Анжела, а Дунька Курочкина. Она выиграла какой-то там конкурс красоты, ну и с дядей Севой привалила. Дядя Сева – папин партнер по бизнесу, что-то они там вместе мутили. Когда вся эта дрянь началась, заболели одними из первых. Потом я заболел. Когда очнулся, стал искать своих, а когда сунулся в гостевой дом, тут они мне и дали жару. Как я успел от них свалить, сам не знаю. Забежал в дом, ну и сидел тут все эти дни. А твари ломились в дом.

– Зомби? – с интересом осведомился Митька.

– Не, не зомби! – помотал головой Мишка. – Прикиньте, они трахались!

– Что?! – Митька аж с места привстал. – Как это «трахались»?!

– Ну как трахаются? – криво ухмыльнулся Мишка. – Порнушку видал? Вот так и трахались. Устроились вон там, на веранде – и пошло-поехало! А зомби точно не трахаются. Они только жрут! И не орут во время секса!

– Охренеть… – не выдержал я. – Получается, что эти твари могут размножаться?!

– Наверное, да, – вздохнул Мишка. – И это будет просто пипец!

– А что пипецного? – Митька похлопал по пулемету. – Завалим, да и делов-то!

– Завалишь ты… видел, как они бегают? И прыгают! – сморщил нос Мишка. Я тебе больше скажу – знаешь, почему они в дом ломились?

– Трахнуть тебя хотели? – заржал Митька, но я взглянул на него, нахмурив брови, и он виновато пожал плечами. – Да че я? Я ниче!

– Вот и молчи, не лезь! – отрезал я. – Дело серьезное, а ты все хиханьки! Или у тебя это нервное? Типа истерики?

– Никакая не истерика! – обиделся Митька. – Ну и буду тогда молчать! Раз вы все такие умные, а я один дурак!

Я оставил без внимания его выпад и сосредоточился на Мишке, который весело и лукаво смотрел на нас. Нет, точно мне этот парень нравится. Жаль будет, если он окажется все-таки мажором.

– Ты как оказался на улице и почему они за тобой гнались?

– Мне надоело сидеть в доме, – беззаботно пожал плечами Мишка. – Сотовой связи нет, телевизор не работает, Интернета нет – что делать? Ну я и пошел искать людей. А потом смотрю – они бегут за мной! Я хотел попытаться вернуться домой, обежать их по кругу… но честно скажу, посчитал, что мне уже конец. А потом вижу вас! И рванул что есть сил! Бегу и думаю: уж хоть бы не уехали! Хоть бы успеть! Ну и успел. И вот мы здесь.

– И вот мы здесь… – повторил я и недоверчиво помотал головой. – Миша, ты дурак?

– Наверное… – удрученно вздохнул и покивал Мишка. – Понимаю, что надо было сидеть в доме! Но я же не знал! И к тому же вначале эти мутанты не были агрессивны, понимаешь? Они ходили за мной следом, я пытался с ними разговаривать, но они не отвечали. А потом… – Глаза его вдруг расширились, и он как-то сразу побледнел. – Потом я увидел, как они едят трупы.

– Что-о?! – не выдержал Мишка. – Как это – «едят трупы»?!

– Они ели моего папана… – Мишка будто подавился, откашлялся и продолжил слегка дрожащим голосом: – А еще они ели садовника Мусу, его жену, водителя Сашу и… в общем, всех, кто был в доме и кого я оттащил в гостевой дом. Я уже потом это увидел. Зашел туда и просто… охренел! Они обглодали лицо папана до самого черепа! Я сблевал. И быстро-быстро оттуда свалил. Вы только представьте – сидят такие и глодают Сашину руку! И еще что страшно – понимаете, они используют инструменты! Нашли нож, топор – рубят и жрут! Прямо так, сырым! И здесь же гадят. Прямо рядом с… хм… обеденным столом. После этого я заперся в доме. Вначале мутанты ходили медленно, вроде как вспоминали – как это, ходить. А потом стали так быстро двигаться, что я просто охренел! Понимаете, они менялись на моих глазах! Чем больше жрали мертвечины, тем больше менялись! Вначале люди как люди, только странные – глаза какие-то… белые, зрачка почти не видно. А потом они начали обрастать шерстью. И морды менялись. И это было страшно! И я решил уйти. Они как раз забрались в гостевой дом, видать, решили пожрать, а я потихоньку приоткрыл ворота и через щель выбрался. И побежал! А ворота запер! Чтобы, гады, не выбрались! А они все-таки выбрались. Мне бы, дураку, раньше уйти, пока они еле-еле таскались, а я дождался, когда превратятся в обезьян, ну… дурак, конечно. Но что мне было делать? Откуда я знал? Я ведь как рассуждал: все равно кто-то должен был остаться в живых. Я-то ведь выжил! Значит, и другие есть! А еще я знал, что, если останусь тут один еще на пару недель, сойду с ума! Мне и так всякая хрень начала видеться, глюки поймал. Как-то папу увидел – вместо этой обезьяны… смотрю – стоит! Я кинулся к двери, достал пульт, хотел открыть! А это тварь зубы скалит и в стекло долбит! Меня тогда трясло, думал, помру. Пошел в бар, нашел коньяк и нажрался. И потом пил каждый день. Выйду, посмотрю на тварей, и мне так тоскливо, что жить не хочется. Пойду, налью бокал, хряпну – и вырубаюсь. Потом понял, что так сдохну, и перестал бухать.

– Да всего-то три или четыре дня прошло, как связь вырубилась и все померли! – опять вмешался Митька. – Ты так рассказываешь, будто год тут просидел!

– Три дня? – недоверчиво помотал головой Мишка. – Мне кажется, что целая жизнь. Я потерялся во времени. Неужели они так быстро изменяются?

– Дыхни! – Митька наклонился вперед, и Мишка с готовностью сделал глубокий вдох и сразу выдох – в нашу сторону. И в воздухе поплыл тяжелый запах застаревшего перегара. И как это я не заметил, еще сидя в машине? Может, просто не принюхивался? Хотя… а ведь заметил. Но не поверил, решил, что пахнет с улицы. Тем более что вонь с улицы все забивала, даже при включенном кондиционере.

– Да, по ходу с похмелья! – кивнул разочарованный Митька, видимо, решивший поймать парня на вранье. Вот же упертый тип!

– Вот они! – Мишка привстал, и мы вместе с ним – сладкая парочка стояла перед замурзанным, грязными стеклом окна и скалила зубы. Потом женщина уперлась в бронестекло носом и вдруг широко, радостно улыбнулась, оскалив ряд белых зубок с острыми, как у волка, клыками. И в голове у меня мелькнула глупая мысль: «Плотоядные!» Ясное дело, что плотоядные, раз трупы едят. Только как они от этого не подыхают?!

– Сейчас я им! – Митька вскочил, взял наперевес пулемет и быстрым шагом пошел к двери. – Открой, Миха! Я этих гадов перемочу, как тараканов!

– Нет! – Я привстал с места, махнул рукой. – Назад!

Митька недоуменно воззрился на меня:

– Ты че, в натуре?! Я щас их мухой замочу!

– Мухой, тараканом или божьей коровкой – назад, черт побери! Ну-ка, вспомни, как они бегают? А если сейчас сшибут тебя и сюда ворвутся? И что тогда?

Митька слегка порозовел и медленно пошлепал назад. А я обернулся к Мишке и спросил:

– Миш, есть что-то вроде балкона? Или окна наверху?

– И балкон есть, и окна есть. Пойдемте!

Мишка легко вскочил с места и зашагал к лестнице, ведущей наверх. Богатой лестнице, надо сказать: если она не из мрамора, то… ну, не знаю – может, и не из мрамора, другой камень, какая по большому счету разница? На лестнице ковровая дорожка, придавленная медными прутками. Ну как в кино, ей-ей… богатый дом, очень богатый!

Честно сказать, я и не бывал в таких домах. И кстати, никогда не мог понять, как можно было заработать ТАКИЕ деньги?! Не может быть, чтобы заработано честно! Вот мы, наша семья, вроде бы и хорошо, зажиточно жили, но по сравнению с хозяином этого дома – просто нищеброды! И меня это почему-то задевало. Несправедливо!

Миша вывел нас на балкон – длинный, опоясывающий весь дом на уровне второго этажа. Потом осторожно выглянул вниз, стараясь, чтобы не было видно с земли, и тихо, почти неслышно шепнул:

– Стоят! У дверей стоят!

– Щас я! – Митька дернулся подойти к ограждению балкона, но я не позволил.

– Нет! Я. Дай сюда! Не дуйся, я лучше стреляю. У тебя еще будет случай пострелять, нечего рожу кислую строить.

Я решительно забрал пулемет из рук Митьки, тщательно проверил, дослал патрон в патронник и поставил на одиночную стрельбу. Потом положил ствол «ПК» на перила и так же осторожно, как Мишка, глянул на землю.

Точно – стояли возле стеклянной стены и, покачиваясь, глядели внутрь, вроде как разыскивая нас взглядом. Я приложился глазом к оптическому прицелу и замер, разглядывая тварь в четырехкратном увеличении.

Мы стояли наискосок от этой парочки, метрах в пятнадцати от нее – тут и оптики никакой не надо, но… не сдергивать же прицел? А с увеличением морда гада смотрелась еще отвратительнее, чем без него. Испачканные в какой-то дряни толстые губы, выдвинутая вперед мощная челюсть и шерсть, в которой застряли травинки и что-то темное, не хочу даже думать, что именно. Я передвинул поле зрения на его «подругу», та оказалась еще противнее. В ней еще можно было угадать человеческий облик, но только искаженный, мерзкий, карикатурный.

Начать я решил с «мужчины», почему-то определив его как самого опасного из этой пары. По привычке, наверное, мужчины ведь сильнее женщин, а значит, опаснее. Тщательно выцелил то место, где должно находиться сердце, и мягко, плавно нажал на спуск.

Бах!

Мутант дернулся, но остался стоять, недоуменно вертя головой по сторонам. Похоже, что он не понял, откуда выстрел. И тогда я снова нажал на спуск – раз, два, три!

Тварь, пробитая пулями (я видел, как брызгает его кровь!), отступала назад, когда пуля прошивала ее грудь, живот, а потом как-то почти по-человечески указала на балкон, откуда к ней неслась горячая смерть. И прежде чем я успел понять, что происходит, женщина сорвалась с места с такой невероятной скоростью, что размазалась в пространстве, превратившись в серую полоску непонятно чего, как поезд «Сапсан», пролетающий мимо железнодорожной станции!

Медленно, очень медленно, как мне казалось, я перевел рычажок в положение автоматической стрельбы, медленно, очень медленно поднял ствол навстречу взлетающей в прыжке мутантке, и, только когда она уже уцепилась за ограждение балкона и рванула свое тело по направлению к нам, наконец-то загрохотали выстрелы.

Стреляли мы оба – к чести Митьки надо сказать, что он успел подготовиться, и, когда мутантка помчалась к нам, ему оставалось только поднять ствол автомата и выпустить очередь прямо ей в грудь.

Мы изрешетили ее так, что ни одно живое существо в мире не могло бы выжить с такими ранениями. В груди у нее оказалось не менее двух десятков пуль, а еще в спине, в которую мы палили, дожигая оставшиеся в магазине патроны.

Когда магазины опустели и затворы встали на задержку, мы тут же сменили пустые магазины на полные и через считаные секунды были готовы к стрельбе.

Я выглянул с балкона… второй твари не было! Мужчина свалил!

– В гостевой дом, небось, потащился, – серьезно заметил Миша. – Щас пожрет и снова будет здоров!

– С какого хрена? – ужаснувшись, удивился я. – С чего ты решил?!

– Я топором бил, – помрачнев, пояснил Мишка. – Топор взял в подсобке у садовника и двинул дядю Севу в грудь. И убежал. Потом гляжу – а он ходит как ни в чем не бывало, а от раны и следа нет. У них, похоже, бешеная регенерация. Вон, гляньте на нее – вся как дуршлаг, а ползет! Живая! Вот ставлю рубль против миллиона долларов – пожрет и будет как новенькая. Вообще, как я помню по всяким там ужастикам, им в башку надо стрелять, иначе никак.

– Кому им-то? – тупо спросил Митька.

Миша так же серьезно пояснил:

– Зомбакам, конечно! Нет, это не зомбаки, но принцип-то должен остаться прежним. Всем руководит мозг, без него регенерироваться нельзя – ведь схема организма заложена в мозгу. И значит, все, что нужно сделать, – прострелить башку! Дай мне!

Мишка решительно забрал у растерявшегося Митьки укорот (потом задам Митьке! Как это он допустил, что любой может подойти и забрать ствол?!), подошел к медленно ползущей твари и выпустил ей в голову очередь из трех патронов. Мутантка дернулась, шлепнулась плашмя на мрамор балкона и замерла, не дергаясь и не шевелясь. Без головы не шевелятся, это уж само собой. А головы у нее практически не осталось. Только ошметки.

– Ну вот и отлично! – Мишка залихватски положил автомат на правое плечо, держа его за рукоятку, как заправский рейнджер. – Вот так их и нужно валить! А вы в грудь стреляли! Надо было спросить знающего человека!

– Автомат верни… знающий человек! – буркнул Митька и отобрал укорот. – И не хрен хватать без спросу! Кстати, Андрюх, а чего он все стоял? Я же видел, как в него пули попадают! А он стоит, и всё тут!

– Я тебе говорил про останавливающее действие пули? Ну вот и наглядный пример. Был бы крупный калибр – его точно бы снесло. А так – прошило насквозь, и всё. Видать, в кость не попал. Пойдем, надо эту тварь добить, а то потом задолбаемся за ним бегать!

– А мы и хрен догоним, – вздохнул Митька, – видал, как она махнула на балкон? Метров десять по воздуху летела! Я глазам не поверил!

– Но выстрелить успел, – решил я поддержать боевой дух друга. – Молодец! Среагировал!

– Я же все-таки боксер, – усмехнулся Митька. – Глупо было бы, если бы не успел.

– А я кунг-фу занимался! – радостно сообщил Мишка. – В Лондоне!

– В Лондоне? – удивился Митька. – Это как так? Как ты туда попал? И откуда там кунг-фу?! Врешь небось!

– Ну, попал туда потому, что папахен законопатил, – пожал плечами Мишка. – Я там четыре года учился, сюда на каникулы приехал. А насчет кунг-фу, почему бы и нет? Да там такого добра полным-полно! Хочешь, по-английски заговорю, чтобы ты мне поверил?

– Сейчас многие могут! – не сдавался Митька, чем-то все еще недовольный. – А вот если…

– Ша! – рявкнул я. – Мне надоело слушать эту хрень! Мить, заткнись, а?! У нас мутант сейчас там трупы гложет, сил набирается, а вы какую-то тут хрень несете! Вниз! Берем второй пулемет, гранаты и пойдем, пока тварь не сбежала! Айда!

– У вас и гранаты есть?! – радостно пискнул Мишка, и я, спускаясь по лестнице, услышал, как Митька важно объясняет, какие именно гранаты.

Да, мутант был именно там, где и предполагалось: он сидел в куче розовых обглодков, в которых легко угадывались человеческие ребра, бедренные кости, разбитые, разгрызенные черепа, и насыщался, с хлюпаньем заглатывая длинные сизо-черные ленты, в которых я опознал кишки, выпавшие из раздутого живота покойника, лежавшего у стены. Воняло не просто мертвечиной – это был запах крови и мертвечины, смешанный со стойким запахом дерьма, коего в просторной гостиной дома было невероятное количество. Просто «заминирована» вся площадь!

Позади меня послышался звук изрыгаемого, и я отстраненно, на грани сознания подумал, что, скорее всего, Митька никогда не привыкнет к этим запахам. Ну а я пока держался, хотя меня и мутило.

Хоть и мутило, мозг работал четко, а руки вроде как сами по себе подняли тяжелый пулемет, приложили к плечу и нажали на спуск.

Очередь из пуль калибра 7.62 ударила в голову монстра, и та разлетелась, как спелый арбуз. Гад пытался дернуться, уйти в сторону, будто понял, что я хочу сделать, но, похоже, нога у него была перебита, а потому подломилась, и тварь не смогла улизнуть.

Кстати, я даже и не помню, когда умудрился подстрелить его в ногу. Видимо, когда начал беспорядочно стрелять по гаду, надеясь все-таки его свалить. А может, и рикошетом приголубило. Да какая разница, как это получилось? Главное – попал.

Выскочив наружу, я долго, с наслаждением вдыхал воздух, почти не воняющий мертвечиной. Меня так и не вырвало, а вот оба моих соратника стояли в стороне над характерными лужами, вытирали рты и виновато поглядывали на меня.

– Это… Андрюх… прости! – Митяй виновато скосил на меня глаза и удрученно помотал головой. – Ну не переношу я вони! Сам не знаю почему! Как почуял, куда че и делось-то… забыл обо всем. И что гранату должен был кинуть – забыл. Врежь мне! Дай мне по морде! Я заслужил!

– Заслужил… – буркнул я и с трудом сдержал рвущееся к горлу содержимое желудка. Надо было поддерживать образ «непокобелимого» вояки.

Само собой, бить Митяя не стал. Мы всей «толпой» отправились в дом – отдыхать и укреплять нервы усиленным питанием и душевными разговорами. Вначале Митька есть не мог, страдальчески глядя на то, как мы с Мишей уплетаем бутерброды с икрой и сливочным маслом, запивая их горячим чаем с лимоном, но уже через полчаса увлеченно жевал бутерброд с нарезкой осетринного балыка, громко возмущаясь «буржуями», которые кровь выпили из людей и потому жили как настоящие короли.

Поужинав, развалились в креслах и впали в состояние «самадхи». Я читал о том, как йоги путем медитации достигают этого состояния и могут находиться в нем бесконечно долго. «Самадхи» – это состояние успокоения, довольства и завершенности. Вот и мы сейчас – нажрались, напились чаю и успокоились. Дай бог, не в последний раз.

Глупо, наверное, но впервые за все эти дни я почувствовал успокоение и это самое «состояние завершенности». И для того надо было всего лишь прикончить двух несчастных мутантов.

Мы молчали, как будто говорить было не о чем. Каждый думал о своем и, наверное, обо всем сразу. И, как следовало ожидать, первым тишину нарушил неугомонный Митька, решивший, видимо, окончательно достать хозяина дома. И начал он с самой болезненной темы, прежде чем я успел его остановить.

М-да… все-таки даже у самого хорошего человека в глубине души таится приличный такой кусок дерьма. И при определенных условиях он вполне может выкатиться наружу и попытаться зашибить тех, кто находится рядом.

– Мишк… а я что-то не наблюдаю, чтобы ты так уж переживал из-за смерти папана, как ты его называешь. Что, вообще никак не жалко отца? Вы, мажоры, как инопланетяне! Людей ненавидите, общаетесь только со своими, а нас, простых парней, считаете грязью! Вон как ты хихикаешь да радуешься! Небось, счастлив, что отец-то помер?

Я вскинулся, яростно зыркнул на Митьку, но не успел. Мишка медленно встал со стула, где сидел расслабленно, практически растекшись по сиденью и спинке, так же медленно, какими-то плавными, кошачьими шагами подошел к Митьке и, остановившись почти вплотную, внимательно посмотрел Митяю в глаза. А потом врезал пощечину по ухмыляющейся физии!

– Ах ты ж сука! – взвился Митька и встал в боксерскую стойку. – Щас я тебя урою!

– Митяй! – запоздало крикнул я, но опять не успел. Или не хотел успеть? Может, мне и самому было интересно посмотреть, что сейчас будет?

Мишка замахал руками, формируя какую-то смешную экзотическую стойку, и замер, с насмешливым вызовом бросив:

– Ну, что встал-то? Давай, мудило! Решил меня достать? Попробуй одолей! Обезьяна чертова! Мартышка!

Ох ты ж… Митька может себя называть обезьяной, кем угодно, но только сам, не кто-то чужой! И тем более не какой-то там мажор, все достоинство которого заключается в том, что у него имелся богатый папаша, купающий его в деньгах.

Я знал, насколько Митька взрывоопасен. И вообще, опасен. Вообще-то он КМС по боксу, как и я. И пусть даже в весе «пера», это ничего не значит. Боксер сам по себе – смертельное оружие. КМС – это серьезно. Это почти черный пояс. А может, и не почти.

Мишка продержался три минуты, чего я совершенно не ожидал. Он как-то ловко-хитро уворачивался от хлестких ударов Митьки, блокировал их, сумел даже врезать пару раз – в корпус, от чего Митька только злобно зарычал, и в ногу, после чего Митька некоторое время хромал. Но в конце концов крюк Митьки угодил в скулу противника, и тот плюхнулся на задницу, бессмысленно тараща глаза и моргая, как от яркого света.

Митька не стал его добивать, тут же пошел к стулу и уселся на него, довольно ухмыляясь:

– А ты молодец! Крепкий! Ты извини, что наехал на тебя. Честно сказать, не хотел ничего такого плохого сказать…

Врет! Вот как раз хотел!

– Митяй, не будь мудаком, – буркнул я, укоризненно мотая головой. – Ну какого черта к парню привязался?! Видишь ли, смеется он больше чем надо! А сам-то?

– А че я?! Вечно я виноват! – демонстративно обиделся Митька, но тут же снова ухмыльнулся: – Нет, ну надо же было проверить пацана! Может, он врет? Кунг-фу там всякое и все такое… нам же с ним теперь дружить, так как не проверить?

– Вообще-то я почти черный пояс! – ворчливо заметил Мишка, поднимаясь с пола и усаживаясь за стол. Он потирал скулу и страдальчески морщился.

– Да врешь… – лениво заметил Митька. – Нет в кунг-фу черных поясов. Черный пояс только в карате и дзюдо.

– Знаток хренов! – фыркнул Мишка. – Я не про настоящий черный пояс говорил, а про примерный уровень подготовки.

– Да понял я, понял! – снова ухмыльнулся Митька. – Это я так… подначиваю. Я вообще-то тоже почти черный пояс, только по боксу.

– Да ладно? Свистишь? – не поверил Мишка. – Хотя… если смог меня завалить, наверное, так и есть. И что, Андрюха тоже?

– А то ж! – рассмеялся Митька. – Андрюха вообще убойная машина! Мы оба КМС, только я в весе «пера», а он средневес, можно сказать, полутяж. Он еще растет, так что точно в «тяжи» выйдет!

И тут Митька вдруг нахмурился, видно, вспомнив, где и когда находится. И что никогда мы с ним не выйдем ни в какие категории. Потому что нет ни категорий, ни тренеров, ни соревнований. Вообще ничего нет. Кроме нас, осколков цивилизации.

– Вот что, парни, больше никаких разборок! – мрачно бросил я, ругая себя за то, что вовремя их не остановил. – Миша, ты извини Митьку… он парень хороший, добрый и честный. Только иногда бывает ну такой мудак! Что хоть в землю его заколачивай!

– Вот всегда так! – фыркнул Митька. – Опять я мудак! Вот так будешь постоянно говорить, я и сам в это поверю! Ну нельзя же постоянно?!

– Так я постоянно и повторяю. Но ты все не веришь и не веришь…

Тут фыркнул Мишка и страдальчески скривился:

– Больно, черт тебя подери! Синяк теперь будет! И как же ты меня одолел-то… я, знаешь, скольких придурков завалил? В этом дурацком колледже!

– А как ты там оказался, в Лондоне этом самом? – заинтересовался Митька. – И кого ты там завалил? Расскажи, интересно же!

– Долго рассказывать… – вздохнул и пожал плечами Мишка. – Папахен меня туда отправил. Мол, образование надо хорошее получить! Там всякие аристократы учатся, ну и наши мажорчики. Связи наладишь, ну и все такое прочее. Какие там на хрен связи?! Наглы так отдельно от нас держатся… держались, мы для них русские крейзи, варвары. Наши мажорчики тоже дерьмо – у них своя компания, а я их терпеть не могу… с их голубизной. Докапывались наглы, да. Но как пару носов своротил, так и докапываться перестали. Хм… папахен столько денег забашлял… меня ведь чуть не выгнали. Типа я хулиган! Дружил только с одним китайцем да с индусом. С ними и занимался этим самым ушу. Хорошие ребята. Жалко, если померли.

Мишка погрустнел, потом поднял глаза на Митьку:

– Вот ты говоришь, что я забыл отца… а я не забыл. Он так-то хороший был, только считал, он лучше знает, что для меня лучше. Где мне жить, чем заниматься. Мама умерла при родах, я ее и не помню. Отец больше не женился. Нет, так-то были у него женщины… всякие, – он поморщился, – но я даже имен многих из них и не помню. У меня были няни, воспитательницы, учителя… а потом закрытая школа. Вот моя жизнь!

– И при этом ты не вырос говнюком-мажором? – хмыкнул Митька. – Что-то не верится. Как так может быть?

– Всякое может быть, – криво усмехнулся Мишка и потер скулу, на которой начал наливаться кровоподтек. – Может, я в знак протеста и не стал говнюком! Может, книжки хорошие читал! Про героев там… хороших парней!

– Ну что ты до него докопался?! – снова не выдержал я. – Ну не говнюк, и ладно! Прими как есть!

– Нет-нет! – заторопился Мишка. – Все в порядке! Всякие бывают мажоры, парни. Есть говнюки, а есть и вполне ничего ребята. Мой папахен ведь тоже не сразу стал богатым. Он вообще-то начинал на севере, геологом был. У него два пальца на ноге отморожены, их ампутировали. Он начинал с самых низов! И пробился. Потому что умный, потому что слово держал и потому что ничего не боялся. И еще, ему повезло, я знаю. И он меня всегда учил – ничего не бойся, ни у кого не проси. Говоришь, смеюсь я? Да я, когда увидел, что он умер, выл, как волк! Часа два просто стоял над ним на коленях и выл! Понимаешь, у меня ведь никого не осталось! Ни родни, ни друзей! У тебя вон Андрей есть, а у Андрея – ты! А я тут один! Совсем один!

Мишка замолчал и секунд десять собирался с мыслями.

– Я вытащил отца в гостевой дом. Хотел потом похоронить. А эти твари его сожрали! Мрази… и оружия никакого нет. Сейф нашел в подвале – наверное, там ружья, но ключей нет. Папан спрятал их где-то, у него в голове почему-то засела такая идея, что я, если получу доступ к оружию, тут же начну палить по соседям. Ну так… ради хайпа. Чтобы выставить в Сеть фоты и лайки получить. Эх, папахен, папахен… как же ты плохо меня знал! А потом, как оттащил тело отца в гостевой дом, я пошел и нажрался. Пил все подряд, что было в баре. А когда очнулся, лучше бы я сдох. Теперь, наверно, никогда пить не буду. Ну а дальше вы все знаете, я рассказывал. И вот еще что, парни, можете на меня рассчитывать, я не подведу. Честно сказать, мне нечего терять. Вообще.

– А дом? А запасы еды? – криво усмехнулся Митька. – Не жалко?

– А на кой черт мне одному такой дом? Чтобы я тут в тишине и одиночестве подох? Электричество не вечно, скоро оно вырубится. Надо добывать горючее и для отопления, и для генератора. Да и продукты не вечны: как только вырубится электроэнергия, продукты начнут портиться. И что тогда делать? Одному не выжить, нет!

– Кстати, а чего ты не поехал на машине? Почему пешком-то? Что, неужели машин нет в гараже? – Митька недоуменно помотал головой.

– В гараж-то идти мимо гостевого дома, – усмехнулся Мишка, – а там эти твари. Вначале-то я и не думал уезжать, я же сказал. А потом… знаешь, какие они чуткие? Я только шаг сделал к гаражу, так гады выскочили и за мной! Еле спрятался… В общем, прогадил я возможность свалить. И опять же – а куда валить-то?! Ну и кого я знаю в городе? Честно скажу, накосячил я, натупил, это без балды. Мне надо было как следует подумать, все обстоятельно рассмотреть со всех сторон, и тогда…

– Понятно! – Я положил руки на столешницу, как бы припечатывая сказанное. – С тобой все ясно. Ну… почти все. Прости, Миша, но, пока мы с тобой как следует не разберемся, пока, так сказать, пуд соли не съедим, до конца верить не смогу. Митьку-то я давно знаю, а тебя вот… пару часов, да? Или чуть больше. А все остальное с твоих слов. Но да ладно. Главное вот что: мы с Митькой сейчас разыскиваем место для базы, скорее всего, временной базы. Возможно, что из города придется линять. Понимаешь почему?

– Балаковская АЭС? – понимающе кивнул он. – Я думал над этим. Если она жахнет, не поможет и глубинная скважина. Кстати, отец как-то насчет этого говорил. Мол, если Волга будет заражена радиацией, сдохнет все, что ниже, плюс Каспийское море. Вернее, сдохнут люди, рыбам-то и всяким водным тварям плевать на радиацию. Ролик не видели на «Ютубе»? Ну, где огромные сомы в Припяти плавают да на голубей охотятся? Так вот, сомы будут, а нас не будет.

– А почему скважина не поможет? – полюбопытствовал Митька. – Она же из-под земли воду берет!

– А ты подумай! – вмешался я. – Вода-то под землей откуда взялась? Это Волга фильтруется. Ну и с поверхности земли просачивается, само собой. Значит, и подземные пласты будут заражены радиацией. Мне папа сразу сказал, перед тем как… В общем, валить надо будет из города. Скорее всего, АЭС долго не протянет. Если только они не успели ее заглушить. Или как это там у них делается… ну, чтобы не взорвалась.

– Вообще-то атомную станцию не так просто угробить, – задумчиво сказал Мишка. – Я читал об этом. Там автоматика есть, и, если реактор пойдет вразнос, автоматика его просто заглушит. Вот с ГЭС и всякими там тепловыми станциями гораздо хуже дело обстоит. Конечно, они не заразят, но, если жахнут… кошмар будет. Плотину снесет – вода уничтожит все по берегам! А если тепловая станция на газу взорвется… эх и бамкнет! Так что вряд ли стоит так уж сильно бояться АЭС. Тут другое дело… вы сами-то думали, как жить дальше?

– Думали, – кивнул я, – правда, не очень долго. Надо будет собрать людей и возрождать цивилизацию. Только тут вот какое дело… слушай!

И я рассказал ему о происходящем на Горе. Мишка похлопал белесыми ресницами и мрачно заметил:

– И над этим я думал. Кстати, когда бежал к вам, думал: вот сейчас возьмут и саданут мне в лобешник заряд картечи! И все закончится этим самым делом.

– А что же тогда бежал к нам? – хмыкнул Митька. – Ведь запросто могло именно так и закончиться.

– Ну а что мне оставалось? Или быть сожранным парочкой мутантов, или быть пристреленным вами. Знаете, если честно, лучше быть пристреленным. Уж очень не хочется чувствовать, как тебя заживо жрут. Противно!

– Да уж… противно, – кивнул Митька и заметно поежился. – А если размножатся? Если таких тварей будет много?

– Тогда нам конец, – кивнул Мишка. – Надо выбивать их при первой же возможности! Искать и отстреливать!

– Кстати, а ты больше никаких живых не видел? Может, слышал что-нибудь, стрельбу, например? Ведь кто-то в Курдюме должен был выжить!

– Нет, не слышал. И не видел. Как я мог увидеть, сидя тут, как в крепости? – пожал плечами Мишка. – Кстати, клевая у вас тачка! Папина?

– Нет, – мотнул я головой. – Из-под мертвеца взял. А потом мы райотдел полиции подломали. Там еще есть снаряжение, патроны, надо будет завтра туда съездить. Все нужно будет выгрести. У нас там и грузовик заныкан, которым мы стену ломали. В него и продуктов нагрузим, и одежды с обувью – я магазины знаю. И строительных инструментов можно нагрести – под боком «Леруа Мерлен», а там чего только нет! Но только вначале нам нужно разобраться с теми, что на Горе бесчинствуют. Иначе они нам жить не дадут, понимаете?

Ребята кивнули, и Мишка подтвердил:

– Не дадут! Отстреливать их надо! И быстрее, пока они не вооружились. Если вооружатся, все будет гораздо хуже. И нас мало. Что мы сделаем втроем?

– Втроем тоже можем многое сделать, – возразил я. – Но меньше, чем впятером. Или вдесятером. Нужно подобрать дельную команду. Как? Не знаю. Вот тебя встретили. Встретим и еще кого-нибудь.

– И девчонок надо! – фыркнул Митька. – Андрюха мне обещал гарем! Семьдесят семь девственниц!

– Это когда я тебе обещал гарем?! – возмутился я. – Вот же брехун! Не слушай его, болтуна!

– Вообще-то насчет гарема… это хорошее дело! – ухмыльнулся Мишка. – Одобрям-с!

И они с Митькой радостно захохотали. А я посмотрел на этих «детишек» и вздохнул: трудно быть взрослым среди детей, ох как трудно! И самому-то хочется слегка эдак… в детство впасть, а нельзя! Не могу себе этого позволить!

Потом мы таскали в дом снаряжение, оружие и патроны. Распределили их по всем трем этажам, чтобы везде имелись оружие и патроны. Ну, так… на всякий случай.

Вообще этот дом мне очень понравился. На самом деле он был идеален для моей задумки – и вместительный, и сделан так, что может служить настоящей крепостью. Нас тут можно только из пушки достать или гранатометом. Или бомбой.

Мишке выделили укорот и «макаров». Под моим наблюдением он довольно-таки сноровисто разобрал и собрал автомат, набил магазины патронами, а потом мы с ним постреляли – прямо с балкона, по лежащему между клумбами цинковому ведру. И на удивление Мишка отстрелялся очень даже недурно, можно сказать, лучше Митьки. До меня он пока по точности недотягивал, но лиха беда начало! Отец мой всегда говорил, что у меня талант к стрельбе и что в армии я обязательно буду снайпером.

Да, у нас как-то никогда не было ни малейшего сомнения, что я пойду в армию. А как же иначе? Каждый должен отслужить в армии, если он мужчина, конечно! Вот только, скорее всего, я бы оказался в спортроте. Да не скорее всего, а точно бы оказался! Потому что к восемнадцати годам выполнил бы норматив мастера спорта, а мастеру спорта нечего делать на плацу или в окопах. Его дело завоевывать медали, усердно защищая родину на международных рингах.

Митька ревниво следил за успехами Мишки в стрельбе, а когда я объявил, что очень доволен результатом, ехидно заявил, что особых успехов не видит и что хорошо, если Мишка попадет в мишень размером со слона. И что ему еще трудиться и трудиться над своим стрелковым уровнем. Но мы знали, что это смешная зависть и ревность, и лишь посмеялись над Митькиными попытками принизить успехи соратника.

Пока ужинали, пока разговаривали, пока занимались стрелковой подготовкой, опустился вечер. Июньские дни длинные и будут еще длиннее, но все-таки они не вечны. Мы включили фонари, яркие, освещающие все вокруг дома и подъезд к дому. Стало светло, все видно как на ладони. И, кстати, оказалось, в доме имелись видеокамеры, просматривающие и улицу, и территорию поместья. Вся информация с камер стекалась в комнату охраны, находящуюся на первом этаже, справа от центрального входа, за углом. Там (и такое я видел до сих пор только в кино) имелся пульт со множеством экранов, и на каждом из экранов – изображение какого-либо участка территории.

Всего этой самой территории было тридцать соток – очень даже приличный размер участка. Обычный дачный размер – шесть соток, и то люди довольны, а тут целых тридцать!

Впрочем, бо́льшую часть территории занимал сам дом и всевозможные хозяйственные постройки, а также гостевой дом и бассейн.

Да, тут был и бассейн – дальше, за домом, возле беседки для барбекю. Сделано все красиво, и, честно сказать, мне было немного завидно. Вот же люди жили! А мы в своей квартирке ютились и считали, что это очень и очень круто! Вот какая славная квартирка, БОЛЬШАЯ! Ага, большая… размером с гостиную этого домины.

Жизнь вообще несправедлива, точно… и всех уравнивает только смерть. Что толку в огромном домине, если ты не можешь забрать его с собой на тот свет? Мои родители хотя бы были упокоены, а здешний хозяин… м-да. Надо будет потом устроить уборку и вывезти покойников куда-нибудь подальше. И закопать. Вот только как отделить кости хозяина дома от костей прислуги? А просто так выкинуть все куда-нибудь в мусорку совесть не позволит. Да и Мишка расстроится. Вдруг еще и крыша поедет… а парень с поехавшей крышей и автоматом в руках – это не очень хороший боевой соратник.

Кстати сказать, я вначале не хотел давать ему оружие. Мало ли что у него в голове? Может, он только прикидывается нормальным, а только получит оружие в руки и тут же нас захреначит! Но по здравому рассуждению пришел к выводу, что верить все-таки придется, иначе как жить? Если в каждом члене своей общины сразу видеть психа-убийцу, то это путь в никуда. Тем более что Мишка уже держал в руках оружие, когда забрал его у Митьки, и вполне мог тогда нас и пристрелить. Но не пристрелил ведь? Вот такая простая и единственно возможная логика. Придется ему доверять.

Мы с Митькой легли спать в одной комнате, на широкой кровати, где могли бы уместиться как минимум шестеро здоровенных мужиков. Митька сразу начал говорить по этому поводу всякие скабрезности, вспоминать о гареме, но я быстро заткнул его фонтан, сообщив, что, если он будет мешать мне спать, выкину к чертовой матери отсюда и пусть ищет себе другое место для ночевки. Как ни странно, Митька сразу замолчал и через минуту уже спал, сопя носом и дергая во сне ногами. Я же не спал еще минут десять, обдумывая завтрашний день и все наши планы на этот самый день. Руки и ноги у меня гудели – то ли от физической нагрузки, полученной за день, то ли от нервной перегрузки. Вернее, даже не гудели, а как-то странно… зудели – наверное, это ближе к правильному определению моего состояния. Ну как после соревнований, когда ты выкладываешься по полной, а еще и перегораешь нервами, ожидая боя и ожидая результатов, решения судей.

Перед сном мы хорошенько вымылись горячей водой. Мишка даже предлагал включить сауну, но я отказался. Спать надо: время за полночь, а день был тяжелым. Даже слишком тяжелым. В другой раз!

Перед тем как улечься в постель, закрыл дверь в комнату на замок. Конечно, если кто-то вооруженный автоматом захочет сюда войти, он сделает это легко и свободно. Но все-таки незаметно не войдет, придется пошуметь, а у меня на стуле стоит снаряженный «ПК» 7.62 с полным магазином, и на другом стуле, рядом, лежит укорот с двумя магазинами. Не говоря уж о пистолете под подушкой. Нас голыми руками не возьмешь! И не голыми – тоже.

14 июня. Вечер. Аббас Омаев

– Аббас! У ментов взять оружие не получилось, там кто-то до нас уже был. Стену сломали! Оружейку мы нашли, но она запертая! А ломать нечем! Там дверь – броня! Нужны инструменты!

Ибрагим вздохнул и виновато посмотрел на молчавшего Аббаса:

– Командир, я все, что мог, сделал! Ну никак не вышло! Я вот что придумал – мы завтра поедем туда. Но вначале в магазин за инструментом пойдем. Возьмем болгарки, диски, удлинитель – мы ее распилим, эту дверь!

– Распи`лите! – Аббас фыркнул, помотал головой. – Да ты понимаешь, что там, скорее всего, уже ничего и нет?

– Почему? Она же заперта? – Ибрагим таращил глаза, и Аббасу стало смешно: вот же горный… гурон! Только из деревни, с гор спустился! Тупой, но… полезный. Дай ему автомат, скажи «убей!», он и убьет. Вот такие исполнители и нужны. А умные – они зачем? Он, Аббас, сам умный, так что обойдется без умников!

– Да потому! – фыркнул Аббас. – Раз они сломали – значит вошли внутрь райотдела. А раз вошли, нашли ключи. А раз у них были ключи – значит все забрали из оружейки! Так что не говори всякой ерунды!

– Аббас, брат… – Джамал, брат Аббаса, на год его младше, решил заступиться за соратника. – Может, и не всё вывезли. Ты сам подумай: зачем им запирать дверь, если там ничего нет?

Аббас подумал и кивнул. А дельно говорит брат! И правда, зачем запирать, если ничего нет?

– Да, брат… ты прав.

Джамал потупился, ему было приятно. Вот чем Аббас всегда отличался – он умел признавать свои ошибки. Хороший командир! Прислушивается к мнению бойцов!

Аббас снова замолчал, задумался, прикидывая:

– Вот как мы сделаем: завтра ты и твоя группа поедете к ментовке. А я с другой группой поеду в центр, на Сенную. В магазине «Егерь», мне парни сказали, есть охотничье оружие и карабины всякие. И боеприпасы. Уж магазин-то легче вскрыть, чем ментовку. Скорее всего, оружейку открывали, но всё сразу увезти не смогли. Что-то да осталось. А нам все хорошо, все на пользу. Так и поступим. Еще что-то?

– Мы телок тебе поймали! Классных телок! – Ибрагим сладострастно осклабился. – Командиру – самых лучших телок! Две телки – модели! Красотки! О-о-о… просто отпад!

– Ну… покажи! – Аббас довольно хмыкнул. Телок, пойманных ранее, назвать красавицами довольно-таки сложно. Да и потрепанные… Пришлось отдать их в пользование парням, и, хоть предупредил, чтобы рабынь не портили, но все равно выглядят теперь рабыни как бомжихи. Морды в синяках, ляжки в синяках, ну и все такое прочее… противно! Когда каждый день их используют, что от девок останется? Не дело вождя подбирать какие-то обмылки! Надо было сразу себе парочку прибрать, в свой личный гарем, но, когда задумался об этом, было уже поздно. А теперь эти «помойки» ему не нужны. Ему не нужны! А парни пусть развлекаются.

Ибрагим исчез за дверью, а потом послышалась возня, звонкие удары – били явно по голому телу, – и в дверь втолкнули двух абсолютно голых девушек. Именно девушек, а не девчонок-малолеток, которых держали в специальной комнате общежития. У тех и сисек-то нормальных не было, одни пупыры, да и рожи детские. Только рыдали да визжали, когда с ними развлекались. А эти… нет, одна-то тоже с детским личиком, хотя присмотришься – оно не детское, а какое-то… ну как у эльфов, ясное такое, светлое, и глаза сине-голубые, сияющие. А тело просто отпад! Длинные ноги – стройные, сухие, спортивные! Ни целлюлита, ни растяжек, как у взрослых баб, но одновременно все, что есть у взрослых девок, у нее есть. Та же грудь – размер второй, не меньше. И русая коса! Как из фильма! Поставить девку на колени, схватить за косу и… эхх, здорово!

Вторая повыше ее, коротковолосая, тоже голубоглазая – блондинка, точно! И тоже спортивная, поджарая – даже кубики на животе видны, как у настоящей спортсменки. Небось, по всяким там фитнесам время проводила, русская шлюха!

Обе в собачьих ошейниках, как и положено гяурским девкам, рабыням. Аббас читал, что в древности у всех рабов были ошейники, чтобы отличить раба от свободного человека. И ему понравилась эта идея, благо что собачьих ошейников в магазинах полным-полно. Водить девку на цепи – это круто!

Аббас обвел глазами обеих девушек, присматриваясь к малейшим подробностям их «рельефа», и нахмурился. А потом потянул носом воздух и недовольно спросил:

– Чего от них так воняет? Они что, обоссались от страха?

– Это мы… – Ибрагим смущенно потупил взгляд, – пацаны расстроились, что вот эта, – он кивнул на ту, что поменьше, с косой, – битой врезала Аслану так, что он на землю свалился! А вот эта Ахмеда чуть не завалила, тоже битой! Ну пацаны и расстроились, их и это… того… а потом обоссали!

– И вы мне привели обоссанных девок? – Аббас яростно взглянул на Джамала. – Вы их вначале изнасиловали, да? Я же вижу – вон у них кровь на ляжках! Все толпой их насиловали, потом обоссали и привели мне?! Это такой подарок, да? Эту мразь привели мне?! Никто их не получит! Я их сейчас пристрелю! Чтобы вы потом вытирали кровь и мозги! Я даже касаться их не буду, этих свиней, пристрелю, и все! Подарок они такой мне привели! Тупые ослы!

Аббас потянулся к двустволке, которая стояла у стены рядом с ним, переломил ее, проверил наличие патронов в патроннике, развернулся к девушкам, стоявшим с опущенными к полу глазами, медленно произнес:

– Аллах акбар…

И тут высокая девушка хрипло сказала:

– Не стреляй! Я знаю, где есть девственницы. Пять человек. Такие же, как мы. Они в квартире, в Юбилейном. Я приведу вас к ним, только сохрани нам жизнь!

– Ты врешь, сука! – резко сказал Аббас и направил ствол ей в живот. Палец его коснулся спускового крючка, но не нажал.

– Зачем мне врать? Завтра мы с подругой поедем вместе с вами в Юбилейный и все покажем! Пять девчонок, все нашего возраста, мы вместе с ними в фитнес ходили. Когда все началось, собрались у нас дома, а потом мы с подругой пошли на разведку. И нас там ждут! Все девчонки домашние, не шлюхи какие-нибудь! Чистые!

Аббас опустил ружье, задумался. А вдруг и правда есть такие девки?! Чистые, девственницы! У него никогда не было девственницы – только русские шлюхи, за деньги, грязные и мерзкие. Потому что за деньги. И потому что до него у них была куча грязных иноверцев, гяуров!

– Ты клянешься, что есть такие девки? И что ты приведешь нас к ним? – спросил Аббас вкрадчиво, почти ласково. – И что ты за это хочешь?

– Я хочу быть главной! Хочу управлять гаремом! Ты же меня не отпустишь, так? И мою подругу? Так вот, мы с ней хотим быть главными. Будем командовать твоими рабынями.

Аббас снова задумался. Честно сказать, предложение ему понравилось. Дагестанка, которая занималась русскими девками, делала это плохо. Она и по-русски плохо говорила, а уж как следует заниматься рабынями и вообще не способна. А вот если бы надсмотрщица была такая же, как рабыни, русская, прикормить ее, дать немного власти… ну как в немецких концлагерях были надсмотрщики – украинцы, русские, прибалты. Они за лишнюю пайку так тиранили своих соплеменников, что даже немцы удивлялись!

Аббас читал об этом. Он вообще много читал и много знал, хотя и выглядел настоящим гуроном, только слезшим с гор. Лохматый, понтовитый. Но он совсем не гурон! Только это афишировать было нельзя, не любят чеченцы умников. Не любят тех, кто слишком уж понтуется. Нет, понты на Кавказе – святое дело! Где понты, там и чеченец, но границы тоже надо знать. Понты ведь разные бывают. За некоторые понты и убить могут.

– Хорошо. Я согласен. Но ты поедешь одна! – ухмыльнулся Аббас. – А если ты не вернешься, сбежишь или заманишь парней в ловушку, твою подругу изнасилуют всем родом, а потом посадят на кол. И она будет умирать долго и трудно. Я не дам ей легкой смерти!

От него не ускользнуло, что девушки переглянулись, а потом та, что с косой, что-то быстро сказала подруге, и сказала по-английски, так что Аббас не разобрал. Он знал английский, но слабо, не настолько, чтобы схватывать смысл на лету.

– Что? Что ты ей сказала? – резко бросил Аббас. – О чем договариваетесь? О чем бы вы ни договаривались, я все сказал! Обманешь – умрете страшной смертью! Поняла?

– Поняла… – кивнула мрачная, потухшая девица.

Аббас удовлетворенно кивнул:

– Отведите их в душ, пусть вымоются! Одежду им не давать! Сейчас не холодно, пусть так и ходят. Рабыни не должны прикрывать свое тело. Их не трогать! Хватит вам и других девок. Завтра возьмете ее с собой, и пусть приведет вас к тем девкам. Все, работайте! И скажите Зульфии – пусть поесть принесет. Этим тоже дайте пожрать. Идите, идите! Чего встали!

Аббас дождался, когда все выйдут, и растянулся в кресле, закинув ногу на поручень. Ему нравилось быть главным. Очень нравилось. А когда он найдет оружие, все будет совсем хорошо! Чеченцы – лучшие бойцы в мире, потомственные воины! И если кто и должен взять верх в этом мире, так это они, и никто другой! И так и будет! Аллах акбар!

14 июня. Вечер. Настя Самойлова

Их извлекли из багажника, поставили на ноги, хохоча и отпуская скабрезные шутки. Кто-то цапнул Настю за грудь, больно выкручивая сосок. Она вздрогнула и стиснула зубы, ожидая больше издевательств, больше боли. Но резкий голос позади нее, говоривший на незнакомом языке, тут же остановил мучения.

Лену поставили рядом. Она смотрела перед собой, бесчувственная, безразличная, как статуя.

Душа Насти разрывалась от горя: она переживала не за себя, опоганенную, грязную снаружи и внутри, – за Лену, которая стеснялась раздеться даже при знакомой девушке. Для Лены подобные мучения и глумление невыносимее, чем для Насти, отличавшейся здоровой и очень даже устойчивой психикой.

Им на шею надели ошейники – такие, в которых водят собак. К ошейникам само собой шли поводки, недлинные, метра по полтора, кожаные. Таким поводком можно и пороть, что и было продемонстрировано тут же. Девушек несколько раз хлестнули по спинам и ягодицам – не зло, не чтобы доставить боль, а чтобы показать этим гяурским рабыням их место.

Они с Леной теперь рабыни, и придется им совсем не сладко. Окружающие их скоты почти все время говорили по-русски и редко по-своему, на незнакомом Насте языке, наверное чеченском. И скоты уже с десяток раз с удовольствием сообщили им, что они теперь именно рабыни. А если они откажутся как следует ублажать «джигитов», то… и дальше шло описание всевозможных «развлечений» для строптивых девок.

Все было понятно с самого начала – для чего еще могут ловить девчонок подростки, да еще и кавказских национальностей, полностью вышедшие из-под контроля и власти закона? Зверьки! Мерзкие, тупые, гнусные зверьки!

Нет, они зверьки не потому, что все они кавказцы. Настя терпеть не могла ксенофобских высказываний кого-либо. И кавказцев сторонилась не потому, что считала их нелюдью. Нормальный, воспитанный человек не может быть патологическим ксенофобом – это ей вдалбливали в голову с самого детства, а в школах, где она училась, всегда было много учеников разных национальностей: и кавказских, и среднеазиатских, были даже китайцы и корейцы. Нет, она сторонилась кавказцев из-за их чуждости – другое мировоззрение, другое отношение к женщинам. Ее всегда раздражал эдакий комплекс превосходства кавказского мужчины над всеми без исключения женщинами! И пусть он абсолютный болван, который и на русском-то двух слов связать не может, не говоря уж об английском, французском и испанском. Зато он кавказский мужчина, а потому он «самый, самый, самый»!

И на хрена Насте такие приятели? Пусть тусуются у себя, в своих компаниях, покупают доступных девок, которые согласятся быть с ними за деньги. Настя же – ни за деньги, ни за любовь. Никак! Нельзя иметь с ними дело – насмотрелась…

Их с Леной потащили за собой, как собачек, на поводке. Завели на второй этаж – по длинному коридору проходили мальчишки разных возрастов и комплекций, но все или кавказской нации, или… да, было несколько парней восточного типа, вроде казахов и киргизов. Что тоже по большому счету понятно: вера-то одна, а этой банде нужно укрупняться, так почему не укрупниться за счет единоверцев? Сейчас если что и будет иметь значение, так это единая вера – нужно же как-то скреплять коллектив? Мусульмане – к мусульманам, христиане – к христианам.

В отличие от мусульман, с самого детства принявших веру и ее истово соблюдающих, христианские дети в большинстве своем были совершеннейшими атеистами и даже богохульниками. В результате многолетнего промывания мозгов либеральными «учителями», извратившими христианское учение, убеждающими молодежь в нормальности однополых браков, многие молодые люди перестали верить в Бога и даже ударились в откровенный сатанизм. Ведь свободный (либеральный!) человек имеет право верить во что угодно, и никто не в праве запретить ему служить даже Сатане.

Скорее всего, группы, которые скреплялись исламом, должны были стать гораздо более крепкими и устойчивыми, чем подобные им группы, лишенные каких-либо идеологических скреп. Но так ли это, покажет только время. С первого Дня непослушания прошло всего ничего – неделя.

Девушек грубо толкнули к стене, дернув поводок, и приказали сесть на пол. Они присели на корточки, потому что усесться на грязный, истоптанный башмаками пол мог бы только бомж, абсолютно махнувший на себя рукой, но никак не девушка, патологически заботящаяся о чистоте своего тела и думающая о ней даже сейчас – избитая, изнасилованная, грязная и полная самых что ни на есть дурных предчувствий.

Четверо из тех, кто их поймал и потом над ними издевался, остались сидеть перед ними на стульях возле стены. Настя даже прикинула, успеет ли выхватить у одного из гадов мачете и сумеет ли порубить зверенышей, прежде чем ей самой отрубят башку. Выходило, если даже и успеет выхватить, то долго она не проживет. Пацаны были жилистыми, крепкими, спортивными и выглядели старше своих лет.

Не сможет определенно. Только зря погибнет.

Сидеть пришлось недолго – минут десять, не больше. Выскочивший в коридор конвоир схватил поводки, раздавая оплеухи пленницам, и потащил за собой. Лена чуть не упала от рывка, и Насте пришлось ее поддержать. Лена благодарно посмотрела на Настю и крепко зажмурила глаза, мол, спасибо! Настя даже немного порадовалась – не сошла с ума подруга, адекватна! Соображает!

В комнате трое: тот, кто их притащил, и еще двое – один стоял, второй сидел в офисном кожаном кресле.

Тот, что в офисном кресле, явно тут главный – взгляд его холоден, рожа надменная, как у какого-нибудь восточного хана, а рядом стоит ружье как атрибут власти. Он осмотрел девушек и даже принюхался. А когда узнал и понял, что произошло, взбесился и потянулся за ружьем. И Настя поняла – вот сейчас наступит конец. Совсем конец! Навсегда! Сейчас ее убьют, а потом, как падаль, выбросят куда-то на помойку, и ее будут жрать крысы, и она никогда не отомстит тем, лица которых запомнила навсегда! Тем, кого внесла в свой список, как девчонка из «Игры Престолов», убивавшая врагов одного за другим!

И мозг Насти, работавший сейчас как суперкомпьютер, выдал единственно возможный план. И главное в нем было – чтобы Лена не раскололась и не сдала. Единственное слабое место – Лена.

Когда Настя начала излагать свое предложение, каждую секунду, каждый миг ожидая смертоносного, страшного удара свинцовых шариков, впивающихся в ее тело, она сама не до конца верила, что этот кавказец поведется на достаточно призрачное и даже глупое предложение. Неужели он поверит, что Настя на самом деле собирается стать надсмотрщицей у сексуальных рабынь в этом проклятом вертепе? У этих мерзких зверей, потерявших человеческое обличье?

Расчет был на кавказский менталитет. На их «понимание» русских женщин и вообще всех русских.

Чеченцы в основной своей массе всегда относились к русским враждебно и презрительно, считая их недочеловеками. Во-первых, генетическая память – долгие кавказские войны, со времен того самого Шамиля, их национального героя.

Потом несколько чеченских войн девяностых годов. И это тоже отложило отпечаток на множество чеченцев, особенно из числа «непримиримых».

А основное – сам по себе чеченский менталитет, когда каждый чеченец считает себя выше всех остальных просто по одному факту своего рождения, ибо только он джигит, а остальные (кроме близкой родни) – говно на палочке, ничтожные плевки на городской мостовой! А проклятые иноверцы вообще животные, недостойные жить свободными.

И о чем могут мечтать эти животные-иноверцы? Конечно, подняться выше всех остальных животных! Ведь даже «настоящие люди», нохчо, мечтают стать выше других. Все мечтают стать выше других! И эта вот девка – не исключение.

Одного только боялась Настя – того, что Лену оставят в заложниках. Она знала, что так и случится, вот только деваться ей было некуда! Если бы она буквально за считаные секунды не придумала дурацкую историю о пяти девственницах, ожидающих прихода подруг на тайной квартире, Настю с Леной точно бы пристрелили. А теперь… теперь можно будет попробовать сбежать и…

И тут же Настю пронзила ужасная мысль, после которой она едва не отказалась от идеи: Лену-то убьют! Ее точно убьют, если Настя сбежит! А перед смертью еще и как следует поглумятся, мрази! Да и куда бежать? Где искать помощи?!

Лена ее поняла и тихо, быстро, но очень разборчиво сказала на хорошем английском: «Не думай обо мне, беги! Иначе вместе погибнем! Отомсти за меня, если что».

Да, это была правда. Если они останутся здесь, им конец. Их будут долго, ежедневно мучить, насиловать, а потом просто пристрелят – ради развлечения, как при стрельбе по банкам и бутылкам. И никаких шансов выжить нет.

Если она, Настя, сбежит, попробует отыскать помощь. Любую помощь! Хоть от дьявола! Хоть… от кого угодно! Или сама попробует найти оружие и убьет этих мразей. Отомстит за себя и за Лену. Шанс. Будет хоть какой-то шанс – пусть и призрачный, пусть и совсем иллюзорный.

Их отвели в душ, где сняли ошейники (чтобы не испортились), и потом смотрели, отпуская шуточки, за тем, как девушки мылись. Настя спокойно мылась, не испытывая никакого стыда. Разве человек может испытывать стыд перед кошкой или собакой? Или перед шакалом? А эти мелкие мрази такие вот шакалы и есть. Звери. Нелюди. И глупо было бы стесняться зверей.

Им дали несвежие, серые полотенца – девушки вытерлись. А потом отвели на третий этаж, где передали одетой в черную национальную одежду хмурой девушке с остроносым, жестким лицом, которая с невероятным акцентом, едва подбирая русские слова, пояснила, что рабыни должны себя вести тихо, не устраивать скандалов, не драться и не кричать. Если они будут рыдать, шуметь, их будут бить палкой.

Им выдали по миске с кашей, по куску хлеба, по бутылке с минеральной питьевой водой, объяснили, что по надобностям они будут ходить в ведро, которое стоит у двери, и втолкнули в комнату, с грохотом заперев дверь за спиной пленниц. И на Лену с Настей уставились десять пар глаз.

– Привет, девчонки! – поздоровалась Настя и, пройдя в комнату, уселась за стол, пристроившись на старый скрипучий стул. – Ну что, знакомиться будем? Я Настя, а это Лена!

В комнате было тихо. Никто ей не ответил, и Настя, пожав плечами, приступила к еде. Ей нужны были силы, голодной не больно-то побегаешь. А поговорить с узницами можно и потом. До завтрашнего дня времени более чем достаточно…

Глава 7

14 июня, вечер, ночь. Настя Самойлова

– Иди поешь! – Настя обернулась, посмотрела на Лену, и та откликнулась после непродолжительного молчания. Через силу откликнулась, видно было, ей хочется упасть, закрыть глаза, свернувшись калачиком, и никого, совсем никого в целом мире не видеть.

Насте и самой хотелось того же самого, но она не могла себе позволить расслабиться. Знала: сейчас дашь себе послабление, рассиропишься и потом ничего не сможешь сделать! Потому что слабая и жалкая!

Что именно сделать, Настя пока не представляла. Вернее, что делать-то, она представляла, а вот КАК это сделать, ну совсем не знала. Ее будут контролировать, не спускать с нее глаз – это понятно. Но лишь бы ноги не связали… Хотя вряд ли свяжут – а как она пойдет? На руках понесут, что ли?

– Не могу есть. – Лена отрицательно помотала головой. – Тошнит меня, и болит все. И везде… Наверное, головой ударилась.

– Если не будешь есть, давай я съем! – внезапно вмешалась девчонка лет четырнадцати, полненькая, эдакая пышечка. Девчонка тоже была голой и с ошейником на шее, как и все девочки, что находились в этой освещенной тусклыми светом комнате.

– Куда тебе еще жрать? – неприязненно бросила худая, жилистая девчонка на вид лет шестнадцати. – Ты посмотри, какую задницу наела! Для хозяев стараешься, что ли?! Шлюха поганая! Дрянь!

– Ты что ее так ругаешь? – осведомилась Настя. Ей по большому счету было наплевать, почему и для чего, но информация лишней не бывает. Все равно собиралась поговорить с девчонками, разузнать, как и что.

– Заслужила, вот и ругаю, – резко ответила худая. – Пошла на х…, тварь! Это я не тебе… как там тебя… Настя? Я Валя, Валентина то есть. А эта мразь – Машка. Соседка моя. Она и так постоянно с хачами крутилась. А сюда сама пришла!

– Да ладно? – удивилась Настя. – Неужели сама?! Она что, дура?!

– Еще как не дура! – криво усмехнулась Валя. – Любит она это дело-то… с мужиками. И все больше с кавказцами. Лет с десяти уже развлекается! Популярная у них! А что, жопастая, грудастая – вымя-то вон какое нажрала! И наушничает, тварь! Все доносит!

– Врешь ты все, Валька! – фыркнула Маша. – Ну да, я люблю секс, и что? Меня не бьют, не обижают, а то, что я с ними сексом занимаюсь, так мне нравится! Это вы дуры – плачете да ругаетесь! За то и получаете по морде! А мне тут хорошо! Ибрагим обещал меня в личный гарем взять, потом ведь обзавидуетесь!

– Видала? – Валя состроила презрительную гримасу и помотала головой. – Тварь! В личный гарем она пойдет! Гнида…

– А ты как тут оказалась? – осторожно спросила Настя.

– Да как, как… как и все! – угрюмо ответила Валя после трехсекундной паузы. – Вышла посмотреть, как дела на улице. Увидела парней, подошла спросить, разузнать… меня и прихватили. Вначале, как это водится у них, изнасиловали. Ну и избили – это уж само собой. Я же не давалась, матом их крыла. Ну и драли меня… пока сознание не потеряла. А потом сюда привезли. Ну и таскают время от времени к себе… когда захотят.

– А ты поддаешься? – бесцветно спросила Настя.

– А что ты хочешь услышать? – Голос Вали похолодел. – Что мне нравится подставлять зад? Нет, не нравится. И… все остальное не нравится. Но если я этого не буду делать, меня убьют. А если убьют, никакой надежды уже не будет.

– Дура! – хихикнула Маша. – Какая надежда?! На что?! На кого?! Лучше бы привыкла и получала удовольствие! Не подходи! Я сейчас кричать буду! Тебя опять выпорют! И отдадут пацанам!

– Мразь! – выдохнула Валя. – Я ей уже раз морду набила, так она еще напрашивается. Гнида поганая!

– Правда, а на что ты надеешься? – спросила Настя, предполагая, что Валя может снабдить ее информацией. Вдруг слышала какие-то новости? Может, где-то все-таки сохранилась власть? Или знает, где имеется приличная группировка, не такая, как эти отморозки! Но Валя тут же ее разочаровала.

– Не знаю, на что надеюсь. На чудо, наверное. На божье чудо! Чтобы молния ударила и всех этих «черных» поубивала! Пусть даже я сдохну при этом, но только чтобы их больше не было!

– Хи-хи… молния! – Маша радостно захихикала, и ее полногубое лицо расплылось в широкой улыбке. – Х… тебе будет, а не молния! Хи-хи-хи…

Маша вдруг охнула, глаза ее закатились, и она мешком упала на пол. Лена же медленно, молча встала со стула, потирая отшибленную о живот девки руку, подошла к Маше и с размаху пнула ее в толстый зад.

– Мерзость! И откуда такие твари выползают?!

– Откуда и все! – хохотнула Валя. – А ты молодец! Одним ударом вырубила! Только смотри, сейчас побежит жаловаться. И потом в самом деле худо будет. Они не любят, когда мы деремся. Говорят, их права на наказание нарушаем.

– Иногда мне кажется, что они так и не вышли из средневековья, – задумчиво сказала Лена, усаживаясь за стол. – Мы все такие образованные, такие все цивилизованные! Вот потому им и проигрываем! Вон как они сразу объединились, законы установили. И душат всех! И между прочим, не на своей земле! А что тогда они на своей творят?

– А то, что и творили, – скривилась Валя. – Мой дед ментом был и в командировки туда ездил. Говорит, ненавидят, того и гляди нож в спину воткнут. Это потом уже, когда Кадыров власть взял, все успокоилось. Они друг друга стали резать, нас уже не трогают. Но стоит власти исчезнуть, начнется беспредел. А ты где так драться научилась? Чтобы одним ударом?

– Да нигде. – Лена вздохнула. – Разозлилась, такая она противная… и не удержалась. Вот гадина!

– Гадина и есть. Она еще девчонок тиранит, малолеток. – Валя показала на девчушек, лежащих у стены на матрасах и прислушивающихся к разговору. – Заставляет их себя обслуживать.

– Как это – «обслуживать»?! – не поняла Лена, а когда до нее дошло, сморщилась и помотала головой. – А может, ее задушить? Пока лежит? Ну гадость же какая!

– Нет уж… у нее уже покровители образовались. – Валя покачала головой. – Потом со свету сживут. Тут вообще каждый сам за себя. А она, видишь, какая здоровенная, сильная, между прочим! Если они по малолетству не могут за себя постоять, так это их проблемы. Всем нужно выжить. Все надеются на чудо.

Валя наклонилась к Насте и Лене и тихо пробормотала:

– Вон те девчонки, Катя и Оля, так вообще спятили. У них крыша поехала. Им по двенадцать лет, и они… того, не перенесли. Домашние девочки, такого ужаса и представить не могли. Теперь как животные. Скажут им «ешь» – они едят. Скажут на горшок сходить – сходят. Все сделают, что ты им скажешь. Эти твари выводят их и заставляют… нет, не могу!

Валя всхлипнула и, закрыв глаза, помотала головой:

– Знаете, я до этих пор даже не представляла, какими мразями могут быть люди! Читала про фашистов, читала про всяких там отморозков, но это же в книжке! Это вроде как было когда-то, а сейчас такого быть не может!

– А я что-то такое и подозревала! – вмешалась Настя. – Что, не помните, как придурки поджигали одноклассников и в Сеть ролики выкладывали? Или как били за шмот? Ничего удивительного нет!

– Неужели нет нормальных парней? Куда они все подевались? – с горечью, глядя в пространство, сказала Лена. – Неужели во всем мире остались только вот ЭТИ?!

– Не знаю… – Валя задумчиво почесала бедро, на котором красовалась россыпь синяков. – Я слышала, эти уроды обсуждали столкновение с русскими пацанами. Но, судя по разговорам, те не лучше хачей. Они пацаненка мелкого насиловали, а потом сожгли живьем. А двух его братьев изрубили на куски. Так что тут все сложно. Как бы не попасть еще хуже.

– Куда хуже-то? – скосила на нее глаза Настя.

– Никогда не бывает так плохо, чтобы не могло стать еще хуже, – слышала такое? – Валя облокотилась на стол и подперла голову ладонями. Глаза ее сделались пустыми и безжизненными, как у мертвеца, и Настя едва не вздрогнула – а девчонка-то на последней ступеньке. Дальше она или совсем опустится, или устроит бунт и погибнет.

И тут же про себя грустно усмехнулась – психологом стала! Откуда что и взялось-то! И поморщилась… больно. Ей очень больно. Ныло избитое тело, болели внутренности. И еще вдруг с ужасом подумалось: а если беременность?! От этих уродов – беременность?! О господи… и что тогда делать? Девчонки в школе рассказывали, что, если случайно получилось с парнем и боишься залететь, надо добыть лекарство «постинор», и тогда можно уберечься. Но только если в первые трое суток после секса. В первые двадцать четыре часа – практически гарантия, что все будет нормально. Но потом… чем дальше, тем меньше шансов. Трое суток. Значит, в течение трех суток ей нужно сбежать, найти аптеку, найти там «постинор» и принять его.

И снова подумалось: а Лена? Как она? А девчонки? Ох ты ж черт…

– Ох… – Маша зашевелилась, начала подниматься с пола, встала на колени и затравленно посмотрела на девушек, сидящих за столом. Глаза ее прищурились, и Маша сказала-прошипела: – Ну, будет вам! Я попрошу пацанов, чтобы вас дрючили как следует! И тебя, тварь Валька! Помнишь прошлый раз? Понравилось, а?

Валя побледнела как полотно и вцепилась в край стола. Настя тут же ее остановила:

– Не надо. Не трогай ее. Я сама!

Она вскочила с места и пнула Машу так, что разбила ей губу. Закапала кровь, Маша дико завизжала, и через минуту дверь открылась, пропуская внутрь лохматого парнишку с бейсбольной битой в руках. Из-за спины у него выглядывал еще один такой же – похожий, как брат-близнец. Возможно, что это и был близнец.

– Че орете, сучки?! – Парень шагнул к Маше, и та кинулась ему в ноги.

– Джамальчик, вот эти сучки меня избили! Эта вот, – она указала на Настю, – губу мне разбила! А вот эта, – указала на Лену, – в живот мне ударила! Накажи их! Накажи!

– У меня приказ – их не трогать. – Джамальчик скривился и сплюнул на пол. – Ничего, потом с ними разберемся! А ты тихо сиди. Сейчас поужинаем и будем вас вызывать. Пацаны отдохнуть хотят.

Он повернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Маша шарахнулась куда-то в дальний угол комнаты, боясь расправы, а Валя скрипнула зубами:

– Сколько я еще выдержу?! Сколько?! Башку хочется о стену разбить. Или откусить этим мразям… Тогда точно убьют. Но все равно поглумятся. Нет, лучше о стену.

Помолчала секунд десять и спросила, подозрительно глядя на Настю:

– А чего это вас велено не трогать? Чем заслужили?

– Заслужили… – не стала вдаваться в подробности Настя. – Где тут можно лечь? Матрасы есть свободные?

– Да сколько угодно. – Валя махнула рукой в угол на стопу, с трудом различимую в полутьме комнаты. – Бери любой почище да ложись. И подушки там есть. Я так понимаю, что вас к этим уродам сегодня таскать не будут?

– Сегодня – не будут, – кивнула Настя и поднялась со стула. Объяснять не хотелось, тем более что верить никому нельзя. Кроме Лены, конечно. Она уже проверенная подруга.

Кстати, Настя девчонку теперь не узнавала. Куда делась та застенчивая дюймовочка, стесняющаяся раздеться при подруге? Эта, нынешняя, очень напоминала ее, Настю. Жесткая, умеющая работать кулаками – вот такую девку можно иметь за спиной! Прикроет, точно!

Ох как бы ее выручить?! Как бы сделать так, чтобы спастись и ее спасти?! Пойти к тем, к русским отморозкам? Ну а что еще делать, куда деваться? Придется. Но вначале сбежать… Неужели они в самом деле тут же убьют Лену, если Настя сбежит? Красивую, стройную, красивее даже, чем Настя, хоть и неприятно это признавать!

Нет, не убьют. Будут «использовать», но не убьют, по крайней мере какое-то время. Дни, недели, месяцы. А то, что этот Аббас обещал – да мало ли чего кавказцы обещают? Больше бахвалятся, «понты колотят». А потом и не делают. По крайней мере, так хотелось думать.

Потом они лежали на матрасах – Настя и Лена. Лежали рядом, смотрели в потолок и слушали, как уводят и приводят рыдающих и скулящих девчонок. На душе у Насти было не просто гадко, ощущение такое, как если бы в этой самой душе устроили общественный сортир, такой, как где-нибудь на заправке в глухой провинции.

Как?! Почему?! Как это могло случиться, что цивилизация мгновенно исчезла и вместо нее образовалось ЭТО?! Ведь эти существа учились в школах, они ведь не из пещер вылезли!

Валю увели одной из первых. Вернулась она уже глубокой ночью, шатаясь, избитая, вся в синяках. Дошла до своего матраса, волоком подтянула его к матрасам Насти и Лены, спросила хрипло, сорванным, сиплым голосом:

– Можно рядом с вами лягу?

И, не дожидаясь ответа, бессильно повалилась, ударившись плечом так, что пол рядом с Настей вздрогнул.

– Я больше не выдержу! – простонала Валя. – Если бы вы знали, что они делали! Если бы вы знали!

Настя и Лена переглянулись, но расспрашивать не стали. Настя и так знала, что могут сделать с девушкой полностью лишенные тормозов подростки. И Лена тоже уже не была той сказочной дюймовочкой, какой выглядела с первого взгляда. Уже не была. Теперь не была.

– Я вот что слышала, пока они меня… – Валя запнулась, затем продолжила: – Завтра они собираются пилить дверь в ментовке, чтобы посмотреть, какое там есть оружие. А ты якобы должна показать, где собрались ваши девки.

Валя искоса посмотрела в лицо Насти, та молчала, внимательно слушая.

– Похоже, что у тебя есть какой-то план… – Валя продолжала смотреть на Настю, но по-прежнему молчала. – Так вот… сбеги, пожалуйста! Сбеги! Найди нормальных людей! Я знаю, они есть! И убей этих! Всех убей! Всех! Тут нет ни одного нормального. Они раньше были нормальными… может быть. Но теперь они творят такое, что… слов нет! Твари завтра собрались на Сенной магазин ломать. Оружейный магазин. Если получат оружие, будет очень, очень плохо.

– Плохо. Очень плохо, – пробормотала Настя и повернулась к Вале, глядя в ее опухшее от побоев лицо. – А где эта сучка?

– Осталась на ночь. Боится, что я ее задушу. Она стояла и смотрела, как меня… мучили. И… помогала им. Издевалась. Мучила, пока меня держали. Я очень хочу, чтобы она сюда вернулась. Очень. Мне уже все равно.

– Нельзя так! – Голос Лены был неожиданно строгим и жестким, таким жестким, что Настя даже удивилась. – Нельзя! Ты должна выдержать! Вспомни, как наши в концлагерях терпели! Все выдержали! Вышли, отомстили фашистам и детей потом нарожали! И ты должна выдержать! Должна!

– Должна… никому я теперь ничего не должна… – бесцветно, еле слышно бросила Валя. – И меня-то уже нет. Только бы вот до сучки этой добраться… до Машки! Детей, говоришь? Да не будет у меня никаких детей… похоже, что все мне внутри разворотили. Долго не проживу. Обкурились, мрази. И где только шмаль достали?!

Настя привстала на локте, посмотрела на Валю и с ужасом увидела, что под той расплывается темное пятно. Она кивнула Лене, та посмотрела, тихо ахнула и, прикрыв глаза, помотала головой. Потом встала, постучала в дверь:

– Эй, есть кто-нибудь?! Эй!

Никто не откликался, Лена продолжала стучать. Минут через пятнадцать дверь открылась, и на пороге появилась та самая девица с худым угрюмым лицом. За ее спиной маячили два парня с битами в руках. Девица тоже держала наготове палку, только потоньше, видимо, от сломанной швабры.

– Чего кричать?! Чего шуметь?! – Девица размахнулась и сильно ударила Лену, угодив той по плечу, потом еще раз с размаху врезала по бедру. Лена, не удержавшись, со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы – было ужасно больно. Она отступила на шаг и, указав пальцем на Валю, с ненавистью процедила:

– Ты что, не видишь?! У нее внутреннее кровотечение! Ей все порвали! Ее лечить нужно! Она умрет, если ее не лечить!

Девка презрительно скривила губы, усмехнулась уголком рта:

– Кто – лечить? Дура! Кто лечить, кто врач? Где врач? Сдохнуть? И что? Выкинуть падаль! Вас, шлюха, много! Одна шлюха больше, одна меньше! Будешь кричать, будешь шуметь – палка получишь! Поняла, шлюха?!

– Это ты шлюха! – не выдержала Настя. – Мерзкая шлюха, мразь! Аббас сказал – нас не трогать! Узнает, что ты нас била, – он тебе самой эту палку в зад засунет! Мразь поганая! Тварь! Животное!

– Ничего! – Девка прищурила глаза, разглядывая Настю. – Мы еще смотреть, кто животное! Еще будет время! А сейчас заткнуть свой рот и сидеть как мышь! А то пока Аббас добежать, палка у тебя будет!

Девка ухмыльнулась, развернулась и вышла из комнаты. Послышался звук закрываемой двери, и все затихло.

– Возьми! – Валя протянула руку и ткнула что-то в ладонь Насти.

– Что это? – Настя на ощупь приняла вещицу и, тихо ойкнув, сунула палец в рот – укололась.

– Я нашла за плинтусом и потихоньку заточила, – шепнула Валя, откинувшись на засаленную подушку. – Возьми с собой завтра, пригодится.

Настя присмотрелась к темной полоске – похоже, это был обломок пилы. Узкая черная полоска, с одной стороны заточенная до остроты бритвы. Ширина примерно сантиметр, длина сантиметров семь, не больше.

– Это от ножовки по железу, – тихо выдохнула Валя. – Я из нее нож сделала. Думала, если будет совсем невмоготу, кровь пущу и помру. И кого-нибудь перед смертью прирежу. Жаль, не удалось…

– Перестань, – Настя зашипела, как разъяренная змея, – ты жить должна! Что за дурацкое упадническое настроение?! Жить надо! Пока человек жив, не все потеряно!

– Я Валя, Валя Константинова, запомни! – неожиданно четким, ясным голосом сказала девушка. – Не хочу умирать безымянной! Запомните меня, девчонки!

Валя закрыла глаза и замерла. Настя молчала, не в силах ничего сказать. Молчала и Лена, улегшаяся на свое место. Ушибленное плечо болело, бедро, на котором вздулся рубец, тоже болело.

Настя все-таки умудрилась уснуть. Видимо, сказались и физические, и нервные перегрузки, организм должен был отдохнуть и потому просто отключил сознание.

15 июня, утро. Настя Самойлова

Валя умерла ночью. Похоже, ей и вправду повредили что-то очень серьезное. Она так и не сказала, что же с ней сделали. Да оно и ни к чему. И так понятно – ее убивали. Ее матрас напитался кровью так, что было непонятно, откуда в худенькой девчонке столько этой самой крови.

Проснувшись и обнаружив, что Валя умерла, Настя не заплакала, не заплакала и Лена. В их душах что-то умерло, что-то делающее их детьми, подростками, которые могут дать волю своим слезам, надеющимися на чудо. Чудес не бывает. Сказки умерли. Остались только кошмары.

Она не слышала, когда Валя перестала дышать и вообще как та ушла. С болью, стонами или же тихо, как гаснет пламя свечи. Теперь уже все равно. Пламя погасло.

Настя закрыла глаза Вале и уселась ждать, когда за ней придут.

Определить время в этой норе было очень трудно, практически невозможно: окон нет, а тусклый свет лампочки, которую на ночь не выключали, не позволял узнать время суток. Но почему-то казалось, что сейчас раннее утро. Часов семь утра, не больше.

Дверь заскрежетала замком, вошла уже знакомая девка в платке и восточной одежде. Она мрачно посмотрела на вытянувшееся тело Вали, что-то пробормотала на незнакомом языке – злобно, явно ругалась, затем вышла, и вместо нее вошли двое парней. Они ухватили Валю за ноги и поволокли за собой, оставляя на полу липкий красный след. Голова Вали моталась, глаза приоткрылись, будто девушка была еще жива, а руки тащились следом, как две бледные тряпочки. И Насте бросилось в глаза, что ноготь на обезображенном указательном пальце левой руки сорван и болтается на куске мяса.

Матрас так и остался лежать на месте – красный и страшный, как пыточное ложе.

Настя заледенела. Она сделалась холодной, как труп, как остывшее тело несчастной Вали, как статуя из мрамора, бесчувственная и ледяная. Только бы сдержаться! Только бы не взорваться, как бомба!

И она сдержалась. Даже когда в комнату вошла Машка, одетая в спортивный костюм, с бейсбольной битой в руках, Настя не бросилась на нее, не вырвала биту, не воткнула ей в глотку отточенную пилку, спрятанную в густых волосах. Только лишь смотрела и запоминала – толстогубую морду с бесцветными глазками, с хитрым прищуром смотревшими на девушек, толстые ляжки, обтянутые тонкой тканью «типадидасов», полную грудь, торчавшую вперед, как буфер вагона. Запомнила. Теперь не забудет.

– Ну что, сучки, как вам? – Машка захихикала и указала на пропитанный кровью матрас. – Ей понравилось! И вам понравится! Я вам это устрою! Погодите еще! Валька тоже гордая такая была, и где она теперь? Крысы жрут! В мусорном контейнере! И вы…

Она не договорила. В комнату вошел один из тех, кто захватил Настю и Лену, Настя не знала его имя. Он оттолкнул ухмыляющуюся Машку и с почти незаметным акцентом объявил Насте:

– Идешь за мной. Попробуешь бежать – я тебе ноги отрублю. Ползти и показывать адрес сможешь, на руках поползешь. И если ты нас обманешь, она, – он указал на Машку, – забьет тебе в зад палку.

– Да, да! Забью! Мне нравится это дело! – захохотала Машка, и Настя увидела в глазах девки горящий огонек безумия. Она в самом деле была безумна! И, вероятно, была безумна еще до того, как начались Дни непослушания. Первый же День непослушания просто подстегнул, активизировал зреющее сумасшествие и позволил ему вырваться наружу. Вероятно, как и у многих из этой общины. А как известно, безумие заразно. Это как эпидемия – только психическая. Нельзя оставаться нормальным в обществе, где правят безумцы.

Настя оглянулась на Лену, и та медленно прикрыла глаза: «Прощай!» Настя шагнула к двери и пошла, стараясь не наступать на темную кровавую дорожку. Но потом передумала и нарочно встала на кровь, чувствуя, как липнет к подошве загустевшая субстанция. Пусть у нее будет частичка Вали. Вали… как ее фамилия?! О господи… неужели забыла?! Константинова! Валя Константинова! Теперь не забудет. Нет, не забудет!

Ее вывели на улицу, толкнули, уронив в открытый багажник «Приоры». Машин, как и в прошлый раз, было две – белая «Приора» и еще какая-то… Настя не знала такой модели, да ей было и все равно. В багажнике душно, сильно пахнет бензином, а еще чем-то кислым, неприятным… блевотиной. Точно – блевотиной. И как бы не ее собственной.

Почему-то подумалось о том, что утром не покормили. Есть совсем не хотелось – какая еда? После таких-то… событий. Но все равно мысль эта упорно лезла и лезла в голову, назойливая, как трупная муха.

Ехали недолго, но, как оказалось, не в Юбилейный. Судя по разговорам, приехали в «Леруа Мерлен», который находился чуть дальше Юбилейного, в районе Гусельского моста.

Часть группы ушла, часть осталась у машин – разговаривали, смеялись, обсуждали сегодняшние дела и вчерашние развлечения. Настя заткнула уши – она не хотела слышать то, что говорили эти чудовища. То, над чем они радостно смеялись. И снова она поражалась тому, до какого днища, до какой низости могут дойти люди, если убрать малейшие ограничения в их жизни. Впрочем, а разве они были когда-то этими самыми людьми?

Настя постучала в крышку багажника, разговоры притихли. Потом послышались шаги, скрипнули петли крышки багажника, и над ней нависло узкое, хищное, худое лицо парня:

– Че хочешь, э?

– В туалет хочу! Меня в туалет сегодня не водили!

– Терпи, э! Потом сходишь!

– Я сейчас прямо здесь наделаю! – зло сказала Настя. – Ты сам попробуй потерпи, если приспичит! Ты хочешь, чтобы у тебя тут воняло?

Парень подумал, потом вяло махнул рукой:

– Вылезай! Только, э! Смотри! Думай башкой!

– Буду думать! – не сдержалась Настя и, осторожно разгибая затекшие ноги, полезла наружу. Вылезла, осмотрелась – точно, в магазин ушли семь человек, если считать, что в машинах было всего десять. Хотя могло быть и больше – все-таки это не взрослые люди, а подростки, они могли набиться в салон в большем количестве.

На то и был ее расчет – что большинство их уйдет.

– Куда пошла?! – дернул за поводок парень и больно пнул Настю в зад острым кончиком туфли. – Здесь делай!

– Мне что, гадить у вас на глазах? Направить зад прямо на них? – Настя показала на ухмыляющихся парней. – Вам нравится смотреть, как кто-то гадит? Извращенцы, да? Или вам запах нравится?

– Тьфу! – Один из парней сплюнул. – Грязная сучка! Отведи ее за машину, пусть там делает! Не хочу смотреть на это!

Парень скривился, но дернул за ошейник и повел Настю за угол здания, держа в правой руке бейсбольную биту, в левой поводок. Зайдя за угол, остановился, натянул поводок и приказал:

– Делай, быстро! И смотри, башкой думай – не дергайся! А то плохо будет!

Настя присела в «позу орла», нарочно усевшись так, чтобы зад был нацелен в конвоира, и «зажурчала». Конвоир мельком глянул, выругался матом по-русски и тут же отвернулся. Настя усмехнулась – она знала! Все-таки это ведь дети Кавказа, а там к таким вещам относятся очень щепетильно. Позорно оказаться с обнаженным задом в присутствии людей. Если с чеченца прилюдно сдернуть штаны и трусы, он от стыда пойдет и повесится. И уж точно джигит не должен стоять и смотреть, как испражняется женщина! Это противно и даже позорно!

Настя рванула обломок пилы, который Валя затачивала о бетон стены. Он был привязан волосами с максимальной надежностью, какой только можно было добиться. А значит, отрывать его пришлось с болью. Но Настя почти не почувствовала боли – только что-то вроде ожога. Она не могла ни о чем сейчас думать, кроме: «Хоть бы не посмотрел! Хоть бы не обернулся».

Настя слышала, что уголовники даже на воле всегда стараются сидеть на корточках – это что-то вроде визитной карточки прошедших через тюрьмы и зоны. Ну как у негров в Штатах – спущенные с задницы штаны без ремня, едва не падающие на землю. У негров такое потому, что в тюрьме полицейские отбирают ремни. А вот объяснение обычая российских зеков Настя однажды случайно прочитала в сети. Как оказалось, при перевозке – еще в сталинские времена – заключенных сажали на землю. Не для того, чтобы им было удобно, а только лишь для того, чтобы те не напали на конвой. Попробуй-ка соверши героическое нападение, сидя на земле! Ну и понятно, что все места, где обитали зеки, обычно находились на севере, где земля холодная даже летом, не говоря уж о зиме с сибирскими трескучими морозами. Ну так вот, чтобы не отморозить внутренности, зеки сидели на корточках. И попробуй-ка выпрыгни из этого положения, когда ноги твои затекли от долгого сидения!

Настя попробовала. Она мгновенно встала – ее крепкие мышцы ног, тренированные фитнесом и беговой дорожкой, легко распрямились, рука с зажатой в ней «заточкой» вытянулась и со всего размаху впилась в горло конвоира.

Парень страшно захрипел, заклекотал перерезанной глоткой, из разреза фонтаном брызнула кровь, залив Настю с головы до ног мелкими красными каплями. Настя ухватилась за поводок, попыталась вырвать его из руки парня, но ничего не получилось – петлю, сделанную на конце поводка, он, как и положено знающему собаководу, надел на кисть руки. Эта самая петля должна была уберечь хозяина собаки от того, что при сильном рывке поводок выскользнет из руки, собака бросится вдогонку за кошкой и погибнет, попав под машину. Сейчас эта петля практически погубила Настю: убежать тихо не получилось. От рывка конвоир свалился навзничь, чем вызвал естественный и живой интерес соратников, а секунды, потраченные Настей на то, чтобы освободить руку раненого из петли, были настолько жизненно важны для ее побега, что каждая из этих секунд, потраченная на освобождение поводка, приближала ее к неминуемой и скорой гибели.

Когда поводок был уже свободен, от машин послышались крики и топот ног – за Настей началась погоня. Она бросилась прочь, к дороге, к Усть-Курдюмской трассе, в надежде скрыться за посадками и уйти огородами в поселок Зональный или в дачный массив, где в лабиринте переулков и дач можно легко затеряться, а вот проехать на машине очень даже трудно. В дачных массивах – сплошные тупики, шлагбаумы и вкопанные поперек дороги трубы и баллоны! Не зная дороги, черта с два проедешь.

Настя специально выбрала для побега именно это место, хотя казалось, что в Юбилейном затеряться легче – среди массива многоэтажных домов. Иллюзия. Среди многоэтажек затеряться, спрятаться гораздо сложнее. Во-первых, подъезды большинства домов заперты на магнитные замки. Во-вторых, даже если бы были и не заперты, а куда деваться, когда забежишь в подъезд? В любую свободную квартиру? А если они все заперты? Что тогда? А ничего тогда. Тогда конец. И жертва Лены будет абсолютно бесполезна.

Настя неслась, как лань, подгоняемая охотничьими собаками, – легко, упругими прыжками. Уже отбежав метров на пятьдесят, оглянулась и увидела, что за ней бегут все: и те, кто оставался у машин, и те, кто пошел в магазин, – похоже, они уже возвращались, когда Настя совершила свое кровавое дело. Преследователи растянулись цепочкой – впереди двое, что были у машины, позади, метрах в десяти от них, остальные парни из группы. Впереди самые быстрые, позади, по одному, по двое – все остальные. Парни орали, улюлюкали, а когда Настя явно начала отрываться от «загонщиков», двое побежали назад, к машинам, явно для того, чтобы преследовать уже на колесах.

Бежать было легко потому, что фактически Настю не отягощал никакой груз, даже одежда, даже обувь. Она наступала на камешки, топала голыми пятками по каменной твердости асфальту и не чувствовала боли, хотя в обычное время, тогда, когда мир еще был нормальным и не был захвачен горстками подростков-убийц, Настя не прошла бы по такой поверхности и пяти шагов без визга, криков боли и без яростной ругани на тех, кто набросал на асфальт мелкие и крупные кусочки щебенки. Теперь ее ноги будто окаменели, будто не босиком она бежала, а надев на стопы крепкие спортивные кроссовки.

Мышцы работали четко, как отлаженный механизм, сердце нагнетало кровь в сосуды, а мозг – мозг прикидывал, рассчитывал все возможные варианты, и в нем билась одна-единственная мысль: «Добежать до посадок! Успею! Все равно успею!»

Не успела. Белая «Приора» не стала подбирать своих соратников, как на то рассчитывала Настя. Она пронеслась по стоянке у магазина, с визгом покрышек свернула на дорогу, по которой к остановке когда-то подъезжали автобусы и маршрутки, и по ней выскочила на трассу, набрав скорость и отрезав Настю от лесопосадок.

Теперь оставалось только лишь бежать в сторону речки Гуселки, под мост путепровода. Там в лесу можно попытаться скрыться, шанс очень велик. Вот только Настя вряд ли туда добежит, даже если выдаст скорость, достойную олимпийской чемпионки. Просчиталась! Она просчиталась! Теперь остается только подороже продать свою жизнь!

Не было сожалений, не было печали о себе любимой, так глупо попавшей в передрягу. Только ярость, только желание убить и быть убитой! Она больше не позволит над собой глумиться! Никогда! И ни за что! Перерезать сонную артерию – секундное дело!

Вторая машина вылетела на дорогу – теперь беглянка была в западне. Из машины посыпались парни – похоже, в нее набились все отставшие.

Злые, разгоряченные бегом и преследованием, с бейсбольными битами и мачете наперевес – парни смотрели на девушку, залитую кровью их брата, их единоверца, и она видела в их глазах смерть. Ее смерть. Страшную смерть. Мучительную смерть. И не строила иллюзий – это конец.

И никто: ни она, ни ее убийцы – не услышал рокота двигателя подъезжающей машины. И только когда джип подъехал уже совсем близко и развернулся боком, один из парней что-то прокричал на гортанном языке и показал пальцем на здоровенный, выкрашенный в серо-черный цвет «сарай».

Настя не поняла, почему они кричат, а когда парень показал пальцем в ее сторону, решила – настало время последней битвы! Она решила, что все равно успеет полоснуть себя по горлу, но прежде попробует завалить еще хотя бы одного гада! Нельзя же просто так взять и сдаться?! Уйти, не прихватив с собой ни одного врага!

И тут ударили очереди. Такие громкие, такие оглушающие, что Настя от неожиданности присела – и правильно сделала. Двое из врагов оказались как раз на векторе выстрелов, и теперь пули свистели у нее над головой, разрывая тела, разнося в клочья головы.

Первая же очередь срезала троих, отбросив их метра на два и покатив по асфальту. Еще троих срезала вторая очередь патронов на пять, запоздавшая на секунду, но не менее эффективная. Эти грохнулись на «Приору» и сползли по ней, оставляя на белом боку машины ярко-красные разводы.

Двух свалили выстрелы, просвистевшие над головой Насти, завороженно смотревшей на то, как падают отброшенные тяжелыми пулями фигуры, как их подбрасывает, разворачивает в воздухе, будто в замедленной съемке.

Последний, вожак группы, попытался запрыгнуть в машину и дать задний ход. Пули достали его, когда он уже включил заднюю передачу и попытался рвануть с места. Нажав педаль газа, он скончался, и машина, управляемая трупом, пошла по широкой дуге и с визгом и ревом терзаемого высокими оборотами двигателя ушла в кювет под мост, по пути снеся дорожный знак и прыгнув, как машина киношного героя. Уже на земле она перевернулась на крышу и зажужжала в воздухе колесами – нога мертвеца так и держала педаль газа, а двигатель вырабатывал последние капли топлива, попавшие в его инжектор. Наконец, выработав горючее, «Приора» затихла, и на дороге настала тишина, разгоняемая только рокотом дизеля джипа и тихим бормотанием двигателя серебристой иномарки поверженных врагов.

Настя медленно поднялась во весь рост и обернулась к тем, кто вышел из джипа. Она не боялась. Чего может бояться та, что прошла через унижения и смерть? Убьют? Так она и хотела умереть и мечтала лишь о том, как бы захватить с собой хотя бы одного врага. А эти… может, они и такие же, какими были валяющиеся теперь перед ней на дороге изуверы, но парни из джипа ей ничего пока что не сделали – плохого. И наоборот, сделали все, о чем она сейчас только и мечтала.

Их было трое. Впереди – высоченный парень на вид лет семнадцати, не меньше. В руках у него здоровенный автомат, если Настя не ошибается, автомат Калашникова. У него такой кривой… как он называется? Рожок? Магазин? Только огромный… или ей так кажется, что огромный?

Если бы Настя не знала, что все, кому больше пятнадцати лет, умерли, она бы поклялась, что парню и в самом деле семнадцать или даже двадцать – такой он был огромный, плечистый, а еще привлекал внимание его взгляд. Странный такой, не детский. Очень серьезный и взрослый.

За ним шел небольшой шустрый парнишка с похожим автоматом, слишком для него большим. Если у высокого автомат был, можно сказать, «на месте» в здоровенных ручищах, то здесь ощущение возникало другое – мальчишка играет с оружием, которое потихоньку спер у отца.

Впрочем, парнишка держал автомат уверенно, не так, как держат «для понта», а так, словно готов готов открыть огонь в любую секунду. И Настя его узнала! Это был тот самый, страшненький, похожий на шуструю мартышку парень, дико вопивший матом возле джипа… Да, это тот самый джип! Тот самый, к которому она тогда не подошла!

Высокий и коротышка – в камуфляже и в военных жилетах с карманами, из которых торчат запасные рожки к автомату. А на поясах – кобуры с пистолетами.

Третий парень ничем примечательным не выделялся. Аккуратно одетый в модную, даже отглаженную одежду (рубашка, слаксы, кроссовки) – типичный мажор, да и только, мальчик из «хорошей семьи». Пшеничные волосы аккуратно уложены, голубые глаза смотрят внимательно, но не так, как… в общем, не ощупывают ее голое тело, особенно… хм… некоторые места. И вообще, все трое на удивление равнодушно оглядели голую девушку, даже более того – как-то странно стыдливо отвели взгляды, стараясь не смотреть на Настю, будто не желая оскорбить ее своим «вниманием».

У третьего тоже было оружие – странный короткий автомат, который он держал у плеча, внимательно поглядывая по сторонам, видимо, ожидая нападения. Только кто может напасть? Все убиты. Все закончилось!

Нет, не все, не все закончилось. Двое возле машины зашевелились, застонали, один из преследователей сел, бессмысленным взглядом посмотрел на девушку, на парней с автоматами и, задыхаясь, держась за простреленную грудь, простонал:

– Не убивайте! Пожалуйста! Не убивайте! Я не хочу умирать!

Настя повернулась к нему, не заботясь о том, что за спиной у нее остались трое вооруженных до зубов парней, и, подойдя ближе, остановилась в шаге от раненого.

Тот уперся взглядом в подошедшую Настю и сделал движение левой, здоровой рукой, будто хотел заслониться. Она не обратила на его движение никакого внимания, наклонилась, подняла с асфальта мачете – блестящее, со следами заточки на расширяющемся к концу лезвии. Нетяжелое, Настя легко его подняла.

– Ты че?! Ты че?! – Парень задергался, застонал от боли. – Не надо!

– А когда меня трахал, было надо? – бесцветным, тусклым голосом осведомилась Настя. – Тебе нравилось? Как ты тогда смеялся! Весело было?

– Не надо! Не…

Он не успел договорить. Настя вскинула вверх мачете, лезвие сверкнуло в лучах солнца и опустилось.

Кровь. Плоть. Кости. Кровь. Мачете взлетало вверх и опускалось снова и снова…

– Хватит! Прекрати!

Настя отпрыгнула назад, держа мачете наперевес:

– Не трогайте меня! Не трогайте! Я всех убью! Всех! Мрази! Мрази…

Настю трясло, губы дергались, в глазах крутились красные круги, и ей внезапно стало так плохо, так плохо… в ушах зазвенело, и она мягко, медленно опустилась на дорогу, и последней ее мыслью было: «Предало! Тело предало! Господи, хоть бы не очнуться! Хоть бы умереть».

15 июня. Утро. Андрей Комаров

Никто ночью нас с Митькой убивать не пришел, пулеметы наши не понадобились. Спали мы сладко, как младенцы, под рулады соловьев и запах реки, который ночной ветерок забрасывал к нам от Волги. Ну да, окна мы слегка приоткрыли, хотя кондиционер врубили на полную. Люблю прохладу и терпеть не могу жару. А вообще-то надо привыкать! Скоро отключат электричество, и что тогда? А я такой весь избалованный кондиционерами!

Но это я так, можно сказать, ворчу не по делу. С утра никакого настроения заниматься делами. И вообще чем-либо заниматься. Встать пришлось рано, в шесть часов – пока умылись, пока позавтракали, уже и семь! Дел полно, надо по холодку кое-что сделать. Потом отдохнем… хм… когда-нибудь! Пора цивилизацию восстанавливать!

Я понимал, что по большому счету спешить-то нам и некуда. Кто нас ждет? Зачем торопиться? ТЕПЕРЬ мир живет по другому графику жизни – неспешно, сонно, как в Средние века, в которые мы плюхнулись со всего размаха. Или даже не в Средние? А в первобытно-общинный строй?

– Точно, в первобытно-общинный! – важно кивнул Мишка, когда я за завтраком озвучил свои соображения. – Ты у нас вождь, а мы твой род. Вот девчонок найдем – и будет настоящее племя! Как назовемся?

– Русские мы… – мрачно буркнул я. – Чего нам называться? Как были русскими, так ими и останемся. Или тебе хочется что-то вроде «Ангелов ада» или «Беспечных ездоков»?

Митька фыркнул, закашлялся и с минуту сморкался, а Миша улыбался, глядя на то, как новый приятель приводит себя в порядок. Потом осведомился, не намоталась ли сопля Митьке на ноги – вдруг упадет? И продолжил:

– Нет конечно. Никаких ангелов. Но, может, как-то обозначить наше местоположение? Ну типа «Курдюмские»? Или «Волжские»!

– Ага… «Тамбовские»… «Солнцевские»… – припечатал я. – Никаких бандитских названий. И вообще, – нас три человека, чего нам сейчас думать? Потом подумаем. Сейчас собираемся и валим в Юбилейный – оружейку дочищать. Там еще патронов куча осталась, рации, щиты и всякая такая хрень. Надо забрать.

– Ну… патроны-то ясно! – удивился Митька. – Но щиты-то нам на кой черт нужны?! Мы что, со щитами по улицам бегать будем?! Как ОМОН?

– Кстати, если против рукопашников – такие щиты самое то! Как легион, в атаку пойдем! Тебя вперед пустим, ибо ты самый шустрый и вредный, – серьезно кивнул я. – Хотя нет, тебя мы будем забрасывать из огромной рогатки – прямо в центр вражеского войска. Чтобы ты там навел ужас и посеял смерть!

– Только если нажрусь гороховой каши, – так же серьезно кивнул Митька. – Тогда у меня газы особо удушливые, редкий чел выживет!

– Знаю, – одобрительно кивнул я. – Ведь я же рядом с тобой в спортзале занимался. Ты бываешь просто смертоносен!

– Но серьезно: на кой черт нам щиты?

– Митя, щиты бывают разные! Например, там было два щита, которые не пробивает ни «калаш», ни СВД! Понял?

– Ну… понял. А чего мы их с собой не взяли?

– Не тупи. Куда бы мы их сунули? Все было забито! А кроме того… Знаешь, сколько он весит?

– Сколько?

– Пятьдесят килограммов.

– Сколько?! Ты охренел! На кой черт нам такое дерьмо! Да мы его не унесем!

– Я тебя унесу?

– Ну… унесешь. И что?

– А то, что можно идти со щитом на врага, и пусть палят – этому щиту по хрену. Он даже взрыв гранаты держит!

– Откуда знаешь?

– Отец рассказывал. А потом я и в Сети читал. Это штурмовые щиты высшей защиты. Пятого уровня. Бронеплита с бронестеклом. Я тащу, ты за мной прячешься и стреляешь. Плохо?

– Хорошо. А унесешь?

– Унесу. Там крепления такие на грудь, щит вешается, и я пошел. А вы за мной. Пригодится, точно. Поели? Давайте, поехали. У меня ощущение, что не только мы попробуем попасть в оружейку. Не одни же мы такие умные?

– Кстати, Андрюх… а ведь есть и другие райотделы. Наш-то маленький. Оружия тут мало, на несколько десятков человек. А если большой райотдел взять? А кроме того, есть еще и городское УВД! Вдруг его шпана подломает?

– Люди нужны. Ты представляешь, сколько нужно будет загрузить? А если, пока мы грузим, кто-то налетит? Даже не люди, а мутанты? Отобьемся? Сомневаюсь. Человек десять нужно – одни грузят, другие настороже, охраняют. Потому сейчас мы загрузим остатки барахла, а потом… потом пойдем по домам – искать людей. Будем ездить, сигналить, звать людей. Кстати, в ментовке есть громкоговорящее устройство, уверен. Надо только поискать.

– Не надо искать! – подал голос Мишка. – Берем первую попавшуюся ментовскую машину, там ГУ уже встроен. Ори сколько хочешь. И сирену можно включить – она и мертвых подымет.

– Мертвых – не надо! – дернулся Митька.

Мишка растерянно пожал плечами:

– Да я че… это выражение такое! Пословица!

– Пойдемте, парни! – Я решительно встал из-за стола. – Пора! Вооружаемся, и вперед.

– Что берем? – Мишка погладил приклад «ПК».

Я кивнул:

– Пулеметы. Укороты. Пистолеты. А что еще-то? Гранатометов у нас нет. Пока нет. Гранаты можно взять. Ну и магазинов – сколько унесем. Лишним не будет. Айда, хватит болтать!

Мы быстро собрались, оделись соответственно случаю. «Мы» – это Митька и я. Мы надели комбезы, разгрузки и все такое. Мишка же вырядился как пижон – рубашка с коротким рукавом, слаксы, кроссовки. И на фоне всего – укорот и пистолет на поясе. Ну пижон, да и только! Сказал, что на него у нас нет нужного размера, а ходить, как селянин, с подвернутыми штанинами – Митька злобно зарычал, – это не для него. Как найдем комбез под него, так сразу переоденется.

Я не стал настаивать – в принципе разумно, да и особого значения одежда не имела. Главное, чтобы не мешала работать – и стрелять, если придется.

Загрузились в машину, Мишка открыл ворота, и мы медленно выкатились на дорогу. Минут пять стояли, раздумывая: а может, попробовать пошарить в Усть-Курдюме? Здесь поискать людей? Но пришли к выводу, что это будет непродуктивно. Объем работ большой, а «выхлоп» не очень. То ли дело въехать в микрорайон между высотными домами и пошуметь! В каждом таком доме точно десяток живых найдется, уверен! Странно, что они так и не вылезают на улицы. Может, боятся?

Указатель горючего показывал больше трех четвертей, я даже удивился: ездил хоронить родителей, потом на холостых тарахтел, когда лебедку включали, потом в Усть-Курдюм съездил, а потратил процентов десять от бака, не больше! Расход просто удивительный, и это при том, что машина была груженной под самую крышу. Я вообще был удивлен, что Мишка вчера сумел найти местечко на заднем сиденье, ведь и заднее сиденье было загружено под завязку. Мишка сидел на самом краешке, благо что худой. Теперь места хватало, машина почти пуста.

Ехали медленно, объезжая раздувшиеся от жары трупы и сцепившиеся автомашины. Оглядывая окрестности, искали ментовскую машину. Как на грех, ничего не попадалось, и я хотел уже предложить свернуть к мосту – там ведь два поста на обеих его сторонах, неужели нет ментовской тачки? Но передумал. Потом! Вот выгребем до конца «оружейку» и уже тогда займемся ментовозками.

Когда начали спускаться к Гусельскому мосту, Митька вдруг указал пальцем куда-то вперед:

– Андрюха, стой! Там что-то происходит! Люди впереди! Как бы на пулю не нарваться!

– Так готовь оружие, – пожал плечами я, – проверь, сними с предохранителя. И вот что – садись назад, к Мишке. Ствол в окно. Я, когда подъеду, встану боком и тоже пулемет из окна нацелю. Огонь по команде. А ты, Миша, сразу выскочишь и засядешь за колесом. Если нас достанут, ты подключишься. И без команды никому не стрелять!

Я медленно, накатиком спустил джип по мосту, прижимаясь почти вплотную к непрозрачному стеклянному звукоограждению. Что-то происходило на площадке у «Леруа Мерлен», но что именно, я понять не мог. И тогда остановился прямо посреди дороги. Тут еще были машины: грузовик-газон с ассенизаторской бочкой, газель-маршрутка, полная трупов, и три легковушки, сцепившиеся в «любовных объятиях». Над всеми – гудящие облака мух и тяжкий запах падали. А еще вонючие черно-зеленые лужи, в которых купались сотни тысяч этих мерзких жирных насекомых.

Пришлось все-таки отъехать чуть подальше, надеясь на то, что те, кто там вопит, бегает и гудит движками автомобилей, на заметят, что одна из машин на дороге слегка сдвинулась с места.

– Гля-а-а! – с непомерным удивлением протянул Митька. – Девка! Голая! Бежит!

Я присмотрелся и тоже чрезвычайно удивился: впереди, метрах в ста от нас, бежала совершенно голая и вроде как окровавленная девчонка. Бежала она быстро, эдаким волчьим стелющимся шагом, и выглядело это красиво и необычно. Я даже на несколько секунд забыл о том, где мы находимся и что происходит, завороженный таким красивым бегом.

На шее у девчонки было что-то нацеплено, и от этого «чего-то» тянулась тонкая черная веревка, почти доставая до земли.

Но потом наваждение кончилось – я услышал яростные крики и увидел цепочку парней, гнавшихся за девушкой. В руках они держали бейсбольные биты и блестевшие в солнечных лучах мачете. То, что они гнались за девушкой, – сомнений никаких. Среди выкриков слышался и мат, и что-то вроде: «Эй, стой, шлюха! Хуже будет!» – какие тут могут быть сомнения? И нужно принимать решение.

Вообще-то решение тут единственное – я знал, я чувствовал, что девушку нужно спасать, а тех, кто гонится за окровавленной девчонкой, надо уничтожать. Это даже не знание, это как инстинкт. Не должна девушка бегать по улице голой и окровавленной, и не должны за ней гнаться парни с битами и мачете. Если только это не совсем плохие, не имеющие права жить парни.

– Андрюха, давай, – азартно крикнул Митька. – Валить их надо! Спасать девку! Ну?!

– Баранки гну! – адекватно ответил я. – Будто сам не знаю! Готовьте оружие, помните, что я сказал! Погнали!

Когда я оказался от места происшествия метрах в пятидесяти, драма подошла к своему закономерному разрешению – не может одна голая босая девушка выдержать погоню молодых, шустрых парней, да еще и подкрепленных техническими средствами в виде «Приоры» и старого потрепанного «Хундая». Девчонку обошли полукругом и едва не сбили машиной, перекрыв отход во все возможные стороны, кроме как на мост, откуда сейчас приближались мы.

Из машин выскочили еще несколько человек с битами и мачете, девушка встала перед ними вроде как в боевую позу, держа в руке что-то вроде маленького ножа, видимо, готовясь к последнему в своей жизни бою. Но тут появились мы.

Я рванул джип вперед и остановил его метрах в пятнадцати от разгоряченной бегом толпы – сделал разворот-полукруг и встал так, чтобы удобно было стрелять. Движок заглушил, оставив джип на скорости, высунул в окно ствол «ПК».

– В девчонку не попадите, осторожнее! – рявкнул я и тут же приказал: – Огонь!

Пулемет затрясся, и трое возле машины полетели на землю. Пули сметали растерявшихся, застывших на месте парней, сдували, как из пожарного шланга. Девчонка, слава богу, присела, сжавшись в комок, и я облегченно вздохнул – сообразила! А может, просто испугалась, но какая разница? Главное, теперь ее вряд ли зацепит случайная пуля.

Один из парней каким-то образом сумел ускользнуть от расправы и забрался за руль «Приоры». Дал газу на задней передаче и попытался уйти. Да хрен ему! «ПК» 7.62 – это тебе не шутка! Он эту машинку навылет пробивает!

И пробил.

«Приора» слетела под откос, перевернулась и осталась лежать на крыше, как жук-навозник, перевернутый ногой мальчишки. Жужжали, шевелились колеса-ноги, а из салона так никто и не показался – скорее всего, водитель был мертв или тяжело ранен. Потом проверю… и добью. Сейчас не до него.

Вообще-то даже странно – я не испытываю никакого дискомфорта от того, что убиваю людей. Вот тогда на Горе – перестрелял толпу шпаны. И что? И ничего! Хотя, судя по рассказам «бывалых», я должен бы блевать еще как минимум полчаса – людей же убил! Как так?!

А никак. Все равно как банки-мишени расстрелял. Никаких переживаний – только удовлетворение от того, что сумел хорошо попасть. И все.

И вот сейчас человек пять завалил, вон они, валяются в лужах крови, – и хоть бы какая-то мысль о том, что это люди, что убивать их нельзя! Попал – вот и хорошо! Девчонку не задел – вот и отлично! Никаких угрызений совести и самокопаний.

А еще было очень даже любопытно, чего это она голая и почему у нее на шее что-то вроде собачьего ошейника.

Мы сменили магазины, и я приказал:

– Пошли! Посмотрим, что там и как.

И мы вышли.

Девушка смотрела на нас широко открытыми и будто невидящими глазами. Она абсолютно нас не стеснялась, хотя я отсюда, метров с пяти мог разглядеть даже самую маленькую складочку на ее теле. Во всех самых интимных подробностях. Но не рассматривал, хотя девчонка была очень красива: и своей совершенной, почти женской, но еще девичьей фигурой, и лицом – подростковым, но… все-таки женским. Эдакая женщина-подросток, мечта любого мужчины.

Не рассматривал потому, что мне было стыдно. Несчастная девчонка, загнанная, как раненая лиса, стоит перед одетыми парнями, и ей нечем даже прикрыться. Стыдно еще и потому, что я не сумел ее защитить – я, взрослый, серьезный парень, не сумел найти эту девчонку и укрыть от бед, которые на нее свалились. А зачем еще мужчины, если не укрывать женщин от беды? По крайней мере, так говорил мой папа. И так думаю я.

Девушка осмотрела нас с ног до головы – спокойно, без эмоций, потом отвернулась и пошла к одному из своих преследователей, каким-то чудом оставшихся в живых. Он начал подвывать, вытянув руку в защитном жесте, девушка ему что-то сказала, негромко, неразборчиво, а потом наклонилась, подобрала с земли мачете и… начала рубить раненого – деловито, без выкриков и угроз. Просто рубила, выдыхая воздух при ударе… как лесоруб, подрубающий дерево.

Летели брызги, звенела сталь, проходя через плоть и ударяясь в дорожное покрытие, а девушка все рубила и рубила, превращая тело парня в кровавое месиво, в фарш, в груду вонючих, пахнущих нечистотами и кровью кусков плоти.

И тут я не выдержал:

– Хватит! Прекрати!

Девушку будто выключили. Или, наоборот, включили. Она вздрогнула, прыгнула в сторону, держа мачете перед собой, и хрипло, срывающимся голосом завопила:

– Не трогайте меня! Не трогайте! Я всех убью! Всех! Мрази! Мрази…

Губы ее прыгали, глаза так широко открыты, что кажется – сейчас выпадут из орбит. Тело сотрясла крупная дрожь… а потом глаза закатились, и девчонка мягко шлепнулась на асфальт, так что ее правая щека с полуприкрытым, отсвечивающим белками глазом оказалась в темной луже, натекшей из зарубленного ею парня. Мачете же выпало из руки и, зазвенев, подкатилось к моим ногам.

– Это чего такое было? – Митька осторожно потрогал голое бедро девчонки носком ботинка, потом толкнул мачете, отбрасывая его от неподвижного тела. – Она померла, что ли? Жалко… красивая девка!

– Тебе бы все о траханье думать! – внезапно рассердился я.

Митька растерянно пожал плечами:

– Да это я так… красивая же! Жалко! При чем тут траханье… че ты взбеленился-то? И мысли не было такой!

Мне вдруг стало досадно: и правда, отчего я так разозлился? Митька незлой парень и с девчонками всегда был уважительным. Ну да, вечно мечтает потискать да погладить какую-нибудь девицу, так не мужиков же тискать и гладить! Нормальное мужское желание. Я и сам-то…

Взгляд мой метнулся к выпяченному голому лобку девушки, и я поморщился: какого черта?! Девушка явно в беде, а я… вот чертов маньяк! Еще и на Митьку набросился! Сам-то?!

– Мить, воды принеси из машины, – попросил-приказал я, – пару бутылок. И тряпок. И я там видел «Фейри» за задним сиденьем, тоже давай сюда. Миш, а ты штаны снимай и рубаху.

– Ну щас прям! – фыркнул Мишка. – Я че тебе, буду в одних трусах бегать? Как Тарзан? Я крайний, что ли?! Вон сколько валяется! Почти нетронутые! Раздевай, и понеслось!

– Вот ты жадоба! – сплюнул я. – Подобрали бы тебе штаны с рубахой, там магазинов одежды полно! Ладно. Только вот сам предложил, сам и делай. Ищи чистые штаны, рубаху и башмаки под нее. А я пока делом займусь…

Я поставил пулемет на крышу «Приоры» стволом в сторону города, затем подошел к бесчувственной девушке, наклонился и первым делом пощупал сонную артерию. Нашел легко, отец учил меня первой помощи, говоря, что в жизни пригодится. Вот и пригодилось.

Девчонка была жива. Пульс ровный, устойчивый, без всяких сбоев и трепыханий. Скорее всего, мозг отключился, как бывает у компьютера при перегрузках. Слишком много на нее навалилось за последнее время, вот она и вырубилась. Девчонка же, слабый пол!

Хотя… тут еще посмотреть, кто на самом деле слабый пол, как говорил мой папа. Женщины в России такое перенесли, что мужики бы с ума сошли! И ничего – выжили!

Я подсунул руки под спину и бедра девчонки и с усилием поднял ее, прижав к груди. Удивительно, но девушка оказалась очень тяжелой. Никогда бы не поверил в это, глядя на нее. Вроде что весу-то в этом худощавом, спортивном теле, не толстушка же и не высоченная бодибилдерша, а поди ж ты, даже мне, с детства отличавшемуся недюжинной силой, пришлось как следует напрячься, чтобы ее поднять!

И тут же снова подумалось: а может, умерла? Я читал, что мертвые люди странным образом увеличиваются в весе и тащить их гораздо тяжелее, чем живых. Действительно странно: неужели так называемая душа делает тело гораздо легче? Нет, это глупо и ненаучно.

На всякий случай снова пощупал пульс, когда положил девушку на капот «Приоры». Нет, все в норме, ничего не изменилось. Жива! Поправил ей руки, ноги и вдруг, неожиданно для себя самого, провел пальцами по щеке девчонки – по чистой щеке, той, что не была укрыта корочкой засохшей крови.

– Влюбился?

Я вздрогнул, обернулся и уперся взглядом в улыбающуюся физиономию Мишки. Видимо, взгляд мой был многообещающим, потому что Мишка вдруг сделал шаг назад и примирительно буркнул:

– Ладно, ладно! Чего ты?! Красивая девчонка, фигуристая, видно, что ухоженная, породистая. В такую влюбиться – сам бог велел! Нормально! Не надо на меня так таращиться, будто сейчас чем-нибудь зафигачишь! Я от души, без задней мысли! И без передней…

Я выдохнул и укоризненно помотал головой:

– Никогда не подкрадывайся ко мне со спины и не ори над ухом. Может плохо кончиться.

– Фу-ты ну-ты! Какие мы нежные! – пробурчал Мишка и протянул мне ворох одежды. – Вот. Всё, что нашел. Немного испачкана, но как мы долбили! Так что и это сгодится! А свои не дам – что я, перед девчонкой буду в труселях со слониками бегать?! Срамота!

– Что, правда со слониками?! – фыркнул я. – Покажи!

– Да ну… – хихикнул Мишка. – Не буду зад показывать! Не буду! Да не буду, и все тут! Да на, на, смотри! Извращенец!

Он расстегнул штаны и приспустил, повернувшись ко мне задом. И тут раздался голос Митьки:

– А вы что тут делаете?! Охренели?! Спятили совсем… Мишка, я при тебе мыло не буду в душе поднимать! Андрюха, я за тобой такого не замечал! Это все дурное влияние растленных мажоров!

– Тьфу, дурак! – сказали мы с Мишкой почти в один голос и заулыбались.

– Принес? – не дожидаясь ответа, я выдернул из рук Митьки бутылки, пузырек «Фейри» и, поставив их на капот «Хундая» рядом с девушкой, приказал: – А теперь свалили отсюда! Идите наблюдайте за обстановкой, обыщите машины, ну и все такое прочее. Что ценное найдете – к нам в джип.

– А что ценное? – спросил Митька, внимательно разглядывая распростертую девушку. – А может, я тебе помогу ее мыть? Вдвоем-то веселее будет!

– Я щас тебе дам – веселее! Пошел вон отсюда, сексуальный маньяк! Митяй, девчонка натерпелась, настрадалась, кули ты шутки шутишь? Займись делом, а? Уже не смешно…

– Ага… не смешно! – обиженно брякнул Митька. – Как в говне ковыряться, в кровище – это Митька! А как красивую девчонку помыть – это он сам, командир! Ну да, мы же черная кость, низшие чины! Нам сиську трогать не по чину!

– Пендаля давно не получал? – сварливо осведомился я, поливая водой из бутылки почти чистый кусок вафельного полотенца, которым покойный хозяин джипа некогда протирал стекла. – И в пешее эротическое путешествие давно не отсылали? Я могу устроить!

Митька еще что-то бурчал себе под нос, благоразумно отойдя на безопасное расстояние, а я его уже не слушал. На мокрое полотенце – немного «Фейри», оно хорошо отмывает и грязь, и масло, и кровь. Проверено! У отца в машине тоже лежала бутылочка этого моющего средства. И в бачок омывателя добавить, и руки помыть – очень удобно! Кстати, действует получше всяких там специальных моющих средств для смыва налипших на лобовое стекло насекомых. Ведь что такое эти насекомые – сплошной жир. А что смывает жир лучше всего? «Фейри», конечно!

Начал я с лица. Левая щека девушки была покрыта коркой засохшей крови, и я опасался, что под ней обнаружится порез или что-то подобное. Уж больно красивая девчонка, не хочется, чтобы лицо оказалось испорченным.

Нет, чистая щека – гладкая, ровная, ухоженная. Как и другая. Как и ровный, небольшой носик красивой формы. И лоб высокий, красивый…

И тут я едва не выругался – какого черта я вытираю, не сняв с девушки ошейник?!

Меня даже передернуло – ошейник! Это не какие-то там ролевые сексуальные игрища между сексуальными партнерами, любителями БДСМ, какие я видел в порнушках (да все мы смотрим порнушки, только не все в этом признаются! И я не признаюсь!). Это по-настоящему, это как в доисторические времена – девчонку какая-то мразь водила на поводке, как собаку! Дожили, понимаешь ли…

Расстегнул ошейник, отбросил в сторону с таким отвращением, будто выкинул змею. Нет, сколько будет сил, стану сопротивляться рабству. Всех рабовладельцев – к ногтю! Эти люди не заслуживают жизни!

Шея натертая, в ссадинах – аккуратно протер и перешел на грудь… О господи… я никогда не видел так близко девичью грудь! Такую прекрасную… такую упругую…

У меня даже в висках застучало, забурлила кровь. Я ведь всего-навсего пятнадцатилетний подросток, черт подери! У меня гормоны бурлят! А мне судьба подсовывает голую девчонку, которую я должен сейчас помыть, потому что не ходить же ей в крови? Да и тело надо осмотреть на предмет ранений – вдруг это ее кровь? Занесет заразу и помрет! А красивым девчонкам помирать нельзя, ну никак нельзя! Им жить надо! Детей рожать! Мир заселять красивыми людьми!

Бедра… и все остальное… я протирал не глядя и стараясь не думать о том, что делаю. Меня уже почти трясло от возбуждения, и, наверное, со стороны я выглядел совершеннейшим идиотом. И кстати, сам себя не понимал: а что такое происходит-то?! Ну мою я грязную девчонку, и что?! Не то время и не то место, чтобы возбуждаться от голого женского тела! Среди трупов и луж крови! А вот поди ж ты…

Может, и правда влюбился?! Нет! Нет! Только этого не хватало! Не хочу! Не надо мне никакой любви! Я еще… маленький!

Перевернул девушку на живот и тщательно протер ей спину и… все остальное. Сзади она была почти чистой, крови мало, только пыль прилипла к спине и ягодицам, когда девчонка упала на асфальт. Просто полил из бутылки и как следует потер ладонью, чувствуя под ней гладкое, упругое, скользкое от влаги тело. Тряпка была розовой от крови, так что не хотелось уже ее использовать.

Потом взял другой конец полотенца, сухой, и как следует вытер девчонку, отводя глаза и невольно вглядываясь и вглядываясь в ее модельные формы. Скорее прикрыть одеждой! От соблазна! От постыдного соблазна! Я же не зверь какой-то, не маньяк, чтобы воспользоваться беспомощностью девушки!

Штаны ей были немного длинны, пришлось их подвернуть. Рубашка тоже длинна, но она с короткими рукавами, так что не актуально. Кроссовки вроде как впору. Главное, чтобы не жали, а если будут чуть свободнее, не страшно.

Одетую девушку положил на плечо и, дотащив до джипа, аккуратно посадил на заднее сиденье. Что интересно, за все прошедшее с момента обморока время она так и не очнулась, и, честно сказать, я стал беспокоиться: а вдруг в кому впала?! А что? Откуда я знаю, какие травмы она получила! А вдруг ей врезали по голове и только сейчас, во время стресса, развивающееся разрушение мозга дошло до верхней точки процесса?! И что тогда делать?

Да что делать… ничего не делать! Тут так – или очнется, или нет. Я сделал все, что мог, и пусть другой сделает лучше меня – так, что ли, говорили римские сенаторы, уходя со своей должности? Ну вот как-то так…

Перед тем как уехать, приказал Мишке пройти и сделать по выстрелу в башки застреленных нами парней. Вроде как один из них шевелился, когда я занимался девчонкой. А другие могли затаиться. Ну и Мишку надо проверить, как он выполнит такой приказ. Одно дело – стрелять в «зомби», и другое – в безоружных людей. Хотя можно ли этих тварей назвать людьми? Сомневаюсь.

Мишка исполнил мое поручение легко и непринужденно. Обошел всех на дороге и каждому выстрелил в голову из пистолета. Потом добрался до «Приоры», валявшейся под откосом, и снова раздался выстрел.

– Наш человек! – довольно кивнул Митька, и я согласно ему моргнул.

Загнал ребят в машину, и через десять минут мы уже подъезжали к Юбилейному. Обоих посадил на заднее сиденье, чтобы девчонка оставалась между ними, в центре. Во-первых, чтобы «пасли» обстановку с обеих сторон на предмет появления врагов, во-вторых, чтобы девушка, очнувшись, не попыталась выпрыгнуть на ходу. Мало ли что… с нее станется. Очнется среди незнакомых парней, перепугается, выпрыгнет и покалечится. А кто лечить будет? Врачей-то нет!

Глава 8

15 июня. День. Настя Самойлова

Первое, что она услышала, голоса. Настя не поняла, что это за голоса. Она вообще почему-то не помнила, где находится и что с ней случилось. Будто кто-то взял и выключил память, как ненужную и мешающую жить.

Ее последнее воспоминание: ей стало настолько плохо, что она улеглась отдохнуть, позвонив бабушке. И вот теперь она сидит в незнакомой машине, а на улице незнакомые голоса парней. Так где же она?

Осмотрела себя. Это что за чертовщина?! Мужская рубашка с короткими рукавами, мужские штаны с подвернутыми штанинами, кроссовки – незнакомые кроссовки! У нее таких никогда не было! Она бы такие китайские кроссовки и под угрозой расстрела не надела бы – в школе засмеют! Только «Найк» или «Рибок».

Место незнакомое, но ощущение, что она его видела. Когда-то видела! Разрушенная стена, рама валяется на земле, обломки кирпича… вот-вот уцепит картинку… нет, не помнит!

Настя потянула ручку открывания двери машины и… почти выпала, так легко открылась дверь. Машина оказалась очень высокой. Огромные колеса с мощным внедорожным протектором, странная покраска, не гладкая, а шероховатая. Стальные бамперы и… лебедка. Да, впереди лебедка.

Обошла машину, подошла к пролому в стене, прислушалась – там говорили. Именно оттуда неслись голоса.

– Эй, кто тут? – пискнула Настя еле слышно. Голос у нее сел, в глотке совершеннейшая пустыня – пересохло. Вспомнила – на сиденье лежала бутылка с минеральной водой. И почему она сразу не попила?

Вернулась, достала бутылку (не без труда, высоко!), свинтила крышку, присосалась к горлышку. Попила, выдохнула, и тут взгляд упал на пол джипа. Что это?! Пачки патронов?! Рожки к автоматам?! Мачете?! Да не один! Кто эти люди?! Да как она тут оказалась?!

– Проснулась? – Голос сзади заставил вздрогнуть, и Настя резко обернулась. Перед ней стоял молодой парень – высокий, чуть не на голову выше ее, плечистый, мощный. В руках он держал серый ящик с надписью «Патроны» и с какими-то цифрами рядом с этой надписью. Увидел, как отреагировала Настя, отшатнувшаяся назад, поставил ящик на землю и двумя ладонями сделал такой жест, словно то ли защищался от нее, то ли успокаивал. Настя парня где-то видела, но так и не вспомнила где.

– Ты кто? – спросила она осторожно. – Я где нахожусь? Что вообще случилось?

– Вот тебе на! – Мальчишка лет пятнадцати-шестнадцати, небольшого роста, не выше Насти, тоже опустил ящик на землю и посмотрел на высокого парня. – Ни хрена себе! Она ж не помнит ничего! Совсем ничего не помнит! Эй, подруга, ты чего? Помнишь меня? Нет?

– А ты кто? Почему я тебя должна помнить? – Настя похлопала ресницами и посмотрела вниз, на мужские штаны, обтянувшие ее бедра. – А почему я в мужской одежде? Где моя одежда?

– М-да… – Еще один парнишка, одетый модно и даже щегольски, покрутил пальцем у виска. – Парни, похоже, у нее крыша поехала! Ничего не помнит!

– А зачем вам пистолеты? Вы где их взяли?! – с подозрением осведомилась Настя и попятилась назад. – Не подходите ко мне! Не трогайте меня!

Она повернулась к странным и опасным парням спиной и припустилась бежать что есть сил. Домой! В квартиру бабушки!

И метров через двадцать замерла, едва не наступив на раздувшегося мертвеца, лежавшего посреди мостовой возле белой легковушки. Смрадный запах разложения ударил ей в нос, мухи, слетевшие с трупа, зеленым жужжащим облаком зависли над девушкой, и эти мерзкие твари полезли в волосы, в глаза, в уши. Настя завизжала, отступила назад и… снова упала в обморок.

Чьи-то руки ее подхватили, но она уже никого не видела.

– Аккуратнее! Захлебнется ведь!

Настя пошевелилась, открыла глаза и облизнула губы. Вначале ничего не увидела, только белое пятно, мутный шар, из которого исходил голос, а потом зрение сфокусировалось, и она его увидела и… глубоко вздохнула, широко раскрыв глаза.

– Вы кто?

– Старая песня о главном! – Кто-то сбоку фыркнул, она посмотрела и узнала: тот самый, что матерился, когда полетели кирпичи!

– Я – Андрей! – Тот, кто наклонился над ней, отступил на шаг назад. – Это Митька. А это Мишка. Мы тебя спасли, ты бежала от каких-то парней… голая, в ошейнике. Не бойся нас, мы тебя не обидим. Кто ты и откуда взялась? Что они от тебя хотели?

И… Настя вспомнила все и побелела как полотно:

– Ленка! Там осталась Ленка! Если бандиты со мной не вернутся, то обещали посадить ее на кол!

Парни переглянулись, и тот, кто назвал себя Андреем, мрачно сказал:

– Давай-ка рассказывай все с самого начала, а потом мы подумаем, как помочь твоей Ленке. Не беспокойся – сделаем все, что возможно. Только ты это… вкратце расскажи, подробности потом. Нам нужно забрать оставшиеся патроны, ну и… всякое еще – бронежилеты, а если место останется – щиты. Как тебя звать?

– Я Настя. Настя Самойлова! – Настя осмотрела хмурые лица парней и вдруг с тоской и досадой поняла: надо было ТОГДА подойти! Тогда, когда они тут были, НАДО было подойти! И возможно, все было бы совсем, совсем по-другому… иэхх!

Говорила она и правда недолго – минут пятнадцать, не больше. И по мере того как рассказывала, лица парней делались все бледнее и жестче. Наконец, Настя замолчала, и наступила тишина.

– Ты же нас видела, говоришь, а чего не подошла?! – Андрей укоризненно помотал головой. – Неужели мы такие страшные? Я что, похож на кавказца? Или на вампира?

– Когда я вас увидела, вот он, – Настя указала на Митьку, – вопил и матерился. И я подумала, что вы какая-то шпана. Банда. И ушла.

– Ну чего вы на меня пялитесь?! – возмущенно-расстроенно вскричал Митька. – А вам бы по башке кирпичом прилетело, как бы вы матерились?!

– Никак, – коротко отрезал Андрей. – Митяй, завязывай со своей привычкой! Что, хочешь выглядеть, как Глад? Вел бы себя прилично, и девчонки бы не пострадали! А теперь вот что делать?

– Мне в аптеку надо, срочно! – вспомнила Настя. – Очень срочно!

– Зачем? На тебе порезов нет, я осмотрел тело! – глядя в пространство, бросил Андрей и тут же смутился. – Это… прости, мне пришлось. Ты в крови была, нужно было тебя отмыть, а потом нарядить. Парни не смотрели, только я. И то я старался не смотреть!

Настя удивленно глядела на этого сильного, жилистого парня, и ей казалось чем-то нереальным его смущение. Ведь он смущался оттого, что вроде как нанес ей моральную травму тем, что видел ее раздетой. И это при том, что он только недавно застрелил нескольких человек, просто разорвал их на части очередью из автомата!

А она за последние два дня уже и забыла, что такое стесняться. Когда ты ходишь совершенно голой, с ошейником на шее и каждая сволочь может тебя ущипнуть… понятие «стыд» становится чем-то таким… отвлеченным, не от мира сего. Из прошлой, нереальной жизни.

И тогда она коротко и доходчиво объяснила, зачем ей нужна аптека и так срочно. И Настя поставила бы миллион долларов против ста рублей на то, что «мартышка», тот, что умел страшно орать и ругаться, не порозовел от смущения!

– Ну если так… сходи за угол, там есть аптека. – Андрей тоже слегка смутился, но быстро взял себя в руки. – Сейчас мы ящики загрузим и к тебе присоединимся. И вот что – возьми мачете. Или нет… вот!

Он достал из кобуры и протянул Насте большой черный пистолет. Или не очень большой… В руке Андрея он смотрелся совсем не большим, но, когда Настя взялась за рукоять, оказалось, что оружие очень даже увесистое.

– Умеешь с ним обращаться? – Андрей увидел, как неловко держит пистолет Настя, подошел ближе и предложил: – Давай я тебе покажу! Вот так передергиваешь затвор. Запомни, в пистолете восемь патронов! Можно сделать, чтобы было девять, – передернуть вот так, а потом доложить один патрон в магазин. Вот это называется магазин. – Он выщелкнул из рукоятки длинную штуку, в которой виднелись желтые цилиндрики – видимо, патроны. – Вот так он вставляется. Чтобы стрелять, нужно снять пистолет с предохранителя, вот тут! Потом направить в цель и нажать спусковой крючок. Только сейчас с предохранителя не снимай, не дай бог, случайно выстрелишь и отстрелишь Митьке то, чем он думает. Он этого не переживет!

– Голову, что ли? – ухмыльнулся Митька. – Ею я думаю, не ври! Насть, не слушай этого негодяя! Он вечно меня подначивает! Я так-то умный и вообще молодец!

Настя кивнула, как бы подтверждая сказанное Митькой, и принялась изучать пистолет, уйдя в это дело со всей возможной настойчивостью, и отвлеклась только тогда, когда Андрей протянул ей кобуру:

– Возьми. Пусть пистолет у тебя будет. У меня и автомат есть, и пулемет, и других пистолетов полно, а этот пусть будет при тебе. И вот еще что, Насть… тут такая штука – бояться нужно не только бандитов, шпану. Тут у нас мутанты появились. Ты их сразу узнаешь – они двигаются очень быстро, еле уследишь, у них белесые глаза почти без зрачка, а еще… – он замялся, будто хотел сказать что-то постыдное, – они едят трупы. Да, да! Как увидишь, что тварь, похожая на человека, ест трупы, беги от нее! Пистолетом ты ее вряд ли возьмешь. Ей в голову стрелять нужно, а в голову попасть… сама понимаешь.

Андрей замолчал, посмотрел на Настю и после недолгой паузы предложил:

– А может, подождешь немного? Загрузимся и вместе аптеку раздербаним? Мы так и так собирались это сделать, лекарства-то нужны, случись что, где будем лечиться? Ну и вот…

– Долго ждать? – Насте совсем не улыбалось одной бродить там, где только недавно за ней гнались, а потом насиловали. Мало ли кто еще появится в этом мертвом городе? С Настиной способностью к стрельбе ее, скорее всего, быстренько пришибут, да еще и пистолет отнимут.

– Я думаю, за час управимся! – облегченно вздохнул Андрей. – Посиди, а мы займемся переноской ящиков.

– Я помогать буду! – кивнула Настя. – Буду в кузове ворочать. Я сильная! Так что не бойтесь, не надорвусь!

Настя сама не знала, почему так сказала. С чего это совершенно незнакомые парни должны бояться того, что она надорвется? Вообще-то она им должна быть совершенно безразлична! Так, случайная знакомая. Но Настя каким-то образом почувствовала, что не безразлична ни Андрею, ни остальным парням. И вообще, ощущение было таким, будто она их знает уже много, много лет. Просто давно не виделись и вот теперь снова встретились.

Утверждение Насти о том, что она достаточно сильная для того, чтобы ворочать ящики, оказалось баальшущим заблуждением! Ящики весили килограммов по тридцать каждый, так что ей тут ничего не светило. Митя и Миша носили их по двое, Андрей, лосяра такой, таскал в одиночку.

Загрузились быстрее, чем планировали, и вроде как патроны забрали все, до последнего ящика. А вот на щиты места не осталось.

Еще накидали бронежилетов – пусть будут. Забили машину так, что места осталось, едва-едва чтобы усесться Мише и Насте, и то тесно прижавшись друг к другу. Мишка косился на нее и явно чувствовал себя не в своей тарелке. А Насте было все равно.

Закончив грузиться, снова закрыли оружейку на ключ и медленно, осторожно подъехали к аптеке. Их тут было две, буквально в десяти шагах друг от друга. У одной – маленькая дверь с ударопрочным стеклом, черта с два вскроешь просто так. Вторая – большая аптека с белыми пластиковыми окнами, круглосуточная. Вот ею сразу и занялись.

Чтобы вскрыть дверь и войти внутрь, понадобилось пятнадцать минут. Просто прорубили дыру в пластиковом окне. Еще полчаса ушло на поиски нужного лекарства. Настя уже совсем было отчаялась его найти, как в дальнем шкафу за другими лекарствами обнаружила искомое «снадобье».

Забрала все, что было: Ленке ведь тоже нужно его выпить. И вообще… это лекарство, похоже, будет пользоваться большой популярностью… в свете происходящих событий.

Пока Настя принимала лекарство, запивая его минералкой, решали, что делать. Ехать на базу разгружаться или сразу рвануть вперед, на Гору. Доехать и разгрузиться можно минимум за полтора часа. А если за это время Ленку убьют? Но, с другой стороны, как ехать на машине, под крышу загруженной ящиками с патронами? Даже резко тормозить опасно! Ящиком пришибет!

И тогда поехали в Усть-Курдюм. Андрей принял решение: «Мы посовещались, и я решил». Настя слегка злилась, но аргументы Андрея были безупречными, а кроме того, – кто она такая, чтобы требовать от этих парней срочно бежать отвоевывать свою подругу? Они и так сделали для Насти больше, чем кто-либо мог для нее сделать. И если откажутся рисковать, Настя их поймет. Только попросит, чтобы ей дали автомат и патроны и научили, как пользоваться оружием. Тогда она пойдет и всех в этой общаге убьет! Всех, кроме пленных девчонок, – никого больше не пожалеет! Все там мрази!

Дом, в котором обитали парни, Настю приятно удивил – красивый, удобный, большой! И первое, что она сделала, – пошла мыться. Отмывалась, натирая тело мочалкой так, будто норовила снять с себя кожу, ту кожу, до которой дотрагивались насильники. Когда опомнилась, кожа горела, натертая докрасна, и на ней в самом деле едва не появились царапины и ссадины. Психоз, точно! Чуть кожу с себя не сняла!

Одежду ей выделил Мишка, из своих запасов. Вначале хотели пойти и растрясти баулы покойной подружки покойного дяди Севы, «то ли Ани, то ли Анжелы», но пока от этой идеи отказались – идти надо было через кучи объедков человеческих тел, через кучи дерьма и тучи слетевшихся мух. Нет уж, потом! Когда-нибудь!

То, что надо будет вычищать гостевой дом, все прекрасно понимали. Но пусть это будет потом, не сейчас – опять же решил Андрей.

Он вообще все здесь решал, как единоначальный командир. Или как диктатор. И скорее всего, это было правильно. В нынешних условиях только допусти разброд и шатание, тут же все разбегутся или переругаются. А потом и перестреляют друг друга.

Тут же, во дворе, Андрей дал Насте пострелять – из пистолета и автомата. Пистолет после первого же выстрела едва не выскочил у нее из руки, Настя не ожидала такой сильной отдачи. Андрей показал ей, как держать пистолет обеими руками, и тогда у нее дело пошло. Не сказать, чтобы она сразу стала таким уж снайпером, но с семи- десяти метров в человека попасть, скорее всего, сможет.

Автомат ее неприятно удивил – отдача была неожиданно большой, хотя, впрочем, она ожидала худшего, поскольку читала, как чеченских боевиков отличали по синяку на плече – прикладом отбило. Но Андрей сказал, что такая сильная отдача у автоматов с калибром 7.62 мм, вот те да – лягаются, как лошади. А тут – 5.45, можно сказать, недокалибр. Если прижать к плечу как следует, и не почувствуешь. А если в упор стрелять, с бедра, не упирая приклад в плечо, так вообще никакой отдачи, главное – из рук «ствол» не упустить. Только от бедра точности никакой, одно ковбойство. Но если в упор, метров с трех-пяти, то тут и совсем идиот не промажет.

Настя идиоткой не была, она сразу заподозрила, что стрелять по банкам – это одно, а по людям – совсем другое. Но ничего такого не сказала. Будет делать все, что сумеет, куда деваться-то?

Нарезали бутербродов, взяли минералки, целый ящик, быстро погрузились в машину. Скоро машина неслась по Усть-Курдюмской трассе, ловко огибая брошенные автомобили и разбросанные по дороге трупы. Настя даже удивилась: как хорошо водит машину Андрей, как будто делал это всю свою жизнь! А может, так и было – что она о нем знает? Вообще ничего. Совсем ничего. Кроме того, что сейчас он отправился вместе с ней выручать совершенно незнакомую девчонку, до которой ему по большому счету и дела-то нет. И потому Настя испытывала к нему острое чувство благодарности, такое острое, какое в своей жизни не испытывала никогда. Даже к маме.

15 июня. День. Андрей Комаров

Смешная в мужской одежде. И красивая. Приятно на нее смотреть!

– Проснулась?

Девушка вздрогнула, обернулась, посмотрела на меня совершенно ошалелыми глазами, будто видит первый раз в жизни. На лице просто-таки написано: «страх и непонимание»!

Поставил ящик на землю и, сам не знаю почему, поднял руки ладонями вперед, вроде как хотел успокоить. Хотел сказать что-то доброе, успокаивающе, но не успел. Девчонка отшатнулась и срывающимся, хриплым голосом сказала:

– Ты кто? Я где нахожусь? Что вообще случилось?

Хотел ответить, но тут вмешался Митька, за ним – Мишка. Они что-то говорили, я даже не прислушивался, что именно, а потом девчонка вдруг истерично закричала, запрещая к ней подходить, и… побежала! Побежала от нас, не разбирая дороги, как пыльным мешком ударенная!

Митька бросился ее догонять, но… долго бежать не пришлось. Двадцать метров, не больше. Увидев на асфальте разлагающегося покойника, девушка вскрикнула и упала в обморок. И тогда я взял из салона джипа бутылку с водой и медленно побрел к девчонке, не переставая внимательно оглядываться по сторонам.

Вообще-то у меня уже выработалась привычка следить за тем, что происходит вокруг. Волей-неволей эта самая привычка появится, если ты видел вооруженных бандитов, а к ним вдобавок еще и белоглазых мутантов. Когда ты на войне, так нужно и жить по правилам войны.

Подойдя к девушке, лежавшей на боку в позе зародыша, я стал осторожно лить воду ей на голову.

– Аккуратнее! Захлебнется ведь!

Митька предостерегает. Я даже усмехнулся – вот же заботливый какой! И ведь похоже, что искренне переживает!

– Не учи ученого… – тихо пробормотал я под нос, глядя, как девушка открывает глаза.

– Вы кто? – спросила девчонка.

Митька заржал:

– Старая песня о главном!

Я показал ему кулак, и он тут же заткнулся. Не хватало снова ее напугать! В принципе девчонку понять можно: очнулась, а вокруг непонятно кто! Вооруженные, странные. Особенно Митька, с его вечными хохмами и лошадиным ржанием!

А потом она рассказала. И чем дольше я слушал, тем сильнее у меня костенели кулаки, тем сильнее в пульсирующем кровью мозге билась холодная ярость, требуя выхода. До какого скотства могут дойти люди, если их не ограничивать хотя бы малейшим законом!

Нет, ну я подозревал, что скоро начнется нечто подобное, и папа сразу мне сказал, что такое возможно, но чтобы вот так сразу… И ведь времени прошло всего ничего! Чуть больше недели! И вместо мира – скотный двор.

И уверен, такое везде, во всем мире! И как этому противостоять, я не знал. Вернее, знал, что делать, и не знал, хватит ли у меня на то сил.

Почему у меня? Почему это должен делать я? А кто?! Кто, если не я?! Я же человек! Я мужчина! А мужчина должен служить и защищать! Так говорил мой папа. Так говорю я.

Мы загрузились барахлом и поехали сначала на базу, поскольку мотаться на машине, загруженной ящиками с патронами, – это неразумно. Надеюсь, мы успеем посетить проклятую «Бакланку», прежде чем вернется основной контингент ее обитателей.

Судя по рассказам Насти, в этой национальной банде должно было остаться еще не менее двадцати бойцов. Плюс «обслуживающий персонал» в виде их сестер и просто девушек кавказской национальности. Скорее всего, «на мародерку» они поедут большой толпой: нужно ведь будет грузить барахло. Но вряд ли возьмут с собой больше десяти человек. Зачем больше? Только место занимать. А ведь кого-то надо оставить и на охране. Вдруг кто-то припрется мстить? Они многим, очень многим насолили!

Кстати, не понимаю такого зверства. Людей осталось мало, Земля свободна, так зачем убивать друг друга?! Зачем творить такое?! Это что, мечта всей жизни – иметь рабов и делать с ними что хочешь? Похоже, что так и есть… мечта!

И вообще непонятно, откуда повылезло столько дерьма. Ну вот мы, я, Митька, Мишка, та же Настя – мы хорошие люди! Мы не хотим никого насиловать, убивать! Если нам приходится убивать, так это только потому, что мы вынуждены защищаться! Но ТЕ – зачем это делают?! Еды – сколько угодно! Жилья – сколько угодно! Все что хочешь, от машин до самолетов, все твое! ЗАЧЕМ?!

Стремление к власти? Все есть, но хочется еще и власти? Ну ладно, одному, может, хочется власти. Остальные, его банда – зачем ему подчиняются?! Кто их заставляет исполнять мерзкие, подлые приказы?! Вероятно, чтобы это понять, надо быть одним из них. А я не один из них и никогда таким не буду.

Мы заехали на Гору мимо женского следственного изолятора и у двухэтажного дома, построенного еще пленными немцами после войны, свернули направо к налоговой инспекции Волжского района. Удобное место: и с дороги не видно, и подойти можно, куда надо, легко и свободно. Все близко. А надо нам… я знаю, куда нам надо.

Плохо, что не успели зарядить рации, которые взяли в РОВД. Хотя и рации эти на самом деле слабенькие, мне так кажется! Нам бы японские, маленькие… а не эти безобразия. Пришлось дожидаться, когда Митька и Мишка займут позиции, а потом смотреть, как они машут из форточки, показывая, что находятся на месте. Похоже, что Митьке пришлось стрелять в дверной замок, чтобы открыть дверь, – я слышал звук выстрелов. Надеюсь, в общаге никто не всполошился.

Тихо. На улице никого не видно, все сидят внутри. Что в принципе и понятно – жарко! Июнь, в конце-то концов! Честно сказать, с меня пот льет ручьем, и хорошо, что я догадался взять с собой бутылку минералки – пусть теплая, но все-таки вода. На мне разгрузка поверх камуфляжа, в общем, я сейчас в настоящей сауне.

Настя тоже не шибко вольготно себя чувствует – и на ней разгрузка. Запасные магазины надо как-то тащить? Ну и вот. Ей тоже дал укорот, ну и пистолет на поясе. Сказал, чтобы без команды не стреляла, иначе может запросто пальнуть мне в спину – просто от неожиданности. Так что автомат на груди, ремень через голову на плече. Пистолет в руке. А я основная ударная сила, Настя больше за носильщика и за проводника. Ну и охрана спины. Мало ли…

Выждав, убедившись, что все в порядке, ребята на местах, я безо всяких особых ухищрений перешел дорогу и вошел в общежитие.

– Сюда, налево! – предупредила Настя, я кивнул и двинулся по лестнице наверх.

Было тихо, пахло съестным – где-то готовили обед. Слышались голоса, шаги, кто-то гортанно смеялся – взахлеб, будто услышал что-то необычайно смешное. Я не чувствовал страха, только возбуждение и желание поскорее сделать свою работу. Именно работу – неприятную, мерзкую, грязную, она сродни работе ассенизатора. Кто-то ведь должен и дерьмо убирать? Иначе мир просто затопит это самое дерьмо!

Первым был мальчишка лет двенадцати-тринадцати. Он выскочил из коридора на лестничную площадку, увидел нас и громко завопил на неизвестном мне гортанном языке. Что именно он кричал, понять было нельзя, но смысл понятен – «в доме чужие».

Укорот в моих руках дернулся, будто сам собой. Я поставил рычажок на одиночные, очередями стрелять нет смысла. На таком расстоянии не промажешь. И я не промазал. Пуля попала мальчишке в грудь, его отбросило на стену, и он сполз по ней, дергаясь, пытаясь вдохнуть воздух. Запомнилось – на поясе у парня висел здоровенный нож в ножнах. Наверное, охотничий; небось, мародерствовал по квартирам, вот и подобрал.

Выстрел в замкнутом пространстве просто оглушал, а звук разнесся по всему зданию не хуже, чем если бы здесь кто-то ударил в набат. Заорали, забегали, заболботали, загомонили – по-своему и по-русски. Похоже, что народу здесь больше, чем я предполагал, однако никто под выстрелы не полез – соображают! Оружие-то у них – мачете и биты, а с мачете и битами идти против огнестрела – полный идиотизм!

На пару секунд остановился и задумался: что делать? С одной стороны, это хорошо, что попрятались, не хочу я убивать тех, кто на нас не нападает. А с другой стороны, если оставишь этот анклав в целости и сохранности, они ведь займутся тем же! Будут беспредельничать, будут хватать людей, обращать в рабов, запирать, насиловать, убивать!

Все мои размышления закончились, когда я услышал два выстрела позади себя. Оглянулся, готовый стрелять, и… опустил ствол. На полу лежала закутанная в платок девушка на вид лет шестнадцати-семнадцати. Настя обе пули всадила ей в середину груди. Похоже, та вышла из комнаты справа от меня и как раз нарвалась на мою напарницу.

– Эта сука обещала воткнуть мне в зад палку, – мертвенным голосом сообщила бледная Настя. – Не жалей их! Они тут все мрази! Здесь нет ни одного нормального человека!

И я ей поверил. А что еще оставалось? Задумываться о том, что, может быть, из того пацаненка с бейсбольной битой в руке получится нормальный человек, а вон из того, с мачете, вполне добропорядочный семьянин? Буду валить всех, а господь уже разберется, кто тут нормальный, а кто ненормальный! Если ты живешь и радуешься жизни в аду, если служишь дьяволу, значит, ты бес, а бесов надо изгонять!

Я шел по коридору, методично открывал двери и, если видел в комнате человека, стрелял. Стрелял, стараясь не смотреть в глаза «цели», стрелял, не слушая криков, воплей, стонов. Стрелял, как машина убийства, как Терминатор, как существо, полностью лишенное человеческих чувств.

Коридор наполнился запахом сгоревшего нитропороха, таким сладким, таким мне привычным с самого детства, когда мы с отцом ездили в тир стрелять. Мне всегда нравился и запах сгоревшего пороха, и запах ружейной смазки. Я мог просто сидеть и минутами, часами нюхать свежую гильзу, вдыхая этот приятный мне запах.

Но теперь этот запах смешивался с запахом крови, с болью и страданием. Я старался бить наповал, наверняка, но не всегда попадал с первого раза. Трудно попасть, если цель двигается, старается укрыться, мечется под прицелом автомата. И тем более если норовит наброситься на тебя с ножом, мачете или бейсбольной битой.

Да, были и такие, и на удивление много – практически каждый второй. И не только парни, но и девушки, закутанные в платки, визжащие, норовящие вцепиться в глотку, чтобы дать возможность тем, кто находился рядом с ними, ударить тебя ножом.

Но автомат на то и автомат, чтобы стрелять быстро, а нажать на спусковой крючок – дело доли секунды. Пуля калибра 5.45 имеет довольно-таки слабое останавливающее действие, но если выстрелить в лоб, остановит как надо. Да и выстрел в сердце гарантированно остановит секунды за две, максимум за три. Даже берсерки вряд ли могли бы бегать с простреленным сердцем. Ну а попасть на такой короткой дистанции – это вообще не задача. Так… ковбойские игры. От бедра!

Я бил ногой в дверь, а потом отступал в сторону, ожидая какой-нибудь пакости. Поначалу чуть не попался – из-за двери вылетел топор и ударился о стену. В другой раз это был нож. Ну а на третьем этаже в меня едва не ударил выстрел из охотничьего ружья, и мне пришлось закатить в комнату одну из светошумовых гранат. Ударило с такой силой, что можно было подумать – это настоящие осколочные гранаты. Страшно и представить, какой удар по мозгам получил тот, кто был в комнате. Следом за гранатой зашел я и застрелил двух парней примерно моего возраста, возле которых лежали мачете и старая курковая двустволка шестнадцатого калибра.

Ружье я забирать не стал – взял за ствол и разбил приклад о стену. Потом за три секунды разобрал и выбросил в окно ствол, цевье, остатки приклада. Не к чему оружию тут валяться. Не хватало еще получить заряд дроби в спину.

Кстати сказать, бронежилет после недолгого размышления перед походом я надевать все-таки не стал. Конечно, он предохраняет от ножа, мачете и все такое. Наверное (но не уверен!), выдержит и прямой выстрел из охотничьего ружья. Пистолет, а уж тем более автомат 5.45 прошьет его насквозь или в крайнем случае сломает ребро. Про 7.62 и говорить нечего – этот вообще пробьет навылет. Но Настя мне рассказала, что боевого оружия у этой шайки пока нет, а бронежилет сильно стесняет движения. В общем, надевать его не стал в расчете на быстроту своей реакции. В конце концов, боксер я или нет? КМС!

На каждом этаже нашлось человек по семь-десять. А всего – четыре этажа. Комната с рабынями – на четвертом этаже, Настя ее сразу показала. Но заходить в нее пока не стали – вначале зачистили весь этаж. Он был почти пуст, только в самой дальней квартире-комнате двое охранников, которых Настя застрелила сама. Пояснять не стала, почему так хочет их застрелить. Да еще и сначала стреляла в пах. Я спрашивать не стал. Хочет сделать так – пусть делает. Значит, заслужили.

Кстати, Настя была на удивление хладнокровна и деловита во время «зачистки». Просто ненормально хладнокровна и деловита. Никаких эмоций, никаких лишних телодвижений – ощущение, что она этим делом занималась все свою сознательную жизнь. Когда на третьем этаже из тихо открывшейся двери за моей спиной вынырнул парень с мачете и желанием отрубить мне башку, Настя, стоявшая у стены и контролировавшая весь коридор, не засуетилась, не стала кричать и делать что-то такое, что могло привлечь мое внимание. Она просто подняла пистолет и вышибла парню мозги – так же просто и легко, как если бы за обеденным столом подняла вилку или ложку. Только красным по стене расплескалось.

М-да… совсем не типично для девушки. Да и вообще ни для кого – нашего-то возраста. Да, все мы уже не те, что были… и я не исключение. Совсем даже не исключение!

Зачистка здания заняла около часа. И я заметил, что Настя кого-то ищет среди убитых девиц, заглядывая им в лицо. Спрашивать не стал – захочет, сама расскажет. А не захочет… зачем ворошить неприятные для нее воспоминания?

Теперь можно выводить рабынь. Если они еще там, конечно… Я дернул на себя дверь – эта комната, дверь которой была окована жестью, раньше, наверное, служила чем-то вроде склада. На железной двери – могучие засовы. Зачем такие нужны, если ты не собираешься хранить за дверью нечто особо ценное, а всего лишь матрасы и пододеяльники? Теперь, как выяснилось, за дверью находился зиндан для рабынь.

– Пойдешь первая? – предложил я, вдруг вспомнив, какой я впервые увидел Настю. Голой. С ошейником на шее. Остальные девчонки сейчас в том же виде. Так стоит ли их смущать? И вдруг подумалось: а какого черта дверь была открыта?! Засов не был задвинут и дверь просто открылась!

– Стой! Не ходи! – крикнул я, но было уже поздно. Настя шагнула за порог.

Я бросился за ней, рывком отодвинул ее в сторону и замер, не зная, что сейчас делать.

– Стой! Не подходи! Не подходи, я ее зарежу!

Картина, которая предстала перед моими глазами, впечатляла: маленькая, абсолютно голая девчонка с невероятно красивым личиком кукольной принцессы и огромной золотистой косой. За ней – крепкая, плотная девица в спортивном костюме. Толстуха держит «принцессу» за косу левой рукой, заваливая на себя так, что соски «принцессы» торчат почти в потолок, а в правой у толстой телки здоровенный кухонный нож. Обычный нож, каким режут капусту, кромсают кабачки и нарезают хлеб.

Деревянная рукоять, ржавчинка у самой рукояти, следы заточки на лезвии, которое она вдавила в шею девчонки так, что в этом месте выступили капельки крови. И так все четко, так ясно, будто перед этими двумя стоит огромная линза, в которую я могу рассмотреть все мельчайшие подробности: и пот на лбу толстухи, и ее ошалелые, безумные глаза, и широко раскрытые, невероятно синие глаза «принцессы», полные не страха, нет – ненависти и ожидания. Ее голова загнута назад и повернута налево, полные губы сжаты в злой гримасе. Мой взгляд скользнул по телу «принцессы». Нет, не для того, чтобы рассмотреть… хм… интимные подробности. Мне нужно было понять, как действовать.

– Положите оружие на пол и отойдите! Клянусь, в натуре, я перережу ей глотку!

– Настя, что это за тварь? – негромко спросил я, глянув в бесстрастное, холодное лицо своей напарницы.

– Машка. Мразь. Обещала нам кол в зад всадить. Сдается, что она так Вальку убила, эта мразь.

– Да! Да! Убила! И эту тварь щас убью! – завопила Машка, ухитрившись услышать наш разговор. – Если не отойдете, убью! Оружие на пол!

– Убейте ее! Убейте эту мразь! – вдруг заговорила Лена. Я так и понял – это была она, Настина подруга. – Не бойтесь! Лучше я сдохну, чем эта тварь будет жить! Убейте ее!

– Послушай… как там тебя… Маша? Послушай, Маша… ты умрешь, – начал я.

Толстуха тут же дернулась, визжа свою «старую песню о главном»:

– Убью! Я ее убью! Положите оружие!

– Маша, слушай меня и не перебивай… – сказал я жестко и серьезно. – Это только в кино тупые полицейские всегда кладут оружие на пол, если их друзей взяли в заложники. В жизни такого не бывает. В жизни будет так: я эту девушку не знаю. Она мне чужая. Потому убьешь ты ее или нет, мне безразлично. Как только ты ее убьешь, тут же получишь пулю в живот. Именно в живот, чтобы умирала подольше. Я сегодня убил уже человек тридцать, не меньше. И мне плевать, что с тобой будет. Понимаешь? Ты думаешь дождаться своих? Не дождешься. Сейчас я выстрелю и, возможно, убью эту девушку. Но одновременно попаду и в тебя. Тебе это надо?

Я говорил и смотрел в тупые, с расширенными зрачками глаза девки – она была безумна. Безумна до такой степени, что никакие доводы, никакие уговоры на нее не подействуют. Даже если бы я сказал, что отпущу ее, что ничего ей не будет, когда она отпустит Лену, все равно бы ничего не получилось. Ко всему прочему, девка обкурилась до потери разума, и сейчас с ней говорить совершенно бесполезно.

Да я и не собирался с ней говорить. Я ее заговаривал, медленно, по сантиметру сдвигаясь вправо. И заметил, что Настя (не девушка, а сокровище!) так же медленно, как улитка, сдвигается влево. Мы расходились в стороны, открывая цель все больше и больше. Главное, чтобы и вправду не резанула. Вон уже капли крови и по груди побежали…

Продолжая нести какую-то чушь, я поднял автомат, прицелился и спросил:

– Как ее видишь?

– Хорошо вижу! – откликнулась Настя. – Отлично вижу! Сейчас я ей плечо разнесу!

Как и следовало ожидать, толстуха тут же дернулась в мою сторону, уберегая плечо от неминуемой кары, и… получила пулю в висок. Пуля прошла наискосок, вспаривая черепную коробку, и снесла ей всю левую половину черепа. Больше всего я боялся, что при падении она все-таки успеет перехватить горло своему «щиту», но… у нее не получилось. Пуля оглушила, вырубила, убила мозг, и рука с ножом тут же ослабла и опустилась. Толстуха рухнула на спину, со всего размаха ударившись головой об пол, и забрызгала кровью и свою пленницу, и стену, и даже меня. Раны на голове всегда сильно кровят. Это я знаю с самого детства, я когда-то напоролся макушкой на гвоздь в притолоке дедова сарая. Кровь тогда брызгала чуть не фонтаном. Смешно, но тогда я подумал, что скоро умру, – так страшно полилась у меня кровь.

Как ни странно, она была еще жива, когда Настя подошла к ней и встала, всматриваясь в ее лицо. Настя подняла пистолет, направила его в лицо толстухи и трижды выстрелила, разнося череп в клочья. В углу комнаты кто-то тихо заскулил, будто ушибленная собачка.

По телу практически обезглавленной толстухи пробегали последние судороги уходящей жизни, а над ухом уже прогудела здоровенная зеленая муха, которая едва не истекала белыми, жирными мушиными яйцами, из которых выведутся шустрые опарыши, хорошая насадка при ловле рыбы. Как давно я не был на рыбалке! Как давно! А ведь Волга теперь под боком… глупая мысль, ага.

А потом Настя подошла к застывшей на месте, побелевшей Ленке, обняла ее, и секунды три девушки стояли сцепившись, как сиамские близнецы.

– Девчонки, на выход! – приказал я и, выщелкнув из укорота магазин, посмотрел, сколько в нем осталось патронов. Патронов осталось мало, так что я сменил магазин, а почти пустой сунул в карман разгрузки. Потом набью, как время будет.

Дальше время пошло вскачь – всех девчонок, что были в комнате, вывели наружу, в коридор, где я и рассмотрел во всех подробностях последствия того, что с ними творили. А творили все, что хотели, и такое, о чем я даже не смел догадываться, уж очень это все было мерзко. Я увидел и следы ожогов от сигаретных окурков, и порезы, и следы порки, и… много чего еще увидел. Как Настя и рассказывала, трое девчонок лет одиннадцати-двенадцати были практически неадекватны – в глазах пустота, лица каменные и спокойные, как… как у покойниц. Их в теле не было. Души куда-то ушли, улетели, оставив пустую оболочку страдать, сколько у нее на то хватит сил и здоровья.

Теперь я уже не жалел, что буквально каленым железом выжег всю эту нечисть. Нельзя оставлять такие анклавы в целости и сохранности! И не потому, что они иной веры и национальности – чихал я на все эти «допотопные» проблемы! Плевать мне на любые веры и на любые нации! Тут главное – как они себя повели! Как начали организовывать будущую цивилизацию. И вот эта их подлая, грязная цивилизация будущего мне не нравится. Она мне не нужна! И никому не нужна!

– Пошли! – приказал я, встав во главе «колонны». Настя с Леной – позади. Настя с пистолетом в руках, с автоматом на груди – воинственная амазонка. Лена шла как была – не потребовала одеть ее, никаких требований не было вообще. Шла как по пляжу или как по улице – равнодушно, вроде и не замечая того, что полностью обнажена. То ли это шоковое состояние после стресса, когда моя пуля просвистела в сантиметре от ее виска, то ли равнодушие к таким глупостям, как нагота и все такое прочее, возникло после изнасилования толпой похотливых, разнузданных парней.

А может, она все-таки сохранила разум и понимает, что времени нет одеваться: вернутся хозяева общежития, и начнется самая настоящая бойня. Кто сейчас прочитает ее мысли? В любом случае Лена спокойно идет, не требует лишнего, и это очень даже хорошо. Как только приедем домой, мы ее оденем и обуем. А пока пусть потерпит.

Босые ноги шлепали по лестнице, пахло жареным луком, кровью, а еще нечистотами из неисправного туалета. Вдруг подумал о том, что запах падали я уже почти не улавливаю. Наверное, мозг «отключил» восприятие запаха, ставшего привычным. И в наступившей тишине нового мира сделал более острым мой слух. И я услышал гул двигателя.

Да, это был рокот грузовика, дизельного грузовика, насколько я это понимаю. И ехал он сюда! Звук делался все более громким, и это было очень нехорошо!

– Сесть! Всем – сесть! – приказал я и оглянулся на Настю. – Настя, ко мне!

Настя тут же рванулась вперед, по дороге усаживая безвольных девчонок на ступени лестницы и остановилась рядом со мной, тяжело дыша, взволнованная и серьезная:

– Вернулись?!

– Похоже, да! – кивнул я на здоровенный красный грузовик, разворачивавшийся возле магазина канцтоваров.

– Что будем делать?

– Встречать будем… что же еще, – медленно проговорил я, глядя на людей, выскакивающих из кабины и кузова. – Постой! Ну-ка глянь! Мне кажется, это не они. Ни одного кавказца! Ах ты черт! Точно не они! Это Глад!

– Что за Глад? – Настя удивленно пожала плечами. – Никогда не слышала.

– И не надо слышать. И хорошо, что не слышала! Подонок есть такой… мразь. Ничуть не лучше здешних тварей. Я однажды ему зуб выбил.

– За что? – Настя хмыкнула, внимательно посмотрела в окно. – Кто из них Глад?

– А вон тот… низенький такой, похожий на обезьяну. Широкоплечий. Вот это он. А это его кодла. Ну… шайка. Или как ее назвать… банда, в общем! АУЕ – слышала про такое? Вот это они. Мрази – не лучше твоих кавказцев. И кстати, ненавидят кавказцев до офигения! Похоже, решили с ними разобраться – видишь, стволы у них? Только бы парни не начали раньше времени стрелять… только бы выждали! Вот что, Настя, автомат в руки, пистолет отдай Лене. Она вообще в силах что-то понять?

– Я в силах что-то понять. Я умею стрелять! – Голос у меня за спиной чуть не заставил вздрогнуть, и я выругался. Подкрадываетесь вы все!

– Как так случилось, что ты умеешь стрелять?!

– Видела, как это делают. В фильмах, – так же спокойно пояснила Лена. – Покажи, как и что делать, – я все сделаю. У меня абсолютная память.

Настя как-то странно на нее посмотрела, почему – я так и не понял. Да и времени не было на эту чепуху – кто и как на кого-то там посмотрел! За окном толпа вооруженных бандитов, и нам нужно их встретить. Так какие сейчас разговоры?

– Вот тут – предохранитель. Вот так его снимаешь. Теперь можно стрелять. Магазин меняется вот так! На вот тебе полный магазин на замену. Вот так передергиваешь затвор, вот так он спускается с задержки, когда кончатся патроны. Направляешь в цель – лучше держать двумя руками, иначе можешь не удержать, отдача вырвет. Давай! Без моей команды не стрелять! Обеих касается! Если выстрелите, врежу!

Не знаю, смог бы я врезать этой куколке… если только ладонью по попе, не больше. Уж точно не по физиономии. Рука не поднимется бить такое беззащитное и прекрасное существо! Как у этих бесов на нее рука поднялась? Или, может, у них другие идеалы красоты? Вполне может быть. Типа вот той толстухи – нечто толстое и хихикающее.

– Сейчас, Настя, мы встанем с тобой вот тут. – Я указал на лестницу первого этажа. – Когда они войдут, я брошу светошумовую гранату. Ты закроешь глаза и уши, когда я скажу. Потом мы выходим и долбим всех, кто там есть. Поставь на стрельбу очередями. Стреляй только по три-четыре патрона, не больше. Лена, ты стоишь и контролируешь лестницу позади нас – могли остаться в живых какие-нибудь негодяи. Спрятаться могли, и я их не заметил. Если нападут сзади, будет плохо. Всё поняли?

– Поняла… поняла, – ответили девушки.

Я скомандовал, держа в руках гранату:

– Приготовились!

И тут произошло неожиданное. Фура! Огромная фура с ревом пронеслась по улице и в облаке пыли затормозила у общежития. Следом за ней прибыли три легковые машины: один белый джип с тонированными стеклами и две иномарки непонятно каких моделей, что-то немецкое. Вроде как «Джетта» и «Опель». Из них выскочили «лица кавказской национальности», и…

И началась пальба. Первыми выстрелили кавказцы. Они открыли беглый огонь из чего-то похожего на автомат Калашникова («Сайга», судя по всему). Вот только стреляли одиночными (что подтверждает – это не автомат Калашникова, в противном случае они бы по магазину зараз высаживали). Как, впрочем, и их противники.

Силы были примерно равные – со стороны Глада человек семь или восемь, со стороны кавказцев тоже человек восемь. В общем, один на один, если можно так сказать в случае с применением огнестрелов.

Надо сказать, что воевали они все тупо. Вся их тактика заключалась в том, чтобы залечь и безумно палить во все, что шевелится: ни тебе прикрытия огнем атакующих, ни тебе использования естественных укрытий вроде бетонных клумб и старых тополей. Пали себе да пали. Пока не убьют.

В первые же минуты боя обе стороны потеряли по два бойца – то ли ранеными, то ли убитыми. Первыми свалились боевики Глада – один в самом начале атаки, его завалили первым же залпом. Второго зацепили позже, через минуту; этот идиот не нашел ничего лучшего, как встать на колено – типа он такой крутой стрелок – и начать садить по чернявому, залегшему возле белого джипа. Ну и получил пулю в свою тощую грудь – отбросило, как пинком. Видать, хорошим калибром зацепило. Может, даже картечью – тут расстояние-то фигня, запросто достанет.

А вот кавказцам досталось уже потом, когда некто сообразительный отбежал через дорогу и засел там с чем-то вроде снайперской винтовки. Он тут же свалил двоих, оказавшихся под перекрестным огнем, и зацепил третьего, спрятавшегося за джипом. После этого пошла вялотекущая позиционная перестрелка, где никто ни в кого не мог попасть и никто не хотел отступить. Потому что по большому счету и отступать-то было некуда. Поднимешься – тут же тебя срежут!

Вообще, на их месте я бы сейчас устроил что-то вроде переговоров. Мол, давайте перестанем стрелять, побазарим как настоящие пацаны и в натуре придем к консенсусу! Догадаются они это устроить или нет? Или так и будут вяло палить в сторону противника, сжигая патроны?

И кстати, много ли у них патронов? Они стреляют уже минут пятнадцать, не меньше! А ведь выпустить магазин патронов – тьфу одно. Магазин «калашникова», кстати, вылетает одной длинной очередью за три секунды. Это мне папа рассказал, я не поверил, полез в Сеть – точно! Три секунды!

Эх… главное, чтобы мои ребята не вмешались! У них забавные позиции – как раз один может врезать по Гладу, другой – по кавказцам.

Хм… а почему бы и нет? А когда побегут в здание, я их встречу. Или побегут ОТ здания – я тоже их срежу, а вслед будут бить два пулемета. Моя задача – не только перебить всю эту шушеру, а спасти девчонок, которые сейчас сидят, вжав голову в колени. Ну а если Аллах или Бог уберегут одного или двух подонков, так это их судьба. Значит, уберегут. Вот только поймут ли это ребята?

Эх, черт… связи нет! В последний раз вышли на операцию без связи! Хватит уже! Идиотизм – бой абсолютно без связи!

– Настя! Вставай к тому окну! Я буду у этого! Когда скажу, бей по кавказцам! Напоминаю – короткими очередями!

Настя кивнула, и мы пристроились у окон. Я на всякий случай оглянулся и на несколько секунд замер, настолько нереальной мне показалась картина: на ступенях лестницы, закрыв головы руками или просто тупо глядя в пространство, сидели десять девчонок – голых, как в бане. Одиннадцатая стояла за ними спиной ко мне, и черный пистолет в ее руке казался огромным по сравнению с маленькой стройной фигуркой.

Вдруг с глупым смешком подумалось: «Вот бы сфотать на телефон! Вот картина так картина!» Но потом всякие глупости выскочили из головы, и я снова повернулся к окну, стоя так, чтобы наблюдать за всей улицей, но чтобы меня не было видно. И чтобы не попасть под случайный выстрел: мало ли что может случиться, пальнет кто-то второпях вверх, и готово… Вся моя операция, как и сама жизнь, псу под хвост.

Минут через пять стрельба прекратилась – постепенно интенсивность выстрелов стала уменьшаться, и наконец наступила тишина.

– Эй, черножопые, переговоры! – раздался очень даже знакомый голос.

– Сам черножопый! Давно жопу-то мыл? – ответил голос с другой стороны, с характерным кавказским акцентом.

– Ну так че, поговорим? Или так и будем палить, пока не надоест?

– Поговорим! Грязножопый! Один!

– И ты один!

С обеих сторон поднялось по одному человеку. Противники с делано спокойным видом, нарочито бравируя своим безразличием к опасности, побрели к месту встречи. Встретились посредине дороги и замерли, разглядывая друг друга. А я разглядывал их.

Глад. И не узнаешь! В камуфляже, в разгрузке – ну Рэмбо, да и только!

Кавказца я не знал, но, судя по рассказу Насти, это тот самый Аббас. Высокий, жгуче-черные волосы, надменное жесткое лицо. Настоящий кавказский джигит! Если останется жив, создаст огромные проблемы! Этот не будет рассусоливать – видно, что он решительный и умелый вояка. Объединит всех исламистов под своим крылом и даст шороху всей округе. Это они умеют, воевать-то! Гены!

Ну, теперь ждать, до чего они там договорятся. И ждать момента…

15 июня. День. Глад

Нет, шариться по домам не пошли. На кой черт ему сейчас новые люди? Пока не решены старые проблемы! Наведешь новых людей в гостиницу – могут и оружие попереть! Придется кого-то из бригады оставлять на охрану, а значит, к хачам ехать меньшим составом. А оно ему надо?

Время заняли тем, что тренировались в стрельбе. Выставили банки, бутылки и палили из всех имеющихся видов оружия! Только дым столбом да грохот на всю округу. И что интересно, ни одна сволочь не вылезла посмотреть, кто же это там палит? А ведь есть живые, сидят по домам! И девки есть точно!

Пока стреляли, показалось, что мимо пробегали какие-то твари. Быстрые, как… как… не с кем сравнить! В общем, быстрые, да и все тут! Глаз не замечает, какие быстрые. То ли собаки, то ли люди-мутанты.

Когда заметил тварей, настроение испортилось. Как-то… нервно стало. Быстренько свернул учения, мол, хватит зря палить по банкам! Надо хачей изничтожать, самое время!

Ну да, все начали воинственно потрясать стволами, вопить – дикари, да и только. Ну почему они все такие идиоты? Вот он, Глад, умный, все понимает, все рассчитывает наперед. А эти что? Только нажраться да развлечься! Больше и мысли никакой нет! Животные…

Загрузились в «МАН» и поехали на Гору. С собой – запас патронов, сколько могли захватить, ну и до хрена самоуверенности. Мол, щас приедем, всех положим, девок заберем и… понеслось жарить кобыл! Аж слюни текли, когда рассказывали, что сделают с девками. Дебилы!

А вот у Глада другие мысли. Забавнее! У хачей-то свои девки есть! И притом нетронутые! Если местных, русских, они по кругу пустили, так своих-то точно не тронули! У хачей не принято своих девок обижать! Вот тут-то карта и поперла! Вот тут и ништяк!

А этих девок, что у хачей в плену были, пусть братва забирает. Они, небось, вообще заразные, хачи никогда не отличались чистотой, всю заразу собирают со шлюх! Да какая нормальная девка с ними переспит? Впрочем, есть ли они, нормальные? Все девки – мразь, животные! И нужны они только для того, чтобы удовлетворять пацанов! Кстати, в этом он, Глад, с хачами совершенно согласен. Бабы – мрази!

До Горы доехали за десять минут. Серый уже лихо водил грузовик, с шиком, небрежно, одной рукой, другую выставив в окно с сигаретой. Кстати, Глад тут же решил запретить курение в своем присутствии. Противно, да еще и рак легких получишь. Что он, дебил, подыхать из-за дебильных курильщиков?

Машину приказал поставить поближе к аптеке, там, где обычно тусовались маршрутчики, на конечной остановке маршрутки «Гора – 3-я Дачная». Так лучше будет. Не надо подъезжать вплотную и зря устраивать шухер. И всем приказал помалкивать, идти тихо и быть наготове. Хотя ствол у противника всего один, но из этого ствола можно получить отличнейшую свинцовую плюху прямо в брюхо. И она, это точно, не переварится.

Шли весело, предвкушая легкое сафари на козлов. Кто-то из пацанов так и назвал операцию: «Сафари на козлов», и теперь они радостно обсуждали, кому отшибут рога и какую козу поставят раком. Только вот у Глада не было спокойно на душе. Если она у него есть, эта душа. Муторно как-то. Кошки горящие в душе скребут когтями и воют.

Глад даже приотстал, присев, якобы чтобы завязать шнурок. Вот тяжко было на сердце, и все тут! Чуйка! У него всегда была великолепная чуйка! Потому до сих пор и не сел, и не покалечили.

Когда к общаге подлетели машины с хачами, Глад даже не удивился. Не удивился и почти обрадовался – не подвела чуйка-то! Ох не подвела! Он тут же устроился за углом двухэтажки, там, где был вход в одну из квартир на первом этаже, улегся и привел в боевую готовность свой «Тигр». И когда хачи из машин на ходу открыли ураганный огонь, он не остался в долгу. Как минимум двоих уложил. И одного задел.

Ну а потом началась тягомотина, конец которой наверняка должен был закончиться плохо. Плохо и для Глада, и для хачей. И Глад по прошествии двадцати минут боя понял это с абсолютной ясностью.

А еще понял, что если у хачей завелось оружие, и, скорее всего, такое же, как у него, то думать сейчас о том, что он может выбить их с Горы, просто глупо. Да и зачем ему эта чертова Гора? У него целая гостиница со всеми ее запасами! У него вся набережная с ее ресторанами и ночными клубами! У него весь город, а не эта жалкая, грязная Гора, деревня нефтяников-пенсионеров! Да на фига она нужна?! Не вышло – так надо отступить! Уйти! Только бы дали уйти, гады… Хачи – они стойкие, твари! И воевать умеют!

– Эй, черножопые, переговоры! – завопил Глад.

Со стороны противника откликнулись вполне ожидаемо:

– Сам черножопый! Давно жопу-то мыл?

– Ну так че, поговорим? Или так и будем палить, пока не надоест?

– Поговорим! Грязножопый! Один!

– И ты один!

Глад поднялся и пошел навстречу высокому черноволосому парню. У парня была надменная, неприятная физиономия, и Гладу ужасно захотелось выстрелить этой твари прямо в глаз! Чтобы мозги полетели! Но он не хотел получить «ответку». У парня в руках помповик двенадцатого калибра, и на таком расстоянии это просто смерть. Снесет, как городки битой!

Они встретились на середине Соколовогорской улицы и замерли, глядя друг на друга. И первым начал кавказец:

– Я Аббас. Че хотел?

– Я Глад. Хочу завязать со стрельбой. Вы положили двоих наших, мы положили двоих ваших. И хватит! Перемирие. Или ты хочешь продолжения?

– Я не хочу продолжения. Это ты его хочешь. Кто первый начал мочить наших?

– Не знаю! – соврал Глад. – Мы хотели спросить, как тут и что, а вы с ходу начали стрелять. Это как? Правильно, по-вашему?

– А что ты хотел спросить? Спрашивай сейчас. Я тут главный, всеми командую. Спроси.

– Да хотел узнать, как и что тут… Мы сами из центра, приехали посмотреть. А вы с ходу начали палить!

– А что тебе тут понадобилось? Зачем ты пришел сюда из центра, центровой парень?! – Аббас глянул исподлобья, пристально, и в глазах его плескалась насмешка. Похоже, он узнал Глада и теперь откровенно над ним потешался. Видел, когда они бежали от кавказцев.

– Я же сказал – спросить! – набычился Глад. – Так что, расходимся? Или будем продолжать палить? У нас патронов полно! Мы можем долго палить!

– А у нас, думаешь, мало? – Аббас криво усмехнулся. – Вот что… центровой, забирай своих придурков, и валите отсюда. И чтобы я тебя на Горе больше не видел. Любой русский, который сюда сунется, будет убит! Гяурам здесь не место! Это моя земля! Понял?!

Глада едва не трясло от ненависти. Ох как он хотел бы растерзать, порвать, разрезать на кусочки эту надменную тварь! Но отлично понимал, что сил не хватит. Он только что потерял двух пацанов, и эта потеря невосполнима. Старая бригада дороже любого новичка!

– Так мы расходимся? Я забираю своих – и трупы тоже. И ухожу. А вы не стреляете нам в спину. Согласен?

– А где вы в центре базируетесь? – Аббас внимательно посмотрел в лицо Гладу.

– На Рахова, – махнул рукой Глад, и глаза его чуть прищурились. Хрен тебе, а не адрес!

Аббас, видимо, понял, что Глад соврал, но ничего не сказал на этот счет. Вытер лоб запястьем, посмотрел на солнце, потом кивнул:

– Жарко. В такую жару воевать плохо… Еще увидимся… Глад.

И тут же громко закричал:

– Огня не открывать! Они уходят! Перемирие!

Глад подтвердил:

– Пацаны! Мы уходим! Возьмите наших, тех, что подстрелили, и тащите к машине! Перемирие! Уходим!

Гладовы пацаны медленно, осторожно поднялись – выстрелов не было. Аббасово воинство выполняло приказания командира беспрекословно. Да и попробуй такому возрази – тут же башку отрежет!

Следом поднялись и собрались кучкой боевики Аббаса. Они, как и пацаны Глада, были одеты в камуфляж, в руках – карабины и помповики.

Глад непроизвольно поморщился – не успел! Раньше надо было! Хачи тоже охотничий магазин подломали! Теперь все – так просто их не взять! Будет проблема! Но позже. Сейчас надо отсюда уходить, и побыстрее.

И тут… Глад не понял, что случилось, но автоматически метнулся в сторону, за двухэтажку, плюхаясь на землю и матерясь сквозь зубы самыми грязными ругательствами, какие знал. Из окна общежития со звоном выбитых стекол ударили автоматные очереди, срезавшие сразу троих кавказцев. Оставшиеся в живых решили, что это была засада, устроенная гладовцами, и со всех стволов врезали в ответ.

А потом началось вообще невообразимое – с двух сторон, с флангов, по обеим группам кто-то открыл то ли автоматный, то ли пулеметный огонь. За считаные секунды и кавказцы, и гладовские боевики были буквально выметены плотным огнем из нескольких стволов, и, когда огонь прекратился, в живых из всех остались только Глад и Аббас, застывший на середине дороги с раскрытым ртом и выпученными глазами.

Но стоял он недолго. Глад навел перекрестье оптического прицела на его затылок и мягко потянул спуск. Грохнул выстрел, и пуля калибра 7.62 снесла верхнюю половину черепа вожака кавказцев. А затем Глад рванул вперед, прикрываясь домом, а потом ларьком «Роспечати», и за считаные секунды добрался до «МАНа», ключи от которого лежали у Глада в кармане. Он всегда забирал ключи – мало ли… вдруг кому-то стукнет в голову дурь покататься на таком нужном бригаде грузовике! Нет уж, пусть будут у него.

Ездить Глад умел, хотя и не очень хорошо. Но тут не гонки и не фигурное вождение. Завести и свалить отсюда он сможет – жить захочешь, не так раскорячишься! И раскорячился. Так погнал «МАН», будто следом за ним несся весь коллектив Ада.

Вслед стреляли – по будке несколько раз врезало, как бейсбольной битой. Он тут же свернул на Бакинскую, по ней пронесся до КБ, а дальше по Мясницкой, вниз, в центр.

Глад пока не знал, что будет делать – один, без бригады. Но он был жив, и это главное. А бригаду наберет! Оружие есть, жратва есть, крыша над головой есть – наберет людей и… все будет нормально. А там, может, и узнает, какие сволочи все это устроили. И спросит с них. Но – потом! А сейчас – газу, газу! Выноси, тачанка!

Ох как хочется жить! Жить!

15 июня. День. Настя Самойлова

Автомат трясся в руках, пытаясь вырваться, задрать ствол вверх! Настя удерживала его со всей своею силой и практически не ощущала отдачи. Скорее всего, будет синяк, лягается эта маленькая штучка неслабо, но… какую радость Настя испытала, когда увидела, как падают ее враги!

О этот момент мщения! О эта радость, омывающая мозг, дающая наслаждение, равных которому нет! Вот он, момент истины!

Когда из ствола вылетела трассирующая пуля, Настя тут же, как ее учил Андрей, выдернула пустой магазин и вставила полный. Андрей говорил, что первыми запихивают три патрона с трассирующими пулями. Когда первая трассирующая пуля вылетает из ствола, это сигнал, что пора сменить магазин. Он сказал, что его так научил делать папа – рассказывал, как делается на войне. Хорошо, когда у тебя есть папа!

Бандиты пытались уйти, но с двух сторон их секли пулеметы: Мишка и Митька стреляли очень даже хорошо, на удивление хорошо! У Митьки на пулемете вообще стоял оптический прицел, не промахнешься! Да и расстояние здесь ерундовое. В общем, побоище вышло знатное!

Кавказцев положили первыми, и, кстати, хохма! Те решили, что другие бандиты открыли по ним огонь, и, прежде чем пулеметчики выбили их подчистую, успели положить парочку чужаков. И были убиты огнем сразу из четырех стволов.

Настя успела опустошить и второй магазин автомата, когда Андрей неестественно спокойным голосом объявил:

– Все. Сделано. Идем вниз.

И тут ударили выстрелы внутри здания, на лестнице – один, другой, третий! Что-то зазвенело, падая по ступенькам. Взвизгнула девчонка, вскакивая с места, и Настя увидела, как на лестничную площадку по ступеням медленно «стекает» труп парня, а возле него лежит здоровенный нож-мачете.

– Откуда?! – рявкнул Андрей, поводя стволом автомата.

– Из коридора вышел, – бесцветно пояснила Лена. – Хотел ударить. Я успела раньше.

15 июня. День. Андрей Комаров

Она была спокойна, как статуя – статуя Венеры, только с руками и девятимиллиметровым пистолетом в этих самых руках. И у меня по коже побежали мурашки. Нет, совсем не от вида Венеры с пистолетом. Я представил, что противник мог наброситься на нас сзади. Просто-таки всем своим телом представил остроту заточенного лезвия на своей спине. Вот что значит правильное решение: никогда не надо забывать о тылах! Ай да я, ай да молодец! И Лена молодец!

– Лена, ты молодец! – Я благодарно улыбнулся девчонке, которая тут же снова встала ко мне спиной. Она бдила. Ей приказали, и она выполняет приказ. Боец!

Лена не ответила мне, только кивнула. Я заметил, что она вообще очень молчалива. То ли после потрясения, что ей пришлось перенести, она стала молчуньей, то ли по природе своей она молчалива, что для женского пола явление феноменальное, насколько я успел заметить.

В любом случае она реально молодец. Не психует, не комплексует от невозможности укрыть наготу от взглядов незнакомых людей – просто стоит на страже наших жизней, и я знаю, что, если понадобится, будет стоять до последнего!

Запомню. Это клад, а не боец!

Я еще понаблюдал за обстановкой вокруг, не увидел никакого шевеления во вражеских рядах и тогда предложил:

– Настя, Лена! Можете сейчас пошарить по комнатам и найти девчонкам какую-нибудь одежду. Только учтите, что там могут прятаться такие вот, как этот! – Я указал на труп бойца с мачете. – Не наткнитесь на них!

– Надеюсь… что наткнусь! – мрачно сказала Настя и передернула затвор автомата. Блестящий цилиндрик патрона выскочил из патронника и со стуком запрыгал по ступеням лестницы. Я проводил его взглядом, кивнул и отвернулся к окну, одновременно искоса наблюдая за сидящими на ступенях девчонками. Они тоже были на удивление молчаливы и больше напоминали не настоящих, живых девчонок, а их подобия, кукол. Я не позволял себе думать о том, что с ними происходило в эти дни и как это подействовало на их психику. Меня интересовало только одно: насколько они адекватны, понимают ли, что происходит вокруг.

И насколько они опасны. Вдруг воспримут меня как насильника, убийцу и всколыхнется желание меня покарать? Ведь теперь, наверное, все лица мужского пола для них мучители, насильники и убийцы, мерзкие вурдалаки и негодяи, заслуживающие только смерть и больше ничего! Отвернешься, а она возьмет вон то мачете и рубанет по моей спине! Или башку мне снесет! Они хоть и девчонки, но сил нанести смертельную рану у них точно хватит!

Воображение у меня настолько разыгралось, что я не выдержал, подошел к мачете и пинком сбросил его в лестничный пролет. А потом встал так, чтобы видеть и двор, и девушек, таращивших пустые овечьи глаза.

Ох и намучаемся мы с ними! Как их выводить из этого состояния?! Что с ними делать?!

От размышлений меня отвлекли Настя и Лена, появившиеся с охапками одеяний. Лена была уже одета и выглядела теперь не так сногсшибательно, как раньше. Маленькая, хрупкая девчонка, на вид лет двенадцати, не больше. Вот что значит правильно подобранная одежда! Или, вернее, ее полное отсутствие…

Одевали девушек минут пятнадцать. Некоторые даже не понимали, что от них хотят, таращились и, беспомощно улыбаясь, подставляли руки и ноги для того, чтобы на них что-то надели. Пришлось мне помогать девчонкам – я приспособился, просто брал очередной «объект» под мышки, поднимал и держал, пока Настя и Лена натягивали на них брюки или шорты. Рубашек и маек было в избытке, подобрать обувь оказалось сложнее. Нашлось несколько пар кроссовок, но больше всего было тапок – резиновые сланцы и засаленные шлепки, впитавшие в себя грязь нескольких поколений обитателей общаги. Но это не так уж важно. Главное – подошвы девчонок теперь защищены от осколков стекла, щедро рассыпанных по тротуару. А большего нам и не надо. Потом подберем им удобную новую обувь.

– Я вперед, Настя и Лена – прикрываете. Без моей команды на улицу не выходить!

Я побежал вперед, оставив позади толпу «зомбачек», подгоняемых толчками моих соратниц, вышел на улицу, изготовившись к стрельбе, готовый пальнуть в направлении любого шороха. Но было тихо. Все убитые лежали мирно, без малейших поползновений на то, чтобы встать и впиться мне в загривок окровавленными зубами. Ну да, начитался я всякой хрени про живых мертвецов да фильмов глупых насмотрелся, вот и мерещится мне всякая чушь!

Повернувшись к двухэтажке – махнул, делая приглашающий жест. Потом повернулся к другой. И через три минуты раздался топот, и рядом со мной оказались мои верные бойцы, раскрасневшиеся, довольные, будто только что прочли стишок под новогодней елкой и дедушка Мороз дал им подарочки.

Митька сразу же взахлеб сообщил:

– Видал?! Видал, как я их?! В капусту! Просто в капусту!

Мишка поморщился:

– Плечо отшиб и губу разбил. Сдуру не прижал приклад как следует… знаете, как он лягается?! Это не пулемет, это сволочь какая-то!

– А что ты хотел от семь-шестьдесят два? – бросил я и, осматриваясь по сторонам, отдал команду: – Обойти все трупы и прострелить башку! Так, на всякий случай… а я к девчонкам.

– Думаешь, покойники могут встать? – с сомнением осведомился Мишка. – Хотя… кто знает? Что вообще мы знаем об этих мутантах? Все может быть. Да, башку лучше прострелить… на всякий пожарный случай!

Я пошел ко входу в общагу, не оглядываясь на выстрелы позади себя. Ребята стреляли из пистолетов – правильное решение. Зачем тратить патроны из магазинов пулеметов?

Девчонки ждали внизу, в фойе, и, когда я появился, Настя настороженно спросила:

– Что за стрельба?! Кто стреляет?!

Я ее успокоил, рассказав суть дела. Она облегченно выдохнула, махнула рукой, и подгоняемые Леной девчонки стадом овечек вышли на улицу.

Теперь нужно было решать, на чем ехать. Все в джип не уместятся. Нам нужен был грузовик, и он стоял здесь, рядом!

– Митя! Проверь, что там в грузовике! Только осторожно – вдруг в фуре кто-нибудь есть!

В фуре никого не было и быть не могло. Потому что вся фура была забита ящиками, коробками и просто россыпью – оружием, патронами, ножами, камуфляжем и всем тем барахлом, какое только может храниться в охотничьем магазине.

Я сразу понял, что банда вскрыла охотничий магазин. Понял не только потому, что Настя раньше уже сказала, что кавказцы собирались его взять. На оружии были ценники с названием магазина. «Элементарно, Ватсон!»

– Ни хрена себе! – По лицу Митьки катились капли пота (жарко, июнь!), и он вытерся грязным, в пыли, запястьем, прочертив на физиономии темные полосы. – Вот это да! Вот это мы славно поработали! Сколько барахла!

– Оружие убитых собрали?

– Само собой! Только не поняли, куда его сложить. И это… Андрюх… а куда девчонок посадим?

– Ты – на фуру, за руль. В кабину – на спальник, на сиденье – как минимум пятерых возьмешь. Ничего, потеснятся. Остальных упихаем в джип, со мной поедут.

– Кто куда? Мишка?

– Мишка, Лена и еще сколько уместятся – в кабину. Настя со мной, и остальные девчонки – со мной.

Митька хотел сказать что-то ехидное, судя по всему, что-то насчет Насти, но осекся, посмотрев на мою каменную физиономию. И правильно! Нечего лишнее болтать! Можно и по шее получить!

На все про все у нас ушло еще с полчаса времени. Пока загрузили собранное оружие (его сложили в фуру, место было, хоть и немного), пока рассадили девчонок, время и пролетело.

Пока грузились, произошел неприятный инцидент – одну из девчонок, мелкую, лет одиннадцати или двенадцати, покусала какая-то тварь. Крыса или что-то такое. Девчонка ничего не сказала, она была вообще совсем никакая, с «поехавшей крышей». Заметили рану, когда девушка влезала в джип, – на руке свежий окровавленный укус, и по кисти стекает кровь, довольно-таки обильно, едва не струей. Спросили, кто ее так, не ответила. Только таращилась молча и стояла, как настоящая овца. Судя по ране, тварь была маленькой.

Ну и что делать при покусах? Промыли минералкой, перевязали, да и поехали. Что еще-то можно сделать? Настя рану чем-то посыпала, вроде как стрептоцидом, надеюсь, что заражения не будет.

Как бы там ни было, через полчаса фура рокотала мотором, двигаясь следом за бампером моего джипа, и мы катили мимо строительного рынка по направлению к Усть-Курдюму. Наш отряд разросся, и я пока не мог решить, во что это все выльется. Посадив на шею десяток совершенно не приспособленных к выживанию, да еще и с искалеченной психикой девчонок, что можно сказать о выживании нашего «народа»? Прогноз неопределенный.

Одна радость – Настя и Лена оказались настоящими бойцами, и я уверен – точно будут на своем месте. Стреляют пока плоховато, но все мы не очень-то и снайперы. Даже я. Но теперь у нас есть куча патронов и куча времени. Потренируемся, так будем, как в голливудских киношках, в подброшенную монету попадать!

Хе-хе… чушь, конечно, но… стрелять мы научимся, в этом я уверен.

Всего неделя… а прежнего мира нет. Придется потрудиться, чтобы восстановить его хотя бы немного. Получится ли? Очень на то надеюсь. Другого пути у нас, в общем-то, по большому счету и нет. И не будет.

Конец книги

Content

Евгений Владимирович Щепетнов
День непослушания

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8